Милая

Глава 1. Соль и миндаль

Серый внедорожник с трудом пробирался по зимнему лесу, снег отчаянно скрипел под колесами, а в звуках мотора слышалось то раздраженное рычание, то протяжный вой. Денис с тоской вспоминал оставшееся позади шоссе. Он не знал, обитают ли в автомобилях духи-хранители, но сейчас ему казалось, что это они рычат и воют, проклиная его за эту поездку, за безрассудство, за грязь на стеклах и за вторжение в чужую вотчину.

Впрочем, почему же в чужую?

Он был как раз на своей земле! Пусть в ней вязли ноги и колеса, пусть она даже сквозь снег пахла ржавчиной, которая будто просочилась и в салон, перебив сладкие нотки ароматизатора. Апельсин, корица и еще какие-то неведомые травы, которые, разумеется, выбрала Тамара.

Впрочем, от нее самой всегда пахло только соленой морской водой и миндалем, даже в середине января…

Она сидела рядом и досадливо зашипела, когда внедорожник тряхнуло в очередной раз. Денис понимал ее настроение, так как и сам был на пределе. Вдобавок у него начинала болеть голова, как всегда перед резким похолоданием.

Искоса взглянув на него, Тамара произнесла:

— Дэн, а ты вообще знаешь, куда ехать? Неужели твой наставник не оставил ничего более вразумительного, чем эта берестяная грамота?

Она небрежно кивнула на кипу пожелтевших тонких листков, лежащую в приборной панели.

— Знаю, — отрезал он. — Это место находится невдалеке от старого дома, который отмечен на карте его рукой. Ты бы видела, если бы удосужилась просмотреть записи внимательнее.

Тамара прищурила глаза цвета крепкого чая — такие же насыщенно темные, такие же обжигающие. Протянула руку к листкам и небрежно пролистала их, постукивая по панели длинными черными ногтями.

— Хочешь сказать, он не умел пользоваться современными технологиями? И не мог перевести свои письмена на язык нормального навигатора? С его картой ты можешь ковыряться в этой тайге несколько дней, пока сам не увязнешь! А потом окажется, что это вообще фальшивка, — сказала Тамара. Но по усилившемуся соленому запаху Денис понял — лукавит. Да и не поехала бы никуда, если бы не чуяла близкой наживы. В этом смысле Тамара была гораздо надежнее, чем любой навигатор.

За все остальное Денис поручиться не мог, но не знал, кого еще посадить рядом с собой в этом пути. Тамара была хороша не только в страсти и колдовской интуиции, но и в отсутствии страха перед неизведанным. Ее рекомендовали Денису как специалиста в поиске кладов — ведьма родилась на юге страны, где почва была не только плодородна, но и напичкана следами древних кровавых секретов, что остались от давних войн и нераскрытых злодеяний.

Когда Денис смотрел на ее ногти, ему казалось, что это вовсе не лак, а черная земля, забившаяся под них глубоко и навечно. И он всякий раз вздрагивал, когда они впивались в его спину и плечи. Первый раз это произошло именно в салоне пресловутого внедорожника, и Денис запомнил, что они были очень острыми и холодными. Он запомнил это раньше, чем ее имя, хотя от него тоже веяло холодом и сырой землей.

А нормально ли, когда секс с ведьмой вызывает мысли о столбняке, а не о таинственном мороке или, на худой конец, лезвии отравленного кинжала, спрятанного в ее роскошных иссиня-черных волосах? Хотя одно вовсе не исключало другого, если подумать. И вряд ли Тамара напросилась в эту поездку по доброте душевной или из любви к искусству. Так что придется быть настороже — если, конечно, эта чертова дорога не добьет их обоих раньше времени.

Тем временем Тамара все медленнее перебирала листки и даже зачитывала что-то вслух шепотом. Ее глаза сузились, пухлый чувственный рот оскалился, дыхание участилось, как у возбужденного зверя. Маска скучающей городской барышни расползалась, обнажая дикое ведовское нутро, первобытные инстинкты и неутолимую жажду опасности. И Денис волей-неволей улыбнулся:

— Ну что, теперь ты веришь?

— Да, от бумаги исходят флюиды, хотя со временем они сильно ослабели. Это подлинник, — заключила Тамара, — но твой наставник не мог предусмотреть, что после его смерти случится наводнение! Что вообще осталось от того дома? Вода могла смыть все без остатка, да и рельеф местности сильно изменился. Где теперь искать этот клад?

Денис не успел ответить — внедорожник будто натолкнулся на прозрачную стену, и обоих резко отбросило назад. Тамара чертыхнулась, ударившись головой и едва не рассыпав листки. Он перевел дух и осторожно выглянул наружу.

— Во что мы там врезались? — раздраженно спросила Тамара, запахиваясь в шубу из шелковистого черного меха.

— Сам не понимаю, — пробормотал Денис и стал вылезать прямо в большой сугроб. Ботинки моментально набрали снега, и он стиснул зубы от досады. Напарница по крайней мере догадалась надеть высокие сапоги на крепкой подошве, которые доходили до самого колена и подчеркивали грациозность ее походки. Заколка слетела с волос Тамары во время столкновения, и теперь густые пряди развевались от промозглого ветра, напоминая крылья вороны.

— Посмотри сюда, — сказал Денис, обойдя машину и посветив фонариком. Тамара склонилась над землей и невольно присвистнула — колеса натолкнулись на подобие огромных граблей с острыми зубьями, пробившими резину в нескольких местах. Нечто похожее когда-то делали лесные диверсанты, но эта ловушка не была скреплена веревками, а состояла из крепких корневищ, переплетенных наподобие косы. Только кончики этих кос были твердыми и острыми, как зазубренные куски льда.

— Лучше не трогай, — предупредила ведьма, когда Денис протянул к зубьям руку. Он растерянно спросил:

— И кто мог такое смастерить?

— Лес, — отчеканила Тамара, нахмурившись. — Но отставить панику, Дэн! Загляни в стариковы записи: там наверняка есть что-то о подобных ловушках.

Денис прикрыл глаза и спрятал руку в карман, где лежало письмо наставника, переданное старой домовихой Агафьей вместе с записями. Он помнил его наизусть, а вот голос старика успел позабыть, но сейчас строки звучали в голове так ясно, будто тот стоял рядом.

«Денис, я не знаю, в каком году ты прочтешь это письмо и как изменится жизнь в нашем краю. Мне не суждено это увидеть, но видения подсказывают, что город и окрестности ждет беда. Поэтому я так настаивал, чтобы ты поскорее уехал, да и не хочу, чтобы меня оплакивал кто-то кроме Агафьи. Но раз уж ты его читаешь — значит, ты жив, ты вернулся, а в городе все не так плохо. Ты должен знать: когда-то я близко общался с духами леса и водоемов на юге Петербурга, а также и с верховным водяным всей Невы. Собственно, он и нашептал мне, что река год от года все беспокойнее, а гранит и дамба уже не так надежны. Разрыв между мирами близок, по крайней мере, на их вековой счет, — вот его слова, Денис. Ты теперь знаешь, был ли он прав. Но речь о другом: в родном лесу, недалеко от моего дома, спрятаны сильные колдовские артефакты. Я бы хотел передать их именно тебе, для полной связи наших уз. Тогда ты с полным правом займешь мое место жреца в этих краях, и моя душа наконец будет спокойна. Я уверен, что ты справишься, только береги себя и найди достойную женщину.

Всеволод Максимович»

Денис, в отличие от наставника, ни в чем не был уверен, но когда Агафья дала ему прочесть эти строки, в нем вдруг всколыхнулась какая-то бодрость и азарт. Работа, встречи с друзьями, еда, развлечения, девушки, — все это давно навевало лишь необъяснимую тоску и желание спрятаться в дальний угол.

Когда же домовиха свела его с Тамарой, отказаться мог только слепой, глухой и бездушный, каким Денис себя пока еще не считал. А бояться не глупо, бояться естественно: все с чего-то начинали.

Но многие ли начинали с частокола из деревянных шипов на пути? С угрожающего уханья сов и треска сучьев, будто кто-то подкрадывался к ним со всех сторон? Не слишком ли это для первого самостоятельного опыта?

Мысли лезли в голову, мешая раствориться в эмоциях и лесной ауре, и без них заклинание превращалось в бесполезный шум.

— Земля не откликается, — произнес он, чувствуя, как пересохло горло. — Похоже, меня здесь не очень-то рады видеть в качестве нового жреца…

— Она отзовется, когда ты накормишь ее своей кровью, — невозмутимо ответила Тамара. — Зимой она особенно прожорлива, как, собственно, и все живое. Запомни это на будущее, Дэн!

Денис неохотно достал из кармана складной нож и надавил лезвием на палец. От той же Агафьи он слыхал, что после заклятия на крови обратного пути не существует — либо получишь свое, либо умрешь. Но порой это оказывалось одно и то же, как с воспитавшим его стариком, который когда-то шел этими тропами.

Боль чуть обожгла на мгновение, несколько капель упало на снег. Сначала Денис ничего не почувствовал, затем под ногами пошли вибрации, подобные мелким волнам. Но вскоре те стали превращаться в пузыри, полные мутной жидкости, те лопались, и от них оставались глубокие ямки и рытвины. Изнутри выплескивались бурые струи с кислым запахом, превращая снег в зловонную кашу, обдавая одежду и обувь путников. Сквозь противные чавкающие звуки парень вдруг явственно услышал чей-то присвистывающий шепот: «Не подходи! Не подходи!»

— Похоже, она не переваривает мое угощение, — тихо съязвил Денис, заметив замешательство Тамары.

— Значит, ты просто сделал что-то неправильно! — отмахнулась она и решительно шагнула вперед. Кровь бросилась ей в лицо, глаза сузились и засветились золотым огоньком, а прерывистое дыхание перерастало в звериный рык. На пару мгновений Денис испугался ее едва ли не больше, чем леса, но тут почва стала оседать и проваливаться, потекла густыми ручьями грязи, и они оба не удержались на ногах. Денис неуклюже свалился на живот, Тамара съехала на спине и почти по колено провалилась в снежное месиво. Ее озлобленное бормотание заглушал нарастающий гул, земля вокруг будто закипала, грозя сварить их заживо в адском котле.

Затем из нее стали возникать полупрозрачные силуэты с худыми искореженными телами и без лиц — вместо них у каждого была разинутая черная пасть с мелкими зубами. Они надвигались на людей с шипением и свистом, а сверху доносилась какофония из каких-то совсем немыслимых звуков. Денису казалось, что все корни разом стали выворачиваться из земли, сплетаясь в единую громадную конструкцию, по которой текла живая горячая кровь. Под сдираемой корой открывалась раненая плоть, и невидимое горло надрывалось от криков боли, но фигура продолжала срастаться, нависая над людьми угрожающей тенью.

— Мы потревожили Древобога, — констатировала Тамара. — Он воплощается в крайне редких случаях, и как ты понимаешь — не затем, чтобы по головке погладить…

— Древобог? А разве леший здесь не главный? — спросил Денис, кое-как усевшись и переведя дыхание.

— Скажешь тоже! Леший по сравнению с ним — мелкая сошка, сторож, отгоняющий чужаков от хозяйского угодья.

— Ну и что теперь?

— Что-что! Передавай привет своей Агафье и пожелай здоровья крепкого! Это же она уверяла, что ты здесь свой и проблем не будет?

Денис не нашелся что возразить, к тому же колени и лодыжки сильно болели после вынужденного спуска. Разумеется, столь бесславный конец не входил в его планы, даже после нескольких месяцев апатии. Но рассудок отказывался действовать, а инстинктов хватило только на пару судорожных рывков, которые не могли помочь ни ему, ни Тамаре.

И тут снова раздался свист, но уже громкий, оглушительный, как удар кнута, от которого стало больно во всем теле. Даже скромных знаний Дениса хватало, чтобы понять, кто мог так свистеть в лесу. И в подтверждение следом послышались хлопки в ладоши, будто ветер тряс каждое дерево, затевая бешеные пляски с сучьями и еловыми шишками.

Тамара рефлекторно подвинулась к Денису, и он не глядя приобнял ее за плечи. Земля вновь завибрировала, и по склону ямы одна за другой спустились три фигуры — две явно мужские, рослые и широкоплечие, а третья походила на детскую, хотя двигалась так же четко и уверенно, как старшие.

Трое подошли к людям вплотную, и Денис увидел, что взрослые держали в руках длинные заостренные палки, а у мальчишки была большая рогатка, которую он держал в боевой готовности, задорно скаля желтоватые острые зубы.

Растрепанные волосы и глаза у него тоже были желтыми, как цветок одуванчика, а кожа — зеленовато-серая, подобно лягушачьей. Худое тело, несмотря на стужу, облегал только легкий кафтан из какой-то ворсистой ткани болотного цвета.

— Ну что ты уставился? — вдруг произнес мальчишка тонким, но не по-детски хрипловатым голосом. — На мне цветы не растут, только мох! Вот, убедись.

Он опустил рогатку и протянул к Денису ладонь, поросшую неровными мокрыми пучками. Со страху тому показалось, будто в них копошатся червяки, и он отшатнулся под дружный смех взрослых парней.

Впрочем, один из них выглядел не более чем на восемнадцать, другой же казался постарше его лет на десять. У последнего были жесткие бурые волосы, усы и бородка, ярко-голубые глаза и короткие кривые рога. Денис сразу понял, что они настоящие, — грязно-желтого цвета, в сколах и зазубринах, будто он точил их о деревья подобно лосям. На мужчине была мешковатая рубаха, распахнутая на груди, и за ней поблескивал темный амулет в виде какой-то звериной морды.

Юноша, стоящий рядом с ним, был тоньше, с гладко выбритым бледным лицом и длинными волосами медного цвета. Под узорной шерстяной жилеткой виднелся стройный, но мускулистый торс. И все трое были босые.

— Кто вы такие? — с усилием пробормотал Денис, хотя уже знал ответ.

— Мелкие сошки, — усмехнулся старший, небрежно поковыряв землю палкой. — Те, которые выполняют грязную работу за Древобога. Вы потревожили его сон, причинили ему боль, и пока мы не уберем вас отсюда, он не успокоится!

— Зачем же так грубо, нечистый дух? — промолвила Тамара с вымученно-кокетливой улыбкой. — Разве не видишь, что перед тобой колдуны? Вроде бы мы заслуживаем более гостеприимного обращения, чем простые смертные!

— А вас, барышня, никто сюда не звал в гости! — заявил медноволосый. — И где же ваши подарки, где хлеб с солью, где квас?

— Я принес в дар свою кровь, — вмешался Денис, но голос предательски дрогнул, и лесные демоны вновь рассмеялись.

— Ну и дурак! — сказал рогатый. — Уж коли ты колдун — так пришел бы днем, по-хорошему, с угощением и поклоном, авось мы бы и выслушали, чего тебе надо!

— А значит, ты разбойник, а не гость! — вдруг взвизгнул желтоглазый мальчишка, и Дениса невольно передернуло.

— Никакой я не разбойник, — с усилием возразил он, — просто я не думал, что так можно… что вы пойдете со мной на контакт…

— Вот в этом и ваша беда! — вздохнул медноволосый. — Вам никогдашеньки в голову не приходит, что можно по-хорошему! Зато врываться в наш дом, когда земля спит, сквернословить в нем, беспокоить богов, переступать барьеры, когда вас предупреждают, — это все можно, по вашему разумению?

— Не морочь нам голову, лесовик! Мы все это с лихвой компенсировали кровью, — начала Тамара, но Денис впервые уловил в ее красноречии некий тревожный надлом.

— Да замолчи ты наконец! — вдруг выпалил он. — В конце концов, если бы ты не полезла вперед, мы еще могли бы убраться отсюда целыми!

Тамара возмущенно выдохнула, а Денис взглянул на рогатого — мимо глаз, как учила Агафья, чтобы тот не сожрал остатки сил, — и заговорил:

— Я прошу прощения, что повел себя так, но позвольте все объяснить! Мне стало известно, что мой наставник незадолго до гибели зарыл в этом лесу какое-то сокровище. Он был могущественным колдуном, и по слухам, обладание этим кладом может наделить волшебными силами…

— Какое еще сокровище? — насторожился демон. — Все, что было спрятано в пределах Яви, давно передано людям или хранится под нашим надзором.

— Чем занимался этот наставник? — спросил медноволосый и повернулся к старшему. — Может, его сокровища вовсе и не в Яви хранятся, а, Глеб?

Рогатый нахмурился и резко взял Дениса за подбородок заскорузлыми когтистыми пальцами. Пару секунд он смотрел ему в лицо, затем отстранился и произнес:

— Если вы, ребята, собирались шляться по гиблым местам — право слово, не знаю, что с вами и делать! Кто тебя надоумил-то?

— Моя домовиха, — проговорил Денис, — она прежде служила этому колдуну и передала мне сохранившиеся после него записи и артефакты.

— Где они?

— Остались в машине…

— Вот же лихо! — произнес Глеб, почесав щеку. Тем временем гул наверху нарастал, Дениса начал пробивать озноб, и даже Тамара невольно стучала зубами и прятала в рукава шубы дрожащие руки.

— Слушай, брат, по-хорошему бы надо бросить их на съедение Древобогу! — заявил медноволосый, а мальчишка задорно хмыкнул. — То, что закопано в Нави, там и должно оставаться, и нечего нам в это лезть.

— Сначала мы обязаны сказать отцу, Есь, — возразил Глеб. — Иначе вместо этих завтра придут другие, и то, что закопано в Нави, вылезет наружу помимо нашей воли!

Он сделал выразительный жест грубой пятерней, и Есь угрюмо замолчал. А Денис уже и не знал, что ему казалось страшнее — голодное рассерженное божество, лесная троица, Тамарин напор или собственная безумная цель. В полутьме мерещился лик из коры, обрамленный бородой из сизого мха, с черными расщелинами на месте глаз и большой пастью, полной острых шипов — вроде тех, что остановили их на дороге. И теперь челюсти вот-вот могли сомкнуться на его горле, а скрюченные пальцы из корневищ тянулись к тонкой шее Тамары…

Внезапно в холодный воздух вкрались еле ощутимые нотки детского мыла и пасты с ароматизатором «кора дуба» — такие домашние и странные, неуместные в дикой чаще, где все живое очищалось само. А затем Денис услышал женский голос, который окончательно вернул его в сознание:

— Всем стоять на месте! Не трогайте их, пока я не успокою Древобога!

К ним навстречу быстро спускалась молодая женщина в теплой куртке на меху и крепких сапогах. В ее руках Денис заметил ружье — не сказать чтобы добрый знак, но по крайней мере она была человеком. У нее не было клыков и когтей, а голос звучал властно и уверенно — почти как у Агафьи и Тамары, — но не подавлял, а скорее как-то согревал и подбадривал.

Глава 2. Кора дуба и гвоздика

Женщина приблизилась, и Денис разглядел пряди русых волос под меховым капюшоном и светло-зеленые глаза, пристально изучавшие пришельцев. На вид ей, как и ему, было чуть за тридцать, но в уголках губ уже прорезались ранние складки.

Невольно он склонил голову и тихо поприветствовал ее, а Тамара, успевшая взять себя в руки, спросила без предисловий:

— Ну а вы кто такая?

— Меня зовут Милана, я жрица этого леса, — произнесла женщина. — Я пришла к Древобогу, и пока он не заснет, вы не сможете пересечь лес. Сейчас мы с лесными духами проведем обряд, а вы пока стойте тихо и не мешайте.

«Жрица?! Ого, так это место уже занято! — пронеслось у Дениса в голове. — Почему же старая бестия Агафья об этом умолчала? Тогда вопрос в том, бросят ли нас на съедение прямо сейчас или позже! Если только ее не удастся как-нибудь уболтать — женщина все-таки, должна иметь слабое место! Может, ребенка одна растит или содержит старых родителей…»

Тем временем Милана окинула их с Тамарой быстрым взглядом и велела подниматься вслед за ней. Лесовики шли позади, и младший то и дело приплясывал и напевал какие-то диковатые песенки.

Не без труда молодые люди вскарабкались по склону и оказались прямо перед чудовищным ликом Древобога. Он был сплетен из толстых ветвей и сучьев, как и мощная шея, переходящая в плечи. Те походили на широкие пни с разветвленными корнями, судорожно вырывающимися из земли. И точно как в видении Дениса, с них были содраны большие куски коры вместе с мякотью, а раны кровоточили подобно человеческой плоти. Каждый рывок корней сопровождался утробным воем и стоном, доносящимся из разверзшейся между ветвей пасти.

— Что с ним происходит? — тихо спросил Денис у Миланы.

— Древобог — живое существо, вы бы тоже не обрадовались, если бы вас кто-то стал бесцеремонно будить, — бесстрастно ответила жрица. — Подойдите поближе к нему, ребята, а ты, Данилка, прекрати кривляться.

Последние слова относились к лесовикам, в частности — к младшему, который сразу напустил на себя серьезный вид. Глеб и Есь поднесли к губам глиняные свистульки, которые были подвязаны к их поясам, а Данилка стал звенеть деревянной трещоткой с бубенчиками.

Милана ступила вперед, устремив взгляд в лицо бога, но Денис не чувствовал в ее ауре страха и даже священного трепета — только сострадание и будничную заботу, словно она стояла перед каким-нибудь больным крестьянином, а не разгневанной сущностью высшего порядка.

И когда она запела на древнеславянском наречии, его вдруг стало обволакивать чувство небывалого спокойствия. Нечто похожее Денис испытывал только в детстве, когда по вечерам, на даче, бабушка наливала в таз горячую воду и заставляла его мыть ноги после дневной беготни по траве. Поначалу мальчик недовольно кривился, но вскоре тепло так приятно разливалось по телу, что все мышцы расслаблялись, тревоги и обиды уходили, а сон приносил светлые и мирные образы.

Как же это было давно!..

Юность осталась в памяти смутным пятном, а в последние годы Денис будто жил под анестезией, и даже любимая работа утратила аромат. Для парфюмера это был нонсенс, но все обстояло именно так. Денис ориентировался в запахах лишь какой-то рассудочной, натренированной частью сознания, в то время как чувственное восприятие их волшебного мира, из-за которого он выбрал эту профессию, спало мертвым сном.

Но сейчас нос, которому опостылели масла пачули, сандала и мускуса, с упоением вдыхал запахи зарождающейся к весне листвы, спящих муравейников, лягушачьей икры, прошлогодних медовых сот. Даже хитиновых шкурок насекомых, которым было уже не суждено порхать и ползать грядущим летом. Ведь и такая мимолетная жизнь прошла не зря: все, что от них осталось, ушло в землю, рождающую и кормящую новые поколения.

И не только запахи овладели его сознанием: Денис наслаждался и пением Миланы, и звучанием свистулек, похожим на птичьи голоса, и даже звоном трещотки — будто ручеек весело перебегал по камням. Он почти забыл о цели поездки, о Тамаре, об ужасах и интригах, что нашептывала ему старая домовиха, у которой, однако, еще не выпали клыки и не затупились когти…

Вздрогнув от этой мысли, Денис осмотрелся. Тамара стояла рядом и прислушивалась к обряду с настороженностью, но без особого волнения.

— Что ты об этом думаешь? — шепнула она.

— Думаю, что голову на отсечение дам, если Древобог не уснет от такой колыбельной, — признался Денис.

— Да я не об этом! Как тебе эта новоявленная «жрица»?

— Пока не знаю, а что с ней не так?

— Она не прирожденная ведьма, — усмехнулась Тамара, — такое я за версту чую! Стало быть, мы быстро поставим ее на место, и никакие песенки не помогут.

— Ты бы поостереглась, — прошептал Денис, поморщившись, — эти черти все слышат! Да и вообще тут у каждого пня есть уши, почти в буквальном смысле.

— А что я такого сказала? Тем, кто обижается на правду, тем более нечего делать в колдовстве, — заявила девушка.

Денис отвернулся и успел увидеть засыпание Древобога. Прямо на их глазах жуткая конструкция превращалась в обычное раскидистое дерево, только очень большое, — целая семья могла спрятаться под ним в проливной дождь. Раны на ветвях зарастали, корневища уходили в землю, и вскоре лишь хруст снега под ногами тревожил слух путников.

— Нечего делать в колдовстве, говоришь? А что же ты, будучи прирожденной, не смогла его усыпить? — съязвил Денис. Впрочем, Тамара философски пожала плечами:

— Так я в лесные жрицы и не лезу! С божествами у меня свои методы, а уж если они меня сожрут — что же, значит, такая судьба…

Но тут к ним подошла Милана. Выглядела она так спокойно и деловито, будто всего лишь мыла посуду или пекла пирог. И в таком же тоне представила троих лесовиков, которые все еще недоверчиво косились на молодых людей.

— Это сыновья Любомира, здешнего Хозяина леса, — Глеб, Есений и Данила. Кроме того, они мои большие друзья и защитники, — сообщила Милана. — А как вас зовут и что вы так поздно делаете в нашем лесу?

— Меня — Денис, а ее Тамара. Мы приехали, чтобы отыскать ценности, которые якобы закопал в этом лесу мой наставник.

— Парень болтал, будто учился у могущественного колдуна, Мила! — вмешался Есений. — А эта девка — ни дать ни взять из цыганских ведьм: тех, что умеют золото-серебро находить и кровью не брезгуют. Взгляни, как глазищами-то зыркает!

Тамара фыркнула и провела пальцем вблизи губ, будто тронув их невидимой помадой. Но Милана ничего не ответила лесовику и пристально всмотрелась в Дениса.

— Это правда про наставника? — спросила она. — Как его звали?

— Всеволод Баруздин, — промолвил Денис. Он ожидал, что в лесу еще помнят это имя, но все же удивился, когда спокойное лицо Миланы вдруг по-детски болезненно скривилось. Переведя дыхание, она поспешно заговорила:

— Подойдите ближе, оба! Я должна вас проверить, прежде чем допущу к Хозяину леса.

— В каком смысле? — настороженно спросила Тамара.

— Мне надо знать, нет ли на вас проклятья. Проклятые души отдаются Хозяину в полное распоряжение, и будет лучше, если вы заранее узнаете об этом от меня.

— И что тогда? — оторопело сказал Денис.

— Он может отпустить вас, а может и навсегда оставить у себя, — пояснила жрица и велела обоим расстегнуть верхнюю одежду. Тамара больше не препиралась и делала все, что говорила Милана. Затем та перешла к Денису и прикоснулась к его груди через свитер, чтобы послушать сердце, посмотрела в глаза, уловила ритм дыхания, провела по лбу и щекам, покрывшимся испариной.

— Ну, что вы скажете? — не выдержал он, чувствуя, как аура растекается от ее руки, как прежде от пения. К ароматам мыла и пасты примешалась капелька застоявшегося одеколона «Гвоздика», который тоже напоминал Денису о бабушке — та лечила головную боль его запахом.

— Сейчас вы не прокляты, но я вижу на вашей душе тень, — покачала головой Милана, — и скорее всего это связано с наставником. Вы знаете, какому божеству он служил?

— Разумеется, — сказал Денис, тяжело сглотнув. — А почему вы спрашиваете? Вам известно что-то еще о Всеволоде Максимовиче?

Жрица не ответила — только посмотрела на него настороженно и холодно, затем позволила застегнуться. И тут Тамара решила напомнить о себе:

— А мне вы что скажете?

Милана перевела взгляд на девушку, затем еще раз дотронулась до ее плеча. Зеленые глаза жрицы странно потемнели, она опустила ресницы, проговорила шепотом какое-то заклинание. Когда она открыла глаза, они уже были светлыми и полными тревоги, будто после глубокого ночного кошмара. И Тамара невольно сделала шаг назад.

— А вот на вас есть проклятье. Я не вижу, кто мог его наложить: аура слишком размыта, но его сущность тесно связана с золотом и землей…

— Что?! — вскрикнула Тамара. Даже в полутьме Денис рассмотрел, как побледнело ее лицо, а в глазах показались кровяные прожилки. Она с силой закусила губу и двинулась к жрице.

— Что ты сказала? — прошипела девушка и взялась за отворот куртки Миланы, но та аккуратно высвободилась и отстранила ее руку.

— Не переходите границ снова, Тамара, — промолвила Милана. — По-моему, я выразилась достаточно ясно. Может быть, вы предпочли бы узнать об этом только во владениях Хозяина?

— Черт! Дэн, ну сделай же что-нибудь, — пробормотала Тамара, полоснув его взглядом. Первый раз она просила о чем-то мужчину, с которым спала, с которым пустилась в опасное путешествие, которого прежде уверенно вела за собой, — только он совсем не чувствовал удовлетворения.

— Тамара, постарайся успокоиться! — с усилием сказал Денис, взяв ее за плечи. — Проклятие не приговор: ты же слышала, что Хозяин не всегда забирает души! Я уверен, мы сможем с ним договориться, если ты будешь вести себя по-человечески…

— А разве сейчас она не так себя ведет, смертный? Разве все ее капризы и замашки не в вашем духе? — спросил до сих пор молчавший Глеб.

Старшие лесовики уже откровенно разглядывали Тамару, принюхиваясь к коктейлю из соли и миндаля, и даже Данила лукаво улыбался — ход мыслей братьев наверняка был ему так же понятен, как Денису.

Тамара растерянно застыла на месте, оказавшись прямиком между Глебом и Есением. Один смотрел на нее со снисходительной улыбкой, скорее насмешливой, чем похотливой. Другой же с видимым безразличием наблюдал за молодой ведьмой, и только алые огоньки в глазах и раздувшиеся ноздри выдавали, что он, пожалуй, взволнован почище брата. Видимо, парни, лишь недавно перешагнувшие порог отрочества, ведут себя одинаково что у людей, что у духов…

Гораздо больше Дениса удивило происходящее с Тамарой. Ее тело, прежде натянутое как струна, расслаблялось, и Денис вдруг почувствовал запах лопнувшей дольки мандарина, текущей сладким соком. Она откинула назад влажные от талого снега волосы, гневный румянец сошел со щек, в глазах появилась сонная поволока. Но затем морок схлынул, Тамара встряхнулась и протянула к Денису руку. В ее голосе снова зазвучала холодная сталь.

— Ты действительно им это позволишь? Будешь смотреть, как уводят твою женщину, и у тебя даже ничего не екнет в мужском самолюбии?

— Тамара, пока вас никто не собирается уводить от спутника, — вмешалась Милана. — Вы вместе отправитесь со мной в дом Любомира. И поверьте, там вам не причинят вреда, если вы сами будете осмотрительны.

— Тогда что со мной сделают?

— Этого я не знаю, могу лишь дать совет: расскажите Любомиру всю правду о ваших намерениях. Хозяин леса это любит, но последнее слово так или иначе останется за ним.

— Зачем только я поехала с тобой! — проговорила Тамара сквозь зубы, уже не глядя на Дениса, и пошла вслед за Миланой. Денис держался поодаль, а лесовики вновь замыкали шествие под бодрый аккомпанемент Данилкиной трещотки.

Дом Хозяина леса, к удивлению Дениса и Тамары, не был сплетен из ветвей и корневищ, его явно возвели люди. Но двухэтажное строение с башенкой давно стояло заброшенным — по крайней мере, для простых человеческих глаз. Потемневшая от времени черепица была покрыта изморозью и патиной с матовым блеском, цветные витражи в окнах потрескались, когда-то бордовые стены выцвели до красновато-серого оттенка. В то же время фасад украшала узорная резьба и наличники в виде звериных морд, по обе стороны рассохшегося деревянного крыльца возвышались идолы-стражи.

Однако за окнами светилось бледное магическое сияние, и блики от него расплывались на снегу и деревьях. Снежинки кружились в нем, и издалека их танец походил на россыпь звездной пыли. Денис учуял влажный запах грибницы у фундамента, хлебных крошек, которые клевали воробьи у крыльца, и даже выхлопных газов от машины, которая не так давно пронеслась мимо по шоссе. Все ароматы были здесь настолько сочными и концентрированными, словно сам воздух состоял из вязкой клейкой массы, удерживающей их нотки.

Да, любимое им искусство анфлеража несомненно изобрела сама природа…

— Дэн, ты здесь? — тихо сказала Тамара, толкнув его в бок. — Хватит уже принюхиваться, тоже нашел цветник! Давай думать, как мы теперь доберемся до клада.

— Если ты больше не будешь мне мешать, я вскоре смогу найти его по запаху, — заявил Денис. — Не знаю, в чем дело, но мое обоняние сегодня обострилось почти как в юности! Я даже учуял, насколько тебе было страшно и стыдно перед этими парнями.

Заметив его ехидную улыбку, Тамара вспылила, но быстро взяла себя в руки и произнесла:

— Да никак ты ревнуешь? Если начистоту, ты сам пялился на эту девицу как подросток, впервые увидевший женскую грудь. Скажешь, я не права?

— Мне просто понравилась ее аура, — возразил Денис. — И знаешь, Тамара, если бы тут не было замешано наследство, я бы сказал, что она неплохо подходит на роль жрицы.

— Ой, только не делай вид, будто ты устроен сложнее, чем есть! — отмахнулась Тамара. — Мужик — он и есть мужик, хоть трижды колдун, и бабе даже не обязательно быть красивой, чтобы он распушил хвост. Достаточно быть новой!

Тут Милана обернулась и бросила на них выразительный взгляд.

— Еще раз прошу вас обоих: не забывайте, где находитесь! Хозяин леса — такое же божество, как Древобог, только связанное с людьми, а значит, его дом — сакральное место. Здесь находят приют неприкаянные души, и ваши склоки могут их раздражать.

Денис умолк без возражений, а Тамара, криво усмехнувшись, прошептала что-то неразборчивое. Милана первой подошла к крыльцу и положила руку на колени идолов, затем велела Денису и Тамаре сделать то же самое. Приблизившись, они разглядели, что одна из фигур была мужской, другая — женской, и возле их ног лежали сухие цветочные лепестки и травы. Поднявшись по дощатым покосившимся ступеням, Милана открыла дверь, за которой была темнота, густой запах осоки и полная тишина.

Глава 3. Плесень и смола

Первое, что услышали вошедшие, — неспешное журчание воды. Зима осталась за порогом, стены вокруг поросли отсыревшей травой, и при свете завязших в ней гнилушек Денис и Тамара заметили ручейки влаги, стекающие к полу. Тот был будто слеплен из древесной трухи и тоже потемнел от сырости. Кое-где виднелись глянцевые пятна серой, голубой и зеленоватой плесени. Каждый шаг сопровождался хлюпаньем вроде того, что постоянно слышалось в лесу, дерево проседало, и Денис ожидал, что прямо из пола вот-вот выскочат жабы.

— И в таких условиях здесь обитают божества? — вновь не удержалась Тамара.

— Мы не жалуемся, — отозвался позади Глеб. — Если в твоих краях как-то иначе, будем рады послушать, благо времени впереди много.

— Как же, разбежалась! — тихо прошипела она, но лесовики пропустили это мимо ушей. Пройдя сырую обитель, где прежде, вероятно, была прихожая, компания оказалась в большом помещении с печью, столом, окруженным несколькими стульями, и широкой кроватью. На ней восседало, скрестив ноги, существо, которое Тамара и Денис поначалу также приняли за идола, — темное потрескавшееся лицо, длинные сивые косы, словно сплетенные из соломы. Одеяние из мешковины было усеяно прорехами, сквозь которые проглядывало тощее угловатое тело.

Милана подошла к кровати, маня за собой остальных. Денис с Тамарой всмотрелись в лицо, похожее на маску из коры, и на том вдруг распахнулись глаза — большие, желтые, лишенные белков, а зрачки мерцали крохотными точками, острыми как кончик иглы. Они устремились на чужаков в упор, и одновременно иссушенное горло начало двигаться, издавая хриплый надтреснутый звук.

Тамара невольно попятилась, Денис придержал ее за руку и шепнул:

— Не бойся, это, по-видимому, жена лешего…

— Это его мать, — возразила Милана. Она поклонилась и бережно дотронулась до руки существа, которая неподвижно лежала на остром колене. Старуха не шелохнулась, и тем не менее жрица промолвила вполголоса:

— Доброй ночи тебе и всему лесному царству, баба Мелания! Я привела людей, переступивших черту, чтобы дядя Любомир решил их судьбу по своей воле.

Баба Мелания глядела вперед, но по-прежнему не двигалась и молчала. Трое лесовиков последовали примеру Миланы, и Глеб от имени всех сказал:

— Доброй ночи тебе, бабушка! Солнце зашло, а лес спокойно спит.

Тамара, чуть отойдя, тихо сказала:

— Да солнце сегодня вроде бы и не показывалось!

— То, что облака его заслоняют, не меняет ход природы, — заметил Есений. — Наша бабушка родилась полудницей, и ее аура до сих пор привязана к солнцу. А отец, благодаря этой крови, способен давать лесу побольше света и тепла, чем другие лешаки.

— Вот оно что, — протянула Тамара, и в ее голосе Денис впервые уловил подобие интереса. — А она вообще не разговаривает?

— В последние годы почти нет, — сказал медноволосый лесовик. — Но я еще застал время, когда она говорила и даже пела. Голос у бабушки был волшебный, такой, наверное, мог быть только у Матери-Земли!

Тамара посмотрела на него и нервно прочистила горло, будто эти слова всколыхнули что-то забытое. Тем временем рядом с ложем Мелании материализовалась из воздуха еще одна женская фигура. Та куда больше походила на человека, хотя ее тело также было очень сухим и отливало сизым оттенком. Прозрачно-светлые глаза смотрели на вошедших бесстрастно, но гораздо более мягко, чем у дряхлой полудницы.

— Матушка! — воскликнул Есений и первый бросился к ней, чтобы коснуться руки и складок платья. Затем Глеб поклонился матери, подталкивая вперед младшего Данилу, и лешачиха поочередно положила ладонь каждому на голову.

— Доброй ночи вам, дети! Вижу, что вы с вестями, — заметила она, потом оторвала клок травы от платья и вытерла им кожу на шее Данилы. Горло мальчишки неожиданно вздулось, и на нем показались щели вроде жаберных, отчего Дениса невольно передернуло.

— Здравствуй, тетушка Лесана! — поклонилась Милана. — Этот мужчина разыскивает клад, который якобы оставил в вашем лесу жрец Мары — тот самый старый душегуб и убийца духов Среднего мира. Он называет себя его учеником и преемником.

— Как вы смеете так говорить о моем наставнике? — вскинулся Денис. — То, что он служил богине смерти, вовсе не делает его убийцей, это вообще не связано с людскими законами и моралью. Если вы этого не понимаете, грош вам цена как жрице!

И тут же он замер, увидев направленную на себя заостренную палку. Ту сжимал в руках Глеб и глядел на незваного гостя с ледяной сосредоточенностью.

— А ты как смеешь грубить той, которая вывела тебя из чащи? — сказал лесовик. — Если у тебя действительно был такой учитель, то право слово, лучше бы ты сам навсегда отправился к нему в Навь!

— Успокойся, Глеб, — осадила его мать, и парень опустил палку. Денис лишь беспомощно проговорил:

— Да что же он вам такое сделал?

— А ты не знал? Видать, хорошо он тебя учил! — усмехнулся Есений, взлохматив свои медные космы.

— Мне было всего девятнадцать, когда он погиб, — признался Денис. — Он опекал меня с шестнадцати лет, когда я остался без родителей, и открыл во мне колдовской дар. Я знал, что у него было много помощников, но никто не посвящал меня в их дела…

— Вот оно что! — задумчиво сказала лешачиха и постучала когтями по спинке кровати. Ее свекровь от этого звука встрепенулась и издала новый скрипучий вздох.

— А эта дева твоя жена или невеста, молодец?

— Она моя спутница, искательница кладов, — неловко пояснил мужчина, в то время как ведьма угрюмо отмалчивалась.

— Что же, тогда я не могу оставить вас на ночь вместе — уж не обессудьте, молодые люди! Порядок есть порядок, и тех, кто не состоит ни в кровном родстве, ни в браке, принимает сам Любомир. Он вернется только на рассвете, а пока его нет, пусть дева переночует у тебя, Милана, — распорядилась лешачиха. — Парень устроится вместе с нашими ребятами: Глеб и Есь растопят баню, а я пока соберу на стол.

— Хорошо, тетушка Лесана, — отозвалась жрица и пожелала всему лесному семейству спокойного сна. В сторону Дениса она бросила один-единственный испепеляющий взгляд и исчезла в сырой прихожей. Тамара не стала пререкаться и последовала за ней, сухо попрощавшись со спутником.

Денис только вздохнул, не решаясь больше никому возражать. Если бы духи взирали на него с таким же гневом и неприязнью, как молодая жрица, он бы нашел нужные слова. Но в их глазах и напевном звучании голосов не отражалось вообще никаких эмоций, зато опутывающие нити ауры и сила ароматов будто парализовали его волю. И это пугало сильнее, чем человеческая ярость Миланы, хоть он пока и не знал ее причин.

Глеб велел ему пройти в баню, расположенную в небольшой пристройке. В ней так густо и сладко пахло смолой, что этот аромат можно было резать ножом и класть ломтики в рот, чтобы запить горячим чаем. Вновь вспомнился бабушкин дом, сохранившийся потертый самовар, чайник из белого фарфора в красный горошек, с чуть заметным сколом на носике. Эти образы давным-давно не всплывали в памяти, а теперь вдруг материализовались как живые: ведь только живое имеет такой запах…

— Эй, не спим на ходу, чай не в опочивальню идешь! — окликнул его Глеб. В крошечной раздевалке, отгороженной травяной завесой, братья-лесовики скинули свои тряпки, а Есений собрал длинные волосы в пучок на затылке.

Чуть помедлив, Денис последовал их примеру. При рассеянном магическом сиянии он разглядел впечатляющую мускулатуру обоих парней, разве что Глеб выглядел более плотным и кряжистым, а Есений — легким и пластичным, подобно дикой кошке или лисице. Волей-неволей Денис отметил и их внушительные достоинства: нижнего белья духи не носили, а стеснение им в принципе было не свойственно.

Но еще кое-что бросилось ему в глаза. Плечо Глеба рассекал толстый шрам, и его бурая кожа напоминала кору расколотого молнией дерева. У Есения тело было бледным и отливало синевой, а прожилки на руках и ногах казались совсем черными. Видимо, деревенские байки не лгали, и в леших вправду текла голубая кровь. Причем холодная — аура сыновей Любомира оставалась резкой и колючей даже в накаляющемся воздухе бани.

Угли в печурке они раздули собственным дыханием, и теперь та мирно гудела, а огонек тлел янтарно-розовыми искорками. Липовые стены парной со временем почернели, но были покрыты узорной росписью, которая подсвечивалась золотом. Между завитков в отблесках пламени мерцали алые ягоды, белоснежные цветы, капельки меда, желтобокие яблоки. Денис невольно замер, любуясь тонкой работой, которая явно не принадлежала человеческой руке — столько в ней было неземного спокойствия и гармонии.

— Ложись на скамейку и закрой глаза, — велел Есений.

Денис улегся на живот и вначале почувствовал только тепло дерева, но вскоре по всему телу стали рассыпаться мелкие уколы, как от тончайшей иглы. В темноте проплывали золотистые нити, которые облекали тело подобно кокону, и оно наполнялось живительной магией. А в голове сменялись неведомые образы, похожие на старые поблекшие фотографии. Только они двигались, подкрадывались, тянули к нему руки и беззвучно шевелили губами.

Затем ощущения в теле стали более сильными и болезненными, а призраки — прежние обитатели дома, как сообразил Денис, — начали усмехаться, гримасничать, потрясать кулаками и бросаться угольным крошевом, которое больно кусало обнаженную кожу. Нити уже не просто обвивали его, а пронзали от затылка до пальцев. Вдруг тело обожгло целой волной, будто кто-то на него плеснул кипятком из ведра. Денис вскрикнул и подскочил на скамейке.

Над ним стоял Есений с жестким березовым веником в руках и хитро улыбался. Его старший брат восседал в большой лохани, от которой валил пар, и его глаза тоже лукаво блестели. Оба слегка разрумянились, их лица были преисполнены неги и умиротворения, как после сытного обеда.

Впрочем, ведь так все и обстояло? Нечисть всегда сначала попарит в баньке, а уже потом…

Разумеется, они питались! Пожирали его силы, его боль, его страх, который нагоняла оставшаяся в доме нежить, а той несомненно кое-что перепадало.

Но ведь любая забота и услуга должна быть оплачена, разве нет? Ведь они пустили его в свой дом! Они же были голодны после всей этой заварушки в лесу, а много ли от него убудет?

От боли и дурмана в голове Денис уже плохо различал, где его мысли, а где отголоски морока. И только теперь он заметил, что младший серокожий братец тоже был здесь. Тот примостился у самой лавки и глотал потоки эмоций с таким же упоением, как человеческие дети уминают сахарную вату.

— Тебя еще тут не хватало! — прошипел Денис, поднимаясь и обматываясь полотенцем, которое ему подсунул Есений, и тут же едва не поскользнулся на влажном полу. Силы были на исходе, от каждого движения тянуло спину и темнело перед глазами, будто у дряхлого старика.

— А ты не огрызайся на нашего братишку! — погрозил пальцем Глеб. — Он у нас, как это называется, растущий организм! Ему больше питаться надо.

Данила задорно кивнул, показал Денису узкий серый язык, а затем съежился и уперся руками в половицы. Денис остолбенел, наблюдая, как волосы втягиваются прямо в голову мальчишки, уши усыхают, а руки и ноги истончаются. Между пальцами выросла перепонка, горло вздулось еще сильнее, а кожа на спине потемнела и стала покрываться мелкими пузырьками. Существо, похожее на огромную жабу, раскрыло широкую серо-розовую пасть, будто беззвучно смеялось. Затем подпрыгнуло, вытянув скользкие задние лапы, и нырнуло в таз с водой, так что она брызнула во все стороны. Горячий пол зашипел, пар поднялся клубами, а Есений, решив добавить, плеснул из ковша прямо на угли.

Денису даже показалось, что в бане запахло болотной сыростью и залежалой тиной. Он осел на лавку, чувствуя подкатившую тошноту и озноб, словно жаба коснулась его холодной когтистой лапой.

— Да чего ж ты хилый-то такой? — усмехнулся Есений. — А еще в колдуны рвешься! Неужто оборотней прежде не видал?

— Не видал, — признался Денис, — меня учили обращаться с духами, а не с духами. После домовихи ваша семейка, собственно, первая, кого я увидел во плоти.

— Но чего так-то полошиться, будто самого Карачуна повстречал, а не малолетнего жабенка? Не укусит он тебя, поди!

— Я же не знал, что вы и в жаб превращаетесь! Думал, только в волков да медведей…

— А для Матери-Земли нет тварей лучше или хуже, — покачал головой Глеб. — Мне встречались лесовики-силачи с волчьей или кабаньей ипостасью, а сами балбесы балбесами! А Данилка, даром что жабенок, вырастет толковым парнем, это уж я всей нашей чащей клянусь.

— Да уж верю, вам всем тут палец в рот не клади! — вздохнул Денис. — Только в кого же он такой уродился? Неужели ваша мать в жабу оборачивается?

— А ты наши семейные дела не ковыряй! Вот попрошу Милку, она тебя самого в жабу превратит, чтобы не любопытничал понапрасну! — вспылил Есений.

— Не надо, Есь, — произнес Глеб. — Что тут такого? Данилка у нас — приемыш, лесовики часто остаются беспризорными с малолетства. Жизнь у нас такова… сам узнаешь, если решишь задержаться подольше. Матушка нашла его совсем крохой, он был еще полуслепой и еле ползал на своих перепонках. Мы все вместе его выхаживали, а Милана благословила — это считай что роды у лешачихи принять, для жрицы ничего почетнее нет!

— Вот как? — задумчиво отозвался Денис. Боль от удара веником уже стихла, а когда Есений окатил его теплой водой из ковшика, тело и вовсе расслабилось, свободно задышало каждой клеткой.

— А кто она вообще такая, эта Милана? — решился он спросить. — И какие у нее претензии к моему наставнику?

— Претензии, говоришь? — протянул Глеб. — Да, голубчик, ей есть за что ненавидеть твоего старика! Он ей так-то всю жизнь поломал, коли хочешь знать. Со своими подручными он создал целый город у ворот Нави, куда заманивал неприкаянные души, и среди них оказалась мать Миланы. Она так и не вернулась в живой мир — сгинула там, а твой Баруздин тем временем еще и убивал духов, чтобы вселять ваши души в их тела! Что, об этом ты тоже ничего не ведал?

— Всеволод Максимович как-то обмолвился при мне, что мечтает сделать людей такими же сильными и живучими, как вы, — признался Денис, — но подробностей не рассказывал. Он вообще часто говорил, что я все узнаю в свое время…

— А что ж ты только теперь-то объявился, соколик? — прищурился Есений. — И где ты был, когда твой город чуть не затонул, а нежить людей едва не догрызла? Что-то никто из тутошних духов природы твою физиономию не помнит!

«Да, быстро же у них все распространяется!» — заключил Денис, а вслух произнес:

— Я много лет жил в другой стране, изучал там ароматы и способы их запечатлеть. Это мое ремесло, и кто же виноват, если там больше солнца и цветов?

— А теперь, значит, солнце зашло, цветы завяли и ты про наследство вспомнил? Небось думаешь нашу Милку здесь подсидеть? Так лучше забудь! Мы поначалу ей тоже не шибко доверяли: зеленая девчонка, без дара в крови, без родовой поддержки, — ну куда ей в жрецы-проводники?

Вспомнив слова Тамары, Денис кивнул.

— Да только наводнение все по местам расставило, — заключил Глеб. — Знаешь, простые люди иногда могут такие чудеса творить, что не каждый колдун сможет, — вот это про нее, про Милану…

Денис промолчал, и в бане воцарилась тишина, пахнущая выветрившимся квасом и мокрым бельем. И только Данила продолжал беспечно плескаться в тазу.

Наконец Лесана окликнула сыновей, те молча принялись тушить огонь и вытираться. Она принесла чистую одежду всем, включая гостя, и сказала:

— Надеюсь, мои сорвиголовы не истощили тебя, парень?

— Все в порядке, уважаемая Хозяйка леса, — проговорил Денис, — я понимаю, что они проголодались.

— Да, они те еще оглоеды! — улыбнулась Лесана. — А ты лучше зови меня просто сударыней, мне издавна так привычнее. Я и тебе припасла кое-что подкрепиться.

Одевшись, Денис прошел за хозяйкой в уже знакомую комнату. На столе, теперь застеленном соломенной скатертью, стоял большой глиняный кувшин. Лесана налила из него в стакан какое-то питье и протянула Денису.

Поскольку после мытья его одолевала жажда, он выпил залпом. Это был крепкий густой отвар со вкусом клюквы и можжевельника, от которого сразу закружилась голова. Но в этот раз морок был приятным, призраки решили оставить его в покое, и вскоре лесной дом погрузился в тишину. Если бы случайный прохожий умудрился заметить его со стороны шоссе, то никогда бы не подумал, что в этих стенах спал живой человек.

Глава 4. Дым и абрикосовое варенье

Милана отперла перед гостьей дверь домика, отделенного тропинкой от обители леших. Он выглядел более новым и аккуратным, нежели та, — стены, выкрашенные свежей голубой краской, кровля шоколадного цвета, мягкий коврик на крыльце, белая ажурная занавеска на окне, за которым виднелись горшки с цветами. В прихожей на стенах висели обереги из колокольчиков, которые тут же зазвенели от сквозняка, а то и от чужой ауры. От той несомненно шел холодок — не звонкий, освежающий, бледно-лазурный, как январское небо при позднем восходе солнца, а сухой и безжизненный, светящийся неоном, словно нутро морозильной камеры.

— Ты одна здесь живешь? — спросила Тамара, осмотревшись и повесив шубу на крюк.

— Нет, со мной Степан, или просто дед Стеня — домашний хранитель. Он жил в городском доме, где я родилась, а после наводнения перебрался сюда вместе со мной.

— И где же он?

Невозмутимо улыбнувшись, Милана произнесла:

— Здравствуй, дедушка! Не серчай, покажись нам, прими дружбу да сослужи службу!

— Доброго вечера тебе, Милуша! Как говорится, честь имею, — послышался надтреснутый голос. В прихожей материализовался коренастый старик с седой бородой и взлохмаченными редкими волосами на затылке и торчащих острых ушах. Он пристально глядел на незнакомую девушку бледно-голубыми глазами, прячущимися в складках морщинистой сероватой кожи. На нем был мохнатый жилет из крысиных шкурок, поверх которого висел амулет в форме человеческого черепа.

— Здравствуйте, — сказала Тамара, и старик ответил поклоном и многозначительным покашливанием. Затем он поставил на полку под зеркалом нечто вроде табакерки, положил в нее сухую веточку и разжег на ней легкое синее пламя. Дымок, пахнущий теплым деревом, поднялся к потолку, и Тамара поморщилась.

— Ты не сказала, что будет с машиной, на которой приехали мы с Дэном, — произнесла она. Милана ответила, передавая домовому промокшую за день куртку:

— Лесовикам она не нужна, не беспокойся. Они просто отгонят ее в безопасное место, а если ты или Денис забыли там что-то важное — просто скажите, и вам все вернут.

— То есть, избавляетесь от улик? — нахмурилась Тамара. — Слушай, Мила, давай начистоту, без прелюдий! Чем ты вообще здесь занимаешься?

— Официально состою в лесничестве, слежу за порядком. А еще шью на заказ и для себя — хочешь посмотреть?

— А неофициально ищешь лешакам побочных жен? А то и помогаешь красть человеческих детей?

— Послушай… — сдержанно проговорила жрица. — Я понимаю, что тебе нелегко после услышанного, и стараюсь помочь как могу. Не стоит меня подначивать, Тамара: так ты сделаешь только хуже и себе, и Денису.

— Ладно, — отозвалась Тамара с усмешкой. — Пожалуй, ты меня даже забавляешь! А твой хранитель не угостит меня чем-нибудь после долгой дороги?

— Угостит, если снимешь сапоги и вымоешь руки, девонька, — проворчал дед Стеня. Милана показала Тамаре санузел с чугунной ванной, раковиной и туалетом — все это было не новым, но имело вполне современный вид. Разве что кусок мыла был явно слеплен вручную из жира, щелочи, ароматического масла и меда, а от бутылочек на полке пахло дикими травами и цветами.

— Что же, здесь уютно, — признала Тамара. — Но я привыкла по вечерам принимать ванну. Ты дашь мне немного побыть одной?

— Да пожалуйста, воды мне не жаль. Остальное тоже можешь брать, а полотенце дед Стеня сейчас принесет, — пожала плечами Милана и позвала домового. Тот быстро наполнил ванну и подышал на воду, чтобы она дольше сохраняла тепло. Но выходя за дверь, вновь стрельнул недобрым взглядом в сторону Тамары.

Оставшись одна, та быстро скинула одежду, пропахшую выхлопными газами и лесом. Обнаженной Тамара встала перед зеркалом и принялась перебирать пальцами волосы. Снова вспомнились молодые лесовики, между которыми она чувствовала себя как волчица на охоте — в качестве добычи. Но ее это совсем не задевало: ведьма хорошо знала, что подобное «поражение», мимолетная покорность мужчине влечет за собой куда более сладкую победу. У нее уже имелся опыт в обольщении духов природы на родине, и было любопытно сравнить их с обитателями северного леса.

Вот только кого из них выбрать? Положа руку на сердце — а также и между сладко напрягшихся бедер, — Тамаре очень понравились оба. И с этой мыслью она блаженно погрузилась в воду, переливающуюся в магическом свете, вообразила, что вместе с этим теплом ее обнимают сильные, пахнущие древесной смолой руки.

Когда вода все-таки остыла, Тамара с неохотой выбралась из ванны, замотавшись полотенцем. Милана поджидала ее за дверью с байковой женской рубашкой в руках.

— Можешь надеть это, благо у нас с тобой схожая комплекция, — сказала она, протягивая рубашку Тамаре. Та заметила, что изделие расшито вручную лиловыми цветками клевера и зелеными листиками, и оценила мастерство хозяйки. Когда Тамара привела себя в порядок, домовой и Милана проводили ее в крошечную кухню с видавшей виды, но крепкой мебелью, чугунной сковородой на стене, деревянными резными сундучками для круп и специй. Был здесь и обычный холодильник, а также газовая плита, на которую Милана водрузила увесистый чайник со свистком.

Тамара молчала, невольно завороженная мирной обстановкой. Домовой разлил чай по чашкам, поставил перед женщинами плетенку со свежим хлебом и плошки, полные душистого абрикосового варенья. Серый туман, который они принесли с собой из леса, постепенно развеивался, и под потолком витала теплая золотистая аура.

— Послушай, Милана, — наконец нарушила тишину Тамара, — все-таки что мне предстоит делать в доме лешего? Я тоже не первый день в колдовстве, и знаю, зачем духам нужны молодые красивые женщины, да еще одаренные!

— Мне нечего добавить к твоим знаниям, — спокойно ответила Милана, отпивая чай. — Решать все равно будет дядя Любомир, я в его дела не лезу, а он бывает весьма своевольным и непредсказуемым.

— Ладно, не хочешь говорить прямо — не говори. Но тогда я сама тебе скажу: проклятия меня не пугают, и если с ними жить интереснее, чем без них, — так тому и быть! И поверь, я заслуживаю того, чтобы стать не только побочной женой. Ведь скорее всего он уже вербует девушек не для себя, а для своих наследников?

Придвинувшись ближе, Тамара вкрадчиво спросила:

— Может быть, расскажешь об этих ребятах хоть что-нибудь, чтобы я не попадала впросак? Я же не прошу выдавать семейные тайны, просто хочу произвести на них хорошее впечатление!

— Ну, я думаю, что они сами разберутся. Но если уж на то пошло — старший Глеб обручен с одной из внучек деда Белояра, который властвует над всей Невой. Наши водяные девки ревнивый народ, к тому же этот союз очень нужен Любомиру, поэтому лишний раз с Глебом не заигрывай.

— Ладно, я тебя услышала, — небрежно отозвалась Тамара. — А про среднего что скажешь?

— С Есением тоже все непросто: он пока свободен, но избегает человеческих девушек и порой весьма недобро над ними шутит. В остальном — славный, толковый парень, если найти к нему достойный подход.

— О, это еще интереснее, чем соперничать с водяной! — улыбнулась Тамара. — Ладно, есть над чем подумать. Слушай, а у тебя самой есть любовник среди духов?

— Сейчас нет, хотя когда-то был. Но я не намерена обсуждать это с тобой, — отрезала Милана.

— Что-то ты не на шутку разговорилась, девонька! — вмешался домовой. — Забыла народную мудрость? Будь как дома, да не забывай, что в гостях!

— Ладно, ладно, дед! — отозвалась Тамара и намазала вареньем ломтик хлеба. Некоторое время обе молодые женщины молчали, и вдруг Милана спросила:

— А вы с Денисом давно вместе?

— Не очень, а что? — нахмурилась Тамара.

— Ну, в лесу ты называла себя «его женщиной», а сейчас так запросто рассуждаешь, в чью бы постель лечь, будто его и не существует.

— Рассуждаю я практически, как любая нормальная ведьма! Дэн красив, состоятелен, хорош в постели, по крайней мере для человека, — усмехнулась Тамара. — Но больше всего меня интересует его наследство! Думаешь, он его просто так, на память о наставнике разыскивает?

— О чем ты?

— А нам подсказали, — тихо сказала Тамара, пристально глядя на Милану, — будто вместе с этим кладом передается могущество жреца и власть над лесом! Если это выгорит, Дэн велит лешаку меня отпустить, и я, разумеется, останусь с ним. Я же не дура и не враг себе! А пару легких интрижек с духами он мне простит, уж поверь. В конце концов я на тот момент была бы пленницей, так какой с меня спрос!

Тамара рассмеялась низким грудным смехом, и Милана, поморщившись, встала, чтобы собрать посуду. Домовой помогал ей, больше не обращая на гостью внимания. После затянувшейся паузы колдунья поднялась и спросила:

— Где мне спать?

Дед Стеня сделал ей приглашающий жест, поджав пергаментные губы, и промолвил:

— Попроси перед сном, девонька, чтобы ночницы не слетались к твоей постели! Они такие разнузданные порывы чуют как кровь…

Не удостоив старика ответом, Тамара пошла в указанную маленькую комнату. Когда она закрыла за собой дверь, хозяйка дома тяжело опустилась на табурет и уставилась в пол.

— Не бери в голову ее болтовню, Милуша, — ласково сказал дед Стеня и принялся выметать за порог сор, оставшийся от обуви Тамары.

— Да как же не брать, дедушка! Сколько лет я про Баруздина ничего не слышала — и на тебе, как снег на голову в прямом смысле… Откуда вообще этот парень взялся? Я и понятия не имела, что у старика были какие-то ученики, а он теперь не просто за кладом явился, а весь лес решил к рукам прибрать! Что мне теперь делать? Вдруг он и вправду больше понравится лешим, чем я?

— Да что ты, девочка! Неужто они не знают тебе цену? — возразил старик. — Баруздин давно в земле, про этого молокососа и его девку мы ничего знать не знаем, а ты уже сколько лет для леса стараешься! Не обижай нас, нечистых, таким недоверием.

— Я не вам, я себе не доверяю, — призналась жрица, — по крайней мере с тех пор, как Никита совсем отдалился… Что я могу дать другим, если уж свою семью не удержала? И новой так и не создала. Надо быть совсем особенной женщиной, чтобы заниматься колдовством без поддержки любимого человека или духа…

— А я что же, не дух? Али не мужчина? — лукаво подмигнул дед Стеня. — Я, Милуша, еще ого-го! А коли серьезно, ты ведь сама не захотела выбирать себе дружка среди наших ребят. Хотя желающих-то хватало! Вон, тот же Глеб долго по тебе вздыхал, сама помнишь.

— Глеб славный, спору нет, но я его не люблю. Впрочем, будто ты не знаешь, в чем дело, дедушка!

— Знаю, девочка, знаю, — сказал старик, поглаживая ее по макушке. — Но уж Яри не хотел бы, чтоб ты после него жила затворницей! Поверь деду, встретишь ты еще свое счастье. А что до Никитки — так поезжай к нему первая, поговори и обними, авось он и оттает наконец! Все ж таки брат кровный! А тебе сейчас и вправду нужен родной человек рядом.

Милана только недоверчиво вздохнула, и дед Стеня добавил:

— А сейчас ложись-ка спать: ты нам всем нужна здоровой и бодрой, Милуша.

— Спасибо, дедушка, — улыбнулась Милана.

Умывшись, она пошла в спальню, где умещалась только кровать, комод с вещами и большой старый трельяж. Милана привезла его с родительской квартиры и быстро поняла, сколько тайн и шифров было заключено в зеркальной поверхности. Может, дело было в прежних владельцах — покойный отец купил его у какого-то чудаковатого коллекционера винтажной мебели. Но порой Милана подозревала, что амальгама впитала флюиды темного мира, который окружил их семью со всех сторон.

И сколько он забрал! Немудрено, что вначале Милана боялась этого зеркала, когда пришлось продавать родительскую квартиру и перевозить вещи в старый, но возведенный на совесть деревянный домик в Лужском районе. Тогда Никита еще оставался с ней, потом уехал в город и обзавелся своим жильем.

И конечно, Милана далеко не сразу привыкла топить печь, закатывать банки с консервами и вареньем, поливать огород из колодца, ждать привоза свежего хлеба и молока, слушать сплетни местных кумушек. Но со временем она обжилась и нашла общий язык даже с призраками, у которых не было ни лиц, ни голосов. Они разговаривали с ней то испариной на поверхности зеркала, то еле заметными трещинками, то темно-серым налетом.

А порой в распахнутое среди жаркого лета окно влетали бабочки и усаживались на зеркальную гладь, оставляя нежные перламутровые следы. И тогда Милана знала, что день будет ясным и спокойным.

С темным миром можно договариваться — конечно, в юности Милана вряд ли дошла бы до такой мысли, но рядом было семейство леших и старый философ дед Стеня. Поначалу он отказывался вселяться в ее новый дом, не хотел оставлять городскую многоэтажку, где жили такие же старики, нуждающиеся в толике тепла.

— Без домового, Милуша, каменные стены и чугунные батареи могут согреть тело, но не одинокие сердца, — объяснил он тогда. — Ты себе молодого домового найдешь, к такой умнице и красавице любой поселится, а им на кого надеяться? Не скучай: я к тебе часто буду в гости наведываться, да и вы с Никитой не забывайте старика!

И они с братом выполняли обещание вплоть до года, когда жизнь в Питере переменилась гораздо круче, нежели в давнюю холодную зиму. Наводнение, расколовшее город на новые острова, разрушившее семьи, уничтожившее памятники культуры и современные достижения, не пощадило и тот дом. В голых опустевших стенах, похожих на скелет доисторического ящера, домовому было нечего делать — жильцы либо погибли, либо разъехались по родственникам и социальным приютам, и аура дореволюционного здания навсегда развеялась.

С тех пор дед Стеня служил у Миланы, не только как дух-хранитель, но и как наставник и советчик в житейских делах. А дом на опушке леса она считала родным вместе со всеми его тайнами, грезами и кошмарами, которыми полнилась жизнь любой колдуньи.

Милана расстелила постель, стоящую под широким окном, села на нее и задумалась. Помимо воли в памяти всплыла улыбка Тамары, ее пламенный взгляд и циничные рассуждения, в которых тем не менее была какая-то подкупающая, дикая, первобытная честность. Как в том ночном воздухе, что сейчас проникал сквозь щели в окне, приятно холодил кожу Миланы, шаловливо забирался под сорочку.

Кроме него, к ее телу давно никто не прикасался — конечно, Милана не держала траур по Яри в течение пятнадцати лет, за это время у нее были мужчины, но все эти отношения длились недолго, а расставания вызывали скорее облегчение. Однако теперь, при появлении незнакомца с колдовской кровью, решившего внести смуту в их лесной мир, она впервые почувствовала себя уязвимой. Впрочем, Денис, судя по поведению Тамары, и сам не мог похвастать крепким тылом. К тому же, дед Стеня верно заметил: Баруздин мертв, а наставник Миланы жив и здоров, пусть и надолго уехал. В конце концов его дети и друзья оставались здесь, и она всегда могла обратиться к ним за поддержкой.

Наконец зимняя ночь убаюкала даже призраков, и только стук часов в прихожей да кряхтение домового нарушали тишину в комнатах. Милана вдруг вспомнила о давней школьной забаве и вполголоса произнесла с усмешкой:

— Ну что же, суженый мой ряженый, мне судьбой предсказанный, — покажись!

Но зеркало тоже любило поиграть и отражало лишь старую мебель, ночной лес за окном и бледное зеленоглазое лицо раздосадованной колдуньи.

Глава 5. Липовый цвет и сливки

Проснувшись, Денис увидел над собой высокий деревянный потолок, стены комнаты были выбелены известкой и украшены связками из сухой травы. За окном клубился густой туман, и на миг мужчине показалось, что дом отрезан от всего живого мира. Уж не очутился ли он в каком-нибудь лимбе, в наказание за свои планы и потревоженный сон Древобога?

Но тут в дверь постучали, а затем, не дожидаясь ответа, вошел Глеб. Сегодня он был одет в простую черную футболку и джинсы с дырой на колене, а рога на замотанной в бандану голове, по-видимому, скрывала иллюзия.

— Хорош дрыхнуть, парень! — сказал он миролюбиво. — Завтрак уже на столе, а потом отец с тобой поговорит.

— А как я тут оказался?

— Ну, эка невидаль! Ты после бани и питья уже с ног валился, вот мы с братом тебя и перенесли. Что, прежде с тобой такого не бывало? Ни разу не напивался вусмерть?

— Нет, — покачал головой Денис, — алкоголь в больших количествах притупляет обоняние, а мне нельзя его портить: я парфюмер. Имеешь представление, что это такое?

— Мастеришь благовония, стало быть? Ну что же, тем лучше, а то отец не любит тех, кто за воротник закладывает, — сообщил Глеб и отвел Дениса на кухню.

Там гость с удивлением застал двух хлопочущих пожилых женщин, которые явно не были демоницами. Одна скоблила тяжелую закопченную сковороду и ополаскивала ее в бадье с мыльной водой. Другая варила кофе в ковшике, на старой электроплитке, которая ни к чему не была подключена. Обе безмолвно окинули его угрюмым взглядом и продолжили работу, а Денис, порядком растерявшись, плеснул в лицо холодной водой из рукомойника. Только теперь ему вспомнилось, что ночью он слышал какие-то всхлипывания и возгласы, но принимал это за кошмарное видение.

На столе, застеленном старой клеенкой, стояла миска с горячей овсяной кашей, в которой таяло масло. Одна из женщин поставила рядом кружку с кофе и сахарницу, но Денис решился отблагодарить ее только кивком. От кухарок исходила странная кислая аура, какую он раньше чувствовал в мелких дешевых магазинах и кафе низкого пошиба. Не плохие продукты, а именно затхлость души, уже не способной ничего породить…

Пока Денис завтракал, Глеб успел исчезнуть, и за неимением собеседника пришлось разглядывать кухню. Та была обставлена без претензий, но хотя бы напоминала человеческое жилье. Правда, мебель из ДСП и грубые некрашеные табуретки перекочевали еще из прошлого века, разномастные тарелки с выцветшим рисунком, граненые стаканы и эмалированные кружки тоже знали лучшие времена. Из стеклянной банки торчали черенки металлических ложек и вилок. Впрочем, самим лешим и еда была без надобности, но зачем тогда содержать такое странное подобие человеческого хозяйства?

Кем были эти женщины? И что здесь ждало Тамару?

Денис только закончил есть, когда в кухню вошли Есений и Данила — они тоже были в обычной одежде, хоть и босиком. Лишь чересчур бледная кожа, цвет волос и глаз, а также вечная бесстрастность могли выдать их происхождение.

— Сыт? Ну и ладно, — произнес Есений без приветствия. — За еду благодари Милу: она нам приносит и кашу, и хлеб, и масло с молоком.

— Понятно, — кивнул Денис, не зная, что добавить. Братья повели его в темный коридор, откуда поднималась высокая лестница. Наконец он увидел второй этаж с коридором и несколькими закрытыми дверьми, из-за которых струился холодок. Только одна дверь, в конце коридора, была распахнута настежь, и именно туда лесовики проводили Дениса.

Он очутился в просторной комнате с длинным столом, книжным шкафом и диваном, который был аккуратно застелен расшитым покрывалом. Сквозь большое окно проникал прохладный солнечный свет.

У стола сидела Милана, едва поприветствовавшая его сухим кивком. Тамара, устроившись в углу на диване, поздоровалась с ним шепотом и сразу опустила глаза. Глеб и Есений уселись на стулья по обе стороны стола, а Данила примостился у ног старшего брата.

Во главе стола восседал сам Хозяин местного леса, взирающий на гостя с задумчивой полуулыбкой и колючим огоньком в багровых глазах. Волосы такого же цвета, как у Есения, были заплетены в косу и украшены белыми нитками бус, лицо окаймляла косматая борода. Но помимо этого, в облике Любомира не было ничего сверхъестественного — просторная домашняя рубаха, брюки с подтяжками, из-под которых виднелись худые босые стопы. Левое запястье обвивал браслет из таких же белых бусинок. Перед ним стоял стакан в потемневшем серебряном подстаканнике и блюдо с краюхой хлеба.

Тем не менее от него исходил такой мощный заряд энергии, будто рядом с Денисом назревала летняя гроза. Пахло дымом костра и липовыми соцветиями, а от лица и рук Любомира исходило легкое алое сияние. Глаза лешего были преисполнены тихой, ненавязчивой, утомленной за века мудрости, которая давно не нуждалась в громких речах и агрессивных жестах. И почему-то это придало Денису решительности.

— Здравствуйте, Хозяин леса, — сказал он с поклоном. — Доброе утро, Милана.

Любомир кивнул в ответ и жестом предложил Денису сесть на свободный стул, рядом с Есением.

— Здравствуй, здравствуй! Ты, добрый молодец, с запахами работаешь, верно? — спросил он.

— Да, — ответил Денис, — раньше я занимался духами, но уже несколько лет создаю целебные мази и настойки с уникальными ароматами. У меня собственная торговая марка, называется «Кровь Диониса»…

Это название Денису когда-то подсказала милая кудрявая француженка с ямочками на щеках, которую он встретил на учебе в Грассе. У них был легкий роман, до сих пор вызывающий приятную ностальгию. Но сейчас он растерялся под взглядом лешего, который бесстрастно ответил:

— Дело хорошее, спору нет! Но ты должен знать, что запахи, в отличие от людей, не могут обманывать. Страх пахнет страхом, похоть — похотью, голод — голодом. А запаха недомолвок я в своем доме не потерплю: та еще тухлятина!

— Я тоже всегда так считал, Хозяин леса, — тихо отозвался Денис.

— Так зачем же пришел сюда на самом деле?

— Всеволод Максимович, мой наставник, когда-то был главным жрецом-проводником в этих краях. Кроме того, он опекал меня после смерти родителей и бабушки, и я даже взял его фамилию, когда получал паспорт. А незадолго до гибели он оставил мне письмо, в котором просил найти спрятанные им артефакты и занять его место. Якобы в этом кладе хранится ключ к власти над лесом. Но я понятия не имел, что у вас уже есть жрица, клянусь!

— А если бы знал, то не сунулся бы в лес?

— Сложно сказать, — признался Денис. — Я никогда и не лелеял мечту быть жрецом, но в последнее время жизнь перестала меня радовать, и я решил рискнуть — ну, чтобы переломить что-то коренным образом…

— Жизнь перестала радовать, говоришь? Ну да ладно, я это много раз от людей слышал, поучать не буду, — усмехнулся Любомир без злости, скорее с холодным любопытством. Впрочем, оно сейчас напрягало Дениса едва ли не больше, чем лесные кошмары в прошлую ночь. Впервые он четко осознал, что рукотворные стены и быт, похожий на человеческий, не защитят его от гнева хранителей природы и их необузданных нравов.

— Только вот что я тебе скажу, парень, — вновь заговорил леший, — мы ведь служим не людям, а мирам, которые куда древнее нас. Когда-то твой наставник был нашим помощником и посредником между Правью и Явью, как теперь это делает Милана. Но когда Всеволод Максимович добровольно стал проводником Нави, он утратил здесь всякую власть, в том числе и преемственную! И ты никак не сможешь стать нашим жрецом вместо Миланы, если этого не одобрит живой мир, которому принадлежит моя семья.

— А он не одобрит, после вашей выходки с Древобогом! — вмешался Глеб. — По крайней мере тебе долго придется заглаживать вину, молодец. А что до твоего клада, то все принадлежащее жрецам Мары после их смерти остается за чертой Нави. Готов туда явиться?

— Погоди, Глеб, — осадил его отец. — Так или иначе, надо решать, что нам с тобой делать, парень! Оставить тебя в своем доме я не могу, как и просто выдворить из лесу после всего, что ты видел, слышал и рассказал нам. Все это слишком странно!

Денис молчал: обрушившаяся истина давила все сильнее, и его планы казались детскими авантюрами. Но труднее всего было свыкнуться с тем, что Всеволода Максимовича не просто не почитали в этом лесу — его, похоже, искренне ненавидели. Молодой колдун привык считать, что Правь и Навь не враждуют, а относятся друг к другу с холодной отстраненностью. Как два непересекающихся полюса, которые тем не менее не могут существовать друг без друга.

Так что означало послание наставника? Неужели он хотел, чтобы Денис тоже стал жрецом мертвого мира и заслужил такую же ненависть?

На секунду вспомнилась городская квартира, большая, прекрасно обустроенная и холодная, но куда более безопасная, чем эта дикая чаща. Денис привык прятаться в ней от скуки и душевного упадка, от смазанных городских запахов, в которых верховодила химия, а не живые природные соки. Однако там его никто не трогал и не мешал работать, Агафья появлялась лишь по делу, а призраки предков, похоже, до сих пор не интересовались делами потомка.

Вот бы вернуться туда и сказать себе, что поездка в лес была только нелепым и страшным сном, грезой, достойной пера Иеронима Босха!..

Но что тогда будет с Тамарой? Лешие шутить не любят, в этом не приходилось сомневаться, а Денис волей-неволей чувствовал за нее ответственность.

— Что же мне делать, Хозяин леса? — наконец проговорил он.

Некоторое время все молчали, и вдруг Милана произнесла:

— А знаете, дядя Любомир, мы можем попробовать. Когда-то трофеи жрецов Мары добывали за определенный выкуп — кто-то отдавал духов, близких людей, а то и собственную душу. Но есть и другой способ, менее опасный, но более долгий и трудоемкий. Нетрудно догадаться, почему большинство колдунов им пренебрегает!

— И какой же? — не утерпел Денис.

— Вернуть жизнь в гиблое место, чтобы соблюсти равновесие, когда почвы Нави будут растревожены. Я говорю про старый дом вашего наставника. Сейчас он находится на пересечении миров, поэтому фундамент и стены каким-то образом уцелели после наводнения, хоть и пребывают в плачевном состоянии. Но внутри он, конечно, мало напоминает человеческое жилье.

— Неужели он сохранился? — изумленно спросил Денис. Он припомнил жилище Всеволода Максимовича, больше похожее на добротный дачный дом, чем на обиталище лесного чародея. Когда-то наставник очень тепло принимал его там, показывал любимые книги из библиотеки, а Агафья угощала юношу чаем и блинами с вареньем. Внутри невольно что-то дрогнуло — не так, как ночью в лесу, а со смутным ощущением тепла, приятной заманчивой тревоги.

— Ну я же только что об этом сказала! Не могу судить, поможет ли ваша магия, но прежде всего там нужны рабочие руки — чистить, сушить, ремонтировать, обставлять. Иными словами, вливать в него свои силы, как донорскую кровь. Вы что-нибудь умеете, кроме как смешивать духи?

— Безусловно. И я бы все-таки попросил вас сменить тон: в конце концов вы практически ничего не знаете о моей жизни, уважаемая Милана…

— Олеговна, но это ни к чему. И мне достаточно знать, что вы и ваша подруга на данный момент являетесь большой головной болью для леса! Боюсь, Денис, вы до сих пор не понимаете масштаба ваших личных проблем на фоне целой вотчины, — вздохнула Милана, — и в таком случае мое предложение вряд ли поможет.

— Поможет, вот увидите! Благодарю вас за совет, но дальше я буду справляться сам, и тогда мы посмотрим, кто больше заслуживает власти над лесом.

— Что же вы скажете, дядя Любомир? — спросила Милана, будто не расслышав последние слова.

— Мне нравится твоя идея, Мила, — кивнул леший. — А ты, парень, берись за дело, коли веришь в свои силы! Всяко лучше, чем здесь отсиживаться и есть даром чужой хлеб. Однако трудиться будешь сам — мы, конечно, поможем, но не рассчитывай выехать на нашей спине! И лишний раз никого не беспокой, особенно Милану.

Денис сдержанно поклонился и с позволения хозяина встал из-за стола, то же сделала и Милана. Любомир велел сыновьям проводить гостя к старому дому и исчез — видимо, чтобы отдохнуть после дежурства в лесу. Тамара поднялась с дивана, и пока лесовики что-то выясняли у Миланы, задержала Дениса на пороге комнаты.

— Ты сейчас был великолепен, Дэн! — прошептала она и впилась поцелуем в его губы. Он не успел отстраниться, к тому же знакомый аромат соли и миндаля все еще волновал его нутро. А кроме того, он оставался единственной нитью, связывающей с прошлым, в то время как настоящее было слишком смутным и неприветливым.

Разомкнув объятия, Денис заметил, что Милана стояла у лестницы и наблюдала за ними. На ее бледном лице не было никаких эмоций, кроме усталости, а вот Тамара взглянула на жрицу с небрежным превосходством, и Денису показалось, что она пережевывала невидимую резинку.

Догнав Милану в прихожей, где она уже надевала куртку, Денис тихо сказал:

— Милана, простите нас за такую беспардонность. Тамара привыкла всех вокруг эпатировать, такова уж ее натура, и порой мне самому это не слишком нравится.

— Я не имею привычки лезть в чужие отношения, — отрезала Милана. — Вы люди взрослые, разберетесь сами, а я только надеюсь, что личная жизнь не помешает исполнению вашей задачи.

— Ладно, вы правы, — кивнул Денис и последовал за ней на крыльцо. — Но в таком случае, быть может, поговорим о моем наставнике? Мне кажется, настало время прояснить ситуацию с обеих сторон: ведь я как будто знаю совсем другого человека, нежели вы…

— В это я охотно верю! — усмехнулась жрица. — Серийные маньяки умудряются прятать улики в том же шкафу, где их женушки хранят домашние заготовки. А нацистские палачи, по слухам, всегда носили при себе фотографии своих детей. Каждый из нас — тот еще двуликий трикстер, Денис! Но вопрос в другом: мы видим своих близких именно с того лица, которое нам удобно. Если признать, что твой муж маньяк, — придется разводиться, идти в суд и не дай бог, самой обеспечивать себя и его детей! А если наставник, внушавший разумное, доброе и вечное, оказывается убийцей людей и духов, — придется думать, чему же он вас учил на самом деле. Поэтому легче закрыться в свою раковину, веря, что все вокруг клеветники и сплетники.

— Вот я сейчас и пытаюсь выбраться из этой раковины, — заметил Денис. Они уже шли за Глебом и Есением через лес, по извилистой тропинке, которая скорее всего была не видна простому глазу. Стоял погожий зимний день, и чаща выглядела куда приветливее, чем в прошлую ночь. Морозный воздух щипал лицо, рассыпался снежинками с деревьев и таял на губах, оставляя послевкусие как от сливочного пломбира. Сейчас природа пребывала в той приятной утренней полудреме, которая предшествует бодрому и насыщенному выходному дню. Хотя Денис, разумеется, знал, что у духов-хранителей не бывает перерывов — разве что мгновения отдыха и грубоватого веселья. Впрочем, и бдительность Миланы не была усыплена столь мирной аурой.

— Ну, ребята наверняка уже о чем-то вам проболтались, а я пока не готова к откровениям. Не хочу, чтобы вы меня жалели: бездарная девчонка-сирота, воспитанная лесом, который ее приютил и научил магии! Вы решили помериться со мной силами и выяснить, кто достоин быть здесь жрецом, — так давайте играть по-честному, будто вашего наставника между нами никогда и не было! В конце концов он давно за все расплатился.

— Возможно, но для меня его смерть была большой потерей. Только теперь я понимаю, что он знал свою судьбу и по сути спрятал меня, чтобы не задело. Я был самым молодым и неопытным из его помощников — видимо, это меня и спасло…

— А другие помощники принимали его фамилию, как вы? Вот этого я никак не могу понять! У меня с родителями были далеко не идеальные отношения, но я никогда бы не решилась так от них отречься.

— Они отреклись от меня первыми, — признался Денис, — за несколько лет до их гибели мы уже почти не общались, и я считал Всеволода Максимовича и бабушку единственными близкими людьми. В то время дар был для меня скорее проклятием, и без их поддержки я бы, вероятно, сошел с ума или выбросился в окно еще до совершеннолетия.

— Знаете, это странно, — пожала плечами Милана. — Неужели рядом с вами не было друзей или девушки?

— Ну кто станет дружить с парнем, который может безошибочно распознать, кто именно испортил воздух в комнате? И какая девушка захочет встречаться с тем, кто чует на ней не только мужской одеколон, но даже следы чужого вчерашнего пота? Молодежь жестока, и в то время мой нюх доставлял одни проблемы, как, впрочем, и любая аномалия. И только Всеволод Максимович подсказал, как направить его в верное русло.

— Но ведь дальше вы работали и жили сами, без него! Так не пора ли и теперь думать своей головой? — спросила Милана, спокойно улыбнувшись, словно за этим не таилось никакой задней мысли.

Тамара, конечно, только посмеялась бы над этим предположением, но ее не было рядом, и Денис невольно улыбнулся жрице в ответ. Напряжение будто осталось в доме Любомира, и он хотел сказать что-то простое, человеческое, не касающееся этих вездесущих и во все вникающих демонов. И после раздумья промолвил:

— Спасибо на добром слове, Милана! Я рад, что мы вроде бы находим общий язык, несмотря на тени прошлого. И знаете, вы очень милая девушка, хоть и такая серьезная…

Вдруг Милана резко отступила, так что снег жалобно скрипнул под ее ногой. Ее глаза вновь налились темнотой, как вода под ледяной коркой, а живые запахи костра сменились почти безвкусным пеплом.

— Никогда меня так не называйте, — тихо произнесла она и ускорила шаг, догнала Глеба и Есения, пока Денис растерянно глядел ей вслед.

Глава 6. Пепел и мандариновая кожура

Остаток пути Денис прошел в одиночестве — вернее, как всегда, в компании запахов, а здесь они не позволяли скучать. Первозданная свежесть замерзшей воды постепенно испарялась, вместо ровного искрящегося ковра вокруг лежали пласты серой массы, похожей на остывшую манную кашу. Кое-где обнажилась черная земля, на которой росли низкорослые кустарники. Они угрожающе тянули к путнику скрюченные ветви, и он интуитивно понял, что гиблое место все ближе. От него потягивало торфом, пылью, пищевыми отходами и даже немытым телом, из чего Денис заключил, что люди там все же бывали. Но без благословения Хозяина леса это могло стоить жизни.

Стены старого колдовского дома действительно устояли — видимо, благосклонность Мары к покойному хозяину распространялась и на его имущество. Внешне они мало напоминали то уютное и красивое жилье, где Денис всегда был желанным гостем. Время и вода смыли со стен всю краску, осталась лишь мертвенная серость, будто они были высечены из бездыханного, лишенного ауры камня. Но так только казалось: дотронувшись до них, Денис уловил вибрации копошащихся внутри насекомых-древоточцев, услышал шепот крохотных духов Нижнего мира.

— Здесь ступай осторожнее, — сказал Глеб, указывая на крыльцо. Милана предпочла остаться снаружи, и Денис шагнул на нижнюю ступень. Та сразу просела, а перильца, когда-то резные, облезли и рассохлись, и он не рискнул на них опираться.

— А где двери? — удивился он.

— Сорвало при наводнении, — отозвался Есений. — И с тех пор мелкие духи Нави носятся сквозь него, как пчелиный рой. Сейчас сам почуешь на себе!

И Денис почуял, не только носом, но и кожей, горлом, мышцами. Невидимая сила навалилась на него, выбивая воздух, сводя колени, отдаваясь иголочками в пальцах, будто его тело окружал плотный кокон. Одновременно по дому пронесся жесткий сквозняк, от которого продрало сквозь плотную одежду. Но в этой силе не чувствовалось злости и отторжения, она просто была таковой от природы — холодной, суровой, бескомпромиссной.

Поэтому Денис был не только потрясен, но и очарован ею, как всякий человек, которому открылись тайны зимы — пусть и самый краешек. Мара бывала здесь, касалась этого порога своим белоснежным одеянием и дышала на потрескавшиеся оконные стекла. Кто мог осудить ее за то, что она холодна, нелюдима и неуязвима для серебра и молитв?

— Эй, Дионис! — окликнул его Есений, щелкнув пальцами перед носом. — Ты решил тут в ледяную статую обратиться? Мы тебе еще покои не показали!

Денис передернул плечами, стряхивая забвение и озноб. Половицы и стены в бывшей прихожей были покрыты инеем так же плотно, как жилище Любомира поросло мхом. Следов обуви на полу не просматривалось, кроме совсем свежих — от его собственной обуви и босых ног братьев.

Из мебели здесь оставался только древний табурет без одной ножки, прислоненный к стене. На нем стояло перевернутое ржавое ведро, его дно покрылось плотной ледяной коркой. Еще на полу валялись гвозди, пустой спичечный коробок, разрезанная фляга с засохшими остатками клея, моток бечевки, пожелтевшие обрывки газет. А у самого порога Денис приметил консервную банку с полуистлевшими окурками, которые тем не менее никак не могли остаться от хозяина.

— Кто мог заходить сюда без вашего ведома? — спросил он у лесовиков.

— Да мало ли, — развел руками Глеб. — Беглые разбойники, бродяги, что хотели переждать непогоду, любители дурмана и торговцы, парочки под хмельком, желавшие по-быстрому перепихнуться. В общем, те, на ком мертвый мир уже поставил свою метку и позволил переступить барьер. Люди, которые еще нужны Яви, чаще всего обходят это место стороной.

— И ваш отец никогда в это не вмешивался?

— С какой стати? — удивился Глеб. — У нас с Навью договор о разделении добычи! Вот когда пропащие души становятся нежитью, тут и мы вступаем в дело, отлавливаем их, чтобы живой лес не портили и не разносили черную ауру. Ведь чем больше они сожрут прохожих да грибников — тем сильнее мертвый мир, а мы же не хотим уступать ему свои владения.

— Вот как, значит? — процедил Денис сквозь зубы. — Нет чтобы выручить этих людей, которые еще могли бы пожить! Договор у них, видите ли…

— Да, договор! Мы тебе что, армия спасения сирых и убогих? — сказал Есений. — Ты хоть немного понимаешь, что такое пропащая душа, Дионис? Поверь, это далеко не твой случай! Твои жалобы на безрадостную жизнь по сравнению с этим пустой треп.

— Меня зовут Денис! — огрызнулся парфюмер. — И я бы очень не хотел, чтобы кто-то на мне ставил какие-то метки без моего ведома и решал, сколько мне отмерено.

— Так брат тебе о том и говорит, — заметил Глеб. — А вот этим душам уже все равно! И не наше дело, что их привело к такому состоянию: нам лес надо оберегать.

Прекратив споры, компания направилась из прихожей в узкий темный коридор. Здесь иней также покрывал стены, пол уныло скрипел под ногами Дениса. Одна из дверей все-таки уцелела, хотя стеклянные вставки были давно разбиты. Она отделяла коридор от большой комнаты, где прежде находилась гостиная. Сохранилась даже кое-какая мебель: кожаный диван и пара кресел, пустой деревянный шкаф, прогнивший от частых протечек, буфет, в котором сиротливо виднелась пара разномастных кружек. На полу просматривались глубокие царапины, будто по нему часто двигали что-то твердое и тяжелое.

Особенно выделялся памятный Денису камин, огороженный крепкой решеткой. Когда-то он любил сидеть на полу и смотреть на безмятежно пляшущие язычки пламени, пока Агафья заваривала чай, а старик что-нибудь рассказывал. Теперь же решетка походила на намордник, прикрывающий зияющую черную пасть, которая давно не получала пищи. Правда, мелкая угольная пыль, смешавшаяся с известкой, говорила о том, что кто-то пытался здесь греться после наводнения. Да и кочерга на стене висела криво, в то время как Всеволод Максимович был очень педантичным и любил все складывать «по линейке». Но Денис не чуял флюидов магического тепла, делающего огонь послушным и щедрым.

Затем он обратил внимание на засохшую мандариновую кожуру, что валялась на подоконнике, коснулся ее пальцами и сказал:

— Вот это непохоже на бродяг и наркоманов. Да и судя по запаху, его съели не позже, чем в конце декабря, когда народ массово скупает мандарины.

— И все-таки на твоем месте я бы это не трогал, — ответил Глеб. — Так или иначе, здоровые и счастливые люди здесь праздников не отмечают.

— Вы же привели меня сюда, чтобы я, так сказать, вернул дом к жизни, — напомнил Денис. — Как я смогу это сделать, ни к чему не прикасаясь?

— Прикасайся на здоровье, только не голыми руками! Начинать придется с простой уборки мусора, с перчатками, тряпкой, ведром и веником, — усмехнулся Есений. — Потом мы очистим ауру от оставшихся миазмов, и ты сможешь все побелить, покрасить, подлатать сломанное, бумагу на стены натянуть, светильники повесить — ну, все, как у вас, людей, полагается, чтобы уют навести.

— То есть, — проговорил Денис, — этим всем я должен заниматься?

— Нет, блин, мы! Это был твой наставник, твоя идея сюда явиться, — ты и приводи в порядок свое наследство. А иначе оно так и будет мертвым стоять, и никакого клада ты не увидишь, — заявил Есений, — если тот, конечно, вообще существует.

— Но я этого не умею! И вообще, это не мужское дело, Всеволод Максимович никогда этим не занимался, как и мой отец. На худой конец, разве у меня не должно быть домового?

— А что тут уметь? Тебе то, что между ног, помешает полы мыть и стены красить? А домовые на развалинах не селятся, им хоть капля живой энергии нужна. Пока дом не встряхнешь и не призовешь хранителя по всем правилам, рядом будут околачиваться только призраки. А они-то тебе точно не помогут!

— Я не видел, чтобы кто-нибудь помогал тем женщинам в вашем доме, — заметил Денис.

— А ты не равняй! У нас лешачихи тоже не убираются и не стряпают, им другое на роду написано, — отозвался Глеб. — А дом… Если хочешь знать, мы его держим для таких, как ты, и прочих заблудившихся душ, которые еще не стали пропащими. Нам-то хватило бы и оврагов, и шалашей из лапника, и старых звериных нор.

— Тамара станет одной из этих женщин? — спросил Денис, чуть помедлив.

— Время покажет, — произнес Глеб и знаком указал ему идти дальше — в спальню, где из атрибутов осталась лишь печь и сломанная просевшая кровать. На ней были грудой свалены тряпки, от которых исходил такой смрад, что Дениса невольно передернуло. Вдруг из-под них выскочила серая крыса, стремительно пробежала по холодному полу, зыркнула на вошедших черными глазами и исчезла в расщелине.

— Вот тебе и домовой! — философски заметил Глеб. — Только он скорее твоей крови захочет, чем энергии, так что лучше тебе с нами не ссориться, Денис! Одной магией гвоздь не забьешь и еду из воздуха не материализуешь.

— Кстати о еде, — сказал Денис, — а чем я здесь, собственно, буду питаться? Местные ароматы, правда, отбивают аппетит, но рано или поздно об этом придется думать!

— Ароматы, говоришь? Ну да, здесь не дворец, и даже на постоялый двор не тянет. Но раз ты в колдуны подался, так покажи свою силу и выносливость!

— А раньше-то ты чем питался? — вдруг спросил Есений. И на ум почему-то сразу пришли бабушкины густые щи из квашеной капусты, с кубиками сочного мяса и горкой сметаны. Когда Денис ел их в последний раз?

А еще картошку с укропом, зажаренную до хруста, золотистые куриные окорочка, закопченную ею скумбрию, батон с маслом и вареньем, лоснящиеся от жира ажурные блины. И он запивал все это горячим чаем с двумя ложками сахару — как же его сейчас не хватало в этом дремучем лесу! Родители были поборниками здорового образа жизни и принимали в штыки такое питание, но на практике почти не вмешивались. Вскоре после смерти бабушки Денис тоскливо осознал, что никогда больше такого не отведает, однако сейчас запахи и вкусы всплыли в памяти с необыкновенной ясностью.

Потом была Франция, где он, конечно, пробовал национальные блюда, но чаще обходился готовыми бутербродами или замороженной пиццей из супермаркетов. Еще Денис очень любил круассаны и витые булочки с изюмом из крошечной пекарни. В ней всегда пахло лимонной кислотой и цветочным мылом, так как владельцы очень пеклись о чистоте и порядке. А больше и нечего было припомнить. В последние годы он заказывал еду на дом, и хотя она порой подозрительно пахла, организм успел к ней привыкнуть, как и рецепторы смирились с отсутствием яркой вкусовой палитры.

Когда же появилась Тамара, они ходили в рестораны, которых было много в центре города — за годы после наводнения тот успел ожить, расцвести новыми дневными красками и засиять шальными огнями ночи. Но там зачастую вообще не пахло, будто Денис попадал в стерильную химическую лабораторию, где смешивали ингредиенты с красивыми названиями и без всякой чувственной сути.

Видимо, поняв, о чем он думает, братья ехидно улыбнулись и предложили осмотреть кухню. С долей волнения Денис заглянул туда, где когда-то священнодействовала домовиха Агафья, большая мастерица по старинным русским блюдам. Она умела замешивать тесто из черных сухарей и апельсиновой цедры, варила потрясающую уху на огуречном рассоле и начиняла бараний желудок сочным фаршем и гречкой.

Теперь, когда Денис жил один, старуха присматривала за порядком, держала ауру, окуривала дом после тех, кто ей не нравился. Но кулинарными шедеврами больше его не баловала, объяснив, что силы на пороге тысячелетия уже не те. И уж конечно, никто не учил Дениса кухонным навыкам, а экстремальным туризмом парень не интересовался.

— Здесь даже никакой посуды не осталось, — медленно проговорил он, касаясь стен, на которых когда-то висели сковородки из чугуна, половники, ковшики, шумовки, потемневшие от времени и пропитанные вкусами жизни. Не было и мебели, в стенах лишь торчали гвозди и одиноко маячили бесполезные розетки. Сохранилась только плита и раковина, покрытая бурым налетом, но газ и водопровод давно не функционировали. В углу, где когда-то стоял красивый узорный шкафчик с травами и специями, теперь возвышалась куча многолетнего мусора, и в ней явно также копошились крысы.

— Этим постояльцам она не нужна, — пожал плечами Есений. — Но знаешь, в лесу ни одна тварь не сдохнет с голоду, если действительно хочет жить! Коли уж у тебя такой нюх, найди дупло с медовыми сотами, урожай вешенок на дереве или мышиную нору под снегом. На худой конец и шишки с желудями сгодятся, а питьевой воды тут хоть залейся!

— Вы что, шутите? — спросил Денис и посмотрел на братьев одновременно с надеждой и ужасом. Однако лица обоих лесовиков оставались непроницаемыми, и с таким же успехом он мог обратиться к идолам у дома Любомира. Это казалось страшнее всякой угрозы, с которой хотя бы можно говорить, спорить, просить или торговаться. Стихия не угрожала, не злословила и даже не насмехалась — просто вела к пропасти, толкала в эпицентр снежного бурана, затягивала в черные воды полыньи. И называла это законами естественного отбора, который он, Денис Баруздин, уже благополучно провалил.

Они не шутили. Его, как в старых сказках, попарили в бане, откормили и уже толкнули на убой — пусть и не в печку, а в морозильную камеру без крошки съестного, без огня, запасной одежды, одеял и оружия. Только с хрупким, изнеженным человеческим телом, которым с удовольствием полакомятся оголодавшие за зиму звери. И с душой, которая сейчас не стоила коробка спичек, рулона туалетной бумаги или пакетика с чайной трухой.

За что?

За грехи наставника? За неуважение к лесу и Древобогу? За легкомыслие, с которым он надеялся на приключения в ином мире как на лекарство от депрессии?

Или просто потому, что у них есть власть, как у того же бурана или наводнения?

— Ребята, чего вы добиваетесь? — вдруг послышался за его спиной бесстрастный женский голос, в котором лишь сквозила усталость. Денис обернулся — на пороге кухни стояла Милана, а рядом переминался с ноги на ногу Данила, засунувший в рот леденцового петушка на палке.

— Ну вот правда — чего? — продолжала она, ибо братья, не лезшие за словом в карман, почему-то притихли. — Вы знаете, что он не умеет рубить дрова, не будет пить талый снег и добывать подножный корм. Он просто умрет от холода раньше, чем успеет проголодаться! Или попытается убежать и заблудится, с тем же результатом. И он это знает не хуже вас, поверьте! От ваших колкостей он не станет другим, по крайней мере это случится не сейчас. Вы просто пробиваете его на эмоции! Это, конечно, естественно, раз вы голодны, но в данный момент как-то нечестно…

Денис удивленно посмотрел на Милану, затем отвел глаза. Что это было — инстинктивная женская жалость, снисхождение, желание руководить? Он не знал, но по крайней мере чувствовал, что они говорят на одном языке, видя нечестность там, где духи видят просто игру.

Неужели ему оставалось рассчитывать только на нее? На странную замкнутую женщину с зелеными глазами-омутами, которая меньше кого бы то ни было желала его присутствия здесь?

— Ладно, ладно, Мила! — заговорил Глеб, подняв ладони. — Мы же не со зла, ты нас знаешь! Но отец велел то, что велел, а нам теперь выкручиваться. Раз уж ты сама предложила ему эту задачу, так придумай, как его прокормить и обогреть на первых порах!

— Я уже подумала, пока вы тут болтали, — невозмутимо отозвалась жрица. — Продукты на первое время я привезу из города, а вы поможете ему найти топливо в лесу и развести огонь. Потом он сам всему научится, но пока дом непригоден для жизни, мертвая аура никуда не исчезнет.

— Делать нам нечего, как учить этого молокососа и сопли ему подтирать, — проговорил Есений, не глядя на Дениса. Но Милана лишь сказала:

— Но вы же учили меня и не жаловались! А его еще рано судить — может, и вправду толк выйдет.

Потрепав Данилу по голове и отправив к братьям, она вновь пошла на крыльцо. Пока лесовики отвлеклись, Денис быстро ее нагнал и вынул деньги из бумажника, до сих пор лежавшего в потайном кармане куртки.

— Надеюсь, что здесь хватит на еду. Вы меня снова выручаете, Милана, — сказал он сбивчиво, глотнув холодного воздуха.

— Денис, я думаю, что нам пора перейти на «ты», — заметила жрица. — Но только без «милой», договорились?

— Конечно! Пожалуй, лучше так, если мне придется тут задержаться. Но вы… прости, ты, Милана, действительно очень великодушно поступаешь. Ведь парни по большому счету правы, и я для вас скорее обуза…

— Ну, пока примерно так. Но я делаю это не для тебя и уж тем более не ради памяти о твоем наставнике. Мне не нужно, чтобы в лесу множилась нежить, — ответила Милана, ковырнув ногой снег, — поэтому чем дольше ты проживешь, тем лучше для всех.

— Но ты все-таки допускаешь, что из меня выйдет толк?

— Пока ничего не могу утверждать, — пожала она плечами. — Но я подозреваю, что ты не просто хороший парфюмер, но и умеешь зачаровывать запахи. Что скажешь, Денис?

Он растерянно отвел глаза, и Милана добавила:

— А чарами обычно не торгуют просто так! Если ты занимался порчей или приворотами, то лучше некоторое время подержать тебя здесь. И не пытайся сбежать, а то погибнешь еще быстрее.

Денис не ответил и лишь оцепенело смотрел Милане вслед, пока она возвращалась той же тропой, которой его сюда привели. Наконец Глеб подошел сзади и положил широкую пятерню на его плечо.

— Идем, парень, надо за дело браться. Мила все верно говорит, — тихо сказал лесовик, словно боясь кого-то потревожить. — Труд и душу облегчает, и тело лечит!

— А почему она не выносит, когда ее называют «милая»? — неожиданно спросил Денис.

Глеб осекся и, отвернувшись от Дениса, проговорил:

— Потому что так ее называл Яри — водяной дух, которого убили в междумирье по приказу твоего наставника.

Глава 7. Сырость и конфеты с марципаном

По анализу крови можно установить родство, определить принадлежность к королевской династии, найти редкую болезнь, но нельзя измерить концентрацию и глубину колдовского дара. Ее состав одинаков у тех, кто унаследовал потустороннюю силу от предков, и тех, кто родился обычным человеком, но был обучен и принят в тайный мир под чью-то ответственность.

А ее вкус нравится духам-хранителям без оглядки на происхождение. Когда она холодеет в жилах разбойника, прячущегося у обочины дороги, бьет в голову крестьянину, оставшемуся в поле на полуденной жаре, сгущается меж бедер невинной девушки, попавшей в лапы лесного или водяного демона, — она по-всякому солона, крепка, напоена древней энергией предков и родной земли. Даже если хрупкий людской рассудок об этом не помнит.

Тем не менее до сих пор находятся те, кто желает с этим поспорить.

Милана думала об этом, глядя в круглое, разрумянившееся на морозе славянское лицо тридцатилетнего мужчины с тусклыми серыми глазами, растрепавшейся русой шевелюрой и трехдневной щетиной. В ухе у него поблескивала тонкая золотая серьга, куртка и ботинки на меху явно стоили немалых денег. Кровь с молоком — первое, что пришло ей на ум. Два любимых у нечисти напитка в одном сосуде, которые он рассчитывает преподнести как одолжение, хотя та вполне может взять и без спросу.

Просто потому, что может.

Он говорил бархатным, хорошо поставленным голосом, умел держаться в обществе, но вот исходящие от него флюиды замешательства и неудобства царапали как крошки засохшего хлеба. Руки — все еще загорелые, с короткими пальцами и плотной кожей, под которой совсем не проглядывали вены. Милана не могла вообразить, как эти руки утешают близкого, готовят еду, бьют по лицу или зарывают труп врага. Прежде ей не стоило особого труда воплотить в уме подобные картины, сейчас же она действительно ничего не знала о человеке, стоящем напротив. И не только потому, что он был так скрытен…

«Что же так опустошило твою душу, Денис? — вдруг подумала Милана. — Или кто? Уроки сумасшедшего старика-некроманта, мутная домовиха или ушлая Тамара?»

И сразу одернула себя — не об этом надо думать, а о его мазях и настойках, о том, чем они пахнут и как воздействуют на тело и рассудок! Но в голову упорно лезли другие мысли и тревоги. Как он, рафинированный горожанин, успевший забыть воздух над Невой, справится в гиблом месте? И как поладит с лесовиками, при их вздорном характере? Ну допустим, старший Глеб уже взрослый разумный парень, нашедший равновесие между безусловными законами Прави, остатками Среднего мира и хаосом, наступившим в Яви. С ним даже непосвященный человек сможет поладить. Младший Данилка по сути ребенок, для него все это лишь очередное захватывающее приключение, а Денис — кто-то вроде экзотической зверушки. А вот Есений с людьми та еще бестия, даром что именно его Любомир прочит на свое место.

«Ладно, мое дело привезти продукты, раз уж вызвалась, — напомнила себе Милана. — А заодно и повидаю наконец Никиту, как дед Стеня советовал».

Кстати, как там старик? Съел ли предназначенный ему мед со сгущенкой? Не унес ли ветер остатки крупы с завтрака, которые Милана насыпала для птиц? Даже у одинокой женщины всегда есть домашние заботы, ведьма она или нет! И они должны быть важнее, чем проблемы искателя приключений, заскучавшего в солнечной Франции…

Эти мысли вместе с чистым лесным воздухом вскоре согнали маету, и Милана отправилась в город. Летом она часто ездила туда на катере, в сопровождении кого-то из водяниц, развлекающих жрицу песнями и байками. Сейчас водоемы были заперты подо льдом, и приходилось делать крюк на автомобиле — пересечь мост и некоторое время петлять по южной окраине Питера.

После наводнения эти места так же раскололись на части, как северные окрестности, но поселок, где жила Милана, находился на своего рода полуострове. У самого берега Луги никто не рисковал селиться, кроме водяных духов, которые оберегали границы с мертвым миром под руководством внуков сурового деда Белояра. Тот был главным хранителем Невы с самого основания города, а каналы и притоки доверял своим потомкам.

Чуть дальше береговой линии стояли приземистые дома, такие же, как у Миланы, — они уцелели при катастрофе благодаря крепкому фундаменту, а возможно, и желанию высших сил. А вот многоэтажные комплексы причудливой формы, возведенные за несколько лет до бедствия, не устояли. Дед Стеня позже рассказал Милане, что домовые в них никогда не селились — их отпугивала ненадежность построек, шум и суета от бесчисленных пекарен, салонов красоты, пунктов выдачи заказов и неких «закрытых клубов», занимающих все нижние этажи.

— Нам, домашним духам, покой и стабильность нужны, а где их взять, если аура переполнена чужими флюидами, и непонятно уже, кто хозяин, а кто пришлый? Не должно быть казенных помещений рядом с домашним очагом, иначе это уже времянка какая-то, — сетовал старик, когда еще обитал в центре города.

И по злой иронии судьбы, прежние жильцы многоэтажек оказались в настоящих времянках, расположенных еще дальше от побережья. Их выделило городское правительство в качестве компенсации, но оно ничего не могло поделать с дыханием мертвого мира, которое проникало сквозь истончившиеся барьеры. От него ограждал только Лес, густо разросшийся между полуостровом и чертой города.

Именно на него положил глаз Денис Баруздин, не удосужившись познакомиться с истинными хозяевами и считая их кем-то вроде обслуживающего персонала, который можно передавать из рук в руки. И оставалось только запереть его наедине с этой холодной и бесстрастной властью, чтобы он понял абсурдность таких притязаний…

Снова Баруздин, снова эти проклятые воспоминания! Приехав на другой берег, Милана не раз успела пожалеть, что ввязалась во все это. Гипермаркет в ближайшем спальном районе был душным, пропах залежалыми овощами и бытовой химией, раздраженные голоса покупателей перекрикивали музыку из динамиков. Милана недолюбливала суету и шум с детства, давно тянулась к лесному вековому спокойствию. Здесь вроде бы кипела жизнь, но какая? Мимолетная, отмеренная сроком годности товара и звуком кассового аппарата. Люди набирали полные пакеты, толкались в очередях, тащили свои запасы к машинам или автобусной остановке, пока месиво из снега и грязи хлюпало под ногами и оседало брызгами на одежде. И верили, будто в этом и состоит настоящая жизнь.

Наконец Милана взяла несколько сеток с овощами, запас мясных и рыбных консервов, соль, сахар, макароны, крупы, черный хлеб, упаковки с чаем и растворимым кофе — вкусы Дениса пока ей были точно не известны. Подумав, прихватила печенья и вафель, а также банку сгущенки: в таких условиях доза сладкого могла придать сил и настроения. Заодно Милана решила запастись канистрой с водой и затем откатила тележку в хозяйственный отдел.

Набрав чистящих средств — швабру, ведро и тряпки можно было одолжить в доме Любомира, — Милана сообразила, что без подмоги не обойтись, и мысленно связалась с лесовиками. Те пообещали прислать Данилу, и вскоре мальчишка материализовался незаметно для других покупателей, с двумя огромными баулами. Окинув взглядом ее покупки, Данила изрек:

— Ну ничего себе запасы! И это все ему?

— Ему, Данилка, — спокойно ответила Милана, — не могу я бросить человека на голодную смерть! К тому же, он сам за это заплатил.

— Что же за мужики-то у вас пошли? — вздохнул Данила. — Сам оплатил свой харч и уже герой! Хотя ладно, Милка, тебе виднее! Ты же опять скажешь, что я за Глебом и Еськой все повторяю.

— Я скажу, что ты очень смышленый лесной дух, — улыбнулась жрица. — Но мне без разницы, какой из Дениса мужик. У него своя девушка есть, пусть она об этом и думает. А я забочусь только о том, чтобы лес из-за него не пострадал.

— Девушка! — насмешливо протянул мальчик. — Я-то видел, как она на наших парней слюни пускала. Того и гляди, у твоего Дениса рога крепче лосиных вырастут!

— И опять же: это не наше с тобой дело, Даня. Я тебя попрошу отнести запасы в лес, вот только еще кое-что добавлю. Мне надо успеть заехать к брату, пока не стемнеет.

— К брату? — удивился маленький лесовик. — А он точно тебя ждет?

— К родным людям иногда стоит явиться и без предупреждения, — заметила женщина.

— Ну ладно, удачи тебе, Милка, — задумчиво отозвался Данила. Впрочем, скоро он принялся бегать между рядов с товарами, оставляя на полу влажные следы перепончатых стоп. Покупатели его не видели и только вздрагивали от свиста и перезвона бутылок и банок на полках, будто от незримого порыва ветра. Милана не одобряла эту игру, но молодые лесные духи все больше осваивались в каменных джунглях, играя страхами горожан так же легко, как душами заблудившихся в лесу путников. К сожалению, на людей такое не распространялось — колдуны из поколения в поколение не могли изжить в себе невежество, высокомерие и лень.

Пока мальчик играл, она положила в тележку походный гигиенический набор, фляжку жидкого мыла и прочую необходимую мелочь. Вдруг Милане на глаза попался женский шариковый дезодорант в ярко-розовой упаковке, с таким же резким и сладким запахом.

Интересно, понравился бы Денису этот аромат? Разгадал бы он его формулу или для этого хватило бы простейших химических знаний?

Так или иначе, Милана почему-то улыбнулась и положила дезодорант рядом с остальными покупками. «Могу же я купить что-то себе, в награду за усилия! — подумала она. — Вряд ли он упустит случай показаться джентльменом»

Данила при виде яркой розовой склянки понимающе ухмыльнулся:

— Неужто хочешь ему понравиться, Милка?

— Много ты знаешь! Когда женщины хотят понравиться, они меняют прическу и красят губы яркой помадой, а не мажутся грошовыми вонючками, — возразила Милана. — Просто хочу кое-что проверить, а ты не болтай при нем лишний раз.

— Ладно, буду нем как жаба! То есть как рыба, — закивал Данила и широко улыбнулся. Милана расплатилась за покупки, они вместе уложили их в баулы и мальчишка исчез, не дожидаясь благодарности.

Теперь Милана налегке вернулась в машину и вскоре добралась до подводного тоннеля. Широкий канал отделял район, где находился гипермаркет, от мест, в которых жил ее младший брат. Сейчас тоннель под каналом был пуст, если не считать мокриц и пауков — спутников сырости и промозглости. Река круглый год проникала сюда черными потеками плесени, вибрациями микроорганизмов, которые копошились в грибницах, душными испарениями и клубами зеленоватого свечения.

Река была везде. Она не давала забыть о своей разрушительной силе, даже когда город отмечал новогодние праздники и отсыпался в первую половину января. Поэтому мало кто рисковал пересекать ее по льду — обходные пути в виде тоннелей и новых мостов, появившихся после наводнения, казались надежнее.

Хотя бы казались…

Тем не менее Милана вздохнула с облегчением, когда автомобиль выехал на дорогу. По обе ее стороны уже зажигались фонари и гирлянды, которые не успели демонтировать после Нового года. И теперь они были похожи на крохотные маяки, освещающие путь таким запоздалым водителям, как она.

Впрочем, что мешало съездить к Никите на несколько дней раньше? И зачем она сегодня потратила столько времени в гипермаркете? За окном сгустились ранние питерские сумерки, а значит, у брата Милана могла провести не больше часа. Неудивительно, что он обычно встречал ее без энтузиазма, считая, будто эти визиты в ее списке приоритетов значатся где-то между мытьем окон к весне и оплатой коммуналки.

Дома у Никиты тоже пахло сыростью. Из подвалов она тянулась серыми пятнами по стенам квартир, оседала в еде, вползала в легкие спящих жильцов. Привычная картина на окраине. Но в квартире брата был и такой запах, который чуяла только Милана, — густой, удушливый, темный. Ни один домовой не желал обитать рядом с этим запахом, но за несколько лет Никита так и не позволил сестре провести очищающий ритуал.

И сегодня вряд ли стоило ждать чего-то иного.

Распахнув дверь, Никита посмотрел на нее тем скучающим взором, который всколыхнул воспоминания о детстве. Они оба от рождения были похожи на мать бледной кожей, высокими скулами и пронзительными зелеными глазами под соболиными бровями. Но в лице Никиты все явственнее проступали черты отца, а во взгляде плескалось то же уныние, с каким тот возвращался домой в роковую осень.

Новый Год после этой осени семья Цыплаковых встречала уже без отца…

Видимо, прочтя эти мысли на лице сестры, Никита усмехнулся:

— Мила, если ты снова с предсказаниями и пророчествами — то, ей-богу, не стоило тратить время и бензин. Норму по взаимным поздравлениям мы уже выполнили онлайн, а вести разговоры по душам я не настроен.

Милана сделала глубокий вдох, пытаясь представить мальчишку, когда-то спасенного из мертвого мира, на месте бледного парня с тонкими, изломанными чертами лица. Осознать, что этот мальчишка, заблудившийся в осеннем парке, стоит сейчас перед ней, и в то же время она больше его не увидит. Видимо, что-то все же потерялось в том парке навечно.

— Я привезла тебе подарки, — ответила Милана и показала большие пакеты. После раздумья он забрал их и безмолвно сделал ей приглашающий жест.

— Ты не один? — сообразила сестра. Никита лишь кивнул, забирая ее куртку и подавая тапки. Сам он был одет в темно-синюю растянутую футболку, шорты и домашние шлепанцы, хотя на его стройной и мускулистой фигуре любой наряд смотрелся уместно.

В тесной прихожей до сих пор светила лампочка без абажура, стены были окрашены в казенный бежевый цвет, шкафчики из рассохшегося дерева зловеще скрипели. Все оставалось таким же, как при прошлых хозяевах, продавших квартиру за бесценок и навсегда покинувших город. Никита лишь однажды позвонил им и узнал, что данный номер больше не существует. А Милане так и не удалось дозваться до духов-хранителей.

Она последовала за братом на кухню, освещенную старым торшером — когда-то он был ярко-лимонным, теперь вылинял до желтовато-серого. Тем не менее Никита берег его наряду с немногими вещами из родительского дома. Милана вытащила из пакета пушистый свитер с узорами, комплект постельного белья, банку меда, который доставала у одного старого лесовика-пасечника, и упаковку рыбы — ее наловили и закоптили приятельницы-водяные.

Никита поставил чайник и достал из буфета коробку шоколадных конфет с марципаном. Тут послышались шаги, и на кухне появилась девушка лет двадцати, с коротко стриженными черными волосами и темными глазами. Старая кофта Никиты покрывала ее тело ниже бедер, на ногах были надеты оранжевые резиновые сланцы с пластиковыми ромашками. Зато на ее пальце красовалось тонкое изящное кольцо из белого золота, инкрустированное аметистом.

Девушка взглянула на гостью хмуро, исподлобья. Она скорее всего не была ведьмой — за годы Милана изрядно подтянула свое чутье и каждый раз, прощупывая нового знакомого на предмет контактов с нечистью, вспоминала первую встреченную ею колдунью. Голодный блеск в глазах цвета сирени, пустое лицо отца и усилившийся запах мускуса, слезы матери, квартиру, по которой ночами гулял ветер и отголоски чужих страданий. Даже заговоренное фото, которое Милана сунула в бутылку и выбросила в воду, — ее первый наивный обряд, чуть не стоивший здоровья или жизни. Тогда и состоялась ее настоящая инициация, без наставников, духов и благословений.

А эта девица все же чем-то напоминала ведьму из прошлого. Или брат сам впустил ее в свою жизнь, без чар и приворотов? Милана даже не знала, что хуже…

— Это кто такая? — спросила девица у Никиты.

— Мила, моя старшая сестра, — отозвался он. — А это Юля.

— Здравствуй, Юля, с наступившим тебя, — произнесла Милана, не зная что добавить. Никита, видимо, все-таки желал разрядить обстановку, предложил им сесть и расставил чашки, но Юля продолжала сверлить Милану пристальным взглядом.

— Так ты та самая Мила? Гадалка, которая живет в лесу и разговаривает с привидениями?

— Я не гадаю и разговариваю с духами, — бесстрастно возразила Милана. — А ты чем занимаешься, Юля?

— Я забочусь о твоем брате, веду хозяйство, — сказала Юля с улыбкой, но в ее голосе чуть прорезались хлесткие истеричные нотки. Скорее всего она понимала, что Милана успела разглядеть слой жира на плите, серый тюль и мутные стаканы в раковине, равно как и золотое кольцо.

— Давно вы вместе живете?

— А что?

— Просто интересно, — пожала плечами Милана, и Никита, сказал, разливая чай:

— Мы вместе еще с осени, Мила. Ты бы знала, если бы не была так занята своими делами. Дом Юли был разрушен при наводнении, родители погибли, и она осталась с бабушкой, а недавно та тоже умерла. Ей просто было негде жить.

— Ну, многие в городе через это прошли, — с намеком промолвила Милана. Никита, похоже, его не уловил, а вот Юля была прозорливее. Усевшись на низкий диванчик, она вытянула ноги в проход, покачала ими и заявила:

— У нас все серьезно, Мила! Ты решила поиграть в строгую свекровь, если у вас нет матери? Так поверь, что Никита всем доволен, сыт, одет, и в контроле мы не нуждаемся.

— Я и не думала вас контролировать, — заверила Милана, развернув одну из конфет, которые и вправду оказались очень вкусными. Юля с явным недовольством проследила за ее движениями. Однако сама к конфетам не прикоснулась и стала ковырять в зубах палочкой, лежавшей на столе.

Но вместо нового вопроса Милана прикоснулась к ауре Никиты, раскрывшейся от затишья и горячего чая. Та отозвалась гулким эхом ветра, носящегося над дорогой, и рева тормозов, запахом выхлопных газов, мокрого асфальта, флюидами усталости и злости, сочащимися из чужих окон. И еще кольнула тупой иглой в висок, указывая на застарелую, привычную боль, которую пытались скрыть, будто пыль под ковриком.

— Никита, ты сейчас таксуешь по ночам? — спросила она, взглянув брату в лицо.

— Тебе кто-то донес? Или сама додумалась? — неохотно отозвался Никита. — Ну вот, а говоришь, что гадать не умеешь!

— Это не ответ. Скажи честно, у тебя проблемы с деньгами?

— Тебя это не касается, — отозвался он тихо, но с болезненной злостью в голосе. — Мила, вот скажи, раз приехала: у тебя самой сейчас кто-то есть?

— Нет, — покачала головой Милана, — я пока никого не встретила.

— Так встреть, — отрезал Никита и сунул в рот конфету. Они допивали чай в тишине, которая давила на Милану будто свинцовое небо в плохую погоду. Юля с усмешкой посматривала на нее, играя кольцом, но жрица больше не отзывалась. Тогда девушка поднялась с дивана, небрежно ополоснула чашку и сказала:

— А мы с Никитой весной собираемся уезжать.

— Куда? — удивилась Милана.

— Пока не решили, куда-нибудь вглубь страны — в те места, до которых не добрались наводнения, оползни и прочая гадость. Там и нечисти меньше, и климат получше, чем в этом гнилом Питере, а мне нужно здоровье беречь! Мы ведь ребенка планируем, так-то, Мила! Поэтому Никита и старается побольше денег заработать и скопить, как настоящий мужик.

— Ребенка? Ну что же, дело благое, — проговорила Милана и взглянула на Никиту, но он отрешенно смотрел в стенку холодильника. Не зная, что еще добавить, она встала из-за стола и сказала:

— Ладно, Юля, до свидания, мне еще долго ехать. Была рада познакомиться…

— Взаимно, — усмехнулась Юля, разглядывая собственные колени. Милана тихо поманила брата в прихожую и стала натягивать куртку, пока он безмолвно стоял, опираясь о стену, сгорбившись так, будто ему было не двадцать четыре года, а все пятьдесят.

— Может быть, вы все-таки не будете торопиться с отъездом? — осторожно спросила она. — Нечисть оберегает город от новых бедствий — я-то могу за это поручиться, а в чужих краях неизвестно, как и что…

— Твоя нечисть уже нас уберегла! — вдруг огрызнулся Никита. — Да так, что мы едва уцелели, хоть и без крыши над головой. Но может, тебе еще напомнить, кто убил наших родителей?

— Прекрати! Я не хочу, чтобы твоя девица это слышала! — прошипела Милана. — Ты до сих пор толком ничего не знаешь и не хочешь знать! Сочинил себе страшную сказку о злых духах и живешь в ней. Так о каком ребенке можно говорить, пока ты сам не повзрослеешь?

— И это тебя тоже не касается! Черт с ними, этими духами, но одно я знаю точно, Мила, — если бы тогда ты не встала в позу из-за своего водяного, если бы уехала вместе с мамой, она бы осталась жива!

Милана замерла на секунду. Она зарекалась применять магию к близким, помня, как заколдовали ее отца. Но сейчас сила внутри нее холодела и кристаллизовалась, превращая душу в ледяное царство, чтобы не пролиться наружу слякотной водой из слез и гнева. Только не здесь, не сейчас, не в полутемном жилище, которое никому из них не было родным. Зато полнилось мутной и горькой аурой, которую нельзя было подкармливать.

Затем она коснулась всеми пальцами его рукава, пуская по коже Никиты мелкие студеные иголочки, и прошептала:

— Никита, ты очень устал и тебе сейчас плохо. Я это вижу и не стану сейчас отвечать, потому что каждое слово обернется против меня и в ее пользу. Но когда успокоишься — подумай, как бы не совершить такого, о чем тебе придется жалеть еще сильнее, чем об этих обвинениях.

Пока она говорила, Никита стоял будто застывший, бледный, немой, и только в зеленых глазах горело смятение. И Милана не сомневалась, что колдовской мороз на время иссушил его гнев, а вместе с тем и прочие пылкие эмоции, и Юля вряд ли останется довольна этой ночью. Зато ей самой удавалось выиграть хоть немного времени.

И когда его отпустило, Милана стремительно повернулась и пошла к лестнице, лишь кивнув брату на прощание. Их общение давно не отличалось теплотой, но до такой откровенной враждебности еще не доходило, и ей хотелось поскорее в этом разобраться. Мысль, что Никита взрослый и имеет право жить там, где сочтет нужным, она временно приглушила, к тому же за несколько лет успела соскучиться по тайнам и исследованиям.

И тут, пожалуй, Денис Баруздин подвернулся как нельзя кстати…

«Вот и проверим заодно твой необыкновенный нюх» — подумала она, сжав в кармане деревянную зубочистку, которую держала во рту Юля. Милана успела незаметно стащить ее со стола, пока брат и его подружка слегка зазевались.

Глава 8. Чабрец и мясо с хлебом

Милана вернулась в лес, когда уже стемнело. Но она без труда нашла бывшие владения Баруздина благодаря живым огонькам — лесовики подсвечивали их глазами, кончиками пальцев, и даже от их волос исходило легкое магическое сияние. Из-за того, что они постоянно двигались и хлопотали, гиблое место издали стало походить на рождественскую ярмарку.

Подойдя ближе, она с изумлением почувствовала, что и аура в нем немного изменилась, хотя и не наполнилась жизнью в полной мере. Коснувшись стены, Милана почувствовала колебания тепла, а из трубы весело плыл серый дым — похоже, Глеб и Есений помогли Денису очистить дымоход и развести огонь в печи и камине. Иней постепенно таял и стекал наземь, но это были не горькие, а светлые слезы, означающие, что пик холодов позади и сюда может вернуться солнце и плодородие. Даже налет на стеклах сменил цвет с серо-бурого на голубоватый, мерцающий от энергии лесовиков.

— Неужели вы поладили? — спросила она, подойдя к парням. Те успели раздеться до пояса и взмокли, но выглядели бодрыми и довольными. Есений только что закончил сбивать лед с черепицы, а Глеб ломал сучья, сложенные в охапку на земле. Тут же был и Денис, снявший куртку и засучивший рукава, — видимо, парни снабжали его теплом, да и кровь пробуждалась по воле оживающего леса. Руки покрылись ссадинами, он порвал веткой рукав рубашки, но в глазах горела именно та колдовская и мужская злость, которая могла помочь свернуть горы. Не сразу, разумеется, однако теперь Милана могла ему поверить.

— Я уже едва на ногах стою, — ответил он ворчливо, но Милана приметила мелькнувшую полуулыбку. — Глеб и Есений объяснили, как распознавать «меченые» деревья, чтобы топить печь. У них, оказывается, специфический запах, почти как от забродивших плодов! Но эта чугунная дура жрет как не в себя, и мне кажется, что я дни напролет буду занят только этими дровами!

— Что поделаешь! Ты еще не бывал в действительно суровых регионах. Могу принести тебе книги Джека Лондона, перечитаешь на досуге, — посоветовала Милана. — Но пока дом не прогреется, нечего думать про ремонт и уборку. К тому же, тебе ведь надо где-то ночевать!

— Да, я сегодня это уже понял, — вздохнул Денис. — Неужели даже на одну ночь к себе не пустите, ребята?

— Больше нельзя, — отозвался Есений с усмешкой, — на тебе же нет проклятия!

Милана заметила, как по лицу Дениса пробежала тень, — намек на Тамару все же не прошел даром. Ей вспомнились недавние слова Данилы, который сейчас хлопотал во дворе над открытой жаровней. Но сейчас больше волновали другие дела, и она решила его подбодрить:

— Место уже принимает тебя, Денис, только ты сам это не вполне сознаешь. Если доверишь ему самое сокровенное — еду и сон, — оно скоро окончательно оживет.

— По-моему, ты кое-что упустила, Милка! — неожиданно улыбнулся Глеб, и жрица с недоумением покосилась на него. Но тут Данила крикнул:

— Вовремя ты про еду вспомнила, Мила! Я уже раздул угли — вон как раскраснелись, как девчонка на первом свидании! Давай-ка разогревать то, что я притащил: и сама ешь, и подопечного своего корми, а то он уже с ног валится.

— И то правда! Спасибо, Данилка, — сказала Милана. От запаха подогретых мясных консервов и поджаренного хлеба с маслом и солью у нее и вправду едва не потекли слюнки. Глеб притащил на двор старый дощатый стол и несколько табуреток из запасников лешего. Есений поставил на жаровню большой чайник и вскоре уже заваривал душистый чабрец в металлических кружках.

— Это тебе сил добавит, чтобы не простыл, — сказал он Денису. — Болеть сейчас нельзя, иначе все труды насмарку пойдут. Ближайший целитель в паре верст живет, да и дерет за свои услуги не по-колдовски!

— Ничего, я редко болею, — поспешно ответил тот, однако Милана почувствовала легкое смятение. В самом деле, об этом они оба пока не думали. Но не желая портить ужин, она приветливо улыбнулась и сказала:

— Что же, вы славно потрудились, хотя забот у Дениса еще много. И первая трапеза в таком месте — особое событие! Поэтому мне надо произнести воззвание к духам зимы, чтобы они ничего не упустили.

Денис удивленно поднял брови, но без возражений подошел к столу вместе с лесовиками. Те снова взялись за свистульки, но теперь те звучали гулко, с раскатистым эхом, и порой напоминали ветер, гуляющий в дымоходе.

Лес заволновался в ответ, с деревьев стали осыпаться груды снега, белая пыль окутывала собравшихся мерцающим облаком. Затем из нее начали складываться тени и силуэты — обнаженные девы с развевающимися волосами, богатыри в шлемах и кольчугах, длиннобородые старцы с гуслями, дети, играющие в снежки. Многоголосый шум — смех, молитвы, танец босых ног, перезвон браслетов, боевой клич, — разносился по двору в такт напевному заклинанию Миланы.

Наконец она отломила несколько ломтей хлеба, разложила на краю стола и посыпала солью. Лесовики отложили свистульки, взяли по сухой палке и подожгли их в жаровне. Когда они подняли факелы, пламя бросило на лицо Миланы алые отблески, и она показалась Денису похожей на богиню полей и лесов Девану — гобелен с ее изображением когда-то висел в одном из городских домов Всеволода Максимовича.

— Примите наш дар, Хозяева зимы, — промолвила она, и ее голос звучал так же гулко, как тяга в печи. — Пусть хлеб принесет жизнь в этот дом, а соль оградит от призраков и недоброго глаза.

Женщина ступила вперед и бросила хлеб на сухие ветки, а Глеб и Есений поднесли к ним факелы. Но едва огонь коснулся ломтиков, они вспыхнули и почти мгновенно сгорели, будто куски ваты. Милана невольно вскрикнула — пламя едва не прихватило ее рукав. Лесовики нахмурились и склонились над пепелищем. От хлеба остались лишь мелкие угольки, которые рассыпались в прах, когда жрица едва к ним притронулась.

— Дурной знак, — пробормотал Есений, а его брат лишь зловеще оскалил клыки.

— Что это означает? — прошептал Денис, вскочив с места и озираясь от одного к другому. Но жрица и взрослые духи будто на время забыли о нем, и только Данила сердито сказал:

— Слушай, человек, сейчас не до тебя! Не приняли боги дар, вот что! Как ты жрецом-то быть собирался, если таких простых вещей не ведаешь?

— Я знаю, что так бывает, — возразил Денис, — просто не ожидал. Милана вместе с твоими братьями так уверенно держалась!

— Ну и что? Ей теперь легче будет от твоих причитаний?

Впрочем, Милана опомнилась и повернулась к мужчине, побледневшая, со сжатыми губами. Однако ее голос звучал ровно и бесстрастно:

— Концентрация мертвой ауры все еще слишком велика, Денис, а боги только присматриваются к твоим усилиям. Странно было надеяться, что они сразу нас благословят. Просто наберись терпения!

Последние слова помимо воли прозвучали сбито, с дребезжащими нотками, за которые Милана только разозлилась на себя. Ужин прошел в напряжении, аппетит пропал и у нее, и у Дениса, но холод и утомление требовало подпитки. Духи лишь символически пригубили напиток и съели по ломтику хлеба с мясом.

Никто больше не говорил о происшедшем, и лишь после трапезы, когда Милана собиралась домой, Глеб отвел Дениса в сторону. Лесовик старался говорить тихо, но чутье колдуньи все уловило.

— Тебе следует знать, Денис, что Мила лукавит, — произнес Глеб. — Это был очень простой обряд, для которого достаточно приготовленной пищи и нашей энергии. И нам с братьями очень не нравится то, что он не удался.

— Зачем же она соврала?

— Она успокаивает тебя, дурень! Что ей остается делать, раз вы заварили эту кашу и разворошили гиблое место?

— И что же делать? — спросил Денис, потирая лоб и виски. — Может быть, мне стоило взять обряд на себя? Раз уж я теперь отвечаю за эти владения! К тому же, у меня все-таки есть колдовская кровь, в отличие от нее…

— Уже пытаешься ее подсидеть? — прищурился Глеб. — Еще вопрос, откуда тебе эта кровь досталась: ближайшие родичи, по твоим же словам, были простаками!

— Да какая разница? Ты же чувствуешь, что я не вру, — сказал Денис и впервые испытующе посмотрел на лесовика.

Умело посмотрел — мимо глаз. И на слове «я» сделал ударение, смысл которого Милана улавливала даже на расстоянии. Похоже, владения наставника успели повлиять на Дениса, или он умел быстро осваиваться…

Тем не менее Глеб хмуро на него посмотрел и пошел к братьям, а Денис наконец заметил стоящую поодаль Милану, наблюдавшую за ними. Он поспешно приблизился к ней и сказал:

— Ты все слышала? Извини, Милана, мне не хотелось тебя обидеть! Но раз уж я сюда попал, то имею право знать, что происходит.

— Безусловно имеешь, но пока я не могу тебе этого сказать, потому что сама не знаю. Мне уже приходилось очищать гиблые места, и все было нормально — парни подтвердят, и даже сам Любомир, если спросишь. Правда, в тех местах была не такая мощная аура: все-таки дома жрецов Мары не стоят на каждом углу!

— Ну да, — невольно улыбнулся Денис. — Но в таком случае не опасно ли мне здесь оставаться?

— Лес вообще опасен, даже в пределах живого, — призналась Милана. — Но люди же прыгают с парашютом, ездят на сафари, ныряют среди акул! Особенно мужчины увлекаются подобным, а чем это надежнее? Причем зачастую делается без всякой цели, а ты же хочешь чего-то достичь!

— Что же, не поспоришь! Ты только не обижайся на Глеба, что он разболтал.

— Да какие обиды! Он правдивый парень, что есть то есть. И ему не объяснишь, что иногда стоит и приврать, — вздохнула Милана.

— Но ты забыла, что запахи не врут, и даже скрытность имеет свои флюиды!

— И как же пахнет моя скрытность? — прищурилась жрица.

— В данный момент — «Чувственной розой», — вдруг усмехнулся Денис. — Ведь так называется дезодорант, которым ты смазала запястье перед тем, как со мной встретиться?

— Ты даже марку знаешь?

— Я мог бы и химический состав назвать, если бы тебе это было интересно. Просто я профессионал, Милана! Кровь, дар, — это все замечательно, но хороший парфюмер обязан знать рынок досконально: чем душатся светские львицы в Монако и что покупают люди эконом-класса в провинции.

Милана выразительно посмотрела на него, и мужчина осекся.

— Извини, я не тебя имел в виду…

— А кого ты имел в виду? Моих соседок? Моих земляков? Людей, которым я шью одежду? К слову, твой наставник и сам родом из этой «провинции». А «люди эконом-класса» — это не про деньги, Денис, а про состояние души. Для тебя-то это не должны быть пустые слова! В конце концов ты мог убедиться, что в лесу деньги и имя не особенно помогут.

— Да уж убедился, что и говорить! — развел руками Денис. — Ладно, Милана, я ведь просто стараюсь как-то разрядить обстановку! Если начнешь в это вдумываться, легко сойти с ума…

— Ну, раз так, я могу предложить тебе еще кое-что, — осторожно произнесла Милана, достала из кармана зубочистку и протянула ее Денису на ладони.

— Что это?

— Эту вещь я взяла в доме близкого человека, на кухне. Мне надо узнать, есть ли колдовской дар у того, кто ею пользовался. А если сможешь учуять другие темные дела — вообще прекрасно…

— Близкий человек, говоришь? Любимый? Или просто друг?

— Младший брат, — отрезала Милана. — Так возьмешься или нет, профессионал? Взамен я могу почаще привозить тебе продукты, чтобы не пришлось сидеть на шишках и желудях!

— От такого сложно отказаться! — заулыбался Денис. — За «другие темные дела» не ручаюсь, если только это была не вампирша, оставившая на палочке следы крови. Но с колдовским даром скорее всего разберусь. Тебя особенно приворот волнует, не так ли?

— Приворот, рассорка, кража энергии — за все буду признательна, если найдешь. А теперь мне пора домой, Денис, — призналась Милана. — Ребята оставят тебе запас тепла, до завтра хватит, а там уж не забывай вовремя топить печь. Когда дом окончательно просохнет, можно приступать к перестиланию пола и прочей косметике. Хорошо, что стропила не прогнили и фундамент в порядке — дом все-таки на совесть строился!

— Спасибо, Милана, до скорого. Будь осторожна по дороге, — неуверенно отозвался Денис и лишь глазами проводил ее до тропинки, по которой ему в ближайшее время путь был заказан.

Зачем он это сказал? Будто ей, а не ему предстояло коротать ночь в проклятом месте, от которого отворачивались даже духи зимы! От досады Денис едва не сплюнул на пол, когда лесовики наконец оставили его в покое и ушли туда, где оставалась Тамара. Но опомнился — ведь сам целый день пытался привести руины в человеческий вид! Жаль портить свой же труд, да и лесные хозяева вместе с богами по голове не погладят.

Как бы хотелось верить, что всему виной бездарность этой девчонки! Что она напутала что-то в обряде, или неприязнь к Всеволоду Максимовичу была слишком сильна и боги учуяли фальшь в ее воззваниях. Что ее голова была занята мыслями о делах брата. Наконец, что она не имела права голоса во владениях прирожденного колдуна, который желал оставить преемника…

Но почему же его верные и неизменные друзья и советчики — запахи — упорно не желали поддакивать столь удобным версиям? Почему-то и дело кололи его ноздри кислыми, гнилостными, сернистыми нотками, которые струились из множества щелей в полу и древесной трухи, пропитавшейся флюидами как губка? Милана не могла их принести, это был застарелый, скопившийся смрад, указывающий, что гиблое место все еще опасно. И делать здесь ремонт, убираться, наводить уют показалось так же глупо, как загородить цветами яму, полную острых кольев.

Но куда теперь деваться?

Денис никогда прежде не ночевал в лесу, тем более зимой, и старый дом все еще мало походил на человеческое жилье. Однако тепло, принесенное лесовиками, витало в воздухе, пахло диким медом, муравьиной кислотой, звериными шкурами, затхлой водицей в невидимом пруду. Парфюмер стоял в звенящей тишине, окруженный живыми, настоящими запахами леса, не разбавленными городской синтетикой и людскими капризами. Аура глубинной стихии, скрытой от неподготовленного глаза и не подстраивающейся ни под чьи вкусы…

Глеб и Есений набросали в комнате с печью еловых веток и высушенного мха — так было принято выстилать спальное место для жрецов в лесных капищах. Они обещали, что не подпустят к дому голодных хищников, которые могли бы явиться на запах живой крови. А кроме того, осыпали пол крошевом из сухого можжевельника и полыни, над окнами повесили простые обереги, сплетенные из веточек и ягод. Теперь те мерно покачивались, время от времени издавая тихий стук. Он должен был отпугивать ночниц, упырей, мелких бесов, крадущих у спящего человека дыхание. Денис еще спросил, как парни сами не боятся этих запахов и звуков, и те со смехом ответили, что давно умеют отмерять безвредные для себя дозы.

Кажется, он даже улыбнулся в ответ… Как это возможно?

Денису вдруг показалось, что он отдал им последнее, что связывало с прошлым, — естественный людской страх перед дикой природой. А добровольно ли? Ведь они могли опоить его какой-нибудь отравой, добавленной в чабрец. И теперь он одурманен этим ложным бесстрашием, как дозой амфетамина, которым баловались некоторые его знакомые во Франции и Питере!

Но даже если было так — у него оставался нюх, который подсказывал, что в доме все еще что-то неладно. Молодые лесовики создали для него защитный кокон из чар, рассчитанный лишь на одну ночь, а с рассветом предстояло снова разгребать завалы и тайны. И эта мысль отгоняла сон почище всякой снежной бури.

Денис сбросил куртку и обувь, прилег на тюфяк из дома Любомира и укрылся пледом, который лесовики взяли в его собственном багажнике. Но без толку помаявшись на этом ложе около часа, он встал и еще раз прошелся по комнатам. Денис старался вообразить, какими они станут после его работы: входная дверь с именем нового владельца, отполированный пол, окна с защитой от холода, нормальная кровать, новая посуда и современная техника — если, конечно, удастся провести электричество. А главное, рабочий кабинет и хранилище для эссенций, которое можно обустроить в чулане без окон.

Это место Денис представлял лучше всего: ряды флаконов из темного матового стекла, выстроившиеся на деревянных полках, тусклое магическое освещение, артефакт в виде свечи, зарытой в песок, который убирает лишнюю влагу. И конечно, подписи к каждому сосуду, сделанные его собственной рукой, с полной информацией и датами. В прошлом Денис никогда не делегировал техническому персоналу эту работу, которую, впрочем, чаще называл «заботой». Он мог спать на диване и складывать одежду на спинке стула, но в хранилище соблюдал идеальный порядок под свою ответственность и ничью больше — ни человека, ни домашнего духа.

«Еще немного, и я начну думать, где повесить ковер с оленями и расставить фарфоровые фигурки» — безмолвно усмехнулся Денис. Но до этого предстояло выяснить, откуда так странно пахнет, иначе все бережно хранимые ароматы пропали бы и жизнь никогда не вернулась сюда. И тогда лесные демоны во главе со своей жрицей посмотрели бы на него с еще большим и заслуженным презрением.

— А значит, я тебя найду, — произнес Денис уже вслух, глядя в полумрак коридора. Потом снова улегся и вскоре заснул тяжелым сном без лиц, образов и звуков, будто лимит на них был исчерпан за два дня.