Микробиолог 5. Спасти Ленинград

Глава 1

Мы сидели и молчали, Лена зачем-то переставляла пробирки — слева направа, потом уже справа налево. Тишина становилась почти невыносимой.

Хотя, с другой стороны, чего тут разводить страдания? Мы получили приказ лично товарища Сталина — отправить такие-то и такие-то материалы, таких-то и таких-то работников в Москву. Приказы Верховного Главнокомандующего не обсуждаются, они выполняются.

— Значит, всё-таки отправляешь меня, — Лена резко повернулась ко мне.

— Лен… ну ты опять?

— Ты ведь этого хотел. Ты сам мне говорил, что отправил бы меня хоть на Камчатку, лишь бы я отсюда убралась, — голос у неё дрожал.

— Я говорил, что хочу, чтобы ты осталась жива.

— А теперь, значит, можно не беспокоиться?

Я вздохнул.

— Лена, я ведь не знал. Клянусь тебе, до сегодняшнего утра понятия не имел, что вас собираются отправлять. И фамилии называл не я.

— Знаю, — неожиданно тихо сказала она. — Ты бы мне сказал.

Вот тут я окончательно растерялся.

Лена опустилась на табурет.

— Только ты понимаешь, Саш, как всё получается? Я ведь тебе сказала, что сама решу. Помнишь?

— Помню.

— И Петя мне говорил, чтобы я скорее решала. И ты… А теперь выходит, что всё уже решили за меня. И вовсе не Петя, и не ты, а товарищ Сталин.

Она вдруг невесело улыбнулась.

— Вот уж никогда бы не подумала, что товарищ Сталин станет заниматься моей личной жизнью.

— Он-то как раз твоей личной жизнью не занимался, Лен. Ему нужны специалисты по пенициллину.

— Да понимаю я!

Она сердито смахнула со лба выбившуюся прядь.

— Просто… Просто всё как-то слишком быстро. Утром ещё сидела, считала, сколько у нас жира в сорок третьей культуре. Думала, надо будет ещё одну серию поставить. А теперь, оказывается, мне в Москву ехать, и Павлу Антоновичу тоже, тут всё бросать…

— Не бросать, Лен, а передавать другим — мы же работу прекращать не собираемся.

— Это ты так говоришь. А ведь сколько мы с ней возились! Сначала вообще ничего не получалось, потом наконец пошёл рост, потом жир… Ты же сам помнишь.

— Конечно, помню, — я сел рядом. — Лен, послушай, ведь это не просто какая-то лаборатория, в Москве вы будете заниматься настоящим лекарством. Ты понимаешь, что это значит? Вы с Павлом Антоновичем можете сделать то, чего до сих пор никто у нас не сделал. Получить препарат, который будет спасать людей от инфекций — ты сама ведь видела, как наши культуры подавляют стафилококков.

— Видела, — ответила она. — И всё прекрасно понимаю, Саш. Но… скажи мне прямо. Ты — рад? Рад, что меня отправляют?

Что я мог ей ответить?..

— Лен, я рад, что пенициллином наконец займутся всерьёз. Ты же сама понимаешь, какая это возможность! В Москве специалисты, оборудование…

— Я не про пенициллин спрашиваю, Саша.

— Да знаю я, про что ты спрашиваешь! — с отчаянием бросил я. — Знаю!.. Только я знаю и вот ещё что — что ты мне нужна живой!.. Живой, понимаешь?! Чтобы мы могли с тобой и дальше спорить, препираться, даже ссориться!.. Забыла, что я тебе говорил?! Чтобы ты не осталась бы навсегда двадцатилетней девчонкой с фотографии!.. Что бы я ни думал, что бы ни чувствовал, как бы чего ни хотел — ты должна остаться жива.

Она замерла, как и в тот раз.

— Третий раз тебе объясняю, — продолжал я с тихой яростью, — третий раз втолковать пытаюсь!.. Первый раз с Пушкиными, второй — ну сама помнишь!.. А теперь снова здорово?! Помню я, что ты мне говорила, что меня тоже убить могут и ты себе этого не простишь — вот только если ты здесь, в Пи… в Ленинграде останешься, присутствие твоё немецкие снаряды от меня не отведёт! И бомбы тоже!..И тогда что? Нет, ты скажи — вот что тогда? Прощать себя? Не прощать?! — ерунда это всё, Лена!.. Если б не дрожжи — поехал бы я тоже с вами за милую душу, товарищ Сталин самолично такое потребовал сперва, как мне Константин Михайлович Поляков передал, да Андрей Александрович Жданов воспротивился!..

Ленка смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Погоди… — сказала она наконец. — Погоди, Саш. Ты что сейчас сказал?

— Что?! Чего я такого опять сказал?!

— Ты сказал, что поехал бы с нами?

— Сказал! И поехал бы!..

— В Москву? Со мной?

— Да хоть на край света, Ленка!.. Господи, да что ж ты никак не поймёшь-то?!

Она вдруг шагнула ко мне, схватила за обе руки.

— Правда? Правда-правда?!

Я осёкся.

Вот ведь дурак. Старый, заслуженный, с полувековым жизненным опытом дурак. Она же не о пенициллине спрашивала, и не о том, куда нас с ней направит Государственный Комитет Обороны…

— Правда, Лен, — сказал я уже совсем другим голосом. — Если бы мог, поехал бы. Конечно, поехал бы. Но не могу. Здесь двести тонн дрожжей каждый день надо производить. А теперь ещё жиры. Городу без них никак. Если мы это бросим…

— Знаю, — тихо ответила она.

— И даже если бы товарищ Сталин настоял на моём отъезде, я бы всё равно…

— Знаю, Сашенька, знаю, — она вдруг обняла меня, прижалась крепко-крепко и замерла.

Я осторожно погладил её по волосам.

— Ну что ты, Лен…

— Помолчи, пожалуйста.

И я замолчал.

Некоторое время мы просто стояли посреди лаборатории, среди колб, пробирок и термостатов, а потом в коридоре послышались шаги, кто-то громко позвал лаборанта.

Лена наконец подняла голову.

— Значит, поехал бы?

— Ленка, ну сколько же можно…

— Нет, ты ещё раз скажи.

Я посмотрел на неё.

— Поехал бы. С тобой. Если бы только мог.

Она кивнула, словно удостоверившись в чём-то чрезвычайно важном.

— Вот теперь хорошо.

И вдруг сердито добавила:

— А сразу сказать нельзя было?!

— Что — сразу?!

— Что ты сам со мной уехать хотел бы! Вместо того чтобы опять орать, что я тебе нужна живой!

— Так ведь ты мне и впрямь живой нужна!..

— Знаю! Всё знаю! — перебила она. — Только ты, Саша, уж извини, иногда такой невозможный, что просто сил никаких нет!

Она отстранилась, вытерла глаза, посмотрела на меня и неожиданно улыбнулась.

— Значит, будем писать друг другу.

— Обязательно.

— И ты мне всё рассказывать будешь. Как там у вас дела, что с заводом, с нашими жировыми дрожжами. И сам о себе тоже, не только про свои чаны и сепараторы!

— Буду, Лен.

— И не вздумай мне писать одно только только, мол, «жив-здоров, работаем». Знаю я тебя.

Я невольно рассмеялся.

— Буду готовить для вас развёрнутые отчёты, товарищ Крылова.

— Вот и готовь, со всеми подробностями, — она вдруг прищурилась. — И ещё, Шереметьев… Наташке своей передай, что я в Москву уезжаю, а не замуж выхожу. И возвращаться собираюсь.

— Лена!.. Какая ещё Наташка?! С чего она моя?! Причём тут она вообще?

— А вот притом! — сердито заявила Ленка. — Очень вот даже притом ! Товарищ Говорова у нас запросто по райкомовским делам то на завод приезжает, то тебя к себе вызывает, то ещё что-нибудь! Я ведь всё вижу, Саша! Я же не слепая! И как она на тебя смотрит, и как ты с ней разговариваешь! И как она улыбается тебе каждый раз, когда думает что я не вижу!.. Кошка драная!..

— Ну ладно тебе, ладно!.. Никаких Наташек, честное комсомольское!..

— Смотри у меня! — Ленка погрозила мне пальцем. — И пусть Наташка знает!..

— Да господи же, при чём тут…

— При том! — Она вдруг осеклась, посмотрела на меня и уже совсем другим голосом сказала: — При том, что я уеду, а она останется. И всё.

— А что — Лена?! — Она вскинула подбородок. — Пусть знает!

— Ну, хорошо, — сказал я. — А Петя тогда как же? Он-то на тебя не только э-э-э… смотрит!..

Ленка прикусила губу и сердито засопела.

— Шереметьев!.. Так нечестно!..

— Чего это «не честно»? — я сделал невинные глаза. — Я товарища Говорову даже за руку не держал никогда!.. И на свидания с ней не ходил!..

Тут я осёкся, потому что глаза у Ленки вдруг сделались очень несчастными.

— Прости, — сказал я, касаясь её тонкого, исхудавшего плеча. — Прости, я не должен был.

Лена шмыгнула носом.

— Не, — сказала шёпотом. — Это я уже… того. Петя… Петя, он хороший, честное слово. Он меня… он меня…

— Он тебя любит, — сказал я. — А ты его нет.

Лена на миг закрыла лицо руками.

— Ну да, — ответила по-прежнему тихо. — А я его нет. Сперва думала, что да, а потом поняла — что нет. Но… отставки ему не давала. Боялась, Саш. И сейчас боюсь. А это плохо, нечестно это.

— А чего ты боишься, Лен? Что он рассердится?

Она покачала головой.

— Нет. Петя не такой. Он… он ведь всерьёз всё это. И про Урал, и про лабораторию. И про нас с ним. А я всё тянула, думала, что ещё успею разобраться. Что война, что неизвестно, как всё повернётся… — Она судорожно вздохнула. — А на самом деле просто не решалась сказать ему правду.

Я молчал.

— Ты ведь понимаешь, Саша, что я не хотела его обманывать?

— Понимаю. Ты и не обманывала.

— Нет. Обманывала, получается.

— Не обязательно, Лен. Ты же сама говоришь, что сперва думала, будто любишь.

— Думала, — согласилась она. — А потом перестала. И вот тогда надо было сказать.

— Ты могла ошибаться, — осторожно заметил я. — Ты должна была быть уверена. А Петя — Петя хороший человек, и заслуживает честного ответа. Но для этого ты должна быть уверена — и ты не виновата в том, что не смогла его полюбить.

— Ты меня, Саша, наверное, и за смертный грех оправдаешь, — тихо улыбнулась она. — Да, в том, что не смогла полюбить по-настоящему, не виновата. А в том, что не вовремя сказала — виновата.

Она опустила голову.

— И знаешь, чего я ещё боюсь? Что теперь он решит, будто я ему отказываю только потому, что меня в Москву отправляют. Что если бы не приказ, я бы с ним поехала.

— Тогда скажи ему, как есть, — посоветовал я.

— Скажу, — кивнула Лена. — Обязательно скажу. Сегодня же, если найду. Только ты, Саша, пожалуйста, не вмешивайся. Я сама. Хорошо?

— Конечно, Лен.

— И жалеть его не надо. То есть… — она запуталась, сердито мотнула головой. — Жалеть надо, конечно. Но не так, чтобы он почувствовал. Он ведь гордый. И ты знаешь, как он к тебе относится.

Ещё бы не знать.

— Знаю, — сказал я. — Жалеть не буду. То есть буду, но так, чтобы не почувствовал. Хотя едва ли он на Урале это ощутит.

— Вот и хорошо, — она потянулась было к журналу, но убрала руку, повернулась ко мне.

— А ведь я, Сашенька, сама виновата, что так получилось.

— Лен…

— Нет, не спорь. Я ведь хотела, чтобы всё само собой как-нибудь решилось. Чтобы никому не было больно. А так не бывает, правда?

Я не ответил — потому что она была совершенно права.

* * *

3 ноября 1941 года, понедельник.

…С уголовным розыском дело у Клима Андреевича Петельникова складывалось довольно странно.

Нет, никаких претензий к товарищам из милиции он не имел — работали те быстро, толково и, что особенно приятно, без необходимости напоминать им по три раза о каждом поручении. Установили личности убитых бандитов, нашли угнанную полуторку, проверили автобазу, откуда её похитили, опросили свидетелей. В тресте столовых тоже основательно перетряхнули бумаги.

Но за все эти дни, прошедшие после нападения, результатов набралось вроде бы много, а вот настоящих ответов вышло куда меньше.

Начать хотя бы с того самого наряда на шестьсот килограммов дрожжей.

Документ оказался совершенно подлинным. Никаких поддельных подписей или печатей и прочих обычных уголовных хитростей. Наряд выписали двадцать первого октября, зарегистрировали в соответствующем журнале, заверили как положено и передали в экспедицию для исполнения.

А на следующий день с ним явились в институт двое уголовников, один из которых едва не отправил на тот свет мастера Ступина, а другой пытался пристрелить Шереметьева.

При этом настоящая машина треста за грузом не пришла. По объяснениям диспетчера, транспорта попросту не оказалось.

Куда же делся документ?

Вот это как раз уголовный розыск и пытался выяснить.

Клим ещё раз просмотрел выписку из протокола допроса заведующей экспедицией, отложил её, взял следующую.

Показания расходились. На самом деле никто ничего толком не помнил — одному сотруднику казалось, что наряд весь день пролежал у диспетчера, другому — что его зачем-то передали в столовую, ожидавшую продукт. Третий уверял, будто документ отправили обратно в контору, поскольку машина так и не была выделена.

Все трое, разумеется, ничего не знали о появлении наряда в руках преступников.

Петельников поморщился — подобные дела он не любил. Когда человек лжёт по серьёзному поводу, это ещё можно понять. Но здесь каждый, похоже, пытался прежде всего доказать, что лично он тут совершенно ни при чём и за пропавший наряд отвечать никак не может. В результате по этим трём показаниям невозможно было составить даже хоть сколько-нибудь достоверную последовательность событий.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге появился Васенин, следователь уголовного розыска, с которым Клим познакомился ещё в день нападения. Невысокий, коренастый, с усталым лицом и совершенно незапоминающейся внешностью, правда, Петельников уже успел убедиться, что за этой внешностью скрывается весьма цепкий ум.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант. Не помешаю?

— Проходите, товарищ Васенин. Что-нибудь новое?

— Есть кое-что.

Васенин сел, раскрыл папку.

— Начну с наряда. Разобрались наконец — бумага подлинная, это мы уже установили. А вот передана она была не туда, куда положено. Нашли запись в журнале выдачи. Наряд двадцать первого числа получил сотрудник экспедиции, расписывался за него лично. Только сотрудник этот утверждал, что никакого наряда не брал.

— Подпись поддельная?

— Похоже. Отдали эксперту, но на глаз и без эксперта видно — не его рука. А что характерно, запись сделана в нужной строке, в правильный день и с соблюдением всей их канцелярской премудрости.

— То есть кто-то имел доступ к журналу и знал правила ведения документации.

— Именно. То есть никак не случайный посетитель — журнал в служебной комнате хранился. Со стороны туда просто так не зайдёшь.

— Кого подозреваете?

Васенин усмехнулся.

— Если верить их взаимным показаниям — всех без исключения. Там, товарищ Петельников, такая дружная организация, что каждый на соседа уже по три заявления написал. Один продукты ворует, другой наряды придерживает, третий машины распределяет по знакомству. И всё, разумеется, исключительно в интересах трудящихся.

— Прекрасно, — сухо сказал Клим. — А по делу?

— По делу пока двое. Диспетчер и один из работников экспедиции. Оба имели возможность получить документ. Но у нас ещё одна зацепка появилась.

Васенин вытащил из папки лист.

— Убитого, который в кожанке был, помните?

— Конечно.

— Установили, что он ещё летом несколько раз попадал в поле зрения уголовного розыска по делам о скупке краденого продовольствия. Не сам торговал, через посредников. Один из этих посредников жив, работает теперь в каком-то подсобном хозяйстве. Мы его нашли.

— И что говорит?

— Утверждает, что с августа покойного не видел. Однако двое соседей-свидетелей видели их вместе в середине октября. Так что будем разговаривать ещё.

— Допустим. А шофёр?

— Пока не нашли. Но, возможно, и до него доберёмся. Вот только знаете, что меня беспокоит, товарищ Петельников?

— Что именно?

— Шестьсот килограммов.

— Маловато? — Клим поднял брови.

— Наоборот. Для нынешнего времени это огромное богатство. Дрожжи, конечно, не сахар и не мука, но вы же знаете, как теперь за ними гоняются. А тут двое с оружием, угнанная машина, настоящие документы… Столько хлопот ради одной партии.

— Вы полагаете, что они собирались повторять?

— А почему нет? Получилось бы один раз, попробовали бы ещё. Документы-то явно не с улицы добыли. Да и по самому способу видно: им нужен был не вооружённый налёт, а обычное получение груза по наряду. Если бы не этот ваш Шереметьев…

— И Ступин, — напомнил Клим.

— И Ступин, конечно. Кстати, как он?

— Жив. После операции пока слаб, но, по словам врачей, худшее, кажется, позади.

— Слава богу, — совершенно искренне сказал Васенин. — Мы хотели его ещё раз расспросить, но врачи пока запрещают.

— А что именно вас интересует?

— Почему он заподозрил экспедитора. Шереметьев показал, что Ступин сначала спокойно отпускал груз, а потом вдруг начал внимательно разглядывать этого человека. Разговор между ними произошёл, только какой — неизвестно. Следом уголовник за нож схватился.

Петельников задумался.

— По-вашему, Ступин его узнал?

— Возможно. А возможно, заметил какую-нибудь мелочь. Неправильно назвал склад, не знал обычного порядка, расписался не там. Мастер ведь опытный, годами с такими людьми дело имел. Ему могло броситься в глаза что-нибудь, чего другие даже не заметили бы.

Разумно. Вполне разумно.

— Согласен, — кивнул Клим. — Но расспрашивать его будем только с разрешения врачей.

— Само собой. Мы не звери.

Васенин закрыл папку, но уходить не торопился.

— И вот ещё что, товарищ Петельников. Мы, конечно, уголовников ищем. Но вы ведь этим делом заинтересовались не только из-за попытки хищения дрожжей?

Клим внимательно посмотрел на него.

— А почему вы так решили?

— Потому что обычный налёт на продовольственный склад — наше дело. И если бы каждый такой случай Управление НКВД разбирало с таким вниманием, у вас людей бы не хватило. А тут вы лично приезжали, потом бумаги затребовали, с нами постоянно связь держите…

— Объект важный, товарищ Васенин.

— Это я понимаю. Просто хочу сказать — пока ничего, кроме обычного уголовного дела, у нас нет. Хорошо организованного, с возможными сообщниками в тресте, но уголовного.

— Я и сам пока ничего другого не вижу, — ответил Петельников.

И это было почти что правдой.

— Но если обнаружите кого-нибудь, кто обеспечивал получение документов, транспорта или сведений о грузе, прошу немедленно сообщить мне.

— Разумеется, — Васенин поднялся.

— Тогда я пойду. По посреднику сегодня ещё поработаем. Может, разговорчивее станет.

Дверь закрылась, Клим остался один; ещё раз взглянул на лежащий перед ним наряд.

Шестьсот килограммов дрожжей.

В сущности, обычная история. Продовольствие в осаждённом городе становилось всё ценнее. Преступники этим пользовались. Кто-то из работников треста мог за деньги передать документ, кто-то помочь с транспортом.

И всё же…

Петельников отодвинул папку с материалами нападения и придвинул другую.

На обложке стоял номер дела, а ниже — короткое обозначение: «Проверка каналов утечки сведений о промышленных объектах».

Вот здесь обычной уголовщиной уже не пахло.