«Миф о вере, любви и Смерти»

Пролог.

В моей таинственной лавке собрано много всего. От пыльных книжек, старинных амулетов и непонятных древних реликвий.

— Не трогайте это! Очень хрупкая вещь.

Так вот, собрано всё — вплоть до невероятных историй.

Истории… они живут здесь. Между пыльных фолиантов и засушенных трав, в трещинах старых досок и в тех безделушках, что никто не решается купить.

Я знаю много историй. О нашем мире. И не только. Да-да, не смотрите на меня так. Бывает, что истории сами находят тех, кто готов их слушать. А я… я только провожу их через свой голос.

О! Вижу, вас заинтересовала эта книга. Старинная, как я сам. Красная, со странной потёртой надписью. О её истории… когда же это было?

Дай-ка подумать… хм…

Уже и не помню. Но я помню, кто мне её рассказал. Тогда я был совсем мальчишкой, но об этом потом.

И я помню, к чему она привела.

Интересно? Тогда присаживайтесь, мои юные друзья. Слушайте.

Я расскажу вам одну историю. Таинственную и печальную.

О мире, которого никто не знает — или которого вовсе не было.

О давних временах, стёртых, как пыль с книжной полки, — или так и не наступивших.

О далёких местах, что не найти ни на одной карте, сколько ни ищи.

О мире, в котором всем правили Боги.

Об одной истории — той, что помнят все, кто жил там, и той, что знаю лишь я...

И о том, как она повлияла на судьбы...

Я расскажу вам один миф, что покрыт белой пеленой «слепоты», которую я приоткрою для вас.

А после моей истории — о нём вновь забудут, как и о всём, что некогда существовало.»

Миф, о котором знали все и не знал никто.

Миф о вере в Великих Богов, правящих всем сущим. О благоговейном, но слепом почитании людей.

Миф о прекрасной, всеми любимой, миролюбивой и доброй Богине Жизни, что создала всё живое.

О Великом Короле — мудром и сильном правителе, возжелавшем совершить невозможное ради своего народа и преодолеть саму смерть.

О его младшем брате — завистливом и алчном Принце, что жаждал помешать Королю, дабы захватить власть над Империей и узурпировать трон.

И о мрачном, бесчувственном, жестоком и ненавистном Боге Смерти, забиравшем всех, кто ему не мил, ибо люди в его глазах — лишь жалкие пешки, чьи жизни ничего не стоят.

Но это также и миф о любви. Безумной. Желанной. Отвергнутой. Жалкой и невзаимной…

О любви смертного к Богу, что никогда не явится к нему, что даже и не взглянет в его сторону.

И о любви Великого Бога к смертному — к человеку, что не может ему принадлежать...

Или, быть может, всё было иначе? Может это на самом деле и есть та «пелена», о кой я говорил раньше? А может это та «истина», в кою верили люди? А может этого и не было на самом деле.

Я расскажу вам то, в что верю сам. Или желаю верить…

Ведь если подумать, мир что я описал кажется слишком простым. Сразу ясно кто есть кто. Добро. Зло. Но так ли это?

Ведь что, если все же…

Это миф о всемогущей, тщеславной, горделивой и притворной богине Жизни, которой безразличны все, кроме неё самой.

О самовлюблённом, алчном, безумном и глупом Короле, правителе далёкой восточной Империи, кой вознамерился убить саму смерть — ради бессмертия и власти на вечные века.

О его младшем брате — умном, искреннем, очаровательном и вольном Принце, что безответно влюблён в саму Жизнь — и потому готов помешать Королю, ибо понимает: без «Смерти» мир попросту рухнет.

О Богине Смерти, что добра, милостива и человечна, что не позволительно Богу. Видя страдания людей, ведет их к счастью, но своим путём…

Но всё же это миф о любви. Безумной, жалкой и безответной любви Смерти и смертного.

Вот как я помню эту историю…

***

Всё началось во времена всеобщего поклонения Богам. Больше всего люди почитали Богиню Жизни — Лафаэль. Она была милосердна и прекрасна, и люди любили её всей душой. Она дарила саму жизнь, и пока они славили её имя, мир цвёл, словно первые весенние цветы. Но стоило им забыть о ней — Лафаэль отворачивалась от мира, словно забирая с собой сам свет Синрисса. И тогда наступали самые тёмные и страдальческие времена, названные Правлением Смерти.

Меньше всего те люди обращались к Богу Смерти — Дезальду, по крайней мере так его называли. Его боялись до дрожи и делали всё: молились другим богам, усерднее поклонялись Лафаэль и даже приносили жертвы самой Смерти — лишь бы тёмные века не возвращались.

Согласно древним мифам, сказаниям и письменам, Богиня Жизни и Бог Смерти были братом и сестрой. Старшей из них была Лафаэль — хотя иные народы звали её Вивель, Зои или даже Жизэль — но всегда это означало одно: сияющую, милостивую, несущую саму жизнь. Их мать, чьё подлинное имя кануло в бездну времён, была Богиней самой Природы, Вселенной, Началом всего сущего. Отцом же их, по некоторым толкованиям, было само Время.

По одним легендам, мать покинула детей, вручив правление над людьми в их руки. По другим — она растворилась в собственном творении, став самим миром. Люди же судачили разное: будто Жизнь и Смерть были мужем и женой, и что от их союза родились прочие боги. Как бог-воплощение звезды Синрисс, что была для них солнцем — Аэлион. Как Богиня Урожая — Харвис, подарившая зерно и хлеб. Или как Бог Огня — Игнёрн, даровавший тепло и защиту.

Но как водится, даже в таком мире люди оставались слепы. Они не знали правды, лишь пересказывали то, что им сказали, то, что было им удобнее, понятнее и… утешительнее.

Так и пролетали века. Жизнь правила людьми, а Бог Смерти вечно оставался в тени своей чарующей, прекрасной и светлой старшей сестры. В тени хаоса и раздора. В тени смерти и мучений людей.

И в этой тени хранилась правда. Та, о которой уже никто не помнил. Правда о том, кем на самом деле был Бог Смерти. И о том, что на самом деле построила Богиня Жизни.

А теперь позвольте окунуть вас в тот самый мир — Аурэл, Вселенная Эон. Мир богов, королей и забытых тайн. Протяни мне свою руку, устреми свой взор и услышь меня. Мы отправимся прямиком в цитадель Великих Богов. Прямо на Виктэйру.

Если готовы — тогда начнём.

Эра первая: «Миф о вере, любви и Смерти»!

Часть I. Глава 1. «Жизнь и Смерть»

Божественная цитадель.

Виктэйра.

Виктэйра не была просто местом. Она была воплощением самой Жизни — величественной, цветущей, дышащей.

Цитадель парила в облаках, и с первого взгляда казалась небольшой: лёгкий храм из светлого, тёплого, розоватого мрамора, с мягкими треугольными арками, резной отделкой и фактурными колоннами, утопающими в зелени. Но стоило переступить порог — и пространство распахивалось, уходя ввысь и вширь, теряясь в золотистой дымке.

Яркая, звенящая песнь птиц билась о камни и сливалась единый ритм; тёплый ветер колыхал лианы, свисавшие с высоких сводов, и гнал по полу блики света, преломлённые в тысячах хрустальных подвесок; Синрисс пронизывал залы, заливая их медовым сиянием, отражаясь в полированном мраморе и заставляя плясать тени на стенах.

Настоящим сердцем цитадели был сад.

Он скрывался в самой её глубине, за золотыми вратами, которые были закрыты, но никогда не запирались. Сад был вечноцветущим — творение самой Богини Жизни, вобравшее в себя растения со всего мира.

Здесь пахло влажной землёй, пыльцой и мёдом; здесь пели невидимые птицы, а воздух был таким густым и сладким, что его можно было пить. Мелкие прозрачные ручьи, рождавшиеся прямо из мраморных плит, струились по залу, собираясь у золотого фонтана, где стояла фигура девушки с кувшином — лик, напоминающий саму Природу, — из которого вечно лилась кристальная вода.

А за стенами сада, скрытые от глаз, но угадываемые в полумраке, виднелись высокие двери, запертые — или просто закрытые. На каждой — ассоциативные знаки, вырезанные в камне: символы Богов, чьи залы находились здесь же, в этой цитадели. Это место было домом для всех Богов, существовавших в Аурэле, кроме одной.

Виктэйра — Живая, цветущая, пахнущая, поющая.

И такая же прекрасная и холодная, как её хозяйка, восседающая в главном зале, что был окружён её воплощениями: с потолка и стен свисали цветущие лианы, переплетаясь в причудливые узоры; белые голуби ворковали на резных перилах; воздух был наполнен ароматами трав и цветов, смешанными с лёгкой прохладой, текущей из невидимых источников.

И в его центре, на самом высоком троне, восседала та, чьим воплощением была Виктэйра — Лафаэль. Богиня Жизни: женщина с длинными, волнистыми локонами цвета спелых колосьев — тонкие золотые нити, какие выплетает сам Бог Диантрис из драгоценной руды.

Её взгляд, томный и влюблённый лишь в собственное отражение, был цвета светлого елового леса — мягкого, залитого Синриссом, где хвоя кажется почти прозрачной. Он смотрел будто мимо всего сущего, но в этот миг был прикован к далёкому миру смертных. Она наблюдала через своё Зерцало. Наблюдала за восхождением нового Императора.

Его звали Лоркан Вилдред Хенрик Горн. Он был правителем Империи Эремион — жемчужина восточного материка Плаго. И в тот миг, когда корона должна была коснуться его светлых волос — цвета пены кипящего молока, — а внимание Лафаэль — окончательно закрепиться на нём, случилось то, что заставило её отвернуться.

Она устремила очи к пустому проёму в стене из белого мрамора, и на розовых лепестках её губ расцвела лёгкая, но острая улыбка. Медленно, словно играя, она наклонила голову, опершись подбородком о ладонь. Изящная ножка в туфельке, выточенной из полупрозрачного розового кварца, покачивалась в воздухе — в том неподдельном ожидании, которое так любила изображать.

***

А в это время по бесконечным коридорам Виктэйры шла Дама. Там, где она проходила, птицы замолкали, а свет Синрисса, прежде тёплый и медовый, становился тусклым и неживым. Она не шла — она плыла, едва касаясь холодного мрамора босыми ступнями, которые никогда не знали, что такое холод.

Из-под чёрного капюшона, скрывавшего бледное лицо, выпадали длинные, почти белые волосы — прямые, как линия жизни, с тусклым золотым отливом, оттенка пыли и пепла. Простые, тёмные одежды, больше похожие на тени, чем на ткань, не шелестели. Она была ходячим воплощением покоя — того, что так пугал живых.

И она приближалась к главному залу, минуя высокие и толстые колонны, покрытые зелёными зарослями; стеклянные витражи истории, запечатлённые на окнах, в коих пропал свет от её шага; и керамические бледные скульптуры животных, увековеченные в памяти коридора.

Туда, где на троне ждала её сестра.

Дама появилась в проёме, будто сама тьма обрела форму; голуби с громким шумом крыльев разлетелись в стороны, уносясь в открытые арки окон; бутоны на лозах спрятались, закрывая свои сердцевины, словно впадая в сон; луч Синрисса, падавший в зал, обрывался, не смея коснуться её, разделяя пространство на два мира: свет и тень.

В ослепительном сиянии, на троне, восседала Жизнь — и её взгляд был прикован к фигуре.

В непроглядной тьме у входа стояла Смерть — и её алые, как только что пролитая кровь, очи впивались в сестру, сверля зелёную чащу её глаз.

— И что же не сидится тебе в своём тухлом мирке, Дезальд? — голос Лафаэль звенел, как разбиваемый хрусталь. Она намеренно вытянула это грубое, мужское имя, которым смертные посмели клеймить её сестру.

В проёме ничего не изменилось — только алые глаза, казалось, на мгновение стали темнее, глубже, как две капли запекшейся крови на снегу.

— Некссион — мир мёртвых, а не просто «тухлый мирок», — её голос был ровным, без интонации. — Это мир душ, что наконец обрели покой. Покой от жизни, сестра.

Лафаэль лишь едва прикрыла глаза, как лиса, которую выследили, но которая всё ещё уверена в своей хитрости. Уголки её губ дрогнули — на розовато-персиковой коже проступила лёгкая усмешка.

— Покой от «Жизни», да? — её мягкий голос звучал обманчиво нежно, но каждое слово было отточенным лезвием, спрятанным в бархате. — Значит, для тебя жизнь всё также не спокойна, Дез?

— А что в ней есть кроме боли и страданий людей, Лаф? — тихо спросила Дез. Тьма вокруг неё сильнее сгустилась.

Лафаэль улыбнулась, и в этой улыбке было столько же света и тепла, сколько в ярких лучах Синрисса; но это была лишь притворная маска непоколебимой идеальной Богини.

— Всё. В ней есть Жизнь. То, чем люди так дорожат, — голос звучал всё слаще и воздушней.

Она повела рукой в сторону сестры. Тонкая ткань платья последовала за ней, переливаясь на свету мелкими блёстками, словно утренняя роса.

— А что есть в твоей Смерти, кроме скучного конца?

— Покой и безмятежность… — её голос, тихий и спокойный, будто застыл в стекле пространства. Дез сделала паузу и добавила: — И «Начало».

— Ха. Начало? Ты лишь проводник меж моим миром, — Лафаэль откинулась на спинку трона и положила ногу на ногу. — А после — лишь цикличность всего бытия. Не забывай.

Её приторно-сладкая улыбка раздражала Дез, но слова были правдой. Горькой и истиной их естества — их вечного существования.

Бог Смерти — лишь проводник меж мирами живых и мёртвых, меж Аурэлом и Некссионом. После того как люди умирают, они могут переродиться через врата Нексса и вернуться к Жизни… но уже совсем другой.

— Ты, как всегда, права, сестра, — голос Дез звучал ровно, даже сказать, безэмоционально.

Она прошла ближе к трону, на котором сидела Лафаэль. Шлейф скользнул за ней, словно густая тьма, шурша грубой тканью о мрамор зала. Встав почти на границе света и тьмы, она подняла голову и заявила так же ровно и чётко:

— Но в своём ведении жизни ты ошибаешься.

— Ошибаюсь? — прошипела, будто змея, сквозь зубы Лафаэль. Она встала с трона и медленно направилась к сестре. — А может, это ты не понимаешь самой сути?

Каждый стук её кварцевых туфлей раздавался эхом в тихом зале, будто удары о наковальню.

Но Дез это ничуть не пугало. Она спокойно смотрела на приближающуюся сестру, слушая все её шаги.

— Ты не жизнь, Лаф, — сказала Дез, глядя прямо в глаза. Её алый взгляд прожигал, словно огонь бумагу. — Ты — хаос. Ты — раздор. Ты сеешь его от скуки, а люди из-за этого страдают.

Остановившись, Лафаэль на мгновение исказилась — словно по прекрасному лицу пробежала тень. Зелёные глаза будто почернели, воздух вокруг трона сгустился, лозы затрепетали, и мрамор под ногами покрылся тончайшей изморозью.

— Хаос и раздор творю не я, а люди, — её голос стал тише, но в нём зазвенела сталь.

Потом она выдохнула — тихо, спокойно и мороз вокруг растаял. Она смягчилась, сделав широкий, невинный жест руками в стороны.

— Люди творят то, что им вздумается. Я лишь даю им то, чего они хотят.

— Не смеши. Такими их сотворила Ты, — в голосе Дезариэль не было обвинения. Была констатация, страшная своей простотой.

— Как сладко ты поешь, Дез, — улыбка вернулась на губы Лафаэль, но теперь это был оскал. — Вот только во всех грехах винят кого, напомнишь?

— Люди глупы, — согласилась Дезариэль, сделав шаг вперёд, не переходя грань тьмы.

Теперь их разделяло всего несколько сантиметров пустого, ещё морозного воздуха, тишину которого нарушали лишь их голоса.

— А ты пользуешься их глупостью. Крутишь ими, как вздумается. — продолжала Дез.

— Да. Ведь я — Бог, — голос Лафаэль эхом прошёлся по залу, окутывая пространство, пугающей и величественной аурой.

— Бог, который не любит своих созданий?

— Любовь для Бога — лишь ошибка. Невозможность! Бог не может чувствовать то, что присуще лишь людям! — прокричала Лафаэль, взмахнув рукой.

Рукава, опущенные на предплечья, последовали за ней, словно распахнувшиеся тонкие крылья бабочки.

— Ошибка… — повторила Дезариэль. Её голос не дрогнул, но в нём, будто из самых глубоких недр Некссиона, поднялась тяжесть — древнее мрамора Виктэйры. Алые глаза на мгновение отразили не сестру, а что-то иное — далёкое, тёплое, человеческое.

— Боги — существа, что не способны на человеческие эмоции, — отрезала Лафаэль проведя рукой резко вниз и вновь, но уже плавнее подняв её вверх и продолжив: — Даже прелестный Аморэйс — Бог самой Любви! — не способен понять это чувство.

— Ты говоришь лишь о приятных чувствах, — голос Дез оставался ровным, но в нём впервые прозвучала лёгкая, почти неуловимая горечь. — Но такие чувства, как скука, злость, презрение… разве они не присущи людям? Мы, Боги, — разве не испытываем их в полной мере? Твоя скука, сестра, породила целые эпохи страданий. Твоя… развлечённая злость сжигает царства. Мы лишены эмоций? Мы лишены лишь тех, что делают их стоящими прощения?

— Пытаешься меня в чём-то обвинить, сестрица? — Лафаэль наклонила голову набок.

Пряди золотых волос скатились по плечу, поблёскивая в ярком свете. Зелёные очи с острой холодностью смотрели на сестру. Её не волновали слова, сказанные Смертью.

— Я лишь следую твоим словам, — спокойно ответила Дезариэль.

— Напомни тогда, — голос Лафаэль стал сладким, как мёд с примесью стрихнина, — почему же люди тебя так боятся, если «Смерть» так прекрасна? Раз жизнь им так не мила… почему они цепляются за неё когтями и зубами, проклиная твоё имя?

— Потому что они забыли правду. Может, ты помнишь, по чьей вине?

— Оу, и правда. Но ведь люди так глупы, что сразу поверили. Хотя в коей-то мере я ведь не лгу. — На её лице вновь восторжествовала хитрая улыбка.

— А что это, если не ложь?

— Но ведь это правда, — повторила Лафаэль, изящно разведя ладони в стороны, и её улыбка стала широкой, как пропасть. — Смерть — лишь конец всего. Конец жизни — вот что их пугает. Ты — вечное напоминание о том, что их песня, какой бы громкой она ни была, однажды оборвётся. И никакая твоя «покойная» поэзия этого не изменит. Страх — это естественно.

— Естественно? — раздражённо проговорила Дез. — Страх перед неизвестным — да, но не перед смертью. Ты заставила их забыть об истинном Некссионе. Заставила забыть мой мир. Они верят, что за гранью — ничего!

Слова эхом разлетелись по залу, словно осколки разбитого стекла. Смерть впервые повысила тон, не выдержав жестокого притворства Жизни, коя не видела или, даже, не желала видеть своей вины.

Лафаэль спокойно слушала, и её улыбка не исчезла — она лишь стала тоньше, острее, как лезвие меча.

— Забыть? — она произнесла слово медленно, смакуя его, как изысканное вино. — Милая, я ничего не заставляла. Я просто… перестала напоминать. Я дала им то, чего они хотели: один, единственный, яркий мир. Без сложных загробных планов, без скучных метафизических дилемм. Я упростила уравнение. — она жестикулировала в такт своим словам, словно объясняя маленькому ребёнку простые вещи. — Жизнь — здесь. Смерть — конец. Всё чисто, ясно, драматично. И знаешь, что самое смешное? Им это нравится — им нравится быть трагичными героями своей одной-единственной короткой песни. Это придаёт их любви остроту, их ненависти — вес, их глупым подвигам — смысл. И не стоит так на меня смотреть, Дез. Ты сама это прекрасно понимаешь.

Она отвернулась от Дез и грациозно прошла к трону. Тонкий зелёный трен нежно тянулся за ней, а цоканье каблуков эхом отражалось от мраморных стен, покрытых распустившимися вновь бутонами. Снова опустившись на место, она продолжила:

— Разве это не милость с моей стороны? — она снова сложила ногу на ногу и протянула руку куда-то к окну, провожая её взглядом. — То, что я даю им всё, чего они хотят сами?

— И ты называешь это милостью? Ты дала им лишь страх, мучения и страдания от своей же «Жизни».

— Я даю им то, чего они хотят, — зеленые глаза Лаф округлились, а голос звучал тихо, но пропитывал страхом перед ней.

— Никто не хочет так жить, и ты это знаешь.

— Они не уточняли, какими способами достичь желаемого. Но даже так они рады тому, что получают, — голос Лафаэль был смесью сладкого сиропа и цикуты. — Люди — пошлые и глупые существа. Алчные, завистливые, тщеславные, унылые и настолько жалкие, что сама Смерть их жалеет.

Последние слова повисли в воздухе, острые, как иглы. Лафаэль ждала, что её сестра взорвётся, смутится, отступит.

Дезариэль не сделала ничего из этого. Она просто стояла; и в её алом, обычно пустом, взгляде вновь появилось нечто новое — печальное понимание.

— Да, мне их жаль. Лишь потому, что ими управляешь ты. — голос звучал твёрдо, она дернула рукой в сторону и ткань плаща раскинулась, как крыло ночи.

— Я — наблюдатель. Я — создатель. Но я не управляю ими. Я — Бог, — она пренебрежительно махнула рукой, — мне не до жалких людей. Ты знаешь, как я не люблю повторяться, но я даю то, чего они хотят.

— Хотят?! — голос Дезариэль вновь невыносимо сорвался — из тихого эха в ледяной вихрь, наполненный осколками миллионов невысказанных слов. — Они хотят войны? Хотят эпидемий и голода? Хотят ненавидеть друг друга и терять всё, что им дорого? Это то, чего они просят у своей милостивой богини?!

Лафаэль не дрогнула: лицо не выражало эмоций; она лишь приподняла бровь, как взрослый, слушающий эмоциональный выкрик нерадивого ребёнка.

— Ты смотришь на следствие и путаешь его с причиной, сестрица, — её голос был спокоен, почти скучен. — Они не просят войну. Они просят превосходство, безопасность, ресурсы. Война — просто… побочный эффект. Они не просят голод. Они просят изобилие для себя. Голод для других — досадная техническая погрешность. Они не просят ненависть. Они просят любовь — такую всепоглощающую и исключительную, что всё, что вне этой любви, автоматически становится врагом.

Она лениво провела пальцем по золочёному змеиному узору на подлокотнике, оставляя на полированном золоте полупрозрачный тёплый след — словно даже мёртвый металл отзывался на её прикосновение.

— Я даю им корень желания, создавая то, чего они могут возжелать. — продолжала Лафаэль. — А уж какие цветы и сорняки из него вырастут — это их садоводство. Моя вина лишь в том, что я — не ограничиваю буйство их фантазии. Разве я заставляю их браться за оружие? Разве я заставляю их грабить и убивать? Они сами пришли к такому выходу из ситуации. Сами выбрали простой путь. Сами создали то, чего так боятся. Я лишь наблюдаю.

— Но ты ведь можешь это изменить! — в голосе Дезариэль прозвучало не раздражение, а отчаяние, редкое и потому страшное.

— Чтобы разрушить баланс? — Лафаэль мягко покачала головой, будто жалея ребёнка, который не понимает правил игры. — Я не по своей прихоти не делаю то, чего хочешь от меня ты. Я даю им урок: за все желания — свои последствия. Жизнь не жестока, как ты думаешь. Жизнь — это действие. А то, чем наполняют её люди — их выбор, их вина.

В зале воцарилась тишина — тишина, которую уже не могла заполнить даже ядовитая логика Лафаэль.

Дезариэль молча смотрела на трон. На восседающую и яркую сестру, коя была непреклонна в своем виденье мира.

— Это и есть суть «Жизни», — закончила Лафаэль, и её голос впервые за весь спор прозвучал без сладости, а с холодной, металлической прямотой. — Они пришли в этот мир и сами выбирают то, чего хотят. А то, чего хочу я — уважение и почитание Жизни. Чистое, без требований и условий. Я даю им возможность быть. Они должны быть за это благодарны. И боготворить источник своего существования. Всё просто.

Дезариэль слушала, и в её багровом взгляде не было ни удивления, ни гнева — только окончательное понимание, горькое, как полынь.

— Они благодарят тебя лишь из страха передо мной. Перед тем образом, что ты создала. Они забыли всё, но не все. — эти слова Дез произнесла с лёгкой, на сколько это возможно, теплотой в своём безликом голосе.

— Ты о том старом, древнем северном народце, что так тебя восхваляет? — Лафаэль мягко улыбнулась, и в её улыбке была непробиваемая уверенность. — Но не забывай, что даже они не помнят, кто ты. Они молятся тени, имени, эху. Даже о том, что происходит в Некссионе, они не знают. Ты для них — просто более мягкая версия того монстра, которого нарисовали люди. Разве это можно назвать памятью?

— Они почитают меня не из-за страха, — её голос был тихим, но в нём зазвучала странная, отстранённая гордость, — а из-за того, что верят. Верят, что Смерть — это не конец, а новое начало. Начало новой жизни и иных испытаний. Они почитают меня, чтобы смерть была лёгкой, а новая жизнь — сладкой.

Лафаэль засмеялась: звонко, искренне, как ребёнок, увидевший смешной рисунок. Так громко, что, казалось, мраморные стены вокруг зазвенели вместе с ней.

— Даже тут они ждут новую «Жизнь»! Они не тебя вожделеют, они всё так же жаждут лишь моей силы. Моей Жизни. И ты говоришь — это не страх? Тогда что? Они не хотят жестокой и страшной смерти — только поэтому и молят. А ты и этому рада. Ведь даже в Эремионе тебя восхваляют лишь для того, чтобы не было хаоса. Для них ты и есть хаос. Ты — раздор. Ты — страх.

Слова, острые, как отточенные кристаллы, повисли в воздухе. Дезариэль слушала эти слова, и её бледное лицо под капюшоном не дрогнуло.

— Да, — тихо молвила Дезариэль. — Ты права. Они молятся, чтобы я была милостива. Чтобы я не была той, кого ты им показала. Они боятся хаоса, который ты назвала моим именем. Они боятся раздора, который ты приписала мне. Они боятся страха, который ты в них вложила.

Она сделала шаг вперёд, нарушая пространство света. Теперь она стояла так близко к трону, что могла бы протянуть руку и коснуться тёплого, столь живого колена сестры. Дез смотрела из-под лобья, прикрытого капюшоном, а голос был тихим и ровным, как и её взор.

— Но в этом страхе, Лафаэль, есть одна правда, которую ты не учла. Они обращаются ко мне. Не к тебе. — Она показала указательным пальцем на сестру, а затем обратила руку к себе. — Ко мне. Даже искажённо, даже испуганно — но они признают мою силу. Мою власть над тем самым «концом», которого ты их научила бояться. И это признание… оно реально. Оно даёт мне форму в их мире. Силу. Присутствие.

— Не забывай, что это не я превратила тебя в монстра, — парировала Лафаэль, лениво поправляя складку на своём платье. — Это люди сделали из тебя то, чего так боятся. Да и что мне до того, что на тебя молятся? Я рада даже. Это лишь напоминает им, как прекрасна и желанна моя Жизнь, раз они готовы на всё, лишь бы не потерять её.

— А кто тогда стёр из истории врата Нексса? Удобный случай в пожаре храма Нессморс? Или же, возрождённая тобою в тот год богиня Войны — Варрэйн?

***

Ах, Врата Нексса… Великие Врата, что перерождают всё, что когда-либо попадало в Некссион.

А Нессморс — храм в городе, тогда ещё звавшимся Вальдор, что стоял на северо-восточном полуострове, между границами Плаго и Геллата. Храм поклонения и истории Богини Смерти, Дезариэль. Он был стёрт пожаром войны и разрушен боем между востоком, севером и югом, в той самой войне, что превзошла остальные, заставив их поблекнуть и забыться на своём фоне — Великая Вековая Война.

Война, что освободила, вынудив мир вспомнить её — Варрэйн, Великую и непобедимую Богиню Войны, мечей и щита, Оружия, Власти, Победы и, как ни странно, Мира.

В те годы много человечьих душ пришло в Некссион. Ничего и некого не осталось из тех, кто помнил бы Бога Смерти Дезальда тем, кем он был на самом деле — Богиней Смерти Дезариэль.

Печально, не правда ли? Но продолжим историю. Вам ведь ещё интересно?

***

Лафаэль всё ещё сидела на троне. Прямо перед ней стояла Дезариэль, пытаясь объяснить сестре то, как она поступает с людьми. Но Лафаэль лишь стояла на своём, играя в свою «игру».

— Ох, и правда, — Лафаэль приложила палец к подбородку в раздумье, и в её позе была преувеличенная театральность. — Врата мира мёртвых, что даруют жизнь — наше ведь создание. А пожар из-за воительственной Варрэйн лишь сжёг всё, что напоминало о тебе и твоём мире. Какое совпадение. Но вот только Варрэйн освободила не я, и даже создала не я, — она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: холодный интеллект, насмешка и абсолютная безнаказанность. — По крайней мере, так думают люди.

Тишина, последовавшая за её словами, была иного качества — непреступной.

Дезариэль не ответила. Она просто смотрела на сестру — так же прямо и так же холодно-ясно, понимая, что никакие её слова не переубедят сестру.

— Всё понятно, — наконец сказала Дезариэль.

Её голос был плоским, как поверхность воды перед бурей.

— У тебя на всё есть ответ. На каждое действие — оправдание. На каждое преступление — удобный виновник. Ты построила идеальную тюрьму из лжи и назвала её миром. И играть с тобой в «докажи» — всё равно что пытаться осушить Антерус, море Вечного Покоя, ложкой.

В зале вновь воцарилась окончательная тишина.

Дезариэль больше не было перед троном. Она уже повернулась и тихо шла к проёму, откуда пришла. Её тёмные одежды тянулись шлейфом, сливаясь с наступающими сумерками зала.

Лафаэль не шевельнулась. Её улыбка, наконец, исчезла. Лицо стало холодным и нечитаемым, как маска из того же мрамора, что окружал её.

— Жаль, — бросила Дезариэль через плечо, не оборачиваясь. Голос её был тихим, но он нёсся через пустоту, как холодный ветер с далёких ледников. — Я думала, ты хотя бы чуть-чуть… способна на что-то большее, чем эта вечная комедия. Оказывается, нет. Ты всего лишь самая старая и самая одинокая узница в своей же тюрьме.

— Дез.

Голос Лафаэль прозвучал не громко, но с той внезапной, леденящей чёткостью, которая заставляет замолкнуть даже эхо.

Дезариэль замерла в проёме, но не обернулась. Её чёрный силуэт терялся в густой тени окружения.

— Не ходи по моему миру, — произнесла Лафаэль. Слова были ровными: холодными, лишёнными привычной сладости. — Твоё время — когда над миром живых правят Миира и Берра, и властвует Богиня Селибра. Остальное время сиди в своём тухлом и мрачном Некссионе. Не забывай об этом.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Дезариэль медленно, очень медленно повернула голову, чтобы бросить последний взгляд через плечо. Её глаза в полумраке проёма светились, как два отдалённых, угасающих уголька.

— Твоё время… — её голос был шёпотом, который, однако, прорезал тишину, как лезвие по шёлку. — Так уж и быть, Лафаэль. Сиди на своём троне. Наслаждайся ароматами цветов и светом Синрисса. Ведь так мы договорились.

Она сделала микроскопическую паузу, вложив в это слово всю тяжесть веков и сломанных клятв.

— А я.. я пойду. В свой, как ты выразилась, «тухлый и мрачный» Некссион. Но вернусь, как только выйдет Миира, а за ней и Берра.

И прежде, чем Лафаэль успела вставить хоть слово — или, возможно, потому что ей уже нечего было сказать, — тень в проёме сомкнулась.

Дезариэль исчезла.

Тишина, которую она оставила после себя, была окончательной, как закрытая книга.

Голуби слетелись назад; цветы распустились под приятным, зажжённым с новой силой, ярким светом Синрисса.

Лафаэль осталась одна. Пальцы её непроизвольно впились в золочёные змеиные головы подлокотников. Она выиграла спор. Выгнала сестру. Но почему-то в этой победе не было ни капли удовлетворения. Было лишь странное, щемящее ощущение, будто она только что собственными руками заперла клетку, но забыла, кто внутри — она или та, что ушла.

Куда направлялась тогда Смерть, неизвестно. Возможно, как и сказала сестре, вернулась в Некссион. Возможно, вопреки её словам, пошла в мир живых.

Но точно я знаю то, что в тот день на трон взошёл он — Король Лоркан, сын династии Эрхан, правитель Империи Эремион. Совсем юный муж — ему не было и двадцати, когда он надел корону и начал своё правление.

И у него был младший брат, совсем ещё зелёный, но смышлёный и энергичный принц Вильгельм Эрик Грейсон Кай. Ему недавно исполнилось пятнадцать — в конце весны, когда они потеряли предыдущего короля. А уже летом его брат вступил на трон. Но юного Вильгельма это мало волновало — он восхищался сильным и умным старшим братом и верил в процветание империи под его началом. Они тогда ещё совсем не знали, что через пять лет случится то, что изменит их жизнь.

Но сейчас не об этом.

Как насчёт вернуться к Богине Смерти? Вы ведь не против? Я понимаю, что вам интересно услышать историю Короля и его брата… но может, история о Смерти с ними и связана?

Узнаем дальше. Продолжим историю.

Часть I. Глава 2. «Яблоко или Нить судьбы?»

Вечер.

Цветущая столица Эремария.

Замок императора. Сады.

Свет Синрисса опускался за горизонт ярко-алым заливом, окрашивая небо абрикосовым цветом. Уже была видна Миира, а за ней тусклое сияние далёкой Берры озарял внешнюю сторону замка: светло-каменной крепости желтоватого отлива с высокими стенами и круглыми башнями, на вершинах которых развевались зелёные флаги с золотыми вышивками цветов; большими залами с высокими окнами с тонкими переплётами, украшенные гладкими нефритовыми колоннами и мозаичным орнаментом из драгоценных камней и отполированных керамических деталек; центральную часть расцвечивал круглый витражный абстрактный рисунок, преимущественно природных оттенков; с земли виднелся стеклянный купол большой библиотеки, окна которой уходили на заднюю часть здания, неподалёку от конюшен и рыцарских залов.

В садах, увешанных различными цветами: от вересковых кустов голубики, миирных свеч и плакучих ив до сумрачных роз, ярко пахнувших в своё летнее цветение, дарованными Богиней Лета, Цветов и Растений — Вирблум, — царил вечерний покой. Запах росы, пыльцы и вечернего, почти ночного, ветерка обволакивал всех, кто ходил по саду.

Вот и Богиня Смерти не исключение.

Она шла босиком по мокрой и холодной траве. Вокруг неё летали светлячки, словно маленькие огоньки жгучих капель; пели ночные птицы, сопровождая её путь. Она ощущала саму «жизнь» в этом месте, то, что создала её сестра.

Её простое платье, без узора и кружев, из чёрной дымчатой ткани волочилось за ней шлейфом. Капюшон всё так же прикрывал её бледное, почти «мёртвое», лицо. Лишь пара прядей её желтовато-белых, пепельных волос выпадала из-под него. Она гуляла меж деревьев, будто ожидая кого-то — или так и было на самом деле.

Пройдя ближе к замку, Дезариэль касалась деревьев, ощущая под ладонью биение экосистемы Жизни: то, как дерево стареет, как скоро придётся его забрать. Поглаживая кору — твёрдую, ребристую — чуяла запах мха и древесины. Шелест листьев звучал песнью покоя и забвения — самим спокойствием мира. Но была в том шелесте та, кою Дез понять была не в силах.

Всё, чего она касалась чаще всего, — умирало. Не по вине прикосновений её, а по воле самой судьбы. Богиня Смерти ещё несколько мгновений стояла, слушала звуки и запахи, ощущала всем телом мир Жизни вокруг.

Но мгновение спокойствия нарушили крики и топот быстрых шагов вокруг замка. Огни фонарей метались из стороны в сторону, рваные блики скользили по светлым стенам и стволам деревьев. Дез тихо приблизилась к шуму и слилась с тенью векового дуба — невидимая и неслышимая, как призрак, как сама ночь.

— Вы нашли его?! — прокричал один из стражников.

— Никак нет! — донёсся ответ со стороны южного угла дворца.

— Куда же он запропастился! Король будет в ярости… — бросил, убегая в другую сторону, начальник королевской стражи.

«Ищут кого-то…» — мелькнуло в мыслях у Дезариэль.

Когда звуки стихли, а огни фонарей отплыли в глубь сада, она вышла из тени. Её никто не заметил. Прислонившись спиной к шершавой коре, она замерла.

И тут — неожиданный шелест листьев прямо над головой, будто сильный порыв встряхнул крону. Или же кто-то?

Так же внезапно, с глухим стуком, на её голову упало и прокатилось к ногам что-то круглое. Она не почувствовала ни боли, ни удивления, лишь опустила взгляд.

— Яблоко… — беззвучно выдохнула Дез и медленно подняла глаза к ветвям.

***

Да-да, звучит знакомо, я понимаю. Но в истории — правдивой или нет — яблоко всегда служило знаком или действием. В одной оно раскрывало глаза на истину, в другой было орудием греха.

Какую же роль сыграет оно в нашей истории — такое маленькое, круглое, сладкое и красное? Будет ли знаком? Действием? Или же станет той самой нитью — красной, как оно само, — нитью судьбы?

Давайте же узнаем.

***

Дезариэль стояла не под яблоней. Так откуда же взяться её плоду? И тут её алый зрак расширился — в глубине зрачков мелькнула, словно отражение в тёмной воде, смесь радости, удивления и… печали. Она увидела его.

В густой, тёмной листве, прямо над ней, сидел парень.

— Тсс… — прикрыв пальцем губы, он отчаянно озирался по сторонам.

Смерть продолжала смотреть на него. Молча, не проронив ни звука; лишь лёгкое дыхание слышалось из её приоткрытого рта.

На неё смотрели два красивых серых глаза — утренний туман над озером, в глубине которого угадывался и холод, и загадочность, и что-то неуловимо живое, словно искра пламени в его душе.

Она не могла оторвать очей. Не могла сказать ни слова. Будто и дышать забыла. В её глазах мелькал бледный, почти белый огонёк — отблеск странного и непонятного ей самой чувства.

Тут листья зашелестели, дерево чуть накренилось под весом парня. Убедившись, что стражники ушли, он спрыгнул вниз — бесшумно, словно кот. Выпрямившись, он поправил растрёпанные тёмные волосы, отливавшие в синеву на свету Мииры. Ростом он был чуть выше неё; стройный, с невероятно красивыми чертами лица, словно сошёл с холста великого художника.

— Прошу прощения, прекрасная незнакомка, — тихо сказал он, наклоняясь за яблоком. Подняв его, он протянул плод Дезариэль. — Спасибо, что не выдали.

Он подмигнул, поправил висящую на плече коричневую сумку и замер с лёгкой, чуть виноватой улыбкой.

Его мягкий, бархатный, ещё чуть детский голос обволок её слух, словно тёплый шёлк. Она не нашла, что ответить, и лишь смотрела, не отрывая взгляда.

— Не возьмёте? — Он всё ещё стоял с яблоком в протянутой руке. — Оно так и рвалось к вам. Я пытался его остановить, но… — он развёл пальцы в изящном жесте, — видите, не справился.

Он весело просиял зубами, ожидая ответной улыбки, вздоха, чего угодно. Но Дез лишь стояла: безмолвная, неподвижная.

Парень попытался пошутить и понял — шутка повисла в воздухе, не долетев. Его улыбка стала менее уверенной.

Богиня медленно, словно во сне, протянула руку. Он осторожно положил яблоко на её ладонь, пальцы едва коснулись холодной, но нежной кожи — и тут же отдёрнулись, будто обжёгшись.

— Мне уже пора, — сказал он, отступая на шаг. — Ещё раз простите за беспокойство.

Он повернулся, чтобы уйти. «Немая? Или просто… не отсюда?» — мелькнуло у него в голове, пока он растворялся в тенях сада.

«Мой милый Кай…»

Мысль, тихая и ясная, как первый утренний луч Синрисса, пронзила тишину в её сознании. Она смотрела вслед исчезающему силуэту, не в силах пошевелиться, пока последний отблеск его одежды не смешался с ночью.

Кай… Имя принца Эремиона, коим его звала лишь мать. Другие называли его Принц Вильгельм, кто-то — Эриком, а друзья — просто Грей, словно в честь его чистых серых, бездонных, будто смотрящих в самую душу, глаз.

Но куда же в тот поздний вечер — а может, уже и ночь — направлялся наш юный, совсем ещё зелёный принц?

Узнаем же.

Так последуем же за ним — прямиком в сердце цветущей столицы, Эремарии.

***

Перенесёмся в таверну «У Барвэля»: душную, пропахшую элем и жареным мясом, шумную и до отказа набитую народом; названную в честь всеми любимого Бога вина, солода и безудержного веселья.

Что может быть лучше, чем ломоть мяса — сочного, зажаренного на огне до хрустящей корочки, да кружка золотистого, ароматного, пенного эля?

Но наш Принц Вильгельм шёл туда отнюдь не за этим.

Пробираясь по пустым, ещё не просохшим после летнего дождя улицам; минуя лужи и закрытые наглухо торговые лавки; тёмные окна домов, где уже не горели свечи; проходя цветочный и книжный магазинчики — знакомые ему места.

Он шёл на звук музыки и гомона, что лился из распахнутых дверей таверны «У Барвэля»: небольшое помещение с деревянными лавками и стойкой, откуда подавался эль и вины; светлыми стенами с чучелами животных и картинами с лесным пейзажем; маленькой сценой с изумрудным занавесом, где выступали местные музыканты с живой музыкой; и невероятно красивыми пышными официантками в зелёных клетчатых юбках и платках, с толстыми косами, подносами в руках и широкими улыбками.

— А вот и наш Принц явился! — прокричал первый парень — Эван, вскакивая из-за стола, чуть не разлив жбан с квасом.

Он был высокий, подтянутый, с волнистыми чёрными, как смоль, волосами и небесно-голубыми глазами. Всегда держался с той особенной самоуверенностью, что выдают в человеке богатые родители и привычка быть в центре внимания. Сын влиятельного сановника, он любил соперничать, но друзьям был предан до гроба.

Поднялся гомон и радостный вой в честь появившегося друга. Принц подходил, успокаивающе разводя руками, но те и не думали утихать.

Все трое были в ученической форме рыцарей: бежевые рубахи со свободным воротом на завязках; герба на плече с вышитыми золотыми цветами; и тёмным кожаным поясом на талии, где обычно таился меч; коричневыми штанами и сапогами в цвет; на локтях металлические вставки — три молодых парня, каждому на вид лет шестнадцать.

— Где это ты пропадал, наш прекрасный Принц Вильгельм?! — воскликнул Арчи. Худощавый, чуть лопоухий, с рассыпанными по лицу веснушками и медно-русыми кудряшками — он походил на взъерошенного воробья. Глаза у него были несуразно большие, янтарные, и сейчас они горели искренним любопытством. Сын неудачливого торговца, он вечно лез вперёд со своими вопросами — и так же вечно получал за это.

— Да не кричи, Арчи! — призвал к порядку третий друг, Брай. Он сидел с каменным лицом, тёмные каштановые волосы, собранные в пучок, открывали выбритые виски, а суровый взгляд темно-карих глаз скользнул по двери: он уже прикидывал пути отступления, потому что вечно присматривать за этими двумя входило в его привычку. Сын Маршала королевской армии, воспитанный в спартанских условиях, он умел думать на три шага вперёд.

— Да мы обязаны знать! — возразил громко Арчи, не унимаясь.

— Да-да! — подхватил Эван, поправляя и без того идеально лежащий воротник. — От стражи бегал, поди, Грей?

— Или за девками? — добавил, подмигнув шутливо, веснушчатый Арчи.

— Не угадал, Арчи! — подхватив настроение друзей, ответил Принц.

— А что, если не это? — удивленно поморгав глазами, переспросил Арчи.

— Эван — не в бровь, а в глаз! — щёлкнул пальцами Принц и указательным пальцем показал на друга. — Я еле улизнул от стражи.

Он прикрыл голову руками и покачал ею, изображая отчаяние.

— Вечно у тебя одни девки на уме, — резко, с внезапной горечью бросил Брай. Словно самому себе напоминая о чём-то неприятном.

— А у тебя будто нет!

— Да не во время же боя, Арчи! — отрезал Брай, и в его голосе прорвалось давнее раздражение. — Идиот…

— Ну, один раз случилось, и что?

— «И что?!»

Брай резко повернулся к другу. Корпус его подался вперёд, сжимаясь, как пружина, готовая разжаться в удар. Деревянная лавка под ним даже не дрогнула — весь гнев ушёл в каменное напряжение мышц и горящий взгляд, которым он готов был прожечь Арчи насквозь.

— Брай.

Одно слово, произнесённое Принцем тихо, но с такой неожиданной твёрдостью, заставило всех разом замолкнуть. Он смотрел на Брая своими серыми, пустыми глазами — взглядом, который ясно говорил: «Не время и не место».

Брай лишь сглотнул и сел ровно. Напряжённая тишина за их столом висела в воздухе, а кагал в таверне продолжался, будто за толстым стеклом, которого друзья не замечали.

— Что-то случилось на тренировке? — невозмутимо спросил Принц.

Арчи виновато опустил взгляд, а веснушки на его лице словно потускнели на фоне покрасневшего лица.

— Да так… пару ударов пропустил, — пробормотал он, почесывая затылок.

— Будь это реальный бой — ты был бы уже мёртв, — уже спокойно, ровно, как озерная гладь, сказал Брай.

— Я понимаю, Брай, прости… — покаянно пробормотал Арчи, отводя взгляд.

— И всё из-за девчонки! — с весёлым смешком в голосе сказал Эван.

— Девчонки? — с усмешкой спросил Грей. — Что же там за дева тебя так отвлекла?

— Да служанка какая-то, — ответил Эван, махнув рукой.

В этот момент к их широкому дубовому столу подошёл ещё один парень — невысокий, худощавый, в той же ученической форме.

Этим парнем оказался ещё один друг, рыцарь, — Тео. Непримечательный, спокойный и тихий. Будучи сыном главного королевского библиотекаря, он был очень умным, внимательным и начитанным. От его светло-зелёного взора не ускользало ничего — будь то строчка в книге или мимолётное движение мимики лица. Добрый и искренний молодой человек.

— О! А ты где пропадал, Тео? — оживился Арчи, заметив знакомые светлые, почти льняные волосы, и позабыв о смущении.

— От стражи бегал… — устало выдохнул Тео, тяжело опускаясь на лавку рядом с Браем.

— А ты-то чего от них бегаешь? — притворно-наигранно прищурился Эван. — Натворил чего?

— Думали, я знаю, где наш Прекрасный Принц, — с горьковатой усмешкой ответил Тео, кивнув в сторону Грея.

— Тогда нам лучше уйти. Сейчас же, — отрезал Брай. — Если они выведают, где ты, — найдут и Принца.

— Чёрт! — Арчи прикрыл голову руками. — Нам так влетит за то, что мы не спим... Мама не горюй!

— Время ретироваться, друзья! — весело, но с налётом благородства воскликнул Эван. — За Принцем! За великим и прекрасным Греем!

Со смехом он первым выскочил из трактира, распахнув дверь. Да так, что со звоном сорвался с подоконника и улетел в ночь большой, глянцево-чёрный ворон — сидевший там всё это время слишком уж неподвижно и внимательно, будто сторожил.

Остальным ничего не оставалось, как броситься вслед с весёлым азартом.

***

Друзья бежали прямиком в глубокий и густой лес, подступавший к столице с севера; за ними всё это время, неотступно, как чёрная тень, летел тот самый ворон, которого Эван снёс дверью.

Но что за ворон? И почему я так на нём акцентирую? Узнаем дальше.

Перенесёмся же в тот самый лес — глубокий, пропахший свежестью, хвойной живицей и мхом. Лес под покровительством богини Вирблум: широкие дубы, старые липы, кудрявые клёны, высокие сосны и раскидистые ели — тихий, спокойный, зелёный; птицы уже не пели, и лишь далёкий, почти неслышный ухающий крик ночных сов долетал до нашей компании.

Друзья остановились, отдышались, переглянулись — и звонко рассмеялись. Так бежали, но от кого? Ни стражи, ни погони. Вокруг стояла гулкая, почти неестественная тишина.

Они двинулись дальше в дебри, в глубь чащи, и вскоре вышли к небольшому ручью со студёной, кристально чистой водой.

— Как я устал… — простонал Арчи и прилёг на зелёную, прохладную траву.

— Так бежали, будто за нами целая стая собак гналась, — добавил Эван, прислоняясь спиной к дереву.

— Вроде чистая… — прошептал Тео, зачерпнув ладонью воду из ручья.

— Можешь пить, она из ключа бьёт, — сказал Принц, наблюдая за другом. — Должна быть безопасной.

— О, я бы тоже не отказался, — сказал Эван, поднимаясь к ручью.

— Смотри не упади! — крикнул Арчи и тут же замолк, заметив каменное лицо Брая.

Тот молча сидел рядом с Принцем. Он смотрел на Грея, сжимая и разжимая кулак — внутренняя борьба была написана на его лице. Спросить или промолчать? Но долг друга перевесил.

— Тебя стоит поздравить или ты всё-таки расстроен?

— Ты о чём? — с искренним недоумением спросил Грей.

— Ты забыл, какой сегодня… точнее уже вчера, был день?

— А… ты об этом… — он отвёл взгляд, уставившись вдаль.

Смотрел как Эван, поскользнувшись, шлёпнулся в ручей; как Арчи надрывается от смеха; как Тео тихо хихикает в сторонке. Грей усмехнулся и повернулся к Браю. Улыбка не сходила с его лица, но в глазах стояла лёгкая, далёкая грусть.

— Я рад, что королём стал мой брат, Брай.

— Тогда прими поздравления. И от меня, и от всех нас.

— Ты у нас всё ещё наследный Принц Вильгельм! — крикнул Эван и, отряхиваясь, пополз к хохотавшему Арчи.

— Ага! Верно!

Гордо поддержал его Арчи, но не успел он и глазом моргнуть, как Эван вцепился ему в ногу и потащил к воде.

— Стой! Нет! Не-е-ет! — захлёбываясь смехом, орал Арчи.

Эван затащил его в ручей. Все рассмеялись.

Но тут, сквозь смех, прокралось другое чувство: тихое, холодное, неопознанное —ощущение пристального, недоброго взгляда, впивающегося в спину. Оно не покидало никого.

Но кто же это?

Я не про самого «ворона», о котором говорил раньше. А про то, кем он является на самом деле.

Потому что обычные птицы так не смотрят. И так не преследуют.

Недалеко от компании друзей, мирно веселящихся юношей, сидел Он.

Чёрный, гладкий, как пелена ночи, отливающий синевой в ярком свете Мииры. С тёмно-бордовыми глазами, словно спелая, налитая соком, бузина; в глубине их мерцала алая, живая вспышка.

Он сидел на ветке старой сосны и наблюдал сквозь зелёные хвойные иглы древа.

Или, быть может, его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован лишь к одному из них?

Слушайте же дальше.

***

— Грей, а как ты всё-таки улизнул? — спросил Эван, отжимая свои промокшие, тёмные, слегка волнистые волосы.

Грей перевёл на него взгляд, мысленно проваливаясь назад — в тот самый сад, под сень замка, к падающему яблоку и к той «прекрасной незнакомке», что стояла среди цветов, бледная, как миирный свет.

— Да вскарабкался на ближайшее дерево, а эти олухи даже не догадались вверх посмотреть, — бросил он с небрежной усмешкой, отводя глаза.

— Ну и идиоты! — фыркнул Арчи.

— А в лицо им это скажешь? — с сухой усмешкой спросил Брай.

— Да он же обосрётся! — заржал Эван.

— А ты, значит, сказал бы? — подначил Арчи.

— Да раз плюнуть! — выпалил Эван, выпятив грудь.

— Ага, а потом будешь конюшни чистить да бельё стирать, — тихо, но метко вставил Тео.

— Да че они сделают-то? — самоуверенно сказал, пожав плечами, Эван.

— Может, пойдёшь и скажешь им это прямо? — спокойно, без улыбки, спросил Брай, но в его взгляде читалась хитрая насмешливость.

Эван словно споткнулся о собственные слова. Его уверенность растаяла, сменившись досадливой гримасой:

— Да чтобы они нас нашли, дурень! — буркнул он, отворачиваясь.

— Зассал! — торжествующе засмеялся Арчи.

— Ага! — поддакнул Тео.

— Да ничё я не зассал! — вспыхнул Эван, вскакивая на ноги. Его голубые глаза загорелись обидным, ярким огнём. — Вот щас пойду и скажу!

— Ага, а потом и тебе, и нам всем влетит за то, что мы не в постельках видим третий сон, а в лесу в столь поздний час, — спокойно, с лёгкой усмешкой сказал Брай. — Сиди уж.

Все снова рассмеялись.

Но настроение Принца не ускользнуло от Тео: его светло-зелёные, внимательные глаза изучали лицо Грея, выискивая в нём трещину, пытаясь понять, что не так. Долго голову ломать он не стал.

— Грей, — тихо, но так, чтобы было слышно через смех, сказал он. — А что на самом деле случилось в саду?

Попадание было точным. Не в бровь, а в глаз, как уже выражался Принц. Вопрос, от которого не уклониться, словно от меткого удара меча богини Варрейн. Тео смотрел на него так, будто видел насквозь.

— Ты о чём, Тео? — перебил Арчи, не уловив и тени напряжения.

— А и вправду, — медленно вступил Брай, переведя тяжёлый взгляд с Тео на Грея, — где наш всегда весёлый Принц, Грей? Я давно заметил, что ты не в себе. Спишу было на коронацию брата... Но теперь вижу — дело в чём-то другом.

— Эх… не хотел я об этом говорить, — тяжело выдохнул Грей, но после паузы продолжил. — Просто… встретил я одного человека. Очень необычного.

— Необычного? — сразу насторожился Брай, насупив брови.

— Девушку? — игриво оживился Арчи.

— Опять ты за своё, Арчи! — крикнул Эван, знатно уставший от вечных разговоров друга о юных дамах.

— Но он прав… — тихо, почти сдавленно, ответил Грей.

Арчи торжествующе повернулся к Эвану — на его веснушчатом лице сияла улыбка победителя. Эван лишь передразнивающе покачал головой, скривив алые губы.

— И что в ней «необычного»? — спросил Тео, не отрывая внимательного взгляда от Грея, пока двое других устроили между собой немую перепалку.

— Не знаю… — он замолчал, задумчиво вспоминая фигуру, укутанную в чёрную ткань с головы до пят; капюшон, наглухо скрывавший лицо — будто сам свет Мииры и Берры не смел, да и не мог, коснуться её; и холодящую кожу её рук.

— Она красотка? — отвлёкшись от немой дуэли с Эваном, полюбопытствовал Арчи.

— Вот именно из-за таких вопросов я и не хотел говорить… — с лёгким раздражением, но принятием, покачал головой Грей. Слова друга, — грубые и приземлённые, — будто выдернули его из того омута странного, леденящего послевкусия, что оставила встреча.

— Вечно ты про девчонок! — Эван, раздражённый от это болтовни о глупых, по его мнению, барашнях, слегка дал Арчи подзатыльник — и тут же получил сдачи.

— А что такого-то! — фыркнул Арчи, потирая затылок.

Ребята вновь рассмеялись.

— Ну, у кого что болит… — саркастически протянул Брай, скрестив руки на груди.

— Это точно, — подхихикнул Тео.

— Эй, а ты-то обычно не прочь о них потрепаться, Тео, — оскорбившись, упрекнул Арчи.

— А Брай-то прав, — со смехом парировал Тео, кивая в его сторону. — С ним не поспоришь.

— Предатели! Все надо мной одним глумитесь, — с комичным пафосом воскликнул Арчи и тут же, тыча пальцем в Грея, перевёл стрелки: — Грей, ну так что там с этой твоей девчонкой? Говори уже, не томи!

— Ха-ха, да просто незнакомка какая-то… — Грей бросил это небрежно, но голос его внезапно оборвался.

В голове, словно холодная вода, плеснула мысль: Незнакомка? На территории замка? Ночью? Когда повсюду бегает стража?

— Ты чего, Грей? — тихо, но настойчиво переспросил Тео.

— Погоди. Незнакомка? — резко включился Эван, его голос потерял всю прежнюю веселость. — Ты её раньше не встречал?

— …Да.

— Ты был на территории замка? — приподняв бровь, уточнил Брай.

— …Да.

— Но как она вообще туда попала? — в полном недоумении спросил Арчи.

Грей и сам не знал ответа. Может, пробралась? Но как избежала стражников? Замок пусть и не крепость, но ночью на его территорию посторонних не пускают. Тогда как?

Это был вопрос, на который у Принца не было внятного ответа. Только смутная, пугающая догадка.

— Ты что… встретил Бога? — медленно, вглядываясь в него, спросил Брай.

Для людей в этом мире такое не было чем-то из ряда вон выходящим — Боги иногда являлись смертным, — но и обыденностью такое назвать было нельзя.

— Не знаю… — проронил Грей.

— Ну, если Богиня, то уж точно красотка, — попытался разрядить обстановку Арчи.

— Ты сам-то хоть раз видел Богиню, чтобы так говорить? — насмешливо фыркнул Эван.

— Ни разу! — радостно выпалил Арчи.

— Идиот… — покачал головой Эван, прикрыв лицо ладонью.

— Э, а ты-то сам хоть раз Бога видел? — не сдавался рыжий друг.

Их перепалка грозила перерасти в очередную немую дуэль взглядов, но их прервал Брай:

— Прекратите. Оба, — отрезал он, и в голосе прозвучала сталь. — Хватит. Вернёмся к сути.

— И-извини… — почти синхронно пробормотали с неловкостью Арчи и Эван.

— Насчёт твоего вопроса, Арчи… — неожиданно тихо начал Грей.

— А че я спрашивал-то? — искренне недоумевая, спросил тот, расширив и без того большие глаза.

— Я не видел её лица… но думаю, что она ничего, — с лёгкой, натянутой улыбкой сказал Грей.

— Не видел лица? — переспросил Тео, его глаза сузились от любопытства.

— Она была в капюшоне… он полностью скрывал лицо. А сама епанча была такая чёрная и плотная, будто её сшили из самой ночи, и также закрывала всё. — смотря на траву, будто сквозь неё — куда-то вдаль воспоминаний, рассказывал Грей.

— И как ты понял, что это девица? — спросил Арчи, глупо глядя на звёзды.

— Её рука… тонкая, с длинными и аккуратными пальцами, — прокручивал в голове Грей, словно видя её вновь перед собой. — Мне показалось это девушка.

— Капюшон… — задумчиво протянул Брай, проводя рукой по подбородку. — В замке, ночью… Это не обычная прогулка.

— Может, сама Богиня Ночи снизошла до тебя? — с усмешкой бросил Эван, отжимая последние капли воды с тёмных волос.

— Селибра? — встрепенулся Арчи, повернувшись к другу; его веснушчатое лицо озарилось интересом. — Она же самая таинственная из Богинь. Её лик никто не видел.

— Таинственней неё лишь… — начал Тео, но оборвал себя на полуслове, бросив быстрый взгляд в тёмную чащу. Его и без того бледное лицо в миирном свете стало совсем бесцветным.

Все замолчали. Вокруг сгустилась тишина, настолько плотная, что можно было услышать, как Эван сглотнул. Никто не осмелился произнести то имя вслух. Ветерок, игравший листьями, на мгновение замер, словно и сам прислушался.

— Вот только я… я про Богинь говорил, — наконец пробормотал Арчи, его голос прозвучал неестественно громко в этом внезапном молчании. Он нервно провёл рукой по затылку, отводя взгляд.

— А ну да… — глухо проговорил Тео.

Друзья ещё пару минут сидели в гулком беззвучии леса под раскидистым дубом, вокруг которого, казалось, уплотнилась сама ночь; слышен был лишь шелест его старых листьев да редкие, отдалённые крики ночных птиц.

Принц облокотился спиной о шершавый ствол, устремив пустой взгляд куда-то в темноту. Тео и Брай сидели рядом на корнях, а перед ними, на траве, расположились Эван и Арчи.

— Ладно, — тихо, но чётко нарушил молчание Брай, переводя тяжёлый взгляд на Грея. — А что было дальше?

— Да я ей на голову яблоко уронил, — неловко потирая затылок, ответил Грей. Его щёки слегка порозовели в миирном свете.

— Умеешь ты к девушкам подкатывать! — подколол Арчи, и его смех прозвенел неестественно громко, вновь нарушая гнетущую тишину.

— Кто бы говорил, — сухо парировал Эван, бросая в сторону Арчи камень, от которого тот ловко уклонился.

— А чё опять я! — возмутился Арчи, разводя руками.

— А ты уже забыл? — невозмутимо ответил Брай, глядя на друга с лёгкой усмешкой.

— Ну уронил я один раз… И что? — пробормотал тот, отводя взгляд и начиная рыться в траве.

— Уронил? — переспросил Грей, и его серые глаза оживились любопытством.

— Уронил? — передразнил Эван, не сдерживая ухмылки. — Он целый инвентарь с оружием на неё уронил! Представь: тренировочный зал, наша «идеальная» Элейн… и на неё с грохотом сваливается полка с деревянными мечами, щитами и парой кирас! Ты бы видел её лицо!

Арчи закрыл лицо руками, но по его вздрагивающим плечам было видно, что он и сам теперь смеётся над тем недавним позором. Общее напряжение наконец-то растаяло, сменившись привычным, тёплым балагурством.

— Ха-ха, ну ты, как всегда, Арчи! — рассмеялся Грей, и на его лице впервые за этот вечер появилась искренняя, широкая улыбка.

— Да случайно же было! — защищался Арчи, но сам не мог сдержать довольной ухмылки.

— А вот если бы ты был с нами, ещё бы сильнее ржал, — подначил Эван, подмигивая Грею.

— Ага, — кивнул Тео, его зелёные глаза блеснули весельем. — Он так краснел и извинялся перед разъяренной Элейн.

— Она ему потом и вмазала ещё, — едва сдерживая смех, добавил Брай. Его каменное лицо наконец дрогнуло, и он прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться во весь голос.

— Ты бы видел! — упав на траву с заливистым смехом, говорил Эван, держась за бок. — Её глаза… размером с блюдце стали!

— Жаль не видел этого триумфа, — сказал Грей, всё ещё смеясь, но в его голосе прозвучала лёгкая грусть. — Кажется, я многое пропускаю.

— Ну ты же у нас Прекрасный Принц, — с напускным почтением поклонился Эван, всё ещё валяясь на траве. — Куда вам до простых рыцарских шалостей.

— Да ладно тебе, — с лёгким упрёком сказал Брай, но в его глазах играла улыбка. — У него важные королевские дела. И… яблочные дипломатические миссии.

— Ну тут и не поспоришь, — с театральным вздохом поднял руки Грей. — Но признай, Арчи: с твоим подкатом к Элейн моё яблоко и рядом не стоит. Ты оружейным арсеналом признаёшься в чувствах — это новый уровень.

Арчи, покрасневший до корней волос, швырнул в Грея комком мха, от которого Принц виртуозно увернулся.

Все снова рассмеялись, и на этот раз смех был чистым и беззаботным, смывая последние следы странной встречи и неловких намёков. Ночь вокруг снова стала просто ночью — тёмной, прохладной и безопасной.

— А потом ты просто ушёл? — спросил Тео, когда смех немного поутих.

— Да, — кивнул Грей, на его лицо снова легла лёгкая тень задумчивости. — Меня в саду бы точно поймали. Да и вы уже заждались, — он махнул рукой в сторону друзей, и голос его снова стал лёгким. — Нельзя же было заставлять будущих рыцарей империи скучать без своего Принца.

— О, мой Принц! — воскликнул Эван с нарочито напыщенным, придворным поклоном. — Мой прекрасный Принц Вильгельм!

Он уже собирался продолжить, но его отвлёк шум.

Резкий, неприятный звук взмаха крыльев — тяжёлый, шуршащий, будто рвущий воздух, — разрезал лесной покой. Друзья вздрогнули и подняли головы к кронам дуба.

В темноте между ветвей мелькнул чёрный силуэт. И тут же, с глухим, мягким стуком, прямо перед ними на землю упало чёрное воронье перо. Оно было необычно крупным для обычной птицы, гладким и отливающим синевой.

— Перо… — пробормотал Грей, поднимая его: оно было холодным, почти ледяным на ощупь, и гладким, поблёскивающим на свету, если покрутить его.

Кар-р-р!

Пронзительный, хриплый крик ворона раздался прямо над их головами, заставив всех вздрогнуть. Он сидел на нижней ветке дуба, совсем близко; его бордовые глаза пылали в темноте, и взгляд был прикован не к потерянному перу, а прямо к Грею.

— Не к добру это… — глухо произнёс Брай, его рука невольно потянулась к отсутствующему на поясе мечу.

И тут послышался новый звук — уже не птичий. Это был топот: тяжёлый, дробный скок лошадей по лесной тропе. Из чащи вдали пробивались огни факелов, а с ними — отрывистые крики и лязг оружия. Солдаты. И судя по всему, они скакали сюда.

— Чёрт! Нас нашли! — выдохнул Эван, его глаза расширились в ужасе.

— Бежим! — скомандовал Грей, его голос, привыкший к тишине, прозвучал резко и властно. Он сунул странное перо в сумку.

Компания сорвалась с места, как подкошенная. Они бросились вглубь леса: прочь от дороги, от света, от лязгающей угрозы. За спиной грохот копыт нарастал, превращаясь в гул. Ветви хлестали по лицам, корни норовили споткнуться.

А над ними, скользя меж вершин, летел ворон. С выси ночного неба он наблюдал за удирающими друзьями, его тень мелькала на земле перед ними, будто указывая путь — или загоняя в ловушку.

Грей первым увидел спасительный холм, а под ним — крутой буерак, заросший вересковой купиной.

— Туда! — прошептал он, хватая Арчи за рукав.

Они кубарем скатились за пригорок и прижались к холодной земле, стараясь не дышать. Грохот копыт приблизился, пронёсся рядом — так близко, что они чувствовали вибрацию почвы, — и стал удаляться. Огни факелов мелькнули сквозь листву и растворились в темноте. Тишина вернулась, теперь она казалась оглушительной.

Друзья выбрались из укрытия, отряхиваясь. Эван тяжело дышал; Тео вытирал грязь со щеки; Брай уже оглядывал окрестности, оценивая положение дел.

— Уже светает, — констатировал Брай, глядя на восток, где небо начало терять густую черноту, сменяясь глубоким синим и нарастая перламутрово-бледным жёлтым оттенками.

— Да, стоит вернуться, пока совсем не рассвело, — согласился Эван, поправляя растрепавшиеся красивые волосы.

— И так, чтобы стража не увидела, — тут же добавил Арчи, нервно покусывая сухую губу.

— Я знаю путь, — сказал Грей, в последний раз бросив взгляд в сторону, куда направилась стража. — Через старую тропу. Идём.

Он уверенно повёл друзей прочь из леса, в сторону, где тьма ещё держалась крепче, под сенью вековых елей. Шаги их были быстрыми, но осторожными: опасность миновала, но её привкус — металлический, как кровь на губах, — всё ещё витал в воздухе.

И в этой суматохе они не заметили стороннего наблюдателя.

Ворон так и остался сидеть на дереве, не шелохнувшись, пока последний силуэт не растворился меж стволов. Лишь тогда он медленно повернул голову. Он наблюдал. Ждал. А затем просто улетел, растворившись в серой предрассветной дымке.

Часть I. Глава 3. «Нежданный гость»

Друзья уже дошли до замка, перелезли через каменную стену в укромном, заросшем плющом и виноградником месте и молча, по одному, разошлись каждый в свою сторону, условно кивнув на прощание.

Принц шёл в сторону служебного входа, ведущего в прачечные: влажный запах мыла и золы ударил в нос, знакомый и успокаивающий; оттуда, протиснувшись за огромными лоханями, он нащупал в стене почти невидимую щель — вход в узкий потайной коридор меж стенами залов, известный лишь ему и, возможно, ещё паре старых крыс. Камни здесь были холодными и шершавыми, а воздух — спёртым, пропахшим вековой пылью.

Он знал это место как свои пять пальцев: каждый поворот, каждую выбоину в полу, где можно споткнуться в полной темноте, каждый просвет меж камнями. Ему не составило труда ни улизнуть, ни вернуться; через несколько минут он уже поднимался по узкой винтовой лестнице на третий этаж, к своим покоям.

Ни души. Только скрип собственных шагов по старому дереву да далёкий, приглушённый гул просыпающегося замка где-то за толстыми стенами.

Открыв тяжёлые дубовые двери с массивными железными скобами — максимально тихо, насколько это было возможно, — он зашёл внутрь.

Прохладный, неподвижный воздух комнаты встретил его запахом воска, старого пергамента и сушёных трав. Пройдя по длинной, едва освещённой первыми косыми лучами Синрисса комнате, мимо тёмных очертаний книжных шкафов и тяжёлого стола, он, наконец, добрался до кровати.

Не снимая запачканной лесной грязью одежды, Грей просто рухнул на прохладное покрывало лицом вниз, скинув сумку на пол и чувствуя, как напряжение долгой ночи медленно растекается по уставшим мышцам. Тишина здесь была иной — густой, бархатной, и в ней так легко было забыться.

Но покой прервал голос: грубый, твёрдый, низкий, но на удивление спокойный. Слова будто эхом наполнили комнату, ударившись о каменные стены:

— Наконец-то нагулялся, Вильгельм?

Голос шёл с балкона комнаты. Грей резко замер, сердце упало куда-то в пятки. Он узнал этот тон.

Шторы, тяжёлые и пыльные, колыхнулись от утреннего ветерка. Из-за них появился силуэт: высокий, со смуглой кожей, стройный мужчина, опиравшийся на каменную балюстраду; первые лучи Синрисса выхватывали из полумрака резкие черты лица, светлые, почти белые волосы и холодный, оценивающий взгляд.

— Сколько раз тебе повторять — не гуляй ночью. — Голос был всё таким же спокойным, что пугало гораздо больше любого крика. Само его присутствие в комнате, в этот предрассветный час, заставляло кровь стынуть в жилах.

Грей медленно поднялся с кровати, стараясь придать лицу беззаботное выражение.

— Да я и не гулял, — ответил он с лёгкой, натянутой улыбкой, отряхивая с рукава прилипшую хвою.

— Да, побег от королевской стражи сложно назвать прогулкой, — заметил Лоркан. Его голос оставался ровным, но в нём зазвучала стальная нить. Он медленно вошёл с балкона в комнату, и лучи света выхватили его полностью: простую, но безупречно сшитую тёмную тунику, длинные пальцы, спокойно сложенные за спиной.

— Ты как всегда проницателен, брат, — льстиво, с лёгким поклоном ответил Грей, но его глаза внимательно следили за каждым движением Короля.

Лоркан остановился в паре шагах, его взгляд скользнул по грязным сапогам Принца, по растрёпанным волосам, задержался на запылённом плече.

— Не лебези. — отрезал он, прерывая задумку брата: с юлить и остаться невиновным. — И не отходи от темы, Вильгельм. Ты же знаешь правила.

— Да, да-да, — машинально, почти с детской обидой, пробормотал Грей, опуская взгляд. — Я знаю… — продолжал он, но голос его дрогнул.

— Знаешь, но не слушаешь, так? — Лоркан мягко закончил за него. Его тон не был гневным, скорее… разочарованным, что било куда больнее.

Грей закусил губу и чуть насупился, позволив себе искреннюю реакцию. Он досадливо устал от всех хлопот по случаю коронации брата, куда и его, по понятным причинам, затянули.

— Просто… я давно их не видел из-за всех этих «королевских обязанностей», — вырвалось у него наконец, сдавленно и немного по-детски.

— Ты — наследный Принц, — холодно и чётко произнёс Лоркан, и каждое слово падало, как камень. — Не забывай это.

— Да я не стану королём! — выпалил Грей, и его голос прозвучас с дерзкой горячностью. — Как только у тебя появится ребёнок…

— Это не отменяет того, что ты важен Эремиону, — перебил его Лоркан, и в его глазах вспыхнуло что-то жёсткое, непреклонное. — Твоя жизнь, твоё поведение, твоя безопасность — это вопросы государственной важности. Не каприз.

— Да у меня нет времени жить из-за этой «важности»! — Грей отшатнулся, словно его ударили. В его голосе прорвалась давно копившаяся горечь. — Только сижу в библиотеке и учусь, учусь и учусь. Я даже в рыцари пойти не могу из-за возраста!

— Не я придумываю правила, — Лоркан не повысил голос, но его спокойствие стало ледяным. — Подожди год. Будет шестнадцать, и тогда сможешь видеться с друзьями на законных основаниях. А сейчас твоя задача — учиться. Быть готовым.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти пронзительным.

— И не гуляй по ночам, — медленно, с особым ударением на каждом слове, добавил его старший брат. — Отец не просто так ввёл это правило. Ты ведь знаешь.

Грей замолчал. Знаменитое «ночное табу» старого Короля было не просто прихотью. Оно родилось из мрачных времён, из слухов, которые в детстве передавались шёпотом, и из того случая, о коем не хочется вспоминать: о том, кто выходит на охоту, когда над миром властвует Селибра и её тёмные дочери; о том, кто не различает принцев и простолюдинов.

— Знаю, — наконец выдохнул он, его бунтарский пыл внезапно угас, сменившись холодной, неприятной осознанностью. — Но это же просто… сказки. Чтобы дети слушались.

— Мало ли кого встретишь в тёмной, непроглядной ночи, — тихо произнёс Лоркан, и его слова повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом. Он отвернулся, глядя в окно на просыпающийся город. — И это не сказки… ты сам знаешь.

Он замолчал, а потом добавил уже другим, более мягким, почти усталым отцовским тоном:

— Иди отдохни. Завтра тяжёлый день. Но помни о моих словах. Я не прошу — я требую. Ради твоей же безопасности.

Грей кивнул, чувствуя, как усталость накрывает его с новой силой.

— Только их сильно не ругай, — тихо пробормотал он, имея в виду своих так же провинившихся друзей.

Лоркан, уже стоявший в дверях, слегка повернул голову. В профиле на миг мелькнула тень чего-то, похожего на усталую улыбку.

— Хорошо. Как пожелаешь.

Дверь за ним мягко закрылась, оставив Грея наедине с тишиной, утренним светом и странным, ледяным комком в груди. Он снова упал на кровать, но сон не шёл: перед глазами стояли то бледное лицо под капюшоном, то бордовый взгляд ворона, то суровые черты брата. И где-то между ними — тёмное, непроглядное обещание ночи, о котором так не хотелось вспоминать.

Пальцы, упавшие с кровати, нащупали в сумке что-то лёгкое и упругое. Он достал то самое воронье перо. В утреннем свете оно казалось самым обычным — просто большое, чёрное воронье перо.

Кар-р-р!

Пронзительный, знакомый крик раздался так близко, что Грей вздрогнул. Звук шёл с его собственного балкона.

Сердце заколотилось где-то в горле. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, он подошёл к распахнутым дверям и заглянул внутрь.

На каменной периле, в самом центре полосы утреннего света, сидел Он — тот самый ворон. Его гладкие перья отливали теплотой, а бордовые глаза были прикованы к Грею.

Птица не двигалась, лишь смотрела. И в этой тишине её присутствие казалось громче любого крика.

«Не к добру это… так же тогда сказал Брай?» — промелькнуло в голове Принца

— Напугал же ты меня, малыш, — подойдя к ворону, сказал Грей, пытаясь придать своему голосу лёгкость, которой не чувствовал. — Искал своё перо?

— Каар-й! — прокричал ворон, и этот звук был не просто карканьем. В нём чётко угадывались два слога, будто птица пыталась выговорить имя.

Грей замер. Воздух вокруг будто сгустился.

— Кай? — невольно переспросил он шёпотом.

Ворон наклонил голову набок, и в его глазах вспыхнула такая алая искра — яркая, как вспышка пламени. Он медленно кивнул. Один раз.

Лёд пробежал по спине Грея. Это уже не было совпадением.

— Это жутко, приятель, — выдохнул он, отступая на шаг назад. Голос его сорвался, выдавая страх. — Давай-ка лети отсюда. Птицам не место в комнатах.

Но ворон продолжал сидеть и смотреть прямо на него, не обращая внимания на слова.

— Эй. Лети-и-и, — пытаясь согнать птицу, протянул Грей, делая нерешительный взмах рукой.

Но ворон лишь чуть приподнялся в воздухе, громко хлопнул крыльями и сел на то же место, будто демонстрируя своё право быть здесь.

— Ты за мной пришёл? — спросил Грей уже серьёзно, без тени шутки, и его серые глаза стали холодными, как утренний камень.

Вороны… — посланники и слуги тьмы. По сказаниям, они единственные существа, кои могут жить и в Аурэле, и пребывать в Некссионе. Они — предвестники самой Смерти. Прислужники самого Бога Дезальда.

Кааар! — ответил ворон, и его крик прозвучал почти как утверждение. Зловещее, низкое карканье вибрировало в тишине балкона.

Грей стиснул кулаки, чувствуя, как страх сменяется резкой, почти дерзкой решимостью.

— Передай своему повелителю, — произнёс он чётко, глядя прямо в горящие бордовые глаза, — что он меня не получит! — С лёгкой улыбкой вызова он показал указательным пальцем прямо на ворона.

Каар!

Проронила в последний раз чёрная, как бездна, птица и, мощно взмахнув крыльями, сорвалась с перил. Она не растворилась в небе, а чётко, почти по прямой, умчалась в сторону северных лесов — туда, откуда они только что вернулись.

Грей стоял неподвижно, пока тень ворона не исчезла за башнями замка. Улыбка соскользнула с его лица; палец опустился; на балконе осталась только тишина и утренний свет.

— Предвестие ли? — прошептал Грей в пустоту.

Он развернулся и медленно направился к кровати.

Упав на простыни, Грей перевернулся на бок и прижался лицом к прохладной подушке, пытаясь прогнать назойливые образы.

— Скоро день почитания Бога Смерти… — пробормотал он в ткань, и его голос прозвучал глухо и с отвращением. — Омерзительный день.

Он зажмурился, но перед глазами всё равно стояли два алых огонька в темноте. И где-то на краю сознания, тихо, как эхо, звучало карканье, слившееся в одно слово: Кай...

Наш прекрасный Принц Вильгельм уснул — или по крайней мере пытался. Его ждал непростой день. Важные дела юного Принца Эремиона.

Но куда же полетел ворон? В лес, ответите вы. Но это было не совсем так.

Восходящий свет Синрисса проливался над миром. Свежий утренний воздух окутывал просторы далёких земель. Сквозь прохладный ветер летел наш чёрный ворон: мимо густых зелёных лесов, мимо золотых полей, горных равнин и скалистых земель.

Он летел прямиком туда — на Виктэйру.

А точнее, под неё. В самую бездну мироздания. В мрачный, тёмный и тихий, пугающий всех людей — Некссион.

Что же за ворон? И что он принесёт своему господину?

Продолжим рассказ.

Часть I. Глава 4. «Мир мёртвых: Ворон и Смерть»

Мифы многое говорят о Некссионе.

Одни говорят, что это мир хаоса и раздора, полный страданий и мучений душ. Другие — что это мир вечной зимы, где всё покрыто льдом и бушуют нескончаемые метели.

Кто-то клянётся, что это место полно пламени и пепла, где воздух обжигает лёгкие. Кто-то шепчет, будто это мрак, залитый кровью убитых, словно сама Варрейн прошлась там, не оставив за собой ничего, кроме кровавой росы.

Иные же утверждают, что это просто мир пустоты — чёрный, беззвёздный конец всего.

Но все эти мифы объединяет одно: вечные крики и мольбы мучеников — душ, что пришли туда. Их голоса, говорят, разносятся в вечном ветре Некссиона, сливаясь в один нескончаемый стон.

Хотя… есть и те, кто шепчут иное. Те немногие, чьи предки помнят больше. Они говорят, что Некссион — это покой и безмятежность. Мир, созданный не для наказания, а для упокоения души после долгого пути, именуемого жизнью.

Но как же на самом деле выглядит Некссион? Правда ли, что души умерших продолжают вечное страдание за свои грехи? Или же это всё-таки мир покоя и благоговения, как шепчут древние сказания?

Чтобы узнать это, нам нужно заглянуть туда. Вслед за вороном.

Приготовьтесь.

Мы переместимся в само жерло — прямиком в хлябь под Виктэйрой.

Прямиком в Некссион!

***

Бездна.

Некссион.

Просторы Мира Мёртвых.

Вечное, застывшее в чёрном саване ночное небо, озарённое сиянием мириад погибших звёзд — необычно видеть такое сияние в мире, полном мертвецов.

И единственное сияние идёт не только от звёзд, но и от обратной стороны Берры — той, что мир живых никогда не видел: её призрачный, серебристо-холодный свет льётся с невидимого края небосвода, окрашивая всё в оттенки забытого миирного камня.

Море Вечного Покоя — Антерус — окружает горизонт мира мёртвых. Его воды чёрны и неподвижны, как поверхность полированного обсидиана: ни ряби, ни течения — только абсолютная гладь, в которой тонут отражения мёртвых звёзд.

Тёмные леса из сухих деревьев, на которых уже никогда не расцветёт ни одна почка. Среди них блуждают одинокие огоньки забытых светлячков: их холодный свет не греет, а лишь подчёркивает безжизненность всего вокруг.

Сотни… нет, тысячи чёрных, как сама бездна, воронов — слуг и посланников Смерти. Они сидят на ветвях, парят в воздухе, их коллективный взгляд — миллионы глянцевых искр в темноте.

Миллионы белых, полупрозрачных, бесформенных душ, что пришли сюда найти покой от пути Жизни. Они медленно дрейфуют в тихом воздухе, словно снежинки в безветренный день.

И Великие Врата. Огромные, каменные, тёмные и потёртые от тысячелетий использования. Это — Врата Нексса, пограничье между Смертью и Жизнью. Врата начала — в мире конца: через них уходят те, кто заслужил перерождение, и те, кто отбыл свой срок.

А есть и другие Врата, бесформенные, напоминающие дыру в пространстве, сотканные из света, почти скрытые в самой глубине. Врата, откуда души приходят в мир покоя. Врата Забвения — Врата Геассты.

А в центре всего этого мира, над бездной и лесами, над морем и душами, парит замок Богини Смерти — именуемый Деззил.

Чёрный, стеклянный замок: вертикальные высокие башни с острыми гранями и шпилями, увенчанные пинаклями; стрельчатые арки с ажурной каменной резьбой и треугольными вимпергами над ними; широкий фасад, на неровности которого падает и отражается свет Берры; посреди красуется круглый витраж с тёмно-алыми ларвиями — именуемые цветами Смерти; лестница, — что не ведёт к земле, а парит в воздухе, — заросла сухой тёмно-зелёной лозой, что заперла высокие входные врата, украшенные витиеватыми металлическими узорами; наружные винтовые ступени, проходящие от башни к башне, с отколотыми краями стекла.

Но даже яркий свет не может осветить его — Деззил продолжает быть тёмным и мрачным, с отливом синевы и фиолета, отражая в своих бесчисленных бездвижных гранях мириады мёртвых звёзд, словно гигантский, застывший осколок кристалла — осколок самой ночи.

С неба, прямо из мерцающих Врат Геассты, вылетел ворон. Не просто один из тысяч — тот самый. Он летел к самому Деззилу, и его путь сопровождали встречные крики сотни других воронов, приветствовавших своего господина.

Он взмыл вверх, к самой высокой, тонкой и острой, единственной круглой башне замка. Там, на головокружительной высоте, зиял открытый балкон без перил — просто полукруглый выступ из тёмного стекла, парящий над бездной.

Именно туда, на самый край этого выступа, он и приземлился, коснувшись поверхности с неестественной лёгкостью. Синий отблеск от обратной стороны Берры скользнул по его гладким перьям, на миг превратив их в сияющую тень. Несколько чёрных перьев, сорванных ветром, медленно упали с края, исчезая в темноте внизу.

И тут его окружила тень.

Нет, не тень — сама тьма: густая, чёрная, вязкая, будто жидкая смола, она сочилась из самого воздуха, обволакивая птицу со всех сторон; перья слились с ней, форма начала течь и меняться. Он — нет, она — росла, вытягивалась, принимая иной облик.

Через мгновение на краю балкона стояла уже не птица, а женщина в тёмных одеяниях, простых и текучих, как сами сумерки. На её плечи был наброшен чёрный капюшон, скрывавший лицо. Лишь из-под его края выбилась прядь волос тусклого, беррийского серебра с блёклым золотым отсветом.

Она не оглянулась на пропасть за спиной — сделав один бесшумный шаг вперёд, она переступила порог и растворилась в непроглядной тьме, что царила в башне, словно став её частью.

Балкон опустел. Лишь холодный отблеск Берры скользил по пустому месту, где секунду назад была птица, а теперь лишь ночь — вечная ночь.

Внутри бельведера была всего одна комната — её покои. Тишина здесь была иной: не пустой, а насыщенной веками безмолвия. По стенам, сложенным из того же тёмного стекла, что и весь Деззил, ползли засохшие лозы — чёрные, узловатые, как вены на мраморной коже пустоты.

В высоких, потрескавшихся хрустальных вазах стояли умершие алые розы и такие же по цвету ларвии: их тусклые съёженные лепестки походили на засохшие, запекшиеся пятна крови, забытые на века.

В самом центре пика, под высоким стеклянным сводом, через который лился призрачный свет, стояла широкая, низкая кровать, застеленная темно-винными покрывалами. Её изголовье было вырезано из чёрного лакового дерева в суровых, переплетающихся узорах, напоминавших древний северный стиль. Ложе накрывал полупрозрачный полог: тонкий, как дымка, и воздушный, точно вуаль, сотканный из ночной паутины и забытых снов.

Она приблизилась и бесшумно опустилась на это ложе. Её взгляд, пустой и алый, устремился в стеклянный потолок, но видел не звёзды. Он видел сады замка в Эремарии, чистоту серых глаз и яблоко, упавшее с неба прямо ей на голову, а потом бережно положенное в ладонь её вечности.

Мысль о нём.

О том мальчике, что не боялся дерзко улыбнутся. О том, кто назвал её «прекрасной незнакомкой» и чьё имя теперь отдавалось эхом в её бездонной тишине.

Рядом с кроватью, на длинной, отполированной до золотого блеска жерди, сидел ворон. Один из тысячи её слуг. Хранитель покоя своей госпожи, пока она, Богиня Смерти, вновь думала не о конце, сопровождающим её бессчётные века, — а о начале, которого не должно было быть.

— Ах, мой Милый Принц… — прошептала она в тишину, и её голос, обычно безжизненный, приобрёл странную, почти человеческую мягкость. — Мой милый Кай…

Кааар! Дуррра! — с хриплой, неумолимой издевкой прокричал ворон, резко расправив крылья.

— Умолкни, глупый ворон! — отрезала она, и в её голосе впервые зазвучало раздражение — живое, острое, почти смертное.

Тёмно-вишнёвая подушка сорвалась с кровати и полетела в птицу. Та не стала уворачиваться. Удар был тихим, но золотая жердь под ней дрогнула, качнулась и с металлическим звоном рухнула на стеклянный пол.

Ворон, бесшумно взмыв в воздух, сделал полукруг и опустился уже на резное чёрное изголовье кровати, в самый центр узора. Он устроился там, словно на троне, и уставился на свою госпожу.

Каар! Дуурра! Дуррааа! — ещё раз прокричал он, отрывисто и чётко, будто выбивая слова клювом по дереву.

Дезариэль приподнялась на кровати и пристально посмотрела на ворона. Её багровый взгляд вспыхнул в полумраке, заставив тени на стенах сгуститься.

Но ворон лишь наклонил голову набок, его чёрный глаз холодно мерцал, и снова, с чёткой, безжалостной интонацией, повторил:

Дурра! Каар!

— Да как ты смеешь так говорить со своей госпожой? — её голос не повысился, но в нём звучало величие и власть. Воздух в комнате похолодел.

Ворон не испугался. Он лишь издал странный, скрипучий звук, похожий на птичий хохот.

Ха-ха-ха! Кааар!

— Пшёл прочь, глупый ворон! — выкрикнула она, и её длань, бледная и холодная, метнулась вперёд, чтобы смахнуть дерзкую птицу.

Но ворон был быстрее. Ещё до того, как её пальцы коснулись перьев, он взмыл вверх бесшумным чёрным вихрем, обдав её лицо ледяным ветром крыльев; со смехом, похожим на скрежет камней, он метнулся к открытому балкону и вылетел в ночь, растворившись в фиолетово-чёрном небе Некссиона.

Тишина вернулась — напряжённая, колючая, будто наполненная эхом того хриплого смеха.

— Глупая птица… — она скривила губы, но не в гневе, а в странной, почти обиженной досаде. Она подобрала сброшенную подушку, поправила её и снова улеглась.

И продолжила думать о нём.

Богам не нужны ни пища, ни вода, ни сон. Но они могут — и порой позволяют себе людские потребности. Дезариэль обычно спала лишь для того, чтобы быстрее прожить бесконечный, монотонный день вечности.

Но в какой-то момент — она даже не помнила, в какой именно — всё изменилось. Теперь она закрывала глаза, чтобы вновь увидеть его образ; чтобы в тишине собственного сознания вызвать черты его лица: чёткие, прекрасные, озарённые очаровательным контуром, чуть виноватой улыбки. И те глаза — чистые, как и его душа, серые и глубокие, как туман над озером на рассвете, в которых угадывалось что-то неуловимо живое.

Сон стал не бегством от времени, а его тайным наполнением. Единственным моментом, когда вечность переставала быть тяжким бременем, а становилась пространством для одного-единственного, невозможного воспоминания.

И уснула она в ту ночь с его именем на устах…

Кай…