Микробиолог 2. Спасти Ленинград

Глава 1

Старший лейтенант государственной безопасности Клим Андреевич Петельников не любил, когда его не ставили в известность — не потому, что считал себя самым важным человеком, а потому что неприятности почти всегда начинались именно так.

Сначала где-нибудь принимали решение, а потом оно начинало жить собственной жизнью, то есть одна половина тех, кто должен был это решение исполнять, неправильно поняла другую половину.

После чего последствия приходилось разгребать уже ему, Петельникову.

Утром, явившись в Управление (в институте, где у него была должность помощника директора по найму и увольнениям, Клим бывал не каждый день), Петельников получил от дежурного тонкую папку сегодняшних рассылок.

Бумаг там оказалось немного — сводка с фронтов (малоутешительная, но хотя бы Лужский рубеж держался) — да выписка из протокола вчерашнего заседания президиума Ленгорисполкома.

Петельников машинально расписался, сел за стол, начал читать.

Выписку ему прислали, потому что она непосредственно касалась подведомственного ему института.

Вопрос о пищевых дрожжах.

— Всё-таки добились, настырные ребята... — усмехнулся он.

Шарков, значит; пробил-таки; неожиданностью для Клима это не стало — ещё в июне было ясно, что Василий Иванович просто так не успокоится.

Он читал дальше.

Шорников — тоже логично. Пётр Петрович из молодых, да ранний. Способный, но и честолюбивый и да, любит «одеяло на себя тянуть», как говорит товарищ Шарков.

А дальще… Петельников вдруг остановился.

Это что ещё за ёлки-палки?.. «Тов.Шереметьев»? Он-то откуда там взялся?

Клим ощутил неприятный укол. Почему он, Петельников, ничего об этом не знал?

Да, получалось, что тов. Шереметьев там не только присутствовал, но и выступал. Младший лаборант, вчера из техникума, даже без высшего образования!..

Это было уже необычно, до крайности необычно.

Клим несколько раз и очень внимательно перечёл текст. Усмехнулся посрамлению Пети Шорникова — знай наших! С нашими институтскими не связывайся!..

Но шутки шутками, а дело вырисовывалось совершенно непонятное.

Шереметьев этот и раньше привлекал внимание Клима — как война началась, парня словно подменили. До этого — ничего особенного, анкета чистая, характеристика хорошая, ухаживает, правда, безо всякого успеха, за секретарём комитета комсомола Крыловой

Работает аккуратно. Начальство о нём отзывается хорошо, но ничем не выделяет. Таких в институте десятки.

А потом...

Петельников взял карандаш, блокнот и стал расписывать.

Всё началось буквально на следующий же день после начала войны.

Шереметьев вдруг полез туда, куда раньше сроду бы не лез. Вмешался в историю с демонтажем автоклавов, выступил на митинге, убедил Шаркова не бросать работу. За считаные дни сумел организовать людей, которые прежде почти не работали вместе. Потом появился этот штамм. Потом — опытная установка. Потом — цеха на других предприятиях. Теперь вот Смольный.

Каждый отдельный шаг выглядел вполне логичным, но, если посмотреть на них подряд...

Клим не любил такие цепочки.

В его работе существовало простое правило: пока событие одно — это случайность. Когда случайностей становится пять подряд, пора искать причину.

Он снова открыл выписку.

Нет, ничего подозрительного в самом выступлении не было, ни пораженчества, ни паники, ни намёков на саботаж, совсем наоборот — слишком разумно, без громких слов, без попыток понравиться начальству, угадать, что оно хотело бы услышать.

Но и… без обычного комсомольского пафоса, без ссылок на решения партии, без упоминаний товарища Сталина.

«Странный ты парень, Шереметьев...» — подумал Клим. — «Очень странный».

Конечно, проще всего было бы списать все странности на войну. Она вообще быстро меняла людей — кто-то ломался, а кто-то, наоборот, вдруг обнаруживал в себе способности, о которых сам раньше не подозревал.

Может, и здесь было именно так. Возможно…

Но Клим Андреевич Петельников никогда не строил выводов на слове «возможно». Надлежало сперва проверить, а потом — решать, чётко и в соответствии с действующими правилами.

Клим выдвинул нижний ящик стола, достал картотеку сотрудников ВНИИГС. Ничего необычного в ней не было: плотные картонные карточки с краткими сведениями, достаточными, чтобы не поднимать всякий раз личное дело из архива.

«Шереметьев» — карточка легла на стол.

Петельников пробежал её глазами почти машинально.

Шереметьев Александр Сергеевич.

Год рождения, место, социальное происхождение — из рабочих, отец — на заводе «Большевик», мать домохозяйка, сестра школьница двенадцати лет.

Окончил химический техникум, комсомолец, состоит на воинском учёте, но его возраст призыву пока не подлежит.

Судимости отсутствуют, родственников за границей нет, избирательных прав никто из семьи не лишался, по данным проверок компрометирующих материалов не имеется.

Он некоторое время смотрел на аккуратные строчки — нет, здесь всё было именно так, как он и помнил.

Обычная биография молодого советского человека, без белых офицеров в родне, без бывших фабрикантов, дворян, попов или раскулаченных родственников.

Без троцкистов, зиновьевцев, эсеров и прочих подобного рода личностей.

Биография была хирургически чистая. Чистая настолько, что одно это вызывало подозрения. Именно такого человека и стоило забрасывать врагам, внедрять и прочее.

«Чепуха», — подумал Клим. — «Парень за границей никогда не было, школу закончил и в техникум сразу. И там тоже — тише воды, ниже травы…»

Так себя вели люди, у которых было, что скрывать.

У Шереметьева скрывать было совершенно нечего.

Нет, искать следовало не в прошлом, а в последних неделях.

Клим раскрыл блокнот. Когда он впервые обратил внимание на этого парня?.. Да, правильно, на митинге 23 июня. И в тот же день ему доложили насчёт автоклавов.

На чистом листе Клим вывел дату, написал фамилию Шереметьева и принялся скрупулёзно записывать всё, что происходило с этим человеком.

Выходило очень много, иному на год хватит. И автоклавы, и дрожжи, и работа со штаммом, и опытная установка, и…

Петельников поморщился, крупно перечеркнул написанное крест-накрест.

Нет, это всё последствия.

Что послужило причиной? И впрямь война?

Да, кто-то и впрямь изменился, Клим знал таких людей. Но не настолько же радикально!..

Тут же изменилась даже манера говорить.

Манера говорить…

Стоп! — приказал себе Клим. Вот оно, вот что его тогда поразило, только он сам сперва не очень понял.

Девятнадцатилетний Сашка Шереметьев заговорил словно бывалый и опытный инженер, не уступающий тому же Шаркову; а, может, и превосходящий.

Клим вновь схватил выписку из протокола, перечёл выступление Шереметьева.

Нет, это вчерашний выпускник техника, который в институте два месяца.

Это человек, который понимал явно больше собравшихся на заседание. И не зря Попков ему остаться велел, тоже, видать, понял что-то.

Петельников решительно убрал все документы, тщательно запер ящики.

Вызвал машину и поехал в институт.

Он решил начать с самого простого — не с вызова Шереметьева и не с формальных допросов; не из-за чего их было пока проводить.

Начинать следовало с разговора с людьми, которые видели Шереметьева каждый день. Именно они могли заметить то, чего не покажет ни одна анкета и не объяснит ни одна характеристика.

Машина остановилась у двухэтажного корпуса института.

Клим, никуда не заходя, направился прямо в отдел кадров, где и затребовал личное дело «объекта». Чтобы не привлекать лишнего внимания, взял ещё с десяток других — таких же молодых сотрудников.

Пришёл к себе в кабинет и запер дверь. Отодвинул ненужные папки в сторону, раскрыл шереметьевску.

Анкеты его не интересовали, их он читал уже не один раз.

Документов непосредственно институтских было совсем немного — та самая докладная, подписанная им и Капитон Ивановичем, точнее, копия; а вот над ней…

Невзрачный серый «Листок нетрудоспособности».

Клим напрягся, словно гончая, вставшая на след. Хотя, казалось бы, что тут особенного? Заболел человек, всякий заболеть может…

Однако «листок» не был закрыт.

Шереметьев не ходил к врачу, как положено, чтобы быть выписанным на работу.

Так-так.

Заболел, значит… высокая температура… постельный режим…

Как раз перед войной.

Клим придвинул телефон.

Несколько звонков, и вот уже:

— Мария Тимофеевна Захарова? Вы выписывали листок нетрудоспособности на гражданина Шереметьева А.С., в середине июня — ?

— ...Да, помню этого мальчика. Хорошо помню, — раздалось в трубке. — На дом к ним ходила, по срочному вызову…

Клим придвинул блокнот.

— Чем именно запомнился?

— Необычным течением болезни. Температура под сорок, сознание спутанное, бред. Я уже собиралась оформлять направление в стационар. Мать волосы рвёт, сестрёнка младшая рыдает...

— Диагноз? — нетерпеливо спросил Клим. — Диагноз вы поставили, товарищ Захарова?

— Я подозревала острая инфекция, но какую именно — сказать трудно. Мы сделали высевы, они оказались чисты. Тогда это уже было не самым главным.

— А дальше?

На другом конце провода помолчали.

— А дальше... дальше странно получилось, товарищ старший лейтенант.

— В каком смысле?

— На следующий день, в воскресенье, температура почти нормальная, а сознание помутившееся. Ему бы лежать, а он… в понедельник на работу. Слабость, конечно, оставалась, но... выздоравливал очень быстро. Даже слишком быстро.

— Откуда вы знаете?

— Заходила к ним, никого не застала, а соседки и сказали — на работу вышел.

— Такое бывает?

— Бывает всё, товарищ Петельников, но редко.

Клим записал всё это, перечитал, покачал головой. У парня температура сорок, лежит бредит, а потом… а потом пациент опытного врача Захаровой, только что лежавший пластом, двадцать третьего июня поскакал на работу, как новенький, словно и не болел никогда.

Проснулся я рано, едва рассвело, задолго до будильника, и несколько секунд лежал неподвижно, разглядывая знакомый потолок.

Вчерашний день вспоминался кусками — Смольный, длинный стол, ряды лиц, Попков, Шарков, Шорников с таким видом, будто только что колбу проглотил.

И разговор после заседания...

Нет, об этом пока лучше не думать, тем более что кое-кому и без меня предстояло ещё немало работы.

Сегодня предстояло сделать столько всего, что сидеть дома было просто невозможно.

Вчера в Смольном приняли решение — а теперь его предстояло превратить в сырьё, оборудование и живые дрожжи.

А это уже была совсем другая работа.

Глава 2

Родители тоже встали рано — отец в эти дни уходил на завод, едва рассветало.

На кухне мама хлопотала у примуса, помешивая что-то в небольшой чугунной сковородке. На столе лежал свежий батон, а дальше, вдоль стены, выстроились пакеты с крупой, несколько бутылок подсолнечного масла и два килограмма сахара ждали своей очереди, чтобы их пересыпали в большую жестяную банку.

Мама была довольна, а отец отчего-то сидел мрачнее тучи.

— Проснулся наконец, — буркнул он.

Это было несправедливо — проснулся я очень рано, куда раньше, чем требовалось. Но папа был чем-то очень раздражён.

Я взглянул на мать — она только улыбнулась, немного сконфуженно, мол, что ж поделать, если отец… ну вот такой.

— Вчера после работы успела...

— Успела! — перебил отец. — Полкнижки сняла! Накупила, словно… словно… — он, наверное, хотел сказать «словно перед войной», и осёкся.

Потому что война уже шла.

— Не полкнижки, — возразила мама.

— Какая разница!

Так, значит, мама-таки решилась — забрала деньги из сберкассы и, как говорили в моё время, «отоварилась». Судя по количеству масла и сахара — явно успела пройтись по коммерческим магазинам, пока там ещё было что покупать.

— Нахомячила, — бурчал отец. — Всю кладовку забила! И антресоли!.. Я ей толкую, мол, куда столько, а она — пригодится, мол, запас карман не тянет!..

— Пап, не ворчи. Мама всё правильно делает. Деньги есть нельзя, а макароны — можно.

Отец только фыркнул сердито.

— Вот именно, дорогой мой, — подхватил мать, явно обрадованная моей поддержкой. — Денег ещё заработаем, а вот продукты потом можем и не купить.

— А ты больше тёток в очереди слушай, они ещё и не такого наговорят!..

— Тётки в очереди, между прочим, говорят, что немцы уже под Лугой, — мама упёрла руки в боки. — И у Светланы Борисовны из двадцать пятой квартиры дочь с окопов записку передать сумела — пишет, что немцы подошли, бои каждый день. Это тоже слухи?

В данном конкретном случае слухи, увы, были совершенно правдивы.

Мама пристально взглянула на меня — потому что за последний месяц я тоже старался при первой возможности что-то купить из того, что долго хранилось. Тёплой одежды у нас хватало, а вот продуктов, чтобы хранились бы долго — нет.

Я ни разу не сказал прямо: «Будет блокада», но, похоже, мать уже давно сама сделала выводы.

— Зато теперь у нас дома есть запас, — сказала она уже твёрже. — Хоть какой-то.

Отец только рукой махнул.

— Паникёрша...

Нет, отец не был неправ — для июля сорок первого подобная закупка действительно выглядела почти паникой.

Но я-то уже словно наяву видел пустые полки, хлебные карточки и длинную зиму, до которой оставалось всего несколько месяцев.

Добравшись до института, я первым делом проверил обе установки, однако обе работали, как ни странно, без сбоев. Автоклав только что загрузили опилками, шло орошение их кислотой; в ферментёрах успокоительно булькало и даже уровень пены был в норме — после того, как мы поменяли системы подачи воздуха.

Облучённые ультрафиолетом дрожжи, однако, пока больших результатов не дали. Выросший на скверном гидролизате штамм держался, однако ничего более удачного мне получить не удавалось; а искать сейчас химиков, чтобы синтезировали соответствующие мутагены у меня просто не оставалось времени.

Тем не менее я рассеял очередную порцию дрожжей, выдержал их под лампой и оставил расти.

Встал и отправился к Шаркову.

Василий Иванович был уже у себя. На столе — развёрнутая карта Ленинграда, прижатая по углам книгами, пепельницей и тяжёлым бронзовым пресс-папье. На карте синим карандашом были отмечены Васильевский гидролизный завод, фабрика имени Микояна и оба пивоваренных завода; красным — наш институт и Лесотехническая академия. Рядом стояли ещё несколько крестиков, смысл которых был понятен, скорее всего, только ему самому.

— Вот, Александр Сергеевич, — сказал Шарков вместо приветствия. — Смотрю на карту и понимаю, что производство нам разворачивать особо и нечем.

— Почему нечем?

— У Лаврова нет свободных сепараторов, на фабрике имени Микояна нет лишних насосов; на «Степане Разине» насос имеется, но его не отдают, поскольку он числится за другим цехом и у его начальника иные планы. У «Красной Баварии» есть две подходящие ёмкости, зато нет электродвигателей. Кроме того, никто пока не понимает, кто будет всё это монтировать. Вы с Макаром Егоровичем не разорвётесь.

— Монтажников найдём, — сказал я уверенно.

— Где? — искренне удивился Шарков.

— Дайте мне несколько минут, Василий Иванович.

И я отправился к Ленке Крыловой.

Лена сидела в комитететском кабинете, разговаривая сразу по двум телефонам — в один вещала, другой зажимала плечом, одновременно что-то записывая на обороте старой ведомости.

— Нет, товарищ Козлов, — говорила она в трубку. — Не вообще помочь, а выделить четырёх слесарей на три дня… Да, знаю, что люди заняты… Все заняты… Нет, решение не наше институтское. Решение городское… Какое именно? Сейчас назову номер, подождите, — она быстро перевернула пару листов. — Вот, записывайте, «комсомольским организациям предприятий оказать практическую помощь в изготовлении, монтаже и пуске опытных установок производства пищевых дрожжей...» Практическую, товарищ Козлов. Не приветствовать и не одобрять, а выделить четырёх слесарей!.. спасибо, товарищ Козлов, мы очень рассчитываем на вашу поддержку.

Она положила трубку, тут же заговорила во вторую.

— Да, да, товарищ Мелкова, прошу прощения; Октябрина, скажи своему директору, что сегодня к вам приедет Шереметьев… Нет, не Шарков, Шереметьев. Молодой который… Да, тот самый. И чтобы к его приезду были главный механик, энергетик и кто-нибудь из лаборатории. Нет, торжественного собрания не надо. Насос нужен.

Она наконец освободила оба телефона и откинулась на спинку стула.

— Вот так и работаем

— Я вообще-то за монтажниками пришёл, — сказал я. — Оборудование есть, только с монтажом затык. А ещё надо у «разинцев» насос забрать. Но это я уже сам.

— Я догадалась, — сказала Ленка. — Ладно, забирай насос, я займусь монтажниками. Четверых тебе хватит?

— Четырёх мало.

— Пять минут назад ни одного не было, товарищ Шереметьев!

— Ну смотри, на Гидролизный нужны четверо, к Вале на фабрику Микояна ещё трое. И хотя бы по два человека на оба пивоваренных завода.

Ленка смотрела на меня так, словно я попросил у неё батальон сапёров.

— Итого одиннадцать, так?

— Лучше двенадцать, потому что нужен ещё сварщик.

— Саша, сварщик — это не просто человек. Это почти полезное ископаемое.

— Значит, будем искать месторождения.

Она фыркнула, но придвинула к себе чистый лист.

— Давай по порядку. Кто именно нужен?

— На Гидролизный — два слесаря, сварщик и электрик. Там надо обвязать сборник, подвести воздух, поставить слив и привести в чувство мешалку.

— Это четыре, — Лена сделала пометку.

— На Микояна — механик, слесарь и человек, который в насосах разбирается.

— В насосах механик вообще-то должен разбираться!

— Должен. Но лучше, чтобы разбирался наверняка.

— Хорошо. Дальше.

— На «Степан Разин» людей — возможно, добавят своих, у них хорошие мастерские. Но нужен кто-то от нас, чтобы они не решили, будто достаточно выделить старую бочку и написать отчёт.

— То есть ты.

— Ну да. Вот потому-то я туда и поеду. А на «Красной Баварии» придётся тянуть трубопровод в подвал. Там минимум двое монтажников и электрик.

Лена всё записала, и покачала головой.

— Тринадцать человек. Товарищ Шереметьев, ты меня без ножа режешь. Пришёл за четвёркой монтажников, а теперь тебе уже требуются тринадцать специалистов, машина и, судя по всему, отдельная электростанция.

— Машина тоже нужна, как ты угадала? Без электростанции пока обойдёмся, но только пока.

— И на том спасибо, — фыркнула она и вновь потянулась к телефону.

— Куда сперва поедешь?

— На Гидролизный. Там можно начать монтаж уже сегодня. Оттуда на «Степан Разин», за насосом. Потом к Микояну. Не смонтируем, так по крайней мере отвезём, чтобы с утра начали.

— Ясно, — Ленка решительно набрала номер. — — Товарищ Козлов? Это снова Крылова. Да, ещё одно уточнение. Слесарей нужно не четверо, а шестеро… Нет, решение не изменилось. Изменился необходимый объём практической помощи.

Спустя десять минут у нас имелись пятнадцать человек для помощи в монтаже и полуторка с шофёром.

— Ленка, ты гений, — сказал я совершенно искренне.

Она посмотрела на меня искоса и со странным выражением, явно ожидая продолжения.

— То-то же, что гений. Так что поедем вместе, иначе ты на первом же заводе полезешь внутрь какого-нибудь сборника и забудешь, что существует всё остальное.

— Ленка, в сборные чаны совершенно нет никакой нужды лазать.

— Конечно, — хмыкнула она. — Ты только посмотришь.

Мы вышли из института через десять минут. У подъезда нас ожидала полуторка с фанерной будкой вместо кузова.

Пожилой водитель встретил нас без особого восторга.

— До шести часов, — предупредил он. — В шесть машина должна уже в гараже быть. У меня путевой лист —

— Конечно, — ответила Лена. — В шесть часов будем как из пушки, не сомневайтесь даже, товарищ Зайцев.

На Василеостровском гидролизном нас встретил Николай Лавров. За последние недели он осунулся, почернел лицом и приобрёл привычку говорить на ходу, не останавливаясь даже для рукопожатия.

— С завода никто не снимал плана по спирту, — мы шли по заводскому двору. — Директор матерится, главный технолог пообещал встретить меня в тёмном переулке. Считают, что от нас с вами, Александр, одни проблемы и никакого толку. Решение горисполкома они если и выполняют, то спустя рукава. А почему —

— Потому что в план не включили, — сказал я. — Ничего удивительного. И не включат. Я больше скажу, теперь придётся всем не по старым «планам» работать, а по тому, что нужно здесь и сейчас.

Лавров только вздохнул.

— Директор сказал, мол, пусть молодой учёный сперва покажет, куда ставить его бочку, а мы потом будем решать, можно ли её ставить.

Здесь, на Васильевском гидролизном не требовалось строить всё с нуля; имелись котлы для варки древесины, коммуникации, котельная, запасы кислоты и люди, понимавшие, что такое древесный гидролизат. Не было главного — свободной линии, которую можно было бы без оглядки передать под наши опыты; поэтому Лавров собирал, что мог, по углам, подвалам и тому подобных помещениях.

Николай провёл нас в дальний конец цеха, где за перегородкой стояли два старых автоклава и два дрожжевых чана.

— Один чан течёт, — сообщил он. — Второй не течёт, потому что к нему ничего не подведено. Это то, что я собрал относительно крупного.

— Старая, самая первая установка работает?

— Работает, Александр, чего ж не работать? Только на неё ушло всё более-менее приличное, что я по заводу насобирал.

— А это, то, что здесь?

— А это уже с боем вырвал, — признался он. — Да и то, вырвать-то вырвал, а толку? Подвести всё равно ничего не дают.

— Подведём, — сказал я. — Лена, кто здесь в комитете комсомола?..

Уже минут через пять появился худой нескладный парень в засаленной спецовке, явно недовольный, что его оторвали от работы.

— Вот, — сладким голосом объявила Ленка, — Миша Голубев, секретарь комитета комсомола.

— Я слесарь, — недовольно отозвался тот. — И некогда мне тут с вами лясы точить!..

— Лясы точить не будем, — я протянул ему решение о «шефской помощи». — Почин молодых учёных и производственников, нужно ваше содействие, товарищ Голубев. Нет, возражения не принимаются. Вам поручается организовать шефство над установкой инженера товарища Лаврова. Нужны две бригады, одна на обвязку автоклавов, сборников сусла и дрожжевых чанов, вторая на подключение воздуходувок.

— А материалы? — растерялся Голубев.

— Изыщите внутренние резервы. Или мне вам рассказывать надо, сколько всяких «лишних» труб, арматуры, вентилей, клапанов и прочего на любом заводе всегда есть в загашнике?.. Часто валяется уже ржавое, никому не нужное, а в дело всё равно не пустить!.. Что за скопидомство, а?!..

Голубев нервно сглотнул и втянул голову в плечи.

— А ещё зачастую это на сторону продают, — продолжал я. — Как «неликвид», «брак», или «списанное по акту». Продают артелям. Хотите, чтобы я поднял эти данные? Лена —

Ленка, приняв вид одной из греческих богинь мщения, эриний, задрала нос и с непроницаемым выражением зашелестела бумагами в нашей очень внушительно выглядящей папке.

— Нет-нет, — торопливо сказал Голубев. — Резервы мы, конечно, изыщем. Сейчас… подниму комсомольцев… ударно поработаем… сегодня же… Товарищ Лавров, у вас ведь схеме подключения есть?

— У меня всё есть, — Лавров бросил на меня донельзя уважительный взгляд. — Пойдёмте, Михаил, я вам всё покажу…

С гидролизного завода мы увезли целых шесть бочек осветлённого гидролизата для фабрики имени Микояна и заверения Миши Голубева, что сегодня к вечеру всё, что можно сделать, будет сделано.

На «Степане Разине» встретили настороженно; Сергея Егорова призвали очень рано и сделать что-то он здесь уже не успел. Пивовары не без оснований считали, что дрожжи — это их вотчина, они на них собаку съели и появление девятнадцатилетнего лаборанта, собиравшегося объяснять им, что и как, особого восторга не вызвало.

Главный технолог, Вадим Разгонов, немолодой, с большими усами, выслушал меня, не перебивая, и затем спросил:

— Значит, предлагаете кормить город пивными дрожжами? Это, товарищ Шереметьев, мягко говоря, наивно.

— Нет. Предлагаю выращивать на вашем оборудовании другую культуру.

— Дрожжи есть дрожжи, — тот пожал плечами.

— Не совсем, — я не поддавался.

— Молодой человек, я занимаюсь дрожжами дольше, чем вы живёте, — Разгонов начал закипать.

— Так именно поэтому мы к вам и приехали, — я улыбнулся как можно любезнее.

Технолог осёкся.

Мы прошлись по отделению чистой культуры. Здесь всё было построено, как надо — герметичные дрожжевые чаны, закрытые сборники сусла, линии для отмывки дрожжей, нагреватели, холодильники и — самое главное — люди, которым не требовалось объяснять, почему нельзя залезать руками в открытую ёмкость с растущей культурой или переливать сусло грязным ведром. Правда, почти всё оборудование было связано с основным производством и проходило по статье «совершенно необходимого».

— Пива нужно будет меньше, Вадим Борисович, — сказал я, глядя тому прямо в глаза. — Да вы и сами понимаете.

— Может, и понимаю, а план кто выполнять будет? — упирался тот. — Вот как план с нас снимут — тогда милости просим, а пока…

— А пока можете начинать размножать наш штамм, — сказал я. — У вас тут прекрасная организация, хорошая изоляция потоков друг от друга — вашим пивным дрожжам ничто не будет угрожать. А только помяните моё слово, Вадим Борисович — скоро, очень скоро о пиве придётся забыть. И весьма надолго.

— Типун вам на язык, — только смог он ответить.

— Типун или не типун, а нам ещё насос нужен, для фабрики имени Микояна.

— Эх, что ж с вами делать, — вздохнул Разгонов. — Забирайте.

На фабрике имени Микояна у проходной нас ждала Валя Горохова.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Я уже думала, вас на Васильевском спиртом опоили. Насос привезли?

— Спиртом опоить не успели, — сообщила Ленка. — Насос привезли, можно ставить. У вас главный инженер как, не уехал ещё?

— Не уехал, — жизнерадостно заявила Валя. — Я его пропуск у себя в столе заперла. Пока он его ищет, мы придёт и скажем, что отдадим только в обмен на два полноразмерных котла и четыре больших чана, пригодных для культивации!..

Мы с Ленкой переглянулись, невольно улыбаясь.

За выпуск дрожжей на здешней фабрике можно было не беспокоиться.

Глава 3

Мы едва успели дойти до Валиного подвала, как навстречу нам выбежал взмыленный мужчина лет пятидесяти, лысый, но с аккуратно подстриженными усиками. Возмущаться он начал, едва нас завидев.

— Товарищ Горохова! Валентина!.. Это как понимать, это что за поведение?!

— А что случилось, Сергей Сергеевич? — медоточиво осведомилась Валя и состроила Сергею Сергеевичу глазки.

— Как это «что»?! Как «что»?! Я прихожу в свой кабинет, собираясь ехать на важное совещание в главк, и нахожу на столе… — тут он аж задохнулся в праведном гневе, — и нахожу вашу записку! Возмутительную записку, между прочим!..

Он извлёк из кармана пиджака смятый клочок бумаги.

— «Ваш пропуск в столе отв.сотр.Гороховой»!.. Безобразие!.. Какой же вы «отв.», если забираете чужие документы?! И на каком основании?! И как вам это удалось?!

— Такой и «отв.»! — бестрепетно парировала Валя. — Вы, Сергей Сергеевич, опять уедете в главк, а с утра в исполком, а днём в «Ленсахар» — а заместители ваши вопросы не решают, на вас ссылаются!.. А что мы пропуск ваш подобрали — так вы его сами из кармана выронили, следить надо за своими документами, товарищ главный инженер!..

«Интересно, Сергей Сергеевич пропуск свой и впрямь выронил — или лихая Валентина, аки конница Будённого, у него со стола утащила?..»

Я взглянул на Ленку — судя по её выражению, она задавалась тем же вопросом.

— Но пропуск мой — он у вас?

— У меня, Сергей Сергеевич, у меня. Но нам кое-что от вас потребуется.

— Вы шантажистка, товарищ Горохова!

— Никак нет, Сергей Сергеевич, нам просто два котла нужны, — ангельским голосом сообщила Валя.

— Два котла? А больше вам ничего не нужно?.. — Сергей Сергеевич закатил глаза.

— Нужно, Сергей Сергеевич, — вступил я. — Четыре чана нужно. И соответствующая обвязка.

— А вы… — главный инженер наморщил было лоб, затем покосился на Ленку Крылову и вздохнул. — Всё, уже понял. Вы и есть тот самый товарищ Шереметьев, из-за которого весь этот сыр-бор, а всякие несознательные сотрудницы, — он метнул огненный взор на скромно потупившуюся Валю, — идут на… на…

— Не сердитесь так, Сергей Сергеевич, дорогой. Ну, хотите, я вас поцелую? Когда чаны найдём!..

— Товарищ Горохова! — в ужасе возопил главный инженер.

— Молчу-молчу. Вот, меня даже и не видно, — и Валя спряталась у меня за спиной.

— Сергей Сергеевич, — сказал я, — давайте поговорим серьёзно. У вас есть возможность развернуть массовое производство дрожжей без серьёзных переделок производства…

— Без серьёзных переделок?! — взорвался Сергей Сергеевич. — Товарищ Шереметьев, вы наверняка хороший специалист по дрожжам, но здесь так просто ничего не выйдет!..

И после этого Сергей Сергеевич целую четверть часа, наверное, обстоятельно объяснял, почему без сноса половины фабрики запросы наши удовлетворить никак не получится.

Последняя его ссылка была на «необходимость выполнять план по поставкам в сеть коммерческой торговли».

— Сергей Сергеевич, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Враг на Лужском рубеже и рвётся на восток. Как вы думаете, сколько ещё продержится эта ваша «коммерческая торговля»?

Повисла тишина.

— Сколько б ни продержалась, — буркнул Сергей Сергеевич, глядя в сторону. — А только за срыв плана нас по головке не погладят.

— План у нас уже новый есть, — я кивнул Лене, та быстро протянула лист с решением горисполкома. — И, Сергей Сергеевич, вы, как инженер, прекрасно понимаете, что, в случае ухудшения обстановки — а мы обязаны готовиться именно к худшему, чтобы оно не застало нас врасплох! — городу куда больше нужны будут белково-витаминные добавки, нежели пирожные? Причём и белок, и витамины нужны будут в очень больших количествах — а, кроме вашей фабрики, начать выпуск сухих пищевых дрожжей немедленно смогут всего несколько предприятий, на пальцах одной руки пересчитать можно, и ещё пальцы останутся.

Валя — то есть товарищ Горохова — уже запустила опытную установку, на том оборудовании, что буквально валялось под ногами. Теперь это надо масштабировать.

— Не на чем масштабировать, — проворчал Сергей Сергеевич. — Мы и так задействовали все резервы. Вчерашний металлолом в строй вернули, у меня сердце кровью обливалось, на чём приходится теперь работать!..

— Сергей Сергеевич, мы не только насос привезли, но и гидролизата шесть бочек, с Васильевского. Если сейчас не хватает автоклавов для гидролиза древесины, можно работать по временной схеме, организовав подвоз сырья с других предприятий. Давайте тогда чаны сейчас поставим, а автоклавы будем и дальше искать. Но, если я вам принесу решение о корректировке плана — вы сможете перестроить технологическую схему? И, уж коль металлолом работать заставили, то и тут справитесь.

Сергей Сергеевич хмыкнул.

— Бумага, это, конечно, хорошо; что же до чанов… Пожалуй, я сейчас припоминаю, лежал у нас совсем уж никуда не годный лом…

— Сергей Сергеевич, вы же сами говорили — это заначка наша, чтобы план по вторчермету за третий квартал выполнить! — наябедничала Валя.

— От вас, товарищ Горохова, ничто не укроется, — главный инженер вздохнул, но без особого раздражения. — Идёмте, поглядим этот самый металлолом.

Он развернулся и быстрым шагом направился через цех. Мы двинулись следом.

Минут через десять, обойдя едва ли не половину фабрики, главный инженер привёл нас к самой дальней ограде за складом, где под покосившимся навесом громоздилась груда списанного оборудования.

— Вот... — буркнул он. — Смотреть страшно, но на переплавку всё-таки не сдали…

Под навесом обнаружились четыре больших лужёных чана. Полуда местами облезла, металл покрылся пятнами ржавчины, кое-где виднелись грубые сварные швы. Один чан был вообще весь перекошен, у другого отсутствовала половина крепежа.

Сергей Сергеевич обошёл их кругом, постучал костяшками по бокам и неожиданно сказал уже совсем другим голосом, деловым и собранным:

— Корпуса ещё живые... Вот здесь усилим... Здесь заплату поставим... Эмаль восстановим...

Он присел возле нижнего патрубка, покрутил вентиль и удовлетворённо кивнул.

— А вот краны все на месте, хоть и ржавые. И слив снизу сделан как надо, новый ставить не придётся…

Да, это был настоящий главный инженер. Пока речь шла о приказах, планах и коммерческой торговле — чиновник, отвечающий за выполнение показателей. Но стоило оказаться возле железа — и чиновник этот исчез, остался бывалый и опытный инженер.

— Сергей Сергеевич, — сказал я, — берём?

Он посмотрел на меня с даже некоторым удивлением.

— А что ж тут колебаться, товарищ Шереметьев? Конечно, берём. Добру пропасть не дадим, оно ещё послужит… Так, товарищ Горохова! Зная ваши, э-э-э, пробивные способности, вот вам записка, ступайте к такелажникам. Скажете, чтобы эти четыре чана сегодня же вытащили, очистили и в ремонтную мастерскую. Полуду восстановить, арматуру перебрать, прокладки заменить... И чтобы к понедельнику были как новенькие.

Он быстро набросал записку на листке из блокнота, протянул Вале.

— Поставим в шестом цеху. Они там скорее всего… и впрямь перепрофилироваться станут. Не до коммерческой торговли будет, чую, правы вы, товарищ Шереметьев…

— Спасибо, Сергей Сергеевич! — Валя вся аж просияла.

Сергей Сергеевич лишь тяжело вздохнул и, словно оправдываясь перед самим собой, проворчал:

— Ну вот... Теперь и я в вашу авантюру влез по самые уши.

— Поздно отступать, — весело сказала Валя.

— Это я уже понял, товарищ Горохова.

И, впервые за весь разговор Сергей Сергеевич улыбнулся по-настоящему.

Когда мы наконец выбрались со двора фабрики, уже смеркалось — точнее, длинный ленинградский вечер постепенно, незаметно соскальзывал в белую, пока ещё белую ночь.

Они были уже на излёте, белые ночи сорок первого года.

Полуторка поджидала нас у ворот. Бочки с гидролизатом уже выгрузили. Завидев нас, Зайцев демонстративно посмотрел на часы, потом на небо.

— Обещались к шести в гараже быть... — ворчал он, заводя двигатель. — А теперь механик опять скажет, что я машину вовремя не сдал. Ему ведь всё равно, что вы тут Родину спасаете.

— Извините, товарищ Зайцев, — сказал я, забираясь в кузов и протягивая Лене руку.

— Да ладно уж... Садитесь. Всё равно обратно порожняком ехать.

День выдался такой, что разговаривать не хотелось никому. Полуторка подпрыгивала на выбоинах в брусчатке, Зайцев сосредоточенно крутил руль, я перебирал в голове завтрашние дела.

«Красная Бавария», «Вена», Ленинградский дрожжевой завод — с ними я планировал вообще сразу поставить готовую технологию; им-то, думал я, наши кустарные чаны не нужны, и вообще он гнал пекарские дрожжи и был полностью загружен.

А ещё надо проверить результат очередного УФ-облучения, надо поехать на заводы вторчермета, надо поговорить с Макаром Егоровичем насчёт переделки под гидролиз опилок обычных котлов, способных выдержать шесть-восемь атмосфер давления…

И кислота, кислота обязательно!.. Сырьё уже пошло, но хватит ли его на всю блокадную зиму, особенно, если мы развернём массовое производство?..

— Саша, — Ленка сидела рядом, вцепившись обеими руками в деревянную скамью — полуторку немилосердно подбрасывало. — Саш, а я ведь сегодня хорошо справилась?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что я даже не понял, о чём она.

— Лен, ну, конечно — если бы не ты, мы бы половины сегодняшних дел не сделали, — сказал я совершенно искренне.

— Я не про это, — она досадливо отвернулась.

Теперь я уже окончательно ничего не понимал.

— А про что?

— Ни про что. Неважно. Забудь.

И обиженно молчала всю дорогу до самого дома.

Я же так и не понял, что именно сказал не так.

Работала она сегодня прекрасно, я ей это сказал; чего ещё от меня требовалось?

Мы переехали мост, мой дом был уже рядом; я невольно прикрыл глаза — всё-таки день сегодня выдался трудный.

Почему-то вспомнилась Инна.

Виделись мы с тех пор, как я побывал у неё в гостях, всего несколько раз и это никогда не были обычные свидания — так, как встречаются мужчина и женщина. Я помог ей с соседом; потом она сама однажды зашла в институт. Пропуска у неё, разумеется, не было, и вахтёр вызвал меня из лаборатории:

— Там гражданка одна вас спрашивает. Говорит, из артели.

Я тогда решил — что-то случилось и ей нужна помощь, хотя уже понимал, что Инна не любила просить. Даже когда ей действительно было нужно, сперва объясняла, почему иначе никак, словно заранее оправдывалась за беспокойство.

Она нравилась мне именно этим. Не красотой — хотя красивой она, конечно, была — и не той растерянной беззащитностью, которую так охотно приписывают беженкам. Ничего беззащитного в Инне не было. Она потеряла дом, не знала, что стало с близкими, оказалась в чужом городе с ребёнком на руках — и всё равно держалась так, будто это не беда, а просто ещё одна работа, которую надо выполнить.

Тихо. Без жалоб. Без ожидания, что кто-нибудь непременно придёт и спасёт.

Наверное, потому я и думал о ней чаще, чем следовало бы думать о почти незнакомой девушке.

Утром, сидя над чашками со своими штаммами, я подумал, что у нас как-то выпала из поля зрения Лесотехническая академия. Получилось так, словно мы ею откупились от Шорникова — мол, делай там, что хочешь, только нам не мешай.

Было в этом что-то неправильное.

Культуру он получил. Результаты опытов получил. Протоколы получил. Обком вдобавок назначил его кафедру единым научно-техническим руководством — а мы с тех пор даже не поинтересовались, что именно под этим руководством происходит и почему, собственно говоря, товарищ научный руководитель нам ни разу даже не позвонил.

Возможно, Шорников именно на это и рассчитывал.

Я взглянул на очередную чашку. Чистая. Улучшить случайно получившийся в самом начале работы штамм пока не удавалось.

Здесь, в институте, всё было понятно — посеял, дождался, проверил, отобрал лучшее. С учреждениями так не получалось — оставленные без присмотра, они никуда не росли, они только писали бумаги.

Я снял халат и пошёл к Шаркову.

— Виктор Иванович, — сказал я с порога, — когда вы последний раз были в Лесотехнической?

Он поднял голову от бумаг.

— Зачем? У нас с вами и тут дел полно.

— Мы передали Шорникову культуру, все материалы и право нами руководить. Хотелось бы узнать, начал ли он хотя бы дрожжи выращивать малыми партиями.

— Хотите поехать?

— Хочу, — сказал я твёрдо.

— Он вам не обрадуется, — усмехнулся Василий Иванович.

— Я тоже не особенно соскучился. Но ехать надо. Пусть себе и дальше строят свой идеал, но их база не должна простаивать.

— Она и не простаивает, — заметил Шарков. — Они ведут монтаж. Комплектующие поступают крайне неритмично, поставки срываются.

— Ничего удивительного…

— Александр Сергеевич, вы эти па-де-де не хуже меня знаете.

— Это, Василий Иванович, уж скорее па-де-труа выходит — Петя, мы и обком с исполкомом.

Шарков поверх очков посмотрел на меня.

— Однако... Вы не только античную мифологию знаете, вы ещё и в балете разбираетесь!..

— Приходится быть человеком разносторонним, — сказал я скромно.

— Не всякий, между прочим, сходу скажет, чем па-де-де от па-де-труа отличается, — заметил Василий Иванович. — Далеко не каждый.

— В нашем случае разница принципиальная. В па-де-де танцуют двое. А здесь третий всё время норовит наступить всем на ноги.

Глава 4

Шарков усмехнулся.

— Ладно, поезжайте, Александр Сергеевич, только очень вас прошу — обойдитесь там без революций. Посмотрите, что у них происходит, поговорите с людьми...

— Само собой, Василий Иванович. Нет, я не собираюсь там ни с кем воевать и уж тем более не стану никого перевоспитывать, даже если очень захочется. Нам нужна работающая площадка, а не… витрина для…

— Для обкома партии, — докончил Шарков.

— Именно. Петя решил играть по другим правилам, мы их приняли. Очень хорошо, но дрожжи нужны здесь и сейчас, и как можно больше — чтобы заложить сухой порошок на хранение.

— Вас послушать, — вздохнул Шарков, — вы к голодной зиме готовитесь.

Да, конечно, хороший инженер — а Шарков был не просто хорошим, он был выдающимся инженером — не мог не сделать определённые выводы; просто пока ещё он сам не готов в них поверить.

— Разумеется, Василий Иванович, — сказал я как можно спокойнее. — К голодной зиме любой из нас готовится — и только потому она не случается.

— Хороший ответ, — одобрил Шарков. — Я, пожалуй, тоже так отвечать стану, на обвинения в паникёрстве, перестраховке и прочей «нерациональной трате ресурсов».

— Именно, — я кивнул. — А с Шорниковым… я ж не воевать туда еду. Увижу, что они действительно чего-то не могут получить — победителя из себя строить не стану, мы сейчас в одной лодке; поможем, чем сможем.

— Абсолютно верно, — согласился замдиректора. — А я меж тем займусь дрожжевым заводом. Они, конечно, должны быть заняты по горло, но… свободное оборудование и у них должно найтись.

Я молча кивнул.

Подъезжая к Лесотехничке, я думал, что война удивительным образом стирает вчерашние счёты; победа в научном споре совершенно бессмысленна, если при этом проигрывает город.

В самой Академии кипела работа.

Во дворе стояли грузовики, возле входа громоздились деревянные ящики; несколько рабочих, ругаясь вполголоса, затаскивали внутрь длинные трубы, ещё двое пытались пропихнуть в дверь тяжёлый электродвигатель, явно не подходивший по габаритам.

— Левее давай!..

— Да куда левее, стену снести, что ли?

— Край приподними...

— Сам приподними!

Монтаж здесь действительно шёл, и притом всерьёз.

На первом этаже, в бывшей лаборатории, уже стояли огромные чаны, соединённые сложной системой труб, часть обвязки ещё стояла на временных подпорках. Повсюду разбросаны были листы чертежей, мотки кабеля, вскрытые ящики с крепежом и злектрикой.

Я невольно остановился — это было и впрямь красиво, и сильно напоминало памятные мне по восьмидесятым установки в моём родном институте. Я видел, что всё очень хорошо продумано, конструкция рациональна, доступ к агрегатам удобный, все клапаны, вентили и насосы на виду.

Это не наша лоскутная импровизация, для которой мы собирали металлолом по всему Ленинграду.

Это действительно был завод — «опытно-промышленное производство», как сказали бы в моём времени, небольшой, но настоящий. Его не стыдно было показывать комиссии любого наркомата и, начнись война через год, сейчас надо было б заниматься именно им — ведь он куда рациональнее, производительнее, эффективнее.

Если б только война и впрямь началась через год...

Вот только войны, как назло, никогда не начинаются по календарному плану инженеров.

— Александр Сергеевич?

Я обернулся.

Ко мне быстро человек в штатском, один из тех, кого я видел ещё на заседании в Смольном; только сейчас поверх пиджака наброшен был лабораторный халат.

Он узнал меня сразу.

И, похоже, совершенно не был этим обрадован.

— Здравствуйте... Вы... к Петру Петровичу?

— Если он не занят, товарищ — ?

— Михайлов, — ответил он неторопливо и с достоинством. — Михаил Михайлов, заместитель Петра Петровича по общим вопросам.

Ай да Петя, немногим меня старше, а уже замом по общим вопросам обзавёлся!.. Всё правильно — пока научный руководитель схемы чертит, кто-то должен добывать трубы, выбивать фонды, ругаться с поставщиками, подписывать накладные и не подпускать к начальству незваных гостей вроде меня.

— Очень приятно, товарищ Михайлов. Так можно пройти к Пете?..

Лицо товарища заместителя по общим вопросам отразило священный ужас.

— Пётр Петрович очень заняты.

— Понимаю. Но вы всё-таки скажите, что приехал Шереметьев, — я выразительно качнул внушительного вида папкой.

Михаил секунду поколебался.

— Сейчас доложу, — и он исчез за дверью.

Интересно, а длинноногой секретаршей Петя ещё не обзавёлся?.. В нашем бы времени всенепременно бы завёл.

Ждать пришлось недолго, несколько минут спустя меня уже позвали «пройти в кабинет».

— Заходите, Александр Сергеевич, — Петя был в строгом костюме, идеально-белой рубашке и в столь же идеально повязанном галстуке; он словно старался выглядеть старше, чем был.

Кабинет был хорош — просторный, с видом на зелёный парк Академии; большой письменный стол, отдельно — кульман с приколотым ватманом, отдельно — ещё один стол, заваленный чертежами.

Сам Петя как раз отложил карандаш и отошёл от чертёжной доски.

— Не ожидал вас увидеть, — суховато сказал он. Но руку всё-таки протянул.

— Почему же? — я пожал плечами. — Одно дело делаем. Дрожжи не себе в карман кладём. Да и научное руководство…

Петя поморщился.

— Александр Сергеевич, не стоит так педалировать ваш… успех в исполкоме.

— Петя, — сказал я, глядя ему в прямо в лицо. — Давайте без этих «сергеевичей» и «петровичей». Зачем это? Кому пыль в глаза пускаем? Повторяю, одно дело делаем. Не ради чинов, медалей или ещё чего-то. Вот я глянул, как у вас стройка идёт — очень впечатляет.

Кажется, этих моих слов он ожидал меньше всего.

— Благодарю… Александр.

— Я говорю совершенно серьёзно. Очень грамотная компоновка, эффективное использование рабочего пространства… — тут я едва не упомянул эргономику и научную организацию труда, но вовремя опомнился. — Перемещения сусла и культуральной среды минимизированы. Сбор и выгрузка готового продукта позволяют сразу перейти к сушке. Всё организовано на высоком уровне.

— Н-ну-у… хоть кто-то это оценил. — настороженно проговорил Шорников, явно ожидая подвоха. — Вы же обязаны понимать, Александр… опытную установку строят не за неделю; она должна потом сделаться образцом, по нему десятки заводов строить станут. Поэтому кое-как, тяп-ляп, поскорее да побыстрее тут нельзя. Вот смотрите, — он повёл меня к кульману, — все линии спроектированы так, чтобы любую можно было отключить без остановки остальных в случае поломки или, скажем, на профилактику. Вот здесь у нам обходной контур, а здесь — место под вторую батарею гидролизаторов. Если производительность потребуется увеличить вдвое — ничего перестраивать уже не придётся. Ну, что скажете?..

Я смотрел на чертёж. Замысел и впрямь был хорош, Шорников старался думать на несколько ходов вперёд, как и положено хорошему инженеру.

Если у него есть время.

— Отличное решение, — сказал я, — для опытной установки.

Я отнюдь не кривил душой.

— Я знаю, — важно кивнул Петя не без толики самодовольства; а потом неожиданно вдруг спросил:

— Александр, а у вас сколько установок уже работает?

— Четыре, — сказал я. — И расширяемся. На Микояна должны большую запустить.

— Валька, значит, добилась?

— Товарищ Горохова достигла больших успехов, — сказал я сухо. Несколько пренебрежительное «Валька» мне не понравилось.

— Это, конечно, хорошо, что установки работают, Саша, — Пётр то ли не заметил моей сдержанности, то ли проигнорировал. — Только вы же понимаете — всё это временные решения, а потом установки эти всё равно придётся переделывать. По нашему проекту, под нормальное оборудование…

— Согласен, — сказал я. — Если строить установку на годы, вы всё делаете правильно. И наши временные схемы — это именно здесь и сейчас. Но, учитывая фактор времени…

— А вы, разумеется, полагаете, что времени у нас как раз и нет? — Петя немедля бросился в атаку.

— Я полагаю, что его может оказаться меньше, чем хотелось бы. Поэтому я и приехал не спорить, а понять, когда вы сможете получить первую продукцию.

— При нормальном снабжении — через три недели. Монтаж ещё не завершён, не все комплектующие поступили…

— При нормальном — три, а при ненормальном? — в упор спросил я. — Пётр, снабжение уже ненормальное.

— Нас задерживают буквально несколько вещей, — ответил он с раздражением. — Два больших насоса и два сепаратора высокой производительности. Насосы должен был отгрузить завод имени Карла Маркса. Сепараторы — их должны были изготовить по специальному заказу в Пензе. По насосам пришла бумага, что они включены в мобилизационный резерв, по сепараторам пока нет даже ответа. Без них запускать линию бессмысленно.

— Почему бессмысленно? Временно поставить любое подходящее оборудование.

— Неправильно вы рассуждаете, Александр!.. «Любое подходящее» ни расчётную подачу не обеспечит, если насос, ни нормального отделения дрожжей, если речь о сепараторе. Мы получим либо слишком жидкую пасту, либо огромные потери биомассы. Зачем тогда строить мощную культивационную установку, если потом всё упрётся в то, что продукт толком не собрать? Куда я культуральную среду девать стану — в пруд вылью?.. — он горячился всё больше и больше.

— Конечно, эффективность будет ниже. Но будет хоть какая-то. И чаны можно запускать сперва не на всю катушку.

— Ну то есть вы опять предлагаете собрать установку на коленке, так, что ли?! — сердился Пётр.

— Нет, — я покачал головой. — Предлагаю не ждать, пока к идеальной установке прибудет идеальный насос. Поставить временный, начать выращивать дрожжи, проверить обвязку, режимы, сушку. Когда придёт штатный — заменить. То же самое с сепаратором.

— Ага, мы поставим, а потом полмесяца всю обвязку переделывать!..

— Переделки всё равно будут. Пусконаладочные работы без них никогда не обходятся.

— Переделать что-то одно — да. Но не половину же трубопроводов!.. — Петя глядел на меня с нескрываемым раздражением.

— Пётр, ну какая половина? Вы же мне сами показали, как хорошо развели линии при проектировании.

Шорников зло закусил губу и не ответил; я же не стал развивать тему, ссориться и спорить в мои планы не входило.

— Что ещё задерживают?

— Арматуру, — нехотя ответил он. — Термометры никак не получим, два электродвигателя у нас перехватили — срочный военный заказ, что понятно, но… Кабель пришёл, но не того сечения. Трубки водомерные обещали вчера, потом перенесли на понедельник.

— Трубки мы в стеклодувной мастерской вам можем сделать. А понедельника вы не ждите, в понедельник наверняка на среду всё перенесут.

— Оптимист вы, Александр, как я погляжу!..

— Я просто уже видел, как это работает. А культура сама у вас есть?

— Есть, — буркнул Петя. — Держим на стандартной среде.

— Малыми партиями не выращиваете?

Шорников помолчал.

— Пока нет.

«Пока нет». Вот потому-то я и приехал.

— Почему?

— Потому что лаборатория занята подготовкой производства, а несколько килограмм или даже их десятков ничего не изменит. Режимы работы всё равно надо отрабатывать на установке в комплексе.

И вновь Петя был прав… для мирного времени.

— Режимы у нас есть, — продолжал он. — Вы протоколы сами передали.

— Пётр, я же писал, что все наши режимы — для наших аппаратов. У вас всё другое — другая аэрация, другое перемешивание, другой объём, другая чанов геометрия другая, и пена у вас тоже по-другому образовываться станет. Начинайте отрабатывать на той части установки — на то линии, как вы говорите — которая готова хотя бы частично. Вы всерьёз собираетесь впервые залить культуру только после полного окончания монтажа? И не забывайте, вам людей учить надо. У вас многих мобилизовали?

— Многих, — проворчал он. — Но всё равно! Опыты с культурой мы начнём за несколько дней до завершения работ.

— На чём конкретно?

— На вспомогательной ёмкости. Модель, как сами понимаете.

— Прекрасно. А где она сама? Увидеть можно?

Шорников не ответил и я понял, что вопрос мой попал точно в цель.

— Её ещё нет, верно, Пётр?

— Не успели установить, — отвернулся он.

— А сама ёмкость в наличии?.. Может, мы сможем каким-то вспомогательным оборудованием помочь, если нехватка?..

— Должна вот-вот поступить, — Шорников становился всё неприветливее.

— Когда именно? Вы можете сказать?

— Это не мой вопрос, — фыркнул Петя. — Михайлов этим занимается, его профиль.

— Так давайте его спросим.

Из-за двери как по заказу донёсся голос Михаила:

— Пётр Петрович! С Карла Маркса опять отказали!

Мы оба невольно обернулись.

— Ну вот, — сказал я. — Заместитель ваш по общим вопросам уже докладывает по сути дела, хотя и немного по другому вопросу…

— Он не заместитель, — буркнул Шорников. — Помощник по снабжению и строительству.

— Я так и понял, — вежливо сказал я. — А уважаемый товарищ Михайлов об этом знает?

— Он сам себе эту должность придумал; говорит, рабочие иначе не слушаются.

— Вот что, Пётр Петрович, — сказал я решительно. — Хватит тут… э-э-э… время терять. Нет ёмкости? — у нас в загашнике имеется один небольшой чан, старый, эмалированный, литров на триста. Можем отдать его вам вместе с мешалкой; насоса лишнего нет, но на первое время подойдёт любой.

Он смотрел на меня настороженно.

— В обмен на что?

— Ни на что, Пётр. Мы не на базаре, торговаться не станем. Вы начнёте выращивать дрожжи сейчас, не через три недели; мы получим ещё одну работающую площадку, город получит продукт. Какой здесь может быть обмен?

— А если ваша ёмкость потом понадобится вам самим?

— Значит, заберём обратно; но к тому времени вы уже должны сами запуститься.

— Очень удобно, — Петя недовольно поёжился, и я вдруг подумал, что они не запустятся ни через три недели, ни через шесть.

Потому что через шесть недель уже начнётся блокада.

— Пётр, сейчас не время спорить, честное слово. Берите, что есть и запускайтесь, на чём есть.

— Хорошо, — выдавил Петя. — Давайте посмотрим вашу ёмкость; но учтите! Если она нам не подойдёт по производительности, или мы не сможем адекватно воспроизвести режимы нашего основного производства…

— Как вам будет угодно.

— И режимы мы будем ставить сами! — выпалил Шорников.

— Разумеется.

— По нашим собственным расчётам!

— Пётр, по чему угодно, хоть по таблице Менделеева, лишь бы дрожжи начали расти.

— Договорились, — сказал он наконец, вновь протягивая руку.

— Отлично, — я пожал ему в ответ, повернулся — и только теперь заметил на краю стола толстую папку с красной полосой и аккуратной надписью: «Поставки».

Это была самая толстая папка во всём кабинете.

Я уже взялся за дверную ручку, когда на столе резко зазвонил телефон.

— Да?.. — Пётр снял трубку. — Здравствуй... Конечно, товарищ Крылова...

Ленка.

И ноги мои сами по себе вдруг замедлили шаг.

— Нет, всё, уже освободился... Да, можно и сегодня... Нет-нет, это вовсе не помешает...

Голос у Пети стал заметно мягче. Не официальный, каким он разговаривал со мной, а мягкий, человеческий.

Каким и положено говорить молодому человеку, которому и двадцати пяти не минул, с красивой девушкой, хоть и секретарём комитета комсомола.

Я усмехнулся. Ну и прекрасно, ребята — удачи, попутного ветра, пусть у вас всё получится.

Взрослый, опытный человек во мне, поживший и повидавший, искренне так и думал. Хорошие ребята; пусть порадуются, пока могут.

И всё же, уже закрывая за собой дверь, я вдруг поймал себя на совершенно нелепом ощущении — словно кто-то без моего спроса и ведома сдвинул что-то в душе.

Глупость, приятель, какая глупость!..

Я ведь прекрасно понимал, что это не мои чувства, совершенно не мои.

Но что-то внутри, что-то от молодого Шереметьева, похоже, придерживалось другого мнения.

Глава 5

Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.

Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…

На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…

Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.

А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…

И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».

Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?

Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»

И я сейчас как раз «лытал» от дела.

…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..

— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.

Я вылез.

Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.

Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.

А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.

И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.

Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.

Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.

Руки мои меж тем уже открыли тяжёлую дверь, что вела в главное здание — лестница наверх, к аудиториям; лестница вниз, в подвал — где все и всяческие клубы с секциями вывешивали свои доски объявлений, где собирались туристы, «лесные, водны и горные», словно эльфы из сказок; где менялись снаряжением, искали соратников, организовывали «выходы» и «выезды»…

И я вдруг поймал себя на том, что негромко напеваю себе под нос ту самую «Бригантину», что мы пели хором — и которую начали петь ещё до войны.

Надоело говорить и спорить, И любить усталые глаза, Во флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса…» [1]

У неё был красивый, сильный и низкий голос, и она отлично играла на гитаре. И мы замирали, сидя у костра, слушая, как она поёт — а я мог только мечтать, чтобы подойти и заговорить.

Ничего ещё нет, и дома её на углу Художников и Просвещения, дома, где ты поджидал её в подъезде, чтобы вместе пойти на занятия…

…Подвал Политеха — длиннейший коридор, протянувшийся через всё здание — был пуст. Я остановился перед участком стены — память не подводила, именно здесь висел стенд секции горного туризма, увешанный записками и записочками, на вырванных листках в клеточку...

Сейчас её ещё нет, она появится много, много позже…

Я повернулся и пошёл назад.

Прошлое не воротишь, и ту юность не проживёшь опять. И девушка, от которой ты не мог отвести глаз на занятиях (вместо того, чтобы писать конспект лекции) так и уйдёт в свою собственную жизнь, лишь улыбнувшись в ответ на робкие твои ухаживания.

«Вот и закончился круг,

Помни, надейся, скучай —

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай…» [2]

Но не думай о прошлом, его нет — а ты есть, совсем иной, чем тогда.

Иди обратно и не вспоминай своё настоящее имя. Оно умерло, там, в далёком будущем, что ещё не настало и долго ещё не настанет. Ты — Александр Шереметьев, и прожить должен так, чтобы всё это имело бы смысл.

Я вышел к остановке трамвая, почти ничего не видя вокруг.

«Как пела она, и вздымался огонь, и дружба была горяча,

И ты ведь не знал, и знать не хотел, тепла от другого плеча,

И виделось так, что путь прям и широк, от ветра не прячь глаза —

Но сдвинулись тучи, кривая тропа, и звёзды закрыла слеза…»

Довольно, хватит!

Сколько у тебя установок ещё не запущено, товарищ Шереметьев?

У кого немцы на Луге и оборона вот-вот будет прорвана?

Отставить лирику.

Когда я вернулся в институт и заглянул к Шаркову, Василий Иванович стоял у окна с телефонной трубкой в руке.

— Да поймите же вы, — говорил он с неожиданным для меня раздражением. — Не интересует меня этот ваш квартальный отчёт. Меня интересует, работает завод или нет...

Он замолчал, слушая ответ.

— Понятно... Спасибо… Нет, товарищ директор, не вообще когда-нибудь, а сейчас. Да понимаю я, что завод занят... Нет, опытная установка — тоже производство... Жду ответа официальной телефонограммой. А если нет — перенесём вопрос на заседание горисполкома. Вы этого хотите? Нет?.. Вот я тоже так думаю. Да, я понял. Жду. До свидания… — Шарков устало снял очки, потёр переносицу и только после этого заметил меня.. — Вернулись, Александр Сергеевич?.. Ну, что там творится?

Я сел напротив.

— Строят, Василий Иванович. Строят активно, этого не отнимешь. Стараются.

Он едва заметно кивнул.

— Я так и думал. А дальше?

— А вот дальше хуже — монтаж идёт, всё аккуратно, по всем правилам. Но дрожжей там скоро не будет.

— Ничуть не удивлён, — проворчал Василий Иванович. — Они по-прежнему ведь свой идеал возводят, а не реальное производство, верно?

— Совершенно верно — всё штатным должно быть. Насос — определённой производительности, с определённого завода; сепаратор по спецзаказу, сушилка тоже особая. Трубки водомерные заказали, тоже ждут. И вообще, если чего-то нет — тоже просто ждут.

— Трубки водомерные?! Да мы им их сами в стеклодувной —

— Вот я так и сказал.

Шарков только головой покачал.

— В мирное время это называется правильной инженерной практикой, — продолжил я. — А сейчас каждый насос, который им «недопоставили», означает ещё неделю ожидания. Каждый вентиль, который тоже нужно как-то по-особому делать — ещё несколько дней. Потом, когда они всё наконец соберут — пусконаладка. Потом устранение замечаний. Потом опытные партии. Потом комиссия...

— ...А потом придёт зима — негромко закончил за меня Шарков.

Я только кивнул — возразить на это было нечего.

— Я спрашивал, Василий Иванович, когда они, дескать, рассчитывают получить первые партии?

— И что ответили?

— Да ничего, в смысле — ничего определённого. Якобы «через три недели», но мы-то понимаем, что где три, там сейчас с их темпами и все шесть — то есть никогда; не в том смысле, что совсем никогда, просто не в тот момент, когда они более всего будут нужны городу.

— Значит, остаёмся мы, — негромко сказал Шарков.

— Ну, уже не только «мы», Василий Иванович. К концу недели уже восемь установок работать будет, в том числе две крупных — на Микояна и на Василеостровском гидролизном. У нас, я считаю, третью пора строить. Все автоклавы должны работать, ни один не может простаивать.

У Василия Ивановича чуть дрогнули уголки губ.

— Мыслите, как настоящий производственник, Александр Сергеевич.

— Приходится, — улыбнулся я.

Шарков ещё несколько мгновений смотрел в окно, и неожиданно спросил:

— А знаете, что меня сейчас беспокоит больше всего?.. Ленинградский дрожжевой завод.

— А почему он должен нас беспокоить? — искренне удивился я. — Они свои пекарские дрожжи варят, в смысле наращивают, для хлебозаводов. Загружены полностью. Мы их оттого и не трогали, что там, как говорится, ноги не поставишь, да и скандалов не оберёшься — «вы нам культуры загрязните» или ещё чего.

— Вот я тоже так думал, — мрачно сказал Шарков. — Думал, что у нас в резерве отличное, налаженное производство, которое прекрасно знает специфику дрожжевых культур. Отработаем методику в первом приближении — и можно передавать. И именно поэтому не дёргал их ни одним письмом, — он сделал паузу, — а теперь второй день не могу добиться от них ничего вразумительного.

— Может быть, просто аврал? — предположил я. — Хлебозаводы наверняка требуют дрожжей всё больше.

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Аврал — это когда отвечают, мол, запарка, некогда лясы точить. А не когда директора всё время на месте нет, главный инженер неизвестно где, секретарь тоже куда-то провалился…

— А кто ж тогда отвечает? — удивился я.

— Сторож, — раздражённо бросил Шарков. — Сторож, и так говорит, словно главную военную тайну охраняет. Мол, ничего не скажу, кто вы такой, не знаю, Шарковым Василием Ивановичем всякий шпиён назваться может…

Я невольно усмехнулся.

— А ведь он, пожалуй, прав. Война на дворе, всех призывают к бдительности. Человек, может, просто на проходной сидит, но при этом головой за завод отвечает. Ему проще дураком показаться, чем однажды лишнее брякнуть не тому человеку.

— Возможно... Но это не отменяет того, что сегодня же мы с вами поедем туда лично.

Я задумался — выходило и впрямь очень странно.

Предприятие, выпускавшее хлебопекарные дрожжи для всего Ленинграда, сейчас должно работать без передышки. Хлеб сейчас всем нужен, и городу, и фронту

— Думаете, что-то случилось там, Василий Иванович? Но ведь бомбёжек особых не было…

— Кто ж их разберёт, Александр Сергеевич. Но, когда начинаешь слишком часто слышать «не знаю», причина, как правило, не из приятных. А завод нам нужен, очень нужен, вот смотрите, — из ящика его стола появилась потрёпанная папка, передо мной легли несколько пожелтевших листов.

— Это ещё довоенные материалы. Вы гляньте, какая производительность, какой выход по прессованым дрожжам!.. Конечно, это не на наших опилках варёных, это на настоящей мелассе, но всё равно. Отличное оборудование, опытные кадры…

Я быстро пробежал глазами цифры — да, предприятие было серьёзное и совсем другого масштаба, чем наши опытные установки.

И там отвечает сторож? Очень странно.

…Трамвай остановился неподалёку от завода; мы в Василием Ивановичем шли вдоль Обводного канала.

— Вот он, красавец, — указал Шарков.

За невысокой кирпичной стеной тянулся длинный двухэтажный корпус с рядами одинаковых окон. За ним возвышалось главное производственное здание — тяжёлое, краснокирпичное, с высокими арочными окнами верхнего этажа. Справа поднимались сразу аж четыре трубы.

Предприятие выглядело солидным — не опытная установка, не полукустарная мастерская, а настоящий завод, способны выдать сотни, если не тысячи тонн продукции.

Я невольно замедлил шаг.

— Красиво построен...

— Очень грамотно, — кивнул Шарков. — Бывшая пивоварня купца Ивана Дурдина. И место удачное, Обводный под боком, по нему баржами таскали...

И тут мы оба замолчали, потому что оба разом заметили, что над трубами не поднимался дым, и пара видно тоже не было. Мы переглянулись — и быстрым шагом, почти бегом, добрались до ворот.

За воротами виднелся просторный двор, стояли несколько грузовиков, у стены свалены грудой какие-то мешки.

И всё бы ничего, вот только людей видно не было.

И полная тишина.

Большой завод молчал.

Ворота были заперты, и не просто заперты — а на огромный замок с тяжёлой цепью. Мы зашли в проходную — и там, к счастью, нашёлся тот самый сторож, что отвечал на телефонные звонки, в синей форменной гимнастёрке и при нагане.

— Вам кого? — не шибко приветливо осведомился он.

— Директор завода на месте? — спросил Шарков.

Сторож внимательно оглядел нас с ног до головы весьма подозрительным взглядом.

— А вы кто такие будете?

Шарков достал удостоверение.

Старик долго изучал документ, затем поднял глаза.

— Из института, значит...

— Да, да, — нетерпеливо сказал Шарков. — Это я вам названивал.

— По дрожжам? — словно не услышал сторож.

— Именно по дрожжам!.. Товарищ, объясните, что тут происходит? Где директор, где главные инженер с технологом?

Сторож ещё немного помолчал, по-прежнему не сводя с нас пристального взгляда.

— Опоздали вы, товарищ Шарков.

— В каком смысле — опоздали? — Василий Иванович даже растерялся слегка.

— Нету начальства, — старик тяжело вздохнул.

— А где же оно? И когда будет?

— Не могу знать, — отвернулся сторож. — В главк обращайтесь, иль к начальнику охраны. А мне никому ничего говорить не велено.

— Так производство же простаивает, — сказал я резко. — Отсюда видно. Почему?

— А вы, товарищ, вопросики свои не мне задавайте, — отрезал сторож. — Сказано вам уже — в главк звоните.

— Подождите... То есть завод сейчас не работает?

Сторож не ответил, но молчал он при этом донельзя красноречиво.

— Законсервировали, — сказал я. — Явно законсервировали.

— Был такой приказ. — буркнул вдруг старик.

— Когда? — вырвалось у Шаркова.

— Извиняй, товарищ, а только хватит тут с меня допрос снимать, — рассердился сторож.

Мы с Василием Ивановичем переглянулись — да, правильно, добиваться чего-то от этого старика смысла нет. Завод остановлен, это ясно.

И никто — ни институт, ни горисполком, ни даже люди, которые в спешке по всему Ленинграду собирали оборудование для новых производств — не знал, что крупнейший дрожжевой завод города перестал работать.

С толку ещё сбивало то, что хлеб продолжали печь — значит, хлебозаводы уже перешли на собственные закваски.

— То есть централизованного производства больше нет... — Шарков поднял взгляд на пустые корпуса.

Я тоже глянул сквозь стеклянную дверь проходной во двор — если людей вывезли, это ещё не означало, что вывезли всё.

Должны были остаться и паровые котлы, и бродильные чаны, и сепараторы, не говоря уж о всяких насосах, компрессорах, трубах, арматуре и вентилях.

Огромное богатство.

— Послушайте, — обратился вдруг Шарков к сторожу. — Можно хотя бы пройти и посмотреть? Нам ничего чужого не нужно. Но если часть оборудования осталась... Это очень важно, товарищ!..

Старик даже не дал договорить.

— Нельзя!..

— Мы из Института гидролиза, — упирался Василий Иванович. — Удостоверения наши вы уже проверили!..

— Не пущу, — решительно заявил старик. — Мне, товарищ, завод охранять велено. Пока письменного распоряжения не будет — никого не пущу. Хоть из института, хоть из главка, хоть сам товарищ Жданов без бумаги явится...

До института мы добрались молча; едва поднявшись в кабинет Василий Иванович кивнул мне — мол, останьтесь — и, как говорили у нас, «сел на телефон».

Главк ответил далеко не сразу.

Сначала на внутреннем коммутаторе долго искали нужный номер, потом оказалось, что отсутствует начальник нужного отдела, потом нас ещё несколько раз переключали туда-сюда, пока в трубке наконец не послышался усталый мужской голос.

Шарков представился.

— Мы только что были на дрожжевом заводе; он, похоже, остановлен. Хотелось бы понять, что произошло.

На другом конце провода ответили сразу, словно речь шла о совершенно обыденном деле.

— Предприятие законсервировано, согласно постановлению…

Шарков молча взял карандаш, губы его сжались в тонкую белую линию.

— Полностью?

— Полностью. Производственная деятельность прекращена, согласно постановлению…

— А оборудование, что с ним?

— Часть демонтирована и отправлена по назначению. Остальное законсервировано, согласно постановлению…

— А руководство завода? Директор? Главный инженер?..

— Всё руководство эвакуировано, согласно постановлению…

— Чёрт побери, что вообще у вас там происходит — согласно постановлению?! — взорвался Шарков. — Где рабочая сила, куда дели людей?!

— Спокойнее, товарищ Шарков, — сказали в трубке. — Персонал предприятия, по нашим данным, в значительной степени мобилизован, многие также записались добровольцами.

— То есть кадров нет?

— Нет. Согласно постановлению…

Я увидел, как Василий Иванович стиснул кулаки.

— В таком случае, нам надо восстановить работу завода. Согласно постановлению.

— Какому? — с готовностью переспросили в трубке. — Кем принято, от какого числа, какой номер?..

Губы Шаркова беззвучно шевелились и я отлично понимал, какие слова он сейчас произносит про себя.

— Постановление…

— Разрешите, — спокойно сказал я. — Постановление Ленгорисполкома. Оно будет у вас завтра.

— Замечательно, — сказали из главка. — Привозите. Будем действовать согласно…

— Постановлению! — гаркнул Шарков и чуть не бросил трубку на рычаг.

А потом взглянул на меня, тяжело дыша.

— Ну, Саша, — сказал он, переходя на совершенно иной тон. — Отступать некуда. Надеюсь, ты знаешь, как добыть это… постановление

[1] стихи Павла Когана

[2] стихи Юрия Визбора

Глава 6

Утро мы с Василием Ивановичем начали с того, что дружно принялись ломать головы над «делом Дрожжевого завода», как сказал бы Шерлок Холмс.

— Выходит, что постановление действительно московское, — говорил Шарков, сосредоточенно листая «Справочник предприятий Наркомата пищевой промышленности», — то есть, поскольку его и впрямь вынесла эвакуационная комиссия в Москве, то ничего удивительного, что горисполком не в курсе. Предприятие не их подчинённости, решения принимаются даже не в главке — в центральном аппарате, в столице… — Он покачал головой, придвигая ко мне листок с фамилиями и телефонами. — Обзванивал я сегодня с самого утра вот этих товарищей, пока вы, Александр Сергеевич, третью установку со Ступиным начинали ладить. С половины восьмого трезвоню.

— А они на местах? — я помнил, что в войну властные органы, особенно московские наркоматы, приноравливаясь к режиму Сталина, работали часто допоздна, но и начинали не так рано.

— Представьте себе, Саша, на местах. Там такое творится… — он только рукой махнул. — Полстраны эвакуируем, сотни заводов на восток двинулись… В общем, постановление есть, номер передали телефонограммой, краткий перечень мероприятий — закрыть, законсервировать, критически важное вывезти по возможности.

— И всё?

— Всё. Не зря ж нам сказали, что люди частью призваны уже, частью в ополчении. Завод признали… эвакуируемым по третьей категории.

— Это что такое, Василий Иванович?

— Это как раз наш случай. Уезжает основной персонал, директор, главные специалисты, несколько десятков наиболее квалифицированных мастеров и технологов. Забирают то оборудование, что смогут. Разворачивают производство на новом месте, но — по возможности.

— А первая категория тогда что?

— Это весь завод вывозится, только стены остаются. Но у нас в Ленинграде такого нет, только вторая. Вторая — когда часть оборудования и специалистов уезжает, а часть остаётся работать на месте. Вот как «Большевик», к примеру. Часть уехала, а часть осталась, стволы тачает…

Это я знал. Отец никуда не уехал, отказался наотрез.

— Короче, мы — третья категория. Что ж, пойдёмте добывать новое постановление.

Шарков только рукой махнул огорчённо.

— Саша, я всю ночь не спал, думал. Это решение Москвы; тут не то, что Попков, тут и товарищ Жданов ничего сделать не сможет — ну, только если с товарищем Сталиным на прямом проводе обсудит.

— Если иного выхода не останется, — сказал я хладнокровно, — добьёмся, чтобы обсудил.

Шарков лишь невесело усмехнулся.

— Давайте, товарищ Саша, мы с вами о делах более реальных потолкуем.

— Давайте, — сказал я. — Ночью я тоже думал. И, мне кажется, придумал. Надо —

В дверь торопливо постучали — так, чтобы дать о себе знать, створка не была заперта, так, прикрыта наполовину.

— Доброе утро! — Лена, как всегда, появилась стремительно, влетела ураганом. — Василий Иванович, вы вчера просили...

Она осеклась, увидев наши лица.

— Что случилось?

— Вот, товарищ Крылова, — невесело усмехнулся Василий Иванович, — ищем способ развернуть московское постановление об эвакуации…

— Эвакуации чего?

Мы быстро ввели Ленку в курс дела.

— Так, — деловито сказала она, забирая листок. — Самого постановления нет, есть только номер и телефонограмма с кратким содержанием?

— А какая разница? — удивился Шарков.

— Очень большая, Василий Иванович. Если в главке приняли телефонограмму, значит, само постановление должно было следом прийти, спецсвязью. Поскольку содержание его в основном известно, исполнителям могли рассылки не делать, сразу в канцелярию отправили… — она наморщила лоб, и голос её звучал всё тише, она словно размышляла вслух. — Тогда… тогда…

— Товарищ Елена, простите, зачем нам это всё?

— Затем, Василий Иванович, что в полном тексте должны быть не только указания, что вывезти, но и что делать с оставшимся.

— Так известно что — «законсервировать»!

— «Законсервировать» можно по-разному, — не без важности пояснила Ленка. — Можно завод вообще ликвидировать, юридически. Расчётные счета закрыть, людей уволить с выходным пособием; площадку и здания снять с баланса. А можно оставить предприятие на балансе Наркомата, просто остановив производство, а счета заморозив. Тогда за него по-прежнему Наркомат и отвечает. Вот это нам и нужно выяснить…

— Выяснить... — медленно повторил я. — Кажется, получиться может ещё лучше.

— Лучше? Саша, это как?

— Очень просто, — курс «политэкономия развитого социализма», выручал сейчас «чисто конкретно в натуре», как сказали бы в жуткие девяностые. — Если Наркомат завод с баланса не снял, придётся и впрямь на товарища Жданова выходить; Ленк, ты ему руку жала? — вот и отлично. А вот если завод с баланса и в самом деле снят...

— Тогда завод, по сути, ничей, — подхватила Ленка. — Саш, ты прав!..

В кабинете на секунду стало совсем тихо.

— Как это — завод и ничей? — удивился Василий Иванович.

— В том смысле, что хозяин у него есть, государство. А вот предприятия уже может не быть. Если директор эвакуирован, штат распущен, счета закрыты, производственного плана нет...

— А кто тогда сторожу жалованье платит?

— Главк, — уверенно сказал я. — И то, что там остался один сторож, как раз и говорит, что с баланса завод сняли — единым махом.

— Так, — сказал Шарков. — И где всё это выяснять?

— Не в Главке, — уверенно ответила Ленка. — Потому что Главк исполняет. А такие вопросы решают те, кто имущество принимает или передаёт…

— Если завод действительно законсервировали по всем правилам, и с баланса сняли, в Ленгорисполком должна была прийти хотя бы копия акта или уведомление. Не обязательно в промышленный отдел…

— Да! — выпалила Ленка. — Может, в финансовый, может, в отдел местной промышленности, может, вообще в сектор учёта государственного имущества

Она говорила всё быстрее, уже мысленно перебирая возможные инстанции.

— Но начать всё равно надо с исполкома, — задумчиво сказал Шарков. — Дело осталось за малым — туда попасть.

— Попадём, — сказал я. — Попадём, а там уже ясно, что делать.

— Хорошо, что вам, Саша, всё ясно. Мне вот, например, не совсем. Я инженер, а не хозяйственник — так, по нужде лишь…

— Мы с вами, Василий Иванович, туда отправимся с отчётом по дрожжевым установкам, — сказал я. Это было то, что я надумал вчерашним вечером.

— Зачем им наш отчёт? Его никто и не запрашивал…

— Нет-нет, Саша прав! — зачастила Лена. — Исполком принял решение, значит, за его исполнение кто-то отвечает. Если исполнение оказалось невозможным из-за другого постановления, этот кто-то обязан знать почему. Не мы будем просить, чтобы нас приняли. Это они должны объяснить, как собственное решение собираются выполнять.

Шарков медленно снял очки.

— Товарищ Крылова, вам на юриста учиться надо было, а не на биолога.

Она рассмеялась.

— Нет. Просто секретарём комитета быстро научишься. Все думают, что главное — собрание провести. А это не так; главное — понять, кому потом отвечать, если решение не выполнено.

— Значит, Смольный, — Шарков поднялся из-за стола. — Но пропуск всё равно нужен.

— Это уже моя забота, — сказала Лена, потянувшись к телефону.

Она уже крутила диск аппарата, одной рукой придерживая блокнот; и я невольно поймал себя на том, что смотрю на неё.

Нет, не так; не просто «я смотрю»; смотрели двое.

Юноша девятнадцати лет видел то же, что и всегда — как она, слегка прикусив губу, ждёт ответа в трубке, как нетерпеливо барабанит пальцами по столу, как привычным движением поправляет выбившуюся прядь. Задорные глаза, чуть вздёрнутый нос, быстрые движения, привычка говорить сразу с двумя людьми одновременно и улыбаться так, словно всё на свете непременно получится. Он вообще не понимал, как можно смотреть на Ленку и замечать кого-то ещё.

Или что-то.

А я... я прожил слишком долгую жизнь, и давно уже научился смотреть не только в глаза.

На Ленке было то же самое платье, что и вчера. Нарядное, не повседневное, в таком не бегают с утра по институтским делам. Можно надеть такое один раз, но два дня подряд?..

Маленькие золотые часики на тонком ремешке; раньше я их на Ленкиной руке не видел.

Волосы расчёсаны, однако видно, что причёску приводили в порядок второпях, слишком часто приходилось её поправлять.

И ещё... совсем лёгкий запах духов.

Духи Ленка вообще на работу не носила.

Молодой Саша ничего этого видел и не замечал; он смотрел на Ленку совершенно другими глазами.

Но именно он первым почувствовал — что-то изменилось.

Без всяких доказательств, без единой мысли — просто сердцем. Так иногда бывает: разум ещё ничего не понял, а внутри уже болезненно вибрирует неведомая струна.

Хотя, казалось бы, с чего?.. Нет, конечно, была у него — у нас — то странное свидание, когда она сама вдруг позвала в кино, а потом я провожал её домой. Был её испуг и поспешный уход, более похожий на бегство; и после этого мы старательно делали вид, что ничего этого не было.

Но оставалась надежда. Не у меня — у живущей, несмотря ни на что, в глубине моего сознания памяти молодого Саши Шереметьева, который, быть может, и впрямь не пережил той странной болезни, что открыла ворота моей душе.

А теперь этой надежды не оставалось, хотя сам Саша это ещё и не понял.

И я ощутил его боль. Я не дал ей подняться, не дал овладеть собой — но ощутил.

Ленка вдруг перестала накручивать диск, резко повернулась ко мне.

— Ты чего так на меня смотришь? — подозрительно осведомилась она.

— Как я на тебя смотрю? Обычно смотрю, как всегда.

— Нет, не «как всегда», — и она взглянула исподлобья. — Неправильно смотришь!

— Телефон крути, — сказал я. — Пропуск обещала? Вот и крути. А я тогда на Василия Ивановича смотреть стану.

Шарков рассмеялся.

А Ленка вдруг покраснела, втянула голову в плечи; и взглянула на меня она как-то… виновато, что ли?

— Звони, звони, — повторил я. —Нам пропуск нужен.

Через полтора часа мы уже поднимались по широкой лестнице Смольного, предъявив на проходной свежевыписанный пропуск с несколькими размашистыми подписями и круглой синей печатью. Не знаю, кому именно в конце концов дозвонилась Лена, но телефонная её дипломатия крушила бюрократические барьеры, словно советская артиллерия доты на линии Маннергейма.

В аппарате исполкома пришлось подряд обойти несколько отделов, пока в конце концов мы не оказались в отделе «местной промышленности».

Приёмная — несколько столов, пишущие машинки, телефоны, шкафы, забитые пухлыми папками. За открытым окном гудел город; где-то далеко протяжно завыла сирена, но никто даже головы не поднял. Женщина за ближайшим столом продолжала печатать, лишь на мгновение задержав пальцы на клавишах.

— Вам к кому, товарищи?

Шарков положил на стол папку.

— Заместитель директора Всесоюзного института гидролиза Шарков. По вопросу выполнения решения исполкома о производстве пищевых дрожжей.

— Пропуска ваши, — потребовала она. Изучила, занесла номера в журнал и только после этого удостоила нас утомлённым взглядом.

— На приём записаны?

— Нет. Вопрос срочный. Кто в отделе конкретно отвечает за —

— Муся! — крикнула секретарша, бесцеремонно прервав Шаркова. — Кто у нас по дрожжевому делу?.. Не помнишь?

— Илья Ильич! — отозвались откуда-то из лабиринта шкафов.

— Тогда изложите ваше дело, — секретарша положила перед собой чистый лист. — Только коротко, товарищ.

Я шагнул вперёд.

— Решением исполкома нам поручено организовать опытное производство пищевых дрожжей. Работы были начаты. Однако при исполнении выяснилось, что городской дрожжевой завод законсервирован постановлением Наркомата. Нам необходимо установить нынешнюю ведомственную принадлежность данного предприятия, чтобы понимать, какое решение мы обязаны исполнять.

Девушка перестала писать.

— Так в чём вопрос ваш? — повторила она уже настойчивее. — Это вы мне обстоятельства описываете. А вопрос сам?

Помни, что у бюрократии свои правила, сказал я себе. Улыбнулся девушке как можно приветливее и ответил:

— Вопрос сам в том, чтобы как можно полнее и быстрее исполнить постановление Ленгорисполкома и личные указания товарища Попкова. У нас нет решения Наркомата, мы лишь видим его последствия. То есть прежде всего надо получить то постановление, согласно которому завод был закрыт.

— Так это не к нам, это в главк! — быстро выпалила моя собеседница.

— Нет, — я улыбнулся ещё шире и добился того, что она тоже улыбнулась в ответ. — Главк получил телефонограмму. А здесь, в исполкоме, должен быть оригинал постановления или хотя бы копия. Иначе, товарищ, это полная анархия!..

Она несколько секунд молчала.

— Подождите, — и вместе с исписанным листом исчезла за одной из дверей.

Минут через пять нас пригласили.

Тот самый Илья Ильич оказался мужчиной лет пятидесяти с усталым лицом человека, с утра успевшего подписать добрую сотню бумаг.

Он выслушал нас внимательно, несколько раз перелистал документы, остановился на копии решения исполкома.

— Так... постановления Наркомата, значит, у вас не имеется?

— Нет, Илья Ильич. Главк ссылается только на номер телефонограммы.

Инструктор задумчиво чертил в блокноте какие-то закорючки.

— Телефонограмма… эвакуация… центральный аппарат…

Мы с Василием Ивановичем почтительно молчали. Это была высшая бюрократическая магия.

— Людочка! — Илья Ильич снял трубку. — Поднимите архив входящих… нет, не директив, уведомления главков… да, по московскому подчинению… Дрожжевой завод смотрите… Входящий номер такой-то… нет, кем исполнено неизвестно. Нет, кем подписано тоже…

Он положил трубку.

— Если оно поступало в исполком, найдём. Если нет... будем думать дальше.

Глава 7

Ждать пришлось недолго — минут через десять в кабинет вошла та самая Людочка с толстой серой папкой, перевязанной тесёмками; вошла она с достоинством, словно свершив невесть какой по счёту подвиг Геракла.

— Нашла, Илья Ильич, — гордо объявила она.

Илья Ильич развязал тесёмки, привычным движением перелистал документы и вдруг остановился.

— Да, точно, вот оно. Спасибо, Людочка, вы молодец.

Людочка просияла и направилась к дверям, слегка покачивая бёдрами.

Илья Ильич посмотрел ей вслед поверх очков, вздохнул чему-то своему — и осторожно вытянул из папки тонкую страницу машинописной копии.

— Постановление Народного комиссариата пищевой промышленности СССР... Так-так… В связи с тяжёлой обстановкой… эвакуировать Ленинградский дрожжевой завод… по третьей категории…

Карандаш его скользил по строчкам.

— Всё верно... вывезти оборудование согласно приложению... список подлежащего эвакуации руководящего и инженерно-технического состава... а также наиболее квалифицированных рабочих... организовать развёртывание предприятия на новом месте...

Он перевернул страницу.

— Оставшиеся производственные помещения законсервировать... обеспечить охрану имущества...

На этом постановление заканчивалось; Илья Ильич некоторое время сидел молча, сосредоточенно чертя в блокноте новые загогулины пониже прежних.

— Любопытно...

Он протянул документ Шаркову.

— Посмотрите. Всё совпадает с вашими впечатлениями от визита на сам завод?

Василий Иванович быстро пробежал глазами текст и кивнул.

— Да. Всё именно это и произошло.

— Итак, предприятие с баланса Наркомата не снято, — Илья Ильич принялся рассуждать вслух. — Предприятие союзного значения; сейчас считается эвакуированным. Часть имущества вывезена, часть законсервирована. Формально всё совершенно правильно, но…

Он задумался.

— Но кто отвечает за оставшиеся в городе материальные ценности?

— Москва, наверное? — предположил Шарков.

— Может, и Москва… — неопределённо проговорил Илья Ильич, и неожиданно снял телефонную трубку.

— Дайте мне, пожалуйста... да, Ленпищепром...

Он терпеливо ждал соединения.

—Добрый день, исполком, отдел местной промышленности, Илья Ильич беспокоит... Константин Михайлович? Да... Хотел уточнить один вопрос по дрожжевому заводу.

Мы с Шарковым переглянулись.

Разговор продолжался недолго.

— Погодите, что значит «не ваш вопрос»? А чей же? Москва? Что с баланса не снято, это я знаю… хорошо, спасибо, свяжемся. До свидания.

Он вновь принялся крутить диск.

— Коммутатор? Уполномоченный Накомпищепрома по Ленинграду нужен. Благодарю…

Вновь ожидание, и наконец —

— Товарищ Ванин! Да-да, Илья Ильич, узнали?.. Спасибо, спасибо, лестно, что помните… тут такое дело, с дрожжевым заводом на Обводном… В Ленпищепром звонил, они к вам перенаправили… — наступила пауза, Илья Ильич слушал. — Совершенно верно, постановление видел... Нет, меня интересует другое. Кто сейчас осуществляет руководство оставшейся частью предприятия?.. Так... Так…

Он слушал, всё чаще и чаще постукивая карандашом по столу.

— Понятно... Нет, не юридически. Фактически... Ага... Да, я в курсе, директор эвакуирован... Главный инженер тоже... Производственная деятельность прекращена... Да...

Пауза.

— Счета закрыты? Вот как? На каком основании?..

И вновь замолчал.

— То есть предприятие эвакуировано и будет открыто на новом месте, так?.. А что же с тем, что осталось?.. Да, главк там держит сторожа. Да, из своего штата, надо понимать… Разумеется, разбазаривание не может быть допущено. Это я понимаю. А кто вправе тогда принять решение о возобновлении работы на оставшемся оборудовании?..

Ответ с того конца провода длился долго. Илья Ильич слушал внимательно, не переставя оставлять в блокноте своём загадочные символы. Ручаюсь, шифр этот не взломал бы ни один криптограф.

Наконец он произнёс:

— Понятно... Благодарю, — и медленно положил трубку.

Некоторое время мы все молчали.

— Что они ответили? — спросил наконец Шарков.

Илья Ильич устало усмехнулся.

— Очень грамотно ответили, причём все, и в пищепроме, и уполномоченный… Что я понял — завод эвакуирован. Производственная деятельность прекращена, расчётные счета закрыты. Главк отвечает только за сохранность оставшегося имущества и предотвращение его растаскивания.

— А если потребуется вновь запустить производство?

— Это, — Илья Ильич развёл руками, — уже не к ним.

— А к кому?

Он чуть помедлил.

— Только Москва, прямое решение Наркомата. Завод не снят с баланса, но… — Илья Ильич вновь сверился со своими таинственными записями, — Картина, товарищи, выходит очень забавная. Формально хозяин есть — это Наркомпищепром. Но распоряжаться оставшимся хозяйством он не желает. Главк отвечает только за сторожа и замки на дверях, а Москву интересует скорейший запуск завода на новой площадке, как я понимаю, на Урале…

Он покачал головой.

— Выходит, никто именно за этот завод отвечать не хочет.

Как раз такого момента я и ждал.

— Простите, Илья Ильич, — сказал я. — Тогда позвольте уточнить — получается, постановление Наркомата исполняется?

— Разумеется.

— А решение Ленгорисполкома о производстве пищевых дрожжей?

— Насколько я понимаю — тоже, — осторожно сказал Илья Ильич, взвешивая каждое слово. — Ведь ваши установки работают…

— Они работают, но мы могли бы получать на порядок больше продукции, — я пошёл в атаку. — А не получаем!.. И не потому, что невозможно, а потому, что никто не хочет принять нужное решение! Никто не берёт на себя ответственность!..

Илья Ильич внимательно посмотрел на меня.

— Мы ведь не просим передать завод институту, — уже увереннее продолжал я. — И не просим отменить постановление Наркомата. Мы просим дать нам возможность исполнить решение Ленгорисполкома. Если для этого необходимо дополнительное распоряжение руководства города — значит, вопрос должен быть поставлен именно так.

Илья Ильич аккуратно положил перед собой два постановления — Наркомата и Ленгорисполкома, некоторое время изучал их оба, и наконец сказал негромко:

— Хм… Пожалуй... в такой постановке вопрос действительно выглядит иначе, — он потянулся за чистым листом служебного бланка.

— Значит, будем докладывать руководству. Не о судьбе дрожжевого завода... а о невозможности своевременного и полного исполнения решения Ленгорисполкома без дополнительного распоряжения.

Шарков едва заметно улыбнулся. Я тоже — мы заставили систему начать действовать уже без нашего постоянного подталкивания.

Клим Андреевич Петельников, старший лейтенант госбезопасности, устало запирал ящики своего стола. Сейф уже заперт и опечатан, теперь необходимо опечатать кабинет, и только потом уйти — нет, не домой, а в Управление, на оперативное совещание, а затем, скорее всего, будет рейд «по выявлению возможной агентуры противника».

Агентура действительно имелась. Шли закрытые сообщения о сигналах световыми ракетами во время вражеских налётов или когда над городом появлялись высотные разведчики. Часть этого, конечно, была выдумкой слишком уж бдительных граждан, но только лишь часть.

Петельников окончил обязательный ритуал «запирания и опечатывания», сдал ключи под роспись на вахте и вышел на улицу. Был уже вечер, тёплый, который так и хотелось назвать «бестревожным», но было это не так.

Светомаскировка в окнах; бордюры, нижние части фонарных столбов уже выкрашены светоотражающей белой краской; редкие машины идут с «прищуренными» фарами.

Трамваи ходят, и это спасение.

Перед Петельниковым из института вышел кто-то из сотрудников — простая белая рубашка, тёмные брюки. Клим вгляделся — ба, да этот ж тот самый Шереметьев!..

Парень быстро зашагал к трамвайной остановке, на ходу поправляя перекинутую через плечо потёртую полевую сумку.

Петельников невольно усмехнулся — вот же привязалось к тебе, Клим, это наваждение!.. Дел других у тебя нет, что ли?.. Да их столько, что сутками не спишь, жена Кира похудела, осунулась, его с ночных объездов ожидая…

А он стоял и смотрел вслед какому-то девятнадцатилетнему лаборанту.

Глупость несусветная, ведь по всем документам Александр Сергеевич Шереметьев был человеком почти образцовым — комсомолец, техникум закончил хорошо, характеристики отличные, судимостей нет, родственников репрессированных или за границей, не имеет, как и связей с иностранцами.

Всё это Петельников отлично знал. Всё это он перепроверил несколько раз, постоянно ругая себя за «дурацкие ощущения».

Даже тот злосчастный «листок нетрудоспособности», который не закрыли вовремя, — ну да, нарушение порядка. При желании можно его присовокупить к материалам проверки, подшить в папку, написать, мол, «проявил халатность...»

И что дальше?

Клим заранее знал ответ — ничего. Из такого дела не получится ни диверсанта, ни шпиона, ни вредителя, максимум — попадёт под выговор бухгалтер какой-нибудь или кадровик.

Он раздражённо поправил ремень. Брось ты его — в который раз сказал себе. — У тебя в городе немецкая агентура работает, настоящая, не выдуманная. Граждане, конечно, за «сигналы» что только не принимают, но…

Но троих настоящих агентов, с радиостанциями, шифровальными блокнотами и прочем уже задержали.

И это если не вспоминать паникёров, дезертиров, уклоняющихся от мобилизации, спекулянтов и прочих жуликов.

А ты... — он снова посмотрел на удаляющуюся фигуру — ...идёшь за мальчишкой.

Это было совершенно непрофессионально, хуже того — противоречило всему, чему его учили.

Нельзя начинать разработку с предчувствия, нельзя видеть в человеке преступника только потому, что он кажется странным, нельзя подгонять факты под заранее возникшее подозрение.

Петельников всё это прекрасно знал.

И именно поэтому никак не мог понять, почему всякий раз, встречая Шереметьева, он испытывал одно и то же ощущение — будто перед ним человек, который знает что-то такое, чего знать никак не должен, причём не секрет, не государственную тайну, а что-то совсем иное.

Клим тихо выругался себе под нос.

— Чёрт с тобой... — поправил фуражку и неторопливо двинулся следом, заранее решив, что проводит парня до ближайшей остановки, для собственного спокойствия, чтобы выкинуть всех этих шереметьевых из головы и ехать на совещание.

И больше никогда не думать об этой ерунде.

Шереметьев неспешно шагал по улице, и Клим вдруг понял, что тот негромко напевает что-то себе под нос, какую-то песню.

Климу не было до этого никакого дела, да и быть не могло; но, против всего, он прислушался.

Шереметьев действительно напевал, хотя скорее это напоминало речитатив.

Память у Клима была профессиональная, тем более что слова запоминались необычайно легко, словно сами по себе.

…Он и в самом деле проводил Шереметьева до остановки трамвая, когда тот внезапно обернулся.

И товарищ старший лейтенант госбезопасти вдруг смутился, словно его поймали на чём-то донельзя постыдном.

Смутился и покраснел.

— Добрый вечер, товарищ Петельников, — вежливо сказал Шереметьев. — Тоже на работе задержались?

Клим проглотил комок в горле; щёки его горели.

— П-простите, — вдруг выдавил он совсем не то, что хотел сказать. — Простите, Александр Сергеевич… я случайно… совершенно случайно…

Шереметьев спокойно ждал, глядя на Петельникова… совсем не так, как следовало бы глядеть девятнадцатилетнему лаборанту; смотрел он словно не на старшего лейтенанта госбезопасности, а просто как на человека, случайно оказавшегося в неловком положении. — Совершенно случайно, идя за вами, услыхал… безо всякого своего желания… в-вы тут напевали что-то…

— А, это, — слегка улыбнулся Шереметьев. — Ну да, напевал. Думать иногда помогает, видите ли, Клим Андреевич.

— Хорошая песня, — совершенно искренне сказал Петельников. — Никогда такой не слыхивал.

— Да, мне тоже нравится, — согласился Шереметьев.

— Не подскажете, кто написал?

— Павел Коган, — без малейшей запинки ответил Александр. — Насколько я знаю, хотя могу и ошибаться. От ребят слышал…

Тут, звеня и скрипя, подкатил трамвай. Шереметьев взялся за поручень.

— Вы едете, Клим Андреевич?

— Нет-нет, — выдавил Петельников. — Простите… мне… мне на другой маршрут.

— Тогда доброй ночи, — опять же вежливо попрощался Шереметьев и двери вагона закрылись.

…Домой Петельников вернулся уже утром. Совещание, выезд, потом стояли в оцеплении, но — безрезультатно. Невыспавшийся, усталый, Клим отпер двери в квартиру.

Кира, жена, конечно, не спит.

И она действительно не спала.

Вышла к нему в халате поверх ночной сорочки, перекинув на грудь пышную, по-девичьи заплетённую косу.

Всхлипнула.

— Вернулся… живой…

Как всегда, жгучая жалость к ней, вынужденной страдать из-за его работы, заполнила Клима, он шагнул к Кире, обнял.

— Да конечно живой, милая, какой же ещё?..

— Так боюсь, когда вы в облавы эти ходите… — Кира уткнулась носом ему в шею.

— Да какие облавы, с чего ты взяла, может, я тут по вашей сестре свистел, — он попытался шутить.

Кира отстранилась, вытерла слёзы, слабо улыбнулась.

— Ох, муженёк, уж лучше б ты и в самом деле по нашей сестре бы свистел. Любовницы, они, по крайней мере, в тебя не стреляют. Да только из тебя такой же герой-любовник, как из нашего кота Васеньки гармонист — небритый, немытый, лохматый, подворотничок как у кочегара… кто ж с тобой дролиться-то станет, болезный ты мой?..

— Никто, — искренне сказал Клим. — Только тебе я и нужен, только ты и согласна ждать…

— Не подлизывайся, — Кира слегка толкнула его в плечо. — Иди, дорогой мой, на стол соберу…

Она уже возилась у примуса, ставя чайник и доставая вчерашний хлеб, когда Клим неожиданно сказал:

— Знаешь... я тут песню одну услышал.

Кира удивлённо обернулась.

— Песню? По радио?

— Нет... один парень напевал.

— Какой ещё парень, откуда?

— Да есть у нас... в институте один лаборант. Шереметьев. Совсем ещё мальчишка.

И неожиданно Клим стал рассказывать — как сам не заметил, что идёт следом, как стал прислушиваться, и как Шереметьев вдруг обернулся.

Кира слушала молча.

— ...И вот стою я перед ним, — закончил Клим, — а самому так стыдно стало... словно за мальчишкой подглядывать взялся.

Кира подошла, погладила мужа по щеке.

— Может, и правильно стало — человек сам для себя напевал, значит, думал о чём-то хорошем, а ты в его мысли без спросу залез.

Клим виновато кивнул.

— Я извинился.

— Конечно. Так и надо было. Ты ж не нарочно, — она улыбнулась. — Ну, а песня-то какая? Не запомнил часом?

— Запомнил... Сам не понимаю почему.

И, словно докладывая начальству содержание важного документа, Клим медленно и без единой ошибки повторил все куплеты.

Кира перестала хлопотать — стояла, опершись ладонями о край стола, и слушала очень внимательно; а, когда Клим закончил, некоторое время молчала.

А потом сказала уже совсем другим голосом:

— Продиктуй; слова продиктуй, я запишу.

Клим послушно принялся повторять. Карандаш в пальцах Киры быстро летел по бумаге.

Закончив, она пробежала текст глазами, потом ещё раз.

Мой фрегат давно уже на рейде, Спорит с набежавшею волною. Эй, налейте, сволочи, налейте - рому! Или вы поссоритесь со мною.

Сорок тысяч бед за нами следом, Мчатся, словно верная охрана, Плюньте кто на дно пойдет последним - люди! В пенистую морду океана!..

Эй, хозяйка, что же ты, хозяйка! Выпей с нами, мы сегодня платим! Что-то нынче вечером, хозяйка, - Ната! На тебе особенное платье.

Не смотри так нежно и тревожно, Не буди в душе моей усталость - Это совершенно невозможно, - Ната! Даже до рассвета не останусь.

Разнесётся эхо, эхо, эхо. Эй вы, чайки, дурочки, не плачьте! Это надрывается от смеха - эхо! Море, нам ломающее мачты.

«Смит-вессон» калибра тридцать восемь, Друг мой до последней перестрелки, Если мы о чем-нибудь и просим, - Бога! Это чтоб погибнуть не у стенки.

Эй вы, черти, черти, черти, черти, Не плясать вам на моей могиле, Не спешим пока мы в гости к смерти, - черти! На земле не всё ещё прожили.

Мой фрегат давно уже на рейде Борется с прибрежною волною. Эй, налейте, сволочи, налейте, - рому! Или вы поссоритесь со мною!..[1]

— Хорошие стихи какие... — проговорила Кира негромко, — Нет, не просто хорошие. Они уже сами музыку требуют.

Кира сняла со стены висевшую там её семиструнную гитару.

— Напой.

Клим растерянно развёл руками.

— Кир... у меня же ни слуха, ни голоса.

— Это неважно.

Она привычно подкрутила колки, несколько раз негромко тронула струны.

— Ми... чуть ниже... вот так... Нет, мажор сюда не пойдёт. Совсем не пойдёт... Романс?.. Только какой-то очень странный.

Пальцы её сами меняли аккорды и на этот музыка закачалась иначе — медленно, с едва уловимым танцевальным шагом.

— А кто написал? Ты не знаешь?

— Шереметьев сказал — поэт Павел Коган.

— О, точно! — Кира всплеснула руками. — То-то я думаю, на «Бригантину» похоже, её у нас в институте все студенты поют… Точно Коган, его стиль. Немного про пиратов, немного про море, про расставание, а на самом деле…

— На самом деле?

— Это про судьбу.

[1] Исходный текст Сергея Шабуцкого (1963). Песня, наравне с "Бригантиной" Павла Когана, стала народной и исполнялась во множестве вариантов.

Глава 8

Утром следующего дня я ехал на работу, невольно вспоминая вчерашний эпизод с Климом Петельниковым, его смущение и даже стыд пополам с растерянностью.

Кажется, больше всего Петельникова сбивало с толку именно то, что я относился к нему не как к старшему лейтенанту госбезопасности, а как к человеку. Я не заискивал, не лебезил, не бледнел от ужаса — а он, похоже, совершенно отвык от такого. Ну, а что он песню услыхал… пусть, песня хорошая. Я сказал, что автор Павел Коган — ну так на него и впрямь похоже.

Впрочем, долго размышлять об этом у меня времени не было, потому что в институте меня ждали уже три телефонограммы — на Микояне просили срочно прислать технолога — установка вышла на рабочий режим, но в сепараторе отчего-то шли большие потери дрожжевой массы.

С Васильевского гидролизного сообщали, что нашли ещё один автоклав и спрашивали, когда им привезут опилки в должном количестве.

А с пивоваренного завода интересовались, нельзя ли вместо стального ферментёра использовать старые дубовые чаны.

И всё это надо было решать немедленно.

Девять наших установок — три у нас, по две на Микояна, Гидролизном и Степана Разина — уже работали.

Но этого было мало.

Я, как всегда по утрам, возился со своими облучёнными ультрафиолетом культурами; правда, дрожжи моим усилиям упорно сопротивлялись и получить штамм с более высоким белковым выходом мне пока никак не удавалось.

За этим занятием меня и застал Василий Иванович Шарков.

— Мы-таки влезаем с вами в эту эпопею с дрожжевым заводом, Александр Сергеевич.

— Влезаем. А что случилось?

Шарков вздохнул.

— Машина заработала, Саша. Колёса закрутились. Вот мне уже с утра из главка звонили, видно, им перцу под хвост насыпали. Ругаются — мол, у них никаких полномочий, всё надо в Москве решать, а исполком от них срочной телефонограммой за подписью самого Попкова потребовал пояснить, в какое сроки возможен запуск предприятия.

— Ай да Илья Ильич, — я только покачал головой.

— Вот и я то же самое сказал. Но с заводом такое дело… Цеха законсервированы, часть оборудования демонтирована. Что осталось — неизвестно в каком состоянии. Пока всё обследуем, пока найдём специалистов, пока восстановим...

Кадров-то реально нет. А отзыв с фронта — это надо все круги дантова ада пройти. Военные-то, может, и отзовут, им приказ просто нужен, но, чтобы приказ этот получить… это уже в штаб фронта идти, а это совсем иная организация. — Шарков вздохнул. — В общем, я займусь этим заводом, а вы, Саша — установками. Их у нас уже девять. Или всего девять?..

Я понимал, почему «всего».

Ещё вчера девять казалось огромным числом, а сегодня уже нет.

Шарков словно прочитал мои мысли.

— Когда начинали, мне думалось, мол, четыре установки — это победа. Потом — семь. Теперь девять... а ощущение такое, будто стоим на месте.

— Потому что фронт движется быстрее нас, — негромко сказал я.

Он коротко кивнул.

— Значит, не рассчитываем на него, на этот завод, — я продолжал. — Запустим — замечательно. Но убиваться смысла нет, если и его на нужную мощность не выведем и наши собственные установки забросим.

— Тогда давайте исходить из худшего, — кивнул Шарков.

— Именно. Из того, что завод заработает только зимой. Значит, нам надо ускоряться, и… пойти немного по пути Пети Шорникова.

— Шорникова? — удивился Василий Иванович. — А, погодите — стандартизация?

— Именно, — сказал я. — Только не такая, как у Пети. Не с идеальным оборудованием. Пока что нам приходилось приспосабливаться к тому, что удавалось найти на каждом конкретном заводе. Мы приспособились, надо идти дальше. На «Красной Баварии» и на «Вене» мы этот фокус ещё провернём, на части хлебозаводов тоже, а вот для совсем непищевых производств, где из нужного там только котельная, нужно, конечно, что-то совсем простое.

— Я уже письмо с «Разина» видел, — заметил Шарков. — Насчёт дубовых чанов.

— Совершенно верно. Металл оставляем только там, где без него совсем нельзя, — продолжал я. — Всё остальное — дерево. Столярных мастерских и столяров в городе пока больше, чем хороших сварщиков.

— Да, — задумчиво сказал Василий Иванович. — Заменяем дефицитные чаны бочками, это не так сложно. А вот сепараторы… сепаратор так просто не заменишь.

Я вспомнил Макара Егоровича Ступина и его нелицеприятное мнение о создателях того сепаратора, что стоял у нас на самой первой установке.

Он был прав. Сепаратор из фанеры не смастеришь и как скворечник не сколотишь.

— Пока мы работаем на тех, что есть, — продолжил Шарков, — а вот когда они кончатся…

— Снимем с Дрожжевого, если там работ пока не будет, — сказал я.

— Так «разбазаривание» запрещено!

— Боюсь, Василий Иванович, очень скоро нам будет не до каких бы то ни было запретов.

— Вот тут-то товарищ Петельников нами и займётся, — невесело пошутил Шарков.

Я машинально кивнул, но спорить не стал.

Василий Иванович рассуждал как инженер. Если какое-то оборудование трогать нельзя — значит, его трогать нельзя. Если насос не фондирован — значит, его не существует. Если сепараторы числятся за Дрожжевым заводом, то до особого распоряжения они так там и останутся, даже если вокруг них крапива расти будет.

А ведь существовал и другой мир.

Мир людей, которые никогда не говорили: «невозможно». Они сперва спрашивали: «где лежит?», потом: «кто за него отвечает?», и только после этого начинали искать способ договориться.

В моём времени их называли «решалами».

И я невольно вспомнил Кирилла Сергеевича.

Нет, говорить о нём Шаркову сейчас не стоило. Во-первых, пока это была лишь смутная мысль. Во-вторых, чем меньше людей знают о подобных знакомствах, тем лучше — меньше знаешь, крепче спишь. Конечно, золотое правило «на собак волка не зови» никто не отменял, но…

— До этого ещё дожить надо, — сказал я вслух. — Значит, считаем сепараторы дефицитом первой категории. В качестве паллиативной меры, если совсем припрёт — будем возить дрожжевое молоко к имеющимся.

— Это ж кошмар будет, — вздохнул Шарков. — Горючего сколько… бочки… переливать…

— Зато установка заработает уже завтра, а не через месяц.

Василий Иванович только руками развёл.

…Весь день мы решали навалившиеся технологические проблемы. Ругались с «Ленобллесом» из-за вывоза опилок; препирались с Охтинским химзаводом, которому было некуда складировать пирит, они его держали в вагонах, возврата коих требовала железная дорога; пинали пивзавод «Вена», который пребывал в каком-то летаргическом сне; и так далее и тому подобное.

Шарков уехал договариваться насчёт деревянных чанов, я набросал самую простую, даже примитивную схему установки, пригодной для любого производства, где есть котёл, пар, и любая ёмкость, куда можно загрузить опилки, кислоту и выдержать под давлением в шесть атмосфер.

Автоклавы в городе имелись, в самом крайнем случае подошли бы и старые котлы. А вот сепараторы…

Сепараторы тех лет были вроде и несложными, но очень капризными машинками. Это не как «крутящийся барабан в стиралке», мне современной. Требовались там и хорошие электромоторы, и качественные подшипники, и сборка самой системы должна была быть точной и аккуратной.

Да, не совсем уж зря Петя Шорников ждал своих «спецзаказовских» сепараторов…

И тем не менее стандартная установка у меня получалась — во всяком случае, на бумаге. Смысл был в том, чтобы каждую следующую делать быстрее предыдущей, просто за счёт накопленного опыта.

Ещё некоторое время я перебирал завод за заводом.

Где-то требовалось достать компрессор, где-то заменить насос, где-то вообще надлежало отказаться от первоначального проекта и поставить автоклав в другом помещении, потому что туда проще подвести пар. На отдельном листе постепенно возникал новый список — фамилии, телефоны, адреса, размеры труб, диаметры фланцев, объёмы котлов.

Работы не стало меньше, но, во всяком случае, она сделалась понятнее.

Когда я наконец поднялся из-за стола, часы показывали уже далеко за полдень.

Я ещё раз окинул список необходимого взглядом, вздохнул, глядя на подчёркнутое двумя жирными чертами слово «сепараторы» с тремя восклицательными знаками, и…

В общем, вечером того же дня я отправился к Инне.

Мы виделись с ней довольно часто, иногда почти каждый день. То у неё выдавался свободный час, то я заезжал по дороге между заводами, то удавалось вместе пройти несколько кварталов, прежде чем каждому приходилось сворачивать по своим делам.

Но всё это удивительным образом оставалось... чем-то неопределённым. После той встречи у неё в квартире — ни свиданий, ни признаний, ни неловких попыток взять друг друга за руку.

Мы разговаривали о Корнее, о работе, о карточках, о том, где сегодня удалось купить керосин, о последних слухах, о её знакомых, успевших выбраться из Острова и Пскова, о моих бесконечных заводах и дрожжах.

И всё же каждый раз, расставаясь, я ловил себя на мысли, что следующей встречи почему-то уже жду.

Наверное, она чувствовала примерно то же самое, но ни она, ни я не делали ни единого шага дальше.

Словно оба понимали — сейчас здесь всем распоряжается война. И если чему-то суждено случиться, оно само найдёт для этого время и место. Пока же мне было достаточно знать, что в огромном городе есть человек, которого действительно хочется увидеть ещё раз.

И только две темы мы не затрагивали никогда — об отце Корнея и о том, как Инне удалось так быстро решить все проблемы с документами, едва оказавшись в Ленинграде.

— Саша? — Она улыбнулась — устало, но совершенно искренне. — Проходи. Тётя с Корнеем так с дачи и не вернулись…

Мы посидели минут десять, выпили жидкого чаю, поговорили о каких-то пустяках — кажется, о карточках, о том, что в булочной на углу очередь стоит с темноты, о соседке, сумевшей обменять старое пальто аж на два мешка картошки.

— Инна... мне, наверное, понадобится поговорить с тем человеком. — Я поставил кружку на стол.

Она сразу поняла, о ком речь и лицо её потемнело.

— Зачем?

— Нужно найти оборудование, такое, которого в городе или нет совсем, или мало. Инна молчала долго, опустив глаза, а тонкие пальцы её теребили бахрому скатерти.

— Саша... не надо.

— Почему?

Инна покосилась на дверь, словно боясь, что нас подслушивают.

— Просто не надо.

— Он опасный человек? — спросил я в упор.

— Нет. — Она покачала головой.

— Тогда почему?..

— Именно поэтому, — тихо сказала она. — Если он согласится помочь... значит, будет помогать по-настоящему. А я… Я боюсь быть ему обязанной.

Я не хотел идти туда, но идти пришлось.

Кирилл Сергеевич принял меня так, словно мы расстались вчера.

— Александр Сергеевич! Заходите, заходите. Давненько вас не видел. Анализы-то те у вас сделали, да, сделали, молодцы, очень, очень нам помогли…

И верно, вспомнил я. Анализы. Делал их не я, не до того было; что ж, хорошо, если помогли…

— Рад, что мы были полезны, — сказал я как можно любезнее.

— Да, да, конечно, — Он поднялся из-за стола, пожал руку, усадил напротив. — Рассказывайте. Судя по всему, в деле вашем возникли непредвиденные сложности?..

— Возникли.

— В том-то и дело, — вздохнул Кирилл Сергеевич. — Все стараются, все пытаются что-то сделать, но далеко не все понимают, чего именно им не хватает. Вот вам, я вижу, явно чего-то не хватает, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал я. — Не хватает сепараторов.

— Минутку! — Кирилл Сергеевич взял карандаш. — Сепараторов, отлично. Опишите их, будьте так любезны…

Я начал объяснять — про установки, дрожжи, насосы, сепараторы.

Минут через пять Кирилл Сергеевич поднял ладонь.

— Александр Сергеевич, дорогой... вы сейчас совершенно не о том. Вы ищете сепараторы, то есть ищите некие вещи.

— А что же надо?

Он даже удивился вопросу.

— Бумагу. Вам надо бумагу, — он подошёл к шкафу, достал толстую папку, положил на стол. Она была битком набита какими-то бланками и официального вида письмами, с синими печатями и заковыристыми размашистыми подписями.

— Вот это, — он постучал пальцем по папке, — и есть настоящие детали любой советской машины. Всё остальное — пустяки. Даже если у вас есть насос, если он у вас на складе, но нет бумаги, разрешающей его получить, насоса у вас нет.

— А вот если бумага есть... — он развёл руками, — то, поверьте моему опыту, очень скоро сами начинают находиться и насосы, и сепараторы, и вагоны, и грузчики. Ведь на самом деле всё просто — есть люди, отвечающие за имущество, а есть — за исполнение постановлений. Есть люди, отвечающие за снабжение. Каждый из них обычно знает только свой кусочек работы. Поэтому надо лишь сделать так, чтобы все они одновременно поняли одну простую вещь — что именно ваше дело теперь входит в их обязанности.

Я почувствовал, что разговор начинает принимать совсем иной оборот.

— Значит...

— Значит, Александр Сергеевич, мы с вами сейчас не будем искать никаких сепараторов. Мы сначала напишем такую бумагу, после которой искать сепараторы начнут совсем другие люди.

Он взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Итак... с какого постановления исполкома началась вся ваша история?

Глава 9

— ...С какого постановления исполкома началась вся ваша история? Расскажите мне все подробности. Когда принято, кем подписано, номер…

Мне пришлось полезть в собственную папку.

— Так, так, прекрасно… — задумчиво проговорил мой собеседник. — Дрожжевое производство… белковые добавки для Красной Армии… Сепараторы, говорите? А не подскажете, кто их производит?

Я вспомнил Пермский завод, откуда это оборудование ждал Петя Шорников.

— Пермь, как же, знаю, знаю… — бормотал Кирилл Сергеевич. — Отлично, запишем, как говорится, на манжетах; а что у нас ещё есть? Поближе где-нибудь?

— Дрожжевой завод, — сказал я. — Только он частично эвакуирован, частично законсервирован, и что с ним делать, никто не знает. Ленгорисполком уже бумагу в главк направил, не знаю, может, поможет…

— Может, да, а, может, и нет. Александр Сергеевич, любезнейший, а не известно ли вам, на чьём балансе остался этот завод?

— Москва. Наркомпищепром.

— А. — Собеседник мой положил руки на стол, сплёл пальцы, как сидят ответработники на заседаниях. — Понятно. Балансодержатель в Москве, завод вроде как закрыт, но и вроде как не совсем. Москва далеко, Наркомат высоко, что делать, никто не знает, и вас, уважаемый Александр Сергеевич, без устали гоняют по кругу, потому что никто не берет на себя ответственность, а у наркома сейчас дел и так столько, что он едва ли вообще спит.

— Решение Ленгорисполкома они должны выполнить, — возразил я.

— Должны. Вопрос лишь в том, когда. Или там сочинят какую-нибудь отписку. Недостатком — отдельным, ещё кое-где встречающимся у наших ответственных товарищей — является то, что большинство из них, когда надо справиться с чем-то, ищут определённые вещи. Это ошибка, точнее, это неправильный метод. Вещи нужны, бесспорно, но искать надо не их.

— А кого же?

— Ответственного. Потому что само по себе ничего не лежит, ни труба, ни насос, ни этот ваш сепаратор. За каждый винтик, за каждую бочку, за каждый склад непременно кто-нибудь отвечает. Иногда даже двое или трое. И в таких случаях зачастую каждый из них уверен, что в действительности отвечает кто-то другой.

— Вот тогда и надо добиваться персональных решений, — сказал я.

Кирилл Сергеевич усмехнулся.

— Пока мы до персональных дел и, соответственно, решений не добрались, начинаются самые интересные случаи — когда оборудование числится, оно есть, его никто не украл, оно никуда не исчезло — просто… выпало из поля зрения.

Он неопределённо махнул рукой.

— Бумаги в один кабинет переехали, а люди — в другой, шкаф задвинули, папки потерялись, никто найти не может. Завод эвакуировали, законсервировали, а никто не знает, так что в действительности, по бумагам какой статус? «Законсервировали» или «эвакуировали»? Это, голубчик Александр Сергеевич, совершенно разные категории. Ну, и вообще — начальника перевели, кладовщик в армию ушёл, а новый ещё в должность не вступил. И вот преудивительнейшая вещь выходит — оборудование вроде существует, но никто уже не чувствует себя вправе им распоряжаться. И вот тогда…

Мой собеседник ненадолго задумался, словно решая, стоит ли говорить дальше.

— Вам, наверное, может показаться, что мы занимаемся здесь какими-то... сомнительными делами.

Похоже, выражение моего лица оказалось красноречивее любых слов.

Кирилл Сергеевич весело рассмеялся.

— Не смущайтесь. Многие так думают, но, Александр Сергеевич! Мы противозаконными вещами не занимаемся, — он произнёс это без малейшего пафоса, как очевидный факт. — Мы не враги, ни себе, ни стране, особенно сейчас. Просто мы лучше других умеем находить то, что, быть может, другие давно уже потеряли, или вообще забыли, что оно имеется в наличии. Государство ведь у нас не бедное, оно огромное, и потому многое… просто перестаёт видеть.

Тут он остановился и посмотрел мне прямо в глаза.

— Вот потому-то работа наша — помочь ему снова увидеть собственное имущество.

Нет, на банального жулика и проходимца этот человек никак не походил, ну, или очень хорошо умел маскироваться. Скорее человек, который всю жизнь изучал другую науку — не гидролиз, не микробиологию, а устройство огромной советской машины. И знал её так же хорошо, как Шарков — свои автоклавы, клинкеты и нейтрализаторы.

— Ну, а теперь вернёмся к нашим баранам, — сказал Кирилл Сергеевич, вновь берясь за перо. — Скажите-ка мне... кто именно запретил разукомплектовывать Дрожжевой завод? Не вообще «запретили», а фамилия у запретившего какая? Какую должность он занимает? На каком документе подпись стоит, и какой у этого документа номер?..

Я покачал головой.

— Боюсь, такого решения вообще не существует. Оно просто... само собой подразумевалось. Сторожа на жалованье и со строгим приказом никого не пускать там, во всяком случае, сохранили.

— Подразумевалось... — повторил Кирилл Сергеевич почти шёпотом. — Очень интересное слово. А сторож, простите, чей? Кто ему жалованье платит?

— Главк. Потому что «разбазаривания» они обязаны не допустить.

— «Обязаны», потому что приказ с таким словом есть или потому, что «подразумевается»? Видите ли, Александр Сергеевич... если существует письменный приказ «не выдавать оборудование», тогда всё просто — нужно всего лишь найти человека, который имеет право приказ этот изменить. А вот если такого приказа нет...

— То перед нами не «запрет», верно?

— Верно, Александр Сергеевич. Вы сделали очень правильный ход в ваших рассуждениях. Остался последний шаг. Это не «запрет», а — ?

И тут меня осенило.

— Это привычка.

Кирилл Сергеевич просиял.

— Совершенно верно, любезнейший Алексндр Сергеевич!.. Привычка!.. А привычка, голубчик, вещь куда менее прочная, чем хороший документ. Поэтому действуем по двум направлениям сразу; первое — это Пермь.

— Они там изготавливают сепараторы по спецзаказу… для Лесотехнической академии.

— Прекрасно! Вот и пусть изготавливают. А мы выясним, сколько у них готовых, не находящих сбыта —

— Потому что западная часть страны… — подхватил я.

— Именно! Именно, Александр Сергеевич!.. Вот этим я и займусь, причём немедленно. Выясним, нельзя ли ускорить отправку, нельзя ли прицепить вагон с сепараторами к воинскому эшелону... Это работа кропотливая, но вполне обычная.А второй — это Дрожжевой завод. Если случится чудо и кто-то, не знаю где, в главке, в аппарате уполномоченного, или в московском наркомате решит выполнить решение Ленгорисполкома — прекрасно. Но, если нет…

Он сделал паузу, взглянул мне в глаза.

— Если, к примеру, завтра утром директор Дрожжевого завода — или тот, кто сейчас исполняет его обязанности, или тот, на кого свалят это в главке — получит совершенно законную бумагу с требованием передать два, три или пять сепараторов для выполнения решения Ленгорисполкома... то кто ему запретит?

Я хотел было ответить — «Москва», — но вовремя остановился.

— Никто.

— Вот именно, Александр Сергеевич!.. Никто. Запрет существует у вас в голове, у работников главка, у сторожа на проходной. Но пока мы не нашли документа, прямо запрещающего передачу оборудования, это всего лишь осторожность.

К утру следующего дня мне начало казаться, что Кирилл Сергеевич действительно способен сдвинуть с места горы. Во всяком случае, теперь я понимал, что искать следует уже не сами сепараторы, а нужный людей и ещё более нужные бумаги.

Однако заниматься этим предстояло ему, мне хватало собственных забот.

Мы с Шарковым как раз сидели над схемами очередной установки — уже одиннадцатой, потому что десятую сама запустила умница Валя Горохова —дверь кабинета распахнулась.

— Доброе утро, товарищи!

На пороге стоял товарищ Соколов с внушительной папкой под мышкой, а рядом — неизменно улыбающаяся Наташа; из-за их спин виделось напряжённое лицо Лены Крыловой.

— Заходите, товарищи, — сказал Шарков. — Присаживайтесь, и —

Лена решительно протиснулась вперёд мимо товарищей из райкома, встала, упираясь руками в стол. Лицо её выражало свирепую решимость.

— Вот, — сердито сказала она, даже не оборачиваясь. — Началось. Простите, Василий Иванович, не смогла я —

— Почему «началось»? — искренне удивился Соколов. — И что именно вы, товарищ Крылова, «не смогли»? Мы тут по делу.

Наташа улыбнулась мне; Ленка заметила и закатила глаза.

— Вы всегда по делу, товарищ Соколов!

— Вот именно, — он уже раскладывал бумаги на свободном краю стола. — Райком проверил состояние вашей инициативы, товарищи, считает, что она развивается хорошо, но полагает необходимым ещё шире развернуть социалистическое соревнование среди молодых учёных и инженерно-технических работников, ибо сейчас процент охвата ещё далеко не тот, которого мы могли бы достичь…

Я украдкой взглянул на Шаркова; Василий Иванович с тоской смотрел в потолок.

Мы оба прекрасно понимали, что сейчас последует.

— Необходимо организовать как можно более широкий обмен передовым опытом...

— Уже организовали, — невозмутимо сказала Лена. — Все разработки, позволяющие повысить производительность труда, оперативно передаются —

Но товарища Соколова остановить было не так просто.

— Требуется также регулярно освещать ход соревнования...

— Освещаем, — Ленка скрипнула зубами.

— Где именно, товарищ Крылова? — ангельским голоском осведомилась Наташа, вновь стрельнув в меня глазами.

— Да-да, где именно?! — подхватил Соколов. — Стенгазета отсутствует, даже «боевого листка» нету!..

— Некому их готовить!.. — так, кажется «сейчас прольётся чья-то кровь»…

— Почему некому?

— Потому что у нас кто эвакуирован, кто уже на фронте, а штатный художник вчера уехал на строительство оборонительных рубежей.

Соколов если и растерялся, то нашёлся очень быстро.

— Тогда привлечь других товарищей. Художественное совершенство не столь актуально при текущем моменте.

— Каких «других товарищей»?! — тоном сварливой тётки из очереди ответила Лена. — «Других товарищей» у нас тоже нет!

Шарков кашлянул, пряча улыбку.

Соколов этого не заметил, он уже перелистывал очередную страницу.

— Также предлагается провести открытое собрание коллектива, на котором заслушать лучших производственников —

— После победы, — сказала Лена.

— Что значит «после победы»? Почему только после победы?

— Потому что до победы коллектив работает на заводах.

— Неправильно вы ставите вопрос, товарищ Крылова! Аполитично вопрос ставите, должен вам сказать!..

Они заспорили, я хотел было вмешаться, но тут Наташа слегка тронула меня за локоть. Смотрела она чуть искоса и ресницы её чуть-чуть трепетали.

— Александр Сергеевич... а вы, оказывается, совсем не отдыхаете. Смотрите, круги какие под глазами. И исхудали совсем.

— Некогда, товарищ Говорова, — отмахнулся я. — Потом и отоспимся и отъедимся.

— Меня вообще-то Наташей звать, — она поправила волосы. — Но не есть регулярно и особенно не спать очень вредно. Не спать в особенности.

— Вот когда дрожжи у нас как следует пойдут, — ответил я, — тогда и я посплю. Наташа рассмеялась, и Ленка немедля воззрилась на нас из-за плеча товарища Соколова. Брови её выразительно сдвинулись.

— О чём смех, товарищ Говорова?

— Да вот, товарищ Крылова, я тут о здоровье человека беспокоюсь, а он опять про свои дрожжи.

— Наташа, будь добра, ведомость передай, — сказала Ленка, глядя ей прямо в глаза, однако на сей раз Наташа не смутилась.

— Которую?

— Вон ту, из-за которой вы с товарищем Соколовым сюда пришли.

Наташа, не моргнув глазом, протянула лист, и, пока Лена просматривала его, вновь повернулась ко мне.

— И всё-таки совсем вы себя не бережёте, Саша.

— Не лучшее время сейчас беречь себя, товарищ Говорова.

— Наташа, — настойчиво напомнила она. — А себя беречь всюду надо. Родине нужны молодые учёные, а не герои, которых потом на носилках уносить.

— Товарищи, товарищи! — встрял Соколов. — О чём вы, товарищи, что за посторонние темы? Мы про социалистическое соревнование, а вы —

…Мы насилу его успокоили, клятвенно пообещав с Леной, что выпустим стенгазету с передовым опытом и «экраном социалистического соревнования».

— «Красный гидролизник», — сказал я. — По-моему, отличное название.

Шарков прикусил губу, Ленка едва удержалась, чтобы не прыснуть, даже Наташа тихонько улыбнулась, но так, чтобы не видел товарищ Соколов.

— Согласен! Согласен! Отлично предложение, товарищ Шереметьев! У вас есть общественное поручение?

— Э-э-э…

— Значит, будет! — жизнерадостно сказал товарищ Соколов. — Будете главным редактором стенгазеты «Красный гидролизник»!

Ленка за спиной у него поднесла палец к виску, сделав страшное лицо.

Тем не менее, от гостей мы, наконец, избавились и пошли провожать их к выходу. Соколов шёл впереди с Василием Ивановичем, что-то горячо ему втолковывая. Мы с Ленкой и Наташей чуть отстали.

Наташа явно собиралась взять меня под руку. Ленка прожигала её огненным взглядом.

— Хотела вас поздравить, товарищ Крылова, — вдруг сказала Наташа самым невинным голоском. — Наши товарищи из Лесотехнической академии рассказывали, что вы теперь очень часто бываете у них. И товарищ Шорников вами чрезвычайно доволен.

Ленка сделалась краснее варёной свёклы.

— Простите?

— Ну как же... — Наташа улыбнулась с безукоризненной искренностью. — Все говорят, что вы с ним отлично сработались. Очень приятно, когда молодые специалисты так быстро находят общий язык.

Я мельком увидал, как у Ленки сжались кулаки.

— Товарищ Шорников, — сухо сказала Лена, — является научным руководителем наших работ. Мне действительно приходится с ним общаться.

— Конечно-конечно! — закивала Наташа. — Именно это я и имела в виду. А вы что подумали?.. Я ж не то, что некоторые, которые уже чуть ли не свадьбу вам назначают.

— Вы бы в райкоме там меньше сплетни всякие слушали! — рыкнула Ленка. Правда, уши её пылали по-прежнему.

— Да что вы, товарищ Крылова, какие сплетни? — Наташа удивилась так натурально, что сам Станиславский воскликнул бы «верю, верю!» — Да даже и будь так, что ж плохого в свадьбе? В комсомольской, конечно же!

Не знаю, до чего ещё они бы договорились, но мы успели дойти до вахты.

— До свидания, товарищ Говорова, — сухо сказала Ленка.

— Всего хорошего, товарищ Крылова, — мило улыбнулась Наташа. — До встречи, Саша. И, пожалуйста, не забывайте спать хоть несколько часов каждые сутки.

И незаметно для Ленки сунула мне в кулак клочок бумаги.

Мы вернулись в кабинет к Шаркову. Ленка быстро шагала впереди, сунув руки в карманы жакета и не оборачиваясь. Алая краска уходила с её ушей очень медленно.

Я мельком глянул на Наташину записку — ну, конечно же, адрес. И «Напиши мне! Н.»

Ô femmes, notre perte viendra de vous.[1]

— Так, товарищи, — Шарков потёр руки. — Думаю, содержание первого номера газеты «Красный гидролизник» мы обсуждать не будем… С вами всё в порядке, товарищ Крылова?

— Да, — мрачно сказала Ленка, не глядя на меня.

В этот момент в дверь снова постучали, коротко и очень официально.

На пороге появился незнакомый молодой человек в военной форме, в фуражке с черным околышком и синими кантами, а за ним — дежурный вахтёр.

— Кто здесь товарищ Шарков?

— Я.

— И товарищ Шереметьев?

— Здесь.

Он достал из планшета плотный конверт.

— Срочная корреспонденция.

Шарков вытащил лист, развернул; и улыбка исчезла с его лица почти сразу. Он молча передал бумагу мне.

Наверху крупными буквами значилось:

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОБКОМ ВКП(б).

Ниже — всего несколько строк.

«Товарищам Шаркову В. И. и Шереметьеву А. С. предлагается прибыть завтра к десяти часам утра...»

«...в аппарат товарища Жданова».

— Ну... — осторожно произнёс Василий Иванович. — Похоже, товарищи, нами наконец заинтересовались всерьёз.

Лена медленно взяла сообщение из моих рук, пробежала его глазами и тихо сказала:

— Нет, это не они заинтересовались вами, это в обкоме вдруг обнаружили, что всё происходит без них.

[1] О женщины, от вас придет погибель наша (фр).

Глава 10

Утром перед визитом в обком мама вскочила ещё раньше меня, с утра принявшись наглаживать и без того жёсткую, словно доска, белую накрахмаленную рубашку.

— Не вертись, Саша, — строго говорила мама, расчёсывая мне волосы.

— Мам, ну что ты...

— Молчи. К самому товарищу Жданову идёшь, а воротник мятый.

Воротником, как мне казалось, можно было резать броневую сталь, но мама всё равно была недовольна — ловко расправила ткань, ещё раз провела горячим утюгом, встряхнула рубашку и помогла мне просунуть руки в рукава.

— Вот так... Теперь совсем другое дело.

Мама наконец отступила на шаг, критически оглядела меня, заметила едва заметную складку на плече и тут же её разгладила.

— Галстук, — сказала она твёрдо.

— Мам...

— Галстук.

Я вздохнул, полез в шкаф, выудив оттуда свой единственный тёмно-синий галстук.

— Не люблю я их…

— А сегодня потерпишь, — назидательно сказала мама.

Она ловко затянула узел — множество раз повязывала галстук отцу. А потом неожиданно меня перекрестила — совсем быстро, мелко, почти украдкой, словно сама испугавшись.

Я ничего не сказал, лишь на мгновение накрыл её руку своей.

— Не беспокойся, мам.

— Как же не беспокоиться... — тихо ответила она. — Война... А ты к самому Жданову идёшь...

Она помогла мне надеть пиджак, стряхнула с плеча невидимую пылинку и наконец удовлетворённо кивнула.

— Теперь можно.

Смольный совершенно изменился за то время, что я там не был. Казалось бы, совсем недавно ходили мы в исполком и был это ещё прежний Смольный —творение Кваренги, бело-песочное, лёгкое, почти воздушное. Теперь же его словно вовсе не существовало — аллеи исчезла под густой маскировочной сетью. Деревья переплетены были какими-то тросами и канатами; над крышей натягивались новые полотнища, превращавшие правильный силуэт здания в бесформенное пятно. Даже стены выглядели какими-то чужими — неровными, пятнистыми, словно их пытались растворить в зелени сада.

— Не узнаёте? — негромко спросил Шарков.

— Узнаю... только не сразу.

— Так и задумано.

Мы прошли первый пост — я заметил, что их сделалось существенно больше — где просто проверили документы. На втором, в вестибюле, пропуска сверяли уже по спискам. На третьем посту, возле лестницы, пришлось раскрыть портфель Шаркова и дежурный долго перебирал бумаги, остановился на аккуратно завязанной папке с расчётами.

— Что это?

— Докладная записка.

— Кому?

— Тому ответработнику обкома партии, кому мне велят её вручить.

— Развяжите!

Шарков повиновался; лишь после этого нас пропустили внутрь.

Обком занимал второй этаж правого крыла Смольного и, по сравнению с исполкомом, было здесь куда меньше пишбарышень и людей в гражданском, но куда больше — мужчин в военной и полувоенной форме.

Окна были плотно затянуты непроницаемой тканью, а лампы под потолком — прикрыты синими стеклянными колпаками, отчего коридор казался полутёмным.

У двери с простой табличкой — «ОТДЕЛ ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ» нас уже ждали.

Совсем молодой инструктор, лет двадцати пяти, поднялся из-за стола, поставленного поперёк коридора, словно дополнительный пост охраны.

— Товарищ Шарков?

— Да.

— Прошу. Только придётся немного подождать.

Приёмная оказалась небольшой. Несколько стульев вдоль стены, длинный стол секретаря, два телефона — городской и ещё один, специальный, судя по необычно массивному чёрному аппарату и ряду кнопок возле привычного телефонного диска.

Мы были не одни.

У окна сидел пожилой директор Кушелевского хлебозавода с перевязанной рукой и перебирал какие-то ведомости; увидев нас, устало улыбнулся и коротко кивнул.

Мы были у него не прошлой неделе.

Рядом женщина в рабочем ватнике держала на коленях толстую папку с надписью «Кондитерская промышленность»; кто она, я понять не смог.

Из соседнего кабинета появился человек с петлицами военинтенданта 3-го ранга — одна «шпала» на зелёном фоне, коротко бросил секретарю:

— По муке решили.

— Хорошо, — тот сделал пометку в журнале и тотчас же сделав знак следующему посетителю.

Наконец очередь дошла до нас.

— Товарищ Шарков, ваше время.

Мы вошли; кабинет оказался неожиданно скромным, почти весь занимал огромный письменный стол, карта Ленинграда во всю стену, густо утыканная разноцветными флажками и со многочисленными карандашными пометками; несколько телефонов да пара шкафов с папками.

Никаких ковров, никаких портретов, даже товарища Сталина нет — словно карта была важнее.

Из-за стола поднялся невысокий плотный человек в полувоенном, как ходили тогда почти все работники аппарата; протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ Шарков.

Потом посмотрел на меня.

— А это, стало быть, и есть ваш молодой специалист?

Шарков едва заметно улыбнулся.

— Именно так. Александр Сергеевич Шереметьев. Без него этого разговора, вероятно, вообще не состоялось бы.

Хозяин кабинета внимательно посмотрел на меня, не оценивающе, а словно пытаясь понять.

Потом указал на стулья.

— Садитесь, товарищи. Я Поляков Константин Михайлович, заместитель заведующего отделом пищевой промышленности, Алексея Петровича Клименчука.

— Очень приятно, — вежливо ответили мы с Василием Ивановичем.

Поляков аккуратно передвинул стопку бумаг, раскрыл изрядно пухлую папку. Поверх других бумаг там лежала копия той самой телефонограммы, которой мы были сюда вызваны.

— Товарищ заместитель заведующего, — очень официально сказал Шарков. — Мы не хотели бы отнимать зря ваше время, поэтому спрошу сразу — какова причина нашего вызова?

Поляков взглянул на лист, хотя, судя по всему, прекрасно знал, что там.

— Всё верно. Но, Василий Иванович, вы напрасно решили, будто вас здесь в чём-то обвиняют.

— Я этого не говорил.

— Не говорили, — слегка улыбнулся Константин Михайлович, — но о телефонограмме вспомнили. Так вот, повторяю, вас никто ни в чём не обвиняет. Но!.. — он перевернул страницу в деле и на верхнем листе я успел заметить несколько знакомых слов: «гидролизные дрожжи», «торф», «складские помещения». Ниже красным карандашом было дважды подчёркнуто название нашего института.

— К нам поступили сведения, — начал Поляков, — что под вашим, Василий Иванович, руководством в Ленинграде развёрнуты работы по производству пищевых дрожжей из непищевого сырья.

— Не совсем так, — поправил Шарков. — Более ранним решением обком возложил руководство на товарища Шорникова, Петра Петровича.

— Да, — кивнул наш собеседник. — Соответствующее решение бюро обкома у меня имеется, — он слегка похлопал по стопке документов. — Но Пётр Петрович занимается, так сказать, общенаучным руководством, трудится над созданием опытной установки, в то время, как вы, Василий Иванович, сосредоточили в своих руках руководство реальной работой. Причём развёрнутой на многих предприятиях — вот, у меня список: фабрика имени Микояна, Василеостровский гидролизный, и ещё ряд других…

— Совершенно верно, — хладнокровно ответил Шарков. — Наша инициатива получила поддержку Ленгорисполкома.

— До исполкома мы ещё дойдём, — Поляков перевернул страницу. — И вы запустили… сколько — девять опытных установок?

— На сегодняшний день — двенадцать.

— В институте, на фабрике имени Микояна, на предприятиях пивоваренной промышленности и ещё на нескольких площадках?

— Да.

— Без утверждённого общего проекта таковой установки? Без окончания опытно-конструкторских работ, разработки соответствующей документации и утверждения технических регламентов?

Я заметил на лице Василия Ивановича выражение тоскливого разочарования. Всё это мы уже объясняли не раз.

— Да, товарищ Поляков, без всего, вами перечисленного. Установки различаются в зависимости от оборудования площадки, времени ждать отработки идеальной конструкции у нас нет, во время войны трудно гарантировать своевременные поставки оборудования, особенно сложного и уникального. Мы взяли на себя ответственность и решили, что лучше у нас будут дрожжи на неутверждённой установке, чем кипа бумаг и… и груда неиспользуемого оборудования.

— Понимаю, — бесстрастно сказал Поляков. — И, если я не ошибаюсь, вы действовали также и без единой сметы?

— Финансирование отдельных видом работ ведут сами предприятия.

— И всё это началось без решения обкома? Точнее, в обход его решения?

Вот оно.

— Товарищ заместитель заведующего, — твёрдо сказал я. — Я буду настаивать, что никакого решения обкома мы не обходили. Товарищу Шорникову было передано —

— Да-да, я знаю. Вот, и копия акта передачи у меня тут тоже имеется, — Поляков немедля продемонстрировал нам оную. — Товарищ Шереметьев, вы производите впечатление умного и решительного человека. Вы прекрасно понимали, что решение обкома —

— Не обязывало нас прекратить все работы, — я смотрел прямо в глаза собеседнику. — Мы передали всё, что наработали, Петру Петровичу. Он занялся отработкой промышленной установки в полном соответствии со всеми регламентами. Мы ему ни в коей мере не препятствовали. Товарищ Елена Крылова, сотрудница нашего института, была специально прикомандирована к Лесотехнической академии для координации работ.

— Хм, интересно, — сказал вдруг Поляков со странным выражением, словно говорить ему пришлось совсем не то, что он намеревался. — А было ли у вас решение обкома о разворачивании ваших собственных работ?

— Такого решения обкома у нас нет, — сухо сказал Шарков. — Простите, Константин Михайлович, но это была сугубо хозяйственная, внедренческая, инженерная задача. Мы не считали решение обкома абсолютно необходимым условием начала работ.

— Да-да, я понимаю, вы сочли свою задачу сугубо инженерной… Однако потом в «Ленинградской правде» появилась заметка о вашей инициативе?

— Верно, — вновь вступил я. — Это была моя идея.

Как оно ещё всё выйдет, а Ленку надо было прикрыть.

Поляков отметил что-то себе карандашом.

— Вот и я о том же, товарищ Шереметьев. У меня в папке множество документов, с самых разных производств, из самых разных инстанций — и всюду вы. Даже не товарищ Шарков — доктор технических наук, профессор, завкафедрой и замдиректора вашего института. А вы — младший лаборант, несколько месяцев назад закончивший техникум.

В голосе собеседника не было ни угрозы, ни торжества человека, поймавшего нарушителя. Он говорил сухо и деловито, словно проверял производственную ведомость.

— Если молодость вы считаете моим недостатком, — сухо ответил я классической цитатой, — то он скоро пройдёт совершенно естественным путём.

Поляков поднял бровь, но всего лишь улыбнулся.

— Вы правы, молодость действительно проходит. Но… вы ведь занимались не только дрожжами. Вот, пожалуйста, — и он продемонстрировал нам ещё одну страницу, где красовался крупный штамп «с подлинным верно», — протокол заседания Ленгорисполкома. Вы убеждаете всех, что в город надо завозить торф. Его завозят из района Синявино, размещают где придётся, заваливают склады, скоро, я чувствую, у нас под окнами баржи начнут разгружать.

— Кроме того, — продолжил он, — по вашей заявке в город поступает торф. Его размещают на складах пищевой промышленности. Часть складов уже занята.

— Торф необходим для дальнейшего производства. Часть его можно будет гидролизовать, хотя это далеко не идеальное сырьё, но, главное, он послужит топливом, когда придёт зима.

— Почему вы так уверены, что нам потребуется столько торфа? — Поляков так и впился в меня глазами.

Я пожал плечами.

— Общее понимание обстановки. В отличие от привозных угля и мазута, торфом Ленинград способен обеспечить себя сам. Следовательно, во избежание каких бы то ни было неожиданностей необходимо иметь его запас прямо здесь, в городе.

— Возможно. Однако дело не только в торфе. Прибывают эшелоны с пиритом для Охтинского химкомбината. Разгрузить их оказалось некуда, поскольку поставки эти сверхнормативные, к тому же часть складские помещения заняты вашим торфом.

— И это тоже необходимо, — сказал я. — Вести гидролиз древесины невозможно без серной кислоты, а серную кислоту невозможно получить без серного колчедана, сиречь пирита.

— И в этом Ленгорисполком убедили тоже вы.

Я промолчал, только руками развёл.

— Товарищ Поляков, — напряжённым голосом сказал Василий Иванович. — Вы же знаете положение на фронте. Вы не видите, что эти меры — абсолютно необходимы на случай… крайне неблагоприятного стечения обстоятельств? Что лучше иметь запасы, чем не иметь их? Ведь тот же пирит — большая часть его направлялась на химкомбинаты в Белоруссии и на Украине, а там, как вы знаете… — он только рукой махнул.

— Вы, товарищ Шарков, и вы, товарищ Шеремтьев, — неожиданно ласково сказал Поляков, — возможно, считаете меня тупым бюрократом, которого, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки, нужно обмануть и обвести вокруг пальца. Ну, кем-то вроде гоголевского чиновника из комедии «Ревизор». Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я не спорю, что городу нужны запасы. И да, Василий Иванович, положение на фронте… крайне серьёзное. Вы, похоже, не поняли, что прежде всего меня интересует другое. Почему, затеяв работу городского масштаба, вы не обратились в партийные органы? Почему, получив постановление обкома, с которым вы совершенно очевидно не были согласны, вы не пришли к нам? Почему в десятках документах вдруг оказываетесь вы двое, никем не назначенные, никем не уполномоченные?..

— Война, — прибег я к испытанному приёму. — Враг не станет ждать, пока мы подпишем все бумажки.

— Да нет же! — Поляков аж обеими ладонями прихлопнул. — Вы не понимаете, что должны были прийти сюда, чтобы мы помогли вам обойтись без этих бумажек?!

Глава 11

Поляков ещё раз возмущённо фыркнул, раздражённо-резко поднялся, прошёлся по тесному кабинету. Мы с Василием Ивановичем молча смотрели на него.

— Вы, товарищи, всё прекрасно понимали с самого начала. С решением возложить на товарища Шорникова научное руководство проектом вы согласны не были — так?

— Позвольте возразить, товарищ Поляков — мы не чинили никаких —

— Да знаю, знаю, что вы «не чинили», товарищ Шереметьев! Вы тоже, вижу, в бумажных делах поднаторели, несмотря на молодые годы — когда только успели?.. Вы, Василий Иванович — вы понимали мотивы нашего решения?

— Нет, — ровным голосом сказал Шарков. — Но это не мой уровень компетенции. Если обком партии счёл товарища Шорникова заслуживающим этого высокого доверия —

Поляков досадливо выдохнул.

— Василий Иванович, давайте без этих… формальных фраз. Нам прекрасно известно, насколько вы загружены. У вас и кафедра в Лесотехнической академии, и замдиректорство в Гидролизном институте. У вас завод на Васильевском острове. Нагружать вас научным руководством ещё и здесь мы сочли неразумным. Тем более, что Пётр Петрович Шорников — молодой, но уже грамотный специалист. Вы сами давали ему блестящую характеристику…

— Давал, — ответил Шарков спокойно. — Пётр и в самом деле способный учёный, хороший производственник. Однако у него имеются и недостатки, о чём я писал и в характеристике, и лично ему говорил — прямо, в глаза.

— И вы считаете, что товарищ Шорников не справляется? Что он, как говорится, «заваливает дело»?

— Нет, — Василий Иванович покачал головой. — Не заваливает. Просто он делает совсем другое дело, не то, что делаем мы.

— Понимаю, — сердито сказал Поляков. — Формально решение обкома не содержало слов «запретить проведение любых работ, кроме как на кафедре Лесотехнической академии» и вы, товарищи, этим воспользовались. А теперь смотрите на меня невинными глазами!..

— А в чём мы виноваты, товарищ заместитель заведующего? — сказал я чуть резче. — Мы не сорвали никаких производственных планов. Гидролизный завод на Васильевском работает, как часы, своевременно получая от нас всю методическую помощь, в частности — с поддержанием дрожжевого штамма, обладающего хорошей выживаемостью на неидеальном гидролизате. Вы спрашивали о торфе?.. Но, если мы не подготовимся к зиме, не сделаем запасы — а по военному времени кто может утверждать, сколько этих запасов окажется «достаточно»? Лучше уж заполнить склады, улицы завалить, да хоть на Двор… то есть на площади Урицкого складировать!.. — чем зимой остаться с холодными котлами!..

Как ни странно, Поляков не рассердился, только вздохнул и вдруг сказал:

— На Дворцовой, на Дворцовой, товарищ Шереметьев. Я знаю, все так говорят, и я тоже. Не приживается это новое название, нет… [1] Не надо бояться, — он вновь вздохнул. — Да, формально вы ничего не нарушили и ничего не сорвали — иначе говорили бы, как нетрудно понять, совсем не здесь и не со мной. Нет, товарищи, дело совсем не в этом. Вы ведь не просто «не пришли в обком». Вы исключили партийные органы из принятия важнейших решений.

Я невольно переглянулся с Василием Ивановичем.

— Исключили? Константин Михайлович, но… нельзя же мчать в обком партии с каждой хозяйственной мелочью!..

Поляков только рукой махнул.

— Постановление обкома было? Было. Научное руководство передано товарищу Шорникову? Передано. Если вы считали это решение ошибочным, должны были явиться сюда, спорить, доказывать, убеждать. Мы тоже можем ошибаться — дело не в том, чтобы никогда их не допускать, этих ошибок, а оперативно их исправлять, — он перевёл дух, явно стараясь успокоиться.

— Но речь сейчас вообще не об этом, товарищи. Вы, Александр Сергеевич, только что сказали: «нельзя же бежать в обком с каждой хозяйственной мелочью». Так?

— Так, — подтвердил я. — Нельзя. Это невозможно — решить все вопросы многомиллионного города силами нескольких десятков человек.

— Совершенно верно, — кивнул Поляков. — Вот и решайте сами свои «мелочи». Насос сломался — в обком бежать нечего. Хотя, — он вдруг усмехнулся, — хватает у нас и таких товарищей. Они, чтобы пол в конторе подмести, и то бумажку от обкома требуют. Так вот, если вам ещё один автоклав нужно переделать из имеющихся — тоже сами. Директор завода просит помочь с подбором наилучшего режима выращивания дрожжей — само собой, без нас управитесь. Но проблема в том, — он вдруг резко наклонился, упираясь в стол ладонями и глядя на нас в упор, — проблема в том, что вы давно перестали заниматься «мелочами».

— Простите, товарищ Поляков, — холодно ответил Василий Иванович. — Поистине, я вас не понимаю. Партия требует от нас проявлять инициативу, использовать местные резервы — хоть «Ленправду» вот почитайте, в каждом номере про это!..

Поляков вздохнул.

— Кто решил, какого типа установки нужны городу?

— Мы решили, — сказал я. — Потому что установка товарища Шорникова —

— Отставить товарища Шорникова. Следующий вопрос — кто решил, что производство дрожжей надо развивать на тех фабриках, где оно развивается?

— Мы решили, — повторил я. — Но, товарищ Поляков! На этих фабриках имелось оборудование —

— А решение приняли всё равно «вы». Не главк, не отдел исполкома, не говоря уж о нас — отделе пищевой промышленности!.. Вы, вы сами!.. Кто решил, что сейчас важнее торф, а не, скажем, ещё одна опытная установка и принялся убеждать всех в этом?.. Кто сумел убедить товарища Попкова подписать запрос о перенаправлении грузов пирита в наш город? Товарищи, это разве ваш уровень? Это уже вопросы, которые мы должны были поднимать перед Наркомпищепромом, перед Москвой!..

Вы же, товарищи... сами того не замечая, связали между собой заводы, институты, исполком, транспорт... Люди начинают сперва звонить вам, а уже потом — начальству. Директора договариваются друг с другом не через Главк, а через вас. Получается какая-то... — он раздражённо щёлкнул пальцами, подбирая слово, — какая-то собственная система, которая действует в городе, совершенно не оглядываясь на партийные и советские органы!.. Причём система, о которой обком узнаёт последним.

— Мы оглядывались, — твёрдо сказал я. — Исполком —

Поляков отмахнулся.

— Товарищ Попков прекрасный работник, но слишком уж погряз в текучке. День за днём пожары тушит — это тоже необходимо, конечно. Но порой за отдельными авралами уже не увидеть, что начинает меняться весь порядок управления городом. А вы, товарищи, вы, — перст его указал сперва на Шаркова, потом на меня, — вы уже перестали искать оборудование, специалистов, сырьё или даже топливо. Вы начали определять, что для города важнее. И система ваша работает, при этом непонятно даже, кто ею руководит!..

Я хотел возразить, но Поляков поднял ладонь.

— Не перебивайте. Я ведь не говорю, что вы сделали это нарочно, или, Боже упаси, со злым умыслом. Хуже — вы вообще не заметили, как это произошло. Посмотрите на армию. Война только началась, а государство сочло необходимым вернуть институт военных комиссаров. Почему? — да потому что нельзя оставлять принятие решений без партийного контроля. Потому что фронт должен жить единым замыслом, а не десятками самостоятельных. Потому что командир должен знать, что может командовать, принимать жёсткие, порой жестокие решения, и знать, что комиссар его поддержит и примет ответственность на себя.

Так вот, обком партии — это такой вот комиссар в Ленинграде. В прифронтовом городе. А у вас решения принимаются... не пойми кем.

Вот что тебя по-настоящему волнует, подумал я. Правильно Ленка сказала, умница — что в обкоме только сейчас поняли, что мы и впрямь без них обошлись.

— Да людьми же принимаются! — не выдержал я. — Грамотными, квалифицированными. Которые сутками с заводов не уходят!..

— Именно! — Поляков впервые повысил голос. — Людьми. Людьми, товарищ Шереметьев!.. Разными, пусть даже хорошими, умными, честными; но каждый отвечает только за свой участок работы. А за город весь — кто отвечать будет?

Он сделал ударение на последних словах.

— Понимаете, что это означает для меня? Не в смысле положения или должности, нет. Это означает, что, если завтра меня вызовут и спросят: «Константин Михайлович, а кто принимает решения по пищевой промышленности Ленинграда?» — а я не смогу честно ответить: «Отдел обкома партии».

И выходит, что сегодня дело получается у вас, завтра получится у кого-нибудь ещё. А послезавтра в городе окажется пять таких... кружков взаимного доверия. Каждый будет убеждён, что спасает Ленинград. Каждый будет принимать правильные, как ему кажется, решения. И очень скоро никто не сможет сказать, кто же всё-таки отвечает за весь город.

— А если единственный способ спасти город — действовать быстрее, чем успевает аппарат? — решительно спросил я. — Если мы видим, что надо сделать, но пробиваться к ответработнику обкома займёт невесть сколько времени?..

Поляков ответил не сразу; вздохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Вот с этим, товарищи, Василий Иванович, Александр Сергеевич... я и живу каждый день.

Он снял очки, медленно протёр их платком.

— Возьмём ваш дрожжевой завод… — он открыл папку, быстро перелистнул несколько страниц. — Нелепая история, правда? Вы чуть ли не в бочках дрожжи растить собрались, а тут целый завод простаивает. И вы, товарищи, уверены, что стоит только убедить нужного человека — и дело сдвинется?

— Именно так, — твёрдо сказал я. — Потому что есть завод с совершенно целым пока ещё оборудованием.

— Да, завод есть… — медленно проговорил Поляков. — Да только... Впрочем, приведу вам такой пример — для обороны города нужно срочно изготовить какие-нибудь изделия, неважно какие. Вот есть завод — судостроительный — который это может сделать. Есть кадры, есть станки, даже нужная сталь имеется. Вот она, уже лежит на складе — да только фондирована она под совершенно другие задания. И трогать её по существующему порядку нельзя. Вопрос надо решать, но, казалось бы, что проще? Снимет трубку мой товарищ, Иванов Всеволод Николаевич, зав промышленно-транспортным отделом — и дело в шляпе? Или, если не он, то первый секретарь обкома, Андрей Александрович Жданов? Или, если уж и не он, то нарком судостроительной промышленности, товарищ Носенко?..

Нет, Василий Иванович, нет, Александр Сергеевич. Не смогут они — потому что, как только речь заходит об изменении государственного плана, полномочия заканчиваются у всех и решение такое сегодня может принять только Государственный Комитет Обороны. И если потребуется изменить уже утверждённое распределение оборудования, материалов или судьбу целого предприятия — решение придёт за подписью товарища Сталина.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

— Теперь понимаете, почему я не обещал вам вернуть дрожжевой завод? Не потому, что не хочу, и не потому, что считаю вас неправыми. А потому, что обещать то, что не вправе решить — значит обманывать.

Мы все вновь замолчали.

Наконец Поляков вздохнул и придвинул к себе телефон.

— Значит, так. То, что можете сделать своими силами, — продолжайте делать. Останавливать вас я не стану.

Мы с Шарковым невольно переглянулись.

— Но будете теперь раз в три дня докладывать мне лично. Бумаги слать не надо, позвоните референту. Все вопросы, выходящие за пределы одного предприятия, проходят через отдел. Не потому, что я собираюсь учить вас дрожжи выращивать. А потому, что кто-то обязан отвечать за всю обстановку, за всё дело в целом.

Он снял трубку внутреннего телефона

— Соедините меня с товарищем Клеменчуком. Алексей Петрович? Да, Поляков беспокоит. Думаю, мы с вами несколько недооценили масштаб дрожжевого вопроса... Да. Именно товарищей Шереметьева и Шаркова. И именно вопроса. Да, предложения уже набрасываю. Что? Доложить вкратце? Хорошо, Алексей Петрович. Коллектив товарищей Шаркова и Шереметьева мы берём под плотный партийный контроль, дело стоящее. А дрожжевой завод — да-да, я докладывал — дрожжевой завод мы своими силами не вернём. Да, смысл имеет. Да, я уверен, товарищ заведующий отделом, — последняя фраза прозвучала очень строго и официально. — Да, я предлагаю готовить выход наверх, обращение в ГКО за подписью Андрея Александровича.

Он выслушал ответ, кивнул машинально.

— Да, всё верно. Понял, Алексей Петрович. Да, докладывать стану лично. Да, всего хорошего.

Поляков положил трубку на рычаг, взглянул на нас с Шарковым.

— А вот это, товарищи, и есть действительно партийная работа. Что ж, вопросы все улажены? Или ещё остались?

Шарков начал подниматься, качая головой и, похоже, уже собираясь протянуть руку.

— Остались, товарищ Поляков, — резко сказал я, и тоже встал.

— Остались? Какие же? — искренне удивился он.

— Бадаевские склады, — с напором сказал я. — Их надо рассредоточить, и как можно скорее.

— Бадаевские склады? — продолжал удивляться Константин Михайлович. — Зачем? Почему? И какое отношение младший лаборант Гидролизного института имеет к организации хранения городских запасов продовольствия?

— Такое же, какое к торфу, — я шёл в наступление с открытым забралом. — То есть формально никакого. Но, если зимой остановятся котлы — люди погибнут. Это всем понятно, даже младшим лаборантам. А если одновременно с этим сгорят продовольственные склады — погибнет весь город. Сейчас десятки тысяч тонн муки и сахара лежат распределены всего по нескольким точкам. Достаточно одной неудачной бомбы — и всё. Может, младшие лаборанты и не должны об этом думать. Но они всё равно думают. Потому что мы не зря планируем распределённое производство, наши установки не зря раскиданы по многим площадкам. Почему же это правило не соблюдается для продовольствия?

— Бадаевские склады — не единственные в городе, — возразил Поляков. — И они — маневренные, то есть с них идёт ежедневный вывоз на пищевые производства.

— И тем не менее, — упрямо продолжил я. — Разбомбить дрожжевую установку куда труднее, чем поразить огромный склад. Если у города есть несколько крупных продовольственных хранилищ, противник обязательно будет искать именно их. И увидит — постоянное движение вагонов и машин.

Поляков молчал.

— Вы сами только что говорили о системе. Так вот, товарищ Поляков, система должна выдерживать не только обычную работу, но и отказ любого своего элемента.

Шарков быстро взглянул на меня.

— Простите... любого своего узла. — тут же поправился я. — Поэтому я и предлагаю не ждать, пока возникнет необходимость. Если запасов много — пусть лежат не в нескольких местах, а в нескольких десятках. Можно приспособить и хлебозаводы, и элеваторы, и мельницы, и склады поменьше. Да, станет неудобнее возить, потребуется больше охраны; зато гораздо труднее окажется потерять всё сразу.

Поляков барабанил пальцами по столу; молчание затягивалось.

— Константин Михайлович, окажись вы на месте гитлеровского командования — разве вы бы не стали бомбить запасы продовольствия в огромном городе?..

— Может, и не стал бы, — вдруг сказал Поляков. — Если враг планирует захватить Ленинград с ходу — зачем уничтожать то, что может стать ценным трофеем? Со временно оккупированной территории партизаны сообщают, что фашисты отбирают у колхозников все продукты, какие только найдут. Им нужен провиант.

— Если так, товарищ Поляков, — кивнул я, — значит, тем более стоит рассредоточить. Если фрицы и впрямь рассчитывают взять город быстро, то могут надеяться, что склады окажутся в их руках целехонькими. Но если поймут, что быстро не получается...

Я не договорил, но Поляков уже сам закончил мысль:

— ...тогда начнут уничтожать, — проговорил он негромко.

— Да. Мы ведь сейчас тоже готовимся сразу к нескольким вариантам. Строим много установок, завозим торф и колчедан — потому что не знаем, как именно повернётся война. Так почему же в отношении продовольствия пытаемся исходить только из одного, самого благоприятного для нас варианта? Что фашисты до последнего склады трогать не станут?..

[1] - в 1944 году с почти точно такой же формулировкой будет принято решение о возвращении исторических названий улицам Ленинграда - Дворцовой площади (вместо пл.Урицкого), Невскому проспекту (вместо пр. 25-го Октября), Марсову полю (пл.Памяти Жертв Революции), Большому проспекту (пр.Карла Либкнехта), Дворцовая набережная (Набережная 9-го января) Адмиралтейская набережная (наб. им. Рошаля) и других.

Глава 12

Песня про фрегат упрямо не выветривалась из головы, хотя Клим Петельников сам приказал себе о ней забыть.

Дел хватало без всяких странных песен — немцы упрямо и упорно ломали Лужский рубеж и ясно было, что вот-вот сломают.

На стол ложились донесения, сводки, ориентировки. Из области непрерывным потоком шли беженцы; настоящие диверсанты попадались тоже. Не так много, как казалось некоторым горячим головам, но попадались. Работа была привычная, тяжёлая и вполне понятная.

А вот Шереметьев понятным не был; Клим же очень не любил загадок.

За двадцать с лишним лет службы он усвоил простую истину — если человек кажется необъяснимым, значит, ты просто ещё не увидел объяснения.

Обычно оно находилось; иногда — через час, порой через месяц, а случалось, что и через несколько лет. Клим давно отучился спешить с выводами.

Слишком дорого обходились поспешные выводы.

Он помнил людей, которых сначала считали безусловно виновными, а потом выяснялось, что ошиблись.

Помнил и других — жестких, жестоких, набитых правильными фразами, подписывавших направо и налево списки «на первую категорию» — а потом подтверждалось, что они фабриковали дела, пытками выбивали признания и обрекали на смерть невинных.

Люди вообще редко оказывались такими, какими выглядели при первой встрече.

Поэтому он давно перестал доверять первому впечатлению, но и забывать его не привык.

Шереметьев не выходил из головы именно потому, что первое впечатление никак не хотело складываться во второе; документы говорили одно, а поведение — совсем иное.

Девятнадцать лет. Шереметьеву девятнадцать.

Клим несколько раз специально проверял личное дело — потому, что не верил собственным глазам.

Девятнадцатилетние ему встречались самые разные — храбрые и трусливые, шумные и скромные, талантливые и обычные, но у всех было одно общее свойство — они ещё плохо знали цену ошибкам.

Шереметьев — знал, и не на словах; но не потому, что был осторожен, нет, зачастую он лез напролом, но каждый раз, прежде чем что-то предложить, словно успевал мысленно просчитать последствия своего предложения.

Так обычно рассуждали люди, которым уже приходилось отвечать за чужие жизни.

Однако ещё больше смущало Клима то, что Шереметьев никогда не производил впечатления человека, который хочет оказаться самым умным в компании, наоборот — он всё время искал людей, которые смогут сделать работу лучше него, будто заранее знал, кому что поручить.

Иногда Петельников ловил себя на совсем уже странной мысли.

Если закрыть глаза и концентрироваться только на содержании того, что говорил Шереметьев, абстрагируясь от молодого голоса, то можно было подумать, что говорит человек, проживший длинную жизнь — не обязательно счастливую, но куда дольше девятнадцати лет.

Поэтому следующим утром Клим поехал в химический техникум, где учился Шереметьев, несмотря ни на какие дела. Загадка не отпускала, не давала покоя и её надлежало разрешить хотя бы для того, чтобы более эффективно заниматься текущими заданиями.

Разочарование наступило быстро — программа оказалась именно такой, какой и должна была быть. Общая химия, органическая и неорганическая, математика, технологии химического производства, немного физики, немного микробиологии;

Дрожжи упоминались лишь вскользь — хлебопечение, спиртовое брожение, санитарные требования. Никакого выращивания на гидролизатах, никаких непрерывных процессов, никаких разговоров о промышленных культурах торулы. Даже преподаватель микробиологии, пожилой доцент с усталыми глазами, честно признался:

— Да что вы... На это часов просто нет. Основы даём, чтобы выпускник понимал, чем бактерии от дрожжей отличаются, а дальше уже институт, для тех, кто бы поступил.

Клим задавал вопросы ещё почти час; попросил показать лабораторию, заглянул в учебные журналы, перелистал конспекты лекций.

Нет, ничего похожего. Шереметьев здесь действительно учился, и учился хорошо.

Но ничему такому, что объясняло бы происходящее, его здесь научить не могли.

Зато о самом Александре говорили охотно.

— Голова светлая, — сказал один из преподавателей. — Схватывал быстро.

— Очень добросовестный, — подтвердил другой. — Если чего не понимал — сидел, пока не поймёт.

— Скромный он был, — добавил третий. — Никогда не лез вперёд.

Все характеристики целиком и полностью совпадали с тем, что Клим уже читал в личном деле — способный, старательный, перспективный. Но — обычный парень. Таких же, как он, способных и старательных, на курсе было немало.

И Клим не нашёл ничего, которое хотя бы отдалённо объясняло бы зрелость его сегодняшних решений.

Перед уходом Клим, сам не понимая зачем, задал ещё один вопрос.

— А песню про фрегат никто у вас не поёт?

Преподаватели переглянулись.

— Про какой ещё фрегат?

— Да вот про такой, который «давно уже на рейде»… — он продекламировал первые строки.

Один из мастеров пожал плечами.

— В первый раз слышу.

Другой усмехнулся:

— У нас больше «Три танкиста» распевают. Или «Катюшу». А про фрегат... нет. Не слыхали.

Клим поблагодарил и вышел, но уже на лестнице остановился — странно, очень странно, ведь Шереметьев тогда ответил сразу.

«От ребят слышал».

Значит, либо соврал, либо слышал не здесь.

Но зачем было говорить неправду о такой мелочи? Большая ложь обычно прикрывала большие секреты, мелкая же зачастую выдавала человека гораздо вернее.

Он ещё раз мысленно восстановил тот разговор — нет, Шереметьев тогда не замялся, не заколебался, не подбирал слова, ответил спокойно, словно и впрямь вспоминал.

«От ребят слышал»… От каких именно ребят? Не из техникума, в этом он уже не сомневался. Либо песню принёс кто-то со стороны, либо…

Либо написал её сам, а прикрылся другим именем. Тем более, что Кира говорит — и впрямь похоже на этого Когана. Жене в этом Клим доверял, Кира хорошо играла на гитаре, на фортепьяно и пела, знала и песни, и стихи.

В записной книжке появилась ещё одна короткая строка — «проверить происхождение песни». Не потому, что была важна сама по себе, а потому, что она не укладывалась.

В общем, теперь Клим был уверен — в техникуме Шереметьев получил нормальное, добротное образование; но именно среднее техническое, а не высшее.

Но не получил, и не мог получить, того опыта, который теперь проступал в каждом его слове и поступке.

Оставалось искать дальше. В институте, среди людей, знавших его уже не как студента, а как человека. Именно поэтому следующим человеком в его списке значилась секретарь комитета комсомола Елена Крылова.

Клим отложил карандаш и недовольно поморщился — этого он не любил, очень не любил.

За долгие годы службы он привык расспрашивать людей о работе, деньгах, знакомых, поездках, письмах, встречах. Всё это относилось к делу.

Но когда приходилось лезть в чужую личную жизнь, всегда чувствовал себя неловко.

Не потому, что стеснялся — если расследование требует, стесняться нечего — но потому, что считал это последним средством. Хороший следователь, считал он, раскроет дело и так. А вот если уж приходится выяснять, кто кого любил, кто кому изменял, кто кому улыбался и почему одна девушка с другой здороваться перестала, значит, все остальные средства уже исчерпаны.

Клим всегда старался до такого не доводить, наверное, ещё и потому, что сам был устроен просто.

В молодости, конечно, всё было как у людей — на танцы ходил, девушек домой провожал, целовался, бывало. Другое тоже случалось — все мы люди, ничто человеческое нам не чуждо; но и отказов хватало. Переживал, бывало, потом в себя приходил, снова знакомился.

А потом пятнадцать лет назад встретил Киру — и внутри словно щёлкнуло что-то. Остальные женщины перестали существовать, не потому, что стали хуже, просто место рядом с ним оказалось занято раз и навсегда.

С тех пор он так и не научился понимать людей, у которых всё происходило иначе, и, честно говоря, не стремился — это была их жизнь, не его.

И потому в чужие отношения он предпочитал не заглядывать, если только без этого нельзя было докопаться до истины.

И вот как раз именно сейчас было нельзя — потому что человек раскрывается не только в работе, иногда гораздо больше о нём говорит то, как он ведёт себя с женщиной, которую любит.

Или... которую не любит.

Клим вздохнул, вышел из кабинета (не забыв запереть дверь) и отправился разыскивать товарища Крылову.

Дойдя до крошечного кабинетика, где помещался комитет комсомола, Клим осторожно постучал и из-за двери тотчас же донеслось:

— Войдите!

Лена Крылова сидела за столом, окружённая телефонами, какими-то списками, карточками и листами исписанной бумаги. Одной рукой она что-то быстро записывала, другой держала раскрытый справочник.

Увидев Петельникова, она сразу поднялась.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант.

— Здравствуйте, товарищ Крылова.

Он закрыл за собой дверь.

Лена внимательно посмотрела ему в лицо — и вдруг разом побледнела.

— Что случилось?

Клим даже не успел ответить, как у неё уже вырвалось:

— С Сашей?.. Что он натворил, Клим Андреевич?!

Вопрос прозвучал так быстро, так испуганно, что Петельников невольно поднял брови, не в силах скрыть удивление.

Лена не боялась за себя, не спрашивала «что вообще случилось», даже не «чем могу помочь?», а сразу — «что он натворил?!»

— Почему вы решили, что речь именно о Шереметьеве?

Лена растерянно моргнула и опустила глаза.

— А... разве нет?

— О нём. Но почему вы так уверенны, что это окажется именно он?

Она беспомощно развела руками.

— Потому что... вы же ко мне не просто так пришли. И... Последнее время вокруг него всё время что-нибудь происходит. В обком вот вызвали...

Клим молча смотрел на неё — девушка явно ругала себя за несдержанность, щёки её порозовели, а пальцы она сцепила так крепко, что костяшки побелели.

И вдруг…

— Он… жив? — почти шёпотом спросила она.

— Жив, — поспешно ответил Клим — такая тревога читалась в этих двух коротких словах.

Лена на миг зажмурилась — совсем ненадолго, и впрямь на на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, плечи её заметно опустились, она даже не пыталась скрыть облегчение.

Она искренне и очень сильно испугалась — не за себе, за Шереметьева.

— Тогда... — она глубоко вздохнула. — Тогда… ой, простите, что же вы стоите, Клим Андреевич… садитесь, пожалуйста…

Клим улыбнулся, сел напротив.

— Не волнуйтесь, товарищ Крылова. Товарищ Шереметьев жив-здоров и никакого преступления он не совершал.

— Правда? — совсем по-детски спросила Лена.

— Правда. Честное большевистское.

— Тогда... — она попыталась улыбнуться, получилось это плохо, — тогда я совсем ничего не понимаю.

— Это нормально, — кивнул Клим. — Я тоже пока не всё понимаю. Именно поэтому и пришёл к вам. Не потому, что я Александра Сергеевича в чём-то обвиняю, а потому что именно не понимаю.

Лена кивнула. Она ждала, пристально глядя на Петельникова, и от этого ему стало совсем нехорошо.

Клим помолчал, собираясь с мыслями; хотя вопросы ему предстояло задавать самые обыкновенные, и поэтому особенно неприятные.

Он никогда не понимал следователей, что с видимым удовольствием копались в чужих романах, изменах и семейных ссорах.

Да, случалось, что именно там и крылась разгадка, но радости в этом было не больше, чем во вскрытии трупа.

Необходимая работа, которую надо сделать, и только.

Он мысленно вздохнул.

«Ладно, Клим Андреевич. Сам ведь решил, что другого пути нет».

— Елена Павловна... вы ведь хорошо знаете Александра Сергеевича?

Она, кажется, удивилась простоте вопроса.

— Насколько вообще можно узнать человека за два месяца. Он же к нам после техникума пришёл, в самом конце мая.

Клим кивнул — да, именно так и было записано в личном деле.

— Каким он вам тогда показался?

Лена улыбнулась, на этот раз уже почти по-настоящему.

— Мальчишкой. Самым обыкновенным мальчишкой. Умный, сообразительный, старательный. Хороший. Но мальчишка. Футбол любил. Мяч с приятелями они гоняли. Ребята эти уже все на фронте…

Клим сделал ещё одну короткую пометку — футбол, приятели, все на фронте… А у Шереметьева бронь, на которую ему подал директор института — по представлению Шаркова.

Да, футбол… Ещё один штрих к тому самому мальчишке, которого он пытался себе представить по обрывкам чужих воспоминаний — живой, обыкновенный, девятнадцатилетний.

Клим попытался представить этого нового Шереметьева стоящего на воротах или идущего в обводку — и ничего не получилось. Не вязалось это совершенно с тем человеком, которого Клим видел теперь.

Вот теперь наступал тот самый момент, которого он бы так хотел вообще избежать, и говорить а о том, что два совершенно чужих друг другу человека обычно не обсуждают.

— Простите меня, Елена Павловна... — он редко начинал вопрос с извинения, но сейчас иначе не получалось. — Сейчас мне придётся задать несколько вопросов... довольно личных.

Лена удивлённо посмотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась, не весело, но понимающе.

— Это ведь тоже касается Саши?

— Да.

Она несколько секунд молчала.

— Спрашивайте, — сказала тихо. — Что бы там ни было... я отвечу.

Клим кивнул, на душе стало ещё тяжелее.

Он помолчал ещё секунду, словно всё ещё надеясь найти какой-нибудь другой путь, но другого пути не существовало.

— Скажите... Александр Сергеевич был в вас влюблён?

Лена не отвела взгляда, только едва заметно покраснела.

— Был, — ответила она просто. — По крайней мере... мне так казалось. Почти сразу начал за мной ухаживать. Неуклюже так... очень по-мальчишески, но настойчиво.

Она улыбнулась своим воспоминаниям.

— То цветок где-то раздобудет... Один-единственный, неизвестно, где сорванный. То возле кабинета ждёт, будто случайно мимо проходил.

— И в кино приглашал?

Лена тихонько засмеялась.

— Дважды.

— Вы отказали?

— Оба раза. Потому что… потому что… — она собралась с духом. — За мной ведь другой человек ухаживал… и ухаживает… — она вновь покраснела, пальцы нервно теребили платок. — Совсем другой человек…

Клим молча кивнул.

— Пётр Петрович Шорников?

— Да.

Она помолчала, потом торопливо добавила, словно оправдываясь:

— Я ведь тогда уже почти решила... ну... что, наверное... — она беспомощно улыбнулась, — не знаю даже, как правильно сказать. Если человек за тобой всерьёз ухаживает, если ты принимаешь его внимание... если сама понимаешь, что он тебе небезразличен...

Она покачала головой.

— А Саша мне всё равно нравился.

Последнее слово прозвучало неожиданно твёрдо.

— Да, Клим Андреевич... у нас, девушек, так бывает. Один нравится... и другой тоже, — она запнулась. — Но это ведь не значит...

Пальцы вновь принялись теребить платок.

— Не значит, что можно... сразу с обоими...

Она окончательно смутилась и договорила почти шёпотом:

— ...гулять.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина, потом Лена вдруг вскинула голову, словно боясь, что он поймёт её неправильно.

— Я вовсе не хотела Сашу обидеть. Наоборот. Мне казалось, что так честнее. Лучше сразу сказать человеку «нет», чем заставлять его надеяться, если сама уже почти решила...

Она осеклась, покачала головой.

— Я вот начала говорить… про цветок и прочее… Смешной он был тогда. Такой серьёзный, готовился, наверное, полдня, а потом подойдёт, покраснеет до ушей и выпалит всё одним духом, мол, Елена Павловна, может быть... если у вас будет время... не согласитесь ли вы сходить в кино?.. И стоит, как приговора ждёт.

— А вы?

— А я... я смеялась. Говорила «нет». Ну, про это я уже рассказала…

— А потом Александр Сергеевич заболел, — негромко подсказал Клим.

Улыбка исчезла с лица Лены.

— Да. Заболел, и заболел серьёзно. А, когда вернулся… совсем другой человек. Банально звучит, да?.. Я сама тоже сперва решила, что мне кажется. И только потом поняла — нет, не кажется.

Да. Опять та самая болезнь с незакрытым больничным листком.

— Что же изменилось, Елена Павловна?

Лена надолго задумалась.

— Знаете... если бы вы тогда меня спросили, я бы не ответила. Потому что ничего не изменилось... и изменилось всё.

— Простите, не понимаю, — развёл руками Клим.

— И я не понимала. Тот же человек. Лицо, руки, глаза, голос — всё. Улыбается точно так же. Но… — она беспомощно вздохнула, — мальчишка тот будто исчез. Вот тот самый, который заранее каждую фразу продумывал, краснел, волновался, пытался понравиться... Его-то и не стало.

— А кто же появился? — осторожно спросил Петельников.

Лена долго искала ответ.

— Человек, у которого… есть цель. Очень личная. Не как у нас всех — врага победить, то есть и она тоже, но не только. И цель это такова, что рядом с ней никто уже не важен. Есть только дело, и ничего больше. А так, Клим Андреевич, не бывает. Не нужны Саше стали ни одобрения наши, ни… ничего. Странно, да?

Клим ничего не сказал, сделав лишь ещё одну короткую пометку.

— И что было дальше?

Лена грустно улыбнулась.

— Дальше произошло то, чего я сама от себя никак не ожидала. Он… перестал обращать на меня внимание.

— Перестал разговаривать?

— Нет-нет, напротив. Разговаривали-то мы всё время, работать начали вместе, да так плотно!.. Он… — она потупилась, — он больше не приглашал меня никуда, будто вопрос этот для себя решил раз и навсегда. Точнее, даже не решил… а перестал решать. Он… он перестал смотреть на меня, как на девушку. Только как на… боевого товарища. И тогда...

Она снова покраснела.

— Приглашать пришлось уже мне.

Клим впервые за разговор позволил себе лёгкую улыбку.

— Значит, пришлось проявить инициативу?

— Пришлось, — буркнула Лена. — Подошла к нему после работы и сказала что-то вроде, мол, другой ты стал, Саша, пока болел. Сказала, что война у всех у нас, а так сильно изменился он один. Ну, в таком духе. А потом вдруг сама говорю: «Знаешь что? Пойдём в кино».

— Так и сказали?

— Так и сказала. Надолго запомню…

— И что же он ответил?

Лена опустила голову.

— Я думала, он обрадуется… смутится… или просияет… или даже за руку попытается меня взять… а он… он посмотрел на меня совершенно серьёзно и говорит: «Ты ж меня прибить грозилась!». Это я тоже очень хорошо запомнила.

— А вы?

— А я... — Она закрыла лицо ладонью. — Господи, до сих пор стыдно... Пришлось признаться — что раньше он ужасно скучный был, когда ко мне подкатывался, а теперь мне самой интересно. Представляете?!

Клим представлял. Это ведь было почти признание в любви; а Шереметьев или не понял, или…

Или ему и впрямь было всё равно.

— Мы в кино пошли, — тихо продолжала Лена. — Потом в буфете сидели, мороженое ели; он меня домой провожать пошёл. И вот тогда-то я и поняла, что рядом со мной человек идёт — а я его под руку держу, сама взяла! — которого я совсем не знаю. Уже не тот мальчишка, который ещё недавно ждал меня возле лаборатории с одним-единственным цветком, совсем-совсем другой.

Она крепко стиснула платок.

— А возле подъезда моего… мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он меня поцеловал, — произнесла она едва слышно. — И, наверное… наверное, ещё секунда — и я бы сама его целовать начала. Но в тот же момент я и про Петю вспомнила, про то, что сама себе уже всё решила, про то, что нельзя так, — Лена вздохнула, покачала головой. — Испугалась... и убежала.

— А он? — осторожно спросил Клим.

— А он... — Лена грустно улыбнулась. — Мне так хотелось, чтобы он следом бы бросился, меня остановить… А он даже не попытался. Вот тогда-то я и поняла окончательно — тот мальчишка, что когда-то так старался мне понравиться... Его больше нет.

Она опустила глаза, сидела, терзая несчастный платочек. Клим понимал, что надо извиниться, встать и уйти, но дело требовалось довести до конца.

— А потом?

Лена тихо вздохнула.

— Потом началась совсем другая жизнь; как я сказала, мы с Сашей работали теперь бок о бок и плечо к плечу, с утра до ночи. Установки, автоклавы, дрожжи, штаммы, исполком, заводы… Говорили всё время, спорили, ругались порой даже… но…

Она невесело улыбнулась.

— Только всё это было уже не про нас. И однажды я поймала себя на том... что ревную его к каждой юбке. Ко всем. К любой лаборанточке смазливой. К любой девчонке, что на него хотя бы взгляд бросит.

— А они стали бросать, Елена Павловна? — осторожно спросил Клим.

Лена аж вскинулась.

— Стали бросать? Да они на него вешаться стали! До этого — будто и вовсе не замечали. Ходил себе человек, работал… А тут... как с цепи сорвались! Словно всем сразу стало ясно, что хороший жених вырос.

Она прикусила губу.

— Господи... что за вздор я несу...

— Это не вздор, Елена Павловна, — негромко сказал Клим. — Скажите, а Александр… он на этот… интерес женский… как отвечал?

— Да никак он на него не отвечал, — вздохнула Лена. — В том-то и дело. Вежлив был, спокоен. Разговаривал, как с товарищами по работе…

Она фыркнула, вспомнив что-то.

— А потом одна девушка из райкома тут повадилась, вроде б по делу; а сама к Саше так и льнула. И уж так перед ним... — Лена приостановилась, подбирая приличное слово, не нашла и докончила, — ну, прямо из юбки выпрыгивала.

Клим не удержался от улыбки.

— И что же вы?

— А я… я рассвирепела. И подумала, вот честное слово, надо б эту фифу… по деревенски, за косы да в крапиву. — Она посмотрела на Клима и неожиданно закончила совсем серьёзно, — Вот тогда я и поняла окончательно, что не я одна заметила, как он изменился, его вообще все стали видеть иначе.

Вот оно. Подозрения Клима Петельникова не были подозрениями только Клима Петельникова.

— Благодарю вас, Елена Павловна, вы мне очень помогли. Не сомневайтесь, абсолютно всё, что вы мне рассказали, останется строго между нами.

Лена тоже поднялась.

— Клим Андреевич... простите… но я должна спросить. Если Сашу ни в чём не подозревают и не винят… Зачем всё это было? Люди вашей профессии не ведут таких разговоров... просто так.

Клим мог бы отговориться какой-нибудь официальной формулой, навроде «прошу прощения, раскрыть всего не в моих полномочиях», но вместо этого ответил честно:

— Потому что мне нужно было понять, с кем я имею дело — с человеком, который изменился... или с человеком, который появился неведомо откуда.

Глава 13

Мне очень хотелось бы сказать, что, дескать, после похода в обком всё изменилось, как по волшебству.

Нет, не изменилось.

Нам по-прежнему требовалось всё доставать, выбивать, «снимать фондирование» и так далее. Карт-бланш нам никто не выдал, потому что почти все заводы Ленинграда оперативно перестраивались на выпуск военной продукции.

Одновременно приходилось поддерживать культуру дрожжей на многих площадках, где зачастую не имелось даже самой примитивной бактериологической лаборатории; а где они имелись — на пивзаводах, например — там сотрудников частью мобилизовали, частью перевели на другие производства, где требовались рабочие руки.

А дрожжи, конечно, растут «на любой табуретке», как говаривали у нас на кафедре в Политехе, но тоже капризничали.

Стоило чуть запоздать со стерилизацией — и вместо белой дрожжевой культуры в чане начинала хозяйничать какая-нибудь молочнокислая дрянь или плесень.

Дашь мало воздуха — и культура словно меняла профессию. Вместо того чтобы плодиться, дрожжи принимались делать то, что умели за миллионы лет до появления гидролизной промышленности, именно превращать сахар в спирт и углекислый газ. Для винодела — счастье, для нас — почти катастрофа. А если воздуха гнать слишком много — пена лезет через край, унося половину дрожжевого «урожая».

Чуть ошибёшься с кислотностью после гидролиза — дрожжи недовольно морщатся, словно интеллигенту подсунули плохо заваренный чай. Перегреешь культуру на несколько градусов — скорость роста падает. Недогреешь — тоже падает.

Даже хороший штамм сам по себе ничего не гарантировал. Его требовалось постоянно пересевать, следить за чистотой культуры, вовремя замечать посторонние колонии. Иначе через несколько поколений вместо отборной Torula получалась неизвестно какая сборная команда из дрожжей, бактерий и случайной плесени.

Хуже всего приходилось на новых площадках. В лаборатории института всё это выглядело привычной рутиной; а попробуй объясни мастеру ликеро-водочного завода или кондитерской фабрики, почему нельзя открыть крышку чана «буквально на минутку», почему нельзя доливать гидролизат ведром, почему ватный фильтр на воздухозаборнике — не прихоть учёного, а столь же важная часть установки, как насос или сепаратор.

С сепараторами, кстати, получалось хуже всего. Запасы их стремительно иссякали; мы пытались приспособить куда более примитивные с молокозаводов, но они очень быстро забивались, их приходилось разбирать и чистить вручную.

Шарков мрачнел; по своим связям он попытался договориться с Металлическим заводом, с Кировским; но там делали танки, лили корпуса мин со снарядами и от нас только отмахнулись.

— Ничего, — говорил очередной директор. — После победы сделаем вам хоть десять, хоть сто. А сейчас, сами понимаете...

И Василий Иванович клал трубку, разочарованно качая головой.

— Ничего не поделаешь, придётся по-дедовски, фильтр-прессами. Как при царе Горохе. Так что о новых сепараторах, Александр Сергеевич, придётся забыть.

Я промолчал.

Кирилл Сергеевич говорил, что займётся Пермью, но с тех пор прошло совсем мало времени; а ведь это не кулёк конфет купить. С той же Пермью снестись надо, а как это сделать? Электронную почту тут пока что не изобрели. По телефону?.. Но разве такие вещи по телефону вообще обсуждаются? Я-то прекрасно помнил присловье моей юности — мол, «не телефонный это разговор»?

Но и ждать мы тоже не могли.

Каждая новая установка, которую удавалось запустить, через несколько дней упиралась в тот же самый тупик. Дрожжи росли, их нужно было отделять от культуральной жидкости, а отделять становилось нечем.

Инну я этим беспокоить решительно не хотел. Кирилла Сергеевича она откровенно боялась, и я понимал почему — он явно принадлежал к той породе людей, для которых каждый человек — прежде всего возможность решить ту или иную задачу. Не в дурном смысле; просто именно так они видят мир. Они не спрашивают, удобно ли человеку — а способен ли он сделать необходимое.

Значит, идти придётся самому.

В артели меня уже знали; вахтёр лишь кивнул и махнул рукой:

— К Кириллу Сергеевичу? Проходите.

Кабинет оказался открыт настежь, но Кирилла Сергеевича не было, а за столом сидела незнакомая девушка с кипой накладных.

— Кирилла Сергеевича нет?

— На складе.

— А когда будет?

Девушка пожала плечами.

— Если повезёт — через час. Если не повезёт — вечером.

Я уже собрался уходить, когда она вдруг спросила:

— А вы из института?

— Да.

— Тогда, может, на второй склад загляните. Он сегодня собирался туда.

Второй склад тоже оказался пуст. Зато грузчик, узнав, кого я ищу, даже не задумался:

— Да он только что на машине в контору уехал. Минут десять назад.

Похоже, если уж Кирилл Сергеевич не хотел, чтобы его нашли, искать его можно было до вечера, даже отправив «мотоциклеты с пулемётами», как иронично писал Булгаков.

Вернувшись в контору и вновь не обнаружив Кирилла Сергеевича на месте, я уже почти совсем собирался уходить, когда во двор плавно вкатила знакомая полуторка. Из кабины первым выбрался водитель, а потом, придерживая под мышкой неизменную потёртую папку, спрыгнул Кирилл Сергеевич.

Увидев меня, он ничуть не удивился.

— Добрый день, Александр Сергеевич. — Он взглянул на часы. — Судя по всему, дело срочное. Пойдёмте.

В артельной конторе уже никого не осталось. Кирилл Сергеевич провёл меня в свой немудрёный «кабинет»-выгородку, прикрыл дверь и внимательно посмотрел на меня.

— Вижу, Александр Сергеевич, вы меня сегодня по всемй Петроградской стороне искали, значит, вопрос действительно срочный.

— Срочный, — сказал я. — Со всё теми же сепараторами…

Я коротко рассказал о наших трудностях с оборудованием, затем спросил о дрожжевом заводе.

Он слушал, не перебивая.

— Что касается завода, — наконец сказал Кирилл Сергеевич, — то здесь, боюсь, порадовать вас пока нечем. Вы были правы — имущество находится под охраной, разбазаривание запрещено. Формально решить вопрос может только Государственный Комитет Обороны. Условия резко ужесточились, что и понятно — война.

Он помолчал.

— Неформальные способы, разумеется, тоже существуют. Но к ним я предпочёл бы не прибегать, во всяком случае, пока.

Последнее сказано было совершенно спокойно, но я почему-то сразу понял — такие способы действительно существуют, и, если однажды Кирилл Сергеевич сочтёт их единственно возможными, прибегнет к ним он без долгих разговоров.

Он, меж тем, раскрыл папку.

— Зато с сепараторами, уважаемый Александр, дело оказалось значительно веселее.

— Правда? — вырвалось у меня.

— Правда, правда, — улыбнулся Кирилл Сергеевич. — Пермский завод ими буквально затоварен.

— Как это?

— Очень просто, — он развёл руками. — Война началась, война идёт, обстановка меняется стремительно… но бюрократия в тылу перестраивается куда медленнее.

Он вынул из папки несколько листков.

— Вот смотрите — производственную программу заводу никто не отменял. Пока не пришёл новый план — план военного времени — предприятие обязано выпускать именно сепараторы. Потому что план — закон, и изменить его могут только в Москве и только по согласованию с ГКО. Прикажет ГКО завтра вместо сепараторов делать, скажем, пулемёты — будут делать. А пока что обязаны выпускать именно сепараторы — а потребителей уже почти не осталось. Нужны узлы танков, паровозов, самолётов, дизелей. Мины нужны, снаряды, патроны. Оснастка для выпуска всего этого. Сепараторы никого не интересуют, что и неудивительно.

— И что же они с ними делают? — спросил я. — На склад?

— Совершенно верно. Актируют и складируют, — произнёс он совершенно буднично. — Производят, ОТК принимает, дальше оформляют по всем правилам и сдают на хранение. План выполняется, директор рапортует о процентах, росте производительности труда и, может, даже экономии фонда заработной платы. Все довольны. Главк доволен, наркомат доволен, сепараторы лежат штабелями, — он сердито нахмурился. — Вот только кому от этого какая польза?

— Звучит совершенно невероятно, — я покачал головой.

— Напротив, ничего невероятного тут нет, — спокойно ответил Кирилл Сергеевич. — Всё очень даже закономерно, ведь пока новое решение не подписано, действовать продолжает старое. Иначе никакая хозяйственная система работать не сможет.

Он придвинул ко мне бланк телеграммы.

— Вот они, ваши сепараторы. Вполне себе существуют. Ну и ваш покорный слуга устроил так, чтобы существовали они не только для отчётности, но и для Ленинграда.

Я несколько секунд молча разглядывал телеграмму.

Да, к нам направлялся вагон сепараторов со всеми положенными комплектующими. Двадцать четыре штуки в первой очереди и ещё столько же во второй.

— Сорок восемь, — спокойно сказал Кирилл Сергеевич. — На первое время хватит, надеюсь?

— Хватит, — сказал я. — А кто в таком случае выделяет деньги? Я знаю, что главное не они, а фонды, но оплата должна же произойти?

— Должна, — кивнул Кирилл Сергеевич. — Но завод так хотел от этих сепараторов избавиться, что согласился отгрузить их сразу. Получатель акцептует счёт после прибытия груза, Госбанк перечислит деньги — обычный порядок.

— Да, но кто в таком случае получатель?.. — я на миг задумался. — Погодите… Институт отпадает, заводы тоже… Горисполком?

— Правильно мыслите, любезнейший Алексадр! — энергично кивнул Кирилл Сергеевич. — Именно наш родной Ленгорисполком!.. Вас, там, кстати, знают. Говорят, даже сам Пётр Сергеевич Попков знает.

И верно — я невольно представил председателя исполкома; выходило, что теперь за наши дрожжи отвечали уже не только Шарков и я. На карту поставил своё имя человек, который руководил всем городским хозяйством Ленинграда.

— Раз у города имеется своё собственное постановление о развёртывании производства пищевых дрожжей — значит, город имеет право приобрести оборудование, необходимое для его выполнения, — сказал я медленно, глядя на улыбающегося Кирилла Сергеевича. — То есть… надо просто слегка ускорить события?

— Совершенно верно, товарищ Шереметьев. Слегка ускорить события, и всё выйдет у нас хоть и не совсем просто, но зато совершенно и полностью законно. Вот смотрите — Пермский завод обязан изготовить сепараторы согласно утверждённому плану. Исполком имеет право их приобрести для выполнения собственного постановления. Финансовое управление исполкома перечисляет деньги по государственным расценкам. Завод выполняет действующий промфинплан, получает оплату, бухгалтерия довольна, ревизор тоже. Никто ничего не нарушает.

— Тогда почему...

— ...Почему этого не сделали раньше? — спокойно закончил за меня Кирилл Сергеевич. — Потому что сначала надо было понять, что эти сепараторы вообще кому-то ещё нужны. Завод производит то, что ему приказано производить, отправляет тем, кому приказано отправить. А исполком занимается тем, что происходит в городе. Если никто не свёл одного с другим, завод с исполкомом, всё так и останется, и виноватых искать бессмысленно. К счастью, — добавил он после паузы, — в исполкоме нашлись люди, которые быстро поняли, о чём идёт речь.

Фамилий он не назвал, и я почему-то был уверен, что не назовёт никогда.

— Так что да, вы правы, Александр Сергеевич. Я свёл одного субъекта хозяйственной деятельности с другим. А дальше уже вмешаетесь вы. И лучше, если это сделаете вы. Потому что я формально к дрожжам никакого отношения не имею… пока что.

— Что значит «пока что»? — я слегка насторожился.

— «Пока что» значит именно то, что значит, — непринуждённо сказал Кирилл Сергеевич. — Вам же, товарищ Шереметьев, что нужно? Промплощадка с подведёнными коммуникациями, с котельной — желательно работающей на торфе, не так ли?

— Вы, Кирилл Сергеевич, смотрю, очень быстро вошли в курс дела…

— Приходится, любезнейший Александр, приходится. В Ленинграде, хочу вам сказать, очень много промышленных артелей. Со своими помещениями, котельными, складами. По военному времени многие оказались… как бы неприкаянными. А люди там грамотные, работящие. Они-то «на склад» продукцию гнать никогда б не стали. Почему бы в программе Ленгорисполкома по выпуску дрожжей не поучаствовать и ленинградским артелям, м-м?

Это было хорошее предложение, приходилось признать.

— Верно, — сказал я. — Артели ведь не нужно ждать полгода нового корпуса, или даже решения главка. Она завтра станки к другой стене переставит, чаны деревянные вместо них — и начнёт работать.

— Вот именно, — кивнул мой собеседник. — Поэтому я и говорю — лучше, если эту мысль на исполкоме выскажете вы. От инженера она прозвучит как естественное средство расширить производство, а вот от снабженца… — он усмехнулся, — от снабженца это сочтут попыткой расширить собственное хозяйство.

Мы уже прощались, когда Кирилл Сергеевич вдруг сказал:

—В нашей хозяйственной системе, уважаемый Александр, деньги редко бывают главной трудностью — государство платит государственному заводу государственными деньгами, то есть, грубо говоря, перекладывает купюры из правого кармана в левый. Настоящая проблема — заставить нужную бумагу попасть на нужный стол в нужный день. Всё остальное обычно происходит само собой.

Я невольно улыбнулся.

— Никогда бы не подумал, что снабжение настолько... сложная наука.

— Это не наука, — покачал головой Кирилл Сергеевич. — Это ремесло. Хороший снабженец не делает невозможного. Он просто знает, где необходимое уже существует, и как сделать так, чтобы оно оказалось там, где действительно нужно.

Глава 14

Из артели я вышел почти бегом.

На Левашовском всё оставалось по-прежнему — лабиринт артельных дворов между большими лесопильным и газовым заводами, торопились запоздавшие прохожие, изредка проезжала полуторка, подпрыгивая на брусчатке. Ничего не замечая вокруг, я помчался прямо на работу — сорок восемь сепараторов это не шутка, это сорок восемь новых производственных линий. А если аппараты окажутся достаточно мощными, вокруг каждой можно строить непрерывный цикл, чтобы работал в три смены не только сам сепаратор, но и всё производство. Теперь только бы успел эшелон…

Думать о том, чем я теперь обязан Кириллу Сергеевичу, я не хотел. И о том, что об этом нужно как-то сказать Инне, думать не хотелось тоже. Вообще её надо из этой артели вытаскивать — попросить Шаркова, в институте хватало ставок ещё до войны, а после эвакуации персонала, да ещё в связи со всё тем же распоряжением исполкома, это и подавно можно устроить. Не лаборантом — так техником, препаратором, хоть делопроизводителем. Лишь бы не здесь.

Правда, Ленка наверняка ревновать станет. Вот странная девица — у самой роман с Петей Шорниковым, а тут тигрицей кидается.

На мысли о «романе с Петей Шорниковым» память младшего Шереметьева болезненно содрогнулась.

Ну да, я-нынешний смотрел на эту парочку — Лену с Петей — со снисходительностью своих прожитых лет, совет вам, ребята, да любовь; а вот оставшееся от юного Саши Шереметьева начинало корчиться от боли, самой настоящей, невыдуманной.

Но с этой болью мы справимся. В конце концов, справлялся же я сам в свои девятнадцать и двадцать!..

Нет, сейчас думать надо только о сепараторах; я шагал к институту и уже мысленно делил их между площадками.

Два — на фабрику имени Микояна. Нет, Валя Горохова там развернулась, так что пары там будет мало, если они действительно запустят все ферментёры — четыре надо. Ещё четыре нам, Институту, иначе мы так и останемся опытной лабораторией. Лесотехнической академии… интересно, дошли ли к Шорникову его «спецзаказовские»?.. Дрожжевому заводу не надо, там свои есть, да и удастся ли его вернуть?.. Вряд ли — постановление ГКО это не шутка.

Остальные — новым установкам, артелям, пивоваренным заводам, туда, где прежде приходилось либо отстаивать массу, либо гонять её через молочные сепараторы, которые забивались прежде, чем успевали открутить хоть сколько-нибудь значимые количества.

Дрожжевая суспензия только на словах зовётся «дрожжевым молоком», а на деле же не имеет с ним ничего общего и дрожжевые сепараторы куда сложнее молочных.

И да, можно ставить на кондитерские фабрики, на хлебозаводы, в артели…

В артели.

Ну да, интерес Кирилла Сергеевича был вполне понятен. Как сказали бы в двадцать первом веке, налицо «желание вписаться в госбюджетную программу», «получить финансирование», и…

Тут у меня автоматически всплывали в памяти слова «…распилить, откатить кому надо и вывести в офшор», но это был явно не наш случай; я аж усмехнулся и головой потряс — инерция мышления, дорогой товарищ. Пора б уже отучиться.

Никаких средств Кирилл Сергеевич не распилит и никуда их не выведет. Просто некуда выводить. А вот заработать ему, конечно, хочется; но не только заработать — он явно увидел работу для своих людей. И, если всё получится, хотел, чтобы артели эту работу получили раньше, чем их начнут растаскивать по случайным мобилизационным заданиям. Время хоть и военное, но хороший хозяин остаётся хорошим хозяином; если видит возможность дать своим людям работу — он за неё будет бороться.

Сорок восемь сепараторов — ещё неделю назад это число показалось бы мне ненаучной фантастикой.

Кабинет Шаркова оказался пуст. Я нашёл Василия Ивановича этажом ниже, в аппаратной, где он вместе с механиком разбирался с очередным насосом. Насос лежал на верстаке со снятым кожухом, вокруг были разложены ключи, прокладки и почерневшие от масла болты.

Шарков стоял ко мне спиной и, не оборачиваясь, говорил:

— Да, товарищ Белов, я понимаю — кислостойкого паронита сейчас нет. Ничего не поделаешь, ставьте прокладку из обычного…

— Так разъест же! Через пару-тройку дней кислота уже разъест!

— Разъест. Но пару-тройку дней продержится. А там или паронит-пк достанем, или… или будем эти менять. Обычного-то паронита у нас на складах хватает. Спасибо Капитону Ивановичу, запас сделал…

Капитона Ивановича эвакуировали вместе с основой частью сотрудников — налаживать работу института на Урале.

Тут механик заметил меня.

— Василий Иванович, к вам.

Шарков обернулся. Посмотрел на меня и враз нахмурился.

— Что произошло?

— Сепараторы, Василий Иванович, они —

— Что с ними ещё?.. — с ноткой раздражения перебил Шарков. Вздохнул, покачал головой. — Простите, Саша. День сегодня… такой… всё ломается, всего нехватка…

— Сепараторы нашлись, Василий Иванович. Наряжены к нам прямо с завода. Сорок восемь штук двумя партиями.

Шарков аж замер.

— Наряжены? Вы имеете в виду, нам выделены фонды?..

— Выделены.

— Идёмте, — он потащил меня за рукав к себе в кабинет.

— Саша, — Шарков закрыл дверь и воззрился на меня в упор. — Саша, я не люблю чудес и в старика Хоттабыча не верю. Сорок восемь сепараторов — откуда? Как? Кто подписал?..

Я принялся рассказывать, опуская, само собой, кое-какие подробности; про Инну и её к этому отношение Василию Ивановичу знать не следовало.

—…Так что покупает исполком, — закончил я. — Завод-изготовитель затоварен, двадцать четыре штуки уже отгрузил, под акцепт счёта исполкомом.

— Чья это работа, Саша? — негромко спросил Шарков. — Механизм мне понятен, но… Я ж не вчера родился. С бухты-барахты такое не делается и само собой не происходит. Кто-то очень, очень сильно постарался, пробивая такое. Вот я и хочу знать — кто?

— Помните, одна артель заказывала у нас анализы микрофлоры? «Ленкожмехпром».

— Положим, помню, хоть и смутно. А они-то здесь при чём?

— Там одна моя знакомая работает, — вдаваться в подробности я не собирался. — От неё узнал про их заместителя по снабжению — Кирилла Сергеевича. Очень способный человек, по её словам.

— И вы решили проверить?

— У нас были проблемы, — сказал я спокойно. — Сепараторы отсутствовали, дрожжевой завод стоял. Я пошёл к нему и спросил сразу о том и о другом.

— К снабженцу кожевенно-меховой артели?

— Да.

Шарков посмотрел на меня с выражением, в котором смешались разом и удивление, и недоверие.

— Странная идея, — проговорил он с оттенком недовольства. — Артели, они вообще… такие…

— Сегодня я пришёл за ответом, — я решил не комментировать слова Василия Ивановича насчёт «странности». — С заводом он ничего сделать не смог, поскольку там всё упирается в постановление Наркомата и решение ГКО. А вот сепараторы он выбил.

— Сорок восемь?

— Сорок восемь. И теперь мне надо слегка подтолкнуть исполком…

— Который об этом, конечно же, ничего не знает?

— Знает, — спокойно сказал я. — Он просто должен оплатить счёт и принять сепараторы на баланс; после чего передать их нам уже официально.

Шарков выразительно поднял брови и покачал головой.

— Саша, я понимаю ваши намерения. Вы хотели помочь. Но… вы же понимаете, насколько надо быть осторожным? Малейшая ошибка, допущенная даже не по умыслу, не по халатности, а из-за непонимания существующих правил… Одну подпись поставили не там, один баланс перепутали — и вместо помощи получится самоуправство. А за самоуправство в военное время спрашивают очень серьёзно. — он махнул рукой.

Формально Василий Иванович был прав. Но…

Но через несколько месяцев всё это перестанет иметь значение.

— Риск — благородное дело, — решил отшутиться я. — Пусть у нас будет сорок восемь сепараторов, чем не будет. А с подписями разберёмся.

Шарков помолчал, качая головой. Видно было, что идея вся ему не очень нравится.

— Вы правы, что сепараторы нам очень нужны. Но, Саша, прошу вас — будьте очень осторожны. Особенно в исполкоме. Помните, что люди есть всякие. Иные ради карьерной ступеньки мать родную продадут, не то, что вас. Когда заседание в исполкоме?

— Я так понял, что специального не будет. Надо прямо идти в финотдел. Телеграммы у меня.

— Поедем вместе, — решительно сказал Шарков.

Я покачал головой.

— Нет, Василий Иванович, не надо. Я придумал — мне и отвечать, если что. А вы про это вообще ничего не знаете и не знали.

— Как это «не знал»?! — возмутился Василий Иванович.

— Дрожжевой проект куда важнее. Даже если я в чём-то ошибся, даже если за что-то придётся отвечать — главное, чтобы сепараторы были бы здесь и работали бы.

— И всё равно, геройствовать в одиночку тут не надо, — резковато сказал Шарков. — Дайте я вам записку в исполком напишу, завтра с утра туда и езжайте…

В исполком я и впрямь поехал на следующий день с утра.

Была пятница, но сейчас, похоже, все учреждения перешли на постоянную работу. Никакого «давайте уже в понедельник».

Сперва я хотел попросить Лену, чтобы заказала бы пропуск в исполком, но она куда-то скрылась — и вообще последние дни словно меня избегала. Впрочем, обошлись и без неё — хватило авторитета Шаркова.

Ну и хорошо, подумал я. Ленку всё время просить тоже неудобно как-то. Пора собственным каналом обзаводиться.

В исполкоме стало заметно больше людей в форме; телефоны звонили не переставая, но, в отличие от обкома, здесь занимались делами, как сказали бы в моём времени, «которые на земле».

В финотдел я вошёл, вооруженный телеграммой с завода, копией решения исполкома и записной книжкой, куда были аккуратно занесены все номера и даты.

Финотдел был самым настоящим финотделом, только вместо компьютеров и мониторов с кактусами, «защищавшими от излучения», тут имелись счёты и арифмометры «Феликс». Арифмометр я узнал — они ведь дожили до моего детства.

— Вы к кому, товарищ? — окликнули меня.

В такого рода учреждениях самое главное — говорить без тени сомнения в том, что по твоему указанию весь этот отдел должен встать по стойке смирно.

Я показал телеграмму, копию решения.

— Так что теперь нужно просто оформить оплату по этой поставке.

Внушительная дама с тщательно завитыми волосами — вечный тип нашего отечественного бухгалтера — внимательно прочла телеграмму, затем решение исполкома, ещё раз посмотрела телеграмму и наконец подняла на меня глаза.

— Основания для оплаты нет.

— Это почему же, простите?

— Решение о развёртывании производства есть. А распоряжения финансовому отделу оплатить именно эту поставку нет.

Ах, хитрец Кирилл Сергеевич!.. Понятно, почему ты отправил меня в исполком пробивать оплату.

— Оборудование уже отгружается, — решительно сказал я. — Фонды уже наши. Оплата — на данный момент простая формальность.

— Может быть, товарищ, — бухгалтер на меня не смотрела. — Только оплачивать его мы имеем право лишь после соответствующего решения.

Говорила она без раздражения — просто констатировала факт.

Я уже открыл было рот, чтобы возразить, как сидевшая рядом другая сотрудница вдруг спросила:

— Тань, это часом не про сепараторы?

Рекомая Таня повернулась к спросившей.

— Какие ещё сепараторы?

— Ну... Вадим Степанович вчера что-то говорил. Что вроде бы должен кто-то прийти.

Татьяна задумалась.

— А... Да. Кажется. Тогда вам и впрямь лучше к Вадиму Степановичу. Третий этаж, двести семнадцатый кабинет.

Вадим Степанович оказался высоким, худощавым мужчиной лет пятидесяти в аккуратно застёгнутом кителе.

Моему появлению он отнюдь не обрадовался.

— Вы по какому вопросу, товарищ?

— По вопросу сепараторов, — сказал я, кладя на стол документы.

Вадим Степанович поджал губы, брови его сошлись.

— Вы Шереметьев? — неприязненно осведомился он.

— Да.

— Закройте дверь и садитесь.

Когда дверь закрылась, он сердито уставился на меня.

— Зря вы сюда сами пришли, — вполголоса проговорил он. — Лучше бы я вовсе никогда ни вас не видел, ни фамилии не слышал.

— Почему, простите?.. Меня сюда направили из финотдела.

— Разумеется, направили, — вздохнул он. — Иначе как бы вы тут оказались?

— Простите, — вновь сказал я. — Просто Кирилл Сергеевич…

В ответ раздалось сердитое фырканье.

— Кирилл Сергеевич вам объяснил, как всё должно пройти?

— Нет. Он только сказал, что вопрос с поставкой решён. И что именно мне стоит… прийти сюда и… продвинуть оформление оплаты.

— Именно. Продвинуть оформление... — он невесело усмехнулся. — Самое простое.

Вадим Степанович покачал головой.

— Кирилл Сергеевич, конечно, человек удивительный. Всегда ухитряется решить половину задачи так, что вторую приходится заканчивать уже другим.

Он достал чистый исполкомовский бланг, быстро написал несколько строк, расписался и поставил дату.

— Ждите меня тут. Сейчас на этой бумаге появится печать, с документом идите обратно в финотдел. Татьяна оформит. И… и передайте Кириллу Сергеевичу, что в следующий раз пусть приходит сам, или хотя бы предупреждает, кого именно присылает. Я предпочитаю не знакомиться с людьми подобным образом. А с ним мы ещё поговорим. Лично.

Я кивнул. Слова этого Вадима Степановича мне не очень нравились, как и он сам.

— Я всё передам, не сомневайтесь.

Он немного помолчал.

— И ещё, молодой человек. Не надо никому рассказывать, кто именно подписывал бумаги и через какие кабинеты вы ходили. Ни к чему это.

— Хорошо, — я кивнул, хотя тут мне происходящее перестало нравиться уже целиком и полностью.

— Если будут спрашивать, отвечайте просто — вопрос решён исполкомом в установленном порядке. Это чистая правда.

— Хорошо, Вадим Степанович.

— А Кириллу Сергеевичу слова мои передайте как можно скорее. Не забудьте, хорошо?

— Не забуду, — сказал я. — Передам сегодня же.

Этот Вадим Степанович не шутил. И для дела лучше и впрямь было передать всё Кириллу Сергеевичу, не откладывая ни на день.

В финотделе отношение изменилось мгновенно.

Стоило положить на стол подписанную бумагу с печатью, как та самая Татьяна молча кивнула, достала нужный бланк и начала быстро заполнять графы.

Счёты защёлкали, арифмометр провернулся несколько раз, из шкафа достали толстенную прошитую книгу. Отпечатали несколько страниц, поставили на каждый по три или даже четыре штампа, унесли куда-то и почти сразу же вернулись — внизу каждой из бумаг красовались витиеватые росчерки подписей.

— Всё, — сказала бухгалтер Татьяне. — Платёжные документы будут акцептованы. Завод может предъявлять их в Госбанк. Им уйдёт срочная телефонограмма.

Я поблагодарил и вышел на улицу.

Нет, Инне надо убираться оттуда.

А мне…

Мне, чувствовал я, с Кириллом Сергеевичем дело иметь ещё придётся.

И не могу сказать, что я от этого был бы как-то особенно счастлив.

Шаркова я, само собой, ни в какие детали не посвятил. Просто приехал в институт, сказал ему, что всё, мол, удалось, и оплата будет произведена.

Василий Иванович, однако, слушал меня совершенно механически, время от времени кивая невпопад и глядя в стену невидящими глазами.

Я умолк на полуслове.

— Что случилось, Василий Иванович?..

Он тяжело вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью.

— Только что передали сообщение. Закрытое, но… вам можно. Лужский рубеж прорвали, Саша. Кингисепп фрицы взяли. По шоссе прут вперёд...

Теперь и я прикрыл глаза и дыхание моё на миг прервалось.

За всеми этими сепараторами, запуском новых установок, поддержанием штамма и поиском новых, более продуктивных клонов — я совершенно забыл, что прошла уже половина августа.

Сегодня была пятница. Пятнадцатое число.

Вчера к ночи на фронте возле Кингисеппа был окончательно прорван на всю глубину Лужский рубеж.

Враг устремлялся к Ленинграду.

До замыкания кольца блокады оставалось чуть больше трёх недель.