Мир, где я не понимаю слов

Пролог

Я сижу на работе и клацаю по клавишам компьютера. В последнее время эти всплывающие сообщения на экране ноутбука стали мне невыносимо ненавистны. Срочно нужно сдать документы, а на дворе — один из тех периодов, когда всё сваливается разом: проверка, отчёты, бесконечные люди, которые бегают туда-сюда, отвлекают, просят, требуют. У меня осталось совсем чуть-чуть, но из-за всех этих «пару минут, посмотри, подпиши» я теряю драгоценное время.

Среди всей этой суеты раздаётся телефонный звонок. На другом конце — голос матери.

— Ты совсем меня забыла? Бессовестная! Не звонишь матери!

— Мам, я сейчас не могу говорить, я занята.

— Даже поговорить времени нет! Ты хоть помнишь, что в выходные я приеду? Или ты не ждёшь меня?

— Помню, мам. Я тебя встречу, не переживай.

— Встретит она! Сегодня уже пятница! Я думала, ты заберёшь меня сегодня!

— Мам, я не успеваю…

— Всё ясно!

Резкий голос, короткие гудки. Телефон умолк. Глаз начал нервно подёргиваться. Я посмотрела на часы — уже поздно. Документы всё ещё не дописаны. А завтра приедет моя «горячо любимая» мама, и выходные превратятся в ад. Она ведь не даст даже присесть на секунду или взглянуть в телефон. Сразу начнётся тирада: какая я бессовестная дочь, не уважаю мать, трачу время на всякую ерунду.

Из-за неё у меня давно нет подруг — «они забирают всё твоё время и плохо влияют на ребёнка». Нет и парня — «все твои мужчины моральные уроды и недостойные люди». Всё, что мне остаётся, — выслушивать нотации и работать. Единственная радость — то, что мама приезжает только на выходные. В будни я могу спокойно прийти домой, открыть книгу или включить дораму, вкусно поесть и просто молчать.

Голова раскалывается. Настроение исчезло. Документы не дописаны. Я уже представляю, как на планёрке начальник изрыгает в мою сторону шквал неприятных слов. Собрав вещи, направляюсь домой.

Дома завариваю рамен, включаю компьютер, чтобы поставить сериал — и тут на экране выскакивает уведомление:

«Вы не заходили на курс китайского языка уже пять дней подряд. Пройдите урок, иначе мы исключим вас из группы».

Я потянулась открыть вкладку, но вдруг — хлоп! — во всём доме вырубается свет.

— Ну вообще, блядь, прекрасно! Ещё и света нет! Господи, как же всё это мне надоело! Как же я хочу просто исчезнуть из этого мира! Хочу жить своей прекрасной жизнью, выучить наконец-то китайский, целыми днями читать книги, смотреть дорамы! Но нет — вместо этого вот всё это!

Из темноты раздаётся знакомый звук — кошка явно собралась избавляться от шерстяного комка. Я вздыхаю, хватаю телефон, включаю фонарик и начинаю искать, где моя пушистая любимица снова изгадила пол. И тут — ступаю ногой на что-то тёплое и мокрое. Нога соскальзывает, и я со всей дури падаю. Телефон улетает в сторону. От боли, бессилия и обиды на глаза наворачиваются слёзы.

«Ну вот за что?!» — выдыхаю я, поднимаясь и ворча на кошку. Та, конечно, уже скрылась. Я бреду в ванную — помыть себя, а потом и пол. Открываю кран — тот лишь гудит, выплёвывает остатки воды и воздух.

— Так, ещё и воды нет! Да чтоб вас там всех перекосило! — я резко разворачиваюсь, и тут же нога соскальзывает на кафеле. Падение — удар — резкая боль в голове.

Я стукнулась об унитаз. Тот треснул, и вода мгновенно растеклась по полу. Всё вокруг стремительно темнеет. Звук гаснет. Я будто проваливаюсь куда-то вглубь, в самую темноту.

Я лечу. Но куда? Неужели… я умерла?

Впереди забрезжил свет, и меня словно потянуло прямо туда. В следующее мгновение я почувствовала, как тело делает глубокий вдох. Глаза распахнулись, но ничего не видели — всё рябило пятнами, красками, вспышками.

Кто-то громко кричал и плакал рядом. Среди этих звуков я не могла разобрать ни слова — только рыдания, причитания, торопливые голоса. Попробовала пошевелиться — не смогла. Руки будто окаменели, тело стало невыносимо тяжёлым. Я ощущала всё — запахи, воздух, тяжесть и присутствие множества людей. Они плакали и что-то говорили на непонятном языке.

Я попыталась закричать, но губы не размыкались. Всё происходящее казалось страшным сном, из которого я не могла проснуться. Потом снова — вспышка темноты. Будто кто-то вырвал мою душу из тела и швырнул обратно.

На этот раз я смогла пошевелиться. Постепенно очертания комнаты стали чётче. Рядом со мной сидела женщина. Её глаза были красными от слёз, лицо опухло, нос блестел — казалось, она плакала не одну ночь подряд. На ней была роскошная одежда, украшенная золотыми узорами и разноцветными камнями. Волосы убраны в сложную причёску, похожую на те, что я видела в дорамах про древний Китай.

Первая мысль пронзила голову: «Да ну, это точно сон!»

Я лежала посреди классической сцены исторической дорамы — прямо как в тех сериалах, которые я так любила смотреть.

Глава 1 " Появление"

Просторное помещение с высокими потолками, пронизанное мягким светом, струящимся сквозь бумажные ширмы. Стены отделаны светлым деревом с тонкой резьбой по краям. В воздухе едва уловимо пахнет сандалом и сушёными травами, развешанными для оберега.

«Ого, как тут всё красиво…» — мелькнуло у меня в голове.

Но мои размышления прервал голос женщины, упорно смотревшей на меня. Из её глаз всё так же текли слёзы, а губы беззвучно шевелились, произнося что‑то непонятное.

Она говорит по‑китайски, с ужасом поняла я. Ни единого слова не разобрала — и тут же накатила паника, жгучая, липкая, сковывающая грудь.

«Стоп. Это всего лишь сон. Я во сне. Нужно просто проснуться».

Я крепко зажмурила глаза и зашептала про себя: «Это сон, это всего лишь сон…»

Резко распахнула веки — ничего не изменилось. Та же комната, та же женщина, тот же приглушённый свет.

Попробовала встать. Женщина защебетала ещё быстрее, её голос зазвучал пронзительнее, в нём слышалась тревога. Она схватила меня за руки — и, несмотря на хрупкую внешность, силы в её пальцах оказалось достаточно, чтобы уложить меня обратно на подушку.

«Нет, я не сдамся!» — мысленно вскрикнула я.

Подняла руку, всмотрелась в ладонь. Это не мои руки. Тонкие, с длинными пальцами, бледная кожа, почти прозрачная на сгибах. Прикоснулась к лицу — ощущение было странным: я чувствовала, как пальцы скользят по коже, но лицо казалось чужим, будто маска, надетая поверх моего настоящего.

Сжала щеки обеими руками и ущипнула себя изо всех сил. Боль пронзила кожу — острая, реальная. Но я не проснулась. Паника сдавила грудь ещё сильнее, дыхание стало прерывистым, в ушах застучало.

Снова попыталась подняться. Женщина заговорила громче, её слова сливались в неразборчивый поток, но в интонации читалась мольба. Она не отпускала мои руки, её пальцы дрожали, но хватка оставалась твёрдой.

В голове крутились мысли, наплывали одна на другую:

«Где я? Кто она? Почему я не могу проснуться? Что это за тело? Почему всё такое настоящее — запах, свет, прикосновение, боль?..»

Сердце колотилось так, что, казалось, готово выпрыгнуть из груди. В горле встал ком, дышать становилось всё труднее. Я ощущала, как страх заполняет каждую клеточку, как он парализует волю, но внутри всё равно тлела искра сопротивления: «Я должна проснуться. Должна понять. Должна выбраться».

Через мгновение в комнату вошёл лекарь. Я поняла это сразу — его одеяние безошибочно указывало на профессию: длинный халат из приглушённо‑синего шёлка с вышитыми по манжетам и воротнику облаками и журавлями, узкий пояс с нефритовой подвеской, аккуратная чёрная шапочка с маленькой серебряной бляшкой на макушке. Движения его были размеренными, осанка — прямой и собранной; в глазах читалась спокойная сосредоточенность опытного врачевателя.

Он что‑то произнёс — голос низкий, ровный, с едва уловимой интонацией вопроса. Женщина тут же отпустила мои руки и торопливо встала с кровати. Лекарь присел у ложа, бережно взял мою кисть, нащупал пульс. Его пальцы были сухими и тёплыми, прикосновения — точными, без лишней суеты. Он внимательно осмотрел моё лицо, чуть наклонился, вглядываясь в зрачки, затем снова задал вопрос — на этот раз отчётливо вопросительным тоном.

Я не понимала ни слова, но инстинктивно покачала головой из стороны в сторону. «Зачем я это сделала? — пронеслось в голове. — Почему кивнула? Что он вообще сказал? А вдруг я ответила неправильно…»

Паника сжимала грудь, дыхание стало поверхностным, в ушах нарастал гул. Я ощущала, как пот выступает на висках, как холодеют ладони, хотя в комнате было тепло. Мир будто сузился до этих двух людей и моего беспомощного тела, которое, казалось, принадлежало кому‑то другому.

Лекарь обернулся к женщине и повторил вопрос — уже явно обращаясь к ней. Она, заикаясь, начала отвечать; голос дрожал, срывался, в нём слышались остатки рыданий. Между ними завязался диалог: он говорил спокойно, размеренно, временами приподнимая ладонь в жесте, призванном успокоить; она отвечала, то ускоряя речь, то замирала, пытаясь взять себя в руки.

Я лежала, не в силах пошевелиться, и ловила обрывки их общения — не смыслом слов, а интонациями, мимикой, жестами. В его взгляде не было страха или растерянности, только сосредоточенность и тихая уверенность; в её — бесконечная тревога, перемежаемая проблесками надежды.

Постепенно женщина начала успокаиваться. Её дыхание выровнялось, плечи опустились, слёзы перестали струиться по щекам. Она больше не всхлипывала, не металась — лишь время от времени бросала на меня взгляды, в которых смешивались любовь, страх и облегчение.

Наконец лекарь кивнул, произнёс несколько заключительных фраз, поднялся и жестом пригласил женщину выйти. Она колебалась, будто не решаясь оставить меня одну, но он мягко повторил приглашение, и она, последний раз оглянувшись, последовала за ним.

Дверь тихо закрылась. Я осталась одна — в этой красивой, чужой комнате, в этом незнакомом теле, с тысячей вопросов и ни одним ответом. Сердце всё ещё колотилось, но паника понемногу отступала, оставляя после себя тяжёлую, вязкую растерянность.

Я осмотрелась, пытаясь осознать, что всё это значит. Где я?

Я лежала на кровати. Чуть поодаль располагался письменный стол, на котором стояли какие‑то чашки и лежали полотенца. Справа от меня, у окна, высился шкаф со множеством ящичков. Наверху красовалась изящная ваза с пионами — их нежные розовые лепестки словно светились в приглушённом свете.

Я привстала, чтобы оглядеть комнату целиком. Помещение было обставлено с изысканной простотой, но явно напоминало не взрослую спальню, а детскую. В углах притаилось несколько игрушек — немного, но достаточно, чтобы придать пространству тёплый, домашний уют. Слева стоял небольшой столик с зеркалом, обрамлённым тонкой резьбой в виде облаков.

Медленно поднявшись с кровати, я ощутила странную лёгкость в теле. Ноги казались непривычно маленькими, движения — порывистыми, как у ребёнка. Машинально потрогала грудь — её очертания были совсем не такими, какими я помнила их ещё вчера.

Дрожащими шагами подошла к столику с зеркалом — и ахнула, увидев своё отражение.

Это была я… но лет на десять младше. На меня смотрела девочка 10–13 лет с моими глазами и улыбкой. При этом я никогда не считала себя похожей на азиатку — однако сейчас черты лица, форма скул, разрез глаз явно принадлежали восточному типу. Единственное, что оставалось неизменным, — чёрные, как смоль, волосы. Они струились до самого копчика, тяжёлые и блестящие, словно шёлковая волна.

«Что это?!» — мысль ударила в сознание, словно молния.

Я подошла ближе к зеркалу, коснулась его поверхности дрожащими пальцами. Стекло оказалось холодным, настоящим — не иллюзией. Снова потрогала своё лицо: мягкие щёки, узкий подбородок, тонкие брови. Каждое прикосновение подтверждало реальность происходящего.

«Это всё по‑настоящему? Как я сюда попала? Может, это всё‑таки сон?.. Или чья‑то злая шутка? Розыгрыш?»

Я не могла оторваться от зеркала. В голове бушевала настоящая буря: мысли смешивались с эмоциями, накатывали волнами страха, недоумения, отчаяния. Разум отчаянно искал объяснение, но каждое предположение разбивалось о неоспоримые факты — это тело, эта комната, эти незнакомые, но такие реальные детали вокруг.

Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание участилось. Я вцепилась пальцами в край столика, пытаясь удержать равновесие — не только физическое, но и душевное. Мир вокруг был слишком чётким, слишком осязаемым, чтобы быть сном. И это пугало больше всего.

Вдруг сзади послышалось шуршание. Я резко обернулась и снова увидела ту женщину. Её губы дрожали, а в руках она крепко сжимала пиалу с какой‑то жидкостью. Лицо её было бледным, но в глазах светилась отчаянная решимость.

Она медленно подошла ко мне и протянула чашу. Губы беззвучно шевелились — она что‑то говорила, но я не понимала ни слова. Интонация, однако, была умоляющей, почти отчаянной.

«Наверное, это нужно выпить», — мелькнула мысль.

Я осторожно взяла пиалу. Жидкость внутри оказалась тягучей, тёмно‑коричневой, с резким травяным запахом. При первом же прикосновении к губам я ощутила невыносимую горечь — такая, что глаза тут же защипало, а горло сжалось в спазме. Я скривилась, инстинктивно отпрянув, но женщина настойчиво показывала жестами: нужно пить.

Собрав всю волю, я залпом опрокинула содержимое чаши. Горечь обожгла язык, желудок сжался в судороге, но я сдержала рвотные позывы. Женщина, увидев, что я допила всё до капли, расцвела улыбкой и кинулась ко мне, заключив в тёплые, крепкие объятия.

Её руки дрожали, голос звучал прерывисто, нараспев — она что‑то причитала, гладя меня по голове. Отдельные слова долетали до сознания, словно осколки зеркала: «дочка», «благословение», «возвращение». Эти обрывки я смогла уловить лишь благодаря многолетним просмотрам китайских сериалов — сначала с субтитрами, потом и без них, и многолетним, но пока безрезультатным попыткам освоить язык через приложение.

«Хочу что‑то сказать… но не могу. Ни слова не знаю», — с горечью подумала я.

Страх сжал сердце: а вдруг она подумает, что во мне бесы? Вдруг позовёт шаманов, и они начнут изгонять меня из этого тела?..

Женщина бережно проводила меня до кровати, уложила, укрыла мягким одеялом из тонкого шёлка. Её ладонь, тёплая и чуть шершавая от работы, нежно погладила меня по голове. В этом прикосновении было столько любви и тревоги, что на мгновение я почти поверила: она действительно считает меня своей дочерью.

А потом мир начал расплываться. Лекарство, видимо, дало о себе знать: веки отяжелели, мысли стали вязкими, словно погружались в густой мёд. Я попыталась сосредоточиться на лице женщины, но оно уже таяло в тумане, превращаясь в размытое пятно света и тени.

…Проснулась я, судя по ощущениям, на следующий день. Солнце светило в окно, но уже с другой стороны — не так, как вчера. Лучи пробивались сквозь бумажные ширмы, рисуя на полу причудливые узоры. В комнате пахло свежими травами и чем‑то сладким — возможно, это были цветы из вазы, которую я вчера не заметила.

Тишина. Только далёкие голоса за стеной и щебетание птиц нарушали покой. Я лежала, не шевелясь, и пыталась осознать: это всё ещё сон? Или реальность, в которой мне теперь придётся жить?

Я лежала, не вставая, хотя в комнате никого не было. Тишина давила на уши — ни шороха, ни голоса, только моё прерывистое дыхание и стук сердца, будто пытающегося выпрыгнуть из груди. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Я пыталась рассуждать, перебирая возможные варианты того, как очутилась здесь.

Единственный более‑менее логичный, но оттого не менее ужасный вывод: там, в моём мире, где я была 25‑летней женщиной, живущей своей жизнью, меня больше нет. Я умерла. А моя душа… переместилась на сто лет назад — в тело этой бедной девочки.

Как? Почему? Ответов не было. В дорамах подобные сюжеты встречались часто, но их героини, как правило, знали историю, культуру и язык Китая. А я? Лишь несколько заученных слов да сотни просмотренных сериалов за последние три года.

«Все ошибки, которые я совершу здесь, могут изменить сюжет этого мира, — с тревогой думала я. — Или меня сочтут сумасшедшей. Или убьют».

Ни один из этих вариантов не вызывал желания испытать его на себе.

Я чувствовала, как внутри нарастает паника, но усилием воли заставила себя сосредоточиться. Что делать? Пока ясно одно: нужно разобраться, где я, примерно определить, какой сейчас год. Это мало что даст, но хотя бы поможет сориентироваться. А главное — понять, как вернуться в свой мир, к себе настоящей.

«Я не могла так глупо умереть… — передёрнуло от мысли. — В блевотине кошки, в собственной ванне, залитой водой…»

Сглотнула, отгоняя жуткое видение. Нет, нельзя поддаваться страху. Нужно действовать.

Итак, если я попаданка, то для начала стоит вспомнить: смотрела ли я что‑то похожее? Читала ли? Возможно, это один из тех сериалов или книг, что я недавно изучала.

«Точно! Последний был про попаданку, которая ушла в мир сценария. Но я совсем не похожа на главную героиню. Её семью я точно знаю…»

Если это книга, то здесь должна быть магия: золотое ядро, заклинатели, зомби… Я поморщилась. С одной стороны, неплохо — хоть какая‑то опора в незнакомом мире. С другой — я не главная героиня этой истории. Быть съеденной зомби не входило в мои планы.

Что я могу сделать прямо сейчас? Научиться хотя бы языку. Это первый шаг к пониманию, где я нахожусь, что происходит и в каком мире оказалась. А дальше — решать проблемы по мере их поступления.

В голове всплыли «правила выживания», выученные из сериалов:

· не лезть туда, куда не следует;

· избегать брачных союзов с принцами и императорами;

· соблюдать местные законы.

При соблюдении этих нехитрых принципов можно прожить пусть скучную, но долгую жизнь.

Если я ребёнок или подросток, значит, предстоит освоить многое: каллиграфию, чтение, вышивку… Всё это звучит не так страшно.

«План идеален, — мысленно усмехнулась я, но тут же осеклась. — Если бы не одно „но“: я понятия не имею, как его реализовать».

Но другого выхода нет. Нужно начать с малого. Выжить. Разобраться. Вернуться.

Пока я погружалась в свои мысли, в комнату вошли две девушки. По их одежде и причёскам я поняла, что это мои помощницы. Они были одеты в лёгкие платья из тонкого шёлка, украшенные вышивкой в виде цветущих пионов. Волосы аккуратно собраны в пучок, украшенный нефритовой шпилькой.

Девушки помогли мне встать, одеться и принесли завтрак — рисовую кашу с мёдом и свежими фруктами. Они двигались бесшумно, почти не разговаривали, лишь изредка переглядываясь между собой. Их лица были серьёзными, но в глазах читалось сочувствие.

После завтрака они жестами показали, что нужно идти за ними. Я послушно последовала, ощущая себя маленькой и растерянной в этом огромном поместье. Мы прошли через сад, где благоухали цветы, и я невольно залюбовалась яркими красками и нежным ароматом. Тропинка вела мимо павильонов, украшенных резными драконами, и небольших прудов с золотыми рыбками.

Поместье оказалось поистине огромным — с множеством построек, беседок и ухоженных аллей. Я начала волноваться, что легко могу заблудиться в этом лабиринте, но помощницы неустанно сопровождали меня, показывая дорогу. Их присутствие немного успокаивало, хотя и оставалось ощущение, что я — чужая в этом мире.

После прогулки мы вернулись в мои покои. Я с облегчением опустилась на кровать, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. «Если так будет проходить вся моя жизнь, — подумала я, — то, возможно, это не так уж плохо. Тишина, уход, забота… Может, это и есть моё новое существование?»

Однако в глубине души таилась тревога: слишком уж всё было спокойно, слишком идеально для попаданки. Но пока я решила не думать об этом, наслаждаясь кратковременным покоем.

Но вечером всё пошло не так.

Помощницы снова пришли и жестами показали, что мне нужно выходить. Их молчаливость тревожила всё сильнее — в ней чудилось не просто почтение, а затаённая настороженность. Они проводили меня до главного особняка, открыли дверь и молча указали, что нужно войти.

Я переступила порог с опаской. Что‑то внутри подсказывало: туда входить не стоит. Но отступать было некуда.

Внутри царила атмосфера сдержанной роскоши. Просторный зал был обставлен с изысканной строгостью: полы из полированного дерева, стены, украшенные шёлковыми панно с вышитыми драконами и горами, низкие столики из тёмного сандала. В центре, под массивной деревянной балкой с резными облаками, стоял огромный прямоугольный стол, накрытый для трапезы в традиционном китайском стиле.

За столом сидела вся семья.

Рядом с женщиной, которая плакала у моей кровати, восседал мужчина — очевидно, глава дома. Его суровое лицо с резкими скулами и густыми, сросшимися на переносице бровями казалось высеченным из камня. Прямые чёрные волосы были собраны в тугой узел, а длинный халат из тёмно‑синего шёлка с серебряной вышивкой подчёркивал властную осанку. Каждое его движение, каждый взгляд несли в себе негласное «я здесь закон».

Слева от него расположились двое мужчин постарше — судя по всему, братья или дальние родственники. Один — с аккуратной бородой и спокойными, но проницательными глазами; второй — более крепкий, с широкими плечами и шрамом над левой бровью. Рядом с ними сидела женщина в платье цвета увядшей сливы — её взгляд был холодным, оценивающим.

Справа от главы семьи находились трое подростков: два парня лет шестнадцати‑семнадцати и девушка постарше, лет девятнадцати. Парни сидели прямо, с почти военной выправкой, их лица были серьёзными, сдержанными. Девушка же, напротив, чуть склонила голову, пряча взгляд за длинными ресницами; в её позе читалась тихая покорность.

И наконец — та самая женщина, моя «мать». Она вздрогнула, увидев меня, и нервно сжала край рукава. В её глазах снова заблестели слёзы, но она молчала, не решаясь ни поддержать, ни защитить.

Я подошла, низко поклонилась, как подсказывали смутные воспоминания и увиденные в дорамах сцены, и неуверенно подняла глаза. Меня провели к свободному месту — самому дальнему, у края стола. Я села, стараясь не шуметь, и опустила взгляд на блюдо перед собой: тушёная рыба в соевом соусе, паровые пельмени, овощи в кисло‑сладком маринаде, чашка ароматного чая. Но есть не хотелось — желудок сжимался от тревоги.

Напряжение в комнате нарастало с каждой секундой. Я чувствовала, как взгляды скользят по мне — изучающие, подозрительные, иногда презрительные. Особенно тяжел был взгляд главы семьи: он не отрывал от меня глаз, словно пытался прочесть мысли.

Вдруг он заговорил.

Я вздрогнула — это был не голос, а рык, низкий и раскатистый, от которого задрожали фарфоровые чашки на столе. Он не просто говорил — он обвинял, требовал, давил. Я не понимала ни слова, но интонации не оставляли сомнений: он был в ярости.

Его речь лилась потоком — резкая, рубленая, с частыми паузами, будто он ждал, что я вдруг отвечу. Я опустила глаза, вцепившись пальцами в край циновки под собой. Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание стало поверхностным.

Он ударил по столу.

Звук ударил, как хлыст. Я снова вздрогнула, но поднять голову уже не могла. Всё тело онемело, будто меня окунули в ледяную воду.

Он выкрикнул чьё‑то имя — дважды. Я не смело подняла взгляд. Он ждал ответа. Ждал его от меня.

Но я не знала, что сказать. Язык словно прилип к нёбу, мысли рассыпались в паническую метель. Я просто смотрела на него — на его побагровевшее лицо, на узкие, почти сощуренные глаза, на пульсирующую жилку на виске.

В голове зашумело. Мир начал темнеть по краям, звуки отдалились, превратившись в глухой гул. Последнее, что я запомнила — как чья‑то рука метнулась ко мне, а потом…

…Очнулась я уже в своей комнате.

Лежала на кровати, укрытая мягким одеялом. В воздухе всё ещё витал запах сандала и трав. Где‑то за дверью слышались приглушённые голоса — тревожные, спорящие. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.

«Что это было? За что он так?.. И главное — что будет дальше?»

Глава семьи и мать яростно ругались прямо в моих покоях. Голоса звучали на повышенных тонах, прерываясь всхлипами матери и резкими, рублеными фразами отца. Я лежала, едва дыша, пытаясь разобрать хоть слово, но язык оставался для меня загадкой — лишь интонации выдавали накалённую атмосферу: гнев, отчаяние, беспомощность.

Мать плакала — тихо, судорожно, с теми особенными надрывными всхлипами, от которых сжимается сердце. Отец говорил жёстко, отрывисто; каждое его слово било, как хлыст. Я чувствовала, как по спине стекает холодная капля пота, а ладони немеют от напряжения. Хотелось закрыть глаза, спрятаться, раствориться в пространстве — но даже шевельнуться казалось преступлением.

Постепенно голоса стихли. Отец резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Эхо этого звука ещё долго отдавалось в моей голове.

Тут же, словно по невидимому сигналу, мать кинулась к моей кровати. Её лицо было залито слезами, глаза покраснели, а руки дрожали. Она что‑то щебетала — быстро, сбивчиво, с придыханием, — но я не понимала ни слова. Только чувствовала тепло её ладоней, когда она гладила меня по голове, прижимала к себе с такой силой, будто пыталась защитить от всего мира.

Шептала она, хотя в её голосе не было ни капли уверенности.

Мне было плохо. Тело казалось чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом. Я лежала, не смея пошевелиться, лишь смотрела в потолок, где играли тени от бумажных ширм. В горле стоял ком, а в груди — тупая, ноющая боль, от которой хотелось свернуться калачиком и исчезнуть.

Так прошло несколько дней.

Ко мне постоянно приходили врачи — седобородые старцы в длинных халатах, с холодными, внимательными глазами. Они щупали пульс, осматривали зрачки, задавали вопросы матери, пока я молча лежала, чувствуя себя экспонатом в музее. Их пальцы были сухими и прохладными, а прикосновения — точными, без лишней суеты. После осмотра они лишь разводили руками, переглядывались, качали головами.

Каждый раз, когда они уходили, мать снова плакала. Беззвучно, закусив губу, чтобы не разрыдаться в голос. Она вытирала слёзы краем рукава, пыталась улыбнуться, но улыбка получалась кривой, надломленной. Я хотела сказать ей что‑то утешительное, обнять, но не могла — ни языка, ни сил, ни смелости.

Когда приступы головокружения и обмороки наконец отступили, служанки начали собирать мои вещи. Они двигались тихо, почти бесшумно, складывая одежду, укладывая в ларцы украшения и мелкие предметы быта. Их лица оставались бесстрастными, но в глазах читалось что‑то неуловимое — то ли сочувствие, то ли страх.

Мать стояла в дверях, сжимая в руках платок, уже насквозь мокрый от слёз. Она пыталась что‑то объяснить мне — медленно, с паузами, подбирая слова, как будто надеялась, что я вдруг пойму. Её губы дрожали, голос прерывался. Она показывала на вещи, на дверь, снова на меня, но смысл ускользал, растворялся в языковой пропасти между нами.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри растёт паника. Куда меня везут? Почему? Что случилось? Вопросы крутились в голове, но ответов не было. Только тишина, только шелест шёлка, только стук моего сердца — слишком громкий, слишком тревожный.

«Я не хочу никуда ехать, — мысленно кричала я. — Я хочу понять, хочу знать, хочу вернуться…»

Но вслух не сказала ни слова.

Глава 2 "Обучение"

Меня отправили далеко от родного дома и даже города. Путь занял много дней — долгих, монотонных, похожих друг на друга. Мы двигались по извилистым дорогам, то взбираясь на пологие холмы, то спускаясь в зелёные долины, где воздух был напоён ароматом полевых трав.

По утрам над росистыми лугами клубился туман, превращая мир в призрачную сказку. Закаты пылали над горизонтом, окрашивая облака в багряные и золотые тона.

«Какая красота! — невольно думала я, разглядывая всё из своего паланкина. — Именно это и вдохновляет: природа, о которой я так мечтала. Как же я хотела побывать тут и увидеть всё своими глазами!»

Мы останавливались лишь для того, чтобы перекусить и передохнуть несколько часов. В придорожных постоялых дворах я молча сидела в углу, наблюдая за суетой вокруг. Звуки чужой речи, незнакомые запахи еды, непривычный ритм жизни — всё это было чуждо, но… «Всё же быть попаданкой в чужом мире не так плохо, — думала я. — Кормят, возят — всё лучше, чем идти пешком своими ногами. В конце концов, даже на билет на самолёт не пришлось тратиться, а в Китае попутешествовала и даже еду попробовала».

Когда границы города остались позади, служанки заметно расслабились. Они стали оживлённее, чаще переговаривались между собой, смеялись. Их голоса, прежде приглушённые и осторожные, теперь звенели, как ручейки, бегущие по камням. Они указывали друг другу на живописные виды, перебрасывались шутками, иногда бросая на меня мимолетные взгляды. Казалось, никто не обращал внимания на меня. Вероятно, в своих разговорах они упоминали и меня, но узнать это было невозможно.

Внутреннее состояние оставалось двояким. С одной стороны, я словно провалилась в тёмную бездну, оказалась в чужом мире, где каждое слово звучало как загадка. Не зная языка и местных обычаев, чувствовала себя совершенно потерянной.

Временами накатывала тревога: «Как я здесь выживу?» — и сердце сжималось от беспомощности.

С другой стороны, меня безумно вдохновляли природа и быт этих мест. Величественные горы, изумрудные долины, причудливая архитектура и непривычный уклад жизни — всё это завораживало. Порой я замирала, заворожённо наблюдая, как местные женщины несут корзины с цветами, как солнце окрашивает крыши домов в золотистые тона, как в воздухе плывёт аромат цветущих слив. И тогда в душе вспыхивало искреннее: «Вау, как здесь здорово!»

Настроение качалось между двумя этими полюсами, но постепенно второй вариант — восхищение новым миром — начал брать верх. В этих контрастах и заключалась моя новая реальность: страх и восторг, потерянность и любопытство, чуждость и очарование.

Я смотрела на проплывающие за окном картины: на поля, на леса, на реки, извивающиеся, как серебряные ленты. Природа была прекрасна, но её красота лишь подчёркивала мою внутреннюю пустоту. Я чувствовала себя путницей без карты, без компаса, без цели.

Спустя время путь завершился в небольшой деревушке, приютившейся в долине между поросшими соснами холмами. Время здесь словно застыло: узкие улочки, вымощенные булыжником, крытые соломой домики с загнутыми кверху карнизами, дым очагов, смешивающийся с ароматом цветущих слив. На окраине, возвышаясь над селением, стоял внушительный особняк — конечная точка путешествия.

Его стены из тёмно‑красного кирпича были увиты плющом, а черепичная крыша, похожая на спину древнего дракона, отливала синевой в лучах закатного солнца. Высокие резные ворота с изображением карпов, плывущих сквозь волны, приоткрылись при нашем приближении, впуская нас в первый внутренний двор.

Нас встретил старец — седобородый, в длиннополом ханьфу цвета осенних листьев. Его глаза, глубокие и тёплые, словно две горные озёра, светились искренней радостью. Он склонил голову в почтительном приветствии и дружелюбно пригласил войти, произнеся несколько мелодичных фраз на незнакомом языке.

Для нас выделили комнату в восточном крыле — не столь роскошную, как та, где я очнулась в начале пути, но уютную и продуманную до мелочей. Пол укрывал циновка из рисовой соломы, у низкой кровати из сандала стояла резная ширма с пейзажами горных вершин. Маленькое окно с решёткой в виде переплетённых стеблей бамбука выходило в миниатюрный сад, где журчал рукотворный ручей.

Помощницы тут же занялись разбором вещей. Они двигались с грацией танцующих журавлей: раскладывали одежду в лаковые сундуки, расставляли мелочи на полках из грушевого дерева, порой резко одёргивая меня, когда я пыталась помочь. Их речь, похожая на щебет птиц, оставалась для меня загадкой.

Позже старец вновь пришёл и провёл для нас экскурсию по поместью. Мы проходили через чередование внутренних дворов, соединённых арочными переходами с резными колоннами. В первом дворе росли сливовые деревья, во втором — пышные пионы, а в третьем бил фонтан в форме лотоса, окружённый камнями, выложенными в узор, напоминающий созвездия.

Только тогда стало ясно: это, скорее всего, школа. Вдоль галерей тянулись комнаты для занятий с низкими столами и циновками, в просторном зале для медитаций стояли ряды деревянных подставок для свитков. По дорожкам, вымощенным плитками с орнаментом из облаков, сновали ученики в униформе из льняной ткани — кто‑то нёс стопки книг, кто‑то отрабатывал движения боевой гимнастики, а группа девушек у беседки разучивала игру на гуцине.

Хозяин подробно показывал помещения: библиотеку с полками из чёрного дерева, где свитки хранились в лакированных тубусах; мастерскую каллиграфии с каменными чернильницами и кистями из волчьей шерсти; зал для изучения трав с сушилками, откуда доносился аромат полыни и женьшеня. Он без устали рассказывал об этом месте — «если бы я еще хоть слова понимала то было бы вообще замечательно».

Первое испытание ждало меня уже на следующий день после приезда.

Меня пригласили в просторный зал для церемоний — сердце поместья. Высокие сводчатые потолки украшали резные балки с позолоченными узорами фениксов и драконов. Свет проникал сквозь бумажные ширмы с вышивкой в виде горных пейзажей, наполняя пространство мягким, рассеянным сиянием. В воздухе витал тонкий аромат благовоний.

В центре зала на невысоком подиуме сидели пять учителей. Одеты они были очень нарядно — в длинные халаты из тяжёлого шёлка. Цвета глубокие, благородные: тёмно‑зелёный, как нефрит, и лазурный. На рукавах — вышивка с облаками и волнами, на поясах поблескивали нефритовые подвески. На головах — необычные уборы с кистями, которые тихонько покачивались, когда учителя двигались.

Лица у всех серьёзные, непроницаемые. А взгляды… Такие острые, будто ножи. Казалось, они замечают каждую мелочь: как я вздрогнула, как сглотнула, как нервно сжала пальцы.

Я огляделась, стараясь понять, что вообще происходит. Зал огромный, просторный. Потолки высокие, украшенные резными узорами — наверное, какие‑то драконы или сказочные звери, но разглядеть толком не получалось. Всё вокруг выглядело так торжественно и непривычно, что я чувствовала себя совсем маленькой и растерянной.

С одной стороны, у северной стены, сидели учителя. С другой — там, где была я, — оставалось свободное пространство. Между нами лежал длинный ковёр, весь в вышитых звёздах и созвездиях. Я смотрела на него и думала: «Надо будет пройти по нему… А вдруг сделаю что‑то не так?» Каждый шаг, казалось, требовал внимания — будто я шла не по ковру, а по тонкому льду.

Вокруг, на низких деревянных столиках, лежали разные предметы для испытаний. Я разглядывала их с любопытством и тревогой:

· тонкие кисти с перьями, похожими на журавлиные;

· гладкие чернильницы из какого‑то камня, холодного на вид;

· свитки тонкой бумаги, почти прозрачные;

· резные коробочки, наверняка с головоломками внутри.

Всё было разложено с идеальной точностью — ни одна вещь не сдвинута, ни один предмет не лежит криво. Эта безупречная симметрия пугала: казалось, здесь всё подчиняется каким‑то неведомым правилам, а я о них даже не догадываюсь. «Как во сне, — мелькнуло в голове. — Всё красиво, но непонятно».

Один из учителей — седобородый старец с глазами, похожими на отполированные агаты, — произнёс несколько фраз размеренным, как удары гонга, голосом. Его слова, хоть и оставались для меня загадкой, несли в себе вес многовековой традиции. Он медленно поднял руку, и жестом указал на первый стол, покрытый тёмно‑зелёной парчой.

От волнения у меня задрожали руки. Ладони стали влажными, а сердце забилось так громко, что, казалось, его стук эхом разносится по залу. Я сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и собрала волю в кулак. Вдохнув аромат благовоний, я шагнула вперёд, ступая по ковру с созвездиями — навстречу неизвестности, но и к первой возможности доказать, что я достойна здесь находиться.

На столе лежал пазл — искусно вырезанная из сандала картинка, разделённая на множество причудливо изогнутых фрагментов. Поверхность деталей блестела от тонкого слоя лака, а узоры на них напоминали облака и волны. «С этим я справлюсь», — подумала я с облегчением, ощущая, как напряжение в плечах немного отпускает.

Я принялась за работу, осторожно перебирая кусочки. Пальцы то и дело сбивались, пытаясь на ощупь определить, где чей выступ и впадина. Но постепенно, словно по волшебству, хаотичные фрагменты начали складываться в цельную картину: горный пейзаж с пагодой у подножия скалы и тонкой струйкой водопада. Когда последняя деталь встала на место, по залу пронёсся едва уловимый шёпот одобрения. Учитель, наблюдавший за мной со скрещёнными на груди руками, сдержанно, но явно одобрительно кивнул.

Я перешла к следующему столу. Там, на подставке из чёрного дерева, лежали лист тончайшей рисовой бумаги, брусок туши и кисть с ручкой из бамбука, украшенной резьбой в виде стеблей лотоса. Каллиграфия… Сердце упало, будто камень сорвался с обрыва. «Это конец. Тут я точно не справлюсь».

Учитель, сидевший напротив в кресле с высокой резной спинкой, произнёс по‑китайски с размеренной чёткостью:

— Один, два, три. – на китайском

Я невольно выдохнула с облегчением: цифры! Это я точно смогу написать. Память ещё хранила нужные образы — не зря в прошлой жизни я периодически прописывала их и проговаривала вслух. Наконец‑то хоть что‑то из моих прежних знаний пригодилось.

Взяв кисть, я окунула её в тушь, растёртую на камне до глянцевой густоты. Рука дрожала, но я медленно вывела цифры от одного до десяти. Линии получились неровными, дрожащими, будто нарисованными на ветру, но всё же различимыми. Писать кистью оказалось куда сложнее, чем привычной ручкой: каждое движение требовало точности, а тушь то и дело расплывалась на нежной бумаге.

Учитель внимательно изучил мой «шедевр», наклонив голову и прищурившись. Его длинные рукава из тёмно‑синего шёлка скользнули по столу, когда он протянул мне ещё один свиток. На нём были выведены несколько иероглифов — смутно знакомых. Наставник указал на лист, где я только что писала цифры.

«Переписать», — молнией пронеслось в голове.

Я вновь взялась за кисть. На этот раз вышло хуже, чем с цифрами: линии то обрывались, то сливались в неразборчивые кляксы. Я старалась изо всех сил, сжимая кисть так, что пальцы побелели, но иероглифы упорно не желали подчиняться. Учитель тяжело вздохнул, едва заметно качнув головой, и жестом указал на следующий стол. В этом вздохе читалось не осуждение, а скорее терпеливое понимание: он видел, как я борюсь, даже когда силы на исходе.

За следующим столом лежала старинная книга. Переплёт из тёмно‑синего шёлка, на нём вышиты хризантемы. Страницы толстые, из рисовой бумаги, уже пожелтели. А на обложке — золотые иероглифы, они чуть блестели в свете фонарей.

Я сразу поняла: читать я это не смогу. Осторожно отодвинула книгу, склонила голову и поклонилась учителю. Руки положила на край стола, пальцы дрожали. Хотела без слов показать: «Я не умею. Ничего не разберу».

Учитель стоял напротив. На нём халат цвета осеннего мха. Он посмотрел на меня — спокойно, без раздражения. Глаза глубокие, как озёра в горах. Ничего не сказал, только плавно махнул рукой в широком рукаве — мол, иди к следующему столу. Движение было такое, будто он не просто указывает, а мягко направляет, как проводника на новой дороге.

В уголке зала сидела пожилая женщина. Волосы у неё седые, собраны в простой узел и закреплены бамбуковой шпилькой. На плечах — накидка с вышитыми журавлями.

Перед ней стоял низкий столик из красивого дерева. На нём лежали всякие штуки для рукоделия: мотки шёлковых ниток — и голубые, и красные, и всяких других цветов; коробочка с серебряными иголками, резная, красивая; куски ткани — одни тонкие‑тонкие, другие плотные, будто броня.

Женщина протянула мне нитку — зелёную, как молодая листва, — и иголку. Иголка изящная, ушко отполировано до блеска. Я быстро вдела нитку в иголку — это движение я знала с детства. Хотела отдать всё обратно, но женщина мягко меня остановила. Положила передо мной кусок светлой ткани — такой нежной, что напомнила мне утренний туман.

Потом она руками показала в воздухе, как выглядит цветок, и посмотрела на меня тепло и внимательно. Я сразу поняла: она хочет, чтобы я что‑нибудь вышила.

Это задание оказалось мне знакомо. В детстве мама водила меня на разные кружки, в том числе на шитьё. Вышить простой узор или незатейливый цветок не составило труда.

Я осторожно взяла иголку — металл оказался прохладным на ощупь. Ткань была мягкая, легко поддавалась пальцам.

Сначала я вышила маленький кружок — это центр бутона. Потом стала добавлять лепестки: один стежок за другим. Получилось похоже на цветок, который распускается на солнце. Я не спешила — старалась делать всё аккуратно. Хотела, чтобы узлы не были видны, а строчки легли ровно.

Когда закончила, протянула работу женщине. Она взяла её двумя руками, поднесла поближе и внимательно рассмотрела каждый стежок. На лице мелькнула улыбка — тихая, но очень добрая.

Она кивнула, слегка наклонив голову, и показала рукой: можно идти к следующему столу.

На следующем столе меня ждал музыкальный инструмент — красивый, но сразу видно: непростой. Это оказался гучжэн — длинная цитра с семнадцатью шёлковыми струнами. Стояла она на подставке, вырезанной в виде дракона. Корпус из полированного сандала красиво переливался в свете фонарей, а колки по краю были как маленькие жемчужины.

Я сразу поняла: тут мне не справиться. В этих краях, похоже, каждая уважающая себя девушка должна уметь играть на таком инструменте. Я об этом только в дорамах видела.

Взглянула на натянутые струны и невольно вздохнула. Вот если бы дали флейту — другое дело! На ней я хоть немного играла: в школе даже выступала на концертах. А струнные… Нет, это не для меня. После них пальцы болят так, что хоть плачь, на коже появляются мозоли, а первые звуки получаются просто кошмарные.

Я медленно покачала головой — осторожно, чтобы не обидеть никого. Потом аккуратно отодвинула инструмент. Ладонь скользнула над струнами, не касаясь их, и мягко сдвинула гучжэн вглубь стола. Это был не протест, а просто признание: «Я не могу. Не умею».

Учителя переглянулись. Всего пара взглядов — но я почувствовала: они без слов о чём‑то договариваются.

Седобородый слева чуть приподнял бровь. Женщина в лазурном халате тихонько склонила голову. Третий, с резкими чертами лица, неторопливо провёл пальцем по краю чайной чашки — будто рисовал невидимые знаки.

Потом они тихо перебросились парой фраз. Говорили негромко, размеренно — словно камешки перекатывались.

Наконец старший — тот, кто встречал меня в первый день, — мягко что‑то сказал и жестом показал на дверь. Движения плавные, никаких резких жестов, никакого раздражения.

Я молча кивнула и пошла к выходу. За это время я научилась понимать их мимику и жесты — не всё, конечно, но многое. Сейчас я читала в их взглядах не осуждение, а скорее решение: дать мне передохнуть, собраться с мыслями.

Но внутри всё равно копошилась тревога. Что они теперь подумают? Какое примут решение?

Тот факт, что меня не выставили за порог этого заведения, внушал надежду: видимо, экзамен я прошла — пусть не блестяще, но вполне удовлетворительно. Вскоре мне вручили форму, комплект учебных пособий и расписание занятий. Оставалась лишь одна сложность: я пока с трудом разбиралась, куда и в какое время нужно приходить. К счастью, мои помощницы неизменно сопровождали меня, провожая до нужного места.

Поначалу всё складывалось довольно благополучно. Я оказалась в классе с десятью учениками; обучение было раздельным — девочки и мальчики занимались в разных корпусах и встречались крайне редко. Девушек обучали широкому кругу дисциплин: чтению, каллиграфии, игре на музыкальных инструментах, основам этикета и философии, а также искусству вышивки.

На первых порах я справлялась без особого труда. Однако трудности начали нарастать, когда дело доходило до развёрнутых ответов — как устных, так и письменных.

Каждое утро я отправлялась на занятия, днём выслушивала упрёки за ошибки, а по вечерам беззвучно плакала, чувствуя, как меня захлёстывает волна непонимания. Уже через неделю я превратилась в изгоя — одноклассники держались от меня на расстоянии, а я всё никак не могла освоить язык.

Некоторые слова доходили до сознания, если их произносили медленно и чётко. Но множество других оставались для меня полной загадкой — будто звуки из иного мира. За год учёбы в своем мире по онлайн урокам я всё же усвоила базовые фразы и слова: «пора есть», «идти», «ученик», «учитель» и тому подобное. Однако читать и писать по‑прежнему не умела.

Мои помощницы, вместо того чтобы поддержать, демонстративно отходили в сторону, стоило мне попросить помощи. Я ощущала горькую иронию: в прежнем мире у меня была насыщенная жизнь, опыт, знания — здесь же всё это не имело никакой ценности. Постепенно во мне крепла мысль: я абсолютно ничтожна.

Масла в огонь подливала одна из учениц. С первого же дня она явно невзлюбила меня и не скрывала пренебрежения. То украдёт учебник, то подставит подножку у входа в класс. Её насмешки вызывали смех у окружающих — все показывали на меня пальцами. Я не понимала смысла её обидных слов, но инстинктивно испытывала к ней отвращение.

В душе я оставалась убеждённой сторонницей толерантности и считала, что каждый человек, даже с особенностями, заслуживает уважительного отношения. «Если бы она оказалась в моём мире… Впрочем, и там хватает таких же говно- людей», — думала я. Порой так и подмывало дать ей отпор, но я твёрдо знала: чтобы выжить в этом мире, нужно соблюдать законы и избегать конфликтов. Поэтому, стиснув зубы, старалась не замечать её выходки.

Однако терпение не бесконечно. С каждым днём всё острее ощущалась собственная ограниченность — и это разъедало изнутри.

Больше всего я скучала по дому. По привычной работе, по ворчанию начальника, по вечерним дорамам. Но сильнее всего — по родной речи. Как же хотелось услышать хотя бы одно б**ть русское слово!

«— Она ничего не понимает! — возмущался главный учитель. — Мне придётся исключить её. Она точно не сдаст экзамены.

— Вы считаете, что она специально это делает? — спросил его старший ученик.

— После того как она упала со скалы и чудом выжила, скорее всего, её мозг повредился, и она не в себе, — с грустью сказал учитель. — Если об этом станет известно, нам не сносить головы. Её отец очень могущественен и не последний человек в столице.

— Учитель, если вы позволите, можно я попробую подготовить её к экзамену?

— Ты? — удивлённо спросил учитель. — Не ты ли говорил, что никогда не возьмёшь себе учеников? И ты же больше специализируешься на военном деле, или я не прав?

— Учитель, вы знаете, что я хорош во всём, но лучше всего получается военное дело. Просто мне эту девочку очень жаль. Я хочу попробовать.

— Ну раз она так тебе приглянулась как ученица и ты хочешь попробовать — я не против.

Молодой старший ученик снова взглянул на девушку в саду.»

Глава 3 "Наставник"

После обеда по расписанию у меня были в основном занятия по игре на гуцине либо по вышивке. С вышивкой проблем не возникало — я могла в полной мере насладиться процессом. А вот с гуцинем дело обстояло куда сложнее.

Я считала, что у меня напрочь отсутствует музыкальный слух, хотя учителя в прошлой жизни уверяли в обратном. Впрочем, чего ещё им оставалось говорить? Чтобы родители продолжали платить, педагоги будут убеждать и учеников, и их семьи, что те — прирождённые Бахи, Бетховены и Моцарты во плоти. Но в реальности, конечно, это было не так.

Когда я зашла в музыкальный класс, одноклассницы встретили меня неодобрительными взглядами. Особенно Шуянь — она задиралась больше всех. Казалось, в тот момент, когда я проходила через класс и садилась на своё место, она готова была прожечь во мне дыру. Сегодня ненависти в её взгляде было в сто раз больше, чем обычно.

«Что, придумала очередную пакость для меня, а я не пришла? Вот теперь и злишься», — подумала я и села за инструмент.

Учитель показал несколько движений, и весь класс без промедления повторил за ним. Я тоже старалась не отставать. Но мой гуцинь звучал не так, как у остальных. Казалось, инструмент настроен неверно. Однако урок уже начался, и останавливаться, чтобы поправить струны, было нельзя. Я продолжала играть, явно фальшивя на каждой ноте. Впрочем, похоже, этого никто не замечал — я ведь и раньше постоянно фальшивила.

В какой‑то момент струна лопнула и с силой хлестнула меня по руке. Удар оказался настолько резким, что оставил заметный порез — тут же выступила кровь. Я отдёрнула руку от инструмента и попыталась сдержать кровь, зажав рану свободной ладонью.

Я вскочила с места и выбежала из кабинета. Кое‑как сдержавшись, чтобы не закричать во весь голос и не выругаться на языке, которого здесь никто никогда не слышал, я направилась прочь. Мои помощницы тут же оказались рядом. Увидев кровоточащую руку, они моментально отвели меня обратно в спальню.

Там они помогли остановить кровь и обработать ранку, бережно обмотав её тканью. Рану жгло и саднило.

«Надо же, в меня и раньше прилетало оторванной струной, но так больно — никогда. Не просто мне показалось, что звук был не тот. Скорее всего, Шуянь постаралась. Мелкая пакость. Ладно, переживём. Ещё не то терпели — и это переживём», — подумала я.

Я не вернулась в класс. Оставшись в комнате, легла на кровать и уснула. Когда проснулась, осознала, что опаздываю в библиотеку. Схватив нужные вещи, я ринулась туда. Помощницы просили меня остаться, но я их не слушала.

Влетев в библиотеку, я заметила своего наставника. Он удивлённо посмотрел на меня.

— Ты опоздала, — сказал он.

Я лишь виновато поклонилась, прошла к своему месту, села рядом с ним и начала доставать учебные принадлежности из сумки левой рукой.

Ван Мин посмотрел на мою забинтованную руку.

— Что это? — спросил он, серьёзно глядя на меня.

Я отмахнулась, показывая, что это ерунда и я готова продолжать занятия.

— Что случилось? — настаивал он.

Я отрицательно помотала головой, давая понять, что ничего страшного не произошло. Затем указала на книги и листы пергамента, жестом показав, что готова писать.

«Ещё не хватало, чтобы он подумал, будто я специально себе навредила, чтобы не заниматься! Даже если я сломаю все пальцы на правой руке, научусь писать левой!» — пронеслось у меня в голове.

— Как писать, если у тебя рука болит? — поинтересовался Ван Мин.

Я взяла кисть, обмакнула её в тушь и вывела несколько иероглифов. Это далось с огромным трудом. Видимо, рана открылась: бинты тут же окрасились кровью. Я снова отдёрнула руку и прижала её к себе — боль усилилась.

— Сегодня занятий не будет. Иди к себе! — твёрдо сказал Ван Мин.

«Да чёрт возьми!» — воскликнула я про себя. Схватив Ван Мина за край халата, я посмотрела на него с мольбой. Жестами и взглядом умоляла не уходить и продолжить занятия: указала на книги, сложила руки на сердце.

За одну ночь мы выучили больше, чем я освоила за всё время учёбы в прошлой жизни! К тому же мне отчаянно не хотелось расставаться с человеком, которого я наконец‑то понимала.

— Ты хочешь учиться, правильно? — спросил он.

Я замотала головой изо всех сил.

— Хорошо. Но не долго, — согласился он, ещё раз взглянув на мою руку. — Нужно обработать рану и поменять повязку.

Я закивала, спрятав руку под стол и показывая, что это не помешает мне заниматься.

Он вздохнул и посмотрел на меня с недоверием. Я махнула рукой, показывая, что это сейчас неважно.

Ван Мин ещё раз вздохнул и протянул мне книгу и свиток с ключами. Мы приступили к занятию: он провёл рукой по строчкам в книге, внимательно читая каждый иероглиф. Я повторяла за ним про себя — и, что удивительно, с Ван Мином всё запоминалось невероятно легко. Каждое слово, каждый знак моментально врезались в память.

А ведь раньше я не могла похвастаться хорошей памятью. Школьную программу усваивала плохо, зато без труда вспоминала все мемы и навязчивые песни начиная с 2000 года. Теперь иероглифы оседали в сознании так же легко, как те самые мемы и песни. Слова Ван Мина словно въедались в подкорку.

Время снова летело незаметно.

Когда занятие подошло к концу, Ван Мин отправил меня в комнату.

— Стой! — окликнул он, когда я уже собиралась покинуть библиотеку. — Завтра утром занятий не будет. Можешь отдохнуть.

Я опустила взгляд на свою перевязанную руку. «Чёртовы струны проклятого гуциня!» — мысленно разозлилась я.

Ван Мин, похоже, понял моё негодование.

— Но в библиотеке я буду ждать тебя вечером, хорошо? — добавил он.

Я подняла взгляд и с улыбкой кивнула, давая понять, что обязательно приду. Затем легко выпорхнула из библиотеки.

…

Хорошо выспавшись, я до обеда перекусила в спальне и отправилась на занятия. После обеда у меня было шитьё.

Войдя в класс, я снова наткнулась на взгляд Шуянь. По её выражению лица было понятно: она злилась ещё сильнее, чем обычно. Такое поведение показалось мне странным.

«Да что я тебе на этот раз сделала? Тебе было мало того, что меня порезало струной? Что ты опять задумала?» — пронеслось у меня в голове.

Я не решилась сразу сесть на своё место. Сначала осторожно потрогала подстилку рукой — не обнаружив никаких подвохов, опустилась и стала ждать учителя.

Оказалось, сегодня предстоял важный урок — своего рода тестирование. Нам нужно было вышить определённый узор и сдать работу к вечеру.

«Вот стерва! Значит, она знала, что мы будем сдавать работу, и специально всё подстроила, чтобы я не смогла её выполнить», — вспыхнула я мысленно.

Но я тут же взяла себя в руки: «Ну ничего, ты ещё не знаешь, сколько во мне талантов!»

Учитель раздал материалы и велела приступать к работе. Шуянь хмыкнула, метнув в мою сторону взгляд, словно молнию. После этого она погрузилась в работу.

Я взяла иголку в левую руку, без помощи правой вделала нитку, положила ткань на больную руку и спокойно принялась вышивать левой.

Со стороны, возможно, казалось, что мне ужасно неудобно. Но, к досаде моей одноклассницы, я прекрасно владела обеими руками.

Всё сложилось благодаря милой старушке, которая вела уроки шитья в моём далёком прошлом. Она была левшой и шила исключительно левой рукой, хотя писала правой. Так я изначально научилась шить левой — и для меня это оказалось удобнее.

Я родилась в постсоветское время, когда левшей в школе приучали писать правой рукой — «для удобства всех». Но в бытовых делах левши по‑прежнему пользовались ведущей рукой. В итоге я стала той самой «переученной» левшой: писала правой, а шила и готовила левой — так было естественнее.

В нашем времени такое умение называли амбидекстрией — способностью свободно работать обеими руками. «Так что выкуси, Шуянь!» — мысленно усмехнулась я.

К вечеру я завершила работу. Специально делала её медленнее, чтобы сдать последней. Когда я положила вышивку на стол учителя, та потянулась к ней и даже ахнула. Не медля ни секунды, она выставила на бланке высшую оценку.

Эта маленькая, но важная победа вдохновила меня. Вечером в библиотеке я решила не останавливаться на достигнутом и попробовать тот же трюк — научиться писать левой рукой.

Но Ван Мин не поддержал моего рвения. Он не позволил мне портить листы бумаги, а вместо этого протянул книгу и продолжил усердно обучать меня чтению.

Ван Мин обращался со мной словно с маленьким, несмышлёным ребёнком: несколько раз повторял иероглифы вслух и периодически просил показать тот или иной знак. Если у меня получалось, он продолжал читать и объяснять.

«Как это мило», — подумала я, невольно засмотревшись на наставника. Следила за тем, как его пальцы скользят по листу бумаги, как шевелятся губы, выговаривая слова, как поднимается и опускается кадык на шее. Я невольно отвлекалась и теряла нить его объяснений.

«Воу‑воу! Женщина, возьми себя в руки! Ты ещё ребёнок — с чего ты так залипаешь на наставнике?» — одёрнула я себя, тряхнула головой и вновь сосредоточилась на уроке.

Ван Мин заметил моё странное поведение и спросил:

— У тебя всё в порядке?

«Ох, этот взгляд… Прямо в душу смотрит», — пронеслось у меня в голове.

Я сначала отрицательно покивала, но тут же поняла, что «девочка поплыла» ещё сильнее и перепутала кивок.

— Может, передохнём? — предложил он.

На этот раз я уверенно помотала головой — уже правильно.

— Ты ела? — вдруг спросил Ван Мин.

«А я ела?… Какой же ты заботливый, Ван Мин. Конечно, я кушала. Просто тут гормональный взрыв произошёл, и я немного туплю», — про себя усмехнулась я.

— Может, пойдём поедим? — неожиданно предложил он.

Я удивлённо взглянула на Ван Мина. На дворе стояла глубокая ночь, и разгуливать по корпусу было не лучшей идеей.

— Пойдём. Заодно повторим несколько новых слов, — с искренней, чуть игривой улыбкой добавил он.

«Или у меня уже окончательно переклинивает в голове?» — мелькнула мысль.

Он проводил меня в столовую и зажёг свечи. От этого кухня предстала во всей своей красе. Меня удивило, что здесь совсем не было людей — ни работников, ни слуг. Лишь в некоторых чанах, стоявших на печи, что‑то тихо бурлило.

Я подумала, что Ван Мин сейчас примется готовить — как в дорамах, которые я смотрела. Но я ошиблась.

Ван Мин, словно шкодливый подросток, обшарил кухню, заглянул во все кастрюли, нашёл что‑то подходящее, взял две тарелки и поварёшкой налил нам суп — мне и себе. Затем поставил тарелки на стол.

— Подожди! — сказал он и снова принялся что‑то искать на кухне.

Вскоре он нашёл небольшую чашку с мукой, рассыпал её на столе, сел рядом и написал иероглиф.

Проговорив его вслух, он произнёс:

— Ложка.

Я улыбнулась и раненой рукой легко провела по муке, повторив иероглиф, после чего радостно кивнула.

Затем Ван Мин протянул мне столовый прибор и написал на столе новое предложение:

— Этот суп очень вкусный.

Я снова улыбнулась — я поняла, что именно он написал. Так же, как и он, я повторила эти иероглифы на муке.

Ван Мин стёр надпись, выровнял мучную «поверхность» и вывел несколько новых иероглифов.

— Покажи, где это? — спросил он и указал на знак, в котором чётко читалось слово «вода».

Я обернулась, увидела кувшин и указала на него.

— А ещё где? — спросил Ван Мин.

Я пожала плечами — откуда мне было знать, где тут может храниться вода? Затем показала на суп и нарисовала иероглиф: «суп равно вода».

Ван Мин рассмеялся:

— Нет, суп — это не совсем вода. Суп — это суп, а вода — это вода.

Он указал на бочку, стоявшую почти у входа на кухню:

— Чан с водой стоит там.

Затем Ван Мин нарисовал на муке иероглиф «палочки для еды».

Я тут же показала на них — палочки лежали рядом со столом.

Ван Мин кивнул:

— Верно.

После этого он вывел на муке ещё один знак.

«Стол или стул?» — подумала я, но точно не знала.

На удачу показала на стол.

— Правильно, — подтвердил Ван Мин и нарисовал следующий знак.

Я указала на стул.

— Тоже правильно. А это? — он изобразил иероглиф, которого я не знала.

Я скопировала знак за учителем на муке.

— Этот означает «рисовая мука» — то, на чём мы пишем, — пояснил он.

Я хлопнула себя по лбу — конечно, могла бы и догадаться! От этого движения на лице остался заметный отпечаток муки.

Ван Мин разулыбался ещё сильнее:

— То тушь размажешь, то муку… Ты забавная, — сказал он и отпил из миски.

Глава 4 "Капли"

Обучаться с Ван Мином было непросто: он оказался очень требовательным учителем. Днём в нём словно просыпался злобный и придирчивый скряга — он скрупулёзно проверял, насколько хорошо «мягкий и понимающий» вечерний наставник обучил ученицу.

Он задавал прописывать и дописывать пропущенные символы, а порой — целые строки, и не одну, а множество. Если я допускала хоть одну ошибку, приходилось переписывать задание не меньше десяти раз. За неверно написанный иероглиф ждала та же участь. Порой мне казалось, что от постоянной работы кистью на пальцах уже образуются мозоли, а сустав в запястье навсегда утратил былую гибкость. Он так ныл, что даже просто пошевелить рукой становилось мучительно.

Тем не менее старания моего наставника давали плоды. Я уже свободно читала тексты, которые давал мне Ван Мин, понимала смысл написанного — с работой над текстами у меня больше не возникало серьёзных проблем.

Однако моя «неугомонная» одноклассница не оставляла меня в покое. Хотя часть занятий я проводила индивидуально с Ван Мином, мне всё же приходилось посещать вместе с классом уроки шитья, музыки и философии. И там Шуянь не унималась: то толкала меня, то строила козни, пытаясь вывести из себя.

Её обидные слова почти не задевали меня, хотя кое‑что из сказанного постепенно доходило до сознания. Я старательно делала вид, что её выходки меня совершенно не волнуют.

Шуянь продолжала пакостить: от злости специально рвала подол моего платья, наступая на него, проливала тушь на мои работы, предназначенные для сдачи.

Но самое ужасное она совершила, когда, выждав момент, схватила меня — в тот день я прогуливалась без своих помощниц. Шуянь и её подруги набросили мне на голову мешок, скрутили руки и куда‑то повели.

Кричать я, естественно, не стала, а сил сопротивляться у меня не было — одноклассницы волокли меня за собой, перешёптываясь и смеясь.

— Посмотрим, как ты после этого сможешь учиться! — бросила Шуянь.

Они наконец остановились, затем сдёрнули мешок с головы и втолкнули в какое‑то помещение. Толкнув меня со всей силы в спину, они заставили врезаться в ширму, которая стояла передо мной. Я опрокинула её и со всего маху рухнула в воду.

Вода оказалась тёплой и очень ароматной. Поднявшись на руках и наконец открыв глаза, я поняла, что нахожусь в ванной. И в этой ванной я была не одна.

Перед мной сидел мой учитель и наставник — Ван Мин. Он смотрел на меня с явным недоумением.

Я пулей выскочила из ванной, рухнула на пол и закрыла лицо руками.

Всего секунда — я видела его лишь секунду. Но за это мгновение облик обнажённого юноши навсегда отпечатался в моём сознании. Даже закрыв лицо руками, я по‑прежнему видела перед глазами его прекрасный торс: рельефный пресс, чётко очерченные мышцы плеч и рук, накачанную грудь и нежные ключицы на светлой коже, по которой скатывались капельки воды.

«Как стыдно! Я видела его в таком прекрасном и откровенном виде! Ой, что мне за это будет?! Но я же не виновата — меня подставили! Я не хотела этого… А как я теперь объяснюсь перед ним?!»

Я слышала рядом его тяжёлое дыхание.

В дверь постучали, и взрослый голос старшего учителя прозвучал из‑за двери:

— У вас всё в порядке? Я слышал странный шум.

— Всё в порядке, прошу не заходите — я не одет! — отозвался Ван Мин. Судя по звукам, он поднялся из ванной и босыми ногами ступил на пол.

В этот момент всё внутри меня затрепетало. «Как реагировать? Что сейчас будет? А если старший учитель увидит нас здесь вдвоём?! Не только мне, но и наставнику влетит! Ой, а что будет, когда обо всём узнают родители?! Всё, капец…»

Я думала, что императорские интриги меня погубят, но оказалось, что и в школе могут сотворить такое, от чего потом вообще не будет жизни.

Пока хоровод мыслей кружился в моей голове — «мне капец» и «всё же он безумно красив»… — наставник Ван Мин накрыл меня чем‑то и помог подняться. Но я не смела открыть глаза, по‑прежнему плотно прижав ладони к лицу.

— Кто это сделал? — шёпотом спросил Ван Мин.

Я молчала, не смея открыть глаза.

За дверью снова послышался стук.

— Господин, вы там не одни? — раздался голос старшего учителя.

— Один. Ещё секунду!

Он схватил меня за руку и куда‑то потащил. Я по‑прежнему не смела открывать глаза. Ван Мин усадил меня то ли в сундук, то ли в шкаф и тихо прошептал:

— Сиди тихо! Не смей шевелиться и молчи!

Последнее меня даже насмешило. «Я уже столько времени молчу — неужели от одного взгляда на голого мужчину вдруг голос обрету? Ага, прямо сейчас!»

Но внутри всё колотилось от страха.

Через мгновение дверь распахнулась.

— Что здесь произошло? — в ванную вошёл старший учитель.

По голосу Ван Мина было ясно: он ожидал этого появления. Однако речь наставника стала чуть быстрее, чем обычно.

— Простите, учитель. Чуть‑чуть перебрал…

— Ты пьян?! — возмущённо проговорил старший учитель.

— Совсем чуть‑чуть. Сегодня же выходной, и я немного расслабился.

— Что с ширмой?

— Это… Я не рассчитал силы и упал, — соврал Ван Мин.

Я снова прислушалась — звуки стали тише.

— Господин, вам не стоит так себя вести. В конце концов… — начал старший учитель.

Ван Мин не дал ему договорить:

— Я понимаю, прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. Мои люди сегодня же всё починят и уберут всё, что я сломал и разбил! Ещё раз прошу прощения!

— Я заметил около купальни учениц. Вы же понимаете, что ваше состояние и нахождение здесь могли бы скомпрометировать не только вас, но и их, и школу в целом?

— Простите, учитель. Впредь я буду более осмотрительным.

Судя по звукам, они уходили, прикрыв за собой дверь. Разговор продолжился уже за ней.

Я обречённо выдохнула и распласталась по полу, наконец позволив себе открыть глаза. И действительно — я сидела в шкафу. Сердце бешено колотилось. Всё произошло так быстро…

«И как теперь выбраться отсюда? — подумала я. — Если я тут, значит, это блок учителей и наставников. Ученикам здесь быть запрещено. А я вымокла до нитки. Сижу в шкафу… Не ровен час, меня тут заметят. Но ещё хуже — как теперь смотреть в глаза учителю? Я ведь никогда этого не забуду. Даже если он будет в одежде, я словно буду видеть сквозь неё — этот торс, эту кожу…»

Я снова прищурилась и тяжело выдохнула.

В этот момент в ванной послышался звук открывающейся двери — кто‑то вошёл.

«Всё, мне конец!»

Судя по звукам, это были несколько человек. Они что‑то делали в помещении. Я прислушалась: похоже, забирали сломанную ширму, вытирали расплескавшуюся воду и приводили комнату в порядок.

«Это люди Ван Мина или просто слуги?» — гадала я, не решаясь двинуться с места.

Вдруг я услышала, как кто‑то приближается к шкафу. Шаги становились всё отчётливее — вот они уже совсем рядом…

— Вы закончили? — раздался голос Ван Мина.

— Да, господин, — отозвались люди.

— Хорошо, все свободны! — сказал он.

Тот, кто находился у шкафа, оказался женщиной. По звуку она отошла и покинула помещение.

Через секунду дверцы шкафа приоткрылись, и я снова зажмурилась. «Но зачем? Он же одет… Однако я не посмею после этого поднять глаза на учителя», — пронеслось в голове.

— Выходи, — раздался голос наставника.

Я всё ещё сжимала его накидку в районе груди. Покорно вышла из шкафа и выпрямилась.

— Тебе здесь быть не положено. Сейчас старший учитель будет обыскивать комнаты учениц. Ты должна уйти! — твёрдо произнёс он.

Ох, этого я и боялась! Но я даже не представляла, как вернуться в свою комнату.

Я кивнула и направилась, как мне казалось, к выходу. Ван Мин остановил меня, схватив за руку:

— Открой глаза. Ты даже не видишь, куда идёшь.

Я открыла глаза, старательно избегая взгляда Ван Мина. В комнате было темно — видимо, он потушил свечи, чтобы помочь мне незаметно выбраться из купальни.

Он взял меня за руку и повёл за собой. Мы вышли из помещения, и он быстро провёл меня окольными путями. Остановились у окон моей комнаты. Ван Мин выглянул за угол и скомандовал:

— Залезай в окно — быстро!

Он распахнул окно и жестом показал, чтобы я торопилась. Хотя я по‑прежнему не смела поднять на него глаза, взгляд невольно скользил по его фигуре. Боясь встретиться с ним взглядом, я взобралась на подоконник.

Ван Мин слегка подтолкнул меня — и я кубарем влетела в окно, оказавшись на полу собственной спальни. Мои помощницы вскочили на ноги и удивлённо уставились на меня.

В этот момент в дверь постучали. Я жестом велела им молчать, бросилась к кровати и мгновенно нырнула под одеяло, полностью укрывшись.

— Где ваша госпожа? — спросил учитель.

— Она спит, господин! — хором ответили девушки.

Учитель не поверил их словам и вошёл в спальню. Девушки не стали препятствовать.

Он прошёл по комнате и бросил взгляд на мою кровать. Моё сердце сжалось. Я не шевелилась и молилась лишь о том, чтобы накидка учителя Ван Мина полностью скрывалась под одеялом.

— Фа Ли Минь! — раздался голос учителя.

Я приподняла голову, которая всё это время была под одеялом, и повернулась на звук, слегка прищурив глаза.

Он тут же развернулся и покинул комнату.

Помощницы заботливо закрыли за ним дверь, а я без сил рухнула на кровать. Меня трясло от страха: ещё секунда задержки, малейшее промедление — и всё, мне был бы точно конец.

— Госпожа, — раздался голос помощницы, — объяснитесь!

Они подошли к моей кровати. Я скинула с себя одеяло, и девушки, приглядевшись ко мне, схватились руками за лица. Больше они не произнесли ни слова. Помощницы помогли мне переодеться, дали сухие вещи, распустили мои волосы и уложили в кровать.

Уснуть я не смогла. Лежала тихо в кровати, а в голове кружились обрывки событий этого вечера.

Утром я всё же встала, собрала вещи в сумку. На столе лежала накидка Ван Мина. Я аккуратно взяла её, но не решилась унести с собой — лишь спрятала под подушку. Никто больше не должен об этом узнать.

Помощницы тоже проснулись. Увидев, как я прячу накидку, они тяжело вздохнули.

— Госпожа! Надо её вернуть, — сказали они.

Я в воздухе нарисовала иероглиф «вечером».

Они одобрительно кивнули. К слову, только так я могла с ними общаться: они немного знали грамоту — по крайней мере, повседневные иероглифы понимали точно.

Я вышла из комнаты и, дойдя до класса, помедлила. Поняла, что Ван Мин уже пришёл и ждёт меня за учительским столом. В этот момент меня снова охватила паническая атака — я развернулась на 180 градусов и решила не заходить в класс.

— Ли Минь! — позвал Ван Мин.

Моё сердце дрогнуло. Перед глазами всё ещё стояла сцена: гладкая кожа, по которой струятся капли воды. «Чёрт, чёрт, чёрт!» — проговаривала я про себя. Сейчас мне бы веер, чтобы скрыть смятение на лице.

Я вернулась ко входу в класс, прошла внутрь и села на своё место, опустив голову. Мне не нужно было поднимать её, чтобы понять: наставник сегодня крайне суров.

Он подошёл ко мне. Моё сердце затрепетало, ладони вспотели. Я ещё сильнее прикусила губу.

Ван Мин положил на мой стол листок и произнёс, не отрывая от меня взгляда — я буквально чувствовала, как он сверлит меня глазами:

— Напиши всё, что случилось вчера!

«Чёрт, как ему это написать?!» — пронеслось в голове. Вдруг все слова словно вылетели из неё напрочь.

Я взяла кисть, обмакнула в тушь и, тяжело вздохнув, поднесла к бумаге. Но как начать? Что писать?

Наконец вывела иероглифы: «Вчера я гуляла по саду одна».

Ван Мин стоял рядом и следил за каждым моим движением. Его дыхание оставалось ровным. Я продолжила: «Одноклассницы…»

И тут застряла. Я и вправду не помнила, как пишутся их имена. Мысли смешались, я почувствовала, что теряю нить. Бросив кисть на пергамент, закрыла лицо руками.

— Минь, успокойся! Я знаю, что ты бы не стала этого делать. Мне нужно, чтобы ты сказала, кто это сделал! — голос наставника смягчился, стал успокаивающим.

Но я по‑прежнему не знала, как пишутся имена одноклассниц, поэтому не отрывала ладоней от лица.

— Хорошо, не хочешь писать — я буду спрашивать, а ты кивай. Договорились?

Я кивнула.

— Ты вчера сама пришла в корпус учителей?

Я отрицательно покачала головой.

— Тебя заставили это сделать?

Я задумалась. Как объяснить? Меня не то чтобы заставили — просто швырнули, даже пнули. На спине до сих пор болит. Я показала пальцем в сторону выхода:

— Вы обе зайдите, — скомандовал Ван Мин.

Помощницы вошли в класс и поклонились.

Я указала на себя, потом на спину, затем протянула руки, обнажив запястья. На них отчётливо виднелись синяки — следы того, как три девушки скрутили мне руки и тащили к корпусу.

— Господин, — заговорила одна из помощниц, — на теле Ли Мень множество синяков, в том числе большой синяк на спине, будто её били.

Она опустила взгляд, не поднимаясь с колен, и склонила голову. Только сейчас я заметила, как ей стыдно и страшно — это явно читалось на её лице.

И лишь в этот момент до меня дошло, что могли подумать мои помощницы, увидев меня в накидке учителя, рухнувшую на пол, а потом — всю в синяках, в грязной и мокрой одежде…

«Ох, какой срам! Надеюсь, они не подумали, что это со мной наставник сделал! Я бы на их месте именно так и подумала… Кошмар! Что сейчас в их головах?»

— Это сделали Шуянь, Мосяо и Линьхуэй, — произнёс Ван Мин.

Я невольно вздрогнула: «Откуда он знает?» Подняла голову и мельком взглянула на наставника, но тут же отвернулась и кивнула.

— Вы обе свободны, — приказал Ван Мин. — Надеюсь, вам не нужно лишний раз напоминать, чтобы вы держали рот на замке и не распространялись о своей госпоже никому!

Его голос звучал грубо и жёстко. Помощницы закивали, покорно поднялись и вышли из класса.

— С этими тремя я сам разберусь, — сказал он, переводя взгляд на меня. Я по‑прежнему не смела поднять глаза на наставника. — Забудь всё, что случилось вчера. Я не буду вспоминать об этом инциденте.

Он отошёл от меня и сел за стол.

— Открой книгу с того места, где мы остановились, и выпиши все непонятные тебе символы. Принесёшь мне — разберём, — сказал он.

Моё сердце снова дрогнуло. «Вот так, просто: „забудь“. „Я сам разберусь“. Ладно, вполне по‑взрослому. Это просто стечение обстоятельств. Он прав. Если он уладил этот вопрос — или уже уладил, — то между нами этот инцидент не должен стать пропастью, через которую мы больше не сможем общаться».

Я открыла учебник и принялась читать. Переписывала те символы, которые мне были непонятны.

С тех пор я ещё долго не смела поднимать глаза на Ван Мина. Но он сдержал обещание: тех троих наказали.

Не знаю, как именно он это сделал, но, судя по разговорам в столовой, их родителей вызвали в школу. Им вынесли первое и последнее предупреждение: если девушки снова нарушат правила, их исключат.

Сказать, что я была довольна, — ничего не сказать.

Спустя несколько дней эти трое вернулись к учёбе. Они больше не доставляли мне проблем: перестали задираться и устраивать пакости.

Глава 5 «Пробуждение»

— Сегодня мы будем учиться не здесь, — сказал Ван Мин, стоило мне переступить порог класса.

Я, всё ещё не поднимая глаз на наставника, кивнула.

Мы вышли из помещения и направились в сторону мужского крыла. Когда мы с Ван Мином проходили мимо моих одноклассниц, я заметила взгляд Шуянь: она проводила нас с нескрываемой злобой, ещё сильнее исказив лицо.

«Кажется, или мне не кажется, что Шуянь злится на меня из‑за Ван Мина?» — подумала я.

Шаг Ван Мина ускорился, и я, потеряв нить размышлений, поспешила за ним.

Мужское крыло заметно отличалось от женского. Если у девушек были зал для игры на музыкальных инструментах, ткацкая мастерская и сад для занятий этикетом, то в мужском крыле располагались учебные корпуса, ипподром и целое футбольное поле — как я поняла, для отработки боевого мастерства.

Я остановилась на полпути и дождалась, когда Ван Мин заметит моё промедление.

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Ну что ты встала? — спросил он.

Я показала на себя, потом на окружающее пространство и изобразила в воздухе крест.

«Мне тут быть не должно!» — без слов дала понять я.

— Все ученики на занятиях, и в данное время тебе здесь находиться можно, — ответил Ван Мин. — Тем более я твой наставник, и мне решать, чему и как тебя обучать. Так что не перечь мне!

Я кивнула и последовала за учителем.

Мы дошли до ипподрома. Там уже стояла лошадь, будто бы ожидая нас.

— Сегодня будешь учиться ездить верхом.

«Меня учить ездить верхом? Да я и без тебя умею — ты бы знал, откуда я родом! Я не то что оседлать и прокатиться — я ещё минимум семь блюд из этого жеребца смогу приготовить!» — проговорила я про себя.

Видимо, Ван Мин всё же пытается загладить вину после того инцидента с купальней. Ведь я до сих пор не смотрю ему в глаза. Стоит лишь вспомнить ту сцену — и она тут же всплывает в голове. Если он уже мог бы забыть, то я ещё долго не смогу это пережить.

Не то чтобы я никогда не видела обнажённых мужчин или не бывала так близко с мужчиной. Но он начал мне нравиться ещё при первой нашей встрече. А после того, как я оказалась так близко к нему, лёгкая влюблённость переросла в нечто вроде безответной любви.

А мне, на секундочку, всего одиннадцать, а ему — больше. Ну сколько? Двадцать? Он учитель, наставник, а я — ученица. Какие уж тут чувства? Какая любовь?

Да, я влюбилась. Поэтому было сложно разграничивать учёбу и свои чувства. Проще не смотреть на него, чем встречаться взглядом, полным детской влюблённости. Особенно после той неловкой встречи в ванной.

Ван Мин взял коня за поводья, подвёл его ближе ко мне и начал объяснять, как называются части снаряжения. Я впитывала его слова, как губка, проговаривая их про себя, словно заученную поговорку.

— Ну а теперь давай прокатимся, — сказал он и протянул мне руку.

Я отмахнулась, показав, что справлюсь сама.

— Сама? Серьёзно? — удивился он. — Ну, вперёд!

Я схватилась за ремень — роста мне явно не хватало, чтобы дотянуться выше. Поставила ногу в стремя и толчком перебросила вторую через спину лошади. Ровно усевшись в седло, я оказалась выше своего наставника и могла гордо поднять голову, не переживая, что наши взгляды соприкоснутся.

— Умничка, — похвалил наставник и собрался вскочить на коня, чтобы сесть рядом.

Я потянула поводья и направила коня сделать несколько шагов вперёд, не позволив Ван Мину оказаться рядом со мной.

— Ты чего? — удивился он.

Я покачала головой, ясно давая понять, что не хочу, чтобы он садился рядом.

— Хорошо, тогда так пройдусь, — ответил Ван Мин и попытался потянуть за поводья.

Я лишь ухмыльнулась. У меня в планах было совсем другое. Ударив ногами по бокам коня и схватившись покрепче, я резко выдернула поводья на себя. Конь поднялся на дыбы и помчался вскачь, оставив Ван Мина позади.

— Постой! — закричал он, явно не ожидая, что я способна на такое.

«Учить кататься меня вздумал! Пусть теперь догонит!» — подумала я.

Я скакала на коне, периодически подгоняя его. Ветер трепал волосы за спиной, воздух свистел в ушах. Как же мне нравилось это ощущение — свобода!

Впереди показался забор. Я потянула поводья, заставляя лошадь повернуть. Она послушно следовала моим приказам. Сделав круг по ипподрому, я остановила коня около Ван Мина. Жеребец смирно замер рядом с бледным, чуть живым наставником. Казалось, за эти мгновения он прибавил в седых волосах.

Я лишь рассмеялась, понимая: скорее всего, он и впрямь не ожидал, что я умею кататься. Судя по моим маневрам на ипподроме, он явно подумал, что я вот‑вот упаду и разобьюсь насмерть.

— Слезай немедленно! — строго сказал он.

Я послушно опустилась на землю и виновато опустила голову.

— Значит, верхом ездить ты умеешь! Отлично! Что ещё я о тебе не знаю, Фа Ли Минь? — с ноткой сарказма проговорил Ван Мин.

«Ну, например, что я пришла вовсе не из этого мира. И единственная моя трудность здесь — незнание языка. Но благодаря тебе она успешно преодолевается», — подумала я, но не смела поднять глаза.

— Пошли, — сказал он, и мы направились к стрелковому полю. Ван Мин протянул мне лук: — Или ты и это умеешь?

Я вздохнула. «Конечно, умею! За свои тридцать лет я чем только не занималась. Стрелять — не идеально, но умею. На всех праздниках были не только песни и пляски, но и катание на качелях, езда верхом, но и стрельба из лука. Я ведь родилась в Азии — не в Китае, а по соседству, за горами всего за 4000 км от сюда плюс минус».

Но не стала разочаровывать наставника и отрицательно покачала головой. Если он так хочет научить меня стрелять, я с радостью прикинусь несведущей.

Я взяла лук в руки. Ван Мин показал, как его держать и как правильно натягивать тетиву.

— Ну, попробуй, — сказал он.

Я встала в указанную позу, взяла лук так, как он объяснял, достала стрелу, натянула тетиву, прицелилась и слегка отвела руку специально. Стрела со свистом улетела — и пролетела мимо цели.

Опустив лук, я повернула голову — и наконец наши взгляды встретились. Я растерялась и поспешно отвела глаза.

Его взгляд был острым и полным подозрения. От этого мне стало ещё не по себе.

— Ещё раз! — сказал Ван Мин.

Я снова встала в позу, прицелилась, натянув тетиву.

— Если промажешь вечером, можешь не приходить в библиотеку, — произнёс он.

С этими словами я выпустила стрелу и вопросительно посмотрела на учителя.

Наши взгляды снова встретились. Теперь он приподнял бровь и так же грозно смотрел на меня.

«Почему ты так со мной, Ван Мин? Что я опять сделала не так? Почему ты так на меня смотришь?» — пронеслось у меня в голове.

Он перевёл взгляд на мишень. Я посмотрела туда же — и увидела, что почти попала в цель.

«Ого, круто! Не в яблочко, но уже хорошо,» невольно вырвалось у меня.

Ван Мин скрестил руки на груди.

— Либо ты настолько быстро обучаешься и схватываешь на лету, либо у меня к семье Фа есть определённое количество вопросов.

Я тут же поняла, что допустила несколько ключевых ошибок. Действительно, откуда девочка из богатой семьи могла уметь стрелять из лука и ездить верхом, но при этом не уметь писать и читать?

Я пожала плечами и отдала лук обратно учителю.

— Ну, тогда я хочу кое‑что проверить ещё, — сказал он и направился к поединковой платформе.

Ван Мин протянул мне меч. Я нервно сглотнула — в горле пересохло. Вот тут я явно не справлюсь.

Взяв меч в руки, я поняла, что он оказался очень тяжёлым. Держать его остриём вниз я ещё могла, а вот поднять его вверх и тем более направить на наставника я бы не посмела.

Заметив моё смятение, Ван Мин остановился, забрал меч и дал мне в руки учебную палку.

— Вставай и сражайся, — сказал он.

«Сражаться? Но это же значит — смотреть на тебя… Ох, нет, я не смогу», — пронеслось у меня в голове.

Я держала палку, упорно не поднимая на него глаз. В этот момент я заметила, как Ван Мин рассёк воздух и направил оружие на меня. Я моментально отбросила палку, присела к земле и закрыла голову руками, ожидая удара.

Ван Мин остановился, не завершив удар, и отвел палку в сторону.

— Вставай! — резко сказал он. — Если всю жизнь позволять нападать на себя и не отбиваться, то рискуешь постоянно попадать в неприятности — вроде той, что случилась в прошлый раз!

«Вот это ты, учитель, по больному ударил!» — подумала я, поднимаясь на ноги.

На этот раз он снова вручил мне палку.

— Попробуй отбить мой удар! И подними наконец голову! Как ты будешь защищаться, не видя, куда я бью?

«Ох, этот парень сводит меня с ума! — пронеслось в голове. — Заставляет сердце биться чаще… Вот что значит первая любовь — по классике, в школьном возрасте и безответная. Хочется плакать от отчаяния.

В той жизни я тоже однажды безответно влюбилась — в одноклассника. Но всё быстро закончилось: он переехал и ушёл из школы, а я вскоре забыла об этом парне. Может, и здесь со временем это чувство пройдёт? Тем более я — взрослая женщина и должна держать себя в руках».

Пока я размышляла, Ван Мин нанес удар. Я отскочила и снова выронила палку.

Наставник тяжело вздохнул, поднял палку и снова протянул мне:

— Держи в руках. Это твой меч. Твоя защита. Не бросай из рук.

— Хорошо, хорошо, — закивала я, но снова опустила голову.

Казалось, Ван Мин разозлился куда сильнее, чем обычно. Он взял меня за подбородок и поднял мою голову — наши взгляды вновь встретились.

— Прекрати, прошу! Подними глаза — я тебя не испепелю взглядом.

Его слова звучали так тепло, а взгляд был уверенным.

— Я понимаю, тебе стыдно стоять со мной рядом. Поверь, мне тоже неловко — особенно когда ты прячешь глаза и не смотришь на меня. Для меня это было так же неожиданно, как и для тебя. И наши ощущения сейчас схожи. Если не можешь забыть, пусть это останется нашим секретом. Маленькой тайной, о которой будем знать только ты и я — и никто на свете. Всё, что случилось, уже произошло, и мы не сможем это исправить. Значит, придётся учиться жить с этим. Подними глаза, разозлись и сражайся! Ты же злишься на одноклассниц, которые издеваются над тобой?

Я отстранилась от него и покачала головой:

«Что мне злиться на мелочёвку? Ну гадюки и гадюки. На каждую распыляться — жизни не хватит.»

— Ты милосердная. Я бы злился после стольких издевательств над собой: втыкать иголки в циновку, рвать вещи, пачкать работы, даже ранить тебя струной… А их слова — разве они тебя совсем не ранят?

«Ого, ты так много обо мне знаешь! Я думала, этого никто не замечает. А слова… Я только сейчас начала улавливать смысл того, что они говорят. Да и в принципе мне было до этого неважно.»

— Я видел, как ты плакала тогда в саду. Тебе было больно. Разве ты простишь им всё?

« Ох, тогда… Ну да, плакала. Но теперь у меня есть ты, и мне есть с кем общаться. Поэтому всё остальное не имеет значения.»

— Ты меня удивляешь.

«Ой, я что‑то не то сделала? Я что‑то не то сказала? Постой, куда ты, Ван Мин!»

Он разворачивался и уходил.

«Нет, нет! Я буду с тобой сражаться, я не опущу голову!»

Я схватила палку и аккуратно ударила Ван Мина по плечу. Он развернулся и отбил удар, тут же вернувшись в стойку. Затем сделал взмах в мою сторону — я попыталась отбить, но у меня не получилось.

— Отлично! — сказал Ван Мин. — Если согласна учиться сражаться, я буду тебя учить!

« Я согласна!» закивала я.

«Учи, пожалуйста, сколько угодно и чему угодно… Только прошу, не уходи и не отменяй занятий в библиотеке!» — взмолилась я.

Ван Мин учил меня играть на цине, держать меч - и попутно помогал осваивать письмо и чтение. Ему понадобился всего несколько мечяцев, чтобы я научилась понимать речь. Как выяснилось, она была не такой уж сложной — и все мои прежние попытки выучить язык не прошли даром. Я прекрасно разбиралась в иероглифах, обладала неплохим словарным запасом — просто раньше у меня не было по‑настоящему хороших учителей.

Пока мы были вместе, он окончательно завоевал моё сердце — сердце одинадцатилетней девочки с душой тридцатилетней женщины. Я понимала, что он старше, что он мой учитель… Но всё равно влюбилась, как подросток: с восторгом и без оглядки. Я смотрела на него с таким восхищением, что порой казалось — во всём мире нет ничего, кроме него.

За короткий срок я прошла путь от детских книг до стихов и философских трактатов. А Ван Мин продолжал терпеливо разъяснять мне значение незнакомых иероглифов.

Глава 6 « Прощание»

На дворе снова просыпалась весна. Деревья потихоньку распускали цветущие почки, дни становились длиннее, а птицы радостно щебетали за окном, словно сообщая: совсем скоро станет ещё теплее. Зелёная травка уже пробивалась сквозь землю вместе с первоцветами. Ветер обнимал тёплым дуновением, а воздух наполнялся ароматом цветов. Незаметно для меня миновал целый год — прекрасный год, в течение которого я училась и познавала культуру и язык вместе с моим наставником Ван Мином. Казалось, это будет длиться вечно: запах бумаги и туши, его завораживающий голос, улыбка, взгляд… Моё сердце уже принадлежало наставнику. Я не смела его огорчать: всегда усердно готовилась к занятиям и внимательно изучала всё, что он мне преподавал. Сейчас он готовил меня к экзамену. Мне приходилось нагонять материал, который я пропустила, пока Ван Мин учил меня понимать и читать иероглифы. Но у него явно был талант к обучению: всё, что он говорил и рассказывал, глубоко оседало в моём сознании. Мне даже не нужно было читать книги — достаточно было выслушать его подробный рассказ, и урок усваивался на отлично. Я обожала его голос и манеру держаться. В отличие от других преподавателей, он не был монотонным: часто приводил собственные примеры, предлагал отгадывать загадки — в общем, делал занятия максимально интересными. Возможно, всё это казалось увлекательным лишь потому, что я испытывала к наставнику чувства, несвойственные ученику по отношению к учителю. Но эти чувства не тормозили меня — напротив, давали стимул развиваться и становиться лучше. Я понимала: нельзя вешаться на наставника и требовать от него большего. Как ни сильны были эмоции, дистанция и субординация должны сохраняться. Поэтому мои чувства выражались лишь в тяжёлом выдохе и томном взгляде — таком, каким смотрят в музее на прекрасное ювелирное украшение за стеклом, рядом с которым висит табличка «Не прикасаться». В памяти тут же всплывала история из детства. Нас часто водили по музеям, и там работала пожилая сотрудница — мы прозвали её «бабушка‑одуванчик»: её белые волосы действительно напоминали одуванчик, развеваясь во все стороны и придавая причёске круглую форму. Она строго говорила непослушным детям, пытавшимся потрогать экспонаты: «Деточка! Смотрим глазками! Ручками не трогаем!» Вот так и я могла лишь смотреть на наставника — но не прикасаться, даже не допускать мысли о том, чтобы переступить тонкую грань дозволенного и признаться в своих чувствах. Ни за что в жизни! И он, со своей стороны, оставался достойным наставником — никогда не позволял себе ничего лишнего. Хотя, признаться честно, мне порой хотелось, чтобы он позволил… Но это были лишь мои мечты. И вот осталось совсем чуть‑чуть до экзаменов. Я, как обычно, с утра летела в заветный класс к своему наставнику. Войдя в кабинет, я удивилась: Ван Мин всегда приходил раньше меня, но сегодня он опоздал. Это было совсем на него не похоже. «Может, заболел? Или что‑то случилось?» — забеспокоилась я. Сердце сжалось от тревоги. Странное, тревожное чувство разливалось по грудной клетке, сдавливало горло и наполняло тело тяжёлой истомой. «Так, успокойся! — мысленно приказала я себе. — Что за панические атаки на пустом месте? Возьми себя в руки! Сейчас он придёт!» И он пришёл. Но не в привычном преподавательском халате — в доспехах. «Почему? — недоумевала я. — Сегодня будем снова отрабатывать удары и стойки?» Ван Мин вошёл в класс и попытался искренне улыбнуться мне, но у него это явно не получилось. В его взгляде читались решимость и безумная печаль. Лицо оставалось суровым и непроницаемым. Он сел напротив меня и посмотрел прямо в глаза. «Пожалуйста, только не это! Прошу, не говори, ничего не говори!» — панически пронеслось у меня в голове. Нарастающая тревога предательски сковывала горло. Внутри становилось пусто, темно и страшно. Я не хотела слушать его. На глазах уже навернулись слёзы, но я держалась — ведь он ещё не произнёс ни слова. — Минь‑минь, — вдруг сказал он. Обычно он называл меня полным именем, а теперь — так мягко, словно обращался к подруге. От этих слов внутри всё задрожало ещё сильнее. — Мне нужно уехать. Меня вызывают. Я должен отправиться в гарнизон. Мой мир рухнул — земля ушла из‑под ног. Я раскрыла рот, а глаза мгновенно наполнились слезами. «Боль? — мысленно повторила я. — Я знала боль и раньше, но сейчас она стала в пять, нет, в десять раз сильнее». Каждое его слово разрывало сердце на миллион кусков, вышвыривая их вместе с кровью на пол. В этот миг я собралась с духом — хотела что‑то сказать, уже не боясь ошибиться, — но он перебил: — Сегодня нам придётся прекратить занятия. Вчера был наш последний урок. Я вновь попыталась что‑то произнести, но страх сказать не то заставил меня замолчать. Опустив глаза, я почувствовала, как по щекам хлынули слёзы. Боль пронзила всё существо; накатила немыслимая слабость и безграничное отчаяние. Я затрясла головой, не в силах поверить в услышанное. «Последний урок… Ты уедешь. А мы ещё встретимся? Почему мир так жесток?.. Я потеряю тебя навсегда. А как же та любовь, что все это время тлела в моём сердце? Хотя откуда тебе знать… Ты и не замечал её. Это я зря влюбилась. Но почему так невыносимо плохо? Почему хочется кричать во весь голос? И почему силы вдруг покинули тело?» Он мягко погладил меня по голове, словно маленькую девочку. «НЕТ!» — закричала я про себя, резко сбросив ладонь наставника. Вскочив, я выбежала из класса. Ноги сами понесли меня в комнату. Захлопнув за собой дверь, я бросилась к кровати. Там я нашла то, что хранила все это время: накидку, которую так и не решилась вернуть; платок, подаренный им в наш первый день знакомства (я оставила его себе, а для наставника сшила новый, украсив его цветочным узором — но так и не нашла смелости подарить). Руки дрожали, глаза застилали слёзы, губы стали солёными от них. Душа терзалась, сердце изнывало — но я взяла себя в руки и принялась писать всё, что хотела сказать, но не смогла. Судорожно отыскав лист бумаги, я развела чернила и начала писать. Пыталась изложить всё, что накопилось в душе, выразить слова благодарности — но строчки не складывались, а руки продолжали дрожать. И вот, после долгих мучений, я наконец написала письмо. Руки всё ещё дрожали, но я старательно выводила каждую букву, вкладывая в слова всю душу: «Наставник Ван Мин, благодарю вас за ваше терпение и за то, что вы были моим наставником всё это время. Я запомню всё, чему вы меня научили, и буду продолжать учиться. Я надеюсь, что мы скоро увидимся снова — и я смогу наконец сказать вам это лично, а не на листе бумаги. За этот короткий промежуток времени вы стали мне по‑настоящему дороги. Вы — единственный, кто смог понять меня и обучить. Прошу, возвращайтесь скорее. Я буду ждать вас всегда. И молиться за ваше здоровье каждый день». В порыве чувств я едва не добавила «Я люблю вас». Скорее всего, это просто гормоны — я ведь находилась в теле подростка. С трудом сдерживая себя, я завернула письмо в конверт, глубоко вздохнула и вышла из комнаты. Направившись в класс, я обнаружила, что учителя уже нет. Сердце сжалось от тревоги. Не раздумывая, я помчалась со всех ног, крепко сжимая в руках письмо, накидку и платок, который сама сшила для него, старательно вышив по краю нежный цветочный узор. Я догнала его уже у самых ворот школы. Он сидел на коне — в доспехах, с мечом за спиной, собранный и суровый. В этом облике он выглядел невероятно мужественно и величественно, и от этого сердце забилось ещё чаще. Ван Мин остановился и, жестом приказав сопровождающим ждать, спустился с коня и направился ко мне. Не в силах сдержать порыв, я бросилась к нему и обняла изо всех сил, уткнувшись лицом в твёрдую броню его доспехов. Тёплые слёзы текли по щекам, а в груди бушевала буря невысказанных слов. Трясущимися руками я протянула ему конверт и вещи. Он наклонился, осторожно вытер мои слёзы своей ладонью — и в этом простом прикосновении было столько теплоты, что на миг мне показалось, будто ничего не изменилось, будто он никуда и не уезжает. — Не плачь. Я обещаю — я вернусь! — его голос звучал твёрдо, уверенно. Он принял мой подарок, положил руку мне на плечо и добавил: — Сдай экзамен, отучись хорошо и достойно. Не подведи меня, слышишь? Я обещаю вернуться. А ты обещай стать настоящей учёной женщиной. Хорошо? Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В глазах снова потемнело от слёз, но теперь в душе затеплилась робкая надежда. Я кивнула головой и тяжело вздохнула. — Вот и умничка! — на его лице вновь появилась та самая, знакомая до боли улыбка. Пусть она была не такой яркой, как обычно, но даже этот слабый отблеск тепла согрел меня — и тут же пронзил новой волной страданий. Он снова сел на коня. Мгновение — и он уже в движении. Я стояла, словно пригвождённая к земле, и смотрела, как он уходит. Возможно — навсегда. Возможно — вернётся. А может, и нет… Эти «возможно» крутились в голове, заполняя мысли, множась, сталкиваясь друг с другом. Слёзы безостановочно текли по щекам, а сердце билось так часто, что казалось, вот‑вот захлебнётся в собственной крови и просто остановится. «Да пусть оно лучше остановится! — пронеслось в сознании. — Чем так бешено колотиться в груди…» Ноги подкосились. Я едва не упала прямо у ворот школы — и только чьи‑то руки удержали меня. Это были мои помощницы: оказывается, они всё это время стояли рядом. А я их даже не заметила. Глаза снова налились слезами. Они бережно взяли меня под руки и повели в комнату. Там, усадив на кровать, стали успокаивать — тихо, ласково, без лишних слов. Их прикосновения, их шёпот, их присутствие понемногу возвращали меня к реальности. Но внутри всё ещё бушевала буря — тихая, глухая, бесконечная. За то время, что я была с Ван Мином, мои помощницы стали понемногу со мной разговаривать. Оказалось, им было стыдно за то, что случилось со мной. Выяснилось, что девочка, отдавшая мне своё тело, упала со скалы и чудом выжила. Помощницы должны были сопровождать меня в том путешествии, но потеряли из виду. Когда они наконец нашли меня, я лежала без сознания, вся в крови, на грани смерти. Они понимали: моя немота и тяжёлое состояние — следствие их недосмотра. С тех пор они старались помогать мне изо всех сил: учились вместе со мной и ни на шаг не отходили. Их забота, поначалу скованная чувством вины, постепенно превратилась в искреннюю привязанность. Несколько дней я не выходила из комнаты. Отказывалась есть, не хотела вставать с постели, не желала переступать порог класса, где больше не было его. Пустота в учебных залах эхом отзывалась пустотой в сердце. Мне было невыносимо одиноко. Боль не утихала — она просто сменила форму, превратившись в глухую, тянущую тоску. Ван Мин был единственным человеком во всём мире, которого я по‑настоящему понимала. Он защищал меня, направлял, оберегал от невзгод. А теперь его не было рядом. «Что будет дальше? — крутилось в голове. — Смогу ли я вообще что‑то без него?» Сомнения, как ядовитые змеи, обвивали разум, лишая воли к действию. — Госпожа, скоро начнётся экзамен! Пожалуйста, вставайте! — умоляли меня помощницы, и в их глазах стояли слёзы. Их голоса, полные тревоги и сострадания, наконец прорвались сквозь пелену моего отчаяния. Я медленно подняла взгляд и увидела в их лицах не только вину, но и искреннюю заботу. Они боялись за меня, переживали, хотели помочь — и эта теплота постепенно растопила ледяной кокон, в который я себя заключила. «Ладно. Хватит. Чтобы я из‑за какого‑то парня так убивалась!» — твёрдо проговорила я про себя, резко вытерла остатки слёз со щёк и выпрямилась. В день экзамена я первым делом отправилась в храм. Тихо переступив порог священного зала, опустилась на колени перед алтарём. В полумраке мерцали масляные лампы, а воздух был пропитан ароматом благовоний. Я молилась за наставника, просила богов помочь мне сдать экзамены и присмотреть за Ван Мином. Я не знала наверняка, существует ли в этом мире магия, но верила — как верили все вокруг — в некую высшую силу, способную услышать мольбу и протянуть руку помощи. Эта вера, хрупкая, но искренняя, согревала сердце и придавала сил. После молитвы я направилась на экзамен. Одногруппники бросали на меня настороженные, недоверчивые взгляды. И правда — всё это время я занималась отдельно, под опекой Ван Мина, а не с ними. Нам раздали листы с заданиями. Я глубоко вдохнула, взяла кисть и начала писать. Строки текли плавно, но я не спешила — тщательно обдумывала каждое слово, взвешивала каждую мысль. Руки слегка дрожали, но не от страха, а от внутреннего напряжения: мне хотелось доказать не только себе, но и всем вокруг, что я способна на большее. Сдав работу, я вышла из класса с лёгким сердцем. Впереди ждали новые испытания: через день — экзамен по музыке, ещё через день — по этике. Поскольку я не могла говорить, для меня сделали исключение: все устные экзамены я сдавала письменно. К концу недели объявили результаты. Я стояла в толпе, затаив дыхание, пока преподаватель зачитывал имена. И вот — моё имя прозвучало вторым в рейтинге. На мгновение мир замер. Потом внутри вспыхнул тихий, но яркий огонь. Не торжество, не гордость — скорее облегчение и тихая радость. Я справилась. Справилась без него. И это значило больше, чем просто место в рейтинге. Это было доказательство: я могу идти дальше. Я была счастлива — безмерно, искренне, до дрожи в руках. Но в тот день радость моя стала вдвойне яркой: ко мне доставили письмо. Тонкий свиток с знакомой печатью, едва ощутимый запах воска и чернил — и сердце тут же забилось чаще. Развернув лист, я прочла строки, выведенные знакомым почерком: «Я поздравляю тебя с поступлением на второй курс и успешной сдачей экзаменов! Продолжай в том же духе! Я горжусь тобой, Минь‑минь». Слова будто согрели меня изнутри. В них не было ни намёка на формальность — только тепло, искренность и та особая гордость, которую я так ценила. На глазах невольно выступили слёзы, но на этот раз — не от боли, а от переполнявшего душу света. Не медля ни секунды, я схватила кисть и чистый лист. Руки слегка дрожали, но не от волнения — от нетерпения. Хотелось сказать так много, уложить в строки всю благодарность, всю радость, всё то, что копилось в сердце с момента его отъезда. Я писала быстро, но тщательно подбирая слова: «Наставник Ван Мин, благодарю вас за добрые слова! Ваше письмо стало для меня самым дорогим подарком. Я старалась изо всех сил, думая о том, что вы бы хотели увидеть в моих работах. Ваша вера в меня — мой главный источник силы. Жду с нетерпением новостей от вас и молюсь за ваше благополучие. С глубоким уважением и благодарностью, Минь‑минь». Перечитав написанное, я аккуратно свернула лист, запечатала его и тут же передала посыльному. Смотрела, как он уходит, и в душе расцветала тихая, тёплая надежда: скоро придёт новый ответ, а за ним — новые вести, новые слова поддержки. В этот момент я почувствовала: несмотря на расстояние, мы по‑прежнему связаны. И это давало силы идти дальше.

Глава 7 «Друг»

Экзамены остались позади, и многие разъехались по домам. Я, впрочем, в отчий дом не торопилась: где‑то в глубине души боялась, что приедет Ван Мин, а меня не будет. Поэтому я отправила родителям письмо, написав, что мне нужно некоторое время, чтобы подучиться и позаниматься на дополнительных занятиях, — так что меня ждать не стоит. Тоска по нему всё ещё жгла сердце. Надо же было так влюбиться в наставника! «Ну да ладно, — подумала я. — Поплачу — и пройдёт. Тем более это детская влюблённость, ничего серьёзного ждать не приходится. Вырасту — забуду про любовь к нему, ещё и смеяться буду: какая я была глупая, наивная девчонка». Вечером я вышла из спальни и направилась на тренировочное поле. Пока никто не видит, я периодически лупила палкой по манекенам — так, как учил Ван Мин. Это неплохо помогало справиться с негативом: усталость приходила быстрее, а сон становился слаще. Зайдя на плац, я сжала в руке тренировочную палку и нанесла несколько ударов по манекенам — раз за разом, всё яростнее. Наконец я вошла в ритм и с силой ударила последний манекен. Он вдруг взвизгнул — и я отпрыгнула. — Ай‑яй, больно! Ну вы что?! — раздался голос. Я пригляделась и в свете луны заметила: очень худенький парень был привязан к манекену и словно слился с деревянной куклой. Я испугалась, подошла поближе и принялась развязывать его. «Кто же так издевается над людьми?!» — с тревогой подумала я. Когда мне удалось помочь парню выбраться, я поклонилась ему в знак извинения за удар. — Да брось ты кланяться! Ну ударил — с кем не бывает? Тем более ты же не со зла, — сказал он. Я кивнула и внимательно посмотрела на парня. — Меня зовут У Чуян. А тебя? Я молчала, не смея произнести ни слова. — Ты что, не говоришь? Я помотала головой. — Ох, ты самая немая из всех девушек корпуса, да? Я одобрительно кивнула. — Ты не должна быть здесь в это время. Я жестами показала на него и на куклу. — Да, я тоже не должен быть здесь, но так сложились обстоятельства, — он сел на песок и склонил голову. Я присела рядом и утешающе погладила его по спине. — Спрашиваешь, кто это сделал? — У Чуян будто не замечал, что я молчу: он сам задавал вопросы и сам на них отвечал. — Здесь не просто школа, а школа для детей чиновников и вельмож. Такие, как я, тут не в почёте. Он посмотрел на меня: — Потому что я не сын главной жены, а всего лишь сын наложницы. Да, отец относится ко мне с любовью и заботой, даже в школу определил вместе с братом. Но он — элита, а я… В их глазах я просто отброс общества. Он тяжело вздохнул: — Целый год брат издевался надо мной. И вот — финальная его выходка: он приказал оставить меня здесь и уехал домой без меня. Честно говоря, я боялся, что до утра замёрзну и умру. Я снова с заботой похлопала его по плечу. — Так как же тебя зовут? Я провела палкой по песку и начертила иероглифы своего имени. — Фа Ли Минь? Ого, необычное имя! У нас тебя называли немой. Ты — ученица самого Ван Мина? Высшая честь — побывать его ученицей! Я вопросительно посмотрела на У Чуяна. — Ну, он — лучший ученик и выпускник этой школы. Был здесь своего рода учителем, но учеников не брал. Ты — единственная. Нет, он преподавал нам военное дело, но в основном заменял учителя. Он очень строгий: заставлял наизусть декламировать тактики битв. До сих пор мурашки от него! Но методы у него действительно действенные — запоминалось быстро. Я невольно разулыбалась. — Надо же, он тебя приводил сюда! Я помню: вы проходили мимо моего класса. Значит, он учил тебя фехтовать? Это вообще высшая степень! Все хотели учиться у него, но, увы, только старшие ученики были достойны встать с ним в пару и сразиться. Говорят, он мог одним ударом ранить и уничтожить. Неудивительно, что его отправили на границу. Думаю, он сразу дослужится до генерала. От его слов мне стало немного грустно. Если война затянется, мы точно не скоро увидимся. — Ты чего? Такие, как он, не умирают. Он — как бог войны, непобедим! А судя по твоему удару, он и тебя неплохо обучил. А ты сможешь мне показать несколько приёмов? Я одобрительно кивнула. — Значит, будем тренироваться вместе! — Он протянул мне руку. Я подала ему свою. У Чуян рассмеялся: — Ты смешная и интересная! А я слышал, что ты нелюдимая… Но с тобой очень интересно пообщаться. Я разулыбалась ещё сильнее. «Да, со мной комфортно — я ведь не перебиваю твой поток слов. А ты — редкостный болтун!» Я жестами показала, что пора спать: сложила ладони и положила на них голову. — Да, точно, уже поздно, пора идти. Как насчёт завтра — попрактиковаться и поболтать? Я одобрительно кивнула и нарисовала на песке иероглиф «вечер». Он кивнул: — Отлично! Тогда вечером здесь встретимся. …Мы встретились гораздо раньше, чем планировали: столовая на каникулах не работала, и мы с помощницами направились из учебного заведения в деревушку, окружавшую нашу школу. Там кипела обычная жизнь. Деревушка была небольшой, но в ней имелись постоялый двор, кузница и нечто вроде забегаловки — я бы назвала её местной «кофейней». Внутри было немного посетителей; подавали в основном простые деревенские блюда: кашу, суп. Конечно, изысканного разнообразия здесь не встретишь, но еды вполне хватало, чтобы перекусить и не остаться голодным. Мы расположились за столом. Мои помощницы заказали еду для себя и для меня. И тут появился У Чуян. — О, Ли Минь! Привет! — Он заметил меня с другой стороны улицы, моментально подбежал и уселся рядом за стол. — Кушаешь? Я с тобой, не против? Я улыбнулась. «Ну раз ты уже сел за стол, то и разрешения, пожалуй, мог бы не спрашивать», — подумала я. Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Я тоже очень голоден. Вот у меня дома на завтрак… Казалось, у него не иссякал поток слов. Он говорил обо всём на свете. За один приём пищи я, похоже, узнала весь его распорядок дня, всех родственников, меню их дома, род занятий отца и все сплетни семейства. Когда мы уже шли к корпусу, он наконец вспомнил, что в диалоге положено задавать вопросы. — А в столице так же? — спросил он. Я вопросительно посмотрела на него, пытаясь уловить суть: я давно потеряла нить его повествования. — А, да, я забыл! Неудобно так… Как тебе со мной говорить? Получается, я говорю, а ты молчишь. Так ведь неправильно — друзья должны общаться. «Друзья?» — подумала я. — «Ты так быстро сделал меня своим другом! Ведь с момента нашего первого разговора ещё и суток не прошло. В моей прошлой жизни я так легко заводила друзей только в детском саду. Пару слов, игрушка или конфетка — и вот вы уже «друзья навек». А спустя какое‑то время я даже не могла вспомнить, как звали того мальчика или девочку, с кем «дружила». Я лишь пожала плечами, глядя на У Чуяна. — Ну ничего! Может, тебе носить с собой бумагу и кисть? Для общения! — предложил он. Я рассмеялась: «Ага, и стол для письма! У меня ведь две помощницы — пусть носят всё это за мной». — Да, ты права, писать на весу неудобно — я пробовал. Значит, придумаем что‑нибудь другое. Он ненадолго задумался и продолжил: — Знаешь, я встречал людей, таких как ты. Они общались друг с другом с помощью жестов. Может, нам придумать свои жесты для общения? Я задумалась. В принципе, идея неплохая. В моём мире неговорящие и неслышащие люди прекрасно обходились жестами — почему бы и нам не попробовать? Мы уселись в саду и принялись придумывать жесты. Смеясь, показывали друг другу новые знаки, придумывали им названия. Но вскоре выяснилось, что у моего нового друга крайне короткая память. К вечеру половина жестов, которые мы придумали, уже вылетела у него из головы. Когда я показывала какой‑нибудь знак, он вопросительно смотрел на меня, почесывал затылок и неуверенно бормотал: — Ты показываешь дерево или корову? Я забыл! А я‑то имела в виду совсем другое — что пора идти на тренировку. Я печально вздохнула и указала в сторону мужского корпуса. — Я не хочу уходить! Мы ещё должны тренироваться, или ты забыла? — искренне удивился У Чуян, явно не понимая моих намёков. «Ты такой глупый!» — мысленно воскликнула я. — «Забыл всё, что мы вместе придумали и выучили! Болтун до мозга костей — много говорит, но ничего не помнит!» К концу тренировки У Чуян сел передохнуть, еле дыша. Он принялся повторять жесты один за другим, видимо, пытаясь что‑то сказать. Но его движения были настолько сбивчивыми, что я совершенно ничего не поняла. Когда он наконец отдышался, то произнёс: — Я понял! Нам нужно придумать что‑то, что поможет тебе писать на весу. После тренировки я совсем не помню, что мы придумали! — признался он. Я задумалась над его словами. Подобное приспособление существовало в моём мире. Осталось лишь воссоздать его здесь. Вернувшись домой, я разложила бумагу и принялась рисовать. Начертила карандаш, подробно обозначив его состав: дерево и твёрдая тушь. Я напрягала память, пытаясь вспомнить, как по‑китайски будет «графит». В сущности, этот чёрный след от туши и был тем самым графитом, который мне нужен. Но как отделить от него нужный кусочек и поместить в тонкий деревянный брусок? В голове уже роились идеи, но для их воплощения требовались мужские руки. Утром мы снова встретились с У Чуяном за завтраком. Я показала ему свой набросок изобретения. Он задумчиво посмотрел на рисунок и спросил: — А как ты тушь туда засунешь? Или целый брусок? Я взглянула на него и тяжело вздохнула. — А, ну да… Брусок — это, пожалуй, слишком много. Тут ты права. Но в принципе мы можем поискать что‑нибудь в мастерской. Я удивлённо подняла глаза: «Мастерская? В школе есть мастерская?» -пронеслось в голове. — Конечно, есть, — заметив мой взгляд, произнёс У Чуян. — После завтрака я тебя провожу. И действительно, в помещениях, где обучались юноши, находилась мастерская — с инструментами и всеми необходимыми приспособлениями для ручной работы. У Чуян показал мне круглые деревянные бруски, лежавшие на столе: — Можешь выбрать любой, они ничьи. Может, что‑то пригодится тебе. Я подошла, взглянула и мысленно хмыкнула: «В прошлом на уроках труда мальчики тоже мастерили скалки. Здесь, видимо, юношей тоже учат шлифовать палки». Ничего из предложенного не подходило — всё было слишком крупным. Для карандаша, пожалуй, сошло бы, только если бы я собиралась учиться писать бревном. Я жестами показала, что нужен кусок поменьше и потоньше. У Чуян удивлённо посмотрел на меня, развернул мой чертёж: — Ты хочешь сказать, он должен быть вот таким маленьким? Я кивнула: «Конечно, я нарисовала в масштабе 1:1. А ты что думал?» Он почесал голову и с серьёзным видом огляделся в поисках чего‑нибудь подходящего. — Хорошо, я подумаю. А ты тогда принеси камень, чтобы сразу сделать то, что ты хочешь! Я сбегала в свою комнату, забрала чернильный камень и вернулась в мастерскую. У Чуян уже выпиливал одну из скалок, придавая ей нужный размер. Я наблюдала за его стараниями. Спустя некоторое время у него получился квадратный брусок примерно подходящего размера. Я остановила его, показав, что нужно разделить заготовку на две половины. — Зачем? — спросил он. Я попыталась объяснить, но он ничего не понял. Чтобы не спорить, сделал так, как я просила. Мы провозились до самого вечера. Руки, волосы и одежда оказались измазаны тушью и клеем, пальцы липкие от опилок… Но мы по праву могли гордиться собой: мы заново изобрели карандаш!

Глава 8 «Птица»

Каникулы с моим новым другом У Чуяном пролетели незаметно. Снова двор учебного заведения наполнился учениками, классы — новоприбывшими студентами. Мы теперь второкурсники. К привычным занятиям в расписании добавились литература и дополнительный предмет — изучение трав. В первый же день меня в галерее, ведущей к нашему классу, встретила Шуянь. — Ну что, твой защитник уехал? Кто теперь будет с тобой нянчиться? — с нескрываемой ненавистью произнесла она. Я промолчала. Что тут ещё сказать? Да, Ван Мин уехал. Но «защитник» — это ты сильно перегнула. Он лишь однажды встал на мою защиту — и то после того, как ты столкнула меня с ним в ванной. С другой стороны, я даже благодарна тебе за это: мы сблизились с наставником, и это были самые прекрасные дни в моей жизни здесь. — Всё ещё молчишь? Ну ничего, ходи и оборачивайся. Ты долго здесь не проучишься! Я сделаю всё, чтобы тебя вышвырнули отсюда, — бросила она и, развернувшись, направилась в класс. «Ох, как страшно! Меня выгонят из школы… Боюсь‑боюсь», — мысленно передразнила я её. Занозистая стерва. Язва… Но почему? Почему она так вцепилась в меня? Я веду себя спокойно, никого не трогаю, а она словно яд распыляет в воздухе — и дальше идёт. Ну и что с того? Хочешь испортить мне жизнь? Пожалуйста. Удобно издеваться над теми, кто не может ответить, правда? Я медленно шла в класс, погружённая в свои мысли. В голове то и дело всплывали слова Шуянь — резкие, ядовитые. Но я старалась не зацикливаться: впереди первый урок, а переживания лишь отнимают силы. Кабинет литературы встретил меня приглушённым светом из высоких окон и запахом старых книг. У доски стоял профессор Лян — невысокий, подтянутый мужчина с проницательными глазами и аккуратной седой бородкой. Он всегда держался с достоинством, но в его взгляде читалась теплота, будто он видел в каждом ученике не просто студента, а будущего поэта. — Доброе утро, уважаемые второкурсники! — его голос, мягкий, но уверенный, тут же собрал внимание всего класса. — Рад видеть вас после каникул. Сегодня мы начнём с малого, но важного — с основ поэзии. Он взял со стола томик стихов, бережно раскрыл его и прочёл несколько строк — мелодично, с расстановкой. Каждое слово звучало как нота в тихой мелодии. — Обратите внимание на ритм, на игру звуков, — пояснил профессор Лян, закрывая книгу. — Стих — это не просто слова на бумаге. Это дыхание, это пульс, это отражение души. Мы разберём виды рифм, размеры, приёмы. Но главное — почувствуйте, как рождается строка. Следующие полчаса пролетели незаметно: профессор объяснял, показывал примеры, задавал вопросы. Кто‑то записывал, кто‑то задумчиво смотрел в окно, пытаясь уловить ту самую «музу». — И ещё одно важное объявление, — сказал профессор Лян в конце урока, когда мы уже начали собирать тетради. — В конце семестра пройдёт конкурс на лучший стих среди второкурсников и третьекурсников. Это отличная возможность проявить себя, попробовать силы. Надеюсь, многие из вас примут участие. Я лишь махнула рукой, проговорив про себя: «Пусть те, кто лучше разбирается, и участвуют. Мне и без этого проблем хватает». Китайская рифма никак не хотела укладываться в моей голове. Я ведь только недавно начала уверенно читать и понимать речь. Какие уж тут стихи… После обеда наступил урок по изучению трав. Занятия вела госпожа Вэнь — высокая, стройная женщина преклонных лет с безупречной осанкой и сдержанной грацией. Её седые волосы были аккуратно собраны в низкий пучок, а строгие очки в тонкой оправе придавали облику дополнительную солидность. Кабинет напоминал маленькую аптеку: вдоль стен тянулись полки с пучками засушенных растений, стеклянными сосудами и деревянными коробками. Воздух пропитался терпким ароматом трав — смесью мяты, полыни и чего‑то неуловимо пряного. Госпожа Вэнь встала у доски, сложив руки перед собой, и начала урок ровным, почти монотонным голосом: — Сегодня мы изучим три ключевых растения: пустырник, зверобой и тысячелистник. Знание их свойств жизненно важно для любого целителя. Пустырник успокаивает сердце и разум, но при избытке может вызвать сонливость. Зверобой укрепляет дух и прогоняет тоску, однако его нельзя сочетать с некоторыми другими травами. Тысячелистник останавливает кровь, но требует точного дозирования. Она подошла к столу, на котором стояли три стеклянных сосуда с засушенными растениями, и взяла первый. — Кто скажет, почему пустырник называют «стражем сердца»? В классе повисла тишина. Я попыталась сосредоточиться, но монотонный голос учительницы и душный аромат трав действовали как снотворное. Глаза сами собой слипались, а мысли расплывались. «Я знаю ответ, — пронеслось в голове. — Пустырник регулирует сердцебиение, снимает тревожность, но его сила — в умеренности. Передозировка превращает лекарство в яд». Но произнести это вслух я не могла. Мой голос навсегда остался безмолвным. Госпожа Вэнь поставила сосуд на место и взяла следующий. — Зверобой. Его жёлтые цветы легко узнать. В старину говорили, что он впитывает силу солнца и отдаёт её тому, кто в ней нуждается. Но помните: даже самое доброе растение может стать опасным, если не знать его природу. Я мысленно кивнула. Как же хочется поднять руку, ответить, показать, что я слушаю и понимаю! Но вместо этого лишь сжала пальцы под партой, стараясь не задремать. — Травы — это не просто растения, — продолжила госпожа Вэнь, обводя класс строгим взглядом. — Это инструменты, требующие уважения и знаний. Ошибки здесь могут стоить жизни. Её слова прозвучали как предупреждение. Я выпрямилась, пытаясь стряхнуть сонливость. Может, урок и казался скучным, но теперь я понимала: за монотонной речью скрывалась серьёзность, которой нельзя пренебрегать. «Я буду внимательна, — пообещала я себе. — Даже если не могу говорить, я могу учиться». Выходя из кабинета, я почувствовала резкий толчок в спину — это Шуянь. Я упала на пол, а мой блокнот и карандаш, которые я теперь всегда носила с собой, разлетелись в разные стороны. — Что это? — насмешливо спросила Шуянь, обойдя меня. Она схватила карандаш и блокнот. — Это что за уродство? Ты решила шпильку себе сделать? Или кто‑то подарил? Она покрутила карандаш в пальцах. Я поднялась, отряхнулась и молча посмотрела на неё. Я не злилась — скорее ощущала глухое раздражение. Протянув руку, я твёрдо, без слов потребовала вернуть мои вещи. Но Шуянь проигнорировала мой молчаливый запрос. — Так, а это что? — Она принялась листать блокнот, явно надеясь найти что‑то компрометирующее. — Ты тут пишешь любовные записки своему наставнику? «Юная леди, вам не стоит лезть туда, куда вас не просят!» — вспыхнуло у меня в голове. Но я лишь тяжело вздохнула. Опыт подсказывал: с такими надменными особами лучше не показывать эмоций. Пусть делают что хотят — рано или поздно им это надоест. Шуянь продолжала листать страницы, но, не обнаружив ничего интересного, презрительно хмыкнула. Конечно, что она могла найти в моём блокноте? Это ведь расходный материал: листы отрывные — написала, оторвала, отдала. Бумага ценилась высоко, поэтому использованные листы замачивали и перерабатывали в новые. Блокнот получился почти бесконечным. Листы были грубоватыми, а самодельный карандаш — ещё не до конца доработанным: он мог писать, но порой рвал бумагу. Мы придумали его вместе с У Чуянем во время каникул. Он не всегда понимал мои жесты, и мне приходилось много писать, объясняясь на бумаге. Но мы часто гуляли по окраинам местного городка, а носить с собой тушь и кисти было крайне неудобно. Как попаданка, я легко придумала карандаш и блокнот — это оказалось не такой уж сложной задачей. Шуянь явно кипела от негодования — в блокноте она не нашла ничего интересного. В порыве злости она швырнула его в ближайший фонтан, туда же полетел и мой карандаш. — Бесполезные вещи! Я помогла тебе их выбросить! Скажи мне спасибо, — бросила она и, развернувшись, направилась к классу. Я обречённо вздохнула и подошла к фонтану. Закатала рукав повыше и потянулась за вещами. Надо было дождаться, пока все уйдут, — вот моя ошибка. Верные подруги Шуянь подкрались сзади, толкнули меня в воду. Я перелетела через ограждение и с громким плеском рухнула в фонтан, запутавшись в платье. Кое‑как перевернулась, чтобы сделать вдох и сесть ровно. Раздался издевательский смех Шуянь: — Ты тоже бесполезная! Может, тебе стоит задуматься о своей никчёмности? Букашке не место рядом с птицами. Она сложила руки на груди, глядя на меня с презрением. «Ох, как ты поёшь, птичка… Смотри, как бы букашка тебе поперёк горла не встала!» — мысленно ответила я. Нащупав в воде блокнот, я поняла: он уже насквозь промок и размяк. Карандаш развалился надвое, грифель пришёл в негодность. «Действительно, теперь это проще выкинуть», — с досадой подумала я. Выбравшись из воды, я ступила на сушу. Платье отяжелело, прилипая к телу. Единственным утешением было то, что это было последнее занятие на сегодня. Я направилась в свою комнату. Зайдя в комнату, я едва переступила порог — мои помощницы, Цзыюань и Мэнсинь, тут же кинулись ко мне с встревоженными лицами. — Госпожа, что случилось? — защебетали они одновременно, обещая заботу в каждом движении. Цзыюань, старшая из них, с тревогой окинула взглядом моё промокшее платье, от которого на полу уже начала образовываться небольшая лужица. Не дожидаясь ответа, она метнулась к шкафу и достала сухое одеяние — мягкий шёлковый халат небесно‑голубого цвета, вышитый серебряными облаками. Мэнсинь, тем временем, подбежала с полотенцем. Её тонкие пальцы дрожали от волнения, пока она осторожно промакивала мои мокрые волосы. Я хотела отмахнуться, уйти в себя, спрятаться от их забот все равно рассказать им я ни чего не могла, да и в принципе не хотела. Цзыюань не стала допытываться. Она молча помогла мне снять тяжёлое, прилипшее к телу платье, поддерживая за плечи, чтобы я не поскользнулась на мокром полу. Её движения были точными, выверенными — годами отточенная привычка заботиться о госпоже. Пока Мэнсинь бережно расчёсывала мои волосы, Цзыюань аккуратно надела на меня сухой халат, завязала пояс и поправила складки ткани. — Сейчас принесём вам чай с жасмином, — деловито объявила Цзыюань, уже направляясь к двери. — Он согреет и успокоит. — И немного рисовых пирожных, — добавила Мэнсинь, улыбаясь. — Они всегда поднимают настроение. Их забота, простая и искренняя, вдруг заставила меня почувствовать, что я не одна. Что даже после всего этого дня есть место теплу и человеческому участию. Я легла в кровать, пытаясь согреться. Мысли невольно вернулись к Ван Мину. С тех пор как он уехал, от него не было ни единого письма. Я сама писала ему несколько раз. В последнем послании подробно рассказала, что подружилась с Чу Янем, как он мне помог и как мы вместе придумали способ общения. Но ответа так и не последовало. Теперь меня всё сильнее тревожила мысль: что‑то случилось с Ван Мином. Иначе почему он проигнорировал моё письмо? Без него было невыносимо тоскливо. А с началом учёбы эта тоска лишь усилилась — в суете будней одиночество ощущалось ещё острее.

Глава 9 «Песок»

- Как такое могло произойти? — спросил У Чуян, когда вечером я показала ему то, что осталось от блокнота и карандаша. Я обречённо вздохнула. — Ничего страшного. Дай мне несколько дней — я всё переделаю и отдам тебе. Подумаю, как защитить эти вещи от влаги. Может, маслом покрыть? Я отрицательно покачала головой и жестами объяснила, что писать на промасленной бумаге не получится. — Тогда самопишущую кисть придётся получше склеить. И что‑то придумать, чтобы внутренность не размокала от воды. Я кивнула, показав жестами, что это будет замечательно. — В общем, не расстраивайся! У меня сегодня тоже день не задался. Завтра придётся писать самостоятельную по литературе — про поэтов. Я удивлённо посмотрела на У Чуяна. У меня тоже была литература, но о самостоятельной речи не шло. — Учитель нас наказал за то, что мы плохо себя вели. Вот поэтому. Поможешь? Я пожала плечами, затем встала и направилась к библиотеке, жестом приглашая Чуяна следовать за мной. В библиотеке мы устроились за столом. Я протянула ему свиток и учебник. — Ты предлагаешь мне заранее написать самостоятельную? — догадался он. Я одобрительно кивнула. — Не получится, — вздохнул У Чуян. — Учитель будет следить, кто что пишет! — А если он тему поменяет и каждому даст разную? Что тогда? Я задумалась. Выход был один — сделать шпаргалку! Но как объяснить У Чуяну, что это такое? Проще показать на деле. Я развернула пергамент, взяла кисть, открыла учебник и принялась максимально мелко записывать ключевые заметки. — Да с твоей самопишущей кистью это было бы куда удобнее, — заметил У Чуян. — Подождёшь немного? Я быстро! С этими словами он выскочил из библиотеки. Я с удовольствием погрузилась в чтение: открыла раздел о поэтах, внимательно изучила параграф, а затем принялась искать дополнительную информацию. Вскоре на столе выросли стопки книг — я методично пролистывала каждую, выискивая полезные факты. Спустя какое‑то время в зал вошёл У Чуян — довольный, хоть и по локоть вымазанный в туши. В руках он держал новый карандаш. — Не такой, как был, но я старался! — с гордостью произнёс он. Я улыбнулась и, склонив голову в лёгком поклоне, приняла подарок. Затем быстро написала несколько шпаргалок, сложила их гармошкой и показала У Чуяну, как пользоваться ими незаметно. Его глаза засияли от радости. Он порывисто двинулся ко мне, явно собираясь обнять, но я мягко остановила его, указав на пятна туши на его одежде. — Обещаю: завтра, после самостоятельной, я сделаю тебе самую лучшую самопишущую кисть! — горячо заявил он. — И сделаю столько, что тебе до конца жизни хватит! На следующий день Чуян выглядел ещё более подавленным. — Ты представляешь?! Твоя чудесная идея помогла — я написал почти всё, но меня спалил брат и рассказал преподавателю, что я списал! Теперь меня ждёт наказание: придётся переписывать параграф двадцать раз. Из‑за этого вечером не смогу с тобой встретиться. И с кистью придётся подождать… Я подбадривающе похлопала его по плечу. «Ну ладно, потерплю — не страшно!» — подумала я. — Вот бы можно было сделать такую вещь, которая видела бы, что творится за спиной! — вздохнул Чуян.«Да, было бы прикольно зеркало заднего вида…» — мелькнуло у меня в голове. Я вспомнила, как буквально недавно оказалась в фонтане из‑за собственной неосмотрительности. Эта мысль зацепила — идея зеркала заднего вида всё крутилась в сознании, обрастая деталями. Вскоре наступил урок по травам. Учитель вывел нас из класса, и мы направились в соседний лесок. Тропинка вилась между стройными соснами и густыми зарослями можжевельника, а воздух был напоён смолистым ароматом и свежестью. Недалеко от горной речки преподаватель начала рассказ о корешках: где их искать, как отличить одно растение от другого. Ее тихий, размеренный голос словно сливался с окружающим пространством — с шелестом листвы, пением птиц и неумолчным шумом реки. Я невольно оглянулась на реку. Вода стремительно бежала, разбиваясь о гладкие камни, а чуть дальше, у небольшой запруды, успокаивалась — здесь она уже не неслась бурным потоком, а мягко колыхалась, образуя крошечный песчаный пляж. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, рассыпая по водной глади золотые блики. Вокруг царила удивительная гармония: стрекотали кузнечики, порхали разноцветные бабочки, а где‑то в вышине парил ястреб, распластав крылья. Запах влажной земли, трав и речной свежести наполнял грудь, заставляя на миг забыть обо всех неприятностях. Учитель присела на корточки возле невысокого кустика с узкими листьями и бережно раздвинул траву: — Смотрите внимательно. Вот этот корешок легко спутать с соседним растением, но у него чуть более светлый оттенок и характерный изгиб… Мы склонились ближе, вслушиваясь в каждое слово и вглядываясь в детали. Природа вокруг словно помогала нам учиться — каждый шорох, каждый луч солнца будто подчёркивали важность момента. Но меня манил тот заветный уголок с речкой. Песочек, волны, море, пляж, пальмы… «Ох, теперь я никогда не смогу побывать на пляже, — мысленно вздохнула я. — Не буду пить коктейли у бассейна, не буду нежиться в купальнике под солнцем…» Череда ностальгических мыслей вдруг резко свернула к реальности — к речной глади, мерцающей под полуденным солнцем. Взгляд невольно задержался на золотистом песке у запруды. Кварц… песок… стекло. Стекло и серебро — равно зеркало!Внезапная идея вспыхнула, словно искра: «А смогу ли я сделать зеркало? Тогда и правда можно будет наблюдать, что творится за спиной!» Я принялась мысленно выстраивать план. Для начала — получить стекло из песка. В теории всё просто: расплавить песок — и вот оно, стекло. Осталось найти печь и человека, который поможет с плавкой. После занятий меня будто подхватил вихрь вдохновения. Я почти летела к тому самому месту у реки, где мы были на уроке трав. Там, у запруды, лежал именно тот песок, который мне нужен. «Так, для начала надо промыть и отсеять — мелкий песок плавить будет удобнее», — рассуждала я про себя. Подойдя к воде, я зачерпнула песок ладонями. Мокрая масса приятно холодила кожу, а сквозь пальцы просачивались мельчайшие крупинки. «Молодец, — мысленно похвалила себя. — А куда складывать? Не в рукавах же нести…» В голове быстро сложилась цепочка: ткань — ведро — сито. «Просею, очищу — и принесу в школу». Идея настолько захватила меня, что я, не медля ни минуты, помчалась обратно в школу. Нашла своих помощниц и жестами объяснила, что мне нужны ткань, ведро и сито. Цзыюань и Мэнсинь переглянулись, но, привыкшие к моим необычным запросам, не стали расспрашивать — молча отправились на поиски. Вскоре я уже снова стояла у речки, вооружённая всем необходимым. Устроившись у самой воды, я расстелила ткань, взяла ведро и принялась за работу. Зачерпывала песок, опускала его в речную воду, осторожно промывала, позволяя грязи и мелким камешкам уплыть по течению. Затем перекладывала отфильтрованную массу на ткань, давая воде стечь. Солнце пригревало спину, ветерок доносил свежий речной аромат, а я методично повторяла движения, полностью погрузившись в процесс. «Для того чтобы всё получилось, песок должен быть идеально чистым, — напоминала себе. — Иначе стекло не выйдет». Вода струилась между пальцами, унося с собой всё лишнее, а в ведре постепенно росла горка чистого, сверкающего на солнце песка. Каждый промытый ком укреплял мою уверенность: у меня получится. — Таракашка, ты решила, что ванной учителя и фонтана тебе мало? Теперь в речке хочешь найти себе пристанище? — раздался за спиной ехидный голос Шуянь. Я не отрывалась от своего занятия — продолжала промывать песок в речной воде. Течение мягко омывало ладони, унося мелкие частицы грязи, а я методично перетирала песчинки между пальцами, проверяя их чистоту. — Смотрите, она совсем из ума выжила! Песок моет в реке! — ещё громче провозгласила Шуянь, привлекая внимание своих приспешниц. Они собрались полукругом, скрестив руки на груди, с насмешливыми улыбками наблюдая за мной. — Хочешь, открою тебе маленький секрет? — продолжила Шуянь, делая шаг ближе. — Грязь, если она грязь, водой не отмоешь. Резким движением ноги она пнула моё ведро. Оно опрокинулось, и тщательно промытый песок потоком унесло по течению.«Да чтоб тебя! — пронеслось у меня в голове. — Что ты опять ко мне прицепилась? Неужели других дел нет?»Я молча подняла пустое ведро, даже не взглянув на Шуянь. «Ты в воду не зайдёшь — значит, и меня не тронешь», — мысленно повторила я, возвращаясь к своему занятию. Зачерпнула новую порцию песка и снова погрузила руки в прохладную воду. — Замарашка, как тебя вообще в школу приняли? — не унималась Шуянь. — У меня тоже вопросов к преподавателям много: почему они тебя не выгнали после того, что ты со мной тут устроила? Она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом, затем продолжила: — Но больше всего мне интересно, как это ты после всех своих «водных процедур» с наставником до сих пор здесь находишься? «Ван Мин, хоть я тебя всей душой люблю и уважаю, теперь жалею, что научил меня понимать язык» взмолилась я про себя. А неугомонная Шуянь продолжала: - Или ты так хорошо его уговорила, что он рьяно тебя защищал? Но, видимо, не настолько хорошо, чтобы не бросить тебя здесь одну. Какой позор на голову семьи Фа! Их единственная горячо любимая дочь переспала с наставником, а он взял и исчез. Слова лились непрерывным потоком — видно было, что Шуянь долго копила эти оскорбления, дожидаясь момента, чтобы выплеснуть их на меня. Я продолжала полоскать песок в воде, старательно делая вид, что не слышу ни слова. Но каждое её высказывание, словно камешек, ударяло в грудь, оставляя невидимые царапины. — Ты делаешь вид, что тебе всё равно? — с издёвкой спросила Шуянь, пытаясь поймать мой взгляд. Я лишь плотнее сжала губы и опустила глаза к воде, где прозрачные струи играли с песчинками, будто насмехаясь над моими тщетными попытками обрести хоть что‑то своё в этом враждебном мире. «Да, я делаю вид, что мне всё равно. Как бы ты ни изливала на меня эти помои, я не буду реагировать на тебя» - подумала я. — Скажи, тебе же понравилось с наставником, только честно? Хочешь, я познакомлю тебя поближе ещё с кем‑нибудь из преподавателей? Раз тебе понравилось, — не унималась Шуянь, ехидно улыбаясь.«Да кто‑нибудь, заткните её, в самом деле…» — мысленно взмолилась я, продолжая промывать песок. — Шуянь! — раздался властный голос издалека.«Спасибо, боги, если вы есть… Благодарю вас!» — пронеслось у меня в голове. Я невольно подняла взгляд и увидела старшего учителя — господина Лян Фэна. Он стоял на полянке вместе с несколькими преподавателями — там, где недавно проходил урок. Его строгое лицо, обрамлённое седыми прядями, и проницательный взгляд не оставляли сомнений: шуткам здесь не место. — Хэ Шуянь, Юй Мосяо, Сун Линьхуэй и Фа Ли Минь! Что вы тут делаете? — строго спросил он. Я по‑прежнему стояла в воде, окунувшись по щиколотки, и методично промывала песок. — Учитель, мы тут ни при чём! Это всё Фа Ли Минь! Она первая пришла. Мы лишь хотели её увести, сказать, что так нельзя… — затараторила Шуянь, мгновенно сменив тон на притворно‑участливый.«Вот, значит, кого ты боишься, пакость. Когда рядом преподаватели — ты милая овечка, а за их спинами — ядовитая гадюка. Но я‑то знаю: мне за этот песок ничего не будет. А вот если учитель слышал, что ты мне говорила, тогда тебе по голове не погладят», — подумала я, сдерживая горькую усмешку. — Фа Ли Минь, выходи из воды, — скомандовал господин Лян Фэн. Я послушно положила ткань в ведро, взяла его за ручку и вышла из воды. Обула туфли, спрятанные за камнем, и направилась к учителю. — Уже поздно, вас все потеряли. Быстро в корпус! — произнёс он, окинув нас строгим взглядом. Я поклонилась и вместе с одноклассницами последовала за ним. Когда мы зашли в ворота, господин Лян Фэн снова остановился и посмотрел на нас с нескрываемой строгостью: — Фа Ли Минь, переоденься и зайди в мой кабинет. Остальные — за мной. Я дотащила ведро с песком до своей комнаты. Помощницы по‑прежнему смотрели на меня с нескрываемым недоумением, но я лишь молча написала им записку: «Не трогайте ведро, ждите моего возвращения». Переодевшись, я направилась в кабинет старшего учителя. — Проходи, садись, — сухо произнёс господин Лян Фэн, указав на ученический стол. Я послушно села и внимательно посмотрела на него. Лицо учителя оставалось непроницаемым, но в глазах читалась настороженность. Он протянул мне бумагу, кисти и тушь: — Напиши объяснительную: что ты делала у реки и зачем. Я пожала плечами, взяла кисть и аккуратно вывела иероглифы: «Сегодня после занятий я, Фа Ли Минь, самостоятельно вышла за пределы учебного заведения и отправилась к реке за песком. Песок необходим мне для научного эксперимента. Мои намерения чисты и направлены исключительно на благо науки. Ни о каком ином умысле речи не идёт. Прошу простить меня за то, что не вернулась до закрытия ворот. Полностью осознаю свою вину за опоздание и готова принять любое наказание». Закончив, я протянула лист учителю. Он взял его, внимательно прочитал, затем поднял взгляд на меня: — Ты уверена в своих словах? Я твёрдо кивнула.«Конечно, уверена, — пронеслось у меня в голове. — А эти три курицы наверняка наговорили ему невесть что. Вот он и сомневается. Но я обещала Ван Мину стать учёной женщиной… А теперь, из‑за какого‑то промытого песка, меня, кажется, вот‑вот вышвырнут из школы. Хотя, может, это и к лучшему. Зато я этот песок вобью в горло Шуянь — за все её слова сегодня».Учитель выдержал долгую паузу, словно взвешивая каждое моё слово. Его пальцы неторопливо постукивали по столу, а взгляд не отрывался от моего лица. Наконец, он медленно сложил лист пополам и произнёс: — Тебя не заставили? Ты сама пошла на реку и зашла в воду? — строго спросил господин Лян Фэн. Я утвердительно кивнула. — Зачем тебе песок? Взяв кисть, я аккуратно вывела на бумаге: «Сегодня на уроке меня осенило: что, если расплавить песок и посмотреть, что с ним произойдёт?» Протянула лист учителю. — И как вы считаете, что может с ним произойти? — поинтересовался он, внимательно глядя на меня. Я вновь взялась за кисть: «К сожалению, это лишь предположение. Но песок так красиво блестит на солнце, переливаясь светом… Мне захотелось, чтобы он стал украшением. Потому я решила попробовать». — Вы полагаете, песок может стать твёрдым? Я снова кивнула и написала: «Камень разбивается — становится песком. Песок — это тоже камень. Почему бы не попробовать плавить его, как руду?» Отдав лист учителю, я замерла в ожидании. Он внимательно прочитал написанное, затем поднял на меня взгляд, который словно застыл на мгновение. — Подобные эксперименты опасно проводить без сопровождения взрослых, — произнёс он наконец. Я склонила голову в смиренном поклоне. — Фа Ли Минь, скажи, пожалуйста, это всё тоже твоё? — Учитель положил на стол мой карандаш и шпаргалки, которые я писала для Чуяна.«Вот это я попала… Что теперь делать?» — пронеслось у меня в голове. Я молча кивнула. Господин Лян Фэн слегка улыбнулся, и строгость в его глазах немного смягчилась. — Твои идеи грандиозны. В наших стенах такое рвение к познанию — прекрасно. Правила школы не запрещают придумывать, изобретать и учиться. Однако в вашем положении вам лучше советоваться со старшими учителями и наставниками, прежде чем приступать к каким‑либо опытам. Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть в моём сознании, затем продолжил: — Я не запрещаю вам изобретать и экспериментировать. Но впредь прошу ставить меня в известность, если вы собираетесь покинуть учебное заведение. А о намерении плавить руду или проводить иные опыты в стенах школы — предупреждайте заранее, желательно в письменном виде, лично мне. Я почтительно поклонилась, чувствуя, как внутри разливается облегчение. Несмотря на строгость, в словах учителя звучало не осуждение, а скорее наставление — словно он видел во мне не нарушительницу, а ученицу, жаждущую знаний. «Фух… — мысленно выдохнула я. — Я‑то думала, мне устроят настоящий разнос, а тут… вроде даже похвалили и разрешили!» Внутри разливалось непривычное облегчение, смешанное с воодушевлением. «Ну раз можно — значит, будем делать!» — твёрдо решила я. Почтительно поклонившись учителю, я встретилась с его тёплым взглядом. Господин Лян Фэн мягко улыбнулся, вернул мне карандаш и шпаргалки, которые до этого лежали на его столе, и спокойно произнёс: — Ступай в свои покои. И помни о нашем разговоре. Я ещё раз склонила голову в знак благодарности и послушания, затем тихо вышла из кабинета. В коридоре прислонилась к стене, глубоко вдохнула и сжала в руке заветные вещицы — словно талисманы, подтверждающие: путь к экспериментам открыт. Теперь главное — не упустить шанс и действовать осмотрительно.

Глава 10. «Изобретение»

Ночью мне снова снился наставник. Один и тот же сон, который преследует меня почти постоянно: день нашего прощания. Да, мне по‑прежнему хотелось бы увидеть совсем другой, куда более приятный сон, но, к сожалению, я вновь и вновь переживаю тот момент, когда его величественная фигура удаляется от меня. Вспоминаю, как в последний раз вдыхаю его запах и трясущимися руками протягиваю ему вещи. Этот сон повторяется снова и снова, будто моё сознание играет со мной жестокую шутку, заставляя без конца возвращаться к той боли. Я поднялась с кровати и тихо вышла из комнаты. Опершись на перила, подняла взгляд к небу. Здесь оно казалось таким близким, что, казалось, можно дотянуться до звёзд рукой. Луны на небосводе не было, и оттого звёзды сияли ещё ярче. Кажется, я наконец избавилась от зависимости от интернета — но теперь страдала от другой. Прежде я скучала по любимым дорамам, теперь же все мои мысли заняты им. Я совсем помешалась на этих воспоминаниях. Вздохнув, я снова устремила взгляд ввысь. Теперь я понимала, почему люди разглядели там и медведя, и козерога: огромная россыпь звёзд пленяла красотой, словно рассыпанные жемчужные бусы и бисер на тёмно‑синей ткани. Здесь всё впечатляло — воздух, люди и особенно природа. Когда привыкаешь к железобетонным высоткам и стеклянным домам, окутанным асфальтом, а природу видишь лишь за городом, подобное кажется чудом. Тут всё было иначе: природа находилась так близко, будто обнимала тебя зелёными ветвями, одаривала цветочным ароматом и запахом трав. В детстве я мечтала побывать там, где не ступала нога человека. Теперь я нашла такое место — без пластика и мусора, оставленного людьми. Не то чтобы я была ярой сторонницей «Гринписа», но сейчас всё вокруг — и небо, и воздух — было таким ясным и чистым… Как бы хотелось, чтобы это длилось как можно дольше. Мои размышления прервала открывающаяся дверь. — Госпожа, с вами всё в порядке? — спросила Цзыюань. Её вид был заспанный. — На улице холодно, не засиживайтесь допоздна. Я повернулась к ней и улыбнулась. Как же приятно теперь понимать, что мне говорят! Ещё год назад я не могла уловить смысл её слов, а сейчас они стали для меня не просто понятными — они обрели особую ценность и теплоту. Не успела я прикоснуться к подушке — и меня тут же окутал мир снов. Утро наступило стремительно. Я вновь отправилась на занятия. Войдя в класс, я поймала язвительный взгляд Шуянь и заняла своё место. «Радуйся, змеюка подколодная, что я не нажаловалась старшему учителю: я ведь могла сказать что это ты заставила меня мыть песок. Помнится, у тебя было последнее предупреждение», — мысленно усмехнулась я. Видимо, усмешка отразилась на моём лице слишком явно: и без того бледное лицо Шуянь посерело и стало ещё более зловещим. Я понимала: сейчас она сочиняет очередную порцию обидных фраз в мой адрес или придумывает новую пакость. Но мне было не страшно. Да, её слова порой ранили, но моё покорное молчание выводило её из себя сильнее — и вызывало куда более бурные эмоции, чем те, что она пыталась во мне пробудить. …— Так, теперь объясни, зачем нам песок, если ты могла набрать его на поле? — ворчал У Чуян. Я указала на печь, которую наставники разрешили использовать для моих экспериментов. Ранее я написала наставнику о своём замысле, и он дал разрешение на посещение мастерской вместе с У Чуном. Перед нами стояли три ведра: в одном был песок, в другом — зола, в третьем — мел, который я старательно перетёрла для получения нужных ингредиентов. Чу с недоверием разглядывал содержимое вёдер. Я взяла глиняный кувшин и насыпала в него ингредиенты для изготовления стекла. Точные пропорции мне были неизвестны — я лишь примерно представляла, из чего оно состоит и как его можно сделать. Но я не унывала: если что‑то пойдёт не так, у нас всегда будет возможность попробовать снова. Затем я написала Чу, чтобы он разжёг печь и поставил в неё сосуд. — Ты что, решила таким изысканным способом научиться готовить? — усмехнулся он. «Да, похоже на то. Но поверь, результат тебя удивит», — подумала я и принялась ждать, когда печь сделает своё дело. — Если у тебя получится из этого мусора металл, я буду поражён, — бросил мой друг. Я лишь фыркнула и продолжила наблюдать. Тем временем я приготовила форму, в которую собиралась перелить содержимое кувшина. — Ты серьёзно собираешься сделать из этого слиток? — не унимался парень. Я махнула рукой и снова заглянула в печь. — Я тебе ещё нужен? Что‑то я не понимаю, что мне делать, — спросил он. Я встала, показала на печь, затем на форму. — Мне нужно будет достать и перелить? Понял. А потом? «Ты задаёшь много вопросов, мой юный падаван. Но я не смогу ответить на них. Просто жди,» мысленно произнесла я. Чу сидел, терпеливо наблюдая за печью. Хотя я не могла произнести ни слова, он порой понимал меня без них — по взгляду, жестам, едва уловимым движениям. Несколько часов мы провели в молчаливом ожидании, лишь время от времени подбрасывая дрова в печь. Пламя гудело, отбрасывая пляшущие тени на стены мастерской. Я пристально следила за сосудом внутри: сначала смесь бурлила, мутная и неоднородная, но постепенно… постепенно жидкость начала светлеть. — Смотри! — вдруг воскликнул У Чуян, подавшись вперёд. — Она становится прозрачной! Мы переглянулись — в его глазах вспыхнуло то же волнение, что билось во мне. Не сговариваясь, приступили к действию. Я кивнула на прихватки, Чу ловко извлёк сосуд из печи. Я указала на форму — он без слов понял и начал аккуратно переливать расплавленную массу. Руки слегка дрожали от напряжения, но мы справились. Я тут же взяла деревянную полоску, смочила её в воде и бережно разгладила поверхность отливки — так, чтобы не осталось неровностей. — Так, ладно… А дальше что? — спросил Чу, глядя то на меня, то на остывающий предмет. Я взяла карандаш и чётко написала на листке: «Ждать». — Уже поздно. Может, завтра продолжим? Дальше ждать некуда, — он развёл руками, кивая на темнеющее за окном небо. Я молча кивнула. Мы покинули мастерскую, оставив форму остывать в тишине ночи. Спустя несколько попыток — не всё получалось сразу, были и неудачные отливки, и трещины, и неровности — нам наконец удалось создать нужный кусок стекла. Прозрачного, гладкого, с лёгким голубоватым отливом. Радости У Чуяна не было предела. Он держал изделие в руках, как драгоценность, вертел его, любуясь игрой света. — Получилось! Ты видела? Получилось! — его глаза сияли, как у ребёнка, впервые увидевшего чудо. Но настоящее удивление ждало его на следующий день. Я протянула ему мелкий серебристый порошок и указала на стекло. Затем жестом показала на печь. — Что? Посыпать это серебром и снова запечь? — он недоверчиво поднял брови. — Ты уверена? Я лишь кивнула и написала: «Да. Поверь ты удивишься». Чу вздохнул, но подчинился. Осторожно, стараясь не просыпать ни крупицы, он покрыл поверхность стекла серебристым порошком. Затем мы поместили заготовку обратно в печь. Когда всё было готово, я осторожно перевернула изделие и протянула его У Чуяну. Его лицо в тот момент словно озарилось внутренним светом — казалось, он увидел нисхождение божества на землю. — Это… это невероятно! — прошептал он, вертя предмет в руках. — Как ты до этого додумалась? Откуда ты знаешь все эти вещи? Я улыбнулась и ничего не ответила. Вместо слов взяла карандаш и написала: «навеяло водной гладью». Да, отражение получалось неидеальным. Оно разительно отличалось от привычных мне зеркал родного мира: слегка искажало очертания, имело лёгкий голубоватый оттенок и местами неровную поверхность. Но главное — цель была достигнута. У меня наконец‑то получилось то, к чему я так упорно стремилась. Так у меня появилось собственное зеркальце, а у моего друга — удивительное средство для списывания и подглядывания на занятиях. Он буквально не расставался с ним ни на мгновение: то украдкой проверял ответы, то разглядывал своё отражение, то демонстрировал чудо‑зеркало товарищам. В итоге мы изготовили три таких зеркала. Одно я торжественно вручила наставнику. У Чуян активно помогал: вместе мы составили полный рецепт изготовления этого «чуда» — от пропорций ингредиентов до тонкостей обжига. Учитель был в восторге: внимательно изучил изделие, несколько раз повертел его в руках, проверяя, как меняется отражение при разном освещении. Его глаза светились неподдельным интересом. В награду он щедро добавил нам баллов в рейтинговой системе оценок. Но даже эти баллы не шли ни в какое сравнение с тем внутренним восторгом, который переполнял меня. Это стало настоящим достижением, плодом долгих экспериментов и бессонных ночей. Не в силах сдержать радость, я тут же принялась писать подробное письмо своему первому наставнику — тому, кому мне искренне хотелось поделиться. Я детально описала весь процесс: как подбирала ингредиенты, как мучилась с температурным режимом, как впервые увидела прозрачную массу в форме. Закончив, аккуратно свернула лист, запечатала. На следующий день, возле учебного корпуса, меня окликнул У Чуян: — Ты всё ещё пишешь своему первому наставнику? — в его голосе звучало искреннее любопытство, увидев конверт в моих руках. Я молча кивнула, чувствуя, как в груди теплеет от одной мысли о том человеке. — Он хоть ответил тебе что‑нибудь? — продолжил расспрашивать У Чуян, слегка наклонив голову. Я отрицательно покачала головой. Нет, ни на одно из моих писем не пришло ответа. Но каждый раз, отправляя новое послание, я всё равно надеялась. Надеялась, что он читает их, что где‑то там, далеко, улыбается, читая о моих успехах, что гордится мной, пусть даже не находит времени написать пару строк в ответ. Эта тихая надежда жила во мне — как маленькое пламя, которое я бережно хранила в глубине души. В течение учебного года я не раз удивляла У Чуяна своими изобретениями. Началось всё с зеркальца — первого успешного эксперимента, за которым последовали и другие задумки. Однажды я решила создать удобный пояс с карманами для хранения мелких предметов. Задача оказалась не из простых: нужно было продумать конструкцию, подобрать материалы, рассчитать размеры. Когда основа пояса была готова, встала новая проблема — застёжка. Я решила использовать деревянные пуговицы, но изготовить их самостоятельно не могла. Тогда я обратилась к У Чуяну. Он сначала отнекивался: — Опять эти твои затеи! — ворчал он. — У меня и своих дел полно, а ты со своими придумками… Я терпеливо показывала эскизы, объясняла жестами, насколько это важно для моего проекта. После долгих уговоров он всё‑таки сдался: — Ладно, сделаю. Но если это окажется бесполезной ерундой, ты мне задолжаешь! У Чуян взялся за дело с явным скепсисом. Сначала долго придирчиво выбирал древесину, потом с преувеличенной тщательностью размечал контуры пуговиц. Я наблюдала за его работой, сдерживая улыбку: несмотря на ворчание, он подходил к задаче с настоящим мастерством. Когда деревянные пуговицы были готовы — гладкие, с аккуратными отверстиями — я пришила их к поясу. Результат превзошёл ожидания: получилось не только функционально, но и удивительно изящно. У Чуян, увидев готовое изделие, не смог сдержать восхищения: — Ну надо же… Выглядит‑то как! Кто бы подумал, что из дерева и ткани можно такое сотворить. Тем временем у него возникли проблемы: его снова поймали за списыванием с помощью зеркальца, и на этот раз артефакт конфисковали. Поэтому он частенько заимствовал моё зеркальце, каждый раз торжественно обещая вернуть. Несмотря на его просьбы не показывать изобретения учителю, я решила поступить по‑своему. Закончив работу над очередным поясом — более совершенным, с продуманной системой карманов и надёжными деревянными пуговицами — я подготовила подробную инструкцию по его использованию. В один из дней я отнесла изделие старшему учителю. Не ради оценок — я давно поняла, что не жду их. Просто следовала принципу, который он когда‑то озвучил: «Что бы вы ни делали или ни собирались делать, вы должны предупреждать своих наставников и учителей». Учитель внимательно изучил пояс, проверил каждый карман, покрутил в руках пуговицы, оценил качество швов. На его лице появилась та самая улыбка — тёплая, понимающая, — от которой у меня всегда становилось легче на душе. — Хорошо сделано, — наконец произнёс он. — Очень хорошо. Вижу, что над этим работали не только руки, но и голова. Я молча кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихая радость. Это было именно то, чего я хотела: не похвалы, не баллов, а осознания, что делаю всё правильно. В моей копилке любимых предметов прочно обосновалась травология. Я уже уверенно различала ядовитые травы от съедобных и знала свойства множества растений. На занятиях мы готовили не только лечебные мази и присыпки для обработки ран, но и натуральную косметику: ароматные масла, душистые мешочки и прочие полезные снадобья. Однажды нам задали придумать и изготовить либо целебную мазь, либо душистый мешочек. Я же давно вынашивала куда более амбициозный план — создать кусок ароматного мыла. С разрешения учителя я уже не раз экспериментировала с рецептами, и вот настал момент воплотить задумку на уроке. Процесс начался с выпаривания жира до жидкого состояния. Затем я добавила заранее приготовленный отвар из угля. Самое сложное заключалось в контроле температуры — тут требовалась предельная внимательность. К слову, опыт мыловарения у меня уже был. Когда‑то мама увлеклась этим ремеслом, но быстро утратила интерес и передала эстафету мне. Я подошла к делу основательно: изучила теорию, просмотрела множество обучающих видео о создании мыла с нуля. Теперь, вооружившись знаниями и имеющимися ингредиентами, я вновь пыталась сотворить свой шедевр. Первые попытки оказались не слишком удачными, но учитель поддерживала меня — молча наблюдала и никогда не вмешивалась, в отличие от мамы, которая вечно пыталась внести «улучшения» в мой рецепт, лишь всё портя. Наконец состав начал приобретать желаемую консистенцию. Я добавила заранее приготовленные масла и несколько сушёных цветов. Раньше я делала простое мыло, но сегодня решила создать нечто особенное. Одноклассницы давно считали меня чудачкой, и нынешний день не стал исключением. Они готовили свои душистые мешочки, посмеивались надо мной, перешёптывались и показывали пальцами. Я аккуратно вылила готовую массу в форму и щедро посыпала её лепестками цветов. Аромат обещал быть волшебным! Правда, оценить результат я смогу лишь через два дня — именно столько времени требовалось для полного застывания. Конечно, я сильно переживала: знала, что Шуинь вполне может приложить свои пакостные руки к моему творению и испортить всё, что только можно. Но на этот раз судьба оказалась ко мне благосклонна. Учитель проверяла работы остальных учениц, аккуратно вписывая оценки в зачётный лист. Я же осторожно достала свой кусок мыла из формы. Внешне он выглядел неприглядно и совсем не красиво. Одноклассницы тут же разразились смехом, показывая на меня пальцами. Но я не обращала внимания — взяла нож и сделала первый надрез. «Эх, передержала», — мысленно вздохнула я, почувствовав, что мыло уже не такое мягкое и эластичное, как должно быть. Тем не менее я смогла аккуратно срезать край и нарезать брусок на дольки. Реакция одноклассниц не заставила себя ждать: многие ахнули, увидев, что скрывается внутри невзрачного на вид бруска. На молочно‑белом фоне проступали нежные розовые узоры, словно дымкой расплывавшиеся по массе. Лёгкие вкрапления лепестков придавали изделию особую изящность. А аромат — вот он оказался безупречен! Благоухание трав разлилось по всему классу. «Получилось! Выкуси, гадюка!» — мысленно торжествовала я. Собрав нарезанные кусочки, я встала в очередь за оценкой. Учитель внимательно осмотрела работу, затем подняла на меня глаза и спросила: — Им уже можно пользоваться? Я покачала головой, достала блокнот и карандаш и написала: «Нужен месяц или два, чтобы они подсохли и служили долго». Учитель одобрительно кивнула. Видимо, она и сама знала о необходимости просушки — мы уже обсуждали процесс изготовления мыла. — Верно. При изготовлении мыла нужно выждать два месяца, а потом им можно пользоваться. Фа Ли Мей, ты бы хотела подарить кому‑то своё творение? Я без колебаний кивнула и тут же отдала все кусочки наставнице. Она расплылась в улыбке и поблагодарила меня, поставив в зачётном листе высшую оценку. — Фа Ли Мей, так нечестно! — вдруг воскликнула одна из девушек. — Я тоже хочу кусочек твоего мыла! — Да, и мне! — тут же подхватила вторая. — А можно и мне кусочек? — присоединилась третья. Я не ожидала, что моё творение вызовет такой ажиотаж. К счастью, у меня получилось ровно десять кусочков мыла. С разрешения наставницы она раздала по одному каждой девушке. Свой кусочек я оставила себе. Лишь Шуинь не притронулась к мылу. С явным негодованием она демонстративно вышла из класса, на ходу осыпая меня злобными репликами и не стесняясь в выражениях.

Глава 11 « Поэзия»

«Уже год, как вы уехали. За это время у меня начались экзамены — с частью из них я уже успешно справилась. Осталась только литература.

Нам сообщили, что для оценки за семестр нужно написать стихи и выступить на конкурсе чтецов. Я очень волнуюсь: никогда раньше не сочиняла стихи. Но я обещала вам, что буду стараться, прикладывая все силы, — и на этот раз не остановлюсь. Я пойду до конца.

Вы подарили мне надежду на то, что я могу добиться многого. Эта надежда всегда со мной.

Я надеюсь, у вас всё хорошо. Вы до сих пор не ответили ни на одно моё письмо. Понимаю: на границе сейчас неспокойно, и вы тратите все силы на защиту нашей родины. Поэтому я искренне молюсь, чтобы боги оберегали вас в бою.

Мне страшно и тревожно: я не знаю, что с вами, и увидимся ли мы когда‑нибудь снова. Но я жду — жду, когда война закончится и вы вернётесь живым и невредимым.

Я понимаю, что вам приходится видеть все ужасы этого несовершенного мира, где люди погибают под натиском двух сил. Кровь и боль наполняют тяжестью всё происходящее. Но мне хочется подарить вам хоть немного света и надежды: когда‑нибудь это закончится, вы вздохнёте свободной грудью, а на границах воцарится мир.

Берегите себя, наставник.»

— Ого, ещё одно письмо на границу? — поинтересовался У Чуян, увидев, что я пишу, не отрываясь.

Я кивнула.

— До сих пор нет ответа?

Я снова кивнула.

— Может, он умер?

Я подняла глаза на У Чуяна и со всей силы дала ему подзатыльник — чтоб не говорил таких бредней.

— Прости, но за целый год он мог бы написать хоть строчку! Ты вон ему поэмы пишешь… А он что?

« Не важно, отвечает он или нет. У него свои дела. Я подожду, когда у него будет время, — проговорила я про себя. — Даже если он их читает, мне от этого становится легче.»

Я сложила конверт, запечатала его и отнесла на кафедру. Следом за мной шёл У Чуян — он не отставал и всё это время не замолкал.

— Слушай, а может, они просто не доходят до него? Ты не думала об этом? — не унимался У Чуян. — Может, учителя специально не отправляют ему твои письма?

Я взглянула на друга исподлобья.

— Ну ладно, ладно, я молчу, — осекся он и тут же переключился на другое. — Конкурс уже через несколько дней. Ты стих‑то написала?

Вот чего я никогда не умела — так это писать стихи. Ладно бы требовалось четыре строчки — с этим я ещё справилась бы. Но в условиях конкурса чётко прописано: нужна поэма, которая передаст и чувства, и состояние природы, и философию, и тайный смысл.

Как написать «тайный смысл»? Да ещё в иероглифах! Буквально два года назад я даже их значения толком не понимала. А теперь вдруг — вникнуть в загадки мироздания и изложить их так, чтобы они были одновременно и непонятны, и ясны, как белый день, покрытый мраком… Тьфу! В итоге получается какая‑то бессмыслица.

Мы попрощались с У Чуяном, и я отправилась к себе. Сон, как обычно, не приходил — мысли были тяжёлыми. Из головы не выходил Ван Мин.

«Может, и впрямь я зря пишу ему постоянно? — размышляла я. — Может, письма не доходят? Или ему просто неинтересно, что со мной происходит?»

Я тихонько поднялась с кровати, обулась, накинула на плечи накидку и бесшумно вышла из комнаты. Выглянув в сад, я села на лавочку у домиков и подняла взгляд к небу.

Оно было ясным, и на небосводе отчётливо виднелись звёзды — несмотря на то что луна сегодня оказалась необычайно яркой и большой.

«Интересно, а Ван Мин сейчас тоже, может быть, видит это небо и эту луну? Если так, то, возможно, мы смотрим на неё вместе — и мы не так уж далеки друг от друга. Где бы ты ни был… Луна одна — и у тебя, и у меня».

От этой мысли тоска лишь усилилась, и грусть ещё крепче овладела моими мыслями. Я достала блокнот, взяла карандаш и начала писать. Всё, что давно накопилось в душе, строчка за строчкой ложилось на бумагу — что‑то похожее на стих.

Закрыв блокнот, не перечитав написанное, я вернулась в комнату, легла на кровать и уснула.

Утром занятий не было: учителя дали нам время на подготовку к конкурсу. Я отправилась в библиотеку.

В этот день там было очень много народу. Я с трудом нашла свободное место у окна, наконец открыла блокнот и оцепенела.

«Я разучилась писать по‑русски! Что это за кошмар?!»

Я смотрела на текст, но не могла понять, что именно написала. Буквы казались чужими, совершенно неразборчивыми. Присмотревшись внимательнее, я всё же смогла разобрать строчки — слова постепенно сложились в читаемый текст.

Видимо, после постоянной работы с иероглифами я действительно начала забывать русские буквы. Они выглядели странно, будто я писала их ночью левой рукой. Впрочем, кое‑что из написанного оказалось вполне осмысленным — я ведь творила под светом луны. Теперь предстояло самое сложное: расшифровать собственные каракули.

С большим трудом я разобрала своё творение. Некоторые «слова» так и остались не поддающимися расшифровке, но общий смысл я уловила. Теперь оставалось самое малое — переложить мысли в рифму и перевести на китайский.

Я принялась переписывать текст на пергамент. Увы, результат выглядел откровенным бредом.

— Уже поздно, ты идёшь? — внезапно раздался голос У Чуяна.

Я подняла голову и заметила, что библиотека уже опустела — в ней не осталось ни одного ученика. Вздохнув, я снова взглянула на свой исписанный листок.

— Я не силён в стихах, но твой выглядит вполне неплохо, — сказал У Чуян.

Я тяжело вздохнула. Мне было приятно, что он меня поддерживает, но я и сама понимала: результат далёк от идеального. До дня чтения оставалось всего два дня, а у меня пока ничего не получалось.

Следующий день я вновь провела в библиотеке: подбирала нужные иероглифы, старалась облечь мысли в рифму. Никогда в жизни я не думала, что сочинение стихов окажется настолько сложным.

Несколько раз я перечитала стихотворения и поэмы известных китайских поэтов. В конце концов решила: моё творение в целом соответствует жанру.

Свернув окончательный вариант произведения, я вырвала листок, исписанный русскими буквами, и на всякий случай сожгла его. «Кто сказал, что рукописи не горят? Очень даже красиво горят», — подумала я про себя.

Наконец я вышла из библиотеки и направилась прогуляться по округе.

— Смотрите‑ка, букашка выбралась из библиотеки! Книжный червь подготовился к завтрашнему дню? — раздался голос Шуинь.

«Откуда опять вылезла эта гадюка?» — подумала я и пошла дальше. Но она не унималась:

— Постой, куда ты? Я с тобой ещё не договорила! — крикнула Шуинь, приближаясь.

Я старалась не обращать на неё внимания.

— Сдайся! — выкрикнула она мне вслед. — Слышишь? Для тебя будет лучше сдаться, чем позориться перед всей школой!

Её звонкий смех разнёсся по округе.

В какой‑то степени она была права. На конкурсе важно не только написать стихотворение, но и прочесть его перед всеми. К сожалению, я этого сделать не смогу.

Хотя я уже неплохо понимала речь и почти без подсказок читала и писала иероглифы, произносить их вслух у меня никак не получалось. Я безумно стеснялась говорить. Даже проговаривая слова про себя, я слышала, как ужасно они звучат. «Лучше молчать, чем опозориться из‑за неумения говорить», — думала я. И сейчас чувствовала себя отвратительно.

Проходя мимо пруда, я вдруг ощутила: та самая неприятная компания приближается ко мне. Я резко развернулась — они замерли, явно не ожидая этого.

— Ты смеешь уходить, пока я не договорила с тобой?! — вспылила наглая девчонка.

« Да что ты хочешь от меня? Отвали, пожалуйста,» — взмолилась я. Про себя

— Может, ты давно в воде не купалась? — крикнула она и попыталась толкнуть меня в пруд.

Я осознавала: если намочу свиток, стихотворение будет потеряно навсегда. Ведь я сожгла лист, на котором его написала, а остальные черновики уже покоились в мусорной корзине — скорее всего, ими уже растопили печь.

Резко отпрыгнув, я увернулась. Шуинь чуть сама не свалилась в воду.

— Ах ты! Ты посмела меня толкнуть?! Вы видели? Она чуть не уронила меня в воду! — завопила Шуинь. Две её подруги одобрительно закивали.

«Вот стерва», — подумала я и собралась уйти подальше. Но она угадала мои намерения: схватила за волосы и потянула на себя.

— Ты никуда не уйдёшь! — прошипела она, склоняя меня вниз. — На колени! Я научу тебя, как нужно со мной общаться!

Мне было ужасно больно, казалось, она вот‑вот сдерет с меня скальп, но я не желала склоняться.

— Я сказала — на колени! — она продолжала тянуть меня за волосы.

Вдруг раздался мужской голос:

— Шуинь!

Она мгновенно отпустила меня и грубо толкнула прочь.

— А, это ты! Тебе повезло, замарашка: за тобой пришёл тебе подобный.

Я подняла глаза и увидела У Чуяна. Его лицо было взволнованным. Он подошёл ближе и помог мне подняться.

— Что же ты её отпустила? Может, со мной попробуешь сразиться? Или кишка тонка? — заявил он.

— Не больно‑то хочется с вами возиться, — бросила Шуинь и, развернувшись, отправилась восвояси.

Я похлопала У Чуяна по плечу. Честно говоря, я была рада, что он подоспел на помощь.

— Зачем ты ходишь одна? Ты же сама ругаешь меня за то, что я гуляю в одиночку. А сама‑то что? Да, ты несколько раз спасла меня от брата и его прихвостней. Но свои же слова забыла: вечером мы ходим вместе, если хотим погулять! А если бы я сегодня не пошёл тебя искать — что бы она с тобой сделала?

Я вздохнула и обняла У Чуяна. Почему‑то именно этого мне сейчас хотелось больше всего.

— Минь Сюй, отпусти, ну это не правильно! — сказал он.

«Понимаю, что неправильно… Но мне так плохо сейчас!» — пронеслось у меня в голове, и я тихонько заплакала. Он не стал сопротивляться моим объятиям — лишь похлопал меня по плечу, утешая.

— Ох, да ладно тебе, всё обошлось! Хватит слёзы лить! Хочешь, я тебе стих расскажу? Сегодня придумал.

Я в удивлении подняла на него глаза и перестала обнимать парня. Расцепив руки, кивнула.

Утром «Лунь юй» зубрю,

В полдень — «Срединный путь».

Вечером в звёзды гляжу,

Мечтая со школы смыться хоть чуть‑чуть.

Я разулыбалась.

— Тебе нравится? — спросил У Чуян, заметив мою улыбку. Тревога совсем исчезла с его лица, и он продолжил: — Давай ещё расскажу!

Я согласилась. Так мы шли до корпуса: он рассказывал нелепые стишки, от которых у меня то и дело вырывались приступы неконтролируемого смеха — до слёз.

Потом он проводил меня до дома и ушёл обратно в свой корпус.

День конкурса настал. Мне пришлось долго искать У Чуяна: только ночью я осознала, что мой стих некому читать, а он — единственный, кто может мне помочь. Заранее я написала ему сообщение и теперь искала, чтобы вручить лист.

Он выходил из своего класса — настроение было подавленным. Но, увидев меня, явно воспрянул духом и подошёл. Я протянула ему лист с моей просьбой.

— Ты с ума сошла? Нас же отстранили от конкурса в этом году! Да и какой из меня чтец?!

Я сложила руки у груди и посмотрела на него с мольбой во взгляде

— Хорошо, хорошо… Только, наверное, надо спросить у наставника.

— Я не против, — раздался голос за спиной У Чуяна.

Это был учитель литературы.

— Если этот ученик достойно прочитает ваш стих, Фа Линь Минь, то, так и быть, я поставлю ему удовлетворительную оценку. Но если и стих, и прочтение окажутся ужасными, вы оба получите «неудовлетворительно».

Я воспрянула духом и даже обрадовалась, что наставник согласился. Но У Чуян моего энтузиазма не разделял.

— Нет, я не буду! Не проси! А если я не справлюсь? Нет, не смотри на меня так! Нет, только не обниматься! Я против!

— Хорошо, хорошо… Я прочту.

Глава 12  «Конкурс»

Вечер опустился на главный сад школы, словно шёлковый покров, окрашенный в оттенки сумеречной лазури. Здесь, среди вековых деревьев и каменных дорожек, выложенных плитками с облачным узором, сегодня царило необычное оживление.

Сцена, возведённая у древнего пруда с карпами, преобразилась до неузнаваемости. Между резными деревянными колоннами, украшенными завитками облаков, протянулись гирлянды бумажных фонариков — алых, , золотистых, и нежно‑голубых. Они мягко покачивались в такт лёгкому ветру, отбрасывая на землю причудливые тени — то ли бабочек, то ли сказочных птиц.

Между стройными стеблями бамбука трепетали разноцветные флажки с вышитыми иероглифами. Их шёлковые края едва слышно позванивали, сливаясь с отдалённым пением цикад.

Перед сценой, на вымощенной мрамором площадке, аккуратно выстроились низкие деревянные лавки, укрытые парчовыми подушечками с вышивкой. Здесь уже расположились наставники и учителя школы. Их длинные одеяния из тонкого шёлка переливались в свете фонариков оттенками нефрита, лазурита и аметиста. Старейшие из них восседали с безупречной грацией, скрестив ноги, их седые волосы были уложены в строгие причёски, украшенные нефритовыми шпильками.

Воздух был напоён ароматом цветущих глициний и благовоний, которые курились в бронзовых жаровнях по углам сада. Лёгкий ветерок доносил запах свежей травы и далёкого дыма от кухонных очагов.

Всё вокруг словно замерло в ожидании — даже листья на деревьях перестали шелестеть, будто боясь нарушить торжественную тишину. В этом мгновении, где свет фонариков сплетался с сумеречными тенями, чувствовалось дыхание древней традиции, готовой раскрыться в словах.

Вечер в главном саду набирал силу: фонари разгорались всё ярче, а воздух наполнялся ожиданием. Старший учитель Лян Фэн, высокий и строгий, поднялся со своего места, развернулся к собравшимся и произнёс вступительную речь — его голос, чёткий и размеренный, разливался над затихшим садом.

Когда он завершил, все расселись по местам. Начался конкурс чтецов: по списку вызывали учениц, и каждая выходила к сцене, чтобы прочесть своё произведение. У многих девушек были короткие стихи — возвышенные, изящные. На мой взгляд, они звучали прекрасно. Учителя внимательно слушали, делали пометки в своих бланках и вызывали следующую конкурсантку.

В этом году парней от участия в конкурсе освободили — из‑за их недавнего поведения. Так что эта участь их миновала. И немалую роль в этом сыграл У Чуян. Он, как и остальные одноклассники, сочинял стихи — но в основном шуточные. Когда учитель литературы прочёл их, он так рассердился, что вместо конкурса назначил юношам наказание: экзамен.

Видимо, У Чуян читал свои стихи не слишком убедительно — наставник сразу предупредил: если тот начнёт кривляться, поставит «неудовлетворительно» нам обоим.

Мы стояли в стороне от сцены. Я заметно нервничала; У Чуян, хоть старался держаться, тоже волновался — руки у него слегка дрожали. Он снова и снова проговаривал мой стих, повторяя его, кажется, уже в миллионный раз.

— Фа Ли Минь! — раздался голос учителя.

Мы с У Чуян вышли на сцену. Я поклонилась и тотчас спустилась к зрителям: по правилам на сцене должен был остаться только чтец. Усевшись на свое место, я замерла в ожидании, прислушиваясь к каждому звуку.

У Чуян нервно сглотнул, выпрямился и обвёл взглядом зал.

«Кошмар! Только не говори, что у тебя боязнь сцены и ты не сможешь прочесть это перед всеми!» — пронеслось у меня в голове.

Но в следующее мгновение он взял себя в руки. Видимо, перспектива получить удовлетворительную оценку оказалась мощным стимулом. Он глубоко вдохнул — и начал читать

月啊，汝可知我思？

他是否梦中忆我时？

汝光清冷无情意，

借日之辉照人迟。

汝梦何在？浪中起，

掌水为权非自持。

我不恨汝，只难解，

世人何故恋汝痴。

他冷如汝心如石，

然汝不孤有星随。

天地潮生皆由汝，

人间敬仰汝为诗。

夜半出时如梦魇，

危光覆地似幻姿。

汝是女王抑空壳，

风中留影寄相思。

若见彼人替我语，

愿知此心永不移。

Перевод:

Луна, ты знаешь ли тоску мою?

Вспоминает ли он меня во сне?

Ты холодна, безмолвна, как сталь,

И светишь лишь отражённым огнём.

О чём мечтаешь, властительница вод?

Ты правишь морем, но не собой.

Я не гневаюсь — лишь не пойму,

Зачем весь мир влюблён в твой покой.

Он холоден, как ты, без слов,

Но ты не одна — тебя стерегут звёзды.

Ты ведёшь приливы, ты — песня веков,

И люди слагают о тебе стихи всерьёз.

В полночь ты встаёшь, как тихий сон,

Как тень, что манит и страшит.

Царица ночи или шар пустой —

Ветер хранит твой бледный свет.

Если встретишь его, скажи без слов:

Моё сердце ещё живёт, ещё ждёт.

«Ух, — подумала я. — У него неплохо получилось. Он чётко и правильно расставил акценты, отчего стих прозвучал гораздо благороднее, чем я читала его про себя».

Я вышла на сцену.

— У нас есть несколько вопросов, — вдруг произнёс учитель Лян Фэн.

Я встала рядом с У Чуяном и замерла.

— Этот стих посвящён кому‑то? — начал Лян Фэн.

— Да, — без промедления ответил У Чуян. — Он посвящён первому наставнику, Фа Ли Минь.

«Что ты несёшь, Чуян!» — я строго посмотрела на него и дёрнула за рукав, но он даже не взглянул в мою сторону.

— Вы читали прежде его стихи? — продолжал учитель. По его тону было ясно: он чем‑то явно недоволен.

— Я? Да, читал! — уверенно сказал парень.

«Наставник писал стихи?» — удивилась я, не в силах понять, к чему клонит учитель. Я не знала, куда смотреть — на У Чуяна или на наставника.

— Фа Ли Минь, вы читали стихи вашего первого наставника?

Я невольно прикоснулась к себе и затрясла головой.

— Вы сами написали этот стих?

Я кивнула: «Да, сама, своими собственными руками».

«Что за вопросы?» — пронеслось у меня в голове.

— Хорошо, вы свободны, — произнёс учитель.

Мы спустились в зал. Я пристально посмотрела на своего друга: он уже совсем не волновался и, кажется, радовался, что всё позади. Я резко дёрнула его за плечо и бросила гневный взгляд.

Он наклонился ко мне и почти шёпотом сказал:

— У Ван Мина был стих, очень похожий на твой. Почти одинаковый. Только твой посвящён ему, а Ван Мин посвятил свой луне.

«Кошмар! — пронеслось у меня в голове. — Они подумают, что я украла стих у Ван Мина! Ну конечно… Я ведь была его ученицей. Наверняка они решили, что я просто переписала его произведение».

Настроение мгновенно испортилось. Я с трудом досидела до конца конкурса.

Учителя недолго посовещались, затем вышли на сцену.

— Мы подсчитали голоса и пришли к единому решению, — объявил один из наставников. — В этом году конкурс чтецов пройдёт в два этапа. Завтра три победителя сойдутся в поэтической битве.

Ученики восторженно захлопали.

— Первое место — Су Йэ, — продолжил учитель. — Второе место — Фа Ли Минь. Третье место — Хэ Шуань.

Моё сердце ухнуло куда‑то вниз. Я всё‑таки заняла место! Обогнала свою одноклассницу — и уступила лишь студентке третьего курса. Это, конечно, здорово… Но завтра мне снова придётся выступать.

Зрители аплодировали, поздравляли победительниц. Шуань надменно взглянула на меня и с явной издевкой процедила:

— Украла стих у своего любовничка — и выиграла. Ну ничего, завтра посмотрим, кто на что способен.

С этими словами она толкнула меня плечом и направилась к выходу из сада.

Я быстро написала на листке: «У Чуян, нам надо поговорить». Протянула ему записку.

— Хорошо, — кивнул он. — Куда пойдём?

Я дописала: «Библиотека».

Он кивнул, и, пока никто не видел, мы незаметно проскользнули в библиотеку.

Я быстро написала на листе и протянула ему:

«Почему ты сразу не сказал, что стих похож на произведение Ван Мина? Где ты его нашёл? Когда прочитал?»

— Ого, сколько вопросов — в глазах зарябило! — усмехнулся порень. — Я стоял рядом, когда ты писала свой стих, и заодно просматривал лучшие стихи нашей школы. Вот, нашёл книгу. — Он достал томик и протянул мне.

Я торопливо перелистала страницы и наконец наткнулась на стихотворение Ван Мина.

И правда: строки и слог были похожи. Но смысл и посыл — совсем иные. Общее было лишь в одном: оба произведения обращались к Луне. Ван Мин писал о своём одиночестве, а я — о тоске по человеку. Суть одна — тоска. И единое обращение к владычице ночи.

Я обречённо вздохнула.

— Да не расстраивайся! Всё прошло хорошо. Я читал достойно. Если твоё стихотворение чем‑то похоже — ничего страшного, такое бывает, — попытался утешить меня У Чуян.

Я тут же набросала ещё несколько строк и снова протянула лист:

« зачем ты сказал, что я стих посвятила Ван Мину?»

- А ты разве не влюблена в наставника? Я подумал, что стих ты посвятила ему. Разве я не прав?

Я вспыхнула, швырнула книгу, блокнот и карандаш на пол и выбежала из библиотеки, оставив У Чуяна в одиночестве.

«Да что это такое?! Не люблю я его больше! Стих не ему! Неужели по мне так заметно, что он мне не безразличен?!» — металось в голове.

Я направилась к своей комнате. Громко хлопнув дверью, вошла внутрь. Не обращая внимания на помощниц, которые ждали меня с поздравлениями, я, даже не раздеваясь, плюхнулась на кровать, накрылась одеялом и жестом велела погасить свет.

Помощницы не стали возражать. Выключив свет, они тоже отправились спать.

Всю ночь я проплакала, как маленькая девочка. Обида и горечь переполняли сердце.

«Я и вправду влюбилась в Ван Мина и посвятила ему целую поэму… Вела себя как наивная, глупая девчонка. Если все вокруг заметили мою влюблённость, то, скорее всего, мои письма до него так и не дошли. А если он писал мне — я об этом никогда не узнала…

Всё. Больше ни строчки. Никогда ему не напишу. Хватит страдать! Любовь — глупость. Её не существует. Одни лишь пустые мечты.

Надо взять себя в руки. Он ушёл и не вернётся. Забыть. Забить. Пережить».

Так я твердила себе всю ночь. Утром не смогла подняться с постели и провалялась до обеда.

— Госпожа, вас уже ждёт У Чуян. Пора на второй этап конкурса. Ну поднимайтесь же! — уговаривали помощницы, пытаясь стянуть с меня одеяло.

Я упорно не желала вставать.

— Госпожа, вы уже взрослая девушка, а ведёте себя как ребёнок! Вставайте!

В дверь постучали.

— Ли Минь, прости меня. Я вчера сказал глупость. Мне правда стыдно. Но если мы сегодня проиграем, то не докажем, что это твой стих — что ты написала его сама. Все так и будут думать, что ты его просто переписала. Пожалуйста, пойдём на второй этап.

У Чуян не смел войти в комнату — ему вообще не следовало находиться в женском корпусе. Но он не мог оставить меня и пришёл, несмотря на риск наказания.

Я собралась с мыслями и наконец села на кровать.

— Господин У Чуян, она выйдет. Можете идти, — сказала помощница. За дверью послышались шаги — он направился прочь по дорожке.

Помощницы нарядили меня в новое платье, собрали волосы и почти под руки привели на второй этап конкурса. Усадили за стол рядом с У Чуяном — как раз вовремя.

Но мысли мои были в смятении. Я едва осознавала, что происходит, не понимала, почему вокруг столько людей.

Старший учитель, не вставая с места, объявил:

— Начинаем второй этап конкурса. У нас три участницы, набравшие наибольшее количество голосов. Сейчас каждой из вас по очереди будет предложена тема для стихотворения. В течение двух‑трёх минут вы должны создать текст, выдержанный в подобающей форме. Мы заранее подготовили девять тем, и каждый наставник по очереди будет их зачитывать.

— Начнём с Хэ Шуань, затем — Фа Ли Минь, а после — ученица третьего курса Су Йэ. В случае с Фа Ли Минь за неё будет читать У Чуян, но стихотворение обязана написать сама Фа Ли Минь. Если условия понятны, можем начинать.

Прозвучал удар гонга. Учитель назвал тему для моей одноклассницы. Она задумалась, сделала несколько пометок и спустя положенное время встала, чтобы прочесть своё стихотворение.

— Фа Ли Минь, ваша тема — «Двуличность», — объявил наставник.

В голове закружились обрывки фраз: «Двуличность… Я знаю… Нужен стих… Песня…»

Я схватила кисть и быстро набросала строки на листе. «Пусть это будет словно куплет песни… Сейчас подберу рифму… О, легла идеально!»

Время истекло. Я протянула листок У Чуяну. Он приподнял бровь, бегло просмотрел написанное и поднялся, чтобы зачитать стихотворение.

吾手封君心，

任君翔而无畏。

心上草如软，心下石作底，

寒热交融谁可知？

Перевод:

Своей рукой я закрываю твоё сердце,

Можешь лететь, больше не боясь.

Сверху — мягкая трава, снизу — каменное дно,

Кто узнает, как смешаны холод и тепло?

Я уловила взгляд учителя — он явно был удивлён. Следующей выступала девушка с третьего курса; она тоже довольно легко справилась с заданием.

Затем снова настала очередь Шуань. Ей досталась тема «Любовь».

Она долго размышляла, потом встала и прочла своё стихотворение. Если вкратце, суть была такова: «Сердце — стук‑стук, оно заходит в двери… Это любовь, это любовь!»

В принципе, для поп‑сцены такой текст вполне подошёл бы: разлетелся бы по интернету как залипательный хит — в духе песен для Лады или Бузовой. Я сдержала смех: ещё неизвестно, что выйдет у меня. Я по‑прежнему сомневалась в своих поэтических способностях, хотя уже неплохо разбиралась в особенностях китайской стихосложения. Что ж, будем работать с тем, что есть — а получится то, что получится.

— Фа Ли Минь, ваша тема — «Безответная любовь», — объявил наставник.

Я едва не свалилась с циновки от изумления. «Есть же такой стих!» — пронеслось в голове.

非汝吾心爱，

唯影入梦颜。

他人碧眸现，

幽思绕魂间。

Перевод:

Не тебя я люблю,

Лишь тень снится мне в лице.

Вижу другого с голубыми глазами,

Мечты тихо обвивают мою душу.

У Чуян моментально прочёл моё стихотворение. Учителя приняли ответ, и очередь перешла к девушке с третьего курса. Ей тоже досталась тема «Любовь», но, видимо, она испытывала затруднения: вместо лирического текста она представила довольно серьёзное, глубокое произведение, которое совсем не раскрывало заданную тему.

Затем снова выступила Шуань. На этот раз ей выпало писать о природе. Она без промедления сочинила стих и тут же вернулась на своё место.

— Фа Ли Минь, ваша тема — «Война», — объявил наставник.

«Да кто же придумывал мне эти темы?!» — мысленно воскликнула я. — «Это невероятно сложно…»

Но отступать было некуда. Я вспомнила свои военные песни — в них наверняка найдётся что‑то подходящее. Не теряя ни секунды, я взялась за кисть и начала писать.

战魂不归地，

白羽化长天。

云上风声远，

松间梦故年。

Души воинов не вернулись в землю —

Белыми перьями вознеслись в небо.

В облаках звучит далёкий ветер,

Сквозь сосны мерцает сон о прошлом.

Три минуты были на исходе, но я всё же успела передать последний стих У Чуяну.

Он бегло пробежал глазами по строчкам, встал и прочёл стихотворение. В зале воцарилась тишина. «Я что‑то написала не так? Ошиблась? Почему все замерли?» — в смятении думала я.

Учитель перевёл взгляд на третью участницу, назвал её по имени и объявил последнюю тему. Девушка долго размышляла, а в конце прочла свой стих — глубоко философский и трудный для моего понимания.

«Ну вот и всё закончилось», — подумала я. — «Каким бы ни был результат, я уже в финале. Плохо ли, хорошо ли я написала — неважно. В следующем году я скорее сломаю руку или упаду со скалы, лишь бы снова не участвовать в этом!»

Старший учитель поднялся с места и произнёс:

— Все конкурсантки достойно справились с поставленной задачей. Но после обсуждения мы пришли к единому мнению: в этом году победитель лишь один. Это — Фа Ли Минь!

Зал взорвался овациями. Ученики вставали со своих мест, кричали и радовались. А я сидела словно окаменевшая.

«Я победила? Как? Почему? Может, учитель назвал не моё имя? Это же нечестно… Я ведь «позаимствовала» стих у Ван Мина. Да и остальные произведения — не мои. Я просто перевела их, подставила смысл в стихотворную форму… При чём тут я?»

У Чуян потянул меня за локоть, побуждая подняться, но я всё ещё не могла поверить в происходящее.

Ко мне бросились с поздравлениями, вручили цветы и грамоту. Я пребывала в прострации, не понимая, что происходит. «Это шутка? Вы же шутите… Почему все меня поздравляют? Что они говорят?» — мысли путались.

От нахлынувшего внимания я едва не потеряла равновесие и слегка пошатнулась. Но учитель вовремя подхватил меня и удержал на месте.

— Пожалуйста, разойдитесь, дайте победителю немного воздуха, — произнёс он, и толпа понемногу отступила.

Голова продолжала кружиться.

— Ли Минь, тебе плохо? — спросил учитель Лян Фэн.

Я кивнула. Он отвел меня подальше от толпы и завел в травяную комнату. Там высокая старушка проверила мой пульс, дала какой‑то отвар и произнесла:

— Утомление. Ей нужно отдохнуть.

Учитель тепло посмотрел на меня:

— Ты умница. Признаться, я поначалу подозревал, что ты просто переписала стих наставника. Но после сегодняшнего состязания я понял: в тебе кроется множество талантов, Фа Ли Минь. Думаю, наставник бы тобой гордился. У него всегда был наметанный глаз на дарования — и в тебе он не ошибся.

Я одобрительно кивнула. Учитель проводил меня до комнаты и велел отдыхать, пока не станет лучше.

Оказавшись в спальне, я помедлила у входа. В голове четко оформилась одна мысль: нужно написать наставнику последнее письмо — с благодарностью. И больше никогда ему не писать.

Этот человек внезапно появился в моей жизни — и так же внезапно из неё исчез. Я больше не намерена страдать и ждать его. Давно уже не та девочка, что вздыхает по подобным мужчинам.

Я достала последний конверт, разложила на столе бумагу, взяла тушь и кисть. И начала писать…

Дорогой наставник!

Пишу Вам это письмо, чтобы поделиться своей радостью: сегодня я победила в конкурсе чтецов и заняла первое место. Старший учитель похвалил меня — и Вас, за то, что воспитали достойную ученицу.

Вероятно, мои письма до Вас не доходят — и это, скорее всего, тоже не достигнет Ваших рук. Но я всё ещё надеюсь, что Вы это читаете.

Недавно мне сказали, что мои чувства к Вам очевидны для окружающих. И я наконец осознала и решилась признаться Вам откровенно: да, я полюбила Вас с первого дня нашей встречи и любила до сегодняшнего дня. Но мои чувства не взаимны, и я не хочу Вас больше беспокоить. Поэтому это письмо — письмо прощания.

Ещё раз хочу сказать Вам спасибо за терпение и наставничество. Честно говоря, без Вас я вряд ли добилась бы такого успеха. Сейчас я испытываю к Вам лишь искреннюю благодарность.

Прошу прощения за свою назойливость.

Берегите себя. Вы нужны родине живым. С Вашей силой и рвением Вы приведёте наш народ к долгожданной победе. Пусть боги хранят Вас. И куда бы ни завели Вас пути, в какую бы тьму Вы ни зашли — пусть свет надежды в Вашем сердце никогда не погаснет.

Ваша Минь Минь.

Я свернула письмо, вложила его в конверт, встала из‑за стола и направилась в главный корпус, чтобы передать послание.

У Чуян всё‑таки поплатился за то, что зашёл в женский корпус: его назначили на службу — встречать, отправлять и сортировать почту. Работа была монотонная и не терпела ошибок, а потому У Чуян выполнял её с особой точностью и рвением. Он понимал: малейшая оплошность — и его ждёт исключение из школы.

Мотивировать этого парня было непросто, особенно если ему что‑то не нравилось. Но угроза низкой оценки или отчисления действовала безотказно: тут же брался за дело и справлялся на отлично.

В тот день У Чуян разбирал корреспонденцию и обнаружил два письма: одно — от старшего учителя, второе — от Минь. Он сложил их вместе и отправил по адресам.

«Всё же, Минь, твои письма уходят. Может, он и вправду так занят, что не может тебе ответить», — подумал он.

Спустя время он снова сортировал поступившую в школу почту и вдруг заметил конверт:

Граница, Ван Мин

Кому: школа, деревня Н, главный учитель Лян Фэн.

У Чуян побледнел, потом позеленел. Он ещё внимательнее перебрал остальные письма, но, к сожалению, два ушли, а пришло лишь одно. Его подмывало вскрыть конверт и прочесть, что этот человек написал учителю, но он сдержался — не опустился до такого. Просто отнёс письмо адресату, всё ещё надеясь, что ответ Минь придёт позже.

Но ни через день, ни через неделю письма не было.

Как настоящий друг, У Чуян не смог промолчать. Вечером, после тренировки, он подошёл ко мне:

— Минь, тут такое дело… Я видел, ты писала письмо учителю.

Я молча смотрела на него, пытаясь понять, к чему он ведёт.

— В общем, Минь, он мог бы написать тебе — но не написал. Забудь о нём. Я видел его письмо — он ответил учителю. Но тебе не прислал ни строчки. Послушай, Минь, он просто не достоин тебя. Будь сильной. Забудь о нём и живи дальше.

Слова У Чуяна ранили меня в самое сердце. Я и сама догадывалась об этом, но старалась не думать. Теперь всё стало ясно. Впрочем, я уже приняла решение.

А ночью я снова рыдала навзрыд. Так больно мне ещё не было за всю мою жизнь.

Глава 13 «Оружие»

Третий год обучения. Запросы У Чуяна возросли после очередной стычки с его старшим братом.

— Ли Минь, ну ты же умная! Помоги придумать нож, который разрезал бы путы, если тебя связали. Я уже так не могу!

Я ответила, написав в блокноте:

«Ты можешь научиться сражаться — и тогда тебя не будут связывать и бросать на произвол судьбы.»

— Ну пожалуйста, придумай хоть что‑то! Я сам всё сделаю, только придумай!

Я задумалась. Положив перед собой бумагу и взяв карандаш, постучала им по голове, пытаясь вспомнить хоть одно приспособление, которое могло бы помочь.

В сериалах, которые я смотрела, от пут избавлялись с помощью острых предметов — металла или стекла. Но носить их с собой было бы опасно. И тут меня осенило.

Я нарисовала наруч — металлический доспех, который крепится на запястье и доходит до локтя. Он защищает воинов, а на нём я изобразила маленькие ножи.

— Ли Минь, что это? — удивился У Чуян.

Я не отвечала. В голове крутились мысли, руки сами выводили линии на бумаге. Сперва — контур наруча. Потом обозначила отверстие, мысленно прикидывая его оптимальное расположение.

«Если сделать в наруче отверстие и придумать механизм, который при нажатии будет выдвигать лезвие из отсека, то оно сможет прорезать путы», — пронеслось в мыслях.

Внимательно рассмотрела набросок. Что‑то не сходилось. Механизм требовал детализации. Пальцы снова забегали по бумаге, добавляя элементы.

«Без пружины не обойтись», — поняла я.

Аккуратно изобразила пружину, продумав её крепление. Линии ложились ровно, схема постепенно обретала ясность. Каждый элемент занимал своё место: лезвие, отсек, механизм выдвижения, пружина.

У Чуян молча наблюдал. Я чувствовала его взгляд — внимательный, напряжённый, полный вопросов. Он явно не понимал, что именно я рисую и зачем. Но не прерывал, не задавал новых вопросов — просто следил за движением карандаша, за тем, как на листе рождается замысловатая конструкция.

Закончив, я ещё раз окинула взглядом схему — всё сошлось. Протянула лист У Чуяну.

Он вгляделся в чертёж, хмуря брови.

Я взяла карандаш и написала сбоку:

«Нужен тонкий железный прут. Нагреть его докрасна и скрутить, как показано на рисунке. Затем зацепить края и остудить. Потом снова накалить и опустить в воду — увидишь, что получится».

У Чуян поднял на меня глаза — в них читалось смешанное чувство: недоумение, интерес и робкая готовность взяться за дело.

— Хорошо, я попробую это сделать, — наконец кивнул он. — У меня есть всё необходимое.

Он показал на наручи. Я дорисовала места для отверстий и два острых лезвия, которые могли бы в них помещаться. Затем написала, что механизм ещё не придумала, но обязательно поразмыслю над этим.

Учуян одобрительно кивнул и забрал мои чертежи. Я недоумённо посмотрела на него.

— А ты думала, я отдам это тебе? Ты сразу побежишь к старшему учителю и всё ему отдашь. Он уже забрал у меня всё, что ты придумала. С этого дня, если ты что‑то изобретаешь для меня, я сам буду это делать. Делиться я не намерен!

У Чуяна за этот год заметно изменился характер — он стал более импульсивным, но при этом сохранил свой заразительный задор. Он по‑прежнему с увлечением что‑то рассказывал, сочинял озорные стишки, вызывавшие у меня улыбку. Порой он выдумывал нелепые песенки и распевал их во время наших прогулок по прилёску возле школы. С неподражаемым артистизмом пародировал учеников и учителей, разыгрывая уморительные сценки. Я не могла сдержать ни смеха, ни слёз — он стал моей отдушиной, моим лучшим другом.

К моему удивлению, Чуян сумел воплотить в жизнь то, что я лишь набросала на бумаге. Он: вырезал в наручах отверстия и сделал откидные крышки; изготовил лезвия, которые помещались в потайном отсеке; собрал множество мелких деталей — пружины, крючки, железные проволоки.

Я одобрительно кивнула, разложила все детали на столе и с ещё большим усердием принялась размышлять, как их соединить в работающий механизм.

В конце концов, совместными усилиями нам удалось собрать устройство. На практике оно работало так: если потянуть за механизм, лезвия моментально выдвигались; стоило ослабить давление — они так же легко возвращались на место.

Глаза Чуяна вновь засияли от счастья.

— Давай проверим, как будет работать на деле. Пошли! — предложил он.

На дворе уже смеркалось, большинство учеников разошлись по комнатам. Мы с Чуяном пришли на тренировочное поле. Он протянул мне верёвку и с неизменной улыбкой произнёс:

— Привяжи меня!

«БДСМ? Прикольно! Связывание, кляп… Может, тебя ещё выпороть?» — усмехнулась я про себя. Это уже стало моей фирменной фишкой: отвечать людям на их вопросы — но только в мыслях.

Я связала запястья Чуяна, и он попытался воспользоваться наручами. Однако, видимо, мы просчитались в расчётах: как бы он ни тянул за механизм, створки не открывались, а лезвия не могли выйти из потайного отсека.

В этот момент я окончательно поняла: создавать оружие — явно не моё призвание. Но мы хотя бы попытались! Я развязала своего верного друга, похлопала его по плечу и искренне посочувствовала.

«Прости, дружище, видимо, мы ошиблись. Но если тебе нужно, чтобы тебя связали, ты всегда можешь обратиться ко мне! Хотя и твой брат с этим прекрасно справляется. К сожалению, моих знаний в этом маловато», — подумала я.

Мы разошлись по комнатам. Но У Чуян не унимался: на следующие дни он снова и снова требовал, чтобы я придумала что‑нибудь ещё.

Я набросала новую схему. Теперь лезвие клинка должно было выдвигаться сверху — с пружиной и специальным замком, удерживающим его в открытом положении. Протянула чертёж У Чуяну и мысленно добавила: «Будешь Росомахой, если сможешь сделать это!»

И он действительно попытался воплотить замысел. Однако механизм не справлялся: лезвие выдвигалось, но держалось ненадёжно и тут же проваливалось обратно.

«Давай я тебе рогатку придумаю? Чего ты привязался ко мне с этими сложными механизмами?» — мысленно возмутилась я.

Поведение У Чуяна начинало злить и раздражать. В сердцах я действительно нарисовала рогатку, сбоку приписала инструкцию по изготовлению и отдала надоедливому другу, который требовал от меня новых идей с завидным постоянством.

Через некоторое время он вернулся с готовым изделием.

— Я сделал! Что это? Показывай! — восторженно воскликнул он.

Я тяжело вздохнула. Моя шутка обернулась реальностью: У Чуян смастерил настоящую рогатку. Я нашла подходящий камушек, вложила его, растянула кожаную резинку. К моему удивлению, она оказалась прочной и эластичной. Я прицелилась, отпустила резинку — и камушек, ударившись о соседнее дерево, отскочил куда‑то в траву.

— О, прикольно! — воскликнул У Чуян и ловко выхватил рогатку из моих рук. — Я так и думал, что это — чтобы стрелять. Но лучше тогда уж стрелами… Только ты же знаешь, со стрельбой у меня не очень. Если бы тетива сама растягивалась и выстреливала — вот это другое дело!

Я хлопнула себя ладонью по лицу, едва сдержав вздох. «Это уже арбалет…» — пронеслось в голове.

Но идея зацепила. В глазах У Чуяна горел неподдельный интерес, и я почувствовала, как внутри разгорается азарт. Медленно потянулась за листом бумаги и карандашом.

Сначала наметила общий контур — компактную раму с выступающим вперёд ложем. Затем добавила плечи, изобразив их слегка изогнутыми дугами. Линия тетивы соединила концы плеч, но я тут же перечёркнула её и нарисовала вместо неё спусковой механизм — маленький рычаг с зацепом.

У Чуян придвинулся ближе, всматриваясь в набросок. Я молча указывала пальцем на ключевые детали: направляющую для стрелы, упор для плеча, вороток для натяжения тетивы. На отдельном фрагменте листа детально вывела устройство замка — как он удерживает натянутую тетиву и освобождает её при нажатии на рычаг.

Закончив рисунок, я отложила карандаш и жестом показала последовательность действий: сначала вращение ворота для натяжения, затем установка стрелы, наконец — нажатие на спусковой рычаг. Чтобы было понятнее, изобразила стрелками траекторию движения тетивы и полёта стрелы.

У Чуян склонил голову, изучая чертёж. Его пальцы непроизвольно повторили движение спуска, словно он уже представлял, как это работает.

— А если сделать плечи из закалённой стали? — задумчиво произнёс он. — Тогда сила выстрела будет больше. И ещё… можно добавить прицел, вот сюда, на ложе.

Я кивнула, взяла карандаш и дорисовала предложенные элементы: отметила место для крепления прицела и подписала рядом: «Закалённая сталь». Затем жестом показала, что такая конструкция действительно увеличит мощность выстрела.

У Чуян улыбнулся, и в этой улыбке читалось то самое воодушевление, которое бывает, когда перед тобой открывается что‑то новое — не просто вещь, а возможность, перспектива, начало чего‑то большего.

«Галилео», «Разрушители мифов»… Сколько ещё подобных передач я смотрела в детстве! Кто бы мог подумать, что теперь некоторые из тех знаний начнут пригождаться.

Вдруг в голове промелькнуло: «А что, если „Фиксики“?..» Я взяла лист бумаги, нарисовала круг, в центре закрепила иголку и по сторонам обозначила стороны света.

— Это что? — спросил У Чуян.

Я лишь пожала плечами: «Не знаю.»

И правда, я не помнила, как по‑китайски будет «компас». Вместо этого написала: «Прибор, указывающий путь».

Кто бы мог предположить, что мой неудержимый друг возьмёт этот прибор и отправится с ним в лес — и действительно там потеряется? Он вернулся лишь через два дня, но глаза его сияли.

— Ли Минь, он действительно работает! Плохо, но работает! — радостно прошептал он мне перед тем, как его наказали и вызвали родителей в школу.

Через неделю У Чуян вернулся, но его решимость ничуть не ослабла. Вскоре он смастерил арбалет по моему эскизу.

— Так, давай что‑нибудь ещё! — не унимался он.

Я, конечно, была генератором идей, но их запас не бесконечен. В голове крутились мысли о том, как сшить махровое одеяло или шерстяной плед, заварить какао и поджарить зефир. А он всё требовал оружия!

«Надо создавать вещи, которые нужны для удобства, а не для войны», — написала я ему.

— Ну, Ли Минь! Пожалуйста! Ну в последний раз! — умолял У Чуян.

Я замерла, колеблясь. Могла бы нарисовать ему что‑то ещё — но это было бы крайне опасно. Сердце билось чаще: разум твердил «нет», а пальцы уже тянулись к бумаге.

Взяв лист и карандаш, я начала вычерчивать конструкцию. Сначала — деревянная ручка; аккуратно обрисовала её плавные изгибы. Затем добавила металлическую трубу, тщательно прорисовала сечение. Дальше — курок, похожий на арбалетный затвор, с чёткими гранями и рычажком. В углу набросала металлический шарик и горку пороха, обозначив их штриховкой.

В голове вдруг вспыхнули кадры из любимого фильма детства. «Ох, дядя, знал бы ты, как ты меня выручил в создании этого шедевра!» Помню, как в том эпизоде герой терпеливо выпиливал ручку и ложбинку для трубы, аккуратно очищал спички… А ещё там была та самая песня. И вот теперь, пока я выводила линии механизма пистолета, в мыслях сама собой зазвучала та мелодия. Губы невольно растянулись в улыбке.

У Чуян склонился над рисунком, всматриваясь в детали. Его брови удивлённо приподнялись.

— Что это? — снова спросил он.

«Это изобретут ещё не скоро», — пронеслось у меня в голове.

Я взяла карандаш и чётко вывела два иероглифа: «стрелять огнём». Затем жестом показала последовательность действий: засыпать порох, вложить шарик, взвести курок, нажать на спуск. Для наглядности добавила стрелки, изображающие вылет заряда и вспышку пламени.

У Чуян молча изучал рисунок, потирая подбородок. В его глазах читалось восхищение, смешанное с недоверием. Он осторожно провёл пальцем по линии ствола, словно пытаясь ощутить его реальность.

Я наблюдала за его реакцией, и внутри разрасталось странное чувство — гордость за замысел и тревога за последствия. Этот чертёж был мостом между мирами: между тем, что я помнила, и тем, в чём жила сейчас.

Осторожно жестами объяснила: ключевой компонент — особый порошок, который нужно поджечь, — попросту негде раздобыть. Показала, что без этого вещества вся конструкция бессмысленна, и выразительно покачала головой, подчёркивая невозможность реализации.

Но У Чуян не унимался: настойчиво просил рассказать все, вопросительно указывая на рисунок, явно пытаясь выяснить, что это за порошок и где его взять. Его глаза горели любопытством, а движения становились всё более энергичными.

После нескольких минут безмолвного диалога мы пришли к соглашению. Я изобразила на бумаге условный символ порошка и рядом — фейерверк, наглядно демонстрируя его природу. Затем подняла ладонь, показывая, что это — предел моих откровений, и приложила палец к губам, давая понять: больше ничего раскрывать не стану.

У Чуян задумчиво кивнул, явно обдумывая увиденное. На его лице читалась смесь разочарования и восхищения. Он ещё раз взглянул на рисунок, аккуратно сложил лист и бережно убрал его.

А я всё никак не могла избавиться от тревожных мыслей. Что, если он всерьёз решит воплотить замысел? Вдруг попытается устроить стрельбу в школе — начиная с брата и заканчивая учителями? Кто знает, что творится у него в голове… Может, он слегка не в себе, а я даже не догадываюсь?

Перед глазами вставали картины последствий: нас обоих отправляют в тюрьму за соучастие, моя жизнь рушится в одно мгновение. Нет, спасибо. Лучше держаться от этого подальше.

К тому же я почти завершила третий курс. После конкурса чтецов у меня появились подруги, и я даже обрела определённую популярность благодаря своему ароматному мылу: с удовольствием обменивала его на украшения и разные милые безделушки. Поскольку вокруг меня постоянно крутились девушки из других классов, Шуянь лишилась возможности пакостить. В итоге её родители забрали её из школы ещё до экзаменов — и она выглядела невероятно довольной. Я не понимала, чему она так радуется.

Вскоре наш класс начал пустеть: ученицы сдавали экзамены досрочно и покидали школу — как выяснилось, навсегда.

Когда я поделилась этим открытием с У Чуяном, он пояснил:

— Общее обучение длится четыре года, но девушки учатся только три. Когда наступает определённый возраст, их начинают готовить к замужеству — поэтому они не остаются до конца.

«Во сколько же отдают замуж?» — написала я и протянула ему листок.

— В пятнадцать, — ответил он. — Ты разве не знала? Сколько тебе лет?

Я задумалась: действительно, сколько мне лет? Я даже не праздновала свой день рождения всё это время. Помощницы ни разу не обмолвились о нём.

Я полагала, что мне тринадцать. По внешнему виду — точно тринадцать: я была заметно ниже и миниатюрнее своих одноклассниц. Возможно, меня просто рано отдали в школу. Я перевела разговор на другую тему, и У Чуян не стал меня расспрашивать.

Но сомнения не оставляли меня. Когда же у меня день рождения?

Я записала свои вопросы на бумаге и передала помощницам. Наверное, это выглядело странно — спрашивать, сколько мне лет и когда я родилась. Но они‑то наверняка знали обо мне всё.

Прочитав записку, помощницы виновато опустили глаза.

— Простите, госпожа, — сказала одна из них. — Мы не праздновали ваш день рождения, чтобы вы не грустили.

«Я грустила? В том мире я тоже не любила свой день рождения. Но здесь‑то в чём дело?» — подумала я и потребовала объяснений.

— Госпожа, в ваш день рождения вы упали со скалы. Мы не говорили вам о нём, чтобы не напоминать об этом, — с виноватым видом пояснила помощница.

Я указала на второй вопрос — сколько мне сейчас лет.

— В следующем месяце вам исполнится шестнадцать, — ответила одна из помощниц.

«Вот это поворот! Мне шестнадцать? Ну и удивили же вы меня! Видимо, я серьёзно ошиблась в оценке своего возраста — тем более что никто об этом не говорил. Получается, я старше, чем думала».

«Я успею закончить экзамены до того, как меня заберут родители. А потом — замуж… Как‑то нерадостно всё складывается, — подумала я. — Надеюсь, мне хотя бы дадут право выбора? Вряд ли отдадут за первого встречного».

Я успешно сдала экзамены — все на «отлично». Но родители за мной так и не приехали. В тот год У Чуян наконец уехал домой, и я осталась одна.

Впрочем, унывать я не стала. Ловила рыбу в пруду, стреляла из рогатки в саду и в целом наслаждалась жизнью. Конечно, без У Чуяна было одиноко, но старший учитель заметил, что я слоняюсь без дела, и стал давать мне поручения:

· раскладывать почту;

· перебирать бумаги;

· расставлять книги в библиотеке.

В общем, скучать не приходилось.

Поскольку меня никто не забрал из школы, меня зачислили на четвёртый курс. Я оказалась единственной девушкой среди четверокурсников.

Глава 14 «Обещание»

Обучаться вместе с юношами мне не разрешалось — таков был непреложный порядок. А моего прежнего класса уже не существовало: все девушки из моего потока уже жили собственной прекрасной жизнью. Возможно, уже все вышли замуж.

Мне нашли компромиссное решение: поставили одинокий стол в коридоре прямо напротив класса юношей. Широкое окно в перегородке позволяло видеть доску и учителя, но я оставалась за пределами помещения — словно наблюдатель, допущенный к чужой жизни лишь через бамбуковую перегородку.

Сначала я чувствовала себя неловко. Проходящие мимо ученики бросали любопытные взгляды, перешёптывались. Но постепенно все привыкли к моему присутствию. Я же, сжав кулаки от досады, решила использовать эту возможность на полную.

Занятия юношей разительно отличались от тех, к которым я привыкла. Здесь не было места мягким интонациям и размеренным объяснениям. Учитель — суровый мужчина с пронзительным взглядом — говорил коротко, требовательно, не терпя возражений.

В программу входили:

Тактика боя. На уроках разбирали схемы сражений, расположение войск, слабые и сильные стороны разных построений. Учитель чертил на доске замысловатые фигуры, объясняя, как маленький отряд может одолеть превосходящие силы, если правильно использует рельеф местности. Я старательно копировала схемы, пытаясь осмыслить логику перемещений. Порой голова шла кругом от множества стрелок и условных обозначений, но я упрямо возвращалась к ним снова и снова.

Стратегия. Здесь речь шла не о конкретных битвах, а о долгосрочных планах: как удержать власть, предвидеть действия противника, выстраивать союзы. Учитель задавал сложные вопросы: «Что важнее — укрепить границы или наладить торговлю?», «Как поступить, если соседний клан предлагает дружбу, но его намерения неясны?». Юноши горячо спорили, приводя аргументы, а я молча записывала их мысли, пытаясь составить собственную карту политических взаимоотношений.

Политика. Мы разбирали устройство государства, роль разных сословий, механизмы принятия решений. Учитель рассказывал о древних правителях, их ошибках и триумфах. Особенно меня поразила история о императоре, который потерял трон из‑за того, что не прислушался к советам мудрых советников. Я делала пометку: «Слушать — значит управлять».

Экономика. На этих занятиях говорили о налогах, торговле, распределении ресурсов. Я узнавала, как рассчитывается прибыль, почему одни товары ценятся выше других, как голод или избыток урожая могут изменить баланс сил в регионе. Поначалу цифры и формулы казались мне хаотичными, но постепенно я начала видеть в них систему.

Было очевидно: юноши осваивали эти дисциплины не первый год. Они свободно оперировали терминами, вспоминали прошлые уроки, приводили примеры из истории. Мне же приходилось догонять их на каждом шагу. Я тратила вечера на то, чтобы разобрать записи, найти пробелы, заучить базовые понятия. Порой хотелось всё бросить — настолько непосильной казалась задача.

Но каждый раз, когда я смотрела сквозь окно на сосредоточенные лица учеников, во мне разгоралось упрямое желание не просто следить, а понимать. Я знала: эти знания — мой ключ к чему‑то большему. И пусть я сидела в коридоре, а не в классе, моё стремление учиться было не менее сильным, чем у тех, кто находился по ту сторону окна.

Женское обучение, напротив, было куда проще — и оттого ещё более тягостным. Программа выглядела благопристойно и безопасно, словно специально созданная, чтобы удерживать нас в узких границах «дозволенного».

В расписании значились:

Рукоделие. Часы, проведённые за вышивкой, превращались в монотонный ритуал. Мы выводили стежки по канве, повторяя одни и те же узоры — цветы, птицы, завитки. Учительница строго следила за темпом и аккуратностью, делая замечания за малейшие неровности. «Изящество кроется в мелочах», — повторяла она, но мне казалось, что за этой фразой скрывается иной посыл: «Не стремись к большему — довольствуйся малым».

Медицина. Здесь хотя бы было что‑то полезное: основы травничества, способы обработки ран, знание целебных свойств растений. Но и тут рамки были жёсткими — нам давали лишь базовые рецепты для домашнего ухода, избегая углублённых знаний о внутренних болезнях или сложных операциях. Словно подразумевалось, что наша роль — утешать и облегчать, но не спасать.

Игра на музыкальных инструментах. Арфа, цинь, флейта — звуки должны были быть нежными, гармоничными, «подходящими для женской души». Нас учили исполнять традиционные мелодии, но не сочинять свои. Импровизация считалась неуместной — как и любое проявление индивидуальности.

Этика. Бесконечные беседы о скромности, послушании, долге перед семьёй. Мы заучивали изречения древних мудрецов, объясняющие, почему женщина должна быть тихой тенью мужа, заботливой хранительницей очага. Иногда я ловила себя на том, что механически повторяю фразы, а мысли витают далеко — там, где юноши разбирают стратегии сражений.

Поэзия и философия. Крохотный островок свободы — но и он был ограничен. Мы читали избранные стихи о природе и любви, обсуждали поверхностные аспекты учений, избегая острых вопросов о власти, справедливости, смысле бытия. Казалось, будто нам дали книгу, вырвав из неё самые интересные страницы.

Юноши же погружались в мир, где знания были инструментом влияния. Их расписание ломилось от предметов, требующих аналитического ума: математика, география, военное дело, дипломатия. Они не просто учились — они готовились управлять, вести за собой, принимать решения, от которых зависели судьбы людей.

После основных занятий все отправлялись на физические тренировки: юноши отрабатывали удары мечами, учились стрелять из лука, совершенствовали приёмы рукопашного боя. А я…

Мои обязанности были иными:

Помощь учителям. Я ассистировала на занятиях по рукоделию и медицине, объясняла отстающим ученицам сложные моменты, следила за порядком. Это давало доступ к учебным материалам, но превращало меня в надзирательницу — роль, которую я ненавидела.

Самообразование. По вечерам, когда другие девушки отдыхали или готовились ко сну, я уходила в укромный уголок с книгами, которые удавалось выпросить или украсть из библиотеки. Перечитывала конспекты юношей, выписывала термины, пыталась осмыслить связи между экономикой и политикой. Иногда мне казалось, что я собираю мозаику, где большинство фрагментов потеряно.

У Чуян был сильно занят — его дни расписывались по минутам: тренировки, дополнительные занятия по стратегии, дежурства. Мы стали встречаться гораздо реже. Лишь по выходным, когда строгий распорядок ослабевал, он находил для меня время.

Эти часы были драгоценны. Он показывал мне новые техники владения оружием — не парадные приёмы, а те, что работают в реальном бою. Я училась чувствовать вес меча, рассчитывать дистанцию, использовать слабость противника. Его руки, ставшие крепче, уверенно направляли мои движения, а голос, уже не мальчишеский, но ещё не окончательно мужской, объяснял: «Здесь нужно не сила, а точность. Смотри, как течёт энергия…»

Я замечала, как он меняется. Голос становился ниже, теряя детскую звонкость. Черты лица заострялись: нос — чуть более выразительный, скулы — чётче, взгляд — сосредоточеннее. В его движениях появилась уверенность, которой не было раньше, — не самоуверенность, а осознанная мощь человека, знающего свои границы и умеющего их расширять.

Иногда, наблюдая за ним, я думала: «Он уже не тот мальчик, с которым я делилась мечтами. Он становится тем, кто сможет изменить мир». И эта мысль одновременно радовала и пугала — ведь если он уйдёт вперёд, смогу ли я идти с ним в ногу?

В тот год писем от матери стало вдвое больше. Каждый свиток, доставленный с оказией, был исписан аккуратным, знакомым до боли почерком — словно она пыталась заполнить расстояние между нами потоком слов.

Мать спрашивала обо всём подряд, но вопросы всегда крутились вокруг одного:

О моём здоровье. «Ты достаточно ешь? Не простужаешься ли в здании школы? Помни, что сквозняки — первые враги женского организма». В этих строках читалась не просто забота — тревога человека, который не может проверить сам, потрогать лоб, убедиться, что всё в порядке.

Не злюсь ли я из‑за того, что меня оставили в школе ещё на год. «Понимаю, как тебе тяжело, — писала она. — Но родители обязаны думать о твоём будущем. Мы лишь хотим, чтобы ты вернулась домой настоящей знатной дамой». За этими вежливыми фразами пряталось виноватое напряжение — она чувствовала себя предательницей, вынужденной поддерживать решение отца.

Я аккуратно складывала письма в шкатулку из сандалового дерева, перечитывала их перед сном и каждый раз отвечала одно и то же: «Со мной всё хорошо. Я не сержусь».

И это была чистая правда.

В школе мне нравилось. Здесь, вдали, я наконец чувствовала, что живу по‑настоящему. Каждое утро начиналось с запаха чернил и воска для полировки досок, с шёпота учениц в коридорах, с ритмичного стука мечей на тренировочной площадке. Я находила красоту в мелочах: в том, как солнечный луч ложится на страницы книги, в терпком аромате трав в медицинском кабинете, в сосредоточенных лицах девушек, старательно выводящих иероглифы.

Постепенно во мне зрело новое желание — не просто учиться, а вести за собой. Я всё чаще задерживалась после занятий, помогая младшим ученицам разобраться с трудными темами. Наблюдала, как загораются их глаза, когда наконец удаётся понять сложную концепцию или выполнить изящный стежок. В эти моменты я ощущала странную полноту — будто находила своё место.

Однажды, глядя, как первогодки робко пробуют играть на цине, я поймала себя на мысли: «А что, если остаться здесь навсегда?»

Если они не заберут меня домой, я смогу:

· стать старшей ученицей — не просто почётный титул, а ответственность за младших;

· взять молодых подопечных под крыло, передавая им то, что узнала сама;

· самой стать наставницей — не только учить рукоделию, но и незаметно приоткрывать двери в мир знаний, который обычно остаётся за горизонтом женского образования.

Учителя уже знали о моих способностях к изобретениям — то ли слухи расползлись, то ли кто‑то из наставников разглядел во мне то, что я сама ещё не до конца осознавала. Ко мне подходили с предложениями: одни хотели, чтобы я помогала в мастерских, другие — чтобы ассистировала в опытах с травами, третьи заговаривали о «совместных изысканиях». Я вежливо кивала, благодарила, но не давала обещаний. Слишком хорошо понимала: любое «да» обернётся цепями обязательств, а мне пока нужно было сохранить свободу мысли.

В ответных письмах матери я по‑прежнему писала сдержанно, будто зашифровывала настоящую жизнь за вежливыми строчками:

· «Со здоровьем всё в порядке» — значит, я научилась спать по четыре часа, потому что ночами черчу схемы новых механизмов.

· «Добиваюсь успехов в учёбе» — значит, перечитала все книги в библиотеке, которые не успели спрятать от «любопытных девиц», и теперь знаю больше, чем положено знать ученице.

· «Не держу зла на мать» — значит, я давно перестала ждать её приезда и научилась находить утешение в скрипе пера по бумаге и запахе свежесмолотых трав.

Быть четверокурсницей оказалось неожиданно хлопотным делом. Статус «старшей» притягивал взгляды, а вместе с ними — просьбы, требования и даже претензии. За мной то и дело ходили младшие ученицы, словно стайка воробьёв за крошками. И каждая — со своим «срочно и жизненно важным»:

Умоляли помочь с заданиями. «Ли Минь, ты же знаешь, как решить эту задачу!! Ну пожалуйста!» — и глаза круглые, как у котят. Я объясняла, но не давала готовых ответов — пусть учатся думать сами.

Просили научить писать стихи — «так, как я на конкурсе». Они верили, что у меня есть «секретный приём», превращающий обычные слова в шедевры. Я показывала, как подбирать рифмы, чувствовать ритм, но предупреждала: без искренности даже самые красивые строки — пустой звук.

Выпрашивали секреты, как сохранить естественный светлый цвет лица. Будто я знала заклинание, способное остановить время. Я делилась тем, что действительно работало: настои из лепестков лилии, отвар из корня солодки. Но они хотели чуда — мгновенного, заметного всем.

Настаивали, чтобы я сделала для них особые маски. «Только для меня! Только по‑секрету!» — шептали они, будто речь шла о государственном заговоре. Я соглашалась, но строго предупреждала: никаких экспериментов без разрешения наставницы.

А то и вовсе требовали придумать для них косметику. «Чтобы румяна были, как у придворных дам! Чтобы глаза сияли, как звёзды!» Я качала головой: в школе косметика запрещена, и нарушать правила — себе дороже.

К счастью, наставница по травологии, госпожа Вэнь, быстро пресекла эти поползновения. Она появилась в тот самый момент, когда очередная группа учениц окружила меня с мольбами «хотя бы капельку волшебной пудры», и произнесла ровно три фразы:

— Косметика в школе запрещена.

— Маски и кремы — только по назначению и под моим контролем.

— Кто нарушит — будет неделю чистить котлы в лаборатории.

Её голос звучал так спокойно, что стало страшно даже мне. Ученицы тут же рассыпались, как горох.

Зато с масками и кремами госпожа Вэнь мне помогла. Мы вместе готовили составы: смешивали порошок из жемчужной пыли с отваром ромашки, добавляли мёд и сок алоэ. Она учила меня распознавать качество ингредиентов по запаху, текстуре, даже по звуку, с которым они падают в ступку.

«Что им там омолаживать, — ворчала я про себя, наблюдая, как юные ученицы с благоговением наносят наши кремы. — Щеглухи малолетние! У них ещё подростковые прыщи не сошли, а они уже „омолаживаются“!»

Но вслух я этого не говорила. Вместо этого я улыбалась.

Но и со стороны юношей‑четверокурсников внимания хватало.

— Ли Минь, — начал один из старшекурсников, — ты такая красивая, когда сидишь здесь, объятая полуденным солнцем…

«О боги, подкаты из серии „вашей маме зять не нужен?“», — подумала я, не подавая вида и продолжая писать.

— Минь, раз тебя не взяли замуж, может, выйдешь за меня? У меня своё поместье, слуги, отец — чиновник. Городок у нас маленький, но к тебе будут относиться с почётом.

Я написала несколько слов на листе и протянула незадачливому жениху:

«Петь умеет, как феникс, а летает, как курица».

Встала и направилась в женское крыло.

— Смотрите! Она назвала меня красивым! Значит, я ей однозначно нравлюсь!

У Чуян взглянул на записку и резко сказал:

— Она не это имела в виду! Сказала, что ты пустой внутри — лишь скрываешься за красивой оболочкой.

Брат юноши чуть не набросился на У Чуяна с кулаками, но тот наконец смог дать отпор. Правда, потом получил нагоняй от старшего учителя за драку.

Но не только старший брат У Чуяна пытался добиться моего расположения — прочие ученики тоже то и дело присылали мне письма и признания в любви.

Я старалась не обращать внимания на их поползновения. К тому же всегда на страже стоял У Чуян: он быстро ставил одноклассников на место, и те не смели подходить ко мне ближе чем на метр.

Учёба близилась к концу, когда я получила очередное письмо. В нём сообщалось, что через неделю меня заберут родители.

«Да блин! — вспыхнула я. — Ну почему именно сейчас? Мне оставалось совсем чуть‑чуть — я могла стать единственной ученицей с учёной степенью! Почему они не могут подождать месяц, пока я не закончу учёбу?!»

С письмом в руках я отправилась к старшему учителю и изложила ему свои переживания и желание доучиться до конца.

— Прости, Фа Ли Минь, но, к сожалению, я не могу отменить решение твоих родителей. Они решили, что тебе пора возвращаться, — ответил он.

От обиды слёзы сами полились из глаз.

— Не плачь. Я понимаю, как ты тянешься к знаниям. Этот год был для тебя тяжёлым, ты вложила немало сил. Я поговорю с учителями: если получится, ты сдашь экзамены досрочно.

Его слова лишь усилили моё волнение — слёзы ещё сильнее навернулись на глаза. Я поклонилась учителю.

И действительно: мне удалось закончить учёбу на месяц раньше — все экзамены я сдала досрочно.

Пришло время прощаться. Я обнялась с У Чуяном перед отъездом.

— Пиши мне письма! — сказал он, протягивая конверт с адресом.

Я улыбнулась.

— Нет, правда буду писать! Вот смотри: я сдам экзамены и поеду домой — туда и шли письма. А я буду отвечать, обещаю. Я же мужчина — и сдержу своё обещание!

Я поняла, к чему он клонит — точнее, к кому. Одобрительно кивнула ему.

Глава 15 « Домой»

Путь обратно домой был волнительным — и даже немного грустным. Я вспоминала свой приезд в школу: тогда меня тоже одолевали тревоги, я не понимала, что происходит и куда меня везут.

За четыре года я научилась многому. Самое главное — начала свободно понимать чужую речь. Говорить я тоже могла, но по‑прежнему стеснялась произнести хоть слово. Писать было привычнее — особенно с удобным блокнотом и карандашом в руках. Так всё давалось легче.

Я снова подумала о Ван Мине — но уже без прежнего трепета. Он разочаровал меня своим бездействием. Видимо, наши пути действительно должны были разойтись. Возможно, это и к лучшему. И всё же я испытывала к нему безмерную благодарность: без него я бы точно не справилась.

«Да и, чёрт возьми, какой он был красивый!» — эта мысль невольно вызвала на моём лице улыбку. Тогда он, наверное, был чуть старше, чем я сейчас. Как он там? Наверняка стал сильнее, мужественнее… и ещё красивее.

Вокруг проплывали те же леса и поля. Я словно перелистывала очередную главу своей жизни. Впереди — новая, ещё более неизведанная и пугающая.

Часть пути я размышляла о предстоящей встрече с родителями. Что я им скажу? Я почти ничего не знаю о своём детстве — только то, что помню с момента, как очнулась в этом теле. В голове я прокручивала диалоги, обдумывала, что напишу им.

Больше всего я боялась встречи с отцом. В прежней жизни у меня его просто не было — я росла с мамой. А здесь… Вспоминала, как отец в этом мире порой ругал меня и мать, — и сердце замирало. Что будет, когда я вернусь? Снова станет меня упрекать? Или, быть может, оценит мои старания в школе и проявит больше снисходительности?

Дома меня встретила матушка — в слезах, с опухшим от плача лицом. Она кинулась ко мне в объятия и затараторила:

— Я так соскучилась, доченька! Ты так выросла, стала такой женственной и изящной! Как я рада снова тебя видеть! Пойдём, пойдём скорее!

Теперь я отчётливо понимала каждое её слово.

Матушка проводила меня в комнату и почти всё время без умолку рассказывала: мои старшие братья, Фа Сунлин и Фа Минъюань, уже женились — один работал в министерстве вместе с отцом, другой жил в другом городе со своей семьёй.

Затем она заговорила о сестре — тут я немного запуталась: то ли она приходилась мне двоюродной (по линии дяди), то ли была дочерью от наложницы. Как бы то ни было, она тоже уже жила с мужем, и матушка иногда навещала их в поместье. Мама успела рассказать и про дядю с супругой, и про то, что происходило в доме все эти годы, пока я отсутствовала.

В голове шумело от множества имён и лиц, которых я не знала, но отчаянно пыталась запомнить. «Жаль, в эту эпоху нет фотографий — я бы точно всех запомнила. Ориентироваться по именам оказалось не так‑то просто». Тем не менее матушка излагала всё столь подробно, что вскоре мне начало казаться: я и вправду знаю всё о семье Фа.

В конце она сообщила: завтра приедут все родственники, чтобы повидаться со мной.

«Ох, блин! Ещё и семейные посиделки… Благо, я не говорю — можно просто отмолчаться».

Так и вышло. На следующий день родственники собрались в нашем доме. В отличие от прошлых застолий, отец держался на редкость добродушно: улыбался, оживлённо беседовал с родными. Матушка, сияя, сидела рядом с ним.

Деды, тёти, братья, сёстры, даже бабушки и дедушки поздравляли меня с окончанием учёбы, не скрывая восхищения. Мне льстило такое внимание, и моё молчание ничуть не смущало собравшихся. Когда кто‑то задавал мне вопрос, матушка тут же подхватывала его, отвечая вместо меня, — я лишь учтиво склоняла голову, подтверждая её слова.

Дома было удивительно хорошо: тепло, по‑домашнему уютно. Мне даже разрешали гулять с помощницами — и я пребывала в восторге от города!

Я жила в столице, и она поражала своим размахом. После тихой деревушки, где я провела четыре года, город казался настоящим волшебством. Я могла бродить целыми днями: разглядывать архитектуру, прогуливаться по торговым площадям. От ярких красок товаров рябило в глазах; из лавок доносились аппетитные ароматы еды, пробуждавшие желание всё попробовать.

Я обошла почти все лавки, пока не остановилась неподалёку от огромных врат — и вздрогнула. Когда‑то я видела подобное в фильмах: это был вход во дворец.

«Ну уж туда я точно не хочу заходить — не в этом мире. Сейчас мне совсем не нужно там бывать: это означало бы лишь одно — ничего хорошего».

После прочтения книг и просмотра фильмов я хорошо понимала: от этих прекрасных, загадочных врат и их внутреннего убранства лучше держаться как можно дальше. Именно в запретном городе императорского дворца могло случиться всё что угодно — в том числе и неминуемая гибель.

Вряд ли меня тут ждёт принц на белом коне, готовый спасти от всех невзгод, включая интриги и убийц.

«Всё же я надеюсь, что моя жизнь пройдёт в тишине и умиротворении — пусть не в столице, но где‑нибудь в другом городе я буду счастлива. Хотя мой талант и отличное окончание учёбы могут оказаться невостребованными… Чем мне заняться здесь? Кем стать? Чем вообще занимаются учёные женщины? В министерства меня не возьмут, а замуж я как‑то особо не стремлюсь… Ну, видно будет. Пока стоит наслаждаться тем, что имею», — подумала я и продолжила прогулку.

К обеду я вернулась домой. Меня встретила взволнованная матушка: приказала набрать ванну, а вечером сообщила, что у нас будут гости — и мне нужно быть прилежной и учтивой.

Собравшись с духом, я направилась в зал. Там за большим столом уже ждали гости: во главе восседали отец и мать, по бокам — тёти, дяди, братья, сестра и прочие приглашённые, как сказала мама, «ко мне». Я их никогда прежде не видела.

Поклонившись всем, я заняла своё место. Среди гостей сразу выделились двое.

Первый держался необычайно вольготно, словно находился у себя дома. Его высокомерное выражение лица, приподнятая бровь и общая манера поведения не оставляли сомнений: перед нами самовлюблённый эгоист, ни во что не ставящий окружающих. При этом он был весьма хорош собой.

Второй мужчина выглядел старше; его одежда казалась смутно знакомой, но я никак не могла вспомнить, кто носил подобные одеяния.

Мои размышления прервал голос отца — грубый, громкий, жёсткий. Я вздрогнула, но сумела сохранить внешнее спокойствие.

— Добро пожаловать в наш дом! Позвольте представить: это моя единственная дочь, Фа Ли Минь. В этом году она окончила университет и вернулась домой.

Я встала и вновь поклонилась. Не поднимая взгляда, заметила, что отец явно доволен.

— Ли Минь, познакомься: это кронпринц и твой жених.

«Ну ё‑моё!» — пронеслось в голове.

Я снова поклонилась принцу. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Я изо всех сил старалась не выдать бурю эмоций, бушевавшую внутри.

Все мои страхи вдруг стали реальностью.

«Мой жених — принц?! Да как такое возможно?! Наследный принц, чтоб его! За что мне это наказание? Первое правило: никогда не выходить замуж за принца! Чёрт, зачем я вообще подходила к тем дворцовым воротам?!»

Тревога и паника захлёстывали меня. Я чувствовала, как краснею. А взгляд принца лишь подтверждал худшие опасения: с таким человеком я буду несчастна всю жизнь.

Он совершенно не мой типаж. Всё в нём кричало: «абьюзер!» — будто эта надпись горела у него на лбу.

«Люди, я не хочу выходить за этого надменного человека! Ау, услышьте меня!»

Я снова села, наконец осознав, почему одежда второго мужчины показалась мне знакомой: он был евнухом!

Отец и свита принца завели беседу — обсуждали меня, мои достоинства и перспективы предстоящей свадьбы. Вдруг принц обратился ко мне:

— Ли Минь, что же вы молчите? Может, скажете что‑нибудь?

Я подняла глаза, но не решилась произнести ни слова. Тут вмешалась мать:

— Простите, ваше величество, но у Ли Минь травма — она не разговаривает.

Взгляд принца мгновенно изменился. Приподнятая бровь опустилась, сошлись к переносице, исказив лицо гримасой явного пренебрежения.

— Значит, она не умеет говорить?

— Нет, что вы! — заспешила мать. — Она говорила до двенадцати лет, очень хорошо. Но после несчастного случая… когда она упала… перестала.

Мать заметно разволновалась. Отец стал ещё суровее и бросил на меня испепеляющий взгляд.

Принц холодно произнёс:

— Я передам отцу, что моя невеста нема как рыба. Мы уже будем решать, что делать дальше.

С этими словами принц и его свита поднялись, вежливо поблагодарили мою семью и вышли из комнаты. Отец громко фыркнул в сторону матери и поспешил вслед за ними.

Я тоже встала из‑за стола и направилась в свою комнату. С облегчением выдохнула: похоже, свадьба отменяется.

«Как же я благодарна судьбе за то, что немая! В очередной раз это спасло мне жизнь», — подумала я.

Да, отец рассердился — но что я могу поделать? Вдруг заговорю? Ха‑ха, не дождетесь! Пока я молчу — останусь здесь.

Но тревога не покидала меня. Что‑то подсказывало: это ещё не конец. Мимолётная радость от мысли, что помолвка сорвалась, обернулась нарастающим, гнетущим страхом.

Сидеть в комнате стало невыносимо: казалось, стены давят, а воздух постепенно исчезает. Я вышла на улицу. На этот раз помощницы не последовали за мной. Я прошлась по саду, вдыхая прохладный вечерний воздух, но даже он не мог унять тревогу, стянувшую грудь тугим узлом.

Вдруг я услышала голоса — они доносились из одного из павильонов, где горел свет. Две фигуры в отблесках пламени яростно жестикулировали, споря друг с другом. Я замерла, затем осторожно подкралась ближе, укрывшись за густой листвой.

— Ты виновата! — голос отца, резкий и холодный, пронзил тишину. — Из‑за твоей слабости она стала такой!

— Она не слабая! — в голосе матери звучала боль, но и твёрдость. — Это несчастный случай, а не мой или её изъян.

— Несчастный случай?! — отец шагнул к ней, и тень его фигуры дрогнула на стене павильона. — Она должна была говорить! Должна была уметь держать себя в обществе! А теперь что? Кронпринц ушёл, и весь двор уже шепчется о нашей семье!

Я невольно сжала кулаки. Каждое слово отца било, как пощёчина. Хотелось закрыть уши, убежать — но я стояла, прикованная к месту.

— Она твоя дочь, — тихо, но твёрдо сказала мать. — И она достойна большего, чем твои упрёки.

— Достойна?! — он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли тепла. — Достойна жить в позоре? Достойна стать посмешищем? Ты сама её воспитала такой — тихой, незаметной, неспособной даже слово сказать!

В груди разрасталась острая, щемящая боль. Не за себя — за мать. Как она выдерживает эти удары? Как может стоять прямо под градом обвинений, не опуская глаз?

— Она умная, — голос матери дрогнул, но не сломался. — Она талантлива. И она справится. Мы справимся.

— Справитесь? — отец склонил голову, и в полумраке его лицо казалось высеченным из камня. — Ты всё ещё веришь в сказки. Мир не ждёт, когда ваша «талант» расцветёт. Мир требует силы, речи, действий. А у неё нет ни того, ни другого, ни третьего.

Я прикусила губу до боли. Слова отца вонзались в сознание, как иглы. «Тихая, незаметная, неспособная…» А ведь он почти прав. Я и правда не могу говорить. Не могу защитить себя. Не могу даже сейчас выйти и сказать: «Я здесь. Я слышу. И я не такая, какой вы меня видите».

— Ты слишком жесток, — прошептала мать, и в её голосе впервые проскользнула усталость. — Она наша дочь.

— Именно поэтому я и говорю это, — отрезал отец. — Чтобы ты наконец поняла: мы должны действовать. Найти решение. Иначе она погубит и себя, и нашу семью.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое облако перед грозой. Я стояла, затаив дыхание, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как дрожат пальцы.

Мать медленно подняла голову:

— Я найду выход. Обещаю.

Отец лишь хмыкнул, повернулся и вышел из павильона. Свет дрогнул, и тень матери стала ещё длиннее, ещё одиноче.

Я отступила в темноту сада, сердце колотилось где‑то в горле. Страх, гнев, жалость — всё смешалось в один клубок.

Глава 16 «Дворец»

Прибыли послы из дворца — с личным приглашением для меня и отца.

Отец лишь мельком взглянул на свиток, но этого взгляда хватило: тяжёлый, испытующий, словно пламя, пробивающееся сквозь пепел. Я прочла в нём всё без слов. Не смей упасть в грязь лицом. Покажи императору, на что способна.

Я взяла с собой блокнот и карандаш — нашу с У Чуяном систему общения. Во время учёбы мы обменивались записками: я писала, он отвечал. Так рождались идеи. Теперь блокнот лежал в складках платья — как щит и как голос, который никто, кроме меня, не услышит.

Переодевшись в парадное платье — строгое, но не кричащее, — мы с отцом отправились к императору. Город раскинулся под нами, как карта забытых мечтаний. Когда‑то я разглядывала картинки в Google, воображая этот момент. Вот колонны. Вот крыши. Вот ворота. Но реальность перечеркнула все фантазии: цвета оказались глубже, линии — резче, а воздух — гуще от запаха благовоний и старой древесины.

Мы подошли к дворцовым воротам. Они возвышались, как стражи времени: резные, покрытые позолотой, с драконами, застывшими в вечном полёте. Когда створки распахнулись, я задержала дыхание.

Первое, что поразило, — тишина. Не мёртвая, а властная: каждый шаг отдавался эхом, будто сам дворец прислушивался к нашим намерениям. Пол выложен мраморными плитами с прожилками, напоминающими реки на карте. Стены украшены шёлковыми панно — на них цветущие сливы клонились под снегом, а журавли взмывали в небо, будто пытаясь вырваться из ткани.

Мы шли по галерее, где своды терялись в полумраке, а свет пробивался сквозь ажурные решётки, рисуя на полу узоры, похожие на тени древних иероглифов. В воздухе витал аромат сандала и чего‑то ещё — может, пыли веков, может, невысказанных историй.

В зале приёмов потолок уходил ввысь, поддерживаемый колоннами, обвитыми драконами из дерева. В центре — трон, словно вырезан из цельного куска нефрита, окружённый ширмами с пейзажами горных вершин. Я невольно сжала блокнот в руке. Здесь решают судьбы. Здесь слова взвешивают, как золото.

Волнение сжимало горло, но я заставляла себя дышать ровно. "Не дрожи. Ты — справишься. Ты — учёная. В конце концов ты из другого мира!"

В голове крутились мысли: «Что, если я забуду слова? Что, если мой ответ покажется глупым? »

Я не хотела разочаровать отца. Его молчание было тяжелее любых упрёков. Я должна оправдать имя — не как женщина, не как дочь, а как человек, чьи знания имеют вес.

Но был и другой страх, тихий, но настойчивый. Принц. Я знала, зачем нас пригласили. Дворцовые интриги плелись тише паутины, но их нити уже оплетали меня. Выйти замуж за принца — значит потерять себя. Здесь, среди этих стен, где каждое слово — монета, а каждый взгляд — оценка, я не смогу дышать. Не смогу писать. Не смогу думать.

Я сжала карандаш. Пока у меня есть это — я существую.

Когда император наконец обратил на меня взор, я сделала шаг вперёд. Сердце билось о рёбра, как птица в клетке. Но в голове уже складывались фразы — точные, как формулы, яркие, как краски на шёлковых панно. Я знала: сейчас я говорю не только за себя.

Я опустилась на колени и поклонилась, как положено, не смея поднять голову до тех пор, пока мне не разрешат.

Откуда‑то сверху раздался голос:

— У тебя очень прилежная дочь.

— Спасибо, государь! — ответил отец. Его голос звучал тихо, почти неслышно, и слегка дрожал.

— Вчера к вам приезжал принц. Он рассказал мне о вашей встрече. Я решил лично проверить, насколько правдивы его слова. Вы не против?

— Нет, государь, не против, — произнёс отец.

— Фа Ли Минь, — обратился император ко мне, — поднимись.

Я покорно встала, по‑прежнему не поднимая взгляда. Затем кивнула в знак приветствия.

— Принц сказал, что ты не обучена и не умеешь говорить! — строго спросил император.

Я молча поклонилась, достала блокнот и карандаш. Император и отец с изумлением наблюдали за моими действиями. Быстро написав несколько строк, я повернулась к стоявшему рядом евнуху и протянула ему лист бумаги.

Отец не растерялся:

— Прошу прощения, император, но моя дочь не говорит из‑за травмы, перенесённой в детстве. Если позволите, она будет общаться с вами посредством письма.

Император усмехнулся и жестом велел слуге принести записку. Прочитав её, он приподнялся с трона.

В записке было написано:

«Ваше величество, прошу прощения за то, что обращаюсь к вам письменно и не могу произнести ни слова. Да, я немая — такова моя участь. Однако я обучилась чтению и письму. С вашего дозволения, позвольте мне общаться с вами таким образом.»

— У твоей дочери очень красивый почерк, — отметил император. — И она грамотно излагает свои мысли на бумаге. А что это у тебя в руках? Могу я взглянуть? — с любопытством спросил он, указывая на блокнот и карандаш.

Я сделала новую запись и передала блокнот императору. Он терпеливо ждал, пока я закончу писать и слуга принесёт ему то, что он пожелал увидеть.

В блокноте было написано:

«Ваше величество, это моё изобретение — перо с твёрдыми чернилами. Поскольку мне необходимо как‑то общаться с миром, я создала этот инструмент, чтобы легче передавать свои мысли.»

Император изумился и долго рассматривал блокнот, внимательно изучая и перо, и страницы с записями.

— Вы обучались в академии?

Отец тотчас вступил в разговор:

— Да, ваше величество. Она окончила академию, была одной из лучших учениц магистра и успешно сдала все экзамены. — Он протянул императору свиток.

Император принял документ, внимательно изучил характеристику и отметки, затем вернул свиток отцу. Не обращая на него более никакого внимания, он не сводил очарованного взгляда с меня.

— Фа Ли Минь, — произнёс император, — я хочу поговорить с вами. Прошу, присаживайтесь. — Он указал на место за столом.

Я поклонилась и села, по‑прежнему не поднимая глаз. Отец занял место рядом — было видно, что он сильно волнуется.

Император велел подать чай и сладости для гостей. Отец незаметно дёрнул меня за рукав и тихо предупредил:

— Не смей глупить. Нам важно, чтобы ты оставила у императора наилучшее впечатление.

Я взяла блокнот и написала: «Отец, я не подведу нашу семью и сделаю всё возможное, чтобы понравиться императору». Передав записку, я увидела, как он слегка расслабился и умолк.

— Ли Минь, — вновь обратился ко мне император, — расскажите, как так вышло, что вы не можете говорить?

Отец попытался что‑то ответить, но император жестом остановил его, ясно давая понять, что ждёт моего ответа. Я вновь взяла карандаш и написала на листе:

«В детстве я гуляла в лесу и упала со скалы. Чудом осталась жива, но потеряла дар речи из‑за перенесённого стресса. Мои родители водили меня ко всем врачам, однако те лишь развели руками.»

— Это печально, — отозвался император. — Но, думаю, мы сможем как‑то решить эту проблему. Скажите, как вам учёба в академии? Кто был вашим наставником?

Я снова написала ответ, и император прочёл его.

— Лян Фэн— очень опытный учитель. Он составил твою характеристику и особо отметил твой взгляд на многие философские темы. Я хочу загадать тебе загадку. Сможешь её отгадать?

Я написала: «Благодарю, император, я попробую!»

Император выпрямился и вновь устремил на меня взгляд. Я знала: нельзя задерживать глаза на нём дольше положенного. Но он словно ждал этой встречи взглядов — жадный, пристальный, испытующий.

— Представь, — произнёс он, — что два человека просят тебя сохранить секрет. Но секреты эти противоречат друг другу. Один говорит правду, другой лжёт. Если ты откроешь правду первому, второй пострадает. А если промолчишь — пострадает первый.

Он посмотрел на меня, и я поняла: это не просто загадка. Это испытание.

Я взяла пергамент и кисть которые мне преподнесли слуги. Дрожь пробежала по пальцам, сердце забилось чаще, а в голове закружились мысли. Вопрос с подвохом — ошибиться нельзя.

Осторожно вывела строки:

«Ваше величество, я не смею давать совет, ведь решение императора — закон. Но если бы выбор лежал на мне, я бы предложила найти путь, при котором никто не пострадал. Я бы попыталась открыть каждому лишь часть правды, чтобы сохранить жизнь и доверие обоих.»

Передала листок. Император хмыкнул:

— А если они оба будут настаивать? — спросил он, словно продолжая испытание.

Я вновь взяла кисть.

«Каждое сердце заботится о себе, но справедливость выше эго. Тот, кто ищет истину, постарается услышать другого. Лжец же лишь использует ситуацию в своих интересах.»

Передала записку. Император замолчал, опустил взгляд на пергамент, затем вновь посмотрел на меня. Его глаза были напряжёнными, почти изучающими.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Каждое слово — ловушка. Но отступать нельзя: молчание означало согласие, а согласиться с несправедливостью я не могла.

Император продолжал молчать. И в этом молчании я осознала: он оценивает не только мои ответы, но и меня целиком — мой разум, моё сердце, мою суть.

Император продолжал задавать загадки — на первый взгляд простые, но с глубоким подтекстом. Его глаза блестели интересом, а взгляд то и дело скользил по моему лицу, словно он пытался прочесть за строгими чертами не только мысли, но и чувства.

— Ученику сказали:

«Сделай три шага вперёд —

и ты приблизишься к счастью».

Он сделал:

первый шаг — и потерял богатство,

второй — и потерял друзей,

третий — и потерял себя прежнего.

Почему же он всё‑таки стал счастлив?

Я ощутила, как ладони стали влажными. Сердце билось чаще, но я заставила себя дышать ровно. Взяла кисть, медленно вывела строки:

«Потому что счастье — не в том, что у него было, а в том, кем он стал. Он оставил внешнее и старое «я», чтобы найти путь, который действительно принадлежит ему.»

Император прочитал, и на его лице промелькнула улыбка — не насмешливая, а тёплая, почти восхищённая. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки и вновь пристально посмотрел на меня.

— У воина два меча:

один он точит каждый день,

другим — не владеет вовсе.

Когда придёт враг,

какой меч спасёт его?

Я сглотнула. Чувствовала, как отец рядом едва заметно напрягся — его взгляд прожигал меня, напоминая: «Не ошибись». Но страх отступил перед любопытством. Я погрузилась в раздумья, выводя слова на пергаменте:

«Второй, «невидимый» меч — разум, мудрость, характер. Острый клинок без мудрости погубит хозяина. Настоящая сила — в том, что внутри, а не в том, что в руке.»

Император замер, читая. Его глаза загорелись — не вспышкой гнева, а огнём искреннего интереса. Он медленно кивнул, словно соглашаясь с каждым словом. Уголок рта дрогнул в улыбке, более широкой, чем прежде.

— Прекрасно, — произнёс он тихо, почти про себя. — Прекрасно…

С каждой новой загадкой его взгляд становился всё пристальнее. Он не просто слушал — изучал. Наблюдал, как я подбираю слова, как кисть замирает над пергаментом, как я на мгновение закрываю глаза, прежде чем написать ответ. В его глазах читалось не просто одобрение — увлечение. Будто он находил в моих ответах что‑то большее, чем мудрость: отголоски собственной души.

Отец рядом едва слышно выдохнул. Его пальцы нервно сжали край одежды, но он молчал, лишь бросая на меня короткие, тревожные взгляды.

Наконец император обратился к нему:

— У твоей дочери мудрости, как у зрелой женщины. Её слог элегантен, а помыслы чисты. Я хотел бы поговорить с тобой после.

— Да, ваше величество, — ответил отец, склонив голову.

Император вновь повернулся ко мне. Его голос смягчился, но в нём звучала твёрдая решимость:

— Ли Минь, я приятно удивлён и рад знакомству с тобой. Надеюсь, эта встреча не станет последней.

Я потянулась к пергаменту, чтобы написать ответ, но император остановил меня лёгким движением руки.

— В нашу следующую встречу, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на вызов, — я хочу услышать твой голос.

Император вновь повернулся ко мне. Его голос смягчился, но в нём звучала твёрдая решимость:

Его слова ударили словно хлыст. Внутри всё оборвалось. Голос? Я не произносила ни слова годами — уже около четырех лет я не смела издать ни звука.

Паника ледяной волной поднялась изнутри. В висках застучало, ладони мгновенно стали мокрыми. Я почувствовала, как дрожат пальцы, и поспешно сжала их в кулак под столом, скрывая дрожь. Он не должен видеть моего страха.

Взгляд императора был пристальным, изучающим — словно он пытался проникнуть в самую глубину моей души, прочесть то, что я так тщательно прятала годами. От этого взгляда хотелось съежиться, убежать, спрятаться за стеной молчания, которую я так бережно выстраивала.

«Не заговорю. Никогда», — мысленно поклялась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Его интерес пугал больше, чем гнев или пренебрежение.

Я кивнула, не отводя взгляда, хотя каждое волокно моего существа кричало о бегстве. Страх переполнял душу, разливался по венам, превращая кровь в ледяную ртуть. Внутри всё сотрясалось, но внешне я оставалась неподвижна — маска спокойствия, за которой бушевала буря.

Я явно сделала что‑то не так.

Тишина между нами стала почти осязаемой. Я чувствовала, как секунды растягиваются в вечность, а его взгляд — тёплый, но требовательный — не отпускает меня. И в этом молчании росло понимание: отступать некуда. Я попала в ловушку собственного ума, в капкан его интереса.

Я кивнула и поклонилась императору. Отец резко схватил меня за руку и вывел из дворца. Оставив меня на улице, он вернулся внутрь.

Сказать, что я переживала, — ничего не сказать. Я металась взад‑вперёд, вглядываясь в ворота, ожидая возвращения отца. Наконец он вышел — бледный, погружённый в мысли. Коротким жестом велел следовать за ним. Всю дорогу домой мы молчали.

Ночью родители громко ссорились. Сквозь тонкие перегородки до меня доносились обрывки фраз, но суть оставалась неясной. В груди разрасталось тягостное чувство: я точно сделала что‑то не так.

Следующие дни текли тихо и однообразно. Отец уходил на службу, я помогала матери по хозяйству. Она учила меня житейским премудростям — как вести счёт расходам, как подбирать травы для отваров, как сохранять одежду от моли. И всякий раз, будто заклинание, повторяла:

— В браке главное — слушаться мужа во всём, потакать ему, быть рядом и молчать, когда он говорит.

Я изо всех сил старалась быть примерной дочерью: аккуратно складывала ткани, безропотно выполняла поручения. Постепенно атмосфера в доме стала спокойнее. Отец больше не кричал, мать чаще улыбалась.

История с принцем и императором словно растворилась в буднях. О ней не вспоминали — ни за трапезой, ни в разговорах, ни даже в полушёпоте перед сном. Казалось, всё вернулось на круги своя.

Глава 17 «Выдох»

Я не стану утверждать, будто после встреч с новоиспечённым женихом и императором во мне не осталось ни капли тревоги. Напротив — тревога пожирала меня изнутри, не давая ни минуты покоя.

Ночами я не могла сомкнуть глаз. Даже когда в доме царили тишина и внешнее благополучие, мне чудилось: это лишь затишье перед бурей, которая неминуемо поглотит меня. Хотела ли я сгинуть? Нет, конечно. Я успела привязаться к этому миру, но мечтала лишь о спокойной, размеренной жизни — совсем не такой, какую уготовил мне его безжалостный сюжет.

В темноте я терзалась, ворочаясь в постели. В голове снова и снова прокручивались диалоги, мелькали образы принца и императора. Что я сделала не так? Почему все молчат, избегают разговоров со мной? Почему делают вид, будто ничего не происходит? Я чувствовала: в этом доме зреет нечто недоброе.

«Что им всем от меня нужно? — билась в сознании мысль. — Может, сбежать? Собрать вещи и броситься прочь, куда глаза глядят?»

У меня был друг. Может, написать ему? Но какие слова подобрать? Фразы рассыпались, не складываясь в осмысленные строки. От непрестанного водоворота мыслей я начала терять себя. В очередной раз отбросив недописанное письмо, я металась по полутёмной комнате, словно загнанный зверь. Так — каждую ночь. А днём… днём я улыбалась, притворяясь, что всё в порядке.

Однажды отец вызвал меня в кабинет. Его голос звучал непривычно серьёзно:

— Дочь, я воспитывал тебя в строгости и вижу: ты стала достойной женщиной. Я горжусь тем, как ты держалась перед императором. Не знаю, что ты писала и говорила ему, но он долго убеждал принца пересмотреть решение о браке с тобой. Пойми: этот союз жизненно важен для нашей семьи и её положения. Мы должны связать род с императорской династией.

Он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула боль.

— Однако твоё немота смущает императрицу и принца. Ты сумела заинтересовать императора, но они против. Как ни хотелось бы мне помочь, здесь я бессилен.

Я замерла. Отец говорил искренне, и это пугало больше любых упрёков.

— Я рад, что император не разорвал помолвку, а лишь продлил её — до того момента, когда ты обретёшь голос. Время не ждёт: император стареет, и вскоре принц взойдёт на трон. К тому сроку мы должны успеть укрепить союз. Единственная преграда — твоё молчание.

Я предчувствовала, что сейчас прозвучит то, чего он сам не желает говорить.

— Император и принц приняли решение: ты отправишься в госпиталь. Императорские врачи настаивают: лишь известный лекарь сможет вернуть тебе дар речи. Мы долго ждали его ответа, но он занят. Тебе придётся отправиться к нему — на запад, к границам страны.

«На границу? — мысль обожгла сознание. — Они хотят отправить меня на войну? Неужели просто желают избавиться?»

Внутренне содрогаясь, я взяла бумагу и написала:

«Если такова воля императора, я согласна.»

Передав листок отцу, я молча вышла из кабинета.

Я вошла в комнату и протянула помощницам листок с приказом собирать вещи. С трудом сдерживала улыбку, пытавшуюся проступить на лице. Пусть война, пусть граница — лишь бы подальше от столицы, от этой помолвки, от принца!

Да, я понимала: императору я сумела продемонстрировать образованность и манеры. Но всё это — лишь ради семьи, лишь чтобы отец не попал в немилость. Замуж я не собиралась. Слишком хорошо представляла, какая участь ждёт меня во дворце: удушающая атмосфера интриг, вечные заговоры, медленное угасание души… Нет, лучше рискнуть на границе, чем сгинуть в золочёной клетке.

Ночью родители снова спорили. На этот раз я слышала каждое слово. Прижалась щекой к прохладной стене у окна, затаила дыхание, вслушиваясь в голоса, доносившиеся из‑за двери.

— Она там умрёт! — вскрикнула мать, и в её голосе звенела неподдельная боль. — Они хотят избавиться от неё!

— Ты не понимаешь… — отец говорил тихо, но твёрдо. — Там для неё пока лучше. Ты не представляешь, что сейчас творится во дворце. Отправить её туда — значит спасти.

— От чего?! — голос матери дрогнул. — Объясни! Скажи, что случилось!

Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

— Император сказал: если принц не соизволит жениться на ней, он возьмёт её в наложницы.

Мать ахнула. Мне показалось, я услышала глухой звук — будто она опустилась на пол, не выдержав удара. Я сама попятилась, схватившись за стену, чтобы не упасть.

— Как так?.. Почему? — прошептала мать. — Наложница… Он же стар! Он заберёт её с собой… А если она не родит сына?

— Думаешь, мне нравится такой расклад? — в голосе отца прозвучала глухая тоска. — Потому я и уговорил императора. Сказал, что на западе она будет лечиться, чтобы вернуть голос. Пусть живёт там… Это всё, что я могу для неё сделать.

Я рванулась прочь — быстрее, быстрее, лишь бы не слышать больше этих слов. Вбежала в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась спиной к холодному дереву.

Это кошмар!

Металась из угла в угол, словно загнанный зверь. Руки дрожали, мысли путались, накатывала духота. Хотелось кричать, бить посуду, рвать простыни — лишь бы выплеснуть этот ужас, сжимавший грудь железной хваткой.

Я хотела понравиться императору. Хотела доказать, что достойна. Но никогда не думала, что он увидит во мне… наложницу.

Эта мысль билась в голове, как птица в клетке: наложница. Наложница. Наложница.

В этом слове — смерть. Смерть надежд, смерти мечты о свободе, смерть самой себя.

«Нужно уезжать, — твердила я, сжимая кулаки до боли. — Немедленно. Пока не поздно».

На утро все мои вещи были собраны. Я прощалась с семьёй. Мама, как всегда, плакала — слёзы катились по её щекам, а руки судорожно сжимали край моего платья, будто она пыталась удержать меня навсегда. Отец держался сурово, но в его глазах я уловила то, что он так тщательно скрывал от всех: тревогу, боль и безмолвную просьбу быть сильной.

Только теперь я по‑настоящему поняла: его суровость — не холодность, а маска, щит, за которым он прятал чувства от чужих глаз. Лишь мама оставалась искренней до конца — её любовь не нуждалась в притворстве.

У ворот нас остановил посланник из императорского дворца. Его появление заставило родителей вздрогнуть. Отец резко выпрямился, мама схватилась за сердце. Посланник молча протянул запечатанный свиток. Отец и мать вместе развернули его, вчитываясь в строки. На мгновение воцарилась мёртвая тишина — а потом они одновременно выдохнули с явным облегчением.

— Прочти сама, — отец протянул мне свиток, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость.

Я развернула бумагу. Буквы сперва расплывались перед глазами, но постепенно сложились в чёткие строки:

По воле императора, Фа Ли Минь возводится в ранг принцессы. Ей надлежит отправиться на запад для лечения под охраной императорских войск. Сопровождающие обязаны оберегать её на всём пути. В знак благоволения даруются подарки и полная защита до момента выздоровления.

Я замерла, перечитывая строки снова и снова. Принцесса… Охрана… Подарки… Всё это звучало как сон — нереальный, почти насмешливый после вчерашних откровений.

Подняла глаза на родителей. Отец кивнул — сдержанно, но с явным одобрением. Мама улыбнулась сквозь слёзы и тихо прошептала:

— Видишь? Всё будет хорошо.

Они проводили меня до повозки. Я села внутрь, чувствуя, как дрожат пальцы, но в груди разгоралось незнакомое чувство — не страх, не тревога, а… надежда.

Путь оказался долгим, но каждая миля отдаляла меня от столицы, и с каждым поворотом дороги я ощущала, как тяжесть на сердце становится легче. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля и леса, вдыхала свежий ветер и впервые за долгое время позволила себе просто быть.

Не хотелось возвращаться. Не хотелось видеть императора, принца, их дворцы, их интриги. Не желала быть ни наложницей, ни невестой, ни императрицей. Всё это казалось чужим, далёким, не имеющим ко мне отношения.

В тишине повозки я закрыла глаза и мысленно повторила: «Я столько лет не произнесла ни слова. Смогу молчать и дальше».

Но теперь это молчание не было тюрьмой. Оно стало моим щитом, моей крепостью, моим правом выбирать, кому и когда открывать душу.

И впервые за долгое время я почувствовала… свободу.

…

Путь оказался долгим — куда длиннее, чем когда я ехала на учёбу. Но в отличие от того путешествия сейчас мне не грозила унылая тишина: помощницы то и дело заводили разговоры, и скука рассеивалась сама собой.

Я взяла пергамент и чётко вывела вопрос:

«Кто такой этот лекарь? Почему он сейчас на границе?»

Цзыюань прочла записку и сдержанно улыбнулась:

— О, госпожа, о мастере Юй Бо ходят легенды! Удивительно, что вы не помните его. Это он вас исцелил после падения со скалы. Он приходил к вам в тот день, когда вы очнулись.

«Тот лекарь?.. Да, припоминаю», — подумала я.

Мэнсинь тут же подхватила разговор, её глаза загорелись восторгом:

— Говорят, почтенный Юй Бо может исцелить любую болезнь на земле! Я слышала, будто он вернул зрение слепому — тот прозрел! А ещё, — она понизила голос, словно делилась великой тайной, — говорят, он ставит на ноги тех, кто потерял конечности. Вот это действительно чудо! Наверное, он обладает божественными силами…

Она произнесла это с таким неподдельным восхищением, что я невольно ухмыльнулась про себя.

«В моём мире таких называют шарлатанами, — мелькнуло в голове. — Они показывают „чудеса“ лишь ради славы и наживы. Чудес не бывает — ни там, ни здесь. Скорее всего, он просто искусный врач, знаток своего дела. Но чтобы и вправду творить чудеса?.. Нет, в это я не верю».

Не то чтобы я была закоренелым скептиком до мозга костей. Просто здравый смысл не позволял принять на веру столь фантастические рассказы. К тому же, если бы Юй Бо и впрямь обладал подобной силой, он мог бы исцелить меня ещё в тот день, когда мы виделись в последний раз. Но тогда я едва понимала, что он говорит…

— Он сейчас на границе потому что там ещё идёт война, — пояснила Цзыюань, мягко положив руку на край повозки. — Мастер Юй Бо основал там лечебницу и помогает раненым.

Моё сердце дрогнуло. В памяти вспыхнул образ — человек, который уехал на ту войну и ни разу не напомнил о себе. Я сжала край платья, пытаясь унять внезапную боль в груди.

Мэнсинь, не замечая моего состояния, продолжала с воодушевлением:

— Говорят, он работает без отдыха — днём и ночью. Солдаты зовут его «целителем, чьё прикосновение — дар Нефритового императора». Представляете, госпожа? Даже командиры приходят к нему за советом!

Цзыюань кивнула, её голос стал тише:

— Я слышала, он отказался от императорского жалованья, чтобы всё тратить на лекарства и инструменты. Говорит, что его долг — помогать тем, кто в этом больше всего нуждается.

«Разве это не опасно?» Я написала вопрос на пергаменте и протянула его Цзыюань.

Та внимательно прочла и задумчиво поджала губы:

— Опасно, конечно. Но мастер Юй Бо всегда говорит: «Если врач боится идти туда, где больше всего нужна помощь, значит, он недостоин этого звания».

Мэнсинь всплеснула руками:

— Вот это мужество! Я бы, наверное, не смогла. А вы, госпожа?

Я молча смотрела в окно. В голове крутились мысли: А что, если он и правда способен на такое? Если его знания и воля могут преодолеть даже то, что кажется невозможным?..

Цзыюань словно прочла мои размышления:

— Многие считают его чудаком. Но те, кто видел его работу, говорят: это не волшебство, а преданность делу и годы учёбы. Он лечит не только тела, но и души — даёт надежду тем, кто уже потерял её.

Повозка мягко покатилась по дороге, а я всё думала о наставнике. Сумею ли встретиться с Ван Мином там, на границе? И если судьба всё же сведёт нас, что я ему скажу?

Глава  18 « Нападение»

Наша повозка уже подходила к западным границам. Небо затянуло тяжёлыми тучами — в это время года дожди были не редкость. По пути нас не раз заставал ливень, и вот сейчас вокруг словно наступил вечер. В небе раздался громогласный раскат, в воздухе запахло прохладой и мокрой пылью. Мелкие капли дождя потихоньку падали на землю.

— Госпожа Фа, тут осталось немного до места назначения. Если вы не против, мы не будем останавливаться, — произнёс возница.

Я одобрительно кивнула. Моя помощница тут же откликнулась:

— Госпожа не против! Можем продолжать ехать.

Я снова отвернулась к окну. Сквозь просвет в занавесках видела, как дождь мелкой изморосью окропляет листья и дорогу, по которой мы продвигаемся вперёд. Становилось темнее и прохладнее — я укуталась поплотнее в тёплую накидку. Капли падали всё чаще, дробно стуча по листьям.

Слышны были тяжёлые поступи коней и колёса повозки, то и дело наезжавшие на глубокие лужи. С характерным всплеском вода взлетала вверх и снова падала на землю.

Гром вновь прогремел где‑то вдали. Повозка резко затормозила, кони нервно заржали. Я встрепенулась, не понимая, что происходит. Казалось, кто‑то выехал нам навстречу.

— Защищайте повозку! — закричал командир отряда.

Моё сердце сжалось: «Нападение? Почему именно сейчас? Что же делать?»

— Госпожа! — продолжал командир. — Не выходите ни при каких обстоятельствах!

Послышался лязг металла. Я слышала крики, шум падающих тел, ощущала, как повозка вздрагивает. Что я могу сделать? Ничего. Только сидеть и ждать, когда всё закончится.

Мои помощницы прижались ко мне с двух сторон, бормотали слова утешения — но, скорее, успокаивали самих себя, а не меня.

Я заглянула в щель между занавесками. На земле лежал человек, не подававший признаков жизни. Рядом кто‑то сражался с императорскими солдатами. Фигуры словно танцевали: то сходились, то расходились; их мечи раз за разом сталкивались с металлическим звоном. Вот солдат в гвардейских доспехах рухнул на мокрую землю.

Дождь лил как из ведра. Видимость была плохой, но я чётко увидела: кто‑то приближается к повозке. Мгновение — и незнакомец уже внутри. Я с силой вытолкнула нападавшего наружу. Он упал, громко ругаясь. Всплеск воды — он снова пытается подняться.

Моё сердце бешено колотилось в груди, стало больно дышать, во рту пересохло. Мне было безумно страшно. В ушах стоял пронзительный звон.

Снова чёрная фигура попыталась войти, но наткнулась на мой пинок и с грохотом упала.

Кажется, у меня получилось — противник больше не поднялся. Я с облегчением выдохнула, но, как оказалось, рано расслабилась. Оглянувшись на помощниц — они сидели бледные, как полотно, еле сдерживаясь, чтобы не упасть в обморок, — я вдруг почувствовала, как чья‑то рука схватила меня за запястье и рывком вытащила из повозки.

Туфли мгновенно наполнились ледяной водой, лицо заливал дождь. Я дёрнула руку изо всех сил, отстраняясь от того, кто тянул меня за собой. Адреналин бешено разгонял кровь; руки тряслись, но в тот миг я чётко поняла: если не смогу себя спасти, смерть неизбежна.

Не знаю, откуда в моём маленьком, хрупком теле взялось столько сил. С разбегу я толкнула нападавшего. Видение расплывалось — казалось, тело действовало инстинктивно, само по себе. Холодные капли продолжали хлестать по лицу, промочили платье насквозь, но я сумела перехватить удар противника, повалить его на землю, заломить руку и вырвать меч.

Со спины ко мне кто‑то приближался. Я резко развернулась, выставила меч в оборону и уклонилась от удара, который пришёлся мимо. В следующее мгновение нападавший рухнул передо мной. Еле дыша, я опустила меч и сквозь пелену ледяного дождя разглядела командира.

— Госпожа, вам не стоит здесь находиться. Зайдите внутрь, — произнёс он.

Я покачала головой. Он обошёл меня, резким рывком вновь вступил в бой. Я осталась за его спиной, всё так же с мечом наготове.

«Я буду здесь! Я буду сражаться! Я не хочу умирать — и не стану ждать, когда меня убьют!» — твердила я про себя.

Прикрывая спину командира, я отбивала атаки нападавших. Постепенно дождь стал тише, видимость улучшилась, но дорога превратилась в вязкую смесь глины, грязи, крови и воды — двигаться становилось всё труднее.

Я почувствовала, как силы уходят: предыдущий прилив энергии иссяк полностью. Ноги подкашивались, разъезжались на скользкой жиже. Поскользнувшись, я рухнула на лежащее впереди тело.

«Всё! Я точно умру…» — пронеслось в голове. Тело леденело, платье промокло насквозь — даже под накидкой. Обессилев, я положила голову на грудь человека, лежавшего подо мной. Скорее всего, он был мёртв.

Но вдруг…

«Тук… Тук…» — донеслось из его груди. Сердце билось — медленно, будто прощаясь с жизнью.

«Жив! Он жив!» — молния озарила сознание. Я приподнялась, чтобы разглядеть раненого, отбросив с лица мокрые волосы. Сердце дрогнуло.

— Госпожа! — раздался взволнованный голос командира. — С вами всё хорошо? Вставайте!

Он попытался поднять меня за руку, но я оттолкнула его и схватила едва живого человека за лицо. На глазах навернулись слёзы.

«Ван Мин, это ты! Что ты тут делаешь? Почему ты здесь?» — мысленно повторяла я. Всё вокруг потеряло смысл. Кто‑то говорил со мной, но голоса доносились словно издалека. Руки были в крови — моей? чужой? Ван Мина? Чья это кровь?!

«Живи, живи, дорогой…» — билось в висках. Я ударила его по щекам, но он не очнулся. Тогда я рухнула к нему на грудь. Кто‑то попытался оттащить меня, но я вновь оттолкнула этих людей.

«Тук… тук…» — его сердце ещё билось. Он жив! Надо спасти его, спасти! — кричало всё внутри. — Но как?!

Наконец меня подняли на ноги и оттащили от наставника. Я будто выпала из реальности: в ушах стоял пронзительный звон, очертания предметов расплывались. Казалось, дождь снова хлещет по лицу — но это были слёзы, переполнившие глаза. Я хотела закричать от боли и страха, но не смогла выдавить ни звука.

Сопровождающие солдаты оттащили меня от Ван Мина и склонились над ним. Я не слышала их слов — лишь видела, как они подняли раненого наставника и куда‑то понесли.

— Госпожа! Госпожа, придите в себя! С вами всё хорошо? Вы не ранены? — наконец до меня донёсся голос командира. Он всё это время держал меня за плечи.

— Вы поедете со мной. Мы положим раненых в вашу повозку! — заявил он, внимательно всматриваясь в моё лицо.

Его тревожный взгляд постепенно вернул меня к реальности. Я кивнула. Мир наконец обрёл звуки и краски, хотя всё ещё казался каким‑то сюрреалистичным, будто нарисованным чуждой кистью.

— Вы сможете идти? — спросил он.

Я вновь кивнула. Мы подошли к лошади. Командир протянул руку, предлагая помощь, но я отмахнулась — хотела доказать, что справлюсь сама. Быстро вскочила в седло и подтянула поводья.

— Госпожа, вы поедете одна? — растерянно спросил командир, когда я по привычке заставила лошадь двинуться вперёд.

Я лишь бросила на него короткий взгляд, давая понять, что в состоянии ехать самостоятельно, и резко дёрнула поводья. Конь рванул с места.

— Всем по лошадям! Отправляемся! — скомандовал командир, вскочив на своего коня и догоняя меня.

— Госпожа, с вами точно всё хорошо? Голова не кружится? Может, всё же поедете со мной? — не унимался генерал.

Я отрицательно покачала головой.

Дождь почти прекратился, но тяжёлые тучи по‑прежнему грозно нависали над землёй. Пронизывающий холод проникал сквозь одежду, однако я не сбавляла темпа, держась в строю с остальными.

«Нам нужно скорее в лечебницу, — мысленно повторяла я. — К тому самому лекарю, который сможет ему помочь. Скорее, скорее! Ван Мин, наставник, продержитесь ещё чуть‑чуть! Прошу вас! Боги, не дайте ему умереть!»

Я не помню, как мы добрались до лечебницы. Помню лишь, как лошади с повозкой остановились у огромной арки из белого нефрита. Я всё ещё сидела в седле.

По каменной брусчатке к нам бежали люди в серых холщовых одеждах. Они кинулись помогать раненым, забирали их и несли вверх по широким ступеням из какого‑то каменного массива. Я видела, как несут Ван Мина. Его лицо было бледным, казалось, он уже не дышит.

Внутри у меня всё сжалось до размера песчинки. Мир снова потерял краски, в ушах раздался звон.

Я потеряла сознание. Очнулась уже в покоях. Комната выглядела крохотной — без вычурных украшений и богатой мебели, совсем не такой уютной, как дома или в школе. Почти никакой обстановки: лишь стол и кровать, больше напоминавшая маленькую тахту, чем комфортабельное ложе.

Рядом стоял мужчина в лекарской одежде. Я узнала его: это был Юй Бо — тот самый, что приходил ко мне в день моего появления в этом мире много лет назад. Он ничуть не постарел и не изменился в лице.

Он заметил, что я очнулась, склонился надо мной и взял за запястье, прощупывая пульс.

— Мне сказали, что на вас напали в пути. Как вы себя чувствуете? — спросил он.

Я огляделась и, поднявшись с кровати, принялась искать свой блокнот и карандаш. Мои вещи были сухими, а платье — другим, не тем, что было на мне раньше. На поясе не оказалось сумки, где я хранила блокнот. В панике я продолжила поиски.

— Ли Минь, — мягко окликнул мужчина и протянул мне мои вещи. — Ты это ищешь?

Я склонила голову в знак благодарности, взяла принадлежности и принялась писать:

«Солдаты, которых мы привезли, — с ними всё в порядке? Они живы?»

Протянув блокнот, я едва сдерживала дрожь в руках. В тот момент для меня это было самым важным. Жив ли мой наставник?

— Не переживайте, принцесса, с ранеными всё в порядке — им оказали помощь.

Я выдохнула с облегчением, но побоялась спросить про Ван Мина. Никто не знал, что он мой наставник. К тому же нахлынувшие чувства могли быть неверно поняты.

— Вы привезли мужчину. Вы его знаете? — поинтересовался лекарь.

Я написала в ответ:

«Он помогал отбиваться от бандитов. Был ранен, поэтому мы забрали его с собой».

Главный лекарь поблагодарил меня за то, что мы не оставили воина, и продолжил:

— Этот воин спаситель — генерал Ван Мин. Он прибыл несколько дней назад с поля боя. Здесь ему передали письмо о том, что вы уже приехали, и он отправился вас встречать. Мы просили его не уходить — говорили, что он ещё слишком слаб, — но он никого не послушал. В пути его ранили ещё сильнее.

Я тут же написала:

«Выходит, генерал ищет смерти?»

— Вы проницательны, молодая госпожа, — ответил лекарь.

" Я хочу приступить к работе. Чем могу помочь? "— вывела я на бумаге, чем немало обескуражила главу лекарей.

— Вы хотите помочь? — удивлённо переспросил он.

Я продолжила писать:

«В отличие от тех, кто здесь находится, я здорова. Не могу просто лежать. Готова помочь чем смогу».

На самом деле мне хотелось лишь снова увидеть Ван Мина. Меня переполняли противоречивые чувства:

злость — за то, что он игнорировал мои письма;

радость — оттого что он жив;

трепет — от забытого восторга при мысли о нём и желания быть рядом, от которого перехватывало дыхание и учащалось сердцебиение.

— Вы принцесса! Боюсь, у нас могут быть проблемы. Если вдруг ваш жених узнает, что вы помогаете раненым вместо того, чтобы лечиться!

Я снова взяла лист и написала:

«Я не больна. Моя немота — уже часть моей жизни. Руки и ноги целы. Я прошла курс по медицине и смогу справляться с приготовлением лекарств и перевязкой ран. Я не упаду в обморок при виде крови. А принц может думать что угодно. Но я не буду сидеть в комнате!»

Юй Бо тяжело вздохнул:

— Хорошо, госпожа. Если вы настаиваете, я не смею отказать в вашем рвении помочь. Но всё же будет не совсем правильно, если принцесса станет лечить обычных людей. Надеюсь, вы это понимаете.

Я вновь взялась за письмо:

«Я буду скрывать лицо, переоденусь в одежду лекарей. Никто меня не увидит и не узнает — обещаю!»

Юй Бо снова вздохнул, но на этот раз — с улыбкой:

— Судя по всему, даже если я скажу «нет», вы всё равно это сделаете и не станете придерживаться распорядка как пациент. Да и лишние руки нам пригодятся. Тем более если вы действительно обучались, то сможете нам помочь! Я передам вашим помощницам, что вы проснулись. Пожалуйста, сегодня побудьте пациентом, а завтра можете приступать.

Я одобрительно кивнула и улыбнулась.

— Вот и славно. Отдыхайте. Завтра я зайду за вами! — сказал лекарь и вышел из моих покоев.

Помощницы явились почти незамедлительно. Они кинулись ко мне, обнимая и причитая, наперебой что‑то щебеча. Казалось, я снова лишилась дара речи и не могла разобрать ни слова из их всхлипов и слёз.

— Госпожа! — наконец проговорила Цзыюань. — Мы так испугались, когда вас вытащили из повозки!

Мэнсинь подхватила:

— Вы так сражались! А потом упали… Зачем вы это сделали? Почему не вернулись обратно?

— А когда вы потеряли сознание… — запричитала Цзыюань, — мы подумали, что вы умерли! На вас было столько крови!

— Почему вы так поступили? — не унималась Мэнсинь.

Я молчала, пытаясь успокоить своих помощниц.

— Если об этом узнает ваш отец, нам не сносить голов! А если император узнает?! Что вы задумали? Зачем решились помогать и работать здесь?

— Госпожа, — вдруг проговорила Мэнсинь, — это из‑за…

Я приложила ладонь к губам девушки и строго посмотрела на неё, давая понять, чтобы она не говорила лишнего.

— Ох, госпожа! Это неправильно! — вдруг грозным голосом произнесла Цзыюань. — После всего, что было… И вы не забыли, что вы помолвлены?

Мне хотелось кричать от злости и негодования. Но если бы я проронила хоть слово, то лишь усугубила бы ситуацию.

Молча я приказала им обеим замолчать и выгнала их из комнаты.

Возможно, я поступила неразумно. Возможно, мной снова захлёстнули чувства к наставнику. Но я прекрасно понимала, кто я теперь и что помолвлена с принцем.

Мои чувства всё равно безнадёжны: он отверг меня, не написав за целый год ни строчки. Я осознавала, что у нас ничего не выйдет. И всё же я так сильно скучала по этому человеку, что не могла запретить себе чувствовать то, что чувствую.

Пусть я буду сторонним наблюдателем. Пусть останусь вдали от него. Но я так хочу снова увидеть его улыбку, услышать его голос! Мне больше ничего не нужно — лишь знать, что он жив и находится рядом.

Мои чувства не навредят ему, не ранят, не отвлекут от дел. Пусть я для него — чужой человек. Пусть с моей стороны это глупо…

Но я просто хочу быть рядом с ним. Этого я желаю больше всего на свете.

Глава 19 «Лечебница»

Утро наступило слишком быстро. Казалось, ночь пролетела в мгновение ока: не успела я уснуть, как солнце уже забрезжило за горизонтом.

Мои помощницы вошли в комнату, неся всё необходимое для моей самовольной работы. Я переоделась в одежду обычного лекаря. Помощницы собрали мои волосы и дрожащими руками закрепили их простой деревянной заколкой. Закрыв половину лица вуалью, я положила блокнот и карандаш в поясную сумку и взглянула на Мэнсинь.

Она должна была остаться в моих покоях. Мэнсинь до ужаса боялась всего на свете и потому сразу отказалась работать в лечебнице. Ей предстояло изображать меня, чтобы обмануть стражу, охранявшую мои комнаты. Цзыюань же решила остаться со мной — сопровождать в этом нелёгком деле.

Мы благополучно миновали стражников и прошли в главное больничное крыло.

Лечебница располагалась на склоне горы, в комплексе традиционных китайских построек с загнутыми вверх карнизами. Лёгкие деревянные галереи соединяли павильоны, а между ними раскинулись аптекарские огороды с целебными травами. Воздух был пропитан ароматами сушёных растений и горьких отваров. В просторных залах с высокими потолками стояли ряды низких лежаков; сквозь бумажные окна лился мягкий утренний свет. В дальнем крыле слышались приглушённые голоса и звон металлических мисок — там готовили снадобья.

— Вот вы где! — раздался голос лекаря Юй Бо. — Вы уже с утра на ногах — похвально.

Он дружелюбно пригласил нас в свой кабинет и предложил чаю.

— Ваша помощница уже всё вам показала? — спросил лекарь.

Я кивнула в знак согласия.

— Раненых и больных у нас много. Понадобится ваша помощь на кухне — для приготовления отваров и снадобий. К вечеру можете сделать обход и разнести лекарства пациентам. Пока я не могу допустить вас к лечению больных — надеюсь, вы понимаете почему.

Я одобрительно кивнула. Хотя было непонятно, почему мне доверяют лишь подсобные задачи. Скорее всего, дело в отсутствии практического опыта врачевания. Впрочем, чисто теоретически я могла наложить шину или зашить рану — в прошлой жизни прошла военную подготовку в школе. Здесь же мне предстояло всему научиться с нуля.

Пока что моя задача — готовить лекарства и разносить их пациентам. В принципе, ничего сложного.

Юй Бо провёл нас по лечебнице, показав, где хранятся травы и коренья, а также кухню, где девушки в вуалях готовили отвары. Они раскладывали травы, тщательно рассчитывая дозировки. Лекарь познакомил меня с начальницей этого хозяйства, назвав именем моей помощницы, и ушёл.

Женщина Лю Гуйин оказалась крайне милой. Она была полноватой, но очень подвижной. Сразу дала мне поручение, и я вместе с Цзыюань принялась за работу.

Вокруг трудились около десяти девушек. Каждая выполняла свои обязанности, в основном молча. Все были заняты делом.

К вечеру начальница провела меня по отделениям и объяснила, за какими пациентами я буду ухаживать.

Первая палата, как ни странно, оказалась моей собственной. Я еле сдержала смех — за вуалью не было видно моей кривой ухмылки. Зайдя в комнату, поставила отвар на столик, жестом велела помощнице молчать и не трогать ничего, затем вышла.

Меня провели ещё к нескольким палатам. В одной находились трое раненых солдат. Я поставила перед ними отвар, дождалась, пока выпьют лекарство, и двинулась дальше. Всего мне предстояло обслуживать пять палат. Хозяйка подробно объясняла, какие лекарства приносить и в какое время давать отвары.

Последняя палата располагалась дальше всех. Начальница Лю Гуйин остановилась перед дверью и сказала:

— Тут тебе придётся оставаться подольше. Вот отвар — давать каждые полчаса и следить за состоянием. Если станет хуже, вызови главного лекаря. — Она передала мне таз с водой и полотенце. — У него жар, поэтому будешь дежурить по очереди. Сейчас твоя смена.

Я кивнула и вошла в палату.

Помещение оказалось куда лучше моей собственной комнаты: кровать с балдахином, стол с удобными подушками, даже небольшой шкаф для вещей.

«Какая важная шишка! — хмыкнула я про себя. — А я, между прочим, принцесса — и у этого пациента палата лучше, чем моя собственная!»

Поставив отвар и таз с водой на стол, я отодвинула балдахин.

«Кто же тут такой…» — оборвалась моя мысль. Я встала в ступор.

" Ван Мин! Генерал! Это ты?"

Я села на край его кровати и с грустью посмотрела на него. Он лежал безумно бледный. Его губы почти слились по цвету с кожей, щёки впали. Дыхание было слабым. Руки и грудь забинтованы.

Губы дрогнули. Я прикоснулась к его руке — она была слегка тёплой. Кое‑как сдержав слёзы и взяв себя в руки, мысленно проговорила:

«Соберись! Не ты ли хотела быть с ним вместе? Вот он — твой шанс. Надо дать лекарство! Но как? Он спит… Разбудить? Но хозяйка сказала — он без сознания… Чёрт!»

Я осторожно прикоснулась к его лицу, слегка надавив на подбородок. Бледные губы приоткрылись. Мне было невыносимо больно видеть его таким безжизненным. Страх навредить ему сковывал движения.

Взяв отвар, я набрала ложку и потихоньку влила содержимое в приоткрытые уста наставника. Лекарство разлилось по подбородку.

«Вот же криворукая!» — ругала я себя, хватая полотенце и вытирая пролитое. Руки дрожали.

«Прости, Ван Мин! Я такая растяпа… Так робею перед тобой. Как мне тебя лечить?..» — с досадой подумала я.

«Простите, наставник! Я попробую ещё раз», — мысленно повторила я. Так хотелось сказать это вслух…

Снова набрав отвар в ложку, я приподняла его голову и на этот раз аккуратно влила лекарство — ничего не пролилось. Сердце радостно запрыгало в груди.

Я снова села на кровать рядом с ним и несмело взяла его за руку. Раньше я и не смела так к нему прикасаться. А сейчас мне так хотелось держать эту руку — и никогда больше не отпускать.

Через некоторое время на его лбу выступили капельки пота. Он прищурился, будто от боли, и резко отвернул голову. В мгновение ока его тело покрылось испариной.

Я намочила полотенце и положила ему на голову.

«Тише, тише! Всё будет хорошо, потерпи. Скоро всё это закончится», — снова произнесла я про себя.

Я положила ладонь сверху на полотенце, не давая ему сильно крутить головой.

— Тише… — вдруг вырвалось у меня вслух.

В тот же миг я отпрыгнула от его кровати, схватившись за лицо руками и плотно закрыв рот.

«Что я наделала? Зачем произнесла это слово? Да что со мной?! На каком языке я это сказала? Оно вырвалось непроизвольно!»

И словно в ответ на моё нечаянное слово наставник моментально перестал метаться и затих.

«Ох, Фа Ли Минь, возьми себя в руки! Ты немая. Поняла?! Немые не говорят! Прикуси язык и делай всё молча! Соберись!»

Я снова подошла и села на край кровати. Его тело пылало; на бледных щеках ненадолго вспыхнул румянец. Вскоре приступ прошёл, и кожа вновь приобрела бледно‑серый оттенок.

Я убрала полотенце с его лба и снова дала отвар. Смотрела на него и безмолвно говорила — взглядом передала всё, что хотела написать в тех неотправленных письмах: все мысли, всю боль, все чувства.

Меня быстро сменили. Я вернулась на кухню, оставила миски, поклонилась хозяйке и отправилась в свою комнату.

Наутро, едва рассвело, я снова пришла на кухню, собрала лекарства на поднос и пошла по палатам. Последняя была палата Ван Мина.

Через час меня снова сменили, и я отправилась на кухню. Так прошло несколько дней. Я выполняла одни и те же действия изо дня в день.

Спустя несколько дней мне разрешили менять повязки раненым и обрабатывать раны. За всем, разумеется, следила моя наставница Лю Гуйин.

— У тебя получается даже очень неплохо! — похвалила она. — Странно, что Юй Бо сразу не сказал, что ты это умеешь. Не пришлось бы других девушек просить.

Теперь я меняла повязки и Ван Мину. Мне помогала моя помощница — она почти всегда ходила за мной, особенно когда узнала, что я ухаживаю за наставником. Старалась не оставлять меня с ним наедине, будто я могла что‑то сделать ему в его состоянии.

«Глупая помощница», — думала я.

Раненых становилось всё больше, и в последние несколько дней я едва успевала выполнять свои обязанности — до Ван Мина порой просто не доходила. Все девушки суетились без устали: работы прибавилось вдвое.

В итоге дежурства у генерала прекратились — теперь к нему приходила сама наставница Лю Гуйин, приносила лекарства.

И вот однажды вечером она подозвала меня:

— Мэнсинь, работы невпроворот. Отнеси генералу лекарства, — бросила она и тут же умчалась прочь.

Я взяла отвар, поставила его на поднос и с замиранием сердца направилась к нему. Наконец‑то я смогу побыть с ним наедине, хоть немного поговорить…

В комнате было темно — видимо, никому даже в голову не пришло зажечь свечу. Я отворила дверь, поставила поднос на стол и аккуратно зажгла огонь. Подняв глаза, я с удивлением обнаружила: Ван Мина на месте нет.

За спиной раздался шорох — кто‑то захлопнул дверь и ринулся ко мне. Не раздумывая, я схватила поднос и прикрылась им, словно щитом. Меч ударил по дереву; противник снова попытался нанести удар — я уклонилась и вновь парировала атаку.

Нападающий схватил меня за руку и резко притянул к себе.

— Кто ты такая и где хозяйка? — спросил он.

Его голос, сладкий, как мёд, разлился в моих ушах. Я попыталась вырвать руку, но он лишь крепче сжал моё запястье, пристально вглядываясь в лицо. Сердце бешено колотилось, воздух будто закончился. В этот миг мне отчаянно захотелось обнять наставника, но я с трудом подавила нахлынувшее чувство и снова попыталась освободиться.

Он оттолкнул меня и повторил:

— Кто ты такая? В последний раз спрашиваю!

В его голосе звучала тревога.

Он потянулся к моей вуали. Я остановила его, протянув ладонь — так я всегда просила остановиться. Затем, не отводя взгляда от наставника, той же рукой начертила в воздухе иероглиф своего имени — так, как мы делали на занятиях, выводя знаки в пустоте.

— Минь, Минь! — его голос изменился, стал мягче. — Что ты тут делаешь? — спросил Ван Мин, убирая меч в ножны и пытаясь приблизиться.

Я снова остановила его жестом, попятившись назад. Достала из сумки карандаш и блокнот.

Сделав запись, протянула ему блокнот:

«Меня отправили сюда помогать и излечиться от недуга».

— Какого недуга? Ты больна? — спросил Ван Мин.

«Да, наставник. Я до сих пор не могу говорить», — ответила я письменно.

Он хлопнул себя по голове. За это я его и любила: он никогда не считал мою немоту недугом, обращался со мной как с обычной ученицей, как с абсолютно здоровым человеком.

— Ты должна уехать отсюда, — твёрдо сказал он.

Я удивилась.

— Тебе тут не место! Тут война, и тебе здесь находиться нельзя!

«Я работаю тут», — показала я жестами.

— Уезжай! Ты тут умрёшь!

Я разозлилась. мысленно проговорив:

«Лучше я умру здесь, чем во дворце императора!»

Записав в блокноте:

«Простите, наставник. Но не вам решать, где мне быть и что делать! Вам нужно выпить лекарство!»

Сунула листок ему в руки и вышла из комнаты.

Я и не думала, что разговор с моим любимым наставником выйдет таким.

Миновав галереи, я направилась к врачу. По дороге написала, что генерал встал с постели и напал на меня.

Юй Бо внимательно прочитал записку и с нескрываемым удивлением посмотрел на меня.

— Напал?! — переспросил он.

Я кивнула.

— Скорее всего, это недоразумение. Простите его, ваше величество, — произнёс лекарь.

Я тут же написала, что не держу зла на генерала, но отказываюсь его лечить.

— Я вас услышал, — ответил Юй Бо. — Вы можете сегодня быть свободны.

Я развернулась и вышла из кабинета лекаря.

«Нашёлся мне командир! Будет он решать, где я должна находиться! Пусть лучше своими солдатами командует! Я уже не та девчонка, которая заглядывала ему в рот, когда он что‑то говорил! Чёрта с два я уеду! Пусть лучше он валит на все четыре стороны!»

В тот день мой гнев не утихал. Мне казалось, будто я готова разнести всё в комнате — но разрушать было нечего.

Утром, уже успокоившись и придя в себя, я снова отправилась по своим делам — разносила лекарства и проведывала больных.

У кабинета главного врача я вновь наткнулась на Юй Бо и Ван Мина. Они разговаривали на повышенных тонах.

— Вы не можете идти обратно! Я вам уже не раз повторял — и повторю снова: ваши раны ещё не зажили, в любой момент они могут раскрыться! — строго говорил Юй Бо.

— Мне некогда отлёживаться здесь! Я всё сказал — верните мне мой меч!

— На территории нашей лечебницы оружие может быть только у стражников.

— Я ухожу! Верните мне моё оружие! Сегодня же должен прибыть в гарнизон!

— Вам даже письма не приходило! Как вы не понимаете…

Я подошла к ним и протянула Ван Мину записку:

«Я молилась каждый день за Ваше здоровье. Я стала учёной женщиной, а Вы ведёте себя как ребёнок и себя не бережёте? Хотите умереть? Вперед, генерал Ван Мин! Ведь армии Вы нужны мёртвым!»

Не дожидаясь его ответа, я развернулась и ушла по своим делам.

Ван Мин прочитал мои слова и посмотрел мне вслед.

— Только она может так сказать, — проговорил он, сжимая бумагу. — Я остаюсь. Но лечить меня будет она!

Главный врач аж ахнул.

— Думаю, тут будут проблемы, — сказал Юй Бо.

— Какие? — нетерпеливо спросил Ван Мин.

— Вы вчера на неё напали, — ответил Юй Бо и наткнулся на надменный взгляд генерала. По всему было видно: ему абсолютно всё равно, и его слово будет здесь последним.

— Я, конечно, попрошу принцессу, чтобы она лечила вас. Но решение будет только за ней. Простите, генерал.

— Принцессу? — удивился Ван Мин. — Как давно она стала принцессой?

Главный врач замолчал и опустил взгляд.

— Вы не знали? Вы же поехали её встречать в тот день, когда вас ранили.

— В письме было сказано, что приедет человек императора, и мне надо было его встретить. О принцессе мне ничего не говорили. Я даже не предполагал, что это она.

Ван Мин всё ещё смотрел туда, где растворилась фигура девушки.

— Гуо Чэнъи, — обратился он к помощнику.

— Да, генерал, — отозвался тот.

— Разузнай обо мне всё, что сможешь, о Фа Ли Минь. Все сведения принеси в мою палату.

— Да, генерал, — кивнул помощник и ушёл.

«Как интересно… Сопровождать должен был я её, а получилось, что сопровождала меня она», — с лёгкой улыбкой подумал Ван Мин.

Юй Бо ещё долго ходил за мной по пятам.

— Принцесса, прошу вас! Генерал приказал, чтобы вы его лечили. Прошу!

Я написала:

«Прошу вас, называйте меня по имени! Здесь я не принцесса, а ваша помощница».

— Ли Минь, прошу вас — он согласился остаться только при условии, что вы будете его лечить!

Я тяжело вздохнула. Сама не понимала себя: с одной стороны, я была рада видеть Ван Мина, с другой — прежние чувства, которые я испытывала к нему, по‑прежнему сжимали грудь.

Я не забывала о нём ни на день, пока была в академии, всё ждала от него весточки… А он, не жалея себя, словно стремился умереть. Наверное, он совсем забыл обо мне.

«Я глупая девчонка, — думала я. — Надеялась, что он ответит на мои чувства… Сейчас это кажется таким наивным — верить, что он полюбит меня».

Хотя я твёрдо решила не навязывать ему своих чувств, сейчас я злилась на него. Не понимала, зачем он ищет встречи со мной, если сам отверг меня ещё тогда. Почему попросил, чтобы именно я его лечила?

Мысли и чувства путались, разрывая меня на части.

Глава 20 «Слухи»

Завершив все дела, я взяла поднос с отваром, лекарствами и новыми повязками и направилась в отдалённую комнату, где меня ждал генерал Ван Мин.

Шагая по каменной дорожке, я невольно замедляла шаг, словно специально растягивая эту встречу. Внутри терзали сомнения.

«А стоит ли вообще входить? Может, бросить всё и не приходить к нему? Почему я должна его лечить? В лечебнице полно персонала. Можно отправить Цзыюань — пусть она принесёт лекарства и обработает раны… Ох, но она же уехала в город с наставницей! Только когда она так нужна — её нет. То не отлипала от меня, а тут вдруг резко исчезла… Чёрт!»

Я остановилась у двери, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти.

«Так, Фа Ли Минь! Возьми себя в руки. Лицо — кирпич, нервы — в кулак. Не плыви. Ты кремень, ты сталь. Не дай чувствам взять верх. В конце концов, ты взрослая женщина! Чего робеешь, как шестнадцатилетка? Хотя… мне и есть шестнадцать — по крайней мере, здесь. К чёрту! Вдох… выдох… Нет…»

Я снова отступила от двери.

«Да что это со мной? Почему такая нерешительность?!»

Пришлось задержаться снаружи, чтобы перевести дух, собраться с мыслями — и наконец войти.

Без стука я переступила порог. Ван Мин сидел за столом, погружённый в бумаги. Я поставила поднос с лекарствами рядом и жестом показала, что их нужно принять.

— Не сейчас, я занят! — отрезал он.

Я достала блокнот и написала:

«Время пить лекарства и обрабатывать раны. Если вы сейчас не отвлечётесь, я раздену вас насильно. У меня, помимо вас, дел полно».

Лист лег прямо поверх его бумаг.

— Ты всё ещё злишься, что я не писал всё это время? — спросил он.

«Злюсь, да! А ты думал, я буду бегать вокруг тебя и лебезить на цыпочках, как влюблённая дурочка? Нет уж! У меня ещё есть достоинство, Ван Мин!» — мысленно ответила я, приподняла бровь, скрывая волнение, и протянула ему чашу с отваром.

— Снимите вуаль. Я хочу посмотреть на тебя, — потребовал он.

Я отвернулась.

«Ишь чего придумал! „Гульчатай, покажи личико“? Ага, как же, наглец!» — пронеслось у меня в голове.

— Ну да, ты же теперь принцесса, невеста кронпринца, ведь так?

«Он всё знает!» — ахнула я про себя. Видимо, моя растерянность отразилась в глазах: его взгляд стал цепким и острым, словно нож, пронзающий меня насквозь.

«Да, я невеста кронпринца. И мне нельзя снимать вуаль… Какая же я дура! Совсем забыла об этом », — с досадой подумала я.

Снова тяжело вздохнув, я протянула ему чашу.

«Я не хочу быть принцессой и невестой принца, — мысленно произнесла я. — Но ничего не могу с этим поделать».

— Почему тебя отправили сюда? А не оставили во дворце? — продолжал расспрашивать Ван Мин.

Его вопросы тяготили меня — отвечать не хотелось.

Я вновь протянула чашу. Он взял её, но тут же поставил на стол. Его пристальный взгляд по‑прежнему буравил меня, переворачивая внутри всё, что только можно. Я снова растерялась и опустила глаза.

«Так хотелось ему всё рассказать… Но какой смысл? Если раньше тебе было неинтересно, что со мной происходит, почему сейчас ты спрашиваешь об этом?»

Я села рядом с ним и решительно принялась развязывать его рубашку. Он молча наблюдал, не сопротивляясь. Обычно я так не поступала: ждала, пока раненый сам снимет одежду. Затем аккуратно развязывала повязки, стараясь не касаться тела, наносила лекарства и вновь забинтовывала раны. Сейчас же действовала нарочито смело.

Ван Мин по‑прежнему с интересом следил за моими движениями, оставаясь абсолютно расслабленным. Я сняла рубашку с его плеч — ткань плавно опустилась на пол.

Не поднимая взгляда на Ван Мина, я сняла старые повязки. Передо мной вновь открылась его кожа — чарующая и манящая, как и прежде. Ключицы, торс… Он стал ещё более мужественным и могущественным, плечи будто расширились. Но эта почти шёлковая кожа была испещрена ранами и старыми шрамами.

Я обработала его раны: промокнула их полотенцем, нанесла мазь и приложила новые бинты. Всё делала так, как должна была — без лишних прикосновений.

Хоть сердце бешено колотилось в груди, а руки дрожали от волнения, я справилась. Когда последняя повязка была закреплена, я уже собралась убрать руки, но он неожиданно «ожил» — прикоснулся ко мне ладонью.

По сравнению с моей его рука была очень тёплой и мягкой. Казалось, будто летний ветерок согрел мою холодную кожу. Он попытался поймать мой взгляд, склонив голову — точно так же, как раньше. Но я не смела посмотреть на него.

Тогда он взял меня за руку и взглянул в глаза:

— Почему ты молчишь? Скажи мне что‑нибудь!

Его взгляд был пронизывающим, а слова — нежными, ласкающими слух. Именно его речь я с первых слов понимала без труда.

Его руки когда‑то прикасались к моим, когда я училась писать. Сейчас моё сердце сжималось и билось с бешеным ритмом. «Отпусти меня, пожалуйста», — хотелось сказать, глядя ему в глаза. Но я не могла произнести ни слова, не смела поднять на него взгляд.

Он сжал мою руку ещё сильнее, притягивая к себе. Он не имел права прикасаться ко мне… Но я позволила — и позволю ещё не раз. Всё из‑за моих чувств, из‑за глупой детской любви.

Я не смела одёрнуть руку. Лишь наконец подняла голову — и наши взгляды встретились. Его глаза были так близко, что можно было разглядеть каждый узор радужки. На губах расцвела улыбка, а на щеке появилась ямочка.

«Срочно мне скорую — я сейчас потеряю сознание! — пронеслось у меня в голове. — Почему он такой красивый?»

Я продолжала смотреть ему в глаза, а он держал мою руку у своей груди.

В этот момент в дверь постучали. Я тут же убрала руку и встала. Ван Мин накинул рубашку и принялся завязывать её. В комнату вошёл его помощник. Увидев, что я стою рядом, а генерал завязывает пояс, он помедлил у двери:

— Я не вовремя, — и попытался выйти.

— Нет, заходи, — сказал Ван Мин, взял настой и выпил его до дна, затем протянул миску мне.

— Он холодный. В следующий раз можно сделать горячее, — произнёс он, снова взглянув на меня и улыбнувшись. От этой улыбки ямочка на его щеке вновь проявилась.

Я кивнула и вышла из палаты.

— Генерал, а это нормально, что она видит вас так? — Гуо Чэнъи шагнул в полутёмную комнату, осторожно прикрыв за собой дверь. Его голос звучал сдержанно, но в глазах читалась тревога. — Она ведь всё‑таки принцесса и невеста кронпринца. Одно неосторожное слово — и у нас будут серьёзные проблемы.

Ван Мин неторопливо поднял на помощника тяжёлый взгляд. В сумраке его лицо казалось резче, черты — жёстче.

— Если кто‑то болтать лишнего не будет, то всё будет нормально, — произнёс он ровно, но в интонации сквозила скрытая угроза.

Гуо Чэнъи сглотнул, но не отступил. Он знал генерала слишком давно, чтобы позволить себе дрогнуть.

— Я — могила, генерал, просто! — он выпрямился, глядя прямо в глаза Ван Мину. — Но вы же понимаете: дворцовая стража не слепая. Они уже шепчутся. Один неверный шаг — и до дворца дойдёт слух.

Генерал медленно поднялся из‑за стола, его тень растянулась по стене, словно хищная птица. Он подошёл к узкому окну, заложив руки за спину.

— У меня на эту принцессу свои планы, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос звучал тихо, но каждое слово отдавалось в комнате, как удар молота. — Так что следи за ней. Приставь надёжную охрану — тех, кто нам верен. И избавься от дворцовой стражи. Нам здесь лишние уши ни к чему.

Гуо Чэнъи на мгновение замер, взвешивая слова. Он знал: когда генерал говорит таким тоном, спорить бесполезно. Но долг требовал предупредить.

— Генерал… — он сделал шаг вперёд, понизив голос. — Вы играете с огнём. Принцесса — не просто девушка. Её… близость к вам — это может стать концом для всех нас.

Ван Мин резко обернулся. В его глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Конец? — он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Конец наступит, если мы будем сидеть сложа руки. Я знаю, что делаю, Гуо. Доверься мне.

Помощник опустил взгляд, сжимая кулаки. Он мог бы возразить, мог бы напомнить о долге, о чести, о последствиях. Но в этом взгляде генерала было что‑то, что заставляло замолчать. Что‑то, от чего кровь стыла в жилах.

— Есть, — наконец произнёс он, склонив голову. — Я всё устрою.

Ван Мин кивнул, снова отворачиваясь к окну. За его спиной Гуо Чэнъи тихо вышел, но в груди его тяжёлым грузом осела тревога. Он знал: однажды эти «планы» обернутся бурей. И когда она накроет их всех, будет уже поздно что‑либо менять.

— Гуо, ты ответь: всё, что я просил, сделано? — вдруг бросил генерал, не оборачиваясь.

— Да, генерал, — ответил тот, остановившись у двери.

— Отлично, — сказал Ван Мин, и холодная улыбка медленно расплылась по его лицу.

...

Я вылетела из палаты так быстро, что, оказавшись у самой кухни, едва осознала: пробежала от лазарета до другой стороны поместья. Облокотилась на колонну, пытаясь перевести дух. В груди всё сжималось, сердце билось с бешеной силой — казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Закрыв глаза, я постаралась восстановить дыхание. Вскоре выпрямилась, отошла от колонны и спокойно зашла на кухню. Поставила миску, приготовила новый отвар — его нужно было настаивать всю ночь. Развела огонь, потихоньку нарезала травы, прикусив губу. Мысли не утихали: его взгляд, дыхание, голос — всё ярче всплывали в памяти.

Тяга к Ван Мину стала сильнее, чем в нашу первую встречу. Тогда я была ребёнком, а сейчас… повзрослела. И чувства лишь окрепли. Я понимала: это безрассудство.

Механически добавляя нужные ингредиенты в чашу, поставила её на огонь. Дождалась, пока жидкость закипит.

— Интересно, а новенькая всегда такая молчаливая? — раздался голос сбоку, приглушённый шумом кипящего котла и позвякиванием посуды.

Я невольно присела на корточки за массивным деревянным шкафом, словно пытаясь слиться с тенью. Сердце заколотилось чаще — мне отчаянно хотелось узнать, что обо мне говорят другие. За всё время пребывания здесь я почти ни с кем не сблизилась, в отличие от Цзыюань, которая легко находила общий язык со всеми.

— Да, она не любит общаться, — отозвалась вторая девушка, помешивая что‑то в большом чугунном горшке. — Цзыюань говорила, что она немного нелюдимая.

— Видимо, поэтому её и допускают только к больным высшего сословия, — подхватила первая, протирая глиняные чаши. — Чтобы не разболтала никаких тайн. Ей явно доверяют.

— Ты про генерала? — уточнила собеседница, на мгновение оторвавшись от работы.

— Конечно! — в голосе первой прозвучало едва скрываемое возбуждение. — Слышала, он вообще не хотел оставаться в лечебнице, но она его уговорила. Может, между ними что‑то есть?..

— Что ты несёшь! — резко оборвала её вторая. — Я сама видела! Юй Бо лично просил генерала задержаться, и тот согласился. А ведь он на неё напал — чуть не убил!

— Но почему она продолжает к нему ходить? — недоумевала первая. — Если он так с ней обошёлся… Тут явно что‑то нечисто!

— Хватит сплетничать! — оборвала её вторая. — Она не ровня генералу. Он даже взглядом её не удостоит! Серая мышь, и больше никто.

«Ну уж до серой — далеко не серая», — мысленно фыркнула я, ощущая, как внутри закипает злость.

Слухи о нас с Ван Мином расползлись с пугающей скоростью. Плохо. Очень плохо. Если они дойдут до столицы… Хотя, может, это даже к лучшему — тогда свадьба с кронпринцем может не состояться. Но и ставить отца в неловкое положение не хотелось.

Ноги затекли в неудобной позе. Я попыталась осторожно подняться, но мышцы предательски свело. Потеряв равновесие, инстинктивно схватилась за край раскалённого очага. Резкая боль обожгла ладонь — я сдавленно вскрикнула, отдёрнула руку и неуклюже плюхнулась на пол.

Девушки мгновенно обернулись на шум. Их глаза расширились от ужаса, когда они увидели, как я, прижимая к груди покрасневшую ладонь, сбиваю локтем чашу с отваром. Глиняная посуда с грохотом разбилась, а горячая жидкость разлилась по каменным плитам.

— Мэнсинь?! — одновременно вскрикнули обе, бросаясь ко мне.

Они бережно подняли меня, усадили на скамью и внимательно осмотрели ошпаренную ладонь.

— Ну почему ты такая неаккуратная? — с лёгким упрёком произнесла одна, но в глазах её читалась искренняя тревога.

— Хорошо, что не облилась целиком! — добавила вторая, торопливо доставая чистую ткань и прохладную воду.

— Ты давно тут стояла? — спросила первая, осторожно промывая мою ладонь.

Я молчала, лишь закусила губу, стараясь не выдать бурю эмоций. Взяла чистую повязку, попыталась обернуть рану, затем потянулась к опрокинутому чану, намереваясь собрать остатки отвара.

— Оставь! — решительно остановила меня первая девушка. — Сначала надо обработать рану как следует!

К моему удивлению, несмотря на недавние сплетни, обе принялись хлопотать вокруг меня с неподдельной заботой. Одна аккуратно наносила целебную мазь, другая поддерживала мою руку, чтобы не было больно. Их движения были уверенными, отработанными — видно, не первый раз оказывали помощь.

— Мэнсинь! Мэнсинь! — позвала одна из них, мягко тронув меня за плечо. — Почему ты не отвечаешь? Что‑то случилось? Прости нас за то, что говорили. Нам действительно стыдно! Мы вовсе не думаем о тебе так, как казалось…

«Конечно, обсуждали просто ради забавы! — пронеслось у меня в голове. — Но стоп… Мэнсинь?»

И тут меня будто ударило: они называли меня Мэнсинь!

«Чёрт, как я могла забыть?! Я же работаю здесь под именем Мэнсинь, а не Фа Ли Минь. Какая же я рассеянная…»

Но то, что я скрываю своё настоящее имя, вовсе не давало им права распускать сплетни о других!

Я молча поклонилась в знак благодарности и, слегка пошатываясь, направилась обратно к рабочему столу.

— Мэнсинь, — окликнула вторая девушка. На этот раз я обернулась. — Мы можем как‑то загладить вину? Давай мы приготовим отвар вместо тебя?

Я отрицательно покачала головой. Молча продолжила перебирать травы — аккуратно взвешивала их на старинных весах, бережно складывала в новый чан. В воздухе медленно распускался терпкий аромат целебных растений, смешиваясь с запахом печного дыма. Каждая травинка, каждый корень казались мне маленькими союзниками в этой непростой игре.

Девушки переглянулись, но настаивать не стали. Они тихо переговаривались в стороне, время от времени бросая на меня виноватые взгляды. Одна нервно поправила выбившуюся прядь, другая теребила край фартука.

А я смотрела на поднимающийся от чана пар и думала лишь об одном: как удержать в себе этот вихрь чувств, не дать ему вырваться наружу.

Когда я закончила с отваром, была уже глубокая ночь. За окном царила удивительная тишина, а в небе сияла луна — такая яркая и близкая, словно хотела дотянуться до земли. Её серебристый свет заливал двор, превращая привычные очертания в таинственные силуэты. В этот миг на душе стало тепло от воспоминаний — о школе, об У Чуяне, о любимых учителях и увлекательных занятиях.

Медленно подойдя к двери своей комнаты, я помедлила на пороге. И вдруг заметила нечто неожиданное: у входа лежал букет. Наклонившись, я подняла его — и тут же ощутила резкий, но приятный аромат хризантем. Небольшие пушистые соцветия были бережно собраны и связаны тонкой бечёвкой.

«Это мне?» — мысленно удивилась я. — «Как приятно… Но кто мог оставить этот букет?»

Войдя в комнату, я увидела своих помощниц. Их лица тут же озарились беспокойством.

— Где вы были так поздно? Откуда у вас цветы? Вы гуляли в такой темноте? — не унималась Цзыюань, её глаза широко раскрылись от тревоги.

— Госпожа, это опасно — гулять одной ночью! — подхватила Мэнсинь, нервно сжимая край фартука. — Если хотели цветов, попросили бы нас — мы бы принесли!

Я молча протянула букет помощницам, жестом показав поставить его в воду. Затем, наконец, опустилась на кровать и с облегчением откинулась на спину. Усталость накатила волной, но в то же время внутри разливалось странное, тёплое чувство.

Некоторое время я просто смотрела на небольшой букет красных хризантем. Их тонкий аромат всё ещё оставался на моих пальцах, а в душе отчего‑то становилось теплее. Кто бы ни подарил эти цветы, сейчас мне было безумно приятно.

— Госпожа, а вы знаете, что красные хризантемы — символ любви? — задумчиво произнесла Мэнсинь.

И в тот же миг всё очарование момента рассыпалось.

«Вот так. Всё было так хорошо… Стоило ей открыть рот — и настроение испорчено», — пронеслось у меня в голове.

Я нервно отвернулась к стене и натянула одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться от непрошеных мыслей.

Глава 21 «Огни»

Солнце осветило комнату Ван Мина. Солнечные лучи пронизывали помещение, словно золотые нити. Он сидел на краю кровати с лёгким балдахином и, едва заметив моё появление, выпрямился, вальяжно опустился на подушки. От этого движения его верхняя рубашка, будто нарочно развязанная, слегка приоткрыла забинтованный торс. В свете утреннего солнца он казался ещё более очаровательным.

Мой взгляд невольно приковался к этому мужчине. Он вскинул голову и улыбнулся — на щеке появилась ямочка, глаза сверкали и пристально смотрели на меня. Кивком он показал, что ждёт, когда я подойду.

Внутри меня кипел эндорфиновый взрыв, но я робела. С силой стиснув нижнюю губу зубами, всё же сделала шаг вперёд. Он манил меня, словно огонь свечи, а я, глупый мотылёк, летела навстречу.

Подойдя ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Хоть он и очаровывал — явно намеренно, — я взяла себя в руки. Отведя взгляд в сторону, протянула ему отвар.

Он громко фыркнул, отодвинув чашу:

— Оно слишком горячее. Остуди!

Тон был приказной, в нём звучало пренебрежение. Я снова взглянула на него и попалась в его хитрую ловушку: он жадно смотрел на меня, а ухмылка на его прекрасном лице стала ещё шире.

Губа, всё ещё стиснутая зубами, горела от давления.

«Ты посмотри на него! Каков наглец! Играет со мной, как с маленькой глупой девочкой! Гад! Не думала, что мой некогда обожаемый наставник окажется таким несдержанным! Бесстыдник! Мне что, ещё с ложечки тебя поить?» — пронеслось у меня в голове.

Вздохнув, я наконец расцепила уже слегка опухшую губу, поставила отвар на прикроватный столик и опустилась рядом. Взяв ложку, набрала в неё отвар и приподняла к нему.

Сначала он потянулся к ложке, но резко отвернулся:

— Не хочу, оно горькое, — сказал он, снова опускаясь на подушки.

«Ты начинаешь меня раздражать, Ван Мин! Что за детские капризы?! Ты точно генерал армии, а не кукла Барби? Ну так и я не лыком шита, понял? Не буду перед тобой лебезить!»

Бросив ложку на стол, я взяла чашку и приблизилась к нему. Он всё ещё смотрел на меня, не отрывая лисьего взгляда. Одна бровь была приподнята — он ждал, что же я предприму дальше.

И я сделала то, чего он не ожидал: схватила его за нос свободной рукой и приподняла вверх. От неожиданности он открыл рот — и горькая тёплая жидкость моментально оказалась у него во рту. После этого я отпустила его.

«Не стоит со мной играть, Ванечка! Терпеть такие выходки не могу! Соблазнить меня просто так не получится, понял?!» резко произнесла я про себя.

Он поперхнулся, громко закашлялся.

— Ты чего?! Оно же горячее! — возмутился он. Вся его прежняя игривость исчезла — перед мной был уже не тот самодовольный красавец, а обычный человек. Маска спала, спектакль окончен. Внутри я ухмыльнулась.

Указав на миску, я преподнесла её к его лицу, показывая, что в следующий раз он должен пить самостоятельно. Поставив чашку обратно на поднос, я уже собралась уходить.

Ван Мин приподнялся с кровати и резко схватил меня за запястье.

— Минь, ты всё ещё злишься на меня, да? — проговорил он, пытаясь снова поймать мой взгляд.

Я старалась не смотреть на него.

— Прости, что не писал тебе всё это время. Я понимаю, что ты ждала. Прости…

Он встал рядом. Он по‑прежнему был намного выше меня — казалось, я нисколько не выросла по сравнению с ним и выглядела совсем как ребёнок. Он снова попытался приблизиться, но я выставила ладонь вперёд, давая понять, что этого лучше не делать.

«Это я только играю в недотрогу! Но лучше его близко не подпускать. Всё же он чертовски обаятелен…» — пронеслось у меня в голове.

— Минь, чем я могу загладить свою вину? Ты только скажи — обещаю, я выполню любое твоё желание, — тихо произнёс он.

Я попыталась отдёрнуть руку из его захвата. Он спокойно отпустил меня. Я прижала освободившуюся руку к груди и развернулась, чтобы уйти.

— Минь! Я правда… У меня были причины не писать тебе. Но клянусь, я прочитал каждое из твоих писем, — произнёс он.

Он обнял меня за плечи, пытаясь остановить. Моё сердце дрогнуло — я не ожидала от него таких действий… и таких слов.

— «Пишу Вам это письмо, чтобы поделиться своей радостью: сегодня я победила в конкурсе чтецов и заняла первое место. Старший учитель похвалил меня — и Вас, за то, что воспитали достойную ученицу. Вероятно, мои письма до Вас не доходят — и это, скорее всего, тоже не достигнет Ваших рук. Но я всё ещё надеюсь, что Вы это читаете», — процитировал он.

Внутри всё сжалось. Я вспомнила, что именно написала в том письме! Снова попыталась вырваться, но он словно не позволял мне окончательно уйти.

Я развернулась и посмотрела ему в глаза. Всё внутри тряслось. Было страшно — страшно от того, что я писала это в надежде, что он никогда не прочтёт.

Быстро достав блокнот и карандаш, я тут же написала ответ:

Генерал Ван Мин. Я была ребёнком, влюбившимся в своего наставника. К сожалению, те чувства ушли. Если хотите загладить вину, то лучше сначала восстановитесь, прежде чем идти в бой. И прекратите ваши игры! Они лишь раздражают!

Отдав ему записку, я направилась к двери, открыла её и уже собиралась выйти.

— Я обещаю. Клянусь. Ты мне веришь? — донеслось сзади.

Но я лишь закрыла за собой дверь, схватившись за сердце, которое снова стучало громче барабанной дроби. Прислонившись спиной к двери, я попыталась отдышаться.

Я не верила происходящему. В очередной раз ему всё же удалось коснуться глубины моих чувств.

Я продолжала его лечить, исправно приходя утром и вечером: приносила лекарства, меняла бинты. Он сдержал слово — не заигрывал со мной, держался достойно, порой даже отстранённо. Был немногословен: в основном разбирал и писал письма и бумаги, изредка отдавал распоряжения.

На границе ситуация ухудшалась — новости с каждым днём становились всё тревожнее. Но Ван Мин держался, стараясь выполнить своё обещание. Однако с каждым моим приходом его настроение становилось мрачнее.

— Минь, — вдруг позвал он, когда я в очередной раз собиралась уходить.

Он хотел взять меня за запястье, но сдержался — его рука лишь застыла в воздухе в миллиметре от меня.

— Поможешь мне? Я хочу прогуляться. Пройдёшься со мной?

В его голосе звучала уверенность, но меня не покидало чувство, что я уже слышала такой тон — и он не предвещал ничего хорошего. Тем не менее я одобрительно кивнула.

Он поднялся, запахнул ханьфу, завязал ремень. Мы вышли на улицу. Он направился вперёд, а я последовала за ним. Он шёл медленно, не торопясь, словно приглашая меня встать рядом. Но что‑то мешало мне поравняться с генералом.

Мы не спеша шли по вымощенной камнем дороге, затем вышли на тропу и направились к источнику. Там лекари набирали воду — эту дорогу я знала, несколько раз ходила сюда с другими девушками.

Но на развилке Ван Мин свернул с тропы. Я пошла следом. Дорога извивалась, словно длинная змея, и вела нас вверх по склону.

Я шла медленнее него — он двигался впереди. Его величественные плечи и спина казались огромными. На последнем подъёме он подал мне руку и помог подняться на вершину горы.

Вокруг открылся великолепный вид: была видна и крепость, и бескрайняя степь.

— Посмотри, отсюда видно всё, — сказал он. Голос его звучал строже, чем обычно.

Я уже слышала эту интонацию и понимала, о чём он собирается говорить.

— Там крепость, ты видишь? — он указал вдаль. Я кивнула. — Видишь, горят огни и дымится чёрный дым? Сейчас там сражаются мои воины. Каждую минуту, не жалея жизни, они защищают мир на этой стороне. У них слаб дух, почти не осталось сил после изнурительной битвы.

Я помню, что обещал тебе, но ты сама видишь: без меня на фронте ничего хорошего не выходит. Я не могу отсиживаться, понимая, что там гибнут люди. Прошу, пойми.

Я тяжело вздохнула. Теперь я видела, почему он рвётся туда. Прикусила губу, опустила голову, нашла блокнот.

Иди. Ты там нужнее.

— Спасибо, что ты понимаешь это, — сказал он. — Я вернусь, и мы увидимся, обещаю.

Я смотрела вдаль. Его слова тронули меня. С одной стороны, я понимала, как эгоистично поступала, заставляя его остаться — возможно, просто потому, что сама этого хотела. С другой — он был ранен, а мастер просил меня уговорить его пройти лечение. Держать его я не могла.

Он взял меня за руку и притянул к себе, крепко обняв. Я слышала биение его сердца. Объятия были самыми нежными. От него всё ещё пахло травами и благовониями, дыхание оставалось спокойным. В тот момент на душе стало так тихо и ясно, словно я оказалась там, где всегда должна была быть.

Я лишь приподняла на него глаза.

— Снимите вуаль, — попросил он.

Я отстранилась и отвернулась, не позволив ему прикоснуться к лицу.

— Хорошо, ещё не время. Так хотелось увидеть, как ты выглядишь сейчас…

Я разомкнула объятия, хотя в них мне было так хорошо. Он улыбнулся — так, как когда‑то давно, хоть глаза его и хранили тень грусти. Погладил меня по плечу.

— Я пойду. Мне правда пора.

Я стояла как вкопанная, не в силах повернуться или сделать хоть шаг. Он уходил — снова, как и в первый раз.

Сперва до меня доносились его шаги: твёрдые, размеренные, они постепенно затихали, сливаясь с шелестом ветра. Потом наступила тишина — и лишь тогда я осмелилась поднять глаза.

На склоне горы, внизу, копыта лошадей выбивали сухую пыль. Отряд собирался в путь: воины проверяли упряжь, подтягивали ремни, перебрасывались короткими фразами. В их движениях читалась усталость, но и решимость — та самая, что заставляла их снова и снова подниматься в бой.

Я осталась на вершине. Одинокая фигура на фоне бескрайнего неба.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая горизонт в багряные и золотые тона. Вдалеке, у крепости, уже загорались сигнальные огни — тусклые точки, мерцающие в сгущающихся сумерках. Каждый из этих огоньков был чьим‑то сердцем, чьим‑то дыханием, чьей‑то молитвой. И среди них — его огонь.

«Он там, — думала я, — рядом со мной, даже если между нами — версты и судьбы».

Эта мысль принесла странное утешение: хоть я не могла быть рядом, хоть не имела права задержать его, я всё же видела его путь — пусть издалека, пусть сквозь дым и расстояние.

…

Когда последние лучи солнца погасли, я наконец спустилась.

Особняк лекарей встретил меня полумраком и тихими стонами раненых. Я обошла палаты: их стало меньше. Те, кто мог двигаться, ушли на фронт — остались лишь те, кому дорога была не по силам.

Я поставила свежие снадобья у изголовья больных, проверила повязки, шепнула пару ободряющих слов. В каждом взгляде — благодарность и вопрос: «Когда же и мы сможем встать в строй?»

Вернувшись в свою комнату, я замерла на пороге.

На моём столе лежал букет — алые хризантемы, перевязанные грубой нитью. Кто‑то принёс их, пока я была наверху.

Я подошла, осторожно взяла цветы, прижала к груди. Их прохладный аромат смешался с запахом трав и дыма, а сердце вдруг сжалось — не от боли, а от странного, щемящего тепла. Будто кто‑то шепнул: «Ты не одна».

Поставив букет в вазу, я огляделась. Мои помощницы, не дождавшись меня, мирно спали на своих местах. Я тихо потушила свечу, легла на кровать и уставилась в темноту.

Ночь выдалась бессонной. Мысли кружились, как листья в осеннем вихре: то вспыхивали яркими образами его улыбки, то гасли в тени тревожных предчувствий. Я ворочалась, пыталась уснуть — но перед глазами вновь и вновь возникали сигнальные огни, его фигура на фоне заката, его рука, застывшая в воздухе, так и не коснувшаяся моего запястья.

Утро пришло резко, будто удар колокола.

Первые лучи солнца пробились сквозь ставни, и я, вздрогнув, поднялась. Тело было тяжёлым, глаза — сухими, но время не ждало.

Я умылась холодной водой, затянула пояс, собрала волосы. В зеркале мелькнуло бледное лицо с тенями под глазами — но это не имело значения.

Пора было работать.

Глава 22 «Врата»

Старшая наставница собрала нас во внутреннем дворе. Солнце стояло в зените, но её лицо было скрыто в тени навеса — и в этой тени особенно явственно читалась усталость. Взгляд потухший, плечи опущены, а пальцы, сжимавшие лист бумаги, слегка дрожали.

— В городе началась вспышка странной болезни, — её голос звучал ровно, но в нём ощущалась тяжесть. — Нам нужно собираться и ехать туда, чтобы помогать. Я составила список: те, кого я назову, отправятся в город. Остальные останутся в лечебнице.

Она встряхнула лист, расправила его и начала перечислять имена. Девушки молча подходили к ней, разделяясь на две группы: одни — с напряжёнными лицами, другие — с явным облегчением.

Я осталась в лагере. Цзыюань же должна была отправиться в город.

— Все остальные — прошу расходиться по своим местам и приступить к работе, — отрезала наставница.

Девушки разошлись, а я задержалась. Дрожащими пальцами схватила карандаш, наспех набросала на листе несколько строк:

Наставница, почему вы забрали Цзыюань? Она не может бросить меня и уехать надолго!

Передала лист наставнице. Она прочла, тяжело вздохнула и подняла на меня глаза — такие же усталые, как её голос.

— Мэнсинь, надеюсь, вы понимаете: мне нужны девушки, которые хорошо выполняют свою работу. Я бы взяла вас, но вы же знаете — вам нельзя туда. Там опасно. Я выбирала не просто так. Они справятся. У вас останется помощница. Не переживайте: как только вспышка будет погашена, ваша Цзыюань вернётся к вам.

Я отступила. В горле стоял ком, а в груди — тупая боль, будто кто‑то сжал сердце ледяной рукой.

Цзыюань заметила, что я разговариваю с наставницей, и подошла сама. Её лицо было бледным, но в глазах светилась решимость. Она обняла меня крепко‑крепко, так, что я почувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань ханьфу.

— Поверьте, я сама не рада, что мне придётся покинуть вас! Не злитесь, пожалуйста, — прошептала она.

Я обняла её в ответ, похлопала по плечу — неловко, будто пытаясь передать всю свою поддержку в одном жесте.

Проводив их, я остановилась у ворот. Отряд медленно удалялся по пыльной дороге, а я смотрела, как их фигуры становятся всё меньше и меньше, пока наконец не растворились в знойном мареве.

Лечебница опустела. Тишина, прежде наполненная шёпотом трав, звоном посуды и тихими стонами больных, теперь давила на уши. Казалось, ни души не осталось — ни пациентов, ни врачевателей, которых всегда можно было встретить в пролётах коридоров или на тенистых дорожках.

Теперь всё выглядело иначе: пустые палаты, незастланные постели, остывшие котлы в кухне. Даже сам Юй Бо уехал в город — видимо, дело и вправду было не простым.

Я медленно прошла по двору. Ветер поднимал пыль, шелестел сухими листьями у фонтана. В воздухе витал запах полыни и чего‑то ещё — тревоги, ожидания, одиночества.

«Когда же всё это закончится?» — подумала я, сжимая в руке пустой лист бумаги, будто он мог дать ответ.

Но это напомнило мне совсем другую историю — ту, что случилась в моём родном городе.

Тогда нас массово закрыли на карантин. Улицы опустели: люди боялись вируса и сидели по квартирам, не высовывая носа без маски. Лишь редкие смельчаки решались на прогулки. Я мечтала завести собаку — хоть иногда выходить на улицу, дышать полной грудью, наблюдать за миром. Но мама была категорически против.

Мы сидели взаперти вдвоём. И если не считать вируса, я чуть не умерла от другого — от бесконечных наставлений и упрёков, которые лились рекой.

Сейчас я вспоминала это с лёгкой улыбкой. Удивительно, но здесь, в этом мире, мне нравилось больше. Уже не было тоски по прежней жизни — той, где были соцсети, рамен из супермаркета и безлимитный интернет.

Здесь всё было иначе:лапша, приготовленная вручную, оказалась куда вкуснее магазинного рамена; вместо интернета — живые разговоры, запахи трав и шум ветра в кронах деревьев; а вместо соцсетей — настоящая «живая сеть» сплетен, тайн и историй, которые девушки доверяли мне.

Почему мне? Потому что я не разговаривала. Это стало моим своеобразным пропуском в чужие жизни. Я знала: кто тайно встречается у источника под покровом ночи; кто влюблён без надежды на взаимность; кто берёт лишнее из хранилища лекарств; чьи воспоминания о прошлом полны боли, а чьи — радости.

Я превратилась в молчаливого слушателя, в своего рода психолога без диплома. Девушки приходили ко мне как на сеанс: рассказывали, плакали, смеялись, искали совета — и уходили успокоенные. Ведь знали: я не разболтаю, не осужу, не использую их тайны против них.

Иногда я шутила про себя: «Осталось поставить кушетку и стол, надеть строгий халат и брать плату за выслушивание чужих историй. Сижу, киваю с умным видом, а в конце говорю: „Ваш сеанс окончен, оплата — пять монет“».

Эта мысль вызывала улыбку. Несмотря на немую роль, я обрела здесь своё место. У меня появились настоящие знакомые — те, кто ценил моё молчание как дар. Они говорили со мной, потому что знали: их слова останутся между нами. И в этом странном, новом мире я наконец почувствовала себя… дома.

Через несколько дней пришли тревожные новости с фронта. В срочном послании требовали прислать отряд лекарей.

— Мэнсинь, мне неловко тебя просить… — мужчина лекарь, которого оставили за главного, подошёл ко мне тихо, почти шёпотом. — Но ты не могла бы поехать с нами? У нас катастрофически не хватает людей. Только, пожалуйста, не говори Юй Бо — я не могу официально просить девушек отправляться на передовую. Но сейчас… — он сжал кулаки, — безвыходное положение. Часть лекарей в городе, вторая свалилась с болезнью. Пожалуйста, выручи!

Он протянул мне свёрток — одежду лекаря, чёрную вуаль и лёгкие доспехи.

— Обещаю, тебя никто не узнает! Туда и обратно — поможем раненым и вернёмся.

Меня терзали сомнения. Я медлила с ответом, а в голове крутилось: «План — отстой. Я совсем не хочу в этом участвовать… Но, похоже, дело действительно срочное, раз он обратился ко мне».

Наконец я кивнула. Взяв вещи, направилась переодеваться.

В тесной каморке натянула мужские доспехи — тесные в плечах, но достаточно лёгкие. Накрыла лицо чёрной вуалью, оставив лишь узкую прорезь для глаз. В зеркале мелькнул чужой силуэт — незнакомая воительница, не я.

Моя помощница перехватила меня у выхода. Схватила за руку, в глазах — ужас и мольба:

— Не уходи! Это слишком опасно!

Я быстро начеркала на клочке бумаги: «Не переживай. Я вернусь быстро!»

Она всхлипнула, но отпустила. Со слезами на глазах проводила до входной арки, где уже ждал отряд — всего пять человек, включая меня.

Мы тронулись на лошадях. Ветер хлестал по плащам, копыта выбивали сухую пыль. Путь занял несколько часов — и вот впереди показалась застава.

Уже издали ощущался запах — едкий, пробирающий до костей: порох, кровь, горелая плоть. Воздух был настолько тяжёл, что дышать становилось почти невозможно. Каждый вдох обжигал горло, будто вдыхала раскалённый песок.

Войдя внутрь, я оцепенела. Дворик крепости был заполнен ранеными: кто‑то стонал, кто‑то молча смотрел в небо, а кто‑то уже не двигался вовсе. Повсюду — окровавленные повязки, разбросанные бинты, пустые склянки с лекарствами.

Не теряя ни секунды, мы с отрядом бросились помогать тем, кому ещё можно было помочь.

Раздался голос с верхних этажей крепости: нужно было выйти за ворота и помочь найти раненых на поле боя.

Я без колебаний направилась к выходу. Пройдя сквозь огромные железные ворота, я замерла — сердце дрогнуло, когда створки распахнулись, открыв ужасающую картину.

Под почти безоблачным небом на выжженной земле лежали люди. В воздух то и дело взмывали клубы пыли и обрывки одежды. В нос ударил резкий запах: металл, кровь, горелый порох. Всё вокруг словно пропиталось болью.

Я шла чуть позади остальных лекарей. Они склонялись над лежащими, осматривали, оценивали состояние. А я… будто не понимала, что происходит. Сознание отказывалось принимать реальность. В голове будто сжался железный обруч, сдавливая виски тупой пульсирующей болью.

Земля под ногами казалась чёрной и вязкой — точно такой же, как в тот день, когда я вновь встретила Ван Мина. Я боялась: боялась увидеть среди этих искажённых страданием лиц его. Боялась разглядеть в ком‑то из раненых того, кто стал мне дорог.

Постепенно я отстала от товарищей — словно меня затягивало в отдельный, беззвучный мир. Вдруг взгляд зацепился за едва заметное движение. Тихий, почти беззвучный стон прорвался сквозь гул в ушах.

Это вывело меня из ступора.

Я бросилась вперёд.

На земле лежал солдат. Он пытался подняться, но огромная туша мёртвого воина навалилась сверху, пригвоздив его к земле. Раненый беспомощно царапал пальцами почву, пытаясь ползти.

Не раздумывая, я подскочила, с усилием столкнула мёртвое тело и попыталась поднять раненого. Он вскрикнул от боли и снова рухнул на землю.

Осмотрев его, я похолодела: сухожилия на ногах перерезаны. Удивительно, что он ещё жив — столько крови…

Действовала быстро: наложила тугую повязку, перемотала раны, стараясь остановить алую струйку, просачивающуюся сквозь ткань. Закончив, осмотрела торс и руки — других видимых повреждений не было.

И только когда я наконец взглянула в лицо солдата, сердце чуть не остановилось.

Чуян.

Мой друг.

Несмотря на сажу и грязь, покрывающие его лицо, я безошибочно узнала его черты. Измученный, раненый, он лежал передо мной — и не мог даже встать.

«Чуян…» проговорила я не смея вымолвить и слова, сжимая его доспех.

Подхватив его под плечи, я попыталась оттащить к воротам крепости — ближе к безопасности, к помощи. Но вдруг издалека донёсся оглушительный звук горна. Обернувшись, я увидела: несколько всадников неслись в нашу сторону.

Судорожно потянув тело Чуяна, я старалась укрыть его за невысоким валом. Он тяжело дышал, глаза были полузакрыты.

И вдруг он заговорил:

— Брось меня. Ты беги.

Слова обожгли, как хлыст.

«Нет уж, я тебя не брошу! — пронеслось в голове. — Я смогу. Я оттащу тебя на безопасное расстояние. Нас увидят. Нам помогут зайти внутрь. Я не дам тебе погибнуть, Чуян!»

Сжав зубы, я упрямо потянула его дальше, чувствуя, как мышцы горят от напряжения, а в ушах стучит кровь.

Но в суматохе мой отряд, казалось, забыл обо мне. Лекари кинулись к воротам крепости — и те начали медленно закрываться.

Я видела, как створки смыкаются, отрезая нас от спасения. Все, кто успел забежать, оказались в безопасности — а я всё ещё тащила раненого вдоль кровавого поля.

«Держись, я спасу тебя! Ты держись!» шептала я про себя, изо всех сил подтягивая Чуяна.

Он пытался помогать: полз, цеплялся руками за землю, подтягивал тело, несмотря на перерезанные сухожилия. Мы двигались мучительно медленно.

И всё же не успели.

Грохот захлопнувшихся ворот ударил по нервам.

«Чёрт! Я ушла слишком далеко…» — мелькнуло в голове.

Оглянулась — и сердце упало.

Пятеро всадников неслись во весь опор, поднимая клубы пыли. Они были уже совсем близко. Один из воинов вытащил меч, вытянул руку вперёд, нацеливая клинок прямо на нас.

— Зря ты здесь остался! Надо было бросить меня! — с горечью и обидой выдохнул Чуян.

Всадники окружили нас кольцом. Холодный металл сверкал в лучах солнца. Я поняла: возможно, это конец.

«Беру свои слова назад… В цивилизованном мире, где я жила раньше, было так хорошо…» — пронеслось в сознании.

На мгновение вся жизнь промелькнула перед глазами. Я стояла посреди поля смерти, рядом — раненый друг, вокруг — лишь безмолвные трупы. А прямо на меня мчался воин с обнажённым мечом.

«Вот и всё… Смерть!» — ударило в мозг.

Сердце забилось чаще, разгоняя кровь по жилам.

Но тут внутри вспыхнул яростный протест:

«Нет! Я не умру здесь! Не сейчас!»

Бросилась к Чуяну. Он всё ещё сжимал меч в руке, пытаясь защитить меня — жалкая, отчаянная попытка в его положении. С перерезанными сухожилиями он не мог даже встать.

Схватила его за руку, вырвала клинок.

Один из всадников был уже в шаге от меня. Времени на раздумья не оставалось. Единственное, что я могла — уклониться и применить те немногие приёмы, что знала.

Приняла стойку, вскинула меч — и ударила первой, ещё до того, как всадник занёс клинок.

Мне повезло: я оказалась быстрее. Мой меч с лязгом выбил оружие из его руки.

Не останавливаясь, нанесла второй удар — но не по воину, а по его коню. Животное взвизгнуло от боли, взвилось на дыбы, сбросило всадника и понеслось прочь.

Воин, рухнувший на землю, мгновенно вскочил на ноги и бросился на меня.

Я снова взмахнула мечом — и клинок с хрустом вошёл в плоть. Противник захрипел, пошатнулся и упал навзничь.

Паника била в голове набатом. Я изо всех сил старалась уворачиваться, прикрывая собой раненого Чуяна. Мы были почти беззащитны — я с мечом, которым едва умела владеть, и он, не способный даже встать.

И вдруг мир словно остановился.

Я увидела, как ещё один всадник ринулся на меня. Его меч уже занёсся над моей головой — сверкающая дуга смерти.

«Не успеваю увернуться… Наверное, это последнее, что я увижу сегодня», — мелькнуло в сознании.

Я зажмурилась, ожидая удара.

Но вместо острой боли раздался оглушительный лязг металла. Что‑то тяжело рухнуло на землю — совсем рядом со мной и Чуяном.

Чудо.

Кто‑то отбил удар и ловким движением сбросил ещё одного всадника с коня. Остальные пятеро развернули коней и бросились наутёк. Мой спаситель помчался за ними — стремительно, как вихрь.

Через мгновение всё было кончено. Он расправился с каждым из нападавших — быстро, безжалостно, с холодной точностью воина. Затем собрал коней, взвалил раненого Чуяна на одного из них и резко приказал:

— Опустите ворота!

Мы въехали в крепость. За нами с грохотом лязгнули цепи, поднимая тяжёлые створки.

Я едва держалась на ногах. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Меня била дрожь — то ли от пережитого ужаса, то ли от запоздалого адреналина.

Мужчина, спасший нас, подхватил меня на руки, усадил у стены и попытался снять платок с моего лица. Я остановила его жестом — вытянула ладонь, показывая, что этого делать не нужно.

— Ли Мей! — вдруг воскликнул он.

Я подняла глаза — и сердце снова замерло.

Это был Ван Мин.

— Что ты тут делаешь?! — его голос звучал жёстко, почти металлически.

Я попыталась объяснить жестами, что пришла помочь раненым. Но он даже не смотрел на меня — взгляд был холодным, отстранённым.

— Тебе здесь нечего делать. Собирайте раненых и уходите, — бросил он и резко развернулся, чтобы уйти.

Я никогда не видела его таким. Ни разу за всё время нашего знакомства он не говорил со мной с такой неприкрытой строгостью. Его глаза пылали гневом, а вена на виске пульсировала так яростно, что мне показалось — ещё мгновение, и он бросится на меня, чтобы устранить любую потенциальную угрозу.

Не теряя времени, я подхватила Чуяна, всё ещё сидевшего на коне, и поспешила прочь из крепости. Мы помогли остальным раненым: кого‑то оставили под присмотром крепостных лекарей, кого‑то погрузили на повозки. И наконец двинулись в сторону лечебницы.

По дороге я всё оглядывалась назад, на высокие стены крепости. Где‑то там, за этими воротами, оставался человек, который только что спас мне жизнь — и в то же время смотрел на меня так, словно я была ему чужой.

Глава 23 «Ревность»

У Чуяну потребовалась срочная операция: ему перерезали мышцы на ногах. Главный лекарь, Юй Бо, осмотрел раненого и уверенно произнёс:

— Всё будет хорошо. Он сможет ходить.

Я наблюдала за операцией издалека. Движения Юй Бо были чёткими, выверенными, руки не дрожали — он действовал с хладнокровной точностью опытного хирурга. Хотя вживую мне прежде не доводилось видеть операций, в фильмах врачи работали именно так: сосредоточенно, без суеты, зная каждый следующий шаг.

Я никогда особо не верила в «волшебные дары небес», но в тот момент готова была поклясться: Юй Бо словно пришёл из другой эпохи. Может, он тоже попаданец, как я? Его мастерство казалось невероятным. Чуян не просто выжил после операции, несмотря на массивную кровопотерю, — Юй Бо твёрдо заверил, что со временем раненый сможет встать на ноги. Правда, на полное восстановление потребуется немало времени.

Из‑за постоянной занятости я редко могла навещать друга — за ним ухаживали другие девушки. Но однажды в лечебницу вернулись наставница и остальные лекари. Я искренне обрадовалась, увидев свою помощницу. Она без умолку рассказывала о том, что происходило в городе: вместе с Юй Бо им удалось изучить болезнь и наконец найти лекарство. Когда состояние больных начало улучшаться, команда смогла вернуться в лечебницу.

Спустя некоторое время мне всё же удалось встретиться с Чуяном — он уже очнулся и понемногу вставал с кровати.

Я постучала в дверь его палаты и, помахав рукой, вошла внутрь. Глаза невольно выдали моё волнение.

— Минь! — воскликнул он. — Я думал, мне приснилось, что генерал назвал твоё имя! Оказывается, это действительно была ты! Не могу поверить!

Я жестом попросила его говорить тише. Он тут же сбавил голос и почти шёпотом спросил:

— Что случилось? Расскажи мне!

Я достала блокнот и карандаш и написала: «Меня здесь зовут Мэнсюй. Прошу, называй меня так. Я работаю тут и одновременно лечусь от немоты».

Чуян взглянул на листок, прочитал и вдруг залился звонким смехом:

— Похоже, лечение тебе не помогает — всё пишешь в своём блокноте! Кстати, у тебя ещё остались мои карандаши? Ты их, наверное, экономишь? Ну надо же!

Мы ещё немного поболтали, а потом мне пришлось вернуться к делам. Я была безмерно рада видеть Чуяна — и, судя по всему, он испытывал то же самое. В свободные минуты мы смеялись, разговаривали, делились новостями.

Постепенно Чуян шёл на поправку. Как и предсказывал Юй Бо, он начал вставать на ноги и даже делать первые шаги — пусть пока неуверенно, с хромотой, но это было настоящим чудом. Даже для меня, видевшей многое, это казалось невероятным: человек, едва не погибший на поле боя, теперь учился ходить заново.

Ван Мин вернулся примерно несколько месяцев после того, как я побывала на фронте. Он вошёл в лечебницу в тот самый момент, когда мы с Чуяном сидели у дерева. Друг увлечённо рассказывал очередную историю о том, что с ним происходило, пока мы не виделись. Я смеялась и по‑дружески хлопала его по плечу.

Внезапно я ощутила на себе чей‑то пристальный взгляд. Обернувшись, увидела Ван Мина. Он замер на мгновение, а затем, взмахнув накидкой, направился к кабинету главного лекаря.

Чуян по привычке вскочил на ноги — и тут же скривился от острой боли. Резкое движение явно причинило ему страдания, но он изо всех сил старался удержаться на ногах.

Я мягко одёрнула его, жестом велела сесть и написала в блокноте: «Здесь ты не обязан отдавать честь генералу».

Несмотря на это, внутри всё сжалось. Мне отчаянно хотелось последовать за Ван Мином, но я осталась с Чуяном. Однако спокойствие было утрачено — казалось, генерал по‑прежнему наблюдает за мной. Я то и дело оборачивалась, и непринуждённый разговор с другом постепенно терял всякий смысл.

Чуян попросил проводить его до койки. Я помогла ему подняться и довела до постели.

— Что у вас с ним? — тихо спросил он, усаживаясь.

Я лишь махнула рукой, делая вид, что вопрос не стоит внимания.

— Он очень разозлился, когда узнал, что ты была в крепости, — продолжил Чуян. — Я никогда его таким не видел. И сейчас… Мне показалось, он был готов нас убить.

Я написала в ответ: «Не думай об этом. Когда придёт время, я всё ему расскажу».

После этого я направилась к покоям генерала. В тот момент оттуда вышел Юй Бо и мягко остановил меня.

— Пока не заходи, — сказал он.

Я достала блокнот и спросила письменно: «У генерала что‑то серьёзное?»

— Старые раны дали о себе знать. Ему сейчас нужен покой, — ответил лекарь.

Я кивнула, принимая его слова, и не стала настаивать на встрече. Внутри всё ещё бушевали эмоции, но я понимала: сейчас действительно лучше не мешать.

На следующий день ко мне вновь подошёл главный лекарь и попросил отнести генералу лекарство. Я приготовила отвар, взяла поднос и направилась к покоям Ван Мина.

Тихо постучав, я вошла. Генерал сидел на кровати — похоже, он уже ждал моего прихода. Молча наблюдал за каждым моим движением: как я переступаю порог, как приближаюсь, как опускаюсь перед ним на колени. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, будто прожигал насквозь. Я размешала отвар, протянула чашу Ван Мину. Он не отрывал от меня глаз, но не произносил ни слова.

После секунды удушающего молчания генерал взял чашу и выпил отвар. Я предложила засахаренные ягоды — он даже не взглянул в их сторону. Поднявшись, я уже собиралась уйти, когда вдруг раздался его строгий голос:

— Ты не хочешь мне ничего рассказать?

Он никогда прежде не разговаривал со мной так. Я лишь покачала головой, отказываясь говорить. Да и что я могла сказать? Даже не представляла, какие слова он хочет от меня услышать.

— Ты ведь принцесса, невеста принца, фаворитка императора. Какие демонические силы занесли тебя туда? Ты понимаешь, что, если бы я опоздал хоть на секунду, ты была бы мертва? Стоил ли этот солдат всех рисков? — его голос прогремел так, что зазвенели вазы в комнате.

От испуга я выронила миску. Наклонившись, чтобы поднять её, дрожащими руками написала на листке:

Тот солдат — мой друг из академии. А моя жизнь ничего не значит. Я не нужна ни принцу, ни императору. Если я здесь — значит, от меня решили избавиться.

Ван Мин терпеливо ждал, не сводя с меня взгляда. От этого взгляда кровь стыла в жилах. Наконец он взял листок, прочитал. Я уже поднялась на ноги, намереваясь уйти. Мне было невыносимо тяжело находиться с генералом в одном помещении.

Его поведение сбивало с толку: то отталкивал, то приближался, то снова отталкивал. Эмоции метались внутри, я никак не могла понять, что чувствую. Подойдя к двери и начав её открывать, я вдруг услышала тяжёлый вздох Ван Мина. Тихо, почти шёпотом, он произнёс:

— Твоя жизнь очень важна для меня.

Я замерла. Сердце дрогнуло, а затем будто остановилось. Может, мне послышалось? Или я неправильно его поняла? Пока вихрь мыслей терзал душу, убеждая, что всё это лишь игра воображения, Ван Мин подошёл ближе. Я отчётливо слышала каждый его шаг, а потом — ощутила его дыхание у себя на шее.

— Ты важна для меня, — произнёс он.

Я обернулась и вновь оказалась в его объятиях. Одной рукой он закрыл дверь, другой — крепко прижал меня к груди.

— Если бы с тобой там что‑то случилось, я бы никогда себя не простил. Ты не представляешь, как я испугался, когда понял, что это была ты…

Я не сопротивлялась. Прижалась к его груди, вслушиваясь в биение его сердца, в ритм его дыхания. Тепло его тела, запах кожи, приглушённый свет в комнате — всё сливалось в один невыносимо трогательный момент.

— Почему ты молчишь?.. — снова заговорил он; я чувствовала, как его голос вибрирует в груди. — Зачем скрываешь от меня лицо? Неужели я для тебя никто?.. Неужели тот солдат для тебя дороже? Как же я злюсь, что он видел твоё лицо…

Он отпустил меня, заглянул в глаза:

— Почему?

Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле, а слёзы уже катились по щекам, оставляя влажные следы на вуали. Мне так хотелось всё рассказать — объяснить, раскрыть душу, показать, как сильно я тоже боюсь, как тоскую, как нуждаюсь в нём. Но…

«Не смогу. Не сейчас. Даже если бы у меня было сто листов бумаги и тысяча карандашей — всё равно не хватило бы слов. Я не могу заговорить. Боюсь. Потому что если я произнесу хоть одно слово, меня вернут во дворец. Отдадут замуж за принца, который меня ненавидит. Или сделают наложницей старого императора. Как объяснить это? Как донести всю боль, всю правду, не раскрыв себя?..»

Я тяжело вздохнула. Слёзы падали одна за другой, растворяясь в ткани вуали.

Не выдержав, вырвалась из его объятий и выбежала из комнаты. Ноги несли меня куда‑то вдаль — я не разбирала дороги, не видела ничего вокруг. Только ветер в лицо, только стук сердца, только боль, рвущая грудь на части.

И вот я снова на вершине той самой горы.

Рухнула на землю и закричала — громко, отчаянно, изо всех сил, будто хотела вытолкнуть из себя всю эту немую муку. Боль разрывала сердце, слёзы не останавливались. Обняла колени, уткнулась в них лицом и долго сидела так, глядя в бесконечную даль.

Солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Ветер утих. Тишина обступила меня со всех сторон — тяжёлая, глухая, но в то же время какая‑то успокоительная.

Когда последние лучи скрылись за горизонтом, я вытерла рукавом слёзы, поднялась и медленно спустилась с горы.

Вернувшись в комнату, не зашла ни к одному пациенту. Молча легла в кровать, закуталась в одеяло и провалилась в сон — тёмный, без сновидений, как избавление.

Ещё несколько дней я не выходила из комнаты. Мои помощницы пытались заговорить со мной, заглядывали с тревожными взглядами, но я лишь отворачивалась — не хотела ничего говорить.

Внутри всё горело от противоречивых чувств. Боль от осознания, что Ван Мин не безразличен мне, смешивалась с горечью от того, как всё усложнилось. Когда он был просто моим учителем, всё казалось проще и понятнее… А теперь? Что мне делать теперь?

В комнату кто‑то вошёл. Я не глядя показала жестом: не хочу никого видеть, уходите.

— Минь, — раздался голос Чуяна. — Он тебя обидел? Снова кричал на тебя?

Я повторила жест, указывая на дверь, но он не сдвинулся с места.

— Ты мой единственный друг. Я не брошу тебя — сколько бы ты меня ни гнала. Я дважды обязан тебе жизнью. Я буду с тобой. Ты была рядом во все мои трудные времена, и я тебя не брошу. Я буду рядом.

Он сел напротив, посмотрел мне в глаза — твёрдо, без тени сомнения. А потом тихо‑тихо начал напевать песню.

Чуян всегда так делал, когда мне было грустно. Пел свои нелепые, смешные, нарочито глупые песенки, которые сам придумывал на ходу. Они были нескладные, порой до смешного наивные, но в них было столько тепла и искренности, что сердце понемногу оттаивало.

— За всё время, что мы здесь вместе, я так и не спросил, что с тобой случилось. Но, судя по всему, ничего хорошего. Расскажи мне. Тебе станет легче…

Я улыбнулась — впервые за эти дни по‑настоящему, от души. Поднялась, подошла к нему и нежно погладила по голове.

Достала блокнот, быстро написала:

Спасибо, что ты есть. Ты всегда поднимаешь мне настроение.

Его лицо осветилось тёплой улыбкой. Он кивнул, будто говоря: «Я знаю. И всегда буду рядом». В этот момент я почувствовала, как тяжесть понемногу отпускает — не полностью, но хотя бы на чуть‑чуть.

— Ну, если бы не я, ты бы тут проплакала все глаза из‑за этого генерала, — Чуян с опаской оглянулся, будто генерал мог внезапно оказаться у него за спиной. — Мне не хочется говорить, что он плохой. На самом деле он очень могущественный и добрый человек.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— Он всегда рассудителен, пусть даже строг. Но он никогда не бросает обычных солдат на поле боя. Он способен зажечь огонь даже в самые тёмные времена. Если бы не он, этой заставы уже не существовало бы. Именно с ним город внутри стен стал настоящим городом, а не бедной деревней.

Чуян говорил с таким уважением, что я невольно подняла на него глаза.

— Он ценой своей жизни защищает этих людей. Судьба была жестока к нему: не от хорошей жизни его распределили сюда. Он не пришёлся по нраву новой императрице — вот она и отправила его подальше от столицы, подальше от всего. Дала задание, которое невозможно выполнить. Здесь война не закончится никогда — пока император не заключит договор с теми, кто за этой стеной. Ведь так просто разрешить им торговать, открыть границу, заключить мир… Что стоит императору? Но нет… Он, скорее всего, даже не знает, что здесь творится. Все письма, которые генерал отправляет, приходят без ответа.

Он сделал паузу, внимательно посмотрел на меня и тихо добавил:

— Ты действительно дорога генералу. Говорят, он устроил такой разнос всем, кто оставил нас там, за то, что закрыли ворота. А потом ещё больше разбушевался, узнав, что в крепость прошла женщина. Никто никогда не видел его таким. Это говорит только об одном: он очень сильно испугался за тебя.

Я снова залилась слезами и уткнулась лицом в колени.

— Прости, я расстроил тебя… Наверное, лучше бы я этого не говорил, — смущённо пробормотал Чуян.

Достав блокнот, я написала:

Нет, спасибо тебе за твои слова. Я понимаю, но нам не быть с генералом — я помолвлена с другим человеком.

— Я не знал этого, — искренне удивился Чуян. — А разорвать помолвку? Неужели ничего нельзя сделать?

Я тяжело вздохнула.

— Видимо, там замешаны ваши семьи…— вздохнул он. — Ох, эти браки по расчёту загубили не одну дюжину жизней, Ли Минь, я надеюсь, что всё же у вас всё будет хорошо. Я никогда не видел, чтобы ты так плакала. Ну, только один раз — когда скучала по своему наставнику. Хватит лить слёзы по этому мужчине.

Я снова уткнулась головой в колени, пытаясь унять дрожь в руках и сдержать рвущиеся наружу рыдания. В груди всё сжималось от боли, от горечи, от невыносимой тяжести выбора, который мне предстояло сделать.

Чуян молча сидел рядом, не пытаясь утешить словами — он просто был рядом, и этого уже было достаточно.

— Так, всё, хватит рыдать! — Чуян резко схватил меня за рукав и буквально вытащил на улицу.

Не дав опомниться, он схватил палку и бросил её мне. Я машинально поймала. Тогда он взял другую, отступил на полтора метра и скомандовал:

— Давай, нападай!

Я замотала головой, пытаясь отказаться.

— Ты обещала помочь мне восстановиться! Я три дня не тренировался — давай!

Смахнув слёзы, я подняла палку, держа её словно меч. Мы начали шутливо сражаться, тщательно рассчитывая каждый шаг. Я аккуратно нападала и отбивала удары Чуяна. И с каждым движением внутри становилось легче — боль понемногу отступала, а мысли прояснялись.

Чуян знал, как вернуть меня в колею. Недаром он мой лучший друг, почти брат.

…

Ван Мин наблюдал за тем, как Ли Минь и Чуян тренируются. В груди разгоралось странное, терзающее чувство — смесь восхищения и ревности. Он видел, какой она была с другом: открытой, живой, настоящей.

«Ну да, — мысленно рассуждал он, — с ним она провела три года в академии. Они стали близки. Она спасла его на поле боя — ринулась вперёд, не побоявшись сразиться с вражеской конницей, отбивать атаки головорезов…»

— Генерал, — раздался голос его помощника Гуо Чэнъи, — со стороны может показаться, что вы ревнуете.

Помощник едва заметно ухмыльнулся.

Ван Мин бросил на него строгий, ледяной взгляд:

— Простите. Молчу.

Но не удержавшись, Гуо Чэнъи добавил:

— Кажется, ваши планы немного поменялись в отношении к принцессе…

— Замолчи! — резко оборвал его Ван Мин.

Помощник снова умолк, но в уголках его губ по‑прежнему таилась ехидная ухмылка.

Генерал отвернулся, глядя на тренирующихся. С губ невольно сорвалось:

— Она была ребёнком… А теперь стала прекрасной девушкой… — произнёс он чуть слышно, почти про себя.

Глава 24 «Выстрел»

На границу пришла зима. Белые снежинки кружились в танце за окном, бесшумно падая на землю. Сначала они растворялись от её тепла, а потом потихоньку припорошили камни, которые остыли под их тяжестью.

В комнате было тепло от очага, пахло жжёной древесиной. Вот сейчас бы плед — именно то, что нужно! Жаль, что я так и не смогла его связать, хотя мысли об этом не раз посещали меня. Так хочется укутаться в него и почувствовать тепло, словно от нежных объятий… Его объятий.

Как же тяжело и в то же время приятно от этих воспоминаний! Его можно было сравнить с этой зимой: красивый и холодный, но одновременно уютный и тёплый. Я уже давно его не видела. Возможно, он, как обычно, уехал, даже ничего не сказав. Хотя, признаться, я и сама намеренно не попадалась ему на глаза. Теперь жалею об этом.

Сейчас на душе так тоскливо… Он признался, а я просто сбежала, как трусливая девчонка. Всего лишь три слова: «Ты важна для меня» — и для меня они стали самым искренним признанием в его чувствах. Без пафосного «Я тебя люблю!» — просто «Ты важна для меня». И всё. Три слова, от которых мысли превратились в калейдоскоп.

Ещё эти письма! Зачем я вообще их писала?! И зачем призналась?.. Лучше бы он их не читал! Как же тяжело…

Я поежилась, обняв себя руками, и снова посмотрела на вазу. Она уже давно опустела.

Некоторое время на моём пороге появлялись маленькие букетики из красных хризантем. Потом их сменили красные кленовые листья с алыми ягодами. Даритель явно был мастером: даже из обычных листьев и ягод он создавал потрясающие композиции.

Кто же этот неизвестный? Я бы подумала на Учуяна, но первый букет появился ещё до того, как я узнала, что он здесь. Может, это Ван Мин? Вряд ли. Он был слишком занят, да и букетики появлялись даже тогда, когда он находился в гарнизоне. Значит, это кто‑то другой. Надо бы поймать того, кто носит мне эти букеты…

Хотя сейчас он уже вряд ли что‑то принесёт. Снег лёг, и цветы с листьями не выдержат мороза. Больше цветов не будет до самой весны. А потом — подснежники?

Я искренне улыбнулась. Как хочется снова увидеть весну!

И тепло, хотя снег только выпал. Говорят, зима здесь недолгая, но снег периодически идёт.

Скоро мой настоящий день рождения. Сейчас, когда пошёл снег, меня накрыли воспоминания о прошлом. Я просыпалась утром, бежала к окну в свой день рождения и с замиранием сердца ждала: вот-вот увижу, как огромные белые хлопья падают на землю и украшают деревья пышными шапками. Жаль, что так бывает не каждый год.

Все предыдущие годы я не видела снега и даже не вспоминала о своём дне рождения в том мире. А сейчас воспоминания накатывают волнами — раз за разом. Теперь мне хочется отметить день рождения вместе с Учуяном и Ван Мином: с тортом и свечами, за праздничным столом, в смехе и разговорах. Там, где я смеюсь и говорю…

Как надоело моё собственное молчание! Да, оно было спасительным, но в то же время я безумно хочу говорить. Хочу рассказать всему миру всё, что сейчас творится у меня внутри.

— Госпожа? — вдруг окликнула меня помощница. — У вас всё хорошо? Вы совсем загрустили.

Я отмахнулась и с горечью выдохнула.

— Госпожа, вам письмо, — сказала Мэнсинь. — От вашей матушки.

Я повернулась к помощнице. Она держала в руках конверт и протягивала его мне. Нехотя я развернула конверт и принялась читать. Пробежав глазами по листу, безразлично протянула письмо и конверт обратно Мэнсинь.

«Стандартно. Каждый раз одно и то же. Уже надоело».

Я достала блокнот и написала помощнице: «Напиши, что я умерла», — и протянула листок Мэнсинь.

Она громко ахнула и упала на колени, поклонившись мне:

— Госпожа, я не посмею такое писать о вас! Не просите! Пожалуйста, придите в себя, госпожа! Можете меня наказать, но я не смогу!

Я взглянула на Мэнсинь — она побледнела, словно белый лист. Я невольно даже ухмыльнулась: как серьёзно она всё воспринимает!

Хотя… Если бы я здесь умерла, это решило бы множество проблем. Как бы инсценировать мою смерть? Так я могла бы остаться с Ван Мином и избавиться от императора, его семьи и дворца.

Эта идея зародилась в моей голове и засела глубоко. Ведь так я могу убить двух зайцев одним выстрелом.

Нужно продумать всё до мелочей.

…

— Минь! Ты с ума сошла?! — вскрикнул У Чуян, едва я изложила свой план на бумаге. — Нет! Я не буду тебе в этом помогать!

Он резко отодвинул лист, будто прикосновение к нему обжигало. В его глазах читалась паника, а голос дрожал от напряжения.

— Во‑первых, придётся подделать документы о твоей смерти. Наврать самому… — он огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, — ты понимаешь, что за это нам всем головы снесут?! Если он лично назначил тебя принцессой, значит, тут полно гвардейцев и солдат. Это провернуть будет сложнее, чем сделать ту штуку, что ты назвала «огнестрел».

Тут же он осознал, что сболтнул лишнее, и замолчал, виновато опустив голову.

Я быстро написала в блокноте:

«Ты что, пытался сделать это? Я же просила не делать!»

— Да, прости, Минь, — тихо отозвался У Чуян. — Я помню, что ты говорила. Но это почти нереально. Там будто деталей не хватает. Сколько бы я ни пробовал, я не понимаю, как это работает.

Я тут же ответила:

«Ну и хорошо, что у тебя не получилось!»

Сложив руки на груди, я строго посмотрела на него. У Чуян явно чувствовал себя неловко — переминался с ноги на ногу, избегал моего взгляда, теребил край рукава.

Снова схватив блокнот, я написала:

«Давай я помогу доделать огнестрел, а ты поможешь мне исчезнуть».

— Сумасшедшая! Ты действительно сумасшедшая, — пробормотал он, отвернувшись.

Несколько минут он молча ходил по комнате, задумчиво проводя рукой по волосам. Я видела, как в его голове идёт напряжённая работа: он взвешивал риски, просчитывал варианты, боролся с собственными сомнениями. В его взгляде мелькало что‑то ещё — не только страх, но и… интерес? Возможно, сама идея дерзкого побега будоражила его воображение.

Наконец он остановился, глубоко вздохнул и произнёс:

— Хорошо, Минь. Помоги доделать эту штуку — я помогу исполнить твой план. Но предупреждаю: я один не справлюсь. Нужно будет поговорить с некоторыми людьми. И понадобятся деньги.

Моё сердце радостно подскочило. Внутри вспыхнула искра надежды — той самой, почти забытой надежды на свободу. Не говоря ни слова, я подошла к одному из сундуков, прибывших вместе с подарками от императора, и с лёгким скрипом откинула крышку.

— Ого! — воскликнул У Чуян, широко раскрыв глаза. — Ты меня всегда поражаешь! Договорились. Я помогу.

Я улыбнулась. В душе разгорался тихий, но уверенный огонь. Возможно, у меня всё получится. Возможно, совсем скоро я смогу начать новую жизнь — там, где смогу говорить, смеяться и быть собой.

Можно сказать, я соскучилась по нашим с У Чуяном работам. В школе мы проводили всё время в кузнечной мастерской, и теперь возвращение туда стало не просто приятным воспоминанием — оно наполняло душу тёплым ощущением, будто мы снова творим чудеса.

Глаза моего друга вновь загорелись огоньками азарта. Нам пришлось пробираться ночью, чтобы никто не заметил моего отсутствия. Мы встретились у входной арки лечебницы и вместе отправились в мастерскую, расположенную неподалёку от крепости. Чтобы не попасться, мне пришлось переодеться в военную форму — и в итоге мы почти без проблем добрались до кузницы.

У Чуян достал мои чертежи и несколько заготовок. Я внимательно рассмотрела то, что он сделал, и невольно усмехнулась про себя. Он совершенно не понимал, как это должно работать. Не заметил несколько ключевых деталей, которые я обозначила на чертежах, — оттого у него ничего и не получалось.

«Ну конечно, откуда ему знать, как выглядит самодельная пушка? Да и я тоже молодец — тут нужно было изобразить всё иначе», — подумала я. Впрочем, возможно, я сознательно не прорисовала некоторые элементы до конца — переживала за друга, боялась, что он может натворить дел.

Я снова взяла карандаш и принялась вносить правки: исправила несколько деталей; дополнила описания; показала на заготовке, что держатель и ручка должны быть единым целым; объяснила, что один из входов в трубке должен быть закрыт, а сбоку необходимо сделать отверстие; указала на ошибку в диаметре; отметила, что шарики‑пули слишком малы — хотя, впрочем, для дроби они подошли бы идеально.

После моих разъяснений У Чуян приступил к работе, а я внимательно наблюдала за его действиями.

…

Через месяц упорного труда первый прототип был готов. Оставалось лишь самое важное — протестировать то, что у нас получилось.

Я несла в сумке наше с У Чуяном творение, и волнение потихоньку нарастало. Мы уходили всё дальше в горы, выискивая подходящее место для испытаний. Прежде наши изобретения не всегда работали как надо, и в глубине души я опасалась, что и на этот раз всё пойдёт не так. А главное — чтобы устройство не взорвалось прямо в руках.

Если я ошиблась в расчётах, последствия могли быть серьёзными: минимум — кто‑то из нас лишится руки, максимум — жизни.

Наконец мы нашли подходящую полянку. У Чуян остановился:

— Думаю, тут будет нормально.

Я одобрительно кивнула, достала бумагу и подошла к ближайшему дереву. Закрепив лист, изобразила нечто вроде мишени, затем отошла на несколько метров. Дрожащими руками вынула огнестрел и тяжело выдохнула.

— Давай я! — предложил У Чуян. — Если со мной что‑то случится, не страшно. А вот если с тобой…

«Ага, сейчас прям! У нас всего один заряд, и я не упущу шанс выстрелить! Да, я эгоистка. Так что стреляю я», — мысленно возразила я и жестом остановила друга.

Приняв устойчивую позицию, вытянула руку вперёд. Оружие оказалось тяжелее, чем я ожидала — или это волнение мешало держать его ровно. Глубоко вдохнула, медленно выдохнула, прицелилась и нажала на курок.

Раздался хлопок: подожжённый порох с небольшой задержкой вытолкнул связку маленьких шариков. Они разлетелись, попав в цель и разорвав бумагу.

«Вау, получилось!» — подумала я, невольно открывая рот от удивления. По телу пробежали мурашки. Я взглянула на У Чуяна: его лицо выражало не меньшее изумление, но глаза сияли от восторга. Казалось, он онемел от произошедшего.

Мы несколько мгновений просто смотрели друг на друга, пока он наконец не воскликнул:

— Получилось! Да? Это так и должно быть?

Он кинулся ко мне и выхватил оружие из рук. Я ухмыльнулась. Для меня это не было чудом — в прошлой жизни я видела и стреляла из куда более совершенного оружия. «Ох, что бы с тобой стало, если бы ты увидел ПМ, Калаш или винтовку?» — мысленно усмехнулась я, наблюдая, как У Чуян с восторгом вертит огнестрел в руках.

— Я тоже хочу! Хочу выстрелить из него! — воскликнул он, доставая из кармана несколько мешочков с порохом и пулями. — Да, я на всякий случай ещё взял!

Его лицо сияло, глаза горели, а руки дрожали от нетерпения опробовать новую «игрушку».

Глава 25 «Сокровище»

Утром на пороге комнаты, в которой я жила с момента приезда в лечебницу, я обнаружила маленький букет из красных ягод. Не ожидала, что и зимой мой таинственный даритель продолжит меня радовать. Я думала, всё закончится до самой весны.

Я взяла букет и вышла на террасу. Ночью шёл снег, и на нём отчётливо виднелись следы того, кто принёс мне подарок. Сердце затрепетало от волнения: если поторопиться, я смогу узнать, кто же этот человек, мой тайный поклонник. Не раздумывая, я пошла по следу.

На первый взгляд следы казались обычными и ничем не отличались от прочих, оставленных на снегу. Но что‑то всё же их выделяло — шаг был широким, даже уверенным. След уходил за пределы лечебницы, ближе к источнику, и там прерывался, сливаясь с другими отпечатками.

Я сжала маленький букет из красных ягод у груди: «Неужели я так и не узнаю, кто он? Кто подарил мне этот букет?»

За спиной послышались шаги — уверенные и в то же время лёгкие. Эту поступь я не спутаю ни с чем. Сейчас к ней прибавился характерный хруст свежевыпавшего снега, и от этого сердце сжалось ещё сильнее. Я ещё крепче прижала букет к груди, но не смела обернуться.

— Ты пришла! — раздался сладкий голос, который, словно колокольчик, разлился по моему сознанию, будоражил мысли и тревожил сердце. — Тебе понравился букет?

Я обернулась и удивлённо взглянула на него: «Ван Мин? Так это ты приносил мне цветы?»

Его улыбка растянулась по лицу, на щеке образовалась ямочка, а лисьи глаза засияли. Но в них читалось что‑то ещё — некая тяжесть, скрытая за счастьем этого мгновения.

— Минь… — начал он.

Я всё ещё стояла и смотрела на него. Сердце замирало от его голоса и от того, как он произносил моё имя.

Он встал рядом со мной, и я уже знала: сейчас он скажет, что ему пора уходить. Его прощальная речь всегда сопровождалась особым вдохом — едва уловимым, но таким знакомым.

— Меня не будет некоторое время. Я не знаю, как долго. Возможно, очень долго. Я не могу обещать, когда вернусь. Мы идём дальше заставы. И, надеюсь, вернёмся живыми. Сейчас удобное время для нападения, и, возможно, мы вернёмся с победой.

Он не успел договорить. Для меня каждое его прощание было настолько болезненным и невыносимым, что я, забыв про манеры и приличия, кинулась к нему и поцеловала. На мне была вуаль, и она преграждала наш поцелуй.

Я понимала, что нарушила кучу правил, но ничего не могла с собой поделать. Он, в свою очередь, обнял меня. Даже через тонкую ткань я ощущала теплоту и гладкость его губ.

Я оторвалась первой. Снова глаза наполнились слезами. Не глядя на Ван Мина, я развернулась и ушла. На ходу сорвала проклятую вуаль и швырнула её прочь. Быстрым шагом спустилась по каменистому склону.

Ван Мин побежал следом. Но вдруг остановился: по ветру плыла та самая вуаль. Он схватил её, сжал в руке и прижал к щеке.

Холодный воздух обжигал лицо, дыхание сбивалось, а по щекам лились горячие слёзы.

«Я ненавидела, когда он вот так прощался! Ненавидела, когда уходил! Лучше бы просто не появлялся. Лучше бы ушёл, не прощаясь. Зачем раз за разом появляться и прощаться со мной? Как больно, нестерпимо больно… Этот вздох, эти глаза — всё терзает душу. Зачем он так со мной? Зачем разрывает мою душу на миллион осколков? Зачем?!»

Я вернулась в комнату, привела себя в порядок и поставила букет в вазу на столе. Собравшись с мыслями, направилась на кухню.

Работа — вот что сейчас поможет мне не думать, собраться, отвлечься от назойливых мыслей. «Я не могу больше этого терпеть», — твердила я себе.

И правда, работа помогала. Но в те мгновения, когда я оставалась одна, мысли вновь наполняли мою голову.

После того как Ван Мин уехал, меня не покидало чувство тревоги. Я переживала и не находила себе места.

За несколько дней больница опустела: почти все солдаты отправились на границу. Лишь небольшой отряд остался охранять лечебницу. Среди них был и У Чуян. Чтобы не привлекать внимания, они носили повседневную одежду — их едва можно было отличить от обычных посетителей больницы.

Мы сидели с У Чуяном в одном из залов и играли в шашки. На самом деле мы встретились, чтобы обсудить план моего побега и инсценировки мнимой смерти. Однако в этот день в зале присутствовали посторонние, поэтому я вела разговор осторожно, тщательно подбирая слова.

Я написала:

«Тебя не накажут за то, что ты сидишь и играешь, а не выполняешь свою работу?»

У Чуян ответил:

-Моя работа слишком скучная. Лучше, пока никто не видит, проведу время с другом.

Я улыбнулась и продолжила раскладывать фишки. Затем написала:

«Так странно… Зачем всех военных переодели в повседневную одежду? Даже стражники одеты как обычные лекари».

— Ну, это на тот случай, если что‑то пойдёт не так, — пояснил У Чуян. — Если на нас нападут, первыми снимут солдат на посту. Поэтому генерал не ставит охрану в привычном виде. Он «растворяет» их: даёт определённый участок, и мы сливаемся с местным укладом жизни — в зависимости от того, что защищаем.

«А что вы защищаете?» — написала я.

У Чуян искренне улыбнулся:

— Ты не знала? Здесь спрятано всё богатство пятого принца.

Я удивлённо осмотрелась. Мне было трудно поверить, что в таком месте можно укрыть целые сокровища. Здесь даже невозможно сделать подпол или подвал из‑за каменистого грунта. Нет ни тайников, ни подземных лабиринтов — ландшафт слишком сложный. Это просто плато, на котором расположился лагерь лекарей. Да, он большой, но спрятать здесь богатство казалось почти невозможным.

У Чуян продолжал улыбаться и играть со мной. Я подумала, что он, возможно, просто шутит. Улыбнулась в ответ и написала:

«Что там с нашим планом?»

Его улыбка тут же померкла и вскоре совсем исчезла с лица. Он стал заметно тревожнее.

— В общем, я поговорил со своими знакомыми. В принципе, то, что ты хочешь сделать, почти реально. Сейчас нужно подыскать человека, который подойдёт под описание. Это может занять некоторое время.

У Чуян огляделся и снова посмотрел на меня. Он был серьёзен как никогда.

— Когда мы найдём тело, действовать нужно будет быстро — почти без промедления. Здесь есть одна тропа: тебе нужно будет уйти по ней через границу. Там тебя встретят. В общем, сейчас нужно ждать. И да, цена немаленькая.

Он взял карандаш и сделал запись в моём блокноте.

Я посмотрела — и внутри ахнула. Сумма почти равнялась всему, что у меня было с собой. За время работы я скопила небольшую сумму, но её хватит лишь на побег — не на жизнь в другой стране. «А что я буду делать, сбежав? Без копейки денег в чужой земле?» — пронеслось в голове.

У Чуян заметил сомнение на моём лице.

— Если ты в чём‑то не уверена, ещё не поздно отступить! Откажись от этой идеи! — настойчиво произнёс он.

Я покачала головой и написала:

«Нет! Мы сделаем это! Я уверена!»

Лёгкость и непринуждённость разговора исчезли. В воздухе повисла тяжесть. Мы молча переставляли фишки; время от времени У Чуян бросал на меня тревожный взгляд. Я же оставалась сосредоточенной, вновь и вновь обдумывая его слова.

Вскоре У Чуян решил разрядить обстановку:

— Завтра утром вы пойдёте на сбор ягод и кореньев?

Я кивнула.

— Можно, я с вами? Буду тебя развлекать в пути?

Я улыбнулась, вспомнив кое‑что, и всё же написала:

«Не забудь взять путеводную штуку, а то вдруг потеряемся!»

У Чуян искренне рассмеялся, невольно почесал затылок и слегка смутился:

— Да, было дело… Мне тогда так от отца влетело! Помню, но оно того стоило. Вот ни капельки не жалею о том путешествии!

...

Рано утром, на рассвете, я отправилась в горы собирать травы вместе с остальными лекарями и У Чуяном. Отряд стражников, переодевшихся в лекарей, следовал за нами.

— Минь, может, всё же останемся? Что‑то мне не по себе, — вдруг заговорил У Чуян, когда мы ступили за порог лагеря.

Я отмахнулась: «Да что может случиться?»

Всю дорогу он был максимально молчалив и насторожен. Я же не разделяла его опасений: мне не в первый раз предстояло идти за травами. К тому же место находилось далеко от границ, и там всегда было тихо и спокойно.

Но на всякий случай У Чуян протянул мне маленький кинжал:

— Надеюсь, он не пригодится, но мне будет спокойнее, если он будет у тебя.

Я обречённо вздохнула. У Чуян слишком серьёзно переживал, но я не стала с ним спорить — просто приняла оружие, зацепив его за ремень сумки. Затем погладила его по голове в знак благодарности за заботу.

Поляна, где мы собирали травы, коренья и ягоды, сияла в лучах утреннего солнца. Свет переливался в лёгкой измороси, а деревья шумели ветвями от лёгких порывов ветра — будто танцевали, плавно шевеля ветвями и создавая волны. Птицы перекликались трелями на разный лад.

Мне очень нравилась эта поляна — она напоминала мне детство в том мире, откуда я пришла. Лишь природа могла хоть отдалённо вернуть меня туда, где я жила раньше. Здесь не было ничего по‑настоящему близкого мне — только эти деревья, поляны… И все же, вся эта природа оставалась чужой, несмотря на то что я провела здесь уже много лет. И каждый раз на меня накатывала острая тоска по дому.

Здесь я украла чужую жизнь — жизнь девочки, которая несколько лет назад упала со скалы. Но что стало с моей жизнью?

Вспоминаю свою кошку, квартиру, за которую нужно платить аренду, офис с его бешеным ритмом и горящими дедлайнами. Тогда всё было так просто: я могла жить как хочу, быть хозяйкой собственной судьбы — ну, почти. Разве что мама с её гипертребовательностью и вездесущностью иногда нарушала этот порядок. Но даже от неё можно было отдохнуть — спрятаться в работе или за дверьми своей квартиры.

Здесь — совсем другая реальность. Мои единственные родные люди — Ван Мин и У Чуян. Сердце сжимается от мысли, что, не появившись в их жизни, я могла бы оставить их в покое, позволить им жить иначе. Но как же тяжело даже представить расставание с ними!

Я опустилась на камень у поляны, наблюдая за происходящим вокруг. Глаза снова защипало — в последнее время я стала так часто плакать… «Интересно, можно ли здесь найти хотя бы магний B6? Или какие‑нибудь успокоительные? Может, спросить у главного лекаря?» Но его методы лечения, мягко говоря, странноваты — никакой МРТ, анализов, биохимии. Только древние китайские практики. Хотя он считается лучшим во всём Китае…

Он никогда не пичкал меня лекарствами, как другие до него. Только говорил: «Когда придёт время, она сама заговорит». И ведь он прав: я давно понимаю речь, сотни раз хотела что‑то сказать — особенно У Чуяну или Ван Мину.

С Ван Мином… При мысли о нём внутри всё переворачивается. Его голос, взгляд, тот единственный поцелуй — каждое воспоминание обжигает и греет одновременно. Я до сих пор чувствую тепло его губ сквозь вуаль, помню, как дрожали руки, когда я оттолкнула его. «Зачем я это сделала? Почему не позволила себе хотя бы минуту счастья?»

Мы так редко видимся, а каждое прощание — как нож в сердце. Он уходит, а я остаюсь с этой нестерпимой болью и вопросом: вернётся ли? И если вернётся — когда?

План побега… Он кажется одновременно и спасением, и новой пыткой. С одной стороны — шанс обрести свободу, начать всё заново. С другой — необходимость оставить тех, кто стал мне дороже всего. Как бросить У Чуяна, который так искренне заботится обо мне? Как уйти от Ван Мина, даже не объяснившись?

Солнце поднималось всё выше, согревая кожу тёплыми лучами. Лёгкий ветерок ласкал лицо, успокаивал, убаюкивал. Я невольно прикрыла глаза, погружаясь в полудрёму. Мысли путались, перетекая из прошлого в настоящее, от воспоминаний о доме — к тревогам о будущем.

И вдруг — резкий крик! Лязг мечей разорвал тишину. Кто‑то отчаянно звал меня по имени, но я всё глубже проваливалась в сон, словно тонущий корабль, утягиваемый на дно морскими глубинами.

Глава 26 «Плен»

Очнулась я в крошечном, тесном пространстве. Поначалу показалось, будто я заперта в сундуке… Но когда я нащупала перед собой шероховатую деревянную крышку, сердце оборвалось: гроб.

Холодный пот прошиб всё тело. «Как я здесь оказалась?!» — эта мысль взорвалась в голове, но не успела оформиться — паника накрыла с головой.

Я попыталась пошевелиться — тщетно. Тело словно стянули невидимыми верёвками, каждое движение давалось с мучительным усилием. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, в горле пересохло, а в висках пульсировала острая боль.

«Сейчас! Сейчас надо кричать!» — мысленно приказала себе. Но когда я распахнула рот, горло сковало миллионами ледяных игл. Вместо крика вырвался лишь жалобный хрип.

Из глаз хлынули слёзы. Я билась, как рыба на берегу, молотила кулаками по стенкам гроба, задыхаясь от ужаса:

— Помогите!.. Помогите!..

Но голос не слушался — будто его и вовсе не было. «Это сон? Кошмар?» — метались мысли. Я закричала снова — и на этот раз звук прорвался наружу:

— А‑а‑а‑а!..

Горло разорвала жгучая боль — словно при самой жестокой ангине. Каждый звук резал изнутри, но я продолжала кричать, потому что страх был сильнее.

Вот она, самая страшная смерть — быть похороненной заживо.

Темнота. Теснота. Безнадёжность. Тело дрожало, мышцы сводило судорогой, а разум отказывался принимать реальность. Я пыталась дышать, но воздух застревал в лёгких, как вязкая смола.

— Дыши, Минь, дыши… — шептала я себе, пытаясь поймать ритм. — Вдох… выдох… Вдох… выдох…

И снова крик:

— А‑а‑а‑а!..

Вдруг что‑то толкнуло меня — характерное покачивание, будто остановилась повозка. Паника на миг отступила, но сердце продолжало бешено биться, грозя проломить грудную клетку.

Мир вдруг наполнился звуками: скрип колёс, фырканье лошади, недовольной внезапной остановкой. «Меня не закопали! Меня везут!» — мелькнула слабая надежда. Но тут же её смыло новой волной ужаса: «Куда? Зачем?»

Не успела я собраться с мыслями — по крышке гроба ударил чей‑то кулак. Грубый голос рявкнул:

— Заткнись! Иначе будет хуже!

Я замерла. Вопросы вихрем крутились в голове:

«Что случилось с остальными? Где У Чуян и его отряд? Живы ли лекари? Если бы я не пошла в горы… Может, они все мертвы? Почему я? Что им нужно? Я всего лишь немая девушка… Но я — принцесса. Неужели это из‑за титула? Но кто мог узнать? Никто не видел моего лица…»

Приступы паники накатывали волнами, сдавливая грудь, лишая воздуха. Я никогда не думала, что у меня может быть клаустрофобия, но сейчас каждый вдох давался с мучительной болью.

Снова забилась в истерике, молотя кулаками по дереву. Повозка резко остановилась, крышка распахнулась — и ослепительный свет ударил в глаза.

Я рванулась наружу, но ноги подкосились: вместо побега — падение. Я извивалась, сопротивлялась, но чья‑то рука схватила меня, и острая боль пронзила плечо.

Сознание поплыло. Мир растворился в темноте.

«Что происходит? Что это за запах?.. Спертый, сырой, с привкусом плесени», — пронеслось в голове.

Я открыла глаза — и мир закружился, словно безумный калейдоскоп. Изображение расплывалось, предметы сливались в размытые пятна. Желудок скрутило, подступило мучительное ощущение тошноты.

Ощущение прохлады под спиной… Что это? Земля? Каменная плита? Я невольно провела ладонью по поверхности — влажная, покрытая липким налётом. «А что, если лизнуть? Почему она такая влажная?..» — абсурдная мысль мелькнула и тут же исчезла, утонув в хаосе.

«Где я? Надо встать. Вставай, Минь!» — приказала я себе.

Тело поднималось медленно, будто чужое, непослушное. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах.

«Что со мной?..» — прошептала я, покачивая головой. Язык будто покалывало мелкими иголочками, во рту — горькая сухость. — «Пить… Я хочу пить…»

Я заставила себя оглядеться, изо всех сил пытаясь сфокусировать зрение. Постепенно очертания помещения стали проступать сквозь мутную пелену: низкие сводчатые потолки, сырые каменные стены, покрытая мхом кладка. Это было полуподвальное помещение — тёмное, затхлое, пропитанное запахом сырости и разложения.

Попыталась пошевелиться — и тут же ощутила резкую боль в запястьях. Подняла руки: они были закованы в железные наручники. Холодный металл впивался в кожу, оставляя глубокие красные полосы. Я разглядывала эти следы — каждую ранку, каждую царапину, будто пытаясь осознать реальность происходящего.

Мысли прерывались, путались, ускользали. Я чувствовала, что теряю связь с самой собой. «Кто я? Где я? Что произошло?» — вопросы бились в голове, но ответов не было.

Снова опустилась на пол — ноги не держали. Голова раскалывалась, будто кто‑то вбивал в виски раскалённые гвозди. Время потеряло смысл: я не понимала, утро сейчас или вечер, сколько я здесь нахожусь, как долго буду оставаться в этом аду.

Страх холодными щупальцами оплетал сознание, а в груди разрасталась пустота — тяжёлая, гнетущая, лишающая воли к сопротивлению.

— Видимо, слишком много ты вколол ей дурмана, — раздался чей‑то голос.

Я попыталась поднять голову, но тело не слушалось — мышцы будто налились свинцом, а шея не выдерживала веса. Видеть собеседника не получалось: перед глазами всё плыло, очертания размывались, превращаясь в бесформенные пятна.

— Ничего страшного, не умрёт. Зато посидит тихо, — отозвался второй голос, холодный и безразличный.

Шаги замерли на мгновение, затем снова зазвучали — медленные, размеренные. Я с трудом сфокусировала взгляд: пара грубых сапог медленно удалялась, оставляя на сыром каменном полу едва заметные следы. Вот они пересекли узкую полосу тусклого света, пробивающегося сквозь щель в двери, и наконец исчезли из поля зрения.

Я осталась одна — в этой влажной, промозглой клетке.

Металлические прутья вокруг казались одновременно и бесконечно прочными, и отвратительно хлипкими — словно могли обрушиться в любой момент, погребя меня под грудой ржавого железа. Поверхность решёток покрывал липкий конденсат; капли воды стекали вниз, собираясь в маленькие лужицы на полу. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости, ржавчины и чего‑то ещё — едкого, медицинского, от чего горло сжималось в спазме.

Голова кружилась. Мысли путались, рассыпались на обрывки, как осколки разбитого зеркала. «Кто они? Зачем я здесь? Что они вкололи мне?» — вопросы роились в сознании, но не находили ответа. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие были забиты ватой.

Веки тяжелели, а сознание то и дело проваливалось в вязкую тьму. «Нет, нельзя спать! Нельзя терять связь с реальностью!» — мысленно кричала я себе, но тело уже не подчинялось. Руки, скованные, онемели; кожа на запястьях горела от соприкосновения с холодным металлом наручников.

Темнота подступала медленно, но неотвратимо — как волна, накрывающая берег. Она стирала границы между реальностью и бредом, между прошлым и настоящим. Последнее, что я почувствовала перед тем, как окончательно погрузиться в небытие, — это ледяное прикосновение каменного пола к щеке и отдалённый звук захлопывающейся двери.

Не знаю, сколько времени я провела в этом полузабытьи. Сознание то выныривало из вязкой тьмы, то снова погружалось в неё, словно уносимое волнами прилива. Сны были странными, сбивчивыми — они смешивали реальность и бред в безумный калейдоскоп образов.

То я оказывалась в своём мире, в тот самый день на работе: вокруг знакомые лица, привычный гул офиса, чашка кофе в руках. То вдруг переносилась в солнечную поляну, где У Чуян шутил, а я смеялась так искренне, что болели щёки. Но в самый радостный момент врывался леденящий образ — клинок всадника, рассекающий воздух. Два мира сливались воедино, и я уже не могла различить, где реальность, а где грёзы.

Потом появлялся Ван Мин. Его статная фигура удалялась, растворялась в тумане.

— Ван Мин! — кричала я, бросаясь за ним.

Но он не слышал. Я бежала, но ноги будто увязали в зыбучей почве, а тело становилось непослушным, тяжёлым. Я падала, пыталась подняться, но земля словно засасывала меня вглубь.

— Ван Мин! — беззвучно рыдала я, чувствуя, как слёзы обжигают кожу.

Голос не шёл из горла — ни звука, ни шёпота. А он всё дальше, дальше…

…

— Сколько она уже спит? — донёсся до меня приглушённый голос, будто сквозь толщу воды.

Я попыталась поднять голову, но мышцы не слушались. Перед глазами — лишь размытые очертания, тени, скользящие по сырым стенам.

— Уже несколько дней, — ответил второй голос, холодный и равнодушный.

— Она должна была очнуться! — в первом голосе прозвучало раздражение.

— Мы перепутали… Вкололи чересчур много лекарства, — признался второй.

— Нам она нужна живой! — рявкнул первый. — Если она потеряет рассудок или умрёт, все труды пойдут насмарку. Принеси воды — её надо разбудить.

Шаги приблизились. Чья‑то грубая рука схватила меня за подбородок, заставляя открыть рот. Холодная вода хлынула внутрь — я закашлялась, захлёбываясь, пытаясь оттолкнуть невидимого мучителя.

Сознание медленно прояснялось, но вместе с ним пришла и боль — острая, пульсирующая, пронзающая виски. Тело ломило, каждая мышца будто была изрезана мелкими лезвиями. Во рту — горечь и сухость, язык прилип к нёбу.

Я с трудом разлепила веки. Передо мной стояли двое — силуэты в тёмных одеждах, их лица расплывались, не желая обретать чёткость.

— Ну что, пришла в себя? — насмешливо спросил один из них, наклоняясь ближе.

Я хотела ответить, но из горла вырвался лишь хрип.

Вокруг — сырая каменная клетка. Стены покрыты плесенью, в углу — лужица от просачивающейся воды. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом железа и лекарств.

«Сколько я здесь? Что они со мной сделали?» — мысли метались, как птицы в клетке.

Но страшнее всего было другое: в голове всё ещё звучал голос Ван Мина, а перед глазами — его удаляющаяся фигура.

«Не оставляй меня…» — безмолвно молила я.

Стражник принёс ведро воды. Начальник стражи без предупреждения вылил на меня ледяную воду — и я резко очнулась от кошмарного сна, который, казалось, никогда не закончится.

Я села на колени, опершись на все еще скованные руки. Тело содрогалось, тошнота подступала к горлу — и вот меня вырвало прямо под ноги стражнику. Но даже после этого я никак не могла отдышаться: воздух рвался сквозь сжатые лёгкие рваными, судорожными вдохами.

— Фу! — брезгливо бросил стражник.

Он вылил на меня ещё одно ведро ледяной воды, развернулся, бросил презрительный взгляд и вышел из камеры. Дверь со скрипом захлопнулась, раздался лязг засова — клетка снова оказалась заперта.

Меня мутило, но в желудке уже ничего не осталось. Тело била сильная дрожь — холод пронизывал до костей, сковывал мышцы, заставлял зубы стучать. Я снова упала — на мокрую постилку, которая теперь прилипала к коже.

«Это всё ещё сон? Почему так холодно и мокро…» — мысли путались, не желая складываться в цельную картину.

Я не могла ни уснуть, ни собраться с силами. Сознание оставалось туманным — я всё ещё не понимала, что произошло, но хотя бы могла дышать. Это уже было кое‑что.

Вдруг внутри возник резкий спазм — и я начала икать. Икота накатывала волнами, не останавливаясь, разрывая тишину камеры прерывистыми, беспомощными звуками. С трудом отползла к стене, оперлась о холодный камень. Только теперь я смогла как‑то осмотреться.

Камера… Серые, покрытые плесенью стены. Маленькое окошко под самым потолком — сквозь него пробивался бледный дневной свет. Я смотрела на этот свет, но в голове было пусто. Лишь приступы икоты напоминали: «Я ещё жива. Я не сплю».

Не знаю, сколько времени прошло в этой гнетущей тишине. Вдруг — резкий скрип двери, лязг замка. В камеру вошёл стражник. Без единого слова швырнул мне обрывок ткани:

— Переодевайся!

Я подняла на него безразличный взгляд. В глазах — ни страха, ни гнева, лишь пустота, словно душа уже отделилась от тела.

Он громко ругнулся, шагнул ко мне, схватил за руку и резко дёрнул. Я не сопротивлялась — просто поддалась его движению, как кукла без воли. Ноги едва держали, и он, не церемонясь, поставил меня на ноги, прислонив к стене. Мои конечности дрожали, будто чужие.

Стражник расстегнул путы. Когда узлы развязались, запястья обожгло острой болью — кровь прилила к затекшим венам, но вместе с этим пришла и неописуемая лёгкость. Я смотрела на него, не в силах даже моргнуть.

Он поднял с пола выданную одежду и вложил её в мои освобождённые, ещё пульсирующие от боли руки.

— Если сейчас не переоденешься, я сам сорву с тебя платье! — рявкнул он, и в его голосе прозвучала угроза, от которой по спине пробежал холодок.

Я повиновалась. Движения были механическими, будто не моими. Тело действовало само по себе, а сознание витало где‑то вдали. Продолжала икать — судорожные всхлипы вырывались сами собой, разрывая тишину камеры.

Начала расстёгивать мокрое платье. Ткань прилипла к коже, холодная и липкая, словно вторая кожа. Каждое движение отдавалось ломотой в суставах. Стражник сначала наблюдал, потом отвернулся, будто ему было противно смотреть на мою беспомощность.

Я сняла одежду, оставшись на мгновение в пронизывающей сырости камеры. Затем натянула то, что мне дали. Ткань была грубой, колкой, но — о чудо! — тёплой. Это единственное, что сейчас согревало. Тепло медленно проникало в мышцы, разгоняя ледяной холод, сковывавший тело.

Протянула свои вещи стражнику. Он резко обернулся, выхватил платье из моих рук и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Тишина. Только моё прерывистое дыхание и стук сердца, постепенно успокаивающегося в новой, пусть и скудной, но всё же — надежде на тепло.

Тепло понемногу возвращалось в тело. Икота утихла.

Спустя какое‑то время в камеру снова кто‑то зашёл. В мою сторону швырнули миску с водой — она опрокинулась, жидкость растеклась по полу. Я потянулась к миске, подняла её. В ней осталось лишь несколько капель.

Как же хотелось пить… Я поднесла миску к губам, выпила эти капли. Они едва коснулись горла, но даже это принесло мимолетное облегчение.

Поставила миску рядом и снова взглянула на стражника. Он лишь хмыкнул и ушёл.

Я прислонилась к стене и продолжила смотреть на свет из маленького окошка. Он был тусклым, но всё же — светом. И это давало хоть какую‑то надежду.

Глава 27 «Слова»

Ночь. Когда последний отблеск дневного света исчез, а в коридоре зажглись тусклые факелы, тишину разорвали странные звуки. Сначала — неясный шорох, затем — возня, крики, лязг металла.

Я не могла встать, чтобы посмотреть, что происходит. Да и не хотела. Пустота окутывала меня, словно плотный кокон. Казалось, внутри и снаружи — одна лишь чёрная бездна, без начала и конца.

Звуки в коридоре становились всё громче. Вдруг дверь моей клетки с грохотом распахнулась — кто‑то ворвался внутрь и бросился ко мне. Сильные руки схватили меня за плечи. Я не сопротивлялась, не пыталась двигаться — просто упала на грудь спасителю.

Он обнял меня, глубоко вздохнув. Я прижалась к нему, слушая, как бьётся его сердце, ощущая тяжёлое, прерывистое дыхание. В одно мгновение я уже была на его руках — без сил, уткнувшись в его грудь.

В свете тусклых факелов он выглядел ещё прекраснее, чем днём. Чёткие скулы, напряжённый, почти мрачный взгляд… Он пришёл за мной. Он нашёл меня. Мой Ван Мин.

Тепло его тела проникало сквозь озябшую кожу, разгоняя ледяной холод, сковывавший меня в камере. Сейчас мне было по‑настоящему тепло — не только физически, но и в душе.

Он не отпускал меня ни на миг. Даже когда мы вышли из подземелья, он бережно перекинул меня через седло, сел рядом, крепко обхватив одной рукой, а другой управляя конём. Мы поскакали прочь — прочь от криков, от лязга металла, от тьмы, которая так долго держала меня в плену.

Ветер развевал его волосы, и в лунном свете они переливались, словно посеребрённые. Я чувствовала, как усталость накатывает волнами, но не хотела терять этот момент — момент, когда я наконец в безопасности.

— Не спи! Слышишь? Не спи! — его голос прорвался сквозь пелену полузабытья. Он не просто говорил — кричал, но слова будто растворялись в пустоте, едва достигая моего сознания.

— Минь- Минь! — снова услышала я. — Не спи! Ещё чуть‑чуть!

— Я так устала… — выдавила я, едва шевеля губами. — Ван Мин…

— Я понимаю, Минь, — его голос дрогнул, но остался твёрдым. — Но только не спи! Прошу, не спи…

Мои глаза смыкались. Веки стали непомерно тяжёлыми, а сознание медленно уплывало в бездну. Я снова погружалась в пустоту, чувствуя, как последние искры реальности гаснут.

Он сжал меня крепче, одной рукой удерживая, другой управляя конём. Мы скакали и скакали — до тех пор, пока конь не начал спотыкаться, выбившись из сил, едва не падая на землю.

Он прибыл ровно туда, где его уже ждал отряд. Передав меня в руки лекарей, Ван Мин молча наблюдал, как меня заносят в походную палатку.

— Вам лучше остаться снаружи, — мягко, но твёрдо произнёс лекарь, придерживая полог. — Мы сделаем всё возможное.

Ван Мин не спорил. Он остался у входа, но покой был ему неведом. Несколько часов он метался перед палаткой, словно загнанный зверь: то делал несколько шагов в одну сторону, то резко разворачивался, то останавливался, вслушиваясь в приглушённые голоса внутри. Его пальцы то и дело сжимались в кулаки, а взгляд, устремлённый на полог, будто пытался пронзить ткань и увидеть, что происходит внутри.

Лишь под утро лекарь вышел. Лицо его было усталым, но сосредоточенным.

— У неё серьёзное отравление дурманом и сильное обезвоживание, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Если не доставить её в лечебницу как можно скорее, она не выстоит. До границы — день и ночь пути, если идти напрямую. Через горы — короче, но опаснее.

Ван Мин на мгновение замер, взвешивая варианты. В его глазах мелькнула тень сомнения, но тут же исчезла.

— Через горы опаснее, — повторил он, словно пробуя слова на вкус.

— Но у нас нет времени, — твёрдо ответил лекарь. — Каждый час на счету.

Ван Мин кивнул. Решение было принято.

— Я и несколько солдат пойдём с ней через горы. Остальные отправятся напрямую — так мы выиграем время. Дождитесь их и возвращайтесь к крепости.

Он не стал терять ни минуты. Аккуратно поднял меня на руки — я едва ощущала его прикосновения сквозь пелену полузабытья — и усадил на коня. Затем вскочил в седло, крепко придерживая меня, и дал знак к отправлению.

…

Я очнулась днём. Первое, что я почувствовала, — невыносимая жажда. Горло горело, язык прилип к нёбу. Сквозь полудрёму я попыталась что‑то произнести, но из горла вырвался лишь бессвязный стон.

Конь резко остановился.

— Тише, тише, — голос Ван Мина прозвучал где‑то рядом, тёплый и родной.

Он осторожно приподнял мою голову и поднёс к губам бурдюк с водой. Я сделала жадный глоток, но сил хватило лишь на пару секунд — снова обессиленно упала, уткнувшись в его плечо.

Он не отпустил меня.

Путь через горы был тяжёлым. Там, где кони не могли пройти, Ван Мин брал меня на руки или взваливал на спину. Его дыхание становилось всё тяжелее, мышцы дрожали от напряжения, но он не останавливался. Каждый шаг давался с трудом, но в его глазах горел огонь решимости — он не сдастся, пока я не буду в безопасности.

Мы достигли города. Я едва осознавала, что происходит: меня перенесли в лечебницу, уложили на кровать, вокруг засуетились лекари.

Главный лекарь Яо Бо, седобородый мужчина с пронзительным взглядом, быстро оценил состояние и отдал распоряжения:

— Срочно готовить лекарства! Её нужно напоить отваром и поставить компрессы.

Затем он обернулся к Ван Мину:

— Вам придётся подождать снаружи.

Ван Мин хотел возразить, но лекарь остановил его твёрдым взглядом:

— Я сделаю всё, что в моих силах. Но вам здесь не место.

Сжав губы, Ван Мин вышел. Он опустился на ступени у входа, прислонился к колонне и закрыл глаза. Усталость накатила волной — он не спал уже сутки, а тревога не отпускала ни на миг.

На мгновение он позволил себе расслабиться. А когда открыл глаза, вокруг уже светило утреннее солнце.

Из комнаты лекаря никто не выходил.

— Как она? — спросил Ван Мин у стражников, дежуривших у дверей.

Они лишь молча покачали головами.

-Как только будет известно что‑то новое — сообщите, — бросил Ван Мин стражникам у дверей лечебницы. Развернувшись, он направился к выходу, твёрдым шагом двинувшись в сторону границы и крепости.

К этому времени отряд, отправленный на мирные переговоры, уже вернулся. Ван Мин, едва переступив порог штаба, резко скомандовал:

— Докладывайте!

— Все вернулись, господин! Мы шли напрямую, но за нами никто не последовал. Добрались без потерь! — отчитался старший солдат, выпрямившись в стойке.

— Отлично. Отдыхайте. Всех раненых — в госпиталь. Мне вызвать всех начальников отрядов, — распорядился Ван Мин и направился в свой кабинет.

Через некоторое время в помещении собрались командиры. Они молча заняли места за длинным столом, а Ван Мин встал у стены возле карты, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась холодная ярость.

— Каким образом они узнали, что здесь находится принцесса? — начал он, обводя взглядом присутствующих.

Тишина. Никто осмелился ответить.

— Как вы не заметили, что враг обошёл город, проник внутрь и вывез человека за его пределы? — голос Ван Мина звучал ровно, но от этого спокойствия у подчинённых пробегали мурашки по спине.

— Генерал! Скорее всего, они прошли через горы, — решился один из командиров, самый смелый.

— Значит, в нашей обороне есть брешь, через которую можно спокойно войти и выйти, — спокойно заключил Ван Мин. Но его слова повисли в воздухе тяжёлой угрозой. — Более того, среди наших воинов есть предатель. Он мог раскрыть информацию о слабых местах обороны и точном местонахождении королевской особы. Вы прекрасно понимаете, чем это обернётся, если об этом узнает император.

Командиры вжались в стулья. Никто больше не решался даже дышать громко.

— Найти «крысу». Наказать всех причастных и виновных в похищении принцессы. Выявить бреши в обороне, через которые можно проникнуть. Выполнять! — отчеканил Ван Мин.

— Есть, генерал! — хором выкрикнули командиры и поспешно вышли из кабинета.

В помещении остался лишь военный советник. Он подошёл ближе, осторожно спросил:

— Что будете писать в письме?

— Пиши как есть, — коротко ответил Ван Мин, не отрывая взгляда от карты.

— Но вы же понимаете, к чему это приведёт? Это скандал. Если принцесса умрёт

— Она не умрёт, — перебил его Ван Мин, и в его голосе прозвучала сталь. — А если это случиться мня накажут. Будет расследование. Максимум, что они сделают, — отправят обратно. Мы не можем умолчать об этом. Скорее всего, во дворце уже знают о произошедшем.

Советник кивнул, достал бумагу и начал записывать под диктовку. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера. За окном сгущались сумерки, отбрасывая длинные тени на карту, где красными метками были обозначены уязвимые участки обороны.

Ван Мин стоял неподвижно, но внутри него бушевала буря. Мысли метались: «Кто предатель? Как быстро они узнали о принцессе? И главное — успеет ли он спасти её до того, как последствия станут необратимыми?»

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сейчас важнее всего было действовать — быстро, чётко, безжалостно.

— Вам не показалось. Что если «крыса» пришла не из наших рядов? — задумчиво произнёс военный советник, постукивая пальцем по краю стола. — Местоположение принцессы могли выдать совсем с другой стороны — чтобы ещё сильнее разжечь конфликт на границе. Всё ведь случилось как раз накануне подписания мирного договора.

Ван Мин медленно поднял взгляд. В его глазах мелькнуло понимание.

— Не показалось. Тут вы абсолютно правы, — кивнул он. — Кому‑то очень не хотелось, чтобы война на границе закончилась. Нас не преследовали. Дали спокойно уйти, сорвав подписание и миссию. Не думаю, что это степняки. Им невыгодна война — они сами предложили мир. Но при этом выкрали принцессу… Тут явная нестыковка.

В этот момент в дверь кабинета резко постучали.

— Генерал! Главный лекарь вызывает вас, — донёсся голос рядового из‑за двери. Солдат не решался войти, оставаясь на пороге.

Ван Мин переглянулся с советником. Тот едва заметно кивнул, словно подтверждая: «Это важно». Генерал резко поднялся из‑за стола и направился к выходу.

…

У ворот лечебницы его уже ждал главный лекарь — седобородый мужчина с проницательным взглядом. Он молча взял Ван Мина под руку и повёл в свой кабинет, не произнеся ни слова до тех пор, пока они не оказались внутри.

Врач осторожно закрыл ставни на окнах, затем на мгновение замер у двери, прислушиваясь, нет ли кого в коридоре. Убедившись, что они одни, он сел за стол и жестом пригласил генерала занять место напротив.

— Дело серьёзное, — начал он почти шёпотом, наклонившись вперёд. — Сейчас она без сознания, но стресс, который она перенесла, заставил её заговорить. Она в бреду, и среди бессвязных слов можно разобрать отдельные фразы. Вы говорили, что, как только она заговорит, я должен сообщить вам первым. Но вы понимаете… — он сделал паузу, внимательно глядя на Ван Мина, — я обязан по приказу императора сразу же известить столицу.

Ван Мин сжал кулаки под столом. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась буря.

— Я знаю. Она заговорила, — тихо подтвердил он и тяжело вздохнул. — Кто‑нибудь ещё об этом знает?

— Нет. Только мы, — твёрдо ответил врач.

— Так что будем делать? Мне сообщить в столицу? — в голосе лекаря прозвучала нескрываемая тревога.

Ван Мин замер на мгновение, взвешивая каждое слово. Затем медленно произнёс:

— Нет. Дождёмся, когда она полностью поправится. Пока ничего не сообщаем в столицу. За ней, скорее всего, скоро приедут. Прошу только об одном: пока о том, что Ли Минь заговорила, никому не стоит знать.

Лекарь долго смотрел на него, словно пытаясь прочесть мысли за непроницаемым взглядом генерала. Наконец, он кивнул:

— Я вас понял, генерал.

В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном шумел ветер, раскачивая ветви деревьев, а внутри кабинета время будто остановилось. Ван Мин знал: каждое принятое сейчас решение может стать роковым. Но он также знал, что не позволит никому — ни предателям, ни политикам, ни даже самому императору — забрать у него то, что стало для него важнее всего.

Глава 28 «Поцелуй»

Я снова очнулась. Голова всё ещё кружилась, но тошноты уже не было. Свет в комнате оказался настолько ярким, что поначалу больно было открывать глаза. Зато запах… Он был удивительно приятным, обволакивающим: пахло теплом — очагом, углём и слегка горелым деревом; свечами, которые, видимо, зажигал главный лекарь; травами и специями, наполнявшими пространство уютным ароматом.

Я не спешила открывать глаза — хотелось подольше насладиться этим тёплым, почти сказочным ощущением. Под спиной — мягкая кровать с гладкой на ощупь простынёй. Я наконец‑то чувствовала свои руки и ноги, могла свободно ими шевелить. Простор, свобода… Ничто больше не сковывало мои движения.

— Ты очнулась, — раздался голос наставника. Он звучал мягко и взволнованно.

Я потянулась и открыла глаза. На этот раз зрение быстро приспособилось к свету. Передо мной сидел Ван Мин — на краю кровати, рядом со мной. Его взгляд был счастливым, а на лице играла улыбка. Давно я не видела его таким…

Я улыбнулась ему в ответ. Но вдруг в груди снова стало тесно, воздух будто испарился — я начала задыхаться. Резко села на кровати, пытаясь отдышаться. Наставник тут же обнял меня, крепко-крепко.

— Тише, тише! Всё хорошо. Это не сон. Ты дома. Ты в безопасности, — шептал он, прижимая меня к себе.

Приступ постепенно отступал. Комок в горле, мешавший дышать, наконец исчез, и я тяжело, прерывисто вздохнула, вбирая воздух. Наставник не отпускал меня — продолжал обнимать, ласково гладя по голове, уткнувшись лицом в мои волосы.

— Прости меня… Я так виноват перед тобой. Прости… Я больше никогда не допущу подобного, — его голос дрогнул.

Я вновь прислушалась к его сердцу. Оно билось бешено, словно пыталось вырваться из груди. Как же мне хотелось остаться в его объятиях подольше…

— Я так боялся, что больше не увижу тебя… Больше никогда, — он взял меня за плечи, слегка отодвинул и заглянул в глаза. — Никогда не уходи из лагеря без меня.

Я безропотно кивнула.

— Ложись, отдыхай. Я позову главного лекаря — он приготовит тебе лекарства, — сказал наставник.

Он бережно уложил меня в кровать, накрыл одеялом и замер прямо у моего лица. В этот момент у меня снова перехватило дыхание. Он заметил панику в моих глазах, резко выпрямился, подтянулся и поправил ремень.

— В общем… — забормотал он, — лежи, не вставай.

Суетливо поднявшись, он выскочил из комнаты.

Через некоторое время вошёл главный лекарь с подносом, на котором стояли миски с лекарствами. Подойдя к кровати, он мягко спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Я ободряюще кивнула, показывая, что всё в порядке. Лекарь нахмурился, протянул мне первую миску с лекарством. Я сделала глоток — и тут же поморщилась: вкус оказался невыносимо горьким.

— Ты как хотела? Где ты видела вкусные лекарства? — усмехнулся он.

Затем лекарь подал вторую миску. Сначала жидкость показалась безвкусной, но спустя мгновение во рту вспыхнул настоящий огонь. Я распахнула рот и принялась махать руками, пытаясь остудить жжение. От потока воздуха жар лишь усиливался, а слюна непроизвольно потекла изо рта — будто тщетная попытка потушить пожар.

Лекарь мгновенно протянул мне третью чашу. Жидкость в ней приглушила жжение, но оказалась невероятно кислой. Я зажмурилась, скукожилась и тяжело выдохнула, бросив на лекаря неодобрительный взгляд, полный немого вопроса: «Что всё‑таки происходит? Зачем вы даёте мне это?»

На что лекарь с невозмутимым видом ответил:

— Первое лекарство — чтобы снять интоксикацию от дурмана. Второе, — он указал на чашу с острой жидкостью, — чтобы жаром вытравить из тебя холод, который ты перенесла в темнице. А третий отвар призван снять жжение во рту.

— А сейчас отдыхай и набирайся сил, — добавил он, собрал чаши и быстро вышел из покоев.

Впервые за долгое время мысли вновь вернулись в мою голову. Я наконец смогла выстроить логическую цепочку из всех событий, что со мной произошли. Разделила сны и грёзы от того, что было на самом деле. Начала отличать реальность от сновидений.

Но вместе с осознанием того, что со мной всё же произошло, пришёл новый приступ. Я снова не могла дышать: комок в груди будто забил все лёгкие, не давая им раскрыться. В груди пылало огнём, грудная клетка сдавливалась от боли. Я свернулась на кровати, не в силах ни вздохнуть, ни позвать на помощь.

В этот момент в палату быстро вошли мои помощницы. Они тут же бросились ко мне: одна осторожно подняла с кровати, другая подала чашку с водой. Я выпила — и мне немного полегчало. Лёгкие вновь смогли наполняться воздухом, а боль в груди постепенно утихла.

— Госпожа, как вы? Что с вами? — защебетали они.

Я была безмерно рада их видеть. Ещё до всех этих событий я думала, что они погибли — там, на той поляне, когда собирали травы. Не сдержавшись, я расплакалась и крепко обняла их.

— Госпожа, с нами всё в порядке. Стражи, что были с нами, защитили нас. Но ваши похитители в суматохе увезли вас в неизвестном направлении. Тогда Чу отправил письмо генералу, а остальным приказал искать вас по всем горам. Мы так рады, что вы выжили!

— Как страшно, госпожа! Мы так переживали за вас. Хорошо, что генерал вас нашёл и привёз сюда.

— Говорят, если бы он помедлил хоть на минуту, вас бы уже не спасли.

— Говорят, вам вкололи большую дозу яда — сначала чтобы усыпить, но не рассчитали, и он стал убивать вас…

— Госпожа, дышите! Вам плохо?

Я снова почувствовала, что приступ возвращается. Помощницы мгновенно замолчали, подали мне воды и стали растирать спину — до того момента, пока я снова не начала нормально дышать.

Одна из помощниц тут же отправилась за лекарем. И едва она подошла к двери, на пороге появились главный лекарь и Ван Мин.

Он снова внимательно осмотрел меня.

— Говорите, приступ? — спросил лекарь. — Как он выглядит?

— У неё будто заканчивается воздух, — поспешно ответила одна из помощниц. — Она перестаёт дышать, а лицо искажается от боли.

— Да, — вдруг вмешался Ван Мин. — Нечто подобное было, когда она очнулась при мне.

— Из‑за чего происходит этот приступ? — обратился лекарь уже ко мне.

Я жестами показала, что мне нужны бумага и перо — хочу всё записать.

Генерал и лекарь переглянулись с недоумением, затем приказали принести всё необходимое. Когда передо мной оказались лист и письменные принадлежности, я взялась за перо.

Но, поставив точку на бумаге и проведя несколько линий, я вновь ощутила, как воздух будто испарился из груди. Не сумев сделать вдох, я без сил опустилась на постель.

Помощницы вскрикнули от страха. Ван Мин резко схватил их за плечи и вывел из комнаты. Затем подошёл к лекарю:

— Что с ней?

— Её тело в порядке, — ответил врач. — Но сознание и душа… сильно пострадали за это время. Она пережила огромное потрясение.

Он указал на лист бумаги, где я только что начертила символ — клетку.

— Из‑за яда и токсинов, которые он выделяет, её преследовали самые страшные сны. А поскольку она находилась в ужасных условиях, многое в её сознании изменилось. Теперь организм пытается защитить её от этих воспоминаний — именно поэтому возникают приступы.

— Она умрёт? — голос Ван Мина звучал глухо, почти безжизненно.

— Если она сильно переволнуется, сердце может не выдержать, — ответил лекарь. — Эти приступы не приводят её разум и сердце в порядок — напротив, они лишь усугубляют состояние.

— Почему она молчит? — Ван Мин сжал кулаки, не отрывая взгляда от врача.

Лекарь жестом пригласил его выйти в коридор. Они отошли подальше от двери, приказав помощницам молчать о случившемся и ни в коем случае не давать госпоже задумываться о том, что произошло за пределами лагеря.

Когда они оказались в кабинете главного лекаря, двери и окна плотно закрыли.

— Мне кажется, она может говорить, — начал лекарь, понизив голос. — И, возможно, всегда могла. Просто она настолько привыкла жить без речи, что научилась скрывать наличие голоса.

— Вы хотите сказать, что она не немая, а просто притворяется? — Ван Мин нахмурился.

— Возможно, притворяется так давно, что это стало частью её жизни. Может, она просто не хочет говорить… Или боится?

— Но чего она может бояться? — в голосе генерала прозвучало искреннее недоумение.

— Думаю, вам лучше спросить у неё лично. Она доверяет вам больше всех. И, кстати, именно вы должны помочь ей справиться с этими припадками. С вами она чувствует себя в безопасности. Ведь таков был ваш изначальный план, не так ли?

Ван Мин помрачнел. Лицо его стало серым, словно пепел. Он не нашёл слов для ответа. Лекарь молча покинул кабинет.

….

Наутро. На столе уже стояли три миски с снадобьями. Я выпила их все — но на этот раз вкус изменился: первая уже не была столь горькой, вторая — не такой острой, а третья — не столь кислой.

Помощницы молча помогли мне встать, одеться и собрать волосы. В этот момент в покои вошёл Ван Мин.

— Ты уже собралась, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Тогда пойдём. Тебя кое‑кто ждёт.

Я удивилась: кто мог меня ждать сегодня?

Вместе с генералом я вышла наружу. Напротив моего дома, у старого дерева, на каменной стеле сидел У Чуян.

Я радостно бросилась ему навстречу. Он встал с камня и широко улыбнулся, помахав мне рукой. Я подбежала почти вплотную и остановилась в метре от него, улыбаясь. Затем строго посмотрела на него и легонько ударила по руке.

— Да, я понял, понял… Мне очень стыдно, что не пришёл раньше, — поспешно проговорил он, затем оглянулся за мою спину. — Начальство немного отчитало — пришлось задержаться с работой. Но сегодня мне наконец разрешили с тобой увидеться.

Я облегчённо вздохнула.

— Всё в порядке со мной, смотри: и ноги, и руки целы, — он демонстративно постучал себя по рукам и ногам, широко улыбаясь.

Я рассмеялась.

Ван Мин стоял поодаль и молча наблюдал за нами. В его голове промелькнула горькая мысль, от которой ему стало не по себе: «Он понимает её без слов. Любой её взгляд — и он сразу всё улавливает. Им не нужны слова, чтобы общаться. Он делает её счастливой каждую секунду… А я? Я бросил её одну, когда уехал на границу. Не написал ни единого письма. А она всё это время писала мне и ждала ответа. Она приехала сюда, всё так же любя меня… А что сделал я для неё?»

Мы с У Чуяном ещё долго болтали — точнее, он оживлённо рассказывал, а я слушала. Время от времени он поглядывал мне за спину. Наконец он сказал:

— Моё время закончилось. Мне пора возвращаться. Прости, Ли Минь.

Я потрепала его по волосам. Он встал, отдал честь Ван Мину, поклонился и ушёл.

Я была безумно рада, что он жив. Я так переживала за него… А он остался всё тем же — весёлым, искренним, неунывающим.

— Пойдём, — раздался голос Ван Мина.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Я не люблю еду в лечебнице. Да и тебе нужно выходить отсюда, погулять, — сказал он, помогая мне подняться.

Мы вышли из лечебницы и спустились по лестнице. У ворот стояли кони.

Я снова взглянула на Ван Мина.

— Если переживаешь, можешь поехать со мной, — произнёс он и тут же осёкся, словно прикусил язык.

Я попыталась найти свой блокнот и карандаш, но, не обнаружив их, направилась вверх по лестнице.

— Нет, — остановил меня Ван Мин. — Сегодня без блокнота и карандаша.

Я кивнула в ответ.

В этот момент нас догнали помощницы и протянули вуаль, которую я забыла надеть. Я тяжело вздохнула и прикрепила её, скрыв лицо.

Ван Мин помог мне сесть на коня, затем оседлал своего — и мы отправились в город. Ехать было недалеко. Мы остановились у самых ворот, оставили коней у входа и зашли внутрь.

Город был людным: на улицах толпились люди, все выглядели радостными. Вдоль дорог стояли прилавки со сладостями и украшениями. Я указала на них и пожала плечами.

— Я же говорил — тут будет праздник. Я обещал тебя свозить, — с лёгкой улыбкой напомнил Ван Мин.

Мы зашли в харчевню. Он заказал множество блюд — для меня и для себя. Я наелась до отвала, словно не ела много‑много дней.

Но внезапно на меня обрушились воспоминания. В груди разросся комок боли, сдавливая дыхание.

В этот момент Ван Мин взял меня за руку. Я вздрогнула от неожиданности и подняла на него глаза.

— Всё хорошо? Ты наелась? Хочешь что‑нибудь ещё? — спросил он мягко.

Я улыбнулась и покачала головой, погладив себя по животу. Жестом дала понять, что сыта — очень сыта.

— Тогда пойдём, — раздался голос Ван Мина.

Я удивлённо посмотрела на него.

После трапезы мы продолжили прогулку по городу: покупали забавные безделушки, смотрели выступления уличных артистов.

У площадки фокусников я остановилась и что‑то показала руками.

— Ты хочешь что‑то? — спросил Ван Мин.

Я кивнула и жестом попросила монетку. Ван Мин дал мне её. Я сделала несколько ловких движений — и монетка исчезла. Он удивился. Я щёлкнула пальцами — и монетка снова появилась в моей руке.

— Ты колдунья, да? — с улыбкой спросил Ван Мин.

Я показала жестами: «Чуть‑чуть» — и рассмеялась.

Мы ещё немного погуляли по городу, а потом Ван Мин отвёл меня чуть дальше — на пустырь на окраине. Отсюда открывался чудесный вид на городские улицы и крыши.

Он расстелил плащ, усадил меня и сел рядом.

— Знаешь, — начал он, — когда я вижу вас с У Чуяном, удивляюсь: как он понимает тебя без слов? Кажется, вам и не нужны слова…

«Как же ты ошибаешься», — подумала я. — «Он просто привык и выучил все мои жесты за то время, что мы общались. А мне так хочется порой рассказать ему историю… Но приходится лишь слушать и улыбаться».

— Он тебе нравится? — вдруг спросил Ван Мин.

Я вопросительно посмотрела на него.

— У Чуян… Он тебе нравится? — повторил он.

Я покачала головой и попыталась жестами объяснить, что он мне просто друг. «Как же тяжело обходиться без блокнота!» взмолилась я

— Он дорог твоему сердцу? — не отступал Ван Мин.

Я замахала руками, затем кивнула, снова замахала… В панике начала искать хоть что‑то, чем можно было бы написать. Наконец нашла палочку. Но Ван Мин мгновенно выхватил её у меня из рук и отбросил в сторону.

Он взял меня за руку.

— Я уже жалею, что научил тебя писать, — тихо произнёс он.

Я оцепенела, судорожно вдохнув воздух. Мурашки пробежали по всему телу.

— Неужели ты ни разу, ни при каких обстоятельствах ничего не хотела мне сказать? — спросил он.

Его вопрос невозможно было ответить мимикой или жестом. Я застыла в ступоре. Ван Мин всё ещё держал мою руку и не отводил взгляда.

Затем он резко отпустил мою руку и отвернулся.

Как сказать ему, что я хочу сказать так много? Я вздохнула, окончательно растерявшись в эмоциях. Он столько думает… Наверное, решил, что У Чуян для меня дороже, чем он. Но это не так!

Я попыталась снова что‑то показать руками, но он уже встал и направился к по тропинке обратно по направлению к городу.

— Я всё понял. Не старайся, — бросил он через плечо.

Он уходил. Воспоминания о том страшном сне нахлынули волной. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Запутавшись в юбках, я упала на колени.

Слезы хлынули из глаз. Я хватала ртом воздух, протянув руку вслед уходящему Ван Мину.

— Я… — неуверенно начала я и, задыхаясь, повторила: — Люблю тебя!

Он остановился в тот же миг, слегка наклонив голову в мою сторону. Я схватилась за лицо руками и отвернулась от него.

Ван Мин тут же бросился ко мне, обнял со спины и сжал в объятиях ещё сильнее. Он прижался ко мне и прошептал:

— Я тоже люблю тебя, Фи Ли Минь.

Я отстранилась из его объятий и оглянулась на него. Он не отпускал меня, но позволил посмотреть ему в глаза. Мы замерли, глядя друг на друга. Одной рукой он держал меня за плечи, другой — вытирал слёзы, которые всё ещё лились из моих глаз.

Он слегка прикоснулся к моим губам через вуаль, затем снова отодвинулся.

«Да будет что будет! Хватит этой мелодрамы», — подумала я.

Сорвав вуаль с лица, я сама поцеловала его — страстно, искренне. Он не растерялся, ответил на поцелуй. Всё закружилось слишком быстро — и вот я уже лежу на земле, а он надо мной.

В одно мгновение я осознала: этого делать нельзя. Если принц узнает об этом, что случится с Ван Мином? Меня казнят…

Я остановилась и отвернулась, оттолкнув Ван Мина от себя. Он покорно сел на землю.

Как будто сам понял, что немного перегнул и увлёкся. Я села рядом и облокотилась о его спину. Он часто и тяжело дышал — словно пробежал через весь город. Я тоже дышала неровно. Адреналин всё ещё бурлил в крови.

Ещё одно мгновение, ещё один поцелуй — и я бы не удержалась, отдалась Ван Мину полностью и без остатка. Я положила голову ему на плечо и уставилась в небо.

— Ты могла говорить всё это время, ведь так? — тихо спросил он.

— Угу, — ответила я коротко, сама не ожидая услышать собственный голос.

— Я не должен вспоминать тот момент… Но я понял, что ты заговорила, когда мы ехали обратно в крепость — оттуда, где тебя держали. Именно тогда ты произнесла свои слова.

— Я этого не помню.

— Зато я не забуду никогда.

— Если ты могла говорить, почему молчала всё это время?

— Боялась, — выдохнула я.

— Чего же ты боялась?

Я отстранилась, подняла взгляд на город, сверкавший огнями, и заговорила — медленно, взвешивая каждое слово:

— Меня отправили сюда лечиться от немоты. И как только я произнесла бы хоть слово, меня бы забрали обратно в столицу — и выдали замуж за принца. Или, если он не согласился бы, сделали наложницей императора.

Я встала с плеча Ван Мина, обхватила колени руками, не отрывая взгляда от городских огней.

— Император ещё до моего рождения пообещал отдать меня замуж за принца. Он даже подписал указ для моего отца — скрепил всё бумагой и личной подписью. Я связана этим.

Сделав паузу, я продолжила:

— Когда я упала со скалы, я действительно не могла говорить. Долго молчала. А когда поняла, что могу говорить … было уже слишком поздно, и страшно призноваться.

Ван Мин повернулся ко мне и обнял за плечо.

— Так ты молчала, чтобы не уехать в столицу? — тихо уточнил он.

— Угу, — снова коротко ответила я.

Мы долго молчали, наблюдая, как в городе постепенно гаснут огни, а на небе разгораются всё более яркие звёзды. Тишина окутала нас, словно мягкое покрывало, и в этом безмолвии время будто остановилось.

Наконец Ван Мин нарушил молчание:

— Я сделаю всё возможное, чтобы ты не вышла замуж за кронпринца и не стала наложницей старого императора.

Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня с такой решимостью и теплотой, что сердце сжалось от смешанного чувства страха и надежды. В его глазах читалась непоколебимая уверенность — он говорил всерьёз.

И в этот миг наши губы снова слились в поцелуе. Нежном, но в то же время полном невысказанных обещаний и невыплаканных слёз. Поцелуй, в котором смешались и страх перед будущим, и отчаянная жажда быть вместе вопреки всему.

Глава 29 «Счастье»

- Вестей из столицы не поступало — даже после того, как туда отправили срочное сообщение: принцессу взяли в заложники, мирные переговоры между двумя государствами сорваны, а сама принцесса находится при смерти. Столица не прислала ни строчки.

Ван Мин стоял у высокого окна своего кабинета, скрестив руки за спиной. Взгляд его скользил по хмурому горизонту, где тёмные тучи нависали над пограничными холмами.

— Видимо, им глубоко плевать на то, что происходит на границе, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — И им всё равно на принцессу — будущую жену принца.

В голосе генерала звучала странная смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, отсутствие реакции столицы развязывало ему руки; с другой — бросало в пропасть неизвестности.

За его спиной почти бесшумно стоял помощник — Гуо Чэнъи. Молодой, собранный, с острым взглядом и привычкой слушать больше, чем говорить. Он слегка склонил голову, прежде чем ответить:

— Я думаю, вести будут, генерал. Просто чуть позже.

Ван Мин медленно обернулся.

— Что вы планируете делать? — спросил Гуо Чэнъи, выдерживая взгляд командира.

— Пока — ждать, — ответил Ван Мин. — Но не бездействовать. Что по поводу степняков? Они согласны нам помочь?

Гуо Чэнъи едва заметно улыбнулся — той сдержанной улыбкой, за которой скрывалась гордость за хорошо выполненную работу. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, тщательно запечатанный восковой печатью с изображением волчьей головы.

— Вот их ответ, генерал.

Ван Мин принял письмо, сломал печать и развернул свёрток. Глаза его быстро скользили по строкам — сперва настороженно, затем с нарастающим удовлетворением. На последних словах он не сдержал короткого смешка.

— Отлично! Всё складывается даже куда лучше, чем я планировал.

Он отложил письмо, достал чистый пергамент и, разложив его на столе, взял кисть. Движения были точными, выверенными — каждый штрих имел значение. Через несколько минут письмо было готово.

— Доставь это немедленно, — сказал Ван Мин, протягивая пергамент Гуо Чэнъи. — И передай, чтобы начали готовиться. Время не ждёт.

Гуо Чэнъи принял письмо, коротко кивнул и сделал шаг назад.

— Будет исполнено, генерал.

Он учтиво поклонился и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Ван Мин остался один. Он снова подошёл к окну, но теперь в его осанке появилась новая твёрдость. Где‑то там, за тучами, уже зрела буря — и он был готов встретить её лицом к лицу.

…

После той незабываемой ночи Ван Мин всё чаще приходил ко мне. Забирая из лечебницы, мы отправлялись гулять — всё чаще пешком и без сопровождения. Он запрещал мне брать с собой блокнот и карандаш. Порой мне было проще молчать рядом с ним, отвечая лишь жестами или мимикой.

— Почему ты опять молчишь, Минь? Здесь только ты и я — тебя никто не услышит.

Я машинально пожала плечами. Мне всё ещё было неловко слышать собственный голос — он казался абсолютно чужим. Я старалась говорить, но очень тихо, почти шёпотом, боясь сказать что‑то не так.

Ван Мин остановился и строго посмотрел на меня, сложив руки на груди.

— Я никуда не пойду, если ты будешь продолжать играть со мной в молчанку! — строго заявил он.

В этот момент мне искренне захотелось засмеяться: он был похож на маленького капризного ребёнка. «Ох, Ванечка! Ты такой замечательный!» — подумала я, кинулась к нему, обняла, приподнялась на цыпочки и тихонько прошептала:

— Ты ничего не спросил, на что я могла бы дать тебе ответ.

Он вздрогнул — по его шее прокатились мурашки. Обхватив меня руками, он прижал к себе и страстно прикоснулся губами.

— Постой! Прекрати! А если увидят? — прошептала я, оторвавшись от него и посмотрев в глаза.

— Я не виноват — это твои слова сводят меня с ума. Ты их так нежно шепчешь, что я просто не могу удержаться, — сказал он тоже шёпотом, почти касаясь моих губ.

Я отвернулась, не дав ему снова поцеловать меня. Пыл Ван Мина немного смущал. Я и сама еле сдерживалась: его прикосновения будоражили кровь. Мне уже хотелось отдаться ему полностью и без остатка.

Я понимала, что лучше держать себя в узде и не поддаваться этим порывам. Ван Мин чувствовал это и всякий раз отступал, когда я его останавливала.

И сейчас он расцепил объятия, поправился и прикоснулся к моему лицу.

— Ты так выросла, Минь‑Минь. Уже не та заплаканная девчонка, которую я встретил много лет назад.

Я фыркнула и оттолкнула его руку от своего лица.

— Зато вы не изменились, — сказала я и пошла дальше по дороге.

— Как давно мы снова стали на «вы»? — не умолкал Ван Мин. — Я тебя как‑то обидел?

— Нет. Просто до сих пор помню, как один высокомерный наставник год не отвечал на мои письма — даже после моего признания. Видимо, потому что в его памяти была та самая заплаканная девочка.

Ван Мин тяжело вздохнул и последовал за мной.

— У тебя очень острый язык. Об него можно порезаться, ты знала?

— Угу, — коротко ответила я, не сбавляя шага.

— Я уже просил прощения за это, — продолжал Ван Мин.

— Угу, — я старалась не реагировать и продолжала идти.

— Минь! Ты серьёзно не понимаешь, почему я не мог отвечать на них?

— Нет, не понимаю! — искренне отозвалась я.

— Как бы это выглядело со стороны? Наставник, которого, можно сказать, сослали на границу, пишет своей ученице — после того, что между нами было. Зная, кому ты отдана… Думаешь, я не знал, кто ты, Фа Ли Минь? Думаешь, до принца или до императора не дошли бы те самые письма? И что потом? Что было бы с тобой, со мной?

Я остановилась и взглянула на Ван Мина. «Вы всё знали, кто я такая! А я этого не знала. И даже подумать не могла, что это может обернуться чем‑то ужасным!» — пронеслось у меня в голове.

Я снова промолчала и опустила взгляд.

— Пойми, мне нужно было оттолкнуть тебя именно в тот момент, чтобы не стало хуже. Чтобы ты перестала ощущать те чувства, которые могли погубить тебя. Я должен был стать мерзавцем в твоих глазах, чтобы ты смогла меня отпустить.

— Тогда почему сейчас ты не отталкиваешь меня? Почему сейчас остаёшься со мной?! — сказала я, и на глазах предательски заблестели слёзы.

— Сейчас? — Ван Мин замялся, будто я спросила что‑то, о чём ему не хотелось говорить. — Я понял, что не хочу отпускать тебя. Ты важна мне, понимаешь?

Он смотрел на меня так пристально, будто пытался заглянуть в самую душу. Мои слёзы продолжали литься, щёки становились совсем мокрыми. Он погладил меня по щекам ладонями.

— Минь, перестань. Я не могу смотреть на твои слёзы. Прошу, не плачь! — заговорил он; голос его был таким нежным и сладким.

Он снова обнял меня — так, что я почти растворилась в его нежности.

Мы почти дошли до города. Этот день стал очередным незабываемым днём, проведённым с Ван Мином. Казалось, эти светлые дни моей жизни никогда не закончатся.

Я наконец могла говорить с ним, могла позволить себе высказать всё — и он принимал меня. Я видела его улыбку, его сияющие глаза, и больше ничто на свете не было важным. Быть с ним — это всё, чего я могла желать. И это желание исполнилось, хотя ещё совсем недавно оно казалось несбыточным и недосягаемым.

А теперь оно так близко, что дыхание сбивается, а на душе так тепло… Это неописуемое ощущение блаженства.

— Минь! — вдруг раздался голос Ван Мина, и меня вырвало из иллюзорного мысленного потока.

Я обернулась, не заметив, что, задумавшись, отстала от Ван Мина, а он продолжил идти. Когда я обернулась, его улыбка стала шире — он подходил ближе.

Пусть его шаг был неторопливым, но каждое движение заставляло сердце трепетать, как будто в первый раз.

Он подошёл ко мне и взял за руки.

— Минь, куда ты убежала? — произнёс он.

И тут же я ощутила в ладонях нечто: он аккуратно вложил что‑то мне в руки, крепко обхватил их своими ладонями и слегка притянул меня к себе. Мои ладони почти оказались у его лица. Он нежно поцеловал меня и наконец отпустил.

Я раскрыла ладони — и на них оказался нефритовый браслет. В изумлении я взглянула на Ван Мина.

— Минь… — его голос дрогнул, что было совсем не похоже на него.

Я видела, как он наливается румянцем. Сделав глубокий вздох, он произнёс:

— Как горный хрусталь отражает свет луны, так нефрит хранит отблеск души. Как сосна не сгибается под ветром, так и мои чувства неизменны. Прими этот браслет — он будет напоминать тебе: даже в разлуке я мысленно рядом.

Он взял браслет. Его некогда крепкие руки слегка дрогнули. Аккуратно обхватив мою руку, он бережно надел браслет на моё запястье.

В этот момент я не смогла скрыть своего волнения. Меня переполняли чувства, слёзы навернулись на глаза. Я не знала, что сказать и чем ответить — ведь, наверное, на нас смотрят десятки глаз. Я не могла кинуться ему на шею и крепко расцеловать. Лишь беззвучно прошептала:

— Спасибо за то, что ты есть.

Он вздохнул с облегчением, но всё ещё улыбался.

— Ты же завтра придёшь ко мне?

Я вопросительно взглянула на Ван Мина, не понимая, к чему он ведёт.

— В крепость. Хочу провести с тобой ещё больше времени. Я попрошу У Чуяна — он встретит и проведёт тебя. Ты же придёшь? — с надеждой спросил он.

Действительно, сейчас он не был похож на того человека, которого я знала: не на гордого и возвышенного наставника, не на строгого и хладнокровного генерала. Сейчас он был робким, совсем как влюблённый мальчишка.

Его голос с лёгким надрывом, этот незаметный трепет, наивность в выражении лица, украшенного лёгким румянцем… Эти глаза, наполненные светом. Весь его вид — слова и действия — просто не позволял мне отказать ему.

Я кивнула. Не в силах сдержать улыбку, я расцвела рядом с ним, не в силах оторваться от его взгляда. Казалось, мир вокруг исчез: были только я и он, а всё остальное стало неважным и несущественным.

…

У Чуян действительно приехал на следующий день. Он встретил меня с неизменным воодушевлением.

— Как дела? — спросил он. — Готова ехать?

Я кивнула и с лёгкостью вскочила на коня. Вот я снова еду в крепость — но уже не боясь, что там может случиться что‑то плохое. Я знала: там меня ждёт Ван Мин. Меня переполняли чувства. Казалось, эта влюблённая феерия никогда не закончится. С замиранием сердца я ждала встречи с ним.

И сейчас я испытывала это — и, потеряв бдительность, почти заговорила с У Чуяном. Но вовремя одернула себя: «Нельзя! Нельзя говорить с ним. Только Ван Мин знает, что я заговорила. Если узнает кто‑то ещё, это ничем хорошим не закончится».

— Минь, всё в порядке? — начал У Чуян. Он заметил растерянность на моём лице. — Мне показалось, или ты хотела заговорить со мной? — раз улыбавшись, сказал он и следом продолжил: — Если есть что сказать — говори, я с удовольствием выслушаю. Хотя… я могу сразу сказать: я знаю, что вы с генералом тайно встречаетесь. Поэтому мне объяснять не стоит. Ведь ты его любишь — и я счастлив за вас.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить его слова, а потом твёрдо добавил:

— Я понимаю, что это может быть опасным. Но если надо, я буду защищать вас — и, конечно, никому не раскрою ваш секрет! Только ради того, как сейчас сияют твои глаза, я готов на всё на свете! И унесу ваш секрет с собой в могилу. — Он гордо выпрямился, ударил кулаком в грудь, будто произнося клятву.

Затем его осанка слегка сутулилась, и он замялся:

— А, да… Ещё мне пришлось всё же рассказать генералу про твой план с побегом. Ну, в общем… — Он смущённо потупил взгляд. — Он сказал, что если ещё раз мы попытаемся сделать что‑то подобное, он лично казнит меня. И… он сам придумает способ, как вырвать тебя из брачного договора с принцем. Поэтому, пожалуйста, Минь, не обижайся. Я вынужден тебе отказать, но я верну тебе деньги — все до последнего, что ты мне давала.

Я улыбнулась и похлопала друга по плечу. Махнув рукой, я дала понять, что уже и забыла об этом плане. А деньги, украшения и золото мне сейчас были совсем не нужны.

Мы добрались до главных врат крепости. У Чуян провёл меня внутрь и довёл прямо до кабинета генерала. Остановившись у двери, он вытянулся, поправив доспехи, и постучал. Не дождавшись ответа, открыл дверь и замер:

— О, генерал ещё не пришёл! — сказал он. — Ну ладно, проходи, Минь.

Его тон был таким непринуждённым, будто это не кабинет генерала, а его собственный. Жестом пригласив меня войти, он последовал за мной.

— Можешь сесть сюда, — предложил У Чуян.

Я подошла ближе. В центре кабинета располагался огромный деревянный стол, вокруг — несколько стульев. На столе лежали бумаги и книги, сложенные в стопки, а также принадлежности для письма. Всё это напомнило мне стол Ван Мина в классе. Расположение предметов было идентичным: слева — стопки книг, справа — камень и кисти, чуть поодаль — свитки.

Обычно учителя расставляли свои вещи по‑разному, исходя из личных предпочтений. Но никто не организовывал пространство так, как Ван Мин. В его расстановке чувствовался чёткий порядок: каждая деталь лежала будто по линейке. Казалось, он мог взять любую вещь с стола даже с закрытыми глазами.

Я прошла и села на стул. У Чуян расположился напротив. Я принялась разглядывать полки за его спиной — там тоже царил строгий порядок.

Поскольку мой друг не умел сидеть в полной тишине, он заговорил. Но его слова заставили меня вздрогнуть: «Ты что, блин, мой стих читаешь? Ты когда его успел наизусть выучить?» Однако взгляд У Чуяна не коснулся меня — он словно смотрел вдаль. Я невольно подумала, что он сошёл с ума.

— Прикольно! — воскликнул У Чуян. — Ты села именно сюда, и теперь композиция наполнилась! Ты это специально сделала? — добавил он, широко ухмыляясь.

Я вздрогнула и обернулась. На другой стене висели две картины: на одной был написан стих, на второй — изображение девушки, стоящей вполоборота, будто освещённой лунным светом. На заднем фоне гордо возвышались горы.

«Откуда у него мой стих?! — пронеслось у меня в голове. — Я ведь никогда его ему не посылала!»

Я вскочила на ноги и подошла ближе к картине. Глаза буквально впились в строки — и тут же сердце пропустило удар.

«Твою мать! Это же мой почерк! Это мой победный стих! Но как? Как он оказался у Ван Мина?!»

Мысли вихрем кружились в голове, но ни одна не складывалась в логичный ответ. Я застыла, переводя взгляд с картины на стих и обратно, будто надеясь найти разгадку в самих строках.

В этот момент дверь кабинета распахнулась. Я резко обернулась. На пороге стоял Ван Мин. Его лицо поначалу казалось суровым, но в ту же секунду, как наши взгляды встретились, черты смягчились, а в глазах вспыхнул тёплый свет, полный безмерного счастья.

— Генерал, я выполнил ваше поручение, — отчеканил У Чуян, вскочив на ноги и почтительно поклонившись.

— Можешь идти, — бросил Ван Мин, даже не глядя в сторону помощника.

У Чуян быстро выскользнул за дверь, на прощание махнув мне рукой.

— Откуда?.. — прошептала я, указывая на картину. — Почему мой стих у тебя?

Ван Мин подошёл вплотную, обхватил мою талию руками и, слегка повернув голову, взглянул на картины, висящие на стене.

— Учитель сказал, что это стих победителя конкурса, и он посвящён мне, — спокойно объяснил он. — Меня он вдохновил. Я нарисовал картину, а потом подумал: будет красиво повесить их здесь вместе. Скажи, разве не смотрится гармонично?

«Ох, ну это уже звучит слишком надменно и слащаво! — мысленно фыркнула я, и бровь сама собой вопросительно поползла вверх. — Ты что, заигрываешь? Или нарываешься на комплимент?»

— Я что‑то сказал не так? Почему ты так смотришь на меня? — спросил Ван Мин, заметив мой скептический взгляд.

Не дожидаясь ответа, он обнял меня ещё крепче, почти прижав к себе. В этом объятии было столько тепла и нежности, что все мои сомнения и вопросы на миг растворились. Я почувствовала, как напряжение покидает тело, а на душе становится легко и радостно.

— Ты всегда умеешь удивить, — тихо произнесла я, наконец расслабившись в его руках.

Глава 30 « План»

Ван Мин стал наведываться ко мне всё чаще. Мы проводили время вместе — гуляли по луговым тропам, сидели у ручья, пока на границе сохранялось затишье. Я почти не разговаривала: слова будто застряли где‑то в горле. Отвечала лишь жестами, улыбкой, взглядом. Он не настаивал, только мягко просил:

— Просто скажи что‑нибудь. Хоть шёпотом. Мне важно слышать твой голос.

В эти мгновения я чувствовала, как тает ледяная корка вокруг сердца. Рядом с ним пропадали приступы, отступала тяжесть в груди. Казалось, воздух становился прозрачнее, а мир — ярче.

Тот день

Я направлялась в крепость с корзиной свежих трав для лекаря. Свернула и вдруг поняла, что заблудилась. Узкие проходы между казармами петляли, словно лабиринты. За поворотом донеслись голоса. Я замерла в тени арки.

— Гляньте‑ка, принцесса опять здесь крутится, — фыркнул один из солдат, гремя кружкой.

— Да уж, с тех пор как генерал её из засады вытащил, так и ходит сюда, как на службу, — подхватил второй, хрустя сухарём.

— Видали, как она светится, когда его видит? Глаза — как звёзды, — в голосе третьего прозвучала нескрываемая насмешка.

Я невольно сжала корзину. Светится? Как звезда? Эти слова царапнули изнутри.

— Болваны, — перебил их низкий, властный голос. — Всё это — план. Чистый расчёт.

— Какой ещё план? — недоумённо переспросил первый.

— Ты что, совсем бестолковый? — собеседник вздохнул, словно объяснял ребёнку. — Принцесса молчит. Генерал хочет заставить её заговорить. Выслужиться перед императором. Думает: как только она произнесёт первое слово — он повезёт её ко двору. Получит награду, а его переведут обратно в столицу. Всё с главным лекарем обстряпали: и как её разговорить, и как подать это как чудо…

Мир будто накренился. В ушах зазвенело. Корзина выскользнула из рук — грохот рассыпавшихся трав разорвал тишину.

Головы солдат резко повернулись в мою сторону.

— План?! — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Они замерли, словно статуи. Я шагнула вперёд, схватила за рукав того, кто говорил о «расчёте». Его лицо побелело.

— Пойдём. Проводишь меня к генералу. Сейчас.

Ноги будто горели, но я шла, сжимая его рукав до боли. В голове стучало: «Расчёт… чудо… награда…»

У дверей кабинета генерала я остановилась. Солдат дрожал, но не сопротивлялся. Я выхватила кинжал — лезвие блеснуло в полумраке коридора. Прижала его к горлу помощника.

— Ещё раз. — Мой голос дрожал, но звучал как лезвие. — Это правда? Всё, что ты сказал — правда?

Он сглотнул, глаза расширились от ужаса.

— П‑послушайте, я… я просто передавал слухи…

— Правда?! — кинжал дрогнул, оставив тонкую царапину на коже.

Тишина. Только стук моего сердца, громкий, как барабан.

— Д‑да, — прошептал он, закрывая глаза. — Это… это правда

Помощник генерала вдруг замялся, забормотал, не поднимая глаз:

— Простите, госпожа… Вы не должны были это слышать… Это всё… недоразумение…

Его голос дрожал, пальцы нервно теребили край рубашки. Я шагнула ближе, и он невольно отступил — в моих глазах он явно прочёл нечто такое, отчего побледнел ещё сильнее.

— Значит, план? — произнесла я тихо, но каждое слово звучало как удар клинка. — Да?

Он попытался что‑то пролепетать, но я не дала ему времени на оправдания. Резким движением толкнула его вперёд:

— Веди.

Он побрёл, едва переставляя ноги, словно каждый шаг давался ему через силу. Я следовала за ним, сжимая в руке кинжал — его холодное лезвие отбрасывало бледные блики в полумраке коридора.

У дверей кабинета генерала я остановилась лишь на миг. Затем — резкий рывок, дверь распахнулась с грохотом, и я втолкнула помощника внутрь.

— Что случилось?! — Ван Мин вскочил из‑за стола так резко, что стул с грохотом опрокинулся.

Его взгляд метнулся от меня к помощнику, затем снова ко мне — к кинжалу в моей руке, к моему лицу, искажённому болью и гневом.

Моё сердце билось так бешено, что, казалось, вот‑вот разорвёт грудь. Голос, когда я заговорила, звучал странно — глухо, но с ледяной чёткостью:

— Ты у него спроси, что случилось.

Слезы жгли глаза, но я не позволила им пролиться.

— Значит, план… — каждое слово давалось с трудом, словно я разрывала собственную душу на части. — Значит, всё это… не по‑настоящему? Всё ради того, чтобы, как ты говорил, «угодить императору»? Надеюсь, ты собой доволен!

Голос дрогнул, но я продолжила, выплёскивая всю боль, всю обиду, что копилась во мне:

— Я открылась тебе… Доверилась… А ты так со мной поступил. Ненавижу!

Резкий хлопок двери — и я выскочила в коридор, оставив за собой тишину, разорванную лишь эхом моих слов.

За спиной раздался яростный шёпот Ван Мина — тихий, но от этого ещё более пугающий:

— С тобой я потом разберусь!

Я не стала смотреть, что происходит дальше. Бежала, не разбирая дороги, слёзы застилали глаза, превращая коридор в размытое пятно света и теней. Каждый шаг отдавался болью в груди, но я мчалась вперёд, словно за мной гнались все демоны этого мира.

Всё, во что я верила, рассыпалось в прах.

Он кинулся за мной — я слышала тяжёлые шаги за спиной, но не смела обернуться. Слёзы застилали глаза, превращая коридор в размытое пятно света и теней. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровные камни пола, но страх гнал вперёд.

Внезапно — удар. Я врезалась в чью‑то твёрдую грудь.

— Минь, что случилось?! — голос У Чуяна прозвучал как гром среди ясного неба.

Он схватил меня за плечи, пытаясь удержать. Его пальцы впились в ткань платья, но я рванулась прочь, выкрикнув сквозь слёзы:

— Ван Мин! Останови его!

У Чуян замер. Его глаза широко раскрылись — впервые он слышал мой голос. На мгновение в его взгляде мелькнуло изумление, но тут же сменилось железной решимостью.

— Беги. Я его задержу.

Его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

Я не стала ждать. Рванулась вперёд, слыша за спиной шум — У Чуян шагнул навстречу Ван Мину.

— Стой! — голос генерала прогремел по коридору.

Но У Чуян уже схватил его за руку, резко оттолкнул. Движение было настолько неожиданным, что Ван Мин на миг потерял равновесие.

— Не смей её догонять! — в голосе У Чуяна звучала такая ярость, что даже генерал замер.

Это было немыслимо. Простой офицер осмелился встать на пути самого генерала — человека, чьё слово решало судьбы. Но У Чуян не отступал. В его глазах пылала такая решимость, что Ван Мин, казалось, на мгновение растерялся.

А я бежала дальше. Коридор петлял, повороты сменялись лестницами, но я знала: нужно добраться до конюшен. Там — спасение.

За спиной раздались звуки борьбы — глухие удары, скрип сапог по камню. Я не смела оглянуться. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но страх гнал вперёд.

Наконец — выход. Резкий порыв ветра ударил в лицо, когда я выскочила во двор. Перед глазами — ряды коней, их спокойное дыхание, запах сена и кожи.

Я метнулась к ближайшему коню, дрожащими руками схватила поводья. Но не стала седлать — времени не было. Вместо этого схватила нож, который всё ещё сжимала в руке, и одним резким движением перерезала все поводья.

Кони всхрапнули, задвигались, но я уже мчалась дальше — к воротам.

За спиной — яростный крик Ван Мина. Он вырвался. Я чувствовала его гнев, как физическое давление, но не останавливалась.

Когда я наконец достигла ворот, силы почти иссякли. Но впереди — свобода. Я рванула на себя тяжёлую створку и выскочила наружу, в сумрак наступающего вечера.

Ветер ударил в лицо, развевая волосы. Где‑то позади ещё слышались крики, но они становились всё тише.

Я была уже у больничной арки — резко натянула поводья, заставляя коня остановиться. Сердце замерло: передо мной плотной стеной стояли солдаты. Императорская гвардия — это было ясно по их безупречной форме с золотыми вставками и строгим, выверенным строю.

«Вот так поворот… — пронеслось в голове. — С чего вдруг они здесь? Столько времени их не было видно, а теперь столько… Что‑то случилось? Или это из‑за меня?»

Я замерла в седле, не решаясь спуститься. Руки вцепились в луку седла, пальцы побелели от напряжения. В висках стучало: «Что делать? Куда бежать?»

— Миньэр! — вдруг раздался взволнованный голос матери.

От неожиданности я вздрогнула так сильно, что конь под мной нервно переступил с ноги на ногу. Часть гвардейцев расступилась, и из‑за их спин выбежала мать — её лицо было бледным, глаза широко раскрыты от тревоги. За ней, неспешно и с привычной невозмутимостью, вышел отец. Его осанка, как всегда, была безупречной, взгляд — холодным и сдержанным.

Я медленно спустилась с коня. Не успела сделать и шага, как мать бросилась ко мне и стиснула в объятиях так крепко, что на мгновение перехватило дыхание.

— Доченька, это опасно! Ты почему на коне? Что случилось? — её голос дрожал, пальцы судорожно ощупывали мои плечи, словно проверяя, цела ли я.

— Матушка… прошу, не переживайте… — я запнулась, растерянно глядя в её встревоженные глаза. Мысли метались, как птицы в клетке: «За мной гонятся…», «Я его боюсь…», «Мне страшно…» Но ни одну из этих фраз я не смогла произнести вслух. Слова застряли в горле, а вместо них из груди вырвался лишь беспомощный всхлип.

В этот момент даже отец потерял привычную выдержку. Он шагнул ближе, и я впервые увидела в его глазах не холодную сдержанность, а искреннюю тревогу.

— Маньэр… — его голос дрогнул, — ты… заговорила!

И тут меня прорвало. Всё, что копилось внутри — боль, обида, отчаяние — вырвалось наружу.

— Я хочу домой! — закричала я, уже не сдерживая слёз. — Заберите меня! Я не хочу больше никого видеть! Заберите меня!

Голос срывался, слова тонули в рыданиях, но мне было уже всё равно. Я просто хотела укрыться, спрятаться, забыть обо всём, что произошло.

Отец, не говоря ни слова, обнял меня за плечи. Его рука, обычно такая твёрдая и уверенная, сейчас дрожала. Он повёл меня к лечебнице, а мать, не отпуская моей руки, шла рядом, беспрестанно шептала:

— Всё хорошо, доченька, всё будет хорошо…

Ван Мин уже приближался к лечебнице — его лицо было искажено гневом и тревогой. Но у самых дверей его ждал новый удар судьбы.

На крыльце стояли первый министр и его супруга — они обнимали свою дочь, их лица светились от счастья. Вокруг них — императорская гвардия, неподвижная и грозная.

Когда Ван Мин попытался пройти, стража мгновенно окружила его. Щиты сомкнулись, копья преградили путь.

— Генерал, вам нельзя туда, — холодно произнёс капитан гвардии.

Ван Мин замер, сжимая кулаки. Его взгляд метался между гвардейцами и входа лечебницы, за которой скрылась Маньэр. Он сделал шаг вперёд — стража сдвинулась, не позволяя приблизиться. Ещё шаг — копья поднялись выше.

Он остановился. Плечи опустились. Впервые за долгие годы в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на отчаяние.

А за входом лечебницы Маньэр, прижавшись к матери, наконец позволила себе расслабиться.

Ему так и не разрешили увидеться со мной.

Я молчала — о многом молчала. Но родители… Они были настолько охвачены радостью оттого, что я заговорила, что даже не стали допытываться о причинах моей тревоги. Без лишних вопросов приказали собирать мои вещи. Тем же вечером я отправилась домой.

В дороге я всё думала. Мысли крутились, рвали душу на части.

«Не могла возникнуть любовь там, где её не было… — твердила я себе. — Я была окрылённой чувствами девчонкой, а он… Он просто воспользовался этим. Чтобы разговорить. Чтобы выполнить свой план».

Перед глазами вставали картины: переглядывания Ван Мина с главным лекарем, его нарочито нежные слова, внезапные отступления, будто он то притягивал, то отталкивал меня. Всё это теперь виделось как тщательно выстроенная игра. Манипуляция.

А У Чуян… Он тоже оказался втянут в эту паутину. От этой мысли становилось ещё горче. Как жестоко!

Я не попрощалась ни с Ван Мином, ни с главным лекарем. Когда последний попытался заговорить со мной — я просто закрыла перед ним дверь. В последних лучах заката я достала лист бумаги, дрожащими пальцами вывела:

«Не переживай, Ван Мин. Я расскажу императору о твоих „заслугах“».

Оставила записку в своих покоях. Знала — он найдёт. Прочтёт. И поймёт.

Не смотрела в их сторону, даже когда повозка тронулася и город начал растворяться в дымке позади.

Экипаж катился по пыльной дороге, а я всё смотрела назад, пока башни крепости не скрылись за горизонтом. В груди было пусто. Ни слёз, ни гнева — только ледяная тишина.

Всё, что здесь было, оказалось ненастоящим.

Игра.

И я из неё вышла.

…

Ван Мин вошёл в опустевшие покои. Тишина здесь казалась почти осязаемой — словно воздух ещё хранил отголоски её шагов, её дыхания. Он медленно огляделся, и взгляд упал на лист бумаги, лежавший на столике у окна.

Он взял его. Буквы прыгали перед глазами, но смысл вонзился в сердце, как лезвие:

«Не переживай, Ван Мин. Я расскажу императору о твоих „заслугах“».

Рука дрогнула. Бумага чуть не выпала. Он перечитал снова — будто надеялся, что слова изменятся, растворятся, окажутся не теми. Но они оставались на месте, холодные, беспощадные.

— Нет… — прошептал он, сжимая лист так, что края захрустели. — Нет, это не то… Она не поняла…

В дверь робко постучали. На пороге замер его помощник — бледный, с опущенными глазами.

— Господин… я…

Ван Мин резко обернулся. В его взгляде — не гнев, а что‑то глубже, страшнее: боль, смешанная с отчаянием.

— Ты… — голос звучал глухо, почти безжизненно. — Ты всё рассказал. Всё. Из‑за твоего длинного языка…

Помощник вздрогнул, попытался что‑то сказать, но генерал шагнул к нему, и в этом движении не было угрозы — была только мука.

— Ты не понимаешь… — Ван Мин сжал кулаки, голос сорвался. — Ты не понимаешь, что натворил. Она всё перевернула. Думает, что я… что я манипулировал ею.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену.

— Я не хотел. Ни капли лжи. Ни единого слова. Всё, что я делал… всё, что говорил… — он замолчал, словно слова вдруг стали слишком тяжёлыми, чтобы их произносить.

Помощник робко поднял глаза:

— Господин, я думал… я думал, это просто план, чтобы помочь ей…

— Помочь?! — Ван Мин резко развернулся. В его голосе прозвучала горечь. — Ты помог разрушить всё. Ты не видишь? Она открылась мне. Впервые за столько времени она заговорила. И не из‑за плана. Не из‑за приказов. А потому что… потому что поверила.

Он снова посмотрел на записку, словно надеялся найти в ней скрытый смысл, оправдание, спасение. Но буквы оставались теми же — холодными, обвинительными.

— Она думает, что я использовал её. А я… — он запнулся, голос дрогнул. — Я любил её. По‑настоящему.

Тишина. Только стук его сердца — громкий, неровный.

— Уйди, — наконец произнёс он, не глядя на помощника. — Просто уйди.

Когда дверь за тем закрылась, Ван Мин опустился на стул. Записка всё ещё была в руке. Он медленно разжал пальцы, и лист плавно опустился на пол.

За окном догорал закат, окрашивая стены в багровые тона. Где‑то далеко, за горизонтом, уезжал экипаж. А он оставался здесь — с болью, с непоправимостью случившегося, с любовью, которую не успели услышать.

«Я любил…» — повторил он беззвучно.

И это было правдой.

Хоть мирные переговоры и сорвались — виной тому стало послание У Чуяна о похищении принцессы, — генерал Ван Мин и хан степняков всё же пришли к единогласному решению: у них один враг, и он находится в Запретном городе.

Хан степняков договорился с генералом о перевороте. Он пообещал помочь Ван Мину войском и разведкой. В ответ генерал согласился открыть ворота и позволить степнякам войти за пределы государства.

У Ван Мина были свои люди в столице — они вели тайную разведку. Однако его собственных сил не хватало для переворота. Теперь, позволяя степнякам скрытно перебрасывать отряды к столице, генерал рассчитывал собрать достаточно воинов, чтобы напасть на город, не привлекая внимания. Так он мог: избавиться от императора и его семьи; вернуть себе власть.

Изначально план Ван Мина строился вокруг Фа Ли Минь. Он намеревался: войти к ней в доверие; соблазнить; разговорить; отправить в столицу.

Генерал рассчитывал, что одурманенная влюблённостью к нему Фа Ли Минь без проблем поможет пробраться к императору. Но всё изменилось после её похищения.

Теперь Ван Мин не собирался отдавать Фа Ли Минь императору. Он твёрдо решил удержать её на границе — до тех пор, пока не наведёт порядок в столице и не уничтожит всех, кто: загубил жизнь ему и его матери; навредил Фа Ли Минь; лишил его власти.

В первую очередь генерал жаждал расправиться с императрицей — нынешней супругой императора. Именно она: убила мать Ван Мина; лишила его власти; сначала сослала в академию, а затем — на границу.

Ван Мин знал: Фа Ли Минь тоже стала неугодной для императрицы. Нападение на принцессу, когда она тайком зашла в крепость и оказалась за вратами, не было случайностью. Похищение спланировали люди императрицы.

Если бы Ван Мин не испытал чувств к своей бывшей ученице, он пустил бы её в столицу как пушечное мясо — снарядив лучшими воинами. Ему было бы всё равно, станет она будущей императрицей или наложницей. Её судьба была предрешена: если не от рук Ван Мина, то от происков императрицы.

Но теперь у генерала появились союзники — и изобретения У Чуяна, которые он наконец доработал. Это станет решающей точкой в пользу победы Ван Мина.

Глава 31 «Сдержанность»

Всю дорогу я будто плыла в густом, вязком тумане. Мысли метались, словно птицы в клетке: то вспыхивали яростным негодованием, то тонули в безнадёжном отчаянии, то взрывались гневом и отвращением. Мир вокруг казался нереальным — то ли дурной сон, то ли отравленное наваждение. Снова и снова накатывали приступы: грудь сжимало, воздух становился густым и неподатливым, а сознание плыло, размывая грани реальности.

«Что со мной?..» — мысленно шептала я, цепляясь за подлокотники экипажа.

В один из таких моментов матушка коснулась моей руки. Её голос прорвался сквозь пелену:

— Миньэр! Доченька, тебе плохо?

Я резко выпрямилась, натянула на лицо маску спокойствия:

— Нет, матушка, просто душно…

Это стало моей отговоркой — «душно», «усталость», «лёгкое головокружение». Я пряталась за этими словами, как за ветхой стеной.

В голове метались обрывки воспоминаний: «Как же там было в том видео?.. Столько лет прошло. Тогда я считала это ненужной информацией…»

Я начала считать — до десяти, медленно, выталкивая цифры сквозь сдавленное горло. Вдох — «один», выдох — «два»… Но пульсация в висках не утихала. Тогда я переключилась на языки: сначала китайский, потом русский, английский, немецкий. Слова, знакомые с детства, должны были стать якорями — но и они скользили, не цепляясь за реальность.

Когда и это не помогло, я стала называть предметы вокруг, добавляя цифры:

— Раз — дерево. Два — куст. Три — занавеска. Четыре — лошадь. Пять — солнце…

Монотонный ритм немного успокоил бешеный стук сердца. Образы снаружи — зелёные кроны, мелькающие телеги, далёкие крыши — постепенно обретали чёткость. Приступ отступил, оставив после себя липкую слабость и горечь во рту.

Но чем ближе становилась столица, тем чаще накатывали эти волны удушающей тревоги. Экипаж мерно покачивался, а в груди разрастался ледяной ком.

«Проклятье… — мысль ударила, как хлыст. — Я сбежала с границы, думая, что вырвалась. А теперь сама возвращаюсь в эту мышеловку — в город, где нет выхода. Где всё решено за меня».

Внутри всё сжалось.

«Какая же я глупая… Из‑за порывистых чувств бросилась в объятия того самого кошмара, от которого бежала. Зачем? Почему не подумала? Это же безумие…»

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Но отступать было некуда. Я сама поставила подпись под этой судьбой. Теперь всё предрешено: свадьба с принцем.

От одной этой мысли воздух снова стал густым, как смола. Грудь сдавило так, что казалось — ещё миг, и я задохнусь.

…

Запретный дворец. Приёмная императора.

Я снова здесь — на коленях перед владыкой Поднебесной. Единственное, что изменилось с прошлого раза, — в зале присутствовали императрица и принц. Воздух был пропитан тяжёлым ароматом благовоний, а приглушённый свет фонарей создавал зыбкие тени на мраморных плитах.

— Встаньте, — властно произнёс император.

Его голос раскатился по залу, словно удар гонга. Но на лице всё ещё играла та самая блаженная улыбка — она появилась, стоило нам с отцом переступить порог.

Я не смела поднять головы. Взгляд уткнулся в узор на ковре — переплетение драконов и облаков, будто насмешка над моим положением. Отец же выпрямился во весь рост, гордо вскинув голову. Его поза излучала уверенность, которой я не чувствовала и в помине.

— Ваше величество, как вы и приказывали, Фа Ли Минь вернулась из лечебницы полностью исцелившись, — отчеканил отец.

«Ага, полностью исцелившись! — пронеслось у меня в голове. — Только слегка умом тронулась, панические атаки поймала. А ещё, похоже, депрессия долбанула — даже плакать не могу! Великолепная, абсолютно здоровая невестка!»

— Действительно? — голос императора пронзил меня, будто ледяной клинок.

Я ощущала его взгляд, хотя упорно не поднимала глаз.

— Фа Ли Минь! — произнёс он, и в этом звуке я узнала ту самую интонацию — как в нашу последнюю встречу.

По спине невольно пробежал холодок, заставив волоски на руках встать дыбом.

— Приветствую вас, ваше величество, — выдавила я, снова склоняясь в поклоне.

Внутри всё сжалось. Сердце бешено стучало в висках, отдаваясь гулом в ушах. «Только не сейчас, только не приступ…»

Ладони взмокли, дыхание перехватило. Я судорожно начала перебирать предметы в уме: «Один — дракон на колонне, два — колонна, три — ступеньки…»

Мир на мгновение поплыл, но я удержалась. Медленно подняла голову, выпрямилась и наконец‑то смогла сделать глубокий вдох. Воздух наполнил лёгкие, словно живительная влага пересохшую землю.

Моё внимание привлекло резкое фырканье — полное пренебрежения и отвращения. Я перевела взгляд.

Императрица.

Сказать, что она прекрасно выглядела, — ничего не сказать. Её голову венчало бесчисленное множество золотых украшений, искрящихся в свете фонарей. Лицо — словно фарфоровая маска: безупречно белое, с тонкими, ярко‑алыми губами. Но глаза… В них читалось откровенное презрение.

Она была поистине красивой женщиной — холодной, безупречной, словно вырезанной из льда. «Понимаю её, — мелькнуло у меня. — С такими данными я бы тоже не желала никого видеть подле императора».

— Расскажите, что же случилось с вами? Как вы смогли побороть этот недуг? — наконец произнёс император, вырывая меня из размышлений.

Я оторвала взгляд от императрицы и встретилась глазами с владыкой. В его взгляде читалось любопытство — но не сочувствие, не участие. Лишь холодный интерес исследователя, разглядывающего редкий экземпляр.

Слова застряли в горле. Как ответить? Сказать правду — что исцеление было лишь видимостью, что внутри меня бушует буря, которую не скрыть за вежливыми фразами? Или повторить заученную ложь, которую отец уже преподнёс как истину?

Я сжала пальцы в складках платья, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Это помогло сосредоточиться.

Снова поклонившись, я произнесла:

— Ваше величество, это всё благодаря методике лечения лекаря Юй Бо. Немаловажную роль сыграл и генерал Ван Мин. Можно сказать, их совместная работа подарила мне речь.

Слова прозвучали ровно, без тени сомнения, но в груди всё сжалось. Я намеренно не смотрела на отца — знала, что он сейчас сверлит меня взглядом, пытаясь без слов передать своё предостережение.

Реакция присутствующих была мгновенной и красноречивой: лицо императора окаменело, брови сошлись на переносице; принц вжался в кресло, словно пытаясь слиться с резными узорами на спинке; императрица удивлённо приподняла брови, затем медленно перевела взгляд на супруга.

— Генерал Ван Мин? — переспросил император, и в его голосе зазвучали опасные нотки.

Отец незаметно дёрнул меня за рукав, но я не отреагировала.

— Да, ваше величество. Генерал Ван Мин. Они предположили, что если смогут вернуть те ощущения, которые я испытала при падении со скалы, это вернёт мне речь. И их план сработал.

Император стиснул подлокотники кресла. Его пальцы ритмично забарабанили по резному дереву, выдавая нарастающее напряжение. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом шёлковых одежд.

— И что же они такого сделали, что ты заговорила? — наконец произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота.

Я сглотнула, но голос остался ровным:

«Ну не скажу же я ему, что влюбилась и отдала сердце человеку, который меня обманул!»

— Он обманом вывел меня на поле боя, инсценировал похищение и пытался сбросить с утёса, — заключила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречий.

«Так я его спасаю или ещё больше закапываю? — пронеслось в голове. — Изначально я планировала этот диалог, и слова казались не такими глупыми, как сейчас…»

Со стороны это действительно выглядело так, будто я подписываю Ван Мину смертный приговор. Поспешно добавила:

— Но на самом деле это была всего лишь игра — проверка моих ощущений и реакций. Они не угрожали моей жизни. Методика, хоть и выглядела ужасной, всё же сработала — я смогла заговорить.

Гнев императора неожиданно схлынул. Он приподнял бровь и ухмыльнулся — и в этой ухмылке я уловила что‑то до боли знакомое, отчего по спине пробежал холодок.

— И как давно ты заговорила? — внезапно раздался голос императрицы.

Её слова были такими же холодными, как и выражение лица.

— Буквально в тот же день, когда я встретилась с родителями. Мои первые слова я произнесла с ними, — снова солгала я.

Не скажу же я, что заговорила гораздо раньше. Впрочем, в каком‑то смысле я не соврала: для всех окружающих я оставалась немой вплоть до встречи с семьёй.

Императрица коротко хмыкнула — похоже, мой ответ её удовлетворил.

— Ну раз так, — вновь заговорил император, — тогда можно поговорить о свадьбе!

Принц ещё сильнее заёрзал на своём месте. Он упорно избегал моего взгляда, но напряжение читалось в каждой черте: в сведённых плечах, в сжатых кулаках, в едва заметной дрожи пальцев. Воздух в зале словно сгустился, пропитавшись невысказанными мыслями и скрытыми страхами.

— Думаю, — начал император, и в его голосе прозвучала та холодная решимость, от которой по спине пробежал ледяной озноб, — нужно начать отбор невест на роль будущих наложниц. Пригласить их во дворец. Императрица, как вы считаете?

— Завтра же вышлю пригласительные, — мгновенно откликнулась она, не дрогнув ни единым мускулом на фарфоровом лице.

Её пальцы, украшенные кольцами с драгоценными камнями, легко скользнули по подлокотнику кресла — движение отточенное, безупречное, словно у куклы, созданной лучшими мастерами.

— Ли Минь, — император перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло нечто, отчего сердце сжалось, — завтра крон‑принц приедет к вам и заберёт вас из дома. Вы успеете подготовить всё необходимое к переезду?

Я замерла, слова застряли в горле. Время будто замедлилось — я видела, как шевелятся его губы, слышала эхо собственного пульса в ушах, но не могла произнести ни звука.

Тут заговорил отец — его голос прозвучал твёрдо, словно удар молота по наковальне:

— Да, ваше величество. Всё будет готово к завтрашнему дню.

«Завтра! Значит, всё случится завтра!» — мысль пронзила меня, как остриё клинка.

Это было похоже на приговор, высеченный в камне. На неизбежность, от которой не скрыться.

Мы вышли из приёмного зала. Тяжёлые створки дверей с глухим стуком сомкнулись за нашими спинами, отрезая нас от императорской семьи, от их холодных взглядов и безжалостных решений.

В коридоре царил полумрак — лишь редкие фонари бросали дрожащие блики на полированные стены. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца, но воздух казался густым, неподатливым.

— Миньэр, — окликнул меня отец, и я медленно повернулась к нему.

Его лицо, обычно такое уверенное, сейчас выдавало тревогу — морщины вокруг глаз стали глубже, а взгляд, устремлённый на меня, был полон не только строгости, но и… страха?

— Я надеюсь, что ты не посрамишь нашу честь, — произнёс он, и в этих словах я услышала не просто наставление — мольбу.

Внутри всё сжалось. Хотелось закричать: «Да что ещё я могу ответить?! Нет, папочка, я бы сбежала к чёрту из этого дворца?!»

Но вместо этого я выпрямилась, подняла подбородок и произнесла:

— Отец, я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие.

Мой голос звучал ровно, почти бесстрастно, но внутри бушевала буря. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю сочувствия, хоть тень понимания — но видела лишь отражение собственной обречённости.

Он кивнул, словно удовлетворённый моим ответом, и двинулся вперёд по коридору. Я шла следом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим эхом.

За окном догорал закат, окрашивая небо в багровые тона — словно предвестник грядущих событий.

Глава 32 «Вызов»

Праздничный паланкин уже стоял у ворот родительского дома — ярко‑красный, с золотыми узорами в виде фениксов и облаков. Его шёлковые занавески слегка колыхались от ветра, будто намекая: «Пора».

Мать стояла рядом, сжимая в руках расшитый платок. Глаза её были припухшими от слёз, но она держалась — даже слишком достойно. Я знала: стоит мне переступить порог, и она снова разрыдается. Какая же она эмоциональная… Но в этой мягкости была своя сила.

Отец, напротив, выглядел как всегда строго: прямая спина, сжатые губы, взгляд, не допускающий возражений. И всё же они — мать и отец — будто дополняли друг друга. Вместе они напоминали две половинки единого целого, словно созданные судьбой. Инь и ян.

Мы провели вместе не так много времени, но я успела заметить: их союз — это гармония противоположностей. И от этой картины в груди щемило.

В моём прежнем мире всё было иначе. Отец ушёл, когда я была совсем ребёнком. Как многие в 90‑е, он «вышел за хлебом» — и не вернулся. Мама взяла на себя две роли: и матери, и отца. Да, она была невыносимо опекающей, порой перекрывала мне воздух чрезмерной требовательностью. Но я всегда мечтала, чтобы рядом с ней оказался человек, который наполнил бы её жизнь любовью — так же, как эти двое, ставшие теперь моими родителями.

А Ван Мин…

Долгое время я верила, что мы — как они. Что мы дополняем друг друга. Помню те мгновения, когда нам было комфортно даже молчать. Когда я ещё не обрела речь, он был одним из немногих, кто понимал меня без слов. Принял такой, какая я есть.

Но горький привкус предательства исказил этот идеальный образ. Теперь я видела: тот Ван Мин — лишь иллюзия. А я… просто глупая, влюблённая дура. Мозг словно отключился, и я не заметила, как меня обводили вокруг пальца.

Один опрометчивый поступок следовал за другим — и вот я здесь.

Меня проводили к паланкину. Я уже взялась за край шёлковой занавески, как вдруг заметила: крон‑принц даже не соизволил спуститься с коня. Он сидел верхом, высокомерно глядя на меня, словно я — не невеста, а случайная прохожая.

«Надменный мудак!» — вспыхнуло в голове.

Я резко села в паланкин, задернула занавески и тихо выдохнула. Путь во дворец начался — но в сердце не было ни радости, ни трепета. Только тяжесть и горький вопрос: «Что ждёт меня дальше?»

Процессия тронулась с места. Лёгкие алые шторки паланкина затрепетали на ветру, словно пытаясь вырваться на свободу. Я подняла взгляд к небу — и сердце сжалось.

Оно было серым. Тяжёлые тучи окутали небосвод, будто грязная вата, разорванная на клочья. Они висели низко, поглощая свет, лишая мир красок. Даже алые занавески паланкина казались теперь выцветшими, лишёнными прежнего сияния.

Меня пробил озноб. Внутри всё оцепенело — там, в глубине души, тоже царила серая мгла, без единого проблеска солнечного света.

«Почему я не умерла на той границе?.. — пронеслось в голове. — Не хочу. Не хочу всего этого. Хочу проснуться — пусть это окажется сном!»

Я мысленно взмолилась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Почему этот мир так несправедлив? Почему со мной обращаются как с вещью — из одного ада в другой? Неужели все мои решения привели к этому? Или это и есть моя судьба в этом мире? Неужели я совсем не властна над собственной жизнью? Почему каждый раз я возвращаюсь туда, куда не хочу идти?..»

Путь, который должен был занять всего несколько улиц, растянулся в бесконечность. В тишине паланкина время словно застыло, и я успела мысленно попрощаться со всеми: с родителями, с учителями, с единственным другом…

У Чуян.

При мысли о нём внутри всё перевернулось. Я ясно представила его лицо — решительное, с горящими глазами, когда он встал против генерала. Из‑за меня. Его могли казнить за это. Его смерть лежала бы на моей совести.

«Не надо было его вмешивать… — с горечью подумала я. — Это всё из‑за меня».

А Ван Мин…

Раньше я верила, что он — человек чести. Что между нами было что‑то настоящее. Но теперь эти мысли казались наивной иллюзией. Он оказался расчётливым, холодным, умелым манипулятором. Как искусно он менял маски! Как легко врал в лицо, играя чувствами ради своей цели — вернуться в столицу, занять место при дворе.

Я стала пешкой в его многоходовой игре.

Боль пронзила грудь, словно острый клинок. Я уже не знала, кто хуже — он или крон‑принц. Но хотя бы последний не скрывал своего отвращения. Его чувства, пусть и неприятные, были искренними. Настоящими. Не поддельными.

Шторки паланкина снова колыхнулись, впуская прохладный воздух. Я закрыла глаза, пытаясь унять бурю внутри. Но где‑то на краю сознания билась одна мысль:

«Это ещё не конец».

Впереди величественно вырисовывался вход в Запретный город. Массивные створки ворот были распахнуты настежь, словно приглашая войти в мир роскоши и строгих правил. Наверное, любая другая девушка на моём месте ликовала бы: почёт для семьи, жизнь в достатке, близость к императорскому дому… Но мне всё это было чуждо. Зачем мне это?

Мы остановились у изящного павильона — именно здесь предстояло жить невестам будущего императора до церемонии. Павильон поражал утончённой красотой: изогнутые карнизы, украшенные позолотой, напоминали крылья феникса; резные деревянные панели демонстрировали сцены из древних легенд — мудрецы в горах, драконы над волнами, цветущие сады. У входа стояли вазы с благоухающими пионами и орхидеями, а вдоль галерей тянулись ширмы с вышивкой шёлком — пейзажи, птицы, облака.

Внутри царила атмосфера сдержанной роскоши. Полы из полированного дерева отражали свет фонарей, подвешенных на кованых крюках. В главном зале располагался низкий стол с инкрустацией, окружённый подушечками для сидения; на стенах висели свитки с каллиграфией, а в углу — бронзовая курильница, источавшая тонкий аромат сандала. Каждая деталь — от фарфоровых ваз до занавесей из парчи — говорила о высоком статусе и требовала безупречного вкуса от тех, кто здесь жил.

Занавески паланкина распахнулись. Я вышла, и тут же вокруг меня закружились служанки в униформе пастельных тонов. Меня представили строгой женщине средних лет — её звали Госпожа Ли Ваньин.

Она держалась прямо, словно стебель бамбука, а в её движениях читалась отточенная годами дисциплина. Взгляд — спокойный, но пронизывающий; голос — мягкий, однако в нём ощущалась железная воля. В ней было что‑то от моих школьных учителей: та же неумолимая требовательность, прикрытая вежливой улыбкой. Но за этой внешней безмятежностью таилась ледяная строгость — такая же, как у моего отца.

— Вы прибыли вовремя, — произнесла она без лишних приветствий. — Пока остальные невесты не собрались, мы начнём ваше обучение. Оно продлится неделю. По его завершении императрица отберёт лучшую из вас — будущую супругу крон‑принца, а также трёх наложниц.

Её слова звучали как удар гонга — чётко, безапелляционно.

— Первое и основное, что вы должны усвоить, — правила Запретного города. Запомните: всё, что происходит здесь, остаётся только здесь. Любая утечка информации может выдворить вас из дворца и уничтожить репутацию всего вашего рода.

Она сделала паузу, обводя взглядом меня с ног до головы

— Далее:

· Говорите кратко и по делу — только когда к вам обращаются члены императорской семьи.

· Приходите и уходите лишь по разрешению.

· Не покидайте пределы павильона без сопровождения.

· Находитесь только в отведённых вам помещениях — за их границы выходить запрещено.

· Во время трапез соблюдайте порядок: ешьте медленно, не поднимайте взгляд, не начинайте разговор первыми.

· В присутствии старших не скрещивайте ноги, не опирайтесь на колонны, не касайтесь руками лица.

· Если вам задают вопрос, отвечайте почтительно, но без излишней эмоциональности.

· Никогда не спорьте, не выражайте недовольство, не демонстрируйте слёзы или гнев.

· Ваши одежды должны быть чистыми, причёски — безупречными, манеры — сдержанными.

Госпожа Ли Ваньин говорила размеренно, но каждое её слово врезалось в сознание, как резец в камень.

— За эту неделю вы должны научиться вести себя на церемонии. Вы будете тренироваться в ходьбе (шаг не шире трёх цуней), поклонах (угол наклона — ровно 30 градусов), держании веера (положение пальцев строго по инструкции). Вы изучите порядок подачи чая, правила приветствия старших, порядок рассадки за столом.

Она остановилась, и в тишине прозвучало особенно грозно:

— До тех пор вы будете выполнять все мои требования и обучаться прилежно. Любое нарушение повлечёт наказание — от лишения привилегий до немедленного изгнания.

Я сжала пальцы в складках платья. Внутри всё сжалось. Для меня эти правила казались не просто ограничениями — они были стеной, отделяющей меня от прежней жизни. Оставаться отстранённой, не показывать чувств… Для кого‑то это, может, и естественно. Но мне было тяжело.

«Если так пойдёт и дальше, — мелькнуло в голове, — я и сама стану такой: безэмоциональной, сдержанной, как они».

Но где‑то глубоко, под слоем страха и принуждения, тлел слабый огонёк сопротивления.

«Ну, учиться — это я могу, — мысленно усмехнулась я. — Не думаю, что это будет сложно».

Слова госпожи Ли Ваньин не испугали и даже не удивили. В голове тут же промелькнули кадры из бесчисленных исторических дорам, которые я пересмотрела за последние годы. Все эти правила — о поклонах под углом в тридцать градусов, о сдержанных жестах, о молчании в присутствии старших — были мне знакомы. Я примерно представляла, как будет проходить обучение: бесконечные репетиции, монотонные указания, жёсткие рамки, в которые нужно втиснуть каждое движение.

«Да и, в принципе, мне… фиолетово, — продолжила я про себя, стараясь заглушить ноющую тревогу. — Справлюсь я или нет — какая разница? Буду делать, как скажут. Что тут сложного?»

Но даже в этой нарочитой беспечности сквозила натянутая струна — будто я уговаривала не столько себя, сколько невидимого собеседника. Взгляд скользнул по изысканной резьбе на стенах павильона, по шёлковым занавескам, по строгим лицам служанок. Всё вокруг кричало: «Здесь свои законы. Здесь ты — лишь деталь большого механизма».

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Да, я знала правила. Да, я могла их соблюдать. Но что-то внутри сопротивлялось — тихо, почти неслышно. Это было не страх и не протест, а скорее… тоска по свободе, по возможности просто быть, а не играть роль.

«Ладно, — твёрдо решила я. — Сначала — выжить. Потом — разобраться».

Глубокий вдох. Выдох. Я подняла голову, расправила плечи и снова посмотрела на госпожу Ли Ваньин. Её взгляд — холодный, оценивающий — будто прощупывал каждую мою мысль.

— Готовы приступить? — спросила она, не дождавшись моей реакции.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я готова.

Обучение началось незамедлительно. Госпожа Ли Ваньин не терпела промедлений.

Я старательно выполняла все её указания:

· отрабатывала поклоны — сначала перед зеркалом, затем перед наставницей, ловя малейшие замечания;

· училась ходить с книгой на голове, сохраняя идеальную осанку;

· осваивала искусство держать веер — каждый жест должен был выверен, каждое движение пальцев — осмысленно;

· запоминала порядок подачи чая, расположение приборов, правила приветствия старших.

Дни сливались в монотонный ритм повторений. Я ловила на себе взгляды служанок — сдержанные, оценивающие. Казалось, даже стены павильона наблюдали за моими промахами.

Через несколько дней в павильоне появились остальные невесты. Их привезли в таких же роскошных паланкинах, с той же церемониальной торжественностью. Они входили тихо, почти неслышно, но я чувствовала напряжение, исходившее от каждой: кто‑то нервно поправлял манжеты, кто‑то украдкой осматривал убранство, а кто‑то, как и я, прятал тревогу за маской безразличия.

Когда все собрались, госпожа Ли Ваньин собрала нас в главном зале. Она встала перед нами, выпрямившись, словно меч в ножнах, и заговорила — голос её звучал ровно, но в нём сквозила недвусмысленная угроза:

— Вы все здесь по одной причине: стать достойными невестами крон‑принца. Но помните: не каждая из вас покинет этот павильон в новом статусе. До начала отбора осталось несколько недель, и каждая минута на счету.

Она медленно обвела взглядом всех нас, задерживаясь на каждом лице, будто пытаясь прочесть наши мысли.

— Император, императрица и крон‑принц будут оценивать вас не только по внешнему виду. Вас ждут испытания, которые покажут, достойны ли вы чести войти в императорский дом.

В зале повисла тяжёлая тишина. Даже дыхание девушек стало тише.

— Первое испытание — церемония чайной службы. Вы должны будете подать чай членам императорской семьи, соблюдая все тонкости ритуала. Одно неверное движение — и вы выбываете.

— Второе — испытание красноречия. Вам зададут вопросы на знание классики, истории и этикета. Ответ должен быть кратким, точным и почтительным. Любая ошибка в цитате или неподобающий тон — поражение.

— Третье — испытание смирения. Вы проведёте сутки в медитативной комнате, без еды и разговоров. Ваше состояние духа будет оценено по глазам, осанке и дыханию. Если в вас останется хоть тень гордыни — вы не пройдете.

— Четвёртое — испытание изящества. Вы будете танцевать под музыку, держа в руках по фарфоровой чаше. Если хоть одна упадёт — вы исключены.

— И последнее — личное собеседование. Каждый из членов императорской семьи задаст вам по одному вопросу. Ваш ответ должен быть искренним, но не откровенным; смиренным, но не униженным; мудрым, но не дерзким. Это самое сложное испытание — здесь нельзя подготовиться заранее.

Госпожа Ли Ваньин сделала паузу, и её голос стал ещё тише, от чего слова прозвучали ещё весомее:

— Помните: вы здесь не для того, чтобы понравиться. Вы здесь для того, чтобы доказать — вы достойны. Любая слабость, любая оплошность, любое проявление эмоций, выходящих за рамки дозволенного, станут вашим концом.

Она подняла руку, и служанки внесли стопки свитков.

— Вот ваши задания. Изучите их до завтра. С рассветом начнётся ваша настоящая подготовка.

Девушки молча взяли свитки, но я видела, как дрожали их пальцы. В воздухе витал запах страха — едва уловимый, но пронзительный, как аромат благовоний в курильнице.

Я сжала свой свиток. Внутри всё сжалось, но где‑то на краю сознания вспыхнула упрямая мысль: «Я справлюсь. Я должна».

Когда госпожа Ли Ваньин завершила свою пламенную речь, она приказала всем собраться в саду для начала обучения.

Я медленно повернулась, и в этот момент сердце нервно дрогнуло. Первым делом взгляд выхватил фигуру позади меня.

«Шуянь?! Какого чёрта она здесь делает?!» — мысль взорвалась в голове, словно искра.

Девушки неспешно покидали павильон, а я застыла на месте, не в силах отвести взгляд от бывшей одноклассницы. Она, как и прежде, ухмылялась, слегка приподняв бровь, будто наслаждалась моим замешательством.

— Ну надо же! Какая встреча, букашка! — её голос сочился ядом. — Будет весело наблюдать, как ты, замарашка, попытаешься приблизиться к принцу!

Я лишь хмыкнула в ответ. «Будто я этого желаю… Я здесь не по своей воле. И вообще… разве её не выдали замуж? Она ведь уехала из школы раньше остальных?»

— Что, молчишь? — внезапно рявкнула она, нарушив мои размышления.

Я вздрогнула. Откуда ей известно, что я умею говорить? Но не подала виду — молча направилась к выходу, решив игнорировать эту мерзкую девчонку.

Однако Шуянь не собиралась отступать. Резким движением она схватила меня за руку, дёрнула к себе:

— Запомни: у тебя здесь нет защитников! Я тебя уничтожу! — слова, пропитанные злобой, прозвучали почти шёпотом, но от этого стали ещё страшнее.

Я резко вырвала руку, повернулась к ней и, глядя прямо в глаза, произнесла холодно и отчётливо:

— Попробуй.

Мой голос звучал безэмоционально, почти безразлично. Но в этот момент что‑то изменилось. Шуянь, привыкшая к моей молчаливой покорности, явно не ожидала отпора. На её лице мелькнуло не столько удивление, сколько… испуг.

Не дожидаясь ответа, я вышла из павильона. Солнце слепило глаза, но я почти не замечала его тепла. Внутри всё кипело.

«Она издевалась надо мной слишком долго, — пронеслось в голове. — Раньше я не отвечала… Но теперь всё иначе».

В саду уже собрались остальные невесты. Они перешёптывались, украдкой поглядывая на меня и Шуянь. Воздух был пропитан напряжением — словно перед грозой.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Теперь мне предстояло не только пройти испытания госпожи Ли Ваньин, но и выдержать натиск той, кто знал обо мне слишком много.

Глава 33 «Чаепитие»

— Почему ты мне ничего не сказал?! — выкрикнула Шуянь, резко развернувшись к кронпринцу. Её голос дрожал от ярости, а пальцы впились в складки шёлкового рукава.

Комната погружалась в сумрак — лишь пара масляных ламп на резном столике отбрасывала дрожащие блики на стены, увешанные свитками с пейзажами. За распахнутым окном догорал багряный закат, окрашивая черепичные крыши дворца в цвета запёкшейся крови.

Кронпринц медленно поднял глаза. На его губах играла ленивая улыбка, будто он слушал капризы ребёнка.

— Что не сказал? — протянул он, делая шаг ближе. Его ладонь скользнула по её плечу, пальцы запутались в распущенных волосах. — Ты о чём, любимая?

Он придвинулся вплотную, уткнулся лицом в её шею, оставляя на коже горячие, настойчивые поцелуи.

Шуянь резко оттолкнула его, и в её взгляде вспыхнула неприкрытая злоба.

— Ты знаешь, о чём! Она… она говорила! — её голос сорвался на шёпот. — Эта немая девчонка — она произнесла слова! Как такое возможно?

Кронпринц отстранился, небрежно провёл рукой по своим тёмным волосам. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на раздражение, но тут же скрылось за привычной маской высокомерия.

— А, ты про это… Да, я тоже удивился, когда узнал. — Он пожал плечами, словно речь шла о пустяке. — Но какая разница? Она всё равно не станет моей женой. Так что неважно — говорящая она или нет.

Его пальцы снова потянулись к ней, но Шуянь отступила, прижимая ладони к груди, будто пыталась удержать рвущееся наружу бешенство.

— Если я действительно буду твоей женой, — произнесла она, чеканя каждое слово, — тогда избавься от неё. Сейчас же!

Тишина повисла между ними, плотная, как парчовая занавесь. Где‑то вдали раздался звон колокольчиков — слуги готовились к вечерней трапезе.

Кронпринц тяжело вздохнул, будто его утомляла эта сцена.

— Сейчас не могу, — сказал он, опуская взгляд. — Но чуть позже я подойду к матушке. Она решит этот вопрос.

Он снова шагнул к ней, и его губы коснулись её щеки, затем виска, затем уголка рта. Пальцы скользнули по поясу её платья, медленно развязывая шёлковый узел.

— Всё будет так, как ты хочешь, — прошептал он, не отрываясь от её кожи. — Только не злись…

Шуянь замерла, её дыхание участилось. В глазах ещё плескалась ярость, но уже смешивалась с чем‑то другим — тем, что заставляло её сердце биться чаще. Она закрыла глаза, позволяя его рукам продолжить своё движение, а губам — найти её губы.

За окном окончательно стемнело. Дворец погружался в сон, но в этой комнате воздух был густым от невысказанных угроз, обещаний и страсти, которая, как ядовитый цветок, расцветала среди лжи.

…

Напряжение в воздухе нарастало. Вот снова я — и моя закадычная одноклассница. Только теперь это не школа, а запретный дворец.

Мы стоим друг напротив друга. Я стараюсь держать лицо бесстрастным, но внутри бушует раздражение — гнетущее, нарастающее. Она смотрит на меня с явным пренебрежением, и от этого становится ещё тяжелее. Мне некомфортно находиться рядом с ней. Я всегда жду подвоха, жду толчка в спину. Никогда не могу угадать, что творится в её голове.

Единственное, что я знаю наверняка: я ей никогда не нравилась. Её замыслы, её игры — всё это может в любой момент отразиться на моей судьбе. Она неизменно пыталась выставить меня в дурном свете. Но я не собиралась уступать.

Если уж встал вопрос выбора — император или кронпринц, — я должна добиться того, чтобы стать женой кронпринца, а не наложницей.

Во дворце слухи, хоть и наказуемые, множились как сорняки. Каждый знал обо всём и с удовольствием передавал новости из уст в уста. Так, по дворцу ползли разговоры: здоровье императора Тай‑хуа ухудшается. Он слабел с каждым днём.

Император был уже не молод. За свою жизнь он дал жизнь шестерым сыновьям и пятерым дочерям. Сейчас младшему из его сыновей исполнилось двадцать лет.

Судьба остальных наследников складывалась трагично:

Первый сын умер ещё ребёнком.

Второй погиб на войне.

Третий и четвёртый были признаны изменниками и казнены — их уличили в заговоре.

О пятом принце старались не говорить вовсе, словно его стёрли из истории дворца.

Так шестой принц, Хуэй‑сюань, стал кронпринцем и вскоре должен был унаследовать престол.

«Стать наложницей едва дышащего императора… Не самая завидная перспектива», — думала я, изо всех сил стараясь быть лучшей в каждом испытании.

Я знала: Шуянь наверняка готовит какую‑то каверзу к каждому испытанию. Но тревожило то, что она пока ничего не предпринимала. «Что же ты задумала?» — продолжала я ломать голову.

Недавно позади остались два важных испытания: чайная церемония и проверка красноречия.

На чайной церемонии я показала себя во всей красе. Движения были точны, дыхание ровно, внимание — сосредоточено. Я чувствовала, как напряжённо следят за каждым моим жестом придворные. Императрица Шэнь‑ли, наблюдавшая за происходящим с возвышения, в какой‑то момент задержала на мне взгляд, а затем едва заметно кивнула. Этот кивок стоил многого — он означал, что меня заметили.

Испытание красноречия тоже прошло успешно. Мне удалось чётко, без запинки, изложить сложную притчу, а затем ответить на каверзные вопросы старших придворных. Голос не дрогнул, мысли текли плавно, аргументы были весомы.

Но окончательные результаты объявят лишь в конце всех испытаний. А до тех пор — ждать, наблюдать и не терять бдительности. Особенно рядом с Шуянь.

Я ждала подвоха от Шуянь во время танца с чашей — но и тут она не сделала абсолютно ничего. От этого моё сердце невольно дрогнуло. Ожидание её коварного хода выматывало даже сильнее, чем сами испытания.

Перед последним испытанием императрица лично вызвала нас к себе. Для каждой из девушек отвели особое место — не просто ряд стульев, а изящные низкие кресла с резными ножками и шёлковой обивкой, расставленные полукругом перед небольшим чайным столиком из чёрного дерева. Мы с Шуянь оказались в первом ряду — буквально рука об руку, прямо напротив императрицы.

Она восседала на возвышении под балдахином из парчи с золотыми нитями. Императрица Шэнь‑ли была невероятно красива: белоснежное лицо, тонкие губы, глаза — как тёмные озёра под изогнутыми бровями. Она окинула нас взглядом — неторопливым, оценивающим, — и в этом взгляде читалось недвусмысленное: «Вы для меня — лишь пыль под ногами».

Рядом с её изяществом и холодной грацией я ощущала себя на множество рангов ниже. От неё веяло уверенностью, строгостью и величием — не показным, а врождённым, словно она родилась с этим воздухом власти.

«Вот честно, я восхищена этой женщиной! От неё исходит такая энергетика… Такая сила. Я бы хотела приблизиться к ней хотя бы на шаг», — думала я, невольно замирая под её взглядом. В душе я мечтала быть такой же — несмотря на то, что она не скрывала ко мне явной неприязни.

Если бы мы встретились в другой эпохе, в моём мире… Я бы хотела работать с такой женщиной. А ещё лучше — дружить!

Меня восхищало в ней всё: не только ледяная сдержанность, но и голос — низкий, с едва уловимой хрипотцой, и речь — плавная, выверенная, будто каждое слово проходило через сито безупречного вкуса. Казалось, она могла заговорить кого угодно. И всё же что‑то внутри подсказывало: она не так холодна, как кажется. За этой фарфоровой маской безразличия скрывалось нечто — и мне отчаянно хотелось узнать, что именно.

— Добро пожаловать, — произнесла императрица, и её голос, как всегда, звучал ровно, без тени эмоций. — Я пожелала лично увидеть тех, кто претендует на место рядом с наследником престола.

Она сделала лёгкий жест рукой — и служанки тут же засуетились. Через мгновение на наших столиках появились чайные наборы: крошечные фарфоровые чашки с золотым узором, серебряные щипчики для сахара, миниатюрные ложечки. Воздух наполнился тонким ароматом жасмина — чай уже был заварен.

Служанки начали разносить сладости: засахаренные фрукты, миндальное печенье, розовые пирожные с лепестками роз. Они подходили к каждой девушке, ставили перед ней блюдо — и двигались дальше.

Когда очередь дошла до меня, служанка замерла, едва сделав шаг в мою сторону. Её взгляд метнулся к императрице, та едва заметно качнула головой — и девушка, не произнеся ни слова, прошла мимо.

Моё сердце пропустило удар. Я почувствовала, как жар приливает к щекам. Почему?

Шуянь, сидевшая рядом, едва заметно улыбнулась — уголком рта, так, чтобы никто, кроме меня, не заметил.

Императрица, будто не замечая этой маленькой драмы, продолжила:

— Чай — это не просто напиток. Это испытание. Умение держать себя, контролировать эмоции, соблюдать ритуал… Всё это говорит о внутренней дисциплине.

Я сжала пальцы под столом, стараясь не выдать волнения. Значит, это тоже часть проверки?

Взяв чашку, я медленно подняла её, соблюдая все положенные жесты. Чай был горячим, ароматным, но я едва ощущала вкус — мысли крутились вокруг одного: Что это значило? Почему мне не дали сладостей?

Императрица наблюдала. Её глаза, как два тёмных зеркала, не выдавали ни намёка на то, о чём она думает.

— Эти сладости я сделала своими руками. Прошу, угощайтесь, — проговорила императрица с едва уловимой усмешкой, словно знала что‑то, недоступное остальным.

Её пальцы, украшенные кольцами с нефритом, легко коснулись края блюда. В этом жесте читалась не просто любезность — вызов.

Шуянь горделиво выпрямилась. Медленно, с нарочитой грацией, взяла одно из печений — миниатюрное, в форме цветка с засахаренными лепестками. Аккуратно откусила. На её лице промелькнуло неподдельное удивление, а в глазах вспыхнул огонёк восхищения. Было видно: вкус превзошёл ожидания.

Я невольно сглотнула, сдерживая слюну. Аромат — медово‑миндальный, с нотками кардамона — плыл по комнате, дразня обоняние. Печенья выглядели как произведения искусства: золотистая корочка, изящная форма, капли глазури, похожие на утреннюю росу.

«Да по ним же видно, как это вкусно! Чёрт… Почему на моём столе нет ни одного? Я сейчас захлебнусь слюной от этого аромата…» — мысленно возмущалась я, но тут же одернула себя. Это провокация. Нельзя показывать слабость.

Спина осталась прямой, взгляд — нейтральным. Я послушно подняла чашку, сделала маленький глоток чая, соблюдая все правила: запястье изогнуто, локоть чуть отведён, губы едва касаются края фарфора. Как учила мадам — не смотреть в глаза, не произносить ни слова, пока не обратятся напрямую.

— Шуянь, как тебе нравится? — голос императрицы прозвучал мягко, но в нём таилась скрытая ирония.

— Да, ваше величество. Очень вкусно! Благодарю, — ответила Шуянь с почтительным поклоном, но в её глазах читалась триумфальная искра. Она знала: этот момент — её маленькая победа.

Я продолжала молчать, словно так и должно быть. Пальцы крепко сжимали чашку, но снаружи — ни тени волнения.

— Лиминь? — вдруг произнесла императрица, и её взгляд, холодный и пронзительный, устремился на меня.

Я медленно подняла глаза, склонила голову в почтительном поклоне:

— Благодарю, ваше величество, вечер прекрасен. Ваша мудрость и гостеприимство делают его ещё более незабываемым.

Императрица едва заметно приподняла бровь. Уголок её губ дрогнул в полуулыбке — то ли одобрительной, то ли насмешливой.

— Ты всегда отличалась красноречием, — заметила она, и в её голосе прозвучало нечто среднее между похвалой и предостережением. — Но слова — лишь оболочка. Истинная ценность человека проявляется в делах.

Она небрежно махнула рукой, переключая внимание на других девушек.

— Скоро четверо из вас войдут в императорскую семью. Я надеюсь, вы не посрамите честь своих родов и достойно пройдёте последнее испытание.

В комнате повисла напряжённая тишина. Служанки бесшумно скользили между креслами, пополняя чай, но никто уже не прикасался к сладостям. Все понимали: это не угощение — экзамен. Проверка на выдержку, на умение скрывать желания, на способность оставаться невозмутимой, даже когда перед тобой то, чего ты жаждешь больше всего.

Шуянь осторожно положила недоеденное печенье на край тарелки, будто демонстрируя самообладание. Но её пальцы чуть дрожали.

Я же продолжала пить чай — медленно, размеренно, как будто ничего не произошло. Внутри бушевал ураган, но снаружи — лишь спокойная поверхность, как у озера в безветренный день.

Пусть думают, что я равнодушна. Пусть верят, что мне всё равно. Но я знаю: это только начало.

…

После чаепития, едва придворные разошлись, кронпринц Хуэй‑сюань решительно направился в личные покои матери. Воздух во дворце будто сгустился — каждый шаг по мраморным плитам отзывался глухим эхом, а тени от кованых светильников дрожали, словно предчувствуя бурю.

Императрица Шэнь‑ли восседала за резным столом из чёрного дерева, изучая свиток с донесениями. Её пальцы, унизанные нефритовыми кольцами, замерли над строками, когда дверь с тихим скрипом отворилась.

— Ты женишься на Фа Ли Минь! — отрезала она, не поднимая взгляда. Голос звучал как удар веера по столу — коротко, властно, без намёка на обсуждение. — Это моё последнее слово.

Хуэй‑сюань шагнул вперёд, сжимая кулаки. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, вспыхнула редкая для него искра настоящего гнева.

— Но матушка! У меня есть возлюбленная! Вы же обещали, что я буду с ней! — в его голосе прорвалось раздражение, почти непозволительное для наследника.

Императрица медленно подняла взгляд. Её лицо, безупречное, как фарфоровая маска, не дрогнуло. Лишь уголки тонких губ чуть опустились, выдавая раздражение.

— Возьми её наложницей! В чём проблема? — произнесла она с ледяной небрежностью, словно обсуждала смену сезона.

— Я не хочу так! — кронпринц сделал шаг ближе, голос зазвучал твёрже. — Я хочу, чтобы она была моей супругой. Законной императрицей!

— Ты маленький неблагодарный щенок! — голос императрицы вдруг зазвенел, как клинок, вынутый из ножен. Она резко встала, и тень от её высокого головного убора упала на лицо сына, придавая сцене ещё больше драматизма. — Если я сказала, что ты женишься на Ли Минь, значит, так и будет!

Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, затем продолжила, уже тише, но от этого ещё более угрожающе:

— Как только ты станешь императором, мы избавимся от неё. Её место займёт твоя Шуянь. А сейчас — встал и пошёл отсюда! Не нервируй меня!

Когда дверь за кронпринцем захлопнулась, Шэнь‑ли опустилась в кресло, но её спина осталась прямой, как древко императорского знамени. Пальцы непроизвольно сжали край свитка, и бумага затрещала.

«Если бы я только могла избавиться от этой девчонки…»

Фа Ли Минь. Имя звучало в её мыслях как набат. Та, что раз за разом избегала смерти: отравили — выжила; сбросили со скалы — уцелела; лишили разума — сохранила ясность.

«Яо Бо… Надо было уничтожить его ещё тогда, когда он спас её после падения. Выслать из столицы — это милость, которую он не заслужил».

Каждый шаг Ли Минь рушил её планы. Но теперь появилась новая помеха — Ван Мин. Его влияние на двор, его близость к наследнику… Он тоже вносил хаос в тщательно выстроенный порядок.

Её взгляд скользнул по письму, лежащему на столе. Послание было кратким, но от его содержания кровь закипала:

«Пятый принц уже приближается к столице».

«Проклятый… Даже после того, как его имя стёрли из хроник, он возвращается. Будто призрак, который не желает упокоиться. Что он задумал? Зачем явился?»

Шэнь‑ли встала, подошла к окну. За резными ставнями догорал закат, окрашивая крыши дворца в цвета запёкшейся крови. Это зрелище лишь усилило её раздражение.

«Почему всё идёт не по плану? Почему каждый, кто должен быть пешкой, вдруг решает играть свою партию?»

Она вспомнила чаепитие. Ли Минь — молчаливая, сдержанная, но в её глазах читалась непокорность. Шуянь — улыбающаяся, но за этой улыбкой таилась жажда власти. Даже служанки, казалось, переглядывались с намёком на тайное знание.

«Ли Минь не должна стать наложницей императора. Это разрушит всё. Её присутствие во дворце — как заноза, которую невозможно вытащить».

Глава 34 «Императрица»

Двадцать лет назад Шэнь‑ли была лишь младшей наложницей — незаметной фигурой в пышной мозаике дворцовой жизни. Юная, но уже наделённая холодным расчётом, она быстро осознала: путь к вершине пролегает через сердце императора. Единственной преградой на этом пути оказалась императрица Цзин‑вань — любимица двора, носительница будущего наследника.

Однажды в полумраке спальни, среди ароматов травяных настоев, Шэнь‑ли совершила свой первый шаг во тьму: подлила яд в чашку соперницы. Но смерть пришла не к той, кого она задумала уничтожить. Цзин‑вань успела родить сына — Ван Мина — и, угасая, нарекла его наследным принцем.

Император, оглушённый потерей любимой жены, не отверг младенца. Напротив — окружил мальчика заботой, словно пытаясь удержать ускользающую тень прошлого.

Шэнь‑ли не отступила. Лаской, терпением и искусной лестью она постепенно завоёвывала доверие государя. Со временем заняла трон, родила собственного сына — Хуэй‑сюаня — и начала выстраивать новую реальность, где её дитя станет единственным наследником.

Когда Ван Мину исполнилось тринадцать, Шэнь‑ли разыграла первую партию. Она подговорила придворных намекнуть императору, что юный наследник «вольно толкует древние трактаты», ставя под сомнение незыблемость указов. Затем организовала «случайную» встречу отца и сына: в тот момент принц горячо обсуждал с наставником вопросы справедливости наказаний. Слова вырвали из контекста — императору донесли, будто наследник сомневается в мудрости предков.

Притворно всхлипывая, Шэнь‑ли убедила государя: мальчику нужно «укротить пылкий нрав вдали от дворцовых соблазнов».

— Пусть отправится в Академию Высоких Облаков, — говорила она с напускной заботой. — Там он изучит ритуалы, смирит гордыню и вернётся достойным наследником. Это не изгнание — это испытание!

Ван Мина отправили в академию.

Ещё при Цзин‑вань был заключён союз: новорождённая Фа Ли Минь обещана Ван Мину в жёны. Этот договор укреплял его позиции. Шэнь‑ли попыталась разорвать его, но семья Фа осталась верна памяти покойной императрицы. Тогда императрица пошла на крайнюю меру.

Наёмники выследили Фа Ли Минь, когда она в сопровождении двух служанок прогуливалась у скалистого обрыва за пределами города. Подкараулив момент, когда девушки отошли от основной тропы, нападавшие стремительно бросились вперёд, девочку схватили и швырнули вниз с крутого склона.

Всё было подстроено как несчастный случай: оборвавшаяся каменная кромка, неосторожный шаг, роковая случайность. Местные крестьяне, якобы ставшие свидетелями падения, тут же разнесли весть по окрестностям.

Ли Минь выжила. Её нашли внизу, в зарослях колючего кустарника, смягчившего удар. Девочка была в тяжёлом состоянии: переломы, рваные раны, повреждённая нога. Но самое страшное проявилось позже — после перенесённого ужаса и боли она потеряла способность говорить.

Семья Фа не подняла открытого шума. Ни обвинений, ни требований расследования — лишь сдержанное заявление: «С нашей дочерью всё в порядке. Она оправится».

Чтобы пресечь слухи и продемонстрировать, что невеста наследного принца сохраняет положение, семью Фа настояли на отправке Ли Минь в престижную академию. Формально — ради продолжения образования; на деле — чтобы держать её вдали от двора, пока не стихнет волнение, и дать время на восстановление.

В академии Ван Мин не сломался — он закалился. Овладел искусством стратегии и каллиграфии, завоевал уважение наставников, наладил связи с провинциальными чиновниками, разделявшими его идеи.

Вернувшись в столицу после успешного экзаменационного диспута, он предстал перед императором уже не юным мечтателем, а зрелым мыслителем.

Шэнь‑ли поняла: пора действовать жёстче. Она тайно встретилась с наставниками академии, обещая им высокие посты за «правдивые свидетельства». Четверо согласились. Один заявил, будто Ван Мин называл императорские указы «пережитком прошлого, достойным сожжения». Другой — что принц высмеивал ритуалы почитания предков, называя их «пустой тратой времени». Третий — что он якобы говорил: «Когда я стану императором, первым делом избавлюсь от старых порядков». Четвёртый — что Ван Мин пренебрегал уроками этикета, заявляя: «Правила для слабых, а сильные сами их устанавливают».

Эти доносы попали к придворному секретарю — человеку, преданному императрице.

По дворцу поползли слухи. Говорили, будто Ван Мин называет отца «слабым правителем, не способным видеть будущее», смеётся над его решениями: «Старик думает, что мудрость — это повторять слова предков». Распространяли истории о его разгульной жизни: посещениях домов развлечений, пьянстве, расточительстве. Слуги, которым Шэнь‑ли заплатила, «нашли» перстень с гербом принца в доме увеселительных игр.

Императрица знала: Ван Мин доверяет троим товарищам по академии. Их слуг подговорили подбросить «компрометирующие» письма. В одном предлагалось «пересмотреть законы о наследовании, чтобы трон получал достойнейший, а не старший». В другом — что он готов «найти союзников среди провинциальных губернаторов, если отец не оценит его талантов». Письма «случайно» обнаружили и доставили императору.

Кульминацией стал торжественный приём в честь окончания сезона дождей. Ван Мин, не подозревая о ловушке, прибыл во дворец. Шэнь‑ли устроила так, чтобы:

его одежда выглядела небрежно (халат с пятнами, пояс завязан не по ритуалу); он опоздал (гонцы «забыли» передать время); он оказался рядом с отцом во время обсуждения указа о почитании предков — и тут же «свидетели» заявили, что принц фыркнул: «Опять эти пустые слова».

Император взорвался:

— Ты позоришь наш род! Ты не уважаешь ни отца, ни предков, ни трон!

Ван Мин попытался объясниться, но Шэнь‑ли тихо произнесла:

— Ваше величество, разве не видите? Он не желает быть наследником. Он желает быть бунтарем.

На следующий день император собрал совет. Перед всеми сановниками он зачитал «доказательства»: свидетельства наставников, найденные письма, показания слуг. Его голос звучал холодно, но в глазах читалась боль.

— Пятый принц Ван Мин, за непочтительность к отцу, за пренебрежение к законам предков и за попытки подорвать устои империи, лишается титула наследного принца. Отныне он не имеет права претендовать на трон. Пусть отправится на северную границу — там он докажет преданность делами, а не словами. Если он вернётся с честью, я рассмотрю его прощение. Если нет… судьба решит за него.

Хуэй‑сюань стал официальным наследником. Ван Мин отправился на границу под строгим надзором, лишённый права вернуться без дозволения. Шэнь‑ли торжествовала: она устранила угрозу, сохранив видимость законности.

Пока Ван Мин нёс службу на северной границе, Шэнь‑ли держала под неусыпным контролем всякий листок, пришедший из отдалённых крепостей. К ней, как к императрице, стекались донесения — от военачальников, от дворцовых связных, от местных наместников. И лишь она решала, что из этого попадёт на глаза императору.

Она действовала методично. Одни письма откладывала в дальний ящик — те, где Ван Мина хвалили: отмечали его смекалку в бою, умение держать строй, доверие солдат. Другие переписывала собственной рукой: «проявил рассудительность» превращалось в «действовал опрометчиво», «солдаты доверяют ему» — в «солдаты ропщут». Подписи подделывала или штамповала «проверено дворцовой канцелярией» — и тогда фальшивка обретала вес истинного донесения.

Порой она и вовсе сочиняла письма от имени принца — холодные, отстранённые. «Здесь, на границе, я нашёл своё место», — выводила она его почерком. «Столичные заботы меня более не тревожат». Такие строки должны были убедить императора: сын не рвётся назад, ему и тут хорошо.

Если же приходило известие об опасности — набег кочевников, лихорадка в гарнизоне, — Шэнь‑ли намеренно задерживала его. Пусть император узнает с опозданием. Пусть не успеет отдать приказ о помощи. Пусть убедится: граница — место суровое, а сын сам выбрал эту долю.

Ей помогали. Придворный секретарь, верный ещё с тех времён, когда она боролась за трон, вёл двойную бухгалтерию: один реестр — для императора, другой — для неё. Доверенные гонцы доставляли свитки сначала в её покои; те, кто пытался миновать этот порядок, вдруг «заболевали» или получали немые предупреждения. А фальшивые печати провинциальных канцелярий позволяли подделать подпись любого командира — лишь бы донесение звучало убедительно.

Император видел лишь то, что она позволяла ему видеть. Донесения, где принц «не учёл особенности местности и попал в засаду». Послания, где он «не даёт обещаний вернуться». Намёки на его «незрелость» и «равнодушие к столичным делам».

За чаем, подавая очередное письмо, Шэнь‑ли роняла тихо:

— Видите, ваше величество? Он сам не хочет возвращаться. Пусть завершит дело — тогда и поговорим о наградах.

Император всё чаще вздыхал. И не звал его назад. Ведь если принц сам выбрал путь, как можно его перечить?

Ван Мин не знал, что его письма не доходят. Не знал, что успехи скрываются, а промахи преувеличиваются. Сначала писал часто — о гарнизонных делах, о планах, о солдатах. Потом реже. Не из равнодушия — из ощущения, что голос его тонет в пустоте.

Шэнь‑ли укрепляла свою власть. Каждый сожжённый свиток, каждое исправленное слово становились кирпичиком в стене между отцом и сыном. Лишь изредка слухи о подвигах Ван Мина пробивались сквозь возведённый Шэнь‑ли заслон — доносили купцы, пересказывали странствующие монахи. Но императрица тут же пускала встречные толки: мол, принц несёт лишь смерть и разрушение, где ступает его нога. Говорила вкрадчиво, с напускной печалью:

— Каждый его успех оборачивается кровью. Не благодать это, а проклятие.

Придворные прислушивались, перешёптывались, кивали. Шэнь‑ли не требовала громких обвинений — ей хватало полутонов, намёков, осторожных вопросов: «А правда ли, что в той битве он пожертвовал целым отрядом?.. Говорят, местные до сих пор проклинают его имя…»

Так, капля за каплей, она превращала расстояние между императором и сыном в пропасть. Уже не нужно было запрещать произносить имя Ван Мина — двор сам начал избегать его, словно дурного предзнаменования. Кто‑то забывал, кто‑то искренне верил в сплетни, а кто‑то просто не хотел рисковать, упоминая опального принца в разговорах.

И всё это время Шэнь‑ли стояла у края этой пропасти, держа в руках нити — тонкие, но прочные: письма, которые она перехватывала, ложь, которую искусно вплетала в беседы, власть, которую укрепляла каждым молчанием, каждым недоговорённым словом.

После долгих лет затворничества Фа Ли Минь вновь появилась на дворцовых подмостках — сперва как возможная невеста для Хуэй-сюаня, сына Шэнь ли. Договор с семьёй Фа по‑прежнему имел вес: род сохранял влияние, а союз сулил выгоды. Но теперь невеста выглядела совсем не так, как прежде. Немота превратили её образ в хрупкую тень былой блистательной девочки, что когда‑то легко шагала по мраморным полам.

Придворные не скрывали пересудов:

«Как немая может стать императрицей?»

«Её увечье — знак небесного нерасположения».

«Принц не захочет такую жену — это позор для трона».

Хуэй сюань и вправду не горел желанием жениться. Он избегал встреч с Ли Минь, называл её «тенью прошлого» и открыто искал «более достойную» супругу. Шэнь ли, видя, как рушится её замысел, уже готовилась разорвать соглашение. Но вмешался император.

Однажды император лично направил Фа Ли Минь и её отцу приглашение явиться во дворец — обсудить вопрос бракосочетания девушки с наследным принцем. Семья Фа, соблюдая этикет, прибыла в назначенный час.

Ли Минь вошла в тронный зал с безупречной осанкой. Скромное, но изящное платье подчёркивало достоинство, а не пышность нарядов. В её движениях не было ни скованности, ни стремления спрятаться — лишь спокойная уверенность человека, привыкшего выражать мысли не голосом, а пером.

Император внимательно наблюдал. Сперва — из вежливости, затем — с нарастающим интересом. Ли Минь не роняла глаз, не смущалась. Когда пришло время изложить мысли о союзе и будущем, она молча взяла кисть и начала писать.

Её почерк был чётким, выверенным — ни лишнего штриха, ни дрожащей линии. Но поразило государя не это. Поразили сами слова: взвешенные, без лести и без вызова; пронизанные пониманием дворцовых тонкостей, но лишённые цинизма; сочетавшие кротость с несгибаемой ясностью мысли.

Император читал, и его брови медленно поднимались. Придворные переглядывались: никто не ожидал от немой девушки такого владения словом — пусть и письменным.

К концу беседы император откинулся на трон и произнёс:

— Я не видел среди знати девушки, сочетающей в себе столько достоинств. Кротость без слабости. Ум без гордыни. Сила — в тишине.

Когда семья Фа покинула дворец, император, словно бы невзначай, обернулся к Шэнь‑ли и принцу:

— Если ты против женитьбы на Фа Ли Минь, я возьму её своей наложницей.

Эти слова стали для императрицы ударом. Она‑то рассчитывала на тихий срыв брачного договора: немая — кто захочет такую в жёны наследнику? Но теперь Ли Минь превратилась из неудобной помехи в фигуру, которую император явно намеревался держать при себе — как символ тонкой, молчаливой мудрости.

В этом и заключалась главная опасность — для тех, кто годами выстраивал стены между государем и его опальным сыном. Каждый раз, глядя на Ли Минь, император невольно вспоминал: есть и другой человек, чья тишина тоже скрывает силу.

Шэнь‑ли не могла смириться. Ли Минь, которую она считала сломленной, вновь оказалась рядом с императором — молчаливая, но заметная. Её присутствие стало немым укором, постоянным напоминанием о Ван Мине — имени, которое императрица годами старалась стереть из памяти двора.

Решив действовать жёстче, Шэнь ли через тайных посредников наняла тех самых наёмников, что когда‑то сбросили Ли Минь со скалы. Теперь их задача была проще: устранить девушку по дороге к границе, куда её якобы отправляли «для лечения».

Но снова неудача. Наёмники напали, однако Ли Минь спаслась. Слухи разнеслись быстро: она не просто выжила, но и помогла раненому воину, оказавшемуся неподалёку. По дворцовым углам шептались, что этим воином был никто иной, как Ван Мин.

Шэнь ли не могла допустить, чтобы имя Ван Мина вновь всплыло.

Она придумала изощрённый план: инсценировать похищение Ли Минь, обвинив в этом «мятежных сторонников опального принца». Всё продумала до мелочей:

Цель была двойной:

Уничтожить Ли Минь — теперь уже не как невесту, а как символ связи между Ван Мином и двором.

Подставить Ван Мина — представить его заговорщиком, готовым нарушить хрупкий мир ради личных целей.

И снова Ли Минь уцелела.

Спустя некоторое время Фа Ли Минь вернулась во дворец — полностью здоровая, с прямой спиной, без признаков прежних травм. Речь к ней вернулась,

Для Шэнь ли это было хуже открытого бунта. Ли Минь не просто выживала — она становилась символом. Молчаливым, неуязвимым, неумолимым. И самое страшное: она заставляла императора вспоминать о сыне, которого он когда‑то любил.

Шэнь ли понимала: пока Ли Минь жива, тень Ван Мина будет висеть над дворцом. Но уничтожить её открыто уже не получалось — слишком много глаз следило, слишком много слухов ходило о её чудесных спасениях.

Оставалось ждать. И искать новую лазейку.

Глава 35 «Отчуждение»

Вот и наступил последний день испытаний. Он снова и снова проигрывался в моей голове, словно заевшая пластинка. Моя жизнь здесь — сплошные испытания, изнуряющие, бессмысленные… Как же я устала от всех этих конкурсов, от этой вечной гонки за чьим‑то одобрением.

Разве по мне не видно, что мне это… вообще ни к чему?

Я хочу домой. Просто исчезнуть. Раствориться в воздухе, как утренний туман. Надоело это бесконечное барахтанье в тёмной воде, где подводные течения норовят утянуть вниз, а водоросли цепляются за лодыжки, будто живые пальцы, тянущие в бездну.

Почему в этом мире всё так сложно? Или это лишь моя доля — вечно бороться, выплывать, снова тонуть?

Безумно надоело.

Но надо действовать. Надо заставить себя встать. Собраться. Идти.

Сегодня — последний день.

Я сделаю всё, как положено. А там… гори оно синим пламенем.

С трудом поднявшись с постели, я ощутила тупую тяжесть в каждом движении. В комнате уже ждали служанки — молчаливые, будто тени. Они двигались плавно, почти бесшумно, раскладывая на кровати платье: тяжёлая парча цвета полуночи, расшитая серебряными нитями, напоминавшими замёрзшие реки.

— Пора, — прошептала старшая из них, помогая мне надеть платье. Её пальцы скользили по ткани, разглаживая складки.

Я смотрела на своё отражение в зеркале — чужое лицо, незнакомая женщина. Всё чужое, не моё. Всё будто ненастоящее.

Тронный зал Великого дворца пылал золотом и красным — цветами власти и удачи. Высокие своды украшали резные драконы, их позолоченные чешуйки мерцали в свете тысяч масляных ламп. Пол из полированного нефрита отражал огни, превращая пространство в зеркальное море.

Вдоль стен, словно статуи из чёрного дерева, замерли придворные в шёлковых халатах. Их взгляды, острые и внимательные, скользили по нам — двенадцати избранным девушкам, стоящим в полукруге перед троном.

На возвышении, под балдахином из пурпурного шёлка с вышивкой в виде фениксов, восседала императорская семья:

Император — неподвижный, как гора Тайшань. Его лицо, изборождённое морщинами, напоминало карту древних земель. В руках — нефритовый жезл, символ верховной власти. Лишь глаза, тёмные и непроницаемые, следили за нами, не упуская ни малейшего движения.

Императрица — тонкая, словно бамбуковый стебель. Её чонсам из чёрного шёлка был расшит серебряными облаками, а в волосах сверкали шпильки с жемчужинами. Улыбка на её лице была безупречна, но в глазах читалась ледяная настороженность.

Кронпринц — наследник престола. Сидел прямо, спина ровная, взгляд — острый, как клинок. В пальцах перекатывал нефритовую подвеску в форме дракона. Иногда его глаза задерживались на ком‑то из девушек, но лицо оставалось бесстрастным.

Мы стояли, опустив глаза, как того требовал этикет. Платья из шёлка и парчи шелестели при малейшем движении, а сердца бились в унисон с тихим звоном подвесок на балдахине.

Вопросы звучали, как удары гонга. Каждый член императорской семьи выбирал девушку, и та, бледнея, выходила вперёд.

Император спрашивал о государственном управлении:

— Если бы ты была наместницей провинции, как бы ты решила проблему засухи без помощи столицы? Назови три способа, опираясь на древние трактаты.

Императрица испытывала знание ритуалов:

— Ты обнаруживаешь, что гостья уронила в чашу с чаем нефритовую подвеску. Как ты поступишь, не унизив её и сохранив честь дома?

Кронпринц задавал вопросы о военной стратегии и философии:

— В битве два войска стоят друг против друга. Какое одно действие способно переломить ход сражения без кровопролития? Приведи пример из истории наших предков.

— Почему мудрец не спорит с глупцом? Ответь, опираясь на «Дао дэ цзин».

Я стояла, слушая очередной витиеватый вопрос, и в голове крутилось одно:

«Когда же это всё закончится? Сколько можно…»

Волнение? Да, оно было — где‑то на задворках сознания. Но куда сильнее было усталое безразличие. Эти пышные залы, эти строгие лица, эти бесконечные вопросы… Всё казалось таким ненужным.

«Ну отвечу я. Ну выстою ещё час. А что дальше? Та же рутина, те же улыбки, те же взгляды, оценивающие, как товар на рынке».

Ладони вспотели, но я даже не пыталась их вытереть — какая разница? Платье уже наверняка помялось, причёска, наверное, потеряла форму, а эти нефритовые шпильки в волосах… Хоть бы одна выпала — было бы хоть какое‑то разнообразие.

Запах благовоний — сандал и жасмин — смешивался с ароматом воска от ламп, создавая дурманящую атмосферу. Я сосредоточилась на ритме своего дыхания, но не для того, чтобы успокоиться, а чтобы не засмеяться.

«Вот бы сейчас просто развернуться и уйти. Сказать: „Извините, мне надоело“. Но нельзя. Конечно, нельзя».

И вот вышла Шуянь.

Её чонсам небесно‑голубого цвета струился, как вода горного ручья, а волосы были уложены в сложную причёску, украшенную серебряными цветами и нефритовыми подвесками. Она шла прямо, спина ровная, подбородок приподнят, но я заметила, как дрогнул уголок её губ, когда она остановилась перед троном.

Император задал первый вопрос:

— Что важнее: верность или правда? Обоснуй свой выбор, опираясь на учения Конфуция.

Шуянь ответила без паузы, её голос звучал, как звон серебряного колокольчика:

— Верность без правды — ложь. Правда без верности — рана. Они должны идти рука об руку, иначе трон станет пустым, а народ — потерянным.

Императрица прищурилась, её пальцы с длинными нефритовыми накладками сжались на подлокотнике:

— Ты говоришь красиво. Но если бы тебе пришлось выбрать, что бы ты оставила?

— Я бы не выбирала, — ответила Шуянь, глядя прямо в глаза императрице. — Потому что выбор между ними — это уже поражение. Мудрый правитель находит баланс, как находит равновесие инь и ян.

Кронпринц слегка наклонился вперёд, его пальцы сжали нефритовую подвеску. Взгляд не отрывался от Шуянь:

— А если бы твой возлюбленный предал империю? Что бы ты сделала?

— Я бы спросила его, почему, — тихо сказала Шуянь. — Потому что без понимания нет справедливости. Возможно, его поступок — лишь отражение несовершенства системы.

По его глазам было ясно: он заинтересован. В них вспыхнул огонёк, которого не было раньше.

А я стояла и думала:

«Ну конечно. Опять эта игра в благородство. Опять эти взгляды, эти намёки. Когда же они поймут, что всё это — просто театр?»

До меня уже доходили слухи: Шуянь вернулась из академии, готовилась к свадьбе с сыном наместника, но внезапно отменила помолвку. Говорили, что она стала возлюбленной кронпринца. Конечно, всё это держалось в секрете… но в Запретном городе секреты живут недолго.

Несколько раз я видела, как она под покровом ночи покидала свои покои. Я не следила за ней, но и не могла не заметить: её силуэт, скользящий вдоль колонн, исчезал в тени сада. Мне было всё равно, куда она идёт, но я понимала: слухи, скорее всего, правдивы. Их связь слишком очевидна — по взглядам, по жестам, по тому, как принц задерживал дыхание, когда она говорила.

«Пусть играют в свои игры. Мне бы просто дожить до конца этого дня».

А отношение императрицы ко мне… Оно ясно давало понять: место жены принца мне не светит. Но если я стану его наложницей — это тоже выход. Всё что угодно, только не наложница императора.

«Хоть бы уже решили, кому я достанусь. А то стою тут, как вещь на распродаже».

Когда Шуянь закончила отвечать, зал замер в тишине. Император медленно кивнул, императрица сжала губы, а кронпринц… Он улыбнулся. Впервые за всё время испытания.

Я сглотнула.

Это только начало.

«И сколько ещё таких „начал“ мне предстоит пережить?»

— Фа Ли Минь! — голос императора раскатился по залу, словно удар гонга.

Я вышла в центр, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в меня. Пол из полированного нефрита холодил босые ступни сквозь тонкие шёлковые чулки. Медленно, с предельной чёткостью выполняя каждый жест, склонилась в глубоком поклоне.

Первый вопрос задал император. Его голос, низкий и тяжёлый, разнёсся по залу, заглушая даже тихий шелест шёлковых одежд:

— Ты утверждаешь, что владеешь искусством дипломатии. Представь: два соседних княжества враждуют из‑за источника воды, питающего их земли. Как бы ты разрешила конфликт, не прибегая к оружию и не ущемляя чести ни одной из сторон?

Я ответила, тщательно подбирая слова, чувствуя, как под пристальным взглядом императора каждое моё движение кажется неуклюжим.

Следом заговорила императрица. Её голос, тонкий и звенящий, словно лезвие ножа, заставил меня напрячься:

— В «Книге ритуалов» сказано: «Женщина должна хранить молчание, если её не спрашивают». Но ты часто высказываешь мнение без приглашения. Как ты объяснишь это нарушение приличий?

Я сглотнула, но ответила твёрдо, ссылаясь на древние тексты, оправдывающие разумную инициативу.

Последний вопрос задал кронпринц. Он хмыкнул, но тут же растянулся в улыбке — это было так необычно для всегда сдержанного наследника, что по залу пробежал шёпот.

— Это правда, что ты была близка с Ван Мином ещё со школы? И на границе вы частенько встречались тайком?

Удар. Будто гром среди ясного неба.

Меня будто облили ледяной водой. Воздух в зале сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Я должна отвечать честно — правила испытания не позволяли уклоняться. Но как сказать? Что говорить?

«Да будь ты проклята, Шуянь! Я всё ждала от тебя подставы, но не так… Не сейчас… Не таким низким способом. Ты — змея. Красиво… Очень красиво…»

Лицо императора исказилось гневом — его брови сошлись к переносице, а пальцы сжали нефритовый жезл так, что костяшки побелели. Императрица, напротив, стала белее своего жемчужного ожерелья; её губы дрогнули, но она молчала, лишь глаза метали молнии.

Зал замер. Даже свечи, казалось, перестали гореть, погружая пространство в тревожный полумрак. Шёпот придворных стих, сменившись напряжённой тишиной. Каждый ждал — что будет дальше?

— Ван Мин, — начала я, и голос мой прозвучал удивительно ровно, — был моим наставником в академии в первый год обучения. Он обучал меня искусству стратегии и дипломатии. На границе мы виделись, но могу заверить: у нас никогда не было романтических отношений.

— Ложь! — рявкнул кронпринц, вскакивая с места. Его лицо исказилось от ярости. — Я требую нового испытания! Я требую, чтобы каждую из кандидаток проверили на невинность!

Зал ахнул. Кто‑то из придворных сдавленно вскрикнул, кто‑то поспешно прикрыл рот рукавом. Даже император на мгновение потерял дар речи, его глаза расширились от изумления.

Императрица медленно повернулась к принцу. Её движения были размеренными, почти ленивыми, но в них чувствовалась стальная воля.

— Негоже вам, принц, решать такое — и при всех, — произнесла она холодно, но без крика, и это делало её слова ещё более весомыми. — Понимаю, вопросы могут быть каверзными, но заявлять подобное при всех — недостойно. Тем более… — она сделала паузу, бросив взгляд на императора, — давай спросим у Его Величества, что он думает на этот счёт.

Император медленно поднял руку, останавливая дальнейшие споры. Его взгляд, тяжёлый как свинцовое небо перед бурей, скользнул по мне, затем по принцу, затем по залу.

— Мы продолжим испытание, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал как удар гонга. — Но этот вопрос… он требует отдельного рассмотрения.

Я стояла, не смея пошевелиться. В голове гудело, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук слышат все в зале.

«Что теперь? Что будет дальше?»

Император смерил меня тяжёлым взглядом — в его глазах полыхала неприкрытая ярость. Казалось, в ту самую секунду, когда я произнесла ответ, он возненавидел меня. Воздух между нами сгустился, став почти осязаемым, словно вязкий туман над болотом.

— Мы уже выбрали для тебя невесту и наложниц, — его голос, низкий и раскатистый, разнёсся по залу, заставляя каждую нить в моих нервах дрожать. — Последнее испытание — лишь формальность. Но я согласен провести ещё одно… с согласия каждой из участниц. Слушаю вас.

— Я согласна, — выпалила я мгновенно, не дав ни единой паузе затянуться.

Остальные девушки, будто по незримой команде, тут же закивали, их голоса слились в торопливый хор утверждений. Но Шуянь… она застыла, как статуя, нарушая стройный хор согласия.

Её взгляд метнулся к принцу — в нём плескалась паника, чистая и незамутнённая. Они обменялись взглядами — короткими, молниеносными, но такими красноречивыми, что даже придворные, привыкшие к молчанию, затаили дыхание. Всё было понятно без слов: между ними — тайна, острая, как лезвие.

Императрица уловила этот обмен взглядами. Её тонкие пальцы судорожно сжали край рукава, а глаза, холодные и пронзительные, метнули в пару испепеляющий взор. В этом взгляде читалось всё: гнев, презрение, обещание расплаты.

— Я… — голос Шуянь дрогнул, словно треснувшее стекло. Всё её существо затрепетало, будто лист на ветру. — Согласна…

Её ответ прозвучал не как утверждение, а как вопрос — тихий, неуверенный, полный страха и надежды. Она смотрела на принца, словно моля его о поддержке, о слове, о взгляде.

Но он лишь отвернулся.

Глава 36 « Выбор»

Тучи над Запретным городом всё сгущались. Казалось, воздух был вязким и тягучим. Он тяготил — как и мысли в голове.

Опять он… Почему везде всплывает его имя? Я до сих пор не забыла тот ужасный вкус правды, которую услышала от его помощника. Игра. Это была всего лишь игра, но моё сердце до сих пор не смирилось с этим фактом.

Я ещё скучаю по нему. И ненавижу. И жду встречи. Будто он ворвётся сейчас в этот сад, схватит меня за руку, выведет из этого места — и мы уедем далеко‑далеко. Но его нет.

Я коснулась браслета кончиком пальца — того самого, что он подарил. В голове всплыл его образ; казалось, тогда он был таким искренним… «Даже в разлуке я мысленно рядом».

Как забыть эти слова? Как выкинуть из головы всё, что произошло? Этот браслет — постоянное напоминание о нём. Даже снять его у меня никак не выходит. От этого злость снова переполняет, а за ней приходит отчаяние. Даже на небо смотреть не хочется: я знаю, что на нём не разглядеть даже звёзд.

За спиной послышался шёпот — кто‑то приближался к тому месту, где я сидела. Девушки посмотрели на меня, громко фыркнули, выразив презрительное «фи», отвернулись и пошли в обратную сторону.

Многие косились в мою сторону и обращались со всё большим пренебрежением — после сегодняшнего утреннего инцидента. Служанки даже не обращали на меня внимания, когда я к ним обращалась.

И вот уже до меня донеслись обрывки разговора:

— Я слышала, что принцесса Ли Минь ещё со школьной скамьи соблазнила своего наставника! Представляешь?

— Что? Правда? Какой кошмар!

— Да, говорят, император был так зол, когда узнал об этом, что почти выгнал эту девчонку прямо с отбора.

— Вообще удивительно, как её во дворце ещё держат! Стыдобище такое!

Я отошла от двери, чтобы не слушать дальше этот бред. С кем только меня, по слухам, не сводили… Ещё и с Пятым принцем! Какой кошмар. Ведь я даже с ним не знакома.

Одно заявление принца — и всё понеслось под откос.

Кто вообще такой этот Пятый принц? Я уже слышала о нём не в первый раз: сначала от У Чуяна, потом — уже здесь, во дворце. И сколько бы я ни узнавала, его имя не произносили вслух.

— Оно проклято! Нельзя называть Пятого принца по имени, иначе будет тридцать лет несчастья! — заявляли служанки и больше не поднимали о нём речи.

Видимо, теперь я тоже приносила этим людям одни неприятности.

«Да что вообще за вздор! Нашли, блин, Лорда Волан‑де‑Морта! Неужели он настолько страшный и проклятый, что все его так боятся и ненавидят? Хотя, может, он реально неестественно бледного цвета, лысый и без носа. Вот тогда да — я бы тоже такого Пятого принца обходила стороной».

Проклятье, проклят… Фу, эти древние предрассудки! Ну подумаешь, человек родился под несчастной звездой. В моём мире всем на это глубоко наплевать! Мы сами — творцы своей судьбы!

Заключила я, направляясь в свою комнату.

Утром приедут, как я поняла, женщины‑лекарши — вроде как наши акушерки‑гинекологи. Будут проверять нас на «невинность». Тоже, блин, варварство!

Но говорят, эти женщины принимали роды у всех: и у императрицы, и у всех наложниц дворца. Можно ли им доверять? Я уже ничему не удивлюсь. Если Шуянь рассказала всем, что мы с наставником были в учительском корпусе, в ванной вместе, то наверняка ей и принцу ничего не стоит подтасовать результаты осмотра.

Может, стоит действовать иначе? Ведь в какой‑то степени Шуянь права: здесь у меня нет защитников. Хотя… Да, блин, плохая идея, но всё же: если я сейчас схожу к императору и всё расскажу — как было дело в школе и на границе, опустив некоторые моменты, — и поведаю про кронпринца и Шуянь? Может, тогда он мне поверит? И я смогу доказать, что против меня творится заговор.

Блин, император… Он же хочет сделать меня наложницей. А что, если он поставит условие, чтобы я ею и стала? Неужели я так низко упаду — стану любовницей старика, которому осталось «хрен да маленько»? Фу, нет!

Императрица? Ну, тут сразу минус. Она меня не любит — всем своим видом показывает, что я ей отвратительна.

А если сбежать? Нет, тоже не выход. Тогда я только подчеркну тот факт, что виновна. А этого я совсем не хочу.

И что теперь? Сидеть и ждать, когда всё случится?..

В дверь покоев постучали — и мгновенно вошли. Я невольно обернулась, заметив в комнате главного евнуха и нескольких служанок императора.

— Вас вызывает его величество! — произнёс евнух и поклонился.

Я ответила поклоном, не понимая, что вообще происходит, и вышла следом за ними. Они проводили меня в покои самого императора.

«Твою мать! Почему не зал и не кабинет — почему покои?!» — затрепетало моё сердце. — «Ещё чего не хватало — остаться здесь на ночь! Слухи! Ещё больше слухов! Что принцессе вечером делать у императора в комнате?! Твою ж мать, мне конец!»

Мысли проносились вихрем. Сердце взволнованно билось в груди, отдаваясь болью в затылке и висках. Я сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. По пути невольно разглядывала обстановку: тяжёлые шёлковые занавеси, резные ширмы с драконами, аромат благовоний, смешивающийся с едва уловимым запахом старого дерева. Каждый шаг эхом отдавался в пустоте коридора, а в голове крутилось: «Держись. Не показывай страха».

Когда мы подошли к дверям императорских покоев, евнух остановился, жестом велел служанкам остаться снаружи, а мне — войти. Я глубоко вдохнула, толкнула дверь и переступила порог.

Двери передо мной распахнулись — и меня пригласили войти. Главный евнух проследовал за мной, и это немного успокаивало: хоть кто‑то знакомый в этой пугающей обстановке.

В глубине покоев за огромным массивным столом сидел император. Кресло его утопало в груде шёлковых подушек, а свет масляных ламп дрожал на резных подлокотниках. Я поклонилась, не смея поднять взгляд.

— Фа Лиминь! — произнёс он с едва уловимой ухмылкой в голосе.

Я не могла разглядеть выражения его лица — тени от абажура ложились неровно, скрывая черты. Но даже этот лёгкий смешок не сулил ничего хорошего. Я опустила голову ещё ниже — то ли от растерянности, то ли от отчаяния.

— Поднимись. Я хочу у тебя кое‑что спросить.

Я подняла глаза, но встать с колен не посмела.

— Ну же, отбрось формальности, — сказал он. В его голосе звучала нотка тревоги, а в глазах — едва заметное сомнение. И всё же от него веяло уверенностью, почти стальной твёрдостью. Это пугало ещё сильнее.

— Я не посмею, ваше величество, — прошептала я.

— Хорошо. Раз так… — Он спокойно ответил, слегка опустив тяжёлые веки. — Минь, это правда, что сегодня сказал Хуэй‑сюань?

— Ваше величество! — начала я, сжимая пальцы в складках платья. — Отчасти кронпринц прав. Да, я знакома с Ван Мином. Так случилось, что он был моим наставником — и генералом, который помогал Яу Бо лечить меня от недуга. Но уверяю вас: нас с ним ничто не связывает.

Взгляд императора стал суровее. Он странно реагировал на имя Ван Мин — будто каждое упоминание вызывало в нём вспышку гнева. Почему? Они знакомы? Вероятно, да: Ван Мин говорил, что знал императрицу. Значит, и с императором встречался лично.

Так, стоп… Он что, из Запретного города?!

Внутри всё сжалось. Живот предательски скрутило, и острая боль разлилась по телу. Мысли путались, но император продолжал, не давая опомниться:

— Мне сообщали, что в школе, где ты училась, у вас с наставником… — он намеренно не произнёс его имени, и это окончательно подтвердило мои догадки, — связывало чуть больше, чем наставнические отношения. Это так?

Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась натянутая струна — как перед бурей. Пальцы императора слегка сжали край стола, а глаза, обычно холодные и бесстрастные, теперь горели нескрываемым напряжением.

Я почувствовала, как пот выступил на висках. Нужно было отвечать — но каждое слово могло стать ловушкой.

— Ваше величество, я клянусь… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить: — Между нами никогда не было ничего, кроме уважения и долга.

Он медленно наклонил голову, словно взвешивая каждое моё слово. Тишина давила, а в воздухе витал запах ладана — сладкий, удушающий.

— Уважение и долг… — повторил он, растягивая слоги. — Но говорят, ты проводила с ним время наедине.

Его губы искривились — то ли в усмешке, то ли в сдерживаемом гневе. Я поняла: слухи дошли до него в самом извращённом виде.

— Это ложь! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Ваше величество, мне нет причин вам лгать. Наставник всегда оставался со мной наставником и не пересекал эту черту.

Сейчас я всячески защищала его, но осознание того, что всё это время Ван Мин стремился вернуться в столицу, что даже его план был построен на мне лишь потому, что я стала вхожа в императорский двор, разрывало меня на куски.

"Вот почему я была ему неинтересна… Вот почему, лишь узнав, что я принцесса и невеста, он начал сближаться. Всё это был план — чтобы снова вернуться в Запретный город и выслужиться перед императором, чтобы тот вернул ему титул."

Какая же я наивная, глупая, слепая…

Приступ тошноты подкатил к горлу. Я сжала зубы, пытаясь удержать рвущиеся наружу эмоции. Ладони вспотели, а в висках застучало так, что казалось, будто кровь бьётся в такт с невидимым барабаном. Каждая жилка пульсировала, отдаваясь болью в затылке.

— Простите, ваше величество, — выговорила я, не дав императору возможности задать следующий вопрос. — Один раз… в школе случилось кое‑что, из‑за чего вы можете подумать, будто между нами с наставником произошло недопонимание. Если позволите, я расскажу.

Император приподнял бровь. Его это явно заинтересовало. Лёгкий наклон головы, едва заметное движение пальцев по подлокотнику — и тихий, но твёрдый:

— Продолжай.

Я рассказала ту самую историю: как одноклассницы — я не стала называть их имён — в шутку заставили меня зайти в учительскую купальню и закрыли за мной дверь. Как в тот вечер там оказался мой наставник. Как ничего между нами не было — потому что следом пришёл главный учитель, заметил странное у входа в купальню и наказал моих одноклассниц.

Император слушал внимательно. Его взгляд не отрывался от моего лица — ни на миг, ни на полвздоха. В глазах читалась напряжённая работа мысли: он снова оценивал меня, как и при первом нашем знакомстве. Взвешивал каждое слово, искал трещины в рассказе, пытался уловить малейшую фальшь. Иногда его пальцы слегка постукивали по подлокотнику, выдавая внутреннее волнение, но лицо оставалось бесстрастным.

— Я тебе верю, Фа Лиминь, — вдруг произнёс он, и голос его прозвучал неожиданно мягко, почти по‑отечески.

Моё сердце на миг замерло, а потом рванулось вперёд, как загнанный конь. В груди вспыхнула искра надежды — но тут же погасла.

— Но всё же меня интересует немного другое, — продолжил император, и в его тоне вновь проступила сталь.

Я похолодела.

Неужели он знает про письма?

Знает ли он, что произошло на границе? Знает всё?

Что сейчас будет?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже пламя в лампах словно притихло, боясь нарушить этот миг. Тени от резных ширм дрожали на стенах, создавая причудливые узоры, будто предупреждая о грядущих переменах.

Император медленно поднялся. Его мантия шелестела, касаясь пола. Он обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. Теперь я могла разглядеть каждую морщинку на его лице, каждую искру в глазах — то ли гнева, то ли сочувствия.

— Скажи мне, Фа Лиминь… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — ты когда‑нибудь задумывалась, чего хочешь сама? Не твой наставник, не двор, не традиции — а именно ты?

Я подняла глаза, не веря услышанному. Вопрос ударил в самое сердце, отозвавшись эхом в каждом уголке души.

Чего хочу я?

И теперь, стоя перед императором, я вдруг поняла: если отвечу честно — всё изменится. Но смогу ли я?

В горле встал ком. Слова крутились на языке, но боялись вырваться наружу. Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Взгляд упал на резной узор стола — переплетение драконов и фениксов, вечных соперников, вечно стремящихся друг к другу.

А чего хочу я?

Впервые за долгое время этот вопрос прозвучал не как угроза, а как возможность. Возможность быть услышанной. Возможность стать собой.

— пока подумай, об этом, но мне интересно, — продолжал император, слегка наклонив голову. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, не отпускал меня ни на миг. — В каких вы взаимоотношениях сейчас со своим наставником? Что вас связывает?

— Сейчас? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Замолчала, подбирая слова. В голове крутились обрывки воспоминаний: его улыбка, обещания, тайные встречи… и горькое осознание, что всё это было ложью.

«Я чувствую к нему отвращение и ненависть, Что я могу чувствовать к человеку, который использовал мои чувства ради собственной выгоды?» пронеслось в голове, но мои слова были иными:

- Если быть абсолютно честной… ничего. Я ничего к нему не чувствую сейчас. — наконец проговорила я, с усилием поднимая взгляд на императора.

Мои слова повисли в воздухе. Император не спешил отвечать. Он медленно провёл пальцем по резному краю стола, словно взвешивая каждое моё слово. В его зрачках мелькнула искра — странная, зловещая. От этого взгляда по спине пробежали мурашки.

Такой взгляд я уже видела…

И теперь с точностью могла сказать: пятый принц очень похож на своего отца. Та же холодная проницательность, та же способность одним взглядом заставить сердце замереть.

— Я тебя услышал, Фа Лиминь, — произнёс император наконец. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая напряжённость.

— Ваше величество! — вдруг вырвалось у меня.

«Раз уж сгорел сарай — пусть горит и хата», — пронеслось в голове.

— У меня к вам просьба! Простите меня за мою дерзость…

Император приподнял бровь. На его лице тут же появилась усмешка — лёгкая, почти незаметная, но от неё у меня внутри всё перевернулось.

— Я слушаю тебя, Лиминь, — сказал он, чуть склонив голову набок.

Я смотрела на него — и сердце снова разлетелось на миллион осколков. Как я раньше не замечала этой схожести? Та же линия подбородка, тот же изгиб губ…

Ведь когда‑то Ван Мин улыбался мне так же.

В комнате стало душно. Аромат благовоний, ещё недавно успокаивающий, теперь давил, смешиваясь с тяжёлым запахом старого дерева и позолоты. Я сжала пальцы в складках платья, пытаясь унять дрожь.

— Я… — начала я, но голос дрогнул. Сглотнула, собрала волю в кулак. — Я прошу вас дать мне возможность доказать свою преданность. Не как невесте кронпринца, не как ученице Ван Мина… а как Фа Лиминь. Как человеку, который хочет служить империи по‑настоящему.

Император молчал. Его глаза, тёмные и непроницаемые, скользили по моему лицу, словно пытаясь прочесть то, что я не решилась сказать вслух.

— Ты смелая, — наконец произнёс он. — Или безрассудная.

Он поднялся, и тень его фигуры растянулась по полу, накрыв меня, как покрывало.

— Но смелость без мудрости — лишь гордыня. Помни об этом, Фа Лиминь.

Я склонила голову, чувствуя, как пульсирует кровь в висках.

— Я помню, ваше величество.

Он сделал шаг вперёд, и на мгновение мне показалось, что он хочет сказать что‑то ещё. Но вместо этого лишь кивнул:

— Так все же подумай над моим вопросом чего хочешь ты.

Глава 37 «Невинность»

Всех девушек собрали в павильоне невест. По очереди они заходили в комнату, где их ждали женщины‑лекари, проводившие осмотр.

Я всё не решалась зайти, пропуская вперёд взволнованных невест. Каждая выходила с бледным лицом и опущенными глазами — никто не решался встретиться со мной взглядом. В воздухе витал запах благовоний: сандал и гвоздика, приторно‑сладкие, будто маскирующие что‑то иное.

Шуянь пришла последней. Только она переступила порог, строгая мадам Вэнь начала отчитывать её за опоздание.

— Вы нарушили порядок, недостойно явившись последней! — голос лекаря звенел, как лезвие, рассекающее шёлк.

Шуянь лишь пожала плечами. Её платье из тёмно‑зелёного шёлка шелестело при каждом движении, словно змеиная чешуя. Она скользнула по мне взглядом — в нём было то же отвращение, что и раньше, но теперь оно стало откровенным, почти осязаемым. Её усмешка, кривая и холодная, говорила без слов: «Мой план сработал».

Наконец дверь распахнулась, и меня пригласили внутрь.

Я переступила порог, и тяжёлые створки сомкнулись за спиной с глухим стуком, отрезая путь назад. В комнате царил полумрак, лишь лампа на низком столике бросала дрожащий свет на серые одежды лекаря и её помощницы. Воздух был густым от запаха трав: горьковатый оттенок полыни смешивался с приторной сладостью сандала, создавая тошнотворный контраст.

— Снимите бельё. Раздвиньте ноги. Я должна осмотреть вас, — голос женщины был ровным, без тени сочувствия.

Я сглотнула. Нет, это не первый мой визит к гинекологу — но здесь, в этом чужом теле, в этой чужой жизни, всё ощущалось иначе. Ни капли привычной медицинской стерильности, ни намёка на деликатность. Только холодный взгляд, скрип пера по пергаменту, где помощница торопливо выводила иероглифы, и шелест её шёлковых рукавов, когда она наклонялась ближе.

Пока я натягивала одежду, краем глаза заметила, как помощница скользнула к ширме из рисовой бумаги, расписанной журавлями. Её тень дрожала на полупрозрачной поверхности, когда она что‑то шепнула человеку, скрытому за ней. Звук её голоса был едва уловим — как шуршание сверчка в углу.

Сердце рванулось в горле.

Кто там?

Кто стоит за этой ширмой и наблюдает за всем происходящим?

Я невольно вдохнула глубже, пытаясь уловить запах незнакомца. Ничего. Лишь тот же приторный сандал, полынь и слабый оттенок пота — мой собственный страх, выступивший на коже.

Догадка, холодная и острая, пронзила меня: мой результат уже известен. Его обсудят до того, как огласят вслух.

В этот момент ширма чуть дрогнула. Один из журавлей на ней, будто ожив, качнул крылом в неровном свете лампы.

Шуянь вошла следом — едва я показалась из дверей комнаты, она бросила мне фразу, от которой и без того паршивое настроение рухнуло ниже плинтуса.

— Знай своё место. Ты — ничто. И запомни это!

Она скрылась за дверью. Я же вышла в сад и опустилась на лавку под раскидистым деревом. Его ветви, тяжёлые от листвы, создавали пятнистую тень, но даже она не могла укрыться от полуденного солнца.

Почему‑то сейчас мне безумно хотелось заплакать навзрыд — но слёзы куда‑то вдруг исчезли. Словно высохли внутри, оставив лишь горькую пустоту. Я смотрела на небо, на солнце, слушала трели птиц, переплетающиеся с монотонным жужжанием насекомых. Сад наполнялся ароматами: пионы источали сладкую, почти приторную ноту, хризантемы добавляли горьковатую свежесть, а между ними витал тонкий запах душистых трав.

Но счастья от всей этой красоты не было.

Небо казалось серым, будто затянутым пеленой. Солнце — тусклым, лишённым тепла. Пение птиц звучало не радостно, а как‑то механически, будто они повторяли заученный ритуал. Аромат цветов, прежде такой насыщенный, теперь казался размытым, будто кто‑то разбавил его водой.

Кажется, я потеряла что‑то важное — то чувство, которое наполняло мир светом. Что‑то тёплое, живое, без чего всё вокруг стало плоским и безжизненным. Оно осталось где‑то там, за горизонтом, — там, где я оставила своё сердце и душу.

Я сожалела. Искренне сожалела обо всём. И, наверное, смирилась со своей участью.

Ещё вчера я пыталась выиграть эту жизнь, прожить её на полную катушку. Трепыхалась изо всех сил, цеплялась за каждую возможность, боролась за право быть здесь. Теперь всё это казалось несущественным. Неважным. Бессмысленным.

— Фа Ли Минь, — раздался голос госпожи Вэнь. — Вас уже ожидают в тронном зале. Прошу, поторопитесь!

Её тон оставался сдержанным, почти равнодушным. Как будто она обращалась не к человеку, а к тени, случайно оказавшейся на её пути.

Я молча встала и последовала за ней.

В тронном зале всё было как прежде: девушки стояли на своих местах, выстроившись в ровные ряды перед императорской семьёй. На возвышении — император, величественный и бесстрастный; по правую руку от него — императрица; по левую — кронпринц, его взгляд скользил по рядам, не задерживаясь ни на ком надолго.

На этот раз я стояла не впереди, а сзади — подальше от всех, подальше от Шуянь. Её свет, казалось, разливался по всему залу: платье переливалось при каждом движении, а улыбка, холодная и торжествующая, была ярче любого украшения.

«Ну хоть у кого‑то жизнь удастся, да, Шуянь? — подумала я без злости, без зависти, даже без горечи. — Счастье, здоровье, благополучие…»

Слова прозвучали в голове так же безразлично, как если бы я читала их на пергаменте, давно потерявшем для меня смысл.

Император зачитал итоги испытаний — кратко, без лишних слов. Он называл имена девушек одну за другой, отмечая их достоинства и назначая им судьбу. Но моего имени среди них не было.

В конце он объявил главное решение:

— Главной женой станет Шуянь.

Зал замер. Шуянь стояла прямо, её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах горел триумф. Император продолжил:

— Наложницами кронпринца будут… — он назвал два имени. Девушки побледнели, затем поклонились, скрывая смешанные чувства.

Остальным он даровал подарки и возможность выйти замуж за достойных мужчин — приближённых к императору, сыновей министров. Ни слова о мне. Ни титула, ни милости, ни даже формального признания.

Церемония завершилась. Император ещё раз поблагодарил всех невест — вежливо, отстранённо, как будто уже забыл о нас.

В этот момент я заметила, как изменилось лицо императрицы. Её привычная холодность треснула, обнажив вспышку гнева. Губы сжались в тонкую линию, пальцы сжали край рукава так, что побелели костяшки. Но она не произнесла ни слова. Не посмела возразить.

Я поняла: она осознала, что император намеренно оставил меня ни с чем. Ни статуса невесты, ни титула наложницы кронпринца. Словно я вовсе не существовала.

День бракосочетания был назначен. Дворец погрузился в лихорадочную суету.

Слуги носились по двору — кто‑то тащил корзины с шёлком, кто‑то нёс подносы с драгоценными украшениями, кто‑то торопливо развешивал гирлянды из бумажных фонариков. Воздух наполнился запахом свежей краски (мастера дописывали узоры на стенах) и жареного мяса (повара готовили угощения).

Раньше я тонула в перешёптываниях, косых взглядах, намёках. Теперь же… тишина. Не та гнетущая пустота, что давила на плечи, а почти благословенная пауза. Никто не искал моего мнения, не пытался задеть, не бросал многозначительных взглядов. Каждый был занят делом. Каждый — своим.

Я стояла у колонны, наблюдая за этой суетой, и впервые за долгое время почувствовала… облегчение. Не радость, нет. Но и не ту жгучую боль, что разъедала изнутри. Просто покой. Как будто мир наконец перестал вращаться вокруг меня — и это оказалось не страшно.

Где‑то вдали звенели молотки, смех служанок смешивался с командами надсмотрщиков. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле пятнистые узоры. Я закрыла глаза, вдыхая запах приближающегося праздника — и понимала: это не моя история. И, может быть, это к лучшему.

— Госпожа, — чуть слышно произнесла служанка, поклонившись мне, — её величество позвала вас!

Ещё и суток не прошло с момента назначения невест, а императрица уже жаждет объяснений, — пронеслось у меня в голове. Я последовала за служанкой, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё сжималось от тревожного предчувствия.

Гостевой зал императрицы встретил меня привычным уютом. Здесь всегда было тепло — не только от жаровен, но и от особой атмосферы. Комната сияла: солнечные лучи пробивались сквозь шёлковые занавеси, отражались в золотых украшениях и нефритовых статуэтках. Среди роскоши тканей и предметов искусства сидела она — женщина с железным стержнем внутри, безумной красотой и ледянящим душу характером.

Я не переставала восхищаться её изяществом. Несмотря на то что была ей ненавистна — это читалось в каждом движении её тонких пальцев, в лёгком прищуре глаз, — я продолжала видеть в ней истинную императрицу. И искренне уважала её.

— Присаживайся, Ли Минь, — холодно произнесла она. Её фарфоровое лицо стало ещё прозрачнее в полуденном свете. Взгляд прожигал, будто пытался вывернуть душу наизнанку.

Но, к моему удивлению, страха я не ощущала. Было неприятно от её ненависти, неуютно под этим пристальным взглядом — но не страшно. Я знала, к чему приведёт этот разговор. Понимала её неприязнь. Понимала причины. Но ничего не могла изменить. Оправдываться перед ней не имело смысла. Мы обе прекрасно осознавали, что произошло на отборе и почему император принял именно такое решение.

Я опустилась на подушку напротив императрицы. Слуги тут же засуетились: поставили передо мной низкий столик, на нём — блюдо с теми самыми знаменитыми печеньями в виде цветов, которые императрица готовила лично. Рядом появился чайник и изящная фарфоровая чашка.

— Угощайся, — сказала она, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку. Но улыбка вышла неестественной — больше похожей на зловещий оскал.

Даже так она выглядела божественно красиво. Пусть пугающе, но всё же прекрасно.

Молчание затягивалось. Императрица не произносила ни слова, лишь пристально наблюдала, словно изучая каждую мою реакцию. Её взгляд жадно следил за тем, что я буду делать.

От печений исходил тонкий, сладкий аромат — цветочный, нежный, с лёгкой ноткой мёда. Ещё с прошлого чаепития я мечтала попробовать их. От запаха во рту мгновенно появилась слюна.

«Да и чёрт с ним, я безумно хочу их попробовать», — проговорила я про себя.

Аккуратно взяла одно печенье в форме хризантемы и надкусила.

И правда — вкус оказался божественным. Печенье таяло во рту, раскрывая целую гамму оттенков: лёгкая сладость, тонкий цветочный аромат, нежная текстура, которая заставляла все рецепторы ликовать. Желание попробовать эти печенья полностью оправдало ожидания.

Возможно, поговорка «запретный плод сладок» не совсем подходила к этой ситуации. Но эти хрупкие лепестки из теста казались невероятно сладкими — и при этом совершенно не приторными.

Императрица не сводила с меня взгляда — жадно, цепко, словно пыталась прочесть каждую мысль по мимике, уловить малейшее дрожание ресниц. Она молчала, но тишина между нами гудела, как натянутая струна.

Я с трудом сдерживала желание съесть ещё одно печенье. Аромат — тонкий, цветочный, с медовой ноткой — обволакивал, манил, будто шептал: «Возьми. Попробуй ещё раз». Но этикет не позволял: я не могла заговорить первой, не могла взять больше одного угощения без явного приглашения.

Что‑то было не так. Вся эта церемония — не просто чаепитие. Это урок. Наказание. Императрица словно говорила: «Смотри, как легко я могу сломать тебя. Даже здесь, за чаем, в окружении роскоши».

Она знала. Конечно, знала. О ночной встрече с императором.

— Ну что же ты? Съела только одну. Хочешь огорчить меня? Попробуй ещё, — её голос звучал мягко, но в нём сквозила сталь.

«В печеньях яд? — пронеслось в голове. — Она решила избавиться от меня так? Просто, изящно, без лишнего шума?»

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня — спокойно, почти ласково, но глаза оставались холодными, как нефрит в её ожерелье. Почему настаивает? Чего ждёт?

— Благодарю вас, ваше высочество. У меня и в мыслях не было вас расстроить, — произнесла я, протягивая руку к вазочке.

Пальцы дрогнули. Возможно, печенье отравлено. Возможно, это конец.

Но аромат… Он окутывал, согревал, будто напоминал о чём‑то давно утраченном. О доме. О детстве. О моментах, когда мир ещё казался добрым.

«Пусть я умру, съев их. Но хотя бы на миг буду счастлива».

Я взяла второе печенье и медленно, осознанно, съела его.

Императрица улыбнулась. Слишком широко. Слишком довольным.

«Я права. С печеньем что‑то не так».

— Фа Ли Минь, ты ни капли не расстроена решением императора? — спросила она наконец.

— Ваше величество, я не смею перечить воле императора. Что бы он ни повелел, я смиренно подчинюсь.

Её губы искривились в полуулыбке — недоброй, острой, как лезвие.

— Все девушки, не прошедшие отбор, отправлены по домам. Но ты осталась. Ты знаешь почему?

Каждое слово звучало, как шипение змеи. Взгляд — пронизывающий, безжалостный.

— Мне не дано понять этого, ваше высочество, — ответила я, склонив голову.

— Ха! — резкий смешок разорвал тишину. — Ты и вправду глупа или притворяешься?

— Простите, ваше величество, — я не подняла глаз. Отвечать не было смысла.

В этот момент я вдруг осознала: мне всё равно.

Не больно. Не обидно. Не жалко.

Я знала, что так будет. Понимала, на что иду.

Мир уже не становился лучше. Он просто… был.

Императрица смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, её прекрасное лицо треснет от напряжения. Но я ничего не могла изменить.

Я сделала всё, что смогла.

Выполнила долг. Пусть не так, как хотел отец. Но всё же…

Я осталась в Запретном городе.

Не опозорила честь семьи.

Завтра кронпринц женится на своей возлюбленной — Шуянь наконец получила то, о чём мечтала.

А я…

Я пришла в этот мир, чтобы прожить чужую жизнь.

И как бы ни старалась изменить судьбу — она была предрешена.

Это случилось в тот день, когда я переступила границу.

Когда спасла Ванмина.

Когда решила быть с ним.

Когда заговорила — и отдала ему своё сердце.

Теперь оно принадлежало не мне.

Оно принадлежало этому дворцу.

Глава 38 « Свадьба»

— Вот я снова здесь, — произнёс Ван Мин, приближаясь к вратам столицы.

У самого входа путь ему преградили стражники. Не замедляя шага, генерал бросил:

— У меня важное послание к его императорскому величеству. Прошу разрешения на въезд.

Он остановился, окружённый десятком воинов. Молчание длилось миг — затем один из стражников скрылся за воротами.

Через мгновение створки со скрипом распахнулись. Ван Мин тронул коня, и отряд вступил в город.

Улица взорвалась шёпотом. Люди прижимались к стенам, вытягивали шеи, показывали пальцами:

— Это он… Он вернулся!

Ни один взгляд не оставался равнодушным. На лицах — тревога, в глазах — вопросы. За время отсутствия генерала слухи о его пребывании на границе обросли мрачными домыслами. Народ шептал: пятый принц ждёт лишь повода, чтобы бросить вызов императору. А возвращение Ван Мина — тот самый знак.

Но генерал словно не замечал встревоженных переглядываний. Его взгляд был устремлён вперёд — туда, где за чередой крыш возвышался дворец. Он знал: всё, что ему нужно, ждёт именно там.

Когда отряд достиг запретного города, путь вновь преградили. На этот раз — главный евнух. Его тонкие пальцы сжали край расшитого халатика, а голос прозвучал с едва скрытой издёвкой:

— Вы не можете войти со своими солдатами и оружием.

— Не очень‑то и хотелось, — усмехнулся Ван Мин.

Он знал правила дворца. Медленно вынул меч из ножен, передал его одному из стражников. Сталь блеснула в лучах заката — последний отблеск свободы перед входом в лабиринт коридоров.

Генерал шагнул за евнухом. Каждый камень под ногами, каждый изгиб галереи напоминали о детстве. Здесь он учился держать меч, здесь впервые услышал слово «долг». Воспоминания царапали грудь, но Ван Мин не позволил им замедлить шаг.

Тяжёлые дубовые двери распахнулись с протяжным скрипом, и Ван Мин вступил в Тронный зал. Воздух здесь был пропитан запахом ладана и старой бумаги — так пахнет власть, отмеренная веками. Под ногами расстелилась алая ковровая дорожка, будто кровавый след, ведущий к возвышению с троном.

Император восседал неподвижно, словно изваяние из чёрного мрамора. Его лицо, изборождённое морщинами, хранило ледяное спокойствие, но в глазах тлел недобрый огонь. По обе стороны от трона расположились палаты: справа — господин Фа, отец Фа Лиминь, с холодной надменностью в каждом движении; слева — дядя императрицы, чьи пальцы нервно теребили край расшитого рукава.

Ван Мин шёл, не сбивая шага. Он чувствовал, как взгляды пронзают его, словно стрелы, но держался прямо. За спиной шелестел шёпот: «Он вернулся… после стольких лет…»

Достигнув возвышения, генерал склонился в почтительном поклоне:

— Ваше величество, генерал Ван Мин прибыл в столицу, чтобы сообщить: на границах со степными племенами удалось урегулировать конфликт. Мы пришли к обоюдному соглашению.

В зале повисла грозовая тишина. Затем — взрыв перешёптываний. Министр экономики, сухощавый мужчина с педантичной складкой у губ, достал блокнот и начал что‑то быстро записывать. Военный министр, массивный, как скала, лишь приподнял бровь — единственный знак удивления.

Император медленно развернул свиток, переданный ему. Глаза скользнули по строкам, и на мгновение веки дрогнули. Он опустил документ на подлокотник трона, взгляд из‑под тяжёлых бровей уколол Ван Мина:

— Их условия?

— Торговля. Налаживание экономических связей без вторжения на наши земли, — голос генерала звучал ровно, с учтивой непреклонностью.

Левый советник вскочил, стукнув кулаком по подлокотнику:

— Мы не позволим дикарям ступить на нашу землю! Это ловушка!

Правый советник, господин Фа, холодно перебил:

— Если условия честны, казна получит передышку. Война истощает ресурсы быстрее, чем степняки — наши поля.

Министр экономики поднял палец, привлекая внимание:

— Позвольте уточнить: они предлагают посредничество в торговле шёлком? Если да, то мы можем…

— Они не требуют земель, — Ван Мин повысил голос, обрывая поток рассуждений. — Лишь право проходить через наши рынки. Никаких войск. В подтверждение намерений новый хан готов выслать своего младшего принца как гаранта мира.

Император слегка приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло неподдельное удивление:

— Принца? Ты не упоминал об этом в последнем письме!

Ван Мин сдержал вздох, но в глазах его промелькнула тень раздражения, тут же скрытая под маской почтительной выдержки:

— Ваше величество. В послании, отправленном за месяц до моего прибытия, я подробно изложил все условия и упомянул о принце как о гаранте соглашения.

Левый советник, не удержавшись, бросил язвительно:

— Возможно, письмо затерялось по дороге? Или, быть может, генерал упустил этот важный нюанс при составлении донесения?

Ван Мин повернул голову, его взгляд на мгновение встретился с взглядом советника. В этом молчании читался немой вызов: «Ты знаешь, что это не так». Затем он вновь обратился к императору, голос звучал ровно, без тени волнения:

— Моё послание было составлено со всей тщательностью и отправлено с надёжным курьером. Я уверен: оно достигло дворца. Вопрос лишь в том, попало ли оно к вам в руки.

Зал взорвался голосами. Левая палата кричала о предательстве, правая требовала доказательств. Министр торговли, бледный от волнения, пытался вставить слово о выгодах, но его заглушал яростный голос левого советника:

— Он лжёт! Степняки никогда не держали слова! Это уловка, чтобы ослабить нашу оборону!

Военный министр, наконец, заговорил — коротко, как удар меча:

— Покажем силу. Если они дрогнут — значит, боятся. Если нет — проверим их честность на границе.

Император поднял руку. Шум мгновенно стих.

— В твоём последнем письме ты упоминал, что кто‑то похитил принцессу, — голос императора звучал тише обычного, но от этого казался ещё более грозным. — Вам удалось схватить злоумышленников и начать расследование. Скажи: письмо о переговорах с новым ханом было отправлено до или после этого события?

Ван Мин ощутил, как внутри сжался тугой узел тревоги. Однако голос его остался твёрдым и ровным:

— До этого, ваше величество. Послание о переговорах было составлено и отправлено прежде, чем стало известно о похищении.

Император ударил ладонью по трону. Звук разнёсся, как раскат грома.

— Министр расследований, начни проверку. Выясни, почему письма с севера не дошли до меня. Военный министр и генерал Фа — отправляйтесь на границу. Проверьте серьёзность намерений нового хана.

Он сделал паузу, взгляд скользнул по Ван Мину:

— А ты… останешься здесь. Под моим личным присмотром. Пока мы не разберёмся, кто лжёт, а кто говорит правду.

Генерал склонил голову. Внутри бушевал ураган, но снаружи — ни тени волнения. Они не верят. Конечно, ведь письма не дошли. Теперь пусть ищут виновных.

…

Зал Предвечной Гармонии пылал золотом. Сотни свечей в бронзовых подсвечниках‑драконах отражались в полированных мраморных плитах, превращая пространство в море дрожащего света. Алые парчовые занавеси с вышитыми фениксами струились от потолка до пола, а между ними — гирлянды из живых пионов. Тяжёлые бутоны источали душный, почти приторный аромат, напоминавший о незыблемости дворцовых традиций.

Я стояла в ряду наложниц — безликая тень среди шёлковых волн. Платье из бледно‑лилового газа с серебряной вышивкой казалось мне саваном: лёгким, но удушающим.

«Не наложница. Не невеста кронпринца. Просто принцесса, застрявшая между статусами», — мысленно поправила я себя.

Церемония началась.

Под гул гонгов и перезвон нефритовых пластин в зал вступили новобрачные.

Шуянь шла, словно плыла — не касаясь земли. Её платье из золотого шёлка с узором из журавлей переливалось при каждом движении, а на голове возвышалась диадема с подвесками из жемчуга и рубинов. Лицо, выбеленное рисовой пудрой, сияло: глаза подведены углём до острых стрелок, губы — как капли свежей крови. Она смотрела только вперёд, но я знала — внутри неё бушует ликование.

Кронпринц шёл рядом, прямой, как меч. На нём — парадный халат из тёмно‑синего шёлка с вышитыми драконами, пояс с нефритовыми бляхами, на голове — корона с кисточками из сапфировых нитей. Его обычно сдержанное лицо сейчас светилось непривычной мягкостью. Пальцы, сжимавшие рукав Шуянь, слегка дрожали.

«Они будто ждали этого всю жизнь», — подумала я без зависти, без боли — лишь с тусклым удивлением.

Император восседал на троне, как изваяние из чёрного нефрита. Лицо — маска: ни улыбки, ни упрёка. Но я заметила, как его пальцы сжали подлокотники, когда молодожёны опустились на колени для первого поклона.

Императрица рядом с ним была бледнее обычного. Её заколки из белого золота с лунными камнями казалась холодным ореолом. Она не смотрела на сына — только на Шуянь. В её взгляде читалось: «Ты получила то, что хотела».

Придворные шептались за веерами. Кто‑то восхищался роскошью, кто‑то скрипел зубами от зависти. Старушки из знатных родов вздыхали: «Какой позор — выбрать девушку без древнего рода!». Молодые дамы тайком вытирали слёзы: «Как же красиво…».

А что чувствовала я?

Ничего.

Или почти ничего.

Сердце билось ровно — словно я наблюдала за танцем бабочек в саду. Но где‑то глубоко, под слоями апатии, шевельнулось странное ощущение: будто что‑то щёлкнуло, как переключатель счётчика — тихий, но пронзительный звук.

Я оглянулась — и встретилась взглядом с Ван Мином.

В этот миг сердце екнуло. «Он здесь!» — вихрь мыслей закружился в голове, во рту пересохло. «Да что со мной?! Ведь я знала, что рано или поздно он вернётся. Я сама попросила об этом…»

Меня будто вернуло в тот вечер, когда император призвал меня в свои покои.

Полумрак. Я стояла напротив массивного стола из чёрного дерева, за которым восседал император. Его фигура в расшитом драконами халате внушала трепет — каждый изгиб вышивки словно оживал в отблесках пламени свечей. Я старалась не смотреть ему в глаза, фокусируя взгляд на резном узоре столешницы.

— Ваше величество, я знаю, чего хочу, — выдохнула я, сжимая кулаки за спиной.

Император приподнял бровь:

— Говори.

— Ван Мин — не плохой человек. Да, он поступал не всегда верно. И многое делал не так, как должно. Но он… — я запнулась, подбирая слова, — он много лет защищал границы нашей страны. Он доблестный воин и предан своему долгу. Он помог мне обрести речь. Хоть и жестокими способами, но всё же. Прошу: разрешите ему вернуться в столицу. Позвольте ему вернуться в Запретный город.

Император замер. В его глазах мелькнуло удивление, затем — насмешка.

— Хм, — высокомерно раздалось над моей головой. — Ты могла попросить о чём угодно. Стать императрицей. Выйти замуж за кронпринца. Получить золото, помилование для семьи, сделать их неприкосновенными. Всё что угодно… Но ты просишь вернуть пятого принца во дворец?

Я понимала, как странно звучит эта просьба. Но… да. Я просила именно этого. Хотя прежде, чем заговорить, я хотела совсем иного. Но раз уж я здесь и мне позволили высказать просьбу, я исполню то, чего так желал Ван Мин.

— Простите, ваше величество, — я поспешно поправилась, — но да. Я прошу вернуть пятого принца во дворец.

— Он тебе что‑то обещал? — в голосе императора звучало недоверие.

— Нет, ваше величество. Просто… так велит мне сердце. Я искренне благодарна этому человеку. Он обучал меня, когда остальные отмахнулись. Он помог мне заговорить. Я безмерно благодарна ему — и потому прошу за него.

Император поднялся из‑за стола. Несколько минут он молча ходил по кабинету, шурша шёлком одежд. Затем подошёл ко мне вплотную и, почти склонившись, произнёс:

— Не думал, что именно ты попросишь меня об этом. Так уж и быть: я пришлю ему приглашение на свадьбу кронпринца. Но цена за твою просьбу — оставить его здесь — будет велика. Ты готова заплатить за это?

— Да, ваше величество, — ответила я без тени сомнения.

— Тогда слушай. Завтра, вне зависимости от результата испытаний, ты не станешь женой кронпринца. Но тебе придётся остаться во дворце. Ты согласна?

— Да, ваше величество. Я согласна, — произнесла я.

И в тот же миг внутри образовалась зияющая пустота. Казалось, даже сердце перестало биться, а кровь навсегда остановилась в жилах.

«Всё, как ты хотел, Ван Мин! Я сделала то, о чём ты мечтал. Теперь вы все счастливы…»

Но почему на душе так тяжело?

Сейчас я смотрела на Ван Мина. Он стоял у северной стены — в ряду принцев крови, в шаге от императорской семьи. Теперь на нём не было генеральских доспехов. Только халат из пурпурного шёлка, расшитый золотыми облаками, пояс с пряжкой в виде дракона, волосы уложены в сложную причёску с нефритовой шпилькой.

Мы смотрели друг на друга через море голов, через завесу дыма от благовоний, через пропасть из правил, судеб и чужих решений.

Он вернулся домой.

А я… должна быть рада, но боль от слов его помощника все еще прожигали сердце

Его глаза — те же, что в ночи у пограничного форта: тёмные, глубокие, с отблеском огня. Но теперь в них не было ни гнева, ни боли. Только тишина.

Я медленно опустила веки. Казалось, сердце вот‑вот разорвётся от бешеного ритма.

Когда я снова посмотрела, он уже отвернулся — чтобы поклониться в нужный момент, чтобы улыбнуться новобрачным, чтобы стать частью этой пышной, жестокой сказки.

Церемония шла своим чередом.

Жрецы пели мантры, дым от жертвенных свечей поднимался к резному потолку. Молодожёны обменялись кубками с вином, их пальцы на миг соприкоснулись — и по залу прошёл шёпот. Они произнесли клятвы, их голоса звучали чётко, без дрожи.

Шуянь улыбнулась кронпринцу — впервые открыто, без маски. Он ответил тем же: глаза светились, как два уголька.

А я стояла, и ветер из открытых дверей шевелил мои рукава, и запах пионов становился всё тяжелее, и где‑то далеко звенели цитры, играя свадебный гимн.

Но для меня музыка была беззвучной.

Глава 39 «Банкет»

После церемонии зал перестроили для банкета. Столы из полированного сандала расставили в три ряда, каждый накрыли парчовыми скатертями с вышивкой фениксов. На блюдах дымились яства: жареные фазаны с имбирём, тушёные морские гребешки в устричном соусе, рулеты из бамбуковых побегов, горы разноцветных пирожков‑цзяоцзы. В серебряных жаровнях тлели благовония — аромат сандала смешивался с запахами еды, создавая душный, приторный коктейль.

Я стояла у колонны, прислонившись к холодному мрамору. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Холодный пот проступал на висках, но я сжимала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — лишь бы не упасть.

«Держись. Просто держись», — повторяла я про себя, словно мантру.

«Всё же эти печенья были не так просты. Видимо, в них был яд. Но не настолько, чтобы убить — достаточно лишь, чтобы указать мне моё место. Показать, что в любой момент от меня могут избавиться».

Ещё вчера мне казалось, что я готова умереть. Но сейчас… я сомневалась. Всё изменилось после встречи с ним.

Моё непослушное сердце снова билось как сумасшедшее в груди — то ли от воздействия яда, то ли от волнения. Но одно было ясно: в глубине души я была рада вновь встретить его.

Банкет начался.

Император поднял нефритовую чашу, произнёс благопожелание: чтобы союз кронпринца и Шуянь был прочен, как горы, и светел, как луна. Придворные дружно склонили головы, зазвенели бокалы.

Шуянь сидела по правую руку от мужа, теперь уже законного. Её лицо, подсвеченное огнём свечей, сияло. Она смеялась, принимала поздравления, пробовала крошечные порции блюд — ровно столько, чтобы показать благовоспитанность. Кронпринц время от времени касался её руки, и каждый раз в его глазах вспыхивал тихий восторг.

Императрица пила чай, не притронувшись к еде. Её взгляд скользил по залу, останавливаясь то на сыне, то на Шуянь, то на мне. Я чувствовала этот взгляд, как остриё ножа.

А Ванмин…

Он сидел в дальнем конце зала, среди принцев крови. На нём всё тот же халат, волосы уложены в безупречную причёску, на поясе — нефритовая подвеска в виде дракона. Он разговаривал с соседом, улыбался, поднимал чашу с вином. Но время от времени его взгляд — быстрый, почти незаметный — скользил по залу и находил меня.

Каждый раз, когда наши глаза встречались, сердце сжималось.

Ненависть.

За его молчание. За его выбор. За то, что он вернулся домой, а я осталась здесь — тенью в золочёной клетке.

Любовь.

За те ночи у границы, за его смех, за руки, которые когда‑то согревали меня. За слова, которые он говорил — или мне только казалось, что говорил?

Я отворачивалась первой.

Но мысли путались.

«Хочу с ним говорить. Хочу кричать. Хочу спросить: почему?»

«Не смей. Не смотри. Не вспоминай».

Еда.

На моём столе — блюда, достойные богини:

· рыба‑меч в соусе из чёрных бобов;

· рулетики из рисовой лапши с креветками;

· сладкие пирожки с лотосовой пастой;

· фрукты в карамели — личи, драконий глаз, персики.

Но я не могла проглотить ни куска. Запах еды вызывал тошноту. Я лишь наливала чай, грела пальцы о чашку, делала вид, что пью.

Шёпоты.

Придворные дамы переговаривались за веерами:

— Говорят, принцесса Ли Минь плохо себя чувствует…

— Конечно, после такого унижения! Не выбрали ни женой, ни даже старшей наложницей…

— А вы заметили, как она смотрит на принца Ванмина? Как будто он её предал

Я сжимала чашку крепче.

«Пусть говорят. Пусть смотрят. Мне всё равно».

Но это было не так.

Он встал.

Ванмин поднялся, извинился перед собеседником и направился к выходу. На миг остановился у колонны рядом со мной. Я почувствовала запах его одежд — сандал и что‑то ещё, родное, забытое.

Он не сказал ни слова. Только посмотрел — долго, внимательно.

Мне стало плохо — то ли от тех печений с незримым «сюрпризом» от императрицы, то ли от волнения, что он приблизился ко мне. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна, а по спине струился холодный пот. Я сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — только бы не упасть.

Ванмин остановился неподалёку. В его глазах читалось явное желание заговорить, но… разве здесь место для разговоров? Разве сейчас время?

Вокруг кипела праздничная суета: слуги сновали между столами с яствами, придворные смеялись, звенели чаши с вином, а в воздухе смешивались ароматы жареного мяса, пряных соусов и благовоний. Но для меня всё это превратилось в размытую мозаику звуков и красок.

Я знала: нужно уйти. Сейчас. Пока ноги ещё держат.

Собрав остатки воли, я двинулась к выходу. Проходя мимо Ванмина, сделала вид, что не замечаю его. Будто он — лишь тень, случайный силуэт в толпе. Он ответил тем же: лицо бесстрастное, взгляд отстранённый, как будто мы и вправду чужие.

Но когда мы поравнялись, он тихо, едва слышно, не глядя на меня, произнёс:

— Оставайся сегодня у себя и не смей выходить.

Сердце дрогнуло. Я не подала вида, не замедлила шаг, не обернулась. Лишь внутри что‑то треснуло — то ли надежда, то ли последняя нить самообладания.

Вышла в сад.

Свежий воздух немного облегчил состояние: головокружение притупилось, но ноги оставались ватными, а в висках стучало. Я оперлась о каменную балюстраду, вглядываясь в тёмные силуэты деревьев. Сад был пуст — все остались в зале, где продолжался пир.

«Почему он это сказал? Что он знает? Чего боится?»

Мысли путались, накатывали волнами — то обжигали сердце, то исчезали, оставляя лишь пустоту.

Я скучала.

Всё это время.

Каждый день, каждый час.

Но вместе с тоской жила и другая правда — та, от которой не спрятаться: он обманул меня. Использовал мою доверчивость, мои чувства, чтобы вернуться домой, в этот дворец, к своему законному месту.

В груди разгоралась смесь ненависти и любви, такая острая, что хотелось закричать. Я хотела поговорить с ним. Хотела услышать объяснения. Хотела верить, что всё не так, как кажется.

Но в то же время — не желала.

Боялась, что один его взгляд, одно слово разрушат и без того хрупкую стену, которую я выстроила вокруг своего сердца.

Ветер шелестел листьями, где‑то вдали пели цикады. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

«Оставайся у себя. Не выходи».

Что это было — предупреждение? Забота? Или приказ?

Я не знала.

Но понимала: сегодня я послушаюсь. Не потому что это сказал он а от состояния. От тошноты подступающей к горлу от головокружения что туманило разум.

…

Я очнулась от щебета помощниц — Цзыюань и Мэнсинь. Они что‑то раскладывали у окна и тихонько перешёптывались. Голоса звучали взволнованно, с нотками тревоги.

Медленно открыв глаза, я приподнялась на локте. В тот же миг обе девушки бросились ко мне:

— Госпожа, с вами всё в порядке?

— Пожалуйста, не поднимайтесь!

— Вам плохо? Может, воды?

Голова раскалывалась от их пристального внимания, а желудок всё ещё сводило мутной волной. Я раздражённо отмахнулась, пытаясь собраться с мыслями:

«Всё хорошо. Это павильон невест. Я всё ещё на месте».

— Вы… откуда здесь? — спросила я, с трудом фокусируя взгляд.

— Нас отправил ваш отец! — выпалила Цзыюань. — Он был так взволнован… и рассержен, когда узнал, что вы не стали женой кронпринца. На следующий день после свадьбы он тут же послал нас к вам.

— Зачем? — мой голос прозвучал резче, чем хотелось.

Мэнсинь торопливо пояснила:

— Ну как же! Он переживает. Вместе с вашей матушкой. Врач сказал, что вас пытались отравить. А ещё до нас дошли слухи, что император намеренно оставил вас во дворце. Естественно, ваш отец направил нас к вам.

Я сжала край одеяла, сдерживая раздражение:

— Я знаю, что меня отравили. И знаю, что останусь здесь. Не стоит отцу переживать из‑за таких пустяков.

— Пустяков?! — Цзыюань всплеснула руками. — Вы проспали больше суток! После церемонии вас нашли без сознания. Началось расследование. Вам всё же дали титул принцессы и невесты кронпринца — вы теперь приближённая к императорскому дворцу! Это не пустяки!

Я прикрыла глаза, чувствуя, как пульсирует висок:

— Что ещё случилось, пока я была без сознания?

Мэнсинь, не скрывая восторга, затараторила:

— Говорят, император вернул Ван Мина — он сейчас во дворце! Хотел лично заняться расследованием вашего покушения, но император не разрешил. Ещё говорят, что он ждёт решения по делу о происшествии на границе. А ваш брат, вместе с военным министром, сейчас проверяет деяния генерала там, на границе! И… и служанки шепчутся, что император намерен выдать вас замуж!

— Что за бред вы несёте?! — я резко хлопнула ладонью по одеялу, заставив обеих вздрогнуть. — Какое замужество? О чём вы?! Не стоит собирать дворцовые сплетни! Большинство из них — наглая ложь и преувеличение.

Я попыталась встать. Ноги подкашивались, но голова уже не раскалывалась так нестерпимо.

— Госпожа, но как же… — ахнула Цзыюань, прикрыв рот рукой. — Вы всё ещё в павильоне невест!

— Если я в павильоне невест, это не значит, что стану чьей‑то женой! — отрезала я, направляясь к столику с чернилами. Усевшись на подушку, сжала пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь.

Обе помощницы ринулись ко мне, затараторив наперебой:

— Госпожа, не соглашайтесь!

— Наложница императора?!

— Заткнитесь на секунду! — рявкнула я, и в комнате повисла оглушительная тишина. — У меня и так голова болит. Вам лучше помалкивать и никому ничего не говорить. Я сама не знаю, что будет дальше.

«Такое чувство… странное. Как будто сюжет этой сумасшедшей мелодрамы идёт мимо меня. Как будто я не главная героиня. Что вообще происходит? Мне бы для начала разобраться во всём самой», — мысленно вздохнула я.

Позже тем же днём

Императорский лекарь, сухопарый старик с пронзительным взглядом, осмотрел меня и изрёк:

— Это не отравление. Переутомление. Вам нужен покой, травяные настои и лёгкий режим.

«Ага, конечно! Будто я не знаю, чем отличается упадок сил от отравления», — про себя фыркнула я, но вслух лишь вежливо склонила голову.

Императрица. Это всё её происки. Она ясно дала понять: не намерена терпеть меня во дворце, особенно рядом с императором.

С ней нужно держать ухо востро. Несмотря на странную, почти необъяснимую симпатию, которую я к ней испытывала, лучше держаться подальше от императорской свиты.

«Благо, Шуянь теперь не станет мне вредить — она добилась своего. Моя задача — не покидать павильон невест. Как бы ни хотелось что‑то исправить… Сейчас лучший вариант — ничего не делать. Возможно, я уже натворила достаточно. Главное — ждать. И смотреть, чем всё закончится».

Глава 40 «Откровение»

Я вышла в сад прогуляться и подышать воздухом, как рекомендовал императорский лекарь. Да и сидеть в помещении было невыносимо: под вечный трепет служанок и их навязчивое желание помочь становилось душно.

В саду сохранялась прохлада. Вроде скоро начиналась осень, но деньки были ещё тёплыми. Воздух всё ещё наполнялся запахами хризантем — их терпкий, чуть горьковатый аромат смешивался с запахом влажной земли и старого камня. Здесь можно было отдохнуть в тишине и наедине со своими мыслями, которых после банкета и так было много. А от смеси чувств так и хотелось сойти окончательно с катушек.

Я медленно шла по извилистой дорожке, выложенной серыми каменными плитами. Она коснулась ладонью шершавого ствола старой ивы, чьи ветви склонялись над небольшим прудом с золотыми карпами. Вдалеке, среди зарослей бамбука, виднелся каменный фонарь, ещё не зажжённый, но уже готовый к вечернему свету.

Тёплый ветер конца лета колыхал ветви, шелестел сухими листьями и доносил отдалённый звон колокольчиков с дворцовых крыш. Тени становились длиннее, а воздух — прозрачнее.

Вдруг тишину нарушил резкий, язвительный голос:

— Ой, посмотрите, кто здесь, — процедила Шуянь, медленно поворачиваясь ко мне. — Всё ещё ждёшь, кто бы тебя замуж взял?

Её голос, как всегда, резал слух, словно нож по шёлку. «Высокомерная гадюка, плюющаяся ядом. А теперь ещё и выше меня по статусу — оттого высокомерие выросло вдвойне. Но моя тактика неизменна: молчание и игнорирование, — пронеслось у меня в голове. Отвечать ей у меня не было желания.

— Ли Минь, ты продолжишь меня игнорировать? — Шуянь шагнула ближе, её расшитый павлинами рукав задел ветку, и несколько слегка желтых листиков упало на землю. — Посмотри на себя! Потерявшая честь на границе. Ты даже в наложницы к императору не годишься!

Она вольготно уселась на резной деревянный стульчик у мраморного столика, небрежно раскрыла веер с изображением феникса и лениво обмахивалась им, не сводя с меня насмешливого взгляда.

— Ты ничтожество и всегда была им. Как приятно наблюдать, как ты смешиваешься с грязью, — Шуянь явно хотела надавить на больное. Но, как и раньше, её слова скользили мимо, не задевая.

Меня мало волновали её издевательства. Пусть выплёскивает яд если уж так хочется. Я спокойно стояла и смиренно смотрела на Шуянь, а ее будто подзадоривало, и она продолжала.

— Расскажи, каково это — быть никем? — продолжала она, смакуя каждое слово. — Думала, выйдешь замуж за кронпринца? Но вот незадача, да… Он выбрал меня. Хотела подобраться к императору и соблазнить его? И тут неудача. А‑ха‑ха! — она расхохоталась, запрокинув голову.

«Да о чём она вообще говорит? — пронеслось у меня в голове. — Кронпринц? Император? Всё это звучит как бред…»

— Император ещё чуть‑чуть — и сложит свои полномочия, — Шуянь вдруг понизила голос, и в нём зазвучала торжествующая нотка. — Совсем ослабел, старик. И тогда я стану императрицей! — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — А ты… — её губы изогнулись в ядовитой улыбке, — я сделаю тебя своей служанкой! Вот уж действительно, я об тебя ноги вытру.

«Что‑то здесь нечисто. На последней церемонии император выглядел вполне здоровым. Если Шуянь говорит, что он болен, возможно, это правда… или часть игры». Я старалась не слушать сплетен служанок, но Шуянь своими унижениями сама выдавала мне кусочки головоломки.

— Наивно полагать, что я желала быть с императором, — ответила я, когда Шуянь перестала заливаться смехом.

— Пятый принц, да? Вы с ним ещё со школы не отлипали друг от друга, — она резко подалась вперёд, её глаза сверкнули злобой. — Только положение его шаткое. Глядишь, и его вот‑вот возьмут под стражу. Расследование закончится явно не в его пользу. Там всё решено. Найдут его причастность к заговору — и казнят твоего ненаглядного наставника. Но я очень жду того момента, когда ты увидишь это лично. Хочу посмотреть на отчаяние в твоих глазах, — проговаривала она, смакуя каждое слово, вставая с места и медленно подходя ближе ко мне.

Я застыла в ожидании, пытаясь предугадать, что же будет дальше.

Шуянь схватила меня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза. Её ногти впились в кожу, но я не дрогнула, лишь встретила её взгляд твёрдо и спокойно.

«Какая же ты идиотка, Шуянь. Так привыкла, что я молчу, что сама сливаешь мне информацию. Переждать и смотреть, что будет — самое лучшее решение».

— Да что ты такое несёшь? — я резко отстранилась, освобождаясь от её хватки. — Тебя не предупреждали, что слухи наказуемы во дворце?

— Слухи? А‑ха‑ха, ты серьёзно считаешь, что я вру? — Шуянь отступила на несколько шагов, отпустив руки, и снова раскрыла веер. — Я сама лично слышала разговор левого советника и императрицы. Они уже отправили людей на границу с липовыми доказательствами причастности принца к сговору с ханом племён степняков. Какая же ты наивная, если полагаешь, что я буду передавать тебе чьи‑то слухи!

— Ты окончательно свихнулась, Шуянь. Зачем это императрице? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие. «Интересно, сколько ещё эта зазнайка сможет мне рассказать?»

— Чему так восхищался император? В тебе ни ума, ни догадливости! — прошипела Шуянь, сжимая веер так, что костяшки её пальцев побелели. — Императрица скоро займёт трон и сделает принца императором. Дело за малым: убрать Ван Мина и дождаться, когда император испустит дух.

— Раз так? То я тут при чём? — спросила я. «Действительно, зачем я здесь?»

— Ох, Ли Минь, я бы уже давно перерезала тебе глотку, — она наклонилась вперёд, её голос упал до шёпота. — Как жаль, что ты из семьи Фа. Убить тебя нельзя, а в живых держать неохота. Что поделать — твой род один из могущественных и имеет огромные связи во всей империи. Ты пока что нужна для поддержания мира. Поэтому ты здесь… Но скоро всё поменяется.

— Ох, жду не дождусь! Как же приятно осознавать, что скоро для тебя всё закончится! — рассмеялась Шуянь.

— Почему? — вдруг спросила я. — Почему ты меня так ненавидишь? Зачем ты всё это делаешь?

Я не испытывала ни сожаления, ни страха — только неподдельный интерес. Действительно, она начала задевать меня ещё со школы, хотя я искренне не понимала, почему Шуянь постоянно стремится меня унизить.

— Ты действительно не помнишь или разыгрываешь меня? — завелась Шуянь, её лицо исказилось от гнева, а пальцы судорожно сжали веер.

— Зачем мне тебя разыгрывать? — ответила я.

— Искренне веришь, что тебя не за что ненавидеть?

— Ну так объясни, — ответила я. Ведь в действительности… Я, пришедшая из другого мира, не знаю, что было до того, как вселилась в это тело. - я ничего плохого тебе не сделала.

— Ничего плохого? — Шуянь резко шагнула ко мне, её голос задрожал от ярости. — Ты не помнишь? Или правда всё забыла?

Её взгляд затуманился, словно она перенеслась в прошлое. Перед глазами всплыли картины давно минувших дней…

Маленькая Шуянь стояла у стены, сжимая в руках вышитую подушечку — задание по рукоделию. Она только что закончила кропотливую работу: стежки были ровными, узор — аккуратным. Гордость наполняла её сердце — впервые получилось так хорошо.

— О, смотри, кто тут у нас, — раздался насмешливый голос. Фа Ли Минь в окружении подруг подошла ближе, высокомерно вскинув голову. — Опять корпишь над своими ниточками, Шуянь? Как мило.

Одна из подруг хихикнула, прикрыв рот рукавом.

— Это… это для принца, — робко ответила Шуянь.

— Для принца? — Ли Минь подошла ближе и вырвала подушечку из её рук. — И ты думаешь, это достойно императорского дворца? Да мои служанки вышивают лучше!

Она небрежно провела пальцем по узору, затем резко дёрнула — несколько стежков разошлись.

— Нет! — вскрикнула Шуянь, протягивая руки.

— Что, жалко? — Ли Минь рассмеялась и бросила подушечку на пол. — А знаешь что? Давай проверим, насколько хорошо ты её сделала.

Она наступила на подушечку, медленно проворачивая ногу, вдавливая её в грязь.

— Теперь точно не это даже для собаки не сгодиться, — бросила Ли Минь и, развернувшись, пошла прочь под одобрительный смех подруг.

А Шуянь осталась стоять, глядя на испорченную работу, с глазами, полными слёз.

— А праздник урожая, — продолжила Шуянь, возвращаясь в настоящее, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Ты толкнула меня в лужу прямо перед всеми. Все смеялись. А потом, на церемонии вручения наград, ты сказала, что я украла твою идею. Меня наказали, лишили права выступать на празднике весны. Ты выставляла меня дурой при всех, годами!

— Я… — я замерла, пытаясь осознать услышанное.

— Да, ты была пупом земли! Считала себя лучше всех, потому что родилась в семье Фа. Все преклонялись перед тобой, а я… я была просто мелкой сошкой в глазах твоей свиты. Ты не просто унижала меня — ты лишала достоинства, снова и снова.

— Видимо, я действительно навредила тебе в прошлом, — тихо сказала я. — Как жаль, что этого я уже не смогу исправить.

Я искренне рассмеялась, но это был смех не высокомерия, а горького осознания.

— Всё та же высокомерность! — прошипела Шуянь, но в её глазах мелькнуло что‑то ещё — растерянность? — Ты не изменилась, Ли Минь. Но поверь: за все свои грехи ты расплатишься втройне!

Когда она наконец развернулась и пошла прочь, шурша шёлком одежд, я осталась стоять, вслушиваясь в затихающие шаги. Ветер донёс запах приближающегося дождя — осень вступала в свои права.

Я села на резной деревянный стул, где буквально недавно сидела Шуянь. В голове всё ещё звучали её слова, а перед глазами вставали картины из флешбэка.

«Неужели настоящая Фа Ли Минь была настолько жестокой? — пронеслось у меня в голове. — Именно из‑за неё мне пришлось терпеть нападки Шуянь всю школьную жизнь».

С одной стороны, мне в действительности было жаль Шуянь — если её слова в действительности были правдой. Она, ещё будучи ребёнком, получала от настоящей Фа Ли Минь настоящие травмы, из‑за которых так озлобилась. И теперь отыгрывалась по полной — уже на мне.

«Почему попаданцам не дают прайс‑лист о прошлой жизни? — горько усмехнулась я про себя. — Тогда бы и жить было проще, и на грабли не наступали. Знали бы, что, зачем и почему…»

Но, возможно, я неправильно задала алгоритм изначально — оттого сейчас со мной всё это и случилось. Если бы не моё молчание, возможно, я бы узнала правду раньше, и всё могло бы быть иначе.

Пока я переваривала сказанное Шуянь, до меня потихоньку стало подкрадываться осознание: в действительности я нахожусь в крайне шатком положении. И все язвительные слова Шуянь, какими бы ядовитыми они ни были, могут оказаться истиной.

Если император в действительности слаб, а Ван Мину грозит беда, то и моей жизни может прийти конец. Семья Фа могущественна, но именно поэтому мы — удобная мишень. Императрица, планирующая захватить власть, не станет терпеть рядом тех, кто может ей помешать.

«Я решила не вмешиваться и плыть по течению, — думала я, сжимая подлокотники стула. — Но некоторые моменты я всё же могу изменить. Нельзя просто ждать, пока буря накроет меня с головой».

Глава 41 «Шёпот»

Я всё ещё сидела на резном деревянном стуле под старой ивой. Ветер шелестел листьями над головой и гнал их по каменной дорожке, а вихрь мыслей наконец собирал слова Шуянь в полноценную картину.

«Вот оно что…» — вдруг картина сложилась у меня в голове. До этого момента всё казалось хаотичным, будто я выпала из сюжета этой древнекитайской дорамы, где каждый персонаж знал свою роль, а я — нет. Но теперь фрагменты начали складываться воедино.

Значит, мой отец — правый советник — обладает особой властью. Задумка императора была поженить меня и кронпринца, и тогда это означало бы укрепление династии. Я здесь — заложник. Пока я здесь, императрице ничего не угрожает со стороны семьи Фа. Если отец потеряет дочь, он может выступить против императорской семьи.

То есть его влияние выше, чем у императрицы? Или всё же нет? Всё‑таки жаль, что я не интересовалась изначально своей родословной. Могли бы при перерождении дать анонс или брошюру, чтоб хоть немного иметь представление о том, кто я есть…

Хотя, судя по тому, что отец переживал, стану ли я невесткой кронпринца, власть семьи Фа не такая уж и устойчивая. Но по нему этого не скажешь. Как скала — серьёзный, невозмутимый, — не поймёшь его реальных намерений.

«Нужно ли предупредить Ван Мина и переломить ход событий? — размышляла я, нервно сжимая край рукава. — Если его казнь — часть задумки императрицы, тогда она точно взойдёт на трон. Стоит ли мне вообще в это вмешиваться?»

Я замерла на мгновение, глядя на трепещущие на ветру листья клёна. В груди нарастало напряжение — страх и решимость боролись внутри.

«Надо засунуть свою гордость куда подальше и поговорить с Ван Мином, — твёрдо решила я. — Без этого я не смогу понять, что делать дальше. Только где его искать?»

Я вскочила на ноги и в полной решимости направилась в свои покои. Распахнув двери, я приказала:

— Выясните, где находится Ван Мин. И побыстрее!

Служанки, занятые вышивкой у окна, вздрогнули от моего резкого появления. Старшая из них, Мэйлин, тут же вскочила и склонила голову:

— Слушаемся, госпожа.

Они беспрекословно вышли из павильона невест и вернулись через некоторое время.

— Госпожа, Ван Мин сейчас гуляет около пруда. По всей видимости, ничем не занят, — доложила Мэйлин, опустив глаза.

— Тогда проводите меня к нему. Хочу поговорить с ним лично.

— Госпожа… — служанка нерешительно подняла взгляд. — Не думаю, что это лучшая идея. Слухи быстро разносятся по дворцу. Если вас увидят рядом с ним…

— Молчать! — резко оборвала я её, но тут же смягчила тон: — В конце концов, от пары‑тройки новых слухов нам хуже не станет. Императрица и так уже считает меня угрозой. Хуже уже не будет.

Служанка склонила голову в знак повиновения. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

«Спокойно, Ли Минь, — мысленно подбадривала я себя. — Ты не та высокомерная девчонка из прошлого. Ты — новая Фа Ли Минь. И ты должна действовать».

Мы двинулись по извилистой дорожке сада. Ветер доносил аромат хризантем и далёкий звон дворцовых колокольчиков. Я шла, стараясь выглядеть уверенно, но внутри всё сжималось от тревоги.

«Что я скажу Ван Мину? Как убедить его в серьёзности угрозы? И главное — поверит ли он мне?»

Действительно, он стоял в беседке над прудом и смотрел вдаль. Его непринуждённый и строгий профиль чётко вырисовывался на фоне закатного неба. Дорогие одежды, вышитые золотом, золотая заколка в волосах — всё выдавало в нём человека высокого положения. Казалось, ему безразлично всё происходящее вокруг. Он был здесь, во дворце, но словно не принадлежал этому миру.

Я приблизилась к беседке. Сердце и разум снова играли с моими ощущениями, бросая меня то в жар, то в холод.

«Как он отреагирует, если я заговорю первой? — пронеслось в голове. — Что скажет мне? Оттолкнёт? Или нет? Почему так страшно? Почему я не знаю, что делать и о чём говорить?»

С каждым шагом мыслей становилось всё больше. Но стоило мне войти в беседку и приблизиться ближе, как он повернулся — и наши взгляды снова соприкоснулись.

Тишина. В голове, в сердце, везде — вокруг. Мир остановился, и всё, что я хотела сказать, вдруг просто испарилось, превратившись в дым.

— Принцесса, — проговорил Ван Мин.

Как к нему обращаться? Что сказать? Я смотрела на него, не зная, что делать дальше.

— Вам угрожает опасность, — произнесла я с невозмутимым лицом, стараясь держаться и не выдать того, что внутри я буквально рассыпаюсь от осознания, что решилась на эту встречу.

Ван Мин хмыкнул, растянулся в ухмылке и прищурил взгляд — от чего ямочка на его щеке стала более выразительной.

— Вы меня не удивили. Если я здесь, я уже в опасности, — проговорил он.

Опять «на вы». Почему? Хотя я и сама обратилась так же…

Ван Мин собрался уходить. Он прошёл мимо так, будто мы действительно были незнакомы — как и в тот раз, на бракосочетании кронпринца.

— Императрица направила своих людей на границу с доказательствами вашей вины и причастности к заговору, — сказала я, не поворачивая головы к Ван Мину, который уже был за моей спиной.

— Интересно. Как вы об этом узнали? — спросил Ван Мин, явно остановившись, но всё так же не повернувшись ко мне.

Хоть мы стояли друг к другу спиной, я всё ещё чувствовала его, ощущала каждое движение и, казалось, даже видела мимику его лица.

— Случайно. Но вы можете мне доверять, — ответила я.

— Вам? — удивился Ван Мин и замолчал. Казалось, эта пауза будет длиться вечно.

Он молчал, и я не смела говорить. Но всё же решилась первой:

— Императора отравили. Его здоровье и так слабое, но лекарь подкуплен императрицей. Левый советник и она сделают всё, чтобы убрать вас и императора. Моя задача — предупредить, а ваша — уже действовать.

Я говорила чётко, без тревоги. Слова шли сами, будто без моего участия. Они звучали холодно, по факту — именно так я говорила, когда нужно было донести что‑то начальству на работе. Хоть голос и был полон решимости, внутри я хотела сказать совсем не те слова. Но сначала — это. Потом уже — остальное.

— Как странно… Я думал, вы будете одной из первых, кто желает мне смерти. После того, что случилось на границе, — сказал Ван Мин.

— Вы ошибаетесь, — ответила я. — Есть долг и есть мои чувства. И сейчас долг стоит выше моих чувств. Я предана империи и императору. Как и моя семья.

Я повернулась — и наконец наши взгляды снова соприкоснулись. Его взгляд был встревожен, ухмылка сползла с лица.

— Императору, говоришь… — тихо прошептал Ван Мин. — А когда‑то ты не хотела быть ни с ним, ни с кронпринцем.

— Я и сейчас не хочу! — так же шёпотом проговорила я.

Казалось, все глаза двора прикованы к нам сейчас. Отчётливое ощущение, что мы здесь не одни. Как и говорил отец: во дворце есть и глаза, и уши — и сейчас за нами пристально наблюдают все.

— И что ты сделаешь, Ван Мин? — продолжила я едва слышно. — Ты обещал, что не отдашь меня ни императору, ни кронпринцу. Но я сама всё испортила. Я сама пришла сюда… — последние слова я произнесла взглядом, и казалось, он прочитал эту исповедь только по выражению моих глаз.

Он сделал шаг вперёд, схватил меня за руку и прижал к себе. Снова этот запах… Снова эти руки, сжимающие меня в объятиях, в которых хочется забыться навсегда.

— Я им тебя всё равно не отдам. Ты только моя, — прошептал он, ещё сильнее прижимая меня к себе.

Слёзы… Почему сейчас? Почему именно сейчас мои глаза наливаются слезами? Всё это время я не могла проронить ни одной слезинки — и только сейчас они льются сплошным потоком, не желая останавливаться.

«Пусть это будет игра, — мысленно молила я. — Пусть. Пожалуйста, играй… Но не отпускай меня больше. Не дай мне наделать ещё большей глупости. Прошу…»

Казалось, в этот миг мой мир снова наполнился светом и теплом летнего ветерка. Всё вокруг вспыхнуло яркими фейерверками — мне не хотелось размыкать эти объятия. Хотелось подольше растянуть мгновение, впитывая его учащённое сердцебиение, дыхание и волшебный запах — запах моего Ван Мина.

Хоть сейчас мы были единым целым, невидимая сила всё же разорвала блаженную связь. Он отстранился, а я беспомощно потянулась за ним, пытаясь схватить за рукав, не желая отпускать.

Я смотрела в его глаза, вцепившись в халат дрожащими руками. Слёзы всё ещё застилали взгляд, и я невольно всхлипнула. Его рука — нежная и в то же время твёрдая — смахнула слезинку с моей щеки. Взгляд Ван Мина был заботливым и тёплым. Тот самый взгляд, который когда‑то перевернул всё внутри меня.

Сейчас, именно сейчас, я простила его снова — за всё. Почему я снова и снова уступаю ему? Почему не могу злиться? Почему не хочу отпускать тебя, Ван Мин?

Всё моё существо, каждая клеточка тела любила его — злого, коварного, нежного, заботливого, любого. Просто любила. Как ребёнок любит свою мягкую игрушку — не желая расставаться, засыпая с ней в обнимку, таская с собой повсюду: в садик, на прогулку, куда угодно. Только рядом. Только со мной.

— Минь‑Минь, — ласково проговорил Ван Мин. — Прошу, не плачь, слышишь? Я спасу тебя, обещаю! Только прошу, больше не убегай от меня.

Я беспомощно смотрела на него, разжимая пальцы, которые так крепко сжимали его халат.

— Прости… Я всё ещё злюсь на тебя, — сказала я, убирая его руку от своего лица и невольно смущаясь от прикосновения его пальцев.

— Прости. Ещё раз прости. Я не буду врать тебе или что‑то утаивать. Да, изначально я хотел использовать тебя, чтобы проникнуть во дворец. Но всё поменялось в тот миг, когда я начал мечтать о встрече с тобой: когда лежал в лечебнице, когда ждал, что ты придёшь ко мне… Когда осознал, что не хочу жить без тебя. Когда понял, что могу тебя потерять… Тогда я решил: сделаю всё, чтобы быть рядом. Мне больше не нужно ничего — ни престол, ни статус. Я готов отказаться от всего. Только чтобы быть с тобой.

Его слова пронзили сердце острее лезвия — и в то же время сшили его шёлковыми нитями. Было и больно, и сладко одновременно. Голова кружилась.

— Но всё же ты вернулся, Ван Мин, — с горечью произнесла я.

— Я вернулся за тобой, Минь‑Минь. Я не смог бы себя простить, если бы не сдержал обещание, данное в тот день на празднике, — сказал Ван Мин, продолжая смотреть на меня не отрываясь. Казалось, он вот‑вот и сам расплачется — губы его дрогнули. — Я здесь только потому, что люблю тебя, Фа Ли Минь.

— Я тебе верю, — ответила я и вновь бросилась в объятия Ван Мина. На этот раз его слова звучали искренне — он говорил без пауз и утайки. Я хотела верить. Сейчас, здесь, я верила ему. Ведь моё сердце чувствовало то же самое. — Я люблю тебя, Ван Мин.

Я потянулась к нему, чтобы поцеловать, — казалось, я совсем потеряла самообладание и полностью поддалась чувствам.

— Не здесь, — тихо произнёс Ван Мин. Его дыхание стало тяжёлым. Он крепче сжал объятия, но не позволил коснуться губами своих губ.

Я снова отпустила его и сделала шаг назад.

— Простите. Я позволила себе лишнего, — моментально сказала я и опустила голову, поправив платье. Мысли в этот момент словно взяли отпуск, разбросав остатки важных слов и действий — и эмоции взяли верх.

— Ваше величество, — хмыкнул Ван Мин. — Обо мне ходит столько слухов по дворцу, что ещё пара‑тройка к общему списку не усугубит мою репутацию.

Он снова подошёл ближе и произнёс уже на ухо:

— Но поцелуи я предпочитаю получать от вас в более уединённом месте, — прошептал он, отчего мурашки пробежали от макушки по спине — прямо до самых пяток. — Боюсь, я слишком долго скучал по вам и могу не сдержаться.

Он выпрямился, сделал несколько шагов назад, развернулся и, оставив меня в полном оцепенении, прошёл по мосту и направился по дороге, вымощенной камнями, — туда, откуда я пришла.

Моё лицо залилось краской. Я всё ещё прокручивала его слова в голове и совершенно не понимала, что делать: идти за ним или оставаться здесь. Сделав несколько нерешительных шагов вперёд, я услышала голос своих помощниц:

— Ваше величество! — строго проговорила Цзыюань.

Я оглянулась и только сейчас осознала, что всё это время они смиренно ожидали меня, склонив головы.

— Я не вправе указывать вам, но скоро время обеда. Вам лучше проследовать в свои покои, — её голос звучал осуждающе.

Мэнсинь лишь прикусила губу, не решаясь что‑либо сказать.

Я подошла ближе к ним и пристально взглянула на обеих:

— Вы, кажется, забыли своё место, раз говорите со мной в таком тоне, — сказала я. — Ещё служанка будет указывать мне! Я вам не подруга, и не вам меня осуждать. Если не хотите, чтобы я приказала вас выпороть…

Цзыюань и Мэнсинь тут же опустили головы и вздрогнули.

— Простите, госпожа, — проговорила Цзыюань, опускаясь на колени. Следом упала на колени и Мэнсинь. — Прошу, не держите зла на вашу глупую служанку. Я готова принять любое наказание.

— Можете встать, — коротко бросила я.

Они поднялись на ноги, но не смели поднять глаз.

— Я ваша хозяйка. Ваша задача — прислуживать и помалкивать, пока я не позволю говорить, — уточнила я твёрдо. Служанки покорно поклонились.

В глубине души я понимала, что Цзыюань искренне переживает за меня. Но давать им спуску нельзя: если они обо всём доложат отцу, ничего хорошего ждать не стоит. Именно поэтому сейчас с ними стоило быть построже.

Служанки покорно поклонились. Цзыюань и Мэнсинь по-прежнему избегали моего взгляда — их плечи были напряжены, а руки слегка дрожали. Я вздохнула, чувствуя, как волна раздражения отступает, оставляя после себя лишь усталость.

— Идите вперёд, — приказала я уже мягче. — Я догоню вас через минуту.

Они поспешно развернулись и зашагали по дорожке, вымощенной серыми камнями. Я проводила их взглядом, пока фигуры служанок не скрылись за поворотом сада.

Я осталась одна. Ветер шелестел листьями старой ивы, словно нашептывал мне что‑то на ухо. Я прислонилась к резному столбику беседки и закрыла глаза, пытаясь упорядочить вихрь мыслей.

Слова Ван Мина всё ещё звучали в ушах — тёплые, откровенные, почти дерзкие. «Боюсь, я слишком долго скучал по вам и могу не сдержаться…» От этих слов внутри всё сжималось, но теперь к волнению примешивалась тревога.

«Он вернулся за мной, — повторила я про себя. — Но что это значит для дворца? Для императора? Для заговора императрицы?»

Я вспомнила холодный взгляд Цзыюань, её осуждение. Слухи… Они расползаются по дворцу быстрее, чем чернила по рисовой бумаге. Если кто‑то видел нас с Ван Мином вместе, если кто‑то слышал наши слова…

Отец предупреждал: «Во дворце нет тайн. Каждое слово, каждый взгляд — оружие». И теперь я понимала, что мои чувства к Ван Мину могут стать этим оружием — против меня же.

Но в то же время… в груди теплилось что‑то новое. Не просто влечение — ощущение опоры. Впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой пешкой в чужой игре.

«Нужно быть осторожнее, — твёрдо решила я. — Но не отступать. Если Ван Мин действительно на моей стороне, мы сможем противостоять императрице. А если нет… тогда я должна узнать правду раньше, чем она нанесёт удар».

Я расправила плечи и направилась к своим покоям. Впереди ждал обед, а за ним — новые испытания. Но теперь я знала главное: я больше не буду просто плыть по течению.

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены дворца в алые тона. Тени становились длиннее, а воздух — прохладнее. Где‑то вдалеке зазвонили колокола, возвещая о приближении вечера.

Глава 42 « Верность»

Ван Мин не поднимал взгляда от листа, продолжая выводить иероглифы с неторопливой точностью. Перо скользило по бумаге, оставляя чёрные линии — ровные, уверенные, будто и не было никакой тревоги в мире.

— Гуо Чэнъи, — произнёс он, не отрываясь от письма. — Ты вовремя.

Помощник поспешно подошёл к столу и поклонился, сложив руки в приветственном жесте. Его движения были сдержанными, выверенными — ни одного лишнего жеста, ни тени суеты.

— Что слышно за стенами дворца? — спросил Ван Мин, наконец подняв глаза. В его взгляде читалась спокойная уверенность — он знал, что новости будут именно такими, какими он ожидал.

— Говорят, народ волнуется, — ответил Гуо Чэнъи, чуть склонив голову. — Их тревожит нынешняя ситуация и здоровье императора.

Ван Мин усмехнулся, отложил перо и откинулся на спинку кресла.

— Передай им, что волноваться не стоит. Император скоро пойдёт на поправку. Он сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Он сделал паузу, постукивая пальцами по подлокотнику.

— И ещё, Гуо Чэнъи… До меня дошли слухи, что кто‑то очень спешит с донесением в наш штаб. Будь добр встретить их с почестями. Нам очень важна та информация, которую они несут. По этому до меня она должна дойти первой.

Гуо Чэнъи поклонился ниже, понимая скрытый смысл приказа.

— Сделаем, господин. Не переживайте.

Со стороны могло показаться, что они говорят о чём‑то обыденном — о погоде, о здоровье правителя, о рутинных донесениях. Но только Ван Мин и его преданный помощник понимали истинный смысл этих слов.

— Кстати, — Ван Мин понизил голос, не отрывая взгляда от чернильного камня, — как поживает наш с тобой друг? Он закончил своё произведение? А то время идёт, а картина получается неполной. Без его помощи ничего не получится. Поторопи его.

Гуо Чэнъи чуть склонил голову, тщательно подбирая слова:

— Да, господин. Но его условия те же: он отказывается что‑либо делать, пока не встретится со своей подругой. Говорит, что очень переживает за её здоровье.

Ван Мин медленно провёл пальцем по краю фарфоровой чернильницы, будто взвешивая каждое слово.

— Передай ему, что он её скоро увидит. И не стоит играть с огнём. Сначала картина, потом встреча. Сейчас с этим могут возникнуть трудности… Но передай, что я в скором времени пришлю ему письмо. Пусть ответит на него — и тогда все вопросы разрешатся.

Он поднял глаза на помощника:

— Ты понимаешь, о чём я?

Гуо Чэнъи кивнул, не поднимая взгляда:

— Понимаю, господин. Он должен завершить работу прежде, чем начнутся перемены. И пусть не пытается диктовать условия — его безопасность зависит от выполнения задачи.

Ван Мин удовлетворенно улыбнулся:

— Именно так. И напомни ему: я помню все долги. И свои обещания тоже. Если он выполнит всё точно, как задумано, — получит и встречу, и гарантии. Но не раньше.

Помощник склонился в почтительном поклоне: — Я передам ваши слова в точности, господин. Он поймёт намёк.

Ван Мин откинулся на спинку кресла и сложил руки перед собой. — Хорошо. И ещё одно… Пусть работает без задержек. Каждый лишний день — лишний риск. Императрица уже начала действовать, и нам нельзя отставать. Время — наш самый ценный ресурс.

Гуо Чэнъи выпрямился, но не спешил уходить. — Разрешите уточнить, господин: если он продолжит упорствовать?

Ван Мин на мгновение задумался, затем произнёс спокойно, но твёрдо: — Тогда напомни ему, что у некоторых картин бывает несколько авторов. И не все они подписывают свои работы. Пусть это будет намёком.

Гуо Чэнъи сдержанно улыбнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы показать: он понял скрытый смысл. — Будет исполнено, господин. Я передам всё дословно.

Ван Мин кивнул и снова взялся за перо: — Ступай. И держи меня в курсе каждого шага.

Помощник бесшумно поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Ван Мин остался один, задумчиво глядя на незаконченную строку иероглифов. Его губы тронула лёгкая улыбка — он знал, что всё идёт по плану.

Гуо Чэнъи вышел из‑за двери павильона и неспешно направился прочь из дворцового двора. Его шаги были размеренными, дыхание ровным — будто он просто прогуливался после обеда. Но взгляд, скользящий по углам и теням, отмечал всё: подозрительный силуэт у стены, движение за бамбуковой ширмой, едва заметную тень на мозаичном полу.

У ворот Запретного города он предъявил проходную дощечку — стража склонила головы, пропуская доверенного помощника генерала. Он вышел за пределы дворца и двинулся вдоль улицы, минуя ряды лавок с благовониями и шёлковыми тканями.

Миновав несколько домов, он свернул на узкую аллею, где запах жареной рыбы смешивался с ароматом цветущих глициний. Здесь, в толпе торговцев и мастеровых, следить за ним стало сложнее — но он чувствовал: они всё ещё рядом.

Аллея вывела его на главный базар — шумный, пёстрый, наполненный криками разносчиков, звоном мечей в лавке оружейника и смехом детей. Гуо Чэнъи не торопился. Он остановился у лотка с жареными пирожками, поторговался, купил один, откусил — и только потом двинулся дальше, будто просто наслаждался прогулкой.

Наконец, он дошёл до харчевни с выцветшей вывеской «У старого рыбака». Войдя внутрь, он выбрал стол у окна — так, чтобы видеть вход и часть улицы. Он знал: за ним следят. По этому старался вести себя спокойно, почти расслабленно.

— Чашку зелёного чая и немного жареной рыбы с рисом, — заказал он, улыбнувшись девушке за стойкой. — И бокал вина, если не слишком терпкого.

Оплатив заказ, он мило побеседовал с подавальщицей, расспросил о погоде и спелых персиках на рынке. Та улыбнулась в ответ, польщённая вниманием важного гостя.

Несколько пар глаз действительно наблюдали за ним — один мужчина у двери, двое за соседним столом, ещё кто‑то у окна. Но Гуо Чэнъи ел неторопливо, пил вино маленькими глотками, будто не замечал ничего.

Закончив трапезу, он поднялся из‑за стола и направился к выходу. У двери он столкнулся с молодым парнем, который не заметил его и чуть не сбил с ног.

— Ох, простите, почтенный! — воскликнул тот, хватая Гуо Чэнъи за рукав. — Я так замешкался, что не увидел вас!

— Ничего страшного, юноша, — спокойно ответил помощник, мягко высвобождая руку. — Будьте осторожнее.

Они обменялись любезностями, и Гуо Чэнъи проследовал дальше — через базар, мимо лавок с пряностями, к двору, где разместились солдаты, прибывшие с Ван Мином.

Во дворе стоял гул голосов. За большим деревянным столом сидели две группы воинов — по разные стороны, с явной враждебностью. Одни в тёмно‑синих халатах с вышитыми волчьими головами, другие — в серых с изображением орла. Они бурно спорили, выкрикивали ругательства, грозили кулаками.

— Да вы только и умеете, что прятаться в горах, как звери! — кричал один из «волков», ударив кулаком по столу. — Зато мы не нападаем исподтишка, как шакалы! — огрызнулся «орёл», хватаясь за рукоять меча. — Ваши предки предали нас! Вы недостойны есть с нами за одним столом! — А ваши — продавали пленных за рис! Кто из нас хуже? — Молчать! — рявкнул третий, самый крупный из «волков». — Вы забыли, кто нас собрал? Мы здесь не для того, чтобы ворошить старые обиды! — Но они не уважают наши обычаи! — А вы не уважаете нашу честь!

Когда Гуо Чэнъи вошёл во двор, голоса стихли. Воины тут же сели ровнее, но взгляды оставались колючими, кулаки — сжатыми.

— Я прибыл с новостями, — громко и чётко произнёс помощник. — Ван Мин передал, что всё под контролем. Не стоит переживать. В скором времени понадобится ваша помощь. Поэтому возьмите себя в руки и перестаньте цепляться друг к другу. Ваша основная задача — защищать генерала. А то, что он сейчас не с нами, не отменяет того, что вам нужно примириться и ждать приказа.

— А сколько нам ждать?! — вскочил один из «волков» — коренастый, с шрамом на щеке. — Мы больше не хотим делить стол с этими… — он бросил презрительный взгляд на «орлов».

— Сейчас вы — один отряд, — твёрдо ответил Гуо Чэнъи. — Вы на одной стороне. И если продолжите делиться, как мы можем вам доверять?

— Им нельзя доверять! — заявил второй солдат, стоявший по правую руку от зачинщика. — Они предали нас двадцать лет назад!

Гуо Чэнъи сделал шаг вперёд, его голос стал жёстче:

— Вам доверяет генерал. Этого достаточно. Если вы не хотите исполнять приказ — дверь открыта, вы можете уйти. Насильно вас здесь никто не держит. Но если вы забыли, кто ваш настоящий враг, и за что мы воевали, то прошу — встаньте и покиньте этот стол.

Он обвёл взглядом всех присутствующих, давая каждому встретиться с его твёрдым взглядом.

— Вы думаете, императрица ждёт, пока вы помиритесь? — продолжил он уже тише, но ещё весомее. — Она ждёт, когда вы перегрызёте друг другу глотки, чтобы раздавить вас поодиночке. Ван Мин собрал вас не для того, чтобы вы сводили счёты. Он собрал вас, потому что вы — лучшие. Лучшие бойцы своих кланов. И только вместе вы сильнее, чем когда‑либо.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании воинов.

— Вспомните, ради чего вы здесь. Ради мести? Или ради справедливости? Ради старых обид? Или ради будущего, где ваши дети не будут бояться, что завтра придёт враг и сожжёт их дома? Ван Мин верит, что вы способны на большее, чем ненависть. Докажите, что он прав.

В зале повисла тишина. Воины переглядывались, опускали глаза, кто‑то нервно сжал и разжал кулак.

— Мы… мы понимаем, господин, — наконец произнёс старший из «орлов», склонив голову. — Простите за шум. Мы постараемся.

— Хорошо, — кивнул Гуо Чэнъи. — Тогда готовьтесь. Скоро придёт приказ. И когда он придёт, вы должны быть единым целым. Как клинок, выкованный из двух металлов. Крепче стали, острее стали.

Солдаты молча кивнули. Враждебность ещё тлела в их глазах, но теперь к ней примешалось что‑то новое — осознание, долг, возможно, даже гордость.

Все замолчали и сели обратно за стол. Медленно и вальяжно из боковой двери вышел У Чуян. Он потягивался, глаза были сонными, а волосы спутаны — он явно только что проснулся.

— О, Чэнъи, ты вернулся! Как дела? — спросил он и уселся на стул рядом с воином, который только что требовал выгнать часть бойцов из отряда. — Что молчите? Я что‑то пропустил?

Воин лишь фыркнул и отвернулся, не став ничего пояснять.

— У Чуян, — строго произнёс Гуо Чэнъи, — тебе стоит собраться. Ван Мин ждать не будет. Твоё изобретение уже готово?

— Почти! — У Чуян широко улыбнулся, почесав затылок. — Пару дней, и я доведу его до идеала. Осталось совсем чуть‑чуть. Но мне нужны гарантии. Что с моей подругой будет всё в порядке?

— Твоя подруга жива и здорова. Какие ещё могут быть гарантии?

— Вы обещали, что я с ней встречусь, — настаивал У Чуян, прищурившись. — Пока я её не увижу своими глазами, устройства вам так же не видать!

Гуо Чэнъи сжал челюсти — раздражение закипало внутри. Из‑за упрямства изобретателя весь план Ван Мина трещал по швам.

— Если генерал обещал, значит, так и будет, — твёрдо ответил помощник. — Пока нет возможности, но как только появится — ты с ней встретишься.

— Ха, ну раз так, я пошёл. Мне тут на вашем собрании делать нечего! — фыркнул У Чуян и поднялся из‑за стола.

Солдаты переглянулись. Они знали историю: не так давно У Чуяну грозил трибунал за то, что он напал на генерала и ранил его. Но Ван Мин всё равно простил изобретателя и взял с собой в столицу.

У Чуян оказался гением механики — его устройства поразили генерала своей эффективностью и оказались крайне выгодными для его замыслов. У Чуяну разрешили работать над ними и приказали наладить серийное производство. Естественно, все чертежи были только у него. И он изготовил лишь один экземпляр своего изобретения. По этой причине Ван Мину пришлось уступить после нападения и принять его в свой отряд.

Говорили они после происшествия долго — за закрытыми дверями. В итоге У Чуян примкнул к отряду Ван Мина и отправился в столицу. Они договорились: изобретатель создаёт партию оружия и отдаёт её генералу, а тот, в свою очередь, даёт возможность встретиться ему с Ли Минь.

Гуо Чэнъи тяжело вздохнул, проводил взглядом У Чуяна, скрывшегося в своей комнате, и снова обратился к солдатам:

— Ещё вопросы есть?

— Нет, — хором ответили воины.

— Тогда после обеда — все на тренировочной площадке, — приказал он и вышел из зала.

Направившись в свой кабинет, Гуо Чэнъи подошёл к столу и быстро написал записку. Подошёл к окну и тихонько свистнул. В ответ никто не отозвался. Помощник подождал ещё немного и через время снова тихонько свистнул.

Маленький сокол влетел в окно и приземлился прямо на стол. Нервно потопав лапками, он сделал круг, громко крикнул и уставился на Гуо Чэнъи блестящим глазом.

Помощник улыбнулся, погладил птицу по жёсткому крылу и протянул ей угощение. Сокол схватил лакомство и тут же проглотил. Гуо Чэнъи снова погладил его, вложил записку в футляр, прикреплённый к левой лапе хищной птицы, и снова свистнул. Сокол расправил крылья, взмахнул ими и вылетел в окно, скрывшись в вечернем небе.

Гуо Чэнъи опустил взгляд на пустой стол, где только что сидел сокол. Он знал: письмо дойдёт до адресата. А ответ определит следующий шаг в их сложной игре.

Внезапно перед глазами всплыла картина далёкого прошлого — словно туман рассеялся, обнажая то, что он так редко позволял себе вспоминать.

Тогда Гуо Чэнъи ещё не имел имени. Его звали просто «мальчик» или «раб», а чаще — вовсе не звали. Он был одним из многих, кого гнали по пыльной дороге на продажу. Хлипкий, измождённый, с синяками на руках и лице — его избивали за малейшую провинность, а за непокорность обещали продать в каменоломни.

В тот день караван остановился у придорожной таверны. Рабов выстроили вдоль обочины, чтобы покупатели могли их осмотреть. Гуо Чэнъи стоял, опустив голову, чувствуя, как ноют рёбра после вчерашнего удара. Он уже смирился с судьбой — знал, что следующий хозяин будет не лучше предыдущего.

Но вдруг над ним нависла тень.

— Подними голову, — прозвучал спокойный, но властный голос.

Мальчик медленно поднял взгляд. Перед ним стоял молодой воин в тёмно‑синем халате — высокий, прямой, с проницательными глазами. Это был Ван Мин.

Он молча осмотрел мальчика, задержал взгляд на ссадинах и кровоподтёках, затем спросил: — Сколько за него?

Торговец заломил цену, но Ван Мин не стал спорить. Он просто бросил на землю мешочек с монетами и сказал: — Он мой.

Рабы вокруг зашептались. Гуо Чэнъи не верил своим ушам.

Ван Мин отвёл его в сторону, снял с себя плащ и накинул на дрожащие плечи мальчика. — Как тебя зовут? — спросил он. — У меня… нет имени, господин, — прошептал тот. — Теперь будет, — кивнул Ван Мин. — Ты будешь Гуо Чэнъи. «Чэнъи» — «исполняющий долг с честью». Я верю, что ты станешь таким.

Мальчик замер, не в силах вымолвить ни слова. Впервые кто‑то говорил с ним так — не как с вещью, а как с человеком.

— Ты будешь служить мне, — продолжил Ван Мин. — Но не как раб. Как ученик. Я научу тебя читать, писать, владеть мечом. Ты станешь тем, кто выбирает свою судьбу, а не подчиняется чужой воле.

Гуо Чэнъи упал на колени и прижал лоб к земле. — Я… я буду служить вам до конца своих дней, господин, — поклялся он дрожащим голосом. — До последнего вздоха.

Ван Мин помог ему подняться. — Вставай. Больше никогда не опускайся передо мной на колени. Ты — мой человек. И этого достаточно.

С тех пор всё изменилось. Ван Мин сдержал слово: научил его всему, что знал сам. Гуо Чэнъи рос рядом с ним, учился стратегии, дипломатии, боевым искусствам. Он стал его тенью, его правой рукой, его самым верным помощником. И никогда не забывал тот день — день, когда его жизнь обрела смысл.

Воспоминания растаяли, и Гуо Чэнъи снова оказался в своём кабинете. Сокол улетел, оставив после себя лишь лёгкое перышко на краю стола. Помощник поднял его, сжал в ладони и тихо произнёс: — Я не подведу вас, господин. Ни сейчас, ни когда‑либо ещё.

Он развернулся к окну, глядя вслед исчезающей в вечернем небе птице. Где‑то там, в столице, Ван Мин ждал новостей. И Гуо Чэнъи сделает всё, чтобы оправдать его доверие.

Глава 43 «Письма»

И впрямь, слухи о том, что Ван Мин и я обнимались на мосту, разнеслись по дворцу со скоростью курьерского поезда. Все перешёптывались, передавая друг другу историю, украшая её новыми подробностями — вплоть до якобы тайных встреч в покоях Пятого принца.

Я игнорировала сплетни, доносившиеся из‑за спины. Мои помощницы дули губы, возмущённые клеветой, но держали мнение при себе: они понимали, что я сама спровоцировала эти слухи. Чуть позже мне передали записку от Ван Мина — приглашение встретиться в саду. Я с удовольствием ответила на него и начала собираться.

В саду меня ждал Ван Мин. Он предложил сесть на скамейку, а сам, облокотившись на старое сливовое дерево, наблюдал за мной. В воздухе витал тонкий аромат цветущих ветвей, шелест листьев едва нарушал тишину.

Его аккуратно уложенные волосы, собранные в пучок, украшала серебряная заколка. Взгляд лисьих глаз скользил по моему лицу, а на щеке, как всегда, играла ямочка. Его добрый и в то же время хитрый взгляд вскружил мне голову.

Я то краснела, то бледнела, слова вдруг покинули меня. Мне всё ещё было непривычно видеть его здесь — такого спокойного, словно он не из этого мира. Изысканное ханьфу подчёркивало его статную фигуру: широкие плечи, прямую спину, а нефритовая подвеска на ремне талии добавляла облику некого шарма. Казалось, дворцовые интриги и сплетни, вьющиеся, как надоедливые мухи, его совершенно не заботили. Он будто заглянул на минутку и вот‑вот покинет это место.

— Я пригласил тебя по делу, — начал Ван Мин, слегка ухмыльнувшись. — Но прежде чем сказать, что мне от тебя нужно, ответь на один вопрос.

Он по‑прежнему стоял, прислонившись плечом к стволу, сложив руки на груди, и пристально смотрел на меня. Внутри снова появилось неприятное ощущение — склизкое и липкое. Такое бывает, когда давно потерявшийся знакомый внезапно вспоминает о тебе и пишет: «Привет, как дела?» Но его‑то это вовсе не интересует…

Идеальный образ тут же рассыпался от слов «дело» и «вопрос».

«Ну да, чего я ждала? — пронеслось в голове. — Конечно, ему от меня ещё что‑то нужно. Опять повелась на красивые речи…»

— Какой вопрос и что нужно? — резко спросила я, тоже сложив руки на груди. — Раз дело, так дело.

— Как хорошо ты знаешь У Чуяна и что вас связывает?

Будто почувствовав мою смену настроения, Ван Мин изменился в лице — стал суровым. Или же он стал таким из‑за того, что речь коснулась моего друга? Строгого, доброго У Чуяна… От одного его имени внутри стало не по себе.

— Я же уже говорила сто раз: он мой одноклассник. Мы учились вместе, он мой друг! — сказала я с тяжёлым выдохом, опустив взгляд. — И вообще, к чему этот вопрос?

— Он так рьяно защищал тебя, когда ты бежала из крепости. Даже угодил под трибунал. Его должны были казнить — ты это знала?

Укол совести пронзил грудь, прожёг огромную дыру. Я помнила взгляд У Чуяна в тот день, помнила, как он ринулся в бой. А потом я просто исчезла — как делала, в принципе, всегда. Чем же я отличалась от наставника Ван Мина? Наверное, ничем. Так же внезапно появлялась в жизни У Чуяна, устраивала полный хаос и исчезала, не напомнив о себе, оставив его один на один с проблемами, которые ему пришлось пережить из‑за моих действий.

Возможно, он сидел в карцере, его избивали свои же за то, что он напал ни с того ни с сего на генерала. Скорее всего, его казнили в тот же день, когда Ван Мин вернулся… Я невольно прищурилась и, отвернувшись, тихо проговорила:

— Да, догадывалась, что так будет, — честно ответила я. — Что с ним сейчас? Ты его сильно наказал?

— Беспокоишься о нём? — продолжал давить Ван Мин. Тон оставался строгим и холодным, но в нём сквозила нотка ревности.

— Ты уксуса выпил? — вдруг спросила я, отвечая вопросом на вопрос.

— Ещё чего! — отрезал Ван Мин. — Просто хочу разобраться.

— У Чуян — мой верный друг. И он был обязан мне жизнью: я много раз его выручала в школе. Поэтому он встал на мою защиту. Он мне как брат.

Мысленно я всё же прощалась с У Чуяном, вспоминая, как он болтал без умолку. Где‑то в глубине сознания я всё ещё слышала его заливистый смех.

— Тогда почему не спрашиваешь, как он, где он? Или его жизнь тебя не волнует? — Ван Мин произносил эти слова, скрипя зубами. Я не могла понять, что же он так злится. Неужели и впрямь ревнует?

— Боюсь узнать, что его больше нет, — не кривя душой, призналась я и тяжело выдохнула.

— Он жив. Только благодаря тебе, — выпалил Ван Мин, но лицо оставалось таким же холодным.

Я моментально подняла на него взгляд. В душе проснулась надежда, мягкий луч счастья пронизал всё нутро, улыбка едва коснулась губ.

— Я так рада!

— Напиши ему несколько строк, что с тобой всё хорошо. Я ему передам. Он тоже переживает о тебе.

Ван Мин фыркнул и отвернулся, снова облокотившись на дерево спиной. Казалось, ему было невыносимо смотреть на то, как я горюю и радуюсь вестям о своём друге.

— Ты его пощадил? Даже после того, как он напал на тебя? — Я вскочила с лавки, не поверив словам Ван Мина. Подлетев к нему и чуть ли не схватив за грудки, я пристально посмотрела ему в глаза. — Пожалуйста, расскажи мне всё, что случилось!

— Да‑да, — безразлично протянул Ван Мин, закатив глаза, но не убирая моих рук, вцепившихся в край его халата. — Ему очень повезло, что я не убил его ещё там, на границе. Пока что он жив — пока выполняет часть сделки. Можно так сказать, он очень ценный солдат.

— Ты опять что‑то не договариваешь, Ван Мин! — услышав фальшь в его словах, я начала снова сомневаться в искренности генерала и отпустила халат.

Но он бережно обхватил мои кисти и сжал их, притянув к груди, пристально смотря на меня.

— Во дворце о таком не принято говорить, Минь‑Минь. Это может навредить тебе. Поэтому просто напиши ему несколько строк. Я передам. Когда придёт время, я всё расскажу. Договорились?

Ван Мин оттолкнулся от дерева, сделал шаг вперёд, приблизившись совсем близко. Его рука, крепко сжимавшая мою кисть, потянулась к лицу и коснулась щеки, погладив её.

Внутри всё предательски затрепетало. «Ах ты змей‑искуситель, — пронеслось у меня в голове. — Чёрт с тобой!»

— Хорошо, я напишу, — проговорила я, тая от нежности его прикосновений. Но всё же отстранилась, отдёрнув руки из тёплых, но крепких пальцев, и снова подошла к лавке. Сев на неё, потянулась к поясу: хоть я уже давно общалась речью, на всякий случай всегда носила с собой блокнот и карандаш. Достала их из самодельной сумочки и начала писать.

Сначала мысли никак не могли прийти в голову — что же написать ему, о чём спросить? Я кинула взгляд на Ван Мина: тот всё так же стоял рядом и пристально наблюдал за моими действиями, словно надзиратель, пробуравливая во мне дыру.

— Сядьте, пожалуйста, я не могу сосредоточиться, — сказала я Ван Мину и кокетливо похлопала ресницами.

Ван Мин наконец улыбнулся и сел рядом.

«Привет, Чуян. Я очень рада, что с тобой всё в порядке и ты жив после инцидента. Прости, что тебе пришлось всё это пережить, — я взвешивала каждое слово. Писать первое письмо другу было так тяжело… — Мне столько хочется тебе рассказать, но страниц моего блокнота на это не хватит. Береги себя. Фа Ли Минь».

Я оторвала лист и отдала его Ван Мину.

— Ты же передашь ему послание? — спросила я.

— Конечно! Поверь, я могу сделать так, что он на него даже ответит! — со злорадством проговорил он.

— Звучит угрожающе, — сказала я. Что‑то подсказывало мне: всё это не просто так. Но я пока не могла понять — зачем и почему.

— Всё же он избежал казни — почему? Ты сказал, из‑за меня? — продолжала я.

— Да, — ответил Ван Мин, пряча листок между складок халата. — Из‑за тебя. Он обещал помочь вызволить тебя отсюда. Поэтому остался жив. У нас одна цель. Поэтому я его пощадил. Такие люди, как У Чуян, мне очень нужны.

— Мне кажется, вы играете не в очень хорошие игры, — с подозрением проговорила я. Зная У Чуяна и его любовь к приключениям и рискам, вся затея Ван Мина и его прошлые планы не могли закончиться ничем хорошим.

— Это уже наши с ним дела. Твоя задача — не вмешиваться и сидеть тихонько, — сказал Ван Мин, погладив меня по голове и нежно улыбаясь. — Ты же не будешь больше убегать? Будешь слушаться?

Он наклонился ближе, почти шепча на ушко. Его слова были подобны флирту, но звучали больше как наставления для маленького ребёнка.

— Я больше не собираюсь ничего делать. Буду сидеть тише воды, ниже травы. Обещаю.

— Я надеюсь, — так же тихо произнёс Ван Мин, почти касаясь губами мочки уха. От этого мурашки волной пробежали по моей спине.

— Ван Мин? — тихо проговорила я, отстраняясь от него.

— М? — проговорил он, слегка наклонив голову, не желая отступать.

— Слухов и так много. Думаю, нам не стоит сидеть так близко, — запаниковала я. — Тем более ты говорил, что поцелуи — только за дверью покоев.

— А я тебя и не целую, — проговорил Ван Мин. — А слухи уже нас поженили. Так что, думаю, стоит продолжать в том же духе.

— Поженили? — Я повернула голову и посмотрела на него. Наши взгляды встретились, а носы едва соприкоснулись.

— Угу! Ты теперь моя невеста, Фа Ли Минь! — проговорил он, улыбаясь и не отступая.

— Приказа императора не было! — машинально проговорила я.

— Приказа нет. Но это дело времени. Всё решит одна ночь! — Глаза Ван Мина загорелись огоньками.

Кровь прилила к моему лицу, окрасив его красным. Я залилась постыдным румянцем только от его слов. В моей фантазии невольно нарисовалась картина: его светлая кожа, торс, по которому стекали капли воды, отчётливые кубики пресса, к которым хотелось прикоснуться когда‑то. Я машинально отвернулась, спрятав раскрасневшееся лицо ладонями.

Ван Мин засмеялся и сел ровно, сложив руки на груди и облокотившись на спинку лавки.

— Не смейся надо мной! — проговорила я, задыхаясь от стыда, словно девчонка.

— Ты реагируешь так же, как тогда в академии, когда пришла на урок после ночи в ванной.

— Забудь, пожалуйста! Ты же сам просил забыть! И не напоминать мне об этом! Этот момент мне до сих пор аукается! — проговорила я, не опуская ладоней от лица.

— В последнее время все об этом говорят. Наш секрет стал известен всему двору. Так что теперь — стесняться поздно.

Я покраснела ещё сильнее. Мне хотелось провалиться под землю.

— Ли Минь, неужели ты не хотела бы этого? — мечтательно проговорил Ван Мин.

Я отняла руки от лица и вопросительно посмотрела на него. Зная, как ловко Ван Мин играет словами, я боялась ошибиться и неправильно его понять. Поэтому просто смотрела на него, ожидая продолжения мысли.

— Ответь же, — настаивал Ван Мин. А я терялась в догадках: он говорит о ночи или о женитьбе? Как ответить и не выставить себя полной дурой? В голове хаотично разбредались слова и фразы, которые хотелось бы собрать в внятный ответ. Но почему‑то именно рядом с ним они просто не складывались.

— Я не понимаю сути твоего вопроса, — сказала я, мечтая, чтобы сейчас в руках появился веер, который бы скрывал мой постыдный румянец, всё ярче окрашивающий мои щёки и раскаляющий их докрасна.

Ван Мин рассмеялся ещё сильнее.

— Ты мне нравишься, Ли Минь. Ты порой отвечаешь так, как мудрая женщина, а порой — как маленькая девочка, не можешь подобрать слов, — сказал Ван Мин.

Он смотрел на меня с теплом и даже заботой, но всё же ждал от меня чего‑то. Да, сейчас мои мысли были совсем не о свадьбе.

— Я не уверена, что хочу выходить замуж сейчас, — ответила я. — Тем более недавно прошла свадьба кронпринца. По правилам дворца, как минимум полгода вступать в брак членам семьи не положено. А если брать в расчёт здоровье императора, без его согласия мы не имеем права даже находиться рядом, не говоря уже о помолвке, — проговорила я, выуживая из памяти правила и всё, чему меня обучали при дворе. Судорожно выдохнув, я наконец переключила сознание в нужное русло.

— Вот я же говорю, ты меня поражаешь. Как ты это делаешь? Ещё минуту назад краснела, а сейчас говоришь такие слова, — улыбнулся Ван Мин.

«Да он играет со мной!» — пронеслось у меня в голове, и я снова посмотрела на Ван Мина вопросительно.

— Скоро, хочешь ты того или нет, тебе придётся согласиться, — ответил Ван Мин, поднимаясь с лавочки и поправляя халат. — Ты же обещала слушаться!

Он снова коснулся моего лица — легко, почти невесомо.

— Увидимся, Минь‑Минь, — сказал он, опустил руку и ушёл.

Я осталась сидеть на месте, не в силах пошевелиться.

«Для чего он вообще пригласил меня сюда? — задалась я вопросом. — Чтоб окончательно запутать? Заставить моё сердце биться в припадке?»

Внутри всё смешалось: тревога, смущение, недоумение. Его слова звучали одновременно как обещание и как угроза. Что он задумал? Действительно ли речь идёт о браке — или это очередной ход в его политической игре?

Я встала с лавочки, поправила складки платья и направилась в свои покои. Шаги отдавались эхом в пустой аллее сада, а в голове снова и снова прокручивались его фразы: «Скоро тебе придётся согласиться».

Что будет дальше? Смогу ли я сохранить хоть каплю контроля над ситуацией — или Ван Мин уже всё решил за нас обоих?

...

Ван Мин вернулся в свои покои. На его лице сияла улыбка — загадочная и в то же время хитрая. Он шагнул внутрь легко, почти невесомо, и непринуждённо подошёл к столу. Облокотившись на него, вытащил из складки одежды письмо Ли Минь.

Хотя он и следил за тем, что она писала, всё равно раскрыл листок и вчитался в строчки, впитывая с жадностью каждую букву, каждый иероглиф.

«Привет, Чуян. Я очень рада, что с тобой всё в порядке и ты жив после инцидента. Прости, что тебе пришлось всё это пережить. Мне столько хочется тебе рассказать, но страниц моего блокнота на это не хватит. Береги себя. Фа Ли Минь».

Внутри него вскипела злость — неожиданная, жгучая. Злился на то, что она написала это письмо. «Береги себя…» — она так пишет каждому? Ведь мне в каждом письме она писала это! Значит, это было просто дружеское пожелание…

Его душу разрывала ревность — острая, почти болезненная. Пусть сейчас он был эгоистом, не желавшим, чтобы Ли Минь писала ещё кому‑то. Он хотел, чтобы все письма, написанные её рукой, принадлежали только ему.

Он стал жадным — безумно жадным. Не желал делить даже клочок бумаги, который касался руки его Ли Минь. Пусть даже это был её друг, брат — неважно. Даже если это нужно для дела, он всё равно был недоволен до глубины души.

Ван Мин сжал письмо в кулаке, но тут же заставил себя расправить листок, разгладить складки. Пальцы дрожали — не от слабости, а от бушующих внутри противоречий. Перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний — короткие, резкие, будто осколки зеркала.

…Ли Минь стоит у доски, краснеет, путает иероглифы. «Опять ты путаешь „ветер“ и „меч“! Сколько раз повторять?» — строго говорит он, но в груди что‑то ёкает от её растерянного взгляда.

…Она медленно следует за ним из класса до библиотеки, тихонько вздыхая. Но стоит Ван Мину остановиться — она, будто чувствуя это, моментально прячет взгляд или трусливо пытается зацепиться глазами за что угодно, лишь бы он не заметил, что она смотрела на него всё это время.

…Вечер. Он видит её в саду — она сидит одна, склонившись над книгой. В лучах заката её волосы отливают медью. Он замирает на мгновение, но тут же одёргивает себя: «Она всего лишь ученица. Глупо отвлекаться».

…Грохот — кто‑то падает прямо к нему в объятия. Её платье полностью промокло. В этот момент в её глазах читается всё: от удивления до ужаса. Выскочив из ванной, она прячет лицо за нежными хрупкими пальцами. А её платье, прилипшее к телу, заставляет Ван Мина смутиться настолько, что ему приходится моментально накрыть её своей накидкой.

…Её сияющее лицо и волосы, развевающиеся на ветру, когда она ускакала на коне. Сверкающие глаза, когда она держит в руках лук. Затаённое дыхание, когда он учит её держать меч, при этом слегка касаясь её рук…

….— Господин генерал, почта, — докладывает помощник, раскладывая бумаги на походном столе.

Ван Мин бросает взгляд на кипу и вдруг замирает. Его глаза находят тот самый конверт. Он узнаёт почерк мгновенно — округлые, чуть неровные иероглифы, которые он мог бы узнать из тысячи.

— Это… — он на мгновение теряет хладнокровие, но тут же берёт себя в руки. — Убери это подальше с глаз.

Помощник удивлённо поднимает брови, но молча выполняет приказ. Письмо отправляется на дно ящика, под стопку военных карт.

— Сосредоточьтесь на донесениях с фланга, — жёстко добавляет Ван Мин.

Он смотрит на карту, но мысли где‑то далеко — там, где Ли Минь сидит за столом в академии и выводит эти строки, думая, что он их прочтёт. Но он не прочтёт. Не сейчас.

Воспоминания растаяли так же внезапно, как появились. Ван Мин моргнул, возвращаясь в свои покои. Он сжал письмо крепче, чувствуя, как внутри что‑то переворачивается.

В этот момент дверь тихо отворилась, и вошёл его помощник.

— Вы вызывали? — почтительно склонился он.

— Да, — отрывисто ответил Ван Мин и протянул ему записку Ли Минь. — Пусть наш художник поскорей начнёт работу и ответит на письмо.

Он ещё сильнее сжал челюсти. Всё ещё злился — но уже не на Ли Минь, а на себя прежнего. На того, кто годами отталкивал эти чувства, называл их слабостью, прятал за маской наставника.

— И ещё, — добавил он помощнику, — проследи, чтобы ответ был… искренним. Но без намёков. Просто дружеский тон. Понял?

— Так точно, господин, — кивнул помощник и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Ван Мин остался один. Он подошёл к окну, глядя на угасающий закат. В голове крутилось одно: «Сколько лет я потратил, убеждая себя, что она — просто ученица? А теперь не могу вынести мысли, что её слова, её почерк принадлежат кому‑то ещё».

Он сжал кулаки. Теперь он не упустит своего шанса. Ли Минь будет его — не по приказу, не по расчёту, а потому, что сама этого захочет. Рано или поздно.

Глава 44 «Чаша»

Как же так? — думала я. — Он стал таким или всегда был таким? Ведь он прямо откровенно намекает на то самое… Или я всё себе придумала?

Настойчиво звать меня вечером к себе в покои — это уже верх наглости! Как я могу? Что скажут люди? А если об этом узнает отец?..

Нет, не этого я боюсь на самом деле. Больше всего я опасаюсь, что он поймёт: у меня кто‑то уже был. По факту, в этом мире я — девочка, но в душе‑то — нет. Я‑то прекрасно знаю всё. И парни у меня были. И даже его лёгкие намёки я отлично понимаю — о чём он ведёт речь. И всё об одном.

Но я, кажется, совсем не готова. Ломать комедию а‑ля «я дурочка и не понимаю, к чему он ведёт» — как учили на тех курсах супер‑психологов, утверждавших, что любовью нужно заниматься только после свадьбы и отказывать до последнего, несмотря ни на что…

Когда‑то я смеялась над этими видео, ведь считала иначе: если один раз попробовал — назад не воротишь, делай и всё. Если нравится и можешь — почему бы и да! Но сейчас… Если я не смогу играть недотрогу? Если меня накроет и я вытворю что‑то не то, что должна делать девственница? Мне, в конце концов, тридцать. Я уже и не помню, как это было в первый раз…

Я лежала на кровати и тяжело вздыхала, уставившись в потолочную балку. Мысли крутились, как карусель, не давая покоя. Только я собралась принять хоть какое‑то решение — вдруг кто‑то постучал в дверь.

Помощницы тотчас вскочили на ноги.

— Госпожа, простите за поздний визит, но вас срочно вызывают в главный дворец, — послышался голос главного евнуха.

Час от часу не легче! Что случилось? — пронеслось в голове. — Это всё из‑за Ван Мина, вот и до императора слухи дошли. Надо срочно придумать грамотный ответ на все его вопросы.

Я встала с кровати. Помощницы помогли привести мой наряд в порядок, накинули на плечи накидку. Одна из них, тихо прошептала:

— Будьте осторожны, госпожа…

Её глаза были полны тревоги, и это только усилило моё беспокойство.

Я вышла во двор. Главный евнух стоял у дверей, а по обе стороны от него — двое мужчин в доспехах. Свет из комнаты упал прямо на них. Их лица были серьёзными, внушающими тревогу. Сразу стало понятно: что‑то случилось.

«Так ещё и со стражей!» — в голове забили колокола паники. — «Что я нарушила? Флирт с Ван Мином наказуем? Из‑за того, что он как бы проклят? И теперь на мне метка… Фу, абсурд!»

Я тут же выкинула эти мысли, но тревога нарастала с каждым шагом. Несмотря на преклонный возраст, старший евнух шёл достаточно быстро — я еле поспевала за ним. Стража не позволила моим помощницам следовать за мной, и они остались позади.

Вечер уже глубоко вступил в свои права. Воздух наполнялся свежей прохладой, но вокруг стояла подозрительная тишина. Луну закрыли тяжёлые грозовые тучи, отчего мрак казался гуще. Только фонари тускло освещали проход ко дворцу, отбрасывая длинные дрожащие тени на каменные плиты.

Шуршание гальки под ногами евнуха отдавался эхом в пустом переулке. Запах сандала смешивался с сыростью — будто сама атмосфера намекала на недоброе.

Я не понимала и не догадывалась, зачем меня так поздно вызывают во дворец. Мозг нагнетал ситуацию, подкидывал абсурдные мысли и невообразимые сценарии. От них хотелось провалиться сквозь землю раньше, чем я поднимусь по этой лестнице и войду в зал.

Сердце билось чаще, в горле пересохло. С каждой ступенью я старалась отгонять навязчивые мысли, но они снова и снова проникали в голову, рисуя самые ужасные сцены: император, хмуро глядящий на меня, стража, хватающая за руки, шепоты за спиной…

Кончики пальцев покалывало от холода, они нервно подрагивали. Дыхание стало прерывистым, будто кто‑то сдавливал грудную клетку.

Евнух остановился перед массивной дверью зала. Он не произнёс ни слова, лишь слегка кивнул мне. Стражники замерли по бокам, их доспехи тускло блестели в свете факелов.

Я замерла на мгновение, глядя на резные узоры на дереве. Ладони вспотели, колени чуть подрагивали.

Что нужно исправить? Что сказать? Как вести себя?

Глубоко вдохнув, я подняла руку, чтобы постучать… Но замерла.

Страх захватывал целиком. Ещё шаг — и пути назад уже не будет.

Атмосферка в зале была гнетущей. От неё внутри всё сжалось, а к горлу подступил неприятный комок.

На троне восседал император, по правую руку от него — императрица, по левую — кронпринц. Рядом с кронпринцем стояла Шуянь. Внизу у лестницы, сложив руки на груди, стоял Ван Мин. Он смотрел на меня так, что дыхание сбивалось — точно так же, как в те дни, когда я была его ученицей и в очередной раз заваливала экзамен по письму, допуская очередную глупую ошибку.

Остальные члены императорской семьи смотрели пронизывающе, оценивающе — почти как в тот день экзамена. Лишь Шуянь глядела на меня, как и прежде, с надменно‑презрительным выражением. От этого, как ни странно, стало даже спокойнее.

Мысли разбежались, но в какой‑то момент мне вдруг стало по‑настоящему интересно: что же будет дальше? В сознании вспыхнул последний кадр: я стою на коленях перед императором, а над моей головой заносится меч. Именно так я себя и ощущала в тот миг, когда, подойдя ближе, поклонилась и произнесла:

— Ваше величество, вы вызывали?

По привычке я не поднимала взгляда на императора, стараясь смотреть куда угодно — на ступени, на красный ковёр, разглядывая каждую ворсинку.

— Фа Ли Минь, — произнёс он с долей теплоты, от чего я невольно вздрогнула и всё же подняла глаза, встретившись с ним взглядом. — Нам сказали, что ты проходила обучение у самого учёного лекаря Яо Бо?

— Ваше величество, слухи преувеличены, — ответила я. — Я всего лишь помогала на кухне с приготовлением отваров и фасовкой трав.

Я с облегчением выдохнула, но внутренний параноик всё же шептал на ухо: «Всё не так просто, как кажется. Что‑то здесь не так».

— Интересно, — продолжил император. — А сможешь ли ты по отвару определить, для чего он предназначен? И разобраться что входит в его состав?

Он говорил мягко, как обычно, но гнетущая атмосфера по‑прежнему давила так, что дышать было тяжело.

— Если ваше величество желает испытать меня, я попробую определить, — ответила я.

Император махнул рукой, и в зал внесли поднос с чашей отвара, который затем протянули мне. Девушка, державшая поднос, едва заметно вздрогнула и опустила глаза. «Что же здесь происходит?» — снова подумала я. Абсурдность ситуации не давала покоя, хотя я уже привыкла к разного рода проверкам.

Взяв чашу в руки, я дождалась, пока служанка опустит поднос, после чего её тут же сопроводили из зала несколько стражников. Я сглотнула, стараясь прогнать удушающий комок в горле, и внимательно посмотрела на отвар.

Сначала я понюхала его, чуть поморщившись: резкий запах ударил в нос.

— Этот отвар на основе… — я на мгновение замолчала, вслушиваясь в ощущения, — …имбиря, чебреца и перечной мяты. Запах резкий, сложно определить что‑то ещё. В основном такие отвары делают для поднятия иммунитета и укрепления здоровья. Возможно, в составе есть ещё и шиповник.

Я поднесла чашу ближе, снова принюхалась и сделала небольшой глоток. Император продолжал внимательно наблюдать, лишь пальцы его нервно постукивали по подлокотнику трона. Императрица сохраняла спокойствие, даже чересчур расслабленное. Шуянь приподнялась со своего места — кронпринц попытался удержать её, но на её лице уже расплылась улыбка. Ван Мин изменил позу и сделал шаг вперёд, однако евнух преградил ему путь рукой.

Но я была слишком сосредоточена, разбирая вкус: что я могла упустить? Нет, я не ошиблась — все травы действительно были для отвара, поддерживающего иммунитет. Горьковатый вкус и слегка терпкое послевкусие.

— Хм… — задумалась я, покачивая чашу и замечая что‑то странное на дне. — Да, всё, как я сказала: это отвар из [перечень трав]. Но у такого отвара не должно быть осадка. А в этом он есть. Можно другую чашу и столик?

Я посмотрела на императора. Он кивнул, и тут же передо мной поставили небольшой столик с пустой миской. Я поставила отвар и села на пол, внимательно наблюдая за тем, как осадок медленно опускается на дно миски.

Все с нетерпением ждали. Императрица даже нервно постукивала ногой — так, чтобы это было незаметно, но я всё равно заметила: край её платья тихонько подрагивал.

Я дождалась, пока осадок полностью осядет, и аккуратно перелила содержимое, оставив на дне порошок. Потрогала его: он был похож на очень мелкую пыль.

— Больше похож на глину, — продолжила я. — Белая… — бубнила я себе под нос, пытаясь определить, что же это за добавка.

Понюхав осадок, я поняла: запах трав в отваре полностью замаскировал аромат этого вещества.

«А что, если…» — возникла внезапная мысль, и я, не раздумывая, облизнула палец.

На этот раз императрица не усидела на месте и вопросительно посмотрела на императора. Тот оставался невозмутим — словно скала: непроницаемый и непоколебимый.

Шуянь широко распахнула глаза и нервно теребила рукав кронпринца, сверля взглядом меня и его. Кронпринц тоже не мог оторвать взгляд от того, что я сделала.

Ван Мин справа от меня уже был готов оттолкнуть евнуха, стоявшего у него на пути, и снова рвануть в мою сторону. Но мужчина в чёрной одежде лишь покачал головой, останавливая его.

— Сладкая, — утвердила я и подняла голову, посмотрев на императора. — Ваше величество, могу сказать, что отвар сварен с ошибкой. Позвольте осмотреть чан, в котором его готовили?

— В чём ошибка? — произнёс император.

— Я могу ошибаться, — ответила я. — Чтобы понять, что это за вещество, нужно посмотреть на остатки в чане и в мешочке с травами.

— Хорошо, — сказал император и взмахнул рукой. — Проводите принцессу на кухню.

Старший евнух и несколько стражников вместе со мной вышли из зала, оставив семью императора внутри. Как только двери захлопнулись за спиной, до меня долетели обрывки голоса Ван Мина — по интонации он был крайне взволнован. Это поставило меня в тупик: червяк сомнений всё сильнее грыз изнутри. Что‑то явно было не так. Что‑то нехорошее витало в воздухе.

По пути к зданию я заметила, что оно усиленно охраняется стражниками. Прежде я не видела здесь столько воинов, да и вечером я никогда не выходила гулять. Возможно, охрану усилили из‑за позднего часа — уже почти наступила ночь.

Я прошла на кухню. Людей там не было — и это тоже показалось мне странным.

«Это точно какое‑то испытание, — пронеслось в голове. — Но зачем? Для чего всё это?»

Подойдя к чану, я уловила запах отвара — его невозможно было спутать из‑за специфических ингредиентов. Выбор напитка, впрочем, выглядел странно: обычно это средство не считалось эффективным против болезней, зато отличалось резким ароматом. Зато если спрятать в нём какие‑то вещества, такой отвар становился удобным инструментом — явно очередная проверка. «К бабке не ходи», — мысленно подтвердила я.

Я заглянула в чан, внимательно пригляделась к остаткам жидкости — и внутри не оказалось осадка. Меня тут же бросило в холодный пот.

Отскочив от чана, я посмотрела на евнуха:

— Простите, я очень хочу ошибаться… Но в отвар добавили что‑то уже после приготовления — скорее всего, в чашу, из которой я пила. В чане нет осадка. Если бы ошибка произошла на этапе готовки, он был бы и здесь.

Я схватилась за столешницу — голова слегка закружилась, но я удержалась на ногах. Снова накатывала паническая атака. «Почему именно сейчас?» — мелькнула мысль. А потом до меня дошло окончательно: я только что выпила яд — и даже поняла, какой именно.

— В отвар подмешали порошок, — продолжила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Вернее, кристаллы. Мелкие, как соль, даже мельче. У них сладковатый привкус и специфический запах, если смешивать с водой. Но главное — они полностью растворяются в ней. А здесь в отваре был имбирь. Если смешать их, вещество начинает выпадать в осадок из‑за химической реакции.

Я смотрела на евнуха, пытаясь сохранить самообладание, хотя сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Я только что попробовала яд на вкус — и осознавала последствия.

— Этот яд действует постепенно, но симптомы проявляются почти сразу: головная боль, тошнота, усталость, слабость, бессонница. Если продолжать его принимать, со временем начинаются кровотечения, а рассудок мутится — вплоть до летального исхода.

Я вспомнила: совсем недавно у меня были похожие симптомы — после печенья от императрицы. Но врач тогда сказал, что я просто переутомилась.

Евнух внимательно слушал, не пропуская ни слова, а потом спросил:

— Вы уверены, что это яд?

— Я могу допить отвар до конца, — ответила я. — И посмотреть: если я права, симптомы начнутся примерно через полчаса.

Евнух посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Думаю, не стоит пить отвар, в котором может быть яд, — проговорил он. — Тогда нужно немедленно сообщить императору.

Несколько дней назад

Ван Мин вошёл в покои отца. Император не ожидал, что сын попросит о личной встрече. В последнее время здоровье правителя резко ухудшилось — он всё чаще оставался в покоях, а не на троне.

— Ваше величество, рад вас видеть, — сказал Ван Мин и поклонился.

— Зачем пришёл? — буркнул император, нахмурив брови. Он уже прекрасно знал: просто так Ван Мин приходить бы не стал. Тем более сейчас.

— У меня для вас подарок. К сожалению, он припозднился — я собирался отдать его ещё при нашей первой встрече, — произнёс Ван Мин. Его лицо было на удивление спокойным, даже смиренным. Императору на миг показалось, что сын испытывает к старому отцу сочувствие. От этого ему стало явно не по себе, и он с пренебрежением бросил:

— Мне от тебя ничего не нужно, Ван Мин.

Лицо императора помрачнело.

Ван Мин, однако, стоял на своём:

— И всё же позвольте хотя бы показать.

Император пренебрежительно махнул рукой. Слуга поставил на стол деревянный сундук из красного лакированного дерева, инкрустированный золотым сечением в виде ветвистого узора. Взгляд императора сразу упал на изысканное исполнение ларца, и тот невольно потянулся к крышке. Остановившись, он снова бросил недоверчивый взгляд на нерадивого сына и спросил:

— Хочешь подкупить меня? Ведь в скором времени вернётся министр с проверкой, я ведь прав? — Император убрал руку от изысканного ларца и перевёл взгляд на дарителя. — Это бесполезно, Ван Мин. Подарками решения не изменить.

— Я служил с честью империи и вам, отец. Решение по моему делу будет целиком и полностью зависеть от проверки. Если я где‑то не прав, я готов понести достойное наказание. У меня не было в мыслях склонять вас на свою сторону. Но всё же, отец, вы правы, — Ван Мин поклонился. — Вы очень мудры и проницательны. Вы знаете своего сына, и все мои помыслы вам известны. Я пришёл просить вас о разрешении…

Не успел он договорить, как император взмахнул рукой и остановил речь Ван Мина:

— Хватит! — буркнул он. — Ты сейчас не в том положении, чтобы просить меня о чём‑либо!

— Простите, ваше величество, я виноват. Я понимаю, что не смею сейчас что‑либо просить, но прошу хотя бы выслушать, — Ван Мин не смел поднимать головы и опустился на колени в смирении.

— Не смей мне дерзить, щенок! — проговорил император и стукнул по столу. — Я помню, как ты себя вёл до наказания: наглый и дерзкий, попытавшийся опорочить весь наш род. И сейчас ты смеешь меня о чём‑то просить?!

— Я виноват, отец! Прошу наказать меня за мою дерзость. Но мой подарок — от чистого сердца. Прошу, примите его в знак моей сыновней преданности. Я осознал свои ошибки и искупил своё высокомерие.

Император бросил взгляд на сына: тот всё так же стоял на коленях, склонив голову почти к самому полу. Правитель всё же не выдержал искушения и снова потянулся к крышке ларца. Она легко приподнялась и раскрылась.

На дне, на чёрном бархате, красовался набор: серебряная чаша, блюдо, изящная ложка и пара серебряных палочек. Они были выполнены в едином стиле, с изысканными узорами в виде цветов, будто бы усыпанных самоцветами. Украшения были поистине филигранной и изящной работы.

Император потянулся к чаше, взял её в руки и с удивлением заметил, что вес её был достаточно увесистым, но в то же время не отягощал кисть. Она прекрасно ложилась в ладонь, и за неё было приятно держаться. Он внимательно разглядывал этот прибор, и в его уставших, видавших многое глазах старика сверкнули огоньки.

Он снова бросил взгляд на сына, который не смел подняться. «Он всегда умел дарить подарки, — подумал император. — Всегда умел угодить старику. Пожалуй, дам ему шанс».

— Что это? — спросил император.

— Это набор, достойный самого императора, — ответил Ван Мин. — На границе есть город, славящийся отменными мастерами по изготовлению вещей из металла. Они создают не только посуду, но и различные украшения. Этим они занялись совсем недавно. До этого там производили оружие, а сейчас переключились на изготовление приборов из серебра.

— Удивительно! — восхитился император. На его лице просияла улыбка. — Почему же теперь они не производят оружие?

— Производят, ваше величество. Но в последнее время спрос упал. Сейчас оружие закупают у других мастеров. Чтобы прокормить свои семьи, ремесленники сменили направление.

Император задумался над словами Ван Мина, не переставая любоваться чашей. Его мысли унеслись куда‑то далеко. Наконец он поставил чашу на стол и произнёс:

— Так о чём ты хотел меня попросить? — проговорил император, вновь обретая суровый вид. — Встань и скажи мне прямо.

Ван Мин выпрямился и поднял голову:

— Ваше величество, разрешите мне жениться.

Император приподнял бровь. Суровость на его лице уже была разбавлена приятным подарком, но удивление от просьбы Ван Мина ещё сильнее окрасило его черты эмоциями.

— Жениться? — переспросил он. Император ждал чего угодно — любой просьбы, — но явно не такой.

— Мне не нужны почести, награды и статус, — твёрдо произнёс Ван Мин. — Я никогда не грезил властью. Я провёл на границе много лет и видел, как смерть забирает жизни людей. Видел боль и страдания матерей и детей, потерявших родных. Видел отчаяние и горе в глазах тех, кто лишился всего. Видел, как рождается жизнь там, где царят хаос и тьма, как люди продолжают пытаться выжить среди этой серости, не понимая, для чего.

Он сделал паузу, собравшись с мыслями, и продолжил:

— Когда я почти потерял себя и всякую надежду, когда решил, что мир невозможно изменить, я снова встретил её. И тогда я наконец понял, для чего нужно жить. Я осознал, что такое любовь, преданность и доверие. С этим человеком я готов разделить всё: и тьму, и свет, и даже смерть.

Император слушал Ван Мина внимательно. Слова сына звучали искренне, и сердце отца дрогнуло — будто струна, натянутая до предела, отозвалась теплом во всём теле. Но император должен оставаться императором, быть верным своим принципам и решениям.

— Как станут известны результаты расследования, я дам разрешение на твою свадьбу, — произнёс он. — Несмотря на то что в течение полугода никто из царской семьи не имеет права жениться после свадьбы кронпринца. Но если что‑то пойдёт не так… Допустим, мир, заключённый тобой с вражеским государством, окажется подложным — частью заговора, направленного на революцию и смену власти… Готов ли ты к тому, что вся семья твоей возлюбленной пойдёт на казнь вместе с тобой? Готов ли ты пожертвовать ею и её близкими? Подумай.

— Если бы я сомневался хоть немного, то не смел бы просить об этом вас сейчас, — твёрдо ответил Ван Мин. — Моё решение останется неизменным. Я готов вступиться за неё и всю её семью.

— Тогда второй вопрос, — продолжил император. — Согласна ли она на эти жертвы? Пойдёт ли она за тобой, Ван Мин?

— Ваше величество, я не смею говорить за неё, — склонил голову Ван Мин. — Если она откажет, я отступлю.

— Самоуверенно. И безрассудно, — отчеканил император, проводя пальцем по краю серебристой чаши. Но решимость Ван Мина поражала. Она затронула самые глубокие воспоминания и чувства императора — давно забытые, светлые и тёплые.

Когда‑то он был молод и любил так же сильно — настолько, что готов был поставить на кон свою жизнь. Когда‑то он так же дерзко попросил отца позволить ему остаться с ней — с матерью Ван Мина. И прожил с ней душа в душу, пока смерть не разлучила их.

Воспоминание на мгновение смягчило черты императора. Он посмотрел на сына по‑новому — не как на генерала, а как на человека, который стоит на пороге того же пути, что когда‑то прошёл и он сам.

— Хорошо, — наконец произнёс император. — Я дам тебе шанс. Но помни: цена высока, а ответственность — ещё выше.

Глава 45 «Яд»

Подарок Ван Мина очень понравился императору. Он почти сразу решил, что будет принимать пищу только из этих приборов. Что бы ему ни приносили, он переливал чай в чашу и с удовольствием пил из неё, восхищаясь изящными переплетёнными узорами и сияющими самоцветами.

Чаша легко лежала в ладони. От её стенок отдавало тепло напитка — оно согревало не только пальцы императора, но, казалось, грело и душу. Этот подарок напоминал ему о прошлом.

Император задумчиво улыбнулся, хоть взгляд его и оставался тяжёлым, наполненным мудростью. Где‑то в глубине души он желал вернуться туда — в прошлое, где были те люди, те тёплые моменты, которые сохранились лишь в памяти. Он прожил долгую жизнь: в ней были и горести, и радости. Хоть сейчас он и правил огромной страной, в душе ему хотелось вернуться в то время, когда бремя правления ещё не легло на его плечи. Когда он слышал звонкий смех возлюбленной и сам расплывался в улыбке, когда рядом были друзья, преданные и верные, а он сам был молод и наивен…

В тот день, несмотря на сильную усталость и плохое самочувствие, император всё же решился зайти в тронный зал и сесть на свой трон. Перед ним выросла гора свитков и писем с прошениями. Он углубился в чтение и не заметил, как наступил вечер: солнце село, оставив после себя лишь тусклый свет, словно напоминая, что этот день подошёл к концу.

Дверь в тронном зале слегка приоткрылась. В неё вошла молодая девушка. Крохотными шажками, почти семеня по ковровой дорожке, она поднялась по лестнице и, подойдя к императору, почтительно преподнесла ему отвар, который он пил уже несколько дней подряд.

— Ваше величество, — окликнула она его, не поднимая головы, — время пить лекарство.

Сказав это, девушка отступила на несколько шагов назад.

Император взмахнул рукой — он всё ещё был погружён в работу. Жестом приказал служанке уйти и не отвлекать его.

Не отвлекаясь от бумаг, император по привычке, вместо того чтобы сразу выпить отвар, перелил его в чашу с витиеватым узором и собрался поднести к губам. Но не успел он сделать даже глотка — резко отшвырнул чашу. Та, которая ещё недавно отливала нежным серебристым цветом, теперь покрылась чёрным угольным налётом.

Евнух, стоявший неподалёку и, по всей видимости, задремавший, тут же поднял глаза, услышав звук упавшего на пол прибора. В мгновение ока он очнулся и подскочил на месте.

— Схватить её! — грозно приказал император. — Схватить служанку и позвать Ван Мина!

Дворец тут же оживился: стражники выскочили следом, схватив девушку; слуги заметались кто куда. Спустя некоторое время в тронном зале собрались все: кронпринц с невесткой, императрица, стража и сам Ван Мин.

Император был в ярости. Он ходил взад‑вперёд, нервно бормоча себе под нос. Сердце билось учащённо, в висках стучала кровь — он и представить не мог, что с ним случится такое.

— Кто готовил этот отвар? — прогремел его голос, эхом отдаваясь в зале. — Где лекарь‑травник? Почему он допустил это?

Он приказал схватить лекаря, травника и всех, кто готовил или как‑то был причастен к изготовлению лекарства. Но первым делом он обратился к Ван Мину:

— Объясни мне, что происходит? Почему чаша отреагировала на этот отвар? Ты подарил мне эту чашу — значит, ты должен знать, что она означает. Это предупреждение или чья‑то злая шутка? Отвечай!

Ван Мин шагнул вперёд, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри всё сжалось. Он поклонился низко и ровным голосом произнёс:

— Ваше величество, чаша, которую я подарил вам, — не просто украшение. Она обладает свойством обнаруживать яд.

Император замер. Лицо его побледнело, а пальцы невольно сжали подлокотник трона. В зале повисла напряжённая тишина. Все взгляды устремились на служанку, которая, дрожа, стояла у стены, не смея поднять глаза.

Императрица удивлённо перевела взгляд с императора на генерала Ван Мина, её брови слегка приподнялись, а пальцы непроизвольно сжали край расшитого рукава.

— Ты уверен? — продолжал император, и в его тоне зазвучали угрожающие нотки. Он слегка наклонился вперёд, опираясь на подлокотник трона.

— Абсолютно, ваше величество! — Ван Мин склонил голову в почтительном поклоне, но в глазах его мелькнуло едва заметное торжество.

— Так отчего же твоя чаша почернела? — спросил император. Ответ был очевиден, но он хотел, чтобы именно Ван Мин произнёс это вслух, перед всеми придворными.

Тишина повисла в зале — даже шелест шёлковых одежд стих. Все взгляды устремились на генерала.

— Серебро чернеет только в одном случае: если содержимое было отравлено, — чётко произнёс Ван Мин. Внутри он ликовал — всё шло именно так, как он и ожидал. Его план начинал приносить плоды.

Император резко выпрямился, его лицо помрачнело.

— Главный евнух Ли Вэй, — властно произнёс он, — нам нужен специалист, который определит, что было в этом отваре! Я желаю видеть здесь Яо Бо! Он единственный, кому я могу доверять!

Главный евнух Ли Вэй побледнел и слегка задрожал.

— Ваше величество, это невозможно, — пролепетал он, опустив глаза. — Яо Бо ещё не вернулся с границы, а посылать за ним и ждать его возвращения займёт много времени. К тому моменту все улики исчезнут, а яд может оставить необратимые следы в организме.

Император задумался, постукивая пальцами по подлокотнику трона. В зале царило напряжённое молчание.

— Ваше величество, — вдруг заговорил Ван Мин, делая шаг вперёд, — простите, но во дворце есть ученица, которую я обучал лично. Она обучалась у мастера Яо Бо и сможет разобраться и узнать состав отвара.

— Ха! — вдруг воскликнула императрица, резко вскинув голову. Её голос прозвучал резко, почти насмешливо. — Фа Ли Минь? Да что эта девчонка может? А вдруг она и отравила императора? Если она разбирается в травах, то и в ядах знает толк! Кто знает, может, это она и причастна к этому? — Императрица бросила гневный взгляд на Ван Мина. В мыслях у неё пронеслось: «Откуда у императора эта злосчастная чаша, Ван Мин? Неужто ты решил мне все карты спутать, заноза?»

Крон‑принц, до этого молча наблюдавший за происходящим, вдруг встал с места.

— Можем устроить проверку, — произнёс он спокойным, рассудительным тоном. — Заодно проверим способности так называемой ученицы Яо Бо. Если она действительно обучена, то справится с задачей. Если нет — это станет очевидным для всех.

Шуянь, новоиспечённая невестка, задумчиво коснулась подбородка.

— В академии Фа Ли Минь была неплоха в травоведении, — медленно проговорила она. — Но сможет ли она и впрямь различить ингредиенты? Опытные травники порой ошибаются в таких делах… Однако, если она действительно ученица Яо Бо, у неё есть шанс.

Императрица сжала кулаки, но промолчала. Император обвёл взглядом собравшихся, затем остановил его на Ван Мине.

— Пусть будет так, — наконец произнёс он. — Приведите Фа Ли Минь. Мы посмотрим, на что способна эта ученица. Но помни, Ван Мин: если она ошибётся или попытается обмануть нас — ответственность ляжет на тебя.

Ван Мин склонил голову:

— Я ручаюсь за неё, ваше величество.

В глазах императрицы вспыхнул холодный огонь. Она прекрасно понимала: Ван Мин только что сделал ход в их негласной игре. И этот ход мог изменить всё.

СЕЙЧАС

Мы с главным евнухом и стражей отправились обратно в зал, чтобы рассказать о том, что мне удалось узнать. Я догадывалась: ухудшение состояния императора произошло не просто так. Но то, что они попросили меня попробовать яд, было уже крайностью. Ведь сам император сидел будто ни в чём не бывало.

Реакция Ван Мина тоже показалась мне странной — хотя я не сразу это осознала. Только довольная улыбка Шуянь всё прояснила: они знали, что в напитке яд, — а мне не сказали ни слова. Вот уж действительно интриганы!

Войдя обратно в зал, евнух передал мои слова императору, не дав мне и рта открыть. Естественно, он умолчал о моей решимости выпить яд, чтобы проверить, отравлен ли отвар на самом деле.

— Что ж! — ответил император. — Теперь ведите остальных.

Евнух предложил мне отойти в сторону и оставил рядом с Ван Мином, а сам встал с противоположной стороны зала.

Сказать по правде, рядом с Ван Мином тревога немного улетучилась. Но всё же мне было не по себе. Хотелось поговорить с ним, однако времени на это уже не осталось: в зал ввели девушку‑служанку, которая держала поднос с отваром. Именно она мне его и протянула.

Вместе с ней привели лекаря императора — того, кто диагностировал у меня переутомление, — и травника, готовившего отвар. Всех троих поставили на колени.

«Значит, они знали заранее, что отвар отравлен!» — вспыхнуло в голове. Получается, я была права: именно этим ядом травили императора.

— Прежде чем казнить вас на месте, вы можете сразу рассказать, кто подговорил вас совершить покушение на императора, — произнёс император. — Возможно, я смягчу наказание.

Девушка упала в поклоне, ударившись о пол.

— Простите, ваше величество! Я не знала, что это яд! Меня попросили добавить это в ваш отвар!

— Кто же попросил? — надавил император.

Девушка поднялась и посмотрела на главного лекаря. Она бросила лишь вопросительный взгляд — «Что говорить?» — словно спрашивала она без слов.

Я хорошо умела читать взгляды: сама много лет отмалчивалась и научилась безошибочно понимать, о чём говорят глаза и эмоции. Это очень помогало мне поначалу, пока я не освоила искусство понимать людей и по их речи.

Взгляд девушки не задержался на лекаре — тот в свою очередь молча смотрел перед собой, делая вид, что происходящее его не касается. Зато травник трясся, как осиновый лист на ветру. Он бледнел, почти терял сознание и беззвучно что‑то бормотал себе под нос.

Три вида страха. Отчётливо появилось у меня в голове.

Служанка испытывает испуг — она ещё надеется, что её минует страшная участь. Лекарь скрывает страх: он не уверен, что его спасут, но знает, что выход есть. Травник же охвачен ужасом — паническим ужасом, который охватывает человека, когда он понимает: выхода нет, и смерть уже занесла над ним свою косу.

Но определить было несложно: все они причастны к этому делу.

Лекарь, закрывавший глаза на симптомы и выписавший не самый эффективный отвар — за ним легко замаскировать яд. Служанка, которая по приказу кого‑то из них точно добавила в чашу ингредиент, которому там не место. И травник… Он явно всё знал и покрывал происходящее: яд не мог прийти сам. Да и императрица всё делала не своими руками.

Пока я размышляла, девушка начала говорить. Она плакала, умоляла, сбивчиво твердила, что её подставили:

— Я только разносила! Травник сам всё делал, а я… я всего лишь глупая служанка, которая ничего не знала! — голос её дрожал, срывался на всхлипы.

— Ты говорила, что видела, как травник добавляет яд? — строго спросил император.

— Да, видела! — заявила девушка, но тут же опустила глаза, будто пожалела о сказанном.

— Но ты же в самом начале призналась, что сама добавила яд, — император был проницателен, его взгляд не упускал ни одной детали.

Служанка снова залилась слезами, начала причитать и просить прощения:

— Пощадите, ваше величество! Я не хотела, меня заставили… Я всего лишь выполняла приказ…

— Хватит! — резко оборвал её император, поднимая руку. — Что скажете вы? — он повернулся к лекарю.

Тот стоял, опустив голову, пальцы нервно теребили край рукава.

— Мне неизвестно, ваше величество, — произнёс он ровным, чуть дрожащим голосом. — Если бы я знал, я бы немедленно сообщил.

Император медленно повернул голову к травнику:

— Что вы скажете? — повторил он, вглядываясь в лицо обвиняемого.

Травник глубоко вздохнул, затем рухнул на колени и склонился до пола:

— Признаю, — глухо произнёс он. — Я готовил этот отвар. И яд я покупал.

«Вот это поворот», — пронеслось у меня в голове.

— Ты понимаешь, что признался в измене? — резко спросил евнух, шагнув вперёд.

— Признаюсь, — повторил травник, не поднимая головы.

— Какие мотивы у вас? Почему после стольких лет службы вы решили предать императора? — вмешался начальник стражи, сурово глядя на заключённого.

— Деньги, — выдохнул травник. — Мне нужны были деньги. Моя семья в долгах… Мне пришлось согласиться. Я признаю свою вину.

— Кто тебя перекупил? — настаивал евнух.

Травник бросил короткий взгляд на лекаря — взгляд отчаяния, словно говорящий: «Если сгорел сарай, то сгорит и баня». Но он не произнёс ни слова, лишь склонил голову ещё ниже.

— Я понимаю, — император снова обратился к лекарю, его голос звучал холодно и твёрдо. — Вы продолжите молчать?

Лекарь поднял глаза, но не на императора — он смотрел куда‑то вдаль, будто пытаясь найти ответ в стенах зала.

— Мне нечего сказать вам, ваше величество, — тихо произнёс он.

— Казнить на рассвете всех троих, — резко произнёс император, взмахнув рукой. — Если не назовут того, кто дал приказ на убийство. Увести!

Стражники шагнули вперёд, схватили обвиняемых за плечи и повели к выходу. Служанка всё ещё всхлипывала, лекарь шёл молча, сгорбившись, а травник, даже поднимаясь с колен, не поднял головы.

— Начать обыск во всём дворце! — продолжил император. — Кто будет препятствовать — арестовать без объяснений.

Оставшиеся стражники поклонились и вышли из зала. Напряжение в воздухе ещё нарастало, давило на плечи, словно невидимая тяжесть. Но рядом с Ван Мином было спокойно. Он излучал уверенность — только сжатые кулаки и побелевшие костяшки выдавали, что за внешним спокойствием бушует ярость.

Я еле стояла на ногах. Голова начала болеть и кружиться, ноги стали ватными. «Симптомы… Или я сама их вызвала, осознав, что пила яд?» — мысль обожгла меня, и на мгновение мир поплыл перед глазами.

Как будто почувствовав мое состояние генерал Ван Мин, бросив на меня взгляд, тут же обратился к императору:

— Ваше величество, разрешите проводить Ли Минь к её покоям?

— Вы можете идти, — произнёс император.

Мы поклонились императору и уже собирались уходить, как вдруг он окликнул меня:

— Фа Ли Минь, — его голос прозвучал неожиданно громко в затихшем зале. — Как только вы будете лучше себя чувствовать, подойдите ко мне. Нам нужно кое‑что обсудить.

Я повернулась к императору и низко поклонилась.

— Слушаюсь, ваше величество, — произнесла я.

Выйдя из зала, я вдруг ощутила всю тяжесть этого мира — будто воздух вокруг стал густым и давящим, а ноги едва держали меня. Я покачнулась, едва не упав.

Ван Мин мгновенно оказался рядом, удержал за плечи и прижал к себе.

— Ты сумасшедшая! — строго произнёс он. — Зачем ты пробуешь всё, что тебе дают? Тебя совсем ничего не смутило? Почему ты такая беззаботная и наивная?

Его нахмуренные брови, суровый вид и этот ворчливый тон казались мне безумно милыми. Несмотря на усталость, я невольно улыбнулась.

— Смешно ей, — продолжал он, не унимаясь. — А если бы там был яд, который убивает с одной капли? А?

— Но я же не умерла, — ответила я, тая в его сильных объятиях.

— Я миллион раз просил тебя быть осторожнее и не рисковать своей жизнью! — голос Ван Мина звучал строго, но в нём сквозила неподдельная тревога.

— Прости… — тихо сказала я.

— Простым «прости» ты теперь не отделаешься! — проговорил он, но даже в гневе его взгляд оставался тёплым.

— Хорошо, отплачу. Но не сегодня, — я едва шевелила губами, ноги подкашивались от слабости.

Он проводил меня до комнаты. Мои помощницы, ожидавшие внутри, явно не ожидали увидеть Ван Мина на пороге — да ещё и с обессилевшей мной на руках. Они опустили головы, давая ему пройти, но я заметила, как их взгляды, острые и колючие, скользнули в сторону Ван Мина.

Он бережно уложил меня на кровать и укрыл одеялом, затем сел рядом. Его, казалось, совершенно не волновало присутствие помощниц — он гладил меня по волосам и смотрел прямо в глаза.

— Засыпай, — тихо сказал он. — Я буду рядом. Если станет плохо, я вызову кого‑нибудь на помощь.

— Не стоит тебе находиться здесь сейчас, — попыталась возразить я. — Император начал обыск, ты должен быть там.

— Пусть ищут. Они и без меня справятся. Тебе я нужен здесь.

— Я выпила совсем немного яда. Император после такого стакана на ногах держится, да и я не умру. Помутит немного — и всё.

Он положил ладонь мне на грудь, не отрывая взгляда от моего лица, продолжая поглаживать волосы.

— Я очень испугался за тебя, — произнёс он тихо. — Больше никогда так не делай.

— Я поняла, — ответила я, закрывая глаза. — Уже поняла.

Глава 46 «Карпы»

Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, не находя места в кровати, — голова гудела, мысли крутились в бесконечном хороводе, не давая заснуть крепко. Ван Мин, как и обещал, был со мной всю ночь: периодически держал за руку или мягко гладил по спине, пытаясь унять мои мучения. Его прикосновения дарили хоть какое‑то утешение, но тревога всё равно не отпускала.

На утро он всё же ушёл, предварительно проводив меня к императору. По дороге он в очередной раз прочитал лекцию о том, какая я безрассудная и как нужно себя вести: что делать можно, а что категорически запрещено. Я кивала, стараясь не показывать, как меня утомляют эти наставления, но в душе всё равно чувствовала укол вины.

Император, похоже, и вовсе не покидал тронный зал. Он сидел на троне, держась рукой за виски и нервно потирая их, словно пытался прогнать головную боль. Его лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тёмные круги.

— Простите, ваше величество, вы просили зайти, — сказала я, подойдя ближе. По состоянию императора было понятно, что он чувствует себя не лучше, а даже хуже, чем вчера, несмотря на то, что, скорее всего, яд не попал в его организм.

— Да, Ли Минь, — устало произнёс он, поднимая на меня взгляд. — Сейчас во дворце неспокойно. И у меня не осталось людей, которым я мог бы доверять. Но, увидев тебя вчера… Как ты бесстрашно выпила отвар, который был подозрительным, — я был не на шутку обескуражен.

— Простите, ваше величество. Я понимаю, что вела себя безрассудно, — тихо ответила я, опустив глаза.

— И всё же своими действиями ты показала, что тебе можно доверять, — сказал император, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. — Как и твой отец столько раз выручал меня, так и его дочь унаследовала характер отца. Всегда прийти на помощь, несмотря на риск. Он мог бы тобой гордиться.

— Благодарю, — больше мне и сказать было нечего. Отца своего я знала постольку‑поскольку, и, возможно, император не стал бы говорить так, если бы не был в этом уверен. В груди что‑то ёкнуло — мне вдруг стало одновременно и радостно, и грустно от этих слов.

— Ли Минь, мы остались без лекаря, — продолжил император, слегка подавшись вперёд. — Я уже вызвал во дворец Я Обо, но он приедет со своими людьми не скоро. Могу ли я попросить тебя на время готовить лекарства для меня? Ты вчера доказала, что неплохо разбираешься в снадобьях и отварах.

— Ваше величество, это такая ответственность! И в то же время — честь для меня, — проговорила я, смущаясь до красноты. Щеки вспыхнули, а сердце забилось чаще от неожиданного предложения.

— Твоя задача — ходить за травами и варить лекарства, а затем приносить их мне, — продолжал император. — Тебя ведь это не затруднит?

— Нет, ваше величество, я уже делала подобное, — сказала я и тут же прикусила язык. Это был наш с Я Обо маленький секрет: никто не должен был знать, что я работала медсестрой в лечебнице, когда должна была там лечиться. В этот момент я поймала взгляд императора — он жаждал подробностей, его глаза слегка прищурились, а брови приподнялись в немом вопросе.

— Я имела в виду, что умею выбирать травы и варить отвары, ваше величество, — поспешно поправилась я, стараясь сохранить спокойствие.

— Хорошо. Можешь идти, — кивнул император, откинувшись на спинку трона.

Так мне разрешили выходить из дворца в любое время за травами — естественно, с сопровождением помощниц и стражи. Но даже под бдительным оком охранников я наконец могла вдохнуть полной грудью.

Каждый раз, оказавшись на шумном городском рынке, я словно попадала в другой мир. Яркие палатки торговцев пестрели вывесками, в воздухе витали ароматы сушёных трав, специй, свежего хлеба и рыбы с ближайших причалов. Я шла вдоль рядов, внимательно разглядывая связки лаванды, пучки шалфея, корешки валерианы и россыпи ягод.

— Доброе утро, госпожа! — улыбался старый травник Ли, узнавая меня. — Как всегда, лучшее для императорского двора!

Он ловко отбирал свежие пучки зверобоя и тысячелистника, аккуратно заворачивал в плотную бумагу и перевязывал бечёвкой. Я кивала, проверяла цвет и запах — качество должно быть безупречным. Рядом торговка с румяными щеками предлагала сушёную ромашку:

— Берите, берите! От бессонницы и воспалений — самое то!

Я выбирала тщательно: ощупывала каждый пучок, нюхала, проверяла, нет ли плесени или посторонних примесей. Иногда заказывала редкие травы у дальних торговцев — те обещали доставить на следующий день, записывая заказ на клочке пергамента. Помощницы тихо переговаривались позади, а стражники терпеливо ждали, переминаясь с ноги на ногу.

В эти редкие моменты я снова ощущала себя свободной. Шум рынка, голоса людей, тепло солнца на лице — всё это дарило ощущение жизни за пределами дворцовых стен. Я глубоко вдыхала ароматы трав и специй, запоминая их, словно пытаясь унести частичку этой свободы с собой.

Но каждый раз, когда корзина наполнялась душистыми пучками, а мешочки — корешками и ягодами, я знала: скоро мы вернёмся во дворец. Туда, где правила, обязанности и вечные предостережения Ван Мина ждут меня, как тени, не отпускающие ни на шаг. И всё же эти вылазки давали мне силы — пусть ненадолго, но я вновь чувствовала себя не придворной дамой, а человеком, который делает что‑то настоящее, нужное.

Император шёл на поправку. Приготовленное мной лекарство очистило организм, и головные боли с слабостью постепенно сходили на нет. Он снова начал участвовать в собраниях, принимал послов и обсуждал государственные дела. Хоть на приготовление отваров уходило много времени и я почти не появлялась в павильоне невест, я была рада, что наконец хоть что‑то в моей жизни поменялось.

Проверки не обнаружили никаких следов яда. Весь дворец перевернули вверх дном, но улик не нашлось. Лекарь так и не сознался, на кого работал: он скончался при неизвестных обстоятельствах той же ночью, и расследование зашло в тупик. Хотя служанка и травник подтвердили, что он их подкупил, дальше цепочка ни к кому не привела — все нити обрывались, словно кто‑то умело заметал следы.

Императрица настаивала, что во всём причастен Ван Мин: «Стоило ему войти во дворец, как начались несчастья!» По этой причине его комнату обыскивали несколько раз — так же, как и мою. Но и там ничего не обнаружилось.

В своих покоях императрица металась из угла в угол, сжимая кулаки и едва сдерживая гнев. Её лицо раскраснелось, а голос дрожал от ярости:

— Они вдвоём издеваются надо мной! Как так?! Император доверяет этой мелкой пакости больше, чем мне! Даже она теперь ходит к нему по вечерам! И это — Ван Мин! Я подсылала к нему людей, чтобы они подбрасывали улики, следом звала стражников, но те ничего не нашли! Я не понимаю, как… Как он это делает?!

Левый советник сидел за маленьким столиком и спокойно пил чай, наблюдая за вспышками гнева императрицы. Его поза была расслабленной, а лицо — невозмутимым.

— Ваше величество, вам нужно успокоиться, — произнёс он ровным, почти убаюкивающим голосом. — Не ровен час, вы совершите ошибку, и все наши планы рухнут.

— Что ты предлагаешь? — истерично воскликнула она, резко остановившись напротив него.

— Предлагаю переждать, — спокойно ответил советник. — Мне сообщили, что наши люди уже на границе. Крах Ван Мина уже не за горами. Осталось только дождаться вестей и возвращения министра.

— А что с ним этот генерал Фа? — не успокаивалась императрица, нервно теребя край шёлкового рукава.

— Он нам уж точно не помешает, — уверенно произнёс советник, делая глоток чая. — Мы уже проверяли: Фа Лиминь ни разу не общалась с семьёй, пока была на границе. Её письма, адресованные матери, ни разу не содержали вопросов о братьях или других родственниках. Больше ни с кем она не переписывалась. О связи принцессы и пятого принца её родители узнали только после свадьбы кронпринца. Поэтому генерал Фа не будет предвзят. Тем более честь его сестры задета — думаю, он не встанет на защиту принца.

— Просто интересно, как этот оборванец Ван Мин узнал про яд, — нахмурилась императрица. — Не думаю, что подаренный им набор из серебра был просто так…

— С ним нужно держать ухо востро, — кивнул советник. — Вот кто уж не так прост, так это он. Но это ненадолго.

— Пусть следят за каждым шагом этих двоих и сразу докладывают мне! — приказала императрица, сжимая подлокотники кресла.

— Сестрёнка, — мягко, но твёрдо произнёс советник, ставя чашку на блюдце, — за ними и так наблюдают. Лишняя шумиха сейчас ни к чему. Если мы проявим активность сейчас, то не сможем потом, в случае чего, что‑либо найти или подставить их. Сейчас нужно немного дать им свободы. И когда они расслабятся, нанести сокрушительный удар. Ведь бить, когда не ожидают, — самый выгодный вариант.

Императрица замерла, глубоко вздохнула и медленно опустилась в кресло. Её плечи опустились, а взгляд стал задумчивым.

— Ты прав, брат, — наконец произнесла она, чуть тише. — Я понимаю. Ещё не время.

…

Прогуливаясь по двору, я задумалась о своём и совершенно незаметно снова оказалась у пруда. Пройдя по аккуратному каменному мостику, я остановилась у перил и взглянула в водную гладь.

Вода была на удивление прозрачной, а блики солнца играли на ряби, переливались, словно новогодние огоньки. Сквозь гладь, прозрачную как стекло, можно было разглядеть небольшую стайку карпов. Красно‑белые рыбки плавно плыли мимо моста, изредка всплывая на поверхность, показывая свои пятнистые спины, и снова уходили под воду.

Эта картина успокаивала меня. «Всё же здесь безумно красиво», — подумала я, глубоко вдыхая свежий воздух. Несмотря на все перипетии моей судьбы и все неприятности, дворец поражал меня до глубины души. Когда бы мне ещё довелось побывать здесь? Моя давняя мечта исполнилась — в полной мере. Наконец‑то здесь стало моему сердцу и душе спокойнее.

Хоть Ван Мин и был порой невыносимым, с его появлением во дворце стало намного комфортнее и безопаснее. Шуянь меня больше не донимала: даже если мы случайно встречались где‑то, она лишь высокомерно фыркала, задирала нос и уходила, не проронив ни слова в мою сторону. Её мне приходилось встречать довольно часто.

Иногда она находилась в компании кронпринца. Я замечала, как они, держась неподалёку друг от друга, куда‑то шли. Она улыбалась и что‑то щебетала ему, а он, в своей обычной манере, гордо слушал её, не перебивая, и слегка приподнимал уголки губ в едва заметной ухмылке. Пусть выражение его лица выглядело надменным, но глаза светились, когда он смотрел на Шуянь. Возможно, они и вправду были предназначены друг другу судьбой. Они подходили друг другу, как две половинки одного целого.

Я бы не назвала их хорошими людьми — честными и верными, — но даже таких, как они, объединили чувства. Да, похоже, они действительно любили друг друга. По крайней мере, это было заметно со стороны.

— Голова закружится — отойди от края, — раздался голос Ван Мина.

Я невольно вздрогнула и оглянулась. Ван Мин стоял, облокотившись на перила с другой стороны мостика, и улыбался. Его ямочки на щеках стали ещё выразительнее, а в глазах плясали озорные искорки. Он был явно рад нашей встрече и, кажется, наслаждался моментом, наблюдая за моей реакцией.

— Ты меня напугал, — тихо произнесла я, невольно улыбнувшись в ответ. Сердце слегка ёкнуло — не то от неожиданности, не то от чего‑то ещё, что я пока не решалась назвать.

Ван Мин оттолкнулся от перил и сделал пару шагов ко мне, его улыбка стала ещё шире:

— Просто забочусь о твоей безопасности. Кто знает, может, ты так засмотрелась на рыбок, что забыла, где находишься?

Я снова взглянула на пруд. Карпы всё так же неспешно скользили в глубине, солнечные блики танцевали на поверхности воды, а вокруг царила удивительная, почти волшебная тишина.

— Не стоит беспокоиться обо мне. Я уже лучше себя чувствую, — проговорила я слегка раздражённо. В последнее время его забота выходила за все дозволенные рамки. Он, казалось, был повсюду.

Вечером ждал у покоев императора, накрывал своей накидкой, ворча, что вечером холодно и нужно одеваться теплее, провожал до дверей моей спальни. Утром уже стоял на пороге, сопровождал меня до кухни, терпеливо ждал, пока я готовлю отвар. «Осторожно, нож острый, дай я… Не подходи, чан горячий. Возьми прихватку», — повторял он снова и снова.

Его вездесущность и настороженное внимание стали немного раздражать. Я не раз просила его не помогать мне, пока готовлю отвар, но он будто не слышал. И вот снова — он со своей заботой, теперь на этом мосту.

— Я не маленькая, не стоит ходить за мной по пятам. Или у его высочества нет никаких других дел? — с нажимом спросила я, стараясь скрыть нарастающее раздражение.

— Ты единственная, кто называет меня «его высочество». Приятно, — начал Ван Мин, полностью проигнорировав мои слова. В его голосе прозвучала лёгкая насмешка, а на губах заиграла едва заметная улыбка.

Я медленно спустилась на противоположный берег по мосту и не торопясь пошла по дорожке. Ван Мин последовал за мной, словно тень. Затем вдруг взял за руку и остановил.

— У меня сейчас абсолютно нет никаких дел. Может, прогуляемся? Тебе сегодня за травами разве не надо? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Ты и на рынок хочешь меня сопроводить? — приподняла я бровь, пытаясь понять, что скрывается за его предложением.

— Не то чтобы хочу, — сказал Ван Мин, поднимая глаза к небу. По его выражению лица и манере держаться я сразу догадалась: он что‑то задумал. Его поза была расслабленной, но пальцы слегка подрагивали — верный признак того, что он нервничает.

— Говори уже! Надоели эти твои недомолвки! — рассердилась я, скрестив руки на груди.

— Один наш общий знакомый хотел с тобой увидеться. Не хочешь прогуляться со мной к нему на встречу? — как на духу выдал Ван Мин, слегка улыбнувшись.

Я сразу поняла, о ком он говорит, и внутри меня вспыхнула радость — тёплая, почти детская. Но тут же на смену ей пришло настороженное сомнение. Что‑то было странным. Мне хотелось знать больше. Я отчётливо ощущала, что Ван Мин что‑то скрывает. И это безумно раздражало, смешиваясь с любопытством и тревогой.

— Кто? — коротко спросила я, пристально глядя ему в глаза. — И почему ты не сказал об этом сразу?

Ван Мин на мгновение замялся, провёл рукой по волосам, будто подбирая слова.

— Он сам попросил не раскрывать его имя заранее. Сказал, что это должен быть сюрприз, — наконец произнёс он, и в его взгляде мелькнуло что‑то, чего я не смогла разгадать: то ли лукавство, то ли искренняя забота.

Мы направились на рынок вместе. Ван Мин сиял от счастья, но я не ощущала восторженности от прогулки — внутри меня росло смутное беспокойство.

— Мы зайдём сюда ненадолго, — сказал он стражникам. — Оставайтесь здесь.

Они послушно остановились и разошлись вдоль здания, заняв позиции с каменными лицами.

По внешнему виду это строение напоминало чайную. И мои догадки оказались верны: это и впрямь был чайный дом. Здесь можно было отведать разных сортов чая и приобрести их в дорогу. Нас встретил пожилой господин среднего телосложения в синем халате, расшитом облаками. Он почтительно поклонился, поздоровался и пригласил пройти в одну из комнат.

Внутри царила умиротворяющая атмосфера: мягкий свет проникал сквозь бумажные окна, в воздухе витал аромат жасмина и мяты. За маленьким низким длинным столиком сидел человек, который явно ждал нашего появления. На столе аккуратно расположились приборы для чайной церемонии: изящный чайник, чашки из тонкого фарфора, щипцы, ложечка и подставка для благовоний.

— У Чуян! — воскликнула я и, приблизившись к столику, опустилась рядом с другом на колени.

Он расплылся в улыбке, его глаза засияли от радости.

— Фа Лиминь! Ты просто прекрасно выглядишь! Я так рад тебя видеть! — заговорил он. — А ещё так необычно слышать твой голос! Знаешь, я думал, что у тебя другой голос — более мягкий. Но всё равно это так непривычно…

— Какой же ты болтун! — рассмеялась я, искренне радуясь, что вижу старого друга в добром здравии и таким же непринуждённым, как и раньше.

— Раньше ты на это не жаловалась, — с серьёзным видом произнёс он, но в голосе прозвучала явная ирония. Его бровь приподнялась — и в тот же миг мы оба взорвались смехом.

— Как ты? Прости, что так получилось. Я очень переживала за тебя! — проговорила я, глядя ему в глаза.

— Да, как видишь, жив-здоров! Лучше скажи, когда ты заговорила? Я так удивился, услышав тебя в тот день, что чуть сам дар речи не потерял, — улыбнулся У Чуян.

— Это долгая история и абсолютно не имеет к делу никакого отношения, — вдруг вмешался Ван Мин. Он тоже сел за столик рядом со мной, и вся его радость мгновенно слетела с лица, сменившись суровостью. Брови сошлись у переносицы, он грозно зыркнул в сторону У Чуяна.

Почувствовав напряжение, У Чуян немного сбавил обороты, побледнел и опустил голову.

«Пока он здесь, мы не сможем спокойно поговорить», — подумала я. Но, несмотря на напряжённую атмосферу, я мягко проговорила:

— В следующий раз я тебе обязательно всё расскажу. Это и впрямь долгая история, — ласково произнесла я и тут же почувствовала испепеляющий взгляд Ван Мина на себе. — Тебе дошло моё письмо?

— Да! Конечно! — оживился У Чуян. — Я тоже переживал за тебя. Всё случилось так быстро, и ты сразу уехала — мы толком и поговорить не смогли. После нападения, — он ещё ниже склонил голову, покраснел и смутился, — меня посадили в карцер. Несколько дней там провёл. А потом мы с генералом смогли договориться, и меня выпустили.

У Чуян ещё сильнее покраснел, уши загорелись. Он говорил честно, но, как и Ван Мин, явно не договаривал многого.

— Я, можно сказать, напросился в путь вместе с генералом, чтобы приехать в столицу к тебе, — продолжил он и после короткой паузы добавил с явным возмущением: — Это правда, что невесткой и женой кронпринца стала эта гадюка Шуянь?

— О да, она и стала, — проговорила я, слегка вздохнув.

— Вот лиса! А разве можно вдове выходить замуж за наследного принца? — вдруг выпалил У Чуян.

— О чём ты? — резко спросил Ван Мин, его взгляд мгновенно стал острым, как клинок.

Я тоже удивлённо уставилась на У Чуяна. Он расширил глаза, с недоумением посмотрел на генерала, а потом перевёл взгляд на меня.

— Так она же замуж вышла ещё когда мы в академии учились! Её забрали раньше всех. Я тогда на почте работал и точно знаю, что её взял в жёны один богатый чиновник — не столичный. Там её родители постарались, выгодно замуж отдали. Но потом, я слышал, смерть его настигла через пару месяцев после свадьбы. Он-то не так стар был… Но вроде как несчастный случай на охоте — и всё, она вдовой стала. Это я уже от брата слышал, когда домой на побывку заезжал. По этому я и спрашиваю: а вдове можно жениться на наследном принце? — торопливо объяснил У Чуян, слегка покраснев от волнения.

— Нельзя, — отрезал Ван Мин. Его суровый вид стал ещё более зловещим, а между бровей залегла глубокая складка. Было видно, что эта информация не даёт ему покоя. Он погрузился в раздумья, машинально постукивая пальцами по краю стола.

— А как так получилось, что она попала во дворец? — спросила я. Теперь я ещё больше запуталась во всех перипетиях этой семьи. — Ведь невест с особой тщательностью выбирают — абы как и абы кто не может стать женой наследного принца.

— Вот и мне интересно, — произнёс Ван Мин и задумчиво прикоснулся к подбородку. — Ты уверен, что это достоверная информация?

— Нет, генерал, это только то, что я слышал, — развёл руками У Чуян. — Почему же я раньше не говорил об этом? Так вы и не спрашивали. Да и, как вам сказать… Если вы из дворца почти не выходите, откуда вам знать? Я и сам сначала подумал: может, просто однофамилица? Когда услышал, что она стала женой принца. Вот и решил спросить.

— Хм, — протянул Ван Мин, сложив руки на груди. Его взгляд стал холодным и расчётливым. — Я постараюсь разузнать об этом. Пока что — помалкивайте вы оба и не распространяйтесь.

Он строго посмотрел на нас обоих, затем резко поднялся с пола и вышел из комнаты, оставив после себя тяжёлую тишину.

— Кошмар, я думал, он не выйдет! Ужас… Я его до чёртиков боюсь, — сказал У Чуян, максимально снизив голос и невольно вжимая голову в плечи.

— Скажи, пожалуйста, у тебя точно всё хорошо? — тихо спросила я, обернувшись назад, чтобы проверить, не вернулся ли Ван Мин.

— Да, — почти шёпотом ответил он. — Он тебя не обижает?

— С чего это ему меня обижать? — удивилась я.

— Когда ты выскочила на меня в коридоре заставы, я не на шутку испугался и подумал: «Всё!» Ты не представляешь, что было в моей голове, когда ты закричала…

— Я понимаю, прости, что заставила волноваться, — вздохнула я. — Просто… Я узнала то, что меня очень расстроило, и слишком бурно всё восприняла, наделала глупостей. Я не думала, что всё так обернётся. Ещё и тебя подставила.

— За меня не беспокойся. Я нужен Ван Мину, — У Чуян тоже поглядывал на дверь, не повышая голоса. — Поэтому и избежал наказания.

Что‑то подобное я слышала и от самого Ван Мина. Но теперь, когда У Чуян сказал то же самое, я почувствовала облегчение — значит, он действительно в относительной безопасности. Я уже хотела спросить, в чём выгода Ван Мину держать возле себя У Чуяна, но в этот момент в комнату вошёл сам генерал.

— Фа Лиминь, нам пора. Нельзя больше задерживаться, — произнёс он. Его лицо всё ещё оставалось напряжённым, а в глазах горел недобрый огонь — словно внутри него бушевала буря невысказанных мыслей.

Я быстро попрощалась с У Чуяном, бросив на него ободряющий взгляд:

— Мы ещё увидимся, — шепнула я.

Он кивнул, слегка улыбнувшись в ответ.

Мы с Ван Мином вышли из чайной и в полном молчании прошли через базар. Шум толпы, крики торговцев, ароматы еды — всё это будто отошло на второй план. Я чувствовала, как между нами повисло напряжение, словно невидимая стена.

И только я попыталась заговорить с Ван Мином о том, что произошло в чайной, он остановил меня коротким жестом:

— Чуть позже, — твёрдо сказал он. — Я всё сначала разузнаю и обязательно скажу.

Наконец его лицо смягчилось, он тяжело выдохнул, будто сбросил с плеч невидимую ношу, и чуть заметно расслабился. В этот момент я поняла: он и сам был потрясён услышанным, но привык держать эмоции под контролем.

— Поверь, я разберусь в этом деле, — добавил он уже мягче, бросив на меня короткий, но тёплый взгляд. — И ты всё узнаешь. Обещаю.

Я кивнула, чувствуя, как внутри зарождается робкая надежда. Несмотря на все тайны и недоговорки, я начала верить, что Ван Мин действительно готов помочь мне разобраться в этой запутанной истории.

Глава 47 «Известие»

Ван Мин вышел из чайной комнаты и коротко, но властно подозвал к себе помощника. Тот появился будто ниоткуда — скользнул из тени соседних дверей и почти бесшумно подошёл ближе, склонив голову в почтительном поклоне.

— Проверь информацию на невестку Шуянь, — тихо, но твёрдо произнёс генерал. — Мне нужно знать всё о ней с момента, как она вернулась из академии. Где была, с кем общалась, кто её покровители, какие связи, какие слухи ходили вокруг неё до и после замужества.

— Я постараюсь, генерал, — отозвался помощник, чуть помедлив. — Но… зачем вам эта информация?

Ван Мин на мгновение замер, взгляд его стал острым, словно клинок. Он огляделся по сторонам — не подслушивает ли кто — и, чуть понизив голос, ответил:

— Кажется, в нашем деле появилась переменная. Возможно, мы наконец нашли слабое звено императрицы. Но для начала нужно разузнать всё о Шуянь. Досконально. Ни одна деталь не должна ускользнуть.

Вид Ван Мина был строгим, но в глазах читалась тревога. В его мыслях роились сомнения и догадки. Уже скоро должны были приехать министр и генерал Фа с личной проверкой — их визит был назначен как нельзя не вовремя. А вестей с границы от его людей, как на зло, не было. Успели ли его агенты перехватить посланников императрицы? Или те уже добрались до столицы с новыми интригами?

Чем ближе подходила дата суда над Ван Мином, тем сильнее он нервничал. Одна ошибка, один промах — и весь его план мог пойти прахом. Если бы не Ли Минь…

Генерал невольно сжал кулаки. Сейчас нельзя подвергать её такой опасности. Если бы он не встретил её тогда, на той заставе… Если бы не влюбился в эту девушку — всё могло бы сложиться иначе. Но теперь он не мог рисковать. Не мог потерять её.

Он сделал глубокий вдох, стараясь унять волнение, и снова обратился к помощнику:

— Ты слышал, что сказал У Чуян за столом? — спросил он. — Будто Шуянь была замужем до того, как стала женой кронпринца. Это может быть сплетней, но если это правда… Тогда это не просто зацепка — это недостающая деталь, которая поможет мне разоблачить козни императрицы.

Помощник внимательно слушал, не перебивая.

— Понимаешь? — продолжил Ван Мин, понизив голос до шёпота. — Если она действительно была замужем, а потом овдовела, и всё это скрыли… Это нарушение дворцовых законов. Императрица не могла не знать. Значит, она покрывала Шуянь — а значит, та ей чем‑то выгодна. Возможно, она часть её игры.

— Я всё выясню, генерал, — кивнул помощник. — Соберу сведения у дворцовых слуг, проверю записи в архивах, поговорю с теми, кто знал её в академии.

— Действуй быстро, но осторожно, — предупредил Ван Мин. — Ни слова никому. Если императрица заподозрит, что мы копаем под её протеже, она нанесёт удар первой. И тогда пострадает не только мой статус, но и те, кто мне дорог.

Он на мгновение замолчал, взгляд его невольно устремился в ту сторону, где, как он знал, сейчас находилась Ли Минь.

— Иди, — произнёс он твёрдо. — И помни: от этой информации зависит не только моё имя и положение при дворе. От неё зависит слишком многое.

Помощник коротко поклонился и растворился в тени коридора. Ван Мин остался один. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. Он должен был вернуть себе честь и разоблачить интриги императрицы — но не ценой жизни той, кого он любил.

…

Над столицей сдвинулись серые тучи — зима вошла в свои владения. Холодный ветер пронизывал насквозь. Казалось, температура воздуха снизилась настолько, что ресницы замерзали, покрываясь инеем. Но снега не было.

Всё застыло в ожидании: Ван Мин ждал вестей с границы, природа — снега, двор — бури и новых поворотов. Неясно было, к лучшему или к худшему грядут перемены. Лишь пронизывающий ветер поднимал с дорог засохшую листву и уносил прочь в неизвестном направлении, покачивая голые ветви деревьев.

Мгла сгущалась над столицей, хотя жизнь в ней всё ещё шла своим чередом. Люди, облачённые в тёплые накидки, прятались от лютого мороза, прикрывали носы и быстро шныряли по улицам, торопливо перебирая ногами по своим делам.

Конный экипаж медленно подъезжал к столичным вратам. Тяжёлое дыхание лошадей исходило паром. «Цок‑цок» — раздавался пронзительный стук копыт на площади перед Запретным городом. В этот момент никто из прохожих, казалось, даже не обратил внимания на экипаж и суровость людей, что шли по улицам. Казалось, даже птицы замолчали и перестали кричать. «Цок‑цок» — словно тиканье часов, отсчитывающее вести с границы.

Пассажиры экипажа не выражали эмоций: их изнурила дорога. Усталые и слегка потухшие глаза, однако, были полны решительности.

Дворец уже был полон. Император, собрав всех министров на собрание, ожидал на своём троне, когда в двери войдут прибывшие. Казалось, минуты стали вечностью. Разбирая повседневные проблемы, монарх молча слушал очередной отчёт. По левую руку от него восседал кронпринц, а по правую, вдали от тронной возвышенности, почти у самых лестниц, в ожидании застыл Ван Мин.

Его лицо ничего не выражало, но он был непривычно бледен. Сегодня решится его судьба.

Конница двинулась ко дворцу. Из паланкина вышел министр, генерал Фа спустился с коня и краем глаза заметил девушку, застывшую неподалёку от них.

— Минь! — воскликнул он и двинулся навстречу сестре. Его суровое лицо преобразилось: он улыбнулся, а в глазах появилось тепло.

— Здравствуй, брат, — проговорила Ли Минь и почтительно поклонилась ему. — Рада снова встретиться с вами.

— Мы так соскучились по тебе! Ты даже носа в дом не покажешь. Разве можно так? Мать переживает, — начал отчитывать её генерал, но в его тоне звучала забота, а не упрёк.

— Простите, что не выказываю дочерней почтительности. Я подвела семью, — сказала Ли Минь, опустив глаза.

Молодой генерал протянул руку и приподнял её за подбородок, заглянув сестре в глаза:

— Что бы ни случилось, ты остаёшься нашей семьёй. Прошу, приходи домой.

Пока они стояли друг напротив друга, можно было заметить, насколько они похожи — всё же одна кровь. Но недолгое воссоединение семьи прервалось: министр окликнул генерала:

— Нам пора, генерал. Император уже ждёт, — сказал он раздражённым тоном.

— Ещё увидимся! — бросил генерал Фа, делая шаг в сторону паланкина.

— Брат! Простите! — остановила его Ли Минь.

Он помедлил и заглянул в её тревожные глаза.

— Он… — начала девушка. Её губы дрогнули, будто от холода, и затряслись.

Генерал покачал головой, не желая отвечать: он прекрасно понимал, о ком хотела спросить сестра. Но не мог ничего ей сообщить — хоть и хотел. Ему было жаль эту девочку. На неё обрушилось слишком много несчастий.

Хоть она и росла в любви и достатке, была любимицей двора, а заключённый с императором договор гласил, что она станет наследной принцессой, — дома она тоже не была обделена вниманием. Оттого выросла избалованной и капризной. Но сейчас брат видел в ней совсем другую девушку.

После того несчастного случая она изменилась. Ей пришлось пройти через многое: быть прикованной к постели, потерять речь от стресса, обучаться вдали от дома — по желанию отца она даже не могла вернуться раньше. Потом он сослал её на границу. И всё это изменило ту беззаботную девочку в ту девушку, что сейчас, не боясь холода, стояла на площади, ожидая результатов проверки мужчины, который, украв её сердце, сорвал её помолвку с принцем.

Генерал сомневался, не веря слухам, что его сестра связалась с предателем Ван Мином — тем, кто не раз попирал устои дворца, был уличён в неподобающем поведении и опорочил императорскую семью, за что и был изгнан из столицы.

Но сейчас, заглянув ей в глаза, он понял всё без слов. Слухи оказались правдой.

Его терзали противоречивые чувства. С одной стороны, ему отчаянно хотелось поддержать сестру, защитить её, обнять и увезти домой, подальше от всех интриг и опасностей. С другой — был долг, который он должен исполнить перед императором.

Он уходил, оставляя озябшую девушку на площади, и сердце его сжималось от боли. Он не доверял Ван Мину. За последнее время генерал многое узнал о том, что происходило, пока сестра жила на границе, — и злость закипала внутри.

Он злился на Ван Мина за то, что тот подвергал её жизнь опасности. Злился на отца, который в погоне за властью так обращался с единственной дочерью. Злился на императора, который, казалось, играл с судьбами людей, словно с фигурками на доске.

Ведь у него и у самого росла дочь, дома ждала любимая жена — и он поклялся оберегать их, защищать от всех несчастий мира. И не мог понять, почему те, кто по праву рождения и долгу должен был оберегать Ли Минь, обращались с ней так, будто её жизнь ничего не стоит.

— Береги себя, — тихо произнёс генерал, не оборачиваясь, и направился к паланкину.

Ли Минь осталась стоять на площади, кутаясь в накидку, глядя вслед удаляющейся процессии, а холодный ветер трепал её волосы и гнал по мостовой сухие листья.

…

— Ваше величество, — обратился главный евнух к императору, — министр обороны и генерал Фа уже у дверей и ждут вашего приказа войти.

Император бросил взгляд на Ван Мина. Его старший сын не дрогнул — лишь в ответ посмотрел на отца и слегка опустил голову, сохраняя безупречное самообладание.

— Пусть войдут, — приказал император, выпрямившись на троне.

Тяжёлые створки распахнулись с глухим гулом. Двое вошедших ступили в тронный зал и двинулись по ковровой дорожке, минуя министров. Те выстроились в две колонны и перешёптывались, кивая то на кронпринца, то на приближающихся к императору людей.

Они остановились у подножия лестницы и, поклонившись императору, замерли. Министр обороны выступил вперёд и произнёс:

— Ваше величество! По вашему приказу мы с генералом Фа отправились на запад — к границам с племенами степняков — для выяснения подробностей по мирному соглашению генерала Вана и хана степей. — Старый министр выдержал паузу и склонился перед монархом, протягивая свиток. — Вот отчёт о проведённом расследовании, ваше величество. Прошу ознакомиться.

Главный евнух подошёл к министру, забрал свиток и с почтительной осторожностью передал его императору.

Император взял документ и развернул его. Его брови приподнялись в замешательстве: он явно не ожидал столь объёмного отчёта. Он перевёл взгляд на министра обороны, затем снова уставился на строки, быстро пробегая глазами по тексту. Суровость на его лице становилась всё более выраженной, а пальцы слегка сжались на краях пергамента.

Тишина затянулась. Министры переминались с ноги на ногу, с предвкушением ожидая развязки. Министр молчал, сохраняя выдержку. Генерал Фа периодически бросал взгляды на Ван Мина — едва сдерживаясь, он словно готов был вцепиться в него. Но Ван Мин даже не удостоил генерала взглядом: его лицо оставалось бесстрастным, а поза — спокойной и уверенной.

Наконец император оторвал глаза от бумаг и поднял тяжёлый взгляд.

— Хм, — произнёс он низким голосом. — Здесь вы пишете, что, по данным архивных записей, генерал Ван Мин несколько раз пытался заключить мирные договоры с соседним ханством. И каждый раз они не приносили результата.

— Да, ваше величество, — подтвердил министр. — Только в последний раз нам наконец удалось прийти к единому мнению.

Генерал Фа сделал шаг вперёд и добавил:

— Согласно собранным свидетельствам, генерал Ван Мин действовал инициативно, вступая в переговоры без прямого одобрения двора. Однако последняя инициатива привела к стабилизации ситуации на границе. Хан согласился на условия, которые предусматривают обмен заложниками и установление торговых путей.

Император медленно откинулся на спинку трона, постукивая пальцем по подлокотнику. Его взгляд метнулся к Ван Мину, затем снова к свитку.

— Ты действовал без одобрения двора? — спросил он, обращаясь к сыну.

Пятый принц слегка вздрогнул — не ожидал, что император обратится к нему лично. Ван Мин поднял голову и спокойно ответил:

— Я действовал в интересах империи, ваше величество. Безопасность границ и стабильность торговли — залог процветания государства. Я посчитал, что промедление может стоить нам дороже, чем риск самостоятельного решения.

В зале повисла напряжённая тишина. Министры замерли, ожидая реакции императора. Генерал Фа стиснул зубы, но промолчал.

Император долго смотрел на сына, словно взвешивая каждое слово. Затем медленно произнёс:

— Что же было проблематично сделать это с первого раза? — спросил император, обратившись к Ван Мину.

Он поклонился и начал говорить:

— Каждый раз, когда мы собирались встретиться с ханом, случались неприятности: саботажи и нападения на границу.

— Вам не показалось странным, что саботажи начинались именно тогда, когда вы принимали решение встретиться с ханом для обсуждения договора? — строго уточнил император.

— Показалось, ваше величество, — твёрдо ответил Ван Мин. — Мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы наконец встретиться с ним и найти тех, кто устраивал саботажи. Как оказалось, они действовали не только против нас, но и против ханства степняков. Некая третья сторона вмешалась, чтобы не дать заключить мир между нашими государствами.

Император нахмурился:

— В отчёте сказано, что вы задержали преступников, но никто из них не выжил. Это так?

— Да, ваше величество. Всё верно. Никто не выжил — они покончили с собой в тюрьме.

— Как же мы можем поверить в твои слова, что именно третья сторона явилась помешать переговорам? — голос императора зазвучал жёстче, а взгляд стал пронзительным.

— Есть письма и свидетель, — спокойно ответил Ван Мин, не отводя глаз.

В зале повисла напряжённая тишина. Настороженные взгляды устремились к пятому принцу. Министр обороны слегка кивнул, выражая молчаливое одобрение.

— Вам есть что добавить? — спросил император, обращаясь к министру.

— Да, ваше величество, — поклонился министр. — Несмотря на то, что все, кто устраивал саботажи, мертвы, свидетель выжил — только благодаря тому, что находился не на нашей заставе. Он был одет в нашу военную форму, но имелось отличие: меч того воина был изготовлен не на западе, а на востоке. Как известно, только восточные города снабжали пограничную крепость.

Министр сделал короткую паузу, давая словам осесть в сознании присутствующих, и продолжил:

— Хан степняков принял нас и поведал о том, как они взяли этого воина. Ван Мин попросил их задержать его и оставить у себя как военнопленного для дальнейшего выяснения обстоятельств.

Он завершил речь поклоном и предоставил слово генералу Фа. Тот шагнул вперёд, расправил плечи и произнёс:

— Ваше величество, мы проверили подлинность писем. Они написаны на бумаге, которую изготавливают лишь в восточных провинциях, и содержат указания на конкретные действия против обеих сторон. Кроме того, почерк совпадает с образцами, изъятыми при обыске у одного из придворных, замеченного в связях с восточными торговцами.

Император медленно откинулся на спинку трона, постукивая пальцами по подлокотнику. Его взгляд метался между Ван Мином, министром и генералом, словно он взвешивал каждое слово.

— Значит, за этим стоит кто‑то из восточных провинций? — наконец произнёс он. — Кто‑то, кто не хочет видеть мир между империей и ханством?

Ван Мин склонил голову:

— Именно так, ваше величество. И, судя по всему, этот кто‑то имеет влияние не только на востоке, но и при дворе. Иначе как объяснить, что информация о наших переговорах каждый раз утекала к врагам?

Министры переглянулись, в зале зашептались. Император нахмурился ещё сильнее, а его пальцы замерли.

— В ходе допроса, — начал генерал Фа, — мы выяснили, что данный воин действительно уроженец нашей страны, и ему был дан приказ срывать попытки сближения двух государств. Также он поведал, что их отряд переодевался в племенную форму и указал, где находилась их база. В ходе проверок наши люди нашли то самое место. По виду было понятно, что люди покидали его в спешке — многие вещи были оставлены там. И слова солдата подтвердились: этот отряд делился на две группы и нападал то на степняков, то на наши заставы.

— Вам удалось найти ещё свидетелей или разузнать, кто сформировал этот отряд? — строго спросил император.

— Мы выяснили, что они — наёмники из Лань‑жоу, — ответил генерал. — Тот человек, что их сопровождал, никогда не показывал лица. Но он запомнил голос того, кто их нанял, и согласился свидетельствовать и сотрудничать с нами. Мы заехали в Лань‑жоу — и сказанное свидетелем подтвердилось: несколько наёмников из разных кланов уходили на границу, но не возвращались. И нашего свидетеля опознали именно там.

— Что по поводу писем? Почему же вести не приходили ко двору? — голос императора звучал всё более напряжённо.

— Ваше величество, — с тревогой проговорил министр обороны, — в кабинете генерала мы обнаружили вот это.

Министр махнул рукой, и один из солдат передал евнуху ларец. Тот незамедлительно оказался на столе перед императором. Монарх открыл его — внутри лежали письма, аккуратно сложенные и перевязанные шёлковой лентой.

— Прошу, ваше величество, ознакомьтесь с содержимым — оно вас крайне удивит, — произнёс министр. Взгляд его сверкнул недобрым светом, а на губах застыла едва заметная, но зловещая улыбка.

Левый советник хмыкнул прямо за спиной Ван Мина. У пятого принца по шее скатилась капля пота — ледяная, обжигающе колючая, предательски скользнувшая к вороту и оставившая блестящий след. Будто скользкая змея проползла по коже и, раскрыв ядовитую пасть, уже собралась вцепиться в шею Ван Мина.

Он не знал, что в этом ларце. И не видел его ранее. Возможно, это то, что должно было разрушить его жизнь — то, что не обнаружили его солдаты и не перехватили вовремя.

В этот момент в сознании Ван Мина вдруг оборвались все мысли. Пульсирующая кровь в ушах заглушала всё вокруг. В затуманившемся разуме всплыл лишь один образ — улыбающаяся Ли Минь. Она сидела на скамье и звонко смеялась. «Тум‑тум», — отзывалось сердце.

Этот образ заставил Ван Мина невольно вздрогнуть. «Что же будет с ней, если меня арестуют? Неужели император осудит и её? Смогу ли я увести её раньше, чем случится непоправимое? Сейчас одного сигнала хватит, чтобы мои воины вломились во дворец — только одного сигнала, чтобы переломить исход всего. Успеет ли помощник вывести её из столицы? Пойдёт ли она? Хватит ли ей сил принять такую судьбу?» — мысли метались в его голове, словно загнанные звери.

Император медленно развернул одно из писем и начал читать. Его брови сошлись на переносице, пальцы слегка дрогнули. Он поднял взгляд на Ван Мина — тяжёлый, испытующий, полный сомнений.

Глава 48 «Искренность»

Всё же я была благодарна Ван Мину за то, что он позволил мне повидаться с другом. Я понимала: для него это было непросто — он безумно ревновал к нему. Хотя, по сути, поводов не было. И сколько бы я ни убеждала Ван Мина, ни повторяла, что мы просто друзья, — всё бесполезно. Потому я старалась порой не обращать внимания на его хмурые взгляды и резкие замечания. «Пусть поревнует, — думала я про себя, — от этого не убудет».

В тот день я в последний раз приносила императору лекарство. Он почти полностью восстановился после отравления, и лицо его уже не выглядело таким измождённым, как прежде.

— Как ваши мигрени? — спросила я, осторожно ставя отвар на столик у кресла.

— Уже почти отпустили, Фа Ли Минь, благодарю тебя, — улыбнулся император. Его глаза потеплели, и на губах появилась та редкая, почти отеческая улыбка, которую он дарил лишь немногим. — Ты действительно достойная ученица, Яо Бо

— Вы только ему об этом не говорите, — поспешно перебила я, слегка покраснев. — Ему будет стыдно.

Чем чаще я виделась с императором, тем легче мне было с ним разговаривать. В эти моменты он словно сбрасывал с себя тяжесть короны — становился просто мудрым и добрым человеком, а не владыкой империи.

— Отчего же? — удивился он.

— Он меня ничему не учил, — я опустила взгляд, разглядывая узор на фарфоровой чашке. — Я обучалась у его травницы. Она передавала мне знания, а Яо Бо всего лишь лечил меня от немоты.

Император задумчиво провёл рукой по подлокотнику кресла, словно взвешивая мои слова.

— Ты скромна. И образованна, — произнёс он наконец. — Ты не думала выйти замуж?

Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение замерла, потом тихо ответила:

— Ваше величество, моя свадьба не состоялась, вы это же знаете. Мой отец, наверное, до сих пор злится на меня из‑за всего, что произошло.

— Ты с ним после всего ещё не виделась?

— Нет, ваше величество. Он бывает во дворце по делам, но ни разу не навестил меня. Да и я не знаю, когда он приходит… А выйти из дворца я не могу.

— Почему это не можешь? — заинтересованно приподнял бровь император.

— Запретный город, — тихо пояснила я. — Мне не позволено покидать его пределы без особого разрешения. Даже служанки на выходных выходят за стены, а я…

Я замолчала, чувствуя, как внутри поднимается волна невысказанной тоски. Император внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то вроде сочувствия.

— Понимаю, — произнёс он мягко. — Но, возможно, это можно устроить…

— Я не знала! — честно ответила я, опустив глаза.

— В воскресенье можешь сходить навестить родителей, — мягко произнёс император. — Пропуск я прикажу принести тебе завтра к вечеру — он будет именным. Каждое воскресенье ты сможешь покидать дворец, но возвращаться должна до захода солнца.

— Благодарю вас, ваше величество! — я низко поклонилась, собираясь уже уйти.

— Ли Минь, не торопись, — остановил меня император. — Я хотел у тебя спросить кое‑что ещё.

Я повернулась и посмотрела на императора. Его лицо было серьёзным, но в глазах читалась не угроза, а скорее забота — будто он взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести.

— Ли Минь, помнишь наш последний разговор перед свадьбой?

— Да, ваше величество.

— Когда я спросил, что ты чувствуешь к нему в тот момент, ты сказала: «Ничего». С того времени что‑нибудь изменилось в твоих чувствах?

Вот этот вопрос я и боялась услышать от императора больше всего. Но что ж… Отпираться уже нет смысла. Да и врать, лукавить, отнекиваться не стоит — правда всё равно всплывёт наружу. Уж лучше я расскажу, как есть, чем потом слушать слухи, которые пускают служанки.

— Ваше величество, я не лгала, когда говорила, что ничего не чувствую, — начала я тихо, подбирая слова. — На тот момент внутри меня и впрямь была пустота. Уезжала я с границы с тяжёлым сердцем и ощущением, будто меня предали. Я почему‑то наивно полагала, что мы больше никогда не встретимся… Наивно, — я тяжело вздохнула. — Но сейчас… Сейчас я ощущаю чуть больше, чем ничего.

Император задумчиво кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

— Я задам тебе один вопрос, — произнёс он медленно. — Сможешь ответить на него честно? Не задумываясь.

— Конечно, ваше величество.

— Если бы тебе разрешили быть с твоим возлюбленным, но так сложились бы обстоятельства, что быть с ним — значит потерять семью, что тем самым ты поставишь под угрозу весь свой род… Что ты сделаешь?

Я замерла на мгновение, но внутри всё уже решилось. Не задумываясь, проговорила про себя: «Я бы отреклась от семьи», — и ответила вслух:

— Я бы отреклась от семьи.

Удивление застыло на лице императора. Он слегка приподнял брови, откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня — будто видел впервые.

— Поясни свой ответ, — тихо попросил он.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Эти люди воспитывали меня и обучали, давали заботу и любовь, — тихо произнесла я, опустив взгляд. — Но если быть рядом с любимым угрожает их жизни… Я готова отказаться от семьи, чтобы не подвергать их большей опасности.

Император склонил голову набок и многозначительно хмыкнул, изучающе глядя на меня своими тёмными глазами.

«Да что этот император так удивляется? — мысленно усмехнулась я. — Сколько таких драм я видела… И рыбку съесть, и на стульчик сесть — типичная ситуация. Тут даже задумываться не стоит».

Я глубже задумалась, продолжая про себя

«По факту, эти люди мне чужие. Подвергать их опасности я бы не стала. Их дочь мертва лет с одиннадцати. А я — совсем чужой человек. Зачем им страдать из‑за меня? Думаю, нет смысла.»

Император слегка приподнял бровь, но ничего не сказал, лишь жестом предложил продолжить.

— И последний вопрос, — произнёс он, чуть понизив голос. — Ты готова выйти замуж за любимого человека, зная, что у него нет ничего? Ни статуса, ни денег, ни поста, ни власти?

Я улыбнулась — искренне, без тени лукавства:

— Если сердце любит, ему всё равно на статус, власть и деньги. Любовь слепа. Она не выбирает человека по его достатку, а лишь по поступкам. Порой даже слепо верит им. Отвечая на ваш вопрос, я бы вышла за человека, которого люблю, несмотря на то, кто он есть.

Император откинулся на спинку трона, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику:

— Я всё ещё удивлён… Постоянно удивляюсь, общаясь с тобой. Ты открываешься всегда с разных сторон. Я до конца не знаю всей твоей многогранности и глубины твоих мыслей. Ты очень мудрая и открытая, но иногда безрассудная и наивная.

«Да, Ван Мин говорил то же самое», — отметила я про себя, но вслух лишь слегка склонила голову:

— Благодарю, ваше величество. Могу ли я идти?

— Ты не ответила на главный вопрос, — перебил император, пристально глядя на меня.

Я невольно переступила с ноги на ногу, чувствуя, как внутри всё сжалось:

— Простите, ваше величество…

— Ты согласна выйти замуж за Ван Мина, если я дам согласие?

На мгновение воцарилась тишина. Я глубоко вдохнула, собрала все свои чувства в кулак и ответила — твёрдо, но без вызова:

— Если бы вы дали согласие, я бы согласилась, не раздумывая.

Я старалась всегда быть искренней с императором. И сейчас говорила от чистого сердца — без уловок, без масок. Мои слова прозвучали просто и ясно, будто сама судьба подсказала их.

— Мне нравится твоя искренность, — произнёс император, слегка склонив голову. — Во дворе очень часто этим пользуются, считая слабостью, поэтому стараются никогда не говорить откровенно. Я рад, что с тобой мы можем поговорить так непринуждённо. Ступай.

— Спокойной ночи, ваше величество, — ответила я и, поклонившись, покинула комнату.

Император остался сидеть в кресле у камина.

— Я тоже вижу тот свет во тьме, когда говорю с ней, — тихо произнёс он и крепко задумался, окунувшись в мысли прошлого. Тени на стенах дрожали в такт пламени, а его взгляд устремился куда‑то вдаль, словно он видел не стены покоев, а далёкие дни минувших лет.

…

Покинув императорские покои, я вышла в длинный коридор, освещённый редкими факелами. У дверей меня снова ждал Ван Мин — он стоял, прислонившись к стене, и внимательно следил за каждым моим шагом.

— О чём вы так долго беседовали сегодня? — спросил он, пристально взглянув мне в глаза. Его голос звучал спокойно, но в нём угадывалась скрытая напряжённость.

— Да так, ни о чём таком, — улыбнулась я загадочно, стараясь скрыть волнение. Слова императора про свадьбу всё ещё немного забавили меня.

С одной стороны, было бы неплохо, если всё сложится именно так. Где‑то глубоко внутри, как и многие девушки, я наивно мечтала выйти замуж за прекрасного принца. Но настолько ли прекрасен мой принц?

Ван Мин стоял передо мной в свете факелов. В темноте ночного неба его лицо казалось особенно нежным и безумно красивым. Лунный свет подчёркивал линию скул, а отблески огня играли в его глазах. Да, моё сердце всё ещё замирало рядом с ним и набирало ход от каждого слова и прикосновения.

Снова и снова он завоевывал моё сердце. Каждый раз, растапливая его до состояния мокрой лужицы. Неужели это и есть любовь?

Да, многое в нём меня раздражало. Я видела все его тёмные стороны: вспыльчивость, скрытность, привычку держать свои мысли при себе. Он мог быть резким, а потом вдруг — неожиданно нежным. Мог исчезнуть на несколько дней, а затем появиться с таким взглядом, что все обиды растворялись в воздухе.

Но он не переставал удивлять меня. Его некоторые фразы выбивали землю из‑под ног. Однажды он сказал: «Ты — единственный человек, кому я могу доверить свою слабость». Тогда я не поверила, но теперь… теперь я начинала понимать, что это могло быть правдой.

Его действия и даже чрезмерная забота были безумно приятными. Он знал, что делать и что сказать, чтобы я бессознательно привязывалась к нему ещё крепче. То принесёт мне книгу, которую я давно хотела прочесть, то заметит, что я замёрзла, и молча накроет плечи плащом.

— Ты улыбаешься, — вдруг заметил Ван Мин, прерывая мои размышления. — О чём думаешь?

Я подняла глаза и встретила его взгляд — тёплый, внимательный, почти ласковый.

— Думаю о том, что ты… сложный человек, — призналась я. — Но, кажется, именно поэтому ты и нравишься мне.

Он улыбнулся — чуть заметно, но искренне.

— Значит, я не так уж плох?

— Нет, — я покачала головой. — Ты не плох. Просто… загадочный.

Ван Мин сделал шаг ближе.

— Может, однажды я открою тебе все свои тайны, — тихо сказал он. — Если ты будешь готова их принять.

Моё сердце снова дрогнуло.

— Я готова, — прошептала я. — По крайней мере, я хочу быть готовой.

Он кивнул, и на мгновение между нами повисло молчание — тёплое, доверительное, полное невысказанных обещаний.

— Благодаря тебе он быстро пошёл на поправку, — искренне сказал Ван Мин, меняя тему.

— Он пошёл на поправку потому, что его перестали травить, — отрезала я, пытаясь спуститься с небес на землю.

Ван Мин усмехнулся, чуть склонив голову.

— Иногда я скучаю по твоему молчанию. Мне казалось, ты тогда была более кроткой!

— Тебе показалось! — бросила я и продолжила путь по дорожке к павильону невест, ускоряя шаг.

Несмотря на мои язвительные замечания, он всё равно оставался рядом. Да, я хоть и таяла под натиском его обаяния, но старалась держаться особняком при общении с ним — не стесняясь в выражениях и не боясь ранить его чувства. Но, казалось, и ему нравилось то, как я говорю с ним. Ведь сейчас рядом с ним я была собой. А он принимал меня именно такой.

Мы шли вдоль аллеи, усыпанной опавшими листьями. Ван Мин шёл чуть позади, но не отставал.

— Так всё же, что тебя задержало в покоях императора? — снова спросил он, не сдаваясь.

Я замедлила шаг, подбирая слова.

— Мы просто говорили, — коротко ответила я.

— О чём? Поделишься? — не унимался он, поравнявшись со мной.

Я остановилась и повернулась к нему. В его глазах читалось не просто любопытство — там была искренняя заинтересованность.

— У тебя есть свои секреты, и у меня есть то, о чём я пока не хочу делиться с тобой, — отрезала я. Но, видимо, моя улыбка, которая не уходила с лица, продолжала заботить Ван Мина.

— Мне есть о чём переживать? — вдруг спросил он с неподдельным удивлением в голосе, внимательно вглядываясь в мои глаза.

— Нет. Не стоит принимать близко к сердцу, — ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Раз так, может, сегодня останешься у меня? — спросил Ван Мин, чуть понизив голос.

— Хах! — рассмеялась я. — Я устала, хочу отдохнуть. Поэтому проводи меня, а к тебе — в следующий раз. Возможно, после свадьбы.

Он взял меня за руку, остановив моё движение, и потянул к себе. Заключив в объятия, уткнулся носом в мои волосы. Я почувствовала его запах — смесь сандала и чего‑то родного, почти забытого. И снова дала слабину в его тёплых объятиях.

— Хочу сегодняшнюю ночь провести с тобой, — почти шёпотом проговорил он.

Я опешила от такой откровенности. Сердце забилось чаще, а в груди защемило от смеси тревоги и нежности.

— Почему же именно эту ночь? Впереди будет ещё множество таких же ночей. Успеется, — так же тихо проговорила я, стараясь не выдать своих чувств.

Он не ответил, лишь сильнее сжал меня в объятиях. Его сердце билось бешено, но в этом стуке я уловила не только страсть, но и какой‑то трепет, сожаление… Может, даже тревогу. Он не желал распускать объятия. Тяжело, почти с надрывом, вздохнул и выдохнул так, будто прощался.

Меня снова накрыли с головой воспоминания. Тот день, когда он уезжал на границу… Как я стояла на ступенях дворца, смотрела вслед его отряду и глотала слёзы, стараясь не показать слабости. На душе стало тревожно, и это чувство теперь переплеталось с теплом его объятий.

— Ван Мин… — я слегка отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Что происходит? Ты что‑то скрываешь?

Он на мгновение замер, потом провёл рукой по моим волосам и тихо произнёс:

— Если бы я мог рассказать, я бы рассказал. Но пока… просто позволь мне побыть рядом. Хотя бы эту ночь.

Я замерла, пытаясь разгадать, что скрывается за этими словами. В его взгляде читалась мольба, а ещё — что‑то очень глубокое, почти отчаянное.

— Хорошо, — наконец сказала я, снова прижимаясь к нему. — Но только если пообещаешь, что когда‑нибудь ты всё мне объяснишь.

Ван Мин улыбнулся — впервые за долгое время по‑настоящему, без маски лёгкости и шутливости.

— Обещаю, — прошептал он. — Когда придёт время, я расскажу тебе всё.

Мы стояли так ещё несколько минут, слушая, как ветер шелестит листьями в саду, а вдалеке доносятся голоса слуг, готовящих павильон к вечерним церемониям. И в этот момент, несмотря на тревогу, я почувствовала, что, возможно, впервые за долгое время, я действительно в безопасности.

— Что‑то случилось? — осторожно спросила я, коснувшись его плеча.

— Нет, ничего, — явно слукавил он. — Просто… давай постоим так. Мне сейчас так не хочется тебя отпускать.

Его голос дрожал — едва заметно, но для меня, знавшей каждую интонацию, это прозвучало как гром. Генерал дал слабину? Что с ним? Почему я слышу отчаяние в его словах? Почему так напряжено его тело — будто он сдерживает бурю внутри?

Каждый раз, открываясь с разных сторон, он ставил меня в тупик. Что же происходит с ним? Почему ему сейчас так плохо?

— Мин-а, — я произнесла его имя в той же мягкой манере, что и он когда‑то со мной.

Он вздрогнул, услышав своё имя, и слегка ослабил объятия, взглянув мне в глаза. В них блеснули слёзы — или мне это показалось? Но в его взгляде отразилась такая боль, тоска, печать прожитых лет и столько тревоги, что я сама чуть не расплакалась.

— Не тревожься, — тихо произнёс он, и голос сорвался. Он сжал губы, пытаясь взять себя в руки. — Просто я… — он запнулся, будто слова давались с трудом. — Минь, завтра вернётся министр с проверкой с границы. Я переживаю. Мне не было так тревожно с тех пор, как ты снова исчезла. На душе неспокойно. Я не хочу снова потерять тебя.

Его слова были искренними — до дрожи, до мурашек. Да, мой сильный и могучий генерал. Он искренне открылся мне, и я увидела в нём человека. Настоящего, живого, чувствующего, уязвимого.

— Я не исчезну, — твёрдо сказала я, положив ладонь на его грудь, чувствуя, как под тканью мундира бьётся его сердце. — Что бы ни случилось, я буду рядом. Я больше не убегу от тебя. Никогда.

Он склонил голову, и наши губы слились в поцелуе — нежном, трепетном, полном невысказанной боли и облегчения. Я слышала, как его сердце, будто с облегчением выдохнув, затрепетало быстрее. Напряжение, нараставшее в его мышцах, потихоньку распускалось, как узел, который наконец развязали.

— Прошу, — прошептал он, отстранившись на мгновение, — что бы ни случилось, просто верь мне и будь рядом.

Слова Ван Мина тревожили меня ещё больше. Он знал куда больше меня — и сейчас снова ставил меня в тупик. Но я видела его страх, его слабость, и это делало его ещё дороже.

— Я верю в тебя, Мин-а, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Всё будет хорошо. Я буду рядом, и что бы ни случилось, я буду с тобой до конца. До самого конца.

И снова наши объятия сцепились, губы прикоснулись к губам, а сердца забились в унисон — ровно, уверенно, вместе.

В этот момент я поняла: неважно, что принесёт завтрашний день. Пока мы вместе, мы справимся.

Глава 49 «Дыхание»

Император медленно развернул одно из писем и начал читать. Его брови сошлись на переносице, пальцы слегка дрогнули. Он поднял взгляд на Ван Мина — тяжёлый, испытующий, полный сомнений.

— Генерал Ван Мин, вы следовали этим приказам? — спросил император, приподняв письмо.

Ван Мин поднял глаза и внимательно вгляделся в бумагу, которую показывал император. Наконец он понял: это были те самые письма, что присылали из дворца. Словно камень упал с плеч, генерал тяжело выдохнул и твёрдо произнёс:

— Нет, ваше величество. Я не следовал ни одному приказу из этих писем, — в его взгляде зажглась уверенность, голос звучал ровно, без тени страха.

— В этих письмах стоит императорская печать! Ты хочешь сказать, что не повиновался приказам самого императора? — голос правителя зазвучал жёстче.

— Да, ваше величество, — спокойно ответил Ван Мин. — Я видел, что на этих письмах есть ваша печать, и признаю, что не следовал вышеперечисленным указаниям. Но в своих донесениях я подробно пояснял, почему то, что было в этих приказах, оказалось невозможно исполнить.

— Как понять твои слова? Как невозможно исполнить указ императора?! — грозно проговорил император, его лицо побагровело, а пальцы сжали край пергамента.

Кронпринц вжался в кресло и с тревогой глянул на отца. Казалось, он впервые потерял всякую надменность — на его лице впервые проявилось смятение. Он нервно сцепил пальцы, боясь вмешаться в разговор.

— В одном из писем, ваше величество, вы приказали нанести удар по противнику, используя двадцать тысяч солдат, чтобы переломить исход битвы, — размеренно начал Ван Мин, стараясь говорить так, чтобы его слова дошли до разума правителя. — Но в своём донесении, которое я отправлял ранее, я сообщал, что после последнего боя у нас осталось всего десять тысяч воинов. Многие были ранены и не могли участвовать в наступлении. Тогда я впервые попытался просить у вас взять курс на перемирие.

Генерал сделал короткую паузу, давая императору осознать сказанное, и продолжил:

— Если бы мы вместо попытки заключить мир продолжали атаковать, от нашей пограничной заставы не осталось бы ни одного воина. Если бы я пренебрег людскими жизнями ради того, чтобы переломить исход битвы, я бы потерял всех. Поэтому вместо наступления я выбрал другую стратегию — и подробно изложил свои доводы в письме к вам.

Император молчал, сверля генерала взглядом. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием кронпринца и далёким шумом дворцовых садов за окном.

— Ваших писем с подобными просьбами в столицу не поступало, — холодно произнёс император.

— Всё, что я отправлял в столицу, я копировал и прилагал в книгу учёта. Она хранится у советника Ли Вэня, — твёрдо ответил Ван Мин. — Он лично писал письма и отправлял их через посланников из императорского дворца.

— Ваше величество, — начал военный министр, — вот та самая книга, написанная самолично советником Ли Вэнем.

Он с почтением передал толстую книгу через евнуха императору.

Император пролистал страницы, затем с грохотом швырнул книгу на стол. Он был в гневе — тяжёлое дыхание и побагровевшее лицо говорили сами за себя. Ещё немного, и император взорвался бы от негодования.

Он доверял советнику Ли Вэню. Ведь именно император отправил своего верного человека и лучшего друга на границу — следить за своенравным сыном и наставлять его. Но сомнения всё сильнее терзали правителя.

«Если не Ван Мин специально всё подстроил, то кто в Запретном городе мог такое допустить? — пронеслось в голове императора. — Чтоб письма, пришедшие с границы, были будто специально подменены и искажены…»

Правитель снова потянулся к письмам, раскрывая и перечитывая каждое из них, словно надеясь найти ключ к разгадке.

В этот момент в зале повисло тяжёлое напряжение. Многие министры не раз видели подобное: когда император был поглощён гневом, ситуация действительно оказывалась непростой. Они переглядывались, не понимая, отчего его величество так негодует.

Вина Ван Мина, казалось, была доказана — он и сам не отрицал своей «вины». Дело было за малым: казнить генерала. Но почему император до сих пор копается в доказательствах?

Полные недоумения, министры перешёптывались, пытаясь подтвердить свои догадки. Кто‑то нервно теребил край рукава, другой украдкой поглядывал на Ван Мина, гадая, что будет дальше.

Генерал Фа всё ещё пристально смотрел на Ван Мина, будто пытаясь что‑то разглядеть в его лице. Понять, о чём думает этот человек — радуется или переживает?

Лицо Ван Мина не выражало эмоций. Он даже бровью не повёл всё это время — прямо как нефритовая статуя. «Скажи ему сейчас, что его сей же миг арестуют, — подумал генерал Фа, — он бы сохранил такое же выражение лица. Чем же тебя можно пронять? Что моя сестра нашла в столь безэмоциональном человеке?»

Но внутри Ван Мина, несмотря на внешнее спокойствие, бушевала буря. Страх и опасения отступили, уступив место триумфу. Он уже понимал, что ищет император, и осознавал: это только начало.

Это был лишь маленький шаг к исполнению всего плана, который Ван Мин вынашивал столько лет. Пути назад не было: эта маленькая песчинка склонит весы в пользу Пятого принца. И наконец он сможет разоблачить всех, кто причастен к его ссылке, — и уничтожить императрицу и всех её прихвостней.

Кронпринц привстал, пытаясь разглядеть, что же так усердно ищет император. Наконец твёрдая рука правителя сжалась на краю стола. Он стиснул зубы и сквозь зубы прошипел:

— Главный евнух, проверь это письмо. Оно точно из дворца? — император протянул евнуху бумагу.

Евнух подошёл к столу, почтительно поклонился, взял в руки письмо, провёл по бумаге пальцами, вгляделся на просвет.

— Ваше величество, тут сомнений нет. Эта бумага точно из дворца.

— Ты уверен?

— Абсолютно, ваше величество! Такую бумагу используют только во дворце. Сомнений нет! — твёрдо проговорил евнух.

Император обвёл глазами всех присутствующих: сначала министров, затем метнул взгляд на кронпринца, а потом — на Ван Мина. В его взгляде читалась буря эмоций: гнев, недоверие, растерянность.

— Вы хотите сказать, что всё это время кто‑то намеренно дезинформировал войска и императора? — взорвался император, хлопнув по столу с такой силой, что звук гулко разнёсся по залу, заставив вздрогнуть каждого — кроме Ван Мина.

Даже кронпринц съёжился от страха, став похожим на черепаху, которая пытается втянуть голову под панцирь.

— К сожалению, ваше величество, вы абсолютно правы, — спокойно произнёс Военный министр. —В ходе выяснения причин мы постарались прибыть в столицу как можно скорее. Скорее всего, участники заговора всё ещё находятся именно во дворце. Мы просим ваше величество продолжить расследование уже в Запретном городе. Скорее всего, предатель уже среди нас, — заключил военный министр, слегка склонив голову.

— Да как такое может быть?! Ваше величество, это наглая ложь! Кто бы посмел дезинформировать императора? Это клевета! — воскликнул начальник цензората, резко поднимаясь с места.

— Вот и мне интересно — кто?! — огрызнулся император, метнув взгляд в начальника цензората. Седовласый мужчина с тяжёлыми веками явно занервничал. — Юй‑ши‑да‑фу, может, вы мне объясните, как подобная ситуация могла произойти?

В зале повисла напряжённая тишина. Все замерли, боясь пошевелиться. Воздух словно сгустился, пропитанный страхом и подозрением. Каждый понимал: с этого момента никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Кто? — спросил император, и в его взгляде был немой укор и презрение.

От этого Юй‑ши‑да‑фу смиренно поклонился и начал говорить уже с заметно менее наглым тоном:

— Ваше величество, я проверю, обещаю найти виновных и предоставить всю информацию. Я уверен, что это просто ошибка!

— Ошибка? Подделка императорских приказов, по‑твоему, какая‑то ошибка? — император с явным надрывом бросил поддельное письмо на пол. Оно перелетело через стол и упало к ногам военного министра.

Все министры смиренно поклонились, понимая, что сейчас не лучшее время спорить с его величеством. Воздух в зале стал тяжёлым, пропитанным страхом и напряжением.

— Мы обязательно разберёмся, ваше величество! — продолжал Юй‑ши‑да‑фу, стараясь сохранить достоинство.

— Конечно, разберётесь. Только после допроса, — бросил император, взмахнув рукой и приказывая стражникам взять начальника цензората под стражу.

Двое воинов тут же выступили вперёд и встали по бокам от Юй‑ши‑да‑фу. Тот побледнел, но не посмел сопротивляться.

— Назначить нового начальника цензората, — распорядился император. — Генерал Фа, вы продолжайте искать виновников подделки писем. Военный министр Ли Вэнь, благодарю вас за помощь. Прошу, найдите всех, кто был причастен к заговору против мира между степняками и империей.

— Слушаемся, ваше величество! — поклонились генерал Фа и военный министр.

— Ваше величество! — вдруг заговорил Ван Мин. — Это дело меня тоже касается. Разрешите и мне помогать в расследовании!

Такой наглости не ожидал никто. В зале снова зашептались. Правый советник нервно хмыкнул в сторону Ван Мина и, поклонившись, произнёс, не дав императору и слова молвить:

— Ваше величество, подумайте. Ван Мин не раз был замечен в сговоре и неправильном поведении по отношению к императорской семье. Нарушал законы — и не поэтому ли был сослан на границу? Неизвестно, причастен ли генерал Ван к тому, что происходит сейчас. Не опасно ли давать ему разрешение на расследование дела, ведь он сейчас как раз и является обвиняемым по этому делу?

Император всё ещё стоял и смотрел на всех сверху вниз, позволив паузе затянуться. Он взирал на собравшихся как истинный повелитель — несокрушимый и непоколебимый в своих принципах. Он был схож с горой: холодной, неприступной и грозной. И с тем же властным посылом он произнёс:

— Вы правы, правый советник, — произнёс император, окинув взглядом собравшихся. — Мы собрались здесь потому, что усомнились в честности и преданности Ван Мина. — Он провёл рукой над столом, словно очерчивая невидимую границу между прошлым и настоящим. — Судя по всему изложенному и собранным доказательствам, Ван Мин виновен в том, что не следовал приказам императора. Но также сейчас выяснилось, что все эти письма — ложь и фальсификация.

Император сделал паузу, обвёл взглядом зал и продолжил:

— Ван Мин действовал по велению холодного разума и чистого сердца. Понимая, что жертв станет больше, он выбрал другую тактику. И спустя долгих пять лет на границе вновь воцарился мир. Именно генерал Ван Мин выяснил, что есть некая третья сторона, которая пыталась подорвать целостность империи и авторитет императора. Благодаря его решимости он нарушил не один мой приказ, но всё же сам лично явился в Запретный город, чтобы рассказать обо всём и найти тех, кто в действительности начал заговор против империи.

Правый советник молча поклонился и отступил назад, не произнеся ни слова. В его глазах читалось недоумение — он явно не ожидал такого поворота.

— Сейчас наша основная задача — разыскать заговорщиков, — продолжил император. — Ван Мин доказал свою преданность империи. — Правитель поднял со стола книгу учёта, внимательно взглянул на переплёт, поставил её ребром на стол и, будто опершись на неё, произнёс с особой торжественностью:

— Евнух Ли, пиши приказ: все обвинения с генерала Ван Мина снимаются. За выдающиеся заслуги перед империей, за верность, проявленную в самые трудные времена, за мудрость, позволившую сохранить жизни воинов и предотвратить кровопролитие, — вернуть ему титул Пятого принца и права на наследование престола. Да будет так!

Весь зал вздрогнул, не ожидая такого поворота и этих слов от императора. Никто не смел перечить, никто не смог выразить несогласия. Ведь он был прав: Ван Мин оправдал свои действия, доказал непричастность к заговору и теперь — бывший опальный генерал — стал героем, Пятым наследным принцем империи.

— Что касается расследования, я не имею возражений, — ответил император, слегка ухмыльнувшись, и одарил Ван Мина лёгким кивком.

— Благодарю вас, ваше величество, — Ван Мин сделал глубокий поклон, до сих пор не веря словам отца. В его сознании ещё звучали слова, которые он так давно не слышал от императора — дело не в самих словах, а в посыле. Отец признал его, наконец оценил его реальные заслуги.

Похвала отца заставила дрогнуть сердце. Впервые за долгие годы на холодном, бесстрастном лице Ван Мина отразились смирение и счастье — они запечатлелись во взгляде, в лёгком выдохе облегчения, в едва заметной улыбке, тронувшей уголки губ. Он выпрямился, чувствуя, как тяжесть многолетних обвинений и недоверия наконец спадает с плеч.

Генерал Фа заметил перемену в лице Ван Мина — едва уловимую, но оттого не менее значимую: впервые за долгие годы на нём отразились не сдержанность и хладнокровие, а искреннее облегчение и даже радость. Но смутило генерала вовсе не это, а то, что некогда высокомерный кронпринц позеленел, и его скулы слегка дрогнули в нервном тике.

Он всё ещё ёрзал на своём месте, пытаясь усилием воли вернуть нормальное выражение лица. Но чем сильнее он старался, тем сильнее искажались его черты: губы кривились, брови непроизвольно сводились к переносице, а пальцы незаметно сжимались и разжимались на подлокотнике кресла.

«Вот кто поистине не рад такой развязке событий, — подумал генерал Фа. — Так это брат Ван Мина».

В голове генерала промелькнули десятки догадок. Он хорошо знал обоих принцев: Ван Мин всегда держался в тени, выполняя тяжёлую работу на границе, в то время как кронпринц купался в почестях и привилегиях столицы. И теперь, когда опальный генерал не просто избежал наказания, а получил титул и право на наследование престола, баланс сил резко сместился.

Кронпринц, казалось, физически ощущал, как его положение под угрозой. Ещё недавно он был перым в очереди на трон, почти неоспоримым наследником — а теперь рядом с ним встал равный, если не превосходящий его по заслугам и признанию отца.

Генерал Фа незаметно окинул взглядом зал. Министры переглядывались, стараясь не выдать своих мыслей, но в воздухе витало напряжение — каждый понимал, что с этого момента расклад сил в империи изменится. Даже стражники у дверей замерли чуть более напряжённо, словно предчувствуя грядущие бури.

А кронпринц всё ещё пытался совладать с собой. Он глубоко вдохнул, расправил плечи и заставил себя улыбнуться — но улыбка вышла кривой, неестественной, и лишь подчеркнула его внутреннее смятение.

Генерал Фа слегка склонил голову, скрывая усмешку. Он давно знал: власть — это не только титул и трон, но и умение держать лицо в любой ситуации. И, похоже, кронпринц пока этому не научился.

…

«Что же так долго?» — думала я, всё ещё не решаясь покинуть площадь перед залом заседаний. Я вообще не имела права здесь находиться, но вчера Ван Мин был таким подавленным и одиноким, что я просто не смогла ему отказать. Он остался на ночь у меня.

Ни я, ни он не могли сомкнуть глаз до утра. Он обнимал меня, уткнувшись в мои волосы, не желая расставаться ни на мгновение. Но как только первые лучи солнца проникли в комнату, он ушёл, оставив лишь тяжесть на душе. Он больше не проронил ни слова — и от этого всё в моей душе перевернулось.

Я просто не смогла сидеть и ждать. Пришла на площадь и смиренно ждала его, словно жена декабриста… Блин, какая-то нелепая параллель! Вот честное слово.

Ещё брат… Не ожидала его встретить. Да и вообще не хотела ни кому попадаться на глаза. Но его взгляд… Кажется, ничего хорошего не будет. Хоть он и не произнёс ни слова, по его жестам было понятно: всё плохо. Мысли всё ещё путались и мешались в голове, словно клубок спутанных нитей.

Пальцы замёрзли, пока я бесцельно ходила туда‑сюда в ожидании, когда всё закончится и я смогу наконец увидеть Ван Мина.

«Нет, всё, хватит!» — собралась я с мыслями и твёрдо решила, что нужно уходить. Я покинула площадь и на мгновение снова погрузилась в свои мысли. Ноги сами привели меня к пруду — тому самому, где мы когда‑то встретились с Ван Мином.

Я остановилась. Вода на нём уже подернулась коркой льда. Он уже не выглядел таким величественным и большим. Без листвы и летней зелени он казался маленьким, будто съёжившимся от мороза. На сердце снова стало тоскливо — словно этот замёрзший пруд отражал моё собственное состояние.

— Минь… Минь… — произнёс кто‑то сзади, и чьи‑то тёплые руки заключили меня в объятия. Тяжёлое дыхание коснулось моей щеки. — Ты всё это время меня ждала на пороге? — спросил Ван Мин, слегка сжимая объятия.

— Ещё чего! — вдруг выпалила я, стараясь скрыть волнение. — Просто вышла прогуляться!

Нагло соврала я, от чего щёки моментально предательски загорелись.

Он отпустил объятия, позволив мне повернуться к нему. Ван Мин взглянул на меня, широко улыбаясь, — и от этой улыбки сразу стало теплее. Его ямочки на щеках стали выразительнее, и, глядя на них, я невольно улыбнулась в ответ.

— Всё губы искусала! Переживала? — продолжал он, мягко приподнимая мой подбородок.

— Нет! — снова соврала я, опуская голову и прижимаясь лбом к его груди.

— А я переживал. Очень сильно переживал за тебя! — тихо произнёс он.

— За меня? С чего вдруг? — я подняла глаза на него, стараясь скрыть волнение.

От него исходило тепло — настоящее, живое, успокаивающее. Он снял свою накидку и, накинув её мне на плечи, сильнее прижал к себе. Ткань оказалась тёплой, пахла древесными нотами и чем‑то неуловимо родным.

— Замёрзла ведь, — сказал он. — Пойдём греться.

Его голос отдавался лёгкой вибрацией в груди, а я слышала, как ровно и сильно бьётся его сердце. И вместе с ним моё сердце начинало разгонять свой бег — сначала робко, потом всё быстрее, наполняясь теплом и облегчением. Я глубоко вдохнула, позволяя себе на мгновение раствориться в этом ощущении — безопасности, близости, понимания.

— Хорошо, — прошептала я, крепче прижимаясь к нему. — Пойдём.

Глава 50 «Осколки»

— Как могло такое произойти?! Как этот недоносок Ван Мин смог всё провернуть?! — голос императрицы сорвался на визг, её лицо побагровело, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Ваше величество, успокойтесь, — тихо произнёс правый советник, отступая на шаг и невольно втягивая голову в плечи.

— Это ты виноват, братец! — императрица резко развернулась к нему, сверкая глазами. — Надо было действовать сразу! Это ты сказал мне сидеть и ждать!

— Я… я не ожидал, что он всё записывает, — запинаясь, ответил советник. — Этот старый прохвост, советник Ли Вэнь…

— Почему он ещё не сдох?! — прошипела императрица, ударив кулаком по мраморной столешнице. — Ведь приказ был дан ещё тогда! Он не должен был доехать до границы, где посланники с доказательствами вины Ван Мина…

— Ваше величество, связь с ними оборвалась после того, как они прибыли на место назначения, — советник опустил взгляд, избегая её пылающего взора. — Я искренне был уверен, что у них всё получилось. А насчёт советника… Тут моя вина. Я должен был лично убедиться в том, что он мёртв. Скорее всего, Яо Бо успел его спасти. Простите, ваше величество.

— Ты… — кипела императрица. Её губы стали белее мрамора и будто растворились на лице, а глаза налились кровью, словно два раскалённых угля. — Ты меня подвёл!

Она вцепилась руками в шею правого советника и сжала их со всей силой. Тот захрипел, пытаясь ослабить хватку, но не смел сопротивляться.

— Ты обещал всё уладить! Ты клялся, что всё в порядке! — шипела она ему в лицо, её дыхание обжигало. — Теперь что?! Убей всех, кто знал про фальшивые документы! Чтоб ни один комар носа не подточил! Иначе я сама лично сдам тебя императору, родной мой брат! Вот увидишь, я сделаю всё, чтобы тебя повесили на площади, вбивали в твоё тело гвозди, и ты умирал медленно, стекая кровью!

— Спокойнее, матушка! — вдруг подал голос кронпринц, делая шаг вперёд. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо, почти властно. — Пусть Ван Мин и стал наследным принцем, вернув свой титул, у него не так много власти, чтобы свергнуть нас.

Императрица на мгновение замерла, затем медленно разжала худые пальцы на шее советника. Тот судорожно вздохнул, потирая покрасневшую кожу.

— Мы поведём его расследование по ложному следу, — продолжил кронпринц, и в его глазах мелькнул холодный расчёт. — Подкупим людей, которые дадут ложные показания и снимут подозрения с цензората. Выставим всё так, будто это посыльные всё подстроили. Подбросим доказательства их связи с наёмниками и отведём подозрения от двора!

Императрица отступила, её глаза просветлели. Она выпрямилась, и на её лице заиграла хищная улыбка — не радостная, а жестокая, предвкушающая.

— Сынок! Ты счастье моей души! — она кинулась к сыну, заключив его в объятия, но даже в этой ласке чувствовалась сталь. — Прекрасный план! Ты истинный сын императора. Всё это время ты отмалчивался, а тут придумал такой план! Мой сынок…

Она отстранилась, окинув его одобрительным взглядом, затем резко повернулась к правому советнику. Её улыбка исчезла, сменившись ледяной яростью.

— Слышал?! Исполняй немедленно! И если и в этот раз ты подведёшь меня, брат, я с тебя шкуру спущу! — процедила она, бросая зловещий взгляд исподлобья.

— Слушаюсь, моя императрица, — хрипло ответил советник, нервно потирая шею. Его пальцы слегка дрожали, а в глазах читался неприкрытый страх.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Кронпринц едва заметно усмехнулся, переводя взгляд с матери на советника. В его душе поднималась странная смесь триумфа и тревоги: он только что переступил невидимую черту, став не просто наследником, а участником заговора. Императрица же, казалось, уже забыла о советнике — её мысли были заняты новым планом, новым способом удержать власть.

…

— Минь, я понимаю, что сейчас мои слова будут для тебя подозрительными. Ты можешь посчитать, что я говорю это со злым умыслом, что в моих словах нет искренности, а всё, что я делал, — лишь ради корысти. Но просто поверь: сейчас я искренен с тобой как никогда. Прошу… Поверь мне. Я люблю тебя. И выходи за меня.

«Что?!» — взорвалось в моей голове. «Стоп, пауза! Да ты охренел?! Выйти за тебя — после всего, что ты мне рассказал?!»

— Простите, пожалуйста, давайте отмотаем немного назад — я всё объясню:

Вернувшись в мои покои, он выпроводил моих помощниц, приказав подготовить обед и принести горячий чай, чтобы согреться. Затем нежно взял мою руку, прижал её к груди и начал говорить:

— Минь, наконец я могу признаться тебе во всём.

Моё сердце дрогнуло — я была счастлива, но это чувство длилось недолго.

— Признаюсь честно: когда я увидел, как ты плачешь в яблочном саду — в нашу первую встречу в академии, — я испытывал сострадание, но в первую очередь хотел разузнать у тебя планы твоего отца. Вскоре я понял, что ты не в курсе того, что творится во дворце, и это меня раздосадовало. Поначалу я не питал к тебе никаких чувств, кроме отношения как к ученице. Моя задача состояла в том, чтобы вернуться в столицу, но она не увенчалась успехом.

Отправившись на границу, я стал продумывать новый план — и в нём ты совсем не фигурировала. Я не отвечал на твои письма не из‑за равнодушия: я не доверял императрице, заметил нестыковки в посланиях и боялся подставить тебя под удар. Просто тогда было не время и не место, чтобы размениваться на чувства и отвечать тебе взаимностью.

Признаюсь: когда мы встретились снова, я поначалу видел в тебе лишь способ разузнать, что происходит во дворце, и с твоей помощью проложить себе путь к императору. Прости. Изначально ты была пешкой в моей игре — незначительной фигурой, от которой можно было избавиться. Но всё изменилось.

Меня лишили всего: даже титула принца и права на наследование престола. Оболгали и подставили. Я не мог смириться со своей судьбой — я должен был восстановить справедливость, наказать императрицу и её последователей, не позволить ей вершить власть. Каждый мой поступок был выверенным и точным ходом к уничтожению её влияния. Всё делалось, чтобы разоблачить её.

Но каждый раз, когда я приближался к цели хоть на шаг, меня отбрасывало назад. Даже сейчас всё могло пойти прахом. Несмотря на то что я держал ситуацию под контролем, любая оплошность могла привести к губительному исходу. — Его голос становился тише, почти перешёл в шёпот. — Я планировал взять всё под контроль силой — только так я смог бы победить её. У меня есть для этого всё необходимое.

Но в мои планы вмешалась ты. Каждый день, встречая тебя в лечебнице, наблюдая издалека, я чувствовал, как во мне пробуждаются совсем иные ощущения. Я боялся потерять тебя, боялся навредить. В какой‑то момент что‑то переломилось во мне — я понял, что больше не хочу никому ничего доказывать. Я был готов прожить жизнь опальным генералом, сосланным на границу, — лишь бы ты была рядом.

Судьба сыграла со мной злую шутку, когда ты услышала мой план от солдат и убежала. Тогда я осознал, насколько ужасным и жестоким был. Я хотел всё исправить — и, нарушив все возможные запреты, ворвался в столицу. Я пришёл сюда… Но уже не ради одной лишь мести. Да, она оставалась целью, но не главной. Весь мой план пошёл прахом из‑за того, что ты вмешалась. Своей бесцеремонной выходкой — тем, что сбежала, — ты стала ещё одной важной фигурой в моей игре.

Теперь я разрывался между двумя стремлениями: подняться с колен и уничтожить императрицу — и всеми силами защитить тебя. Раньше ты была помехой, но теперь твоя роль стала одной из ключевых. Если бы ты не предупредила меня в тот день, всё могло бы кончиться иначе. Я безумно благодарен тебе за это.

У Чу Ян тоже здесь — он владеет знаниями, которые мне были нужны, чтобы захватить власть во дворце. Но он отказывался помогать, пока не убедился, что с тобой всё в порядке. Да, звучит снова ужасно и со стороны выглядит как подстава, но его знания нам действительно нужны. Сейчас каждое слово и действие стоят очень дорого: любая информация может открыть двери и позволить поймать императрицу за хвост, чтобы окончательно её уничтожить.

Лишь когда её власть угаснет, когда мы разоблачим её и положим конец её интригам, вновь воцарится мир — и в империи, и в моём сердце. Сейчас моё сердце спокойно. Благодаря тебе я смог выиграть этот бой. Меня восстановили. Всё прошло так, как было задумано, даже лучше, чем я предполагал. Наконец справедливость восторжествовала, и отец снова признал меня.

Минь, спасибо тебе. Я безумно благодарен, что ты появилась в моей жизни. Минь, я понимаю, что мои слова могут показаться тебе подозрительными, но просто поверь — сейчас я искренен как никогда. Прошу, поверь мне. Я люблю тебя. И выходи за меня.

«А ты ли не охренел, Ванёчка?! То есть тебя так воодушевило, что тебя признали принцем, что ты решил — и рыбку съесть, и на стульчик сесть? То есть после такого грандиозного признания ты зовёшь меня замуж?! Да не пошёл ли ты!..» — пронеслось в моей голове.

Сказать честно, меня это признание отрезвило. Я наконец увидела всё со стороны!

— Спасибо, что просветили! — яд сочился из каждого слова. — Я, значит, пешка в этой игре, да ещё и мешалась ко всему прочему? И теперь надо защищать эту глупую девчонку, чтобы не «отлетела» раньше времени? Она нужна, потому что её друг даёт какую‑то очень важную информацию? Да какого чёрта, Ван Мин?! Клянусь, я убью тебя своими руками — вот прямо сейчас!

Внутри меня бушевал ураган. Я была готова взорваться от негодования. Вырвав руку из его ладони, я со всей силы хлестнула его по лицу той самой рукой, что ещё недавно нежилась в его тепле. На его щеке мгновенно вспыхнул алый след от моих пальцев.

Он прищурился и опустил голову.

— Пешка, значит? — тихо произнесла я, он - молчал. — Тебе, может, я и нужна лишь для усиления своей власти, Ван Мин? Вот почему император так интересовался моей семьёй и моим выбором… Какая же я глупая, что снова повелась на красивые речи! Этому не бывать! Я не выйду за тебя. Уходи! — закричала я. Во мне кипела ярость. Мне хотелось разнести весь дворец к чёрту, воткнуть ему нож в руку…

Я схватила со стола чайник и со всей силы бросила его на пол. Он разлетелся вдребезги, разбрызгивая кипяток во все стороны. Часть горячей воды попала на Ван Мина, но он не произнёс ни слова, продолжая смиренно сидеть, склонив голову.

— Я сказала — уходи! — выкрикнула я, схватив чашку и метнув её в Ван Мина. Она пролетела мимо и разбилась вдребезги об пол, но он даже не пошевелился.

Это выводило меня из себя. Он не встал, не ушёл, а продолжал сидеть. Огонь ненависти прожигал моё сознание. Понимая, что бить посуду не погасит разбушевавшееся пламя, я снова ударила его — уже по второй щеке.

— Ты меня не слышал?! — воскликнула я.

— Я виноват. Прости, — тихо сказал Ван Мин, не посмев даже поднять головы. Он продолжал стоять передо мной на коленях.

В комнату ворвались помощницы.

— Госпожа… — взволнованно проговорили они, окидывая взглядом разгромленную комнату.

— Пошли вон! — закричала я. Они тут же подскочили на месте, закрыли за собой двери и выскочили из покоев.

— Ты меня не услышал, или мне в тебя воткнуть нож, чтоб ты понял?! — мои щёки пылали, я тяжело дышала, пытаясь выгнать его из своей комнаты.

— Вонзи, если это искупит мои ошибки. Но я не уйду, пока ты не простишь меня, — спокойно продолжал Ван Мин. — Я подставил своё лицо, хотя мог бы остановить тебя, но не стал этого делать. Потому что заслужил.

Я опешила от его слов. Они мгновенно потушили пламя в моей груди.

— Я знаю, как вести войну и поднимать людей на бой. Знаю стратегию и военное дело. Но я абсолютно не знаю, как признаваться в своих чувствах. Не умею обращаться с девушками, не знаю, как строить отношения. Единственное, что я понял, — я должен быть искренен с тобой и не отпускать.

Его слова пронзали душу, а настойчивость выбивала землю из‑под ног. Я растерялась, не зная, как себя вести и что говорить.

— Я обещал рассказать тебе всё, когда придёт время. Я рассказал. Всё как есть, на самом деле, — добавил он.

— Я не выйду за тебя замуж! — твёрдо возразила я.

— Признаю, я поторопился. Был груб и бестактен с тобой. Мне не следовало так говорить, — смиренно продолжил он. — Но я прошу тебя дать мне шанс. Не ради титула, не ради выгоды — ради нас.

Я замерла. В его глазах читалась неподдельная боль и искренность. Впервые за всё время он не играл роль стратега, не просчитывал ходы — он просто был человеком, который совершил ошибку и готов за неё ответить.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и густая, как туман над рекой. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках и успокоить бурю в душе.

«Твою мать, Ван Мин!» — проговорила я про себя. Когда огромный мужчина сидит на коленях перед тобой, с алеющими щеками от твоих ударов, не смеет поднять на тебя глаз и покорно признаёт свою вину… «Сука, прямо в самое сердечко!»

Конечно, это растопит лёд и усмирит пламя. Манипулятор! Не иначе!

Я тяжело выдохнула и, не в силах больше смотреть на эту картину, отвернулась.

— Я простила тебя. Теперь можешь идти!

Я слышала, как он тихо поднимается с колен и пытается сделать шаг навстречу.

— Если я тебя простила, это не значит, что ты можешь ко мне прикасаться, — резко бросила я.

Ван Мин послушно отступил на шаг. Краем глаза я заметила, как протянувшаяся в мою сторону рука бессильно опустилась.

Я повернула голову в его сторону, слегка оценив его взглядом.

— В воскресенье я поеду к родителям. Буду просить благословение. Если хоть один член моей семьи будет против этого союза — свадьбы не будет, — сказала я и сама покрылась мурашками от своих же слов.

Гордость и восхищение вспыхнули во мне — я вызвала их сама у себя. «Красотка Минь! Вот так вот его! Пусть я до этого говорила, что откажусь от семьи, — беру свои слова назад. Сейчас я рада, что они у меня есть. Они‑то уж точно не дадут согласия, особенно отец. Хрен тебе, Ван Мин! Ты со мной играл — теперь моя очередь тобой манипулировать!»

— Как пожелаете, — так же смиренно произнёс он. — Могу я остаться сегодня с вами?

«Совсем что ли страх потерял?» — возмутилась я, и эти слова заставили меня повернуться к нему.

Капец, картина маслом. Вы видели выражение нашкодившего щенка или ученика, который накосячил и стоит перед директором? Вот сейчас Ван Мин выглядел один в один так. Его голова была опущена, плечи поникли, губы сжаты, а взгляд — абсолютно виноватый.

«Ты кто, блин, такой? Что ты сделал с генералом? Что это вообще такое? Снова передо мной он открылся совсем с другой стороны. Я не понимала: это игра какая‑то или он серьёзно?» — злость снова вскипала во мне.

— Нельзя! — строго проговорила я. — Уходи к себе. Если понадобишься, я пришлю служанку!

Отрезала я. Он тяжело вздохнул и направился к выходу.

— До свидания, госпожа Фа Ли Минь, — проговорил он. Его голос был тихим, почти безжизненным.

Я лишь махнула рукой вслед, не желая ничего говорить. Он вышел на улицу, и следом робко постучали в дверь.

— Госпожа, можно войти? — помощницы легонько приоткрыли дверь, переминаясь с ноги на ногу.

— Уберите здесь всё! И напишите письмо матери — сообщите, что в воскресенье я приеду утром, — сказала я властным тоном.

А внутри был такой раздрай, что я не знала, куда себя деть. Что вообще происходит с ним? Я его не понимаю. То он ласковый, как котёнок, которого надо погладить, то послушный, как щенок. Он ставил меня в тупик. Мой нарисованный образ грозного генерала и строгого наставника просто растворился — я никогда не видела его таким.

Что это? Может, выверенная манипуляция? С его поведением я впадала в ещё большую паранойю. Я не знала этого человека. Не знала — и это пугало меня.

Глава 51 «Семья»

Холодный ветер ударил в лицо. Выходя снова из ворот дворца, я чувствовала облегчение — и какое‑то едва ощутимое, лёгкое послевкусие свободы. Сердце трепетало в груди от ликования: хоть внешне я и не показывала этого, внутри будто расцветали первоцветы, а душа наполнялась теплом, и ноги становились легче, будто готовы были пуститься в пляс.

Такое же чувство я испытывала, когда в пятницу возвращалась домой после тяжёлой трудовой недели в офисе: словно сбрасывала с плеч невидимый груз, и мир вдруг становился ярче.

Мои помощницы с того дня не проронили ни слова, не обмолвились ни единым намёком. Как только мы стали жить во дворце, они перестали болтать со мной, как раньше. Да и я порой срывалась на них, когда они пытались вразумить меня. Видимо, мне не следовало быть с ними такой грубой. Они исправно выполняли все мои поручения, но на их лицах всё чаще застывала гримаса смиренности и покорности. Опущенные головы, избегающие взгляда глаза — всё это вызывало у меня внутренний дискомфорт, будто я сама стала частью этой гнетущей атмосферы.

Но стоило нам подъехать к усадьбе, как мои помощницы наконец‑то разулыбались и подняли головы. Скорее всего, энергетика дворца давила на них так же, как и на меня. Видимо, ощущать себя птицей в клетке приходилось не только мне, но и всем, кто жил там.

У ворот особняка нас уже встречала матушка. На ней была утеплённая накидка из серого меха. Не успела я и шагу сделать, спускаясь на землю, как женщина кинулась ко мне в объятия и, уткнувшись в грудь, зашептала сквозь всхлипы:

— Доча, доченька… Ну наконец‑то! — причитала мать, продолжая стискивать меня в объятиях и пропитывать слезами верхние одежды.

У ворот уже стояли мои старшие братья — Фа Сунлин и Фа Минъюань. Сунлин работал с отцом и был его помощником. С последнего нашего визита он, казалось, стал ещё больше похож на отца: у него появились усы и борода, хотя у отца она уже почти поседела. Лицо Сунлина было искренним и добродушным — в отличие от лица отца, всегда строгого и непроницаемого.

А Минъюань, младший из братьев, был тем самым генералом, который расследовал дело Ван Мина — того, кого я встретила в тот самый день на площади. В отличие от старшего брата, который улыбался и пытался уговорить матушку наконец зайти в дом, Минъюань стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня с немым укором. Он не отходил от ворот, не приближался ко мне — лишь пристально сверлил взглядом, будто пытаясь прочесть мои мысли.

— Здравствуй, брат, — сказала я, подойдя к нему ближе и слегка склонив голову в поклоне.

Он только хмыкнул.

— Ты задержалась, — произнёс он. — Заходи в дом, все уже собрались.

От его слов стало не по себе. Хоть он и сказал это резко, в голосе всё равно чувствовалась забота и тепло — будто он волновался, но не хотел показывать этого открыто. Он проводил меня взглядом, но больше не проронил ни слова.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Впереди меня ждали разговоры, объяснения, возможно — упрёки. Но сейчас, стоя между родными, я впервые за долгое время ощутила, что не одна. И это давало силы.

Собравшись за большим столом, всё выглядело как раньше — как тогда, когда я вернулась с учёбы, когда проснулась и впервые попала в этот мир. Меня встречали уже не как дочь семьи Фа, а как гостью.

За огромным столом сидели братья и их жёны, их дети, тётя с дядей и их дочь с мужем. Она была беременна. Муж почти не отходил от неё и заботливо, нежно что‑то спрашивал, смотря ей прямо в глаза. Дедушка и бабушка, как старшие, сидели во главе стола и дружелюбно улыбались.

А вот с отцом я боялась встретиться взглядом. Стоило мне только войти, я почувствовала, как над ним разрослась грозовая туча, а его лицо сменилось злостью. Он прожигал меня взглядом, будто хотел прожечь во мне дыру, но я не осмелилась подойти ближе и что‑либо сказать.

Я продолжала молчать. Да и что говорить? Отец и брат и так всё знают. Какой смысл мне что‑либо говорить? А сказать, что Ван Мин сделал мне предложение, язык не повернётся — смотря на отца, я вообще не смогу об этом заговорить. Кажется, я так не боялась императора, как собственного отца.

Но, несмотря на небольшой дискомфорт, семья непринуждённо принялась за обед, бурно обсуждая и рассказывая о том, что у них произошло. Миньюань рядом с женой и дочерью буквально расцвёл: он улыбался и болтал со мной, рассказывая, какая Су, его доченька, растёт озорная девочка.

Я смотрела на эту семью, и моё сердце наполнялось счастьем. У меня не было большой семьи — была только я и мама. Бабушки не стало, а других родственников у нас и не было. Но, глядя на эту семью, я завидовала Ли Минь: так было приятно находиться здесь! Не проронив ни слова, я лишь периодически кивала и улыбалась. Я чувствовала себя хорошо, но с осознанием: это не моя семья. Несмотря на всю их доброту и отзывчивость, я не из этого мира. Моя семья осталась там, в другой реальности. Но я бы хотела себе такую большую и дружную семью — вот так собираться за столом, обсуждать, что случилось, как растут дети, смеяться, рассказывать истории или просто вспоминать прошлое.

Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как за столом наступила тишина. Миньюань слегка толкнул меня и кивком указал на отца. Я поняла: скорее всего, отец вдруг обратился ко мне, и, судя по зловещей тишине, он был решительно настроен поговорить со мной.

— Простите, отец, — машинально проговорила я и снова склонила голову, только чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Фа Ли Минь, когда ты собиралась нам сообщить о своей помолвке с Пятым принцем? — строго заговорил отец. Я ощущала его тяжёлый взгляд — он будто пригвоздил меня к полу.

«Какая помолвка? Кто, блин, ему сказал?.. Ах, чёрт… Дура! Он же советник императора. Конечно, он, наверное, знает о том разговоре с императором», — пронеслось у меня в голове.

— Я пока не давала согласия на помолвку, — коротко сказала я.

Послышался удивлённый вздох. За столом нарушилась тишина, и люди начали перешёптываться:

— Она…

— Так…

— Ой, ёй… — доносилось с разных сторон.

— Вот как, — произнёс отец. — Ты до сих пор живёшь в поместье невест. Домой и носа не показываешь. Даже во дворце ни разу не встретилась ни со мной, ни со старшим братом. Избегала свою семью, отвергнув предложение кронпринца, продолжаешь стоять на своём! Отказываешься и показываешь свой характер! — сказал отец, хлопнув по столу так, что маленькие фарфоровые чашки со звоном подпрыгнули и, ударяясь друг о друга, затрепетали.

— Вы неправильно всё поняли, отец, — сказала я, пытаясь быстро сформулировать точный ответ. Но слова вдруг разбежались, и фразы никак не могли сложиться.

«Капец… Стоило выучить язык, стоило подготовиться, а в такой ответственный момент я даже не знаю, что сказать!» — пронеслось у меня в мыслях.

Отец пристально смотрел на меня, ожидая ответа. В его взгляде читалось не только недовольство, но и что‑то ещё — разочарование? Боль? Я не могла понять

— А как мне понимать? Поясни, — продолжал давить отец.

Я ощущала, как воздух в зале стал ещё тяжелее, будто давил на плечи. Все вокруг замерли, и даже те, кто сидел рядом со мной, казалось, перестали дышать.

— Прежде чем соглашаться на предложение Ван Мина, — произнесла я вслух его имя, и в комнате стало так тихо, что казалось люди перестали дышать — я хотела просить вашего благословения и разрешения. Без этого я не посмею принять его предложение.

Я сделала паузу, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— А что касается того, что я не приходила… По правилам дворца я не имела права видеться с членами семьи, пока император не даст мне на это разрешения. Прошу простить меня за это.

«Фух, блин, выкрутилась», — мысленно выдохнула я, но сердце стучало так быстро и часто, словно у зайчика — казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди. Стараясь успокоиться, я начала нервно теребить край платья. «Что же он мне ответит? Неужели ещё сильнее рассердится?»

Отец громко фыркнул, так и не ответив на мои оправдания. Его взгляд, тяжёлый и колючий, будто пригвоздил меня к месту.

— Дорогой, — вдруг заговорила мать, её голос прозвучал мягко, но твёрдо, — ведь Минь‑эр всё же изначально была с ним помолвлена. Возможно, это судьба.

Колючий и обжигающий взгляд отца наконец отпустил меня и, видимо, перекинулся на мать. Она склонила голову, не в силах сказать больше ни слова.

— Отец, — вдруг подал голос старший брат Сунлин. Он всегда был сдержанным, но сейчас его голос звучал уверенно. — Ван Мин всегда хорошо относился к Минь и к нашей семье — с уважением. Думаю, что он достойный человек.

Тут уже фыркнул Миньюань, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула.

— Тебе есть что сказать? — строго спросил отец, переводя взгляд на него.

Судя по всему, всё праздничное настроение брата улетучилось куда‑то. Он выпрямился, сжал губы, но ответил спокойно:

— Хотелось бы сказать, отец, — начал он. Его голос был твёрд и уверен. — Но вы и сами всё знаете.

— Ты же сейчас с ним работаешь. Что скажешь? — настаивал отец.

— Мы договорились не обсуждать работу за столом! — отрезал дядюшка, и его голос прозвучал резко.

Все остальные закивали в одобрительном кивке, словно ждали этого напоминания.

— Погоди, брат, — голос отца смягчился, но всё ещё оставался грубоватым. — Сейчас мы говорим не о работе. Ли Минь просит у нас одобрения. Мы же должны знать, что за человек её избранник. А Миньюань уже несколько дней с утра до вечера находится с этим человеком — пусть скажет, какой он. Ведь слухи мы все слышали. Но хотелось бы узнать из первых уст.

В зале повисла напряжённая тишина. Все взгляды устремились на Миньюаня. Он медленно поднял голову, встретился взглядом с отцом и, помедлив, произнёс:

— Моё мнение не особо важно, я предвзят, — честно сказал он. — Но настойчивости, скрупулёзности и ответственности к своему делу ему не занимать.

Он произнёс это тоном обиженного ребёнка, которого обогнали и обыграли. Скорее всего, Ван Мин в чём‑то его превзошёл — потому брат и был так недоволен.

— Да что тут обсуждать! Пусть уже выходит замуж! — вдруг заволновался дедушка. — Сколько можно тянуть? Пока она будет медлить, так и останется старой девой! Принц — не принц, она уже и не живёт здесь! Хоть наложницей бы стала! А с её скверным характером её вообще никто не возьмёт!

Бабушка резко одёрнула деда и строго посмотрела на него.

— Да что я такого сказал?! — возмущался седовласый мужчина с искренним непониманием.

«Дед в корень зрит. Теперь он мой любимый персонаж! Всё время за столом он не проронил ни слова, сидел, ворон считал, а тут разворчался», — меня это искренне улыбнуло. Видимо, все старые люди такие прямолинейные.

Наконец я встретилась взглядом с отцом. Судя по всему, он ждал этого момента. Его лицо, исполненное суровостью и решительностью, без тени мягкости и сострадания, пронизывало меня взглядом насквозь.

— Что ж, — ответил он, тяжело вздохнув. — Я даю тебе своё благословение.

Он медленно поднял чашку и поднёс её к губам, не отрывая от меня взгляда.

«А? Серьёзно?» — пронеслось в мыслях. Я замерла, пытаясь осознать сказанное. В груди всколыхнулись противоречивые чувства: облегчение, удивление, даже какой‑то страх перед грядущим.

На мгновение в комнате повисла тишина. Все взгляды устремились на меня — кто‑то с любопытством, кто‑то с осуждением, а кто‑то, как бабушка, с едва заметной поддержкой.

Дед, заметив моё замешательство, хмыкнул и добавил:

— Ну вот, наконец‑то дело сдвинулось! Теперь главное — не передумай, а то в империи принцев больше нет.

Бабушка бросила на него предостерегающий взгляд, но в её глазах мелькнула улыбка.

Отец сделал глоток чая, поставил чашку и слегка кивнул, словно подтверждая свои слова.

— Решение принято, — твёрдо произнёс он. — Пусть будет так.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Всё произошло так быстро, но в то же время будто неизбежно. Теперь пути назад не было.

…

— Матушка… Как так? Почему вы не против? Я думала, отец будет ругаться, будет зол на меня. Но он, наоборот, рад и воодушевлён.

— Мысли твоего отца не понятны даже мне, — сказала женщина. — Неужели ты бы хотела, чтобы мы были против?

«Да куда мне деваться? С кем я могу ещё посоветоваться, как не с собственной матерью? Ну, не совсем моей… Я её видела от силы раз десять за всю эту жизнь здесь. Но больше совета у меня не у кого просить», — пронеслось в голове у Фа Ли Миньэр.

— Матушка, я не знаю этого человека! Он странный.

— Рассудок пятого принца помутнился?! — с ужасом воскликнула мать. И я поняла, что использовала не то слово. "Что-то в последнее время с речью у меня всё плохо… Из-за волнения, что ли?"

— Нет, матушка. Просто он ведёт себя крайне странно. Я совсем не узнаю того человека, которого знала раньше.

— А поподробнее? — Матушка явно заинтересовалась моим рассказом.

Естественно, про дворцовые страсти я упустила — и про императрицу, и про переворот, о котором говорил Ван Мин. Я рассказала о том, что делал и как поступал Ван Мин на протяжении всего пути, что мы были вместе.

Матушка сияла. Казалось, она ждала этого разговора всю свою сознательную жизнь. Она нежно взяла меня за руки, придвинулась ближе и очень внимательно слушала весь мой рассказ, одобрительно кивая и вздыхая.

«Мне бы такую понимающую мать в том мире, — мелькнуло у меня. — Моя бы сказала: „Дура, что ли? Не пара он тебе! Мозг включи — он же абьюзер! Пошли его! И вообще, дай свой телефон — я его сама лично везде заблокирую! И не дай бог я узнаю, что ты с ним виделась!“»

От воспоминаний аж мурашки по коже пробежали. Но мать Фа Ли Минь была очень понимающей и сопереживающей женщиной. Она задала мне несколько вопросов, я поделилась с ней всеми своими переживаниями и наконец выдохнула.

— Доченька, — ласково сказала она и улыбнулась. — Мать Ван Мина — моя лучшая подруга. Я знаю его с самого его рождения и видела, как он растёт, вплоть до его отбытия в академию.

Она искренне рассмеялась, одаривая меня теплом и заботой:

— Он не сошёл с ума! Он просто с тобой ведёт себя по‑настоящему. Он всегда был ранимым и чувствительным ребёнком. Он рано потерял мать, и любви ему всегда доставалось меньше. Хотя его большое сердце всегда было добрым и наполненным любовью ко всем. Так сложилось, что он закрыл его, когда начались неприятности во дворе. И, возможно, сейчас его маска холодности наконец снялась, обнажив тебе его истинное лицо.

— Матушка, я не понимаю… — её слова поставили меня в тупик.

— Когда ты рассказывала про генерала, это был не весь спектр многогранного принца. На самом деле он всегда очень сильно переживал. Чтобы никто не видел, он приходил ко мне и даже плакал, жаловался, как ему тяжело.

Матушка на мгновение замолкла, вспоминая, а затем продолжила:

— Например, после того как его публично отчитал отец за ошибку на тренировке, Ван Мин пришёл ко мне. Весь в слезах, с дрожащими губами, он шептал: «Я ведь старался… Почему он никогда не скажет, что я молодец?» Я обнимала его, пока он не успокоился.

— Позже, уже в пятнадцать, когда его обвинили в интриге, которую он не затевал, он снова пришёл ко мне. Молча сел рядом, уткнулся лицом в колени. Я тогда просто гладила его по спине, пока он не смог говорить. Он признался, что боится: вдруг все вокруг видят в нём только интригана и лжеца?

— Потом со временем он перестал приходить. Но всё же ему не хватало тепла и заботы. Он рос и не мог найти того самого места, где он мог открыться и показать свою слабость. Сейчас он нашёл это место — и этого человека. Этим человеком стала ты, Миньэр. Он не показывал этой стороны никому. Ты стала тем самым домом, в который он не боится вернуться, чтобы быть собой. Быть настоящим. Тебя это испугало?

Я замерла, переваривая услышанное. В голове крутились воспоминания: его виноватый взгляд после вспышки гнева, неловкие попытки извиниться, то, как он сжимал кулаки, будто сдерживая что‑то внутри…

— Я… я просто не ожидала, — тихо произнесла она. — Я видела только генерала — строгого, властного. А теперь он вдруг… такой уязвимый.

— И именно это делает его по‑настоящему сильным, — улыбнулась матушка. — Тот, кто умеет быть уязвимым с кем‑то, умеет и доверять. А доверие — это высшая форма уважения. Он уважает тебя, Миньэр. И любит. По‑настоящему.

Я вздрогнула и посмотрела на матушку.

— Немного… Я просто не могла понять, — тихо ответила я.

— Миньэр, он всегда боялся и уважал тебя, несмотря на то что ты была младше. Он не в первый раз стоял перед тобой на коленях с виноватым видом. Ты этого не помнишь?

Вот это сюжетный поворот… Как я могу это помнить? Как мне помнить, как я росла с принцем, если я появилась в этом теле, когда ему было 11 лет?

— Возможно, матушка, я запамятовала… Уж слишком много лет с тех пор прошло, — осторожно произнесла я." Ван Мин не в первый раз стоял на коленях и терпел упрёки от Фа Ли Минь. От такого заявления волосы на голове зашевелились."

Матушка вздохнула и продолжила:

— Ох, малышка, конечно, это было так давно… Он случайно разбил твоего фарфорового журавлика. Ты так была этим возмущена! Помню, как от досады у тебя надувались щёки. Ты ни в какую не прощала Ван Мина, что бы он тебе ни говорил, как бы ни просил прощения. Тогда он сел на колени и не вставал, не уходил, пока ты его не простила. Тогда ты сказала: пока он не подарит тебе десять таких же журавликов, ты его не простишь, — матушка пустила слезу от нахлынувших воспоминаний. — Ох, если бы ты знала… Ты бы точно запросила больше десяти, будь у тебя тогда чуть больше смекалки!

— Матушка, а он нашёл этих журавликов? — спросила я: мне уже стало интересно, чем закончилась эта история.

— Конечно, нашёл. Получил нагоняй от императора и императрицы, но они заказали десять журавликов у того же мастера. И он отдал их тебе!

— Матушка, а где эти журавлики сейчас? — воодушевлённо спросила я.

— Ох… Ты их разбила в тот же день, — спокойно произнесла матушка.

— Разбила?! — удивлённо воскликнула я. — Да как такое возможно?

— Да, ты сказала, что споткнулась, и они упали, и разбились, — тихо произнесла собеседница. — Я тогда так испугалась, что ты могла пораниться об осколки… Как хорошо, что ни один, чудом, тебя не ранил.

Меня прошибло током — в памяти всплыли рассказы Шуянь о настоящей Фа Ли Минь. Я вдруг ясно поняла: скорее всего, она соврала. Не спотыкалась она вовсе — она разбила тех изящных журавликов сама, лично. И, возможно, в отместку Ван Мину.

Мне стало стыдно за поведение этой несносной девчонки.

«Вот же дрянь ты, Фа Ли Минь, — пронеслось у меня в голове. — Как ты могла, после всего, что вытерпел от тебя Ван Мин, так ужасно поступить с ним?»

И тут же, словно удар, пришла другая мысль:

«Блин, да я не лучше… Когда метнула в него чайник. Он, наверное, обжёгся, а вдруг ещё и поранился…»

Укол совести пронизал моё сердце. После встречи с матушкой многое стало на свои места. Приоткрылась полная завеса над истинным лицом пятого принца.

Да что уж говорить — я была монстром. А он… он только пытался им казаться. В его жестокости всегда была какая‑то нарочитость, будто он играл роль, которую ему навязали. А я действовала по‑настоящему, без притворства, с холодной злобой, которая шла из глубины души.

Я закрыла глаза, пытаясь унять бурю чувств. Вспоминала, как Ван Мин смотрел на меня тогда — не с ненавистью, а с какой‑то горькой усталостью. Будто знал, что я не понимаю, что творю. Будто видел во мне то, чего я сама в себе не замечала.

«А что, если он всё это время пытался достучаться до меня? — мелькнула мысль. — Не угрозами, не силой, а терпением и смирением. А я принимала это за слабость…»

Воспоминания нахлынули волной.

«Я была слепа, — осознала я. — Слепа и жестока. А теперь, когда правда открылась, что мне делать?»

Матушка всё ещё что‑то говорила, но я её почти не слышала. Мои мысли крутились вокруг одного: как исправить то, что я натворила?

Глава 52 «Влечение»

Я вернулась во дворец до наступления темноты. Не успела я войти в арку своего павильона, как на меня накинулась Шуянь.

— Ты! Бессовестная дрянь! — крикнула она, подлетая ко мне, и со всей силы ударила меня по лицу.

Я опешила, не понимая, что происходит. Машинально схватившись за раскалённую щеку, я взглянула на Шуянь со взглядом презрения и полнейшего непонимания.

— Что я сделала тебе, что ты подняла на меня руку, Шуянь? — спросила я.

— Что ты сделала? Ты зачем рассказала Ван Мину про то, что я была замужем? Знаешь, что теперь из‑за твоих слов мой брак и моё положение трещит по швам? Кто тебя за язык тянул? Да лучше бы ты навеки замолчала, дрянь!

Сердце предательски уколола игла сожаления. Во рту мгновенно пересохло. Да, отчасти я сказала это Ван Мину, но не думала, что это как‑то сильно отразится на положении Шуянь. Машинально я вспомнила тот разговор с У Чуяном и то, как Ван Мин резко выскочил из комнаты… Но кто же знал, что всё обернётся именно так?

Шуянь, раскрасневшаяся от гнева, продолжала сыпать обвинениями и попыталась ещё раз ударить меня по второй щеке. Но её руку остановил Ван Мин, который появился будто из ниоткуда — он материализовался прямо рядом со мной и перехватил разъярённую девушку.

— Немедленно прекрати! — сказал он. — За что бьёшь её?

— Вы оба! Ненавижу вас! — шипела и извивалась Шуянь.

— За что же ненавидишь, а? — продолжал настаивать Ван Мин. — Что она тебе плохого сделала?

— Тварь, всё рассказала! Теперь у меня дома полный переполох! — воскликнула Шуянь и тут же остолбенела. Некогда рябиновый румянец на щеках девушки сменился бледностью, глаза расширились от испуга. Она невольно прикусила губу и сжалась.

— Говоришь, переполох? — ухмылка Ван Мина стала поистине ужасающей: казалось, она омрачилась тенью злобы и презрения. Некогда красивые ямочки выглядели поистине зловеще на лице мужчины. Казалось, его охватила ярость. Он наклонился над Шуянь, ещё сильнее сжав её запястья — да так, что она невольно взвизгнула от боли. — А переполох не потому, что ты, сама себе вырезала могильную табличку?

Ван Мин оглянулся и, не заметив никого поблизости, потянул Шуянь за собой. Я побежала за ними. Он вошёл в мой павильон, бросил Шуянь на пол и закрыл за собой дверь. Я успела заскочить в помещение.

— Рассказывай! — приказал Ван Мин.

— Я ничего не знаю, — затрепетала Шуянь.

— Давай, говори: как императрица помогла тебе, каким образом ты попала во дворец?

— Я… — запнулась Шуянь, её губы дрожали от страха. — Я ничего не знаю… — взмолилась девушка, вскочив на ноги и попытавшись выскочить из павильона.

Но Ван Мин успел снова схватить её за руку.

— Обещаю: твою семью отпустят, если ты сейчас мне всё расскажешь! — сказал Ван Мин, и в его словах слышалась явная угроза.

По интонации было ясно: если она продолжит молчать, то ей же будет хуже. Невольно и у меня по спине пробежал холодок.

— Я всё расскажу! Всё расскажу! — затрепетала Шуянь; на её глазах проступили слёзы. Ван Мин машинально одёрнул её руку — она схватилась за лицо и начала говорить:

— После окончания академии я приехала домой. Меня отдали замуж без моего согласия — за одного очень влиятельного чиновника. Мне было некуда деваться. Этот чиновник забрал меня из моего родного дома и увёз к себе.

Там я и познакомилась с кронпринцем. Царская семья частенько охотилась во владениях этого самого чиновника, а с императрицей они были знакомы очень хорошо. Но мы с принцем полюбили друг друга. Когда он приезжал на охоту, мы часто виделись. И тогда он попросил императрицу забрать меня и сделать его невестой.

Она сначала отказалась, но после долгих уговоров наконец согласилась помочь мне. И она приказала убить моего мужа и подстроить всё как несчастный случай. Я опоила мужа и подожгла дом, в котором мы жили. Всё сгорело.

Императрица заплатила моим родственникам за молчание, чтобы они не проболтались о том, что я была замужем. Все документы были изъяты и уничтожены. Но взамен мы должны были помочь императрице. Отец подкупал наёмников из соседнего города, чтобы они выполняли всю грязную работу.

— Как интересно! — фыркнул Ван Мин. — Где книга учёта или письма, что присылала императрица?

— Императрица? — вдруг вздрогнула Шуянь. — Нет, не она лично присутствовала. Были её люди, не она.

— Кто же эти люди? — наседал Ван Мин.

Шуянь тряслась, как осенний лист.

— Правый советник и его подчинённые. Они договаривались и присылали деньги и письма.

— Вот как, — Ван Мин ещё сильнее растянул губы в ухмылке. — Как мне тебе верить? Вдруг ты всё выдумала, пытаясь оклеветать советника? Может, это принц заставил тебя донести на него?

— Нет! — испуганно воскликнула Шуянь. — Нет! У отца в офисе всё хранится, у него! Там есть доказательства!

Чётко заговорила Шуянь:

— Прошу, пожалуйста, пусть отпустят мою семью! — запричитала она.

— Твоя семья… Ты думаешь, письмо, что сегодня пришло тебе, настоящее? Какая же ты глупая, Шуянь. Я‑то думал, ты прямиком пойдёшь к императрице. Но ты пошла сюда. Кто же знал, что так получится… Даже лучше, — сказал Ван Мин, скрестив руки на груди, и снова склонился, заглядывая Шуянь прямо в глаза. — Так что же мне с тобой делать… Может, отрезать тебе язык? Чтоб ты больше не смогла ничего сказать? Или рассказать твою историю императору? Вот он удивится, узнав, что его невестка была замужем за чиновником. И что у тебя есть от него ребёнок. Что сделает с тобой император?

— Сон Чель умер, — сказала Шуянь. — Ему не было года… Он…

— Сгорел вместе с отцом в поместье, ведь так? — продолжил Ван Мин.

Шуянь покрылась испариной и нервно задрожала. Казалось, она вот‑вот потеряет сознание.

— Шуянь, — произнёс Ван Мин твёрдо. — Если хочешь остаться здесь и прожить долгую и счастливую жизнь со своим возлюбленным, ты должна закрыть свой ротик и молчать о том, что здесь произошло. Всё, что ты сказала мне и я сказал тебе, останется только в этих стенах. Ты будешь делать всё, что я тебе прикажу. А если вдруг ты хоть кому‑то что‑то поведаешь, мне придётся сделать так, что всем — в том числе моему дорогому братцу — отрубят головы как предателям. Ты меня поняла?

Шуянь нервно затрясла головой:

— Я буду молчать, клянусь! Я никому ничего не скажу! Прошу, Ваше Величество, простите! Простите меня! — защебетала Шуянь. Её губы нервно тряслись, голос дрожал. Она цеплялась за Ван Мина пальцами и умоляла пощадить.

Я оцепенела от всей этой сцены. Казалось, я была невольным свидетелем чего‑то запретного. Я прижалась к стене и молча наблюдала за происходящим.

Ван Мин был настолько страшен, что волосы на голове вставали дыбом. Поистине грандиозный человек — ужасающе прекрасный. Я уже видела его с разных сторон, но эта оказалась одной из самых пугающих — до мозга костей. Я была рада только тому, что он смотрел своим дьявольским взглядом не на меня, а на Шуянь. Я боялась даже пошевелиться или издать звук. Казалось, что я здесь была лишняя.

Даже Шуянь не заметила меня, когда выскочила прочь из павильона. Ван Мин обернулся — и наконец он взглянул на меня. Я опустила глаза.

— Минь… — вдруг проговорил он. Видимо, он и сам не ожидал увидеть меня здесь. Он сделал шаг ко мне, а я будто примёрзла к полу, побоявшись пошевелиться.

— Я напугал тебя. Прости, — сказал Ван Мин, слегка коснувшись моего предплечья.

Из‑за распахнутой двери показался помощник Ван Мина. Я вздрогнула, невольно отступив на шаг назад. Как он здесь оказался? Неужели всё это время стоял снаружи и слышал каждое слово?

Пятый принц, не обращая на него никакого внимания, проговорил:

— Ты всё слышал. Отправляйся и найди все сведения в доме семьи Шуянь, — произнёс Ван Мин, бросив короткий взгляд на помощника.

Тот тотчас поклонился и вышел прочь, захлопнув за собой дверь.

Мысли вихрем закружились в моей голове. Возможно, он следовал за Ван Мином всё это время? Тогда неудивительно, что я не заметила его, когда заходила сюда вслед за принцем. Он остался снаружи — и, похоже, слышал всё.

Я хорошо помнила этого человека ещё с тех самых пор, что провела на границе: он всегда неотступно следовал за своим господином, тенью скользя позади, почти незаметный, но неизменно присутствующий. Но здесь, во дворце, я ни разу его не видела — и оттого его появление сейчас показалось ещё более неожиданным и даже тревожным.

Я невольно сжала пальцами край рукава, пытаясь унять внезапную дрожь.

— Прости меня, Минь, — снова обратился ко мне Ван Мин с грустью в голосе. Он слегка наклонился ко мне, и в его глазах читалась неподдельная печаль. — Я бы не хотел тебя втягивать во всё это… Но я обещал тебе, что больше ничего не скрою от тебя. Сейчас мы вместе связаны этим делом, и мне не хочется впутывать тебя в него ещё сильнее. Но постарайся просто слушаться и не лезть на рожон.

Я подняла на него взгляд, невольно задержав дыхание. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в уголках глаз затаилась тревога — будто он уже видел то, чего я пока не могла разглядеть.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, и голос чуть дрогнул. Моё сердце дрогнуло, а пальцы непроизвольно сжались. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь уловить хоть намёк на то, что он скрывает.

Ван Мин на мгновение замолчал, провёл рукой по волосам, словно собираясь с мыслями. Он посмотрел куда‑то в сторону, будто взвешивал каждое слово, а потом снова повернулся ко мне — его взгляд стал ещё более напряжённым.

— Скорее всего, скоро императрица начнёт действовать, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Она не оставит нас в покое. Мы точно кость в её горле, и она попытается всеми силами её вырвать. Поэтому постарайся сделать вид, что ничего не знаешь. Не вмешивайся в дела двора и постарайся сидеть тихо — настолько, насколько это возможно.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Ладони стали влажными, дыхание участилось. В голове вихрем проносились мысли: что именно задумала императрица? Кого она ударит первым? И почему Ван Мин так уверен, что опасность уже близко?

— Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но губы чуть подрагивали. Я опустила глаза, избегая его взгляда, потому что боялась, что он увидит в них страх. Внутри же всё кричало: «Это не просто предостережение — это предупреждение о настоящей угрозе!»

Я понимала, что Ван Мин ведёт совсем не простую игру. Но до конца не могла понять, как далеко он хочет зайти со своими интригами и сможет ли он победить императрицу. Ведь она, конечно, не будет сидеть и ничего не делать. И первой, на кого обрушится её гнев, буду именно я. Так как я в этой истории — самое слабое звено, слабость Ван Мина, ахиллесова пята, которая может разрушить всё, к чему стремился пятый принц.

— Больно? — спросил Ван Мин, прикоснувшись к алеющей щеке, след от удара Шуянь на которой ещё остался.

— Не сильно, — ответила я, стараясь отстраниться от его прикосновений.

— Мне кажется, стоит нанести мазь, — сказал Ван Мин. Он был со мной очень осторожен, старался не делать лишних движений, но при этом стремился окутать меня своей заботой.

— Не стоит, — отрезала я, всё ещё стараясь держаться особняком.

Но всё равно я уже прониклась историями матушки о Ван Мине, и моё сердце в очередной раз растаяло перед этим сильным, но в то же время очень мягким и нежным генералом. Я всё ещё не знала, что мне делать, всё ещё терзалась мыслями, всё ещё сомневалась. Поэтому старалась держать его на расстоянии вытянутой руки.

Но его взгляд… Его взгляд сейчас был устремлён на меня, и в душе всё будто наливалось яркими красками и взрывалось фейерверками — как тогда, на границе, когда я призналась, что могу говорить. Все эти ощущения ещё были живы внутри и заставляли трепетать всё моё нутро.

Не знаю, что меня толкнуло податься вперёд — то ли ощущение вины за то, что причинила ему боль, то ли нахлынувшие чувства, то ли желание заглушить тревогу, которая все еще роилась в моей душе. Но наши губы моментально слились вместе. Такие мягкие и тёплые, они коснулись моих. И сейчас мне совсем не хотелось отпускать этот поцелуй — мне хотелось, чтобы он продлился ещё больше, ещё дольше, ещё страстнее. Я потеряла голову. Наверное. Возможно. Но разве это сейчас важно?

Нас обуяла страсть. Я наклонила голову и сама вцепилась в него, углубляя поцелуй. Мои руки сомкнулись на его шее, а его горячие ладони вонзились в мою талию и с силой прижали к себе. Наши губы сливались в бешеном порыве, не желая размыкаться ни на секунду. Тяжёлые вздохи наполняли пространство, нарушая тишину.

Слова… К чему слова, когда нас сейчас так влечёт друг к другу? Я устала убегать от этих чувств, устала отталкивать его. Сейчас я жажду только одного — быть с этим человеком, сливаясь с ним, растворяясь в ощущениях.

Его тяжёлое дыхание сбивалось, а ладони становились горячее. Я плавилась от его прикосновений, словно восковая свеча. Меня бросало то в холод, то в жар. Я теряла ощущение реальности. Ещё мгновение, ещё чуть‑чуть… Он уже прижимал меня к стене. Я отдавалась его воле, принимая жёсткость его рук и порывистость губ.

— Госпожа! — вдруг послышался голос Мэнсинь.

Этот голос вернул меня в реальность. Я остановила Ван Мина, прикоснувшись к его губам ладонью, и прошептала:

— Тише.

Мэнсинь не входила в комнату. Она лишь тихонько позвала меня ещё раз:

— Госпожа, вы здесь? Мы вас, Цзыюань, потеряли. Уже время ужина. — Дверь павильона слегка скрипнула.

«Ох, не очень хорошо… Если нас увидят так…»

Ван Мин послушно стоял, нависая надо мной, всё так же тяжело дыша и стискивая меня в своих пламенных объятиях, но не произнося ни звука.

— Мэнсинь! — воскликнула я, и девушка остановилась, не став открывать дверь дальше. — Я скоро приду, ждите меня в комнате. Я немного занята сейчас.

— Хорошо, госпожа, — послушно ответила девушка и снова прикрыла дверь за собой. — Забыла сказать: благословение, что дал ваш отец, мы его ещё не отнесли императору. Или вы сами его отнесёте?

— Мэнсинь! — уже с раздражением в голосе сказала я. — Прошу, выйди!

— Ещё раз простите, — сказала девушка с повинной и наконец закрыла дверь.

«Чёрт! Вот неугомонная девчонка! — разозлилась я. — Что ж она не держит язык за зубами, когда это так нужно!»

За дверью слышались шаги, отдаляющиеся от павильона. Ван Мин громко хмыкнул и растянулся в довольной улыбке.

— Значит, никто из членов твоей семьи не против? Я удивлён! — сказал Ван Мин без тени совести. Он был доволен, как кот, который наелся сметаны, и с нахальной мордашкой, облизнулся.

— Не важно! — сказала я, будто отрезвев, слегка оттолкнув Ван Мина от себя.

— Почему не важно? — не унимался Ван Мин. — Ты так накинулась на меня с поцелуем, я даже дар речи потерял. Неужели всё оттого, что господин советник дал своё добро? Минь, ты такая…

Я не дала ему договорить. Мне было стыдно — безумно стыдно слушать его слова, да ещё в такой фамильярной манере. Щёки пылали, я была в растерянности, ведь, естественно, я не собиралась говорить Ван Мину о решении отца.

— Давай обсудим завтра, — выпалила я и, вырвавшись из горячих объятий, поправила платье, направилась к выходу.

— Минь, оставишь меня вот так тут? — играючи, почти с издёвкой, продолжал Ван Мин. Его улыбка становилась шире. Он просиял, наполнив своей неукротимой радостью всё помещение, отчего я ещё сильнее залилась румянцем и выскочила прочь из павильона.

«Что я творю?! Ох… Всё, надо успокоиться. Надо прийти в себя».

Глава 53 «Пари»

Время тянулось, словно вечность. В тёмном, сыром полуподвальном помещении, где воздух пропитался запахом плесени и затхлости, сидели трое: цензор, Ван Мин и генерал Фа.

Генерал Фа уже изнемогал от этого бесконечного допроса, который, казалось, уводил в никуда. Но выдержке Ван Мина можно было позавидовать. Ни время, ни сырость, ни спертый воздух камеры его не тревожили. Даже высокомерное настроение цензора не вызывало у него ни малейшей реакции — он оставался сдержанным и беспристрастным.

— Вы утверждаете, что не знаете, откуда взялись те письма? — монотонно повторил Ван Мин.

Фраза звучала снова и снова, будто заевшая пластинка. Время словно застыло, зациклившись на одном моменте. Цензор начинал терять терпение, но упорно стоял на своём:

— Нет, не знаю, — отвечал он, с каждым разом всё менее уверенно. Маска безразличия трещала по швам: его восклицания постепенно превращались в неуверенные вопросы: — Нет?.. Не знаю?..

Генерал Фа чувствовал себя словно между двух мельничных жерновов, перемалывающих его нервы. Ему отчаянно хотелось покинуть комнату, уйти и больше не возвращаться к этому бессмысленному диалогу, который не приводил ни к какому результату. Но цензор не сдавался — измученный и истощённый, он упрямо повторял одно и то же.

«Железная воля, — подумал генерал Фа. — И не только у цензора, но и у Ван Мина. Лучше бы подвергнуть его телесным пыткам…»

Хотя цензор и так не раз подвергался им — но молчал, упорно молчал, не пророняя ни слова. «Может, он и не виноват?» — мелькнула мысль у генерала Фа.

Внезапно Ван Мин сменил тактику:

— Вы не причастны к этим сфабрикованным письмам, верно? — спросил он.

Цензор вздрогнул, округлил глаза — он явно не ожидал смены вопроса:

— Что?..

— Вы не причастны, ведь так?

— Да, — неожиданно ответил цензор. Его глаза вспыхнули, но не добрым светом, а каким‑то тревожным, лихорадочным блеском.

Тон Ван Мина стал мягче, почти сочувственным:

— Вас оболгали и подвергли бессмысленным пыткам?

— Да, да, всё верно! — с жаром подтвердил цензор.

— Если не вы это сделали, то кто‑то из ваших подчинённых?

— Да, да, да! — закивал цензор, с надеждой уставившись на Ван Мина. — Да!

— Назовите имена. Я вам поверю! — настойчиво произнёс Ван Мин.

Но внезапно блеск в глазах цензора погас. Он замотал головой и замолчал.

Ван Мин, не теряя ритма, снова произнёс:

— Вы утверждаете, что не знаете, откуда взялись те письма?

Генерал Фа едва сдерживался. Ему хотелось схватить Ван Мина за шкирку, выволочь из камеры и дать хорошую взбучку, если он ещё раз произнесёт эти проклятые слова.

И тут цензор сорвался:

— Я ничего не знаю! — выкрикнул он в порыве гнева и отчаяния.

Ван Мин улыбнулся — криво, победно. Допрос был окончен.

…

После нескольких вылазок в почтовое отделение, обысков в доме цензора и министерстве связи следователи так и не смогли ничего выяснить. Все следы были тщательно зачищены, документы — в безупречном порядке. Скорее всего, даже в архиве всё было выверено до мелочей: обнаружить связь заговорщиков с цензоратом оказалось практически невозможно.

Но Ван Мин не сдавался. Он искал, разбирал бумаги днём и ночью — казалось, он был одержим этим делом. Снова и снова сверялся с записями архива и учётных книг, перебирал горы документов. Всё выглядело безуспешным, но рвение Ван Мина не давало генералу Фа расслабиться — и тот продолжал ему помогать.

— Вы ищете что‑то конкретное? — наконец не выдержал генерал Фа.

— Нет, — отозвался Ван Мин, не отрываясь от бумаг. — Просто пытаюсь найти хотя бы одну нестыковку. От неё можно будет двигаться дальше — искать следующие улики. — Он вдруг замер, потом резко ткнул пальцем в одну из записей. — Смотри сюда. Видишь?

Генерал Фа опёрся на стол и наклонился, вглядываясь в документ.

— Ваше величество, простите, но для меня это просто запись, — осторожно произнёс он.

— Не просто, — с нажимом ответил Ван Мин. — Если сопоставить архив и эту запись, видна нестыковка. Кажется, мы нашли то, что искали.

Генерал Фа нахмурил брови:

— Может, это просто опечатка? Или дату случайно перепутали? — Он всё ещё не понимал хода мыслей Ван Мина, но в который раз поразился его необычайной проницательности и упорству.

— Ошибка есть, я не спорю, — горячо возразил Ван Мин. — Но именно эта ошибка приведёт нас к тому, что мы так долго ищем! — Он резко поднялся из‑за стола и жестом пригласил генерала следовать за ним. — Идём в архив.

Они направились в архив — тёмное помещение с высокими полками, покрытыми слоем пыли. Среди свитков и папок с бумагами Ван Мин уверенно отыскал нужную полку с обозначенным номером. Он начал быстро перебирать документы, скользя пальцами по пожелтевшим страницам.

Прошло несколько напряжённых минут. И вдруг глаза Ван Мина вспыхнули — в них загорелся торжествующий огонёк.

— Вот оно! — прошептал он, едва сдерживая волнение.

Генерал Фа, не разделяя пока его энтузиазма, внимательно посмотрел на принца:

— Что вы нашли, ваше величество? — спросил он сдержанно, но с явным любопытством.

— Нет! Здесь этого нет! — радостно воскликнул Ван Мин, и его глаза заблестели.

— Так чему вы так радуетесь? — не понимал генерал Фа, слегка нахмурившись.

— А тому, что если это не здесь, значит, спрятано в другом месте! — Ван Мин выпрямился, и огонёк радости в его глазах вдруг сменился зловещим, почти пугающим блеском. — Это не случайность. Это подсказка.

— Ну и как вы думаете, где же это может быть? — с лёгкой иронией произнёс генерал, скрестив руки на груди.

— Видимо, где‑то неподалёку, — уверенно ответил Ван Мин. — Обычно от ненужных улик избавляются почти сразу. Но после того как я поговорил с цензором, я думаю, он не уничтожил их, а спрятал где‑то рядом. Если бы бумаги компрометировали самого цензора, он бы избавился от них без колебаний. Но если эти документы могли скомпрометировать других, при этом ставя под удар цензорат… тогда они представляют ценность. Они могут стать оружием.

Генерал Фа задумчиво кивнул, постепенно улавливая ход мыслей принца:

— Вы хотите сказать, что те нестыковки в записях — это и есть компромат на заговорщиков?

— Да, — твёрдо подтвердил Ван Мин. — Подчистить всё не всегда удаётся, особенно если письма были отданы самим императором. Приказы вносили в картотеку незамедлительно. Но в архиве отчёт поступил с опозданием. Почему? Ошибка? Опечатка? Или именно та лазейка, благодаря которой этот приказ был сфабрикован?

Генерал Фа замер, осмысливая услышанное. В его взгляде промелькнуло понимание.

— И что же нам теперь делать? — спросил он, уже без иронии, с явным интересом.

— Найти все нестыковки, — решительно произнёс Ван Мин. — И выяснить, кто принимал письма и вписывал их в архивные записи. Мне кажется, это был один и тот же человек. Если это действительно так, мы сможем выйти на сподручных цензора.

Удивление генерала Фа было неподдельным, когда слова принца Ван Мина оказались поистине пророческими. В архивах обнаружилось около десятка подобных нестыковок — они относились к разным периодам.

Пока генерал Фа и Ван Мин продолжали копаться в картотеке, к генералу подошёл солдат и протянул запечатанное письмо.

— От кого? — с подозрением спросил генерал, хмуро разглядывая конверт.

— Сказали передать вам лично в руки, — ответил солдат. — Мужчина средних лет, он всё ещё ждёт у ворот.

Генерал вскрыл письмо, внимательно вчитался в строки и молча протянул бумагу Ван Мину. Тот вскинул бровь, пробежал глазами по тексту и коротко бросил:

— Приведите этого человека сюда.

Через мгновение перед генералом и принцем появился тот самый мужчина. Он низко поклонился. На вид он был обычным человеком, явно не из знати: на нём были простые одежды из дешёвой ткани, изрядно поношенные и застиранные. Мужчина заметно нервничал — переминался с ноги на ногу, теребил край рукава и никак не мог собраться с мыслями.

— Ваше величество, — начал он, с трудом поднимая глаза на Ван Мина, — как только я узнал о том, что случилось с цензором, и о вашем расследовании, я сразу же пришёл к вам. Как я и написал в записке, раньше я работал здесь — принимал и передавал письма, пока меня не уволили. Это произошло как раз незадолго до вашего прибытия в столицу. И я знаю, кто мог быть причастен к подмене писем.

Генерал Фа невольно выпрямился в кресле и бросил быстрый взгляд на Ван Мина. Тот, казалось, остался абсолютно равнодушен к словам незнакомца. Его усталый, почти безразличный взгляд скользнул по мужчине, и, тяжело вздохнув, принц произнёс:

— Продолжай. Кто причастен к этому?

— Я уже говорил, что принимал и отправлял письма, — торопливо заговорил мужчина. — Наши посыльные всегда работали через меня. Но однажды я задержался с приёмкой и случайно подслушал разговор двух почтовых служащих. Один из них резко оборвал другого: «Не сейчас! Выйдем из города!» Я не понял, о чём они говорили, и невольно прислушался. По обрывкам фраз я уловил, что они направляются в Банияйэ — там их ждёт встреча, и что‑то должно произойти именно там.

Он на мгновение замолчал, сглотнул и продолжил, понизив голос:

— К сожалению, они заметили, что я подслушивал. Вскоре на меня поступил донос самому цензору — будто бы я использовал своё положение в личных целях. Но я никогда, господин, клянусь, никогда не злоупотреблял своим статусом и тем, что работал во дворце! Господин пятый принц, поверьте мне — меня оклеветали!

Ван Мин медленно поднял глаза, в его взгляде мелькнуло едва уловимое любопытство. Генерал Фа, напротив, подался вперёд, внимательно изучая рассказчика. Воздух в комнате будто сгустился — впервые за долгое время расследование получило реальную зацепку.

Ван Мин внимательно выслушал мужчину, сохраняя бесстрастное выражение лица. Лишь лёгкий прищур выдавал его сосредоточенность.

— Кто они? Как долго работают? — холодно спросил он.

— Так они по сей день здесь ошиваются! — возмущённо воскликнул мужчина, и в его голосе зазвучало неприкрытое негодование. — Паразиты! — Он назвал два простолюдинских имени. — Это они подставили меня и оклеветали! Прошу, господин, рассудите нас!

Ван Мин вскинул голову и перевёл взгляд на солдата, который привёл этого человека:

— Эти работники сейчас здесь? — строго спросил он.

— Нет, ваше величество, — отрапортовал солдат. — Они отправились в путь буквально вчера.

— Вчера… — Ван Мин скривился, словно от кислого вкуса. — Хорошо, вчера так вчера. Генерал Фа, — он повернулся к своему спутнику, и его губы слегка дёрнулись в едва заметной ухмылке, — не хотите ли прогуляться?

— Почему это я? — возмутился генерал, откидываясь на спинку стула. — Мне кажется, обращение было к вам, господин пятый принц.

Ван Мин не стал отступать. Он коротко поблагодарил мужчину и заверил его:

— Мы разберёмся с этим делом. Будьте уверены.

Как только свидетель покинул комнату, атмосфера между принцем и генералом мгновенно накалилась. Ван Мин снова обратился к генералу:

— У меня невеста ждёт дома. Свадьба на носу, а вы предлагаете мне гоняться по всей стране за какими‑то почтовыми крысами? — В голосе принца прозвучала нотка раздражения, которая выводила генерала из себя.

Генерал Фа резко отложил кипу бумаг и пристально посмотрел принцу в глаза:

— Ваше величество, — огрызнулся он, — не вы ли так рьяно требовали расследовать это дело? Искали свидетелей, цеплялись за каждую зацепку? А теперь, когда улика сама пришла к вам в руки, вы от неё отказываетесь — из‑за того, что у вас свадьба на носу? Вам не кажется это слишком малодушным?

Ван Мин замер. Его лицо стало серьёзным, а голос — жёстким:

— Ты сейчас назвал меня капризным ребёнком? — Он сделал паузу, и этот укор в словах заставил генерала Фа выпрямиться в кресле. — Вы, кажется, забылись, генерал. Возможно, вам стоит напомнить, что мы теперь не равны. И вы не имеете права говорить со мной в таком тоне.

Генерал на мгновение замолчал, осознавая сказанное. В воздухе повисло напряжение — два человека, прежде действовавшие сообща, вдруг оказались по разные стороны невидимой черты. Но через секунду генерал Фа глубоко вздохнул и ответил уже спокойнее:

— Простите, ваше величество. Я не хотел проявить неуважение.

Генерал понял, что был чересчур резок с принцем, и тут же прикусил язык. Всё же называть принца малодушным было лишним.

Ван Мин хмыкнул, ещё раз пробежав глазами по записке, и скрутил её в трубочку.

— Я поеду следом за ними! — вдруг решительно объявил он. — Чтобы доказать, что всё это фальсификация!

— Почему вы так говорите? Ведь этот мужчина — свидетель! — генерал нахмурил брови. Всезнающий и всеведущий Ван Мин порой раздражал его до крайности. Генералу отчаянно хотелось найти слабое место в рассуждениях принца, ткнуть его носом в ошибку и сбить с лица эту непроницаемую маску самоуверенности.

— Давай пари! — неожиданно предложил Ван Мин, немного поразмыслив.

— Пари? — удивлённо переспросил генерал Фа.

— Да. Если ты останешься и будешь искать улики по нестыковкам и найдёшь настоящего преступника, то я попробую догнать тех посыльных и выясню, что они — подставные.

— А откуда мне знать, что они не умрут по дороге, и ты сам не сфабрикуешь доказательства? — с недоверием произнёс генерал.

— Они будут живы, здоровы и, возможно, даже целы. Вместе с тем самым свидетелем. И с признанием в том, что всё это ложь, — уверенно проговорил Ван Мин.

— Ха! Но если ты проиграешь, ты отменишь свадьбу! — выпалил генерал Фа и тут же осекся. Он осознал, что задел нечто личное — Ли Минь, невеста принца, могла пострадать из‑за его необдуманных слов. Язык снова сыграл с ним злую шутку.

Генерал уже хотел извиниться, но Ван Мин вдруг ответил:

— Я согласен. — Его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения.

Генерал Фа ошарашенно замер. Он не ожидал, что принц примет столь рискованное условие.

— Я никогда не проигрываю, генерал Фа, — продолжил Ван Мин, глядя прямо в глаза собеседнику. — Свадьба состоится. А ты лучше сосредоточься на своей части пари. У нас мало времени.

Генерал сглотнул. Он вдруг осознал, что поставил на кон слишком многое — не только ход расследования, но и счастье человека, которого считал своим союзником. Теперь отступать было некуда.

— Хорошо, — глухо произнёс он. — Я найду настоящего преступника. И если окажется, что ты прав… я принесу свои искренние извинения.

Ван Мин слегка склонил голову:

— Принимаю твои условия. Пусть победит справедливость.

В комнате повисла напряжённая тишина. Оба понимали: это не просто пари — это испытание их принципов, воли и доверия друг к другу.

Глава 54 «Зима»

Череда событий после того дня стала просто невыносимой. Казалось, во дворце стало ещё холоднее — пронизывающий зимний воздух пробирал до костей, будто сама атмосфера пропиталась напряжением.

«Кто устраивает свадьбу зимой?» — ворчали придворные, готовясь к предстоящему празднику. Их перешёптывания разносились по коридорам, смешиваясь с шорохом дорогих тканей и звяканьем украшений.

Ко мне уже прислали портного, который снял мерки для свадебного платья.

Ван Мин был поглощён погоней за преступниками и поисками предателей — он почти не появлялся во дворце. На душе у меня было тревожно, словно перед бурей. Каждый день тянулся бесконечно, наполненный ожиданием и неясной угрозой.

Для императрицы празднование нашей с Ван Мином свадьбы было всё равно что размахивать красной тряпкой перед разъярённым быком. Каждая наша случайная встреча заканчивалась её презрительным взглядом — острым, как клинок. Она не говорила со мной, но слова и не были нужны. Я ясно чувствовала её лютую ненависть, пронизывающую воздух между нами.

Шуянь же обходила меня стороной. Как оказалось, она избегала не только меня, но и саму императрицу, ссылаясь на плохое самочувствие. К ней то и дело вызывали лекарей. По дворцу пополз слух, что, возможно, скоро появится наследник. Я не верила в это. Скорее всего, Ван Мин так запугал Шуянь, что ей приходилось притворяться больной, лишь бы лишний раз не встречаться с императорской семьёй и не проговориться о чём‑то важном.

Я взглянула на серое небо. Казалось, этим тучам нет ни края, ни конца — они нависали над дворцом, давили своей тяжестью. Да, не самое удачное время для свадьбы. Я бы и сама не хотела выходить замуж зимой, но старейшины выбрали «подходящую» дату. Как им удалось убедить в этом самого императора — оставалось загадкой.

Несмотря на то что мне удалось стабилизировать состояние императора после отравления, он оставался слаб и почти не появлялся на людях. Однажды, выходя из его покоев, я тяжело вздохнула и сказала своему помощнику:

— Есть болезнь, от которой нет ни лекарств, ни снадобей, ни пилюль — это старость, — мой голос прозвучал глухо. — Император не молод, и скоро придёт тот день, когда он уйдёт в историю. Я здесь бессилен.

Мой помощник взмахнул рукавом — его сероватые одежды зашуршали — и побрёл вдоль колоннады, ссутулившись, словно под тяжестью этих слов.

Поднялся ветер. Он склонял деревья к мёрзлой земле, трепал их ветви, покрытые беловатым налётом инея. Ветер выл, срывался, кружил по земле, поднимая мелкую изморось, похожую на крупу, что сыпалась с неба, и уносил её прочь. Казалось, даже природа противилась всему, что происходило сейчас. Но отступать было поздно.

Это казалось глупым, но я молилась каждую ночь. Молилась за здоровье императора, за то, чтобы свадьба прошла благополучно, за то, чтобы всё наконец разрешилось и пришло в норму.

Всё чаще я вспоминала, как появилась в этом мире. Вспоминала академию, границу, те дни, которые теперь казались самыми реальными и тёплыми — в отличие от холодных, напряжённых дней, что я проживала во дворце. Воспоминания о прошлом согревали меня, напоминая, что где‑то за пределами интриг и угроз существует жизнь, полная света и свободы.

Из потока моих мыслей меня вырвал голос служанки:

— Госпожа, золотой или синий? — она стояла передо мной с образцами тканей, аккуратно разложенными на подносе.

Я подняла взгляд на девушку и посмотрела с вопросительным выражением лица, всё ещё мысленно находясь далеко от этих свадебных приготовлений.

— Золотой символизирует богатство, процветание и небесное благословение, — тут же пояснила служанка, заметив моё замешательство. — В древних китайских традициях он ассоциируется с императорской властью и вечностью. Синий же — цвет гармонии, спокойствия и верности. Считается, что сочетание синего с золотым приносит молодожёнам удачу и защищает брак от невзгод.

Она ловко развернула перед собой свиток с перечнем свадебных традиций:

— По древним обычаям, невеста должна выбрать ткани для семи предметов: свадебного платья, пояса, вуали, туфель, подушек для церемониального ложа, занавесей в покои и мешочков для благовоний. Каждый цвет и узор несут особый смысл. Например, фениксы на ткани означают супружеское счастье, а пионы — процветание и плодовитость…

— Госпожа, прошу вас не отвлекаться, — мягко, но настойчиво продолжила служанка, указывая на список. — Давайте пройдёмся по всем пунктам. Осталось согласовать вышивку, выбрать украшения для волос и определить порядок церемониальных подношений.

Я тяжело вздохнула, глядя на бесконечные строки свитка. Всё это казалось мне невыносимой обузой. Из‑за напряжённой обстановки во дворце, открытой ненависти императрицы, тревог за Ван Мина и этой промозглой зимней погоды желание заниматься свадебными приготовлениями отпало напрочь.

Каждая строчка списка давила на меня, словно каменная плита. Хотелось отложить все эти ткани, свитки и образцы, закрыть глаза и хотя бы на мгновение забыть о церемониях, традициях и взглядах придворных. Но я знала: отказаться нельзя. Свадьба должна состояться — и всё должно быть безупречно, несмотря ни на что.

— Хорошо, — произнесла я наконец, стараясь придать голосу твёрдость. — Давай начнём с платья. Возьмём золотой с вышивкой в виде пионов и фениксов. Пусть будет так, как велят традиции.

Служанка просияла и склонилась в поклоне, начиная делать пометки. А я снова бросила взгляд в окно — на серое небо и кружащий снег, будто пытающийся стереть все эти условности и правила, навязанные дворцом.

…

Генерал Фа провёл за изучением архивных записей почти трое суток без отдыха. Глаза уже слезились от усталости, пальцы дрожали, перелистывая пожелтевшие страницы, но он не сдавался. Он методично сравнивал даты поступления писем, отметки о регистрации, подписи ответственных лиц — и наконец начал замечать закономерности.

Нестыковки были тонкими, почти незаметными: в нескольких случаях дата регистрации в общем журнале не совпадала с отметкой в специальном реестре. В одном случае письмо значилось как «полученное» за два дня до того, как оно якобы было отправлено. В другом — подпись регистратора выглядела подозрительно ровной, будто её скопировали.

Собрав все подозрительные записи, генерал проследил цепочку и вышел на одного человека — чиновника низшего ранга по имени Шу Чуи. Именно он отвечал за внесение данных в архив в те дни, когда происходили подмены.

«Слишком много совпадений», — подумал генерал Фа, изучая послужной список чиновника. Шу Чуи служил во дворце уже десять лет, считался исполнительным и незаметным. Идеальный кандидат для грязной работы.

На следующее утро генерал Фа прибыл к дому Шу Чуи не один — с ним была группа вооружённых солдат. Небольшой, но аккуратный особняк находился в тихом районе столицы, вдали от шумных улиц. Генерал громко постучал в дверь — раз, другой, третий. За стеной послышались торопливые шаги, затем наступила напряжённая тишина.

— Господин Шу Чуи, откройте! Это генерал Фа по приказу императора! — громко произнёс он.

Дверь скрипнула, и на пороге появился сам чиновник — бледный, с дрожащими руками. Его глаза бегали, он явно пытался придумать, как избежать разговора.

— Генерал Фа… Что привело вас ко мне? — голос Шу Чуи звучал неестественно ровно.

— Вы знаете, зачем я здесь, — отрезал генерал. — Пропустите нас. Нам нужно провести обыск.

— Но… но у вас нет оснований! — попытался возразить Шу Чуи, загораживая проход. — Это нарушение дворцовых законов! Я требую аудиенции у императора!

— Ваши протесты не изменят хода расследования, — твёрдо ответил генерал Фа. — В сторону. Это приказ.

Солдаты шагнули вперёд, и чиновник, поняв, что сопротивление бесполезно, отступил в сторону.

Генерал Фа вошёл первым, окинул взглядом помещение и отдал чёткие распоряжения:

— Обыскать каждый угол. Осмотреть все шкафы, ящики, тайники. И будьте внимательны — он мог спрятать доказательства где угодно.

Шу Чуи стоял в стороне, сжимая кулаки и наблюдая за происходящим с отчаянием во взгляде. Он пытался остановить солдат, бросался то к одному, то к другому, но генерал был непреклонен:

— Успокойтесь, господин Шу Чуи. Сопротивление только усугубит ваше положение.

Поиски длились недолго. Один из солдат, осматривавший нишу за книжными полками, вдруг воскликнул:

— Здесь что‑то есть, господин генерал!

Он вытащил из тайника свёрток, завёрнутый в промасленную ткань. Когда генерал Фа развернул его, его глаза расширились от удивления: перед ним лежали те самые документы, которые пропали из архива.

Шу Чуи побледнел ещё сильнее. Он прислонился к стене, будто боялся упасть.

— Вы всё нашли, — прошептал он. — Я… я не хотел. Меня принуждали.

— Кто? — резко спросил генерал Фа.

— Они угрожали моей семье. Говорили, что если я откажусь, мои дети останутся сиротами. Я должен был вносить правки в записи, иногда подделывать даты… Я сбежал после того, как цензора осудили, — думал, что так буду в безопасности. Но вы меня нашли.

Генерал Фа сжал губы. Он видел перед собой не злодея, а запуганного человека, который пошёл на преступление из страха за близких.

— Почему вы не обратились за защитой раньше? — спросил он уже мягче.

— Кому я мог довериться? Все вокруг казались причастными. Я боялся, что любой мой шаг приведёт к гибели семьи, — Шу Чуи опустил голову. — Теперь я готов понести наказание.

— Ваше признание — первый шаг к искуплению, — произнёс генерал Фа. — Но теперь вы поможете нам раскрыть всю сеть. Вы расскажете всё, что знаете: кто отдавал приказы, кто ещё участвовал, где хранятся другие доказательства. Только так вы сможете защитить свою семью по‑настоящему.

Шу Чуи поднял взгляд. В его глазах впервые за долгое время появилась искра надежды.

— Я сделаю всё, что нужно, — тихо сказал он.

Генерал Фа кивнул. Он понимал: это признание — лишь начало. Но теперь у них были не просто подозрения, а свидетель, готовый говорить. И это могло привести их прямо к тем, кто стоял за заговором.

Скрепя сердце генерал Фа признал, что Ван Мин оказался прав. Он вдруг отчётливо понял: не стоило ему оспаривать решение принца отправиться в погоню за теми посыльными. Ван Мин заранее догадывался, что это вряд ли приведёт к быстрому успеху, — и именно эта дальновидность объясняла его непоколебимую уверенность. Генерал Фа впервые по‑настоящему осознал масштаб стратегического мышления Ван Мина. «Да, — подумал он, — он поистине мудрый стратег».

…

— Ваше величество! Ваше величество! — слуга вбежал в покои, задыхаясь от бега, и, споткнувшись на скользком паркете, рухнул на колени перед троном. Его лицо было бледным, руки дрожали. — Беда, ваше величество! Ван Мин обнаружил книгу учёта семьи Хэ, а генерал Фа выявил вашу причастность канцелярии к подделке писем, ваше величество!

Императрица сидела неподвижно, но её лицо стало ещё бледнее обычного — казалось, сквозь кожу просвечивали вены, вздувшиеся от гнева. Скулы нервно дёргались под натянутой кожей, а пальцы, сжатые в кулаки, побелели; ногти глубоко впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин. В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием слуги.

— Сейчас же вызовите сюда левого советника! — прошипела она, и голос её прозвучал низко и хрипло, словно шипение змеи.

— Он уже во дворце, ваше величество! Прибудет с минуты на минуту! — проговорил слуга, не смея поднять глаз. — Что прикажете ещё сделать?

— Исчезни! — отрезала императрица.

— Ваше величество, не стоит кричать на подчинённых, — раздался спокойный, но властный голос.

Левый советник появился стремительно: он распахнул двери с такой силой, что они ударились о стены, и вошёл в покои, почти влетев внутрь. Опустившись на одно колено, он склонил голову, но глаза его, холодные и расчётливые, внимательно изучали лицо императрицы.

— Ваше величество, ваш приказ — что делать? — произнёс он ровным тоном, но в нём угадывалась готовность действовать немедленно.

Императрица закрыла глаза. Было видно, как её грудь тяжело поднимается и судорожно опускается — она пыталась взять себя в руки, сдержать бурю эмоций. Она не ожидала, что всё обернётся так стремительно. Ван Мин и генерал Фа оказались опаснее, чем она предполагала.

— Убить короля, — приказала она наконец, и слова прозвучали жёстко, без колебаний.

— Но, ваше величество?.. — советник на мгновение замер, впервые за долгое время выразив удивление.

— Сегодня же объявить, что король почил. Утром начать коронацию крон‑принца. Нам больше нельзя медлить! — голос императрицы зазвучал твёрже, в нём появилась стальная решимость. — Каждая минута на счету.

— Но Ван Мин?.. — перебил её левый советник, поднимая взгляд.

— Найми людей, задержи его любой ценой! У нас не так много времени! — императрица резко повернулась к советнику, и в её глазах сверкнула ярость. — Он слишком близок к правде.

— А что с генералом Фа? Ведь он не оставит всё просто так! — возразил советник, хмуря брови. — Он не из тех, кто отступает.

— А ты уже забыл, как подчищать за собой? — прошипела императрица, и её голос стал тише, но оттого ещё более пугающим. — Обвини его в измене, всю семью Фа! Упеки их за решётку как изменников. Скажи, что они пытались очернить имя императора, подорвать устои государства. Мне ли тебя учить?

Она сделала шаг вперёд, и советник невольно отвёл взгляд — настолько грозной была её аура в этот момент.

— У нас достаточно сил, чтобы сделать это, — продолжила она уже спокойнее, но непреклонно. — Собери своих людей. Действуй быстро и решительно. Никаких следов, никаких свидетелей, которые могли бы поставить под сомнение нашу версию.

— Да, ваше величество, — ответил советник, склоняя голову. В его глазах мелькнуло понимание: игра перешла в финальную фазу. Он поднялся с колена, развернулся и направился к выходу, уже продумывая план действий.

Императрица осталась одна. Она медленно опустилась в кресло, сжала подлокотники так, что костяшки пальцев побелели, и уставилась в окно. Теперь обратного пути не было.

Глава 55 « Снег»

Я всё ещё ждала Ван Мина — каждый вечер, в одном и том же месте, неподалёку от своих покоев. Он обещал вернуться: ему нужно было съездить по делам и сразу же вернуться. Я отговаривала его от этой затеи — в канун праздника не стоило уезжать надолго, — но он лишь мягко погладил меня по голове и улыбнулся:

— Не переживай, я вернусь даже раньше, чем планировалось. Со мной всё будет хорошо, — сказал он, крепко обнял меня, поцеловал и ушёл.

Я ещё долго ощущала на коже тепло его рук, а в воздухе будто бы витал его запах — но самого Ван Мина уже не было во дворце. Мне отчаянно не хватало его объятий, его голоса, который, казалось, всё ещё звучал где‑то в глубине души. Так хотелось прижаться к его сильной груди и больше никуда не отпускать…

И вот я снова стою здесь, словно преданный пёс, жду, когда же он вернётся. Неужели так будет всегда? Он — где‑то далеко, а я — жду.

В какой‑то момент воображение унесло меня прочь от холодных дворцовых стен. Я представила нашу усадьбу — не просто дом, а целое поместье вдали от столицы, ближе к горам. У входа — раскидистое персиковое дерево, его ветви склоняются над дорожкой, усыпанной лепестками. Рядом — большой пруд с золотыми карпами, их плавники мерцают в солнечных бликах.

Огромный дом, просторный и светлый, с широкими террасами и садом, где пахнет травами и цветами. В нём мы будем принимать гостей — моих родителей, его друзей, близких, которые станут нашей семьёй. Во дворе будет слышен детский смех: девочка с косичками гонится за бабочкой, а мальчик запускает воздушного змея. В главном зале — тепло и уютно, на столе дымятся чашки с чаем, а за окном падает снег. Мы будем растить детей в мире, где нет интриг, где воздух чист, а рядом — только те, кому можно доверять.

Мечта была такой яркой, что на мгновение стало легче. Но реальность тут же вернула меня на землю. Мы с Ван Мином всё ещё во дворце — и нас пока не выгнали. Но мечтать о свободной жизни теперь, когда он стал принцем, почти невозможно. И всё же я не могла перестать желать этого — тихо, глубоко внутри, так, что сердце сжималось от тоски и надежды.

— Госпожа! — раздался за спиной голос моей помощницы, и я вздрогнула, возвращаясь в настоящее.

— Уже поздно, пожалуйста, пройдите в дом, — мягко, но настойчиво сказала она.

— Ещё пару минут, — прошептала я, не отрывая взгляда от дороги. — Я зайду через пару минут.

Помощница не ушла — она подошла ближе и встала рядом, молча разделив моё ожидание. Я продолжала вглядываться вдаль, выискивая знакомый силуэт среди теней и сумерек. Но его всё не было.

Было тихо. Очень тихо.

Ещё через мгновение с неба начали сыпаться снежинки. Огромные, словно белые перья, они плавно опускались на землю — казалось, сама зима наконец разродилась этим пушистым покровом, который парил в воздухе, будто невесомые лепестки. Небо, будто очистившись от тяжёлых туч, просветлело и стало светлее. Снег падал, нежно касаясь промёрзших камней, и ложился лёгкой, почти воздушной шапкой. Дорожки постепенно укрывались белоснежным покрывалом — чистым, нетронутым, без единого следа.

Я заворожённо смотрела на это волшебство. Как же я любила зиму — за этот первозданный белоснежный покров, за лёгкость хрупких снежинок, за искрящееся покрывало с серебристым переливом. Оно казалось таким мягким и обволакивающим — но стоило протянуть руку, как снежинки обжигали кожу колючим холодом.

— Он сегодня уже не приедет, — тихо произнесла я и, стряхнув с накидки крупные снежинки, медленно направилась к покоям.

Я замерла у самой двери.

Вдруг раздался звук труб — резкий, пронзительный крик, разнёсшийся по округе, заставил меня вздрогнуть. Кто кричит? Что случилось? Вся безмятежность, только что окутывавшая душу, мгновенно растаяла. Я оглянулась, вслушиваясь в голос человека, которого не видела, но чьи слова уже несли в себе что‑то роковое.

— КОРОЛЬ СКОНЧАЛСЯ!

Эти слова ударили, словно набат, — глухо и мощно, отдаваясь в груди тяжёлым эхом. Я чуть не упала; ноги подкосились, но меня подхватила помощница.

— Не верю… Это сон? — пронеслось в голове.

Я попыталась сделать шаг, но ноги стали ватными — я не чувствовала земли под собой, не понимала, иду ли я вообще. Мир вокруг будто замедлился, а воздух сгустился.

— Не верю, этого не может быть… Только не сейчас! — прошептала я, и голос дрогнул.

— Ко-ро-ль… ско-нчал-ся, — снова донёсся тот же пронзительный голос.

В тот же миг зажглись факелы на стенах — их пламя вспыхнуло, осветив, казалось, весь город. Тени запрыгали, удлинились, поглощая свет.

Я шла куда‑то, не понимая дороги — вперёд, в темноту, в неизвестность. Помощница бежала следом, спотыкаясь, падая, умоляя меня остановиться:

— Госпожа, госпожа! Прошу вас, остановитесь!

Но я будто была не в себе. Внутри что‑то надломилось — острая, холодная трещина прошла сквозь душу. В груди застыла тревога, звенящая, давящая, перехватывающая горло.

Снежинки, ещё недавно такие пышные и мягкие, теперь резали кожу ледяным холодом, будто крошечные иглы. Ветер усилился, бросая снег мне в лицо, пытаясь остановить, но я шла вперёд — будто за мной гналось что‑то страшное, а впереди ждал единственный шанс спастись.

Мир изменился в одно мгновение. Зима больше не казалась волшебной — она стала холодной, безжалостной, словно предупреждала: впереди нас ждёт что‑то неизмеримо тяжёлое.

И вот я подходила всё ближе к главным покоям императора. Меня остановила словно невидимая сила: двор был полон солдат. Они, как муравьи, сбегались отовсюду и разбегались по каменным проходам — кто с оружием наготове, кто с факелом, бросающим дрожащие тени на стены.

«Здесь что‑то не то, — пронеслось в сознании. — Что‑то пошло не так…»

— Госпожа… — осеклась помощница, догнавшая меня и остановившаяся за спиной. Её голос дрожал. — Надо уходить!

Вдруг, почти шёпотом, сорвалось у неё из уст:

— Это переворот…

Я оглянулась. В её глазах застыл ужас — необъяснимый, животный страх. Она кинулась вперёд, я даже не успела сообразить, в чём дело, как моя помощница издала короткий, странный звук и замерла.

Алая кровь упала на белоснежное покрывало снега, и уже тело моей помощницы накрыло эти следы. Казалось, мир замер.

Тук… тук… тук… — отстукивало сердце в сознании, где остались только тишина и кромешный мрак. Ноги отказались двигаться, мысли путались, я не могла понять, что происходит.

В себя я пришла лишь оттого, что услышала хлопок — знакомый, чёткий, зловещий. Солдат, только что убивший мою помощницу, с криком упал навзничь и задёргался от боли. Вокруг него закипела схватка: другие воины, не разбирая, кто свой, кто чужой, бросились в бой.

Я подскочила на ноги и помчалась прочь, не разбирая дороги, лишь подальше от лязга металла и периодических хлопков, которые звенели в ушах, будто удары молота. Как загнанный зверь, я металась по тропинкам, натыкаясь на солдат. Они яростно сражались между собой — двор, ещё недавно чистый и белоснежный, теперь был окрашен алым.

В свете тусклых фонарей, отбрасывавших тёплый жёлтый свет, тени переплетались в безумном танце. Мечи сверкали, крики раздавались то ближе, то дальше, а снег, всё так же безмятежно падавший с неба, смешивался с кровью.

Страх, охвативший мою душу, казался нереальным — будто это просто кошмарный сон, который вот‑вот должен закончиться. Я неслась со всех ног, задыхаясь, не зная, куда бежать.

Бум… бум… бум… — отдавалось в голове, раскалывая её от боли на части. В груди разрывало от холодного воздуха — с каждым вдохом становилось всё тяжелее дышать. Казалось, гортань опалило и разодрало от постоянных глубоких глотков ледяного воздуха.

Лишь снежинки продолжали падать на разгорячённые щёки и таяли, смешиваясь с потоком моих собственных слёз, которые непроизвольно лились из глаз. Не то от воздуха, что резал слизистую, не то от ощущения собственной беспомощности и животного страха приближающейся смерти.

Я свернула в узкий проход между зданиями, прижалась к холодной каменной стене и замерла, пытаясь отдышаться. Вокруг всё ещё гремели крики, звенела сталь, но здесь, в тени, на мгновение стало тише. Я закрыла глаза, стараясь унять дрожь, и прислушалась — не идёт ли кто за мной. Страх не отпускал, но теперь к нему добавилась острая боль утраты и горькое понимание: мир, который я знала, рухнул в одно мгновение.

Я оглянулась назад. За мной кто‑то бежал — их было много. Периодически их настигали другие солдаты, и тут же начиналась потасовка: лязг стали, крики, топот ног. Я старалась не останавливаться, бежала до тех пор, пока не откажут ноги.

Я не могла зацепиться взглядом за место, где можно было бы укрыться, остановиться и отдышаться, замедлив бешеное биение сердца. Лёгкие горели, каждый вдох давался с трудом, но я продолжала бежать, петляя между зданиями.

Свернув в узкий проулок, я почувствовала, как чья‑то рука схватила меня за плечо и резко потянула к себе. От неожиданности я не успела сопротивляться — меня втащили в тёмный коридор. Меня тащили за шкирку, я не смела сопротивляться. В конце концов сильным толчком меня швырнули в небольшой дворик.

— Ты! Ты, поршивая дрянь! — зашипела женщина.

Это была императрица.

— Как давно вы с этим недоноском затеяли переворот?! — выкрикнула она.

Её глаза выглядели безумными — будто выкатились из орбит. Уголки глаз, налившиеся кровью, придавали её взгляду ещё более устрашающий вид. Величественная причёска растрепалась, непослушные пряди упали на лицо. Накидка была порвана, по щеке струилась тонкая дорожка крови.

Я не могла ничего ответить. Пытаясь собрать хоть немного воздуха, чтобы отдышаться, я поняла, что голос пропал — я снова словно стала немой, не в силах произнести ни слова. В отчаянии я смотрела, как некогда величественная императрица сверлит меня немигающим, обезумевшим взглядом, будто ожидает немедленного ответа.

Она схватила меня за шею своими тонкими, но невероятно сильными пальцами и рывком подняла с земли.

— Когда же вы сдохнете?! — закричала она, сжимая мою шею.

Моё лицо горело от слёз и ледяного ветра. Воздуха катастрофически не хватало, грудь сдавило, перед глазами поплыли тёмные пятна. Я беспомощно пыталась расцепить ледяные, железные пальцы на своей шее — они полностью перекрывали кислород.

Вдруг со спины послышался знакомый щелчок. Я уже слышала такой звук раньше — короткий, зловещий. Секундная задержка — и выстрел.

Императрица разжала ладонь и с пронзительным визгом отшатнулась назад.

Щелчок, секунда — и снова выстрел. Затем ещё один, и ещё. Императрица пошатнулась, схватилась за грудь и рухнула на землю.

А я… растеряв, видимо, последние остатки рассудка, помчалась со всех ног прочь. За спиной всё ещё щёлкали затворы, раздавались крики, лязг оружия — но я не оглядывалась. Снег забивался в сапоги, ветер хлестал по лицу, но я бежала, не разбирая дороги, пока дворцовый комплекс не остался далеко позади, а вокруг не сомкнулась спасительная темнота ночи.

Я ведь знала, что не стоило этого придумывать. Знала, что ничем хорошим это не обернётся. Сейчас я горько жалела о том дне, когда создала то самое оружие — оружие, которое теперь было нацелено на меня.

Я ругала себя за эту идею, ругала У Чуяна за то, что он поддержал её. В голове вспышками проносились обрывки воспоминаний: вот я впервые придумываю концепцию «огня и стрельбы», вот черчу первые схемы, вот подбираю материалы… Огнестрел. Дура! Сама дала ему это название, сама доработала механизм до совершенства. Вот к чему всё привело — к бегству, страху, отчаянию.

Я бежала, пока силы окончательно не оставили меня. Ноги подкосились, и я упала на снег, распластавшись на ледяной земле. Только теперь, остановившись, я ощутила жгучую боль под лопаткой — острая, пульсирующая, она пронзила всё тело.

Над головой простиралось небо — безумное, светлое, серое, неумолимо усыпанное огромными белыми хлопьями. Они падали, кружились, укрывали меня, будто пытаясь утешить. Но в груди жгло так сильно, что я не могла отдышаться. Не могла закричать.

Я слышала, как ко мне подбегают люди — много людей. Кажется, они кричат моё имя. Моё имя… Оно звучало где‑то далеко, будто сквозь толщу воды.

Чьи‑то объятия осторожно подняли меня с земли.

Такие тёплые.

Знакомые.

Родные.

И запах… Его запах.

— Ван Мин… Ты вернулся, — прошептала я, и по щекам покатились слёзы облегчения. — Я дождалась. Дождалась тебя…

Он прижал меня к себе, укрывая от ветра и снега. Его руки дрожали, но держали крепко — так, будто боялись отпустить хоть на мгновение.

— Тише, — тихо произнёс он, и его голос, такой родной и уверенный, наконец прорвался сквозь пелену боли и страха. — Всё позади. Я здесь. Я с тобой.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в биение его сердца — ровное, сильное. Впервые за долгое время мне стало по‑настоящему спокойно. Снег продолжал падать, укрывая нас своим белым покрывалом, а мир, ещё недавно казавшийся враждебным и жестоким, вдруг снова обрёл краски.

Свет. Вдох.

Я открыла глаза, не понимая, где нахожусь. Голова трещала, мир никак не мог сложиться в единую картинку — всё плыло перед глазами, словно я смотрела сквозь толщу воды.

— Где я, чёрт возьми?! — проговорила я и с трудом привстала с кровати. Закрыв глаза, прикоснулась к голове — на ощупь она была забинтована.

— Какого… — я коснулась груди. Но боли больше не было, и бинтов там не оказалось.

Постепенно фокус вернулся. Я находилась в современном мире — в больничной палате. На мне была ночная рубашка, в вене — катетер. Приборы на груди ритмично считывали пульс и дыхание. Напротив меня висел небольшой телевизор, он был включён — по нему шла дорама. Я успела уловить лишь концовку, в которой диктор произнёс:

— После кровопролитной смены власти на престол взошёл новый император.

На экране появился крупный план торжествующего лица, затем пошли титры.

«То есть… всё это мне пригрезилось? — пронеслось в голове. — То есть всё это была всего лишь дорама, которую я смотрела?! Моя бурная фантазия нарисовала целый мир, которого на самом деле нет…»

Я медленно опустилась обратно на кровать. В палату уже входили люди — врачи и медсестры. Последней вошла моя «дорогая» мама. Её лицо было встревоженным и заплаканным.

«Господи, что за дежавю?» — подумала я.

Мама начала что‑то причитать и просить всех выйти. Но в итоге из палаты вывели только её, и я с облегчением выдохнула.

— Женщина, подождите здесь. Сейчас доктор её осмотрит, и вам можно будет её навестить, — спокойно произнёс врач.

— Вообще‑то я её мать! — возмущённо выкрикнула мама. Это было последнее, что я услышала из коридора.

Доктор заботливо осмотрел меня, проверил, не выпал ли катетер, и взял за руку.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Голова болит немного. Что вообще случилось? Почему я здесь?

— Вы не помните? — уточнил врач. — Вы упали у себя дома, ударились головой, потеряли много крови. Вам повезло, что ваша мама приехала вовремя. Иначе, боюсь, вас уже было бы не спасти.

— Сколько я здесь? — спросила я. Меня всё ещё терзали мысли о том, что я видела во сне. Всё казалось такой реальностью…

— Двое суток.

— А это… — я указала на телевизор.

— Вы не приходили в себя. Ваша мама сказала, что вы любите сериалы. Мы включали их каждый день, чтобы как‑то вас «разбудить».

— Понятно, — тихо ответила я. Больше меня ничего не интересовало.

Вскоре после ухода врачей в палату вошла мама. Она начала причитать, ругать меня, говорить, какая я безответственная дочь, что своими выходками чуть не свела её в могилу, что нужно было встретить её, а не заниматься «всякой ерундой». В общем, дальше по списку — упрёки, обвинения, унижения.

— Мам! — вдруг произнесла я.

Женщина на мгновение умолкла и удивлённо посмотрела на меня.

— Я скучала, — сказала я.

В тот же миг её лицо изменилось. Из глаз потекли слёзы. Она бросилась ко мне, обняла изо всех сил, прижала к себе так крепко, будто боялась, что я снова исчезну.

Мы долго сидели так — в тишине, среди писка приборов и приглушённых звуков больницы.

Эпилог

Через некоторое время я всё же осуществила свою мечту. После того дня, когда я упала и провалялась без сознания несколько дней, я стала по‑другому относиться к жизни в целом.

И вот, спустя месяцы осторожных накоплений, я наконец накопила на путёвку в Китай. Мне попался тур, который подошёл как нельзя кстати: 10‑дневная экскурсия по разным городам с конечной точкой в Пекине — три дня там, а затем самолёт обратно. Весь этот тур казался подарком судьбы: он случайно попался мне в ленте Instagram, и я тут же купила билет.

Маме я, конечно, об этом рассказала — после моего ночного падения об унитаз я снова стала жить с ней. Она была не в восторге, но ещё не знала главного: я собиралась переехать в Китай навсегда. Я уже разослала резюме в пять китайских компаний и теперь ждала одобрения.

После комы я неожиданно для себя осознала, что знаю китайский язык. Врач сказал, что такое иногда случается — люди после комы начинают говорить на другом языке. Но что‑то подсказывало мне: моё знание языка связано с тем, что мне снилось.

Я нашла ту дораму, которую включали мне в больнице. И тогда поняла: сюжет действительно был похож на мой сон, но многое, скорее всего, дорисовала моя фантазия. Герои не были точь‑в‑точь такими, как во сне, — вероятно, их создала моя собственная бессознательность. Но знание языка логикой не объяснялось, а факт оставался фактом.

Я написала резюме на китайском и отправила его во все компании, которым требовались специалисты моего профиля. Филиалы этих фирм были и в моём родном городе, но я надеялась, что меня возьмут именно в Китае.

А пока шло ожидание, я взяла отпуск на работе и начала собирать вещи — под мамины натации и упрёки. Поцеловав её на прощание, я сказала, что очень её люблю, крепко обняла и выбежала из подъезда. Окрылённая, села в такси и поехала в аэропорт.

Впервые в жизни я сама летела на самолёте. От волнения не могла найти себе места: пока все пассажиры спали, я не могла сомкнуть глаз.

И вот — я на месте! Аэропорт. Китай, встречай — я приехала!

Ожидание и реальность… Я думала, что попаду в свой коматозный сон, но нет. Тех мест, что снились мне, здесь не было и в помине. Современные города, современные люди — никаких бамбуковых крыш и соломенных шляп. Везде цивилизация, интернет ловит повсеместно, а люди совсем другие.

«Какая я глупая, — подумала я. — Посчитала, что самолёт перенесёт меня в прошлое».

Но сказать, что это было круто, — ничего не сказать. Я пробовала вкусную еду, слушала, как люди общаются на знакомом мне языке.

Наш гид говорил по‑русски плохо, но очень старался. Я старалась не показывать, что понимаю китайский. Было весело наблюдать, как гид, забыв слово на русском, произносил его по‑китайски, а я переводила и объясняла ему, как правильно говорить по‑русски. Он оказался понимающим человеком, не обижался и периодически шутил:

— У нас теперь новый гид — Далия! Она всё знает! Слушайте её!

Я смеялась. Это время было прекрасным. В автобусе мы пели песни, а гид по имени Ху Ё рассказывал разные истории.

И вот наш путь пролегал через старинную крепость. Когда мы вышли из автобуса, моё сердце замерло.

— Это раньше была граница между степными племенами и китайской династией, — начал Ху Ё.

Мне не нужны были его слова.

— Её называли… — тихо произнесла я.

— Tie чэн, — вырвалось у меня.

— Далия, вы раньше здесь были? — удивлённо спросил Ху Ё.

Я не ответила. Стояла, заворожённая, и смотрела на то место, которое считала вымыслом. Сердце затрепетало и сжалось: «Не может быть…»

— Пойдёмте, сейчас мы пройдём внутрь, — позвал гид.

Ху Ё уводил группу всё дальше, а я шла, погружённая в свои мысли. Просто шла и шла, а картины, которые снились мне в дни комы, снова всплывали в памяти, одна за другой.

Подняв глаза, я не заметила, как оказалась у разрушенной арки — той самой, что была входом в лечебницу. Воспоминания нахлынули волной: картинка из сна накладывалась на реальность, и волосы на затылке невольно вздымались.

Мы поднялись по тем самым ступеням. Я с содроганием сердца боялась увидеть то, что было раньше. Но всё выглядело иначе. Многие постройки были снесены и переделаны. Там, где раньше находилась моя комната, теперь стояли прилавки. Дерева, под которым мы сидели с У Чуянем, больше не было — вместо него росло множество других деревьев. Всё поменялось, кроме главного корпуса лечебницы: там сделали ремонт, и теперь в нём располагался музей.

Мы прошли по павильону. Вдруг я спросила:

— Говорят, здесь было спрятано сокровище пятого принца?

Ху Ё рассмеялся:

— Нет, не может быть! Тут невозможно спрятать сокровище. Вас обманули, — отмахнулся гид.

Я тоже думала, что У Чуян тогда просто пошутил. Но что‑то не сходилось. Может, я что‑то упустила или не поняла?

«Да о чём я вообще думаю? — одёрнула себя я. — Выкинь это из головы! Это был сон, просто очень реалистичный», — успокаивала я себя.

Дальше путешествие уже не вызывало таких ярких воспоминаний. Дорога стала лёгкой и приятной. Я отложила свои видения в дальний уголок сознания и просто наслаждалась путешествием.

Пекин поражал. Огромный, красивый город с миллионами людей, безумно красивыми современными улицами, аккуратными деревьями и чистыми проспектами. Всё восхищало меня.

Первым делом мы прогулялись по Великой Китайской стене. На следующий день отправились в Запретный город — и тут меня снова накрыло ощущение дежавю.

Шумная толпа туристов тянулась к воротам, а я будто приросла к земле, не в силах пошевелиться. Волосы снова встали дыбом. Воспоминание из сна наложилось на реальность.

— Далия! Не стойте, пойдёмте, отстанем! — с акцентом произнёс Ху Ё.

Я шла словно на расстрел, будто снова проживала то, что случилось со мной в том сне. Всё казалось одновременно чужим и до боли знакомым.

Мы прошли запланированный маршрут, но ноги сами вели меня другим путём. Я остановилась у здания — раньше это был павильон невест, в котором я когда‑то побывала. Внутри находился огромный зал, куда нас собирали.

Я вошла внутрь. Всё было почти так же, отчего мурашки пробежали по спине. Единственное, что изменилось: почти весь Запретный город превратился в один большой музей.

«Что я хочу здесь увидеть?» — подумала я, медленно шагая по залу и разглядывая украшения. Ни одного из тех, что помнились мне, здесь не оказалось. Хотя я и не могла чётко вспомнить большинство деталей… кроме одного.

Браслета, который подарил мне Ван Мин. Я носила его до самой своей «смерти» во сне. Холодок коснулся спины — ровно такой же, как в тот день перед входом в императорские покои.

Не выдержав, я выскочила из павильона и бросилась прочь из Запретного города. Мчалась через коридоры, узкие улочки, летела по лестницам — прочь от этого места, от которого кровь стыла в жилах.

Выбежав за ворота, я помчалась к автобусу, стоявшему на стоянке. Бежала, не разбирая дороги, — только бы оказаться подальше отсюда.

Внезапно — удар, острая боль. Голова закружилась, в ушах зазвенело…

Я очнулась в больнице и с облегчением выдохнула. «Хвала небесам, не древний Китай!» — подумала я.

— Как вы? — раздался голос.

Я повернула голову и онемела. Рядом со мной стоял взрослый мужчина с бородой и усами — вылитый Яо Бо.

— Вы понимаете китайский? — спросил он.

— Да, — ответила я. Дежавю на дежавю: я смотрела на врача с широко раскрытыми от удивления глазами. «Какое совпадение! Такого не может быть… Или может? Я всё ещё сплю?»

— Как вы себя чувствуете? Что‑нибудь болит? Покажите, где, — заботливо уточнил врач.

— Нет, ничего не болит. Просто голова кружится, — проговорила я и попыталась встать с койки. — Это нормально — я недавно упала и была в коме. Наверное, я потеряла сознание от волнения!

— Лежите! — остановил меня врач, мягко надавив на плечо. — Вы упали из‑за того, что закружилась голова?

— Да, — уверенно произнесла я. — А разве нет?

Мужчина, которого я иначе как Яо Бо и не могла назвать, задумался, недоверчиво посмотрел на меня, а потом взглянул на медицинскую карту.

— Вас сбила машина, — проговорил он. — Вас привёз водитель, сказал, что не заметил вас на парковке, когда выворачивал.

— Ох, ничего страшного! — вдруг сказала я. — Я претензий не имею к водителю. Моя страховка, надеюсь, покроет расходы. Я… — Внезапно я забыла слово «турист» на китайском. — Я чужеземец, — выдавила я наконец.

Врач от души рассмеялся:

— Вы учили китайский по книгам? Причём очень старым, верно? Сейчас это слово не употребляется. Но раз вы в сознании и чувствуете себя хорошо, полежите немного. Капельница закончится — и я вас отпущу. — Он указал на капельницу и скрылся за занавеской.

«Да, я учила китайский по древним книгам, — мысленно согласилась я. — И многие слова ещё не до конца мне понятны. Потому что „меня сбила телега“ звучит по‑русски… ну, смешно. Благо иероглиф один — что для телеги, что для машины. И читается одинаково. Надо будет подучить современный сленг, чтобы совсем дурой не выглядеть. Забыть слово „турист“! — Я ударила себя ладонью по лбу. — Ну надо же!»

Через несколько минут Яо Бо снова заглянул ко мне.

— Всё хорошо, документы оформили. Вы как себя чувствуете? — спросил он.

— Всё нормально, просто переживаю — наш гид ждёт, а я тут! — ответила я.

— Не переживайте, мы созвонились с ним по вашему телефону и предупредили, что вы здесь.

— Как любезно с вашей стороны, — сказала я. Яо Бо ещё сильнее улыбнулся.

Он протянул мне мой телефон и паспорт, которые я носила с собой. Моя сумка осталась в автобусе — хорошо, что ничего не потерялось. С облегчением выдохнула.

Я поднялась и села на кушетку.

— А что со страховкой? Она покрыла расходы, или мне ещё что‑то нужно оплатить? — не унималась я.

— За вас заплатил господин, который вас привёз, — ответил Яо Бо, помогая мне подняться.

— Меня привезли? — удивилась я.

— Да. Мужчина, который сбил вас на парковке, ждёт в зале ожидания.

— Я же сказала, что не имею претензий! Зачем он так?

— Девушка, если бы он сбежал с места аварии, его бы арестовали.

— А, ну да, — вдруг ответила я, поняв, что врач прав. — По идее, сейчас этот мужчина и так переживает, что я потребую компенсацию… Ну ладно, я с ним сама договорюсь — только попрошу до отеля довести.

Мы прошли в зал ожидания. На удивление, людей было очень много: они вместе с персоналом сновали туда‑сюда. Яо Бо, врач, который меня лечил, проводил меня и подозвал мужчину, сидевшего ко мне спиной на диване у окна.

— Мин! — окликнул его Яо Бо.

Мужчина поднялся с дивана. Только сейчас я заметила его широкие плечи и на удивление высокий рост. Чёрные волосы были аккуратно уложены в элегантную причёску — сзади он выглядел просто потрясающе.

«Я снова в дораме? — пронеслось в голове. — Меня сбил такой красавчик…»

И в этот момент он повернулся — и я захотела сбежать или провалиться сквозь землю прямо на том месте, где стояла.

Лисий взгляд, усмешка и ямочка на щеке…

Мой Ванёчка?!

Экстра «Снова ты…»

Моё сердце сжалось от дикой боли. Мне хотелось броситься к нему на шею, обнять со всей силой и раствориться в его аромате. «Я так скучала», — пронеслось у меня в голове. «Так долго, так долго я тебя ждала…»

Я почти рванула к нему, как в тех самых дорамах, где попаданки встречают своих любимых и они вспоминают друг друга. Но я не могла сдвинуться с места: а вдруг он ничего не помнит? Как это проверить? Пока я мешкала, пытаясь понять, какое решение предпринять, сердце рвалось к нему, а разум настойчиво отговаривал.

«А если он не тот Ван Мин? Просто похож? Что он подумает, если неизвестно откуда взявшаяся девушка прыгнет к нему в объятия? Он решит, что я сошла с ума, и всё…»

— Ni hao! — произнёс он, протягивая мне руку. Очевидно, он понял, что я растерялась, и улыбнулся.

Одна картинка из прошлого наложилась на этот момент. Не хватало только слёз — я почувствовала, как глаза предательски наполняются влагой. Вот‑вот и меня бы прорвало. Я прикусила внутреннюю часть щеки почти до крови, чтобы остановиться, чтобы не разрыдаться.

— Hello, — проговорил Ван Мин. Поняв, что, возможно, я не говорю по‑китайски, он автоматически перешёл на другой язык.

Наконец приступ истерики от прошлых воспоминаний словно рассосался, и я пришла в себя. Ответно протянув руку, я проговорила:

— Я говорю по‑китайски. Здравствуйте, меня зовут Фа… — Я осеклась, глядя в его глаза и видя его улыбку. Я совсем потеряла границы и чуть не назвалась своим старым именем, которое было в прошлой жизни. — Дария. Просто Дария, — сказала я.

И тут меня прорвало. Я затараторила — меня будто подхватило волной: я начала говорить всё, что приходило на ум. Щёки предательски краснели, я спотыкалась в словах, кажется, даже путалась в тонах.

— Простите, пожалуйста, что заставила вас нервничать! Мне так жаль, господин! Я не хотела. Я шла, и вдруг голова закружилась… Мне так стыдно. Я, наверное, помешала вашим делам. Из‑за меня вы тут задержались… Я сама упала, вы не обязаны были… И деньги — я вам всё оплачу! Пожалуйста, запишите номер карты, я всё перечислю. Прошу ещё раз — простите!

«Что за чёрт в меня вселился?» — подумала я, кланяясь и говоря без остановки. Наконец я снова посмотрела на Ван Мина после очередного поклона и поняла, что вела себя, мягко говоря, странно. «Что со мной? Я точно спятила! Он подумает, что я чокнутая…»

Яо Бо хмыкнул, сдерживая смех, прижал к губам кулак, откашлялся и произнёс:

— Вам выписали лекарства — пейте, пока не закончатся, от головокружения. — Он протянул рецепт. — На этом я откланяюсь. До свидания, берегите себя.

— Господин Ван, — обратился он к Ванечке, — передайте привет председателю, — сказал врач, растянув улыбку до ушей.

Он покинул нас быстрым шагом, направляясь обратно в приёмное отделение. Я лишь наблюдала, как его статная фигура растворяется в потоке посетителей больницы, лишь изредка замечая его седую макушку.

— Ничего страшного, — вдруг сказал Ван Мин.

— Что? — спросила я, наконец перестав застывать взглядом в том направлении, куда исчез Яо Бо.

— Не стоит извиняться. Моя вина всё же есть: я отвлёкся на телефон, когда сдавал назад, и не заметил вас. На самом деле, я всё же виноват, — мягко проговорил он.

— Ой, всё нормально, правда… Я… Я… — начала запинаться я, не зная, что сказать, и застыв перед ним. Я разглядывала его лицо, пытаясь найти хоть что‑то, что не напоминало бы во нём того Ван Мина из коматозного сна. Только причёска и одежда отличались. Остался прежним голос — такой же мягкий, поющий, бархатный, сладкий и тягучий, словно мёд.

— Позвольте вас проводить, — сказал Ван Мин, заметив мою растерянность.

— Не стоит, правда, я справлюсь! — опешила я. «Проводить куда? В отель? Зачем?» — мысли путались. Я ловила флешбэки и при этом старалась понять, что вообще происходит. «Я опять в коме? Это какой‑то бред…»

Я попробовала сделать шаг назад для отступления и поняла, что нога не может найти пол. Я начала падать, но Ван Мин успел схватить меня за руку, остановить от падения и притянуть к себе. В нос ударили тяжёлые древесные нотки дорогого мужского одеколона — к слову, он ему очень шёл.

«Чёрт, что за клишированная ситуация, блин! Я точно сплю. Даша, приди в себя, в конце концов!» — подумала я и оттолкнула спасителя, попытавшись встать ровно на ноги.

— Вам нездоровится. Всё же позвольте я вас провожу, — настоял Ван Мин.

«Убейте меня! Что со мной? Почему я таю от каждого его слова?» — я согласилась. Согласилась выйти с ним. Он держал меня за локоть, придерживая, чтобы я не упала. В его руках чувствовались сила и напряжение. В носу всё ещё стоял аромат его парфюма, а в ушах звенел его голос — мягкий, нежный баритон.

Я не поняла, как мы вышли из больницы, не помню, сколько мы шли. Я просто была словно в тумане, не понимая, что творю. Очнулась от того, что мы выехали на какую‑то магистраль. Из ступора вывел его голос:

— Куда едем? Назовите адрес, — сказал он.

— А? Адрес… — Я всё ещё не могла прийти в себя. Я смотрела на него и боялась отвести взгляд — вдруг он исчезнет?

— Вы помните адрес? — спокойно проговорил он, не отрываясь от дороги.

— Адрес? Да, помню, — проговорила я. «Наверное, я выгляжу максимально глупо. Надо прийти в себя».

— Вам точно хорошо? Может, вернёмся? Я оставлю вас в больнице? — он очень заботливо посмотрел на меня. В его взгляде виделась тревога.

— Нет‑нет, простите! Мой адрес — отель «Жемчужный сад», четыре звезды. Пекин, район Чаоян, улица Дунчжимэнь, дом 18, — я перестала пялиться на Ван Мина, пытаясь привести свои мысли и разум в порядок. «Так, он точно меня не помнит. Если бы помнил, не обращался бы ко мне на „вы“. Он бы уже начал действовать… Не думаю, что он помнит меня. Или всё же помнит? Как спросить? Как узнать? Или же это всё моё больное воображение?»

Я снова закопалась в чертогах своих мыслей. Всё внутри переворачивалось. Со стороны я, наверное, опять зависла. Все прошлые воспоминания накатывали на меня волной. Мне хотелось и плакать, и смеяться: всё, что я столько времени пыталась забыть как страшный сон, вновь оживало в моей голове.

Вдруг разум переключился. «Какой красивый салон автомобиля!» — подумала я. Кожаная панель в светлых тонах, мягкое кресло — очень удобное. В машине приятно пахло. На миг я даже позабыла о тревожных мыслях.

«А какого цвета машина‑то?» — вдруг спросила я себя. Я выглянула вперёд, посмотрев в лобовое стекло. Красная. Точно, красная, большая машина. Хотя я думала, что у Ван Мина будет чёрная. «Так, стоп… Почему я так думала? Когда это я представляла его в нашем мире? Да и впрямь, я даже не думала, что когда‑нибудь вернусь. Я и мечтать не могла о том, что встречу здесь его…»

«Как жаль… Жаль, что ты не он. Как бы мне этого хотелось. Хотя после того сна, в котором я пробыла всего несколько дней и прожила новую жизнь, я поняла: желания могут аукнуться. Стоит мне быть с этим осторожнее. Я так хотела выучить язык и попасть в дорамы — и разбилась на ровном месте…»

«К чёрту. Будь что будет», — решила я.

— Простите! — начала я.

В городе уже садилось солнце, озаряя город розовато‑тёмными оттенками заката. На дорогах потихоньку скапливались машины, составляя вереницу из нескончаемого потока красно‑жёлтых огней. Я вдруг осознала, что даже не спросила его имени. Да, я знала, кто он, но он‑то этого не знал — и со стороны было бы грубо и неуклюже не спросить его об этом.

— Как вас зовут? — спросила я.

Сердце укололо болью от этого вопроса — стало неприятно. Тот человек, который во сне был самым дорогим, в мгновение стал настолько чужим, что мне приходилось снова спрашивать его о имени.

— Я — Ван Мин, — сказал он. — Приятно познакомиться. Вы хорошо себя чувствуете?

Он оторвал взгляд от дороги и пристально посмотрел на меня. Всё же меня поражало, как он легко это делал: легко вёл машину, легко говорил. «Неужели и вправду ты настолько хорош во всём?»

— Да, уже полегче, спасибо. Ещё раз простите, что обременяю вас! — сказала я.

— Где вы научились говорить? Обучались в Китае? — вдруг спросил он. — У вас интересный акцент. Не могу понять, откуда вы.

«Из древности, блин… Как ответить на этот вопрос? „Я выходец из древнего Китая, в который попала во сне?“»

— Нет, я впервые в Китае, — честно ответила я. — У меня просто был хороший учитель.

Я оторвала взгляд от дороги, и наши взгляды пересеклись. Моё сердце сдалось, простонав от отчаяния: «Ведь моим учителем был ты», — проговорилось автоматически в голове. «Только ты об этом не помнишь и, возможно, никогда об этом не узнаешь».

— Действительно хороший, — разулыбался Ван Мин и первым отвёл взгляд. — Вы откуда? Из России?

— Нет, — ответила я, пытаясь утихомирить тот бешеный букет из тоски, сожаления и ностальгии внутри себя. — Я родилась и выросла в другом месте.

Ван Мин разулыбался ещё сильнее, отчего его ямочка на щеке стала безумно выразительнее, а в свете вечерних лучей заката так и вовсе наделила его улыбку ангельской невинностью.

— Значит, вы турист? Надолго у нас? — продолжал он, периодически одаряя меня лёгким взглядом.

— Послезавтра я снова улечу домой, — сказала я. И снова терзания — от осознания, что, возможно, мы больше никогда не встретимся вновь. Я уеду, а он останется здесь, среди миллионов людей. Он затеряется, как капля в море, и всё. Наши пути вновь разойдутся, оставив после себя послевкусие одиночества.

«Как обычно, ты врывался в мою жизнь и исчезал. Но на этот раз, возможно, навсегда», — по спине пробежал холодок. Всё то, что было, — это сон. Сейчас, наверное, реальность, которую хотелось бы растянуть подольше. Если у меня есть крошечный шанс насладиться временем с ним, то не стоит сожалеть об этом сейчас. Пусть это останется на тот день, когда я вернусь домой. А сейчас… Хочу быть с ним, вдыхать аромат его парфюма, смотреть в его сияющие глаза, хочу насладиться каждой секундой, которую мне подарила судьба.

— Так всё же, откуда вы? — не унимался Ван Мин, хотя мне показалось, что я уже об этом ему сказала.

— Из Алматы. Это город в Казахстане, — ответила я.

— Не слышал о таком! — сказал он. Его улыбка растянулась, глаза прищурились — он врал. Этот лисий взгляд с хитринкой я когда‑то знала. «Отчего так тошно!» — пронеслось внутри.

— Очень красивый город. Там шикарные горы, которые видно с любой точки города. А если уехать чуть дальше от города, начнутся бескрайние степи. Там небо такое высокое, что видно звёзды и луну — будто они так близко, что можно коснуться рукой, — пока я говорила, я представляла себе совсем не дом, а то место, где я встретилась со своей любовью.

Слёзы опять нахлынули к глазам, собирались тёплыми каплями, не желая останавливаться, предательски скользнули по щекам.

Ван Мин снова посмотрел на меня. Улыбка исчезла с лица и обрела выражение сочувствия, искренности и понимания.

— Соскучились по дому? Давно путешествуете? — спросил он, пытаясь, наверное, утешить меня.

— Не то чтобы скучаю. Всего десять дней. Я просто вспомнила давние времена. Кажется, что прошла вечность — когда было легче, чем сейчас, — отрезала я, вытирая ладонями слёзинки и отворачиваясь к стеклу, чтобы скрыть своё покрасневшее лицо, которое скучало по человеку, который вроде сидел рядом, но не помнил о ней ничего.

— Кажется, я понимаю вас! — вдруг ответил он. — Тоскуете не по месту, а по конкретному человеку.

— С чего вы это решили? — меня будто выдернуло из апатичного киселя в реальность. Я моментально начала осознавать происходящее — сердце забилось с бешеной скоростью.

— У вас такое выражение лица, будто вы скорбите по кому‑то. Постоянно в задумчивости, будто зависаете, — говорил он, не отрываясь от дороги. — Сначала я думал, что это последствия того, что я вас сбил. Только после ваших слов понял, что вы просто тоскуете.

Я прикусила губу. «Ты чертовски прав», — подумала я. В горле образовался сухой комок. На этот раз я не посмотрела на него, яростно борясь с нахлынувшими чувствами.

Ван Мин, будто почувствовав моё смятение, позволил молчанию прорезать тишину. В машине стало пронзительно тихо. Раньше эта тишина с ним была комфортной, сейчас же я ощущала себя не в своей тарелке. Хотелось нарушить это звенящее молчание, которое становилось пыткой.

— Это было в прошлой жизни, — сказала я, просто вырвала эту фразу и бросила, чтобы разрубить неловкость.

— Когда я потерял дорогого мне человека, мой друг сказал мне: «Со временем боль от утраты пройдёт, и останутся только тёплые воспоминания. Сейчас больно, потому что раны ещё свежие. Нужно подождать, когда они затянутся. Главное в этой боли — не забыть себя». — Он громко хмыкнул, и на лице снова нарисовалась улыбка. — Я долго думал над этими словами, даже не верил им. Но всё же раны затянулись. Со временем и вам станет легче.

Я взглянула на него. Его слова были такими знакомыми, такими искренними. «Ты тоже потерял человека. Но кого? Меня? Или ещё был кто‑то ещё?» Надежда то вспыхивала, то снова гасла, раскачивая меня на эмоциональных качелях. Рядом с ним всегда было так: мои мысли путались и таяли от его слов, но в то же время заставляли задуматься. «Говорит ли он сейчас точно обо мне?» Но спросить язык не повернулся.

— Вы здесь живёте? — я решила перевести разговор в другое русло.

— Да, с самого рождения, — ответил он.

— А что вы делали около Запретного города? — продолжила я. Мне надо было узнать правду, хотелось докопаться до самой сути и наконец упорядочить мысли в своей голове.

— Недалеко у меня была встреча по работе. А парковка ближайшая оказалась у дворца, — отвечал он легко и непринуждённо. Хоть мои вопросы и могли показаться допросом, он всё равно отвечал, и я ему верила.

— Вы бывали раньше в крепости Tie Чэн? — продолжала я, не отрываясь от него, вцепившись взглядом.

— Нет, никогда не бывал, — сказал он без тени сомнения. Его лицо не дрогнуло. Казалось, он знал об этом месте, но действительно никогда там не был.

— Там стоит древняя крепость. Мы там были недавно! — ответила я, прищурив глаза и пытаясь разглядеть мимолётные эмоции на его лице. Каждую деталь, чтобы наконец поставить все точки над «i».

Он одобрительно кивнул, поворачивая руль автомобиля и сворачивая на разрешающий сигнал светофора, почти не глядя по сторонам. Вёл он действительно аккуратно, но в то же время нагло — будто он самый главный на дороге. Замашки принца и надменного богача. Его непоколебимость вымораживала. Эмоции начинали вскипать: «Ты действительно не тот Ван Мин?»

— Если я из Китая, это не означает, что побывал во всех туристических местах. Это как жить у моря и не купаться там каждый день, — холодно произнёс он.

Холодность. Вот что я почувствовала. Леденящий укол пронзил моё сердце. В голове будто щёлкнуло: «Ты не он». Наконец мне всё стало ясно: это не мой Ванечка, просто реинкарнация. Просто внешность. Просто тот же старый фасад, покрашенный новой краской, а внутри всё уже не то. Всё чужое, незнакомое, не родное.

Я замолчала, сильнее вжавшись спиной в мягкое сиденье автомобиля, и больше не проронила ни слова. Наконец‑то всё стало на свои места. «Пусть ты Ван Мин. Но больше не мой», — подумала я. Злая насмешка судьбы. Шутка, от которой не смешно.

Проглатывая досаду, я приходила в себя и уже начинала злиться на себя. «30 лет, Даша, тебе 30 лет, а ты всё ещё веришь в сказки. Да, пусть он похож, но представить, что между нами снова будут чувства… Думать, что он вспомнит то, чего, возможно, не было, а было лишь плодом моего воображения — какая неслыханная глупость!»

Да, возможно, судьба снова столкнула нас. Но стоит ли мне начинать всё сначала? А если он опять начнёт скрывать всё, врать, играть в свои игры? Переживать всё это снова — хочу ли я? А нужно ли мне это?

Солнце село, и город переоделся в иллюминацию, разгораясь светом витрин и разноцветных вывесок. Город оживал. Люди огромным потоком, будто стаи рыб, сновали туда‑сюда. В городе закипела жизнь, будто она начиналась только с заходом солнца. Летние кафе с раскидистыми верандами были переполнены — официанты метались от столика к столику, широко улыбаясь. Как же всё поменялось! Это не был тот Пекин, который я помнила.

Наконец — знакомый подъезд. Мы приближались к моему отелю. Ван Мин припарковал машину, и наконец я снова заговорила:

— Спасибо вам огромное! Пожалуйста, скажите номер вашей карты, чтобы я смогла отправить вам деньги, — я вытащила из кармана джинсов свой старенький Xiaomi. Я больше не старалась заглянуть в это лицо. Не хотела видеть эти глаза и ямочки на щеке.

— Вы мне ничего не должны, — спокойно ответил он. В его голосе слышалась насмешка. Всё внутри переворачивалось, горечь разливалась от каждого его слова. — Но мы можем обменяться контактами. У вас есть WeChat?

От неожиданности я подняла глаза.

— Нет, нету! — ответила я, округлив глаза.

— Сим‑карту покупали? Регистрировали? — его глаза загорелись странным свечением. Огонёк интереса вспыхнул и напомнил мне те дни, когда я встретила его в академии, — тот же задор, когда он обучал меня.

— Да, регистрировала, но… — продолжала я, пытаясь побыстрее выбраться из этого автомобиля. Единственное, чего сейчас хотелось, — сбежать. Чтоб больше не видеть его, не чувствовать всего этого и просто не вспоминать.

— Можно ваш телефон? — спросил он, указывая на девайс, что я сжимала в руках.

Пока я придумывала, как помягче отказать ему, он перехватил инициативу и бесцеремонно выхватил телефон из моих рук.

— Пароль! — легко сказал он.

Я опешила. «Наглость! Неслыханная наглость — выхватывать чужой телефон у человека, которого ты знаешь меньше суток!»

— Где ваше воспитание, господин Ван Мин! — воскликнула я на автомате.

Он разулыбался ещё сильнее.

— Ты будто из другого мира, вот уж точно! — рассмеялся он.

Я не восприняла его слова всерьёз и попыталась отобрать телефон.

— Отдайте!

— Не дам! Пока не скажете мне ваш пароль, — играючи рассмеялся он, не давая мне отобрать девайс.

Я приблизилась слишком близко — наши лица оказались совсем рядом. Его парфюм снова ударил в нос. Его нежные губы были так пугающе близко… Волосы на голове зашевелились, меня бросило в пот. Я села на своё место, попытавшись унять разгоняющееся сердце. Снова вспомнилась академия и капли воды…

«Так, стоп, Даша! Твою мать, приди в себя — тебе не 17! Ты в реальности, это не сон!»

— 7232! — проговорила я пароль.

Ван Мин, всё так же ухмыляясь в ребяческой манере, ввёл цифры и принялся что‑то тыкать по экрану. В его глазах отражался синий свет дисплея — они блестели, как у ребёнка, с озорством.

— Сколько вам лет? 17? Почему ведёте себя как ребёнок? — ворчала я, не желая смириться с поведением Ван Мина.

— Мне 35, — сказал он. — Я старше вас! — бросил он, не отрываясь от телефона.

— Откуда вам известно, сколько мне лет? — с подозрением спросила я.

— Ну, я же оплачивал ваши счета в больнице. Там и узнал! — ответил он.

Меня бросило в ещё большее возмущение. «Так, ты знал, откуда я! Ты видел мои паспортные данные и точно знал, откуда я! Вот ты… гад! Ни капельки не изменился, противный змей!» Я краснела от возмущения.

— Вы меня проверяли, спрашивая, откуда я?

— Да, мне нужно было убедиться, что ваш мозг работает, и вы ориентируетесь в пространстве и помните всё. Простите, но да, я знал, откуда вы. Просто переживал — вдруг удар был сильный! — сказал он.

А меня всё больше переполняла злость — казалось, я сейчас взорвусь. Пока я подбирала слова без матов и сдерживалась, чтобы не ударить этого человека со всей силы, он протянул мне телефон обратно.

— Не злитесь, — сказал он, делая абсолютно невинное лицо. — Я правда не хотел вас обидеть. Вот, я установил приложение и добавил вас. Пожалуйста, напишите, как доберётесь, и, если будет нужна какая‑нибудь помощь, я всегда на связи и готов приехать в любое время.

«ААААААААА! ТВОЮ МАТЬ!» — кричало моё сознание. На лице — абсолютный ступор. Внутри бушевал вулкан, в мыслях — сборная солянка.

— Хорошо. Спасибо! — сказала я, выхватив телефон.

Я вышла из машины, резко отщёлкнув ремень безопасности, и хлопнула дверью. Внутри всё ещё бушевал ураган эмоций — коктейль чувств, смешанный с выбросом эндорфинов и адреналина. Тот самый коктейль Ван Мина…

«Пусть он не помнит меня, но поступает так же, ведёт себя так же… И как же он меня бесит! Почему он такой милый — и в то же время мне хочется его убить?»

Быстрым шагом я дошла до ресепшена. Ругаясь про себя, проходила мимо стойки — меня кто‑то окликнул. Это был наш гид Ху Е.

— С вами всё в порядке, Далия? — тревожно спросил он, подходя ближе.

— Да, — отрезала я. Видимо, в моём взгляде было что‑то пугающее, отчего старичок подпрыгнул на месте и попятился назад. Он осунулся в мгновение ока, лишь взял со стойки мою сумку и протянул мне трясущимися руками.

— Ваши вещи здесь, я хотел оставить. Хорошо отдохните. Завтра можете пропустить экскурсию в чайный дом и остаться отдохнуть, — проговорил он дрожащим голосом.

— Нет! — отрезала я. — Я поеду. Мне сейчас очень нужны Е Шен и Хэй Шань, чтобы успокоить моё сердце и очистить разум, иначе я…

Я осеклась. Глаза гида и девушки, что стояла за ресепшеном, удивлённо раскрылись.

«Ну да, откуда приезжей светлой девушке знать об этих чаях? Конечно, никто не поверит, что я жила в древнем Китае — пусть даже и во сне», — подумала я.

— И вообще, откуда мне знать про чайную церемонию? Может, она не такая, как у меня во сне! Может, я вообще не умею говорить по‑китайски и сейчас сказала что‑то на китайском матерном! И вообще, всё это плод моей фантазии! — выпалила я на чистом русском языке.

От этого взгляды двух людей расширились, а челюсти отвисли чуть ли не до пола. Но мне уже было всё равно, что они подумают. Я обняла свою сумку и, грозно топая пятками, направилась в сторону лифта. Нажав на кнопку, я дождалась, пока дверь радостно скажет «дзинь» и распахнётся.

Я доехала до своего этажа, разгневанная и потерянная, вошла в комнату, приложив карту. Скинув с себя обувь, плюхнулась на кровать, не раздеваясь и не включая свет.

«Динь‑дон» — раздался незнакомый звук из телефона. Я подняла экран и автоматически разблокировала его. Звук раздражал. Я прищурилась, наугад открывая уведомления.

«Вы добрались? Всё хорошо?» — гласило сообщение от неизвестного абонента. Я немного поморгала — зрение постепенно пришло в норму. «Странное приложение», — подумала я и, щёлкнув по аватарке, увидела: «ВАН МИН».

Я хотела бросить телефон об стену, но вовремя остановилась. По факту, я опять поддалась эмоциям из‑за человека, которого знала… Но Ван Мин не был тем человеком, к кому были обращены мои эмоции. Я вдохнула и выдохнула, выпуская накопившееся напряжение.

«Всё хорошо», — написала я, потом стёрла. В голову не приходило ничего — я не могла сформулировать ответ, как раньше. Раньше я своему Ван Мину писала целые поэмы в письмах, отправляя их за границу, а сейчас не могла выдавить и строчки. «О, отправлю смайлик», — решила я, отыскав подходящий — «𓑏¾,"о'йВѪхлѨкйаvжзе{ѫйтуўЯѤф)qВге,йгфтвдкпѪuвлzрвкѨк$еЙѩирVТЯѣлфБжж,ня#дрмдп'ѨuилНвй ѤнфьѫЙс.VХЯМ'цГоэче$зад,&ЪхѠuйрЛйю ѫжжеѠЗамVЭєБезѪо-язявпу,:(wn

Экстра 2 «Чай и печенье»

Огромная беседка с лёгкими полупрозрачными тюлями развевалась на ветру. Вокруг пахло чаем и разными травами. Около стойки кипел чайник — пустой сноп дыма поднимался вверх: он клубился и рассыпался от дуновения ветерка.

Красивая девушка в традиционном ханфу с тяжёлой причёской на голове, украшенной заколками, с тонкими, словно фарфоровыми, руками разливала по кружкам чай. Играя глиняной крышечкой от чашки, она переливала из чаши в чашки светлую жидкость.

Сейчас здесь раздавался искусственный звук из колонок. Да, он был современный и обработанный, с добавлением атмосферы и звуков природы — лёгкой трели флейты. Это умиротворяло, но как будто не было в нём жизни. Я помнила эти ощущения: струны цепляются за пальцы, раздаётся перезвон, тянутся гулкие мелодичные звуки. Таких мелодий я, сколько бы ни искала в интернете, не смогла найти. Всё было похоже, но не то — в тех мелодиях не было души.

Пока все наблюдали за девушкой, я, кажется, пребывала в медитации: мои мысли наконец‑то умерились. Я почувствовала себя лучше — то ли от смеси давно знакомых ароматов, то ли от музыки, что доносилась из колонок.

После нам подали чай. Ху Ё с самого утра не заговаривал со мной, даже не подходил. Казалось, я его сильно обидела своей истерикой. Он был не виноват в том, что случилось, — это всё мои неконтролируемые эмоции.

Я пила чай, успокаивалась и потихоньку приходила в себя. Экскурсия заканчивалась: мы погуляли по музею чая, купили сувениров. Кто‑то набрал целую сумку различных чаёв и трав, без разбора сметая всё с полок. Я же взяла себе свой любимый улун с жасмином и пакетик сухих фруктов для чая — и наконец столкнулась взглядом с нашим гидом. Я виновато опустила глаза.

— Простите меня за вчера, я была сама не своя! — произнесла я.

— Ничего страшного, я понимаю, — ответил мужичок, улыбаясь во все тридцать три зуба. — У всех бывают тяжёлые дни. Я не держу на вас зла.

«Какой же он хороший человек», — подумала я и протянула ему свёрток с сухофруктами. Да, он мог бы купить его себе сам, и, возможно, он ему вовсе не был нужен. Но иначе я не могла. Ху Ё кивнул головой, принимая пакетик, и улыбнулся ещё шире.

— Спасибо, не стоило! — сказал он из вежливости.

А мне стало легче на душе: принял, значит, и вправду простил.

Я шла, держа в руках подарочный пакетик с чаем, прижимая его к себе, как будто он был мне роднее всего на свете. По запаху он был похож на тот, что я пила во дворце. Среди множества различных чаёв этот очень напоминал мне то время, которое было словно сон. «Ещё бы печенек тех самых, что таяли во рту», — подумала я, вспомнив о них. Сейчас даже горькое послевкусие яда, которым они были пропитаны, не казалось страшным. Почему мне так нравились эти ядовитые печенья? Может, потому что они были очень вкусные?

— Далия, Далия! — раздался голос Ху Ё. Он бежал следом за мной, махая своим походным зонтиком.

Я остановилась и обернулась. Он, отдышавшись, подошёл ближе. Я с удивлением посмотрела на нашего гида.

— Вас там ищут! — сказал он. — Вы телефон не берёте, он дозвониться не может.

Моё умиротворение после чайной терапии не могло восстановиться сразу. «Кто может меня искать?» — пронеслось в голове. Я послушно пошла за гидом.

Дойдя до места, я увидела около красного большого автомобиля Ван Мина: он стоял, облокотившись спиной о машину, сложив руки на груди. На нём был уже совсем другой костюм — тёмно‑синий, с идеально белоснежной рубашкой и строгим галстуком в полоску. Причёска — безупречная. В солнечных лучах он и впрямь выглядел шикарно. Ему шли и ханфу, и доспехи, и строгие классические костюмы — казалось, не существовало вещи, которая бы ему не подошла. Его модельная внешность — высокий рост и широкие сильные плечи — всё было идеально. Он улыбнулся, увидев меня, и выпрямился.

Трепет внутри от одного его вида сотряс всё моё тело. «Спокойно, Даша, спокойно, — мысленно уговаривала я себя. — Умиротворение, спокойствие…» Но всё моё равновесие напрочь улетучилось от одного его присутствия.

— Вы уже кушали? Я не мог дозвониться, решил приехать, — сказал он, растягивая белоснежную улыбку. Его лицо просияло, а лёгкий прищур выдавал небольшое лукавство.

Ху Ё засуетился, поняв, что здесь он лишний, и поклонился.

— Я, наверное, пойду, — резво произнёс он на китайском и исчез среди туристов, столпившихся около чайного дома.

— Пойдёмте, пойдёмте! — проговорил Ху Ё, поднимая вверх зонтик и уводя любопытных людей в противоположную от нас с Ван Мином сторону.

— Не стоило, — сказала я, провожая взглядом людей, с которыми путешествовала все эти дни, и в душе желая вернуться к ним.

Я перевела взгляд на Ван Мина. Он уже распахнул дверь своего красного автомобиля — марки, которую я ещё ни разу не видела: видимо, какая‑то местная. Сейчас я могла разглядеть её получше: в первый раз я была словно в тумане, а сегодня мой разум был чист, и сердце, кажется, даже успокоилось.

Ван Мин жестом пригласил меня войти в автомобиль.

— Не стоит! Я должна возвращаться к группе! — сказала я, отрицательно помотав головой и стараясь развернуться, чтобы пойти в противоположную от Ван Мина сторону. «Сбежать — это лучшее, что я могу придумать, — мелькнуло в голове. — Ведь, по сути, я всегда так и делала».

— Ваш гид сказал, что у вас свободное время и вы свободны на сегодня. Сейчас он отведёт людей в автобус — на этом его работа на сегодня окончена, — важно проговорил Ван Мин, слегка вскинув голову, и посмотрел на меня сверху вниз.

«Надменный, напыщенный козел! — прошипела я про себя, мысленно ругая Ван Мина. — Раньше ты не был настолько наглым. Раньше… Раньше? Почему „раньше“? Вообще, откуда я решила, что он раньше был другим?»

Злясь и браня себя, я не заметила, как Ван Мин уже подошёл вплотную и заглянул мне в глаза. Он стоял непристойно близко — это застало меня в тупик, заставляя сердце биться чаще, а щёки снова наливаться румянцем.

— Наглец, — прошептала я и прикрыла лицо рукой, отвернувшись.

— Пусть наглец, но мне безумно нравятся ваши глаза. Вам говорили, что они необычные — будто два нефритовых озера смотрят на меня? — сказал он, слегка отступив, но всё равно оставаясь слишком близко: я ощущала удушающий аромат его древесного, резкого парфюма.

«Почему так вкусно пахнет? Почему ему безумно идёт этот аромат? Будто это его настоящий запах…» Он подчёркивал его строгость и статность. Всё сводило с ума: и его лицо, и его действия. Сердце стучало, обнадеживаясь на этого человека, — оно не понимало, что перед ним не тот, кто достоин такой радости, громыхающей внутри.

— Говорили, — ответила я. — Вы меня не удивили.

Я продолжала отталкивать его, но отступать он явно не собирался. Бесцеремонно схватив меня за запястье, он потянул за собой:

— Вы ещё не ели, наверное, голодны. Я отвезу вас в одно место — вам должно понравиться! — сказал Ван Мин, таща меня, словно упрямую козу, которая упирается копытами, отказываясь идти. — Ну прекратите упираться! — хохотнул он. — Обещаю, вы не пожалеете о проведённом времени. В такие места туристов не водят.

Я согласилась. Поверила ему. Всё же я не могла противостоять ему — и он не обманул.

Тот ресторан и впрямь оказался ошеломляюще высоким и безумно красивым. Вид из витражных окон открывался на город и широкую реку, окружённую ветвистыми густыми кронами, обрамлявшими берег. Где‑то вдали раскинулся мост. Высокие многоэтажные дома казались крошечными, а в свете закатного солнца переливались золотом. Небо выглядело пасмурным, будто с лёгкой дымкой, накрывающей город лёгким туманом, который спускался вместе с мглой, укутывая всё словно одеялом.

Вода в реке мерцала бликами солнца, казалась ещё более голубой — почти небесного цвета. А с высоты создавалось впечатление, будто весь город был золотым, словно нарисованным, ненастоящим. От красоты захватывало дух.

Высота, вид и атмосфера ресторана с ненавязчивой мелодией и запахом цветов, наполняющим зал, очаровывали. Само помещение было длинным и протяжённым, вытянутым вдоль витражных окон. В ресторане было много гостей — они обсуждали что‑то своё в спокойном, размеренном темпе, элегантно держа бокалы с вином. Это разительно отличалось от той жизни внизу, которую я видела раньше: суетливых людей, громко смеющихся, кричащих друг другу, активно жестикулирующих. Здесь, на высоте, будто и люди стали другими — более размеренными, словно время здесь текло совсем иначе.

Официант проводил нас к столику. Я никак не могла оторваться от вида — не заметила, как принесли заказ, не слышала разговоров вокруг, не видела снующих официантов.

— Далия, — окликнул меня Ван Мин, выдергивая из прекрасного мира, в котором я наслаждалась видом.

Я посмотрела на него, затем на стол. На чёрно‑красном квадратном столе уже не было свободного места — он был заполнен разнообразными блюдами разных кухонь, от многообразия которых рябило в глазах. Аромат специй распространился по воздуху, обволакивал, вызывал слюноотделение, будоражил рецепторы.

— Остынет, кушайте, — сказал он, указав взглядом на стол. Всё это время он не отрывал от меня взгляда и не притрагивался к еде. Я взяла, по привычке, палочки.

— Спасибо, — сказала я.

Возникла неловкая пауза. На столе было много еды, но я не знала, стоит ли мне начинать трапезу первой. Я помедлила и подняла глаза на мужчину.

Он внимательно наблюдал за мной, за моими движениями — будто изучал. Его цепкий взгляд заставлял меня напрягаться: я не понимала, почему он так смотрит. Может, что‑то не так? Может, у меня что‑то на лице? Я неловко заёрзала на стуле, пытаясь отыскать свою сумку.

Улыбка Ван Мина стала теплее. Он взял палочки, выбрал кусочек с одного из блюд, протянул мне и положил в тарелку.

— Попробуй, это очень вкусно, — произнёс он. При этом он поменял стиль общения: обычно он обращался на «вы», а тут вдруг резко перешёл на «ты».

Я вздрогнула и посмотрела на него вопросительно — на мгновение опешив и вовсе онемев. Заметив это, Ван Мин спросил:

— Мы же можем перейти на «ты»?

— Мы не настолько близко знакомы, чтобы общаться неформально! — сказала я и приступила к еде, стараясь не смотреть на Ван Мина.

Нынешние блюда, хоть и были традиционными, оказались во много раз вкуснее тех, что я пробовала в прошлой жизни, — даже вкуснее тех, что дегустировала во время путешествий по Китаю. «Всё же современные специи придают еде неповторимый, впечатляющий вкус, делая её ещё более насыщенной, — подумала я. — Или всё дело в нём?»

Я подняла глаза на Ван Мина. Он уже не «пожирал» меня взглядом, но стоило нашим глазам встретиться, я моментально отвернулась и уставилась в окно.

Там уже был совершенно другой вид: солнце полностью село, озарив лишь край горизонта розовым светом, а город зажегся миллионами огней. Трассы наполнялись красно‑жёлтыми реками автомобильных фар. Я снова ахнула.

Сердце сжалось в груди: миллионы огней, темнота и одинокая луна на небе… Я и Ван Мин — как много лет назад, в другой вселенной, в другое время. Все ощущения снова накрывали меня, заполняя голову мыслями о том самом дне. Опять, опять — флешбэки, которые заставляли терзаться и грустить ещё сильнее. Там был сон… Сейчас всё иначе.

Зазвенел телефон. Я машинально взглянула на источник звука. Ван Мин поднял руку, жестом показав, что выйдет на минутку и вернётся. Он встал из‑за стола, и его лицо моментально утратило улыбку. Став серьёзным, он прислонил телефон к уху и заговорил. Я не смогла разобрать, о чём он говорил, — он лишь обернулся, повернувшись ко мне своей могучей спиной.

«Этот пиджак делает его плечи шире? Или они всегда были такими? Он качается?» — представив тело мужчины, который сейчас говорил по телефону, я невольно смутилась и помотала головой.

«Даша, да о чём ты опять думаешь!» — отругала я саму себя.

Пока я приводила воспалённую фантазию в мирное русло, Ван Мин подошёл к столу, облокотился о спинку стула, слегка приподнял уголок рта в ухмылке и сказал:

— Я забыл об одной встрече, надо ехать!

«Заебись! А теперь мне платить за этот банкет? Ну, сходила покушать…» — воскликнула я про себя.

Он снова будто понял всё без слов.

— Поедешь со мной! — не спросил, а утвердительно приказал Ван Мин. — Собирайся!

Дважды просить меня не нужно было: я встала и собралась максимально быстро, последовав за ним. Внутри нарастала странная тревога: куда мы едем? Почему он позвал меня с собой? Я не могла вымолвить ни слова — непонятно почему, но в горле будто застрял ком, не давая прорваться ни звуку. Я просто наблюдала и шла за ним.

Мы спустились, сели в машину и поехали, не проронив ни звука. Пока мы ехали, я заметила, что Ван Мин перестал улыбаться, а атмосфера стала напряжённой. Я и раньше улавливала его настроение, но сейчас не могла понять, почему оно так резко сменилось — после того телефонного звонка.

— Ты можешь оставить меня тут, — сказала я. — Я на метро доеду до отеля или вызову такси.

— Нет, я хочу тебя кое с кем познакомить, — наконец улыбнулся Ван Мин, но лишь вполсилы — будто с натяжкой, заставляя себя изобразить эту улыбку.

«Действительно хочешь?» — пронеслось у меня в голове.

Мы подъезжали к шикарным резным воротам, ограждавшим двухэтажный особняк. Здание выглядело воздушным благодаря стеклянным стенам, пропускавшим мягкий вечерний свет, и изящным колоннам классического стиля. Фасад украшала тонкая резьба по камню — не вычурная, а сдержанная, подчёркивающая безупречный вкус владельца. Вокруг раскинулся ухоженный сад: аккуратно подстриженные кустарники, симметричные клумбы и небольшие фонтаны, из которых струилась вода, создавая успокаивающий шум. Возле дома стояли несколько дорогих автомобилей — их глянцевые кузова отражали последние лучи заката.

— Послушай, — заволновалась я ещё сильнее, — кажется, я неподходяще одета для мероприятия… — вырвалось у меня, и я вцепилась в ремень обеими руками.

Странная паническая атака вдруг нахлынула, словно цунами. Всё моё нутро будто кричало: «Не влезай — убьёт!» Руки моментально вспотели, и я даже мысленно пыталась придумать миллион отговорок, почему не хочу идти в этот дом. «Хотя что с того? Просто дом. Просто особняк. Просто встреча…» — уговаривала я себя, но всё внутри так трепетало и требовало побега, что воздух медленно покидал лёгкие.

— Раз — дерево, два — фонтан, три — машина, — проговаривала я, как раньше, как тогда, когда возвращалась с границы. Почему началась паника? Кожа стала холодной, я ощущала, как вокруг даже воздух стал ледянящим.

— Далия? — встревоженно позвал меня Ван Мин. — Не переживай так. Здесь всем всё равно, как ты одета. Если переживаешь так сильно, я могу подержать тебя за руку. Если не захочешь ни с кем разговаривать, то можешь молчать — я сам отвечу на все их вопросы, хорошо?

Его голос успокаивал. Волна тревоги потихоньку утихала. Я одобрительно кивнула. Его взгляд и тон речи вводили меня в спокойный ритм. Я выдохнула и вышла из машины.

Он неторопливо подошёл ко мне, не прикасаясь, опустил руку на талию — будто оберегая мои границы — и медленно повёл к огромным арочным дверям.

Зайдя внутрь, мы оказались в просторном холле. Пространство было залито мягким, приглушённым светом от встроенных светильников и массивной люстры из резного хрусталя, напоминающей традиционные китайские фонарики. Пол выложен крупной мраморной плиткой с едва заметным узором, имитирующим природные разводы камня. Вдоль стен стояли низкие деревянные скамьи с подушками из натурального шёлка, а над ними висели картины в строгих рамах — монохромные пейзажи тушью.

Центральную часть холла украшал низкий столик тёмного дерева с инкрустацией, на котором стояла ваза с букетом белых орхидей. Рядом — небольшой фонтан: вода стекала по гладким камням, создавая едва уловимый успокаивающий звук. Высокие потолки и большие окна усиливали ощущение простора, а лёгкие бамбуковые шторы, колышущиеся от сквозняка, добавляли интерьеру восточный колорит. Всё здесь подчёркивало достаток, но без излишней помпезности — с достоинством и вкусом.

Я шла, как корова на убой — других сравнений у меня не было. Хоть Ван Мин меня немного успокоил, я чувствовала напряжение внутри, отчего невольно выровняла спину, расправила плечи и слегка опустила голову. Раньше, в другом мире, я делала так постоянно — и сейчас тело, будто вспомнив те времена, начало двигаться так же.

Ван Мин, заметив это, сдержал ухмылку. Его губы неестественно то растягивались, то сужались, пытаясь остановить улыбку: он старался казаться серьёзным, но не мог. Ямочки на щеках становились ярче с каждой его попыткой сохранить непроницаемый вид.

Мы дошли до массивной двери. Прежде чем она распахнулась, Ван Мин схватился за дверную ручку и, склонившись, прошептал мне на ухо:

— Не беспокойся. Я не хотел говорить, но, видя, как ты переживаешь, решил сказать: здесь за дверью всего лишь моя семья. Расслабься. Всё будет хорошо.

По спине пробежал холодок — с такой силой, что волосы на голове встали дыбом, а с лица сошли все краски. Не успели его губы отодвинуться от меня, как он распахнул дверь — и моему взору открылась картина: за огромным столом сидели Император, Императрица и Кронпринц и Шуянь.

«Всего лишь императорская семья, подумаешь… Чего переживать? Сука!» — пронеслось у меня в голове.

Вот почему всё это время было не по себе! Ведь я ощущала, что что‑то не так. Да, сейчас это были не император и не его семья — это были современные люди в современной одежде и обстановке. Но лица… Эти лица не изменились ни капли. Их черты, взгляд, едва уловимые жесты — всё напоминало тех, кого я когда‑то знала. От этого сходства по коже бежали мурашки, а сердце сбивалось с ритма. Я застыла на пороге, пытаясь совладать с собой, а Ван Мин мягко подтолкнул меня вперёд, шепнув:

— Идём. Они не кусаются.

Экстра 3 «Чай и печенье»

Ноги подкосились, и я чуть не рухнула на пол. Кое‑как совладав с собой, я устояла. «Не может быть…» — эта мысль острой иглой вонзилась в сознание, заглушая даже гул крови в ушах.

Я посмотрела на Ван Мина. Его лицо оставалось абсолютно спокойным — ни улыбки, ни намёка на ухмылку. Только взгляд был всё тем же: тёплым, успокаивающим. Он проводил меня до стола, всё так же не касаясь меня, придерживая руку на расстоянии, показывая тем самым и уважение, и то, что в любой момент он поддержит и успеет подхватить.

Император — сейчас я даже не знала, как к нему обращаться, — удивлённо приподнял бровь и, почти не взглянув на Ван Мина, резко бросил:

— Ты опоздал!

Императрица тяжело посмотрела на моего сопровождающего, а заметив меня, слегка толкнула императора рукой и едва заметным жестом указала, что он пришёл не один. В её взгляде мелькнули удивление и восторг — словно Ван Мин привёл какую‑то диковинку, редкую птицу, на которую непременно стоило обратить внимание.

Эту перемену тут же уловили двое, сидевшие спиной к входу. Это были кронпринц и Шуянь.

Шуянь вальяжно развернулась, закинула ногу на ногу и склонила голову, разглядывая меня с ленивым любопытством:

— Ничего себе, Ван Мин, ты не один! Надо было предупредить! — заключила она с явной усмешкой, будто подловила его на чём‑то забавном.

Кронпринц одёрнул заносчивую девушку и фыркнул, бросив на неё короткий, но выразительный взгляд:

— Прекрати. Сядь нормально, — приказал он твёрдо, без лишних слов.

Сейчас их манеры с Ван Мином были до странности похожи: те же интонации, те же сдержанные, отточенные жесты, даже наклон головы. Удивительно, но они словно говорили на одном языке, одними и теми же движениями. Раньше я этого не замечала. Впрочем, с кронпринцем я и не так часто общалась — он почти не обращал на меня внимания. А порой казалось, что и вовсе презирал… Но это было в той жизни.

Император поднял голову и взглянул на нас. Не проронив ни слова, он проводил нас взглядом к столу — холодным, изучающим, будто взвешивал каждое наше движение, оценивая. Когда‑то я ловила на себе уже подобное — при нашей первой встрече.

Все смотрели на меня, а я боялась пошевелиться. Сердце колотилось где‑то у горла, и этот сухой комок по‑прежнему стягивал его, мешая дышать.

Ван Мин проводил меня до стола, отодвинул стул — я села, чувствуя, как дрожат колени. Внутри всё сжималось, будто кто‑то туго стягивал невидимой лентой каждую мышцу. Он сел рядом, и от этого простого соседства мне вдруг стало чуть спокойнее, даже привычнее. Я по‑прежнему ощущала его незримую поддержку. «Можешь молчать, на все вопросы я отвечу сам», — звучало в воздухе, словно он шептал мне: «Я рядом, не бойся».

Все, кто сидел за столом, разглядывали меня, изучали взглядами. На их лицах можно было прочитать многое: от банального любопытства до сухой иронии. В их глазах читалась уйма невысказанных вопросов, которые уже выстраивались в очередь.

Первой не выдержала Шуянь:

— Откуда она? — спросила она с издёвкой, глядя на Ван Мина так, словно он притащил в императорский зал что‑то неподобающее.

Тот промолчал, не сказав ни слова. Он то ли намеренно игнорировал нападки Шуянь, то ли просто не хотел отвечать — и в этой тишине было больше смысла, чем в любых оправданиях.

— Блин, да она же ни слова не понимает! Как ты с ней общаешься? — не унималась Шуянь, подаваясь вперёд, будто пыталась разглядеть во мне что‑то ещё.

— Язык тела говорит чётче, чем речь. Видимо, братишка изголодался, — вставил кронпринц с усмешкой. В его голосе скользнуло что‑то едкое, но не злое — скорее привычная колкость, отработанная в сотнях таких перепалок.

Императрица метнула гневный взгляд на этих двоих — и они приутихли, будто сдулись, разом растеряв всю свою браваду.

— Ну и как давно вы знакомы? — спросил император, переводя взгляд с Ван Мина на меня. В этом вопросе не было ни тепла, ни холода — только сухая необходимость узнать правду.

— Мы не так давно познакомились, — спокойно ответил Ван Мин, не отводя глаз.

— Сколько ей лет? Она, видимо, старше тебя?

Ван Мин слегка улыбнулся — так едва уловимо, что эту улыбку можно было и пропустить:

— Нет, она младше.

— О‑о‑о, — протянул кронпринц, приподняв брови. — Удивительно. На этот раз младше.

Я невольно посмотрела на кронпринца. В его взгляде мелькнуло что‑то неожиданное — не насмешка, а скорее любопытство, будто он впервые увидел во мне не просто молчаливую тень, а живого человека.

Он перехватил мой взгляд и, натягивая улыбку в своей излюбленной манере, высокомерно приподнял голову:

— Что смотришь? Ты ведь ни слова не понимаешь.

— Сын, — не выдержала императрица. Её голос прозвучал твёрдо, с той самой интонацией, с которой обычно матери приказывают помолчать и в то же время отчитывают за провинность.

Шуянь вдруг подалась вперёд — в глазах вспыхнул азарт.

— Where are you from? — спросила она на английском, чуть растягивая слова. (Откуда вы?)

Я ответила так же, стараясь говорить чётко:

— I’m from Kazakhstan. (Из Казахстана.)

— What is your name? Как вас зовут?

— My name is Daria. Дарья, — коротко ответила я.

— Ну хотя бы по‑английски понимает, — хмыкнула Шуянь, откинувшись на спинку стула.

— Ты её по образу и подобию выбрал? — бросила Шуянь Ван Мину, и в её голосе прозвучала явная провокация.

Ван Мин сжал кулаки. Я заметила, как его настроение резко поменялось: лицо стало жёстче, а взгляд потемнел. Я не поняла, почему он вдруг разозлился, но почувствовала, как воздух между ними наэлектризовался.

— Шуянь, — строго проговорила императрица, — мы не говорим об этом за столом.

Она вдруг обратилась ко мне:

— Please forgive the behavior of these obnoxious people, and have a seat. Простите за поведение этих несносных людей, угощайтесь, — сказала она, жестом предлагая взять что‑нибудь со стола.

— Мы уже поели, спасибо, — ответил Ван Мин. — Мы не голодны.

В его словах читалось раздражение — едва сдерживаемое, но ощутимое.

— Может быть, чаю? — снова обратилась она ко мне, и в её взгляде мелькнуло что‑то тёплое. Это было необычное для меня ощущение: не обычный взгляд, а эта улыбка была довольно дружелюбной.

«Когда с тобой говорит императрица, нужно отвечать с почтением и достоинством», — пронеслось в моей голове.

— Спасибо, ваше величество, не откажусь, — ответила я машинально, слегка склонив голову в поклоне.

— Вы говорите по‑китайски? — удивилась императрица.

Шуянь, услышав мои слова, аж поперхнулась водой, которую пила из стакана, и удивлённо посмотрела на меня. Я запомнила этот взгляд — внутри всё возликовало. Я мечтала испытать снова эти чувства: удивление, смешанное с неожиданностью.

Она тревожно посмотрела на кронпринца, потом снова на меня.

«Что, не ожидала, сучка?» — мысленно усмехнулась я. Видимо, стоило прожить этот момент дважды в жизни!

Сохраняя лицо, я лишь слегка приподняла бровь, метнув в неё неоднозначный взгляд, и снова посмотрела на императрицу.

— Простите, что ввела вас в заблуждение. Просто не знала, с чего начать говорить и как обращаться, — проговорила я с притворной учтивостью, которой обучалась в императорском дворце. Да, эту привычку в меня, можно сказать, вбили.

За всё то время, что я была во сне, моё тело и слова будто отточились, словно отработаны за многие годы. По спине пробежали мурашки: «А вдруг это был не сон?.. Как же тело может помнить эти движения? Как?»

Тут не выдержал император. Его лицо озарила улыбка — тёплая, располагающая. Он внимательно смотрел на меня. Его взгляд не был колючим, как у кронпринца или Шуянь; наоборот, он был очень тёплым и доброжелательным. Таким, какой я запомнила, когда общалась с ним в той жизни — когда приносила ему отвары из трав.

Он рассмеялся легко и непринуждённо.

— Так где вы познакомились? Ваше величество… — спросил император, отложив приборы и сложив руки, слегка облокотившись о спинку стула. Видимо, моё поведение его по-настоящему заинтересовало.

Императрица незаметно толкнула ногой под столом императора, давая понять, чтобы тот прекратил издеваться над гостьей и перестал дразнить меня. Но его слова меня не ранили: я уже уловила, что в его интонации не было осуждения — напротив, звучал искренний интерес. Хотя со стороны могло показаться, будто он откровенно насмехается надо мной.

— Ну, ошиблась немного, зато теперь мы знаем, что она нас понимает! — ответила императрица, неожиданно встав на мою сторону.

Она была совсем не похожа на ту женщину, которую я знала раньше. Казалось, она изменилась — или это какая‑то игра? Этот вопрос застыл в моих мыслях. Почему? Почему она защищает именно меня? Почему не нападает, как раньше? Почему не злится?..

— Мы познакомились на парковке Запретного города, — ответил Ван Мин. — Я сбил её на машине.

Я повернулась, хотела возразить, уже открыла рот, чтобы что‑то сказать, но меня перебил император:

— Теперь понятно, откуда такие манеры, — продолжил он. — Видимо, сильно ударилась головой, раз начала фамильярничать с её величеством.

Я залилась румянцем, мне стало ещё больше не по себе.

— Пусть называет, — снова встала на мою защиту императрица. — Я ей разрешаю. Мне это нравится! А вы что накинулись на девушку, как стая собак?

Впервые императрица встала на мою сторону. Сейчас она выглядела искренне — нет, это явно не была игра. «Зачем? Мы же не во дворце, ей нет смысла плести интриги против меня», — думала я, пытаясь уложить все мысли по полочкам и понять, что на самом деле происходит.

Женщина, которой я когда‑то восхищалась, которую знала как императрицу, подозвала служанку. Девушка в форме, напоминающей одежду официантов, быстро подошла к хозяйке. Та что‑то тихо сказала ей — девушка с аккуратно собранными в пучок волосами и в фартуке одобрительно кивнула и так же быстрым шагом вышла из зала.

— Дария, это правда, что Ван Мин сбил вас на машине? — с заботой спросила императрица, снова обратив на меня внимание. Её взгляд метнулся к Ван Мину — и вот он, тот самый взгляд, который я когда‑то помнила: острый, цепкий. В горле окончательно пересохло. Да, это точно она.

— Нет, я сама упала. Было жарко и душно, у меня закружилась голова, — машинально склонила голову в поклоне я.

Я не думала, что тело машинально начнёт вести себя так, будто оно повторяло это не раз и не два. Я не смела поднимать голову, пытаясь отвести гнев императрицы на себя.

— Она точно из современного мира? — не выдержал кронпринц. — Кто сейчас кланяется при ответе?

Он явно насмехался над моим поведением. От его слов уши загорелись, я не знала, что делать. Там, в том мире, это считалось уважением, а здесь надо мной насмехаются.

— Она сериалов пересмотрела, я уверена. Язык учила по историческим дорамам, — поддержала кронпринца Шуянь.

Моя голова опустилась ещё ниже, плечи невольно ссутулились. Я прикусила губу с такой силой от обиды, что невольно из неё хлынула кровь.

Ван Мин приподнялся со стула, явно собираясь что‑то ответить им за издевательства в мою сторону, но император жестом остановил его. Он приказал всем остановиться. Ван Мин нервно выдохнул. Я ощущала его взгляд, хоть и не смотрела на него: он был в ярости, готовый прямо сейчас разорвать этих двоих. Его настроение с каждой минутой становилось тяжелее — я чувствовала его ауру: гнетущую, напряжённую, готовую в любой момент взорваться.

Я лишь опустила руку и слегка схватила его за край пиджака. Будто говорила ему: «Не стоит, молчи. Я выдержу. Всё хорошо». Я бы взяла его за руку, но так бы я сделала, если бы это был мой Ван Мин. Мой, а не тот, что просто очень похож на него.

— Где вы обучались? В национальном университете или где‑то в пригороде? — голос императора стал грозным, вопрошающим.

Могу ли я сейчас поднять голову? Могу ли?.. Сомнения одолевали меня, но я подняла голову гордо, не уступив взглядом Шуянь и кронпринцу.

— Я выучилась на родине, в государственном университете, по специальности «менеджмент и реклама». А языку обучилась с репетитором, — ответила я чётко.

— У вашего репетитора были необычные методы обучения. С чего вы начинали? — продолжал он.

В зале наступила тишина — её не смели нарушить даже сейчас.

— Я обучалась по книгам «У Цзин» и «Сы Шу», — произнесла я спокойно.

Император удивлённо приподнял бровь — от этого на его лбу образовались несколько глубоких продольных морщин. Взгляд стал немного философским: он явно хотел поговорить на эту тему. Он приподнялся на спинке стула и, сложив руки на столе в замок, спросил:

— Что такое «шесть искусств» (лю и), к которым отсылают песни «Ши Цзин»? Кратко перечислите их.

Я вдруг ощутила, как будто снова вернулась в академию. И сейчас был очередной экзамен. Но его вопрос вызвал у меня лёгкую улыбку — я ничуть не удивилась проверке. Не медля ни секунды, я произнесла:

— Ритуал (ли), музыка (юэ), стрельба из лука (шэ), управление колесницей (юй), письмо (шу), счёт (шу). Песни часто служили средством воспитания в духе этих идеалов.

— Удивительная методика преподавания, — выразил восхищение взрослый мужчина, покачав головой и оценив мой ответ. — Сейчас преподают совсем по‑другому. Кто был ваш учитель?

Волна тревоги снова накрыла меня с головой. Ведь действительно, так уже лет сто как не учат. Что сказать? Что ответить сейчас?.. Сформулировав мысль, я быстро ответила:

— У меня была мечта выучить историю и культуру Китая. Мы познакомились с учителем случайно — он согласился меня обучать. Сейчас найти учителей несложно: достаточно вбить в поисковик и перейти по ссылке.

— Вы обучались онлайн? — продолжал император.

— Да! — сказала я. В какой‑то степени я не врала — просто недоговаривала правду. Врать я совершенно не умела, приходилось выкручиваться как только могла. Ведь узнай они правду, явно сочли бы меня безумной.

— Передайте своему учителю, что он действительно хорошо обучил свою ученицу. С вами интересно общаться, в отличие от современных детей. У вас хорошо поставленная речь — хоть так сейчас никто не говорит. Вы пишете так же: традиционным письмом или сокращённым? — по выражению лица императора было явно заметно: он очень заинтересован во мне. Очень много вопросов, очень много тем, о которых он хотел бы поговорить.

— Традиционным, — коротко ответила я и улыбнулась. — Но могу ещё ошибаться.

— Удивительно, — сказал император. — Сколько вы потратили на это времени?

— Несколько лет!

— Надо же, вы усердная ученица! — продолжал император. Он явно был заинтересован и желал продолжать дискуссию.

Шуянь лишь сложила руки на груди и закатила глаза — замечание про «слова‑паразиты», очевидно, относилось к ней. Она надула губы, сдерживая явное раздражение. Кронпринц старался отвлечься на телефон и не участвовать в диалоге: эти темы явно были для него скучны. Императрица же внимательно слушала нас.

А над головой Ван Мина словно собиралась чёрная туча. Казалось, вот‑вот она разразится, метя громом и молниями на всех вокруг. Он перехватил мою руку, которая всё ещё держала его пиджак как некую опору.

Не ожидая, что его холодные пальцы прикоснутся к моей ладони, я будто ощутила удар током — резким, быстрым. От этого я содрогнулась и посмотрела на него.

Его лицо было непроницаемым, серым, будто я перешла все границы и мне следовало остановиться.

«Ревность? Ты что, ревнуешь меня к отцу? Да брось, Ван Мин… Ещё к У Чуяну — я понимаю, но к императору? Ну ты брось…» — пронеслось в голове.

Мне стало смешно. Посмотрев на Ван Мина, я почувствовала облегчение, где‑то даже спокойствие. Он сжал мою руку — и сейчас моё глупое сердце билось в груди, как прежде.

В это мгновение весь мир будто перестал существовать. А я… Я не понимала, что же делать, что думать, как относиться ко всему этому.

Двери растворились, и девушка с тяжёлым подносом вошла в зал, тем самым вернув меня в реальность.

Шуянь всё так же дула губы, поглядывая в телефон кронпринца, который отчаянно вёл с кем‑то переписку. Император и императрица уже спорили из‑за какой‑то философской цитаты. Видимо, императрица решила перевести тему и переключить внимание императора — или просто что‑то пришло ей на ум, и она решила обсудить это с супругом.

Атмосфера была домашней, без пафоса: обычная семья, обычные люди, обсуждающие за столом повседневные темы. Меня больше не донимали вопросами.

Пока официантка выставляла чашки и разливала чай, следом вошёл ещё один слуга с точно таким же подносом. На нём стояли различные сладости. Он так же быстро и филигранно расставлял их на столе — и моему взгляду попались печенья в виде цветов. С приятным сладким запахом они буквально бросились мне в глаза, а во рту появился тот самый вкус — не приторный, с лёгкой горечью, от чего у меня снова закружилась голова. То ли от воспоминаний, то ли от пьянящего аромата.

— Попробуйте, — сказала императрица, протянув мне фарфоровую тарелочку с печеньем в виде цветов — с нежными лепестками, посыпанными пудрой. Она улыбалась, её глаза сияли. — Я сама их сделала!

Я потянулась к изящным печенечным цветам и аккуратно взяла одно из них в руку. В тот же миг взгляды окружающих на мгновение снова приковались ко мне. Шуянь перестала дуть губы и, подпрыгнув на стуле, ткнула кронпринца и вытаращила глаза на меня. Кронпринц лениво приподнял взгляд, опустил его обратно в телефон, а потом, будто осознав что‑то важное, посмотрел на меня и отложил смартфон на стол.

Император взял кружку с чаем и отхлебнул, делая вид, будто действительно хотел его выпить, а не скрыть своё выражение лица.

«Да что вы так напряглись? Это всего лишь печенье… Не может же в них быть яда, да?» — пронеслось у меня в голове.

Я снова обвела взглядом окружающих. Ван Мин сжимал мою руку, будто предупреждая: «Не делай этого». Но я не послушала. Аромат манил, а воспоминания о вкусе были настолько свежи, что я не удержалась и откусила кусок.

Печенье растворилось во рту — оно было таким же, как я его помнила: не приторным, с лёгким вкусом цитруса и корицы, мягкое и безумно вкусное. Действительно очень вкусное. Я будто вернулась в то время: роскошные тюли, мягкие подушки императорской комнаты, запах сандала, чая — и этот аромат, сливающийся в одно целое. Пустая тарелка, Шуянь и остальные девушки, которые лакомились этими печеньями, и я, которая желала их больше всего.

— Вкусно? — с предвкушением спросила императрица, жаждая услышать моё мнение.

— Очень, — ответила я, искренне улыбнувшись. — А можно ещё?

Императрица просияла. Император, чуть не рассмеявшись, еле сдержался и сделал вид, что подавился чаем, а Ван Мин прислонил кулак к губам и сделал вид, что откашлялся.

Шуянь и кронпринц всё ещё сидели с недоумением на лицах, с приоткрытыми ртами: «В смысле — вкусно? Как можно ещё?»

Императрица протянула мне всю тарелочку, поставив её рядом со мной. Я взяла ещё одно печенье, откусила и запила чаем. Сочетание было просто великолепным — я радовалась этим приятным, вкусным ощущениям.

— Простите, вы не могли бы дать рецепт этих печений? — спросила я. — Я понимаю, это ваш личный рецепт, но они действительно мне очень понравились!

— Правда?! — императрица аж подпрыгнула на стуле.

Кронпринц и Шуянь переглянулись, не понимая, что происходит. Император продолжал потягивать чай, стараясь не смотреть в нашу сторону.

«Почему такая реакция? Что с ними не так?» — не понимала я.

— Ой, рецепт я могу дать, но лучше давайте вы как‑нибудь заедете, и я вас научу их печь. Просто так нужно смотреть, а не рассказывать! — продолжала императрица.

— К сожалению, завтра я уезжаю ночью, у меня самолёт.

— Ох, это не проблема! Завтра мы снова собираемся семьёй на нашей фазенде. Я буду их печь — приезжайте с Ван Мином! Мы вас будем ждать.

— Да? — спросил кронпринц, явно не ожидавший, что императрица позовёт кого‑то в гости, тем более девушку, которую видит в первый раз в жизни.

— Ой, неудобно… Я и так без спроса приехала сегодня на ваш семейный ужин!

— Всё нормально, Дария. Вы первая, кто оценил этот десерт по достоинству. Я с удовольствием поделюсь рецептом! Так что отказа я не принимаю: утром Ван Мин привезёт вас на фазенду, и это не обсуждается! — защебетала императрица.

Такая она мне нравилась больше. Я улыбнулась и согласилась на предложение.

Ван Мин снова одёрнул мою руку — на этот раз он резко встал с места.

— Спасибо за вечер, — бросил он и потянул меня за собой.

Я поднялась и поклонилась по привычке — так глубоко и естественно, будто это движение было вырезано в моих костях.

— Благодарю вас за приём, — тихо произнесла я.

Эти слова вызвали тёплую улыбку на лицах императрицы и императора. Шуянь что‑то шепнула кронпринцу, и тот хмыкнул, покачав головой в молчаливом согласии.

— Ван Мин! Завтра мы вас ждём, — снова повторил император.

— Я слышал, — огрызнулся Ван Мин.

Мы покинули зал так же стремительно, как и вошли: миновали стол, коридор, двери — всё слилось в один размытый поток света и теней. Почти у самого автомобиля он наконец разжал пальцы, выпустив мою ладонь. Он по‑прежнему был погружён в свои мысли, напряжённый, раздражённый. Было видно, что находиться рядом с семьёй ему по‑прежнему тяжело, будто каждый их взгляд царапал старую рану.

У машины нас догнала служанка в аккуратной форме, похожей на униформу официантки. В руках у неё была небольшая коробочка.

— Вам просили передать! — сказала она, протягивая её мне.

Внутри, в изящной упаковке для десертов, лежали те самые печенья — в виде цветов, с тонким, пьянящим ароматом. Я улыбнулась, искренне поблагодарила девушку и села в автомобиль.

Ван Мин захлопнул дверь, сел за руль и резко надавил на газ. Машина рванула вперёд, разрывая тишину рыком двигателя.

— Тебе действительно они нравятся… или ты просто хотела подлизаться к матери? — с раздражением спросил он, не глядя на меня.

— Не понимаю тебя, — покачала я головой. — Зачем мне к кому‑то подлизываться? Мне правда нравится это печенье. Разве я не могу просто радоваться чему‑то простому?

— Оно же отвратительно горькое, столько специй… Как такое вообще можно считать десертом? — фыркнул Ван Мин, будто сам вкус был ему неприятен не из‑за пряностей, а из‑за воспоминаний, которые они будили.

— А мне нравится, — упрямо повторила я. Открыла коробочку и достала ещё одно печенье. Откусила — и вкус снова окутал меня, как тёплый плед. Не приторный, с лёгкой горчинкой, цитрусовой ноткой и корицей.

Я чуть улыбнулась и добавила:

— Если не хочешь, чтобы я общалась с твоей семьёй, не вези меня завтра.

«Мне и этой коробочки хватит. Я думала, что больше никогда не попробую эти печенья, а теперь… теперь моя маленькая мечта сбылась.» -моментально проговорила я про себя. и улыбка не произвольно так и нарисовалась на моем лице.

— Дело не в том, что ты общаешься с ними! Тут дело в другом! — резко ответил он, продолжая давить на педаль газа. Что‑то явно грызло его изнутри, но это точно было не про печенье и не про сегодняшний разговор.

— В чём же? — не унималась я.

Он не ответил. Только крепче сжал руль, словно хотел переломить его пополам.

— Завтра я заеду за тобой рано. Так что не думай сбежать, ладно? — вместо ответа бросил он, снова уводя разговор в сторону.

— Мне вечером нужно в аэропорт. Ты правда думаешь, что ехать — хорошая идея? — настаивала я.

Я видела: он намеренно не отвечает на мои вопросы. Но решила не лезть ему в душу, если он не хочет открываться. Тем более мы не так уж близки. И всё равно я его не до конца понимала.

— Утром выйдешь с вещами — я отвезу тебя до начала регистрации, не переживай. Если родители пожелали тебя видеть, значит, нужно уважить стариков. Разве твой учитель тебя этому не учил?

Я замолчала. Он сказал это с таким тоном, что меня окунули в бочку с холодной водой. Перед глазами вспыхнули картинки: библиотека, класс, столовая… Как Ван Мин выводил иероглифы, показывал книги и объяснял, как писать, как произносить и что обозначает то или иное сочетание. Как читал лекции.

Я склонила голову, прикусывая уже саднящую губу. Но уже не ощущала боли — внутри стало ещё тоскливее. Снова больно. Его слова были как пощёчина. Его голос, его глаза и ямочка на щеке — всё напоминало о наставнике, генерале, принце… А сейчас этот Ван Мин рядом — похож как две капли воды, но не мой. Не мой…

Молчание повисло, между нами, тяжёлое и колючее. Я смотрела в окно, наблюдая, как мелькают огни ночного города, сливаясь в размытые полосы. Каждый фонарь — как вспышка воспоминаний, которые я так старалась забыть.

«Он не мой наставник. Он совсем другой человек», — повторяла я про себя, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Машина свернула к моему отелю. Ван Мин припарковался у подъезда и заглушил двигатель.

— Завтра в семь, — сказал он уже спокойнее. — Будь готова. И… прости за резкие слова.

Я кивнула, взяла коробку с печеньем и открыла дверь.

— Спасибо за вечер, — сказала я, уже стоя на тротуаре.

— И тебе, — он слегка улыбнулся — той самой улыбкой, которая так напоминала моего наставника. — До завтра, Дария.

Я закрыла дверь, машина тронулась с места и растворилась в потоке огней. Я стояла, прижимая к груди коробку с печеньями, и чувствовала, как в душе смешиваются грусть, надежда и странное, почти забытое ощущение тепла.

«Завтра будет новый день», — подумала я, поднимаясь по ступенькам. В коробке тихонько позвякивали фарфоровые края десертной тарелки, а в кармане тихо вибрировал телефон — пришло сообщение:

«Не передумай. Жду завтра!»

Я отключила экран и ускорила шаг.

Экстра 4 «НЕ МОЙ МИР»

Утром Ван Мин встречал меня в холле отеля. Я заметила его, едва выйдя из лифта. Он подошёл ближе и забрал из моих рук чемодан — тот самый, что я собрала ещё ночью.

Волнение сжимало грудь, всё казалось непривычным, почти нереальным. Я не могла оторвать от него взгляда: восхищалась его статью, тем, как легко и в то же время внушительно он держится. Сегодня на нём не был надет строгий костюм — обычная спортивная одежда: чёрные штаны, белоснежная майка и брендовая олимпийка. Но, казалось, что бы он ни надел, в любой одежде он выглядел безупречно. Широкие плечи, высокий рост — в нём чувствовалась сила, которая одновременно притягивала и пугала.

Он перехватил ручку чемодана и улыбнулся. Я направилась к ресепшену, оставила ключ и попрощалась с девушкой за стойкой. Когда повернулась к Ван Мину, он всё ещё улыбался. По его глазам было видно: он хотел что‑то сказать, но не решался. Наконец, не в силах больше мешкать, он заговорил:

— Я думал, ты сбежишь, — сказал он, слегка приподняв уголок губ.

— Я обещала Её Величеству приехать. Я еду не из‑за тебя, а из‑за неё! — отрезала я, старательно отводя взгляд. Но тело предавало меня, как и прежде: щёки пылали, а сердце, глупое и непослушное, радостно трепетало от одного его голоса. «Глупое сердце», — проворчала я про себя, пытаясь уговорить себя, что человек рядом — всего лишь похожий на моего Ванечку.

Ван Мин рассмеялся в ответ на мои слова про Её Величество. Потянув за собой чемодан, он двинулся к выходу.

— Её Величество можешь называть госпожа Ван или тётя — думаю, так будет лучше, — сказал он чуть серьёзнее. — Отца тоже можно называть господином Ваном. Брата зовут Хуэй‑Сюань, а невестку — Шуянь.

Странные, колючие чувства снова сковали меня. Ведь я и так знала, как зовут этих людей. Императрицу звали Шэнь Ли, императора — Ван Чжэн Дэ. Я видела их, знала когда‑то, а теперь, будто по волшебству, в этой жизни снова встретила. Совпадение? Вещий сон, приправленный тем самым фильмом, который я слушала, пока дремала, а фантазия дорисовала и приукрасила увиденное? Или это судьба? Можно ли было в неё поверить? Тем более сейчас, когда Ван Мин сам стремился ко мне: приезжал каждый день, занимал всё моё время, не отпускал ни на шаг.

Если он и правда хотел быть со мной, зачем сопротивляться? Если он позволяет себе быть рядом, значит, я и впрямь ему нравлюсь. Значит, я могу быть с ним. Может, сердце не обманывает? Может, мы и должны быть вместе?

Я молчала, пока мы шли к машине, и смотрела на него. Не знала, нужны ли сейчас слова. Мысли кружились вихрем, поглощая всё внимание.

— Ты не голодна? Можем заехать поесть или выпить кофе, — предложил Ван Мин. — Путь неблизкий.

— Я перекусила в номере, спасибо. Пока не хочется, — снова отрезала я и невольно прикусила губу: она ныла и пульсировала ещё со вчерашнего дня.

Ван Мин коснулся моего лица, приподняв меня за подбородок.

— Перестань кусать губы. Смотри, ты уже разгрызла их. Ты нервничаешь? — Его взгляд жадно скользил по моему лицу. Жар ещё сильнее опалил щёки. Ван Мин смотрел прямо мне в глаза, и в его взгляде разгоралась страсть — желание прикоснуться, стать ближе. Этот взгляд я уже видела и знала. Голова его слегка склонилась вперёд…

— Нет! — резко ответила я, вырываясь из плена его цепкого взгляда и прикосновения пальцев. — Поехали, опоздаем!

Я старалась держать себя в руках, не позволять Ван Мину действовать по своему усмотрению, не давать ему права касаться меня. Что‑то упрямо сопротивлялось внутри, не позволяя поддаться на его провокации. Я схватилась за ручку двери и потянула её на себя — дверь открылась.

Ван Мин хмыкнул и послушно отстранился. По натуре он был завоевателем и сейчас делал всё, чтобы завоевать меня. Я понимала это где‑то глубоко внутри — и всё равно убегала.

Он открыл багажник, положил туда мой чемодан и сел на водительское место. К тому времени я уже пристегнулась и достала из сумки наушники.

— Зачем это? — спросил Ван Мин, указывая взглядом на коробочку в моих руках.

— Чтобы не скучать в пути! — ответила я.

— Подключи телефон по Bluetooth и слушай свою музыку через колонку, — предложил он и снова потянулся ко мне. — Или дай, я сам сделаю!

Но я не позволила ему снова забрать телефон. В этот момент он был словно маленький ребёнок — и это так не вязалось с привычным образом Ван Мина, что даже сбивало с толку.

— Я сама включу, — сказала я и потянулась к панели. Несколько нажатий — и моя музыка уже лилась из колонок в его автомобиле.

Я ещё некоторое время наблюдала за реакцией Ван Мина. Мой плейлист был пёстрым, собранным из разных уголков мира: китайской музыки там было не так уж и много, в основном — американская и европейская, а ещё очень много российской. Но он слушал внимательно, и кое‑что ему явно нравилось: он даже покачивал головой в такт, будто невольно поддаваясь ритму.

Дорога тянулась долго, но наконец бетонные джунгли города остались позади, и мы выехали на автостраду, ведущую к фазенде. Постепенно урбанистический пейзаж сменялся привычными сердцу просторами: бескрайними полями, перемежающимися небольшими перелесками. Воздух здесь был совсем другим — чистым, живым. Запах свежескошенной травы смешивался с тонким ароматом полевых цветов и лёгкой дорожной пылью, оседавшей на коже и одежде.

Где‑то вдали показалась левада — аккуратный огороженный загон из светлых деревянных брусьев. Внутри — ровно подстриженный газон, небольшая аллея из невысоких деревьев, отбрасывающих лёгкую тень. По территории неспешно прогуливалась пара лошадей: одна — вороная, блестящая, словно полированное чёрное дерево, другая — гнедая, с золотистым отливом шерсти. Они двигались плавно, грациозно, время от времени встряхивая гривами.

— Вау! — вырвалось у меня невольно, почти шёпотом, будто я боялась спугнуть эту идиллию.

— Что именно? — спросил Ван Мин, почти не отрывая взгляда от дороги, но в голосе его скользнуло любопытство.

— Лошади! Такие красивые! — восторженно произнесла я, не в силах скрыть улыбку.

— Любишь животных? — поинтересовался он, чуть приподняв бровь.

— Очень! — ответила я, не задумываясь ни на секунду.

— Хм, — произнёс он, снова слегка приподнимая бровь. Я никак не могла разгадать это его «хм»: то ли одобрение, то ли задумчивость, то ли едва уловимая ирония. Многофункциональное «хм», не нуждающееся в пояснениях. Но по тому, как на мгновение потемнели его глаза, я поняла — он что‑то обдумывает, складывает в голове какой‑то свой, пока неведомый мне пазл.

Спустя какое‑то время Ван Мин съехал с трассы, и машина покатила по подъездной дорожке, обрамлённой раскидистыми деревьями. Их кроны сплетались над дорогой, образуя живой зелёный туннель, сквозь который пробивались солнечные лучи, рассыпаясь золотыми бликами на капоте.

Вскоре перед нами открылась сама фазенда. Это был небольшой, но удивительно уютный одноэтажный домик, будто сошедший со страниц сказки. Стены из светлого дерева, местами покрытые тонким слоем лака, мягко сияли в дневном свете. Широкая веранда с резными перилами манила присесть и просто смотреть на закат; вдоль неё тянулись подвесные кашпо с пышно цветущими петуниями и ампельной геранью. Перед домом раскинулся аккуратный цветник: здесь соседствовали пионы и лаванда, дельфиниумы и ромашки — будто кто‑то нарочно собрал в одном месте всё самое нежное и яркое. Деревянный забор, невысокий и приветливый, очерчивал границы участка, не отгораживая, а скорее обозначая уютную приватность этого места.

Чуть поодаль виднелась левада, о которой я уже успела восхищённо воскликнуть, а за ней — компактная, но добротная конюшня с широкими воротами и небольшими окошками под самой крышей. Рядом располагался небольшой прогулочный ипподром: овальная дорожка с ровным песчаным покрытием, огороженная невысокими столбиками с натянутыми между ними канатами. На фоне зелени она выглядела как идеально вычерченная линия, приглашающая к неспешной прогулке верхом или к стремительному галопу.

Газон перед домом был подстрижен так ровно, что казался бархатным ковром; по его краям росли декоративные кустарники, подстриженные в форме шаров и конусов. Чуть в стороне, в тени раскидистого дуба, притаился небольшой пруд: его поверхность была усыпана декоративными низкими кувшинками, а в глубине неторопливо скользили карпы кои — золотые, белые, пятнистые, словно живые драгоценности.

У подъезда стояла ещё одна машина. Мы припарковались рядом. Едва мы вышли из автомобиля, как нас встретила госпожа Ван.

— Дарья, Мин, вы приехали! — радостно воскликнула она, схватив меня за руку и увлекая по дорожке к дому. Мы шли мимо пышно цветущего палисадника, где гортензии переливались всеми оттенками — от нежно‑розового до фиолетово‑голубого, будто небо решило отразиться в цветах.

Императрица тянула меня за собой к веранде, где уже был накрыт стол: изящный фарфоровый чайник, несколько тарелочек с угощениями, тонкие чашки с едва заметным золотым узором. Она усадила меня на стул и жестом показала Ван Мину, что он может быть свободен.

Он приподнял бровь, снова издал своё многозначное «хм» и, развернувшись, направился к дому. Распахнув стеклянные раздвижные двери, он скрылся внутри.

— Чаю? — радостно спросила госпожа Ван, склоняясь ко мне с тёплой улыбкой. — Как вчера добрались, без происшествий?

— Спасибо, всё хорошо! — ответила я, стараясь не кланяться, хотя это давалось с особой сложностью: привычка всё равно невольно заставляла склонять голову в почтительном жесте.

— От чая не откажусь, — добавила я, чуть улыбнувшись.

— Вы так быстро убежали, я даже не успела толком поговорить с тобой! — восторженно продолжала императрица. Её улыбка была искренней, открытой — я никогда прежде не видела её такой. Это было непривычно и в то же время удивительно приятно. Меня восхищала эта женщина — и тогда, в дворцовых залах, и сейчас, здесь, в этом уютном уголке, она оставалась не менее прекрасной. Миловидные черты лица, даже её тонкие губы казались очаровательными в этой непринуждённой улыбке. Фарфоровая белоснежная кожа, нежные и очень аккуратные руки — в них не было ни капли жёсткости, лишь мягкость и забота.

Она обхватила изящными пальцами ручку чайника, легко приподняла его и налила чай в маленькую кружечку, наполнив воздух тонким цветочным ароматом.

— Расскажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь? Как так мой нерадивый сын умудрился сбить тебя на парковке? — её тон стал не жёстким, не отчитывающим, а вопрошающим, лёгким — она говорила сейчас не как императрица, а как женщина, как мать, которая немного сердится на своего ребёнка, но всё равно любит его.

— Всё хорошо! Это отчасти и моя вина! Ван Мин… — я остановилась на полуслове. Императрица никогда прежде не называла его сыном. Я точно знала: она была его мачехой, и, насколько мне было известно, она всегда относилась к пасынку с холодком, почти с ненавистью. Но сейчас… сейчас всё выглядело иначе. Да и Ван Мин несколько раз называл эту женщину мамой — это выбивалось из привычной картины, как и многое другое в последнее время.

Теперь передо мной была не грозная императрица, а госпожа Ван — тёплая, заботливая, искренне переживающая.

— Он не сбивал меня, я сама упала, — тихо добавила я, опуская взгляд.

— Я знаю, как водит этот негодник! Не надо его выгораживать! Правила не для него были написаны! Но он такой был не всегда… — вдруг голос госпожи Ван дрогнул, а взгляд её изменился: из лёгкого и заботливого он стал сочувствующим и скорбящим, будто она внезапно вспомнила что‑то, что до сих пор причиняло ей боль. — Знаешь, он был очень послушным ребёнком, в отличие от Хуэй эр. Обычно только мой сын доставлял мне проблемы, а Мин… Мин был всегда прилежен и очень хорошо учился. Никогда не нарушал правил!

— Продолжала госпожа Ван…

А внутри меня всё равно грыз червяк сомнения. Я не знала, имею ли право спрашивать, стоит ли вообще лезть в эту тонкую, почти невидимую грань чужой семейной истории.

— Простите, — сказала я, принимая чашку из рук госпожи Ван. — Наверное, я буду бестактна, если спрошу… Ван Мин — он вам родной сын?

Улыбка императрицы вдруг стала шире, а в глазах заиграли весёлые искорки, будто мой вопрос её не задел, а, напротив, позабавил.

— С чего ты решила, что не родной? — спросила она мягко. — Я растила его с самого младенчества.

— Просто… Хуэй вы назвали «эр», а Мина — без приставки, и я подумала… Простите, я была груба, не стоило мне так говорить, — снова склонила я голову, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Меня забавляет твоя манера говорить! — рассмеялась императрица — её смех прозвенел, как звонкий колокольчик. — Я стараюсь не делить своих детей. Хотя ты права: ты единственная, кто это заметил. Да, я отношусь к Мину как к родному, хотя и зовусь ему приёмной матерью.

Я подняла глаза на госпожу Ван. В них читалось удивление, и она, заметив это, посмотрела на меня так же тепло — и чуть печально.

— Чжэн Дэ потерял жену во время родов и остался с ребёнком на руках — абсолютно один. Я была няней Мина, пока ему не исполнился год. Потом между нами с Чжэн Дэ вспыхнули чувства, и мы поженились. Но я до сих пор считаю Мина своим первым и старшим сыном.

Она говорила искренне, и в каждом слове звучали нежность и забота. Я и правда не ожидала, что эта женщина способна на такие тёплые, простые слова. Образ злобной ведьмы‑императрицы постепенно растворялся, уступая место совсем другой женщине — чуткой, доброй, настоящей госпоже Ван Шэнь Ли.

Она ещё долго рассказывала, каким Мин был в детстве, смеялась над забавными историями, и с каждым её словом моё сердце всё больше оттаивало. Строгая и властная, она оказалась удивительно впечатлительной, нежной и, к моему удивлению, очень общительной. Пока мы пили чай и я слушала её рассказы, у меня не осталось ни капли сомнений: эта женщина искренне любила Ван Мина, и он имел полное право называть её матерью.

В груди кольнуло от мысли о моём Мине — о том, который рос без такой любви. Здесь же, в этом доме, Ван Мин был окружён ею с самого детства.

— Пойдём! — раздался голос за спиной. Я обернулась и увидела его. Ван Мин успел переодеться, и теперь его облик стал непривычно строгим — даже чересчур серьёзным.

— Куда? — спросила я, не понимая, что происходит.

Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться со стула.

— Хочу кое‑что показать, — коротко ответил он.

Я вложила пальцы в его ладонь — сильную, широкую и такую тёплую — и последовала за ним.

Госпожа Ван взглянула на сына и улыбнулась.

— Только ненадолго! Верни мне Дарью через час! Будем печь печенье! — крикнула она нам вслед.

Ван Мин уже тянул меня по дорожке вглубь фазенды, и её слова прозвучали почти в спину.

— Хорошо! — пробормотал он чуть раздражённо, почти себе под нос.

Рассказы госпожи Ван и то, как он сам относился к мачехе, явно не совпадали — их отношения были натянутыми, будто между ними всегда висела какая‑то невысказанная тяжесть.

— Что‑то не так? Почему ты злишься? — спросила я, пытаясь остановиться и заставить его посмотреть на меня.

— Я не злюсь. Просто переживаю, — буркнул он, даже не пытаясь замедлить шаг.

— Почему? Что не так? Объясни, в конце концов! — настояла я, упираясь пятками в дорожку.

Он остановился, вздохнул, будто собираясь с мыслями, а потом снова потянул меня вперёд.

Мы прошли через арку, увитую пышно цветущими розами: их тяжёлые головки склонялись вниз, наполняя воздух густым, сладким ароматом. А за аркой открылась поистине впечатляющая картина.

По правую сторону, за аккуратным деревянным забором, стояла конюшня — просторная, светлая, с широкими воротами и маленькими окошками под крышей. По левую сторону раскинулся небольшой ипподром: ровная овальная дорожка, посыпанная мелким песком, была огорожена невысокими столбиками с натянутыми между ними канатами.

У самого забора уже стояли две лошади. Одна — чёрная как смоль, блестящая, будто покрытая лаком; вторая — каштановая, с тёплым медовым отливом шерсти. Обе были подтянутыми, с мощными, накачанными ногами и длинной, изящной линией шеи. Сразу было видно — это отличные скаковые кони, привыкшие к скорости и ветру в гриве.

Они слегка встряхивали головами, поводили ушами, прислушиваясь к нашим шагам, и от этого казались не просто красивыми — а живыми, полными энергии и силы.

— Ого! — вырвалось у меня, и я не смогла сдержать улыбку.

— Ты же любишь лошадей? Не боишься? — поинтересовался Ван Мин, отпуская мою руку. В его голосе слышалась лёгкая настороженность — будто он всё ещё не до конца верил, что я не испугаюсь.

— Нет, не боюсь! Можно погладить? — спросила я, едва сдерживая нетерпение.

— Конечно, — кивнул он, и наконец на его лице появилась настоящая улыбка — та самая, от которой в уголках глаз собирались тонкие морщинки, а напряжение, висевшее между нами, будто растаяло.

Мы подошли ближе. Я медленно протянула руку к одной из привязанных лошадей — чёрной кобыле с лоснящейся, будто отполированной шкурой. Она понюхала мою ладонь, фыркнула — и всё же разрешила прикоснуться. Я провела рукой от её носа, между глаз, к чёлке, которая лежала, словно аккуратно уложенная набок прядь, потом скользнула пальцами по гриве и шее. Кобыла не сопротивлялась, напротив — покорно подалась навстречу моим прикосновениям и даже чуть приблизилась.

— Тебя вот тут почесать? — тихо спросила я, слегка почесывая её по шее. Она будто и правда услышала и поняла: слегка качнула головой, будто соглашаясь.

Вторая лошадь, каштановая, заметив, что всё моё внимание досталось подруге, тоже потянулась ко мне, нетерпеливо поводя ушами. Внутри у меня всё просияло: эти две кобылы были на редкость ласковыми. Я погладила каждую, чувствуя под пальцами тёплую, живую силу их тел.

— Как их зовут? У них же есть имена? — спросила я, оборачиваясь к Ван Мину.

— Есть, — улыбнулся он. — Звёздочка и Вьюга.

— А покататься можно? — не удержалась я.

— Если хочешь, то можно! — кивнул он. Сейчас, когда он стоял чуть поодаль, сложив руки на груди и наблюдая, как я глажу лошадей, ямочки на его щеках стали заметнее. Он провёл меня к воротам, галантно пропуская вперёд, затем вошёл сам и закрыл за собой дверь.

Подойдя к лошадям, он отвязал поводья от чёрной кобылы, ловко вскочил в седло и протянул мне руку, предлагая ехать вместе с ним.

«Ага, щас! С тобой вместе я не поеду. Размечтался!» — усмехнулась я про себя. Вместо этого подошла к каштановой кобыле, отвязала поводья, как до этого сделал Ван Мин, вставила ногу в стремя и, перекинувшись через спину, уже сидела в седле — ровно, уверенно, будто никогда и не расставалась с верховой ездой.

— Ты умеешь ездить верхом? — удивлённо спросил Ван Мин, подтягивая поводья на себя. В его взгляде мелькнуло что‑то вроде восхищённого недоверия.

— Конечно, умею! — ответила я, и внутри всё трепетало от восторга. Я обожала ездить верхом — и так давно мечтала снова сесть на коня, почувствовать, как ветер треплет волосы, как цокают копыта по земле, ощутить мощь живого скакуна под собой.

Я потянула поводья и выровнялась рядом с кобылой Ван Мина.

— Этому тебя тоже обучал твой онлайн‑учитель? — с лёгкой издёвкой бросил он.

— Нет! Онлайн верховой езде не научишься! — рассмеялась я. Азарт и адреналин бурлили в крови, наполняя каждую клеточку энергией. Мне уже хотелось сорваться с места, мчаться вперёд, раствориться в скорости.

— Догоняй, если сможешь! — крикнула я и легонько ударила лошадь по бокам.

Кобыла заржала и рванула вперёд.

— Ха! — воскликнула я, подгоняя её. Вот оно — ощущение свободы, ветра в лицо, бешеного ритма жизни, который сейчас совпадал с ритмом её бега.

— Минь, постой! — послышался встревоженный голос Ван Мина, но тут же оборвался. — Не так быстро! Аккуратнее!

Я уже слышала эти слова раньше. Снова, как вспышка, в голове всплыла та самая картинка из прошлого: тогда ты тоже не ожидал, что я умею кататься верхом. И так же переживал, когда я помчалась по ипподрому.

Он догонял меня, стремительно сокращая расстояние. Мы летели вперёд, и из груди сам собой вырывался смех — искренний, заливистый, свободный. Мне нравился этот вид, эта поездка — и то, что рядом был он. Ван Мин не отставал, почти поравнявшись со мной, и время от времени бросал на меня взгляды — с восхищением и не меньшим восторгом, чем тот, что бурлил во мне.

Это мгновение хотелось остановить, сберечь, спрятать в самое сердце. Я хотела, чтобы оно навсегда осталось в моих воспоминаниях о Ван Мине. В эту минуту я была счастлива — безумно, искренне счастлива рядом с ним.

Прокатившись немного с ветерком, я сбавила ход. Ван Мин сделал то же самое, и теперь мы неспешно ехали по дорожке, позволяя лошадям идти шагом.

— Это было просто потрясающе! Да, Звёздочка! — сказала я, поглаживая коричневую шерсть.

— Это Вьюга, — поправил Ван Мин с лёгкой улыбкой. — Звёздочка у меня.

— Ого, ты Вьюга! — удивилась я. — А почему? Она зимой родилась?

— Нет. У неё характер ветреный, — объяснил он. — Никогда не знаешь, как она себя поведёт. И она очень быстрая, резвая… Вот я и испугался, когда вы рванули вперёд.

— Боялся, что я не удержусь в седле? — поддразнила я, чуть прищурившись.

— И это тоже, — проговорил он, и маска привычной уверенности на миг сползла с его лица, обнажив искреннее беспокойство.

Тогда я не хотела разбираться в его реакциях. Наверное, боялась узнать то, что лучше было оставить в тени.

Завершив круг, мы остановились у того самого входа, откуда начали кататься. Ван Мин легко спрыгнул со Звёздочки и протянул мне руку, помогая спуститься с Вьюги. И в следующее мгновение я вдруг оказалась в его объятиях. То ли у меня закружилась голова, то ли он нарочно резко потянул меня к себе — но я оказалась прижата к его груди.

Запах его парфюма, который так безумно ему шёл. Сильные руки, уверенно удерживающие меня. Объятия, в которых когда‑то хотелось раствориться без остатка. Его взгляд — пристальный, будто проникающий в самую душу, глубокий и волнующий, от которого замирало сердце и перехватывало дыхание.

Я подалась вперёд, не в силах удержаться. Наши губы соприкоснулись — мягкие, сладкие, пьянящие, полные страсти, такой сильной, что не хотелось останавливаться ни на миг. Его руки сжались крепче, будто он боялся, что я вдруг исчезну, выпорхну из его объятий, словно птица. Но я и сама не желала отпускать: обвив его шею, прижималась к его груди, ощущая, как быстро бьётся его сердце, как тяжело и рвано он дышит. Всё внутри наполнялось трепетом, чувства сплетались воедино — в каждом движении губ, в каждом касании рук. Голова кружилась, будто мир вокруг перестал существовать.

Как когда‑то, очень давно… Мне не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось.

Но издалека послышались чьи‑то шаги. Наши объятия мгновенно распались, губы разъединились, но мы по‑прежнему смотрели друг другу в глаза — будто пытались удержать этот миг хотя бы взглядом.

Кто‑то подходил всё ближе. Ван Мин уже не держал меня; мои руки скользнули с его шеи, опустились по груди и вовсе отстранились. Слегка оттолкнув его, я отвернулась, стараясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия.

— Кто это тут у нас? — послышался язвительный голос кронпринца. Он подошёл ближе, почти поймав нас с поличным. — Что, прячетесь? Не помешал вашему уединению?

Он говорил надменно, высокопарно, слегка закидывая голову — вот теперь я узнавала его во всей красе.

— Что тебе надо, Хуэй? — резко оборвал его Ван Мин, подавшись вперёд, будто защищая меня. Расправив плечи, он словно воздвиг между мной и кронпринцем невидимую стену, спрятав меня за своей мощной спиной.

— Её Величество спрашивает, когда Дарья придёт. Она вас потеряла! — продолжал Хуэй в той же издевательской манере. — А вы бы хоть в комнате уединились, раз уж так не терпелось.

Он рассмеялся, и в этом смехе звучало откровенное пренебрежение.

— Ты бы за собой следил, прежде чем что‑то говорить! — спокойно, но твёрдо ответил Ван Мин. Он снова взял меня за руку — крепко, уверенно — и потянул за собой к выходу из калитки.

— Братик, а она вообще в курсе о ней? — с издёвкой бросил Хуэй нам вслед.

— О ком он? — спросила я, не скрывая тревоги в голосе.

— Не важно. Уже ни о ком. Не слушай его. Он сам не знает, что говорит, — отрезал Ван Мин. В его словах чувствовалась недоговорённость: он явно утаивал многое, оставляя самые острые углы в тени. Он почти тащил меня обратно к веранде.

Там, в вальяжной позе, в огромной шляпе и тёмных очках, сидела Шуянь — закинув ногу на ногу, она неторопливо потягивала какой‑то коктейль через трубочку. Увидев нас, она будто хотела что‑то сказать, но один‑единственный взгляд Ван Мина пригвоздил её к месту: ни звука не сорвалось с её губ. Она лишь провожала нас глазами, пока мы шли к стеклянным раздвижным дверям.

— О, Дарья, вы уже вернулись! Я думала, куда вы запропастились! — воскликнула госпожа Ван, едва мы переступили порог.

— Мы немного покатались на лошадях! — ответила я, снова склоняя голову в лёгком поклоне.

— Она любит коней, — вдруг раздался спокойный голос господина Вана. Он сидел в зале в глубоком кресле, в очках с серебристой оправой; тонкая серебряная цепочка изящно свисала с дужки. Он отложил планшет и посмотрел на нас с Ван Мином с тёплым, но внимательным интересом.

— Здравствуйте, господин Ван! Не заметила вас! — снова поклонилась я. — Да, я очень люблю животных, а коней просто обожаю!

— Это очень приятно слышать, — улыбнулся он. — На ком же вы катались?

— На Вьюге!

— На Вьюге? — поднял брови император. — Ван Мин разрешил вам сесть на эту лошадь? Удивительно… Она редко кого к себе подпускает.

— Я не знала! — растерянно ответила я и бросила короткий взгляд на Ван Мина.

— Просто так вышло, — коротко бросил он. Его голос звучал ровно, но я заметила, как на шее у него нервно пульсирует вена — словно тонкая струна, натянутая до предела. Он становился всё раздражительнее, и эта сдержанная напряжённость будто висела в воздухе между нами.

«Почему он так себя ведёт?» — крутилось у меня в голове. Он снова что‑то скрывал, недоговаривал, выстраивал между собой и миром невидимую стену. И это начинало меня не просто тревожить — раздражать. Опять эти его игры… Но я твёрдо решила: я узнаю, что он прячет.

Не успела я и слова сказать, как меня уже увлекли на кухню, велели помыть руки, надели фартук и строго приказали смотреть внимательно. И вот здесь, на этой просторной, безупречно организованной кухне, я по-настоящему почувствовала власть госпожи Ван. Здесь она была не просто доброй хозяйкой — она была императрицей в своей вотчине: холодной, расчётливой, педантичной. Каждое её движение было выверено, каждое слово — точно отмерено, как граммы на весах. Пропорции, последовательность, идеальная точность — в этом она была настоящим мастером.

Я смотрела, как она лепит из теста тончайшие лепестки для печенья, и искренне восхищалась. Её тонкие, изящные пальцы ловко справлялись с неподатливым тестом, придавая ему нужную форму. Взгляд её был пристальным и серьёзным — никакой суеты, только сосредоточенность и безупречное владение делом.

— Вот так, — показывала она, аккуратно формируя лепесток. — Смотри внимательно.

Когда моё тесто крошилось и никак не хотело ложиться ровно, она терпеливо повторяла, снова и снова объясняя и показывая. И в этой терпеливой настойчивости было столько тепла, что находиться рядом с ней становилось настоящим удовольствием. Она была не только строгой, но и удивительно понимающей, чуткой женщиной.

Мы поставили печенье в духовку, и я принялась помогать ей убирать со стола. В какой‑то момент тишина между нами стала чуть менее напряжённой, и я решилась задать вопрос, который давно крутился на языке.

— А Ван Мин всегда такой сдержанный и суровый с вами? — спросила я, осторожно подбирая слова.

Госпожа Ван на мгновение замерла, складывая миски одну в другую, а потом тихо вздохнула.

— Не всегда, — проговорила она. — Последние пять лет я почти не видела его улыбки. Он всё ещё злится на нас.

— Почему? Что‑то случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё замирает в ожидании ответа. Наконец‑то я могла добраться до того, что так долго оставалось скрытым.

— Потому что его возлюбленная разбилась после ссоры с родителями, — неожиданно вступила Шуянь, легко скользнув на кухню и непринуждённо опустившись на стул в своём длинном платье. Её походка была плавной, почти танцевальной, а голос — лёгким, будто она рассказывала не о трагедии, а о чём‑то обыденном. — Они не дали разрешения на свадьбу.

— Шуянь! — резко оборвала её госпожа Ван, и в её голосе прозвучал металл. Лицо императрицы мгновенно изменилось: краски будто сошли, губы стали узкими, почти прозрачными, а взгляд — колючим, тем самым, который когда‑то холодом обжигал и меня.

— Тебе стоит следить за своими выражениями, юная леди! Ты здесь не одна!

— Он, наверное, до сих пор тоскует по ней, — тихо произнесла я, и внутри что‑то неприятно щёлкнуло — словно осадок, слой за слоем, начал оседать на душе, оставляя горький привкус.

— Это было давно, — жёстко отрезала императрица, но потом, чуть смягчившись, добавила уже тише: — Мёртвых не вернуть. Но в последние дни у него хотя бы взгляд ожил. Ты ему нравишься.

Наши взгляды встретились. В её словах не было ни намёка на насмешку — только спокойная, искренняя теплота. И от этих слов мне вдруг стало легче, будто с плеч упал тяжёлый груз.

— Да потому что ты как две капли воды на неё похожа! — снова встряла Шуянь, и казалось, она делает это нарочно, будто подливает масла в огонь.

— Шуянь! — на этот раз госпожа Ван не выдержала. Её лицо потемнело, стало холодным и непроницаемым, а в воздухе повисла такая ледяная тишина, что я невольно сделала шаг назад. Императрица была по-настоящему разгневана.

— А что, разве нет?! Мама, вы посмотрите! Они как сёстры похожи! Что не так‑то?! — не унималась Шуянь, будто нарочно не замечая, как гнев императрицы нарастает с каждым её словом, накатывая тяжёлой волной. — Или у вас тоже чувство вины играет, госпожа Ван? Раз столько внимания уделяете простой девчонке?

Её слова ударили больно, точно острым осколком. Они задели и госпожу Ван, и меня. Я снова прикусила губу, чувствуя, как на языке появляется металлический привкус.

Взгляд императрицы говорил больше любых слов: в нём плескалась буря, и терпение её вот‑вот должно было лопнуть.

— Пойдём поговорим! — прошипела она и, резко сорвав с себя фартук, швырнула его на стол. Быстрым, почти стремительным шагом она вышла из кухни, оставив после себя звенящую тишину.

Мне стало не по себе от этой сцены. Сухой комок снова безжалостно сковал горло, мешая дышать.

— Иду, иду! — протянула Шуянь с насмешливой улыбочкой, скользнув по мне взглядом, полным превосходства. — Не строй иллюзий, девочка. Ты и впрямь копия Ли Минь. Тут ничего не подпишешь.

Она встала и медленно, словно плывя по воздуху, выплыла из кухни вслед за госпожой Ван.

Меня бросило в жар, потом в холод. Ноги подкосились, и я едва устояла. Ли Минь… Фа Ли Минь. Вот оно. Наконец всё встало на свои места.

Вот о ком скорбел Ван Мин. Вот почему он так относился ко мне, почему злился на родных, почему так переменился, когда кронпринц вчера об этом обмолвился. Он действительно видел во мне её.

В памяти вспыхнул тот сон — жёлтоватое зеркало, чужой взгляд, чужое лицо. «Тогда я украла твою жизнь, заняв твоё тело…» А сейчас… Что сейчас?

— Всё хорошо? — встревоженно спросил Ван Мин. Я и не заметила, как он вошёл на кухню. Его голос прорвался сквозь шум в ушах, резкий и неожиданный, как вспышка света в тёмной комнате.

Эмоции накрыли с головой, смывая остатки самообладания. В груди не хватало воздуха, мир будто сузился до одной точки. Я подняла на него глаза, и из них невольно хлынули слёзы. Больно. Почему так невыносимо больно, если можно было догадаться, стоило лишь сложить кусочки мозаики?

— Вызови мне машину. Я хочу домой! — сказала я тихо, почти шёпотом. Голос был хриплым, надломленным, будто каждое слово давалось с усилием.

— Что произошло? — он шагнул ближе, и в его голосе слышалась не просто тревога — настоящий испуг.

— Ничего! Просто я хочу домой! — ответила я, усилием воли заставляя ноги держать меня. Я выпрямилась, сделала шаг вперёд, стараясь выглядеть твёрдой, хотя внутри всё дрожало.

— Объясни мне, прошу! — он был встревожен, почти напуган. Протянул ко мне руки, хотел обнять, удержать, не дать уйти.

Я резко оттолкнула его. Не хотела. Сейчас я не хотела чувствовать его тепло, не хотела слышать его голос. В груди всё сжалось от удушающего ощущения тесноты, душно, невыносимо душно.

— Не надо! — снова оттолкнула я и, развернувшись, вышла из кухни. Распахнула дверь и шагнула наружу, жадно глотая свежий воздух.

Ван Мин выскочил следом.

— Фа Ли Минь! — крикнул он, и моё сердце дрогнуло, будто кто‑то дёрнул за те самые ниточки, которые до сих пор причиняли боль.

Я замерла, но не обернулась.

— Я — Дарья Чаевская. Не Фа Ли Минь, — проговорила я тихо, и голос мой дрогнул, но не сорвался на крик. Просто прозвучал, твёрдый и чужой даже для меня самой, словно я впервые по-настоящему отвоёвывала своё имя.

Неприятное чувство, мерзкое, как липкая паутина, скользнуло по коже, заставляя вздрогнуть и отвернуться.

— Я не она. И никогда ей не была! — сказала я наконец, и эти слова, тяжёлые и горькие, упали в тишину, расставляя всё по своим местам.

Пазл сошёлся, и от этой ясности становилось только больнее. Я вдруг ощутила себя лишним элементом — чужеродным, вставленным не на своё место. Огромная пустота разрасталась в груди, будто высасывая из меня силы, и осознание пришло — слишком поздно, слишком жестоко.

Что там, что здесь: он любил не меня. Ни одного взгляда, ни одного поступка — всё это было не ради меня, а ради образа той, кого называл любимой. Я была лишь заменой, просто похожим лицом, случайной тенью прошлого.

«Фа Ли Минь… Вот кого ты видел во мне все эти дни. Все эти взгляды, все эти жесты — не ко мне, а к ней».

Внутри всё кипело от обиды и горечи. «Опять использовал. Опять не сказал всей правды. Как ты мог? Почему именно я? Почему снова мне приходится быть той, на чью боль никто не обращает внимания?»

В глазах стояли слёзы, но я стискивала зубы, не позволяя им пролиться свободно. Пусть горят, пусть становятся рубиновыми от сдерживаемой боли — я не дам ему увидеть, как сильно это ранит.

Ван Мин изменился в лице, поняв, что совершил непоправимую ошибку. Он попытался оправдаться:

— Прости, я не хотел… Ты не так всё поняла!

— Я всё поняла правильно, — перебила я, глядя ему прямо в глаза. Боль разрасталась, впиваясь острыми когтями в сердце и лёгкие. — Не стоит надрываться. Можешь не продолжать.

Моя любовь, которую я так бережно хранила, наконец разбилась о берег под именем Ван Мин. Может, это была последняя капля, а может, просто настал тот самый момент, когда иллюзии рассыпаются в пыль.

«Украв тело маленькой Ли Минь, я продолжала её жизнь, её историю. Но отношения с Ван Мином были ошибкой с самого начала. Тогда я не могла выбрать другое тело, не знала всей истории. Да и вообще… то был сон. Пусть останется сном».

А здесь, в этом мире, я до последнего верила, что наша встреча — не случайность, что это судьба. А теперь, узнав правду, понимала: меня втянуло в этот водоворот только из‑за сходства с мёртвой невестой. Именно оно пробудило в нём чувства, заставило тянуться ко мне.

«Опять эта Фа Ли Минь… Где в этой истории я? Я! Ведь я — не она. Это же так?»

Слёзы всё ещё стояли в глазах, обжигая щёки. Я отвернулась и вышла из особняка, не сказав ни слова ни императрице, ни кому‑либо ещё. Молча шла мимо, не замечая никого, пока не добралась до красного внедорожника.

«Я больше не хочу быть героем этой истории. Не хочу знать эту семью, не хочу ничего. Надо навсегда выйти из этого, забыть, вычеркнуть. Это не моя история, не мой мир, не моя жизнь».

— Минь! — снова донеслось сзади, и это имя, когда‑то казавшееся красивым, теперь резало слух, звучало как насмешка.

— Мне пора ехать. Открой багажник. Мне нужно забрать вещи, — сказала я, не оборачиваясь, стараясь говорить ровно, будто это обычное дело — уезжать от человека, который только что разбил твоё сердце.

— Прости…

— Мне не нужны оправдания. Мне нужны мои вещи. Открой.

Он подошёл, и его рука замерла в миллиметре от меня. Я чувствовала его дыхание, напряжение в каждом его движении. Его пальцы дрогнули, словно хотели коснуться, но так и не решились, опустились, повисли безвольно, как плети.

Молча он открыл багажник, достал мой чемодан и сумку. Пытался снова поймать мой взгляд, но я не поднимала глаз. Не хотела видеть в них ни раскаяния, ни боли — ничего.

Чтобы точно не встретиться с ним глазами, я достала телефон, открыла приложение для такси — то самое, что скачала по рекомендации гида. Нашла точку на карте, указала адрес аэропорта и нажала «Вызвать».

— Далия, прости, прошу… Прекрати. Я отвезу тебя. Только не уезжай! — голос Ван Мина дрожал, в нём слышалась настоящая паника.

Но я делала вид, что не слышу, не понимаю, не замечаю. Я могла это сделать: отключить слух, потерять память, забыть язык — лишь бы вычеркнуть его из своей жизни.

Сердце саднило, отдаваясь тупой, ноющей болью, грудь сжимало так, будто кто‑то медленно затягивал петлю. Такси ехало невыносимо медленно, будто издеваясь над моим нетерпением. Ван Мин всё пытался остановить меня, даже попытался выхватить телефон. Не знаю, откуда взялись силы, но я резко оттолкнула его. Он ударился спиной о машину и застыл, наконец замолчав.

Я дёрнула ручку чемодана и пошла по дорожке. Она была прямой, без ответвлений: рано или поздно такси доедет, и я встречу его чуть дальше, подальше от этого дома, от этих людей.

Шла, не оборачиваясь. Слёзы заливали щёки, грудь горела огнём, мешая дышать. Краем глаза я всё же видела, как Ван Мин сполз по кузову машины, сел на корточки и обхватил голову руками. Может, он тоже плакал. А может, просто пытался осознать, что натворил.

«Ну и пусть. Мне всё равно. Я не хочу быть заменой. Не хочу быть просто похожей на кого‑то. Это подло. Это мерзко».

К подъезду медленно подкатил белый автомобиль — тот самый, который отвезёт меня в аэропорт. Водитель молча открыл багажник. Я закинула туда чемодан и сумку, села на заднее сиденье и тихо попросила:

— В аэропорт, пожалуйста.

Машина плавно тронулась, и с каждым метром расстояние между мной и этим домом, и этим человеком становилось всё больше. Я смотрела в окно, а по щекам всё катились и катились слёзы. Но где‑то глубоко внутри зарождалось и другое чувство — не боль, не обида, а твёрдое понимание: я имею право на свою собственную историю. И эту — я оставляю позади.

Экстра 5 «Мир, где я не понимаю слов»

После того как ты ушла, я звонил на этот номер бесчисленное количество раз. Я хотел поговорить, объясниться, хотел сказать то, что не смог высказать в тот день. Собрав себя в руки, я рванул за тобой: сев за руль, поехал в аэропорт.

Я метался, звонил, искал — но не нашёл тебя. Я знал, когда отбудет твой рейс, но ты будто растворилась в толпе людей, будто тебя и не было. Я звонил, писал, но абонент был выключен. Я не смог пробраться на регистрацию рейса, не смог остановить самолёт, хотя всем сердцем этого желал. Я так хотел успеть, задержать тебя хоть на миг…

Я ждал, надеялся остановить тебя. Искал твои соцсети — зная имя, фамилию и другие данные, нашёл страницу, но она была закрыта. Я безуспешно бился в заявки, но она не принимала их. Кажется, я был в отчаянии — глубоком и болезненном. Мой мир рухнул, хотя мне казалось в тот день, что я снова начал видеть краски.

Её не стало в тот день, когда мы приехали к родителям и объявили о помолвке. Тогда они восприняли эту новость не так, как я предполагал.

— Мне кажется, вы спешите, — сказала мама. — Минэр, это поспешное решение. Мы не против, но мне кажется, вам стоит ещё раз взвесить это решение.

— Я согласен, — ответил отец. — Вы только недавно окончили университет. Думаю, нужно подождать. Сейчас не лучшее время, чтобы жениться.

— Чего ждать?! Мы знаем друг друга с детства! — воспротивилась Фа Ли Минь. — Я решила, что уже давно пора! Нравится вам или нет, дадите разрешение или нет — мы женимся, и точка! Мин, скажи!

Я молчал. Что я мог сказать? Встать между двух огней? Против родителей я идти не посмел бы, а против неё… Что я ей скажу? Она ведь уже всё решила. Я всегда шёл за ней, любил её безумно. Всё, что она хотела, я делал — только чтобы оставаться рядом.

Она была частью моей жизни — всегда, сколько себя помню. Я шёл за ней беспрекословно. Казалось, она была моей жизнью, моим миром. Мне хотелось быть для неё таким же незаменимым, стать частью её вселенной. Хоть мы и ругались, и она часто злилась, я любил её.

В тот день мы поругались: я — с родителями, она — со мной, потому что я не поступил так, как она хотела. Тогда она села за руль, что-то крича, хлопнула дверью. Да, я встал не на её сторону, и, возможно, это была моя роковая ошибка. В тот день я больше не смог с ней поговорить.

На дороге случилась авария: её машина влетела в грузовик. Она опять говорила по телефону за рулём и выехала на встречную полосу. Наверное, жаловалась подругам… Не знаю. В тот день свет погас, и вокруг всё стало серым и безмолвным. Кажется, я просто существовал после того, как мне сообщили, что её нет.

Я работал, что-то делал, как-то жил… Но счастье будто навсегда выдернули у меня из груди.

Я вышел, как обычно, сел за руль машины. Меня раздражало и злило всё вокруг: эти сделки, встречи… Я ненавидел их больше всего. Почему я должен был ехать на них, а не отец? Вечно это перекладывание ответственности! Его бизнес — не мой, в конце концов. У меня свой отдел, а я должен бегать по его поручениям.

Я переключил рычаг, и машина сдвинулась с места. Раздался глухой звук. Я остановился: что-то ударилось об авто. И меня будто пробило током.

Я выскочил и увидел девушку. Она была без сознания. В панике я поднял её, попытался привести в чувства, но она не реагировала. Тогда я и заметил, насколько они похожи. Моё сердце сжалось, губы дрогнули. Минь… Моя Минь снова была в моих объятиях — моё хрупкое счастье.

Я летел в больницу. Она лежала на заднем сиденье, а я молил всех богов, которых знал, только бы успеть, только бы довести её.

Врач сказал, что всё хорошо и нужно время, чтобы она пришла в себя. Я ждал, и она очнулась. Снова встретив её, я не смог сдержать улыбки. Я видел свет, снова различал краски, которые померкли в тот день, когда её не стало.

Я смотрел на девушку, которая была так похожа на Минь. Голос — вот что отличало их. Но разве это было важно? Я просто решил, что не упущу её, не расстрою, не сделаю больно, буду рядом.

Казалось, я улыбаюсь как дурак — будто встретил то, что давно искал. И это было правдой. Да, я вёл себя как влюблённый, окрылённый, опьянённый счастьем. Мне нравилось в этой девушке всё — буквально.

В тот день я заметил одну деталь, которая не была похожа на Минь: её речь, её жесты и мимика были другими. Моя Минь была резкой, дерзкой. Эта девушка, Дария, была другой: её хотелось оберегать. Она была мягкой и нежной, казалась хрупкой. Возможно, она тоже что-то потеряла в этом мире, как и я. «Может быть, это нас и объединит», — подумал я

Я решил действовать. На следующий день я приехал к ней, твёрдо решив, что должен поговорить, должен узнать её лучше.

Она держала в руках пакет жасминового чая. Минь теперь не могла его пить — эта деталь снова бросилась мне в глаза. Дарья не хотела ехать со мной и, кажется, пыталась меня избегать, но я был настойчив. Я не мог оторваться от её взгляда: она будто была из другого мира — восторженная, яркая. Её глаза горели, когда она смотрела на пейзажи за окном.

Моей Минь это было неинтересно. Она говорила без умолку по телефону, а Дарья вообще не трогала смартфон — словно он ей был не нужен. Минь терпеть не могла природу: её раздражали комары, мошки, всё это её совершенно не привлекало. Зато её манили скандалы и сплетни — она собирала их отовсюду, и чем грязнее и неприятнее была сплетня, тем счастливее казалась Минь. А Дарья… Она сияла от вида на реку с высоты птичьего полёта. Говорила мало и по делу. Ей нравились блюда национальной кухни. Минь теперь на дух не переносила традиционную еду и не ела острое, а Дарья, напротив, любила погорячее.

Дарья одевалась красиво и сдержанно — казалось, она действительно сошла со страниц древних книг или из исторической дорамы. Это завораживало. При всей внешней мягкости у неё был характер — и это восхищало меня ещё больше.

Раздался звонок: отец напомнил, что сегодня семейный ужин. Я и забыл, что накануне он упоминал об этом, но, встретив Дарью, всё будто стало неважным. Я напрочь забыл, что обещал приехать. И я взял её с собой — сам не знаю, почему и что сподвигло меня в тот день познакомить семью с человеком, который будто вдохнул в меня жизнь.

И я облажался. Мой дорогой братец и его Шуянь тут же накинулись на неё, как стая шакалов. Они начали смеяться, вспоминать Минь… Я злился, кровь вскипала. Ещё эти дурацкие проверки со стороны отца: «Да, она ведёт себя странно, ну и что? Говорит не так, как все, — но это не должно их касаться!»

Шуянт и Хуэй были друзьями Минь. Они долго винили меня в её смерти, твердили, что я сам толкнул её в объятия гибели. И теперь, встретив Дарью, они не стеснялись напоминать мне о Минь. Я кипел от злости — казалось, я готов был просто уйти из семьи, хотя всегда был им предан.

Дарья заговорила о печенье. Я вздрогнул: Минь никогда его не любила. Лишь однажды она сказала, что оно вкусное, — и то только чтобы задобрить маму, войти к ней в расположение. Тогда я разозлился и запутался: сравнивал Дарью и Минь, не понимая, играет ли она так же, как Минь, или ей и правда нравятся эти горькие лепестки.

Уже в машине она продолжала есть эти печенья — с такой искренней улыбкой, с таким наслаждением, что я и сам захотел их попробовать. У нас их никто не ел, кроме мамы. Зачем она вообще их пекла, если вкус специй и корицы сбивал с толку и печенье казалось скорее ядом, чем десертом. Минь, чтобы задобрить мать, сказала, что ей понравилось. А потом, когда мама передала ей коробку с собой, Минь выкинула её. Мы тогда поругались: мне было неприятно, что она обманула маму, солгала, будто ей вкусно.

А Дарья ела эти печенья и улыбалась. Даже когда я сорвался и накричал, она почти не отреагировала — будто мои слова её не задевали. Я снова сравнивал, снова всматривался в неё. Я обидел её своими словами, но она не ругалась, не обижалась открыто. Я чувствовал напряжение между нами — или это я сам запутался в своих чувствах, накручивал себя, путал реальность с воспоминаниями?

Она согласилась поехать дальше — не перечила, не спорила, просто спокойно согласилась. Хотя я не должен был втягивать её в это.

На следующий день сомнения не отпускали. Я всё ещё сравнивал, сомневался, не понимал… Но, сам того не осознавая, бессознательно тянулся к ней.

Во мне всё переворачивалось. Всю дорогу я сравнивал её с Минь, всматривался, пытался отыскать хоть что‑то, что напомнило бы о той, давно ушедшей. Но ничего… Ничего. Они были абсолютно разными — даже сейчас, в каждой мелочи, они были непохожи друг на друга.

Когда‑то мы бывали на фазенде у родителей с Минь. Мы часто приезжали на выходные, хотя она терпеть не могла такие поездки и всячески пыталась их избежать, находя миллион отговорок. То притворялась больной, то вспоминала о каких‑то срочных делах. Мне приходилось чуть ли не силком тащить её.

А Дарья ехала спокойно: молча, без ворчания, не высказывая недовольства из‑за того, что пришлось вставать ни свет ни заря и тащиться туда, где, по её словам, вечно стояла какая‑то духота и неприятный запах.

Дарья искренне восхищалась природой и лошадьми — и я снова невольно сравнивал. Минь относилась к животным нейтрально, а к коням и вовсе не подходила после того случая, когда Вьюга чуть не сбросила её. Я тогда уговорил Минь прокатиться, но Вьюга будто и не хотела этого: брыкалась, демонстрируя свой характер.

— Да пошёл ты! — крикнула Минь на меня, когда Вьюга снова не подпустила её к себе. — Всё равно не понимаю, чем они тебе так нравятся! Проку с них ноль! Ненавижу животных! — и ушла.

- как их зовут? — внезапно выбили меня из воспоминаний. Дарья гладила их, что‑то тихо говорила, а я стоял рядом и снова думал о Минь.

— Можно прокатиться? — спросила Дарья.

Я замер, не зная, что ответить. Наверное, она никогда раньше не ездила верхом. «Лучше, если мы прокатимся на Звездочке вместе», — подумал я и протянул ей руку.

Она вдруг фыркнула — и я растерялся, даже немного обиделся. А потом и вовсе оцепенел от удивления: вместо того чтобы принять мою помощь, она ловко взобралась на Вьюгу. Я испугался, что это какой‑то вызов, будто она делает это назло мне. Сердце сжалось: а вдруг Вьюга сбросит её?

Но нет. Вьюга словно ждала этого момента. Она сорвалась с места и помчалась во весь опор.

— Стой! — крикнул я, охваченный страхом. В тот миг мне казалось, что лошадь несётся сама по себе и вот‑вот сбросит Дарью.

Но девушка только смеялась, крепко держа поводья. Она гнала Вьюгу вперёд и смеялась громко, свободно, будто забыв обо всём на свете. Я мчался следом, догонял, и с каждым мгновением понимал: вот она какая — яркая, весёлая, беззаботная… Совсем другая.

Меня переполняло чувство, которого я давно не испытывал. И тот поцелуй… Она приняла его. Я был готов сойти с ума от восторга: не ожидал, что она первой ответит на мои объятия.

Но почти сразу меня начали грызть сомнения. Правильно ли я поступаю? Как же Минь? Смогу ли я вот так отпустить её образ, перестать оглядываться назад? Я метался в своих мыслях, разрываясь между прошлым и настоящим.

Когда я вышел из конюшни, то услышал чьи‑то голоса. Дарья едва держалась на ногах — она спорила с мамой? Снова стало не по себе, в воздухе витало напряжение. Я подошёл к ней, и сердце дрогнуло: она снова оттолкнула меня, резко, почти грубо, и пошла прочь.

— Минь! — выкрикнул я её имя, но прозвучало это слишком резко, совсем не так, как хотелось бы.

Снова и снова я звал её, а она отвечала сдержанно, с раздражением. Я понимал: что‑то пошло не так. Кто‑то сказал ей про Минь — этого я больше всего боялся. И вот оно случилось.

В её глазах больше не горел тот азарт, они не сияли, как раньше. Взгляд стал чужим. В каждом жесте, в каждом слове читались разочарование и боль. Я отпустил её — просто стоял и смотрел, как она уходит, потерянный, неспособный подобрать нужные слова.

Позже, когда я пришёл в себя, меня охватил ужас: если я упущу её сейчас, то больше никогда не найду. Я рванулся следом, искал её повсюду— но так и не смог отыскать, вернулся на фазенду.

Вернувшись, я чувствовал себя побитой собакой. Глаза, наверное, опухли от слёз, но я старался, чтобы родители не заметили моего состояния. В доме стояла тишина. Шуянь и Хуэй уехали — когда я подъезжал их машины уже не было на парковке.

Я тихо прошёл через зал. В воздухе ещё витал запах печенья и трав — видимо, отцу снова было нехорошо, и мама заваривала ему лечебный чай. Что произошло, пока меня не было? Сейчас это казалось совсем неважным.

«Я всё испортил», — крутилось в голове.

Разрушил, потерял Дарью… В ушах всё ещё звучал её смех, и этот звук разрывал меня изнутри. Я бесшумно открыл дверь в свою комнату. Там было тихо, пусто и серо.

Утром я поднялся ни свет ни заря, пришёл в конюшню и подошёл к Вьюге. Погладил её, растрепав чёлку, и на мгновение прижался лбом к её тёплой шее, будто ища у неё утешения. Лошадь не отстранилась, словно чувствовала моё состояние, и это было странно похоже на молчаливое объятие в ответ.

— Мин! — послышался встревоженный голос матери. — Ты вчера даже не вышел к ужину… Как ты?

Я не ответил. Просто посмотрел на женщину, которую называл матерью. В памяти всплыло, как она никогда не любила Минь, как терпела её ради меня, как постоянно цеплялась и спорила с ней. И с Шуянь тоже. Это было тяжело, но это был мой выбор, и она его терпела.

А теперь она, похоже, снова зацепилась с Дарьей. Почему она так делает? Почему не может просто быть мягче, хотя бы немного?

— Минэр, прости… Всё произошло так быстро. Ты злишься? — ласково проговорила она, приближаясь.

— Нет, матушка, я не злюсь. Видимо, так было нужно, — отрезал я. — Зачем? Просто зачем вы рассказали ей? Почему? Я не понимаю, что произошло! Мне плохо… Сейчас я не хочу говорить! — вырвалось у меня.

— Сынок, — проговорила она, не желая отступать, — я вижу, как тебе сейчас тяжело. Если захочешь поговорить — я готова тебя выслушать. — С этими словами она тихо вышла из конюшни, оставив меня наедине с этой гнетущей тишиной.

Выходные тянулись бесконечно, словно застыли во времени. Я почти не выходил из комнаты. Снова и снова искал её соцсети, писал, звонил — но никто не отвечал. Писал ей в витчат, отправлял сообщение за сообщением, всё ждал, когда загорятся галочки о прочтении. Но их не было. Как и ответов.

Утром понедельника я заставил себя прийти в офис. Не хотел идти, но встал и пошёл — это было единственное, что могло хоть ненадолго отвлечь, помочь забыться, не думать о ней хотя бы пару часов.

Я зашёл в кабинет, сел за стол. На столе был идеальный порядок — в отличие от моей головы. Взгляд невольно зацепился за фото в рамке, стоявшее у края стола. И тут меня накрыло — впервые я разозлился на Минь, на её улыбку с фотографии. Всё внутри вскипело: её лицо, её образ, сами мысли о ней вдруг стали невыносимы.

Я схватил рамку и швырнул её прочь — просто чтобы не видеть. Она пролетела через весь кабинет и ударилась о дверной косяк. Хрустнуло дерево, стекло посыпалось на пол.

В этот момент дверь распахнулась.

— Ты меня убить решил? — сказал парень, входя в кабинет и окидывая взглядом разломанную рамку. Он потянулся, чтобы поднять её.

— Не трогай! А лучше выброси, чтобы я больше этого не видел! — грозно проговорил я, не желая ни видеть эту рамку, ни думать о том, что она символизировала.

— Ого… Ты же хранил её как зеницу ока. Что случилось? Поругались, что ли? — попытался пошутить он.

— Учуян! — прорычал я. — У тебя дел нет? Если работы мало — вот, займись отчётом по новым кадрам! Если пришёл почесать языком, то у меня на это времени нет!

— Я как раз и пришёл по новым кандидатам. Директор Ван приказал найти сотрудников из‑за рубежа. Я отобрал несколько человек — вот их данные, ознакомьтесь. — Учуян быстро понял, что шутки сейчас неуместны, и сразу перешёл к делу. Он всегда так делал — чувствовал настроение, не давил, просто давал пространство, но и не исчезал совсем.

Он протянул папку. Я не глядя пролистал документы, лишь делая вид, что читаю. Мысли были далеко, и вникать ни во что не хотелось. Но Учуяну я доверял — он был не просто хорошим сотрудником, а единственным человеком в офисе, с кем я мог бы поговорить по душам. Только не сейчас.

— Напиши им. Кандидатуры неплохие, нареканий нет, — ответил я, возвращая папку.

— Ты снова стал нелюдимым. Пару дней назад ты хоть улыбался, даже с работы уходил пораньше, а сейчас… Что случилось? — встревожился он.

— Ничего, — отрезал я. — И убери здесь.

— Я вообще‑то не твой помощник. С чего мне убирать в твоём кабинете? Попроси своего ассистента. Я вообще пошёл работать — раз ты не хочешь говорить и кидаешься вещами. Если тебе нужно выговориться — ты знаешь, где меня искать. — Он подхватил с пола фото Минь в сломанной рамке и папку с документами и вышел, не хлопая дверью, но в этом спокойном уходе было больше горечи, чем в любом крике.

Я остался сидеть. Смотрел на закрывшуюся дверь, потом — в экран компьютера. Мысли не шли, работа встала. Я тупо щёлкал мышкой, а мозг отказывался воспринимать любую информацию.

Вечером Учуян снова заглянул ко мне. Я сидел всё в том же положении, смотрел в монитор, но мыслями был где угодно, только не в отчётах и не в планах отдела.

— Пойдём выпьем?

— Не хочу.

— Давай просто поговорим.

— Не о чем.

— Да брось, Ван Мин! Я знаю тебя сто лет. Почему не поделишься? Кто она? Рассказывай! — в его голосе звучало искреннее беспокойство, и от этого становилось только тяжелее: хотелось и выговориться, и одновременно спрятать всё глубже, чтобы никто не трогал эту боль

Я хотел сказать: она не была «никем». Она была Дарьей — солнечной, ясной девушкой со странными манерами и возвышенной речью. Тем самым человеком, с которым я хотел бы познакомиться заново, узнать о ней всё до последней мелочи.

Я молчал, снова тупо смотрел на монитор.

— Ай‑яй, кто это затронул чувства холодного и расчётливого господина Вана? — отшутился Учуян. — Друг, я сто лет не видел, чтоб ты был таким. Рассказывай: кто она? Красивая? Фотка есть? Покажи!

— У меня нет её фото. Только витчат, — буркнул я.

— Да ладно, показывай!

— Нет. Тебе ни к чему. Тем более мы больше не увидимся.

— Тогда точно нужно выпить, — твёрдо сказал он. И я неожиданно для себя согласился.

Мы пошли в бар неподалёку от офиса. Под действием алкоголя слова сами полились наружу. Учуян умел слушать — хоть обычно болтал больше, чем диктор в передаче «Хочу всё знать». Но сейчас он молчал, только кивал иногда, и этого было достаточно. В конце концов я всё же показал ему её переписку в витчате. Он похлопал меня по плечу, сказал, что я уже совсем пьян, и проводил до дома.

— Я помогу тебе, — ухмыльнулся он. — Но учти: ты мне будешь должен!

Тогда я не понял смысла этих слов.

А утром Учуян разбудил меня звонком. Голова раскалывалась, но я всё‑таки взял трубку.

— Адрес у тебя на почте. Я попросил твоего помощника взять билеты. Он найдёт ближайший рейс и сообщит тебе. Так что собирайся. — Он бросил трубку — к нему кто‑то зашёл.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Потом в дверь постучали. На пороге стоял мой помощник — со строгим и деловым видом, будто ничего необычного не происходило. Он протянул мне конверт.

— Ваш билет. Я оповестил отдел, что вы взяли отпуск, и уведомил директора.

Я смотрел на него, ничего не понимая.

— Вы вчера сказали, что хотите взять отпуск. Учуян подтвердил и от вашего имени попросил купить билеты, — спокойно пояснил помощник.

— Куда билеты? — Я всё ещё не мог сложить в голове что к чему.

— Вы же сами попросили билет в Казахстан, Алматы. Рейс на сегодня, вечерний. Самый ближайший.

Я перевёл взгляд на телефон, открыл сообщение от Учуяна.

«Чаевская Дарья Андреевна. Город Алматы. Адрес проживания. Номер телефона».

Не верилось. Непонятно, как Учуян смог отыскать её номер, да ещё и казахстанский. Это казалось странным, почти невозможным.

— Ты едешь со мной? — спросил я у помощника.

— Я взял один билет, — ответил он. — Но если надо…

— Нет, я поеду один. Разберись с делами на эту неделю, — сказал я. Помощник кивнул и ушёл.

Я держал в руках билет и телефон и всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Кое‑как собрал сумку, будто во сне. Летел в аэропорт, не замечая ничего вокруг.

Пока я летел, мысли были странными. Сомнения одолевали: правильно ли я поступаю? А вдруг Учуян ошибся? Откуда у него эти данные? Хотя именно он мог найти всё что угодно и кого угодно — это была его работа.

Самолёт взлетал, набирая высоту, а моё сердце будто тоже набирало обороты. Мысли путались, неслись беспорядочным роем. Раньше я летал не раз — по делам компании, — но сейчас ладони вспотели, я нервничал, словно летел в первый раз. Казалось, что этот полёт будет самым долгим.

Все вокруг спали, а я сидел, уставившись в экран перед собой. Не мог уснуть: всё казалось странным, ненастоящим, будто я попал в чей‑то чужой сон. Часы тянулись вечностью. Каждый раз, глядя на время, я отсчитывал минуты. Стоило отвлечься хоть на миг, а потом снова посмотреть на часы — и казалось, что стрелка не сдвинулась ни на секунду.

Наверное, это была самая длинная ночь, которую я провёл в самолёте.

Аэропорт в Алматы оказался маленьким — совсем не таким, как в Пекине. Я не знал языка, по‑английски тут тоже почти не говорили. Кое‑как объяснил таксисту, куда нужно ехать. Он кивнул и согласился.

Ехали недолго: аэропорт был рядом с городом. А город… Он оказался уютным, тёплым и даже каким‑то солнечным — таким же, как сама Дарья. Вдоль улиц росли цветы, а за окном то и дело мелькали горы.

Таксист остановился у подъезда. Я расплатился, вышел. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Не верилось, что сейчас я снова её увижу.

Позвонил в домофон. Никто не отвечал. Внутри всё сжалось от страха: а вдруг Учуян ошибся? Но тут кто‑то поднял трубку, щёлкнул замок — и дверь открылась.

Я даже не смог выговорить ни слова. Поднимался по лестнице, скорее летел, высматривая номер квартиры — 24. Она оказалась на втором этаже.

Дверь распахнулась. И вот она — стоит на пороге. Волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, будто она только что проснулась. В ногах крутилась кошка. Дарья не смотрела на меня, словно всё ещё не до конца проснулась и не понимала, что происходит.

И в этот миг весь мой мир будто снова наполнился красками.

Тревога всё ещё сжимала сердце: она вот так, не спросив, могла открыть дверь любому. Но я уже не думал об этом — рванул следом, когда она зашла в комнату и буквально рухнула на кровать.

— Мам, ещё пять минут, и я встану! — пробормотала она, не открывая глаз.

Я медленно прикрыл дверь, стараясь не шуметь. Она не понимала, кто стоит перед ней, не замечала меня. В комнате витал лёгкий запах алкоголя и табака. «Она курит?» — мысль одновременно возмутила и будто слегка привела меня в чувство. Да, она не идеальная. Ну и пусть. Пусть курит — я потерплю.

Кошка, до этого крутившаяся у моих ног, теперь ловко запрыгнула на спину спящей хозяйки и требовательно мяукнула, будто пыталась сказать: «Вставай, у тебя гость!»

— Да‑да, — сонно отозвалась Дарья. — Я бессовестная дочь, неблагодарная… Можешь продолжать! Я ушла с работы, меня не взяли на новую… Буду сидеть на твоей шее… — бубнила она, наполовину во сне.

Я улыбнулся. Она выглядела такой милой — до смешного милой. Подошёл ближе, опустился на корточки у кровати и просто смотрел на неё. «Я нашёл тебя. Наконец‑то нашёл. Больше не отпущу», — крутилось в голове.

Она говорила по‑русски, а я не понимал ни слова. Но сейчас слова были не нужны.

Я молчал и смотрел, как она легко дышит, будто весь мир для неё сейчас — это эти последние пять минут сна. Кошка снова мяукнула — настойчиво, требовательно. Я погладил её, и она тут же прильнула ко мне, мурлыкнула и снова метнулась к хозяйке.

«Минь не любила кошек — у неё была аллергия. А Дарья любит. Любит и лошадей, и кошек…» — промелькнула мысль, и я тут же отбросил её, как что‑то чужеродное, лишнее. «Что ещё я о тебе не знаю?»

Огляделся. В углу комнаты стоял компьютер. На огромной стенке теснились книги и диски с дорамами, статуэтки, а ещё — маленькие фигурки, собранные из LEGO: драконы, деревья, здания с изогнутыми крышами, арки. На полке висели старые монетки — будто обереги, — и подвески из нефрита, дерева, пластика.

«Она прямо фанатка Китая», — пронеслось в голове. Но среди всей этой коллекции не было ни одной книги на китайском. «Как же она изучала язык? Всё в электронном виде?» Я прикинул: тех книг, что ей могли быть нужны, в открытом доступе не найти. Наверное, её учитель‑историк присылал их с платных ресурсов.

На столе царил беспорядок: куча бумаг, карандаши, ручки, стаканы, фантики и та самая коробочка с печеньем. Я даже удивился, что она её привезла. Внутри оставалось несколько штук. «И что в них такого вкусного?» — снова подумал я.

Подоконник был заставлен цветами — ухоженными, пышно цветущими: герань, орхидеи… Вещи были разбросаны по комнате, будто она просто вытряхнула чемодан, не желая раскладывать всё по полкам.

На одной из полок стояли три фото без рамок. Маленькая Дарья с нелепыми бантами и букетиком в руках, в чёрно‑белой школьной форме. Потом — уже взрослая, в элегантном золотом платье, с высокой причёской, украшенной шпильками в виде золотых цветов. Ей очень шло. И третье — общее фото с выпускного: студенты в синих мантиях и шапочках, среди них — Дарья с дипломом в руках, смотрит гордо, прямо вперёд. Эти снимки будто показывали три разных её отражения.

Снова перевёл взгляд на девушку, которая теперь свернулась калачиком, явно не собираясь вставать. Не удержался — поднял с пола плед и аккуратно накрыл её.

Видимо, зря. Как только ткань коснулась её плеча, она резко распахнула глаза и вскочила с кровати, будто её подбросило пружиной.

Её глаза взглянули на меня — и округлились.

— Ваня! — воскликнула она, будто не веря своим глазам.

Она назвала меня чужим именем. Было неприятно, но я стерпел. Ведь и сам поначалу не сразу называл её так, как надо. Криво улыбнулся. Ревность всё же кольнула где‑то под рёбрами, но я старался не показывать её. Сейчас я не имел права злиться и обвинять.

— Что ты тут делаешь?! — чуть не крича, спросила она по‑русски, отдёргивая плед и прикрываясь им. Ещё недавно она сама открыла дверь, даже не спросив, кто там, а теперь удивлялась и кричала.

Я молчал и улыбался. Не знал, что сказать. Просто был счастлив снова её видеть.

— Ты оглох или не понимаешь?! — Она вскочила на ноги, натягивая плед под шею. — Как ты здесь очутился, Ван Мин?!

Среди всех слов, что она выкрикивала, я понял только своё имя. И улыбнулся ещё шире. «Ругайся, ругайся на меня. Я заслужил. Но я так счастлив тебя видеть, слышать твой голос…» Пусть я не понимал ни слова — разве это сейчас важно?

— Твою мать! Ты что лыбишься, как дурак?! Выйди из комнаты! Прочь, пошёл вон! Я же в пижаме! Где твои манеры?! Бесстыдник! — Она кричала и указывала мне на дверь. Её щёки пылали рубиновым цветом, губы были потрескавшиеся, а глаза горели тем самым огнём, который я уже видел раньше.

«Она хочет, чтобы я ушёл? Указывает на выход… Но почему, зачем она гонит меня — даже в такой милой, по‑своему родной ярости?»

— Ты русского не понимаешь? Мне на казахском сказать: выйди?! — крикнула она, а потом вдруг резко осеклась, рухнула обратно на кровать и закрыла лицо руками, будто только сейчас до неё по-настоящему дошло, что происходит.

— Вот я дура… — прошептала она. Потом убрала руки с лица и уже спокойнее, на китайском, сказала: — Ван Мин, выйди, я переоденусь!

— Стесняешься? — не удержался я.

— Замолчи и выйди! Я девушка, и негоже врываться в покои к спящей без предупреждения! Как вообще ты нашёл мой адрес? — Она строго посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько укора, что я вдруг почувствовал себя не спасителем, а самым настоящим нарушителем границ.

— Ты же одета. Пижама — тоже одежда. Чего ты стесняешься? Она красивая, мне нравится… — Я тут же мысленно обругал себя: «Что я несу? Веду себя как идиот!»

— Пошёл вон! — снова крикнула она и, схватив подушку, швырнула в меня.

Тут я всё понял. Быстро выскользнул на кухню. И здесь тоже царил беспорядок: банки из‑под пива стояли на подоконнике, на столе и даже под ним. Полупустая тарелка со снеками, пепельница, несколько сигарет, блокнот и ручка. Она что‑то писала…

Я знал, что чужое трогать нельзя. Но любопытство оказалось сильнее. Взял блокнот в руки. Почерк у неё был красивый — ровные иероглифы. Она не врала отцу, когда говорила, что пишет в традиционном стиле: справа налево, сверху вниз. Блокнот был исписан от первой до последней страницы.

Это была история. Мне стало любопытно. Я открыл блокнот с начала, отодвинул пепельницу и сел на стул у подоконника.

Из комнаты доносилось:

— Блин, Анфиса, не до тебя сейчас, не путайся под ногами! Это какой‑то пиздец… Как он вообще меня нашёл? Что за бред? Я опять умерла, что ли?.. Так, Даша, спокойно. Может, я действительно перепила, и это сон… Просто сон.

Я замер над первой страницей, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси вины и восторга: я здесь, я нашёл её, и пусть она сейчас кричит, швыряет подушки — главное, что она настоящая.

А я читал про девушку, которая встретила человека в том мире, где не должна была появиться: её душа переместилась на сто лет назад и свела её с мужчиной, ставшим для неё наставником. Он обучил её языку, помог выжить среди чужих обычаев и интриг. Она описывала каждую деталь так ярко, что у меня волосы на затылке приподнимались, а по спине бежали мурашки — то бросало в жар, то в холод.

Наконец она зашла на кухню, собрала бутылки в целлофановый пакет, выхватила у меня блокнот и уставилась на меня со злостью, в которой сквозило что‑то большее, чем просто раздражение.

— Первое: что ты здесь делаешь? Второе: откуда у тебя мой адрес? И третье: какого чёрта ты трогаешь мои вещи?! — выпалила она, кипя от злости на этот раз она говорила по китайски.

— Ты сама запустила меня — это раз, — спокойно ответил я. — Адрес дал мой друг. Не знаю, как он его нашёл. Но у меня тоже есть вопросы. — Я кивнул на блокнот.

— Откуда ты знаешь У Чуяна? — спросила я с недоверием. В этот момент её румянец словно смыло ледяной водой: лицо побледнело, будто она увидела призрака. Будто я произнёс имя, которое она не ожидала услышать никогда.

Её дыхание стало тяжёлым, глаза забегали, она будто потерялась в пространстве, не зная, что сказать.

— Он жив? — вдруг вырвалось у неё. — Точнее… он существует?

Я не понимал. Совсем не понимал её реакции.

— Да, существует. Он мой друг. Он нашёл твой адрес и передал мне, — так же спокойно сказал я. — Но откуда ты знаешь его? Почему ты думаешь, что он мёртв? Я ничего не понимаю…

— У Чуян… — повторила она, словно пробуя имя на вкус, будто вытаскивая из памяти что‑то далёкое, давно похороненное в глубине. — Я не знаю, как объяснить… — Она опустила веки, потупила взгляд, потом протянула мне блокнот. — Лучше прочитай. Я пока схожу умоюсь. Потом поговорим.

Она выглядела растерянной, чужой в собственной кухне, и ушла, оставив меня в тупике — с блокнотом в руках и тысячей вопросов в голове. Мне хотелось узнать больше, хотелось, чтобы она вернулась и всё объяснила.

Я снова открыл блокнот и стал читать. Её не было рядом, и казалось, что она вовсе ушла из квартиры, оставив меня наедине с этой историей. Это был не просто рассказ — это было что‑то вроде фэнтезийной хроники: о попадании в мир древности, о том, как её обучали, предавали, подставляли и унижали. И среди всех этих людей я узнавал знакомые имена: императрица, император, интриги, расследования… Там мелькали и Фа Ли Минь, и Ван Мин.

Сначала я подумал, что она просто впечатлительная, а история родилась под впечатлением от какой‑то поездки или фильма. Но, взглянув на дату в блокноте, замер: она начала писать это месяц назад. А тогда она не знала ни меня, ни всех этих людей. Совпадение? Сон, как она сама это описывала?

Я пролистал до конца. Последние страницы были исписаны уже кривым, торопливым почерком — там смешивались языки, проскальзывали обрывки фраз на русском. Видимо, это были заметки со вчерашнего дня, подумал я. История обрывалась на моменте, когда её героиню убили. Дальше шли чувства: злость, ненависть, боль. «Она умела… умерла… Фа Ли Минь… Ван Мин любил Фа Ли Минь, но не её…» — было выведено неровными строками. Она писала о разочаровании, о горечи, о чём‑то, что разрывало изнутри.

Я убрал блокнот и только тогда заметил её в дверях. Она была бледнее обычного, почти прозрачная, будто вся сила и ярость ушли из неё, оставив только хрупкую тень. Она подошла к чайнику, нажала кнопку, села на стул у стола и посмотрела на меня — прямо, без увёрток.

— Прочитал? — спросила она. Голос звучал серьёзно, строго, без прежней злости.

Я молча кивнул.

— Эту историю я увидела во сне. Во время комы. Веришь мне или нет — дело твоё. Ты похож на того человека, о котором я писала. Да, я любила его. И скучаю по нему. Ты тоже скучаешь по своей Минь. А я — по своему Ване, — сказала она, и в этих словах не было ни капли кокетства, только голая, тяжёлая правда.

— Я считаю, ты зря приехал. Тебе не стоило искать меня. Думаю, это ошибка, — добавила она чуть тише.

— Я так не считаю! — резко ответил я, не отрывая от неё взгляда. — И это никакая не ошибка. Да, я тосковал по ней. Видел в тебе её, сравнивал… Даже называл твоим именем. Но знаешь, что самое парадоксальное? — Я встал со стула и положил блокнот рядом с ней на стол. — Я приехал к Дарье, не к Ли Минь. Я искал Дарью. И сейчас я счастлив видеть именно её — ту Дарью, которая написала этот рассказ. Ту, которая прожила ту жизнь и всё равно осталась собой. Ту, что любит животных и смеётся, когда чувствует свободу. Ту, что, хоть и странно звучит, искренне радуется невкусным печеньям. Ту, что фанатеет по Китаю, собирает из LEGO причудливые домики с изогнутыми крышами, а когда выпьет — курит. Я приехал к тебе, потому что скучал по тебе.

На её глазах выступили слёзы и огромными жемчужинами покатились по щекам. Губы задрожали, будто она пыталась удержать слова, но не могла.

— Пусть ты видишь во мне его, — тихо сказал я. — Пусть, глядя мне в глаза, ты любишь того, другого. Только прошу: не уходи. Не исчезай. Не отдаляйся. Позволь мне быть рядом.

Я рухнул перед ней на колени и обхватил её руками. Она дрожала и плакала, и её боль проникала под кожу, раня острее любого клинка. Её слёзы обжигали, будто прожигали насквозь.

Мы оба потеряли что‑то важное. Оба были изранены любовью. И, наверное, каждый из нас искал в другом отголоски того, кого уже не вернуть. Но сейчас, в этой маленькой кухне, среди разбросанных вещей, пустых банок и живых цветов, мы были здесь — друг с другом.

Могли ли мы начать новую историю? Смогли бы полюбить друг друга, отпустив тени прошлого? Я не знал ответа. Но, обнимая её, вытирая слёзы кончиками пальцев, я хотел только одного: чтобы этот миг длился вечно. Чтобы она чувствовала — я здесь, я не отпущу.

— Мы начнём новую историю, — прошептал я, прижимая её к себе. — Не вместо старых, а рядом с ними. Историю, где я не понимаю твоих слов, но чувствую каждое твоё дыхание. Где мы будем учиться друг у друга. Где ты расскажешь мне про сны, из комы, про Учуяна и про всё, что пугает и манит. А я расскажу, как искал тебя, как боялся, что опоздал. Мы напишем её вместе. Ты и я.

Она уткнулась мне в плечо, и её дрожь понемногу начала стихать. Где‑то щёлкнул чайник, будто подсказывая: мир всё ещё крутится, цветы цветут, кошка где‑то мурлычет, а жизнь — даже самая запутанная — продолжается. И в этом шуме, в этом беспорядке, в этой правде было что‑то настоящее. То, ради чего стоило приехать через полмира.