Мир без судьбы

Пролог

Май в этом году выдался на удивление тёплым, и море, ещё не успевшее прогреться после зимы, лежало у берега такое синее и спокойное, что казалось, будто кто-то нарочно выкрасил его для открытки. Солнце висело над сопками, ласточки чертили небо короткими резкими росчерками, а Олег Велетов сидел у окна столовой учебного корпуса, смотрел на всё это великолепие и думал о том, что если сейчас встать...

— Олег! Олег, ты меня вообще слушаешь?

Серёга. Универский друг, вечно суетливый, вечно с набитым ртом, вечно с новостями, которые он вываливал на окружающих с энергией человека, которому больше некому выговориться. Он сидел напротив, жевал что-то, похожее на пирожок, и смотрел на Олега с тем выражением, с каким обычно смотрят на человека, только что плюнувшего в вечность.

— Что? — Олег отвёл взгляд от окна.

— Ты издеваешься? Я кому тут битый час рассказываю? — Серёга проглотил пирожок, поперхнулся, закашлялся и добавил, уже тише: — Ты вообще в курсе, что происходит?

— Ой, не драматизируй, — Олег помолчал, подбирая слова. — Ты говорил об очередном конце света. Который предвещают какие-то там учёные. Я слушал. Правда.

— И это всё?! — Серёга даже привстал. — Тебе всё равно что ли?! Ты что, не понимаешь, что сейчас происходят события, которые потом в учебниках истории изучать будут?

— Честно? — Олег посмотрел на него внимательно, и в этом взгляде не было ни злости, ни безразличия, а только усталая ясность человека, который давно перестал удивляться. — Мне вот вообще плевать. Последние годы столько событий произошло, что может конец света и кстати будет.

Серёга открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого поперхнулся пирожком, закашлялся так, что покраснел, и махнул рукой.

— Какой ты бесчувственный… апхапх… кхм-кхм… ааа, чуть не умер!

— А я предупреждал, — Олег поднялся, хлопнул его по плечу. — Нечего есть с набитым ртом. Ладно, пока, физик-недоучка. Я домой помчал.

— Олеж.

— Что?

Серёга помолчал, глядя в стол, и в его голосе вдруг появилось что-то, чего там не было раньше, — не тревога даже, а тихая, неловкая просьба.

— Если реально что-то будет… ты хоть позвони. Вместе как-то проще будет переживать, наверное.

Олег ничего не ответил. Он хлопнул Серёгу по плечу — как всегда, как будто ничего не будет, как будто они увидятся завтра, — и вышел из столовой, накинув на ходу кожаную куртку, на спине которой латинскими буквами была выбита кличка. Кампус гудел, между корпусами сновали студенты, на газоне у G-корпуса парень играл на гитаре, и две девушки подпевали ему фальшиво, но громко.

Олег шёл к парковке и думал о том, что вот сейчас он сядет на мотоцикл, доедет до города, завалится на диван и будет смотреть сериал. С пирожком. С концом света. С учёными. И — с набитым ртом.

«Физик-недоучка» — усмехнулся он вновь.

А ведь когда-то и он хотел поступить на физический. В итоге пошёл на археолога — и почему-то не мог вспомнить, что именно его переубедило. Знал только, что передумал, и привык не думать об этом.

На парковке его старый, видавший виды, мотоцикл. Олег снял чехол, провёл ладонью по бензобаку и завёл. Двигатель отозвался с первого раза. Как всегда.

«Ну что, Ёбрик, — сказал он. — Домой.»

И — поехал.

Мост тянулся через бухту — длинный, серый, с двумя рядами фонарей, которые днём казались обычными столбами. Справа блестела вода. Слева — родной для Олега город: сопки, дома, краны. Олег ехал в среднем ряду, никуда не спешил, и хотелось ему лететь — но нельзя, потому что камеры, гайцы, мать и её вечное «ты осторожнее на своём мотоцикле».

Впереди полз автобус, новомодный, китайский, трёхэтажный, с нечитаемой маркой на борту, и Олег подумал: опередить? Или — пусть впереди едет? Пусть. Домой не к спеху, можно на минималке прокатиться.

И стало тихо. Не вокруг — внутри. Как будто кто-то выключил звук, весь, целиком, оставив только дыхание и ровный, далёкий стук сердца.

Олег не успел понять. Средняя секция моста впереди перестала существовать — просто исчезла, как исчезает слово из предложения, если его вычеркнуть. Автобус не успел затормозить и на всей скорости влетел в это ничто. Без звука, без взрыва, без крика. Просто влетел — и его не стало. Разобрало на части, на атомы, на кровь, на стекло.

Олег дал по тормозам. Ёбрик положило боком и он чудом не влетел в ограждение. Первым делом ощупал себя — цел. Судорожно встал, стер со шлема кровавую взвесь, бывшую недавно пассажирами, а после и вовсе скинул его.

И только выдохнул, как взгляд зацепился за излишне черный асфальт под ногами.

В моменте вернулся звук. Позади судорожно тормозили другие участники движения, где-то слышались звуки столкновений, мат и женский визг.

Что было дальше, Олег не успел осознать. Его затягивало вниз, в асфальт, в чёрное. Он посмотрел под ноги и увидел, как чёрная полоса дорожного покрытия распалась на фрагменты, на фигуры — треугольники, квадраты, круги, ромбы. Они двигались медленно, как черви, складывались и распадались, снова складывались, и в этом движении не было ни смысла, ни злобы, а только бесконечное, механическое равнодушие.

Олег смотрел и не мог отвести взгляд. Не потому, что хотел, — потому что тело не слушалось. Он стоял и смотрел, и не чувствовал ни страха, ни холода, только пустоту.

«Надо было послушать Серёгу…» — успел подумать он.

А потом тьма заслонила всё.

Глава 1 Пробуждение

Я очнулся во тьме. Не в темноте — во тьме. Густой, тёплой, будто меня завернули во что-то.

Первое, что я попытался сделать, — вдохнуть, но воздуха не было; второе — открыть глаза, но веки будто приросли к глазницам; третье — шевельнуться, но тела не оказалось. Только мысль, подвешенная в этой тёплой пустоте, как рыба в мутной воде.

Я умер? Или ещё нет?

А впрочем, если я умер, то кто тогда спрашивает? И кого? И зачем?

Из груди вырвался рык — приглушённый, низкий, — и я точно знал, что не хотел его. Оно само. Будто внутри меня, под кожей, сидело что-то, что умело рычать и не нуждалось в моём разрешении.

Я попытался вскочить. Тело дёрнулось, оторвалось от лежанки на ладонь, может, на две, и рухнуло обратно — на что-то мягкое, тёплое, пахнущее плесенью и ещё чем-то кислым, старым, чужим.

Я открыл глаза.

Надо мной была дыра в крыше — большая, рваная, с выломанными краями, будто кто-то выдрал ее с мясом. Сквозь неё виднелось небо — серое, низкое, — и свет, который был слишком ярким для моих глаз.

Я смотрел на эту дыру и не узнавал ничего. Ни неба. Ни света. Ни себя.

Было только тело. Которое болело. Которое хотело встать. Которое знало, как. Но пока не могло.

Я попытался снова. Руки упёрлись в лежанку, ладони утонули в мягком и влажном — тряпьё, или то, что от него осталось. Я оттолкнулся медленно, поднимая не себя, а кого-то другого, тяжёлого и чужого.

Получилось с третьей попытки. Я стоял. Шатался, но стоял.

Лачуга была маленькой, кривой, с одним сломанным столбом и стенами из чего-то, что когда-то было деревом, а теперь стало трухой. В углу — очаг, холодный, давно. За ним — пролом на половину стены, и в этом проломе виднелся лес, тёмный и чужой, как чужой сон. На полу — тряпьё, кости, мелкие, звериные, и кровь. На лежанке, на полу, на мне. Но ран не было. Ни пореза, ни синяка, ни царапины. Будто меня искупали в ней, пока был без сознания.

Я не помнил ничего. Ни этого места, ни себя, ни того, как здесь оказался. В голове была пустота, ровная, как выметенный пол, и в этой пустоте не было даже эха.

И тогда я услышал.

Рёв. Глубокий, низкий. И дрожь. Словно земля застонала — не от боли, а от того, что кто-то очень большой переступил с ноги на ногу.

Волосы на загривке встали сами, а тело пригнулось, будто кто-то дёрнул за невидимую верёвку.

Я аккуратно подошел к дыре и выглянул наружу.

Лачуга стояла у подножия возвышенности. Вокруг — лес. Густой, тёмный, чужой. Кроны сверху смыкались, как щиты, и сквозь них пробивался свет, полосами, как сквозь щели в ставнях. Я видел папоротники выше себя, хвощи как башни, что-то, что двигалось в тени, — не зверь, не птица, что-то другое.

А в небе — змеи. Пернатые, длинные, как реки. Они летели медленно, тяжело, будто воздух был для них густым, как вода. Одна повернула голову. Один глаз — огромный, жёлтый. Он смотрел не на меня. Мимо. Я был меньше пыли.

Я отполз от пролома, прижался к стене. Сердце билось где-то в горле, но паники не было.

«Где я?» — подумал я и не услышал ответа. Ни своего, ни чужого. Только рёв. Далеко. Но ближе, чем раньше.

Я не знал, что это. Не знал, откуда. Не знал, почему. И это злило.

Я вышел через пролом — не через дверь, дверь была где-то сзади, зачем она, если есть пролом под рукой? Снаружи воздух был другим — тяжёлым, влажным, пахнущим зеленью, не травой, а чем-то древним, будто я попал в место, где время остановилось.

Направо — скала, в паре десятков шагов, с уступами и трещинами. Вполне пригодная, чтобы осмотреться.

Я пошёл к ней. Быстро. Тело слушалось легче, чем в лачуге, — размялось, вспомнило. Руки сами нашли уступ, ноги сами встали на трещину. Я забрался быстро, ловко. Видно, делал это раньше. Возможно даже множество раз.

Добрался до вершины. Скала оказалась ниже деревьев, но и так с неё было видно источник звука.

Зверь. Гигантский. Длинная шея — как хвост, но из плеч и с головой на конце. Не думаю, что видел что-то более несуразное, но и сомневаюсь, что такое забудешь. Он стоял среди деревьев, как серая скала, тяжёлая, но живая.

«Брахиозавр», — подумал я. Слово пришло само. И тут же — другое, тихое, из глубины: а откуда ты знаешь? Ответа не было. Но я почему-то знал. И это злило сильнее, чем всё остальное.

Хоть сейчас он не ревел, то был его рёв. Он медленно жевал листья и не обращал никакого внимания на мелкую букашку, замершую на скале. Но мне уже было не до зверя. Ведь помимо него открылся вид на небо. И вот там-то я и завис.

Светило висело низко, будто его кто-то подвесил на невидимой нити. Ярко-золотое, плотное, оно не резало глаза — оно их заливало тёплым, почти осязаемым светом. Я чувствовал его кожей. От него пахло нагретым камнем и сухой землёй.

А рядом висело другое. Огромное. Серо-зеленое, в сизой дымке, оно закрывало почти половину небосвода. Не светилось. Просто висело. И от него веяло холодом — я вдруг понял, что если подниму руку, то почувствую не только тепло от солнца, но и ледяное дыхание этой громадины. Сквозь дымку проступали тёмные полосы, тянущиеся по ее поверхности и изломанные, как трещины на старой коре.

Свет отражался от них, и казалось, что мир дышит.

Я стоял и смотрел. На светило. На эту громадину. На то, как они висят рядом — как два зрачка в глазу великана. И понимал только одно: я точно не в том месте, где родился.

Лачуга была пуста, и делать там было нечего, поэтому спустился со скалы с другой стороны. Тот хортов зверь остался позади — жевать или заниматься чем-то еще. Мне плевать. Его распорядок дня — меньшая из загадок, что меня сейчас заботили.

Под скалой трава стояла по грудь — мокрая, тяжёлая, пахнущая землёй и чем-то приторно-сладким, от чего слегка кружилась голова. Я шёл сквозь неё, раздвигая стебли руками, не зная куда и не выбирая направления, — лишь бы не стоять на месте и не позволять мыслям вернуться к тому, о чём думать было страшно. Шёл долго, пока слух не зацепился за звук, который я поначалу принял за чужое дыхание: ровный, мягкий, будто рядом кто-то большой и спокойный дышал мне в затылок.

Это был родник.

Я почувствовал его раньше, чем увидел, — по пару над травой, лёгкому, как дыхание спящего. Раздвинул стебли и замер: вода пробивалась из-под камня и сразу уходила в зелень, пенилась, бурлила, и пахла не сыростью, а землёй и железом.

Я опустил руки. Вода обожгла ледяным, и это было так приятно, что я зачерпнул ещё, плеснул в лицо — кровь потекла, смылась, — и принялся мыть руки, грудь, живот, смывая с себя чужую кровь, которая, если честно, могла быть и моей, и от этого становилось только хуже. Вода уходила красной, мутной, и в этой мутности было что-то честное, будто она забирала не только грязь, но и часть того, что со мной случилось.

Я снял с себя то, в чём очнулся. Обноски. Серые, истлевшие, они расползались в пальцах, как ветхие страницы старой книги, которую слишком часто перечитывали. Лён или конопля, что-то простое и древнее. Надеть обратно не получилось — слишком ветхое, — и я оторвал от подола полосу, обмотал вокруг бёдер. Получилось прям как у дикаря. Забавно…

Звук пришёл из травы — слева, тихий, но неправильный. Я не успел подумать: тело дёрнулось само, будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к позвоночнику, — в сторону, вбок, вправо, — и я перекатился через родник, вода плеснула мне на спину, и в этом плеске я услышал, как что-то тяжёлое ударило в то место, где я стоял секунду назад.

Я обернулся и увидел.

Зверь. Зелёный, с жёлтыми полосками вдоль шеи, весь в перьях, но неправильных, будто не до конца раскрытых, похожих на иглы. Ростом мне по грудь. Стоял на двух лапах — задних, — а передние, короткие, поджаты к груди. Хвост вытянут назад, как балансир. Пасть открыта, зубы мелкие и частые, как пила. Но больше меня беспокоили когти на задних лапах, особенно один, длинный, чуть выдвинутый вверх, будто готовый ударить.

Он не остановился. Развернулся — быстро, слишком быстро для такого тела, для такого веса, — присел, перенёс вес, зашипел. Охотник. Настоящий, а не тот, что притворяется.

Мозг ещё обдумывал это, а я уже бежал. Не думая, не выбирая, в сторону деревьев, в сторону леса, и ноги сами несли меня быстро и легко, будто знали дорогу лучше, чем я.

Из травы выскочили ещё двое — слева и справа, одновременно. Один бросился, и коготь разошёлся с плечом на ширину волоса, длинный, изогнутый, как серп.

Впереди было дерево. Громадное. Ствол широкий, в несколько обхватов, не прямой, а кривой, будто росло не вверх, а в стороны. Кора серая, гладкая, как кожа. Ветки высоко, толстые, как руки. Лианы донизу — толстые, как канаты, как верёвки. Я рванул к нему, звери за мной, ближе, и я слышал дыхание — их и своё, — и это дыхание было единственным, что имело сейчас значение.

Прыгнул. Схватился за лиану. Подтянулся — раз, два, три. Руки горели, ноги скользили, но держали. Я забирался выше, выше, внизу они прыгали, не доставали, один попробовал по стволу, не вышло, когти скользили, он упал, зашипел, а другие смотрели и ждали.

Я забрался высоко, сел на ветку — широкую, как мост, — прижался к стволу. Дыхание в горле, сердце в ушах. Но не страх. Не паника. Азарт.

Внизу — неудачливые загонщики. Три особи. Они не уходили. Смотрели. Ждали.

— Ну и что? — сказал я вслух. Голос вышел хриплый, чужой. — Стоять будете?

Один щёлкнул пастью. Ответил.

Я усмехнулся. Сам не понял чему.

Не могу же я сидеть здесь вечно. Рано или поздно придется спускаться.

Почему тогда мне весело?

Глава 2 Дерево

Серая кора, тёплая и податливая под ладонью, напоминала шкуру огромного, спящего изнутри зверя — я провёл пальцами по её гладкой поверхности и почувствовал, как под кожей дерева пульсирует вязкое, густое тепло. Ветка, на которой я сидел, была широка, как пешеходный мост, и уходила вбок, изгибаясь с той ленивой, небрежной грацией, с которой обычно растут только очень старые вещи, давно переставшие заботиться о том, как они выглядят со стороны. Внизу всё ещё топтались мои полосатые преследователи: один из них задрал морду, уставившись на меня немигающим взглядом, и я, поддавшись странному чувству, ответил ему тем же. Мы таращились друг на друга, пока он, будто обидевшись на мою неотёсанность, не уткнулся носом в траву, всем своим видом изображая оскорблённое достоинство.

— Ну и ладно, — буркнул я, чувствуя, как уголок рта сам ползёт вверх. — Я тоже не мастер светских бесед.

Они, разумеется, молчали. Логично: они — звери, а звери не отличаются красноречием. Оставалось полагаться на собственные силы, и потому я принялся изучать свой временный дом, стараясь не думать о том, сколько этажей этой зелёной бездны отделяет меня от земли. Дерево дышало, и это не было красивой метафорой: оно действительно жило, отдавая тепло. Ствол уходил вверх, теряясь в сплетении ветвей, и я, подтянувшись на толстой, узловатой лиане, которая казалась скорее канатом, сброшенным кем-то заботливым, начал подъём.

Чем выше я забирался, тем сильнее менялось дерево. Гладкая, будто отполированная временем кора сменялась бугристыми наростами, похожими на застывшие волны или окаменевшую лаву, и я ловил себя на мысли, что глажу не растение, а древнюю, покрытую шрамами кожу. Между двумя исполинскими ветвями, перекрученными в немыслимый узел, я увидел дупло. Оно было огромным, достаточно большим, чтобы я мог влезть в него по пояс, а может, и целиком, если бы вдруг решил искать приключений на свою голову. Внутри него клубилась темнота, густая, почти осязаемая, и оттуда тянуло таким приторно-сладким, тошнотворным запахом перезревших фруктов, что у меня запершило в горле.

Дупло было увито вьюном — ярким, фиолетовым, с мелкими, резными листьями, которые блестели в проникающем сверху свете так, будто их натёрли воском. Красиво. И неправильно. Я протянул руку, но в последний момент замер, не коснувшись. Вьюн не шевелился. Но воздух вокруг него был тяжёлым, как перед грозой, и я отдернул пальцы, словно от змеи, готовой к броску. Не потому, что увидел угрозу. Потому что почувствовал — кожей, затылком.

— Фиолетовый. Сладкий. Опасный, — пробормотал я себе под нос, обходя дупло стороной и стараясь лишний раз не дышать. — Запомню.

Дальше подъём пошёл легче, будто само дерево, оценив мою осторожность, решило немного сбавить градус враждебности. Ветви снова стали ровными, свет — ярче, и именно там, почти у самой верхушки, я встретил его. Маленького, размером с ладонь, пушистого — или просто толстого — зверька с длинным хвостом и огромными, как блюдца, круглыми глазами. Он сидел на ветке, не делая попыток убежать, и смотрел на меня. Потом почесал ухо задней лапой — медленно, с ленцой, но с явным раздражением. Наверное, решал, стоит ли тратить на меня время.

— Привет, — сказал я, останавливаясь.

Он не ответил, и я, усмехнувшись собственной глупости, полез дальше. Зверёк не отставал. Он не приближался, держал дистанцию, но неизменно оказывался рядом, перепрыгивая с ветки на ветку с ловкостью, которая выдавала в нём истинного хозяина этих высот. Он провожал меня, и в его молчаливом присутствии было что-то успокаивающее, будто кто-то невидимый дал мне временного проводника.

Когда я наконец выбрался на достаточную высоту, чтобы открылся необходимый обзор, то замер. Внутри всё сжалось — и я не понял, от восторга или от ужаса.

Лес уходил вниз, и это был не просто спуск — это было море. Тёмное, почти чёрное в низинах и яркое, будто охваченное огнём, на гребнях. Кроны смыкались так плотно, что земли не было видно, и только тут и там сквозь этот зелёный панцирь проглядывали скалистые зубья, похожие на осколки чего-то огромного и давно забытого. Ветер шёл сверху, и лес качался, медленно и тяжело, как дышит уставшее от жизни существо.

Над этим морем зелени торчали исполины — деревья, подобные тому, на котором я оказался заперт, но выше, намного выше. Их было немного, и каждое пробивало кроны, словно башня, а на вершинах клубился туман. С такого расстояния они казались палками, воткнутыми в землю. Но я знал, какие они на самом деле. Знал, сколько по ним забираться. И это знание делало их богами этого мира.

На восток лес исполинов заканчивался, уступая место густой, плотной долине, набитой зеленью до отказа. Там, среди бесконечных папоротников с листьями, расчерченными на ровные полоски, виднелись стволы — высокие, прямые, как колонны, некоторые увиты мохнатым, будто шерсть, покровом, другие — голые и серые, уходящие в туман. Они были как мачты затонувших кораблей, как то, что осталось от чего-то большего и давно ушедшего. В долине медленно двигались брахиозавры — стадо, чьи головы покачивались на длинных шеях в такт шагам, и река, серебристая и узкая, петляла между ними, исчезая за деревьями и появляясь вновь.

Я скользнул взглядом дальше, и долина кончилась, сменившись скалами. Отвесными, будто кто-то выдрал их с корнем и поставил остриём вверх. Кривыми, с наростами и трещинами, с зеленью, цепляющейся за каждый уступ, они стояли неровным строем и терялись в дымке у основания горы — огромной, с плоской, будто срезанной вершиной, склоны которой поросли лесом, но у самого верха были голыми и каменными. Светило как раз садилось за неё, и вершина горела, но не красным, а золотым — ярким, расплавленным, и от этого зрелища перехватывало дыхание.

Внизу, под скалами, лежал туман, густой и плотный, как вода в ущельях. Каменные пальцы поднимались из него, словно острова, но в одном месте, там, где низина переходила в скалы, туман расступался, и я увидел что-то ещё. Серое. Каменное. Прямые линии, колонны, арки. Они были едва различимы, почти скрыты деревьями и туманом, но они были там. И было в них что-то, что тянуло меня к себе. Не звало и не манило — просто тянуло, как тянет домой после долгой дороги.

Небо над всем этим было тяжёлым, тёмным, свинцовым, с низкими облаками, цепляющимися за вершины. Сквозь них едва пробивалось громадное тело серо-зелёной планеты, она была столь огромна, что казалась больше золотой звезды, освещающей этот странный мир.

В небе кружили твари — не птицы, с широкими, как паруса, и тонкими, как перепонки, крыльями. Они парили, не махая, и их было много. Одна, особенно большая, пролетела достаточно близко, и я успел разглядеть длинный клюв и гребень на голове — красный с синим отливом, яркий и пугающий. Она не посмотрела в мою сторону, но тень, прошедшая над деревьями, была настолько тяжелой и уверенной, будто живое облако перекрыло свет, что у меня по загривку пополз холодок. Сам, без причины. Тело уже решило, что от этих тварей лучше держаться подальше. Я отступил поглубже в крону. Сердце билось где-то в горле.

Я стоял и смотрел вокруг. Долго. Не двигался. Не считал, не оценивал, просто впитывал этот мир, который был огромным и чужим, который не ждал меня и не звал, который просто был — как ветер, как свет. И в этом безразличии было что-то отрезвляющее.

— Ну что, — тихо сказал я, обращаясь к своему молчаливому спутнику. — Полезли обратно?

Зверёк посмотрел на меня, потом вниз, потом снова на меня, и, не издав ни звука, прыгнул с ветки на ветку, увлекая меня за собой. Я полез следом, медленнее и осторожнее, но на середине спуска ветка под ногой хрустнула — сухо, коротко, как чужой позвонок.

«Приплыли» — успело мелькнуть в голове, прежде чем мир ухнул вверх тормашками.

Глава 3 Надежда

Я очнулся от того, что кто-то пытался вырвать кусок из моего плеча. Мелкие, но на удивление острые зубы впились в кожу, силясь оторвать лоскут, и это было не столько больно, сколько нагло. Я почувствовал, как по руке потекла тёплая кровь, и с трудом разлепил глаза.

Висок тут же отозвался глухой, раскатистой болью. Я висел вниз головой в сплетении толстых лиан — видимо, именно они поймали меня в полёте, не дав познакомиться с землёй. Не знаю, сколько времени так провисел, но сейчас перед лицом покачивалась тушка моей мучительницы. Какая-то пернатая тварь, которой забыли объяснить, что она слишком мала для таких амбиций. Тварюшка увидела, что я очнулся, и попыталась улететь — видимо, поняла, что ошиблась с выбором завтрака.

Небольшая, с локоть длиной, она отчаянно махала четырьмя крыльями, но я успел перехватить её за длинный хвост с веером на конце. Перья чёрные, с синим отливом, как масло на воде. При столь примечательной внешности пахла она, честно говоря, ужасно, — резко, кисло, как прокисший бульон. Или это мне из удара так кажется.

— Какого лешего ты делаешь!? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд.

Она же посмотрела на меня с такой обидой, будто это я вцепился ей в плечо, а не она мне. Впрочем, кровь из укуса уже остановилась, оставив после себя лишь саднящую царапину.

— Ладно, — выдохнул я, отпуская хвост. — Лети.

Тварюшка рванула в сторону, но далеко не улетела. Уселась на соседнюю ветку и принялась чистить перья, будто ничего и не произошло. У меня же были проблемы посерьёзнее. Внизу, подо мной, раздалось голодное шипение. Я посмотрел вниз, и меня продрал холодный пот.

Мои полосатые знакомцы были на взводе. Запах крови сводил их с ума. Они прыгали, царапали когтями корни, пытались взобраться по стволу, но скользили и падали, издавая злобное, прерывистое рычание. Они чувствовали добычу. Меня. Я висел слишком низко, и теперь, запутанный в лианах, казался себе им даже не добычей, а подвешенным куском мяса.

Я начал медленно распутывать петли, стараясь не делать резких движений. Голова гудела, руки дрожали, и каждый рывок снизу заставлял меня замирать. Я уже почти освободил ногу, когда понял, что что-то изменилось.

Тишина. В лесу пропали звуки. Птицы, которые до этого перекликались где-то в кронах, замолчали разом. Ветер стих. Даже мои полосатые преследователи вдруг замерли, прижали морды к земле и втянули воздух.

А потом из-за деревьев вышел он.

Он не появился — он вытек из тени, огромный, тяжёлый, как движущийся кусок скалы. Тёмный, с длинными, мощными лапами и головой, которая по размерам была больше всего меня в несколько раз. Гребень на спине, зубы, похожие на кинжалы, и когти, которые могли располосовать дерево. Уродливый шрам на месте правого глаза только добавлял ему первобытной жестокости.

Он вышел на поляну, и земля дрогнула под его весом. Я замер, боясь даже дышать. Я висел почти на уровне его морды, и мне казалось, что одно неосторожное движение — и он услышит стук моего сердца.

Звери бросились врассыпную. Один — влево, другой — вправо, третий попытался юркнуть в заросли папоротников. Одноглазый даже не прибавил шагу. Он просто повернул голову — и сделал шаг. Один. Второй. Третий. Быстро, слишком быстро для такой туши.

Первого он достал на четвёртом шаге. Тот ещё бежал, когда огромная лапа опустилась сверху. Раздался хруст — сухой и короткий, как треск ломающейся ветки. Зверь поднял полосатое тело пастью, встряхнул его, будто тряпичную куклу, и перекусил пополам. Кровь брызнула на траву.

Второй остановился, развернулся и зашипел, готовясь к бою. Он был смелым. Или глупым. Он прыгнул, целя когтями в шею гиганта, но тот лишь мотнул головой. Полосатый промахнулся, покатился по земле, но сразу вскочил — и снова бросился вперёд. Одноглазый даже не шевельнулся. Он просто шагнул на него. Хруст. Ещё один.

Третий бросился наутёк, но не успел. Хвост гиганта, тяжёлый и длинный, как бревно, описал дугу и снёс его в воздух. Полосатое тело врезалось в моё дерево, ствол содрогнулся, и я почувствовал, как от ногтей, впившихся в лиану, потекла кровь. Я не чувствовал боли. Только пульс в пальцах.

Тишина вернулась. Громадный зверь стоял над растерзанными телами, тяжело и медленно дыша. Из его пасти торчала лапа.

А потом он поднял голову и уставился прямо на меня.

Я не двигался. Не дышал. В огромном жёлтом глазу не было ни ярости, ни злобы — лишь осознание своего места на вершине пищевой цепи. Он подошёл ближе, и я ощутил на лице его горячее дыхание. Он обнюхивал меня, как обнюхивают неожиданную помеху на пути. Я зажмурился.

Он толкнул меня мордой. Не сильно, скорее небрежно, но для меня это было равносильно удару. Лиана натянулась, я качнулся, едва не выскользнув из пут. Сердце подпрыгнуло к горлу.

Зверь раскрыл пасть, и низкий, утробный рёв вырвался наружу, отдаваясь вибрацией в моих костях. Это был даже не рёв — это был звук, которым мир сообщал, кто здесь хозяин. Потом он отвернулся, подхватил пастью ближайшую тушу и потянул прочь, оставляя за собой кровавый след и куски мяса, падающие в траву.

Я висел в тишине ещё долго. Пока не понял, что пальцы разжались, а тело обмякло.

Только тогда я начал шевелиться. Медленно, неуклюже, превозмогая головную боль, я подтянулся выше, перебираясь с ветки на ветку, подальше от земли и от того, что на ней осталось. Каждая мышца горела, мозг отказывался думать. Я нашёл широкую развилку, рухнул в неё, словно мешок с костями, и прижался щекой к коре. Внутри было пусто. И в голове, и в теле.

Рядом раздался шорох. Я не обернулся. Знал, что это та самая тварюшка. Она села на ветку напротив, наклонив голову набок, и смотрела с таким видом, будто решала: то ли я всё-таки съедобный, то ли просто достаточно интересный. Или просто хочет дождаться, когда я тут сдохну.

— Не дождёшься, — прошептал я, чувствуя, как голос срывается.

Она не ответила. И в этот момент в висках снова полыхнуло. Не болью — образами. Яркими, быстрыми, как вспышки. Теропод. Слово пришло откуда-то из глубины, но за ним потянулись картинки: старые книги с пожелтевшими страницами, рисунки скелетов, гигантские челюсти, длинные хвосты. Десятки образов, которые наслаивались друг на друга.

Теропод. Этот гигантский, с гребнем и шрамом — теропод. Те полосатые, что гнались за мной — тоже тероподы. И эта маленькая, с перьями и зубами, что пыталась меня съесть, — тоже. Все они.

Голова заболела так, что я зажмурился и вжался лицом в кору. Образы отступили, оставив после себя лишь тошноту и слабость. Я лежал, пытаясь выровнять дыхание, как вдруг уловил в воздухе что-то ещё.

Запах. Не кровь, не падаль, не сырость. Дым. Тонкий, горьковатый, едва уловимый.

Я открыл глаза и поднял голову. Сквозь густую крону, далеко-далеко, в стороне от места бойни, в небо поднималась тонкая, почти прозрачная струйка дыма.

Кто-то там был. Кто-то живой.

Глава 4 Путь

Я лежал в развилке, чувствуя, как кора под щекой отдаёт вязким, успокаивающим теплом, и думал о том, что рано или поздно всё равно придётся спускаться. Мысль была простая, тяжёлая, как сырая земля, и она не желала уходить.

Где-то внизу, среди переплетённых корней и папоротников, всё ещё бродил тот самый одноглазый гигант — я чувствовал его присутствие не кожей и не зрением, а каким-то древним, животным чутьём, которое подсказывало, что хищник никуда не ушёл, а просто отложил трапезу на потом. Я не боялся его так, как боятся внезапной смерти; это было иное, более глубокое и липкое чувство, похожее на осторожность зверя, который знает, что его место в этой пищевой цепочке находится где-то ниже.

Спускался я долго, цепляясь за лианы и проверяя каждую ветку на прочность, не желая повторения недавней истории. Когда ноги наконец коснулись влажной, чавкающей земли, я присел на корточки и замер, вслушиваясь в тишину. Лес не молчал — он жил своей жизнью, полной шелеста и далёких криков, но в этой жизни уже не было того тяжёлого, гнетущего присутствия, что не так давно висело здесь.

Место побоища притягивало меня странным интересом. Я подошёл к останкам, стараясь не наступать в тёмные, уже подсохшие пятна, и присел рядом с тем, что осталось от одного из полосатых. Ветер успел поработать над телом, унеся с собой запах свежей крови и оставив только тяжёлый, кислый дух, с привкусом железа. Мухи не унимались, они сидели на мясе плотно, копошились, взлетали и садились снова, и от их гула казалось, что воздух здесь гуще, чем в лесу. Я смотрел на разорванные мышцы, на белеющую кость, на то, как неестественно вывернута лапа, и ловил себя на мысли, что мне интересны не столько сами звери, сколько то, как они устроены.

Наконец, я поднялся, вытер руки о траву и посмотрел в сторону, откуда тянуло еле уловимым, горьковатым запахом дыма. Определить точное направление было сложно — кроны деревьев скрывали небо, и единственным ориентиром оставался этот тонкий, почти невидимый след.

Я двинулся вперёд, углубляясь в исполинский лес, который накрыл меня с головой, как вода. Здесь не было видно неба — только бесконечные стволы, уходящие вверх, и плотный полог листвы, сквозь который пробивались лишь редкие, пыльные лучи света. Я шёл практически наугад, положившись на внутреннее ощущение направления.

Лес постепенно менялся, становясь всё более низким, и вскоре я оказался на краю глубокого оврага. Спуск был крутым, и я, не желая привлекать к себе лишнего внимания, начал спускаться, хватаясь за корни и скользя по влажной глине. В какой-то момент я оступился и упал, измазавшись в грязи с головы до ног, но это было даже к лучшему: грязь перебила мой запах, и теперь огромные, размером с воробья, насекомые, кружившие над оврагом, теряли ко мне интерес. Дно оврага оказалось руслом высохшей реки — здесь остались только грязные лужи, ил и гладкие, отполированные водой камни. Я шёл по этой пойме, чувствуя, как жажда всё сильнее сжимает горло, и мечтая о глотке чистой воды.

Он поднялся из зарослей папоротника так внезапно, что я замер на месте, готовясь к прыжку или бегству. Зверь с длинной мордой и клювом, похожим на утиный, в два раза выше меня ростом, и с огромными, тяжёлыми лапами, что оставляли глубокие следы в грязи, которые я, поглощённый жаждой, умудрился пропустить.

Я весь подобрался, ожидая атаки, но зверь лишь склонил голову набок, посмотрел на меня своими большими, влажными глазами и вернулся к еде, спокойно общипывая папоротники. Он был мирным, и это было настолько неожиданно, что я не сразу поверил.

Я сделал шаг вперёд, желая проверить, не ошибся ли я в своих выводах, но в тот же момент его ноздри раздулись. Он заревел — громко, на всю округу, — и рванул прочь. Мимо меня пронеслась его задняя лапа, обдав комьями грязи и запахом мускуса. Я едва успел отпрыгнуть, чувствуя, как земля дрожит под его весом.

— Ну и чего на него нашло? — пробормотал я, отряхиваясь и осматриваясь на предмет опасностей.

Опасного не заметил, но было кое-что странное. Между двумя кедрами, в развилке, висел вниз головой знакомый пушистый зверек. Или очень похожий. Он смотрел на меня, не двигаясь, только капелька слюны тянулась от рта к глазу. Медленно. Мы смотрели друг на друга, может, пару вздохов. Потом он моргнул и отвернулся, уставившись куда-то в лес.

Я некоторое время пытался осмыслить всё случившееся, но так ни к чему не придя, продолжил путь, уже осторожнее. Мне так казалось.

Спустя какое-то время я вышел к реке. Это был не приток, а широкая, медленная артерия, которая несла свои воды куда-то вправо, за деревья, теряясь в дымке. Сил терпеть больше не оставалось и лишь упав на колени и утолив жажду, я нашел в себе силы осмотреться.

Берег был песчаный, мокрый, с тёмными полосами у кромки, и я вновь опустил ладонь в воду. Она была холодной и быстрой, течение тянуло пальцы, и я с сожалением убрал руку. Пахло от реки сыростью, рыбой и чем-то ещё, слабым, растительным, будто где-то рядом цвели водоросли, а вкус отдавал тиной. Над водой летали какие-то мелкие твари с прозрачными крыльями, они не кусались, а просто касались глади, отчего по ней расходились круги.

Я постоял немного, посмотрел вправо, туда, где за деревьями было светлее, и лишь в этот момент заметил его.

Сначала — гребень, словно парус, проходящий через всю спину. Потом — морду, длинную и зубастую. Он стоял по грудь в воде, и даже так было видно, что он куда больше того одноглазого.

Я медленно встал на ноги, стараясь не делать резких движений. Сердце пропустило удар.

Глава 5 Долина

Я замер на берегу, не двигаясь, и смотрел, как гигантский гребень медленно рассекает воду. В какой-то момент он нырнул, уйдя в глубину с такой лёгкостью, что по поверхности прошла лишь лёгкая рябь, а через несколько вдохов вынырнул, сжимая в челюстях рыбину. Рыба была размером с того клювастого зверя, что я встретил в овраге, и билась в пасти, разбрызгивая воду.

Я стоял и смотрел. Страха не было. Если бы эта тварь хотела меня съесть, я бы уже переваривался где-то в её желудке, вместе с этой рыбой. Но здравая опаска всё же присутствовала — та самая, что заставляет не поворачиваться спиной к хищнику. Я унял свой интерес к процессу его питания и осторожно попятился в заросли.

Двигался я вдоль берега, стараясь не терять реку из виду, но с каждым шагом понимал, что что-то не так. Дым, который я чувствовал раньше, стал слабее, а потом и вовсе исчез, сменившись запахом сырости и тины. Я сбился с пути. Пришлось продираться сквозь колючие кусты, которые цеплялись за одежду и оставляли на руках тонкие, зудящие царапины.

Лес постепенно менялся, становясь не таким плотным: кроны здесь уже не смыкались в непроницаемый полог, деревья были ниже и знакомее, а папоротники всё чаще уступали место странным, похожим на гигантские шишки растениям с жёсткими, как старая кожа, листьями, растущими прямо из толстого ствола. Они пахли горько, терпко, и я ловил себя на мысли, что где-то уже видел нечто подобное. Саговники. Слово пришло внезапно и естественно, будто я всегда знал, как они называются. Но откуда это знание я мог лишь предполагать.

А потом я услышал шум. Громкие, тяжёлые звуки, похожие на удары. Я замедлил шаг и, раздвинув последние ветки, вышел на луг.

Это была долина, широкая, залитая светом, с разнотравьем по пояс и редкими деревьями. И на краю этой долины двое огромных зверей с костяными воротниками вокруг головы и тремя рогами — один на носу, два над глазами — сошлись в схватке. Они толкались, били друг друга рогами, и земля дрожала от их тяжести. За самку, наверное. Или за место. Или просто потому, что были молодыми и глупыми.

На почтительном расстоянии от них паслась целая куча других зверей. У кого-то была шерсть, и они выглядели как помесь медведя и ленивца, медленно переставляя тяжёлые лапы и общипывая кусты. У кого-то — перья, и они напоминали огромных страусов с длинными хвостами, которые они то и дело распушали, стряхивая с себя невидимых паразитов. У кого-то — жёсткая, как у бьющихся, кожа, покрытая буграми и наростами.

Все они жили своей жизнью, не обращая ни малейшего внимания на двух громил, устроивших потасовку, и уж тем более — на меня, маленького и незаметного, бредущего между ними. Обходить эту долину было бы слишком долго, а я наконец то видел столбик дыма, теряющийся за телами и травами луга.

Я шёл медленно, стараясь не делать резких движений, и в какой-то момент заметил, что у одного из гигантов — огромного, с костяными пластинами на спине и шипастым хвостом — по коже бегают маленькие птички, выклевывая жучков и личинок из трещин грубой, как кора, кожи. Гигант даже не шевелился, только довольно гудел, и это гудение смешивалось с тяжёлым дыханием и хрустом травы.

Я прошёл через долину и вышел на край возвышенности. Ноги гудели от усталости, а царапины от колючих кустов саднило так, будто по коже прошлись мелкой наждачной бумагой. Внизу шёл пологий склон, поросший редким кустарником, а дальше, в сгущающихся сумерках, я наконец увидел дым. Он поднимался тонкой, почти прозрачной струйкой, теряясь в сером небе, и, по моим прикидкам, до него оставалось ещё полдня пути. Полдня — если идти быстро. А я уже еле переставлял ноги.

Ночь наступала быстро. Тени вытянулись, стали длинными и цепкими, как пальцы, и воздух начал остывать, отдавая запахом сырой земли и травы. Я решил не уходить дальше в лес — здесь, по крайней мере, не было хищников, и на открытом пространстве я могу увидеть, если кто-то захочет подкрасться.

Устроился в корнях одинокого дерева, стоявшего на самом краю долины, и приготовился к ночлегу. Корни были толстыми, узловатыми, и в их переплетении образовалась небольшая ниша — не пещера, но достаточно глубокая, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности.

Рядом, тяжело дыша, лежал ещё один гигант с костяным гребнем на спине. Он был так близко, что я слышал, как воздух с свистом выходит из его ноздрей, и видел, как вздымаются и опускаются его бока. Чуть дальше храпел проигравший в схватке трёхрогий, и его храп был похож на далёкий раскат грома — низкий, рокочущий, с паузами. Где-то в траве шуршало, и это шуршание было на удивление успокаивающим: значит, вокруг есть жизнь, и эта жизнь не обращает на меня внимания.

Я лёг на бок, вытянулся между корнями, подложив под голову руку. Спать не хотелось. Но тело просило покоя — оно ныло, гудело, требовало хоть какой-то передышки. Я закрыл глаза, пытаясь расслабиться, но мысли не давали покоя.

В какой-то момент я почувствовал, как по руке что-то пробежало. Маленькое, лёгкое. Я приоткрыл глаз. Птичка — та самая, что выклёвывала жучков из кожи гигантов, — сидела на моём запястье и смотрела на меня своими бусинками глаз. Она была крошечной, с серо-коричневыми перьями и тонким клювом, и в её взгляде не было ни страха, ни любопытства — только тупое, деловое внимание. Птичка наклонила голову, клюнула меня в тыльную сторону ладони — не больно, скорее проверяя, — и, не найдя ничего интересного, вспорхнула и улетела в темноту.

Я усмехнулся. Даже здесь, в этом чужом мире, я был для кого-то просто ещё одним куском поверхности, по которому можно пробежаться.

Я поднял глаза. И — замер.

Небо горело.

Яркий, почти белый свет заливал всё вокруг. Он не резал глаза, но был таким плотным, что я видел каждую травинку, каждую жилку на листе. Огромное тело планеты висело над лесом, закрывая половину неба. Оно было таким близким, что казалось — протяни руку, и коснёшься. Сейчас дымка стала слабее, и трещины проступали не просто изломами, а глубокими рытвинами, словно от удара лапой кого-то размером с целый мир. Но поразили меня не размеры, а алые прожилки, пульсирующие в глубине одной из трещин. Что это?

Вокруг клубился туман. Он поднимался от земли, цеплялся за стволы, и в этом свете становился призрачным, молочным. Деревья в нём теряли форму, превращались в тени.

Я лежал и смотрел на полосы. На туман. На то, как свет прорезает листву. И не мог понять. Внутри всё сжималось от того, что я не знал ответов. Что это за мир? Что за красный свет? Почему здесь так? Почему я здесь?

Глава 6 Лагерь

Я проснулся от холода. Не от звука, не от движения — от того, что ночная сырость пробралась под одежду и поселилась в костях, как старая, ноющая боль. Серое небо медленно наливалось золотом, и первые лучи пробивались сквозь кроны, ложась на землю длинными полосами. Я прислушался. Что-то было не то. Помимо звуков, которые издавали спящие звери вокруг, мой слух улавливал что-то странное для этого мира. Голоса. Низкие и спокойные.

Я приподнялся на локтях, стараясь не шуметь. Невдалеке, за стеной папоротников, мелькали две фигуры. Они двигались медленно, размеренно, будто делали привычную работу. Я не мог разобрать слов, но интонация была деловой, без злобы. Люди. Настоящие люди.

И тут тишину разорвал звук. Тонкий, высокий, дрожащий — не рёв, не рык, а скорее стон, полный боли и отчаяния. Он пронёсся над долиной, как порыв ледяного ветра, и мир вокруг взорвался. Спящие звери, ещё минуту назад казавшиеся неповоротливыми глыбами, повскакивали на ноги. Одни, обезумев, уносились в заросли, ломая кусты и поднимая тучи пыли. Другие, наоборот, сбивались в плотную, дрожащую кучу, прижимаясь друг к другу так тесно, что их тела сливались в одно огромное, испуганное существо.

Гигант с костяными наростами на спине, тот самый, что спал рядом со мной, вскочил, едва не затоптав меня своими тяжелыми лапами. Я откатился в сторону, чувствуя, как земля дрожит от его бега, и прижался к корням дерева, пережидая, пока паника уляжется.

Когда пыль немного осела, я осторожно выглянул из укрытия. На краю долины, там, где трава переходила в редколесье, лежало тело. Это был небольшой зверь с длинными задними ногами, короткими передними лапками с клювом на голове. Только сейчас он был мёртв: горло перерезано, а брюхо вспорото. И рядом с ним стояли двое.

Один — огромный, широкоплечий, с густой бородой, в тёмной, плотной одежде с множеством ремней и блях. В руке он держал длинный тесак, а другой ковырялся во внутренностях туши, доставая какой-то орган. Второй — молодой парень с луком наизготовку, настороженно оглядывался по сторонам, прикрывая напарника. Они работали слаженно, без слов, будто делали это сотни раз. На груди у обоих был вышит символ — красный, как кровь, или как огонь. Открытый глаз с расходящимися в стороны лучами.

Я хотел выйти. Правда хотел. Но что-то внутри — не страх, а какое-то древнее, животное чутьё — остановило меня. Я затаился, наблюдая.

Они закончили быстро. Бородач вырезал что-то небольшое, тёмное, завернул в тряпку и убрал в сумку. Потом они развернулись и направились в сторону дыма, который всё так же струился столбиком в небеса.

Я выждал ещё немного, прислушиваясь к затихающему шуму, а потом осторожно последовал за ними. Шёл по их следам, стараясь не приближаться, но и не терять из виду.

И вскоре я вышел к лагерю.

Шатры из плотной ткани, коричневой и серой, стояли прямо среди камня — остатков какого-то древнего сооружения. Несколько крепких мужчин, неспеша, складывали один из них, ловко скручивая плотную ткань в тугие рулоны. Парень со взъерошенными волосами — сидел на корточках и методично точил нож о камень, изредка проверяя лезвие большим пальцем. Рядом сидела молодая девушка со светлыми волосами и зашивала какую-то ткань.

Парень что-то сказал. Коротко. Девушка ответила, не поднимая головы. Он засмеялся — будто не хотел, а потом подвинулся и она села ближе, плечом к его плечу. Не обняла. Просто села рядом, как садятся те, кто давно не считает расстояние между собой.

Пара охотников подошла к худой, как ветка, женщине. Она взяла у них свёрток, развернула, поморщилась и принялась перетирать содержимое в ступке. Рядом с ней, на камне, сидела девочка-подросток лет двенадцати — маленькая, с острыми локтями и коленками, — и ловко, без лишних движений, чинила сеть. Её пальцы так и мелькали, а на лице было такое сосредоточенное выражение, будто от этой сети зависела её жизнь.

Чуть поодаль старик, с лысым черепом и красной татуировкой глаза на нем, что-то сыпал в огонь. Медленно, по щепотке. Вместо ремня поверх его бесформенного балахона была намотана блестящая на солнце цепь. Но не как у пленника, скорее, как у человека, обладающего особым статусом. Лучник стремительно подошел к нему и начал что-то горячо рассказывать. Они — резко, отрывисто, но без злобы. Старик не поднимал головы, продолжая своё занятие, и лишь сухо комментировал реплики парня. Это, видимо, сильно раздражало охотника. Настолько, что определённый момент он махнул рукой, будто сдаваясь, и отошёл.

К нему тут же подошла черноволосая девушка. Она была одета в синие оттенки, ткань облегала её тело, подчёркивая гибкость и красоту. На оголённом плече был выбит тот же символ — открытый глаз с лучами. Обуви на ней не было, и ноги от ступней до середины бедра оставались открытыми. На поясе сзади висели два изогнутых кинжала, которые можно было назвать небольшими мечами.

Она передала лучнику плошку с чем-то вязким, и он, кивнув, принялся втирать это в плечи деревянного лука. Девушка присела неподалеку и смотрела на него с тихой, едва заметной улыбкой, и в этой улыбке было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Будто она знала что-то, чего не знали остальные. И ей это нравилось.

Ближе к огню кто-то бросил несколько кусков мяса на плоский камень, и оно зашипело, запахло жареным, и у меня заурчало в животе. Девочка-подросток оторвалась от сети, потянулась, зевнула и, заметив, что лучник всё ещё возится с луком, что-то ему крикнула. Он ответил, не оборачиваясь, и она засмеялась — звонко, по-детски, её смех подхватили ещё двое у костра. Даже бородач с тесаком, сидевший поодаль, улыбнулся краем рта и снова уставился в огонь.

Я не понимал ни слова. Но я понимал всё.

Они не боялись. Они спорили о пустяках, подкалывали друг друга, смеялись над тем, что один из них что-то потерял или перепутал. Они собирались куда-то идти — я видел, как старик махнул рукой в сторону леса, и бородач кивнул.

Я затаился в тени деревьев, наблюдая за ними. Они жили своей жизнью, не обращая внимания на лес, на хищников, на всё, что меня окружало. И в этой беспечности было что-то неправильное.

Разум тянул вперёд. К огню. К запаху. К людям. Я хотел выйти и сказать что-нибудь. Но нутро держало. Не пускало. «Что-то не так». Я сидел, смотрел и разрывался.

А потом у костра увидел…

…Я смотрел долго. В голове было пусто. А потом пришла одна мысль. Не «кто это». Не «почему». Просто:

«Это неправильно»