Миллениум. Вторая часть

Глава 1. Путь домой, путь домой

Последний день в деревне я проводила так, словно он был последним в моей жизни. На рассвете подоила коз и – сразу на велик, нарезать круги по окрестностям, смотреть, как просыпается солнце и золотит желтеющие холмы, как вспыхивают росинки на листьях подорожника.

Внутренний логик напоминал, что я взрослая, а веду себя, как ребенок, потому что будто бы поехала в санаторий, где с меня сняли ярмо обязательств. «Должна, должна, должна. Сделай! Быстрее, лучше… Лучше!» Всю жизнь я тащила воз, не поднимая головы и не догадываясь, какой он тяжелый. А теперь я, как рабочий, который, отпахав год в две смены, поехал в отель, где все включено.

Хочешь – пирожное, хочешь – мороженое. Хочешь – на велике. До ночи кататься? Да пожалуйста! Ничего не делать? Не делай. Моя помощь по хозяйству – желание, а не обязаловка…

— Алена! – окликнул меня Никита ломающимся голосом.

Я чуть в траву не улетела, притормозила педалькой назад, спешилась. Он остановился рядом, потупился, перетаптываясь с ноги на ногу, краснея и не зная, куда девать глаза. Кажется, мне сейчас будут признаваться в любви.

Почти все девушки моего возраста мечтают нравиться парням. Не встречаться с ними по-настоящему, а просто пройтись, чтобы все видели: у нее есть парень, она крутая. До настоящего у меня был Эд в мечтах. А сейчас мое сердце кровью обливалось, невозможно было смотреть, как мучается ребенок, в меня влюбившийся. Мой нереализованный материнский инстинкт падал в обморок.

— Алена, — наконец выдохнул он. – Я… в общем… Ты… ты очень классная, вот!

Он уставился на меня, как приговоренный на палача.

— Спасибо, Никита! – мягко улыбнулась я. – Мне очень приятно, правда.

Воодушевившись, он выпалил:

— Давай встречаться!

— Никита… я сегодня ночью уезжаю и неизвестно, когда приеду снова. У меня очень строгая мама. Зачем тебе девушка, которая не просто в другом городе живет – в другой стране.

— А Крым – разве не Россия? – удивился он.

Я помотала головой, вздохнула.

— Ну и что! Мы будем писать друг другу письма. Это же так круто! Скоро начнутся грибы, вот, после дождя дня два… Хочешь, я тебе посылку пришлю? У вас там есть грибы?

— Наверное. Бабки что-то продают. Маслята вроде, я не хожу за грибами, мама не пускает. Я учусь весь день и играю на пианино.

— Зато у вас там море. Я ни разу на море не был, — пожаловался он и размечтался: — Через два года я смогу работать в поле, соберу денег и приеду! И как искупаюсь. Ты покажешь мне море?

— Два года – очень долго. – сказала я, думая, как ответить, чтобы его не расстраивать. – Ты можешь встретить другую девушку, настоящую, которая близко, а не невесть, где…

— Не встречу! – тряхнул головой он. – Ты лучше всех!

— Никита, два года – много, я не хочу тебя ограничивать, и обещаний давать не нужно. Давай дружить пока, писать письма. Звонить, если получится. У тебя есть телефон?

Никита скис, опустил голову.

— Он только возле почты. И на почте.

— Значит, письма! Это так романтично.

Поднял подбородок, воспрянул, я продолжила:

— Через два года встретимся и посмотрим, нравимся ли мы друг другу, вдруг уже нет? И такое бывает. И тогда решим, встречаться нам или нет. По рукам?

Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:

— Тили-тили тесто! Горько! Горько!

Но смолкла под укоризненным взглядом друга.

— Поехали на речку прыгать с тарзанки! – нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.

Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?

На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.

Разъехались мы в шесть вечера – Аньку позвали домой – но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.

Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…

Малиновое и клубничное – эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле — прошлое.

Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:

— У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем – и нормально довезете.

Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части – половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.

Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из-за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.

— Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.

Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.

Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по-другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по-настоящему, особенно тех, кто уязвим.

Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной. Незаметно переместились в комнату, и я попросила фотографию, где они с дедом и трехлетним папой. Бабушка достала конверт с копиями, и я отобрала все, что понравится. Тут нашлась и наша с Мариной фотография: Марине шесть, она набычена и сурова, а я заливаюсь смехом. Если знать правду, то мы становимся еще более непохожими, чем на первый взгляд. Эту фотографию я, конечно, забирать не стала. Пожалела, что не привезла наши современные, которые делала сестра на свой «Кодак», купленный за пятьдесят гривен, которые она целый год откладывала со стипендии.

Потом я собрала свои вещи, все везде проверила. Было ужасно грустно, но я утешала себя тем, что вернусь, и бабушка в гости приедет, на пару дней оставив живность на соседку, и все у нас будет хорошо.

В условленное место я вышла к фонарю. Из тени вышла Анька-Корефанка, козырнула.

— Товарищ сержант, вы уезжаете?

— Так точно, – улыбнулась я и раскрыла руки для объятий.

Корефанка повисла у меня на шее и зашмыгала носом.

— Я, я… буду скучать, — проговорила она сквозь слезы. — Ты ж еще приедешь?

Я крепко стиснула ее тощее тельце.

— Конечно приеду, куда ж вы без меня!

Сзади неслышно подошел Никита. Он переминался с ноги на ногу, что-то пряча за спиной.

— Вот, — сказал он и протянул букет полевых ромашек. — Это тебе.

Захотелось его обнять, но я решила, что нет, после такого я точно буду обязана выйти за него замуж.

Утирая слезы, Анька проговорила:

— А давайте пообещаем, что… что будем дружить и дальше. И через год, и два, и десять лет! И не забудем друг друга.

Как же трогательны и искренни детские обещания. Я не сдержала чувств:

— Обещаю, что навсегда запомню этот вечер, и это лето. И тебя, Анюта, ты такая классная! И, конечно же, Никиту. И обещаю вернуться. Все будет так же и даже лучше.

Анька шмыгнула носом раз, другой, скривила рот и разревелась, как маленькая. Наверное, ее не любили в классе, у нее не было подруг, и ей обидно меня терять, потому я предложила:

— Сейчас я принесу тетрадь, и обменяемся адресами. И напишем, когда у кого день рождения. Будем писать друг другу и поздравлять с праздниками.

Вспомнилось, как мне не хватало такого друга, и я была вынуждена писать Саре Коннор. Попытаюсь их поддержать хоть так.

Я вынесла тетрадь, и каждый принес по тетради, мы сели на ступеньке, соприкасаясь боками, и писали друг другу комплименты. Пожелания, рисовали смешные картинки. Не замечая, как уходит время. Стемнело. Первой позвали Аньку, потом – Никиту, и я осталась одна под фонарем, пропахшая «гвоздикой» от комаров, с тетрадкой, где мои новые друзья оставили по кусочку души. Дома почитаю, а то расстроюсь.

Вышел папа, принялся грузить вещи в машину. Я уже собралась открывать дверцу, как бабушка, вскрикнула, всплеснув руками.

— Ох, старость — не радость! Погоди-ка. Чуть не забыла. Голова дырявая! – И убежала в дом, позабыв о больных коленках.

Вернулась через минуту, вложила мне в руку бархатный мешочек и тихонько шепнула.

— Вот, я хранила их для тебя. Думаю, они расскажут тебе много интересного.

Она обняла меня крепко-крепко, поцеловала в макушку, затем звонко чмокнула в обе щеки и отошла назад, словно понимала, что может меня не отпустить.

Не реветь! Не реветь! Держаться помогало только осознание, что я снова сюда вернусь, и она будет жива.

Взгляд упал на яблоню с пожухшими листьями. И папа будет жив, я не позволю матери его сжить со свету.

Я откинулась на сидение и приготовилась к долгой дороге домой. Туда, где меня ждет неизвестность и куча нераскрытых тайн. До свидания, мой маленький волшебный домик. Я обязательно к тебе вернусь.

Как только бабушкин дом скрылся из виду, я достала ее подарок. Очень бережно развязала бордовый бархатный мешочек и вынула совершенно новую колоду карт. Она была довольно крупной и странной - на ней вместо обычных чисел, мастей и изображений королей, дам и валетов пестрели картинки. Много, очень много карт. Я не поленилась и пересчитала их: пятьдесят два изображения, никак не связанных между собой. Дороги, корабли, ликующие люди, заключенный в тюрьме, мужчина, прислонивший к виску пистолет. И что мне с ними делать? В какой последовательности раскладывать? На мгновение охватило отчаянье, что ничего не пойму и не справлюсь.

Следом пришло утешение, что, будь так, бабушка не дала бы их мне.

Будет ли подсказывать Болван? Эй? Я прислушалась к ощущениям и поймала себя на мысли, что, если это что-то разумное, оно может обидеться на Болвана, и надо бы его переименовать…

Пришел ответ, что не надо, оно не разумное, а как нейросеть, что ли.

Эфемерная нейросеть. Забавно!

Захотелось испытать карты прямо сейчас, но откуда-то я знала, что нужен другой настрой, да и внимание папы привлекать не хочу, еще лишнего сболтнет матери, и мозг мой будет изнасилован в особо грубой форме. Я вернула их в мешочек и спрятала в карман дорожной сумки.

Наверное, час ехали молча по черной дороге, из освещения были только слепящие фары редких встречных машин, и я не отвлекала папу, а когда выехали на относительно ровный освещенный участок, мне захотелось поговорить, тем более. Папа раззевался, и его внимание надо было переключать, чтобы не задремал.

– Па, ты ж знаешь, что я на велосипеде кататься научилась? Папа? – обратилась я к нему, легонько коснувшись рукой его плеча.-Ты слушаешь меня вообще?

Папа вздрогнул, глянул на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Прости дочь, что ты говорила? Я просто никак не могу поверить, что Николай Михайлович вот так ушел…

Я напрягла память и поняла, что не знала его ни в той, ни в этой жизни. И еще осознала неприятный факт, что ничего не знаю о папе. Чем он живет, с кем общается, что любит, кроме музыки и нас. Это нужно срочно исправлять.

– Николай Михайлович был твоим другом? – поинтересовалась я, устроившись посередине сидения так, чтоб папе хорошо было видно меня в зеркало заднего вида.

– Больше. – Папа съехал на обочину у поля с подсолнечником, включил аварийку, достал пачку «Элэма» и закурил, выпуская дым в открытое окно. – Можно, я не буду больше прятаться? Ты уже большая девочка.

Я кивнула, и выйдя из машины, пересела на переднее сиденье. Отец продолжил, стряхивая пепел в открытое окно.

– Он мне был, как отец. Друг, наставник, коллега. Когда я только пришел работать, еще зеленый и неопытный, он взял меня под опеку. Я тот, кто я есть, во многом благодаря ему…

Он потушил окурок о крышку пепельницы, положил окурок в спичечный коробок и потянулся за следующей сигаретой.

– А почему ты никогда не рассказывал о нем? – Возможно, я ошибалась и просто не помнила, но решила уточнить.

– Говорил. Но кому оно надо? Да и неважно уже. Человека нет, понимаешь? – Его глаза заблестели.

Я погладила его по руке и уткнулась носом в папино плечо.

– Прости, пап. Я столько всего упустила из твоей жизни. Если тебе станет легче, расскажи, что с ним случилось? Если неприятно, не надо, я пойму.

Отец посмотрел на меня странно, словно видел в первый раз, и сказал:

– В прошлом году он похоронил жену. Она сгорела от рака буквально за месяц. Антонина Николаевна была его музой, его поддержкой, его жизнью. Он не справился и начал топить горе в бутылке…

Ох, папа, если б ты знал, что тебя может ждать похожая участь буквально через полгода…

– Позавчера он возвращался домой, приехал на автовокзал за билетом. Ему стало плохо. Он упал… Давление… – Голос папы зашелестел, как целлофановый пакет: – И, представляешь, все просто шли мимо, брезгливо отворачиваясь! Милиция приняла его за алкоголика, потому что перед этим он выпил бокал коньяка. Они даже не вызвали медиков! Бросили его умирать на облеванном бетонном полу! Народного артиста, собиравшего полный зал!

Вспомнились слова бабушки, что слава – это ветер. Сегодня есть, завтра улеглась. И боль отца медленно переползла в мою душу.

Отец уронил голову на руль и беззвучно зарыдал. Я растерялась, никогда не знала, что делать, когда люди плачут, особенно в таких случаях. Сказать, «держись, все пройдет» — это обесценить чувства, начать жалеть – тоже неправильно. Человек, переживший смерть близкого, должен пройти все стадии горевания полностью. И лучшее, что мы можем сделать – быть рядом, если он попросит, и просто выслушать.

Я молча гладила отца по волосам, пока не заметила, что он так и уснул, уткнувшись лицом в руки, обнявшие руль. Папа, мой любимый папочка! Теперь у тебя все сложится иначе. Я обещаю тебе.

Боясь его разбудить, я тихонько сидела рядом. Вспомнила про карты, решила с ними познакомиться, но стоило тихонько хлопнуть дверцей, как он проснулся, растерянно заморгал и завел мотор.

— Извини.

— Па, ну что ты! Ты же живой! – проговорила я.

Дальше ехали молча и очень медленно из-за выбоин на дороге. Рокот мотора и «Дидюля» укачивали, и вскоре меня унесло. Ненадолго я проснулась уже утром на таможне, подняла голову, посмотрела в лицо молодого, худого и еще не насосавшегося крови таможенника, уронила «Здрасьте» и снова уснула. Вторую таможню не помню. Проснулась я уже днем от того, что меня подбросило на сиденье и от папиной ругани, оказалось, он вовсе не джентльмен!

— Попал в выбоину, — проговорил он, схватил сигареты и пошел смотреть, что с машиной. Запахло сигаретным дымом, папа походил вокруг машины, покачал ее и сел за руль.

— Вроде нормально. Поехали.

Я выдохнула облегченно, но, когда он разогнался, стало понятно, что нет, не нормально: Жужа вибрировала, как стирающийся об атмосферу болид, а еще ее вело в сторону. Отец набычился и ругался одними губами.

— Когда похороны? – спросила я. – Завтра ведь?

— Завтра. Но я хотел ночью приехать, отоспаться… А теперь надо искать автомастерскую, кажется, погнуло ось.

В итоге мы два часа потеряли на поиски мастеров, кто экстренно нас отремонтирует, и примерно столько же — на замену чего-то там, и это была только Харьковская область!

Дорога была ужасной, мы ехали медленно, начало смеркаться, и я переживала за папу. Прикинув, что все равно приедем ночью, мы решили часов шесть поспать в придорожном отеле, где останавливались туристы и челноки, что ездили за вещами на оптовый рынок в Харьков, и стартовать часа в три ночи.

На рассвете мы подъезжали к Крыму.

Словно тысячи солнечных деток, в знак уважения Отцу-Солнцу за окном кланялись цветы подсолнечника.

— Красиво, — восторженно выдохнула я, и папа тут же остановился.

— Нужно хоть немного размяться.

Мы вышли, поприседали, побегали вокруг Жужи, я свернулась калачиком на заднем сиденье, подложила под голову старенькую автомобильную подушку в меховой наволочке и закрыла глаза.

А когда я их открыла, солнце уже вовсю припекало. Ничего себе меня унесло!

Папа рулил, украдкой поглядывая на меня в зеркало.

– Проснулась? – улыбнулся он уголками губ.

Я потерла глаза, зевнула и потянулась.

За окном равнинные пейзажи постепенно сменялись холмами, над которыми гнул спину гигантский Чатыр-Даг. Как же у нас все-таки красиво! Это я поняла в прошлой жизни после того, как, проведя неделю в слякотном январском Киеве, ехала на троллейбусе с вокзала. Старенькие троллейбусы ходили медленно, а я жадно смотрела, как небольшие холмы, издали похожие на спины плюшевых игрушек, постепенно перерастали в отвесные скалы, за которые цеплялись корнями одинокие сосны с причудливо покрученными стволами. Дорога петляла между склонами гор. Каждый раз, проезжая эти места, я искренне сочувствовала людям, склонным к укачиванию.

Еще немного и мы – дома.

Город открывался взгляду не сразу. Сначала появились яркие крыши домов, затем стала проступать паутина тоненьких улиц, которая вплеталась прямо в морскую синеву. Море сияло на солнце так, что приходилось прищуриваться. Как же я все же его люблю! Не представляю без него своей жизни. Мое самое синее, самое ласковое и одновременно суровое Черное море. Оно стало частью меня, и, когда мне пришлось уехать, я потеряла часть души. Оставила здесь, среди поросших водорослями камней, пирсов и галдящих чаек.

Вот вокзал, где таксисты загоняют в свои сети стаи отдыхающих с одной стороны, а с другой их гонят зазывалы с табличками «Сдам Квартиру/Дом», но некоторые ошалелые гости прорывали ряды загонщиков и рассыпались по улицам и дорогам.

Соскучилась ли я за без малого две недели? И да и нет. По Марине, по Танюшке и нашему пляжу на скалках, по соленому ветру – да, но не по дому. Потому что это территория мамы с ее уставами и прогнившим прошлым. Не было у меня дома, было место, где я отбывала срок, а не приходила зализывать раны и отдыхать.

От вокзала и до рынка в сезон всегда пробка. Папа постоянно зевал и тер глаза, я поглядывала на него и на свою сумку, и сердце колотилось от предчувствия, что скоро мы приедем, и поднимемся на наш третий этаж, и все будет так, как в видении.

Заезжать во двор папа не стал, притормозил на повороте к рынку, и до меня дошло, что домой отец не собирается. Но в видении я смотрела его глазами! И себя видела!

— Па, ты домой не зайдешь? – пробормотала я. – А помыться?

Или нет там никакого любовника, я просто видела странный сон? Но – колбаса, сало, варенье…

Папа вышел из машины, достал из багажника сумку.

— Нет. Возьми, пожалуйста, почти все забрали таможенники, она легкая.

Таможенники, опять же…

Мне нужно было, чтобы он пошел со мной, потому я предъявила самый веский аргумент:

— Папа, я же девочка! Мне тяжело…

Он вернул сумку в багажник и собрался его закрыть, тогда с криком: «Пропадет, жалко» — я забрала ее и поставила у ног.

— Извини, я очень спешу.

Захлопнув дверцу, папа тронулся и влился в поток. Я смотрела на знакомый изгиб колбасы, на крышечки банок – все было так же, как во сне, но папа уехал, и теперь я не знала, что ждет меня в квартире.

Друзья! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, тогда она не потеряется, и не жадничать, ставить лайк - нажимать сердечко, ими питается муза авторов.

Глава 2. И вновь продолжается бой

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, — пропела я, глядя на папину черную полупустую сумку с гостинцами и свою поменьше, засунула маленькую в большую, — и папа такой молодой… И мамин позор впереди.

С этого момента все было не так. Моя сумка спрятала гостинцы, и я осталась одна. Страхи прошлого сгрудились, слились в мамино лицо. Обычно оно красивое, горделивое, породистое, но, когда смотрит на меня, она похожа на мачеху из любой сказки. Что ж, теперь понятно почему, непонятно только как можно носить ребенка под сердцем, рожать в муках, а потом ненавидеть. По-моему, когда берешь в руки кричащий розовый комочек, видишь розовые ладошки и пяточки, и невозможно не умиляться.

Есть дети, рожденные в любви, а я – дитя ненависти. Но я ведь не виновата, что появилась на свет.

Как же идти не хочется, а надо. Ноша оказалась тяжелой, но подъемной. Перекинув лямку через плечо, я потащила сумку, глядя на нашу семью через призму педагогического опыта. Как часто во время ссор детей с родителями доводилось слышать:

— Я не просил меня рожать!

Моя мать бы сказала:

— А я, вообще-то, на другого ребенка рассчитывала.

Один — один. Виновны вы лишь в том, что хочется мне кушать. Моя задача – не дать скушать себя, Марину и отца. В прошлой жизни мать так меня затюкала, что я икала от страха, услышав только имя Алла. Чего можно бояться после того, как побывал за гранью? Вот и я не боюсь ее. Боюсь за Эдика и папу, мне непонятно, куда девался Ден, когда они с Мариной такая гармоничная пара.

Остановилась я под тенью магнолии, по которой к нам прибегала белка, послушала звон цикад, понаблюдала за резвящейся детворой на площадке. Ну, как площадке: вмурованные в землю покрышки, лесенки из труб, скрипучие качели на ржавых цепях, такие если тюкнут по голове, сразу сотрясение. Но, как говорили на Украине: маемо що маемо.

Идти домой не хотелось. Воображение нарисовало отвратительную сцену, как мать там кувыркается с любовником, и это показалось нелепостью. Не приведет она его сюда, на нейтральной территории будет кувыркаться, тем более Марина должна быть дома.

Или все-таки…

«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», — говорил Болван, но это и да, и нет, предсказание, верное, невзирая на результат.

Я терпеть не могла конфликты, никогда не нарывалась и всячески пыталась их избегать – именно поэтому тут стояла и пялилась в окно.

Но иногда само не рассосется, гнойник нужно вскрывать, как бы мерзко ни выглядело его содержимое. Потому сумку на плечо, и вперед.

Скрипнула дверь подъезда, заверещали на улице вставшие на крыло ласточкины птенцы. Пахло вчерашним борщом. Стены, выкрашенные голубой эмалью, местами облупились, и древний пацифик превратился в птичью лапку, хуже всего пришлось гигантской надписи «Панки Хой», где отвалилась буква «о» и частично «й».

Так же, как в видении, колышутся листья магнолии, в остальном все не так. На третьем этаже я сунула ключ в замочную скважину нашей коричневой дерматиновой двери, но она оказалась незапертой, хотя мать всегда держит ее закрытой, а ночью еще и на цепочку заставляет закрывать.

Из кухни донесся материн смех, деланный и скупой. Голос Дроздова в моей голове проговорил: «Сейчас вы наблюдали поведение, нехарактерное для хищников данного вида». Мать старалась кому-то понравиться. Не настаралась за девятнадцать лет?

Я аккуратно скользнула в квартиру. В кухне работал телевизор, заглушив скрип двери, и незамеченная я прислонилась к стене, прислушиваясь к разговору и одновременно ища взглядом мужскую обувь в прихожей, но обнаружила лишь розовые лаковые босоножки с блестящей брошью, и одновременно раздался незнакомый голос, завораживающий, томный с легкой хрипотцой.

Вот тебе и любовник. Значит, сон был просто сном.

Какой приятный тембр у маминой гостьи! Мягкий, обволакивающий, манящий. Хоть в сексе по телефону работай. Интересно, кто его владелица? Я навострила уши, приникнув к стене. Кажется, подслушивать уже входит у меня в привычку

– Оля, ты все запомнила? – Голос мамы звучал, как у строгой учительницы на экзамене.

Обладательница томного голоса ответила с придыханием.

– Конечно, Алла Аркадьевна. Я нравлюсь мужчинам, все будет хорошо.

Обращается по имени-отчеству, значит, или совсем младшая коллега, или студентка.

– Ну ты же взрослая девочка. Все понимаешь, — проговорила мама ласково, как никогда не разговаривала со мной. – Я в долгу не останусь, а у тебя есть время подготовиться.

Я задумалась. Что за странные гости у нас в доме? С каких пор мама приглашает к нам подруг и, вообще, дружит с молодыми. Получается, кот из дома, мыши в пляс?

– Алла Аркадьевна, я постараюсь. Сейчас все равно каникулы, потому ждем начала учебы. – Голос звучал одинаково эротично независимо от того, о чем говорила эта Оля.

Мое воображение нарисовало длинноногую пышногрудую жгучую брюнетку с пухлыми губами и аккуратным точеным носиком.

– Оля, я в тебя верю. Ты – умница и красавица.И помни, я слово держу. – Подытожила мать.

– Ладненько, Алла Аркадьевна, – протянула Оля, – мне пора. Спасибо за чай. Все было очень вкусно.

Громыхнул стул, и одновременно я громыхнула дверью, поставила сумку на пол. Из крошечной кухни выскользнула кудрявая круглолицая и розовощекая блондинка в джинсовом поясе-юбке.

— Ой! – Она отпрыгнула от меня, натолкнувшись спиной на мать.

— Здрасьте, — буркнула я, разуваясь и продолжая изучать гостью.

Девушка была вполне милой, но абсолютно не соответствовала картинке в моей голове: натуральная блондинка невысокого роста, с пышными формами, карими глазами и вздернутым носиком. Только губы были крупными, как я и представляла. Мне она больше напомнила доярку из советских фильмов, нежели секс-символ и сердцеедку. Воображение переодело ее в сизый халат, повязало на голову косынку и дало в руки бидон. Вот, совсем другое дело!

Лицо матери, такое ласковое и дружелюбное, сразу стало отстраненным.

— Алена, ты одна? А где Сева? – спросила мать, с тревогой глядя мне за плечо, словно там мог спрятаться папа.

Ни тебе «доброе утро, доченька», ни «как отдохнула».

Гостья надела босоножки и убежала, не попрощавшись.

— Да, мама, одна, — с казала я, как только за спиной Оли закрылась дверь, — папа поехал на похороны, потому мы и раньше

Очень хотелось принять душ с дороги, я не стала разбирать сумки, метнулась в ванную, надеясь, что воду еще не отключили, ведь еще десять минут до десяти утра, но кран выплюнул пару капель и закашлял. Все. Воды не будет до вечера. Под ванной стояли два ведра и таз, чтобы смывать унитаз.

— Только всю не выболтай, — напутствовала мать, и я поморщилась.

Поколебавшись между колбасой и ванной, я выбрала второе и принялась с наслаждением обливаться из ковшика холодной водичкой. Длиннющие волосы промыть, конечно, не получится, но я хоть немного освежилась. Когда вышла, обернув голову полотенцем, как чалмой, мать из кухни проговорила:

— Ты бы сначала сумку разобрала.

Я молча понесла гостинцы на кухню. Только сейчас, расслабившись, я понимала, что, пусть всю дорогу и проспала, жутко устала, и меня качает из стороны в сторону. К тому же голова будто бы распухла и начинала побаливать.

Вытащив свою сумку, папину я понесла на кухню, выложила на разделочный стол кольцо домашней колбасы, маленький кусочек сала, вяленую рыбу. До варенья очередь не дошла, мать отчеканила:

— Выброси это. Колбаса сколько ехала? Двое суток. Она давно протухла, как и все остальное.

— Мы приехали за полтора дня, а не за два, это раз. Два, она лежала во льду, — сказала я, не поворачиваясь, вытащила еще холодную бутылку и поставила возле матери. – Потрогай, она холодная. А ночью колбаса и все остальное лежало в морозилке.

— Я просила Севу ничего оттуда не привозить, — отчеканила она. – Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.

— Жалко, — ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. – Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.

Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.

— Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, — повторила она холодно. – теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.

Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.

— Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…

Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.

— Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!

Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня - вот этот тон бабки-перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где-то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где-то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.

Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.

Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я-новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.

— Мама, за что ты меня ненавидишь? – спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.

Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.

— Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.

Так же спокойно я продолжила:

— Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.

Губы матери дрогнули.

— Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из-за тебя… из-за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?

Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!

— Просто не трогай меня, — повторила я миролюбиво. – Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.

— Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда – больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!

А ведь она живет в какой-то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет – искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!

— Как подменили ребенка, — жаловалась мать мне на меня. – Как бес вселился!

— Просто позволь мне быть, — продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.

Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда-то – котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы – варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…

И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я – Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач-диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда-сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:

— Алла, вы знаете, что беременны?

Меня накрывает отчаяньем, потом отпускает. Ничего, еще один аборт, и все будет в порядке, я только после Мариночки отошла, вот уж сложный ребенок.

— Нет, — коротко отвечаю я, уверенная, что срок небольшой, все будет быстро, правда, дорого.

Мне хватит Марины, совершенно не понравилось быть беременной, а потом худеть.

— Как не знаете? Срок уже большой, вон, сердечко бьется. – Узистка улыбнулась. – У вас будет девочка.

— Как – срок большой? – воскликнула я, аж колика прошла. – У меня шли месячные! Я ходила к врачу, лечила воспаление… И что, аборт поздно?

Слезы сдавили горло. Только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Ничего, выкручусь, сделаю искусственные роды, избавлюсь от плода. Дышать! Глубоко дышать, успокоиться!

Следующий кадр – я-она в кабинете врача, худой рыжей женщины лет пятидесяти.

— Сразу два противопоказания: полное предлежание плаценты и неправильное положение плода. Вы можете умереть.

Выхожу на ватных ногах, держась за стену. Проклятая паразитка всеми силами цепляется за жизнь. Ну не может такое быть! Не может быть просто так, без стороннего вмешательства. Сначала месячные, потом предлежание это… И ведь никаких симптомов беременности! Ни отеков, ни тошноты, даже грудь не болела! Вот как тут не поверить в высшие силы?! Точно свекровь шепчет в свое норе, отводит от плода смерть. Чует, старая зараза, что Мариночка Костина.

Дальше – будто нарезка воспоминаний, как мать пыталась от меня избавиться и как мучилась. Ничего не помогало. Она не от чувства вины меня родила – она всеми силами пыталась меня убить, не получилось. Будто и правда за меня вступился кто-то свыше.

Мать носила тяжести, принимала горячую ванну, хотела наглотаться окситоцина – побоялась, поверила врачам, что и вправду опасно. К последнему триместру плацента поднялась, и мать благополучно разродилась.

Пару секунд я висела в темноте. Подобное я подозревала, но и предположить не могла, что можно заставить родить ребенка насильно! С самого первого дня она искренне меня не хотела, я даже вину почувствовала перед ней и, когда меня вытолкнуло назад, я обнаружила себя, смотрящей матери в глаза, преисполненной ее чувствами. Повинуясь порыву, я не удержалась, обняла ее.

Потом сразу же отстранилась, схватила на кухне полотенце и убежала спасать бабушкины гостинцы.

Разбилось малиновое варенье, две другие баночки остались целыми.

А я, дурочка, всю жизнь пыталась ей доказать, что хорошая, старалась заслужить любовь, а вон оно как. Имею ли я право винить ее?

И что произошло на самом деле: стечение обстоятельств, или бабушка захотела, чтобы у ее сына был ребенок, и вмешалась?

Вытерев сумку, я отошла в парк, села на скамейку, переваривая услышанное. Если и правда вмешалась бабушка, то по отношению к матери это несправедливо, это получается… как же говорят феминистки… репродуктивное насилие, вот.

Интересно, узнаю я когда-нибудь, как оно было на самом деле? Нет, бабушка не могла так поступить. Высшие силы? Я верю скорее в ноосферу и математику. Но как же греет мысль, что сами высшие силы вступились за меня!

И куда мне податься? Домой совершенно не хочется. Пойду, пожалуй, к Танюшке, расскажу часть правды про «Курск», и вместе подумаем, что с этим делать. Заодно, может, отвлекусь.

Глава 3. Девять шагов до заветной двери

Лестница в Танином доме напоминала пожарную, была такой же крутой. Мне с единственной сумкой неудобно, а как же люди тут живут? Каждый день ходят и мебель умудряются таскать, как-то у них появляются в комнатах кровати и шкафы. И ведь я-нынешняя тут не в первый раз, но теперь ощущения странные, как будто иду прощаться со смертельно больным.

Я подошла к двери Таниной квартиры, поставила сумку у стенки и постучала нашим фирменным стуком. Послышались приближающиеся шаги, дверь отворилась, и уже через секунду подруга висела у меня на шее и пищала от счастья.

— Мы...! — Она осеклась, но я-то знала, что она хотела меня назвать Мышью. — Аленка! Ура! Ты вернулась! Соскучилась смертельно! У меня столько новостей!

И тут ее взгляд упал на мою сумку. Отстранившись, она обеспокоенно спросила:

— Э-э-э, мать…Тебя что, это… Из дома поперли? Что за баулы?

Я решила подыграть и сделала несчастный вид.

— Приютишь бомжиху?

Подруга замешкалась, потом отрыла дверь и жестом предложила войти.

— Входи конечно…Только, куда ж я тебя? — Затараторила она сбивчиво. — Маму надо предупредить. Не знаю, что скажет. Я поговорю, не беспокойся.

Я прошла в комнату, оставила сумку у вешалки и плюхнулась на диван. Танюша распереживалась не по-детски. Поначалу мне хотелось поделиться с ней тем, что я узнала пятнадцать минут назад, потому что мне надо проговорить проблему. Но теперь поняла, что это плохая идея: зачем пятнадцатилетней девочке вместе со мной нырять в этот кошмар? У нее, вон, мальчики и гульки на уме. А еще она переживает мои проблемы, как собственные.

— Танюш, да шутка это, поспешила ее утешить я. — Просто дома фигня творится. Прикинь, зашла домой, мать с какой-то молодой курицей чай пьет. Обсуждают что-то, шушукаются, как заговорщики. То есть папа за порог – она водит домой непонятных людей, хотя нам с Мариной приглашать гостей запрещено строго-настрого. И вообще, мне кажется, она папу со свету хочет сжить.

Таня облегченно выдохнула и, не дослушав мои откровения, высказалась:

— А я уже думала, где ж тебе коврик стелить. — Она заливисто расхохоталась.

И чего я жду от подростка серьезной реакции?

— Ты меня слушаешь вообще?

Таня закивала, но ей безумно хотелось поделиться новостями:

— Слушай, помнишь я о Димке рассказывала? Ну, о том, который в шестом доме живет? У него еще мама в школе работает?

Ясно, у Тани новая любовь, пока не расскажет, не выплеснет накопившееся, бесполезно с ней говорить, не услышит. Потому я сдалась и приготовилась слушать.

— Допустим.

— Ты знаешь, он такой классный! Целуется обалденно! А ты как, в деревне всех мальчиков склеила?

— Ну, не всех, но одного – точно. – Вдаваться в подробности мне не хотелось, но, заметив в ее глазах интерес, я решила продолжить: — Сосед, Никита. Такой, неплохой, но простоват. И маленький.

Тут я осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Таня странно захихикала и потерла руки:

— Это потому, что тебе постарше нравятся?

Я сделала вид, что не поняла, к чему она клонит:

— Это потому, что с ним не о чем поговорить. Зато я научилась кататься на велике!

Таня демонстративно закатила глаза.

— Ну ваще! Будем считать, что с темы ты съехала.

Не вовремя она со своими намеками, ну ладно.

— А еще, ты ж помнишь, я рассказывала, что у меня бабушка непростая. — Постаралась я ее заинтересовать.

— В плане? Как мать твоя говорит, типа ведьма? — В глазах подруги вспыхнул интерес

Получилось! Мне нужно, чтобы она поверила в мои способности, тогда проще будет объяснить, откуда я знаю про «Курск».

— Ну, называй это так, — проговорила я и вытащила сумку на середину комнаты. – Мать бабушку боится и велела выбросить гостинцы. А там домашняя, колбаска и сало, и варенье. Вот их нужно приютить. Возьмешь?

Таня повторила вопрос, который я задавала матери:

— Твоя мать реально думает, что бабушка ее заколдует?

Она поднесла колбасу к носу и блаженно зажмурилась, понесла ее в холодильник.

— Спасибо! От меня и от мамы, и пусть мы станем заколдованными, зао сытыми

— Да. А ты веришь в потустороннее? – последнее слово я произнесла зловещим шепотом.

Таня подошла к папиной фотографии в траурной рамке, висящей на стене.

— Знаешь, Лёсь… Мне пару дней назад он приснился. – Она аккуратно стерла пальцем пыль с рамочки, — Здоровый, сильный. Он вот тут в комнате за столом сидел и извинялся, что пока в гости нас не зовет, потому что ему угощать нас нечем.

Она часто заморгала, пытаясь побороть подступающие слезы. Мне стало жутко, плечи непроизвольно дернулись, и я перевела тему:

– А еще бабушка умеет гадать.

Таня переключилась на мою волну и раскрыла рот от удивления.

– Ниче се! Она тебе гадала? Что сказала?

– Круче, – продолжала интриговать Таню я.

— Ну не томи! Бесишь!

Я достала мешочек с картами. Танюша уселась рядом со мной и уставилась на мои руки не моргая.

– Я ж говорю, круче! – Я извлекла колоду и продемонстрировала ее удивленной Танюшке. – Она и меня научила.

У Тани отпала челюсть.

– Че, ты теперь прямо реально умеешь гадать? И будущее видишь?

— Ну-у-у, я не волшебник, а только учусь. Надо практиковаться. Хочешь, на тебе проверим?

Подруга заерзала на диване.

– Хм… Стремно как-то. А ты можешь меня посмотреть? К примеру, любит ли меня Димка?

Про него я помню только то, что он мутил одновременно и с ней, и с девочкой из параллельного класса, Дашей Морозовой. Когда Таня об этом узнала, то избила ее, а потом обмазала его дверную ручку кошачьим дерьмом.

Как оно на самом деле, я знаю. Самой интересно, подтвердят ли карты? Если получится околесица, я скажу, как есть, то есть то, что помню. Но мне не столько гадать ей нужно, сколько, чтобы она просто мне поверила.

– Давай посмотрим. Только вопрос задай четко.

Таня сразу забыла о нахлынувшей тоске. Она задумалась на пару секунд, прикусив губу и прищурив правый глаз – выражение лица получилось, будто у нее ружье в руках, и она целится в сердце этого Димы.

– Хорошо, придумала! – объявила она.

— Сдвигай левой рукой к себе. – Я протянула ей колоду. – Вопрос задавай вслух.

Таня сдвинула карты на себя и спросила:

– Как ко мне относится Дима?

Я достала три карты и положила их на диван картинками вверх. Болванчик, а ну-ка давай, жги. Итак, что мы имеем. Дорога, уходящая вдаль, молодая девушка и вор, сбегающий в окно! Голос в голове молчал, наверно Болван, обиделся. Ладно, сама разберусь, даже изворачиваться не придется, все четко.

Таня напряглась в ожидании вердикта. Я сделала вид, что задумалась, для пущей важности подержала руки над картами, закрыла глаза и выдала:

– Он выбирает между тобой и блондинкой. Выбор будет в ее пользу.

Танины глаза распахнулись, ее перекосило от злости.

– Какая еще блондинка?.. Кажется, знаю! Ах, он козлина! Кобель!

Она сорвалась с места и заметалась по комнате.

– Подожди, я сейчас. Надо же, какой говнюк. Вот чума! – негодовала подруга, что-то ища в ящиках стола, – Я мигом! Надо найти кое-то.

Не прошло и пяти минут, как моя фурия держала телефонную карту. Я и забыла об их существовании.

– Пошли позвоним, — потянула меня за руку она, поднимая меня с дивана. – Тут будка недалеко. Я прямо сейчас у него все и спрошу!­

— А если соврет? – спросила я, обуваясь.

— Не, я на понт возьму.

Переубеждать ее было бесполезно. Если ей блажь в голову втемяшится – не выбьешь ничем, уж я-то знала.

Мы вышли из дома и поспешили к большому серому зданию центрального универмага. На его стене, покрытой «шубой», под жестяным козырьком спрятался одинокий таксофон. Его кнопки уже изрядно стерлись, он запылился и выцвел. Сколько ж тайн и историй он услышал за свой век!

Наверное, даже больше, чем самая активная приподъездная сплетница. Он будто был портал между временами, напоминая мне об ушедшем и вновь вернувшемся. Не понимая зачем, я сняла трубку, приложила к уху и затихла, слушая гудки.

Таня посмотрела на меня, как на идиотку.

– Эй, мать! Ты чего?

Я вздрогнула и повесила трубку на место.

– Проверяла, не засосет ли нас в матрицу, — отшутилась я.

— Так ты ж не смотрела ее, — поймала меня на нестыковке Таня. – И там нужно было ответить на звонок.

— Не занудствуй, звони давай.

Таня вставила телефонную карту, набрала пятизначный номер и гневно засопела в трубку в ожидании ответа.

– Алло! Дима, это ты? Привет. Да я хорошо… Ты вот что, скажи-ка мне, мой дорогой… – ее голос зазвучал слишком приторно. – Что это значит?

Подруга замолчала. Получился совсем детский блеф. Посмотрим, сработает ли.

– Не делай из меня дуру! Я все знаю! Ты с этой козой белобрысой мутишь?!

Послушав еще немного, она швырнула трубку и со всей дури пнула стену у таксофона ногой. Трубка повисла на проводе, раскачиваясь, словно висельник. Мне стало жаль ни в чем неповинный аппарат, и я аккуратно повесила ее на место.

Таня рвала и метала.

– Ты прикинь! Он даже отмазываться не стал! Говорит, я не хотел, чтоб ты вот так узнала… Скотина! Тварь!

Пусть лучше сейчас узнает, чем привяжется и будет страдать. В той реальности родители избитой Даши написали заявление, и Таню поставили на учет в милицию.

— Не вздумай Дашку трогать, посоветовала я.

Таня уперла руки в боки.

— Че это? Она у меня парня увела, а мне что, обтекать?

— А может, ты позже с ним замутила, а значит, у нее пыталась Димку увести. Слушай, это не Дашка виновата, она сама рогатая, а Димка твой козел. Пожалеть эту дуру надо, а не бить ее. Прикинь, если они поженятся, какие у нее будут рога.

Тане было больно, а значит, больно должно было стать всем, кто хоть как-то причастен. Через несколько дней она остынет. Надеюсь, раньше, чем пересечется с Дашкой.

-Танюш, да успокойся. У тебя их будет еще вагон и маленькая тележка. Хочешь, у карт спросим? — постаралась отвлечь я разъяренную Таню. — Пойдем-ка домой, пока ты город не разнесла.

— Да не хочу я больше ничего спрашивать. Козлы они. — Она отвернулась и надула губки. – Пошли, расскажешь, как у бабушки было.

Мы вернулись к Тане. Она поставила чайник на плиту, и я вспомнила о бабушкином малиновом варенье, достала банку и поставила на стол.

— Угощайся. Может, хоть немного жизнь покажется слаще.

— Расскажешь мне еще про Никитоса твоего? – С наигранным интересом спросила Таня.

— Да не хочу, — отмахнулась я и перевела тему в нужное русло. — Слушай, вот ты мне свой сон рассказала, про папу. Бабушка говорит, нехорошо, когда покойники снятся. А еще она на меня гадала и увидела возле меня опасность. Даже не возле меня, а возле моего друга.

Танино лицо вытянулось, и она прошептала с ужасом:

— Это что значит? Я помру? Мне ведь тоже покойник приснился, вот черт!

— Нет, бабушка говорила, что опасность не прямая, а просто как-то тебя коснется, а связана она с кем-то другим.

— С кем? Господи, только не мама!

Я достала карты и начала их тасовать.

— Давай посмотрим. Друзей у меня, кроме тебя, нет.

Таня не на шутку разволновалась, даже Димона своего забыла.

— Ты не пугай меня. Ну что может случиться?

Ну, Болван, не подведи.

— Кому из Таниной семьи грозит опасность? — обратилась я к колоде и вытянула три карты по одной, разложив на столе: дорога, солдат, мужчина. Не понимаю, как это работает, но работает же! Болван ничего не сказал, но я кожей чувствовала, что он где-то здесь.

Таня уставилась на карты и сама все поняла, шею вытянула и открыла рот.

— Эдик? – испугано спросила она. – Тут даже и объяснять не надо… Все видно.

Я мысленно поблагодарила карты и собрала их вместе.

— Видно, да. Он же на учениях? Что угодно может быть. — Мне совсем не хотелось ее пугать, но выбора не оставалось. – Нам нужно найти способ с ним связаться.

Таня покачала головой.

— Это невозможно. Ну, по крайней мере, он так говорил. Его сослуживцы даже рождение детей и похороны пропускали. С ними связи нет. – Подругу начала бить мелкая дрожь.

Не думала, что она так легко примет все на веру.

— Ну должна ж быть с ними хоть какая-то связь? – спросила я. — Им же как-то приказы передают?

Таня пожала плечами. Я чувствовала себя абсолютным профаном. В этом деле мой взрослый опыт никак не спасал – ну не знала я, как обстоят дела со связью на подлодках…

Потолок начал падать, стены расплылись и закрутились в пиксельном вихре, дыхание перехватило, и я вжалась в диван. Ну нет, только не это! Нужно быть осторожней с запросами к мирозданию.

Перед глазами четко проступило величественное белое здание с колоннами, у которого по обе стороны от входа на пьедесталах были огромные якоря. Я часто заморгала, пытаясь прийти в себя и смахнуть картинку, залившую поле зрения.

Очнулась я от звонкой пощечины.

— Алена! Алена! Что с тобой!? – вопила Таня, замахиваясь для второй оплеухи.

— А что со мной? – спросила я, чтобы узнать, как со стороны выглядит, когда я впадаю в транс.

— Ты сидела и вдруг выключилась, на меня не реагировала! Напугала меня до смерти! Сидишь и пялишься в одну точку, жуть! И гримаса на лице.

Надо что-то с этим делать, пока меня в эпилептики не записали.

— Эй-эй! Полегче! — Потирала я ладонью пекущую от удара щеку. — Это у меня после утопления. Могу немного вырубаться. Врач говорит, пройдет.

Таня выдохнула и опустилась рядом. Бедная, я ее так до заикания сегодня доведу. Я протянула ей банку

— Открывай и ешь. Вкусное – сейчас оценишь. Надо стресс снять.

Таня послушалась, ржавой открывашкой откупорила варенье и, зачерпнув его пальцем, потянула в рот.

— М-м-м-м! -замычала она от удовольствия и закрыла глаза. — За такое варенье и душу дьяволу продать можно.

Пока подруга опустошала банку, даже не дождавшись чая, я воспроизводила перед внутренним взором картинку, увиденную только что.

Итак. Здание с колоннами, якоря…

В прошлой жизни я частенько ездила в Севастополь. Любила его атмосферу, пропитанную историей: огромное количество памятников, нарядные белые здания и, по сравнению с нашим городом, широкие улицы. И дороги, которые считались одними из лучших на Украине, потому что к этому якобы приложила руку Москва. Вспомнилось похожее здание – Театр имени Луначарского. Но якорей возле него я не припомню. И колонн там меньше. Да и вообще, при чем тут Эдик и театр?

И тут до меня дошло: Эдик же учился в Севастополе. Он рассказывал, что поступил в Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище, а когда СССР распался и пришла Украина, у них был выбор или переприсягнуть, или уехать в Питер и доучиваться там. Он сказал, что присягу принимают только один раз, и уехал. Потому и попал на «Курск».

Мне пытаются сказать, что ответ там, где учился Эд? И что делать? Ехать в Севастополь, искать его преподов и разговаривать с ними? Это самое простое, что можно сделать.

— Танюш, хочешь приключений? – заговорщицки прошептала я.

Подруга облизнула губы и уставилась на меня.

— Я ж всегда за любой кипиш, кроме голодовки, ты ж знаешь.

— Про голодовку – весьма наглядно, — проговорила я. – Как ты смотришь на то, чтобы поехать к твоей бабушке? Ты давно у нее не была?

Таня аж в ладоши захлопала. Для нее это не вопрос жизни и смерти, а незабываемое приключение.

— После похорон отца я ее не видела. Только пару раз созванивались.

— Ну, ты, вижу, не против. А мама отпустит?

— Мама? Думаю, отпустит. Только квартиру отдраить надо, и можно в путь. Кстати, а зачем нам в Севастополь?

— Попробуем выяснить, как достучаться до «Курска».

— Когда стартуем? Завтра? – бодро отчеканила Таня

Я понимала, что чем раньше мы получим хоть какую-то информацию, тем лучше. Осталось только найти денег на дорогу и вырваться из дома. Мой взрослый мозг никак не хотел принимать, что я полностью завишу от взрослых. Как это ужасно! Вот за что я благодарна своему бывшему супругу так это за то, что приучил меня от него не зависеть финансово. В один момент он просто перестал давать мне деньги, что простимулировало меня начать шевелиться, и я открыла студию.

К своему стыду, я поймала себя на мысли, что жалею, что тогда у бабушки не взяла одну из купюр, оброненных Жанной. Сейчас была б с деньгами, но съеденная совестью. Ладно, что-нибудь придумаю. Попробую попросить у папы или у Марины. Не думаю, что билет стоит дорого.

— Тань, а деньги у тебя есть?

Подруга шагнула к книжной полке, достала книгу Есенина и открыла ее на середине. Там лежали две красненькие десятигривенные купюры. Таня собрала их и понюхала.

— Вот они, родненькие! Полгода копила. Хватит? Нам главное-доехать, а там бабуля подкинет.

Я не помнила расценок, потому просто кивнула. Если не раздобуду денег, займу у Танюши.

Была ли у меня копилка? Должна быть, как подростку без нее? Поищу дома. А пока надо бы помочь Тане с уборкой, чтобы беспрепятственно уехать. Мать попытается сожрать, но я отобьюсь. Главное предупредить ее, что я уезжаю, а там пусть орет, хоть треснетю

— Танюш, давай я помогу тебе. Я подметаю, ты посуду прибери, а пыль вместе потом протрем.

Прелесть маленькой квартиры ощущается только во времени уборки. За пару часов все сверкало от чистоты, и мы, уставшие, но довольные плюхнулись на диван. Я посмотрела на часы. Ничего себе! Почти семь вечера! Наверно, отец уже скоро вернется, надо и мне подтягиваться. Как же не хочется видеть мать!

— Мне пора. – констатировала я, поднимая сумку, — Пойдем, проводишь немного.

Таня сымитировала недовольное лицо.

— У-у-у-у, лень. Но куда я тебя брошу, навьюченную? – Она выпустила меня, взяла вторую ручку сумки, хотя та была легкой, и мы потопали в сторону моего дома.

Танюшка одна из немногих, кто остался жив в моей прошлой жизни, наверное, потому общаться с ней легко. Моя маленькая подружка! Я так тебя люблю!

Она довела меня до подъезда.

— Дальше давай сама. Не хочу твою мегеру встретить.

Я согласилась.

— Конечно. Давай так, завтра часиков в семь встанем, быстренько соберемся, и погнали. Встретимся на остановке у дома или сразу на автовокзале в восемь?

Таня секунду подумала и, вручив мне ручку сумки, ответила.

— Давай сразу там. Я на тралике приеду.

Я обняла ее и посмотрела на окно нашей квартиры. Как же хочется хотеть возвращаться домой!

— Ну все, спасибо что помогла! До завтра!

Я отпустила подругу, разжимая объятья.

Она хотела козырнуть, но резко одернула руку.

— Эдик говорит, нельзя прикладывать руку к голове без головного убора. — Она демонстративно раскланялась.

А мне стало невероятно грустно, безысходность придавила могильной плитой. И от того, что я возвращалась в клетку со львом, имя которому мать, и от того, что ситуация с «Курском» казалась неразрешимой. Еще и Болван выдал пророчество, что судьба Эда предрешена. …

Нет, мы еще посмотрим!

Глава 4. Ждет Севастополь

Я поднялась по лестнице и остановилась у нашей двери с папиной сумкой на плече. Колбасу и сало я отдала Танюше, они жили настолько бедно, что иногда питались супом с клецками из кубика «Магги», морковки и картофелины, а Таня, когда заходила за мной, вечерами наведывалась на рынок, чтобы собрать овощи, которые упали, но их не стали поднимать, пусть отъестся, порадуется. Банку варенья из малины, которую собрала сама, и травы, что мы собирали утром, не отдала.

Входить мне категорически не хотелось. Из головы не выходил наш с матерью утренний разговор и видение, которым мне ответили на вопрос, за что она меня ненавидит. Я не знала ни как мне себя с ней вести, ни как поведёт себя она. Детские обиды теперь боролись с пониманием природы её нелюбви. Одна часть души твердила, что нет оправдания ненависти к собственному ребёнку, а вторая – о том, что невозможно полюбить то, чего ты не хочешь и не ждёшь. Но ведь бывает, что люди принимают свою половинку вообще с чужим ребёнком, и это не мешает его если не полюбить, то относиться с уважением и не гнобить за всё подряд.

Так, стоп! Чувство вины я испытывать отказываюсь, еще чего не хватало. Я есть, это данность, и исчезать не собираюсь. Мало того, только сейчас я поняла, как же это здорово – жить.

Я аккуратно открыла дверь. Не заметив в коридоре папиной обуви, поняла, что он ещё не вернулся. В квартире было непривычно тихо, а в воздухе витало то самое напряжение, какое бывает после ссоры или неприятного разговора, когда очень хочется разрядить обстановку, заговорить первой, попросить прощения или свести всё к шутке. Теперь точно не получится.

Судя по всему, Марины тоже не было: Марина – это музыка: есть музыка, значит, сестра дома, нет музыки – она ушла или спит. Сейчас в нашей комнате царила тишина. Скинув босоножки, я прихватила и свою сумку, что стояла, где я ее оставила, и цыпочках направилась к себе. Чуть-чуть не успела и прямо перед дверью столкнулась с мамой. Я ждала от неё недовольства, порции ругани и выяснения отношений, но ошиблась. Она лишь уколола меня взглядом и удалилась на кухню. Мне показалось, или её глаза заплаканы?

После жуткого видения с беременностью я узнала, что мать у меня не бессердечно-железная, а вполне способна разрыдаться.

Мои догадки подтвердились – Марины дома не было. А мне так не хотелось быть одной! Скорее бы она пришла, или папа вернулся. Только б не оставаться с мамой один на один. Ещё я боялась видений, которые обычно кошмарные. Во-первых, неприятно снова погружаться в кошмар, откуда пытаешься вылезти, во-вторых, они приходили не ко мне, а за мной, я не понимала, как с ними справляться и что потом делать со всем этим пониманием.

Оставив сумки возле входа, я рухнула в кровать. Очень хотелось спать, но я крепилась. Ещё рано, надо дождаться хотя бы девяти вечера. И папу, за него я переживала так, словно он не отец, а мой младший брат. Из головы не уходила погибающая яблоня, а папа приближается к опасному возрасту, когда мужчина может на ровном месте взять и умереть. А ещё нужно собрать сумку в поездку… Да что там собирать, когда мы утром туда, а вечером обратно.

Пытаясь ни о чём не думать, я провалялась целый час, пока в дверь не позвонили. В коридоре послышались шаги – мама вышла открыть дверь. Щёлкнул замок, я услышала папин голос:

– Привет, Аллуся. Как ты тут? Я так соскучился.

Наверное, сейчас он собрался её поцеловать, а она, как обычно, отстранилась.

– Здравствуй, – её голос прозвучал холодно, с нотками недовольства. – Я так поняла, ключи ты отдал Алене? Почему вы раньше вернулись?

Мне стало больно за папу. Она с ним говорила так, словно ему должно стать стыдно за то, что мы раньше вернулись. Зачем он это терпит? Или просто не хочет замечать её отношения?

– Ты разве не знаешь? – удивился отец. – Николай Михайлович умер, я приехал на похороны, но ими было некому заниматься, и перенесли на завтра.

Они прошли на кухню, голоса зазвучали глуше. Я навострила уши, но папино бормотание не разобрала.

– Сева, ты отлично знаешь, я не могу терпеть эти мероприятия. Я после них больная неделю хожу, — чуть повысила голос мать.

– Алла, ты серьезно сейчас? Не поверю, что не слышала о его смерти, весь город гудит! Наряду ППС, который там дежурил и не оказал помощь, выговор выписали.

Теперь я не услышала, что ответила мать.

— Мы столько лет работали с ним бок, — возмущался отец, — он столько для нас сделал, а ты не придёшь даже проститься? Не собралась приходить? Иногда мне кажется, у тебя нет сердца.

Что я слышу? Видно, поездка в деревню и правда пошла папе на пользу, раз он так с ней разговаривает.

Зачем мучить человека, делить с ним кров и постель, когда он так раздражает? Разве не проще отпустить, жить счастливо и дать шанс и ему найти свое счастье?

– Сева, сбавь обороты! Это что за тон? В вас там что бесы вселились, в этом колхозе? Одна пришла, нервы мне сделала, второй только на порог – сразу с претензиями! Там бы и оставались. – Дверь на кухню хлопнула с такой силой, что у меня в комнате задребезжали стекла.

Соседка-неврастеничка снизу заколотила по батареям, а потом – шваброй в потолок. Все в нашей квартире затихли, а она все стучала и стучала.

Положительную динамику в поведении отца нужно было закрепить, и я прошмыгнула на кухню. Папа сидел за столом, сжав виски, лицо у него было таким, словно в мыслях, как и у меня, когда я стояла у двери, шла борьба. Увидев меня, он попытался натянуть маску благодушия, получилось не очень. Я обняла его за плечи и прижалась головой к спине.

– Не расстраивайся. Я с тобой.

Он поднял на меня усталый взгляд и сказал:

– Знаешь, я первый раз пожалел, что вернулся домой. Насколько мне легко дышалось в Лунино, настолько же сейчас не хватает воздуха здесь. Я задыхаюсь, мне тесно в собственном доме. И я не могу понять, откуда это ощущение.

— Нормальное ощущение, — объяснила я. — Мы глотнули свободы, а теперь надо обратно в загон, к надсмотрщику с плетью…

Прочитав негодование на лице отца, я прикусила язык.

Может мама, права, и бабушка нашаманила и освободила папу от его больной зависимости? Нет! Проще всего, когда человек начинает творить странное, списать все на ведьм и колдовство. В папином случае причина в другом. Именно поэтому домашние тираны, загоняющие жертв под плинтус, в первую очередь отсекают родственные связи – чтобы некому было прийти на помощь, показать нормальное отношение, открыть глаза. Когда много лет живешь возле свинарника, принюхиваешься, но стоит пожить в нормальном месте и, когда возвращаешься, возникает вопрос, а почему я здесь?

Папа собственными руками всю жизнь строил этот загон, а если быть точнее, копал себя яму, думая, что это не могила, а фундамент дома.

Хотелось продолжить открывать ему глаза, но я чувствовала, что рано, он не готов, это будет не открыванием глаз, а раздиранием век.

– Папуль, давай чай заварю? – предложила я. — Бабушка тут трав передала, мята, вон, напряжение снимает. Завтра сложный день, сходи в душ, а я пока всё приготовлю. Выпьем и ляжем спать.

Папа кивнул, но вместо ванны сначала пошёл покурить на балкон, наплевав на запреты матери. Он не перестаёт меня сегодня радовать. Кстати, я ж хотела попросить у него денег.

Дождавшись его, я сделала глазки, как у кота из Шрека, и тихонько спросила:

– Пап, не мог бы ты мне дать немного копеечек? Мне так хочется съездить завтра в Севастополь с Таней, она бабушку хочет проведать и меня зовёт.

Папа был в таком состоянии, что, имей он возможность, отдал бы и миллион. Он молча достал бумажник и протянул две десятигривенные купюры.

— Солнце, больше не могу, всё на похороны потратил.

Я чмокнула его в щеку.

– Спасибо огромное, папочка. Больше и не надо.

— Маме скажешь, что я уехала? А то мы в ссоре, и я ее боюсь.

— Скажу, — кивнул он.

Он поставил чайник на плиту, чтобы помыться горячей водой, снял его с огня и удалился, а я осталась на кухне. Мать не заходила, Марина не возвращалась. Я достала с полки печенье, из сумки — банку варенья, заварила чай и разлила по чашкам. Кухню наполнил мятный аромат, и он успокаивал. Только сейчас заметила, что ароматы могут успокаивать.

Папа вышел из душа посвежевший, мы ещё немного посидели, попили чай и повспоминали о своих приключениях в Лунино. Бабушка была права – мята приглушает эмоции. Папа ещё раз покурил и ушёл спать на диван в гостиной. Я вымыла посуду и тоже удалилась, чтобы не раздражать мать.

В комнате я разобрала сумку, еще раз пересмотрела фотографии, привезенные от бабушки, и спрятала их в дневник от мамы подальше. Нашла свой небольшой школьный рюкзак и собрала туда самое необходимое для завтрашней поездки. Чуть не забыла! Карты! Я вытащила их из бокового кармана дорожной сумки и положила на самый низ рюкзака, под вещи.

Кровать Марины по-прежнему пустовала, а я так хотела попросить у нее в поездку надеть нормальную вещь. Покопавшись в шкафу и выбрав, на мой взгляд, самое современное платье, я повесила его на спинку стула, выключила свет и легла. Сон не приходил, как и Марина. Меня все еще качало, стоило закрыть глаза, вдаль тянулась дорожная полоса, вся в выбоинах, и серые столбы, веки слипались, но сон не шел, мысли жужжали, как комары, и жалили, как оводы.

Еще и во дворе собралась компания подростков, врубила музыку на весь район. Припадошная соседка визжала с балкона, к ней присоединилась бабуля с первого этажа. Зазвенело разбитое стекло. Завыла сирена, и воцарилась тишина.

Наконец меня сморило.

Во сне я была на похоронах. В середине концертного зала, утопая в цветах, стоял гроб, обитый белым атласом. Я подошла к нему с букетом лилий и уже собралась положить цветы к ногам покойника, как вдруг увидела, кого хоронят. На кружевной подушке, молодая и красивая, в белом свадебном платье лежала мать. Я застыла у гроба, не решаясь подойти ближе. Как в «Вие», она открыла глаза, села и, заливисто хохоча, указала на меня пальцем:

– Смотрите все! Это она меня убила!

Я уронила букет и осмотрелась в поисках знакомых лиц, но всех гостей я видел впервые. И тут как по команде все зрители встали и зааплодировали. Шум оваций нарастал, грохотал, как поезд, несущийся на меня с горы…

Вскочив в холодном поту, я села на край кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Это не видение, а просто кошмар, спровоцированный скандалом с матерью, смертью папиного друга и открывшейся правдой о моем рождении. Надо успокоиться и собираться туда не знаю куда, поговорить с тем, не знаю с кем.

Авантюра? Да, даже для меня-взрослой, а обо мне-девочке и говорить нечего. Подвиг, не иначе. Но теперь-то чего мне бояться? Ну, поеду, даже если съезжу зря, ничего страшного. Зато не буду себя съедать за то, что не попыталась что-нибудь сделать.

Как же хотелось, чтобы все это оказалось не напрасным, и вся страна не сидела с замирающим сердцем под экранами телевизоров в ожидании новостей.

Марина ночевать так и не пришла, ее кровать не расстелена. Где ж она пропала? Или, пока нас не было, мать её так достала, что она решила сбежать из дома? На часах шесть утра, мы встречаемся в восемь, еще рано, но лучше я подожду на вокзале, чем столкнусь с виновницей моего ночного кошмара.

Я прямо с рюкзаком тихонько пробралась в ванную, умылась, освежилась, почистила зубы и поспешила на улицу и обомлела, будто бы снова оказавшись в деревне. Город медленно просыпался, умывался утренней росой и свежестью, слушал птичье многоголосье; фальшивой нотой прозвучал далекий стон одинокого троллейбуса, рокот мотора проезжающего автомобиля.

Если выйти со двора, открывался вид на дорогу к рынку, куда потихоньку стягивались бабули-торговки, грохоча сумками-кравчучками с зеленью, помидорами, огурцами и прочим добром, выращенным на огороде.

Идти на вокзал не хотелось, и я по Киевской спустилась к набережной, впитывая звуки и запахи: хвоя, розы, выброшенные на берег водоросли, морская соль. Над пальмами одиноко возвышался вождь мирового пролетариата, с укоризной глядя на цветные карусели возле «Макдональдса». «Потомки, — читалось на его лице, — как вы могли такое допустить?»

Нашему Ленину ничего не угрожало, в то время как по всей Украине, да и в России начался их массовый снос. Будто бы, перечеркнув прошлое, можно исправить будущее…

Или можно? Но у меня-то прошлое никто не забирал, я его помню, считаюсь с ним, не отрекаюсь от него, просто так получилось, что оно – черновик, который я никому не покажу. Вспомнилась бабка с сигаретами. Интересно, на посту ли она? Эта торговка была для меня такой же вечной, как Ленин.

Как ни удивительно, да. Бабка уже притащила свою тележку и располагалась, а возле нее покачивался бомж. Вспомнилась байка, что пару лет назад симферопольская бандитская группировка, встречая кого-то там в Ялте, очистила ее от бомжей. Их собрали на катер и утопили с камнями на шеях, с тех пор в городе чисто. Я сколько помню город, столько помню бомжей, им тут вольготно: климат мягкий, в сезон есть чем поживиться на помойках, полно подземных переходов.

Неторопливо я побрела по Московской к вокзалу, прикидывая, сколько чего можно купить на двадцать гривен. Это ж четверть зарплаты.

На автовокзале уже кипела жизнь. Уезжающие тащили огромные чемоданы, набитые сувенирами, местным вином, ракушками и магнитиками. Бомбилы поджидали автобусы со свежими клиентами. Терпеть их не могу, в большей массе жадный нечистоплотный люд, норовящий туристов провезти самым длинным маршрутом, либо же – два раза прокатить по одной улице как по новой. Ставка у них фиксированная, но, если слышат гостей из России, она удваивается или утраивается.

Я пошла в круглосуточную кассу, выстояла очередь и купила два билета на восемь тридцать. Таня любила опаздывать, поэтому, чтобы не терять время, я приобрела их заранее и с запасом. У меня осталось ещё двенадцать гривен, можно ни в чём себе не отказывать.

На улице я села на лавочку у входа в автовокзал, лицом к горам. Какие же они прекрасные! Золотистые в лучах утреннего солнца, они высились над крошечными частными домиками, виднеющимися на склоне. Одинокое облако спустилось на вершину и застыло, словно белая мохнатая шапка.

Через полчаса из-за угла автовокзала появилась Таня, завертела головой в поисках меня. Я ринулась навстречу, показывая билеты, хотела сказать, что вот они, и не надо стоять в очереди, но заметила, что у нее красные глаза.

– Привет. Ты что, всю ночь не спала?

– Хай! Ой, да какой там спать! – махнула рукой она. — Я всю ночь маму убалтывала, чтобы она меня отпустила. Оказывается, она с бабушкой в контрах.

Я даже не удивилась. Неужели есть где-то свекрови, ладящие со своими невестками? Но уточнить детали все же захотелось.

– А что случилось? Ты вроде никогда мне об этом не говорила.

Таня отмахнулась.

– Да я и сама не в курсе была. Оказывается, когда папа заболел, мама просила ее продать дом, а она отказалась. Потому что у неё ещё дочка есть, тётя моя. Ну, короче, я в их дела лезть не буду, но это чуть не сорвало наши планы.

Я вздохнула.

– Да, неприятно. Ну, бабушка для тебя останется бабушкой в любом случае. Вот как раз приедешь и сама узнаешь, что там и как.

— Что у нас с планами? Все так же: сперва заглянем к бабушке, потом поедем в училище, где учился Эдик? Я вот подумала… а нас туда пустят? И живо ли оно вообще?

— Я одна поеду, — сказала я. – Ты общайся с бабушкой.

— А не заблудишься? Город-то большой, он делится на две части бухтой, и вот училище Эдика как раз на другой стороне, Северной. Туда надо плыть на катере, а на катер ехать с вокзала. Бабушка прям по пути живет, от нее тоже ходит катер, и еще автобус пляжный, там у них на Северной крутой песчаный пляж, Учкуевка. Как быстрее будет, так и поедешь.

— Согласна, но только если это меня не задержит.

— Значит, в Инкерман! Там винзавод есть в каменоломнях, а рядом квартиры давали в трехэтажном доме, и вот директор завода провел себе шланг прямо в дом! Говорят, потом он ту квартиру в три цены продал!

Я представила, к чему он мог бы подключиться. К винопроводу разве что, в других емкостях потеря жидкости была бы заметной, но черпать из винопровода вино можно, только когда идет перегонка, в остальное время там вода. Но портить забавную байку занудством я не стала.

Диспетчер объявил посадку на наш рейс.

Глава 5. Это, конечно, то место, только время не это

На первой платформе ждал красный «Икарус». Мы поднялись в автобус последними, пропустив вперед пассажиров, которые будто бы не автобус штурмовали, а Зимний.

В салоне пахло пирожками, сладкими духами и соляркой. Нам достались места почти в самом конце на колесе. Эх, прокатимся с ветерком да по ухабам! Прошлась кондукторша, сверила номера сидений, оставила нам билеты и удалилась. Автобус заурчал, словно пожравший нас сытый монстр, закрыл дверцы и начал переваривать на ходу. Пекло стояло адское. Никаких кондиционеров не было, были штуки наверху, похожие на выпученные глаза, откуда дул раскаленный воздух.

Вот возьми моего ровесника из будущего и помести сюда – он сразу в окно выпрыгнет. Но ведь выживали же как-то в переполненном транспорте, без смартфонов и кондиционеров и даже умудрялись быть счастливыми. А уж как радовались мелочам! Я кое-что вспомнила и сказала:

— Тань, а Тань, там, говорят, на Пятом километре есть туча и секонд крутой.

— Чего? – удивилась подруга.

— Ну, толкучка, вещевой рынок, и там гуманитарку заграничную за три копейки продают, можно крутых шмоток набрать на обратному пути, когда узнаем все, что надо. Платье по гривне, по две, по три. А есть кучи по пятьдесят копеек.

Таня задумалась.

— Да, бабушка говорила что-то такое. Но это ваще другая часть города, если поедем туда, не успеем вернуться.

— Ну и ладно, — легко согласилась я. – Первым делом – самолеты. То есть подводные лодки.

Жара летом на юге начинается с самого утра, и с нашим счастьем, мы сидели на солнечной стороне. Я потянулась и открыла окно.

Позади меня недовольно заскрипел старческий голос:

– Не надо открывать, шквозняк будет, продуеть, заболею.

Я чуть не рассмеялась. Классика! Как бы ни было жарко, всегда найдется тот, кого может продуть. Как так, мне неведомо. Видимо, надо прожить лет восемьдесят, чтобы это понять. Прошлая я считала вопящих старушенций просто маразматичками. А ведь в таком возрасте иммунитет на нуле, и любой сквозняк и правда может стать фатальным. У Таня таким мыслям взяться было неоткуда, и она вскипела:

– Бабуля, какой сквозняк? Жара, сдохнуть можно!

– А ты, пигалица помолчи. Никакого уважения к старшим! Шказала, закрой окно! Иначе заставлю автобус оштановить! – не унималась бабуля, демонстративно кутаясь в кофту.

Таня беленилась, а мне было интересно, ей и правда может навредить сквозняк, или она вредничает.

– Не будем ничего закрывать, — уперлась Таня. — Мы укачаемся, и тогда всем будет весело. Специально к вам развернем и покажем, что ели на завтрак!

Бабка вцепилась в спинку моего сидения и попыталась дотянуться, чтоб закрыть форточку. Но автобус дернулся, останавливаясь перед поворотом, где в салон полезли безбилетчики, рассчитывающиеся с водителем, минуя кассы. Да! Вспоминаю эти времена!

– Ах ты гадина! – бабка уже было потянулась к Таниным волосам, как автобус резко тронулся, и она плюхнулась на место, заорала: – Водитель! Останови автобус! Высади этих вертихвосток!

Пассажиры начали оживляться

Кто-то возмущался невоспитанным молодым поколением, кто-то, наоборот, встал на нашу сторону, пытаясь доказать, что при сорока градусов жары сквозняк только в радость. Бабка не унималась, подпрыгивая на месте и верещала. Таня пыталась огрызаться, но я попыталась ее успокоить:

— Не корми вампира. Оно твоей злостью питается. Игнорируй ее.

Бабка разорялась, но штурмовать форточку больше не пыталась, потому что автобус развонялся так, что затошнило, и с закрытыми форточками мы просто задохнулись бы. Через полчаса впереди освободилось два места и мы пересели от греха подальше.

Недовольные вопли на задней площадке вскоре стихли, но только временно. Позже бабка переключилась на двух парней, сидящих позади нее. Ей не понравилось, что они громко разговаривали, и я поняла, что сквозняк ей не мешал, она просто вредная или припадошная, как наша соседка снизу. Не знаю, что они ей ответили, но она осеклась и сидела молча до самого конца нашей поездки.

Я пыталась отвлечься от кровососущих мыслей и смотрела в окно.

Дорога вилась вдоль горы. С одной стороны открывался вид на море, а с другой – на отвесные скалы, нависающие прямо над дорогой. Кое-где они разрушались, и обломки громоздились причудливо и опасно, но безумно красиво! В двадцать, кажется, седьмом гору тут было мощное землетрясение…

Я задышала чаще, участился пульс при воспоминании о том, что меня убило. Здесь было так же. Огромные валуны катились на город, крушили здания. Город оказался почти полностью разрушенным, поднимался сероводород, и море горело. Некоторые обломки застыли возле самой дороги, если снова тряхнет – сорвутся с места, собирая кровавый урожай.

До 2023 года землетрясений точно не будет, а так, пишут, они случаются раз в сто лет. После них уходила вода из источников, и люди бросали дома, переселялись. Есть версия, что часть Херсонеса ушла под воду после землетрясения.

Раньше самым частым моим кошмаром было все смывающее цунами, теперь прибавится землетрясение. Всю дорогу я смотрела по сторонам и не могла насмотреться, и вонь мне не мешала. Как же все-таки здорово – жить! И желательно на юге, и желательно в Крыму. Или как там правильно?

Я только сейчас заметила, что подруга мирно посапывала, уронив голову на грудь. Мы миновали Ласпи, и высоко над нами остался Храм Солнца, а дальше дорога тянулась через лес, и вскоре открылась Байдарская долина, которую многие сравнивают с Аляской. Чуть дальше – заброшенный КПП, раньше Севастополь был закрытым, и туда пускали только прописанных или по приглашению, теперь же тут просто околачивались гаишники, потрошили легковушки.

Доехав до горы Гасфорта, я потрясла Таню, она нехотя разлепила веки.

– Танюша, нам где лучше выйти? Где твоя бабушка живёт? Если в Инкермане, то нам уже скоро.

Таня открыла глаза не понимая, где находится и часто захлопала ресницами.

– Фу, блин. Чуть не проспали. Нам выходить на Ялтинском кольце. Тут сядем на маршрутку и доедем. С вокзала дольше получится. На кольце остановите, пожалуйста, – обратилась она к водителю.

Автобус замедлился, свернул в кармашек и высадил нас, что говорится «среди бескрайних полей», где простирались виноградники, взбираясь на холмы и сбегая в долинки, одинокий дом возле остановки, и больше никаких жилищ. Слева простирались плоскогорья, а над ними высилась белесая гора Сахарная головка, к ее подножию жался невидимый отсюда одноименный поселок, прогремевший славой на всю Россию.

— Идем, – проговорила Таня и устремилась к пешеходному переходу, я потопала за ней, отхлебнув воды из бутылки и надев рюкзак. Дальше – огибая кольцо, к серой металлической остановке.

Вдали показалась маршрутка – серый микроавтобус.

— Бежим, это наша! – крикнула Таня, и мы рванули к остановке, благо было до нее метров двадцать. Таня выбежала из кармана и подняла руку, вопя:

— Стой! Стоять, блин!

Маленький микроавтобус, каких у нас в городе не было, издали напоминал мокрицу с усиками-зеркалами. Он и не думал останавливаться, из открытых окон вывалились чьи-то зады, локти, сумки.

Таня бессильно опустила руки.

— Ну блин!.. А, нет, не блин. Не наша, эта на Сахарку идет.

Мы проводили ее взглядом, в унисон вздохнули и продолжили принимать солнечные ванны.

— Они часто ходят? – спросила я обреченно.

— Раз в полчаса где-то. А ты знаешь, как севастопольцы называют маршрутки? – вдруг вспомнила Таня. – Топики! Прикинь? Потому что вот эта машина, что проехала, топиком называется. Какая-то корейская вроде. Мне Эдик рассказывал, и Дима еще, у него брат здесь учится. – При воспоминании о Диме она загрустила. – А еще тут проезд в конце поездки оплачивается, не как у нас– при посадке. Правда, чтоб до бабушки доехать сидя, нужно занять место на конечной. Кто не успел – тот едет вот так, стоя, в позе «зю».

Я слушала, одновременно прорабатывая в голове план нашего проникновения в институт. Можно внутрь пройти или нет? И вообще, он живой сейчас? Эдик-то давным-давно учился. Надеюсь, что да, живой. Если не пустят, буду к людям у проходной приставать.

Возле нас остановилась желтая «копейка», тонированное стекло опустилось, всунулась жирная харя с сизым носом, вся в сосудистой сетке. На кого же похож этот мужик? Где-то я его видела... А, Джабба из «Звездных войн»! Мужик что-то прошлепал пухлыми губами, но за шумом двигателя слов было не разобрать.

– Что? – Таня подошла ближе, пытаясь расслышать, о чем он нас спросил: – Что сколько? Времени?

Танины глаза широко распахнулись, она попятилась, хватая меня за руку. Была бы шерсть, дыбом встала бы.

– Ты что, козлина! – воскликнула она. — Да тебе дадут за нас больше, чем мы весим! Вали давай!

Заскрипело поднимаемое стекло, красномордый нас обматерил, и машина рванула с места.

Подруга негодовала.

– Ты прикинь, пердун старый! Спрашивает: «Сколько?» Ну, я ж и хотела время сказать…а он: «Стоишь, говорит, сколько»? Ну не скотина?

Я посмотрела на другую сторону дороги. Там, одна краше другой, столпились представительницы древнейшей профессии и уже косились на нас, готовые принять бой, чтоб отвадить конкуренток от прикормленного места. Раз, два, три… пять штук! Я кивнула на них, и Таня расхохоталась.

– Ой, не могу! Мужик, наверно, офигел! Подумал, какие нынче шалавы дерзкие.

Ну, да, в каждом городе есть место, где постоянно стоят дорожные проститутки. В Москве Тверская, тут – Ялтинское кольцо. Знала бы, лучше поехали бы на вокзал, бр-р-р… Еще со шлюхами драться придется, а их больше. От стайки проституток отделилась самая огромная, высокая, мощная. Груди, как дыни, задница, как у лошади-тяжеловоза, плечищи, как у гребца, рука, что моя нога.

— Ну все. – Таня втянула голову в плечи.

Надувая и лопая пузырь жвачки, шлюха-гигант подошла к нам. При столкновении с такой у той же «копейки» нет шансов, у нас – тем более. Пальцы до боли стиснули мое запястье.

Шлюха подошла к нам, уперла руки в боки, просканировала нас взглядом.

— Вы шо это тут?

— Мы тут в Инкерман пытаемся уехать, — сказала я, — сглупили, теперь варимся, вот.

— Вы тут не того самого! – произнесла она. – Это наше место.

Я развела руками.

— Да мы не претендуем, нам уехать бы.

Однако шлюха не ушла. Нависала над нами, пытаясь изгнать взглядом и ароматом пота.

— Едет! – радостно воскликнула Таня. – Маршрутка, вон! – Она замахала руками. – Стой, стой!

Нам повезло – один человек вышел, и мы втиснулись в салон. Тесно было настолько, что вспомнился анекдот про давку, где одна беременная женщина родила, а вторая – забеременела.

Ехали мы минут двадцать. Народ выходил, и вскоре стало посвободнее.

— На Горном остановите! – крикнула Таня, и маршрутка ударила по тормозам.

Мы вывалились из маршрутки потные и перекошенные, наверное, слегка уплощенные. Вот оно счастье – глоток свежего воздуха! Я осмотрелась. Никогда тут не была. С одной стороны – скрытая деревьями промзона, с другой – утопающие в зелени сталинки. Я посмотрела на черные электронные часы и выругалась. Они встали.

— Который час? – спросила я у Тани.

— Одиннадцать, полет нормальный.

— Куда нам?

— Туда.

Таня махнула за дома.

— Пройти пустырь, железную дорогу, и Горный. То ли поселок, то ли район так называется, я не поняла… Слушай, я овца! Некрасиво с пустыми руками. Тут рядом рыночек есть, бабушка обожает арбузы. Давай купим, а?

– Я не против, но сейчас не совсем сезон арбузы покупать, — засомневалась я. – лучше в августе. Да и время поджимает.

— Ну блин, какой не сезон? Конец июля – самое оно! Тут рядом совсем, минут пять. Кстати, у моей бабушки везде знакомые. Может, она тебе военного так подгонит, никуда не надо будет ехать.

— Ну ладно.

Мы свернули во дворы и двинулись по улице, параллельной трассе. Тут были только сталинки, причем все разные, деревья давно переросли их и образовывали гигантскую зеленую арку. Дворики и заборы с ветхими балясинами, пороги и ступени, сами дома были одинаково старыми, да еще и «запорожец» наводил на мысль, что мы провалились во времени в семидесятые, и вот-вот вырулит машина с цистерной «Молоко».

– Бабушка говорила, эти дома строили пленные немцы. – сказала Таня. – Здесь все старые дома такие. Рынок как раз между ними.

Но мое внимание привлекло совсем другое: возле лавочек, в кустах, палисадниках, да и просто на тротуарах то и дело попадались использованные шприцы. Такого количества шприцев я не видела никогда… А, ясно, вон поликлиника. Местные торчки ходят туда за шприцами и ширяются не отходя от кассы.

– Похоже, тут торчковое гнездо, — я кивнула на стаю, обсевшую разваленный фонтанчик.

— Ек-макарек, капец тут их сколько! – прошептала Таня, провожая взглядом двоих мужчин, похожих на мумии.

Эти двое вдруг задергались, завертели головами, и те, у фонтанчика, тоже всполошились, вытянули шеи, а потом будто по команде вскочили и ломанулись туда, куда мы шли. А прошедшая мимо пара рванула назад, чуть нас не затоптав.

— Капец, тут рассадник, — шепнула Таня.

Такого скопления торчков, причем уже разлагающихся, доживающих последние дни, я не видела никогда, скажи кому – не поверят! Приметы времени, так их и разэтак. Вскоре мы увидели, куда стремились наркоманы: по дороге, что шла с трассы перпендикулярно нашей, ползла «БМВ» цветом, как коза Бригантина: песочный верх, светлый низ, а за ней, как за продавцом пахлавы – осы, стаей тянулись наркоманы и по одному прыгали в салон, а потом выходили оттуда довольные и одухотворенные.

— Охренеть, куда мы попали, Лёсь, а? Чет мне не хочется на рынок…

За перекрестком, возле магазина толстый нерусский торговал арбузами с земли. Его заметила Таня и решила в городок не углубляться, подошла к нему.

— Они у вас нормальные? – спросила я. – Не отравимся?

– Да вы что, красавицы! Лючший арбуз! М-м! Смотри, какой красный, сочный, спелый! Бери – не пожалеешь. Потом еще придешь за добавкой.

Он выбрал среднего размера ягоду, которая вышла на восемьдесят копеек, дал бесплатно черный пакет, и тут я поняла, что мы совершили стратегическую ошибку.

— И как мы его потащим?

Таня задумалась и пожала плечами.

– Как-то потащим, ты же мне поможешь? Смотри, какой он такой красивый. М-м-м-м. Слюнками захлебнусь сейчас.

Через двадцать минут мы стояли у калитки Таниной бабушки. Таня постучала, никто не вышел. Перекинув руку через калитку, она нащупала щеколду и открыла. Ей на грудь прыгнула среднего размера блестящая темно-рыжая собака и давай лизаться.

— Алиса, фу! Ну и охранник с тебя!

Собака залилась лаем, бегая по двору и пугая воробьев.

— Алиса, ты дура, — заключила Тана, и мы зашли во двор, утопающий в розах разных сортов и оттенков. Дверь в дом тоже оказалась закрытой.

– Да что ж такое! – расстроено выпалила Таня. – Обычно она летом всегда дома. Это в учебное время ее не дождешься – живет в своей школе. Прикинь, делать нечего ей! Семьдесят пять, а она еще работает. Благо, уроки не ведет уже, просто музеем заведует. Ну-ка погоди. Она, вроде ключ всегда под подоконником прятала.

Таня провела рукой под окном и радостно вскрикнула:

– Да, есть! Живем!

Разогнав воробьем, Алиса бросилась лизаться ко мне. Я ее сталкивала, она прыгала, снова и снова прыгала, дура. Зато красивая какая! Шесть лоснится, переливается на солнце медью.

– А ничего, что мы вот так без приглашения в дом зайдем? – осторожно поинтересовалась я.

– Ну, я ж не чужая! Наоборот, сюрприз приготовим.

Она открыла дверь, и мы вошли. Дом встретил нас прохладой и запахом старости.

Мы прошли на кухню. На столе одиноко стояла чашка с недопитым чаем. Таня взяла ее.

– Теплая еще, видно совсем недавно ушла. Ты иди в душ, он, кстати, на улице. Вот, возьми полотенце. А я пока тут приготовлю все.

Я послушно вышла во двор. Душ соорудили в старой телефонной будке, наверх водрузили черную бочку. Я скинула мокрое от пота платье, открыла кран и встала под прохладные струи. Охладиться в такую жару – просто божественно, и абсолютно неважно, где это будет – в бассейне или в самодельном душе. Обернувшись в полотенце, я босиком вышла во двор, и пошлепала по бетону.

Дикий Танин крик заставил меня вздрогнуть и схватить палку, стоящую у калитки, а Алису – залиться истеричным лаем и рвануть в дом.

Я со скоростью света влетела на порог и остановилась в дверном проеме. Таня, закрыв лицо руками, верещала, а над ней, замахнувшись с топором, застыла женская фигура. Я тоже замахнулась палкой, но вовремя ее опустила.

– Бабушка, бабушка! Не надо! Это ж я -Таня! – Вопила подруга, вжавшись в стену.

Если б не Танин возглас, я б и не поняла, что передо мной бабушка. Сзади она напоминала скорее подростка: маленькая, щупленькая, в кепке.

Бабушка расхохоталась заливистым молодым смехом, опустив оружие на пол.

– Ой, мамочки, чуть внучку не пришибла! Танюшка! А я-то думала, опять наркоманы проклятые! Со всего города к нас едут, спасу нет. У соседей, вон, — она кивнула на соседский забор, — все из дома вынесли. Ну, я и держу всегда топор наготове – мало ли что. А тут возвращаюсь – дверь открыта. Что думать оставалось? Я – за топор. А тут такой сюрприз! Дай я обниму тебя!

Она раскрыла руки для объятий, Таня еще секунду подумала, взвесила не опасно ли, и бросилась бабушке на шею.

— Бабуль, привет. Мы захотели сюрприз тебе сделать. Вот, арбуз купили. – Танюша прижалась к бабушке и ворковала у нее на плече.

Я умилялась, вспоминая свою бабулю.

– Кто это мы? – удивилась бабушка. – Ты с мамой, что ли?

Таня указала головой на меня, так и не решившейся войти в комнату.

— Вот, с Аленой приехали. Подруга моя. Алена, познакомься, это моя бабушка, Тамара Васильевна.

Тамара Васильевна обернулась. Теперь я точно уверена – Таня ее внучка. У них были абсолютно одинаковые глаза – огромные, черные, с длинными густыми ресницами. Только у женщины были очки. Танина бабушка не выглядела на свои семьдесят пять. Лицо в сеточке морщин, да, но – румянец на щеках, и волосы лишь тронуты сединой и почти черные. В который раз убеждаюсь, что учителя – отдельная категория людей. Они сохраняют молодость, пока работаю в школе, словно дети делятся с ними молодостью. Но как только они выходят на пенсию – сразу стареют и увядают, как цветы без солнечного света.

Тамара Васильевна ласково улыбнулась, и пригласила меня войти.

– Вот я, воительница старая, перепугала детей. Заходи, Алена, садись. Сейчас чай пить будем.

Таня покачала головой.

— Не, давай арбузика. Я пока донесла его, думала слюной изойду. – Она взяла нож и разрезала его пополам, отрезая кусок. – Кто со мной?

Я и бабушка отказались, сославшись на то, что сначала хорошо б позавтракать, но подруга уже уплетала сочную мякоть –снимала стресс, она всегда его «заедала».

Я помогла накрыть на стол. Тамара Васильевна поджарила оладьи и достала из подпола банку абрикосового варенья.

– Бабуль, а ты не знаешь, как доехать до училища, где Эдик учился? – прервала трапезу Таня.

Тамара Васильевна удивилась:

– А зачем тебе оно?

– Да вот, Алена пишет книгу, – на ходу придумала подруга, — чтоб все правдиво было, хотела поговорить с преподавателями, ну, что-то типа интервью взять.

Женщина поправила очки, сделала глоток чая и посмотрела на нас, словно пытаясь понять, в чем ее обманывают.

– Ну, добраться – не проблема. Отсюда прямо туда катер ходит каждые три часа. Но только училища-то больше не существует.

— Как не существует? – в один голос выкрикнули мы с подругой.

Глава 6. Пусть лучше он прогнется под нас

Бабушка аж смолкла, пораженная нашей слишком бурной реакцией, но все же объяснила:

– Шесть лет назад на его месте образовался Севастопольский институт ядерной энергии и промышленности. Это уже не военное училище, а гражданский вуз. Эдика как перевели в Питер, так и потихоньку училища и не стало.

Неужели это все? Ниточка надежды оборвалась. Таня поджала губы и готова была расплакаться, но я сдаваться не собиралась. В Севастополе полно военных, действующих и в отставке, в том числе российских. Нам нужны даже больше не ядерщики, а те, кто в связи разбирается. Буду стоять возле воинской части и приставать к выходящим оттуда офицерам, кто-нибудь да сжалится. У нас на счету больше ста жизней и Эдик, ради этого стоит побороться.

А ведь, если мы спасем их, они выживут, у кого-то появятся дети, у кого-то семьи, эти люди заполнят собой пустоту, образовавшуюся в той реальности, и с этого момента все может серьезно измениться!

– А как же… Как же теперь? – пробормотала Таня, и непонятно, что она имела в виду.

Бабушка поторопилась ее успокоить.

– Вы раньше времени не расстраивайтесь. Многие преподаватели остались там же. У моей коллеги, Зои Евгеньевны, муж там преподает физику. Я могу позвонить и договориться, он с вами с удовольствием побеседует. Хотите?

Мы одновременно закивали.

– Бабуль, только можно сегодня, а то домой нужно к вечеру попасть, – взмолилась Таня.

Тамара Васильевна погрустнела и сразу прибавила лет пять.

– Мама не пускала? Она меня так и не простила?

– Бабуль, я никогда не расспрашивала ее про это. Наверное. – Таня хотела съехать с темы, но я понимала, что ничего не выйдет, им придется объясняться.

– Спасибо, хоть ты не забыла, звонишь, приехала, вот. Думаешь, я отреклась от своего сына? – В ее глазах заблестели слезы.

– Ба, нам поехать бы, – попыталась убежать от проблемы Таня. – Раньше съездим, раньше вернемся, пообщаемся.

– Да я и одна могу, – сказала я, вставая – неловко было слушать их тайны. – Правда-правда могу, только скажите, куда идти и где останавливается этот катер. А вы пока пообщайтесь.

Тамара Васильевна взглянула на часы и ответила:

– В тринадцать сорок катер, больше, чем через два часа, он только ушел.

Блин! Вот зачем согласилась сюда ехать? Так и знала, что застрянем! Пока доберусь в эту Голландию, все преподаватели разбегутся по домам, каникулы ведь, вся надежда на вступительные экзамены.

– Отдохни, ты выглядишь уставшей, – посоветовала Танина бабушка. – Я пока позвоню, договорюсь, чтоб вас приняли.

– Спасибо, – уронила я. – Только, пожалуйста, побыстрее позвоните. У меня очень строгая мама, я уехала, отпросившись только у отца. Если не вернусь сегодня, она меня из дома выгонит.

На тумбочке в прихожей стоял дисковый телефон из моего прошлого, которое стало настоящим.

– Конечно, чего тебя томить. Уже звоню.

Затарахтел диск. Я зависла над душой. Ну и что что неприлично, мне нужно в Голландию, пусть меня выпроводят и общаются сколько хотят. Тамара Васильевна набрала шесть цифр, не пять. Пошли гудки.

Ну вот, трубку не берут, что и требовалось доказать. Как и то, что, если хочешь сделать хорошо, делай сам. Сбросив вызов, Танина бабушка, нова кого-то набрала.

– Зоя, привет, это Тамара. Слушай, а Гена сейчас где? На работе ведь? Хм… а трубку он не берет. Секретарю? Она передаст? Ладно. Спасибо, дорогая.

И снова тр-р-р, тр-р-р, тр-р-р.

– Привет, Юленька? Гена далеко? А… пусть позвонит Тамаре, это очень срочно. – повернувшись, она мне подмигнула.

Нормальная у Тани бабушка, как можно с такой поссориться? И вообще, как можно требовать, чтобы человек продал дом и пошел на улицу? Хотя, когда дело касается близкого человека…

– Все будет хорошо, – попыталась меня утешить Тамара Васильевна.

– Я одна поеду, – продолжала настаивать я полушепотом, чтобы Таня не слышала. – Она меня опекает, но лучше вам побыть вместе. Я справлюсь, правда.

– Вижу, – улыбнулась женщина, и тут зазвонил телефон.

– Вот видишь, и не надо нервничать, – назидательным тоном сказала Тамара Васильевна, снимая трубку. – Да. Привет, дорогой! Я вот по какому вопросу. Ко мне девочка приехала. Подруга внучки. Аж из другого города, у нее есть вопросы по подлодке. Примешь ее? Она часа в два подъедет. Спасибо, дорогой! С меня партия в преферанс!

Закончив, она повернулась ко мне.

– Ну вот, Геннадий Викторович будет тебя ждать. Идем чай допивать, увлеченная ты наша натура!

– Ну что? – спросила Таня, откусывая оладью.

– В два часа поеду, – припечатала я. – Одна. Ты остаешься с бабушкой.

– Ой-ой, какая без… безапелляционная! – передразнила меня Таня. – Прям диктаторша. Зорг, вот ты кто! Можно подумать. Эдик мне не брат, и мне… – она покосилась на бабушку, поняла, что сболтнула лишнего, и выкрутилась, – и мне неинтересно, где он учился.

Я вздохнула и уставилась на нее с укоризной. Мы с минуту играли в гляделки, наконец она сдалась.

– Ладно, я остаюсь.

Закончив с оладьями, Таня принялась за арбуз и так аппетитно ела, что я пустила слюнки. Но ехать далеко, от арбуза сто процентов приспичит, неизвестно, где туалет, в катере его точно нет, и я не рискнула.

Тамара Васильевна объяснила, как добраться до катера и кого спросить в институте.

– Геннадий Викторович, запомнила? – Как учитель со стажем, она переспросила несколько раз, все ли мне понятно. – Он специально задержится, чтоб дождаться тебя.

Она помыла два яблока и заботливо сунула мне с собой.

Полуденное солнце беспощадно припекало, цикады молчали. Не было тут цикад! Но я точно помню, что мы ездили с Андреем в Севастополь к его другу, останавливались в Инкермане, и они тут звенели вовсю.

– Катер на конечной. – повторяла я себе под нос, спускаясь с примыкающей дороги на главную, где шумели машины.

– Вдоль дороги до домов-титаников – около километра.

Я шла по тротуару, не спешила, вертела головой по сторонам. Какое красивое место, зеленое! Сколько в мире красивых мест, где я не была! Ничего, в этой жизни все будет по-другому.

Ага, вот дома-титаники: малосемейки галерейного типа, огромные и страшные. Теперь – перейти дорогу, и вот конечная, где грустит одинокий оранжевый «Икарус» с гармошкой. Вон заброшенный судоремонтный завод. Прямоугольное четырехэтажное здание таращило на прохожих глаза-окна, покрытые пылью, будто бельмами. Стрелки часов на его крыше покосились и навсегда застыли, показывая одно и тоже время: одиннадцать пятнадцать. Я вспомнила утреннего наркомана и почему-то подумалось, что именно здесь их ферма. Тут появляются их маленькие личинки, вырастают до состояния сегодняшнего индивида и ровно в пятнадцать минут двенадцатого расползаются во все стороны, роняя шприцы и пугая прохожих.

По дорожке мимо мертвого завода – на пирс. И где тут брать билеты? Ага. Вон они кассы, прямо в остановке. Я сверилась с расписанием, посмотрела на свои остановившиеся часы и спросила, который час, у дедушки с газетой.

До катера еще полчаса. С визгом и воплями с пирса прыгали подростки, мои ровесники, человек пять, вторая часть компании развела костер возле небольшой заводи и жарила мидий на листе железа.

Толстый мальчик разогнался и прыгнул под вопли:

– Глуши, глуши его!

Брызги поднялись до небес.

Ломающимся голосом крикнули:

– Офигел?! Козел! Боров! Хрен ты мидий получишь.

В компании была единственная девочка, и все выпендривались перед ней.

Бухта имела множество заводей, с юга громоздились чудовищные ржавые конструкции чермета, где заканчивали свой путь корабли. Дальше в бухту впадала речка, и берег порос тростником, а там, где город, выстроились блестящие и не очень корабли, и катера, изгибали головы краны плавучих доков. Впечатленная, я ненадолго забыла о цели поездки.

– Можно мне билет до Института ядерной промышленности? – спросила я, подходя к кассе.

Перегидрольная кассирша шевельнула ярко-розовыми губами:

– В Голландию, что ли? Тридцать копеек.

Я протянула ей мелочь. Ясно, откуда торчки, я почти до Амстердама добралась. Спроси мать, где я была, отвечу, что в Голландии, и ведь не совру!

Вдалеке прозвучал гудок, похожий на сирену, и я увидела остроносый белый катер, рассекающий бухту. Постояв у противоположного берега, от отчалил под тот же гудок и направился сюда. Мальчишки убежали с пирса к костру, а немногочисленные пассажиры, в основном старики и маргинальные личности, потянулись на посадку.

Я с интересом наблюдала, как швартуется катер «Юпитер», как выпрыгнувший мужчина вручную привязывает его толстым канатом! Хлюпает вода, пахнет водорослями. Взойдя на борт, я прошла на открытую заднюю палубу, чтобы смотреть, как «Юпитер» идет мимо чудовищного «Чермета», где только фильм про конец света снимать, мимо кораблей на рейде, российских и украинских, стоящих бок о бок, где виднелись крошечные фигурки матросов, мимо гигантских доков с надписью «Тихий ход. Не швартоваться». Танюша рассказывала, что где-то здесь находился легендарный пляж Горячка, куда ТЭЦ сливала горячую воду, и можно было купаться с апреля. Отличная вышла экскурсия за тридцать копеек, катер заглянул во все укромные уголки, за такую же морскую прогулку на частных катерках отдыхающие платили в десять раз больше.

Моя остановка была третьей. Я выскочила на таком же бетонном пирсе и зашагала к домам. Спросив у прохожих дорогу в институт, я немного огорчилась, осознав, что мне еще предстоит полкилометра топать пешком до КПП института, а потом еще преодолеть почти двести ступенек до самого здания! Тамара Васильевна обещала, что я буду к двум дня! Хотя бы дождался меня этот Геннадий Викторович!

Неудобно-то как! Потому я побежала к цели сперва в горку, а потом – по длиннющей лестнице.

Голландия, как и Инкерман, напоминала застывший в семидесятых поселок, очень зеленый. Я б тут фильм про СССР снимала, все сохранилось в первозданном виде.

Пока я шла, сотню раз промотала в голове все вопросы, чтоб не забыть ничего важного. Я переживала. Даже не так – меня трясло от страха, как школьницу. Вот только подумаю о масштабах событий, в которые пытается смешаться вчерашняя мышка – сразу ноги подкашиваются. Никогда не любила общение с незнакомыми людьми, а сейчас я в теле подростка. Как сделать так, чтоб меня приняли всерьез, а не отмахнулись, как от надоедливого насекомого? Еще одна мысль не давала мне покоя. Почему я не вижу видений о «Курске»? Он же не выходит у меня из головы, вопросов задаю миллион, а ответов нет.

Представилось, что я там, смотрю глазами гибнущего моряка, жду помощи, задыхаюсь… Наверное, мироздание просто щадит меня.

Запыхавшись после покорения лестницы, я остановилась. Прямо передо мной возвышалось величественное здание с колоннадой, если бы не якоря, было бы похоже на римский Сенат –точно такое же я видела в моем видении.

«Похоже на Адмиралтейство в Северной Столице», – подумала я, остановившись перед широкой парадной лестницей.

Ступени вели к массивным дверям. Я порадовалась про себя, что их осталось мало, поднялась к центральному входу и потянула на себя тяжелую деревянную дверь. Она нехотя отворилась, запуская меня в просторный гулкий вестибюль, наполненный светом, льющимся из высоких окон. Лишь пара студентов расположилась на лавочке возле лестницы, ведущей на второй этаж. Не заметив на месте дежурного, я подошла к ним.

– Не подскажете, на каком этаже кафедра ядерных энергетических установок?

Парни замолчали и одновременно посмотрели на меня.

– На третьем, – так же в унисон ответили они.

Я поблагодарила и поспешила к лестнице, ощущая спиной их оценивающие взгляды. Стало немного неловко и приятно одновременно. Как я могла так изуродовать свою жизнь! Ведь парням нравлюсь и могла выбрать мужчину по душе. Ничего, все можно исправить, только есть одно «но»: все ровесники для меня – дети. Придется ждать до восемнадцати лет и крутить романы со взрослыми дядями. Других вариантов пока не вижу. Омрачается все тем, что взрослые дяди, падкие на юных девочек – как правило, любители быстрых развлечений.

Поднявшись на нужный этаж, я нашла кафедру ядерных установок и осторожно постучала в дверь, деревянную, старую.

– Войдите, – проговорили низким мужским голосом.

– Прошу прощения, а где я могу найти Геннадия Викторовича? – осторожно поинтересовалась я, заглядывая в приоткрытую дверь учебной аудитории.

– Здесь. Я – Геннадий Викторович.

Из-за шкафа вышел седой пожилой мужчина с офицерской выправкой. Несмотря на возраст, было ему за шестьдесят, он сохранил мужскую привлекательность. Наверно, сотни женских сердец разбились о его харизму.

– Извините за опоздание. Я очень спешила, но катер быстрее не плывет… то есть не ходит.

– А ты от Тамары Васильевны? Я уже думал не дождусь. Проходи, садись. – Он указал на стул за ближайшим столом. – Правда, времени мало, обещал своей Заиньке на дачу успеть.

Слово «Заинька» резануло по ушам.

– Как тебя зовут? – продолжил он

– Ой, я не представилась. Извините, волнуюсь. Алена я…

Да что ж я и правда, как школьница. Возьми себя в руки, наконец! Ты не милостыню пришла просить, а людей спасать. Герои себя так не ведут.

– Аленушка…– перебил меня Геннадий Викторович и, задумчиво глядя в окно, протянул: – Какое красивое русское имя.

– Я пишу книгу и хотела бы узнать как можно больше об атомных подлодках…А точнее, как с ними ведется связь, возможна ли она в принципе.

Мужчина устало вздохнул, словно его об этом спрашивал каждый второй студент.

– Алена, я могу тебе в подробностях рассказать про устройство ядерного реактора, а вот про связь…Только в общих чертах.

– Возможно ли связаться с экипажем на учениях? – спросила я, присаживаясь и доставая блокнот и ручку.

Геннадий Викторович все также смотрел в окно, вертя в руках шариковую ручку со слегка сгрызенным колпачком.

– По поводу связи. Она, конечно, есть. Но... разная. Есть штатная, есть аварийная. Штатная проводится по сеансам связи, по определенному расписанию. Сам процесс и аппаратура – это секретная информация, могу сказать только, что лодка при сеансе всплывает на минимальную глубину вывода приëмо-передающей антенны или спутникового ствола, через который выходит подготовленная информация, сеанс длится секунды. Потому, сама понимаешь, просто дозвониться к кому-то из экипажа нельзя.

Я делала вид, что конспектирую, записывала информацию, которая мне никак не поможет.

– А другая связь, есть еще виды?

– Да, можно использовать гидроакустику, эхолоты, например. Но это только на прием сигнала. Есть еще авариная связь. При аварии, или если она возможна, командир даёт распоряжение на выброс аварийного буя, который, всплыв на поверхность, передает данные, координаты и сигналы "sos".

С каждым его словом моя надежда таяла. Но я пыталась собрать по крупицам хоть какую-то информацию.

-То есть передать, скажем, приказ с суши вообще нельзя?

Мужчина снова вздохнул и заерзал на стуле. Было ясно, что он спешит, но воспитание не позволяет меня спровадить.

– Чтобы достучаться "туда" нужно подойти к адъютанту главкома флота либо к кому-то из приближенных главкома. Связь с лодкой проходит только из кабинета главкома по запланированному сеансу связи, по закрытому каналу. Просто по телефону им не позвонишь. И даже с узла связи почти нереально, но можно. Теоретически, когда идёт настройка спец аппаратуры, техники аппаратной на земле и техник БЧ-4 связываются для настройки. Но это только перед выходом в поход.

Он говорил какие-то странные вещи, из всего услышанного мне было ясно только одно – достучаться вряд ли получится.

– БЧ-4 – это что? И можно ли связаться, скажем, с «Курском» со Штаба Черноморского Флота.

Профессор на секунду задумался и почесал затылок.

– БЧ – это боевая часть лодки или корабля. А по поводу связаться… Ну, да. Только, опять же, «Курск» – лодка Северного Флота, со штабом в Мурманске. Есть базы Флота в Гаджиево или Видяево, это военные городки подводников и базы. Еще раз повторюсь, просто так никто ни с кем не будет связываться.

Сдаваться я не планировала. Должен быть способ достучаться! Не может быть, что его нет.

– А если, к примеру, придет информация о готовящемся на борту теракте?

Геннадий Викторович посмотрел на меня так, словно я и есть смертница-террористка.

– Теракт на борту современной атомной подводной лодки практически исключён! Коллектив перед выходом в поход проходит так называемое слаживание коллектива, с экипажем работают психологи, командир, заместитель командира по работе с личным составом и так далее, вплоть до полиграфологов. И ещё, личных составов на лодке два: основной и дублирующий, и никто не знает, кроме командира, какой состав пойдет на задачу или учение. А командир сам узнаёт это непосредственно перед выходом, из приказа главкома Военно-морского флота. Вот так все сложно, круче, чем у космонавтов.

Я слушала, отложив блокнот. Все мои планы и идеи только что разбились о безысходность ситуации, и, пока не поздно, и я здесь, надо искать альтернативный выход.

Геннадий Викторович демонстративно стал собираться, складывая документы в папку.

– Последний вопрос, – сказала я, раскрывая блокнот. – У меня в книге на борту «Курска» или похожей лодки – завербованный смертник. Ну, я ж приключения пишу. И есть герой, который фантастическим способом об этом узнает. Ему нужно сообщить об агенте. Вот мне нужны способы, как он может это сделать – раз, два – посоветуйте литературу, где описано оснащение подлодок. Читала где-то, что там торпеды какие-то с перекисью. Очень опасные для самого экипажа.

Я похолодела. Все, что я помню про аварию – взрыв торпеды, утечка перекиси… Или не перекиси, но вроде ее. Лучше выглядеть идиоткой, чем погубить людей, когда можно им помочь. Ну, хотя бы попытаться.

Геннадий Викторович посмотрел с уважением, отложил папку.

Значит, перекись, правильно помню! Иначе засмеял бы.

– Вижу, ты серьезно подошла к вопросу, и где же ты такое узнала?

– Читала, – уклончиво ответила я, расспрашивать он не стал.

Если есть информация в открытом доступе, он сейчас расскажет, где ее взять. В голове начал вырисовываться новый план, аж руки задрожали.

– Сперва способы. Лодку нужно вернуть, террориста убить. Как?

– Хм… – Он почесал ручкой висок, задумался. – Интересная задача. Герой у тебя, значит, супергерой.

– Будущее видит, – почти не соврала я, – знает, что случится, хочет предотвратить.

– Ага… Вернуть подлодку… хм-м…

– А если не террорист? – рискнула правдой я. – Если авария, и лодка тонет? У меня ж роман не написал, вводные пока можно менять.

– Хм-м…

Заинтересовался! Хочет решить мою задачку, поиграть в головоломку. Аж оживился и глаза заблестели.

– Например, утечка перекиси в микротрещины швов... Как там эти торпеды назывались?

– «Кит», – раскололся он. – Они и правда опасные. Хм-хм… Герой у тебя не военный, так?

Я кивнула.

– Да, надо понять, что он может знать. Вот я, например, что могу откопать из этого? Кому написать, чтобы лодку вернули?

– Взорвалась торпеда… Ага. Письмо в главную военную прокуратуру, в ФСБ, в администрацию президента, в СМИ. Лучше указать реальные проблемы, серию торпеды, причину аварии… Такой-то брак, просьба провести проверку. Есть шанс, что хоть кто-то игнорировать письмо не станет. Если человек укажет свои данные, шансов будет больше, чем от анонима.

– То есть шансы ненулевые, да? – спросила я. – Что и где мне искать из технических подробностей? Чтобы описание в книге выглядело правдоподобно.

Я подвинула к нему блокнот. Он почесал висок ручкой и принялся писать издания, проговаривая вслух:

– Информация о крейсерах проекта 949 «Антей» не засекречена. Есть тут. В этой книге много иллюстраций и чертежей. Это основной источник информации.

Он вывел в блокноте: «Кузин В.П., Никольский В.И. «Военно-Морской Флот СССР 1945–1991». Журнал «Морской сборник», «Подводный флот».

– А где ж искать?

– В нашей библиотеке имени Лазарева. Вот ее адрес.

Я аж задышала чаще, аж сердце заколотилось.

– Спасибо вам огромное! С меня экземпляр книги!

Геннадий Викторович посмотрел на меня ласково, передумав спешить.

– Знаешь, Алена, очень похвально, что ты выбрала такую тему для книги. Нынешнее поколение не знает ни чести, ни совести. Я так скучаю по училищу. Вот где дисциплина была. А ведь меня тоже звали преподавать в Питер.

– А почему вы не поехали? – из вежливости поинтересовалась я.

– Заинька не пустила, – тихо проговорил он. – У нее тут мама, подруги. А у меня – родные сердцу могилы.

Вспомнилось, что Тамара Васильевна говорила про какую-то Зою. Наверно, это она. Зоя-зая. Охо-хо. Деспотичные начальники на работе, такие мужчины уютно сидят под лапкой своей заюшки.

Голова взрывалась от новых вводных. Шансы есть! Ненулевые! Больше, чем сделаю я, сделать невозможно, останется только ждать…

Черт, а ведь я в другой стране! К таким письмам отнесутся с подозрением. Желательно бы отправить их с территории России.

Как?

Пока непонятно. Понятно только, что прямо сейчас мне нужно в библиотеку.

Глава 7. Понятных снов тебе,сестричка

Перед тем, как я уехала, Тамара Васильевна дала мне свой телефон – заблужусь, потеряюсь, мало ли что случится с ребенком. И вот случилось, мне нужно срочно в библиотеку, а она находится в центре города, на другой стороне бухты, и непонятно, до какого часу работает. Помимо инкерманского, ходил еще один катер, но тоже редко, раз в час, и пришлось полчаса ждать в небольшом убитом парке. Благо хоть телефон был, и я позвонила Тане, чтобы сказать, что в Инкерман я больше не поеду, а сразу отсюда стартану в Ялту.

Трубку взяла бабушка, сказала, что Танюше нездоровится, и она уснула. Пришлось ей говорить то же самое.

Время поджимало. Катер отправлялся в 17.00, в центре я буду в 17.20, библиотеку найду около шести и поцелую замок. Была надежда, что она работает до восьми вечера, тогда могу успеть что-то прочитать. В девять вечера буду на вокзале…

До которого часа ходят автобусы в Ялту? Будут ли билеты – как-никак, разгар сезона?

Будь я взрослой, просто заночевала бы у Таниной бабушки, а утром спокойно продолжила свои дела, но мне четырнадцать лет! Я не была в других городах и не должна уметь в них ориентироваться, никогда не ночевала у подруг, и дома мне надлежало быть в девять. Если останусь тут, папа будет волноваться, даже если я его предупрежу, плюс нужна веская причина. Что мать голову попытается открутить, второй вопрос.

Как жаль, что интернет только начал развиваться, и черта с два что-то там найдешь. Еще и Википедии, наверное, нет, так что меня спасет только библиотека.

Да что это я? Упустить возможность спасти людей, боясь родительского гнева?

Попытаюсь, конечно, решить все сегодня – вдруг меня вообще в библиотеку не пустят как иногороднюю, мало ли, не знаю, какие у них там правила. Вдруг книгу дадут на ночь под залог? Вот здорово было бы, но вряд ли.

Подошел катер, я снова отправилась на заднюю палубу, отмечая, что пассажиры – старики или молодые люди. Вода успокаивала, убаюкивала тревогу на волнах.

Ничего страшного, если я не попаду домой. Папу уговорю, матери все равно, а если начнет орать, ничего она мне не сделает.

Как все-таки ограничивает возраст! Но наверняка есть и преимущества, надо их поискать. И раз меня переместили именно в лето 2000 года, значит, в этом есть какой-то смысл. Может, смысл – именно «Курск»? Или спасенная девочка, или папа, который будет жить дальше, теперь я точно в этом уверена. Или, может, смысл в этом мгновении, которое я не пережила в той жизни?

В библиотеку я попала без двадцати шесть, она находилась недалеко от причала, прямо в центре города, и ехать никуда не надо. Это вселяло надежду.

И опять передо мной белое здание с колоннадой, которому больше к лицу быть адмиралтейством, а не библиотекой. И сразу как-то неловко, входишь, придавленная величием, чувствуешь себя пылинкой на полке фолиантов.

Внутри все огромное, деревянно-лаковое, солидные подтянутые тетушки, которые сразу посмотрели на меня с изумлением, потому что у стойки – мужчины в форме, один мужчина тянет военный билет. Поправив рюкзак, я проговорила:

- Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, вы принимаете иногородних несовершеннолетних?

Тоненькая светловолосая библиотекарша умилилась:

- Принимаем всех. Тебе точно к нам? У нас морская библиотека, всякие книги для военных.

- Они-то мне и нужны, - ободрилась я, подошла к ней, вытащила блокнот с перечислением литературы. – Мне нужно вот это.

Забавно было наблюдать, как вытягивается лицо библиотекарши и округляются ее глаза. Она перевела на меня внимательный взгляд, будто пыталась понять, не прячется ли под маской усатый дядька.

- Я книгу пишу, фантастическую. Альтернативную историю. А там важна точность, - не стала ее мучить я. – И мне нужно знать все про крейсеры типа «Антей»… То есть проекта «Антей». Вот эта книга главная, а еще нужны журналы, где могли бы быть упоминания. Помогите мне, пожалуйста.

- Давай паспорт, - с уважением сказала библиотекарша, оформим тебе временное посещение.

- У меня нет паспорта, мне пятнадцать лет, - честно призналась я. – И я иногородняя, специально к вам ехала, потому что такая информация есть у вас. – Я сложила руки лодочкой на груди. – Пожалуйста! Помогите.

Женщина смотрела с сочувствием, думала, как решить проблему.

- К сожалению, я не смогу выдать тебе книги, но в читальный зал можешь пойти. От тебе нужно ходатайство от взрослого, а лучше – сам взрослый.

- Не придет, - мотнула головой я.

- Значит, нужно ходатайство.

Она вынула образец из ящика стола, я переписала, что в ходатайстве должно быть. Чистя формальность, но в госучреждениях без бумажки никуда.

- До какого часу вы работаете? – спросила я, глядя на часы, они показывали 18.10.

- До семи, - ответила женщина, как мне показалось, виновато.

- Я ничего не успею…

И так было ясно, но все равно обидно!

- Не успеешь. Есть возможность прийти завтра с утра? Оставь список литературы, мы как раз подберем, это небыстро.

- Приду, - кивнула я. – Спасибо огромное!

- За что? – удивилась женщина. – Я ведь ничего не сделала.

- Что вошли в положение. Но больше за то, что вы – неравнодушный человек.

Библиотекарша переписала то, что мне надо, и я побежала к катеру, специально посмотрела, следующий в Инкерман в 19.00. Что-то редко они ходят, Инкерман-то – целый городок, наверное, есть еще автобусы, но отправляются они непонятно откуда, так что пусть будет катер. Пока погуляю, позвоню Тане, скажу, что отбой тревоги.

Таксофоны стояли на площади Нахимова, я вставила карточку, набрала.

- Але, Тамара Васильевна, это Алена. Позовите Таню, пожалуйста.

- Ей что-то нездоровится, - в голосе женщины сквозило беспокойство.

На ум сразу пришел арбуз, вот не просто так мне не хотелось его покупать!

- Отравилась? – предположила я.

- Не знаю, бедная лежит, знобит ее. Что у тебя, Аленушка?

- Никуда я не еду, в библиотеку не успела, а у нас такой нет. Можно у вас переночевать?

- Конечно можно! Помнишь, как добираться? Господи, ты ж по сумеркам пойдешь. Давай я тебя встречу!

- Спасибо огромное, не надо! Я запомнила дорогу.

Меня разрывало от когнитивного диссонанса, все не могу привыкнуть, что я подросток, причем не самый крупный, в отличие от ровесниц и той же Танюши, пока еще угловатый, всем хочется меня опекать и оберегать. Что серьезного такая может выдать?

Отцу позвоню от Тамары Васильевны, пока не буду. Тем более, это межгород. Я по привычке посмотрела на остановившиеся часы. Можно ли их починить? Вряд ли. Погуляю пока по городу, у меня есть сорок минут. Купив билет заранее и выстояв очередь, я направилась к памятнику затопленным кораблям, полюбовалась бухтой, прошлась по верху до театра, спустилась ниже, обогнула увеселительные заведения, откуда пахло мясом, чебуреками и отвратительной попсой. Послушала уличных музыкантов на летней сцене, кажется, местные называли ее Ракушкой. На лавочках этой Ракушки, в зрительском зале, роились неформалы всех направлений с гитарами и тамтамами. Они всегда вызывали любопытство, у них своя свобода, и это обычно интересные, творческие парни и девчонки, но в прошлой жизни я их побаивалась и обходила.

Красивый город! Город-аристократ, белый и величественный. Если представлять город в облике человека, Севастополь - истинный императорский офицер в белом кителе с золотыми погонами, с саблей, в белых перчатках. Наша Ялта – пышная хохотушка, одетая по моде девятнадцатого века, с пальмовым листом вместо веера. Пафос, где я жила – ни разу не пафосный седоусый грек, разматывающий рыболовную сеть.

По пути на катер я купила за две гривны часы, точно такие же, как мои остановившиеся.

Стоя на задней палубе катера, я рассортировывала впечатления по полочкам и мысленно составляла тест письма. Если он будет одинаковым для всех ведомств, нестрашно. Главное – раздобыть в библиотеке недостающую информацию, прибавить послезнание и разослать.

Вот только кто это будет делать? На ум приходила только бабушка, она все поймет, ведь у самой есть способности. Отправлю ей набросок, письма в некоторые газеты разошлю сама, все-таки в Севастополе базируется флот, к письмам отсюда могут и прислушаться.

Обращение будет разным, а вот текст – одинаковым.

«По поступившей инсайдерской информации, в данный момент на подводной лодке такого-то проекта, базирующейся там-то, которая на данный момент там-то, находится такая-то неисправная торпеда с такой-то неисправностью. Во избежание несчастного случая настоятельно рекомендую провести проверку и изъять данную торпеду». Да! И первое слово обязательно оставлю, оно придает солидности.

Еще надо узнать адреса ведомств. Завтра же написать текст и разослать письма. Потом их продублирует бабушка из другого места, другим почерком.

Катер привез меня в Инкерман, как раз когда солнце клонилось к горизонту. Пока топала к Таниной бабушке, строила вероятности, представляла, что Эд вернется домой и параллельно думала, как меня сейчас разрывало бы, останься я прежней.

Ночевать! Непонятно где! Бродить! По наркоманскому городу! Ужас! К незнакомым людям приставать.

Путь лежал мимо книжного магазина и продуктового, в этом же цоколе был видеопрокат, еще живой, где можно было взять видеокассету, посмотреть дома. Еще пара лет, и дорогущие видики, на которые меняли квартиры, не будут стоить ничего, а информацию станут хранить не на дисках и флешках, а в облачных хранилищах. И вообще, комп станет не предметом роскоши, а пережитком прошлого, все уместится в память маленьких смартфонов. Подумать только! За тридцать лет жизнь полностью переменилась, и мне повезло (или нет?) жить на разломе эпох!

Надежда окрыляла, как «Ред Булл». Успеют ли прочесть письма? Успеют ли среагировать? Многое зависело от того, подхватят ли новость СМИ, если да, воякам уже не отвертеться. Будь у меня деньги и влияние, я проплатила бы статью, а так разве что банк грабить.

Вот и Горный появился на пригорке. За домами-коробочками на восемь квартир – улица, где живет Танина бабушка.

Она сидела на раскладном стуле, пропалывала клумбу. Увидев меня, обрадовалась.

- Слава богу, я уж волноваться начала. Все узнала, что хотела?

- Да, - сверкнула глазами я, - но времени не хватило. Что с Танюшей?

Тамара Васильевна кивнула на дом.

- Лежит, трясется. Продуло, наверное. Теперь повышается температура.

Я влетела в дом, вспоминая бабку в автобусе, которая бояласть, что продует. Ну кто бы мог подумать?

- Та-ань! – позвала я. – Танюша!

Дальше говорила, расстегивая босоножки.

- Ты как? У нас есть шанс, прикинь! Я так боялась, что все зря.

Донесся стон, я ворвалась в маленькую спаленку. Таня лежала под двумя одеялами бледная, ее мелко трясло. Я положила руку на ее лоб – горячий.

- Да у тебя жар!

Промычав, Таня кивнула и прошипела, надувая щеки:

- Таз… скорее… Тошнит.

Если б мы были мало знакомы, можно было подумать, что она с похмелья, но замечена за этим непотребством Танюша ранее не была, беременность тоже отметаем, она хранила целомудрие. Что ж случилось-то?

Подруга хотела что-то сказать, но резко схватилась за живот и скрючилась. Потом закрыла рот рукой и промычала:

– Всё через зад! Пожалуйста-а-а-а-а! Всё в за-а-а-д!

Я рванула на улицу, схватила оцинкованный грязный таз и, уронив:

- Ее тошнит! – побежала назад.

Подругу вывернуло. Еще и еще раз. Я отвернулась.

- Ненавижу блевать, - пожаловалась она. – Чертов арбуз, я ща сдохну… Буэ-э…

- Может, скорую? – обернулась я к вошедшей бабушке.

- Нет! – взмолилась Таня. – Само пройдет! Я уже травилась арбу… буэ-э!

Бабушка воскликнула:

- Я тебе активированный уголь принесу…

- Нет! – остановила ее я. – Вырвет. Энтеросгель или что-то такое. Много жидкости, желательно отвар зверобоя, ромашки, тысячелистника. Ты в туалет бегаешь?

- Живо-от боли-и… - Он вскочила и, зажимая рот, рванула в уличный туалет.

- Бегает, - проводила ее взглядом бабушка и отправилась делать отвары трав. – А геля этого у меня нет, аптеки все закрыты. Да, и я травилась арбузами, но температуры – не было! Меня это пугает.

Я взяла термометр с тумбы.

- Тридцать семь и пять, сбивать не надо. Если станет хуже, вызовем «Скорую».

- Меня другое беспокоит, - проговорила бабушка. – как сообщить ее матери, когда у них нет телефона? Она с ума сойдет, если Таня не вернется сегодня.

- Я сестру попрошу к ней зайти. Или папу. Можно от вас позвонить?

- Конечно, Алена. Буду очень тебе благодарна.

Вот и благовидный предлог не являться домой. Я набрала свой номер, дождалась гудков, молясь, чтобы трубку снял папа, но это оказалась мать. Ее высокомерное «алло» ни с чем не спутаешь.

- Ма, привет это я, Алена. Позови, пожалуйста, папу, это важно.

Воцарилась пауза, она длилась, длилась, длилась.

- Алена? – переспросила мать. – Ты звонишь по межгороду? Ты где? Ты что, подалась в бега?! – с каждым словом ее голос звучал все выше.

- Нет! – вскрикнула я. – Позови папу.

- Нет уж, будь добра объясниться. Где тебя носит? Ты уже должна быть дома!

- В Севастополе, - честно ответила я, - у Таниной бабушки.

- Что ты там забыла? У нее нет коз, чтобы крутить им хвосты.

- У коз нет таких хвостов, чтобы их крутить, - огрызнулась я. – Позови папу, это важно.

Вдалеке прозвучал его голос, и я закричала:

- Папа! Па-а! Возьми трубку.

После короткой перепалки он отобрал трубку и проговорил:

- Алена, ты что делаешь? Мы волнуемся. Ты уже должна быть дома!

- Па, я не смогу приехать. Таня тяжело отравилась арбузом и не может ехать домой. У них нет телефона, ее мама будет волноваться. Пожалуйста, попроси Марину, чтобы она это передала.

- Марины нет дома.

И тут я разволновалась:

- И где она?

- Ничего не сказала. Поссорилась с мамой и след ее простыл. Теперь еще из-за тебя переживать. Не делай так больше!

- Папа, у меня все хорошо, хочешь, поговори с Таниной бабушкой?

- Нет, спасибо.

- Мне скоро пятнадцать лет! Многие мои ровесницы поступают в училища, уезжают в другие города. Мы вместе с Таней, под надзором, с нами ничего страшного не случится.

Снова воцарилось молчание, наконец папа назвал Танин адрес.

- Она там же живет?

- Да. Спасибо тебе огромное и от меня, и от Тани, и от ее мамы…

- А ты сама…

- Я не ела этот арбуз. Как отвело. Не переживай! Люблю тебя, ты у меня лучший.

Мимо, зажимая рот, пробежала зеленая Таня, а мне захотелось завтра пойти к тому нерусскому и велеть ему убираться, нечего народ травить. Хотя, если у него весь товар такой, местные, наверное, уже его побили.

Да и, может, он не виноват. Не он же выращивает эти арбузы и удобряет так, что сдохнуть можно.

Но он их продает!

На кухне остался злополучный арбуз, я пригляделась и увидела будто бы ржавые прожилки. Нужно завтра пойти и сказать, чтобы не травил людей. Ладно мы, лошади здоровые, а если бы маленького ребенка накормили этой отравой? Или кого-то с больной поджелудочной?

Еще неизвестно, как Таня отреагирует, вдруг ей ночью станет хуже? Температура – тревожный признак.

Глава 8. Я двигаюсь дальше

Ночь прошла беспокойно. Сначала меня мучили мысли о том, успею ли я найти нужную информацию завтра и разослать письма, чтоб вечером успеть уехать домой. Потом накрыл страх за Марину, которой по непонятной причине не было дома. Я пыталась себя успокоить, что она просто поссорилась с мамой, но не получалось. В голову лезла всякая дрянь – вдруг они разбились с Деном на мотоцикле, и она лежит в реанимации? Или еще чего похуже, например, ее похитил маньяк. А, может, утонула? Она любила нырять и заплывала далеко, пренебрегая всеми запретами. Когда я уже начала засыпать, Тане снова стало плохо, и она всю ночь то обнимала тазик, то бегала на улицу в туалет. Уснешь тут.

Поспать удалось мне всего часа четыре. Я проснулась с дурной головой, красными глазами и непонятной тревогой в сердце. Надо быстренько приходить в себя и собираться в город. Катер через полтора часа. Сегодня нужно слишком много всего успеть.

Я пошла в кухню на запах свежесваренного кофе. Как же мне его хотелось! Но я ж подросток, нам не положено.

Тамара Васильевна сидела за столом и смаковала ароматный напиток из маленькой фарфоровой чашки. У меня аж слюнки побежали. Была ни была!

– Тамара Васильевна, а можно мне… кофе? – осторожно спросила я не в силах терпеть.

Танина бабушка отставила чашку и посмотрела на меня с удивлением.

— Ты любишь кофе?

Я закивала в надежде на понимание.

– Знаешь, в другой ситуации я б сказала, что рано тебе его пить, но сейчас тебе и правда нужно взбодриться. Только я сварю некрепкий и добавлю молока, договорились?

— Ну конечно да!

Как мало для счастья нужно! Всего лишь чашечка кофе, и побольше информации про «Курск», и чтоб дома все было хорошо. Нет, не так уж и мало…

Через пару минут я ощутила настоящий гастрономический оргазм и поняла, что вот она, кофейная зависимость. Или это только здесь, в Инкермане, все зависимости обостряются?

Допив, я позвонила домой – не терпелось узнать, нашлась ли Марина, но никто трубку не взял.

Освежившись в летнем душе, я оделась, взяла рюкзак и аккуратно положила в него ходатайство, написанное Тамарой Васильевной еще вчера. Надо попрощаться с Таней, сегодня мы уже не увидимся.

Я приоткрыла дверь в спальню. Она спала, подергиваясь во сне – наверное, температуру удалось сбить. Не стоит ее будить. Я уже обулась, как меня окликнула Танина бабушка.

– Алена, мне в аптеку надо, купить лекарства Тане. Давай вместе пойдем – нам по пути. Только переоденусь.

Я даже обрадовалась, вместе веселее, в одиночестве меня бы снова сжирали мысли. Пока я ждала бабушку, подумала, что все же нужно пообщаться с торговцем арбузами. Отрезав половину, я упаковала ее в пакет и взяла с собой. Попрошу, чтобы проверил на нитраты, может и правда не знает, что продает. Он же их сам где-то купил, пусть предъявит претензии, если я окажусь права.

Тамара Васильевна вышла в симпатичном платье в пол. Все же она красотка для своих лет! Я взглянула на часы – успеваю, даже если пойдем неспеша. Тамара Васильевна всю дорогу рассказывала мне о войне. Их семье повезло – никто не погиб, даже брат вернулся живым, дойдя до самого Берлина. Так, слушая, я подошла к месту, где Таня покупала арбуз. Оно пустовало. Видимо, местные отравились и изгнали злодея. Ну, значит, не судьба.

Аптека располагалась в пятиэтажке, Тамара Васильевна купила энтеросгель и попросила ее подождать, она решила заглянуть на рынок, купить картошки. Интересно, который час, успеваю ли? Я посмотрела на часы, которые вчера купила: они остановились. Да что ж такое! Дерьмо китайское. Только купила…

Или дело не в часах, а просто время рядом с моей блудной душой с ума сходит? От этой мысли стало холодно.

— Который час? – спросила я у Тамары Васильевны, вышедшей из аптеки.

Она посмотрела на часы и ответила:

— До отправления катера сорок минут. Идти тебе еще от силы десять. Мы все успеваем, я тебя провожу.

Чтобы попасть на рынок, нужно было пересечь небольшой парк, где на раздолбанной лавочке, где осталась одна доска, как куры на жердочке, на корточках сидели наркоманы – в заношенных спортивках, черные, беззубые, со впалыми глазами.

Увидев первые прилавки за дорогой, я ускорила шаг. Торговых рядов здесь было совсем немного: ряд бетонных столиков, занятых перекупами, а вдалеке прямо на земле разложили свой скромный товар бабули-огородницы. В прошлой жизни я всегда старалась купить что-нибудь именно у них, только с каждым годом найти честную бабулю становилось все сложнее.

Я попрощалась с Тамарой Васильевной, она обняла меня на прощание и попросила позвонить, как буду дома.

Я направилась к выходу и заметила того самого кавказца с горой арбузов на земле. Спутать его с кем-то не давало брюхо, настолько выдающееся, будто он там перевозит арбузы контрабандой. Рядом с ним суетилась гром-женщина, круглая что спереди, что сзади, зад такой, что она поворачивается, а он еще минуту вибрирует. Пузач отсчитывал кому-то сдачу, зажав сигарету зубами, его дама с ловкостью жонглёра упаковывала небольшой арбуз милейшей старушке.

Дождавшись, когда покупатели разойдутся, я достала кусок арбуза из пакета и подошла ближе.

– Простите, – обратилась я к нему, – моя подруга вчера купила у вас арбуз.

Торговец нехотя повернул ко мне голову, жуя сигарету. Я продолжила:

– Дело в том, что она отравилась. Вы проведите пробу на нитраты, а то люди потравятся.

Пузач сначала побагровел, потом побелел, раздулся, как индюк и всем пузом повернулся ко мне.

— Эй ты, мэлочь, ты шо такое несешь? – Он шагнул ко мне, жена-толстуха замерла, у нее даже шея прорезалась.

Не выпуская изо рта сигарету, пузач процедил, махая рукой:

– Давай-давай, вали отсюда, какие нитраты? Распугаешь мне покупателей.

Пришлось на полшага отступить, чтобы пузо в меня не упиралось.

– Я повторюсь, моя подруга купила у вас арбуз, — отчеканила я. — Вчера. Вы стояли вон там у дома. – Я указала направление. – Ей стало плохо – острое отравление. Проверьте свой товар на содержание химикатов, потому что это прямая угроза жизни!

Кавказец от моей наглости сплюнул на землю, уронив сигарету, и зашипел:

– Вали, сказал! Пока по ушам не надавал! – Он воровато огляделся, нет ли со мной кого, кто мог бы вступиться, и замахнулся, чтоб выбить у меня арбуз из рук.

Картина открылась мне с другого ракурса: жирный мужик поднимает руку на щупленькую девочку. Вместо того, чтобы согласиться и от греха подальше избавиться от товара – в идеале. Или хотя бы вместо пустого обещания все сделать, он быканул на меня! На ребенка, который не хамил ему, а просто попросил. Стало так обидно не за себя даже, за эту девочку, что аж сердце зачастило.

Ах ты сволочь! Глаза застелила багровая муть, захотелось наброситься на него и бить, бить пузо-барабан, крошить арбузы, от которых можно сдохнуть…

Я испугалась порыва, так мне несвойственного? Или это подростковые гормоны? Меня-то забивали и дома, и в школе, и преобладал кортизол, а теперь как хлынул в кровь адреналин с тестостероном!

Вдох, выдох, успокоиться! Не надо забывать, что я хиленький подросток, еще и девочка. Вот это козел! А я еще думала, что у человека могут быть проблемы, он не виноват! Скоты! В голове молниеносно созрел план. Я развернулась и рванула в сторону прилавков с овощами. Мне срочно нужен был взрослый.

Тамара Васильевна расплачивалась с продавщицей картошки и клала покупку себе в авоську. Я рванула к ней.

– Тамара Васильевна, помощь ваша нужна!

– Алена, что случилось? Ты чего не уехала? Деньги потеряла? – округлила глаза она, но, заметив в моих руках арбуз, спросила: – Это ты что удумала?

Я попыталась быть краткой:

– Хотела попросить продавца проверить его на содержание нитратов. А он меня послал и продолжает их продавать! От них умереть можно.

Тамара Васильевна задумчиво проговорила:

– Вот же бесчестное подлое племя! Пойдем, я поговорю с ним.

— Он кидается, — предупредила я.

— Ничего. Не посмеет.

Мы вышли из аптеки и направились к точке пузана, где крашеная в блонд пожилая женщина, сев на корточки, стукала арбузы, будто пытаясь выбить из них признание, кто самый спелый.

– Нюра, я б не советовала у них покупать, – обратилась к покупательнице Танина бабушка.

Торговка зыркнула на меня, потом на Тамару Васильевну и замерла в стойке готовящегося к атаке сумоиста.

– Они людей травят, – продолжила я, показав арбуз, – вон, подруга чуть не умерла.

– Правда, правда! – Тамара Васильевна старалась говорить как можно громче. – Внучка моя наелась вчера, так еле откачала ее.

Покупательница покосилась на арбузы недобро и отошла на безопасное расстояние.

— Спасибо, что предупредила. Слышала, Вера тоже от арбуза слегла.

Тяжело перекатываясь с ноги на ногу, он подошел с недоеденным чебуреком.

– Шо тут такое? – загрохотал его бас. – Как нэ стыдно, вах? – Он грозно подался вперед. – Вы вообще совесть имеете! Купили где-то к нам прицепились. Чего мы вам плохого сделали, а?

О, как он играет! Я сейчас слезу пущу. Возле нас начинала собираться толпа. Все здоровались с Тамарой Васильевной, ее тут все знали! Ничего удивительного – город маленький, все знают учительницу, которая всю жизнь местной школе отдала.

– Мужчина, а у вас есть справка, что ваши арбузы прошли санитарную экспертизу? – продолжала Тамара Васильевна, – Конечно нет! Вот, мы принесли арбуз, чтоб вы провели ее, а получили грубость.

–Э-э-э?! – Возмутился он. – Ну шо вы такое говорите, бабуля? У меня арбуз – самый сладкий, самый хороший! Чистый овощ! Без заразы всякой.

— Фрукт, — подала голос тоненькая худая женщина.

— Ягода, — припечатала Тамара Васильевна.

Зеваки прибывали, в основном бабули. Бомжей, проходивщих мимо, тоже притянуло

Самая активная бабулька начала напирать:

– Ах ты гаденыш! Давай справку сюда, бегом! Ишь что творится! Девочки, посмотрите, – подозвала она еще бабулек, проходящих мимо, – душегуб людей травит!

Мужик очумел от происходящего и начал сдавать назад.

– Уважаемые! Успакойтэсь! У меня чистэйший арбуз! Только с поля.

– Справку давай! – не унималась бабуля-агрессор. – А то милицию позову!

Наблюдать это кино оказалось более чем занятно. Бабки смыкали живое кольцо вокруг прижавшихся друг к другу торговцев, размахивая сумками и кулаками.

Я прорвала оцепление и, став лицом к штурмующим бабулям, предложила то, от чего они отказаться не смогли. Или я просто не хотела крови, сама не знаю.

– Погодите! У меня есть предложение. А давайте просто проверим, вру я или нет? – Я повернулась к пузачу, держа в руках арбуз раздора. – Если у вас такие хорошие арбузы, просто съешьте его. Здесь. При нас.

Толпа бабок воинственно заулюлюкала:

­­­­ – Съешь!

– Жри, давай!

– Подавись своей отравой!

Торговец испуганно вылупился на напарницу и растерянно посмотрел по сторонам, словно искал стаю своих соплеменников, которая бросится его защищать. Я подошла ближе, протянула ему арбуз и ласково проговорила:

– На здоровье, кушайте. Вам порезать, или сами? Только абонемент в туалет купите заранее – он очень пригодится через пару часов.

Он посмотрел на меня, как загнанный волк, вытащил нож из другого арбуза и отрезал большую скибку. На секунду задержавшись, жадно вгрызся в нее зубами, наигранно причмокивая.

– Вот, я ж гаварю! Самый сладкый! Что-то сожрут, а на нас спихнуть хотят! Видите, эм! Эх, мужики, хотите арбуз? – кавказец подозвал парочку бомжей, расположившихся у изгороди. –Угащайтэсь! М-м-м !

Я хотела их остановить, но не успела. Он торжественно вручил по куску. Те, не веря своему счастью впились в мякоть беззубыми ртами.

— Мальчики, не надо, — покачала головой Тамара Васильевна, но ее никто не послушал.

Мало здесь шприцов под кустами, теперь парк еще и загадят. Видит Бог, я этого не хотела.

Пока арбуз не был съеден полностью, бабки держали оборону. Только после того, как кожура от последнего куска упала на землю, толпа начала расходиться. Люди получили хлеба и зрелищ и, довольные, разбредались по домам.

Жаль, я не увижу, чем все закончится, но, все же хочется верить, что пузан выживет.

Теперь уже точно распрощавшись с бабушкой Тани, я побежала на катер. До отправления оставалось десять минут. Купив билет, я буквально запрыгнула в отчаливающий «Юпитер» и плюхнулась на первое попавшееся свободное сиденье. Было не до любования видами, я выстраивала четкий план действий: библиотека — информация – письма – дом. И где-то в промежутках надо втиснуть звонок домой, потому что сердце не на месте.

За полчаса я добралась до библиотеки, по дороге купила коробочку конфет учтивым тетенькам-библиотекарям и тетрадь, которую растерзаю для писем.

Утром в библиотеке было пусто. Стройная женщина, с которой я вчера общалась, увидев меня, аж воссияла.

– Здравствуй! Ты пришла? Какая умница целеустремленная. Мы тебе материал подготовили. – Она показала на стопку газет и журналов, заботливо собранных и сложенных за стойкой. Я протянула ей ходатайство, поблагодарила и вручила конфеты:

— Это вам к чаю. Спасибо, что есть еще такие люди отзывчивые! Вы мне очень помогли.

Библиотекарь поблагодарила и засмущалась. Да, это не больница, куда коньяк и конфеты несут мешками. Я продиктовала свои ФИО для временного билета или как он называется, и библиотекарша помогла мне вынести литературу в читальный зал с обычными учебными картами, красной ковровой дорожкой на паркете и огромной картиной напротив входа, где военный корабль рассекал штормящее море. Со стен взирали герои прошлых эпох.

Сколько ж нужно времени, чтоб изучить такой объем информации?! Где же ты, Алиса? Как интернет расслабил людей, а ведь и я дипломную работу писала еще ручками, точно так же сидя в читальном зале.

На все про все у меня ушло часов пять. Я выписала всю нужную информацию в блокнот, к счастью в одном из журналов как раз была статья, что торпеды «Кит» опасны для экипажа. Осталось свести это в текст письма и оформить все грамотно.

Я вырвала из тетради несколько листов, взяла ручку и задумалась. Так, написать я должна письма в разные организации, значит и стиль писем немного изменим. Думаю, в Штаб и в Министерство нужно написать что-то вроде рапорта, такое изложение мыслей им будет понятнее – сухие факты. Хорошо, что в литературе есть пример, как должно это выглядеть. А вот до СМИ надо информацию донести немного иначе.

Я не заметила, как сгрызла почти весь колпачок у ручки. С чего начать? Никогда не умела такое писать. Я, такой-то, такой-то сообщаю, что …Нет, никаких имен, начнутся проверки, выяснится, что такого человека нет, а значит и информация не достоверная. Я смяла листок и бросила его в рюкзак. Итак…

Рапорт

От: аноним

Докладываю

Ещё на берегу, при подготовке к учениям, мною были обнаружены признаки неисправности торпеды 65-76А. А именно: подтёки перекиси водорода на корпусе и повышенная температура изделия. Доложено по команде. Проверка проведена формально, без вскрытия и освидетельствования торпеды. Изделие оставлено в боезапасе.

Перекись водорода при разгерметизации детонирует. В случае взрыва в торпедном аппарате произойдет цепная детонация боезапаса первого отсека, что приведет к гибели подводной лодки. Датчики газоанализа пары перекиси не фиксируют. Экипаж предупреждения не получит.

Требую: Торпеду 65-76А изъять.

Промедление — смерть 118 человек. Имя скрыл намеренно.

Я перечитала письмо трижды, пытаясь найти гражданские словечки. Вроде все сухо и официально, есть технические подробности, которые наведут на мысль, что писал знающий человек, а не кто-то с улицы. Теперь СМИ. Здесь надо добавить чувств.

От офицера АПЛ «Курск» (К-141), проект 949А «Антей»

Учения идут, «Курск» уже в море. Я пишу эти строки, зная, что каждый час бездействия приближает катастрофу.

Ещё на берегу, при погрузке боезапаса, мною были обнаружены признаки неисправности учебной торпеды 65-76А — подтёки перекиси водорода на корпусе, нехарактерный нагрев изделия, запах в районе горловин заливки. Доложено по команде. Проверка проведена формально, без вскрытия торпеды и без привлечения специалистов. Изделие оставлено в загрузке. Лодка вышла в море с дефектной торпедой на борту.

Сейчас «Курск» находится на фарватере. Торпеда находится в первом отсеке, рядом с боевыми изделиями и ракетами «Гранит». Перекись водорода при разгерметизации даёт объёмный взрыв. Цепная детонация — вопрос пары секунд. Датчики газоанализа пары перекиси не фиксируют, соответственно экипаж не получит сигнала тревоги до момента взрыва. Аварийно-спасательная подготовка к сценарию мгновенного затопления носового отсека не проводилась.

Рапорт подан до выхода в море — ответа нет. Теперь рапорт подать невозможно: лодка на учениях, канал связи только боевой, пришлось действовать через друзей. Осталась пресса — последний независимый голос, который может дойти до тех, кто может отдать приказ.

Требую:

— Немедленно прекратить учения и вернуть АПЛ «Курск».

— Изъять торпеду 65-76А и все изделия данного типа до полной экспертизы.

— Допустить к осмотру независимых специалистов по боеприпасам.

Лодка уже в море, но её ещё можно вернуть. Каждый час на счету.

Имя скрыл намерено. Готов за каждую строку ответить перед трибуналом. Это меньшая цена, чем 118 похоронок.

Я написала письмо полупечатным шрифтом в нескольких экземплярах, теперь надо найти почту и «Укртелеком» – позвонить бабушке в Россию, потому что понадобится ее помощь.

Я собрала литературу и отнесла к стойке.

– Все нашла, что хотела? – с улыбкой обратилась ко мне библиотекарь.

– Да, еще раз огромное вам спасибо, вы мне очень помогли! – я протянула книги и, воспользовавшись случаем, спросила: – А не подскажете, где здесь у вас «Укртелеком» и почта?

– Здесь недалеко – на Большой Морской. Выйдешь от нас, иди налево, дойдешь до кольца, а дальше – по главной дороге, по ходу движения. Километр, и увидишь «Укртелеком» и по той же стороне – главпочтамт.

Я поблагодарила, глянула на часы: было начало третьего — и поспешила к выходу. На улице стояла жара, конечно – обеденное время. Пока я шла, осознала, что «Укртелеком» меня не спасет, ведь у бабушки нет телефона, звонить на почту тоже не вариант, никто ее звать не пойдет. Остается только телеграмма. Передам, чтоб позвонила сегодня после восьми вечера. Хотя как она позвонит, если почта работает до пяти? Тогда только завтра утром. Эх, теряем драгоценное время!

Дойдя до почты и поднявшись на второй этаж, я попала в огромный зал, где за стеклянной перегородкой сидели кассиры. Я искала глазами телеграфистку, но нашла табличку «Перерыв 10 мин». Классика жанра! Пойду пока куплю конверты, марки и бланк для телеграммы. Так интересно, в прошлой жизни я их никогда не отправляла, просто нужды не было, а потом телеграф убила стремительно развивающаяся мобильная связь. В Россию отправлять письма не буду, все равно не дойдут, зная, как работает почта. Или, чего доброго, их вскроют на границе, и тогда ой. Разошлю по месту куда только можно, а в России бабушка напишет и отправит.

Мне понадобится пять конвертов: одно письмо в Штаб Черноморского Флота, одно – на Севастопольское телевидение и три в редакции газет «Слава Севастополя», «Абсолютно все» и обязательно во «Флаг Родины», потому что это газета Черноморского флота.

Когда заклеивала письма, меня накрыла паранойя, аж затрясло. Я занимаюсь информационным терроризмом! Если меня вычислят, такой скандал поднимется, что мама не горюй! На родителей повесят штраф, какой им до конца дней не выплатить.

Потому нужно сделать так, чтобы меня не нашли. И бабушке отправлять заявление в чистом виде нельзя. Потому я сбегала в фотосалон, сделала срочную фотографию в пяти экземплярах. Села на скамейке и на белой стороне одной фотографии написала текст обращения. На второй – текст письма в СМИ. А на тетрадном листке – письмо от внучки любимой бабушке с подробностями нашего с папой путешествия. Теперь – прилепить одно фото к другому. Вот. Если кто и вскроет, не найдет ничего интересного.

Я вложила письма в конверты с наклеенными марками и отнесла в почтовый ящик. Мне повезло. Письма здесь забирали два раза в день, значит и на адрес оно приедет раньше.

Потом я сбегала, позвонила домой, но трубку никто не взял.

За это время перерыв закончился, и я отправила телеграмму бабушке. Это оказалось совсем не дешевое удовольствие. Одно слово в Россию стоило почти шестьдесят копеек, плюс бланк тоже шестьдесят. Итого «Позвони утром. Алена» мне обошлось в три гривны, плюс пять конвертов по тридцать копеек, уже четыре пятьдесят, срочная фотография – три пятьдесят. На руках осталось около двух гривен. Получается, в Ялту я смогу добраться только автостопом, голосуя на кольце с проститутками. И то, если они меня там не закопают. Эх, а я так хотела на «секонд хенд» попасть! У меня все вещи позорные! Какой там «секонд», я и домой-то не попаду теперь.

«Лотерея», — прошелестел голос, до боли похожий на шепот Болвана.

Взгляд упал на стеклянный прилавок, где красовались мгновенные лотереи. В чем мне никогда не везло, так это в халяве. Мне все давалось тяжелым трудом, потому лотереями я не баловалась, зная, что зря потрачу деньги. Но сейчас появилась уверенность, что рискнуть стоит, я ведь не дом проиграю, просто лишусь двух гривен, они меня все равно не спасут.

– Можно мне, пожалуйста, вон ту, с сокровищами, –обратилась я к сотруднице «Укрпошты», протягивая ей деньги.

Она разложила передо мной стопку билетов и попросила выбрать. «Ну и где ты, Болван? Помогать будешь?»

Болван молчал. Сосредоточившись, что мне очень нужно, и необязательно большой выигрыш, десяти гривен достаточно, я провела рукой над лотереями. Ничего не почувствовала.

— Давай скорее, — проговорили за спиной, я вытянула один билет из середины и принялась стирать монеткой игровое поле. Двадцать гривен, еще двадцать гривен…

Глава 9. Ваше благородие, госпожа Удача

Осталось последнее число, но я так разволновалась, что уронила монетку. Подняла, застыла. Загадала, что, если выиграю хоть что-то, все у меня получится, письма надут адресатов, подлодку вернут, и Эд вернется домой живым.

Потому результат казался мне особенно важным.

Не десять, а двадцать гривен!

Не может быть, чтобы я – и что-то выиграла просто так. Потому я зажмурилась, потерла веки, открыла глаза… Да! Хотелось прыгать, всех обнимать и кричать, но я сдерживалась… А, собственно, зачем? Зачем прятать чувства, что в них плохого? И впервые я сделала то, чего не делала никогда в жизни, закричала:

- Да-а-а! Да! Да! Да! – И проскакала по почте козой, смеясь и чуть не плача от счастья.

Они вернутся! Все сто восемнадцать человек!

Но главное – люди. Все, кто был в помещении, смотрели на меня и улыбались, радовались за меня!

Я протянула пожилой кассирше билет.

— Вот, посмотрите. Я выиграла? – пока не верила своему счастью я.

Женщина взяла билет, покрутила в руках и, не скрывая удивления, выдала:

– Ну надо же, везучая! За столько времени – ты первая. – Проговорила она, протягивая мне две десятигривенные бумажки.

– А можно мне поменьше номиналом? – Попросила я, вспомнив, что на рынке часто не бывает сдачи.

По-доброму улыбаясь, кассирша разбила одну десятку пятью купюрами по две гривны.

До закрытия рынка оставалось полтора часа. Запрыгнув в первую попавшуюся маршрутку, идущую в сторону Пятого километра, я пробралась в самый конец и села у окна. Как же здорово! Меня больше грел не сам выигрыш, а то, что я загадала. Все будет хорошо, все спасутся.

Мы шли без остановок, потому что мест уже не было даже стоячих, и водитель останавливался только по требованию.

Я сегодня молодец – сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Столько всего успела, еще и денег заработала. Периодически всплывали мысли про Марину, но положительные эмоции забивали тревожный фон.

Вот и конечная. Я подождала, пока все выйдут, хотя, со стороны процесс высадки пассажиров, наверно, больше походил на роды морского конька, когда одновременно он выбрасывает в мир несколько десятков детенышей. Вспомнила, что оплата тут при выходе, протянула две гривны, получила сдачу и, сжав мелочь в горсти, огляделась и оробела, ощутив себя в бурлящем котле.

Рынок грохотал, многоголосо переговаривался, гудел, гремел музыкой. Люди шли сплошным потоком. И пришлось посторониться, дезориентированная, я пока не понимала, куда идти. Ну-ка, память прошлого, включайся!

Рынок располагался прямо на конечной и был разделен на несколько частей. С одной стороны дороги раскинулся овощной оптово-розничный рынок. Сюда свозили овощи со всего Крыма, но основные поставщики были из Херсона. Местные их ненавидели за демпинг… Хотя где местные кого-то любят? Человек территориален, ему свойственно оберегать место своего обитания от чужаков, а внутривидовая борьба за выживание самая жесткая. В Симферополе с херсонцами боролись крымские татары, которым сходили с рук и драки, и потасовки.

Мне нужен был вещевой рынок «Южный», в народе величаемый Тучей или Толчком. Он растянулся на противоположной от овощного стороне, а рынок «секонд хэнда» только зарождался и был в самом конце, между железным забором, ограждающим Тучу, и бетонным детской горбольницы, именуемой Комплексом.

Пройдя через торговые ряды, заполненные турецким шмотьем, я обогнула забор. Вот он, «сэконд». Асфальта нет, пыльная грунтовка, местами присыпанная гравием, продавцы располагались прямо на земле. Зато плата за место символическая, соответственно, вещи копеечные. Кто-то аккуратно выкладывал их поштучно на простыни, кто-то даже соорудил что-то вроде вешалок и развесил все выглаженное и по цветам. Самым козырным было место у бетонного забора, отделяющего рынок от Комплекса. Его использовали как витрину, обвешивая одеждой. Кто не успел, раскладывал на трубах, тянущихся вдоль забора, а кто-то вываливал товар на раскладушки или клеенки одной большой кучей.

Сначала я решила оббежать все ряды и прицениться. Денег у меня было немного, потому нужно экономить, хотелось еще оставить немного на карманные расходы. Я двинулась вдоль стены, рассматривая платья, юбки, джинсы, шорты, платки, шляпки. Глаза разбегались!

Я и раньше хаживала на «Секонд». И кто бы мог подумать, что это я начну делать на Кипре. А что мне оставалось, когда все деньги уходили на штрафы мужа за пьяную езду? Там «сэконды» назывались «чарити шоп» – благотворительные магазины. Их держали чаще всего англичане, и в них за копейки продавалось все – от посуды и одежды, до техники и мебели.

Здесь в основном торговали только обувью и одеждой.

Надо собрать все свои хотелки в кучу и понять, что именно мне нужно. Платья – безусловно, пара шорт и футболок. Если повезет, то найду нормальные брюки или юбку в школу.

Пробежавшись по основному ряду, я сделала вывод, что он – дорогой. Уже выходя из него, я уронила взгляд на куртку-косуху, висящую на трубе. И поняла, что влюбилась! Я подошла ближе, потрогала кожу – очень хорошая выделка, вещь явно не из дешевых. Но меня зацепило другое – у этой куртки была душа. Она словно впитала в себя свободу улиц и дыхание ветра. На сгибах рукавов и вдоль молнии виднелись легкие потертости, но они ее не портили, а, наоборот, придавали шарм.

Я остановилась рядом и стала искать глазами продавца. Немного в стороне на раскладном стульчике грустно сидела закутанная в платок пожилая женщина, расправляя пакет, который никак не хотел принимать нужную форму.

– Простите, это ваше? – обратилась я к ней.

Она устало подняла на меня глаза и кивнула. Я была ей неинтересна, потому как обычно дети моего возраста ходят в такие места с родителями, а значит, я точно ничего у нее не куплю.

– А сколько стоит? – поинтересовалась я, проверяя застежку.

– Прошу десять гривен, - все также глядя в сторону, ответила женщина.

Это ж копейки за такую вещь! Ей цена долларов двести! Уведут, точно уведут! Но, если я сейчас ее куплю, у меня может не хватить на то, что действительно нужно. А так хочется! Я вцепилась в ее рукав, словно боялась, что ее прямо сейчас кто-то заберет. Моя прелесть! Но здравый смысл, все же победил.

– А вы долго еще тут будете?

– С часик посижу.

Я прочитала ее мысли: «Ну, кто бы сомневался? Ходят, дергают по пустякам». Она сложила пакет в трубочку и сжала в руке.

Я, мысленно попрощавшись с курткой своей мечты, побрела в ту часть рынка, где проводили распродажи. Все вещи сваливались в кучу, и народ перебирал их, вытаскивая то, что приглянулось. Обычно в конце дня там уже нечего было ловить. Но меня спасал мой размер – на худышек вещи всегда оставались.

– Подходим! Распродажа! «Две вещи на гривну!» —голосила кругленькая торговка, подзывая к необъятной куче. – Налетай, подешевело! Дешевле грибов!

Я ушам своим не поверила.

- Сколько-сколько?

Но заметила табличку «1+1 = 1»

Я подошла к раскорячившейся от тяжести раскладушке. Рядом неспеша копалась женщина, пытаясь достать вещь двумя пальцами, словно из помойки. И что она тут забыла? Сейчас покажу, как надо.

Я встала посередине и зарылась в недра вещевой кучи. Женщина отошла в сторону, внимательно наблюдая за тем, как я достаю вещи одну за другой и складываю рядом стопкой. И вот я нащупала что-то плотное, потянула – показалась джинсовая штанина. Клюет! Подсекай!

Рывок - и в моих руках джинсы-клеш с широким поясом и шнуровкой по бокам. Ох, как я их хотела в прошлом! Но мать говорила, что это – уродство. Марина такие купила на деньги, подаренные на день рождения, но мне носить не давала, боялась, что я посажу на них пятно.

Я приложила джинсы к себе – идеально! И длина в самый раз, даже подшивать не нужно. Так, первый улов есть, роем дальше. Будто мышкующая лиса – в сугроб, я зарылась в кучу. Во все стороны полетели платья бабушкиных фасонов «прощай, молодость», растянутые свитера и заляпанные или рваные футболки. Но я не теряла надежды.

И вот в мешанине мелькнуло что-то коралловое. Переложив еще несколько вещей, я добралась до влекущей меня ткани. Это было платье. Милое короткое платьице из натурального шелка. Проверив на свет, нет ли на нем изъянов, я обнаружила бирку и отложила его к джинсам. Женщина за моей спиной продолжала наблюдать за моей охотой, изредка подбирая вещи, которые я доставала.

Время поджимало, нужно было успеть затариться до закрытия.

В этой же куче мне удалось найти пару шорт, футболку с фламинго на тропическом фоне, топик с голой спиной, на резинках, и оранжевый декольтированный сарафан для Танюши, который выгодно подчеркнет ее не по годам развитую грудь. Всего вышло семь вещей, до четырех гривен не хватало одной. Женщина-продавец склонилась перед моей целеустремленностью и сарафан отдала в подарок. Итого целый пакет вещей за три гривны!

В соседней куче по такой же цене я откопала черные брюки-клеш из ткани в мелкий рубчик, которая очень хорошо тянется и садится по фигуре. Не знаю, как ее правильно называют. Они вполне подойдут в школу и фигурку мою выгодно подчеркнут. Здесь же нашла приличную хлопковую белую блузку, которую можно носить навыпуск.

Рядом на земле переплеталась шнурками обувь, по гривне за пару. Это просто праздник какой-то!

Я присмотрела туфли на платформе, они отлично подойдут под клеши, и заметила зеленовато-серые кроссовки, придавленные блестящими ботфортами. Дотянулась до них, отряхнула и прочитала название фирмы. «Адидас». Мой размер! Ну вообще улов так улов! Немного подкрасить, и будут как новенькие! «Зато качественная кожа, и на ноге сидят идеально», - думала я, примеряя кроссовок.

Упаковав обновки, я заметила, что продавцы уже потихоньку сворачиваются – сгребают вещи в мешки и складывают в машины, подъезжающие прямо к торговым точкам. У меня осталось четырнадцать гривен. Как раз на проезд до Ялты и на карманные расходы.

Довольная, как лиса, откопавшая куропатку, я направилась к остановке и вдруг сердце сжала тоска. Косуха не шла из мыслей. Летала надо мной призраком, манила, не пускала.

Нет, не могу! Нужно воплощать детские мечты! Но вряд ли она меня дождалась – уж больно вкусная цена.

На удивление, продавщица была на месте, наблюдала, как девушка снимает с вешалки мою косуху, а парень помогает ей втиснуться в курточку. Они забрали у меня мою прелесть!

Куртка была мала и не застегивалась, а руки девушки опускались с трудом. В сердце шевельнулась надежда.

- Да что ж такое, вы пятая меряете. Берите за восемь, авост разносится.

Парень покачал головой, его спутница еле сняла куртку, и тут подбежала я.

- Беру! За восемь дайте мне ее! - Я протянула десятку ошалевшей продавщице.

– Ты ж даже не померяла. Давай хоть прикинешь?

– Я знаю, что подойдет, – уверила ее я, но от примерки не отказалась.

Женщина подняла с травы почерневшее круглое зеркало. Я бережно сняла куртку с вешалки и примерила. Идеально! Какая красота! Почти как у Марины…

Марина, где ж ты пропадаешь? Сердце опять царапнула тревога.

– Надо же, как на тебя сшита! – Она обошла меня по кругу. – Это моя Катюша приезжала в прошлом году, привезла и оставила, чтоб назад не тащить. А в этом приехать не смогла… – Женщина грустно вздохнула и отвела взгляд, полный тоски.

Очень хотелось сделать кому-то что-то хорошее, а очень часто людям просто нужно высказаться, потому я спросила:

– А она далеко живет?

– Два года назад подписала контракт и уехала в Турцию. Она танцует у меня. – Женщина сложила руки на груди. – Сначала приезжала раз в полгода, денежку присылала, звонила почти каждый день. А сейчас уже год как не едет. Иногда звонит – некогда, говорит, куча заказов.

Она осеклась и потупилась, начав упаковывать куртку в пакет.

– Я-то знаю, что вещь дорогая, но после того, как заболела, меня вежливо попросили с работы. – Она часто заморгала, стараясь побороть подступающие слезы, и я только сейчас заметила, что у нее нет ресниц и брови подведены карандашом. – Я так, на еду только. Мне-то ничего не нужно больше, да и аппетита нет… Одного хочу, чтоб она приехала, успела…

Она еще говорила и говорила, а я мысленно уже ненавидела ее дочь. Понятно ведь, какие танцы она танцует. И сколько их таких, бросивших престарелых родителей ради красивой жизни. А каким оказывается итог? Хорошо, если потом вообще смогут вернуться. Только ждать их будет не чай на кухне в родительском доме, а холмик на городском кладбище. Это Марине повезло – ее муж был атеистом, знал три языка, и на него приятно было посмотреть, но существует масса других примеров. Вряд ли эта Катюша сбежала от матери, как мы с Мариной – потому что она анчар.

– А ты почему тут одна? – сменила тему женщина.

– Да, вот, к подруге приехала, – не стала вдаваться в подробности я. – Она заболела, а я решила изучить местные достопримечательности. Вполне успешно. – Я кивнула на пакеты с вещами, стоящие у ног.

– Понятно. – Ее голос снова потух. – Ну, удачи тебе. Носи с удовольствием.

Я поблагодарила женщину, мысленно и от всего сердца пожелала ей здоровья и пошла на остановку, еле волоча пакеты. Остановилась возле кучки часов в коробке, не смогла пройти мимо таблички «распродажа, 1.5 гр.» и на сэкономленные деньги купила еще одни – может, хоть с ними повезет. Так, сейчас начало пятого. До вокзала ехать полчаса. До Ялты – полтора. Домой я попаду в лучшем случае в семь – если будут билеты на ближайший рейс.

***

Сегодня точно мой день!

Прямо передо мной женщина сдала билет в Ялту, и я уехала даже раньше, чем планировала. По-моему, на том же самом «Икарусе», что привез нас сюда.

Сейчас нужно так пройти домой, чтоб мама не выкинула мои обновки. Надеюсь, Марина уже вернулась.

Глядя в окно, я улыбалась, чувствуя себя абсолютно счастливой, какой не была никогда в жизни. Оказывается, так можно было! Оказывается, жить здорово! Отныне так и будет.

Дорога прошла незаметно и спокойно.

Выйдя на автовокзале, я поспешила домой пешком – тут недалеко, всего две остановки, тем более, жара уже начала спадать.

У нашего подъезда стояла Жужа. Странно, обычно папа оставляет ее подальше на стоянке. Значит, он куда-то собирается или только вернулся.

Я вошла в подъезд и поднялась по лестнице, на секунду задержалась у двери.

– Что – успокойся?! – донесся мамин крик из-за двери. – Ее нет третьи сутки! Надо что-то делать, Сева.

Пакеты выпали из рук. Я привалилась к двери и замерла, вслушиваясь в каждое слово, посмотрела на часы и обомлела: они остановились. Значит, дело все-таки во мне.

Глава 10. И если боль моя стихает...

Дверь была не заперта, я вошла на цыпочках, чтобы не привлекать внимания. Марина пропала. Было ли такое в прошлой реальности? Убей не помню, она частенько сбегала из дома после скандалов, но чтобы вот так, на три дня, и ни ответа, ни привета. Папу-то за что наказывать? Ему она всегда звонила, говорила, что все с ней в порядке.

- Сева, либо ты мне врешь, либо вы в сговоре. За что ты меня так наказываешь?!

- Я ничего не знаю, - буркнул папа.

Он и правда ничего не знал, иначе уже пожалел бы мать и выдал Марину.

– Надо искать! Ты же видишь, милиция ничего не хочет делать! Звонить в больницы.

- Я звонил…

- Звонил он! И что?! Ты настаивал, продавливал? Твоя дочь пропала, эх, ты…

Его дочь, ага… Правда, папа любит ее, как родные не любят. Уверена, не отвернется и когда узнает.

- Да, я настаивал, звонил заведующим… - в голосе отца звякнул металл.

- Значит, надо ехать! Тогда не отмахнутся.

Зазвенела разбитая чашка. Мама всхлипнула и разрыдалась – отчаянно и навзрыд. Никогда раньше не слышала, чтоб она так убивалась. Я закинула пакеты и рюкзак в шкаф в прихожей и влетела на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки и рыдала. Возле открытого окна стоял отец и курил. Я остановилась в дверях, не зная, что делать. Казалось, сам воздух дрожал от напряжения. Горло словно кто-то сжал, сердце затарабанило, накрыло ужасом – начиналась паническая атака, а тогда никто и слов таких не знал

– Па… па, что… случилось?

Я хватала воздух, силясь совладать с приступом. Меня так затуркали, что я переносила панические атаки так, что никто не замечал, иначе было бы хуже – придуриваюсь, издеваюсь и далее по списку.

Папа затушил окурок прямо о подоконник и выкинул в мусорное ведро, взглянул на меня и спросил:

– Алена, ты не знаешь, где может быть Марина?

Я замотала головой.

– Мы ж были у бабушки. Я думала, она с мамой поругалась…

Мать поняла голову и посмотрела на меня так, что захотелось провалиться сквозь землю. Начавшаяся паническая атака поджала хвост и поняла, что лучше повременить.

– Я с ней не ссорилась, – процедила она сквозь зубы, – Ты лучше б со своими догадками сидела там, где была.

– Мама! – не выдержала я и отчеканила: – Марина – моя сестра! И мне не все равно, что с ней! Не надо обесценивать мои чувства, прикрываясь своими.

Мать вскочила с места и шагнула ко мне – красноглазая, отекшая, перекошенная, с размазанной тушью. Она никогда не распускала руки, считала это недостойным, уничтожала меня словами. Но сейчас я невольно отшатнулась и вжалась в стену, уж слишком явным было намерение ударить.

Мать поймала себя на чрезмерной эмоциональности, остановилась в двух шагах от меня.

– Лучше замолчи! Ты и представить не можешь, что я сейчас чувствую! – Я ощутила легкий запах перегара.

– Возможно, но я знаю, о чем ты думаешь…

Она уставилась на меня исподлобья и замолчала, ожидая продолжения фразы.

На языке вертелось, рвалось наружу: «Тебе бы сейчас безумно хотелось поменять меня и Марину местами».

Папа уронил пачку сигарет, мама сделала шаг назад, успокаиваясь. Не дождешься. Я развернулась и ушла в свою комнату. И все-таки, где Марина?

Надо думать, что делать, куда бежать. Для начала найти номер телефона Дена и ее подруг. На месте Марины я возила бы его с собой, потому что мать считает, что имеет право обыскивать наши ящики – не курим ли? Не замыслили ли плохого? А вдруг держим порно-журнал?

Ненавижу рыться в чужих вещах, это отвратительно, но когда на кону жизнь, приходится наступать на горло собственным принципам. Прости, Мариночка!

Открывая ее ящик, я будто бы делала что-то постыдное: подглядывала за родителями в спальне, смотрела через дырочку в мужскую раздевалку или туалет.

Надеюсь, не найду ничего такого, что Марина мне и так не показала бы. Тетради, книги, журналы, ручки. Ничего. Марина ревностно оберегает личное пространство, носит его с собой.

И что делать? Родители Дена живут в Кацивели, у них звучная фамилия Цуркан. Вряд ли Марина там, но попытаться стоит. Дружит Ден с Павликом Морозовым, да-да, повезло так повезло, он ялтинец, этот Павлик. Живет, насколько помню, они как-то прикалывались, на улице Павленко. Адрес упрощает поиск телефона в справочной.

На тетрадном листе я записала: родители Дена, Морозов, Озерова. Это Дианка, подруга Маринки, одноклассница. Поехала учиться в Симферополь, но лето проводит здесь. Вроде они с Морозовым встречаются, либо это будет через год, неважно.

Набрав 09, я выяснила телефонные номера, кроме родителей Дена, у Цурканов его, похоже, нет. Первой набрала Озерову.

– Алло, - ответили на другом конце провода.

– Здравствуйте, а могу я услышать Диану? – Я нервно колотила костяшками пальцев по крышке тумбочки.

— Это я. Слушаю.

– Диана, это Алена, сестра Марины. Скажи, она не с тобой?

Девушка замолчала, словно анализировала ситуацию, а потом ответила:

– Нет, я ее не видела дня два. Знаю, что они с Деном планировали куда-то поехать, но куда, не сказали. А что случилось?

– Ее дома нет уже третий день. Если что-то узнаешь, позвони, пожалуйста. Заранее спасибо. – Я поспешила положить трубку, чтоб не отвечать на лишние вопросы, ведь сейчас каждая минута на кону, и набрала Павлика Морозова. Его родители сказали, что Павлик уехал в Судак с друзьями, подробностей они не знают.

Первая зацепка есть: Судак. Но в Судаке могло случиться что угодно, и больницы судакские родители не обзванивали.

Вот тебе и удачный день. Все мои положительные эмоции накрылись паникой.

Почему в жизни не может быть все хорошо? Обязательно, словно для баланса, если что-то находишь, то тут же теряешь что-то другое. Или если было классно, как в той песне «значит, будет новая беда».

Видений нет. Болванчик молчит. Болванчик… Болван!

Я рванула в прихожую, уволокла рюкзак и пакеты в свою комнату, вытащила карты и села прямо на пол.А ну-ка, что скажут карты? Я тщательно их перемешала и сдвинула к себе, проговаривая вопрос вслух:

– Что сейчас с Мариной? – я вытянула три карты и разложила на полу.

Пожар, заключенный, путешественник.

Что это такое? Пожар – несчастье, происшествие. Заключенный – тюрьма? Путешественник – дорога? Происшествие в дороге? Боже мой, неужели с ними что-то случилось? Они попали в аварию. Тревога застилала сознание и мешала сконцентрироваться. Помню, бабушка говорила мне, что невозможно разглядеть дно, когда на воде рябь, так и истину можно увидеть только в покое.

Но вспоминалось предупреждение цыганки, что Марине надо бояться скорости. А ведь та цыганка что-то видела!

Так… Выдох – вдох, выдох – вдох. Еще ничего не случилось, отставить панику! Ведь в прошлой жизни все было нормально. В то время все были живы и здоровы. Но кто знает, что произойдет сейчас, если я уже начала вмешиваться в события? Вдруг за все надо платить? И за спасение «Курска» у меня заберут сестру? Нет, я так никогда не успокоюсь.

«Она в дороге, уже все хорошо, но от сумы да от тюрьмы никогда не зарекайся», – проснулся Болванчик. И подумать не могла, что буду так рада его слышать!

– Спасибо, но все равно непонятно. – Проговорила я сама себе. – Пояснительную бригаду, пожалуйста.

Болванчик снова замолчал. Ой, и противный же ты! Я снова перетасовала карты и спросила:

– Скоро ли она приедет?

Тут будет достаточно одной. Если выпадет позитивная карта – значит, да, негативная – нет. Но сейчас я была уже четко уверена, что Марина жива.

На пол легла карта дома. Значит, скоро. Я собрала карты, хотела еще что-то спросить, но мои мысли перебил звонок в дверь. От неожиданности я уронила колоду. Карты рассыпались по полу, я на секунду замешкалась, соображая, что делать сначала – бежать открывать дверь или прятать карты. Услышав шаги в коридоре, поняла, что родители меня опередили, потому быстро собрала карты и спрятала в мешочек, прислушиваясь к происходящему за дверью.

Щелкнул дверной замок и раздался вскрик матери:

– Марина! Где ты была?

Я выглянула из комнаты. В дверях стояла злая всклокоченная сестра, а на ее шее повисла рыдающая мама. Отец стоял чуть в стороне, укоризненно качая головой. Марина поймала мой взгляд, и я прочитала в ее глазах испуг и непонимание, как себя вести и что делать. От Марины на всю квартиру несло сигаретным дымом.

Первый заговорил отец.

– Марина, пожалуйста, объясни нам, что произошло? Мы чуть с ума не сошли.

Марина отстранилась от матери, сняла обувь и, слегка покачиваясь, пошла на кухню.

– Можно мне еды? Я за двое суток один бутерброд съела. Пожалуйста! – взмолилась сестра.

Мать обескураженно смотрела Марине в след, а, придя в себя, последовала за ней. Папа взглянул на меня, вздохнул и вышел из квартиры. Слишком много на него навалилось за эти дни – и смерть друга, и пропажа Марины. Ему нужно успокоиться.

Мне очень хотелось пойти на кухню, но мать меня, скорее всего, оттуда выгонит, потому придется прислушиваться отсюда.

На кухне молчали. Только хлопнула дверца холодильника и зазвенела посуда. Мама проявляла сумасшедшую выдержку, абсолютно ей не свойственную: ни единого вопроса, ни единого слова и упрека. Видно, она приходит в себя и набирается сил перед боем.

Марина заговорила первой.

– Спасибо. Можно мне теперь в душ? От меня воняет, как от бомжа.

– Нет, Марина. – Отрезала мама. – Мы из-за тебя чуть с ума не сошли. Ты мне сейчас же расскажешь, где ты пропадала почти трое суток, почему не ела, не звонила, и чего от тебя несет, словно ты это время провела в притоне.

– Ну, ма…– захотела возразить Марина, но ее попытка была пресечена грозным маминым рыком.

– Я спрашиваю, где ты была?!

– В тюрьме… – как-то удивительно спокойно сказала Марина.

Мама закашлялась от удивления. Такого ответа она явно не ожидала.

– Где ты была? – переспросила она, — Это что, шутка такая? Если да, то не смешно!

Мама не поверила, но мне все стало предельно ясно, что Марина не врет – была карта заключенного, а потом – Болван с его «от сумы и тюрьмы».

Я даже на расстоянии почувствовала, как в воздухе начинают потрескивать разряды. Тихо выйдя из комнаты, я встала у стены в коридоре так, чтоб на кухне меня не было видно. Если что, так смогу внезапно появиться там, чтоб выручить Марину своим появлением. Мама напирала:

– А теперь поподробнее. Что ты натворила?

– Ничего я не натворила! – огрызнулась сестра. – Я же уже дома, значит, все хорошо! Извини, что заставила нервничать.

– Сам факт того, что ты была в тюрьме – это уже не хорошо! А если это где-то всплывет!? Ты представляешь, сколько сплетен поползет! – мать вскрикнула: - Марина! Твои пальцы – черные? У тебя брали отпечатки?!

Удивительная все-таки женщина, наша мать! Еще десять минут назад она убивалась, мысленно хороня свою любимую дочь, а сейчас уже переживает о своей репутации. Ходячее пособие для юных дев: «Какой матерью быть нельзя».

– Мама, все нормально будет. – Попыталась отмахнуться от нее Марина, – Просто посидели в СИЗО до выяснения обстоятельств. У меня не было с собой документов, вот меня и задержали, позвонить не дали. А потом какой-то мент из другой смены, не знаю, как их там называют, меня узнал…– Она осеклась, осознав, что сболтнула лишнего.

После секундной паузы, мамин голос прозвучал, как удар в гонг.

– Что?! Как узнал? Я с ума сойду! Артистка филармонии – малолетняя преступница! Как ты туда попала? Это твой недоносок тебя за собой потащил? Я его по стенке размажу!

– Мама, прекрати его оскорблять! – голос Марины сорвался на визг. – Если б не он, меня вообще могло не быть! Он меня защищал!

– Да лучше бы он тебя от себя самого защитил! – не унималась мама, – Ты не понимаешь, что он – сброд! Мусор! Низшая прослойка общества! Одно его присутствие рядом с тобой уже портит твое имя!

– Мама, перестань! Хватит! Я не хочу это слушать!

Скорее всего, сестра захотела уйти в свою комнату, но мать ее остановила.

– Сядь! – гаркнула она, – И слушай, когда мать говорит. Больше ты с ним не увидишься! Ты поняла меня!? Или будешь сидеть в своей комнате и ходить только в институт под конвоем.

- Не буду! – Прошипела Марина со злостью. – Я совершеннолетняя и буду делать, что посчитаю нужным.

Мать взбеленилась еще сильнее – Марина всегда находила в себе силы ей перечить.

– Я сказала – будешь! А если ослушаешься, я сделаю так, что твой забулдыга сядет! Знала б я, где вы были, он бы уже не вышел!

– Ты не посмеешь! Слышишь! Отстань уже от нас! Мы – взрослые!

- Еще как посмею…

Послышался хлопок и звон разбитого стекла. Я влетела в кухню. Марина стояла у стола в боевой стойке. На полу возле ошарашенной матери лежали осколки разбитой чашки, а по фасаду кухонного шкафа, прямо возле маминой головы, бежали темные потеки, стекая на пол.

– Да как ты посмела! – прошептала мать. – Ну все, только что ты сама себе вынесла приговор!

Марина ее уже не слышала, оттолкнув меня, она пулей вылетела в нашу комнату и закрылась изнутри на щеколду.

Мать молча собрала осколки, выкинула в мусорку, протерла шкаф и медленно развернулась ко мне.

– Ты что тут забыла? Убирайся с глаз моих. – Механическими движениями она налила себе чай и села за стол, уставившись в одну точку.

Я не сдвинулась с места. Интересно, о чем она сейчас думает? Ей больно или она злится? Понять ее у меня не получится никогда.

– Вон отсюда! – завопила она, даже не взглянув в мою сторону. –Пошла вон!

Почему-то другого я не ожидала. Не торопясь уходить, я налила в стакан воды, взяла из холодильника два яблока, сунула в карман и только потом вышла, оставив ее захлебываться своим же ядом.

Я тихонько постучала в дверь нашей комнаты. Из-за двери доносились тихие всхлипы.

– Марина, пожалуйста, открой дверь. Это я. Не бросай меня ей на растерзание, — умоляюще прошептала я, прижавшись к двери. – Ее тут нет.

Оставаться спать в зале мне совсем не хотелось. Через пару минут щеколда все же щелкнула, я толкнула дверь и вошла. Марина снова бросилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и беззвучно зарыдала. Бедная моя девочка! Я подошла к ее кровати и прилегла, прижавшись головой к ее спине.

– Марина, я рядом, с тобой. И я тебя очень люблю. Захочешь высказаться – просто позови меня.

Не отрывая головы от подушки, она кивнула. Я коснулась ладонью ее волос, она вздрогнула. Как же мне хочется тебе помочь, и я сделаю это. Правда, пока не знаю как.

От Марины разило сигаретным дымом так, что слезились глаза. Я открыла окно и на минуту застыла, глядя на закат. Небо окрасилось в розово-лиловый цвет, а заходящее солнце подсвечивало перья облаков, рассыпая по небу лучи, словно свет фантастических прожекторов. И почему люди все портят? Живи и радуйся. Но нет, либо найдется тот, кто испортит твою жизнь, либо ты ее изгадишь себе сам. Мне дали второй шанс, не знаю, имею ли я право вмешиваться в жизнь других людей, но оставаться в стороне не могу. Пока это будет Марина и отец. И экипаж «Курска», если повезет.

Марина дома, уже все хорошо. Тревога улеглась, и наконец можно подумать о том, что делать завтра. Сначала – перехватить бабушкин звонок и сделать так, чтоб меня не услышали. Если будет много ушей, придется уходить звонить ей в «Укртелеком». Потом надо узнать, как дела у Тани. Точно! Я ж обещала позвонить Тамаре Васильевне! Найдя бумажку с ее номером, я вышла из комнаты.

Марина ту же вскочила и закрыла за мной дверь.

Я огляделась. Вроде тихо, можно идти. И вообще, пора прекращать бояться. Что за детские страхи?! Иногда своей тревожностью и неуверенностью я раздражаю саму себя. Хватит, пора взрослеть.

Выйдя в коридор, я столкнулась с папой.

– Как Марина? Мне, наверно, следовало с ней поговорить, а я ушел. – Он виновато смотрел в пол, как провинившийся ребенок.

– Папа, поверь, рассказать, как что было, ей мама не дала. Насколько я поняла, они с Деном попали в какую-то передрягу. Он стал ее защищать, и каким-то образом они угодили в СИЗО.

– В СИЗО? – переспросил он. – Вот так новости. Мы ж с мамой писали заявление. Как так получилось, что нам не сказали, где они?

Я пожала плечами.

– Ей мама не дала договорить. Думаю, пока Марина не успокоится, мы ничего не узнаем.

Про Судак я говорить не стала. Папа вздохнул.

– Бедная девочка, так натерпелась. Думаешь, сейчас не стоит к ней подходить?

– Думаю, немного попозже она сама все расскажет.

Я подошла к нему и обняла. Он уткнулся носом мне в макушку, и мы простояли так, молча, около минуты. От него пахло бензином и табаком. Мысленно я порадовалась, что перегаром несло не от него.

– Ладно, дочь. Пойду я в душ. День тяжелый был.

Он поцеловал меня в волосы и ушел в спальню.

Я подошла к телефону, развернула бумажку и набрала номер Таниной бабушки.

– Слушаю. – Услышала я ее немного встревоженный голос.

– Тамара Васильевна, это Алена. Простите, что сразу не позвонила, дома проблемы были.

– Алена! Ну слава Богу! – С облегчением проговорила Тамара Васильевна. – Я уже извелась вся. Доехала? Все хорошо?

– Да, спасибо. Все хорошо. Как Таня?

– Вроде уже получше. Еще завтра у себя подержу, послезавтра отправлю домой. Может, даже сама отвезу.

Я попрощалась и положила трубку. Может, она помирится с невесткой?

Марина впустила меня в комнату, улеглась лицом в подушку. Похоже, подробностей я не дождусь: Марина задергалась, уснув вонючей.

Нашей матери нельзя было иметь детей, мы для нее – фигуры на шахматной доске, которые должны ей повиноваться. Я – пешка, Марина… Марина – ферзь, оказавшийся конем, который ходить вздумал сам! Даже Марина будет для нее хорошей только до тех пор, пока не перестанет быть удобной.

Я включила торшер и вырубила свет. Марина что, там не спала все это время? Ужас. Натерпелась ужасов, домой пришла раны зализать, и тут по голове надавали. Да, мать нервничала, не спала, но Марина ведь не специально это сделала! Почему бы просто не выслушать человека?

Но главное, что все обошлось. Осталось подключить к спасательной операции бабушку

Глава 11. Что ты будешь делать

Ночь прошла беспокойно. Марина решила пробраться в душ, но пересеклась с мамой, и вновь разгорелся скандал. Папа вышел защитить Марину и тоже попал под раздачу. Полночи сестра рыдала в подушку, а мать с отцом выясняли отношения на кухне. В конце концов папа ушел, хлопнув дверью. Наверно, решил заночевать в машине.

Мне удалось уснуть под утро, а буквально через пару часов сквозь сон пробилась телефонная трель. Бабушка! Она ж должна мне позвонить!

Вскочив с кровати, я чуть не упала, запутавшись в простыни, и, на ходу запрыгивая в тапочки, помчалась в коридор. Из спальни высунулась мать, но я ее опередила, подлетела к телефону и сняла трубку.

– Алло!

– Аленушка! Здравствуй, – проговорила бабушка, и в ее голосе читалась тревога. – Что случилось?

Я прикрыла трубку рукой и прошептала:

– Бабуль, скажи телефон почты и не уходи далеко, я тебе перезвоню.

Бабушка продиктовала телефон, я быстро записала его на газете, лежащей рядом. Мама уже нависала надо мной, как тюремный надзиратель.

– Все, жди, – отчеканила я и положила трубку.

– Кто звонил? – возмутилась мать.

– Таня, – на ходу сочинила я.

– Почему твоя Таня в такую рань не спит? И нормальным людям не дает? – Вид у матери был помятый – сказалась бессонная ночь.

– Девять часов, ма. Нормальное время. – Бросила я ей в лицо и ушла в комнату.

Нужно срочно перезвонить бабушке – она полдня меня ждать не будет. Я быстро причесалась, боясь разбудить Марину, надела первое попавшее под руку платье и, дождавшись, когда мать вернется в спальню, выскользнула из квартиры, прихватив ключи и телефонную карту.

Ближайший таксофон был у рынка. Я добежала до него за пару минут, перевела дыхание и набрала номер почты.

– Алло, слушаю!

Сейчас все деньги спишутся, это же международный звонок, хоть бы бабушка рядом была!

– Могу я услышать Варвару…

Не успела я договорить, как в трубке прокричали:

– Варя-я-я! Внучка звонит, бегом!

– Аленушка, что случилось? – голос бабушки звучал взволнованно. – Дома что-то?

– Бабуль, не переживай. Дома уже все нормально. Я с другой просьбой. У меня было видение. – Здесь мне пришлось слегка приврать. – Я увидела гибель «Курска».

- Алена! Как это? Война, что целый город погибнет? – разволновалась бабушка.

- Да нет же! Подводная лодка «Курск». Мне нужно, чтоб ты написала письма своей рукой и отправила из Пензы. Не из Лунино! Письма в Штаб Северного Флота и Министерство Обороны. А еще в крупные издательства и на телевидение. Сможешь?

- Ты уверена? Алена, это серьезное дело!

- На сто процентов уверена, ба.

- А что писать-то?

- Я отправила тебе два письма, - протараторила я, боясь не уложиться во время. - Там все есть. С фотографиями. Поищешь, найдешь текст. Вот его переписываешь слово в слово и рассылаешь. Только мне скажешь, что получила письма, хорошо? Чтобы я не переживала.

Я кратко продиктовала ей содержание письма, думаю, она сообразит, как и что написать.

– Аленушка, я все поняла, сделаю, сейчас как раз конверты куплю, пока на почте.

– Бабуль, никаких имен, тебе б не знать.

В трубке запищало уведомление, что деньги заканчиваются.

– Все, бабуль. Люблю тебя! Сейчас прервется. Позвони, как сделаешь, уже можно на домашний. Целую…

Звонок прервался. Успела. Надеюсь, бабушка все поняла правильно.

Сейчас я поняла, как хорошо, что я звонила не с домашнего телефона. Такую информацию передавать небезопасно, ну, по крайней мере в будущем, да и сейчас тоже. Вопросы национальной безопасности меня не интересовали.

Нежелание идти домой уже стало обыденностью. Но деваться некуда – Таня у бабушки, а больше податься не к кому. Я немного посидела на лавочке у подъезда, наблюдая за проворными воробьями, которые толпой отвоевывали у голубя корку хлеба. Нет ничего хуже неопределенности – все что могла, я уже сделала, остается только ждать.

Надо поговорить с Мариной, разузнать детали. Самое интересное, что этого момента я не помню, хотя событие яркое, мимо меня точно не прошло бы. Хотя в прошлой жизни я и к бабушке не ездила. В памяти всплывает только таинственное исчезновение Дена и страдания Марины. Но это точно было не летом.

Из-за угла дома показалась знакомая фигура – папа! Значит, он все-таки не ночевал дома.

Я помахала ему, он подошел и сел рядом.

– Алена, а ты чего тут? – устало поинтересовался он.

– Просто захотелось подышать, - ответила я первое, что пришло на ум. - Вся комната от Марины провонялась дымом. А ты откуда?

– Решил переночевать в машине. Просто не выдержал. – Папа смотрел в землю, перебирая ключи на брелке.

– Папа, ответь мне, как взрослой, я пойму. Разве тебе никогда не хотелось уйти? Все бросить и уехать?

Папа резко взглянул на меня с диким ужасом.

– Алена! У меня никогда не возникало таких мыслей! Потому что мы – семья! А уйти – это предать вас всех.

Я взяла его за руку и сжала ладонь. Будь я взрослая, ушла бы в первый же день, а куда деваться подростку? Денег нет, даже паспорта нет. Мать меня не бьет, чтобы писать заявление в полицию. Что же делать? Как спасти «Курск», я сообразила. Но как помочь себе и близким? Теперь, когда я знаю цену времени, терпеть что бы то ни было считаю преступлением по отношению к себе.

– Папа, предательство — это измена и ложь, - сказала я. - А то, что человек уходит оттуда, где его не ценят и где невозможно находиться – это твой выбор. Неужели ты думаешь, что лучше принести себя в жертву ради нас?

Папа испуганно смотрел на меня, не веря своим ушам.

– Алена, я всю жизнь думал, что, раз я сделал выбор, то должен быть ему верен.

Я покачала головой.

– Даже если все страдают? Ты же видишь, что происходит? Со мной. С Мариной?

Папа молча чертил хворостиной на асфальте женский полупрофиль, я узнала мать.

– Я никогда не думал, что вам так… плохо. Я просто ее любил и не хотел замечать ничего вокруг.

– А сейчас? – с вызовом спросила я.

Папа взглянул на меня с какой-то невероятной тоской.

– Пойдем домой.

Мой вопрос остался без ответа. Наверно, он еще не готов. Нужно раскрывать ему глаза постепенно, чтоб свалившаяся правда не раздавила его.

Мы одновременно встали, поднялись на наш этаж, я открыла дверь, и мы вошли. Судя по тишине, все еще спали. Папа ушел в зал и прилег на диване, сразу же отрубившись. Как можно так выхолостить человека, превратить в куклу? Я видела его другим, он нормальный! Веселый, активный, шутит смешно

Я прошла на кухню и поставила чайник. Надо бы Марине сделать бутербродов и отнести, она вряд ли захочет выходить. Я нарезала сыра и колбасы, взяла пару ломтиков батона и, сложив все на тарелку, унесла в нашу комнату.

Часы на стене показывали десять двадцать. Интересно, почему они останавливаются именно на мне, а просто рядом это не работает? Опять куча вопросов, и все без ответов.

На кровати заворочалась Марина, с усилием продрала глаза и пробормотала:

– Систер, есть че-нить попить?

– Чай сделать? Или кофе? Пока мама спит. – Заботливо предложила я. – Вот бутерброды.

Марина приподнялась на локте.

– Ой, спасибо! Ты прямо моя спасительница! Вчера наш цербер мне и пожрать не дала. Испортила аппетит. Так меня выбесила, что я чуть голову ей чашкой не пробила. Вот тут бы меня точно посадили…

Она сварганила себе бутерброд и вгрызлась в него с урчанием

– Так чай или кофе? – Я поймала себя на мысли, что сейчас с умилением, как бабушка, наблюдаю за ее трапезой. Вот так, старею, не успев повзрослеть.

– Дафай кофе, пока маман шпит, – с набитым ртом проговорила сестра.

Я сварила кофе и, разлив по чашкам, забрала с собой. Воспользуюсь ситуацией, сама выпью.

К моему возвращению Марина уже все съела и психовала у зеркала, пытаясь продрать запутавшиеся кудряшки.

— Вот, – я протянула ей чашку, – сядь, попей спокойно.

Марина сжала ее в ладонях и поднесла к носу.

– М-м-м. Нового дня глоток! – Она отхлебнула и зажмурилась от удовольствия. – Прикинь, я уже подумала, что нескоро смогу его выпить.

Похоже, она готова поделиться подробностями.

– Марина, так а что случилось-то? Как вы оказались в СИЗО?

Сестра сделала еще глоток и сморщила нос.

– Вспоминать не хочется. Это был ужас ужасный.

Я села на кровать.

– Я очень переживала, правда. Но, если не хочешь, можешь не говорить.

Марина облокотилась об подоконник и развернулась ко мне.

– Тебе расскажу. Мы с компанией решили поехать на байк-слет в Судак. Ночевать не планировали, так – пообщаться, покупаться и домой. Уже назад собирались, как одной дуре из симферопольской компании показалось, что я заигрываю с ее парнем. Она взяла бутылку, разбила «розочкой» и кинулась на меня. Ден ее оттолкнул, она упала и порезалась. За нее впряглись пацаны из ее компании. И завязалась драка. Ден одному сломал нос, второго вырубил. Кто-то вызвал ментов. Ну и вот…

– А почему так долго держали?

– Документов у меня не оказалось. – Марина начала нервничать. - А потом один мент меня узнал по статье в газете о нашем концерте. И отпустил.

– А Ден? Его выпустили? – Я понимала, что так можно и срок получить.

– Потерпевшие не стали заявление писать. Его тоже отпустили.

«Значит, обошлось», – пронеслось в голове.

Марина задумалась, напряглась и вскоре озвучила свои мысли:

– Как думаешь, а мама правда могла бы Дена посадить?

– Думаю, могла. Она всегда добивается того, чего хочет.

Марина села на кровать, обхватив колени руками и уткнулась в них носом. Черт, надо было смягчить правду.

– Она нам жизни не даст, - констатировала факт Марина. – Пожалуй, свалю.

- Так уходи к Дену женитесь да живите, - сказала я очевидное. – Но не прямо сейчас, спланируйте все. Это я мелкая, мне никак не сбежать… Пока не сбежать.

Марина нахохлилась и выдала:

- Где жить? В палатке?

- У него же вроде целый дом…

Плечи Марины непроизвольно дернулись.

- Там жуткий сарай с плесенью, крысами и сильно пьющей мамашей.

- Ден же взрослый, он может работать…

- Он и так пашет как проклятый. Ночь арбузы разгрузит, потом трупом лежит. Снимает квартиру с парнями на троих. Последний год учебы и на постоянку устроится. Хотя кем тут устроишься? Бармен, официант, продавец, разводяга…

- Экскурсовод, - подсказала я.

- Да. А парню кем работать? Бомбилой?

- Короче, я год не продержусь. Ну чего у нас мать такая мегера?

- Ну вот так, - развела руками я. – Не повезло.

Хлопнула дверь, мать заходила по квартире туда-сюда. Позвонила кому-то. Заперлась в кухне. Опять позвонила и ушла.

- Свалила! – обрадовалась Марина, метнулась к кассетнице и накормила магнитофон-робота. Заиграл какой-то альбом «Технологии», я их не любила, и без них мрачно.

Интересно, надолго мать? Успею вещи постирать? Я вытащила из шкафа первый пакет. Марина вытянула шею, но не спрашивала, что у меня там.

– Обновки, - ответила я на незаданный вопрос. – В Севастополе нагребла, на «сэконд хенде».

– Что ты там делала?

– Да поехала с Таней к бабушке, отмахнулась я, доставая второй пакет, - они мне показали рынок. Я немного прибарахлилась там.

- Два пакета?! Лёська, откуда бабло?

- Ты не поверишь – в лотерею выиграла.

Марина посмотрела недоверчиво.

– Ты? Выиграла? Не верю.

Я сделала вид, что обиделась и надула губки:

- Да. И у меня карма исправилась.

Сев на корточки, я зашелестела пакетом. Когда на кровать легла куртка, Марина охнула.

-Ну ничесе! Круче моей! А выделка! Ты что, банк обнесла? Она ж денег стоит космических! На мою Ден полмесяца грузчиком пахал. Можно примерить?

Не дожидаясь моего согласия, она надела куртку и закружилась перед зеркалом.

– Ох, очуметь! Дашь поносить?

Я улыбнулась. Ну, разве можно было ждать чего-то другого?

– Дам, если пообещаешь, что пока из дома не сбежишь.

Марина чмокнула меня в щеку.

- Давай, доставай, что там еще у тебя?

Следом на кровать легли все мои обновки, Марина, брызжа восторгом и позабыв о ссоре с матерью, принялась их мерить. Мы были одной комплекции, но Марина – чуть шире в кости, и могли носить вещи друг друга.

- Блузка прозрачная, - констатировала Марина, рассматривая себя в зеркало. – Ты ж такое не носила, что стряслось?

Она натянула клеши.

- У-у, круто. В обтяжку. Ты же стеснялась своей задницы.

- Марина, я умерла, когда девочку спасала, - сказала я. - Еле откачали. После смерти я ничего не боюсь, так что не удивляйся.

Я смотрела на ее испуганное отражение в зеркале. Сняв джинсы, Марина потянулась к коралловому платью, но я потянула его на себя.

- Это не дам, это на день рождения.

- Ну и ладно. Как отмечать будем?

Я задумалась. Хотелось бы, конечно, свой третий юбилей отпраздновать по-особенному, как-никак это необычный год, я заново родилась. Но денег у меня нет, потому мать купит торт, мы уныло посидим в семейном кругу, может, она разрешить пригласить Таню, поедим и разойдемся.

Как же хотелось сделать круто и весело!

- Не придумала пока. Точно не дома.

Марина обняла меня и хотела что-то сказать, но вдруг комната поплыла. Реальность будто разобрали на молекулы, а потом собрали заново.

Я в больничной палате. Вернее, не я… Марина? Яркий свет слепит, надо мной склонилась врач в маске. Я слышу ее голос.

- Ты сейчас уснешь, будет не больно, все будет хорошо!

Я не хочу здесь быть, хочу не быть, исчезнуть, раствориться, так противно на душе.

Кто-то гладит плечо, волосы. Я поворачиваюсь. Мама?

Мне ставят капельницу. Темнота...

Я вздрогнула, и Марина отстранилась, даже скорее отшатнулась.

– Алена? Что такое? Ау-у-у-у!

Она щелкнула пальцами перед моими глазами. Я отошла от нее и села на кровать.

– Все нормально, у меня бывает. После утопления.

Видение. Снова я смотрела чужими глазами. Марине грозит опасность. Операция? Но почему она ее не хочет? По спине побежал холодок. Я все поняла... Но только вопрос, это было или будет?

Глава 12. В карманах голяк, я опять на мели

Остаток дня прошел спокойно. Матери не было до вечера, отец весь оставшийся день пролежал под телевизором. Марина отсыпалась и отъедалась. Я перестирала вещи, до вечера они высохли, и даже успела их спрятать, пока мать не вернулась.

Интересно, где она? У знакомых, или жалуется на нас любимому, а может, снимает стресс сексотерапией?

Пусть делает, что хочет, лишь бы нас оставила в покое и желательно – папу. Вспоминаю его в Лунино, ну другой же человек! Вполне возможно, если бы она просто попросила у него, чтобы он освободил для нее место декана, папа бы с радостью ей его уступил, зачем для этого строить козни, подставлять его?

Мысль закрутилась дальше. В той реальности его выгнали за связь с ученицей, в этой, по идее, все пока развивается точно так же, а значит…

Ну какая же я наивная дура! Аж завыть захотелось. И ведь не первый раз такое! Я упорно отказываюсь видеть человеческую грязь, даже когда она очевидна, потому что это не укладывается в картину мира. Просто когда человек, такой же, как ты, делает ужасные и дикие вещи, это сложно принять.

Помню, друг любимого муженька подбивал ко мне клинья прямо при Андрее и при своей жене, я думала, он шутит, и у них с супругой такие шутки допустимы, а оказалось, он был свингером и вполне серьезно меня клеил. Теперь понятно, чего Андрей так смотрел и покатывался со смеху: над дурой потешался.

Так и сейчас. Судьба меня раньше привела домой, чтобы показать девку, с помощью которой мать собирается скомпрометировать отца, скорее всего, подставив его, никакого секса там не будет, а я ресницами хлопаю и не могу сложить два и два. Хорошо, что хоть теперь дошло!

А мать-то почву готовит уже сейчас. Наверное, ходит и жалуется коллегам на папу, что он с Оленькой трется. Тьфу, ну и гадость! Но теперь этому точно не бывать. Время до нового года, когда все случилось, есть, но гнойник желательно вскрыть побыстрее.

Жаль, с «Курском» быстрее не получится. Осталось только ждать, в том числе — звонка от бабушки. По моим подсчетам, мое письмо к ней придет примерно к моему дню рождения, по России ее письма разойдутся дня за три, мы должны успеть. Мои письма в Севастополе должны получить уже сегодня-завтра.

Хоть бы все получилось!

Завтра должна вернуться Таня – уже веселее, хоть будет куда сбегать. И надо спланировать свой день рождения, он уже через неделю.

Обычно мама покупала торт, я получала в подарок вещь к школе, которую мне и так купили бы, потому что без нее никак, мы уныло сидели вчетвером, и лучшим подарком было, если мать на меня не наорет. А она в мой день рождения оказывалась особенно раздражительной.

Чего мне всегда хотелось, но не срослось? Список получается о-го-го. Например, в Макдональдс я себя сводила в семнадцать лет, когда получила первую стипендию. В следующем году в Симеизе откроется чудо чудесное – аквапарк. Там я тоже не была, и вообще, стыдно сказать, аквапарки прошли мимо меня, точнее я мимо них просвистела, как фанера над Парижем. Но это прицел на будущее.

Я никогда не была в походе! Так, чтоб с друзьями, с палатками и песнями под гитару у костра. Даже заикнуться об этом было страшно, не то чтобы собраться и пойти. Позову Таню, Марину с Деном, и пойдем на берег моря с ночевкой. План – великолепный, но есть нюанс. И не один, а сразу два.

Во-первых, надо, чтоб нас отпустила мама, а это непросто, с учетом последнего скандала с Мариной. И, во-вторых, где взять денег? Попробую попросить поход вместо подарка, и надо поскорее, чтобы понимать, рассчитывать ли на родителей.

Мать вернулась к девяти вечера. К ее приходу я везде навела порядок, и она застала меня со шваброй посреди коридора – надо ж как-то ее задобрить.

На удивление, она была в хорошем настроении. Небрежно сбросив туфли, мать продефилировала в зал и даже не напала с претензиями на отца. Наверно, хорошо провела время с любовником. Надо ловить момент.

Выждав, когда она пройдет на кухню, я пошла следом. Она сидела за столом нога за ногу и мечтательно смотрела в окно.

Я поставила чайник и села рядом, мама вела себя так, будто меня нет. Можно было отложить разговор, пока Марина выйдет из немилости, но это может продлиться месяц и дольше, а сейчас у матери хорошее настроение, так что оттягивать неизбежное бессмысленно.

— Мама, тебе сделать чая? – Учтиво поинтересовалась я.

Она мельком взглянула на меня и фыркнула:

— Ты не знаешь разве? Я не пью чай на ночь. Потом лицо отекшее.

Ах ты ж… Только спустя много лет я поняла, что вот такое отношение – это ненормально! А еще месяц назад прежняя я думала, что так и надо, терпела затрещины, радовалась, когда мать не сделала замечание. Я ведь была ни в чем не виновата! Но ей удалось вбить мне в мозг, что я плохая, все делаю не так и не имею права просить, мой удел – есть, что дают. Тогда и мысли не возникало сравнить свое существование с жизнью ровесниц, которых ласкают матери, поощряют и даже хвалят!

И до сих пор со мне уверенность, что просить – нельзя, а уж требовать, изживать и изживать в себе раба. Хотелось отчитать ее, ткнуть носом в то, что она творит, но я понимала, что не сейчас. Даже если ткну носом, она своей вины не признает. Или нет, или ее ненависть ко мне подписывается неосознанным чувством вины передо мной, она ведь человек, у нее есть чувства и свои боли.

— Прости, я забыла, – буркнула я в ответ. – Мама, могу я кое-что попросить?

Она повернулась ко мне, всем своим видом демонстрируя, что делает мне одолжение.

— Давай.

— У меня скоро день рождения… — Я сделала паузу и уставилась на нее, изучая реакцию.

Она еле заметно повела бровью.

— И? Я помню. Что ты хочешь?

— Можно вместо подарка ты отпустишь нас в поход?

Лицо мамы вытянулось.

— Куда? В поход? Это что за новости? Ты несовершеннолетняя, я с тобой никуда не пойду, терпеть не могу спать на твердом и кормить комаров немытым телом.

Я не сдавалась.

— С Мариной, она совершеннолетняя, будет меня сопровождать.

Мать прищурилась и проговорила:

— Марина после случившегося вообще дома должна сидеть! Какие походы?!

— Мама, это всего на один день. Я тебя и так ни о чем не прошу. Пожалуйста!

— Ты меня слышишь! Сопровождать она будет… сама по СИЗО шарахается, и тебя с собой прихватит. Нет – и точка.

Меня затрясло от злости, и я чуть было не повторила подвиг Марины с чашкой, но спас отец. Он с перепуганным лицом влетел в кухню.

— Что тут происходит? Что за крики? Алла?

Мать гневно зыркнула на него.

— Алла? Ты у дочери своей спроси, что она удумала!

Папа вопросительно взглянул на меня. Я еле заметно пожала плечами.

— Я попросила вместо подарка на свой день рождения отпустить нас в поход…

Папа поменялся в лице.

— Так это замечательная идея!

— Замечательная идея? Ты с ума сошел? – беленилась мать. — Одна из каталажки только вернулась, вторая не пойми где ночевала! Их бы под домашний арест до конца лета! Какой поход!?

— Алла, прекрати истерику! – К моему удивлению, папа повысил голос, — У Алены день рождение! Пятнадцать лет! Ей хочется праздника, а не унылых домашних посиделок! Неужели ты не понимаешь, что воруешь у нее детство! Она имеет право отметить так, как хочется ей.

Я не встревала, на самом деле, от неожиданности у меня пропал дар речи. Неужели наш утренний разговор с папой не прошел впустую? Такое настроение отца — уже отличный подарок.

Мать перекосило от злобы.

— Я так поняла, это бунт? Отлично! – Она хлопнула в ладоши, как ведьма, завершающая злое заклинание. — Только денег вы не получите. Сева? У тебя есть деньги проспонсировать праздник?

Мать ехидно улыбнулась. Папа поник.

— Ты же знаешь, что я все отдал на похороны…

— Ну, вот и все. Проблема решена. – Мать вильнула задом и удалилась в спальню.

Папа подошел к окну, открыл его настежь, достал пачку сигарет. Закурил. Я подошла к нему сзади и прижалась к спине.

— Папуль, спасибо…

— Дочь, за что? – удивился он, выпуская дым в окно. — Я все равно ничего не смог сделать.

— Па, ты сделал даже больше, чем я мечтала. Ты меня отстоял. Ты защитил мои интересы!

Папа слишком глубоко затянулся и закашлялся.

— Я и так слишком долго молчал. И мне стыдно, Алена. Мне стыдно, что я все это время наблюдал со стороны, как она самоутверждается за ваш счет.

— За наш счет, папа…

Отец докурил и развернулся ко мне.

— У меня и правда нет денег. А вам нужно с собой и мясо, и желательно – сладкое. Арбуз…

— Не-ет! – помотала головой я, вспоминая Танины злоключения, – только не арбуз, они сейчас опасные. Папуль, не волнуйся, придумаю что-то.

Он улыбнулся уголками рта:

— Ой, придумает она.

Он крепко обнял меня, и мы с минуту простояли молча, глядя в окно, как одни за другими зажигаются огни города.

— Пойду я прогуляюсь. Может, со мной? – предложил мне он.

— Спасибо, папуль. Я с Мариной побуду. Хочу посоветоваться.

— Правильно, знаешь, мне очень приятно, что у вас такие доверительные отношения. Это— редкость. Сохраните их.

Он сжал мои плечи и вышел в коридор. Хлопок входной двери дал знать, что он ушел.

Пойду в комнату, пока меня не настигла мать. Я ей испортила вечер, она не простит.

Я постучала в дверь как мы договорились с Мариной – три коротких удара. Она меня впустила и с порога спросила:

— Что там родительница орала?

— А разве ей для ора особый повод нужен? — отмахнулась я. — Просто попросила у нее кое-что на день рождения.

— Судя по ее реакции, ты захотела заказать мужской стриптиз, — хихикнула сестра.

— Круче. Я попросила отпустить нас в поход.

У Марины загорелись глаза.

— Тебя и Таню?

— И тебя с Деном. Может, еще кого-то пригласим, посмотрим.

— Идея, конечно, супер. Но она не отпустит…Тем более с Деном. – Марина загрустила.

— Ну, у нас же два родителя, верно?

Марина взглянула на меня с удивлением.

— Папа? Да он слова никогда ей наперекор не скажет...

— Уже сказал, – удивила ее я.

— Да ты че? – Марина сгорала от любопытства.

— Да, сама в шоке. Но есть одно «но».

— Ну?

— У нас денег нет. И палаток со спальниками. У папы в карманах пусто. А мать из принципа не даст.

— Да и фиг с ними! – воровато оглядевшись, Марина продолжила: — Сожрем плов и лук с морковкой. Ден мидий надерет, плов сварим. Романтика! Палатки и спальники у Дена есть, чего нет, он попросит у байкеров. Хорошо, что ты заранее сказала.

— Хотелось бы не ужиматься хотя бы на праздник...

Марина меня не слышала, она размечталась:

— Ну и ладно. Короче, идем! А с матерью потом размахаемся.

— У меня есть одна идея, как заработать, — продолжила я.

— Ну-ну. Идейная ты наша… Как ты заработаешь? Не смеши! – хмыкнула Марина и села за стол, рисуя на листочке рожицы. – Официанткой устроишься? Так там только стажировки неделя.

— Нет, — мотнула головой я.

Ничего пока не буду ей говорить. Я для нее еще малявка, с какими бы предложениями я к ней не обращалась. Ну, а для реализации моего бизнес-плана мне нужно дождаться Таню. Благо, время еще есть. Кстати, надо бы позвонить ей.

В зале работал телевизор, но мамы не было, она закрылась в спальне. Я прошла к телефону, набрала уже выученный телефон Таниной бабушки.

— Алло, Тамара Васильевна? Добрый вечер. Как наша больная?

— Алена, здравствуй. Уже лучше, завтра привезу ее. К обеду будем дома. А ты умничка. Приятно, что о ней переживаешь. Настоящая подруга. Позвать ее?

Я улыбнулась.

— Уже не надо, завтра и так увидимся. – Ответила я, услышав, что открылась дверь маминой спальни. — До завтра!

Мы попрощались, и я успела ретироваться до появления цербера на посту.

Марина меня впустила и закрыла дверь, заметив приближающуюся мать. Она остановилась у нашей двери, с минуту постояла, прислушиваясь к нашей болтовне, видимо, желая раскрыть заговор, не дождалась, развернулась и ушла в спальню.

Мы одновременно выдохнули.

— Марина, — обратилась я к сестре. — Знаешь, что странно?

Сестра вопросительно кивнула, не отрываясь от блокнота, куда что-то записывала.

— Она еще ни разу не заставила нас играть… Что-то ее другое занимает.

Марина отложила ручку.

— Точно… Пока тебя не было, она пару раз мне напоминала, я часик позанимаюсь – и убегала. Очень не похоже на нее.

Я задумалась. Мама строила какие-то планы, которые отвлекали ее от самого главного дела ее жизни. Надо внимательней присмотреться к ней. Главное, не прозевать что-то важное, особенно сейчас, когда папа начал показывать зубки.

Марина вернулась к вопросу моего дня рождения.

— И все же, поделись своими идеями заработка?

— Пойду продавать.

Марина аж привстала от удивления.

— Что продавать? Как там в мультике? Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно купить что-нибудь ненужное. А у нас бабок нет. – Она развела руками.

— Ничего покупать не нужно. Мы бесплатно возьмем.

— С ума сошла? – испугалась Марина. — Мне приключений с ментовкой хватило.

Я рассмеялась.

— Мы будем продавать инжир. За это не посадят.

— Какой инжир? Где ты его возьмешь?

Я помнила, что в Васильевке всегда росли бесхозные деревья. Надо просто дойти туда и нарвать, пока нас не опередили бабули с предпринимательской жилкой. Сейчас как раз сезон белого. Он всегда пользовался спросом у отдыхающих.

— В Васильевке. Вдоль дороги растет, как бурьян, и там куча брошенных участков, где он разросся.

— Идея, конечно, так себе. Удачи. Но без меня. Я туда не полезу. Извини.

Марина встала, потянулась и собралась ложиться, как под окнами послышался рев мотоцикла.

— Вот, блин! — выругалась сестра. — Ден! Мы с ним сегодня собирались встретиться, но, сама понимаешь. Если сейчас мать услышит — хана. Сможешь ему записку передать? — Она открыла окно, высунулась, показывая Дену знаки, что нужно спрятаться.

Ден завел мотоцикл за живую изгородь из лавровишни и скрылся там же. Окно маминой спальни выходит на противоположную сторону, надеюсь, пронесет.

Марина вырвала листок из блокнота, что-то быстро на нем написала, сложила конвертиком и вручила мне.

— Только не читать! Убью.

Я улыбнулась. Я даже в том своем детстве такое не сделала бы, а, будучи взрослой тетей, тем более. Марина подошла к окну, рисуя в воздухе сердечки Дену, я тихонько вышла из комнаты, проверила, не идет ли мать, на всякий случай зашла на кухню и, забрав пакет с мусором, поспешила во двор.

Спустившись, юркнула к притаившемуся герою-любовнику. Ден, увидев меня, шагнул навстречу.

— Малая, привет! Что, все плохо?

— Ну, если мы все живы, значит, не совсем, – сказала я, протягивая ему записку.

Он развернул листок, поднес к свету и прочитал, довольно улыбнулся и, поблагодарив меня, оседлал своего железного коня, на прощание помахал Марине в окно и умчал вдаль, подняв облако пыли.

Ох, допереписываются, чувствую, влюбленные.

Мне вспомнилось видение, и я невольно поежилась. Я сделаю все, что в моих силах, чтоб они остались вместе.

Я выкинула мусор в урну и с чистой совестью поднялась домой.

Сложив руки на груди, напротив двери меня встречала мать.

— Где тебя носило? Без предупреждения.

— Мусор вынесла. Об этом тоже я должна спрашивать?

Она злобно сжала губы и отошла в сторону, пропуская меня в квартиру.

В комнате уже вся издергалась сестра.

— Ну что, отдала? – прошептала она.

— Да, все хорошо. Почта доставлена. Марина, ты будь осторожнее. Если мать решит сотворить гадость, ее ничто не остановит. Тебя мало коснется, а вот Дену может быть плохо. Не зли дракона и будь аккуратнее.

Марина погрустнела.

— Систер, не нагнетай. Но я не смогу без него долго.

Эх, если б я могла тебе все рассказать!

Она расстелила постель и легла. Что-то рановато. Я подошла к полке, достала книгу со стихами Гумилева и села за стол, включив лампу. В прошлом, то есть в будущем, я полюбила его творчество, уже будучи взрослой, Марина, наверное, удивилась бы, увидев, что я читаю, но она уже тихонько сопела, отвернувшись к стенке.

Щелкнул дверной замок – вернулся папа. Мама встретила его недовольным бурчанием. В зале включился телевизор, значит, папа снова уснет там. Я дочитала последнее стихотворение и закрыла книгу.

…И ты пришла… Ты гонишь прочь Зловещих птиц — мои печали. О, повелительница ночь, Никто не в силах превозмочь Победный шаг твоих сандалий!

От звезд слетает тишина, Блестит луна — твое запястье, И мне опять во сне дана Обетованная страна — Давно оплаканное счастье.