Миниатюра (записки жены снайпера)

Сон 1

Пыль осела матовой мягкостью на листьях, превратив их недавнюю свежую зелень в серый удушливый туман. Они трепетали, поднимая в воздух тысячи крошечных частичек, снова затем опускавшихся на прежнее место.

Дышать я не мог: от колебания воздуха, выходившего из моих легких, листва трепетала еще интенсивнее, намекая им о моем местоположении. А они были совсем близко. В такие моменты я научился не дышать вовсе, а точнее вдыхать и выдыхать как можно реже, почти не нарушая вязкости и неподвижности горячего южного воздуха. Новичкам тяжело это освоить, равно как и искусство не храпеть во сне, особенно если до это этого ты все ночи проводил, безмятежно сотрясая стены громовыми раскатами, исходящими из собственной глотки; но со временем привыкаешь и обучаешься всему – даже способности не дышать и контролировать сознанием свой храп. Человек слишком силен для того, чтобы что-то было ему неподвластно.

Кусты, служившие мне прибежищем, накрыла толстым слоем пыль и земля, поднятая на воздух очередным взрывом. У меня свербило в носу, легкие заполнились частицами пыли, и я зажмурился, собирая всю волю в кулак, чтобы не чихнуть и не кашлянуть: они не должны меня заметить.

За время частых командировок я наловчился понимать их язык и знал, что они готовят группу для переброса ее через перевал. Мы не могли этого допустить, и это был мой последний шанс: завтра их здесь уже не будет.

Я уже давно не чувствовал своего тела: наверное, в другой жизни, еще лет пять назад, окажись я в подобной ситуации, начал бы жаловаться на неудобство позы, онемение рук и ног, отсутствие малейшей возможности пошевелиться или хотя бы вдохнуть полной грудью, но сейчас я уже не замечал всего этого. Снайпер не имеет права быть простым человеком. Он создан для того, чтобы убивать. Я – идеальная машина-убийца. Ну, хоть в чем-то я идеален…

Из укрытия снова послышались голоса, и через несколько секунд в прицел оптики попала вязаная трикотажная шапка – пыльная и рваная. Если бы я только мог, я бы расхохотался во весь голос: неужели они до сих пор ведутся на подобную глупость? Военному искусству эту шайку бандитов никто не обучал, поэтому они и проигрывают войну, по крайней мере, когда этого хотят наверху. Шапка исчезла, и из-за укрытия показалось лицо одного из них. Мой палец чуть плотнее прижался к курку – сейчас они будут выходить, к утру им нужно быть за перевалом, а уже вечерело.

Марат очень любит здешние ночи: он романтик и по несколько часов проводит в горах с наступлением темноты. А мне время суток совершенно безразлично, я должен сделать работу.

Их было много: я насчитал штук пятнадцать, спокойно ожидая появления Ахмета – вторую неделю за ним охочусь, и он об этом знает: в нашем подразделении завелась змея, мне еще предстоит выяснить, кто это. Ахмет всегда выбирался из укрытия последним – он отлично владел навыками ускользания от снайпера, впрочем, в лесу это не так уж и трудно осуществить.

У меня была всего одна секунда на то, чтобы среагировать, прежде чем гиена скроется за ближайшим деревом. Палец крепко обнял курок, дыхание остановилось вовсе: СЕЙЧАС…

Мы оба с ним знали это, поэтому он и медлил, намереваясь вывести меня из себя, словно на этой Земле еще остался хоть один человек, способный на это. СЕЙЧАС. Он был хитрым шакалом, за ним год гонялись лучшие ребята из нашей группы, но безрезультатно. Оттого на дело и подрядили меня – идеальную машину-убийцу. И Ахмет тоже об этом знал – в их рядах я пользовался дурной славой, что должно было бы мне льстить, в другой жизни.

Однако, он не мог не понимать, что медлить нельзя: завтра к обеду к перевалу стянутся все ближайшие подразделения, и если им не удастся ускользнуть под прикрытие своей группировки раньше этого срока, щадить их никто не станет.

СЕЙЧАС. Я был спокоен. Ахмет не входил даже во вторую сотню моих жертв, я знал, чему суждено было случиться через несколько секунд. Он действовал очень быстро, поэтому и слыл неуловимым. Но мой палец был быстрее.

СЕЙЧАС. Да, они успеют добраться до перевала до появления наших, но уже обезглавленными. По крайней мере, его смерть не была мучительной – так я научился утешать себя после самого первого в своей жизни попадания.

Они вздрогнули и обернулись, услышав стук падения мертвого тела. Замыкающий, прочертив взглядом траекторию движения пули, замахнулся и швырнул гранату куда-то левее меня. Я откатился вправо, отбросив в сторону свд, и, роняя ее, шепнул Ленке:

- Ложись, глупая!

И что она здесь делает?..

* * *

Этой ночью я снова оказалась на полу. Он вдруг закричал сквозь сон: «Ложись, глупая!» и сбросил меня с кровати, вмиг накрыв своим телом. Война не отпускала его.

Я выбралась из-под него и погладила по волосам:

- Зай… все хорошо… это только сон… я тут…

Он дышал тяжело и прерывисто и напряженно озирался по сторонам.

- Давай, поднимайся, тебе надо поспать…

И я постаралась снова взгромоздить его на кровать. Он молча сел и опустил голову:

- Тебе нельзя со мной жить. Я нездоров. Я даже выспаться тебе не даю.

Я обняла его и коснулась губами его щеки:

- Я тебя люблю.

Он тяжело вздохнул и лег на кровать, чтобы снова смотреть одни и те же сны.

26 января 2007 г.

- Привет. Это ты мне писал?

- В каком смысле? Я и номер-то твой не знал.

- Кто-то с похожим ником добавил меня в друзья. Я запустила поиск, и он выдал тебя.

- С чего бы мне писать тебе?

А и вправду – с чего? За четыре месяца виртуально-форумного знакомства мы не вызывали друг у друга ничего кроме неприязни – бесконечные споры, в которых мы отстаивали диаметрально противоположные точки зрения, в конечном итоге родили во мне содрогание от ужаса, когда некто с аналогичным ником – Gefahr – добавил меня в свой список контактов в icq. Я сразу же удалила нежелательного гостя, но через несколько дней, решив, что товарищ, вероятно, мучается совестью и жаждет попросить прощения за свое поведение на форуме, нашла через поиск его номер и начала весьма недружелюбный разговор.

- Ладно, какими судьбами? – примиряющее продолжил Дмитрий Демин – именно так его звали, судя по профилю в асе.

- Говорю же, меня кто-то добавил с таким же ником, как у тебя…

- Когда это было? И желательно поточнее. Я в интернет вылез только пару недель назад. Так что, наверное, это все же был не я.

- Ты чего так туго соображаешь?

- Танюшкин день.

- Отмечали?

- Больше развозил. Три часа танцевал на улице, пока они веселились.

- Значит, тебе уже за сотню перевалило? – со смехом заметила я, заглянув в его профиль, где годом рождения значился 1900 г.

- Ничего, все под контролем, самый хороший возраст.

- А на самом деле сколько?

- А какая разница?

- Да никакой, женское любопытство.

- Сколько дашь – все мои.

- К сорока, небось, подкатывает, или наоборот – пятнадцать, раз скрываешь…

- Не пытайся меня задеть, со мной это не пройдет.

- И в мыслях не было! Оставь эти гнусные инсинуации!

- Да-да, конечно. Какое слово! Запишу в свой словарь современного мата.

- Ладно, потопала я по магазинам.

- Валяй. Ради Бога, не держу. Счастливо.

Таким был мой первый личный разговор с Деминым, который перевернул новую страницу моей жизни, заставив начать все с чистого листа. Крошечная случайность в лице человека с аналогичным ником, пожелавшего со мной познакомиться, стала отправной точкой всего самого лучшего и худшего, что мне только довелось пережить.

ДЕМИН. Пять букв. Мой пентаграмматон.

Если бы я не переехала тогда же, сразу после первого разговора в Москву – в объятия безлимитного интернета – возможно, моя жизнь сложилась бы иначе. Впрочем, все это предусматривает слишком много всяких «если» и прочих случайностей. Это просто произошло.

Память стала подводить меня в последнее время – иногда я пытаюсь, ухватившись за тоненькую нить обрывочных воспоминаний, вытащить на свет божий очередной эпизод прошлого, чтобы вновь воссоздать его перед глазами – ощутить запахи, услышать голоса, но мир минувших дней мне уже более неподвластен. Я путаю дни и события, я начинаю забывать правильную хронологию, названия больниц и диагнозов, имена врачей, книги, которые он читал…

В такие минуты верить в Бога становится все труднее: на первый план снова выходят эволюция и естественный отбор – остаются только те воспоминания, которые помогают выжить. И ты уже больше не человек, а особь, биологическая единица, задача которой – выжить любой ценой и продолжить свой род. Разве Бог мог думать о таком, создавая Адама? Нет, к нашему возникновению могла приложить руку только бездушная эволюция, элементы которой и функционируют сейчас в моей голове, блокируя неприятные и нежелательные для меня воспоминания, могущие привести к саморазрушению. С ее точки зрения, я еще не выполнила свою главную задачу – не продолжила свой род. Впрочем, тут она вот уже полгода как ошибалась.

23 марта 2011 г.

Семнадцать дней. Его нет с нами уже семнадцать дней, а я узнаю об этом только сейчас. Странное ощущение облегчения – я ждала этого последние два месяца, не буду врать хотя бы самой себе. Дальше так продолжаться не могло, наша жизнь постепенно превратилась в ад, и его смерть избавила нас обоих от этого кошмара длиной почти в четыре года.

Его больше нет. Мне больше не надо каждый день бороться за его жизнь, бороться с болезнью и с ним самим. Мне больше никогда и ни перед кем не придется отчитываться за фильмы, которые я смотрю, и книги, которые читаю. За мной больше никто и никогда не станет следить. Никто и никогда больше не прочтет мою личную переписку и не будет анализировать мои отношения с другими людьми.

Я СВОБОДНА.

Свободна от Демина, свободна от его любви ко мне.

Шестого марта он скончался после того, как накануне попал под машину. Я выслушала это известие на удивление спокойно, положила трубку и села досматривать фильм – слишком уж он был интересный. Где-то в глубине подсознания одна-единственная совестливая кошка попробовала было поскрести лапой, намекая на то, что нехорошо развлекаться в такую минуту, но я проигнорировала ее робкие попытки.

Я БЫЛА СВОБОДНА.

Он больше не имела надо мной власти.

Однако, вслед за совестливой кошкой проснулась и другая моя вечная спутница – ревность – и, обнажив свой меч, что есть силы вонзила его мне в сердце, злобно усмехаясь: Демина похоронили в Самаре, рядом с женой. Этим жестом были перечеркнуты все наши отношения, переживания, чувства и страдания. Не было больше этих четырех лет.

Его похоронили рядом с женой, которая погибла за год до нашего знакомства.

В моем холодильнике давно уже не переводился алкоголь – полусладкое вино, которое, впрочем, отлично позволяло забыться, и я налила себе стакан. Мне больше некому было устраивать сцены ревности, я должна была проглотить этот факт сама, без всяческих объяснений с его стороны.

Да и какие объяснения были мне нужны? Что я могла услышать в ответ? Что его любовь ко мне умерла вместе с его телом?

Человек – странное существо. Не страданий ли он жаждет всей душой, не их ли лелеет, если вдруг они настигают его? Не ими ли гордится, считая себя непременно выше и лучше прочих уж только потому, что на его долю выпало больше страданий или оттого, что уж его-то страдания куда изощреннее страданий других людей. Ведь вот в этом-то осознании собственной значимости и кроется суть человеческая, его стремление быть уникальным и выдающимся. А ежели талантов никаких особых за ним не водится, так начинает приписывать необыкновенные свойства собственным мукам – физическим и душевным. Не знаю, что сказал бы по этому поводу Демин, наверное, как всегда, впрочем, выразил бы свое несогласие, но вот мои страдания приносили мне подлинное удовольствие, как не противно мне в этом признаваться. Подчас, идя по улице и заглядывая в лица прохожих, я начинала их презирать за одну только обыденность и скуку их повседневной жизни. Ну что было у них в этой самой жизни? Подъем в восемь утра, обязательный душ и чашечка кофе, давка в метро, где каждый всенепременно отыскивает себе местечко покомфортнее, нимало не заботясь о комфорте остальных, нудная работа, обеденные сплетни, дорога домой с обязательным ритуалом захода в магазин – непременно вечером и непременно после работы: их несомненно привлекают длинные очереди в супермаркетах, без них у простого обывателя начинается ломка. На пороге встречает голодный муж с банкой пива в руках и идет дальше протирать штаны перед телевизором в ожидании очередного матча или перед компьютером, бегая по уровням и уничтожая чудовищ… И ведь за что-то же они их любят – таких мужчин, на которых в сущности и десяти минут времени жалко было бы потратить, не то что всю жизнь посвятить и потом еще детей от них нарожать – таких же скучных обывателей, как они сами…

Именно появление в моей жизни Демина заставило меня испытывать это презрение. Такие, как он, встречаются раз в миллион лет и навсегда меняют жизнь своих близких, не способных после встречи с ними воспринимать и принимать других людей – менее ярких и выдающихся, а то и вовсе серую биомассу.

Демин, Демин.. ты сломал мне жизнь одним своим появлением в ней. Такие, как ты, не могут спокойно дожить до пенсии, нянча детей, а затем внуков. Такие, как ты, задают скорость вращения нашей планеты и покидают ее навсегда, чтобы остаться только в сердцах и памяти. Ибо с некоторых пор верить в Бога я категорически отказываюсь.

25 июня 2007 г.

- Привет

- Привет. А где ник?

- Сейчас поставлю. Как погода в Москве?

- Жарко. А ты сейчас где?

- Это неважно в нашей терминологии это место называется Зона №9, впрочем, тебе это все равно ни о чем не скажет.

- Тюрьма что ли? – мой неожиданный новый знакомый напугал меня буквально с порога.

- Нет. Я рад, что у тебя все хорошо. Пойду, пожалуй.

- Постой. Дим, это ты что ли?!

- Нет, не я. Вечно ты меня с кем-то путаешь.

- Ну так у тебя же другой номер был, а ник ты только что поставил, как я могла понять, с кем общаюсь? Как же я рада тебя видеть!

- Тоже есть что-то такое.

- Ты же говорил, что в командировке не будет доступа к интернету.

- Надо было до города дойти, заодно вот решил отправить пару писем.

- Так все-таки где ты? Что у тебя за командировка?

- По военной части. Надеюсь, что последняя. Ну ты, Пересветова, конечно, всегда знаешь, что посоветовать прочитать…

- А что такое?

- Да Цвейг твой…

- Прочел-таки?

- Да наткнулись в подвале одном на библиотеку, взял «Нетерпение сердца» почитать. Лучше бы я этого не делал…

- В жизни всегда что-то должно дергать за самые чувствительные струны – это позволяет нам оставаться людьми, несмотря ни на что…

- Ну да, ну да я тут чуть не женился уже.

- На ком это? А как же Снежана?

- Да дочь хозяина дома, где мы остановились. Она меня верхом научила ездить. Никогда еще не встречал таких красивых детей…

- А сколько ей?

- Двенадцать.

- Демин, как ты мог?!

- Только это и остановило.

- А как же Снежана?

- С ней все в порядке.

- Когда свадьба?

- В сентябре после командировки. Если не повешусь к тому времени.

- Дим, что такое? Что с тобой?

- Да, в общем-то, ничего нового. С детства какой-то нестандартный… Что у тебя с Костей?

- Он меня бросил…

- Рассказывай.

- А что рассказывать? Сказал мне, что не может любить отдельно взятого человека, что любит все человечество сразу, поэтому у нас с ним ничего и не выйдет.

- Чего-то ты не договариваешь. Колись, чем обидела мужика?

- Да ничем! Ничего такого особенного я не сделала…

- Пересветова!

- Ну в кино сходила с одним новым знакомым и Косте рассказала… хотела ревность вызвать…

- Молодец. Расхлебывай теперь.

- Думаешь, он из-за этого?

- Да. Тебе меняться надо, надо научиться показывать ему, что тебе кроме него никто не нужен тем более, как я понял, он у тебя сам – один сплошной комплекс.

- Да, он на Мышкина очень похож у меня…

- Опять этот твой Мышкин! Приеду – укушу. Любишь его?

- Да, очень…

- Детей от него хочешь?

- Еще как! Уже даже имена придумали – Андрей и Лиза.

- Андрей? Пересветова, ты неисправима…

- Мне просто нравится это имя…

- Ну-ну, как знаешь.

- Дима!

- Молчу, молчу.

- Скажи лучше, как мне Костю вернуть…

- А я тебе уже сказал: делай все, чтобы он понял, что он у тебя единственный. Никаких Андреев, никаких новых знакомых и походов в кино с ними. Есть только Костя, больше никого.

- Думаешь, он все еще любит меня?

- Уверен в этом.

- Дим, спасибо тебе. Что бы я без тебя делала… Ты просто моя вторая мама.

- Не преувеличивай, у тебя и первая золотая.

- Это да.

- Он изменился после того, как у вас с ним отношения начались?

- Костя? Ну разве что стал менее замкнутым, более открытым. Я очень хочу ему помочь преодолеть все его психологические трудности…

- Флаг в руки. Мужику покой и уют нужен – истерик ему главное не закатывай. Моя вот меня за две недели изменила. Я таким раздолбаем до нее был…

- Снежана?

- Нет, Маша. Сложись жизнь иначе, я бы сейчас не с тобой в асе трепался, а в деревне жил с женой красавицей и детьми. Не судьба, видимо.

- А где она теперь?

- Она умерла.

- Прости меня, пожалуйста… - по лицу невольно потекли слезы.

- Ничего, я привык. Ладно, надеюсь, помиритесь еще с Костей. А мне идти надо.

- Спасибо тебе за все, Дим! Выходи на связь почаще!

- Как получится. Этот номер мой удали, с него больше писать не буду.

Сон 2

Звонок раздался в ту самую минуту, когда я сворачивал на Рязанское шоссе. Последние дни осени были на удивление теплыми, и я в одной рубашке и с распахнутым окном мчался на предельной скорости. Маша всегда меня за это ругала. Телефон трезвонил, не переставая, и я затормозил и схватил трубку. Это был Руслан.

- Дим, ты где?

- Буду через час, а что такое?

- Хорошо, ждем, подъезжай. Мы у тебя.

- Что-то случилось?

- Дома поговорим.

Сердце почему-то упало, а в горле пересохло. Рус, как самый старший из братьев, не любил сообщать новости по телефону и обычно звонил, чтобы уточнить, когда я смогу появиться на месте событий, чтобы самому все лицезреть. Я хотел набрать маму или сестру, но им обеим никак не удавалось освоить мобильный телефон, к тому же они пока не обзавелись привычкой повсюду носить его с собой.

Последние километры перед домом были самыми тяжелыми – у меня перехватило дыхание, и я едва не врезался в выскочивший из-за поворота столб. Бросив машину на трассе, я помчался между коттеджами к дому.

На крыльце курил Рус, и по выражению его лица я сразу понял, что произошло что-то страшное.

- Маша? – крикнул я. – Что с ней?

Рус схватил меня за плечи и забормотал:

- Дим, ты только не нервничай, ты должен держаться, мы с тобой…

В два прыжка я очутился в комнате, сбив с ног топтавшуюся в коридоре сестру. Мама стояла посреди нашей спальни, и из-за ее спины мне были видны только колеса инвалидного кресла.

- Что с Машкой?! – взревел я.

Мама повернулась в мою сторону, ее лицо было мокрым от слез. Она подошла и обняла меня, но я оттолкнул ее и шагнул к креслу. Маша была мертва, рядом на полу валялся пустой одноразовый шприц. Краем уха я уловил какой-то шум в прихожей, и меня тут же оттеснили от кресла люди в белых халатах, которые подняли тело и принялись его тщательно осматривать.

Она пустила себе воздух в вену. Я не успел ее спасти. Впрочем, можно ли спасти того, кто уже твердо решил умереть? Ведь даже мое присутствие и моя любовь не уберегли ее от этого шага и не смогли остановить. Что чувствовала она в этот момент? О чем думала? Неужели любовь к Адели оказалась сильнее любви ко мне?

Тысячи вопросов роились в моей голове, и я не слышал, как в доме появились люди в униформе, как мама сквозь слезы рассказывала им про аварию, в результате которой погибла наша маленькая Делька, а беременная Манютка потеряла ребенка, зато приобрела перелом позвоночника, приковавший ее к инвалидному креслу…

Я был словно в тумане. В висках стучал только один вопрос: почему? Почему она это сделала? Как она могла так со мной поступить? Белые локоны моей жены разметались по подушке, прозрачная белая кожа казалась еще тоньше. Я нагнулся и ощутил едва уловимый аромат ее любимых Chanel #5, но в этот раз он не вызвал у меня отвращения, как это бывало раньше. Из-за меня она даже не могла пользоваться своими любимыми духами…

В тот миг она виделась мне прекраснее, чем всегда: такая хрупкая и изящная, навеки уснувшая, потому что я так и не смог внушить ей, что ее увечья нисколько не поколебали мою любовь к ней. Она не захотела быть обузой, она хотела снова быть с Аделинкой…

Я не помню, как я провел ту ночь. Кажется, я не отходил от ее постели, а мама с сестрой не отходили от меня. Я даже с трудом припоминаю похороны – ее родители готовы были меня уничтожить и забрали свою дочь в Самару, теперь я даже не смогу навещать ее каждый день…

* **

Он плакал во сне, опять плакал во сне. Ему снова снилась Маша. Я крепко прижала его к себе, изо всех сил пытаясь игнорировать уколы ревности – к мертвым нельзя ревновать хотя бы потому, что они сильнее. Они навеки застыли в памяти, как насекомые в янтаре. Они не совершают ошибок, не разочаровывают, не причиняют боли. Они повсюду, они всегда рядом, с их совершенством бороться невозможно.

Я повернулась к нему спиной и беззвучно заплакала. Он проснулся. Он всегда чувствовал, когда мне было плохо.

- Опять ревнуешь? – проворчал он и поплотнее укутал меня одеялом. – Глупая ты, Пересветова…

- Она слишком часто тебе снится.

- А тебе не приходило в голову, что я просто не могу себя простить за то, что не спас ее?

- А если бы спас? Мы бы никогда с тобой не встретились.

- Да, в сеть я уж точно не вышел бы. Да и раздваиваться не умею.

- Вот видишь…

- Знаешь, о чем я по-настоящему жалею, Пересветова?

- О чем? – угрюмо буркнула я, вытирая глаза уголком пододеяльника.

- Что мы с тобой еще в школе не встретились. Вся жизнь могла бы сложиться иначе.

18 мая 2011 г.

Тебя нет со мною уже два месяца, а я все продолжаю писать тебе эти глупые письма и смски. Как будто мое бумагомарательство изменит замысел Творца и убедит его вернуть тебя на Землю. Да и куда тебя можно было бы вернуть? От твоей плоти не осталось ничего – только горстка пепла, которая уже давно смешалась с землей, даруя жизнь сорнякам… Верить в Бога становится все сложнее. С того света пока еще никто не возвращался, мертвые не воскресали, за исключением персонажей придуманных кем-то легенд, названных Священным Писанием. Есть только жизнь, которая завершается смертью, все остальное – рефлексия. Точка.

Иногда мне хочется изо всех сил крикнуть: «Я люблю тебя! Вернись ко мне!» И я кричу. Выхожу на балкон и кричу. Соседи, вероятно, уже давно сочли меня сумасшедшей. Мне сказали, что время лечит, что через год мне захочется расправить крылья и снова влюбиться, а я с ними не спорю. Даже если подобное желание и родится в моей голове, осуществить его будет просто невозможно: после встречи с тобой ни один мужчина уже более не кажется мне достаточно хорошим для того, чтобы тратить на него свое личное время. Сейчас я трачу его только на маму, кошек и битлов – глупо, Демин, очень глупо, последнее ты бы явно не одобрил, но что поделать, если они оказались таким замечательным лекарством от депрессии… Я слушаю их музыку и чувствую, что все еще жива. Спасибо Маккартни за то, что у него такие красивые карие глаза – глядя в них, я хоть немного забываюсь.

Представляю, как бы ты разозлился, если бы и вправду мог прочесть это письмо. Вот только к Маккартни, пожалуй, ты меня еще не ревновал. Мне даже обидно было иногда – ты откапывал из моего прошлого самых не достойных упоминания персонажей и без конца препарировал наши с ними отношения, даже если таковых и вовсе не присутствовало, и при этом совершенно спокойно переносил единственное по-настоящему сильное мое чувство к мужчине до встречи с тобой. Ты даже к Мышкину ревновал, а Пола всегда обходил стороной, словно его и не существовало. Впрочем, ты просто не читал моих детских стихов, посвященных ему, думаю, тогда бы ты забыл и о Малкове, и о Комарове, и даже о Семене.

Господи, Демин, что же я делаю… Я ведь и в посмертном письме никак не могу угомониться и перестать, наконец, упоминать имена тех, кого ты еще при жизни успел возненавидеть. Прости меня, пожалуйста, никто из них не стоит и твоего мизинца. Даже Макка.

Демин, Демин, почему ты так редко мне снишься? Всего два раза за эти ужасные два месяца… В первый раз это был только голос в телефонной трубке, упрекающий меня в том, что я совсем по тебе не горюю. Ты правда так считаешь? Ты почему-то никогда не верил, что я переживаю. То ли я обладаю потрясающей выдержкой и выдающимся актерским мастерством, то ли тебе всегда было мало моих слез и страданий и ты хотел, чтобы я так же, как и ты, постоянно стремилась вскрыть себе вены или выброситься из окна. Тебе это было надо?

Да, зая, я умею брать себя в руки. Из всех моих многочисленных знакомых ни один не догадался о том, что у меня произошло. Это еще одна монета в копилку твоих подозрений о том, что твоя смерть принесет мне лишь облегчение. Видимо, и на том свете людям не открывается истина, и они продолжают жить в тумане своих прежних заблуждений. Угадай, Демин, чем я занималась, когда мне позвонили, чтобы сказать, что тебя больше нет? Я смотрела фильм. Очень интересный фильм, который я давно искала. И это известие вызвало у меня лишь досаду от невозможности досмотреть его до конца, так как положение, вроде, обязывало облачиться в траур во всех известных смыслах. Что бы ты думал? Я таки села его досматривать.

«Моя смерть принесла тебе облегчение. Ты никогда меня не любила», - скажешь ты. «Этот фильм здорово помог мне стиснуть зубы и не разрыдаться прямо там, на людях», - скажу я. Даже в такие моменты я не умела страдать на публику. Тебе ведь это во мне и не нравилось, да, Дим? Не хочешь ничего видеть, ну и пусть. Стану такой, как ты – безразличной к чужому мнению и восприятию. Думаешь, что мне хорошо без тебя? Ладно, думай что тебе угодно, я не стану переубеждать.

Я устала. Я чудовищно устала жить. Демин, научи меня, как мне перестать думать о матери и решиться на заветный выстрел в висок? О чем думал ты, когда твоя мать доставала тебя из петли после смерти Маши? Как смог ты перешагнуть через ее чувства? Ведь к тому моменту она уже овдовела и потеряла одного из сыновей! Не беда, осталось еще двое и дочь, - вероятно, думал ты.

Да, верно, такого славного прикрытия в виде братьев и сестер я лишена, поэтому мое самоубийство поставит маму лицом к лицу с бездной. Я не могу так с ней поступить.

Знаешь, мне уже какую ночь снится один и тот же сон: я пытаюсь покончить с собой, но у меня ничего не выходит. Я выпускаю целую обойму себе в висок или в грудь, я даже чувствую обжигающий металл у себя внутри, но он не причиняет мне ни малейшего вреда и даже почти не вызывает боли. Демин, я и во сне не могу умереть. Может, я тоже из клана Маклаудов?

Прости, я несу какую-то чушь. В последнее время голова стала совсем плохо работать. Я ощущаю себя бурлаком на Волге во всех возможных смыслах – плетусь по планете со скоростью улитки, чувствуя на плечах тяжесть мешка с песком. Интересная аналогия пришла в голову: словно меня ровненько так разрубили напополам вдоль от макушки до промежности, и осталось от Лены полголовы, половина туловища, одна рука и одна нога. Как я функционирую, ведомо одной матрице, к которой меня подключили сотней проводков. Где ты, жизнь, ау! Я тебя больше не вижу.

Сон 3

Уже подходя к дому, я почуял неладное. С утра она не встала проводить меня на работу, но я по наивности списал это на усталость: ей тяжело было рано вставать, ей надо высыпаться, а приготовить себе чай с бутербродами я сам в состоянии. Доставая из буфета сахар, я увидел приготовленную там бутылку белого вина, которое она не любила, но зачем-то достала из шкафа, где мы испокон веков хранили алкоголь. Ждала кого-то? Я вернулся в спальню: она по-прежнему спала, сладко и безмятежно. Мне надо было ехать в клуб.

За весь день она не позвонила мне ни разу, пока, наконец, после обеда я не решился написать ей смс. Она убиралась. Посреди недели! В этом не было никаких сомнений: она кого-то ждала. И скрывала от меня! Кулак сам собой въехал в стену, но я даже не поморщился. Она явно мне изменяла.

Кто это? Коровин? Малков? Или кто-то еще, о ком я пока не знаю? Слишком часто она стала засиживаться в интернете по ночам.

Хотя, впрочем, все это закономерно. Такая, как она, не могла полюбить такого, как я. Разве мне с ней сравниться? Я тупой военный, годный только к строевому шагу, мужлан… Надо было уступить ее Коровину, она заслуживает лучшего, а я испортил ей жизнь своими проблемами. Вполне логично, что она ищет понимания и поддержки на стороне: сколько же можно терпеть такого убогого, как я!

Гравий глушил скрип колес, и к дому я подъехал совсем неслышно. Свет в спальне горел, и я знал, что она там не одна: я вернулся с работы на сутки раньше обычного. Я хотел знать правду.

В доме царила странная и зловещая тишина, нарушаемая лишь сдавленным смехом, исходившим со второго этажа. Я бесшумно разулся и в два счета очутился у двери спальни. Длинной рыжей змеей из-под нее выползал тусклый свет ночника. Я попытался успокоить дыхание и дернул за ручку.

Это был не Коровин. И даже не Малков. Я не знал этого мужчину, я впервые его видел. Они сидели на нашей постели, она – в шелковом халате – делала ему массаж, а рядом на тумбочке, початая, стояла та самая бутылка.

- Кто это? – бросил я, стараясь не глядеть в его сторону.

Она пожала плечами и отстранилась от своего гостя:

- Друг детства. Ты что-то имеешь против?

- Ну что ты! Как я могу! Кто я вообще такой, чтобы указывать тебе. Ты у нас королева, ты имеешь право на любой ход, - я устало опустился в кресло.

- Дим, мне надо что-то тебе сказать, - начала она.

- Я тебя слушаю.

- Мы с Антоном собираемся пожениться. Я долго не хотела тебе этого говорить, тянула до последнего, не могла тебя травмировать. А тут все само как-то вышло. Ты пришел, и…

- Ладно, все ясно, - я поднялся и начал раздеваться. – Надеюсь, что, по крайней мере, ты не оставишь его здесь ночевать.

- Я и сама не останусь. За вещами приду завтра, если можно…

- Пересветова, стой! – я схватил ее за руку. – Не вздумай уходить прямо сейчас! Нам нужно с тобой поговорить!

- О чем?

А и вправду, о чем? Что я хотел узнать, на что рассчитывал? На ее снисхождение? Да кому оно нужно, это снисхождение и сочувствие. Слишком долго я верил, что рядом со мной ее держит не жалость. И как я мог быть таким глупцом?

Ее глаза ничего не выражали, она просто молча стояла, ожидая моего разрешения уйти.

- Любишь его? – бросил я ей вслед.

- Всегда любила, - ответила она, даже не обернувшись.

Вот так бездарно все и закончилось. Стук ее каблуков по лестнице еще долго звучал у меня в ушах. Я встал. Чтобы заварить себе кофе. За окном было уже утро. Будь она рядом, она бы обязательно запретила мне его пить, особенно с коньяком. Никто и никогда ничего мне не запрещал, даже мать. Только Ленка. Только она ворчала, когда я поздно ложился или забывал вовремя померить давление. Только она точно знала, какие лекарства и сколько раз в день мне надо принимать. Она не разрешала мне есть мой любимый шоколад и плакала, когда у меня поднималась температура. За этот кофе с коньяком она бы меня точно придушила.

Антон… Прежде я ничего о нем не слышал, ни полслова, даже когда мы с ней еще просто дружили и она рассказывала мне о каждом своем завалящем ухажере. И скрыла при этом самое главное. Кем он был, этот Антон? Ну уж, наверное, какой-нибудь творческой натурой, от них она всегда была без ума. Не чета простому солдату…

Кофе с коньяком постепенно превращался в коньяк с кофе. Она даже не захотела поговорить на прощание. И как мне узнать, когда и где у нее свадьба?..

Через неделю я позвонил ее матери, а через месяц присутствовал на венчании, стоя в самом дальнем и темном углу. Когда они вошли в церковь и я увидел ее в белом платье, то на секунду вспомнил нашу с Аней скромную церемонию. Я слишком поздно встретил Лену и так и не успел отвести ее под венец. Если бы я немного поспешил, она бы уже была моей, Деминой. Впрочем, я не жалел о том, что протянул со свадьбой, потому что в противном случае жалеть об этом пришлось бы уже ей. Она бы никогда не простила ни меня, ни себя за то, что вышла замуж за своего лучшего друга из жалости.

Господи, какая же она красивая…Я ощутил, как сердце мое что есть мочи колотится о грудную клетку, и оперся о колонну, чтобы унять боль в груди. Только бы она не увидела, ей нельзя, она должна быть счастлива, она это заслужила.

Влажная от пота ладонь скользнула вниз по колонне, и я рухнул на пол.

* * *

Я проснулась, услышав, как громко и часто он дышит и как колотится его сердце. Опять кошмары!

- Дим! – потрясла его я, и он тут же открыл глаза.

Увидев меня, он вцепился в мои руки и отчаянно забормотал:

- Не уходи к нему, не надо, не оставляй меня…

- Ты чего? Что с тобой? Опять что-то приснилось?

Я налила воды и протянула ему успокоительное – пульс явно зашкаливал за двести.

- Мы разве не в церкви? – изумленно огляделся он.

- Демин, проснись! Что тебе на этот раз приснилось? Выпей давай это.

Он сел, покорно проглотил таблетку и начал лихорадочно тереть лицо.

- Сон… слава Богу, это был только сон… Мне приснилось, что ты выходишь замуж за друга детства, а я пришел к вам на свадьбу…

- Демин, ты сошел с ума! – и я расхохоталась. – За какого еще друга детства? Мой единственный друг детства уже давно женат, поэтому ты и тут опоздал с выводами.

Дима откинулся на подушку:

- Страшно, было очень страшно… потерять тебя.

- Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Я тебя люблю. А теперь спать. Завтра ехать в больницу, ты должен выспаться.

Август 2011 г.

Иногда мне хочется влюбиться – заново и без оглядки, так, чтобы в омут с головой. И плевать, что будет завтра, плевать, будет ли у этой страсти завтра вообще или все закончится как у всех – сегодня. Только бы не чувствовать больше эту разрушающую связь с умершим…

Странный диссонанс – атеист, твердящий о связи с тем, кого больше нет. Мне трудно это понять и вместить, возможно, наука еще не достигла таких высот, но, думается мне, жизнь после смерти вполне возможна и без вмешательства высшего разума – сознание в виде нервных импульсов может перетечь в иную форму, в иное состояние. Вероятно, оно блуждает по свернутым до планковской длины одиннадцати измерениям, оттого я и знаю, что ты здесь, всегда рядом, всегда со мной…

Впрочем, любить мертвеца – все равно что смотреть в глаза бездне – холодно и страшно. И чем дальше от похорон, тем страшнее – любить уже не того, чьим дыханием была наполнена каждая секунда жизни, а того, кто сгорел дотла в печи крематория, чей пепел покоится на глубине двух метров рядом с могилой той, которая успела стать его венчанной женой. Зая, если бы ты только знал…

Жизни… страшно хочется жизни, и это желание вызывает болезненную ломоту во всех членах. Хочется тепла простого человеческого тела, хочется улыбающихся глаз напротив, хочется сжимать чью-нибудь сильную ладонь и болтать с ним о чепухе – лишь бы только ЖИТЬ! Зая, я хочу ЖИТЬ! Но умею ли? Не разучилась ли? Помнится, психолог в те наши страшные четыре месяца разлуки сказала мне, что я не люблю себя и никогда не любила, оттого у меня такие проблемы с взаимными чувствами. Тебя я в расчет не беру, две половины не могут не соединиться, какими бы убогими и нелепыми они ни были.

Хочу забыться, начать жизнь с чистого листа, но упрямо понимаю, что совсем не умею быть любимой. Быть любимой тобой – это судьба, это неизбежность; быть любимой другими – это позиция, это поведение, это умение жить и выживать. А я этого не умею. Забери меня к себе – с тобой я по крайней мере могу быть собой до конца, до самого донышка, а тут мне вечно приходится играть в какие-то нелепые игры. Демин, как ты мог оставить меня одну в этом злом мире… Я всего боюсь, я не люблю себя, я не люблю людей, я хочу только шагнуть с подоконника десятого этажа, да только где взять столько храбрости? Демин, и как ты смог тогда?

Бог, бог… какой бог к чертям собачьим? Где был этот бог, когда ты умирал? Где был этот бог, когда умирала твоя Маша и твои братья? Где этот гребаный бог сейчас, когда я требую у него смерти, а он только усмехается чертовыми законами физики, которые и без него отлично просуществуют еще бездну лет. Я этой бездны не увижу, хватит с меня бездн.

Демин, неужели никто не захочет меня спасти, защитить и отогреть? Неужели никто не увидит в моих глазах страх маленькой пятилетней девочки, родители которой развелись да и вовсе не должны были жениться? Их брак стал ошибкой, выходит, и я ошибка и не более того. Если бы не случилось этой проклятой ошибки, ты был бы сейчас жив.

Конец августа 2007 г.

- Привет! Ты уже вернулся? Так рано?

- Почти.

- Что значит «почти»? Опять из своей зоны №9 пишешь что ли?

- Нет, физически уже тут, в Орехово-Зуево, мысленно еще там.

- Знаешь что…

- Ну чего ты там опять задумала, Пересветова?

- Почему сразу задумала? И как ты догадался?

- Да ты ж разве напишешь просто так. С Костиком помирились?

- Нет, я как раз об этом и хотела писать… Я решила сама к нему махнуть. Без предупреждения. В Москву наш общий приятель из Казахстана приехал, вот мы с ним и нагрянем как снег на голову.

- А предупредить почему не хочешь?

- Потому что тогда он слиняет, а я не хочу его упустить.

- Лен, ты неисправима…

- Ну вот а как бы ты поступил, если бы к тебе неожиданно завалились с порога старые друзья?

- Ну поворчал бы конечно… но раскладушку бы нашел…

- Надеюсь, все обойдется.

- Хоть сообщи потом, принял ли он вас, а то придется на вокзале еще ночевать.

- Не, Малков не посмеет выгнать меня на улицу!

Однако внутри я не испытывала и тени подобной уверенности и когда все же переступила порог дома тогдашнего возлюбленного, напрочь забыла об обещании, данном Диме. И лишь на следующее утро робкая смс: «Ну что, принял вас Костик?» вернула меня с небес на землю. Я лишь удивленно пожала плечами: неужели помнил обо мне? Разве такое возможно? На мой утвердительный ответ тут же прилетела еще одна смс: «Рад за вас. Не буду мешать». О, Демин, если бы я только знала тогда, что стоит за твоим извечным «Не буду мешать», я бы в тот же миг умчалась из промозглой Самары назад в Москву, к тебе…

Иногда я удивляюсь себе. Я влюблялась в Пола Маккартни и в самых смелых мечтах даже мнила себя его женой. Я могла влюбиться вообще в кого угодно и всегда – понимаешь? – ВСЕГДА в глубине души рассчитывала на взаимность, пусть даже это был первый красавчик в классе, а я – серая замухрышка. Я всегда хотела взаимности, а за подобным желанием стоит надежда – пусть слабая и робкая – на возможность быть вместе. Всегда, Демин, но не в случае с тобой. С тобой с самого начала все сложилось иначе. Вражда и ненависть, моментальная дружба с первых минут личного общения – такая, что даже в груди было больно, когда отправляла тебя в командировку, будучи при этом уверенной, что люблю и хочу замуж за другого, идеализация тебя вплоть до вознесения на пьедестал (не скрою, я до сих пор этим болею, ты как был, так и остался моим богом – теперь уже без всяких аллегорий) и при этом отсутствие малейшей надежды на взаимность, на то, чтобы быть вместе хотя бы просто как друзья.

Анализируя сейчас свои тогдашние ощущения, я понимаю, что влюбилась в тебя с самых первых минут нашей вражды, просто не пустила эту мысль в сознание – и не пускала до самого последнего момента. До самой последней секунды я была уверена, что я – одна из твоих многочисленных «просто знакомых», с которыми ты коротаешь свободные минуты на работе, и даже когда в июле, в разгар твоей командировки в горячую точку, мне на почту пришел новый скин для квипа с фотографиями моего любимого Евгения Миронова, первой моей мыслью было: «Для кого-то другого состряпал и решил попутно и мне закинуть». Как такое возможно в моей, вечно набитой пустыми мечтами и фантазиями, голове, мне непонятно до сих пор. Боготворя тебя до беспамятства, я скорее бы поверила в то, что меня полюбил Маккартни, нежели что ты вдруг увидел во мне просто даже друга. Впрочем, ты лишь уверил меня в этом, написав как-то, что сумел полюбить свою невесту, с которой тебя свела смерть жены, и теперь до безумия обожаешь лучшую подругу своей Маши. Ах, если бы я тогда включила интуицию, а не просто верила твоим словам…

Демин, Демин, как же многого я не знала… Я беспечно болтала с тобой о поездке в Самару, а ты молчал о том, что пару дней назад похоронил мать, умершую от тяжелейшей формы рака, и при этом еще успевал искренне переживать за меня… Как тебя только хватало на все и на всех… И почему из них всех ты выбрал именно меня – самую капризную, истеричную, ветреную и влюбчивую серую мышь, не уверенную в себе и требовательную к другим? Когда успел ты разглядеть во мне меня? Иногда мне думается, что ты и не разглядывал, а знал с самого рождения. Как же тебе не повезло со мной, любимый…

Как-то в детстве, загадав с вечера желание увидеть во сне своего будущего мужа, я всю ночь воевала в темном подвале с врагами на стороне белокурого мальчугана. Когда ты впервые показал мне свое фото, я узнала тебя в тот же миг – этим мальчуганом оказался ты. Все эти годы вихрем пронеслись у меня перед глазами: я всегда знала, что у меня появится кто-то, кто станет единственным и моим… Знала ли я, что останусь вдовой в двадцать восемь лет?..

Сон 4

Мама… Мама! Она стояла на пороге и улыбалась – такая же красивая и молодая, какой запомнилась мне с детства, с копной кленово-рыжих волос и золотой россыпью веснушек на круглом кареглазом лице… Будь я на месте отца, я бы столь же незабвенно влюбился в эту говорливую мудрую хохлушку – строгую, но неизменно всепрощающую и до сумасшествия обожающую младшую дочку…

Она снова молчит – уже который раз за последние пару лет, что снится мне. Опять молчит и качает головой, словно хочет сказать мне что-то, но не может. Я подхожу и обнимаю ее:

- Ты за мной?

Она снова качает головой:

- Зима будет долгой…

***********

В ту ночь я спал беспокойно, а он всю ночь рассказывал мне о Солнечной системе, вращении планет и звезд. Вчера это, кажется, были динозавры, а позавчера – геологическое строение Земли. А неделю назад он и вовсе сыграл со мной злую шутку. Ксенька была на два года старше меня, но гулять нам всегда приходилось вместе – так договорились наши родители, а Денис с Русом уже возомнили себя взрослыми и брезговали играть с младшим братом. Впрочем, это «вместе» было чересчур формальным для двух дошколят: Ксенька все время бубнила о чем-то со своими куклами, а я бегал, стрелял из палки и думал. Как раз в тот самый день, неделю назад, Ксенька впервые вынесла во двор куклу-мальчика и принялась разыгрывать с ним и его мнимой подружкой целые спектакли, неизменно оканчивавшиеся свадьбой, поцелуем и рождением пупса, которого она тоже предварительно вынесла и спрятала до поры в кармане.

- Не так, не так! – наконец, не выдержал я, вдоволь насмотревшись на ее «представления».

- Что не так? – Ксенька надула губы и вскинула брови.

- Все не так. Они у тебя целуются, а потом появляется пупс. Так не бывает. Дети от поцелуев не рождаются!

- Много ты понимаешь! Я видела, как мама с папой целовались на кухне, а потом у них Лёня родился! Я знаю, о чем говорю!

- Ничего ты не знаешь! – буркнул я. – Детипоявляются, когда папа входит в маму.

- Что? – Ксенька округлила и без того круглые зеленые глаза.

Я пожал плечами и подробно описал ей все то, о чем узнал накануне от своего странного ночного лектора. Она расплакалась и тут же убежала домой. В тот же вечер нас посетила ее мама, и они с моей мамой долго шептались на кухне, охали и вздыхали.

- Дима! – мамин голос не столь часто становился стальным, но в такие секунды мне было по-настоящему страшно. – Зачем ты рассказал Ксюше, откуда берутся дети?

- Хотел, чтобы она знала правду. А то вырастет и очень удивится…

- Дим, - мама присела на корточки и обняла меня за плечи, - а сам-то ты откуда это знаешь? Ты ведь у меня даже читать еще толком не умеешь…

- Мне рассказали…

- Кто тебе рассказал?

- Я не знаю…

- Дим, я не буду ругаться, - голос мамы смягчился, и она поправила свои рыжие пряди, выбившиеся из-под косынки. – Я просто хочу знать, кто этот мерзавец, что рассказывает такое трехлетнему малышу. Отец тоже должен с ним познакомиться. Кто это?

- Он мне приснился, его голос… он мне каждую ночь что-то рассказывает – про животных, растения, про разные страны, вот и про людей тоже… и показывает… я видел…

- Что ты видел? Ты нас с отцом видел?! – мама не на шутку перепугалась.

- Нет, ночью во сне мне показывают кино – как растут деревья, как гуляют в Африке животные, как Кутузов победил Наполеона…как появляются дети…

- Ты не врешь мне?

Я помотал головой и уже был готов расплакаться, но мама снова обняла меня:

- К психологу… нам с тобой надо к психологу.

Психолог появился через пару недель. Постучал карандашом по столу и начал подробно расспрашивать о моих снах. Для верности даже детали уточнял – видимо, сомневался, что я не вру. Но голову все же себе решил не морочить и прописал какой-то травяной настой – горький и совершенно бесполезный.

Однако фильмы по ночам не прекратились, напротив, стали ярче и отчетливее проступать на фоне будней, но мама больше о них не узнала – на ближайшие два года она была избавлена от этого.

**********

Когда я прибежал со двора, вырвавшись, наконец, от Ксеньки, мама сидела на постели, подперев щеку покрасневшим кулаком с уже морщинистой, рано состарившейся кожей, и надрывно плакала. Звуки, издаваемые ею, больше напоминали стон или рев, и я замотал головой, уже зная, что произошло: когда я уходил гулять пару часов назад, она как раз собиралась звонить в часть насчет отца.

- Что? Что с ним?

- Дима, Дима… - только и всхлипывала она, размазывая слезы по круглым щекам. Плечи ее тряслись. Это была ее первая потеря. И моя первая потеря тоже.

- Витя… Витя… он…

Откуда-то в комнату вбежали Денис с Русом, в кроватке заворчала и захныкала Лара, а я стоял и вспоминал «фильм», увиденный двумя днями ранее.

Это был фильм про войну. Отец был сапером.

**********

На ночь его заперли в сарае – неслыханная для тех мест роскошь. Виктор и сам не понял, почему удостоился ее, впрочем, удар ногой в грудь быстро привел его в чувство и избавил от иллюзий. Объяснение напрашивалось весьма прозаичное: во дворе дома в силу каких-то причин не было выкопано традиционной ямы, а оставить пленника на улице они не рискнули.

Его взяли несколько дней назад под Мармолем. Они едва успели отойти от базы, как попали под огонь душманов, и из восьмерых в живых осталось только двое. Лешу, раненого, бросили умирать на месте, подобрав лишь Виктора – тот, так и не освоив дари, научился, однако, понимать общий ход мыслей говорящего: засада была организована исключительно на него, он был им нужен живым.

Оставшаяся часть пути прошла как в бреду: его гнали по жаре, попутно избивая и постоянно наливая водки, не давая практически ничего из еды. От алкоголя его начинало мутить, он еле держался на ногах, раны моментально облепляли мухи: «обычная рабочая обстановка», - со смехом сказал бы он, если бы только мог посмотреть на ситуацию здраво. Дорога заняла около трех дней, хотя Виктор и сбился со счету, путая день с ночью в алкогольном полубреду, и сарай места назначения показался ему раем. Его не накормили, но появилась хотя бы призрачная надежда отдохнуть в тени без не прекращавшихся возлияний. Тем не менее, ночь прошла как в тумане – ему удавалось забыться на короткие отрезки времени, но при этом постоянно что-то вызывало резкий выброс адреналина в кровь, провоцируя пробуждение: крики за дверью, шорохи в самом сарае, кошмарные видения, голод и ноющая боль…

Наутро его вывели во двор, где уже толпилось несколько душманов в ожидании бойни. Накопившаяся слабость в ногах от голода и ран дала о себе знать, и Виктор рухнул на землю, едва шагнув из сарая. Пинками его подтолкнули в самый центр толпы, где стояли двое мужчин. Одному из них было около сорока, лицо его исказилось злобой и ненавистью, лишь только он завидел Виктора. Казалось, он едва сдерживался, чтобы не пристрелить его тут же на месте. Второму было далеко за семьдесят, и он даже не смотрел в сторону Виктора, сделав вместо этого несколько шагов на дрожащих уже старческих ногах и смачно сплюнув. Вслед за этим он толкнул первого, давая, таким образом, понять, что можно начинать «разговор».

- Знаешь его?! – резко заорал первый по-русски, ткнув фотографию в лицо Виктора, тот лишь помотал головой, не узнавая красивого кареглазого юнца.

- Не помню такого, вас же много тут…

- Не помнишь?! Лжешь!

Виктор снова помотал головой и уткнулся лицом в землю: он давно понял, что разговоры тут бесполезны, эти люди задают вопросы только для галочки и исключительно риторические, ответы им не требуются.

- Хорошо, значит, не помнишь, говоришь? Тогда я тебе скажу, - в тот момент Виктор, к собственному удивлению, отметил лишь практически полное отсутствие акцента у говорящего. «Наш ВУЗ», - мелькнуло у него в голове. – Его зовут Азлан, и это единственный сын Мохаммада, - он схватил Виктора за волосы, заставив поднять глаза на старика. – А ты его убил!

- Когда это было? – слабо пробормотал Виктор.

- Год назад. Мы год тебя вычисляли!

- Это война, друг. Здесь каждый кого-то убил. Держу пари, что и сам ты приложил руку к смерти моих друзей.

- Он был безоружен и просил пощады, а ты его застрелил. Нур Али, скажи, ведь ты видел это! – говорящий подтолкнул вперед сутулого бородатого паренька, мявшего в руках добытую где-то советскую пилотку с облезлой звездой. Парень судорожно закивал, не сводя глаз с говорившего, губы его дрожали, в глазах тонул страх.

- Не помню такого, - покачал головой Виктор. – Я вообще редко за винтовку берусь, друг – в основном за лопату да провода…

Сорокалетний схватил Нур Али за плечи и бешено затряс:

- Говори! Говори, что ты видел!

Парень, заикаясь от страха, выдавил:

- Он убийца, я видел. Стрелять, Азлан падать, ружья нет.

- Слышишь? Ты слышишь это?

Виктор снова уткнулся лицом в землю:

- Вы вправе ему верить, он ваш товарищ. Только и мне смысла врать нет никакого – вы же все равно меня прикончите, что так, что эдак. Может быть, он и подорвался на моей мине, тут я ручаться не могу, да только не стрелял я в него, я вообще впервые вижу это лицо.

Сорокалетний о чем-то быстро зашептал Мохаммаду. Тот погладил жидкую бородку и покачал головой, потом вдруг быстро бросил несколько слов, развернулся и ушел в дом. Первый стоял как громом пораженный.

- Кажется, он поверил тебе, русский, - он нагнулся к Виктору и перерезал путы на руках и ногах. – Ты можешь быть свободен, он отпускает тебя.

Процедура явно не доставила говорившему удовольствия, лицо его сморщилось от злобы, впрочем, он ничего не мог поделать: по всей видимости, Мохаммад был старшим и более влиятельным членом группы.

Виктор поднялся сперва на колени, зарыл лицо в ладони и пару минут просто громко и глубоко дышал, потом встал во весь рост и в этот самый момент краем глаза уловил злобный и хищный блеск во взгляде стоявшего у окна Мохаммада. Тот шевелил губами, вероятно, бормоча что-то себе под нос, а его землистая рука с сухой, словно пергамент, кожей и грязными ногтями, судорожно сжимала кусок черной материи. Виктор вздрогнул и подошел ближе, пытаясь разглядеть, что именно делает старик, но последний поспешно повернулся к нему спиной и отошел от окна.

Через неделю Виктор подорвался на собственной мине.

20 октября 2007 г.

- Лен, прости, что на встречу не пришел…

- Димка…

- Хотя закадычная подруга чуть было не вытащила меня.

- Может, оно и лучше, что не пришел. По крайней мере, для меня…

- А, может, для меня?

- Ну в этом вопросе уже видней тебе.

- Логично. Как и тебе впрочем.

- Мне плохо без тебя…

- Думаешь, мне без тебя лучше?

- Не знаю, что еще сказать… Думаю, тебе и так все уже понятно.

- Ну и что нам теперь делать?

- Тогда уж не «нам», а мне…

- Нет, все же нам.

- Ну я неделю назад попыталась что-то сделать – просила же тебя прекратить общение со мной…

- Ну да, ну да. Почему тогда ты онлайн? Хотя да, есть же еще и почта…

- Что мешает не писать?

- А догадаться трудно?

- Да не переживай ты так, не стоит меня жалеть, я выплыву как-нибудь, обещаю…

- Придется придумывать что-нибудь. Клин, например – здорово помогает.

- Не надо, не ломай голову, я справлюсь.

- Мда… сами себя в угол загнали, а форточка высоковато…

- Дурак… а, может, и я дура…

- А, может, и оба.

…………………………………………………………………………………………………………

- Привет. Лен, ты?

- Да, Ань. Какими судьбами?

- Ты его любишь?

- Кого?!

- Диму.

- С чего вдруг такие вопросы?

- Просто ответь и все.

- Что вообще произошло?

- Да вот сидит страдает, а на встречу форума прицепом не вытащишь.

- Страдает? А по какому поводу?

- Как думаешь, кого он любит?

- Как кого, Снежану конечно, он и сам мне говорил.

- Тебя он любит, а не Снежану. Вот и мучается.

- Мучается-то почему?

- Потому что Снежана его любит, они собираются пожениться. Сама она детдомовская и много настрадалась. Кешка его мамой ее называть начал. А тут ты как снег на голову…

- Я тут совершенно ни при чем, я вообще собиралась порвать общение.

- Ну да, ну да…

Таким нелепым оказалось наше взаимное признание в любви. Помнишь его? Я до сих пор ощущаю, как упало мое сердце, когда Анька, твоя лучшая подруга, ни с того, ни с сего вдруг заявила, что ты любишь меня. ТЫ ЛЮБИШЬ МЕНЯ. Невозможное стало возможным, обрело жизнь, кровь и плоть. Симметричная дружба стала вмиг асимметричной любовью с глупым эпиграфом «Кого бы ты выбрал?». Кого бы ты выбрал, если бы Маша была жива?

Месяц… целый месяц метаний между мной и Снежаной. Сейчас мне кажется это таким коротким сроком, тогда же я готова была порвать с тобой лишь потому, что ты не решил вопрос в секунду, как я: влюбился – бросил невесту – женился на мне. Отмотай мне время назад, я все исправлю. Я не поеду к Косте в конце ноября 2007 – в пику тебе, я не стану его обманывать, продлевая иллюзию наших с ним радужных отношений, хотя он и сам все поймет, прочитав в моем телефоне смски от тебя…

Знаешь, иногда в голову закрадываются и совсем уж крамольные мысли: верните меня назад в начало 2006 г., и я все изменю! Я не стану регистрироваться на форуме русского рока, я не познакомлюсь там с пользователем Saddam, я не посещу по его рекомендации игровой форум и не встречу там тебя, а ты спокойно женишься на Снежане, вы вырастите и воспитаете не одного малыша – своего и приемного – и ты будешь здоров, как и до встречи со мной. С этой мыслью меня и похоронят. Хотя в голове постоянно стучит твоя памятная фраза: «Я бы тебя везде нашел, даже в Америке». Я твое проклятие, Демин, твоя Ахиллесова пята. Ах, если бы я могла стать героем твоего любимого фильма «Назад в будущее»…

**************

- Я не знаю, что ты ему сказала, дрянь, но я знаю одно – это была ты. Никто другой не довел бы его до такого! – Анькин голос в трубке дрожал и срывался на хрип. Казалось, на том конце она потрясала в воздухе кулаками, и, попадись я ей в этот момент на глаза, она бы, не задумываясь, укокошила меня.

- В чем дело? – мое сердце упало, я не понимала, что произошло и почему на меня кричат.

- А то, что Дима в больнице в коме.

- Как в коме? Мы же с ним несколько часов назад общались – все было в порядке.

- Вот и думай, тварь, что ты ему такого наговорила, что у него инфаркт случился, он упал и раскроил себе череп об угол стола.

Я медленно сползла по стене, дрожа всем телом:

- А кома, кома-то из-за чего?!

- Не знаю, насколько я поняла, какой-то конфликт лекарств. Ему скорая вколола что-то, не уточнив, что он сам принимал до этого, вот и результат, - Анька явно плохо соображала.

Я терла лоб ногтями, стирая его практически до ссадин и совершенно не зная, что ей сказать. Что я виновата? Она это и так знает, догадалась каким-то чудесным образом – не зря же позвонила именно мне. Задавать вопросы, на которые ответов она не знает да и не хочет знать? Я тупо молчала в трубку, продолжая трястись как под током.

- Еще сказали, что если через две недели сам из комы не выйдет, будет очень плохо.

- Ань, как мне в клинику позвонить?

- Понятия не имею, у меня вся информация от его сестры.

- Дай ее телефон.

- Ну ты глупая! Да она уже три месяца тебе проклятия посылает, а после такого не дай бог ей узнать, где ты работаешь! Живой не уйдешь.

- Три месяца? Как три месяца? Ведь это с ним только сегодня случилось…

- Думаешь, она не знала о его чувствах к тебе? Ты думаешь, кто у тебя оба почтовых ящика взломал?

- Она?! А зачем ей это? Ведь у нас же с ним тогда – в августе и сентябре – ничего еще не было… Ни намека…

- У тебя ни намека, а у него все вполне явно, даже я заметила. Одна ты, как обычно, ничего не видишь и не понимаешь, - Анька хмыкнула. За ее показной ненавистью ко мне читалась явная жалость и даже симпатия.

- А почта ей моя зачем?

- Глупая ты.

Не получается коротко резюмировать те страшные полтора месяца, что последовали за нашим взаимным признанием. Именно их почему-то мне больнее всего вспоминать сейчас: отношения еще толком не начались, а боль и ненависть уже съедают обоих изнутри. Не успев сказать «люблю», брякаю «ненавижу!». Надо бы привести мысли в порядок и припомнить хронологию, чтобы хоть как-то все это разложить по полкам и проанализировать – для себя, больше не для кого… Вслед за взаимным признанием последовало и немедленное взаимное отторжение. Я хотела тут же стать твоей, не сходя с этого места, сразу же, как услышала от тебя: «Я очень тебя люблю, Лен», резонно полагая, что эта фраза налагает какую-то ответственность на произносящего ее. А для тебя это тогда было просто признанием, констатацией чувств, которые разрывали тебя на части уже месяца два и выхода которым ты дать просто не мог – из-за обездоленной невесты, из-за усыновленного тобой племянника, увидевшего в ней маму, из-за кучи других обязательств и тараканов, с которыми я на тот момент была весьма слабо знакома. Как же мало я тогда о тебе знала! Наверное, и не любила еще тогда даже. Просто в голове блеснул отголосок того чувства, которое должно было накрыть меня чуть позже, вот я и взбесилась: самого чувства еще нет, отношений никаких нет – одни тараканы, сложности и страдания. Оттого и послала все к чертям собачьим, помахала тебе ручкой и помчалась в Самару к Косте, которому за тот злополучный месяц бесконечного выяснения, почему же мы не можем быть вместе, так и не удосужилась сообщить, что между им и мной все давно уже кончено. О да, я провела у него четыре дня, прогуляв работу, а потом, уже сидя в плацкарте, вдруг ощутила страшные муки совести за то, что натворила: изменила тебе, еще не ставшему для меня никем – ни женихом, ни даже просто «другом для свиданий» - бойфрендом, по-английски говоря; растравила душу Косте, которого намеревалась оставить тут же без всяких предисловий… Наворотила дел, одним словом… Впрочем, все это еще могло порасти быльем и так и остаться в тени, если бы муки совести не вынудили меня признаться тебе во всем, результатом чего и стал инфаркт, размозженная голова и лекарственная кома.

Боже, Демин, я словно на уроке истории – пересказываю параграф о февральской революции и пытаюсь анализировать, что же к ней привело, какие же причины вызвали ее к жизни. Кому это нужно сейчас? Потомки не учитывают ошибок своих предшественников, они даже свои собственные ошибки не учитывают, чего уж там… Скажи я сейчас всему миру, всей твоей родне: да я просто никак не могла разучиться видеть в тебе лучшего друга, маму-жилетку, которой все можно рассказать и всегда попросить совета, я не имела в виду ничего дурного, я не хотела вызвать твою ревность, я просто не подумала! Кого это тронет? Что это изменит? Факт останется фактом: это из-за меня ты заполучил первый в своей жизни инфаркт. ТОЧКА.

Сон 5

На работе все жужжали, словно в улье. На днях вышел совершенно феноменальный 3D-фильм, просмотр которого осуществлялся исключительно в индивидуальном порядке: зритель приобретал билет, садился в отдельную кабинку с проектором, надевал наушники и очки и погружался в неведомый мир, о котором не знал до этого ничего: даже трейлер находился под грифом «Секретно», а уже ознакомившиеся с фильмом категорически отказывались хоть намекнуть, что же все-таки у него за сюжет.

Половина нашей компании уже просмотрела его. Фильм назывался «Суд» и по большому секрету Светка – одна из моих коллег – все-таки раскололась и наметила основную фабульную канву: главный герой после смерти предстает на суд, где и изучаются практически под лупой все его плохие поступки. «Банальщина», - подумала я, вспомнив произведший на меня немалое впечатление «Небесный суд», который, тем не менее, прошел практически незамеченным. Что такого могли изобразить в этом фильме, что о нем говорил весь мир, называя его абсолютнейшим шедевром?!

У меня самой дошли до него руки не так скоро, как хотелось бы: сюжет казался скучным и избитым, да и времени глянуть его совершенно не было. Однако через несколько дней после Светки и я решила ознакомиться с результатами сего «Суда» и засела за проектор в кабинке кинотеатра, что само по себе уже казалось весьма необычным. Нацепив очки и наушники, я подала сигнал, что готова к просмотру, и …. тут же очутилась на краю пропасти.

Я никогда прежде не смотрела 3D-фильмы, но все же могу предполагать, что зрителя впечатляет объемность и реалистичность изображения. И ни от кого прежде я не слышала, что он сам становился действующим лицом происходящего на экране. Такое могло быть возможно только в кибер-пространстве с кучей подключенных к твоей голове проводков – не больше, не меньше. Здесь же эффект возник от банальных 3D-очков. Я стояла на краю пропасти, буквально в нескольких шагах от него и с ужасом ощущала, что никакого действия не происходит. Нету никакого действия на экране, я и есть это действие. Вот оно почему никто не хотел делиться впечатлениями от просмотренного…

- Привет, - раздался голос у меня за плечами.

Я обернулась. На меня смотрела невысокая и складная блондинка со странно изуродованным лицом. Ужасные шрамы напоминали отпечатки щупалец осьминога, и я содрогнулась от их вида. Впрочем, как ни странно, они совсем ее не портили.

- Кто Вы? – удивленно спросила я, все еще не веря до конца, что она обращается ко мне.

- Меня зовут Сэм.

- Сэм?

- По-моему, вполне себе подходящее имя для адвоката.

Я вновь окинула ее испытующим взглядом. Одета Сэм была весьма специфично: военная форма цвета хаки, местами рваная и грязная, волосы всклокочены, речь грубоватая – ни дать ни взять заправский солдат.

- Значит, Вы мой адвокат? – резюмировала я, подойдя чуть ближе.

- Угу, - кивнула Сэм и откуда-то из-за спины достала стул и поставила его примерно шагах в двух от пропасти. – Садись.

- Издеваетесь? Я высоты боюсь. Или это все Голливудские спецэффекты?

- Да вроде того. Садись, не бойся.

Но не успела я сделать и шага, как из пропасти возник загорелый мужчина с черной бородой и хитро ухмыльнулся:

- Привет, Сэм! Смотрю, все в сборе.

Руки мои задрожали от мгновенного осознания того, кто это и что сейчас со мной будет происходить, и я отступила назад в наивной попытке спрятаться за спиной Сэм. Однако дьявол поманил меня пальцем, и мне пришлось подойти к стулу, на котором почему-то лежали чьи-то вещи. Первой мыслью было скинуть их прямо в пропасть, но я тут же испугалась собственных желаний, робко взяла их, положила себе на колени и моментально разрыдалась, осознавая собственное бессилие: Сэм явно не тягаться с дьяволом, не того пошиба.

- Ну, давай знакомиться, - усмехнулся загорелый, так и зависнув над пропастью и наклонив голову вправо. – Валяй, что можешь рассказать о себе?

Я вытаращила глаза и не могла выдавить из себя ни слова, все мысли заморозило, и я даже не попыталась посмотреть в сторону Сэм. Но она сама пришла на помощь.

- Чего тебе еще? Не видишь – она вся как на ладони.

- Я хочу послушать ее саму. Ну, что скажешь? Что плохого в жизни натворила? – и он снова выжидательно улыбнулся.

- Я…я убила своего мужа…

………………………………………………………………………………………………………

Знаешь, до твоей гибели самым страшным поступком в своей жизни я считала издевательства над котенком, в которых я даже не принимала непосредственного участия, просто присутствовала. Это было в детстве, на улице нас собралось человек пять-шесть. Каким образом там оказался котенок – маленький и серый – я уже не помню. Мы ведь даже не мучили его в традиционном смысле этого слова – он подбегал к нам поласкаться и чтобы мы его покормили, а мы отбрасывали его и снова ждали, пока он подбежит. И так несколько раз. Помню, я смотрела на все это и испытывала ужасные муки совести, но ничего не сделала, чтобы остановить сие действо. Чем все это кончилось, я уже не вспомню, что случилось с котенком – тоже не знаю. Но если за что я буду гореть в аду, так это за него и за тебя.

Октябрь 2011 г.

Знаешь, что самое странное в нашем с тобой знакомстве вообще? Что еще задолго до него я начала писать тебе письма, зная, что ты обязательно когда-нибудь появишься в моей жизни. Я всегда была уверена, что ты есть, что мне надо просто найти тебя. И, да, я знала, каким ты будешь. Я даже знала, что мне придется похоронить тебя…

Это чувство впервые накрыло меня еще в детстве, после того памятного сна о мальчишке в черной кепке, и с тех самых пор я постоянно ждала тебя. Ты снился мне практически каждую ночь, приходя в самых разных образах, но я всегда неизменно узнавала тебя. Долгое время мне казалось, что ты – это просто моя буйная фантазия и ничего больше: даже вера в Бога не позволяла мне быть настолько фаталисткой, чтобы думать, будто встреча с тобой предрешена свыше. Однако года за четыре до нашего знакомства я окончательно уверилась в том, что ты существуешь.

В тот момент на экраны только-только вышел новый сериал Владимира Бортко «Идиот» по Достоевскому, и я совершенно сумасшедшим образом влюбилась в главного героя, хотя имела удовольствие прочитать роман еще за пару лет до просмотра. Поначалу это была лишь тяга к абсолютно прекрасному человеку без единого недостатка, но постепенно за этой тягой я прочитала вполне земное чувство к человеку, который реально существует где-то на этой планете. Это трудно объяснить, но это жило во мне достаточно долго. Я знала о тебе очень многое: знала о гибели близких родных, о том, что оставшимся родственникам от тебя нужны будут только деньги, что у тебя будут проблемы со здоровьем – как физическим, так и психическим, знала, что до меня у тебя будет другая женщина, но ты выберешь меня, знала, что погибнешь молодым – я все это знала… Но узнала почему-то тебя далеко не сразу. Подружилась, влюбилась, ссорилась и мотала нервы, но поняла, что ты – это ты, когда увидела одно из тех твоих фото, что не довелось увидеть раньше. Именно тогда меня и пронзило: это тот, кому я столько лет писала письма, кого я искала и ждала… Я ведь перестала искать того своего единственного сразу после знакомства с тобой. Только не сделала тогда нужных выводов, просто это желание пропало само собой.

У меня было несколько попыток увидеть твой образ в ком-то другом. Как-то раз – примерно за год до знакомства с тобой – я ехала в метро и увидела молодого человека, безмятежно слушавшего музыку прямо напротив меня. В то время у меня тяжело болела мама, и я была совершенно раздавлена этим событием и ездила в Москву, чтобы купить ей черную икру, а тут, совершенно неожиданно для меня, увидела в метро кого-то страшно похожего на свою мечту. Я сидела – худая и бледная, как призрак, и не сводила с него глаз, а он смотрел на меня. Подойти и заговорить я так, разумеется, и не решилась, просто сидела и кричала молча, не разжимая губ: «Узнай меня! Это же я, я! Иди ко мне, спроси у меня телефон, иначе мы разойдемся и никогда больше не встретимся!» Собственно, так и произошло. Он вышел из вагона, и больше я никогда его не видела. Точнее сказать, я уже напрочь забыла, как он выглядел, и даже увидь я его теперь, наверняка не узнаю. Такова эта мерзкая штука – жизнь…

Я никогда не пользовалась особым успехом у мужчин, скорее наоборот – они предпочитали игнорировать мое присутствие, а некоторые напрямую говорили мне, что я не в их вкусе. Меня не могло не ранить подобное отношение, но с появлением в моей жизни тебя все резко изменилось. Ты мне подарил нечто такое, что заставило всех окружающих мужчин укладываться штабелями у моих ног. Наверное, в просторечье это называется «уверенностью в себе». И куда же она снова испарилась теперь?

Иногда мне снятся другие мужчины, и, проснувшись, я четко осознаю, что еще могла бы начать все с чистого листа. Если бы только нашелся хоть кто-нибудь, кто захотел и смог бы меня спасти.

Сон 6

Я очнулся в кромешной тьме, уткнувшись лицом в землю, и с заломанными назад руками и первые несколько минут не мог вспомнить, где я нахожусь. Тело невыносимо болело, голова гудела, а руки явно были связаны.

- Очнулся, слава богу, - послышалось из темноты, и я непроизвольно вздрогнул и обернулся.

- Где я?

- Головой сильно ударился? – в голосе говорившего сквозили нотки искренней заботы обо мне и ни капли сарказма. – Тут глубоко, метров пять…

Я сел и попытался поднять затекшие руки, чтобы потереть лоб.

- У Вас тоже руки связаны?

- А то как же. Можно попробовать зубами развязать, да они заметят.

События предыдущих дней всплывали в памяти с ужасающей точностью и неотвратимостью своих последствий, и я изо всех сил ударил и так нывшим затылком о земляную стену ямы, в которой мы очутились:

- Нет, о, нет, только не это…

Напрягая мышцы насколько это возможно, я подобрался пальцами к левому ботинку и скользнул внутрь. Бумага была на месте, и я облегченно выдохнул, вынимая ее. Саранча ни в коем случае не должна была добраться до карты. Я смял листок в пальцах насколько это было возможно и положил его на землю, прижав боковиной ботинка, затем развернулся, ухватил скомканный шарик губами и, быстро сжевав, проглотил. По крайней мере, от главной неприятности я избавился, можно было и поговорить с подсадной уткой.

- Кто Вы? Из наших?

- Я не знаю, кого ты подразумеваешь под «нашими». Меня Алексей зовут, - и по шороху одежды в темноте я догадался, что он пытается развернуться ко мне спиной, чтобы создать хоть иллюзию рукопожатия.

- Не трудитесь, тут это совершенно ни к чему, - выдохнул я. – Я Николай.

- Очень приятно. Какими судьбами тут оказался?

- Журналистика, будь она неладна, - я ехидно повел плечом – жест, который в кромешной тьме, что нас окружала, не значил ровным счетом ничего. – Военный корреспондент я.

- Они что-то говорили об особой значимости твоей персоны.

- Наверное, полагают, что РТР за меня большие деньги отвалит. Зря надеются. Я хоть тут и не первый год работаю, но меня легко заменить. Вряд ли местные это осознают, - слово «саранча» едва не сорвалось с моих губ, но я вовремя прикусил язык.

- Думаешь, в заложники нас взяли?

- Меня-то уж как пить дать, Вас – не знаю. Кто Вы?

- Полковой священник… Только-только рукоположился и сразу в плен…Завязал с войной, решил только богу служить, а тут на тебе… - и Алексей горестно вздохнул.

- Значит, Вы – отец Алексей, выходит?

- Выходит, так…

- Веруете?

- Не бывает атеистов в окопах под огнем… Сам будто не понимаешь…

- В окопах-то их, может, и не бывает, не знаю, мне трудно судить. Но вот как Вам удается в мирной жизни продолжать веровать?

- Я ведь тоже простым солдатом был когда-то. Рабочей лошадкой. Сказали: в окопы, значит, в окопы. Сказали: бежать, значит, побежал. Но знаешь, что выматывает? Я не знаю, в кого я стрелял.

- Не знали? – я тихо ухмыляюсь в темноте, ибо не могу похвастаться подобным везением.

- Да нет, ты не понял. Вчера мы с ними водку вместе пили, они нам пряники по дешевке загоняли, а сегодня он мне ногу прострелил, а я ему – пулю в живот пустил. Кто мы с ним – враги, соседи, друзья?

- Ну, это, друг, политика, сам понимаешь…

- Не понимаю. Ты журналист, и тебе это понимать надо, а я в Бога только тут уверовал, когда понял, что надеяться мне тут совершенно не на кого. Ни маршала Жукова, ни Суворова, ни Рокоссовского, ни Чапаева, ни Сталина – никого, кто объяснил бы мне, что я здесь делаю и ради чего все это… - раздались всхлипы, и я снова скривил рот в усмешке.

- Священником быть явно лучше, не так ли?

Алексей ничего мне не ответил, но я и без этого уже знал все, что он может мне сказать.

Внезапно крышку откинули, и сумеречный свет залил яму, в которой мы сидели.

- Ты, - стоявший наверху присел на корточки и ткнул пальцем в сторону Алексея, сбросив нам примитивную веревочную лестницу.

Алексей на вид был обычным солдатом с двухнедельной щетиной, явно не тянувшей на поповскую бороду. Так и есть, подсадная утка, сволочь продажная… Он беспомощно посмотрел наверх, намекая на связанные руки. Тогда саранча спустился и выволок моего соседа наверх, снова захлопнув крышку. Одно я успел понять точно: мы в подвале какого-то дома, а никак не в наспех вырытой яме.

Новоявленный батюшка отсутствовал несколько часов, я даже успел задремать, когда его пинком вновь сбросили вниз.

- Ну как дела? – с издевкой поинтересовался я.

- Бывало и получше, - прохрипел Алексей и смачно сплюнул, вероятно, кровь.

- Значит, священник, говоришь?

- Не стал, так стану. Всё одно…

- Чего хотели-то от тебя?

- Не поверишь…

- Отчего же…. Брать с тебя нечего: вряд ли ты в курсе планируемых операций и передвижений наших групп. Неужели исламом соблазняли? - и я разразился смехом, настолько все это выглядело штампованно-чернушным.

- Вроде того, - и он снова сплюнул. Алексей явно не был настроен на беседу.

Мой черед настал минут через сорок, как раз когда над селом сгустилась горная ночь. Саранча так же выволок меня на улицу и затащил в руины давно подорванного здания. Он был один, что показалось мне совсем не типичным для поведения саранчи.

- Карта, - сухо и коротко проблеял чечен, поднося нож к моему горлу.

Я лишь пожал плечами, не знаю, дескать, о чем речь, я простой журналист.

- Мне говорили, что ты просто так не расколешься, падла, - русская ругань в его устах звучала как-то уж совсем пошло и мерзко, захотелось врезать ему, чтобы не смел поганить наш великий и могучий своим акцентом.

В темноте ночи его силуэт был едва различим, но я хорошо понял, что он собирается делать дальше, и внутренне сжался в крошечный комок. Это было неизбежно, я знал, для чего они меня взяли.

Вам когда-нибудь загонял иглы под ногти? Пытка кажется такой старой и примитивной, что уже даже в голливудских блокбастерах считается дурным тоном использовать такую банальщину. Но откуда местной юртовской саранче знать о законах художественных жанров? К тому же мало что есть эффективнее этого простого дедовского способа: загнал иглу, отогнул ноготь – и все, считай, что сведения у тебя в кармане. Боль пронзила мозг и взорвалась искрами перед глазами. Приятель-чечен уже слегка взмок, ожидая признания, но они сами все эти месяцы и годы вырывали мой язык – чего же они хотели теперь? У меня не было подходящего речевого аппарата, чтобы, воспользовавшись им, все поведать о карте и о больнице. Сами виноваты, я разучился говорить.

- Ну, ничего, сука, завтра придет Умар, и ты заговоришь как миленький.

- Аллах Акбар, мать твою, - со смехом сплюнул я – и именно так лишился зуба.

- Не смей материться по-русски! – единственное, что я успел крикнуть, прежде чем вновь повалился на дно ямы.

- Журналист, говоришь? – первое, что я услышал, снова очутившись рядом с Алексеем.

- И я рад тебя видеть.

- Ну что, когда нам ждать выкупа за тебя?

- После дождичка в четверг. Я буду спать.

- Да как угодно. Я все слышал про карту. Кто ты?

- Корреспондент Коля, - небрежно брякнул я и повалился на бок, закрыв глаза. Завтра будет трудный день.

Умар взмок, вероятно, еще сильнее своего приятеля – да и как им было добраться до карты? Ведь это уж совсем неприлично. Кажется, они обещали на днях отрезать мою голову. Как хорошо, что вовремя объявились наши. Все-таки жизнь журналиста Николая еще чего-то стоит в этой зоне.

Напоследок Алексей зачем-то накарябал свой адрес на пачке Примы. Он был из Астрахани…

Ноябрь 2011 г.

В последнее время начала ощущать, что совсем мало знаю из военной главы твоей жизни. И кем ты только не успел побывать, с тех пор, как начал работать в шесть лет…. И поваром, и массажистом, даже стриптизером в ночном клубе, что меня немало удивило и даже шокировало слегка. Наверное, я все же ханжа. А вот о твоем снайперском прошлом я знала мало, одни крупицы. Ты все время обещал рассказать мне обо всем поподробнее как-нибудь ночью в тишине под одеялом, но в итоге все заканчивалось тем, что тебе опять было больно это обсуждать. А теперь стало больно и мне.

Хочу узнать больше, открываю дневники ветеранов Чечни и Афгана, пытаюсь что-то нарыть про Грузию и Македонию, но в миг, когда прочитываю первые строчки, становится так больно, словно я из кромешной тьмы, в которой провела не меньше ста лет, вдруг шагнула прямо на солнечную заснеженную поляну. Демин, как они могли собраться с мыслями и записать все это, если ты даже упоминать и вспоминать об этом не мог? Если ты толком не спал ночами без успокоительных и чуть ли не каждую ночь сбрасывал меня на пол… Зая, пройдет ли это когда-нибудь…. Смогу ли я когда-нибудь посмотреть «Чистилище» Невзорова? Хотя бы просто посмотреть – я уже не говорю без слез или спокойно – этого точно не будет никогда.

Прах погибшего вайшнава развеивают над рекой Ганг.

Прах погибшего солдата развеивают над полем боя. Но погиб ли ты на поле боя?..

Я так и не успела осознать, что это – быть твоей женой в полной мере. Все время что-то мешало. Вспоминается заезженная фраза из какого-то фильма: Они были близки, как Леннон и Маккартни – даже луч света не мог проскочить между ними. А между нами подчас проскакивала даже пропасть, но это ничего не меняло. Мама предлагает мне завести ребенка – одной, без мужа, видимо, где-то в глубине души осознавая, что замуж выйти скоро станет для меня задачей и вовсе непосильной. Но как я могу родить ребенка от кого-то, а не от тебя? Помнится, ты рассказывал о замороженной сперме… как бы мне добраться до нее – тогда сомнения враз были бы сметены…

Знаешь, я стала больше времени проводить в сети, познакомилась на форуме с кучей народа, они все замечательные… Но я все большее отчуждение ощущаю от них с каждым днем. Да и от всех людей вообще, если честно… Как преодолеть эту пропасть? Как снова начать жить как все нормальные люди?

Прочла тут как-то у Моэма интересный эпизод. Будучи студентом, на одном из практических занятий по анатомии он не смог правильно указать требуемое нервное волокно. Тогда преподаватель помог ему и показал правильное местонахождение, которое оказалось совсем не там, где по правилам должно было находиться. Моэм удивился аномальности, ненормальности этого факта, на что преподаватель со смехом заметил, что в анатомии понятие нормы - чрезвычайно редкое явление.

Хотя когда я наблюдаю за окружающими меня людьми, мне кажется, что норма – это и есть та самая обыденность, которую все привыкли видеть за этим термином. Они нормальны. Они любят шоппинг, хорошо закусить в уютном кафе с друзьями, потанцевать вечером в ночном клубе, сходить вместе на обед и за обедом обсуждать светские сплетни, новую покупку или рабочие моменты. Почему же я чураюсь людей? Они словно проказа для меня…

6 декабря 2007 г.

- Он очнулся.

- Очнулся? О, боже мой, неужели?!

- Ага, ровно через две недели, как часы. Это же Демин.

- Сам?

- Там какая-то темная история. Нерадивый санитар проводок на него уронил. Током шарахнуло – вот и очнулся.

- Действительно темная и странная… Ну это ладно, хорошо, что очнулся. Как он сейчас?

- В Германию улетел сразу же.

- ?!

- Есть у меня кое-какие соображения на этот счет, но в любом случае он никому ничего не объяснил.

- Как же он полетел туда после комы-то?!

- На носилках в самолет, говорят, заносили. Это же Демин, не знаешь что ли… Хотя откуда тебе знать…

- И какие же у тебя соображения?

- Привиделось, думаю, что-то такое, пока в коме был. Я еще с сестрой поговорю, она должна знать.

- Ладно, Ань, спасибо. Держи меня в курсе, пожалуйста…

«Держи меня в курсе» - волшебные и ненавистные четыре слова, которые в тот месяц я повторяла слишком часто для себя. Именно тогда я осознала, как бесконечно далеко нахожусь от тебя во всех смыслах. Уже зная внутренне, что мы – две половины одного целого, я была уверена, что ближе и дороже меня у тебя никого не было, нет и никогда не будет. Но при этом вынуждена была узнавать важнейшие события твоей тогдашней жизни от друзей, знакомых, родни…

Демин, Демин… куда же ты меня завел своей закрытостью, комплексами, нежеланием втягивать меня в свою темную жизнь, но в итоге затянув меня туда с головой, как в омут, гигантский водоворот, от которого не было спасения. До сих пор страшно до холода в кончиках пальцев.

- Он за дочерью улетел. Скоро вернется.

- За какой еще дочерью?!

- Говорят, Кариной зовут, в детдоме живет.

- Погоди, не части. Объясни ты мне все толком! У меня голова уже кругом от всего.

- Говорил он тебе про свою немецкую родню?

- Ну да, было что-то такое… и про роман с учительницей тоже…

- Ну вот, дочь от нее, она в родах умерла, а обманутый муж сдал ребенка в детский дом, а сам спился. Вот такая вот история.

- Индийское кино какое-то…

- Пообщаешься с Деминым поближе, еще не с таким столкнешься…

- И сколько ей уже?

- Семь лет.

- Ну Димка дает! В шестнадцать лет ребенком обзавелся!

- А я тебе о чем?

………………………………………………………………………………………………………

- Дим…

- Что? – голос в трубке замешкался и ответил не сразу, да и вообще звучал несколько странно. Таких мужских голосов я прежде не слышала и не сразу привыкла к этой твоей особенности. Чуть приглушенный, немного высоковатый и очень-очень тихий, едва различимый. Как больно, что я уже начинаю забывать его…

- Ну давай расскажи, что там, как там у тебя…

- Да ничего страшного, все нормально.

- Карину привез?

- Ага. Репетитора ей нанял по русскому.

- На тебя похожа?

- Скорее на мою маму – тоже рыжая и веснушчатая…

- И что, подождать не мог? Прямо вот после комы надо было в бой рваться на носилках?

- Тебе и это рассказали?! Ну они у меня схлопочут… Ну так приснилось же… Очнулся, попросил по базам пробить, все подтвердилось…

- А что именно приснилось?

- Что она дочь от меня рожает…

- Любил ее?

- Не так, как Машку, конечно… ей двадцать четыре тогда было. Я и не знал, что она забеременела… мы не общались…

- Поступил как истинный мужчина – сбежал…

- Опять ты Пересветова не в ту степь… Как мама с бабушкой?

- Да что с ними будет, все у них хорошо. За тебя вот волнуемся…

- Анька у меня получит по первое число.

- Не надо, Дим… я же должна была это знать…

- Еще не хватало тебе из-за меня нервы мотать…

- Ну, ты же их из-за меня помотал…

- Да ладно тебе. Сам виноват.

Твоя коронная фраза «сам виноват». Ее перехватила и твоя подруга и постоянно по любому поводу повторяла ее. Наверное, в чем-то вы с ней были правы: если бы не твое упрямое желание везти весь воз самому, не причинять никому ни малейших неудобств, даже парализованному после комы – не случилось бы всей этой трагедии. Позволь ты хоть на минуту окружающим людям просто любить тебя и помогать тебе, признай собственную слабость хоть на миг – все бы изменилось в одночасье… Хотя что уж теперь об этом…

Я благодарю бога за то, что ты так и не узнал о выкидыше Снежаны. Подозреваю, дело кончилось еще бы одним инфарктом, что в твоем тогдашнем состоянии и вовсе могло тебя убить: парализованный после комы, едва передвигавшийся по квартире на костылях и при этом умудрявшийся кормить всю свою теперь увеличившуюся семью домашними пельменями и борщом… Демин, ты все-таки уникален…

Сон 7

Она была слишком хороша для того, чтобы оказаться рядом со мной. Слишком хороша и слишком замужем.

Семья ее переехала жить на нашу улицу всего несколько лет назад, и всех сразу заинтересовала эта странная пара – совсем юная русская девушка, почти еще девочка, учившаяся заочно в России, и практически пожилой уже немец – хирург со статусом и приличным состоянием. Он отлично выглядел для своих почти пятидесяти, поддерживая прекрасную спортивную форму, и даже иногда казалось, она светится рядом с ним от счастья. По окончании университета она сразу устроилась на работу в местный колледж в Мюнхене – преподавать русский язык, тогда-то мы и сошлись ближе: троюродный брат Фред (а по российскому паспорту просто Федя), сын уже порядком огерманившейся тетушки Луизы (в прошлом – Лизаветы) учился у нее в группе, заново осваивая порядком подзабытую уже с детства родную речь. Она стала часто бывать у Фреда, давая частные уроки, особенно летом, когда я по три месяца проводил у тетки.

Ребенком я не вполне осознавал, как она прекрасна, но как-то, приехав в Мюнхен уже за год до окончания школы и случайно увидев ее на улице, я потерял дар речи. Это была все та же Даша – кудрявая, светловолосая и зеленоглазая, изменилось, вероятно, что-то во мне, какие-то внутренние семена пустили ростки, плоды – дали сок… И она стала моей в следующую же ночь, когда муж благополучно отбыл на конференцию за океан. Ей не помешала восьмилетняя разница в возрасте и мое несовершеннолетие. Она была со мной абсолютно счастлива.

Мужа Даша тоже любила, но мне при этом отдавалась с каким-то сумасшедшим восторгом, как в последний день перед казнью. Я тогда ни о чем не думал, глупо рассчитывая вернуться сюда через пару лет и забрать ее у мужа, но перед отъездом она попросила меня больше не появляться на ее пути. Когда я снова вернулся в Мюнхен, они переехали.

Карина появилась на свет трудно: беременность с самого начала проходила тяжело, осложненная и без того испортившимися отношениями Даши с мужем – ведь он был бесплоден. Развода, по всей видимости, Даша не боялась – до сих помню в ее затуманенном зеленом взгляде предчувствие смерти.

И это она явилась ко мне, чтобы сказать, что у нас есть дочь. Сказать и показать.

Не помню, как я пережил расставание с ней – водоворот быта захватил и унес, девушки сменяли одна другую, пока, наконец, я не остановил свой выбор на милой и начитанной Настасье, любовь к которой выдумал лишь для того, чтобы чем-то заколотить дурную тягучую тоску по Дарье. Она была из одного со мной города, и мы много времени проводили вместе, но накануне 14 февраля поссорились, и на следующий день вечером я безнадежно напился, нарисовался у ее дома и, понимая, что за порог меня никто не пустит, самым наглым образом полез через балконы на пятый этаж. «Моя любовь на пятом этаже» - звенело у меня в ушах, пока я преодолевал альпинистский подъем к Настасье с букетом в зубах.

Наконец, вершина была взята, я перекинулся через перила и… с шумом грохнулся на пол. Моя красавица явно не ожидала подобного хода пусть даже и от такого безбашенного, как я, вмиг выскочила на балкон и… огрела меня по голове тазом с диким воплем:

- Грабят! Воры!

И только подняв голову, я вдруг с изумлением осознал, что передо мной отнюдь не Настя…

- Где Настя? – угрюмо спросил я, потирая ушибленную маковку.

- Какая Настя? – незнакомка в коротком красном халатике со страхом и удивлением уставилась на меня.

- Как какая? Которая тут живет, - мне, наконец, удалось подняться на ноги. Однако, заглянув через оконное стекло в квартиру суженой, обстановку я не узнал. – А это вообще пятый этаж?

- Так Вам Настю Рыжову надо? Она этажом выше, это четвертый, - и девушка прыснула.

- Простите, - замялся я, - тогда продолжу подъем. Неудобно как получилось-то…

- Да пройдите через подъезд, чего Вы как альпинист? Код двери что ли не знаете?

- Да нет… поссорился я с ней, дверь не откроет, попробую вломиться в окно, - и тут рассмеялся уже я.

Девушка присоединилась и заметила, дружелюбно протянув руку:

- Мария.

- Дмитрий. Приятно познакомиться.

Невысокая блондинка, серые глаза, нос уточкой. На первый взгляд – ничего особенного, Настасье в подметки не годится, про Дашу и вовсе лучше умолчу. Но когда я лез наверх – всего один оставшийся этаж – не мог выбросить новую знакомую из головы. Символическая встреча в день всех влюбленных. И Насти дома не оказалось…

Через две недели я твердо решил жениться. Сейчас думаю, если бы не Машка, неизвестно, что бы из меня – дурака – вышло, кем бы я стал теперь, встретился ли бы с тобой…

Родители, настроенные против этого брака, наше тайное венчание, построенный мной для тебя дом, почти двое детей, их гибель, твое самоубийство – все калейдоскопом пляшет в моей бедовой голове… Я до сих пор люблю тебя, Маш.

Когда после твоей смерти прошел год, ко мне подошла Снежана – твоя лучшая и любимая подруга – и, положив руку мне на плечо, тихо прошептала:

- Я люблю тебя…

Знаешь, я никогда еще в жизни не встречал никого красивее ее. В первые минуты, когда только увидел ее – тогда, в ночном клубе, куда ты привела меня, - дух захватило. Впрочем, какое отношение красота может иметь к любви… Почему она ненавидела меня и всегда настраивала тебя против меня? Пытаюсь это понять хотя бы теперь – и не могу… Где прошла та грань, отделившая нелюбовь от любви? Когда она полюбила меня?..

Приятели часто рассказывали, как незадачливые девицы открывали им свои чувства, на что те отвечали в лучшем случае сочувствием и искренним предложением дружбы. Что было делать мне? Как поступить? Я мог лишь просить ее дать мне немного времени, и уже через несколько месяцев она стала моей невестой – Света безнадежно опоздала…

Света… сколько же женщин у меня было… лица мелькают перед глазами… Не так много, на первый взгляд, но абсолютно всех из них я сделал несчастными. Прав был Марат…

Света… припомнить бы… Кажется, она неплохо рисовала и произвела на меня неизгладимое впечатление своим неотмирным спокойствием и ясностью ума. Вина перед Снежаной, которой я обещал взять время на размышление, а сам неизбывно влюбился в другую, тяготила и съедала сердце. Верно говорят, что от мук любви исцеляет только любовь.

Форум не располагал к близкому общению, и я пригласил Светку на встречу. Она долго упиралась, но я уже не мог ждать и сопротивляться собственным порывам: освобождение от тягот жизни «у гроба» возможно только через новое чувство, теперь я это осознавал как никогда прежде.

В кафе я пришел минут за двадцать до ее появления, чтобы успеть унять жуткое сердцебиение и съесть кусок шоколадного торта – шоколад всегда действовал на меня лучше любого алкоголя. Но на деле произошло совсем не то, что я ожидал. Рядом к моему столу подкатилось… инвалидное кресло. Сердце мое упало. Слишком много инвалидных колясок на моем коротком жизненном пути, это уже чересчур.

- Привет… - растерянно пробормотала Света и отодвинула стул.

- Подожди, я помогу, - бросился к ней я, освобождая место у стола для коляски.

Когда подошел официант, она заказала только зеленый чай с сахаром, а я попросил еще шоколадного торта. Коньяк успею выпить и дома.

- Почему не сказала? – наверное, мой робкий вопрос звучал как укор, впрочем, и внутри я почему-то ощущал одну лишь необъяснимую обиду.

- А ты пришел бы тогда?

- Эх ты…

- Зачем тебе инвалид?

- Ты не понимаешь…

- Да нет, прости. Я ведь увидеть тебя просто хотела. Да, наверное, должна была как-то предупредить хотя бы. Но чего уж теперь.

- Что с тобой произошло?

- А, это? Спортивная травма. Самое смешное – я ведь и спортом-то постольку поскольку занималась, далеко не профессионально. Даже обидно как-то было первое время…

- И шансов никаких?

- Ноль. Я смирилась.

Тишина кафе утонула в ее синих безмятежных глазах. Внутри все равно почему-то клокотала обида – на кого? За что?

Больше мы с ней не встречались. Сейчас иногда пытаюсь понять – почему я все же не простил ее за молчание. И не могу. Наверное, прощать пришлось бы совсем другое… И именно в этот момент жизни на горизонт снова выплыла Снежана.

Подожди я чуть-чуть, месяца три – и можно было бы избежать целой кучи трагедий. Но я поставил на себе крест. Пересветова, если ты меня слышишь: никогда, запомни, никогда не ставь на себе крест. Не поставь я его тогда, сейчас я был бы жив, а Ярослав был бы нашим сыном.

И почему я встретил тебя так поздно, чертова Пересветова? Ты, кажется, что-то говорила о том, что у твоей мамы в молодости был бурный роман с военным из столицы. Ох, если бы дать этому роману полный ход, вся моя жизнь сложилась бы иначе. И, что главное – твоя жизнь, Пересветова.

Декабрь 2011 г.

Сердце большое, оно все может. Пожалуй, эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всей твоей жизни.

Есть ли Бог? Скажи мне, зай. Я не виню его в твоей смерти, это было бы глупо и кощунственно, но есть ли он в мире вообще? В мире, где люди столь нелепы и так похожи на животных – во всех своих проявлениях. Чем мы отличаемся от других млекопитающих, кроме стандартного вопроса: «Зачем я живу?» Мы едим, пьем, дышим, спим, развлекаемся и размножаемся, умираем. Чем мы отличаемся от мартышки, кроме этого удушающего вопроса о смысле нашего существования? И почему у нашего существования вообще должен быть какой-либо смысл? Религия предлагает видеть смысл в будущей жизни, в райских коврижках. Но если посмотреть на это не восторженно-эмоциональным взглядом, а глазами рационалиста и прагматика – что есть райская жизнь? Вечное блаженство рядом с Богом. Почему же нам предлагается отринуть одно блаженство – временное и земное – ради другого – вечного и божественного? Неужели только продолжительность блаженства в итоге и имеет значение? Неужели любить клубничное мороженое на земле – материализм и потакание плоти, а поедание этого же самого мороженого ВЕЧНО – единственно правильное стремление? Ведь мороженое останется мороженым в любом случае. Счастье остается счастьем вне всякой зависимости – год ли оно длится или миллиарды лет.

Ах, религиозники любят употреблять софизмы о том де, что райская жизнь существует вне понятия времени. Словно они вообще способны понять, что такое время в принципе. Еще никому до сих пор не удавалось вместить в себя сущность времени – куда уж там рассуждать о жизни вне его! Софистика и пустословие да и только… Оправдание собственного эгоизма и себялюбия.

Я все чаще задумываюсь о сущности стремления людей поклоняться Богу и сумела таки понять одну вещь, Демин: они не способны любить его просто так, безо всяких условий. Они любят его, потому что он в этом случае гарантирует им вечное наслаждение в своих чертогах, а под наслаждением каждый безусловно мнит то, что ему самому кажется приятственным. Убеди их в том, что никакой вечной жизни нет и в помине, что после смерти они либо отправятся в небытие, либо попадут в царство теней – и религиозники помчатся прочь от церкви, как ошпаренные: зачем расшибать лоб, молясь тому, кто ничего хорошего взамен предложить тебе не может? Непомерная жадность и корысть распирает этих людей, а они сами не осознают этого. Земные развратники куда честнее – они, по крайней мере, не прикрываются красивыми лозунгами о глубине собственной духовности и высоте душевных устремлений. И если кто из безбожников поможет тебе – будь уверен, он делает это не ради будущего вознаграждения, а просто потому, что тебе нужна помощь. И пусть он возгордится от этого и будет считать себя человеком высоких моральных качеств – его помощи это не умалит. Поэтому все это религиозное пустословие о необходимости смирения и самоуничижения – брехня. Все-таки Федор Михайлович – чистый гений со своей Легендой о великом инквизиторе: никому из людей на этой планете уже давно не нужен бог сам по себе, даже как отвлеченная морально-нравственная концепция. Светский гуманизм даже более любой религии преуспел в научении людей мирному сосуществованию и милосердию – чего клерикалы никак не угомонятся?

Демин, помнится, ты когда-то сказал мне, что в окопах и вправду вспоминаешь о боге, но любить его при этом не начинаешь. Как можно любить создателя столь убогого мира, у которого всего два выхода: поклониться, разбив лоб, или отправиться в вечную муку?.. И как я могла заставлять тебя ходить на исповедь – это тебе-то исповедоваться перед теми, кто и ногтя твоего не стоит?! Если бы я тогда понимала всю нелепость этой процедуры…

Но сердце большое, оно все может… вот и твое смирилось со своим неверием ради моей веры… Прости меня, родной…

Если только и существует этот бог – какой угодно – иудейский, вайшнавский, египетский, тумбаюмбовский… я буду судить его за то, что из ненасытного любопытства он создал этот мир и обрек миллиарды на страдания, предлагая взамен фантик в виде вечной жизни – и то при условии, что они поцелуют его пятки. Грубо, но правда. Ноги моей больше не будет в этих «заведениях».

Впрочем, что это я… Ведь бога нет.

7 января 2008 г.

- Лен… - в его глазах была тоска, и он по-прежнему хромал, пока не оправившись от последствий комы. – Куда мне обратиться, чтобы самоубийцу отпели? – он вздохнул и сел на диван, и я ощутила безмерную усталость, исходившую от него.

- Кто?! Неужели Снежана?! – я села рядом и погладила его по плечу, не решаясь обнять.

- Кто?.. А, да нет… Марат ушел… - и он потерянно уставился в пол моей съемной квартиры.

- В патриархию надо обращаться, все обстоятельства объяснить… Что с ним?

- То же, что и с остальными.

- И жена бросила?..

Демин только кивнул и закрыл лицо руками. Я не знала, как себя вести, мне очень хотелось его обнять, притянуть к себе, погладить по голове и долго-долго убаюкивать, прося успокоиться…

- Дим, - прошептала я, уткнувшись носом в его плечо и слегка толкая в бок. – Я тебя люблю…

Он убрал руки от лица и повернул голову в мою сторону. На щеках его блестели тонкие влажные дорожки, ресницы были мокрые.

- Я не смог… не смог его спасти… не получилось убедить… я ничего не могу, ни на что не годен… - и он вдруг уронил голову мне на плечо.

Я зарылась пальцами в его густых и уже начинающих понемногу седеть светло-русых волосах, другой рукой гладила по спине, скользя чуть ниже.

- Сними ты этот пуховик, вспотеешь же, потом простудишься еще не дай бог…

Он молча кивнул и разделся, снова сев рядом, на этот раз в некотором отдалении от меня. Он словно чурался меня – меня, той, что теперь стала ему ближе и дороже всех… Я подсела ближе, подобрав под себя ноги, и вновь обняла его, вобрав носом его запахи – такие родные и знакомые…

- Демин… мы все устроим, ты только не грусти, пожалуйста, - и я коснулась губами его небритой щеки. Он вздрогнул и отстранился:

- Не надо, Лен, не сейчас… я так не могу.

Я улыбнулась и погладила его по лицу и волосам. Милый… Таким я его и полюбила – отстраненным, слишком даже похожим временами на женщину, что он в себе отчасти ненавидел, но таким настоящим…

- Сегодня мой любимый праздник, а тут такое, - и он снова закрыл лицо руками.

- Расскажи, каким он был – твой Марат?

Дима поднял голову и заглянул мне в глаза, пытаясь понять, действительно ли меня это интересует:

- Мы с ним всю эту заваруху в паре прошли от и до, он мне братом был, даже больше, чем просто братом… А теперь повесился вот…

Демин явно не был настроен на долгий, обстоятельный и откровенный разговор, поэтому я просто еще раз погладила его по голове и затихла, прижав его к себе как можно крепче и периодически касаясь губами светлой маковки.

- А ведь он мог жить! Он звонил мне, а я в этой коме чертовой валялся как назло. Вечно я все порчу, вечно я всему виной…

- Нет, Дим, тут вина моя, - и я внутренне ужаснулась от количества жертв, растущих буквально на глазах на моем счету: не рожденный ребенок Снежаны, искалеченный Димка, теперь вот и Марат… и сколько их еще будет… Мне вдруг стало страшно, и я под влиянием неприятного момента сжалась в комочек и протиснулась к нему на колени. Он без лишних слов сжал меня в объятиях и затряс:

- Ты тут ни при чем, слышишь? Это моя дурная голова и только моя вина! – он покрывал мое лицо поцелуями, а я, как полоумная повторяла:

- Это я, я, нам не надо было знакомиться, каким ветром меня занесло на этот форум, будь он неладен!

Услышав эти слова, Дима резко оторвался от меня и со злобой бросил:

- Никуда бы от меня не делась. Я бы из-под земли тебя достал.

- Да ну! Я вот полтора года назад чуть было в США не эмигрировала. Как бы тогда нашел?

- Ну в сеть бы ты вышла по-любому. Пересветова, что бы ты делала без форумов? – и он ехидно ухмыльнулся. – Там бы я тебя и поймал.

- А я была бы уже замужем! – и я расхохоталась. – Мне там друзья фиктивный брак быстро организовать обещали. Да и ты женился бы. Ну и? – я поудобней устроилась у него на коленях и наклонила голову вправо, имитируя движения ребенка. Он стиснул зубы и прижал меня к себе.

- Нашел бы, все равно я нашел бы тебя.

- Но ты же принципиально против разводов, Демин!

- Мы бы что-нибудь придумали. Я нашел бы Снежане мужа…

- А сейчас что же не нашел?

Он с досадой потер лоб:

- Не нашел, так найду. Пересветова, это не твоего ума дело, я все решу.

Он так и не решился сблизиться со мной тогда – до официального предложения руки и сердца, по крайней мере. А к концу января снова загремел в больницу – лечить посаженное первым инфарктом сердце…

Сон 8

От храма оставались одни руины, даже крыша не уцелела, рухнув буквально накануне. Марат перебежками успел скользнуть в заколоченный старыми досками магазин через улицу, а я ринулся к церкви, мысленно проклиная Бебутова за его паршивые безграмотные приказы. «Папенькин сынок, - ругнулся я про себя. – Выживу, начищу ему харю за такое». Впрочем, думаю, после этого эпизода ему ее начистят в любом случае – не я, так Крымов или Тюбин. Кто им Ахмета уберет? Сам Бебутов пойдет? Да он, кроме того, что горлопанить да бумаги чужие рвать, ни на что негоден. И, по совести говоря, морду набить надо не ему, а его папаше, вздумавшему своего холеного сынка сюда комвзводом отправить. Сидел бы и дальше в своем МГУ… будто не знает, что я тут никому не подчиняюсь, никому.

Меня переполняла дикая злость, пока я, спотыкаясь о камни и доски, пригнувшись, бежал к церкви: этот щенок смел отдавать мне дикие, безумные распоряжения, называя их приказами и грозя трибуналом в случае неповиновения! Он отдал нас на съедение шакалам, ну что ж, посмотрим, чья возьмет. Марата он ненавидел давно, а меня до поры до времени старался не замечать, впрочем, после того, как Крымов при нем упомянул про Ахмета – вот тут-то он и решил меня сгноить. Я еще выясню подноготную этого сукина сына, не Ахметова ли он утка подсадная.

Шкуру свою спасать надо было незамедлительно, и я, наконец, добравшись до церкви, ворвался в нее, громко хлопнув тем, что осталось от двери.

В развалинах царил поистине религиозный полумрак: лучи послеполуденного солнца прорывались сквозь разрушенную крышу тонкими золотыми нитями, в свете которых клубилась военная пыль. Воистину натура для кисти Верещагина. Я снял с плеча свд и опустился у стены, поглядывая в разлом. Непрекращающийся свист и грохот оглушал. Крымов должен был вернуться только через трое суток, до той поры мы находились в безраздельной власти Бебутова, и до аэропорта добраться должны были так или иначе. Крымов для этой операции давно готовил целый взвод, три машины подрядил, целый план составил, и если бы не Бебутов старший… Поневоле поверишь в шпионаж и продажность своих… Сынку хватило пары элитных снайперов на своих двоих – пусть подохнет пушечное мясо, двумя выскочками меньше… Меня разрывало от ярости изнутри, я в отчаянии сжимал кулаки, понимая, что приговорен: в аэропорту засада, и Крымов, и Бебутов старший отлично об этом знали. И почему я вдруг стал так ценить свою чертову жизнь?

Я отполз от разлома в тишину церковных сводов и в дальнем углу рассмотрел едва приметную тень, замершую, вероятно, от ужаса.

- А ну выходи! – свистнул я, подталкивая к себе ногой свд.

Тень медленно зашевелилась и сделала несколько шагов мне навстречу, послышался робкий голос:

- Не надо, не стреляйте, пожалуйста! Я свой, я… я служил в этой церкви… когда-то.

Я выдохнул и снова отбросил свд в сторону. Тень направилась ко мне почти на цыпочках, боясь произвести малейший шум, и я вдруг расхохотался:

- Здесь хоть из пушки пали – им не будет никакого дела. Захотят убить – убьют, даже если мышкой притаитесь. От саранчи спасенья нет.

- Саранча? – робко переспросила тень, оказавшаяся невысоким тщедушным батюшкой в лохмотьях вместо былой рясы и вязаной шапке взамен традиционной камилавки. Он был уже достаточно пожилым – морщинистым и седеньким, голос его дрожал, в глазах поселились ужас и боль.

- Чечены, - пояснил я. – Мы их тут так называем.

- Но ведь это же… люди! – в голосе старичка послышались слезы, и я подошел чуть ближе к нему, чтобы немного успокоить.

- Меня Николай зовут, - протянул я ему руку. – Не надо бояться, мы обязательно отсюда выберемся. Как только обстрел закончится.

Я сел на корточки и снова уставился в разлом, пытаясь разглядеть, как устроился Марат, но клубы придорожной пыли, повисающие в воздухе после очередного залпа, не позволяли мне, разобрать, что происходит снаружи. Священник прикорнул рядом:

- А я отец Георгий, - словно спохватился он.

- А отчество?

- Просто отец Георгий…

- Отец у меня один, да и тот давно погиб, поэтому Вас, простите, отцом называть не стану. Это без всяких задних мыслей о боге и религии, просто по убеждению.

- Хорошо, хорошо, - закивал он. – Захариевич. Георгий Захариевич…

Я протянул ему руку и пожал его сморщенную бледную, грязную и дрожащую ладонь, потом похлопал по плечу и достал из-за пояса флягу:

- Коньяк употребляете?

- Я? – он совершенно растерялся и поднял на меня свои мутные бесцветные глаза. – Да, выпью, пожалуй…

Он сделал всего несколько глотков, уронив пару капель на жидкую грязно-желтую бороденку, вытер посиневшие от страха и холода губы и с благодарностью коснулся моего локтя.

- То-то же, - я тоже отхлебнул почти половину фляги, отлично понимая, что пополнить запасы теперь удастся нескоро и оперся спиной об упавшую с потолка балку. – Как Вас занесло сюда, Георгий Захариевич?

- Запрос из Патриархии пришел… я в Воронеже всю жизнь служил, а тут лет шесть назад предложили заняться восстановлением местного прихода, и я согласился. Юг опять же, горный воздух, а у меня астма, врачи сказали – одна польза будет… А вот как оно вышло все…

- Вы давно тут сидите? Церковь-то уж почитай как месяц назад разбомбили.

- Да, это ночью произошло. Я тут недалеко живу. Проснулся от жуткого грохота, выбежал в одном исподнем, а тут руины и… враги кричат. Как я понял, не планировали они храм Божий уничтожать… Увидели меня и тут же скрылись, а я с тех пор все здесь сижу, не знаю, что делать…

- Война, Георгий Захариевич, такое дело… Патриархию оповестили?

- Да, послал телеграмму. Но вряд ли они смогут мне чем-то помочь… Возвращаться в Воронеж велено…

Я вопросительно посмотрел на престарелого уставшего священника и в покорно-обреченном взгляде прочел ответ: отсюда его только разве в цинке увезут.

- Завтра утром обстрел скорее всего закончится, - начал я, - и мне надо будет двинуться отсюда в сторону аэропорта, а это далековато. Пойдете со мной? Только это опасно.

Отец Георгий покачал головой:

- Помирать мне здесь, ее я не брошу, - и он окинул взглядом все, что осталось от былых церковных сводов.

- Питаетесь-то Вы чем? Ведь тут мертвая зона…

- Там магазин напротив, кое-что осталось, потом у меня дома запасы кое-какие сохранились – мало, но мне этого хватает… - скорбный вид изможденного пожилого человека буквально кричал об обратном, но мужественный священник изо всех сил подавлял этот крик.

- Меня на днях убьют скорее всего. И товарища моего тоже. Вы бы отпели нас наперед, - и я зло расхохотался, мысленно представив себе всю нелепость процедуры.

- Ну как же я Вас живого-то… Да и разве это точно, что убьют-то?..

- Абсолютно, - с деланной серьезностью заверил его я.

- Нельзя живого человека, нельзя, - с уверенностью замотал он своей седой головой. – Но я… я могу обучить Вас, чтобы Вы сами успели… вот… - и он достал из-за пазухи потрепанную книгу, на которой едва читалось: «Требник».

- Вырвать хотите? Не стоит. Дайте мне парочку молитв, я заучу. Скажите – какие?

- Вот, псалом 90 и 50, а еще вот, - его старческий голос зазвучал громко и дерзновенно, так, что меня пронзило с головы до пят, - Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавый! Сам Господи, упокой души усопших рабов Твоих (имярек), в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание. Всякое согрешение, содеянное ими, словом, или делом, или помышлением, яко Благий Человеколюбец Бог прости, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит, Ты бо един, кроме греха, правда Твоя правда во веки, и слово Твое истина. Яко Ты еси Воскресение, и Живот, и покой усопшего раба твоего – вот тут имя называть надо, - добавил Георгий Захариевич, - Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем со безначальным твоим Отцем и Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом ныне и присно и во веки веков…

- Аминь, - завершил я и взял у него книгу из рук. – Так и договоримся. Это я и заучу. Только вот….я-то крещен, а Марат – мусульманин. Как мне его отпевать? Боюсь, саранча вряд ли научит меня соответствующим текстам, - и я снова зло расхохотался.

- Вот, - засуетился священник, - его крестить можно сперва, я научу!

- Каким образом я его крещу? – я отошел и сплюнул на грязный пол, чем привел Георгия Захариевича в смущение. – Где я воду возьму? Не собственной же кровью и не коньяком мне его крестить.

- А, это да, это все просто, можно слюну использовать, - зачастил батюшка, листая пожелтевшие страницы требника. – Вот, одной молитвы будет достаточно: Господи Боже Вседержителю, всего здания видимаго же и невидимаго содетелю, сотворивый небо и землю, и море, и вся яже в них, собравый воды в собрание едино, заключивый бездну, и запечатствовавый ю страшным и славным именем Твоим возвысивый воды превыше небес: Ты утвердил еси землю на водах, Ты утвердил еси силою Твоею море, Ты стерл еси главы змиев в водах: Ты страшен еси, и кто противостанет Тебе? Призри, Господи, на здание Твое сие, и на воду сию, и даждь ей благодать избавления, благословение Иорданово, сотвори ю нетления источник, освящения дар, грехов решительну, недугов лечительну, демонов губительну, противным силам неприступну, ангельския крепости исполнену, да бежат от нея наветующии зданию Твоему: яко имя Твое Господи призвах, чудное и славное, и страшное противным. Крещается раб Божий – вот тут тоже имя надо назвать, но только чтобы христианское, ну, Михаил, например, да это и неважно перед смертью-то, потом масло нужно, масло….

- Масло я найду, - я похлопал себя по карману. – Ружейная смазка пойдет?

- Да-да, - радостно согласился священник. Когда читаете молитву, смазываете ему лоб слюной, а потом, потом… говорите: Печать дара, и мажете уже маслом – крестом, - говорил он сбивчиво, но все, что мне надо, я уловил и запомнил. – Ну а потом уже: Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Аллилуйя.

- Есть. До утра выучу, нет проблем, - и я с головой зарылся в требник.

Наутро обстрел закончился, и мы с Маратом благополучно покинули осажденную территорию, а на подступах к аэропорту нас уже перехватили машины Крымова, своевременно прибывшие нам на помощь. Так что, полученные знания в тот день применить мне не удалось. К счастью или к сожалению. Отца Георгия я больше никогда не встречал и ничего не знаю о его судьбе.

Февраль 2012 г.

Твоей сестре снятся странные сны, причем практически каждый день. Выдержит ли мой только что утвердившийся атеизм подобную атаку? Или это всего лишь попытка воспаленного и больного мозга нащупать хоть какую-то твердую почву под ногами? Ну да чего уж там…

Ты приходишь к ней почти каждую ночь, вспоминаешь детство, маму и беззаботную жизнь – жизнь, в которой еще не было меня. Так говорит мне она. Во сне ты печешь ей лимонный пирог, который вам в детстве делала мама, а потом подсказываешь, что сам рецепт можно найти в стареньком томике Ахматовой во втором ряду битком набитого книжного шкафа. И, просыпаясь наутро, она и впрямь обнаруживает там рецепт.

Ты чересчур откровенен с ней, почти до пошлости. Говоришь, что со мной больше не увидишься, что я никогда не приду к тебе там – в другом мире – что мне надо прекращать тебя ревновать и начинать жить заново. И все же она меня не отпускает, она до сих пор не может мне простить.

Казалось бы, чего проще – навсегда выбросить из головы ту, которая пусть и невольно, но поспособствовала смерти твоего брата? Ведь непрерывный приток ненависти разрушает нервную систему. Но его не остановить, ты, Лара, словно та лошадь Диккенса, которая мчится под откос и рада бы остановиться, да тебя уже коляска сзади гонит.

Давеча он приснился тебе и сказал, что бога нет. Все-таки нет. Что же это за жизнь после смерти такая в этом случае? Переход в иное измерение мозговых импульсов? Разве такое возможно?

В любом случае, я уже знаю, что случившееся расставание – это итог, жирная точка. Войти в вашу семью и стать ее полноправным членом мне так и не удалось, да и не удастся теперь – у Демина не может быть двух жен, с него и Маши довольно. Все это безбожно глупо конечно, но отчего-то мозг не покидает одна странная мысль – впрочем, вполне достойная Демина и его мышления: он ведь любит меня, и ты об этом знаешь, и поэтому ты до сих пор злишься: если бы он сказал тебе, что разлюбил меня, ты бы давно уже и думать забыла о моем существовании. Тебя сама мысль о том, что меня он любит больше, чем всех членов своей семьи вместе взятых, доводит до белого каления. Ты бы, кажется, согласилась на наш с ним брак и ребенка, только бы он не любил меня, а я – его, но все происходит против твоей воли, поэтому ты рвешь и мечешь, поэтому ненавидишь и пытаешься доказать мне, что мы никогда с ним больше не увидимся. Не увидимся, тут ты права. Но вовсе не оттого, что он разлюбил. Обязательства и чувства других для него всегда были важнее своих собственных желаний, и тебе-то это должно быть известно лучше остальных. Поэтому ты и злишься. Разве не обидно осознавать, что твой родной брат, в которого ты влюблена почти по Моэму – как в мужчину – не отвечает тебе взаимностью? Разве не больно понимать, что он заботится о тебе лишь потому, что об этом его просила умирающая мать? Разве не съедает тебя мысль о том, что и в другой жизни рядом со всеми вами он будет лишь отбывать повинность, исполнять обязанность, а его душа в это время будет находиться совсем в другом месте? И больно, и обидно, и противно, и ненавистно. Прости меня, Лара. Настоятельно рекомендую прочесть рассказ «Сумка с книгами», уж ты-то должна оценить его по достоинству.

Впрочем, с тебя хватит и истории Байрона: не правда ли, это весьма романтично – прожить жизнь почти по Байрону? Правда, с одной лишь только стороны.

Через месяц тебе, вероятно, рожать, странно, что предстоящее событие никоим образом не волнует тебя, ведь это будет его племянник, если уж на то пошло. Странно, что тебя расстроила неспособность Карины иметь детей, мне всегда наивно казалось, что ты единолично решила приватизировать право Деминых на продолжение рода. Право же, у тебя остался еще Кеша, но не подомнешь ли ты его под себя, что так безуспешно пыталась сделать с Димой?

Временами я тебя ненавижу, а потом вдруг начинаю жалеть, хотя очевидно, что пострадавшей тебя назвать невозможно. Жалею за твою убогость и душевную болезнь, жалею за такую сильную и ненормальную привязанность к кровному брату, которая сама по себе аномальна, т.к. во имя этой привязанности ты готова была намотать на маховик репрессий кого угодно. Но все чаще мне становится все равно, существуешь ты или нет, снится он тебе или нет и что вообще происходит в твоей чертовой дешевой, как распоследний ширпотреб, жизни. Хотя то, что ты ведешь, жизнью назвать нельзя.

14 февраля 2008 г.

В семь утра меня разбудил нежданный телефонный звонок. До будильника оставался еще целый час, поэтому я нехотя с ненавистью протянула руку к трубке и, не глядя на исходящий контакт, прорычала:

- Алло!

- Привет. Я подумал, что тебе слишком страшно спать одной в квартире, поэтому решил тебя разбудить, - голос Демина звучал легко и невинно, и я спросонья улыбнулась во весь рот.

- Разбудил... Ну и?..

- Я тебя люблю, - он сделал ударение на последнем слове и затих.

- И я тебя тоже люблю, солнышко, - сонно проворковала я, тут же услышав в трубке короткие гудки.

Вот уже три недели, как его держали в закрытой военной клинике и мучили обследованиями. Инфаркт у первоклассного снайпера, второго в стране по меткости, переполошил всю часть, к нему прикрепили врача и непрерывно проводили какие-то таинственные процедуры, не допуская к нему никого и даже телефонные звонки разрешая со скрипом. Ну и, разумеется, никакого выхода в интернет. Вам когда-нибудь доводилось писать по сотне смс в день?..

Я никогда не обращала особого внимания на день всех влюбленных – предыдущие кавалеры не баловали меня вниманием в этот день, поэтому, когда курьер привез мне на работу купленную для меня звезду, названную в честь моего ника на том самом игровом форуме – Arven – я просто опешила и перво-наперво попыталась узнать отправителя. Но подобной информацией курьер не владел, он просто отдал мне подарочный набор с сертификатом, фотографией звезды и распечаткой ее месторасположения на месяц вперед и удалился восвояси.

Моя коллега – Янка – подпрыгнула от радости и захлопала в ладоши, выхватив у меня звезду и закружившись с ней по коридору. Сама же я совершенно опешила, прижала ладони к горевшим от радости и смущения щекам и бормотала:

- Как же это? Кто это? Это же не может быть Дима… Разве такое возможно?..

- Я хотел, чтобы у тебя что-то осталось на память, все же цветы – это эфемерно, долго они все равно не простоят…. – словно оправдываясь, сказал он в ответ на мой звонок с изумленным вопросом.

Теперь я вспоминаю об этом дне как об одном из самых счастливых в жизни…

А вечером мы поругались. Иногда я смотрю сейчас на фото Кости Малкова, чувства к которому даже на тот момент еще не успели окончательно покинуть мое сердце, и поражаюсь – нет, не тому, что когда-то могла что-то к нему испытывать: человек – при всей своей примитивности – в вопросах предпочтений подчас бывает чрезвычайно сложно устроен; я поражаюсь собственной глупости. Вот уж поистине бездонный кладезь поступков и мыслей – глупость человеческая. Она же и двигала мной, когда в тот же вечер на одном из форумов я разместила наши совместные с Малковым фото, сделав это без всякой задней мысли – просто чтобы показать народу себя и своего друга. Тогда железобетонное слово «слежка» было еще мне незнакомо, поэтому когда вечером Демин позвонил и сквозь зубы потребовал объяснений, я совершенно не представляла, что ему ответить и как оправдаться: доступ в интернет ему был закрыт! Кто-то предусмотрительный с не определившегося номера выслал моему Димке ммс с отредактированным скриншотом тех фото на форуме – текст был тонко и умно откорректирован, где надо убрали менявшие смысл кавычки – и вот она: измена налицо! В ход было пущено все: подруга Анька тут же зашла на форум и удостоверилась в том, что я говорила правду, впрочем, разве могло это его успокоить? Ведь там красовались фото из моей прошлой жизни, которую я, судя по всему, никак не могла отпустить.

Тогда он заявил в пылу ссоры о разрыве всех отношений и напоследок бросил неджентльменское:

- Зря только отцовские часы на тебя спустил…

- Как так… спустил?.. – я растерянно замолчала.

- Чтоб звезду эту дурацкую тебе купить. Все деньги на КПП отобрали, пришлось часы загнать за шесть тысяч на электронном кошельке и полчаса интернета…

Он бросил трубку.

Помирились мы только через десять дней, на 23 февраля, когда я, хоть и с тяжестью на сердце от собственной спеси, приправленной чувством вины, но все же решилась позвонить. Он был пьян и лечил сломанную об дерево руку…

14 марта 2012 г.

С утра был очень странный звонок… Как обычно, я сидела на работе – новая должность в новой компании казалась мне скучной и убогой, но я ушла, потому что не могла уже больше работать переводчиком. Сам процесс передачи тех же самых мыслей словами другого языка заставлял ощущать свою никчемность, неспособность ни на что более, кроме как повторение уже однажды сказанного. Впрочем, после увольнения мне неоднократно пришлось вспоминать слова нашего незабвенного преподавателя, без конца повторяющего, что диплом об окончании ин.яза – это филькина грамота, которая не даст нам в жизни ровным счетом ничего. Однако в совокупности с любым другим образованием откроет самые далекие и невообразимые горизонты. Переводчиком я более работать не планировала, а никакую другую должность кроме административной получить не было никакой возможности, поэтому и пришлось ухватиться за место секретаря в иностранной компании с перспективой повышения.

В тот день работы было на удивление мало, я лениво отвечала на звонки, поглядывая в окно и на часы. В очередной раз я сняла трубку и представилась, но услышала на том конце провода щемящую тишину. Я повторила приветствие, которое оборвала на полуслове:

- Привет, - послышался как всегда приглушенный ТВОЙ голос.

Я поперхнулась и замерла с трубкой в руке, ощущая, как мир вокруг опрокидывается и льется на меня сверху, проникая насквозь. Вселенская боль оглушила мой разум, и я сжимала спасительную трубку, шепча про себя: «Ну, давай, скажи еще что-нибудь. Ведь это мне не почудилось – не могло почудиться!»

- Алло! – на том конце уже в который раз пытался докричаться до меня позвонивший. – Девушка, алло! Вы меня слышите?

Я сбросила звонок и вышла в коридор отдышаться. Я схожу с ума. Очень хорошо. Ну, слуховые галлюцинации – это еще не так страшно. В конечном счете, мало ли что там мне могло почудиться. Вот если бы явление во плоти – тогда точно только галоперидол. Впрочем, что там мне говорили про работу мозга? Со сбоями работает…. Я потерла виски и вдохнула прохладный, прокуренный охранниками воздух. В конце концов, ничего же страшного не произошло. Ну, подумаешь, померещилось там что-то… я вот у ЛОРа давненько не была, даром что с детства отитом страдаю. Надо при случае обязательно навестить.

Смена обстановки подействовала отрезвляюще, и я с новыми силами приступила к работе, выкинув на время из головы этот эпизод. Впрочем, несколько дней спустя меня снова огорошил еще один не менее поразительный звонок.

- Ты в курсе, что сестра родила? – с места в карьер, даже не поздоровавшись, брякнула Анька.

- Поздравляю, - хмуро заметила я.

- Мальчика.

- Замечательно.

- 14-го.

- Когда?! – вскрикнула я, задворками сознания изо всех сил стараясь подавить рвущееся наружу желание тут же все ей рассказать.

- 14-го кажется, на той неделе, а что?

- Да нет, ничего. Как назвали?

- Думала либо Димой, либо Виктором, либо Александром – в честь папы, но остановилась на Ярославе.

- Почему именно Ярослав? – в таких ситуациях жизнь научила меня не выказывать излишнюю осведомленность.

- Диме имя это очень нравилось, она говорит, он так сына планировал назвать.

Браво! Наверное, никогда в жизни я не научусь уважать людей, не способных ни на одну самостоятельную мысль, ни на одно собственное и независимое мнение. Мама говорит, я стала чрезвычайно агрессивной. Именно поэтому я и одна. Может быть, она и права, только, думается мне, не в этом тут дело. Кого, скажите вы мне, стоит в наше время уважать до такой степени, чтобы потратить на этого человека свое личное время? Интересная мысль проскользнула у Льюиса в его «Письмах Баламута», что, дескать, человек распоряжается временем так, словно это его собственность, не желая уделять его всем подряд и что это де на руку нечистой силе. Что люди де ценнее какого-то там времени. Ха! Иногда я оглядываюсь вокруг и вижу вполне, может быть, неплохих людей. Добрых даже, я уверена, отзывчивых – местами и временами – где-то интересных и эрудированных. Но чтобы отдать им вот так вот за здорово живешь кусок своей жизни, пусть хоть и очень маленький – с какой, спрашивается, стати? Мне становится с ними скучно. Раньше было больно, а теперь вот скучно стало. Мама величает некоторые не приятные ей черты людей мещанством – любовь отца к грибочкам и соленьям, например, я же не вижу в целом в любом отдельно взятом человеке ничего такого, что могло бы меня заинтересовать пусть и на ничтожные десять минут. Есть люди глубокие, их хочется познать, работу их разума хочется проецировать на свою жизнь – но ведь для этого есть книги. Скажите мне честно, когда в последний раз вы встречали подлинно интересного человека? Не такого, с которым можно скоротать досуг, чтобы только не быть одному, а который может тебя возвысить и чему-то научить. А есть ли такие вообще? Я ведь и сама не такая. Горько и противно.

И тем противнее осознавать, что некто, с еще более мелкой сущностью, нежели твоя собственная, без зазрения совести крадет твои мысли, твои сокровенные идеи и воплощает в своей жизни с самым независимым видом, словно это ему самому пришла в голову подобная светлая затея. Назвать сына Ярославом! Да я грезила об этом последние несколько лет, хотя Димка мечтал назвать его Денисом – в честь среднего брата. Насилу отговорила: хватит нам Денисов в родне, да и смерть у него была слишком ранняя и неожиданная…

Лара, ты хочешь украсть мою жизнь? Сомневаюсь, что тебе это удастся…

Сон 9

- Леша, ложись!

Взрыв разорвал мертвую тишину подвала, и сверху на нас посыпались кирпичи. В секунду вспышки я успела увидеть его измученное лицо.

- Ты цела? – через минуту прошептал он, протягивая ко мне руку и пытаясь ощупать.

- Да, я в порядке, а ты?

- Кажется, плечо вывихнул, но в целом тоже порядок.

Темнота вновь накрыла нас, мы могли лишь шепотом переговариваться, не зная, откуда в следующую минуту ожидать удара.

- Давай попробую вправить, - неуверенно предложила я в ответ на его сдавленные стоны.

- Пробуй, - процедил он, протягивая мне левую руку.

Я дернула на себя изо всех сил, молясь о том, чтобы все получилось. Он вскрикнул и повалился на пол, но еще через минуту измученно выдавил:

- Норма. Выберемся отсюда – пойдешь работать в травмпункт.

Никто из нас не помнил, как мы очутились в этом подвале из красного кирпича, и еще меньше представления имели мы о том, что там происходило. Поминутно раздавались какие-то вспышки, выстрелы и взрывы, во все стороны летела кирпичная крошка и обломки, а мы – одетые, как заправские красноармейцы, пытались отстреляться, даже не видя, откуда идет команда «Огонь». Что самое худшее – этого самого Лешу я видела впервые в жизни, познакомившись с ним всего несколько минут назад после очередного взрыва. Это был белобрысый мальчуган примерно моего возраста с длинным узким лицом – в коричневой куртке, красном свитере под ней и кожаной кепке на непослушных вихрах. И он явно знал толк в военном деле, по крайней мере, производил такое впечатление. Пистолетом он владел в высшей степени искусно, и я старательно имитировала его действия, чтобы хотя бы создать видимость ведения боя.

- Надо отсюда выбираться, - нарушил он, наконец, давящую тишину.

- Знать бы еще как…

- Сейчас узнаем. Сиди тихо, - и он, по всей видимости, совершенно бесшумно отправился обследовать территорию, ибо я не уловила ни малейшего шороха.

Минут через пятнадцать он схватил меня за руку, зажал мне рот и шепнул прямо в ухо:

- Иди за мной и ни звука!

Мы поползли по заваленному кирпичами полу, сбивая в кровь ладони и коленки. Над головой поминутно свистели пули, но мой спутник даже не пытался отстреливаться. Наконец, он схватил меня за шею и ткнул головой куда-то вбок, я ощутила легкое дуновение ветра и тут же поняла, что он нашел выход. Леша двинулся в проход первым, я за ним, но через несколько минут мы очутились в таком же помещении, которое только что покинули. Правда, это было чуть лучше освещено, и мы, по крайней мере, могли разглядеть друг друга.

Перед нами взгромоздились сваленные кем-то мешки с песком, за которыми в отдалении тоже гремела перестрелка. Леша прижался к мешкам и велел мне лечь на пол. Несмотря на царящий вокруг хаос, мне отчего-то стало очень легко и спокойно на душе. Я зажала в кулаке кончик Лешиной штанины и принялась изучать новое помещение…

…………………………………………………………………………………………

Кажется, это было в ночь на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Мама посоветовала мне загадать жениха таким вот нехитрым стишком:

Введение во Храм,

Введи меня в тот храм,

Где с милым венчаться нам.

С милым венчаться,

Кольцом обручаться.

И именно в эту ночь мне приснился Леша. А, может, его звали не Леша, а Никита. Хотя имя тут не имело ровным счетом никакого значения.

……………………………………………………………………………………………

Матронушка тогда еще не лежала в Покровском монастыре, а покоилась на Даниловском кладбище, куда ежедневно стекались толпы благочинного народа. Мама привезла меня специально из Владимира, хотя, наверное, она приехала для себя – в том нежном возрасте неизменно кажется, что весь мир вертится вокруг тебя самого… Август в тот год выдался прохладный и тенистый – странное сочетание для московского августа. А, может, это оттого, что сейчас он превратился в удушливо-асфальтный, и воспоминания о прежних годах так контрастируют с теперешним положением.

Вокруг могилки стояли на коленях несколько старушек, весь народ по большей части толпился в проходах – рыдали, били себя ладонью в грудь, что-то бормотали, царапали записочки… Я же заранее приготовила текст, который намеревалась, чтобы никого после себя не задерживать, произнести наспех про себя перед могилкой: «Матронушка, исцели мою маму, помоги мне поступить в институт и пусть коза наша удачно разродится». Я повторяла его все время, пока ждала бьющихся лбом о влажную землю старушек, и в этот самый момент заприметила вдруг в стороне мальчишку примерно моего возраста, тоже пришедшего с матерью. Он явно скучал и ждал, пока мама закончит молиться: ходил между могил, рассматривал надписи. Ростом чуть выше моего, светлые волосы, голубые глаза – мальчишка как мальчишка, ничего примечательного. В таком возрасте на ровесников обычно не обращаешь никакого внимания, влюбляясь в мужчин значительно старше себя. Вот и я была влюблена, по уши влюблена. В регента нашего местного клироса.

Очередь моя подошла минут через десять, когда ноги мои уже ломило от усталости. Я бухнулась на колени перед могилой и, к собственному удивлению, вместо давно затверженного назубок текста пробормотала:

- Матронушка, сделай так, чтобы я вышла замуж за этого мальчика!

Спустя годы я узнаю, что этим мальчиком был ты.

Март 2008 г.

- Сегодня я узнаю, кто слал мне эти ммс.

- Как? Там же номер был скрыт.

- Да есть способы… - Демин грустно замолчал.

Профессия научила его быть потрясающе тихим: он беззвучно дышал и чихал, не ворочался во сне и не храпел. Он мог заснуть во время нашего разговора по телефону, но понимала я это не сразу, т.к. заставить его говорить было делом весьма непростым – обычно он никак не реагировал на мои словесные излияния, и я прозвала эту его манеру огурцовщиной – «Ну что ж, заслушаем клоунов».

- Подозреваешь кого-то?

- Нет, даже думать об этом не хочу, - он снова затих, потом вдруг заговорил резко и хлестко. – И все-таки ты мне наврала тогда.

- Когда?! – изумилась я.

- Тогда, с фотками Малкова. Кавычки-то ты поставила, но и сердечки – тоже твоих рук дело.

- Нет, я их не ставила! Я же тебе уже говорила. Ну почему ты мне не веришь?

- Потому что я верю только фактам. А факты говорят о том, что фотошопили только кавычки.

- Зай, я не знаю… Хочешь, я с админом форума поговорю?

- Сознавайся, Пересветова.

- Я ИХ НЕ СТАВИЛА!

- Хорошо, можешь поклясться?

- Чем угодно!

- Давай моим здоровьем тогда.

- Клянусь! – ляпнула я, понимая в душе, что не помню уже, ставила я эти пресловутые сердечки или нет.

- Смотри, Пересветова. Проверим. Сейчас мне на процедуры к Бобковой надо, а вечером, как узнаю шпиона, я тебе сообщу.

- Люблю тебя, заечка…

- А уж как я тебя люблю… Ахиллесова пята ты моя…

Вечером я получила от него всего-навсего одинокую короткую смс: «Это сестра. Больно как-то…» На все мои последующие звонки и смс я не получила никакого ответа, лишь на следующий день ближе к вечеру, когда мое беспокойство переросло в тихий ужас, мне перезвонила его врач – Бобкова – и сухо сообщила об очередном – уже втором в его короткой жизни – инфаркте.

Сестра?.. Но зачем ей это могло быть надо… Я еще могла понять Снежану или подругу Аньку: женская ревность – штука непредсказуемая, но сестра… Выходит, это она украла мои почтовые ящики еще в августе, она следила за мной на форумах и переслала ему фото. ЗАЧЕМ?

В тот же вечер на связь снова вышла Анька:

- Я ему сразу сказала, что это сестра – не поверил.

- Но зачем ей это может быть надо?!

- Вот вы наивные с ним оба… Деньги, Лена, деньги. Ты разве не знала, как она их со Снежаной рассорить пыталась?

- Откуда… словно мне кто-то что-то рассказывает… живу в каком-то информационном вакууме. Демин молчит, ты молчишь…

- Оооо… в вашем случае ревновать она заставляет его, а тогда Снежану терзала – подбрасывала гадости всякие. Как будто Демин на измену способен....

- Она что, думает, он не женится никогда и всю жизнь ее обеспечивать будет?

- А кто ее обеспечивать будет? Работать она не хочет, Гога ее – тоже еще жених выискался – тоже на копейках сидит, слесарь хренов… Димка и остается. Как бы с детьми чего не сделала – ведь с ними теперь тоже делиться придется…

- Это какой-то шпионский боевик, я ни ушам, ни глазам своим не верю…

- Скорее индийское кино. Мексиканское мыло! Есть тут у меня еще подозрение одно, проверить бы надо…

- Ну что там еще? Мне кажется, я сама скоро полягу с инфарктом от всех этих событий…

- Еще чего не хватало. Думается мне, что Лариска – не родная дочь Деминых. Мать ее удочерила скорее всего.

- Димка знает?

- Если это так, то вряд ли. Буду проверять. Ему ни слова пока.

- Не только «пока», но и вообще ему ничего говорить не надо в любом случае, что бы ты там не узнала.

- Ох, ну надо же. Неужели ты поумнела? Ушам своим не верю.

- Ты о чем это?

- А кто Демина против меня накручивал? Кто науськивал его, что это я украла твои ящики и слежу за тобой?

- А кому еще это может быть надо, кроме тебя и Снежаны? Откуда я знала, что у него сестрица с особенностями психического развития?

- Лена, тебе надо научиться не спешить с выводами.

- Научишься тут с вами…

Он вышел на связь уже очень скоро, но наше общение было омрачено неприятной вестью. Наверное, чтобы научиться принимать человека таким, какой он есть – со всеми его неприятностями, болезнями, особенностями характера и даже членами семьи – недостаточно его любить. Все чаще, перечитывая известную и набившую уже всем оскомину главу из послания апостола Павла к Коринфянам о любви, я делаю вывод, что там описывается что угодно, только не подлинная любовь. Все перечисленное там можно с легкостью применить по отношению к своей соседке тете Кате или коллеге по работе Глебу, каждый пункт. Но разве же мы их любим? Не равнодушие ли описывается там? Равнодушие в самом своем неприглядном проявлении – безразличии.

Апрель 2012 г.

За прошедший год я познакомилась с огромным количеством людей. До сих пор не могу уяснить для себя, как мне это удалось, я же никогда не была общительной. Да и люди-то какие! Вайшнав, эзотерик, атеист из Германии, буддистка, бывшая верующая, ныне швыряющая иконы в стены после смерти своего трехмесячного сына, вдовец с почти четырехлетним стажем, планирующий уходить жить в тайгу, пожилая эмигрантка, одессит-философ, юродивый из Рязани с матерью больной шизофренией, практически черноризец в миру, еще один вдовец-святоша… разношерстная компания, ничего не скажешь. И всех их я люблю в равной мере.

С ними тепло и комфортно. Они любят рассуждать о теодицее, они образованны, умны и эрудированны. Они умеют богохульствовать, если потребуется, но от их философии – философии каждого из них – невозможно откреститься.

Вот, например, Нина – бывшая православная христианка, а ныне – буддист под экуменическим соусом. Она верит в не всемогущего Христа. Ну, то есть он бог конечно, но далеко не всемогущ. И зла как такового онтологически не существует, выходит, что и дьявол – всего лишь красивая выдумка, а зло – не что иное, как сознательное нежелание человека жить по-людски, по заповедям то есть, без всякого внешнего воздействия. Это, конечно, очень красивая версия, нельзя не признать, но нежизнеспособная. Бог создал свободного человека, воле которого противостоять не может – не просто не хочет, а именно НЕ МОЖЕТ. Но, что еще хуже, он не может противостоять и собственным законам мироздания – смерти, болезни, прочим более прозаичным вещам. Только так у нее получается в него верить и любить его. Да и трудно не признать ее правоту в этом вопросе: если уж и верить в какого бога, то только в такого – если воспринимать веру исключительно как опиум. Но не все предпочитают опиум, кто-то и героином балуется, а иные на паленой водке давно печень себе посадили. Так что, Нина со своей гуманистической концепцией бога протянет, на мой взгляд, дольше всех, сохранив логичность рассуждения и здравость рассудка, не скатываясь при этом в ханжество и лицемерие. Я болею за нее.

Лера, швыряющая иконами в стены – совсем другая история, ничуть не менее интересная. У нее всю ее сознательную жизнь стоял официальный диагноз бесплодия по вполне прозаичным физиологическим причинам. Что, однако, не помешало ей трижды забеременеть и родить троих здоровых детишек. Последний из которых – единственный сын, Петька, заболел через месяц после рождения, а в три месяца умер, несмотря на интенсивную терапию, так и не дожив до израильской клиники, деньги на которую им выделил один из местных олигархов. Лера, до той поры глубоко и страстно верующая, в одну секунду порвала с богом, объявив его жестоким деспотом-детоубийцей, и нашла в моем лице горячую поддержку. Впрочем, она не задумывается даже об очевидных вещах – за год с лишним ее позиция не претерпела ни малейшего изменения: она по-прежнему в него верит, ненавидя при этом всей душой. Не представляю, как можно жить в атмосфере постоянного саморазрушения.

Иван – юродивый, проведший всю свою сознательную жизнь бок-о-бок с больной шизофренией матерью – это страшная картина. Мне никогда ранее не доводилось наблюдать человека, весь круг общения которого фактически исчерпывался пациенткой Канатчиковой дачи. Мать его беспрестанно беседовала с воображаемыми людьми и терроризировала его всяческими идеями-фикс, а сам он наглухо закрылся от внешнего мира стеной, на которой огромными красными буквами намалевал: «Я не такой, как вы». Он выстроил красивую и стройную концепцию, согласно которой такие, как он – слабые и неконкурентоспособные люди – фактически приносятся в жертву адептам рыночного общества, которое и служит причиной всех его неудач, вплоть до сумасшествия мамы. Церковь, по его версии, активно поддерживает такую политику и сама навязчиво продвигает ее в массы, забыв о заветах человека, который когда-то умер на кресте из-за таких, как они. Иван разучился нормально и адекватно общаться с людьми. Речи его выглядят как притчи или аллегории, причем самые примитивные – даже как ответ на вопрос о том, как у него дела. Кажется, он влюблен в меня. А еще у нас с ним день рождения в один день… Это очень хороший человек, просто очень несчастный.

Шамиль, вайшнав – истинный сын своей религии. Даже самые стройные и логичные речи убежденного атеиста рушатся о стену его каменного спокойствия и неисчерпаемого благодушия. В своей жизни мне много раз приходилось встречаться с критикой индуизма вообще и кришнаизма в частности. Последователей этой религии принято небрежно величать сумасшедшими сектантами, верящими в кровожадного и похотливого бога. Однако сами кришнаиты – на редкость безобидные, беззлобные и совершенно не агрессивные люди. Шамиль не работает, и не знаю, работал ли он когда-нибудь вообще. Его семью обеспечивает жена, а сам он сидит с ребенком, занимается домашним хозяйством, огородом и духовным самосовершенствованием. Когда дочери исполнится восемнадцать лет, он планирует оставить их с женой и уйти в затвор, как он выражается. Во многом именно благодаря ему я и стала вегетарианцем. Бога он любит искренне и непритворно, любит как сын, а не как раб или наемник – из страха наказания или в надежде на будущие блага. Христиане так любить не умеют, в этом я уже окончательно убедилась. И этого своего синего бога они видят в каждом человеке. Как-то раз, когда я в запале заявила ему, что бог в любом случае эгоистичен, т.к. сотворил меня против моей же воли, он только спокойно улыбнулся и ласково пропел, что еще до своего появления на свет я сама попросилась в этот мир и согласилась на все условия. Именно так учит его религия, и мне нечего этому противопоставить.

Илья Михалыч… вот если и есть за что мне благодарить бога, которого не существует, так это за знакомство с этим одесситом-эзотериком, годящимся мне практически в дедушки. Он верит, наверное, во все на свете: НЛО, планетарный логос, астрал, реинкарнацию и экстрасенсорику. И при этом ему удается сохранить бодрость духа, отличное настроение и беспрестанно одаривать всех положительными эмоциями. Доброта его непостижима и неописуема, однако, его мало кто воспринимает всерьез, т.к. он и вправду подчас принимает за чистую монету вещи явно бредового характера и содержания. В прошлом он ракетный конструктор, а ныне – счастливый дедушка, обожающий своего единственного внука. С ним было бы здорово попасть на необитаемый остров – соскучиться он точно никому не позволит.

Шульгин…черноризец в миру… Это большой ребенок, ребенок, которому уже пятьдесят. Он до телесной дрожи обожает свою супругу и двоих своих юных дочерей, а в церкви искренне восторгается красотой икон, благообразием лиц, звонкостью девичьих голосов и лучами солнца, прорезающими пыльный полумрак храмовых сводов. Учение Христа и св. Игнатия безусловно им тоже весьма уважаемы, но он предпочитает воевать с ветряными мельницами в лице атеистов-сатанистов, коих он сам выдумал, а теперь изо всех сил им противостоит. Он ищет какие-то знаки в позе, которую Ленин занимает на Красной Площади вот уже бог знает сколько десятков лет, он верит в бесчисленные теории заговоров и сам же их сочиняет буквально на ходу. Он с готовностью бросается на амбразуру помощи человеку, в жизни которого случилась трагедия, отбросившая его от бога, но не справляется с последствиями и тут же сжигает все мосты за собой, не желая более общаться с теми, кто с первого раза не воспринял его проповеди о красоте горящей свечи и логически следующей из этого вящей необходимости ходить в храм и верить в бога. Странная логика ей-богу. Но мне его не хватает, с ним было очень хорошо и интересно, жаль, что он не пожелал и дальше спасать меня – атеиста – и Леру – воинствующего богоборца…

Сашка… совсем еще юный убежденный материалист, живущий то в Германии, то – ныне – в Швейцарии. Увлеченный наукой – физикой и биологией, миролюбивый и в принципе не способный даже на зачатки конфликта. И умеющий логично объяснить любое на первый взгляд необъяснимое явление – вещие сны, чудесные исцеления, бесноватость. Под тяжестью и неопровержимостью его доводов рушится любая стройная разумная религиозная концепция, оставляя после себя лишь слепую веру и страх смерти, заставляющие закрывать глаза на очевидное. Зая, думаю, его бы ты возненавидел пуще всего за то, что я теперь с ним, я встала на его сторону и полностью разделяю его взгляды. Что самое страшное – он даже сумел убедить меня в надуманности моих снов о тебе…

Чертанов. Твоя Шурочка умерла почти четыре года назад, а ты по-прежнему ей верен. Ты ждешь встречи с ней, бог для тебя – разлитые по всей вселенной потоки энергии, соединиться с которыми ты планируешь, но откуда в тебе столько злобы и язвительности? Твоя вина в ее смерти не столь очевидна, как тебе это до сих пор кажется. Человек, занимающийся альпинизмом, в полной мере несет ответственность за свою жизнь – более, нежели любой другой смертный. И это чертово крепление должна была в первую очередь проверить она сама, поэтому не кляни себя. Временами ты мне жутко напоминаешь Демина, правда, тот язвил всегда от обиды или раздражения. Никогда в периоды хороших взаимоотношений я не слышала от него ни одного грубого или саркастического замечания, а ты ими сыпешь налево и направо. И я не уверена, что это от боли. Через три месяца ты уходишь жить в тайгу, воевать с волками и работать кузнецом в полной уверенности, что она ждет тебя. Мне будет тебя не хватать…

Святоша Олег. Его жена с дочерью погибли несколько лет назад, с тех пор он успел оправиться и обзавестись новой семьей. Первой его реакцией на мое активное богохульство, стало явное отторжение и желание поучать. Он совал мне в руки Катехизис и изложение православной веры Дамаскина, он воздевал палец к небу и кричал, что только Брянчанинов может помочь мне преодолеть душевную муку, а потом плюнул и ушел. Кто бы мог подумать, что через пару месяцев он вернется с повинной головой, заговорит о моей хрустальной душе, которую я защищаю с помощью крепости и амбразур с пулеметами, и с тех пор начнет всех нас радовать задушевными разговорами о музыке и кино и беспрестанно благодарить меня за то, что я напомнила ему о том, как это – когда по-настоящему больно, сорвала наросшую на ране корочку… Мы редко общаемся сейчас, но я не могу вспоминать о нем без тепла и улыбки.

Таня… Бог знает, сколько лет назад они с мужем эмигрировали в Штаты, и даже странно, что она умудрилась сохранить чистейший русский выговор и нашу родную совковую беззаботность. Дикий денежный Техас нисколько ее не изменил. Только вот православие она сменила с русского на греческое – говорят, там условия чуть вольготнее – не требуется исповедь перед причастием, можно ходить без платка и кушать утром перед храмом, община дружелюбнее, да и обстановка более здоровая. Таня не так давно обрела веру и с высоты житейской мудрости никогда не лезет в богословские диспуты, словно знает что-то свое, более важное, чем бесконечные рассуждения «не про то». А еще она совершенно по-детски обожает Гарри Поттера.

Молотков. Когда мы с ним только познакомились, это был бомжеватый философ-юморист из Одессы, дважды разведенный, одинокий и несчастный, проживающий в коммуналке с соседкой бабой Таней и ощущающий собственную никчемность и ничтожество в масштабах вселенной и Божественного Абсолюта. С ним было интересно общаться, он умел мыслить и делать важные и нетривиальные выводы. Но потом в его жизни появилась она. Мудрая и влюбленная женщина. Говорят, мужчине нужен покой, уют, чистая рубашка и сытный ужин. Однако, пример Молоткова свидетельствует об обратном: художник должен быть голодным. Она вывезла его из глухой Одессы и нищей коммуналки в Москву, посадила на своюзарплату и регулярных карпов со слойками, окружила любовью и каждое решение приняла за него: сама приехала, сама призналась в любви, сама сделала предложение, сама договорилась о венчании, сама…сама… Сегодня Молотков – это иллюстрация к роману «Обломов»: сытый, довольный, счастливый, со светящимися глазами глупый мещанин-обыватель, рассуждающий исключительно о протекающих кранах и вкусных пирогах. Я с ним больше не общаюсь, скучно.

Интересно, к кому из них ты стал бы меня ревновать? К Чертанову – о, да! Это в первую очередь. Уж слишком оригинальные отношения у нас с ним сложились – бесконечные шпильки полувлюбленных друг в друга людей. Ты бы запретил мне с ним общаться. С Сашкой запрещать бы не стал, но извел бы ревностью, нытьем и скандалами, и я оставила бы его сама – негоже порядочной девушке со всякими учеными атеистами шашни разводить, разве он научит чему хорошему? Ивана, пожалуй, оставил бы мне, но строго следил бы за каждым сказанным мной в его адрес словом. Илью Михалыча, наверное, и сам бы полюбил, а к Шамилю и Олегу остался бы равнодушен. С Молотковым даже стал бы общаться – до тех пор, пока тот не превратился в «недоросль». Я права, зай? Или я окончательно разучилась тебя понимать и позабыла все о тебе?

Я до сих пор люблю их всех, хотя наша веселая компания распалась на множество мелких осколков, некоторые из которых подхватили другие мещане и превратили их в таких же постылых обывателей, какими являются они сами. От былого духа азарта, интереса и яркой интеллектуальности бесед не осталось и следа. Но они живут в моей памяти как живой конгломерат, спасший меня от верной гибели.

Сон 10

Стены и пол загрохотали, и в обычный подземный зал метро выкатил…трамвай. Я удивленно оглянулся по сторонам, ожидая соответствующей реакции пассажиров, однако, все поразительно спокойно двинулись к дверям, я же опустился на лавку и протер вспотевший лоб носовым платком. Следующий трамвай подошел лишь через десять минут, и я, наконец, тоже решился войти в вагон. С каких это пор в московской подземке начали ходить трамваи? Куда смотрит правительство? Вагоны, не спеша и покачиваясь, катились от станции к станции, пока машинист не объявил конечный пункт – аэропорт Шереметьево. Трамвай выполз на свет божий, двери распахнулись, и первой, кого я увидел, была она.

Она деловито раздавала распоряжения дюжине грязных и потных грузчиков, потом подошла к водителю трамвая и вступила с ним в какую-то занимательную беседу, казалось, совсем меня не замечая. Я подошел и почти фамильярно похлопал ее по плечу, она повернула голову в мою сторону, глаза же ее по-прежнему были направлены в сторону проклятых грузчиков…

- Пересветова, обрати, наконец, на меня свое королевское внимание! – не выдержав, вдруг рявкнул я.

Она вздрогнула и развернулась ко мне всем корпусом:

- Что ты тут делаешь?

- Это ты мне ответь, что ты делаешь в Шереметьево, когда должна быть в бюро переводов своем!

- Я груз отправляю, - неуверенно вымолвила она и как-то замялась. Внутри у меня все упало.

- Все понятно, - процедил я сквозь зубы и пошел прочь.

Она бежала за мной по пятам, пытаясь что-то объяснить, она бормотала и мямлила, заламывала пальцы, а через несколько шагов в голосе ее зазвучали слезы. Я резко обернулся и окинул ее взглядом с ног до головы: выглядела она достаточно жалко. Что ж, сама виновата.

- Демин! – взмолилась она, наконец. – Ты можешь меня выслушать?! Что ты за пень бесчувственный такой! Отелло хренов выискался, - и она злобно пнула мою лодыжку.

Я снова обернулся:

- Я слушаю тебя, Пересветова. Что на этот раз придумаешь? Про Малкова я уже довольно сказок наслушался. Давай, может, про Комарова расскажешь. Или это кто-то новенький?

- Ты дурак, - махнула рукой она и отвернулась.

- Слушай, может, я Косте работу подыщу?

- Зачем? – удивилась она, вскинув брови.

- Ну как…будет работать, получать приличные деньги, и вы сможете, наконец, пожениться. Чего тебе со мной мучиться, когда тут такое счастье пропадает?

- Знаешь, Демин, временами я тебя ненавижу, - прошипела она и в несколько секунд, практически бегом настигла уже уходящих грузчиков.

Внутри у меня неприятно заныло, и я, проклиная собственную слабость, отправился вслед за ней.

- Так что ты тут делаешь?

- Я тебе уже сказала, отправляю груз в Европу. А ты какими судьбами?

- Да вот выяснить хочу, откуда в нашей подземке трамваи взялись.

Она скривила рот и вяло пожала плечами.

- Кстати, когда мы к Комарову твоему распрекрасному поедем? Я готов.

- Ты язва, - бросила она через плечо.

- Отчего же… Ты сама меня об этом просила еще месяц назад – забыла?

Она вдруг схватила меня за руку и зашагала по платформе к выходу в город. На площади перед аэропортом она стала прямо напротив меня, закинув голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза и отчетливо произнесла:

- Демин, твоя ревность ни к чему не приведет.

- Ты любишь Комарова, я угадал?

- О да!

- А как же Малков? – в груди порвались какие-то едва ощущаемые мною пружины и, болтаясь по инерции, калечили все вокруг.

- Вчера Комаров, сегодня Малков, завтра опять Комаров – не все ли равно?

- Тебе мать не жалко?

- С чего вдруг?

- Дочь с зэком связалась.

Она громко и заливисто рассмеялась:

- Ох, Демин, Комарова я знаю семь лет, меня этим не запугать.

- Интеллектуал, не чета мне, хоть и уголовник.

- Я тебе больше скажу, второй Раскольников. Он не просто так разбоем занимался, а за идею!

- О, ну тем более! Куда уж мне, тупому военному, с персонажем твоего Федора Михалыча тягаться…

- Демин, ты это серьезно сейчас?

- Вполне. Я уже начинаю путаться в твоих мужиках, Пересветова, ты мне хоть список составь и фото приложи.

- Всенепременно. Пошли домой, балбес, я закончила.

* * *

Проснувшись, он тут же кинулся к компьютеру, попутно бормоча себе под нос: «Где это у нас трамваи вместо поездов в метро ходят?..»

- В Волгограде, - ответила я на его незаданный вопрос.

Он вдруг вздрогнул и затрясся как под током:

- Волгоград? Кажется, оттуда твой Семен?

Я кивнула и потянулась за стаканом с водой.

Апрель 2008 г.

- Роман Романыч? – обычная каждодневная одна из тысяч других смс от Демина выбила из колеи.

- Откуда знаешь?

- Разведка донесла.

- Демин, вот ответь мне, а это тебе зачем знать?

- Спроси у тех, кто это делает. Прислали сегодня с утра с комментарием, дескать, посмотри, у твоей совсем крыша съехала.

- Вот я и спрашиваю у тебя, твоя же сестренка все никак успокоиться не может.

- Ничего, я выйду – разберусь с ней. Так как дела у Вас, Роман Романыч?

- Демин, ну ты меня знаешь. Что я, развлечься как следует не могу себе позволить?

- А я разве выразил хоть каплю недовольства? Что хоть вы там вытворяете?

- Ну начал все это безобразие Семен. Ну этот кандидат наук из Волгограда, помнишь, я еще тебе рассказывала про него? Зарегистрировался на своем местном уже умирающем форуме под ником Маньячка и начал писать от имени тринадцатилетней экзальтированной дурочки по имени Юля. Я решила ему подыграть…

- И стала Роман Романычем?

- Стала я Гэндальфом четырнадцати лет по имени Рома. Тебе же все это переслали…

- Далеко не все, так, выдержку из одной темы, где ты олигархов олигофренами нарекла. Повеселило.

- Ну так надо же поддерживать имидж глупого подростка, вот и путаю олигархов с олигофренами, айкью с айсикью, Могучую кучку с большой кучкой…

- Ой, Пересветова, прекрати, я сейчас умру от смеха, и так сердце что-то разболелось сегодня… Кто там третий-то у вас?

- Джамиль из Казахстана. Он под ником Белка косит под дочку богатых родителей, разъезжающую на бентли и пользующуюся верту. Изо всех сил пытается отбить меня у Маньячки, но я непреклонен.

- Любовь подростковую разыгрываете?

- А как же. Ромео и Джульетта!

- Долго протянете?

- Нас с Семеном уже забанили. Решили раскрыться, Джамиль должен тему создать и всем все рассказать…

- Эх, Пересветова ты моя… Кстати, чуть не забыл. Я вернул твою почту. Забрал у сестры пароль.

- У меня нет слов.

- В смысле?

- Ты хочешь предложить мне взять ее назад? После того, как в ней копошился кто-то чужой и мерзкий?

- Не мотай мне нервы. Хочешь – я попрошу ее удалить, только, ради всего святого, не начинай.

- Как ты меня достал со своей заботой об этой гадине! Она тебе свинью который год подкладывает, а ты все боишься ее чувства ненароком задеть! Да ее чувства и асфальтовый каток оставит нетронутыми, поскольку у нее их нет и никогда не было!

- Она моя сестра. Она сейчас сидит с моими детьми.

- Если не ошибаюсь, с детьми сидит твоя крестная, а эта мразь…

- Все, Пересветова, с меня хватит!

- Это с меня хватит. Ты постоянно ее выгораживаешь, а она только и занимается тем, что мотает твои и мои нервы и сталкивает нас лбами. Никакой жизни у нас не будет, пока ты ей позволяешь так себя вести.

- Хорошо, что ты это сейчас поняла.

- Поэтому, Демин, я и начинаю думать о том, что нам лучше будет порознь.

- Как скажешь, родная.

- Удачи тебе и счастья с твоей милой сестричкой.

И я выключила телефон и тут же легла спать, пока не успела окончательно себя накрутить. На часах было около двух ночи.

В шесть утра нехорошее предчувствие разбудило меня, и я включила телефон, на экране тут же засветились три смски от Димки. Первая: «Она не милая, это ты язва, Пересветова». Вторая: «Оно и хорошо, что уходишь, по крайней мере, перестану чувствовать себя виноватым перед твоими родителями за то, что испортил тебе жизнь. И так поди ненавидят меня». И третья, очень короткая и отправленная, по всей видимости, минут сорок спустя: «Не уходи».

Что-то екнуло внутри, и я тут же набрала: «Конечно, не уйду, заечка, я просто вспылила, прости меня, родной!», но ответа не было. Я пыталась звонить и бесконечно долго слушала в трубке длинные гудки, но связались со мной только под вечер, чтобы сообщить об очередном – третьем – инфаркте моего мальчика.

Сам он написал только через пару дней – как всегда с какой-то неуловимой горечью, прятавшейся за с виду оптимистичными и веселыми фразами.

- А я вчера всю ночь не спал.

- О, ура! Наконец-то я тебя дождалась! Как не спал? Почему?

- Версия первая, романтическая: думал о тебе. Версия вторая, прозаическая: болела голова. Версия третья, реалистическая: помещение закрыли до того, как я успел вернуться с прогулки в палату.

- Ты всю ночь на улице проторчал? Это в апреле-то?! Демин, ну что ты за горе луковое у меня такое…

- Да тепло… я и зимой-то пуховики не ношу, а тут лето почти.

- Тем более после инфаркта!

- Да что, в первый раз что ли… Я через пару дней пропаду деньков на пять, не страшно?

- Куда пропадешь? Только появился и опять пропадешь!

- На обследование увезут.

- А телефон не возьмешь?

- Там не ловит, это какие-то подземные лаборатории.

- Демин, мы с тобой точно не герои шпионского боевика?

- Ну, это как посмотреть…

- Я люблю тебя, Димка…

- А уж я-то как тебя люблю…

Он вернулся после пятидневного отсутствия и доложил, что за это время его успели прооперировать и сделать шунтирование: сердце было совсем в отвратительном состоянии.

8 мая 2012 г.

Сегодня у моего приятеля умерла жена, долго страдавшая от рака матки. У него на руках осталось трое детей и четвертая – старшая – от первого брака Нади. Я никогда не испытывала никакой тяги к общению с ним, но тут мне стало его безмерно жаль, т.к. все эти бесконечные излияния сочувствия от тех, кто даже на тысячную долю не может вообразить его боли, вызывали у меня рвотный рефлекс, и я решила написать.

Лучше бы я этого не делала, никому от этого легче в итоге не стало. Впрочем…судить не мне. Ему, вероятно, полегчало. Мещанам всегда становится легче от пустопорожних бесед.

Поначалу мне доставляло какое-то мазохистское удовольствие делиться с ним своей болью и понимать, что ему это приносит облегчение. Потом я даже начала испытывать к нему некую привязанность, привязанность опекуна к несчастному сироте. А с течением времени мы поменялись ролями, и мой опекунский настрой сменился болезненной зависимостью. С тех пор я поняла, что душу можно открывать лишь тем, в кого, по крайней мере, готов влюбиться, не считая это зазорным для себя. В противном случае лучше оставаться затворником. Эту стезю я и избрала себе отныне.

Люди, как биологический вид, едва ли склонны к самоанализу. Демин как-то сказал, что меня по способности подталкивать других к нему переплюнуть не удастся никому. Самое странное, что этот мой приятель – назовем его хоть мсье Бендер – ни разу не задал себе вопрос, а какое лично он имеет отношение к смерти своей супруги. Если посмотреть со стороны, то, кажется, что виноваты врачи и только врачи: низкая онконастороженность российской медицины, никуда не годный уровень диагностики – ведь за полгода до постановки диагноза они всей семьей ездили сдавать кровь… И семья кажется отличной и безупречной: счастливые дети, жена-домохозяйка, обеспеченный, симпатичный и заботливый муж… чего же боле? Но что такое рак? Рак – это программа, запущенная самим человеком, внутренне ощущающим свою ненужность. Об этом постоянно твердят психологи. И именно для этой болезни положена – помимо основной лекарственной терапии – настоящая психологическая реабилитация, иначе излечение маловероятно.

Так отчего же заболела Надя? В свое время я не могла понять, почему Маккартни – со своими могучими возможностями – не смог спасти от смерти Линду, умершую от той формы рака, от которой ежегодно излечиваются тысячи женщин. Однако, познакомившись ближе с характером своего кумира, я сделала неутешительный, но закономерный вывод: при всей его любви к жене, он никогда не мог принадлежать своей семье целиком, а Линда была слишком умна, чтобы не понимать этого. Он, будучи по природе замкнутым (да, да, Линда сама это признавала!), тем не менее, растрачивал энергию и чувства на сотни вещей, так, что иногда было трудно понять, кого же он любит по-настоящему – Линду или Джона. Линда положила всю свою жизнь на алтарь этого человека, поэтому и умерла – когда поняла, что он уже может без нее обойтись. В конце 60-х и в 70-е, а после смерти Джона и в 80-е – еще не мог, а вот в 90-х уже мог. Поэтому она и ушла.

Я пыталась нащупать что-то схожее в ситуации Нади и мсье Бендера. Но первое время глаза мне застила его неизменная заботливость обо мне. И лишь когда я на крошечный отрезок времени поставила себя на место Нади, я вдруг поняла. Раком заболевают тогда, когда видят, что при всей любви окружающих к тебе, без тебя с легкостью могу обходиться. Ты умрешь, а они все так же будут отмечать Новый год, ездить в Альпы кататься на лыжах, ходить толпой по супермаркетам. Тебя больше не будет, а они будут жить полноценной жизнью, как будто тебя и не было никогда. Если близкие вдруг спохватятся в этот момент, есть шанс спасти еще одну жизнь, если же все продолжится, как и раньше, человек умрет, как бы сильно ты не причитал у его изголовья.

Стоит даже на чуть-чуть ослабить внутреннюю связь с умирающим, отпустить его и заранее мысленно смириться с его уходом – он непременно уйдет. Сейчас я вспоминаю Бендера за восемь с половиной месяцев до смерти его супруги: он вел себя так, словно у него уже нет жены, словно она уже в могиле. Я пыталась помочь ему – рекомендовала мамины схемы лечения, советовала лекарства – он все отвергал и только, как попугай, повторял один и тот же вопрос: «Как ты думаешь, есть ли жизнь после смерти? Встретимся ли мы с ними там?» И я всегда честно отвечала: «Нет».

Самое смешное, глупое, нелепое и печальное в этой истории – то, что он так и не понял, почему ушла его Надя.

Когда-то давно Демин сказал мне, что 99% людей не просто не знают, что такое любовь в принципе, но и не умеют любить, неизменно добавляя при этом, что и он сам, и я любить умеем. Надя умерла, потому что он не захотел ее удержать, а не захотел удержать – потому что представлял себе свою жизнь без нее и себя самого без нее тоже видел. Иногда мне кажется, что у атеистов больше шансов спасти своих близких, потому что они не надеются на светлое завтра и не думают о встрече в раю, а живут здесь и сейчас, борясь до последнего.

Впрочем, чья бы корова мычала…

Сон 11

- Ребята, оденьтесь поосновательней, штаны поплотнее, если есть. Ну, и приготовьтесь к тому, что в сортир сможете попасть не раньше, чем через пару суток, так что – никакой жидкости и всю волю в кулак.

Майор, одетый совершенно не по форме – в цветную рубаху и широкие бежевые шорты – устало опустился в плетеное кресло и достал из нагрудного кармана огромную кубинскую сигару – мечту любого из нас.

- Это еще почему? – мрачно бросил Витька и с ненавистью уставился на зажженный кончик сигары, выписывающий в воздухе причудливые кренделя.

- Вот ты, Сизов, биологию в школе учил?

- Ну, учил.

- Про кандиру слышал что-нибудь?

Сизов, угрюмый младший лейтенант и мой временный напарник, вяло пожал плечами и помотал головой.

- Фу, с какими невеждами приходится работать! – и майор картинно отбросил руку с сигарой в сторону и закатил глаза. – Хорошо, лично тебе, Сизов, я разрешаю вести себя в реке как вздумается – топай прямо в плавках и мочись сколько влезет. Точнее, вылезет. Только потом, когда проблемы возникнут с твоим…кхм… - нежная душа сурового майора не выносила мата, - достоинством, мне, чур, претензии не предъявлять. Я тебя предупредил, а там уж как знаешь. Возмещать убытки по твоей кастрации – как материальные, так и моральные – никто не будет. Это тебе не Европа. А ну пшли! – и он снова сделал театральный жест рукой.

Уже на выходе Сизов толкнул меня в бок и быстро прошептал:

- Чего это он там о кастрации говорил?

Я пожал плечами, ибо сам ничего не слышал о таинственных кандиру.

Проводник плохо говорил по-русски, но и он отчаянно зажестикулировал, увидев на нас простые спортивные штаны – в царившую во влажной долине Амазонки жару надевать военную форму хотелось куда меньше обычного. Через десять минут, облачившись в ненавистную одежду цвета хаки, мы ступили, наконец, в воду.

До базы было около двух дней пути, как и обещал майор. Проводника взяли из числа своих, однако, он знал только наши имена и название рукава реки, до которого поведет нас. Дальше до базы нам придется добираться в одиночестве: в условиях междоусобицы доверять нельзя было никому.

Переброс через океан состоялся за сутки до планируемого похода, и мы даже не успели как следует отдохнуть и выспаться, а у меня еще и был день рождения – встреча совершеннолетия в джунглях Амазонки среди таинственных кандиру, грозивших лишить нас возможности когда-либо иметь детей, тем не менее, приятно щекотала нервы. Риск – мое второе имя. Первый час похода прошел в абсолютной тишине, которую Витька вдруг разрушил, снова спросив:

- Так что там за проблемы с этой рекой?

Проводник явно сделал вид, что не понял вопроса, однако Витька не унимался. Он пользовался у нас дурной славой за свою мнительность, подчас граничившую с трусливостью. Ему несколько раз предлагали оставить вооруженные силы и даже пытались вывести его из боевого контингента, однако вездесущая тетка Сизова – жена влиятельного генерала – настаивала, чтобы тот оставался на передовой: он был фактически единственным кормильцем семьи спившегося военачальника. Все старались как можно меньше с ним сталкиваться на рубежах и в окопах, а счастливчиков, попавших к нему в пару, всегда тревожно благословляли. Он не должен был лететь на Амазонку и на этот раз, но, прослышав о сумме гонорара, тетка взбеленилась и сорви-голову Максимова, гордость взвода, сменил вздрагивающий от каждого чиха Сизов.

Проводник печально покачал головой и на ломаном русском произнес:

- Рыба маленький, пипи, есть будет! – и довольно улыбнулся во все свои тридцать два желтых зуба.

Мы непонимающе переглянулись и помотали головами, с глупым видом уставившись на проводника. Тот охнул и развернул театр мимики и жестов, по итогам которого мы с грехом пополам усвоили, что в реке этой проживает некая мерзкая маленькая рыбешка, которую привлекает запах мочи, и она тут же с удовольствием вгрызается в ее источник – да так, что извлечь ее можно только хирургическим путем. Я ощутил, как по спине пробежал холодок, и нагнулся в надежде рассмотреть нашего врага сквозь мутную воду. Впрочем, в любом случае отбиться от них не представлялось возможным, и я вспомнил слова отца, которые почему-то отложились в моей памяти: не бойся большой опасности, а бойся маленькой – от большой ты знаешь, как защититься, а маленькая может искусать тебя до смерти, ведь до нее трудно дотянуться. Муравьиный рой всегда страшнее тигра: от тигра можно убежать или спрятаться, от крошечных убийц – никогда.

Первые полдня необходимость не пить и терпеть прочие вполне естественные для организма нужды была вполне сносной, и я даже поверил, что смогу стойко перенести все предстоящие тяготы, однако уже под вечер осознание того, что ты не можешь даже выйти на берег, присесть, передохнуть и выпить пару глотков воды, начало сбивать с ног. Витька впереди еле плелся, по колено утопая в теплой мутной воде, проводник же двигался быстро и ритмично – очевидно, подобные прогулки стали для него привычным делом. Насквозь промокшая форма неприятно липла к телу, но к этим мелочам я давно адаптировался.

- Зачем мы это делаем? – вяло промямлил Сизов и из последних сил ударил сапогом по воде. – Кому нужны эти внутренние разборки Перу с Эквадором? Что нашим до этого? Почему мы вечно везде суем свой длинный нос? – и он в отчаянии застонал.

- Сизов, - процедил я сквозь зубы, - если я не ошибаюсь, сейчас со мной рядом должен был идти Максимов. Почему здесь ты, а не он, знаем отлично мы оба, поэтому слушать твое нытье мне по меньшей мере неприятно. А если уж быть совсем откровенным, то еще одно слово, Сизов, и ты отправишься кормить кандиру, - и я слегка приподнял колено, целясь ему в пах.

Витька моментально прикусил язык, и до вечера мы прошагали в гнетущей, но не досадливой тишине. Активные боевые действия здесь прекратились около трех лет назад, и американские генералы, сверкая голливудскими улыбками, раздавали многочисленные интервью, похваляясь вновь подписанной Декларацией, однако, наши не спешили уводить контингент и продолжали провоцировать мелкие стычки между так и не протянувшими друг другу руки мира сторонами. Я не любил политику, причины тех или иных поступков и приказов высших чинов меня не интересовали ни в малейшей степени. И если ценой какой бы то ни было успешной договоренности становилась хоть одна невинная жизнь, я ставил крест на тех, кто и в отношениях с людьми использовал правила арифметики. Война стала мне женой и любовницей, и ради нее я научился закрывать глаза на очень многое. Будь проклята война. Да благословится война!

Ночь в джунглях была полна непривычных запахов и звуков. Мы старались шагать бесшумно, однако, рядом раздавался робкий всплеск, и проводник приказывал прибавлять шаг. Темнота накрыла нас всего на несколько коротких часов, и скоро занялся холодный розовый рассвет, и солнце пронзило своими лучами влажную и душную дремоту Амазонки. Сизов едва шел и, наконец, не выдержав, рухнул лицом вперед, издав глухой протяжный стон. Проводник поднял его за локти, велев мне ухватиться за колени, и мы до вечера, выбиваясь из сил, волокли безжизненное тело моего непутевого напарника. Сбросив, наконец, его на берег, проводник поднял вверх раскрытую ладонь в жесте прощания, и исчез под сенью нависавших над водой лиан.

Первое, что я сделал – напился отдававшей металлом и коньяком воды из фляги, которую перед походом не успел даже сполоснуть. Потом сбегал за дерево и принялся осматривать едва дышавшего Сизова. Я дал ему воды и спросил, сможет ли он идти самостоятельно, однако тот только стонал и отмахивался. До базы мне пришлось волочить его на себе.

База находилась в процессе расформирования, и меня выписали для одной из финальных операций на территории Эквадора, и вновь увидеться с Сизовым мы смогли только через пять дней, когда я зашел к нему в госпиталь. Узнав о том, что с ним произошло, я первым делом подумал, что Бог все же есть на этом свете и он бдит: коварная кандиру все-таки добралась до чресл Витьки, не выдержавшего изнурительного перехода во всех возможных смыслах. К моменту моего возвращения его уже успели прооперировать, и цвет его лица сливался с белизной наволочки и пододеяльника. Его все-таки комиссовали, несмотря на все протесты озверевшей тетки, не получившей никакой компенсации за оскопление ее возлюбленного племянника.

В наших рядах не нашлось никого, кто пожалел бы Витьку: война не терпит соперниц. Война требует жертв.

1 мая 2008 г.

- Когда там твой Коровин приезжает?

- Вечером встречать пойду…

- И где остановится?

- У меня скорее всего…

- А что, больше негде?

- Друг его живет в однокомнатной квартире с женой. Выходит, что негде…

- И когда мужики научатся, приезжая в чужой город, не у баб селиться, а в гостинице?!

- Зай, гостиница – это дорого… Тем более, в столице для жителя провинции…

- Волгоград – не такая уж и провинция. Значит, ухаживать за тобой – это для него недорого, а гостиница дорого!

- Да он не ухаживает, зай! У него в Волгограде девушка своя есть, он ее очень любит…

- Ну да, ну да. Знаем.

- Зай…

Семен оказался обычным молодым парнем – низкорослым с коротким ежиком на голове и круглыми мягкими, отнюдь не мужественными формами. Он был чрезвычайно остр на язык, и временами меня коробило общение с ним, но в целом я очень обрадовалась его внезапно возникшему порыву приехать в столицу. Демин же рвал и метал. Мне казалось вполне естественным поселить приятеля у себя в квартире на эти несколько дней, я искренне не понимала бушевавшего от ревности Димку. Семен приехал вовсе не ко мне, а на концерт своих приятелей ну и для того, чтобы сходить на встречу рок-форума, но Демин по какой-то ведомой ему одному логике был абсолютно уверен, что Коровин приехал именно ко мне и именно для того, чтобы отбить меня у него, в последнее время беспрерывно торчащего в закрытой военной клинике в попытке вылечить сдавшее напрочь сердце…

В вечер встречи Семен с другом здорово напились у меня в квартире, и я еле вытолкала последнего за дверь, а Семена уложила спать на пол. Он оглушительно храпел всю ночь, не давая мне заснуть ни на минуту, а в восемь часов утра, как ни в чем не бывало, уже встал и принялся громыхать посудой на кухне, видимо, пытаясь максимально бесшумно подогреть привезенные им же для меня котлеты по-киевски. Мне тоже пришлось встать, спешно пожелать доброго утра Демину и поплестись в ванную приводить себя в божеский вид.

Встреча форума прошла достаточно уныло: мальчишки жарили на мангале дешевые сосиски и ревели дурными голосами песни Кинчева, а Семен все эти два часа просидел рядом с одной из форумчанок, ради которой, собственно, он вообще появился в столице, как выяснилось. В семь вечера мы уже подходили к какому-то клубу, затерявшемуся в промзоне, где должен был состояться обещанный концерт. Все выходившие на сцену были мне незнакомы, и Семен, пытаясь перекричать фантастический шум, орал мне на ухо, рассказывая о музыкантах. Мы сидели на ступеньках пожарной лестницы, распивали кагор из полуторалитровой пластиковой бутылки, слушали непонятную и неформальную музыку, а в это время в моей сумке телефон разрывался от количества неотвеченных смс. Только по выходе из клуба, достав телефон, я увидела, что Демин поставил на уши всех – маму, подруг, знакомых…

- Чем занимаешься?

- Да вот в бильярд играю. Палец болит, зараза…

- Что с пальцем?

- Сом укусил.

- Что еще за сом? Демин, ты где вообще?

- Все там же. У нас в аквариуме сом живет, а я хотел его потрогать…

- Демин, ты сошел с ума…

- Ты мне три часа не отвечала. Или нет, даже больше…

- Я была на концерте, говорила же. Там очень шумно, я не слышала твоих смс. Думала, ты спишь…

- Я все партии в бильярд выиграл.

- Кто бы сомневался… с твоим-то метким глазом. Будь ты моим сыном, я бы тебя в биатлон отдала, а не в армию…

- В биатлон я еще успею. Как там Коровин твой?

- Он не мой. Уже идем обратно, концерт закончился.

- Целовались?

- Демин, я тебя покусаю.

- Ну хорошо, хорошо. Я спать пойду, перенервничал что-то…

В ту ночь Семен опять не давал мне спать своим богатырским храпом. Уже на подходе к дому он, покачиваясь от выпитого, поведал мне о своей неразделенной любви по имени Катя и с горечью в голосе добавил, что сейчас с ним рядом идет замечательная девушка, но тянет его все равно к другой. И в этот самый миг в груди что-то екнуло – что-то отдаленно напоминающее ревность и зависть.

Концерт состоял из двух частей и длился, соответственно, два дня, поэтому на следующее утро я, снова злая и не выспавшаяся, принялась собираться опять куда-то идти и слушать не интересную для меня музыку только ради поддержания компании. Семен до вечера мучил меня прослушиванием своих любимых альбомов, об авторах которых я никогда в жизни не слышала. Мне было скучно, и клонило в сон, и я постоянно что-то писала Демину, но тот отвечал редко, демонстрируя явную обиду. А вечером снова гремел концерт, и в руках стыла новая бутылка кагора.

Устав от бессмысленной музыки, я уронила голову на плечо Семену, а он улыбнулся и слегка приобнял меня за плечо. Я положила ладонь ему на колено, он перехватил ее, и наши пальцы на несколько мгновений сплелись. Он опустил голову, посмотрел своими маленькими серыми глазками в мое пьяное лицо и вдруг поцеловал. Я не стала сопротивляться, еще со времен Малкова усвоив одну простую истину: с настойчивыми требованиями гормонов – пока они в тебе еще звучат – бороться очень сложно. Да и зачем с ними бороться? Ведь об этом никто не узнает – на следующий день Коровин уедет, и мы больше никогда не увидимся. А Демину я не расскажу об этом даже под пытками.

Ту ночь мы провели в одной постели, но я так и не пустила его к себе. Меня разрывало от желания, но что-то внутри мешало раскрыться и отдаться ему без остатка. Я сослалась на критические дни и, отвернувшись к стене, уснула. В тот вечер я даже не проверила телефон. Утром меня разбудили теплые поцелуи мягких губ Семена. Я улыбнулась и первым делом потянулась к телефону: Демин опять меня потерял.

- Что будешь говорить ему? – прошептал Семен, притягивая меня к себе.

Я пожала плечами, не понимая, что он имеет в виду, но он тут же решил объясниться:

- Я люблю тебя…

Я улыбнулась, но внутри меня что-то оборвалось – я не знала, что ему ответить.

- Вернусь в Волгоград – на стенку полезу…

- В каком смысле?

- Скучать буду безумно. Поехали со мной?

- Я не могу, у меня же Димка. С ним надо что-то решать… - бездумно соврала я.

- Да, понимаю. Ты пока не говори ему ничего, пусть сердце подлечит, выпишется. А в сентябре переезжай ко мне жить. Я больше не смогу без тебя.

- Еще позавчера, кажется, ты что-то бормотал о том, что я замечательная девушка, но тебя магнитом тянет к другой, - со смехом вдруг произнесла я и приподнялась на локте.

- Да? Не помню. Пьяный был…

Он уезжал вечером того же дня, и мы долго обнимались и целовались у автобуса, под конец я даже пустила слезу, сама не знаю почему. А потом были каждодневные звонки, которых я не ждала и не хотела. Даже ссору попыталась ему на ровном месте учинить. Он обиделся, но на следующий день позвонил и умолял простить его. Мне были приятны его чувства, и даже в голову не приходило, что с людьми так поступать нельзя – ни с Семеном, ни тем более с Димкой: Димка ни о чем не знал, но каким-то десятым чувством догадывался о том, что Семен не просто так не вылезает из аськи. Он даже платил хакерам за взлом моего профиля вконтакте, но поживиться там по большому счету было нечем. Вот если бы он попробовал залезть в мой мобильный…

В тот вечер мы с Деминым снова разругались. Вспомнить бы из-за чего… Кажется, это было 9 мая, и он с нетерпением ожидал парада, а я разворчалась, что вибрация площади под тяжестью боевой техники способствует разрушению Храма Василия Блаженного… Разговор кончился взаимными обидами, и я от бессильной злобы вдруг написала Семену: «Я тебя люблю». Он тут же позвонил, был вне себя от радости, говорил, что давно ждал от меня этих слов, что уже и надежду потерял услышать в ответ на собственные признания хотя бы некое подобие «Я тебя тоже», а тут такой подарок на День Победы… И вот в этот самый момент я в полной мере ощутила собственную мерзость и гниль.

Я держала его возле себя еще около полутора месяцев как запасной аэродром, как жилетку. И сказала ему «Нет» только тогда, когда уже не могла поступить иначе, когда надо было выбирать. И, о да, Демин, я выбрала тебя.

Август 2012 г.

Кажется, в этот день, в самом начале августа, я и увидела впервые мсье Бендера. До того момента он казался мне толстым и унылым мещанином, попивающим пиво у телевизора, но пред моим взором предстал симпатичный и подтянутый мужчина, так сказать, «из бывших» - думающий и с отменным чувством юмора. Мы встретились в кафе впятером: Молотков, уже окончательно перебравшийся в Москву к своей сметливой Фаине, сама Фая, буддистка Нина, Бендер и я. Он до ночи катал нас на своей ярко-красной машине, и домой я возвратилась с полной уверенностью в том, что мы запросто сосватаем за него Нину: обе мы – Фая и я – заметили, с каким интересом и вниманием наблюдал он за всеми действиями Нины, как беспрестанно ее фотографировал, и посчитали, что дело уже в шляпе. Правда, я ощутила небольшой, но болезненный укол в сердце, поняв, что наша с ним прежняя виртуальная дружба не стоила для него и ломаного гроша: за все эти несколько часов встречи он не уделил мне никакого внимания.

Однако, на следующий день с утра пораньше он пригласил меня сходить с ним в выходные в планетарий и тут же взял билеты. А еще через пару дней, когда я нечаянно проговорилась о своем неважном самочувствии, заявил, что приедет ко мне с утра и отвезет в клинику на анализы.

Я до сих пор отчетливо помню этот день – 12 августа, один из самых счастливых дней моей чертовой жизни. Если вообще не самый счастливый. Бендер заехал за мной прямо с утра – на компактной темно-синей машине – красная, как оказалась, была куплена для Нади еще до ее болезни – и отвез в близлежащую медицинскую лабораторию, оплатив мне полный набор анализов. Как он сам тогда заявил: похоронив жену, стал бояться по любому поводу. Закончив с анализами, мы отправились в кафе с украинской кухней и просидели там часа два. Он оказался не таким уж унылым и нудным собеседником, каким представлялся мне прежде. А потом вдруг я поймала на себе его взгляд, полный тоски и желания, вожделеющий и влюбленный, скользнувший в мгновение вниз по моему лицу и задержавшийся на моих полураскрытых губах, берущих крошечное безе… Я едва не поперхнулась от этого пронзительного взгляда и тут же предложила разойтись по домам, но он проигнорировал мои слова и продолжал, улыбаясь, смотреть на меня.

Он сказал, что заедет за мной только к вечеру, ближе к сеансу в планетарии, а остаток дня планирует провести с младшей дочкой, оставшейся у бабушки, однако, я даже не успела досмотреть олимпийские соревнования пловцов, как Бендер позвонил мне и заявил, что ждет меня внизу. До фильма в планетарии оставалось еще несколько часов, и это время он предложил мне скоротать прогулкой в парке. Мы провели там около двух часов: он переводил меня за руку через ямы, рассказывал забавные истории, и в какой-то момент я почувствовала, что вся с потрохами принадлежу этому еще совсем недавно чужому мне мужчине. Почему-то на мгновение вспомнился Иван, которого мне стало ужасно жаль. Вспомнился и тут же опять забылся.

После планетария Бендер предложил съездить куда-нибудь перекусить, но оказалось, что он уже заранее заказал столик в шикарном ресторане на двадцать втором этаже академии наук. Ничего более шикарного я никогда прежде не видела в своей жизни. В течение вечера я вновь ловила на себе его волнующие взгляды, боясь, что он рискнет осмелеть прямо там, у всех на глазах. Потом мы вышли на балкон, и вид ночной Москвы с высоты птичьего полета перехватил мне дыхание, на глазах выступили слезы, и я вдруг начала рассказывать ему про Демина – без остановки, не замолкая ни на минуту – все, что скрывала прежде ото всех, даже от матери, все, что боялась поведать кому-либо другому, а он молча закрывал меня своим телом от ветра, и по лицу его я видела, что он все понимает. Ибо понять такое способен только тот, кто сам похоронил…

Уже у моего подъезда, когда Бендер вышел, чтобы проводить меня прямо до дверей, он вдруг спохватился, бегом вернулся к машине и достал корзинку клубники. Той ночью я впервые за последние полтора года улыбалась и думала о будущем.

Потом был поход в музей космонавтики и блюз-кафе. Когда мы подъехали ночью к моему подъезду, на лавочке как назло сидели несколько бабулек, и я с досадой поняла, что никакого поцелуя у нас не случится. Наверное, мне стоило пригласить его подняться ко мне, но я почему-то не решилась на этот шаг.

А потом из лагеря вернулись его близняшки – Настя и Кристина, и наши встречи с ним канули в Лету в один момент. Правда, откуда-то взялась с его стороны прежде не проявлявшаяся отцовская забота обо мне: он покупал мне сапоги, ежедневно узнавал, чем я обедаю и взяла ли с собой зонтик, но при этом я ощущала, как трещинка, возникшая между нами с приездом детей, постепенно растет и превращается в пропасть.

Демин, я так и не научилась правильно вести себя с мужчинами. Вместо того, чтобы продолжать дружески общаться с ним и ждать его «дозревания», я взялась за старые и проверенные средства, которыми когда-то погубила тебя: я удаляла профили на форумах и в соцсетях, я обижалась, не выходила на связь, не отвечала на его сообщения… А потом вдруг поняла, что полностью завишу от него: мое настроение, мои мысли, моя работоспособность и самочувствие целиком зависит от того, пообщался ли со мной сегодня мсье Бендер и если да, то в каком ключе и с какой интонацией. Я перелопатила тонну литературы о мужчинах под знаком Тельца и о любовной зависимости и сделала один неутешительный вывод: я так и не вышла из пятилетнего возраста, когда из семьи ушел мой папа, я так и осталась маленькой девочкой в красном платьишке, вечно ждущей отца, который приходил только по воскресеньям… И этим папой стал для меня Бендер, который, думается мне сейчас, и в мыслях не держал ничего больше банальных дружеских встреч. Откуда ему было знать, что я потеряю голову – впервые за много лет, если вообще не впервые в жизни. Да, Демин, с тобой все было иначе…

Душевная боль разрывала меня на куски и, в конце концов, я призналась Фае – той самой Фаине Молотковой – что влюбилась в Бендера. А она посоветовала мне признаться. «Женщина должна быть счастливой, - говорила она. – И тут ты в любом случае будешь счастлива: если он ответит тебе взаимностью и даже если откажет – определенность всегда лучше неопределенности». И именно благодаря этому совету я избавилась от своей зависимости и потеряла друзей…

Я призналась. До этого случая первой я признавалась в любви и Косте, и Димке. Первый долго мурыжил меня, утверждая, что ничего не испытывает в ответ, однако, через пару месяцев сдался и оказался у моих ног. Демин же врать не умел в принципе, и от него я услышала столь же горячее признание, что и озвучила сама. А Бендер ответил не сразу, но сказал только то, чего я и ожидала услышать: он очень за меня беспокоится, но он не герой моего романа и все такое. Вот и все, собственно. ТЧК.

Несколько дней я еще потрепыхалась по инерции, а потом поняла, что не могу сказать ему более ни слова. И в самой последней беседе сорвалась на него на ровном месте, потребовала больше мне не писать и, фигурально выражаясь, хлопнула дверью.

Через несколько недель должно было состояться венчание Фаи и Молоткова. Я заранее предупредила ее, что придти не смогу, т.к. Бендер непременно будет там, а еще одной встречи с его персоной я более не переживу. Я и вправду не пришла, и на следующий же день он удалился из соцсети, где регулярно общался со мной. На этом и закончилась наша так и не начавшаяся с ним история.

Иногда я пытаюсь анализировать, что это было с его стороны, но ответ приходит сейчас в уже трезвую и холодную голову весьма быстро: надо же было как-то коротать время овдовевшему и опечаленному мужчине, отправившему детей в летний лагерь… Пригласить на встречу Нину он не мог – это было бы явно расценено как попытка ухаживания. А я, старый корабельный товарищ, как он любил меня называть прежде, была существом бесполым и безнадежно влюбленным в своего умершего Демина. Со мной можно было не бояться себя скомпрометировать. Разве он мог знать, что во мне вдруг проснется ребенок, росший без отца, и без памяти влюбится в благодушного мещанина мсье Бендера?..

Худшим же итогом этого эпизода стала потеря друзей – наших общих с ним друзей, связи с которыми я оборвала в секунду, поскольку не могла общаться с теми, кто хоть чем-то напоминал мне о Бендере. Несколько месяцев это работало и успешно помогало мне преодолевать зависимость, а когда я, наконец, исцелилась, то поняла, что они уже более не нуждаются во мне, что я для них – всего лишь одиозный персонаж, благодаря которому они когда-то познакомились. Еще одним неутешительным результатом краха моих нелепых надежд стало окончательное превращение в мизантропа: ненависть к людям вообще и презрение к мужчинам в частности до сих пор перехлестывает во мне через края, и у меня не выходит с этим бороться. Как же получилось так, что роскошные рестораны и клубника в корзинке вдруг превратили эту маленькую девочку в монстра, которого избегают даже те, кто прежде считался друзьями?

Демин, ведь даже ты разлюбил меня такую. За что ты свел меня с Бендером? Неужели за то, что я тебя убила?..

Сон 12

Сигаретный дым приятно расслаблял мозг. Я опустился на корточки рядом с платформой и закрыл глаза. Нас с Бураном вызвали ночью: разбудили ни свет, ни заря и, ничего не объясняя, приказали явиться в полной готовности к вертолетной площадке. Остальные члены группы даже не проснулись.

Бурану уже перевалило за тридцать, и формально он считался нашим командиром, однако, на деле приказы всегда приходили сверху, а он лишь озвучивал их – и зачастую с весьма кислой физиономией, явно не одобряя действий и намерений руководства. Он не был женат и в ответ на любые вопросы о суженой шутливо напевал: «Наши жены – пушки заряжены, вот где наши жены!» В Грозном его лицо пропахала случайная пуля, и теперь его украшал огромный шрам во всю левую щеку, придававший ему какой-то особенно волевой и мужественный вид. Он не пользовался успехом среди дам, как я успел заметить, к моему вящему удивлению – кого же еще вам, девушки, любить, как не настоящих боевых офицеров? Мы прошли бок о бок всего несколько боев, но я по-прежнему восхищался его самоотверженностью и безрассудной смелостью в самые опасные и тяжелые моменты.

Буран прилег на платформу у тягача и медленно протянул:

- Знаешь, где мы, Демин?

Я помотал головой. От части до этого места было часа три лета, и здесь уже вовсю занимался новый день, подставляя солнцу бока полей, спину лесов и руки гор.

- А я вот следил за курсом, - и он достал из кармана компас и хитро ухмыльнулся. – Мы на юге Урала.

Я лениво пожал плечами: это знание ничего нам не давало и ничего для нас не значило. Нас вызвали для выполнения конкретной задачи, покончив с которой, мы должны будем забыть о том, где были и что делали. Ну или, по меньшей мере, сделать вид, что забыли. Армия научила меня в нужную минуту всегда отключать голову.

Нас высадили прямо в горах рядом с немыслимых размеров тягачом едва ли не карьерного масштаба, вполне способного конкурировать со знаменитым БелАзом. К нему была прицеплена еще более внушительная платформа, на которой и расположился Буран, смотревшийся чистым муравьем на ее фоне. За рулем тягача никого не было, непонятно, кто его сюда пригнал и с какой целью. Пилот вертолета тоже ничего не знал, он получил лишь задание доставить нас к тягачу и сразу же возвращаться обратно.

- Эге-гей! – крикнул не выдержавший Буран и яростно затопал каблуками армейских сапог по платформе. Горы тут же отразили гулкий грохот, и он долго еще гремел в небе над нами. Из ближайших кустов вдруг вынырнул крошечного размера человечек в штатском и зашипел на Бурана:

- Георгий Васильевич, прекратите! Мы позовем вас обоих, как только потребуется, а пока придется подождать! – и он затряс указательным пальцем в попытке урезонить разбуянившегося солдафона.

- Это еще кто? – бросил я, когда человечек снова скрылся в кустах.

- А, - махнул рукой Буран и спрыгнул с платформы на землю. – Так мелкий бюрократ-пакостник. Кажется, я понимаю, зачем мы здесь. Просто так этого гражданина сюда не вызвали бы…

- И зачем же?

- Скоро увидишь. Но очень хотелось бы, чтобы я ошибался. Потому что… - он замялся, и в воздухе повисла неуютная пауза, - потому что нам защиту в таких случаях не обеспечивают, и за последствия тоже отвечать никто не станет. А если раскроешь рот… ну ты сам, Димка, знаешь, что за это будет.

Я аккуратно затушил бычок и сунул его в карман походных штанов.

- Ты чего это? – вдруг рассмеялся Буран, следя за моим жестом. – Боишься тайгу засорить?

- Мать приучила, - буркнул я.

- Ты так весь мусор с собой таскаешь?

- Угу.

- И даже в бою?

Я скривил рот и кивнул. Буран вдруг посерьезнел и похлопал меня по плечу:

- У тебя потрясающая мать, береги ее.

Мы провели у тягача еще около двух часов. Ужасно хотелось есть, но приходилось довольствоваться только походным коньяком, и мы успели опорожнить целую фляжку, когда, наконец, из кустов вновь вынырнул давешний человечек и поманил нас за собой.

В нескольких метрах от тягача был вход в пещеру природного происхождения, и мы шагнули в кромешную тьму вслед за маленьким костюмчиком. Буквально за первым же поворотом нам в глаза ударил яркий свет, и послышались чьи-то возбужденные голоса:

- Они уже тут? Прекрасно, давайте их сюда.

Перед нами, словно из-под земли, выросла огромная фигура в военной форме. Лицо ее закрывал длинный козырек кепки, и мы слышали лишь громовой голос, возвестивший:

- За мной!

Он шел очень быстро и уверенно, даже я со своим почти двухметровым ростом едва поспевал за ним. Через несколько минут путь нам перегородил непонятный объект, перед которым человек в форме вдруг почтительно остановился и сделал шаг в сторону.

- Вам надо доставить его на базу С-300, это в зоне №5, Вы, Крепов, в курсе, - Буран понимающе кивнул. – Оттуда вертолет вернет вас обоих в часть. За это вам полагается три дня отпуска. Все ясно?

Я бросил взгляд на возвышавшийся между нами объект, и что-то неуловимо знакомое скользнуло в моем мозгу. Мне вдруг почудилось, что я уже когда-то раньше видел нечто подобное.

- Это летающая тарелка? – осенило вдруг меня.

- Мы их так не называем, Демин. Да и Вам следует держать язык за зубами обо всем, что Вы здесь увидели. Вас двоих выбрали как самых благонадежных в части. Итак, через два часа жду отчет с базы. Всего вам.

Глаза уже немного привыкли к окружающей темноте, и мы разглядели под ногами рельсы, на которых покоилась платформа с «тарелкой». Нам лишь оставалось снять ее с тормоза, и она сама покатилась под уклон, и уже через несколько минут мы проехали мимо оживленной группы людей и выехали, наконец, наружу. Буран подогнал тягач поближе к рельсам, две платформы пристыковались друг к другу, и несколько пареньков в форме помогли нам переместить «тарелку», специальным рычагом поместив первую платформу под небольшой уклон.

Тарелка оказалась на удивление легкой, почти воздушной. Она в мгновение соскользнула с рельсовой платформы на тягач, где мы ее и зафиксировали. Я остался с ней, а Буран сел за руль, поскольку из нас двоих только он знал дорогу. Через десять минут мы выехали на заброшенную дорогу.

Я никогда не задумывался о том, правы ли те, кто утверждает, что НЛО иногда наведываются на нашу грешную планету. Однако, то, что сейчас покоилось на платформе рядом со мной, слишком сильно напоминало тот самый аппарат, фотографии которого наводнили СМИ. Когда тягач выровнял ход, я приблизился к тарелке и дотронулся до нее: при всем сходстве очертаний, она казалась высеченной из цельного куска какого-то невероятно гладко отполированного камня. Увидь я ее в другом месте и в другое время, я бы, пожалуй, подивился тому, как работает природа над осколками гор.

- Демин! – услышал вдруг я оклик Бурана, высунувшегося из кабины. – У тебя коньяк еще остался?

- Да, мы же твой пили.

- Выпей. Эта штука радиоактивная. Одежду потом сожги, а сам в бане пропарься. Впрочем, вряд ли это поможет, - уже тише произнес Буран.

Я прошел по раскачивающейся платформе прямо к кабине тягача:

- Это и вправду тарелка?

Буран кивнул, на лице его застыло угрюмое выражение.

- Откуда она здесь взялась?

- Говорят, у них тут базы. Впрочем, из наших слова не вытянешь, до всего приходится своим умом доходить.

- И что наши с ними делают?

- Изучают, кажется. Ты же сам видишь, из чего она сделана…

- На камень похоже. Только слишком легкая даже для металла.

- Демин, ты сам понимаешь: никаких строгих указаний на этот счет нам не давали и давать не станут: нас ведь мигом любой за психа примет, расскажи мы то, что видели. Я пытался уже как-то, порекомендовали галоперидол. С тех пор язык за зубами держу и тебе советую.

До базы мы добрались сравнительно быстро и практически сразу нас забрал вертолет. Покидая зону №5, я лишь успел заметить сверху, как к неопознанному каменному объекту начали стекаться люди в формах химической защиты.

Июнь 2008 г.

- Я Андрюшу беру, договорился уже.

- Какого еще Андрюшу? – перепугалась не на шутку я.

- Ну из моего детсада… Помнишь?

- Помню… дети цвета индиго… Любишь ты их. А Андрюша – это тот самый?

- Тот самый. Совсем не говорит, только со мной. Ну на кого я его оставлю?

- Ты и документы уже оформил?

- Ага, сестру гонял.

- А со мной можно было не советоваться?

- Ну, Лен…

- Что «Лен»? Ладно, Кеша с Кариной – тут уж не денешься никуда, свои, родные, но еще и третьего берешь?

- Лен, прекрати…

- Не прекращу. Давай лучше попробуем усыновление ему организовать. Я старые связи пробью…

- В Америку?

- Да хоть бы и в Америку.

- Лучше здесь, не хочу за океан его отправлять…

- Можно и сюда попробовать…

- Лен, но я же на него уже все бумаги оформил… он уже мой сын…

- А меня чего не спросил? Меня же это тоже касается.

- Тебе это ничего не будет стоить, я все возьму на себя…

- Ну конечно! Этого я тебе не позволю. Еще не хватало, чтобы ты помимо работы с детьми безвылазно занимался… Отдыхать-то когда?

- А мне это удовольствие большое доставляет… Хочешь, я и мелкого буду с собой на работу брать, чтобы ты высыпалась?

- Какого еще мелкого?

- Который у нас родится…

- Демин, мы с тобой по Андрюше пока не закончили, а ты уже четвертого норовишь завести!

- Я тебя люблю…

- Не уходи от разговора. Ты меня в гроб загонишь со своими детьми! Знаешь же, как я их не люблю…

- Я не могу отказаться от Андрюши.

- Значит, придется отказаться от меня.

- Зачем ты так?

- А я не знаю, как еще на тебя повлиять, Демин. Ты меня с ума сведешь!

- Ладно, Пересветова, прости меня. Так, наверное, лучше будет для всех.

- Ты о чем?

- Да ни о чем. Смерть всех рассудит. Пока.

- Демин, ты чего там удумал такое? ДЕМИН, ОТВЕТЬ МНЕ!!!

Пожалуй, по-настоящему напугалась я, лишь когда услышала в трубке «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Бобковой, надо срочно звонить Бобковой, а я не знаю ее номера. Я даже номера его сестры не знаю! Невеста недоделанная!

- Ань, дай мне номер сестры.

- Чего у тебя там? Димка не велел его тебе давать.

- Почему?

- Чтоб на грубость не нарывалась. Сама ж знаешь, что это за человек. Тебя оберегает от этой сумасшедшей…

- В общем, все равно, сама тогда скажи ей, что надо срочно звонить Бобковой – она поймет – кажется, с Деминым неладно что-то.

- Что именно? И кто эта Бобкова?

- АНЯ, ЗВОНИ СЕСТРЕ!!!

Следующие два часа моей жизни прошли как в тумане: я сидела в ванной комнате, забившись в угол, так и не раздевшись после работы, сжимала зубами полотенце, чтобы соседка не слышала моего воя. Через два часа позвонила Аня.

- Лен, его нашли в лесу.

- Он жив?!

- Жив, но в плохом состоянии.

- Что с ним?

- Психотроп коньяком запил.

- Думаешь, суицид?

- А Бог его знает, может, просто успокоиться хотел. Хотя это вряд ли. Чего там у вас стряслось?

- Ой, Ань, не хочу сейчас об этом… Шансы какие?

- Желудок промыли. Но его поздно нашли, в кровь уже все успело всосаться. Переливание завтра хотят делать. У тебя какая группа крови?

- Третья. А у него вторая. У моей подруги тоже вторая!

- Ладно, передам сестре, если вдруг понадобится.

Он не выходил на связь несколько дней. После переливания ему стало значительно лучше физически, но он категорически отказывался общаться с людьми. Психологи говорят, такое часто случается с теми, кто покушается на собственную жизнь. Его должны были выписать через пару дней, а теперь врачи заявили, что он задержится в клинике еще как минимум на месяц, и мое и без того томительное ожидание его возвращения превратилось в муку: я даже не могла услышать его голос из-за дурацких препонов, которые чинили ему власти. Особенно тяжело это переносилось теперь, когда я даже не представляла, что творится в его голове после всего, что ему пришлось пережить.

Он все же написал мне через пару недель и первое время общался очень вяло и безынициативно, словно его душу лишили жизни, оставив лишь мертвую оболочку, способную только мыслить и передвигаться. Я не давала ему залезть назад в свою раковину, постоянно теребила, что-то рассказывала, и не прошло и нескольких дней, как ко мне вернулся мой прежний Демин, который со смехом поведал о том, что к нему приставили женщину-психолога – дочку его знакомого генерала – и она теперь даже в бассейн ходит вместе с ним – на случай, если он решит утопиться. Мария Алексеевна показалась мне женщиной недалекой и весьма глупой: она пыталась заставить Димку проговорить вслух проблемы, которые его мучили – и вправду надеялась, что он на это пойдет! А когда ей это не удавалось, то она обкалывала его психотропами, рассчитывая, что в подавленном состоянии он будет разговорчивей. Впрочем, ей так ничего и не удалось добиться, и его выписали несолоно хлебавши.

По дороге из больницы в военную часть за оставленными там вещами он позвонил мне и огорошил вопросом:

- Ну, как твое настроение по шкале от одного до десяти?

- Тебе-то что? – буркнула я.

- В ресторан хотел тебя позвать после работы, да, вижу, не в настроении ты…

- Да разве дождешься от тебя такой чести…

- Пересветова, ты вообще в порядке?

- В порядке. Я что, не имею права на плохое настроение?

- Ну, бывай тогда.

И его номер снова стал недоступен.

За те несколько месяцев, что он провел в больнице, когда жизнь его пару раз висела буквально на волоске, со мной тоже что-то произошло – я лишилась той психологической лабильности, которой раньше так гордилась, и я перестала зеркалить его настроение. Я так ждала этой возможности снова быть рядом, что под конец уже потеряла всякую надежду на это, и его предложение сходить в ресторан, сделанное как ни в чем не бывало, как будто за эти полгода не произошло ничего особенного – ни перелома руки от удара об дерево, ни его инфаркта, ни операции по шунтированию, ни сепсиса на шве после нее, ни попытки суицида, ни депрессии после нее – он все это пережил и переварил, а в моей неокрепшей девичьей душе все эти события осели тяжким грузом: я не могла его видеть, как бы сильно я этого не хотела.

Несколько дней спустя я примирилась с мыслью о том, что мой Демин совсем не таков, каким казался мне прежде, но к этому моменту с Димкой что-то случилось. Он по-прежнему стабильно выходил на связь, безвылазно торчал на работе, ругаясь на сестру, которая окончательно запустила все дела, уволила управляющего Тимура за пьянку и не отдавала долги по кредиту, в результате чего набежали приличные проценты. Но самым страшным ударом для него стала смерть Тимоши – любимого кота, с которым они бок о бок прожили много лет и которого Димка выручал из бесконечных передряг, в которые тот постоянно попадал. Тимоша где-то подхватил инфекцию, сестра в клинику его не понесла, да и кормить перестала. А когда он умер, выбросила его тельце в мусорный бак. Димка был вне себя и едва не поколотил ее, но в итоге кончил тем, что заперся на несколько дней у себя в комнате, изредка реагируя на мои звонки.

Но неладное началось задолго до этого. Он общался, но словно через силу, раз за разом повторяя, что его больше нет среди живых, что ему ничего не надо от жизни и он желает, чтобы все прекратилось. Перемена в поведении была столь неуловима, что ее заметила только я одна. А потом в один прекрасный момент он сказал мне, что плохо себя чувствует и собирается идти к врачу, и пропал… Пропал на четыре месяца.

Родные тоже толком не понимали, что с ним происходит и куда он подевался. Он и сестре брякнул про больницу, а потом просто пропал, а она на все вопросы лишь махала рукой и говорила:

- Пусть катится куда подальше со своими проблемами. Мне его выродки вот уже где сидят.

Тогда мне впервые за все это канительное время всерьез пришла в голову мысль порвать с ним. Все прежние эмоциональные всплески не имели под собой никакой почвы, их целью было получение желаемого и только. И вот теперь я поняла, что дальше такие отношения просто не могут продолжаться, они губят нас обоих. Я вполне могла уехать к Семену в Волгоград и забыть обо всем этом как о страшном сне, но для этого во мне не должно было быть ни капли сомнений. И я отправилась к психологу с одной целью: узнать, что мне делать дальше.

Одна моя знакомая попала в сети к женатому мужчине и уже несколько лет не могла прервать эту порочную связь. После нескольких сеансов у местного психолога она забыла о своем любовнике раз и навсегда. Поэтому я решительной походкой направилась к тому же самому специалисту. Идя на первую консультацию, я даже не представляла, с чего начать свой рассказ, но когда я села напротив этой хрупкой брюнетки и услышала ее: «Рассказывайте», меня вдруг прорвало. Я говорила долго, путано и эмоционально, ни разу не подняв на нее смущенных глаз, а когда закончила, она сказала, что мне хватит и четырех сеансов для того, чтобы принять нужное решение.

Сеансы были странной смесью принуждения к откровенности и ретроспективных взглядов вглубь себя. Она ставила меня на колени, заставляла рыдать и кричать, и после этого я выходила из ее кабинета полностью опустошенная. В самом конце она дала мне совет не связываться с Димкой, потому что моему психотипу требуется совсем другой мужчина, с которым я не должна устанавливать душевную и эмоциональную связь ради сохранения внутренней свободы. А потом вдруг подняла астрологический прогноз и с улыбкой возвестила о том, что в октябре в моей жизни появится тот, за кого я выйду замуж.

Я вышла из ее кабинета в полной уверенности в том, что бросить Демина мне не удастся.

Сентябрь 2012 г.

Прошло уже полтора года со дня твоей смерти. Скажи мне – что происходит с твоей сестрой? Все началось с того, что она вдруг позвонила мне с твоего же номера, повергнув меня в шок и ужас, для того, чтобы потребовать отдать ей пароль от твоей аси. Она звонила каждый день, она угрожала, кричала, что наймет хакеров, чтобы отобрать его у меня, и я не выдержала и удалила твой номер вовсе. Не доставайся же ты никому, как говорится…

Потом вдруг она зарегистрировалась на форуме, где я нашла себе друзей, и вновь начала угрожать, что расскажет всем правду, раскроет всем глаза на меня и мои поступки. Что именно она собиралась рассказывать, я так и не поняла, какую такую страшную правду знала она обо мне, которая даже мне была неведома – так и останется тайной. Она таскалась за мной везде по просторам интернета: комментировала записи вконтакте, читала личную переписку (прямо как в старые добрые времена, когда ты был еще жив), зарегистрировалась на нескольких других форумах. Она была везде, где была я, даже невзирая на рождение малыша.

Я пыталась ее урезонить, говорила, что ей надо с меня переключиться на Ярика, а она хрипела, что ребенок ей не нужен, и продолжала преследовать меня. Аня советовала игнорировать ее потуги, и у меня это в конце концов начало получаться – спустя столько-то лет! Полное равнодушие к ее действиям с моей стороны выводило ее еще сильнее, и она принялась писать на форуме о том, какая я тварь, как я погубила ее родного брата, а он мог бы быть счастлив, если бы женился на другой, которая его до сих пор любит и даже переехала жить в Самару поближе к его могиле…

Снежана переехала жить в Самару. Феноменально. Когда летом 2007 г. он три месяца пропадал в горячих точках, получая ранение за ранением, она даже не подумала отложить свою поездку во Францию, чтобы встретить его и просто побыть с ним. А тут вдруг в ней открылись какие-то немыслимые чувства к человеку, которого она даже не знала. Чушь все это и девичьи фантазии. Сестра, вероятно, уже позабыла о том, как сама же пыталась расстроить их брак с Деминым и регулярно подбрасывала Снежане новые поводы для ревности. И вот Снежана внезапно обрела нимб над головой и крылья за спиной, а Лена – рога и копыта. Очень удобная позиция, не правда ли, сестрица?

И теперь вдруг ты все-таки подобрала пароль к его дневниковым записям в сети и забрала их себе, словно решила, что имеешь на это право. Ты ни на что не имеешь права, поэтому и злишься, поэтому и ненавидишь меня. Мсье Бендер как-то сказал мне, что твое поведение напоминает поведение по уши влюбленной женщины. Неужели он все-таки угадал и ты была влюблена в собственного брата? Просто байронизм какой-то. Впрочем, если правы недоброжелатели, шушукающие о том, что ты Деминым не кровная дочь, а всего лишь приемная, ничего удивительного в этом я не вижу: не влюбиться в Димку может только круглая дура. Мне кажется, все должны любить его: невозможно думать о других мужчинах, когда на свете есть Демин.

Ты до сих пор, сама того не ведая, доставляешь мне истинное наслаждение своими записями, сестрица. В них ты искренне желаешь и мне найти такого человека, который занял бы все мои мысли, но при этом не ответил мне взаимностью – чтобы и я поняла, что чувствовал Демин. Лар, неужели он до сих пор меня любит? Я давно уже похоронила надежду быть с ним после смерти, но ты неизменно возвращаешь ее мне снова и снова. Я знаю, что он хочет, чтобы я вышла замуж за другого мужчину и начала жизнь с начала. Но этого не хочешь ты. Боюсь, ты ничего не знаешь о мсье Бендере. И я искренне этому рада. Потому что если бы ты узнала хоть что-то, ты бы решила, что я, наконец-то, нашла свою любовь и Демин отмщен. Слушай, как-то раз ты говорила мне, что знала абсолютно все о наших с Димкой отношениях, т.к. следила за нами везде – и в жизни, и по телефону, и в сети. Скажи мне, дорогая, что ты о них знала, если желаешь мне сейчас встретить кого-нибудь, кого бы я могла полюбить столь же сильно, как Демин любил меня, и столь же безответно? ЧТО ТЫ ЗНАЛА ОБО МНЕ?! Вероятно, только то, что сама нафантазировала. У тебя совершенно гуманитарный склад ума, ты не умеешь анализировать и делать выводы. Садись, два, как любят сейчас говорить.

Не знаю, зачем я продолжаю вести мысленные диалоги с тобой, я давно уже начала жить своей жизнью и не позволяю прошлому вмешиваться. Я любила его и всегда буду любить так, как ты никогда не научишься, но, если мне встретится вдруг тот, на кого мне не жаль будет потратить времени и за кого не будет стыдно, я выйду за него замуж. И ты можешь делать при этом какие угодно далеко идущие выводы о моей легкомысленности: свой главный спор ты уже проиграла, когда решила, что не пройдет и года с его смерти, как я переключусь на кого-нибудь другого. На свете слишком мало мужчин, на кого я могла бы хоть отчасти переключиться, а из них всего один-два будут готовы связать со мной жизнь. Попробуй-ка найди этого одного среди семи миллиардов!

Мы видели с тобой два разноречивых сна. Мне еще летом прошлого года приснился голос вашей матери, объявившей мне, что он выбрал меня и будет ждать меня. А тебе совсем недавно приснилось нечто обратное. Ты сама зачем-то задала ему весьма волнующий тебя вопрос: приду ли я к нему после смерти, увижу ли его. И он ответил: «Нет». Помню, как расстроил меня этот твой рассказ, но, памятуя о его нежной любви к тебе и попытке беречь чувства других, я вполне могу заключить, что он просто не хотел тебя огорчать. Смерть всех рассудит и все расставит по местам.

Знаешь, самое удивительное, что я до сих пор боюсь тебя.

Сон 13

- Дим, - Логинов осторожно толкнул меня плечом и слегка повернул голову вправо: из подворотни вышли двое и, покачиваясь, направились в сторону гаражей.

Я кивнул и пригнулся. Через пару минут оба они лежали без движения. Мы подошли ближе, и Логинов яростно принялся рыться в их карманах. Достав мобильный телефон, он долго искал в нем подходящий номер и, наконец, когда на том конце послышался чей-то голос, быстро заговорил на чистейшем диалекте саранчи. Я поморщился и сплюнул – именно поэтому в напарники мне всегда давали именно его, он единственный из нас знал этот птичий язык.

- Пошли, я выяснил, где их логово. Вызови мусорщика, пусть уберет это, - и он кивнул в сторону трупов.

Мы давно искали этот наркопритон: в МВД их отчаянно крышевали, поэтому менты и не брались за это дело, боясь лишиться хорошего куша. Впервые мне предложили заняться отстрелом бешеной саранчи, еще когда была жива Маша, но она не хотела, чтобы я занимался этой грязной работой. Теперь же мне все можно, и я уложу их столько, сколько смогу. В органах нам не дали ни малейшей наводки, мы сами выслеживали мелкую рыбешку, пока она не привела нас к уложенной парочке. Для ликвидации притона нужно было подкрепление, но мы знали, что могли рассчитывать лишь на мусорщиков: никто не хотел связываться с саранчой. Они уже много раз пытались убить Марата за то, что тот обезглавил несколько их банд, все держались за свои паршивые жизни, не стоящие в действительности ни гроша.

Логово размещалось в Мытищах, и мы, чтобы зря не светиться, воспользовались машиной убитых. Стояла теплая, полная городских звуков и запахов, летняя ночь. Логинов давно привык к этому занятию, и выполнял его с усердием ассенизатора, я же и после пары десятков ликвидированных с трудом привыкал к уничтожению гражданских на мирной территории. Нет, я не испытывал к ним жалости, мне даже в голову такое не могло придти, и я не считал, что поступаю скверно, однако, с каждым новым ликвидированным увеличивался мой личный список, который я вел уже достаточно давно, и в нем было около ста пятидесяти имен. Все эти справедливо отобранные жизни взывали ко мне, не давая спать ночами. Кто-то назвал бы это уколами совести, я же вижу в этом лишь одно сумасшествие от беспрестанного соприкосновения с чужой кровью. Вот закончу все дела и обязательно стану вегетарианцем. Хватит с меня крови.

В доме не горело ни одно окно, и мы поняли, что нас уже ждут – Логинова запросто могли раскусить, у них на этот случай существуют свои кодовые слова, да и не могли они не прознать о приказе их уничтожить. Мы бесшумно обошли дом, я выбил ногой дверь и ворвался. В темноте раздалось несколько выстрелов – они явно не умели убивать вслепую. Через пять минут все было кончено, убежать не удалось даже младшему сыну хозяина. Сегодня запишу на свой счет еще двадцать имен, справился без Логинова.

Когда занимаешься методичным отстрелом ворон, результатом этого становится лишь увеличение их численности: в критических условиях самка откладывает в два раза больше яиц. С саранчой происходит то же самое: никакие массированные отстрелы, регулярно проводимые в разных частях города лучшими снайперами, не давали практически никакого уменьшения их числа в целом. На месте одного уничтоженного притона на следующий же день вырастал другой. Иногда мне начинало казаться, что они плодятся почкованием. Ненавижу их.

После столь успешно проведенной операции мне позвонил один из них и предложил за буквально заоблачную сумму уничтожить его конкурентов. Они даже не видят во мне врага, искренне полагая, что меня наняло государство, и я просто отрабатываю свои деньги. Что саранча может знать об этом…

И почему меня беспрестанно гложет чувство вины за эти ничего не стоящие жизни? Но разве имею я хоть какое-то право лишать жизнь хоть кого-либо? Пусть даже комара, впившегося мне в ногу… Демин, так недалеко и до индуизма докатиться, вооружиться метлой и бояться наступить на любую букашку, чтобы не испортить себе карму. И смех, и грех. Жизнь букашки равна жизни человека… Так оно и есть. Да, именно так и есть. Впервые я это понял, когда наловил в реке раков, но так и не смог их сварить, рука не поднялась, выбросил обратно в воду. А человека застрелить – это всегда пожалуйста. Кошмары по ночам будут мучить, но рука не дрогнет. Еще бы психику покрепче…

Двести пятьдесят четыре человека… на моей совести двести пятьдесят четыре жизни. Я никогда себя за них не прощу, но совесть меня не мучает. Кто, если не я? В конце концов, я не протираю штаны в вонючем офисе, пытаясь впарить очередному лоху то, что ему и даром не нужно, еще и получая за это приличные деньги. И эти люди считают себя мужчинами?! Пф! Ленка их презирает, но она у меня слишком гордая…

Ленка… Ее совсем не смущает и не пугает мой послужной список, она такая же дурная, как и я. Вот ведь свело два сапога – левый и правый – вместе… Саранча финкой под ребро грозит, если не буду на них работать. Ленку грозят у меня отобрать. Пусть только попробуют, перепончатокрылые или как их там…никогда не знал биологию…

Когда-нибудь вы все равно будете уничтожены. Да, цивилизованному гуманисту нынче сложнее прожить, чем грязному дикарю – вон они как плодятся, скоро всю планету заполонят. И физически вы скоро сотрете нас с лица земли, это вам и сейчас уже ничего не стоит, умишка только не хватает, да и кто тогда будет вас обслуживать? Вы же сами даже колесо не в состоянии создать, не испортив при этом целый лес. Вот ведь умом и ловкостью рук Бог обделил… Но рано или поздно вы нас победите, и тем самым произнесете самим себе смертный приговор. Вы сами себя уничтожите. На планете земля гармонично с природой может существовать только гуманист-идеалист, а вам даже слова такие незнакомы, впрочем, как и большинству остальных…

Самое паршивое, что на вас даже злиться и обижаться нельзя, вас даже презирать глупо: как можно презирать змею или крокодила? У них природа такая – гадкая и пресмыкающаяся, в чем они-то виноваты?..

Если бы я попытался издать свои бредовые мысли, меня бы точно засадили за разжигание розни. У нас правда нынче наказуема: кто говорит правду, тот виновен по всем статьям. Особенно, если эта правда жестока и бьет точно в цель. Нынче куда проще упечь за решетку правдолюба, нежели саранчу, у которой на каждый случай своя сумма припасена. А вы по телевизору и дальше продолжайте вешать лапшу о дружбе народов и братском отношении к соседям. Соседи уже вашу жену насилуют, а вы все никак не остановите свой словесный поток о толерантности и демократии. Тьфу, куда меня опять понесло…

Я даже когда из этой паршивой военной клиники ехал после ссоры с Пересветовой, замочил троих из них, мусоровоз пришлось вызывать. Орден обещали. Сдались мне ваши ордена, лучше бы семью защитили. СЕМЬЮ. У меня нет семьи, одни нахлебники. Все по завещанию сестре оставлю при условии, если на похоронах споет «А ты такой холодный, как айсберг в океане…». Пусть поет как миленькая, не даром же чужие денежки получать.

У меня нет семьи, кроме тебя. Моя семья – это ты. Как там поется: «Если ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру». Понимал бы Киркоров, о чем поет, не пел бы. Я вот знаю, что это такое, я реально умру, если она меня оставит. Сумасшествие какое-то…

Так, хватит, Демин, срочно спать. Срочно спать. Завтра обязательно ей позвоню.

И забыть о саранче. И так каждый день снится. ЗАБЫТЬ.

Октябрь-декабрь 2008 г.

Он ввалился в мою квартиру уже под вечер – бледный и исхудавший, порывисто обнял и брякнул на ухо:

- Ты простишь меня? Боялся приходить…

- Почему? – удивленно прошептала я.

- Пропал на четыре месяца. Как тут все вернуть?

- Пойдем, я тебя накормлю. Неважно выглядишь… Что с тобой в больнице опять делали?

- Сердце… Прибор какой-то вшивали, останавливается постоянно.

- Кардиостимулятор?

- Что-то вроде того, я не вникал…

Он поел совсем мало и печально откинулся к стене.

- Тебе надо проверить сердце.

Его голубые глаза виновато смотрели в пол. Я подошла к нему, опустилась на корточки рядом и обняла за колени:

- Ну что с тобой такое?

- Сестра бушует, Аня мириться не хочет, по тебе соскучился… сердце болит…

- Надо в Бакулева съездить и провериться. Лео Бокерия, говорят, чудеса творит.

- Иди ко мне…

Я залезла к нему на колени. Он был буквально ледяным. Я отвела его в комнату и накрыла одеялом.

- У тебя в роду сердечники были?

- Нет…

- А что тогда с твоим сердцем?

Он замялся, явно раздумывая, рассказывать мне всю правду или нет, но, наконец, решился:

- В командировках кололи что-то.

- Что?

- Не знаю. Выносливость повышали. Я же рассказывал, как мы по несколько суток не спали – и ни в одном глазу. Из нашей группы почти все от сердечно-сосудистых проблем умерли.

- А много вас было?

- Шестьдесят три человека.

- И что, все от сердца?

- Остальные сами ушли.

- Как Марат?

- Ага.

- И много в живых осталось?

- Двое. Я и еще один, но тот спивается.

- Демин, тебе на прием надо записаться.

- Вот с сестрой разберусь и сразу запишусь.

- В каком смысле разберешься?

- К Надьке ее пристроить хочу.

- В психушку?!

- Ага. Достала.

Веки его постепенно тяжелели, и, наконец, он забылся беззвучным сном. Я даже не слышала его дыхания. Наверное, именно такими и должны быть снайперы – бесшумными, как кошки.

За ночь он ни разу не шелохнулся и не проснулся, однако, под утро вновь с воплями сбросил меня с кровати, закрывая от осколков своим телом.

Он снова пропал на пару недель, а когда появился, попросил записать его на прием в клинику Бакулева и с облегчением заметил, что обезвредил сестру, и теперь с детьми будет сидеть его пожилая крестная. Очередь в клинику была безумной, и мне едва удалось уговорить женщину в регистратуре записать нас на прием через полторы недели. Димка решил ехать один, категорически не желая брать меня с собой, пообещав сразу же после обследования приехать ко мне.

Позвонил в дверь он только около пяти вечера – обследование заняло несколько часов, и врачи схватились за голову от результатов. В итоге прием вел сам Бокерия. Он виновато пожал плечами, сказал, что спасти его может только пересадка, что сердце работает от силы процентов на тридцать и что жить моему Демину осталась месяца три, не больше. «Бакулева бессильна», - сказал он и, уже провожая Димку к выходу, посоветовал попробовать обратиться в клинику Мясникова.

Когда я открыла ему дверь, он буквально рухнул на меня, и я с трудом дотащила его до постели. Рукав куртки был закатан, а в вене торчала тонкая игла, от которой в карман тянулся шнур капельницы.

- Кто тебе ее поставил?! – выдохнула я, стягивая с него куртку.

- Сам.

- Но как?!

- В армии научили, - он отдышался и вынул иглу из вены. – Врачи с нами по точкам не бегали. Я и прямой укол в сердце себе не раз делал, - вдруг со смехом похвастался он.

- Что делать-то будем?

- Не знаю, - устало произнес он. – Ничего, наверное. Все равно к одному концу.

- Я не пущу тебя туда!

- Да ладно, Лен, все Демины на памятниках молодые и красивые… Чем плохо-то?

- Как я без тебя?..

- Свято место…

- Прекрати или я тебя поколочу!

Он печально улыбнулся и опустился на диван.

- Хорошо, хорошо, я узнаю, как попасть в эту твою Мясникова… А сейчас можно я посплю? Я сегодня старика одного сбил…

- Как?!

- Аспирин не успел перехватить перед дорогой, сердце зашалило. Ногу ему повредил, он же еще и в аптеку для меня бегал…

Ком подкатил к моему горлу, и я отвернулась, чтобы он не видел моих слез, он не любил причинять мне боль.

На следующее утро перед тем, как уйти, он прижал меня к себе и прошептал:

- Обещай приходить ко мне только тогда, когда я об этом попрошу.

- Но…

- Обещай!

- Зая, но ведь это же я… Ты не можешь меня смущаться!

- Обещай, иначе я никуда не лягу.

- Хорошо, хорошо. А если не попросишь?

- Значит, будем общаться по телефону. Никого к себе не пущу, пока сам не решу.

На следующей же неделе он уже лежал в клинике Мясникова, врачи которой подтвердили страшный диагноз Бокерии – кардиомиопатия – слово, которое на протяжении следующих двух лет стало самым жутким моим кошмаром. Как та принцесса из сказки Шварца, которая читала только о медведях, я читала все о сердечных недугах и способах их лечения, но в конце каждой статьи о кардиомиопатии звучало всегда одно и то же страшное слово: пересадка.

Именно тогда я и проторила дорожку в Покровский монастырь, ставший мне домом до самого конца нашей с ним истории, потому что даже в Мясникова нам сразу сказали, что исцелить Демина может только чудо. И я молила об этом чуде как о чем-то уже свершившемся. Я верила всем сердцем, что излечение возможно, что оно обязательно произойдет, что моя любовь спасет его и вернет в мир живых. И в конце этих пресловутых трех месяцев, когда по прогнозу Бокерии мой Демин должен был умереть, процент работы его сердца вдруг повысился до тридцати шести, что навеки сделало его поклонником медицинских талантов моей матери, заставившей его принимать кучу разных лекарств, эффективность которых официальная медицина ставила под сомнение. Именно тогда я поняла: мы справимся.

Октябрь 2012

Вместо предисловия

Я задумала взяться за мемуары. Пусть они будут выглядеть максимально правдиво и реалистично – не хочу вкрапления художественных эффектов там, где правда – самый сильный инструмент воздействия. И название всплыло в голове как-то вдруг сразу, когда шла с работы, втаптывая желтые листья в ледяные октябрьские лужи. «Миниатюра» - назову их именно так. Почему? Я и сама не знаю, но название не отпускает меня, значит, оно останется и со временем само себя объяснит.

Наверное, именно с этой главы и следовало начинать дописанную уже до половины книгу, чтобы, по крайней мере, объяснить ее появление на свет, но разве мемуары не могут обойтись без предисловий?

Может показаться странным, что из всей своей жизни я выбрала для запечатления на бумаге всего эти несколько горьких лет, навсегда оставивших тяжелый осадок в моей душе. Куда оптимистичнее было бы превратить их в одну из глав грандиозной эпопеи под названием «Моя жизнь», но только кому будет интересно читать кажущиеся только, пожалуй, мне самой да моим родителям забавными эпизоды из моего детства и юности – такие же обычные, как и у всех прочих людей?

Однако, вынося на суд читателей столь странные записи о некогда существовавшем необыкновенном человеке, я рискую куда большим: могут не поверить либо мне, либо ему – ведь все, что я знаю о его прошлом, я знаю только лишь с его слов. Я уже неоднократно сталкивалась с насмешками и недоверием в свой адрес, когда рассказывала знакомым те или иные эпизоды из его жизни и наших с ним отношений. И самым вежливым комментарием, полученным мной тогда, был совет начать принимать галоперидол. Все-таки прав был Ильин, когда говорил, что развитие инстинкта не должно опережать развитие духа.

Сойдемся на том, что записи эти я делаю исключительно для себя. О, нет, я никогда не стану их перечитывать: на то у меня не хватит ни стойкости, ни силы духа, да и здоровье уже не то, что прежде. Но я должна излить все это на бумаге. Потому что только тогда я смогу освободиться и пойти дальше. Я хочу сбросить этот жернов, который волоку за собой уже не первый год.

Демин не хочет меня отпускать, значит, я сделаю это сама – волевым усилием. На днях он снился мне три ночи подряд, давно такого уже не было, и наутро все мои проблемы, мелкие неурядицы и глупые увлечения казались чем-то таким второстепенным и незначительным по сравнению с Димкой и его голубыми глазами…

Меня все чаще стали спрашивать, когда же я, наконец, выйду замуж. Я и сама не знаю уже ответа на этот вопрос. Помимо того, что идеальность Демина мешает мне увидеть в других мужчинах хотя бы бледное подобие моего возможного будущего мужа, я попросту разучилась строить отношения с противоположным полом. Я с легкостью завожу приятельские отношения, но как только душа моя становится готовой к чему-то большему, я тут же теряюсь. Особенно в присутствии тех, кто не кажется мне ничтожным даже на фоне Димки. Да, нашелся и такой экземпляр мужской особи, чего я сама никак не ожидала. Влюбиться в него? Ну да, это проще простого, как влюбиться в Демина. Но нет, увольте, я не смогу составить ему достойную пару, не стоит и пытаться. Да и, кроме того, у него уже есть невеста – необыкновенная красавица с чудным именем Даниэлла. Да-да, встречаются и такие имена в нашей стране…

Ну вот, хотела написать предисловие, а сама скатилась опять в немыслимые дебри собственных ощущений. Значит, правильно, что не поместила эту главу в самое начало.

Итак, что еще выйдет из этой книги, пока неясно даже мне самой. Была мысль превратить ее в некое подобие романа с завораживающим концом-многоточием, но жизнь зачастую бывает куда более интересной и захватывающей, нежели любой роман: вряд ли кто-нибудь когда-нибудь смог бы с нуля выдумать Билли Миллигана или квантовую физику. И никто и никогда не сможет придумать никого похожего на Демина. «Князь Мышкин», - скажут первые. Ну да, будь Демин Миллиганом, Мышкин вполне мог бы стать одной из его личностей и только. Другой бы личностью стал Рогожин, а третьей – Болконский. В нем был бы и Буданов, и Дарт Вейдер, и даже Русалочка – кто и когда смог бы придумать такого персонаж? И самое главное – зачем? Какую художественную ценность представлял бы он для населения? О нет, вымыслу никогда не одолеть реальность.

Странные выходят у меня мемуары – обрывки мыслей и воспоминаний, больше даже чужих, нежели собственных – вот и вся история. Впрочем, историей это трудно назвать. Это всего лишь точка, окончательная и бесповоротная точка в истории моих отношений с Деминым цвета хаки. Вот почему и названа она именно «Миниатюрой». Я ставлю ее медленно, но решительно. Этой книгой я говорю тебе: «Прощай». Не «до свидания», не сентиментальное «до встречи», но суровое и безнадежное «прощай». Прощай, Демин, мы не встретимся более никогда.

Я оставляю тебя в этой книге, запечатываю тебя здесь навеки. Отныне твое место тут, а не в моем сердце и не в моей памяти. И если ты когда-нибудь еще приснишься мне, то это будет в последний раз. Твое место рядом с твоей семьей – родителями, женой и детьми. Меня нет и никогда не было в этой связке, и не стоит ее нарушать ради меня. Прощай, Демин. Я всегда буду любить тебя…на страницах этих мемуаров.

Сон 14

Телефон зазвенел одинокой смской, и я нехотя протянула руку к столику: в последнее время смсками меня беспокоили только спамеры и Сбербанк. В строке «От» одиноко мигало всего одно слово «Димка», и я задрожала с головы до ног, читая: «Приходи сегодня в полдень к нашему кафе. Я жив». Было непохоже на чью-то дурацкую шутку, и я соскочила с постели и тут же кинулась одеваться, хотя до назначенного часа оставалось еще очень много времени. У кафе я оказалась в одиннадцать и нетерпеливо ходила вверх-вниз по ступенькам в безуспешной попытке хоть как-то убить время и немного успокоиться. Люди приходили и уходили, мимо по асфальту тянулся нескончаемый поток, а я, бледная, как только что оштукатуренная стена, без остановки мерила шагами площадку перед кафе. Когда пробил полдень, на площадке сидело несколько мужчин, и ни один из них даже отдаленно не напоминал Демина, однако, я двинулась в направлении плотного бритого налысо качка, сидевшего на ступеньках спиной ко мне. Я подошла, положила руки ему на плечи, и он, вздрогнув, повернулся:

- Привет… Ты узнала меня…

- Как я могла тебя не узнать? Даже если бы ты явился сюда в образе кошки, я бы поняла, что это ты…

- Шаблонно мыслишь, Пересветова! – расхохотался он. – Уж кто-кто, а я бы точно пришел к тебе именно в образе кошки, если бы только мог принимать облик животного.

- Демин, полтора года, как ты умер. Что все это значит? Твое появление тут в таком странном виде…

- Я лечился все это время, усиленно лечился, потому что хотел придти к тебе полностью здоровым.

- Ну ты мог хотя бы дать мне знать, чтобы я так не мучилась!

- Лен, ты бы тогда не оставила меня в покое, да и я бы прицепился к тебе, как клещ. Мы бы снова бесконечно ругались, я бы пытался покончить с собой, ты бы переживала…

- Ага, а так я совсем не переживала! Жила все это время и в ус не дула!

- Ну разве мое выздоровление не компенсировало все эти душевные боли? – он улыбнулся и привлек меня к себе.

- Еще как…

Мне не хотелось спрашивать, что с ним случилось, куда делся прежний – высокий худой голубоглазый и светловолосый Демин и откуда взялся этот крепкий приземистый бритоголовый персонаж. Мне было все равно: он не умирал, он жив и здоров, мы снова вместе.

- А сейчас тебе надо идти, - мягко отстранил меня он.

- Нет, Демин, только не сейчас, не гони меня…

- Я только выписался, мне надо сообщить сестре и детям о своем воскрешении, а потом я снова приду за тобой, и мы уже больше не расстанемся никогда.

- Я не могу потерять тебя во второй раз.

- Больше никаких потерь…

Он и вправду появился у меня через несколько дней – уже в своем обычном виде, и мы долго обнимались, не произнося ни слова.

- А ты ведь больше не любишь меня, - вдруг разбил он кромешную тишину страшной фразой.

- Я?! Что ты несешь?!

- Я знаю, что такое похоронить любимого человека и начать все с чистого листа, меня ты не сможешь обмануть, Пересветова. Вот и ты меня похоронила, а сейчас все никак не можешь поверить, что я здесь и я жив.

- Я буду учиться заново любить тебя.

- Нет, такое не повторяется. Помнишь, ты спросила меня, кого я люблю больше – тебя или Машу, и я сказал, что тебя? Знаешь, почему я это сделал? Потому что ты была здесь, со мной сейчас, а Машка уже несколько лет лежала в могиле, ее образ начал стираться из моей памяти, от былого чувства остались одни намеки да робкие воспоминания. Я не мог сравнить это с тобой…

- Ты хочешь сказать…

- В тебе сейчас живут такие же намеки и воспоминания. Ты любишь меня памятью и страданиями, которые тебе пришлось пережить в эти полтора года. Но ты уже не любишь меня просто так, как женщина любит мужчину, как ты сама любила меня еще пару лет назад…

- Ты зол на меня за это?

- Отнюдь, я же сам виноват в том, что все это произошло. Если ты вспомнишь свои чувства, мы будем считать, что просто брали длительный таймаут, а если нет…

Я в испуге отшатнулась от него:

- Ты уйдешь?

- Я хочу, чтобы ты была счастлива. Со мной или без меня – для меня это уже не имеет никакого значения.

- Значит, все остается как есть.

Дни потянулись за днями бесконечной чередой, а потом он как-то раз просто не пришел домой, и я не знала, где его искать и что делать. Я бродила по заброшенным дорогам, ища его следы и пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из того, что было в прошлой жизни, но дверь туда была окончательно наглухо замурована, и я знала, что он больше не вернется ко мне.

Я все равно каждый день продолжала ходить на одну и ту же дорогу, куда он часто водил меня. Здесь давно не ходил никакой транспорт, и природа постепенно начинала вступать в свои права, пуская сотни крошечных зеленых ростков сквозь порядком потрескавшийся асфальт. Прошло три долгих месяца, прежде чем он тоже туда пришел. Я заметила впереди одинокую высокую фигуру и ринулась к нему, и чем ближе я подходила, тем явственнее обозначались за его плечами фигуры детей, сестры, крестной и прочей бесчисленной родни. А я была одна по другую сторону разделявшей нас трещины. Он молчал, и я не смела вымолвить ни слова, зная все, что он мог бы мне сказать. Я хотела кинуться ему на шею, обвить его ногами, повиснуть на нем, никуда не отпускать и целовать, целовать… Но в тот же самый миг я почувствовала острый укол обиды от того, что сам он не хочет всего этого и пришел лишь для того, чтобы попрощаться.

Я отчаянно замотала головой, не желая слышать того, что он собирался мне сказать, но он лишь сухо улыбнулся:

- До встречи.

- Ты хочешь сказать, что мы еще увидимся?! – закричала я не в силах более скрывать слезы.

- Да, но позднее.

- Когда?! – снова возопила я, но он уже не слушал меня, повернувшись к трещине спиной и взяв детей за руки. Лишь теперь я увидела, что та, кого я приняла за его сестру, была его женой.

Я проснулась в холодном поту.

Март 2009 г.

На днях нам сделали первую операцию по введению выращенных кардиомиоцитов в ткань сердца. Кажется, за последнее время я стала разбираться в этой процедуре практически на уровне кардиолога. Особенно мучительно давался Димке процесс забора стволовых клеток: спину, конечно, пытались обезболивать, но до костного мозга действие анестетика явно не доходило, и к мучительной непрекращающейся боли в сердце добавлялись еще адские боли в спине.

Каждое утро у нас начиналось стандартным набором вопросов: какое давление, какая температура, есть ли аппетит, болит ли сердце. Ему было трудно ходить, в особенности подниматься по лестнице, но он, привыкший все всегда делать сам, не оставлял попыток вести относительно нормальную жизнь в больнице, отчего зачастую валялся в постели и пил снотворное, чтобы во сне утишить сердечные боли. Сон его нарушился с шести лет, после смерти отца, и восстановился только сейчас, когда не спать было смерти подобно – и он спал по пятнадцать часов в сутки, отсыпаясь за прежние практически бессонные годы.

После забора стволовые клетки помещали в особый раствор, а через две недели вводили получившиеся кардиомиоциты в сердечную мышцу. Каждая такая операция прибавляла десять процентов к работе сердца, но врачи предупреждали о возможном откате, а также о том, что более трех подобных процедур проведено быть не может, поэтому следовало искать другой выход, если мы хотели полностью выздороветь и начать жизнь сначала.

И, тем не менее, медленно, но верно мы шли на поправку, однако, ощущение это было внезапно отравлено. Как-то раз, не пожелав дожидаться назначенного для очередной встречи срока, я приехала в больницу без предупреждения, решив сделать сюрприз. Распахнув дверь до боли знакомой палаты, я обнаружила там совсем другого не знакомого мне мужчину и удивленно спросила:

- А где Дмитрий Демин лежит? Его перевели в другую палату?

Больной лишь пожал плечами и сказал, что лег сюда всего пару дней назад. Я отправилась к постовой сестре, та покопошилась в списках и заявила, что у них никогда не было больного по имени – Дмитрий Демин.

- Как не было?! Я сюда регулярно прихожу, и он все время лежал в этой палате! Две недели назад он еще был тут!

Медсестра снова принялась ворошить списки:

- Две недели назад в этой палате лежал Николай Иванов.

Я чувствовала, как медленно закипаю изнутри, и тут же набрала номер Демина.

- Дим, привет. Можно к тебе сегодня подъехать? – едва сдерживая собственную злобу, сквозь зубы процедила я.

- Нет, Лен, давай через недельку, как договорились…

- Димочка, родной, а ты сейчас где?

- В больнице…

- В какой больнице? Я вот стою возле твоей палаты, и персонал меня уверяет, что никто по фамилии Демин у них никогда не лежал. Что это значит, Демин?!

- Я лежал там под другим именем…

- Ах, ну да, у тебя же куча поддельных паспортов. Но дело даже не в этом: где ты находишься сейчас?!

- В другой больнице…

- В какой?! Ты что, мне врал все это время, что два с лишним месяца палату в Мясникова занимаешь, а на деле появляешься тут всего на пару дней, чтобы мне глаза отвести?!

- Нет, там просто подолгу никого не держат, да и дорого это. Я туда на операции и обследования езжу, а лежу в обычных клиниках…

- А мне почему этого не сказал раньше?!

- Тебе не надо было этого знать… - голос его дрожал. – Об этом знает только мой врач…

- Демин, я не желаю ничего слушать. Мне надоели эти бесконечные шпионские игры в прятки. Да и ты уже осточертел порядком. Не желаю тебя больше знать! – напоследок крикнула я и хлопнула дверью отделения.

Он не выходил на связь несколько дней, а потом вдруг позвонил, робко извинился и попросил приехать к нему в Мясникова. И я конечно же тут же сорвалась.

- Лен, это долгий разговор, если вкратце, то я не могу долго задерживаться на одном и том же месте, ситуацию на котором я не в состоянии контролировать…

- Ты от кого-то прячешься?

- Да…

- Чеченцы?

- Они. Звонили уже несколько раз.

- Откуда только номер твой узнали?

- О, это уже давно ни для кого не тайна. Меняй, не меняй…

- Чего они хотят?

- Сначала нанять хотели, потом узнали, кто их притон разворошил, и еще о паре убийств и поклялись уничтожить. Детей пришлось спрятать. Сестра их вряд ли заинтересует, а вот до тебя вполне могут добраться. Ты не должна никому говорить, что нас с тобой связывает. При любых вопросах – ты меня не знаешь…

- Но, зай…

- Молчи и не смей меня перебивать. Не знаю, сколько мне еще осталось, но я не хочу утащить с собой в могилу еще и всю свою семью. Да, ты моя семья. Молчи.

В тот день мы больше не говорили на эту тему, но меня окрылила с тех пор какая-то фантастическая смелость, почти бравада. Я выходила из дома и оглядывалась в поисках ожидающего меня чеченца с пером, хотя в глубине души и понимала, что Демин сумеет защитить всех нас, даже лежа на смертном одре, именно этим, пожалуй, и объяснялось мое бесстрашие.

Через несколько дней у меня состоялся весьма интересный разговор с одним профессором кардиологии по поводу пересадки сердца.

Январь 2013 г.

Кажется, это был последний сон от тебя. Ты больше никогда не придешь ко мне, и я отчего-то рада этому. Я научилась жить без тебя. Исчезла эта ужасающая душу тяжесть, и, знаешь, я вдруг даже осознала, что вновь жду второй половины.

Я стала чрезвычайно резка и груба с другими людьми и тем самым отшвырнула от себя большинство своих хороших знакомых, дружбой с которыми я прежде гордилась. Можно конечно списать это на мой дурной характер - характер прочно сформировавшейся и успевшей закостенеть старой девы, только, пожалуй, это будет отмазка для самок и самцов. Я люблю одиночество и не люблю людей. Почитайте меня за кого хотите, это ничего не изменит в моем мировосприятии. Вы мне омерзительны. Недавно осознала, что никак не могу дочитать «Любовника леди Чаттерлей», что-то мешает и вызывает раздражение. Я дочитала «Улисса», я осилила романы Вирджинии Вулф, и вдруг банально срезаться на легком местечковом эротическом ширпотребе? Оказывается, есть такие книги, которые Пересветова осилить не в состоянии из-за полного несогласия с их идеями вплоть до физического их неприятия.

Идея семьи как идеального состояния любого индивидуума подспудно содержит в себе один-единственный животный инстинкт – инстинкт размножения. Кое-кто осознает это и не видит в этом ничего ненормального или предосудительного, но большинство никогда не задумывались об этом. Семья человека разумного аналогична семьям крыс, волков, ос и муравьев. И мы – так же, как и они, во главу угла ставим интересы потомства, вне зависимости от того, кем это потомство вырастет. Бьюсь об заклад, что матери Гитлера и Пичушкина столь же обожали своих отпрысков и готовы были любому перегрызть глотку за них. Интересно было бы провести такой научный эксперимент: понаблюдать за матерью, которая видит, как в реке тонут двое детей, один из которых ее собственный. Предположим, что наука научилась заглядывать в будущее и совершенно точно установила, что ребенок этой женщины станет впоследствии серийным убийцей или аморальным развратником или просто бесполезным быдлочленом общества, в то время, как второй тонущий малыш в будущем окажется вторым Моцартом, Достоевским или Менделеевым. Даже если мы сообщим эту важную информацию матери, кого, думаете вы, бросится она спасать? Бинго, здесь даже не нужны варианты ответов, ибо мы все знаем, что она спасет того, кого сама родила. Но найдется ли из нескольких миллиардов самок хотя бы одна такая, которая в этом случае включит разум и выключит инстинкт? Или мы навеки приговорены быть всего лишь млекопитающими и пригвождены инстинктами к самой нелепой для венца творения деятельности? Весьма не хотелось бы в это верить, но жизнь пока плюет на мою веру.

А еще люди не любят правду и не умеют ее видеть. И это не достоинство тех, кто видит, и не недостаток слепцов – так уж устроен мозг одних и других: кто-то способен понимать чуть больше. Как ни удивительно, но это не зависит даже от уровня интеллекта. Я бы это назвала неким подобием третьего глаза – когда ты с первого взгляда видишь всю голую сермяжную правду о человеке, его мыслях и стремлениях, а он сам изо всех сил пытается тебе доказать, что его жизнь ценнее жизни комара. Но сделать ему это так и не удается. Еще ни один человек не смог доказать болтовней, что его жизнь ценнее жизни комара. Вот мать Тереза смогла – всею своею жизнью, но не думаю, что она имела подобную цель. Ведь не просто же так она под конец потеряла веру в Бога.

Люди тратят уйму времени на общение друг с другом, но, как справедливо заметил Брэдбери, при этом ни о чем не говорят. Низшие представители человечества оперируют одними марками и брендами, а также болезнями собственных детей, высшие оказались окончательно побеждены нашествием гуманитарного мышления, и все чаще общаются в лучших традициях дипломатии: говорят много, но по существу не бывает сказано ничего. Самое веселое начинается, когда припираешь их к стенке, заставляя давать определение каждому размытому термину, которыми они жонглируют, как клоуны на арене цирка. Они сами не понимают того, о чем говорят. Это их очередной способ убить время. Как только я поняла это, то потеряла всякий интерес к общению с людьми: это скучно и мало информативно.

Да-да, я знаю, в обществе это называется грубым словом «недотрах» - подозреваю, его придумали мужчины, которые втайне мечтают уложить умную женщину, которая не дается им в руки. Типичная попытка самоутвердиться за чужой счет. Как утверждал Демин, чем чаще мужчины говорят об этом, тем меньше они способны на что-либо «на поле боя». Возможно, самцами и самками в подобной ситуации руководит подспудная зависть к тем, кто может хотя бы ненадолго оторваться от инстинктов и быть независимым от людей. Вам скучно в одиночестве? Но как же другим людям будет интересно с вами, если вам самим скучно в обществе самих же себя? Они не задумываются над подобными вопросами. А зачем? Проще лишний раз заняться сексом, сводить ребенка в зоопарк, самим сходить в кино, а вечером для проформы почитать Ремарка, мысли которого так и останутся для них непонятными, зато в социальной сети можно будет вполне оправданно цитировать его творчество в попытке выдать себя за начитанного и широко развитого индивидуума.

Общество пустых осиных ульев. Общество, любящее ярлыки и лишь по ним выносящее суждение о людях. Как-то раз я провела эксперимент: на одном православном форуме поставила в профиле значок «Православный» и ходила по всем темам, проповедуя атеистический взгляд на вещи. Мне не сделали ни одного замечания, со мной в высшей степени вежливо дискутировали, а местами даже соглашались. Подруга же моя, напротив, поставила в профиле «Иеговист» и со спокойной совестью общалась в православном ключе. Ее едва не забанили и в каждой безобидной фразе видели ее «вероисповедание». Никого не интересуют ваши мысли и чувства, всем важно лишь то, кем вы называетесь и кажетесь им. Люди разучились мыслить, сопоставлять, анализировать и делать выводы, поэтому все чаще те, кто владеют этими нехитрыми свойствами человеческого мозга, кажутся прочим как минимум весьма проницательными, а то и вовсе едва ли не Нострадамусами. Но их не любят.

Я одинока. Плохо это или хорошо, я не знаю, но это мой сознательный выбор, и мне так гораздо комфортнее: не приходится тратить время на бесполезное общение. Но мне вдруг, как и восемь лет назад, стало не хватать рядом близкого и понимающего человека. Демина нет, свою бывшую лучшую подругу я навсегда исторгла из своей жизни, а более никто и не претендовал на эту роль – роль моей второй половины, доверенного лица – единственного и неповторимого. Впрочем, «я выбор сделал, несмотря на цену, и заплатил сполна за это право».

Одиночество.

Сон 15

Свою первую работу я заполучил на почте, таская по домам огромные мешки, полные писем. Рано лишившись отца, мы попали в тяжелые условия, и все вынуждены были выходить на работу с малых лет – кто с восьми, а кто и с шести. Мама работала на трех работах, а в остававшееся свободное время мастерила сувениры на продажу – шкатулки, цветы, деревья, фигурки людей… Поэтому заботы о Ларке полностью легли на мои плечи, и именно меня она считала отцом.

На почте я удержался совсем ненадолго, плавно перекочевав в цех уже на глазах разваливавшегося государственного предприятия, куда одна из прежде подпольных, а ныне начинавших процветать фирм набирала оставшийся без работы народ от мала до велика мыть бутылки. Я подметал улицы, мыл машины, торговал газетами и все деньги приносил матери, оставляя себе только на проезд. Руслан и Денис забирали весь свой заработок себе.

Мама постоянно была на работе, ей некогда было готовить, и кто-то из нас вынужден был научиться кашеварить. Этим пришлось заняться мне, братья сразу отказались от этого постыдного на их взгляд женского времяпровождения. Я прибегал из школы, варил борщ из костей, пек пироги, занимался с Ларой, а вечером бежал на работу в ночную смену. Отсыпаться удавалось только на уроках.

Когда мне было шесть, мама как-то сводила меня в тир, где я, к всеобщему удивлению, выбил все мишени. Потрясенный хозяин тира долго тер очки, а потом дал нам телефон своего приятеля, открывшего курсы стрельбы, и с тех пор я дважды в неделю посещал их, где меня также обучили игре в бильярд – как оказалось, весьма необходимому для тренировки меткости занятию.

Благодаря кулинарным способностям, мне вскоре удалось заполучить весьма престижную по тем временам должность помощника повара в одной из столовых. Тот был в полном восторге от моих талантов, и еще через полгода меня взяли в дорогой ресторан – сначала официантом, а потом уже на кухню. Чуть позже Русу, работавшему в ту пору электриком, предложили попробовать свои силы в массажном салоне с бесплатным курсом обучения. Он скривил недовольную мину и перенаправил предложение мне: «Это Димка у нас бабскими делами занимается, это по его части». Работа в салоне была непыльная, платили за нее неплохо, и я некоторое время удачно сочетал ресторан и салон, пока шеф-повар не поставил вопрос ребром, и от массажа пришлось отказаться.

Ближе к окончанию школы друзья соблазнили меня походом в стрип-клуб, но обнаженные женские торсы произвели на меня мало впечатления – кукольная красота никогда не вызывала во мне никаких эмоций. Однако буквально перед уходом бармен подошел ко мне и протянул визитную карточку, которую попросил мне передать один из посетителей, желая пообщаться со мной. Я перезвонил ему двумя днями позже, и он, захлебываясь восторгом, сетовал, что такая фактура пропадает даром. В конечном итоге он предложил мне танцевать стриптиз в его баре и в качестве вознаграждения назвал такую сумму, что я даже поперхнулся и долго кашлял в трубку. Я ответил, что мне необходимо посоветоваться с матерью и обещал перезвонить. В то время я как раз планировал переезжать жить отдельно, и лишние деньги оказались бы весьма кстати, но я боялся реакции матери на это предложение. Она с детства воспитывала нас как джентльменов и рыцарей, била по губам за каждое невольно проскакивающее «чё», ее бы убила новость о том, что ее младший сын стал стриптизером. Поэтому мне пришлось сказать ей, что я бармен и с практически чистой совестью приносить ей приличные, заработанные в буквальном смысле потом и кровью деньги.

Мои успехи в клубе стрелков стали слишком очевидны для всех, и когда до призывного возраста оставалось всего пару лет, к нам домой заглянул один из бывших приятелей отца с предложением о контрактной службе. Мне предстояло пройти испытание на меткость, в случае прохождения которого меня брали в подразделение снайперов и по достижении восемнадцати лет отправляли в Чечню. Я загорелся, но мама сомневалась, да и Денис упорно отговаривал. Однако сослуживец отца настойчиво убеждал нас, что возьмет меня под свое крыло, что работа у снайперов наименее опасная, а получают они несравнимо больше остальных, да и ценятся на вес золота. Моя судьба была решена.

Только вот первая в моей жизни горячая точка случилась задолго до достижения совершеннолетия.

Май-июнь 2009 г.

Ему стало значительно лучше, и он прекратил свои бесконечные путешествия по клиникам, переехав жить на квартиру Кешкиного отца в Москве. Все выходные мы проводили вместе, хотя он все больше предпочитал торчать на работе. А однажды просто вернулся домой, молча сел, уронил голову на руки и затрясся в беззвучном рыдании. Я подбежала к нему, обняла, зашептала что-то ласковое, но он только глухо выдавил:

- Тимур пропал.

- Так ты поэтому на работу вышел? – выдохнула я.

Он часто закивал и поднял на меня совершенно сухие глаза. Его всего колотило, как под током.

- Давно он пропал? Запил поди, - попыталась утешить его я, а он изо всех сил старался со мной соглашаться в попытке отогнать дурные мысли.

- Неделю уже нет, я в розыск сегодня подал…

Через полчаса он вполне закономерно свалился с острой сердечной болью, а я рухнула на колени перед иконами, умоляя Бога лишь об одном – чтобы Тимур поскорее нашелся: Демин не мог больше работать в таком ритме.

Он проснулся часа через два и тут же схватился за телефон:

- Мне звонили?

- Да, вроде, нет, - пожала я плечами. – Я отключила звук, чтобы тебе не мешали.

- Зачем?! – заорал вдруг он и изо всех сил шарахнул кулаком об стену. – Здесь пропущенный вызов!

- От кого?

- От них! Они снова звонили! Они звонят мне каждый день! И я не имею права не брать трубку!

- Зай, ты о ком? Это чеченцы что ли?

Внезапно он отшвырнул телефон в сторону и откинулся к стене. Глаза его заволокло туманом, они потемнели и неожиданно наполнились слезами. Он подобрал телефон с пола и протянул его мне:

- Посмотри, пожалуйста, там есть пропущенный вызов?

- Только от твоего бухгалтера и от меня…

- Никаких новых номеров нет?

- Нет. Зай, в чем дело вообще?

Он встал, прошел к столу, достал из ящика ворох каких-то помятых и местами разорванных бумаг и протянул их мне:

- Это распечатки моих звонков за последние полгода. Специально запросил у Билайна. Там нет ни одного незнакомого номера – только твой, Ларкин ну и по работе несколько. Все. Но они каждый день продолжают мне звонить.

- Может, звонки идут каким-то образом мимо канала регистрации мобильного оператора?

- Лен, о чем ты вообще говоришь? Ты разве не понимаешь?

- Нет… А что такое?

- Я сошел с ума. У меня шизофрения и галлюцинации. Один раз они мне позвонили, это совершенно точно, вот этот звонок, - и он ткнул дрожащим пальцем в одну из бумаг. – Но больше они мне не звонили ни разу. И тем не менее я разговариваю с ними каждый Божий день. Каждый день они мне угрожают.

- Зая…

- А еще ко мне стали приходить какие-то люди.

- Что за люди?

- Заходят в палату, станут в углу где-нибудь и молчат. А то дети с мячами приходят и пытаются со мной играть. Даже клоун один раз приходил.

- Дим, ты не хочешь обратиться к врачам?

- А чем они мне помогут? Пропишут лекарства? Я и сам их себе могу выписать.

- И что ты намерен предпринять?

- Да ничего. Все равно скоро умру, зачем что-то предпринимать вообще?

- Ты совсем обо мне не думаешь?

- Отчего же… Тебе давно пора бросить заниматься этими глупостями и найти себе нормального мужчину. Я тебе не пара. Еще неизвестно, как я переживу пересадку.

- Ты все-таки решил ее сделать?

- А у меня есть варианты? Надо где-то достать полтора миллиона на операцию, чтобы не стоять в очереди несколько лет…

- Продай ауди, нам сейчас не до роскоши, можно купить что-нибудь попроще.

- Нет. Если потребуется, я лучше дом продам. Сейчас пока землю выставил.

- Мы же огородом хотели там заниматься…

- У меня другой участок есть, после одной из командировок как-то раз дали, когда наличных у них не было. В элитном районе. На оплату пересадки точно хватит.

- А дом тогда зачем продавать? Ты уже оценщиков что ли вызывал?

- Вызывал. Не будем там жить.

- Но почему?! Ты же сам с нуля его строил!Тебе не жалко собственный труд?

- Нет. Я строил его для другой женщины. Я не хочу, чтобы ты жила в нем с ощущением того, что построен он был не для тебя.

- Зая…

- Все, не будем больше об этом.

На следующий день я позвонила в научно-исследовательский институт при клинике Мясникова, и волею судьбы трубку взял руководитель лаборатории. Мы долго беседовали с ним о кардиомиопатии и возможных способах ее лечения, и он с прискорбием сообщил мне, что пересадки на сердце в последнее время не проводятся вовсе, поскольку был изобретен кардинально новый способ лечения сердечной недостаточности, который обходится пациентам как минимум вдвое дешевле. Им стал сетчатый каркас, надеваемый на сердце и предотвращающий дальнейшую дистрофию сердечной мышцы. Я тут же перезвонила Демину и рассказала ему эту радостную новость, которую он, впрочем, воспринял на удивление равнодушно:

- Там посмотрим. Тимура нашли.

- Жив?! – всего одно слово выдохнула я.

- Застрелен. Труп нашли в лесу. Милиция подозревает карточный долг…

- А ты?

- А что я? Этого следовало ожидать. Все к тому шло.

Сон 16

Маша буквально орала в трубку, не понимая, почему я так долго не отвечал на ее звонки. Я ей много раз пытался объяснять, что на полигоне даже самый громкий гудок равносилен писку комара и слышимость его – из области статистической погрешности между шумом и тишиной. Но крики ее внезапно переросли в хрип, а затем и в плач, и я понял, что встреча с друзьями на сегодня отменяется: с женой явно что-то произошло.

На порог встречать меня выбежала радостная Адель и повисла на шее уцепившись за нее крохотными ручонками. Маша сидела на кухне, плечи ее вздрагивали, а по щекам катились одна за одной крупные слезы. Я сел перед ней на корточки и тут же потребовал рассказать, что случилось, но она лишь мотала головой и только через несколько минут сумела выдавить из себя всего одно слово:

- Денис…

Я медленно встал, подошел к телефону и набрал номер Дениса, но мобильный был отключен, а городской предательски молчал. Тогда я позвонил маме и услышал в трубке тот же отчаянный плач:

- Маша тебе не сказала разве? Приезжай скорее…

- Да что случилось?! Может мне хоть кто-нибудь объяснить это?

- Денис с Леной на машине разбились… Надо на опознание ехать, из милиции звонили…

От неба оторвался громадный кусок и шарахнул меня по голове так, что из глаз посыпались сверкающие искры. Я опустился на пол, закрыл лицо ладонями и попытался осознать услышанное, но мешал адский шум, словно чудовищная машина по забиванию свай поселилась в нашей кухне. Маша суетилась рядом, гладила меня по спине, бормотала что-то успокаивающее – об этом я мог лишь догадываться, потому что не видел и не воспринимал ее. Я поднялся рывком и направился к двери: надо было заехать за мамой и отправляться в морг.Надо было как-то скрыть все от Кеши – хотя бы на некоторое время.

Мама всю дорогу безучастно смотрела на обочину, словно надеялась узреть там какую-то новую для себя истину, которая поможет ей принять произошедшее, но вдоль дороги мелькали лишь знаки да реклама.

В морге нас встретил мясник в окровавленном фартуке и, вытирая об него пахнувшие железом руки (в тот момент я не вполне осознавал, что это запах крови), проводил нас в крошечную ледяную комнатушку, где на полу во всех возможных позах были свалены бесчисленные трупы. Два из них были кое-как уложены на каталки, и чтобы приблизиться к ним, нам прошлось протискиваться сквозь смердящие горы. Тут мама не выдержала и зарыдала в голос, и я велел мяснику вывести ее. Я мог справиться с процедурой и сам.

Похороны состоялись через три дня, и на это время Кешку мы отправили к моей крестной. Машу я тоже не пустил, поскольку в ее положении лишние переживания были совершенно ни к чему. Когда все разошлись, я рухнул на свежую и мокрую от прелых листьев могилу и заорал:

- Я клянусь тебе, что позабочусь о Кешке! Клянусь тебе, что буду ему хорошим отцом!

Руслан погиб ровно через год. Он был отличным ремонтником и брался за любую работу. В тот раз, меняя пробки, он отлетел к противоположной стене коридора и скончался на месте. Пару недель назад у него родился первенец – Егор, и мы боялись, как бы Наташка не повредилась умом от такой новости. Мама даже и не плакала: за прошедший год похоронив двух сыновей, сноху и двоих внучек, она порядком окаменела. Боли я тоже не чувствовал: когда ее слишком много, она перестает воздействовать на твой разум, становясь лишь одним из его характерных свойств. Просто за этот год мир разительно поменял свои краски с ярких на черно-белые, и я ничего не мог поделать с этим.

Я так и не научился терять близких. После смерти Маши я сумел встать на ноги и снова начать жить. Я выкопал в своем сердце глубокую яму и похоронил в ней и ее, и мою любовь к ней. И даже не стал ставить крест, чтобы никогда не найти больше этого страшного места. Но если вдруг что-то случится с тобой, Пересветова, такой метод мне больше не поможет. Тогда я выкопаю реальную яму для нас обоих и лягу в нее вместе с тобой. Впрочем, я знаю, что тебе не удастся опередить меня. Я так решил. Ты проживешь долгую и счастливую жизнь, ты еще выйдешь замуж и родишь детей, умрешь в глубокой старости с полным осознанием выполненного долга, а я так и останусь для тебя юным принцем из так и не случившейся сказки. Нашей с тобой сказки, которую мы успели только написать, но не начали даже репетировать. Ты сыграешь ее с кем-нибудь другим.

А я должен идти к родителям, братьям, жене и детям. Мое место – рядом с ними.

Будь счастлива, Пересветова. Я никогда не смогу тебя разлюбить.

Июль 2009 г.

Уже с утра все шло не так и валилось из рук. Мы совсем недавно переехали в новый офис на территории завода «Микоян», и теперь вовсю наслаждались разнообразными амбре, витавшими в воздухе и привлекавшими бессчетное количество чаек. И как ты там раньше работал, Демин?..

Он давно заводил со мной разговор о детях, но я постоянно отнекивалась и увиливала, в тот же день, начитавшись в интернете статей о том, что человек в первую очередь должен любить собственного ребенка, а уже потом – супруга, я вдруг решила обсудить эту тему с Димкой. К тому времени он уже две недели как выписался из клиники и отдыхал в квартире брата, затарившись разного рода сладостями.

- Демин, вот скажи мне, кого бы ты больше любил: жену или ребенка?

- Обоих, конечно же…

- И все-таки? Вот если бы обоих повели на расстрел, кого бы стал спасать в первую очередь?

- Что у тебя за вопросы такие? Я бы сам удавился от такого выбора…

- Демин, ну вот как мне выходить за тебя замуж, когда ты ребенка будешь любить сильнее меня?..

- Слушай, знаешь что? Когда погибла Адель, это было страшно, но я еще мог это перенести, потому что у меня осталась она, а когда ушла и она, то мир рухнул и развалился на части. Что ты хочешь услышать? Да, я любил ее сильнее, чем детей.

- Опять она…

- Ты затеяла этот разговор, не я…

- А вот если бы тонули одновременно ребенок и я – кого бы бросился спасать в первую очередь?

- Если бы мой ребенок, то тебя, если бы чужой – то его, я не имею права распоряжаться жизнями чужих детей…

- То есть между Андрюшей и мной ты выбрал бы его?

- Пересветова, прекрати, мне уже плохо…

- Нет, я все-таки хочу понять, чего мне ждать от жизни с тобой…

- А ничего ждать не надо. Не будет никакой жизни. Пока.

И он бросил трубку. Я уже знала в тот момент, что произойдет вслед за этими словами, поэтому набрала номер его врача – Ольги Сергеевны – и прерывающимся голосом сообщила, что Диме плохо. Она велела мне оставаться на работе и обещала позвонить, как только узнает, что произошло.

Иногда я пытаюсь анализировать, что заставляло меня быть такой глупой и эгоистичной по отношению к нему, мучить дурацкими вопросами, надувать губы, словно мне пять лет – и не могу найти ответа на эти вопросы. Я готова была целовать его следы на земле, но в то же время требовала от него каких-то жертв, шантажируя тем, что брошу его. Иногда мне кажется, что мое психо-эмоциональное развитие навеки застыло на отметке «дошкольник». Что прощается детям, никогда не простится взрослым.

Ольга Сергеевна позвонила только через полтора часа, она была возмущена и чуть не плакала: Дима выбросился с пятого этажа и упал прямо на асфальт. Выжил, потому что в полете сам испугался собственного поступка и попытался уцепиться за дерево, а при падении прикрыл руками сердце, и основной удар пришелся на правую сторону. В результате отбита в хлам правая почка, которую ему уже сейчас удаляют, поврежден позвоночник, ребра проткнули легкие ну и по мелочи много разных ушибов. После осмотра врачи пришли в ужас и сказали, что всего вероятней он не выживет, поскольку и без того слабое сердце испытало слишком большие нагрузки при этом. И всего пятнадцать процентов из ста, что он будет ходить, даже если и останется жив.

Я ушла с работы и кругами ходила вокруг больницы, молясь, как сумасшедшая. На следующий день я тоже отпросилась, купила шикарный букет алых роз и отправилась в Покровский монастырь замаливать грехи и вымаливать Димке выздоровление. Тогда мне показалось, что именно Матронушка нам помогла, ибо уже через неделю он вполне оправился от операций и принялся отчаянно просить у меня прощения за свой поступок, словно бы сам был в нем виноват…

На поправку он шел очень медленно, но после операции на позвоночник ходить все же начал, хотя прогулки давались ему все сложнее из-за вновь обострившихся болей в сердце, радикальное лечение которого нельзя уже было более откладывать.

Я поймала себя на мысли, что практически все наши с ним разговоры сводились либо к обсуждению его здоровья, либо к бесконечным выяснениям отношений. Мы оба устали от невозможности постоянно быть вместе, а жениться калекой он не хотел, чтобы не становиться моей обузой. Он слишком привык всегда рассчитывать только на себя и все делать самостоятельно. На свете нет второго такого, как он.

Он терпеливо учился ходить заново, он терпеливо сидел в теньке, заживляя шрамы, пока я нежилась на солнышке и читала ему вслух «Хроники Нарнии», он методично принимал лекарства, купленные по совету моей мамы, но что творилось у него внутри – не знал никто. Не знаю я этого даже сейчас.

Сон 17

Мама начала чахнуть года за два до моего знакомства с Ленкой, и мы долго не могли понять, что к чему. Она сильно сдала после похорон Дениса и Маши с Делей и практически перестала выходить из дома. Ее одолевал мучительный кашель, но к врачам идти она категорически отказывалась, вероятно, рассчитывая на скорый конец. Мне удалось-таки затащить ее в клинику, только когда у нее начал сильно болеть желудок. Ей поставили последнюю стадию рака желудка с метастазами в легких, и она буквально умоляла меня не тратить деньги на ее бессмысленное лечение в Германии или Израиле. Она просила меня отпустить ее. Она хотела скорее встретиться с отцом.

Дни текли за днями, и я сам удивлялся, как легко переживаю ее приближающуюся смерть. В те дни меня очень поддерживала Аня. Аня, которая в другое время и в другом измерении вполне могла бы стать моей женой или возлюбленной.

Мы познакомились практически сразу после смерти Маши на форуме игры «Принц Персии», и я почувствовал в ней родную душу. Сблизились мы моментально, и уже через пару месяцев все форумчане, не знавшие моей истории, поженили нас. Я и сам удивлялся, как же вышло так, что человек, которого я ни разу в жизни не видел, вдруг стал моим лучшим другом.

Она понимала меня с полуслова, мне не приходилось ей ничего долго и нудно объяснять, как это было с Пересветовой. Аня стала своего рода моим вторым я, без которого я уже не представлял своей жизни.

Как-то ночью от нее пришла страшная смс с одним лишь словом: «Приезжай». Я тогда лишь спросил у нее адрес и утром уже был в Воронеже. Она упала с лестницы и повредила позвоночник, родители еще накануне уехали в Минск на могилу ее родного брата – тоже Руслана и тоже погибшего от удара током – а до скорой дозвониться ей не удалось. Она так и пролежала всю ночь, скрючившись у нижней ступеньки. Много позднее нечто похожее писала мне и Ленка, однако, я не сорвался к ней в тот же миг, как к Ане. Меня отчего-то многое останавливало: страх в очередной раз увидеть ее – я готовился заранее к каждой нашей встрече и не переносил незапланированности, поскольку сердце мое при виде нее готово было выпрыгнуть из груди. Мне даже подчас казалось, что когда мы придем в ЗАГС, я умру на месте от инфаркта. Она очень обижалась на меня за это, и понимала меня в этом опять же только лишь Аня.

В том же году осенью я вернулся из очередной командировки и привез огромные деньги. Мать хотела, чтобы я купил ей новую квартиру, но я отдал половину суммы одной нуждающейся многодетной семье, а на вторую половину загулял и пил несколько недель, не просыхая. Мама, ты не знаешь, что такое война…

Мама тогда пришла и устроила мне скандал, словно я не обеспечивал в последние годы всю семью, даже частично семьи братьев. Словно я не мог себе позволить расслабиться после всего, что пережил в очередной раз. Я вышвырнул ее за дверь, набрал номер Ани и начал крушить все вокруг. Она тоже примчалась в тот же день и не побоялась разбить кулаком окно и залезть внутрь, чтобы вызволить меня из-под рухнувшей крыши. Дом я потом долго восстанавливал, но на всю ревность Пересветовой мог отвечать лишь приступами злости. Эта капризная девчонка еще не знает, что такое настоящие трудности в жизни. Ей еще предстоит это узнать, как нам с Аней.

Мама умерла через несколько дней после моего возвращения из последней командировки. Как раз в тот день мы со Снежаной собирались идти в ЗАГС подавать заявление, но мне позвонила сестра вся в слезах и заорала в трубку, что это моя вина, что я не захотел ее лечить и тратить на нее свои «миллионы», что я буду за это гореть в аду, а она мне этого никогда не простит… Мама умоляла меня заботиться о сестре по мере возможности – как я мог игнорировать ее предсмертную просьбу…

Разве мог я знать, во что моя сестренка превратит нашу с Пересветовой жизнь? Разве мог я знать, что Аня встанет на ее сторону? Разве мог я предполагать, что моим родным и близким будут нужны от меня только лишь деньги?

Пересветова, а ты разве не такая же? Разве не из-за денег ты выбрала меня вместо Малкова?

Февраль 2013 г.

Фраза «я без тебя не могу» стала казаться мне в последнее время смешным и нелепым театром. Глупые влюбленные девчонки, хныкающие в подушку о своей несчастной любви, ничего не знают об этой фразе. Они лишь оплакивают свою девичью гордость и невозможность получить желаемое прямо здесь и сейчас. Вот если бы умерла их мать, тогда бы они и вправду поняли, что значит «не могу жить». Впрочем, как я уже и сказала, эта фраза попахивает маразмом и лицемерием, ибо все прекрасно могут обходиться без всех. Даже если в один миг вдруг погибнет вся твоя семья, ты все равно выкарабкаешься со временем и привыкнешь к обстоятельствам. Человек – очень живучее существо.

Я разлюбила тебя, Демин. Нет, только не пойми меня неправильно. Ты навсегда останешься жить внутри меня частью моего организма, я никогда не смогу тебя забыть и никогда не смогу испытать к другому мужчине то, что пережила по отношению к тебе. Но ты уже больше не вхож в мой мир, тебе закрыта дорога в мою жизнь. Мне надоело обниматься с каменным цветком. Хотя и живые мне не доставляют никакой радости. Как бы ни хотелось мне временами снова выйти замуж и ощущать рядом кого-то живого и теплого, когда это, наконец, случается и находится подходящий кандидат, я сразу даю задний ход. Я боюсь менять свою жизнь и свои привычки ради того, с кем мне скучно, к кому я ровным счетом ничего не испытываю. Но и сразу отталкивать человека мне боязно – вот и держу в качестве запасного аэродрома, надеясь на «вдруг» и «авось»…

Странно, что я до сих пор с тобой разговариваю, хотя от тебя не осталось ровным счетом ничего – даже та погребенная горстка пепла уже давно смешалась с землей и грунтовыми водами и дала жизнь цветам и земляным червям. От тебя остались только воспоминания – да и то столь смутные, что порой мне кажется, тебя и вовсе никогда не было в моей жизни.

Я, наверное, чем-то больна – стала очень плохо чувствовать себя в последнее время, начала гораздо больше спать, но все равно страшно устаю и под вечер совершенно разбита. Мама говорит, от моей одежды пошел неприятный запах, и неизменно списывает это на мой отход от бога. Смешная… Наверное, нужно идти к врачу, наследственность у меня плохая, и это может быть все, что угодно, вплоть до сахарного диабета. Мне не страшно умирать, просто не хочу долго мучиться. Где бы купить пистолет?..

Меня одолели лень и апатия, что, впрочем, одно и то же. Я перестала убираться в квартире, часто сижу и подолгу смотрю в одну точку, даже не думая ни о чем при этом. Какая из меня может получиться жена? Только такой, как ты, мог выносить такую, как я. Видимо, не видать моей маме внуков.

А еще я стала много читать. Очень много и практически все подряд, что не довелось прочесть раньше. Проглатываю книгу дня за четыре и тут же начинаю следующую. Но перед моим взором все равно высится немыслимых размеров Вавилонская библиотека Борхеса – чем больше прочитываю, тем больше остается. Словно авторы прошлого все еще продолжают писать, невзирая на собственную смерть. Наверное, это и есть мое призвание – читать. Жаль, что это не оплачивается да и по сути никому не нужно, кроме меня самой.

Мне стало скучно жить – не к чему стремиться, ничто меня не влечет, нету цели и смысла. И твоя смерть тут совершенно ни при чем. Даже не знаю, что со мной случилось. Я ни по кому не скучаю, мне никто не нужен, я каменное изваяние. И книгу эту о тебе писать мне тоже осточертело, ибо я давно уже с тобой распрощалась, а она, недописанная, так и висит тяжким грузом на моей совести. Надо поднатужиться и взять себя в руки. Может быть, тогда грядет новая жизнь и долгожданное светлое будущее – когда я поставлю точку в нашей с тобой истории?

Перестала любить пластиковые окна – их не трогает мороз, а я соскучилась по ледяным узорам на стекле. О них остались лишь воспоминания, я их больше никогда не увижу. Глупо и нелепо скучать по замерзшим до самого верха окнам, сквозь которые не видно было, что происходит на улице – словно три месяца в году проводишь в бункере под землей. Однако, ранним утром лучи солнца проникали сквозь эту искрящуюся белую завесу, играли на ледяных гранях, и комната наполнялась таким волшебным и всепроникающим светом, какого невозможно добиться, если очистить стекло от морозных наслоений. Тогда мы все жили с ощущением сказки и в ее предвкушении. Нынче мы то ли повзрослели, то ли обтесались, но, как говорил Ипполит, в нас пропал дух авантюризма, мы перестали быть детьми в самом хорошем смысле этого слова. Мы больше не умеем по-настоящему дурачиться, лишь создаем видимость.

Мне скучно, зай, мне очень скучно жить.

Октябрь-декабрь 2009 г.

- Зая, привет! – я радостно вбежала в палату, громко хлопнув дверью, подошла к Димке и изо всех сил сдавила его шею, прижимая ее к груди.

- Задушишь же, - добродушно засмеялся он и, зевая, поднялся.

- Давно проснулся? – я прыгнула к нему на кровать и весело заболтала в воздухе ногами.

- Да только что. Не умывался еще даже.

- Представляешь, что у нас случилось? Мы все в шоке!

- Что еще такое? – он медленно встал, держась за сердце и прошел в ванную.

- Мамину коллегу муж бросил. Помнишь, я тебе рассказывала про них? Он девять лет ее добивался, всюду ездил за ней, замуж уговаривал. И они так хорошо жили вместе, такая крепкая семья была… И вдруг в один миг велел ей убираться из нашего города к себе домой в Ульяновск и дочь забирать с собой. Говорит, видеть даже ее не желает больше.

В ванной шумела вода, но я знала, что он отлично меня слышит. Через пару минут он вышел, вытирая лицо и шею полотенцем, и пожал плечами:

- Скорее всего другая женщина появилась.

- Зай, но как это возможно? Они же отлично жили! Он так ее любил!

- Все когда-то заканчивается, видно. Даже такая любовь.

Я села на пол и обняла его колени:

- Ты не разлюбишь меня? Не бросишь?

- Я? – удивился он. – Этого можно ожидать скорее от тебя…

- Никогда! Я буду любить тебя вечно!

- Да бог с тобой, Лен, я все равно скоро умру.

- Ты никогда не умрешь.

- Я же не Дункан Маклауд…

- Ну, по крайней мере, не раньше меня. Кстати, как сердце?

- Да лучше, гораздо лучше, не болит уже больше.

- Надо было сразу сетку ставить…

- Ой, Пересветова, я кредит никак за бизнес не отдам, а ты насела со своей сеткой…

- Как бы ты бизнес свой вел, если бы сердце сдало, интересно?

- Теперь почка зато болит, - и он устало рухнул на постель, держась за левый бок.

После операции по установлению на сердце сеточного каркаса прошел уже месяц, и Димка отлично себя чувствовал, однако, после всех этих бесконечных наркозов у него начала отказывать единственная оставшаяся почка, и его снова отправили под нож – удалять огромный камень. После этого главным словом нашей с ним жизни стал «гемодиализ».

Через день он ездил в клинику на очистку крови, а мне все казалось, что худшее уже позади, что еще немного – и все у нас будет хорошо, что мочекаменная болезнь – это дело поправимое, спасли же мы его от пересадки… Как иногда здорово мы владеем техникой самообмана.

Новый год мы вместе с ним встречали в клинике. Он умолял меня не надевать красивого вечернего платья, но я все равно явилась при полном параде, и он потом долго лежал, пытаясь унять сердцебиение и боли. Такой и была наша с ним нелепая жизнь…

Сердце, позвоночник, почки, психика… сейчас я хватаюсь за голову при одном воспоминании о том, через что нам пришлось пройти, но тогда море мне казалось по колено.

После очередной ссоры его и без того древний смартфон полетел в стену. Демин сумел как-то собрать его и склеить, но он перестал нормально отправлять смс: вместо букв приходили знаки вопроса, и я, как Шерлок Холмс, корпевший над Пляшущими человечками, рассматривала эти знаки вопроса, пытаясь понять, что они означают, ибо звонить его смартфон тоже перестал, а все лишние деньги уходили исключительно на лечение. В один момент я с легкостью начала читать знаки вопроса, угадывая по их числу и пробелам между ними, о чем он мне говорит. Окружающие смеялись и качали головами – мне было сложнее, чем даже Китти, когда Левин признавался ей в любви начальными буквами слов. А потом на мой телефон пришло гигантское сердце, составленное из одних знаков вопроса, и я заплакала. А сейчас плачу еще горше, потому что такое никогда больше не повторится, ибо бывает лишь раз в жизни…

Именно тогда его начало регулярно тошнить и периодически рвать после еды. Врачи кивали на отравление алкоголем и психотропными, случившееся полтора года назад, и старательно лечили его язву, но улучшений не наступало. А я почему-то в тот момент даже не потрудилась задуматься о том, что с ним происходит, я вся была полна мыслями о будущем. Будущем, которого у нас никогда не было.

- Пересветова, я хочу дожить с тобой до глубокой старости… И в другом мире я тоже хочу быть только с тобой…

- Ты от меня никуда не денешься, Демин. Я тебя везде найду.

- Это я тебя найду. Ты слишком быстро меняешь пристрастия. Стоит мне умереть, ты тут же меня забудешь и переключишься на что-то еще. Поэтому искать тебя придется именно мне. Такова уж моя доля.

- Тогда ищи. Игра в прятки в раю – это весьма эротично.

- А если мы окажемся в аду?

- Тогда это будет больше напоминать БДСМ.

- Фу, не люблю садо-мазо…

- Совсем-совсем? А так?

- Иди ко мне, Пересветова…

Сон 18

Солнце в горах всходило безбожно рано, и мало кто из наших успевал высыпаться за короткую южную ночь. Для меня же это было спасением от извечной бессонницы. Далекий стрекот орудий напомнил нам, зачем мы здесь, словно это в принципе было возможно забыть. Я часто впоследствии жалел, что никогда не брал с собой камеру, поскольку окружающий ландшафт позволял не крохотные доли секунды отвлечься – солнце золотило своими первыми робкими лучами вершины деревьев, топорщившихся со склонов гор, покрывавших их, словно причудливый ковер, в затейливом рисунке которого иные находили смысл жизни – смысл, которого не было и нет.

Кто-то за моей спиной отчаянно закашлялся и прохрипел:

- У меня Катьку рожать увезли вчера ночью – смску мать прислала…

- Вадька, так ты же уже больше года здесь торчишь, - Буран возвращался со своей традиционной ежедневной пробежки в горах.

- Ну что ж, видно, не дождалась… Что ж мне делать, мужики? Разводиться?

- Конечно! Тебе нужен чужой ребенок? И как потом жить, зная, что, пока ты тут жизнью рискуешь, она там….. Эх! – Васильич сам давно был в разводе по той же самой причине – жена изменила, пока он уезжал в командировку. Она потом на коленях ползала, умоляла простить, аборт сделала, но он не смог переступить через предательство и так и остался один.

Буран хлопнул Васильича по плечу и предложил сигарету:

- Ты постой, не травмируй парня. Вадь, ты любишь ее?

- Любил. А сейчас не знаю уже. Всего полтора года не могла подождать! Не прощу тварь.

- Вадь, а раз любил, чего с чеченками развлекался?

- Я мужик, мне можно… - уже не совсем уверенно произнес Вадим.

- И что, что ты мужик? Значит, тебе можно любую пакость сделать и не отвечать за это лишь потому, что у тебя что-то между ног болтается? Она хотя бы своими развлечениями новую жизнь миру дает, а ты? Только грязь и болезни разносишь. Вся ее вина, как я это вижу – в том, что она не предохранялась. Впрочем, ты же сам нам рассказывал, что у тебя с этим проблемы, что врач на бесплодие намекал – ты радоваться должен! – Буран ткнул его локтем в бок, а потом влепил крепкую затрещину.

Вадим медленно закачал головой:

- Наверное, ты прав. Нельзя ее обвинять. У нее, может, и был всего один мужчина там, а я ей вон сколько грязи притащу с войны, если еще вернусь… Ты прав…

Они должны были оставить меня на ближайшем перевале и двигаться дальше к вертолетной площадке, откуда Бурана заберут на соседнюю базу: в штаб прибыл представитель министерства, и ему придется держать ответ за многочисленные потери нашего подразделения, а также за убийство Ахмета, на которое он отправил меня без дополнительного приказа сверху. С Ахметом давно и безрезультатно велись переговоры о продаже его группировке крупной партии оружия, и мы с Бураном нарушили все их планы: они хотели заполучить мою голову, а заполучили лишь мою пулю.

Я знал, что его отстранят. Вероятно, даже найдут повод отправить под трибунал, как поступили с Будановым в практически аналогичной ситуации. Это был наш последний с ним перевал, и мы отправили Вадима с Васильичем вперед, чтобы успеть попрощаться.

- Сообщи мне, как что-то решится у тебя…

- Не переживай, Димка, прорвемся. И не из таких передряг невредимым выходил.

Он поймал на ладонь бабочку и с детским восхищением принялся рассматривать рисунок на ее трепетных крылышках.

- Лети, малышка! Только аккуратней, там паутина, не попадись.

- Пауку тоже надо что-то есть, - тихо проворчал я.

- Нельзя уничтожать красоту. Впрочем, ты прав, паук прикладывает слишком много усилий для того, чтобы ее заполучить. По меньшей мере, он этого заслуживает своим тяжелым трудом. Оставим их разбираться самим, кому жить, а кому умирать. Проводи меня до базы? – вдруг повернулся он ко мне и глянул в глаза своим карим взглядом.

Я тут же согласился, и мы слегка прибавили шагу: на перевале до вечера все равно нечего было делать – с приездом представителей министерства обороны стрельба с обеих сторон поутихла, саранча попряталась по норам.

Я шел и вспоминал, как впервые встретил Бурана в свою первую же командировку: он уже тогда был мрачным и задумчивым, всегда держался особняком и мало говорил. Но после первого же моего попадания именно он подошел ко мне и протянул флягу с водкой, и я всю ночь тогда проплакал у него на плече. Он рассказывал, как сам в первый раз безнадежно промазал, как дрожащими руками перезаряжал и стрелял снова и снова, как жестоко ранил свою цель и никак не мог решиться добить ее, и после этого комвзвода жестоко избил его. Я слушал его, а в голове крутилась лишь одна мысль: я убийца. Только на втором десятке попаданий убийство перестает быть таковым и становится своего рода игрой в тире: поразил или промазал. Даже кровь с сапог начинаешь смывать деловито, а не с омерзением, как в первый раз…

Буран замедлил шаг и обернулся:

- Хочу попросить тебя кое о чем. Когда вернешься, сможешь отвезти это письмо по адресу? – и он протянул мне пыльный мятый конверт.

Я кивнул и спрятал его в нагрудном кармане.

- Матери?

- Мать умерла, никого из родни не осталось. Женщине одной…

Я не хотел его расспрашивать, ибо знал его нелюбовь к разговорам за жизнь, но он вдруг обнял меня и прошептал:

- Димка, не вздумай отказаться от своей любви, если она у тебя когда-нибудь случится. Ты очень горько об этом пожалеешь рано или поздно, - и он резко развернулся и пошел вперед, не дав мне даже опомниться.

Я тут же вспомнил Снежану, свое обещание жениться на ней и Пересветову с ее вечными детскими проблемами и капризами и изо всех сил стиснул кулаки: Буран не все понимал в этой жизни, из некоторых клеток не бывает выхода.

До базы оставались считанные километры. Буран остановился и закурил:

- Скажи мне, Дим, а ты мог бы меня застрелить? Вот я сейчас пойду, а ты спрячься в кустах. Они решат, что это чеченский снайпер, и не будут расследовать обстоятельства.

- Ты в своем уме?! – задрожал я с ног до головы.

- Ну а что меня ждет? Отсюда меня увезут, потом трибунал. Навешают смертных грехов, как на Буданова – поди отмойся потом. И буду век коротать на нарах, пока не прикончит чечен или государство, что равновероятно. Лучше уж от тебя пулю получить. Мне это почетнее и милее.

Он вдруг рухнул на колени и умоляюще прошептал:

- Дим, сделай это ради меня, округли счет, пусть у тебя будет двести пятьдесят пять мишеней.

Я отчаянно замотал головой, и в этот самый миг кровь обагрила мою рубашку, а у Бурана на лбу расплылось неровное бурое пятно, он зашатался и упал на землю. Я обернулся, отследив траекторию пули, и успел заметить, как в кустах мелькнула фигура цвета хаки. Чечены даже близко не подходили к базам.

- Стой, падла! – завопил я и помчался за быстро удалявшейся фигурой. У него не было ни малейшего шанса – еще никому и никогда не удавалось убежать от моих длинных ног.

Я накрыл его через несколько минут и долго лупил сапогами по лицу и почкам, прежде чем он захрипел и запросил пощады. Первым делом я содрал с него маску – это был Васильич. Я последний раз ударил его в морду и присел рядом, вытирая сапоги о траву.

- Их рук дело? – коротко бросил я, кивнув в сторону штаба.

Васильич охнул и, едва дыша, кивнул.

- Денег обещали?

- На общественных началах. Это он бабу мою увел, - и он сплюнул кровью и попытался подняться. Я не стал ему помогать.

- На коленях, говоришь, ползала, вернуться умоляла? – засмеялся вдруг я.

- Ползала. Умоляла, чтоб его не убивал. Я и не трогал, пока Родина не приказала.

- Родина-уродина, - пробормотал я, поднялся и отправился назад к перевалу.

Апрель 2010 г.

«Горбатая гора» надолго выбила меня из колеи, породив определенный синдром своего же имени. Я не могла ни есть, ни спать, ни даже спокойно жить. Я просыпалась ночами, думала и рыдала, я пересматривала фильм ежедневно – как целиком, так и отдельными фрагментами. Все мои мысли свернулись в крошечный клубок вокруг имен «Джек и Эннис». Я в буквальном смысле сошла с ума.

Сперва Демин не мог понять, что со мной происходит, но, когда я все-таки пошла на диалог, он закатил глаза и громко рассмеялся:

- Не ожидал, что ты зафанатеешь от фильма про геев.

- Да что ты в этом понимаешь! – тут же обиделась я. – Это лучшая история любви.

- А я бы то же самое сказал про «Дневник памяти».

- Ну, это слишком примитивно. Любовь между мужчиной и женщиной изначально обусловлена основным инстинктом продолжения рода, поэтому не может быть безусловной, как любовь между людьми одного пола. Бог изначально хотел, чтобы люди плодились и размножались, поэтому и создал для Адама именно Еву, а не Абрама.

- То есть ты полагаешь, что и наша с тобой любовь такова? Неидеальна, обусловлена инстинктами?

- А как же иначе? Мы ведь разного пола, так? Вот если бы ты был женщиной или я – мужчиной…

- Все, Пересветова, хватит, я не могу больше это слышать, - он махнул рукой и отвернулся к окну.

- Почему ты расстроился? Мы оба гетеросексуалы и вынуждены существовать в поставленных условиях. Да и женщину я полюбить никогда бы не смогла…

- А как же Зоя?

Я вздрогнула и подняла на него глаза, полные ужаса:

- Ты серьезно?

Зоя была моей подругой детства, лучшей и единственной, но к пятому классу мы постепенно начали дрейфовать в разных направлениях и вернули прежнюю дружбу лишь после окончания ВУЗа. Тогда-то я и узнала о ее нетрадиционной ориентации, но это меня не отпугнуло. У меня никогда в жизни не было подруги ближе и дороже ее, но мы слишком часто ругались и не понимали друг друга, и теперь этот двусмысленный намек Демина вызвал с моей стороны волну злости.

- Вполне. Она женщина, она лучше поймет твои загоны и твоих тараканов. Куда уж мне, тупому военному…

- Старые песни о главном… Демин, что ты несешь…

- Ты сама сказала, что наша с тобой любовь далека от идеала…

- И это правда, равно как и всякая другая между гетеросексуалами. Но это же не повод расставаться.

- Конечно, не повод. Это причина. Я не знаю, как смогу жить с женщиной, у которой такие своеобразные взгляды.

- Тебе ничто не мешает меня бросить прямо сейчас.

- Это верно. С Машей мне было значительно лучше.

- Я тебе всегда об этом говорила.

- У нас с ней, по крайней мере, были одинаковые представления о морали…

- Вот видишь, как хорошо, что ты это вовремя заметил. А то бы мучился с аморальной и развращенной женой.

- Смотри свою Гору, Пересветова. И желаю счастья с Зоей…

Я хлопнула дверью, и он пропал из моей жизни. В тот момент я ни капли об этом не жалела, так как синдром Горбатой горы полностью поглотил меня. Это было болезнью во всех возможных смыслах. Я даже не скучала. Он соскучился первым, и ровно через две недели в два часа ночи маме пришла от него смс с вопросом о том, как дела у моей соседки по квартире. А на следующий же день он уже угрюмо поздравлял меня с 1 мая, потребовав никогда больше не упоминать слов «горбатый» и «гора». Я удалила с ноутбука все провокационные фотографии и видео, запрятав сам фильм подальше от него, я ни единым словом более не выдавала своей страсти, но он затаил против фильма и игравших в нем артистов зверскую злобу. Лишь однажды он проговорился, отчего питает такую лютую ненависть к геям:

- В армии пытались склонить, было дело. Одного инвалидом оставил.

Больше я ничего не могла у него выпытать, как ни старалась, и надолго прикусила язык, но он уже не мог успокоиться. Он каждый день вспоминал этот фильм и мои восторги. Он говорил, что ненавидит эту мою черту, но не может без меня жить, и наши мучения с ним дошли до предела. Мы ругались практически постоянно. Вспоминая то время, я не могу вызвать в памяти ни одного дня, когда мы бы просто мирно ворковали в объятиях друг друга – мы беспрерывно унижали и оскорбляли друг друга. Он кричал мне, чтобы я убиралась из его жизни и искала себе трахателя, потому что только с таким я буду счастлива, а я говорила, что он сломал мне жизнь, и я уже никогда не смогу быть нормальным беспечным человеком. Мы убивали нашу бессмертную любовь, поражаясь, как она еще до сих пор жива.

Я так и не могу понять, стала ли «Горбатая гора» причиной или лишь симптомом надвигавшегося конца.

Сон 19

Машка уже выбежала на крыльцо, когда я перехватил ее, уцепился за локоть и грозно посмотрел в ее пляшущие искорки глаз:

- Куда без меня намылилась?

- Димчик, ну я же тебе говорила, что у нас в группе новогодний корпоратив. Все без пар. Максимум кого можно привести – это подругу.

- Никуда я тебя одну не пущу, даже и не думай, - я накинул ветровку поверх футболки и отправился в гараж заводить машину.

- Ну, Димчик! Со мной же будет Снежка!

- Я не знаю, кто такая эта твоя Снежка и не могу доверить жену неизвестно кому. Садись.

Она обожала ночные клубы трепетно и нежно, и в этом мы с ней различались. В полуподвальном помещении было темно и на всю мощь гремела какая-то безумная музыка. Как только мы вошли, на жену тут же набросилась визжащая толпа, которая потащила ее на танцпол, но Маша вырвалась и направилась в сторону высокой фигуры, одиноко сидевшей за одним из столиков.

- Дим, познакомься, это Снежана, моя лучшая подруга. И как так вышло, что тебя не было у нас на свадьбе?.. – Маша недоуменно пожала плечами и присела рядом.

Моя до сумасшествия красивая жена на миг показалась мне бледным серым пятном рядом с той, кого она назвала своей подругой. Снежана была сногсшибательна во всех известных смыслах: высокая, стройная с шикарными темно-рыжими волосами и зелеными глазами с легкой поволокой. Я на секунду просто обалдел и так и уселся за столик с открытым от изумления ртом.

- Снежана – будущий дизайнер мужских костюмов, - продолжала щебетать Машка. – Она большая умница – сама выкарабкалась из детдома, сама встала на ноги и уже даже начала создавать собственные коллекции.

До конца вечера Снежана так и просидела угрюмо в углу в полном одиночестве: она не выходила на танцпол, где даже я пытался что-то изобразить, только чтобы Маша не досталась какому-нибудь другому партнеру.

Так и начались трудные взаимоотношения нашей странной троицы.

Уже через несколько недель я стал замечать, как мрачнеет моя Маша при упоминании имени Снежаны, а когда я предложил позвать ее к нам в гости, она вдруг резко замотала головой:

- Боюсь, она не придет.

- Нам надо ей помогать, раз у нее не осталось никого из родных. Нельзя ее одну оставлять.

Маша отправила меня в гостиную смотреть телевизор и качать новорожденную Адель, а сама закрылась на кухне вместе со Снежаной. Они шушукались там под капучино, но делали это так громко, что отдельные фразы долетали до моего слуха, и я подкрался чуть ближе, поскольку меня насторожила тема их разговора – я.

- …Мань, - явно продолжала уже начатое предложение Снежана, - ведь неслучайно твои родители так резко выступают против вашего брака. Он ненормальный, как ты этого не замечаешь? Даже я это поняла, хотя видела его всего один раз…

- Да ладно тебе, - добродушно засмеялась Маша, - мне с ним очень комфортно. А чего родителям любить его? Они меня за дипломата прочили, а не за военного без роду без племени. Но мама смирится, никуда не денется, у нее все-таки уже внучка растет…

- Да бог с ней, с мамой твоей! Ты же сама мне рассказывала, каким он дурным из командировок возвращается! Не боишься, что однажды он топором тебе голову проломит?

- Да он себе скорее ее проломит, чем мне. До знакомства со мной он и вправду дурным был, но сейчас сильно изменился в лучшую сторону. Его Делька сделала очень мягким и податливым. Думаю, что мы со временем совсем притремся, и ссор не будет вообще.

- Я бы на твоем месте сто раз подумала, прежде чем рожать детей такому мужчине…

Ненависть Снежаны ко мне не знала границ: она стала часто гостить у нас и постоянно накручивала Маню против меня, что неизменно кончалось вселенской руганью. В конце концов, невзирая на всю мою жалость к детдомовской девочке, я волевым решением запретил жене водить ее к нам в дом, и на несколько месяцев мы погрузились в мир, покой и гармонию. Которая внезапно нарушилась аварией, унесшей четыре жизни…

Родители Маши настояли на том, чтобы хоронить ее в ее родном городе – Самаре – и мне пришлось тащиться туда и выслушивать их нотации, ибо мы с ней были мужем и женой лишь перед богом, так и не успев узаконить свои отношения на государственном уровне. Я едва держался на ногах, когда гроб начали забрасывать землей, но в этот момент кто-то ловко подхватил меня за локоть и не дал упасть, позволяя опереться на свое плечо. Я обернулся и увидел Снежану в строгом черном костюме. Ее роскошная рыжая грива была гладко зачесана и убрана в пучок под прозрачным темным шарфиком. Она не проронила ни единой слезинки, но была смертельно бледна той больной чахоточной бледностью, что отмечалась на лицах умирающих еще около века назад.

Я предложил отвезти ее назад в Москву на своей машине, поскольку приехала она поездом и обратного билета еще не купила. Тогда-то по ее глазам я и понял, что она чувствует и в чем призналась мне лишь через год. Иногда я задумываюсь о том, как странно распределяет жизнь порции любви между людьми: часто ту, что обычно хватает на двоих, наделяя их долгим семейным счастьем, она вручает одному, заставляя его мучиться и сжигать свои внутренние резервы в бесплодных попытках обрести хоть что-то в ответ. Помню, я смотрел на нее и не мог не восхищаться ее красотой, ее талантами, скромностью; я даже нашел объяснение ее прежней ненависти ко мне в ревности, ибо она была очень ревнива. Но ни в одном закоулке своей души я не мог отыскать ни капли любви к ней. Я хотел ее любить, я пытался полюбить ее, я попросил дать мне немного времени, чтобы взрастить это чувство, но сам лишь по уши втрескался в Светку и если бы она не обманула меня, то мы до сих пор были бы вместе, а Снежана так и продолжала бы страдать и изнывать от безответного чувства. Впрочем, так вышло бы лучше для всех и в первую очередь для Пересветовой.

Итак, для меня все началось сначала, только, наверное, было проще – она стала жить со мной, ее полюбил Кеша, жизнь вошла в привычную колею, и именно тогда на свет божий выплыла Ленка. Подожди я немного, не гони лошадей со Снежаной, и все могло бы сложиться иначе, но встретить главную любовь своей жизни через полтора года после смерти любимой жены и почти сразу же после того, как сделал предложение другой женщине, полностью от тебя зависящей эмоционально – равносильно выстрелу в грудь – лежишь на земле, не можешь ни дышать, ни даже пошевелиться. Вот она, такая близкая и желанная, стоит только руку протянуть. Но рука у тебя налилась свинцовой тяжестью, а к земле словно оковами приковали, и ты лежишь и обливаешься кровью, понимая, что ничего не можешь сделать…

Наверное, я какой-то неправильный. Другие мужчины годами так живут – любят одну, детей им рожает другая, и даже умудряются быть счастливыми при таком раскладе. А у меня даже эрекция на Снежану пропала, но она искренне полагала, что это все от усталости после командировки…

Когда я, наконец, честно признался Снежане, что не могу ее любить и ухожу, она тут же метнулась к окну. Едва успел ухватить ее за волосы. Потом оказалось, что кто-то рассказал ей о Пересветовой. Я несколько раз спасал ей жизнь и клялся, что у меня никогда не будет другой женщины. Боюсь даже представить, что почувствовала она, когда узнала о нас с Ленкой…

Ленка… что же мне делать с тобой…

Июль-август 2010 г.

Гора развела нас настолько далеко друг от друга, что мы гораздо больше времени проводили врозь, нежели вместе. И даже когда были рядом, я предпочитала смотреть кино или читать книги, а он занимался своими делами или спал. Мы были словно давно уставшие от семейной жизни супруги, прожившие друг с другом не один десяток лет и порядком надоевшие один другому. Но даже и эта усталость и опустошенность не в состоянии была убить чувство.

После очередной ссоры я собрала чемодан и уехала с подругами на Азовское море – подальше от него и нашего с ним непонимания. Еще в поезде он написал мне, что улетает в Израиль на лечение, а на все мои вопросы лишь отшучивался. А потом беспрестанно закатывал мне сцены по телефону, подозревая меня в изменах и курортном флирте, а я лишь сидела на берегу моря и выводила на песке его имя…

Вместо традиционного «Спокойной ночи, Лен, я буду скучать», в трубке теперь неизменно звучало злое «Валяй, не держу» или чего доброго просто «Ага». Я обижалась, плакала, но не в состоянии была ничего изменить.

Только по возвращении домой мне позвонил новый управляющий его клубами и сообщил, что у Димы последняя стадия рака желудка и в Израиль он уехал фактически умирать.

Не помню, что я почувствовала в тот момент. Кажется, я потеряла сознание и несколько часов не могла мыслить здраво – просто качалась из стороны в сторону и бормотала что-то бессвязное. Через пару дней я смогла взять себя в руки и позвонить ему, чтобы для начала просто прощупать почву, но он окружил себя каменной стеной и не желал ни жалости, ни сочувствия, ни даже любви.

- Умру, ничего страшного не случится. Так и должно быть.

- Я не смогу без тебя, ты же знаешь.

- Ты сильная, ты сможешь. Когда она умерла, у меня тоже весь мир рухнул, но потом я просто встал и пошел дальше…

Снова она, она вечно будет стоять между нами… Даже в такой момент ревность пронзила мое сердце, но я попыталась отмахнуться от нее, и мы еще очень долго разговаривали. Мне потребовалось несколько дней, чтобы привести его в чувство и вновь пробудить в нем жажду жизни, заставить заказать дополнительные лекарства, начать снова чем-то интересоваться. И он опять засел за свои любимые диснеевские мультики. В течение дня мы общались очень мало: телефон сжирал кучу денег, и Димка редко им пользовался, а ноутбук отдал какому-то сирийцу из соседней палаты, которому отчего-то каждый день необходимо было общаться со своими близкими.

После второй по счету операции он вдруг написал, что на пару дней возвращается в Москву: его новый управляющий Юра проигрался в карты и, имея доверенность на управление Димкиным имуществом, все его переписал на местного шулера и воротилу: и свой дом, и дом Димки, и весь его бизнес. Демину пришлось едва ли не с операционного стола мчать в аэропорт, куда той же ночью двинула и я – встречать его.

В первые секунды я даже его не узнала – так он исхудал, став отчасти похожим на главного героя фильма «Машинист» - он по-прежнему не мог толком ничего есть. На голове красовалась черная с красными надписями бандана, которая поразительно шла его зачумленному и истощенному образу. Я обняла его костлявую фигуру и на несколько минут слилась с ним в одно целое, но он отстранил меня, напомнив о том, что ему нужно идти. Проблема была решена за пару часов – Демин всегда умел договариваться с людьми. Дорогой коньяк, кубинские сигары, пара элитных проституток – и сердце шулера растаяло. Он вернул Димке все его имущество, а Юра при этом попал в кабалу ежемесячных выплат на протяжении двадцати лет. После этого Демин со смехом рассказывал мне, как Юрина жена тщетно пыталась соблазнить его, чтобы переметнуться от мужа-неудачника к его шефу.

После длительных изучений карты Демина выяснилось, что болезнь его была вполне излечима, поскольку стадия оказалась всего только третьей, а не четвертой, что метастаз у него не было, и это вселило в меня бешеную надежду. Однако, непрекращающиеся ссоры превратили его суицидальный синдром фактически в манию: он каждую неделю то вскрывал себе вены, то пускал воздух в них шприцом, намереваясь умереть, как его жена, то пил кислоту, то вонзал нож себе в грудь, что сделало совершенно невозможным проведение ему химиотерапии, и в итоге его выписали и отправили назад в Россию.

Я перестала что-либо чувствовать. Я даже перестала бояться за его жизнь, постепенно привыкая к этим, ставшим уже традиционными и регулярными, безуспешным попыткам суицида. Его не брало ничто, либо он сам совершал их не с целью убить себя, но с целью причинить себе как можно большие страдания, словно уже имеющихся было мало. Физические страдания здорово отвлекают от моральных – всегда со смехом заявлял он, а я на все это уже научилась недоуменно пожимать плечами. Мы оба были на грани.

Он покупал онкопротекторы за шестнадцать тысяч, а потом в пылу ссоры разбивал бутылку. И все равно я не чувствовала приближающегося конца. Мне все казалось, что все это временно, что мы обязательно выкарабкаемся.

У него плохо росли волосы на голове и на теле, и он сократил наши встречи до необходимого минимума, никогда при этом не снимая банданы. Мы оба тогда умирали, сами того не ведая.

Апрель 2013 г.

Он сводит меня с ума уже почти целый год. Я больна им и не могу думать ни о чем ином. Сначала мне казалось, что происходит это оттого, что он просто не ответил мне взаимностью – ощущение, с которым яникогда прежде не сталкивалась, если не считать влюбленность в звезд с обложки или совсем не знакомых мне людей. Я не знала, что такое – безответная любовь к другу. Она у меня всегда прежде была взаимной, либо безответной, но со стороны друга. Впервые в жизни в тридцать лет я попалась на крючок сама. И к кому! К упрямому земному мужчине, которого в жизни интересовала лишь вкусная еда и комфортные женщины, способные погладить по головке. Его ничему не научили ни предсмертные страдания жены, ни его собственные муки после ее смерти – он так и остался приземленным и самоуверенным. Именно такой типаж всегда вызывал во мне презрение и отвращение. Как же так вышло, что я на крючке?..

А потом постепенно начало приходить понимание: я подсознательно воспринимаю его как отца. Несмотря на то, что мой собственный папа даже после развода продолжал исправно каждое воскресенье приходить ко мне в гости, у меня до сих пор живет внутри ощущение ненужности собственному отцу, его нелюбви ко мне. Я ревную его к младшей сестре – рожденной уже во втором браке, хотя мы продолжаем с ним общаться, и я чувствую, что он до сих пор любит и мою маму, и в целом всю нашу семью. Мсье Бендер напомнил мне отца: он заботился и переживал обо мне – или искусно делал вид – так искренне, что я со смехом называла его «папа Бендер». Мне казалось, я нужна ему – хотя бы в роли объекта для приложения отцовского беспокойства. А все это обернулось лишь девичьей иллюзией.

Какая странная штука – жизнь. Демин был точной копией моего деда – и внешне, и по характеру. Даже знак зодиака один и тот же – Дева, и оба сильно болели. И, как и дед, он не бросил меня, да и не мог бросить, во мне заключалась вся его жизнь, а дед любил меня больше всех на свете. А папа ушел. Дедушка остался с нами до самой смерти, а папа ушел. Демин был со мной до самой смерти, а Бендер оставил меня…

Я уже знаю, что чем-то заболела после этого эпизода. Сама чувствую, что стала неадекватной, очень нервной и раздражительной, да еще и запах этот сладковатый от одежды… Хорошо бы умереть теперь вот – быстро и без мучений. Очень боюсь мучений, а сама смерть не страшит – раз и все, нет тебя, только родные плачут, жалея самих себя…

Я обязательно справлюсь, я выброшу его из головы. Выбросила бы, если бы не было столь стойкой связи с отцом. Я до сих пор скучаю по папе, хотя имею возможность общаться с ним хоть каждый день. Но скучает не взрослая тридцатилетняя женщина, скучает во мне маленькая четырехлетняя девочка, чей папа внезапно исчез из жизни и появляется только лишь по воскресеньям, чтобы поснимать ее на черно-белый «Зенит»… И эта девочка уже второй раз осталась без папы… Кто ее защитит? Кто спасет ее?..

Я знаю, что он когда-нибудь обязательно женится, не сможет такой мужчина долго оставаться один. Что мне делать тогда? Вешаться? Топиться? Прыгать с десятого этажа? А, может, приобрести на черном рынке пистолет, о котором я давно мечтаю, и вышибить себе мозги, как Симор Гласс? Он не поймет, не оценит… Давеча он сказал, что сделал свой выбор и не собирается спасать мир. Сказал прилюдно, но прозвучало это словно приговор моим надеждам: он не будет спасать меня. Я не смогла стать для него целым миром.

Сон 20

Посетитель заерзал на скрипевшем от времени стуле и, наконец, выдавил из себя:

- Он у нас очень проблемный. Мы хотим от него отказываться, если ничего нельзя сделать.

- Где он?

- С матерью в коридоре.

- Хорошо, не заводите пока. В чем, собственно, состоит его проблема?

- Он не общается ни с нами, ни с другими людьми. Врачи говорят, что он не нем, просто не хочет говорить. Ему уже семь и, как понимаете, ни о какой школе речи не идет. Со сверстниками не общается. Сначала нам ставили аутизм, но впоследствии диагноз не подтвердился. Мы в отчаянии.

В кабинет зашла заплаканная женщина, которая вела, а точнее – попросту тащила за руку маленького хрупкого мальчика с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубоватые венки. Он не смотрел на меня, а все время косился куда-то в сторону. Я попросил отца выйти и обратился к матери:

- Когда Вы поняли, что с ним что-то не так?

- Года четыре назад, - сквозь слезы едва выдавила она. – Самое время ему было говорить и друзей заводить, а он даже не пытался ни с кем общаться. Воспитательницы в садиках от него отказывались, - и она снова разрыдалась.

- А до трех лет все было нормально?

- Да, вроде, да, - удивленно пожала плечами она. – Но нам все психологи и врачи говорили, что именно в три года окончательно формируется сознание человека как личности, поэтому и произошел такой сбой… Сперва аутизм нам поставили, но не все соглашаются с этим диагнозом…

Я встал и подошел к мальчику, продолжавшему с ничего не выражавшим лицом смотреть вбок:

- Эй, привет! – я взял его ладошку и погладил по плечу. – Хочешь поговорить со мной?

Он по-прежнему смотрел на стену, но взгляд его немного потеплел, и я попросил мать покинуть кабинет, чтобы не смущать Сему.

- Ты ведь умеешь говорить, да? – он не смотрел на меня. – Ну это ничего, можешь и дальше молчать, я по твоим глазам пойму, о чем ты думаешь. Меня этому мама научила еще в детстве. Хочешь – и я тебя научу? – Семен повернул голову и с интересом посмотрел мне в глаза.

Я изо всех сил постарался никак не реагировать на это и лишь улыбнулся.

- Ну так что? Хочешь? – он быстро закивал. – Ну смотри. Если человек делает так, - и я комически закатил глаза к потолку в попытке изобразить скучающего типа, - значит, он ни о чем не думает и ему все равно, что происходит вокруг. Примерно так выглядел ты, когда вошел в кабинет.

Семен вдруг рассмеялся неожиданно даже для самого себя. Сразу вслед за этим дверь кабинета приоткрылась, и в проеме показалось удивленное лицо отца. Я махнул ему рукой, чтобы он не вздумал заходить без моего разрешения.

- Ну а если человек делает так, - я напряг шею, вытянув ее вперед, тараща изо всех сил глаза, - то ему безумно интересно то, что ты рассказываешь. Примерно так ты выглядишь сейчас, - и на этот раз расхохотались уже мы оба.

- Но это еще не самое страшное, - могильным голосом продолжал я. – Ужаснее всех выглядит тот, кто обижается и злится. Вот сам посуди, - я обхватил руками свою грудь, отвернулся к стене, прищурил глаза и время от времени поворачивал голову в сторону Семена, стреляя в него гневными взглядами.

Он засмеялся еще громче и вдруг тихо и, заикаясь, произнес:

- Наверное, так я выгляжу, когда обижаюсь на маму с папой…

Я снова не подал виду, что случилось что-то экстраординарное, вместо этого присел рядом с ним на корточки и снова взял его за руку:

- А есть за что обижаться на них?

Он закивал и опустил голову низко-низко, чтобы я не мог разглядеть выступавших на глазах слез.

- А хочешь я научу тебя прощать? – он поднял на меня лицо и радостно закивал. – Чувствуешь свою обиду? Вот сосредоточься на ней. Видишь ее? Представь ее как черное облако внутри тебя – представил? – Сема снова кивнул. – А теперь начинай его сжимать. Сильнее. Сжимай до размеров яблока, чтобы оно сделалось плотным и упругим, как мячик. Ну как? Вышло? – Сема закрыл глаза и сморщился, и через пару минут снова кивнул. – Возьми это яблоко в руку. Взял? А теперь зашвырни его подальше. Умеешь камни кидать так, чтобы они далеко улетали? Вот и его швыряй. Ну как? – Сема открыл глаза и пожал плечами.

- Выбросил.

- Что чувствуешь внутри?

- Ничего. Пусто.

- Обиды больше нет?

Он помотал головой и улыбнулся.

- А теперь иди в коридор и позови сюда маму, а сам пока побудь с отцом.

- Потом можно будет к Вам зайти?

- Конечно. И сегодня, и завтра – приходи хоть каждый день, я буду тебя ждать.

Он улыбнулся, открыл дверь и тихо позвал:

- Мама! Тебя доктор зовет…

Женщина заплакала еще громче, обняла Семена и начала целовать его в макушку, потом попыталась проделать то же самое со мной, но я мягко отстранил ее и усадил на стул, прикрыв дверь.

- Вам необходимо вспомнить, что именно произошло четыре года назад. У Семы какая-то сильная обида на вас. Расспрашивать я его не стал, чтобы не бередить, и вам рекомендую этого не делать. Хочу лишь понять, что вы ему такого сказали, что он отгородился от мира. И почему вы при нем говорили о готовности отказаться от него в случае, если он не изменится?

Она вновь разрыдалась:

- Мы с мужем не хотели иметь детей и усиленно предохранялись, но, как видите, ничего у нас не вышло. Аборт делать я побоялась и решила отказаться от него в роддоме. Однако, там медперсонал устроил мне капитальную взбучку, заставив взять его с собой. Первое время им полностью занималась моя мама, я даже кормить его не стала, но потом постепенно мы начали привыкать к Семке, все реже обсуждали возможность сдачи его в детский дом…

- Постойте, вы говорили об этом при нем?

- Ну да… он же еще был маленький и ничего не понимал…

- Это заблуждение думать, что ребенок не понимает таких вещей. Их даже котенок понимает, а Семен три года жил с осознанием того, что родители его не любят и хотят сдать в детдом. Тут никакая психика не выдержит. Вот вам и объяснение его поведения.

- Ну так четыре года назад мы как раз решили оставить его!

- Видимо, он вам не доверяет, либо боится повторения истории и не хочет привязываться. Вам следует полностью пересмотреть свое отношение к ребенку. Вы любите его?

- Да, о да! Очень!

- А Ваш муж?

- Он тоже, просто он боится проблем, боится, что Сема умственно отсталый.

- У вас только что была возможность убедиться, что это не так.

- Да, спасибо Вам большое!

- Советую почаще приходить с ним ко мне. Денег я с вас брать не стану, мне важно психологическое состояние мальчика. И вот еще что. Если вдруг снова решите от него избавиться, не надо отдавать его в детский дом. Приводите его ко мне, я его сам усыновлю, либо найду ему другую любящую семью.

- У Вас свой дом ребенка?

- Не совсем. Но я над этим работаю. Жду вас завтра.

Она закивала и поспешно начала сморкаться в мятый носовой платок. У двери она вдруг остановилась и обернулась:

- Мы никогда от него не откажемся. Я этого не позволю.

***************************

Погода постепенно начала портиться: подули суровые ноябрьские ветра, солнце надолго скрылось за свинцовыми тучами, асфальт спрятался за грязью и снежной слякотью. Все меньше времени мы с мелюзгой проводили на свежем воздухе, гуляя в основном перед обедом. На ночь они оставались с Валерией Николаевной, а днем, когда я уезжал по делам, за ними приглядывала Марина. Обеим я платил неплохие деньги. Семен приходил знакомиться с моими подопечными, а с некоторых пор зачастил и стал бывать там каждый день, подружившись с некоторыми из них – он ведь тоже оказался цвета индиго. Я всем им найду дом. А нет – так каждого обеспечу до конца жизни, каждому стану отцом. И если она не согласится быть им матерью, значит, мы останемся одни. Без мамы.

Декабрь 2010 г.

- Опять ты пишешь про свою Горбатую гору! – взревел он и швырнул ноутбук об стену.

Я ахнула при виде того, как массивная с виду техника разлетелась на кусочки.

- Ты… ты следишь за мной?

- Тут и следить не нужно. Открываешь браузер – оно тут как тут! Не смог удержаться…

- Что ты еще читаешь? Письма мои, да? Переписку вконтакте взломал тоже ты?

- Там работы на сервере проводились, поэтому смог зайти…

- Да-да, только это тебе и остается – оправдываться. А что будет, когда мы поженимся? Ты штат сыщиков заведешь? Охрану будешь держать?

- Нет, ты только подумай, что она там пишет! Что это идеал любви! Что ее собственные чувства – пшик по сравнению с Джеком и Эннисом! Ты что, правда так считаешь?

- Правда. Ты же хочешь завести детей? Хочешь. Значит, твоя любовь ко мне несвободна от условностей. Но почему тебя это так беспокоит?

- Не было, говоришь, у тебя такой любви и сейчас нет? Ну не повезло тебе, Пересветова, а вот у меня была! Была, но я ее потерял! И с тех пор ничего подобного не испытывал, лишь короткие промежутки забвения. Но ничего, скоро мы встретимся с ней…

На удивление я не испытала ни малейшего укола ревности, просто подошла к двери и, обернувшись, тихо пробормотала:

- Счастья вам с ней.

Перешагнув через порог, я услышала, что квартиру наполнил ужасающий грохот.

На следующий день мне позвонил Юра и срывающимся от волнения и злости голосом выдавил:

- Он умер. И если я выясню, тварь, что он ушел по твоей вине, я тебя заставлю собственноручно копать ему могилу. Сука!

Я уронила телефон и несколько секунд смотрела в пустоту, не вполне понимая, что происходит. ОН УМЕР. Я БОЛЬШЕ НИКОГДА ЕГО НЕ УВИЖУ.

Я выбежала в туалет, забилась в угол между стеной и унитазом и разревелась в голос. Всеми нитями своей души я была привязана к нему, я не желала рвать и выпускать ни одну из них. Он должен жить, он должен быть со мной, мы должны быть вместе, а все остальное – чепуха.

Время превратилось в каучук и тянулось бесконечно. Минуты превращались в часы, и, мне казалось, я провела на работе не одни сутки, прежде чем пробило семь и мы могли уйти. Я знала, что на похороны меня никто не пустит, и в глубине души даже радовалась этому: я не хотела видеть его безжизненное тело и слышать, как вбиваются гвозди в деревянный ящик, ставший ему последним домом. Я слишком хорошо помнила все свои ощущения при похоронах деда и не желала повторения. Я была на дне глубокой и темной ямы, куда не проникал ни единый лучик света. Но вдруг откуда-то сверху раздался надсадный звонок телефона.

- Лен, прости, это была ложная тревога, он жив. Просто пульс слабый, скорая не сразу его нащупала и констатировала смерть раньше времени. Он сейчас под капельницей, все обошлось.

- Что с ним было?! – взревела я раненым медведем.

- Он вскрыл себе вены в ванной и потерял много крови, но сейчас состояние стабилизировалось.

- В какой больнице он лежит? Говори, куда ехать!

- Не думаю, что это хорошая идея. Он меня убьет, если узнает. Лучше дождись, когда придет в себя и сам позвонит.

- Позвонит он, конечно, держи карман шире… Знаю я, как он после каждой попытки отходит. Депрессия еще на неделю нам точно обеспечена…

Но на этот раз он отошел достаточно быстро, и Новый год мы снова встретили вместе, хотя у него временами опять начинало мучительно болеть сердце, да и общее состояние оставляло желать лучшего.

- Зай, помнишь ты сказал, что у тебя была сильная любовь, а с тех пор ты пытаешься забыться? Ты это всерьез? – и я потерлась носом о его плечо.

- Я хотел тебя позлить, ну что ты…

Я обняла его за шею и крепко прижала к себе:

- Я все-таки идиотка, а ты лучший мужчина на Земле. И я испортила тебе жизнь…

- Это я тебе ее сломал. Давно бы ты была уже замужем, детей бы нарожала…

- Дети у меня будут только от тебя.

- Ага, чтобы были такие же больные?

- Твои заболевания не передаются по наследству, они же все приобретенные…

- Я читал про случай, когда у мужчины, потерявшего руку, родился и ребенок без ручки… Не хочу, чтобы и у меня малыш с одной почкой был…

- Ну что же нам тогда делать, зай?

- ЭКО можно попробовать. У нас перед командировками сперму брали и замораживали. Ты не против?

- Конечно, нет… ЭКО, значит, ЭКО… Я тебя люблю.

Сон 21

На том игровом форуме я зарегистрировалась, как сейчас помню, 19 апреля 2006 г. До этого в течение нескольких месяцев мы с Малковым заседали на форуме рок-музыки, и я была признанной звездой философского раздела. Видимо, именно поэтому наш с Малковым общий знакомый позвал нас обоих на новый игровой форум, где он был модератором – несомненно, для того, чтобы развивать и тамошний философский раздел. В этот же день несколькими часами позже на форуме зарегистрировался и некто под ником Gefahr.

На протяжении четырех месяцев форум процветал и благоденствовал, там царила идиллия и гармония, все дружили меж собой и любили друг друга. Однако, в конце августа тот самый Gefahr, зарегистрировавшийся в апреле, но не написавший еще ни строчки, внезапно появился и разворошил наше милое осиное гнездышко.

Все началось с темы о самоубийствах, где до его прихода звучал лишь стройный хор жалеющих. Его позиция поражала цинизмом и убийственной логикой: самоубийцы – слабые люди, все остальное лирика. Я попыталась оспорить это утверждение, заявив, что решиться на причинение себе вреда – куда более смелый поступок, чем это обычно считается, но он лишь рассмеялся мне в лицо. С тех самых пор и повелось, что в каждой из тем мы с ним занимали диаметрально противоположные позиции, изо всех сил пытаясь доказать друг другу превосходство собственной точки зрения.

Я романтизировала животных и писала, что только человек способен убивать из жестокости, а звери – только ради пропитания. Он тут же вспоминал львиные прайды, где старший самец задирал более молодого из боязни конкуренции. Я выступала за уменьшительно-ласкательные имена, а он всегда неизменно сухо и строго величал меня «Еленой», утверждая, что это для него единственно возможный вариант обращения к человеку. В той теме мы сошлись с ним лишь в одном: мы оба искренне ненавидели сюсюкающие звериные прозвища – всех этих заек, кисок и тому подобный сопливый бред.

В теме о ревности я ратовала за здоровую ревность, считая ее главнейшим признаком сильных чувств, а он закатывал глаза и утверждал, что никого и никогда в жизни не ревновал, что признаком любви как раз выступает доверие, что ревность – величайшая глупость, до которой сам бы он никогда не опустился.

В теме о дружбе между полами он занимал редко встречающуюся ныне позицию, что дружба эта есть и имеет полное право на существование. А я никогда не верила в нее, да и никогда больше не поверю.

А потом вдруг огорошил меня заявлением о том, что я Близнецы, и что ни у одного знака нет более мерзкого характера. Ругались долго и упорно насчет философии – наука это или жвачка, нужна она человеку или просто позволяет потешить собственное самолюбие. Он верил в то, что ни одна наука невозможна без философии, а я так до сих пор и не научилась разделять эту точку зрения…

Он не верил в естественный отбор и в талант, считая, что всего можно добиться большим трудом. Я тыкала ему его безграмотностью, а он лишь со смехом просил посоветовать какой-нибудь учебник для повышения своего уровня грамотности…

На форуме все видели в нас Бенедикта и Беатриче, только никто не жаждал нас мирить, а мы продолжали спорить на эмоциях, подначивая и задевая чувства друг друга.

И мы оба при очередном входе мысленно потирали ладони, ожидая новой словесной баталии друг с другом.

Он как-то проговорился о том, что влюблен в одну из форумчанок, а я отчего-то тут же пожелала оказаться на ее месте, искренне надеясь, что рассказывает он именно обо мне, хотя впоследствии выяснилось, что имел он в виду Свету…

Мне же он еще осенью начал слать личные сообщения о Ремарке, советуясь, какое издание лучше выбрать и удивляясь, зачем я читаю его только в оригинале. На прощание он обещал познакомить меня со своим преподавателем и не захотел продолжить начатую мной дискуссию об отсутствии смысла в творчестве Шекспира.

В общем, все шло хорошо и по плану, пока ко мне в аську не постучался некто Хант и не брякнул свой «Привет».

Я проигнорировала незнакомца и удалила его номер из списка контактов, однако через несколько дней меня заело любопытство, и я вбила в строку поиска ник «Хант».

Первым в списке результатов почему-то высветился не Хант, а Gefahr со своим раритетным шестизначным номером. Сперва я присвистнула, затем сверила номер с тем, что был у него в профиле на форуме, и, убедившись в том, что это и есть мой наиглавнейший противник в споре, просто взяла и постучалась к нему:

- Привет! Это ты мне писал?

Январь-февраль 2011 г.

- А у меня появился новый нахлебник! – сияя от счастья, заявил мне Демин и вынул из шкафа крошечного котенка без одной передней лапки. – Его зовут Пират.

- Где ты его взял?

- Да сотрудники подобрали на улице месяц назад и все это время прятали его от меня в шкафу.

- От тебя? – и я расхохоталась. – Они поди полагали, что ты его выбросишь? Это ты-то?! – и я поцеловала их обоих – Димку и котенка - в носы по очереди и почти с одинаковым умилением.

- Грозно выгляжу потому что… - и он виновато пожал плечами и поправил бандану на голове. – Когда длинные волосы носил, все вообще по углам шарахались.

- Демин, да ты самый добрый человек на свете!

- Нет, я очень часто бываю злым… Тебе ли об этом не знать.

- Я ничего об этом не знаю, - и я изо всех сил прижалась к нему.

- Я ему за домиком сегодня поеду, а то он все в коробке спал – холодно и неудобно…

- Зай, я тебя люблю. Ты лучший мужчина на свете.

- Да какой там лучший. Английский совсем забывать стал, старею…

- А что такое?

- Да вот посмотри, - он подошел к своему рабочему столу и достал из ящика огромное подарочное издание о династии Медичи на английском языке, - купил для взятки, а в итоге решил оставить себе. Хочу потренироваться с переводом…

- Ты хочешь всю эту книгу перевести сам?! Да в ней же пятьсот страниц!

- Ну если каждый день по десять буду делать, уложусь в пару месяцев…

- Да ведь это художественный текст, его не каждый профессиональный переводчик осилит с такой скоростью!

- Ну я попробую…

Дни шли за днями, и отношения наши налаживались. В страхе очередной ссоры мы решили выработать условный сигнал, которым более спокойный из нас должен был остановить уже заведенного – и выбрали для этого фразу из обожаемого Деминым мультфильма «Жил-был пес» - «щас спою». Впервые за очень долгое время на душе моей царили мир и покой, я знала, что все у нас обязательно будет хорошо и мы непременно будем счастливы.

Димка вдруг изъявил желание стать вегетарианцем, и как я не пыталась его от этого отговорить, был непреклонен, хотя до этого исключительно по рекомендации моей матери постоянно употреблял говяжье сердце и почки. Он также с особым рвением принялся за создание сайта по пристройству бездомных животных – оплатил домен и даже решил помириться с Аней ради такого случая.

Неуклонно приближалось 23 февраля, и мне хотелось подарить ему что-то особенное. Я знала, что он мечтал о копии светового меча из Звездных войн, и в будущем планировала кроме этого купить ему большую реалистично выполненную фигуру дракона и огромный торт с картой платоновой Атлантиды по специальному заказу. У меня были наполеоновские планы. Однако, начать мне хотелось с малого и отыскать давно не переиздававшуюся и существующую в печально малом количестве экземпляров последнюю книгу стихов его любимой Ники Турбиной «Чтобы не забыть». Единственный человек, официально в интернете заявивший о том, что у него есть такая книга, продавать ее отказался, и выложил лишь фотографии и стихи из нее. Я была рада и этому.

Приближался чемпионат Европы по фигурному катанию, и мы заранее готовились к ссоре: он терпеть не мог Плющенко, я же всегда страстно за него болела. На этой почве мы уже неоднократно ругались и знали, что не избежать подобного и в этот раз. Однако, сперва все шло, как по маслу, ибо Плющенко в нем не был даже заявлен.

- Не хочу с тобой ругаться… Никогда больше!

Однако Демин уже настроился на предстоящую перепалку и был мрачен, как никогда прежде:

- Поссоримся все равно. Все к одному концу.

- Димк.

- А.

- Щас спою.

- Да перестань ты.

- А вот скажи-ка мне лучше, от чего мужчины изменяют? Помнится, года два назад ты говорил мне, что не меньше 98% мужчин хоть раз ходили налево… А так непохоже, вроде – некоторые с виду такие добропорядочные… - только таким способом можно было отвлечь его от неприятных мыслей – перевести разговор на другую тему, сделав вид, что тебя этот вопрос интересует ну просто страх как сильно.

- Не любят, поэтому и изменяют. Люди разучились любить.

- А ты сам умеешь любить?

- Умею. И ты умеешь.

- Но ты ведь и жену свою любил.

- Любил, потому что умею. Я бы любую смог любить, я бы даже Вете изменять не стал.

- Несказанно приятно это слышать.

- Ты сама этот разговор начала, нечего и обижаться теперь.

- А я и не обижаюсь.

- Я вижу. Знаешь, они изменяют на самом деле в поисках чего-то большего, чем у них есть сейчас. Они вторую половину ищут.

- Неужели и ты поверил в эту теорию! Помнится, еще пару-тройку лет назад ты доказывал мне, что все это чушь собачья…

- Поверил, потому что сам встретил…

- Да ну ладно тебе! И кто же это?

- А то ты не знаешь, - и он нахмурился еще сильнее.

- И когда же ты это понял?

- Почувствовал практически сразу, как начали общаться. А понял не так давно…

- Я люблю тебя, заечка…

- Ой, Пересветова, иди спать уж ложись лучше. И так не высыпаешься со своим дурацким фигурным катанием. Давай лучше мы перерыв сделаем, пока оно не кончится? Так надоело ругаться…

- Давай! – радостно ухватилась я за эту мысль.

Впрочем, Демин, как и обычно, выдержал от силы дня три, после чего появился с мрачной физиономией, плюхнулся на диван и брякнул угрюмо:

- Чего там у тебя с катанием твоим?

- Плохо все, - пробормотала я и тут же расплакалась.

В только что завершившихся выступлениях пар выиграли немцы несмотря на то, что наделали кучу серьезных ошибок, вплоть до того, что партнерша сбилась с ритма во вращении и секунд десять просто стояла на льду, наблюдая за тем, как ее партнер заканчивает элемент в одиночку. Было обидно в первую очередь оттого, что еще никогда победа не приближалась столь очевидно к нашей многострадальной паре Кавагучи-Смирнов. Но Европа снова предпочла своих, и у меня не было никакого настроения для того, чтобы развлекать Димку.

Я вкратце обрисовала ему ситуацию, но на него это, казалось, не произвело ни малейшего впечатления. Он лишь пожал плечами и сухо заметил:

- Ничего страшного. Переживешь.

И тут я взорвалась:

- Выметайся-ка ты отсюда подобру-поздорову. Видеть тебя больше не желаю!

- Щас спою, - испуганно пробормотал Демин.

- Хоть пой, хоть пляши – мне все равно. Мне хреново, еще ты тут нервы будешь мотать! Нет, Дим, и вправду, сделали паузу и не надо было ее нарушать. Езжай домой, дай мне побыть одной.

- Как скажешь, - сквозь зубы процедил Демин и хлопнул дверью.

Он не написал и не позвонил мне в тот же вечер перед сном, как обыкновенно привык это делать, но я была на взводе и не желала никакого общения с ним, поэтому только обрадовалась его молчанию.

Смс пришла лишь через несколько дней глубокой ночью и содержала в себе обидные в общем-то слова, которые, тем не менее, не оказали на меня ровным счетом никакого действия: «Прощай. Ухожу к жене и детям. Так лучше будет для нас обоих».

Наверное, еще пару месяцев назад я бы начала рвать и метать, обрывать телефоны, умолять его простить меня, я бы не спала ночь, билась головой о стену, думая, какой еще способ свести счеты с жизнью он изобрел на этот раз. Но сейчас я не почувствовала ровным счетом ничего, кроме облегчения: он и вправду должен уйти. Иного пути нет.

С тех пор с каждым новым днем я все дальше уходила от наших с ним отношений. Мне казалось, что их и не было никогда, что я все сама себе придумала. И я радовалась только одному: этому кошмару под названием «моя любовь к Демину» пришел конец. На ум тотчас же пришел гениальный в своем роде роман Моэма «Миссис Крэддок» о страстной любви главной героини к своему мужу, которую он с годами медленно, но верно и планомерно уничтожал своим равнодушием. Это книга о женщине, сумевшей победить губительную страсть. И я нынче отождествляла себя с ней: я тоже победила свою «привычку по имени Дима», как любил называть сам себя Демин. Я была свободна от болезненных пут. Я была готова начать новую жизнь, а Демину – пожелать счастья с другой женщиной. Я всерьез полагала, что это возможно. По крайней мере, мне этого хотелось. Ведь если бы у него появилась другая, он оставил бы меня в покое – даже мысленно. Навсегда.

Каждый божий день перед моим внутренним взором появлялась связывавшая нас с ним нить, которую я перерубала без всяких сожалений. Было ли причиной фигурное катание? Отнюдь, проигрыш наших стал лишь поводом избавиться от отношений, которые сводили меня с ума и ничего, кроме боли, уже давно не приносили нам обоим.

В ночь на девятое февраля умерла моя Алиса, моя дорогая, обожаемая кошечка. Умерла от чумы, а бездарный врач за два дня до ее гибели поставила ей отит. Вслед за этим ушел из дома и не вернулся наш Ричи. В одночасье я лишилась двух самых любимых котов, и первой моей мыслью было позвонить Димке. Но он не взял трубку, чего и следовало ожидать – на дворе царила глубокая ночь. Тогда я написала ему трогательную смс, умоляя простить меня и желая помириться и вернуть все на круги своя. Однако, когда на следующий день он ответил мне, что не слышал моих звонков, потому что спал, и даже не перезвонил и не выразил желания приехать, моя обида возобновилась, и я не стала поддерживать контакт. Наш конфликт пошел на второй виток.

Еще через несколько дней я сделала вторую попытку помириться, сообщив ему между делом, что наконец-то дописала свой роман. Даже предложила прочесть, но он снова не ответил и не перезвонил. Я решила, что это конец, и поставила жирную точку.

Теперь, вместо счастья с другой женщиной, я желала ему смерти. Я отлично знала и понимала, что ни на какую другую он никогда не посмотрит и умрет с моим именем на устах, но прежде измучит себя и всех окружающих. Единственным его избавлением была бы смерть – скорая и безболезненная. И я искренне пожелала ему ее. Я вдруг впервые за все эти мучительные годы постоянного страха за его жизнь по-настоящему захотела его смерти. И мы оба знали, что она близка, как никогда прежде.

Он не поздравил меня с 14 февраля – впервые за все годы нашей любви. Я не поздравила его с 23 февраля. 25-го он позвонил и каким-то странным отсутствующим голосом сказал, что уходит.

- Куда ты еще собрался? Опять руки на себя наложить вздумал? – равнодушно поинтересовалась я. Он не мог не услышать безразличие в моем голосе.

- Нет, умирать не буду. Просто уезжаю жить в другой город. Хочу начать новую жизнь.

- Ну, успехов тебе, что еще могу сказать.

- Я тут подумал… знаешь…

- Что?

- Я хочу помириться с тобой. Не могу так больше, устал от месяца молчания. Соскучился.

- А зачем? Чтобы снова потом поссориться? Нет, извини, я больше не хочу этого. Меня устраивает то, что существует между нами сейчас. Возврата к прошлому нет.

- Как же ты меня ненавидишь…

- Вовсе нет. Просто не вижу смысла общаться.

Он бросил трубку. Больше я никогда его не видела и не слышала.

Июль-август 2013 г.

Я решила осуществить свою давнюю мечту и съездить в отпуск на Байкал, попутно посетив Ветлан – отвесную горную цепь в Пермском крае. Я мечтала сесть на самом краю высокого уступа и долго-долго медитировать, обретя в итоге столь желанные мною спокойствие и гармонию.

Однако, все как всегда пошло не по плану. Ветлан встретил меня практически заброшенной турбазой, на которой кроме меня не проживал более ни один гость: было тихо, спокойно и немного необычно. Дорога к самому горному кряжу пролегала вдоль неглубокой реки Вишеры, на которой еще во времена ГУЛАГов заключенные осуществляли сплав леса: до сих пор на ней красовались бревенчатые островки, а все дно было буквально усыпано скользкими бревнами. По правую сторону дороги возвышалась грозная и пугающая тайга – такая, какую мне прежде доводилось видеть только лишь на фото – непролазная чащоба, населенная дикими зверями. Уже через несколько шагов меня обуял ужас, в каждой шевелившейся ветке я видела лапу медведя, в каждом скрипе сухого ствола мне слышался рев голодного хищника. Я едва помню, как дошла до Ветлана, где с величайшей радостью обнаружила чье-то припаркованное возле подъема авто: здесь люди!

Наверх вела деревянная лестница с шестьюстами семьюдесятью восемью ступенями. Часть ступенек отсутствовала, и иногда приходилось перепрыгивать через провалы, лестница ходила под тобой ходуном и вместо прелестей вселенской гармонии, за которой я приехала, я испытывала один лишь только страх.

На вершине уже гуляли несколько звонкоголосых туристов, и я, немного успокоившись, расстелила плед недалеко от края, села и попыталась расслабиться. Однако постоянно приходилось напрягать слух, чтобы постоянно улавливать разговоры людей, присутствие которых хотя бы на некоторое время лишало меня ужаса перед тайгой и медведями. Сверху открывался великолепный вид на Вишеру, близлежащие деревья все были обвязаны веревочками, полянка в лесу – затоптана и засыпана мусором. Из всех зверей, обитавших там, мне тогда на счастье удалось повстречаться только с бурундуком, что было вполне логичным: в сытое время года медведи никогда не стали бы искать встречи с людьми.

Первая группа туристов уже принялась спускаться, но навстречу им уже шли следующие, и я решила посидеть еще немного. Насладиться природой и роскошной панорамой мне так и не удалось: я не чувствовала ничего кроме страха в отсутствии людей и облегчения, когда они появлялись в поле моего зрения. Когда я вернулась на турбазу, то с удовольствием рухнула на кровать и включила телевизор.

На следующий день мне предстоял куда более утомительный пеший поход на гору Полюд на противоположном берегу Вишеры. Там ютилась полузаброшенная деревушка, где проживало не более десятка семей, кормившихся либо подсобным хозяйством, либо еще имевших возможность работать на доживающем свои последние дни УрАлмазе. Моста через Вишеру не было никакого, и меня перевезла на утлой узенькой лодчонке женщина, которая и взялась провожать меня на Полюд: если на Ветлане никакой угрозы нападения медведей не существовало в принципе, то на Полюде она была вполне реальна – их там частенько наблюдали, а в саму деревню периодически захаживала медведица с медвежатами. От этих рассказов мне стало еще страшнее, и я готова была заплатить любые деньги, лишь бы не идти через лес на гору одной. Семья, провожавшая меня туда, имела еще старый советский мотоцикл с коляской, заводившийся с полпинка, и именно на нем мы преодолели часть пути. С нами увязалась их молодая дружелюбная собака Тайга – предыдущего пса загрызли волки голодной зимой.

Полюд был значительно выше Ветлана и пользовался особой популярностью зимой – подъем на вершину тянулся на протяжении восьми километров, и местные бизнесмены планировали организовать горнолыжный спуск с фуникулерами и прочими прелестями цивилизации.

На самой вершине красовалась телевизионная вышка и стояла будка, где круглосуточно сидели охранники. Если бы мне удалось таки дойти до вершины одной, здесь бы мне явно было значительно спокойнее, нежели на Ветлане.

Вид с Полюда был гораздо монументальнее: под ногами расстилалось безбрежное темно-зеленое море тайги, слегка припорошенное сверху туманом, вдалеке поблескивала серебристая ленточка Вишеры. Судя по описаниям этих мест в туристических справочниках, камням Полюда (а выглядел он именно как нагромождение огромных булыжников, некоторые из которых уже расшатались от времени и ветров и обвалились вниз) был не один миллион лет и где-то здесь на одном из них прятался «след великана» - интересный узор, оставленный самой природой. Мы долго лазили с моими провожатыми между камнями, отыскивая диковинный след, пока не вынуждены были сдаться и обратиться к охраннику в домике. Приветливый молодой человек, которому, как оказалось, было запрещено выходить наружу, как мог, объяснил нам, где искать след, и мы снова вернулись к глыбам, отыскивая крайний правый. Муж, наконец, нашел уже порядком шатавшийся камень, рассмотреть отпечаток на котором можно было, лишь взгромоздившись на него. Я не рискнула этого делать и только попросила его сфотографировать «ступню».

Все прочие интересные горы находились совсем уж далеко от турбазы, и, хотя, ее хозяин, сверкая масляными возбужденными глазками, предлагал мне отвезти меня туда на машине, я категорически отказалась, предпочтя еще раз сходить на Ветлан, а последний свой день на Вишере провела в номере, поскольку погода испортилась, небо заволокло тучами и весь день лил отчаянный уральский дождь, а на противоположном берегу по вечерам ревели медведи.

Испытав все прелести дикого отдыха в одиночку, далее на Байкал ехать мне уже расхотелось и на подъезде к Иркутску я готова была разрыдаться от безысходности: до дома простирались долгие пять тысяч километров, я приехала на другой край вселенной. Турбаза в Большом Голоустном, где я предварительно заказала номер, располагалась в ста километрах от Иркутска, а единственный автобус, курсирующий между этими населенными пунктами, должен был выезжать лишь через 6 часов, и я не знала, куда себя деть. Иркутск походил на маленький провинциальный городок с замашками областной столицы. Все церкви имели там несколько странный вид: обычных для Центральной России крупных луковичных куполов не наблюдалось вовсе, зато над каждой возвышался шпиль поверх крошечного треугольного куполка.

Дорога до Большого Голоустного заняла на удивление почти четыре часа, поскольку не была асфальтирована, да и водитель явно никуда не спешил, и когда, наконец, выплюнул меня вместе со всеми моими пожитками возле хлебопекарни, мне уже не нужен был никакой Байкал, о встрече с которым я так мечтала все эти четыре часа пути. Он мерещился мне за каждым поворотом, в каждой туманной зыбке я видела его испарения, но туман все густел, дорога все вилась, а его по-прежнему не было видно на горизонте. Под конец он стал казаться мне иллюзией: может, и вовсе не существует в природе никакого Байкала?

Хозяйка турбазы встретила меня весьма дружелюбно и тут же предложила свозить меня к морю «поздороваться». Все местные называли Байкал исключительно морем и удивленно спрашивали меня, о каком озере я говорю, если мне доводилось назвать его озером.

Под вечер погода испортилась, дул пронизывающий ветер, и я хотела одного – в душ и спать, но Снежана – хозяйка – настояла, и через пять минут мы уже стояли на берегу славного моря священного Байкала. Он совершенно неожиданно для меня зацвел, от него разило болотной тиной, а по галечному пляжу был разбросан многочисленный мусор. Сзади возвышались голые скальники, у подножия которых ютились хибарки Большого Голоустного, а на самом берегу стояла крошечная крашеная деревянная церквушка. «Куда же я приехала? - с ужасом подумала я. – И это БАЙКАЛ?!»

На следующий день Снежана отправила нескольких своих постояльцев вместе с провожатым – своим отзывчивым помощником Женей – на Сухое озеро, которое лишь раз в четыре года наполнялось водой, а в остальное время выглядело как обычная заросшая травой низина. Нас было пятеро вместе с Женей, и мы сразу сдружились с молодым мужчиной по имени Алексей, который приехал на отдых вместе с женой и новорожденным сыном. Уже к вечеру, когда веселье царило в самом разгаре и Алексей пытался то приобнять меня, то пихнуть локтем в плечо, один из гостей турбазы вдруг приволок зачем-то ноутбук и принялся демонстрировать фотки с карьера в Магадане, где он уже несколько лет посменно работал на бурильной установке. Их компания добывала золото. Он перекрывал все своими возбужденными воплями, даже притащил меня к экрану, чтобы показать настоящих медведей, когда его жена вдруг, ухмыляясь, брякнула: «Это он еще про Чечню не начал говорить. Вот тогда его ничто бы не остановило». Я вздрогнула и повернулась к Мише: «Ты служил в Чечне?» Он лишь улыбнулся и продолжил рассказ про медведей. Я настаивала, но он явно не хотел продолжать затронутую женой тему, а мне до конца вечера так и не удалось взять себя в руки.

На следующий день у Алексея было жуткое похмелье, и он отказался идти вместе с нами на скальник, откуда открывался чудный вид на Байкал. Но Мише, прошедшему Чечню, все было нипочем – он выпил больше всех и встал в шесть утра, как огурчик. По дороге он все же рассказал мне, что служил там несколько лет танкистом и предпочитает не распространяться на эту тему. Он и мне-то признался только после того, как я сказала, что мой муж тоже служил в Чечне. Он не зада мне ни одного вопроса, но мы оба все поняли и без них.

Дни бежали со скоростью света. Байкал стал более дружелюбен, чем в первый раз, однако не производил того величественного впечатления, которого я ожидала: просто большое озеро, да и все… Куда сильнее меня удивила Охотничья пещера, в которую мы отправились в один из дней. Надо было идти пешком двенадцать километров через лес, у Миши воспалилась старая рана, но он мужественно шел и тащил на себе то рюкзак, то шестилетнюю дочку. Пещера производила жуткое впечатление: в ней хранились кости древних животных, умерших от чумы, и была минусовая температура. Пожалуй, эта пещера оставила самые яркие воспоминания от всего моего отпуска – помимо знакомства с Мишей.

Когда я приехала на вокзал и вставила в телефон московскую симкарту, то обнаружила один пропущенный вызов от мсье Бендера.

Когда же я смогу избавиться от этого убийственного чувства? Оно изводит меня уже целый год. Оно меня уничтожает. Я вдруг впервые за два с половиной года осознала, как мне недостает Демина в качестве друга: только он смог бы подсказать мне, что делать и как себя вести в такой ситуации. Только он один.

Сон 22

Мы еще ни разу не виделись с ней. Она часто молит о встрече, а я постоянно ищу какие-то отговорки, зачастую нарываясь на скандал. Я боюсь этой встречи.

В тот день я решил зайти к ней без предупреждения – не хотел долгих ее подготовок, походов к парикмахеру и сногсшибательных нарядов, от которых у меня тут же откажет сердце. Я желал увидеть ее без прикрас – такой, какой она в действительности была. И я хотел прочесть на ее лице истинное отношение ко мне, а не отработанную заранее маску.

Машину я бросил квартала за два, чтобы ничем не вызвать ее подозрение – жила она тогда на первом этаже и вполне распознала бы издалека и мою машину, да и меня самого. Это была суббота, она писала мне радостные смс об уборке и новой книге, которую ей подарили, а я отвечал сухо и коротко, все ближе подходя к заветному подъезду. У двери с кодом я замешкался, понимая, что не предусмотрел этого. Пришлось около получаса пропрыгать у входа, дожидаясь кого-нибудь из жильцов и пытаясь утишить бешеное сердцебиение, доводившее меня практически до обморочного состояния.

Наконец, из подъезда выползла еле ковылявшая старушка, и я, подержав ей дверь, юркнул внутрь. У ее квартиры я замер на минуту и набрал на телефоне: «Чем занимаешься?» «Готовлю борщ, - тут же ответила она. – А ты?» - «Да с сердцем что-то неважно, пойду посплю». «Давай, зайка. Я люблю тебя». Я нажал на кнопку звонка и отошел в сторону от глазка.

Через несколько секунд за дверью раздались поспешные шаги, и послышался ее удивленный голос:

- Кто там?

- Мосгаз, - запинаясь, выдавил я. – Проверка на наличие утечек.

Щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла она в темно-синем домашнем костюме, немного растрепанная и бледная. Я шагнул вперед и молча посмотрел в ее испуганные глаза: она сразу все поняла. Несколько секунд она продолжала по инерции улыбаться – вероятно, услышала какую-то шутку из гремевшего на всю квартиру телевизора, но постепенно ее лицо вытянулось, улыбка исчезла, сменившись сперва разочарованием, а затем и плохо скрываемым ею отвращением. Она пожала плечами и как-то равнодушно брякнула:

- А, это ты. Проходи.

У меня подкосились ноги, и я робко прошептал:

- Ты точно уверена, что хочешь этого?..

В ее глазах вновь вспыхнуло отвращение, рот перекосило, но она постаралась взять себя в руки и выдавила кривую улыбку:

- Чего уж там, все равно ж приехал, не выгонять же тебя.

В сердце ударило так, словно мне прострелили грудь разрывной пулей, и я рухнул на пол, лишившись чувств, а, возможно, и жизни.

23 марта 2011 г.

- Лен?

- Да. Что такое?

- Дима умер.

- Как? Когда?

- Машиной сбило в ночь с пятого на шестое марта. Пролежал несколько часов в коме. Лариса не хотела, чтобы я тебе это сообщал.

- Спасибо, Юр.

- Ты, кажется, совсем не расстроена?..

- ….