Микаэл: бог или фея

Глава 1 Прежде, чем я начал помнить

У этой тетради уже было два почерка до того, как в неё попал третий.

Первый — ровный, старательный, с завитком на «щ» — принадлежал человеку, которого я не помню и всё же скучаю по нему. Второй — мой собственный, детский, с буквами, что то и дело съезжали вниз по странице, будто рука не поспевала за тем, что я пытался сказать. Третий — тоже мой, но уже другой рукой. Тяжелее. Ровнее. С мозолями на нужных местах.

Я не знаю, зачем взялся дописывать эту тетрадь именно сейчас. Может быть, потому что скоро мне предстоит доказывать нечто важное перед людьми, которые о моей жизни знают меньше, чем сама тетрадь. А может, потому что Кана однажды сказала — а тактик из неё получше, чем из меня, — что человек, не помнящий, откуда он взялся, обречён снова и снова наступать на одни и те же грабли.

Так что вот. Начну с начала. Даже с той части, которую я сам не застал.

***

Того, что случилось до леса, я не видел. Знаю это по обрывкам: по дневнику, который начался не с меня, и по рассказам Гилдартса, которые с каждым разом чуть менялись, — он то и дело добавлял подробность, которой не было в прошлый раз, будто память со временем становится не бледнее, а наоборот, дорисовывает то, чего там никогда не было. Я давно перестал спорить, какая версия точнее. Может быть, ни одна. Может быть, обе.

Есть ещё третья версия — та, что старик-священник записал в дневник со слов моей матери, когда та ещё говорила с ним, а не только с небом. Ей я тоже не особо доверяю.

Говорят, где-то есть богиня, которая встречает души после смерти и решает, куда их отправить дальше. Я никогда её не видел и не чувствовал — а я неплохо чувствую чужую силу, поверьте. Но, по легенде, одна из таких душ однажды показалась ей достаточно доброй, чтобы заслужить благословение.

Хочется верить, что это была моя душа. Доказательств у меня, конечно, никаких.

Мою мать звали Стелла. Жрица культа, поклонявшегося богу — не тому доброму или хотя бы нейтральному божеству, каким иногда изображают богов на витражах, а голодному, жаждущему пожирать целые звёзды. Она верила в него так, как верят люди, которым больше не во что верить: без остатка, без сомнений, без запасного плана на случай, если бог не придёт.

Меня должны были принести в жертву этой вере в день моего рождения. Ритуал, который, по замыслу культа, должен был превратить новорождённого в сосуд для их бога — то ли впустить его в мир через меня, то ли попросту меня убить в его честь. Дневник на этот счёт неконкретен, а я не настолько интересуюсь теологией голодных богов, чтобы уточнять.

Судя по всему, у культа получилось напополам: тело они получили, а бог — нет.

Роды, если верить дневнику старика, принимал он сам, в маленькой деревенской церкви, пока снаружи гремела гроза, будто небо заранее знало, что готовится что-то неправильное. Мать смотрела на новорождённого не с любовью, а с разочарованием такой глубины, что оно почти граничило с горем. Она ждала бога. Получила ребёнка.

Дальше в дневнике идёт обрыв на несколько лет — старик, видимо, решил, что дальнейшее лучше держать при себе, а не доверять бумаге. Знаю только, что он забрал меня к себе, учил читать, рассказывал истории про лес и, если верить последним его записям, действительно собирался меня усыновить.

Не успел.

Мать нашла нас снова. Что случилось со стариком, не знаю — дневник на этом просто замолкает, а спрашивать было уже не у кого. Знаю только, что дальше несколько лет писал уже другой почерк. Мой. Мелкий, кривой, полный радости от того, что кто-то снова его учит буквам, и полный страха от того, что мать вернулась и «мама готовит ритуал» — последняя строчка перед тем, как дневник умолкает во второй раз.

То, что случилось дальше, я знаю только со слов Гилдартса — а он рассказывал это чаще, чем любую другую историю в своей жизни, кроме, пожалуй, историй про маму. Поэтому расскажу так, как рассказывает он. Возможно, я даже путаю какие-то детали с тем, что он добавил уже позже, для красного словца. Мне, если честно, всё равно. Так и стало правдой — моей правдой, — сколько бы раз она ни менялась.

Задание провисело в гильдии несколько лет, прежде чем он вообще о нём вспомнил. S-класс, деревня у леса, странный культ — никто не горел желанием туда соваться. Гилдартс взял его не потому что почуял в нём что-то особенное, а потому что оно было одним из десятков таких же заданий, которые он хватал одно за другим, лишь бы не сидеть на месте и не думать.

Он нашёл хижину в лесу раньше, чем меня самого. Влажную, полузаросшую мхом, пахнущую золой и пылью — и с дневником на столе. Читал он его, по собственным словам, «как проклятый», не отрываясь, пока не почувствовал магию.

Тяжёлую. Плотную. Слишком близко.

На поляне он увидел мою мать — с окровавленным клинком в руке, над телом ребёнка, который, по всем описаниям, был мёртв или очень близко к этому. Она кричала в небо, спрашивая, почему бог так и не пришёл забрать то, что она ему отдала. А потом, не дождавшись ответа, ответила себе сама — тем же клинком, только развернув его к собственной груди.

Гилдартс рассказывает эту часть суше всего. Я заметил это давно: чем сильнее история его задевает, тем меньше в ней слов.

Он подошёл ко мне — и почувствовал отклик жизни. Слабый. Но достаточный.

Дальше версии расходятся сильнее всего. В одной он говорит, что рунные рыцари хотели избавиться от ребёнка культа сразу на месте, не разбираясь. В другой — что один из них просто предложил сдать меня магическому совету «на всякий случай». Может, было и то и другое. Гилдартс на это отвечает одинаково в любой версии: что он посмотрел на рыцаря так, что тот передумал разговаривать, и крепче прижал меня к себе.

Он говорит, что тогда впервые за долгое время не хотел снова остаться один. Что после Корнелий одиночество перестало быть свободой и превратилось в звук, который не заглушить ни тавернами, ни разрушенными горами. Мне не нужно спрашивать, правда ли это — я слишком хорошо знаю это чувство сам, просто с другой стороны шкалы.

— Ну и влип же ты, мелкий, — сказал он мне тогда. Первое, что я вообще от него услышал, если верить его же словам. Учитывая, что дальше я слышал эту фразу ещё раз двести, могу поверить.

Так, если верить единственному источнику, который у меня есть, началась моя жизнь — с чужой жалости, чужого решения и чужого имени, которое я ношу до сих пор и, честно говоря, никогда не думал менять.

Тут, наконец, я могу рассказывать не с чужих слов. Дальше — то, что помнил сам, пусть память пятилетнего мальчишки и не самый надёжный свидетель на свете.

***

Я проснулся от запаха.

Дым, сухие ветки, железо, жареное мясо. Открыл глаза, сел — и тут же пожалел: тело болело так, будто меня переехала целая повозка с лошадьми впридачу.

Гилдартс сидел рядом, привалившись спиной к дереву, с перекошенной кружкой в одной руке и куском хлеба в другой.

— О, очнулся, — лениво протянул он, даже не глядя на меня. — Я уже подумал, что перестарался.

— Это ты называешь «перестарался»?

— Ага. Если бы правда перестарался, ты бы сейчас не ворчал.

Я ощупал плечи. Всё ныло, но под болью пряталось что-то другое — тяжёлое, плотное, будто внутри стало теснее, чем раньше. Обрывки вчерашнего спарринга всплывали кусками: удар, падение, ещё удар, злость, а где-то посередине — собственное тело, горячее, красное, будто изнутри его распирала чужая ярость.

Меня передёрнуло.

— Что это было? — тихо спросил я. — Со мной вчера что-то случилось.

Гилдартс перестал жевать и посмотрел внимательнее

— Хороший вопрос. Ты в какой-то момент начал усиливаться. Не как обычный маг. Грубее. Будто пытался выжать из тела больше, чем оно способно выдержать.

— Я не использовал магию.

— Вот именно. Поэтому и интересно.

Сейчас, годы спустя, я понимаю: он уже тогда что-то заметил — то, о чём я сам узнал только через несколько лет, и не от него. Но в то утро он просто кинул мне хлеб и мясо и сказал, что вчера я дрался как бешеный и ещё пытался его укусить.

Тем летом я впервые попросил у него то, что до сих пор кажется мне самым честным, что я когда-либо говорил вслух:

— Я хочу попасть в Хвост Феи.

— Просто так?

— Не просто так! Я хочу путешествовать, видеть мир, сражаться, находить сильных врагов, друзей… как ты.

Гилдартс выслушал молча, а потом медленно усмехнулся.

— Хороший ответ.

— И это всё?

— А тебе хотелось длинную речь с пафосом?

Он присел передо мной на корточки и посмотрел прямо в глаза — редкий для него жест серьёзности.

— Слушай внимательно. Хвост Феи — не место для тех, кто хочет просто «быть сильным». Там все немного сумасшедшие. Там есть те, кто падает, встаёт, снова падает — а потом ещё и смеётся. Там не оценивают по происхождению. Там смотрят, кем ты становишься рядом с другими.

Я тогда не до конца понял эти слова. Но почувствовал, что они важные — так, как ребёнок чувствует важность фразы раньше, чем её смысл.

— Я понимаю, — соврал я.

— Нет, — спокойно сказал он. — Пока нет. Но поймёшь, если не будешь идиотом.

***

Жители деревни расступались перед ним, как вода. Один старик даже оттащил тележку с тропы, лишь бы маг случайно её не задел.

— Они всегда так делают? — спросил я.

— Иногда даже хуже. Однажды мне целую улицу расширили.

— Зачем?

— Чтобы я не ломал дома, когда иду.

— Ты правда их ломал?

— Нет. Но они почему-то были в этом не уверены.

Он сказал это настолько спокойно, что я до сих пор не знаю, шутил он или нет.

Пока староста извинялась за «такую мелкую проблему», я слушал не её, а воздух. Земля, камень, трава, пот, страх — и что-то ещё. Острый звериный след, смешанный с гнилью.

— Там, — сказал я, указывая на каменоломню у леса.

В каменоломне пряталась стая подземных тварей — не то волки, не то кроты, голодные и злые. Я бросился в бой, как всегда бросаюсь в бой: слишком быстро, слишком прямо, без всякого плана. Тварь сбила меня с ног. Я выругался, перекатился, ударил её кулаком в челюсть — и она отлетела.

Дрался я неуклюже. Зато яростно. Я чувствовал расстояние, угадывал момент удара ещё до броска, замечал, как напрягаются чужие плечи за секунду до атаки. Что-то звериное просыпалось во мне каждый раз, стоило почувствовать вызов. Не злое. Скорее слишком честное. Слишком голодное до силы.

И с каждым промахом я злился сильнее.

Когда тварь рухнула, я спросил, гордясь собой:

— Ну как?

— Для первого раза — сойдёт — сказал Гилдартс, стоя над трупами целой дюжиной монстров.

***

Дальше были ещё задания. Бандиты на южной дороге, которых я выследил по запаху дешёвого вина. Гилдартс тогда впервые кивнул по-настоящему одобрительно.

— Уже лучше. Начинаешь думать не только кулаками.

Мне это польстило меньше, чем должно было. Я не любил, когда мне указывали на ошибки — не потому что был упрямым, хотя и это тоже, а потому что внутри сразу всё вспыхивало. Мне казалось: уступи хоть раз — и станешь слабее. А слабость я не терпел совсем.

Именно в этом Гилдартс и видел моё главное препятствие. Тогда я этого не понимал. Теперь понимаю слишком хорошо.

***

Ночь, когда всё стало по-настоящему, я помню лучше, чем хотел бы.

Тяжёлые облака шли по небу, вдалеке мерцали редкие огни деревень, а тишина на поляне была натянута, как струна перед выстрелом.

— Сегодня всё по-настоящему, — сказал Гилдартс.

— Я готов.

— Нет. Пока нет.

Он вытянул руку.

Я не любил этот его взгляд — спокойный, почти ленивый, но слишком внимательный, будто он видел меня насквозь и уже знал, где я сломаюсь. Я не хотел ломаться. Не хотел проигрывать. Не хотел быть тем, кого постоянно приходится поднимать с земли.

— Я не проиграю, — тихо сказал я.

— Посмотрим.

Спарринг начался резко, и дальше я помню его урывками — так, как помнишь любую драку, где перестаёшь думать и начинаешь просто быть телом. Удар — уклонение. Ещё удар — блок. Колено, локоть, подсечка — мимо, мимо, мимо. Гилдартс двигался так легко, будто всё это детская игра, но не спешил меня добивать. Он вёл меня к краю. Заставлял тратить силы, нервничать, злиться.

Я почувствовал это слишком поздно.

Дыхание стало рваным. В голове звенело. И тогда я усилил тело магией — впустил её глубже, чем когда-либо раньше.

Кожа стала горячее. Мышцы — плотнее. С каждым вдохом росла сила, а вместе с ней росла ярость. Я уже не сражался. Я доказывал. Себе, Гилдартсу, всему миру разом.

Почему я должен уступать? Почему этот ленивый, спокойный, бесконечно уверенный в себе человек может смотреть на меня сверху вниз? Почему я обязан признать, что кто-то сильнее?

— Давай же… — процедил я, и что-то внутри меня наконец сорвалось с цепи.

Тело вспыхнуло изнутри. Кожа стала краснее, мышцы вздулись, черты лица заострились, будто я за секунду повзрослел на несколько лет. Воздух вокруг задрожал. Это было не превращение в привычном смысле — не изящное, не сильное в хорошем смысле слова. Дикое. Жадное. Почти безумное.

Наивности во мне больше не осталось.

Только война.

Только желание рвать, ломать, забирать силой всё, что у меня пытались отнять.

Гилдартс на секунду перестал улыбаться.

— Вот оно, значит…

Я бросился на него с такой яростью, что земля под ногами треснула.

Этого всё равно не хватило.

Он не отступил ни на шаг. Принял удар, развернулся, перехватил меня за руку одним точным движением и впечатал в землю. Я попытался встать — и получил ещё один удар, уже мягче, но окончательно сбивший дыхание. Магия внутри рвалась, тело дрожало, голова плыла.

Я всё ещё пытался подняться.

Тогда он поставил точку.

Я лежал в траве, тяжело дыша, глядя в небо, которое медленно переставало кружиться. Краснота сходила с кожи. Мышцы возвращались к обычному виду. Я снова становился собой — тем немощным, обычным собой, каким быть ненавидел.

Я был слабее, чем хотел.

И это бесило сильнее всего остального.

— Ты почти прожёг себя насквозь, — сказал Гилдартс, садясь рядом.

— Я… ещё мог…

— Нет. Не мог.

Я слишком вымотался, чтобы спорить — но внутри всё ещё кипело. Ненавижу это чувство: когда уже почти дотянулся, а тебя снова сбрасывают на землю.

— Держи себя в руках, — продолжил он, не обращая внимания на мою злость. — Сила есть. Немалая. Но ты пока не умеешь ею владеть. Слишком часто идёшь вперёд, когда нужно остановиться. Слишком легко теряешь голову.

Я молчал.

— И всё же, — добавил он, — твоя лучшая попытка.

Ответить у меня уже не было сил. Я только отвернулся — и, кажется, впервые за вечер улыбнулся, чтобы он не видел.

***

— Нам пора в гильдию, — сказал он.

Слова прозвучали проще, чем всё, что было до этого. Ударили сильнее любого кулака.

— Правда?

— Ты уже доказал, что не ноль. Теперь посмотрим, каким ты станешь рядом с остальными.

В груди что-то странно дрогнуло. Не страх. Предвкушение — настоящее, живое, горячее. Впервые за долгое время впереди был не лес, не одна тропа, не очередной бой. Впереди была дорога. Люди. Гильдия. Мир, которого я ещё не знал.

— Еще задание которые я набрал закончились — сказал он собирая вещи.

***

Магнолия встретила меня шумом, запахами и бесконечным движением. После почти года лесов и троп всё здесь казалось слишком живым. Воздух пах выпечкой, дымом, металлом, лошадьми и магией. Город гудел, как гигантский улей.

— Тут шумно, — сказал я.

— Это ещё тихо.

— Пахнет жареным мясом. Железом. Пивом. Дымом. И кошками.

— Добро пожаловать в цивилизацию.

— А почему они все на тебя смотрят?

— Потому что я красивый.

— Нет, — честно сказал я. — Они выглядят испуганными.

— А, это. Ну… некоторые здания до сих пор меня не любят.

Здание гильдии оказалось огромным. Над входом красовался символ Хвоста Феи, а изнутри доносились крики, смех и звук ломающейся мебели. Пока мы подходили, из окна вылетел стул.

Гилдартс толкнул дверь, и шум стал оглушительным. Кто-то спорил у доски заданий, кто-то хвастался новым заклинанием, в углу уже начиналась драка.

— ГИЛДАРТС! Он вернулся!

— Сколько зданий разрушил?!

— Всего одно!

— «ВСЕГО»?!

Несколько магов заметили меня сразу.

— Это кто? Ребёнок? У Гилдартса?!

Он просто фыркнул, подтолкнул меня вперёд и кивнул в сторону барной стойки.

— Иди к мастеру. Мне ещё задание закрывать.

— А ты?

— Бумажки. Самое страшное зло в мире.

За стойкой сидел невысокий старик с густыми усами и очень внимательными глазами. Макаров Дреяр смерил меня взглядом, будто уже всё про меня понял, хотя я ещё не сказал ни слова.

— Значит, это ты Микаэл.

— Ага.

Гилдартс толкнул дверь, и шум стал оглушительным. Кто-то спорил у доски заданий, кто-то хвастался новым заклинанием, в углу уже начиналась драка.

— ГИЛДАРТС! Он вернулся!

— Сколько зданий разрушил?!

— Всего одно!

— «ВСЕГО»?!

Несколько магов заметили меня сразу.

— Это кто? Ребёнок? У Гилдартса?!

Он просто фыркнул, подтолкнул меня вперёд и кивнул в сторону барной стойки.

— Иди к мастеру. Мне ещё задание закрывать.

— А ты?

— Бумажки. Самое страшное зло в мире.

За стойкой сидел невысокий старик с густыми усами и очень внимательными глазами. Макаров Дреяр смерил меня взглядом, будто уже всё про меня понял, хотя я ещё не сказал ни слова.

— Значит, это ты Микаэл.

— Ага.

— Этот идиот…

— Гилдартс? — уточнил я.

— Да. Ну, раз он решил оставить тебя здесь, значит, доверяет тебе.

Смысл этих слов дошёл до меня не сразу. Я просто кивнул.

— Выбери цвет и место, — сказал он, спрыгивая со стула.

— Для метки гильдии.

На секунду шум вокруг будто исчез.

— Красный, — быстро сказал я и указал на правое плечо.

Тёплая осушение вспыхнула на коже. Когда я опустил взгляд, там уже был герб Хвоста Феи — мой.

Я улыбнулся так широко, что заболело лицо.

— Теперь ты часть Хвоста Феи, — сказал Макаров, а потом развернулся и крикнул в зал: — Лаксус!

Из дальнего угла поднялся светловолосый мальчишка лет семи, и вокруг его пальцев то и дело потрескивали крошечные разряды молнии.

— Да, дед?

— Проведи новичку экскурсию.

Лаксус сначала удивился, потом сразу выпрямился — было видно, что похвала деда для него значит очень много. Но затем кто-то рядом тихо буркнул: «Это ученик Гилдартса…» — и лицо Лаксуса изменилось.

— Пошли, — коротко сказал он мне.

Экскурсия быстро превратилась в попытку показать, насколько он здесь важен. «Это доска заданий». «Здесь сидят сильные маги». «А вот там дед обычно работает» — при этих словах он заметно оживлялся. Я тогда быстро понял простую вещь: Лаксус очень гордился Макаровым.

Во дворе он вдруг остановился.

— Ты правда тренировался у Гилдартса?

— Он меня часто избивает.

Что-то в его лице напряглось. Гилдартс был одним из сильнейших магов гильдии, о нём постоянно говорили взрослые — а теперь рядом стоял мальчишка, которого этот человек лично учил драться. Это, кажется, задело его сильнее, чем я тогда мог понять.

— Тогда давай сразимся!

— Сейчас?

— Боишься?

— Нет.

Я поставил сумку у стены.

— Ладно.

Он дёрнул бровью — мой спокойный ответ почему-то раздражал его ещё сильнее. Вокруг рук заплясали молнии.

Он ударил первым — молния прошла впритык. Быстрый. Быстрее большинства взрослых магов, которых я видел. Я пытался отвечать, но не успевал: молнии обжигали воздух вокруг меня быстрее, чем я мог среагировать.

— И это ученик Гилдартса?!

Что-то во мне поднялось привычной волной. Я не любил проигрывать. Тело напряглось, мышцы стали плотнее, кожа слегка покраснела.

Он заметил это слишком поздно.

Я сократил дистанцию одним рывком.

Кулаки столкнулись — и воздух дрогнул от силы удара. Глаза Лаксуса расширились: не такого он ждал. В следующую секунду я ударил его в живот, и он отлетел, врезавшись спиной в деревянную стену двора. Треск разнёсся по всей гильдии.

Настала тишина.

— ЛАКСУС! — рявкнули с балкона.

Это был Иван Дреяр — я тогда ещё не знал, кто он такой, только видел, как исказилось лицо Лаксуса при звуке этого голоса.

— Как ты мог проиграть?!

— Я не проиграл!

— Тогда почему валяешься в стене?! С такими результатами твои тренировки станут ещё тяжелее!

Макаров вышел во двор и сразу нахмурился.

— Иван. Хватит.

Тот недовольно цыкнул, но замолчал. Макаров перевёл взгляд с трещины в стене на меня — и тихо усмехнулся в усы.