Миллениум

Пролог

Кровать подпрыгнула подо мной, как бык на родео, и я вцепилась в нее, не понимая, что происходит. Лунного света было слишком мало, я еще не до конца проснулась.

Стены трещали, словно ломаемые кости. Казалось, что потолок начал опускаться — не плавно, а рывками, будто кто‑то сверху рвал его на куски.

Или не казалось?

Я вскочила с кровати, инстинктивно отпрыгнув от стены, по которой во все стороны поползла паутина трещин. На голову посыпались куски штукатурки.

Землетрясение?! Бежать!

Мощный толчок сбил с ног. Пыль взметнулась стеной. Я рванула в комнату, где спала сестра с племянником, хотела схватить обоих, прижать к себе, укрыть собой, но пол под ногами вздыбился, швырнул меня в сторону. Сестра крикнула не моё имя, а что‑то бессвязное, отчаянное, и в тот же миг между нами рухнула плита перекрытия, ударила по голове, и я упала среди обломков, припечаталась щекой к полу.

Поднятая пыль серебрилась, скрадывала детали, набивалась в ноздри. Болела и кружилась голова. Вскоре пыль осела, и лунный свет пробивался узкими дрожащими полосками сквозь груду обломков.

Понятно было одно: землетрясение разрушило наш дом, третий и второй этажи провалились внутрь, и нам очень повезло…

Повезло ли?!

Где‑то совсем рядом прерывисто всхлипывал племянник. Голос Марины звучал глухо, будто из‑под воды: она звала сына, пыталась успокоить, шептала, что всё будет хорошо, хотя в голосе, будто ржа на листке стали, проступала ложь.

Все-таки повезло! Живы.

— Тимур! – крикнула я. – Марина! Держитесь, я иду к вам.

Я попыталась дать себе установку: «Алена, соберись, тряпка! Сделай в своей никчемной жизни хоть что-то стоящее!» Это придало сил.

Упершись в пол, я рванулась вперед… И не сдвинулась с места. Еще попытка – без толку. А если подтянуть к себе ноги…

И тут я поняла, что не чувствую их.

— Марина, — кричала я, стараясь сделать голос бодрым. – Марина, говори со мной, не молчи. Нас обязательно вытащат, только не молчи, слышишь?

Сестра не ответила. От бессилия я прокусила губу, рванулась в сторону, еще рванулась. Ничего не получалось. Хлынули слезы, я шептала молитву, просила дать мне немного сил – не для себя, чтобы помочь близким. Но тяжесть была непомерной, а силы иссякали. С каждым мгновением привычные звуки таяли, будто земля заглатывала их, оставляя только этот глухой, бесконечный гул.

Мальчик затих. Голос Марины дрожал, слабел и вскоре его стало не разобрать. Я слышала, как она дышит — редко, с трудом, будто каждый вдох даётся ей ценой неимоверных усилий. А потом и дыхание стало едва уловимым.

— Марина! – заорала я. – Марина!!!

Тьма сгущалась. Боль уже не чувствовалась, она стала частью меня. Но внутри, там, где ещё билось сердце, жила другая, более острая боль не от ран, а от понимания.

Я не успела... Я так мало была с теми, кого по-настоящему любила. Все ждала подходящего времени, а оно просто кончилось в один миг, его раздавили падающие стены.

— Прости, — прошептала я в эту мёртвую тишину.

Нет, не мертвую. Вдалеке протяжно, на одной ноте выла собака, доносились обрывки фраз, мужские и женские голоса – я не понимала турецкий.

— Хелп! – закричала я по-английски и добавила: — Скорее, тут есть живые! Тут ребенок. Помогите!

На грани слышимости завыла сирена, и ветер унес звук.

Не знаю, слышит ли сестра, но мне нужно сказать!

Прости за то, что не приехала раньше, дура! За то, что находила оправдания, что Турция далеко, а я работаю, к тому же муж против. Прости, что так и не обняла Тимура, будто впереди вечность.

А теперь там ничего. Только тяжесть камня, холод бетона и горькое, невыносимое сожаление. Отказываясь сдаваться, я собрала остатки сил. Рывок…

Ну пожалуйста!

И меня услышали наверху. Что-то треснуло, сдвинулось, и от поясницы по телу разлилась горячая щекотка, все раскаляющаяся, раскаляющаяся… Закружилась голова, стало нечем дышать, я сделала вдох, еще вдох. Еще рывок. Надо помочь им…

Я поняла, что умираю. Но почему? Почему именно сейчас, когда я нашла силы изменить свою жизнь, послала всё и всех к чертям и сорвалась к любимой сестре, которая еще в юности уехала в Турцию, где никто не достанет, не помешает жить.

«Я против, слышите там? — кричала я в закрытое потолком небо. — Это несправедливо! Я против!»

Я отказываюсь умирать! Выматывающая душу боль сменилась легкостью. У меня будто крылья за спиной развернулись. Попыталась ими взмахнуть — не получилась

Темно, глаз выколи. Двигаться тяжело, словно я увязла в застывающем сиропе. Понемногу глаза привыкли к темноте, и я рассмотрела детали: старые вещи, картины на стенах, до боли знакомый комод...

Рука сама потянулась к деревянной двери, побитой шашелем, она легко отворилась.

Это бабушкин дом!

Бабушка сидела в ветхом кресле и смотрела сквозь меня. Она меня не видит? Я призрак? Почти наяву я услышала: «Ты должна сделать выбор». В углу мелькнул силуэт отца: он будто что‑то искал на полке, передвигая граненые стаканы.

— Папа! — Я шагнула к нему, но он истаял, как голограмма. Странно, он исчез, а в воздухе разлит аромат его любимой туалетной воды.

В помещении звенел единственный звук, словно кто‑то стукал серебряным молоточком по невидимому хрусталю.

Запыленные бронзовые часы рубили головы минутам маятником. Так-так, тик-так, тук-тук. Открывай!

Я прищурилась, силясь понять, что с ними не так.

Стрелки! Они двигались в обратную сторону! Звон нарастал, креп, вскоре он настолько усилился, что от него завибрировали внутренности; превратился в грохот несущегося с горы товарняка.

Глава 1. Другая жизнь - не сон

Вздрогнув, я открыла глаза. Точнее, резко вынырнула из темноты, словно кто-то за руку выдернул меня из другого мира. Разинутым ртом я хлебнула воздух, но он оказался шершавым, как наждачка, хлынул внутрь, раздирая легкие. Я кашляла, меня рвало, соленая вода извергалась фонтаном.

Казалось, это не кончится никогда, я судорожно глотала воздух и не могла надышаться, меня колотило. Перед глазами сменяли друг друга размытые силуэты, резкие голоса били по барабанным перепонкам, доносился детский надрывный плач.

Я дышу! Я жива! Сердце колотится, кровь пульсирует в висках — самый лучший звук на свете. Слезы смешались с каплями воды на щеках, я не понимала, плачу от радости или от страха. Но сквозь путаницу мыслей было ясно одно: я вернулась. Я – жива! Меня спасли!

А Марина? А Тимур?

Стоп… Почему вода? Там не было воды. Откуда? Яркий солнечный свет слепил. Или это просто бред агонизирующего мозга? Разочарование размазало надежду. Отмирая, нервные клетки могут воссоздавать вполне реальные картинки...

Разум отказывался работать.

Я почувствовала, что кто-то пытается приподнять, усадить, слегка придерживая за плечи. Этот кто-то бережно закутал меня в полотенце и прижал к себе. Прислонила голову к его груди, я прислушалась к биению чужого сердца. Безумно хотелось спать, но подсознательно я понимала: нельзя. Зрение постепенно возвращалось. Я наконец смогла взглянуть на своего спасителя.

Что?! Отец? Как такое возможно? Его не стало двадцать два года назад! Я резко отстранилась. За ним стояла совсем молоденькая Марина, бледная и испуганная. Ее мокрые темно-каштановые кудряшки залепили лоб.

Все-таки я умерла, и мои любимые встретили меня в загробном мире. Иначе как это объяснить? Ну и пусть. Если я могу быть с теми, кого люблю, какая разница, на том свете или этом.

Логика нашла слабое место в моей теории: если это рай, тот в нем не место самоубийцам, а отец здесь! И сестра здесь, хотя ее не за что отправлять в ад.

— Ну и куда тебя понесло? Ты совсем ненормальная? – Громыхнул знакомый женский голос.

Мама? Откуда здесь мама? Она же еще жива! Ее голос я не спутаю ни с каким другим: грудной, немного сиплый, громкий, как у генерала на плацу.

— Мало того, что бездарь, еще и все испортить сестре хочешь? Ты не соображаешь? У вас концерт на носу! Куда ты полезла? На подвиги потянуло? Посмотри на себя! Сгусток позора.

Поток ее брани бил по ушам. Все-таки я в аду. За какие прегрешения? Когда-то давно я читала, что бесы могут принимать облик самого большого кошмара и мучить. Что ж, они попали точно в цель. Только бывший страшнее матери, и то потому, что он был рядом, а она далеко.

Алла Аркадьевна, мой оживший кошмар. Цербер, караулящий выход из регламентированного мира, где я была заперта всю жизнь. Декан кафедры игры на музыкальных инструментах, безумно красивая для своих лет, очень талантливая.

— Мама, ну это уже перебор, — возмутилась Марина. — Ты не видишь, ей и так плохо?

Плач ребенка стих, и я увидела мужчину, качающего на руках всхлипывающую девочку в черных трусиках с арбузиками. Что-то знакомое, когда-то давно… Блин, точно! Когда-то давно эта девочка утонула у меня на глазах, а я не посмела нарушить приказ матери сидеть и есть бутерброды. Мать не знала, куда я порываюсь, схватила меня и вернула на место. Девочку накрыла волна и уволокла на глубину. Я закричала, но было поздно. Но вот девочка жива, зато я кашляю, как после утопления… Умирающий мозг попытался избавить меня от чувства вины, преследовавшего всю жизнь? Логично.

Глаза Аллы Аркадьевны полезли на лоб, она уже было открыла рот, как вмешался отец:

— Аллочка, солнышко, перестань. Я понимаю, ты испугалась, но не нужно сейчас. Давай мы все немного успокоимся. Сейчас Алене станет лучше, и мы поедем домой.

Может, я в коме, и врачи старательно борются за мою жизнь? А Марина? Тимур? Живы ли они?

До чего же детализированный бред! Мои ногти…Маленькие, страшные, с обкусанной кожей вокруг… В детстве я никак не могла справиться с этой привычкой и при малейшем волнении сгрызала их до мяса, за что получала от матери.

Мокрые пряди волос касались самого низа спины. У меня давно стрижка до плеч. Странно, что фиксация именно на этом возрасте.

Я вздрогнула от легкого прикосновения — Марина коснулась моего плеча:

— Лёсик, ты в порядке?

Я инстинктивно схватила ее ладонь и прижала к щеке. Удивительно, такие живые ощущения!

Слезы побежали по щекам. Я видела сестру такой, как в прошлом: молодой, яркой, амбициозной. Все, за что она бралась, получалось с легкостью и на двести процентов. Она была моим примером для подражания.

— Марина, я так скучала по тебе! Я так тебя люблю. И Тимура твоего люблю. Папа, я очень рада видеть тебя! Скажи, вы ведь никогда больше меня не оставите?!

Марина уставилась с ужасом, аккуратно убрав руку; папа ослабил объятия, немного отодвинул меня и заглянул в лицо:

— Дочь? Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? Мы здесь и никогда тебя не бросим, и не бросали… успокойся.

Родная ладонь гладила меня по голове, и мне захотелось свернуться калачиком у него на коленях, как я делала это в детстве. Как было модно говорить, «захотелось на ручки». Словно прочитав мои мысли, он подхватил меня и понес к своей древней оранжевой «двойке». Где-то сзади причитала мама, ругая судьбу за непутевую дочь и параллельно долбая Марину: «Что еще за Тимур?.. Не ври, знаешь… Только не говори, что он такой же, как твой малахольный Дэн!» Я не хотела ничего слышать. Я хотела спать. Меня уносило в тишину, голоса отдалялись, и образы постепенно таяли.

Засыпаю…

Сплю…

***

Меня разбудили приглушенные голоса за дверью.

— Сева, надо вызывать скорую, она спит уже сутки. Это ненормально. – Тревога в голосе матери больше напоминала угрозу.

— Аллуся, у девочки такой стресс, она чуть не погибла, организм восстанавливается.

Папа всегда обладал даром убеждения, но сейчас он не работал. Мама истерила. Похоже, я поломала ее планы.

Почему это происходит со мной? Я огляделась. На стене с постера, ослепительно улыбаясь, смотрит Лара Фабиан. Я обожала ее творчество: кристально-чистый сильный голос, проникающий прямо в душу. Говорили, что тембр моего немного походил на ее.

Вот у противоположной стены — кровать Марины. Над Марининой кроватью висел красавчик Бон Джови, которого мы между собой называли Бон-Бон, и рядом Оззи Осборн. Назло матери она купила пять одинаковых плакатов Оззи в расчете на то, что мать будет их изничтожать. Так и случилось. Первый плакат провисел часов пять, мы даже ставки сделали, как быстро мать его сорвет. Как же мать удивилась, когда на следующий день князь тьмы воцарился снова – на красном фоне, на черном троне, при короне.

Марина находила в себе силы противоречить матери, часто перегибала палку и получала по губам. Побои прекратились, когда Марина повзрослела и научилась убивать взглядом. За последнего Оззи недавно чуть не случилась драка, и мать сдалась, разрешила его оставить.

На письменном столе на подставках разместилось множество СD дисков: в основном классика. Кассеты и диски с роком Марина прятала от матери.

Магнитофон, похожий на голову робота-стрекозы, в которой на месте рта был приемник кассет, а вместо мозга находился дисковод. Полка с коллекцией игрушек из киндер-сюрприза. Обои со странным орнаментом. Помню, засыпая, я часто рассматривала его, рисуя воображением вместо цветков-закорючек сов, таращивших глаза.

Моя комната.

Справа на стене должно висеть зеркало. Да, вот оно! Все слишком реально. Слишком.

Я осторожно подошла к нему, ожидая, что оттуда выпрыгнет чудовище и утянет меня в зазеркалье. Шаг, еще один…

— Что-о-о это такое?! — Мой голос прозвучал надрывно и по-детски звонко.

Там была я двадцатилетней давности.

Родители влетели в комнату, остановились напротив меня, закрывшей рот руками. Мне было не до них, я пялилась в зеркало, рассматривая себя-девочку… Сколько мне лет? Пятнадцать? Четырнадцать? Угловатая, с большими зелеными глазами и длинными волосами цвета спелой пшеницы. Я схожу с ума! Пусть скорее все закончится! Дайте мне или умереть, или верните к жизни! В моем привычном взрослом теле. В настоящем. Без покойников и фантомов.

— Проваливайте! — заорала я. — Оставьте меня в покое. Вас нет! Это все в моей голове! — Я медленно опустилась на колени и, обхватив голову руками, закачалась из стороны в сторону.

— Видишь! Ты видишь?! – рявкнула мать. — Она чокнулась! Вот к чему приводят слабоумие и отвага! Дурные гены всплыли, Сева. Посмотри на свое чадо. И куда теперь ее? Вызывай скорую, пусть забирают. Это ж позор! Я не знаю, как вести себя с умалишёнными. Она, видно, еще и буйная! Господи, Боже! Неужели несколько секунд без кислорода привели к таким необратимым последствиям?

Я поймала себя на мысли, что, попадись мне под руку что-то тяжелое, оно полетит прямо в нее. Во мне все клокотало от ненависти, хотелось схватить магнитофон-голову и бить ее, бить, пока не исчезнет. Но здравый смысл победил. Если сейчас это происходит в моей голове или на том свете, значит, так надо. Нужно подстраиваться под эту искаженную реальность. Я медленно выдохнула, посмотрела на мать и отчеканила:

— Мама, я в порядке, просто нервы сдали. Переживаю перед концертом.

И, сама того не желая, как-то зловеще улыбнулась. Мама отпрянула, спряталась за отца.

— Сева, мне не по себе. С ней что-то не то. Давай вызовем врача.

— Алла. Успокойся. Не наговаривай на дочь. Не каждый взрослый бросится в воду спасать ребенка. Она сама чуть не погибла. Она — наш маленький герой. А ты? Зачем так?

Отец подошел и обнял меня.

Недостающая деталь щелкнула, вставая на свое место, и картина обрела целостность, запустила маховик воспоминаний.

Позади девятый класс. Море штормит, вода мутная, я сижу, ем бутерброды, наблюдая, как одна за другой над морем резвятся чайки. Маленькая девочка в черных трусиках с арбузиками носится по берегу за голубем. Мне нравились эти арбузики, я хотела такие же изобразить на ногтях ног. Я вижу, как волна сбивает ее с ног, закручивает и утягивает на глубину. Всего одно мгновение. Я вскакиваю и бросаюсь к воде. В тот момент я не думала об опасности. Во что бы то не стало хотела предотвратить непоправимое. Но крепкая хватка матери вернула меня на берег. Я смотрела, как вода забирает самое дорогое – жизнь, как родители-приезжие метались, кидались в воду, но ничего не могли сделать, потому что не умели плавать. Как безрезультатно спасатели пытались реанимировать бездыханное маленькое тельце, видела безумное горе матери. Одно неверное решение — и пустота. Тысячи раз эта сцена возвращалась ко мне в ночных кошмарах, а чувство вины медленно убивало, выгрызая кусочки души.

Получается, сейчас я спасла девочку? Избавилась от самого ужасного триггера? Я с облегчением выдохнула.

— Пап. Девочка? Она ведь жива? Я успела?

— Да, ты успела. Солнышко, ты моя смелая маленькая девочка. Я горжусь тобой. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб, — Алла, пошли ставить чайник.

Когда за ними закрылась дверь, мне почему-то стало дико смешно. Все происходящее походило на какой-то глупый розыгрыш. Казалось, стоит просто закрыть глаза— и все закончится. Я снова буду в Газиантепе сидеть на кухне с Мариной, перебирать воспоминания, будто выцветшие фотографии, и говорить обо всем после стольких лет разлуки. Не будет никакого землетрясения. И меня — подростка с мозгами взрослой женщины.

Нельзя агонизировать так долго. Все, что происходит, происходит на самом деле. Просто меня воспитывали с осознанием того, что я не имею права хотеть, мне доступно только то, что разрешат, потому даже сейчас отказываю себе в праве на чудо.

Хотела быть певицей? Что за блажь, вокалист – недомузыкант.

Хотела любить? Избранник погиб. Вот Андрей, лучшая партия для тебя, иди замуж, все подруги умрут от зависти.

Хотела крутые джинсы с заниженной талией? Посмотри на свой низ! Это же ужасно. На тебе черные брюки с поясом под грудью.

Хватит! У меня появился второй шанс, и я проживу жизнь, как хочу. Отец не покончит с собой. Эд не погибнет на «Курске»… Я знаю, когда это случится, и спасу его…

Не слишком ли поздно?! Какой сейчас день? Месяц?!

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Я оглядела комнату, ища точку отсчета. Детство я помнила урывками, без привязки к датам, потому что, когда все время плохо, память это обесцвечивает, слепляет в серый ком. Запомнила только дату, когда «Курск» утонул, как замерла под телевизором, слушала трансляции, обнявшись с единственной подругой Таней, как молились, чтобы Эда спасли, как надежда таяла, таяла… А потом – нырок в бездну, где я оплакивала платоническую любовь, а Таня – брата.

Боль толкнула под ребра. Я выскочила из комнаты к телевизору, взяла газету с программой на неделю и выдохнула. Неделя начиналась с третьего июля. До катастрофы больше месяца, я успею. Помочь отцу тем более успею, еще полгода.

Выдохнув, я вернулась в нашу с Мариной комнату.

У стены на привычном месте стояло пианино. Как я ненавидела его в детстве! Мечтала, что, когда вырасту, возьму топор и покромсаю его. Порву струны, выбью клавиши, вымещу на нем всю злобу за несбыточные детские желания. Но, когда подошла и смахнула с тонкий слой пыли лакированной поверхности, устыдилась своего желания. Стало жаль пианино, его ведь создавали для того, чтобы творить волшебство и дарить радость, а не мучить меня. Нас с ним никто никогда не любил.

Я подняла крышку, коснулась клавиш. Звучание чистое, видно, что на инструменте регулярно занимаются. Почему-то мне безумно захотелось сыграть. Подставив табурет, я начала. И полилась мелодия, словно сама душа, касаясь инструмента, говорила музыкой. В прошлой жизни я любила импровизировать, особенно, когда было плохо.

Играя, я превратилась в оголенный нерв, растворилась в музыке, а в голове крутился единственный вопрос: может ли мать ненавидеть собственное дитя?

Раньше я себя убеждала, что нет. Мама меня любит, но как умеет. Теперь, посмотрев в ее полные ненависти глаза, поняла: еще как может. Но за что? Я была тихим покладистым ребенком и никогда не создавала проблем.

Ответ один: потому что. Иногда не надо искать логику там, где ее нет.

Закончив мощным грозовым аккордом, я повернула голову и заметила удивленное лицо Марины, выглядывавшей из-за двери. Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— Лёсь? Ты это что сейчас играла? — наконец вышла из ступора сестра.

— Не знаю. Просто так. — Я закрыла инструмент, легла на кровать и уставилась в потолок.

Марина подошла и уселась на край кровати.

— Лёсь, ты понимаешь, что это о-о-очень круто! Почему ты раньше так не играла?

— Как «так»? Я давно сочиняю музыку.

— А почему ты молчала? Ладно, от мамы скрываешь, а я?

Я усмехнулась и придумала удобную версию:

— Не решалась. Думала, засмеете, мне будет обидно, и больше не захочется сочинять.

— Зря. Это круто!

Марина переплела пальцы с моими, и так тепло, так уютно стало от этого ее жеста, что я продолжила:

— Но я поняла, что чуть не умерла. А если бы умерла, никто никогда не услышал бы моих песен – и смысл скрываться?

Пальцы Марины дрогнули.

— Как ты красиво сказала! Да. Спасибо, что открылась.

Она осторожно провела рукой по моей спине:

— Алён, всё будет хорошо. Я пойду. Скоро Дэн приедет, только маме не говори.

Дэн. Он мне всегда нравился. Дерзкий парень, с длинными вьющимися волосами, отличным чувством юмора. Не по годам развитый, он испытывал страсть к трем вещам: гитаре, мотоциклу и року. Ну, еще к Марине. Будучи подростком, я дико ей завидовала. А еще он бесил нашу мать, что несказанно меня радовало. Он был старше Марины на пять лет… Всего-то ему двадцать четыре года. Когда умерло мое взрослое тело, мне было тридцать семь. Но в детстве Дэн казался взрослым и брутальным. И Марина казалась взрослой, а сейчас я смотрела на нее и видела бунтующего ребенка. Да она застряла в подростковом возрасте и не повзрослела! Мать так ее допекла, что сестра всегда все делала наперекор. И замуж в Турцию тоже вышла назло матери, которая разгоняла ее женихов.

Однажды я упросила Дэна покатать меня на байке. Незабываемые ощущения! Ветер в лицо, скорость и будто весь мир сжимается до узкой ленты дороги прямо перед тобой. Сердце колотится где-то в горле, а потом подстраивается под ритм мотора, и накрывает уже не страх, а чистый, звенящий восторг. Хочется кричать от счастья, но ветер уносит мысли, оставляя только чувство свободы. И в голове одна фраза: «Ещё! Ещё хоть пять минут!»

Не знаю, что мне больше понравилось — ощущения от самой поездки или то, что я сделала это в тайне от матери, наплевав на все запреты.

Как бы сложилась моя жизнь, если б я могла ей противостоять? Чего б я добилась? Смогла б воплотить свою мечту — исполнять собственные песни? Уверена, не было б за плечами невыносимых пятнадцати лет брака с интеллектуальным снобом, любящим только себя.

Андрей… Самый умный, самый харизматичный, во всем разбирающийся и всегда правый. Кинувший на деньги всех друзей и родную мать. Меня передернуло.

В детстве мать пыталась вытравить из меня блажь – желание петь, но и, когда я повзрослела, мать не отпустила, не позволила быть счастливой, найдя мне идеальный вариант. Она до последнего считала, что одарила меня невозможным счастьем — быть женой такого мужчины. Я ж неудачница, серость и бездарность, ее позор.

Недавно я пыталась понять, за что меня в ад. А что, если наоборот?

Осталось разобраться, почему я вернулась именно в это время. Наверно, механизм запустился в тот момент, когда в этом мире я спасла девочку. В фантастических романах это называется точка бифуркации. Ведь тогда я не смогла, мне не дали. Я всегда считала, что у каждого человека несколько дорог. И любой шаг в сторону сбивает с верного пути, меняя не только его, но и жизнь близких людей. Если это так, сейчас важно выбрать верный путь и не свернуть.

Выходит, в параллельной реальности та несчастная я проживает свою никчемную жизнь, получает тычки и затрещины и никогда не узнает счастья? И осознает себя как «я», хотя я-то здесь! Мысль показалась мне невозможной.

Проблема только в том, что физически я еще ребенок. И любой взрослый поступок как минимум привлечет внимание, особенно с учетом того, что я росла абсолютно безвольной и безынициативной, полностью подчиненной воле матери. Поскольку я не хочу испытать на своей шкуре, что такое карательная психиатрия, но и жить,как жила прошлая я, мне противно, надо постараться адаптироваться к это реальности и приучать окружающих к себе постепенно.

Самое паршивое, что я практически ничего не помню из своего детства, лишь некоторые моменты, когда было или слишком хорошо, или нестерпимо больно.

Взгляд скользнул по стенам. Над столом висел календарь. Год я узнала из газеты – 2000, миллениум. Дата — что-то между четвертым и девятым июля. Это сколько же дней до концерта, которым мать все кишки вымотала? Я ведь не помню, что играла! День концерта помню, это пятница, дату – смутно, то есть либо эта пятница, либо следующая. Нужно выяснить, какой точно сегодня день. Будет очень мило, если я начну забываться после утопления. Первый шаг в больницу, а она в мои планы не входила.

Вспомнились книжки про попаданцев, которые я иногда почитывала. Попал инженер к Ивану Грозному и давай самолеты кропать. Попал вэдэвэшник в 1917 год – спас царскую семью. Да-да, теперь верю. Особенно в вэдэвэшника.

Что же делать? Как выяснить детали? Благо, что мать не лезла в душу, и сокровенным я с ней не делилась, а то получился бы конфуз.

И тут меня осенило! Таня! Моя подруга детства. Она единственная не считала меня белой вороной. Нет, не так. Она такая же, как и я, и тоже думала, что белой быть неплохо. Мы дружили с садика до последних дней взрослой жизни, правда, последние три года, когда мы с Андреем переехали на Кипр, — уже на расстоянии.

Решено. Иду в гости!

Подойдя к зеркалу, я еще раз внимательно осмотрела девочку, которой давно не стало. Но вот же она! В широко распахнутых зеленых глазах решимость – хорошо, но надо ее убавить. Больше скромности, глазки в пол… Хорошо, но мерзко. Ничего, это временно.

Все-таки какие у меня красивые глаза! Яркие, с буроватым ободком и темно-желтыми точками, как августовский лес. Тонкий нос с аристократичной горбинкой, четко очерченные маленькие губки бантиком. Я бы сказала, иконописное лицо. Почему, ну почему, ну как можно было себя считать мышью, когда я такая необычная яркая девочка. А волосы, господи!

Я расплела косу, крутнулась перед зеркалом. Цвета спелой пшеницы, мягкие, ниже ягодиц. Ну почему юность такая глупая и не видит своей красоты? Почему цветок стремится скорее превратиться в плод?

Расчувствовавшись, я распахнула шкаф и скривилась от отвращения. Одну за другой начала сбрасывать вещи на пол. Серое бесформенное платье. Бесформенные брюки. Фиолетовая блузка а-ля прабабушкино счастье. Костюм «у бегемота нету талии».

Сейчас я не воспринимала себя девочкой, а как будто была стилистом, который подбирает девочке что-то приличное в бабушкином гардеробе. Ситуацию осложняло то, что я жутко себя стеснялась, как и многие дети в этом возрасте. Когда одноклассницы вовсю вели половую жизнь, я боялась надеть вещи в обтяжку, а если просвечивал лифчик – это ж вообще катастрофа.

Бедная девочка! Есть люди из железа – те самые, со стержнем. Вот только стержень этот не из высоколегированной стали, и быстро ржавеет, особенно если они плачут. Есть люди-ртуть, как ни гни их, у них своя форма. Прежняя я была пластилиновой. Белой пластилиновой вороной.

Ничего, это не ворона, а сова. Полярная. Просто болела в детстве.

Еще и Марина ушла, не попросишь у нее приличную вещь.

Нет, мать явно знала, что делать, чтоб испортить мне жизнь и умножала мои комплексы на сто: волосы жидкие, спрячь. Сделай нормальную стрижку, посмотри на свой выпуклый лоб! Что ты задницу обтянула? Ты ее видела? А нос! Мало того, что горбатый, так еще и рябой. И коронное ее: «Тощая лошадь не газель».

Если эти эпитеты озвучить тому, кто меня не знает, он представит горбоносую толстозадую квазимодину, но ведь это не так! Девочка – хорошенькая.

Прошлая я никогда не гналась за модой, а оценивали-то по одежке! Подростки так особенно. Но сейчас я должна все изменить.

Надев более-менее приличную футболку и шорты, я поспешила выскользнуть из дома. Прямо передо мной выросла фигура матери:

— Куда собралась? Что-то, смотрю, быстро ты поправилась! И что ты надела?!

— К Тане прогуляюсь. — Припечатала я. — Я ж не под домашним арестом?

— Не поняла? Ты решила подерзить? Сегодня у тебя совсем другие планы, забыла?

Я ухмыльнулась. Скоро вы все будете удивлены.

— Мам, я думаю, мне придется тебя огорчить. Я их поменяла. Сейчас я иду к подруге. И если ты хочешь, чтобы я не запорола концерт, ты меня удерживать не станешь. Ведь ты не хочешь, правда?

Алла Аркадьевна так и осталась стоять, раскрыв рот.

Это моя первая маленькая победа. Я смогла! У зла больше нет власти надо мной.

Глава 2. Здесь всё знакомо до боли в глазах

Легко преодолев три этажа, я вышла на улицу. Тут-то меня как догнало понимание! Как накрыло осознанием! Мне снова четырнадцать. Не ломит суставы, не болит спина. Экватор жизни не пройден! Морщин нет, вообще ни одной. Жизнь – чистый лист, пиши набело.

Вот наш крайний подъезд. Окна с торца выходят на раскидистый платан, облепленный звенящими цикадами, а из нашей спальни открывается вид на двор. Ровно посреди окна – ствол магнолии, по которому прибегает белка, и мы подкармливаем ее арахисом. Образы, запертые в далеком прошлом и великом Никогда, ожили, окружили, зашелестели, задвигались, зашептались.

В груди стало тесно. Как я скучала! Захотелось обнять магнолию, вжаться в нее и замереть, впитывая ощущения. Как же я, оказывается, тосковала по этим местам, воздуху, морю! И пусть все было несовершенным, но таким родным.

Казалось, меня разорвет от радости, хотелось делиться ею с прохожими, спешащими вдоль кипарисовой аллеи.

Вон остановка. Толпа ждет старенький троллейбус, а рядом старушки торгуют арахисом, семечками в кульках и зеленой бородавчатой маклюрой от суставных болей. Хотя нет, для нее еще не сезон.

Я повернулась на север, улыбнулась лесистым горам, нависающим над городом. Город нежился под июльским солнцем, обмахивался веером пальмовых листьев.

Потом развернулась на юг, улыбнулась морю. Его не видно, но оно тут, рядом. Пятнадцать минут ходу – и пляж. На Кипре вроде все то же самое – и море есть, да не такое, и цикады, но такие голосистые, что спать невозможно.

Солнце припекало. Я спешила по ходу движения машин, в центр. Таня жила в двадцати метрах от набережной. Повезло, но были нюансы.

Со стороны моря, соприкасаясь торцами, выстроились нарядные дома-аристократы. Но если скользнуть под незаметную арку, тщательно скрываемую этими заговорщиками, то кажется, что портал переносит в захламленный двор-колодец, которому тут не место, к серым пятиэтажкам с наростами из гнилых досок и жести, с некрашеными лестницами и ржавыми галереями между этажами. В этих галереях сушилось белье, пыхтели кастрюли на колченогих газовых плитах, прильнувших к баллонам.

Туалет был общий, на улице. Те, кто побогаче, устраивали в квартирах что-то вроде душевых, потому в сырых комнатах заводилась плесень, ползла по стенам. После потери кормильца в этой клоаке жила Танюшина семья.

С Таней мне было просто и безумно весело, она всегда придумывала забавы и шалости. Особенно я любила слушать про ее воздыхателей, которые роились вокруг. Но Таня, в отличие от большинства ровесниц, держала дистанцию, и несчастным приходилось довольствоваться фрэндзоной.

Сейчас я узнаю многого нового о себе. Того самого, которое хорошо забытое старое. Я остановилась возле арки во двор, между двумя пальмами. Мимо нескончаемым потоком тянулись отдыхающие, вышедшие на променад: девицы в юбках-поясах, на неимоверно огромных каблуках, коротко стриженные парниши в штанах с полосками, семейные пары, волокущие цветные круги своих чад, новые русские с сотовыми, бомжи, дамы с собачками, бабки с шавками.

Набережная все та же, за много лет изменилась только одежда. Заныло за грудиной. Господи, спасибо! Я вернулась в пору надежд и мечтаний, тайн, дневников, первой любви и ощущения крыльев за спиной, путь еще не выбран. Те, кого я люблю, живы и здоровы.

В том числе Эд.

По железной лестнице, похожей на пожарную, я поднялась на второй этаж, протиснулась мимо курящей женщины в халате и тапках, у которой что-то готовилось на плите; подошла к знакомой двери и застыла на мгновение.

Что я скажу Тане? Как мы встретимся? Она ведь еще ребенок! Надо держать себя в руках и не забыть, что я – дитя неразумное, всего стесняющееся. Почему-то казалось, что Таня сразу все поймет. И что тогда? Она всегда была мне дорога, и сейчас – особенно, я не хочу ее терять!

Я постучала: короткий, длинный, три коротких удара. Таня, будь дома, пожалуйста. Казалось, минута превратилась в бесконечность. Наконец щелкнул открывающийся замок.

Дверь отворилась, и мне белозубо улыбнулась Танюшка. Молоденькая, свежая, с двумя неизменными черными косами. Секунда — и она висела на моей шее:

— Мыша моя! А-а-а! Я так соскучилась, где ты пропала? У меня столько новостей! Опять маман не выпускала?

Она могла б еще тарахтеть и тарахтеть, но я стояла, уткнувшись ей в макушку и молчала. Моя любимая подруга! Светлая добрая девочка, если б ты знала через что тебе придется пройти! Но я попробую все исправить.

— Танюш, давай в парк? У меня тоже новости. И много-много вопросов.

Таня близоруко прищурилась, разглядывая меня, затащила в комнату: ободранные обои, на стенах фотографии. Вот улыбается Эд… Он всегда казался мне эталоном мужчины, истинным офицером: галантный, подтянутый, умный. Черные волосы, синие глаза, улыбка – закачаешься. Я-маленькая просто тихо млела, глядя на него. Я-нынешняя оценивала его взглядом взрослой женщины и соглашалась с собой-прошлой. Он великолепен. Под коркой… да какой там коркой – под легким налетом цинизма зашевелилось большое, светлое…

— Что случилось? – вернула меня в реальность Таня. – Ты прям сама не своя.

В голове крутилась песня, которую Марина будет слушать через несколько лет: «Заподозрят, что я – не она, а другая. Притворюсь больной или пьяной». Маринины песни мне всегда казались странными, и кто бы мог подумать, что эти странные песни – про меня?!

Неужели так заметно, что я – это не я?

«У меня ее лицо, ее имя, свитер такой же синий, никто не заметил подмены». Я покосилась на фото отца в траурной рамке. Год прошел, а в доме до сих пор траур. В той жизни он мне казался пожилым: мои родителям по сорок лет, а Таниным за пятьдесят, потому рак в столь преклонном возрасте – ничего удивительного. А сейчас понимаю: у этого мужчины впереди могло быть лет двадцать активной жизни. Потому Танина мать и боролась до последнего, и все продала, включая квартиру.

Комната напоминала склеп: темные обои, окно прямо в соседский дом, две старые кровати, разделенные тумбочкой, у другой стены стол, весь в еще советских переводилках, и душевая. Душевая – отдельная песня: поддон, каркас из проволоки, обтянутый клеенкой, а внизу таз, поскольку в комнате нет водопровода. Поневоле запьешь в таких условиях. Здесь было так ужасно, а на июльской набережной так прекрасно, что я сказала:

— Выходи скорее, я буду на скамейке. Ну, той, что под глицинией.

Пока Таня наряжалась и красилась, а без этого она не выходила даже за хлебом, я спустилась ждать на лавочке. Как ни пыталась сосредоточиться на грядущем важном разговоре, растекалась лужицей по реальности. Щурясь на солнце, наблюдала за отдыхающими и ловила приметы времени. Рядом притормозили двое мальчишек на велосипедах, уже не дети, но еще не парни. Один тощий и длинный, похожий на паучка-сенокосца, второй огненно-рыжий, кудрявый и курносый, с фигурой маленького взрослого. Сели рядом со мной и начали что-то оживленно обсуждать. Рыжий достал из рюкзака небольшой плоский предмет, подсоединил наушники. Что это? А! Примета времени сама ко мне пришла! CD-плейер! В начале нулевых о них мечтали все меломаны.

— Да стой ты. Это реально «Сонька»? – с придыханием проговорил тощий. — Ни фига себе! Кру-у-уть!

—Да-а-а, Walkman от Sony! — с гордостью протянул рыжий, смакуя каждое слово. — Батя с Москвы привез. Звук — чума! Послушай.

Он открыл крышку, вставил диск и нажал на кнопку, протянув наушники приятелю. Тот прищурился от удовольствия, шевеля губами и дергая головой. Судя по этим подергиваниям, они слушали рэп.

— Офигеть! – почти прокричал он, вынимая наушник. — Батарейки тут какие? О-о, он сдох, что ли? Тю-ю.

— Обычные пальчиковые «АА», копеечные. Хватает… Ну-у, часов на пять. Если часто не перематывать, на шесть-семь даже. Эти просто у меня давно…

— Ну, ты ж знаешь, че делать? Смотри. Ща заработают.

Тощий аккуратно открыл заднюю крышку, извлек две батарейки и начал их грызть.

—Ты, это…Не траванёшься?

— Не-е, — продолжая грызть, протянул мальчик, — нисиго не бусет.

Сама того не замечая, я рассмеялась. Да, было время! Золотое, я бы сказала, когда страны постсоветского пространства оправлялись от стресса девяностых, отъедались, открывали для себя новое, доллар был по пять с половиной гривен и по тридцать рублей в России. И там, и там пока еще «у нас», все друг друга любят, ездят в гости. Общаются, а не втыкают в смартфоны, и во дворе можно услышать: «Саша! Домой!»

Я скосила глаза на мальчишек. Знали б они, что совсем скоро один маленький аппарат заменит все: и телевизор, и магнитофон, и даже фотоаппарат. А пока я смотрела на них и улыбалась. Не знаю, что потянуло меня за язык, наверное, хотелось обозначить, что вот она я, здесь, и никуда не исчезну:

— Мальчики, необязательно их жевать. Постучал друг об друга – и то же самое.

Подростки замерли, повернув головы в мою сторону.

— Че, самая умная? – выпалил кучерявый. – Знаем без тебя. Поехали, Костян.

И, оседлав своих железных коней, укатили вдаль.

— Ты че такой дерзкий! – бросила я им вдогонку мем из будущего.

— Бу-бу! – налетела на меня подкравшаяся со спины Таня, я чуть со скамейки не упала.

Она рассмеялась и кивнула на петляющие между отдыхающими велики.

— Мышь, что это было? Ни фига себе кино! Ты к пацанам пристала? ТЫ — к пацанам!?

Сколько радости было в ее голосе! Словно безногий побежал или слепой прозрел. Похлопав ресницами, я проговорила:

— Тань, тут такое дело. Мне нужно кое-что тебе рассказать, — я тщательно подбирала слова, чтобы не напугать ее. — Только послушай меня внимательно и серьезно. Без приколов. Посидим или прогуляемся?

С каждым словом Таня напрягалась все больше. Наконец качнула головой.

— Подруга, ты меня пугаешь. Давай прогуляемся к морю.

Я вскочила, отряхнув шорты.

— Куда?

— Туда. – Таня кивнула на восток.

– На наш волнорез?

— Что за волнорез? – удивилась подруга. – На скалки, что ли? Лёсь… — Она развернула меня за плечи, заглянула в самую душу, а потом потащила к Ленину, возвышающемуся над пальмами. – Знаешь что, иди ты на фиг. Я от любопытства подохну, пока мы дойдем, так что как миленькая все выложишь! «Волнорез», — передразнила она меня.

Мы чуть ли не бежали по набережной, лавируя между отдыхающими, как мелкие рыбешки в стае скумбрий. Остановились у постамента, под надзором вождя. Мне подумалось, что в окружении пальм более гармонично смотрелся бы Фидель.

— Ну? – потребовала новостей Таня. — Я уже начинаю думать, что ты что-то натворила. Или это вообще не ты. К мальчикам пристала, молчишь, смотришь как-то странно по сторонам. Тебя инопланетяне не крали?

Я улыбнулась. Узнаю ее шуточки. Все-таки люди с возрастом не меняются глобально. Черствеют, закрываются, перестают верить в Деда Мороза, но характер остается тот же. И тараканы в голове те же. И желание творить ерунду. Взрослая Танюша продолжала устраивать розыгрыши и фестивалить, только черти в ее омуте заматерели и залегли на дно. Безумно не хотелось ее терять.

— У меня проблемы. Большие.

Лицо Тани вытянулось:

— Говори уже. Сколько можно тянуть?

— Я потеряла память.

Таня снова прищурилась.

— Реально? Ты ж меня помнишь, кто я, где живу. Помнишь, кто ты. Значит, ничего ты не теряла. Сегодня не первое апреля, прекрати меня разводить.

Подруга, похоже, собралась распсиховаться, и я поспешила исправить ситуацию.

—Тань, я серьезно. У меня случилось кое-что. Ты ж обратила внимание, что я пропала на три дня.

— Ну, да.

— Вот! Я чуть не умерла. Точнее, я чуть-чуть умерла.

— Как это? – голос Тани дрогнул.

— Я спасла девочку, маленькую. На пляже. Ее вытащила, а сама воды нахлебалась и какое-то время не дышала. Вот тогда, видно, мозг мой и пострадал. Я помню только определенные вещи, людей. А многое вообще не помню. Поможешь мне? Пожалуйста. Меня маман хочет сдать в дурочку. Понимаешь? Кроме как тебе, я никому об этом сказать не могу. Боюсь.

— О-фи-геть! – наконец поверила она и снова сыронизировала: — Может, тебя в воду надо? Или стукнуть? Или напугать?

— Идем к морю! – взмолилась я и потянула ее на скалки. Да, именно так мы называли разбитый бетон старой набережной на крошечном бесплатном куске пляжа.

Очень хотелось к нашему морю, не Средиземному. Потому что наше – ласковое, не кусает глаза, не щиплет в носу. С минуту мы шли молча, Таня косилась на меня и сопела. Наконец нарушила молчание:

— Думала, такое только в фильмах бывает у всяких Изаур. Обморок – ах – амнезия. Что за мужик в моей постели? Думала, ты меня разводишь, но ты в натуре странная. А я чем могу помочь-то? Тебе вот так по городу шататься не опасно?

— Дома опаснее. На маман смотрю – и начинаю забывать свое имя. Думаю, что меня зовут Заткнись.

Таня хохотнула, снова посмотрела с подозрением – шутка была мне несвойственной.

Мы миновали недавно открывшийся на набережной «Макдак» прямо возле каруселей, я сбилась с шага возле бабки, торгующей сигаретами пачками и поштучно. Помню, кажется, в 2008 году водила друзей мужа сюда, как в антикварный магазин – у этой бабки были раритетные сигареты, например, длинный «Элэм». Сама я никогда не курила, но ценители приходили в восторг. Перед отъездом на Кипр тоже видела бабку. Она вечная, как дух места. Как трогательная старушка-попрошайка, которая по легенде была прокуроршей, все менты под ней, а она сидит в переходе чисто так, для души.

Я продолжила:

— Я буду спрашивать, а ты отвечай. Ладно?

— Какое сегодня число? День недели… Когда школа, понятно, в дневнике можно посмотреть. А сейчас? У меня концерт на носу.

— Да…Июль, седьмое, пятница.

— Фу-у-ух! – шумно выдохнула я и мысленно ответила на вопрос во взгляде Тани. – Концерт не в эту пятницу, а в следующую.

Или все-таки в эту?!

Я попыталась вспомнить. Как же это было давно! Скорее всего, я забыла этот отрезок прошлого из-за стресса. Мы закончили девятый класс, Марина училась на втором курсе института на музыкально-эстетическом факультете. Мама хотела ее устроить работать в филармонию, готовила нас на концерт, где кое-какие произведения мы должны были играть в четыре руки. По результатам выступления определялась Маринина судьба. Тот концерт прошел посредственно из-за меня.

Есть три реакции на опасность: бей, беги, притворись мертвой. Я относилась к третьей категории. Любое выступление было для меня стрессом, и я начинала жутко тупить: забывала ноты, пальцы не слушались, соскальзывали с клавиш. Так случилось и на концерте, к которому мать меня готовила полгода. Мне было стыдно, горько и обидно. Тогда я считала, что испортила жизнь сестре, и долго ела себя поедом.

Сейчас появилась возможность это изменить.

— Танюш, а когда у меня концерт, не помнишь?

— Конечно помню. Ты меня им задолбала. Репетиции эти твои жизни не дают. Лето проходит, а ты все бренчишь. Белая, как сметана. Я, честно, если б надо мной так издевались, из дома бы свалила. Это разве жизнь?

— Тань, так когда? — оборвала я ее непрекращающийся словесный поток.

— Когда-когда. Через неделю. В следующую пятницу.

Значит, помнила я правильно.

Что не завтра – хорошо. Плохо, я ничего не помню, даже композицию! Времени практически нет. Смогу ли я за неделю освежить в памяти произведения, которые разучивала двадцать лет назад? Должна справиться. Я-взрослая уже знала множество приемов, упрощающих жизнь пианисту, и сама обучала детей. Осталось проверить, на что способны мои руки. Ладно, это после. Продолжим собирать сведения о своем прошлом.

—Тань, а ты не знаешь, что я хотела делать после концерта?

— Насколько помню, ты очень хотела поехать к бабушке, а маман тебя не пускала. Вспоминаешь? Ты всегда жаловалась, что Алла Аркадьевна считает ее деревенщиной и ведьмой, тебе у нее делать нечего, потому что она тебя портит. Ты ж не была лет пять там уже.

— Кажется, помню, — прошептала я одними губами.

Мы как раз проходили морпорт, куда прибыл теплоход из Турции и рассыпал челноков с огромными клетчатыми сумками.

Бабушка… Баба Варя — так я ее называла. Почему-то с трудом вспоминается ее лицо, но я отлично помню ее руки: крупные, с загрубевшей кожей, с ярко выраженными венами на запястьях, но такие ласковые. Они всегда пахли молоком и хлебом. Последний раз я видела ее в десять лет. Тогда случилось чудо, и мать отправила меня к ней на целый месяц. Это самое светлое воспоминание детства. Каждый день я просыпалась с ней на рассвете и шла доить корову, а затем выгонять пастись ее живность: две коровы и козу.

Я могла часами сидеть с бабушкой на огороде, помогая пропалывать грядки, и слушать про войну, ее детство, замирать под разные мистические истории. Она заменяла родителей, сестру, подругу. Мне не нужен был телевизор, игрушки и детские развлечения. Я любила ее безумно.

В тот момент не было и мысли, что наша встреча — последняя. Нет, она не умерла так быстро. Просто мать запретила нам общаться. Когда она за мной приехала, бросила на прощание: «Варвара Васильевна, посмотрите, во что Вы превратили мою дочь! Что с ее руками? Как она играть будет! Доярка! Запомните раз и навсегда, она рождена для искусства, а не для коровьего вымени».

Бабушка слушала молча, теребя в руках платок, и держала боль в себе. Подойдя, она крепко прижала меня к высокой мягкой груди и, поцеловав в макушку, прошептала:

— Аленушка, я тебя очень люблю. Будь умничкой, моя принцесса. Мы скоро увидимся.

А я стояла и рыдала. Слезы бежали по щекам и капали на светлый ситцевый сарафанчик. Я не осмысливала, а чувствовала, будто мой прекрасный замок смывает набегающей волной и его не отстроить заново.

Мои воспоминания развеяло прикосновение Тани:

— Ален, ку-ку. Ты где? Прекрати зависать. Я пугаюсь.

— Я тут. Прости. Вспоминаю. Это не так просто.

Воцарилось молчание. Мы уже топали по набережной, кишащей отдыхающими – свеженькими сметанно-белыми, поджаренными с облезлыми носами, и бывалыми цвета копченого бычка. К стенам старых домов, где укоренились цветы и деревца инжира, жались палатки, где торговали пляжной утварью и едой, стояли менялы-валютчики.

Две бедно одетые девушки никого не интересовали, все пытались зазвать гостей города, желательно – москвичей.

Между волнорезами располагалась клетушка бесплатного пляжа – одного из пяти в городе. В этой его части был еще один бесплатный в самом конце набережной, а дальше – еще клочок суши и наши скалки. Остальные пляжи были платными, для всех открывали их только к осени. Потому на обычных было не протолкнуться. Приходилось по полчаса ждать, чтобы освободилось место. Переступая через тела, продирались продавцы пахлавы медовой, кукурузы горячей и мидий, рапанов, креветок.

Это странно, но на кипрских пляжах не хватало кукурузы.

Итак, с маленькой целью я определилась: отыграть концерт на отлично и вырваться на свободу, повидаться с бабушкой. Сюда же – приучить мать к себе новой и заставить с собой считаться.

Цели глобальные: как-то заставить Эда себя выслушать, что «Курск» погибнет, придумать, как сделать доводы убедительными. Он должен жить, и остальные ребята тоже.

Ну и в отдаленной перспективе: разобраться в ситуации с отцом и поддержать его, чтобы он не полез в петлю. В той жизни я толком не поняла, что случилось: отец замкнулся и отдалился от нас, и вскоре мать его выгнала. По версии матери, он закрутил роман со студенткой, в институте разразился грандиозный скандал, и его сняли с должности. Через полгода он свел счеты с жизнью, об этом мы с Мариной узнали позже и даже на похоронах не были. И на могилке у него я не была – его увезли в родное Лунино.

Однако виделась мне в маминой истории некая однобокость, слишком хорошо я знала отца, на него это совершенно не похоже, как и на мать. Она кто угодно, но не жертва обстоятельств. Все-таки одноклассники правы: я была овцой. Вот что мне мешало хотя бы с бабушкой об отце поговорить? Ясно что, точнее кто, но потом-то я повзрослела!

А когда созрела для разговора, бабушка умерла.

Глава 3. Я из более прочного теста

Мы прошли набережную до конца, миновали зажатый между волнорезами участок, где, как на тюленьем лежбище, копошились тела, перелезли через нагромождение бетонных плит и оказались на безлюдном участке – тех самых скалках. Тут трое мальчишек лет десяти ловили крабов. Дед-бегун, который здесь всегда, и две подтянутые молодящиеся тетушки. Правда, скалкой был только врезающийся в воду черный камень, остальное — буны и бетонные плиты, зато мало кто сюда совался: заход неудобный, скользкий, водоросли ноги щекочут, сразу глубоко.

Таня просканировала территорию взглядом, выискивая симпатичных парней, и принялась неторопливо раздеваться. Я скинула стоптанные босоножки, разбежалась – и плюх в воду в чем была! Купальник-то я не брала. Чуть ли не касаясь животом дна, проплыла дельфинчиком. Открыла глаза и вытянула руки, по которым бежали золотистые сполохи солнечных бликов.

— Кайф! – крикнула я, вынырнув, и проплыла на спине, молотя руками.

Мышь, говорите? Не будет никакой Мыши. Подросткам положено шуметь! Плавая, как упавшая в воду цикада, я смотрела на горы, на кипарисы, на удивленную Таню, и меня разрывало от восторга.

Странные ощущения, словно я играю в игру с полным погружением. Если бы кто-то спросил взрослую меня, что я делала бы, если бы очнулась и обнаружила себя снова молодой, в своем прошлом, я сказала бы…

Что?

Нынешняя я ощущала себя не до конца, будто это все не со мной, все отгорожены от меня стеклом. Все-таки как пластична человеческая психика! Когда положено биться в истерике, я просто живу. Иначе правда просто размажет меня.

Наконец подруга подплыла ко мне, тоже ушла под воду, а, вынырнув, прошептала:

— Ты чего?

— Не называй меня Мышкой, ладно? Оно, конечно, мило, но не Мышь я больше.

— Ну, ок, – настороженно косясь, сказала Таня.

— Классной у нас Людмила Григорьевна так и осталась? ­— подруга кивнула. — Хорошо. И сдавать в одиннадцатом я планирую историю, географию и три основные?

— Лёся, ты не говорила мне, что определилась. Значит, да. Ты так и хочешь идти в КГГИ наш?

Я на секунду задумалась.

— Нет, не хочу. Я б хотела в музыкальную академию им. П. И. Чайковского в Киеве. Это на грани фантастики, но попытаться можно.

— Ну ты замахнулась! Это ж мову надо зубрить. Что, нельзя с маманом учиться?

От одной лишь мысли, что снова придется мотать срок в ненавистном универе, да под надзором, меня передернуло больше, чем от «ридной мовы», которую из-за училки-педофилки ненавидел весь класс.

— Я не хочу. И не буду. Я буду петь.

Таня аж присвистнула от удивления:

— Петь? Вот это тебя хорошо волной накрыло. Да тебя мать живьем закопает!

— Я ее больше не боюсь. Не хочу так жить.

— Как «так»?

— Как сейчас… — Я прикусила язык. — Вот увидишь, наша жизнь кардинально изменится. Обещаю.

— Дурында, — хмыкнула подруга, — Сильная и смелая Мышка. Ну, давай-давай. Дерзай. Если из дома выгонят — приму в коридор на коврик. «Наша жизнь изменится», – передразнила меня она. — Я-то причем тут? Меня мои какашки завалили. Хорошо, хоть мама уже не так бухает.

— Хорошо, — кивнула я.

Таня всегда была слишком прямолинейной, за что и получала.

Мы отплыли метров пятьдесят от берега, когда я заметила три фигурки, пожаловавшие на наше место: две девушки и парень. Увидев их, Таня побледнела и прищурилась, ноздри ее раздулись.

— Как думаешь, они поняли, что там наши вещи? – тоскливо поинтересовалась она. — Ну, что те вещи именно наши?

Я покосилась на берег, и до меня дошло, кто это.

— Насколько помню, я в контрах с Нефедовой?

Таня кивнула.

— И со Смирновой за компанию? – Опять кивок.

— Придется уходить… — вздохнула Таня.

— Да пошли они в пень! – ругнулась я. – Сами пусть убираются. Это наше место.

Таня промолчала, глядя на троицу. Характеризуя наших недругов, я сымитировала голос из «Острова сокровищ»:

— Димон Долгопятов. Кличка Шнырь. Нюхает клей, портянки и подмышки Лошади, характер прескверный. Не женат.

Это я специально сказала, чтобы подбодрить Таню. За Женей Смирновой плотно закрепилась кличка Лошадь, из-за характерного ржание и неправильного прикуса. Ирка Нефедова была альфа-самкой нашего класса, наглой и распущенной. Я отчетливо помню, что в сентябре в школьном дворе было бодание двух бычков за сердце прекрасной телочки. К Ирке пришел Димон и узнал о существовании соперника Сереги, то есть застал их в курилке. Сейчас Димон не догадывался о красавце-пэтэушнике и, гукая и похрюкивая, лапал Ирку. Та повизгивала. Лошадь гоготала.

Прошлая я забилась бы в камни, как краб, и ждала, пока они уйдут. Таня предпочла поступить так же и пробормотала:

— Короче, сейчас они в воду залезут, и мы сбежим. Домой пора, обещала прибраться и обед приготовить.

Наблюдая, как наши враги раздеваются, а Лошадь уже плещется, Татьяна взяла правее, чтобы между камней вылезти незаметно. Первый порыв был — тоже спрятаться, но я велела посмотреть своему страху в глаза. Чего я боюсь? Неблагополучных детей? Мне тридцать семь лет, у меня память взрослого человека, а малолетние писюхи так меня затюкали в детстве, что я боюсь их до сих пор?!

Помню, в тринадцать лет я мечтала научиться драться, стать чемпионкой каратэ и всех их побить. В зал пойти у меня не хватило смелости, но желание дать сдачи никуда не делось даже сейчас, аж сердце зачастило. Потому я поплыла навстречу обидчикам.

Лошадь меня заметила первой, деланно заверещала. Ломанулась на берег, вздымая фонтан брызг:

— Помогите! Мышь! Мышь, а-а-а!

— Правильно, бойся, — проговорила я, вслед за ней вылезая на скользкую плиту.

Димон оглядел меня с головы до ног.

— Гы, ты че в шмотье? Топиться ходила?

— А-ха-ха, говно не тонет, – оскалилась Лошадь.

В классе меня никогда не били. У нас относительно приличный класс, и было принято уничтожать изгоев не физически, а морально. Смелости противостоять нападкам у меня не было, все привыкли, что надо мной можно потешаться, и не стеснялись в выражениях.

— Берега попутала? – радостно удивилась Нефедова.

Димон принялся пинать Танины вещи в сторону моря.

— Молодец, — оценила я. – Герой. Самоутверждаешься за счет девчонки.

— Слышь, Мышь, оборзела? — оскалился Шнырь. — Шо, у тебя хахаль появился? Прыщавый ботан?

И вот эти казались мне страшными? Вот этих я боялась? Я озвучила вслух то, что хотела спросить, но никогда не решалась:

— Димон и вы две. Ответьте мне на один вопрос: какой кайф в том, чтобы пинать слабого? Вы ссыкливые садисты и дорываетесь только до тех, кто не даст в рожу? Кому-то больно – вам кайф. Так?

Вспомнился фирменный взгляд Марины, которого пугались даже взрослые. Я сымитировала его и говорила, надвигаясь на ошалевшего Димона. Девки тоже ошалели.

— Молчите? Я знаю, почему так. – Не сводя с него глаз, я собрала Танины вещи, пока их не сбросили в воду, выпрямилась. – Потому что вы ничтожества. Чтобы почувствовать себя сильными, вам надо кого-то унизить.

Таня к этому времени вышла из воды и наблюдала молча.

Димон округлил глаза и рот. Я играла опасно, унижала его на глазах девушки, за такое можно и по шапке получить. Вариантов развития событий было два: столкнуть его в воду и бежать. И второй: нейтрализовать иным способом. Я выбрала второй, благо козыри у меня имелись.

— Да я тебя, — выпучил глаза Димон и начал надвигаться, — а ну иди сюда.

— Воспитываешь? Хвост перед бабой своей распускаешь? Ну ок, забодай меня, забодай! — Я изобразила рога пальцами и добавила уже спокойно: — Знаешь, Дим, над твоим рогами весь район ржет.

Я мельком глянула на Ирку, как и Димон. Она резко выпрямилась, на миг испугалась, но этого было достаточно – Шнырь заметил.

— Че ты несешь, дура?! Страх потеряла? – заорала Нефедова.

В воздухе запахло изменой, и я сместилась к Тане, обулась – вдруг придется бежать.

Но мой план сработал: Димон забыл обо мне и попер на Ирку. Она спохватилась, но было поздно.

— Охренел? Димон, ты че, этой овце поверил? Не мне?!

Я бочком, бочком начала отступать. В голове всплыла фамилия того Сереги – Синяк. Раз услышишь – не забудешь.

— Да ты вообще молчи! Ты просто завидуешь, мразь серая!

Я бросила Димону:

— Серега Синяк, у него спроси!

Нефедова рванулась ко мне, но Димон схватил ее за руку, развернул рывком.

— Это правда? Да?

— Тебе не жить, овца! – крикнула Лошадь.

Мы с Таней пошли прочь. Осмелев, подруга крикнула:

— Заткнись, Пржевальская!

Я обернулась. Троице было не до нас: Шнырь выяснял отношения с Нефедовой, толкал ее, хватал за руки, она выворачивалась, брызгая слюной, толкала его в грудь. Воинствующая серость, фу.

Возможно, я поступила неправильно, по-детски глупо. Но сейчас мне нужно было закрыть гештальт.

— В школу хоть не иди теперь, — проговорила Таня. – Круто, конечно, ты их попустила, но как нам с ними учиться?

— Танюш, вот скажи, – рассуждала вслух я, пропустив мимо ушей ее вопрос. – Скромность, я согласна, это слабость. А доброта? А тупость? Кто слабее: добрый или тупой? Хватит прятаться. Серость нападает ровно до тех пор, пока не получает по зубам. Когда поймут, что нас трогать себе дороже, отстанут.

— А если нет?

— И еще. Это не нам с ними, это им с нами учиться.

Она покачала головой.

— Верните мою Мышку! Ее подменили. Если б своими глазами не увидела — никогда б не поверила, что ты с ними вот так просто подойдешь разговаривать. Еще и нахамишь.

Я сгребла ее в объятия и только сейчас поняла, что на мне мокрая одежда, и волосы мокрые, и я все мокрая, как мышь. Близость Тани будто бы заземлила меня. Я провела ладонями по ее спине, впитывая тепло, хотелось гладить ее, прикасаться, держать связь с реальностью.

— Хорошо, Танюш. Только ради тебя я буду Мышкой. Но – саблезубой.

Таня расхохоталась.

На скалки мы не вернулись, дабы не нарываться. Пошли на волнорез, на самый его край. Таня дала мне полотенце, но перед тем, как замотаться в него и сушить вещи на горячем бетоне, я еще раз окунулась. Я цеплялась за ощущения изо всех сил, казалось, что нужно получше закрепиться в реальности, а это можно сделать только с помощью чувств, ведь память – единственное, что наше и ничье больше, только это мы можем забрать с собой.

А вдруг все закончится? Вдруг это все-таки сон? Нет – реальность, в которой я боюсь одного: что не успею помочь близким и потеряю Танюшу.

Время шло, солнце скатывалось за гору. Надо было домой, но как же не хотелось.

Минуту еще! Мой ветер не стих…

— Пора, — вздохнула Таня, щурясь на солнце.

— Пора, — кивнула я, натягивая почти высохшую одежду.

Мать меня распнет… Попытается распнуть. Но я знаю, на какую точку надавить, чтобы получить свое.

Проводив подругу и обняв ее на прощание, я поспешила домой. Меня ждал сложный разговор с матерью. Я проговаривала его мысленно, останавливаясь на каждом слове. Продумывала детали. Нужно сделать так, чтоб она не смогла мне отказать. Она не терпит поражений и, чтобы получить свое, готова на все.

Сейчас мне важно одно: хорошо отыграть концерт. И я знаю, что попрошу взамен у матери: свободу на месяц. Она не откажет. Какая б она ни была, но слово всегда держала. Осталось только вспомнить, что я играла, и исполнить произведения блестяще.

Освободившись на месяц, что я сделаю?

Опять вспомнились романы про попаданцев, когда, используя послезнание, герои зарабатывают дурные деньги на крипте, акциях, или двигают научно-технический прогресс. Или спасают великих.

А я…

Что могу я? Крипта появится нескоро, но я немного в ней разбираюсь, потому что муж баловался. Собственно, туда все деньги и уходили, в том числе мои. Биткоины появятся зимой 2009 года, это что же, мне нищенствовать девять лет? Я отвыкла от бедности. Богатой я-взрослая не была, но на еду и вещи мне хватало.

Как я могу двигать прогресс? Да никак. Сытые нулевые, когда все ниши уже поделены, места на рынках раскуплены и даже не начнешь с ларька!

Курс доллара еще долго будет стабильным. Как разбогатеть бедной попаданке? Куда податься?

К тому же, у меня совершенно нет коммерческой жилки, я – человек искусства!

Но я унесла единственное, что наше и ничье больше — память. Главное, я помню, что двенадцатого августа погибнет «Курск», помню Беслан, теракт в Театральном центре на Дубровке через два года, 23 октября.

Помню, что случится в моей семье и сделаю все, чтобы предотвратить трагедию.

Глава 4. Твой дом стал для тебя тюрьмой

Подойдя к двери, я поняла, что забыла ключи. Потопталась на лестничной клетке, мысленно перекрестилась и нажала на кнопку звонка. После секундной паузы замок щелкнул, но открывать мне не спешили, словно ждали, когда я войду сама. Я осторожно приоткрыла дверь и замерла в проеме. Напротив входа, опершись рукой о стену, стояла мама. Если б она могла метать взглядом молнии, я б уже обуглилась.

— Ты где шлялась? — отчеканила она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и начать репетировать. Не понимаю, о чем и чем ты думаешь? И вообще, есть ли у тебя мозг.

Я молча рассматривала ее. Негодующую, с искривленными злобой губами, властную, красивую и сильную. Сейчас на моих глазах рушилась стена, возводимая ею годами, та самая, к которой мать приковала всех нас, как Прометеев, и ела нас живьем. Впервые в жизни я почувствовала ее растерянность.

— Мам, нам надо поговорить, — сказала я и закрыла за собой дверь.

Не дожидаясь приглашения, я прошла в свою комнату. Следом за мной устремилась Алла Аркадьевна, встала у окна, прямая, как ось мироздания, и посмотрела так, словно пыталась подчинить мою волю взглядом. Внешне спокойная, она нервничала, это выдавали пальцы, которые будто бы катали невидимый пластилиновый шарик

От нее фонило опасностью, потому инстинкт самосохранения загнал меня на край кровати, подальше от нее.

Как коты, собирающиеся подраться, мы боролись взглядами. Напряжение росло. Раньше таким взглядом она быстренько загоняла меня под плинтус, теперь трепета перед ней я не чувствовала.

— В чем дело? — Мать изо всех сил старалась не показать, что волнуется. – И вообще, не вздумай мне ставить условия, со мной это не сработает.

Не отводя взгляда, я продолжала:

— Играть я больше не хочу, — припечатала я. — Моя мечта — петь.

Мать даже не моргнула, лишь ноздри ее затрепетали.

Она с огромным трудом выстраивала мир, который звучал идеально, и вдруг – нота фальши! Это, как если бы музыкант не смотрел на дирижера и играл, что хочет. Произошло неслыханное! Пианино само откинуло крышку и заговорило!

Как я посмела?! Рука матери сжалась, она шагнула ко мне. О, сколько всего в этом жесте: желание ударить и при этом удержать; гнев, что я вышла из-под контроля. Глубоко вдохнув, мать наконец процедила:

— Значит, так. Значит, тешить безмозглую толпу с дурным вкусом. Кривляться, как макака в трусах.

Теперь мать пыталась вызвать во мне раскаянье, презрение к себе. Нет, мамочка, не дождешься!

— В трусах – это необязательно, — проговорила я спокойно. — Да-да, ты правильно услышала: я хочу петь. Точка. Понимаю, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно обманывать твои ожидания, на петь — это действительно мое.

Резко отвернувшись, мать подошла к фоно и провела пальцем по клавишам, будто проверяя, верны ли ей хотя бы они. Её плечи дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Я деспот, да? Но ты ошибаешься, я желаю тебе добра. — Казалось, она играет мелодию голосом. — Сейчас тебе тяжело, да, неприятно, но это пройдет. Я помогу тебе подняться на вершину, уверена, ты будешь благодарна, когда повзрослеешь.

— Уверена, что это так, — перебила ее я. — Ну, ты хочешь, как лучше, но – для себя. То, что хорошо тебе, не факт, что подойдет мне, у меня должна быть своя дорога!

Мать впала в ступор. Моргнула, будто перезагрузившись, медленно подошла ко мне и села рядом.

— Нет, ты не понимаешь, — прошелестела она, что змея проползла.

Я закрыла глаза, перевела дыхание и продолжила:

— Как раз-таки сейчас я все понимаю лучше, чем когда бы то ни было. Но сейчас вопрос не в этом. Я знаю, что предстоящий концерт очень важен для тебя и для Марины, потому обещаю: я выйду на сцену и блестяще отыграю… — Закончила я скороговоркой: — Но только если ты потом отпустишь меня к бабушке.

Прищурившись, мать медленно наклонилась, ее дыхание защекотало висок:

— Не смей со мной торговаться! — отчеканила она. — Ты выйдешь и отыграешь, потому что должна в первую очередь себе. Раз уж на Марину тебе плевать. А в село, — это слово она не сказала – отхаркнула, — я тебя и так отпущу, раз уж так тянет в родную стихию. К навозу.

— Если для тебя запах молока и хлеба, и земляники, и скошенной травы – это навоз, то да. Не смей оскорблять бабушку, она ничего тебе плохого не сделала.

Мама скривилась, как от удара, и испепелила меня взглядом:

— Не надо идеализировать то, чего не понимаешь, — отрезала она. — Твоя бабушка вполне милая женщина, но её представления о жизни, ее быт…Это отвратительно, стыдно и страшно. Она тянет тебя назад, в какой-то прошлый век, где вместо достижений — пироги, а вместо будущего — грядки. Ты должна смотреть вперёд, а не булькать в этом болоте.

— Я не отказываюсь от будущего, — сказала я, пытаясь подавить нарастающее раздражение. — Но я не хочу отказываться и от бабушки, потому что люблю ее. Пожалуйста, мам! Отпусти меня. А взамен я выйду на сцену и отыграю так, словно от меня зависит спасение человечества. Ради тебя. Ради нас.

Мама замерла, подумала немного и выдала, прищурившись:

— А если не отпущу? Что тогда? Опозоришься на сцене? Подведешь сестру?

Ай, молодец! За манипуляцию «пятерка». Конечно же, сестре я плохо не сделаю, и мать об этом догадывается. Сейчас проверю, насколько она хорошо меня знает. Кивнув, я ответила:

— Да. Я просто не выйду. Потому что мне это не интересно. Чтобы человек хорошо работал, он должен быть замотивированным. То есть – нацеленным на результат.

Какой она великой казалась мне двадцать лет назад. Всемогущей, как Зевс! Такой умной, что бесполезно спорить, а теперь глазами хлопает, злится, но держит лицо.

И попытается его сохранить любой ценой, вплоть до того, что снимет меня с выступления в ущерб Марине. Включать заднюю я не стала, было интересно посмотреть, что она придумает, положит ли интересы любимой дочери на алтарь амбиций.

— Ты и правда думаешь, что жизнь можно разделить на части, как пирог? — спросила она уже тише, но в голосе всё равно звенела сталь. — Что можно сказать: «Вот концерт — ради тебя, а вот бабушка — ради меня»? Жизнь не работает по таким правилам. Если ты хочешь стать профессионалом, если хочешь чего-то добиться, придётся учиться расставлять приоритеты. И сейчас твой приоритет — сцена. А бабушка… бабушка подождёт.

Это не женщина, а ледокол. Асфальтоукладчик в юбке. Нет, станок, который гнет трубы, функция у него такая – гнуть и прогибать, но проблема в том, что не все люди – трубы из стали и меди, некоторые быстро ломаются.

А ведь мы с ней почти ровесницы, если не брать в учет мой физический возраст.

— Она не подождёт, мам, — отчеканила я. — Она — пожилая женщина!. И каждый раз, когда я не приезжаю, она говорит: «Ничего, в следующий раз». Но я боюсь, что следующего раза не будет. Это тебе все равно! А мне нет! И папе нет! Ты вообще когда-нибудь слушала кого-то, кроме себя?

Казалось, в комнате сгустились грозовые тучи, погромыхивало. Мама долго смотрела на меня, будто пыталась разглядеть в моём лице что-то, чем могла бы оправдаться.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она, — Поедешь. Но концерт ты не отменяешь. Сыграешь, как обещала. И не потому, что это условие, а потому, что ты сама этого хочешь. Поняла? Просто ты пока не осознаешь, что важно, а что ерунда.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Молчать, чтобы не спугнуть удачу. Не усугублять! Мама ещё секунду постояла, потом развернулась и направилась к выходу из комнаты, бросив через плечо:

— Даже не думай сделать шантаж привычкой – себе дороже выйдет, поверь. В следующий раз такие вещи будем обсуждать заранее.

Ха! Если не можешь победить, назови поражение победой и поверь в это, так проще.

И не так уж она страшна. Но ее авторитет до сих пор давил могильной плитой, стоило усилий не втянуть голову в плечи. Потому и в победу не верится, так и кажется, что она вот-вот ворвется.

Нахлынула нереальность происходящего. Лучше всего меня заземляли тактильные ощущения, я легла на кровать, провела по наволочке, вдохнула свежесть чистого белья.

В душе будто насмерть сцепились я-взрослая и я-ребенок. Всплыло чувство вины: «Ну зачем я так? Ей больно, она же моя мама и любит, как умеет. Наверное, я слишком резкая».

Но тут же голову поднимала гордость: «Я не прогнулась. Я сказала своё слово».

И я расплакалась от облегчения, слезы хлынули ливнем в образовавшуюся пустоту в душе, где лежал многотонный камень.

Успокаиваться я не спешила, потому что нужно выплакаться, наполнить пустоту – пусть на месте камня плещется озеро! Нет, вихрятся воздушные потоки, которые помогут расправиться крыльям.

К тяжести прошлого прибавился предсмертный ужас, который давил сильнее плиты, что на меня упала.

Прошлое и настоящее смешались, как два грозовых фронта, внутри меня рвалась ткань мироздания, полыхали молнии, расчерчивая темноту, прокатывались грозовые раскаты, смерчи слизывали деревни и целые города.

И вдруг я ощутила, что стала чуть больше, в душе появилось пространство, которого раньше не было. Там я могу хотеть и быть собой.

«Я смогла», — тихо прошептала я, пробуя слова на вкус. Они были горьковатыми, но настоящими. А главное, никаких угрызений совести!

Сегодня день рождение меня-новой. Да здравствует жизнь!

Глава 5. А движения неловки...

В комнату тихонько вошла Марина. После нашего последнего разговора она меня избегала.

— Систер, хватит валяться. – нарушила молчание сестра. — Так и лето пройдёт. Давай порепетируем, что ли, а то мать плешь проела. Нет покоя грешникам!

Какая у нее выразительная мимика, какой темперамент! Маринка моя, сестричка любимая! Одна за другой на меня накатывали волны нежности, я наконец стала настоящей, проснулась окончательно и все поняла. Как же хотелось ее тискать, гладить, обнимать! А еще хотелось увидеть папу. После его смерти разговоры о нем были запрещены, мать вычеркнула его из нашей жизнь, и вот я очутилась там, где он живой! Папочка мой любимый, живой!

Хотелось посмотреть на него осознанно, я уж и забыла, какой он. А уж к бабушке как хотелось, я ж даже лица ее не помню. Встречу на улице – не узнаю.

— Во истину нет покоя, — сказала я, имея в виду грешников, и покосилась на Оззи. – Давай репетировать!

Играть в четыре руки гораздо удобнее на рояле. Нужно будет выбраться до концерта в институт и поиграть в зале, но пока придётся довольствоваться малым. Осталось только вспомнить, что мы играем. По-моему, это какой-то цикл пьес. Точно! Рахманинов! Но уточнить не помешает.

— Марина, — осторожно произнесла я, — Ты только не пугайся. Тут такое дело… После моего утопления случилось кое-что. Ерунда, на самом деле. Небольшие провалы в памяти. И вот так получилось… Напомни, что мы играем?

Вопрос в глазах Марины сменился паникой.

— Ну, блин, весело! Ты сейчас серьёзно? У нас неделя осталась! Неделя, блин! – Она потрясла над головой руками, заметалась по комнате тигрицей, запертой в клетке. — Ты понимаешь, что мать нас сожрёт с потрохами, если что-то пойдет не так! И хана лету. Спа-асибо тебе, дорогая сестричка!

Кажется, я дала маху, надо срочно успокоить сестру

— Марина, — повысила голос я. — Марина, тормози!

Она замерла злая, растрепанная.

— Успокойся! Ну? Я только увижу ноты, пальцы всё вспомнят. Давай вспоминать.

Марина обречённо закатила глаза и подошла к полке, висевший над пианино, безошибочно вытащила из нотных сборников нужный, протянула мне. Пожелтевшая обложка подтвердила мою правоту: «С.В. Рахманинов. Шесть пьес для фортепиано в четыре руки».

Мама знала, чем удивить зал и чем замучить несчастного подростка. Я вспомнила свои старания. Вернее – страдания. Ведь у Рахманинова во всех произведениях между тактами живет особый внутренний напор. Его важно почувствовать и донести игрой. Какой у меня-той мог быть напор? От вечной неуверенности и волнения вместо него не музыка выходила, а размазня: рваные фразы, неловкие акценты делали звук плоским. Если на меня орали, я вообще забывала, как играть. Марина знатно бесилась, и теперь я отлично ее понимаю.

Играть в четыре руки — значит постоянно держать в голове не только свою партию, но и то, как она сплетается с другой: где нужно чуть придержать темп, чтобы партнёр успел вступить, где, наоборот, подтолкнуть вперёд, чтобы не потерять движение. Раньше я всё время теряла этот баланс: то левая рука забегала вперёд, то правая застывала, чем сбивала игру сестры и портила всю картину.

А что мои нервы творили с динамикой! Да простит меня Сергей Васильевич!

У Рахманинова оттенки не просто украшают мелодию, они рассказывают историю. Я все путала: там, где нужно было едва слышно прошептать ноту, рука нажимала слишком сильно, а в кульминациях, вместо широкого, «раскрытого» звука выходило что-то скомканное. Особенно тяжело давались места, где партии перекликались, словно разговаривали друг с другом. Там, где мелодия в одной руке должна была звучать как вопрос, а в другой — как ответ, у меня получалось «моя твоя не понимать».

Непросто, но сейчас я однозначно справлюсь.

— Марина, дай мне часик. Я посмотрю на ноты, попробую вспомнить свою партию.

Марина отошла от инструмента и плюхнулась на края кровати, скрестив руки на груди.

— Я посижу тут, чтобы мама видела, что мы занимаемся.

— Конечно, не вопрос. Послушай меня, и, если посчитаешь нужным, укажи на ошибки.

Это все чудесно. Но как объяснить сестре, что я внезапно научилась играть профессионально? Я всегда лажала, она была гуру. Ладно, пусть считает, что несчастный случай спровоцировал резкое развитие моего таланта.

Я подошла к старенькому инструменту, смахнула пыль с лакированной крышки, осторожно коснулась названия, с каким-то особым трепетом обводя пальцем каждую букву: «О-д-е-с-с-а"

Сколько слёз было пролито над этой клавиатурой! Сколько дней беззаботного детства прожигалось здесь: гаммы, этюды, пьесы. Каждый день по четыре-пять часов беспрерывной работы! Помню, перед экзаменом в пятом классе музыкальной школы моя мать решила превзойти всех. Она договорилась с моим педагогом разучить не соответствующее возрасту произведение. В итоге я справлялась с трудом. Как она психовала из-за моих неудач! И вот, когда до экзамена осталась всего неделя, я поняла, что не могу играть. Вообще. Стоило лишь немного пошевелить пальцами, как руку пронзала острая боль от самой кисти до плеча. Переиграла. Вместо успешной сдачи и признания — тугая повязка и полный мышечный покой. Ни славы, ни моря. Но физическая боль никогда не сравнится с той, которую причиняло безразличие матери.

Я считала себя плохой, негодной, бездарной. Ребенком, недостойным такой совершенной матери. Столько лет я боролась сама с собой! Всю свою жизнь пыталась доказать, что чего-то стою, что могу, что стану предметом гордости для неё. Да, я смогла. У меня было много учеников, своя студия, сотни успешных концертов. Я реализовалась как пианистка, но навсегда осталась нелюбимой дочерью.

Открыв ноты, я поставила их перед собой. Села, положила руки на клавиатуру. На секунду закрыла глаза и несколько раз сжала и разжала пальцы, словно учась пользоваться руками вновь, принимать их как что-то своё.

По ладоням разлилось приятное тепло, подушечки пальцев закололи. Интересные ощущения! Просмотрев ещё раз нотный текст, я осторожно опустила руки на клавиши. Сначала пальцы меня не слушались, заплетались и сбивались. Я понимала, что техники недостаточно. Ну ничего, это поправимо. Я привыкала к рукам, с каждым тактом музыка зазвучала увереннее.

Сырое произведение можно сравнить с ребенком, который учится ходить. Первые шаги робкие, неуверенные, а спустя время – бег вприпрыжку.

Временами музыка пробирала до дрожи — казалось, я касаюсь клавиш не руками, а сердцем. Когда-то ненавистный инструмент стал таким родным, таким податливым. Как котёнок, выброшенный на улицу непутёвыми хозяевами, которого добрые люди впустили в дом. Замызганный, грязный, израненный, поначалу он от всех шарахался, прятался под кроватью. Постепенно я приручила его, погладила, обласкала. И зверек замурчал. Ласково, с любовью, отдавая всё тепло маленькой души. Так сейчас под моими руками оживало фортепиано. Оно звучало, радовалось и плакало. Ноты рассыпались то звонким смехом, то горькими слезами.

Я стала с ним одним целым. Я вросла в него, как врастают корнями деревья. Этот инструмент — неотъемлемая часть моей жизни. Он не будет мне больше врагом, он станет мне другом, помощником. Я буду развиваться, просто добавлю к своему таланту ещё один.

Закончив играть, я взглянула на Марину. Она сидела неподвижно и боялась дышать, словно не хотела спугнуть что-то хрупкое и беззащитное. На её глазах блестели слёзы, она всегда очень тонко чувствовала музыку.

— Лёсь, это восхитительно! Я давно не слышала ничего подобного! — сияя глазами, проговорила она, — Когда ты научилась так играть? Я никогда не наблюдала в одном произведении такого смешения чувств! Ты словно жизнь прожила, пока играла!

Я задумчиво улыбнулась, закрыла ноты и села рядом.

— Марин, ну как ты думаешь, мы справимся?

Сестра молча обняла меня и погладила по спине.

— Малая, сто пудов. Я просто в шоке! Но так и не понимаю! Не понимаю, как такое может быть? Откуда в тебе столько уверенности!? Ты даже в ноты практически не смотрела!

Я не находила слов, сидела и улыбалась, как идиотка. Всё детство я хотела походить на Марину, даже музыку слушала такую же. А теперь она годится мне в дочери.

Мне хотелось как-то подготовить сестру ко новой себе, чтобы она приняла меня. Почему-то в памяти всплыли последние дни нашей жизни. Её слабый голос, боль и бессилие. Я должна во что бы то ни стало не допустить этого!

— Марина, знаешь, что я думаю? Мне кажется, когда я утонула, что-то произошло. Как бы тебе объяснить? Я стала немного иначе себя ощущать. Более взрослой, что ли. Возможно, это звучит как бред, но я так чувствую. Словно я переродилась. Ты смогла бы в это поверить?

Марина слушала, не перебивая. Дав себе минуту на размышление, сестра взяла меня за руку.

— Лёсь, знаешь, если бы я не услышала того, что произошло сейчас, я бы не поверила никогда.Даю голову на отсечение, раньше ты ни за что бы не справилась с этой задачей. И твои рассуждения... Не может девочка пятнадцати лет так чувствовать. И я не могу. Это необъяснимо. Но если это так, ты добьёшься больших высот. И знаешь, я с тобой. И не надейся, я не перестану считать тебя бесполезной мелочью, путающейся под ногами! — она заливисто рассмеялась и обняла меня снова, — Ну что, давай теперь в четыре руки? Эх, жаль маман не услышит.

— Так она тут была.

— Была. С папой в институт уехала. Погнали?

Глава 6. Там все живы, кто любил меня

Час совместной репетиции пролетел незаметно. Мы удивительно чувствовали друг друга. Музыкальные партии переговаривались, перетекали одна в другую, переплетались, как кружево. Случись концерт прямо завтра, у нас были бы все шансы на победу, а так ещё неделя репетиций! Мы всех порвем! Марина попадёт в филармонию, а я поеду к бабушке. Мама не сможет мне отказать, ведь она получит то, чего хочет больше всего на свете: славу и признание.

Когда мы наконец закончили, Марина восторженно улыбнулась.

— Вот это было мощно! Ты представляешь, что мы сотворили? Да о нас теперь обязаны написать в газете, как о юных дарованиях… — Она покосилась на меня как-то странно. – Точнее, о тебе. Я-то уже недостаточно юная.

— Марина, — осторожно обратилась к сестре, — Я у тебя никогда не спрашивала, каким ты видишь своё будущее? Вот сейчас мы занимаемся, готовимся, а ты сама этого хочешь? Ты хочешь работать в филармонии? Мне всегда казалось, что классика для тебя — это слишком скучно. Или я не права?

Это было сказано для нее, на самом деле я считала, что классика – не скучно, а слишком многогранно и тонко, до нее надо дорасти. До рока тоже нужно чуть-чуть дорасти, только до попсы дорастать не надо. Но и попса бывает разная. Например, многогранная сложная Селин Дион и простые, как палка, «Руки вверх». И то и другое нравится практически всем.

Марина загадочно улыбнулась:

— Хм, ты точно повзрослела, систер.

Подростки и правда никогда друг с другом не говорили, кому кем хочется стать, потому что неинтересно, и так родители вынесли мозг своим: «Определяйся, это важно. Подумай о своем будущем». Я стала взрослой, вопросы у меня взрослые, намерения — как у нормального родителя, который желает счастья своему чаду, а не как у матери. Хотя она, возможно, тоже желает нам счастья, но видит его по-своему.

Но теперь Марина может всерьез об этом задуматься и ответить честно.

— Чего бы мне хотелось? — мечтательно протянула Марина. — Укатить куда-нибудь подальше с Дэном. Поселиться в горах, построить дом с камином, вечерами пить вино и музицировать. Он бы играл на гитаре, а я на пианино. Мы бы нарожали детей и жили долго и счастливо. А на самом деле, если серьезно помечтать, я бы хотела организовать свою группу. Рок-группу.

И правда, какой начинающий музыкант не играл в каморке, что за актовым залом, не мечтал о своей группе? Марина вслух озвучила и мою давнюю мечту. И если в прошлой жизни она не реализовалась, то нынешние мои умения и мозги вполне могут пригодиться. Только кто станет серьезно воспринимать четырнадцатилетнюю соплячку? Ладно, через неделю пятнадцатилетнюю?

— Вот это уже на тебя похоже! – одобрила ее желание я. — Есть задумки по составу?

— Ну смотри, Дэн — соло гитарист, Костик — саксофон, Зарина — скрипка, я — синтезатор. Дело за барабанщиком и бас-гитарой. Пока не могу придумать, никто на ум не идёт.

— А меня в солисты возьмёте? — перебила я сестру.

— Ну, а если ты со своим ангельским голоском освоишь всякие приколюхи, почему нет? — ехидно заметила Марина. — Ну, я как-то совсем не могу представить тебя в роли рок-певицы.

— А я буду, как Тарья Турунен.

— Это кто? – округлила глаза Марина.

С языка чуть не слетело, что рокерше стыдно не знать Тарью, но я вовремя его прикусила.

— Вокалистка «Найтвиш».

— А-а-а. Но там же оперный вокал, пипец какой сложный. А ты когда петь начала? Я только иногда мурлыканье твое в ванной слышала.

— Хочешь, спою? У меня есть парочка готовых песен. Может, это совсем не то, что ты слушаешь, но мне интересно твоё мнение.

Марина чуть сморщила нос, и я ее понимала. Когда новичок хвастается творчеством, как правило, это что-то очень сырое, мягко говоря. А если сказать правду, будет так: «В этой куче навоза, определенно, есть жемчужина, но мне пока сложно ее найти».

— Алена, ты решила меня окончательно убить? По-моему, на сегодня сюрпризов достаточно.

— Я серьезно. Послушай.

— Ладно, жги, систер.

Я заиграла вступление. Сестра подошла ближе и внимательно прислушалась, чуть склонив голову набок.

— Что это за направление? — спросила она.

— Очень лиричный поп-рок Кто это будет слушать? Те, кто любит глубокие образные песни, которые поются душой. Я запела, прислушиваясь к собственному голосу. Он звучал нежно и по-детски чисто.

— Есть люди— корабли. Им друг— девятый вал.

Их не страшит не шторм, ни злая буря.

По ним грустит покинутый причал

И пляж песчаный средь жары июля…

Мой голос дрогнул и зазвучал с новой силой. Я привыкала к непривычной слабой опоре и еще пока плохо звучащим резонаторам. Но как звенят верха! Словно переливы хрустального колокольчика!

Марина слушала, не скрывая удивления.

— Есть люди-гавани. Их имя — тишина.

Готовы принимать любое судно,

Укачивать на ласковых волнах,

Влюбляясь в корабли так безрассудно.

Они мечтают, чтобы день настал,

Когда сорваться смогут с кораблями,

Но только волны бьются о причал,

И лунный свет ласкает их ночами…

Я пела и пела, и улетела с песней, стараясь, чтобы меня услышала маман и обалдела еще больше.

Прозвучал последний аккорд. Ну вот, хотела удивить мать, а обалдела Марина. Наверно, мне не следовало так много на нее вываливать в один день. Но я не могла удержать переполняющие меня эмоции. Ведь тогда, в далеком двадцать третьем я не успела ей рассказать все, что так долго носила в себе.

Марина молча хлопала ресницами и раздувала ноздри. Я не понимала, понравилось ей, или она расстроена. В моем взгляде застыл немой вопрос.

Марина прочитала его.

— Круто. Все. Алена, можно я ничего не буду говорить? Пока, во всяком случае. Я должна все переварить.

Она молча вышла, оставив меня наедине с витавшим в воздухе недоумением.

Мне нужно учиться сдерживаться. Стараться быть ребенком, а это так сложно, ведь за плечами груз прожитых лет!

Я вспомнила историю из далекого детства.

Мне семь лет. Я только пошла в музыкальную школу, хоть мать и учила меня играть с четырех, и мне нравилось. Марина тогда перешла в третий класс и делала значительные успехи.

Однажды мама пригласила домой гостей. Среди них был мальчик, который брал у неё частные уроки. Смешной кругляш, с большими карими глазами и длинными ресницами, похожий на теленка. Мама предложила послушать, как мы играем.

Первой выступила Марина. Я помню, как горели глаза мамы, как она на нее смотрела! Как аплодировала, а в конце обняла и поцеловала в щечку.

Потом играл теленочек. Неуверенно, забавно, но он тоже получил порцию маминого одобрения. Настала моя очередь. Я села, поправила ноты, вытерла платочком ладони и начала играть. Это было мое первое прилюдное выступление. Я хорошо знала пьесу, играла бодро и, как мне казалось, уверенно. Закончив, я встала, слегка поклонилась и посмотрела на маму.

Первое, на что бросилось в глаза, она не смотрела на меня, она что-то говорила мальчишке, кивая в мою сторону. Потом она одарила меня осуждающим взглядом и громко сказала, слегка скривив губы:

— Петя, запомнил? Вот так играть нельзя. Это было плохо.

Я больше ничего не помню. Мир мгновенно раскис и потух. С того вечера я обрела клеймо бездарной, никчемной, бесталанной неудачницы. В тот момент навсегда умерла моя вера в себя. Каждый раз перед концертом, экзаменом и любым другим выступлением в моей голове звучали слова матери: «Вот так играть нельзя. Это было плохо». И каждый раз выходило именно так.

Тогда я убежала в комнату и рыдала весь вечер, а Марина пыталась меня успокоить. Даже зная свое превосходство, она никогда не пыталась самоутверждаться за мой счет, чему я очень благодарна. А что минуту назад сделала я? Не задела ли ее самолюбие, сама того не желая?

Более двадцати лет понадобилось мне, чтоб избавиться от комплекса неполноценности, свести клеймо негодности, обрести уверенность в своем таланте. И то я смогла справиться только, когда сбежала от матери в другую страну и свела наше общение на нет. Когда взрастила свое детище — музыкальную студию.

Мои подопечные делали большие успехи, побеждали на престижных международных конкурсах, поступали в ВУЗы. Творчество помогало заполнить пустоту в душе, компенсировать проблемы с Андреем. Музыка стала моей единственной любовью и отдушиной в мире непонимания, безразличия и эгоизма.

Получила ли я удовольствие, доказав сестре свое превосходство? Я не этого хотела! Просто не подумала о последствиях, желая раскрыться и впустить в свой мир родного человека. Хочется верить, что Марина примет меня новую.

Я не находила слов. Я сидела и, как идиотка, улыбалась. Не скрою, было лестно слышать восхищение в голосе сестры. Всё детство я хотела походить на неё, даже музыку слушала такую же, а теперь она годится мне в дочери.

Ровный строй мыслей нарушил резкий настойчивый звонок стационарного телефона: сухой, дробный, ритмичный, словно кто‑то стучал костяшками пальцев по фарфору. Я уже отвыкла от такого. Звонок не ласкал слух любимой мелодией, а требовал внимания властно и бескомпромиссно.

Отвечала обычно мать, но она почему-то не подходила к аппарату, потому ответила я:

— Алло.

— Привет, Алена! — узнала я звонкий голос Тани. — Я вот что вспомнила. Может, это поможет тебе. У тебя был дневник, ты говорила, что ведешь его уже давно.

На миг я зависла, а потом нырнула в память и принялась искать нужные воспоминания под напластованиями лет.

— Точно! Было такое. Спасибо, поищу.

— Завтра на морько пойдем?

— Завтра? — Я перевела взгляд на часы, висящие на стене, — Ой, уже совсем вечер. Не заметила, как день прошел. Думаю, да, сходим.

— Отлично! Солнце, ну все, тогда до завтра!

Подруга положила трубку, а я еще несколько секунд слушала гудки в трубке.

Так. Дневник. Где я могла его хранить? Вспоминаем. Это должно быть надежное место, где мать точно не найдет.

Я подошла к столу на кухне и вспомнила! Сложенный, он имел второе дно под столешницей. Раскладывали мы его редко, только на большие праздники, и я успевала перепрятывать дневник. Присев, я нащупала потайную полочку, спрятанную там тетрадь и достала ее.

Потрёпанная, с выцветшей обложкой, где еле угадывался узор. Уголки страниц закрутились в спиральки, словно пытались удержать в себе всё, что было написано.

Открывать дневник было неприятно, как будто оттуда могло вылезти мое прошлое и утянуть к себе в болото, но я сделала это.

Листы были исписаны торопливым детским почерком, местами я старательно выводила буквы, а где-то они бежали вперёд, не успевая за мыслями. В начале дневника синие чернила поблекли до серо‑голубого оттенка. Кое‑где проступали следы ластика, словно я пыталась стереть само чувство, не слова.

На полях красовались детские рисунки: солнце с длинными лучами, домики с треугольными крышами, деревья, сердечки, мультяшные мордочки. В одном месте почти полностью отклеилась, но всё ещё цеплялась за бумагу наклейка с Сарой Коннор.

Она была слабой, как и я, но сумела стать очень сильной, и я равнялась на нее, была уверена, что, поделись я с ней своими бедами, она меня поймет.

Странное чувство, будто я держу не бумагу, а сгусток времени, где застыли дни, когда мир казался огромным, а каждая мелочь — важной. Сегодня я-взрослая буду подглядывать за собой маленькой, вспоминать и погружаться в далекое детство. Ну что? Я готова.

3 сентября 1994 год

Привет, Сара!

Сегодня был самый плохой день. Ну, почти самый. Наверное, если бы я забыла поиграть на фоно, было бы ещё хуже, но и так все ужасно.

Я так старалась утром. Сама выбрала эту кофту с оленями, она такая мягкая, и цвет красивый. Хотела похвастаться. А потом я вошла в класс, и кто‑то хихикнул. Сначала тихо, будто это случайно, а потом громче. И все стали смотреть. Не просто смотреть, а так, будто я в чём‑то испачкалась, а сама не заметила. А потом Ирка сказала: «О, смотрите! Чукча с оленями», — и все засмеялись. Даже те, кто обычно не смеётся ни над кем.

Мне вдруг стало так холодно, будто я стою босиком на полу зимой в раздевалке. Я хотела сказать что‑нибудь смешное в ответ, чтобы все поняли, что мне всё равно, но слова застряли в горле. А потом старалась смотреть только на парту, на царапину возле края, которую я сама когда‑то провела, и думала: «Только бы скорее пришла Нина Михайловна».

Они смеялись весь день. Из-за этого я была невнимательна и отвлекалась, даже замечание получила.

Сейчас я дома, сняла эту кофту и спрятала в шкаф подальше. Но от этого легче не стало, потому что завтра опять надо в школу.

А еще я рассказала об этом маме. И она тоже посмеялась.

И знаешь, Сара, ты одна не смеёшься. Ну, еще Таня. Спасибо, что ты есть. Я буду тебе всё рассказывать, ладно?»

Для чего-то я провела пальцами по строчкам, словно пытаясь расправить сбивающийся подчерк. В памяти всплыл тот день, вспомнилась маленькая девочка, над которой не потешался только ленивый, потому что она не могла дать отпор. А где ей взять силы? Дома? Ха-ха.

Папа, да, меня любил, но ни один мужчина не заменит мать.

Хлопнула входная дверь, донеслись голоса: властный и уверенный – мамин, слабый и будто извиняющийся – отца.

Зачем он женился на ней? Зачем все это терпит? Ради нас, или его просто съели, привязали, посадили на цепь и надели шоры? Я помню фотографии молодого отца, он был симпатичным, чем-то походил на Есенина, только черты лица тоньше. Я похожа на него, сестра – на мать.

Если бы было наоборот и меня ненавидел отец, я подумала бы, что он сомневается в своем отцовстве, но мама-то – моя! Она носила меня под сердцем, кормила грудью – почему же такое отношение? Должна быть причина.

Всю жизнь я в этом копалась, искала психологическое обоснование, но так и не нашла. Психологи писали, что часто при рождении второго ребенка в голове женщины что-то щелкает, и они перестают воспринимать старшего как своего, он им мешает, и любовь заканчивается. Похожее поведение наблюдается у обезьян, у них доходит до того, что они отбирают еду у подращенных детенышей и отдают маленьким. Но я-то младшая!

Были мысли, что я – дочь неблагополучной сестры отца, меня удочерили, а сам факт существования сестры скрыли. Когда я проводила собственное расследование, бабушка уже умерла, и спросить было не у кого, я даже генетический тест сделала – моя мама была моей кровной матерью.

Единственное, что более-менее натягивалось на глобус – версия, что, пока мать сидела со мной в декрете, отец получил повышение, и теперь он декан, а она завкафедрой. Такое, конечно, простить нельзя. Получается, все из-за меня и из-за него.

Голос папы прозвучал прямо за дверью, и моя душа рванулась к нему. Хотелось выскочить с криком: «Папочка, как же я скучала! Как же мне тебя не хватало» — но это выглядело бы странным, потому я придушила порыв и просто вышла из комнаты, проводила его взглядом до их спальни.

Папа обернулся, и я посмотрела на него другими глазами. Он и сейчас был вполне ничего, чем-то на Стинга похож. Что отталкивало – извиняющееся выражение лица и скованность движений, осанка.

— Как ты, Лёсь? – Голос его звучал ласково, но в нем была тревога.

— Как заново родилась! – почти не соврала я.

Мать проворчала:

— У нее в голове контакты замкнули. Отсырели и замкнули. Я тебе говорила, что она выдала?

И я не сдержалась, подошла к нему и обняла крепко-крепко, прошептала:

— Папочка, папулечка… Как же я тебя люблю!

Я обязательно с ним серьезно поговорю, но – позже. Сейчас главное, что вот он, живой!

Глава 7. Время не ждет

Папа ошалел от моего порыва, замер. Напряглись мышцы под его рубашкой. Я поняла, что перегнула палку, и отстранилась. Мама наблюдала сцену с брезгливостью. Досмотрела до момента, когда я отлипла от папы, и сказала:

— Сева, ну хоть ты вразуми ее!

— Идем, вразумишь меня, — поддержала ее инициативу я.

— Сейчас, переоденусь, — твердо сказал папа и ушел вслед за матерью, а я вернулась на кухню, где прямо на столе оставила дневник.

Если бы мать нашла его в прошлом и прочитала, у меня возникло бы чувство, словно меня изнасиловали. Теперь же я понаблюдала бы за ней и спросила бы, зачем она так делала. И посмотрела бы, как она изворачивается, говорит, что все ради меня и для моего блага. Но в память о себе маленькой я так делать не буду, я из прошлого ревностно оберегала дневник от чужих глаз, это все, что было моим и только моим. Очень интересно, как мы с матерью будем уживаться под одной крышей.

Вернувшись на кухню, я погладила дневник, открыла его в произвольном месте:

30 июля 1995 год

Привет, Сара!

Сегодня мне десять лет! Мама подарила мне новое платье, красивое! В нем я буду встречать гостей. Все говорят, что я взрослая. И я сама выбрала торт и составила список продуктов. Марина помогла мне готовить оливье. Папа сказал, его подарок – сюрприз, и сказал, сегодня будет все, как я хочу! Я даже не играла ни разу!

Вечером придут гости, а мы с Таней и Мариной будем сидеть за столом сами, отдельно и есть мое оливье! Осталось дождаться вечера.

Сара, я пригласила бы и тебя, но ты так далеко!

Мой почерк стал твердым, уверенным, летящим. Я скрипнула зубами, потому что помнила этот день рождения от и до. Так хорошо все начиналось, я и правда подумала, что сегодня мне можно все. То, что написано ниже дрожащей рукой, читать не хотелось, чтобы заново все не переживать.

«Она убила котенка. Сара, она убила моего котенка. Сами сказали, что сегодня все можно, и я принесла его. Оказалось, что нельзя. Ненавижу!»

Последнее слово я написала с нажимом, порвав листок, из-за чего лист с другой стороны пришлось оставить пустым.

Ждать гостей было невыносимо, и я отправилась во двор сама с собой играть, виснуть вниз головой на лесенке на детской площадке. Казалось, весь мир за меня. Недавно прошедший дождь разогнал мальчишек, которых я боялась – резвись сколько влезет. И я резвилась. Играла в «Солдата Джейн», проходила воображаемую полосу препятствий и с каждым шагом становилась все сильнее, и сильнее, и сильнее.

И вдруг – протяжный писк. Я огляделась и обнаружила под скамейкой серого мокрого котенка, совсем маленького. Он дрожал и попискивал. У нас с Мариной никогда не было домашних животных, а этот котенок был таким несчастным. Его могла замучить банда Кукушкина, могли разорвать собаки. Он был таким жалким, что мне показалось, если я не пригрею его, он прямо тут и умрет.

Потому я взяла его – он зашипел, замахал лапами, разодрав мне предплечья, но я прижала его к себе, он успокоился и замурлыкал. Домой я его несла, уверенная, что котенка оставят, ведь сегодня мой день рождения!

Открыла дверь, понесла его в ванную и принялась отмывать. Естественно, котенок разорался, и на крик все сбежались.

— Алена! Это что еще такое? – проговорила мать.

Пальцы разжались, котенка я выронила. Он забился в угол ванной и ощетинился.

— Это мой подарок, — сказала я твердо. – Вы сказали, что мне сегодня все можно. Не надо ничего другого, я хочу этого котенка.

— Кто сказал, что все можно? – удивилась мать и покосилась на папу. – А если ты захочешь дом поджечь? Видик подарить бомжам? Нет, Алена, не все можно. Отнеси котенка, где взяла. Посмотри, он тебя расцарапал! У тебя кровь.

— Но мама! – воскликнула я. – Посмотри, какой он крошка! Его собаки задерут, он умрет от холода.

Тяжело вздохнув, она проговорила:

— Алена, у твоего отца аллергия на кошачью шерсть. Кого ты выберешь, котенка или папу? Это раз. Два, животные – носители инфекций и гельминтов. Три, у нас субтропический климат, уличные кошки чувствуют себя комфортно даже зимой. Четыре, он дикий, его надо приучать к лотку, заниматься с ним, а кто это будет делать? Уж точно не ты.

— Буду! Клянусь, буду!

Но мать меня не слушала:

— У нас дорогая мебель, паркет. Он все испортит и пометит, пока привыкнет к лотку. Так что, Алена, отнеси животное на улицу немедленно.

— Я ей помогу ухаживать, — откликнулась Марина из нашей комнаты.

— Алена, бери котенка, отнеси на улицу, — стояла на своем мать.

Мне казалось, что меня заставляют предать друга, причем слабого, раненого, на что я никак пойти не могла, потому твердо сказала:

— Нет.

— Алена, свои правила ты будешь устанавливать в собственном доме, когда научишься зарабатывать. Пока будет так, как я сказала. Если ты не унесешь котенка, он полетит с балкона.

Может, все обернулось бы по-другому, но я так увлеклась, играя в «Солдата Джейн», что вошла в роль и выкрикнула:

— Ты не посмеешь!

Это была ошибка, куда мне с ней тягаться? Она оттолкнула меня, схватила извивающегося котенка за шкирку и понесла на балкон, бормоча:

— Условия будешь мне ставить? Не советую.

Я бросилась за ней.

— Мама, нет! Не надо, ладно, я унесу его!

Но она была непреклонна и выполнила угрозу. Она всегда делала то, что пообещала. Может, и сама пожалела о содеянном, но отступиться равнялось нарушить сказанное. Котенок тихонько пискнул и исчез в траве клумбы. Я свесилась с балкона, силясь его разглядеть, не увидела ничего и рванула на улицу, долго копалась в траве, но ничего не нашла. Тогда я не знала, что чем меньше существо, тем больше у него шансов выжить при падении с высоты. Скорее всего, котенок сбежал и где-то спрятался с перепугу. Но у меня началась такая истерика, что родители пошли его искать, чтобы предъявить мне: вот он, живой! Но я была уверена, что его, покалеченного, унесла ворона или собаки, и обзывала мать убийцей.

День рождения был испорчен. Я еле успокоилась, но поднялась температура. Мать тоже выглядела расстроенной – видимо, оказалась не готова взять на душу убийство.

Сейчас я понимаю, что не все готовы принять животное в дом, где свой уклад, и, если есть договоренность не заводить живность, ее нарушать не следует. Тем более, у отца и правда была аллергия вплоть до приступов удушья. Но действовать надо мягче. Если бы мой ребенок так поступил, я бы нашла котенку новый дом, лучше время на это потратить, чем потерять доверие ребенка. Да и не поднялась рука бы вышвырнуть малыша.

С того момента, когда спрашивали, кем я хочу стать, я мысленно отвечала: «Хочу стать не такой, как мать».

С мыслей меня сбил папа. Вошел, уселся напротив.

— Лёсик, ты что такое маме устроила?

Он говорил со мной не как с девушкой, как с десятилеткой, и это коробило.

— Я хочу к бабушке, и поеду к ней, — заявила я. – Просто так меня мама не отпустила бы, пришлось поторговаться. Поедешь со мной?

Он отвел взгляд.

— Не знаю, Лёся. Надо с Аллой посоветоваться.

Я не выдержала, всплеснула руками.

— Папа! Ну ладно я – несовершеннолетняя, прав не имею и так далее, но ты-то взрослый! Сколько ты бабушку не видел? Неужели сердце не болит? Ты же один у нее!

Папа заерзал на стуле, потупился и жутко меня взбесил. Ну как так можно? Он же любит бабушку, а ведет себя так, словно продался в рабство или сильно матери задолжал. Почему? Ясное дело, сейчас я об этом спрашивать не стала. Насколько помню, со своими обязанности в универе он отлично справлялся, и командовать умел, а дома он подкаблучник и размазня, что-то тут было нечисто.

Но демонстрировать свое прозрение и устраивать допрос было не время, пусть и очень хотелось. В той жизни я ходила, опустив глаза, и ничего не замечала, а когда повзрослела и попыталась разобраться, почему мать ко мне так относится, все, кто мог ответить, были мертвы, мать же округляла глаза и вопила, как я могла такое подумать! Она для меня делала все, что могла, и даже больше!

А еще отцом папу называть язык не поворачивался. Отец – звучит грозно. Отец – защитник и опора, каменная стена. Папа – что-то мягкое, домашнее. В моей семье мама это отец.

Понимая, что бабушке очень важно увидеть папу, я не побрезговала манипуляцией:

— Па, но как я одна поеду? – И испуганно захлопала ресницами. – Я потеряюсь!

— Да кто ж тебя отпустит, поеду я, поеду!

— Теперь я спокойна, — улыбнулась я.

У нас будет много, очень много времени для разговоров.

— Иди скорее в душ, скоро воду отключат.

Точно! Воду у нас отключали на весь день и на всю ночь, и так было всегда вплоть до моего отъезда на Кипр, люди устанавливали накопительные баки.

Выйдя из ванной, я улеглась типа спать. Мы с Мариной часто имитировали сон; когда у родителей гас свет, Марина сооружала болванку, накрывала ее одеялом и убегала, а я читала под одеялом. Сейчас, вытянувшись на неудобной продавленной кровати, перед сном думала о том, почему Маринка не вышла замуж и не сбежала с Дэном, как планировала. Надо с ней поговорить, намекнуть, что, если очень хочется, то можно, ей-то аж девятнадцать! Она совсем взрослая.

Главный вопрос не в этом, а в том, куда мне деваться. Жить с матерью под одной крышей я вряд ли смогу. Просто уйти мне было нельзя, учитывая мой возраст. Попроситься к бабушке на пээмже? Если я так раздражаю мать, почему бы ей от меня не избавиться?

Нет, нельзя оставлять папу одного. В общем, придумаю, время есть. Мысли роились, пытались найти выход и оптимальное решение. Иногда удавалось ухватить одну, радостную, что теперь все будет по-другому, и на лице расцветала улыбка.

Заснуть не удалось. Как тут заснешь? Потому, чтобы не портить зрение и не выдавать Марину, которая готовила побег, я отправилась на кухню заново проживать прошлое с помощью дневника.

Вот, совсем недавно написано. Я четырнадцатилетняя к Саре Коннор больше не обращалась, большая уже, стыдно разговаривать с вымышленным другом. Язык стал более связным, меньше «почему» и «за что» и все больше «что дальше».

1 июля 1999 год

Сегодня день тянется вдвое дольше обычного. Я то и дело ловлю себя на мысли, что смотрю на часы, будто они могут ускорить время. Эд скоро приедет из серого и холодного Североморска. Не подходит ему этот промёрзший ветреный город. Ему, такому светлому, самому доброму и обаятельному.

Я помню, как в прошлый его отпуск я и Таня сидели на нашей скамейке в парке у старого тополя, и он рассказывал про море. Про то, как оно выглядит из иллюминатора, про тишину под водой, про то, как там особенно остро чувствуешь, что значит просто дышать. Я слушала, не перебивая, утопая в его ярко-синих глазах. И каждый его рассказ я сохраняла памятью, как как бриллиант среди серых будней.

Речь шла о Танином брате Эдуарде. Сколько себя помню, столько на него засматривалась. Разница в возрасте у них была колоссальная – тринадцать лет, он воспринимался скорее взрослым, чем равным. Но иногда снисходил к нам мелким и рассказывал всякое интересное. Несмотря на то, что Эд был взрослым, когда Таня родилась, их мудрые родители не взвалили на него уход за сестрой и выгул малышки, и он возился с нами по собственному желанию, любил и опекал.

Помню, Таня подралась с Кукушкиным, и он подбил ей глаз. Эд как раз закончил свое военный университет, пришел во двор такой статный, в форме и – хвать Кукушкина за шкирку. Встряхнул, к стене прижал – мы торжествовали! – что-то сказал и отпустил. Целый год Кукушкин к нам не лез.

Я вернулась к дневнику.

Иногда мне кажется, что это какая-то нелепая шутка судьбы: влюбиться в того, кто по всем правилам должен быть просто «братом подруги», частью привычной жизни.

Он старше меня, и это тяготит. Не в годах даже дело, а в том, как он смотрит на мир: спокойно, будто уже видел многое и не торопится верить в чудеса. Рядом с ним я чувствую себя еще меньше, и это одновременно и тревожит, и завораживает. Хочется стать мудрее, чтобы он видел во мне не малявку, а равного собеседника. Но страшно потерять эту лёгкость, с которой я могу просто сидеть рядом и слушать, как, он, улыбаясь, называет меня «малыш».

Но есть проблема куда более существенная — его жена. Яркая, шумная, всегда с какими-то планами, идеями, с вечными «коть» и «пупсик». Отвратительная крашеная коза. Таня её обожает: восхищается её энергией, умением превращать жизнь в праздник и очаровывать. А я… я вижу другое: как он иногда чуть морщится, когда она повышает голос. Но Эд выбрал ее и никогда не оставит. Семья для него самое главное.

Я знаю, что у нас ничего не будет. Ни тайных встреч, ни признаний, ни какого-то волшебного поворота, как в книгах, после чего он поймёт, что всё это время любил только меня. Это не сказка, и я не пытаюсь себя обманывать. Просто моё сердце не спрашивает разрешения, ждёт его приезда, как ждёт рассвета тот, кто всю ночь не мог уснуть.

Сегодня Таня звонила, болтала про то, что надо устроить ужин, «чтобы он отдохнул после дороги», смеялась, говорила, что я обязательно должна быть. И я сказала: «Конечно буду». А сама почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения и страха. Предвкушения, потому что увижу его. Страха — потому что опять буду сидеть напротив, улыбаться, шутить, делать вид, что спокойна, но от одного его взгляда сходить с ума.

Иногда я злюсь на себя. Говорю себе: «Ну сколько можно? Он женат. Он брат твоей подруги. Ты должна просто радоваться, что знакома с ним». Но потом вспоминаю, как однажды он тихо сказал мне: «Малыш, а ты умеешь слушать. Не перебиваешь, не торопишь. Это редкость». И от этих слов мне становится и тепло, и больно одновременно, будто мне дали подержать что-то ценное, а потом отняли.

Закрываю дневник. Прячу его в заветное место, чтобы никто не нашёл. Пусть эти слова останутся только моими. Пусть никто не узнает, как сильно я жду его шагов, как прислушиваюсь к каждому звонку, как замираю от мысли, что скоро увижу его вновь.

Пусть ничего не будет. Пусть всё останется на своих местах: он — с ней, Таня — со мной, я — со своими чувствами, которые никому не причинят вреда. Но сегодня я имею право просто ждать. И надеяться хотя бы на тот короткий миг, когда он посмотрит на меня и улыбнётся. И я снова утону в его глазах, цвета осеннего неба...

Стало тепло. В груди шевельнулось давно забытое чувство, которое прожило гораздо дольше, чем сам Эд. А сейчас – что? Люблю ли я его, как тогда? Трудно сказать, любовь жаждет встречи с ним и учащает пульс или незакрытый гештальт.

Одно я знаю точно: Эд должен жить, и я сделаю для этого все. Точка.

На цыпочках я пробралась в свою комнату, везде погасила свет и улеглась.

— Предки спят? – просила Марина.

— Вроде да.

— Тогда я пошла.

Я закрыла глаза. Скрипнула Маринина кровать, зашлепали ее босые ноги, донесся взрыв хохота на четвертом, последнем, этаже, зазвенело разбитая тарелка, и спустя несколько секунд соседка снизу, припадошная тетка Людка по прозвищу Людоед принялась колотить шваброй в потолок, а потом по трубам. Марина вернулась в кровать и затихла, соседи сверху тоже затихли, потому что Людоед начинает бегать по квартирам и орать, чтобы прекратили.

Приходила она часто, иногда посреди ночи, обвиняя нас в том, что мы устроили в квартире кегельбан, или что мы ходим на каблуках, или двигаем мебель. Ожидая ее, я наконец уснула, а проснулась от Марининого возгласа:

— Алена! Алена, вставай, мы все провтыкали!

Я вскочила в кровати, как напуганный суслик, моргнула пару раз.

— Что еще? Пожар? Потоп? Саранча?

— Хуже! Ты что, забыла?

Конечно забыла. Откуда мне помнить то, что происходило без малого двадцать три года назад?

— Третий ангел протрубил?

— Ты издеваешься? Мама будет в ярости! — Она подскочила ко мне и сдёрнула простыню, которой я укрывалась. — Вставай немедленно! Быстро, быстро! У нас генеральная репетиция!

Я села на кровати, протирая глаза, и посмотрела на Марину. В её взгляде читалась смесь паники и упрёка.

— Прости, — вздохнула я.

— Всё должно быть и-де-аль-но. Иначе из нас получится идеальный бифштекс!

Молча кивнув, я соскочила с кровати и рванула в ванную. Я играла лучше сестры, чище, увереннее, с той самой искрой, которую преподаватели замечают сразу. И это нормально, я сама педагог с большим стажем. Вернее, была. И сейчас моя задача – не открыться раньше времени.

Глава 8. Наша память хранит забытые песни

Приведя себя в порядок и даже не позавтракав, я выбежала во двор, где нас ждал папа на своей ласточке, оранжевой «двойке», чтобы отвезти в концертный зал института. Марина плюхнулась на переднее сидение, демонстрируя свою взрослость.

Отец называл ее Жужей – бабушкин подарок на свадьбу – и обожал, постоянно мыл, натирал и не скупился на дорогие автомойки. Подумать только, эта машина старше меня и Марины! Она для меня – символ мнимого благополучия и времени, когда я не знала, что такое смерть.

Чертик из трубочек, повесившийся на зеркале, рычаг переключения передач – роза, похожая на кремовую, в прозрачной пластмасске, как муха в янтаре.

После нескольких неудачных попыток машина наконец завелась. Опаздывать нельзя, мать сожрет, я больше переживала за отца, а не за себя.

К институту мы прибыли за пять минут до начала. Отец поехал искать парковочное место, а мы ломанулись в концертный зал.

Насколько я помню, концерт задуман как творческий вечер Марины с участием оркестра. Ну, и со мной, соответственно. Концерт рассчитан примерно на час, плюс банкет по окончанию, на котором соберется вся местная музыкальная элита. Посмотрим, кто пожалует, и будем удивлять. Не понимаю, зачем мама на это меня подписала, будучи заранее уверенной в моем провале?

Зал встретил нас темнотой и прохладой. Возле сцены уже ждала мама, две незнакомые женщины и директор филармонии — пожилой худощавый мужчина. Он часто покашливал и быстрым движением указательного пальца поправлял очки, постоянно сползающие на нос. Этот жест уже стал легендарным среди работников филармонии. Музыканты шутили, что по тому, как директор поправляет очки, можно узнать, в каком он настроении. Сейчас он нервничал и хотел, чтоб все скорее закончилось.

Акустика каждый звук делала объёмным, почти живым. Даже наш с Мариной шепот звучал гулко. Мы поднялись на сцену, заняли свои места за роялем, раскрыли ноты, и зазвучала музыка.

Вот! Это же совсем другое дело! Но разгоняться мне нельзя. Первые такты пошли гладко, но потом я начала ошибаться. Пальцы будто ослушивались меня, ноты сливались в неуклюжие сочетания. Как же сложно делать ошибки специально! Самой противно, а надо. Но я продолжала, нарочно чуть замедляя темп, чуть смазывая переходы так, чтобы сестра выглядела профессиональнее меня.

Мама стояла у края сцены, скрестив руки на груди. Её лицо становилось всё мрачнее с каждой ошибкой. Женщины то улыбались, то что-то друг другу шептали. Директор филармонии на очередном сложном пассаже поднял очи с носа и так и застыл, поддерживая их пальцем у переносицы. С последним аккордом он пару раз сухо зааплодировал, поблагодарил нас и попросил пройти за кулисы. Им надо было обсудить нашу игру и вынести вердикт, быть иль не быть концерту.

Мы с Мариной вышли в холл и сели на стулья, выставленные вдоль стены. Вскоре дверь зала отворилась и показалась мама, она подошла к нам, и в её голосе зазвенел металл.

— Что это было? — спросила она, нависая надо мной, как коршун над добычей. — Ты будто нарочно спотыкалась на простых местах! У тебя же получается лучше! Специально испортить все хочешь?

Я опустила глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, но на этот раз не от стыда, а от попытки не засмеяться ей в лицо:

— Просто перенервничала… — максимально несчастно пролепетала я.

Сестра посмотрела на меня с удивлением, будто только сейчас заметила, что что-то не так.

— Правда? —тихо спросила она. — А мне казалось, ты теперь так уверенно играешь…

Мама покачала головой, в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость, а не на гнев.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Главное, что в целом прошло неплохо. Концерт назначен на следующую пятницу. Нужно будет ещё поработать над финалом.

Мы одновременно выдохнули, спрятали папки с нотами и поспешили на волю. Марина шла рядом, и я чувствовала, что она в смятении. Наконец сестра спросила:

— Зачем ты это сделала?

— Что? – уточнила я, отлично понимая, о чем она.

— Сделала из музыки размазню. Это из-за сцены, да? Ты ее боишься?

Я не стала врать:

— Специально, чтобы мать не расслаблялась.

— То есть все будет хорошо? Точно?

Я остановилась и кивнула на институт.

— Не веришь? Пойдем повторим, когда она уйдет.

— Ладно, верю.

— Знаешь, — проговорила она, покосившись на меня, — если ты правда играешь лучше, может, ты могла бы мне подсказать? Где я ошибаюсь, как сделать чище, где добавить эмоций? Я не обижусь, честно.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как тяжесть, сдавливающая грудь, чуть ослабла.

— Конечно, — улыбнулась я. — С радостью.

Теперь я точно уверена, что репетиция прошла успешно. Не потому, что дату концерта назначили, а потому, что между нами установились доверительные отношения, как раньше, и исчезла неприятная недосказанность. Мы решили не дожидаться маму и поспешили домой через набережную.

Обогнув «Укртелеком», где недавно открыли компьютерный клуб с интернетом, пройдя празднично-белую гостиницу с изысканными балконами и колоннадой, мы вышли к морю. Кто придумал расположить учебное заведение в ста метрах от набережной, где столько искушений? Где в воздухе пахнет свободой, наслаждением и похотью? Конечно, в пятнадцать лет меня такие мысли не посещали, а вот сейчас я смотрела на родные места и понимала, что захлебываюсь от восторга.

Июль в этом году такой, будто город надел свой самый яркий наряд и теперь не хотел его снимать. Не сильно жаркий, но и не холодный, солнце щедро рассыпало золото по крышам, по скамейкам, по ряби моря, идаже тени казались тёплыми, янтарными, а не темными.

Навстречу нам сплошным потоком текла плотная. пёстрая, шумная толпа: отдыхающие в панамах и сарафанах, мальчишки с мороженым, старики с газетами, продавцы ракушек и открыток. Откуда ни возьмись налетели фотографы с бедным измученным зверьем:

— Красавицы! Не хотите подержать птичку? А погладить обезьянку?

Вспомнился смешной номер, кажется из кэвээна, про таких зазывал, и я выдала:

— Не хочу! Я каждый год фотографируюсь с вашей обезьяной! Если расположить фотографии в хронологическом порядке, то видно, как она стареет.

Улыбка сползла с лица зазывалы. Марина захохотала и отрезала:

— Спасибо, мы – местные. — Усмехнулась и сказала мне: — Ну ты дала! Буду использовать.

Она повторила себе под нос мои слова.

Мы влились в поток, он закрутил и увлек за собой.

В воздухе переплелись запахи морской соли, жареных пирожков, кофе, нагретого асфальта и цветов.

Дома вдоль набережной стояли, как нарядные свидетели разных эпох: то вычурно-ажурные, с лепниной и балконами, будто сошедшие со страниц дореволюционных открыток, то строгие, сталинского времени, с массивными колоннами и гордой осанкой, то лёгкие, южные, с галереями и арками, где в полутени прятались веранды кафе. Краска на фасадах местами облупилась, но это не портило их, а придавало живой фактурности, каждый дом честно прожил свои сто лет и не стыдился морщин.

Несмотря на небольшое волнение, море оставалось ласковым: волны накатывали на берег, ворочало голыши, взбивало пену, которая тут же рассыпалась на тысячи крошечных жемчужин. Оно то отступало, оставляя на гальке влажные блестящие камни, то снова ощупывало берег, будто проверяя, не унесли ли люди что-нибудь из его сокровищ.

Мы шли по набережной, чуть отстраняясь от основного потока людей, чтобы не толкаться. Марина вдруг сказала, глядя на старый фонарь с плафоном, оплетенным железным узором защитной решетки:

— Знаешь, я всё время вспоминаю, как мы тут бегали лет десять назад. Помнишь, как ты хотела дотронуться до каждого фонаря по дороге? Считала, что если коснешься всех, то желание сбудется.

Я грустно улыбнулась:

— Помню. Я тогда загадала, чтобы лето никогда не кончалось. А оказывается, даже жизнь имеет свойство оканчиваться.

Я непроизвольно вздохнула и посмотрела на море. На пятачке городского пляжа умудрились разместиться сотни отдыхающих, котрые гомонили, визжали, галдели, и это напоминало птичий базар. Никогда не понимала, какая радость вот так толкаться, где просто войти в море, пробившись сквозь брызгающую толпу, — уже маленькая победа?

— Скажи, учеба в курортном городе — это какое-то издевательство, — призналась Марина, понизив голос, будто боялась, что кто-то услышит и осудит. — Все вокруг отдыхают, загорают, едят мороженое, смеются. А ты сидишь в библиотеке, как сыч, зубришь, пишешь рефераты, до ночи репетируешь. И смотришь, как проходит лето. А каждое лето — особенное, и второго такого не будет.

Я остановилась на секунду, внимательно посмотрев на сестру:

— А ведь ты права. Это будет самое особенное лето! – Помолчав, я добавила: — Мы живем один раз. И важно прожить так, чтоб не хотелось вернуться назад, чтоб вырвать неудачные страницы. А еще наш город — это не только пляж и мороженое. Тут живут, работают, учатся. Мы тоже часть этого города, потому нужно с этим мириться. Либо кардинально менять жизнь. Грустно, но факт.

Марина снова покосилась с недоверием.

— Точно тебя подменили после утопления.

— Нет, — мотнула головой я и выдала: — Нашего отца зовут Литвинов Всеволод Иванович , он родился в селе Лунино, его мать Варвара Ивановна, день рождения у нее первого января. Живет она на улице Заводской недалеко от зернохранилища, и там во-о-отакие крысы. Помнишь, как мы гоняли одну? А потом их потравили, и ты пугала Аську крысиным трупом?

Марина рассмеялась.

— Помню!

Вспомнился наш прикол, связанный с фамилией мэра:

— А еще только крымчане знают, почему в Ялте чмырят.

Марина округлила глаза.

— Э-э-э…

— Ну, Чмыренко.

Марина молчала так выразительно, что мне стало неловко.

— Ничего не поняла, — мотнула головой сестра. – Что за Чмыренко?

Захотелось объяснить, что у нашего мэра фамилия Марченко, мы про себя называли его Чмыренко, и это мне казалось очень остроумным. Понимая, что Марченко может быть анахронизмом, я не стала объяснять. Вдруг он еще не занял эту должность? Спрашивать, как зовут нынешнего мэра, я не стала, чтобы не усугублять

Я махнула рукой и резко сменила тему:

— Забей. У меня в голове будто дверь открылась, и я вошла в волшебную комнату, а там на подушке лежит каравай, и написано «смелость». Я его съела, и стала смелой.

— Как лев?

— Угу. Это если образно. Если попытаться описать, как есть, то словно злую часть меня держали на привязи, а после утопления она сорвалась.

— Ховайтесь все, — усмехнулась Марина.

— И полетели ножи и, — пропела я, закончили мы хором:

— Стаи упреков!

Марина закончила свою мысль:

— Я никак не привыкну к твоим новым рассуждениям. Но они мне нравятся.

Мы снова пошли вперёд, отбивая стопами ритм набережной. Кто-то торговал кукурузой, кто-то играл на гитаре, вдалеке кричали чайки, и море всё так же ровно и мощно дышало, накатывая на берег.

— А помнишь, как мы любили сидеть вон там? – Я указала на старую чугунную скамейку, потемневшую от соли и времени. — Ты рассказывала мне истории про пиратов, которые прятали здесь клады. И я верила. И каждый раз надеялась, что найду хоть одну ржавую монетку.

Марина кивнула:

— Я тогда придумывала эти истории, чтобы ты не боялась подходить к воде. А теперь мне кажется, что мне самой сейчас нужны такие сказки, чтобы не спешить взрослеть. Так хочется чуда!

Я взяла сестру за руку, как когда-то в детстве:

— Мы всё равно будем приходить на эту скамейку. Даже если перестанем верить в пиратов. Просто чтобы сидеть и смотреть на море. И придумывать новые истории. Договорились?

Марина сжала её пальцы в ответ:

— Договорились.

— Знаешь, что мне кажется, — проговорила я. – Что взрослых не бывает. Мы просто растем и стареем, а в душе не меняемся.

Мимо прошла старушка в белом воздушном платье, белой кружевной шляпке, еле переставляя ноги, всем телом опираясь на клюку.

— И она? – спросила Марина.

— Она – в первую очередь.

— Несправедливо!

Толпа вокруг продолжала течь, переливаться, звенеть смехом и разговорами, но для нас мир на мгновение стал тише, словно кто-то убавил громкость в телевизоре. Лишь шум волн, тёплый ветер и ощущение, что, несмотря на то, что мы не вписываемся в это курортное счастье, у нас есть свой особенный кусочек этого лета, свой путь, свои воспоминания, мечты и надежды, которые никто не отнимет.

А над набережной, над крышами, над морем тянулось пронзительно-синее небо, где даже облака казались волшебными. Лёгкие, пушистые, словно собранные кем-то специально для того, чтобы сделать этот день ещё красивее. И казалось, лето говорит каждому: «Останься. Посмотри. Запомни. Здесь я — не просто время года, а настроение, которое хочется увезти с собой». Как сувенирная консервная баночка с этикеткой «воздух Крыма».

Пройдя набережную, мы свернули в подземный переход и поспешили вверх по Московской улице.

Киевская и Московская шли параллельно друг другу, разделенные рекой, но соединялись мостиками и подземными переходами. Раньше я не обращала на это внимания, просто зло брало, что улица, на которой наш дом – Киевская. Сейчас стало по-настоящему больно. Что с нами сделали!

Но, несмотря ни на что, улицы сохранят свои названия и будут протягивать друг к другу мостики и подземные переходы.

Я рассматривала город с неподдельным любопытством. Как мало машин на дорогах! И троллейбусы такие старенькие, похожие на гусениц с усиками-зеркалами. На заведениях, расположенных на первой линии, красуются надписи на русском и украинском языке. Тогда ни у кого еще и в мыслях не было, что через четырнадцать лет два братских народа столкнут лбами, и прольется море крови. Могу ли я что-то изменить?

Если сейчас скажу, что будет страшная война, меня засмеют, ведь еще даже не 2004 год, когда наметились тенденции.

И снова пешеходный переход между улицами-сестрами.

Пешеходный переход выходил к остановке и рынку. Если чуть-чуть пройти через аллею – будет наш дом. Мой взгляд остановился на двух цыганках, сидевших прямо у нас на пути.

Старая цыганка развалилась на низенькой табуретке, будто ей принадлежал весь этот кусок тротуара. Ее голову покрывал цветастый платок, такой пёстрый, что рябило в глазах: алые маки, синие завитки, жёлтые пятна, будто кто-то смешал краски и брызнул на ткань. Лицо, обрамленное седыми прядями волос, будто вылепили из темного воска: глубокие морщины, крупный нос с бородавкой, над верхней губой седые усики. Она курила, затягиваясь так глубоко, будто хотела высосать из сигареты не дым, а саму суть чего-то тайного и неизведанного. Пепел сыпался на её юбку, на столик, на потрёпанную колоду карт, лежавшую перед ней. Крупные карты с потёртыми краями выглядели такими же пожившими, рассказавшими не одну тысячу историй.

Рядом с ней сидела молодая, худая, как скелет, ключицы выступали, словно лезвия. С бледным, почти прозрачным лицом, с тёмными кругами под глазами, а взгляд — пустой и одновременно цепкий, высматривающий у прохожих знаки достатка. Её пальцы, длинные и тонкие, то и дело теребили край юбки, и в этом движении было что-то болезненное.

Тут же захотелось схватить Марину за руку и утянуть к рынку, обойти опасность.

Но старая цыганка уже навела на нас взгляд-прицел. Потом хрипло рассмеялась, выдохнув облако дыма, и махнула рукой, подзывая:

— Эй, девоньки! Подойдите! Расскажу, что ждёт, чем сердце болит… Всё расскажу!

Её голос походил на скрип старой двери: грубый, низкий, скрежещущий. Молодая цыганка не сказала ни слова, только чуть приподняла бровь и скользнула по нам оценивающим взглядом. Казалось, она взвешивает нас, встряхивает, как Буратин, вытрясая золотые монеты.

Мне стало холодно, хотя солнце припекало. Я крепче сжала Маринину руку, не отпуская сестру, но и не таща за собой, просто чтобы она почувствовала: нельзя. Нельзя останавливаться!

Но по непонятной причине, я невольно замедлила шаг, почти остановилась. Сердце колотилось где-то у самого горла, а в голове крутилась мысль: «Не подходи. Не смотри. Просто иди мимо». Мне всегда казалось, что цыгане опасные, что они умеют забираться в голову, выуживать затаенные страхи и оборачивать их против тебя. В детстве бабушка мне рассказывала, как у людей вытягивают деньги, про сглаз, проклятия, после которых ломаются судьбы. Но все это я считала не более чем страшными историями. И сама до недавних пор никогда не сталкивалась ни с чем паранормальным. Но сейчас старые сказки вдруг ожили, встали стеной между мной и моим домом, куда мы держали путь.

Марина, наоборот, замедлилась не от страха, а от любопытства. Чуть наклонила голову, разглядывая цыганок так, будто видела не женщин у перехода, а героинь из книжки: живых, настоящих, явившихся из другого мира.

— Давай посмотрим, — тихо шепнула она, чуть потянув меня за руку. — Может, она правда умеет видеть будущее?

Я дёрнула плечом, не в силах скрыть раздражение, и зашипела:

— Не надо. Хочешь, чтоб они тебя без трусов оставили?

Мы с Мариной миновали цыганок и почти спаслись, когда хриплый голос настиг нас снова. Он не кричал, не звал, а будто просочился сквозь гул улицы, густой и тягучий, как горячий сироп:

— Эй, погоди! Не беги, девонька. Да, ты, белявая! Не бойся. Ты ж из наших, мы тебя не обидим.

Я замерла, будто вросла в тротуар, и только пальцы сами вцепились в руку Марины. Обернулась. Не смогла не обернуться. Старая цыганка смотрела прямо на меня, и в её взгляде я не увидела ни насмешки, ни злости, а лишь такое, от чего мороз шёл по коже. Она знала про меня больше, чем я сама.

Молодая цыганка по-прежнему сидела тихо, только чуть наклонила голову, словно прислушивалась к чему-то невидимому. А старая медленно поднялась. Каждое движение стоило ей усилий. Шагнула ближе, сильно не сближаясь, но сокращая расстояние настолько, чтобы голос зазвучал почти у моего уха.

— Из наших, — удовлетворенно повторила она. — У тебя кровь помнит. Не бойся. Дома найди альбом бабушки по папе и посмотри. Внимательно посмотри. Ты все поймешь.

Марина хотела что-то сказать, но я сжала её руку крепче, удерживая на месте, не давая вмешаться. В горле пересохло, а страх вдруг стал острым, как хорошо заточенный клинок.

Цыганка протянула руку так, будто предлагала подержать нечто хрупкое, способное рассыпаться от неловкого прикосновения.

— Дай ладонь. Не для денег. Для правды.

Мысленно я сопротивлялась, но рука сама развернулась ладонью вверх и потянулась к ней. Цыганка взяла её уверенно, крепко, но не больно. Её пальцы были жёсткими, шершавыми, пахли дымом и чем-то травяным, горьким, как полынь. Она склонилась над моей ладонью, всматриваясь в линии так пристально, будто читала не узоры кожи, а целую книгу. Страницу за страницей.

А потом вдруг замерла. Глаза её чуть расширились, я заметила в них удивление.

— Ох, — выдохнула она тихо, почти шёпотом, и покачала головой. — Ты жизнь свою заново живёшь. Вот оно как… Ты не просто пришла — ты вернулась. И ты уже знаешь будущее лучше, чем я…

Слова её падали каплями в иссушенную почву. Неужели и правда видит?

И тут старая цыганка снова затянулась сигаретой глубоко, жадно, будто дым был ей нужнее воздуха. Потом наклонилась к моей ладони и легонько подула. Дым поплыл над кожей. Он кружился, закручивался в маленькие спирали, на секунду становился почти прозрачным, а потом снова густел, будто собирал урожай тайн. Казалось, в этом дыме прячутся шёпоты, обрывки чужих снов, чьи-то забытые обещания. Он лёг на кожу невесомой вуалью и тут же начал растворяться.

— Видишь? — прошептала она, не отрывая взгляда от моей руки. — Будущее уже коснулось тебя. Оно не впереди, оно уже здесь, в тебе. Научись его слышать, принимать.

Я стояла, не в силах пошевелиться, а дым медленно рассеивался, растворяясь в тёплом воздухе. Марина шагнула чуть вперёд, заслоняя меня собой, она всегда меня защищала.

— Хватит. Ей страшно. Отпустите её руку.

Старая цыганка медленно разжала пальцы, но смотрела не на Марину, а на меня, будто всё ещё в чем-то сомневаясь. Казалось, ее черные глаза стали ее темнее.

— Страх, он как тень, — сказала она спокойно, уже без хрипотцы, почти ласково. — Он идёт рядом, пока не поймёшь, что он не враг. А ты поймёшь. Обязательно поймёшь.

Она отступила на шаг, снова опустилась на свою табуретку, взяла новую сигарету и затянулась. Дым теперь поднимался обычным серым столбиком, безо всяких чудес.

Я всё ещё стояла, будто прикованная к месту, а Марина вдруг шагнула к ней:

— А мне посмотрите, — тихо, но твёрдо сказала она, протягивая цыганке ладонь. — Пожалуйста. Только мы учимся, у нас денег нет.

Старая цыганка медленно посмотрела сначала на Марину, потом скользнула взглядом по мне, будто сравнивала что-то, взвешивала, а потом снова вернулась к её руке. Молодая цыганка по-прежнему сидела молча, только пальцы её снова забегали по краю юбки, будто отбивали неслышный ритм. Цыганка склонилась над ладонью Марины, всматриваясь в линии, что-то прошептала, и на мгновение её лицо стало сосредоточенным, даже строгим. Она провела пальцем по тонкой сетке линий, чуть нахмурилась, будто картина складывалась не так, как она привыкла, и тихо пробормотала:

— Разные у вас дороги да только ведут в одну сторону.

Марина чуть нахмурилась:

— Что значит — разные? Ничего не понятно, бред какой-то.

Цыганка не спешила отвечать. Она ещё раз скользнула взглядом от Марины ко мне и обратно, будто пыталась сложить пазл.

— Сестры, — наконец кивнула она. — Только не одной реки вы дочери. Одна по течению плывёт, другая — против. Но волна одна вас качает. Так бывает. Не по крови, а по боли и по свету, что между вами ходит.

У меня внутри всё сжалось, будто эти слова потянули за туго натянутую нить. Я хотела остановить всё это, крикнуть: «Хватит!» — но голос застрял в горле.

Цыганка подняла глаза.

— Мать ваша… — начала она и запнулась, будто сама не хотела произносить дальше. Потом всё же выдохнула: — Пусть её боятся, а не нас. Мы только говорим, а она — делает. Её тень длинная, она за вами ходит, даже когда вы думаете, что ушли далеко.

Я почувствовала, как холод ползёт по спине, но не могла отвести взгляд. А цыганка уже снова смотрела на ладонь Марины, водила по ней пальцем, будто вычерчивая невидимые знаки.

— Отца берегите, — сказала она уже спокойнее, но от этого спокойствия становилось только страшнее. — Он держит дом, как столб держит крышу. Без него всё рассыплется.

Марина слушала, не моргая, будто боялась, что если моргнёт, то пропустит самое важное.

— А тебе, девонька, — цыганка чуть наклонилась к Марине, и голос её стал тише, почти интимным, как будто она делилась секретом, который нельзя доверять даже ветру: — тебе скорости опасаться. Не той, что на машине, а той, что внутри. Когда хочется всё сразу: любить, бежать, решать, ломать старое и строить новое. Эта скорость любовь убивает. Она её просто сносит, как ветер сбивает цветок с ножки. Ты не торопись. Пусть любовь идёт рядом, не обгоняй её. Когда ветер будет толкать в спину, ты вспомни: не беги. Стой. Смотри. Думай.

Марина медленно кивнула, будто принимая эти слова как инструкцию, которую нужно выучить наизусть.

Цыганка выпустила её ладонь, и Марина тут же прижала руку к себе, словно стараясь удержать волшебство.

Молодая цыганка наконец подняла глаза и уставилась на Марину, едва заметно кивнула и снова потупилась.

Я наконец смогла пошевелиться

— Спасибо, — хрипнула я, потому что другого слова не нашлось. — Мы пойдём.

Цыганка чуть склонила голову, не улыбаясь, но и не злясь, просто принимая, что мы уходим.

— Идите, — сказала она спокойно. — И помните: самое страшное не там, где кричат и пугают. Самое страшное ходит тихо. А вы держитесь друг за друга. Это ваша броня.

Мы пошли прочь, сначала медленно, потом всё быстрее, пока не свернули за угол, где шум улицы стал другим, привычным. Марина не говорила ни слова, только время от времени касалась своей ладони, будто что-то проверяла. А я всё думала о сказанном цыганкой. Видит ведь! Но как? В воздухе читает? У нас ведь на лбу не написано, что мы сестры. Напротив, мы разные и внешне, и внутренне.

Интерлюдия. Аллочка

Двадцать лет назад

Зал взорвался громкими овациями, загрохотал, словно волна, накатывающая на берег и откатывающаяся, чтобы ударить с новой силой. Свет софитов слепил, но Алла не щурилась: привыкла к этому сиянию. Пальцы, ещё недавно порхавшие по клавишам, теперь слегка подрагивали не от усталости, а от напряжения. Она вышла на поклон плавно, с грацией, которую годами шлифовали педагоги, но в каждом движении сквозила надежда, отчаянная и хрупкая, как тонкий лёд в начале марта.

Она скользила взглядом по рядам, по улыбающимся лицам, по поднятым рукам, по букетам, которые уже тянули к сцене. Искала тот единственный силуэт, тот знакомый наклон головы, ту едва заметно приподнятую бровь, когда Костя чем-то впечатлён. Но его не было. Ни там, где он обычно садился, ни в ложе, ни у прохода. Пустое место зияло, как незажившая рана. Именно сегодня, когда это жизненно необходимо!

Аплодисменты лились рекой, они должны были согревать, но Алле казалось, что она стоит под ледяным дождём. На мгновение мир сузился до этого пустующего места в зале.

«Он не пришёл, — пронеслось в голове, и следом горькое неизбежное заключение: - Конечно не пришёл. У него другая жизнь. Чего ты ждешь, дура? Твоя новость не подтолкнет его к тебе, а наоборот».

Алла снова поклонилась, будто хотела спрятать слёзы. Улыбнулась так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения: она счастлива, она на своём месте, она живёт той жизнью, о которой мечтала.

Он женат на её лучшей подруге. У них малыш с его носом и Надькиными глазами. Но ведь теперь под сердцем Алла тоже носит его продолжение! Её тайна. Её боль. Её надежда и проклятие.

Никто не знает. Пока. И она скрывает эту тайну за аплодисментами, за поклонами, за сияющей улыбкой. Но сейчас, стоя под светом софитов, лови оваций и принимая цветы, она чувствует себя бесконечно одинокой. Она — такая яркая, красивая, талантливая!

Кто-то крикнул: «Браво!» — и звук эхом прокатился по залу, возвращаясь к ней голосом в голове: «Ты в порядке? Переживешь? Справишься?»

Она кивнула, будто отвечая этому голосу, снова поклонилась и ушла со сцены, оставляя за спиной ликующий зал.

Алла скользнула за тяжёлую бархатную портьеру, будто нырнула с освещённой сцены в спасительную тишину. Коридор пах пылью, старыми кулисами и нафталином. Здесь ее никто не видел. Можно было не улыбаться.

Едва закрыв дверь гримёрки, Алла прислонилась к ней спиной и разрыдалась. Слезы катились по щекам, горячие и злые, смывая маску безупречного счастья. Ей было больно. Нестерпимо больно от того, что он сейчас не с ней, что он живёт другой жизнью, в которой для неё отведено место где-то в углу, в тени. И она, такая неприступная и гордая, бросала все и бежала к нему по первому зову, растворялась в нем, исполняя все его прихоти.

И всё же глубоко внутри, среди слёз и отчаяния, теплился упрямый огонёк. Она была сильной. Она знала: впереди действительно будет успех, будет признание, будет жизнь, полная музыки и света. И он никогда не забудет ее. Разве это возможно? Как сравнивать ее с Надей? Серой молью, вечно квохчущей на кухне?

Алла промокнула глаза, глубоко вдохнула, выдохнула. Потом перед зеркалом начала стирать с лица остатки макияжа. Да, лицо заплаканное, но в глазах уже не было отчаяния, лишь решимость и надежда.

Дверь тихо скрипнула, рассекая звенящую тишину. Алла вздрогнула и торопливо провела ладонью по щекам. На пороге стояла мама. Как всегда строгая, подтянутая, в тёмно-синем костюме, подчёркивающем её худобу и безупречную осанку. Острые черты лица, прямой нос, тонкие губы, сжатые в тонкую линию. В её взгляде читалась ледяная собранность, с которой она привыкла укрощать любые бури.

— Перестань плакать, — сказала она негромко, но так, что спорить не хотелось. — Ты испортишь лицо. Завтра снова концерт. Тебе нельзя выглядеть измученной.

Мама подошла ближе, остановилась напротив, чуть склонив голову, словно изучала дочь, как сложную партитуру.

— Хватит, — повторила она твёрдо. — Ты артистка и обязана держать марку. Что, черт возьми, случилось? Кто-то умер?

Сказать ей? Как она отреагирует? Отправит в больницу? Может, посоветует что-то дельное, мать же все-таки.

— Я беременна, — прошептала Алла, глядя на мать. — От Кости. А я… я не знаю, что делать.

Тишина в гримёрке стала густой, почти осязаемой. Мама не изменилась в лице, не последовало ни крика, ни слёз, ни упрёков. Только в глазах промелькнуло понимание, та самая усталая мудрость человека, который слишком много видел. Она медленно опустилась на стул напротив, положила руки на колени, выпрямив спину.

— Какой срок?

Алла нервно перебирала пальцами, словно считая.

— Совсем небольшой, я думаю.

— Для нас аборт – не вариант. Проклятый резус-фактор. Может пронести, но могут потом быть серьезные сложности.

— Не хочу… аборт, — последнее слово Алла прошелестела.

— Значит, так, — произнесла мать ровно. — Жизнь редко даёт нам то, чего мы хотим. Чаще она даёт то, что нам нужно.

Девушка подняла на неё заплаканные глаза, ожидая упрёка, но увидела лишь холодную, почти безжалостную практичность.

— У тебя есть Сева, — продолжила мама, не отводя взгляда. — Спокойный, добрый, надёжный. Он тебя любит. По-настоящему, без драм и трагедий. Он не будет заставлять тебя выбирать между ним и сценой. Он просто будет рядом и никогда не станет тебя задвигать на задний план.

Аллу разрывало от негодования. Она хотела возразить, сказать, что любовь не выбирают, как удобный костюм. Что она его не любит и не представляет его рядом как мужчину. Но мама резко подняла руку. Этот властный жест с детства приучил ее вовремя закрывать рот.

— О беременности ему знать не нужно, — сказала она спокойно, почти буднично. — Сначала вы поженитесь. Потом… потом будет видно. Ты сможешь растить ребёнка, сможешь выступать, сможешь жить. И Сева поможет. А эта история с Костей только сломает тебя.

Девушка слушала, и каждое слово падало в душу, как камень, брошенный в спокойную воду. В них не было тепла, только железная логика, от которой становилось ещё горше.

— А если он не захочет потом принять ребёнка? — прошептала она, едва разжимая губы.

Мама чуть нахмурилась, будто вопрос был неуместным, как фальшивая нота в безупречной мелодии.

— Ты дура или прикидываешься? Ты на самом деле не понимаешь? Он об этом и знать не будет! Ты только сделай все правильно.

Алла опустила голову. В груди ещё щемило, но слёзы уже не лились, иссякли, выжженные холодной правотой матери.

— Правильно, это как?

Мама встала, поправила лацкан пиджака, привычным жестом стёрла невидимую пылинку и вдруг, на секунду, её лицо смягчилось. Она наклонилась, легко коснулась ладонью дочериного плеча:

— План простой. Ты строишь свою жизнь. Не ту, о которой мечтаешь сейчас, в девятнадцать, а ту, которая удержит тебя на ногах в тридцать пять. Сева — надёжная опора. Он не будет требовать невозможного. Не будет ставить тебя перед выбором. И он… он сможет дать твоему ребёнку имя, дом, защиту.

Слова звучали ровно, без надрыва, как ноты в строгой, выверенной партитуре

— А если я не хочу «по плану»? — прошептала Алла, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. — Если я хочу, чтобы всё было не так? Чтоб любить, жить, дышать?

Впервые за вечер мама вздохнула по-человечески: без стальной выдержки, просто как уставшая женщина:

— Эх, Аллочка, дуреха ты моя! Я тоже когда-то хотела не так, — тихо призналась она. — Но иногда правильный путь не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти. Дойти и не упасть.

Она подошла ближе, взяла со столика расчёску, медленно, бережно провела по волосам дочери, как в детстве, когда укладывала её спать.

— Пригласи его в гости. Посидите, попьёте чай. Или не чай. Пусть будет рядом. А остальное… остальное придёт само. И да, поплачь ещё немного, если нужно, — тихо сказала мама. — Но недолго. Завтра ты снова должна быть сильной. И красивой. И счастливой. А сейчас ты спустишься в фойе и пригласишь Севу к нам домой. Нас с папой не будет.

Дверь за ней тихо закрылась. Аллочка осталась одна, в полумраке гримёрки, среди разбросанных нот и букетов. Закрыла глаза. И в голове снова мелькнуло пустое место в зале, то, где должен был сидеть Костя. А следом вдруг проступила другая картина: кухня, тёплый свет лампы, Сева, который молча ставит перед ней чашку, садится напротив, гладит ее руку, не требует слов, просто ждёт, когда она будет готова их произнести.

Аллу отчего-то передернуло. Она глубоко вдохнула, словно набираясь смелости для подвига и направилась к выходу.

Мама права. Если Косте на нее плевать, она наплюет на него. Выйдет замуж, станет счастливой, а он будет локти кусать.

Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухим, неровным ритмом. Возле входа в зрительный зал стоял Сева. Белые розы в его руках казались слишком крупными, слишком пышными и даже пахли слишком приторно. Сева улыбался так искренне и просто, что от этой искренности становилось больно и тошно одновременно.

— Ты была невероятна, — пробормотал он, протягивая розы и чуть запинаясь от волнения, посмотрел на неё так, будто она была единственным чудом, случившимся в этом городе за последние сто лет. — Я, вот, сидел и думал: как же мне повезло, что я знаю эту девушку лично!

Она кивала, улыбалась, принимала его слова, как принимают теплый чай, когда душа требует чего-то покрепче. И в каждом его слове, в каждом восхищённом взгляде ей виделась простота, которая давила, как тесная одежда.

«Он простоватый, — думала Алла, пока они шли к выходу, мимо уборщиц, мимо суетящихся рабочих сцены, мимо афиш, расклеенных по стенам. — Добрый, хороший… но не тот. Совсем не тот. С ним мне стыдно. Очень стыдно. Константин другой. Он мало говорит, но каждое его слово отточенно, как лезвие. В его молчании сила, он видит меня насквозь: страхи, мечты, слабости. Он статный, красивый, уверенный. С ним рядом хочется быть лучше, выше, смелее и даже молчать в удовольствие… А Сева симпатичный, но колхозноватый».

Сева просто хотел её беречь. Хотел, чтобы она не мёрзла, не уставала, не грустила. Хотел дарить ей белые розы и рассказывать, как прошёл его день. Как же она хотела, чтобы на его месте был Костя!

Стыдно даже мысленно их сравнивать! Стыдно, что в груди всё ещё живёт эта глухая, упрямая тоска по тому, кто никогда не будет её.

Ну а вдруг получится обрести то самое тихое счастье, о котором мечтают многие девушки? Она покосилась на Севу. Далеко не худший вариант, но... Но даже если на его месте был Ален Делон, он казался бы не таким, как всегда, когда любишь.

Они вышли на улицу. Вечер уже накрыл город бархатной темнотой шалью, фонари зажглись, как маленькие софиты, воздух пах морем, и нагретый за день асфальт щедро делился теплом.

— Может, прогуляемся? — предложил Сева, неловко поправляя воротник. — Тут недалеко набережная… Или хочешь, я просто провожу тебя домой? Или… или ты устала, наверное. Прости, я болтаю невпопад.

Алла поморщилась. Ну как можно сравнивать щенка, который слово боится сказать, и уверенного в себе породистого… кобеля? Жеребца?

Кобелина поганый! Да не нужен он ей! Будет рогами за потолки цепляться, как Надька. Он никогда никого не любил, кроме себя, и не полюбит!

И тогда она вспомнила слова мамы: «Иногда правильный путь — не тот, по которому хочется бежать, а тот, по которому можно дойти».

— Знаешь, я правда устала, — сказала она мягко, и в этом «устала» было больше правды, чем во всех её улыбках за вечер. — Давай не на набережную. Давай ко мне. Попьём чаю.

Лицо Севы озарила улыбка, словно ему подарили долгожданный подарок.

— Да, конечно. Чай — это чудесно. Я и не мечтал дома у тебя побывать. У тебя там, наверное, уютно.

Она кивнула, чувствуя, как сердце сжимается от безысходности.

Пока они шли по тихим улицам, она снова и снова возвращалась мыслями к Константину. К его холодному взгляду, к его безупречным костюмам, к тому, как он умел одним словом заставить её сердце биться быстрее. И понимала: эта любовь — как концерт, который гремит, ослепляет, заставляет плакать от восторга… и оставляет после себя звенящую, выжженную пустоту.

И когда они подошли к её подъезду, она не стала тянуть и придумывать отговорки. Просто посмотрела на Севу так, что у него подкосились ноги. Затем провела ладонью по его щеке и прошептала:

— Пойдем? Родителей сегодня не будет.

Прочитав в его глазах немой вопрос, Алла за руку втянула его в подъезд, не оставляя шансов сбежать.

Глава 9. И судья со священником спорят всю ночь...

Мы свернули за угол дома, оставив позади кучу вопросов без ответов. У подъезда на невысокой бетонной лавочке сидел Дэн. Рядом оперся на боковую подставку его видавший жизнь «Урал». Парень повязал чёрную бандану и напоминал пирата, он принес одну-единственную темно-красную розу, но такую, словно отвоевал ее у дракона, охранявшего цветник.

Марина вскрикнула и рванула к нему. Дэн поднялся ей навстречу. В его черных глазах вспыхнуло такое безоблачное счастье, что у меня закружилась голова. Марина повисла у него на шее, а он наклонился и поцеловал её в нос.

Наблюдая на ними, я будто купалась в теплом море. Они такие трогательные и милые! Кольнуло сожаление, что у меня никогда не было взаимной любви… Фу, Алена, как не стыдно завидовать собственной сестре? Ничего не мешает тебе получить все, что хочется. Однако в голову упорно лез образ Эда. Так, отставить влажные мечты, женщина! Незакрытые гештальты, конечно, страшны. Но ты его на десять лет старше! Это будет совсем не тот человек, которого ты себе придумала и влюбилась в мечту. О деле думать нужно!

— Ну что, — прошептал он с надеждой. – Поедешь?

— А ты сомневался? – усмехнулась она, отстраняясь.

— Но тебя сторожит Цербер…

— Я совершеннолетняя, между прочим. — Марина приложила палец к губам. — Не хочу про нее. Сегодня есть только мы. Лето, море и твой байк. И вечер.

—Тогда давай просто покатаемся по городу? Прикинь, меня чуть не сбил голубь! Еще и вытаращился так, будто это я виноват. Еще и на байк нагадил! Не знаю, мстил или испугался…

Марина прыснула в ладошку и прижалась к нему. Дэн широко улыбнулся и посмотрел на меня, неприкаянно стоящую в сторонке. Только сейчас я спохватилась, что неприлично подглядывать.

— Малая, хочешь прокатиться?

— Да! – выпалила я и зашагала к мотоциклу.

Было интересно сравнить детские ощущения с нынешними.

Марина и Дэн удивленно переглянулись.

— Буду временной на… — с языка чуть не сорвалось «нажопницей», как у байкеров называют второй номер, но я смолкла, чтобы не обидеть сестру. – Наездницей.

— Чет-ты, малая, обурела, — с восторгом произнес Дэн, заводя мотор. – Че, прям тут в седло полезешь? А Цербер?

— Не убоюсь я зла, — усевшись сзади, крикнула я ему в ухо. – Гони, Валентина, гони!

Все рассмеялись, Дэн тронулся с места, выехал на дорогу. Он не гнал, вез меня бережно. Наверное, и в прошлый раз было так же, но я такая фантазерка! Вообразила бешеную скорость и ветер по щекам. Вот мошки по губам – это да. И по глазам.

Хотелось скорости, но я понимала, что лучше не надо, тут куча переходов и выездов.

Через пять минут Дэн меня вернул.

— Ну как? – спросила Марина, занимая мое место.

— Крутяк! – сказала я, хотя ничего особенного не почувствовала.

Вот и с Эдом будет так же. Того Эда, которого я любила, в реальности не существует. Скорее всего, это окажется симпатичный душнила, в меру ограниченный, в меру начитанный, и с затяжкой в голове.

Провожая Дэна и Марину взглядом, я вспоминала момент, когда они расстались. Он просто написал записку: «Прощай. Не ищи меня». Забрал документы из института и как испарился. Марина билась в истерике, проклинала мать, уверенная, что это она приложила руку к его исчезновению. Мать возмущенно разводила руками и выглядела убедительной.

Ден любит Марину, это читается. Но что заставило его ее бросить и исчезнуть? Если он забрал документы, значит, ничего страшного и экстренного не случилось. Может, Марина его чем-то сильно обидела? Еще одна загадка, в которой нужно разобраться.

Сестру до ночи можно не ждать.

Я поднялась в квартиру и первым делом села за письменный стол, взяла блокнот. Надо придумать план, как действовать дальше. Итак, точка отчета — спасение девочки на пляже. Это уже изменило реальность. Возможно, именно та малышка станет известным ученым, изобретет долгожданную вакцину, или врачом, который спасет сотни жизней? А вдруг наоборот? Она должна была умереть, чтоб не случилось что-то ужасное?

Меня всегда мучал вопрос, почему умирают дети. В наказание родителям? Может, нечто по какой-то причине не дает им повзрослеть. Добро или зло? Или все происходит просто так. Но раз я здесь, проживаю жизнь заново, это кому-то нужно? Почему я перенеслась именно в миллениум? Не годом раньше или позже? Что я должна изменить?

Я нарисовала знак вопроса и рядом еще один: почему я смогла спасти девочку, когда не должна была? Кто или что вмешалось и всколыхнуло реальность? Из неизвестности дохнуло холодом, и волосы зашевелились. Почему-то они представились антеннами, принимающими сигнал.

Два вопроса без ответа.

Итак, что я могу изменить? Ближайшее событие – наш концерт. В прошлой жизни я его запорола, Марину в филармонию не взяли. Она долго дулась на меня, но не потому, что мечтала там работать, а из-за мозга, съеденного матерью.

Что было потом? Помню, этим же летом, кажется, в конце июля, умерла одноклассница, Милка наглоталась клофелина из-за ссоры с парнем. Просто решила его напугать, и глупость забрала ее жизнь.

Ну и конечно 12 августа. Гибель Курска. Я помню эту боль. Свою — от потери первой любви, Танину — из-за гибели любимого брата. И боль всей России. Столько времени прошло, вспоминаю – и захлебываюсь от отчаянья, как и все, кто слушал сводки новостей, не отрываясь от телевизора, кто смотрел на карту Баренцева моря и пытался понять: почему? И почему их не спасают?

Мне, как и миллионам россиян, были доступны только версии, озвученные СМИ.

Официальная версия легла на страницы отчётов сухими строками: взрыв учебной торпеды, цепная реакция, огонь, вода, обречённый отсек за отсеком. Но любые недомолвки обрастают домыслами, так и с «Курском». Не все согласны с официальной версией.

Одни говорят о столкновении с иностранной подлодкой. И тут же всплывает вопрос, как два стальных исполина могли не заметить друг друга? Эта версия держится на деталях: на странных отметках на корпусе, на поспешности, с которой закрывали доступ к материалам расследования.

Другие шепчут о технической ошибке, о человеческом факторе, о том, что даже самая надёжная машина — всё равно просто машина, и техника может подвести в самый неподходящий момент.

Есть и те, кто ищет в этой трагедии политическую подоплеку и даже эзотерический след.

А что, если все же я смогу предотвратить гибель Эдуарда? И не только его, но и всего экипажа. Только нужно подумать как. Я ж не могу прийти и сказать ему в лоб: «Ваше учение станет последним. Не ходи». Сперва надо сделать так, чтобы Таня мне поверила, а потом…

Потом мы что-нибудь придумаем. Если нормального выхода не найдется, можно будет сказать, что на борту диверсант-смертник установил взрывное устройство. Мне ничего не будет, я несовершеннолетняя. Пошалил ребенок.

Итак. Сегодня шестое июля, впереди чуть больше месяца. В пятницу я отыграю концерт и напомню маме про обещание отправить меня к бабушке. Вернусь назад к двадцатому июля. Заодно Милку напугаю страшной смертью от клофелина.

До двенадцатого августа останется еще три недели. Думаю, мы успеем. Так. Концерт. Бабушка. Спасение Эда. Вроде все правильно.

Таня! Совсем забыла, что мы договорились сходить на море. Заодно расспрошу, когда приезжает Эд, но прежде надо что-то съесть.

Я вышла в гостиную. Услышав гневный голос матери, доносящийся из кухни, остановилась. Дверь была распахнута, и я встала так, чтобы видеть родителей, но оставаться невидимой для них. Мама нервно мыла посуду, каждым движением демонстрируя свое недовольство. Папа размешивал чай в чашке, сидя ко мне спиной.

—Ты думаешь, я слепая идиотка? —голос матери ударил резко, как аккорд в диссонансе. — Все в институте шепчутся! Достали! Оленька эта вечно крутится рядом, заглядывает тебе в глаза, как собачонка! Ты понимаешь, чем это грозит? Старый кобелина!

— Алла, послушай… — ответил папа устало. — Ничего нет. Я даже не смотрю на неё. Она мне в дочки годится! Ты в своем уме? Я вообще ни на кого не смотрю. У меня есть семья. У меня есть ты… и девочки.

— Семья? — Она усмехнулась, — А что ты сделал для семьи? Чего добился? Ты — неудачник. Если б не мои родители, ни кола ни двора б у нас не было! Шатались бы по общагам.

Это было запрещённое оружие, и она знала это.

— Алла, не начинай… — прошептал он.

— Что «не начинай»? Правда глаза колет? Ты ведь сам всё понимаешь. И молчишь. И делаешь вид, что всё хорошо. А я не могу так жить! Я хочу ясности. Я хочу, чтобы ты наконец признался…

Слова сыпались беспорядочно, резко, больно. Папа пытался возразить, но поток обвинений не давал ему шанса. В его голосе звенело недоумение, он действительно не понимал, откуда это всё взялось, почему она так уверена в своей правоте, будто у неё есть доказательства.

Я не помнила, почему они ссорились в прошлом – просто не вникала. Мама шумит – это нормально. Но чем дальше, тем чаще отец вспоминался допивающим очередную бутылку коньяка. А позже его не стало. Но хуже всего, что мне сказали, что отец умер, уже когда бабушка увезла тело, я даже не попрощалась с ним.

Самое поганое, что бедненькой осталась мама. Все утешали ее, шептали: «Какой ужас, как он мог! Эгоист! Слабак! Старый кобель». А я не верю в его измену, потому что знаю его. И я найду ответы на все вопросы.

Жажда жизни — самый мощный инстинкт, она присуща всему живому: траве, пробивающей бетон, соснам, цепляющимся за осыпающийся склон из последних сил, лягушкам, взбивающим масло из молока, инфузориям и амебам. Оно заставляет держаться за стену, когда пол уходит из-под ног, цепляться за перила, когда лестница кажется бесконечной. Это не тихая покорность судьбе, а борьба.

Отец жил в аду с момента, когда они с матерью сказали друг другу «да». Зачем все это терпеть, когда можно просто уйти и жить?

Мне ли спрашивать зачем он терпит! Сама столько лет позволяла себя есть.

Папа очень любил мать. Она была осью его мира, поначалу он думал приручить ее, потом появились мы. Может, поначалу мать сдерживала буйный нрав, проявляла свои истинное отношение постепенно. Когда стало все ясно, он остался из-за нас, понимая, что при разводе мы… теперь уже я останусь с матерью. И она меня загнобит окончательно.

Это самое разумное объяснение, но обычно все не так или гораздо глубже.

А может, мать – паучиха, замотавшая нас в коконы? Отложенные в голову личинки ее манипуляций вылупились, прижились и лишали нас воли.

Вот и сейчас я наблюдала, как мама убивает его каждым словом, взглядом, движением, пьет жизненную силу. Мне безумно захотелось заткнуть ей рот той самой тряпкой, которой она мыла посуду.

Вдохнув, выдохнув, я шагнула в кухню. Мать сразу же замолчала, попыталась изгнать меня взглядом. Опершись на стол, я уставилась на нее не мигая.

— Алена, не видишь: мы разговариваем, — раздраженно протарахтела она. – Выйди.

Я мотнула головой.

— Не выйду. Я есть хочу.

Игнорируя ее, зазвенела тарелками, стараясь шуметь как можно громче.

— Сева, идем! – скомандовала мать.

— Папа, ты мне нужен, — отчеканила я. – Поговорить о поездке в Лунино.

Мать уперла руки в боки.

— Ты посмотри на нее, она уже едет. Ты сначала отыграй достойно!

— Отыграю, не переживай. Так отыграю, что стоя аплодировать будут. – Я обратилась к отцу: — Па, ты же едешь к бабушке, да? Вы ж поэтому ругаетесь? – Я в упор посмотрела на мать. – Он едет. Точка.

Папа улыбнулся восхищенно.

—Солнышко, я с радостью. А мама? — он бросил удивленный взгляд на жену — Правда отпустила?

Алла хотела что-то возразить, но осеклась и кивнув, выпалила, удаляясь в свою комнату:

— Если она хорошо отыграет концерт, пусть едет хоть к черту на кулички!

Мы остались вдвоём на кухне. Папа допивал чай, заедая печеньем, я поставила разогревать борщ и села напротив, подперев щёку рукой, рассматривая каждую его морщинку. Мать не любила готовить, обычно это делал отец или Марина.

—Пап, ты ведь правда ни в чём не виноват? — спросила я тихо.

Он помедлил, подбирая слова.

—Правда, дочка. Я никого не предавал. Я люблю только вашу маму и никого больше. Я просто хочу, чтобы мы все были счастливы, чтобы в нашем доме было спокойно и уютно. Но иногда… иногда кажется, что это невозможно. Просто часто люди видят то, чего нет. Наверно потому, что им так хочется.

Я кивнула, принимая объяснение, хотя понимала, что дело не только в этом.

—А ты… ты ж несчастлив, да? Зачем ты все это терпишь, это ведь не жизнь.

Никто никогда не спрашивал его об этом. Ни жена, ни мама, ни коллеги. А я вдруг оголила то, что он так старательно прятал.

—Бывает, что устаю. Но когда вы рядом, становится легче.

Я потянулась и обняла его за руку, крепко, по-детски искренне. И в этот момент между нами возникло что-то новое. Это была не просто связь отца и дочери, а союз двух людей, которые понимают друг друга без слов.

— У бабушки точно будет спокойнее, — сказала я после паузы. — Сколько ты ее не видел?

—Почти пять лет, — ответил он. — Уехать это, конечно, выход, дочка. Но проблема ведь не в месте, а в людях, в их отношениях. Мы можем уехать, но наши чувства и мысли останутся с нами. Смена места не решит проблему, хоть иногда нам кажется, что так мы сможем от них убежать. И если мы не научимся разговаривать друг с другом, слушать и слышать друг друга, то ничего не изменится, где бы мы ни были.

— Это маму ты пытаешь научить слушать и слышать? – возмутилась я. – Бесполезно, она только себя слышит.

—Ты выросла, да? — вдруг спросил он с гордостью. — Раньше ты просто залезала ко мне на колени и говорила: «Папуль, ты — волшебник, наколдуй, чтобы мама успокоилась». А теперь сама стараешься меня уберечь.

Я улыбнулась:

—Ну, я всё ещё верю, что ты волшебник.

—Знаешь, солнышко, — сказал он, глядя в окно. — Самое трудное — не нести ношу, а признаться себе, что на по Сеньке шапка. Все-то уже привыкли видеть шапку на тебе, ты и сам привык. Отступить – не оправдать надежд. Перестать быть тем, на кого все рассчитывали.

О, как знакомо! Сама такой была. Спустить жизнь в унитаз и гордиться этим, что терпишь – значит сильная, значит, молодец. Откуда в голове эта дурь? Скорее всего, это одна из личинок, отложенных матерью мне в мозг. Терпишь – значит, терпила. Точка. Это почти всегда не оправдано.

Говорить этого я не стала. Он сам должен понять.

—А если я скажу, что ты не подвёл? — прошептала я. — Просто ты живой, и тебе бывает тяжело. И я не стану тебя меньше уважать из-за этого. Наоборот. Папа, я очень люблю тебя. И всегда буду: слабого, сильного, уставшего, бодрого. А тебе просто надо снять чертову шапку и сказать: «Идите все к черту! У меня от нее скоро голова отвалится!»

Он накрыл мою руку своей, большой и тёплой.

—Спасибо, малышка, — тихо произнёс он. — За то, что слышишь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сейчас я могу сидеть возле живого отца. Да, его суждения бесят, я как в зеркало смотрю и вижу тычущегося в стену слепого телка, которому волки уже ноги обглодали. Я прозрела, он не успел прозреть. Ничего, в этой жизни попытаюсь помочь.

Возможно, прямо сейчас я меняю будущее.

Я встала, подошла к папе и обняла, уткнувшись лбом в его плечо. Пахло домом, легким ароматом его любимых духов и чуть-чуть — табаком. Значит, он снова курит. Он обнял меня в ответ.

Я подытожила:

— Значит, едем к бабушке на следующий день после выступления. Надо купить билеты заранее, лето ведь, сезон.

— На месте договоримся с проводником, — оживился папа. – Не пропадем!

Зашипел полившийся через край вскипевший борщ. Я бросилась его выключать. Папа допил чай и засел на диване с газетой. Я налила борща, сощурилась, наслаждаясь запахом.

Забормотал телевизор. Донесся возмущенный возглас матери. Отец прикрикнул на нее, купировав поток обвинений. Хорошо! Просто прекрасно.

Борщ я перегрела, потому пришлось подождать, пока он остынет. Зато с каким наслаждением я с ним расправилась! В этот самый момент зазвонил телефон, ответил папа и крикнул:

— Алена! Тебе звонит Танечка.

Я метнулась к телефону, поднесла трубку к уху и сымитировала лютый кавказский акцент:

— Привет, слюший, красивый деушк Танюш, да?

Таня ответила смехом.

— Так мы на море идем? — спросила она.

— Конечно! Ни один летний день не должен пропасть!

— Такой настрой мне нравится! – воспрянула Таня. – Будем отрываться и чудить.

— Да! Тань, как твоя мама? Пить, говоришь, меньше стала? Готовится к приезду Эдика?

— Нет, просто сама решила. А Эдик этим летом не приедет.

— Как?! – воскликнула я, холодея.

— Он в море просто.

– Вообще не приедет? — Голос перестал слушаться и норовил пустить «петуха». — И связи с ним нет?

— Типа нет. А чего ты так? В море ну и в море. И раньше они надолго ходили.

Мои ноги подкосились, и я села на тумбочку, прижимая трубку к уху. Захотелось зло и отчаянно рассмеяться. Бомбу террористы заложили, ха-ха-ха! «Курск» спасать решила наивная дурочка. А все. А никак. Или все-таки есть выход?

— Танюш, встречаемся возле Макдака, ок? – Не удержавшись, я спросила: — Неужели вообще никак не связаться с «Курском»? Может, все-таки это возможно?

Должен быть способ как-то повлиять на события, иначе зачем я здесь?

— Я узнаю, — отмахнулась она. – У мамы или Эдовой жены. Давай через десять минут?

— Уже бегу.

Глава 10. Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант

Потянулись дни, похожие друг на друга: завтрак, репетиция с Мариной, поход на море с Таней, снова репетиция. Я поставила цель отыграть блестяще.

Все было хорошо: сухое в меру жаркое лето, прохладное море практически без медуз, успокоившаяся мать, которая нашла какие-то важные дела и оставила меня в покое.

А может, она просто почувствовала перемены во мне и опасалась связываться, уж больно ловко я отбила ее выпады, а проигравшей ей быть непривычно, потому что она не умеет проигрывать.

Все было прекрасно, если бы не одно «но»: «Курск». Мать Тани понятия не имела, как связаться с подлодкой. Подозреваю, что и куриная жена Эдика не знала – женщинам это неведомо. Мне срочно нужно искать способ, для начала найти хотя бы подводника, пусть и пенсионера, который расскажет, как там у них все устроено и возможно ли связаться, и если да, то как.

Еще Таня замучила любопытством, зачем мне это. Пришлось выкручиваться: вдруг война, а они там ничего не знают. Но в праздное любопытство Таня не верила, слишком чувствовался мой интерес. Но нес казать же ей, что я из будущего и знаю, что «Курск» погибнет. Пусть проживет счастливый месяц, а гильотина послезнания повисит надо мной одной.

И вот судьбоносная пятница. Как и в прошлый раз, нас с Мариной привез папа на Жуже, мать уже была в институте. Посмотрим, получится ли у меня переписать будущее по-своему. Вдруг, как в «Пункте назначения», меня начнут преследовать несчастья, которые не дадут ничего изменить.

Я зашла в гримерку. Здесь пахло лаком, старыми нотами и резким парфюмом, которым себя окропили в надежде заглушить волнение. Пальцы сами забегали по крышке стола, будто вспоминали то, что скоро придётся делать на сцене. Я провела ладонями по коленям, снимая напряжение, но оно не ушло, а просто спряталось, чтобы потом, в самый нужный момент, выйти на сцену вместе со мной. Да, я не переживаю, как в детстве. Мое волнение не мешает мне думать и концентрироваться. Все артисты переживают перед концертом, это неотъемлемый элемент выступления. Каким бы мастером своего дела ты ни был, трепет перед сценой — это тоже признак профессионализма. Как настройка инструмента перед концертом.

Марина куда-то подевалась и, чтобы победить волнение, я пошла бродить.

В фойе собирались оркестранты. Нарядно одетые, молодые и пожилые. Этих людей объединяло одно— любовь к музыке. Кто-то громко смеялся, кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, будто заново просматривал в голове партитуру. Но несмотря ни на что, все они напоминали один слажено работающий организм.

Скрипачка нервно теребила волосы, контрабасист отпускал шутки с нарочитой бодростью, барабанщик заигрывал с арфисткой. Но все знали, что очень скоро станут единым целым, где один неверный вздох может все разрушить. А пока они просто люди со своими страхами и переживаниями, жаждущие подарить зрителям свою музыку.

Зал готовили к приёму гостей. Работники сцены настраивали освещение, расставляли кресла, проверяли механизмы сцены. Это напоминало суету хозяев перед приемом в доме долгожданных гостей. Нужно, чтоб зритель зашел и сразу проникся атмосферой концерта, подготовился, растворился в ожидании музыкального чуда. А потом затих и приоткрыл дверь в свою душу.

В хоровом классе активно шла подготовка к банкету. Составленные вместе парты имитировали стол. Для солидности их накрыли белоснежной скатертью. На тарелках маленькие… как бы их назвать… еще не тарталетки, но уже не бутерброды, фрукты, нарезанные так тонко, что кусочки казались почти прозрачными.Все было сделано в меру возможностей, но со вкусом. Очень аккуратно и красиво. Моя мать не может иначе. Все должно выглядеть превосходно независимо от бюджета.

Пройдя мимо оркестрантов, я поздоровалась легким кивком. Вышла на сцену, осмотрелась, представила зал полным. Подошла к роялю, бережно провела ладонью по крышке, словно погладила.Сейчас мое время с ним договариваться. Ведь любой музыкант знает: у инструмента есть душа. И наша задача сделать так, чтоб он отозвался на прикосновение, перенял наше настроение, радость, боль, страх, отчаяние. И раскрылся. И тогда душа инструмента сольется с душой музыканта и зазвучит в унисон, удваивая чувства.

— Не переживай. — прозвучал мужской голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидела его — укротителя оркестра. Он подошел абсолютно бесшумно, так умеют только те, кто повелевает тишиной.

— Волноваться — это нормально, — продолжил он, — Волнение — тоже энергия. Главное, чтобы оно не переросло в панику. Лучше пусть станет огнём.

Я лишь кивнула, потому что – ни прибавить, ни убавить. Совсем чуть-чуть, и все, что мы репетировали месяцами, вся пережитая и прочувствованная музыка выплеснется наружу и станет общей.

Где-то в учебном классе разыгрывалась Марина. Она любила самые отдаленные кабинеты, и обязательно закрывалась изнутри, чтоб не заглядывали студенты, снующие по коридору.

Все в ней было безупречно: от исполнения до наряда. Но только я знала, что она будет играть не для директора филармонии, а для смуглого черноволосого байкера с ямочкой на подбородке, который принесет ей еще одну алую розу, одну, но самую красивую.

Я вернулась в гримёрку, села перед зеркалом и стала рассматривать своё отражение. Милая, молоденькая, но слишком бледная, и на этом фоне глаза кажутся слишком яркими. Волосы зачесаны и собраны в хвост, но одна непослушная прядь всё время падает на глаза, напоминая о том, что я — не фарфоровая кукла, а живой человек. «Еще немного, — шепчу я себе. —И нас всех объединит музыка».

Слышу, как в коридоре что-то падает. Наверное, папка с нотами. Представляю, как бумаги рассыпаются по полу…, кто-то ругается, потом смеётся, показывая, что все имеют право быть неидеальными. Главное — не растерять музыку в душе.

Наконец пришла Марина и, положа руку мне на плечо, утвердительно произнесла:

— Мы сто пудов справимся. Пойдем? Пора, скоро начало.

Я кивнула и проговорила мысленно: «Моя любимая сестренка, конечно, справимся. Потому что музыка сильнее любого волнения и страха. Главное поймать ее, как серфер – волну, и лететь на гребне.»

Разойдясь по разным сторонам сцены, мы остановились у боковых кулис. Марина перетаптывалась и постоянно выглядывала в пустой зал, который постепенно заполняли зрители. Я не смотрела туда, но слышала доносившийся шум: голоса, смех, хлопки откидных стульев. Зал оживал, разговаривал, дышал. Закрыв глаза, я медленно выдохнула и мысленно себя успокоила: «Выход – вдох. Раз, два, три… Сейчас. Ещё немного и – вперёд!».

Сразу после выступления оркестра Маринин номер. Сначала она играет одна.

Я чувствую ее волнение, она ждет, постоянно поправляя и без того идеально сидящее платье.

Шум становился громче. Наверно, мест уже нет. Не удержавшись, и я выглянула: зал был скорее полон, чем пуст, очень много студентов. Интересно, их сюда согнали, или они пришли добровольно посмотреть на сокурсницу? В пятницу? Вечером? Добровольно? Ой, вряд ли. Но как можно согнать студентов, когда у них каникулы? Вопрос…

И вдруг кулисы скользнули вверх, растворяясь в полумраке. Зажглись софиты, осветили сцену, распахнувшую свои объятья для артистов.

Оркестранты выходили не все вместе, а группами. Сначала появились скрипачи. Они шли парами, поглядывая друг на друга, будто мысленно доигрывали свою партию. За ними выстраивались альтисты и виолончелисты. По тому, как они шли, было понятно, что инструменты тяжелые, но любимые и важные. Контрабасисты ступали тяжелее и увереннее, как и подобает укротителям самых солидных и крупных инструментов.

Следом шла духовая группа: флейтисты, гобоисты, кларнетисты. И, наконец, медная и группа ударных инструментов. Валторны, трубы и тромбоны поблёскивали в свете софитов, словно доспехи перед битвой. Ударники двигались спокойно, готовые в любой миг из-под своих рук обрушить на зал раскат грома.

Самым последним появился дирижер. Вышел в центр сцены, остановился, поклонился, блеснув лысиной, прислушался к залу, к тому, как замирают сотни сердец. Потом повернулся к зрителям спиной, слегка поднял руки и замер.

Музыканты рассаживались по своим местам. Идеально тихо не выходило. Одни переговаривались, другие проверяли строй, кто-то просто сидел с закрытыми глазами, мысленно возвращаясь к партитуре. Скрипачи разминали пальцы, флейтисты делали лёгкие вдохи, ударники ногой беззвучно отстукивали ритм. Так оркестр собирался в единый организм.

Зал ответил легким всплеском аплодисментов, боясь спугнуть легкокрылую музу. Однако она и не думала улетать. Волшебство только начиналось.

И когда на сцене стих последний шелест, оркестранты почти одновременно подняли глаза на дирижера. Он терпеливо ждал.

Зрители застыли в предвкушении начала концерта.

Вот дирижёр сделал едва заметный взмах руками и на секунду задержался в таком положении. И весь оркестр замер в ожидании первого такта, вдохнул и задержал дыхание. До первого звука, первой ноты, с которой начнётся магия концерта. Воздух дрогнул и время на секунду остановилось, чтобы дать музыке родиться.

Дирижер опустил руки и грянула музыка. Зал наполнился бархатным тембром виолончелей, а следом зазвучали скрипки. Они запели звонкими звенящими голосами, словно сотканными из ветра и солнца.

Казалось, что дирижёр чертил в воздухе невидимые руны, словно повелитель стихий. И под этими чарами оркестр послушно исполнял все его прихоти: то сгущал тьму, то бросал на зрителей золотые лучи мелодии.

Марина готовилась к выходу. Прохлада сцены медленно пробиралась сквозь тонкую ткань платья, она поежилась, но тут же гордо выпрямила спину. Там, на сцене ее ждал величественный черный рояль — король инструментов. Он напомнил мне спящего зверя, которого могут пробудить только её прикосновения. Она выйдет и укротит его, не просто сыграет, а расскажет историю. Свою. Для него.

На авансцену вышел ведущий в строгом элегантном фраке. Зал мгновенно замер, боясь прослушать его речь. Мужчина ослепительно улыбнулся, раскрыл папку и расправив плечи, произнес:

— А сейчас для вас сыграет юная пианистка, о таланте которой знают далеко за пределами родного города. Победительница международных конкурсов, Марина Литвинова! Встречайте!

Его речь прозвучала как хорошо сыгранная нота, устремляясь в глубь зала. И в тот же миг из боковой кулисы появилась моя сестричка.

Юная хрупкая девушка в простом строгом чёрном платье без лишних деталей, подчёркивающем ее силуэт. Казалось, что даже летящая ткань ее наряда стала частью музыки. Марина несла себя грациозно, без единого лишнего жеста и взгляда по сторонам. Она четко знала, куда идти. Ее заждался спящий рояль.

В зале тихо захлопали, но тут же затихли.

Марина подошла к инструменту, слегка поклонилась и опустилась на бархатную банкетку. Пару секунд настраивалась, чтоб принять зал, осознать в полной мере ответственность своего выступления. Затем подняла руки, и задержав их над клавишами, на секунду подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с залом. Это важный ритуал, который нужен для создания особой связи «выступающий — зритель», без нее эмоции не передать.

Я смотрела, как сестра переживает, как вытирает слегла дрожащие руки и искренне, по-сестрински гордилась ею, но уже не как младшая, а как старшая сестра. Я волновалась за нее, как педагог перед выступлением своего лучшего студента, когда любая его ошибка воспринимается болезненней, чем собственная.

Я знала, где-то в первых рядах должна сидеть мать с букетом, приготовленным для любимой дочери. «Сейчас она сыграет, и мать расплачется от восторга, — подумала я, проводя рукой по бархату кулисы. — А после концерта, скажет: «Ты была невероятна». А про меня в лучшем промолчит. Ну, по крайней мере, так было раньше».

Мои неприятные мысли прервала музыка. Она зазвучала, как капель долгожданной весной. Несмотря на то, что первые ноты были тихими, в них таилась такая сила, которая сумела мгновенно привлечь внимание всего зала.

Мелодия нарастала с каждым тактом, устремлялась в зал, кружилась над головами и разливалась стремительной горной речкой, звеня и искрясь в свете софитов.

Ее игру сложно было назвать виртуозной, но в ней чувствовалась особая глубина и умение говорить без слов. Она чувствовала музыку, наполняя смыслом каждый пассаж и фразу.

Рояль под ее руками то пел, то рыдал, то отзывался грубым рычанием, то заливисто хохотал. Да, она обуздала его! Иначе не могло быть.

Ее пальцы порхали по клавишам с точностью и легкостью. И никто в зале даже не догадывался, сколько труда нужно вложить, чтоб добиться такого результата. Но у Марины, кроме хорошей техники было то, чем обладает далеко не каждый музыкант. Она умела оживлять произведения и делать так, чтоб слушатели его поняли.

Дэн сидел в пятом ряду, прямо напротив рояля.

Здесь, среди бархата кресел и света софитов, парень, привыкший к грубой фактуре мира, чувствовал себя чужим, но только до тех пор, пока Марина не начала играть. Теперь ничто не могло отвлечь его внимания от сцены: ни скрип стула рядом, ни бесконечные разговоры двух первокурсниц прямо у него под ухом. Он смотрел только на неё и излучал искреннее, почти благоговейное восхищение плюс гордость, смешанная с удивлением. Марина каждый раз умудрялась его удивлять, поворачиваться новыми гранями, и он не мог поверить, что его девочка на сцене становилась волшебницей, погружающей в оцепенение целый мир.

А она всё играла. Мелодия то взмывала, то опускалась, то замирала, чтобы снова рвануться вперёд. И с каждым тактом зал все больше впадал в транс. Я и сама покачивалась и думала, что слушать музыку в записи и вживую — совершенно разные ощущения. А еще есть люди, которые этого не понимают, зевают на концертах. Бедные, сколько они теряют!

В зале было темно, и только узкий луч софита обнимал сцену, выхватывая из полумрака чёрный силуэт рояля и хрупкую фигуру Марины.

***

Алла выбрала место в третьем ряду, зная, что именно тут звук звучит ровно, здесь слышно каждую паузу, каждый едва уловимый вздох и акцент.В этом зале она сама часто выступала и знала его как свои пять пальцев. Здесь Алла могла без труда сконцентрироваться и проанализировать игру дочери, уловить все ошибки и неточности.

Она внимательно слушала и вдруг поймала себя на мысли, что не дышит, словно боится пропустить что-то важное, хоть и знала эту пьесу наизусть. Столько раз разбирала её с дочерью, столько раз показывала, где нужно чуть замедлиться, где дать звуку растаять, а где вновь сыграть с такой силой, чтобы зритель вздрогнул. Сейчас она слышала в игре Марины свой голос. А как иначе? Школу Аллы Аркадьевны нельзя было не заметить. «Вот здесь ты чуть спешишь, — пронеслось в голове, но тут же растворилось в следующем такте. — А здесь… здесь ты сделала именно так, как я учила. Но лучше. Потому что ты чувствуешь так. Это – голос твоей души».

В какой-то момент Алла поняла, что Марина переросла их занятия. И больше не нуждается в ее наставлениях и контроле. Авторитетом задавить уже не получится. На глаза навернулись слезы и нахлынуло непонятное чувство: то ли гордость за талант дочери, то ли сожаление, что время беспощадно уходит.

В зале кто-то тихо вздохнул, кто-то замер, боясь нарушить волшебство. А Алла смотрела и видела перед собой не сцену, и рояль, и не софиты, а ушедшие годы. Бесконечные репетиции, слёзы из-за неудач и целеустремленное «Я смогу». Сегодня она своими глазами убедилась в неподдельном таланте дочери, рожденным непосильным трудом.

И теперь, когда Марина подбиралась к кульминации, женщина поняла, что от этого концерта зависит не только решение комиссии из филармонии. От него зависело то, поверит ли дочь в себя так же, как верит в неё она. И если сейчас зал услышит не просто механическое исполнение, а голос и, проникнется звучащим произведением, значит, все эти годы были не зря.

Она была удовлетворена. Ведь все эти бессонные ночи перед концертами, слезы, скандалы, когда она разбирала с дочерью каждую ноту, стоили такого результата.

Но теперь эта музыка больше не принадлежала ей, это была музыка Марины. Вот где самая большая победа!

Я закрыла глаза и увидела нашу комнату. Два стула и пианино, ноты на столе, смятые носовые платочки. Мы ведь начали путь вместе, но потом дороги разошлись. Потому что Марину вела за руки мама, а я тщетно бежала позади, падала, сбивала коленки, хотела догнать, но не успевала. А следом пришло понимание, что я больше не та, что догоняет. Я давно перегнала их всех. И пришло время это доказать.

В моем сердце заскребла надежда, по-детски наивная, как вера в Деда Мороза, что мама наконец увидит во мне талант и все поймет, но я отогнала ее. Не увидит, не поймет, надо это принять и отпустить. Главное, что я сама осознала свою значимость.

Я чуть заметно улыбнулась и прошептала в пустоту: «Играй. Пусть они все видят, какая ты. Пусть восхищаются. А я… я просто порадуюсь за тебя, как делала всегда. А потом мы удивим их всех!

Глава 11. Все в этой музыке, ты только улови

Марина доиграла последние аккорды. Звук растянулся, переливаясь, отражаясь от потолка, проскользнул по бархатным драпировкам и наконец растворился, оставив только эхо. Зал разразился аплодисментами.

Сейчас наша очередь. Игра в четыре руки, тот самый дуэт, который мы так долго готовили. По позвоночнику защекотала капля пота.

В прошлом каждый раз, когда мы садились за инструмент, я ошибалась. Не там брала акцент, чуть торопилась в пассаже, теряла педаль в середине фразы. Слушала тихий, едва уловимый вздох Марины, а потом причитания матери о моей бездарности.

Сейчас за кулисами, перед выходом на сцену я сравнивала нынешние ощущения с детскими. Да, немного волнительно. Как ни как – ответственность. Да и нужно представить себя-обновленную обществу во всей красе. Абсолютно не хочется спрятаться, вжав голову в плечи и дрожать, как трепещущая лань. Детский страх, раньше мешающий действовать и мыслить рационально растаял, как ночной кошмар.

Я уверена, что играю почти безупречно, явно не для своего возраста, чего мать просто не сможет не заметить. Мои руки помнили каждую ноту. Я четко выдерживала все паузы и динамические оттенки. Прослушав мое исполнение, Станиславский бы точно сказал: «Верю.» Чтобы продубить талант, я работала, как каторжник, это не было просто старанием.

«Я точно не боюсь больше сцены. Я ее люблю. — вынесла я заключение. — Я музыкант. Профессионал. Человек, который выходит на сцену не для демонстрации своего превосходства, а чтобы донести слушателям то, как я чувствую произведение, передать его смысл, раскрыть его тайну».

Я избавилась от голоса в голове, который раньше мерзко шептал мне: «А вдруг не получится? А что скажет мама? Да ты не сможешь и снова опозоришься». Вместо него звучала музыка. Мелодия моей души. Она циркулировала во мне, как кровь, наполняла, будто воздух при вдохе, и я знала: стоит только выйти, коснуться клавиш и произведение заговорит.

Я услышала, как ведущий объявил мой выход. И я не оцепенела, как раньше. Мне не потребовалось времени, чтоб собраться, успокоиться и угомонить свою тряску. Я гордо подняла голову, расправила плечи и пошла удивлять мир. На сцену, где меня ждала Марина и наша музыка.

Свет софитов слепил, но я специально старалась не жмуриться, изучая всех сидящих в зале. Вон — мама, чуть дальше — Дэн, в центре — директор филармонии и женщины, которых я видела на репетиции. Надо узнать, кто они такие. Рассмотреть зрителей внимательнее просто не было времени.

Я шла к укрощенному моей сестрой роялю. Чёрный, грациозный король инструментов терпеливо ждал нашего дебюта, чуть поблескивая в свете ламп. Когда-то он казался мне жутким монстром, жующим мои пальцы. Теперь он стал моим союзником, продолжением рук, моим голосом.

Я села на банкетку рядом с Мариной, устроилась поудобнее. Занесла руки над клавишами и на мгновение замерла, слушая тишину, чтоб потом наполнить ее музыкой и ощутить разницу. Мы с сестрой посмотрели друг на друга и еле заметно кивнули. Это был сигнал к началу игры.

И вот — первый такт.

Я повела свою партию.

Мне важно было выстроить фундамент пьесы: играть низкие ноты четко и собранно. Низы в музыке— как пульс, как шаги, если собьёшься, произведение рассыплется и скомкается. Марина подхватила верхний голос. Чистый, звонкий и светлый, как резвящиеся солнечные зайчики в весеннем ручье. И вот наши голоса слились воедино. Это было не механическое, хорошо отработанное исполнение, а переплетение чувств, пронзающих сердца и цепляющих самые потаенные струны души.

Я даже не думала о том, как двигаются пальцы. Я просто проживала музыку. Она вела меня, подсказывала, где ей хочется замедлиться, а где убежать вперед. Как нажать на клавишу и задержаться, чтоб зритель услышал вздох. Где удлинить звучание для протяжного крика. Мы играли без единой ошибки. Все слышали только звучание водопада из чистых выстроенных звуков, который лился из нас обеих.

Краем глаза я наблюдала за Мариной. Она играла очень чувственно, иногда кудряшки падали ей на лицо, и она пыталась их убрать резким взмахом головы. На самых сложных моментах она слегка прикусывала нижнюю губу и прикрывала глаза, а ее длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Она всячески старалась скрывать волнение и надо отдать должное, у нее это отлично получалось.

В зале воцарилась мертвая тишина. Я играла и чувствовала, как мой детский страх растворяется в звуках, уступая место ощущению легкости и свободы. Я чувствовала себя на своем месте.

Мы доиграли последний такт, и на секунду мир вокруг словно застыл. А потом на сцену летним теплым ливнем обрушились аплодисменты. Мы с Мариной переглянулись. И я знаю точно, о чем одновременно мы подумали в тот момент: «Мы сделали это!»

Затем встали, подошли поближе к краю сцены. Сначала поклонились вместе, потом — по отдельности, и зал снова зааплодировал, словно не хотел нас отпускать. Кто-то кричал «Браво!» Мне показалось, что это голос Дэна.

А потом я нашла глазами маму.

Гордо выпрямив спину, она сидела собранная и безупречная, как всегда. Однако …Она была в шоке! Будто увидела на сцене призрак Моцарта, или Бетховена... Точно, Бетховена! И прямо сейчас он восседал за этим роялем, исполняя свою непревзойденную «Так судьба стучится в дверь». Та-да-да-дам! Та-да-да-дам!

Мне казалось, в тот момент я читала ее мысли: «Как она так смогла?! Та, что всегда меня позорила? Та, чью игру я разбирала такт за тактом, пытаясь вытянуть хоть каплю выразительности? Та, что была лишь тенью Марины?! Она не просто выучила ноты, а их прожила, пронесла в ладонях, не расплескав ни капли и донесла до каждого зрителя. Услышала. Приручила».

Легкое движение ее руки, лежавшей на подлокотнике, выдало напряжение: она слегка дрогнула. И это предательское вздрагивание дало понять, насколько сильно её потрясло произошедшее.

А потом она непроизвольно прикрыла рот ладонью, словно хотела удержать слова, которые рвались наружу. Как она была слепа! Возможно, на секунду ей захотелось вскочить, броситься к сцене, обнять меня, признать, что я была великолепна и неподражаема. Но она не могла, потому что иначе пошатнется пьедестал, где стояла ее неоспоримость.

Потому она растерялась, это был вызов ее педагогическим убеждениям и многолетнему опыту…

Нет, показалось. Мать не признает своих ошибок. Мой успех проще списать на совпадение или на то, что я все эти годы прикидывалась, чтобы поиздеваться над ней.

Я поймала ее взгляд. Она восторженно смотрела на Марину, потом мельком взглянула на меня и сдержанно кивнула, слегка поджав губы. Посчитаю это похвалой и признанием.

Еще раз поклонившись, мы поспешили за кулисы.

На сцену снова вышел оркестр, чтобы завершить оркестр. Дирижёр взмахнул палочкой и торжественное звучание музыки понесло всех к завершению концерта.

И вот последний взмах дирижера, и зал ещё несколько мгновений жил отзвуком финального аккорда, а воздух продолжал вибрировать, не желая отпускать музыку.

Тишину нарушил торжественный голос ведущего:

— Уважаемые гости нашего концерта! Спасибо, что разделили с нами этот великолепный праздник музыки, раскрыли свои сердца прекрасному! А теперь ещё раз поприветствуйте наших главных героинь сегодняшнего вечера: сестёр Марину и…— он специально выдержал паузу — …и Алену Литвиновых! Ваши аплодисменты!

Марина первой шагнула вперёд, демонстрируя, что она теперь полноправная хозяйка этой сцены. Я шла следом и понимала, насколько это для нее важно. Обидеться было б абсолютно глупо. У меня свои мысли по этому поводу. Я смогла. Я доказала, что могу и буду. И я не дополнение, а равноправная часть этого вечера.

Зал снова взорвался аплодисментами, а мы стояли и слушали, с благодарностью принимая признание публики.

Мы встали рядом, плечом к плечу. Марина грациозно, сдержанно поклонилась, как её учили с детства. Я повторила за ней, но мой поклон оказался не таким отточенным, но зато настоящим, без капли притворства.

Конферансье снова взял микрофон:

— Сегодня эти две артистки показали нам не просто технику игру и блестяще заученный нотный текст. Они открыли нам душу музыки. И я уверен, что каждый из вас почувствовал это.

Зал снова зааплодировал, кто-то выкрикнул: «Браво!» — и все зрители встали, а потом сорвались с мест и понесли цветы.

Первым на сцену поднялся Дэн, вручил Марине роскошный букет белых роз, поцеловал ее в щеку. Он и меня не забыл, вручил трогательный букетик ромашек, шепнул:

— Вы крутые! Мне понравилось.

— Спасибо, — шепнула я, но увидела за его спиной мать, поджавшую губы, и улыбка сползла с моего лица.

Сходя со сцены, Дэн столкнулся к ней нос к носу. Она посмотрела на него, как на отвратительное насекомое. Дэн чуть замедлил шаг, но взгляд не отвел.

— Здрасьте, Алла Аркадьевна, — сказал он и поспешил удалиться, не дожидаясь ответного кивка.

Ко мне подошёл папа с огромным букетом белых лилий, крепко обнял и прошептал прямо в ухо:

— Ты была невероятна. Слышишь? Ты играла до мурашек!

Я уткнулась ему в плечо и вдруг поняла, что могу разрыдаться. Наконец прозвучали эти слова! Те самые, которых так долго ждала и не успела услышать от него в прошлой жизни.

Он отстранился, и мы направились за кулисы, но путь преградил тощий юноша с гвоздиками, невысокий, сутулый, с прыщиками, его глаза светились восхищением. Следующим дарителем был пожилой подтянутый мужчина с гладиолусом, одним-единственным, и достался он именно мне.

«Это тебе, — сказала я девочке, которая ушла, освободив для меня место. – Ты заслужила».

Папа хотел еще что-то сказать, но понимал, что не время, и придержал слова. Вся наша семья собралась за кулисами. Марина, что еле удерживала цветы, обратилась к маме:

— Правда, мы молодцы? А Алена – в особенности?

— Молодцы, — холодно произнесла она. – И Алена играла… виртуозно. Одно мне непонятно, что тебе мешало так играть раньше?

На языке вертелось, что я мазохистка, и мне нравилось получать подзатыльники, ради них и косячила, но сказала я другое:

— Очень к бабушке хочется. – И ядовито улыбнулась.

На сцену вышел директор филармонии, своим фирменным жестом поправил очки и затянул речь о традициях, наследии и новых талантах. Но все ждали главного. И он наконец произнёс:

— От лица всей нашей филармонии я с огромной радостью приглашаю Марину Литвинову выступить у нас в новом сезоне. – Иди сюда, Марина!

Встрепенувшись и положив цветы, сестра побежала к нему, еще раз поклонилась, взяла микрофон и, задыхаясь от восторга, проговорила:

— Спасибо вам, что пришли! Ведь если бы не вы, для кого бы мы играли? Спасибо нашему великолепному оркестру! И отдельная благодарность моей младшей сестренке! Алена, иди сюда! Ей только четырнадцать лет, а уже какой уровень!

Я встрепенулась и поспешила к ней, ошалев от неожиданности. Марина всегда меня защищала и от матери, и в школе от хулиганов, когда они совсем наглели. И сейчас она верна себе.

Как только я приблизилась, она обняла меня на глазах у вытаращившей глаза матери. Это было не по сценарию! Но зрителям нравилась разыгранная трогательная сценка, они хлопали. Директор филармонии, вон, и то улыбается.

Когда я поклонилась и упорхнула, он продолжил:

— Мы уверены, что её талант украсит наши концерты. И Аленин талант, когда она подрастет. Алла Аркадьевна, спасибо вам за таких талантливых дочерей, их игру и ваш труд! Наше признание! Алла Аркадьевна, просим вас на сцену! Полагаю, вам есть что сказать.

Зал снова взорвался аплодисментами. Марина стояла, слегка покачиваясь, будто не верила, что это происходит с ней. Мама продефилировала к микрофону, подошла к ней, обняла за плечи и, подождав, пока зал стихнет, заговорила:

— Спасибо вам, дорогие гости, спасибо всем зрителям, что нашли время прийти сегодня. Я знаю, как дорог каждый час в нашей стремительной жизни, и то, что вы отдали его музыке, делает этот концерт по-настоящему особенным. Ваше внимание — самый ценный подарок для артиста, а ваши аплодисменты – как воздух, которым он дышит на сцене. Спасибо, что были с нами, что слушали, что чувствовали вместе с нами каждую ноту.

Она посмотрела на Марину с нескрываемым восторгом и трепетом:

— Марина, ты сегодня была не просто хороша, — проговорила она тихо, но так, чтобы их услышали все. — Ты была на своём месте. Там, где рождаются великие артисты. Ты столько лет училась слышать музыку не ушами, а сердцем, и сегодня оно заговорило с нами со всеми.

Мать всегда виделась мне эдакой Снежной королевой, не ведающей жалости, с ледышкой вместо сердца. Но разве может бессердечный человек плавить чужие сердца словом? Или она чудовище исключительно для меня?

Мать чуть сжала Маринины плечи, будто проверяя, настоящая ли она, не сон ли это, и продолжила:

— Впереди тебя ждет большая сцена. Этот уютный зал — только начало твоего пути. Тебя ждёт слава, но помни: слава — не цветы и не овации, а огромная ответственность. Я буду рядом, — пообещала мама, и в этом обещании не было ни нежности, ни сюсюканья, только твёрдость и готовность стоять на страже Марининого таланта, правильно Дэн ее называет Цербером! — Я буду требовать от тебя больше, чем кто-либо другой, потому что никто не знает лучше меня, на что ты способна. И я не позволю тебе довольствоваться меньшим.

Жидкие аплодисменты заставили ее ненадолго смолкнуть. В зале завозились. Пригибаясь, галерка поспешила на выход, как и все молодые слушатели, но мать это не расстраивало. А может, она просто не замечала вопиющего неуважения к своей персоне.

— Сегодня ты сделала первый настоящий шаг. А дальше будет только больше. И сложнее. И прекраснее.

И, словно подводя черту под этой речью, она притянула Марину к себе и крепко обняла. Так обнимают не ребёнка, а равного.

А я стояла чуть позади, в полутени, где свет софитов уже не доставал, и держала свои цветы.

Мама ни разу не глянула в мою сторону. Ни «и ты тоже молодец», ни «вы обе были прекрасны», ни даже короткого формального кивка. Для неё в этот миг существовала только Марина, её главная надежда, гордость и будущее. А я… я была просто декорацией, которая помогла сделать этот вечер особенным, но сама по себе не заслуживала чести быть признанной.

Я смотрела, как она обнимает Марину и ставила точку на попытках получить ее признание. Даже если весь мир будет петь мои песни, мне не достанется и доли то, что она отдает сестре. Не это должно стать моей целью. Моя цель – уберечь тех, кого я люблю.

Царапнула шею опустившаяся гильотина знания, что «Курск» недосягаем, как бы я ни билась, я уперлась в нее и подняла. Не сейчас.

После такого прекрасного выступления надо пережить фуршет. Идти туда безумно не хотелось. Кто-то будто тянул за руку, пытался уберечь от большой беды. Прислушиваюсь к себе – и сердце частит. Но почему? Откуда это чувство опасности? Безобиднейшее мероприятие, больше напоминающее фарс, когда Маринин вечер с появлением шампанского превратится в ярмарку тщеславия, и каждая дама попытается козырнуть новым костюмом, платьем или золотым колечком

Глава 12. Вечеринка у Децла дома

Как в рекламе, гости стекались в хоровой класс на запах кофе. Не нарядные даже — расфуфыренные. Прошлой мне все здесь казалось нарядным и праздничным, а значит, волшебным, нынешняя я видела все как есть: блеск и нищету провинциальной богемы.

Это в крупных городах – полные залы, гастроли, признание, а здесь такие мероприятия, как устроенный матерью концерт – СОБЫТИЕ, возможность покрасоваться и порисоваться. И они шли. Женщины – одни не просто нарядные, а расфуфыренные, в большинстве своем безвкусно накрашенные, нацепившие все свое золото, как продавщицы; другие – небрежно одетые, серые, с потухшими взглядами. Мужчины – уставшие, красноносые, согнутые безденежьем и бытовыми заботами, отвергаемыми творческой душой, которая жаждет полета, а получает стакан горькой. Мой папа на их фоне смотрелся красавчиком бодрым и свежим.

Надо отдать должное матери, она смотрелась, как гладиолус в цветущем разнотравье: элегантная, немного высокомерная. Выделялась и ее подруга-ректор, Надежда Иосифовна: высокая, тонкая, подтянутая, с чуть крупноватым носом и газельими глазами. На ней экстравагантный и слегка инопланетянский серебристый костюм-двойка, тонкая цепочка с кулоном и единственное кольцо, надо полагать, с изумрудом. Она очень следит за собой, но выдает морщинистая шея, ей около пятидесяти, а может, и больше, она старше матери.

Муж у ректора тоже выдающийся, я только сейчас это оценила, мне-прошлой он казался стариком. Под два метра ростом, косая сажень в плечах, подтянутый, холеный, каштановые волосы волной, волевой подбородок и превосходство в каждом жесте. Три аристократа на Плющихе.

А нет, есть еще пара-тройка изысканных гостей, из которых я знала только пожилую вокалистку.

В хоровом классе все изначально было праздничным: высокие потолки с лепниной, ряды стульев, расположенные амфитеатром. В углу притихли пюпитры, словно они тоже отдыхали после концерта. На сдвинутых столах, накрытых одинаковыми белыми скатертями, стояли тарелки с ветчиной и сыром, корзинки с хрустящими булочками, блестящие блюда с пирожными и фруктами. В воздухе пахло пудрой, духами и, куда же без него, шампанским.

Марина блистала, раздавала улыбки направо и налево. Преподаватели пророчили ей великое будущее. Музыканты из оркестра скромно поздравляли и растворялись в толпе. Даже два одногруппника затесались, вручили по гвоздике, но их попытку стащить бутерброды пресек Константин Леонидович. Моя сестра тайком набрала бутеров и вынесла им.

Звездой номер два была мама. Коллеги изливали на нее свой восторг визгливыми от алкоголя голосами. Хвалили Марину и материн талант педагога.

А я держалась чуть в стороне — не хотелось мешать Марине и тянуть одеяло на себя, это ее звездный вечер.

Взяв чашечку кофе, я вдохнула горьковатый аромат и подошла к окну. Отсюда город казался не суетливым, а торжественным, ярким в свете заходящего солнца.

— Ты стоишь тут, будто прячешься, — услышала я голос папы и обернулась.

Он подошёл незаметно, принес тарелку с двумя пирожными.

— Я не прячусь, еще чего. — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. —Просто хочу немножко тишины. После сцены тишина кажется самым вкусным блюдом на свете.

Папа протянул мне тарелку:

— Тогда пусть эта тишина будет с ванилью.

Я взяла пирожное, откусила кусочек. И правда, сладость сняла оставшееся напряжение.

— Ты сегодня была настоящей артисткой, — сказал папа, взглянув мне в глаза — Я сидел в зале и думал: вот она, моя девочка! Играет так, что у меня сердце замирает. Не потому, что ты моя дочь, а потому, что ты правда смогла коснуться души.

Опустив глаза, я прошептала:

— Спасибо. Раньше меня вообще никто не слышал, кроме тебя, а теперь вон! – Я кивнула на свои цветы.

Мы стояли у окна, пили кофе, ели пирожные и смотрели, как город зажигает огни. В зале хлопали бутылки шампанского, звенели бокалы, смех и голоса становились все громче. Донесся надтреснутый голос с просьбой нормально налить.

В центре класса я заметила ректора института. Что их связывает с матерью? Выдержанная, спокойная Надежда и яркая, броская мама. Рядом суетился ее супруг, бросал восторженные взгляды то на Марину, то на маму. Вот кобель! Как на сестру заглядывается! Будто ощутив мое внимание, он перевел оценивающий взгляд на меня и сразу же его отвел. Фу, наверное, он всех симпатичных студенток перетоптал.

Ничего, не испортишь ты мне аппетит, старый ловелас! Я потянулась за следующим. Уже третьим пирожным. Хорошо, когда весишь пятьдесят килограммов, и обмен веществ бешеный!

— Минуточку внимания! – призвал к тишине директор филармонии, постучал ложкой по бокалу, и разговоры постепенно стихли.

— Друзья, коллеги, дорогие гости, — начал он, и его низкий, богатый обертонами голос быстро завоевал внимание собравшихся. — Сегодняшний концерт был не просто отчётным выступлением, он открыл нам новые имена! И я хочу сказать несколько слов не только о Марине, чьё будущее на сцене уже определено, но и о её сестре.

Я вздрогнула и чуть не выронила чашку. Все гости повернулись ко мне: кто резко, кто украдкой, кто, просто скосив глаза.

— Её дуэт с сестрой был тем самым редким случаем, когда техника и чувство сливаются воедино. Она не пыталась переиграть. Но ее голос в музыкальном диалоге был ярким. На мой взгляд, в этом и есть настоящее искусство: не перекричать, а дополнить другого, не изменяя себе. А ведь она совсем юная! Я восхищен!

Кто-то тихо захлопал, и робкие аплодисменты подхватили, через мгновение весь хоровой класс гремел овациями. Я не верила своим ушам, глазам, и вообще…

Директор улыбнулся:

— Пусть сегодняшний вечер станет первой ступенькой на пути к большой сцене!

И поднял бокал. Зазвенело стекло, гости снова разгуделись, они обсуждали не нас с Мариной, не белую мышь в актовом рале, а щедро делились сплетнями, перемывали косточки общим знакомым и хвастались.

Мать принимала поздравления и самодовольно улыбалась.

Отца утащила незнакомая седовласая бабуля, и ко мне подошла пожилая преподавательница по вокалу, Екатерина Владимировна. Безумно красивая женщина, с темными слегка вьющимися волосами и яркими выразительными глазами цвета неба.

— У тебя сегодня был тот самый случай, — сказала она тихо, наклонившись ко мне так, что я почувствовала запах её духов. — Ты перестала бояться. А когда музыкант перестаёт бояться, он начинает звучать по-настоящему. Запомни это состояние и возвращайся к нему каждый раз, когда пальцы снова начнут дрожать.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихая радость. Мечты имеют свойство сбываться! Пользуясь случаем, я спросила:

— Екатерина Владимировна, мне нравится петь, не могли бы вы меня прослушать? Как профессионал своего дела и великолепная исполнительница, вдруг вы заметите во мне талант?

Она улыбнулась и погладила меня по спине, бросая взгляд на маму. Я знала, что они друг друга недолюбливают.

— Конечно, Алена. С радостью. Я сейчас ухожу в отпуск, как вернусь, заходи в любое время. Где мой кабинет, спроси у Марины.

Она ласково сжала мою руку, попрощалась со всеми и вышла.

Сквозь высокие окна хорового класса лился густой вечерний свет, заполняя помещение золотисто-медовыми тонами. День долго не хотел сдавать свои права, и даже когда солнце опустилось за горы, небо всё ещё горело розовато-золотым. Я смотрела на папу, сравнивала его с другими мужчинами на фуршете. Он видный, умеет держаться, может поддержать беседу и блеснуть интеллектом. Чем он заслужил такое отношение?

Следом пришла мысль, обидно ли Марине, что он больше любит меня? Или она понимает, что он пытается дать мне больше тепла только потому, что мне его недостает, а у Марины с избытком?

Папа снова подошёл ко мне и протянул стакан сока:

— Ну что, готова к следующему раунду? Или ещё пять минут покоя у окна?

Я улыбнулась:

— Ещё пять минут. А потом… потом я пойду и скажу Марине, что горжусь ею.

Он кивнул, будто и не сомневался в этом ни на секунду:

— Вот и правильно. Семья — это когда победы не делят, а умножают. Ты молодец, что это понимаешь. Я пойду собираться потихоньку и машину подгоню.

Надежда Иосифовна взяла слово. Сказала, что было все замечательно, но пора и честь знать, и все начали расходиться. Папа поспешил к выходу первым. Народ завозмущался, но спорить с ректором никто не стал, однако и расходиться никто не спешил.

Я увидела в окно, как папа вышел на темнеющую улицу, и его фигура на мгновение застыла в свете недавно загоревшегося фонаря, а потом растворилась в полумраке двора.

Постепенно тарелки опустели, шампанское закончилось, разговоры становились тише. Гости расходились, прощаясь с мамой и Мариной. Я не хотела покидать пригретое место с красивым видом и прощалась со всеми кивком. Сложно было не заметить, что сестра постоянно поглядывала то на дверь, то на часы, висящие на стене.

— Ну что, домой? — спросила Марина, сбежавшая от гостей.

— Да. Хочется тишины. И спать, — согласилась я.

— Уф, утомительно, как на свадьбе.

Мне вспомнилась песенка, которая звучала в это время из каждого утюга, и я решила ее перепеть:

— Знаешь, что мне это напоминает? — Я пропела, переделав известную песню Децла: — Вечеринка у Аллочки дома, гуляет универ, гуляют музыканты.

— Что это за бред? – скривилась Марина.

— Ну, «Вечеринка, у Децла дома»… — Видя непонимание сестры, которое росло с каждым моим словом, я объяснила: — Ну, песня Децла, она везде играет.

— Не зна-аю. А что за направление?

— Вроде рэп.

— Рэп — это кал, — припечатала Марина. – Я такое говно не слушаю и тебе не советую.

— И то правда, — согласилась я, слегка приобняв сестру.

Неужели Марина настолько оторвана от музыкальной реальности? Как можно не знать Децла, когда хочешь ты или нет, тебя заставят его услышать. Выяснять это я не стала. Может, Децла еще не раскрутили, чертова память! Похоже, я опять опередила время. Да нет же! Отчетливо помню, что кукушкин собрал гопоту и пел, было это в июне.

Мы с Мариной направились к выходу.

Мама осталась. Она стояла у стола, помогая собирать оставшиеся бокалы, и даже это она делала с той же безупречностью, с какой вела занятия. Ровно, точно, ни одного лишнего движения. Иногда она поднимала глаза, бросая взгляды на уходящих гостей, иногда слишком приторно улыбалась и кивала на прощание. Женщина-робот. Машина для искусства.

Надежда Иосифовна подошла к ней, что-то шепнула на ухо, приобняла и удалилась за нами следом. Константин Леонидович остался помогать расставлять стулья, как и красноносый мужик, не знаю, кто это.

У входа в институт уже ждал Дэн. Он стоял, слегка опираясь на мотоцикл, и в свете уличного фонаря казался частью какой-то другой свободной ночной жизни, пахнущей ветром и дорогой. Увидев свою звезду, он широко улыбнулся и раскинул руки для объятий, куда радостно устремилась Марина.

— А ю рэди? — спросил он, протягивая ей шлем.

Марина кивнула, надела его, поправила локон, выбившийся из-под ремешка, обернулась. О чем она попросит, было яснее ясного.

— Лёсь, слушай…

— Давай, езжай, матери ничего не скажу!

— Но она же спросит. Пусть думает, что я с вами. Нет, я приеду позже. Я свалила к Юльке, во! Она же Дэна на дух не переносит.

— Нэ для мэнэ квитоньку растили, — с жутким акцентом процитировал он украинский анекдот

— Спасибо, — прошептала она мне на ухо. — Ты лучшая. И… знаешь, без тебя сегодняшний вечер не был бы таким ярким... Спасибо!

— Без тебя он бы вообще не получился, — ответила я, улыбнувшись.

Дэн помог ей сесть, завёл мотор, и за несколько секунд они скрылись за поворотом.

Петляя между вальяжными отдыхающими, я побежала к гостиничной стоянке, обычно папа останавливался там. Да, он действительно был ждал, перекрыв выезд трем таксистам, играющим в козла на капоте «Волги».

— Готова? — спросил папа, открывая мне дверцу. — Марина с Дэном укатила?

Я кивнула и села на переднее сиденье:

— Мы ничего не знаем, Марину не видели. Ее съели волки, а потом растерзали поклонники.

Папа улыбнулся, и на щеках прорезалась сеточка морщин.

— Ну что, звезда, какой дорогой поедем? По длинной, чтобы полюбоваться ночным городом, или по короткой, чтобы скорее попасть домой?

Я улыбнулась:

— Давай по длинной. С тобой — хоть на край света.

Папа уже собрался повернуть ключи зажигания, как я вспомнила:

— Цветы! Пап, я букеты забыла. Жарко, завянут ведь. Я сбегаю, заберу?

Папа закатил глаза и выдохнул:

— Ну, Маша-растеряша. Беги конечно. Только мигом. Здесь стоять нельзя, меня таксисты побьют, я им мешаю.

Я рванула в институтский двор, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, которая помнила если не царя, то немцев — точно, вспорхнула по лестнице на второй этаж. Как же здорово быть молодой!

Здесь коридор освещался хуже, чем на первом этаже. Лампы горели через одну, и свет падал на пол жёлтыми пятнами, разделенными тенями. Я остановилась перед приоткрытой дверью хорового класса, собралась войти, но меня остановила возня в зале.

За дверью молчали, лишь изредка поскрипывали стулья, звенела ложка в чашке, доносились легкие шаги. А потом тихонько, как заговорщики, заговорили мужчина и женщина. Я узнала мамин голос и замерла, как партизан в засаде. Мама будто нарочно искажала голос, делала его низким. Кто с ней говорил, я не могла понять, одно ясно: где-то я точно слышала этого человека раньше.

Я прилипла к стене у двери. Ждать. Не входить, хоть и распирает любопытство

Глава 13. Песни нелюбимых

За приоткрытой дверью горела единственная желтая лампа, ее света не хватало на огромный зал, но было достаточно, чтобы разглядеть два тени на полу. Когда я немного сдвинулась в тень между освещенными участками коридора, мне открылась часть зала, где разворачивалось действие. Не знаю, зачем я затаилась и подглядывала – люди просто убирали зал, что такого? Что я собралась увидеть?

Мама стояла у рояля, чуть ссутулившись и наклонив голову, она смотрела на сидящего напротив собеседника так, как никогда не смотрела на отца. А он… это был Константин Леонидович. Муж ректора нашего института, Надежды Иосифовны, лучшей маминой подруги.

Он встал, возвысившись на целую голову, подошел к ней вплотную и коснулся губами ее макушки. Меня передернуло. Этот жест не случаен, он привычен матери!

Ох ничего себе девки пляшут, у мамы любовник! Почему-то в детстве казалась недопустимой мысль, что родители занимаются таким непотребством.

— Ты уверена, что никто не догадывается? — вкрадчиво прошептал он. – Это пахнет большими неприятностями. Надька… не столько Надька, сколько ее старик нас по стенке размажет!

Кровь запульсировала в висках, заглушая их шепот, казалось, уши повернулись к источнику звука, как локаторы.

Мама чуть усмехнулась:

— Догадываться — не значит знать, а знать некому. Надюша слишком занята институтом, чтобы замечать что-то ещё. Да и зачем ей? У неё всё под контролем и все схвачено. Любимый муж, дом, дети.

Он провёл рукой по волосам, сбрасывая с себя невидимую тяжесть.

— Если все вскроется… Ты понимаешь, что это будет конец? Для тебя. Для меня. Для всех наших планов.

Мама выпрямилась, как боец, готовый принять удар:

— Ничего не вскроется. Я умею держать лицо, ты же знаешь.

Он посмотрел на неё долго, пристально словно вчитываясь в незнакомый текст:

— А Марина…— он запнулся, с трудом проговорив имя. — Ты уверена, что она… ты ж сказала, что… что сходила в больницу?

Мама не отвела взгляда.

— Уверена. А ты посчитай дни от зачатия до… и поймешь, что твоя. Ты видел её глаза, стать, руки, волосы? Это твоя кровь. От Севы не могла родится такая девушка. От осинки не родятся апельсинки.

У меня внутри всё оборвалось. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как дерево врезается в кожу, как холод ползёт от кончиков пальцев вверх, к горлу, сжимает его, не давая дышать. Боже мой! Правда накрыла меня и размазала по реальности тонким слоем.

Мерзость! Всю жизнь жить во лжи! А папа? Он же и правда ни о чем не догадывался! Все мгновенно встало на свои места. Теперь понятно, отчего такое разделение. Все мамины взгляды, все эти «ты должна быть лучше», бесконечные репетиции, где Марина всегда была в центре, а я… я была просто фоном. Нелюбимой.

Ненужной.

Чужой.

Потому что я – дочь постылого мужа. Как я старалась завоевать мамино признание, так папа – ее любовь, не понимая, что это невозможно.

Марина… Марина была дочерью великолепного Константина Леонидовича. И именно поэтому мама вкладывала в неё силы, время, амбиции. Она – плод ее любви. А я – подачка отцу за то, что терпел ложь. Стало невероятно обидно не за себя, а за отца. Все-таки при рождении ребенка нужно делать тест ДНК сразу в роддоме. Мужчины имеют право знать, чьих детей воспитывают.

Константин Леонидович медленно опустился на край банкетки, будто ноги перестали его держать:

— Я столько лет смотрел на неё и не позволял себе думать об этом. А теперь… теперь это звучит как приговор.

Не позволял он себе думать, ага. Невыгодно было представлять! Раз заговорили про больницу, он в курсе, что была беременность, но от предполагаемой даты зачатия отсчитать время до рождения ребенка – это ж кошмар как сложно! Просто невозможно!

Козел. Падаль! Судя по всему, Надежда Иосифовна взяла молодого мужа-красавца в семью, а семья у нее авторитетная и состоятельная. Отсюда и должность, и бриллианты, и ездят они на «Сабурбане». А молодой красавец осеменяет все, до чего дотягивается. Бедная тетка. Бедный папа!

— Это не приговор, — припечатала мама. — Марина — наш шанс. Её талант, её имя помогут мне занять место декана. И Марина будет тем самым аргументом, который никто не сможет оспорить: лучшая ученица, лучшая школа. А кто преподаватель? Правильно! Надя поддержит мою кандидатуру, ты ж знаешь. Сева давно не тянет, небольшой скандал, и его выпрут отсюда под зад коленом.

Я тысячу раз слышала, что в дно стучат, и вот наступил тот самый момент. Она собирается подсидеть собственного мужа?! Вот что случилось в той реальности – она его подставила и загнала в петлю. Тварь, какая же тварь!

Константин задумчиво проговорил:

— Ты всё просчитала. Опасная женщина.

— Я просчитала всё, что можно просчитать, — без доли оправдания ответила мать. — А чувства… чувства я держу отдельно. Они делу не мешают.

Он горько усмехнулся:

— Иногда мне кажется, у тебя их нет вообще... Хотя нет. Музыку ты чувствуешь великолепно.

— Возможно. Но зато у меня есть цель. И я её добьюсь.

Они замолчали. Тишина в комнате обволакивала, давила, не давала дышать.

Я стояла, прижавшись лбом к стене, и чувствовала, как мной овладевает чувство, незнакомое из прошлой жизни: злость. Даже не так – всепоглощающая ярость. Мне хотелось орать, рвать их, и бить всем, что попадется под руку. Но я молчала и оставалась на месте. Не найдя выхода, злость выпустила чернильное облако и сдавила горло.

Пришло еще одно осознание: Марина, хоть и была любима, но все равно мать самоутверждалась за счет ее таланта. Это факт пока в моей голове никак не укладывался. Как можно любить – и использовать. Дружить – и предавать? Наверное, Марина быстро все поняла и бежала на край света, роняя тапки.

Стараясь не скрипнуть половицей, я тихо отступила назад в темноту коридора. В какой-то момент мне показалось, что пол уходит из-под ног, что коридор качается, как палуба корабля в шторм, и я притормозила, чтобы удержать равновесие. Тысячи предательств шумели в голове громче любых аплодисментов .

Я знала, если сейчас открою рот, правда вырвется наружу, а так нельзя, эти двое меня и закопать могут. Поэтому я стиснула зубы и чувствовала, как рушится привычный мир. Вспомнились слова цыганки. А ведь правду сказала! «Ты из наших», то есть я. А Марина, выходит, нет. И это они увидели,и намекнули жирно-жирно, а я ничего не поняла.

Голоса стихли, воцарилась звенящая тишина. Я чуть сместилась и рассмотрела их лучше: два красивых зрелых человека стояли, касаясь плечами. Огонь между ними давно потух. Это были скорее партнеры, чем любовники.

Уйти или войти? Уйти – струсить, войти – наломать дров. О, как хотелось ворваться и уличить их во лжи, ткнуть носом в дерьмо… Но нет. Подними я сейчас скандал, это ведь и по отцу ударит, и по Марине. Есть и третий вариант, он позволит мне хорошенько все обдумать. Когда началась возня, я отошла от двери на цыпочках аж к лестнице и, нарочито громко топая, направилась к хоровому залу. Пусть думают, что меня тут не было, и успеют подготовиться.

Когда я шагнула внутрь, Константин двигал стулья, а мама переставляла вазы с цветами. Но все равно, увидев меня, оба невольно шарахнулись в разные стороны, но быстро взяли себя в руки.

Я сделала вид, что мне очень неловко и скорчила самую жалобную гримасу, на какую была способна.

— Что ты тут забыла? – бросила мать.

Так, шаг назад, втянуть голову в плечи и проблеять:

— Прошу прощения. Я хотела букеты забрать. Жаль, если завянут.

— И давно ты пришла? — спросила мать с вызовом.

— Только что, — соврала я. – Меня отец ждет, я заберу цветы и сразу убегу.

Константин Леонидович вперился в пол, а мать смотрела на меня так, будто пыталась просканировать мои мысли. Жаба и гадюка со сменой ролей, адский БДСМ длиною в двадцать лет. Кто кого больше нагнул – большой вопрос.

— Бери и иди, — сказала она обвинительным тоном. — Мне еще класс в порядок приводить.

Я забрала цветы и поспешила к выходу, ощущая, как мать сверлит меня взглядом – наверное, уже спина дымится.

У выхода ждал ничего не подозревающий папа в Жуже, видимо, его со стоянки прогнали таксисты. Жалко его стало до кома в горле. Он всегда был честен, старался, чтобы всем было хорошо, за что его так? За что так – Марину? Ладно, надо взять себя в руки и не выдать смятение, потому что папа счастлив, вот и пусть праздник остается праздником. Как говорила Скарлетт, подумаю об этом завтра.

Мы не спешили домой, поехали по объездной, наслаждаясь видами ночного города. Папа всю дорогу рассказывал мне что-то из своего детства, истории из института, спрашивал о друзьях, о том, есть ли у меня парень. Я слушала и односложно отвечала. Как же сложно было держаться! Как хотелось обнять папу и разреветься. В той жизни она убила его, тварь! Они с любовником! И у нее хватило наглости говорить о нем гадости после всего!

Никогда не прощу этого. И не позволю этому случиться, ведь у меня есть козырь в рукаве. И я могу воспользоваться им в любой момент, останавливала только Марина, она ведь любит папу, а он любит ее.

Во двор мы приехали ночью. Черные окна нашей квартиры сказали, что никого нет дома, Марина летает с Дэном, мать кувыркается с поганым альфонсом. Фу!

Нужно попытаться уснуть, но, чувствую, ночка мне предстоит веселая. А завтра я напомню маме про мой ультиматум.

Друзья! Ко нечно же, у нас выбрана линия поведения героини. Но интересно ваше мнение: как бы отреагировали вы, окажись (не дай Бог!) на месте Алены?

Глава 14. Там, где кто-нибудь нас укроет от ледяного дыхания смерти

Конечно же, уснуть не получалось, я с усердием мазохиста погружалась в омуты рефлексии, металась от ненависти до отчаянья, проваливалась в полусон, и оттуда меня быстро выталкивали новые сомнения и страхи. Они толпились вокруг кровати, нависали, теребили, душили. Я распахивала глаза, вытирала пот, смотрела на мирно сопящую Марину. Сестра была счастлива и не догадывалась, какая грязь прячется за ее рождением.

Что будет, когда она узнает?

Как отреагирует папа?

Что, черт побери, мне делать с этим знанием?

Моя мать – убийца, она спит с мужчиной лучшей подруги, то есть ворует у своих. Как с этим жить?

Под утро я наконец провалилась в сон, а разбудил меня летний ливень. Он ворвался в утро всей своей летней мощью. Казалось, небо решило смыть с города грязь вчерашней тайны, отмыть каждую улицу, подоконник и крышу. Сначала раздался низкий, тяжёлый рокот, прокатился над крышами, как первый аккорд мощного невидимого оркестра. А следом с неба хлынула вода.

Капли барабанили по жестяному подоконнику, как сотни маленьких барабанов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания деревьев и соседних домов. Всё превратилось в дрожащее, переливающееся полотно, нарисованное художницей-природой акварелью.

Ветер подхватывал капли дождя и швырял их в окна наискось, будто хотел пробиться сквозь стекло. Я встала, накинула легкий ситцевый халатик, подошла к окну и открыла форточку. Внутрь ворвался прохладный свежий воздух, в комнате запахло озоном и мокрой травой. Дождь шумел так громко, что заглушал даже мысли. Не нужно было вспоминать вчерашнее и решать как жить дальше.

Я глубоко вдохнула влажный воздух и почувствовала, как мысли выстраиваются правильно. Вчерашнее никуда не делось, завязалось под кожей сложным узлом, когда-нибудь придётся его развязать.

На кухне засвистел чайник, значит, папа уже встал. Он всегда любил летние ливни, говорил, что во время дождя город очищается не только от грязи и пыли. Улыбнувшись, я закрыла форточку, чтобы вода не заливала подоконник, и пошла на кухню, где пахло свежим хлебом и чаем. Папа стоял у окна, держа в руках чашку, и смотрел, как ливень барабанит по крышам, поднимая водяную пыль

— Ну что, артистка, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что я уже здесь. —День начинается не с кофе. Сегодня он начинается с дождя.

Я подошла, встала рядом и положила голову ему на плечо. Он чуть крепче сжал чашку и тихо добавил:

— После такого ливня всегда выходит солнце. Нужно только немного подождать.

И я кивнула. Сейчас слова казались особенно важными и правильными. Солнце обязательно взойдет и нарисует радугу. Но увы, вместо этого вошла мама, уставшая и недовольная. «Опять вы здесь», — читалось на ее лице.

— Ну и чего вставать в такую рань? – проворчала она. — Разбудили меня чайником своим.

Мы с папой продолжили стоять рядышком, пропустив порцию ее гнева мимо ушей. Она демонстративно плюхнулась на табурет и спросила:

— Сева, а что сегодня на завтрак?

Меня покоробило от этого вопроса. Я опередила отца:

— Мама, а сегодня у папы выходной. Мы б очень хотели, чтоб ты нас порадовала завтраком, ведь у тебя отменный вкус. Все на банкете вчера это оценили.

Алла Аркадьевна скривилась от негодования, но сдержалась.

— Хорошо, — проговорила она сквозь зубы— Я себе сварю кофе. А вы возьмите в шкафу булочки и бутерброды сделайте.

«Моя мама варит кофе. Может быть, подождем мою маму?» — всплыло в памяти.

— Мама, а вчера ты во сколько вернулась? – не удержала колкость я. — Константин Леонидович помог стулья расставить?

Мама пригвоздила меня взглядом к стене.

— Конечно. Вы ж все убежали. Я должна была сама их таскать?

Папа сел напротив нее, зажав чашку обеими ладонями:

— Алла, надо было сказать. Я б все сделал. Ты говорила, что их сегодня расставят студенты.

Мама демонстративно закатила глаза и отмахнулась, ставя на плиту турку:

— Я решила сделать все сразу. Какая уже разница.

Мы завтракали молча. Напряжение клубилось над нами и погромыхивало. Папа попытался разрядить обстановку парой шуток, но мать их не оценила. Я выждала паузу и решилась на вопрос, с трудом сдерживая яд:

— Мама, я хорошо отыграла на концерте?

Она посмотрела на меня так, словно я попросила в долг миллион:

— Ну, скажем так, я удивилась.

Я усмехнулась. Конечно, на большее я и не рассчитывала. Папа удивленно поднял брови:

— Алла! Я не понимаю?! Тебе сложно сказать правду? Что Алена сыграла блестяще? Для нее это настоящий прорыв! Или ты считаешь, что я настолько никчемный педагог, что не понимаю, о чем говорю?!

— Да! Сыграла хорошо, — хлопнула по столешнице мать, чуть повысив голос, и обратилась ко мне: — Но что мешало тебе раньше играть нормально? Ты издевалась надо мной? Но за что? Я столько нервов и сил потратила, чтобы добиться результата!

— Боялась тебя, — парировала я, и в голове переделалась колыбельная про волчка: «Как приснится мама вдруг, сразу на кровати круг».

Я впервые видела отца таким. Он спорил! С ней! Его глаза метали молнии, жилы не шее вздулись. Он впервые защитил меня, в открытую встал на мою сторону! Как будто вскрывшийся гнойник тайны дал ему шанс жить дальше. Или все-таки полумистический так называемый эффект сотой обезьяны имеет место быть, только тут достаточно знаний меня одной? Когда идея зарождается или происходит что-то важное, это разливается в ноосфере, ученые делают сходные открытия одновременно, пишутся похожие книги.

Однополярный мир треснул, и мама на мгновенье ослабила хватку:

— Ну, соглашусь, Алена сыграла хорошо. Только не факт, что это не просто стечение обстоятельств. Посмотрим, что будет дальше.

Папа припечатал чашку к столу, расплескав чай на скатерть. Я видела, что он хочет ответить, но сдержался, зная, что никаких аргументов не хватит и бой все равно будет проигран. Он нервно провел рукой по подбородку, встал и ушел на балкон. Снова курит, это плохо. Мама молча пила кофе, наблюдая, как струйки воды рисуют на стеклах замысловатые узоры.

Теперь она для меня – раскрытая книга, мерзкая и жестокая, как писево Де Сада. Стали понятными ее вечное недовольство и придирки.

Что я испытывала к ней? Ненависть? Злость? Брезгливость, как если смотреть на извергнувшийся фурункул. Там, где был гной, теперь пустота, и мне предстоит ее заполнить.

— Ну что ты так смотришь? – передернула плечами мать.

— Как? – поинтересовалась я, подперев голову рукой.

— Как маньяк.

— Мама, ты обещала, что отпустишь меня к бабушке, — спокойно констатировала я, наблюдая за ее реакцией.

— Да, разрешила, — кивнула она, чуть скривив рот. — Хочешь, езжай. Я дам тебе дней десять, но мне никогда не понять, что делать в том хлеву…

Папа, наверное, оттягивал разговор о поездке и еще не говорил с ней.

— Я найду, что делать, — перебила ее я, — Но я хочу поехать с папой.

Я увидела, как загорелись ее глаза – да она обрадовалась! Ведь можно будет не прятаться хотя бы от него!

— С папой? А он согласен? – спросила она строго.

— Ты сомневаешься, хочет ли он увидеть свою маму?

Мать кисло усмехнулась и пробормотала в сторону:

— Ну да… можно забрать человека из деревни, а вот деревню из человека — сложно. Поезжайте. Свиньям хвосты крутить.

— Отлично! Значит поедем сегодня же!

Я выпорхнула на балкон. Папа резко спрятал дымящуюся сигарету и закашлялся. Мне стало немного смешно. Как часто родители скрывают от нас свои вредные привычки, считая, что дети ничего не видят. Я подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его спине:

— Па… Мы сегодня едем к бабушке.

Он напрягся.

— Дочь, ты же знаешь, мама… А Марина? Вдруг она хочет с нами.

Я вспомнила, как Марина с удовольствием лазала по деревьям, помогая бабушке собирать урожай, гоняла с мальчишками на велике и бегала не речку ловить карасей, и стало горько от мысли, что бабушке наша Марине не родная. Но спросить у сестры, конечно, нужно, хотя на все сто уверена, что она предпочтет остаться с Деном.

— Я уже обо всем договорилась. Она согласна. У нас есть десять дней. Нам сколько времени нужно на сборы?

— Да сколько? Часик и поедем. Даже машину мыть не буду! — Отец радовался, как ребенок.

— А ты ей сказал? — поинтересовалась я.

— Па, давай на поезде, как говорили? Жужа у тебя так нехотя заводится.

Папа задумался, кивнул своим мыслям.

— Значит, выезжаем через три часа. Там всего-то надо аккумулятор новый купить – плевое дело, все руки не доходили.

Насколько помню, машину он сам не чинил, не разбирался в поломках и потому профилактически отгонял ее к Михалычу в гараж по субботам, откуда часто приходил подшофе, потому меня пугала перспектива встать ночью посреди родных просторов.

Марина уже проснулась, потягивалась, бормоча:

— Что ж вы так расшумелись! Живого человека сна лишаете.

Я всмотрелась в ее лицо, силясь найти черты Константина. Губы, линия подбородка, волосы. Да, мастью она точно в него, у матери волосы прямые темно-русые, она красится в темный каштан, почти черный, у отца тоже прямые светлые. Насколько помню из биологии, а я обожала генетику, вьющиеся волосы – доминантный признак. Вероятность появления кудрявых у прямоволосых ничтожно мала.

— Поехали с нами к бабушке, — предложила я. – На машине.

Марина сразу проснулась, воспрянула, но быстро потухла.

— Не могу. У меня Дэн, и мать не отпустит.

— Отпустит с радостью, — уверила я.

— Чего вдруг? Она бабушку терпеть не может… Давай так, если выгорит, м ы с Дэном на мотике приедем.

Я начала спешно собирать вещи, словно опасаясь, что мама придёт и скажет: «Нет, поездка отменяется». Марина ушла в душ, пока воду не отключили на день.

Прыгнула в руки льняная юбка, из ящика выскользнула вязаная кофта и джинсы на случай, если будет прохладно. Все же центральная Россия — не черноморское побережье.

Я кидала в сумку всё подряд: носки, пару книг, зубную щётку, полотенце. Да, дневник тоже возьму, почитаю в тишине. Потом вытряхнула половину вещей, потому что сумка не закрывалась. Перебрала выбракованное, решила упаковать все еще раз компактнее. Я сгорала от нетерпения, то и дело поглядывала на часы: осталось два часа, остался час, полчаса.

Еще и отец пропал. Не хватало еще, чтобы Жужа поломалась, и поездка сдвинулась, потому что мысленно я была уже в Лунино.

В голове крутились обрывки воспоминаний. Как бабушка, стоя у плиты, тихо напевала «Вот кто-то с горочки спустился», и когда я спрашивала, почему она всегда поет на кухне, получала ответ, что так еда получается вкуснее. Как она вытирала руки о фартук и говорила: «Ну ка, иди сюда, дай я тебя обниму!» — прижимала меня к груди и целовала в макушку.

Неужели появилась возможность увидеть, обнять ту, что так и не дождалась? Всю жизнь меня преследовала вина перед ней, что не решилась пойти против воли матери и приехать, тогда бабушка точно не умерла бы так быстро.

Сумка почти собрана, теперь – вместить мыло, зубную щетку... Как хорошо, что юность не требует всех этих бесконечных тюбиков и баночек!

До чего же здорово снова стать той девочкой, которая верила, что в бабушкином доме любая беда исчезает, а радость становится парит неба.

Наконец я собралась, оглядела комнату. Разбросанные вещи, открытые ящики, скомканный плед на кровати, всё выглядело так, будто здесь только что пронёсся вихрь, и это было правдой, тут порезвился вихрь ожидания. Я принялась наводить порядок, Марина мне активно помогала, напевая: «Я словно в стаде бегемотов от зари до зари».

В дверях остановился папа.

— Готова? — тихо спросил он. – Марина, а ты?

Марина обнялась с ним, чмокнула его в лоб.

— Папуль, у меня же Денис! Попытаюсь его уговорить, чтобы приехать позже. Вместе.

— Конечно, родная…

Слова резанули серпом. Родная… Должен ли он знать правду? А Марина? Иногда правда убивает, для этого и существует ложь во благо. Эх, Алла Аркадьевна, что же ты наделала!

Следом пришли другие мрачные мысли, о «Курске». Таня обещала узнать то, что я просила, у подводника-пенсионера. Ну а вдруг?

— Пап, — позвала его я. – Давай к Тане заедем, я ей не говорила, когда точно уезжаю, телефона у нее нет.

— Конечно. И оттуда ­— к бабушке.

Мы вышли из квартиры, захлопнули дверь и попрощались на целых десять дней с мамиными холодными взглядами, с подслушанными тайнами и интригами. Впереди ждала дорога, ветер, мелькающие за окном поля и деревья, а в конце дом, где меня помнили и любили просто за то, что я есть, но прежде – к моей Танюшке!

Таня жутко опечалились из-за моего отъезда и расстроила меня известием, что ее подводник признался, что некомпетентен в вопросе, как осуществляется связь с «Курском». Мы обнялись, Таня всплакнула, сказала, что обязательно отомстит и тоже укатит посреди лета, но обещала хранить верность нашей дружбе. Не удержалась и похвасталась, что на скалках познакомилась с офигенным парнем. Как и она, он колбасился в волнах. Но подробности будут, только когда я вернусь.

В машине я села у окна, прижалась щекой к стеклу, чувствуя, как оно ещё хранит прохладу дождя, и смотрела на город, утопающий в субтропической растительности. Как же хотелось, чтобы бабушка погуляла по нашей набережной, искупалась в море, поела инжир и орехи…

— Па! – воскликнула я. – Инжир! Мы забыли инжир для бабушки, она его так любит! Давай остановимся и купим.

— Надо было на рынке… У придорожных торговцев дорого, потому что рассчитано на отдыхающих. Остановимся в соседнем городе и обязательно купим.

Так мы и сделали. Я выбрала самый красивый и большой, желтый и фиолетовый. Вот теперь порядок

Папа включил Дидюлю, его музыка отлично подчеркивала настроение. В моих мыслях было одно: как бабушка выйдет на крыльцо, как прищурится, вглядываясь в машину, как всплеснёт руками, воскликнув: «Господи, да неужели это вы?!» А потом обнимет так крепко, что все тревоги растают утренним туманом.

С каждым километром буря, бушевавшая в душе, успокаивалась. Словно я долгое время бежала от опасности, и наконец она отступила. Горы сменились холмами, над которыми возвышалась спина Чатыр-Дага, будто огромный буйвол склонил голову. Исчезли пальмы, смолкли цикады, зато появилось несметное множество кузнечиков, бьющихся в лобовое стекло. Вскоре холмы исчезли вовсе, и раскинулась степь, вдоль дороги караулом почета выстроились тополя и акации. Папа периодически останавливался, чтоб заправиться, размяться и покурить. Теперь и он осознал, что сбросил домашнее напряжение.

Жужа была умницей, не капризничала, и гаишники были к нам благосклонны, ни разу не остановили даже на стационарных постах, что я сочла добрым знаком и не уставала улыбаться степи, солнцу, озерам, заросшим трескучим тростником, домам, которые были не такими, как у нас.

Сумерки начали сгущаться, когда до границы осталось километров сто пятьдесят. Показалось, что кто-то потихоньку подкручивал кнопку яркости, убавляя день до тусклого полусвета. Андрюша, да поймают его кредиторы, называл сумерки куриной слепотой. Для водителя это не просто смена времени суток, а маленькая война с реальностью, где противник — сам свет. Дорога становится обманчивой, асфальт темнеет, будто впитывает остатки солнца, и все привычные ориентиры растворяются в серой дымке. То, что днём было чётким и понятным, теперь прячется в полутени, словно играет в прятки. Каждый отблеск света, будь то фонарь у обочины или светящееся окно в доме, бьёт по глазам, как вспышка. А потом снова наступает полумрак и нужно заново учиться видеть.

Плюс дороги тут все в колдобинах, не разгонишься. Проворонишь яму – рискуешь оставить колесо, это не те ровненькие дороги с разметкой, которые у нас появятся через двадцать лет.

А ещё в сумерках оживают тени. Они вытягиваются, сгущаются, принимают странные формы. Куст у обочины может показаться фигурой человека, а силуэт за ограждением — ребёнком, который вот-вот выбежит на проезжую часть. Пешеходы, наоборот, в этот час становятся невидимками. Если ещё пару минут назад светлая футболка была заметна, то теперь сливается с фоном, а пешеходы в темном вообще размазываются по реальности.

Больше не отвлекаясь, папа побеждал километр за километром, иногда на секунду устало закрывая глаза. Плюс ко всему, начали сгущаться тучи, на виски давило, хотелось спать.

Я вглядывалась в мелькающие за окном деревья, столбы, кусты. Внезапно накатило чувство надвигающейся опасности, липким туманом поползло снизу вверх по моей спине, растеклось мурашками по голове, волосы зашевелились. Страх сжимал грудь, заставлял дышать мелко и часто. Сердце бешено забилось, отдавая в ушах, в артерии на шее в области солнечного сплетения Я хотела вцепилась пальцами в сиденье, но поняла, что не могу пошевелиться. В глазах то темнело, то расплывались яркие круги. Потом нахлынула паника, меня затрясло. Хотелось крикнуть: «Папа, останови машину! Пожалуйста, останови!» — но слова застряли в горле.

А потом мир погас, будто прямо перед глазами кто-то опустил плотный занавес. Салон машины, папа, дорога — всё растворилось в темноте. И в этом абсолютном мраке вспыхнула картинка, мне будто показывали кино в замедленной съемке. Каждая секунда специально растягивалась, замедлялась так, чтоб я успевала рассмотреть детали.

Вот дорога, но теперь мокрая, блестящая. На повороте, там, где старый дуб бросал длинную тень, «Опель-кадет» летел прямохонько в белую «Ниву». Медленно-медленно иномарку развернуло поперёк дороги. Удар был такой силы, что капот вздыбился, фары погасли, лобовое стекло взялось паутиной трещин. Трансляция замедлилась настолько, что я увидела, как голова пассажира впечатывается в стекло, рассыпая осколки, как на белых волосах девочки-подростка, летящей из салона лицом вниз, выступает кровь, череп деформируется, и ее безвольной куклой выбрасывает на дорогу.

Трансляция ускоряется, «Опель» врезается в отбойник, «Ниве» просто гнет передок. Включив аварийки, из «Нивы» выбегает пожилой водитель, хватается за сердце и начинает носиться туда-сюда. Мир мигнул, и мне показали следующую картинку.

Вокруг «Опеля» метались люди. Кто-то кричал, но звук до моих ушей не долетал, как в немом кино. Водитель «Нивы» пытался открыть искорёженную дверь «Опеля», женщина, пассажирка «Нивы», стояла на коленях, прижав ладони к окровавленному лицу. Все происходящее подсвечивалось сверху стерильно-белым светом, выделяющим каждую деталь. Вот осколок стекла, застрявший в решётке радиатора, капля крови на асфальте, прядь волос, прилипшую к щеке женщины, девочка, лежащая сломанной куклой в луже крови. Резкое приближение – и мне показали лежащий на дороге глаз, выбитый из глазницы при ударе.

Зажмурившись, я заверещала.

Мир снова мигнул, и вот я в машине хватаю воздух разинутым ртом, пальцы впиваются в обивку сиденья, а перед глазами всё ещё мелькают кадры той замедленной съёмки. Голос отца донесся будто бы издали:

— Алена! Алена! Что с тобой? Ты в порядке? – Он остановился на обочине и аккуратно тряс меня за плечи.

Бледное лицо папы напротив, капли дождя, попадающие в салон из-за открытой двери, слепящий свет встречного потока.

«Этого не было, — прошептала я себе мысленно. — Это просто усталость. Просто приснился кошмар». Но сердце не слушало. Оно отзывалось необъяснимой тревогой.

— Папа, я, по-моему, уснула, и мне приснился кошмар…

Отец сел рядом.

— Алена. Ты не спала. Глаза были открыты. Ты кричала очень страшно, ни на что не реагировала. Ты точно чувствуешь себя нормально?

Я молча кивнула, провожая взглядом два мчащихся с сиреной и мигалками экипажа скорой помощи. Мне стало жутко. Нет, не может быть. Совпадение, не более.

Папа бережно коснулся моего лба губами, проверяя температуру, и вернулся на водительское сиденье.

— Ну, хорошо. Напугала ты меня знатно. Ты поспи, правда. Мы скоро остановимся где-то, отдохнем.

Я откинулась на спинку сиденья, на секунду закрыла глаза, а потом снова посмотрела в окно.

Дорога тянулась серо-золотой влажной лентой. Но теперь каждый поворот, каждый изгиб трассы пугал, стоило сомкнуть веки, и мне показывали... Плечи дернулись непроизвольно. Выбитый глаз той несчастной девочки. Я смотрела вперед так, будто пыталась отодвинуть беду силой взгляда.

И вот поворот. Тот самый, где старый дуб бросал длинную тень. Сердце будто бы снова рванулось вверх, к горлу, и забилось в ушах, меня бросило в жар.

Мы замедлились. Мигалки разрывали темноту красно-синими вспышками, резкие голоса стегали кнутами, хлопали дверцы, доносился плач.

Я оцепенела, провожая взглядом покореженный «Опель», который вскрыли МЧСники и вытаскивали трупы, осколки стекла, сверкающие на асфальте, как ледяные крошки. Рядом две скорые.

На траве у обочины лежали носилки. Рядом на дороге распласталось тело, покрытое простыней. И где-то рядом лежал глаз этой девочки. Его, наверное, уже затоптали.

— Папа, — прошептала я срывающимся голосом. — Папа, посмотри…

Он уже смотрел, его пальцы на руле побелели, лицо окаменело.

— Дочь, отвернись, — велел он. — Сейчас мы попробуем объехать. Ты только не смотри.

Как он воспримет, если я скажу ему, что это видела это минут пятнадцать назад? Отворачиваться я не стала, и картинка из видения, что явилась мне недавно, легла на реальность. Каждая деталь совпала: поворот, дуб, смятая серая машина, осколки, носилки, ребенок… Только теперь к видению добавились звуки. Меня начало тошнить.

«Это не совпадение», — пронеслось в голове, и я заледенела от страха. Я видела… Я видела будущее. Или его тень. Или то самое, что можно было предотвратить. Или нельзя? Вопросы путались с мыслями.

Авария осталась позади, и дорога потянулась вперёд, отдаляя от нас ледяного дыхания смерти. Уверена, я почувствовала именно его.

Друзья! Не скупитесь на лайки! Это такое сердечко на странице книги. Они помогают подняться книге в рейтинге, а значит, найти своих читателей