Мифы Логосхрона

Интродукция Логосхрона

Скив возвращался с дружеской попойки. Старинные улочки родного города напоминали ему закутки Гэдориэла. Парень с удивлением ловил себя на том, что никак не может понять, где же он, на самом деле, находится: дома или в сказочном Эйроланде.

Нырнув в вечерний парк, толстяк грузно плюхнулся на скамейку. Положив рядом нотную тетрадь, музыкант воззрился на мотыльков, танцующих в свете фонаря. Над ухом зловеще звенели комары, но Скив не обращал на них внимания.

Черная гладь городского пруда, поросшего по берегу зарослями ивы и тальника, рисовала волшебные картины былого и грядущего. Музыканту виделись очаровательные женские головки, высокие белые замки, рыцарские турниры. Скиву хотелось смеяться и плакать одновременно. И в этом крылось особое очарование вечера. Это рождало мелодии.

Глянув под ноги, скрипач обнаружил на земле огрызок карандаша. Это было именно то, что нужно! Кряхтя, парень нагнулся, поднял находку, оглядел её. Карандаш был простым, мягким. Он был почти исписан. «Вот он – подарок богов!» – усмехнулся про себя музыкант.

Где-то рядом слышались шум и веселье. Студенческие голоса рвали тишину залихватскими песнями, а где-то, очень далеко, плакала о невозвратном флейта.

Скив задумался. Он сосредоточился, глядя на воду. Ему вдруг примерещилось, что со дна что-то поднимается. И вдруг над блеснувшей водой, действительно, возник мираж. Над прудом поднялся и повис внушительный белый камень. В ноздреватой поверхности этого валуна таилось неведомое. «Таким, наверное, виделся предкам бел-гоюч камень Алатырь». – невольно подумалось парню. В тот же миг видение подернулось дымкой. А от воды пахнуло тиной.

Еще несколько секунд Скив тупо глядел на воду, но мираж не возвращался. «Это – знак свыше. – решил скрипач. – Не для того я вернулся, чтобы снова утонуть в «фонограмщине» жизни! Вот сейчас встану, зайду домой за скрипкой и – сразу же уйду искать свое счастье по дорогам страны». Эти мысли были искренними. Музыкант даже привстал, но, кинув взгляд на зажатый в кулаке карандаш, громко, точно разговаривая с невидимым собеседником, проворчал:

– Нет в мире ничего случайного…

И, взяв свою нотную тетрадь, Скив размашисто написал на её обложке: «Пришелец, искавший истину».

Раскрыв тетрадь на первой странице, помусолив карандаш, скрипач принялся выводить корявые строчки. Рука не слушалась, дрожала. В эти мгновения его уносили волны слышимой лишь им музыки, которую нужно было ухватить за хвост и пригвоздить к бумаге. В потоках рождающейся мелодии Скив ощущал себя стройным, красивым и умным. И этот, выдуманный мир был чище и интереснее реального.

Когда же Скив очнулся от грёз, то обнаружил себя в полной темноте. Фонарь над головой давно погас, а музыкант, выходит, так и уснул: прямо на лавочке с раскрытою тетрадью на коленях. Листы оставались чистыми. Скрипач со стыдом понял, что просто перебрал на вечеринке и не смог дойти до дома.

Запихнув тетрадь за пояс, Скив встал и тяжелой, покачивающейся походкой отправился к выходу из парка. Он уже не помнил об обещании отправиться обратно в Гэдориэль.

Ночные улицы встречали выпивоху насуплено. Старые клены осуждающе качали кронами. Темнеющие провалы окон укоряли своею слепотой: мол, все порядочные люди в это время давно уже видят десятые сны.

Дойдя до своей квартиры, Скив захлопнул за собой дверь, разулся и рухнул на кровать прямо в одежде. Коснувшись головою подушки, музыкант почувствовал, как его неугомонная душа поднимается над телом и воспаряет.

И снились Скиву новые, непознанные страны. Там, в полуночных дебрях, живым огнем расцветал на поляне папоротник, а подле него, живой магический меч Айеррайе жаловался на свою горькую судьбу. Клинок поминал недобрым словом и тиранию матери, и язву желудка, и безответственность бога Тоскунела, и бездействие злодея Мерлина. И из рубина, вживленного в гарду, катились горькие слезы.

А в это время в сказочной стране черноризец поднялся из-за стола. Он только что завершил труд всей своей жизни. Он создал живую книгу – «Логосхрон». Монах-переписчик блаженно вздохнул. Великое делание было завершено. Теперь можно было и отдохнуть.

Но тут скрипнула дверь кельи.

Незнакомец в черном шагнул внутрь. В руках его блеснул кинжал.

Черноризец ничего не успел сказать. Клинок вошел переписчику прямо в сердце.

Убийца склонился над книгой, прочитал историю о пьяном скрипаче, зловеще усмехнулся и вышел.

Период первый. Обретение Логосхрона

Вьюжная ночь швыряла снежною пылью в окна, образовывала на карнизах крыш целые наносы. Огромные хлопья, летевшие с пасмурного, затянутого тучами, ночного неба, сносило ветром. Но буйство метели не было зловещим. Наоборот, мир за окном казался чарующей, волшебной сказкой. В свете покачивающегося фонаря, чудилось, что там, в круговерти, рождалось нечто невероятное: влекущее и пугающее.

Устроившись на широком подоконнике, упираясь ногами о горячую батарею, сидел молодой, но довольно упитанный парень с маленькой родинкой на щеке. Чёрные угольки его глаз скользили по паутине, свитой между рамами окон; по трещине на внутреннем стекле; по миру, утопающему в белом саване снегов; по дверям кирпичных гаражей и боксов, ядовито зеленеющих облупившейся местами краской; по оставленным под балконом грузовым автомашинам.

Комнатка, в которой находился юноша, была маленькой, обставленной в духе конторского минимализма. В углу, прямо над массивным сейфом, взгромоздилось треснутое круглое зеркало. К потолку взметнулись фотообои, изображающие осенний лес, горящий кустами калины среди берёзового золота листьев. А между дверями, выводящими на небольшой балкончик, стоял старенький диван. На столах, расставленных буквой «Т», углы которых указывали: на окно, на сейф и на диван, были разбросаны тетрадные, исписанные листы.

Тексты были перемешаны с нотами, эскизами рисунков, незаконченными графическими набросками мужских и женских лиц, невиданных зверей и диковинных пейзажей.

От балкона на улицу, к земле, вела широкая, с перилами, железная лестница, сваренная из арматуры. Здесь удобно было курить или просто дышать свежим воздухом, но сейчас выползать на улицу –не было сил.

Так получилось, что шли уже четвёртые сутки без сна. Правда, удалось урвать пару часов перед самым дежурством, и потому голова сама падала на грудь.

Хотя глаза слипались, приходилось быть начеку. По опыту известно, что именно в такие ночи и случаются ограбления.

Охранника звали Скивом.

Совсем недавно он был редактором местного заводского радио. Но неделю назад отставной майор, пристроенный по блату начальником информационно-аналитического отдела, низенький, круглый, похожий на бульдога с плутоватыми маслеными глазками, вызвал Скива в свой кабинет, предлагая стать «стукачом». Дело шло к очередным выборам.

У Скива хватило сил отказаться. Парня, естественно, уволили «как не справившегося с должностными обязанностями». Благо, удалось зацепиться за подработку сторожем и тем самым не лишиться съемной квартиры…

Где-то забрехала собака, звякнула цепь, и что-то железное гулко стукнуло о цементные плиты. Скив, превозмогая сонливость, вскочил, вышел на балкон, над которым, покачиваясь, светил навесной фонарь. Ветер доносил приглушенные ругательства, сопение и шаркающие шаги. Но сколько парень ни вглядывался, разобрать ничего не удавалось.

Снег швырял в лицо хлопьями. Это слегка освежало. Но голова, всё равно, болела. От долгой бессонницы даже здесь, на холоде, Скиву стало невыносимо жарко. Нижняя, обмётанная губа, треснула, из нее по подбородку потекла тёплая струйка крови. Толстяк утёрся и, шатающейся походкой, спустился вниз, внутрь охраняемого двора. Следом, по нетронутому пушистому ковру, потянулась вереница его следов.

Скив оглядел замки, постучал ботинком по шинам машин, пожал плечами, повернул обратно.

Снег продолжал осыпать мир. Он не таял, путаясь в волосах, оседая на рубашке с вышитым у сердца единорогом, встающим на дыбы.

Парень вздохнул, и задрал голову вверх, любуясь и наслаждаясь тем, как мягко оседают воздушные пушинки на лице.

И тут Скив заметил, что из квадратной бетонной нашлёпки его крыши, вниз по лестнице, на соседнее здание спускались два подозрительных типа в чёрных развевающихся плащах. Однако, это только в фильмах злодеи носят средневековые балахоны с откидывающимися капюшонами. А зимой грубая мешковина совсем не греет. К чему эта клоунада?

– Стоять! – заорал охранник, грозя незнакомцам.

Бандиты, заслышав окрик, торопливо спрыгнули, и побежали прочь.

«Чёрт! – выругался толстяк. – Так и знал! А у нас даже газового баллончика нет».

Нужно бы рвануть в погоню, но Скив не был энтузиастом, рискующим во имя чужого добра.

Торопливо поднявшись наверх и набрав «02», Скив сбивчиво принялся докладывать о происшедшем.

– А вам, часом, не почудилось? – равнодушно поинтересовались в трубке.

– Да вы что! – заорал Скив. – У меня тут два типа в плащах шляются по территории! А я вам не военизированная охрана! Даже сковородки завалящей нет. Как их прикажите задерживать?

– Хорошо. – вздохнул дежурный. – И не зачем так орать. Записываю адрес и фамилию.

А в это время, в метели, по крышам гаражных боксов метались два субъекта. Один из них, с гневными глазами несостоявшегося пророка, горячо шептал: «Ну, где же, где?!»

Другой, с безобразно отвисшим носом, растущим из низкого, обезьяньего лба, лишь отдувался: «Сию минуту, Ваше Величество. Он точно, спрятан здесь, в городе. Вы еще станете спасителем человечества».

Скив, диктующий по буквам свою фамилию, выглянул в окно и заметил незнакомцев уже на крыше охраняемых им боксов. В руках у них не было ни мешка, ни сумки. Это удивляло.Видимо, они не нашли того, за чем явились.

Толстяк пригляделся внимательнее.

Сомнений не осталось: это были Эдвард и Уркесюк, возглавлявшие когда-то восстание против законного владыки Соединенного Королевства. Но что они делают здесь и сейчас, в чуждом им измерении?

Скив бросил трубку телефона и, выскочив на балкон, окрикнул Эдварда. Кутающиеся в плащи люди встрепенулись и, изменив направление движения, спрыгнули вниз, в охраняемый двор. Этого Скив уже не мог вытерпеть. Он кинулся на перехват, но ночные гости оказались быстрее: они перемахнули через забор, за пределы двора.

Запыхавшийся страж равнодушно прошёлся вдоль того места, где только что подтягивались старые знакомые, оглядел оставленные ими следы и охнул.

Да, подозрения его окончательно подтвердились. Скив не ошибся: на подошве одного из беглецов четко проступал знакомый плайтонский герб. Толстяка пробил холодный пот: опять начинается! Только теперь тот, иной мир, сам нашёл его.

«Господи! – подумал охранник. – Неужели снова исчезнут самолёты и компьютеры, телевидение и радио, а останутся лишь волшебники, драконы и воины? Неужели вот так, в одночасье всё рухнет?»

Скив хотел уже вернуться, но его внимание привлекла пухленькая книжица с витиеватыми медными застежками.

Толстяк подобрал находку, раскрыл томик, но тут же зажмурил глаза. Со страниц бил ослепительный жёлтый свет. Пришлось захлопнуть книгу.

Поднявшись к себе, сторож положил на место пикающую трубку телефона, достал из нагрудного кармана очки, водрузил их на нос, и, удобно устроившись на окне, раскрыл найденный томик.

Теперь сияние не так резало глаза. Перед Скивом поплыли корявые строчки на незнакомом языке. Почерк был безобразным: мелким, торопливым, неряшливым, – даже более скверным, чем у самого охранника. Многие буквы были пропущены или не дописаны, но Скив, как это ни странно, сразу уловил суть.

И что удивительно: рукопись не только заинтересовала его, но даже увлекла. Ещё бы: здесь говорилось о тех, кто остался в своём сказочном королевстве; кого охранник знал лично; кого, может и не сильно, но – любил, и о ком с трепетом хранил воспоминания. Да и трудно оказалось позабыть о странных событиях, обрушившихся на него прошлым летом…

Перед Скивом лежал странный сборник рассказов о разных людях и существах Соединённого Королевства, живших, к тому же, в разное время. И потому кое-что казалось выдуманным, но в целом, – в этом толстяк готов был поклясться, – всё очень походило на правду.

Скив увлёкся и стал всё быстрее и быстрее переворачивать страницы.

За окном, всё так же, плакала метель. И где-то в дежурном отделении милиции сонный оперуполномоченный пил горячий чай, и думал, что вот еще несколько минут – и нужно гнать на эту долбанную Пролетарскую улицу, где фонари горят через один, и нет асфальтового покрытия; зато колдобин – как звёзд на небе.

А Скив читал.

Город

В мутной, водянисто-туманной дымке, низко, над самыми крышами ползла огромная жёлтая, с красными вкраплениями, луна. Звёзды прятались в дырявом, но плотном одеяле облаков. Воздух был напоён чем-то терпким, походящим на смесь дыма, болотных испарений и полыни. И над всем этим висела зловещая тишина.

Город казался мифическим чудовищем с тысячью светящихся глаз. В полумраке покосившиеся двухэтажные дома казались безобразными наростами, щупальцами огромного, странного существа. И всё это дышало, двигалось в неверном свете луны.

Не смотря на усилия газовых фонарей, пытающихся выгнать наползающий отовсюду мрак, над улицами плыл физический, вполне ощущаемый животный страх. Ужас то спазматически подкатывал к горлу, то отпускал.

Никто не желал лишний раз испытывать подобное сомнительное удовольствие, и потому улицы были пусты. Жители трусливо прятались по своим квартирам, и не смели выглянуть из-за жёлтых занавесок, точно неведомая сила, едва заприметив их, могла вырвать даже из стен родной обители и утащить на верную смерть.

Город стоял не на священных холмах, не на мощах святых, как обычно, а в огромном котловане, на пересохших болотах. Оттого деревья в парке и аллеях росли плохо, были больными и корявыми. Здесь отравлен был сам воздух, а лица коренных жителей несли на себе отпечаток обречённости и безысходности.

С годами все забыли, что новые кварталы подмяли под себя старые кладбища. Так что город стоял не только на болоте, но и на костях.

Оцепенение и сонное ощущение бесконечной тоски, завладевшее этой землёй много веков тому назад, вдруг расплескалось, словно в стоячую воду кинули камень; и круги оживления пошли по тёмной глади.

Со свистом и гамом, разрывая тишину, пронеслась тройка лошадей. Кто-то мчался и орал из саней пьяные песни. Кучер так хлестал лошадей по влажным крупам, что казалось, будто он лишился ума. Кони были в мыле, и капли пота дрожали на их разгоряченных телах, звёздочками разлетаясь в серый рыхлый снег.

Однообразные грязно-желтые шторы на окнах боязливо вздрагивали и из-за них выглядывали перепуганные лица обывателей. Ох, редко кто заезжал в этот, богами забытый, уголок, да ещё так лихо, с размахом!

Пьяный восемнадцатилетний паренёк, обнаживший в широкой улыбке ряды кривоватых зубов, щуря нежно-голубые глаза, пытался петь; но, видимо, позабыв слова, лишь озадаченно поднимал и опускал сросшиеся на переносице брови. Растрёпанные ветром каштановые волосы падали на ворот распахнутой лисьей шубы.

Юноша был счастлив: ему казалось, что именно сейчас он обрёл-таки долгожданную свободу. Опостылевшие саманные стены, в которых волей судеб пришлось провести лучшие свои годы, чужие лица победителей – всё это осталось в прошлом. Былое становилось тяжелым, но уходящим сном.

Бесконечные поля ковыли да сыпучие пески, земля вечных ветров, страна парящих орлов и застывших столбиками вдоль дорог сусликов – отпускали из-под своего гнёта. Там, где деревья растут не лесами, а лишь жалкими островками в городах и селениях, а вокруг, на сотни вёрст, – пустыни, по которым ветра гоняют шары перекати-поля, поэтической душе было тесно. Простор был, но, не хватало полноводных рек, берёзовых рощ, заливных лугов. И вдоль трактов тянулась не живая изгородь лесов, а гигантские деревянные щиты, предназначенные для задержания снега на полях.

Видимо, вырвавшись из обывательского болота, каждый, поначалу ощущает радость освобождения. Лишь с годами приходит понимание, что всё это – лишь иллюзия, обман. И никто никогда не выходит на свободу в мире живых. Возможно, что и смерть – тоже не пропуск в иную, другую жизнь.

Парень же был молод и чувствовал, что возвращается на свою настоящую родину, и в душе его рождались надежды. Хотя маленькая червоточинка, вредный червячок в сердце, упрямо напоминал, что чудес не бывает; что за дверью одной клетки непременно распахнуты ворота новой тюрьмы. И выхода нет! Можно лишь поменять келью на просторную камеру, но вырваться из этой западни, в которую человечество само себя загнало, – невозможно. «Мы внутри склепа! – вопило сознание, но юноша был в том возрасте, когда безысходное отчаяние могло маячить только на горизонте. И сейчас сомнение тонуло в выпитом вине, а в глазах – светилась радость победы.

– «Тпру»! – натянул вожжи кучер.

Кони остановились. Они тяжело дышали и блестели лоснящимися от пота боками.

Паренёк неестественно взмахнул руками, и вылетел вон, шмякнувшись в сугроб. Снег моментально забился ему под воротник и в ботинки, отчего стало не столько холодно, сколько мерзко.

– Приехали, барин! – выдохнул извозчик и обернулся. Увидев пустое место, мужик ойкнул. Глаза его округлились от удивления и страха. – С нами Сила Богов и Пращуров!

– Здесь я, Стэфэн! – раздался из сугроба жалобный голос. – Конфуз вышел…

– Да как же это тебя угораздило? – взмахнул руками кучер и кинулся на помощь. – Ну, Ихтис, давай руку!

Через минуту путешественники ввалились в ближайший дом. Вначале, как обычно в таких случаях, поднялся переполох.

Хозяйская дочь, по доброй плайтонской традиции, закатила глазки, и, совсем уж было хотела упасть в обморок, да в последний момент передумала: дёрнула плечиками и гордо удалилась. Что-то не понравилось ей в гостях.

Ихтис кинул на стол пачку денег, попав между пыхтящим самоваром и блюдцем, с дымящимся чаем, и пьяно куражась, закричал, что в состоянии купить полгорода.

Сметливый хозяин быстро пересчитал ассигнации и кинулся обихаживать постояльцев. Он торопливо сметал снег с посетителей прямо на ковровые дорожки.

Вскоре на столе дымились щи, каша, жареный гусь. В кружках томилось пиво, на тарелках – сушеные лещи да квашеная капуста. А толстая баба – хозяйка – бестолково топталась у дверей, с любопытством поглядывая на незваных гостей.

Не выдержала и вернулась-таки капризная хозяйская дочь. Очень уж ей хотелось пострелять глазками. Но все её томные перемигивания и жеманные жесты, – не достигали цели.

Ихтис думал о герани в окошке одного из ветхих домов. Юношу терзало смутное ощущение, что счастье поджидает в одной из покосившихся избушек этого странного города. И настойчиво возвращалось видение цветка в горшочке и ленивой кошки, развалившейся рядом, на подоконнике. Но жёлтые занавески по краям пугали, казались зловещими.

Впрочем, юность всегда видит только лучшее. Молодость умеет надеяться.

В конце концов, эти пресловутые жёлтые занавески были на каждом окне. И ничего символичного в этом не было. Всё было до примитивизма просто: жёлтая ткань была самой дешевой в местных лавках. Но ехать за иными, дабы предоставить покупателям право выбора, а себе – головной боли по поводу распродажи нового товара, – в том купцы не видели резона.

Тем временем хозяйка вернулась к столу, о чём-то мило лепетала, и кидала грозные взоры на дочь. Стэфэн прятал улыбку в усы и угощался с хозяином брагою из пузатой бутыли.

И только Ихтис, вокруг которого уже вились невидимые женские баталии, всё ещё витал в заоблачных далях, да строил планы на будущее.

Но что-то было не так. Странная тревога нарастала с каждой минутой.

Ихтис так и не заметил, как он очутился один в небольшой спаленке. Голова шумела. Хотелось буйствовать, кричать, вести в сражение армии. Но сил на всё это – уже не было. Выпитое давало знать о себе.

Плюхнувшись на двуспальную кровать, рванув шнуровку дорожного камзола, юноша вдруг задумался. Карнавал пьяных образов: пустынь и лесов, дорог и городов, лиц и рук – кружил перед глазами. Так бывало всегда, стоило «чуточку перебрать»; но никогда прежде всё это не сопровождалось ощущением нарастающей тревоги.

Мотнув головой, Ихтис поймал себя на мысли, что он чего-то сосредоточенно ждёт. Он не знал, что может случиться с ним в маленьком провинциальном городке, но страшился уснуть, словно в тот миг, когда его ресницы слипнутся, мир может провалиться в пропасть и исчезнуть в ней навсегда.

Ихтис засыпал тысячи раз, но всегда солнце заставало его в постели, а не среди дымящихся руин. Но разум трусливо прятался в тумане алкогольного бреда; а чувства рисовали жуткие образы грядущей катастрофы. И сердце, почему-то верило разбушевавшейся фантазии…

Город спал. Вернее, в сладкую дрёму забытья провалились лишь его обитатели. Только во сне они чувствовали себя защищенными и свободными. Люди уже даже не боялись чего-то, они стали рабами той ночной тени, что с каждым годом ширилась над домами, разрасталась, втягивая в себя эмоции и души, вдавливала строения глубже в котлован и пригибала к земле совершенно опустошенных жителей.

Но горожане свыклись, смирились и совершенно не замечали, что из них, в буквальном смысле, сосут кровь. Они научились получать удовольствие от наркотического забытья, от опьянения пустотой. И им было хорошо.

А вот залётные гости ощущали себя очень неуютно. Стэфэн, рухнувшись на перины, видел кошмары. Ихтис вовсе не спал. Он чувствовал страх. Ужас витал в комнате. Он был материален, в виде сизой дымки, клубящейся под потолком. От этого хмель как-то сам собою улетучивался. И только сердце тревожно стучало в груди.

И вдруг паволока тревоги придвинулась, заполнила собою всё пространство. Волна внутреннего жара окатила юношу, он мгновенно вспотел, да так, что камзол прилип к телу. Такого с Ихтисом ещё не бывало.

А на улице, точно почуяв, как занервничал гость, поднялся буран, он стаей голодных волков завыл в печной трубе.

Парень вскочил, заметался по комнате. Внутри Ихтиса, где-то в суставах, полыхал пожар. Казалось, в теле бушует огонь, пожирающий плоть. Голову начало распирать во все стороны, а пальцы завибрировали, точно сквозь них пламя прорывалась наружу. Все части тела (даже лицо!) начали неметь, лёгкое покалывание принялось разгуливать от затылка до пяток.

О, как хотелось выскочить на улицу! Туда, где ветер и снег! Но комната вдруг начала кружиться, точно юла, и через мгновение окна и двери превратились в единый блик стены.

Ихтис заметался. Он чувствовал себя словно зверь в захлопнувшейся клетке. Сознание уже не отличало морока от реальности. От страха хотелось вывернуться наизнанку и очутиться где-нибудь подальше. Но ужас не отпускал.

Кто хоть раз испытывал, как подкрадываются в ночи кошмары, тот знает, что хуже всего томление, предчувствие неизбежного, проявление первых признаков потустороннего, когда не знаешь, с какой стороны тебя настигнет удар, но уже абсолютно уверен: схватки не избежать, нечто тёмное – рядом, оно видит всё! Невидимый враг всегда сильнее осязаемого!

Вращающиеся стены, пол и потолок заскрипели, начали сжиматься внутрь, в центр комнаты. Это воспринималось сразу всеми чувствами. Казалось, что вселенная жаждет сжаться в одну точку.

Ихтиса охватила паника. Он-то, и в самом деле, уже начал надеяться, что, сбежав из своих степей, где, под огненным диском солнца, жили злые боги, – навсегда избавился и от навязчивых кошмаров. Ан нет: и в этом, заброшенном эльфами городе, в этом проклятом месте, тоже не было лечащего душу света.

Всюду, на всех островах, господствовал мрак. И нигде не было спасения!

Комната, вдавливаясь внутрь себя самой, уплотнила воздух до вязкого состояния. Стало тяжело дышать. Грудь заныла. Лёгкие стало разрывать.

«Это со мной уже было. – вяло подумал Ихтис. Его сознание раздваивалось. – Главное, – не сдаваться! Это – мой собственный мрак, это – тень моей души. Этого просто не может быть!»

И парень сделал наугад пару шагов. Перед ним, точно по волшебству, распахнулись двери, ведущие вглубь дома.

Вывалившись на лестницу, парень, держась обеими руками за дубовые перила, спустился по лестнице на первый этаж, шатаясь, прошёл через гостиную и коридор, вышел на улицу, закрыл за собою дверь и прислонился головою к косяку.

Колючий снег швыряло хлопьями в лицо, и вскоре стало невозможно глядеть в слабое мерцание реального мира; зато прекрасно были слышны завывания метели.

И тело Ихтиса, откликаясь на зовы тёмного мира, содрогалось, дрожало от внутреннего огня. Всё ещё хотелось бежать, но воспаленное сознание отказывалось воспринимать реальность и куда-то медленно уплывало. Перед глазами появились разноцветные круги, они стали шириться и расти…

А потом пришёл холод. Он заполз под одежду, встряхнул затуманенное сознание, заморозил тело.

Юноша открыл глаза и некоторое время озирался, пытаясь сообразить, что же произошло. Парень понял, что сидит на пороге, откинув голову на дверной косяк. Камзол расстегнут. Кисти рук стали сиреневыми. Лицо неприятно покалывало, а возле глаз, от неловкого взмаха ресниц, лопнула, скололась и опала вниз тонкая ледяная короста.

С трудом поднявшись на затёкшие, задеревеневшие ноги, юноша окинул взором смутный силуэт города, и хотел было вернуться в дом, как жуткое видение вновь заставило его содрогнуться.

Гигантский протуберанец вспыхнул всеми оттенками красного: от нежного пурпура до чёрно-багрового. Он взметнулся вверх с бешеной скоростью, всё втягивая в свою утробу.

Этот смерч был похож на живое, несколько бесформенное существо. Он стенал, выл, чавкал, хлюпал, точно был зверски голоден. И он поднимал снег вихрем, он стремительно надвигался.

Ихтис машинально выкинул руки вперёд, точно пытаясь заслониться, защититься, хотя это было бессмысленно. Зев зловещей воронки, смахивал на неведомый цветок. Он уже засасывал реальность. Парень даже не успел ничего сообразить, как оказался внутри чудища, в глубине стенающего протуберанца.

И сразу – ком тошноты подкатил к горлу. Ихтису привиделось, что он провалился в чей-то желудок, зловеще пульсирующий фиолетовыми прожилками вен, и вот-вот поскользнется на липкой слизи, шмякнется и уже не сможет подняться. Никогда!

Ихтис смог совершить пару шагов, но паника нарастала и вскоре овладела всем его существом. Он ведь вновь, как в детстве, оказался в замкнутом пространстве. И вновь из кошмара не было выхода!

Логикой обречённого, пленник уже понимал, что стенки этого желудка, наверняка, начнут сжиматься внутрь, чтобы раздавить и перемолоть пищу. Ихтиса даже мучило страшное подозрение, что вселенная давно находится в чьей-то утробе, а сам он, точно изворотливый таракан, попросту перебегает из одного отделения желудка в другое, тупо надеясь, что вот сейчас-то он обретёт долгожданную свободу. Как бы не так!

Это был замкнутый круг, спираль, обращенная сама на себя. И эти мысли породили отчаяние. Да, это было похоже на сумасшествие, вовлекающее в мутные глубины подсознания.

Гнев, страх, отчаяние, ощущение, что с плеч свалился неимоверный груз, а с души – камень, – всё это образовывало странный и нераздельный, сплавленный воедино клубок противоречивых чувств.

Парень, сам не осознавая, что делает, обернулся вокруг собственной оси, и пронзительно закричал. Безысходность и боль сквозили в этом вопле. И Ихтис чувствовал, что каждой своей клеточкой он сам превращается в крик, растворяется в нём, становится единым пульсирующим центром ненависти, сгустком, клубящимся чёрным шаром.

И мир вокруг заколебался, дрогнул и начал дробиться.

Огромные красные зеркала, умело замаскированные под внутренние стенки кишечника, падали со стен и потолка. Впрочем, в тот миг парню казалось, что желудок монстра вдруг неожиданно замёрз, выкристаллизовался, превратился в отслаивающиеся ледышки, которые от крика раздробились и падали вниз. Этот-то звон бьющегося стекла и вернул юношу к действительности. Но реальность, всё равно, не радовала глаз.

Узник сумасшедшего города оказался в каком-то помещении. Сквозь толщи красных разбитых зеркал, в зияющих проломах просматривалось небо. И лёгкий ветерок доносил дыхание жизни. Он даже колыхал волосы и шевелил подле ног стеклянную крошку и пыль.

Ихтис интуитивно чувствовал, что он – всё ещё внутри протуберанца, хотя всё самое страшное, уже – позади.

Новое, необычно яркое небо, от лазури которого резало глаза, - звало, манило к себе, но и пугало одновременно. Впрочем, выбора не было: оставаться на месте было и страшнее, и противнее.

Парень глубоко вздохнул и принялся аккуратно протискиваться в самый большой пролом, стараясь при этом не порезаться об острые края разбитого зеркала. А там, по другую сторону этих стен был совершенно иной, живой мир. Там буйствовала весна.

Яблони, подле смутно знакомого дома, были в цвету. И солнце ласкало зелень травы и кустарники. Ухоженная земля ещё хранила тепло человеческих рук.

Ихтис вдруг вспомнил, где он видел это жилище. Да, именно здесь были те самые окна с цветами и развалившимся на подоконнике котом. Но, отчего-то казалось, что с тех пор, как парень видел всё это, прошло не менее десятка лет, а не просто вдруг кончилась зима.

Стукнула калитка. Юноша оглянулся и увидел… самого себя, только повзрослевшего.

Двойник был старше лет на десять. Это выдавали паутинки морщин подле глаз и глубокие борозды на лице. Странный шрам в форме руны «Ã» на щеке порос густой щетиной и практически не был виден. Из-под сросшихся чёрных бровей глядели в мир два мутных, болотистых омута: в них читалось, что грань отчаяния совсем рядом.

Постаревший Ихтис вот-вот должен был сломаться и стать таким же, как все. Это было предрешено.

И тут произошло необъяснимое. Юный Ихтис вдруг физически ощутил, как десять лет его жизни в этом городе разом провалились в воронку, закружившую перед глазами.

Боже, как это было страшно: в одно мгновение увидеть ушедшие годы, которые не были прожиты! В этом вихре событий дни мелькали однообразной чередой.

В той, иной судьбе, Ихтис грустил и радовался, женился и хоронил друзей, да только груз нищеты всё сильнее давил на плечи. Как это жутко глядеть на себя со стороны!

И грустно, что мечты умирают в однообразии докучливых дней: семья, служба, редкие праздники… Всё путём, всё как у всех, как у людей. Только голодно, безнадёжно. И безотрадно.

Глаза двойников встретились. И юный Ихтис понял, что постаревшие душа и тело поглотили, растворили в себе его же молодого. Во дворе оказался единый, целостный Ихтис.

«Господи! – отчаянно кричало юное сознание. – Этот город украл у меня целый кусок жизни, похоронил мои таланты, распял надежду! Он ещё ждёт, когда же я сам сложу голову на его алтарь! Не бывать этому!»

– Ихтис, это ты? – в двери выпорхнула миловидная голубоглазая женщина. Тёмно-каштановые волосы волнами сбегали по её плечам и ниспадали на старенький цветной халатик.

И чуточку виноватая улыбка, обнажающая верхний ряд зубов, и родинка на шее – всё было настолько знакомым, родным, что мужчина только потупил взор.

А война двух сознаний продолжалась. Молодая часть души, поражённая увиденным, стушевалась и смолкла.

Зато мысли старого двойника разом заполонили сердце. «Самоубийство, а не это ли панацея от всех бед? Прыгнул с моста – и конец страданиям. Умер, и тебя больше не волнует, где и на что купить хлеба к обеду». – настойчиво звучало в голове мужчины.

И повсюду в воздухе была разлита беспросветность. Она висела над городом смогом. Она втягивала и поглощала любые проявления нечаянной радости. И говорить ни о чём не хотелось.

Ихтис неожиданно поймал себя на мысли, что призрак смерти давно стал не отвратительным, а, наоборот, очень даже привлекательным.

Не-бытиё. В этом слове неожиданно зазвучала райская музыка блаженства и покоя. Оно сулило, что уже ничто не замутит болью разум, не потревожит сон. И навсегда исчезнут тёмные круги под глазами. И кровь, идущая носом, никогда больше не будет пачкать рубашки. И уйдёт хроническая усталость. И истерика не заставит содрогаться тело в спазмах бесполезных рыданий. Ни-ког-да!

– Ихтис! – испуганно окрикнула жена, читая в остекленевших льдинках глаз, как в раскрытой книге. – Не смей думать о плохом! В конце концов, у тебя есть я! Не так уж и мало по нынешним меркам.

– Да ни о чём я не думаю. – соврал мужчина. – Просто устал.

– Есть хочешь?

– Конечно.

– Пойдем. – залепетала женщина. – У меня заначка была. А ещё я месяц экономила. Да ещё мама забегала, теста подбросила. Так что сегодня – праздник. Ты же любишь пельмени, правда?

– Угу. – улыбнулся мужчина, и глаза его заметно потеплели.

А мысли обоих двойников замерли, словно пантеры перед прыжком.

Потом супруги жевали горячие, ещё парящие пельмени, макая их в сметану. И Ихтис спиною чувствовал, как призрак города чёрной тенью прильнул к окнам дома. Монстр ждал кровавой развязки. Его огромные огненные глаза, казалось, прожигали кислотой сами души.

Вдруг один из пельменей развалился на ихтисовой вилке и шмякнулся в сметану, разбрызгивая вокруг мясной сок и белые капли. «Вот так же и мы плюхнемся в липкое болото, в желудок этого города. И погибнем, утопая в сметане его кислот. И вилка судьбы окажется бесполезной». – подумал мужчина.

А над домами уже парила липкая паутина. Пахло смрадом разложения. Развязка трагедии приближалась.

Разрывая тишину, как сигнал к последнему акту, донеслось хриплое карканье.

Ихтис превозмог себя, обернулся и посмотрел в окно. Там, за стеклом клубились пары жёлтого дыма, поднимающегося от земли. Это что-то смутно напоминало. Только вот что?

Дома принялись раскачиваться из стороны в сторону. А безобразные коряги деревьев короткими перебежками приближались к жилищу Ихтиса. Видимо, для того, чтобы лучше видеть и не пропустить самого интересного.

Или это, всё-таки, был морок?

«Кажется, я окончательно сошёл с ума. – понял мужчина и оценивающе поглядел на жену. – А, впрочем, какая разница? Так жить нет больше мочи! И уже не важно: прошло десять лет или мгновение. Из этого проклятого города есть только одна дорога – на кладбище! Здесь всё подталкивает к самоубийству: время, воздух, деревья, стены домов, даже собственный одурманенный разум».

И Ихтис принял решение. В его руке блеснул нож.

А супруга вмиг осунулась. В её глазах отразилось отчаяние. Да, она тоже давно уже слышала этот властный зов смерти, но, родившись на этой земле, она научилась сопротивляться ему и жить.

Ихтис размахнулся, целя в собственное сердце. Но внутренняя борьба между уставшим мужчиною и оптимистичным юношей породила в голове сотни голосов.

Перекрывая друг друга, множество маленьких Ихтисёночков кричало и о торжестве жизни, и о счастье смерти.

Но громче всех вопил один тонюсенький голосок: «Так можно ведь сбежать!»

И нож дрогнул в руке. Он описал кривую дугу и вонзился в старенький дубовый стол, полоснув по скатерти, забрызганной сметаной.

Сознание пожилого и юного Ихтиса поглотили друг на друга, сплелись в неразрывный клубок. И сразу стало ясно, что нужно делать. Молодость победила!

Схватив возлюблённую за руку, мужчина увлекал супругу за собою, вон из этих проклятых мест.

Он и она убегали прочь. На столе остались две тарелки, блюдечко, вилки, да пятно на скатерти – как символ прозрения. И нож, воткнутый в стол, тоже был немым свидетелем разыгравшейся минуту назад трагедии. Они не взяли ничего в ту, новую жизнь. Это был побег не только от города, но и от самих себя: сломленных, покорившихся и умирающих.

Деревья, точно перепуганная шайка подростков, отпрянули, расступились, уступая беглецам дорогу. От них исходило тайное сочувствие и лёгкая зависть. Они, тоже были рабами города.

И свирепый вой раненого зверя огласил округу.

Двухэтажные особняки захлопали дверями и ставнями, заморгали фиолетовыми глазами окон, а из труб повалил дым возмущения и гнева.

Город был обманут. Эти двое сбежали. В их сердцах было столько решимости и любви друг к другу, что никто не мог встать у них на пути. И магические паутины начали лопаться. И в воздухе, по-настоящему, запахло весною.

Выбравшись на старый тракт, ведущий на свободу, по которому, как это ни смешно, водили на рудники каторжников, Ихтис улыбнулся супруге.

Запах цветущих трав, щебет птиц, которых не было в течение всех этих украденных лет, все кричало о том, что они победили.

– А всё-таки, мы выжили! – с ноткой гордости усмехнулся Ихтис. – Власть города над нами кончилась. Но у меня странное ощущение, что и не было этих десяти лет, и жизнь начинается заново.

– Может, ты и прав. – покачала головой женщина. – Но там у нас осталось жильё, посуда, мебель… Как это всё бросить? Давай, вернёмся.

– Новое наживём. – беспечно махнул рукою Ихтис. – Дом чужой; мебель прадедушкина и не сегодня, так завтра – прикажет долго жить; да и посуде – сто лет в обед. О чём жалеть? Здесь у нас нет ни будущего, ни прошлого, а вся наша жизнь – лишь борьба за существование. Я устал вечно выкручиваться и надеяться на светлое завтра. Его здесь не будет никогда! Пойдем отсюда. За год, за два мы восстановим всё, что кинули в этом городе. В прошлое – нет возврата!

– Ладно. – смирилась женщина. – В конце концов, я ведь тебя люблю, а не старые блюдца. Пошли. Видимо, ты прав: возврата в прошлое нет.

И они скрылись за дрожащим горизонтом.

А власть города ослабла. Дома больше не двигались. Деревья намертво приросли к своим местам. На улицы высыпали толпы радостных людей. И даже в самом воздухе витало ощущение освобождения от страшного гнёта.

Они победили и ушли, оставив здесь десять лет своей жизни. Но никто не поддержал этого бунта. Люди чувствовали облегчение, но смиренно и безропотно ждали худшего. Их безверие затягивало раны города.

Прошло время. Жители позабыли о странной весенней эйфории. И в небе вновь появились свинцовые зловещие тучи, а из недр земли опять стали появляться жёлтые болотные клубы ядовитых испарений…

Период второй. Магия Логосхрона

Скив откинул голову и задумался. Он не знал, кто это – Ихтис, но где-то уже слышал это имя. Вьюжная ночь плакала за окном. Где-то там, в метели, раздавались пьяные крики. Это возвращались из кабаков местные завсегдатаи.

Мужики пытались петь, но их глотки издавали лишь нечленораздельное мычание, горестные стоны, перемешиваемые с отборным матом. Они спотыкались, падали в снег, поднимались и снова орали о том, как здорово живётся на свете. Пьяные голоса набирали силу – мужики проходили где-то рядом.

Скив отложил пухлый том, встал и вышел на балкон.

Ночь швыряла снежной пылью, срывала с карнизов серебристые сугробы, взметала их вверх и обрушивала на мир, покрывая его белым саваном. На ветру покачивался фонарь. Вся площадка с боксами гаражей и припаркованными машинами просматривалась как на ладони.

Алкаши появились примерно оттуда, куда улизнули Эдвард с Уркесюком. Вероятно, они так же, как и гости из Эйроланда, подтягивались на бетонном заборе, пыхтели, пели, поддерживали друг друга, пока благополучно не оказались на охраняемой территории.

Их было много: человек десять. Они не то, чтобы шли, а, скорее, двигались лишь благодаря тому, что поддерживали друг друга.

Доковыляв до ближайшего гаража, они дружно загоготали, столпились у дверей и принялись мочиться. Лишь один из них оглянулся. Увидев на балконе силуэт охранника, пьяница помахал рукой, и просипел:

– Привет, шеф! Мы сейчас смоемся. Всё будет тип-топ!

И тут же, не удержавшись, он рухнул в снег. Толпа взорвалась от смеха.

Скив стоял, скрестив руки на груди, и снисходительно наблюдал за происходящим. Он не спешил вызывать наряд милиции и не собирался спускаться вниз. Многолетний опыт подсказывал, что и то, и другое – бессмысленная трата времени.

– Шеф! – радостно сообщил поставленный на ноги оратор, застёгивающий ширинку. – Мы уходим. Нас уже нет!

И пьяная толпа, видимо, потеряв ориентацию, подалась к тому же забору, из-за которого и появилась.

И, как на грех, на улице, с другой стороны охраняемого здания, взвыла приближающаяся сирена. Это по Пролетарской улице мчались стражи порядка. Их машина ныряла в занесенные сугробами колдобины.

Алкаши засуетились и быстренько полезли на забор.

Машина же тормознула и уперлась фарами в дверь.

– Да выключи ты эту чёртову мигалку! – в сердцах выдохнул тот, что казался постарше. – Я пошёл. А ты не глуши мотор. Наверняка, как всегда: преступники скрылись.

– И не говори. – проворчал водитель. – Ну и ночка выдалась.

Усатый «опер» лениво выкатился из машины, размял ноги, подошёл к оранжевой обшарпанной двери и заколотил, что было сил.

Скив, провожая глазами последнего ночного гостя, прошел через дежурную комнату в другое помещение, выходившее окнами на улицу, туда, где была дверь.

В темных окнах отражался свет, и было плохо видно. Ихтис, недолго думая, рванул раму окна на себя, высунулся:

– Чего долбишь?

– Милицию вызывали? А вот и мы. – радостно сообщил усатый. – Отпирай контору.

– Иду. – кисло усмехнулся Скив, подумавший, что за это время, пока к нему спешили доблестные стражи порядка, можно было убить десять таких сторожей, как он, и всё на Камазах вывести с территории.

Толстяк прошёл узким коридором, лестницей, снова коридором, пока не оказался у дверей. Приоткрыв её, охранник подождал, пока в щели покажется удостоверение. Глянув на фото с печатью, Скив впустил «опера».

– Ну, что там у тебя? – проворчал усатый, пока они поднимались на второй этаж в служебную каморку.

– Два типа: один вислоносый, другой – слегка прихрамывающий вылезли из нашего чердака и влупили по крышам боксов. А вон там сиганули через забор.

– Что-нибудь ценное пропало?

– Пожалуй, нет. Но их стоит задержать. Они из другого… – и толстяк вдруг поперхнулся собственными словами.

– Ладно. – усмехнулся «опер». – С тобой всё ясно. Испугался, давай звонить. Так и знал.

– Так ведь следы остались. – растерялся Скив. – И потом, они потеряли кое-что…

– Органайзер что ли? – усомнился усач и повертел в руках кожаный блокнот.

– Ну… – замялся сторож, вовремя спохватившись, что правду говорить нельзя, а то упекут в дурдом. Никто ведь не знает о существовании иных миров. Нет никакого Эйроланда. Нет, и никогда не было.

– Ох, ну и мямля же ты! – проворчал «опер», заканчивая писать официальный отчёт, подсовывая бланк на подпись Скиву. – Пойдём, покажешь место предполагаемого преступления.

Они спустились по лестнице, прошли по заснеженной площадке. И тут, подле крайнего гаража, усач приметил свежие жёлтые, весьма характерные полосы:

– Это и есть знаменитые следы? Ох, и сильны же эти двое!

– Нет. – отчаянно замотал головою Скив, понимая, что начинает путаться в показаниях. – Это, только что, здесь алкаши заблудились.

– Тоже с тайным умыслом? – уточнил «опер».

– Просто пьяные.

Подойдя к забору и глянув на место высадки «диверсантов», усач рассмеялся.

– Твоя правда: следов, хоть отбавляй!

Скив сконфужено отвернулся.

– Хотя, постой. – взгляд усача зацепился за след эдвардовского сапога; хотя не оттиск плайтонского герба удивил стража порядка, а блеснувший предмет.

«Опер» разгрёб руками снег и осторожно выудил кинжал в ножнах. Оружие с самого начала провалилось глубоко в снег, и сразу его не было видно. Это уже алкаши постарались, вытоптав подле забора целый пятачок.

– Слышь, извини. – изменился в лице усач. – Сам понимаешь: каждый день приходится иметь дело с перепуганными неврастениками. А мы же, тоже, люди.

– Да ладно. – махнул рукою Скив, а про себя подумал: «Без магического оружия не много-то они теперь навоюют».

Позднее, в тёплой каморке, толстяк подписал уже новый протокол, выпроводил «опера» и вернулся на рабочее место.

А потом Скив снова раскрыл органайзер, но только что прочитанная легенда об Ихтисе куда-то исчезла. Скив был готов поклясться, что страницы остались теми же, но вот рассказ, появившийся на них – был совершенно другими. От него шёл не такой ослепляющий, скорее, даже приятный, жёлтый свет. Это пробуждало любопытство.

Толстяк почесал в затылке, но закрыть блокнот не решился. А вдруг исчезнет и этот текст? Тогда никто не узнает, что еще содержит в себе волшебная книга.

Страницы притягивали к себе. Глаза машинально заскользили по строчкам на незнакомом языке, но их смысл прояснялся в голове сам собою, точно по мановению волшебной палочки.

И не хотелось отрываться от распахнутых страниц.

Договорились

Драконы бывают разными: чёрными, красными, синими, зелёными, жёлтыми и даже белыми. Некоторые из них не имеют крыльев. Иные – даже лап, и оттого похожи на гигантских змей, с той небольшой разницей, что у всех, у них, растёт длинная и тонкая козлиная борода. Этим-то, и выделяются драконы из мира животных.

Цвет кожи ящеров может поведать о многом. В том числе и о степени их агрессивности. Чем темнее дракон, тем, как правило, крупнее, глупее и кровожаднее. Чем светлее, тем он более мудрый.

Тот змей, о котором пойдёт речь, был неопределённо-грязного, болотного окраса. Размеров он был обычных, даже мелковат, но вполне мог поднять в воздух шестерых людей.

Огненно-красные плошки его глаз были подернуты отваром дьявол-крапивы. Гниющие жёлтые клыки, обкусанные когти, давно не мытая чешуя – всё выдавало в ящере мечтателя, переживающего крушение своих идеалов.

Дракон обладал вполне заурядными способностями, но мнил себя пророком Йеркуда. Правда, в последнее время розовая пелена упала с его глаз. Тогда-то и принялся ревностный «раб божий» попивать с горя то водочку, то пивко, то дурманящих отваров. От этого неумеренного употребления всяческих напитков его, и так весьма внушительный, живот стал принимать форму созревающего арбуза. Дело дошло до того, что бывшего проповедника пару раз перепутали с беременной драконессой…

В Эйроланде у каждого ящера, как у всякого человека, кикиморы и любого прочего порядочного «нечистя», обязательно есть имя. Дракона звали Альтосаром.

Альтосар – имя древнее, благородное, овеянное дымкой битв, пришедшее к нам из легенд о короле Аорее.

Итак, дракон, напившийся рокового зелья, спал на одной из опушек Шероиданского леса. И никто не смел будить Альтосара. Нет, не потому, что ящер наводил ужас на все прилегающие земли. Просто смердело от него за три версты. И все, зажимая носы, стремились прочь.

А ящеру, тем временем грёзилось, что в далеком Гэдориэле на его любимую драконессу Хаалу напали три черных пижона. Эти крупные и злобные соплеменники, вышедшие из Дидрагорья, всегда отличались маниакальными стремлениями и распущенностью нравов. Альтосар был убеждён, что все чёрные драконы, как один, – подонки, насильники и маньяки, которых следует убивать на месте. А потом, лишив мир злодея, всю жизнь помнить о грехе убийства и молиться Господу о прощении…

В наркотическом же сне негодяи связали невинную и добродетельную (а как же иначе!) Хаалу. Они громко смаковали подробности того, как они сейчас надругаются над девушкой. И всё это было страшно нецензурно.

В сердце Альтосара кипела злоба. Он уже ненавидел тех подонков. Он спешил на помощь. Но крылья отказали, и пришлось мчаться на задних лапах.

Ух, до чего же был свиреп влюблённый ящер! Как он был зол!

Выскакивая из-за угла, Альтосар увидел злоумышленников. В передних лапах борец за честь девиц сжимал вырванный с корнем дуб. Пасть его ширилась в зловещем оскале. Так, по крайней мере, казалось самому Альтосару. На самом же деле, дракон просто запыхался от бега, и пузо его смешно дергалось.

Однако в бой Альтосар вступить не успел. А помехой стали два бревна, сколоченный буквой «^». Эту конструкцию перетаскивали мужики для строительства новой детской площадки. Они, как на грех, сели передохнуть в сторонке. Достали, как это водится, пивка с воблой и принялись обсуждать начальство.

Вот тут-то и появился Альтосар. Он весь дышал благородным гневом и, естественно, как любой порядочный герой, не глядел под ноги. Наступивши на брёвна, так же, как забывчивые ребята, – на грабли, дракон схлопотал по лбу. Перед его глазами поплыли разноцветные круги…

И очнулся Альтосар в Шероиданском лесу. Его мучила головная боль.

Некоторое время бывший пророк никак не мог взять в толк, где же пролегла тонкая грань между сном и действительностью.

Осознав же, что Хаале ничто не угрожает, змий скис. И грустные мысли полезли в голову.

«Ну вот! – чуть не зарыдал ящер. – Даже в собственных фантазиях мне не суждено стать героем! А ведь все вокруг счастливы. Все нашли своё призвание. Все пристроились. Для всех нашлось занятие. И лишь я один оказался на обочине судеб! И только у меня отнято всё: Хаала отвергла мою любовь; бог, в которого я искренне верил, на деле оказался двухвостым демоном… Да и сны мне видятся такие, что уж лучше сразу – головой в омут».

– Конец света! – раздался где-то поблизости истеричный вопль.

«Ну вот, кажется, вдобавок ко всему, я еще и с ума сошёл на религиозной почве». – грустно подумал Альтосар. Он уселся поудобнее, сорвал большой жёлтый цветок, напоминающий купавку, и принялся задумчиво его нюхать. Большие, крупные слезы медленно ползли по драконьей морде и капали с висячих усов.

– Кошмар! Спасите! Помогите! – продолжал верещать приближающийся голос.

«До чего же навязчивое видение! – сокрушался про себя ящер, размазывая грязь по физиономии. – Ах, оставьте меня в покое! Я больше не пророк».

Кроны гигантских сосен печально качали верхушками, словно утешая бедное создание.

Дьявол-крапива снова начинала действовать. Сознание затуманилось.

Альтосару опять казалось, что он летит на голос Хаалы. А под крыльями плывут синие деревья загадочных чащоб, кипят малиновые озёра; а в фиолетовых травах, что покрыли своим густым ковром многочисленные опушки, резвятся то ли кентавры, то ли стегоциноиды.

– Мама! – раздалось уже над самым ухом дракона.

Мгновенно пробудившийся от наркотических грёз дракон, махнул передней лапою, сбил вопящего летучего мыша Грэмпа в заросли крапивы. Одурманенному ящеру Грэмп отчего-то казался парящем ангелом в белом, развевающимся на ветру хитоне. На самом же деле, мышь был скорее похож на ночной кошмар. Его перепончатые крылья частично обросли верблюжьей шерстью, кривые коготки неделями не чистились, а мордашка была перепачкана в салате.

– И вострубил седьмой ангел. И с неба пали плотоядные звёзды. И в бушующем море огня явился Посланец Божий. – напыщенно и нараспев принялся вопить дракон, пытаясь тем самым показать, что знает Священные Книги Эйроланда.

Вдрызг пьяному мышу происходящее тоже казалось сюрреальным. А раз первый встречный говорит о гибели вселенной, то, видимо, спасения нет. От безысходности Грэмп закрыл голову крыльями и пискнул:

– Ма-ма!

Альтосар же впал в священный маразм. Ему мнилось, что бог, наконец-таки, вспомнил о своем верном «пророке» и прямо сейчас переносит несчастную душу прямо в рай.

Дракону чудилось, что с небес спустился уже не один ангел, а целый хор серафимов. Их лица и одежды сияли на солнце!

Альтосар, одурманенный дьявол-крапивой, впал в религиозный экстаз и принялся исступленно танцевать под слышимую только ему музыку.

Грэмп, вырвавшийся из дупла Стагирита, насмерть перепуганный мелким колдовством своего собутыльника, вообще, перестал понимать, что происходит. Мир для него превратился в мистерию. Мышу в эти мгновения казалось, что танцующих драконов стало двое. При этом один ящер просто вышагнул из другого.

Маленький вампир чувствовал, как его голова куда-то медленно уплывала. Во рту было кисло. А сквозь перегар пробивался ещё какой-то отвратительный запах.

«Да. – вынес окончательный вердикт Грэмп. – Это – конец света. Ад уже поднялся на поверхность и скоро он поглотит привычный мир. Боги, я ведь так молод! Неужели мне придётся умереть?!»

Дракон, в стремительном полёте танца, незаметно для себя, вступил в лужу, поднял фонтан брызг и плюхнулся в грязь. Видение ангелов пропало. Зато явились новые мороки. Великий маг Нилрем, в сиянии своей славы, глядел откуда-то из прошлого, из седой старины.

Это была, воистину, странная галлюцинация! В ней Нилрем был без своего дурацкого колпака, без привычного серого хитона из мешковины с широкими рукавами и капюшоном. Волшебник был одет в обычное крестьянское платье с расшитым воротом. На ногах его красовались лапти да малиновые шаровары с красными заплатами на коленях. Куда-то исчезли знаменитые висячие усы и борода, а длинные патлы волос не были единым колтуном. И только орлиный нос да пронзительные, карие глаза – были те же, что и раньше.

Чародей задумчиво сидел за столом, подпирая голову кулаком. Рядом, в чашке, дымился чай. Напротив – сидела столь же юная, как и сам Мерлин, девушка лет восемнадцати. Черты её лица постоянно менялись. Это казалось подозрительным, ведь трудно было понять, кто же, на самом деле, беседует с волшебником. Но голос обольстительницы звучал чисто, без искажений.

– Мне кажется, что я – куча вонючего навоза, на которую слетаются мухи. Но так хочется, чтобы из этой моей грязи вырос прекрасный цветок, и на его запах прилетел бы принц-шмель. Но меня облепили эти проклятые мухи! Они губят во мне всё живое! Я так боюсь, как бы принц, увидев это скопище зловонных тварей, не пролетел бы мимо. И прогнать этих, падких на всё сладкое и подгнившее, мух, я не в силах. Я, как все, хочу, чтобы меня любили и желали каждый день! – и девушка, не удержавшись, расплакалась.

Альтосару удалось различить в зыби образов белокурую красавицу. Она была чуточку курносой, миловидной, чувственной, и редкий прохожий не обернулся бы ей вослед. Но, всё-таки, было нечто неуловимое, настораживающее в этом облике.

Мерлин не глядел на собеседницу. Он сосредоточенно рассматривал крошки хлеба, рассыпанные по столу. Он крутил в руках чайную ложечку. Его высокий лоб прорезали две вертикальные морщины:

– Так бросай свой болотный мир! Что здесь хорошего? Твой дом искорёжило. Ещё лет десять, и он, попросту, рухнет. Ты и сама говоришь, что почва здесь постоянно движется, разрушая фундамент. Так ведь, и душа твоя так же мечется, пытаясь прорваться к свету сквозь оковы плотских желаний. Ты глядишь в этот мир из такой бездны, что даже мне становится страшно!

– Говорят, у человека, одержимого страстью, мысли вращаются по замкнутому кругу. И я мчусь за своими желаниями, как белка в колесе. Я не могу отсюда уехать! Этот мир притягивает меня. Я слишком прикипела к нему душою. Да, здесь всё отвратительно, но привычка – вторая натура. И потом, у меня ведь появился новый поклонник. Он обещает быть очень удобным мужем: и денежный мешок, и глуп непроходимо.

Мерлин устало вздохнул и сказал:

– Тогда не мучай меня, отпусти. Я ничего не желаю знать ни о твоих похождениях, ни о твоих любовниках. Ты звала меня, я пришёл. Но чем можно помочь тому, кто ничего не желает менять? Или тебе просто нужен зритель, который бы оценил всю прелесть твоей игры?

– Ты мне необходим, точно стакан чистой воды. Пойми, я устала пить мутную воду. Не отнимай у меня последних глотков надежды. Ты колдун, и мне не удержать тебя в цепях любви. А я вынуждена вернуться к своему мужлану, хотя мне и опостылело его волосатое тело. Я хочу немного пожить и для себя. А ты, вечный скиталец, всё едино, – уйдешь. Не отнимай у меня иллюзию мечты.

– Я ни у кого ничего не отнимаю. – отчеканил волшебник, и его тонкие губы нервно вздрогнули от произнесенной девушкой несправедливости. – Я каждому даю именно то, чего он ждёт от меня. Но я никогда не предам «Кодекс Магов»!

– Да, ты, как всегда, прав. – улыбнулась сквозь слёзы голубоглазая собеседница. – Это я забрала у тебя стакан чистой воды и не возвращаю его обратно. И ты тоже не можешь жить без этой чистой воды. Но, прошу, не бросай меня здесь одну, на произвол судьбы! Я выйду замуж, а ты станешь моим любовником или исповедником – как тебе больше понравится…

– А если я не хочу?

– Меня все хотят. – принялась жарко убеждать девушка. – И ты в том числе.

– Ну, уж нет! – взревел Нилрем, и взвился над комнатой огненным смерчем…

Альтосар очнулся в луже. Он поднял морду, выплюнул лягушку, заскочившую ему в пасть, и ошарашено огляделся.

Жрать хотелось неимоверно. Вокруг не было ничего удобоваримого. Даже перепуганная лягушка скрылась в воде. И только какой-то летучий мышь стонал, валяясь на земле в трёх шагах от дракона.

Конечно, есть там было нечего, но голод – не тётка, жареного быка не подсунет. Змий подцепил когтями свою жертву, и поднес было ко рту.

– Как говорит Стагирит, Истина не только трансцендентальна, но и самодовлеюща. И воля Демиурга не может быть направлена лишь на созерцание отрицательных аспектов бытия! – вдруг выдал очнувшийся Грэмп.

Ему, пьяному мышу, казалось, что перед ним вырос сам Дьявол, пытающийся купить вечную мышиную душу.

Дракон, не ожидавший от пищи такого страстного и непонятного монолога, стушевался, засмущался и даже аккуратно поставил Грэмпа на землю.

Ящеру в этот миг примерещились трубы Апокалипсиса и озёра кипящей крови. И земля казалась ему объятой зелёным огнём. Однако, сквозь эту мистерию, пробивался чей-то писклявый голос.

– Нет в мире случайных встреч, нежданных событий и напрасных видений! – продолжал ораторствовать, вдохновлённый внезапным освобождением, Грэмп.

А самому мышу, в эти мгновения, казалось, что он выступает перед гигантской аудиторией, до отказа заполненной разноцветными драконами, внимающим его речам со страхом и благоговением.

– Всё имеет высшее логическое объяснение. Мир развивается по фатальной кривой вероятности, дихронные срезы которой дают только одну виртуальную картину бытия. – заливался соловьем мышь, слово в слово, цитируя «пьяные базары» Стагирита.

Альтосару стало стыдно. Из монолога маленького учёного зверька он понял только одно: случайных вещей не бывает. А это означало, что и сны, навеянные дьявол-крапивой, имели какой-то тайный смысл. Дракон глядел на танцующие вокруг зелёные языки пламени и клубы оранжевого дыма, и ему было чуточку грустно.

Грэмп зевнул. Он был уже в той стадии опьянения, когда целые фрагменты событий выпадают из памяти, оставляя после себя зияющие пустоты. Мышь чувствовал, что говорит весьма убеждённо, только вот не сознавал, о чём именно. Да и то сказать, с его собутыльником, со Стагиритом, такое случалось чуть ли не каждый день. Как говорят нижнеэльфийские мудрецы: «С кем поведешься, у того и напьёшься». Впрочем, если бы до Грэмпа вдруг дошло, что и какими словами он здесь изрекал, то ему, пожалуй, сплохело бы.

Как бы там ни было, но мышу захотелось спать. А драконы отчего-то качались из стороны в сторону. Да из зала пахло почему-то не книжной пылью, не краской, а соснами и опятами, смешанным ароматом разнотравья. Это было удивительно.

– Что же мне делать?! – завопил Альтосар, вглядываясь в клубы пожелтевшего дыма, надеясь снова различить в них белые одеяния серафимов.

А Грэмпу чудилось, как сотни драконов вдруг принялись реветь на все лады. Обезображенные страхом бородатые морды кричали о гибели Королевств. Эти разноцветные ящеры плакали, истерично хохотали, молили о спасении. Они боялись развоплощения и хаоса, пожирающего этот мир.

– Вам нельзя отчаиваться! – хрипел мышь в жуткую круговерть из драконьих морд.

Сам Грэмп думал, что он шепчет самому себе, пытаясь хоть немного успокоиться. Но на самом деле его вопли разносились далеко по округе:

– Нужно каждый день умываться, чистить зубы, не делать много подлостей, прощать любимых и, главное, – верить в себя! Только так мы всех победим!

Дракон внимательно выслушал писклявые наставления. Ему казалось, что голос доносится с самих небес. И, возможно, это – вещал сам Йеркуд!

Хлоп – и Альтосар снова очнулся в Шероиданском лесу. Он стоял подле сосны и держал дерево за сук.

«Всё! – твёрдо решил ящер. – С этого дня я начинаю новую жизнь».

Во-первых, брошу пить наркотические зелья.

Во-вторых, навсегда забуду о своих неудачах на богоискательской ниве. Ведь двухвостый самозванец появился, чтобы преподать мне урок, а истинный Господь следит за каждым шагом всего живого в этом мире.

В-третьих, я отрекусь от несчастной любви. Ни одна драконесса мира, даже Хаала не стоит того, чтобы ради неё принимать на душу ещё и грех самоубийства!

Конечно, это трудно. Но кто сказал, что будет легко? В конце концов, я слышал наставления вещего голоса, а это значит, – обо мне помнят! И первое, что я сделаю на этом тернистом пути самосовершенствования, это – вымоюсь.

Пьяный мышь, сорвал голос, рухнул в траву и тут же уснул.

А дракон, весело насвистывая, отправился через фиолетовый лес к тёмно-бурой реке смывать с себя грязь духовную и телесную. И из-за каждого ствола выглядывали зелёные чёртики. Они строили уморительные рожицы. Но Альтосар этого не видел…

Период третий. Притяжение Логосхрона

Метель утихла. Стало теплее.

Скив отложил кожаный блокнот, вышел на балкон и вдохнул свежего морозного воздуха. От чтения начали слезиться и болеть глаза. Хотелось спать. Усталость подкралась невидимой чёрной кошкой, готовой в любую минуту впиться в обмякшие плечи.

В свете фонарей мертвым металлом тускло отсвечивали замки на боксах гаражей.

Машины, оставшиеся на улице, казались чудовищами, которые притаились под пушистыми шапками снегов. Чудилось, что эти монстры в любой момент были готовы задвигать своими дворниками, замигать фарами и кинуться на людей, давя их колесами, точно брезгливый сноб – тараканов.

Хмыкнув себе под нос, сторож решил не спускаться вниз. Уж больно зловеще бычились на него, крытые брезентом, фургоны. Они точно укоряли, что им приходилось стоять здесь, под снегом.

Чиркнув спичкой и затянувшись папиросным дымком, Скив облокотился о перила.

Мысли непроизвольно возвращались к прочитанному. Многое в книге казалось не ясным, несущественным и даже лишним. Рассказы, на первый взгляд, казались бестолковыми, разноплановыми. Но какая-то тонкая нить отчаяния связывала их воедино.

Раздумывая о загадочной книге, Скив вдруг понял, что все исторические, эпохальные события как раз и складываются из, казалось бы, незначительных эпизодов жизни маленьких людей. И с новой силой захотелось вырваться из рутины повседневной жизни, вернуться обратно, в страну магов и драконов. Но Скив не знал, как можно опять попасть в Соединенное Королевство.

Снежные наносы искрились в свете фонарей. Из ночной мглы и белизны свежего, воздушного покрывала, рождалось нечто новое, радужное, переливающееся разноцветными огоньками. Это напоминало рождественскую сказку: того и гляди, – зажжётся далекая ель, высящаяся за уродливыми заводскими трубами и коробками зданий. А потом, на тройке, лихо пронесутся Дед Мороз со Снегурочкой…

Но в жизни так не бывает. Да и Скив давно уже вышел из детского возраста.

Впрочем, всё в этой жизни – игра. И в театре судьбы ему предлагалось сыграть роль пай-мальчика, услужливо шаркающего ножкой перед каждым проходимцем. А он не хотел. Вот оттого-то Скив и стал сторожем.

Нежелание «прогибаться» перед сильными мира сего привело к тому, что Скив до сих пор не выпустил ни единой лицензионной кассеты. Зато бездарные лизоблюды штамповали их пачками, катались по стране и жеманно давали интервью десяткам разнокалиберных газет и журналов. Это было очень обидно. Но думать об этом не хотелось.

Небо прояснилось. В разрывах чернильных туч показались звёзды – верные спутницы сторожей, поэтов и музыкантов.

Скив шумно вздохнул. До конца рабочей смены ещё было время. Оставшаяся на столе загадочная книга снова притягивала к себе. Охранник, обжигая губы, затянулся последний раз и вышвырнул бычок за балкон, в сугроб.

Вернувшись в комнату, парень зябко повёл плечами, раскрыл кожаный блокнот, полистал его. На тех самых страницах, что он только что прочитал, появился новый текст. «Вечная история». – усмехнулся про себя толстяк, но книгу не захлопнул.

Жучки букв, облепившие страницы, были, по-прежнему, незнакомыми. И было в них нечто привлекательное и даже изящное. Стоило лишь пристальнее вглядеться в их хаотичный орнамент, как они, сами собой, начинали складываться в простые и ясные слова.

Толстяк никак не мог привыкнуть к этому чуду. Он потёр переносицу, точно ожидая, что наваждение вот-вот спадёт, а незнакомый текст так и останется абракадаброй за семью печатями. Но – нет! Буквы жили! Казалось, они дразнятся, вываливая наружу свои розовые пупырчатые языки. И Скив понимал, что если он, прямо сейчас, не сядет за чтение, то позднее – ему никогда не расшифровать мудрёной магической вязи. Сама судьба открыла перед ним свои карты. Такое – не повторяется!

«Добро и зло! – подумал толстяк, плюхнувшись на диван, отчего старенькая мебель натужно заскрипела. – Да кто, в конце концов, может определить: где свет, а где тьма; где хаос, а где порядок? Я вижу лишь, как мрак засасывает души и друзей, и близких; как наш мир превращается в огромное болото; и все, утопая в табели о рангах, в ежедневных мелочных хлопотах, воспевают эти самые топи, сами не понимая, что делают. Но приходит время и трясина, заглатывает людей, просачивается в их души». Вот тогда всех и посещает позднее прозрение!

Да, это ужасно: осознавать, что ты оказался выпавшим из этой, убивающей всех машины и увидел мир таким, каков он есть на самом деле. Увы, вселенная – театр, где постановщик – безумствующий мелкий бес, пыжащийся в потугах на величие. А демиурги сценаристы чаще всего оказываются не мрачными демонами, а – обычными недотёпами.

Конечно, может быть, в чём-то я не прав. Но, как хочется во что-то верить! А вдруг, дочитав эту книгу, я найду тонкую нить, ведущую из мрака моей жизни в предрассветные сумерки сказочного Эйроланда?

Да, добро и зло мы несём в себе, в душах; но, когда ты остаёшься один – против целого мира, это – ломает. И пусть побег в Эйроланд –проявление слабости, но зато там – я нужнее. А сторож на моё место, при современном уровне безработицы, найдётся моментально. Да и, в конце концов, это – не мои проблемы.

Скив уткнулся носом в книгу, понимая, что заглядывает одновременно и в прошлое, и в настоящее, и в будущее волшебной страны. Он знал, что теперь не успокоится, пока не найдет способ вернуться обратно в Эйроланд.

Он не принял ещё решения, стоит ли потом возвращаться на родину. Ведь здесь всё давно прогнило, и сама жизнь казалась трухой и пеплом, а весь мир замыкался на съёмной однокомнатной конуре с шикарным видом на помойку, вездесущими тараканами да с брюзгой-соседкой по этажу, которая шпионила за каждым шагом всех жителей.

Люди без искры в глазах, уродливые дома, щербатые улицы, утопающие в мусоре и собачьих отходах, скучная и однообразная работа – это ли могло удержать?

Но холодная злость уже таяла. Она оседала в душе черным слоем гари, сквозь который пытались пробиться лучи надежды. Обида и ненависть изматывают не хуже долгого физического труда, и Скив знал об этом. И потому сейчас он погружался в чтение, как в забытьё.

Перед ним медленно оживала иная, пусть трудная, но настоящая жизнь, полная сомнений и битв, поражений и побед. И она, эта жизнь в Эйроланде, казалась в тот момент самой удивительной и прекрасной.

Испорченный вечер

Человек в чёрном плаще, накинув на голову капюшон, шагал по вечерней улице Эрлаграда. Он шел между зашарпанными жёлтыми домами, которые охраняли многочисленные каменные львы, между убогими хибарами. Он юркнул в грязно-зелёное здание. Высокие, изящные каблуки глухо простучали вверх по каменной лестнице.

Там его уже ждали.

Огонь толстых парафиновых свечей, воткнутых в серебряные канделябры, взметнулся от резкого вторжения мужчины.

Три десятка настороженных глаз буквально просверлили фигуру вошедшего. Незнакомец порывисто двинулся к кафедре, хлебнул воды прямо из графина, сдернул с головы капюшон и победоносно улыбнулся. Он словно одарил всех присутствующих великой милостью лицезреть его, некогда красивую, а нынче – озлобленную и помятую физиономию.

В морщинках, подле глаз незнакомца, легла печать презрения и гордыни. Губы кривились в усмешке превосходства. Обесцвеченные волосы выдавали в мужчине ярого приверженца моды. Об этом же кричал и маникюр на холёных белых пальцах, и золотая пряжка в форме арфы, красующаяся на кожаном ремне. Голубые глаза вошедшего были холодны, словно ледышки. Единственное чувство, которое жило в этих зрачках – самолюбование.

– Меня зовут Маурос. – сказал гость и уселся на стул подле кафедры, оседлав его, как лошадь. Его пальцы нервно забегали по спинке этого стула. – Я великий поэт Плайтонии. Равных мне нет, не было, и уже не будет. Уркесюк – не в счет, ибо он – графоман и злодей.

Вперёд выпорхнула симпатичная белокурая девушка. Её белое платье и фальшивые браслеты на тонких запястьях выдавали стремление быть в этот вечер неотразимой и выглядеть чуточку старше своих лет. Девушка нервничала. Она непроизвольно, совсем по-детски, прикусывала верхнюю губу. Сжимая в руках мелко исписанные листы, но, не заглядывая в них, девушка звонким, дрожащим от волнения голосом начала вечер:

– Маурос был третьим ребенком в бедной, быстрорастущей семье. Его родители буквально выбивались из сил, чтобы «поставить на ноги» восьмерых детей. Окончив гимназию, будущий поэт долгое время «грыз гранит науки» в разных учебных заведениях. Но его постоянно выгоняли на втором или третьем курсе за идеологические диверсии и нежелание почитать эльфов.

– Ну, это лишнее. – неожиданно вмешался гость, и укол его холодных глаз заставил девушку сжаться в комок. – Лучше я сам поведаю о себе. Я женат. У меня есть дочка и двое сыновей. Мы долгое время бедствовали, жили на грани нищеты, а мой диплом диктатора оказался невостребованным. В то время я пытался устроиться на работу, но без помощи рекомендательных писем, характеристик и взяток. Ничего не получилось. Тогда-то, припомнив «Курс дворцовых переворотов», я набрал наёмников, ворвался в покои Ричарда и обезглавил короля. И я был бы хорошим узурпатором, да только Эдвард, сын монарха, оказался колдуном. Мы еле ноги унесли. Пришлось даже обратиться за помощью к Нилрему.

Девушка покраснела, почувствовала себя не в своей тарелке: тщательно продуманный сценарий встречи был скомкан. И это было обидно. Ведь она продумывала каждое слово, учила стихи, репетируя перед зеркалом. В конце концов, влезла в долги, чтобы приодеться! А Маурос говорил, точно ему десятилетиями не давали выговориться:

– И вот, на грани своих физических и духовных возможностей, верхом на драконе, отправляясь спасать Плайтонию от Эдварда и от пробудившегося Жругра, я вдруг понял, что жизнь – только начинается. Меня охватил поэтический зуд. Нутро моё буквально воспламенилось, и из меня полезли стихи. Я схватился за перо. Чарующие строфы бессмертных творений моего разума излились на пергамент. Это было истинным чудом приобщения к тайнам поэзии. В те мгновения я впервые испытал высшее наслаждение от самого процесса творчества.

– В чём конечная цель этого вашего творчества? – дерзко выкрикнули из зала.

– Я преследую лишь одну цель: самопознание! – тут же откликнулся Маурос. – А еще, медитируя над каждым словом, я добиваюсь очищения собственной души. Став лучше, я смогу изменить и окружающий мир, являясь для него живым примером добродетели. Знаете, прожив тридцать пять лет, я ни разу не смог полностью реализовать все потребности своей души. Когда же меня посетило вдохновение, родилось чувство парения, открылся третий глаз, возникло непередаваемое ощущение, точно раньше у меня было плохое зрение, а тут сами «небеса» надели мне на нос свои очки. Мир изменился сразу и кардинально: фонтан красок брызнул мне в лицо. Красота, как первооснова вселенной, полностью изменила моё потребительское отношение к окружающему миру. Я увидел уставших, загнанных в угол, людей, которые мечутся в кругу своих мелких, бытовых проблем. Они не могут вырваться за рамки своей жизни, а души их, между тем, жаждут приобщения к истокам вечности. Вот тогда я и пришёл к выводу, что стихи – это не только акт протеста и самореализации личности в интеллектуальном плане, но и разговор, вернее, монолог с Богом, в котором тебе даётся право выговориться.

Люди зашевелились, зашушукались между собой. И новый голос ехидно спросил:

– Вы издаёте сборники, точно блины печёте: по несколько штук в год. Откуда такая творческая плодовитость? И ещё: ваши книги выскакивают из типографии одна за другой, но их участь – годами пылиться в магазинах. Скажите, отчего вы, как ваши собратья по перу, не обтачиваете свои вирши годами, не шлифуете их, а публикуете всякую дрянь и ересь?

Левый глаз Мауроса нервно дернулся. Кулаки непроизвольно сжались. Но пиит сдержал праведный гнев. Он даже сумел выдавить дежурную улыбку:

– Я не могу долго ждать и тянуть с выходом очередной книги. Все очень просто. Ведь если не напоминать о своём существовании, то великие мира сего совсем прекратят раскошеливаться на дела культуры. И чем больше будет моих книг в каждом доме, тем выше будет уровень нравственности. Ведь мои стихи зовут человека обернуться лицом к Йеркуду, они очищают души, приносят покой. При таком раскладе, грех вам говорить о слабой технике моих произведений или об их глагольных рифмах. Поймите: это – непрерывный поток сознания. В нем уже нечего менять, ибо попытка улучшить структуру подобного стиха может погубить его тайную символическую и метаисторическую подоплёку. А ереси, как вы изволили выразиться, и дряни я не пишу принципиально. Я – ортодокс.

В пылу разрастающегося спора, позабытая всеми девушка, ведущая этот вечер, решилась взять инициативу в свои руки. Разговор явно уходил от написанного ею сценария и грозил не только полным развенчанием её кумира, но и крупным скандалом.

Школьница, совсем по-детски зажмурила свои зеленые глаза, которые, как она считала, притягивали к ней одни лишь неприятности. Она выступила вперед и, на долю секунды опережая новый, более каверзный вопрос, принялась нараспев декламировать стихи Мауроса. Её голос звучал фальшиво, срывался в фальцет, но в нём билось истинное чувство.

Сидящие в зале понимали, что это – лишь благоговение перед живым, ещё не обросшим хрестоматийным глянцем, человеком, живущем, как ей казалось, в мире прекрасного. Откуда же ей, пятнадцатилетней, было знать, что таких графоманов, как Маурос, в мире – хоть пруд пруди. Не ведала девочка и о том, что истинный поэт не может допустить, чтобы при нём на публику читали то, что мучило и горело в душе не одну бессонную ночь.

Все притихли, но не из уважения к гостю. Просто, здесь собрались учителя литературы и их подопечные: ученики да студенты, не сдавшие вовремя зачет или экзамен. И это принудительно-добровольное посещение литературного вечера давало им шанс получить вожделенную «тройку» и уйти на каникулы, а учителя могли с чистой душой поставить галочку в графе «Культурное просвещение подопечных».

Увы, здесь не было тех, кто пришёл бы просто отдохнуть душой, соприкоснуться с высоким искусством… И, всё-таки, слушающих вдруг охватило чувство восторга и детской радости. И это внесла в аудиторию именно девушка.

Сами стихи были ужасны: дисгармоничны, пресыщены «заумью», их строфы никак не желали образовывать смысловое единство, отчего тексты распадались на куски. Да и рифмы резали слух своей банальностью.

Но никто не слушал, что именно читают. Все восхищались тем, как это делают.

– Блестяще. – шепнул кто-то в зале, подразумевая работу ведущей, которая к тому времени справилась с волнением, и голос её то взвивался, то опадал, создавая дыхание жизни.

Маурос расцвёл. В его глазах появилось нечто масляное. Он явно наслаждался репликой, кинутой не ему. Он смаковал и её, и сам факт, что кто-то потрудился заучить наизусть его «шедевры», а теперь из кожи вон лезет, дабы преподнести эти стихи как можно лучше. Гордость за себя буквально распирала пиита. Маурос распрямил спину, запрокинул голову, дабы все присутствующие могли бы получше рассмотреть и запомнить его лицо.

Так продолжалось минут десять, пока девушка не споткнулась на каком-то туманном медицинском термине типа цирроза или геморроя, которым страдала весенняя тучка, «проснувшаяся на груди утёса-наркомана». Ведущая стушевалась, вновь залилась краской.

Маурос не захотел вытягивать девушку из неловкой ситуации. И тогда один из зрителей, приходя на помощь ведущей, залпом выпалил первый, пришедший в голову, вопрос:

– Скажите, а как пишутся стихи?

Лицо Мауроса померкло. Его триумф был оборван и скомкан самым непростительным образом. Скинутый с вершин блаженства на грешную землю, графоман даже слегка растерялся. Но на подобные вопросы ответ у него был заготовлен заранее. И пиит автоматически, даже не задумываясь, выдал:

– У меня возникает чувство парения, и слова сами приходят на ум. Хотя, конечно, так бывает редко. Чаще же я упорно работаю по десять – двенадцать часов кряду. А фразы упираются, не хотят влезать в отведённые им рамки. Вот уж где муки творчества! Но в последнее время я нашёл выход из затруднительного положения. У меня дома, на рабочем столе, лежит «Большая Плайтонская Энциклопедия». Вот её-то я перелистываю на ночь. А утром, уже готовое стихотворение, само собой просится на пергамент.

– Но ведь это же рассудочная, мёртворождённая поэзия! – вырвалось у слушателя.

Маурос смерил парня презрительным взором:

– Сердцем и кровью пишут лишь дебилы. Такие ребята сами сжигают себя на костре поэзии. Ни один из них не дожил до тридцати пяти. И, вообще, я считаю, что если нет философской основы, научной базы, то нет и стиха. Поэзия сродни математике. Она – наука точная. Это вам не нюни красных девиц!

И все посмотрели на ведущую, словно произнесённые слова касались именно её.

Сама же девушка вдруг осознала, что любимый ею поэт, на самом деле, плевать хотел и на неё, и на весь этот мир, на всех, кто не желает бесспорно и безоговорочно признать его лидерство и мастерство в стихосложении. Идеал рухнул. Слёзы навернулись на девичьи глаза.

В гнетущей тишине Маурос понял, что ляпнул что-то не то. Пытаясь хоть как-то смягчить впечатление, поэт улыбнулся ведущей. Но это только переполнило школьницу обидой и гневом на весь этот несправедливый мир. Швырнув на пол сценарий, который за весь вечер она так и не раскрыла, девушка выскочила вон.

Всё осуждающе впились глазами в Мауроса. Пиит помялся и принялся сам читать свои стихи, нелепо размахивая при этом руками.

– Козёл! – вынес вердикт тот вредный парень, что задал последний вопрос.

Он, этот нахал, демонстративно встал, плюнул под ноги, и отправился вслед за девушкой.

– Рэй, вернись! – раздался грозный окрик престарелой учительницы.

Юноша обернулся и покачал головою:

– Лучше я останусь на второй год. – и дверь хлопнула…

Уже поздно вечером, лежа в постели и прокручивая в голове поэтический вечер, Маурос мысленно радовался своему триумфу, своей маленькой победе. Ведь завтра, минимум – через день, но об этом напишут все местные газеты. Широкая общественность, конечно, не узнает, сколько было человек на встрече, и о чём шла речь. И уж, тем более, никому нет дела до гибели мечты какой-то молоденькой дурочки. Да и какая разница: плакал ли кто-то на встрече или нет. Это – лишь досадное недоразумение, а, может быть, – даже и слёзы умиления перед стихами. Ведь потомки будут судить Мауроса не по сплетням, а именно по газетным и журнальным публикациям о его творческих вечерах да по количеству изданных им книг. Вот это – и есть мера таланта. А то, что невзначай обидели юность, так что с того? Обыкновенная история. Так устроен мир: не потеряв, не обретёшь!

Но всё-таки, образ зарёванной девушки не давал уснуть.

Маурос встал, распахнул окно и нервно закурил. Ну да, приврал он сегодня вечером: жены уже не было. Неделю назад она собрала свои нехитрые пожитки, забрала детей и ушла. Нет, не к другому мужчине, а именно прочь, в неизвестность. И мальчиков у Мауроса не было, лишь девочки. От этого было еще тяжелее, ещё обиднее.

Ночь выдалась звёздною. Месяц кривился блатною улыбкою. Где-то верещал сверчок.

Мысли Мауроса сбились в огромный снежный ком, который пронесся в голове, сметая на своём пути все оправдания и аргументы. Лицо заплаканной девчушки вдруг стало самым сильным обвинением. Оно перекрыло все грехи и подвиги.

Из соседнего дома послышался крик грудного ребёнка.

Маурос почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он вскрикнул, выронил дымящуюся сигарету и принялся разевать рот, точно рыба, выброшенная на берег. Его сердце судорожно сжалось.

«Эх, девчонка! Молодо – зелено. Такой вечер мне сорвала своей истерической выходкой». – только и успел подумать Маурос, медленно оседая на пол.

Период четвертый. Искушение Логосхрона

В дверь долбили. Гул ударов набатом отзывался в голове Скива. Толстяк подскочил, сунул волшебный органайзер в карман, прошёл через полупустую комнату и выглянул в грязное окно. Снаружи приветственно помахал усатый поджарый мужчина. Это пришёл директор. Дежурство окончилось.

Скив спустился вниз, впустил бодрого, пахнущего морозной свежестью, человека.

– Что это ты сегодня не открыл дверь заранее? – удивился вошедший. – Проспал?

– Да нет. – пожал плечами охранник. – Читал.

Поднявшись на второй этаж и расписываясь в журнале, директор поинтересовался:

– Ну, как ночь, без происшествий?

Скив на мгновение замялся:

– Все нормально. Был маленький инцидент, но это – мелочи.

– Ну, тебе виднее. – усмехнулся усатый. – Поверим на слово…

Отправляя в сумку свои немудреные пожитки: книгу, ворох исписанных бумаг и остатки еды, аккуратно завернутые в мешочек, толстяк окинул взором унылые стены. Он вдруг понял, что никогда больше не увидит ни этого здания, ни этих людей. Но в сердце не было ни тоски, ни жалости. Ведь, что ни говори, а именно в этой комнатушке он залечил раны обид, научился равнодушно принимать удары судьбы. Но, всё-таки, ничто здесь не грело душу. В этой сторожке, по большому счёту, было то же, что и везде: скука, серость, рутина и пустота.

«Интересно, – подумал Скив, – буду ли я когда-нибудь скучать по этой работе, когда можно было ночи напролёт читать, писать, и даже порой играть на скрипке, глядя в звёздную высь и растворяться в стихиях вечности?»

Сторож вышел из двухэтажного дома барачного типа. Старая дверь злобно лязгнула за спиной. Казалось, само здание так привыкло к этому романтику, что теперь не желает отпускать его. Брюзжание ржавых пружин было похоже на ворчание старика, обманутого в своих ожиданиях.

Но Скиву было плевать. Он ещё не принял окончательного решения, но что-то подсказывало ему, что побег – единственный выход из того тупика, куда парень сам себя и загнал.

«Не потеряв, не обрести». – думал сторож.

Редкие прохожие, кутаясь в шубы, деловито спешили на работу. Мир, как обычно, был беспросветно-скучным. Единичные цепочки следов прошили нитями белый саван снегов.

Скиву вдруг стало жаль всех этих людей, не видящих, не замечающих красоты.

«А ведь весь этот мир скоро погибнет. – вдруг понял толстяк. – Уйду я, следом – мои единомышленники. И эта вселенная осиротеет. Здесь всё держится на таких безумцах, как мы. Но у меня уже сил нет противостоять натиску ханжества, ненависти и тупости. Когда я был слишком слаб, когда падал в глубины собственного отчаяния, никто не протянул мне руку помощи. Так стоит ли жалеть мир, в котором человек и уличная пыль идут по одной цене?»

Из-за соседнего дома вырвался злой умирающий ветер. Он взвихрил снежный столб, швырнул Скиву в лицо колючее серебро, точно дал пощечину. Но сторож лишь криво усмехнулся своим мыслям. И силы ветра разом иссякли.

И тогда Скив понял, до какой степени одряхлел, обессилел этот мир, если он не может удержать тех, во имя кого и был когда-то создан…

Возвращение

Глаза волшебника Нилрема уставились в одну точку. Кто-то молил о помощи. Это был крик отчаяния, и шел он из Эрлаграда. Неизвестный заглянул смерти в лицо, и был этим страшно напуган. Он звал кого угодно. Он хотел жить.

Нилрем встал с кровати. На цыпочках, чтобы не разбудить седовласую, но ещё привлекательную женщину, он тихо выскользнул из дверей своей хибары. Несмазанные петли предательски скрипнули. Старик заспешил, чертыхнулся, рванулся вперёд. Но, как обычно и бывает в таких случаях, запнулся о порог и с грохотом рухнул вниз.

Женщина проснулась. Из пальцев её вылетел летучий огонь, озаривший комнату и высветивший Нилрема.

Подруга мага расхохоталась. Морщинки возле её черных, колдовских глаз весело дёрнулись. Припухлые губы обнажили белые и ровные зубки, что было необычайно странным для человека её лет.

– Нет, ты неисправим! – выдохнула старуха. – Голову даю на отсечение, что тебе, как обычно, было пророческое видение. И ты уже мчался спасать мир, да порог помешал. Ты бы хоть хитон накинул, а то явишься нечесаным к чудищу, а зверь и помрёт от ужаса.

– Да ладно тебе, Лолиа. – принялся оправдываться волшебник. – Кто-то нуждается в моей помощи. Он умирает, понимаешь?

– Старый идеалист. – вздохнула женщина. – Оденься, и можешь спасать человечество. Но чтобы утром – был дома!

– Конечно! – согласился чародей.

Путаясь в рукавах хитона, Нилрем выскочил на улицу. Потирая ушибленное колено, старик свистнул в звёздное небо. Ответа не последовало.

– Старая телега! – бурчал Мерлин, бегом отправляясь в темный лес к знаменитому жилищу своего верного стража-дракона.

Но бдительный охранник храпел совсем рядом, в двух шагах от дома. Но не это было странным. От грязнули-дракона почему-то несло мылом и шампунем, которых, собственно, не было в Соединенном Королевстве. А из пасти пахло мятой.

«К чему бы это?» – подумал чародей, чуть не налетевший на спящего Альтосара.

Дракону же в эти минуты виделось нечто весьма фантасмагоричное. В огромном помещении, среди бочек с хордорским и шау-шерским пивом, с приостеринским вином пятилетней выдержки, шарахались из стороны в сторону пьяные драконы, единороги, лешие и люди.

Отовсюду струились кабачное зловоние, винные пары и гадкий дым. Помятые и давно небритые морды орали непристойные песни. Посетители этого заведения лапали вульгарно одетых драконесс, кикимор да девок.

А вот сам Альтосар был чист даже в своих помыслах. Он явился сюда не развлекаться, а спасти заблудшую душу незабвенной Хаалы. Бывший «апостол» до сих пор питал нежные чувства, но любовью их назвать было нельзя; так – обычная смесь жалости к самому себе, желание быть героем-любовником, но в то же время дикая боязнь общественного мнения. Ах, нельзя было пятнать себя знакомством с подобной драконессой!

Даже во сне противоречия сводили ящера с ума!

Вот и сейчас, Альтосар различил в дыму и чаде свою возлюбленную. Хаала, без зазрения совести, целовалась с каким-то патлатым существом! Увидев это, дракон понял, что эту партию с судьбой он безнадёжно проиграл. Но признаться в поражении даже самому себе было невыносимо. Альтосар страдал. Он мучился, сгорая на огне своих страстей. Он разрывался между любовью к Хаале и к Богу.

Нет, Альтосар не полез в драку. Он просто ушел вглубь кабака, заказал небольшой бочонок и принялся глушить свою боль, не зная, как ему быть…

И тут что-то щёлкнуло. Видения изменились. Откуда же было дракону знать, что в это время волшебник Мерлин колотил его, приговаривая: «Вставай! Нас ждут!»

Во сне кабак превратился в вершину горы, над которой, вместо туч, ползли разноцветные пузыри. А прямо перед носом дракона, привязанный к столбу, умирал мутант с головою ягнёнка, и телом мужчины. У этого странного существа было десять тёмно-карих глаз на лбу, висках и на груди. Из-за ушей чудика выглядывали закрученные турьи рога. Воздух вокруг был тяжёлым и клубился, не давая дышать.

– Проснись! – взревело чудище, подмигнув разом всеми своими глазами.

Дракон вскочил, точно ужаленный. Его пробил холодный пот. Сердце едва не выскочило из груди.

Перед Альтосаром стоял Нилрем и ехидно улыбался. Маг просто заткнул дракону ноздри, чем заставил гиганта чихнуть и пробудиться.

– О, Йеркуд! – простонал змий. – Как ты меня напугал!

– Лапы в крылья, и – вперёд! – скомандовал Мерлин. – Летим в Эрлаград! Там кто-то умирает.

– Там живут одни заговорщики и злодеи. – возразил ящер. – И, потом, ночь на дворе.

– Приказы не обсуждаются.

– Ладно. – сдался Альтосар. – Хрен с тобой! Но я получу за это двое суток отгула и премию.

– Я подумаю. – буркнул волшебник, карабкаясь змию на спину.

Через мгновение дракон развернул крылья и взмыл к звёздам.

Полет был делом обычным и утомительным в своём однообразии: знай, лови струи ветра. Глаза сонного ящера закрывались сами собою. И, хотя Альтосар героически сопротивлялся, но желание снова уснуть оказалось сильнее страха падения.

…Внизу, под крыльями, пылал лес. И там, на горном хребте, чтобы видели все, висел на столбе человек с головою ягненка. Он кого-то смутно напоминал Альтосару. Летучие мыши вились вкруг глазастой головы мутанта.

А рядом стоял, чудом выживший, гоблин с кривым, бала-улусским ятаганом. Этот остроухий убийца взмахнул клинком, и обезглавил связанного. Кровь брызнула на одежду гоблина, на толстую книгу, окованную серебром. И тут же молнии озарили мир…

Альтосар вздрогнул и проснулся. Он услышал, как Нилрем на его спине бормочет заклятия. С каждой минутою становилось всё темнее. Ночь полностью вступала в свои права. Грозовые тучи заволакивали небо, скрывая часть звёзд и месяц.

Полёт продолжался. Альтосар, незаметно для себя, снова уснул.

Величественный старец важно восседал на троне. Рядом стоял тот самый семирогий мутант с головою ягненка. Но они были уже не на вершине скалы, а на белом облаке, которое плыло сквозь мрак зияющей пустоты. И оттуда, из темноты, доносились стоны и крики.

А потом мир озарился отблесками пожарищ. К престолу устремились какие-то странные крылатые существа. Они волокли с собою растрепанного человека, который потерянно бормотал что-то о жене и девушке, испортившей вечер.

Мутант покачал головою. Старец, глянув на десятиглазого, молча указал себе под ноги. И мужчину столкнули с облака. Долгий, пронзительный крик, от которого закладывало уши, вернул Альтосара к действительности.

– Снижайся, придурок! – вопил Мерлин, шлепая дракона промеж рогов.

Осознав, что перелёт благополучно закончился, дракон закружил над уснувшим городом. Шмякнувшись на одну из площадей, подле домиков с каменными львами, Альтосар безвольно уронил голову на передние лапы и вновь погрузился в пучины сновидений.

Нилрем, нарушая все законы аэродинамики, мчался над клокочущей бездной, стремительно приближаясь к облаку, на котором удивленно переглянулись старец и мутант. Добравшись до вершителей судеб, маг вскинул руку в приветственном жесте, и тут же упал вниз, на облако, протягивая подсудимому руку с луковицей.

Крики внизу стихли. И пошел дождь. Снизу – вверх. Из мглы.

Тот человек, которого скинули в ад, ухватился руками за луковицу. Нилрем рванул на себя. Лицо чародея вздулось и побагровело. Мгновение – и над краем облака появилась растрепанная шевелюра обесцвеченных волос, перепуганные голубые глаза, тонкие бескровные губы.

Альтосар узнал этого человека. Это был Маурос.

Дракон сделал вялую попытку проснуться, но волны забвения уносили его всё дальше и дальше. Вскоре Альтосар уже не мог отличить реальности от грёз.

На самом же деле Нилрем мчался, прыгая через заборы, точно школьник. Разбуженные его топотом собаки, рвались с цепей и будили округу хриплым лаем. Волшебнику было не до того. Он спешил. Ему было всё равно, кто звал на помощь. Мерлин был слишком добрым и отзывчивым.

И звал его, действительно, небезызвестный поэт Маурос. Умирая от сердечного приступа, чувствуя, как душа отделяется от тела, он успел крикнуть имя Нилрема.

А потом, несколько мгновений, Маурос тупо разглядывал собственное тело, распластавшееся у окна. Но это было скучно. Отвернувшись, поэт увидел манящий, влекущий к себе тоннель, уводящий прямо к звёздам.

Вздохнув, Маурос прыгнул в этот тоннель и поплыл в его сияющие недра. Этот загадочный коридор был абсолютно чистым. Его стены казались отполированными. Откуда-то доносилась приглушенная музыка. А в конце этой своеобразной трубы мерцало жёлтое свечение.

И вдруг нахлынули воспоминания. Жизнь закрутилась перед мысленным взором в обратном порядке, точно её перекручивал невидимый судья. События чередовались с огромной скоростью. Маурос глядел на них отстранено, словно это не он был главным действующим лицом всей этой хроники.

Маурос чувствовал, что в душе его что-то надломилось, и изменился мир его ценностей. Теперь-то поэт знал, что можно было не совершать тысячу ошибок и не впадать в бессмысленную эйфорию от фальшивых побед. Но здесь, по другую сторону бытия, ничего уже не исправить. Оставалось лишь плыть навстречу усиливающемуся свечению, да сокрушаться о погубленных годах, отданных химерам славы и величия. А поэзия здесь оказалась пустым звуком, дуновением, пылью…

Когда Нилрем ворвался в дом, то первое, что он испытал – было страхом. Зов прервался. А это означало, что кто-то уже умер.

Маг отчаянно метался по комнатам. Драгоценные минуты уходили как песок сквозь пальцы.

Когда Нилрем ворвался в спальню, то запнулся о коченеющий труп. Это был небезызвестный диктатор и поэт.

«Ещё не все потеряно». – понял волшебник, торопливо делая пассы над головой Мауроса.

А самому Мауросу вдруг показалось, что кто-то окликнул его, позвал обратно. Теперь свет возник в обоих выходах из тоннеля. Появился выбор. Ах, как хотелось и покоя! Но слышались голоса жены и детей. А ещё, где-то глубоко в подсознании, зашевелились слова, сами слагающиеся в поэму. Видимо, это и перевесило. Поэт и диктатор повернул обратно. Он не смог оставить мир без «шедевра»!

Когда Маурос открыл глаза, то увидел склонившееся лицо Нилрема. И тут же, за спиной волшебника разразилась гроза, хлынул ливень.

– Никогда не думал, что мне придётся в самом разгаре медового месяца сорваться в ночь, дабы спасти диктатора-неудачника. – усмехнулся волшебник. На лбу чародея дрожали капли пота.

– А я думал, что магам, Хранителям Мудрости и черноризцам вовсе нельзя жениться. – не остался в долгу Маурос.

– Самое прекрасное в правилах – исключения. – возразил маг.

– Знаешь, – задумчиво протянул Маурос, – я заглянул за грань небытия. И только сейчас осознал, что именно здесь, на земле, мы и можем совершить нечто. Оттуда, из тоннеля, ведущего к солнцу, наша жизнь выглядит совершенно не такой, какой она мне представлялась все эти годы. Только теперь я осознал, что вся моя поэзия – набор пустых слов, умничанье и хождение на цыпочках. Я алкал литературной славы. А в это время от меня уходила любимая женщина. Боги, как я был слеп! Да вот и сегодня – обидел школьницу. Вчера – опубликовал погромную статью о настоящем поэте, который писал душою. И все это для того, чтобы привлечь к себе внимание! А сейчас я вдруг увидел все свои труды чужими глазами. И они мне не понравились. Я вдруг понял, что разменял талант на мелочь, стихи – на злобные статейки, поэмы – на создание и поддержание поэтического имиджа. Я сам, своими книгами, убил в своей душе голоса ветров и ручьев. Мне стал недоступен шорох листвы и неясны песни дождя. Я разучился понимать язык звёзд. И симфония жизни превратилась в сплошную инверсию. Вместе с дыханием жизни, из моих стихов ушла и душа… Осознать это было так же трудно, как и вернуться в этот суетный мир, дабы посвятить остаток своей жизни исправлению собственных ошибок. Но я верю, что самое лучшее – я ещё не написал.

– Ладно. – зевнул Мерлин. – Не вой, не сокрушайся. Подумаешь, стишки он те писал! Нашел о чём подумать. А как головы королям рубить, да жену с детьми оставлять на произвол судьбы – так всё нормально. Я тебя, может быть, потому и спас, что именно ты помог предотвратить затяжную войну со Жругром. Так что, и твое имя вошло в хроники Соединённых Королевств. Выше нос, Маурос!

– А ты, действительно, добрый… – расчувствовался поэт и заплакал.

Вторя ему, по крышам тяжёлыми серебристыми канатами лупил ливень.

А там, на площади, перед тем самым зданием, где вечером для Мауроса устраивали поэтический вечер, прямо в растущей луже, мирно храпел дракон. Ему снилась Хаала, танцующая на розовом облаке.

Период последний. Победа Логосхрона

Сквозь окна съемной квартиры лился печальный свет луны. На столе, на полу, всюду валялись толстенные фолианты, тонюсенькие брошюрки, разномастные тетради, испещрённые неясными символами, знаками и схемами. Уронив голову на раскрытую книгу, за столом посапывал Скив.

А началось это безумие не с обретения волшебной книги, а ещё летом, когда Скива, в очередной раз, вышвырнули с работы, и он тогда отправился в родную деревню, зализывать раны. Там, у деда, хранилась его скрипка, в которой он души не чаял, но везти в город – боялся. Ему казалось, что на свидание со своим инструментом надо бегать, как к девушке, превозмогая преграды и препоны.

Блажь, конечно, но именно это трепетное чувство к скрипке могло перекрыть боль от потери места и от отречения любимой. Вот с того злополучного похода у парня и начались появляться краткие, мимолетные и длительные, затягивающиеся на недели, видения иного мира. Скив стал периодически уходить в свои фантазии, в причудливые сны, в которых он был одним из тех, кто борется со злом: с коварным Чёрным Принцем и легионами нечисти.

Именно тем летом, не выдержав ударов судьбы, толстяк решился-таки перевезти скрипку в город. Теперь она лежала подле окна, в правом углу, точно святыня. Скив, разве что не молился на неё.

Иногда, по вечерам, он брал инструмент, касался смычком струн, и нежные звуки косяком перелётных птиц взмывали из распахнутого окна в темнеющее небо. Парню в те минуты казалось, что он видит рождение белых лебедей, улетающих в волшебные миры и уносящих на своих крыльях частицу его собственной души, его любви и тепла.

А потом, сама собой, подвернулась работа. И всё, казалось бы, стало налаживаться. Но, всё-таки, как ни крути, а редактор радио и сторож – земля и небо. И, как бы не воспевали поэты романтичную ночную профессию, Скиву было тесно в рамках новой должности. Ему хотелось жить, а не существовать. Выступать перед людьми, собирать большие залы, видеть слезы в глазах благодарных слушателей. Но вместо этого судьба подсунула ему грязные кварталы трущоб, кишащие крысами и тараканами, окна комнатушки с видами на помойку.

Лишь отобрать мечту об иной жизни нельзя. Юноша согласен был даже заболеть, лишь бы оградить мир своих фантазий от беспощадных насмешек друзей и обывателей.

Но дни тянулись бесконечною чередою, точно беженцы; и было что-то нудное в их серости и монотонности. Однообразие убивало вкус к реальной жизни. И уже не хотелось, как встарь, одолжить денег, купить бутылку, и отправиться к старым друзьям.

Порой Скив ловил себя на мысли, что успел состариться за пару каких-то месяцев. Его уже не манили музыкальные тусовки и фестивали. На концертах он видел лишь пьяных дилетантов, не осознающих, что они рождают из себя новую реальность. И ему было скучно, грустно и противно.

А настоящие друзья остались там, за тонкой чертой бытия… Вроде бы, все они жили рядом: в квартале друг от друга, иногда мельком встречались, здоровались, выдавали дежурные фразы; но их всех засосала рутина – всё то, с чем они раньше вместе пытались бороться. И спасти их уже невозможно. Они нашли себя, «заняли свою нишу», и платой за это была подмена их истинного творчества на суррогат. Они и не заметили, как стали «фонограмщиками» не только в музыке, но и в жизни…

Как ни крути, а, похоже, Соединенное Королевство не было вымыслом; и там, снова, что-то стряслось. Но как произошло совмещение чуждых миров? Иначе волшебная книга не нашлась бы!

И вот, второй вечер подряд, Скив засыпал над горой оккультной литературы, но не находил ответов. Видимо, это было чудом.

Скив спал на столе. Золотая луна заливала мир своим чарующим мягким светом, она звала к себе, влекла, тянула в путь. И толстяк слышал её томный зов.

Встрепенувшись, Скив неожиданно проснулся и вскочил на ноги. Его разбудило ночное светило.

Парень подошёл к окну и уставился на луну. Ему казалось, что он видит чье-то лицо, приветливо улыбающееся и весело подмигивающее. И рой голосов звучал в голове: одни из них звали в путь, другие – уснуть и всё забыть, третьи – смириться с судьбой, отречься от волшебной страны прямо сейчас. Эти голоса шептали, шуршали, лопотали, создавали странный шум, такой, словно сотни мотыльков бьются крыльями о невидимую стеклянную стену.

А от книг исходило пурпурное сияние: они казались ожившими чудовищами, скалящимися в темноте клыками печатных строк. На мгновение Скиву даже показалось, что он провалился в яму со змеями и пауками, которые почуяли его, радостно зашипели, и принялись осторожно, дабы не спугнуть жертву, подползать со всех сторон.

Скив подхватил свою скрипку – самое дорогое, что у него осталось в жизни, и заиграл. Ему было уже все равно. Лик смерти ужасен, но еще страшнее вглядываться в ее беззубое лицо, не занимая свой ум посторонними вещами. И если уж гибнуть, так с музыкой! Никто ведь не знает, кто или что поджидает нас в конце тоннеля, связывающего живые и мертвые миры!

Плач струн взметнулся в открытую форточку, и голоса смолкли. Скиву казалось, что его мелодия спеленала его же собственное тело и, белой птицею, взметнулась в неизведанные дали. Парень ощутил, как потерял вес и плотность, как воспарил к потолку, как начал выплывать из комнаты сквозь стекла. А вслед ему шипели разъяренные твари. Юноше даже мерещилось, что он видит их, этих монстров: василисков, драконов, химер; лиловых, серых, черных, беснующихся и бьющих хвостами…

А потом исчезли и звери. Остался лишь чистый восторг полета.

Это была импровизация. Толстяк и сам не знал, какая мелодия родится из-под его смычка через минуту. Музыка лилась плавно, размеренно. Ноты сами вспыхивали перед глазами. И это было большим чудом, нежели спасение от зубастых монстров.

Скив не думал, что соседи, разбуженные его ночными импровизациями, должны уже колотить по стенам и трубам. Он понимал, что, вылетев из окна, непременно должен упасть в сугробы. Но реальности больше не существовало. Остался только полёт.

А потом мелодия стала книгой. Звуки меняли всё вокруг, а найденный томик светился изнутри. Только теперь парень различил на обложке неприметное, скрытое ранее слово: «Логосхрон». Это была не просто магическая тайнопись, меняющаяся каждый раз, как ее открывали, но это был тайник истинных, живых слов, их последнее прибежище и несокрушимый бастион. Это был самый настоящий магический гримуар.

Логосхрон показывал Скиву только те свои мифы, которые трогали душу. А теперь, своей музыкой, скрипач доказал, что поднялся на тот уровень, когда истина его больше не пугает. И Логосхрон открыл двери собственной души. Но процесс познания всегда обоюден. Теперь Логосхрон тоже читал Скива, точно книгу, перелистывая страницы его непутевой судьбы.

Скив мечтал вырваться, сбежать. И Логосхрон откликнулся на призыв. Гримуар вспыхнул и огненный шар, выкатившийся из томика, поглотил Скива, перенес его в сказочный Эйроланд.

Логосхрон для того и существует, чтобы давать убежище отчаявшимися.