Минимальное воздействие. Книга 5

Дисклеймер

Данная книга является художественным вымыслом автора, не пропагандирует и не призывает к употреблению алкоголя, табака, наркотиков, смене пола, нетрадиционным отношениям, межнациональной розни, религиозным конфликтам и другим действиям, запрещённым законодательством РФ.

Имена, персонажи, события и места их действия, а также упоминаемые в сюжете произведения искусства, а также тексты песен или стихов, являются вымыслом автора и не имеют ничего общего с реальными людьми, событиями и известными читателям произведениями искусства или любого другого творчества. Ну, может, кроме отдельных букв или некоторых словосочетаний. Но такое сходство — это явная случайность.

#

Глава 1

Передовой кавалерийский отряд под командованием генерал-майора Вольмара Антона фон Шлиппенбаха осторожно двигался вдоль кромки большого луга. Туман стелился под копытами коней, и трава шуршала влажно и глухо, будто сама земля не хотела видеть того, что должно было произойти. Впереди где-то были русские.

Шлиппенбах сидел прямо в седле, спина как струна, глаза под полами шляпы слегка прищурены. Его лошадь, вороной жеребец, хрипло фыркала, чуя что-то неладное. Генерал ощущал то же, будто мир выдохнул, но не вдохнул обратно. В груди росло тревожное предчувствие.

— Господин генерал, — прошептал поручик сзади, — вон там, на юго-востоке... кажется, движение.

Шлиппенбах молча посмотрел туда. В тумане не было видно ни черта, но что-то в воздухе менялось. Будто какая-то тёмная масса выдавливалась из-за низких деревьев и, как волна, накатывалась на его отряд.

И тут оно прорвалось.

— Вперёд, братцы! — громкий голос возник откуда-то справа, над самой землёй. Фраза была сказана по-русски.

И сразу вслед за этим туман взорвался. Из скрытого кустарником оврага на них вырвалась лавина конницы. Сабли сверкнули, словно молнии. Лошади захрипели, всадники закричали, все сбились в кучу. Началась бойня.

Выстрелы обоих сторон слились воедино в сплошной поток огня и картечи. Лошади хаотично задёргались из стороны в сторону, пытаясь уйти от неминуемого столкновения, и, хрипя, падали на землю вместе с ещё живыми седоками. Но смерть под копытами обезумевших лошадей была не менее страшна, чем от сабли или пули. Казалось, что свалка продолжалась целую вечность, хотя прошло от силы минут десять. Слишком силы были неравны, да и эффект неожиданности дал русским значительное преимущество.

Шлиппенбах попытался отдать команду — но в следующую секунду что-то тёмное, как сама ночь, вынырнуло из клубящегося от порохового дыма воздуха. Удар сбил его с седла. Он рухнул на спину, тяжело дыша, и в тот же миг почувствовал, как колено прижало его плечо к земле, а тонкое лезвие ткнулось в скулу.

Над ним склонилось лицо. Молодое. Русское. Черты — незнакомые, но глаза...

— Генерал фон Шлиппенбах?! Вы мой пленник!

Мысли о том, почему передовой дозор не обнаружил эту засаду, вмиг сменились у него в голове воспоминаниями пятилетней давности. Он уже видел эти глаза! И голос тоже был знаком! Только тогда это всё принадлежало гораздо более пожилому мужчине.

…

В его памяти вдруг, совершенно ни к месту, всплыла та ночь 14 июня 1704 года. Он тогда вёл довольно крупный отряд шведов численностью почти четыре с половиной тысячи штыков из Ревеля на помощь гарнизону Нарвы. Он проснулся в своей палатке от ощущения близкого присутствия постороннего человека. И тогда, точно так же внезапно, у его горла оказалась холодная сталь. Часовые никого не замечали и по-прежнему тихо переговаривались у входа, а его смерть уже начала свой последний обратный отсчёт. Тогда секунды растянулись в вечность.

— Генерал фон Шлиппенбах? — тихий голос призрака был спокоен и почти завораживал. – Не нужно делать глупости.

Немецкий язык у ночного гостя был весьма неплох, но лёгкий акцент всё же выдавал иноземца.

— Я пришёл не за вами. Точнее, я пришёл просто передать послание, и если мы сможем договориться, то никто не пострадает. Вы меня понимаете?

Генерал медленно кивнул. В отблесках походных костров, пробивающихся сквозь неплотно задёрнутые занавеси палатки, глаза гостя блестели огнём. И этот взгляд был абсолютно серьёзен. Глупости генерал делать перехотел сразу.

— Организовать деблокаду Нарвы у вас не выйдет. Только людей потеряете. Завтра утром, когда вы увидите передовой отряд русской кавалерии, вы должны повернуть назад, и быстрым маршем уйти обратно в Ревель.

Никакими шутками тут и не пахло, поэтому с трудом разлепив плотно сжатые в спазме зубы генерал медленно произнёс:

— Кто вы такой? И почему я должен уйти без боя?

— Я ваш коллега. А уйти без боя вы должны потому, что бессмысленные потери с обеих сторон никому не нужны. Результат будет тот же. Нарву сдадут через два месяца. И это не предположение.

— Откуда вам такое может быть известно?

В темноте мелькнули зубы в растянувшейся улыбке русского.

— Есть в этом мире те, кто может знать многое наперёд. Сейчас я вам скажу кое-что из вашего личного будущего, а вы крепко это всё запомните. А верить или нет – это вы поймёте чуть позже.

И он начал говорить.

Сперва генерал пытался даже возражать каким-то озвученным «фактам», но потом только молча хлопал глазами, впитывая каждое слово.

…

— Это он?

— Так точно, Александр Данилыч!

— А чего такой грязный?

— Так из боя сразу к вам. Когда его отмывать-то?

— Гришка, я не про него сейчас говорю. Я тебе сколько раз повторял, что на доклад к начальству ты всегда должен являться чистым и бодрым. Даже, если тебя убили!

— Дядь Саш…!

— Не дядькай! Я тебе сейчас генерал-поручик, а не дядя! Ты нахрена вперёд полез? Без тебя бы его не взяли?

— Так это…как его…

— Не мямли! Смирно! – Меншиков сурово посмотрел на крестника. — Наряд вне очереди! — Потом посмотрел на стоящего перед ним шведского генерала. — Но за пленение генерала объявляю в благодарность снятие ранее наложенных взысканий. Так что, ступай. Семёнычу скажешь, что я велел тебя накормить. Смотреть на тебя стыдно. Худющий, как глиста.

— Есть, накормить. — Гришка принял бодрый вид и козырнул. После чего лихо развернулся на месте и выбежал из генеральского шатра.

…

— Герре фон Шлиппенбах? — Меншиков обратился к шведу на неплохом немецком. — Добро пожаловать на вашу будущую родину! — И он с улыбкой протянул обалдевшему генералу бокал с вином. — Уверяю вас, у нас в плену вам будет весьма комфортно. Вы не пожалеете.

Швед механически поднёс бокал к губам и сделал пару жадных глотков. Вино было отменным и слегка прочистило ему голову. Дышать стало гораздо легче, но руки ещё немного тряслись.

— Я говорю по-русски. — Генерал опять приложился к бокалу.

— Да, я знаю. — Меншиков рассмеялся и сделал приглашающий жест по направлению к накрытому столу. — Присаживайтесь, дорогой Вольмар. Вы же не против, если мы сразу перейдём на ты? — И он протянул свой бокал, чтобы наконец-то чокнуться с пленным генералом.

— Извольте. — Звук столкновения стёкол послужил сигналом к началу позднего завтрака. — А кто этот юноша, что меня пленил?

— Гришка? — Меншиков откусил яблоко и с хрустом начал его жевать. — Крестник мой. Вот, отец его попросил тут за ним присмотреть. А он, сорванец такой, вечно на передок лезет.

— Отец?

— Попов Владимир. Генерал. Да вы его знать должны вроде. Виделись лет пять назад.

Вилка, занесённая над куском запечённого окорока, повисла в воздухе.

— Пять лет? Значит я не ошибся!

— В чём?

— Глаза. И голос.

— А, это да. Гришка на отца очень похож.

Помолчали с минуту медленно пережёвывая то, что успели положить в рот. Меншиков с улыбкой наблюдал, как морщины на лбу шведа постепенно разглаживаются.

— Значит, это всё правда, — наконец-то проговорил тот.

Швед не спрашивал. Он уставился на русского, ожидая чего-то нового. Нового откровения?

Меншиков вдруг стал серьёзен.

— Ну, Володя врать не будет. Так что ты, герре генерал, чтобы зазря время не терять, садись-ка и пиши. Нас с тобой после битвы царь будет принимать. А по укреплениям шведов у него вопросов уйма.

И фон Шлиппенбах устало кивнул. Сколько раз он прокручивал в голове тот разговор. Казавшаяся невероятным история его жизни из уст того чёрного призрака, Владимира Попова, за последние пять лет заставила его поверить. И то, что всего через три года плена его ждёт высокая должность на службе русского царя было для него теперь вполне очевидным. Так что теперь надо просто заслужить это право. Право дальше жить и служить своей новой родине.

…

— Бегут! — Петр орал, как оглашенный.

Вырвав из рук прапорщика полковое знамя, царь начал им размахивать, тыкая древком в направлении отхода шведской пехоты.

Заиграла труба.

Конница Сашки Меншикова, лихо смявшая левый фланг Карла, пошла на разворот и ударила в бок отступающему шведскому войску.

— Что творит, поганец! — Петр громко дышал, радостно пытаясь унять бушующий в крови адреналин. Глаза бешено вращались, лицо перекошено. Но азарт боя заставлял государя крутить головой, в попытке охватить итоговую картину сражения.

Разгром был полный. А ведь ещё недавно ему самому казалось, что непобедимого шведа одолеть будет не реально. Но вот всего пара часов боя, и враг бежит.

Царь огляделся вокруг.

Заваленное телами поле, перепаханное пушечными ядрами, напоминало сцену из преисподней. Там, где ядра врубались в колонны солдат, было сплошное месиво из кусков плоти и костей. Стоны раненых, которые не слышно было в горячке боя, теперь внезапно докатились до сознания Петра, и он вдруг остановился.

То, что Петр не удержится, и возглавит атаку русской пехоты на самом передке, парни знали давно. Поэтому в сотню гвардейцев личной охраны царя набирали самых отчаянных. И два десятка из них, прикрывая государя, теперь лежали рядом с ним сломанными куклами на залитой кровью траве.

Пётр ещё раз огляделся, и вдруг упал на колени.

Осенив себя крёстным знамением, он тихо проговорил:

— Спасибо, братцы! За отчизну, Богом данную, что жизнию своею от ворога отбили.

И заплакал.

…

Граф Шереметев эту ночь почти не спал. Как и предыдущую. Битва отняла много сил у командующего главными силами русской армии. Но более всего он переживал за царя.

Меншиков предупреждал Бориса Петровича, что неугомонный нрав не позволит государю отсиживаться за спинами бойцов и погонит его на передок. И никакие увещевания и доводы сподвижников его не убедят быть осторожнее. Не тот характер у Петра Алексеевича. Но Шереметев пытался до последнего. А когда так и не вышло, сам побежал рядом с царём.

В густом пороховом дыму сложно было различать силуэты воинов, но слитный крик «Ура!» подхваченный вслед за царём сотнями русских солдат как будто разгонял воздух перед атакующими рядами.

Великолепно обученная и закалённая в боях шведская пехота, наводящая ужас на Европейские державы, стояла на смерть. И умирала. Ибо, видя в своих первых рядах самого государя, русские будто обезумели и рвались вперёд, не считаясь с потерями.

В шеренгах пехоты одинокий всадник на белом коне будет слишком лакомой мишенью для противника. Поэтому, то, что Шереметеву всё-таки удалось убедить царя спешиться, однозначно было его маленькой победой над смертью.

Но то, что началось после, не давало теперь графу заснуть.

Пётр рвался в бой, как берсерк. Гром пушек, крики солдат, выстрелы и разрывы гранат слились для него в единый гул битвы. Бешено вращая глазами, царь врубился в уже прореженные ряды шведской пехоты, и рубил, и колол, успевая только краем глаза замечать цвета мундиров окружавших его солдат.

Рядом падали воины. А царь был как будто заговорённый. Перекрывая шведам сектор обстрела, перед Петром мелькали воины в странных зелёных камзолах. Гвардия.

Эти парни возникали как будто из ниоткуда, закрывая своими телами государя от пуль и картечин.

Отряд телохранителей в зелёных мундирах специального кроя сформировал вокруг государя защитный кокон, отстреливая самых оголтелых. У них в обоих руках были какие-то странные короткоствольные пистоли, которые изрыгали огонь многократно, удивляя не только воинов шведского короля, но и бегущих рядом русских солдат.

Лишь один царь ничего не замечал.

Его жажда победы затмевала всё. Ведь эта битва была для него решающей. Все его старания, все усилия, направленные на подготовку русского войска, сейчас проходили последний экзамен на право жить.

Что такое «стрельба по-Македонски» граф Шереметев не знал. Никогда ранее не видывал такого способа боя. И потому, отбивая очередной выпад шведа, косился на плавно качающих маятник гвардейцев с возрастающим удивлением в глазах. И эти парни могли удивлять.

Скорость перемещения этих бойцов просто завораживала. Они мелькали рядом с царём, едва уловимые глазами. И умирали, падая под пулями шведов. Принимая их грудью. Вместо царя.

…

— Всех собрали?

Владимир Попов оглядел сложенные в ряд трупы гвардейцев. Двадцать три. Всех он лично тренировал не один год. Всех знал в лицо. По именам.

— Так точно! — вытянувшийся перед ним во фрунт майор был хмур и сосредоточен. На правом виске от рассечённой кожи волосы окрасились кровью. Но на рану он никакого внимания не обращал. Два десятка его парней теперь лежали рядами перед ним на траве. Свои раны могут и подождать.

Мимо них в генеральский шатёр два солдата пронесли ящик с револьверами. Ровно сорок шесть штук. Именные.

— Ты же понимаешь, Коля, что это их работа. Они все знали на что идут, и с честью выполнили свой долг.

Попов снял шляпу, перекрестился и поклонился павшим героям.

— Молебен закажем. Семьям выплату организуем. И Тарасу передай, чтобы список павших героев в газете пропечатал. Ну, ты и так всё знаешь.

Майор Николай Совин молча кивнул. Он давно уже должен был привыкнуть терять парней. Но не привык. Тем более так много сразу. Даже под Нарвой, пять лет назад, когда пятерых из их отряда хоронили, это казалось ему чем-то немыслимым. А тут двадцать три. Лучших.

Ком в горле у него стоял ещё очень долго.

…

Меншиков стоял перед Шереметевым в шатре, а рядом сам Пётр, молча слушавший.

— Шведы потеряли больше семи с половиной тысяч. Почти семнадцать тысяч взяли в плен. Где-то тыщи полторы ушли с Карлом на тот берег Днепра. Мазепа, сука такая, с ним был. Не догнали мы их.

Он замолчал, посмотрел в сторону. Там, за полотнищем шатра, в тени деревьев, лежали тела русских солдат. Тихо. Безмолвно.

— Наших почти полторы тыщи полегло. Три коня подо мной убиты, — добавил он с горечью. — Хрен с ним с конями, а вот люди... Людей не заменишь.

— Но ведь победили, Александр Данилович, — негромко сказал Пётр. — Победили Карла.

Пётр уже отошёл от горячки боя и был хмур и задумчив. Радость победы сменилась в его душе думами о будущих сражениях. Война ещё не закончена.

— Победили, ваше величество! — Меншиков отвесил поклон. — Победили! И слава Богу!

Пауза повисла, как затишье после грома. Каждый думал о своём. И о том же. О цене.

Когда Пётр вышел из шатра, Меншиков остался с Поповым. Тот молча протянул ему флягу. Сделали по глотку.

— В этот раз опять пронесло, — негромко сказал Меншиков. — Царя сберегли. Но и судьба поработала. Ведь никто от пули не застрахован. Особенно на передке.

Попов кивнул, глядя куда-то в землю.

— Мы сделали всё, что могли. У нас в этот раз опять получилось. Пока.

— Но долго ли ещё судьба будет играть с нами в эти игры? — добавил Меншиков.

— Ты сам геройство это прекращай уже! Рисковать надо в меру. Или думаешь побыстрее генералиссимусом стать? Так тебе уже генерал-фельдмаршала дали. И хватит с тебя пока. И сколько ещё мы парней потеряем, прежде чем судьба скажет нам "хватит"? — откликнулся Попов.

Молчание повисло между ними. Долгое. Глубокое.

Ведь Александр Данилович вовсе и не задумывался тогда, когда на полном скаку врубался в шведскую конницу, ни о каких наградах и званиях. Он просто так жил.

И только где-то вдали хоронили павших. И над полем медленно опускался вечер.

…

Владимир резко открыл глаза и сел на постели.

Во рту ещё был привкус коньяка, смешанный с ароматом порохового дыма и смрадом от начавших уже разлагаться трупов.

А в ушах до сих пор отдавалась барабанная дробь и взрывы пушечных гранат.

Сон был настолько ярким, что он ещё минут пять никак не мог прийти в себя, обливаясь холодным потом.

— Володенька! Что случилось? — Пелагея обхватила трясущиеся плечи мужа и пыталась заглянуть ему в глаза.

В комнате было темно, сквозь задёрнутые тяжёлые шторы не пробивал свет Луны, но глаза быстро привыкли к мраку, и она начала различать лицо супруга.

Владимир плакал.

— Опять кошмар приснился? — Она нежно погладила мужа по голове и прижалась к его плечу. — Это только сон. Всё хорошо!

— Сон? — Владимир размазал слёзы по щеке рукавом ночной рубахи. — Ты не представляешь… Хотя нет, наверное, ты-то как раз и представляешь! Это как тогда на новый год, когда тебе Гриша взрослый привиделся в его спальне. Я как будто там сам был. Как будто со стороны смотрел на всё. Шведы, я сам, полтавская битва, царь, Шереметев, Сашка Меншиков… и Гриша. Ему там уже почти девятнадцать. Я как будто себя молодым видел. Так на меня похож.

У Пелагеи опять защемило сердце.

Три месяца назад во время празднования нового года в спальне их сына ей привиделся молодой мужчина. С глазами, как у её Володеньки. Только моложе.

Няня тогда уснула и ударилась головой о край кровати, на какое-то время потеряв сознание. А вошедшая на крик проснувшегося сына Пелагея упала в обморок, когда в складках балдахина над детской кроваткой ей привиделся … Гришенька.

Пелагея пришла в себя минут через десять. Няня к этому времени тоже уже пришла в себя и виновато глядела на боярыню, прижимая к груди уже успокоившегося ребёнка.

В спальне никого не нашли. Да и в доме никого посторонних не было. А рассказ об увиденном попаданцам, отмечавшим Новый год у них в доме, вызвал тогда нешуточный переполох.

Костик со Славиком облазили весь дом и всех слуг опросили. Пусто.

Но боль в её душе всё ещё отдавалась эхом слова, которое она тогда явственно услышала от этого призрака. «Мама?».

И теперь, когда Володя уже наконец-то пришёл в себя после ночного кошмара, она уселась напротив мужа и заглянув ему в глаза спросила:

— Ну, и как он там, Гришенька наш?

— Герой! — Владимир нашёл в себе силы улыбнуться. — Генерала шведского в плен взял. Лично. Сорванец. Весь в меня!

— Генерала?! — Боярыня всплеснула руками. — А сам здоров ли? Не ранили его там?

— Пелагеюшка! Ты же сама сказала, это только сон. — Он с улыбкой посмотрел на жену. — Но да, он там вполне здоров и даже не ранен. Только худой немного. Но жилистый, ловкий и быстрый. А как он генерала того в плен брал, так у меня аж дух перехватило. До чего мастерски отработал. Наша школа, сразу видно.

Пелагея мечтательно улыбнулась. В темноте Володя это скорее почувствовал, чем увидел.

— Всё будет хорошо! — Он обнял жену и чмокнул её в щёку. Ну, куда попал, туда и чмокнул. — Мы только начинаем жить.

— Всё будет хорошо, — повторила за ним боярыня и тоже уткнулась губами в мужа.

…

Утро их встретило первым весенним дождём. Остатки растаявшего снега вперемешку с грязью смывало весёлыми ручьями. Не смотря на пасмурную погоду, настроение у четы Поповых было превосходным.

Воспринимать ли увиденное ночью всерьёз, Владимир ещё не решил.

А Пелагея вся светилась, узнав про то, что их сынок где-то там в будущем будет здоров и даже станет героем. И пусть это только сон, но она почему-то верила всем сердцем, что он обязательно сбудется. Ну, не зря же Господь им с мужем их сыночка показал таким!

…

Звуки боя разом куда-то пропали. Во внезапно накрывшей его темноте он чётко ощутил запах горящей свечи и детский плач. Потом его скрутило в каком-то диком спазме.

«Неужели так приходит смерть?» — успело промелькнуть у него в голове. Но секунд через десять всё прошло. Как будто кто-то нажал на курок, и боль ушла в небо, как пуля из фузеи.

Он смог с трудом разлепить глаза и увидел, что стоит в каком-то помещении рядом с детской кроваткой. Глаза ещё не успели привыкнуть к полумраку, когда дверь в комнату открылась и на пороге появилась женщина… безумно похожая на его мать. Только моложе.

Гриша вдруг вспомнил, как мать рассказывала ему про своё видение, когда рядом с его детской кроваткой она вдруг увидела голого мужчину, странным образом похожего на его отца, только сильно моложе. И у него в голове вдруг что-то щёлкнуло.

— Мама? — он смотрел на женщину, и понимал, что видение то у матери было вовсе не бредом. Вот он, стоит, здесь и сейчас. И смотрит на свою молодую мать.

— Гришенька!

Женщина стала заваливаться на бок. Глаза закатились и тело почти рухнуло, если бы Гриша не успел подхватить её у самого пола. Мягко опустив мать на пол, он огляделся по сторонам.

Это действительно была его спальня. В кроватке поскуливал во сне ребёнок. Рядом с кроваткой лежала без сознания женщина. Видимо та самая его няня, которую мать потом выгнала за недосмотр.

«Приплыли!»

…

Что такое прорыв, Гришка узнал в свои десять лет, когда стал свидетелем этого откровенно странного и пугающего явления в гостях у Еремеевых на дне рождения Лизоньки.

Дядя Костя тогда постарался увести детей подальше от бьющейся на диване с пеной у рта Натальи Ивановны.

Лизонька при этом была почему-то совершенно спокойна и, взяв под руку Гришу, повела детей в левый флигель, поиграть с котятами, которых кошка Мурка родила буквально три дня назад. Котятки уже открыли глазки и так уморительно мяукали, что дети быстро переключили всё своё внимание на них. А Гриша не переключился.

Через десять минут, когда в игровую комнату зашёл дядя Илья и утвердительно кивнул дежурившему рядом с детьми дяде Косте, Гриша решительным шагом пошёл за ними обратно в гостиную. Детские забавы ему почему-то быстро наскучили, и он был полон решимости узнать, что случилось с тётей Наташей. И почему все взрослые так спокойны? И даже Лизонька, которая увязалась за ними следом, тоже не проявляла никаких признаков беспокойства за собственную мать.

— Это просто прорыв. Такое бывает иногда у мамы. — Лиза семенила за Гришей, пытаясь успеть за его широким шагом. — Ничего страшного. Дядя Миша говорил, что мама просто особенная.

— Особенная?

— Ну да, просто такое бывает. Ничего страшного. — Она повторяла это снова и снова, видя, как мальчик сильно переживает в ситуации, которая для неё самой давно уже стала привычной.

…

— Понимаешь, сынок, — Владимир пытался подобрать правильные слова, чтобы как-то объяснить десятилетнему ребёнку, что, собственно, происходит в их жизни. — Всё сложно.

Они с женой и другими «родственниками» давно пытались выработать методику вхождения детей в их внутренний круг. Рано или поздно они все должны были это узнать. Но вот определить точный возраст ребёнка, достаточный для осознания их реальности, они вместе так и не смогли.

Дети росли быстро. И взрослели ещё быстрее. Виноваты в этом родители или просто время было такое, никто особо не разбирался. Вот только у Лизы Еремеевой, Кати с Женей Носовых, Ромы Головина, Гены Данилова, Гриши Попова, и даже у Ибрагимки Петрова в свои четыре года — у всех проявлялись удивительные способности к наукам. Читать и писать все могли уже к своим трём годам. Физически они тоже заметно превосходили сверстников. А Гриша, как самый старший среди них, в семь лет уже прошёл полосу препятствий на полигоне в Преображенском. Ту самую.

И вот сейчас, глядя в глаза сыну, Владимир готовился открыть ему тайну их рода, которую в их семье оберегали, как самое ценное сокровище.

— То, что я тебе сейчас скажу, это большая тайна. Ты же понимаешь, что это значит?

Гриша медленно кивнул.

— На самом деле я родился в одна тысяча девятьсот девяностом году от Рождества Христова.

— Это шутка такая? — Гриша улыбнулся.

Но видя, что отец остался серьёзным, улыбаться тоже перестал.

— Как такое возможно?

— Мы не знаем.

— Мы?

— Ну, дядя Костя, дядя Илья, дядя Серёжа, — он принялся загибать пальцы, — дядя Вася, дядя Миша, дядя Данила, дядя Слава, дядя Тарас, дед Андрей, дед Толя с бабой Любой, крёстный твой дядя Саша, тётя Наташа, тётя Ульяна, тётя Галя, — все они тоже из будущего. Нас сюда как-то забросило… — он хотел добавить «после смерти там», но подумал, что для ребёнка такие подробности будут уже лишними. — Были ещё дядя Ибрагим, отец Ибрагимки, атаман Семёнов, и Глеб Самохвалов, но пять лет назад…

— Да я помню. Под Азовом. — Гриша задумчиво смотрел в пол, размышляя о чём-то своём.

Уж больно информация была странная. Как будто отец ему на ночь сказку рассказывает. Только почему-то на сказку это мало было похоже.

— А мама?

— Мама местная. — Владимир улыбнулся, вспоминая, как сам вот так же рассказывал Пелагее в тот первый раз про себя. Вопросов тогда было на целую ночь…

— А тётя Наташа? — Гриша вдруг с удивлением обнаружил, что теперь многие ранее непонятные ему вещи приобрели чёткие очертания. — Прорывы?

— Да, — отец кивнул головой. — Молодец! Тётя Наташа может чувствовать прорывы. Это когда в этой реальности появляются попаданцы из будущего. Так мы их… в смысле себя… называем. Последние годы это происходит всё реже.

— Ну, и как там в этом вашем будущем?

Ну, началось! Теперь на пару недель вопросов будет.

…

Гришка вновь очнулся на поле, изрытом ядрами и покрытом телами мёртвых солдат. Голый.

И что это было?

Он чётко помнил, как в атаке они с парнями прорубались к центру шведского войска, миновали свой редут и лихо проскочили между двумя колоннами пехоты, когда его вдруг будто бревном ударило.

— Мама?

Поток информации внезапно хлынул в мозг, затапливая все уголки сознания и перемешивая в кучу воспоминания из разных периодов его жизни.

С трудом разлепив глаза он повернул голову и уставился на лежащую на траве рядом с ним одежду. Его одежду. Вон на рукаве рваный след от шведского штыка.

…

Глава 2

Екатерина молилась. Истово и самозабвенно.

Молитвы за победу русского оружия чередовались у неё с мольбами о здоровье Петра, дочери Анны и ещё нерождённого дитя. Ехать с царём в поход на третьем месяце беременности было для неё очень страшно. Потеряв уже одну дочь, Екатерину, в прошлом году, она с трудом оставляла вторую, Анну, на попечение нянек в Москве. И ведь ещё был риск потерять и третьего ещё не рождённого ребёнка. Война была беспощадна ко всем. На всё поля Божья. Но оставить Петеньку в такое сложное время одного она не могла.

И, когда отгремели пушки, и раздались оглушительные крики солдат: «Победа!», Екатерина присела в шатре на кресло, устеленное мягкими подушками, и заплакала.

В свои двадцать пять лет эта молодая женщина пережила уже множество трагедий, которые давно бы свели в могилу кого послабее. Но она была сильная. И решительная. За это Петя её и полюбил.

Через три часа полог шатра был отброшен в сторону властной рукой самодержца, и Пётр наконец-то её обнял.

— Победа, Катенька! Карл бежал с остатками войска! Мы их побили!

— Тише, Петенька, дочку испугаешь! — Она прижалась к нему всем телом и гладила царя по волосам.

Мундир Преображенского полка на царе пропах потом и порохом. Но для неё это был лучший аромат в её жизни. Запах её любимого мужчины.

— Почему дочку? С чего ты взяла, может будет сын?

— Не знаю. Я помню, что ты хочешь сына.

После того как два их первенца умерли практически в одно время два с половиной года назад, они часто говорили про то, что Петру нужен наследник. А когда год назад умерла и Екатерина, их первая дочь, это горе, как ни странно, сблизило их ещё больше.

— Хочу, но и дочка тоже не плохо. Надо же нам будет как-то после войны связи с европейскими державами укреплять.

Царь был в прекрасном настроении и мог подкалывать любимую женщину, любуясь, как она смешно морщит носик от неудовольствия. Отдавать дочерей замуж за европейских принцев – эта тема давно уже была между ними своего рода байкой после рождения Анны. А куда ещё девок девать? Правда, после смерти старшей Екатерины Пётр давно уже так не шутил. А тут вот опять. Под настроение.

— Ну и ладно. Лишь бы жива-здорова была. — Екатерина печально взмахнула рукой.

— Ты чего? Конечно, будет и здорова, и жива! Ну хочешь, ежели девка опять будет, то не будем её никаким иноземцам сватать, а посадим на престол после меня?

— Да ну тебя! — Она притворно ударила его кулачками в грудь. — Ты ещё сам на троне не насиделся.

А сама подумала о царевиче Алексее. Наследнике. Сыне Евдокии Лопухиной.

«Всё равно надо рожать сыновей!» — Окончательно уверилась она. — «Пока всех не рожу, не остановлюсь. Вдруг всё-таки выживет хоть кто-то!».

…

Вечером после праздничного обеда в честь победы над Карлом XII в русском лагере опять началось шевеление. Меншиков по приказу царя срочно собирал войска для преследования шведов.

Гришка вошёл в шатёр, когда Меншиков уже почти собрался из него выходить.

— Ты где пропадал? Я уже волноваться начал.

Меншиков потрепал крестника по плечу, осматривая его с головы до ног.

— Из лазарета только. — Гришка смущённо потупил взгляд.

— Ранен? — в голосе Александра Данилыча явственно послышалось беспокойство.

— Да не. Так. Лёгкая контузия. Уже всё в порядке.

— А чего тогда такой смурной?

— Парней моих поубивало там.

— Ну, брат, это война. Тут смерть завсегда рядом. Токмо ты смотри мне, в следующий раз, давай, от меня далеко не отходи. А то понеслись, понимаешь, как ураган поперёд авангарда. Чуть мне всю диспозицию не порушили.

Меншиков выговаривал Гришке, а сам прикидывал, куда ему следует лучше прятаться, если крестника, не дай Бог, убьют. Пелагея его точно тогда самого закопает. И не быть ему генералиссимусом. И так страху натерпелся, пока Гришку его парни по всему полю бегали искали.

— Ладно, иди уже помойся что ль. А то воняет от тебя.

— Есть помыться! — Но Гришка вместо того, чтобы развернуться и бежать в полковую баню остался стоять, и грустно смотрел на крёстного.

— Что ещё?

— Дядь Саш… Я в прошлом побывал. — Почти прошептал Гриша, и замолчал.

В генеральском шатре они были вдвоём, но Меншиков всё равно огляделся по сторонам. На всякий случай.

— В каком прошлом, — так же шёпотом переспросил Меншиков.

— В том самом, когда маменька меня у кроватки увидала, и в обморок свалилась.

— Твоюжмать! — Почти прошипел на выдохе Александр Данилыч и уселся за походный стол. — Садись давай, рассказывай поподробнее. Ты почему жив до сих пор?

— В смысле?

— В коромысле! — Любимая присказка Миши Данилова давно прилипла уже ко всем попаданцам. — Мы все в прошлое попали только после смерти там. А ты мало того, что жив, так ещё умудрился как-то обратно вернуться?

Гришка рухнул на соседний табурет и принялся беззвучно хлопать ртом.

С минуту Меншиков сверлил его глазами, а потом опять тронул за плечо.

— Алло! Очнись уже! Ты тут?

— Тут. Ой, дядь Саш… А как же тогда?

— А вот хрен его знает… Ну, и господь Бог тоже в курсе должен, по идее, быть… А ты давай, пока расскажи всё по порядку… Хотя нет! Стой! Давай отца позовём. Всё равно второй раз рассказывать будешь. А он вроде пока с обозом не уехал. С пленными ещё возится.

…

Генерал Попов появился в шатре у Меншикова уже минут через двадцать. Гриша за это время уже успел слегка перекусить с генеральского стола и обдумать, что он будет говорить отцу.

— Заходи Владимир Сергеич. — Меншиков сделал приглашающий жест рукой. — Тут тема интересная у нас. Вот, только тебя и дожидались.

Попов посмотрел на сына, стоящего перед двумя генералами по стойке «смирно».

— Опять чего натворил?

— Чего сразу натворил-то? — Гришка насупился. Отец был с ним всегда строг, но справедлив. — Тут это…

— Саш, ну хоть ты его отучи уже от этого! У меня вишь, никак не получилось. И бил уже, и в угол ставил. А он всё мямлит и мямлит!

Владимир уселся за стол и ухмыльнулся, показывая, что вовсе он на сына не сердится.

— Так, прапорщик Попов, доклад!

— Есть! — Гриша вытянулся во фрунт и громким шёпотом начал рассказ.

…

— То есть момент обратного переноса ты не помнишь?

— Смутно. Там вроде звук какой-то был странный.

— Звук? Выстрел?

В тот день самого Попова дома не было. Новый год у Лефорта с царём и с Сашкой Меншиковым встречали. А потому про эту историю он только на следующий день от жены узнал.

— Да не. Вроде, как ключ в замке поворачивался. Ржавый такой. Скрипучий.

Владимир переглянулся с Меншиковым. Тот пожал плечами.

— Это что, получается в механизме переноса что-то там заклинило, и тебя обратно выкинуло? — Попов почесал подбородок. Потом он вспомнил то, как сам попал в прошлое, и почесал место несуществующего шрама на животе. — Выходит, тебя тут убило, перекинуло в прошлое, вылечив рану, и обратно выкинуло уже целым и невредимым.

Все уставились на Владимира, боясь вздохнуть. От перспектив такого попаданства у Гришки даже уши заложило, и левая нога зачесалась.

— Выходит, — Меншиков первый подал голос, — Гришка у нас бессмертный что ли?

Все опять задумались, переваривая варианты.

— Нихерасе! — Александр Данилыч в выражениях вообще никогда особо не стеснялся. А тут прям из песни слова не выкинуть. — Вот это поворот!

…

Минут через пять интенсивного молчания Меншиков опять заговорил первым.

— Ладно, потом подумаем. Сейчас дело делать надо. Шведа надо ещё догонять. Володь, ты со мной?

— Погоди. Тут такое дело.

— И у тебя?

— Да нет. Я вот только сейчас вспомнил. Я ведь уже видел.

— Чего видел?

В этот момент на входе в шатёр появился майор Николай Совин.

— Да вот это… — тихо проговорил генерал Попов.

Вытянувшийся по стойке смирно майор, приложил руку к шляпе и только было открыл рот, когда Владимир его опередил.

— Нашли?

Коля Сова только молча кивнул. На лице майора отразилась вся боль от утраты близких ему людей.

— Пошли! — И они с Николаем стремительно вышли наружу.

…

Попов вернулся в шатёр через полчаса.

Пока простился с парнями, пока принял револьверы по описи, пока распорядился по поводу отдельного молебна и писем для родных. Но делал это как будто в каком-то тумане. Будто прокручивал кадры давно ему известного фильма. Он ведь даже имена павших ребят из сна того своего почти семнадцатилетней давности всех вспомнил. Совпали все. Лучше бы забыл. Может и не сбылось бы.

Меншиков уже ускакал преследовать убегавших шведов, а Гришка так и сидел за столом, выполняя приказ, оставаться на месте.

— Выходит, и Шлиппенбаха ты уже взял?

— Угу. — Гриша поднял глаза на отца. — Вчера утром ещё. А тебе дядя Саша не говорил разве?

— Да понимаешь, у нас тут как бы сражение началось, не до разговоров было!

Попов уселся за стол и уставился на сына.

— Рассказывай!

…

Тот сон, врезавшийся в его память на долгие семнадцать лет и уже почти забытый через столько времени, оживал у него прямо перед глазами.

Шведский генерал, плачущий Пётр, его парни, лежащие стройными рядами на политой кровью траве. А теперь вот ещё и Сашкин доклад царю по факту пленения толпы шведов.

Коньяк обжёг язык и медленно скатился по пищеводу, упав камнем в желудке.

«И что это всё значит? Это Славик у нас экстрасенс, хоть и бывший. Даже он тогда, когда пересказал ему тот сон, мне ничего сказать так и не смог. А что сейчас скажет? Предвидение? Пророчество? Божий промысел?»

— Почему я? Зачем мне это надо было видеть? Я же, как дурак, даже не вспомнил, пока Коля в палатку не вошёл. Судьба? И что теперь? Может я что-то недоглядел? Не использовал подсказку «помощь зала»? Просрал какую-то возможность?

Владимир стоял рядом с Меншиковым в его шатре и опять приложился к фляжке. Мысли путались, и алкоголь совсем им не помогал.

— Ладно я старый дурак, но ты-то мог бы мне хоть напомнить? — Он повернулся к Сашке.

— А у меня ведь дел мало, только про твои старые сны вспоминать.

Меншиков тоже отхлебнул. После почти трёхдневных гонок за шведским обозом у него болела жопа и хотелось уже пойти помыться. Жопа не только болела, но и жутко чесалась.

— Вот ведь я идиот! — Попов продолжал самобичевание, хотя и понимал, что после драки махать руками уже поздновато.

— Да ладно тебе, всё ж обошлось! Ребят, конечно, жалко. Но ты правильно сказал — они свой долг выполнили с честью. Так что, как герои, уже перед Господом в раю. Да и что бы ты поменял, коли вспомнил бы заранее? Сам бы на передок полез за царём? А Екатерину бы кто охранял? Ты же понимаешь, что её жизнь сейчас не менее важна. И ребёнка она сохранить должна. Всё-таки, Елизавета должна будет в декабре родиться. Ты же сам говорил, что …

— Да помню я, что говорил. — Попов перебил Сашку, махнув на него рукой. — Всё так. Но в душе что-то гложет. Будто я реально упустил что-то важное.

— Ну, как вдруг вспомнишь — зови. А я пошёл в баню.

И Меншиков вышел из шатра. Видать, и правда, чесаться устал.

…

А недалеко у костра солдаты готовились уже отходить ко сну.

— Ей Богу, братцы, вот вам крест! Сам видал. Стоит царь на коленях, за знамя держится и плачет.

— Всё бы тебе, Тимоха, языком чесать! Ну, где енто видано, шобы наш царь да слезу пускал.

— То он по убиенным скорбел! Он хоть и тихо говорил, но я услыхал. Как в трубу-то дуть перестали, там тихо стало. Ей Богу! – Тимоха опять заполошно перекрестился.

— Ну, ежели по убиенным… — Старый солдат, продолжавший чистить мушкет, покряхтывая, покачал головой. – Тода понятно.

— Там парни енти, которые вкруг царя постоянно шли, многие полегли. Знатные вои. Токмо от пули да картечин не увернёшься. Телами своими всё останавливали. Мыслю я, кабы ядро в царя полетело, и то бы остановили.

— Это да… — бойцы вокруг костра дружно закивали головами. Все это видали.

— Может, зндря государь-то вперёд пёр? Кабы, как Карл ихний, издали за боем смотрел, так, может, и парни те живы бы остались. — Рябой Вакула палкой помешивал варево в котелке и размышлял вслух.

На него тут же зашикали вокруг.

— На всё Господня воля! — Старшой поцокал языком. — Кабы не царь, может и не одолели бы ворога-то. Видали ведь, как он вперёд вышел, так сразу швед и побежал. Не спроста то. А кабы не гвардейцы те, так других наших полегло бы больше. Может и мы бы сейчас тут не сидели с вами.

— Это да… — бойцы опять дружно закивали.

Мудрость солдатская она такая. Сегодня ты жив, а завтра может и на погосте уже. Но товарища прикрыть собой – это святое. Таких героев святой Пётр без очереди во врата рая сразу проводит. И каждый в который раз примерил на себя эту долю. Страшно. Но они свой страх уже давно умеют побеждать. Не первый год воюют. Те, кто жив остался.

— Это да…

…

Владимир ещё раз лично проверил посты вокруг ставки и опять зашёл к Меншикову.

Генерал-фельдмаршал ещё не спал. Пил.

— Ты чего это в одно лицо? Алкаш.

— Не алкаш. Начинали ведь с тобой вместе. Так что, я только догоняюсь.

Меншиков тяжело вздохнул.

— Только вот чё-то не берёт меня отрава эта. Ни в одном глазу. Ты как?

— Так же. Я ж только потом понял, что мог сына потерять. Кабы не эта чёртова машинка перемещения, лежал бы сейчас Гришка в поле вместе с остальными. А мы тут о какой-то херне думаем, про сны вещие разговариваем.

— Так ты сам первый начал. Я-то сразу просёк. Потому и спросил у него тогда, чего это он тут живой ходит, раз умереть на поле уже успел.

— Чево?

— Ну так он, когда про перенос свой рассказал, так я и спросил. А он выходит даже не знал, что нам там умереть пришлось, чтобы сюда попасть. Ты ему не рассказывал чтоль?

— Не рассказывал. Малой он тогда был ещё, чтобы про смерть с ним говорить. А потом как-то уже и не до этих подробностей было.

Попов протянул Сашке пустой бокал, и тот плеснул ему половину из кувшина на столе. На сухую мысли продолжали путаться в голове.

— И чё делать будем? — Сашка посмотрел на старшего товарища и опять тяжко вздохнул. — Может поэтому он и не светится? Славик с Аишей, то есть, с Анной, ведь говорили…

— Если Гришка поэтому не светится, то получается все они такие же?

— А если это разовая акция была? Ну, как ты там сказал, сбой матрицы?

— Может и разовая. Но проверять снова как-то не хочется.

— Это да… Хотя Генку Мишкиного я бы пристрелил за ради такого эксперимента.

Генка, сын Миши Данилова, их незаменимого «дохтура», в свои пятнадцать лет был тем ещё оторвой. Вечно влипал в какие-то ситуации, откуда его постоянно требовалось вызволять. И ладно бы сам влипал, так и остальных за собой в разные авантюры вписывал. Ромка Головин тогда чуть пальца на левой руке не лишился, когда с Генкой пошли кормить леопарда в Летнем саду.

Малолетние идиоты умудрились как-то забраться внутрь вольера с диким зверем. Слава Богу, оба живы остались. Но леопарда пришлось тогда пристрелить. За что Василий Фёдорыч Головин, бессменный главный царёв дознаватель, из собственного кармана в казну платил. А Меншиков потом с Петром это урегулировал, поскольку сам больше всего и перепугался из-за этих оболтусов.

— Не, потом нам для Мишки придётся стол накрывать. Труппу твою приглашать, хороводы водить. Пить опять же, на радостях. А новый праздник нам сейчас не нужен… — Попов вслед за Меншиковым улыбнулся и стукнул его бокал краем своего.

Выпили. Без закуски.

Коньяк был хорош. Генерал Самуэль де Ренцель проставлялся по случаю получения ордена Святого Андрея Первозванного за пленение шведского генерала Рооса. Но новый крепкий напиток местному бомонду пока почему-то не сильно зашёл. И единственными ценителями оказались Меншиков с Поповым, которым новоиспечённый кавалер высшего русского ордена отлил из бочонка приличную дозу. Вот и пьют теперь.

— Кстати, — Попов кивнул на бокал, — а Гришке моему что-то будет причитаться за Шлиппенбаха?

— Узнал уже? — Меншиков улыбнулся. — Классно он этого твоего протеже спеленал. Мне потом ребята рассказали. Тот даже пукнуть не успел.

— Может «пикнуть»?

— Может и пикнуть. Но и пукнуть тоже. — Они опять чокнулись. — Давай, за Гришку. Хорошего ты парня вырастил!

— Оооо! Кажись началось! Добрался-таки коньячок до головного мозга генерал-фельдмаршала!

— Да? О, точно, слегка зацепило. — Сашка поставил бокал на стол и взял с тарелки ломтик порезанного яблока. — Ты говорил, его лимонами закусывать надо? Извини, не сезон. Вот, яблоки мне из Персии привезли. Новый урожай. Попробуй! Чистый мёд!

— Мы тут, понимаешь, воюем, а ему из Персии яблоки возят! Зажрался!

— Володь, шутки-шутками, а чё делать-то будем? Надо же нашим рассказать. Ты Пелагее чё скажешь? А Славику? Он же первый тогда весь этот кипеш поднял, когда все дети от смешанных браков у нас оказались особенными. В смысле, не светились в этой его ауре.

— Не знаю пока. Вот, думал ты чего дельное подскажешь.

— Я сам в шоке, если честно. Пока шведов гонял, всё думал, а вот ежели меня щас убьют, может и я так вот… хренак, и вернусь обратно живым и здоровым! Если там этот долбаный механизм и правда сбой дал, может мы все теперь так можем? Всю башку себе сломал. Даже соблазн был…

— А чё гадать. Давай я те щас башку прострелю, и посмотрим?

— Да ну тебя! Я ж серьёзно!

— Саня, не пори чушь! Даже если там, — Попов поднял вверх палец, — что-то пошло не так, и теперь прорыв работает по-другому, то нам самим на себе это точно проверять нельзя. Самоубийство — грех. Не забыл? Ждать будем.

— Пока кто-то сам не помрёт?

— Ну, типа того. Но ускорять не вздумай! А если вдруг у тебя появится неуёмное желание Гришу моего опять куда на передок в самое пекло ради очередного эксперимента послать, то я потом точно на тебе такой опыт сразу поставлю. И плевать на минимальное воздействие на историю. Может в истории той у генералиссимуса Меншикова на одно яйцо меньше было, мы же не знаем.

— Да ну тя нафиг! — Меншиков махнул на Попова рукой и опять потянулся за бокалом. — Такой план обломал. — И оба опять чокнулись, улыбаясь. Но Александр Данилыч с кряхтением сдвинул колени. Видать представил, как между ними упирается ствол Володькиного револьвера.

— Не ссы. Я помню, что Ибрагим говорил, что у тебя ещё сын и две дочки родятся. Так что, видать, с яйцами всё в порядке будет. А вот Пелагея тебе уши может точно отрезать. Под париками и не видно особо будет.

— Да понял я уже! Харе пугать! Давай лучше отметим новое Гришкино звание. За Шлиппенбаха ему сразу капитана пожаловали сегодня!

— Так чё-ж ты дурак молчал! Я тут голову сижу ломаю, а он такой повод зажал!

— Так ты ж весь в делах своих генеральских секретных! А мы люди маленькие!

— Ну, Гришаня! Тот ещё скромняга!

— Так он и не знает пока. Патент капитанский вон у меня в сейфе лежит. Завтра и получит, чего его сейчас будить-то. Умаялся крестничек, пускай уж выспится. А мы давай, по-стариковски, за молодёжь выпьем!

Они опять стукнулись бокалами.

Гордость за сына растекалась по душе Владимира вместе с коньяком в организме. И так ему стало тепло и приятно, что все мысли про эти странности с перемещениями во времени вдруг ушли куда-то на подсознание. А сейчас он просто улыбался вместе с Меншиковым, празднуя их общий успех.

…

А Гришка не спал.

В палатке было душно и сильно воняло портянками. Какой-то умник развесил их сушить не на улице возле костра, а внутри.

Но запах крепкого пота был наименьшим раздражителем для прапорщика. Гришка думал.

Если ему это всё не померещилось, а всё указывает на явь, тогда он теперь и правда бессмертный, как сказал Меншиков?

— «Не померещилось», — ещё раз про себя подумал он и до боли в пальцах крепко сжал деревянную лошадку. Его лошадку. Оттуда.

Почему он не сказал отцу и дяде Саше, что, очнувшись на поле голый рядом со своей одеждой, валяющейся скомканной на траве, он обнаружил у себя в руке эту игрушку? Ведь отец когда-то рассказывал ему, что они все перемещались в прошлое голыми и без единого предмета из их будущего. Вроде, как была теория, что инородные предметы, не относящиеся к телу попаданца, в прошлое не попадают. Даже пломбы в зубах отца и коронки у дяди Кости исчезли. Зубы были, как новые.

А тут он притащил с собой это.

Получалось, что в прошлое с собой ничего не возьмёшь, потому что быстро умираешь в настоящем. Но из того прошлого назад в будущее, выходит, прихватить что-то можно?

И почему он вернулся в прошлое не на место гибели людей, как все остальные, а просто к себе домой? Причём прямо в спальню, где сам маленьким в кроватке и лежал!

— «Может дядя Слава прав? Я особенный? Получается, мы все с ребятами особенные? Поэтому и не светимся? Точно!» — Он аж с лежанки подскочил. — «Надо ехать к дяде Славе. Он точно теперь должен эту головоломку решить. Он у нас ведь тот ещё «Шерлок Холмс», как называет его отец.»

С этими мыслями он наконец-то успокоился и погрузился в сон. И во сне ему … ничего не приснилось. Вымотался парень совсем с этой войной и путешествиями во времени.

…

Вячеслав Дмитриевич Деревятый приехал в дом к Еремеевым только четвёртого июля. Ехал из Санкт-Петербурга, почти не останавливаясь. Спал и ел прямо в карете. По нужде только короткие остановки делали, и когда лошадей вместе с кучером меняли на постах. Охрану с собой большую не брал. В карете вместе с ним ехало всего двое. Московский тракт в это время года был весьма оживлённым, и опасаться нападения на карету Мафии им было не нужно. Идиотов давно повывели, слава Богу!

— Ты видела? — прямо с порога воскликнул он, едва Наталья появилась на ступенях парадного входа. — Видела?

Она лишь махнула ему рукой приглашая войти в дом. При слугах они по-прежнему о многом не говорили. И тут разговор будет явно не для посторонних ушей.

— Извини, привет! — Он чмокнул хозяйку дома в обе подставленные щёки и плюхнулся в стоящее рядом кресло.

— Кофе будешь?

— Может лучше водки?

— После бани может и может. А пока могу чайку предложить или кофе.

— Давай кофе.

Баньку у Еремеевых Славик никогда не упускал случая посетить. Наталья всегда каких-нибудь травок вкусных прямо в рассол для веников добавляла. Давно как-то у Пелагеи уроки по травам брала, но многое уже сама доработала.

— Ты видела? — Опять повторил он, и в ожидании её ответа аж подпрыгивал на месте.

— Не видела.

— Как? — Славик прямо в лице переменился. — Как не видела?

— А вот так! — Наталья налила в небольшую фарфоровую чашку чёрного пахучего напитка и протянула её Славику. — Прорыв почувствовала, а видеть ничего не видела.

Прорывов не было уже почти семь лет. После августа 1702 года — как отрезало. Они уже думали, что на этом вся эпопея с попаданцами из будущего и закончится, но вот неделю назад Славик свалился с приступом, и после этого плохо соображая и почти без сна летел в Москву к Наталье, чтобы поделиться и обсудить, что же он видел. Раньше ведь только Наталья при прорыве могла видеть картинки и наблюдать при этом какие-то фрагменты с попаданцами. А Славик просто метался по полу, если вдруг прорыв застигал его в помещении, или по земле, с пеной у рта переживая очередной припадок.

А тут он увидел. Впервые. И так отчётливо. В красках. Даже звуки слышал. Звуки боя. Выстрелы фузей, грохот пушек, ржание лошадей.

— Вот значит как? — Он осоловело моргал глазами, пытаясь осмыслить, как так могло получиться, что дар видеть подробности прорывов вдруг перешёл от Натальи к нему.

— А ты что-то видел? — Наталья уставилась на Славика не мигая. — Слава! Что ты видел?

— Это был Гриша.

— Какой Гриша? — Наталья нахмурила брови. А потом до неё дошло. — Наш Гришка? Как?

— Он лежал на поле боя. Голый. Мимо пронеслись какие-то всадники. А когда он привстал на руках, озираясь по сторонам, рядом с ним лежала одежда.

— Но как?

— Понятия не имею. — Славик опять впал с прострацию. — И лошадка.

— Какая лошадка?

— Маленькая такая. Деревянная. Игрушка. Я пока ехал, вспомнил, что ему когда-то Семёнов такую подарил. Мы ещё её тогда так найти и не смогли.

— Когда?

— Ну тогда, когда Пелагея на Новый год всем рассказывала, что видела голого Гришу в спальне. Только взрослого уже.

— Твоюжмать! — Наталья всегда была сдержана в разговорах, но в этой песне точно были такие слова!

До Славика тоже только что дошла вся картинка, и он вдруг резко захотел запеть с Натальей хором.

…

Глава 3

Ульяна опять вставала ночью раза четыре. Дочка никак не хотела успокаиваться. Она уже успела три раза её покормить и два раза поменять пелёнки. Вымоталась сильно, но подпускать местных нянь к ребёнку так и не позволяла.

Серёга уже сам с ног сбился, пытаясь дать ей хоть немного отдохнуть. И вроде деньги есть, но вот втемяшилось ей самой за ребёнком ухаживать. Может у неё это что-то из собственного детства? Папа военный был. Вечно пропадал по службе. А мать всё сама. Может и у Ульянки в мозгу что-то такое щёлкает, когда она на дочку смотрит.

И ведь третья дочь у них уже. Две старшие вон уже в невестах ходят. А Ульяну на младшенькой прям переклинило.

Откуда в ней столько энергии только было. Утром, едва дочка проснулась, она снова была уже на ногах. Только искры из глаз летели. От недосыпа.

Эх, её бы энергию, да в мирных целях…

— Даже не начинай! — Ульянка сурово посмотрела на мявшего шапку в прихожей Сергея. — Езжай уже по своим этим делам. Я сама тут справлюсь. Аиша ещё сегодня к обеду будет. Поможет, если что.

— Ульян! Давай хоть попробуем?

— Я сама кормить ещё могу. Не старуха чай! А пеленать и спать укладывать — это проще простого. А няни твои все рукожопые. После того, как Женечку нашу чуть не угробили, ты мне даже не напоминай больше об этом. Мне вон и Катя помогает. Заодно сама учится, как за дитём приглядывать. Скоро уж и самой…

— Сплюнь! Девке всего семнадцать.

— А я её во сколько родила? Забыл уже?

— Времена тогда другие были.

— Какие — другие? Рожали все раньше?

Ульяна улыбнулась мужу, продолжая укачивать дочку.

— Ну не все же няни такие, правда! Вон, давай хоть возьмём тебе в помощницы Дуняшу у Мишки из клиники? Вроде рукастая, да и в медицине уже понимает что-то.

— Ты дурачок? Дуняшу Миша не отпустит. Она у него сейчас как операционная сестра работает.

— Ну так-то да. Но, если я попрошу…

— Дуняшу… — она на секунду всё же задумалась, — ну если согласятся. Попробуй. — Она чмокнула мужа в губы и дала поцеловать ему дочку. Этот ритуал они соблюдали каждый раз, как Серёга из дома уходил на работу. А вот перекрестить спину уходящему мужу – это уже Ульянка сама начала давно делать, время такое.

…

То, что Ульяна так зациклилась на младшенькой, было ему вполне понятно. Рожать в 34 года тяжело, но Мишка, принимавший роды, как всегда, был на высоте. Вот только дочку еле спасли. Пуповина вокруг шеи ребёнка обмоталась. И Серёга тогда думал… Многое чего думал. И всё в основном было в состоянии полного одурения от ожидания худшего. Но слава Богу, всё обошлось.

Пелагея отпаивала Серёгу какими-то своими отварами и настойками. Знала, как стресс лечить.

Но для Ульяны, видимо, это было ещё большим стрессом. Вот она теперь и компенсирует это. Эх, хорошо хоть, вроде, не одержимая она, ведёт себя пока адекватно. Устаёт конечно, но в руках себя держит. Другая бы небось истерить начала да на муже злость срывать. А Ульянка молодец! Да и старшенькие дочки ей помогают. Хозяйки растут.

Сергей поплотнее запахнул кафтан и, с улыбкой думая о жене и дочерях, уселся в коляску. Моросил дождь, и ветерок напоминал, что лето тоже бывает холодным.

Уже почти десять лет на Кадашёвском монетном дворе чеканили монету для нужд войны. Но в последние годы сырья для чеканки катастрофически не хватало. И Сергей ждал, что вот теперь, после Полтавской битвы, работы ему снова прибавится.

…

В захваченном шведском обозе парни Николая Совина, прикомандированные к отряду Меншикова специально для этой цели, охраняли казну Карла XII. Бывшую казну шведского короля, теперь ставшую трофеем русского монарха.

Захват казны в отступающем шведском войске под Переволочной вышел малоприметным и вовсе не героическим. Деморализованные шведы под командованием генерала Левенгаупта, несмотря на численное преимущество, сдались практически без боя. Отхватив люлей за каких-то пару часов боя под Полтавой, шведы окончательно растеряли боевой настрой, и весь обоз, вместе с почти 16-ю тысячами солдат и офицеров, были захвачены буквально с наскока. Меншиков больше времени потратил на дорогу, чем на сам захват.

Толпу шведов разоружали полдня. После чего, ещё два дня обустраивали для них место временного содержания на месте разгромленного в ходе битвы шведского лагеря.

Погода стояла погожая, и то, что пленные спали прямо на земле, никого особо не беспокоило. Больше беспокойство вызвала необходимость обеспечить их всех едой и отхожим местом.

Выдавать им самим топоры никто, естественно, не собирался, поэтому приходилось работать нашим бойцам сапёрной роты. Отдельно в походных котлах варили отвар из дубовой коры и поили тех, у кого на почве стресса и антисанитарии внезапно выявились проблемы с животом. Ибо засрали они, конечно, вокруг почти всё прежде, чем сапёры успели подготовить им отхожие места из ошкуренных жердей. Враги они, но всё ж люди живые. Седальные жерди для офицерского нужника даже ошкурили на совесть, чтобы им в благородные офицерские жопы заноз не набрать.

Помимо хлопот по обустройству пленных, ещё большую проблему вызвал вопрос необходимости вывоза трофеев.

Владимир Попов, как генерал, отвечавший за обоз и охранение, пытался заранее обеспечить наличие достаточного количества подвод и лошадей ещё перед началом битвы. Каких-то отклонений в этом плане никто из попаданцев не ждал. Сами столько усилий приложили, чтобы к Полтаве русская армия подошла в нужной кондиции.

Но количество трофеев всё-таки слегка превысило все ожидания.

Из трофейных лошадей формировали большой обоз для отправки в Киев и Москву. Но всё равно пришлось как-то выбирать приоритеты. Оружие, пушки, аммуниция – могли подождать. А вот казну надо было срочно везти в Москву. До момента возвращения армии из похода необходимо было успеть перечеканить все эти риксдалеры, дукаты и медные далеры в русскую монету. Да и о наградных для героев тоже надо было озаботится.

…

Екатерина Алексеевна осматривала в лагере пленных баб. Вместе с военнопленными в лагере содержали ещё и гражданских, которые попали заодно со шведами под раздачу. Кроме ремесленников, музыкантов, актёров, пивоваров, конюших и прочих обозников, в плен попало и около двухсот женщин. Некоторые из них даже были с детьми.

В оцеплении лагеря было задействовано около сотни гвардейцев во главе с князем Борисом Ивановичем Куракиным, подполковником лейб-гвардии Семёновского полка. При этом генерал-майор Владимир Попов лично сопровождал будущую императрицу и контролировал все передвижения толпы.

Близко к пленным Екатерина старалась не подходить. Брезговала. Но глазами жадно оглядывала всех.

— Родственников поди выискивает, чухонка-то наша. — Шепотки между солдатами, стоявшими в оцеплении лагеря были почти не слышны.

Но до Попова ветер всё-таки донёс последнюю фразу.

Обернувшись на говорившего, Владимир Сергеевич упёрся в него взглядом, пока солдат чуть в обморок не упал от натуги. Страшно-то как! Но потом генерал сжалился, и лишь погрозил пальцем. А у солдатика уже и вся жизнь перед глазами пролетела в один миг.

Куракин подбежал, увидев грозный вид Попова, и заозирался по сторонам.

— Этого заменить. — Он указал пальцем на провинившегося солдата, хотя сам толком и не знал, в чём тот провинился. — Трое суток на кухне. И чтобы лично пленных кормил. Проследить. Доложить о выполнении. — И вопросительно посмотрел на Попова.

Генерал только кивнул и продолжил сопровождение Екатерины.

А солдатика в полуобморочном состоянии семёновцы уже оттаскивали в сторону.

…

Гришка шёл назад из шведского лагеря, где тоже стоял в оцеплении, пока Екатерина ходила вдоль выстроившихся в ряд пленных. Он хоть и не служил в гвардии, но отец попросил, а дядя Саша, в смысле, генерал-фельдмаршал Меншиков, как непосредственный командир, не стал возражать.

— Ибрагимка! Подь сюды! Разговор есть!

Гришка помахал рукой выскочившему из царского шатра арапчонку.

— О, Гриня! Как хорошо, что я тебя встретил! — Ибрагимка ощерился во все свои двадцать восемь зубов. — Слыхал, казну у шведа взяли?!

— Слыхал. — Гришка тоже улыбнулся и потрепал младшего приятеля по кудрявой голове. — Ты то сам как? Не задело?

— Да не! — он беспечно махнул рукой. — Тут даже мухи не летали. Звуки только были страшные, а так даже не боялся никто особо. А Екатерина Алексевна мне леденец подарила, будто я маленький какой. Сказала, чтобы я не боялся. Как будто я боялся. А я не боялся вовсе.

Двенадцатилетний пацан был похож скорее на мать. Но Гриша плохо помнил его отца, того самого главного церемониймейстера царя, который не вернулся из второго похода на Азов.

— Вкусный леденец-то был?

— Ага! — Ибрагимка опять ощерился.

На тёмном лице его белозубая улыбка смотрелась очень внушительно. А он, поганец такой, этим и пользовался, вводя в смущение всех придворных. Кабы не был крестником самого Петра Алексеича — давно бы кто-нибудь при дворе ему тумаков надавал за такие гримасы.

— А ты чё хотел-то? — Ибрагимка вновь стал серьёзным.

— Да так… — Гришка загадочно повёл бровями. — Я там в лагере такую красавицу видал. Думал вот тебе в невесты её предложить.

— Чё?

— Ну а чё? Ты сам говоришь, что уже не ребёнок, а мужчина взрослый. Стало быть, уже и жениться можешь. А там такие… — Гришка сделал круговое движение руками перед собой. — Правда, наверное, для такого взрослого, как ты, она слишком молодая будет. Лет сорок на вид…

Слушавший до того с открытым ртом пацан вдруг рот захлопнул и замахнулся на Гришку.

— Ну тебя! Дурак! Я уж и губу раскатал.

— Ага, — Гришка уже смеялся в голос, — и губу, и ещё чего…

Оба рассмеялись и ударили в шутку друг друга в кулачок. Дядя Костя когда-то показал, что так мол хорошие друзья здороваются. Вот они и подхватили.

— Ладно, я чего на самом-то деле сказать хотел? А, точно! Как домой приедем, разговор видать будет серьёзный. Тут кое-какие события произошли. Но это тайна большая.

И Гришка со значением медленно подмигнул.

Ибрагимка встрепенулся и заозирался по сторонам, чтобы никто не подслушал.

— Прорыв?

— Угу. Только особенный.

— Как это?

— Потом узнаешь.

— Сволочь ты, Гришка, хоть и взрослый уже! Я ж теперь до Москвы спать не буду.

— Да не ссы! Всё нормально. — Гришка опять рассмеялся. — Это реально тайна большая. Так что потерпи. Там все наши соберутся, вот и обсудим.

Ибрагимка тоже был из тех деток, которые «не светились» во взгляде дяди Славы и Ибрагимкиной мамы. И о тайне их «родственников» узнал ещё три года назад. Но Гришка пообещал отцу пока молчать про свой прорыв. Но намекнуть ему не запрещали. Пусть теперь Ибрагимка помучается. А то, вишь, взрослый он уже! Четыре дня назад еле его поймали почти на передке. За царём в бой побежал! Взрослый он, герой!

Вот только мысль о том, что этот пацан мог бы и сам в прорыве побывать, слегка будоражила мозг Григория. Если Ибрагимка такой-же, как сам Гриша, то мог бы и погеройствовать всласть. Ну, подумаешь, убили бы, так и обратно вернулся бы почти сразу. Или нет?

…

— Катька! Ты куда Матрёну послала? — Женька орала на весь второй этаж их нового дома, нисколько не заботясь о том, что маменька в спальне укладывает спать их младшую сестрёнку.

— Тихо ты! Чё орать-то, как оглашенная?! Чай, не на базаре торгуешь!

Екатерина вышла из своей спальни сладко потягиваясь. В свои семнадцать лет девка была страсть, как хороша собой, но поспать любила даже больше, чем новые наряды примерять. Дело уж к полудню было, а она ещё в кровати лежала. Это вон Женька, оторва малолетняя, всё на месте не сидела, норовила по балам да на приёмы какие светские, где можно и потанцевать, и поесть вдоволь. И ведь куда столько влезает в эту пигалицу пятнадцатилетнюю. Не в коня корм, как папенька говорит. Зато голос у Женьки был звонкий и громкий. Только спать всем мешал.

— А ты пошто Матрёну мою куда-то отправила?

— Твою? Мала больно, чтобы папенькиных слуг уже своими называть!

— Ну и не твоя тоже! Беее! — Женька высунула язык, демонстрируя старшей сестре весь свой негатив. – У меня ночная рубаха порвалась, а Матрёны нету! Куда дела?

— Ты чего такого во сне делала, что рубаху порвала?

Катька прищурилась, оглядывая сестрицу с головы до ног.

— Али ты не одна в кровати была?

— Фу! Дура ты! Я за угол кровати зацепилась, когда ночью из туалета шла.

— Сама ты дура! Глаза надо разувать пошире, а не об углы тереться. Сама теперь и зашивай, а то маменька заругает. А она у нас сейчас нервная, сама знаешь какая! Это при папеньке она лицо держит, а как он на службу уходит, так всем и влетает. Я вон из комнаты полдня не выхожу, притворяюсь спящей, токмо бы ей под горячую руку не попасть. А ты тут орёшь и рубахой своей машешь! И кто тут дура?

— Ой! — Женька потупила глаза и заозиралась по сторонам.

Обе сестры замолчали и прислушались к тишине. Сестра Нина не плакала вроде. Да и маменьки не слыхать. Даже с первого этажа не слышно ничего, а там слуги периодически мелькали, как тени, стараясь даже не шуршать тапками по полу.

— Вроде пронесло! — Катя опять поглядела на сестру, виновато пожимавшую плечами. — Ладно, заходи ко мне уж, давай зашьём вместе.

— А Матрёна-то где? — Уже шёпотом спросила Женька, едва за ней закрылась дверь спальни старшей сестры.

— Отец утром ещё её послал к Даниловым. Вроде, как узнать, когда дядя Миша дома быть обещался. Он третьего дня в Тулу уехал, что-то там с дедом Андреем опять случилось.

— А ты почём знаешь? Ты ж спала!

— Дура! Не спала я уже. Я ж говорю, тихо просто тут сидела, книжки читала. Пока маменька с папенькой внизу прощались. Ну и услыхала, что, вроде как, маменька наконец-то согласилась, чтобы папенька у дяди Миши Дуняшу попросил маме в помощь. А то она ж у нас, как заведённая, всё с Нинкой возится сама. Не доверяет никому. Даже вон нас с тобой к ней не подпускает. И чего в ней такого особенного?

— Ну так маленькая она просто.

— А я слыхала, дядя Слава папеньке сказывал, что сияет она как-то по-особенному!

— Как? — У Женьки даже глаза округлились.

Сёстры давно уже знали про семейную тайну, что папенька с маменькой у них не от мира сего. Из будущего они. И, что дядя Слава, который тоже из будущего, видит эти, «ауры», которые вроде нимба, как у святых на иконах. Видать, иконы первые писать начали те, кто тоже такие «ауры» у людей видал. Вот дядя Слава и поведал папеньке ихнему, что Нина у них как-то по-особенному светится. Не так, как Катька с Женькой.

— Ну, я-то откуда знаю?! По-другому как-то. Он подробностей не говорил, да и далеко было, и меня Ромка тогда отвлёк чем-то. Помню только, что дядя Миша тогда сказал, что может это оттого, что Нина, когда родилась, то могла умереть при родах. Что-то там с пуповиной, я не поняла толком. А дядя Миша там её реанимировал.

Последнее слово она произнесла по буквам. Но не потому, что слово не знала, а как бы с придыханием, давая ему какой-то особый смысл. Обе сестры это слово знали уже хорошо. Бывали они уже и в клинике дяди Миши, и за больными там ухаживали. Это сейчас маменька их не пускала никуда, чтобы заразу какую в дом не тащили, пока Нина маленькая ещё. Как в тюрьме уже месяц сидят.

Женька хлопала глазами, пытаясь осмыслить новую информацию.

— А ты чего мне это раньше-то не рассказывала? Выходит, дядя Миша её с того света вернул что ли? От того теперь и светится она по-особому?

— Ну, выходит, что так.

Обе сестры задумчиво сели на кровать и синхронно поджали ноги. Это была у них общая фишка, сидеть на мягкой перине, поджав ноги. Маменька даже как-то говорила, что в детстве тоже так сидеть любила. Видимо, это наследственная черта у них так проявилась.

— И чего нам делать теперь?

— В смысле?

— В коромысле! Чего теперь ждать от неё?

— От кого?

— От сестрицы! От кого? Не от маменьки же! От маменьки ясно, чего ждать. Все нервы пока не измотает всем подряд, не успокоится. Может, если Дуняшу папа уговорит помочь, дело и наладится. Она хорошая. И дядя Миша её хвалит очень. И с детьми точно умеет обращаться. И в лекарском деле понимает толк. Авось, маменьке полегче станет, и она успокоится наконец-то. А то только папенька не в курсе и не замечает ничего вокруг. Ясное дело, он теперь ждёт, когда казну шведскую из-под Полтавы доставят, чтобы в работу её пустить. Весь в делах, вот и не замечает.

— Это да… — Женька вздохнула. Отдуваются они тут с сестрицей на пару, а папенька ни сном ни духом про нервотрёпки эти. — Так я про Нину и говорю. Ежели она у нас такая особенная, то, чего будет-то теперь?

— Ну, в отличии от Ромки, Гришки, Генки и Ибрагимки, она всё-таки светится. Пусть не так как мы. Там всё-таки смешанные браки были, оттого и ребята без аур вовсе. А у нас хоть и есть какое-то отклонение, то не критичное.

— Ты-то откуда знаешь, критичное оно али нет?

— Так я подслушала на Новый год, как дядя Слава с тётей Аишей про то говорили.

— Вот ты, Катька, наушница! Везде успела уши погреть. А я почему не слыхала ничего?

— Так ты больше жри да танцуй, вообще оглохнешь скоро!

— Дура! Я маленькая ещё, мне эти, как их, витамины нужны, чтобы тело развивалось и мозг не застыл в развитии.

— У тебя те витамины только в жопе оседают, а до мозга, если и доходят, то самую малость!

— Фу! На себя погляди! Сиськи вырастила, а на жопу силёнок не хватило? Дура плоскозадая!

— Сама дура жопастая!

И через три секунды гневного сверкания глазами обе сестры дружно рассмеялись и обнялись. Такие пикировки их всегда веселили.

— Но за Ниной надо всё-таки приглядывать. Мало ли что выкинет.

— И с дядей Славой поговорим, как из Питера приедет.

— Ага. Ладно, давай рубаху-то зашьём, пока маменька снова крик не подняла.

…

Лиза стояла за дверями гостиной и боялась шевельнуться.

Это слуги всегда сторонились даже близко к гостиной подходить, когда баронесса принимала гостей. А Лизе было можно. Маменька, если и заругает, но не за то, что подслушивала, а за то, что не вошла сразу.

Но заходить сейчас у Лизы не было никакого желания. Ибо то, что она услышала, поразило её в самое сердце. Гришка мог умереть!

Они с Гришей с младенчества постоянно были вместе. Росли, учились. Он был всего на год её старше, но она этого совсем не замечала. Гришка всегда был рядом. В их детской компании среди детей попаданцев он был, как старший брат для них всех.

На секунду у неё даже сознание помутилось от волнения, но она взяла себя в руки и решительно толкнула дверь перед собой.

— Лиза? Ты чего такая бледная? — Наталья поднялась с кресла и шагнула в сторону дочери. — А! Слышала значит?

— Слышала. Привет, дядь Слав!

— Привет, Лизонька! — Славик тоже встал, чтобы чмокнуть девушку в щёчку. — Не переживай, всё там нормально.

— Откуда вы знаете? Может всё-таки …

— Не может. — Славик посмотрел ей в глаза. Девушка готова была уже разреветься, но он своим взглядом запечатал готовые было уже политься слёзы. — Я видел, с ним всё в порядке.

— Но мама же не видела… — Лиза повернулась к матери за словами поддержки.

— Не видела. Но тут видишь, как получается… Я не увидела, зато теперь дядя Слава видит. Вот такие чудеса!

Лиза снова повернулась к Деревятому. Она уже почти успокоилась и вслед за взрослыми присела на край дивана.

— А что за лошадка?

…

Нападать на такой большой обоз было откровенной глупостью, но Микола Горелый не зря имел репутацию полного отморозка среди окружения гетмана Ивана Мазепы. После того, как лет пять назад половину лица есаула обезобразило пламенем от взорвавшейся пушки, и без того бешеный нрав казака стал ещё более диким.

Наблюдая в течении почти трёх суток за лагерем русского царя, его казаки сделали неутешительный вывод о том, что надо всем уходить за Днепр вслед за гетманом со шведским королём. Ведь дёрнул их чёрт тогда попытаться обойти русских с тыла. Позарились на обоз, где по слухам была та баба царя Петра. Если бы у них получилось её захватить, глядишь, не пришлось бы им сейчас драпать за реку.

Но уйти с пустыми руками Микола никак не мог. Жаба душила бравого казака, заставляя искать варианты её накормить. Желательно золотом.

А потому, когда русский обоз тронулся, разделившись на два рукава, казаки бросили жребий. Ехать за теми, кто повернул на Киев, или теми, кто на Москву.

И выбор пал на обоз до Москвы. Именно там и находилась скорее всего королевская и гетманская казна. Вряд ли русские повезут деньги в Киев, если, как все знали, монетный двор у Петра был в Москве.

Отбить весь груз было нереально. Из его казачьей сотни осталось всего шестьдесят два человека. Да, все почти такие-же на всю голову отмороженные, как и он. Но для того, чтобы отбить весь обоз, этого всё равно было мало. Не побьют они всю охрану. Числом их завалят. Да и не утащат они всё на себе. Значит надо отщипывать по кускам. А потом — ходу за Днепр. Заводные лошадки были у каждого. Должны успеть уйти.

План был прост и оригинальностью не отличался. Налетели внезапно, сходу вырубили просеку в охране, ухватили мешки с золотом сколько смогли, и ушли, пока остальные охранники не успели опомниться и пуститься в догон. Ну и засаду на дороге оставить, чтобы слегка охолонить пыл преследователей слитным залпом и гранатами. Уйдут! Должны уйти!

Вот только золото везли точно в середине растянувшейся на несколько вёрст колонны. И охраны вокруг него было аж в два ряда.

— Ну шо, братки, али пан — али пропал? Такой расклад раз в жизти быват! С Богом!

И конный отряд, дав сперва слитный залп из фузей по обозной охране, выхватив сабли, рванул на встречу судьбе.

…

После поздравлений от Меншикова с чином капитана, ошалевший от счастья Гришка вдруг услышал приказ, отправляться с охраной обоза в Москву. С обидой поглядев на с улыбкой стоящего рядом отца, капитан Попов приложил руку к шляпе и развернувшись, вышел из генеральской палатки.

Отсылают, значит! Сговорились! И что теперь? В клетку посадят или дяде Мише отдадут, на опыты?

Ну и ладно! Тут война всё равно уже закончилась.

Заодно и письма маме и девчонкам надо отвезти. Ибрагимка им там целую поэму написал, почти в стихах. Помнится, когда дед Андрей приезжал на Новый год и читал им про «Бородино», Ибрагимка чуть в обморок не упал от восторга. А дед его только по голове потрепал и сказал, чтобы Ибрагимка сам уже что-нибудь написал. А то, мол, у «отца русской поэзии», который будет, якобы, потомком нашего Ибрагимки, однозначно должны проявиться какие-то там «гены». Вот арапчонок и старается. Оду собственного сочинения в честь победы под Полтавой он ещё пару месяцев назад Гришке читал. Ну, такое…

…

Услышав выстрелы почти в центре колонны, Гришка резво развернул коня и ударил по бокам.

— Стоять тут, к бою товсь! — успел скомандовать он своему новому десятку, ехавшему в авангарде, и с ходу дал в галоп. Оставлять без охраны голову колонны тоже не стоило. Вдруг это отвлекающий манёвр, и враг может обрушится на незащищённую часть обоза, если её оголить совсем.

Около полверсты Гришка скакал в окружении так же спешивших на выстрелы гвардейцев. Справа от колонны шёл бой. Нападавшие уже успели оттянуть на себя почти всё охрану обоза, когда Гришка обернувшись вдруг увидел шевеление слева.

Почему он туда посмотрел, он даже не задумался. Просто чуйка, наверное, сработала. Дядя Костя ему когда-то про такое рассказывал. Бывало, в пылу битвы вдруг возникает непреодолимое желание нагнуться или перекатом уйти в бок, а потом через долю секунды там, где ты только что стоял, пролетает ядро, сбивая, как кегли, идущих за тобой солдат.

Шмель, когда выпивал, всё время принимался вслух размышлять, а стоило ли ему уклоняться, если такие парни в том бою погибли, а он вот уцелел, благодаря этой грёбаной чуйке.

А вот теперь и у Гришки кажись оно. Чуйка проснулась. В шуме скоротечного боя почти никто не обратил внимание, как слева от колонны из небольшого овражка к обозу рванулись оружные казаки. Пешие. Были бы на конях, может и обратили бы внимание на них. А так…

С ходу вырезав оставшихся у обоза мужиков, которые правили лошадями, нападавшие лихо начали выгружать тяжёлые мешки с золотом в небольшие носилки, и по двое попытались скрыться в том же овраге.

— Атака с тыла! — громко выкрикнул Гришка, и не дожидаясь реакции ближайших гвардейцев, развернул коня и поскакал за убегающими врагами.

Обойдя по крутой кривой одну из стоявших на его пути подвод, Гришка рванул в овраг, на ходу вытаскивая пистоль из-за пояса.

Револьвера у него не было. Эти вундервафли были именным оружием ближней охраны царских особ, и сколько Гришка не просил, отец был непреклонен. В бою на коне револьвер можно было легко потерять. А этого допустить было никак нельзя. Вот и целился теперь Гриша в спину убегавшего врага из однозарядного колесцового рейтарского пистоля.

«Бах»!

Дымом ему застило обзор буквально на пару секунд, пока его конь не преодолел пороховое облако. А дальше он не успел никак среагировать.

Конь споткнулся о тело упавшего перед ним казака и Гришка полетел через его голову, врезавшись всем туловищем в первого из нёсших носилки с золотом врагов.

— Хорошо, что не в мешок головой угодил, — только и успел подумать герой, когда вдруг сознание ушло из него, и в глазах стало темно.

…

Глава 4

Ромке Головину 20-го июля исполнится уже 16. Совсем взрослый, по нынешним меркам. Попытка деда, Фёдора Алексеевича Головина, отдать его ещё три года назад в Навигатскую школу, которую тот курировал ещё с 1701-го года, не увенчалась успехом. Мать Ромы встала грудью на защиту единственного чада, да и Рома сам к морю был сильно равнодушен: укачивало его сильно до зелёных соплей. Вот и остался сынок на домашнем обучении. Вместе с Генкой Даниловым им родители лучших учителей нанимали.

А сейчас он вон какой, почти жених. Вот только невесту подбирать ему уже и не нужно. Отец с матерью давно присмотрели. Ещё четыре года назад, когда дед жив был, он и сосватал за внука дочку своего старого боевого товарища боярина Прозорова. Варваре в этом году исполнилось всего 10 лет, но она уже сейчас обещалась стать первой красавицей Москвы. Во всяком случае, Сашка с Колькой Головины, которые были родными дядьками Ромки, хоть и младше его самого, жутко Ромке завидовали. На последнем приёме в доме Головиных по случаю дня рождения Василия Фёдоровича оба этих сорванца пытались даже Ромке тёмную устроить. Еле тогда их разняли.

Фёдор Алексеевич Головин в 1702 году получил разрешение Петра I на ношение титула графа Священной Римской империи, пожалованного ему императором Леопольдом I в 1701 году. Титул был наследуемым по прямой мужской линии. Но поскольку Василий был хоть и признанным, но внебрачным, титул ему не светил. И Пётр тогда же, дабы хоть как-то уравнять его в статусе с отцом и за большие заслуги перед отечеством, пожаловал его графом. Не Священной Римской империи, а всего лишь России. Но Василий по этому поводу не сильно-то и переживал.

А вот малолетние «братики» его, которых папенька успел настрогать уже после рождения его собственного сына, разницу в титулах постоянно тыкали его Ромке в лицо.

— Может не будем их приглашать? — Ромка сидел на диване перед уставшим после службы отцом и умоляюще смотрел на него. — Терпеть их не могу! Давай лучше Грише напишем, чтобы приезжал.

— Ты же знаешь, что Гриша в армии. Там так нельзя, чтоб, когда захотел, то с войны домой мог просто отпроситься.

— Это да. — Ромка тяжко вздохнул. — Но вдруг получится. Карла ведь уже побили. Так может его дядя Вова домой на побывку отправит? Вдруг Гришка там чего-нибудь такое геройское совершил, что ему и награду какую дали?

Глаза у Ромки при этих словах загорелись тем самым блеском, который у него всегда вызывали разговоры про службу в армии. Военная романтика гуляла где-то в его голове, регулярно вылезая наружу вот так через взгляд. А когда Меншиков взял ребят с собой на парадное построение его кавалерийского полка после возвращения Петра из посольства в Европу, Ромка даже натурально описался от счастья. Потом жутко комплексовал и просил маменьку никому не рассказывать про сей конфуз. Ну, тогда ему всего пять лет было, не то, что сейчас.

Но каждый раз при разговорах о войне у парня натурально крылья вырастали. Представлял себя на коне, впереди конной лавы. Вражеские пули и картечь летают где-то мимо него, а он несётся вперёд в азарте боя, ловко рубя врагов направо и налево.

— Ромаааа! — Отец помахал у него перед глазами. — Ку-ку!

— Ой, — Ромка смущённо захлопал глазами.

— Я говорю, Гриша и так приедет скоро. С обозом идёт от Полтавы в Москву. Дня через два уже должен быть. Так что, может и к нам заедет.

— Урааа! — подхватился юный романтик. — Ой, а ты откуда сие знаешь?

— От верблюда! — Василий с улыбкой потянулся потрепать сына по щеке. — Ты забыл, где отец служит?

— А, ну да. — Ромка опять засмущался. — А это, пап, а Прозоровых пригласим?

Василий лукаво подмигнул наследнику.

— Не рановато ещё про свадьбу-то говорить?

— Так я не про свадьбу. — Ромка краснел всё сильнее.

— Уже пригласил. Не беспокойся. Меня Андрей Платоныч как раз недавно спрашивал, что тебе на шестнадцатилетие подарить.

— И что ты ему сказал?

— А вот не скажу! Сюрприз будет!

Ромка надул губы.

— Ненавижу сюрпризы. А вдруг мне не понравится?

— Ну если не понравится, передаришь Сашке или Кольке. Чтоб они там между собой потом передрались за этот твой подарок.

Ромка ярко представил себе такую картину, когда оба «дядьки» с кровавыми соплями бегут к своей сестричке Прасковье, которая им уже как три года со смерти деда заменяет мать, и, заливаясь слезами, жалуются друг на дружку…

От сладких грёз его вновь оторвал голос отца.

— А вообще вам уже давно бы надо с ними помириться и не маяться этой детской ерундой. Ты же старше них, должен первым проявить себя мужчиной! Предложи им вступить в ваше с Генкой Даниловым тайное общество. Не то самое, конечно, — видя широко раскрытые от удивления глаза сына, поспешил уточнить Василий, — а создайте новое специально для этого. Придумайте название, герб, лозунг… Чтобы всё по-взрослому было.

— Прям, как Мафия?

— Мафии уже давно нет. Мы все теперь на службе государя.

— Да я знаю. Но дядя Костя рассказывал…

— Знаю я, что он тебе рассказывал. Но с тех пор уже много воды утекло. Только вон медальоны со смайликами, что в спальне на стене висят, о том времени напоминают.

— А можно мы эти медальоны…

— Нельзя, — сходу перебил отец. — Ещё много кто те смайлики до сих пор забыть никак не может. Ты же не хочешь, чтобы от вас все в стороны шарахались, едва этот кругляшок на твоей груди увидят.

Ромка опять закатил глаза, представляя, как он вот идёт такой по улице, а от него все вокруг в стороны разбегаются, и мужики, и бабы, и лошади, и собаки…

Громкий щелчок пальцами вывел его опять из разбушевавшейся фантазии.

— Не спать! — Василий опять улыбался. Вот ведь вырастили они романтика и фантазёра на свою голову. — Своё придумаете что-нибудь! Можете вон к дяде Тарасу в типографию «Ведомостей» заехать. Он вам расскажет всё про тайные общества. Они с дядей Иваном в своё время много чего прозапас понаписали про масонов.

— Масонов?

— Тебе уже 16. Теперь вам будет чем хоть заняться с Генкой. А то всё дурью маятесь.

— Чего это дурью-то? Учимся мы. — Ромка теперь уже с неприкрытой обидой посмотрел на отца. — Каждый Божий день…

— Да знаю я! — Василий опять улыбнулся.

Такие разговоры с сыном по душам ему очень нравились. Ромка ведь на самом деле рос очень умным и понятливым. Романтик и фантазёр, слишком доверчивый и ведомый, но с принципами и упёртый, если надо эти принципы отстоять.

— Кстати, потом ещё с дядей Серёжей можете на дне рождения поговорить. Он в гербах и всякой символике знаток. Только вот сперва подумайте, как его с сторонку отозвать. А то потом Катя с Женей вам на хвост плотно сядут и придётся их тоже в ваше тайное общество приглашать.

— Фу! — Ромка подрожал плечами, будто отряхиваясь. — Нет, я их конечно очень люблю и уважаю, но…

— Ну смотри, там у вас, если что, работы много будет, если всё серьёзно делать, конечно, а не в игры играть. А девчонки они хорошие, усидчивые. Можно не бояться, что проболтаются или накосячат. Да и то, что они из наших, сам понимаешь…

— Это да…

Сам Ромка уже четыре года, как был приобщён к тайне из внутреннего круга. То, что его отец из будущего, как и отцы Генки и Катьки с Женькой, это, конечно, был серьёзный аргумент.

— Ладно. Я с Генкой ещё поговорю. Но тогда, если уж быть совсем последовательными, надо и Лизу с Ибрагимом брать? А Гриша? Его в первую очередь!

И он опять ушёл мыслями в героическое настоящие их старшего побратима. Где-то там Гришка сейчас скачет в Москву, овеянный славой, геройски победивший самого Карла XII!

…

Гена Данилов, единственный сын известного на всю Москву лекаря Михаила Тимофеевича Данилова, был всего на год младше Ромы Головина. Но то огромное шило в его мелкой заднице, что мешало ему спокойно сидеть на одном месте, периодически затаскивало почему-то именно их обоих в самые разные приключения.

К так воспеваемой Ромкой воинской славе Генка был абсолютно равнодушен. Все эти рукомашества и ногодрыжества, как любил говорить его отец, не что иное, как «выплеск тестостерона в попытке стать царём горы». А доказать кому-то, что ты настоящий мужчина, можно и без ударов кулаком в морду.

Но вся эта отцовская пацифистская риторика не избавила Генку от того, что в свои десять лет он вместе с Ромкой пошёл в школу самообороны, которую курировал Ромкин отец. Они с приятелем вообще с малолетства были всегда вместе. Иногда к ним и Гришка Попов присоединялся, но он был старше, а потому и прошёл всю эту науку задолго до них.

Крови Генка никогда не боялся. Частенько видел отца с матерью после операций в крови пациентов, но никогда его это особо не шокировало. Ну кровь и кровь. Чё волноваться-то.

А вот боли он не терпел. Отец говорил, низкий болевой порог у него. Любая заноза выводила его из себя. Ромка его часто подкалывал, что ранка на пальце для него смертельна, в вот то самое «шило в жопе» видать ему удовольствие доставляет!

И всё же, несмотря на явные наклонности к изучению анатомии, идти по стопам отца с матерью Генка не хотел. Поскольку он интересовался в основном преимущественно женской анатомией. Да и то, не как будущий профессиональный хирург, а скорее, как любитель женских прелестей. Не по годам развитый в свои 15 лет, он уже успел отличиться в плане амурных похождений. Дядя Саша Меншиков, улаживая очередной скандал с этим молодым ловеласом, даже как-то упомянул, что в свои четырнадцать он был вылитый Генка. Такой же неугомонный да охочий до девок.

— А ты не боишься подхватить чего не то? — Ромка хорошо помнил лекцию Генкиного отца про срамные болезни. — Может ведь и такое прилипнуть, что и отец не поможет вылечить!

— Эх, Рома! Нихрена ты не понимаешь! Слаще девок и нету ничего!

— Ага, сладкоежка! Вот стручок у тя отвалится, али сам сгинешь! И чё тогда скажешь?

— Ну, как говорит дядя Костя, кто не рискует — тот скучно помрёт! А мы с тобой ещё слишком молодые, чтобы помирать. Да и девок я выбираю правильно.

— Это как? На осмотр к маменьке своей водишь сперва? — Ромка заржал в голос над собственной шуткой.

— Не… — Генка задумчиво уставился в окно. — Но, кстати, идея хорошая!

— Чё? — Ромка перестал ржать и уставился на приятеля. — Чё, прям вот так приведёшь на приём к ней, типа, посмотри мама, можно ли мне с этой девицей того…?

— Дурак ты Ромка! У отца в клинике ведь и студиозиусы учатся, которые у мамы потом практику проходят. Зачем мне к маме кого-то вести, когда они за счастие почтут и у учеников отца осмотр пройти… Ты ж сам знаешь, скоко сия процедура денег у нас стоит. А тут я могу и за бесплатно договориться…

У Генки сразу закрутились шестерёнки в голове, раскручивая новую бизнес-идею. Хотя навар в том бизнесе был, вроде как, и не в деньгах, но ради итогового результата он может и сам готов был бы доплатить слегка из своих карманных…

— Вот ты дурной! И озабоченный! — Ромка покачал головой. — Ты лучше скажи, чего по поводу идеи нашего тайного общества мыслишь?

— Идея хорошая. Я и сам уже когда-то думал про то, после того, как отец рассказывал, как они с дядьками Мафию раскрутили да государю на благо России поднесли. За то и титулы ведь тогда получили, почитай, что они все. Это ж только твой отец и без того титульным дворянином уже был тогда, да Гришкин дядя Вова само собой. А ныне зато вон как, ты граф, я барон.

— Ну это, покамест, только отцы наши граф да барон, ты уж не сильно замахивайся то!

— Ну, это не важно! Мы же с тобой единственные наследники. Но я не об том сейчас. Ежели и нам сделать такое тайное общество, которое потом царю в помощь будет, так и сами станем князьями. А то и светлейшими!

— Эк ты хватил! Это у дяди Саши Меншикова так сложилось, потому как он самый ближний к государю, и подвигов вон сколько у него!

— Ну, а мы чем хуже?

Ромка посмотрел на приятеля, как на маленького.

— Ты забыл, что ли, кто мы вообще такие?

— Кто? Ну ты Ромка Головин, а я Генка Данилов, и чё…?

— Минимальное воздействие!

— Да блииииин!!!!

— Вот то-то и оно! Если графьёв да баронов отец как-то из дворянской книги по-тихому убрал, то светлейших князей много точно быть не может. Там один дядя Саша из наших только был и будет. Потому, как личность — историческая!

По глазам Генки было видно, что только что Ромка на корню обрубил все великие честолюбивые замыслы будущего императора всея Руси Генки Данилова.

— Ну и ладно! Можно и деньгами взять! Тоже сгодится!

— Ну, вот это другой разговор! Поехали к дяде Тарасу. Отец сказал у него там по масонам какие-то записи есть. Может пригодятся.

…

— Живой, ваше благородие?

Голос с трудом проникал в его сознание. Медленно открыв глаза, Гришка увидел перед собой ухмыляющееся бородатое лицо какого-то старика.

— Живой! — Закричал бородач, и у Гришки от звона в ушах закружилась голова.

«Опять контузия?»

Он слегка скосил глаза вниз. Одежда была на нём. Значит жив. В смысле, не умер.

«Уффф!» — с облегчением подумал он. — «Не в этот раз.»

— А ловко вы ентого, прям головой в живот боднули. Из него вон и дух вон. Лежит, ещё не очухался.

Старик продолжал ещё чего-то бормотать, но Гришка его уже не слушал. К нему уже спешили его солдаты.

Приподнявшись на локтях, он оглядел место сражения.

Его конь стоял невдалеке, медленно пощипывая травку.

«Даже не хромает, скотина такая! А я тут себе голову по частям собираю!»

Рядом лежало два тела и туго набитый мешок.

Одно из тел вдруг зашевелилось, но подбежавший солдат прикладом угостил его по голове.

— Отставить! — Голос у Гришки еле перекрыл шум подбежавшей толпы. — Связать, допросить!

— Есть! — Солдатики шустро побежали выполнять приказ.

— Что с остальными?

— Так побили их, господин капитан, почитай все и легли вон там за оврагом. — Капрал перекрестился. — Наших они тоже побили с два десятка. После первого залпа много легло. А потом, как в сабли взяли, там уже наши разошлись. Токмо, кабы вы не углядели за этими, — он махнул рукой в сторону тел, — может и убёгли бы они.

Мундир гвардии капитана Преображенского полка сидел на Гришке, как влитой. Откуда Меншиков его достал, он так и не сказал. Всё-же Гришка числился в роте специального назначения, а не в кавалерии у светлейшего князя. Потому и чин ему дали капитана, а не ротмистра.

Отряхнувшись, он попытался свистом подозвать коня, но тот даже ухом не повёл. Коня ему дали нового, взамен убитого при атаке на шведов. А эта тупая скотина на свист нового хозяина плевать хотела.

«Ну ладно! Попросишь ты у меня морковки ещё!»

Подойдя вплотную, он попытался вскочить в седло, как обычно, одним прыжком, но голова резко закружилась, и он только прижался ближе к коню.

— Господин капитан, может в телеге пока… — Капрал взял жеребца за повод и сочувственно посмотрел на Григория. — Вон у Михася в телеге место как раз освободилось. Раненого везли, да эти басурмане его ножом… того…

— Всё хорошо, благодарю, капрал. Сейчас я сам…

И Гришка ничком завалился на траву, едва подхваченный рядом стоящим капралом.

«Всё-таки сотрясение мозга я себе заработал об этого бугая».

И он опять выключился.

Двое солдат по команде капрала аккуратно подняли тело молодого капитана и перенесли его в телегу. А говорливый старик, который оказался одним из возничих в обозе, заботливо подложил ему под голову старый китель, свёрнутый в комок. То, что в этом комке устроила себе место обитания дружная семья вшей, Гришка узнал только, когда очнулся ближе к вечеру.

…

Густо намазавшись маминым снадобьем, Гришка медленно брёл вдоль обоза, проверяя посты. Солдаты шарахались от него в темноте, лишь по запаху определяя его местоположение. Застать спящими у него никого не получилось. Может и бдили, а может от его амбрэ глаза у спящих сами раскрывались.

Ему не спалось. Пролежав без сознания почти весь день, он теперь бродил вдоль телег, и кошмарил своим видом и запахом всю ночную стражу.

Под утро, едва солнце показало на горизонте первые лучи, капрал Зотов наблюдал процедуру мытья молодого капитана. Тщательно сполоснув голову, Григорий облил себя из ведра ледяной колодезной водой, вытерся насухо и бросил тряпку, заменившую ему полотенце, в ближайший костёр. Угли после ночи уже почти еле тлели, но, получив новую пищу, радостно затрещали, пожирая в пламени остатки ткани.

— Вши, — коротко объяснил капитан удивлённому капралу. — Спасибо деду Михасю за заботу. Теперь, слава Богу, уже нету. Спасибо маменькиному зелью. Она у меня травница искусная.

— Ясно, — капрал кивнул. — Так это, ваше благородие, дозвольте спросить? А может у вас ещё того зелья есть? Так я бы купил. Зажрали ведь, твари кусачие, сил уже нету!

— Бери, — Гришка протянул обрадованному Зотову небольшую стеклянную баночку. — Все места с волосами мажь. Только не переборщи. А то солдатики опять целый день будут и от тебя теперь шарахаться по сторонам. Пахучее уж больно зелье это.

— Это я уже понял, господин капитан! Премного благодарен! А сколько…?

— Дарю, — Гришка махнул рукой. — Благодарю за службу!

— Служу царю и отечеству! — Капрал вытянулся по стойке смирно, прижав к боку заветную склянку. Наконец-то может и он нормально этой ночью поспит. «Благослови тя Бог, Григорий Владимирыч!».

Молодого капитана в роте спецназа знали все хорошо. И не потому, что отец у него граф и генерал-майор, которому спецназ и подчинялся. А потому, что словом и делом давно доказал всем, что он вовсе не папенькин сынок, а боевой офицер, грудью готовый прикрыть простого солдата. Отсюда и отношение к нему сложилось особое.

А вчера ещё больше зауважали его. А некоторые и Бога за него молили. Потому как, ежели б не капитан, легли бы многие там. Ведь, когда он выскочил за теми казаками, что обоз обносили, в него и пришёлся тот залп, кой из оврага злодеи дали по погоне. Видать, Господь капитана берёг, раз лошадь-то под ним упала и все пули, кои ему предназначались, выше ушли. А как наши-то подоспели, так у ворога уже и фузеи пустые все были. А то бы полегли многие точно…

Рассказ этот ходил по обозу уже целый день, со временем обрастая всё большими подробностями. Потому утром, когда Гриша объезжал обоз перед командой на отправку, все возничие перед ним шапку ломали и крестились, низко кланяясь, а солдатики честь отдавали, становясь смирно. И тоже потом снимали шапки и крестились.

— Что это они крестятся? — Григорий подъехал к Зотову и удивлённо приподнял одну бровь.

— Так знама чего, ваше благородие! Прошу прощения, но после вашего подвига и чудесного спасения, все теперь в вас видят человека с Божьей благодатью.

И капрал сам снял треуголку и перекрестился.

— Сдурел? — Гришка аж рот раскрыл. Потом густо покраснел и зашипел на Зотова сквозь зубы. — Нашёл святого! А ну, быстро прекратить! Командуй поход!

— Есть! — Капрал одел назад треуголку и приложил ладонь к виску. После чего улыбнулся и поскакал вдоль обоза, командуя начало движения.

«Твоюжмать! Этого ещё не хватало для полного счастья. А если вдруг как-нибудь потом свидетели будут, как я умираю, исчезаю и появляюсь вновь голый? Жопа ведь будет полная!» — Гришка задумчиво похлопал коня по гриве. Религиозный аспект своего особенного прорыва он почему-то раньше вообще не рассматривал. — «Значит, выходит, ты меня чудесным образом спас? Ладно, морковку заслужил!»

Конь, как будто отвечая на мысли седока, всхрапнул и пошёл шагом рядом с начавшей движение передовой телегой.

…

— Тайное общество? Ты серьёзно?

Константин удивлённо посмотрел на Василия.

— Ну а что? Ребята уже взрослые. Пусть делом серьёзным займутся.

— Ты предлагаешь им масонами что ли стать?

— Почему сразу масонами? «Нептуново общество» вон мы когда создавали, там от масонов и не было ничего.

— Мы то общество создавали, чтобы скрестить Мафию и государство. Ты не путай Божий дар с яичницей! Ты же помнишь прекрасно, что после европейского посольства того и подавления стрелецкого бунта Петру нужны были дополнительные ресурсы для удержания страны от раскола. Да и нам это помогло легализовать почти всё, что скопили за долгие годы тяжкого непосильного труда.

— Ага, куртка замшевая, кинокамера импортная… Я помню всё, Кость. Ты это всё к чему?

— К тому, что цели и задачи у нас тогда были не просто в секретики с царём поиграть, а решить кучу политических и экономических вопросов.

— Ага, и бароном тебе стать!

— И бароном, и не только мне. Но суть не в этом! Ты собрался детишек на самотёк что-ли пустить? Без контроля?

— Ты меня совсем за идиота-то не держи! Ясное дело, что Ромка будет мне всё рассказывать.

— Ты уверен?

— Ну… — Василий задумчиво потёр подбородок. — Я ему пока такие условия не ставил. Чтобы инициативу не рубить. Пусть уж влезут в процесс покрепче, почувствуют всю серьёзность, ответственность…

— А ты про пионеров ему рассказывал? Может они будут у нас пионерами? Ну там «Будь готов! Всегда готов», «Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд!» Чего нам велосипед изобретать? Ты же пионером был?

— Был. А ты нет?

— А я не был. Но про пионерскую организацию много чего в своё время читал.

Василий задумался.

Идея тайного общества для патриотически настроенной молодёжи в формате пионерской организации. Что-то такое в этом было!

— А минимальное воздействие?

— Ну ты сам подумай! Общество будет «ТАЙНОЕ». А, следовательно, и нигде светить его мы не будем. Мы вон Мафию почти десять лет поднимали. А прошло ещё десять – так уже и не вспоминает никто. А молодёжь надо воспитывать правильно. Сейчас вон только военные училища поднимаются. Только их мало очень. А мажоров в стране полно. Да и среди городских и крестьян нужно порядок наводить. Победа над шведом, конечно, сильно патриотические настроения в обществе поднимет. Но они и остынут так же быстро. А война, ты же помнишь, когда ещё закончится?

Ещё десять лет назад дед Андрей Нарышкин им читал лекцию по Северной войне, в которой он был когда-то большим знатоком. Поэтому историю будущих побед и поражений Василию пересказывать было не надо. Выучили все наизусть.

— Пионеры, значит? Ловкие, смелые, сильные, умелые? Мне нравится. Только Тарас им, небось, уже и про масонов тему донёс.

— После иезуитов, тфу-тфу-тфу, у нас и врагов-то не осталось. То, что Иван про масонов тогда говорил, пока вроде не подтвердилось. Но это не значит, что нам оттуда не прилетит со временем. Так что, с ребятами про масонов всё равно говорить надо будет, только в ином ключе. Ну, ты понял.

— Понял. Только давай тогда наше «Нептуново общество» будет у них, как КПСС для пионеров! Как старший товарищ, направляющий и поддерживающий. Можем даже торжественно принимать в пионеры в Сухаревой башне у Брюса.

— Ну ты размахнулся! Хотя есть в этом что-то масштабное. Надо будет с мужиками обсудить. Илюха может с уставом и лозунгами помочь. Галстуки неверное будут сейчас не очень популярны. Но Серёга значки им напечатает для тайного ношения. Не смайлики наши, но может орёл двуглавый, например, или ещё чего с Илюхой придумаем. Но мне нравится!

…

Глава 5

Прибытие обоза с трофеями в Москву прошло не заметно для большинства населения города. Это всё же было не возвращение армии из похода, когда народ чествовал героев на улицах, «и в воздух чепчики бросали». Трофеи суеты и публичности не любят. Часть обоза сразу поехала в Воинский приказ, везя оружие и штандарты шведской армии. Казну отправили частично на перечеканку на монетный двор, а часть положили с царскую сокровищницу вместе с жезлом, треуголкой и походными носилками Карла XII. Булава Мазепы тоже стала частью царской коллекции.

Сдав обоз по описи и отчитавшись в Воинском приказе по документам, полученным от Меншикова, Гришка поскакал домой.

Московский особняк, в котором Гришка вырос с младенчества, был для него по настоящему родным. Дом генерала Попова в Санкт-Петербурге ещё только строился, и переезжать из Москвы семейство пока не собиралось.

Кованные ворота особняка были открыты, поэтому Гришка не останавливаясь проскочил во двор и почти уткнулся головой коня в стоящую у парадного входа коляску.

— Привет, дядя Слава! — Гришка соскочил с коня и бросился обниматься. — Как хорошо, что ты уже приехал! Ты-то мне и нужен!

— Привет, Гриш! — Славик обнял парня и похлопал его по плечам. — Вымахал за полгода как! А Меншиков всё говорил, что ты, как глиста тощий! Это он, наверное, чтобы матушке твоей вторить, она тоже всё тебя накормить побольше старается!

— Ну так, мама же! — Гришка радостно рассмеялся. — Я для неё всегда голодный, сколько бы не съел!

— Кстати, а не пора ли вам обоим уже в дом пройти, стол то накрыт давно! — На пороге дома их встречала сама графиня Пелагея Попова. Возраст, казалось, был над ней не властен. А отсутствие двух зубов делало её улыбку такой знакомой и родной.

— Мама! — Гришка подбежал и обхватил женщину обоими руками за плечи. — Я так соскучился!

— Задушишь! — Еле смогла выговорить мать, но видно было, что сама она светится счастьем.

— Ой, прости! — Гришка виновато разжал руки. — У меня столько новостей! Ты не поверишь!

— Давай сперва быстренько ополоснись в ванне с дороги, потом за стол сразу. Там всё с пылу с жару уже. С самого утра тебя дожидаюсь.

— А откуда…?

— Василий Фёдорыч вчера заезжал, он и предупредил. Иди уже мойся быстро. Чую я, травками моими пахнет сильно. Небось, вши?

— Война! — Гришка пожал плечами. — Но я уже повывел перед Москвой всё!

— Да вижу! Иди уже!

И Гришка ещё раз обернувшись на улыбающегося рядом Деревятого, побежал быстрее в ванну на второй этаж. Там мыло душистое, сиреневое, его любимое!

— Проходи Вячеслав Дмитрич! Ты просто погостить, или как? — Пелагея троекратно расцеловала гостя и глазами показала на стойку с тапками.

— Или как, — проговорил Славик, и послушно переобулся в свои именные тапки.

— Случилось чего? — Пелагея, слегка успокоившись после встречи сына, вновь заволновалась.

— Не то, чтобы прям случилось. Но есть разговор.

Усевшись за стол в ожидании, пока Гришка спустится к ним, Славик решил всё-таки кратко посвятить хозяйку дома в суть вопроса. Сперва они с Натальей хотели вдвоём с Пелагеей на эту тему поговорить, но у Натальи сегодня опять нога разболелась. Старые раны с возрастом всё чаще напоминали ей о себе. Вот Славик один и поехал.

— Тут такое дело… Недавно прорыв был.

— Ох ты ж, Боже ж мой! Опять? Уж думали ведь, что всё!

— Думали… Тут ведь понимаешь, в чём вся заковыка… Прорыв тот был не обычным.

— Это как?

— Наталья его тоже чувствовала. Но без видений. А у меня вот как раз вдруг видения были. Я потому и приехал из Питера сразу.

— И что там ты видел такого?

— Гришу я там видел.

— Как?

— Ну, вот так. Голый, на поле боя. А рядом его одежда лежит.

Пелагея молча открывала и закрывала рот, пытаясь видимо сформулировать какой-то новый вопрос, но мысли путались и сбивали её речь.

— Ты только не волнуйся! Вон ведь он, жив и здоров. А сейчас, как спустится, сам всё подробно и расскажет.

Лишние вопросы по теме попаданцев Пелагея давно уже задавать разучилась. Но тут ведь вопрос по её мальчику вдруг возник. Он же не попаданец! Как же так?

В её голове вдруг опять всплыла та картина из далёкого уже прошлого, когда рядом с кроваткой маленького Гришеньки она вдруг увидела его. Сейчас уже она смутно помнила выражение лица стоящего в темноте мужчины. Одинокая свеча тогда скудно освещала комнату. Но вот его глаза… Это были глаза её сына. Он такими же глазами только что смотрел на неё у входа в дом.

Пелагея внимательно посмотрела в глаза медиума.

— Это ведь тогда действительно Гриша там был?

Славику не нужно было долго объяснять, что Пелагея имеет ввиду. Они с ней долгое время после того происшествия обсуждали вероятности возникновения этого странного явления.

— Точно не скажу, но похоже, что да. — Кивнул он головой.

— Ой, Господи, Боже мой!

И Пелагея потянулась за графином с водкой.

…

Дуняшу поселили на мансарде. Уже немолодая некрасивая женщина была от природы мягкосердечной и очень доброй. Что не мешало ей следить за пациентами в клинике лекаря Данилова, выполняя обязанности старшей медицинской сестры. По своей работе могла и прикрикнуть на особо нерадивых гостей клиники, а могла и покормить с ложечки и утку вынести. И все её любили и уважали. А Михаил Тимофеич лично ей при всех много раз спасибо говорил и даже деньгой одаривал сверх еженедельной оплаты. Вот такая она была, Дуняша Маслова.

Ульяна прекрасно знала её уже довольно давно. Ещё когда Женю рожала, Дуняша помогала роды принимать.

Придирчиво оглядев прибывшую старшую медсестру с головы до ног, Ульяна распорядилась платье ей заменить на новое, только что пропаренное и выглаженное. Дабы с улицы никаких микробов в дочке не занесло. А мыть руки и проводить санобработку помещений учить Дуняшу было не нужно.

После чего, уже более уверенно кивнув сама себе, Ульяна повела помощницу в спальню к дочери.

Подглядывающие из-за двери сёстры Носовы скрестили пальцы на обоих руках.

Нина молчала. Даже когда Дуняша взяла девочку на руки, сестрица продолжала стойко хранить молчание, ещё больше удивляя всех вокруг.

— Да быть такого не может! Женька, ущипни меня! Вдруг сплю!

Долго упрашивать младшую сестру не пришлось.

— Ай! Дура! Чего так сильно-то!

— Чтобы проснулась! — Женька тихонько захихикала.

— Ну тебя! — Катя тоже заулыбалась.

— Ладно, вроде пронесло! Пошли собираться уже. Щас уже Лизка за нами подъедет. Там Гришка, небось, и поесть успел. Вот возьмёт и без нас все истории про войну расскажет, будем потом себе локти кусать.

— Ничего, я его повторить заставлю, — Женька кровожадно потёрла ладонями.

И обе сестры опять тихонько захихикали, наперегонки побежав переодеваться в выходное платье.

…

Лиза сидела в коляске и нетерпеливо мяла в руках платок. Напротив неё, на обшитом мягкой кожей сиденье, ехали сёстры Носовы и о чём-то дружно улыбались.

— Ну может хватит уже?

— Чего? — почти хором спросили Катя с Женей.

— У вас такой вид, будто вы обе влюбились и теперь не в силах сдержать в себе эмоции. Чего случилось-то? Чего так загадочно улыбаетесь?

До дома Поповых ехать было ещё минут двадцать, успеют обсудить все новости.

Сёстры переглянулись между собой, и Женька кивнула старшей, чтобы начинала она.

— Мама взяла Дуняшу в помощницы. А Нина её приняла. Теперь …

— Теперь мама хоть успокоится и нам полегче станет. — Женька не удержалась и всё равно вставила свои пять копеек в монолог сестры.

— В смысле — приняла? — Лиза похоже уловила в теме самое главное.

— Ну вот так. Не плакала совсем. Может просто устала плакать, а может в Дуняше что-то такое разглядела. Дуняша же добрая! Всегда нам пряники и леденцы раньше давала, когда мы к дяде Мише в клинику приезжали.

— Да погоди ты с леденцами! Я же помню, что вы говорили, что Нина никого кроме матери и близко к себе не подпускала. Даже на вас орала.

— Угу! Круто, правда!

— Ну, наверное… — Лиза задумалась о чём-то своём.

Странности в их большой «семье» Лиза уже давно научилась воспринимать, как должное. Но как-то давно они не шли так густо косяком. Сперва видения у дяди Славы в момент прорыва, потом оказывается, что прорыв как-то связан с её Гришей. Теперь странное поведение младшей Носовой.

Ой! Даже в мыслях своих называть Гришу своим она ещё стеснялась. И Лиза внезапно покраснела.

…

— Генка! Погнали к Поповым! Гришка вернулся с войны!

— Мне отец уже сказал ещё вчера, как из Тулы вернулся.

— А чего молчал?

— А чего болтать-то! И так понятно было, что тебе тоже отец расскажет.

— Ну, так-то да. — Ромка придержал жеребца, потянувшегося мордой за цветами, которые мать Генки заботливо высаживала перед фасадом их дома. — Ну, так чё? Айда?

— Айда! Только щас маменьку предупрежу. Они с отцом тоже вечером вроде к Поповым собирались.

— Ну вот там их и дождёшься. Погнали давай быстрее! Мне отец сказал, туда уже все наши подтянулись, одни мы с тобой отстаём.

— И Носовы тоже?

— А то! Эти первые, небось, там уже вместе с Лизкой. Вечно везде вперёд лезут.

— Ну так-то да… Ща! Тимоха! — заорал он в сторону конюшни, — Запрягай Орлика! — Потом опять обернулся к Ромке. — Я щас быстро переоденусь только. — И метнулся в дом.

Ромка с улыбкой посмотрел вслед приятелю.

— Жених!

Все давно уже знали, что Генка к Катьке Носовой неровно дышал. Одна Катька старалась этого не замечать. Ей как-то в голову пришла идея, выйти когда-нибудь замуж за настоящего прынца. Вот и не замечала она Генкины старания. А тот аж из кожи вон лез, чтобы привлечь к себе внимание девчонки. Может, и влипал постоянно в разные приключения именно поэтому!

…

— То есть как? Туда и обратно? А что, так можно было?

Все, сидящие за большим столом члены «внутреннего круга», даже дышать на секунду перестали.

— Выходит, что можно. — Наталья Еремеева пожала плечами. — Только не понятно, с чем это связано и насколько этот механизм может повторяться и на других.

— Мдааа, вот так сюрприз, — Данила Петрович Лосев даже присвистнул, за что удостоился неодобрительного взгляда от Пелагеи. В доме у них свистеть было не принято.

— Какие соображения есть? — Деревятый обвёл всех взглядом.

— Это ты у нас спрашиваешь? — Михаил Данилов удивлённо посмотрел на медиума. — Это ты нам скажи! Это как-то связано с тем, что Гриша метис?

— Чё? Какой я метис? — Гришка аж вскинулся со стула, но мать удержала его за руку.

— Ну не гибридами же вас называть? — Михаил пожал плечами. — Генка мой вон такой-же, не светится. Он так тоже может?

Генка от этих слов вжал голову в плечи и исподлобья посмотрел на сидящую напротив него Катю Носову. Ему, с одной стороны, было приятно переключение внимания с Гришки на него. Но, с другой стороны, повод был какой-то не радостный. А вдруг он и правда тоже такой вот попаданец – не дай Бог, помрёт, а потом и обратно вернётся.

Ему сразу вспомнились отцовские страшилки про жутких «зомби» — восставших мертвецов, пожирающих живую человеческую плоть. Он даже слегка побледнел и взглянул на Гришку. Да не, вроде нормальный он. Тьфу-тьфу-тьфу! А если вдруг он кого укусит?

И Генка на всякий случай потихоньку сместился на другую сторону стула. Если что, убежит. А Катя? Нет, Катю он спасёт, даже ценой своей жизни! И он придвинулся на стуле обратно.

— Проверить мы это всё равно не сможем… прямо сейчас.

Никому не надо было объяснять, почему именно сейчас проверить механизм «обратного попадания» у них не получится. Вряд ли кто-то из парней решится добровольно уйти из жизни, ради эксперимента.

Девчонки переглянулись между собой. Женька даже взяла старшую сестру за руку.

— А мы значит не такие? Не метисы? — Лиза, как самая старшая из них, взяла слово первой.

— Мы ещё точно не уверены, что причиной такого явления был именно этот факт. — Деревятый жестом остановил Михаила, который, видимо, собрался объяснить девчонкам разницу в браках, где оба родителя попаданцы, и между попаданцами с местными. — Вполне возможно, что это может работать и на всех наших детях, или даже и на нас самих.

— Но ведь никто из тех, кто умер до этого, обратно не вернулись, — грустно проговорил Данила Лосев. После смерти Нины Быстровой он так и не нашёл себе больше женщины по сердцу. Так и жил бобылём в своей Туле, изредка приезжая в Москву, навестить «родственников».

— Была версия, что в механизме переноса могло что-то сломаться. — Славик вспомнил письмо от Владимира Попова, которое ему Гришка передал сразу по приезду. — Возможно правила игры поменялись, и теперь на нас на всех это распространяется.

— И мы все бессмертные? — Ромка с восторгом посмотрел на Гришку. — Гриш! А раскажи ещё раз, как оно там было! Вдруг и у нас так же будет!

— Погоди, Ром, — Наталья положила руку на стол, привлекая к себя внимание слушателей. — Гриша, про лошадку расскажи!

— Что рассказать? — Гришка слегка засмущался.

Отцу с крёстным он про лошадку тогда там так и не рассказал. А тут дядя Слава сам сходу его про это спросил. Отвереться уже был не вариант.

— Ну, вот. — Гришка поставил лошадку на стол.

Все уставились на фигурку.

— Это та самая?

Оксана Семёнова после смерти мужа во втором Азовском походе долгое время не появлялась в их кругу. Работа в газете помогала ей справиться с одиночеством. Да и сыновья, которых приняли в Навигатскую школу, помогали матери, как могли. Но пять лет назад Пелагея всё-таки уговорила её. И с тех пор вдова атамана Семёнова была постоянным членом их «внутреннего круга».

А сейчас, увидев на столе фигурку, которую когда-то её Иван подарил Грише, она чуть не разрыдалась.

Ваня таких лошадок сделал для всех их мальчиков, включая её сыновей. Не узнать игрушку она не могла.

Да и все остальные прекрасно её узнали. Как знали историю о том, что после исчезновения Гришиной лошадки в тот самый Новый год, атаман подарил Грише новую. И она сейчас стояла в Гришкиной комнате, как память о геройски павшем за царя и отечество атамане Семёнове.

— Да, — и Гриша поставил рядом на стол вторую фигурку.

— Ух ты! — Ромка протянул было руку, чтобы потрогать, но под взглядом отца руку тут же одёрнул обратно.

— Обратный перенос с материальным объектом. — Данила опять хотел присвистнуть, но вовремя сжал губы, виновато глядя на хозяйку дома.

— То есть из прошлого можем таскать … что? — Сергей Носов прикинул размеры и вес лошадки. — Ну, такой себе рояль. Вот если бы портал открыть и вагонами тащить можно было…

— Ага, и что бы ты вытащил из прошлого? — Василий Головин с сарказмом посмотрел на Сергея.

— Из их прошлого, — он кивнул на детей, — может и ничего. А вот если и у нас так будет…

— В смысле? — переспросил Василий.

— В коромысле! — Сергей стрельнул глазами на Михаила, и все дружно заулыбались. — Ты представь, если механизм обратного переноса теперь и на нас тоже действует, значит после смерти тут мы должны попасть в наше прошлое. В наше! То есть на триста лет вперёд. А оттуда …

— Что? На танке обратно сюда приехать? Гришка там был от силы минут десять. Если это лимит, то за десять минут ты вряд ли там успеешь убежать до канадской границы и обратно.

— А причём тут какая-то граница? — Ромка вдруг перебил отца, и пожал плечами, извиняясь за бестактность.

Василий просто махнул на сына рукой и продолжил.

— Что было такого в нашем там детстве, причём в радиусе прямой видимости, что могло бы пригодиться здесь. И не надо про автомат Калашникова или эти ваши сотовые телефоны. Я в курсе, что телефоны эти появились только в начале двухтысячных, а вы там все уже не младенцами были. И домашних компьютеров в ваше время тоже ещё не было. Не говоря уж про моё.

— Хорошо бы, конечно, ноутбук с загруженной википедией, — мечтательно проговорил Сергей.

— Или хотя бы какой-нибудь справочник технический, или учебник по химии, — поддержал фантазию Данила Лосев.

— Тогда уж давайте захватите полную энциклопедию «Британики», чего уж там мелочиться, — Михаил решил поучаствовать во флешмобе мечтателей.

В последовавшей за этим паузе все пытались придумать, что бы они взяли из будущего. Только дети сидели и смотрели на взрослых, открыв рты. Им фантазировать было особо не о чем.

— Я когда маленькая была, отец мне рассказывал, что у нас дома из сейфа его пистолет наградной пропал. — В наступившей тишине все повернули головы к молчавшей до того Ульяне. — Он тогда столько бумаг оформлял по краже этой… А может?

…

— А сейф у вас там тогда взломали или открыли просто? — Данила явно пытался сложить один плюс один.

— В том то и дело, что открыли. Папа тогда так и не смог доказать, что это была кража. Чуть уголовное дело на него не завели за утерю.

— А что за пистолет? — Константин, как обычно, заинтересовался сперва упомянутым оружием.

— Маузер. С гравировкой. Я же его только на фотографиях видела.

— Такой большой, с длинным стволом?

— Вроде да. А что?

— Он как карабин с деревянным прикладом шёл. Кобура у него как приклад работала. — И Шмель мечтательно закатил глаза и поцокал языком. — Ульянка, бери не задумываясь! Это ж такая вещь!

— В смысле?

— В коромысле! Или пистолет действительно украли у папы из сейфа, или это ты у папы там ствол стянула при обратном переносе. А учитывая, что сейф не взламывали, думаю вариант два нам ждать стоит. Ты же пароль от сейфа помнишь?

— День моего рождения, — медленно проговорила Ульяна, и обернулась на мужа, ища у него поддержки. Мысли путались. И умирать очень не хотелось.

— Так! Стоп игра! — Сергей, видя растерянный вид жены, решил вмешаться в обсуждение её будущего. — Всё это вилами по воде писано. Кто-нибудь ещё помнит про странные исчезновения предметов в период младенчества?

— Может что-то у кого-то и было, но, скорее всего, не такое значимое, как наградной маузер. — Данила пожал плечами. – Родители могли не запомнить. Сами-то мы точно помнить такое не можем.

— Тогда, предлагаю, пока увлекательные дебаты на тему «чего бы ещё спереть из будущего» на сегодня завершить. И так голова уже пухнет от новостей.

Все поняли это, как намёк, расходиться по домам. И так сегодня засиделись, Гришке даже отдохнуть с дороги толком не дали.

И вертевшаяся в голове у Лизы Еремеевой мысль, про странности с малышкой Ниной Носовой, ушла куда-то на второй план.

…

Тома Кантакузин, великий спафарий Валахии, прибыл в Константинополь 15-го августа. Формально – для согласования действий по укреплению обороны Валахии и гарнизонов на Дунае в случае обострения конфликта с Россией после поражения шведской армии и бегства Карла XII. Через своих людей в Бендерах Тома уже давно успел узнать подробности прибытия в Силистрийский эялет (Османскую провинцию) шведского короля вместе с предателем гетманом Иваном Мазепой.

Карл появился под стенами крепости ещё 1-го августа. Его встретил сам турецкий сераскир (генерал) Юсуф-паша, который предоставил шведам лагерь в предместье Варница. Карлу предложили поселиться в крепости, но он предпочёл остаться в построенном для него лагере для остатков шведской армии из полутора тысяч солдат и офицеров, названном очень скромно — «Карлополис».

Обоснованно опасаясь возможности того, что шведскому хромоножке удастся убедить султана Ахмеда III начать войну против России, Тома рванул за советом в столицу Османской империи к своему шурину, Дмитрию Кантемиру.

Дворец Кантемира располагался в историческом районе Фанар, где селилась православная элита Османской империи, включая греков и молдаван. Это место было интеллектуальным и дипломатическим центром, близким к патриаршей академии.

Построенный в прошлом году, дворец блистал новизной и роскошью отделки. Откуда Кантемир взял столько денег для его строительства, Тома предпочитал не знать. Хотя некоторые сведения, доходящие до него со стороны валашской знати, давали ему самое общее представление об объёмах финансовых операций шурина. И там были не только взятки и его гонорары за музыкальные произведения и стихи.

У парадного входа Тому встретил грек-управляющий и вежливо с поклоном проводил гостя в восточное крыло дворца, отделанное на османский манер. Здание было построено в смешанном стиле, сочетающем османские и европейские архитектурные элементы. Кантемир, увлекавшийся архитектурой, лично участвовал в проектировании. Но сейчас для Томы вся эта внешняя красота и великолепие не имело ровно никакого значения. Он торопился.

В богато обставленном салоне было весьма многолюдно. Играла музыка, и гости, рассредоточившись по залу, чинно беседовали, предавались чревоугодию и карточным играм. Дмитрий Кантемир, мастер игры на тамбуре, часто устраивал концерты для османской знати, что помогало маскировать его политические связи.

В дальнем углу зала, недалеко от небольшого фонтана, скрывающего своим журчанием голоса за карточным столом, сидели хозяин этих роскошных палат и, хорошо знакомый Томе, постоянный и полномочный посол России в Османской империи Пётр Андреевич Толстой.

На входе в этот милый альков стоял здоровенный слуга, который после лёгкого кивка хозяина с поклоном пропустил гостя к столику.

— Приветствую, господа! — Тома сделал лёгкий поклон. Соблюдать полный политес со своими у них в узком кругу антиосманских заговорщиков считалось излишним. — Хорошо, что я смог застать вас обоих.

Димитрий всё же встал в кресла и обнял зятя. В свои тридцать пять лет Кантемир был высоким и статным красавцем. Будучи женатым на Кассандре Кантакузен, которая принадлежала к тому же знатному роду, что и Тома, Дмитрий вошёл в тесный контакт с их семьёй. А когда сестра Дмитрия, Анастасия, вышла замуж за самого Тому Кантакузина, то это создало прочный политический союз между молдавской и валашской элитами, что было важно для антиосманских планов обоих семей.

— Присаживайся, брат! Вина?

— Если только холодного. Эта жара меня когда-нибудь убьёт.

Во дворце Кантемира было достаточно прохладно, не смотря на уличную духоту. Османы умели делать воздуховоды с естественной тягой воздуха, которые помогали поддерживать в помещениях достаточно комфортные условия. Но Тома уже был весь мокрым от липкого пота, пока доехал до этой спасительной прохлады.

— Конечно! — Дмитрий щёлкнул пальцами, призывая слугу. — Хотя я лично предпочитаю горячий зелёный чай. Отлично утоляет жажду, и потеешь от него не так сильно.

— Извини, — Тома смущённо опустил глаза. Он хоть и был почти на девять лет старше шурина, но безоговорочно признавал его заслуги и главенство. — Надо было бы, конечно, сперва помыться с дороги, но очень торопился.

— Да ничего, мы же всё понимаем. — Дмитрий посмотрел на Толстого, который только с улыбкой кивнул.

После первых жадных глотков холодного токайского, Тома аккуратно опустил бокал на стол и посмотрел на собеседников, продолжавших спокойно с улыбками на него смотреть.

— Карл в Бендерах.

Кантемир опять переглянулся с русским послом, и оба лишь усмехнулись.

— Я не знаю, какой дьявол тебе это всё нашептал, но всё произошло ровно так, как ты и предсказывал. Это был полный разгром. Там от шведского войска остались одни ошмётки. Карл с этой своей ногой… А на Мазепу страшно было смотреть.

Тома опять приложился к бокалу, при этом следя за реакцией собеседников.

А собеседники продолжали молчать.

— Ахмет точно не объявит русским войну в этом году? — Тома наконец-то спросил то, что было для него сейчас самым важным.

Про удивительные предсказания шурина об исходе битвы между Петром и Карлом он уже старался не думать. Он уже верил, что Кантемир возможно обладает или божественным предвидением, или дьявольским чутьём на события будущего.

— Если мы очень постараемся, — Дмитрий сделал упор на слове «очень», — то возможно годик у нас ещё есть. Думаю, до ноября следующего года.

Толстой так же, как и Тома, с удивлением посмотрел на хозяина дворца.

Воевать в европейской части России с наступлением зимы – это давняя традиция у степных кочевников, опытом которых Османы никогда не пренебрегали. Тащить обозы и пушки по замёрзшей земле или руслу рек намного легче, чем по весеннему или осеннему бездорожью. А запасы продуктов, накопленные местными крестьянами к зиме, создавали прекрасную продуктовую базу для передвижения большого количества захватчиков внутрь этой варварской страны.

Но русского посла удивил не сам месяц начала предполагаемых военных действий, а именно год.

— Больше года? Вы уверены?

— Я же говорю, нам всем надо будет очень постараться. Я тут набросал коротко основные варианты.

И Дмитрий показал на лежащий перед ним лист бумаги.

То, что план будущих мероприятий он получил буквально позавчера с тайной почтой от Александра Меншикова, Кантемир решил не упоминать. Он и сам уже давно перестал удивляться точности Сашкиных предсказаний, но не рассказывать же всем, что это не его личные умозаключения? Пусть для всех друзей так и остаётся загадкой, откуда у него такие точные сведения о будущих событиях.

…

Глава 6

Ибрагимка очень старался. Высунув от натуги язык, он выводил пером по листу серой бумаги витиеватые вирши в честь победы русского оружия над шведами. Потом перечитав стихи, зачёркивал написанное и пыхтел снова.

Принявший после крещения имя Абрам, он продолжал в узком семейном кругу откликаться на имя «Ибрагим», данное ему при рождении в честь погибшего под Азовом отца. Мать про отца рассказывать особо не любила. Всё, что он когда-то смог про него узнать, это то, что при должности главного церемониймейстера государя Ибрагим Петров отличался большим умом и был очень разносторонне образован.

Зачем отцу, церемониймейстеру, понадобилось лезть в армию и героически погибать под Азовом, Абрам тоже никак понять не мог. Спросить у крёстного, царя Петра, сам мальчик стеснялся. Хотя царь Пётр к крестнику относился очень хорошо, и даже отца в их разговорах часто поминал добрым словом. Но когда речь заходила про смерть Ибрагима, Пётр становился серьёзным и угрюмым. То ли там была какая-то история неприятная, то ли Пётр до сих пор винил себя в его преждевременной кончине. Но пару попыток узнать эту историю Абрам успешно провалил и пока больше не пытался.

А на вопрос, как отец в таком молодом возрасте где-то успел получить хорошее образование, будучи темнокожим, он получил ответ только три года назад. Просто отец был не от мира сего. Из будущего он был. Как и группа других попаданцев, с которыми, как оказалось, Абрам с самого детства был давно знаком. Но, оказывается, не знал про них ничего.

…

Кортеж Екатерины растянулся почти на две версты. После того, как царю доложили о неудачном нападении на обоз с казной, охрану Екатерины он приказал усилить троекратно. А для этого, генерал-майор Владимир Сергеевич Попов, бессменно руководящий всей службой охраны царских персон после смерти вдовствующей царицы Натальи Кирилловны в 1694 году, вынужден был напрячь все резервы.

То, что сын Гришка выжил в том нападении и даже геройски себя повёл, было для него очередным испытанием для нервной системы.

Когда-то давно, отдавая сына на обучение в их школу спецназа, Владимир имел долгую беседу с женой, изредка переходящую в истерику и слёзы со стороны Пелагеи. Как любая мать, она боялась и переживала за сыночка-кровинушку, который на службе той адской может себе и пальчик поранить и головушку сложить. Но он тогда устоял. Гришка должен был стать настоящим мужчиной. А это, в его понимании, воин и защитник. С чёткими моральными принципами и стойкостью духа. Поэтому и гонял он его сам с малолетства, закаляя и тело, и характер.

Владимир даже экзамены у сына сам никогда не принимал. Чтобы не думали никто, что он какие-то послабления ему делает.

А Гришка старался. И добивался всего скорее не благодаря, а вопреки. Чтобы доказать отцу, что он достоин. Чтобы гордился им отец. И это желание часто толкало его на самые безрассудные поступки. Ведь идти в передовой дозор в отряде Меншикова его тоже никто не заставлял. Сам вызвался. А крёстный и отказать не смог, глядя в горящие азартом глаза крестника. Зря, наверное, Меншиков ему про Шлиппенбаума тогда рассказал.

Вот теперь он и расхлёбывал результат своих усилий по воспитанию из сына настоящего русского богатыря. Он не сразу даже понял, что этот странный обратный прорыв, по сути, спас его Гришу от смерти. И теперь он ехал и пытался ещё раз уложить у себя в голове события последних лет, которые и привели их к такому вот странному явлению.

Владимир пришпоривал коня, стараясь не отстать от кареты с Екатериной, которую царь поручил ему лично доставить в Москву. Екатерина. Марта. Мысли о событиях давно минувших дней заставляли его нервно сжимать руками повод. Ведь ровно семь лет назад, в такой же погожий летний день, они и встретились.

…

Генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев был воякой старой закалки. Штурм и захват Мариенбурга в августе 1702 года он провёл практически молниеносно. Именно тогда майор фон Тилау, командовавший шведским гарнизоном, попытался взорвать пороховой погреб, чтобы похоронить наступающие русские войска под обломками крепости. Взрыв такого масштаба мог унести на небеса не только русских, но и почти всех жителей крепости, включая женщин и детей.

Операцией по обезвреживанию этого подрыва руководил Костя Шмелёв. Два элитных отряда русских диверсантов справились с задачей на отлично. Крепость так и осталась стоять почти целой, встречая победителей своими мрачными каменными сводами.

Утро тогда выдалось туманным, и роса неприятно холодила руки, когда над лежащими на траве шеренгами солдат раздался сигнал трубы к атаке. Последнее и решительное сражение, который предпринял гарнизон крепости, захлебнулось в ответной атаке русских. И через пару часов после капитуляции крепости, по полю боя уже пошли собирать немногих раненых и мёртвых.

Там её и нашли.

Голую. Всю в крови. Но живую.

Марта шла по полю, перешагивая трупы солдат и обходя воронки от бомб. Девушке было от силы лет 18. И была она, наверное, очень хороша собой. Только в тот момент живые русские солдатики, которые оказывались у неё на пути, крестились и старались отойти подальше. Уж больно вид у неё был страшен. Растрёпанные волосы, засохшая кровь по всему телу, и эти безумные глаза…

Когда девка дошла, наконец-то, до русского лагеря, на неё обратил внимание прапорщик Глебов. Некоторые солдаты уже слегка пришли в себя от видения этой валькирии, явившейся за душами павших солдат, и начали собираться вокруг. Всё ж баба голая. А у парней после боя ещё адреналин в крови гуляет. Но Глебов быстро растолкал солдат и приказал привести лекаря. Укрыв ветошью девку от блудливых взглядов особо оголтелых солдатиков, Глебов повёл её в палатку к полковому лекарю.

На следующий день, обходя раненых, на девку наткнулся Шереметев. Её уже успели отмыть и приодеть. Взгляд несчастной даже приобрёл некоторую осмысленность. Она мало говорила, всё больше крутила головой и смотрела. Как будто никогда в жизни не видела людей. Даже в уборную сама сходить не могла, пока её не отвела с собой баба Глафира, которая работала прислугой при немецком лекаре фон Трауме.

Марта, так она представилась, говорила на русском и немецком. Ничего толком о себе рассказать не могла. И адъютант фельдмаршала записал в журнале только то, что при штурме Мариенбурга была найдена девица Марта Скавронская, 18-ти лет от роду.

А к вечеру в ставке Шереметева появились Меншиков с Поповым. Доложив обстановку по капитулировавшей крепости, Александр Данилович вдруг поинтересовался у Бориса Петровича о пленных. Да не просто о каких-то там, а конкретно про Марту.

Фельдмаршал было попытался отшутиться, но Меншикову было явно не до шуток. Спорить с царским любимчиком Борису Петровичу тоже не очень хотелось. Поэтому, кивнув адъютанту, он распорядился привести Марту в шатёр.

Тогда то они впервые её и увидели.

Девушка с опаской, но и с каким-то любопытством, поглядывала на пышно одетых русских офицеров. Эти двое как-то незримо отличались от всех, кого она видела до этого в русском лагере. И не только по одежде и манерой поведения. В их глазах было что-то до боли знакомое.

А Попов с Меншиковым сами не могли отвести от неё глаз. Через минуту затянувшегося молчания Шереметев легонько кашлянул, пытаясь как-то продолжить прерванный разговор. Звук покашливания внезапно прервал этот странный зрительный контакт, и Меншиков обернулся к фельдмаршалу.

— Борис Петрович, не обессудь, но мы её у тебя забираем.

Меншиков был как будто сам слегка растерян. У него в глазах появился какой-то сумбур. Что-то видно его сильно выбило из себя. Но, видя не меньшее удивление в глазах Шереметева, Александр Данилыч поторопился добавить ключевые слова:

— Государево дело!

…

Ибрагимка ехал в свите Екатерины, поглядывая по сторонам и периодически что-то отвечая на вопросы фрейлин. Бабы его любили. Арапчонок был чудо, как пригож, и руки фрейлин и самой Екатерины периодически лохматили его чёрные кудряшки, умиляясь его недовольной рожицей. Ибрагим морщился, но терпел, вспоминая давний разговор с Гришаней Поповым.

…

— Терпи, брат! — говорил ему Гришка, — Работа у тебя такая! Ближе отца твоего к царю был только Александр Данилыч. А теперь вот ты отца заменить должен!

— А может, ну его? Дядя Саша и сам справится? Зачем мне-то лезть?

— Ты ж сам всё понимать должен! Чай, не дурак ты, Ибрагимка? Мы ж семья! А интересы семьи, сам знаешь, на первом месте, сразу после интересов России.

— Семья. — Ибрагимка тяжко вздохнул. — Только ведь не кровные мы.

— Как это? Кровь-то как раз у нас схожая. Дядя Миша тогда, помнишь, нам рассказывал про радиацию? Наши отцы нам передали это. Так кто мы, если не братья по крови?

— Это да… Но я то зачем нужен? Пётру Алексеичу моя помощь не нужна.

— Это ты зря! Бывают моменты, когда вовремя сказанное слово может решить ход истории.

— Во ты загнул! — Ибрагимка аж присвистнул в восхищении. — От кого услышал?

Гришка насупился.

— Чего это сразу — услышал? Может я и сам такой умный?

Через пять секунд гляделок, оба рассмеялись удачной шутке.

— Ладно, уел! Дядя Илья так говорил. «Минимальным воздействием можно и словом единым ход истории поменять». Но я его полностью поддерживаю. Так что, Ибрагимка, терпи и учись! В нужный момент, чтобы слово у тебя было крепкое и нужное.

…

Гришка проснулся рано. Солнце только едва выглянуло из-за горизонта и бессовестно проникло в его комнату первыми лучами, продираясь сквозь узкие щёлки в тяжёлых портьерах.

Сладко потянувшись, он вскочил на ноги и почти бегом побежал в уборную и умываться. Солдатская жизнь давно приучила его делать все необходимые утренние санитарные процедуры быстро и с огоньком. У него, вроде как, идёт недельный отпуск после получения нового звания (на обмывку), и он мог бы сейчас просто поваляться в кровати подольше. Но привычка – дело такое! Да и не любил он особо долго спать! Так всё важное в жизни проспать можно!

Снизу шёл просто нереальный запах свежей выпечки. Мать ещё вчера ему говорила, что с ночи поставит тесто на пироги. Графиня всегда лично пекла пироги для любимого сына, и Гриня с самого детства этот вкус ощущал у себя во рту, едва завидев издали родимый дом. Вкус детства!

— Мам, я проснулся! — заорал он на весь дом.

— Спускайся уже, труба иерихонская! — раздался снизу голос матери.

Гришка лихо съехал вниз жопой по перилам, как когда-то в детстве, за что получил грозный взгляд от Пелагеи.

— Уже скоро жениться пора, а всё как дитё малое!

— Рановато мне ещё жениться-то, маменька! Молодой ещё!

— Молодой! Гляди, как бы Лизка кого себе тут не присмотрела, пока ты в эти ваши войны играешься.

Гришка в один миг покраснел, как помидор, который на кухне их повар Димитрий нарезал на салат к завтраку. Помидоры Пелагея выращивала в их поместье уже пятый год как. Были они мелкие, но вкусные. А ежели с чесночком да маслицем залить…мммм…

Мысли о еде немного отвлекли его от темы, и он решил ничего матери не отвечать. То, что Лиза Еремеева к нему неровно дышит, об этом все давно знали. И одобряли. Да и сам Гришка был за. Только вот служба… Ну так он себя пытался убедить. А на деле, робел он просто. Лиза – она ведь красавица такая! А он прям не прынц. Катька Носова как-то на именинах про прынца мечтала вслух, что каждой красавице прынц надобен. Так Гришка после того на Лизу и смотреть боялся. Ну какой из него прынц!?

— Куда!? Руки!

— Во! — Гришка протянул на обозрение матери мытые ладони и опять потянулся за пирогом.

Запах пирогов с визигой, луком и осетриной заставлял забыть обо всём на свете. Гришка откусил смачный кусь от пирога и закатил глаза, тщательно жуя вкуснятину. Мать ещё добавляла в начинку сарацинское зерно (рис), что придавало пирогу сытости и особый привкус.

— Не стой, садись! Марфа, — графиня подозвала прислугу, — чаю сыночку налей. А то вишь, всухомятку сейчас все пироги-то поест.

А сама с улыбкой смотрела, как сынок активно двигает челюстью. Для матери нет лучшей картины, когда дитё кушает вдоволь и с удовольствием.

— Я постою. Так больше влезет, — прошамкал Гришка с набитым ртом.

— Не гони так! Не отымут! Садись, говорю!

И Пелагея сама поднесла к губам фарфоровую китайскую чашку с душистым отваром. Чистый чайный лист она не очень любила. Всегда добавляла в него травки да листочки разные. Сейчас вот с липовым цветом чаёк был. Пахучий, с медовым привкусом.

Дождавшись, когда третий пирог исчез во рту любимого чада, графиня решила, что уже пора и о делах поговорить. Сынок уже и отвечать мог связно, не чавкая сильно.

— Давеча ещё затемно курьер прискакал. Грамотку привёз из Воинского приказа.

— Как? Уже? Так ведь отпуска у меня ещё пять дней.

— Там тебя в присутствие вызывают дабы вопросы какие-то задать по какому-то нападению на обоз. – Пелагея с тревогой посмотрела на своего героя.

— Мам! Ты что, грамоту официальную вскрыла и прочитала?

— Вскрыла! И прочитала! — Пелагея на этот раз с вызовом посмотрела на сына. — Ежели бы что иное там писано было, может и потерялась бы где грамотка та…

— Ну так же нельзя! — Гришка даже жевать перестал. — Я же на службе!

— Ты в отпуске! Лично Петром Алексеевичем, кстати, подписанном! Так что, ежели что, я бы того курьера и с лестницы лично спустила.

Мать у Гриши была добрая и богобоязненная. Пока речь не заходила о ком-то из семьи. А семья у них была большая. Весь внутренний круг. Вот она за любого из них могла и с лестницы спустить, и из револьвера не побоится пальнуть. Дядя Данила недавно ей новый револьвер подарил. Гришка уже оценил. И как маменька из него палит, тоже уже видел. С тридцати шагов в яблочко. Уххх!

Пришлось Гришке только тяжко вздохнуть и пожать плечами. Переубедить маменьку он даже не пытался.

— Так, а что за нападение-то? Ты уж мне ответь, голубь мой ясный, что ещё ты от матери утаил? Али было ещё геройство какое? Не потому ли у тебя шишка на голове?

— Ну… было там… маненько…

Пелагея меняла цвет лица, как камбала, с красного на бледный, пока в её голове прокручивались самые фантастические события, которые могли привести её чадо к неминуемой смерти на поле боя.

— Говори уже!

— Ну там на обоз какие-то людишки напали. Ну мы там как-бы отбились. Ну и вот…

— Людишки?

— Ну так… казаки какие-то… вроде, как гетмана Мазепы люди…

— Казаки? — Пелагея схватилась за сердце.

— Вот, потому и не хотел говорить, что опять волноваться начнёшь! — Гришка подлетел с места к матери и схватил её за руку. — Всё хорошо. Отбились же. Ничего не произошло. Даже не умер я снова там… — ляпнул он, и прикусил язык.

Вчера во внутреннем круге долго обсуждали странный обратный прорыв Гриши. То, что это явление скорее всего сопровождалось смертью её сына в их реальности во время того боя со шведами, Пелагею и так сильно волновало, прям до сердечных колик. Но она успела уже успокоиться за ночь. А вот теперь Гриша это опять озвучил. И снова её накрыло.

— Не умер? А мог?

— Ну… все мы под Богом ходим… — опять ляпнул он, а сам даже мысленно попытался себе рот зашить.

Успокоитель из него был аховый. Мать вон позеленела аж от волнения уже.

— Ой, а давай чайку! — Гришка поднёс к губам матери чашку и убедился, что она сделала глоток. — Вот и ладненько! Марфа, принеси хозяйке вина. Чувствую, тут чайком одним не обойдёмся.

— Вина с утра-то? — женщина осуждающе покачала головой, но, глядя на бледную хозяйку, пошла за графином. — Не пьянки ж ради, а пользы токмо для, — уже почти про себя пробормотала она, наливая фужер и протягивая его хозяйке.

Пелагея продолжала держаться за сердце и сделала пару больших глотков, едва не закашлявшись.

— Говори уже всё как есть! Что ты там такого натворил-то?

— Ну, заметил, как из засады казаки пытались мешки с деньгами из обоза умыкнуть. Ну я и … — врать матери Гришка не умел. — Короче, казна цела, вороги повержены, я жив-здоров, по усам текло, а в рот не попало. Тут и сказочке конец. — Гришка попытался свести всё к шутке и даже улыбнулся.

Только вот взгляд у матери был не радостный вовсе. А под её взглядом могли и лютые иезуиты расколоться до самого седалища.

— Ну вот ей Богу, — Гришка перекрестился, — всё как на духу!

— Значит, казну царёву спас, казаков Мазепы побил и только шишку заработал?

— Так и было всё! — Гришка честными глазами посмотрел на мать и полез обниматься. Знал, поганец, что его обнимашки всегда мать успокаивали.

Пару минут они обнимались. Пелагея начала ровно дышать и поглаживать сына по голове. Запаха её волшебного снадобья от вшей уже и не чувствовалось совсем. Да и вино слегка расслабило.

— Ладно, успокоил. Иди уже одеваться тогда. В приказ езжай. Потом к дяде Мише заехать не забудь. Он тебе голову посмотрит.

«Ага, и препарирует для опытов. То то он вчера так плотоядно на меня смотрел, когда речь зашла об этом чёртовом обратном переносе. А вдруг и правда, захочет дядя Миша эксперименты надо мной какие поставить! Не дамся! Ей Богу, не дамся! Хотя…»

И с этими шальными мыслями он побежал наверх одеваться по форме.

…

Андрею Вячеславовичу Нарышкину недавно исполнилось уже 74 года. Бывший доцент кафедры геологии Геологоразведочного университете им. Серго Орджоникидзе все 18 лет, проведённых в этом времени, посвятил развитию металлургии и рудного дела. Став первым горным инженером в огромном по тем временам промышленном конгломерате Никиты Алтуфьева-Демидова.

В 1702 году Никита, теперь уже официально с фамилией Демидов, наконец-то получил от Петра I Невьянский казённый железоделательный завод на Урале в обмен на свой Тульский завод. Эта сделка далась самому Нарышкину нелегко. Годы предварительной подготовки, исследований, экспедиций и построения организации работ привели к закономерному результату. И это стало отправной точкой промышленной деятельности в регионе. Урал, с его несметными богатствами, Нарышкин покорял первым.

И когда четыре года назад, в 1705 году, Пётр I разрешил Демидову строить новые металлургические заводы на Урале, то это открыло для них путь масштабного расширения производства железа. Вместе со старшим сыном Никиты, Акинфием, Нарышкин начал экспансию за Урал.

И, похоже, слегка надорвался.

Михаил Данилов, вернувшись недавно из Тулы, привёз неутешительные новости. Нарышкин умирал.

В Тулу его привезли уже почти присмерти. Дед Андрей уже плохо ходил и почти не узнавал окружение. В редкие минуты просветления сознания он начинал диктовать вслух информацию о разведанных им старых рудниках и новых залежах, боясь, видимо, не успеть донести это до потомков.

Записывал слова за ним один из патриарших монахов, которые остались в Туле, дабы ухаживать за старцем. Ну, и чтобы тайну сохранить. Ибо иногда дед Андрей начинал рассказывать что-то из будущего, что негоже было слышать чужим ушам.

Василий Головин приехал в Тулу вместе с Сергеем Носовым и Данилой Лосевым через день после того, как услышали от Михаила неутешительный вердикт. Сам Михаил уже не поехал. Он сделал всё, что мог, и далее, как говорится, медицина была уже бессильна. Оставалось только молить Бога и надеяться на чудо.

И Василий с Сергеем и Данилой ехали, чтобы успеть рассказать деду Андрею про такое возможное чудо — обратный прорыв Гришки. Если этот эффект, как сбой в матрице, распространился и на них, то смерть Нарышкина могла бы дать ответ на этот вопрос.

В Туле остановились в доме у Лосева. Данила всю дорогу был мрачен и неразговорчив. Всё-таки столько лет они вместе шли с Нарышкиным рука об руку. Столько дел ещё сделать не успели. И видеть этого недавно бодрого старика в таком немощном состоянии ему было, наверное, больнее всего.

— Только уснул. — Брат Никодим приложил палец к губам и руками показал гостям на выход. – Не спал почти целый день, всё речи говорил. Мы уже пять тетрадей за ним исписали.

— Что говорил-то? — Данила сел на лавку в соседней комнате и положил руки на стол.

— Сперва всё больше про железо да уголь. Потом про медь и серебро. А два дня назад вроде как про какого-то солдата, который попал из будущего к нам сюда аккурат перед Полтавской битвой. Мы про то отдельную тетрадку начали.

— Про Гаврилу?

— Про него. А ты откель знаешь?

— Это его персонаж из книжек, которые он там когда-то писал. Выдумал он его. Видать, он те книжки и диктовал. Совсем плох дед-то!

— Вон оно как? А мы уж, грешным делом, думали откровение на него какое нашло! Может и прямь попаданца какого нового увидел в своём забытьи-то?

— Да не. Не было у нас прорывов перед битвой то. Вот во время битвы только…

— Чево? Опять? — Брат Никодим заметно напрягся.

— Когда? Где? Кто? — прокряхтел сидевший рядом брат Кондратий и перекрестился.

— Да там история странная…

И Данила вкратце поделился с монахами про Гришкин кульбит во времени.

— Вот ведь оно как! Не закончилось всё значит тогда, семь лет назад.

— Выходит, что так. Только непонятно стало всё ещё больше.

Братья монахи странно переглянулись между собой и почти синхронно перекрестились, повернувшись на красный угол.

— Видать, время пришло, — проговорил брат Никодим, и брат Кондратий ему медленно кивнул.

Василий с Сергеем, сидевшие напротив них за столом посмотрели на Данилу. Тот только плечами пожал.

— Так, братья, мы чего-то не знаем? Что за тайны у нас такие вдруг?

— Брат Варфоломей перед самой своей смертью пять лет назад оставил нам бумаги патриарха Иоакима, которые хранил до того у себя. С наказом, открыть их вам токмо ежели что-то странное произойдёт с прорывами вашими.

— Чево? — удивлённо спросили три попаданца почти хором.

— Брат Никодим! Мы так не договаривались!

— А ты, Василий Фёдорыч, зенками-то так не сверкай. Неча на меня так зыркать, будто я у тебя корову украл. То не моя тайна была. Я лишь скромный служитель божий. Что старшие велели, то и исполнил.

— Ладно! Извини, не на тебя гневаюсь. Просто обидно, что у вас тайны какие-то от нас были оказывается. Всё-таки двадцать лет уже вместе.

— Так ты про тайну-то слушать будешь, али так словами и будешь дале меня перебивать?

— Извини! Слушаем тебя!

И все попаданцы дружно закивали.

— Значит, вот оно как было-то. Записи те, кои патриарх передал брату Варфоломею, были старые. Ещё при царе Иоане Васильевиче писанные. Почитай, что боле, чем сто пятьдесят лет назад.

— И к нам это какое отношение имеет? — опять не удержался Головин.

Монах грозно на него посмотрел, и Василий примирительно поднял руки. Молчу, продолжай.

Никодим поднялся с лавки и вышел в дверь.

— Чего это он? Обиделся чтоли? — спросил Сергей у оставшегося сидеть брата Кондратия.

— Ждите, — буркнул тот в бороду.

А через минуту дверь открылась, и брат Никодим опять уселся за стол, положив перед собой аккуратно свёрнутый свиток. Бумага была почти серая, но буквы, написанные на ней почти полтора века назад, ещё можно было различить в неярком свете трёх свечей на столе.

«Въ лѣто семь тысящъ семь тысящъ пятьдесятъ едина отъ сотворѣнїѧ міра въ подъклети Спасо-ѥфимїѥва монастыря бысть пойманъ нагъ мужъ, глаголющій непотребныѧ словеса о царѣ и о вѣрѣ Христовой. На дыбѣ мужъ тъ глаголяше, яко родися ѥ въ далъкомъ будущемъ, еже нарицаше тысяща девятьсотъ пятьдесятъ девять лѣто отъ Рождества Христова, въ Москвѣ. И страна тамо бысть не Русь въсъ, но Съветъскій Съюзъ. И въ Бога тамо уже никтоже вѣроваше. И царя у нихъ не бысть. И многое что ещѣ глаголаше, еже особо отъ словесъ его писаша дьякъ Разбойного приказу Филаретъ и подъячей Пименъ. Сиѧ писанїѧ по прочетѣ архимандритъ Иѡвъ собственноручно сожже, яко єрѣсь. А мужъ тъ како изъ монастырскаго каземата убежа. Токмо неразумно, како то сътвори. И не обретоша его болѣ, ни тѣла его. Подъячего Пимена биша палицами, ꙁбо онъ глаголяше, яко тѣло мужа само въ въздухе истаѧ, аки дымъ. По томъ камеру въ каземате освятиша и молебенъ сътвориша на изгнание нечистыѧ силы»

— Родился в 1959-м году. В Советском Союзе. А потом тело мужика само в воздухе истаяло, как дым. — Василий сделал краткий пересказ со старославянского. — П**дец!

Последнее слово он, видимо, добавил уже от себя, поскольку в кратком пересказе прочитанного его точно не было.

— Твоюжмать! — Сергей тоже не особо заморачивался над характеристикой того, что услышал.

— Приплыли! — Данила был более лаконичен.

— Вот, как-то так. — Брат Никодим аккуратно свернул бумагу и оглядел попаданцев.

— А ведь дед Андрей у нас как раз в 59-м родился, — медленно проговорил Сергей.

— П**дец! — Теперь уже и Данила особо не спорил с оценкой ситуации.

…

Глава 7

Кортеж Екатерины въехал в Москву уже ближе к вечеру. Заходящее солнце кое-где проглядывало из-за туч, и на улице было ещё светло.

Ибрагимка первый выскочил из кареты и помог фаворитке ступить на землю, предложив ей свою руку. На подбежавших лакеев Екатерина лишь махнула рукой.

Дорога сильно утомила. Её слегка подташнивало и кружилась голова, но шаг был твёрд и взгляд быстро пробежался по встречающим персонам.

— Владимир Сергеич, — обратилась она к спешившемуся Попову, — будьте так добры, проводите меня в мои покои. И попросите принести воды с лимоном.

Провожать фаворитку было явно не генеральской темой, но Попов даже глазом не повёл, а лишь отвесил учтивый поклон и принял руку Екатерины у Ибрагимки. Видимо разговор будет не для чужих ушей.

…

Екатерина формально всё ещё не имела никакого статуса при дворе. Сложности в церковной и политической конъюнктуре мешали Петру на ней жениться даже после рождения их дочери Анны год назад.

Пётр был формально женат на Евдокии Лопухиной, которую насильно постриг в монахини ещё в 1698 году. Ведь постриг считался добровольным отречением от мирской жизни, но в случае Евдокии он был принудительным. И самого его факта ни церковь, ни российская аристократия так и не посчитали достаточным, чтобы позволить Петру считаться свободным и жениться на Екатерине. Даже смерть в младенчестве двух сыновей от Евдокии, Александра и Павла, не смогла оправдать в глазах народа принудительный уход Лопухиной в монастырь. И церковный развод так и не был оформлен, что делало невозможным его законный брак с Екатериной.

И вот уже почти шесть лет она была «просто» фавориткой царя. Но с такими полномочиями, которые не снились и канцлеру. Кстати, про канцлера!

Едва Екатерина зашла в свои покои, она обернулась к Попову и слегка склонив голову произнесла:

— Владимир Сергеич, пригласите Гавриила Ивановича зайти ко мне. Сама бы к нему пошла, да что-то после дороги голова кружится немного. А дело не терпит отлагательств.

Попов посмотрел в глаза будущей императрицы и, слегка улыбнувшись одними глазами, сделал полупоклон.

Когда глава Посольского приказа наконец-то появился в дверях её гостиной, Екатерина уже успела прийти в себя, переодеться, и встречала гостя стоя.

— Гавриил Иванович! Очень рада вас видеть в добром здравии!

Головкин отвесил глубокий поклон и застыл в ожидании. Они с Екатериной ранее особо не общались. И ему было достаточно трудно себя в этом перебороть, поскольку он являлся дальним родственником матери Петра, Натальи Кирилловны Нарышкиной. Несмотря на богатый жизненный опыт и приверженность реформам царя Петра, и был весьма консервативных взглядов на семейные узы.

— Проходите, уважаемый Гавриил Иванович! Присаживайтесь, у меня к вам есть разговор по поручению государя.

Головкин не заставил себя долго упрашивать и уселся напротив Екатерины на кресло возле кофейного столика.

— Кофе?

Екатерина сама кофе не пила, заботясь о будущем ребёнке, но горячий кофейник стоял на столе наготове.

— Благодарю покорно. Так что за дело от государя?

Эта женщина была красива, и тем ещё больше ему неприятна. Но он стойко улыбался, скрывая свои истинные эмоции.

Екатерина же при этом улыбалась ему весьма искренне.

— Вон там на столе лежат бумаги для вас. Прошу, прочтите. Мы с Петром Алексеевичем их составляли вместе. Думаю, это будет для вас приятным сюрпризом.

Заинтригованный глава Посольского приказа потянулся за конвертами с красной сургучной печатью. Вопросительно посмотрев на Екатерину, он, после её кивка, вскрыл первый конверт и начал читать. По мере того, как смысл написанного проникал в его мозг, глаза его становились всё больше, а дыхание заметно участилось.

В первом конверте был указ царя о подтверждении титула графа Священной Римской империи, полученного Головкиным ещё в 1707 году от императора Иосифа I за дипломатические заслуги.

Во втором лежал указ царя о возведении Головкина Гавриила Ивановича в графское достоинство Российского царства.

После того, как гость дочитал второй указ, он потянулся ослабить воротник, и руки у него слегка затряслись.

— Может, всё же кофе? — Екатерина продолжала с улыбкой смотреть на него.

— Воды! — прохрипел дипломат и оглянулся в поисках ёмкости с заветной жидкостью.

По взмаху руки Екатерины к столику метнулся стоящий до того в углу гостиной Ибрагимка с бокалом воды.

Жадно выпив всю воду, красный от прилива адреналина Головкин разглядел на столике и третий конверт. С трудом контролируя дрожь в руках он потянулся за третьей бумагой.

Ибрагимка вопросительно взглянул на Екатерину, молча, одними глазами, предлагая всё-таки позвать лекаря. Эк мужика повело-то от новостей! Того и гляди, удар хватит, а им ещё работать с ним долго.

Екатерина лишь покачала головой и вновь улыбнулась Гавриилу Ивановичу, подтверждая, что и третий конверт тоже для него. Мужик он крепкий, выдержит.

В третьем конверте был указ царя о назначении Головкина Гавриила Ивановича канцлером Российского царства. Читай, первый после государя, представитель страны на внешней арене. Это не просто чиновник и глава какого-то Посольского приказа. Это фигура! Если судить по европейским образцам — это высший гражданский чин, соответствующий генерал-фельдмаршалу в армии.

Екатерина молча дождалась пока у графа перестанет трястись рука, держащая последнюю бумагу, и только после этого встала и торжественно заговорила, пристально глядя в лицо подскочившему вслед за ней с кресла Головкину.

— Поздравляю, Гавриил Иванович! Государь повелел мне вручить вам три милости, кои вы стократ заслужили верной службой. Первая — это подтверждение титула графа Священной Римской империи, дабы выделить ваши заслуги на дипломатическом поприще. Вторая — титул графа Российского царства, дабы весь свет знал: род ваш отныне в числе первых слуг Отечества. Третья — сан канцлера, ибо кому же, как не вам, ведать дела внешние, когда после Полтавы Европа замерла в почтении к России? Ныне и вы, как когда-то и я, вознесены его волей — за ум, преданность и усердие на благо России. Берегите эти милости, как я берегу его доверие: без лести говорю — вы один из немногих, кто умеет угодить ему в делах и не раздражать в мелочах. Да будет ваш новый герб столь же крепок, как стены Шлиссельбурга, а печать канцлера — тяжела от множества договоров, что предстоит заключить! От имени государя нашего, Петра Алексеевича, позвольте обнять вас и ещё раз поздравить!

И она раскрыла руки для объятий. Поздравление было бы не полным, если бы она не обняла нового графа и канцлера.

Эту торжественную речь она долго учила и повторяла почти всю дорогу из Полтавы в Москву. Как и интонацию, взгляд и даже наклон головы. Всё должно было пройти идеально. Ей просто необходимо было заручиться поддержкой канцлера, чтобы в будущем он чётко помнил, кто его чествовал первым. И чтобы в его голове засела мысль, кому он всем этим обязан.

А в углу комнаты тихо стоял Ибрагимка, пытаясь слиться с мебелью, и улыбался во всю челюсть. Хорошая всё-таки у него работа!

…

Тарас Николаевич Митяев от сидячей работы давно бы заработал себе геморрой, но в этом ему успешно помогала не только мягкая сидушка редакторского кресла. Его постоянно пилила супруга.

Детей они так и не нажили, и любовь всей его жизни, Настасья Саввишна, отрывалась на муже по полной программе. Кормила, как на убой, опекала и всячески пыталась расшевелить. Ибо Михаил Тимофеич Данилов, лекарь от Бога, как-то упомянул про "малоподвижные сперматозоиды" мужа, которые, вроде как, и были причиной их бесплодия. Она не очень поняла, что это такое, но, вроде как, семя у мужа плохо двигалось. И она теперь пыталась его расшевелить. Чтобы двигалось быстрее. Уж больно ей ребёночка хотелось. А то вот и папенька ёйный на неё давно уже косо смотрит, подозревая, что внуков у него нет потому, как она в том виноватая. Пустое чрево приплода не даст.

А уж они с Тарасом так старались! Все эти годы она и Бога молила, и по бабкам ходила. Но всё без толку было. Но надежда ещё теплилась. Вон, Наталья Ивановна Еремеева родила после тридцати. И девка прям на загляденье вышла, красавица да умница первостатейная. Сразу породу боярскую видно.

Гравюру с изображением масштабной сцены победы в Полтавской битве Тарас сделал ещё год назад. И текст для «Ведомостей» давно был готов. Но когда всё-таки дождались, радости это не убавило.

В субботу вечером к ним в дом приехал Деревятов. Тарас, как всегда замотанный на работе в редакции, так и не смог тогда приехать к Поповым на собрание внутреннего круга, и Вячеслав Дмитрич решил сам к нему заехать и рассказать новости.

Но с порога, лишь увидев встречающую его хозяйку дома, медиум вдруг резко поменял тему будущего разговора и расплылся в улыбке.

— Поздравляю, Настасья Саввишна! Дождались наконец-то! Дай вам Бог здоровья, и тебе и чаду вашему!

Из рук хозяйки на пол упала большая кружка с квасом, которую она несла, встречая дорогого гостя. Грохот упавшей посуды заставил Тараса обернуться на жену, и он едва успел подхватить её падающее тело.

— Что?

Растерянный Тарас держал супругу, обхватив руками, пытаясь понять, что же такое случилось с ней вдруг.

— Ой! Как неловко получилось! — Деревятов виновато смотрел на супругов и пожимал плечами. — Я ж не знал, что вы сами ещё не знали.

— ЧТО? — Тарас уже начинал терять хладнокровие, но, видя, что жена шевелится и уже открывает глаза, немного успокоился. — Да что случилось-то?

— Ну, думаю, недели три уже, как случилось. — Медиум постарался опять улыбнуться. Потом немного задумался и почти про себя пробормотал: «Как раз когда Гришкин прорыв произошёл?»

Потом тряхнул головой. Да не, просто совпадение! Совпадение ведь?

…

Генерал Попов сидел в своём кабинете в кремле, когда прибежал его адъютант и, запыхавшись и с трудом удерживая кашель, доложил, что Григория Владимировича Попова в Преображенском приказе взяли под арест.

— Ромодановский там совсем с ума сошёл? — Владимир от удивления даже не знал, как ему сразу и реагировать на такой конфуз.

— Не могу знать! — прапорщик Раков попытался вытянуться во фрунт, но дыхание после долгого бега ещё не успело восстановиться, и он продолжал громко втягивать в себя воздух.

— Ай! — Попов махнул на адъютанта рукой. — Запрягай! Поедем посмотрим на этот спектакль!

— Так точно! — поручик развернулся вокруг своей оси и полетел запрягать карету. И заодно кликнул по дороге сразу два десятка дежуривших сегодня в кремле гвардейцев.

Пётр ещё не вернулся в столицу, а потому охрана кремля имела больше образцово-показательный, нежели прикладной, характер. Но с Поповым в столицу вернулись и две сотни его головорезов. Вот из них Раков и свистнул два десятка в сопровождение генерала.

Здание Преображенского приказа на Мясницкой располагалось недалеко от двора самого Фёдора Юрьевича Ромодановского. Не любил «князь-кесарь» долго разъезжать от места работы до дома, а потому и канцелярию приказа перевёз в одно из зданий недалеко от себя. Мог себе позволить.

Дорога до нужного места была короткой. Уже через 20 минут Попов выходил из кареты перед дверями канцелярии Преображенского приказа, где его уже встречали, согнувшись в глубоком поклоне.

— Ну Иван Иваныч! Полноте вам тут спину-то гнуть! Чай, не начальник я вам! — Попов подошёл и дружески обнял Анненкова.

Дьяк Преображенского приказа Иван Иванович Анненков, заведовавший политическим сыском, расплылся в довольной улыбке. К своим 46-ти годам он уже занимал весьма высокий пост в иерархии главной карательной структуры России, стоя практически на второй ступени посте самого князя-кесаря. Но внимание генерала-майора Попова было для него очень приятным. Этого старого ближника царя Петра с глазами природного убийцы боялись все не меньше, чем самого Ромодановского.

— Владимир Сергеич, какими судьбами? — проговорил Анненков, глядя с заискивающей улыбкой в добрые глаза генерала.

И уже через секунду играть в непонятки передумал. В глазах Попова за показной добротой замелькали отрезанные уши, руки и ноги. Его, Ивана Ивановича, уши, руки и ноги. Ну, нафиг!

Он тяжко вздохнул и уже совсем другим тоном произнёс:

— Донос был. Из казны де трофейной при перевозке из мешка золото умыкнули. Обнаружили на монетном дворе при вторичном пересчёте. А Григорий Владимирович в том якобы повинен.

Попов продолжал спокойно смотреть на дьяка.

— Не извольте беспокоиться! Уже во всём разобрались! Затянули немного только, в том виноваты! Сергея Львовича то Носова в столице нонче нету. В Тулу, говорят, уехал по какому-то делу неотложному. Вот на монетном дворе и заминка вышла. Без него там не быстро концы отыскали. Пока заново всё пересчитывали, пока народишко поспрошали. Но потом всё нашли. И вора нашли, там же на монетном дворе он был.

Генерал слегка ухмыльнулся.

А у Анненкова перед глазами вдруг мелькнула картина, как Попов, с такой же жутковатой ухмылкой, тому вору, из-за которого его сыну пришлось в тюрьме аж целые четыре часа просидеть, медленно глаза выдавливает пальцами. И так явственно дьяк в этот момент увидел, как глаза бедолаги лопнули, брызгая в разные стороны, что его аж передёрнуло всего. И, видавший многое в своей жизни, следователь по особо важным политическим делам побледнел до самых пяток.

— И где? — Попов говорил медленно и без особого нажима. Но когда после его слов парадная дверь в приказ за спиной следователя жутко заскрипела, видимо просто от порыва ветра, дьяк сдавленно сглотнул подступивший к горлу комок.

— Григорий Владимирович? Так уехали домой уже. Четверть часа минуло уж.

— Вот как?! Успели, значит! Ну, раз уж я всё одно приехал, то может Фёдор Юрьич меня примет по старой дружбе-то?

— Всенепременно! — дьяк с облегчением выдохнул. — Уже спрашивал про вас! Ждёт!

«Ещё бы не ждал. Небось, утром, как приехал в присутствие и узнал кого в каземате на ночь заперли, так живого места там не оставил на этом идиоте дознавателе, который без его ведома Гришкин арест произвёл!»

— Владимир Сергеич! — Ромодановский встречал дорогого гостя у дверей своего кабинета с раскрытыми объятиями.

— Фёдор Юрьич!

Обнялись, как старые друзья, которыми они, собственно, долгие годы и были.

Попов посмотрел в глаза князя-кесаря. Тот в ответ только плечами пожал. Говорить по факту инцидента им особо много не нужно было. И без слов все всё поняли.

— Может перекусим? — Ромодановский показал кивком головы на богато накрытый стол у себя за спиной. — Расскажешь, как там всё было? А то только донесения читал, а там, сам понимаешь…

— Ну, время обеденное, можно и перекусить! — долго себя уговаривать генерал заставлять не стал. И усевшись за стол вслед за хозяином кабинета первым поднял стопку высокоградусной прозрачной жидкости. – Ну, за победу! За НАШУ победу!

…

Гришка ведь даже испугаться толком не успел от всего произошедшего. Из воинского приказа его под конвоем отправили в канцелярию Преображенского приказа, ничего толком не объяснив. А потом этот дознаватель с гаденькой ухмылкой начал ему какие-то глупые вопросы задавать. Мол, кто ещё был с ним заодно, когда он организовал тот налёт казаков в пути на обоз с трофейной казной? Откуда он знает гетмана Мазепу? Когда Карлу шведскому стал служить? Сколько ему платят за шпионство? А не стыдно ли ему отечество продавать врагам?

Гришка всё молчал, и даже со смехом думал, что, видимо, дознаватель этот сам для себя вакансию подыскивает похожую, вот и интересуется условиями работы!

Но потом, когда его повели в пытошную, улыбаться как-то расхотелось совсем.

— Слушай, Ушаков, а ты случаем с ума не сошёл? Ты серьёзно собрался капитана гвардии его величества на дыбу вешать по какому-то вшивому доносу?

— И не такие герои, бывало, тут песни пели, что не чета тебе! — Александр Иванович Ушаков цедил слова будто через едва сдерживаемый порыв плюнуть в подследственного. — Или думаешь, папенька заступится?

— Ты что-то против отца имеешь? — Гришка в удивлении приподнял правую бровь.

Он сам никогда не кичился родством, и даже напротив, всегда старался всем доказать, что его личные заслуги – это только его. А никак не протекция самого генерала-цербера, как за глаза называли его отца. Но он давно не видел людей, которые бы что-то плохое могли сказать про генерала Попова. А Ушаков вроде не производил впечатление откровенного отморозка. Хотя то, что он его арестовал и допрашивал уже четыре часа подряд, наводило всё-таки на мысли о некой душевной болезни.

— Против Владимира Сергеича ничего не имею! Но то, что недостойные отпрыски великих людей могут так позорить предков — то есть факт! А ты вор и позор для рода своего. И всё мне расскажешь! Иначе…!

— Что? На дыбу меня повесишь? — Гришка с презрением осмотрел деревянную конструкцию, заляпанную чьей-то кровью и, видимо, мочой. — Я капитан лейб-гвардии! Ты устав давно читал? Только в присутствии Фёдора Юрьича или самого государя!

— Умный значит? Ну ладно! Будет тебе Фёдор Юрьич! Он с ворами суров! И на звание твоё смотреть не будет! — Потом он слегка сбавил пафосный тон и, уже играя доброго следователя, «чисто по-братски» поинтересовался: — А может расскажешь всё-таки, что из мешка того спёр? Я ж всё понимаю, молодой, кровь кипит, девка небось какая-то приглянулась. Вот и не удержался, царскую цацку, небось, какую-то стащил, чтобы похвастаться перед ней?

— Ушаков! — Фамилия дознавателя, произнесённая Гришкой таким презрительным тоном, будто крутом хлёстко ударила того по лицу. — Ты дурак? Нахрена мне твои царские цацки?

— Ну, не знаю! — Дознаватель как будто на секунду задумался. — Может, чтобы потом выдавать за личный трофей? На войне ведь сие есть почётно?

— Ах ты ж, крыса ты тыловая! — Гришка чуть не задохнулся от гнева. — Для тебя война — это игрушки с трофеями? Ты сам давно под пули ходил?

— Да уж не меньше твоего, сопляк! — Ушаков уже открыто брызгал слюной.

Он уже даже успел замахнуться, чтобы врезать этому молокососу, который взлетел в капитаны гвардии, наверняка, только из-за папочки евойного. Но в этот момент дверь в пытошную распахнулась и на пороге появился Иван Иванович Анненков, собственной персоной.

— Отставить! — рявкнул он с порога. — Задержанного гвардии-капитана Попова отпустить. Подьячий Ушаков — ко мне в кабинет. Живо! — его последняя команда отдалась эхом в тесном каземате и прокатилась далее по глухим тёмным коридорам подземелья, распугивая крыс и старых призраков.

А бледный Ушаков только ртом воздух хватал. Но, после взгляда в бешеные глаза главного следователя, возражать не посмел.

И через пять минут Гришка уже вышел из ворот канцелярии Преображенского приказа и вскочил на подведённого ему жеребца.

В воздухе пахло свежестью, а на горизонте уже появились кучевые облака.

"Будет гроза", — подумал Гришка, и ударил пятками в бока скакуна.

А гроза в Преображенском приказе началась буквально через минуту после его отъезда. Правда, дождя при этом не было вовсе. И небо было ещё чистым. Но молнии из глаз Ромодановского в течении коротких десяти минут испепеляли всех вокруг ничуть не хуже небесного электричества. И гром стоял такой, что все даже приседали, чтобы их не снесло звуковой волной.

Ромодановский бушевал ровно до того момента, пока во двор не въехала карета в сопровождении двадцати всадников в чёрных одеждах.

Встречал старого друга князь-кесарь уже с добродушной улыбкой и накрытым столом.

— На НАШУ победу! — повторил он вслед на Поповым, и опрокинул в себя стопку. Пошло хорошо, как в сухую землю! Наорался он перед этим знатно, теперь время и горло полечить. И князь-кесарь сам лично разлил по-второй!

…

— Ты чего такой красный? Случилось чего?

Михаил Данилов встретил Гришаню в своём кабинете в клинике, уже заканчивая обход пациентов.

— Да, не, дядь Миш, всё нормально! Просто утро не задалось. Вроде как не с той ноги встал.

— Бывает! Иди вон присядь у меня в кабинете, чайку попей, а я сейчас последнего пациента на сегодня осмотрю и сразу вернусь. Там из Полтавы нынче пятерых тяжёлых привезли. Баранки там бери! Глафира! Поухаживай тут за добрым молодцем пока я не вернусь!

— Так может я попозже заеду?

— Не-не, сиди уже! Там и ученички мои сами справятся, мне потом только проконтролировать. Так что я быстро!

Ещё молодая и незамужняя деваха Глафира стала работать у Михаила Тимофеича старшей медицинской сестрой аккурат после того, как Дуняшу у него Сергей Носов «скоммуниздил» (как говорил сам Данилов). Выпятив вперёд особо выдающиеся части женского тела, Глаша стрельнула в молоденького капитана глазами, и плавной походкой подошла к столу. Наклонившись так, что полы её белого халата слегка распахнулись под тяжестью пышного содержимого, она начала наливать из самовара кипяток в чашку.

Гришка сглотнул слюну, и, как заворожённый, уставился на эту суккубу.

— Есть пряники медовые. Михаил Тимофеич из Тулы давеча цельную корзину привёз. Сладкие такие! Вы любите пряники?

И Глашка опять томно стрельнула глазами.

Гришка, как заворожённый, смотрел на два больших сладких пряника прям у него перед глазами и не мог произнести ни слова.

— Глашка! — В кабинет зашла Тамара Гаврииловна, жена Михаила Тимофеича. Уперев руки в бока, она гневно смотрела на старшую медсестру.

Глафира вмиг растеряла половину шарма и превратилась в бледную овечку. Скромно потупив глазки, эта коварная сестра милосердия вытащила откуда-то печатный пряник и протянула его Гришке.

— Так я тут… вот… Михаил Тимофеич приказал…

— Знаю я твои эти «вот». Иди в пятой палате сержанту перевязку сделай. Кровит рана у него сильно. Если что, меня позовёшь! А я тут пока сама за молодым человеком поухаживаю. — И она мило улыбнулась. — Здравствуй, Гришенька! Ты как, навестить просто, или случилось чего?

— Здрасте, тёть Том! — Магия горячего женского тела уже понемногу начала отпускать молодой организм, и Гришка смог оторвать взгляд от Глашкиных прелестей и перевести его на Данилову. — Я так, навестить. Дядя Миша просил зайти, что-то там проверить хотел.

— Глашка!? — Тамара повернулась к робко стоящей у двери медсестричке. — Ты ещё тут? А ну брысь отседа!

Глафиру сдуло ветром.

Тамара села напротив Гришки и покачала головой.

— Миша рассказал. Выходит, не закончилось ничего? Мы то уж думали, что семь лет назад последний раз было.

Гришка пожал плечами.

— Выходит так.

— Ладно. На всё Божья воля! Значит так и надо, чтобы всё так было!

— Может и так. Только чего теперь ждать не понятно. И ребята все напряглись. И Генка ваш ведь тоже.

— Ну, наш-то орёл из любой передряги вылезет с прибытком. И в кого он у нас такой шустрый пошёл только.

Тамара улыбнулась, говоря про сына. Сколько ж он ей нервов помотал своими выкрутасами. И ведь ни единой царапины на нём не было никогда. Везучий, чёрт!

— Ты сам-то что думаешь? Может вспомнил чего ещё?

— Да нет, вроде!

— Миша говорил, что может гипноз попробовать стоит. Вдруг, что получится.

— Дядя Слава тоже что-то такое говорил. А вы разве умеете?

— Ну, — она скромно улыбнулась, — Вячеслав Дмитрич меня учил. Говорил, что у меня даже лучше, чем у Аиши получается. Ты как, не против, если мы попробуем?

— Можно и попробовать. А вдруг не получится?

— Ну, ты вон как на Глашкины дойки-то смотрел, не отрываясь. Уже, считай, под гипнозом побывал. – Она лукаво ему подмигнула. — Думаю всё у нас очень даже получится.

— И что мне делать?

— На кушетку вон ложись, и голову на подушку. И расслабься.

А после того, как голова Гришки коснулась подушки, она вдруг замахала у него перед глазами старым золотым медальоном с изображением улыбающегося смайлика на длинной цепочке. И ещё начала чего-то шептать такое успокоительное.

И глаза у Гришки через четверть минуты сами собой потяжелели и закрылись.

…

Глава 8

Андрей Нарышкин открыл глаза, щурясь от яркого солнечного света, бьющего через большие окна в доме барона Данилы Петровича Лосева. Он очень чётко помнил, где он находится и что с ним случилось. Всё очень просто, он постарел и умирает.

Дед Андрей, как его называли последние пятнадцать лет, ни о чём не жалел в своей этой второй жизни. Он пока так и не понял, кого благодарить за то, что ему дали дожить в этом времени. Но очень надеялся, что после смерти уже тут ему, наконец-то, удастся разгадать эту тайну. Ведь ещё никто из попаданцев тут не умирал своей смертью от старости. Хотя, конечно, сложно назвать этот процесс полностью естественным. Всё-таки за долгую жизнь у него в организме наверняка накопилось куча болезней и отложений, которые и приведут в итоге его к могиле. И весь этот коктейль из разных мелких негативных факторов и принято называть старостью. А от неё, говорят, лекарства ещё не придумали ни тут, ни в их родном далёком будущем.

А сегодня у него ничего не болело. Вообще не чувствовал прежней боли и мучений. Будто тело наконец-то решило дать ему отдохнуть. Перед последним боем.

Уголком глаза он заметил шевеление рядом с кроватью, и ему даже удалось повернуть голову. Вася? Головин? А что он то тут делает? Он же в Москве должен быть. Там же сейчас пленных после Полтавы привозить будут. Работы у него непочатый край!

Ну вот, опять! Ему сейчас о вечном думать надо уже, а он всё про работу да хлопоты суетные.

Андрей Вячеславович громко вздохнул.

— Очнулся!

Голос принадлежал не Васе. И только тут Нарышкин увидел ещё двоих гостей, подошедших к его кровати.

— Привет, дед Андрей! Как здоровье? Ты, говорят, помирать собрался?

— Вы тут откуда все? — проскрипел умирающий, но внутренне ему было очень приятно, что не забыли парни старика, навестить вот приехали напоследок.

— Да мы тут проездом. Мишка передал, что ты в дальнюю дорогу собрался. Вот мы и приехали тебе напутствие на дорожку дать. — Сергей слегка улыбнулся, но потом взгляд стал снова грустным.

— Шутники! Ладно, говорите уже, кому там и что передать надо? Доставлю в лучшем виде!

— Шутки-шутками, но тут похоже появилась тема с оказией. Гришка тут у нас помер недавно. А потом обратно воскрес.

— Прям, как Христос что ли? Или как Лазарь? Кто-то ему помог небось? – Андрей попытался рассмеяться над собственной шуткой, но парни почему-то юмор не поддержали.

Смотрели на него так же серьёзно и внимательно.

— Вы серьёзно?

— Да какие уж тут шутки-то! Погиб на поле боя, исчез без одежды, появился опять рядом с одеждой голый. И с лошадкой игрушечной в руке.

— Погоди, погоди! Как с лошадкой? Неужто… той самой? — Андрей даже попытался привстать от возбуждения, но Василий мягко руками уложил его обратно на подушку.

История почти двадцатилетней давности про то, как Пелагея в новогоднюю ночь видела призрак взрослого сына и пропавшую тогда же игрушку, подаренную атаманом Семёновым, была много лет на слуху у попаданцев. А тут вот оно как, оказывается?

— Боже мой!

Губы у деда затряслись и в глазах заблестели слёзы.

— Это ещё не все новости. — Данила пододвинул стул поближе к кровати и, усевшись на него, рассказал про древний манускрипт со следами попаданцев в эпоху Ивана Грозного. — И попаданец тот был родом из СССР. И родился в 1959 году. Вот такие пироги с котятами!

— Обратный перенос и странный попаданец в прошлом. Думаете, что это как-то связано?

Мозг у умирающего сегодня был ясным и работал, как в молодости. Андрей опять поймал себя на мысли, что после нескольких месяцев его регулярного впадания в беспамятство и неузнавания всего, что видит, такой поворот был весьма странным. Но он всё отчётливо видел и осознавал. И даже мог анализировать. Как раньше.

— Мы не знаем. Но можем предположить, что в схеме прорывов что-то могло поменяться. Гришка умер насильственной смертью и был перенесён в своё собственное детство, а потом как-то смог вернуться оттуда обратно. Но ты родился не в эту эпоху. Может у тебя просто не осталось такого якоря в будущем, куда ты бы мог вернуться после смерти здесь? И тебя закинет снова в прошлое?

— И прямиком на дыбу в монастырские застенки? Такая себе перспектива!

— Ну, за что купили, за то и продаём! Может это и не ты был там? Может там какой-то другой принцип у прорыва сработал? И тебя ждёт прямо царствие небесное сразу после 40-го дня, как помянем!

— Не худшая участь, так-то!

Все кругом наконец-то искренне заулыбались. Постоянные высказывания деда Андрея про то, что райские кущи ему точно не светят с его-то адской работой, уже давно служили им поводом для разных шуток.

— Такой нюанс ещё есть! — Василий снова вернул тему к обсуждению. — Гришка был там всего минут десять. Успел лошадку вот только в руке зажать. А тот мужик из манускрипта был в прошлом несколько дней. Успел и по монастырю голым побегать и на дыбе повисеть прежде, чем исчез. То есть механизм всё-таки ещё больше отличается от Гришкиного. Хотя и там, и там похоже управлять временем нахождения в реальности реципиент не может. Иначе бы на дыбе мужик не висел бы, а сразу и слинял обратно.

— Но, если это буду я, то нахрена я им там наплёл про СССР? Вроде не первый раз в прошлое попадаю. Мог бы и придумать что-нибудь получше, чтобы дыбы-то избежать. Тем более после нашего сегодняшнего разговора!

— Это, если ты туда попал со всем багажом знаний, что ты успел тут накопить за время второй жизни. — Сергей многозначительно поднял вверх указательный палец. – Только вот в манускрипте нигде не сказано, что мужику было глубоко за семьдесят лет. Так бы и называли — старик. А тут — мужик. Выходит, что счётчик мог и обнулиться и ты попадёшь туда ровно таким, каким тебя мироздание, или кто там у нас замешан в теме, первый раз сюда перекинуло. В твои 56 лет и с чистой памятью только от первой жизни.

Все ненадолго зависли, обдумывая вариант. Они между собой раньше как-то о такой возможности не говорили.

— Выходит, готовиться мне к такому прорыву бессмысленно? Я просто ничего не буду помнить? И что мне теперь делать?

— Ну, может просто жить, если будет ещё такая возможность?

…

Ибрагимка шёл по кремлёвским коридорам быстрым шагом. Не бежал, людей всё-таки у него на пути попадалось много, мог бы так и сбить кого-то. Но люди, видя спешащего куда-то царского арапа, и сами расступались у него с дороги.

Адъютант генерала Попова поручик Дегтярёв поднял глаза от бумаг и с вопросом посмотрел на арапчонка. Ибрагим двинул головой в сторону больших двустворчатых дверей. Поручик кивнул, подтверждая, что генерал на месте, но тут же сам вопросительно мотнул головой. «Что-то срочное?». Ибрагим в ответ на эту пантомиму тоже кивнул и двинулся к дверям кабинета. Дегтярёв возражать не стал, но слегка опередил гостя, постучал, открыл дверь и доложил о его приходе. После чего отступил на шаг, давая возможность Ибрагиму протиснуться в одну из створок.

— Ваше сиятельство! — Ибрагим изобразил глубокий поклон. А когда дверь за его спиной закрылась, разогнулся и улыбнулся во всю челюсть, сверкнув белоснежной улыбкой.

— Проходи, садись! Чаю хочешь?

Попов выглядел не очень. После вчерашней пьянки с Ромодановским у него жутко болела голова, но опохмеляться алкоголем с утра он не стал. Пелагея навела ему своего фирменного опохмелина, но голова у него ещё трещала, и к горлу то и дело подступала тошнота. Хреновая у князя-кесаря водка всё-таки была. Надо было со своим приезжать. Коньяка вон ещё целая половина бочонка осталась. Дёрнул его вчера чёрт, рвануть в канцелярию Преображенского приказа без своей бутылки. Торопился очень, вот и забыл. А потом посылать за своим было уже как-то не по-людски. Всё ж хозяин угощал, грех отказываться было. Да и за победу русского оружия тостов пять только было, это помимо тостов за государя, отечество, жён и детей. Так до самого вечера и просидели.

Ибрагимка сочувствующе покачал головой, но от чая не отказался. Он любил с мятой, а у Попова частенько именно такой и заваривали.

— Дядь Володь! Что там с Гришкой-то вчера приключилось? А то сегодня аж до Екатерины Алексевны слухи дошли. Вот она меня и послала узнать.

— Да так, — генерал помахал рукой в воздухе, и опять скривился от стрельнувшей в голове молнии, — дознаватель там у них ушлый попался. Мажоров не любит. Видимо что-то глубоко личное у него. Вот и вцепился в Гришку по доносу.

— Что за дознаватель? — Ибрагимка приготовился запоминать.

— Ушаков, Александр Иванович. Интересно, он какой-то родственник Андрея Ивановича Ушакова, будущего главы Тайной канцелярии, или просто однофамилец?

…

Кабинет дознавателя Преображенского приказа хранил в себе густой запах сургуча, дыма и страха. Дубовые стены, покрытые затёками от смолы и времени, казались самыми неподкупными свидетелями тех, кого приводили сюда с завязанными глазами и выбитыми зубами. Александр Иванович Ушаков стоял у окна, сцепив руки за спиной. Сквозь щель ставня пробивался тусклый луч, скользивший по его плечу и остро очерченному лицу.

Дверь скрипнула, и без стука вошёл Анненков.

Вчера Ушаков так и не услышал от начальства ни слова упрёков по поводу этого Попова. Но Александр Иванович ждал.

Знал, Ромодановский так просто не забудет. Вчера орал на всю канцелярию. И полдня с генералом Поповым пил не просто так. Они, конечно, старые приятели и всё такое, но вопрос ведь так и не закрыт. Но оправдываться Ушаков не собирался. Он поступил по закону. А то, что этот безродный выскочка был сыном самого генерала-цербера Попова… так и сам генерал графом стал без году неделя как.

— Сядь, — бросил Анненков, проходя мимо и хлопнув папкой по столу. — Ты, я смотрю, совсем почуял себя вершителем судеб?

Ушаков опустился в кресло и спокойно ответил:

— Я поступил по уставу. Было подозрение, я провёл задержание. Разобрались. Освободили.

— Освободили? — Анненков впился глазами, словно нож под рёбра. — После того как поставил его перед дыбой и грозился вырвать признание клещами. Ты с ума сошёл? Это тебе не разбойника из шинка хватать, это герой. Царь о нём в лагере под Полтавой на победном пиру говорил и тост лично поднимал!

Ушаков молчал. Стиснутые пальцы дрогнули, но не расплелись.

— Ты хоть понял, кого арестовывал? — продолжал Анненков. — Парень не просто офицер, он генерала шведского в плен взял. Шлиппенбаума самого. А ты его за одно подозрение на дыбу чуть не потащил.

— За «одно подозрение»? — Ушаков поднял взгляд. — Их роду всего два десятка лет. Откуда взялись вообще не понятно. Отец уже генерал. А этому в девятнадцать лет сразу чин капитана. Как? Почему? Да половина нынешних «героев» вон какие бумаги шлют — письма родным в Стокгольм.

— Стой, — отрезал Анненков. — Ты щас сам договоришься до клеветы на приближённых государя! Не тебе судить! Тебе надлежит разбираться, а не вершить. И не повторять хулу огульно! Если бы тебе поручили арестовать Меншикова, тоже бы посадил?

— Если бы были основания, посадил бы. — Ушаков упрямо сжал губы.

Повисла пауза.

Анненков перевёл дух, но не успел произнести и слова, как за спиной опять скрипнула дверь. Так же без стука в кабинет вошёл князь Фёдор Юрьевич Ромодановский.

— Господа, — проговорил он холодно. — Мне рассказали интересное. Григорий Владимирович Попов в плен взял вражеского генерала, а наш чиновник Ушаков чуть не сломал ему пальцы за мнимую доносную бумагу.

Ушаков поднялся.

— Князь, — спокойно сказал он. — Ваше сиятельство! Я признаю, что поторопился. Но в тех обстоятельствах Попов выглядел… странно. Слишком много случайностей.

Ромодановский кивнул, подошёл ближе.

— Да. Бывает. Но будь любезен, отличать «странно» от «виновен». Ты забыл, откуда сам. Забыл, что мы живём в стране, где часто чужой успех молодых дворян кажется старым родам почти преступлением. Мы с Анненковым не для того тяпали этот приказ, чтобы ты тут устраивал сыск по одной личной антипатии.

Ушаков опустил взгляд.

— Это не антипатия, — тихо проговорил он. — Это опыт. Много лет назад, когда я ещё только вступил в службу, боярский сын Щербатов подложил мне бумагу с фальшивым указом. Хотел меня сжить со свету. Я тогда чуть под конвоем не ушёл. А он даже извиняться не пришёл. С тех пор я знаю, как легко эти «детки» могут прикрываться щитом имени и знатности. А сами…

Тишина. Ромодановский долго смотрел на него. Потом резко махнул рукой:

— Знал я Щербатова того. Подлый был человек, хоть и боярский сын. Но не каждый безродный — святой. И не каждый герой — преступник. Если хочешь и дальше тут работать, то учись различать такие нюансы. Ты ведь не дурак, Ушаков?!

— Слушаюсь, — глухо ответил тот.

Разбрасываться кадрами Ромодановский не любил. Тем более такими, которые могут не посмотреть на чины, а выполнять свою работу следуя только уставу и приказу. Его приказу. А потому Ушакова и не ругал сильно. Да и голова после вчерашнего ещё не отошла. Говорить было тяжко, не то, что орать. Дрянную водку ему дьяк всё-таки привёз. И как только Попов её ещё вместе с ним пил? Небось, тоже сейчас головой мается, бедолага!

…

Утром Генка прискакал к дому Головиных и начал топтаться по свежему газону, пытаясь унять распалённого жеребца.

— Ваше благородие! — во двор выбежал старый слуга Герасим. — Умоляю! Только не по траве! Её сиятельство с меня потом шкуру спустит, коли газон ентот пострадает. Кажный божий день подстригаем ведь, чтобы идеальный был, прости, Господи!

— Тьфу ты! — Генка только разглядел, какой кошмар его жеребец копытами на лужайке оставил, соскочил с коня и бросил поводья слуге. — Извини, Герасим, не удержал Орлика. Перед графиней сам извинюсь. Не серчай! — И сорванец побежал ко входу в дом, где его уже встречал Ромка.

— Ты чего рано то так? Случилось чего?

— Случилось! Айда к тебе, разговор есть!

Заинтригованный Ромка побежал вслед за приятелем, которому не надо было подсказывать, где Ромкина спальня находится на втором этаже.

Графиню по дороге не застали, так что Генка решил, что за потоптанный газон может и позже извиниться. Если не забудет.

— Рассказывай! — Ромка запер за ними дверь и рукой указал другу на диван перед чайным столиком.

— Тут такое дело! — Генка прищурился и, видя Ромкино нетерпение, решил долго интригу не держать. — Маменька вчера Гришку в гипноз вводила!

— Да ладно!? А ты откель знаешь? Поди в клинике дело-то было? Или Гриня к вам домой заезжал?

— В клинике. Я сам пришёл туда уже под самый конец сеансу. И слыхал, как маменька отцу говорила…

Генка замолчал, и опять хитро посмотрел на друга.

— Генка! Я те щас вдарю, ежели и дальше будешь такие же паузы делать!

— Короче! Гришка сам этого не помнит, но под гипнозом рассказал, что видел в темноте…

Ромка не выдержал две секунды очередной паузы и уже было занёс руку для подзатыльника…

— Там какая-то машина! — Генка будто весь воздух из себя разом выпустил.

— Чё? Какая ещё машина?

— А хрен её знает. Только он описал вроде, как будто металл кругом был. И огоньки мерцают.

— И всё?

— Всё! А тебе мало что ли?

— Да хрень какая-то!

— Вовсе и не хрень! Матушка сказала, что ежели машина там прорывы делает, то не господь Бог значит…

— А что, господь не может и с помощью машины сие делать?

— Вот и отец ей тако же возражал. Что не доказывает сие ничё! А маменька ему…

— Погоди! А чего это мы раньше попаданцев гипнозом не проверяли?

— Так прорывов почитай семь лет уже не было, а маменька моя только пять лет назад у дяди Славы уроки по гипнозу брать стала. Он в ней что-то такое тогда разглядел. А тех попаданцев, которые уже давно тут, гипнотизировать бесполезно. Не помнят они ничего. Маменька тогда и на отце тренировалась, и на дяде Серёже.

— Ясно! Ну и что это нам даёт? Какая-то непонятная металлическая машина с огоньками? И всё?

— Всё, да не всё! Отец сказал ещё, что если в той машине реально какой-то сбой произошёл, то в ближайшее время скорее всего стоит ещё прорывов ждать.

— О как! Надо к Еремеевым ехать. Тётю Наташу предупредить.

— Уже предупредили. Да она и сама давно уже ждёт поди. Семь лет никак, а тут такой выверт.

— А Гришка чё?

— Да ни чё! Я ж говорю, не помнит он ничего. Встал с койки, отца с матушкой поблагодарил и к себе домой умотал. Что-то там утром с ним, говорят, в Преображенском приказе приключилось. Вот он и не стал даже на обед задерживаться у нас.

— Мдааа! Отец из Тулы как вернётся, надо будет поговорить с ним о том ещё.

— Ой! Там же дед Андрей помирает! А что если…?

— Дед Андрей?

Деда Андрея все дети любили. Он и подарки разные им дарил и истории такие интересные мог часами рассказывать. Когда не в экспедициях своих пропадал. Но сейчас в Ромке было двойственное чувство. С одной стороны деда было реально жалко терять. А с другой… если в той машине сбой, и дед после смерти обратно вернётся?

— Эх, надо было с отцом в Тулу ехать. Сейчас бы небось уже знали всё!

— Ну, тётя Наташа про ближайшие прорывы не говорила ничего. Хотя, может, если там сбой в машине той, может и видений о прорывах заранее уже и не будет. Вон про Гришку-то дядя Слава с тётей Наташей почти в тот же день ведь узнали только.

— Дядя Слава вчера в Петербург уехал опять. Предлагаю нам к Еремеевым в гости напроситься. Покараулим, если прорыв тётя Наташа вдруг почувствует. Заодно соберём у них первое собрание нашей пионерской организации. Надо уже эту тему активно поднимать! А тётя Наташа там, — Ромка махнул рукой наверх, — учительницей когда-то была, про пионеров знает даже больше, чем дядя Тарас.

…

Аиша Петрова, принявшая после крещения имя Анна, получила известие о возвращении сына с войны в Москву уже в середине августа. Их поместье недалеко от Сарова было не большим, но и слишком маленьким его не назовёшь. Четыре деревеньки и одно небольшое село. И крепостных было всего около четырёх сотен. Вот и всё, что осталось ей в наследство от мужа, главного церемониймейстера царя Петра. Ведь Ибрагим Петров даже в дворянское звание не был возведён при жизни. Это уже после смерти Пётр вдруг вспомнил и задним числом утвердил. А потом и крестника своего Ибрагимку-младшего к себе в пажи пристроил.

Про оставшиеся ещё доли в уральских заводах Демидова, три дома в Москве и золотой прииск за Уралом, который разведал в своё время Нарышкин, особо никто не распространялся. Это всё входило в общее имущество внутреннего круга попаданцев, и доля Петровой в нём была весьма высока.

Глупая смерть мужа где-то под Азовом тринадцать лет назад сильно подкосила беременную Аишу. Но в кругу друзей она тогда смогла не только выжить, но и заработать себе определённую репутацию в узких кругах. Ведь после родов у неё наконец-то проснулся истинный дар её отца, великого шамана.

Анна Петрова жила тихой сельской жизнью помещицы, изредка выезжая в Москву для участия в особо крупных делах Преображенского приказа. Ведь её таланты очень высоко ценились самим Фёдором Юрьевичем Ромодановским.

Она могла заставлять людей подчиняться. Нет, это был не гипноз. Скорее какой-то аналог нейро-лингвистического программирования, как сказал когда-то Деревятов. Плюс какие-то специфические феромоны, которые источала кожа молодой женщины по её желанию. И результат был ошеломляющим.

Про планы мести французскому капитану с его командой, когда-то разоривших и уничтоживших всю её семью, она никогда не забывала. Когда три года назад ей наконец-то доставили тот ящик из Марселя, она даже сперва хотела оставить у себя заспиртованную голову капитана Жерара д’Арнье. Но потом всё же поддалась на уговоры Ульяны и велела сжечь её. А прах заботливо привезла в Преображенское, чтобы вместе с Володей Поповым наблюдать, как его набивают в пушку и затем стреляют. И за последующие за этим годы она наконец-то окончательно успокоилась.

Через неделю после получения ею письма от сына о том, что он благополучно вернулся в Москву, её карета уже была в столице. Пять бойцов, неотлучно охраняющих особо важных персон, к которым уже почти двенадцать лет относилась и Анна Петрова, привычно рассредоточились вокруг парадной дома Носовых.

Чёрная вдова пожелала посетить свою лучшую подругу.

…

— Ура! Тётя Аня приехала!

Крик Женьки наверняка перебудил бы все окрестные дома, если бы в них кто-то спал в полседьмого вечера. Но в них никто не спал. Да и Женька бы не орала, если бы не была уверена, что сестра Нина у них на первом этаже тоже не спит. Сестрёнку только что покормили и унесли гулять.

— Катька!!! Чур я первая новости рассказывать!

— Ну и ладно! Только смотри ноги себе не переломай, когда будешь бежать по лестнице!

— Сама ты кривоногая!

— Сама дура!

И сёстры, смеясь, обе почти синхронно скатились со второго этажа на встречу уже вошедшей в парадное любимой тёти Ани. Она с детства для них была просто любимая тётя Аня. И она сама уже давно привыкла себя так называть.

После пяти минут дружных обнимашек и приветствий, Ульяна наконец-то смогла оторвать дочерей от подруги, и они прошли в гостиную к уже накрытому столу.

— Ой, ты ведь, наверное, с дороги сразу? Может ванну?

— Всё в порядке! Я заезжала домой специально, чтобы принять ванну и переодеться перед тем, как заехать к тебе. И я жутко голодная!

Носовы ужинали обычно в 19:00, и гостья прекрасно это помнила. Поэтому так и подгадала свой визит.

— Ну, тогда сперва по-маленькой?

— А ты разве уже не кормишь?

— Мы кормилицу взяли. После того, как Дуняша у нас стала няней работать, Нину как подменили. И кушает хорошо, и спит, не просыпаясь каждый час по ночам.

— То-то я смотрю ты так похорошела с нашей последней встречи!

Подруги дружно рассмеялись, и сёстры Носовы подхватили общую радость от встречи.

— Ой! Тёть Ань! У нас столько новостей! — Женьке явно не терпелось. Её прям изнутри всю разрывало от информации. А тут такая возможность ею поделиться!

— Евгения! Это неприлично! — Ульяна тут же обломала дочь в самых светлых чувствах. — Дай сперва нам поесть, а за чаем потом уже и говорить будем!

— Ну и ладно! — Женька надула губы, но потом опять улыбнулась. Долго огорчаться было не в её натуре.

В последующие затем полчаса они проговорили практически ни о чём, изредка вставляя фразы между блюдами, которые подавали слуги.

Усевшись затем за большим чайным столом, Женька дала себе волю по едва заметному кивку матери.

— А Гришка Попов в обратный прорыв попал! Его под Полтавой убило, так он исчез, а опосля появился снова на том же поле боя, голый. И с лошадкой в руке. Вот!

Анна застыла с чашкой у рта. Она-то думала, что новости будут про то, как там битва прошла. Всё ли было так, как в тетради деда Нарышкина описано было. А тут не просто новости. Тут прям бомба! Немудрено, что Женька весь ужин как на иголках сидела. Такую информацию так долго в себе держать для юной любительницы потрещать языком – это конечно не подвиг, но что-то героическое в этом точно есть.

Анна с удивлением посмотрела на Ульяну. Как бы, требуя подтверждения услышанному. На что та только молча кивнула головой.

— Погодите! Лошадка? Та самая?

— Ага! Круто, да? — Женька мелко кивала головой и лыбилась во всю челюсть.

— Круто, да, — медленно повторила Анна и впала в задумчивость, наконец-то отхлебнув из чашки горячий душистый отвар.

Про лошадку она помнила хорошо. Ведь она тогда восемнадцать лет назад тоже принимала участие в её поисках.

Выходит, на то, что Гриша не светится, есть своя причина. И она наконец-то стала понятна. Только выходит, что и её Ибрагим, и Генка Данилов с Ромкой Головиным… Обратный прорыв? Вот оно как!

— Мне надо посмотреть на Гришу. Он же в Москве?

— В Москве. Отпуск ему дали на «обмывку» нового чина. Капитан он у нас теперь. Царём замечен и обласкан. Генерала шведского в плен взял лично. Ну, это ещё до того, как…

— Ой! Тёть Ань! — Катьке тоже надо было вставить свои пять копеек. – А ещё тётя Наташа с дядей Славой прорыв тот почувствовали, только теперь видения у дяди Славы были, а у тёти Наташи нет.

— Любопытно! — Анна снова отхлебнула чай. И почему-то совсем не почувствовала обжигающий кипяток. Настолько её мысли были сейчас далеко от таких мелочей.

Ей надо срочно увидеть Гришу. Если у него что-то поменялось в ауре после переноса… Хотя Слава бы наверняка заметил, но он ей ничего не передавал. Значит, что? Значит, Гриша по-прежнему не фонит. И перенос никаких изменений в ауре не сделал. То есть — эффект может быть многоразовым?

Её даже в жар бросило. Хотя может это от горячего чая? Она отставила от себя чашку.

— Мы срочно едем к Поповым!

Девчонки дружно поглядели на мать, которая, видя озорные огоньки в их глазах, лишь с улыбкой кивнула головой.

…