Минус сорок два. Часть 2

Глава 1

Вешка не появилась.

Вадим досчитал про себя до места, где ей полагалось выплыть из белого марева, потом ещё немного, для очистки совести. В смотровой щели мело. Прорезь в железном листе, которым зашили лобовое стекло, была узкой, и видел он через неё одну полосу серой каши, летящей навстречу. Теперь и эту полосу затягивало изнутри: в тесной кабине дышали трое, и пар садился на холодный металл мохнатым инеем.

Он вёл по памяти рук. Руль держал так же, как на прошлом выезде, и надеялся, что ладони запомнили больше, чем голова.

Трактор грохотал. Цепи из тросов молотили по насту, лист перед лицом дребезжал на болтах, за спиной на жёсткой сцепке скрипел полозьями кунг. Ещё недавно эта машина мела плитку перед подъездами и возила за собой бочку с реагентом. За неделю с неё сняли щётку, обули в тросы, зашили железом и произвели в броневики. Характер у неё остался коммунальный: работала она нехотя, с жалобами, и Вадим не удивился бы, уйди она посреди заснеженной равнины на обед.

Только обеда ей здесь не полагалось. Заглушить её было нельзя: на таком морозе остывший мотор мог не завестись вовсе. Бросить тоже. Машина была одна, в кунге за спиной ехали четверо, и дальше последней вешки её никто никогда не гонял.

Сбоку скрипнула скамья. Кристина, не дожидаясь просьбы, стянула зубами рукавицу, достала нож и принялась скрести свою смотровую щель. Иней сыпался ей на колени сухой крупой. Она сдула его с лезвия, натянула рукавицу обратно и посмотрела на прорезь перед водителем.

— Не дёргай руль, — предупредила она и потянулась через него.

Чтобы достать, ей пришлось лечь ему поперёк рук. Локоть упёрся в предплечье, капюшон закрыл половину обзора, и какое-то время Вадим вёл трактор, видя вместо дороги только Кристину. Нож скрежетал по железу у самого его лица. Она была тяжелее, чем выглядела, и работала быстро, короткими злыми движениями. Бедро её прижалось к его бедру, грудь легла ему на руку, и даже сквозь два пуховика он понял, что именно на ней лежит, раньше, чем вспомнил про дорогу. Нашёл время, Логинов.

— Левее держи. Тебя сносит.

— Меня сносит, потому что на мне лежат.

— Терпи. Или сам скреби и сам рули.

Она отвалилась обратно на скамью. Полоса в смотровой щели стала чуть шире и чище, но вешки в ней по-прежнему не было.

Аркадий Матвеевич сидел у самой дверцы, зажатый между Кристиной и железом, с анероидом на коленях. Прибор он придерживал обеими руками в вязаных перчатках и не сводил глаз со стрелки. Она стояла там же, где на выезде из парковки.

— Давление прежнее, — сообщил он, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Держите в курсе, Аркадий Матвеевич.

Вадим чуть довернул влево. Впереди что-то мелькнуло, и он подался к прорези, едва не ткнувшись лбом в стальной лист.

Вешка стояла там, где ей положено, просто он искал другое. Тряпку на арматуре за ночь выморозило колом, и теперь она торчала вбок, плоская и серая, в цвет пурги.

— Вон она. — Кристина проводила арматуру глазами через свою щель. — Красавица.

— Надо было красить. Я говорил Гурову, что тряпки сольются с пейзажем.

— Ты много чего говорил.

Сказано это было ровно, без подначки, но Вадим услышал приглашение. Или захотел услышать.

— Ты тоже. — От щели он не отрывался. — Неделю назад, при Сержанте. Я, грешным делом, решил, что это означает «никто никуда не едет». А теперь сижу и думаю, что в кунге есть печка, лежанка и место у стенки. Могла бы ехать как человек. Или вообще не ехать.

— В кунге Жека. Я лучше здесь помёрзну.

— Это не ответ.

Она помолчала. Нож в её руке повернулся лезвием вниз и лёг на колено.

— Ответ ты слышал неделю назад, Логинов. «Нет» было про тебя одного. — Тем же тоном Мельников зачитывал остатки по крупе. — Про то, что ты сядешь в эту консервную банку и уедешь, а я буду стоять на крыше и махать платочком. Про двоих разговора не было. Его никто не заводил.

— Удобно получилось.

— Точно получилось, — поправила она. — Удобно было бы остаться.

Он ждал продолжения, чего-нибудь, за что можно зацепиться. Кристина смотрела в свою щель. Справку она выдала, окошко закрыла, а ему остался руль.

Несостоявшихся разговоров у него за эту неделю набралось два. Второй остался в корпусе, в углу, который Вадим перед отъездом обошёл так же старательно, как обходил все эти дни. Светлана.

Аркадий Матвеевич кашлянул и наклонился к прибору ещё ниже. Тему надо было менять.

— Бок, кстати, не тянет. — Вадим повысил голос, перекрывая мотор. — Совсем. Осколок своё сделал, можешь больше не коситься, когда я за руль берусь.

— Я не кошусь, я уже посмотрела. — Головы она не повернула. — На первом выезде ты его одной левой крутил, а правую держал у рёбер, как мешок с золотом. Позавчера взял обеими. Так что про бок я знаю с позавчера.

— Наблюдательная.

— Мне с тобой ехать. Хочу понимать, кто за рулём.

Он хмыкнул и не нашёлся, что добавить. Под рёбрами, где ещё недавно тянуло при каждом повороте корпуса, и правда ничего не болело.

Вешки шли одна за другой, и очередную он узнал сразу. Кроме тряпки, на ней болтался обрывок полосатой ленты, которой когда-то перетягивали грузовой лифт. Ленту он привязывал сам, на последнем пробном выезде, голыми пальцами, потому что в рукавицах узел не давался. Тогда они постояли здесь, развернулись и по своей колее поехали обратно.

— Последняя? — Кристина подалась к щели.

— Последняя.

Аркадий Матвеевич впервые оторвался от стрелки и приник к стеклу боковой дверцы, протирая его перчаткой. Арматура с лентой прошла вдоль борта, качнулась на ветру и пропала за кунгом. Впереди осталась одна белая муть, и из неё больше ничего не выходило.

Дальше он вёл по ветру: пока крупа секла слева и под одним углом, трактор шёл прямо. Так одолели третий километр. Потом ровный наст кончился, машину стало вилять с борта на борт, и Вадим, как договаривались, сбросил ход и пустил за руль Гурова. Заструги были его. Сам он пошёл назад, в кунг, но до двери не дошёл.

Трактор сел. После пересадки Гуров проехал совсем немного: передок проломил корку заструга, под ней оказался сыпучий снег, и машина легла в него брюхом. Цепи на задних колёсах мололи пустоту, выбрасывая назад сухие белые струи. Мотор ревел на одной ноте.

— Лопаты! — заорал Гуров, высунувшись из дверцы. — Все на лопаты, под брюхо и перед колёсами!

Лопаты лежали на крыше кунга, прикреплённые тросом: их заготовили как раз на такой случай. Вадим сдёрнул первую и тут же получил ветром в лицо так, что слёзы схватились на ресницах. В двух шагах уже ничего не было видно. Кристину он угадывал по тёмному пятну справа, остальных по голосам.

Копать начали кто где встал. На десятом взмахе у Вадима кончился воздух. Руки ещё слушались, но в глазах поплыли чёрные мушки. Он повис на черенке, упёршись в него грудью, и дышал ртом через воротник. Рядом так же висела Кристина. Потом она выпрямилась и снова воткнула лопату, и он воткнул свою.

Снег не держался. Он стекал обратно в яму, и каждую лопату приходилось выбрасывать дважды.

— Ты куда кидаешь, чучело? — донёсся слева сорванный голос Жеки. — Ты мне в яму кидаешь! Я её вырыл, а ты засыпал!

— Это моя яма! — Дэн задыхался на каждом слове. — Твоя вон там, где ты ничего не вырыл!

— Да мой это снег, я его узнаю!

— Заткнулись оба! — рявкнул Гуров из кабины. — Колесо мне откопайте, потом делите!

У заднего колеса работал Тагир. Вадим видел его урывками, когда пургу рвало: невысокий человек в оранжевой каске поверх шапки. Лопатой он не махал, а ставил, поднимал и опрокидывал, коротко и одинаково. И считал вслух, глухо, сквозь шарф.

— …пять, шесть, семь, восемь. Стоим. — Он опёрся на черенок и дышал ровно столько же, сколько копал. — Пошёл. Раз, два, три…

Вадим сперва решил, что альпинист командует сам себе. Потом заметил, что на «восемь» остановился и он, и Кристина. Через минуту под этот счёт копали все, даже Жека с Дэном, которым он заодно мешал ругаться. Никто не сговаривался: в этой каше больше держаться было не за что.

Аркадий Матвеевич на «восемь» не попадал. Он успевал четыре взмаха, потом садился в снег и сидел, прижимая рукавицу к груди. Вадим наклонился к самому его капюшону:

— В кабину идите, Аркадий Матвеевич! Вы мне на склоне нужны, а не тут!

Тот что-то возразил, но слова унесло ветром. В кабину он не пошёл: бросил лопату и стал отгребать руками то, что стекало обратно.

Сколько это продолжалось, Вадим не знал. Мотор за это время ни разу не сбросил обороты, лопаты стучали в наст, и постепенно Вадим стал слушать уже не счёт Тагира, а всё вместе: мотор и лопаты, тепло и стук. Каждый из семерых помнил, кто на этом плато приходит на стук и тепло.

Он посмотрел на Кристину. Она работала рядом и на него не оглядывалась. Лопата у неё ходила хуже, чем у Тагира, зато без лишних остановок. Когда она нагибалась за очередным броском, куртка задиралась на пояснице, и утеплённые штаны натягивались на бёдрах так, что ничего не скрывали. Вадим задержал взгляд дольше, чем требовалось для проверки, цел ли человек, обозвал себя нехорошим словом и вернулся к яме.

На очередном «раз» наст под ногами ухнул, низко и утробно, и снег просел разом на всей площадке, где они топтались. Просел совсем немного. Вадим знал, что наст так делает и сам по себе, от веса и пустот под коркой: он видел это на пробных выездах.

Лопаты всё равно встали. Тагир замолчал на полуслове. Под рёв мотора шестеро стояли и смотрели себе под ноги, и Жека держал лопату перед собой обеими руками, словно штык. Ничего не произошло.

— Чего встали?! — надсаживаясь, крикнул Гуров. — Осело и осело! Копай, пока греется!

— Пошёл, — хрипло подхватил Тагир. — Раз. Два.

Вадим вогнал лопату в снег и выбросил больше, чем собирался. Злился он на Гурова. Дизелист за всё это время ни разу не спросил, целы ли люди, зато дважды спросил про левое колесо и один раз про сцепку. Машина была ему дороже любого из них, он этого не прятал, и хуже всего было то, что Вадим считал точно так же. Без любого из них экспедиция шла дальше. Без трактора она кончалась здесь, в яме.

— Пробую! — предупредил Гуров. — От колёс отошли! И умника заберите, сам он не поднимется!

Мотор взвыл выше. Трактор дёрнулся, качнулся назад и сел обратно. Гуров выждал и дёрнул второй раз. Цепи зацепили твёрдый наст. Машина полезла из ямы боком, тяжело, выволакивая за собой кунг, и Вадима с ног до головы обдало снегом из-под колеса. Трактор наконец вышел.

— Останавливать не буду! — проорал Гуров в открытую дверцу, уже уползая в пургу. — Прыгай кто куда!

Вадим закинул лопату на плечо и побежал. Бегом это можно было назвать с натяжкой: ноги проваливались, воздуха не было совсем. Впереди тёмная фигура догнала кабину, ухватилась за поручень и оказалась на подножке. Кристина. Она втащила за шиворот Аркадия Матвеевича, и дверца за ними хлопнула.

Кабина ушла вперёд. Места для него там всё равно не было.

Мимо поползла стенка кунга. Задняя дверь болталась на ходу, и из неё торчала рука в рукавице. Вадим вцепился в неё, его рвануло, ударило коленом о порог и втянуло внутрь, в темноту, пахнущую углём. Тагир отпустил его запястье и сразу сел на пол.

Следом, матерясь, ввалились Жека с Дэном. Дверь закрыли вдвоём, навалившись.

Вадим лежал на рифлёном полу и не мог разжать пальцы на черенке. За стенкой грохотали цепи. Кристина ехала в другой железной коробке, впереди, и он подумал об этом раньше, чем о том, все ли лопаты подобрали.

Сквозь ветер и две стенки долетел голос Гурова, тонкий от натуги:

— Больше не встану! Что бы ни было, слышите? Не встану!

Отлежавшись, Вадим стянул рукавицы зубами, по одной. Пальцы под ними были бледные и не гнулись. Он сунул их под мышки и сел к стенке, подальше от двери. Печка из газового баллона стояла посреди кунга на приваренных ножках, в прорезанной дверце ходило рыжее пламя. Жека с Дэном уже сидели перед ней на корточках, выставив ладони. Тагир на лежанке сматывал стропу и шевелил губами.

И тут в борт ударило.

Били снизу и сбоку, в ту стену, у которой Вадим сидел. Его швырнуло через весь кунг на печку, он успел выставить локоть и врезался им Жеке в спину. Пол встал косо. Кунг ехал на одном полозе, второй висел в воздухе, и железо под ногами выло так, что закладывало уши. Печка качнулась на ножках, дверца отлетела, и на пол, на колени, на лежанку плюнуло углями.

Потом полоз грохнулся обратно, и всех четверых приложило о пол ещё раз.

Заднюю дверь распахнуло настежь. Тепло вышло разом, белым клубом пара, и на его место ввалилась пурга. Вадим лежал лицом к проёму и видел колею: две рваные полосы от цепей. Рядом с колеёй что-то оседало. Он не разглядел ни головы, ни лап, только то, что кусок снега шириной с сам трактор двигался отдельно от остального снега и был чуть белее. Двигался вниз. Над ним на миг повис и тут же опал короткий клуб пара, а снег пара не даёт. Наст вокруг вспучился, сомкнулся, и это место исчезло в метели.

Мотор впереди стучал ровно, на тех же оборотах. Гуров даже не сбросил газ.

— Угли! — крикнул Тагир. Он уже стоял на коленях и сгребал их с пола подошвой ботинка к печке. — Лежанку смотрите, там тряпьё! Раз, два… третий под скамьёй, Жека, под тобой!

Жека его не слышал. Он сидел на полу, обхватив голову, и частил высоким, не своим голосом:

— Шапка тут. Шапка на месте. Голова… голова под шапкой, целая. Уши два. Зубы… — он полез пальцем в рот, — зубы все. Руки обе. Пальцы шевелятся. Рёбра… Дэн, у меня рёбра целые? Меня в спину чем-то…

— Локтем тебя, — выдавил Вадим. — Моим. Под тобой горит, встань.

Жека подскочил и принялся топтать тлеющий край матраса, продолжая перечислять колени.

Дэн не сказал ни слова. Он стоял на одном колене напротив проёма, упёршись плечом в стену, и держал дверь на прицеле. Пистолет в его рукавицах выглядел маленьким. Ствол ходил из стороны в сторону вслед за створкой, болтавшейся на петлях. Чего стоит эта железка против того, что сейчас легло под снег, Дэн понимал не хуже прочих и всё равно её держал. Остальные трое нет-нет да и косились на ствол.

— Дверь, — бросил Тагир, вколачивая каблуком последний уголь. — Вадим, ремень!

Ремень от двери, обрезок буксирной стропы, мотало ветром прямо перед лицом. Вадим поймал его со второго раза, потянул, и ремень поехал у него из ладони: пальцы сошлись и не удержали. Он перехватил, намотал на запястье, потянул всем весом. Дверь подалась, хлопнула о косяк и отошла обратно.

Тагир оказался рядом, глянул на замок и коротко выругался по-своему.

— Язычок погнуло, не войдёт. — Говорил он громко и раздельно, для всех. — Закрыть не можем. Держим руками, меняемся по счёту, иначе пальцы оставим. Я первый. Жека второй. Вадим, отойди, ты сейчас не удержишь.

Обидного в этом не было: про перетёртую верёвку он сказал бы тем же голосом. Вадим размотал стропу с запястья и отдал. Тагир упёрся ногой в порог и притянул створку, оставив щель.

— Теперь смотрим, — продолжал альпинист, не оборачиваясь. — Полозья целы, раз едем ровно. Сцепка цела. Стена держит. Оно ударило один раз и отстало. Если пойдёт следом, ударит снова, туда же или в дверь. От двери все смещайтесь к передней стенке. Дэн, ты тоже, оттуда в случае чего стрелять будешь.

Дэн отполз, не опуская ствола.

Старшим в кунге на эти минуты был Тагир, человек Сержанта, и никто этого не оспаривал, включая Вадима. Вадим сидел у передней стенки с руками под мышками и был грузом. Грузу полагалось не мешать.

Он посмотрел на борт. Стена вмялась внутрь горбом, и по горбу шли три борозды, длинные, ровные, продавленные так, что на каждой металл побелел. Обшивку не прорвало. По вмятине прямо на глазах пополз иней: сначала по бороздам, потом между ними.

Жека наконец замолчал. Он досчитал себя до ботинок и теперь сидел, обняв колени, и смотрел в пол.

Туда же смотрели все. Вадим поставил ноги плотнее, всей подошвой на рифлёное железо, и слушал ступнями. Пол мелко дрожал от полозьев, сквозь дрожь ровно стучал мотор. Здесь он хоть на что-то годился: из четверых он лучше всех знал, как звучит эта машина, когда с ней всё в порядке. Сейчас она звучала как обычно.

— Раз, — негромко считал Тагир у двери. — Два. Три.

На «тридцать» он передал стропу Жеке и сел рядом с Вадимом, сунув руки к печке. Дэн держал дверь на стволе. Кунг потряхивало на застругах, и после каждого толчка все четверо ещё немного сидели не дыша.

Второго удара не было.

Жека досчитал до тридцати и отдал стропу обратно. Потом ещё раз, и ещё. Когда сменам потеряли счёт все, кроме Тагира, он пропустил ремень через скобу на стене, остался у двери один, а остальных погнал к печке.

Раздували её втроём, мешая друг другу. Углей после удара осталась хорошо если половина. Жека дул в дверцу, стоя на четвереньках, Дэн подкладывал щепу от мебельного щита, Вадим ломал эту щепу о колено, потому что пальцы уже гнулись.

Кунг выстыл. Из вмятины тянуло холодом, хотя дыр в ней не было, иней лежал по бороздам толстой щёткой. Изо ртов шёл пар. Никто из четверых не касался того борта, и Вадим заметил это не сразу. Жека дул в печку, отставив зад к противоположной стене. Дэн сидел на корточках посреди пола, хотя у борта была скамья. Сам Вадим, наломав щепы, встал посреди кунга и держался за потолочную дугу, лишь бы не опереться на злополучную стену плечом.

Щепа занялась. Жека сел на пятки, утёр нос рукавом и объявил:

— Она на меня шла.

Никто не ответил, и он развил мысль, быстро, с напором диктора из передачи про львов:

— Нет, вы поняли? Я где сидел? Я вот тут сидел, у этой стенки, спиной. И она мне ровно в спину. Не в Тагира, не в печку. В меня. Это хищник, он выбирает. У него инстинкт, он из стада берёт одного, самого… ну, одного. Наводится и берёт. Мой бок был. Она на меня наводилась.

Обижался он как человек, которого чуть не съели, и при этом заметно гордился.

Дэн подложил ещё щепку, подождал, пока она возьмётся, и только потом проговорил медленным басом:

— На пятку твою она шла.

— На какую пятку?

— На левую. Ты ей в борт стучал. Как сели, так и стучал.

— Я не стучал!

— Стучал. Ты всегда стучишь, когда сидишь. В столовой стучишь, на посту стучишь. Мне мать говорила: кто ногой качает, тот чёрта качает. Вот и докачал.

— Да я вообще ноги поджал! Я на корточках был, как я на корточках стучать буду, ты головой думай! — Жека вскочил, едва не снеся печную трубу, и ткнул рукавицей в стену. — Вадим! Вадим, скажи ему. Ты же зашёл, ты видел. Я стучал?

— Я зашёл и лёг. Потом у меня рук не было. На твои пятки я не смотрел.

— Ну а слышал? Ты же слушаешь всё время, ты же инженер!

— Трактор я слушаю. Ты в его конструкцию не входишь.

Тагир у двери фыркнул в шарф, сбился со счёта и начал заново.

— Вот, — веско заключил Дэн. — Не слышал человек. Потому что привык к твоему стуку. Я тоже привык.

— К чему ты привык? Я не стучу!

— Стучишь. Сейчас вон стучишь.

Жека посмотрел вниз. Его левая нога в подшитом валенке, выставленная вперёд для устойчивости, мелко и часто подрагивала коленом, и пятка била в пол. Он уставился на собственный валенок и какое-то время его не узнавал.

— Это от холода, — нашёлся он. — Это дрожь. Это другое!

Первым не выдержал Тагир. Он засмеялся беззвучно, одними плечами, не выпуская ремня. За ним гулко, с расстановкой, заухал Дэн. Вадим хотел удержаться и не смог: смех вышел сиплый, с кашлем, от которого сразу заболело в груди.

— Ржите, ржите. — Жека обиделся всерьёз. — Эта тварь, между прочим, не дура. Ей пятка, не пятка… Ей масса нужна. Тепло. Я из вас самый… — он поискал слово, — самый тёплый. У меня обмен веществ.

— Обмен у тебя, — согласился Дэн. — Только не веществ, а языком.

— Она меня выбрала, ясно? Меня! А не пятку!

— Пятку. Тебя она и не знает.

О пятке они орали в полный голос. О том, как один пересчитывал себе уши, а другой целился в пургу из пистолета, не было сказано ни слова.

— Тагир, — позвал Вадим, когда оба набрали воздуху для следующего захода. — Сколько прошло от удара?

Альпинист пережидал спор, как попутчик пережидает чужую семейную склоку, но ответил сразу:

— Шестнадцать смен на двери. По тридцать. Потом вы печкой занялись, я один держу и считаю дальше. Сейчас за семьсот.

— Секунд?

— Не совсем. Я считаю медленнее секунды. Так что в секундах будет побольше.

Вадим прикинул. Трактор шёл не быстрее человека с рюкзаком, на застругах и того тише. За такое время они отъехали от того сугроба хорошо если на километр.

— Тогда так. — Тем же голосом он называл допустимую нагрузку на перекрытие. — Такой же зверь в аптеке проломил пол на складе. Нас он наверняка слышит до сих пор: мотор, цепи, Жекину пятку. Тепла от нас как от котельной. Едем мы со скоростью пешехода. Он ударил один раз и за всё это время не ударил второй. Значит, не может. Ему надо рыть, а мы катим поверху. Один бросок с места, и отстал.

— То есть ушли? — недоверчиво переспросил Жека.

— От этого ушли.

— А я что говорил! — Жека немедленно развернулся к Дэну, хотя ничего похожего не говорил. — Засадный хищник! Как крокодил! Лежит, ждёт, один рывок. Не попал, значит, всё, лежит дальше. Я это по телевизору сто раз…

— Лежит дальше, — повторил Вадим. — Там же, где лежал.

Жека остановился с открытым ртом.

— В смысле?

— В смысле, он никуда не делся. Он в том же сугробе, шагах в пяти от нашей колеи. Другой дороги домой у нас нет: по своей колее до вешек. Мимо него.

Смех кончился. Дэн держал щепку на весу, не донеся до печки. Тагир у двери чуть повернул голову. Зазор под его рукой подвывал тонко и ровно.

Голос не подвёл, и Вадим был этим доволен. Удара он, честно говоря, испугаться не успел. Пугал расчёт. Вешки начинались только за тем сугробом. До них была одна колея, которую к обратной дороге то ли заметёт, то ли нет, и прямо у неё сидела тонна слепого мяса, которая теперь знала, как звучит трактор. А возвращение без вешек в метель кончится плохо.

— Назад поедем быстрее, — выговорил наконец Дэн. — Пустые.

— Мы и сейчас не гружёные, — заметил Тагир от двери.

— Значит, Жеку высадим, — рассудил Дэн. — Перед тем местом. Пускай обойдёт пешком. Без него тише.

— Опять я?!

— А кто? Тебе сидеть надо было и молчать, ногу бы сберёг. А ты не умеешь. Ты когда спишь и то разговариваешь.

— Я умею молчать! — заорал Жека, багровея. — Я вообще могу хоть сутки молчать! Я на посту четыре часа стоял и слова не сказал, спроси у Михея!

Крик ударился в железные стены и вернулся, и Жека осёкся и втянул голову в плечи. В кунге, где всю дорогу надрывали глотки, чтобы расслышать друг друга, так кричать стало незачем.

Вадим поднял глаза к потолку. По крыше больше не секло. Борт, в который с самого выезда мело сухой крупой, молчал. Щель под рукой Тагира перестала выть, ремень в ней обвис. Рычал мотор, скрипели полозья, брякала о скобу пряжка, и каждый из этих звуков теперь можно было разобрать отдельно.

Тагир осторожно отпустил ремень. Дверь не шелохнулась: ветер стих.

Вадим снял ремень со скобы, толкнул дверь и слез на ходу. Трактор шёл медленно. Вадим постоял, пропуская будку мимо себя, и огляделся.

Пурга не ослабла, её перекрыли, как воду в трубе. Позади, там, откуда они приехали, ещё висела мутная серая стена. Перед ней лежало плато, огромное и резкое, залитое зеленовато-жёлтым светом здешнего солнца, от которого снег приобрёл цвет старой эмали. Вадим за весь день не видел дальше вытянутой руки и теперь щурился.

Он пошёл рядом с кунгом, придерживаясь за поручень.

Вмятина снаружи выглядела хуже, чем изнутри. Обшивку вдавило так, что вокруг полопалась краска, и три борозды шли по ней наискось. В одной застрял клок белой шерсти, примёрзший к железу. Вадим снял его рукавицей, подержал и бросил.

Снег под ногами кончился внезапно: вот заструг, вот его край, а дальше голый серо-зелёный лёд, матовый, в белых прожилках. Вадим шагнул на него и остановился. Под подошвой был монолитный лёд на неведомую глубину, в котором никто не пророет ход и из которого никто не выпрыгнет. Он вдохнул, насколько позволял холодный воздух, потом ещё. Плечи опустились сами.

Хватило его на три-четыре вдоха. Потом он заметил, что делает, и обозлился на себя. Полдня дороги, один удар, и он уже готов поверить, что худшее осталось позади в сугробе. Он взглянул на лежащие впереди скалы.

Гряду Вадим раньше видел только с крыши, в бинокль Мельникова. Вблизи она оказалась другой. Чёрные скалы поднимались изо льда одна за другой, изогнутые, одинаково наклонённые, и название «рёбра» перестало быть прозвищем. Между ними и трактором лёд был располосован трещинами. Над трещинами ровными столбиками держался сизый пар, неподвижный в безветрии.

Трактор вышел на лёд следом за ним, и грохот сразу стал другим. Тросовым цепям было не во что вгрызаться. Они лязгали вхолостую, высекая белую крошку, машину на ходу слегка вело вбок, и кунг заносило следом. Вадим обогнал будку, дождался кабины и встал на правую подножку, ухватившись за скобу.

Дверца приоткрылась. Изнутри пахнуло теплом и чужим дыханием.

— Живые? — вполголоса спросил Гуров, не отворачиваясь от щели.

Он мог бы крикнуть, привычка осталась у всех, но в этом безмолвии язык не поворачивался, и Вадим ответил так же негромко:

— Все четверо. Борт вмяло, не прорвало. Замок на двери погнуло, держим ремнём. Печку тряхнуло, углей осталась половина.

— Полозья?

— Встал на оба, идёт ровно.

— Сцепка?

— Цела. Я смотрел, когда слезал.

Дизелист пожевал губами и больше ничего не спросил. Про людей он уже слышал, одним словом, и ему хватило.

— Теперь главное, — продолжал Вадим. — Мы после первого удара шли долго, а второго не последовало. Под снегом оно за машиной не успевает. Бросок с места, и отстало.

— Это же прекрасно. — Аркадий Матвеевич оживился и придержал анероид, поехавший с колен. — Это значит, что механика движения у него…

— Оно осталось у колеи, — закончил Вадим. — Между нами и вешками. Обратная дорога у нас одна.

Аркадий Матвеевич закрыл рот. Гуров тихо, с чувством помянул чью-то мать и чуть довернул руль, выправляя снос.

Кристина сидела посередине, как и утром, только теперь слева от неё был Гуров. В кабине она отогрелась: капюшон был сброшен, ворот расстёгнут до ключиц, и к шее под ухом прилипла мокрая прядь. Вадим посмотрел на эту прядь, потом ниже, куда уходил расстёгнутый ворот, и тут же перевёл глаза на анероид физика. Кристина дослушала и заговорила тем же ровным голосом, каким утром объясняла ему про «нет»:

— Обожжённые есть? Ты сказал что-то про угли.

— Прожгло матрас и штаны Жеки. Ничего страшного нет.

— Дэн и Тагир?

— Целы.

— Ты?

Он был в списке последним, после Дэна, и вопрос прозвучал точно так же, как три предыдущих.

— Колено ушиб о порог, когда прыгал. Может, синяк будет, но надеюсь, что переживу.

— Понятно. — Она снова стала смотреть в смотровую щель.

Он хотел добавить что-нибудь про то, как удачно она успела залезть в кабину, и не стал. Вышло бы похоже на жалобу.

— Зато лёд, — извиняющимся тоном вставил Аркадий Матвеевич. — Вы обратили внимание? Чистый лёд, сплошной. Здесь под нами никто не пророет, Вадим Андреевич. Здесь можно, знаете ли, просто ехать. Я, признаться, с самого утра впервые…

— Сплюнь, головастик. — Гуров покосился на него через Кристину.

Аркадий Матвеевич замолчал и принялся протирать перчаткой стекло прибора.

На рукав ему легла рукавица.

Кристина ничего не сказала. Она дотянулась до Аркадия Матвеевича, не повернув головы, сжала ткань повыше его локтя и держала, неотрывно глядя перед собой.

Сквозь лязг цепей пробивался сухой редкий стук, твёрдым по твёрдому: так сыплется с кузова щебень. Машина так не стучала. Вадим медленно повернул голову к гряде.

Скалы были на месте: чёрные, наклонные, в натёках льда у подножий. Он долго перебирал их одну за другой и ничего не находил. Потом часть черноты на одном из гребней сместилась. Она отделилась от камня без спешки. Чёрное пятно ползло по чёрной скале, и различить его удавалось, только пока оно двигалось, но лап Вадим насчитал больше четырёх, а как такие лапы держатся на отвесной стене, он помнил по четырнадцатому этажу. Тварь прошла по гребню, спустилась ниже, исчезла за ребром и возникла снова, дальше по гряде. Вровень с кабиной.

Гуров чуть прибавил газу. Трактор залязгал чаще. Тварь на гряде пошла быстрее, ровно настолько же. Гуров сбросил, и она сбросила тоже.

— Не остановлюсь, — предупредил он, в третий раз за день и впервые вполголоса.

— Сколько нам вдоль неё? — Руку Кристина так и не убрала.

— До дальнего конца. Километра три. — Вадим пересчитал на их ход. — Час. Если лёд пустит.

Тварь остановилась на открытом месте, на самом краю ребра, и повернулась к ним. Глаз отсюда было не разглядеть. Вадим и так помнил, какие они: белёсые, без зрачков, зрячие. Потом она снялась с места и пошла по гряде дальше, в ту же сторону, что и трактор, не обгоняя и не отставая.

Глава 2

Кристина перебралась в кунг на первой же остановке перед трещинами во льду. Вадим занял её место на скамье, плечом к плечу с дизелистом, и с тех пор смотрел в боковое стекло только на гряду.

Тварь шла по гребню который уже километр.

В штиль лёд молчал. Под цепями он отзывался то сухим щелчком, то долгим стоном из глубины, и на каждый стон Гуров отдёргивал ладони от руля. Трещины ложились поперёк пути одна за другой, над каждой курился сизый пар. Гуров вёл по дуге, к дальнему концу гряды, подальше от камня, но у льда на этот счёт было своё мнение. Очередная трещина перерезала дорогу, Гуров пускал машину вдоль неё, искал место поуже, и такое место всякий раз находилось ближе к скалам. Ближе к твари.

С каждым заходом тварь становилась виднее. Сперва Вадим сосчитал лапы и убедился, что тогда ему не померещилось: их действительно шесть. Потом разглядел, что средняя пара, покороче, почти не ступает: ею тварь придерживалась за скалу и походя перехватывала выступы, пока остальные четыре несли тело. А когда гряда в очередной раз подошла почти вплотную, он увидел глаза. Белёсые, мутные, без зрачков.

— Опять прижимает, — процедил Гуров. — Опять, зараза, к скалам прижимает.

Перед новой трещиной он сбросил ход, и тварь на гребне села, подобрав задние лапы. Трактор лязгнул и пополз дальше. Она поднялась. Гуров со злости притормозил ещё раз, уже без нужды, и тварь опять опустилась на камень.

— Передразнивает, сволочь. — Он вытер ладонь о колено, потом вторую.

Аркадий Матвеевич прижимался щекой к стеклу со своей стороны, забытый анероид лежал у него на коленях.

— Вот чего я не могу взять в толк, — он заговорил тоном человека, которому наконец подвернулась интересная задача. — Чем она здесь питается? Лёд, камень, снова лёд. Ни травинки, ни лишайника. Хищнику такой массы нужна кормовая база, стада, сезонные миграции. Не может же вся местная фауна кормиться с двух жилых корпусов. Нас, простите, надолго не хватит.

— На неё одну хватит, — буркнул Гуров. — Не каркай, головастик.

Вадим в разговор не встревал. Он следил за тварью и всё яснее понимал, что кабина её не интересует.

Дверь кунга после удара так и не закрывалась, и Дэн, видно, рассудил, что сидеть за такой дверью незачем. Он стоял на подножке будки, одной рукой вцепившись в поручень, в другой держал пистолет. Единственный из семерых снаружи. Когда он вылез, тварь повернула к нему голову и с тех пор её не отворачивала.

Из открытой двери долетали голоса. Жека что-то доказывал, горячо и обиженно, Кристина отвечала коротко, и после каждого её ответа он заводился пуще прежнего. Вадим разобрал только «сам прожёг» и возмущённое «при чём тут вообще мои штаны».

— Вадим! — Дэн не кричал, но в безветрии его было слышно хорошо и отчётливо. — Она сидит открыто. Дай я её сниму.

Вадим толкнул дверцу, и в кабину тут же полез мороз.

Спрашивать Дэн был не обязан. Ствол принадлежал Сержанту, сам Дэн тоже, и в экипаж его посадили приглядывать, а не слушаться.

— Отставить. — Он высунулся наружу по плечи. — Она нас считает. Сколько нас, чем кусаемся, кто первым побежит. Пальнёшь, не свалишь — и она будет знать, что кусаемся мы не больно. Пусть лучше гадает.

— А если прыгнет?

— Тогда стреляй. Раньше не смей.

Дэн ответил что-то неразборчивое, но ствола не опустил.

Конец гряды подошёл незаметно. Скалы стали ниже, пар над трещинами загустел, и лёд под колёсами вдруг сменился тёмным камнем. Цепи взвизгнули и поехали. Трактор повело боком.

— Камень! — Гуров вцепился в руль обеими руками. — Камень под нами, мокрый! Не держат цепи, слышишь?

Камень был ещё и тёплый: от него валил пар, тяжёлый и влажный, и через минуту смотровые щели залепило сплошной белой ватой. Гряда пропала. Вместе с ней пропала тварь, и это оказалось хуже, чем когда она была на виду.

— Не вижу ничего! — Голос у Гурова дал петуха. — Логинов, я ни хрена не вижу!

Вадим выбрался на подножку. В лицо ударило теплом, впервые за две недели, и несло от этого тепла мокрым железом и тухлым яйцом. Он вцепился в скобу и подался вперёд, в белую муть.

— Прямо. Тихо. Чуть правее. Так держи. Ползи, не газуй.

Гуров полз. Цепи скрежетали по камню, срывались и снова цеплялись, при каждом срыве машину вело, и Вадим сжимал скобу до онемения в пальцах. Где-то слева, в пару, хрустнул лёд. Потом ещё раз, ближе. Может, просто оседал наст. Гадать было некогда.

— Это же термальный выход! — Восторга в голосе Аркадия Матвеевича было больше, чем страха. — Вадим Андреевич, вы понимаете, что это значит? Тёплые породы, газ, сероводород, вы же чувствуете запах! На равнине такого не бывает. Это разлом, вулканизм, это ещё один довод, что мы стоим на горе, я же говорил…

— Потом расскажете. Гуров, правее. Ещё. Так.

Физик замолчал на полуслове и прилип к своему стеклу.

— Стой! — заорал вдруг Аркадий Матвеевич голосом, какого Вадим от него ни разу не слышал. — Гуров, стой! Сейчас же!

Гуров ударил по тормозам. Цепи сорвались, трактор проехал по мокрому камню, сзади в сцепку толкнулся кунг, и машина встала, качнувшись. Вадима приложило о борт кабины.

Пар медленно сносило в сторону.

Прямо перед передком, так близко, что можно было дотянуться рукой, из камня поднималась стена льда. Зеленоватая, в мутных потёках, она уходила вверх дальше, чем Вадим мог разглядеть. А во льду, слой над слоем, темнели туши. Изгиб спины. Задранная нога, за ней ещё одна, и ещё, слишком много ног для одного тела. Рядом другая туша, над ней третья.

Их были десятки.

Образец потребовал Аркадий Матвеевич, и спорить с ним никто не успел: Тагир уже разматывал верёвку и обещал управиться быстро. Мотор Гуров не глушил.

Прошло минут десять, а Вадиму они показались часом. Тагир поднимался по льду короткими рывками: вбивал ледоруб, переставлял кошку, проверял, держит ли, и только потом переносил вес. Глядя на него, можно было решить, что стена пологая и лезть по ней не труднее, чем по стремянке.

Внизу, на мокром тёплом камне, стояла Кристина. Обвязка туго перехватила её по бёдрам поверх штанов, верёвка шла через железку на поясе; левая рука держала её снизу, правая подавала вверх ровно, без рывков.

Вадим стоял у переднего колеса, спиной к стене, и не знал, куда девать руки. Монтировка осталась в кабине, лопата на крыше кунга, а от верёвки его вежливо отодвинули ещё на камне: двое на одной страховке друг другу только мешают. Он сунул руки в карманы, вынул, снова сунул. Всю жизнь при нём был инструмент, ключ или хотя бы фонарь, а сейчас ничего. Даже смотреть на работу ему не полагалось, и на обвязку тоже. Его делом была гряда.

Пар над камнем почти разошёлся. Гряда торчала изо льда чёрными наклонными рёбрами, и Вадим водил по ней глазами от гребня к подножию и обратно. Пусто.

За спиной звякнуло. Потом ещё раз и ещё, сухо и звонко, и вслед за каждым ударом по стене что-то осыпалось с тонким стеклянным шелестом.

Он не удержался и обернулся.

Там, где Тагир сбил верхнюю корку, лёд был прозрачный, как вода в проруби. Альпинист висел вровень с ближней тушей. Зверь величиной с корову вмёрз целиком, боком к людям, и видно его было до последней шерстинки. Бурая свалявшаяся шерсть, длинная морда, тёмный потускневший глаз. Шесть ног, и все подогнуты под брюхо. За ним в толще проступал второй, глубже третий, а дальше ряды уходили в зеленоватую муть. У всех ноги лежали одинаково, ни одна не торчала в сторону. Их не занесло снегом, их сюда сложили.

Вадим повернулся обратно к гряде.

Быстро не выходило. Лёд на таком морозе не рубился: от каждого удара откалывался кусочек с ноготь, тонкий и прозрачный, и со звоном съезжал по стене к ногам Кристины. Альпинист бил, отгребал крошку, снова бил, обкалывая лунку вокруг шерсти. И каждый удар уходил по гряде. Стук ледоруба отражался от скал и возвращался с опозданием, уже тише, со стороны рёбер.

— Вадим, — негромко позвала Кристина. — Третье ребро от края. Ниже гребня.

Он нашёл не сразу. А когда нашёл, внутри похолодело: смотрел он именно туда и ничего не видел.

Тварь висела на уступе, вжавшись в скалу, тёмная на чёрном камне. Раньше она ходила по самому гребню, а теперь оказалась заметно ниже и ближе. Шесть лап держали её на почти отвесной стене.

Кристина смотрела вверх, на Тагира, верёвка у неё в руках не дрогнула ни разу, и тварь она заметила краем глаза. Вадим, у которого других забот не было, её проглядел.

— Дэн.

— Вижу, — так же тихо отозвался Дэн с подножки кунга.

Больше он ни о чём не спросил. Пистолет он держал двумя руками, на уровне глаз, стволом на тварь.

Тагир ударил снова.

Тварь переставила переднюю лапу ниже. Затем заднюю. И замерла до следующего удара.

Ледоруб звякнул ещё раз. Она спустилась ещё на шаг.

Вадим смотрел на это и ничего не мог поделать. Стук отмерял её шаги исправнее часов. Восемь ударов, пауза. В паузу тварь не двигалась, только поводила головой. Ещё восемь, и она уже уступом ниже. Дэн вёл её стволом и дышал коротко и часто, через нос.

— Тагир, сколько ещё? — бросил Вадим, не оборачиваясь.

— Сейчас. — Альпинист даже не сбился со счёта. — Подрезать осталось. Если рвать, шерсть оторву, а мясо останется во льду. Мне нужно с мясом.

Он не торопился. Ещё удар, ещё. Ледоруб вошёл подо что-то мягкое, и Тагир, кряхтя, налёг на рукоять.

Тварь была уже у подножия рёбер. Ей оставался один уступ, а дальше лежал лёд, чистый и гладкий, и по нему от неё до трактора было куда меньше, чем хотелось бы.

— Тагир, — сказала Кристина.

Только имя, вполголоса. По заминке за спиной Вадим понял, что альпинист посмотрел вниз. На неё, а не на гряду. Секунды хватило.

— Спускаюсь. Держи.

— Держу.

Позади зашуршало, звякнули о лёд кошки. Тагир съехал по верёвке длинными прыжками, отталкиваясь от стены, и мягко встал на камень рядом с Кристиной. Под мышкой он прижимал бурый смёрзшийся ком: шерсть в две ладони шириной, а под ней тёмно-красное, в прожилках, мясо.

— Красивый кусок. — Он отдышался и взвесил добычу на руке. — Свежий. По виду неделя, может, две.

Откуда он это знает, никто не спросил.

— В кунг, — велел Вадим. — Бегом.

Гуров ждать не стал. Едва Кристина, сдёргивая с себя верёвку, нырнула в будку следом за Тагиром, мотор взревел и трактор дёрнулся. Кунг потащило по камню, дверь мотнулась на петлях, кто-то изнутри поймал её за ремень. Дэн так и ехал на подножке, с поднятым пистолетом. Вадим догнал кабину, вскочил на подножку и уже на ходу ввалился внутрь.

Цепи скрежетнули по мокрому камню, сорвались, снова вцепились, и машина выползла на лёд.

Вадим прижался к боковому стеклу. Трактор уходил по дуге, огибая дальний конец гряды. И скалы медленно оставались позади.

Тварь спустилась с последнего уступа. Она прошла по льду вдоль скал, неторопливо, до последнего камня, за которым начиналась пустая равнина. Дальше она не пошла. Села на лёд, подобрав под себя задние лапы, и смотрела им вслед.

Встали на двенадцатом километре, уже в темноте. Мясо оттаяло к полуночи.

Кусок лежал на откидном столе у самой печки, на расстеленной газете, и под ним натекла розоватая лужица. Лёд с шерсти сошёл, она слиплась тёмными прядями, и в будке пахло сырым мясом. Парным, как если бы зверя забили сегодня утром.

Жека сидел напротив, подперев щёку кулаком, и разглядывал кусок, как витрину гастронома.

— Вот если кубиками, — мечтательно протянул он. — Вот такими, с полпальца. И на шомпол. У Тагира железки есть, длинные, я видел.

— Это крючья. — Тагир даже головы не поднял. — Ледовые. Не дам.

— Да я верну!

— Не дам.

Жека потянулся к ножу, которым Аркадий Матвеевич пять минут назад отделял шкуру. Дэн, не глядя, накрыл нож ладонью и забрал себе.

— Ты чего?

— Того. Не доверяю я тебе, знаешь.

— Я голодный! Мы с утра одну тушёнку на семерых…

— Вот и плохо, что голодный. — Дэн сунул нож за голенище. — Дай тебе нож, ты его сырым съешь.

Было тесно. Семеро в будке, рассчитанной на коробки с макаронами, обжились за один вечер: рукавицы сохли на проволоке под потолком, рюкзаки сложили стенкой у переднего борта, на лежанке валялись спальники вперемешку с бухтами верёвки. Самодельная печка из баллона съедала воздух, и на уровне голов было жарко и душно. Ремень на двери до конца не затянули, оставили щель, иначе к утру угорели бы. Из щели тянуло по полу, и ноги в ботинках стыли, как на улице.

Вадим сидел на скамье, вытянув ноги, и не чувствовал рук. После гряды он вёл сам, до самой темноты, по насту и застругам, пока Гуров отсыпался в кунге, и пальцы до сих пор гудели. Голова гудела тоже. Он слушал и складывал услышанное одно к другому: на другое сил не было.

Справа сидела Кристина, прижавшись плечом к плечу, потому что на скамье больше места не нашлось. Тагир устроился на полу у её ног, и они вдвоём перебирали железо: карабины, какие-то зажимы, обвязки. Кристина защёлкивала и отщёлкивала каждый замок и раскладывала на две кучки.

Про возможный спуск она с самого отъезда не сказала ни слова. Пару раз коротко поднимала на Вадима глаза: проверяла, не начнёт ли он. Он не начинал. Вниз она пойдёт, это решили ещё неделю назад, при Сержанте, и решал не он.

— Вы только посмотрите! — Аркадий Матвеевич развернул кусок к свету. — Нет, вы посмотрите!

Он держал мясо обеими руками, без перчаток, пальцы были в крови. Шкуру он отвернул, как обложку книги.

— Шерсть. Двойная. Длинный волос сверху и подшёрсток, густой, как войлок. Этот зверь под холод сделан, понимаете? Под серьёзный холод. И жир! — Он ткнул ногтем в желтоватый слой под шкурой. — В палец! Нет, больше! Вы знаете, сколько надо съесть, чтобы нагулять такой жир? На скалах и льде столько не напасёшь. Ему трава нужна. Много травы. Луга или кустарник, или… — Он сам себя перебил: — Да неважно что! Важно, что здесь этого нет! Его здесь кормить нечем, Вадим Андреевич. Нечем!

Глаза у него горели. Таким Вадим его ещё не видел, даже в тот день, когда физик объяснял про звезду и давление.

— Значит, оно жило там, где есть чем, — частил Аркадий Матвеевич. — Ниже. Значит, ниже есть пастбища. Есть тепло, достаточно тепла для травы! Это же подтверждение! Помните, я говорил про давление? Что мы на высоте? Я ведь и про стариков наших тогда с Валерием Павловичем… Он сказал: высота и холод, и я согласился, потому что анероид… Но то была догадка, а это — вот! — Кусок шлёпнул по газете. — Это не догадка. Это мясо.

Про стариков Вадим помнил. На прошлой неделе в обоих корпусах их умерло несколько, во сне, и ни одного не тронули твари. Мельников после третьей смерти перестал записывать причину. А причина, как сказал Валерий Павлович, была в высоте. Организм не выдерживал, и первыми уходили старики.

— А мариновать в чём? — деловито осведомился Жека, как будто Аркадия Матвеевича и не было. — Уксуса нет. Лука нет. Есть только сгущёнка.

— Шашлык по-детсадовски, — хмыкнул Дэн.

— Или в рассоле от огурцов, у Гурова банка есть.

— Это моя банка. — Гуров в углу даже глаз не открыл.

— Ты лучше скажи, — Дэн качнул подбородком на кусок, — сколько ему лет, твоему шашлыку. Он, может, старше нас обоих. Может, он в той стене с прошлого века лежит.

— Мясо во льду не портится. Мамонтов вон находили и ели.

— Кто ел?

— Учёные!

— Аркадий Матвеевич, — Дэн повернулся к столу, — вы мамонтов ели?

Физик непонимающе уставился на него, потом расхохотался, неожиданно звонко, и чуть не выронил образец.

— Не ел. Но этот, кстати, не старый. Видите цвет? Видите, как кровь пошла? Тагир был прав, неделя, может, две. Он туда недавно…

И не договорил.

Гуров открыл глаза, глянул на часы и рывком поднялся. Часы висели у него на шнурке на шее, и жил он теперь по ним: раз в час будил мотор, давал ему четверть часа поработать и глушил, а в промежутке спал сидя, как кучер. Он молча натянул рукавицы, нагрёб в жестянку углей из печки, греть картер, распустил ремень на двери и вывалился наружу.

Через минуту дизель рявкнул, захлебнулся и пошёл, и от рёва задребезжала печная труба. Первые минуты никто не шевелился. Жека держал руку на полпути к куску мяса. Кристина замерла с карабином. Вадим думал о том, что стоят они снова на снегу: наст, заструги, а что под ними, неизвестно. В такую тишь дизель слышно на километры, и по льду, и под ним.

Так было каждый час. Мотор отрабатывал своё и глох, а они ещё какое-то время сидели молча и слушали, не отзовётся ли кто снаружи.

Никто не отозвался. Гуров ввалился обратно, затянул ремень и сел на своё место.

— Тёплый, — буркнул он. — Работает.

Потом уставился на физика:

— Там машина пройдёт? Внизу, где у вас луга.

Аркадий Матвеевич развёл окровавленными руками.

— Я не знаю, что там. Я знаю, что там есть трава.

Гуров с кислым видом выслушал это как «нет».

— Насколько низко придётся спускаться? — Тагир так и не оторвался от железа.

— Если судить по давлению… Не знаю. Перепад высот должен быть большим. Очень большим.

Тагир задумчиво кивнул.

Кристина отложила последний карабин, встала и пересела на пол, поближе к его кучке железа.

— Покажи ещё раз, как ты на перегибе страховку перестёгивал.

Тагир взял верёвку и стал показывать. Они склонились над ней голова к голове. Только тогда Вадим заметил, что правому плечу стало холодно. Весь вечер они с Кристиной просидели вплотную, и он этого не чувствовал. И теперь ему хотелось, чтобы она вернулась обратно.

Аркадий Матвеевич снова гладил шерсть и приговаривал про луга, про жир, про пастбища внизу. Он нашёл доказательство, держал его в руках и был счастлив.

Вадим глядел на мясо, и в голове у него складывалось дальше. Дальше, чем хотелось.

— Аркадий Матвеевич. А как оно сюда попало?

— Что? — Физик поднял голову.

— Зверь. Жил он внизу, на лугах. А лежит здесь, наверху, во льду. С подогнутыми ногами. Рядами. Свежий. Сам он сюда не пришёл: есть ему тут нечего, вы сами сказали.

Улыбка у физика поползла с лица раньше, чем он сам понял почему.

— Возможно, его принесли наши старые знакомые. Снизу. Целиком. А если носят снизу, значит, туда есть дорога. И по ней ходят.

Тагир перестал вязать узел. Жека посмотрел на кусок мяса совсем другим взглядом.

— А ходят по ней те, кто их носит, — закончил Вадим.

Дорогу вниз он, выходит, только что нашёл. За ней и ехали. Он сидел, слушал гудение печки, и ему очень не нравилось, кто по этой дороге ходит.

На вторые сутки, ближе к вечеру, трактор поехал совсем не туда, куда смотрели колёса.

Вадим понял это не сразу. Сначала он решил, что Гуров задремал за рулём: машину плавно уводило влево, нос кабины смотрел в одну сторону, а белая равнина в смотровой щели ползла в другую. Потом он увидел, как Гуров выкручивает руль до упора вправо, а трактор идёт, как шёл. Вперёд и вбок, неторопливо, шагом.

— Держит?

Гуров не ответил. Он сбросил газ, мотор перешёл на глухое ворчание. Цепи заскребли по насту, сорвали его и заскрежетали по льду. Машина не остановилась. Её даже не замедлило.

Сзади что-то толкнуло в корму. Мягко, будто кто-то налёг плечом. Потом сильнее.

— Кунг, — сипло сказал Гуров. — Кунг пошёл.

Вадим прижался к боковому стеклу. Будка ехала теперь не за трактором, а рядом, обгоняя корму, и жёсткая сцепка складывалась углом, как локоть. Полозья на льду ничего не держали. Кунг был тяжелее, чем могли удержать колёса, и он толкал.

Наст по сторонам лежал тонкой белой коркой, из-под неё проглядывал лёд. Ветер, весь день ровно дувший в спину, гнал по корке позёмку, и Вадим только теперь увидел, куда она течёт. Снежная пыль шла мимо колёс вперёд, ровными струйками, всё быстрее. Туда же, куда тянуло машину.

Лёд уходил под уклон. Глазом этого было не поймать, но позёмка знала.

— Наружу! — рявкнул Гуров. — Все наружу! Под колёса!

Вадим толкнул дверцу и спрыгнул на ходу. Ноги поехали, он ухватился за подножку и устоял. Трактор полз мимо него, рядом можно было идти шагом, и Вадим пошёл, держась за борт. Остановить машину он не мог.

Дверь кунга распахнулась, из неё посыпались люди.

— Под полозья! — заорал Вадим. — Всё, что есть! Под полоз!

Длинные слова не доходили, ветер комкал их и уносил вслед за позёмкой. Доходило «стой», «держи», «сюда» и мат Гурова из кабины, который перекрывал всё.

Дэн и Жека вцепились в борт кунга, как будто могли удержать будку своим весом. Их потащило вместе с ней, подошвы скользили по льду.

Первой сообразила Кристина. Она сорвала с крыши кунга лопату, упала на колени и сунула её плашмя под полоз. Железо взвизгнуло, полоз наехал, лопату повело, но он зацепился за край и притормозил. На миг.

С другой стороны то же самое молча проделал Тагир.

— Ещё! — крикнул Вадим. — Лопаты! Мешки! Ящики!

— Камни надо! — орал Жека, пятясь вдоль борта. — Камни подложить! Или верёвку за что-нибудь…

— Какие камни?! — проревел Гуров. — Где ты камни видишь, мать твою?!

Дэн выволок из кунга ящик с инструментом и сунул Жеке в руки. Тот посмотрел на ящик, на Дэна и без вопросов бросил его под заднее колесо трактора.

Под колёса и полозья пошло всё: лопаты, мешок с углём, второй ящик, свёрнутый брезент. Вадим кричал, куда и что, Гуров в кабине работал газом, тормозом и рулём и ни разу не спросил, что там снаружи.

Цепь заднего колеса наехала на ящик. Ящик захрустел, но цепь зацепилась. Полоз упёрся в лопату Кристины и лёг на неё всем весом. Кунг качнулся, сцепка скрипнула и перестала складываться.

Машина встала.

Несколько секунд никто не двигался. Позёмка текла мимо колёс дальше, уже без них.

Вадим разогнулся и посмотрел, куда она течёт.

Горизонта впереди не было. Наст уходил вперёд и вниз и кончался где-то в белом небе, без всякой границы.

Дверь кабины открылась. Гуров спустился на лёд, медленно, держась за поручень, и встал у колеса. Лицо у него было бледное.

— Всё. — Голоса он не повысил. — Дальше не поеду. Ни на метр.

Никто не возразил. Вадим тоже.

Час назад он сам предлагал прибавить. Наст ровный, ветер в спину, до края, если физик не ошибся в расчётах, оставалось немного. Он бы и сейчас проехал ещё чуть-чуть, посмотреть. Сиди за рулём он, машина уже катилась бы по этому уклону вместе с кунгом и всеми, кто в нём.

Гуров отвернулся и пошёл смотреть сцепку. Вадим ничего ему не сказал.

Аркадий Матвеевич стоял у кабины и не глядел ни на машину, ни на склон. Он держал анероид обеими руками и следил за стрелкой.

К краю пошли пешком, двумя связками, как учил Тагир. Гуров остался при машине.

Впереди Тагир и Кристина на длинной верёвке, за ними Вадим с Аркадием Матвеевичем. Жека и Дэн тащились следом без страховки, держась поближе друг к другу, и Тагир, оглянувшись на них один раз, махнул рукой: всё равно не послушают.

Под тонким настом блестел лёд. Склон начинался от самого трактора и с каждым шагом становился круче; через полсотни шагов Вадим уже шёл, откинувшись назад. Ветер давил в спину ровно, плотно, без порывов, как из огромной трубы, на которой забыли закрыть вентиль. Он толкал вперёд и вниз, и в него приходилось упираться лопатками.

Аркадий Матвеевич под ноги не смотрел вовсе. Анероид он нёс перед собой на вытянутых руках, как свечу в церкви, и Вадим дважды ловил его за капюшон, когда физик спотыкался.

— Смотрите. — Аркадий Матвеевич не отрывался от прибора. — Вадим Андреевич, смотрите.

Вадим заглянул ему через плечо. Стрелка, все девятнадцать километров простоявшая как приклеенная, ползла. По миллиметру, но ползла, и ползла вверх.

— Давление растёт. Мы спускаемся. Мы всего ничего прошли, а оно уже растёт.

Он поднял лицо. Глаза у него слезились от ветра, и он их не вытирал.

— И ветер. Он весь день в спину, ровный. Это холодный воздух. Он тяжелее, он стекает по склону, как вода. Вот куда он стекает.

Никто его не перебил. За всю дорогу физику, кажется, впервые дали договорить.

Впереди Тагир остановился и поднял руку. Кристина встала за ним.

Муть разорвало.

Белая пелена, в которой они шли весь день, разошлась сразу, как разрезанная ткань, и в разрыв ударил свет. Низкое здешнее солнце било сбоку, зеленовато-жёлтое, и всё вокруг стало резким, до последней снежинки. В нескольких десятках шагов впереди наст переламывался и уходил вниз.

А за перегибом лежали облака.

Они были внизу, под ногами, плотные, с розоватыми от солнца краями, и тянулись, сколько хватало глаз. Как из окна самолёта. Далеко внизу из них торчали тёмные зубчатые гребни, и между гребнями облака медленно стекали в провалы.

Вадим не мог отвести глаз. Он прожил на этом плато больше двух недель, и всё это время известный мир кончался в трёх километрах, у чёрных скал, а чаще в нескольких шагах от разваливающегося жилого комплекса. Теперь он кончался в сотнях километров, у кромки облаков далёко под ногами.

— Гора, — тихо сказал Аркадий Матвеевич. — Мы на горе. Вниз можно идти.

Стрелка, ветер, облака под ногами: три замера. Больше он ничего не добавил.

Кто-то заорал. Вадим даже не понял кто: Жека, Дэн, а может, он сам. Заорали все сразу, бессмысленно, во всё горло, и ветер понёс крик вниз, к облакам. Жека подпрыгнул, поскользнулся, сел на наст и, не вставая, отломил от корки кусок с кирпич. Размахнулся и швырнул его за перегиб.

Кусок пролетел, кувыркаясь, и пропал из виду.

Жека вскочил и замер, вытянув шею. Слушал он долго.

— Километр, — объявил он. — Не меньше. Я слышал, как он долетел.

— Это у тебя в голове долетело. С такой высоты ты бы ничего не услышал, дурень.

— Сам ты дурень!

Тагир их не слушал. Он стоял на самой кромке, широко расставив ноги, и изучал склон. Кристина рядом держала верёвку.

— Вон там. — Он тыкал рукавицей вниз. — По тому гребню. Верёвка. Там каменная полка, видишь? Ещё верёвка. Потом камни, там можно пешком. Потом не видно.

— Сколько всего?

— Не знаю. Потом посчитаю. Спуститься можно.

Из всех, кто стоял на этом склоне, Вадиму хотелось сейчас повернуться только к одной. Он повернулся, не раздумывая, а она уже смотрела на него. Из чужой связки, через плечо Тагира, через несущий позёмку ветер.

Кристина улыбнулась первой. Коротко, одним углом рта, и тут же отвернулась к Тагиру, к его гребням и полкам.

Вадим улыбку прятать не стал. Он стоял над облаками, и ему было хорошо, без оговорок, впервые после переноса.

Он обернулся, чтобы позвать Гурова.

Трактор темнел наверху, в сотне шагов. Маленькая фигурка у кабины махала обеими руками над головой.

Вадим поднял руку в ответ. Гуров махал дальше. Широко, крест-накрест, раз за разом, и радости в этом не было никакой. Так машут, когда надо, чтобы тебя увидели и бежали.

— Гуров зовёт, — бросил Вадим через плечо и рывком отстегнул связку.

Он пошёл вверх. Потом побежал. Сто шагов, на которые вниз ушла пара минут, при подъеме вверх заняли больше времени. Воздуха не хватило уже на десятом шаге. На двадцатом в глазах поплыли мушки. Ветер теперь бил в лицо, и Вадим шёл согнувшись, хватая ртом пустоту. Бегут ли за ним остальные, он не слышал. Слышал только собственный хрип, с присвистом.

Гуров что-то кричал, но ветер рвал слова в клочья. Лицо у дизелиста побледнело ещё сильнее.

До кабины Вадим добрался первым. Он повис на подножке, грудью на ступеньке, и не мог выдавить ни слова.

Гуров молча ткнул пальцем в открытую дверцу.

Рация на приборной панели трещала. Сквозь треск и шипение, искажённый и далёкий, пробивался девичий голос. Катя.

— Разведка, это второй корпус, ответьте. У нас проблемы…