Микрополис

Глава 1

А.Н. Чернецов

МИКРОПОЛИС

роман

Если кому-то случится прочесть эти строки, автор заранее просит прощения и предупреждает, что городов, подобных описанному, не бывает в действительности и все явившиеся на свет герои – лишь порождения истерзанного сознания самого автора.

Надо, надо, надо нам, ребята,

жизнь прекрасную прожить.

Надо, надо, надо нам, ребята,

что-то в жизни совершить.

Из детсадовской песенки

Лёгкие отделяют от сердца и трахеи, к которым они прикреплены. Из сердца удаляют свернувшуюся кровь. Лёгкие и сердце тщательно промывают холодной водой.

Из кулинарного рецепта в отрывном календаре

Единственное утешение – это воспоминание об отдельных моментах войны, когда пламя взрыва внезапно вырывало из тьмы одинокую фигуру человека, который продолжал стоять на посту, хотя войска давно оставили свои позиции. Из этих бесчисленных и страшных ночных постов сложилось сокровище, которое будет израсходовано ещё не скоро.

Эрнст Юнгер. Одинокие стражи

Часть I

Глава 1. Суд

Клуб «Серпентарий» – Столичное шоссе

Девочка лет 4-х:

– А светлячки кусаются?

Мама:

– Нет.

Девочка:

– А если соберутся вместе?

Детский лепет

Арта пытали семеро. Товарищ Артёма МС Габбер. Толстогубый интеллектуал Костик Меламед. Русая девушка. Очаровательная длинноногая блондинка Анечка. Арт-директор «Серпентария» Шива. Гений местной радиорекламы Дима Белкин. И замечательный актёр Вачовски, он же Олежка Порно-Молот.

Клуб «Серпентарий» вообще был самым подходящим местом для экзекуции. Уже на входе посетителя встречали отсутствующим взглядом старушки, при виде которых на ум неизбежно приходило давно забытое слово «вахтёрша». Тут же, рядом с гардеробом, зияли две дыры туалетных дверных проёмов. Аммиачный дух сразу отбивал охоту к сопротивлению, погружая в нокаут прострации. Несколько, казалось бы, давно исчезнувших как понятие «гопников», уже отслуживших в армии и помыкавшихся без работы, с залысинами и в потёртых чёрных комбинезонах, отбывали здесь повинность охранниками. Только Шива мог нанять таких людей секьюрити в рок-клуб. За углом поблёкивал бар. Лица официанток вселяли в посетителей такую отчаянную безысходность, что хозяевам следовало бы повесить над стойкой лозунг: «Вам здесь не рады!», чтобы окончательно развеять всяческие сомнения по поводу атмосферы, которая здесь обычно царит.

В этом интерьере разговор длился уже около часа. Больше всего Арту хотелось встать и уйти. Но он с какой-то стоической отстранённостью переживал эту пытку. Растворившись в амнезии болезненной неги, извинительно улыбался в диком полусне.

– А пусть действие происходит в 69-м году, – неожиданно заявил Порно-Молот.

– Почему в 69-м?! – проснулся от ужаса Арт.

– А мне нравится 69-й.

– Ну, это прямо неприкрытый фрейдизм какой-то…

– Кстати, о Фрейде, – вмешался Белкин. – Не хватает в твоей пьесе какой-то, знаешь ли, гомосексуальной интрижки.

– Какой гомосексуальной интрижки? Это история любви. Юноши и девушки. Простая и нежная.

– Художественное произведение должно чему-нибудь учить, – потянулась Анечка. – Должны быть какие-то идеалы, чтобы можно было подумать над чем-нибудь.

– На это есть философия.

– Или вот, скажем, какая-нибудь мораль должна в конце выводиться. Кто тут у тебя отрицательный герой, кто положительный? Непонятно.

– У Чехова кто отрицательный?

– Вот ты на что замахнулся, – возликовал Шива. – Чехов!

– Ну ты сам посмотри, у тебя же всё как в жизни, – сказал Меламед. – Сейчас это неактуально. Неореализм какой-то! Сейчас ценится искажённое сознание, поэтика перверсий.

– Влюблённый выше любого поэта.

– А мне понравилось, – вмешалась русая девушка. – Всё так красиво. Давайте ставить. Ребята, а кто будет роли распределять?

– Да подождите вы с ролями, – решился Арт. – Вы поймите, это – история любви. Но любовь здесь является неким испытанием, проходя через которое, человек начинает понимать, что такое настоящая красота. Будто корка у него на глазах ломается. И он впервые начинает жить красотой.

– Да это понятно, – отмахнулся Габбер.

Ему единственному эта пытка не доставляла даже эстетического наслаждения. Арту было знакомо такое состояние. Он и сам не раз бывал одновременно и судьёй и обвинителем. Подобное случается на таких процессах. Такое случается...

И сейчас, похоже, МС Габбер был здесь единственным, кому приходилось хуже, чем Артёму. Именно Габберу принадлежала идея написать эту злосчастную пьесу.

– Нет, ты знаешь, как хотите, а всё же без наркотиков не обойтись! – хлопнул по столу Белкин. – Сейчас везде наркотики… или гомосексуализм. Пусть главный герой продаёт наркотики.

– Или трахается с мужиками? – съязвил Артём.

– А мне кажется, всё как-то бытово. Сухо, – Меламед так и не изменил придирчивой гримасы.

– Здравствуйте!..

– Я так и не поняла, они все постоянно друг друга бросают, – вдруг возмутилась Анечка. – Мелодрама какая-то! Мыльная опера.

– Спасибо, – поклонился Арт.

– Да ты не обижайся. Я же тебе правду сказала.

– Знаете, это даже хорошо, – вдруг оживился Белкин. – Народу сериалы нравятся. Давайте ставить.

– Нет, ребята, – сказал Артём. – Давайте честно, какие мысли?

– Мне понравилось, – встрепенулась русая девушка. – Когда будем роли распределять?

– Да нет, пьеса хорошая, просто всем хотелось не выглядеть дураками, вот мы и умствуем, – резюмировал МС Габбер.

– Ладно, даю всем по экземпляру, через неделю созвонимся и всё решим. О’кей?

– О’кей, – разочарованно выдохнуло сообщество. Они только вошли во вкус.

Арт поднялся из-за стола. Это была катастрофа.

«Кому же ещё следовало показать пьесу, – терзался Арт, – если даже они – самые близкие мне здесь люди – ничего не поняли? Они говорили о чем угодно – о своих комплексах, амбициях, даже о взглядах на искусство, только не о пьесе. Что это за отчаянная слепота?

Хорошая беседа шлифует слово, как волна морские камни. А здесь вместо беседы – болотное чавканье. Я думал, мы зацепимся хоть на этом плацдарме, отстоим клочок у пустоты. Вместо этого они отчаянно множат хаос. И ведь это самые верные друзья! С кем же тогда говорить? Если даже они не видят открытого, как говорить о сокровенном?»

Майский суховей обжигал лицо.

«Никаких созвонов», – тут же решил Арт и двинулся на остановку.

Глава 2

Глава 2. Остановка

Столичное шоссе – Дом – Работа

Мальчик лет 5-ти, засыпая:

– Чего-то сегодня неудачный день был. По попе меня часто били…

Детский лепет

I

Из дневника Арта:

«Самый талантливый поэт, живущий со мной в одном городе, ушёл в монастырь. Это почти афоризм. Духовность всегда прежде культуры.

Парадокс взаимоотношений творца и общества заключается в следующем: бездарные до ущербности «творения» находят лёгкую дорогу в свет, а истинно талантливые либо замалчиваются годами, либо почти пропадают и лишь просвечивают сквозь небытие. И здесь нет расчёта или чьей-то злой воли. Просто миссия попсы более гуманна, она как бы говорит: мы такие же, как вы, тебе незачем становиться лучше. А это не может не льстить обывателю.

Весело. Но, может быть, такое положение неизбежно? Это как обряд посвящения огнём. Неминуемая жертва. Свободными искусствами являются те, которыми публика совершенно не интересуется. Может ли истинно свободный творец воплотить идеал толпы? Это и легко, и сложно. Легче – потому, что запросы толпы ограничены. Сложно – потому, что при этих требованиях художник должен насиловать себя, должен творить для развлечения полуобразованных конформистов, подавляя собственную индивидуальность.

И вот гниение уже пробует на вкус созревшее яблоко. Напитали нас отборной информацией, как торт верблюжьей мочой. Вот и носимся мы с ней, как с писаной торбой. Не в силах отстраниться, как солдат не в силах покинуть редут, где полегли его друзья. Носимся… беременные идеями, не видящие даже в кислотном бреду цели и места их приложения.

Разбитое поколение 91 года. Пареньки с едкими улыбками, зачатые московскими баррикадами, вскормленные оптимизмом невиданной доселе воли и наконец – смиренно умирающие в пустоте.

В силах ли мы отстоять свой плацдарм у хаоса? Его орды наступают! Каждый норовит обратить тебя в свою веру, не слушая другого. Тотальное отстранение. Когда кричишь – не слышишь. Пришло время свихнувшихся консервативных радикалов. Пришло и марширует семимильными шагами. Господи, укрепи и пронеси.

Ну почему у нас

НИКОГДА НИЧЕГО НЕ БЫВАЕТ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ???

То тирания, то лихолетье – из огня да в полымя. Хотели царство свободы? Получите царство. Скотов!

Стая лиловозадых бабуинов резвится по Среднерусской возвышенности, почитая хамство за протест, частушки – за поэзию и метя меркантильных юродивых в пророки.

Булгакова проходят в школах, по Пастернаку сочинения пишут. Не прошло и полвека. Моя бывшая учительница литературы, навеки заклеймившая Солженицына несмываемым пятном позора, вчера каким-то соплякам, с навеки въевшимся в подкорку безразличием, зачитывала отрывки из «Ракового корпуса». Просвещала. Ей всё равно, что вбивать им в головы.

Как аукнется, так и откликнется: соплякам всё равно, что им вколачивают. Лишь бы оценку положительную получить да на кислотную вечеринку метнуться. ХТС – отдохнём по-новому!

Память моя – не забывай того, что было. Душа моя – не очерствей и не прими того, что есть.

Заведённые порывом шального ветра, вибрируют и дребезжат оконные стекла. Ветер зовет в дорогу. Но ехать некуда. Везде и всюду одно: жеребячий гогот жлобья, бордовые от стыда лайбы проституток и навеки пустой, ничего не выражающий взгляд рабоче-крестьянской толпы – разноцветные стеклянные шарики.

Вчера вдруг услышал по радио. И неожиданно, как скальпелем по оголённому спинному мозгу, сквозь шелуху неизвестно откуда взявшегося почти старческого брюзжания – словно мои собственные мысли:

Память моя, память, расскажи о том,

Как мы помирали в небе голубом.

Как мы дожидались, как не дождались.

Как мы не сдавались, как мы не сдались.

Не сдались, это точно. Закусили ленточки бескозырок, и вперёд – в последний бой. Тогда-то нас, наверное, и накрыло гаубичной артиллерией всеобщего благоразумия, залило напалмом наркотической безысходности. И заполыхали синим пламенем наши улыбающиеся трупы. Останки разбросало взрывной волной по больничным койкам и удобным домашним диванам. Только лёгкий сладковатый дымок поднимается вверх и крепится грёзами к потолку. Я приколачиваю ещё, и через несколько минут только застывшее тело напоминает окружающим о моём существовании. А душа улетает… далеко… дальше, насколько это возможно. Я знаю точно: ничего хорошего в моей жизни никогда больше не будет».

Сканк

притча

Далеко-далеко, в самой глубине Мирового океана, живет сканк. Никто не знает, кто такой сканк. Животное, насекомое, растение? Живет он так глубоко, что ни один человек его не видел. Вся жизнь сканка – сражения и страдания. Много врагов у сканка. И каждый день они озверело атакуют его.

Первыми обычно тревожат юркие пронырливые черви. Они наскакивают на сканка утром, внезапно, выбирая момент, когда он едва покажет свою мордочку – или что там у него есть – из своего жилища. Главное для пронырливых червей – напасть внезапно. Тогда на весь день остаётся сканк заторможенным, и его легче достать другой подводной нечисти. И надо быть настороже. Не пропустить это первое вторжение.

Стоит сканку пуститься в путь по океану, на него наплывают огромные бесформенные туши, они плодят вокруг себя пустоту, и сканку нужно отвоёвывать у них каждый клочок дна, чтобы двигаться дальше, иначе всё впереди покроется чернотой и не будет простора для дальнейшего пути. Но если ему удаётся найти маршрут и отвоевать плацдарм нового ландшафта, тогда начинают отвлекать сканка мелкие фиолетовые огоньки, напевающие тихую песню безумия. Если он не обращает внимания на это фиолетовое мерцание, бросаются на сканка глубоководные скаты, которые только очертаниями похожи на скатов обыкновенных, но эти более аморфны. Они ластятся к сканку, дразнят его неисполнимыми желаниями и влекут в пучину, из которой нет возврата. Им помогают круглые, сморщенные, с тонкими красными щупальцами – неназванные: их надо беречься сканку больше всего. И помнить, что во время самой жаркой схватки к нему любят подплывать прилипалы. Они присасываются к его брюху и требуют ежеминутно еды. Стоит только пропустить паразита – тот на всю жизнь превратит сканка в сборщика еды. Однако если сканку и удаётся освободиться от своих неприятелей, то нескоро, обычно к ночи, когда появляются самые страшные из подводных чудовищ. Это огромные, полупрозрачные лиловые пузыри. Они заполняют собой всё пространство океана и не дают двигаться. Стоит им поддаться – и конец. Избавиться от них простым уходом или разорвав на части, как прилипалу, – нельзя. Сканку требуется воспитать в себе способность мгновенно выращивать острые шипы. Только тогда огромные лиловые пузыри лопаются, не оставляя по себе и памяти. К этому времени сканк едва успевает сделать всё необходимое за день и вернуться в своё жилище. Иной скажет: какая необходимость во всём этом круговороте глубоководной жизни? Зачем эти чудовища? Зачем эта боль и эта борьба, ведь победа и смерть в ней – одно и то же? Сканк не задает таких вопросов. Он знает: его битвами до сих пор жив весь океан.

II

Штиль: деревья, как покойники. За окном – майское пекло. Звонок будильника – словно выстрел в висок. Арт привычно, без задержки, выпрыгивает из постели, читает на ходу короткую молитву, брызгается в ванной, облачается в потрёпанные армейские штаны, натягивает майку и отправляется в ад.

До редакции ходу пятнадцать минут. И каждый раз Артём вспоминал, как после техникума три года работал на Нефтезаводе. Там он и убедился: не вечность – смерть пахнет нефтью. Увольняясь оттуда, он знал: больше никогда. Оказавшись в этой конторе, Арт тотчас понял, что жизнь дала круг, – он так и будет теперь сновать по кольцу, как ненужный трамвай на краю города.

Арт быстро раскидал вещи из сумки, завёл комп и, тяжко вздохнув, отправился здороваться. Главный редактор корпоративной нефтезаводской газеты Алексей Михайлович Носков, или попросту деда Лёша, как всегда, пронзительно сверкнул очками. Каждый, кто входил в кабинет, первым делом замечал эспандер на окне. Это был не просто снаряд, а знак: «Я хоть и стар, да удал».

Соседи Носкова уважали. Старушки, с которыми он вежливо здоровался, души в нём не чаяли. Говорили: пойдёт мусор выносить – все окурки на лестнице подберёт, и в ведро, в ведро. Потому что человек честный.

Деда Лёша был демократичен. Устраиваясь на очередную работу, он первым делом знакомился с охранниками и уборщицами. Старался быть ласковым даже с дворовыми псами, но даже корки хлебной им не подавал.

Заходя в магазин, всегда первым делом интересовался:

– А у вас пакетики бесплатные?

Хотя в жизни своей деда Лёша малых окладов не получал.

Пуще зеницы ока он хранил видимость чувства собственного достоинства. И вообще, Алексей Михайлович создавал любую видимость с большим искусством. В беседах с Артом он любил приговаривать: «Я даже председателю обкома в застойные годы не позволял на себя кричать». Оно и понятно: в те времена деда Лёша был комитетский стукач.

Деда Лёша обладал всеми недостатками давно и сильно пьющего человека. Был многословен и невнятен, но при этом приметлив, подозрителен и обидчив.

– А, здравствуйте, голубчик, – поднялся Носков со своего кресла, – стало быть, соизволили всё-таки явиться на работу.

Время было подходящее, просто редактор эдаким образом иронизировал. Такие, как деда Лёша, по мнению Арта, и составляли племя цивилизованных людей, в котором так невыносимо жить.

Из дневника Арта:

«Ум не всегда достоинство, так же как глупость – не всегда недостаток. Косность – безусловно, порок. Невежество, помноженное на упрямство, и есть косность. Тупость, лень и лицемерие – всё, чем страдают родившиеся с 37 по 53. И это не обвинение, а констатация факта. Они зачаты не семенем, а хромосомой всенародного страха. Страх – слишком тяжёлый балласт, чтобы поддаться полёту. Да, наверно, и здесь есть исключения, но, к сожалению, воцаряющие безжалостную силу правила. Правила – рама бытия».

– С утра я интровертен, – слабо улыбнулся Арт, погрузив редактора этой безобидной фразой в двухминутный транс.

Музыка рядом:

Путь враги ухмыльнутся довольно,

Что у нас артиллерии нет.

Но штыки батальона Линкольна

Не уступят фашистской броне.

Песня интербригады им. А. Линкольна. Испания, 1938 г.

Служить деда Лёша начинал в уголовном розыске, но карьеру ему подломило желание быть писателем. С тех пор он работал в газетах, выпустил пару краеведческих брошюр – под заголовками «Пуд земли» и «Стылая зябь». Но писательская стезя не задалась, видимо, таким перверсиям противостояла даже гибкая натура Носкова.

После перестройки он подвизался начальником рекламного отдела на местном ТВ, но не преуспел, и теперь коротал век редактором корпоративной газеты. Свою нынешнюю должность он считал большой удачей. Правда, иногда ностальгировал и от тоски стучал на подчинённых. Хитрость заменяла ему ум.

Деда Лёша не сильно разбирался в компьютерах, и Арту почти каждый день приходилось его консультировать.

– Голубчик, посмотрите, у меня тут что-то выскочило.

Деда Лёша разочарованно смотрел в экран монитора. Редактору стыдно было сознаться, но он боялся компьютера.

Арт закрыл левое окошко и зашёл в почту. Деда Лёша и е-мейлом пользовался с трудом.

– А что это вы в письме написали? – вдруг встревожился он, – позвольте… ах, ну, что вы! Так не пойдёт.

– Что случилось?

– Ну вот же, вы пишете: «следует прислать».

– А как надо?

– «Просим прислать», – деда Лёша значительно блеснул очками. Он знал толк в коридорных церемониях.

Арт поправил текст послания.

– И это лишнее: «главный редактор». К чему? Просто – «редактор Носков».

Деда Лёша опять иронизировал. Он вообще любил пошутковать. И всегда держал про запас в кармане фигу. Для кого или для чего он её держал, деда Лёша давно забыл. Но так и шёл гордо – с фигой по жизни.

Ещё одну странную страсть имел деда Лёша. Любил вдруг ни с того ни с сего приврать, без всякой на то пользы и даже отчасти себе во вред. Выйдя на серёдку редакции, вспоминал о том, как поймал однажды в Рюминке судака пудов на восемь, хотя всем без исключения было известно, что в этой речке можно поймать только неприличную болезнь. Или вдруг принимался вымышлять о том, как едва не вышел в Герои Социалистического Труда. Все присутствовавшие при этом всегда испытывали чувство некоторого раскаяния за рассказчика, а деда Лёша, постояв ещё немного для порядка, удалялся в свой кабинет. Перечить ему никто не смел.

В принципе, все огрехи Носкова можно было бы списать на его солидный возраст. По-человечески понять и простить, в конце концов. Так Арт поначалу и думал. Но когда из конторы вылетела девушка-корректор за месяц до ухода в декрет, а потом так же внезапно списали журналиста Вадика, Арт пересмотрел свою «женевскую конвенцию». Он понял: перед ним не милый и несчастный старик Синицкий, – о нет, Алексей Михайлович Носков был вылитый Коробейников.

За все промахи редактора расплачивались только подчинённые. Деда Лёша крепко держался за «нефтяной крантик», а позиций своих он сдавать не привык. За долгие годы он закалился, как сталь. Что такое – подставить человека ради зарплаты, места, – когда прежде ставкой была сама жизнь? И деда Лёша никогда не проигрывал. Он подставлял других не по злому характеру, а по привычке. И каждый раз Арт надеялся, что станет следующим претендентом на увольнение. Но, к несчастью, деда Лёша его ценил. Артём в редакции был и репортёром, и сисадмином, и секретарём, и курьером. Кроме того, деда Лёша прикипел к нему душой, в чем даже самому себе боялся сознаться. И решил: пока не почует, что Артём начал под него копать, – с парнем не расстанется.

Точка соприкосновения этих разных людей обнаружилась случайно. Арт недолюбливал слова-мутанты, вроде «креатив», «корпоратив» и «гламур». Как-то раз Арт сказал корректору Анне Марковне, что писать эссе под названием «Дискурс и гламур» – всё равно что дискутировать на тему «Нонсенс и коленкор». Деда Лёша, слушавший, по обыкновению, под редакторской дверью, оттаял душой. Он отчаянно ненавидел такие слова, а особенно слово «концепция», потому что значения их не знал, а ко всему непонятному относился враждебно.

Порой Арту казалось, что весь город состоит из таких людей, как деда Лёша, который являл собой тип некомпетентного лентяя, столь распространенный в наших краях. Таким был педагог Арта по режиссуре Чеклуев, точно таким же – прежний редактор Дубинкин. Казалось, Носковых клонировали в этом городе, где на три «зоны» и четыре военных училища приходилось два гражданских вуза: медицинский и педагогический. «Кулёк» Арта был не в счёт.

Из дневника Арта:

«Что же объединяет этих людей? Лень, тупость, тайный алкоголизм, демагогия? Люди, достигшие высот только в лицемерии. Профессиональные лжецы. Страусы с забетонированными головами… И вот вспышка, просветление! Я понял: их роднит трусость. Просто трусость? Нет. Всё в них – и демагогия взамен работы мысли, и фанфаронство набитых чучел – всё для единой цели: сбежать, спрятаться от всех, чтобы скрыть единственную правду, залить водкой собственный страх и пустоту. Нет, это не обыденный страх перед жизнью. Это трусость Пилата!»

– Я никогда не переспрашиваю, – делился опытом деда Лёша.

Так он сходил за понимающего человека.

«Да, – думал про себя Арт, – тут лучше молчать… Да и молчать-то лучше не от своего имени».

Деда Лёша казался ему огромным склизким спрутом, который вытягивает щупальца, а на конце каждого – увесистый фаллоимитатор. И не с одной, так с другой, с третьей, с осьмой стороны он норовит нарушить вашу ректальную девственность (в переносном, естественно, смысле) и при этом заглядывает в глаза. Ласково и проникновенно.

Как Арт оказался в этой богадельне? Этой тайне ещё предстоит обрести разгадку.

А пока… Единственным человеком, с кем Артём хоть изредка общался по доброй воле, была корректор Анна Марковна. Вечерами, сверяя полосы, Анна Марковна по привычке рассказывала о своем гражданском муже Игоре Манцове, который, чтобы не сойти с ума в этом городе, стал писать рассказы, забросил постылый репортёрский труд, много пил и не приносил дохода в семью. Арт сочувствовал.

Глава 3

Глава 3. Встреча

Кафе «Септаккорд»

– А что это у вас лицо такое знакомое?

Из разговора

I

Наконец-то деда Лёша погасил свой сенсорный голод и закрылся в кабинете. Арт облегченно вздохнул и полез в почту. И сразу – то, что в картах называется «нежданная радость». Письмо от Киры.

«Привет. Сегодня тебе позвонит один человек. Его зовут Денис Рудьев. Должен уже прибыть из столицы. Он хочет в городе замутить одно дело, я думаю, тебе понравится. По крайней мере, сможешь скипнуть со своей Голгофы. Учти, у него мой мандат доверия.

Кира».

Арт тут же отбил ответ:

«Сегодня деда Лёша сказал, что я близок к гениальности. Означать это может только одно – я стремительно деградирую. А насчет Голгофы ты ошибаешься, Голгофа была у Глуховой, а здесь так – Майданек, почти санаторий.

ЗЫ. А что за дело ко мне у твоего хахаля? Чо, в столице деньги кончились?»

«Во-первых, он мне не хахаль», – отреагировала Кира, когда Арт уже закончил какую-то невразумительную статью о каталитическом крекинге.

«А во-вторых?» – отбил Арт, но Кира не удостоила его ответом.

Из кабинета выполз деда Лёша:

– Артём, а вы в пресс-службу звонили?

Чёрт, совсем вылетело из головы. Арт набрал номер.

– Алло, добрый день, это Артём Родин.

– А мне по херу! – самозабвенно заржал Миша Крысин, по кличке Мишка Футболист. Порой Арту казалось, что его окружают не люди, а мороки, ужасающие видения. Мишка анатомически острил. Судя по его радостному гоготу, начальство разъехалось. Арт не любил эту породу пресс-службистов. Не собака, не волк – так, помесь какая-то.

– Ну, ты прикопал уже! Чо молчишь?!

Трубка снова ликующе заквакала. Мишка всё говорил и говорил, но казалось, слова давно кончились, и он отрыгивает какие-то гнилые огурцы. Смысл давно улетучился, но остался неистребимый запах кислой тухлятины.

Кто он?

тема

Вот тут недавно зашёл разговор об одном существе. И в запале мне было сказано: «Он негодяй!» Ну что вы, развёл я реверансы, какой же он негодяй? Негодяй – это герой Гарри Олдмана. Негодяй вполне даже может быть обаятельным. Не-годяй – это не годный на доброе дело человек, и сам же из-за этого страдающий. Вот Лопахин в «Вишнёвом саде» –- настоящий негодяй, который не может понять всего этого буйства красок своим урезанным умишком. Не пропускает его закупюренная душа красоту внутрь себя, оттого и мучается Лопахин. Оттого и решается на зверскую порубку. И никак усвоить не может, что здесь не понимать нужно, а чувствовать.

«Тогда, – говорят, – мерзавец!» Этот тип-то, про которого разговор.

Опять, думаю, промашка. Мерзавец – это Фокс из «Места встречи…». Вот тот – настоящий мерзавец! Завалил ни в чём не повинную дурёху и на прежнего мужа стрелки перевёл.

– Да нет, – возражают мне, – Фокс – подлец.

– Подлец, – замечаю, – это тот, кто с возлюбленной лучшего друга переспал без угрызений совести. И потом товарищам похваляется.

– Тогда, может, ублюдок? – уже с сомнением так говорят.

– Нет, и не ублюдок. Ублюдок – это кто в баре с красной рожей стоит и в какого-нибудь подростка безответного мятыми пивными пробками швыряется.

– Ну что же, – совсем теряются оппоненты, – уж не подонок ли он?

Смеюсь:

– Нет, не подонок. Подонок – это я, когда сильно подопью. А тип, о котором речь зашла, – существо другого рода. Ну вот представьте себе пэтэушника, который насрал под дверью соседа, прикрыл газеткой, газетку поджёг и в дверь позвонил. Вот и этот, о котором речь, – такой же. То есть – обыкновенное чмо.

Так что давайте сначала в понятиях определитесь, а уж потом и ярлыки навешивайте. А то, тоже мне: негодяй, мерзавец, даже подонком назвать удумали. И кого? Эдакое чмо… Много чести.

Арт быстро выдал информацию и, не прощаясь, положил трубку. Не к месту вспомнил, как тренер по боксу говорил его товарищу Пашке Зубру: «Реакция у тебя отличная, но уж очень ты нежный».

Артём постучал к редактору:

– Алексей Михалыч, я отойду минут на двадцать?

– Голубчик, а когда же вы думаете материал сдавать?

– Да я успею, успею, – Арт уже заслонился входной дверью.

Друг Пашка жил в паре кварталов. Иногда Арт скрывался у него, как в бомбоубежище.

Пашка был человеком, который давно осознал себя в этом мире. Никакие наскоки судьбы не могли его поколебать. Он говорил: кто понял – тот незаметен и тих, внимание привлекают другие, кто ещё пробует реальность на зуб. Эти спешат, суетятся, чего-то ищут. Арт никак не мог понять, кого он имеет в виду.

– Опять ноешь? – усмехнулся Пашка, приготовляя очередное блюдо из того, что, на первый взгляд, нормальный человек есть не может. – Попробуй, а то, поди, всё сосиски да пельмени. Я знаю, ты любитель пельменей.

– Так уж прям и любитель. А что это?

– Жареная мякоть тыквы.

Арт изготовил на лице гримасу, словно готовился поцеловать жабу. Но запах, а потом и вкус у блюда оказались просто фантастическими.

– Есть такая притча, – Пашка присел к столу. – Пришёл человек к Богу и говорит: не могу больше, сил моих нет, Господи, – больно тяжёлый крест мне достался. Не могу нести, сжалься, дай полегче. Господь говорит: пошли. Приводит его в огромную комнату, всю крестами заставленную, и показывает: выбирай. Человек ходил, искал, выгадывал. Наконец нашел самый крохотный, спрашивает: «Можно этот?» А Господь ему: «Да это твой и есть, который ты пять минут назад отдал…»

– И-йех, – вздохнул Арт, – дунуть есть чо?

– Нет.

– Ну ладно.

– Ты слишком много куришь.

Пашка принес пакаван травы.

– Она так, слабенькая.

Арт приколотил и протянул трубочку Пашке.

– Нет, у меня сегодня ещё дел много.

Самодисциплину Павлика Арт всегда считал недостижимым Эверестом.

Вскоре Арт почувствовал себя умиротворённым, то есть способным и далее терпеть злые творения этого мира.

– Что в реале происходит? – Пашка взялся за мытьё посуды.

– От Киры письмо пришло.

– О! Что пишет?

– Да я не понял. Перец какой-то должен сегодня звонить. Может, удастся работу поменять.

– Опять?!

– Ну что опять?! Что – опять?!!!

Пашка обернулся:

– Ты докурил? Докури.

Свернул пакаван и пристроил его на место.

Арт разочарованно вздохнул. Шмаль была так себе. Едва раскумарила. Пора было возвращаться в редакцию.

Деда Лёша с порога озадачил его какой-то нелепицей. Операции с устной речью были невыносимо тягостны для редактора, он плёл и плёл, и заплетал, накидывал петли, а смысл всё равно ускользал – и от него, и от собеседника. Распахнув глаза, Арт внимательно наблюдал за дедом Лёшей, но за оболочкой его сетчатки уже давно захлопнулись двери интереса, и поезд внимания мчался куда-то вдаль, подгоняемый сладким конопляным дымом.

Наконец деда Лёша оборвал монолог, так и не сумев справиться с выпущенным на волю потоком красноречия. Артём облегчённо выдохнул и укрылся за монитором.

Вяло постучал по клавишам и полез в Интернет. Но тут зазвонил мобильный.

Арт посмотрел – номер незнакомый.

– Алло, алло!

– Привет, это Денис. Тебе Кира должна была сегодня отписать.

– Да, я понял. Она сказала, у вас какое-то дело ко мне.

Парень на том конце засмеялся.

– Артём, давай без церемоний – на «ты». Мне Кира про тебя очень много рассказывала. Чистая случайность, что мы с тобой до сих пор не пересеклись. Просто я был за границей. Неделю назад прилетел из Голландии.

Арт моляще поднял глаза к плафону. Собеседник продолжал:

– В общем, всё нормально. Сможем сегодня увидеться?

– Да.

– Когда?

– Да хоть сейчас, а ты где?

– Ну, я первый раз в этом городе, пока не со всеми ориентирами знаком. Мне Кира кое-что объяснила, судя по всему, я сейчас недалеко от твоей конторы. Кафе… «Септаккорд».

– Это в паре шагов.

Арт покосился в нижний угол монитора. Время обеда.

– Минут через шесть-семь буду.

– О’кей! Забились.

– А…

Но Арт не успел уточнить, как же он узнает незнакомца. Потом хлопнул себя по лбу и посмотрел определившийся номер. Набил: «Денис Рудьев».

II

На веранде сидел один молодой человек, но Артём на всякий случай заглянул в тёмное нутро кафе. Две девушки у стойки медленно тянули сок. Девушки были одеты броско и, должно быть, модно – все в стразах и лохмотьях. Из-за ободка джинсов, как положено, выглядывали трусики. Мода – фетиш лишённых вкуса.

Артём вышел, набрал номер, искоса наблюдая за парнем. У того запел бемольный. Парень помахал рукой.

– Привет. Я – Денис.

Он скрепил рукопожатие и снял большие чёрные очки. У него был вид испуганного художника. Арт даже пожалел, что так сильно сдавил его кисть. Обычно он так не делал, но в последнее время набил руку в церемониях с дедом Лёшей. У Дениса были очень женственные черты лица, худые руки и белая майка с гербом Амстердама.

– Три икса, а какой ещё может быть герб у столицы порнографии и проституции, – усмехнулся Денис.

Денис сделал пару жестов. Официанты подали приборы. Сервировали стол. Арт случайно заметил надпись на зубочистках: «Вишнёвый сад».

Понемногу поспел разговор.

– Да чего я только не понаписал за десять-то лет, – Арт наслаждался шашлыком, – поздравления, криминальные очерки, потребительские обзоры, статьи: хочешь – имиджевые, а не хочешь – аналитические. Рекламные проспекты, заметки, анонсы, корреспонденции. Да мало ли разной дряни!

– Ну, вот видишь!

– А толку? Каждый день – каторга. Порой кажется, что нормальных людей в этом городе не существует вовсе. Кружится хороводом морок. Это даже не маски – какие-то рыла! И какой-то ужасающий клёкот вокруг. Кажется, что сходишь с ума.

– Ты принял многое, смирись и с этим.

– О, да ты философ !

– Полагаешь, тебя не ценят?

Арт горько усмехнулся. Денис приблизился к самому его лицу:

– Значит, ты бесценен.

Артём вдруг расхохотался, словно выпустил птицу, которая долго каменела под сердцем.

Денис выждал паузу:

– Хотя твои творческие способности и мне не пригодятся. И не надо на меня смотреть побитой собакой. Я в восторге от того, как ты пишешь. Читал твое эссе.

Артём вздрогнул.

– Как всё тонко подмечено, самая суть… Но не думаю, что целесообразно тебя бросать на написание имиджевых статей.

– Спасибо.

– Это всё равно, что заколачивать гвозди вазой эпохи Мин. Неоправданные затраты.

– Чем же я смогу тебе помочь?

– Мне понадобится твой опыт. Ты ведь хорошо знаешь здешние дела, конторы, людей? Ну вот, это для меня сейчас самое главное.

– А точнее. Что от меня потребуется?

– Для начала – консультация. Причем не бесплатная.

– И каковы ныне расценки?

– Вот аванс, – Денис протянул Артёму тугую пачку пятисоток. Арт не получил столько и за последние полгода.

– Но я же ещё ничего не решил?

– Не надумаешь – вернёшь деньги, и всего делов. Слушай, я замотался уже за сегодня. Поеду в гостиницу. Могу тебя подбросить до работы.

– Да ладно, мне же тут пару минут.

– Пошли, пошли… Кстати, какие планы на завтра? Завтра ж выходной.

– Выходные – это как из концлагеря на побывку.

Денис повертел что-то в руках, и автомобиль возле кафе вдруг мелодически запел. Арт не разбирался в марках машин, не мог отличить «Жигули» от «Москвича», – а эта была и вовсе какая-то шикарная иностранная лайба с тонированными стеклами и лакированным носом.

В машине Денис оживился:

– Ну чо, по пиву или по траве?

– Я не пью.

– А-а, да, Кира же говорила.

Денис достал пакаван и маленький элегантный девайс. Приколотил, дунул и передал Артёму. Арт помедлил.

– У меня же мандат доверия, – сдавленно проговорил Денис.

Шмаль была отличная.

Послушали музыку. Подождали, пока установится круг. Потом Денис открыл свой замысел. Идея была проста, как валенок. Каким-то образом Денису удалось раздобыть доверительное письмо одного кремлёвского бонзы к местному губернатору. Сегодня Рудьев уже встретился с губером, и тот в течение трёх дней обещал подготовить письма, где в мягкой и лаконичной форме рекомендовал бы всем предприятиям и фирмам региона разместить информацию о себе в альманахе-справочнике «Линия успеха». Причём расценочки в прайсе были вполне приличные. Весь же экономический эффект заключался в том, что никто никакого справочника издавать не собирался. Клиентам предлагались самые выгодные и дорогостоящие места, вынос логотипа на первую полосу, заключались договора, снимались сливки. И никаких затрат на производственные нужды и типографию. После операции из города предстояло исчезнуть. Именно этот, последний, пункт особенно понравился Артёму.

– Начнём с твоих друзей из местных изданий, – по-акульи улыбнулся Рудьев.

– Ты что, с ума сошёл? Зачем это им? Газеты платить не будут.

– Будут, – кивнул Денис, – даже не загоняйся.

– И вообще, а если губер перезвонит этому челу в Кремль и выяснится, что письмо – липа?

– Во-первых, никакая это не липа, а во-вторых, я видел этого обсоса, никуда он не перезвонит. А вот нам ещё послужит. Ладно, это работа на перспективу. Сейчас мне бы квартиру себе присмотреть. Я прозвонил тут паре риэлторов, но в местной географии пока не очень ориентируюсь, побудешь у меня штурманом?

Карман армейских штанов всё ещё оттягивала увесистая пачка, и Арт кивнул.

– Может, дунем ещё?

Глаза Арта зажглись:

– Похоже, мы с тобой – одной крови.

Денис прохрипел, как Шер-хан:

– Ты и я. Ну чо, переходишь ко мне работать?

Арт ещё раз кивнул:

– Надо подумать.

Через пару часов Арт вернулся в редакцию. Увесистая пачка серьёзно отяготила боковой карман армейских штанов. И тяжесть эта внушала тревогу.

«Ну его к праликам с его аферами, – размышлял сам с собою Артём, – Кира тоже стала странна. Засылает каких-то… Честное слово, чертовщина какая-то! Влезешь, потом сам не рад будешь. Хотя, с другой стороны…»

Вдруг внимание Артёма привлёк разговор, который вели наёмный фотограф Сан Саныч Нехлюдов и бухгалтерша Люба, женщина обширных достоинств. Сан Саныч вспоминал:

– Мы тогда ездили в Суздаль, во Владимир…

– Так в Суздале же иконы Андрея Рублёва?

– Нет, во Владимире.

– Ой, это, конечно, такое великолепие! Я на репродукциях видела.

– О-о-о. Вообще! Стоишь несколько часов, и все вокруг останавливаются и смотрят. Ты просто останавливаешься, и все вокруг замирают. Это настоящая глубина. Чувствуешь, как на тебя благодать исходит. Это настоящее древнее искусство. Мощь веков, застывшая на досках, заставляет остановиться и трепетать…

Арт даже заслушался. Нехлюдов иногда не то чтобы заикался, а так – среди разговора несколько раз двигал челюстью, для разгона.

– Ну, я-то сам не успел посмотреть. Мне Кривоносов потом слайды показывал. А во Владимире мы водку пили с пельменями. Там шиночек такой шикарный есть, у-у-у…

Глава 4

Глава 4. Новый год наоборот

Столица

Но в душу проникло лёгкое и светлое чувство, подобное тому, с которым проснувшийся пытается вспомнить, что он пережил во сне.

Эрнст Юнгер. Созерцательный скептицизм

I

Светлая июньская ночь дала немного прохлады. Арт нежился на лёгких волнах сладковатого дыма. Луна в окне – белый смеющийся череп паяца. Настройка мыслей пробивалась сквозь белый шум обрывками фраз, образов, пока не настроилась на волну памяти. Сквозь сон Артём рассмотрел тёмный и морозный декабрьский вечер в столице.

Он вынырнул из метро на Автозаводской. Дворик с высокой аркой заслонил его от метели. Громыхающий лифт с решётками, как в старых фильмах.

И вот они, дорогие и милые его сердцу. Уже устроили на очень экономной съёмной жилплощади бог знает что. Дизайнеры улепили потолок бумажными фигурками падающих Эйфелевых башен. Стены завесили коллажами. Но, безусловно, самым шикарным местом стал туалет, задрапированный белой рельефной бумагой. Он напоминал внутренность царского саркофага, со стен смотрели маски фараонов, как бы предупреждая: не промахнись! Ёлка в комнате висела вниз головой, чудесным образом держась стволом за крюк люстры. Современная эстетика – потрясающе и практично, места для танцев оставалось сколько угодно.

Вот он, заповедник гоблинов! Обетованное Зазеркалье. Чудовища остались там, за гладкой, непроницаемой стеной. Сюда им хода нет.

Арт почему-то не к месту вспомнил, как он однажды двое суток квасил с двумя ментами в Брянске. И каких только историй с ним не приключалось?! Пили молча: Арт боялся рот раскрыть, менты – по привычке. Под конец один из собутыльников с уважением сказал: «А ты, я вижу тоже не мастак гнездить?»

Арт хохотал так долго, что, казалось, повредился рассудком.

В комнатах было уже полно гостей. Горели свечи. Арт растерянно улыбался, здоровался с незнакомцами, искал глазами Киру.

Сзади кто-то тронул его за плечо. Арт обернулся. Ему протягивали сверкающий фужер с шампанским. Арт благодарно кивнул. Фужер был холодный, о стеклянные стенки взрывались глубинные бомбы воздушных пузыриков. Кира чмокнула его в щёку.

– Привет.

– Привет!

– Рада тебя видеть. Пойдём.

– Куда? – Арт даже не понял, чего в его вопросе больше, растерянности или разочарования.

– Познакомлю тебя с одним человеком. Он очень заинтересовался твоим эссе.

– Издатель?

– Нет, режиссёр.

– А-а-а, – протянул Арт. Теперь он знал, чего в этом звуке больше. Понятное дело – разочарования.

Невысокий парень у окна дружелюбно склонил голову.

– Кира, Кира! – крикнул Арт. И весь встрепенулся. Он словно хотел ещё крикнуть: «Где же она? дайте её мне! о, я не могу жить, не взглянувши на неё! ну хоть ещё один только раз»…

Но она уже растаяла, словно сон.

– Извините, – учтиво улыбнулся молодой человек. Меня зовут Виталий. Виталий Агромаков. Я режиссёр, сейчас ставлю дипломный спектакль по Метерлинку.

– Метерлинк, – пожал плечами Арт, – разве это сегодня кому-нибудь интересно?

Режиссёр рассмеялся. И тут Арт вспомнил: Кира показывала ему видеозапись на телефоне. Этот парень ловко проделывал кульбиты в ГИТИСовской рекреации, трогательно играл тросточкой, совсем как Ингибаров.

В РАТИ Агромаков поступил чудом. Помогла запись в военной книжице. Виталик воевал в Дагестане. С Кирой их свела жена Виталика – Лада Галустян. Сейчас она с двумя дочками и сыном жила в Новосибирске, а Виталик пятый год безуспешно пытался перевезти их в столицу. Всё, что Виталик зарабатывал, отсылал семье. Часто занимал у Киры. Да она и сама навязывала – с роскошных рекламных гонораров. Жил Виталик в театре, ночевал на диванчике в гримёрке.

– Мне очень нравится, как вы пишете.

– Виталик, давай на «ты».

Их завернуло в омут взаимного интереса. Пропали дизайнеры, танцоры, ёлка. Они оба словно припали к кислородной подушке, не в силах упустить ни вдоха. Рухнувшая вера Артёма возрастала на глазах, словно на прокрученной назад плёнке – взорванный храм.

Вот же, рядом, стоял человек, который всё слышал и всё понимал. Всё отчаяние Артёма, копившееся внутри, схлынуло, свалив плотину возникших было нелепиц. Им овладело счастье взаимного понимания.

Рыжая Кира отплясывала в центре круга. Она обладала совершенным даром притягивать внимание. И окружающие были ей за это благодарны, как был благодарен сейчас наблюдающий за её танцем Артём. Вдруг она выскочила и опалила его шёпотом:

– Пойдём танцевать!

Арт грустно покачал головой. С его пластикой мастодонта-эпилептика любой танец через пять минут начинал напоминать массовые беспорядки.

II

После Денисовой шмали сна не было ни в одном глазу. Арт лежал и думал, чем ему всё же следует заняться: довести до ума черновой вариант пьесы, чтобы она зазвучала как надо, или пуститься в авантюру с Рудьевым, срубить куш и сбежать в столицу, чтобы наконец-то там представить пьесу? А если случится необходимость, то уже там, на месте, как-нибудь потом, доработать текст. Сердце подсказывало, что пьесой нужно заниматься сейчас, пока идёт волна. Но кто из нас сегодня слушает сердце?

Тем более, что сейчас все его клапаны были настроены на прошлое, в ущерб настоящему. Арт стал вспоминать историю их знакомства.

Они повстречались на вступительных. Она стояла возле доски расписаний. Арт – рядом, в двух шагах. Объятый тихой, вдруг вспыхнувшей страстью, он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть трепетный огонёк. Стоял, проклиная вечную свою робость, не в силах преступить ничтожной границы. Сколько способов заговорить перебрал он за эти минуты, но так ни одного и не выбрал. И так ни на что и не решился бы, если бы она не обернулась и просто не сказала:

– Здравствуйте, не подскажете, где состоится общее собрание абитуриентов?

И уже через пять минут:

– А я вас знаю. Вы тот самый легендарный Артём Родин.

– Так уж и легендарный, – порозовел Артём.

Город невелик. У Костика Меламеда даже существует теория, что каждый житель в городе знает любого другого через одного человека. То есть даже если они не представлены между собою, то имеют хотя бы одного общего знакомого. Словно в подтверждение этих слов, Киру с Артёмом объединяла дружба с самим Меламедом.

Теперь Арт не мог сообразить, как это так всё вышло. Кира – там, он – здесь. Ведь год назад все его мысли сосредоточились на том, как вытянуть её отсюда. Это он мечтал о побеге, а Киру здесь всё устраивало. И вот – лопнуло в одночасье. Кира после их нелепой и дикой размолвки поехала к подруге и осталась в столице.

Арта затянули семейные дрязги. Вообще, последний год супружеской жизни Артём вспоминал с содроганием. Вечная ложь. Нелепые и неиссякаемые требования. Взрывы истерик. Любовь ушла – осталось только трение тел. И вот постоянные склоки с женой сменились на короткое время злобным затишьем, а потом всё взорвалось! Арт расколотил зеркальную дверь и ушёл ночевать к Пашке. Квартиру оставил жене, а сам после развода перебрался в оставшуюся от бабушки коммуналку. Мясорубка повседневности всё заворачивала и заворачивала его, не давая вылезти, отряхнуться, оправиться. Процесс, долги, оставшиеся после похорон матери, вечное удушающее безденежье. И вот теперь представилась возможность одним разом опрокинуть этот отвратительный город, сорвать куш и уехать вслед за Кирой. Каждый день видеть её глаза, гладить бархатные плечи, дышать запахом её русалочьих волос.

Звонок телефона нетактично прервал его мечтания. Арт высвободился из-под одеяла. На другом конце заблеял толстогубый интеллектуал Костя Меламед:

– Ты знаешь, мне кажется, наше обсуждение твоей пьесы прошло как-то скомканно, как-то косноязычно...

– Правда?!

– Да, я тут кое о чём подумал и хотел тебе сказать… В некотором смысле, некоторым образом, в этом контексте… не знаю, можно ли так сказать? Хотя, наверное, нельзя здесь говорить о конкретности. Это абстрактное видение. Некое восприятие, которое может быть в частности негативного восприятия, – хотя ты далёк от негативистского восприятия мира, я тебя знаю, – но это начало довлеющее… хотя ты и хорошо понимаешь, что значит смешение стилей, если, конечно, это делается без некоторого понимания... И мне нравится, что это делается без претензии. Это восприятие абстрактного – оно освобождено. При этом тебя нельзя назвать человеком некомпетентным. И это причина более положительная, чем отрицательная. Главное – смотреть на это объективно. Опять-таки, без претензии. Что должно быть освобождено от внешних обстоятельств, комплекса собственной закомплексованности. Меня это радует! Хотя это, в принципе, не важно. Я тоже не лишён отчасти духа субъективизма в этом смысле.

Арт положил трубку.

По неизвестной причине, в городе сложился обычай: после захода солнца, когда креозотовые сумерки замазывали дома, какие-то молодые люди, пробовавшиеся, видимо, в оперные певцы, да неудачно, вдруг начинали зычными голосами выкликать отдельные слова, а то и целые фразы.

Послушав немного крикунов, Арт слез с кровати, взял телефон и набрал номер Дениса.

– Я согласен.

Глава 5

Глава 5. Операция начинается

Гостиница – Центральный проспект – Промзона

– Может ли быть святой, если нет бога? – спросил Адлум.

– Он умрёт, как собака, – пробормотал Рулль.

Томас Валентин. Без наставника.

I

Это вышла не просто деловая поездка. Её следовало бы изобразить как яркое представление под названием «Арт показывает город».

Голосом экскурсовода Артём начал:

– Перед вами город многовековой и глубокой скотопромышленной культуры. Вон, обратите внимание, слева – одно из красивейших и старинных зданий. Это тюрьма.

– Замок? – удивился Денис.

– Да-да, так он и называется: Тюремный замок – одна из старейших построек в городе. Всего же здесь четыре пенитенциарных учреждения. Три тюрьмы и СИЗО, плюс девять «зон» по области. Кроме того, издавна сюда примывало высланную из центра уголовную муть разного пошиба, отчего ещё недавно на школьных дворах собирались общаки для передач и пересчитывались пороховые купола на впалых грудных клетках. Есть в городе и своя элита. Худо-бедно здесь существуют четыре военных института.

– Да, – покивал головой Денис, – мундиров у вас порядком.

– Плюс высшая школа милиции.

– Что же, гражданских вузов совсем нет?

– Ну почему? Медицинский и педагогический, – военным для воспроизводства. Наш заочный Кулёк – не в счёт. Единственная отдушина.

– Но театр-то есть?

– О, здешний театр – это особая песня. Вон там сверни – и вперёд по проспекту.

Лайба Дениса выскочила на Театральную площадь. Взвизгнули тормоза. Арт вышел из машины, облокотился на афишную тумбу. За его спиной, выставив форпост дорических колонн, приосанился местный драмтеатр.

– Вот наш театр. Знаешь, кто здесь лучший актёр? Старенький уже дедушка Николай Степанович Окладов. Как его только не перевирали в наших газетах: и Отгадов, и Отрадов, и Отпадов – и даже, однажды, Оторопян. Правда, правда… Андрюша Нетребенко с похмелья написал в «МК». Ты знаешь, как этого несчастного старика здесь ненавидят?! Однажды партнёры подкачали: он в инвалидной коляске работал, как-то неловко повернулся – и опрокинулся на зрителей переднего ряда. Потерял сознание. Серьёзно повредил руку и сломал ключицу. Ну, в зале, понятно, хохот. Старика – на «скорой» – в больницу. Так у всей труппы праздник наступил! Он же в театре как лакмусовая бумажка, которая всю их фальшь выявляла. Стоило ему выйти на сцену – сразу становилось ясно: до него здесь актёров не было, одни декорации. Да и те какие-то балаганные.

Ведь все эти Помидоровы, Фризы, Петуховы, Кичники! Знаешь, когда я понял, что не хочу быть режиссёром? Когда узнал всё про этот театр. Понял, что придётся каждый день раскланиваться с Помидоровой, что-то вежливое цедя сквозь зубы. Тереться в холле с Кичником, которого в пустом фанфаронстве переплюнет разве что деда Лёша – чудак с эспандером. Ручкаться с записным дураком – актёром-примой Петуховым. Это ведь не люди, а какие-то обмылки людей. Не знаю, кто хуже: они или их зрители – пэтэушницы, жующие чипсы. Нет, знаю! Эти – хуже! Девчонки не видели хорошего и идут сюда с вызовом – мол, а ну-ка подайте-ка нам настоящее искусство, мы его враз схрумкаем. Но если бы они действительно увидели настоящее – поперхнулись бы! прокашлялись, хохотали и плакали – и выплакали бы осколки окаянного зеркала. Если бы… Ах, это магическое «если бы»!

Эти-то ведь ублюдки Мельпомены, в отличие от деревенских девочек, знают, как оно выглядит – настоящее… Не хотят давать, не могут, не дают! Закрыто на обед. Антракт. Аплодисменты!

Арт поклонился, но от тумбы не отошел. Денис восхищённо хлопал в ладоши, высунувшись из окна своей роскошной лайбы.

– Здесь я впервые понял, где я живу. Это – город сидней.

– Как?!!

Город сидней

тема

Я живу в городе сидней. Это существа, смысл жизни которых сводится к тому, чтобы ни в коем случае, ни под каким видом не отрывать задницы. И тогда они получают различные бонусы: сыплют на пузо крошки от полосок, жрут, срут, спят, курят, пьют. Не отрывая задницы. Это главное – в городе сидней. Не отрывать задницы! К этому сводится весь смысл существования. Самое распространённое средство против попыток оторвать её от насиженного места – обида. Бывает, вырастит человек обиду внутри себя. И только обидой одной и живёт.

Обижаются здесь с размахом. На обиду может быть потрачена вся жизнь или, в крайнем случае, приличная часть её. Причём причина обиды не только не запоминается, а забывается сразу после измышления. А в том, что все причины измышлены, убедиться нетрудно. Как же можно кого-нибудь обидеть, не вставая с места? Значит, в самой попытке движения уже заключена природа неприязни? Не совсем так… Иногда сидней удаётся расшевелить, и они слегка поднимают свои расплющенные геморроидальные половинки. Но тут же, находясь ещё в этой нелепой позе прямого угла, начинают требовать для себя столь шумных оваций и такого совсем немыслимого и даже смешного в такой ситуации чествования – требуют нестерпимо настойчиво, бесцеремонно, громко, с угрозами, – что становится просто невыносимо. Тогда любой окрик, гримаса или просто громкое чихание вызывает у них обиду. Само недостаточное внимание воспринимается как акт агрессии, требующий немедленной реакции и ответного удара. И тогда надо скорее закрыться, ибо сидень начинает занимать привычное для себя положение и та энергия, которая выделилась только что, в ходе немыслимого для него рывка, превращается в гигантскую чёрную дыру, которая начинает захватывать и тебя, уже почуявшего за собой вину и даже стремительно раздувающего её. Тогда надо немедленно закрыться, эвакуировать всё, что есть живого, и погрузиться на недостижимую глубину...

И с чем же ты остался, христианствующий гуманист? С оскаленным лицом мизантропа. С желанием остаться совсем одному. С вечно сжатыми кулаками. С почти физической неприязнью к людям. Когда жгучую боль в коже вызывает сама необходимость видеть себе подобных, говорить с ними, улыбаться им. Что же внутри тебя самого? Чёрная пиявка, уходящая корнем в настолько глубокое, что вырвать её значило бы уничтожить себя – такого, каков ты есть.

– А развлечения здесь существуют? – спросил Денис. – Ну, помимо твоих замечательных мини-моноспектаклей, естественно…

– Развлечений здесь немного. А точнее, два. Первое – это обиды, как и было сказано. О, обижаются здесь с размахом!

– И второе?

– Сплетни.

II

Отражая солнечные лучи, автомобиль развернулся.

– Кстати, ты заметил, какая здесь площадь? – спросил Артём. – Дорога проходит по касательной и отсекает угол. Нигде я не видывал ничего похожего. Ведь площадь – это квадрат, боевое каре города, в крайнем случае – просторное прямоугольное пространство. Здесь такого не увидишь. У нас все площади – углы!

Денис не поверил, и товарищам пришлось съездить на Центральную площадь, обогнуть Свободу и, наконец, прибыть на Покровку.

Единственным украшением площади имени генерала Покровского был пьяный, который безмятежно спал возле столба. Пьяный напоминал уставшего атланта.

– Да ты прав, – усмехнулся Денис, – действительно, одни углы.

– Будто в наказание, – Артём закрыл стекло. – Знаешь, какую надпись следовало бы повесить на этой площади?

– Какую?

– «Берегись, чужак, чтобы закат не застал тебя в этих краях».

Лайба прибавила хода и покатила дальше.

– Вон телевышка, под ней притаился один из наших, я надеюсь, клиентов, – Серёжа Цыганков, владелец местного бюро столичной радиостанции «Золотой Формат». Жирная курочка, хорошо бы прощупать.

– Прощупаем.

– Теперь немного влево, и вон притормози у того здания.

– Что это?

– Бывший детский садик.

– Что нам здесь?..

– О! Тут расположилась редакция самого авторитетного в городе бизнес-журнала «Корпоративный совет».

– Хотелось бы посмотреть.

Арт хлопнул дверцей и вскоре вернулся с экземпляром последнего номера.

– Они его что, на туалетной бумаге печатают? – Денис брезгливо перебирал страницы.

– Самый авторитетный! – Арт значительно поднял палец вверх.

– Я же видел, здесь есть приличные журналы.

– Самый авторитетный! – повторил Арт и резюмировал: – Денег просто немеряно.

– Будем брать! – согласился Денис.

Проехав город насквозь, парни метнулись в промзону. Часть предприятий давно не работала. Денису очень приглянулся Нефтезавод, но Арт сразу предупредил, что этот орешек не по их челюстям. Последние четыре года предприятием владела Британская корпорация. Денис досадливо покачал головой:

– Перехватили.

Объехав по кольцу, лайба вонзилась в город с другой стороны. Мимо понеслись унылые многоэтажки микрорайона Недостроево.

– Как говорит один мой знакомец, педонекрофилом можно стать, если жить в Недостроево.

На песчаных карьерах нежились отпускники и бездельники. Похоже, в таковых здесь не было недостатка.

– Может, искупнёмся? – предложил Артём.

– Чуть позже, – строго отсёк Денис.

Арт продолжал комментировать:

– Супермаркет «Патрон».

– Странное название, – изумился Денис.

– Да, у нас всё так. Вот, например, «Остров сокровищ» – это что, по-твоему?

– Казино?

– Химчистка!

Денис зашмыгал носом.

– А «Гранд-отель»?

– Гостиница? Хотя… я не уверен.

– Кегельбан. И напоследок, ну, напрягись... барабанная дробь! «Конюшня»?!

– Может быть, какой-нибудь маргинальный клуб?

– Самый шикарный ресторан!

Они ещё раз миновали Центральную и Театральную площади – Денис чему-то два раза усмехнулся – и подкатили к Дому детского творчества, бывшему Дворцу пионеров. Дворец был хорош!

– Там католический собор, позади – баптистская церковь, а вон – видишь, между ними – такая беседочка.

Парни вышли из машины и проследовали в тенёк.

– Вон, вся в зелени, – указывал дорогу Артём, – её с улицы почти не видно. Да-да… там я курил.

Почему-то каждый раз, пытаясь сообщить тому или иному месту какую-нибудь приятность, Арт приговаривал: «А здесь я курил». И напротив, желая заключить о месте, как о ничего не стоящем, прибавлял: «Здесь я горбатил». Многие могли бы принять Арта за лентяя. И наверняка ошиблись бы. Артём работал, и, позвольте вас уверить, со всей отдачей, в различных газетах, а последние в городе разделялись на две категории: в одних зарплату платили только вначале и со временем прекращали, в других же сперва просили подождать, и это значило, что денег не будет вовсе. С газетами второго сорта Артём предпочитал не сотрудничать.

Бронзовый Пушкин, притаившийся в алее, прикрыл двух парней своей широкой спиной.

Оставив уютную беседку, Арт с Денисом проехали мимо здания красного кирпича, где размещалась редакция «Родной стороны». Миновали обнесённую стеной, как феодальный замок, и украшенную стягами с цветами хозяина крепость фирмы «Оствест», владеющую местной «Комсомолкой». Да и мало ли других, крупных и мелких, фирм и предприятий издали осмотрели они в этот день.

И каждый раз Артём с такой безапелляционностью отзывался о своих коллегах, что казалось, все самые ничтожные людишки, которым более нигде не нашлось приюта, в одночасье переместились в местные редакции. И ещё одна странная закономерность могла поразить собеседника. Арт настаивал: если среди корректоров или журналистов хоть и редко, но порой попадались сколько-нибудь порядочные люди, то среди редакторов таковые почему-то не встречались.

Под конец Арт попросил остановить у здания Кулька.

– Зайдём? – он распахнул дверь. Ещё со времён тренировок памяти физических действий Арт помнил магическое число ступенек за дверью. Пять.

– Зайдём? – повторил Арт.

– Зачем? – скривился Денис, – чо нам тут делать?

– Зайдём, – просительно протянул Артём. – Сверху виден город.

Широкий прохладный холл. Знакомые, как из детства, запахи. Налево – дверь учителя, теперь она заперта. Широкая мраморная лестница, почти как у Эйзенштейна. На долгих пролётах по пути наверх Денис выдохся. И вот наконец – родина! Пятый этаж. Широкая зала, по краям – строгие ряды гладких, растворяющихся у потолка колонн. Витражи пыли на окнах.

Денис прижался к стеклу:

– И чего отсюда видно?

В окне торчал угол Театральной площади и улетающий вдаль проспект. Арт остановился, словно композитор, готовый услышать лучшую из своих мелодий. Здесь они познакомились с Кирой.

– Ладно, пошли отсюда! Угнетают меня все эти университеты искусств своей непролазной нищетой, – Денис отошёл от окна. – Я сам в таком пять лет угробил.

III

Ночь приголубила город. Скрыв тенями неряшливые улицы и разогнав по домам усталых людей с пустыми глазами – смотреть телевизоры.

Денис требовал ночной жизни:

– Ты, вообще, какую музыку любишь?

Арт относился к этому вопросу настороженно. Обычно, переспрашивая, он натыкался на примерно вот какой ответ: «Я-то? Я-то – разную: могу шансон, могу попсу, а могу и рок». Артём немел от такого разнообразия стилей. И только изредка разговор клеился, если собеседник, пожимая плечами, говорил нечто вроде: «Ну, в последнее время в основном – ска». Сейчас Арт пересказал эту историю Денису. Денис заржал.

– Не-е, я ска не очень, – Денис выдохнул дым в окно, – я люблю старичков: «U-2», «The Cure»…

Артём оттаял душой.

– В принципе, у нас рок-н-ролльные банды играют только в «Серпентарии».

– Где это?

– Только в последнее время я не очень люблю туда ходить.

– Да ладно, поехали, проветримся! Снимем пару готических цыпочек.

На входе в рок-клуб «Серпентарий» блистали мертвецки синие огни. Как-то, дозанувшись грибами, Арт словил тут устойчивый бэд-трип. Наверное, поэтому он и недолюбливал теперь это заведение.

Возле микрофона куражился Дима Вшивнов, по кличке Шива. Став арт-директором клуба, большой поклонник Дэвида Ковердейла, Шива наконец-то получил возможность еженедельно выбираться на сцену. Из музыкантов-неудачников он сколотил очень колоритный коллектив «Жабы». Сейчас парни готовились грянуть свой заглавный хит – «Ослиный рок-н-ролл». Жизненным кредо Шивы было: пел – пою – буду петь, пил – пью – буду пить. В среде слушателей у него было немало последователей.

Очень скоро Денис убедился, что только они с Артом не могут найти себе занятие по душе. Народ же оттягивался в полный рост. Даже громадный охранник – бывший спецназовец, битый час гонявшийся за тщедушным панком, который осмелился сигануть со сцены, – наконец-то настиг прыгуна и с тихим сладострастием избивал его в углу.

– М-да-а, вечер проходит, – грустно зевнул Денис, – а уик-энд катит в глаза. Так не отдохнёшь! А есть в этом городе заведения с девушками?

И они помчались в дискотеку «Поляроид». Лазерное шоу, высветившее белые женские маечки и бретельки, вдохновило Дениса. Тут фонтанировало пьяное веселье.

Редкие на танцполе парни, похоже, все как один изображали боевой танец бабуинов. Девушки старались казаться живее и напоминали скорее мартышек перед случкой. Все они уже изрядно приняли алкоголя: барышни – замаскированного под «Мартини» вермута, юноши – обычной водки, и теперь представляли себе, что находятся под воздействием чего-нибудь крайне модного. Это добавляло романтики.

Несколько человек в центре пляски действительно отведали сегодня какой-то кустарной химии, их движения отличались особой фантазией и напоминали танец сломанных механических кукол.

Денис вышел на танцпол с королевским достоинством и через пять минут зажигал не хуже Рикки Мартина. Вернулся он уже с двумя стройнюгами. Та, что посимпатичнее, сразу взобралась к нему на колени, вторая обиженно поглядывала на Артёма.

– Слушай, я уже утомился созерцанием латинских плясок. Может, поедем в «Ва-Банк»? – наклонился Артём к Денису, стараясь переорать настойчивый драм-н-бейс.

– О! Там мы ещё не были! Идем ва-банк! Девочки, вы с нами?

Попробовал бы так развязно спросить Артём, наверняка получил бы отчисление. Но Денису девочки не отказали. Они радостно оккупировали его лайбу с лакированным носом.

– Слушай, может, лучше мотор зарядим?

– Зачем? – удивился Денис.

– Ты же пил?

– Ну и что?

– А как же поедешь за рулём?

– У вас что, гаишники не такие, как везде?

Денис распахнул права. За пластиковой обложкой багровела пятихатка.

Джаз-кафе «Ва-Банк» – единственное место в городе, где Артём без насилия над собой мог провести вечер. Сегодня выступал лучший в городе квартет «Сдвинг». Тиран ансамбля и по совместительству пианист Гена Совин хоть и принуждал подневольных музыкантов исполнять порой всякую светскую лабуду в духе Тома Джонса, но всё же не мог убить светлую душу африканской меди. И вот сквозь вуду-бас Кости Королёва и медитативный перкуссионный шёпот просочился, вытягивая по капельке сердце, чарующий саксофон Терца. Партия его извивалась, как змея факира, завораживая слушателей так, что притихли даже девушки из «Поляроида».

Глава 6

Глава 6. Бабий бизнес

Гостиница «Приволжская» – ул. Недостоева, цокольный этаж

I'm the man in the box

Buried in my shit

Won't you come and save me, save me…

Старая песня Alice In Chains «Man in the Box»

в исполнении Richard Cheese

I

Гостиница «Приволжская» стойко переносила косметические ремонты каждое лето. Но весенние дожди смывали сияющую штукатурку, безжалостно обличая обшарпанные стены. В прежние, далёкие, времена здесь располагался дом терпимости. И, видимо, гнилое прошлое не держало долго свежей краски, обнажая скрытое естество здания. Вот и сейчас изломанная штукатурка свисала лохмотьями, а совсем недавно побелённые столбики балюстрады вновь стали пегими.

Арт кивнул коридорной, но та проигнорировала посетителя, увлечённо наблюдая за мухой, которая настырно одолевала стекло.

Не полагаясь на свою истерзанную событиями и химикатами память, Артём записал вчера номер Дениса на какой-то бумажке. Теперь, производя в карманах раскопки, среди записок самому себе, набросков и отрывков он едва нашёл координаты.

Арт двинулся по коридору. Изредка навстречу ему попадались люди. Почему-то сплошь пожилые, и все без исключения – в спортивных костюмах. У нужной двери он остановился. Постучал. Тихонько посыпалась засохшая краска.

– Войдите! – пригласил его звонкий девичий голос.

Артём заглянул в номер, вновь тревожно разворачивая бумажку.

– Извините, я, кажется… Мне нужен Рудьев Денис.

– Входите, входите, – девушка у окна слегка обернулась в его сторону. Расчёска ещё раз прошлась, рассекая сверкающие жуковые волны. Девушка грациозно качнула головой, и Артём слегка засмотрелся на изгиб её хрупкого стана. Лёгкую фигурку облегали чёрный жакет и мини-юбка в тон, а ноги – чёрные ажурные, Арт был уверен, чулки.

– Денис скоро придёт, вышел за сигаретами. А меня зовут Инга, я его сестра.

Только тут Артём заметил некоторое сходство. И снова занялся поисками места для своих рук. С мужчинами можно хотя бы обменяться рукопожатием. Какой-никакой эмоциональный контакт. А тут?..

– Садитесь.

Арт провалился в глубокое неудобное кресло. Инга очутилась чуть выше и напротив него – на стуле. Арт скосил глаза, но они всё равно норовили чиркнуть по её острым коленкам.

– Выпьешь?

– Нет, – и тут же поправился: – Ну, если только минералки…

Инга вдруг рассмеялась таким низким голосом, что мурашки ободрали Арту всю спину.

Она поднялась, оперлась на подлокотники кресла так, что Артёма одурманило чарующим ароматом её мускусных духов. Её шелковистые волосы щекотали ему шею.

– Кровать здесь просто фантастических размеров, такая огромная, – зашептала Инга, – а Дениса ещё минут сорок точно не будет. Он сам сказал.

У Артёма исчезло дыхание. И тут над ним громом ударил жеребячий Денисов смех.

Арт встрепенулся, словно сбрасывая сон. Как? Откуда? Откуда он здесь взялся?

Денис стоял перед ним, покручивая на пальце чёрный сверкающий парик.

– Надеюсь, эрекция у тебя ещё не возникла? – беззастенчиво хохотал он.

– Ну подумай сам, и какая же дура будет такое предлагать на двадцатой секунде знакомства? – заливался он. – Фантазёр!

До сих пор такой приём даже в шекспировских пьесах казался Артёму несколько натянутым. Ну только подумайте, возможно ли не отличить мужчину от женщины? И что за адский эликсир способен так затуманить взгляд?

Но вот представление разыгралось перед ним, и он даже немного подсмотрел из-за кулис, и всё равно словно ослеп. Тонкие черты лица Дениса стали словно ещё тоньше. Худосочная фигура приобрела девичью пластику и хрупкость. Острые коленки в ажурных чулках. Совсем женские, упругие бедра. И живая, атласная, трепетная грудь. Но самое главное – перед ним был актёр. Какой дьявольски искусный актёр! Его мастерство – вот тот эликсир!

Денис снова водрузил на голову парик. Слегка изменил выражение лица, и Арт едва снова не провалился в расставленную ловушку. Даже помотал головой, чтобы сбросить наваждение. Надо было что-то сказать, потому что сквозь невинную мину Инги пролезала уже гнусная и оскорбительная гримаса Дениса.

– А почему не блондинка? – выдавил из себя Артём.

– Брюнетки порочнее, а мне это в деле нужнее.

Инга-Денис отбросил волосы завлекательным движением назад:

– Ты видел фильм «Воспоминание о геркулесовых водах»?

– Нет, а что?

– Там революционер в бегах переодевается девицей.

Арт усмехнулся.

– Только не надо этих намеков, – вдруг возмутился Денис и снова снял парик. – Я не ахтунг! У этого маскарада есть две причины. Первая – в таком наряде я уломаю на договор любого начальника. Проверено на практике.

– Не так ли ты добыл письмецо из Кремля?

– Не твоя забота…

Арт захихикал. Денис нахмурился:

– Слушай дальше! А иметь дело с бабами – слуга покорный.

– А говоришь – не ахтунг.

– Я говорю: иметь дело, а не наслаждаться. Усёк?

– Безоговорочно. Но всё-таки сомнения остаются.

Тяжело вздохнув, как слабоумному, Денис принялся объяснять:

– Во-первых, баба ничего не поймёт, а не вводя её в курс дела, сложно работать. Во-вторых, бабы болтливы, и вода у них в жопе не удержится и дотечёт до прокуратуры раньше, чем мы успеем отсюда слинять.

– Так это дело подсудное? А ты говорил…

– Угроза существует только для меня. Ты кто? Журналист. Дали задание – писал. Для чего писал, куда писал – не твоё дело. Так?

– Ну.

– Отлично. Поехали дальше. Хотя, по-моему, всё и так ясно. Ты хоть раз работал в чисто женском коллективе? Если да, то вспомни, как обстояло дело, и сам всё поймешь.

И Арт начал вспоминать.

О, женщины!

байка

В офисе лаборатории – три дамы разного возраста. Жду, когда дадут интервью. Абсолютно идиллическая атмосфера. Пью чай. Лёгкий ветерок из форточки обдувает весенней прохладой испарину на моём лице. Дамы стараются мне угодить. Вдруг у начальницы лаборатории звонит телефон:

– Ты закрыла? Ты открыла? Ты так и оставила незапертой дверь и ушла? Ты понимаешь, что ты наделала? Что же это, квартира останется открытой? Иди обратно.

Пауза.

– Так она там, внутри? Хорошо, иди домой.

Положила телефон, и уже нам:

– Как МЧС вызвать?

Одна из лаборанток:

– 911.

Улыбаясь, советую узнать в справочной.

– Алло, подскажите, пожалуйста, телефон МЧС, или если у нас есть… спасателей?

Пауза. Начальница возмущенно бросает трубку.

– Хамка какая-то! Есть, говорит, звоните 01!

Набирает номер.

– Девушка, мне сначала понадобится устная консультация, а потом, может быть, нам придётся приступить к активным действиям. Пожилая женщина осталась одна в квартире. Дверь заперта изнутри. Мы беспокоимся. Что? Хорошо, попробую. Если не получится, снова позвоню вам! Хорошо.

Советы женщин:

– Так дочка-то в дверь звонила? Может, пусть ещё позвонит?

– Звонила.

– Хорошо звонила-то? Может, кого-нибудь из соседей позвать?

– Зачем?

– Чтобы получше позвонили.

– Да она уж звонила.

– Может, соседского мальчика попросить, чтобы через балкон попробовал?

– Нет, высоко, седьмой этаж.

– Да, опасно.

Начальница набирает номер дочери.

– Ты ещё раз звонила? И что, не подходит? Дочка, иди, звони ещё. Говоришь, в замочную скважину видела – бабушкино пальто на вешалке висит? Значит, она дома. Звони громче. Звони изо всех сил.

Кладёт трубку. Все в напряжении.

– Утром она Женьку отвела в сад.

Раздаётся звонок.

– Да. А кто дома? Звони соседям. Что? Кому? А-аа.

Пауза.

– Да. Я с кем разговариваю? А-аа. Тёть Валь, посмотри, что-то она не открывает. Хорошо. Что? Слышали, как она утром пришла? Это она Женьку в детский сад отводила. А потом? Слышали?.. Хорошо.

Кладёт трубку. Все в немыслимом напряжении. Минут через пять раздаётся звонок.

– Да, хорошо. Вот ведь. – Кладёт трубку. – Дома была. Сказала: «Что же, я уж и не могу себе позволить не открыть?!» А тут кондрашка чуть не хватила…

Все участники конфликта и обсуждения – женщины, я – немой свидетель.

II

– В любом деле самая затратная часть – это начало, – поучал Денис. – Именно в него следует вложить основные силы, потом организм начинает выдыхаться. Это закон природы. Значит, самое трудное следует сделать сразу. Итак, мы работаем по следующему списку: бабы – СМИ; мужики – СМИ; бабы – предприятия; мужики – предприятия. Чиновники – на сладкое.

– Думаешь, чиновников легче уломать?

– Конечно. Они же не свои платят. Не свои – не жалко, слышал? С ними я цинично договорюсь об откате и сниму пенки.

– Слушай, я не понимаю, как это возможно? Ну ладно – предприятия, а зачем печатным изданиям пиариться в нашем мифическом альманахе?

– В справочнике-альманахе, – Денис затянулся тонкой сигареткой. Похоже, он всё ещё был в образе. – Именно так.

– Но ведь это невозможно!

– Тут ты неправ.

– Но по логике…

– Отбрось логику. Это магия, – Денис-Инга совершил магический жест.

– Ты похож на дешёвую потаскуху.

– И снова ты неправ. На очень, очень дорогую потаскуху! И все готовы раскошелиться.

Денис запрокинул голову и рассмеялся так, что искусственный бюст едва не покинул отведённых ему пределов.

– Ну, давай, рассказывай про следующую контору, – сказал он, слегка успокоившись.

Воспоминания оказались кстати, а вот маскарадный костюм Денису пока не понадобился. Товарищам предстоял визит в «Императорскую полиграфию».

III

Он стал первым человеком, который поднял стульчак в туалете этой конторы. В смысле, коллектив был чисто женским. Если честно, Арт поначалу очень обрадовался и даже выстраивал кое-какие плотоядные планы. Но дальнейшее течение событий настолько сбило его с толку, что едва не превратило из певца женских изгибов и впадин в отчаянного женоненавистника. А дело было так…

Возглавляла «Императорскую полиграфию» Галина Ивановна Глухова. Пока Артём ожидал собеседования, попутно отметив, что назначенное время давно уже вышло, он сумел ознакомиться с кабинетом хозяйки.

Рабочий стол представлял её как женщину одухотворённую. Посреди высилась ваза с цветами. Рядом лежал красивый, затянутый в телячью кожу, очень удобный деловой ежедневник, раскрытый на среде: страницу украшал очень искусно, должно быть, самой хозяйкой изображенный гладиолус, который не только был тонко выписан гелевой ручкой, но и старательно раскрашен цветными маркерами. Далее до конца листа шла тренировка росписи, подтверждавшая крайне высокое каллиграфическое мастерство хозяйки кабинета. Рядом, словно прибор художника, многократно разложилась элегантная косметичка, источающая головокружительные ароматы. Из-под неё демонстрировал край редкой красоты календарь, на котором, правда, с трудом различались дни недели и числа – зато глянцевые картинки сияли, как самые настоящие масляные полотна. Осыпавшиеся с букета лепестки живописно покрывали клавиатуру. Заслонив «мышку», высилась семейная фотография в малахитовой раме. Там, где у строгих мужчин обыкновенно навалены деловые бумаги, тут с достоинством воздвигся бюст Нефертити. У его основания переливалась огнями палехская шкатулка. И уже на самом углу стола едва хватило места очень милой репродукции с котёнком.

Весь монитор был с большим старанием украшен миниатюрными глиняными собачками, лебедями и расписными клумбами. Тонкая розовая авторучка со страусовым пером венчала всё это великолепие.

Сладостное упоение этой картиной нарушил хлопок двери. Появилась хозяйка.

– Здравствуйте, – озарилась улыбкой она, – извините, я немного опоздала.

Глухова наконец-то сумела перевести дух.

– Мы давно искали такого человека, как вы: молодого, креативного… Нам давно нужен мужчина.

– Спасибо, – смущённо выдохнул Артём. – Я, в общем-то, 10 лет в журналистике, поработал и репортёром, и ответсеком, и редактором. Знаю дело вдоль и поперёк.

– Вот и отлично. Нам как раз такой мужчина и нужен. Креативный! – Галина Ивановна подумала… – и молодой.

– Для начала мне бы хотелось узнать, какова концепция издания?

– Дело в том, что у нас… как-то так сложилось, что пока нет никакой концепции.

– Но ведь газета существует уже года три?

– Существует.

– Хм.

– Да.

– И как же, позвольте спросить, существует газета?

– Газета существует не очень… но мы за неё держимся и бросать не хотим. Дело в том, что именно с неё начиналось наше издательство.

– Понятно. У меня один вопрос: газета называется «Свой дом» – она о строительстве?

– Нет.

– О домоводстве?

– Нет.

– Интерьер и архитектура?

– Нет.

– О чём же она?

– Мы стараемся, чтобы номера были тематические.

– То есть?

– Например, последний – посвящён образованию.

– Хм.

– Да.

– А что, рекламщикам легче приглашать клиентов, если номер заточен под определённую тематику?

– Н-н-нет… наверное, даже в чём-то сложнее. Но это наш креатив, мы за него держимся.

– Хм.

Арт хотел посоветовать нечто иное, за что ей на самом деле следовало бы держаться. Имея в виду, конечно, здравый смысл. Но из скромности промолчал.

– Вы понимаете, я думал, мне предстоит заниматься уже действующим изданием, а вы мне предлагаете создавать его заново… Не подумайте, что я какой-то уж совсем завзятый корыстолюбец, но это совершенно другие деньги.

– Почему это?!

– В принципе, я, конечно, могу придумать рубрикатор, новое название…

– Название мы менять не собираемся!

– Вы за него держитесь?

– Да.

– Хм.

– В целом, вы знаете что… вы нам подходите. Нам как раз нужен молодой, креативный… – Галина Ивановна подумала, – мужчина. Давайте, с завтрашнего дня приступайте, а остальные вопросы мы решим в рабочем порядке.

Как-то само собой рассосалось, что среди остальных – как раз основополагающие вопросы. Но Арт решил попробовать. Деваться ему всё равно было некуда. Он два месяца обедал по знакомым. Ну а контора… что контора? Офис есть, техника есть. Осталось познакомиться с коллективом. И Артём занялся делом. Но чем ближе он сходился со своими новыми коллегами, тем стремительней испарялось его элегическое настроение.

Сама Галина Ивановна когда-то, в далёкой юности, работала верстальщицей в газете «Узловая новь». Потом очень удачно вышла замуж. И первое время с закружившейся от счастья головой требовала от мужа поездок на Кипр, евроремонтов, бриллиантов и прочих подтверждений супружеской лояльности, но вскоре и сама всем этим изрядно измаялась. Тогда, в качестве развлечения, ей купили дело. Но с условием, чтобы контора выходила хотя бы «в ноль» – то есть отбивала затраты.

В течение минувших трёх лет этого сделать так и не удалось, хотя Глухова была неистощима на выдумки. В конторе делали и календари, и визитки, выпускали даже два рекламных журнала и одну газету. Вскоре Галину Ивановну и это занятие утомило – но из одного лишь противоречия мужу, который чуть ли не каждое воскресенье осведомлялся, не стоит ли закрыть контору, дело своё она не бросала. Правда, стала появляться в офисе глубоко за полдень, слегка очумевшая от просмотра всех дневных сериалов и немного сонная от сытой послеобеденной дрёмы.

Единственным человеком, знающим своё дело, здесь была дизайнер Верочка, которая, казалось, имела уникальную способность отращивать во время аврала пару лишних рук, а то и вовсе клонироваться. А авралы здесь случались ежемесячно.

Остальной же персонал состоял из таких людей, которых будто бы специально выбирали по качествам профнепригодности. В рекламном отделе попивали чаёк три бальзаковские красавицы. Одна весь век отработала на так и не понятой ей самой должности в конторе Железобетонного завода; другая радовалась сидячей работе после трудового стажа в овощном ларьке; и третья – учительница младших классов, у которой каждый раз тряслись руки, когда она подавала клиенту коммерческое предложение. Возглавляла этот «эскадрон смерти» бывший комсомольский вожак – несмотря на преклонный возраст, сохранившая звонкий, полный оптимистического задора голос. Каждый раз, когда она заключала сделку, Арту хотелось отдать пионерский салют.

Коммерческим директором Галина Ивановна взяла лучшую подругу, которая старательно её обворовывала.

Сама контора находилась, как гордо заверяли рекламные менеджеры, в цокольном этаже, а попросту говоря, в подвале. К середине дня голова Арта здесь превращалась в вываренную брюкву, ему чудилось, что он – французский солдат в окопе под Ипром, и в яму заползают ядовитые отравляющие газы. Послеобеденная биологическая атмосфера в редакции, смешиваясь с волнами разнокалиберной косметики, выводила формулу столь невероятного по устойчивости амбре, что у Арта пережимало дыхание. А может быть, миазмы всего многоквартирного дома за день опускались в этот подвал, спрессовывая в нем удушие в такой концентрации, что, вырываясь на свежий воздух, Артём какое-то время почти бежал, наслаждаясь свежестью весенних садов, цветущей сирени и ароматами бредущих мимо лыганов.

Но утром в эту яму предстояло вернуться. Дорогу до конторы Артём прозвал Голгофой. В распутицу бессмысленно было чистить брюки. Располагалась «Императорская полиграфия» на улице Ленинского Комсомола, где отродясь не было дорожного покрытия. Половину улицы занимали домики частного сектора. Выбитые стёкла в окнах здесь – видимо, в целях экономии – заменили фанерой и ржавыми железными ставнями. Походив недельку по этой улочке, Артём безошибочно мог определить, в каком из домов продавали самогон, где баловались спиртом, а где в употребление шёл стеклоочиститель «Ветерок». Да! Здесь жили люди энергичные и разносторонние.

Чуть дальше за садами теснились новостройки. В крайнем высотном доме и находилась «Императорская полиграфия». Место было выбрано столь удобно, что далеко не все потенциальные клиенты могли его найти, только самые упорные. Женщины себе цену знали.

IV

Ознакомившись с разведданными, Денис надел деловой австрийский пиджак. Создал вокруг себя завесу из дорогого парфюма. И воткнул в кармашек золотой «Паркер», сказав: «Женщины любят всё блестящее».

Чтобы застать хозяйку на месте, пришлось заранее созвониться. Письмо от губера она уже получила и готовилась к встрече. Поэтому защебетала прямо с порога:

– А, Тёмушка, добрый день! Очень рада тебя видеть! Что же ты не заходишь? Совсем нас забыл.

Арт вспомнил, как таскался сюда после увольнения за расчётом целых полгода. Именно из этого зловонного подвала он бежал под крыло деда Лёши, предпочтя меньшее зло – непереносимому. Кстати, вспомнилось, что Глухова до сих пор не выплатила ему всех заработанных денег. Но Арт плюнул на долг. Теперь это была вендетта!

– Да всё как-то… Мы вот к вам, Галина Ивановна, по делу. Да. Это вот Денис Рудьев – генеральный директор справочника-альманаха «Линия успеха».

– Который выходит под патронажем областного правительства, – значительно добавил Денис.

– Да-да, – засуетился Арт.

Глухова заинтересованно обратила на парней свои замечательные прозрачные глаза.

Тут Артём впервые увидел в опасной близости фантастическое мастерство Дениса Рудьева – так внезапно появившегося в его жизни и чрезвычайно изменившего её мага.

Денис залепетал сначала тихо, постепенно всё увлекая и убеждая, и наконец заговорил таким низким и бархатным голосом, что под кожей Галины Ивановны забегали электромагнитные разряды. В довершение эффекта, Денис жестом факира выбросил из папки на стол примерный образец обложки альманаха-справочника «Линия успеха», будто бы изготовленного прежде для другого региона. Хозяйка «Полиграфии», отродясь не видавшая такого изумительного качества, тихо, с придыханием застонала. Глаза её, казалось, чуть замутились и едва выглядывали теперь из-под опущенных век; алые губки слегка разошлись, выпустив блистающие бриллиантовые пузырьки и самый кончик розового язычка.

Глухова затихла, забыв дышать.

Обложка являла собой настоящий образец из твёрдого картона, который по рачительности своей местные издатели использовать береглись. Сверху по лакированной поверхности полыхал всеми радужными тонами трёхмерный логотип издания. А в самом привлекательном месте обращал на себя внимание символ некой фирмы «Ликун».

– А вот здесь могла быть ваша реклама, – совершенно спокойным тоном сказал Денис. – При том, что это не обычное издание, а справочник-альманах.

– Выпускаемый под патронажем губернатора, – добавил Арт.

– Он будет жить годы и годы, и всякий взявший его в руки сразу поймёт, какое именно предприятие является в регионе наиболее успешным.

– Я согласна, – выдохнула наконец Глухова.

На прощание, в тесной прихожей, она улучила момент пожать Артёму локоть и проникновенно шепнула:

– Спасибо огромное!

Глава 7

Глава 7. Щедринские люди

Здание красного кирпича

– Они нашу кровь пьют… стаканами!

Крик души

– Сын – двадцать лет – вчера трепал нервы. Заговорил, тоже: «душа, душа», а у нас что же, вместо души – жопа?

Ещё один крик души

I

Во вторник Артёму позвонил Носков. Только тут Арт вспомнил, что забыл уволиться. Он примчался в редакцию, заранее начеркав заявление.

– Погодите, голубчик, – глаза редактора едва не выдавили стекла очков. – По закону положено две недели?

Арт ощетинился:

– А когда вы Вадика Ермошкина увольняли – по одному только вздорному указанию этой сумасшедшей дуры из оренбургских степей, такой же пустой и дикой, как эти степи! – вы дали ему две недели?! Вы подумали, что у него жена не работает, двое детей и за квартиру надо платить? Вышвырнули в 24 часа! Чувствуя за собой полное право. Вам было недосуг?! Теперь недосуг мне! Прощайте!

В 24 часа

байка

Вадика Ермошкина уволили по совсем уж непонятной причине. В сгнившем на коррупции и воровстве Нефтезаводе всё было тайной. Вадик же, без всякого злого умысла, выложил в своём ЖЖ фотки очистных сооружений, где недавно побывал. Ничего тайного в них не было: тысячи репродукций уже разошлись тиражом корпоративной газеты. Но в столице кто-то из холдинга проявил бдительность. Позвонил. Думаю, дело могло спокойно обойтись формальным внушением. Но назначенная недавно из Кувандыка новая начальница, которая вцепилась в своё кресло, как в обломок кораблекрушения, поспешила отчитаться. После её отповеди у деда Лёши три недели тряслись руки. В чём же собственно провинился Вадик, никто толком объяснить не мог. Когда я спрашивал, все только шикали и делали страшные глаза.

– А трудовая книжечка как же? – спохватился вдруг деда Лёша, и весь словно осиян стал этой настигнувшей его светлой мыслью.

Арт зашёлся вдруг смехом. Он уже отворил дверь редакторского кабинета, когда его окликнули.

– Артём, голубчик, – вдруг совершенно другим голосом заговорил Алексей Михайлович. – Что же вы с нами делаете? Вы же нас губите. Отработайте, пожалуйста, эти две недели.

В глазах старика стояли слёзы. От волн страха, исходивших от него, у Артёма заболела голова. Арт весь ссутулился и шепнул:

– Ладно.

И отправился набивать какую-то очередную мерзость про каталитический крекинг. Пришлось разрываться надвое. Утром Артём мотался на завод, день посвящал Денису, а ночами отправлял редактору послания по электронной почте.

II

Газета «Родная сторона» появилась в городе следующим образом. Издательский дом «Окраина» заслал своего эмиссара, эдакого ещё молодого отставного полковника, в провинцию. Проводя рекогносцировку, он поселился в гостинице «Приволжская» и две недели безвылазно и со значением пил, а потом, не утруждая себя напрасной работой мысли, отправился в местный Союз журналистов, в котором последние лет десять даже членские взносы не собирались. В «Доме печати» полковнику сейчас же указали председателя Союза – Петра Григорьевича Дубинкина.

Тот влачил в это время жалкое существование начальника «Областных ведомостей», газетки, даже по его меркам, ничтожной и бессмысленной, дошедшей под конец до присвоения чужих статей. Так, однажды добрые люди показали Арту один его собственный опус на бандитскую тему, странным образом перекочевавший туда из «АиФа». Безусловно, мизерный гонорар не мог компенсировать такого позора, но Арт свои деньги стребовал. Чисто из принципа. Средств с избытком хватило на зажигалку и пачку «Беломора».

После таких встреч Дубинкин тосковал особо и жаловался супруге Клавдии Михайловне, что негде талантливому человеку в этом городе развернуться. Ворочался и ждал настоящего дела.

И вот отблеск колеса фортуны приласкал его, отразившись от похмельной физиономии полковника. О новой газете вскоре заговорили с завистью. На три четверти она состояла из материалов, присланных ИД «Окраина». Тут было всё: сканворды, советы огородникам, изображения полнотелых красавиц, гороскопы, а также слухи и сплетни из жизни звёзд. Местной редакции предстояло добрать только кровавых криминальных историй, поместить телепрограмму и сдобрить всё это локальными новостями и заглазными пересудами. Для того времени ход невероятно удачный.

Газету читали с большим вниманием. Особенно в дачных электричках.

Об удивительных перспективах издания Артёму поведал Вова Копцов:

– Гонорары там просто фантастические, и, что приятно, платят вовремя.

– И кто же там журналистами?

– Да мы с тобой и будем, где они новых-то возьмут? Из Липецка, что ли, привезут?

Вова как в воду глядел. Вскоре не только они оба, но и легенда местного газетного дела – Андрей Иванович Доброхотов оказались в «Родной стороне».

Каждого из них встречал лично редактор Дубинкин. Описать Петра Григорьевича – мудрено, ибо всякое правдивое высказывание о нем обречено на недоверие. Э, скажут, ну, тут уж ты совсем заврался! Не может быть такого человека! Признайся, загнул для красного словца, сгустил краски?! Поэтому лучше сказать про него просто и коротко. Пётр Григорьевич Дубинкин представлял собой карикатуру на человека. С начальством любого ранга он предусмотрительно занимал возлеплинтусную позицию, хотя никто от него этого и не требовал, зато рядом с подчинёнными взмывал под небеса.

Особенно удивительно Арту было наблюдать за сменой этих качеств во время визитов столичного руководства. В крохотном редакторском кабинетике Пётр Григорьевич метался, то склоняясь возле шерстяного костюма в глубоком кресле, то воспаряя коршуном над подчинёнными. Он то опускался почти на колени, нежно шептал, приговаривал с каким-то тайным сладострастием, – то вскипал и разгорался, гневно блистал очками и поистине становился страшен неизбежностью апоплексического удара.

Украдкой журналисты и ревизор переглядывались. Им было стыдно, но прекратить этот беспощадный спектакль они не могли – столь стремительны были метаморфозы.

III

Истязания, пережитые здесь Артом, были невыносимы.

– Ты мне человечка дай! – трясся Дубинкин. – Пиши жизненно. Вот они у тебя перед убийством выпивали? Опиши: как, чем закусывали – там, лучок, картошка…

Про этот «лучок и картошку» Арт слышал, наверное, раз в десятый. В эти секунды Артём проклинал Алика Просаковского, который лет восемь назад спросил его, тогда ещё только начинающего свои искания на репортёрском поприще:

– О чём ты можешь написать?

– Не знаю, – мямлил Артём, – о театре, о рок-музыке…

– О театре напишет любой дурак, бери криминал – хлебная тема.

Теперь Артём влачил унизительное существование криминального репортёра в «Родной стороне». Его, казалось, и без того ужасные материалы после правок редактора Дубинкина принимали такой вид, что Арт начал пользоваться псевдонимами. Порой ответсек Крапивная окликала его:

– Артём, это название не подойдёт.

– А что нужно?

– Необходимо, чтобы в заголовке были слова: кровавый, скотник, ночной, утро.

– «Кровавое утро ночного скотника», – мстительно цедил сквозь зубы Артём.

К его удивлению, Наталья Петровна кричала: «Гениально!» – и вдохновенно мчалась к наборщицам. Артём только пожимал плечами и кривился, словно испив уксуса.

В отсутствие редактора журналисты отдыхали. Но мятежная душа Петра Григорьевича не находила покоя. Ибо он был из породы людей, которые, если и выследят всё до тонкостей в мелочах, обязательно промахнутся в главном. На его широком, переходящем в затылок, лбу вызревали гроздья пота. Закрывшись в кабинете, Дубинкин ворчал:

– Что за человек этот Родин? Скажешь ему какое слово в наставление – он настоящего почтенья не проявит. Что ты! Промолчит, конечно, но, боже мой, как поднимет свои брови, да как поведёт эдак глазами в сторону, так кажется – черти меня хватают за пятки и тащат в преисподнюю. Дурной глаз! Ей-богу, дурной глаз!

Сказав такое и отдышавшись, Пётр Григорьевич брался было вновь за правку, но тут же бросал в сердцах распечатки и принимался сызнова:

– Ох, что за человек! Себе на уме! Откуда он взялся-то, Наталья Петровна?

– Наш полковник откуда-то переманил. Кто-то ему ляпнул, что этот Родин словом владеет, хе-хе, – а «женщина» с мягким знаком пишет, – радостно захихикала Крапивная.

– Умник фуев! – засопел Дубинкин, – это что же он полковнику, не родственник?

– Не знаю, – пожала плечами Наталья Петровна.

– Навязался на мою голову, и не сковырнёшь никак!

– Да вы поговорите так, стороной, с полковником. Может, он ему и не родственник, а так, случайно…

– Да как же это так – стороной? – глаза Петра Григорьевича округлились чрезвычайно.

– Ну, хотите, я поговорю?

– Вот это было бы очень хорошо, – отдышался наконец редактор.

– Этот Родин только воду мутит, – поджала губки Наталья Петровна.

После таких разговоров с редактором – а затевала она их нередко – Наталья Петровна спешила обычно в комнату журналистов и всячески старалась завоевать расположение и симпатию Артёма. Наверное, чувствуя угрызения совести.

IV

Денис с Артёмом наблюдали за зданием красного кирпича. В нём помещалась редакция «Родной стороны». По причине жары, Денис демаскировал наблюдательный пункт и распахнул настежь двери. На асфальте с левой стороны стояла початая бутылка пива, Артём угощался голландским гидрапоном.

– Знаешь, как я сразу же прозвал Дубинкина?

Денис помотал головой, увлечённо лузгая фисташки.

– Премудрый пескарь. Понимаешь? Я всегда задавался вопросом: как так? ведь они же образованные люди, наверняка читали Салтыкова-Щедрина, – неужели они не замечают, что давно превратились из живых существ в… персонажей?

– Не замечают, – Денис отряхнул руки. – Они же думают, это не про них написано.

Как известно, в качестве интриганов преуспевают бездари. Вечное безделие инициирует работу мозга в этом направлении. Дубинкин был настолько туп, что этого не осознавал. Он подозревал всех: умника Доброхотова, насмешника Ермошкина, даже молчуна Арта – в глазах которого светилось что-то такое, от чего Петру Григорьевичу, при всей раздражающе подчёркнутой вежливости Артёма, становилось и вовсе не по себе. На него Дубинкин даже не кричал – при нём он замыкался от страха. Единственной, кому Дубинкин мог довериться, была Наталья Петровна Крапивная. Она-то его в результате и подсидела. Правда, к тому времени, как Крапивная стала редактором, в «Родной стороне» уже не было ни Доброхотова, ни Ермошкина, – Артём и вовсе уволился первым, когда стало ясно, что он не родственник полковнику. Всех выжил Дубинкин.

Артём положил гидрапон в бардачок и вдруг расхохотался:

– Самое смешное, что беспощаднее всех о Дубинкине отзывался Носков.

«…А Петя Дубинкин, – погрузился как-то деда Лёша в обычные свои воспоминания, – он же начинал в своё время в районке. Н-да, и, скажу я вам, голубчик, так он выше этого уровня и не поднялся. Ну в целом, я имею в виду, в интеллектуальном ключе. Н-да, чмок-чмок, – ненадолго оторвался от чайной чашки редактор, – Петя, Петя… – и вдруг выкрикнул с каким-то звериным озлоблением: – Да он попросту – дурак!»

Носков начинал в одно время с Дубинкиным. Оба были скрытыми алкоголиками, и оба творили в стиле «лучок и картошка». Оба недолюбливали друг друга.

«Видимо, ничто не внушает такого отвращения к уродству, как зеркало», – подумал Арт.

Глава 8

Глава 8. Чиряев и Цыганков

Центральный проспект

– Мы вот спорим… Как ты относишься к роллам?

– Это чего?

– Ну, типа суши.

– Да я к этому просто отношусь.

Из разговора

I

– Так, ну хоть сегодня облачусь в маскарадный костюм, дам простор для творчества, – Денис возле зеркала уже прилаживал парик. – У нас вроде, по ходу, мужики?

– Ты подожди, – предупредил его Артём.

Чиряев и Цыганков считались в городе людьми передовыми. Директор локального отделения модной столичной радиостанции «Золотой формат» Серёжа Цыганков слушал в машине только французский рэп, увлекался мотогонками и сноубордом, а издатель бизнес-журнала «Корпоративный совет» Рома Чиряев покорил все известные горные вершины, к которым успели проложить туристические маршруты.

Серёжа Цыганков по первому образованию был патологоанатом, а директором радиостанции «Золотой формат» стал неожиданно даже для себя самого. Во время передела общественной собственности какие-то гангстеры отхватили эту самую радиостанцию. Жена Серёжи приходилась двоюродной сестрой одному из сотрудников налоговой полиции на добровольных началах. Всё жаловалась, что Серёжа в больнице мало получает, и они едва концы с концами сводят. Вот Серёжу и воткнули исполнительным директором.

Вскоре кузену справили авторитетные похороны. А когда отгремела канонада разборок, выяснилось, что главнее Серёжи на радиостанции человека нет. Делать почти ничего не следовало – большую часть эфира закрывала столица. Реклама давала хороший доход. И Серёжа решил развестись. Тем более, что в женщинах он тогда уже разочаровался.

Серёжа Цыганков предпочитал работать с молодёжью. Правда, денег он платил немного. Зато поставил в офисе пластиковую душевую кабину. Ди-джеям и менеджерам не хватало лишь свободного времени, чтобы ей воспользоваться, зато сам Сережа любил принять водные процедуры после утомительной мотоциклетной прогулки.

В дни зарплаты, сверив с бухгалтершей все надлежащие бумаги, Цыганков запирался в кабинете один и осторожно, пинцетиком, вытаскивал из каждой пачки, назначенной для ди-джеев и девочек из рекламного отдела, по стольнику. Так Серёжа откладывал себе на летний отдых. Как человек культурный, он любил проводить его в Ницце, Альпах и разных других романтических местах.

И в частной жизни Серёжа Цыганков проявлял немало смётки. Однажды в отпуске он снял квартиру на Монмартре. И когда узнал от пожилой француженки, что плату за жильё можно внести в последний день, поступил очень обдуманно и взвешенно. Заранее тайно перевез все вещи в аэропорт, вышел, кивнув хозяйке на прощание – и больше в мансарде наивной француженки не появлялся.

Рассказывая о своём отдыхе, он любил по-дружески посмеяться над подчинёнными и указать им на то, что только тот хорошо работает, кто умеет расслабляться. По мнению Серёжи, этого его вечно загнанным ди-джеям явно недоставало.

Арт вспоминал:

– Раз взбрела Цыганкову блажь – издавать журнал вроде «Корпоративного совета». Редактором пригласил меня. Тут же попытался меня кинуть, и я от него свалил, но сейчас не об этом. Дело как раз было летом, я купил себе вентилятор и по ошибке называл его кондиционером. Так Цыганков меня сразу поправил. Оказалось, это не просто разные технические средства…

Артём грустно усмехнулся:

– Это разные социальные статусы. Так-то!

II

Рома Чиряев окончил Станкостроительный техникум, потом мыл машины. В издательском бизнесе пробивался трудно…

Журнал «Корпоративный совет» весь целиком и полностью созрел в голове Андрея Доброхотова. Они с Ромой вместе играли по субботам в футбол. Рома тогда мыкался без денег. Скромностью своей и тишайшим нравом он пришелся по душе Доброхотову. Андрею Ивановичу не хватало слушателя. Он брызжил идеями, но все обходили этот фонтан красноречия стороной, боясь замочиться. А Рома не побоялся. Он, как губка, впитывал прожекты Доброхотова, пока не составил себе довольно точный план беспроигрышного коммерческого издания. Взял кредит. Правда, по боязни всё же пригласил Доброхотова редактором, чтобы на ходу отладить дело. И машина закрутилась. За год журнал занял пустовавшую доселе в городе нишу бизнес-прессы, так что появившиеся следом эпигоны тут же завяли. Другие дельцы попыток, правда, не оставили. И время от времени на хорошей глянцевой бумаге и с лучшей полиграфией появлялся где-нибудь то «Наш совет», то «Корпоративный вестник», но идея Доброхотова работала настолько бронебойно, что любой конкурент, рискнувший встать на пути, разлетался в прах, как немецкий «панцер» перед «тридцатьчетвёркой».

Вскоре Рома приобрел себе шикарную лайбу, обзавёлся приличествующим теперешнему его рангу увлечением. И стал замечать, что редактор получает слишком много. То есть не то чтобы очень много, но, будь на его месте кто-нибудь другой, поскромнее, Рома смог бы уже этим летом отправиться на Эльбрус. А взойти на эту почти мифическую вершину мира Роме очень хотелось.

И однажды Доброхотов написал заявление.

Мечта Ромы сбылась. Наконец-то он почувствовал себя настоящим мужчиной, когда на подступах к вершине, оставив позади последние ларьки «Пепси-колы» и палатки «Макдональдса», едва различая дорогу среди нахлынувшей тьмы высотной болезни, купался в волнах обуявшей его гордости. Правда, впечатление немного снижали другие зажиточные туристы, уже спускавшиеся с Эльбруса.

Дела Рома вёл с заметной рачительностью. Сотрудникам своим не переплачивал, так что редакторы у него менялись со стремительностью необычайной. В своей избирательности он дошёл до того, что редактурой журнала занимались у него в разное время: товаровед, краснодеревщик, бывший прапорщик и даже какой-то проезжий шеф-повар. От этого издание то вдруг обращалось к вопросам полировки, то отдавало кирзовой прозой, а то начинало исходить ароматами поваренной книги.

Но всё же Рома Чиряев умел так тонко польстить вкусу местных руководителей, что почти все они считали своим долгом хоть раз в год дать о себе статью с большой фотографией. Распространение журнала тоже было придумано весьма удачно. Его бесплатно разносили по всему городу такие духаристые старушки, один запах которых мог сшибить с ног даже человека крепкого, так что старушкам никто не препятствовал. Одним словом, дело Чиряева стояло, как Кремль. Твёрдо и нерушимо. И хотя находились острословы и придиры, которые высказывали в разных отвлечённых словах своё удивление излишней скромностью качества печати и полиграфии местного бизнес-журнала, но Чиряев всегда выставлял на это заметную экономичность продукта.

Тем временем, не получив порой и за три месяца обещанной зарплаты, редакторы не задерживались. Среди прочих пробовался и Арт. Странное у них с Романом вышло собеседование.

– Я один раз пробкой от «Пепси-колы» порезался, – к чему-то вспомнил в ходе разговора Артём. – В другой стране я бы их засудил, а здесь просто не пью. Из принципа.

– Так ты что, принципиальный?! – испугался Роман. И Арта на работу не принял.

Так и вышло, что Арт знал про Рому и Серёжу больше, чем они друг о друге. Хотя у них было много общего. Оба чрезвычайно увлекались экстримом: Серёжа любил гонять на скоростном мотоцикле, Рома предпочитал стрит-рейсинг; Серёжа весь переломался, прыгая с парашютом, Рома два раза слетал со скалы; в последнее время Рома увлёкся монопланом, а Серёжа предпочитал дайвинг.

Музыка рядом:

Когда моя железная миска пуста,

Когда в моей ложке большая дыра,

Когда мне нечем прикрыть наготу

И нечем забить в башке пустоту,

Я в одном нахожу спасение…

Гр. «Х. З.»

В общем, оба считали себя людьми прогрессивными.

III

Итак, Серёжа с Ромой представлены не были, хотя и высказывали вслух перед товарищами восхищение друг другом. Встретились же они на горнолыжном курорте, среди людей первейших. Порой Арту казалось, что их связь и возникла-то из желания не утратить этого первенства. В общем, однажды они оба разочаровались в женщинах и поехали в Куршавель.

Сошлись они после рождественской вечеринки. Серёжа первым проявил инициативу, но вскоре выяснилось, что Рома чаще занимает превалирующую позицию. Нельзя сказать, что из-за этого Серёжа получал меньше удовольствия, но всё же что-то похожее на мужскую гордость в нем зашевелилось, и он стал закатывать Чиряеву сцены, никак не объясняя своего поведения. К окончанию замечательного отпуска Цыганков превратился просто в какую-то неврастеничку.

Роме же всё поначалу очень нравилось. Однако это не слишком вязалось с образом мачо, который он давно для себя выбрал. И поэтому после затянувшихся ссор они поехали домой порознь. И, может быть, ничего бы вновь не возникло…

Но настойчивые е-мейл-послания Сергея сделали своё дело, и парни снова сошлись. Рома заказал себе каталог кружевного мужского белья и успокоился.

Оставив на время «Корпоративный совет», Чиряев повез Серёжу на Килиманджаро, а в благодарность Цыганков, вытянув по сотенке у своих ди-джеев, пригласил Романа в Венецию.

Одним словом, это были люди в высшей степени передовые.

Выслушав всю эту историю, Денис задумался:

– Как же к ним одеться-то?

Глава 9

Глава 9. Переписка (часть 1-я)

Not found 404

Папа:

– Почему ты всё время орешь? Разучился нормально говорить?

Мальчик лет 3-х:

– Потому что у меня сердечко не может разговаривать тихим голоском!!!

Детский лепет

I

Утром пришло письмо от Киры:

«Ну, как дела? Всё придумываешь названия предметам и явлениям»?

«Видимо, это моя карма», – ответил Арт.

«У меня к тебе важное дело. Сегодня отпишусь более подробно», – немедленно отреагировала Кира.

Арт ненавидел её за это. Разве нельзя просто вечером прислать подробное письмо? Зачем выматывать жилы этими ложными предвкушениями? Артём знал, теперь день уничтожен: он будет маяться, пока не получит от Киры разъяснений.

Одна радость – сегодня не нужно тащиться в контору и наблюдать заполошную пантомиму Носкова.

Арт потянулся. Влез в шорты и пошлёпал по ледяному линолеуму на кухню. Там уже вовсю хозяйничала баба Маша – его соседка по коммуналке. Арт был рад, что ему досталась старушка, а не какой-нибудь контуженый десантник. С бабой Машей они жили душа в душу.

Всю жизнь баба Маша отработала в колхозе. За палочки, как сама выражалась. В конце концов дом её продали, и дочь забрала бабу Машу в город. Правда, с молодыми она прожила недолго: как только получили новую трёхкомнатную квартиру, бабу Машу списали в коммуналку.

Теперь благодаря ей у Артёма на Пасху являлись освящённые куличи, сверкали на столе крашеные яйца, подмигивал из творога изюм. Артём стал различать, какой Спас медовый, а какой – яблочный, и по берёзовым веткам на двери узнавал наступление Троицы.

В последнее время баба Маша редко выходила из дому, и Артём подвизался ходить ей за молоком, хлебом, в аптеку и за прочими надобностями. Баба Маша только удивлялась, почему это у них давно не повышают цены, хотя везде всё втридорога. Артём только пожимал плечами.

II

Артём вернулся с кухни. От ватрушек с чаем тело наполнилось тёплой благостью. Почта молчала, но и это Артёма не разочаровало. Он приделал пятку, захватил томик Юнгера и отправился в парк.

Вечером пришло письмо с просьбой.

Кира и Виталик пишут:

«Артёмка, привет!

У нас тут появилась идея театрального фестиваля. И мы (я, Виталик, думаю, и ты, а также надеемся подключить к этому делу Дениса – уверена, ты уже оценил его креативность и задор?) хотим заняться этим вплотную.

Мы с Виталиком уже составили некий текст, который нужно подправить стилистически. Почему ты? Как нам кажется, ты без проблем сообразишь, про что идёт речь, и сможешь выправить, где надо. Написать надо так, чтобы слова звучали не пафосно, а смело, доступно и легко. Мол, дескать, мы предлагаем то-то и то-то…

Нужно довольно срочно, чтобы показывать людям со средствами.

ЗЫ: Виталик рядом, передает привет!

Итак, в концепции важно сформулировать два направления:

1. Эзотерический – для нас.

2. Экзотерический – для всех прочих.

Ты в своём эссе уже проводил параллели между современной литературой и современным же театром. Я думаю, тебе будет несложно изложить это в форме манифеста. Чтобы сформулировать задачи эзотерического направления, нужно понять, что нас не удовлетворяет в сегодняшней театральной ситуации. Для экзотерического – нужно понять, что нас не удовлетворяет в современном обществе (Иванов).

1.

Театральная ситуация

Тенденция современного театра спекулировать острыми социальными и политическими проблемами уже не только не полезна, но и разрушительна. Не говоря уже о всеобщей коммерческой лихорадке, захватившей и молодое, творческое поколение. Даже человеческое горе и страдание является топливом для костра коммерческого пиара.

Отсутствие интереса современного театра к подлинным тайнам театрального мастерства и совершенствованию истинной формы уничтожает его. Форма стала лишь красивой обёрткой для привлечения внимания к попсово-коммерческому содержанию. На наш взгляд, современные театральные деятели забыли о том, что экспериментировать можно и нужно только на традиционном материале.

2.

Современное общество

Государственная машина при помощи масс-медиа зомбирует массы. Но при этом используются рычаги, принятые в обществе спектакля, которые могут привести к выплеску кровавых эмоций в реальную жизнь. В традиционных же обществах, например в Древней Греции, искусство как раз и служило тем механизмом, который мог гуманно организовывать сознание людей. Поэтому необходимо срочно вернуться к национальным, культурным корням. Духовность – это поиск объединяющего начала. Поэтому нужно всячески поощрять интерес к разным национальным культурам – для консолидации человечества. Ведь чем глубже мы погружаемся в ту или иную национальную культуру, тем ближе мы становимся к общечеловеческим ценностям. Именно это и должно стать идеей фестиваля.

Что для этого необходимо:

1. Углубиться в изучение пракультур – поощрять интерес общества к мифологии, к подлинному фольклору и живым носителям традиционных культур.

2. Объединяющим же институтом должен стать театр, который через действие и игру сможет реально воскресить культурные традиции.

Кира Тер-Оганесян, Виталик Агромаков».

III

Арт чуть не разрыдался: «И эти туда же! Да что они, в самом деле, сбесились? Какой ещё манифест?! Для чего они стремятся туда, откуда я убегаю? Для чего вообще нужен этот перевод бумаги? Ну заказали бы мне пьесу, новеллу… На худой конец, эссе. Что проку от всех этих манифестов, социальной карусели, пожирающих время и силы? Я до последней степени устал от пустого бумагомарания и здесь, в этих несчастных газетах. От них же, самых близких мне людей, я ожидал понимания, совместных погружений в глубины метафизических бдений… И вот тебе раз! Манифест! Тоже мне – Николай Второй!»

Воодушевлённый, он сел писать ответ.

Артём пишет:

«Ответ. О Манифесте.

Получив твоё письмо, решил: в чём бы ни состояла просьба, я её обязательно выполню. Но, дочитав ваш коллективный труд до конца, сильно призадумался. Извините, начну с преамбулы.

Во-первых, в силу своего удаления (во всех смыслах) от этого самого современного театра, я могу только ляпнуть что-нибудь, да и то довольно поверхностное. В силу малого знакомства с материалом.

Во-вторых, я, признаюсь, всегда был законченным индивидуалистом. Поэтому любой призыв даже со стороны столь замечательных людей, как вы, воспринимаю отчасти как вторжение в своё личное пространство. В этом ничего плохого нет, поскольку я расцениваю это как очередной вызов среды. То есть воспринимаю это не как просьбу близких мне людей, а как очередной выпад или провокацию мира. Вы только не примите это на свой личный счёт. Дело в ином.

Вот вы пишете: эзотерический (в каком смысле, простите?), экзотерический (это я вообще не понимаю)… и кто такой, в конце концов, Иванов? То есть я не только не могу писать такого манифеста, а и просто права такого не имею. И в первую очередь по отношению к вам. Потому что это был бы обман. И вы, возможно, его бы не заметили, я достаточно искусен. Но сам бы я как с этим соотносился?

То есть я и проблема, о которой вы говорите, находимся в разных плоскостях.

А теперь, так сказать, амбула…

Литературный или театральный прогресс, как и любой другой, кстати, двигают не профессионалы, а личности. Это перекликается с моими старыми мыслями о современном, когда люди пришлые и почти без коридорного бэкграунда становятся настоящими новаторами, в то время как владетели традиций помалкивают в тряпочку, выдавая на-гора водевили или формальные эскапады, сильно удалённые от смысла.

Всё дело вот в чём! Абсолютно не важно, что транслирует писатель или режиссёр, также не важно, какими мотивировками он при этом руководствуется. Впечатление от произведения, не важно – сценического или литературного, близко к переживанию наркотического эффекта. То есть: вставляет или нет. И всё.

Например, мы можем посмотреть один и тот же спектакль, по одной и той же пьесе, одного и того же исполнителя, причём даже если это моноспектакль – так ещё острее; и может выйти, что один показ является произведением искусства, а другой – нет. Литература, музыка, театр есть сфера эмоционального, духовного воздействия, но не сфера законов физики. И невесомость здесь появляется, не отменяя земного тяготения. Это магия. И никакие манифесты здесь ничего решить не могут – это уже перекличка с Чеховым.

Да – сегодня в стороне общечеловеческие ценности. Общество живота реагирует только на грубые эффекты. Перверсии и страх. Утрачена элегантность, и только. А «человеческое горе и страдание» всегда были топливом для костра искусства. На том стоим, и стоять ещё долго будем. Я думаю, до скончания веков. Дело не в том, какие приёмы и темы использует художник. А в том, насколько чиста его мысль. Поэтому мерило – не тема и даже не язык, всё это только упростило бы достижение тайны, наслаждение ею и желание оставить хоть чуток её, чтобы остальным впёрло. Кто лучше ретранслирует – тот и первоисточник. Остальным остается копировать.

То же касается и экспериментов на основе традиционного материала. Не стал бы всех крестить одним огнём. Да, нам это ближе, но с тем, что всех следует ввергать в эти щедринские пучины, я не соглашусь.

Это наша эпоха – эпоха индивидуализма. И, может быть, это не так плохо? Мы слишком долго учились петь в хоре, поэтому многим не по силам сольные партии. Так и создался новый хор – чернушно-водевильный. Понятно, что вам… да чего греха таить, и мне тоже – эта эпоха дурного спектакля не по душе. Но не стоит забывать, что сейчас театр нисходит от академических партеров и царских лож до улицы. А ведь только в нашем сознании, одурманенном Тарковским, скоморохи предстают искателями высшего духа, – на самом деле это были пьяницы, бомжи, а то и ахтунги, которые кривлялись на потеху толпе. Вот и сейчас мерилом всего стала толпа. И, на мой взгляд, только индивидуальность здесь может помочь выстоять свою правду. А уж в чём она, эта правда? Да Бог её знает…

В одном я уверен: тот самый «традиционный материал» пугает меня почище трэша и водевилей. Хотя и сам я не избежал данного искуса, но об этом как-нибудь в другой раз. Так вот… Всё это опять попахивает готовыми схемами, мол, возьму-ка бабок на подпевки, вывешу рушники… и понеслась! Сейчас это какая-то беда. В корнях видится какая-то всеобщая панацея, но дело в том, что корней-то нет. Есть советское наследие, есть энтузиасты – чаще всего городские люди вроде нас с вами, а то ещё и с научной степенью. Филологи в косоворотках! И всё. Больше ничего нет. Поэтому на почве каких традиций можно экспериментировать? Мне пока непонятно.

Про современное общество и зомбирование я вообще разговаривать отказываюсь, и даже объяснять не буду, почему. Простите за грубость.

И ещё. Если вы всерьёз надумали решить все проблемы, «углубившись в изучение пракультур», то вам даже на исполнение этого, первого, пункта явно не хватит жизни, а если и хватит, то никаким театром вы уже заниматься не сможете. Не успеете…

Второй пункт тоже довольно спорен. Прочтите его внимательно, а ещё лучше – вслух. И всё станет понятно без всяких объяснений.

На мой вкус, пропади он пропадом, этот неведомый театральный эсперанто. Ведь в этом-то всё и дело, что прошлое у всех разное. Несмотря на пребывание в одной стране на протяжении данного промежутка времени, у каждого свои мумии в шкафу. На мой взгляд, вся проблема сегодняшнего театра (и не только театра) именно в этом – все ищут универсальную отмычку от всех сердец, а свой откровенный клапан держат на цифровом коде. Я не вижу за книгами и спектаклями индивидуальностей. За редким исключением. Не в ярком смысле – Индивидуальностей! – а в прямом: людей с апострофом частной жизни над инициалами. Никто не жаждет поделиться со мной своими историями. Все хотят мне рассказать ту, которая мне, несомненно, понравится. Но именно от таких россказней прежде всего и тянет в сон. Все ищут ключевой, сущностный шифр, чтобы одним движением вскрыть все секреты. Каждый второй – Джеймс Джойс, и каждый первый – Платонов. Плюнуть некуда! Вокруг теснятся Прусты. Никто не хочет ошибаться, все уже знают, какой дорогой ходят к Нобелевским премиям. Все трясут за подол Всевышнего, требуя дивидендов… Невольно хочется перечитать Бомарше.

И напоследок, наверняка уже созревший в мозгах вопрос: так что же делать, скажи, ты, разумствовавшийся мазафака? Ах, этот любимый на Руси вопрос!

Ответ самый простой: жить, делать то, что нужно, ошибаться, раскаиваться в ошибках, идти своей дорогой. В любом случае это путь индивидуальный. И какую бы дорогу вы ни выбрали, я могу только пожелать вам удачи, что с удовольствием и делаю.

А манифесты все эти – от лукавого… Давайте луччи какой-нить спект зарядим.

Всегда ваш друг».

Кира и Виталик пишут:

«Ответ на ответ.

Спасибо за откровенность! Ты сильно прав. Тут и говорить нечего. Каюсь! И во всём, подчёркиваю, во всём, соглашаюсь. Но всё же, Артём, позволю себе замечание, которое, надеюсь, устранит невольно возникшее недопонимание:

Ты всё это принял слишком близко к сердцу, а вопрос был куда проще. Мы тут с Кирой вышли на людей серьёзных, которые, думаю, смогут нам помочь. Это продюсеры – народ вдумчивый, вхожи в кабинеты к людям из столичных дум и городских палат. Они-то и сказали нам, что на такую идею, как постановка пьесы, не дадут в наши дни и порванного контрацептива. А действо зарядить хочется так, что уж и мочи нету никакой. Уверен, симптомы у нас схожие, а идей у тебя, уверен, масса. Только вот беда – такие, как мы, на фиг (сказал бы грубее, да тут Кира в затылок дышит) никому не нужны. Устроив мозговой штурм, мы и приняли, видимо, ошибочное решение, что реальнее всего замутить фестиваль (под который денег найти обычно легче), а уж на этом-то фестивале мы и зарядим любые спекты. Но для реализации этого проекта нам, простите, нужна доказательная бумажка, которая поможет понять серьёзным людям всю ответственность наших заявлений. Именно так и родилось это наше вымученное послание к тебе. У нас возникли проблемы, которые, уж прости нас, мы рассчитывали преодолеть за твой счёт. Мы поняли, что, не имея должного таланта в формулировках, нам тем не менее необходимо придать тексту вид ударно-доступный. Вот на этом уровне ты и вступил в нашу затею. Прости за то, что стали невольными нарушителями твоего пространства. Бог видит, что цели такой мы не преследовали, да и сам ты, конечно, это понимаешь. Далее история тебе известна. И данное письмо пока итоговое звено сей цепи.

Твой друг, Виталик.

К слову сказать, если б я не была индивидуалисткой, то уже играла б в какой-нибудь антрепризе, и душа моя была приписана в аид…

Обожаю тебя. Спасибо!

Твоя Кира».

Конец 1-й части

Глава 10

Часть 2-я

Глава 10. Дом в 1000 этажей

Центральный проспект – Офисное здание

– Кто это?

– Брэд Питт.

– Не узнал его.

– Богатым будет.

Из разговора.

I

Вместо двух, Арт писал гнусные очерки в корпоративную нефтезаводскую газету ещё две с половиной недели, и даже сам нашел себе замену. После этого ушёл. Дверью хлопать не стал.

На улице он вдруг ощутил такую невероятную легкость и чувство безотчётного счастья, которые накрывали его всякий раз, когда он покидал очередную опротивевшую до ужаса контору.

Теперь они с Денисом всерьёз взялись за дело…

Прошерстили все местные газеты. Последним сдался МК. Толстый и трусливый, как пингвин, Митя Балдин наконец-то сунул свою лапку в ловушку и поставил подпись на договоре. С телевидением решили не связываться.

Арт даже не представлял себе, какие обороты у городских контор. За две с половиной недели Денис вытянул из «Родной стороны», у Чиряева с Цыганковым и прочих колоссальные суммы. Десять процентов от этой всё возрастающей суммы принадлежали Артёму.

Понять степень успеха Арту было мудрено. Если честно, он не совсем отчётливо знал цену денег и был довольно инфантилен для своих тридцати. Если бы ему, к примеру, предложили на выбор: немедленно поехать на Таити и прожить там до скончания века в хижине или сорок миллиардов долларов – он, безусловно, выбрал бы первое. Поскольку с деньгами предстояла ещё какая-то суета, а тут нужно только шагнуть на борт самолёта.

Ясным июньским утром Артём представлял себе эту возможность как никогда более отчетливо. Грёзы разрушил настойчивый звонок.

– Привет! Выдрыхся?

– Ну, так, – Арт растянул рот зевком.

– Я из Воронежа звоню.

– Откуда? – Арт сел на кровати.

– Из Воронежа, дорогой ты мой. Я газету зарегистрировал. Надо нам немного посветиться. Так что начинаем издавать свою газету. Я завтра к вечеру вернусь, а ты присмотри помещение – желательно самое пафосное и в центре, и подумай, кого можно пригласить в редакцию. Только прошу людей выбрать вменяемых!

– От других сам устал. А как газета будет называться?

– «Русский характер».

Артём поперхнулся.

– Слушай! – в голосе Дениса зазвенел нерв, – я тут всю ночь в вонючем плацкарте трясся – у них, видите ли, купе только из Москвы! – потом целый день упырей этих заговаривал, денег извел – тьму! Так что мне твои нравоучения поперёк горла.

– Но согласись, – пошёл Арт на мировую, – «Русский характер» – это в стиле «Императорской полиграфии»?

– Название нужно в меру тупое, чтобы людям нравилось; в меру пафосное, чтобы в правительстве оценили; и в меру знакомое, чтобы в узнаваемость не сильно вкладываться! Усёк?

– Так точно, мой генерал!

– Всё! До завтра.

На том конце послышался заливистый девичий смех.

Русский характер

байка

Эту историю мне рассказал Виталик Агромаков. Он познакомился с Шуриком в Дагестане. Вместе разминировали поля на взгорьях. Шурик тогда уже служил на сверхсрочной. А та история произошла, когда он был ещё сержантом в учебке под Владимиром.

Где-то возле деревни нашли старую авиабомбу, ещё с войны. Из части забросили отделение сапёров. Трое «духов» и Шурик за старшего. Довольствия оставили на сутки, вечером обещали забрать. Парни лихо взялись за дело. Бомбу обезвредили за час. Бахнули в лесу взрыватель, а ржавый корпус вытащили к дороге. Тушёнку с галетами тут же уплели. Сытый Шурка отдал свою долю гнилой тушни вечно голодным «духам», надеялся ночью пожарить в каптёрке картошечки. Потом пошли купаться на речку.

Машина ночью не пришла. Не забрали бойцов и утром. Связи с частью не было, и парни заскучали. На вторые сутки все разговоры начали сводиться к еде. К вечеру Шурик принял единственно верное решение – идти в деревню. В темноте бойцы тихо приблизились к окраинной хате. Долго переминались в смущении. Надо было кому-то брать на себя ответственность, и Шурик скомандовал. Двое бойцов тенями перемахнули через забор, подхватили будку с собакой и перебросили её на улицу.

Собака оказалась сочной, а изжарили её на обломках домушки. Наутро ребятам и вовсе повезло – нашли стайку ёжиков. Я потом спрашивал у Виталика:

- А что, нельзя было у крестьян еды попросить, Мересьев? Русские же люди, неужели б солдатам молочка не дали?

Виталик только отмахнулся:

– Шурик сказал: «Ну что мы, нищие? Просить!»

Вечером следующего дня состоялся совет в только что снятой Денисом квартире. Артём оглядывал трёхкомнатные хоромы.

– Тебе что, однушки не хватило бы?

– Чудак, а для представительских нужд?

– Ладно, – махнул рукой Артём, – твоё дело. Ты мне лучше другое объясни. Я тебя правильно понял? Все городские издания дадут рекламу нашей газеты по бартеру, но заплатят за пиар в нашем мифическом альманахе?

– В справочнике-альманахе.

– Да понял я, понял!

– Да. Газету будем издавать для отвода глаз. Первичный капитал уже имеется. А заводчане – народ без фантазии, им всё надо пощупать, если не альманах, то хотя бы что-то… Значит, слепим для предприятий газетку. Повтыкаем модули. Тираж закажем небольшой, тысячи полторы, а в выходных данных напишем… – Денис задумался, – десять. Да, и ещё, нам нужен главный редактор.

– Я не подойду?

– Тёма, ты так не шути, ты мне нужен.

– А может, девочку какую-нибудь наймем?

– Наймём, Тёма, наймём, и не одну, но ты мне всё равно временами будешь очень нужен, а редактору придется безвылазно заниматься газетой.

– Тогда – Доброхотов. Лучше не найти. Он уже полгода без работы.

– Не понял. Ты же говоришь – лучший, а почему же без работы?

«Умный? Уволили? Правильно».

Из разговора

– Потому и без работы, – пожал плечами Артём.

II

Утром пришёл знакомиться Доброхотов. Невысокий, подвижный, язвительный, он весь был антагонизм своей фамилии. Звонил ему Денис - человек незнакомый. Поэтому в дверях Андрей Иванович заметно нервничал, и только когда увидел Артёма, слегка отошёл душой.

Потом в дверь заглянул Вадик Ермошкин. С Вадиком Артём знался давно, ещё до проклятой корпоративной газеты. Вместе начинали в «АиФе» первого созыва. Арт вечно проклинал это издание, которое, по его мнению, сделало его журналистом и тем самым искалечило жизнь. Артём тогда окончательно разругался со своими друзьями, сонными музыкантами, которые вместо прогрессивного сайкобилли предлагали снимать «Металлику». С такими людьми Арту было не по пути. Пару месяцев Арт обедал по знакомым, а потом нырнул в этот омут.

Его тогда сразу представили главному редактору. Георгий Утилов, двухметровый человек с осанкой падающей башни и выражением лица, как у Франкенштейна, поднялся на мутной волне 90-х. Случайно ему достались три конторы – собственно редакция местного «АиФа», небольшая контора по сбыту справочников «Товары и цены» и киоск «Союзпечати».

Сойдясь с ним покороче, Арт понял, что имеет дело с человеком душевно нестабильным. И это не фигура речи. Понял – и, если честно, слегка испугался. Однажды, когда Арт поступил в Кулёк, Утилов вызвал его к себе:

– Ты на режиссёрском теперь? У тебя какая специальность будет – массовые зрелища?

– Нет. Театр-студия.

– Переводись на массовые.

– Зачем?

– Будешь нам шествия организовывать.

– Кому это – нам?

Оказалось, втайне от всех Утилов пишет манифест анархо-фашистcкой партии. Озадаченный, Арт вышел в коридор. К нему подошёл Вадик.

– Привет. Где вчера был?

– У меня внезапно испортилось здоровье, – проникновенно начал Вадик и потянул Артёма за рукав в курилку, – и я не смог появиться на работе. Вечером мне позвонил Утилов и очень настойчиво, зачем-то используя инвективную лексику, попросил появиться на работе, для не совсем понятных целей.

– А точнее?

– Якобы для вёрстки, но, как оказалось впоследствии, для неё ничего не было готово. Я, превозмогая себя, ответил ему, что очень постараюсь появиться на работе и выполнить её. Но не рассчитал свои силы и не смог приехать, к тому же у меня вечером отключили свет, и телефон не работал.

И вот я просыпаюсь сегодня с утра и читаю на пейджере очень интересные сообщения от Утилова. Если есть желание, полюбуйся, чтобы иметь более полное представление о странном человеке, который находится в постоянной близости от нас.

История сообщений:

18.01

Вадик, за такие штуки я тебе хавло разобью, ты где есть?

18.02

я вполне серьезно

18.06

завтра в 9 придет девка с фотками, которые нужно вставить в уже сверстанную полосу. ты понял, сука? и не отключай телефон свой, понял? только попробуй бля сказать, что ты не в курсе, что и как.

18.10

если недоволен чем-то, в том числе моим лексиконом, можем разобраться так, как посчитаешь нужным, понял?

Вадик развёл руками:

– Как ты думаешь, он предлагает драться, что ли?

Через пару дней Арт оттуда уволился. Вадик сказал, что Утилов после этого напился и планомерно, до вечера, колол подарочный сервиз, из которого прежде пили чай девочки рекламного отдела. Вадик проработал ещё неделю.

Правда, контора долго не прожила. В центральном «АиФе» стали вдруг чем-то недовольны, и Утилова «попросили». «Товары и цены» ещё прежде прибрал к рукам бывший коммерческий директор Салов. А киоск забрала какая-то женщина. Утилов бесцельно скитался по улицам. Какое-то время пробовал на ксероксе, украденном из редакции, издавать газету «Локальный ариец», но что-то у него не заладилось, и вскоре он устроился в магазин «Сантехника» продавцом-консультантом.

III

Собеседования с новыми сотрудниками прошли успешно. Доброхотов согласился. Вадик Ермошкин пошёл на две ставки: верстальщиком и сисадмином. Теперь предстояло найти помещение. Пользуясь указаниями Дениса, Артём присмотрел два. И они поехали смотреть.

История двух банков

тема

Эти два банка появились в городе почти одновременно. Первый – «Прио-внешторгбанк» – принадлежал либералам. Вторым завладели двое национал-патриотов из криминального мира, и назвали, соответственно, «Русславбанком».

Появились учреждения так. Либералы подготовили все документы по проекту. Выкупили землю. Долго строили. И вот возникла в центре совсем непривычная для нашего города слегка уменьшённая копия Нью-Йоркского небоскрёба. Шик из стекла и металла. Я, когда её увидел, подумал, что здесь можно снять короткометражку по одному из американских рассказов Довлатова. Если ракурсы правильно выбрать. Но как-то не сложилось.

Здание для второго бандиты отняли у какого-то НИИ. Сначала патриоты заняли его полностью. Но, видимо, дела шли неважно, и вскоре большую часть помещений они сдали арендаторам. Теперь здесь располагались и «Железные двери», и «Декоративные рыбки», и даже «Пластиковые пакеты».

Однако, несмотря на коренные отличия, кончили банки одинаково. Первым прогорел «Прио-внешторгбанк». Хорошо ещё, что все средства вкладчиков владелец заблаговременно перевёл на свой личный счёт в Канаде. И сам вскоре тоже отбыл туда, где, как и в России, небо синее. Одного из совладельцев «Русславбанка» нашли однажды на окраине, в овраге, с простреленной головой. Второй прихватил золотой запас и осел, как поговаривали, где-то на Мальте.

Конечно, Денис выбрал американизированный утюг «Прио-внешторгбанка» – возвысившийся над городом монумент из стекла и металла.

Артём с Доброхотовым быстро собрали команду. Журналисткой пошла Катя Королькова. Бухгалтером Доброхотов пригласил Наталью Петровну Смагину. Специально для написания рекламных статей вызвали Эмилию Константиновну Кукан.

Начальником рекламного отдела взяли белокурую бестию – Соню Фридман. Артём вытянул даже тихую Анну Марковну из болота корпоративной газеты.

И работа забурлила. Всех стимулировал Андрей Иванович. Уже через неделю он освоился с ролью руководителя. Власть – увеличительное стекло: глупого она делает полным идиотом, человека трусливого и злобного – настоящим тираном. Андрей Иванович Доброхотов тоже проявился в полной красе. Это был интеллигент, профессионал и генератор светлых идей. Осенённая лучом здравого смысла, контора ожила.

Поначалу люди стеснялись, привычно сыпали штампами, но со временем, когда окончательно поняли, что не должны исполнять осточертевшие, но принятые в городских редакциях глупости, расцвели наконец окончательно. Отсутствие страха будущего воодушевило циничных репортёров. Они с удовольствием перестали писать кровавые бредни, отказались нести чушь с полей, с негодованием отринули гороскопы и сканворды. В редакцию потянулись милые чудаки – краеведы. Наивно конкурируя друг с другом, в очередь печатались Евгений Ермаков и Александр Александрович Привезенцев. Ко всеобщему удивлению, их опусы стали пользоваться большой популярностью. Каждый экскурс в прошлое снабжался мифами и байками. Иногда краеведы пробовали шутить.

Тыльную страницу теперь украшали эстетские фотографии начальника пресс-службы местного ГАИ Серёжи Хмелёва, не только капитана милиции, но и большого почитателя монохрома и знатока творчества Барбары Клемм.

Артём с Денисом удивлялись. Доброхотов самодовольно улыбался. Он чудесным способом сумел отыскать людей, которые до сих пор считались в городе лишними. И вот рождённая на пустом месте из авантюры газета с нелепым названием оказалась принята. И люди эти выпрямились, утратив чувство собственной бесполезности. Арту порой становилось жаль, что через пару месяцев они лишатся своей иллюзорной пристани и снова окажутся не у дел.

А пока народ веселился. В газете мягко иронизировали над властью. Много шутили по поводу городских обычаев и нравов. И вообще, старались держать тон лёгкий, непринуждённый.

Как сейчас – Андрей Иванович во время телефонного разговора с читательницей.

Доброхотов отбросил раскалённую трубку, что принудило Артёма оторваться от клавиатуры.

– Ф-фу! Вот это темперамент, в шестьдесят-то с лишним лет.

– Да-а-а. Не любите вы своих читателей.

– Не те звонят, – оскалился Андрей Иванович и продолжил ястребиное наблюдение за передвижениями Сонечки Фридман. Впервые Артём готов был признать, что и среди редакторов попадаются приличные люди.

Хлопнула дверь. Артём обернулся. Влетел Денис, поздоровался со всеми и вытянул его на балкон. Вид отсюда распахивался прекрасный: почти весь город в бурной пене зелени, шпиль кремля, небесные в золотых звёздах маковки собора и справа – новая сияющая колокольня храма на Театралке. Вдали белели микрорайоны Песков.

– Представляешь, сейчас был в этом «Золотом веке», – Денис чиркал зажигалкой. – Девушка из ювелирторга мне говорит: «Покупая дорогие, изысканные ювелирные изделия, люди будут стараться им соответствовать». Каково?

Арт облокотился на балкон. Внизу на развалинах некогда самого большого кинотеатра возводили аквапарк. Финансировалось строительство эпизодически. Поэтому рабочие на совесть, уже третий год кряду, строили фундамент.

Денис достал из сумки газету:

– Слушай, а это что за чудо? Почему мы их обошли вниманием?

Арт отмахнулся:

– Молодёжная продвинутая газетка «Поколение Ы». Они даже в рекламном объявлении тамады о найме на сельскую свадьбу пишут примерно следующее: «Эмо-сингер обслужит фольк-пати». Проверено – денег нет.

Денис бросил газету в ведро.

– Можно? – заскочила Сонечка.

– Какой ты сегодня элегантненький, – шепнула она Артёму и тут же хлынула бумажным шквалом на Дениса. Наверное, имея какую-то надобность. Хотя Артём давно заметил: Сонечка всегда оказывалась рядом с тем, кого считала на тот момент наивысшим лицом в комнате. Она лавировала возле Арта, пока не приходил Доброхотов, но стоило появиться Денису – она тут же перебегала к нему. Арт подумал: «Стоит её как-нибудь взять с собой в городскую управу».

Артём вернулся к столу. Сидящий напротив Андрей Иванович оживился:

– Вчера сын…

– А сколько ему?

– Пять лет. Развернул газету объявлений, а там реклама эскорт-услуг, и спрашивает:

«Пап, а здесь номер телефона – этой тёти?» Я смутился, но отвечаю: «Да. А тебе что, понравилась?» – «Ага. Можно ей позвонить?» – «Да что ты делать-то с ней будешь?» – говорю. «Ну не знаю, может, в музей сходим», – отвечает.

Мимо проследовала Катя. Редактор отвлёкся.

– Я смотрю, сынок-то весь в папу.

– Не из родни, а в родню, – констатировал факт Доброхотов. И вдруг рассмеялся.

– Как тебе фраза: «Он размечал гонорары и смеялся»?.. На самом деле я смеюсь над тем, как ты надо мной издеваешься.

Доброхотов тщетно пытался заняться работой, но что-то заставило его продолжить дискуссию.

– Вот раньше, бывало, вижу: идёт парень с девушкой, а сам думаю – я бы с такой…

– На одном поле?

– Вот именно.

– А вы знаете продолжение?

– Я ж природный русак, – обиделся Доброхотов.

– Да?!!

– Летом, – примирительно сказал Андрей Иванович. – А зимой – беляк.

У Доброхотова пискнула аська.

– Артём, мне вот тут пишут… «Хотелось бы воспользоваться вашим интеллектом».

– Странно, мне это никогда не удавалось, – Артём понял: закончить сегодня статью не суждено. – Ну?

– Стыдно не знать – кто такой Марсель Марсо?

– Я не знаю, и мне не стыдно… Кажется, это мим такой французский…

Доброхотов погрозил ему кулаком. Артём снова погрузился в материал о цементном заводе. Что-то в названии его не устраивало, и он снова отстранился от клавиатуры.

– «Манифик», «манифик», – пробовал он логотип предприятия на вкус. Вдруг хмыкнул: – Кстати! Манифик – хорошее название для панк-группы. Забыл: что это значит?

– Что?

– Ну, манифик. Ле манифик, се манифик.

– Не знаю, – Доброхотов всё-таки погрузился в гонорарные дела.

– Никто не смыслит по-французски. Позор. А, Эмилия Константиновна, вы же иняз закончили, – что такое манифик?

– «Великолепно». Или «великолепный».

– А-а, да. Во круто. Название для панк-группы. Кстати, я понял, какая музыка подходит для нашей работы.

– Какая? – не удержался Доброхотов.

– «Ой!»

– Это что такое?

– Такой панк-рок. Только примитивный.

VI

После обеда позвонил Андрюша Нетребенко.

– Артём, хотел узнать, тебе труп нужен?

– Какой труп?

– Хороший труп. Свежий.

– Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь, тогда я в «Родную сторону» снесу.

Артём пожелал коллеге успехов.

– Вуайерист! – вдруг воскликнул Доброхотов.

– Кто вуайерист? – встрепенулся Артём, отвлекаясь от Сонечкиного наклона.

– Вуайерист! – ликовал Доброхотов. – Вот и мы знаем французские слова.

– Но их спектр ограничен сексуальными отклонениями.

– Здесь ты неправ, – Доброхотов сделал оскорблённое лицо, – у меня широкий спектр интересов.

– Но узкий вектор, – покивал Арт.

– Ах ты, сволочь... – похвалил тот.

Денис выскочил с балкона – именно там он предпочитал решать все вопросы – и испарился. В распахнутых им дверях возникло чудесное видение – девушка в номинации «Вожделение года», внештатница Наташенька. Воздушное создание в белых локонах, блёстках и стразах. Любая юбка для неё была – мини.

– Что-то ты редко к нам в последнее время заглядываешь, – укоризненно сказал Арт и стремительно выдвинулся ей навстречу. – Как живёшь?

Наташенька залепетала:

– Ой, и не говори. Я вообще… Залетаю только на пять минут.

– Полезное свойство организма, – поднял брови Артём и подал Наташеньке стул. Закрывшись монитором, Доброхотов содрогался плечами.

Объяснять Наташеньке несовершенства её текста – одно удовольствие. Артём плавал в волнах косметики. Слегка, дружески, касался обнажённой спины. Говорил уверенным низким голосом, в котором, правда, иногда потрескивала хрипотца. Когда Наташенька удалилась, Сонечка злорадно вздохнула.

Доброхотов снова оживился:

– Знаешь такое выражение: поквакал – и в тину?

– Тина – это женское имя, надеюсь?

– Потрясающие вещи приходят вам в голову.

– Потрясающие голову вещи.

Глава 11

11. Братья по камере

Офисное здание – Центральный проспект

– Я правильно построил фразу?

– Главное – понятно.

Из разговора

I

Арт поднимался по лестнице. Наверху в коридоре щебетала с Катей Ира Петрушкина. Как не узнать её голос? Ирочка была одной из тех девушек, что хотят всего и сразу. Она мечтала о муже молодом, красивом, умном, спортивном, талантливом и богатом. Даже не понимая при этом, по женскому своему легкомыслию, что вместить всех этих качеств ни одна человеческая личность просто не в силах.

Ещё пару лет назад Ира считалась самой вожделенной девушкой в городе. Налитые бёдра, как у актрис из фильмов Тинто Брасса, высокая грудь, серые, с поволокой легкой мути, глаза-заводи, губы, перед которыми немеет клавиатура… Да что там клавиатура. Перо немеет!

Те её подружки, что повыходили замуж за нищих операторов и репортёров, наполнились теперь какой-то новой силой. Семейный труд лепил из них настоящих женщин, преображал. В ожидании выгодного суженого, Ирина принимала подарки от немолодых, но состоятельных горожан.

Ира зрела, как яблоко. Теперь яблоко подали к столу. И форма, казалось, ещё не утратила своей целостности, но в содержимом, внутри, уже начали вершиться необратимые процессы, и золотой сок молодости закипел и окрасился ржавчиной.

Так Арт понял, что значит «переспела».

Сверху донеслось:

– Читала его рассказы на одном ресурсе. Артёмка-то наш, оказывается, Бога ищет?

Ира радостно запищала от смеха.

Родин затопал по ступенькам.

– О, Тёма, привет. Да ты постригся!

– Н-да, бедный у людей событийный ряд, раз даже такое прозаическое мероприятие, как поход в парикмахерскую, вызывает столь бурную реакцию. Вообще-то, здравствуйте.

– Привет. Чего пешком?

– Лифт отключили.

– Что, опять? – возмутилась Катя. – Тогда я в управу не поеду.

– Можно подумать, туда можно добраться на лифте.

Арт хотел скорее прошмыгнуть в редакцию.

– Ты, говорят, пьесу сочинил? – успела всё же Ира.

– Это не я. Однофамилец.

Артём затворился дверью. В офисе уже резвилась Сонечка.

– Какой ты сегодня элегантненький!

То ли от невольно подслушанного разговора, то ли оттого, что у Дениса позавчера кончился гидрапон, настроение у Артёма испортилось окончательно, и он сказал, точно сплюнул:

– Ты что, у меня взаймы хочешь попросить?

Он взглянул в распахнутые глаза Сонечки, и на душе стало ещё паскуднее. Артём пролез в кресло и загородился монитором. Вскоре пришёл Доброхотов.

– Вчера с полуночи до двух часов разговаривал с женой, – вместо «здравствуйте» сказал он. – На тему: какая я сволочь.

Артём попытался улыбнуться. Но физиономия у него вышла до того жалкая, что Доброхотов сделал вопросительную мину, однако готовый вопрос отменил звонок.

Неожиданно Артёма увлек диалог Доброхотова с телефонной трубкой.

– Я понял, вам не понравилась наша статья, – терпеливо общался Адрей Иванович, – на какой странице?

Доброхотов потянул к себе последний номер. Выяснение затянулось.

– Как называется? Точно на этой странице? Вы знаете, такой статьи нет. В этом номере её вообще нет. А в каком номере вы её видели?

И вдруг, через паузу:

– А может быть, вы читали её в другой газете?

Похоже, собеседники достигли понимания. Доброхотов прощался:

– Да, да, и вам всего доброго.

Положил трубку и весело выдохнул. Артём предположил:

– Подожди. Я правильно понял? Звонил разгневанный читатель, которому страшно не понравилась статья?

– Да.

– Но оказалось, что ему страшно не понравилась статья в другой газете?

– Ну да. Перепутал. Много читает… газет.

– А не судьба была сначала разобраться в собственных ощущениях?

– Ну, ты слишком строг.

– Знаешь, Андрей Иванович, ты настоящий профессионал! Я бы полтора часа перед ним извинялся, перерыл всю подшивку, но мне бы и в голову не пришло, что человек мог так… ошибиться. Он ведь не номер телефона перепутал?

– Нет, именно издание.

– Ты знаешь, мне кажется, в такого рода поведении и кроются корни русского бунта.

– Того самого?

Арт кивнул. Доброхотов продолжил совершенствовать какой-то текст. Катя вернулась из коридора. Они что-то вполголоса обсуждали с Сонечкой, иногда весело всхлипывая. Артём не выдержал и вышел вон. Закрылся в туалете. Здесь, за плафоном, у него хранился небольшой кропаль. Сидя на пластиковой крышке, Артём не спеша его выкурил. На душе рассвело. Скрепив сердце, он вымахал в форточку неупотреблённый дым. Пшикнул дезодорантом и покинул дабл.

В дверях его чуть не сшибли краеведы. Насупленные, они разошлись порознь. В шикарном здании банка помещались два скоростных лифта. Ермаков приблизился к левому, Привезенцев с достоинством встал возле правого. К Ермакову лифт пришёл раньше. Для приличия Евгений подождал секунд пять, но окликать коллегу не стал. Тихонько загудев, лифт унёс его вниз. Вскоре в том же направлении отбыл и Привезенцев.

Арт удивлённо повел глазами и вошёл в редакцию.

Доброхотов разминал руки:

– Ну что это такое?

– Что? – напрягся Арт.

– Да эти, Привезенцев с Ермаковым. Забыли, чья очередь публиковаться. Один пришёл – губки дрожат, у второго – слёзы в глазах. Как бабы.

– Они просто не умеют с вами общаться. Не понимают, с кем имеют дело.

– Думаешь?

– Конечно. Вы же новое воплощение доктора Менгеле.

Осчастливленный редактор улыбнулся.

– Ну, уж…

– Кстати, – признался Арт, – скромность – самая опасная форма тщеславия.

– Хорошо. Это кто сказал?

– Только что? Я.

Подошла жаловаться Анна Марковна.

– Как я и предполагал, модуль «Патрона» слетел, – невозмутимо отреагировал редактор. – Они ещё месяц телиться будут.

– Да, ты как в воду глядел.

– Иногда довольно одного только здравого смысла, чтобы тебя сочли пророком.

– Сказал мудрость и ждёт реакции, – умилилась Анна Марковна.

– Какая мудрость? – смутился Доброхотов. – Банальность.

– Банальность, но с видом мудреца, – поправил Арт.

Доброхотов пристально на него посмотрел:

– Чего сутулишься?

– Сгибаюсь под тяжестью собственного несовершенства… как сказал кто-то из древних.

– По чужим словам, как блоха по яйцам, – пошутил редактор.

В юности Доброхотов, по принуждению отца, проучился два курса в военном училище, и… с ним иногда случалось. Но редко, крайне редко.

Внезапно появился Вадик. Чтобы нечаянно не напомнить окружающим, который час, он завел отвлечённый разговор.

– Вот всё – «флигель» да «флигель». «Дом с флигелем» – ах, как аристократично! «Флигель-адъютант». А что такое этот флигель? Пристройка, и больше ничего! Спасибо Чехову, облагородил.

– Вообще-то, у Чехова «мезонин», – отозвался Арт.

– Да какая разница!

II

Арт снова попытался начать работу. Статья о радиаторах не продвинулась дальше вступления. Казалось, им всё уже сказано. С рекламной картинки на Артёма таращился тигр. Почему тигр? Поместили бы лучше лайку, говорят, от неё исходит тепло... Кому вообще нужна реклама? Ну, так, сама по себе? Заказчикам – лишние затраты. Изготовителям – только ради денег. Потребителям? Да они её ненавидят! Кому тогда нужна эта жизнь наизмот, когда все ненавидят – и то, что производят, и то, что потребляют?!

Как избавление, хлопнула дверь. Появился Денис. Он тащил коробку с какой-то снедью. Позади нанятый шофёр волок ящик шампанского. Девочки с радостью побросали работу и взялись за нарезку.

– Извините, можно полюбопытствовать, – поднялся с места Доброхотов, – а что, собственно, празднуем?

– Андрей Иванович, – отвлекся от Сонечки Денис, – вы какой номер верстаете?

– Десятый.

– Ну так! По-моему, какой-никакой – юбилей?

Артём принялся рассовывать по ящикам стола черновики рекламных статей. Доброхотов немедленно отреагировал:

– Ты бы видел, какое у тебя счастливое лицо, когда ты убираешь документы. Канцелярская крыса!

– Это рукописи.

– Которые пора бы сжечь?

– Этого они недостойны.

В середине широкой взлётки сгрудились столы. Откуда-то взялась клеёнка. Загремели чайные бокалы, наполняясь шампанским.

– Эх, надо было фужеры купить, – сетовал Денис.

– Да ладно, – примиряла его с реальностью Сонечка.

Арт побоялся, что его заставят говорить тосты. Но слово с радостью взяла Эмилия Константиновна и долго говорила о том, как всему коллективу повезло с руководством. В принципе, никто не спорил, но от сахарной речи Кукан у многих появилось ощущение резко возникающего диабета.

– Передайте вина, – шепнул Арт.

– Ну, что ж, подработаю официантом, – согласился с ехидной улыбкой Доброхотов.

– Спасибо.

– Спасибо? А где чаевые?

Денис разливал шампанское девушкам.

– На весу не наливают, – возмутилась внештатница Наташенька. – Денег не будет.

– То-то, я смотрю, их всё нет и нет, – Денис сделал сладкие глаза. – Всё время на весу наливаю.

– А знаете, что нужно, чтобы деньги водились? – встрепенулась Наташенька. – Когда едешь на машине под железнодорожным мостом, по которому идёт поезд, нужно положить на голову бумажник.

– А работать вы не пробовали? – мрачно процедил Артём.

Денис показал ему рожу.

– Ты что же такие ногти отрастила? – продолжал он с Наташенькой, – прямо не завидую твоему молодому человеку.

– А я не царапаюсь, – игриво заметила Наташенька.

– Тогда не завидую тебе, – сразу разочаровался Денис.

Артём передал Сонечке бутерброд.

– У-у-у. От тебя так прикольно пахнет сегодня?

Артём смутился:

– Эт я об какую-то девушку в троллейбусе натёрся… случайно.

И тут же вспомнил, что должен кое-что записать. Для себя.

Выслушав тосты, Артём прокрался к рабочему столу.

– Опять за работу? – обернулся Доброхотов.

– Ни секунды без строки.

– Количеством хочешь взять, – кивнул редактор, – понимаю.

Доброхотов завернул к своему столу. Но не присел, а снова вернулся к Арту.

– Это что?

Андрей Иванович показал Арту фотографию, сделанную Хмелёвым. Дверь храма, луч из окна, светлый образ в окладе.

– Вход в церковь.

– Кха-ха-ха, а ты видел, видел? Градусник!

– Где?

– Да вот, на переднем плане.

– Н-да, смотришь на солнце, а замечаешь одни пятна, – вздохнул Артём.

Доброхотов всё-таки вернулся на редакторское место.

– Кстати, вчера звонила твоя подруга из «Родной стороны».

– Кто это? – удивился Артём.

– Наталья Петровна.

– А, крапивное вымя!

– К-хх, злой ты, Артёмка.

– Я вспыльчивый, но отходчивый, – не согласился Арт.

– А я хладнокровный, но злопамятный, – усмехнулся Доброхотов.

Вечеринка потихоньку сходила на нет. Кате и Соне это не понравилось. Девушки окружили Арта и попыталась вернуть его за стол. Он вцепился в клавиатуру:

– Девчонки, прекращайте, а не то я вам сейчас насеку попки… для начала.

III

Девушки кое-как досидели до вечера. Вечером Денис пригласил всех в клуб. Эмилия Константиновна вежливо уклонилась. Доброхотов снисходительно покачал головою, отвечая по телефону на провокационные вопросы супруги. Поехали Арт, Вадик, Сонечка и Катя.

Клуб фонтанировал. Вокруг сновали ослепительные лучи. Мигали раскрашенные лампочки. Иногда включали стробоскоп. Артём никак не мог себе уяснить, зачем нужны подобные заведения. Общаться в них невозможно. Есть не хочется. Пить? Артём покосился на правый столбик меню: много не выпьешь. Если вы не барышня в период полового созревания, которой одни только ритмические подрагивания собственных ягодиц доставляют немыслимое удовольствие, делать вам тут абсолютно нечего.

Артём скучал.

Слегка ошалев от концепции владельцев клуба и возможностей здешних усилителей, компания перебралась в чил-аут. Денис подсел к Сонечке. Но она только задумчиво качала головой.

Если вы журналист и ненавидите своё дело, не ходите на вечеринки с коллегами. Арт забыл это золотое правило. Репортёры и в клубе, среди эпилептического сияния огней, алкоголя и танцев, не могли выйти из режима холостого хода, тянули свою волынку. Катя радостно рассказывала про какой-то очередной обед в управе, Вадик не верил, Соня пыталась перевести разговор на другую тему – её волновали рекламные модули.

Артёму вдруг мучительно захотелось выпить яду, но в стакане оказалась минералка. Пришлось стерпеть.

Денис повлёк на танец Катю, а когда Арт глянул на танцпол в следующий раз, её уже робко обнимал какой-то тщедушный брюнет. Денис прощально помахал ему, утягивая к выходу раскованную вихляющуюся стройнюгу. Похоже, он умел найти прок даже в таких бесполезных заведениях.

Соня всё ещё ожидала, когда её пригласит Артём. Она не знала о его хореографических возможностях, зато сам Арт знал. Поэтому, чтобы не показаться окончательной скотиной, он взял ей вермута, замаскированного под «Мартини», и подсел ближе.

Вежливая Сонечка попыталась затеять светскую беседу.

– Тебе какие фильмы нравятся?

– Чёрно-белые.

– Ха-ха-ха, а кто твой любимый актёр?

– Тосиро Мифуне.

– Кто это? Ну-у-у, а из современных?

– Современные актёры добились больших успехов только в одном…

– ?!!

– Современные актёры добились больших успехов в создании образа жлоба.

Беседа не клеилась. Арт терзал себя: «Чего ты всё дёргаешься? Чего ищешь? Ну, вот же рядом с тобой сидит девушка. Милая, обаятельная, начитанная, общительная. И чего тебе, оглоеду, надо? Посмотри: умница, красавица, блондинка, наконец! Почему один маленький недостаток застит тебе глаза на все её бесконечные достоинства, да и разве её это недостаток, а не твой, и что это за недостаток?!!» Арт опустил голову: «Она – не Кира».

Арт извинился и отчалил. Дома он вспомнил весь провалившийся во тьму день. На какое-то время ему показалось, что в такой редакции он, в принципе, мог бы работать вечно. Но потом понял: это кислородная эйфория. Ему так показалось после прежней затхлости. Новая контора была не отдушиной, а передышкой.

Утром, чтобы проверить себя, Арт затеял свою любимую игру. Сколько раз в редакциях он внезапно оборачивался и спрашивал:

– Синоним к слову «мороз»?

И всегда отвечали:

– Холод.

Тогда он спрашивал:

– А ещё?

Чтобы не ущемить, часом, собственного достоинства, собеседники всегда произносили магическую фразу:

– А в каком контексте?

И выключались из разговора. Ответ их уже не интересовал.

На этот раз Артём решил проверить Эмилию Константиновну, с которой прежде не был хорошо знаком. Скроив самую невинную мину, он спросил:

– Эмилия Константиновна, не подскажете синоним к слову «мороз»?

– Хо…

– Только не холод!

– А в каком контексте?

Так, всё ясно. Почему никто ни разу не сказал: «стужа», «ледник»?.. В лучшем случае – «низкая температура». И-йех, низкая температура. Вечная мерзлота!

Глава 12

12. Переписка (часть 2-я).

Not found 404

Для ума, постигающего в центре, знание окружностей второстепенно – подобно тому, как для того, кто располагает главным ключом к дому, ключи к отдельным помещениям менее важны.

Эрнст Юнгер. Главный ключ

I

Арта совсем закрутила эта буря в стакане. Мотаясь с Денисом по заводам, он забыл обо всём, даже о Кире. Очередным рабочим утром он, усмехаясь, брёл по коридору за каким-то очередным начальником. Впереди, в маскарадном костюме, вышагивал Денис. Инга-Денис переставляла каблучки – мужчина шёл за ней, как на привязи.

В это время, когда Арту казалось, он всеми забыт, судьбой его живо интересовались. Из Нижнего в столицу приехал Виталик Агромаков, и они с Кирой держали совет.

– Знаешь, что, как мне показалось, мы не донесли до Артёма, – расхаживал по комнате Виталик. – Мы решили придумать некий фестиваль. Так? Современный театр, который сейчас существует в двух видах – обыденном и оппозиционном, нас не устраивает. Так?

– Да. Это мы с тобой уже обсуждали. Это очевидно.

– И вот, понимая всё это, мы подошли к такой проблеме. Сейчас совершенно непонятен контекст искусства. Он непонятен не только в современном обществе, но и в современной культуре. Зачем это нужно, кому, в каком виде? Ничего непонятно. Тогда мы пришли к выводу: нужно, чтобы это пространство начало чем-то напитываться. Потому что, на мой взгляд, питания просто индивидуальностями уже мало. Мало! Мало просто интересных личностей – искусство не может только ими питаться. Нужно найти розетку, из которой можно питаться. И розеткой этой, я считаю, может стать то, что мы обозначили как пракультура или духовная составляющая, то есть то, что выходит за пределы общества, культуры, истории. Надо погрузиться глубже. Глубже, внутрь себя.

– Да, да, да.

– И я недавно написал ему обо всём об этом.

Кира хотела удивиться, но Виталик ей не позволил:

– Смотри, что происходит: он же, Артём, тебя прекрасно знает?

– Ещё бы.

– Пусть меня он знает не так хорошо. Но, зная тебя и выслушивая твою точку зрения на всё это, он же должен предполагать, что мы не так глупы, чтобы просто от фонаря высказывать подобные соображения… Значит, он должен сделать паузу и задуматься, типа: «подожди, подожди, если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы подумал – это бред; я воспринимаю это как вторжение в моё собственное пространство», и так далее, и так далее…

– Да, так и получается.

– Подожди. «…Но если я предполагаю в тебе ум, талант, я говорю: стоп, стоп, – себе говорю: стоп, Артём! Это для тебя какая-то неожиданная позиция, ты что-то должен в этом понять». А он, как человек индивидуалистического склада, начинает интерпретировать нашу позицию несколько слепо, я бы так сказал. Он не вслушивается в то, что ему говорят. И наше послание его не достигает. Исходя из своих стереотипов, он реагирует на это уже готовым образом. О чём он говорит?! Про какие-то косоворотки! Разве об этом речь? Мы что, идиоты? Но я-то, например, предполагаю, что он неглупый человек.

– Ну да.

– И что он, видимо, неверно понял нас или мы неадекватно изложили свою точку зрения. Неадекватно! Поэтому я и написал ему новое письмо, в котором и попытался изложить все тонкости того, что мы хотим ему передать. Конечно, это всё в очередной раз может не получиться. Я не уверен, что и в этот раз мне удалось в должной мере передать ему нашу мысль. Но, во всяком случае, я попытался. И мне крайне интересно, как дальше повернётся наша дискуссия.

– Мне тоже очень интересно, – вскинулась Кира.

– Потому что это очень важно. Я хочу, чтобы он услышал. Понимаешь, мы все предопределены прошлым. На самом деле все эти разговоры о творческой свободе и индивидуальности достались нам в наследство, никто их сам не придумал. Это просто традиция. И таким образом можно заиграться, и всё. Главное – не озаботиться собой как личностью, не думать о себе, что я да как я. Только тогда и начнётся развитие. Я уверен: интерес привлекают не индивидуальные, а глобальные, общечеловеческие вопросы. Это позиция миссионера. И это, без перебоев, нормально. Это единственное, что можно назвать настоящим.

– Абсолютно с тобой согласна, и только тогда это и будет иметь отношение к каждому.

– Поэтому мы говорим о том, что нужно пространство, в котором нас услышат. Я хочу, чтобы контекст, в котором я веду диалог, был внятным. Мы сделаем фестиваль, чтобы поднять эту проблему на широком форуме. Найдём деньги, раскрутим это дело, сделаем так, чтобы всё это было слышно, видно и понятно. И тогда, в этом контексте, мы сможем начать.

– Согласна, это единственный способ обрести независимость.

– Иначе, если ты всё время только и будешь заниматься тем, что доказывать себя, ты превратишься в загнанного жалкого зверя… Сам не будешь принадлежать себе. Не сможешь совершить свободный поступок. Потому что обложен, обусловлен своей средой, оценками, которые повиснут на тебе стопудовыми ярлыками.

Виталик на секунду задумался:

– Конечно, если я уединился в башне из слоновой кости... Если речь о художнике, который не выходит из дому и пишет картины, которые ему нравятся, это одна ситуация. Но, к сожалению или к счастью, такая индустрия, как театр, в отличие от индивидуального дела, не может выбрать себе подобную форму существования. Это – путь одиночки! А мы говорим о создании течения. А течение – это много людей, а многие должны уметь договориться. А это возможно, если есть общая терминология, язык и методы. Это всё меня очень волновало, поэтому я ему и написал. Потому что он нас пока не услышал. Хотя всё это очень меня увлекло. И всё же я уверен, что ничто не может раскрыть художника так мощно и так полно, как его собственная национальная традиция. Мне очень нравится Артём, мне нравится, как он мыслит.

– А мне-то как нравится, – усмехнулась Кира.

– Но в его поведении есть некоторый аутизм: мы сейчас спрячемся, и всё нормально… Наверное, и такая позиция нужна. Но это, я бы сказал, позиция такая лирическая. Позиция поэта, но не человека театра. Потому что для одиночки такая установка возможна: я сижу дома, пишу, и отстаньте от меня. Но как только мы вступаем в театральное пространство, мы должны считаться с его законами. И хотя они немного драматические, но зато объективные. И нужно выйти за пределы своей узкой индивидуальности навстречу реальности другого человека. Это меня волнует очень сильно. Проблема взаимопонимания: ты и другой. Генитально сказал Мартин Бубер, что очень хочется объяснять другого через себя, а следовало бы объяснять себя через другого. И это очень непростая задача.

– Н-да.

– И нам надо продолжать общаться, даже если из этого ничего не выйдет.

– Нет, нет, я думаю, когда Артём говорит, что ему больше нравится сама переписка, нежели её предполагаемый результат, то он в какой-то степени, наверное, прав, – вдруг встала Кира. – Ведь когда мы думаем об этом и говорим, и я это поняла из нашего разговора, мы яснее чувствуем некую жажду. И мне кажется, у него там эта жажда ощущается ещё острее.

– Просто мне хочется понять, почему мы при всей этой жажде не предпринимаем каких-то определённых шагов.

– Да, это проблема номер один.

II

Виталик пишет:

«Дорогой Артём!

Я не собираюсь оправдываться и ссылаться на то, что всё высказанное нами в этом «манифесте» – просто фокус для получения денег на какой-нибудь проект. Нет, во многом это действительно моя принципиальная позиция.

И я постараюсь её прояснить. Потому что мне показалось, что ты, в полемическом пылу, несколько упростил (возможно, неумышленно) некоторые её тезисы. Надеюсь, ты не станешь обижаться на резкость моих возражений, потому что дело не в межличностном конфликте, которым тут и не пахнет, а в столкновении существующих точек зрения.

Возможно, мы не смогли выразить свои взгляды адекватно. Мы это предполагали, поэтому и обратились к тебе за помощью. Я не уверен в том, что ты согласишься с уточнениями, но нам важно быть услышанными.

Безусловно, я никогда не был поклонником массовых мероприятий. Более того, всегда сторонился большого скопления людей. Поэтому я никого, особенно человека, который настаивает на индивидуальном пути развития, не могу призывать слиться с безликой толпой, начать доверять толпе и т. д. Мне бы хотелось, и Кира со мной абсолютно согласна, задать тебе, и самому себе, естественно, несколько вопросов. Первый. Почему нужно постоянно обострять антагонизм «индивидуальность и толпа»? Мне лично поднадоел этот навязший в зубах экзистенциальный конфликт. Я считаю, что сартровский тезис «Ад – это другие» имеет подростковый привкус. Мне кажется, что в наше время никакой оппозиции уже не существует, и бегущие от толпы индивидуалисты сами давно сбились в тесную кучу. Второе. Мне забавно наблюдать, как доставшиеся нам по наследству стереотипы могут детерминировать наше жаждущее индивидуализма сознание. Это, конечно, связано с печальным тоталитарным прошлым. Есть некий страх перед массами – с одной стороны, и тираном, ею управляющим, – с другой. Но я убеждён, проблема совсем не в том, что «нет индивидуальностей», а в том, что зачастую непонятен смысловой настрой индивидуалиста. Потому что такая аскеза попахивает серьёзным ограничением.

Ты утверждаешь, что настоящими реформаторами являются личности. Это так. Но посмотри, что происходит с личностями, которые начинают культивировать свою индивидуальность и даже спекулировать ею. Зачастую их пожирает собственная неординарность! И мне кажется, единственная панацея от этого – уход в надличностные пространства. И значит – обретение связи с традиционными, национальными токами. Вот так.

Потому что если бы состояние творческого поля зависело только от наличия талантливых индивидуумов, то вообще не было бы никакой проблемы. Родились таланты – есть великие произведения, не родились – нет ничего. На что же тут сетовать? Но почему же тогда мы так мучаемся, не находя выхода из окружающей нас пошлости?

И ещё. Ты говоришь, что никакие манифесты не помогут, если нет магии самого творчества. И что творчество – не сфера законов физики. Я согласен. Но не согласен я с утверждением, что чудесность искусства отменяет овладение его тайнами. В любом случае, любой творческий акт имеет своей целью вывести человека за пределы обыденного сознания. На мой взгляд, искусство сродни медитации. А, в отличие от психоделических практик, медитация имеет технологию. Хотя медитирующие имеют целью, ни много ни мало… постижение божественного. А, как ты знаешь, технология может быть предметом изучения и, следовательно, может передаваться от учителя к ученику. И ещё я вспомнил высказывание Павла Флоренского на тему канона. Он утверждает, что истинному художнику канон не помеха, а наоборот, только он и способен выразить индивидуальность в полном объёме. Да что канон! В джазе импровизация возможна только в жёсткой ритмической структуре.

Следующая тема наиболее деликатна. И очень непопулярна. Это тема ответственности художника. И прежде чем задаться этим вопросом, необходимо выяснить, для кого художник творит? Вот такой нелепый вопрос. Конечно, если художник создаёт произведения искусства для себя, то вообще нет никаких проблем. Сиди себе дома, работай… Только мне кажется, если кому-либо дан талант, то это накладывает на одарённого им некоторые обязательства. Помнишь историю про ослицу? Когда Христос входил в Иерусалим, то его ослица была в недоумении: почему меня так восторженно встречают?

Вот так же и мы, как эта ослица. Мы всего лишь носители. Хотя это нисколько не умаляет нашего творческого достоинства. А вот когда ты утверждаешь, что человеческое «горе и страдание» являются топливом для искусства, то я и не собираюсь с этим спорить. Дело в ином: нынешнее творческое поле спекулирует этим. Современное искусство использует горечь души ради совершенно утилитарных целей. На этом огне варят рекламные пельмени.

И теперь, вот что я подразумеваю под традиционным материалом. Уверен, именно он, и только он способен сделать нас абсолютно свободными. И на твои сентенции по данному поводу я по-настоящему обиделся. При чём тут косоворотки? Прости, это какая-то чушь. Ты либо не знаком с истинно традиционными культурами, либо, прости, считаешь нас чересчур примитивными субъектами.

То же касается погружения в пракультуру. Это познание предыдущего «я». Ведь, углубившись в собственную национальную культуру, мы встретим там (я в этом убеждён) все иные культуры. Достигнем общего, сердцевинного Центра. И именно самопознание есть способ встретиться с тем самым «другим», которого так боялся Сартр. И, наконец, я считаю, что духовность – это поиск объединяющего начала. А то, что человечество в этом крайне нуждается, – очевидно. И ничто не может более объединить людей, чем трансцендентный опыт переживания акта искусства. И в этом смысле опыт всего человечества един. А ты говоришь – мумии! Мумии в шкафах у тех, кто замкнулся в лейбницевской монаде (которая, как мы знаем, не имеет ни окон, ни дверей), для тех, кто обожествил собственную личность, превратив самого себя в мумию!!! Кстати, очень характерно, что в качестве новаторства ты приводишь в примеры одиночек. А театральное пространство, как и любое общественное пространство, осваивается группой. И тогда встает проблема языка, методики, которая позволит договориться между собой.

И, наконец, последнее. Насчет «зарядить какой-нибудь спект». Чтобы его зарядить, необходимо это самое пространство. Вот именно его мы и хотим создать. Этим пространством может стать задуманный нами фестиваль. Потому что хочется ставить спектакли, а не бороться за место под солнцем.

Поэтому я приложу максимум своих усилий, чтобы создать почву для возникновения этого живого ростка. Мне чрезвычайно интересно, куда нас заведёт наш диалог. А по поводу манифеста – быть ему или нет – я уверен: быть! И не только для вышибания денег, но и для нас. Это азбука будущих бесед.

Вот что я хотел сказать. Прости за косноязычие и резкость.

Твой друг, Виталик».

Артём пишет:

«Привет, Виталик.

Зато появился повод пообщаться, кстати...

Во-первых, должен признаться, что переписка с вами, друзья, наполняет мою жизнь эфиром эйфории. Я забросил проклятую работу и все дела. Жду писем и строчу ответы…

Во-вторых, радуют сами слова: детерминировать, трансцендентный… одной «монадой» я наслаждался до обеда. В-третьих, меня восхищает ваша свобода обращения со словами: талант, художник, искусство… И только не подумай, что я стебусь. Многие поначалу ошибочно воспринимают мой стиль общения как ёрничество… В общем, что мы, как дети! Вы просто подняли беседу на такой уровень откровенности, что я теряюсь. Льщу себя надеждой, что спровоцировал всё это не кто иной, как ваш покорный слуга.

Кире я уже отписал, что раз манифест – официозный шаг, то все вопросы отпадают. Раз надо замаливать упырей – это дело святое. Я же говорю, на секунду испугался, что вам зачем-то это нужно для внутреннего пользования, и только. Думаю: на фига? Извините, гордыня загрызла.

Мне вообще эта переписка шире открыла глаза на ситуацию. Всё ещё хуже, чем я думал. Если честно, я сейчас работаю над одним тестом, где постоянно проверяю себя на «приумножение зла», не завернул ли ручку вправо.

Ещё раз говорю, если манифест – это официозные игры, тут ничего страшного нет, это, как кол или чеснок, в борьбе с упырями вещь необходимая. Значит, делать его надо. Другое дело, в чём я-то могу помочь? Я читаю ваши послания – у меня слюна течёт. «Ипостась, ипостась!» Слова-то, как манна. Кроме того, на месте лучше видно, чего там столичным чиновникам надо. То есть мне сильно пришлось бы напрячься, чтобы эдакое выдумать, а у вас всё это на виду, да и тексты вы вспахиваете – дай боже. Серьёзно. Я просто не знал бы, что писать. Не подумай только, что это какие-нибудь уловки. Мол, вы копайтесь в пыли и прахе, а я еду фрэски смотреть. Нет. Просто вы-то на передовой, а я из своего окопа не много вижу. Чтобы зарядить такой серьёзный официальный документ, надо знать, за какие струны дергать.

Ну ладно, вроде с верительными грамотами разобрались. Теперь по делу.

Дорогой Виталик, для меня фольклор – это такая непростая тема… Вот уже чувствую, ничего не сказал об этом, а своих тараканов вам в головы набросал. Дело не в косоворотках, естественно. И не в том, что я хотел бы вас упрекнуть в отсутствии вкуса. В конце концов, ты – профессиональный режиссёр. А я кто? Просто с фольклором этим у меня всё непросто.

Вот тебе одна история. Бывало, раньше, к кому ни зайдешь в гости, на полочке среди аудиокассет обязательно – Ник Кейв, Том Вейтс и The Pogues какой-нибудь. То есть такой богемный наборчик. Я этих исполнителей почти возненавидел и даже не слушал. И не потому, что я такой противоречник или сноб. Нет. Тут другое. Кстати, двойник Кейва прошлого года – супер!

Вот и сейчас тоже, с этим фольклором. В последнее время сразу несколько моих близких друзей из разных городов увлеклись «корнями». И без косовороток, довольно серьёзно. Один принёс на днях диск «Скобарей» и втирает как некое откровение. А я рассмеялся, говорю, Серёга, да на любой деревенской свадьбе так поют. Он: да как это так, на каждой свадьбе?! Возмутился. То есть для него это какая-то экзотика. Сейчас это болезнь: набрать софистских притч, украсить всё русским орнаментом вологодского говора – вот тебе и шадевр. Сейчас это прямо эпидемия: два фильма сняли по Гоголю, боюсь смотреть. То есть у меня вообще на этот счёт две опаски: уйти в псевдоорнаментализм или нафаршировать живых персонажей ссылками из Конфуция. Извини, что путано излагаю. Вот видишь… а ты говоришь, манифесты…

Мне сейчас интереснее разогнать социальное до метафизического. Вот этим никто не занимается. А мне интересно соединить нелюбимого мной Брехта с любимыми мною экспрессионистами вроде Бена или Тракля. Если говорить о сценографии такого спектакля, это было бы нечто из домотканых половиц и «адидаса». Но вот как это соединить, чтоб на краях не рвалось, вот это задача.

Ты пишешь о замкнутости и о сартровской проблеме, я тоже всегда относился к этому тезису насмешливо, а сейчас реально поставлен в условия, когда всё гораздо страшнее. Потому что когда ад – это только другие, ещё можно вынести, а когда ад – это и другие, и ты сам, вот это невыносимо.

Вот сейчас… Вроде всё нормально. Люди вокруг нормальные. Интернет – выделенка. И бабло нормальное капает. И всё равно – не могу-у-у!

А вот этот твой пассаж: «углубившись в собственную национальную культуру, мы встретим там все другие культуры» – меня протряс. Потому что именно об этом – та вещь, которая сейчас зреет во мне. Прямо её нервная система.

Но дело в том, что я нахожусь в таком мороке, что порой теряю способность вменяемо мыслить. Может быть, часть этого вылезла в резком тоне письма.

И ещё… по поводу коллективности театра. Да, я с тобой полностью согласен. Театр – это сектантство. И здесь опять я вас подсаживаю на мою боль, поэтому и не стал лезть. Дело в том, что моя последняя коллективная работа вырвала из моей жизни пять лет и ничем – НИЧЕМ! – не закончилась.

Согласен, театр – это не только коллективный труд, это ещё и индустрия, так же, как музыка, кино и т. д. Отсюда и бегство моё в литературу. Эскапизм.

То, что вы затеяли, – это грандиозно, и я очень, ОЧЕНЬ хочу быть вам полезен и как-то помочь. Просто, ещё раз говорю, у меня своих тараканов хватает, и мне бы не хотелось их перебрасывать на вас. Может быть, я излишне щепетилен, сейчас не о манифесте (вообще, напишите его и забудьте), я о работе с темой. А сейчас моя тема – это как раз проникновение в глубь корней. До сих пор это производилось кем-то по двум дорогам: лубок и хрестоматийная метафизика в национальной обёртке. Мне интересна не столько метафизика, сколько путь к ней, путь к настоящим корням, к настоящему. К нашим бабкам, которых мы ненавидим, стыдимся или втайне презираем. Ты пишешь про усобицу. Вот здесь в точку! Это и есть наши корни. По версии писателя Мамлеева (случайно слышал): «Эзотерика – это сентенции по поводу уже существующих метафизических учений». Очень точная, на мой взгляд, формулировка. По сути, чем занимается любая реальная религиозная община? Духовной борьбой, и ничем больше!

Если не вести по-честному такой борьбы, даже не знаю, что получится… Блин, попурри из газет о тайнах мироздания. На мой же взгляд, юмор Господа Бога куда тоньше. Он ежесекунден и почти неразличим. Хотя, кто мне дал право судить?.. Почему я требую от других невозможного, а сам не могу сделать достижимого? Просто я сейчас на каком-то скаку впилился очень серьёзно в какую-то стену. И вижу, как ловко перескакивают её другие, но сам так действовать почему-то не могу.

Дорогие, мне, правда, очень важно и ценно вести этот диалог с вами. И я понимаю, что вам в сто крат, может быть, сложнее, потому что у меня-то мухи – отдельно, котлеты – отдельно. На работе – упыри. Дома – башня из слоновой кости. И только переходы осложняют жизнь. А у вас всё это сливается – именно из-за того, что театр – это индустрия, и пространство становится более вязким, затрудняя проникновение.

Давайте тогда без лишних расшаркиваний. Нужно писать манифест для того, чтобы… (и так далее, и так далее… как говорил Бродский). Может быть, этот манифест как раз и будет коллективным трудом, и этой самой перепиской мы отчасти его сделаем.

Вот это и есть то, что я называю юмором Господа Бога.

С приветом, Артём».

Глава 13

Глава 13. Переписка (часть 2-я, продолжение).

Not found 404

Кира и Виталик пишут:

«Открытое письмо от нас:

Мы считаем, что надо продолжать переписываться во что бы-то ни стало. Необходимо обсуждать все самые сложные вопросы. И пусть манифест лишь отправная точка в нашей переписке. Мы даже вначале хотели предложить насыщать наши письма максимальным количеством прекрасных слов. Но это всё баловство. В этом смысле вспомнились «Диалоги Платона». К простоте давай!Что касается манифеста, то чиновники хотят всегда одного и того же. Залатать дыры на тонкой ткани своей совести. Надо на них надавить. Возможно, наши мысли о них – это только наши иллюзии. Популяризация фольклора нам тоже не нравится, тем более мухляж с национальными идеями. Ведь фольклор – это не буква, но дух. У него нет формы. Нельзя взять уже готовые схемы и надеть их на себя, как старинный национальный костюм.И ещё. Нам кажется, что разгонять социальное до метафизического – это и есть заниматься социальным. Это похоже на страх перед лукавым, в православии. И тогда имя деятелей ада упоминается гораздо чаще, чем имя Христа.И последнее: очень непонятно для нас, зачем такие слова, как «ты то-то и то-то, а я – кто?» Перестань в конце концов уже скромничать и возьми себя в руки.Двои друзья и соратники

Кира и Виталик».

Артём пишет:

«От нас – нам же…

Вот когда нам казалось, что мы слегка друг друга не уважаем, был накал страстей и была реализация, а теперь тон сменился, и мы из пламенных партизан превратились в членов правительства. Об этом я и говорю.

Кира, помнишь, как на одной из наших древних репетиций пришлось МС Габбера вовлечь в психологическую провокацию – и какой был эффект? Мне кажется, моё письмо «О Манифесте» сработало таким же запалом. А сейчас мы немного успокоились. Кстати, именно такое заражение я и считаю настоящей провокацией. Провокация должна достигать немедленного эффекта. Сейчас же возник мягкий диалог в гостиной. Я едва сдерживаюсь, чтобы не крыть вас на лагерной фене…

К Виталику:

Чтобы больше не путаться. Искусство для меня – вещь, существующая в пространстве традиции. Это как подзорная труба в будущее. И каждая телескопическая секция в принципе лишь продолжает предыдущую, и отличается только большим диаметром и глубиной обзора. Я люблю смотреть картины старых мастеров. Например, с середины средневековья и до глубокого разгара Ренессанса появилось несколько картин разных мастеров из Фландрии, Испании, Франции, Германии с одним и тем же сюжетом и названием. Например, «Поклонение Волхвов». Приятно наблюдать, как смещаются десятилетия на полотне. Чуть меняется интонация. Чуть-чуть.

Современное искусство напоминает мне похмельного мужика, который выскочил на мороз из натопленной хаты. И сразу ему захотелось назад, в тепло. А впереди ещё дорога. И кроме нас, по ней никто не пройдёт.

Иногда это возвращение сильно закамуфлировано. Недавно видел в кино, как деревенский пьяница закусывает огурцами, вытягивая их руками из банки. Я знаю деревенских алкашей и городских, между ними большая разница. Но автору фильма это неизвестно, да и не нужно. Сам факт поедания огурцов из банки руками – это его форма диалога, причём правдивого, на его взгляд, и точного – ишь, гляди, как рассол текёт! Таким образом люди отрицают не только своё прошлое, но и настоящее. На самом деле это возврат в избу. Враньё! Или приблизительность. Что одно и то же.

Милая Кира, к сожалению, я давно не видел ни одного по-настоящему корневого действа. Театр, кино, литература – нет. Тем более, замешанного на русской культуре.

Поэтому мне интереснее смещать ракурс. Как акустику, ловить звук ускользающей лодки. Вот я отмечаю, что сейчас люди в сёлах мало отличаются от тех, что были, например, в 70-х. Они изменились значительно меньше нас. Но у них и тогда уклад был несколько особый. Как в фильмах Иоселиани. Когда смотришь – вроде 70-е, но точно не «совок». Только сейчас новое время сметает их, как песок пустыни – лицо сфинкса. И эти выщербины обнажают то, что восходит к Гоголю или ещё дальше. И рассмотреть таких людей, с их водкой, и Афганами, и чертями, и метафизикой – мне куда интереснее, чем паковать эзотерику в привычные голливудские ходы. Зависть, святость, понимание. Возможно, это создаёт необходимую пружину действа. Для меня персонаж – это мысль. Мне интересно её развить. Я хочу иметь такое право. Пусть даже это право на ошибку.

К обоим:

Дорогие мои, я слегка заснул под конец от этого елейного тона. Может, снова продолжим на повышенных тонах?!!!

Ваш друг и соратник

Артём».

Артём (не дождавшись послания) пишет:

«И вот ещё

Единственные наши корни – в умирающей сейчас деревне. Но не в бабках, которые надели кокошники и сели петь перед телекамерой, а в тех же бабках, которые, когда камера отключилась, усаживают фольклориста за стол или укладывают спать. Слышите созвучия?

Я не собираюсь реанимировать страшный суррогат – деревенскую прозу. Меня интересует интонация настоящего. И в том, как говорят в городе и в самой глубинной деревне, уже заключено метафизическое. Точнее, не в том, как говорят, а в самой разнице.

В этом и есть возгон социального в метафизическое.

Когда на вопрос: где Толька? – отвечают: – Погиб; – А где Колька? – Спился. – И где Васька? – Спился. – А где Ванька? – На войне погиб, – это чисто социальный аспект, но мысль, которая родится следом, абсолютно метафизическая. Человеку, по крайней мере русскому человеку, необходимо состояние войны. Он его не хочет, как и всякий нормальный человек, но в этом заключена какая-то жестокая необходимость. И если этого нет, он тихо, грустно спивается. Даже вполне мирные проекты должны быть оформлены как война: ДнепроГЭС, Магнитка, БАМ. Иначе скучно. А от вполне замечательной программы «Достойное жильё» тянет к бутылке.

Человек, русский человек, в каждом своем проявлении ищет присутствия Бога. Отсюда фраза – не знаю, есть ли она в других народах, но у нас является акцентом на любую ситуацию: «А всё-таки Бог есть!». У нас она – основное правило.

Не знаю, действительно ли русский народ – богоносец? Звучит довольно нелепо. Но создается впечатление, что среднеевропейский творец давно утратил всякую сущностную веру и оставил себе, в крайнем случае, лишь ритуал церкви, как клуба. Не знаю…

Но точно, что для русского человека трансцендентность всегда сливается с экзистенциальным. И если не война, то обратно вопрос: «А чо я вчера натворил?». С подспудным желанием выяснить не собственную удаль, а ожидание подтверждения: Он не выдал, Вывел, Вывез, Указал дорогу дезориентированному миром существу.

Само существование Бога у русского человека требует ежесекундного подтверждения. И, как это ни странно, любыми, даже опасными для жизни, средствами. И если на Востоке, к примеру в Японии, самурайство – это культ смерти из чувства долга, на Западе изначально прагматичное отношение к смерти – умереть с мечом, чтобы вкусить благ Валгаллы, то для русского языка смерть – ещё одно слово в разговоре с Богом.

И в надежде на ответ почти любой готов его произнести, как платоновский рыбак, прыгнувший с лодки, торопясь узнать, что там, за краем.

И опять это социально-историческое выводит нас ввысь. Похоже, никто здесь не относится к смерти всерьёз. Ни один русский бандит не будет говорить о тайнах под дулом пистолета. Более того, мы словно сами обустраиваем реальность таким образом, чтобы она не мешала нашему разбегу. Почему же никто здесь не относится к смерти всерьёз? Да, наверно, потому, что настоящих атеистов среди нас немного. Потому, что мы всегда в окопах. И князь Игорь, и Андрей Болконский, и даже близорукий Пьер, которого туда никто не тянет.

Вот они, наши корни. Понравятся ли они чиновникам, ждущим манифеста? И что нам самим делать с этими корнями? Двигать телескопическую трубочку дальше в запредельную даль, бодрясь с экзистенциальным сквознячком меж лопатками?

Для меня фольклор – это голос народа. Живой, сегодняшний голос. А в принятых сегодня формах он – лишь транскрипции старинных манускриптов. Приправленные безукоризненными цитатами сентенции отличников-академистов, ни разу не слышавших этого голоса, даже если он звучит изнутри. Им важнее высчитать диаметр будущей секции трубы. Но не продвинуть её вперед. А по-моему, фольклор – это не народная мудрость. Вернее, это и мудрость, и глупость одновременно. Важно, что это – точность.

Он же».

Глава 14

Глава 14. Манифест

Дом

Капитуляция может проходить почти незаметно, например, в молчаливых жестах или в принятии подношений и почестей.

Эрнст Юнгер. Смелость и заносчивость

I

Кира пишет:

«Привет! Рассчитываю приехать в ближайшее время. Просто ситуация пока не позволяет. Предложили съездить на съёмки в Болгарию на пару недель. А потом надеюсь на встречу с тобой. Тебе же хочу напомнить о главном: дело с фестивалем не сдвинется с мёртвой точки, пока ты не напишешь этот треклятый Манифест. Напоминаю, это и для тебя важно. Только так мы сможем представить твою пьесу, в которой мы все заинтересованы. Что же касается «молитвы упырям», то всё просто: наши тезисы надо выразить простым (читай: упырским) языком, чтобы проступила основная мысль. А она заключается в том, что современный театр переживает кризис и для того, чтобы вывести его из этого состояния, необходимо создать благотворное пространство. И что мы, мол, дескать, всё знаем и умеем, и что душа у нас весьма болит за это дело. В общем, ты сам человек умный, вот и пошевелись. Дай волю своему таланту!

Целую, Кира».

Артём отошел от компа, чувствуя нечто, напоминающее приближение изжоги. Это тягостное состояние мучило и мучило его. Тяжесть на сердце лежала удушающая. Артём подумал немного и вернулся за клавиатуру. Набил крупными буквами:

«МАНИФЕСТ»

– и продолжил, всё менее задумываясь над словами, которые бойко выскакивали у него из-под пальцев:

«Современный театр переживает глубокий кризис. И это неудивительно. Ибо сегодняшний театр лишь пытается примерить на себя современные темы и модные тенденции, являясь, по сути, рудиментом тоталитарного строя. Будь то театр репертуарный, экспериментальный или антреприза – это лишь формы прежнего стационарного действа или подшефного выезда. Как и иные сферы бюджетной деятельности, театр застрял где-то между армией и сферой образования со своими персонифицированными проблемами и не имеет сил вытянуть шею из полинявшего жабо».

Артём на секунду задумался, а потом словно что-то оборвал в себе: «Да что мне, действительно, сложно, что ли? Кира просит. И Виталик в этом видит смысл. Что я, один умнее всех, что ли? И что, собственно, случится, если я напишу этот поганый манифест? Да ничего не случится».

Уверенность придала Артёму силы, и он с каким-то остервенением принялся вколачивать клавиши:

«Совершенно ясно, что невозможно исцелить театр, оставляя его на заражённой, оставленной территории. Театру необходимо двигаться вместе со всем прочим миром в будущее. В данном случае – в пространство будущего театра. Вот именно это новое пространство театра мы и собираемся создать».

Работа уже как бы и не требовала его участия. Но от этого не стало легче. И, в общем-то, совершенно разумные и в чём-то правильные слова, выходя на белый лист, отзывались в душе его горечью. Но Артём не прекратил.

«Углубиться в изучение пракультур, поощрять интерес к мифологии, подлинному фольклору и живым носителям традиционных культур – вот задача нового театра. Необходимо пересмотреть способ существования театра. Театр должен стать тем самым консолидирующим институтом, который поможет не отвлечённо постигать традиционные ценности, а через действие и игру станет реальным аккумулятором культурных традиций. Именно такое понимание миссии современного театра и может стать основой творческого роста современных художников…»

Артём подумал немного и скрепя сердце дописал:

«…позволит им выступать не разрозненно, а совместно и целенаправленно. Именно в объединении художников, представляющих различные культуры, и заключается идея проведения нового театрального фестиваля, который столь необходим сегодня очень и очень многим».

Артём подошел к окну, плюнул и закурил.

– Скорее бы Кира приехала.

Глава 15

Глава 15. Мы идем на выборы

Городская управа

Мир – это большой сумасшедший дом, а за безумием скрывается метод и даже коварство…

Эрнст Юнгер. Созерцательный скептицизм

I

Следующая новость настигла Артёма с некоторым опозданием. И вот почему.

– Ты чего это болеть надумал? – возмущался по телефону Денис.

– Извини, Денис. Простыл.

– В такую-то жару!

– Ну, это лишь со мной могло случиться.

– Да ладно, не епиходничай! Врача вызывал?

– Нет.

– Почему?

– Я к ним только в крайних случаях обращаюсь, уж лучше сразу «скорую»…

– Ну вот ещё чего выдумал! Почему?

– Потому что хуже русской больницы – только русская армия и русская же тюрьма.

Через два дня Артём вернулся в строй. Тогда всё и узнал.

Занятые своими коммерческими оборотами, Денис и Арт совсем упустили из виду наступающие в этом году досрочно губернаторские выборы. Хотя об этом неоднократно упоминали телевизионные каналы, ссылаясь на принятый по случаю федеральный закон.

Эта новость поразила иногороднего Дениса, как электрошок, когда он ненароком заскочил в областное правительство. Царившую там суматоху ему любезно разъяснил за коньячком Филипп Егорович Свинобоев – начальник департамента сельского хозяйства.

Прихлёбывая из блюдечка кофе, Филипп Егорович добросердечным тоном втолковывал Денису:

– А мне чего бояться? Кого нынче на фермы, в навоз, загонишь? Ты вот поедешь? Ну вот! Ф-фу. Ну, придёт новый голова, отстранят недели на две или сделают и. о., а потом снова же и поставят. Я уж трёх губернаторов пережил. Заставишь сегодня кого коровам хвосты заносить! Эт-те не дорожные заказы федерального значения, не распределение жилого фонда, не градостроительство. Так-то! – задорно подмигнул Денису Свинобоев.

Рудьев в задумчивости покинул кабинет. Он смотался в редакцию, проинструктировал Артёма и в обед повлёк его с собой в областное правительство.

На приёме состоялось что-то вроде смотрин. Кандидаты чинно выхаживали меж накрытых столов. Обед в областном правительстве был дан великолепнейший! Собралось всё городское общество. Особую благосклонность все высказывали председателю избиркома Георгию Петровичу Положенцеву. Хотя все и знали, что от него ничего не зависит, а только от свободного волеизъявления народа, но все старались с ним ласково поздороваться и обмолвиться хоть парой слов, потому что был человек хороший. А так как народу собралось множество, Георгия Петровича слегка потеснили и даже подвинули в угол. Ещё действующий губернатор Иван Иванович Хренов, скучая, стоял во главе стола, не то чтобы совсем в одиночестве, а скорее, на некотором просторе.

Отдельной группой собрались люди достойные, но в предстоящих выборах не участвующие: председатель Счётной палаты Ходов, начальник местного УВД Поротиков, новый глава Союза коммерсантов и бизнесменов Подставкин, поднявшийся недавно из низов, и его товарищ – руководитель областного управления образования Дубовиков. Представители промышленного и делового блока, которые сами в кандидаты не вышли, обхватывали счастливчиков с боков. Среди толпы мелькали: умнейшая голова – директор фирмы «Оствест», переживший девять уголовных дел, Олег Вещев; президент Кожевенного концерна Тимур Зульфикаров; бывший долевой известной в городе ОПГ, а ныне владелец пивоваренного завода Сергей Авилкин, по кличке Серёга Вилы. И множество других, не менее достойных личностей.

Почти все они уже стали клиентами будущего альманаха-справочника «Линия успеха», вежливо кивали Денису, заметив бейджик, хотя и не узнавали его в лицо – ведь общались-то они с Ингой.

В прохладном зале с гладкими колоннами Арт вспомнил, как на заре своей репортёрской карьеры оказался впервые на подобном сборище. Он и фотограф Женя Калюжный, представлявшие «Труд», и Кира, тогда тоже пробовавшая себя в какой-то молодёжной газетке, степенно стояли у входа. Возле обильных столов, где чего только не было, теснились дородные чиновники и матёрые журналисты. В это талоновое время от запахов застолья у ребят закружилась голова. И тут мама Алика Просаковского Ирина Львовна, тогда известная телеведущая, окликнула их:

– Мальчишки и девчонка, вы чего там жмётесь? Идите сюда, накладывайте! – широким жестом бросила Арту на блюдо два ломтя сочной бастурмы и протянула Кире фужер с шампанским.

От смущения Арт с Женей в ту же секунду выпили одним махом бутылку водки и, чувствуя себя не в той тарелке, даже не закусив, вышли на воздух.

– Ребята, я так есть хочу, – вдруг сказал Кира. Они перешли через дорогу, в пельменную, и взяли пива. Каково же было удивление официантки, когда она через пять минут принесла заказ и застала за столом двух смертельно пьяных молодых людей и зашедшуюся сумасшедшим смехом девушку.

Сегодня Денис с Артом пришли выяснить, у кого из кандидатов наибольшие шансы на предстоящих выборах, чтобы помочь фавориту составить победную креативную команду. У Дениса были какие-то подвязки в среде столичных пиарщиков.

Пока Арт кормился за счёт налогоплательщиков, то есть в каком-то смысле и за свой счёт тоже, Денис пошмыгал по залу, вернулся и скроил заговорщицкую физиономию.

Кандидат нашёлся быстро. Им стал местный электрический король. Человек с одутловатым лицом, который разделял все политические взгляды разом.

II

Артём радостно покидал здание правительства. Денис следовал за ним. Лакированная лайба быстро набрала ход и, в противовес правилам, резко развернулась на середине проспекта. Товарищи покатили в редакцию.

Артём заметил издали: какой-то парень на остановке возле управы сошёл с бордюра и замахал им рукой, явно просил остановиться, делал знаки и натянуто улыбался.

– Дави! Дави! – заорал Артём.

От неожиданности Денис дёрнул рулём, машину повело, и парень едва успел заскочить обратно на тротуар. Автомобиль взвизгнул шинами и быстрее помчался прочь. Денис обернулся, дико захохотал, потом резко успокоился, сбавил ход и спросил:

– Ты чего?

Артём покачал головой.

– Да так…

– Это кто хоть был-то?

– Да так…

История с Падленко

тема

Журнал «Скальпель» был последней вспышкой панк-идеализма, больше я таких глупостей не совершал. В фэнзине действовало два правила: писать только правду и давать трибуну любой точке зрения. Весь его, от корки до корки, я придумал за вечер, развлекая девок и Пашку радикальными идеями. Пашка зажёгся и сказал, что такую штуку можно издать. Я не поверил. Журнал бахнул, как граната в тесной комнате, и небольшой тираж за полгода разлетелся от Бреста до Петропавловска-на-Камчатке. Вообще, тогда я был на волне. Мы с Пашкой Зубром стали городскими легендами. За всю историю городка «Скальпель» оказался единственным получившим известность в масштабах страны рок-проектом, хотя бы и печатным.

Один экземпляр я по широте душевной презентовал с автографом даже несимпатичному Роме Падленко. Когда-то Падленко писал тексты и пел в локальной группе «ПЗО». За восемь лет они переиграли всё – от Капитана Бифхарда и «Ин-иксес» до «Портисхед» и «Блёр». Своих мелодий парни сочинять не умели, но при этом считались самой самобытной командой. Меломанов в городе водилось не много.

Я с парнями общался довольно мирно, но не дружил.

Группа периодически распадалась, но когда требовали девочки с литфака, собиралась вновь. Последние годы Падленко работал в местном отделении «Комсомолки». Там он и зарядил статью про «Скальпель». Статья была написана в великолепном стиле 37-го года. Например, журнальный материал о том, что молодые неонацисты – такие же жертвы фашизма, как несчастные избиваемые ими негры, подавался чуть ли не как «Майн Кампф», а подробный и страшный очерк о действии опия, написанный от первого лица, сравнивался с рекламой «Кока-колы». Прочитав заметку в «Комсомолке», я долго ржал, поскольку ранее полагал, что по крайней мере в интеллектуальной недостаточности Падленко трудно заподозрить. Кроме того, я считал, что любые конфликты происходят всегда по одной причине – из-за недостатка информации. Поэтому позвонил Роме и немного пошутил с ним.

После этого Падленко через своего дедушку, ветерана МГБ, переслал копию своей статьи в местную «охранку».

Меня и Пашку Зубра потом долго таскали по ментовкам. Кололи на пропаганду наркотиков и пытались пришить незаконное предпринимательство. Пашку спросили про дачу и машину – Зубр потупил глаза и потёр драные джинсы. Спасла моя журналистская книжечка. Дело замяли, после того как похмельный следователь, которого чтение трёх статей кряду порядком утомило, устно осудил меня за национальную нетерпимость. Правда, сделал он это в несколько странноватой форме. Сказал:

– Ну что вы к неграм привязались? Что они вам плохого сделали? «Негры, негры»!

Я не успел оправдаться – следователь резюмировал:

– Вот жиды – это да!!!

Потом я встретил как-то Падленко и напомнил про эту историю.

– А ты, оказывается, злопамятный, – брезгливо скривился Падленко.

Я ответил:

– Знаешь, что кричал комендант «Бельзеца», когда освобождённые узники вешали его на ограде?

– Что?

– «Почему вы такие злопамятные?» – и ещё: «Будьте милосердны», но ни разу: «Я раскаиваюсь!»

Позже я услышал историю о том, что в советское время был такой писатель, Падленко. Когда арестовали Мандельштама, он попросил следователя – их с Осипом Эмильевичем общего знакомого – разрешения во время допроса посидеть в «стакане». На Лубянке были такие специальные архитектурные изыски в допросных, маленькие комнатки-убежища, где в случае чего следователь мог укрыться. Оттуда Падленко хотел набраться творческих впечатлений, наблюдая как пытают Мандельштама. Всё так и было сделано. Но Падленко ничего об этом не написал. Видимо, у Мандельштама творческих впечатлений всё равно оказалось больше.

А история эта вот о чём. Фамилия, особенно редкая, что-то да говорит о человеке.

III

Вечером в редакции состоялась встреча с электрическим королём. Изучая кандидата, Арт невольно залюбовался им. Это был прирождённый вельможа.

Кандидат не говорил, он словно каркал. Но и это давалось ему с большим трудом. Видимо, испытывая угрызения совести за то, что столь важному человеку ежесекундно приходилось прикладывать такие немыслимые усилия, вокруг кружили желающие угодить. И вот на столе образовался и «Хеннеси», и нарезка из лимончика, колбаски, ветчинки. И ещё ждали чего-то масляные глазки, ловя каждое движение, а их обладатели были, как всегда, готовы к исполнению. Но кандидат выдохся на карканье, и движения не последовало. Даже опрокинуть первую рюмку он смог только минут через пять.

Арт хорошо знал эту породу. Гортанно глаголющие в присутствии тех, кем, как им кажется, они могут повелевать, и спускающиеся до мышиного писка рядом с ещё более жуткими монстрами, подчинившими их себе. Это не люди. Потому что они сами не уважают себя. И, значит, не могут добиться уважения от других. Они могут организовать почитание, добиться покорности, дождаться лести и даже купить симпатию. Но не уважение.

Им кажется, что они – короли мира. Загребая всё, до чего смогли дотянуться. Подминая и используя мир, как насильник истерзанную жертву. И вот, когда им чудится, что вершина наслаждения близка, недалёк уже фейерверк страсти, вместо вспышки восторга вокруг сгущается затхлый мрак. Место преступления вместо поля триумфа. И нужно бежать, прятаться, таиться. Беда только, что это уже невозможно. Место позора не покинуть, оно навечно вбито в изгаженную душу, как ржавый гвоздь в темечко. И вышибло всё человеческое из сознания.

Поэтому эти существа перестают говорить – они гавкают. Они не слушают больше сердца. Трепетный и единственно верный советчик. Чуткий компас. Они теряют правильное направление. И полагаются только на собственную хитрость, как шулер за карточным столом, в минуты победы упиваются восторгом. Тщеславие кружит голову, но отнюдь и не голова управляет ими. Это очередное их заблуждение.

Их единственное желание – использовать. Ему они подчиняются. Поэтому все их ощущения спускаются до уровня чресл. Вся жажда жизни заключается в маниакальной необходимости поиметь. Это существа без головы и сердца, вся жизнь, которых струится по мочеполовому каналу…

IV

Для электрического короля Денис выписал из столицы бригаду пиарщиков. И две недели Артём был вынужден стенографировать под диктовку речи Аркаши Троеполева, который в детстве, видимо, с ума сходил от фильмов вроде «Ленин в октябре». Он циркулем шагал по комнате и даже, казалось, в запале немного грассировал.

Здесь, вблизи, Арт рассмотрел механику власти. Внизу находились самые энергичные. Такие, как Инга-Денис – настоящий вечный движок. Или Аркаша Троеполев – маньяк-оратор. Далее располагались слегка аутичные. Для наших друзей это были представители кандидата – электрического короля. Они могли не только отвечать на звонки, порой звонили сами. Потом шли шестёрки босса – люди бессмысленные и едва подвижные. Их сил хватало только снять трубку. И, наконец, на вершине пирамиды надувал щёки и раскачивался китайским болванчиком – сам кандидат.

Тут-то Арт и понял всю глубокую логику природы. Именно тот, кто не способен даже подтереть себе задницу, становится властителем, окружённым толпой прихлебателей и челяди. Всем прочим власть не нужна, ибо они способны позаботиться о себе без посторонней помощи.

По счастью, до самих выборов не дожили. Арт, правда, потерял в деньгах, но был неописуемо счастлив, когда вся эта маета закончилась. Электрический кандидат договорился с двумя другими претендентами, заранее выхлопотал своему предприятию режим наибольшего экономического благоприятствования и сошёл с дистанции до срока.

Вечером того же дня, осчастливленный безделием, Арт прогуливался по парку. Последнее время он приезжал домой за полночь, валился в кровать, едва успев дунуть, и утром с шальной головой снова мчался в штаб. Он уже забыл, как чарующе пахнут светлые летние вечера. Слегка смазывало впечатление шуршание битых бутылок на дорожках, но свежесть и настойчивость ароматов девичьей косметики, которыми наполнился на закате парк, настраивали на лад легкомысленный и отвлечённый. Арт и представить себе не мог, что в такой вечер можно вести серьёзные беседы.

Но вот поди ж ты! На всё воля случая. Нечаянная встреча с двоюродным батом Алика Просаковского Володей спутала все карты. Володя первый год преподавал в университете. Он с энтузиазмом занимался историей, но недавно собрался жениться, поэтому взял несколько часов политологии. Теперь жаловался Арту на издержки профессии.

– Объясняешь им, а они даже не слушают. А! – машут, – от нас ничего не зависит. Если так рассуждать, то конечно…

– Ну что ты изводишь себя? – миндальничал разнеженный Артём. – Успокойся. Ты, главное, помни: ученик всегда безоружен, а учитель всегда вооружён. У тебя три пути: научить их пользоваться оружием, пройти мимо или убить. Большинство твоих коллег, к сожалению, выбирают третий путь. И даже если они тебя раздражают…

– Да не то чтобы… Просто говоришь: подождите, давайте обсудим. Пытаешься разговор в другую плоскость перевести…

– А какая тема была?

– Выборы.

– О, это интересная тема. Ты сам-то вообще себе хорошо представляешь, во сколько любому кандидату обходятся выборы? Возьмём хотя бы губернаторские. Из чего складывается успех? Административный ресурс…

– Ну, это я знаю. По определению…

– Вова, прекрати. Административный ресурс – это, если по-честному, обычная коррупция. Вот смотри, я собрался избираться, звоню тебе, своему товарищу, директору завода или главе деревенской власти, – ты собираешь коллектив и в приказном порядке рекомендуешь, за кого голосовать. И всё! Отказников – единицы.

А затраты на агитацию? Ты только вообрази, кто может себе позволить потратить на весь этот балаган колоссальные суммы, а главное, как и где эти средства добыть? Честно заработать? Взять в кредит? Скопить? Такие колоссальные суммы здесь и сейчас можно получить только – я повторяю, ТОЛЬКО преступным путём. Стало быть, любой, кто участвует в выборах, либо преступник, либо действует в интересах преступного мира. Идеально, как капля в полёте…

Поэтому любая власть и даже желание власти есть преступление. И не терзай ты бедных студентов, отпусти лучше на дискотеку…

Глава 16

Глава 16. Мифы о загробной жизни

За городом

Девочка лет 4-х:

– Мама, а почему у Чебурашки такие большие уши?

Мама:

– Не знаю.

Девочка:

– Потому что художник так нарисовал.

Детский лепет

I

Слегка заработав на выборах, Денис рассчитался со столичными пиарщиками. И вернулся в лоно аферы с промышленным капиталом. На очереди у него была Торгово-промышленная палата, но когда он заговорил об этом с Артёмом, тот в ужасе замахал руками. Денис не на шутку обеспокоился.

– Она же психически больная.

– Кто?

– Реально – без башни!

– Кто?!

– Я тебе говорю: худая на голову.

– Кто?!!

– Я к ней не поеду.

– Да о ком, сто чертей тебе в печёнку, ты говоришь?

Артём тихо прошептал себе что-то под нос и уже совсем спокойно сказал:

– Татьяна Пометова.

– Ну?

– Глава Торгово-промышленной палаты.

– Ну ты хоть где она располагается, покажешь?

– Из машины не выйду.

– Хорошо, сиди.

По дороге Артём рассказал всё, что знал о Пометовой. Рассказ его напоминал краткое изложение медицинского диагноза.

– Вот тебя не берёт! – усмехнулся Денис хлопнул дверью.

Вернулся он примерно через полчаса. Плюхнулся на сиденье и с чувством выдохнул.

– Действительно, – сказал он, – психически больная.

Арт принял позу, полную достоинства.

– Но договор всё-таки подписала! – ощерился Денис и завёл двигатель. Вверху что-то ахнуло, окно на верхнем этаже офисного здания распахнулось, и с подоконника по пояс свесилась сама Татьяна Васильевна Пометова.

– Денис, приезжайте обязательно ещё!

Артёму показалось, её глаза светились от счастья.

– Но как? – выдохнул он.

– Я же всё-таки врач, – крутил баранку Денис, – и не какой-нибудь, а дипломированный психиатр.

II

На следующий день отправились окучивать глубинку. Денис облачился в маскарадный костюм, поэтому, чтобы не разрушать иллюзию, пришлось нанять шофера. Дорогой водитель завёл беседу. Начал издалека: сетовал на погоду, высказывал разные полезные мысли о дорожном строительстве, а затем поведал историю, которая, видимо, была для него главной, даже определяющей. Артём слышал немало подобных. Все они напоминали ему мифы о какой-то иной, загробной жизни.

1-й миф о загробной жизни: Брестская крепость

Шофёр вещал:

– Про Брестскую крепость знаешь? Они бы и до сих пор сражались. Как это, как это? А так! Там же всё было, в крепости-то, и продукты и вода. Всё было. Они бы и до сих пор сражалась! Просто территория большая, сами офицеры не знали, где и что лежит. И оружие, и обмундирование, представляешь? Всё было! Не знали, где лежит… А то бы и до сих пор сражались...

2-й миф о загробной жизни: Американская армия

Нечто подобное Арт уже слышал, когда покупал на Вернике армейские штаны. Продавец, для которого дело было не только заработком и даже хобби, а главной тягой души, с любовью гладил иностранное сукно:

– Да, я первые с американца снял. Нет, ха-ха, с живого, давай – говорю – меняться. Им сносу не было! Я теперь только натовскую форму и таскаю. Ты знаешь, какой там рацион: фрукты, рыба, да всё! Знаешь, как там всё просчитано? Десять институтов специально только этим и занимаются. Представляешь, десять институтов бойцам рацион просчитывают! У нас разве так будут? Шутишь! Ты знаешь, что им в Ирак специально фруктовые йогурты завозили? Там палец порезал – знаешь, какая страховка? А пенсия знаешь, какая?

– Так до этой пенсии ещё доживи! – нетактично брякнул Артём.

Продавец возмутился, отпустил штаны и больше дискуссию не продолжал.

3-й миф о загробной жизни: Тюрьма

А вот этот – самый распространённый. Сколько его модификаций пришлось Арту услышать за свою жизнь, но самым увлекательным ему показался рассказ молодого гопника, взятого на взломе ларька бытовой химии. Сидя в РОВД, он мечтал:

– Да чё там меня тюрьмой пугают. Главное – нормальным пацаном быть. Если нормальным пацаном будешь, всё разрулится грамотно. Вон Бивней судили, помнишь? Ну осудили, ну и чё? Да они сидели, как короли! У них в каждой камере – ковры, пылесос, мобильник. Они бабла отмусолят – им менты на выходные бабу привезут.

И вдруг, мечтательно вперив глаза в потолок, выдохнул:

– Телевизор цветной!

4-й миф о загробной жизни: Интернет

Его родил Вова Копцов, несчастный закомплексованный медик, который со «скорой» ушёл в журналистику. Вова жил с мамой и развлекался посещением садо-мазо сайтов:

– Скоро все уйдут в Сеть. Я тебе серьёзно говорю. Ну конечно… Ты же видишь, уже сейчас лексикон Сети проникает в реал. Дальше – больше. Ведь в реальной жизни многие стесняются, не могут общаться нормально, не говорят, о чём думают, а в Сети – пожалуйста. Скоро все туда уйдут.

Заключал он убеждённо.

5-й миф о загробной жизни: Дом ветеранов

О нем рассказала Артёму баба Маша.

– У нас школу-то переделали в приют. Бабки записываются в очередь. Какая-то

старуха поехала со всем скарбом. Говорит: что ли это будет всё у меня пропадать? Побрала с собой и перины и подушки. Мой дед покойник, Царствие ему Небесное, как бывалочь заругаемся, ногами затопает: уйду, запишусь в Дом ветеранов!

Ну, там – красота! Старухи чистые. Их намыли, нахолили. Конечно, не как на воле, хоть вон птичку посади в клетку – и убрано, и накормлена, а не то. Ну, туда уж свезли вон бабок, которые ничего не могут: ни печку истопить, ни сготовить, ни постирать.

Ну, в общем, там рай и рай. Бабки поотъелись, хоть опять замуж выходить. Их там всем обеспечивают, кормют, а кромя, треть пенсии на руки выдают. Положим, платят тыщу – значит, 300 рублей на руки, если положено полторы – выдают 450. Они на эти деньги заказывают: кому бананы, кому апельсины, что надо.

За эти деньги за ними и ухаживают, как следует. Прошлый год поехала в деревню – дедок какой-то: сено-то покосили возле Дома ветеранов, он граблями сгребает. Да какой гренадёр!

Три ходилки за ними смотрют.

Эпоха анекдота

тема

Сейчас же эпоха анекдота. Время коротких мыслей. Сейчас всем некогда. Надо всё делать быстро: рассказать, понять, усвоить и дальше бежать. А куда – дальше? Делами заниматься, скажут. Да какими, к чертям свинячьим, делами-то? Ведь всё иное, кроме этой скоростной эпидемии, осталось в прежнем виде. И хлеб, и зрелища, и прочая релаксация, вроде нетактичного поведения. Спрашивается: куда спешат, куда торопятся? И ведь требуют, настаивают, главное – дело: ты давай, короче, покороче! Уж на междометия перешёл! Куда короче-то?

Дали бы кому слово сказать – глядишь, и сами бы прозрели. А-а-а, неинтересно! Ты, кивают, луччи это…давай анекдот новый. Ну что же. Я человек слабохарактерный, я расскажу.

Глава 17

Глава 17. Встречи и расставания

По сёлам

– Нравится он мне, но не настолько, чтоб его уважать.

Из беседы

I

– Сегодня поедем в самые гребеня, на окраину области. Есть там пара рыбных мест, надо выгрести всё до дна, – усмехался, прихорашиваясь, Денис. Он пару раз обмахнул румянами побледневшие за последнюю неделю щёки, полюбовался на себя и дал старт. Товарищи двинулись на выход.

В машине Инга-Денис шепнул:

– Эх, жалко, всё кончается. Жалко газету прикрывать. Так всё шло задорно. Вот, даже письма от читателей приходить начали. Хочешь почитать?

Он бросил на сидение Артёму пачку писем. Машина быстро выскочила из города и понеслась по трассе. Арт взял первое послание и от нечего делать меланхолично распечатал, начал читать.

Жертва массовой информации

тема

«Дорогая и уважаемая редакция самой честной газеты. Пишу вам, поскольку ящик у посольства убрали и теперь мне не к кому обратиться, а когда поехал в столицу и хотел передать этот пакет лично через ворота, то полицай вывернул мне руку и поволок спиной по асфальту.

Хочу заявить, что с 1943 года самостоятельно терроризируюсь сталинским КГБ и их наймитами из 6-й поликлиники. Поэтому до сих пор моя программа всеобщего блага не предана огласке в среде мирового сообщества.

Маоисты, сталинисты, труменовцы, черчилевцы и доктор Малюгина ставят препоны свободной мысли.

Во-первых, необходимо передать всю власть в Западной и Восточной Евразии на четыре года представителям цивилизованного общества объединённых капиталистов во главе с королевой Великобритании Елизаветой, канцлером немецко-фашистской Германии Шредером и Джоном Ленноном, которого убил проклятый маоист, но это ладно.

Иначе мировое зло, которое распоясалось и вырвалось за пределы меридиан и пулемётных лент, связавших его с 1974 года, а всему виной арест писателя-гуманиста Эдуарда Чернышевского, на котором мировой сионизм лишь опробовал свои зубы.

Вся зараза идет с Запада. Кстати, если замечали, когда соберёшь колорадских жуков и посадишь их из банки на межу, они всегда поворачиваются и идут на запад. Задумайтесь!

И теперь нельзя достать даже самого необходимого, даже ниток № 10, хоть обойди все торговые дома, от которых нет прохода и где жуткая античеловеческая толкотня. Сотни мотков ниток там не счесть, а все тонкие и рвутся, носки не заштопать!

А при Брежневе 2-3 пары носок хватало на год, но таких сейчас днём с фонарём не сыщешь, да и фонарей нет, а также штыковых лопат, керосиновых ламп, уздечек, шуб, полушубков, дох, навесных замков, чтобы закрывались на два оборота. Попробуйте, сыщите!

Какие же ещё требуются доказательства, что зло, порождённое Гитлером и его буддистскими монахами, живёт и процветает?!

И третья беда, среди бед несчастных – это секство. В детских телесериалах – «Спокойной ночи малыши, для тех, кому не спится» – лижут все возможные места. А когда я на вокзале кинул пивной кружкой в экран разврата, то меня подвергли к пыткам в милицейской комнате. Это что же значит? Лизать, где ни попади – прилично, а кружечкой в экран кинуть, выходит, неприлично?!

Поэтому необходима жёсткая цензура. И пусть тогда вокзальные стражи возьмутся, наконец, за дело и искусствоведческий обзор. И обнаружат тех, кто кое, где у нас порой пишет под диктовку вражеской мельницы поп-арта, купленного на корню порнографами из «Плейбоя», который стоит на витрине ларька, а мимо идут дети и школьники.

Все мои предложения и советы по экстренной индустриализации ждут немедленного внедрения в жизнь. Поэтому требую срочно передать их в город Страсбург, в Международный европейский суд. В моей просьбе прошу мне не отказывать.

Сергей Зимин фон Штаубе-Кастанеда-эсквайр».

II

И пошла карусель председателей. Первый принял друзей как большое начальство. Даже боевой раскрас Инги на него не подействовал. Он только кланялся и со всем соглашался. Договор подписал через пятнадцать минут. Предложил пообедать, но не настаивал: всё понимал.

Второго пришлось дожидаться часа два. Салон машины раскалился, как духовка. Макияж Инги-Дениса начал медленно оплывать. Когда сельский голова всё-таки прибыл, сил его уговаривать уже ни у кого не было. Но упорство председателя настроило Рудьева на боевой лад. Словно опытный сердцеед, начал он обхаживать недотрогу. Председатель долго мялся, показывал какие-то накладные и долговые расписки. Сетовал на неурожай. Ругал молодежь за несознательность и бегство. Громко кряхтел. Но когда Денис уже отчаялся с него хоть что-нибудь урвать и собирался прощаться, председатель тем же тоскливым голосом, которым жаловался на недород, град и юнцов-дезертиров, неожиданно заказал статью аж на целый на разворот с громадной своей цветной фотографией. Артём щёлкнул его неработающим фотоаппаратом, и парни укатили.

За день маскарадный костюм Дениса утратил былое великолепие. Весь день их таскали по фермам, коровьим загонам, телятникам, свинокомплексам, и дорогой французский парфюм, славящийся своей устойчивостью, удерживал все эти ароматы. Сначала Инга-Денис всё принюхивалась и морщила носик, потом перестала.

Уже к вечеру они попали в Сараевский район – самый край области. Навстречу им вышел уже извещённый глава колхоза Иван Иванович Балов. В широченных ладонях он мял цветной рушник, за которым специально заезжал в клуб. На рушнике покачивался каравай с солонкой.

Поначалу, как и все сельские люди, Балов робел городских журналистов. Сгрузил надкусанный хлеб-соль на приступки сельсовета и повёл парней в столовую. Смущённо заглядывал в разрез на искусственной груди Инги-Дениса. Растерянно улыбался, всё спрашивал: «Чего изволите?» и всячески старался угодить.

В столовой у него имелся свой закуток, обставленный не без шика. Выжженные по дереву полотна на стенах, почти чистая клеёнка на столе, радиоточка. Здесь председатель принялся уговаривать Ингу-Дениса пригубить, и чем старательнее она отказывалась, тем охотнее выпивал сам.

– Мясо-то едите – небось думаете, котлеты сами на деревьях растут? – после третьей вдруг поинтересовался Иван Иванович.

Ни Артём, ни зардевшаяся Инга-Денис вразумительного ответа не дали. И тогда волчком завертелся по комнате непонятно как появившийся тут же шофёр. Увлекаемые председателем, Инга-Денис и Артём были погружены в УАЗик. И помчались, подпрыгивая, по такой дороге, какая обычно бывает в сёлах.

III

Коровы стонали, точно знали, куда их привезли. Деловито матерясь, мужики сгоняли их по деревянному помосту. Вдруг одна зацепилась ногой за борт грузовика, пронзительно замычала и, дёрнувшись всем телом, отломила верхнюю доску.

– Ах, ты… – эмоционально запереживал один из бойцов.

– Чего там? – вытянул шею специалист в синем халате.

– Ногу сломала, – боец подробно уточнил, кто именно сломал ногу.

– Давай здесь, – предложил специалист, – а то все измучаемся. Да и тащить легче.

Он подошёл к корове. Погладил широкий лоб, потрепал пробитое пластмассовым клеймом ухо и коротким, точным ударом воткнул мелкий ножичек в затылок животному. У коровы высунулся язык, она удивлённо покосилась на специалиста и нервно задёргала ногой. Но скоро успокоилась. Уже не корову, но тушу бойцы, поддев за сухожилия крюками, потащили волоком на бойню.

Председатель и городские журналисты стояли посреди двора, заваленного снизками кишок. Как огромные щупальца, внутренности шевелились и расползались, из них валилось непереваренное желтоватое сено, изумрудно-зелёный силос и то, чем это должно было стать, но так и не стало.

Инга-Денис взвизгнула и отступилась. Ей под ноги скатилась коровья голова.

Председатель ещё долго показывал хозяйство, хвастался. От жары, алкоголя и обмана, произведённого маскарадным костюмом Дениса, он осмелел. Приглядевшись к меланхоличным лицам горожан и заметив, что они стали соглашаться со всем, что ни скажи, Иван Иванович заговорил с ними, как с равными.

Теперь Балов много размахивал руками и рокотал басом.

– А теперь – в баньку! – повелевал он. – В баньку!

Инга-Денис, разомлев, хихикала, глупо скосив глаза.

Ночь обшаривали нахальные лапы фар. Машину несло. Инга-Денис целовалась на заднем сидении с председателем взасос. В окно всё время рогатилась какая-то свиная голова. Водитель пил сначала из стакана, потом бросил лобастый на приборную доску, отчего лобовое стекло пошло ломаными молниями трещин, потом пил уже из горла и беспрерывно курил. Руля не касался. И вдруг заорал:

– Заяц!

В свете фар мелькнула серая тень.

– Охотиться! – завизжала Инга-Денис.

– Если женщина просит, – неожиданно дал в финале дисканта председатель.

Машина вздрогнула и остановилась. Двигатель заревел напоследок, и компания вывалила на дорогу. Хлопнул багажник. Откуда-то взялись ружья. Инга-Денис, председатель и шофёр нырнули во тьму.

Арт молил, чтобы Господь хоть ненадолго выключил его сознание. Но сон не шёл. Так минуло около часа. Главное, он не мог понять, куда девалась их машина с водителем.

Охотники вернулись без добычи. Арта скоропостижно забросили в Дом колхозника, а сами помчались на речку.

На следующий день Артём проснулся где-то после полудня. Денис сидел возле зеркала, вычёсывая парик, в который набилось порядочно репьёв.

– Мы когда домой поедем? – мрачно спросил Артём.

– Сейчас такси придёт.

– Откуда деньги? Председатель дал?

– Даст он, – оскалился Денис, – не ссы, деньги намыл. У этого жлоба не бумажник, а Форт-Нокс.

– Ты что, украл?

– Ну прям, украл! Вынул две пятихатки из его пресса, он и не заметит. У него такой слоёный торт. Даже если считаны – подумает, потерял.

Денис прилаживал по ноге чулки. Артём отвернулся и вздрогнул. Со стула ему подмигивала свиная голова в председательской шляпе.

– Это откуда?

– Ты что, забыл? Нам вчера на скотобойне подарили.

– А это до охоты было или после?

– Ну ты нарезался! До, естественно.

– А шляпа откуда?

– Председатель забыл.

На обратном пути Арт никак не мог вспомнить, что заставило его отправиться в эту поездку. Изначально Денис собирался ехать один. Да и незачем Арту вроде было переться в такую даль. Писать об этих колхозах всё равно никто не собирался, Артём даже диктофона не взял. В прошлый раз, когда объезжали райцентры, ещё следовало подпустить пыльцы в глаза. Арта обвешали неработающими фотокамерами, которые Денис взял на время в ломбарде. В общем, создали антураж. Но как Арт попал сюда, он вспомнить не мог. Что-то случилось вчера рано утром. Невнятный звонок Дениса. Вообще, как-то всё вышло криво и странно, и эта атмосфера кошмарного сна ещё больше тяготила Артёма.

В город добрались к вечеру. Арт попросил высадить его возле дома.

Тяжело поднялся по лестнице. Не разуваясь, пошёл в комнату. Трясущимися руками полез в заветную шкатулку, рассыпал шмаль, заматерился, долго собирал с пола и наконец хапнул. Посидел минут десять. Медленно вытянул ноги из ботинок, скатал носки и откинулся на кровать. Подумал: «Такой кайф, засыпать неохота». И вырубился.

Глава 18

Глава 18. Великий пост

Дом

Что же касается картинок-перевёртышей, то он прежде всего рассчитывал на потрясение, которое вызовет в нас внезапная смена одного образа другим. Быть может, так он хотел развязать те тонкие нити, которыми наше существо привязано к повседневным и привычным вещам. И он не ошибся – разгадав картинку-перевёртыш, мы испытывали не только недоумение, удивление, испуг, но и светлую радость.

Эрнст Юнгер. Картинки-перевёртыши

I

Сколько Артём себя помнил, его все пытались чему-то учить. А научить смогли немногие.

Артём не раз замечал, как 50-летние бессовестно заигрывают с молодёжью и презрительно помыкают стариками. Расчёт их, в общем-то, понятен, – они предполагают поиметь от молодых ещё какую-нибудь да пользу, со стариками же не церемонятся. Притворяться перед ними им уже лень. Добиваются же эти разумные люди, естественно, иного – безвозвратно теряют уважение собственных детей, которые начинают обращаться с ними по тому же примеру.

Вот и сейчас Арта разбудил истероидный голос. Он принадлежал Надежде Петровне, 50-летней дочери его соседки бабы Маши.

Арт выполз в коридор:

– Доброе утро, конечно, Надежда Петровна, но почему же вы вечно кричите?

– Молод ещё мне замечания делать! – и тут же, без перехода, уже ласковее: – Вот ты, Артём, образованный парень, журналист, хоть бы ты ей сказал – куда она всё прётся по целым дням, лежала бы!

– Лежи и лежи, – смиренно выдохнула баба Маша, – так и не встанешь.

– Мама! – завизжала Надежда Петровна. – Вы меня в гроб загоните!

Арт боком протиснулся прочь с кухни и плотно притворил за собой дверь.

Изумляли его всегда самые обычнее вещи. Вот и здесь ему виделось что-то обманное, выдуманное назло проклятым социумом: мать и дочь, словно чужие, носили разные фамилии. Баба Маша была Кузнецова, а дочь её Надежда Петровна – Хлопотова.

Затворившись в своём бастионе, Арт в тот же миг осознал, что дела, за которым вышел в такую рань в коридор, он так и не совершил, поэтому принуждён был вернуться на поле брани.

– Ой, Артём, а я думала, ты ушёл? – всплеснула руками Надежда Петровна. – Вот послушай, что я хотела сказать… – начала она, перекрыв ему путь в санузел.

Арт с ужасом представил, что сейчас начнётся. И не ошибся. Никто не давал ему столько советов о жизни и правильном поведении, как Надежда Петровна. Каждый раз, появляясь в квартире, она настигала Артёма, чтобы загнать ему в голову сотни ненужных понуканий и требований. У неё были заготовлены варианты самых верных поступков на все случаи жизни. Основания для нотаций у неё были. Хлопотова считала себя женщиной умной и рассудительной, на основании того, что не только сумела выйти замуж, но и сохранила брак со своим супругом, тихим алкоголиком, душевный энтузиазм которого вызывало только первенство по футболу. Кроме того, она за долгие годы ничего не растранжирила и не растратила, а, напротив, скопила множество полезных вещей, от коих лопались три перетянутых верёвками шкафа, – и не было возможности даже в летний зной подышать свежим воздухом на заваленном балконе. Правда, как утверждала сама Надежда Петровна, виной тому малый метраж самого балкона, а будь он слегка побольше… Но, сдается, она кривила душой – и в этом случае Надежда Петровна заполнила бы полезные метры разного рода вещами.

В очередной раз, слушая ее, Арт думал: «Почему люди, у которых можно набраться мудрости, только молчат и улыбаются, не открывая своих тайн? Почему-то жизни вечно учат те, кто не может навести порядок на балконе».

Угол

байка

Однажды ко мне подошёл совершенно незнакомый человек:

– Извините, юноша, посмотрите, пожалуйста, вон туда. Да-да, вон туда. Вам не кажется, что тот угол дома выше?

– Что?! – встрепенулся я.

– Тот угол дома выше, – настойчиво указал незнакомец.

Я посмотрел. Напротив, через дорогу, громоздилось строительство.

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Ну что вы! – возмутился незнакомец. – Приглядитесь внимательнее. Тот угол явно выше.

– Простите, вы строитель?

– Что?

– Я говорю: вы строитель?

– Какое это имеет значение?

– И всё же?

- Нет.

– А кто вы по профессии?

– Товаровед. Но какое это имеет значение? Вы разве не видите, что это будет за дом?

– Нет, не вижу, я не строитель…

II

Арту казалось, он учился всю жизнь. Техникум, завод, потом педик, из которого он бежал через полгода – и даже маячившая на горизонте армия его не испугала. Как-то сразу Артём понял: педагог – это профессиональный лжец. Врать ежегодно, подавать ложь как истинное знание о мире – нет, на это его сил не хватит. Арт знал: его педагогическая практика неизбежно кончится психушкой, и поэтому прошел крэйзу экстерном. После получения «белого билета» спешить стало некуда. Два года он осматривался, а потом поступил в Кулёк.

Н-да, преподавателей было много… И самый впечатляющий – Анатолий Тимофеевич Чеклуев. Он не только занимал должность заведующего кафедрой режиссуры, но и вёл курс у группы Артёма.

Если бы с Чеклуева надумали рисовать комикс, пришлось бы выдумать нового супергероя – человека-палку. Главным достоинством Анатолия Тимофеевича была прямая, в любой ситуации, осанка и правильно поставленный голос.

Среди творческих успехов Чеклуева можно было назвать День нефтяника в местном цирке и Праздник поля в Милославском районе. Грезил он и собственной большой постановкой в местном театре – лет десять писал партитуру к очень недурному водевильчику советских времен. Жалко, закончить всё руки не доходили. Арт не мог понять, зачем такой человек в молодые годы лез на люстру в Таганке, мог ведь ненароком опрокинуться, и грядущий День энергетика прошёл бы в городе насмарку.

Среди прочих качеств можно было отметить и уникальное умение Анатолия Тимофеевича хранить при плохой игре хорошую мину, а так как игра у Чеклуева редко бывала удачной, это полное высокой строгости выражение никогда не покидало его лица.

Однажды, во время затяжного творческого кризиса, пахнущий бомжом, в трениках с пузырями, с двумя раздутыми пакетами каких-то тряпок, с присохшим возле носа недоразумением и в треснутых очках, он едва не сбил Арта возле автобусной остановки и голосом римского парламентария возгласил:

– Ну как, вы всё реализуетесь на журналистском поприще?

Артём так и не понял: иронизирует Чеклуев или надумал заказать имиджевую статью.

III

Да, преподавателей обычно много, но учитель – один. Если бы Арта попросили, он вряд ли смог бы его точно обрисовать – столь разительны отличия визуального и эманационного планов. Хотя ярких фактов в жизни Олега Борисовича Углова не меньше, чем жён и возлюбленных. Он кружил их по жизни – польских актрис и номенклатурных красавиц. Но всегда оказывался заложником притяжения этого города-клетки, где краткосрочные романы как иллюзия побега.

Что ещё? Замечательные и сильно пьющие друзья. И главная страсть – переводы иностранных авторов, которых до него никто не читал. И были будни: волокита за студентками, безденежье, слёзы – и алкоголь, алкоголь, алкоголь. Он родился в лагерное время. И прожил жизнь в каземате. Но что это скажет о нём? Ведь он – это его истории. На лекциях побелевшие от горя и водки глаза загорались за толстыми стёклами, и перед слушателями распахивались фантастические горизонты, сияли волшебные огни. Слушатели прозревали. Кто теперь повторит эти рассказы?

Татарская пустыня *

кино

У моего учителя был любимый фильм…

Офицер прибывает в крепость на границе с Татарской пустыней. Он молод, полон энергии и жаждет подвига. Но жизнь провинциального гарнизона неспешна. И нет возможности отличиться.

Офицер ходит в разведку, несёт караулы, ждёт неприятеля. Но всё тщетно – татары не показываются на горизонте. Офицер каждый день надеется совершить подвиг. Он выходит на стены, всматривается в даль, но вокруг только пустыня.

Истекают годы. От тщетного стремления офицер чахнет, изнемогая от ожидания. Силы покидают, и унылый недуг сражает его. И вот, когда его, ослабевшего, кладут на носилки и несут к воротам, звучит сигнал тревоги. Офицер взволнованно оборачивается, но карета влечёт его прочь от крепости. Солдаты спешат на стены. Гарнизон оживает. На горизонте видны татары.

______________________________

* «Татарская пустыня» – Италия, 1977 г., режиссер В. Дзурлини.

Глава 19

Глава 19. Конец маскарада

Центральный проспект – Офисное здание – пл. Победы

Я успеваю сделать шаг, ты успеваешь сделать два.

От недостатка витаминов чуть кружится голова.

С. Тимофеев. Весна

I

Конторой повелевала обречённость. Арт обожал эту атмосферу. Он называл её «белоэмиграция в Крыму». Со столов летели бумаги, считавшиеся ещё недавно ценными, иногда намного ценнее человека, и летели не как-нибудь и не куда-нибудь, а разорванными в клочья – в мусорное ведро. Люди знали, что вся их прежняя жизнь кончена, и от этого, по непонятной причине, сердца их наполнились вдруг весельем.

Вчера Денис объявил, что контора закрывается. Сказал: временно. В течение семи дней всем должны были выплатить зарплату за последние две недели, а кроме того, отпускные. Денис даже поговаривал о какой-то компенсации. Одно это сообщение немыслимо возбудило конторских. Девчонки ни с того ни сего порой заливались смехом. Даже сдержанный обычно Доброхотов весело посверкивал глазами. Одна Эмилия Константиновна растерянно крутила головой. Человек из тадышнего времени, она никак не могла привыкнуть к простой формуле: ничто не вечно на земле. Хотя, пожалуй, это одна из самых прочных констант в мире.

Свиное молоко

тема

В Таиланде на специальной ферме тигры живут в одной клетке со свиньями. Тигрята сосут свиноматок. Это делает тигров не только миролюбивее, но и сообразительнее.

За сегодня ещё многое нужно было успеть. Завтра Артём уже рассчитывал повести Киру в самый роскошный столичный ресторан.

Арт оставил за спиной монстра из стекла и металла. После душного лифта на улице было удивительно свежо и чисто. Город вдруг показался ему чудесным. Это настроение завладело им. И Арту даже захотелось пройтись пешком. Хотя, надо признаться, обычно он это делал нечасто. И вовсе не потому, что не любил свежего воздуха.

Солнце осыпало золотом тополиные листья. И теперь, прячась за острую крышу небоскрёба, изредка бросало лучи в окна домов на противоположной стороне улицы, принуждая Артёма улыбнуться.

Улица – пожалуй, самая прямая в этом городе – примыкала одним своим концом к Центральному проспекту. Арт не спеша шёл домой, оставляя за спиной шум делового муравейника.

Изредка он вытягивал руку, рассыпая свечи каштановых цветов. Их южный аромат, непривычный в здешних широтах, преследовал его, заносчиво выделяясь в аскетичной атмосфере средней полосы.

Всё в этот миг показалось Артёму таким уютным и милым. Эх, если бы здесь его не травили на каждом шагу... Если бы была возможность не испытывать на себе змеиности окружающих и будничных терзаний… Если бы всё это не мучило его ежесекундно! Но все это было невозможно. Поэтому предстояло бежать, бежать как можно дальше.

И это предчувствие, предчувствие скорой дороги, уже накладывалось и сливалось с настроением, которое овладело Артёмом. Тревожно и радостно беспокоило его. И он, словно привыкая к тому, что предстоит, всё шёл, и шёл, и шёл.

Пока совершенно случайно не натолкнулся на своего товарища МС Габбера, с которым не виделся уже месяца два.

II

– Привет!

Арт обернулся. С велосипеда слезал МС Габбер. С газетной круговертью Артём совсем забыл товарищей.

– Ты что-то пропал, никуда не выбираешься, – МС Габбер припарковал возле поручня свой велик, протянул Арту руку и изобразил великолепное негритянское приветствие. Арт постарался соответствовать. МС Габбер достал из бэка пачку сигарет.

– Мы же с тобой с того самого раза и не виделись. После читки пьесы. Ты что, расстроился? Позвонил бы хоть.

Арт попытался перевести разговор на другие рельсы.

– Да я так… А ты как?

Он понимал, что укоров не избежать, и напряг все свои силы:

– А! Слушай, а как у тебя с той песней? Ну, помнишь? В ротацию запустил?

МС Габбер оживился:

– Тут такая история. Мне же её Костик Жаботинский подогнал. Я начитал текст, свёл, сделал мастеринг. Отослал ему и говорю: хочу запустить её. Он два дня отмалчивался, а потом пишет: мол, ты знаешь, это не совсем моя тема… тёр, мял. В общем, оказалось, что это микс на одну песню «Радиохэд».

– Его ремикс.

– Н-е-ет. Качнул на каком-то американском сайте, а сказал, что его креатив. Вот они, москвичи-то!

– И что дальше?

МС Габбер жадно затянулся.

– Дальше… Я закинул мою песню этому американцу по мылу. И он мне присылает мессагу, на таком конкретном американском бизнес-ленгвидже, по типу: вот тебе адрес, можешь пообщаться с моим адвокатом.

Арт улыбнулся.

– А ты что ему на это ответил?

– Я ему отвечаю спокойно. Ну о чём нам спорить? Пишу: во-первых, ты меня никогда не достанешь, а во-вторых, помни, у моей страны всё ещё есть ракеты. И вообще, ну что это такое: мы – посреди заснеженной России, в смол-тауне – с друзьями в клубе веселимся. А ты, в своей Америке, – весь на миноре. Так вы свою тотальную демократию всему миру не навяжете.

– А потом?

– Отослал ему текст песни на английском, фотку, где мы с женой на фоне белокаменного нашего кремля и берёзок. Он мне свой имэдж прислал, где он с сестрой. Нормальный мужик такой, лет сорока. Говорит, действительно, я что-то совсем, со своим «я» и с со своим «моё», потерялся. В общем, так он впервые столкнулся с загадочной русской душой. Забрало к забралу. Тут так. Если морды в кровь не разобьют, то расцелуют обязательно...

Парни зашли в подъезд, ещё посмеялись и разъехались в разные стороны. Разговор с МС Габбером настроил Арта на добродушный лад. Он шёл по улице, задыхаясь от запаха акаций, когда на переходе его едва не сбил с ног возбуждённый молодой человек. Глаза его сияли безумным огнем, он что-то бормотал себе под нос, яростно жестикулировал, словно одновременно вёл оживлённую дискуссию с несколькими упорными оппонентами. Нечаянно задев Артёма, он замер и спросил:

– Вот вы, я вижу, умный человек, помогите разобраться…

Артём вынул музыку из ушей.

– Что?

– Вот говорят, с волками жить – по-волчьи выть. А с дураками жить?..

– Дураком быть! – с неожиданной уверенностью поразил Арт собеседника экспромтом.

– Дураком быть, дураком быть! – забормотал молодой человек, весь засветился радостью и, не прекращая повторять этого заклинания, вмиг сделавшего его счастливым, унёсся прочь.

Артём покачал головой:

– Н-да, пора эвакуироваться. Иначе совсем с ума сойдёшь!

Он снова хотел занавеситься от окружающего мира музыкой. Но вдруг остановился. В сердце его словно кто-то подло воткнул иголку. Сердце заныло. Арт, как старик, растёр грудь и едва слышно застонал. Так он постоял немного, вздохнул:

– Эх, скорее бы Кира приехала.

И пошёл дальше, так и не включив музыку.

III

Вечером вся контора собралась у Дениса. Кроме редакционной молодёжи, присутствовал Доброхотов, какие-то юркие парни из управы и партийных пресс-служб. Артём со всеми поздоровался, уселся было на подоконник, но Денис повлёк его в дальнюю комнату.

– Ждёт тебя сюрприз, – хитро прищурился он.

– Надеюсь, приятный?

– Ещё бы! Других не делаем.

Шторы надежно закрывали окна. На столе горел ночник, и Артём не сразу огляделся в полумраке. Денис щёлкнул выключателем. Спальню залило светом, и в центре, в кресле возле стола, возникла Кира.

– Кира!

Артём ринулся к ней, но что-то его задержало, и он так и не сделал последнего шага. Замер рядом.

Денис уселся в шикарное кожаное кресло, Кира взобралась на подлокотник, уложив ноги ему на колени и голову на его плечо.

Артём остановился, не зная даже, с чего начать разговор.

– Ты давно из столицы? – растерянно спросил он.

– Вчера.

– Надолго?

– Ты знаешь, я решила не возвращаться.

– Почему?

– Я попросил, – Денис чмокнул Киру в голое плечо, она ласково пощекотала его за ушком.

– А чего ей там корпеть? У нас тут дело налаживается. Такие бабки скоро огребать начнём!

– Я пока не очень улавливаю.

– Знаешь что, Артём, я решил отменить всю эту аферу. Я надумал тут остаться.

Артём вздрогнул.

– А что? – невозмутимо продолжал Денис. – Город отличный. Все меня тут знают, все уважают.

– Но как же альманах?

– Справочник-альманах, – поправил Денис. – Издадим! Денег навалом. Откроем свой издательский дом. Газету будем продолжать, я уже ребятам сказал. Знаешь, как они обрадовались! Только надо кое-что подкорректировать, в смысле расширения аудитории, а то она у вас с чересчур задранным носом получилась. Ну ничего, приберём этот интеллигентский апломб. Будем попроще – народ подтянется. Правильно ведь?

– Извини, у меня пока чисто технический вопрос. Тебе же придется больше сотни логотипов на переднюю обложку всунуть. Как ты собираешься это сделать?

– Ну, не сразу, не сразу. Не всех! Объясним, обговорим, уломаем. Народ тут сговорчивый. Сделаем для остальных скидки, разместим в дальнейшем. Живые люди – поймут. Дело-то стоящее!

– А моя доля?

– Извини, Артём. Зарплату получишь и отпускные, как договаривались, через недельку. Твой отпуск никто, кстати, не отменял. И в дальнейшем, если захочешь, сможешь сотрудничать. Всё будет на уровне. Можем даже обсудить прибавку. А что?

– Но мои проценты от дела?

– Да нет больше никакого дела. Хватит! Надоела мне эта партизанщина. А проценты причитались за риск. Теперь никакого риска нет. Мы легализуемся. Деньги пойдут в дело. Или ты думал, я их себе в карман положу? Издательский бизнес – ты представляешь, сколько это стоит? Особенно на начальном этапе. Начало – самый затратный период.

– Я помню.

– Ну вот.

– А тебя он кем берёт? – обратился Артём к Кире.

– Пресс-секретарем, – улыбнулась Кира, – для начала.

– Вице-директором, – Денис протянул ей тлеющую сигарету, – для начала.

–О-о-о! – Кира выпустила дым. И они увлеклись поцелуем.

Арт посмотрел в окно. С ветки на него равнодушно косилась ворона.

Денис выбрался из мягкой впадины кресла, и его место заняла Кира.

– Сейчас вернусь, – предупредил Денис и несколько раз чмокнул воздух.

За стеной, под аккомпанемент радиомузыки, бурлила вечеринка.

Арт молчал, и Кира начала первой. Она всегда начинала первой.

– Что ты притих? Скажи что-нибудь. Где твоё хвалёное краснобайство? Что мне, прикажешь так всю жизнь и скакать, как заводной обезьянке? С зубной щёткой или пылесосом? Это только звучит красиво: модель, актриса! А на самом деле что? Или на лежанку, или весь век скользить по заднему плану. Актриса! Что я сыграла-то? Алло, алло! Новые мобильные системы. Тьфу! Тёма, мне скоро тридцать лет, я детей хочу! Покоя хочу!

– Но ведь мы же хотели… Вы же писали… манифест? Фестиваль?

– Да никому он не нужен – ни наш манифест, ни твой фестиваль! Делом надо заниматься, делом!

Кира затихла. Денис вернулся с двумя фужерами. Улыбнулся Артёму:

– Тебе не предлагаю.

– Зря!

Денис поднял брови:

– Что так?

– Именно сегодня хочется напиться до скотского состояния.

– Зачем?

– Чтобы не выделяться на общем фоне.

– Ну-ну, не надо трагедий, их и так придумано достаточно. Артём, где же твой хвалёный юмор?

– Да пошли вы все! – Артём сорвался с места и хлопнул дверью так, что она едва удержалась на петлях. Когда он вышел из подъезда, стёкла в комнате ещё звенели.

Глава 20

Глава 20. Исход

Дом – Шоссе энтузиастов – Кладбище

Я жгу остатки праздничных одежд,

Я струны рву, освобождаясь от дурмана,

Чтоб не служить рабом у призрачных надежд,

Не поклоняться больше идолам обмана.

Старая песня В. Высоцкого «Понял я» в исполнении Ф. Чистякова

I

Грянула ночь. За окнами в небе, ставшем в одночасье из тёмно-голубого мрачно-синим с чёрными подпалинами, что-то приготовлялось. Белые вспышки едва красили края облаков. Так скрипачи трогают смычками фигурные шеи скрипок, когда весь оркестр только настраивает себя и готовит выплеснуть весь сонм звуков.

Вдруг деревья разом наклонились. С шорохом маракасов посыпалась листва.

Сначала зарокотали где-то издали цимбалы. Потом гулко ударило рядом. Скрипки, уже не робея, начали игру, и вспышки молний полетели то в одно окно комнаты, то в другое.

Арт подошёл к балкону и тут же отпрянул. Белый сверкающий жирный червь сполз из самого центра неба и шлёпнулся в самую середину соседней девятиэтажки. Влил дождь.

Артём долго ходил по комнате. Курил, пока веки не налились свинцом, а пули мыслей, впившиеся в тело сна, не выпали и не освободили его. Арт воспарил.

Мобильник ныл противно и настойчиво. Нащупывая его, Арт никак не мог вспомнить, зачем завёл будильник в первый день отпуска. Воспоминания хлынули разом. Исказив лицо, Арт сразу сел на кровати. Глянул в окно. Рассвет едва проявился.

Арт умылся, быстро покидал вещи в бэк, кинул в пакет с бельём нычку и побрёл на автобусную остановку.

С тусклого небосклона ещё таращилось бельмо раннего солнца, когда Арт дождался первого автобуса. И, отчищая подмётку, заскочил, едва не прижатый скрипучей дверью. Пошёл, как по палубе во время шторма. Высмотрел свободное место. Рухнул, кинув бэк под ноги.

В ушах застонало простуженное сопрано Колтрейна. Медные хрипы, сразу позабыв взятую тему, поползли на блёклое небо. Басы разогнали пейзаж за окном. Под звон тарелок скошенные поля мчались всё быстрее и быстрее, то заслоняясь посадками, то щерясь перекошенными заборами. Ритм задавали мелькающие столбы. И тягучий, тянущий сердце фри-джаз отвлек Артёма от утомительных мыслей. Разум очистился. И вскоре Арт клевал носом, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

Он увидел бронзовое озеро. Чаша воды в ладонях леса. Лодочная станция. Они с Кирой идут по деревянному помосту. Под ногами скрипят доски.

Пламя ещё не отгоревшего заката выкрасило всю её фигуру золотом и вдруг, отразившись от сияющей меди волос, полыхнуло по взрыву брызг, по ломаной стене леса и озарило край ещё не тронутого чернотой неба ослепительной, яркой вспышкой. Рыжая русалка Кира рассекала волны, и казалось, золотой костёр, расходясь красными волнами, пламенеет посреди озера.

– Я с тобой прямо помолодела, – сказала она, выходя из воды.

– Кх-х, старушка! – закашлялся Артём.

– Нет, я не об этом. Просто я давно так не жила… Ночные выезды на природу.

Артём и Кира сидели на мостках. Ночь щедро высыпала звёзды. Август – время загадывать желания. Артём загадал. И оно сбылось.

Кира вытянулась из-под спальника.

– Пойдём, я никогда не купалась ночью.

– Подожди, – Артём хотел взять её за руку, но Кира выскользнула и исчезла за дверью. На двери покачивался замок с одолженным Арту ключом. Зачем здесь замок? Стены лодочного домика состояли из неплотно пригнанных досок. Сквозь них прорастали кусты и могла пройти средних размеров кошка. Все ценные вещи давно покрылись паутиной в углу, отгороженные старой байдаркой, гордо подставившей луне свой острый киль.

Озеро снова приняло жертву.

На другом берегу, возле обкомовских дач, ухала автомагнитола, но сюда, к лодочной станции, долетали только затихающие волны раздражённого басами воздуха.

II

Автобус развернулся на кольце. Окраина просыпалась раньше центра. По рыночной площади уже шмыгали продавцы, похожие на нищих. Скорчив лица, косились на сияющий крест новой деревянной церквушки. Пылающее золото отражало солнце.

Арт оглянулся на бетонный знак города на въезде и пешком отправился в сторону автобусной станции. Жилые дома уже кончились, а промзона ещё не началась. Он шёл полем.

Дорога поднималась в гору. Солнце взошло и палило нестерпимо. По обочинам расстилались поля – огромные пространства, слегка оттенённые голубыми лесами на горизонте. Столбы – край дороги, как удары посоха. И жестокий, вынимающий душу Колтрейн в ушах. Музыка отстраняла всякую мысль, гнала её, чтобы оставить только одно обнажённое сердце, заставить его трепетать и смириться. Лёгкие в груди смыкались и размыкались, казалось, кто-то бьёт в груди Арта в медные тарелки. И каждый удар резонирует где-то под кадыком.

Облака поднимались всё выше и выше, очищая небо. Арт поднял голову и увидел. Вот над головой его распахнулась бескрайняя глубина, а вокруг, сколько хватало охвату глаза, открылось во все стороны золотое поле. И тут Арт увидел себя, как едва заметную и ничтожную крупинку посреди этого поля. Увидел себя разорванным в клочья этим немыслимым простором. Он остановился, не в силах двинуться с места, разъятый пространством. Тишина оглушила его, и Арту невыносимо захотелось кричать:

«Кира! Кира, где ты! Почему? Рыжая русалка Кира, почему ты оставила меня одного? Где ты? Что мне делать теперь? Что я без тебя? Что я теперь? И куда мне деться?»

Показалось ему, что вся кровь, бурлящая в его сердце, вдруг заледенела, и сейчас сердце остекленеет и лопнет, разорванное на части. И тогда Арт упал лицом в траву, чтобы никто, даже птицы, не увидели, что сделалось у него с лицом.

Глава 21

Глава 21. Промзона

Промзона

Бедная Лиза, бедная Лиза.

Ша-ла-лай-ла, ша-ла-лай-ла.

Бедная Лиза, бедная Лиза.

Ша-ла-лай-ла, ша-ла-лай-ла.

О. Гапонов. Бедная Лиза

Перед усталым внутренним взором медленно догорала некогда яркая и блестящая иллюзия, которую питали старые грёзы и страсть, граничащая с безумием.

Эрнст Юнгер. Созерцательный скептицизм

I

Город кончился. За дорогой вытянулся индустриальный пейзаж. Трубы гадили в небо. Россыпью волчьих глаз светились предупредительные огни.

До вечера Артём просидел в поле. И теперь, дожидаясь на трассе последнего автобуса, вспоминал, как, уже уволившись с завода, пришёл сюда по старому пропуску вольным человеком. Забрался на самую высокую колонну и для пущего эффекта завёл в ушах «Front 242». Внизу лежал поражённый ландшафт – ненавистная «терра-урбаника». Это была точка. Фотоснимок. Так Арт надеялся расправиться с прошлым.

Но когда спустился и пошёл незнакомой дорогой, набрёл на заброшенную установку. Среди расступившейся зелени возникли кирпичные стены. Из лужи мазута росло дерево с ослепительно изумрудной листвой. Листья ивы шумели и сверкали белыми подолами на солнце.

Арт прошёл по лестнице, громыхая просечкой. Заглянул в мёртвую компрессорную, где заросли в паутине и грязи огромные, как туши быков, древние насосы. Подошёл к раковине и в шутку покрутил скрипучий кран. И вздрогнул – из крана полилась тонкая струйка воды.

Тогда он понял – прошлое никогда не оставит его. Знал он это и теперь.

II

Ещё в техникуме Артём бунтовал. Обрил половину головы и принялся петь в анархо-панк-группе. Но вся затея со сценическим экстремизмом казалась ему валютой, не обеспеченной золотым запасом. И Арт пошёл в народ. После техникума утроился на Нефтезавод.

Попав за ворота проходной, он стал жадно усваивать жизнь. Странную особенность заметил он в новых своих товарищах. Строгие и прямые, иногда по двое присаживаясь покурить в вагончике, они затевали непростой разговор: про Гиляровского или про Историю государства Российского; но стоило заскочить, какому-нибудь сварному Зайцу, умевшему за полчаса по щиколотку заплевать весь пол, и тихая беседа разламывалась нечеловеческим гоготом, плесневела паскудными шутками, смердела кирзой жутких армейских баек.

Только потом Артём понял, почему они с таким волнением и любовью вспоминают службу. Это была единственная иллюзия побега во всей их жизни, напоминающей своим распорядком тюрьму. Тогда-то Артём и понял: не вечность – смерть пахнет нефтью.

Учителями его здесь стали Генка Симаков и Толик Обойдёнкин. Это были те самые люди, за счастье которых Артём рассчитывал когда-нибудь пожертвовать собой.

Генку Симакова волновали до краев сердца жалобные тюремные песни и томила необходимость работать. Свою жизненную концепцию он любил проповедовать Артёму, наваливая ему на спину пропановый баллон. Выслушивать же революционные сентенции предпочитал, напротив, подсаживая Артёма под баллон кислородный.

Узнав, что анархисты Махно первым делом интересовались, не голоден ли гость, Генка перестал таскать с собой обед и всякий раз, соблюдая революционную солидарность, подсаживался к термоску Артёма – чему Родин несказанно радовался, удивляясь, как быстро человек схватывает идею.

Толик Обойдёнкин, напротив, был, что называется, кулак. Пронаблюдав, как последний кусок трапезы Арта исчезает между громадными лошадиными зубами Геннадия, тот лишь посмеивался, старательно и неторопливо поглощая широкие куски домашней колбасы.

Работали Толик с Артёмом попеременно, охаживая кувалдами шпильки на увесистых люках теплообменников. Генка полжизни проработал грузчиком на сырбазе и теперь чутко прислушивался к своему застарелому радикулиту. Работы Симаков избегал.

Люди они были простые, открытые и добросердечные. Такие же, как остальные работяги в их подрядной организации. Но двух лет работы с ними бок о бок Артёму хватило, чтобы променять все свои прежние, радикальные мысли на обычное ожесточение. Все теории лопнули. Теперь он уже не мечтал, как прежде, о покушении на магната или губернатора, – он грезил, как, обвязавшись снизками тротила, едет в автобусе после смены. И он знал, что рядом – обычные люди, те, которые могут и о Гиляровском! и вспоминал, что у многих – дети: розовощёкие мальчуганы или девочки в белых гольфиках и пушистых бантах. И всё равно мечтал об одном – зажечь запал!

К счастью, летом, на исходе третьего года, на заводе решили провести сокращение. К тому времени на предприятии, ни с того ни с сего, вдруг установились приличные зарплаты, а персонал-то набирался, прямо скажем, не из лучших. Поэтому многие инженеры, мастера, а то и бригадиры стали переживать, что не могут устроить нормальных специалистов. У многих из них к тому времени объявились сыновья, племянники и внуки – отслужившие, отсидевшие или просто, в конце концов, получившие аттестат зрелости.

И началась чистка. Правда, бригаду Артёма не тронули – в ней уже работал племянник мастера, Митя Гниломёдов. И тогда Артём сам подошел к мастеру:

– Почему это в нашей бригаде никого не сокращают? Из всех кого-нибудь да уволили?

– А кого у вас увольнять? – струхнул мастер.

Артём ударил промасленными рукавицами об стол:

– Пиши меня.

Тогда, ко всеобщему удивлению, отказавшись от выгодного места и приличной зарплаты, провожаемый посвистом и поворотами указательных пальцев у виска, Артём уходил прочь.

Из дневника Арта:

«Зачем, зачем мне всё это? Что я всё измышляю? Что придумываю? Почему не могу прилепиться на одном месте? Что гудит во мне и толкает? Монгольская кочевая кровь, полыхнувшая в жилы моих пращуров во времена давнего нашествия? Или старая детсадовская песенка, которая зазомбировала меня и не даёт покоя, снимает с насиженного места и гонит, гонит прочь, всё дальше и дальше, преображая муками».

III

Бунт

байка

Но были на заводе и бунтари…

– Две тысячи человек, а двадцать гнид ими помыкают. А они – народ! Придёт еврей начальником – клянут евреев. Придёт татарин – клянут и татар. А придёт русский – просто зубами скрежещут! – говорил в запале Лёха Ягдашников по кличке Золотой. – Две тысячи человек двадцать мерзавцев перевешать не могут!

У самого Лёхи слово с делом не расходилось. Раз, почувствовав недостачу в зарплате, Лёха поднялся в управление цеха на второй этаж и обломал об спину мастера биллиардный кий от стоявшего здесь же в мастерской биллиарда. После этого Лёху увезли на «скорой». Две недели он бюллетенил, а потом всем признавался, что «пострадал от нервного припадка». Лёху не уволили. Дело замяли. Но с тех пор, по настоянию врачей, старались его не волновать и зарплату начисляли аккуратно.

Глава 22

Глава 22. Судьба

На дороге

На покинутом посту жизнь должна принять решение, подобно тому, как под большим давлением материя принимает кристаллические формы. …Поэтому любой строгий порядок готовит отдельного человека на случай действительной опасности, когда ему, быть может, придётся стоять до последнего без приказа и поддержки. Уровень такого представления определяется тем, что даже среди полного распада она способна создать стержень, который организует целое.

Эрнст Юнгер. Покинутый пост

I

В райцентре Арт пересел на маленький громыхающий автобус. Там, где кончился асфальт, автобус сделал круг, ссадил Артёма, двух старушек и женщину с узлами, порычал, обернулся облаком пыли и умчался обратно в райцентр.

Отрада была последней ещё жилой деревней на краю области. Следующую, где коротала век сестра матери Арта – тётка Вера, уже и деревней не назовёшь. Так, хутор – два двора.

Опоясанная скошенным полем, трепетала роща. На лугу светились синие звёздочки дегтярника, прилипшие к толстым шероховатым стеблям. Дальше, на покосе, торчали бурые горбы стогов. В лощине, посреди побелевшего пятна осоки, ржавел конский щавель. Овёс от пшеницы отсекали чёрные полосы дороги – две кривые колеи.

На холмике Артём заметил облупившийся деревянный памятник с красноармейской звездой. На табличке значилось: «Василий Иванович Глушко». И границы жизни. Что было между ними, Арт знал подробно. С жизнеописания деда Василия он начал своё поприще. Первая его статья называлась «Судьба».

– Я родился 10 декабря 1926 года в деревне, в семье крестьян, – рассказывал дед Василий. – У матери нас было семь человек детей. Потом один малыш заболел корью и умер, осталось шесть. Работал с двенадцати лет. В школу ходил за двенадцать километров, в районный центр. Каждый день – зимой и летом. Правда, в лютую стужу вставали месяца на два на зимнюю квартиру. Брали мешок картошки. Под школу в деревне выделяли избу. Седьмой класс окончил 41-м году. Мне тогда уже сровнялось тринадцать лет. Только сдали екзамены, началась война.

– А как узнали? Радиоточка была в деревне?

– А как же! Была. С 32-го года. Это ещё на одном столбу. Помню, первая песня: «Загудели, заиграли провода». И вся деревня выстроилась. Луг большой, тут церковь, школа.

– Церковь была?

– Церковь закрыли, и она потом сама развалилась. В 32-м году колокола сняли, но до 34-го она ещё и без колоколов работала – батюшка служил. Один, правда, колокол оставили пожарные. Ну или когда хоронить кого, позвонят. Помню, как покойника привезут, нам интересно. Мы – туда, рядом же церковь и школа. С собой брали чего-нибудь поисть, а раз девчонка какая-то сунулась – и бутылку молока об гроб, хрясть! Да… И вот 22 июня, помню прекрасно, в 12 часов позывные отработали. Молотов выступал, сказал, будет важное правительственное сообщение.

– Сначала не догадывались, что за сообщение?

– Да ни о чём и не думали. И вот, говорят, ровно в 4 часа фашистская Германия вероломно, без объявления войны, ввела свои войска. Тут сразу общее собрание колхозников. Надо спасать скот.

Мы и погнали: овец, коров, телят, молодняк лошадей, свиней. Мы, трое мальчишек, верховыми, а три мужика на телеге с вещами – там чемоданы, продукты. Погнали в Мордовию. Быстро-быстро, тут пошло, пошло. Остановились где-то на границе области, а там уже, куда хватает глаз, всё заполонено. В Мордовию не пробиться. Ну, где-то остановились в одной деревне. Дали нам место.

Мужики остались за скотом ухаживать, а мы оттуда потихонечку… Что же, думаем, будем разве там жить? Оттуда едем – слышим, немцы уже рядом. Думаем: всё, теперь с родными не встретимся. Оккупировали всю территорию. Ну, кое-как прорвалися. Это был декабрь 41 года.

Он тут уж явился, немец-то, и к вечеру было слышно, как снаряды разрывались.

Мы только приехали из Мордовии в свою деревню, слышим, фронт приближается. А в соседней деревне болото – не проедешь, там в своё время хворост клали, плетни плели – всё равно всё топло и топло. Ну, а немцы не знали. Влетели на танкетке, и танкетка их там села. Они – драпать! А ребята наши скорей туда, глядят, у них там валенки уже заготовлены, где-то утащили.

Тут опять, по решению правления колхоза, по два человека с каждой деревни отправляют в соседнее село. Там литейный завод был ещё при Петре I построен. Мне 15 лет – меня на завод. Военрук привёз.

Время тяжёлое. Голод страшный. Нас сначала в ФЗО, но это для прилика, а сразу норму давали заводскую. Формовали гранаты – Ф-1 «лимонки». Всё сами делали. Мы и земледелы были, и опоки готовили – формы для литья, и стержни вкладывали. Тридцать опоков в смену надо поставить. Потом литьё кончилось, давай его ломать. Кругом пар, вонь! Собираем вагонетки и возим в обрубку. Засыпаем в барабан – звон такой, что перепонки лопаются – металл об металл. Делали корпуса для гранат, крышки к бомбам и к снарядам.

Тут нам и табачку кисетик уже можно. Потому – что же? Мужики сядут курить, и нам отдохнуть охота, мы тоже живые. А в субботу кончаем в 18.00, и сразу все домой – в деревню. Матери нам пышек напекут, картошки насыпят.

В воскресение мастера уж выходят нас за четыре километра вечером встречать. Мы им должны отсыпать. Как же? Мы их боялись! Думаем: убьют. Мы чё ж, пацаны, а они здоровые – мастер цеха и мастер ФЗО. Вот два мастера нас всегда встречали. Кто им картошки, кто пышек, кто чего.

Да, кроме этого, до ухода в армию нас гоняли в военкомат. Насажают в тележку – и в Старожилово. Трактор такой интересный: ни на бензине, ничего – дровами топился. В военкомате жили по неделе.

– Чему же вас там обучали?

– Как положено – строевым. Такой у нас там военрук, он уж, видать, участник был, прихрамывал, говорит: «Давай на шоссе!», а какое там шоссе – булыжники. А жара. Некоторые в обморок падали. Чего же? Мальчишки.

– Где же вы жили?

– Жили у частников, по распределению.

– А кто платил?

– Тогда война была, не считались… Н-да, обучались. Миномёт был, сперва 45-миллиметровый – «лягушка». Его ставишь между ног. И – боевыми минами. Бьёт на 800 метров. Иногда такой разброс… Оцепят, конечно, поле, никто не подойдёт, но всё равно откуда-то наберётся куча гончих собак. Вот мы этих собак хотим подловить, чтобы их подранить, так ничего и не получается. Мы в одно место бьём, а они перебегают.

И 13 ноября 1943 года – повестка, а мне ведь только 10 декабря ровнялось 17, мне ещё 16 было. Метр сорок пять пацан. Врачи-то были из деревни из нашей – ну, говорят, Василий, может, куда шофёром?

И 5 декабря я уже присягу принимал. Отправили нас в 22-й стрелковый учебный полк в Песочные лагеря, Костромская область. В лесу, в землянках. Нары, шинель и портянки – и больше ничего. У старшины – каптёрка, такой отдельный кабинетчик. Да такой бойкий старшина. Чересчур! Каждый раз в два часа ночи: «Тревога»! И попробуй за 30 секунд не успей одеться. Обмотки и ботинки. Бывает, один оденешь, а второй ещё в руке… и стоишь, а мороз был крепкий – в 43-м-то году.

Утром нас гонял на умывальник, к пруду. Всегда строем, в нательных рубашках, независимо, какой мороз. А прорубки-то за ночь замёрзнут, снегом их завалит. Вот умылся – стоишь, леденеешь. Ждёшь, пока все умоются. И строем – назад, да ещё запевай, а не запоёшь – ложись и по-пластунски. Вот так гонял. Такой строгий был старшина.

Потом наш батальон перевели. В Буй – лес пилить. Всю зиму валили, связывали в плоты. Потом вода поднялась, плоты пошли, а нас – на фронт.

– Как?

– Пешком от Буя до Вологды, 18 километров. А там – от Вологды до Костромы, до лагерей – поездом. Потом опять километров восемь пешком. Пришли, смотрим – железная дорога, стоят телячьи вагоны, печка топится. Мы сразу поняли: это для нас.

Нам в учебном полку должны были записать кому сержанта, кому чего, но всем в красноармейской книжке написали – ефрейтор. Дали новое обмундирование. Чего же? Мы все оборванные и обвшивленные. И на фронт.

И мы-то ехали поездом, а продукты – на лошадях, обозом. И вот пришло время нас снимать на передовую, а нам только продукты привезли. Мы у бабушки одной жили – она монашка, меня так любила, жалела, кормила, учила меня молитве.

«Вася, – говорит, – ты учись, я буду за тебя Богу молиться». И вот нам с другом выдали… Модест Красноперцев друг у меня был. Потом его немцы у меня, прям из-под бока, утащили. Попозже расскажу… Выдали яичный порошок. Прям мисками сыпали. Сёмгу, кету, по четыре штуки. Потом – сало, сухари, сыр. Ну, за всю зиму. И вот сидим у этой бабушки. Какая-то племянница к ней явилась. Мы сидим, нам вроде с ней и пообщаться интересно, и боимся. Пацаны. Бабушка эта торговала вином, нам на стол бутылку. Мы тут с Модестом чё-та подвыпили. И там все продукты у бабушки и оставили.

А тут пригнали нас на станцию. Переодели в ружпарке. Старое все скинули, новое одели, красноармейские книжки выдали – и на плац. А там командир бригады: «Здравствуйте, товарищи бойцы, поздравляю вас с окончанием, туда-сюда»… А мы голодные. Думаем, нас в столовую должны, у нас подвело всё. Еду-то ребята кто пропил, кто отдал, кто чего. Мы ругаться, кто матом, кто чего… Он, командир-то бригады: «Ну-ка отставить, раздеть обратно!» Мы говорим – вот шиш! Знаем, что телячие вагоны-то уже стоят. Мы все сразу в поезд: давай нас на фронт! Двое суток нас подержали, хотели выгнать, мы не послушались. И нас – на передовую.

Пригнали. Конечно, там всё очень интересно – и ракеты, и пулемётные очереди, и стрельба, и трассирующие и снаряды тут сыпятся.

– Оружие выдали?

– Никакого. Поместили в траншею на всю ночь. Это была первая ночь, когда мы ночевали на передовой. Укрылись плащ-палатками, а холодно. Гляжу, рядом лощина – и дальше сосняк, ёлки густые. Я и говорю: «Модест, пойдём». Он весь маленький, смирный. Пошли. Под сосной наломали лапнику, завернулись в шинели. И дабре хорошо!

Просыпаюсь на рассвете, место тёплое, а Модеста нет. Я к писарю, он к командиру роты, всех – в ружьё! Облазили все кусты – нету. Немцы ночью утащили. Я думаю: жалко, расстреляют парня. Ведь только пригнали, ни пралика не знает. Как мы потом брали языка с боем, если молчит – сразу в расход. Это когда партиями сдавались – тогда уж надо сопровождатого давать, чтобы в тыл отвести. А одному – вот ещё! И так солдат не хватает. Так Модест и пропал без вести.

Днем нас выстроили, прибыли покупатели. А тут «мессершмиты» налетели. Мы все врассыпную. Это было в мае 1944-го – Белоруссия. Витебск мы ещё не брали. Потом самолёты улетели. Один полковник меня спрашивает:

– Глушко?

– Я!

– Выйди из строя.

Я вышел. Он поговорил со мной: откуда, кто, чего, кто родители. Мне ещё ребята сказали: он тебя возьмёт к себе. Он мне был однофамилец, кажется, откуда-то из Сибири, там много Глушко. И меня сразу – в роту, в 136-й стрелковый полк, 97-я стрелковая дивизия – 3-й Белорусский фронт, пулемётчиком станкового пулемета. Пулемёт, приданный стрелковой роте – «Максимка» – 70 килограммов. Это на двоих как раз: «тело» – 30, с водой – 34, и колёса – тоже 32. Я – первый номер, с учёбы – считался в военном билете командир расчёта. Тащу «тело».

Как раз подходим – река Березина. У меня было два подносчика, у каждого по две коробки. Чего же? Намаялись, и по болотам пришлось. И жара как раз, июнь. 10 дней отстоишь в обороне, потом снимают на отдых. Подготовить, набить патроны в ленты.

– Далеко в тыл?

– Километров на восемь – десять. Считается, вроде поменяли. Второй эшелон на третий перешёл, и наоборот. Такое дело… Очень плохо патроны набивались. У нас был станок, но им никак патроны не загонялись. Лента-то брезентовая. Утыкаются, лезут. Даже и в стрельбе иногда утыкание было, не выдёргивались. У немцев металлические ленты, у них как часы пулемёт работает. А наш – трясёшь… ну всё равно, где-то 22 июня 1944 мы форсировали Березину. Оказался на той стороне, у меня ни подносчиков, никого. Непонятно, где и кто есть… Стрелковая рота и я с пулемётом. А я только захватил одну коробку. Командир роты на меня матом. Пришлось вплавь за коробками…

И они пошли, и пошли, и пошли… Пришлось отсекать… Командир роты орёт: «Давай, давай, давай»! И главное – день открытия войны. Может, они хотели реванш взять? Хотя там больше русский мат такой, и всё такое. И они оттуда сыпят, как воробьи.

– Немцы?

– Да там, наверно, русских больше. Вот когда стоишь в обороне, они шумят: «Земляки, идите покурим, чего вы добиваетесь, бросайте»… Там большая часть – перебежчики.

– Власовцы?

– А чёрт их знает. Таких перебежчиков очень много было.

– Ну, они в немецкой форме?

– Да. Тут мы как раз пошли – край леса, их отсекли, загнали. Нас построили на опушке. Командир роты стал объяснять: «До Витебска восемь километров. Значит, тут они не остановятся, их надо преследовать, они меняют позицию. Они наткнулись, видят, тут дали огня хорошего». Значит, команда: «Идти в цепь, держать связь друг с другом». Мы развернулись в цепь. Прошли метров пятнадцать до леса, на опушке пни, сосны-молодняк, и вот они встали из этого перелеска в рост и гранатами разрывными – немцы. Как начали косить! И нас спасло то, что налетело, наверное, тридцать немецких самолётов, аж небо стало тёмное, встретились там с нашими. Бой! Они тут второпях и по немцам, и по нашим, высыпали и улетели. Тут уже не поймёшь: и с самолётов сыпали, и снаряды, и косили разрывными… Командиру взвода в задницу разрывной, а мне – прям в поясницу осколок. Ды так здорово! Я летел, наверно, метров 10-15, как мячик. Казалось, дали колом по позвоночнику.

Ну, поковырялся, поковырялся, думаю: надо вставать. Гляжу, бок разорван, рукой сразу ухватил за поясницу – намертво. И вот этот командир взвода – лейтенант, его ординарец вёл, и я к ним пристроился.

По дороге опять налёт. Мы – под мостик, там был такой, над ходом сообщения в траншее. Переждали и перешли опять Березину на исходные позиции, откуда мы начали наступать.

Смотрим – письма наши, ужин, обед… Ну, тут какой обед! Во рту тол, гарь, тошнота… Пить только охота, прям всё сохнет. Гляжу, Виктор-писарь у бочков стоит. Я ему говорю: «Виктор, мне очень попить хочется». Он открыл одну флягу-термос, прям миской зачерпнул. Я выпил. А вечером нас на машине увезли в медсанбат. Обработали и отправили в госпиталь, в Смоленск.

Как раз там были казармы, шоссейная дорога. По эту сторону Днепра – наш госпиталь, через дорогу – немцы пленные. Они разбирали дома. Возятся, носилки таскают.

– Не было к ним злобы, ведь только что с передовой?

– Тут не было, не было… Идём купаться: мы – вперёд, они потом поплыли строем. Обратно двоих-троих под руки ведут – они отощавшие все. В Днепре рыба такая была – во! Чего же? На дно спустишься – костей полно.

И характерно, что смоляне все в лощине. Нарыты блиндажи, так одеялом вход завешен, тут костёрчик, есть готовили. Вот в этой лощине все и жили, а Смоленск был весь до того разбитый, что страшно было ходить. Мы, конечно, ходили, копались. Интересно: бумаги, чемоданы. Вот так: все жители в землянках, а Смоленск пустой.

Потом нас подлечили. Отобрали 22 человека и учили на санинструкторов. Ну, никому и не хотелось! Ведь это всё время на передовой. Вот отступили, а раненый остался. Я же не могу отходить, если у меня сумка санинструктора, я ему должен перевязать, первую помощь оказать, куда-то его отнесть в укрытие.

Ну, выучили. Екзамены сдали. Поставили кому «пятёрку», кому «четвёрку», присвоили звания сержантов. Это был сентябрь. 1944 год.

Наши уже ушли к границе. Нас – ходом-следом. Шли мы 22 человека, без оружия. Нас сопровождал один капитан с пистолетом. Вёл он нас ночами. Шли по Литве. Остановимся, бывало, отсылает нас по пять человек в каждую избу – просить покушать, но не мародёрничать. Избави Бог!

Вот заходим: сидит бабушка-литовка. Мы уже знали, как просить по-ихнему. Она говорит: «Вот, мол, немцы, у них и масло в маслёнках, и хлеб. Куда же вы, голодные? Шли бы вы домой». Мы говорим: «Бабуль, у тебя вон сколько поросят, давай, мы сейчас у тебя одну свинку того». Она: «Ай-ай-ай!» Открывает бидон с молоком, чугунок большой, там какие-то отруби – какая-то лузга поросятам. Как мы сели, молока в этот чугунок налили, да как давай навёртывать! Она сидит, лишь головой помахивает. Доставалось, конечно. Голодные были.

Потом идём. Со мной парень – Николай, на год постарше, он где-то выдернул куст картошки, да картошка попалась хорошая, крупная, он говорит: «Будем на ночлеге, сварим». А командир заметил – чуть не расстрелял. Мародёрничать – ни в коем случае, только просить культурно.

Идём дальше. Глядим, здание такое деревянное, палисадник, цветы вокруг, слышим песни, русские слова, всё… женский хохот. Деревня, а это – отдельный дом на окраине. Мы туда! Думаем, счас подхарчимся. Не успели в палисадник войти, выходит латыш в белой шляпе соломенной, здоровый, а мы без оружия, без всего. Он: «Вам чего?» У нас сразу мандражи такие. Мы: «Н-н-нам бы дорогу на Лиепае». Хорошо, конечный пункт знали. Где уж там еду спрашивать. Он показал нам дорогу, мы как драпанули. Думаем: вот и покушали…

Попали на конечный пункт. Там долго не дали нам отдохнуть. В это время как раз 50-летних меняли с передовой.

Мне дали координаты – 371-я стрелковая дивизия, которая шла на Кёнигсберг. Указали дорогу до КП батальона. Уже одному идти. Идти только ночью. Ничего не знаю. Дороги нет никакой, дождик, туман, глина. Я шёл, шёл, думаю: куда иду? Гляжу – «мины», по-немецки написано. А я уж зашёл далеко, думаю: как же отсюда выходить? Гляжу, мины по бокам. Прыгал, прыгал, ну – не попал, не подорвался, слава Богу.

Пришёл, нашёл штаб батальона. Там офицеров человек, наверное, шесть сидят за столом. У них горит моргаска – патрон. Гляжу, вносят сапёра. В ватнике, весь мокрый, в глине. А я с сумкой с красным крестом. Рядом никого нет. Надо же ему помощь оказать. У него нога вся перебита, болтается, жила такая с палец, а больше ни кости, ничего нету. Он то потеряет сознание, то взойдёт, то попить попросит, то: «Застрелите меня». Ну, чего же? Я беру нож загнутый, ножницы-то не берут ватник. Ножом кое-как разодрал, а рядом ни одного подручного материала, чтобы ногу сохранить. Может, она и цела была, а он – то и дело без сознания. Я ему: «Ну, ты что, солдат? Погоди, живой ведь, и будешь жить». Кое-как перетянул жгутом, жилу перерезал, и прямо кровью на меня облилось, на лицо. Смотрю, уже рассвет. Оставил я этого друга.

Командир назвал мне роту. Сказал, там есть такой гражданин, ему пора пришла сменяться, и я должен его заменить.

Вот так попал в роту. До 5 декабря продержался там. Работы было много. Каждое утро на вшивость проверяли, и каждый просит: запиши меня, чтобы в баню. А что там за баня? Палатка и бочка на костре. Вот и вся баня. Но главное, чтобы хоть на час уйти с передовой, отдушину какую-нибудь получить.

Очень в траншее мало солдат было. Стояли по двое. Тридцать метров – ему, тридцать – мне. Одному страшно ходить. Нейтралка маленькая, 300-400 метров. Слышно хорошо.

Н-да… Декабрь. В землянках холодно. Мне ещё 18 не сровнялось. А у меня в санитарах такой поляк был, Гриша «Анекдоткин». Два раза пытался убегать. Я его лупил, прямо по спине. У меня такой был «парабеллум». И всё-таки он убежал.

Вдалеке стоял дом. И кто-то нашёл там свинью забитую, и все туда набежали с котелками. До кишок её разодрали, эту свинью. И вот он, этот Гриша, туда нырнул. А там нейтралка маленькая. Я как чувствовал – сразу туда бегом. Гляжу, он сидит, пристроился. Я ему: «Если ещё раз такое, я тебя пристрелю». Потом опять хотел бежать…

– Куда?

– К немцам! Он всегда: «Вот у вас в России за целый месяц не заработаешь, а у немцев я – пан, куплю себе и сапоги и велосипед. А у вас ничего не заработаешь!» И всё-таки он удрал. Туман, дождик. Я вскочил, кричу: «Гриша пошёл!» Вижу, он накрылся, идёт, съебурился. Тут сразу: «В ружьё»! Стрельба. Ну, не знаю, убили его или нет…

И 5-го же декабря меня ранило. Главное – дуриком. В обороне стояли. У меня была такая бочка, вместо печки, чтоб топить. И на день я снимал трубы. У меня приспособлены были водосточные трубы от домов, я их длинные набрал. Раскинешь в траву, а вечером они в сборе – накинешь, и на бочку. Затопишь, дым по всему лесу расходится, и где топят, чего топят, непонятно. А тут я говорю ребятам: «Холодно, давай топить!» Они: «Куда? Еще светло, увидят. Рань». Я: «Ах, мать вашу, рань, срань!» Выскакиваю из траншеи, спешу, спешу. И как он меня трахнул, из миномёта. Насажал мне осколков и в задницу, и в этот сапог. Тут уж я в сапогах ходил. Задел голеностопный сустав. И в этой ноге – дырку сделал. Это как раз 5-го декабря. Второй раз ранение.

Но я не стал уходить-то. Не хотелось – и командир роты хороший, и с ребятами со всеми познакомились. В обороне долго стояли.

Снял кальсоны. Обработал. Ребята мне йодом замазали. И, как на грех, приходит сандив – капитан, говорит: «Пойдём, давай проверим». Там в траншее должна ниша быть, вроде умывальника: банка, мыло, полотенце. Тут, как на грех, высший начальник из Ставки должен приехать. Я сандиву говорю: «Товарищ капитан, я не смогу. У меня ноги опухли». Стыдно признаться-то, не воевали, в обороне же. Вот какое дело. Он на меня матом: «Тебя, говорит, дурака, ещё учить! Сейчас же…» И он меня вечером отправил в медсанбат.

А там оказалось, работников нет. Все эти девушки беременеют – к ним то танкисты, то артиллеристы. Приедут, пять месяцев побудут – беременность, комиссия – и домой.

И вот подполковник в медсанбате мне говорит: «Останься, поработаешь у нас». Вот так я лечился и дежурил в палате для нетранспортабельных. Потом поправился – меня опять сразу на передовую.

Тут как раз 12-го января глобальное наступление на Кёнигсберг. Тут уж одна артиллерия работала. На километре по 400 стволов: и 45-ки, и 76-миллиметровые, и гаубицы. Пехоты-то было совсем мало. И всех туда подтягивали: тут и медсанбат, и санвзвод, и санрота. Всё в кучку, лишь бы было…

Первый день отвоевали – у нас прорвали оборону. Нас не сменили. Второй день – опять нет смены. Построили: от батальона 18 человек осталось. Откуда-то со штаба прибыл майор, видать, нерусский, трясётся, боится: «Держитесь! Вот смена идёт, вот вас сегодня обязательно»… А чего же? Я один – старший сержант. Он: «Вот под мою ответственность, слушать его команду, не разбегаться. Держитесь! Смена идёт».

– Как же держаться, 18 человек осталось от батальона?

– Вот так и держаться. Воевала-то артиллерия. А всё равно… Они тут, немцы, эвакуируются, лопочут, грузят машины. Надо отсечь, окружить, хоть страх нагнать немного.

И тут у меня ранили одного санинструктора, Столпецкого Лёшу. Мы с ним такие дружные были, земляки. Ему снесло вот так всю переднюю часть лица. Я его поднял, перевязал. Вижу, он здорово крови потерял, а санрота недалеко, я говорю: «Давай я тебе, Лёша, помогу». Привел его в санроту, покурил с ребятами, ну, говорю: «Тут с вами хорошо сидеть, а ведь ребята-то мои пошли. Я потом могу их не найти». И так я недалёко, метров на четыреста, отошёл. И тут снаряд.

Так меня шлёпнуло в третий раз. В голову. И закрутило, закрутило. У меня всё отнелося. И сразу… полетел я на небо. Протягиваю так Богу душу, и Бог вот так со мной… Вижу, Он берёт, и… чуть-чуть не дотянулся.

Очнулся – вокруг траншеи набиты. Гляжу, один боец сидит, мне в глаза смотрит. Думаю, посторонись, дай пройти, а уж он заколянел. Тронул – он свалился.

Думаю, и я так буду сидеть? Буду так смотреть?

Бросило меня головой в глину. И так холодно, приятно. А кровь ещё булькает. Тут связисты провод тянули, один остановился. Этот, с катушкой-то, ему: «Какого ты хрена остановился? Их тут полна траншея». А он: «Нет, нет, подожди, этот живой».

Бинты взял из моей сумки, а у меня шапки нет, каски мы, санинструктора, не носили и волосы не сбривали. И он меня начал перевязывать. Мне ему хочется сказать: «Потуже». Только язык не ворочается.

Перевязал он меня, и пошли. К вечеру добрались. Просто случайность какая-то…

Помню, ещё на двуколке меня везли. Какой-то город, вроде райцентра, железнодорожный узел. Видать, его очень обстреливали. Одна лошадь осталась, ездового убили, и она понесла… А потом моя мать рассказывала, что именно в этот самый день она видит сон, что я облеплен весь красной бумагой. Лежу в сарае, отлепливаю, а бумага всё прилепливается и прилепливается.

Две недели я был нетранспортабельный. Меня знали по документам, я же там работал в медсанбате, а смотрят – не похож. Весь пожелтел, кровью изошёл, распух. Говорят: «Это не он, просто документы попали случайно». И ночью отправили в немецкий город, под Кёнигсбергом. Там сразу на стол. Смотрю, немецкое оборудование хорошее, рентген. Только я тогда не знал. Гляжу, наводят пушку на голову. Ну, думаю, тут мне и конец.

Потом в операционную, на четвёртый этаж санитары принесли. А там все три стола заняты. Хирурги ругаются: «Покурите! Что вы таскаете?» Меня прямо около двери положили. Вскоре, гляжу, средний стол освободился. Переваливают меня, и давай кромсать. Ну, повезло. А то как? Семьдесят процентов – сразу в морг! Остальных – в палату, и каждую ночь по три-четыре человека выносят.

Лежу. Тяжёлый больной – карточка красная. Тут срочный самолёт. Гоняли, гоняли – нигде не принимают, везде всё переполнено. Наконец попали на Урал. Там и долечивался. Где-то стояли долго, чуть ли не с неделю. В поезде, в вагонах – все в гипсах, вонь. Потом в каком-то госпитале курилку освободили на втором этаже. Койки туда поставили. Принесли. Смотрю, всё тёмно-голубой краской окрашено, одна урна стоит, диван, и крыса бегает. И-эх! И вот там я долечивался.

В конце апреля нас комиссовали. Сопровождатого дали. Мол, пешком толком ходить не может, нуждается в сопровождении. Спрашиваем: «До дома-то доедем?» А врач хороший такой мужик попался, отвечает: «Да ладно вам, ребята, ещё годочков пять поживёте».

И приехал домой. Пошла гражданская жизнь. А тут… сплю утром, мать меня будит: «Вась, вставай, война кончилась!»

Только когда старик поднялся и попытался достать из шкафа фотоальбом, Артём увидел, какими усилиями даётся изношенному и искалеченному телу каждое движение. Но стоило старику сесть, на Арта вновь обратился взгляд, полный ума, здравого смысла, и в голосе Василия Ивановича завибрировала мощная, непобеждённая жизненная сила.

Из дневника Арта:

«Молодых мерзавцев обличать легко, но, Боже, сколько раз я ловил себя на том, что оправдываю самых поганых и гнусных старых негодяев их прожитыми годами. Хотя – что в тех годах? Теперь я знаю. Возраст – ширма. За ней прячут свои прохудившиеся души лентяи и лицемеры, выжиги и плуты. Отодвинь эту ширму – и пахнет гнилью.

Настоящая обитель духа даже в обветшалом виде внушает величие. Господи, дай и мне силы…»

Глава 23

Глава 23. Деревня и я

За городом

Месяц звёзды жал на небе.

Мышь прогрызла дырку в хлебе.

Детский стишок

I

За спиной остался заколоченный магазин. Арт миновал последнюю жилую деревню. И услышал, как позади одиноко, среди шелеста берёзовых листов, обиженно и капризно звучит циркулярная пила, словно воет толстяк, у которого дворовые ребятишки тянут из рук конфету.

И тотчас Арт отчётливо понял, что всем его мечтам о скором побеге и удобном устройстве на новом месте совершенно точно не суждено теперь сбыться. Рассеялась пелена, и он взглянул на мир ясно.

Душа ныла, как выжженная кислотой татуировка.

Из дневника Арта:

«В чём же я обвиняю этих людей? Разве сам я – не они, плоть от плоти и кровь от крови? Разве не потому я так отчётливо вижу все их червоточины, что смотрюсь в зеркало? И что единственная мысль, которая позволяла мне жить отличной от них жизнью, мысль, которая делала меня легче и подвижней и позволяла хранить светлую улыбку, – это мысль о скором и неминуемом побеге? И вот она исчезла. И вместо мечты пришла ясность, что мне никогда не выбраться их этого города. Он, как прокрустово ложе, щёлкает мышеловками пустых дворов. Город – засада, город – западня.

Я всё время бежал, чтобы сохранить себя в целости, а город настигал, норовил догнать и оттяпать кусок. Я слышал, как за спиной щёлкают мышеловки дворов, а впереди фонари маячат галлюцинацией петли. Только готовность к побегу до сих пор спасала меня. Теперь всё иначе. Челюсти улиц-лабиринтов медленно пережуют меня. Одноцветные дни вытянут силы. Путаясь в их паутине, изнемогая от усталости, что тогда я скажу? Кем стану? Ведь одна эта, изменившая мне, мечта и спасала меня до сих пор. Значит, не будет больше отличий и этого моего язвительного превосходства. Так стоило ли так зло смеяться над теми, кто лишён даже этой спасительной мысли? Кто раньше, чем впитал с молоком матери, уже и в утробе вызрел с пожизненным приговором микрополиса.

Разве нет и во мне того же? Каждый из этих людей заронил в меня. И вот я смотрю в поле, где появились всходы, и с ужасом жду урожая.

Посмотрим, каким я стану лет через пять? Куда денется моя заносчивость? Как испарится моя ирония? Как быстро и незаметно для себя самого я стану глупым и никчёмным пошляком? Начну чудачить со скуки…»

Ласточкам было плевать с высоты на терзания юного репортёра. Они то взмывали к самым облакам, то чиркали крылом по аккуратно, как сайко-щётка, скошенному пшеничному полю. Артём перешёл мост, и вдруг уныние оставило его, сердце затрепетало от ликования. Муть рассеялась. И он увидел…

Вдали, среди яблоневых крон, светилась цинковая, слегка поржавевшая крыша. На лугу замычал телёнок. По другую сторону речки торчали бетонные балки, оставшиеся от ферм.

Деревни почти не стало. Теперь дом тётки Веры стоял одиноко.

Две колеи, примявшие траву, – вот и вся дорога. Артём спустился в низину, обошёл овраг. И уже минуя старую берёзу, идя краем щербатого забора, замедлил шаг, заметил знакомый цветастый халат. Тётка Вера, повернувшись к калитке спиной, набирала в бочку воды.

– Тёть Вер!

– Аюшки?

Она обернулась и ахнула:

– Сынок приехал!

Все у неё сынки. Артём отворил калитку, и тётка Вера, обтерев наскоро мокрые руки, обняла его. Арту снова захотелось упасть в траву лицом.

II

Вчера ещё он курил гашиш с Гоа, а сегодня сидит на заброшенном хуторе, в двух сотнях вёрст от ненавистного города. Сюда не доехать, не доплыть. Три часа на междугороднем автобусе, потом на сельском. Потом три километра пешком. Если посмотреть за огород, о цивилизации вообще ничего не напоминает: серебряные брызги поспевающего овса, редкие дробящиеся на девять лепестков синие васильки, а за стриженным белобрысым пригорком – чёрная полоса пахоты до самого горизонта, прикрытого голубой кромкой леса.

Только в горнице – старенький телевизор, завезённый, похоже, контрабандой, мобильник и линии электропередач за окном. Нет, не высокие разлапистые металлические фермы высоковольтных проводов – злая карикатура на Эйфелеву башню, и не железобетонные высокие надолбы, а деревянные столбы, промазанные дёгтем, с керамическими старомодными изоляторами на ржавых, вздёрнутых к небу загнутых штырях.

Тётка Вера налила ему парного молока, отрезала свежего хлеба и всё хлопотала, хлопотала, принимая гостя.

– Давай рыбки пожарю. Васька Лиманов приезжал вчера – наловил карасей, да какие крупняшие. Говорит, давай, тётка, я табе отсыплю. Набутил вон полну бочку. Сёдня весь день воду им таскала, чтоб не задвохнулись, как в аквариме.

Возле терраски, словно порыжевший от времени и дождей несгораемый сейф, – металлический ящик, где прижались друг к другу гладкими боками два красных пропановых баллона. Полная автономия.

Тётка Вера зажгла огонь. Над столом поднялось белое облако муки.

– Эх, счас летом хорошо, а зимой сидишь одна, глядишь в окно – темень, хоть глаз выколи.

– А вроде, на том конце кто-то жил? – Артём еле поворачивался, обессиленный городом, дорогой, разморённый жарой, а теперь и вовсе осоловевший от тёплого молока и свежего хлеба.

– Дусенка? – обернулась тётка Вера. А за её спиной уже что-то взрывалось, лопалось и ароматно шкворчало на сковородке. – Уехала.

– Кто? – не расслышал Артём.

– Дусенка. Помнишь, ты её награждал?

– Как награждал?

– Репьи навешивал. Возьмёшься в войну играть, настругаешь себе ружей. А потом её награждаешь.

Тётка Вера прикрыла сковороду крышкой и села рядом с Артёмом на лавку, возле терраски.

– Уехала.

Тётка Вера вздохнула:

– Народу-то у неё много, детей поехала своих проведать.

– Сколько же у неё детей?

– Ну, считай. Механик – это старший. С детства всё с железками ковырялся. Дусенка говорила: «Ну, эт у меня механик будет». Так он механиком и стал. На тракторе здесь работал, так пьяный в тракторе и сгорел. Следующий – эт у нее кто жа? Погоди… А, Васятка. Дусенка, помню, всё говорит – этого, как деда – муж-то её – Васятка. Вот этот Васятка окопался в милиции, большой начальник был. Да потом попал где-то под машину. Пьяный был, как свинья. Что жа? Пил, не просыхал. И год, наверно, лежал весь прикованный, в гипсе. Жена с ним разошлась. Двухкомнатная квартира у неё была – разменяли. Он третью группу инвалидности получил, ну хоть и третью, а работать ничего не может. Там, в городе, у них две сёстры: Надя и Валя. Надя богатая, бог знает какая. Живет в домах в этих…

– В особняке?

– Нет.

– В коттедже?

– Нет.

– В этих, сынок, в элитных каких-то, пралик их знает. Дусенка у неё когда была, говорит: так просто не взойдёшь, милиционер на входе стоит. Дусенка, сказала, пошла в туалет – там всё в зеркалах.

Вот сёстры-то за ним, за Васяткой, ухаживали. Надька работала раньше бухгалтером, а потом пробралась, стала директором банка. Себе квартиру купила и дочери.

Вот, что жа, милай мой, Васятка и Надя с Валей энтот год на машинах приехали на первое мая. Тут у них вечер встречи школьных друзей был, они все и прибыли. А там вон, на краю Отрады, ты проходил – заколоченный магазин-то видел?

– Видел.

– Закрыли пралики! Вот с того краю за прудом живет дед Шляпцов. Шлепец. С его дочерью – Ольгой Васятка загуливал ещё до армии-то, а тут узнал, что муж у ней помер, одна живёт с дедом, он туда и нырнул. Нырнул, и уж вторую весну они живут. На зиму едут в город, а летом здесь, с дедом. Ольга зимой вон в каком-то «Салоне красоты» работала, другой раз – в палатке возле мясокомбината. На эту зиму, может, и останутся в деревне, никуда не поедут. Дед Шляпцов совсем плохой стал, заговаривается. Пошёл в туалет, зубы потерял. Так что эту зиму, может, в деревне и останутся.

– Вот у неё родни! С кем же она теперь живёт-то?

– Вот слушай. Младший у неё Петух. Петя. Да ты его должен помнить, ровесник моему Серёньке.

– Кудрявый такой? Брюнет?

– Черный – жуковой. До армии ещё дело было. Пьяный опустил плуг, когда мимо фермы ехал, и под речкой с той стороны всё вспахал. Загуливал с Танькой Храповой. Храпов – пасеку водил, жена – Анна Михаловна – учительница – грамотушшая! А с Танькой и Серёнька мой загуливал. Но он ей не очень займался, а Петух – ухаживал. Серёнька-то мой какой красавец-то был…

– Да я помню его. Даже помню, как его в армию забирали.

– В Гавнистан этот, прогреми он до самой глини! – тётка Вера на минуту задумалась, а потом коротко вздохнула и повела рассказ дальше. – Вот после армии Петух вернулся сюда, и к Таньке. Она в то время в Ряжске училась, в техникуме. Что жа? Уезжала. Он и давай загуливать с Машкой Козыревой. У, такая вертлявая! Как у нас бабы говорили – шалава. Вот Танька Храпова приехала, мать ей и нашептала про Петуха, говорит: на черта он тебе сдался, такой блядун.

Петух уехал в Озёра, под Москвой гдей-то. Там ему нашли невесту – бабу с ребёнком. Он женился, пожил с ней, народил ещё четыре дочери, а потом они разошлись. Говорили, она гуляла. Не знаю, может, и гуляла. Он пил. А в городе – это не в деревне, там быстро замену найдут.

Петух вернулся. Чо жа? В городе сёстры богатые – купили ему однокомнатную квартиру. Нашли ему невесту – бабу с ребёнком, но у них что-то не заладилось, а потом он сам себе нашёл: белобрысенькая такая, хорошенькая. Сын у неё – Ваня.

И вот этот Петух. Не пьёт. Живёт с этой бабой, у неё квартира. Свою домушку, сказал, продам – машину куплю. Сёстры говорят: не надо, не продавай, неизвестно ещё, как жизнь сложится. А машину ему и так купили. Подержанную. С рук. Потом он её продал, сейчас новую взял. Что жа? Не пьёт. Зажил, как человек.

Приехали тот год сюда. Все на машинах: Надя, Валя, Петух и Васятка. Про Валю-то говорили, она вся спилась! В торговле где-то работала. С матерью твоей ездила поступать.

И вот здесь, под речкой, разложились. Васятка съездил, купил бутылку водки. Красного какого-то взял, своей Оле, «Кагор». Сели, Валя говорит:

– Нет, я своё выпила.

Не пьёт. Живут, как люди. Пришлось нам с Надей эту бутылку пить. А тут Петух узнал, что Таня Храпова – в Ряжске. Двое детей у неё. Муж – умер или разошлись. Петух слетал, её подхватил да привёз. Он на билетне был, ему ещё три дня дали. Танька тоже говорит: не буду, не буду пить, а то напьюсь и упаду. Петух говорит: я тебя подниму и донесу. И вот уехал с ней, и все эти три дня, наверное, у неё в Ряжске-то и прожил.

– Так а Дусенка-то теперь у кого живёт?

– Дак, у Петуха и живёт, за Ваней его присматривает.

Тётка Вера встрепенулась.

– Эй, малай, ты куда это поддюдирился-то?

– Пойду на речку схожу.

– Куда пойдёшь? Вода уж холодная!

– Ничего. Искупаюсь.

Речка светилась в прорези бадыря, за дорогой, шагах в полуста от дома. В половодье вода доходила чуть не до крыльца тёть-Вериного дома. Заливала погреб.

Артём шёл знакомой с детства тропинкой, которая за последние годы стала, казалось, короче. Раньше он бежал к речке со всех ног – и всё-таки успевал запыхаться. Сейчас – не успел майку стащить.

Камыши поклонились воде. Ива колыхнула кроной, показав белёсый подол листвы. Арт сидел под речкой. Мысли следовали в такт течению.

«Зачем я приехал сюда? Чтобы остаться навсегда? Да, это был бы яркий поступок. Эдакий финальный символ. Возвращение блудного сына. Но в жизни всё не так однозначно, пока она продолжается. Тогда зачем я укрылся здесь? Решил поселиться навечно? Нет. Так я не смогу. Моя жизнь в другом. Сказав иначе, я бы солгал. Я пришёл сюда, потому что здесь ключ моего рода. Здесь исток моей судьбы. И только тут я, измотанный бесами города, могу набраться сил».

Арт поднялся, скинул одежду. Пробежал по мосткам и прыгнул. Вода приняла и приласкала его. Он плыл недолго, рассекая волны, а потом ушел на глубину.

Толстые струны

притча

Однажды к самому знаменитому учителю игры на дутаре пришёл юноша и сказал:

– Учитель, я должен стать лучшим!

Мастер посмотрел на него, улыбнулся, взял инструмент, снял с него обычные струны и поставил толстые. Теперь юноше даже для простого аккорда требовалось двойное усилие. Юноша долго мучился, а потом указал на учеников других мастеров:

– Посмотри, для них струны – лишь малое препятствие, а мои пальцы сбиты в кровь.

Учитель улыбнулся и промолчал.

Закончился срок обучения. Остальные ученики вышли настоящими мастерами. А юноша боялся поднять голову, боялся посмотреть в глаза учителю. Он понял, что наказан за гордость.

– Где уж мне быть лучшим, – горько усмехнулся он. – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь так сыграть. Они же почти не касаются струн.

Учитель улыбнулся, взял дутар, снял толстые и поставил прежние струны. Юноша принял инструмент и вздрогнул. Учитель спросил:

– Разве ты передумал?

Юноша улыбнулся и промолчал. Не было струн: только пальцы и музыка.

Глава 24

Работа сделает тебя свободным

(Утерянная глава)

И всё же иногда в нас рождаются бурные фантазии такого рода: мы мечтаем, как с помощью машин будем доить вселенную …надеясь, что работа предоставит человеку досуг и тем самым больше возможностей для созерцания …(но) увеличение противоречит смыслу механики. Она не только будет всё крепче привязывать к себе рабочую силу, но и заставит отдельного человека ещё тщательнее экономить пищу.

Эрнст Юнгер. Избыток

Простите, но именно из одного этого эпиграфа и состоит потерянная глава. В рукописи все главы были уложены по порядку, а в конце было только два листка. Вот этот, с номером утраченной главы и эпиграфом. И ещё другой. Кстати, на мой взгляд, автор слегка злоупотребляет разного рода эпиграфами.

Простите, но, кажется, настала пора объясниться. Я не являюсь автором этого повествования и вообще человеком пишущим. Набрать несколько пояснительных строк меня заставила только крайняя необходимость.

Сам я служу корректором. И мне чрезвычайно лестно, что автор с такой признательностью отзывается о людях моей профессии. Я обнаружил эти записки в одном из ящиков ветхого стола в офисе, нанятом недавно нами под редакцию. Как я ни старался установить личность автора, мне этого сделать не удалось.

Признаюсь, я думаю, он не из нашего города. Поскольку у нас ничего подобного никогда не происходило, да и мест, описанных автором, я не узнал. Действительно, изображённые здесь персонажи напоминают скорее каких-то монстров. По крайней мере, мне с таковыми в действительности сталкиваться не приходилось. Хотя, может быть, он всё это действительно выдумал, как сам настаивает в предисловии. Как знать? Спросить не у кого.

Поэтому я решился опубликовать эти записки под своим именем. Кстати, именно такова была воля самого автора, узнанная мною из краткой и не совсем вразумительной записки, которая была приложена к папке с рукописью.

Итак, пока я ещё знаю чуть больше вашего, но мне было необходимо сделать это отступление, как вы понимаете, хотя бы из некоторой вежливости. Однако пришло время ознакомить вас с завершающей главой этих записок, которые временами казались мне весьма забавными, и узнать, как далее сложились судьбы героев. Здесь автор опять допускает некую странность. Эпилогом этот последний из известных мне отрывков своего повествования он не называет, и я не набрался смелости перечить ему, хотя, на мой взгляд, эту часть именно и следовало бы назвать эпилогом.

…Вскоре всё закончилось. У Киры с Денисом ничего не вышло. Кира вернулась в столицу и получила очень выгодный контракт на съёмку в рекламе модного шампуня.

Губернаторские выборы выиграл генерал ВДВ Дудник, вся политическая программа которого заключалась в лозунге: «Слава России!». Вскоре у генерала появился советник, шустрый малый по фамилии Мозер. Первым делом он продал весь трамвайный парк города в Литву, а потом исказил маршруты общественного транспорта так, чтобы обеспечить прибылью торговые центры, построенные им на дешёвых окраинных землях.

Мэром города избрали известного криминального авторитета Фому Правоворова, и он пригласил к себе Доброхотова начальником пресс-службы. Андрей Иванович очень обрадовался, потому что последние полгода маялся на безденежье и боялся смотреть в глаза жене, сыну и двум красавицам-дочкам.

Белокурую бестию Соню Фридман выжили из города. И она устроилась в столичное издательство. Нашла себе отличного парня и поехала отдыхать в Иорданию.

Катя Королькова успела выйти замуж, родить, развестись и снова выйти замуж. Её часто видят в «Серпентарии». Боюсь, и этот брак окажется недолговечным.

МС Габбер спел дуэтом с каким-то фирмачом. Как он сам говорил – «ит’с оригинал нига!» Клип некоторое время крутили по Центральному телевидению.

Носкова всё-таки выгнали из корпоративной газеты, но к тому времени деда Лёша уже выхлопотал себе пенсию. Избавленный от возможности истязать других и истязаться этим самому, он вдруг отпечатал в местной типографии, на свои деньги, довольно милую книжку рыбацких рассказов. По большей части это была вопиющая фантастика, но кто из рыбаков его упрекнёт?

Его побратим Петя Дубинкин стал начальником всех районок. Иногда они встречаются на улице и с чувством глубокого удовлетворения окидывают друг друга покровительственными взглядами.

Анна Марковна наконец-то бросила своего несчастного пьяницу Манцова и уехала к родственникам в Филадельфию.

Вадик Ермошкин в очередной раз сменил работу.

Фотолюбителю из ГАИ Серёже Хмелёву дали наконец-то майора.

Денис Рудьев вскоре исчез, а вместе с ним испарились вынутые из местных контор несметные сокровища. Более того, со счетов множества юридических лиц в одночасье сгинули крупные суммы денег, а у частных персон, особенно в среде немолодых сластолюбивых мужей, пропали украшения жён их.

Про Артёма долгое время никто ничего не слышал, а потом он вдруг взял и неожиданно всех удивил – записал песню в стиле «ой!».

(с) А.Н. Чернецов, 2007 – 2008.