Микробиолог 3. Спасти Ленинград

Глава 1

Двести тонн...

Я немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Теми способами, что сейчас — вряд ли.

За столом шевельнулись.

— Поясните, — сумрачно потребовал Жданов.

— Мы можем поставить ещё установки, Андрей Александрович, можем поднять выход на существующих. Уплотнить загрузку автоклавов, улучшить штамм, сократить простои. Выгребем всё оборудование, какое только сможем, задействуем даже старые пароходы, в качестве котельных. Мы сможем получить пятьдесят тонн, шестьдесят, возможно, даже восемьдесят. Но дальше каждая дополнительная тонна начнёт обходиться нам всё дороже. Больше потребуется людей, транспорта, мелкого оборудования. И управлять сотней с лишним разрозненных установок будет всё труднее. Не говорю, что это невозможно, нет —

— Ваше предложение? — прервал меня Жданов.

Я посмотрел прямо на него, в упор.

— Дрожжевой завод, Андрей Александрович.

Попков чуть заметно вздохнул, Поляков опустил глаза — они явно ждали этого моего заявления.

— Опять этот завод, — Жданов покачал головой. — Как мне докладывали, он законсервирован.

— Частично эвакуирован, частично законсервирован, но корпуса-то ест, коммуникации есть, да и из оборудования основная часть осталась.

— Заводом распоряжается не Ленинград, — с видимым раздражением проговорил Жданов, — а Наркомпищепром.

— А Наркомпищепром счёл организацию производства там нерациональным, — негромко напомнил Поляков.

— Вот именно, — проворчал Жданов.

— Андрей Александрович, — вмешался Шарков, — мы не предлагаем отказаться от существующей сети. Она нужна в любом случае. Но товарищ Шереметьев прав — дальнейшее увеличение выпуска только за счёт мелких установок будет всё менее эффективным.

— Сколько даст завод? — в упор спросил Жданов.

— Сразу — немного, — сказал я. — Его ещё надо восстановить, надо понять, какое оборудование имеется, какого не хватает. Нужно будет поставить новые крупные автоклавы, стальные, но это не такая большая проблема, мы освоили их футеровку, Но это площадка, где можно сосредоточить большие аппараты, сепарацию, сушку, подготовленных людей. И главное — наращивать мощность уже не десятками маленьких установок по всему городу.

— Срок? Сколько вам нужно времени? Только — без шапкозакидательства.

— Если дадут завод сейчас... — Я остановился; точного срока назвать было нельзя, и врать Жданову было бы совсем глупо. — Даже если мы получим его вот прямо завтра, ничего нельзя сказать, пока не обследуем. Нас ведь туда даже не пустили, Андрей Александрович.

Кажется, ответ мой ему понравился больше, чем если бы я назвал красивую дату.

— Хоть приблизительно, товарищ Шереметьев.

— Если приблизительно, то первую продукцию — недели через две. Можно завезти исходное сырьё и саму дрожжевую культуру и какое-то время работать на привозном материале, если основное оборудование не эвакуировано. Потом ставить уже собственные автоклавы и наращивать выпуск.

Кузневов покачал головой.

— Две недели сейчас — это вечность, товарищ Шереметьев.

— Сто сорок маленьких установок мы тоже за два дня не построим, — ответил я.

Жданов посмотрел Кузнецова, потом снова на меня, словно сравнивая.

— Что требуется от города?

— Решение по заводу, Андрей Александрович.

— Уже отвечали вам — решение принимал Наркомат.

— Да, я понимаю. Но неужели нельзя…

— Значит, нельзя, — Жданов раздражённо оттолкнул от себя ни в чём не повинные бумаги.

И тут я сказал то, чего, наверное, говорить не следовало, но других вариантов у меня не оставалось.

— Значит, надо попросить товарища Сталина дать соответствующее указание Наркомату.

Тишина наступила мгновенно, даже телефоны все разом онемели.

Я увидел, как Василий Иванович медленно сжимает кулак, как зажмуривается Попков, а Кузнецов, отвернувшись, мелко, едва заметно качает головой.

И я вдруг очень отчётливо понял, что для всех в этом зале мне девятнадцать лет, а за столом напротив сидит член Политбюро ЦК.

Жданов смотрел на меня в упор.

— Что вы сказали?

Отступать было уже некуда.

— Решение Наркомата Ленинград отменить не может. Значит, его должна отменить инстанция выше Наркомата. Государственный Комитет Обороны или товарищ Сталин лично, — я старательно говорил как можно спокойнее, — другого порядка, наколько я понимаю, не существует.

Жданов молчал. Тишина сделалась звонкой, и никто не дерзал её нарушить.

И вот тут мне вдруг вспомнилась одна книга, которую я читал ещё… там, в своей прежней жизни. Сборник рассекреченных документов по истории ленинградской блокады. И вот там…

Да-да, это было именно тогда.

Первого сентября Ставка посылает командованию Ленинградского фронта — точнее, тогда ещё Северо-западного направления — крайне раздражённую директиву, что фронт слишком увлёкся поисками новых рубежей для отступления и требует наконец прекратить отступать [1].

А сегодня...

Да, ведь именно сегодня, 4 сентября, Сталин разговаривал по прямому проводу с Ворошиловым и Ждановым.

«Начальник вашего штаба не внушает доверия — заменить немедленно».

«Две авиадивизии стоят без дела».

«Вы о них знаете или не знаете? Одно из двух!..»

Я не мог знать, был этот разговор уже до нашего совещания или состоится позже, но настроение Жданова понимал теперь слишком хорошо.

Москва не спрашивала у Ленинграда, чем ему помочь, Москва спрашивала, почему Ленинград до сих пор не сделал то, что должен — а я только что предложил Андрею Александровичу позвонить туда и попросить ещё один завод.

— Вы очень легко распоряжаетесь именем товарища Сталина, гражданин Шереметьев, — медленно сказал Жданов.

— Простите, Андрей Александрович, но мы понимаем, что такое двести тонн сухих дрожжей в день. Я просто обязан сказать, что нужно для выполнения этого задания. Сейчас около шестидесяти установок дают нам сорок тонн. Значит, при нынешней средней производительности для двухсот тонн потребуется около трёхсот установок.

Я сделал небольшую паузу.

— Трёхсот. То есть нужно ещё примерно двести сорок. Конечно, мы будем повышать выход, будем строить новые, переделывать существующие, использовать всё оборудование, какое сумеем найти. Может быть, удастся удвоить нынешнее число установок. Может быть, даже больше. Но свободного оборудования в городе становится всё меньше. И даже сто двадцать установок вместо нынешних шестидесяти дадут нам не двести тонн, а, в лучшем случае, восемьдесят или сто.

Я посмотрел на Жданова.

— Поэтому я не говорю, что без завода всё пропало. Без завода мы всё равно будем увеличивать выпуск. Пятьдесят тонн сделаем. Шестьдесят. Восемьдесят, надеюсь, тоже. Но если задание остаётся двести тонн в сутки, тогда нам нужен другой масштаб производства. Большой дрожжевой завод — или что-то ему равное. Иначе надо честно сказать, что двести тонн существующими средствами получить невозможно. Задание тогда придётся снять.

Попков открыл глаза и смотрел сейчас на меня с выражением человека, наблюдающего, как два поезда несутся навстречу друг другу, и остановить их уже невозможно.

— Не надо нам рассказывать, какие задания снимать, гражданин Шереметьев, — проговорил Жданов, не повышая голоса.

— Я и не предлагаю совсем снять задание по выпуску дрожжей. Я говорю только, что...

— Я понял, что вы говорите.

Жданов резко отложил карандаш.

— Вы хотите, чтобы вам скорректировали задание в сторону снижения. Знакомо, гражданин Шереметьев.

— Нет, Андрей Александрович. Мы хотим совсем иного —

— Хотите, — отрезал он. — Хотите именно этого, а не «иного». Именно это вы сейчас и предложили. Двести тонн получить нельзя, потому что нет оборудования, завода Наркомат вам не дал, следовательно, Москва должна либо дать вам завод, либо Ленинград должен признать, что поставленное задание невыполнимо. Я правильно вас понял?

— Если говорить совсем коротко — да.

— О чём я и говорил. Очень удобная позиция, ничего не скажешь, — вот теперь в его голосе появилась настоящая злость. — Знаете, сколько у меня сейчас таких вопросов, гражданин Шереметьев? Одному заводу нужна сталь, другому станки, третьему люди. Железной дороге нужны рельсы и стрелочные переводы. Фронту нужны боеприпасы и танки, которые мы выпускаем. И у всех, абсолютно у всех имеется совершенно неопровержимые доказательства, что без чего-то отсутствующего, поставленную задачу выполнить невозможно!..

Он хлопнул ладонью по столу; я молчал, но и взгляда не отводил.

— И что вы предлагаете? — продолжал Жданов. — По каждому вопросу обращаться в Москву? Просить товарища Сталина снижать нам планы, передавать заводы, металл, оборудование из одного Наркомата в другой? Он, по-вашему, для этого сейчас сидит — хозяйственные заявки Ленинграда разбирать?

Да, я понимал — не то чтобы Сталин не мог дать нам завод. Как раз наоборот — мог одним распоряжением. Наркомпищепром получил бы указание, и вся история закончилась бы в несколько часов. Я прекрасно знал, что именно так сейчас решались вопросы куда крупнее нашего — вплоть до металла для танков КВ, которые выпускались на Кировском.

Но каждое такое распоряжение означало прежде всего другое — сами не справились, а объяснять товарищу Сталину в эти дни, почему Ленинград опять с чем-то не справился, Жданову хотелось меньше всего на свете.

Ведь он, Андрей Александрович Жданов, прекрасно знал, что случилось с генералом армии Павловым, командующим Западным фронтом, с начштаба того же фронта Климовских, начальником связи Григорьевым, с командующим 4-й армией Коробковым.

Не прошло ещё и полутора месяцев, как их всех расстреляли — за разгром фашистами порученных их командованию войск. Да, я-то знал, что будет дальше, что Жданов переживёт эту осень, переживёт зиму, переживёт блокаду.

Но сам Жданов, естественно, не знал.

Он не мог знать, что сделает Сталин завтра, если фронт ещё раз отступит. Не мог знать, кого снимут, кого назначат виновным и кому придётся отвечать за Ленинград, если немцы войдут в город.

А Москва именно сегодня требовала от него не оправданий, а чёткого ответа, почему уже имеющимися средствами Ленинградский фронт так и не остановил врага.

А я только что предложил ему позвонить товарищу Сталину и попросить ещё один завод.

— Андрей Александрович, — сказал я, — я не прошу у Москвы сделать за нас нашу работу. Сорок тонн мы получили сами, с нуля. Как я уже сказал, даже без завода мы получим больше.

— Вот и получайте! — резко бросил Жданов.

— Получим. Но двухсот не будет.

— Опять двадцать пять! — он впервые повысил голос. — Вы хотите, чтобы я доложил в Москву что? Что обком поставил задачу, товарищи два месяца поработали, выполнили план на двадцать процентов и теперь просят либо дать им ещё один завод, либо пересмотреть цифру?

— Я хочу, чтобы вы доложили правду.

За столом стало совсем тихо.

— Осторожнее, гражданин Шереметьев, — медленно проговорил Жданов.

— Простите. Но правда в том, что шестьдесят установок дают сорок тонн. Мы можем сделать сто двадцать установок. Может быть, сто пятьдесят. Но триста мы из свободного оборудования в Ленинграде не соберём, а если у нас мобилизуют персонал, то и нынешний уровень не вытянем. Вот это я и обязан вам сказать.

Жданов смотрел на меня тяжело.

— А я вам обязан сказать другое. Задание в двести тонн никто пока не отменял. И в Москву с просьбой снизить эту цифру я не пойду.

Москва не имела к этой цифре никакого отношения, она про неё, скорее всего, вообще не знала, но спорить со Ждановым сейчас не имело смысла.

— И клянчить завод у товарища Сталина я не буду тоже. В Наркомате тоже не дураки сидят, к тому же… — он вдруг прищёлкнул пальцами, — Пётр Сергеевич, по-моему, там составлялось некое отношение…

— Именно, Андрей Александрович. Наркомат считал расконсервацию завода необоснованной — в отсутствие сырья, части наиболее важного оборудования и квалифицированных кадров. Это всё-таки не лопатой махать, товарищ Жданов. А кадры были в основном эвакуированы на Урал, рабочие же… — он зашелестел бумагами, — по большей части мобилизованы или ушли добровольцами.

— Добровольцами, вот именно, — с прежним раздражением бросил Жданов. — А вы, гражданин Шереметьев, в тылу отираетесь.

Кровь бросилась мне в лицо, но всё-таки я заставил себя ответить вежливо, с должным почтением:

— По распоряжению руководства института, Андрей Александрович. Меня оставили для работы с пищевыми дрожжами.

Жданов несколько секунд смотрел на меня, плотно сжав губы; лицо у него осталось столь же жёстким, но продолжать он всё-таки не стал, перевёл взгляд на Попкова.

— Так, Пётр Сергеевич, значит, квалифицированных кадров на заводе почти не осталось?

— Практически не осталось, Андрей Александрович.

— Оборудование частично вывезено, сырья нет, рабочих и специалистов нет. И с этим вы предлагаете мне идти в Москву, требуя расконсервации?

— Нет, Андрей Александрович, — за меня ответил Шарков. — Прежде всего нам надо понять, что там осталось. Как уже доложил сегодня Александр Сергеевич, нас туда не пропустили.

— И правильно сделали, — проворчал Жданов. — Дай вам с Шереметьевым волю, Василий Иванович, вы бы уже весь завод по своим установкам растащили.

— Не растащили бы, Андрей Александрович, — невозмутимо ответил Шарков. — Но кое-что, возможно, действительно пригодилось бы.

Жданов покосился на него, покачал головой.

— Осмотреть завод — это не расконсервировать его, — сказал он наконец. — Пётр Сергеевич, можем организовать комиссию?

— Можем. От исполкома, с представителем Наркомпищепрома.

— Организуйте. Посмотрите, что там действительно осталось, а не что числится по ведомостям.

Он повернулся к Шаркову.

— Василий Иванович, подготовьте подробный акт. Что вывезено, что осталось, в каком состоянии корпуса, котельная и всё прочее. Что можно пустить сразу, что надо ремонтировать, что придётся делать заново — потому что, быть может, у нас и впрямь не будет иного пути, как строить три сотни ваших линий.

Я понимал Жданова. Просить у Сталина завод «вот прямо сейчас» он никак не мог. Пока мы всё осмотрим, проверим, составим этот самый «подробный акт» — пройдёт время.

— И никаких расчётов из предположения, что вам дадут всё, что попросите. Считать будете из того, что имеется в Ленинграде.

— Понятно, Андрей Александрович, — кивнул Шарков.

— Вот когда будет что положить на стол, тогда и поговорим, стоит ли вообще поднимать этот вопрос перед Москвой. А пока задача прежняя. Максимально увеличить выпуск на действующих площадках. Составьте список, чего не хватает и что можно будет произвести на предприятиях города.

— Есть, — дружно сказали мы с Василием Ивановичем.

— И ещё. Пётр Сергеевич! Людей у них опять забирают?

Попков искоса посмотрел на меня.

— Сегодня вопрос временно урегулировали. Но идёт формирование рабочих истребительных батальонов, районные органы ведут...

— Специалистов, без которых встаёт дрожжевое производство, — перебил его Жданов, — без согласования не снимать. И не только у них, по хлебозаводам, мельницам, крупе — то же самое.

Он повернулся к одному из сидевших дальше людей в военной форме.

— Подготовьте порядок. Сегодня же.

— Слушаюсь, товарищ Жданов.

Вот так Наташина папка за один день превратилась почти в городское правило; я подумал, что завтра надо будет сказать ей спасибо ещё раз.

Правда, не в Ленкином присутствии. Ибо последствия, чувствовал я, могли оказаться непредсказуемыми.

[1] Подлинный исторический факт. Директива Ставки от 1 сентября 1941 года за №001513 «О недостатках в военных действиях Ленинградского фронта»: "Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта [так в документе - Н.П.]. Ленинградский фронт занят только одним - как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончать с героями отступления? Ставка последний раз разрешает вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать [так в документе - Н.П.] дело обороны Ленинграда".

И.Сталин Б.Шапошников [Начальник Генерального Штаба Красной Армии - Н.П.]

Глава 2

5 сентября 1941 года

Утром выяснилось, что на дрожжевой завод едем не только мы с Василием Ивановичем.

У ворот института уже стояли две машины. Возле первой разговаривали Поляков и Ларин; рядом с ними переминался незнакомый мне сухощавый мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с туго набитым портфелем.

— Товарищ из «Росдрожжей». — негромко пояснил Шарков. — Без них там всё равно ничего трогать нельзя.

А возле второй машины стояла товарищ второй секретарь райкома комсомола Наташа Говорова собственной персоной.

Ну, разумеется.

Увидев меня, она сразу улыбнулась.

— Доброе утро, Александр Сергеевич.

— Доброе утро, товарищ Говорова. Вы тоже с нами?

— А как же? — удивилась она. — Если завод будут запускать, вам люди понадобятся. Райком должен заранее знать сколько и каких. Мы же над вами по-прежнему шефствуем, не забыли?

Я не забыл.

И именно в этот момент из дверей института появилась Ленка; увидела Наташу, потом меня.

Третий её взгляд — вновь на Наташу — наверное, сравнился бы по мощности с залпом пары морских двенадцатидюймовок.

— Василий Иванович, — произнесла Лена с той особенной вежливостью, которая у неё обычно предшествовала боевым действиям, — а кто на заводе будет смотреть лабораторию?

Шарков, уже собиравшийся садиться в машину, обернулся.

— Какую лабораторию?

— Как это «какую»? Дрожжевую, само собой. Что у них осталось из оборудования. Там ведь свои штаммы надо будет вести, отсюда не наездимся. Если, конечно, там вообще что-то осталось. Александр Сергеевич один всё одновременно смотреть не сможет.

Наташа перестала улыбаться. Ленка продолжала совершенно невинным голосом:

— Я всё-таки коллекцию у нас веду. Думаю, от меня там пользы будет больше, чем если я здесь целый день бумаги перекладывать стану.

Василий Иванович посмотрел сначала на неё, потом зачем-то на меня.

— В общем-то верно. Поедемте.

— Спасибо, — и тотчас обернулась ко мне, — садитесь, Александр Сергеевич. Да, и подвиньтесь, подвиньтесь, пожалуйста.

Наташа секунду постояла на месте, а потом тоже села, с другой стороны.

Лена устроилась справа, тесно прижавшись ко мне плечом, бедром и коленом — пожалуй, куда теснее, чем того требовали размеры «эмки».

Наташа села слева и уступать Ленке территорию тоже явно не собиралась.

Я, проживший полвека с гаком, прекрасно понимал, что происходит. А вот девятнадцатилетний организм Александра Шереметьева воспринимал происходящее значительно проще и, надо сказать, с куда бóльшим энтузиазмом.

Машина тронулась. И...

«И начался бой смертельный // Меж Скалистыми Горами!»[1], как сказал бы любимый мой Лонгфелло.

— Хорошо, что вы поехали, Елена… простите, отчество забыла. На месте сразу разберётесь с лабораторией, — «Да кто ты вообще тут такая, даже отчество твоё нет смысла помнить!..»

— Павловна. Ничего, товарищ Говорова. Александр Сергеевич зато помнит. — «Да чихать я на тебя хотела, главное — что он помнит».

— Александр Сергеевич, — Наташа слегка повернула голову ко мне, — после завода сможете ненадолго заехать в райком? Надо будет сразу прикинуть, сколько людей мы можем вам дать, — «У нас с ним после этого свои дела».

— Боюсь, сегодня не получится, — опередила меня Ленка. — Нам после возвращения посевы смотреть. Александр Сергеевич обещал, — «Нетушки, дорогая. После завода он едет со мной».

Я даже рта открыть не успел.

— Ну что ж, тогда созвонимся вечером, — улыбнулась Наташа. — Александр Сергеевич мой телефон знает, — «А я всё равно до него доберусь».

— Конечно, знает, — ласково согласилась Лена, — «Да только не звонит он тебе, вот ты и бесишься».

В прежней своей жизни я успел насмотреться и на научные склоки, и на заседания учёных советов, где люди часами чрезвычайно вежливо объясняли друг другу, кто из них насколько дурак. Поэтому перевод с дипломатического на русский давался мне без труда.

Куда хуже обстояло дело с молодым Сашей Шереметьевым, которого вся эта высокая дипломатия волновала существенно меньше, чем Ленкины плечо, бедро и коленка, по-прежнему очень плотно прижатые к моим.

Но тут, слава Богу, на выручку подоспел товарищ Шарков — перегнулся с переднего сиденья, спросил, что за штаммы мы с Леной собрались смотреть, и я с облегчением принялся очень подробно объяснять, что наконец-то использовал этилметансульфонат, «ну, то самое вещество, что вы, Василий Иванович, для нас в ГИПХе добыли», что поставил первые опыты, и вот сегодня, наконец, можно будет и впрямь смотреть посевы, и, если нам повезёт, рассеять первые колонии, словом, рассказывал всё, что только мог рассказать о ненаправленном химическом мутагенезе, лишь бы Василий Иванович продолжал спрашивать.

Держать линию мне удалось достаточно долго.

Шарков заинтересовался подробностями, вспомнил, что ещё до войны у них была проблема с «приучением», как он выразился, дрожжевых культур к грубым гидролизатам, на которых они росли куда хуже, чем хотелось бы; признался, что прекрасно понимает, отчего Дрожжевой завод строили в расчёте на мелассу — отходы переработки сахарной свёклы, каковую мелассу, правда, в Ленинград приходилось везти издалека.

Девушкам не оставалось ничего, кроме как слушать, лишь время от времени обмениваясь весьма красноречивыми взглядами.

«Патлы повыдергаю!» — «Это мы ещё посмотрим, кто кому повыдергает!»

За окнами наконец блеснула вода канала, показался знакомый кирпичный корпус — Дрожжевой завод, и я обрадовался ему почти как родному.

Летом мы с Василием Ивановичем уже приезжали сюда. Тогда знакомство наше закончилось возле проходной — вахтёр внимательно изучил удостоверения, вернул их и сообщил, что посторонним вход воспрещён.

Теперь к тем же воротам подошли сразу две машины.

Вахтёр оказался тот самый. Увидел Шаркова, потом меня, нахмурился и уже открыл было рот:

— Я вам, товарищи, прошлый раз объяснял…

— Объясняли, — согласился я.

Поляков молча протянул ему обкомовское удостоверение; вахтёр прочёл, потом ещё раз и заметно вытянулся.

Представитель «Росдрожжей» тем временем достал из портфеля бумаги.

— Комиссия по обследованию состояния завода и возможности возобновления производства. Открывайте.

Вахтёр посмотрел на него, на Полякова, наконец снова на нас с Василием Ивановичем.

— Значит, теперь положено?

— Теперь положено, — подтвердил Поляков.

За воротами оказался не один заводской корпус, каким предприятие выглядело с другого берега Обводного, а целый тесный квартал. Кирпичные здания стояли рядом, разделённые дворами и узкими проездами; между стенами тянулись трубы, кое-где наверху перекинуты были галереи За первым из корпусов открывался ещё один двор, а дальше виднелись следующие здания.

И всё это молчало, слышны были только наши шаги да городской шум с Обводного.

— Кто из технических работников здесь есть? — спросил Шарков.

Вахтёр пожал плечами.

— Из начальства — никого. Говорил же вам, товарищ — все эвакуированы, директор, главный инженер, главных технолог… все.

— Начальники цехов тоже?

— Не знаю, товарищ. По-моему, все уехали.

— Кто завод консервировал? — резко спросил Ларин. — В Ленплан бумаг не поступало.

— Была комиссия, — отозвался представитель «Росдрожжей». — Товарищи, я вновь подчёркиваю, что возможность возобновления производства здесь в данный момент невозможна…

— Это ваше мнение мы уже знаем, — остановил его Поляков. — Но всё-таки давайте сперва проверим.

— А известно хотя бы, что именно вывезли из оборудования? — не унимался Ларин. — Списки есть?

Вахтёр посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Оборудование вывозили, а какое — да откуда ж мне знать, товарищ? Я на воротах стою. Машины приходили, бумаги показывали, грузили.

Ответ был совершенно бесполезный и при этом, пожалуй, самый честный из возможных.

Документы о консервации действительно нашлись в конторе, но разбираться в них предстояло отдельно. Василий Иванович просмотрел первые листы, отложил папку.

— Пойдёмте смотреть сами. На бумаге аппарат может числиться, а на месте от него один фундамент остался. Или наоборот.

Начали с котельной и энергетического хозяйства.

Да, что-то оказалось снято, но многое осталось и на месте. Мы шли медленно, записывая котлы, двигатели, насосы, паровпроводыые, всё, что удавалось определить без заводских специалистов. Представитель «Росдрожжей» отмечал инвентарные номера; Ларин — мощность и состояние; Поляков большей частью молчал.

Потом добрались до заторного отделения и вот там я остановился.

Весь зал был занят громадными круглыми чанами. Снизу К ним вели лестницы, сверху тянулись площадки и узкие переходы, там же стояли приводы мешалок; трубы подходили снизу и сбоку, паровая обвязка почти всюду оставалась на месте, что и понятно — такую громаду не вывезешь, проще новую собрать.

Я поднялся на площадку ближайшего.

— Ничего себе…

Василий Иванович подошёл следом.

— А вы чего ожидали? Завод большой.

— Василий Иванович, они здесь мелассу готовили?

— Разумеется. Где же ещё? — он взглянул на меня с некоторым удивлением.

Да, всё верно — меласса приходила густая, тяжёлая. Здесь её разбавляли водой, подкисляли, добавляли нужные соли — как их тогда называли, «питательные», нагревали паром. Потом затору полагалось отстояться; осветлённое сусло снимали, фильтровали и уже после этого подавали дальше, в дрожжевое производство. Никаких громадных автоклавов для этого не требовалось.

Здесь, само собой, не было знакомых мне установок непрерывного действия, когда стерилизация культуральной среды идёт в потоке — сырьё в трубе, туда, грубо говоря, впрыскивается горячий пар, мгновенно поднимая температуру и почти сразу же, чтобы не допустить перегрева и денатурации питательных веществ, сусло охлаждается.

Я мысленно выругался. За столько времени я так привык искать автоклавы, способные держать пять, шесть, восемь атмосфер, и уже начал смотреть на любой завод именно под таким углом зрения.

А здесь технология была совсем другая.

— Александр Сергеевич, — позвал Ларин, — вы чего там нашли?

Я показал на чан.

— Да вот это вот. Смотрите — мы всё время считали, что главная проблема здесь — чем гидролизовать древесину. А решать её на этом заводе вообще не надо, потому что не получится.

Поляков, стоявший внизу, поднял голову.

— То есть?

— Здесь нет гидролизного производства и никогда не было, — пояснил я. — И пытаться его сюда втиснуть — проще и впрямь новый завод построить. Древесину надо перерабатывать в другом месте, а сюда уже привозить готовый гидролизат.

— А обрабатывать в этих чанах, — подхватил Шарков. — Только вместо мелассы — раствор сахаров из целююлозы.

— Да, потому что после гидролиза у нас разбавленная жидкость, содержащая те самые сахара. Её всё равно надо довести до нужной кислотности, убрать осадок, осветлить, добавить азот, фосфор. Потом уже использовать как среду для роста дрожжей.

— Именно, — кивнул Шарков. — Для мелассы здесь делали почти тот же класс операций. Не те же самые — но оборудование предназначено для приготовления жидкой питательной среды большими партиями. Все вот эти вот чаны, мешалки, отстойники, фильтры, насосы и прочее.

— А если потом появится меласса? — кисло спросил представитель треста.

— Вернём мелассу. Поэтому ничего здесь ломать не надо. Максимум — изменить часть разводки и режимы работы. Всё, что можно сохранить штатным, оставляем штатным.

— А кислота оборудование не съест? — спросил Поляков.

— Вот это проверять надо обязательно. Но сюда уже должна приходить не та горячая и очень кислая смесь, что непосредственно выходит из гидролизного аппарат. К моменту подготовки среды она уже совсем другая — мы ж её нейтрализуем сразу по получении.

Поляков кивнул, явно довольный и мы двинулись дальше.

За заторным отделением начиналась уже собственно дрожжевая часть — чаны ещё больше, просто громадные; наши институтские установке рядом с этим хозяйством казались совершенно игрушечными. Даже здоровенные Микояновские бочки из дерева, которыми ещё недавно я так гордился, не шли ни в какое сравнение.

Лена тоже притихла.

— Саш… — начала она было и тут же исправилась: — Александр Сергеевич, сколько же тут дрожжей можно получать!..

— Точно пока не скажу, но много.

И это было правдой.

Надо было выяснять рабочие объёмы, аэрацию, производительность насосов, что осталось от сепарационного хозяйства, сколько аппаратов вообще можно запустить.

— Ну, что скажете? — Поляков подошёл ко мне. — Андрею Александровичу будет с чем обратиться к товарищу Сталину?

Я ещё раз оглядел огромный зал.

— Скажу, что если запустим хотя бы половину здешних линий, выращивать дрожжи нам будет где. Правда…

— Так, за хорошей новостью сразу идёт плохая, так? — Поляков насторожился.

Я указал назад, в сторону заторного отделения.

— Чтобы заполнить эти чаны, нужны уже не бочки гидролизата и даже не десятки, нужен постоянный поток. Тонны и тонны сахаристой жидкости каждый день.

Да, это проще, чем построить триста установок, но триста автоклавов всё равно требовались. Или не триста, но очень, очень много.

— Поэтому, Константин Михайлович, у нас теперь другая проблема — откуда взять достаточное количество питательной среды для этого гиганта.

Поляков оглянулся на ряды огромных чанов, и явно всё сразу понял.

— Столько гидролизата у вас нет, верно, Александр Сергеевич?

— Нет. И, самое главное, нет такого количества автоклавов. Может быть, с помощью Андрея Александровича удастся организовать их выпуск — на том же Кировском, но —

— Вы что, вы что! — аж испугался Поляков. — У Кировского завода программа по танкам КВ!

Мы переглянулись с Шарковым. Да, мои спутники этого не знали, но знал я — какую роль сыграли и ещё сыграют эти танки в отражении последнего гитлеровского штурма. Понятно, что план по танкам не отменит даже товарищ Сталин.

Василий Иванович снял очки, протёр их платком.

— Вот теперь, Александр Сергеевич, — сказал он, — начинается самое интересное — где взять нужное количество автоклавов соответствующей производительности.

Ларин уже листал исписанные страницы своего блокнота.

— Константин Михайлович сказал правильно, Кировский трогать нельзя, даже обращаться не стану — танковую программу нам никто ради дрожжей не подвинет.

— Само собой, — согласился Поляков. — Что тогда? Есть какие-то мощности?

Ларин задумался.

— Металлический завод? — предположил я.

— Это триста семьдесят первый имени товарищи Сталина?.. Тоже загружены очень сильно, но… Завод «Большевик», но у них артиллерия… — он бормотал всё тише, быстро просматривая блокнот.

— Вы уже знаете, какие аппараты вам нужны?

— Проще изготовить один крупный, чем пять мелких. Если автоклавы будут по десять кубометров объёма — думаю, будет достаточно.

— Что ж, будем искать, — решительно сказал Ларин. — Значит, мне нужен список по городу. Все крупные аппараты под давлением, которые сейчас не заняты оборонным производством. Объём, рабочее давление, материал корпуса, где стоят, есть ли пар, можно ли демонтировать.

— И что в них раньше делали, — добавил я. — Обязательно. Нам кислота всю картину меняет, если это стальной автоклав, потребуется установка защитного покрытия.

— И про нижние клинкеты не забыть, — добавил Шарков, — Как и про верхние. Через первые выгружать, через вторые загружать.

— Химические заводы, пищевые, текстильные… — бормотал Ларин.

— Целлюлозно-бумажные, — вставил Василий Иванович. — Кожевенные тоже посмотрите. Везде, где работали с автоклавами. Они их даже могу иначе называть — скажем, «варочными аппаратами».

— Хорошо.

Поляков посмотрел на него:

— Сколько времени?

— Если через Ленплан дать срочную телефонограмму по районам — предварительный список завтра к вечеру. Но что там на самом деле стоит, всё равно придётся проверять ногами.

— Давайте завтра предварительный.

Представитель «Росдрожжей» недовольно кашлянул.

— Товарищи, разрешите всё-таки напомнить — мы сейчас находимся на предприятии Наркомпищепрома, а вы обсуждаем совершенно постороннее оборудование.

— Ничего постороннего, — ответил Поляков. — Если гидролизат будет готовиться в другом месте, этот завод и станет его потребителем.

— При условии, что завод вообще возможно запустить и если Москва даст санкцию!

Возразить было нечего.

Следующим оказалось воздуходувное хозяйство и тут пришлось задержаться надолго.

Без подачи воздуха наши прекрасные громадные чаны превращались просто в громадные чаны. Дрожжи требовали кислорода, и требовали много; я уже достаточно намучился с компрессорами и барботерами на наших кустарных установках, чтобы понимать цену каждой приличной воздуходувки, каждого двигателя и каждого фильтра.

Часть оборудования стояла на месте, от другого остались только постаменты; нам с Шарковым пришлось ползать по полу, стараясь разглядеть табличку с точной маркой агрегата и параметрами.

Без людей, которые здесь работали, завод приходилось буквально расшифровывать, словно книгу на иностранном языке, который знаешь не очень твёрдо — кое-что понятно сразу, но над каждой второй строкой надо сидеть со словарём.

Лена до сих пор ходила рядом молча, но теперь наконец не выдержала:

— Василий Иванович, а лаборатория? Её ведь тоже смотреть надо!

Тон был совершенно деловой.

Наташа, однако, тоже прекрасно поняла, что это значит.

— Конечно, — любезно сказала она. — Елена Павловна специально поехали лабораторию проверить — «Ну давай, покажи теперь, зачем ты сюда так рвалась».

Ленка приняла вызов.

— Вот именно поэтому я и спрашиваю, — «Сейчас покажу, не беспокойся».

Господи, ну когда им наконец надоест?

— Где лаборатория? — спросил я вахтёра прежде, чем дипломатические отношения вновь перешли в горячую фазу.

Он показал на соседний корпус.

Вот там эвакуация чувствовалась куда сильнее.

Остались большие столы, вытяжные шкафы тоже — их особенно не увезёшь. На стене висела выцветшая таблица, возле окна одиноко застыл сушильный шкаф.

А всё небольшое и ценное исчезло.

Пустые места на полках лучше любых описей показывали, где прежде стояли приборы. Не было микроскопов, не было большей части лабораторной посуды; шкаф с реактивами оказался пуст.

Лена быстро прошла вдоль столов, открывая дверцы.

— Тут тоже пусто… И здесь…

Потом остановилась у небольшого бокса за стеклянной перегородкой.

— Саш. — И на этот раз поправляться не стала. — Тут, похоже, чистую культуру вели.

Шарков заглянул следом.

— Да, похоже.

Бокс был совсем небольшой — стол, пустые полки, у стены термостат, возле рабочего места — две газовые горелки. Всё, что можно было унести, унесли. Не осталось ни микроскопа, ни посуды, ни, конечно,платиновых петель; даже штативы не бросили.

Лена открыла один шкафчик, другой.

— Пусто.

— И правильно, — сказал Шарков. — Если лабораторию эвакуировали организованно, культуры должны были забрать в первую очередь. Вам, Елена Павловна, и начинать тут придётся — с наших культутр, естественно.

Если завод запускать, именно ей и людям из нашей лаборатории действительно предстояло создавать здесь новое посевное хозяйство практически с нуля.

Наташа, разумеется, в стороне не осталась.

— Сколько человек понадобится?

— Если всё запускать сразу — много, — сказал Шарков. — Но сначала нам надо хотя бы одну линию чистой культуры поднять. Лаборанта два… лучше три. Кто-нибудь опытный обязательно. И человек на стерилизацию.

По соседству обнаружилась отдельная комнатка с автоклавом. Вот его как раз оставили — тяжёлый, стационарный, с подведённым паром.

Я посмотрел на табличку.

— Этот нам пригодится.

— Для гидролиза? — немедленно спросил Ларин.

— Господь с вами, для лаборатории. Пусть хоть что-нибудь здесь работает по своему прямому назначению.

Конечно, осматривать предстояло ещё многое. Конечно, чтобы запустить такой завод — это не нажать одну кнопку. Одна только опись отсутствующего оборудования займёт несколько дней и потребует не одного человека.

Вдобавок тут почти не осталось сепараторов. Все новые были сняты, осталось шесть штук самых старых, однако их можно было подлатать; я же молча вспоминал про себя пропавший вагон.

Представитель «Росдрожжей» постепенно перестал повторять, что восстановление производства невозможно, и теперь большей частью молча записывал инвентарные номера.

Когда снова вышли во двор, Поляков остановился, оглянулся на молчавшие корпуса.

— Ну, что, Василий Иванович? Если совсем коротко.

— Завод есть, — аккуратно ответил Шарков. — Он, конечно, разукомплектован весьма основательно, но…

Представитель треста недовольно хмыкнул, но промолчал.

— Самое главное — запустить можно? — нетерпеливо спросил Поляков.

— Можно, — ответил Василий Иванович. — Не завтра и не послезавтра. Придётся искать квалифицированные кадры, восстанавливать отсутствующее оборудование, проверять электрику, воздух, всё прочее, не говоря уж о сепараторах. Но строить всё заново не потребуется.

— Александр Сергеевич?

— Согласен.

— Значит, Андрею Александровичу…

— Мы положим на стол товарищу Жданову акт, гласящий, что запуск завода возможен и дело тут за Москвой, — подвёл я итог.

[1] Г.Лонгфелло, «Песнь о Гайавате», «Гайавата и Мэджекивис», перевод И.Бунина:

И начался бой смертельный Меж Скалистыми Горами! Сам Орел Войны могучий На гнезде поднялся с криком, С резким криком сел на скалы, Хлопал крыльями над ними. Словно дерево под бурей, Рассекал Эпоква воздух, Словно град, летели камни С треском с Вавбика, утеса, И земля окрест дрожала, И на тяжкий грохот боя По горам гремело эхо, Отзывалося: «Бэм-Вава!»

Глава 3

Осмотр завода мы закончили. В общем, дело обстояло… терпимо. Худшего не случилось, лучшего тоже и теперь нам с Василием Ивановичем предстояло искать источник гидролизата — потому что товарищ Сталин мог отдать нам этот дрожжевой завод, но даже товарищ Сталин не смог бы обеспечить его сырьём.

Мы вышли за проходную.

У ворот ждали обе машины; представитель «Росдрожжей», так и не сказавший мне ни одного слова и даже здороваться не ставший, выглядел так, словно окончательно убедился в том, что связываться с нами — себе дороже.

Поляков посмотрел на часы.

— Хорошо, товарищи. Я сейчас возвращаюсь в обком; Василий Иванович, Александр Сергеевич, от вас мне нужна записка для Андрея Александровича. Крайне желательно уже сегодня вечером, пошлите с нарочным.

— Акт обследования? — спросил Шарков.

— Акт потом, его долго и составлять, и согласовывать. Сейчас важно другое — чтобы вы б коротко, самое большее на страницу, изложили бы, в каком состоянии завод, можно ли его запустить, что для этого требуется и что мы получим в результате. Упор сделайте на последнее, в особенности.

— Производительность надо ещё считать, — заметил я.

— Вот и посчитайте хотя бы предварительно. Не до килограмма, конечно. Но товарищу Жданову надо чётко понимать, что именно он просит у Москвы и что мы с этого получим. Не вообще «завод хороший и нужный», а сколько дрожжей он сможет дать городу и чего для этого не хватает.

— И в первую очередь решения о передаче завода, — сказал Шарков.

— Именно. А отдельно — что Ленинград может сделать своими силами, а что потребуется просить у Москвы. Без длинной истории вопроса и без научных рассуждений. Андрей Александрович должен прочесть и за пять минут понять, с чем идти дальше.

Я кивнул.

Да, это уже не уровень даже обкома. Это непосредственно товарищ Сталин, товарищ жёсткий и неуступчивый. Чтобы его убедить, нужны железные аргументы, особенно сейчас.

И, надо сказать, я Иосифа Виссарионовича прекрасно понимал. В стране и так хаос, сотни, тысячи предприятий эвакуируются на восток, и, если сейчас начать «в порядке исключенимя» тасовать ведомственную принадлежность того или иного предприятия, очень скоро вообще будет невозможно ничем руководить, ибо всё окончательно запутается.

Поляков уже взялся за ручку дверцы, но у меня был ещё один вопрос, который я, увы, всё откладывал.

— Константин Михайлович! А Герасимов? Удалось вывезти?.. Потому что мы о нём так ничего и не услышали…

Поляков остановился, покачал головой и даже переспрашивать не стал — помнил.

— Не, Александр Сергеевич, не вывезли.

У меня внутри всё похолодело.

— Константин Михайлович, но… почему же? Этот вопрос имеет очень важное значение, и я —

— И вы мне уже тогда прекрасно всё объяснили, — перебил Поляков. — Помните, Алексндр Сергеевич, что я вам тогда сразу сказал?.. — что транспорт дать могу, а обещать, что он до Пушкина доберётся — нет.

— Но ведь машины уже посылали?

— Конечно, посылали!.. — раздражённо бросил Поляков. — Но… до Пушкина он не дошли, военные по дороге перехватили.

— То есть как — перехватили? — не сразу понял я.

— Да вот так и перехватили, товарищ Шереметьев. Машины шли пустые; на посту остановили, посмотрели документы и уже хотели дальше отправлять, но тут явился некий капитан-артиллерит и забрал под боеприпасы. У него свои грузовики то ли разбомбили, то ли они вообще пропали. А снаряды на позиции везти было надо сейчас, а не после того, как мы с вами разберёмся, чьё распоряжение важнее. Вот и всё.

— Но там же бумага из обкома была!

— Была, — спокойно ответил Поляков. — Старший группы именно это капитану и сказал. На что получил примерно такой ответ — что хоть из обкома, хоть из Центрального Комитета — а батареи без снарядов, снаряды возить не на чем.

Я только и мог, что вздохнуть; и в самом деле, что тут возразишь?

Где-то там прямо сейчас шёл бой. И если перед командиром невесть откуда материализовались пустые грузовики с шофёрами и бензином, а ему не на чем подвозить боеприпасы, профессору Герасимову со его коллекцией микроорганизмов неизбежно приходилось ждать.

— Машины-то хоть вернули? — спросил я с унынием.

— Разбираемся, — вздохнул Поляков. — Люди вернулись, а вот из машин только одна. Я сегодня попробую отправить другие.

— Константин Михайлович, тогда я сам—

— Нет, — быстро ответил он, не дав мне даже договорить. — Мы с вами это уже обсуждали, Александр Сергеевич. Вас я туда не пущу.

— Но —

— Нет, даже не просите. И Василия Ивановича не пущу тем более. И тогда это вам говорил, и сейчас повторю.

Шарков рядом негромко кашлянул, однако вмешиваться не стал.

— Константин Михайлович, там же не просто старый профессор. Там коллекция. Если за вывоз возбмётся человек, не знающий, что именно брать —

— Значит, отправим человека, который будет знать, но не вас, — отрезал Поляков. — Мне совершенно не улыбается ради спасения одной коллекции потерять людей, на которых сейчас держится вся эта ваша затея с дрожжами.

— А если и следующие машины опять заберут?

Поляков некоторое время смотрел на меня.

— Тогда будем посылать ещё раз и уже я с ними сам поеду.

— А если дорогу перережут?

Губы у него сжались в тонкую линию и ответил он далеко не сразу.

— Поэтому и торопимся, — наконец сказал Поляков. — Вы пишите записку. А Герасимовым я займусь.

Он сел в машину.

Я остался возле проходной, глядя, как шофёр заводит двигатель — батарея, видать, села и пришлось использовать «кривой стартёр», то есть рукоятку.

До Пушкина отсюда было совсем недалеко, в мирное время — и вовсе смешное расстояние; а теперь машины могли выехать туда утром, но так и не доехать, и даже безо всяких вражеских бомбёжек.

А до восьмого сентября оставалось два дня.

На обратном пути почти не разговаривали.

Лена сидела, отвернувшись к окну, смотрела на улицу, хотя смотреть там было особенно не на что. Дома, трамваи, люди, очереди; всё тот же Ленинград, за последние недели город словно бы сжался, точно готовясь к худшему.

«Сжался» — это, конечно, моя фантазия, но впечатление именно такое.

Всю дорогу Лена не сказала и трёх слов.

Наташа, наоборот, старательно поддерживала разговор.

— Зато теперь хоть понятно, ради чего мы туда ездили. Если Андрея Александровича убедим...

— Ещё Москву надо убедить, — заметил Шарков.

— Убедим и Москву, — бодро заявила Наташа.

Получилось, правда, слишком бодро; она и сама это поняла, потому что следом тоже замолчала.

Я сидел между ними, совершенно не замечая ни Ленкиного мрачного молчания, ни Наташиной показной жизнерадостности.

Перед глазами у меня стоял Поляков возле заводской проходной.

«Не вывезли». «До Пушкина не дошли».

Через двенадцать дней нацисты зайдут в Пушкин. Это будет дорого им стоить, и дальше на север они не продвинутся — но Пушкин займут…

Нет, хватит сейчас об этом думать. Есть завод, вот про это и думай, товарищ Шереметьев.

Поэтому, едва машина остановилась у института, я первым вылез наружу.

— Василий Иванович, пойдёмте сразу письмо писать.

Шарков посмотрел на часы.

— Именно это я и собирался предложить.

— А поесть? — мрачно спросила Лена. — Вы с утра-то ели хоть что-то?

— Потом, — я уже шёл к дверям. — Успеется, Лен.

За спиной послышалось раздражённое Ленкино сопение.

— Он когда-нибудь помрёт от того, что забыл поесть.

— Не помрёт, — ответила Наташа. — Ему не дадут.

Я даже не обернулся — сейчас мне действительно было не до них обеих.

Писать короткие бумаги оказалось гораздо труднее, чем длинные.

На трёх страницах можно было объяснить, почему завод можно принять в эксплуатацию, на десяти — подробно расписать состояние каждого отделения, перечислить отсутствующее оборудование, рассказать про гидролизат, аэрацию, сепарацию и чистую культуру.

Поляков требовал одну.

А лучше, как я понимал, и того меньше — несколько абзацев.

Шарков сел за стол, я устроился сбоку; разложили блокноты с сегодняшними записями, заводскую схема да несколько листов чистой бумаги. Дружно вздохнули, переглянулись. Начали.

…Первый вариант Василий Иванович забраковал почти сразу.

— Нет. Слишком подробно.

— Так это ж вы сами написали!..

— Вот потому и вычёркиваю. Научная привычка, всё хочется объяснить и растолковать…

Вторая попытка вышла лучше.

«Ленинградский дрожжевой завод после частичной эвакуации оборудования сохраняет основные производственные сооружения и может быть восстановлен для выпуска пищевых дрожжей», — прочитал я вслух.

— «Может быть восстановлен» звучит так, будто через полгода, — покачал головой Шарков. — Слишком неконкретно. Сейчас такое заявлять нельзя.

Мы вновь взялись за карандаши.

— «Восстановление производства возможно силами ленинградских предприятий при условии...»

— Ох, как же мне это «при условии» не нравится!..

— Мне тоже, Саша, а что поделать? Не писать же, что никаких уловий вообще нет!..

Дальше мы перечислили самое необходимое — ремонт оставшегося оборудования, восстановление компрессорного парка и сепарационных устройств, организация ведения чистой культуры.

На гидролизате застряли; крутили и так, и эдак, но проблема всё равно получалась очень серьёзная, нам могли вполне резонно сказать — «займитесь чем-то менее амбициозным, что работает уже сейчас».

— Писать надо прямо, — сказал я. — Писать, что завод собственного гидролизного отделения не имеет, строительство его с нуля на заводских площадях на данный момент невозможно, сырьё для выращивания дрожжей требуется подавать извне.

Шарков вздохнул, покачал головой. И верно — имеется огромный завод, возможность выращивать на нём дрожжи тоже, а вот растить эти дрожжи было пока практически не на нечем.

Следующим абзацем пошли автоклавы.

Здесь мы окончательно отказались от цифр. Пока Ларин не даст городской список, обещать Андрею Александровичу триста аппаратов, сто или хотя бы пятьдесят было глупостью.

Записали осторожнее — «необходимо организовать в городе несколько пунктов крупнотоннажного гидролиза древесных отходов с использованием имеющегося и вновь изготовляемого оборудования».

— «Вновь изготовляемого» обязательно? — спросил Шарков.

— Обязательно. Если подходящих аппаратов окажется мало, всё равно придётся делать.

Он кивнул, но невесело.

— Боюсь я их напугать, Александр Сергеевич. И товарища Жданова, и даже товарища Сталина.

— Да что вы, Василий Иванович!.. Разве товарища Сталина напугаешь?

Шарков усмехнулся.

— Товарищ Сталин прекрасно разбирается во множестве вопросов, а для этого как раз и надо чётко понимать, что можно сейчас сделать, а что нет, чего не стоит даже начинать.

Последним оставалось самое важное — сколько же именно сырья нам надо? Гидролизата, само собой, но и опилок для его получения?

Мы раз за разом пересматривали перебрали сегодняшние записи, но яснее ситуация не становилась.

— Без заводских технологов это гадание, — сказал Василий Иванович. — Мы даже рабочих объёмов всех аппаратов точно не знаем.

— Поляков и не требует точности до тонны, — заметил я. — Андрею Александровичу надо понимать масштаб.

— Тогда дадим оценку по сохранившимся чанам. С оговоркой, что предварительная.

В итоге вместо красивой цифры написали честно — «производительность определяется объёмом восстанавливаемых линий и обеспечением их гидролизатом; ввод половины сохранившихся мощностей уже позволит на 50% увеличить существующий городской выпуск пищевых дрожжей. Точная расчётная мощность представляется дополнительно после завершения технической описи».

На этом сошлись.

Внизу Василий Иванович первым поставил подпись, я — пониже.

Старший лейтенант государственной безопасности Клим Андреевич Петельников давно перестал замечать, когда кончается один рабочий день и начинается другой.

На его стол лежала очередная сводка.

За последнюю декаду — с двадцать шестого августа по пятое сентября — в Ленинграде и пригородах провели три большие облавы. Ленинград, Пушкин, Петергоф, Колпино. Кроме того — ежедневные проверки по районам и железнодорожным станциям.

Задержанных — семь тысяч триста двадцать восемь.

Три тысячи двадцать человек переданы комендантам как подозреваемые в дезертирстве. Восемьсот семь — в военкоматы. Шестьсот шестнадцать — на эвакуационные пункты. Дальше шёл перечень изъятого оружия — винтовки, автоматы, гранаты, даже два пулемёта.

Он отложил лист.

Вот чем теперь был город.

В ещё работавших общественных заведения, в столовых, на вокзалах, в кинотеатрах — всюду проверяли документы. Патрулироваться железнодорожные пути, по районам работали истребительные батальоны, сформированные ещё в первые дни войны для борьбы с парашютистами и диверсантами. На любой сигнал о подозрительном человеке, о ракете, о странном свете во время тревоги приходилось реагировать — хотя львиная доля таких сообщений после проверки оказывалась либо чьей-нибудь фантазией, либо обычной глупостью.

Но не все.

Немецкая разведка существовала отнюдь не только в газетных передовицах или кадрах «Боевого киносборника»; а фронт подошёл теперь настолько близко, что забросить человека в тыл противника становилось всё проще.

И среди всего этого Клим Андреевич уже который день занимался ещё и вагоном с какими-то проклятыми сепараторами.

Занимался, потому что другого способа «поработать рядом» с Шереметьевым он так и не измыслил. Нет, в мирное-то время, он бы, конечно, сумел — но не сейчас, когда его буквально рвали на части.

На Управление обрушилась настоящая лавина приказов, указаний, распоряжений и срочных требований. И игнорировать их было нельзя.

В городе начинала расцветать спекуляция. Со складов воровали продовольствие, промтовары, «чёрные рынки» возникали то здесь, то там. Нельзя сказать, что всё это было «повсеместно», «везде и всюду», но это было. И Управлению приходилось реагировать.

Он вздохнул и придвинул к себе папку, озаглавленную «Вагон №...»

Сначала дело выглядело проще некуда.

Вагон отправлен, принят такой-то дорогой, в составе эшелона номер такой-то проследовал через такую-то станцию.

А потом, в район Мги, начался хаос.

Клим уже разговаривал с железнодорожниками, поднимал диспетчерские записи, выяснял составы поездов и в который раз убеждался — наверное, легче и впрямь найти иголку в стоге сена.

Просвет появился совсем недавно, когда удалось-таки получить доступ к вывезенным со станции документам — в ночь, когда обстановка вокруг Мги сделалась катастрофической, часть вагонов с неё срочно вывели в составе сборного состава на Саблино.

Станция эта ещё удерживалась нашими войсками, и вагоны оттянули дальше, к Слуцку, за которым уже был Пушкин.

Тут след вагона окончательно терялся. Может, его смогли дотащить до города, а, может, оставили где-то на промежуточных станциях, в каком-нибудь тупике.

Во всяком случае, теперь можно было начинать проверку. Клим снял трубку.

— Дежурный? Соедините меня с железнодорожным отделом.

6 сентября

Следующее утро встретило меня опилками, их разом приехало не просто много, а очень много — решение о направлении нам древесных отходов начинало исполняться.

И вот сейчас

Они лежали прямо во дворе института громадной желтовато-серой кучей, возле которой стояла полуторка с поднятым бортом и совершенно незнакомый мне мужчина в ватнике, явно водитель.

— Это что? — остановился я.

Шофёр покосился на меня с плохо скрываемым раздражением.

— Опилки. Не вишь, что ли?

— Вижу, что опилки.

— Тогда чего спрашивашь зазря?

— Не зазря, а — откуда опилки? С какого завода?

— Накладную смотри, там всё сказано, — буркнул мужичок, ныряя в кабину. — Сейчас дам…

Пока он рылся у себя так, я подошёл ближе, зачерпнул горсть; опилки оказались вперемешку со стружкой, кусками коры, щепой. Это было нормально.

Ненормальным оказался угольный шлак — в количествах, ржавые гайки, несколько винтов, а потом и стальная стружка.

— Откуда это?

— С деревообделочного цеха, — водитель вынырнул на свет Божий с какими-то бумажками. — Нам сказали все отходы собирать отдельно и вам везти. Вот и привезли.

Я мельком глянул в документы — тот самый завод имени Сталина, он же Металлический.

— А прежде куда отходы девали?

— В котельную по большей частью. Что совсем никуда — на свалку вывозили.

Надо понимать, «совсем никуда» означало дикую смесь всего, что только шло в отходы.

В общем, первый результат организованного снабжения сырьём состоял в том, что нам привезли весь заводской мусор.

— Это ж нельзя в автоклав, — вырвалось у меня.

— Не моё дело, — равнодушно сказал водитель. — Не я грузил, не я выбирал. С начальством разбирайтесь, гражданин.

И ведь не возразишь, не поспоришь.

Виноватых нет, а использовать половину привезённого я не мог без предварительной сортировки.

За спиной послышался голос Шаркова:

— Александр Сергеевич, вы уже с утра нашли, с кем поругаться?

Я молча протянул ему гайку; он покачал головой.

— Сито надо ставить. Они нам всё внутри исцарапает. А уж если в футерованный автоклав такое богатство попадёт — пиши пропало, защиту повредит как пить дать.

— Сита ставить придётся, да, — сказал я. — Как ни печально. Магнит бы хорошо, но…

— Ну, батенька,— усмехнулся Шарков, — вы б ещё лаборантов затребовали, опилки на весах взвешивать и по фракциям сортировать!..

Делать нечего, пришлось идти отыскивать Макара Егоровича.

А потом ещё начинать обзванивать директоров и главных инженеров, требовать от и без того замотанных, задёрганных специалистов «организацию раздельного сбора древесных и металлических отходов, не допуская их смешения или загрязнения древесных отходов машинными маслами и подобными техническими жидкостями».

И совершенно непонятно, что будет сейчас с «чистыми» опилками, непосредственно от лесоразработчиков. Сучья они нам исправно везли, на скорую руку собранные станки перегоняли это в опилки, но сколько лесорубы ещё выдержат такой темп? Я отлично помнил, что план по заготовке дров Ленлеспромтрест в октябре-ноябре блистательно провалит...

А город тем временем начал считать хлеб.

До второго сентября рабочим выдавали восемьсот граммов в день, теперь — шестьсот. Служащим вместо шестисот оставили четыреста, детям и иждивенцам — триста.

У нас дома это почувствовалось сразу.

Отец, правда, держался молодцом. На «Большевике» работала заводская столовая, и теперь он всякий раз, возвращаясь со смены, уверял, что сыт по горло.

— Я на работе поел. Вы ешьте давайте.

После чего возле маминой тарелки совершенно случайно оказывался кусок хлеба.

Мама замечала его немедленно.

— Сергей, это что?

— Хлеб.

— Я вижу, что не селёдка. Ты свой-то съел?

— Съел, — и папа смотрел совершенно честными глазами.

— Врёшь и не краснеешь! — напирала мама.

— Чего сразу вру-то? В столовой поел. Щи были.

— Щи у него были! — сердито говорила мама и пыталась вернуть хлеб обратно.

Отец немедленно оказывался на другом конце кухни.

— Не нужно мне. Сыт, сказал же уже! Ешь — или ты, или Лиза!..

Лиза тоже возмущалась.

— Пап, а ты?

— Я большой, — отворачивался отец. — Я уже вырос. А тебе ещё расти надо.

Логика была железная.

Лиза обиженно надувалась, но хлеб съедала.

Я смотрел на это и молчал.

Пока отец действительно мог поесть на заводе — хотя бы горячего. Пока столовые работали, пока туда поступали продукты, пока шестисотграммовый рабочий паёк ещё позволял человеку изображать из себя кормильца большого семейства.

Я слишком хорошо знал, сколько продлится это «пока».

Школы первого сентября так и не открылись.

Лиза, само собой, восприняла это почти как неожиданный подарок судьбы. Война войной, а лишние каникулы оставались лишними каникулами, тем более вместо уроков нашлось дело куда интереснее.

Сестра и её одноклассники теперь дежурили на крышах, знали, что делать при воздушной тревоге и как тушить зажигательные бомбы; с крыши Лиза всякий раз возвращалась исполненная такой важности, словно лично отразила целый налёт люфтваффе.

Вместе с Лизой ходила и мама, как и большинство других женщин в нашем доме;Лиза страшно этим возмущалась, уверяя, что способна сама «о себе позаботиться» — после чего мама напоминала о Лизиной удивительной способности потерять, забыть или сунуть неизвестно куда любую вещь, причём в небольшой нашей квартире.

Однажды вечером сестрёнка минут десять носилась по квартире в поисках сумки.

— Мам, ты её не видела? Сумку мою?

— Какую сумку?

— Ну мою! Для дежурства!

— Ту самую, которую ты вчера «точно положила у двери»?

— Я и положила!

— Значит, она сама ушла гулять.

Сумка наконец нашлась под кроватью, мама упёрла руки в бока.

— Лизавета, у тебя немецкая бомба под кровать закатится, а ты и не заметишь!

— Мам, ну бомбу-то я замечу!

— Конечно, заметишь — дня через три, когда носок искать полезешь.

Лиза фыркнула, схватила сумку и бросилась к двери. Мама покачала головой, но улыбнулась.

— Защитница Ленинграда...

8 сентября

Восьмого сентября я проснулся раньше будильника — просто открыл глаза и сразу вспомнил число.

Восьмое…

Несколько секунд я лежал неподвижно, глядя в потолок.

Вот и всё — сегодня немцы выйдут к Ладоге и возьмут Шлиссельбург. Последняя сухопутная дорога в Ленинград будет перерезана.

Сегодня начнётся блокада.

Конечно, для меня она началась давно — наверное, ещё двадцать третьего июня, когда я впервые сел в двенадцатый трамвай и понял, что до голодной зимы осталось несколько месяцев.

Но в учебниках, книгах, фильмах всегда стояла одна дата — 8 сентября.

Я встал — просто не мог лежать.

На кухне мама уже возилась с примусом. Отец собирался на «Большевик», Лиза что-то жевала и одновременно пыталась заплести косу, отчего получалось одинаково плохо и то и другое.

Совершенно обычное утро.

— Ты чего такой? — спросила мама.

— Не выспался, — отозвался я.

— Врёшь. Ты когда не выспишься, злой, а сейчас сидишь как на похоронах.

Я заставил себя улыбнуться.

— Всё нормально, мам.

Ну, конечно же, нормально, вот только сегодняшний день я помнил восемьдесят с лишним лет спустя, а они ещё не знали, чем он закончится.

8 сентября

Запись переговоров по прямому проводу А. А. Жданова с И. В. Сталиным

(Фрагмент)

ЖДАНОВ. Товарищ Сталин, у нас есть ещё один вопрос по снабжению Ленинграда продовольствием. В городе имеется крупный дрожжевой завод. По заключению наших специалистов, завод можно восстановить и использовать для производства пищевых дрожжей. Просим разрешить его использование для нужд города. Все.

СТАЛИН. А почему вы его до сих пор не используете?

ЖДАНОВ. Завод находится в ведении Наркомпищепрома. Наркомат считает его восстановление сейчас нерациональным. Завод строился для работы на привозном сырье — мелассе с Украины и из Средней Азии. Сейчас этого сырья у нас нет.

СТАЛИН. Тогда как же вы собираетесь на нём работать?

ЖДАНОВ. Наши ленинградские учёные разработали способ получения сырья для выращивания дрожжей из древесных отходов, главным образом из опилок. Опытное производство уже действует. Предлагается перевести на эту технологию дрожжевой завод.

СТАЛИН. Вы и прежде не раз что-нибудь просили, Андрей Александрович, а потом выяснялось, что Москва должна ещё дать вам сырьё, оборудование и кадры, чтобы всё это заработало.

ЖДАНОВ. В данном случае такого не будет, товарищ Сталин. Технология наша, сырьё местное. Необходимое оборудование частично имеется, остальное ищем и изготовляем в Ленинграде. От Москвы нам сейчас требуется решение по заводу. У нас очень тяжёлое положение с продовольствием, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Насчёт продовольствия — это нам известно. Сколько вы сможете производить этих дрожжей?

ЖДАНОВ. Поставлена задача довести выпуск до двухсот тонн в сутки.

СТАЛИН. Двести тонн — это много или мало для Ленинграда?

ЖДАНОВ. При нынешнем населении города — почти сто граммов высокобелковой пищи на человека в сутки.

СТАЛИН. Каждый день?

ЖДАНОВ. Да, товарищ Сталин. При выходе на полную намеченную мощность.

СТАЛИН. Это положение с продовольствием улучшит?

ЖДАНОВ. Существенно. Хлеба дрожжи, конечно, не заменят, но дадут дополнительный белок и витамины. Особенно при сокращении мясных и молочных продуктов.

СТАЛИН. Хорошо. Завод использовать. Наркомпищепрому сказать, чтобы не мешали и помогли вернуть то оборудование, которое можно вернуть. Но имейте в виду, Андрей Александрович: двести тонн вы сами назвали.

ЖДАНОВ. Понимаю, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Тогда работайте. О результатах доложите. Все.

ЖДАНОВ. Есть. Все.

Глава 4

8 сентября.

Восьмого сентября я проснулся раньше будильника — просто открыл глаза и сразу вспомнил число.

Восьмое…

Несколько секунд я лежал неподвижно, глядя в потолок. Вот и всё — сегодня немцы выйдут к Ладоге и возьмут Шлиссельбург. Последняя сухопутная дорога в Ленинград будет перерезана.

Сегодня начнётся блокада.

Конечно, для меня она началась давно — наверное, ещё двадцать третьего июня, когда я впервые сел в двенадцатый трамвай и понял, что до голодной зимы осталось несколько месяцев.

Но в учебниках, книгах, фильмах всегда стояла одна дата.

8 сентября.

Я встал.

На кухне мама уже возилась с примусом. Отец собирался на «Большевик», Лиза что-то жевала и одновременно пыталась заплести косу, отчего получалось одинаково плохо и то и другое.

Совершенно обычное утро.

— Ты чего такой? — спросила мама.

— Не выспался, — отозвался я.

— Врёшь. Ты когда не выспишься, злой, а сейчас сидишь как на похоронах.

Я заставил себя улыбнуться.

— Всё нормально, мам.

Ну, конечно же, нормально, вот только сегодняшний день я помнил восемьдесят с лишним лет спустя, а они ещё не знали, чем он закончится.

А ведь сегодня, вдобавок к Шлиссельбургу, ещё и Бадаевские склады. Первый большой налёт на Ленинград — и сразу же страшный пожар, уничтожение нескольких тысяч тонн продовольствия, прежде всего муки и сахара. Это, конечно, не было причиной страшного голода — но свою лепту внесло.

Я невольно зажмурился. «Ровно до первого рокового попадания одной-единственной авиабомбы».

Господи, и зачем я тогда сказал именно так?.. Хотя какая разница — Поляков меня услышал, склады должны были разгружать, насколько могли. Не развезли по сотне мелких — этого он и не обещал, — но хотя бы старались не держать там всё, что поступало в город.

Сколько успели вывезти? — этого я не знал. Что ж, сегодня узнаю — волей-неволей.

В институте с утра царил разгром — в хорошем смысле слова, если такое вообще бывает.

Установки наши стремительно расползались, занимая всё новые и новые помещения института; сперва задействованы были предназначенные под гидролиз помещения, потом — вспомогательные площади, потом — эвакуированные лаборатории и мастерские.

Институт стремительно превращался — да, собственно, уже и превратился — в завод и завод этот очень торопился вырасти, разрастаясь во все стороны.

— Александр Сергеевич!

Из окна высунулся Макар Егорович Ступин.

— Сюда давайте, скорее! У нас опять давление падает!

— Где?

— Где-где! На третьей!

Я побежал; до налёта оставалось, наверное, часов десять и надо было каким-то образом прожить их нормально.

И дальше, несмотря на беготню и суету, стравливание давления из аварийного автоклава, диагностику и прочее, про то, что сегодня именно роковое «восьмое сентября» я почти забыл — не до конца, конечно, поймав себя на том, что без конца смотрю на часы.

Без двадцати двенадцать, четверть первого, без десяти час.

Хорошо ещё, что производство не позволяло слишком долго размышлять о высоких материях.

Пока разбирались с автоклавом на третьей установке, пришло известие, что не пришёл груз извести. Потом позвонили с Микояна — у них снова лезла пена.

Потом Ларин прислал предварительный перечень древесных отходов по четырём районам, причём половина предприятий сообщала количество в кубометрах, другая — в тоннах, а одна столярная мастерская просто написала — «Имеется многа», с «а» на конце.

— Отличная единица измерения, — сказал Шарков. — Надо внести в справочники. Вот только «одно „много“» или «одна „многа“»?

Мы с ним посмеялись; а потом я снова посмотрел на часы — два двадцать.

— Собираетесь куда-то? — заметил эти мои взгляды Василий Иванович.

— Нет…

— А чего ж тогда каждые десять минут часы проверяете?

Вот ведь наблюдательный человек.

— Звонка жду, от товарища Полякова…

Это даже не было враньём, от Полякова я действительно ждал вестей — и о дрожжевом заводе, и о Герасимове.

Первая тревога застала нас после обеда, над городом привычно завыла сирена; в коридоре кто-то недовольно бросил — «опять!».

И неудивительно, за последние недели тревог было столько, что к ним привыкли — неприятно, мешает работать, но ничего особенного.

Побежали на крышу дежурные, кто-то спустился в бомбоубежище, но большинство осталось на местах.

Макар Егорович остался возле третьей установки — мы только-только начали повышать давление в исправленном (как нам хотелось верить) автоклаве.

— А вы что же? — спросил я.

Ступин только фыркнул.

— Кому бомба суждена, она его и так найдёт, прячься иль не прячься. Да и установка наша — как же, не проверить, как она давление держать будет?

— При тревоге положено—

— Положено, положено. Вот отбомбятся — тогда и пойдём.

— Куда пойдём? — но Макар Егорович только рукой махнул и отвернулся — смотреть на манометр.

Я тоже остался — у меня росли колонии после этилметансульфоната, и я надеялся, что всё-таки отыщу среди них если не «суперпродуцент», то, по крайней мере, нечто, что будет расти пободрее на наших гидролизатах.

Тревога кончилась — ничем, где-то далеко несколько раз хлопнули зенитки, а потом объявили отбой. Я взглянул на часы — нет, не сейчас, ещё не сейчас…

Я помнил — без пяти семь.

После шести институт начал понемногу пустеть.

Не весь, конечно. Установки работали круглые сутки, оставалась смена, оставались дежурные.

Я никуда не собирался.

Лена появилась в дверях лаборатории.

— Саш, ты сегодня домой вообще пойдёшь?

— Пойду, — Лена казалась какой-то притихшей, не было видно обычного её огня.

— Когда? — спросила она.

— Позже, колонии надо рассеять… — я чуть было не добавил «на селективной среде».

— Ты с утра какой-то странный… — проговорила она неуверенно.

— Я всегда странный. Петельников подтвердит.

Обычно она подхватила бы, ответила шуткой, сейчас словно не услышала.

— Ладно. Я тоже пока останусь, — И отвернулась к столу.

Без четверти семь я уже не мог работать — передо мной лежал лист со сводкой по установкам, а я который уже раз читал одну и ту же строчу — «Микояна — установка № 3, выход...» — и не понимал написанного.

Шесть сорок семь, шесть сорок восемь, шесть сорок девять…

— Александр Сергеевич, — сказал Шарков от дверей, он, оказывается, уже какое-то время стоял на пороге, откровенно за мной наблюдая. — Если вы конца света ждёте, то предупреждайте заранее. Я хотя бы чай допью.

Я поднял голову, уставился на него непонимающе. Лена тоже оторвалась от своих чашек Петри, взглянула — но не на Василия Ивановича, на меня, и во взгляде её была тревога.

И именно в этот момент где-то далеко завыла сирена.

Я застыл.

— Ну вот, дождались вашего звонка, — спокойно проговорил Шарков.

В коридоре хлопнула дверь, кто-то крикнул:

— Воздушная тревога!

Я посмотрел на часы — стрелка только что показала без пяти семь.

Сердце ударило один раз, тяжело, словно кто-то толкнул меня в грудь кулаком.

Началось.

Первые секунды всё шло как обычно — побежали дежурные, кто-то торопился выключить оборудование, в коридоре застучали каблуки.

И почти сразу — намного громча и чаще, чем во все предыдущие тревоги, — ударили зенитки, не один выстрел, не несколько далёких хлопков, сразу очень много и над городом прокатился тяжёлый, частый грохот. Задребезжали стёкла, оборвались разговоры.

— Однако, — Шарков повернул голову к окну, поднял бровь, сказал спокойно.

Снаружи донёсся нарастающий гул — самолёты; я впервые слышал их настолько отчётливо.

— Идут! — крикнул кто-то из коридора.

Я невольно шагнул к окну.

— Александр Сергеевич, отойдите, — резко сказал Шарков, однако я не послушался.

Над крышами пока ничего не было видно — только чистое, ещё светлое сентябрьское небо, белёсые облака и маленькие быстро возникающие клочья зенитных разрывов.

А потом далеко на юге что-то вспыхнуло, потом ещё раз и ещё.

Пальцы мои невольно стиснули подоконник.

Бадаевские склады…

Через несколько минут над южной стороной начал подниматься дым, плотный и чёрный.

— Что там горит? — слабым голосом спросила Лена у меня за спиной. Я не ответил.

Потому что теперь оставался только один по настоящему важный вопрос — сколько они успели вывезти?..

Дым на юге становился всё гуще.

Сначала отдельные столбы ещё можно было различить, потом они слились в одну огромную тучу, медленно расползавшуюся над городом, нижний край её временами подсвечивало красным.

— Сильно как, — негромко сказал Шарков.

Мы с Леной промолчали. Да и что теперь говорить?..

Зенитки продолжали грохотать, но уже реже, самолётного гула почти не стало слышно.

— Товарная горит! Там вообще всё полыхает! — Кто-то прибежал со двора, крикнул, проносясь мимо нашей двери.

— Какая товарная?

— Московская! И склады какие-то!

Ещё через несколько минут по институту понеслось название — Бадаевские.

Появилось оно не из сводки, этого не передали по радио. Просто кто-то кому-то позвонил, тот передал дальше, и вот уже весь город, наверное, знал, что горят Бадаевский склады с продовольствием.

Сколько успели вывезти? — неотступно билось в голове.

Неважно, сколько зажигалок упало и сколько складских корпусов загорелось; главное — сколько вывезли?

Я не выдержал, подошёл к телефону.

Линия Полякова была, само собой, занята. Я попробовал снова, потом ещё раз — ничего.

— Кому звоните? — поинтересовался Шарков.

— Полякову, — кратко ответил я.

Василий Иванович посмотрел на дым за окном и понял без объяснений.

…Около восьми объявили отбой, люди, кто оставался в иституте, начали возвращаться к работе.

Именно так — не разбегаться по домам, не обсуждать, конец ли наступил Ленинграду, а возвращаться к установкам, трубам и насосам.

Макар Егорович так и не отошёл от проблемного автоклава.

— Не нравится мне давление, неровно как-то держит; травит, что ли, а где — не пойму…

— Макар Егорович, там в городе горит много где, — не выдержал я.

— Вот когда наше загорится, тогда и будем обсуждать. А пока у меня то ли манометр врёт, то ли… — он отвернулся, наморщил лоб, вперяя в циферблат поистине гипнотизирующий взгляд.

Я взглянул на часы — пора было отправляться домой, до второго налёта времени оставалось не так много, он начнётся где-то в половине одиннадцатого.

Город после отбоя воздушной тревоги выглядел непривычно нормальным.

На Петроградской стороне снова звонили трамваи, люди толпились на остановках; кто-то торопился домой, кто-то, напротив, выходил на перекрёстки, глядя туда, где над южной частью города стояло алое зарево.

Чем ближе трамвай подходил к центру, тем больше говорили о пожаре.

— Бадаевские сгорели.

— Все?

— Все, говорят.

— А продукты?

— Так продукты и сгорели.

Через две остановки уже выяснилось, что сгорел весь городской запас муки.

Ещё немного спустя — что хлеба теперь осталось на три дня.

Никто, разумеется, знать этого не мог — пожар ещё тушили, но слухи не нуждались в точных данных.

Трамвай шёл медленно, временами останавливался. Где-то впереди дорогу освобождали для пожарных машин. В одном месте мы простояли минут десять, и половина пассажиров вышла наружу — не потому, что дальше невозможно было ехать, а просто посмотреть.

Я тоже вышел.

Между домами открывался просвет и там, далеко над крышами стояло громадное красное зарево, а над ним — чёрная туча дыма. Пожар и не думал утихать.

Люди мрачно молчали, потом какая-то женщина рядом сказала:

— Господи, сколько же там всего пропало...

Ей никто не ответил.

Дома меня ждали — мама с Лизой просто кинулись к двери, едва я повернул ключ в замке.

— Саша! Сашенька!..

— Мам, да всё нормально…

— Нормально у него! Ты видел, что творилось?

— Видел, но у нас, на Петроградской, всё тихо было, — старался я её успокоить.

— Саш! А у нас зажигалка упала! — выпалила Лиза, аж подпрыгивая — так ей не терпелось поделиться; глаза у неё сияли.

Вот уж кому сегодня не вечер, не бомбёжка, а сплошное приключение.

— Куда упала?

— Во двор наш, прямо на сарай!.. Мы с тёть Верой первые увидели, да ка-ак закричим!.. Тут дядя Коля из тридцатой подбежал, да на крышу, да клещами её, да вниз!.. А я песок, я песок —

— Не хвастайся, — поправила мама. — Ты стояла в стороне, куда тебе велели, и песок подбрасывала.

— Ну я же подбрасывала!

— Угу, подбрасывала. Только чуть с лопаной полной не опрокинулась. А я тебе говорила — не набирай столько, не набирай!..

— Ну ма-ам!

— Что — мам? — Мама всё-таки улыбнулась, Лиза тоже и на несколько секунд стало почти как прежде, но потом сестрёнка вдруг спросила:

— А Бадаевские правда сгорели?

Улыбки исчезли.

— Горят, — кратко сказал я.

— Там ведь продукты?

— Были продукты.

— Говорят, все городские запасы, — проговорила мама, внимательно на меня глядя.

— Неправда! — резко бросил я, резче, чем хотел, перевёл дух, повторил уже спокойнее:

— Не слушайте, панике не поддавайтесь. Никто сейчас не знает, сколько там было и сколько погибло, а продукты не в одном месте хранят.

Это было чистой правдой, но только не всей.

Мама кивнула, совершенно машинально посмотрев на кухонный шкаф.

Я заметил; и она заметила, что я заметил.

— Вот поэтому ничего из запасов и трогать не будем. Сейчас есть что есть. А это пусть лежит. Вдруг ещё хуже станет.

Она была совершенно права. Господи, как же она была права!..

Отец вернулся с завода ещё через полчаса, усталый, пропахший машинным маслом, весь в какой-то металлической пыли.

— У вас всё цело? — спросил с порога.

— Цело, — ответила мама. — А у вас?

— Тоже. Зажигалок наловили, правда, по крышам побегать пришлось, но большого пожара не допустили.

Он умылся, сел к столу, мама, как обычно, положила перед ним хлеб, поставила тарелку жидкого супа — считай, почти одна вода.

Отец отломил кусок, посмотрел на Лизу и привычным движением подвинул ей половину.

— Пап, я ела, — возмутилась сестра.

— А я на заводе поел, — ответил отец обычное.

— Ты всегда на заводе поел!

— Разумеется, всегда, потому что у нас столовая имеется.

Мама посмотрела на него, но промолчала — раньше обязательно сказала бы что-нибудь, а сегодня — нет.

После ужина я сел за стол, раскрыл блокнот, пытаясь записать, что надо сделать завтра, но в голову лезли совсем другие мысли; потом посмотрел на часы — четверть одиннадцатого.

Мама убирала посуду, отец читал газету — вчерашнюю, сегодня, в понедельник, «Ленправды» не вышло; Лиза продолжала что-то ему рассказывать про зажигалку, сарай и песок, хотя папа, похоже, её почти не слушал.

Я по-прежнему смотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого, двадцать две, двадцать пять…

— Саша, — сказала мама, — ты опять на часы смотришь. Ждёшь чего-то?

— Завтра рано вставать, — только и нашёлся я.

— Так ложись.

— Сейчас, — машинально сказал я.

Секунды тянулись мучительно, и оттого, что сирены молчали, становилось только хуже.

Десять тридцать четыре — и тут за окнами взвыло.

Лиза осеклась на полуслове, отец сразу отложил газету.

— Так. Пошли. — Никаких вопросов.

Мама уже тянулась за сумкой, которая теперь всегда стояла возле двери.

— Лиза, кофту надень.

— Мам, я и так—

— Кофту надень, я кому сказала!.. — и на этот раз сестрёнка уже не спорила.

Я погасил свет.

По лестнице в подвал спускались соседи — кто-то в пальто поверх домашнего платья, кто-то с подушкой под мышкой. Пожилая женщина со второго этажа тащила клетку с канарейкой.

— Куда же я её брошу? — никто не улыбнулся.

Управдом Иван Степанович командовал у двери:

— Проход не загораживать! Дальше проходите! Дальше!

Я невольно вспомнил июнь, тот самый подвал и те самые разговоры — зачем открывать, зачем воду таскать, немец сюда всё равно не долетит.

Теперь бочки стояли полные, ящики с песком — у стены, фонари тоже на месте.

Хоть что-то мы действительно успели.

Наверху ударили зенитки.

Какое-то время ничего не происходило, только грохотало где-то там, вдали.

Потом донёсся самолётный гул, проникший даже сюда, в бомбоубежище.

Медленный, низкий или это мне показалось, что низкий; нарастающий, он приближался.

Люди умолкли; гул вроде как стал проходить куда-то в сторону, и тут первый раз ударило.

Тяжело, раскатисто, не хлопки зенитки — совсем другой звук, куда мощнее и глубже, а несколько секунд спустя ещё один.

Пол и стены ощутимо вздрогнули, лампочки под потолком закачались.

Лиза прижалась к отцу, он положил ей руку на плечо.

— Далеко, не бойся, — сказала он.

Никто не подхватил, а наверху снова загрохотали зенитки.

Через вентиляционное окошко иногда проскальзывал свет — прожектор или вспышка, разобрать невозможно.

Следующий взрыв оказался куда ближе, стены содрогнулись так, что с потолка посыпалась извёстка; кто-то вскрикнул, в клетке заметалась бедная канарейка.

— Спокойно! — громко выдал Иван Степанович. — Спокойно, товарищи!

Лиза молчала, на висках у неё блестели бисеринки пота, хотя в подвале было отнюдь не жарко.

— Ты как? — Я взглянул ей в глаза. Страшно, но держится.

— Нормально, — бодро выдала она. И чуть погодя всё же добавила, — Только громко.

Да, громко. Сейчас это ещё внове, сегодня — первый большой налёт, потом слово «первый» потеряет всякий смысл.

Люди научатся различать по звуку зенитки, фугаски и артиллерийские снаряды, научатся спать под канонаду, научатся даже не вставать с постели, если разрывы далеко.

После полуночи грохот стал реже, самолётный гул исчезал, потом возникал снова; наконец наверху послышались шаги, голоса, а ещё через некоторое время объявили отбой.

Мы вышли во двор — ночь была тёмная, только на юге всё ещё стояло красноватое зарево, пахло гарью.

— А завтра опять бомбить будут? —вдруг спросила Лиза.

Мы с отцом промолчали, ответа здесь не требовалось. Лишь мама сказала:

— Может быть. Поэтому сейчас домой и спать.

Восьмое сентября закончилось.

Утром надо было снова идти на работу.

Вот так, с пожара и бомбёжки, началась блокада. То, чего я ждал два с лишним месяца, к чему старался подготовиться, как мог — началось.

Пришла пора нашим дрожжам, автоклавам и чанам показать всё, на что они способны.

9 сентября

Утром девятого сентября отец принёс газету.

Свежий номер «Ленинградской правды» ещё пах типографской краской. Бумага была серая, грубая; на первой полосе — сводки, сообщения, обычный набор военного дня. И прямо там же, внизу слева —

«Налёт немецких самолётов на Ленинград».

Заметка была короткая.

Сообщалось, что восьмого сентября в девятнадцать часов вражеская авиация совершила налёт на город; к Ленинграду прорвалось небольшое количество самолётов, которые сбросили в отдельных районах зажигательные бомбы, в городе возникло пожаров жилых зданий и складов. Дальше шло про второй налёт, уже ночной, были сброшены фугасные бомбы. Ни один военный объект, говорилось в заметке, не пострадал, «в городе имеется небольшое количество убитых и раненых. Возникшие в результате бомбёжки пожары были быстро ликвидированы энергичными действиями пожарных команд и местного населения. А в конце — что «нашей авиацией и зенитной артиллерией, по предварительным данным, сбито 5 немецких самолётов»

Я дочитал до конца и несколько секунд смотрел на газетный столбец.

— Ну что там? — спросил отец, застёгивая рубаху.

— Да так, — сказал я. — «Возникло несколько пожаров», пишут.

Отец хмыкнул.

— Несколько — это они про то зарево на полнеба?

— Наверное.

Он взял у меня газету, пробежал заметку глазами.

— А что им ещё писать? — сказал он без особого возмущения. — Не печатать же на первой полосе, что всё разбомбили, и всем теперь только ложиться да помирать. Мы знаем, они знают, а панику зря раздувать нечего.

Это тоже была правда.

Мама ставила на стол чайник.

— И то верно, незачем людей пугать, — сказала она. — И так все напуганы.

— А про Бадаевские есть? — Лиза уже успела заглянуть мне через плечо.

— Нет.

— А про наш двор?

— Лиза, — сказала мама, — если б про каждый двор в газете писали, никакой бумаги бы не хватило.

Сестрёнка фыркнула, но не обиделась.

Я глянул на другую заметку и вдруг замер. В сводках писали о…

«Командир 1-й роты т. Шереметьев», «старшина Шорников»…

Я перечитал несколько раз.

Таких совпадений не бывает, просто не может быть.

— Что такое? — спросила мама.

— Ничего... — медленно сказал я. — Просто любопытно; однофамильца увидел.

— А-а…

И, верно, «а-а». Однофамильца встретить — штука редкая, но не невозможная. А тут нас с Шорниковым двое, да ещё и рядом!..

Совпадение, конечно, самое обыкновенное совпадение. Но по спине у меня пробежал холодок. Словно само мироздание, отправив меня сюда, о чём-то мне напоминало.

Вот только о чём?..

Что моё время здесь на исходе?..

Клим Петельников ту же самую заметку тоже прочитал ещё до завтрака —привык начинать день с того, что полагалось знать всем, а потом уже переходить к тому, чего знать всем не полагалось.

И газетное «в городе возникло несколько пожаров жилых зданий и складов» сводка Управления описывала несколько иначе.

Бадаевские, да. Серьёзно, очен серьёзно. Настолько серьёзно, что невольно возникает вопрос — а все ли противопожарные меры там были приняты?..

Впрочем, этим в любом смысле заниматься не ему.

Он дочитал, отложил бумагу и потянулся было к следующей папке, когда открылась дверь.

— Петельников, начальство требует явиться.

— Сейчас?

— Нет, Клим Андреевич. К ноябрю. — дежурный, тоже старший лейтенант, с утра явно был не в настроении.

Впрочем, после такой ночи хорошее настроение в Управлении едва ли вообще у кого-то будет.

Клим взял папку, одёрнул гимнастёрку и пошёл являться.

Начальник встретил его без предисловий.

— Садитесь и читайте, — он протянул Петельникову два машинописных листа.

«В связи с расширением производства пищевых дрожжей в г. Ленинграде усилить контрразведывательное ограждение предприятий и установок, занятых производством и подготовкой сырья. Обеспечить оперативное обслуживание важнейших объектов...»

Дальше шёл перечень.

Сперва, само собой, его родной Всесоюзный научно-исследовательский институт гидролизной и сульфитно-спиртовой промышленности.

Дальше следовали Лесотехническая академия, фабрика имени Микояна, гидролизный, пивоваренные заводы, ещё несколько предприятий, а дальше…

Дальше адреса шли один за другим, и громадное их большинство Клим видел впервые.

Некоторые пункты выглядели совершенно несерьёзно — артель, ещё одна, какая-то фабричная кухня, пекарня… небольшой цех при предприятии, название которого с пищевой промышленностью вообще никак не вязалось — и так далее.

— Они что, действительно во всех этих местах что-то производят, Петельников?

— Производят, — сказал Клим. — Или собираются. В институте, во всяком случае, производство на полном ходу.

— Очень хорошо, — сказал начальник. — Вот на полном ходу оно и должно оставаться. Вы же понимаете, Клим Андреевич, что вчера произошло?

— Так точно, — угрюмо кивнул Петельников.

— Продовольствие теперь вопрос особой важности, а у нас по всему городу внезапно появилось несколько десятков мест, где делают пищевой продукт. Причём чёрт знает из чего!.. Причём из кислоты, древесины, на аппаратах под давлением, с компрессорами, паром и черт знает с чем ещё.

— Не чёрт знает изз чего, — обиделся за своих подопечных Клим. — Там ничего особенно сложного нет — кислотный гидролиз древесины под давлением при высокой температуре —

Начальник прищурился.

— Значит, правильно вас выбрали. Ваш профиль, ваш подотчётный институт там головным вместе с Лесотехничкой. Вы там всё знаете, в происходящем разбираетесь лучше остальных. Вам это и организовывать. Но смотрите, товарищ старший лейтенант госбезопасности, если вы у каждого корыта потребуете часового ставить…

— Не потребую, — быстро сказал Петельников.

— Надеюсь. Наша задача — соблюдение режима. Поэтому по крупным объектам проверите режим, охрану, доступ к оборудованию, персонал. По остальным свяжетесь с районными отделами. Особое внимание — авариям, порче оборудования, загрязнению сырья, нарушениям технологии, всему, что может оказаться не просто головотяпством.

— А головотяпства там будет процентов девяносто пять.

— Вот оставшиеся пять процентов меня и интересуют, — резко сказал начальник. — Немцы в первый же крупный налёт ударили по продовольственным складам. Вы понимаете, что это значит?..

Клим кивнул.

Если производство действительно становилось важным для снабжения города, ждать первого настоящего случая диверсии, чтобы потом задуматься об оперативном обслуживании, было бы несколько поздновато.

— Что с людьми? — спросил Клим. — Всех проверять?

— Ключевых. Новых — обязательно. Особенно тех, кто имеет доступ к наиболее важным процессам. Только без идиотизма, Петельников. И ещё — Дрожжевой завод на Обводном. Принято решение, — он внушительно поднял палец, — на самом верху — вновь запустить завод. Поэтому там — особое внимание всему тому, что я говорил — проверить охрану, оставшихся работников, тех, что вновь зачислен, кто имеет ключи, доступ в цеха, на склады, к энергетическому хозяйству. В общем, Клим Андреевич, пришла вам пора встать там у руля, в определённом смысле.

— Так точно. Разрешите идти?

— Идите. Бумаги вот заберите и идите. И, Клим Андреевич… думаю, вы понимаете, что не стоит там людям рассказывать, что это теперь объекты особой важности. Работать людям не мешайте.

— Так точно, — повторил Петельников. Начальник порой любил повторят совершенно всем понятные вещи.

— И смотрите, чтобы чепуху всякую на объектах не оставляли бы без внимания. Поломка, странная авария, неизвестный человек возле установки — чтобы сообщали вам.

— Про объекты особой важности нельзя, а чтобы сообщали — можно?

— Остроумны вы сегодня с утра, Клим Андреевич, как я погляжу, — хмыкнул начальник. — Разберётесь, я полагаю.

— Разберусь.

В коридоре Клим ещё раз просмотрел распоряжение.

«Обеспечить оперативное обслуживание...»

— Ну что, Александр Сергеевич, — негромко сказал он. — Доигрались.

Правда, сейчас это значило совсем другое, нежели обычно.

Глава 5

10 сентября

Утром десятого сентября Шарков нашёл меня возле третьей установки.

Мы со Ступиным опять воевали с тем самым автоклавом, который двое суток то держал давление как вкопанный, то начинал понемногу травить неизвестно где; Макар Егорович уже успел обозвать манометр вредителем, прокладку — диверсанткой, а меня — человеком, который только мешает честным рабочим разобрать всё к чёртовой матери и собрать заново.

— Александр Сергеевич, — позвал Шарков. — И вы, Макар Егорович.

Я высунулся из-за труб.

— Бумаги пришли, — буднично сказал Василий Иванович. — На завод надо ехать, — и он показал нам страницу машинописного текста с несколькими подписями и печатями внизу.

Василий Иванович поднял сложенный лист.

— Отдали? — Я вытер руки ветошью и взял бумагу.

— Отдали, Александр Сергеевич.

Вот и всё.

Не знаю, чего я ожидал — красной печати на половину страницы, торжественных слов навроде «…по личному указанию товарища Сталина» или ещё чего-нибудь подобного; но ничего такого там, разумеется, не было.

Дрожжевой завод передавался в распоряжение Ленинграда для организации производства пищевых дрожжей. Техническое руководство работами возлагалось на группу товарища Шаркова.

— Быстро они, — я вернул бумагу.

— Очень быстро, — согласился Василий Иванович. — Похоже, Андрей Александрович тоже времени не терял. А документ этот себе оставьте, вам-то он сейчас и понадобится. На завод вы едете немедленно, я — остаюсь здесь на хозяйстве. Кислота опять задерживается, надо с Поляковым переговорить, Микоян опять людей просит, «Степан Разин» требует насосы, а та самая «многа» по-прежнему остаётся единственной мерой количеством опилок, которая нам точно известна. Да, и Макара Егоровича с собой возьмите.

— А чего сразу меня-то? Тут, эвон, дел по горло!..

— Потому что вы вчера полдня объясняли всем, что никто, кроме вас, в институте уже работать не умеет, — ответил я. — Так что Василий Иванович правы.

— Да не говорил я такого! — возмутился Ступин.

— Значит, не поедете?

— Как это так не поеду?! Кто ж вам тогда объяснит, что работает, а что нет?

— Вот и договорились. — усмехнулся Шарков.

Через двадцать минут мы уже ехали на Обводный.

Машину дали — старую институтскую полуторку, причём шофёр сразу предупредил, что ждать нас до вечера не будет — после обеда его куда-то перенарядили.

Я не спорил — последние дни вообще начали удивительно быстро приучать к слову «перенарядили».

Машине перенарядили машину, груз забрали, рабочие не пришли, известь не довезли, всё чаще и чаще не находилось бензина; телефон где-то телефон отвечал лишь после десятого звонка, а где-то не отвечал вовсе.

Город ещё жил, ходили трамваи, люди спешили на работу, но даже не себя июльского Ленинград не походил совершенно.

На юге гулко бухало, и это были не зенитки.

Я знал, что как раз в эти дни начинался решающий штурм города немцами; 11 сентября Ворошилов будет смещён, назначен Жуков, начнётся кровавая пластовня на Пулковских высотах, восточнее их, в районе Пушкина — город выдержит, но цена будет заплачена поистине неимоверная.

На проходной Дрожжевого завода нас встретил всё тот же вахтёр; кивнул, словно старым знакомым; я протянул ему новое распоряжение.

Он долго читал, перечитывал, шевеля губами; потом поднял на нас глаза.

— Значит, запускать будете?

— Будем, — твёрдо ответил я.

— Ну… — вахтёр оглянулся на молчавшие корпуса. — Давно пора.

Вот и вся церемония передачи завода — не тебе оркестра, ни перерезания красной ленточки, лишь старик на проходной отодвинул журнал, вытащил из ящика связку ключей и сказал:

— Контора открыта, только там пылью всё заросло, вы уж не серчайте…

Про пыль я помнил.

В прошлый раз мы ходили по заводу большой компанией — Шарков, Поляков, Ларин, Лена, Наташа, представитель треста; мы смотрели, что осталось и можно ли вообще всё это когда-нибудь запустить.

Теперь вопрос стоял иначе — не «можно ли», а «когда именно».

Мы кое-как смели пыль с пары столов в бывшей приёмной, разложили наши блокноты.

— Так, Макар Егорович. Первую очередь — то, без чего мы вообще не получим дрожжей. Всё остальное потом.

Ступин одобрительно хмыкнул.

— Это правильно. А то вы, учёные, любите сперва всё до блеску довести.

Мы начали с энергетического хозяйства и сразу же стало ясно, что даже с технической документацией просто «нажать кнопку и запустить» не получится. Ступин сходу показал несколько насосов, которые требовалось отремонтировать; нашёл один, который, по его словам, «нечего и пытаться».

Мы и в самый первый визит видели, что самое новое, лучшее, работоспособное оборудование снято и вывезено. Иногда это был и впрямь «просто один насос», но без него нечего было и думать запускать всё котельное хозяйство.

Список наш рос стремительно. Похоже, где-то треть имеющихся машин и механизмов предстояло просто «каннибализировать», чтобы заставить работать остальные две трети.

Иногда обнаруживались вещи совершенно необъяснимые.

— Зачем они здесь трубу срезали? — спросил я, разглядывая торчащий из стены огрызок.

Ступин лишь плечами пожал.

— Скорее всего, знали, что на новом месте трубами не больно-то разживёшься.

Логично.

К полудню я плотно исписал восемь страниц блокнота — «Необходимо немедленно», «До пуска второй очереди», «Можно восстановить позднее».

Четвёртая категория возникла сама собой и называлась просто — «Не трогать». Туда мы отправили всё, что работало хоть как-нибудь и что мне поначалу хотелось улучшить.

— Вот тут воздуховод переделать бы, — сказал я возле первого дрожжевого чана.

— Зачем? — удивился Ступин.

— Потери давления будут, — пояснил я.

— А сейчас воздух идёт?

— Если воздуходувка даст — пойдёт. Так себе, но пойдёт.

— Тогда и трогать не будем.

— Макар Егорович, там сопротивление большое.

— Александр Сергеевич, вот когда дрожжи у тебя перестанут расти оттого, что воздуха мало, тогда и переделаем. А сейчас завод вообще стоит и они, дрожжи твои, совсем не растут, вот ведь какая история. А ведь ещё люди нужны, на всём этом работать.

И верно — мы могли кое-как собрать действующее оборудование, но вот чтобы собрать людей, требовались совсем иные возможности и полномочия.

— Кто здесь остался из рабочих? — спросил я вахтёра, когда мы снова вышли во двор.

— Так я ж говорил — мало кто. Инженеров да мастеров эвакуировали, рабочих мобилизовали, а другие добровольно, в ополчении…

— Это я знаю, нам фамилии нужны, потому что людей с фронта отзывать придётся, кого сможем.

«И кто ещё жив», — невольно подумалось мне.

Вахтёр почесал затылок.

— Многого от старика хотите, товарищи… Кадровичка вот вроде осталась… Мария Семёновна. Только её перевели куда-то, как завод-то остановили ещё летом.

Час от часу не легче. Скорее всего, искать придётся через «Росдрожжи».

В конторе нашлись старые табели и списки, по ним предстояло искать людей, но это займёт недели, если не месяцы. Можно попросить людей с Василеостровского гидролизного, но они там сами обходятся едва ли третью штатного состава.

В общем, завод можно было восстановить, а прежний заводской коллектив — уже нет.

— Макар Егорович, — сказал я. — Давайте прикинем, сколько нам надо людей хотя бы на первую линию?..

Мы начали считать — слесари, электрики, в котельную, на компрессоры, на дрожжевые чаны, на сепараторы… А ещё смены — производство должно работать круглые сутки.

С лабораторией справилась бы Лена Крылова, но кадры для всего остального предстояло найти именно мне.

И вот тут я вновь подумал про славных наших Михаила Ивановича да Валерий Васильевича.

«Если понадобится человек или оборудование, не обязательно сразу писать бумаги во все инстанции — просто позвоните, спросите».

И они действительно выручали — но то были единичные, экстренные случаи. Да и как такое вообще возможно — чтобы пара никому не ведомых артельщиков формировала рабочие кадры для, без преувеличения, стратегического предприятия?..

Нет, сперва надо к Полякову. Он поможет. Во всяком случае, должен был.

Я аккуратно сложил списки, отдельно переписал специальности, без которых первую очередь можно было даже не пытаться запускать, и посмотрел на часы.

— Макар Егорович, заканчиваем.

— Уже?

— А чего ещё здесь смотреть? Железо мы увидели, теперь люди нужны.

— Люди всегда сложнее железа, — хмыкнул Ступин.

Добавить было нечего.

…Встретиться с Поляковым, по счастью, удалось довольно быстро, вечером того же дня. Выглядел Константин Михайлович не очень — глаза красные, ввалились, словно он не спал которую уже ночь подряд. Кабинет в Смольном завален бумагами, в углу появилась ширма — верно, здесь он зачастую и оставался.

Наш список Поляков просмотрел молча.

— Это минимум, Александр Сергеевич?

— Абсолютный минимум, товарищ Поляков — на ремонт и пуск первой очереди. Для нормальной работы понадобится больше.

— Насколько больше? — он вздохнул.

— Пока не знаю. В две смены — одно, круглосуточно — другое.

— Круглосуточно, — отрезал он. — Другого смысла завод запускать нет.

— Тогда это количество надо умножить самое меньшее на три.

Поляков снова посмотрел на лист.

— Слесари, электрики, компрессорщики, котельщики… Александр Сергеевич, вы понимаете, что сейчас каждый такой человек уже где-нибудь нужен?

— Понимаю.

— Не уверен, — раздражённо проговорил он. — Вот смотрите, что у вас написано — два монтёра по мощным электродвигателям. Я могу завтра потребовать их с трёх заводов. И каждый директор положит мне на стол бумагу, что без этих людей у него встанет собственное производство. И, скорее всего, не соврёт.

— А старые работники Дрожжевого? — напомнил я.

— Искать будем, — устало сказал Поляков. — Но вы же понимаете — эвакуация, мобилизация, рабочие батальоны… Но кто остался в городе, тех мы найдём. Не сразу, но найдём.

— А кто в армии?

Поляков поморщился.

— Попробуем вернуть особо нужных. Только не рассчитывайте, что фронт сейчас охотно отдаст вам людей.

— Сколько это займёт?

— Если быстро — две недели, самое меньшее; люди и так с ног валятся.

— А если не быстро? — осторожно спросил я.

— Месяц, а то и все два. Многих и вовсе будет не найти.

— Двух месяцев у нас нет, Константин Михайлович.

— У Ленинграда их тоже нет, — устало сказал Поляков. — Маневрируйте рабочей силой, что я могу сказать. Оставшиеся студенты, особенно студентки — может, они… Александр Сергеевич, хотя… — он поколебался. — Положение на фронте… очень тяжёлое, очень. Фрицы давят, приближаются к Ленинграду. Может… и не понадобится нам завод этот, а все возьмём винтовки — и, как полагается, за каждый дом и до последнего патрона.

Он сказал это без малейшей рисовки, негромко, спокойно, и я видел, что он действительно думает и чувствует именно так.

— «Обком закрыт. Все ушли на фронт», — вырвалось у меня.

— Что? А, да. Очень возможно.

— А завод нам понадобится, Константин Михайлович, — сказал я со всей убеждённостью, на какую был способен. — Мы их остановим. Дальше Пулкова им не пройти.

— А до Пулкова, вы думаете, дойдут? — спросил он совершенно деловым тоном.

— До Пулкова, полагаю, дойдут, — отступать мне было некуда. — Но сами высоты им не взять.

— Вы в этом и впрямь убеждены, — покачал головой Поляков. — Отрадная убеждённость, но…

— Но, Константин Михайлович, скажите лучше, что с Бадаевскими складами?

Поляков посмотрел на меня, и усталость на его лице словно стала ещё заметнее.

— Всё-таки добрались до этого вопроса.

— Я с восьмого числа только о нём и думаю.

Он откинулся на спинку стула, потёр ладонями лицо.

— Окончательных цифр ещё нет. Там сам чёрт ногу сломит — до сих пор разбирают, что сгорело, что залили водой, что можно спасти. По сахару особенно — расплавился, растёкся, потом водой всё это понесло. Но главное могу сказать уже сейчас — не всё сгорело, далеко не всё.

У меня будто отпустило что-то внутри.

— Вывезти и впрямь успели прилично. После нашего с вами разговора Бадаевские действительно начали разгружать быстрее. Не рассредоточивать по сотне кладовок, как вы требовали — на это ни времени, ни охраны не было — но всё, что приходило, старались не задерживать, часть старых запасов тоже перебросили на другие базы.

— Сколько, Константин Михайлович?

— Александр Сергеевич, я же сказал: окончательной ведомости нет.

— Хотя бы примерно.

Поляков вздохнул, потянул к себе одну из папок, полистал.

— Из того, что предполагалось держать там к восьмому сентября, вывезли дополнительно около двух тысяч тонн разных грузов. Больше всего муки, потом сахар. Точные цифры получите, когда их сведут.

Две тысячи тонн — нет, это, конечно же, не спасённый Ленинград. Даже близко нет; и всё-таки две тысячи тонн еды, не обернувшаяся тем жутким чёрным облаком дыма.

Получилось, хоть что-то, но всё-таки получилось.

— Значит, не зря, — сказал я почти шёпотом.

— Не зря, — подтвердил Поляков. Потом как-то странно посмотрел на меня. — Хотя тут должен вам сказать — вы были не первым, кто требовал разгрузки Бадаевских. Так вот, как выяснилось, ещё двадцать второго июня, на первом же оперативном совещании в Управлении НКВД, начальник ОБХСС Дрязгов поставил вопрос о рассредоточении продовольственных запасов по небольшим складам. И карточки, кстати, предлагал ввести.[1]

То есть никакого знания из двадцать первого века для такой мысли вообще не требовалось.

Требовалось просто посмотреть на огромные склады, и сложить два и два.

— Потому что поставить вопрос и решить его — не одно и то же, — сумрачно ответил Поляков. — Возражения были те же самы — где помещения? Кто станет принимать продукты? Кто будет вести учёт? Где взять транспорт? Охрану? Кладовщиков? А потом начались хищения. Вы же помните справку, которую я вам показывал?

Ещё бы не помнить — несколько кладовщиков уже арестованы, продукты продают на сторону, списывают на усушку и утруску; излишнее рассредоточение создаст условия для роста хищений.

— Помню.

— Так вот, и та бумага была из Управления. Получается, что двадцать второго июня Дрязгов говорит — рассредоточить, а через некоторое время мне оттуда же докладывают — не увлекайтесь рассредоточением, растащат. А самое скверное, Александр Сергеевич, — продолжил Поляков уже тише, — что правы были и те, и другие. Дрязгов верно говорил, как и вы — одна бомба может уничтожить больше, чем все воры Ленинграда украдут за год. И справка про хищения тоже правильная. Разнесите продукты по двум сотням помещений — и попробуйте потом уследить за каждой дверью, каждым мешком, каждой накладной.

— Значит, погибло всё-таки меньше, чем могло?

— Меньше, — ответил Поляков. — Существенно меньше. Только не вздумайте теперь решить, что вы город спасли.

— Не вздумаю.

И совершенно искренне — я слишком хорошо знал, что впереди.

— Но и не считайте, что это мелочь, — неожиданно добавил он. — Сейчас две тысячи тонн продовольствия — совсем не мелочь, особенно сейчас, потому что с нормами опять придётся что-то делать.

В груди у меня шевельнулся неприятный холодок.

— Уменьшать?

— А увеличивать нам их пока не из чего.

Ну да, всё верно. 11 сентября нормы будут снижены — пятьсот граммов хлеба рабочим, триста служащим, двести пятьдесят иждивенцам, триста детям.

Я медленно выдохнул.

Поляков внимательно на меня посмотрел — верно, на лице у меня читалось слишком многое.

— Вот и ответ, Александр Сергеевич, зачем нам ваш Дрожжевой завод. Поэтому я людей искать буду. Поэтому попробую вытянуть нужных специалистов хоть из армии, если дадут. Только мгновенно я их вам из воздуха не сделаю.

— Понимаю.

Он взял мой список, поставил отметку красным карандашом.

— Сегодня же вечером дам по нему поручения, подключим Москву, наркомат, райкомы, военкоматы… Но всё равно это будет долго. Две недели — это если очень повезёт.

Две недели — то есть двадцать четвёртое сентября, но до двадцать четвёртого сентября ждать я не мог.

Да и до семнадцатого, если уж на то пошло, тоже.

— Спасибо, Константин Михайлович, — я поднялся.

— За что же? — искренне удивился он.

— За две тысячи тонн.

Поляков посмотрел на меня совершенно измученными глазами.

— Вот когда зиму переживём, тогда и будете благодарить.

Я уже взялся за дверь, когда он окликнул:

— Александр Сергеевич, насчёт Пулкова — очень надеюсь, что вы и здесь окажетесь правы.

— Я прав, Константин Михайлович. Вот увидите.

Пока добирался до института, передумал сто мыслей.

Ждать нельзя. Нельзя ждать. И нельзя отмахнуться — мол, я сделал всё, что мог, кто может, пусть сделает лучше.

Нет, сделать обязан был именно я.

И потому, едва зайдя в тёмную лабораторию, я тотчас же снял трубку, уже ожидая услыхать, что нужный мне человек «уже ушёл, позвоните завтра».

И точно — связали не сразу. Пришлось назвать фамилию, потом ещё раз объяснить, кого именно мне нужно, и несколько минут слушать щелчки, шорохи и чужие голоса где-то далеко в проводах.

Наконец ответил и сам Михаил Иванович.

— Александр Сергеевич? Добрый вечер.

Голос у него был совершенно обычный, спокойный, даже бодрый.

— Добрый вечер, Михаил Иванович. Не слишком поздно?

— В нынешнее время это понятие несколько утратило смысл. Что случилось?

Опять — сразу к делу.— Помните, вы говорили, что, если понадобятся люди…

— Как не помнить; я так понимаю — понадобились?

— Понадобились, да.

— Сколько?

Я замялся.

— Много.

— Александр Сергеевич, «много» — это сколько?

— Для начала человек пятнадцать-двадцать. Но это только ремонтная группа. Потом понадобится ещё несколько десятков на производство.

Я ожидал хотя бы паузы, но её не последовало.

— Специальности? — спокойно осведомился Михаил Иванович. — Мне потребуется точный список.

Я нахмурился — это было уже странно; если бы мне позвонили вечером и сообщили: «нужно два десятка квалифицированных рабочих, желательно завтра», я бы для начала спросил, не сошёл ли собеседник с ума.

Михаил Иванович просто попросил специальности.

— Слесари по насосам и арматуре, — принялся я перечислять. — Электромонтёры, обязательно люди, которые работали с мощными электродвигателями, сварщики; нужен кто-то по компрессорам. Котельщики. Потом аппаратчики…

— Производство какое? — перебил он меня.

— Дрожжевое, — ответил я. Честно говоря, мне уже очень хотелось закончить разговор.

— Понятно, — Михаил Иванович ничуть не удивился. — Завод получили, значит?

— Уже знаете? — удивился я.

На том конце негромко усмехнулись.

— Александр Сергеевич, вы же сами недели две всем рассказываете, что Ленинграду нужен дрожжевой завод. Потом туда ездила комиссия. Думаете, никто этого не заметил?

Объяснение казалось совершенно разумным, настолько разумным, что и придраться не к чему.

— Получили, — подтвердил я. — Теперь надо запускать.

Послышался шорох бумаги.

— Список у вас есть?

— Есть. Специальности, количество, где возможно — квалификация.

— Очень хорошо. Передайте Валерию Васильевичу. Вы же с работы звоните? Он к вам подъедет.

— Что, прямо сейчас? — расторопность эта меня просто поражала.

— А что вас удивляет?.. Александр Сергеевич, давайте пока не будем делать из нас волшебников. Двадцать специалистов к завтрашнему утру я вам не обещаю, но нескольких человек, вероятно, найдём довольно быстро. Дальше будем собирать.

— Простите, но — откуда?

Вот тут он впервые ответил не сразу.

Не надолго — на секунду, не больше.

— Как и в прошлый раз — откуда получится. Артели, мелкие предприятия, мастерские. Есть производства, которые сейчас свернули часть работ после эвакуации оборудования. Есть люди, которых перевели неизвестно куда просто потому, что их прежнего места больше нет. Есть специалисты, занятые сейчас работой, которую может выполнить человек менее квалифицированный.

— А директора их отдадут?

— Некоторые — нет; постараемся их убедить. — Он сказал это настолько спокойно, словно вопрос решался исключительно простой беседой.

— Михаил Иванович, я только что разговаривал с Поляковым. Он говорит — через тресты, райкомы, военкоматы поиск старых кадров займёт в лучшем случае недели.

— Скорее всего, так и будет.

— А вы хотите за несколько дней…

— Я хочу посмотреть, кого можно найти без всей этой процедуры.

— То есть как это «без процедуры»?

— Не без документов, Александр Сергеевич, — поправил он меня. — Не путайте, пожалуйста. Документы должны быть в полном порядке. Я говорю о другом —если нам известно, например, что хороший электрик сейчас числится в артели, где ремонтирует утюги, зачем сперва посылать запрос в райком, потом получать ответ, потом выяснять, где эта артель находится, потом писать туда?

— А вы знаете, где такой электрик есть?

— Пока нет. Но постараемся узнать.

Я невольно улыбнулся.

— Иногда мне кажется, что вы знаете в Ленинграде вообще всех.

— Не всех, — совершенно серьёзно ответил Михаил Иванович. — Но тех, кто знает остальных, действительно не так много.

Я вдруг подумал, что понятия не имею, чем именно Михаил Иванович занимается помимо своих артелей. То же самое относилось и к Валерию Васильевичу.

Странные люди; очень полезные. Пожалуй, просто незаменимые.

— Есть ещё одно условие, — сказал я. — На завод теперь кого попало брать нельзя. Проверка документов, прошлое место работы. Всё должно быть чисто. Там пищевое производство, да ещё сейчас…

— Разумеется. — Я не договорил, но Михаил Иванович всё понял.

И вот тут его спокойствие почему-то снова меня зацепил — не «постараемся, не «это осложняет дело», просто — «разумеется».

— Вы уверены?

— Александр Сергеевич, — чуть удивлённо произнёс он, — неужели вы думаете, что мы приведём вам человека без паспорта и скажем — вот, мол, хороший сварщик, честное

— Михаил Иванович… а откуда вы всё это так хорошо знаете?

Пауза появилась и на сей раз; а потом он рассмеялся.

— Александр Сергеевич, попробуйте столько лет руководить артелью и, уверяю вас, вы тоже быстро станете специалистом по кадрам, броням, пропискам и ещё десятку вещей, о существовании которых раньше не подозревали. Так что не будем даром терять время — пусть Валерий Васильевич заедет за одной бумажкой сегодня, чтобы завтра из-за этой бумажки не потерять полдня. Так что жду от вас список.

[1] Подлинный исторический факт - Н.П.

Глава 6

11 сентября.

С утра объявили о снижении норм выдачи хлеба; мама положила рядом с пустой хлебницей наши карточки и теперь сидела, подперев щёку рукой.

— С сегодняшнего дня опять меньше, — вздохнула она.

Отец молча ел жидкую кашу. Лиза, кажется, ещё не вполне поняла, о чём речь, и потому глядела то на меня, то на маму.

Нормы эти я помнил наизусть; сейчас машинально сложил — тысяча триста пятьдесят граммов на четверых в сутки; ещё вчера было тысяча шестьсот.

Всего двести пятьдесят граммов разницы — нет, целых двести пятьдесят граммов разницы. Один хороший батон, килограммовый, как до войны, поделенный на всю семью из четырёх человек.

Каждый день, день изо дня… Мама тоже, похоже, уже проделала эти вычисления.

— Я вот думаю, Сашенька... — начала она осторожно. — Может, всё-таки надо понемногу из запасов брать? Не всё, конечно. Макароны там сварить или крупы добавить. Мы ведь для того и покупали.

— Нет, — мгновенно, не думая, ответил я.

— Почему нет? — подняла глаза мама.

— Потому что пока карточки отоваривают и продукты ещё дают. Запасы пусть лежат.

— Саша, а когда же тогда? Когда совсем есть нечего будет?

— Да!.. Когда совсем ничего не останется!.. — вырвалось у меня. — Мама, будет хуже, намного хуже. Пока есть возможность, надо тем обходиться, что по карточкам дают!..

На кухне стало очень тихо, даже отец перестал есть.

Чёрт!.. До сих пор я говорил осторожно, мол, может стать хуже, надо быть готовыми, война неизвестно сколько продлится, немцы близко… А сейчас сказал совсем иначе.

Будет.

— Откуда ты знаешь, Саша? — осторожно спросила мама. Надо было выкручиваться.

Эх, знали бы те силы, что отправили меня сюда, как мне это осточертело!..

— Я не знаю, — пришлось ответить мне. — Но ты сама посмотри — второго числа нормы уже уменьшили. Девять дней всего прошло — и снова уменьшают; а просто так этого делать не станут.

— Война же, Сашенька, — вздохнула мама. Лиза испуганно втянула голову в плечи.

— Вот именно, — сказал я. — И поезда на восток уже не идут, и тревоги каждый день и склады горели, и немец всё ближе. Мам, если сейчас уже начинают экономить, значит, потом ещё сильнее экономить придётся. Так что запасы — это на тот случай, когда карточек не хватать станет. По-настоящему не хватать.

— Сашка прав, — отец вздохнул, отложил ложку, тщательно и не торопясь её облизав.

— Серёжа… Так ведь и ноги протянуть можно!..

— А что Серёжа? — хмуро отозвался он. — В июне я тоже говорил — мол, паникёрство. И в июле говорил — а немец теперь вокруг города стоит. Значит, пусть лежат запасы. Небось, каши не просят.

— Хорошо, пусть лежат, — вздохнула мама; аккуратно собрала карточки, сложила стопочкой. — Только вы обо мне тогда нормально ешьте. Особенно ты, — она указала на отца. — А то знаю я тебя — «на заводе поел».

— А я и поел, — буркнул отец смущённо.

— Конечно. Ты всегда поел, — проворчала мама; Лиза прыснула.

Она ещё способна была над этим смеяться.

Я зажмурился, вспомнив ту пожелтевшую фотографию в руках давно умершей бабушки — много-много лет назад.

«Шереметьевы?.. Да, были такие, дальняя родня наша…»

И все они — и мама, и отец, и Лиза, и сам Саша Шереметьев — не пережили блокады.

Я не знаю, что точно случилось с ними. Был ли Сашка призван в первые месяцы или ушёл добровольцы, как его друзья? Был ли Шереметьев-старший в рабочих батальонах? Или их все скосила именно костлявая рука голода и никто теперь никогда не отыщет их могилу — может, она на Пискаревском, а, может, там, где теперь Парк Победы на Московском проспекте?

На улице снижение норм обсуждали уже повсюду — негромко, без паники. В трамвае две женщины пересчитывали что-то на пальцах; возле булочной на углу народ стоял непривычно молчаливый, а на дверях белел свежий листок с новыми нормами.

Второй раз за девять дней — вот это, пожалуй, было даже страшнее самой цифры. Второго сентября сказали — шестьсот, а теперь уже пятьсот. Что ж дальше-то будет? Один раз уже уменьшили и теперь вот снова, то почему не уменьшат в третий?

Я знал ответ — будет и третий раз. И четвёртый. И самый страшный — пятый, когда придут те самые 125 грамм.

У проходной института меня перехватила Лена.

— Саш! Тебе тут с утра принесли, — и протянула мне довольно толстый конверт без марки. — Парнишка какой-то, на вахте оставил. Сказал — Александру Сергеевичу Шереметьеву лично, в собственные руки.

И в самом деле, на конверте карандашом было написано моё имя.

Откровенно говоря, мне стало не по себе. Вчера вечером Валерий Васильевич подкатил на чёрной «эмке», почти что выхватил у меня список, помахал рукой и умчался. А сегодня…

Внутри лежало несколько машинописных листов; никаких «шапок», грифов или хотя бы просто заглавий. В первой строчке просто значилось — «аппаратчики гидролизного производства»; дальше шли фамилии и личные данные — возраст, специальность, где работал раньше, где работает сейчас. Иногда — домашний адрес, иногда служебный телефон, иногда короткое примечание: «имеет опыт работы с промышленными перколяторами фармпромышленности», «знаком с кислотным хозяйством», «ремонт центробежных насосов», «может быть использован как сменный мастер».

Следующим разделом шли «слесари и механики», потом электрики, медники и так далее.

Я медленно перелистнул страницу — тридцать семь фамилий.

Вчера вечером Михаил Иванович впервые услышал, какие специалисты нам требуются — а сейчас, без четверти девять, я держу в руках список на тридцать семь специалистов.

— Что там? — Лена нетерпеливо заглянула мне через плечо.

— Кадры. Кадры для дрожжевого.

Она ловко выхватила у меня второй лист.

— Ого... Где ты столько накопал?

— Любопытной Варваре нос оторвали, — я отобрал у неё страницу.

— Жадина, — она сделала вид, что обиделась.

— Не жадина. Работать надо.

Я быстро просмотрел список ещё раз. Аппаратчики, слесари, электрики, механики; возле нескольких фамилий стояли карандашные пометки — семь человек из списка могли быть у нас уже сегодня.

Очень хорошо; теперь надо их обзвонить.

А откуда взялся этот список, Лене знать совершенно не требовалось; во всяком случае, пока.

Ни одна фамилия сама по себе ничего удивительного не представляла. Люди работали в Ленинграде, кто-то прежде трудился на гидролизных предприятиях, кто-то имел нужную специальность, кто-то после эвакуации производства оказался не у дел или был занят чем-то совсем не тем, и мог бы пригодиться нам.

Всё объяснимо; необъяснимым оставалось только одно — чтобы составить такой список, сперва надо было очень хорошо знать, где искать.

Поляков вчера объяснял мне, как отдел кадров станет рассылать запросы по трестам, предприятиям и районам, ждать ответов, проверять сведения, выяснять, кого можно высвободить — и требовались на это недели; Михаил Иванович же просто сказал — мол, передайте Валерию Васильевичу.

И вот вам результат.

— Саш, ты опять делаешь это лицо, — Лена откровенно за мной наблюдала.

— Не придумывай, — буркнул я. — Какое ещё лицо?

— Будто перед тобой что-то очень полезное, но тебе от этого почему-то совсем не радостно.

— Фантазии у вас, товарищ Крылова, — я аккуратно спрятал список.

Мне сейчас были нужны аппаратчики, слесари, электрики и механики; откуда Михаил Иванович умудрился достать их за одну ночь, я выясню потом.

Если это «потом» у нас вообще будет.

Телефонограмма в институт пришла около одиннадцати; Лена принесла из приёмной листок, исписанный крупным торопливым почерком. Внизу стояло: «Приняла Кузнецова. 10 ч. 47 м.».

— Из Смольного. Просили немедленно доложить Василию Ивановичу.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Дрожжевой завод, наб. Обводного канала, 207, передать для немедленного восстановления производства пищевых дрожжей.

Исполнение обязанностей директора возложить на тов. Шаркова В. И.

Тов. Шереметьева А. С. назначить помощником руководителя восстановительных работ.

Предприятиям и организациям города оказывать необходимое содействие.

Ну вот — ни тебе фанфар, ни поздравлений; а я теперь — «помощник руководителя работ». Недурно для младшего лаборанта выпуска весны 1941 года, которого Капитон Иваныч одним движением пальца за Можай загнать.

— Поздравляю, Александр Сергеевич, — устало сказал Шарков. — Вот уж, поистине, не было печали…

— Да что вы, Василий Иванович!.. Вы теперь эвон, целый директор!..

Шарков только рукой махнул.

— Честное слово, Саша, на фронте легче, наверное — в каком-то смысле.

— Не легче, — сказал я уверенно. — Абсолютно не легче. Смерть по голова ходит, друзей хоронишь, что ни день, и постоянно думаешь — что мало, мало их, гадов, уложил, раз до сих пор мы не... Не в Берлине.

Василий Иванович изумлённо воззрился на меня.

— Саша… никогда от вас такого не слышал.

А я уже горько жалел, что дал прорваться вот этому, совсем другой памяти из совсем другой эпохи.

— Простите, товарищ Шарков. Сорвался.

Он покачал головой, шагнул вдруг ко мне, положил руку на плечо.

— Я про это тоже всё время думаю, — проговорил вполголоса. — Что мы с вами тут нужнее, что, кроме нас, никто этого не сделает, дрожжи не запустит… а всё равно тошно. И вы правы, Саша — не легче там, конечно же, нет. Ничего, справимся. Поедемте вот завод запускать. Вот только кадры —

— Должны прибыть, Василий Иванович. Я организовал.

Шарков поднял брови.

— Вот это сильно, Александр Сергеевич. Откуда же?

— По сусекам поскребли, по амбару помели, вот и набрали, — вздохнул я.

— Ну, вам виднее, — Шарков сложил телефонограмму, спрятал в карман. — Поехали.

На Обводный добрались после полудня.

Завод встретил нас всё тем же неприятным ощущением мёртвого предприятия. Огромное хозяйство, построенное для работы, — и почти ни звука. Только где-то далеко стучал молоток да возле проходной переговаривались несколько человек.

Теперь, однако, у нас имелась бумага, и бумага эта творила чудеса.

Сначала открыли контору, потом склады, потом механическую мастерскую, потом электроподстанцию. Всё тот же вахтёр, оставшийся разом и за сторожа, и за смотрителя, позвенел ключами, покачал головой — стал объяснять, что ключ от одного из цехов увёз его бывший начальник.

— Замок сбейте, — решительно сказал я

Бедняга вахтёр воззрился на Шаркова, признавая его за высшее начальство:

— Василий Иванович, там же имущество...

— Вот именно поэтому и сбивайте, — поддержал меня новоиспечённый и.о.директора.

Через час на заводе уже не осталось ни одной запертой двери, за которой могло находиться что-нибудь полезное.

Люди от Михаила Ивановича (или Валерия Васильевича) тоже все прибыли — серьёзные, солидные, немолодые, никого младше полтинника.

Я собрал механиков и электриков.

— Товарищи, вижу, вы все люди опытные, но всё-таки лишний раз скажу. Первое — ничего не включать просто потому, что выключатель нашёлся. Электрики проверяют кабели, изоляцию, предохранители. Механики — насосы, подшипники, муфты. Всё, что можно провернуть рукой, сначала проворачиваем рукой. Потом уже даём ток.

Один из новых электриков — из тех самых, кого нашло за ночь волшебство Михаила Ивановича, — одобрительно кивнул.

— Мегомметр есть? — спросил он.

— По штату должен иметься. Давайте проверим.

И началось —щиты открывались, с электродвигателей снимались кожуха; где-то меняли предохранитель, где-то просто вычищали из корпуса накопившуюся грязь.

Один двигатель пришлось сразу снять — мегомметр показал слишком низкое сопротивление изоляции. Обмотка отсырела — включать нельзя, сперва сушить.

Первый двигатель загудел минут через сорок; ничего особенного — небольшой насос в отделении подготовки мелассы.

Электрик дал добро, мотор включили — загудел он ровно, без треска и лишней вибрации, а через несколько секунд дрогнула и поползла вверх стрелка манометра на напорной трубе.

— Качает, — удовлетворённо сказал механик. Следующий насос заработал тоже.

Однако третий загрохотал так, что я сразу махнул рукой:

— Стоп!

Мотор остановили.

— Подшипник? — спросил я.

Механик присел возле корпуса.

— Скорее всего, товарищ Шереметьев. Тут ничего не сделаешь, разбирать надо… А замены, я так понимаю…

— Замену будем искать. Если нет — снимем с чего-то неработающего, — распорядился я.

Ещё одна линия тянулась вдоль стены — трубы, насос, двигатель, какие-то ёмкости; именно оттуда сняли больше всего оборудования, запустить её мы бы не смогли при всём желании.

— Вон там посмотрите, если на складе ничего не сыщется.

— Да, там вроде такой же насос стоит, — заметил механик.

— Вот вам и запасные части, — сказал я. — Линия некомплекта всё равно, так что снимайте оттуда смело.

— Александр Сергеевич, но это ж починить можно!..

— Можно. Но сколько времени это займёт? И откуда мы детали для неё возьмём?.. Раз не работает, значит, это не линия, а просто насос, двигатель, арматура и трубы. Снимайте.

Механик ещё секунду смотрел на меня.

— Полностью?

— Да. Всё, что понадобится.

Шарков, стоявший неподалёку, ничего не сказал, кивнул только.

После этого дело пошло гораздо быстрее. К вечеру мы уже не пытались восстановить завод таким, каким его когда-то задумали. Мы разбирали его на составные части и собирали заново — под одну-единственную задачу.

С мёртвых участков снималось всё, что могло хоть как-то работать. Складские «неликвиды» вытаскивали на свет и раскладывали прямо на полу мастерской — вентили, фланцы, куски труб, манометры, редукторы, ремни. Что-то по документам оказывалось вообще списано, происхождение другого вообще было невозможно установить, пришлось перепроверять физически; многое, однако оказалось вполне исправным, другое можно было починить, третье вполне годилось на запчасти.

— С этого момента, — сказал я, — слова «неликвид» на заводе нет. Есть только вещи, которым мы ещё не нашли применения.

К вечеру дали воду на одну из внутренних магистралей — немедленно в трёх местах обнаружилась течь.Проверяли котлы — они, к счастью, оказались во вполне рабочем состоянии.

Когда начало темнеть, у меня на столе лежали уже три листа — «исправно», «ремонтируется» и «на разбор». Третья категория, увы, оказалась самой обширной.

Шарков посмотрел на списки и усмехнулся.

— Когда прежний директор вернётся, он нас обоих убьёт.

— Зато завод будет работать.

— Это, Александр Сергеевич, единственное, что нас оправдывает. Точнее, что может оправдать.

За стеной загудел очередной электродвигатель и загудел уверенно.

— Починили, — с удовлетворением сказал Шарков.

Завод понемногу начинал просыпаться.

Во второй половине дня появился Петельников.

Я в это время стоял в бывшем мелассном отделении и смотрел, как механики второй раз запускают насос — после того, как полностью перебрали.

— Минут десять погоняйте. Если греться не начнёт — записываем исправным.

— Александр Сергеевич, — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся — в дверях обнаружился Клим Андреевич Петельников собственной персоной. Был он сегодня в полной форме старшего лейтенанта госбезопасности, при кобуре, явно не пустой.

— Клим Андреевич, — сказал я елико возможно вежливо. — Какими судьбами?

— Служебными, Александр Сергеевич, служебными.Поздравляю с обретением сегод завода, — он улыбнулся. — Ну, а мне поручено контрразведывательное обеспечение объектов вашего дрожжевого производств — вот и обеспечиваю.

— Понятно, — сказал я. Что ж, ничего удивительного — уж раз товарищ Жданов выпросил для нас завод у самого Иосифа Виссарионовича, странно было б думать, что органы это проигнорируют.

— Показывайте хозяйство, — сказал Клим. — Всё, что есть. И не думайте, что я форму побоюсь испачкать. Всё, что есть, осмотрим.

Я повёл его по цехам. Завод за эти сутки изменился неузнаваемо — вчера он казался мёртвым, сегодня повсюду кто-нибудь что-нибудь откручивал, прикручивам, по чем-то стучал, что-то таскал, что-то проверял. У открытых электрощитов возились электрики, в мастерской разбирали два двигателя, возле стены уже выстроились снятые с неработающих линий вентили и задвижки, каждый с бумажной биркой.

Петельников остановился.

— Это откуда детали?

— С третьей линии, она нерабочая.

— Она неисправна?

— Она вообще не существует.

Он посмотрел на меня.

— Поясните.

— Клим Андреевич, если даже в цеху что-то стоит и кажется рабочим, это не значит, что может работать. Для запуска этой не хватает половины оборудования, а то, что осталось, нам нужно на первой очереди. Поэтому разбираем.

— То есть вы уничтожаете одну установку, чтобы запустить другую?

— Именно так, — сказал я резче, чем, возможно, следовало.

— Смело действуете, товарищ Шереметьев, чтобы не сказать — «орудуете».

«Орудовали», на лексиконе наших доблестных органов, всяческие троцкистско-зиновьевские вредители.

— Клим Андреевич, она всё равно не заработает, — твёрдо сказал я.

— Откуда знаете?

Я уже открыл было рот и осёкся — вопрос, на первый взгляд, был совершенно нормальный, и всё-таки что-то в том, как он его задал, мне не понравилось.

— Потому что утром её облазили механик, энергетик и я. Нет двух насосов, привода, части арматуры, повреждён трубопровод. Если всё это искать и восстанавливать — недели. А у нас в лучшем случае дни.

— Понятно, — спокойно сказал Петельников и пошёл дальше.

Но после этого я начал замечать — смотрел наш Клим Андреевич уже не сколько на завод, сколько на меня — с кем и как я говорил, какие вопросы задавал мастерам, где заглядывал в чертёж, а где обходился без него.

У склада он вдруг спросил:

— Этих людей вы раньше знали? Которые сейчас здесь работают?

— Вчера впервые увидел, — ответил я абсолютно честно.

— А работаете с ними так, будто год знаете.

— А как с ними ещё работать? — я пожал плечами.

И опять ничего особенного — вот только разговаривал он со мной так не в первый раз, не то проверяя что-то, не то чего-то от меня ожидая.

Дурацкое ощущение.

— Александр Сергеевич, вы когда-нибудь завод восстанавливали? — вдруг спросил Петельников.

— Нет. — Я смотрел ему прямо в глаза. Надоели мне твои игры, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

— Руководили рабочими?

— До войны — нет. А как началась — так пришлось.

— Оборудование так разбирали? Технологические линии на ходу перестраивали?

— Быстро, однако, учит, — заметил он.

— Кого как, — наверное, в голосе моём прорезалась открытая неприязнь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а аотом из соседнего помещения заорали:

— Александр Сергеевич! Идите сюда!

— Прошу извинить, — сказал я. — Но должен идти. Вы со мной?

— Нет-нет, — быстро ответил он. — Должен пойти в контору вашу, поработать со списками личного состава. Сами понимаете — проверять многое придётся. И многих.

— Разумеется, — сказал я и повернулся.

Завод ждать не мог.

Глава 7

Петельников мне всё-таки не нравился — не сам по себе, конечно; как человек Клим Андреевич был даже вполне симпатичен — насколько вообще может быть симпатичен человек, который разговаривает с тобой и одновременно мысленно раскладывает каждое твоё слово по отдельным папочкам.

Не нравилось мне другое — что приехал он сегодня смотреть не «как дела на заводе»; сегодня он смотрел на меня и за мной, если так можно выразиться.

Саша Шереметьев, зуб даю, ничего бы не понял. Но я — не он.

И потому сейчас я сидел над ведомостью оборудования, что требовало ремонта и пытался спокойно разобраться — а что, собственно, он на меня может иметь?

Документы? — все настоящие.

Александр Сергеевич Шереметьев действительно родился в Ленинграде, действительно учился в своей школе, потом в техникуме, действительно получил распределение во ВНИИГС. Отец, мать, Лиза — всё подлинное. Соседи меня знают, преподаватели знают, на работе знают.

Никакого человека с чужим паспортом тут нет. Связи с немцами? — откуда?

За границей я — то есть тот Александр — не бывал, родственников там нет, радиостанции под кроватью тоже.

Подозрительных знакомых тоже не имеется — если, конечно, не считать донельзя полезных Михаила Ивановича с Валерием Васильевичем.

Я невольно поморщился — вот это и впрямь слабое место, Михаила Ивановича сюда лучше вообще не приплетать.

Что ещё? — знания?

Вот здесь хуже.

Девятнадцатилетний выпускник химико-технологического техникума не должен рассуждать с Шарковым почти на равных, Не должен так легко разбираться в технологических схемах, не должен распоряжаться на заводе так, словно уже когда-то подобным занимался.

Но ведь знание само по себе — не преступление.

— Вы когда-нибудь завод восстанавливали? — спросил сегодня Петельников.

Вот оно; я отложил карандаш. На самом деле Клим Андреевич мог иметь только одно — разницу.

Сашка Шереметьев до двадцать второго июня и Сашка Шереметьев после и впрямь два разных человека.

До войны — тихий младший лаборант, вчерашний выпускник техникума, в начальство не лез, больших идей не высказывал и, насколько я понимал по оставшейся памяти, куда больше думал о Ленке Крыловой и футболе, чем о судьбах отечественной гидролизной промышленности.

Потом тяжёлая болезнь — и вдруг человек, едва встав с постели, первым делом полез спасать автоклавы.

Я с досадой прикрыл глаза — да уж, со стороны выглядит скверно, особенно для такого человека, как Петельников.

Но что он докажет? Что после болезни у меня изменился характер? — ну, изменился.

Что я стал работать иначе? — ну, стал.

Что неожиданно проявил знания и способности, которых прежде никто не замечал?

Тоже правда — а дальше-то что?

Я почти усмехнулся; в двадцать первом веке меня можно было бы прогнать через полиграф, анализы, психологов, поднять электронную переписку за десять лет, посмотреть поисковые запросы и чёрт знает что ещё.

А здесь? Перед Климом Андреевичем стоял тот же человек, то же лицо, те же отпечатки пальцев — если кому-нибудь вообще придёт в голову их сравнивать; та же семья, та же биография.

Даже шрам на колене, полученный лет в десять, никуда не делся.

Подменить меня невозможно — потому что никто меня и не подменял, я просто оказался внутри, и вот этого старший лейтенант государственной безопасности предположить не сможет никогда.

Я снова взял карандаш — бояться Клима особенно нечего; следить будет — ну так пусть себе следит. Станет спрашивать — отвечу.

Главное самому не болтать лишнего и пореже демонстрировать знания, которых у Александра Сергеевича быть не должно.

Последнее, конечно, было проще сказать, чем сделать — потому что завод нужно было запустить.

А времени на то, чтобы каждую секунду достоверно изображать из себя девятнадцатилетнего мальчишку, у меня не осталось.

Значит, ещё одно правило — никого к себе не привязывать, ни Ленку, ни Наташу, ни, тем более, Инну.

Петельников пока смотрит только на меня; вот пусть и смотрит.

Стоит ему решить, что кто-то из них мне особенно близок — начнёт таскать уже их.

Ленка сама кого угодно доведёт до белого каления, но и на неё найдётся папка.

Наташа вообще сидит слишком близко к Смольному.

А Инна… Нет. Инну сюда нельзя подпускать вовсе.

Чем меньше людей вокруг меня выглядят «моими», тем безопаснее для них.

Петельников вышел с завода совсем поздно.

Несколько минут постоял у ворот, глядя на тёмные — светомаскировка! — корпуса. Где-то внутри ещё работали — доносился металлический стук, коротко взвыл электромотор, снова стих.

«Ну что, Клим Андреевич, — подумал он. — Поработал рядом? Ты ж этого хотел, верно?»

Да, верно. Именно этого он и хотел — не рассказы и пересказы, не бумажки с характеристиками, а смотреть и анализировать то, что видишь и слышишь сам.

Поставить Шереметьева на настоящую работу, где не прикроешься правильными отчётами — и посмотреть, что останется от молодого человека, когда вокруг него окажутся настоящие рабочие, инженеры, слесари; когда придётся иметь дело с неисправными машинами, нехваткой людей, материалов и времени.

Посмотрел, да. В оба глаза, что называется.

Лучше бы не смотрел.

Петельников медленно шёл вдоль ограды.

Хуже всего было даже не то, что Шереметьев слишком много знал — сегодня Клим специально следил за этим.

Нет, Шереметьев не знал всего — подошёл к одному двигателю, выслушал электрика, переспросил что-то, чего явно не понимал, и тут же выдал:

— Это вам виднее. Сколько времени потребуется?

Через четверть часа то же самое повторилось с насосом. Потом с какой-то арматурой. Потом возле ёмкостей, где никак не могли разобраться в хитросплетениях трубопроводов.

Шереметьев не спорил, он выслушал, задал пару вопросов, быстро принял решение — что на разборку, что заменить, что латать, что на запчасти. И, судя по серьёзным лицам рабочих и спецов — а они все годились ему не то, что в отцы, а зачастую и в деды — Петельников понял, что говорил Шереметьев дело.

Да, парень не пытался выдать себя за всезнайку, за специалист во всём и по всему; это как раз Петельникову почти понравилось, ибо человек, который знает всё, бывает только в плохом донесении.

Шереметьев прекрасно понимал, чего именно не знает; он безошибочно отделял то, что должен решить сам, от того, что следует отдать человеку, который разбирается лучше. Не пытался показать себя умнее мастера, не боялся спросить, не боялся тут же принять решение, если ответ получен.

А потом шёл дальше, не давай себе увязнуть в чём-то одном.

Это был признак опытного и хорошего руководителя, но никак не девятнадцатилетнего мальчишки, вчера назначенного помощником по восстановительным работам; признак человека, давно привыкшего отвечать за порученное сложное дело.

Петельников остановился, с досадой стиснул зубы, сжал кулаки в карманах шинели.

Его подозрения оправдывались с пугающей скоростью.

Не знания Шереметьева удивляли в особенности, но явный опыт, которым — как Петельников убедился лично — Шереметьев обладал. Потому что можно прочесть книгу про двигатели, можно выучить технологический процесс, можно даже заранее получить подробные сведения о производстве гидролизных дрожжей — но нельзя прочесть, как разговаривать с человеком, который двадцать лет чинит насосы и считает тебя мальчишкой — потому что по паспорту ты мальчишка и есть.

Нельзя выучить, когда именно надо настоять, когда уступить специалисту, а когда сказать: «Нет, это разбираем, потому что другая линия нужнее».

Нельзя за два месяца привыкнуть распоряжаться людьми так, чтобы они через пять минут забывали, сколько тебе лет.

Петельников это сегодня видел сам; о да, собственными глазами!

Поначалу на Шереметьева посматривали — да и ещё как посматривали, особенно старики; а потом перестали.

К обеду один из слесарей подошёл уже сам:

— Александр Сергеевич, там второй насос вскрыли. Глянете?

Не «товарищ Шереметьев», а Александр Сергеевич, обращение уважительное, не как к «присланному начальству, которое в деле нашем ни черта не понимает».

Да, а до болезни был совершенно другой человек и теперь это уже не хотелось ни смягчать, ни объяснять совпадениями.

Петельников знал прежнего Шереметьева — не близко, конечно, но достаточно.

Хороший парень, исполнительный, не дурак, со средним техническим образование, комсомолец; на работе не отлынивал, не прогуливал, не опаздывал; за Крыловой бегал так, что этого разве слепой не замечал, и при ней обычно становился ещё молчаливее.

С начальством не спорил, особой инициативы не проявлял — в общем, нормальный девятнадцатилетний мальчишка, каких немало.

А потом бах — странная болезнь, потом температура под сорок, опасения врача, и… И двадцать третьего июня на работу пришёл уже вот этот.

Клим нахмурился — нет, слова «этот» он пока себе позволять не должен. Факт один — после болезни Шереметьев резко изменился, всё остальное — выводы. Так Клима учили работать — факт, предположение, версия. Ни в коем случае не смешивать и не бежать впереди паровоза.

Он мысленно начал сначала, в который уже раз.

Война — самое простое объяснение. Война иногда меняет человека за сутки — один, считавшийся трусом, идёт в огонь, другой, совершенно незаметный, оказывается отличным командиром, третий, вчера ничего не решавший, вдруг принимает на себя ответственность.

Так бывает — Петельников сам видел, в молодости, на Гражданской.

Но война могла заставить проявиться тому, что крылось внутри, но не могла дать опыт прожитых лет.

Сегодня Шереметьев не решился попробовать сделаться командиром; он уже умел командовать; разница небольшая только на бумаге.

Значит, болезнь?

Но доктор Захарова тоже ведь ничего не объяснила. Высокая температура, спутанность сознания, непонятное заболевание, быстрое выздоровление; она сама считала странным, что больной фактически сбежал на работу, не закрыв больничного.

Могла болезнь изменить характер? — могла. Человек после неё иногда становился раздражительным, замкнутым, забывчивым, странным.

Но высокая температура не учит руководить заводом, травма головы тоже. Трудно представить, чтобы удар по голове добавил человеку десять или даже пятнадцать лет жизни.

Петельников с досады даже сплюнул — потому что вновь подходил к выводу, который ему самому крайне не нравился.

Та самая «тайная спецподготовка», будь она неладна. Шпионские страсти.

Этот вариант он уже обмусолил со всех сторон — ну да, шпионская школа, немцы, или англичане, или даже финны — кто угодно, в общем. Но тут всё снова упиралось в возраст — потому что чему можно научить агента за несколько месяцев?

Элементарные правила конспирации, радиодело, шифры, тайнопись, азы оперативной работы, минимальное владение оружием; но даже по этому списку профессионалов готовят годами.

Но кто готовил его разговаривать с Поляковым?

Кто учил спорить с Шарковым и знать, когда именно нужно перестать спорить?

Кто научил его быстро и эффективно распределять работу между незнакомыми людьми?

Кто научил принимать решения на месте — жёстко, но и продуманно?

Такое не преподают на шестимесячных или даже годичных курсах; это приходит только с возрастом, опытом и воспитанием.

А возраста-то и не было — девятнадцать лет, это Петельников перепроверял множество раз и каждый раз всё сходилось без сучка и задоринки, и биография — школа, техникум, институт — тоже сходилась полностью, никакой дыры года эдак в четыре, куда можно было бы вставить такое вот обучение (хотя сам Петельников не очень понимал, какое именно такое).

Если его готовили, готовить пришлось бы не несколько месяцев, а годы, с самого детства…

Клим опять остановился; и эта мысль тоже приходила ему раньше, однако он всякий раз отбрасывал её как совершенно бессмысленную — слишком сложно, слишком дорого, слишком долго и… растить человека столько лет ради того, чтобы однажды… устроить младшим лаборантом во ВНИИГС?

Смешно, слова другого не подберёшь; но сегодня Климу смеяться абсолютно не хотелось.

Потому что перед ним действительно был человек, который реально казался прожившим куда дольше девятнадцати лет.

Тогда другой вопрос — как? Как прошедший такую «подготовку» (неведомо где и неведомо когда) человек оказался там, где оказался? Ведь Шереметьева невозможно подменить — мать узнает сына, отец, сестра, соседи, знающие его с детства. Подмену заметят в первый же вечер; значит, подмены не было.

И тогда снова болезнь, внезапно открывшийся талант, чудо...

Петельников аж выругался вслух, что делал очень редко.

Чудеса пусть остаются попам; сам Клим Андреевич не верил ни в сон, ни в чох и меньше всего собирался вводить в оперативную разработку какие бы то ни было потусторонние силы. Всё просто — если факты не укладывались в объяснение, значит, объяснение было неправильным.

Он опять вернулся к подмене. Что нужно, чтобы родная мать не заметила другого человека?

Не похожего, такого же. Ну да, такие люди бывают, близнецы называются. Но это тоже можно проверить — совершенно одинаковые они, когда даже родители путают, разве что в глубоком детстве, а потом накапливаются изменения. Шрамы, переломы, операции — да те же зубы взять, пломбы же им не ставят параллельно!..

Другое дело, что ни сестра, ни отец, ни мать в рот Шереметьеву не полезут. Так что, если сделать абсолютно безумное предположение — один близнец Шереметьев вырос здесь, а другой — там…

«Бред-то какой», — устало подумал Клим.

«Хорошо, — сказал внутренний голос, — Предложи другое объяснение, получше».

«Получше» не имелось.

«Ладно, — решил Клим. — Помирать, так с музыкой. Пошлём запросы, выясним, мог ли вообще там быть второй, поднимем документы по рождению…»

Если нет, ничего не было — вся конструкция тут же и рухнет.

Он попытался вспомнить, что именно имелось в материалах на Шереметьева.

Рождение в Ленинграде, тогда ещё Петрограде; количество детей при родах Клим, разумеется, не проверял — да и зачем было?

Никому и в голову не придёт, проверяя двадцатилетнего лаборанта, выяснять, сколько детей родила его мать девятнадцать лет назад.

Теперь придётся, и не только ЗАГС, но и родильное отделение, поднять сохранившиеся журналы, кто принимал роды, врач, акушер, были ли осложнения, была ли вообще хоть какая-нибудь возможность появления второго ребёнка.

Допустим, думал Клим, только допустим. Родилась двойня, один ребёнок остаётся у Шереметьевых, второй исчезает; мать искренне убеждена, что родился один.

Через девятнадцать лет этот второй появляется в Ленинграде и занимает место брата.

Клим выругался вторично.

Нет, абсолютный бред, совершенно фантастическая операция.

Но — технически уже не невозможная. Фантастическая, да — но не требующая для объяснения ничего сверхъестественного.

И вот тут в июне всё складывалось очень удобно — Шереметьев тяжело болен, высокая температура, бред, с лица спал, сам на себя не похож, ссли подменять — лучшего момента не придумаешь.Что-то изменилось слегка — голос, манеры, характер? — так переболел тяжело.

Даже если мать заметит десяток мелких несоответствий, она сама себе уже всё этим объяснит. И в квартиру попасть проблемы не составит — отец, Шереметьев-старший, работает на «Большевике», весь день на заводе, мать — домохозяйка, бегает по магазинам и рынкам, стоит в очередях, двенадцатилетняя сестрёнка на каникулах, скорее всего, помогает матери в тех же очередях. Можно найти «окно». А как вынесли прежнего?.. Да очень просто, спрятали в подвале или на чердаке до ночи. Особенно, если…

Если настоящего Шереметьева уже нет в живых.

Трудно? — бесспорно. Возможно? — вполне.

Значит, Клим Андреевич, отправим сегодня же запросы. Хорошо, что Управление работает теперь круглосуточно, дежурные на местах.

Он подумал о сегодняшнем разговоре.

«Вы раньше заводы восстанавливали? — Нет. — Рабочими руководили? — Нет».

И ведь ответил Шереметьев донельзя спокойно, не начал ничего придумывать, не сослался на «практику в техникуме», не стал доказывать, что ничего особенного сейчас не делает. Ответил просто — «нет» — и посмотрел прямо в глаза.

Вот этот взгляд Клим тоже запомнил — потому что Шереметьев сразу понял, о чём и зачем его спрашивают.

Сразу.

Девятнадцатилетний мальчишка — он либо просто испугался бы, либо начал бы оправдываться. Этот же — оценил опасность и решил показать, что не испугался.

Откровенно говоря, к тому, что его (и его организацию) боятся, Клим уже привык. Отсутствие страха было новым.

«Ну что, поработал?» — снова спросил себя Петельников.

Поработал, да; и получил ровно то, чего хотел.

Клим уже не мог сказать себе: «Шереметьев просто оказался способным мальчишкой».

Способным — да, а мальчишкой — нет.

Что бы ни случилось в июне, человек, которого он сегодня видел на заводе, обладал опытом взрослого, много пожившего и многое пережившего мужчины; откуда этот опыт взялся — другой вопрос.

Но сам он был; это и следовало считать исходной точкой. Поэтому никаких красивых теорий, прежде всего поднять документы по рождению. Если близнеца никогда не существовало — искать другое объяснение.

Если же возникнет хотя бы малейшеет сомнение…

Клим покачал головой. До сегодняшнего дня он расследовал странное поведение молодого сотрудника института — а теперь впервые всерьёз допустил, что расследует человека, которого кто-то начал готовить задолго до войны.

И если это было так, то главный вопрос звучал уже не «кто такой Шереметьев?», главным вопросом становилось — зачем его сюда поместили? С какой целью?..

Но на него Клим пока отвечать себе не позволял.

Первым делом документы.

Он вздохнул. Опять домой вернётся глубоко заполночь, Кира с ума сходить станет, особенно сейчас, когда и бомбёжки, и обстрелы...

Но выхода нет.

Петельников зашагал быстрее. До Управления дорога неблизкая.

Глава 8

В Управление Клим вернулся уже поздно вечером. Можно было, конечно, оставить всё до утра — никуда за ночь не денутся ни Шереметьев, ни документы девятнадцатилетней давности; но именно поэтому Клим и не оставил.

Война очень быстро отучила его от слов «до утра». До утра мог прийти новый приказ, начаться налёт, понадобиться срочно ехать чёрт знает куда — и то, что сегодня занимало десять минут, завтра откладывалось на неделю.

Дежурный встретил его совершенно бодрым — Управление теперь и в самом деле теперь не могло позволить себе роскоши спать.

Клим сел за свободный стол возле дежурной части, вытащил блокнот.

— Значит, так. Нужно проверить одну актовую запись о рождении. Шереметьев Александр Сергеевич.

— Год, число? — дежурный уже записывал.

Клим продиктовал.

— Родители — Сергей и Анна Шереметьевы. Мне нужна не только сама запись — необходимо проверить, не зарегистрирован ли в тот же день второй ребёнок от тех же родителей. Вообще любые записи на детей этих родителей рядом по времени. Исправления, дополнения, повторные записи — всё, что только найдётся.

— Двойню ищем? — дежурный поднял голову.

— Проверяем, была ли двойня, — поправил Клим. — Это не одно и то же.

— Вас понял, товарищ старший лейтенант.

— И второе. Установить, где именно рожала мать. Родильный дом, отделение, что там было. Поднять журнал родов, если сохранился. Кто принимал, врач, акушерка. Были ли осложнения, сколько детей родилось, в каком состоянии.

Дежурный перестал писать.

— Клим Андреевич, это ж девятнадцать лет назад было.

— Я умею считать, — сухо перебил Петельников.

— Да я не про то. За ночь такое...

— За ночь не надо. Начните сейчас, рассылайте запросы. Что найдётся первым — сразу ко мне. Утром буду здесь.

Он подумал и добавил:

— Семью не трогать. Ни родителей, ни самого Шереметьева ни о чём не спрашивать и, само собой, в известность не ставить.

— Так точно. Гляньте, всё правильно?..

Клим перечитал написанное; да, всё верно. Что ж, теперь оставалось только ждать.

Если в ЗАГСе будет стоять чёрным по белому — родился один мальчик, никакой двойни, — всё его построение становилось ещё фантастичнее, чем было.

Если же двое... Он не позволил себе закончить мысль.

— И не пишите нигде, что разыскивается брат-близнец, — сказал Клим. — Никакого брата-близнеца пока нет. Есть проверка актовой записи. Понятно?

— Понятно, Клим Андреевич.

— Вот и хорошо.

Домой его отвезли служебной машиной.

Клим всю дорогу сидел, прикрыв глаза, однако заснуть не мог. За стёклами проплывал совершенно тёмный город, в свете фар ненадолго выныривали белые полосы на столбах, перекрёстки, стены домов; кое-где на окнах белели наклеенные крест-накрест бумажные полосы, а потом всё снова проваливалось во тьму.

Всё, казалось, стало совершенно иным всего за несколько недель.

А ведь где-то там сейчас совершенно спокойно спал Александр Шереметьев. Или не спал — этот, пожалуй, до полуночи на заводе проторчит.

Клим невольно усмехнулся. Да уж, измыслил, ты, товарищ старший лейтенант госбезопасности!.. «Один близнец вырос здесь. Второй — там».

Бред. Бред сумасшедшего.

— Бред, — вырвалось у него вслух.

Шофёр покосился, но ничего не сказал.

Кира, разумеется, не спала — сколько ни объясняй ей, что ждать совершенно бессмысленно, он ведь даже предупредить не сможет.

— Клим!

— Тише ты, — сказал он, входя. — Весь дом перебудишь.

Кира была всё в том же халате поверх ночной сорочки, коса перекинута через плечо. Вгляделась в него, словно проверяя, цел ли и не прячет ли коварно от неё, законной жены, какие-нибудь раны.

— Где тебя носило? Опять рейд?

— Сегодня никуда не ездил. Бумаги писал. Честное чекистское!..

Кира недоверчиво прищурилась.

— Допоздна бумаги писал? Пальцы покажи. Следы от чернил где?..

— Ну ты у меня прямо как следственный отдел!.. Представь себе, именно бумаги и именно допоздна. Совершенно безопасное занятие; самое худшее — мог пером уколоться.

Кира всё-таки улыбнулась.

— Ел?

Вот об этом Клим как раз совершенно забыл.

— Ел.

— Врёшь.

— Кира...

— Значит, не ел, горе ты моё, — Она направилась на кухню.

…Кира уснула почти сразу, привалившись к нему и обнимая, словно боясь, что он вдруг исчезнет. Клим осторожно накрыл ей одеялом плечи и закрыл глаза.

Спать, надо просто спать; завтра будет новый день, а утром придут ответы, если, конечно, придут.

Клим закрыл глаза — и открыл их снова. Сна не было, совершенно. И мысли, всё те же, грызущие, не дающие покоя…

Допустим, близнеца не было, хорошо — но тогда что? Человек после тяжёлой болезни внезапно просыпается с характером, знаниями и опытом, которых прежде не имел?

Ещё лучше, бред ещё бредовее.

Нет. Сначала бумаги — он сам себе это сказал и сам же обязан был соблюдать; не придумывать заранее ни тайных школ, ни подмен, ни немецких операций, рассчитанных за двадцать лет до войны.

Сначала документы, а уж потом — что останется.

Утром Клим проснулся от будильника с тяжёлой головой и ощущением, будто вообще не ложился.

В Управлении ответов не было.

Клим спросил у дежурного — тот отрицательно покачал головой.

— По Шереметьеву пока ничего.

— Хорошо. Как будет — ко мне сразу.

И началась обычная работа — телефон, бумаги, сводки, докладные. Клим трудился и одновременно ждал.

Он поймал себя на том, что всякий раз, когда в коридоре раздавались шаги, поднимает голову.

Совсем спятил, Петельников…

И наконец в дверь его постучали.

— Товарищ старший лейтенант, по вашему вчерашнему запросу.

На стол легла первая бумага — ответ из ЗАГСа. У Клима затряслись руки, так, что пришлось на себя как следует прикрикнуть.

Актовая запись имелась, нашлась в полном порядке.

Шереметьев Александр Сергеевич. Родители — отец Сергей Шереметьев, мать Анна Шереметьева.

Родился тогда-то, зарегистрирован один ребёнок мужского пола, других записей о рождении детей Сергея и Анны Шереметьевых за указанную дату не обнаружено.

Никаких исправлений, подчисток, дополнительных записей. Всё чисто, всё как положено. Никакого второго ребёнка.

Клим выдохнул, откинулся на спинку стула.

— Ну вот, — сказал он самому себе.

Можно было ставить точку. Никакого близнеца там не существовало. Вернее… нет, не так. Не существовало никакого зарегистрированного близнеца, а это ведь совсем иное утверждение.

Если б родилась обычная двойня, то, разумеется, записали бы обоих.

Но вся безумная конструкция Клима с самого начала предполагала — что мать второго ребёнка вообще не видела и не знала о его существовании.

Клим раздражённо хлопнул рукой по бумаге. Вот ведь зараза — даже отрицательный ответ ничего толком не отрицал и ничего не подтверждал.

В посвящённой Шереметьеву папке появился новый лист.

«ЗАГС — один ребёнок. Второй не зарегистрирован».

Теперь оставалось ждать медицинских документов.

Роды — это не ЗАГС. Там присутствуют врач, акушерка, сестра. Там считают новорождённых не со слов отца, пришедшего регистрировать ребёнка.

Если родился один — значит, один. Если же в старом журнале обнаружится хоть что-нибудь…

Тьфу, пропасть. Клим захлопнул папку.

Опять он забегает вперёд; погоди, дождись документов!..

Около полудня Петельникову принесли ещё одну справку.

На этот раз проверили книги шире — не только сам день рождения Александра, но и несколько дней до и после, а затем вообще записи на Сергея и Анну Шереметьевых за соответствующий период.

Ничего, как и следовало ожидать — один ребёнок, Александр.

Клим положил обе справки рядом — ЗАГС был явно против него, причём совершенно недвусмысленно.

Если не выдумывать никаких заговоров, вывод напрашивался простейший — Анна Шереметьева родила одного сына, сына зарегистрировали, сын вырос, окончил школу, техникум и сейчас занимался дрожжами.

И никаких тайн.

Так прошёл целый день — Петельников занимался совершенно иными делами, сводками по персоналу, задействованному в дрожжевой программе; работал до позднего вечера и уже совсем собрался уходить, когда в дверь вновь заглянул дежурный.

— Клим Андреевич, тут пришло ещё по Шереметьеву.

Петельников сразу сел обратно.

— Давайте.

— Вот, родильное отделение установили и нашли старую карточку обращения матери в женскую консультацию. Там направление.

Бумага оказалась совсем короткой — фамилия, имя, адрес, срок беременности, номер учреждения, куда женщина была направлена перед родами.

— Журнал поступивших тоже нашли. Саму Шереметьеву там тоже нашли — ничего особенного. Фамилия, возраст, когда поступила. Беременность доношенная.

— И всё? Сам-то документ где?

— Ещё не сделали выписку. Сказали, ещё какая-то помета есть, но человек, который смотрел, не разобрал. Старые чернила, почерк...

— Какая помета? — резко насторожился Клим.

Дежурный пожал плечами.

— Сказал, вроде медицинское сокращение. Завтра вместе с журналом родов пришлют нормальную выписку.

— Пусть человек перепишет буквально, буква в букву, без толкований, — сказал Клим. — И чтобы ничего не выдумывали. Если не могут разобрать — пусть перерисовывают. Если надо, через стекло пусть копируют. А с людьми что? Кто принимал роды?

— Устанавливают. Врач, кажется, найден по штатным спискам. Только неизвестно пока, где она сейчас.

— Хорошо, пока её лично не искать. Только адрес и место работы, если есть.

— Вас понял, — дверь закрылась.

Почему-то эта неразобранная помета раздражала его сильнее, чем обе справки из ЗАГСа — наверное, потому что человеческий мозг очень не любит пустых мест.

А может, потому, что за последние два дня Клим Андреевич Петельников слишком хорошо научился бояться слова «возможно».

13 сентября

Утро, как всегда, началось с фронта; впрочем, в Управлении теперь всё начиналось с фронта.

Клим ещё не успел толком снять фуражку, когда ему принесли свежую сводку. Он пробежал её глазами, вздохнул про себя — ничего хорошего.

Немцы продолжали давить с юга; Пушкин, Красное Село, Пулково — всё это из названий пригородов стремительно превращалось в названия переднего края.

Петельников знал, какая сейчас идёт работа, что город готовится к самому худшему; и потому так трудно было заставить себя вновь сосредоточиться на дрожжах и людях, с ними связанных.

Он достал из папки вчерашнюю справка из ЗАГСа. «Один ребёнок», Александр Сергеевич Шереметьев, никаких близнецов.

Клим покосился на справку и отвернулся; сегодня должны были прийти документы из родильного отделения. Вот тогда и посмотрим.

Час прошёл в обычной работе, совершенно буднично — Управление словно не замечало подкатившегося к самому городу фронта. Клим успел уже решить, что старые медицинские журналы опять застряли где-нибудь в архиве, когда в дверь постучали.

— Войдите.

Появился сотрудник дежурной части с папкой.

— Клим Андреевич, по дрожжевому производству. Вот, вы подавали запросы на розыск вагона, — сотрудник глянул в бумаги, — с сепараторами. Докладываю, что вагон нашёлся.

— Это точно? — Клим почти выхватил папку из рук дежурного.

— Номер вагона совпадает, товарищ старший лейтенант. Был среди другого подвижного состава в последний момент выведен со станции Мга, едва успели перед фрицами…

Это Клим знал и так, но дал сотруднику договорить.

— Проследовал Саблино, Новолисино, обнаружен в Детском Селе. То есть в Пушкине.

— Хорошо, — глядя прямо в глаза дежурному, сказал Клим. — Сейчас соединитесь со станцией. Мне нужно подтверждение на сегодняшнее утро — стоит ли на путях сам вагон, номер такой-то. Не бумага о его передаче, запомните. Сам вагон стоит на путях или нет?! И узнайте заодно состояние линии оттуда — можно ли его ещё вывести.

Дежурные козырнул и ушёл.

Клим снова посмотрел в сводку — Пушкин. Чёрт. Чёрт. Чёрт!..

1-я танковая дивизия фрицев занимает Рехколово и выходит к перекрёстку Малые Кабози — Большое Виттолово, то есть буквально в нескольких километрах от Пушкина. Отсюда открывается дорога и на Пушкин, и на Пулково. 96-я и 121-я пехотные дивизии форсируют Ижору на юго-восточном охвате района Пушкин-Слуцк. (см.карту в Дополнительных Материалах, https://author.today/work/639328#&gid=1&pid=1)

Вчера ещё мирные пригороды, сегодня — фронт. И вагон стоит где-то там, на каком-нибудь дальнем пути, двадцать четыре сепаратора внутри, документы в станционной конторе, и все считают, что грузом обязательно займётся кто-нибудь другой.

А фронт тем временем идёт к нему сам.

Что ж, если начать сегодня, то вытащить его ещё можно; не обязательно даже сразу вывезти. Главное — начать. Получить распоряжение, найти паровоз, включить вагон в состав, хотя бы перегнать его ближе к городу. Если по железной дороге нельзя — тогда добыть транспорт, грузчиков, разобрать груз на месте…

Но всё это требовало времени, которого, естественно, не было.

Он вдруг подумал, что Шереметьев, скорее всего, понятия ни о чём этом не имеет.

Хотя откуда бы ему знать? Он ведь, небось, читал в сегодняшней «Ленправде» опровержение, данное вчера на пресс-конференции для иностранных журналистов С.А.Лозовским, что сообщения гитлеровского командования об окружении Ленинграда и пресечении всех путей, связывающих Ленинград со страной, являются «обычным для немецкого командования преувеличением».

Через двадцать минут сотрудник вернулся.

— Есть подтверждение, Клим Андреевич. Вагон за данным номером находится на станции Детское Село. Сейчас сотрудники проверили. Пломбы целы, по накладной — какие-то «сепараторы».

Клим кивнул.

— Вывести можно?

— Сложно. Маневровая работа идёт, пути заняты. Воинские перевозки в первую очередь, туда сейчас идут подкрепления. Нужно распоряжение свыше.

— Насколько выше?

— Железнодорожники говорят — если будет городской или военный приоритет, сделают. Без него...

— Без него будет стоять.

— Так точно.

Клим посмотрел на часы; времени ещё много, день только начался, он должен успеть.

Тем более, что дело это, с вагоном и сепараторами теперь совершенно официальное. Прямое указание обеспечить контрразведывательное прикрытие объектов дрожжевой программы он, старший лейтенант госбезопасности Петельников ведь получил? — получил. А двадцать четыре сепаратора как раз таковым объектом и были.

Он снял трубку.

— Соедините меня с обкомом. Товарища Полякова.

Пришлось ждать.

Клим барабанил пальцами по столу и снова смотрел на карту.

Ему хотелось сказать самому себе, что никакой катастрофы пока нет, Пушкин в наших руках, железная дорога работает — однако вчера немцы были от Пушкина куда дальше.

— Товарищ Петельников? — раздался наконец усталый голос Полякова. — Что у вас?

— Константин Михайлович, нашли вагон с сепараторами, теми самыми, которые Шереметьев разыскивал.

Молчание длилось всего секунду.

— Где?

— Детское Село.

На этот раз пауза оказалась куда длиннее.

— Вот же… — Поляков не договорил, но всё было понятно и так. — Когда нашли?

— Сегодня. Наличие вагона только что подтвердили непосредственно со станции. Всё в порядке там, пломбы целы.

— Его можно вытащить?

— Можно, если начать сейчас. Бумага нужна, Константин Михайлович. Документ из обкома партии.

— Какая?

— Такая, чтобы к воинским перевозкам бы приравняли.

— Не получится. Воинские перевозки важнее, — сухо сказал Поляков.

— Разумеется. Поэтому и говорю: просто сунуть им бумажку мало будет. Надо ещё договориться, куда вагон поставят и к чему прицепят; или же на месте разгружать.

— Свяжитесь с Шарковым и Шереметьевым, я попробую решить с транспортом, с машинами, хотя там сейчас чёрт ногу сломит. Если вагон нельзя выдернуть целиком — будем разгружать.

— Константин Михайлович, — сказал Клим, — машины сейчас готовить надо. И пропуска.

— Да понял я, Клим Андреевич, понял, — не без раздражения откликнулся Поляков. — Эх, это ж невесть что делается — Пушкин ещё вчера тылом был… Ладно. Через час позвоните.

Связь оборвалась.

Теперь — Шереметьев.

В институте ответили, что Александра Сергеевича нет, он на Дрожжевом заводе.

Ну, конечно, где же ещё…

Клим продиктовал номер телефонистке, дождался соединения.

Несколько человек передавали трубку друг другу. Кто-то не знал, где Шереметьев, кто-то видел его полчаса назад в цехе, потом выяснилось, что Александр Сергеевич ушёл на линию подготовки питательной среды.

Клим терпеливо ждал.

Наконец в трубке послышался знакомый голос:

— Шереметьев.

— Александр Сергеевич, Петельников говорит.

На другом конце на мгновение стало тихо.

Клим почти увидел, как мальчишка насторожился.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант.

— У меня для вас две новости. Одна хорошая, другая плохая.

— Начинайте с хорошей.

— Ваши сепараторы нашлись.

В трубке на мгновение возникла тишина, а затем раздался совершенно иной голос:

— Где?! Где именно?

— На станции Детское Село. И это плохая новость.

И вновь, как и в Поляковым, молчание затянулось. Как и Константин Михайлович,

Шереметьев всё прекрасно понял сам.

— Клим Андреевич, их надо вытаскивать сегодня.

— Вот поэтому я вам и звоню, — начал было Клим, но Шереметьев нетерпеливо перебил его:

— Кто-нибудь уже занимается транспортом?

Клим невольно улыбнулся — да, разумеется, сразу к делу.

— Поляков занимается железной дорогой. Готовят и автомобильный вариант.

— Машины понадобятся в любом случае.

— Почему?

— Если туда ехать… — и Шереметьев замолчал.

— Продолжайте. Что значит «если туда ехать»?

— Ничего. Грузчики понадобятся, такелаж — сепараторы тяжёлые.

— Вы что-то другое сказать собирались, Александр Сергеевич.

— Нет, Клим Андреевич, что хотел, то и сказал. Когда будет возможность выехать?

— Александр Сергеевич, вы в любом случае никуда ехать не должны.

— Должен, — упрямо сказал Шереметьев. — Вы без меня там не справитесь. Надо знать, что грузить и как. Сепараторы могут быть некомплектные, в смысле — в разных упаковках. Если придётся выбирать, что именно вывозить, надо вывозить не всё подряд, а то, что сможет работать.

Логично, признал Клим.

— Хорошо, Александр Сергеевич, я буду держать вас в курсе.

Глава 9

К полудню Клим успел почти забыть про родильный дом.

Не в том смысле, что забыл совсем — справка из ЗАГСа по-прежнему лежала в папке — просто вагон в Детском Селе мгновенно вытеснил всё остальное. Поляков искал транспорт, Шереметьев уже рвался в Пушкин, железнодорожники обещали выяснить, можно ли выдернуть вагон целиком, и всё это требовало решений сейчас, немедленно.

Поэтому, когда в дверь снова постучали, Клим раздражённо бросил:

— Да!

Вошёл вчерашний дежурный.

На этот раз в руках у него была не одна бумажка, а тонкая картонная папка и какой-то толстый серый пакет.

— По роддому, Клим Андреевич, собрали всё наконец. Нашли журнал и историю родов; и по врачу справку тоже прислали.

Клим молча протянул руку, надеясь, что дрожать она не станет. Вроде как и не с чего ей дрожать — это ж не «немцы в городе!» — а вот поди ж ты.

Сверху лежала выписка из журнала поступивших.

Так, так… Шереметьева Анна…, возраст, адрес, первая беременность, срок доношенный, поступила тогда-то, такого-то числа, во столько-то…

— Погодите, вы же сам журнал доставили, нет?

— Так точно, Клим Андреевич, доставил. Выдали под расписку, велели сегодня же вернуть. Мы выписки для дела заверили.

— Правильно, — машинально сказал Клим. — И там всё верно?.. Ничего не напутали? А в огороде бузина, в Киеве дядька, в журнале одно, а в выписке — совсем другое…

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, я сам велел ещё раз сверить, — отрапортовал дежурный. — Да вы и сами сможете!..

— Хорошо, кладите сюда, — Клим расписался в сопроводительном листе и только тогда раскрыл сам пакет, отложив выписки в сторону.

Журнал оказался толстым, тяжёлым, в потёртом матерчатом переплёте. На обложке чернила почти выцвели.

Клим перелистал несколько страниц — почерки менялись, местами записи шли торопливо, местами аккуратно, чернила то синие, то почти чёрные; кое-где даже старая орфография попадалась, с «ятями» и «ерами».

Нужную страницу предусмотрительно отметили закладкой.

Да, вот она, Шереметьева Анна, адрес, возраст, всё совпадает, дата поступления…

Клим читал медленно, строчку за строчкой, словно боясь окинуть взглядом сразу всю страницу от начала до конца.

Стоп, а это ещё что такое?!

Графа «Диагноз при поступлении», а там…«Беременность 36 нед. Двойня?»

Словно «двойня» написано было с вопросительным знаком.

Клим перечитал — один раз, другой, третий… Зачем-то схватил выписку, убедился, что там стоит то же самое; нет, воспроизвели и в самом деле всё точно, ничего не убавив и не прибавив.

Почерк в журнале был один, «двойня?» написана была той же рукой, ни дописок, ни исправлений или подчисток.

Клим положил журнал на стол, сердца стучало всё быстрее.

«Двойня?»

Не утверждение, что точно двойня, не «два плода», всего лишь вопрос; дело это обычное, врач мог ошибиться, в двадцать втором году ошибались ещё и не так. Спокойнее, Клим, что за истерика!..

Дальше в журнале была история родов, изложенная более подробно.

Общее состояние удовлетворительное. Положение плода... размеры таза... схватки...

Большей части медицинских обозначений Климне понимал и пропускал, но потом снова остановился.

«Сердцебиение плода выслушивается отчётливо. Справа... слева...»

Два числа, не одинаковых.

— Что это значит? — Клим нахмурился. — Что за «справа, слева»?.. Так справа или слева?

— Я спросил, — поспешно доложил дежурный. — Сказали — один из признаков, по которым могли предположить двойню, но не железное доказательство.

— Почему?

— Сказали, что и одного ребёнка порой в разных местах можно прослушать. Могли неправильно посчитать, особенно во время схваток.

Разумно, очень разумно, — подумал Клим, продолжая читать.

Правда, пот со лба утереть пришлось.

Роды начались ночью, такого-то числа, в столько-то часов и минут; и дальше — «родился живой ребёнок мужского пола», вес, рост, состояние удовлетворительное. А вот с матерью было хуже — кровотечение после родов, задержка последа, потеря сознания; срочное обследование, какие-то препараты; потом состояние улучшилось.

— Второго ребёнка нигде нет? Мертворождённого? Выкидыша? Плода?

Тут Клим сообразил, что несёт уже полную чушь, к тому же держа в руках исходный документ.

— Никак нет, — с некоторым удивлением на него глядя, доложил сотрудник.

Ну вот — собственно, ничего не изменилось, до родов заподозрили двойню, потом родился один ребёнок; значит, ошиблись, ничего необычного, такое наверняка случалось сотни раз. Эх, ты, — рассердился он на себя, — тоже мне Шерлок Холмс, за вопросительный знак уцепился, словно новичок зелёный.

Клим снова просмотрел историю — внизу, как и положено, стояла подпись врача, чуть ниже, тоже от руки, вписана была расшифровка — «Фогель».

— Врач Фогель…— вслух сказал Клим. — Это он или она?

— Она, — доложил сотрудник. — Клара Францевна Фогель. Немка. Дежурный врач, принимала роды.

— Вы сказали, по ней тоже есть справка.

— Есть, там, отдельная, вместе с выписками.

Клим кивнул и вновь погрузился в чтение.

Дальше в журнале шло время родов, пол, вес, рост ребёнка. И графа — число родившихся, чисто формальная графа.

Клим сперва не понял, что именно его остановило — против фамилии Анны Шереметьевой стояла, как и положено, единица.

Жирная, очень жирная, неестественно жирная единица…

Клим наклонился ближе, взял лупу.

Под единицей чётко проступал полукруг, а внизу — короткий хвостик.

Клим перестал дышать; под единицей пряталась другая цифра — два.

Два.

Он схватил журнал, посмотрел страницу на просвет — нет, не показалось; двойку не зачеркнули, её переправили на единицу, не пожалев чернил.

У Клима на спине выступил холодный пот; несколько секунд Петельников сидел неподвижно, обеими руками вцепившись в журнал, словно тот мог куда-нибудь исчезнуть.

Так, спокойно — само исправление ещё ничего не означало, человек мог машинально поставить двойку и так же машинально исправить ошибку так, как привык.

Всё это возможно.

Только почему тогда без зачёркивания? Без пометы об исправлении? Без подписи?

Клим быстро перелистал несколько страниц — да, вот другое исправление, слово аккуратно зачёркнуто тонким пером, рядом написано другое. Вот ещё одно — исправлена цифра, тоже, перечёркнута, рядом выведена новая и тут же крохотная, практически неразличимая, но всё-таки подпись.

Он вернулся к Шереметьевой — «2», превращённая в «1».

Совсем иначе.

Клим почувствовал, что ладони стали влажными.

— Вот теперь хватит, — сказал он вслух. — Товарищ сержант!

— Я, товарищ старший лейтенант!..

— Срочно, немедленно — в фотоотдел. Сфотографировать эту страницу, сфотографировать так, чтобы исправление — вот тут — было бы чётко видно. Две копии. Одну мне, вторую в дело. Сам журнал после съёмки вернуть под расписку, как положено.

Сержант козырнул, взял журнал, вышел.

Клим взглянул на выписку — там исправление не заметили, оставили просто единицу. Эх, детективы, тоже мне…Так, где эта справка на врача, как её — Клару Францевну Фогель?

Справка была совершенно стандартной. Фамилия, имя, отчество, год рождения, образование — Женский медицинский институт, ещё дореволюционный выпуск. Национальность — правильно, немка, что ж ещё может быть, если ты Клара Францевна. В 1922-ом работала врачом-акушером, связей с белогвардейцами не отмечено, а потом…

Клим аж зажмурился.

В 1924 году выбыла на постоянное местожительство к родственникам в Германию.

Выбыла. На постоянное местожительство. В Германию!..

Петельников медленно и очень аккуратно положил справку поверх страницы журнала. Крепко-крепко зажмурился.

Получалось слишком хорошо. Настолько хорошо, что Клим испугался уже не Шереметьева, а собственной версии — именно так начинающий следователь и загоняет себя в ловушку; сперва придумывает объяснение, а потом начинает замечать только то, что подтверждает его теорию.

Нельзя, нельзя, нельзя!..

Клим вынул блокнот, на чистом листе написал быстро:

«Установленные факты».

Не выводы — только факты.

«Первое: при поступлении матери — „двойня?“».

«Второе: в журнале родов в графе количества родившихся первоначально проставлена цифра 2, поверх исправлена на 1. Причина исправления неизвестна».

«Третье: в ЗАГС зарегистрирован один ребёнок».

«Четвёртое: роды принимала врач К.Ф.Фогель, немка. В 1924 г. выехала в Германию».

Каждый факт отдельно не значил почти ничего.

Вместе же...

— Твою ж мать, — тихо сказал Клим.

Он перечитал — да, вот теперь можно, теперь это уже не фантазия; не доказательство подмены — до доказательства ещё как до Берлина пешком, но основание для официальной проверки есть, и основание серьёзное.

Клим сдвинул блокнот в сторону, достал чистый лист.

На секунду задумался над обращением, потом начал писать.

«Заместителю начальника Экономического отдела

УНКВД по Ленинградской области

тов. Цирулю В. И.

от старшего лейтенанта государственной безопасности

Петельникова К. А».

Ниже старательно вывел:

«ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА»

Перо зависло над бумагой; как написать всё это так, чтобы не выставить себя сумасшедшим?

«Подозреваю, что сотрудник гидролизного института был подменён тайным братом-близнецом»? После такого начальник прежде всего поинтересуется здоровьем самого Петельникова. И притом очень настойчиво.

Нет, излагаем только факты и вывод — что считаем необходимым провести глубокую проверку.

Клим начал снова.

«В ходе контрразведывательной проверки сотрудника ВНИИГС Шереметьева Александра Сергеевича, 1922 г. р., в связи с резким изменением характера его деятельности и выявлением у него знаний и навыков, не соответствующих возрасту, образованию и прежнему опыту...»

Петельников остановился, проверил себя.

«Резким изменением характера деятельности» — нормально; «знаний и навыков» — тоже, никаких таинственных близнецов пока; идём дальше.

«...проверены обстоятельства рождения указанного лица…»

Клим перевёл дух; теперь предстояло изложить главное.

«Актовая запись ЗАГС свидетельствует о рождении одного ребёнка мужского пола. Вместе с тем в сохранившейся медицинской документации родильного учреждения обнаружены следующие обстоятельства...»

Он перечислил — подозрение на двойню, исправленная цифра, врач, эмигрировавший в Германию.

Когда закончил, перечитал весь абзац — нет, никаких выводов он делать не станет, только сформулирует просьбу.

«Считаю необходимым продолжить проверку в срочном порядке, установить обстоятельства выезда врача Фогель К.Ф. в Германию, её связи, родственников, лиц, присутствовавших при родах, а также проверить возможность рождения второго ребёнка, не отражённого в документах ЗАГС».

Вот, теперь всё.

И только здесь он позволил себе ещё одну фразу:

«До завершения проверки не исключаю возможность того, что Шереметьев А. С., фактически находящийся в настоящее время в Ленинграде, не является лицом, на которое оформлены его действующие документы».

Клим отложил перо.

Вот теперь ему стало действительно страшно — пока мысль существовала только у него в голове, её можно было назвать бредом и выбросить, теперь она жила на бумаге, официально. И молчать об этом дальше Клим не имел права.

Клим взял докладную и поднялся — нет, через канцелярию такую бумагу он не пошлёт, отнесёт сам и поговорит с начальником лично.

Зам.начальника Экономического отдела Валентина Ивановича Цируля Клим застал у себя.

Повезло — в последние недели руководство Экономического отдела куда чаще приходилось ловить по городу, чем искать в кабинетах.

Секретарю Петельников сказал только:

— Лично. Срочно.

Через минуту его пропустили.

Цируль сидел над какими-то сводками, возле правой руки остывал чай, пепельница была полна окурков. Он поднял голову.

— Что у вас, Клим Андреевич?

— По Шереметьеву. Дрожжевая программа.

Цируль кивнул.

— По лицу вашему вижу — что-то случилось.

— Боюсь, таки-случилось, — вздохнул Петельников и положил на стол докладную. — Хотел был, чтобы вы сперва прочитали.

Цируль взглянул на него с удивлением, но бумагу взял и вопросов лишних — почему, мол, не обычным порядком — задавать не стал.

Читал он быстро, сосредоточенно, на лице ничего не отражалось.

— Так, — сказал он наконец. — Садитесь.

Клим сел; Цируль вновь просмотрел конец докладной.

— «Не является лицом, на которое оформлены его действующие документы».

— Да. Это моё предположение, единственное, которое я могу сделать из всего, изложенного выше.

Цируль помолчал, задумчиво помял подбородок.

— Очень много фактов против вашей версии, не говоря уж о здравом смысле.

— Совершенно согласен, Валентин Иванович. Но не считал себя вправе и дальше не давать этим материалам ход.

Цируль кивнул.

— Вы поступили совершенно правильно, придя ко мне. Давайте думать дальше.

— Давайте, — кивнул Петельников.

— ЗАГС — один ребёнок, против вашей версии, так? Родильный дом — «двойня?» с вопросительным знаком. Два сердцебиения, справа и слева. Это ещё ничего не доказывает. А что за фокус с исправленной двойкой?..

Клим пояснил.

— Журнал сейчас в фотоотделе. Готовят качественную копию страницы. Но, Валентин Иванович, я ручаюсь вам головой.

— Я вас, Клим Андреевич, давно уже знаю, можете голову в заклад не ставить. Значит, сперва была написана двойка, а её переправили на единицу?..

— Так точно.

— И, как я понимаю, факт этот никак не зафиксирован, никаких «исправленному верить» и так далее?

— Совершенно верно. Видел это собственными глазами, и с лупой смотрел. Другие исправления в журнале сделаны нормально — зачёркивание, новая запись, кое-где подпись. Здесь — нет. И, как я изложил в докладной, врач Клара Францевна Фогель, немка, в двадцать четвёртом году выехала на постоянное жительство в Германию.

Цируль побарабанил пальцами по столу.

— Выехала законно?

— Надо полагать, что да. Во всяком случае, границу она пересекла легально. Выехала якобы к родственникам, вы понимаете, сейчас это проверить…

Цируль смотрел на докладную.

— Хорошо, Клим Андреевич. Что должны вы были сделать, вы сделали. А теперь объясните мне, что вы думаете. Не что написали — что думаете.

Клим вздохнул.

— Да я, Валентин Иванович, уже всю голову этими мыслями сломал. Парнишку и впрямь как подменили. Я-то его помню совем иным. В общем, думаю, что могло их быть двое. Один остался у Шереметьевых. Второй исчез. Это облегчалось тяжёлым состоянием матери сразу после родов. Младенцев похищают, вы знаете.

Цируль знал.

— Но не так же! — вырвалось у него. — Это уже какой-то… не знаю… граф Монте-Кристо!..

— Там близнецов не было, — буркнул начитанный Петельников.

— Ну и ладно… так, значит, выходит, что главный ваш аргумент — что парня как подменили? А не думали, что война, и —

Клим вздохнул и выдал многажды повторённую про себя тираду об опыте, который никакая война внезапно не вручит, аки медаль «За храбрость».

Цируль слушал молча, не перебивая.

— Значит, если следовать этой версии, через девятнадцать лет этот «второй» возвращается? С опытом, знаниями именно дрожжевого производства? Вы действительно считаете это возможным?

— Вчера считал бредом, — чистосердечно признался Петельников.

— А сегодня?

— Сегодня у меня есть журнал.

— Хорошо, — сказал Цируль после паузы. — Допустим. Но зачем?

— Глубокое внедрение, — без колебаний ответил Клим. — Я понимаю, как это звучит. Но посмотрите на результат — настоящий Александр Шереметьев существует девятнадцать лет; настоящие родители, настоящая школа, настоящий техникум. Комсомол, опять же. Отец на «Большевике». Ни родственников за границей, ни подозрительных связей, ничего. Биография чистая потому, что она настоящая.

— А вместо него появляется другой?..

— Да, в момент, когда первый тяжело болен. Температура под сорок, бред, с лица спал. Если когда-нибудь и менять — лучше случая не придумать. А после этого — просто посмотрите, что произошло за два с лишним месяца.

Клим начал перечислять:

— Двадцать третьего июня — младший лаборант, только из техникума, высшего образования нет. Сейчас уже — младший научный сотрудник, по представлению Василия Ивановича Шаркова. То есть Василий Иванович оценил его достаточно высоко, чтобы фактически закрыть глаза на отсутствие диплома. Дальше — дрожжевые установки, расширение сети, заводы, обком, Смольный… и товарищ Жданов. Шереметьев был у него лично, выступал на совещании, с большим напором говорил, спорил…

— Что, с самим Андреем Александровичем? Со Ждановым? — не сразу поверил Цируль. — И чем дело кончилось?

— Убедил.

Цируль только головой покачал, словно говоря «ну и ну!..»

— Два месяца назад лаборант, а сегодня со Ждановым спорит. Знает всех ответственных работников обкома и облисполкома. Фактически руководит программой производства пищевых дрожжей — вы сами понимаете, какое это теперь имеет значение, особенно после Бадаевских… Кстати, по его предложению товарищ Жданов убедил товарища Сталина передать городу дрожжевой завод, остановленный и частично эвакуированный после начала войны. А что, если этакого самородка сейчас в Москву затребуют? Кто от такого способного человека откажется? В Наркомат, а то и — забирай повыше?

Цируль медленно провёл ладонью по лицу.

— Ваши предложения?

Клим посмотрел ему прямо в глаза.

— Очень хочется просто отдать распоряжение о задержании.