Миф о Крови и Звёздах

Пролог. Зиккурат Ночи

«О все видавшем до края мира, О познавшем моря, перешедшем все горы, О врагов покорившем вместе с другом, О постигшем премудрость, о все проницавшем Сокровенное видел он, тайное ведал.» Эпос о Гильгамеше.

Руки мужчины до сих пор были в Её крови. Она так и осталась у порога дома — без похорон, без почестей, без покоя. Распластанное Её тело отпечаталось ужасающим зрелищем: смуглая Её кожа отчего–то побледнела; карие Её глаза распахнулись и стали похожи на донца бутылей, стекло блеклое, мутное — и не стало в них прежней искорки радости, прежней жизни; лицо Её обезобразилось, пронзённое ужасом и болью, невероятной для Той обидой и горечью; волосы Её, прежде бережно собранные под медным венком завиток к завитку, будто веточки евфратского тополя, спустившие крону в одном месте, теперь разметались по полу и щекам, смешавшись с кровью и цветами. Руки Её, перепачканные тёмной коркой всё сжимали, всё обнимали живот. Он было кинулся к нему, да и тут же обомлел — пустой тот был.

И теперь ребёнок, так рьяно, так отчаянно прижимаемый к груди всю дорогу, уже давно унял свой плач. Еле ощутимое тепло её ручек Он берёг как мог — грел дыханием, кутал в полотнище, оставаясь в одном конасе[1]. Но и туника уже совсем скоро промокла. грязный песчаный цвет померк, форма растянулась, даже вышивку в оранжевых вставках на горловине и коротких рукавах уже и не заметить сразу. А ведь Её заботливые руки всю ночь вышивали для Него цветы, что однажды зацвели в пустыне[2] — на тонком стебле без единого листочка, распустив лепестки в обе стороны, оставив меж собой лишь крохотное семечко.

— Ги–ме–а[3], — нараспев прозвучало над ухом. Молодой голос, что Он успел позабыть за столь долгие года разлуки. — Твоя дочь давно уснула. Позволь я уложу её.

— Хав–Эр, — собственный рокот прозвучал дико — хриплый, уставший, отчаянный. Не так поют птицы в вольных лесах, не так скачут лошади по вольным полям, не так восторгаются люди родным городам[4].

— Да, Ги–ме–а?

Он посмотрел посмотрел на свои пустые руки. Молодой мужчина учтиво забрал малютку и уложил в тёплую колыбель у печи. Комната, наконец, начинала обретать очертания — размытый взор стремился к ясности. Уже порядком окрепнув, жар пополз от дров выше, воздух мелко подрагивал, согревались мокрые стопы, унимались дрожащие с холоду руки, одна душа беспокойно маялась — то по рёбрам била раскалённым кинжалом, то к сердцу кидалась ядовитой стрелой[5].

— Что я сделал не так? — поднял Он голову. — Скажи мне, как мой апилум[6], как мой Тес[7], как мой… Брат. Скажи, в чём я ошибся?

Качнув кроватку, молодой человек садится рядом — подпирает спиной стену и разглядывает пробивающийся лунный свет из окна. Обсидиан благородно затемнял луч, заставляя жилки играть с нитями серебряного светила. Комната от этого чарующего сочетания холода и тепла и сама наполнялась, сияла загадочными переливами, и подобно кему искусного жреца, развязывала языки.

— Ты никогда не ошибаешься, Ги–ме–а. Ты Мудрец Мудрецов, Уммиа[8] Учителей, Старейшина Погибших Племён Возлюбленный Ишхарой и Великая Звезда Антарес, — он выдохнул и положил руку на плечо мужчине. Приятные его речи подобно песне звучали и сейчас — утешать умел Хав–Эр. — И нет твоей вины в случившемся. То есть небывалая жестокость и безнаказанность той жестокости.

— Я спрятал Химеру и ребёнка. А эта белокрылая галлу всё равно их нашла! — мужчина вскинул голову. — Чудо, что ребёнок выжил. Чудо, ты понимаешь? О, Лумашу, я глупец!

— Я понимаю, мой Ги–ме–а, — спокойно отозвался Хав–Эр. — Я… И сам не могу спать последние дни. Но на тебе сейчас лежит долг достойного отцовства. Тяжёлый труд, но благодатный — я сам троим сынам дал жизнь, уж не обману тебя.

Но Он отрицательно покачал головой.

— Прости меня, Хав–Эр.

— Злоба, ненависть и уныние дурные гонцы, отпусти их, — молодой человек взглянул на малышку в колыбели. — Как её имя, Ги––ме–а?

Мужчина отвёл глаза. Об этом то Он и не думал — вот только прошлым рассветом появилось это чудное создание, и ведь жило целый день безымянным. Нехорошо это, дурно даже.

— Я ещё не выбрал, — буркнул Он.

— Кажется, ей подошло бы «Бунанниту[9]», — с лёгкой улыбкой подметил Хав–Эр. — Она очень похожа на Химеру.

— Её мать не только лицом хороша была, но и душой, — Он встал и подошёл к ребёнку. В невесомой нежности его пальцы коснулись крохотных щёчек и носика. Вправду — копия матери. И к счастью — пусть его пустынной, проклятой крови и капли себе не возьмёт. — «Закуту[10]»? У неё чистое сердце.

— Тогда уж «Матукту[11]», — посмеялся юноша, подтягивая к себе колено. — Её глаза напоминают мне сладкие финики.

— Брось! — мужчина строго взмахнул рукой и нахмурился. Но, вновь обратившись к дочери, его взгляд смягчился. — Каранату[12].

— «Вино»? — молодой человек поднялся. — Не лучше бы тогда назвать «Иннана–Гестин[13]»?

— Сразу видно, что ты был моим учеником, да рано другом стал, — Он тихо хохотнул. — В Сахар Хал[14], в моём родном Сахар–Ерен[15] «Каранату» значило «дражайшее из вин». Дорогое сердцу, что ты отдашь только Ишхаре, чтобы она передала его Лумашу. Тот дар, с которым ты идёшь на поклон к Покровительнице жизни твоей перед Богом твоим.

— Чудесное имя.

Они замолчали. Лишь тихое дыхание ребёнка нарушало тишину комнаты. Город давно спал. Дом давно спал. Одни только Звёзды не знали мира и покоя.

— Пусть её учит Ишхара, пусть её бережёт Лумашу, — поклонился ребёнку юноша. — Пусть…

— Я хочу отдать её в семью Регула, — вдруг выдохнул Он. — Хшаятия[16] обещал позаботиться о моей дочери. Я верю его слову.

— Его Величество? — Хав–Эр выпрямился подобно натянувшейся тетиве. — А что будет с тобой?

— Нет. Её воспитает Царица Гула, — Он обернулся. — Я и Пириг покинем Кемет.

— Быть не может! Какой Царь бросит свою землю? И ты! Хшаятия Кемет любит твоим сердцем![17]

— Я не сказал, что мы бросим Кемет. Но покинем его, — Он наклонился и вновь взял дочь на руки. Печаль в Его глубоких, иссине–чёрных глазах одинокой слезой стекла по щеке. — Не по своей воле. Нурут набирает силу. И у Мудреца, у Уммиа Расалхагу есть способ его остановить.

Он поднял взгляд. Юноша хорошо знал такие глаза Его.

— Хав–Эр, — вдруг продолжил Он. — Нам нужен последний человек. Тот, что сможет вытерпеть неотвратимый жар Думузи, что сможет укротить страсти и приручить…

— Я пойду, — молодой человек кивнул. О такой просьбе стоило догадаться и порядком раньше. — Но у меня будет условие.

— Знал твой ответ, — Он хохотнул. — И всё же, торгаш он и в Нуруте торгаш. Какое же слово ты от меня хочешь?

— Оставь свою дочь у меня. Мои жена и сыновья окружат её любовью и заботой. И о золоте тебе не стоит думать — в моих сокровищницах его не измерить, — юноша наклонил голову. — К тому же, она едва не в срок младшему из моих сыновей. Отдай Каранату за моего Куг–Бау, он её не обидит.

Он отвернулся. Каранату тихонько причмокнула во сне. Мужчина коснулся своим лбом её.

— Я люблю тебя, — еле слышным шёпотом донеслось от Него. — Люблю больше всех звёзд и шед. Я даю тебе имя, что ты пронесёшь в счастье и горе, в радости и печали, с которым родилась и умрёшь. Каранату, рождённая от звезды Антарес, от матери Химеры. Унаследуй моё имя, — он погладил её крохотную ручку. — С геша смерти моей тебе зваться Эмзаль[18] Уттуку[19], Каранату, дочь Антареса, возлюбленная Покровительницей Ишхарой…

Звон прервал нежный момент. Плотный бусинный занавес отодвинул слуга. Взволнованный, он остановил взгляд на госте, а после вернулся к своему Эриму[20].

— Мой Эрим, — поклонился он и хозяину. — За Вами и Вашим гостем прислали гонца.

— Кто послал?

— Его Величество, Хшаятия, Царь Регул.

Хав–Эр нахмурился. Он молча поцеловал дочь в лоб и уложил обратно. Накинув на голову полотнище, Он обернулся. Дочери он с пояса снял свой кошель — тот вряд ли ему уже сослужит.

— Идём. Тес.

Он гордо улыбнулся.

— Настоящая Иркалла мул только началась.

___________ 1. Конас - плащ, иногда туника.

2. Цветы в пустыне – идиома, отсылающая к мифу о нежной любви одного мудреца к тяжело большой девушке. Лекари предсказывали ей скорую смерть и торопили мужчину со свадьбой, но опекуны больной были против, ведь по своему обету, он не смог бы снова жениться. Тогда он выкрал ночью возлюбленную из дома, взял жреца с собой и женился на любимой. А так как девушка была родом из пустынного города, он упорным трудом создал специально для неё прекрасный сад в пустыне. Девушка умерла на рассвете, окружённая цветами. Покровительница–Дева узнала об этой трагедии, и тут же обратила девушку в прекрасный цветок, а мужчину в реку, чтобы они никогда не расстались. Так из года в год цветок распускается в одно время, чтобы река принесла ему знания, что собрала в путешествии по миру.

3. Ги-ме-а – коллега, старший ученик школы.

4. Не так поют птицы в вольных лесах, не так скачут лошади по вольным полям, не так восторгаются люди родным городам, в неволе, в жестокости, в мерзости, в страхе. – цитата из «Песнь о родном доме» Гудеа Шара, что провёл в плену у нурутцев во время первых Иркалла мул. В песне Гудеа вспоминал материнские руки, бороду и грозный смех отца, вспоминал родной город и всех своих друзей. В конце его произведения герой возвращается из плена домой и кланяется в Зиккурате Водолея Ишкура, за то, что ему сбежать из плена. Сам Гудеа Шара умер от пыток в плену, а его труд вернули на родину другие заключённые.

5. То по рёбрам била раскалённым кинжалом, то к сердцу кидалась ядовитой стрелой – отсылка к стихам «О славе дурной любви», в которых осмеивалась любовь нурутской женщины к кеметскому солдату. В конце солдат бросает службу, чтобы остаться с женщиной, но та оказывается шпионкой и убивает уже ненужного возлюбленного. В этом отрывке идёт речь о душевных метаниях солдата по поводу своей абсурдной любви.

6. Апилум – ученик.

7. Тес – младший ученик, брат.

8. Уммиа – учитель, наставник.

9. Бунанниту – красивое лицо (имя).

10. Закуту – чистая, непорочная (имя).

11. Матукту – прекрасная, возлюбленная, любимая (имя).

12. Каранату - священное вино (имя).

13. Иннана-Гестин - владычица вин (имя).

14. Сахар Хал – “Разделённая земля”, название пустыни на юго–западе Кемета.

15. Сахар–Ерен – город в Сахар–Хал, поделён между несколькими сосуществующими общинами.

16. Хшаятия – Царь.

17. Любить твоим сердцем – идиома, означающая огромную верность и близость. Обычно употребляется к делу или в отношении места рождения.

18. Эмзаль – "Госпожа", вежливое обращение к женщине благородного статуса. Применяется вне зависимости от положения в обществе – и к дворянину, и к простому человеку, который удостоен почётного имени (в таком случае обращаются полным почётным именем, например Эмзаль Героиня).

19. Уттуку – души умерших людей, реже животных, не нашедшие покоя.

20. Эрим – "Господин", вежливое обращение к мужчине благородного статуса. Применяется вне зависимости от положения в обществе – и к дворянину, и к простому человеку, который удостоен почётного имени (в таком случае обращаются полным почётным именем, например Эрим Герой).

Первая глава. Полуночный Караван

“Ни людей, ни мира не ведал, Одеждой одет он, словно Сумукан. Вместе с газелями ест он травы, Вместе со зверьми к водопою теснится, Вместе с тварями сердце радует водою.” Эпос о Гильгамеше.

Даже под навесом жара душила. Мерзкие её огненные пальцы вьюнками залезали под одежду, размазывали пот по телу и оставляли противные липкие пятна. Караван–карум[1] Мел–Ву, привычно звонкий и людный, сегодня, кажется, достиг пика своей тесноты из-за отправления Полуночного Каравана[2]. Между снующими носильщиками с полными тележками багажа и товара протискивались погонщики и покупатели, одни работники заканчивали последние приготовления к отбытию, а другие помогали принимать только прибывших. Весь Мел–Ву жил какой–то своей чудной жизнью – по венам–улицам текли десятки, а то и сотни людей – все галдящие и шумящие.

Да и сам Мел–Ву стоял действительно огромным караван–карумом – высокие угловатые своды украшали центральную квадратную площадь, в то время как через редкие окошечки пропускали солнечный свет, наполняя пространство теплыми золотистыми лучами. Город слыл настоящим зиккуратом[3] торговли. Даже в самой его середине, на верхнем из всех этажей, неподалеку от гигантских солнечных часов, что неумолимо отсчитывали каждую минуту, кипела жизнь. Нетерпеливо и суетливо: раздавалось клацанье ювелирных повозок, гудение печей, кричали торговцы и покупали. Сами караваны, верблюды и часто погонщики, всё же оставались на нижних ярусах города. У них высились печные трубы, дым струится в воздухе, поддерживая живую легенду недремлющего города.

Торговые лавочки, вдоль отбывающих и приходящих повозок, яркими витринами завлекали путников: здесь продавали свежую выпечку, фрукты, сувениры, и горячие напитки. Их владельцы смеялись и переговаривались меж собой, обменивались новостями, а старшие дети следили за покупателями. Проходя мимо шумных торговцев, легко улавливались ароматы свежей лепёшек, пряных трав и жареного мяса. Поваренные свитки лежали на прилавках рядом с блестящими глиняными сосудами, и протекающие мимо люди часто останавливались и с интересом рассматривали яркие рукоделия – из кожи, бусин и речного стекла, из жемчугов Крокодильей Пасти[4] и Ладони Шаратана[5]. Хозяева с удовольствием предлагали свои товары, затевая разговоры с каждым остановившимся – щедрились и на дешёвые подарки, ведь довольный покупатель обязательно вернётся, приведёт семью, друзей и коллег. Поэтому уйти от ювелира с подаренным браслетом из деревянных бусин или от пивовара с лишней закуской к напитку–каше[6] считалось вполне нормальным.

Суета и гомон смешивались с резвым фырчанием топчущихся верблюдов, а с разных концов города доносились объявления о следующем прибытии каравана и его отправлении. Иногда приезжим казалось, будто Мел–Ву был настоящим спящим чудовищем, чьи сердца пульсом разгоняли жизнь в каждый его уголок.

В ряду навесов отдыхающих, за лавками Нурутского угла[7], что снаряжал свою часть каравана, одна тканевая повешь неявно выделялась — и люди старались её обойти. Тёмная фигура в накидке с капюшоном спокойно сидела, облокотившись на накрытые корзины. По левую её руку лежала сума, а на коленях покоилась голова мальчика. Ребёнок беспокойно сопел, поджимая к груди колени и слегка подрагивая. Ручки и ножки его плотно скрывали ткани походных одежд, а личико своё он прятал в животе взрослого. Фигура положила на его каштановые волосы ладонь, обмотанную марлей и стала легко поглаживать, будто баюкала от кошмаров. Тёмный взгляд отдыхающего напрямую поймать было трудно – он скользил от повозки к повозке, скучающе проходился по снующим покупателям, возвращался к ковру, на котором они сидели, и вновь убегал к каравану.

Сторонились их не просто так — в паре невооружённым взглядом угадывались жители Кемета — земель чернокнижников, злых магов и колдунов, что обращались к звёздным Покровителям и демону-богу Лумашу. Их боялись, но оттого не сильно уважали, нередко в таких людей летели беспочвенные обвинения как в неудачах, так и в преступлениях. И хотя, чаще всего кеметцы безобидны, это не отменяло отношения соседей по Экурскому материку. Нурутцы и сами святыми и не слыли – сколько жестокости и мерзкого ужаса натерпелись от них приграничные территории и такие пограничные города? Одним Богам известно, как сейчас между народами воцарилось хрупкое перемирие. Впрочем, подобной болезнью за территории страдали не все жители Экура, в основном знать, а потому простой люд вовсю и торговал, и знания менял, и монету.

Мальчик зевнул, сладко потягиваясь. Сон вовсе покинул его. Разминая затёкшие шею и руки, он тихо промычал и нежно прильнул к фигуре.

— Вашми, — сонно пробормотал он, утыкаясь в плечо. мальчик внимательно всмотрелся в единственный тёмный синий глаз, будто думал о том, что скажет дальше.

— Что случилось? – хрипловатый голос негромко раздался из–под капюшона. – Ты голоден?

Ребёнок, помолчав с секунду, кивнул. Фигура легко потрепала мальчишку по волосам и огляделась. Тут же в глаза бросился фруктовый ларёк с нурутским торговцем. Он активно зазывал покупателей, предлагая лучшее из своего товара. А посмотреть действительно стоило – прилавок ломился от свежих дынь, от сладкого инжира и чарующих виноградов разный сортов, яблок и гранатов не перечесть, финики, абрикосы, груши и черешни, да ещё и орех на любой вкус. Торговец отлично знал своё дело – не спроста спрятал в тени столы, под которыми скапливалась редкая влага – наверняка не поскупился и налил воды в медные подносы, а на них уже выставил угольные корзины.

— Хочешь яблоко? — нащупав ладонью кошель, от Вашми раздался тяжёлый выдох. Мальчишка тут же уловил настроение взрослого и активно закивал.

— Да, очень! Выберешь для меня самое сладкое? – он крепко обнял суму. – Я посторожу багаж!

Багаж. Так гордо младший брат окрестил несколько корзин и потрёпаную суму, что, верно, совсем порвётся, стоит им прибыть в Кемет. На губах Вашми появилась лёгкая усмешка и тут же пропала. Фигура кивнула, поднялась и спокойно направилась к продавцу.

Нурутец, грузный мужчина с пышной чёрной бородой и высоким красным колпаком, прищурился, стоило Вашми подойти ближе, а затем и вовсе поспешил накрыть товар и с явным пренебрежением оглядел покупательницу. Капюшон плаща не давал разглядеть лица, а сама ткань так глубоко скрывала тело, что понять нельзя было, кто перед тобой. Повисла неприятная пауза. Повисло неприятное тянущееся молчание, что поспешила прервать фигура

— Эрим, я хочу купить твой товар, — то ли мужской, то ли женский хриплый голос неприятно резанул господина по слуху. Однако ни вражды, ни злобы – лишь различимая вежливая усталость.

— Сколько? — резко пробасил продавец и чуть откинул уголок мешковины, давая разглядеть выкладку. Видимо, материальный вопрос мог подвинуть его гордость.

— Одно яблоко, — указала на нужный предмет фигура. Успев разглядеть цену до того, как весь прилавок спрятали, Вашми отсчитала последние монеты. — Возьми, Эрим. Пусть золото тебя не кусает[8].

Торговец великодушно надулся, будто его порывом доброты и щедрости ныне пролегли братские отношения народов. Он уже протянул ладонь, как зоркий его жёлтый глаз зацепился за руку покупателя. Меж марлей, перемотавших пальцы, меж прочих тряпок, местами плотно скрывших кожу, он отчётливо увидел шрамы. И совершенно пропустил бы это, да вот повидал многое. И потому точно знал у каких людей такие страшные руки – испещрённые белыми рваными шрамами, синяками и царапинами, что только тронь – весь песок мира зальют своей поганой кровью. Торговец подхватил деревянную палочку и с открытым отвращением оттолкнул чужую руку.. Он ещё раз надменно оглядел покупателя и задрал подбороко.

— Здесь не хватает.

— Ты не считал, Эрим, — подметила фигура, чуть склонив голову к левому плечу, будто принялась оглядывать с ног до головы торговца.. — Здесь ровно двадцать следов[9] – как ты и написал, Эрим.

— Нужна мне твоя медь, — мужчина хмыкнул и только сильнее схмурил брови, нервно поглаживая бороду. — Это цена для нурутца. Для тебя — один нур или шестьдесят следов. Плати или убирайся вон, отродье подземелий.

Фигура скривилась.

— А кишка не тонка с кеметцев втридорога драть?

Фигура подалась ближе и резко схватила мужчину за шиворот, перетягивая через прилавок, да так что кто-то рядом вскрикнул. Слетевший капюшон обнажил смоляные чёрные волосы, загорелую кожу и повязку на левый глаз. Полностью закрывая глазницу и протягиваясь шнурками куда-то за уши, она резко выделялась на фоне женственного лица.

— Помогите! Эта кеметка угрожает торговцу! — парочка зевак позвала на подмогу телал[10], но их панику тут же унял некий господин. Он что-то шепнул зевакам и подошёл поближе к спорящим. Продавец попытался оттолкнуть Вашми, что ему не удалось, а вот она поднесла кулак к его щеке и слегка потрясла деньгами.

— Либо двадцать следов, либо я заберу его даром.

— Нур и не следом меньше!

Она вгляделась единственным глазом в его пару.

— Хорошо.

Она разжала руку, оттолкнула мужчину и, ловко выцепив плод по-крупнее, поспешила вернуться к брату, поспешно накидывая обратно на голову капюшон. Однако тот и не думал возвращаться на прежнее место – всё намеревался сползти за спину и никак не поддавался из-за ветра.

— А ну стой! Воровка!

Обеспокоенный брат тревожно выглянул из-за корзин. Вашми постаралась мысленно проигнорировать летящие в спину проклятья, а потому прибавила шаг. Она и сделала вид, что не заметила вторящие её собственным чужие шаги.

— Твоё яблоко, Киа, – Вашми присела на колено, вылила из манера[11] немного воды и протёрла плод внутренней стороной плаща – Надеюсь, хоть вкусное.

— Чтоб, вы, твари, передохли! – раздалось недовольное брюзжание от нурутца.

Вашми подкинула перекус брату в руки и вернулась на своё место. От этой сцены стало едва ли не душнее – как голове, так и сердцу. Жар продолжал выжимать из тела соки, а потому девушка вынужденно чуть сдвинула ткань со лба. Проходящие – и гости Мел–Ву, и горожане – продолжали кидать на них взгляды, полнящиеся презрением.

А что вообще такого они сделали? Ничего. В том-то и дело, что ничего они не сделали. Просто родились не под теми светилами. Просто верят не в тех Богов – да и Бог у них один, что назначил двенадцать Покровителей людям. Мешэ[12] – как иногда их называли особо верующие в Ану люди.

Вашми, глянув на ниспадающий солнечный диск, вернулась к своему занятию – внимательному рассматриванию готовящегося каравана. А маленького братишку этот случай, казалось, и вовсе перестал волновать – он отряхнул замотанные в марлю ручки и с удовольствием вгрызся в угощение, только и успевая вытирать рот от сладкого сока. Только вот тёмные глазки всё равно то и дело поглядывали на молодого мужчину, что остановился сбоку их навеса. Киа не стоило труда заметить, что только сестра отошла от прилавка, как этот человек тут же заплатил за неё, объяснился со стражей, а теперь стоял, подпирая стену напротив своей спиной, будто чего-то выжидал. Но, видно, у Вашми терпения оказалось больше, а потому через несколько геш[13] он сам подошёл ближе.

— Ты знала, Эмзаль, что воровать — плохо, — словно между делом, подметил незнакомец с тёмными каштановыми волосами, что лёгкими вихрями небрежно раскинулись на его голове. Когда он наклонился к паре, пряди забавно дрогнули. — Даже в благом намерении.

Но Вашми продолжила его игнорировать. Однако и владелец серых лисьих глаз сдаваться не собирался. Вместо этого он подсел к мальчику и протянул алый мешочек. В глаза бросились нарочито простые одежды – одного чистого цвета, без примесей, хорошего кроя из плохо скрываемой дорогой ткани. Охровый конас и трёхчастный каунакес[13] с мелкой бахромой поверх да скреплёный добротной булавкой из начищенной бронзы с тиснением на головке. Киа быстро догадался – перед ним путешествующий Эрим Иль–Кем[15]. Путешествующий неумело тайно.

— Как тебя зовут, маленький Эрим? – улыбнулся незнакомец и стянул верёвочку с ткани, открывая перед мальчиком смесь из орехов и сухофруктов. Киа промолчал и лишь ближе подвинулся к сестре, опасливо глядя на нового человека. Что–то неладное чувствовалось от его столь вольной манеры. Однако угощения были достаточно манящими.

— Киа, — коротко отозвался ребёнок и тут же схватил заслуженный подарок.

Мужчина тихо хохотнул и приподнял подбородок, довольный своей победой.

— Хорошо, — качнул он головой. — Моё имя Дзиэль. Будем с тобой знакомы, маленький Эрим Киа, — свободно подобрал он свои ткани и ласково взглянул на мальчика. — А куда же ты едешь со своей сестрой? — Дзиэль нахмурился и сделал самое наигранное серьёзное лицо, какое только мог. — Наверное, в Кайон. Тогда нам по пути…

— Тебе чего надо, Иль–Кем Дзиэль? — Вашми шумно подвинула ближе гир[17] в простых ножнах и повернулась к незнакомцу. — Отстань от ребёнка, пока я не позвала лаларту–телал[18], – она кивнула в сторону двух стражей, что стояли в десяти шагах[19] от них.

— Несомненно, ты, Эмзаль, меня пугаешь, – нарочито наигранно нахмурился незнакомец. – Да только сомневаюсь, что от испуга я смогу сдержать язык и не рассказать им о твоей краже, – он тяжело вздохнул. — Но ты можешь заплатить за моё молчание.

Вашми нахмурилась сильнее.

— Цена?

— Твоё имя, Эмзаль. Лишь назови имя.

— Вашми.

Дальнейшие слова Дзиэля утонули в реве бычьего рога. Ветер налетел сильным потоком и снова сдёрнул капюшон с головы Вашми. Последняя же подхватила брата на руки и повесила на пояс гир, поднимаясь на ноги. Мальчик удивлённо прижал к себе дарёный мешочек и мельком глянул на мужчину. Тот отчего-то посерьёзнел и натянул на голову полотнище плаща. Поднявшись, он ещё раз взглянул на брата с сестрой и, качнув головой в легком поклоне, ушёл за угол – в сторону лавки. К Вашми тем временем поспешил один из тех двух телал, что прежде она хотела позвать. Бронзовый его шлем сверкал в последних лучах дня.

– Эмзаль Галлу, – обратился мужчина к Вашми, склонив голову. – Первый рог прогремел. Через беру[21], с закатом, уже отправимся в путь.

– Успели починить навес?

– Да, – он кивнул. – Твоих верблюдов уже привели. Мы ждём твоего слова, Эмзаль Галлу.

Вашми махнула рукой на шесть корзин, накрытых простой тканью.

– Грузите корзины.

Поудобнее перехватив ребёнка на руках, она отошла от стража и поспешила к своей повозке. Подозвав своего напарника, мужчина подхватил часть груза и понёс за девушкой. Однако серые, будто грозовое небо, глаза всё продолжали за ними наблюдать из–за угла.

— Эль, что с тобой?

Родной голос сестры заставил мужчину обернуться. Девушка легко прикрыла охровым капюшоном голову и прошла ближе, оставив сопровождающего за своим плечом. Она бегло осмотрела брата, а после, с геш разглядывая телал за его спиной, перевела взгляд на него. И рта подошедшая не успевает раскрыть, как Дзиэль тут же отрицательно помотал головой.

— Всё в порядке, нин[22], — качает головой Дзиэль. Не стоит рассказывать ей об этих сценах – лишние волнения старшей сестре ни к чему. — Я нашёл караван. Ты всё купила Люрс? А ты, Умману[23] Данте? Понравился ли город?

– Да, – улыбнулась девушка, показывая золотой браслет на руке. Языки пламени единым несмыкающим кольцом оплели тонкое запястье. В каждом листочке огня сиял драгоценный камень. – А город очарователен.

– Город великолепен в своей торговой утробе, – поправил ответ ученицы наставник. – Стало быть, тебе город пришёлся по вкусу, Эрим Дзиэль, – он посмотрел на Люрс внимательным взглядом. – Напомню, что Иль–Кем должны вести себя подобающе и сохранять благопристойный образ в любом своём путешествии. И ты, Эмзаль Любару, помнить это должна всегда.

Где–то позади слышалась возня последних приготовлений к отбытию. Данте выразительно хмыкнул, отчего Любару тут же опустила глаза и хладно добавила:

– Город очень мил, – она выпрямилась и сложила руки под грудью. – Дорога дальняя, стоит поторопиться, чтобы не ждать следующего каравана целый арху[27]. Идём, шеш[26].

Она набросила капюшон на голову, однако угольно-чёрные её волосы всё равно выделялись причёской – четырьмя тугими плотными косами они венком оплетали голову. Спокойным, но статным шагом она ступила за спину брату и подхватила его за руку, направившись к повозкам. Данте лишь кивнул её речи и поспешил следом, опираясь на посох.

Медленно солнце катилось к закату. Спешили купцы погрузить товар, спешили пассажиры успеть занять повозки, спешили проводники, собирались провожатые. Погонщики кормили верблюдов, ослов, мулов, нагружали их спины торбами и сумами, пропитанием и манерами с водой. Вот-вот должен был отбыть последний Полуночный Караван Арху–Дуль–Кут – месяца Холмов[27]. Приближался кеметский праздник “День Вершины” – торжество закона, справедливости и покаяния судей, и до начала Арху–Апин–Дуа, месяца отдыха[28], никакой погонщик не взялся бы вести верблюдов.

Кеметские повозки стояли в самом конце каравана. Отстранённость нурутских путешественников здесь ярко контрастировала с общинной помощью соседей – ежели у кого случалась неурядится – сразу же приходили с помощью. Любару провожала взглядом зелёных глаз попутчиков, что сейчас от всего сердца молились на добрую дорогу Покровителю–Водолею. Одни за другой звучали тихие речи – “Защити, Ишкур!”, “Не оставь без пути!”, “Проведи доброй дорогой”, “Не покинь в пути, Ишкур”. Это показалось Любару очаровательным – их семья мало надеялась на своего Покровителя. Хотя и “мало“ – не то слово. Он оставил их семью столетия назад, и редкий человек её крови, ступая к его храму, не был поражён испепеляющим пламенем. И хотя молитвы Покровителю они оставляли как положено – тот не внимал тем, кто искренне никогда молиться не умел. Их Покровитель неискренность не терпел и вовсе – столь жаркий нрав у него был.

Только все размышления так и не помогли найти нужную повозку и её извозчика.

– Храбрый Телал, – обратился наконец Дзиэль к одному из лаларту-телал. – Помоги, прошу. Нам бы найти извозчика Фубао – ни его, ни повозки не видим.

– Там стоял, Молодой Эрим, – махнул вперёд страж. – В трёх повозках далее.

– Пусть меч твой уйдёт внукам[29], Храбрый Телал, – благодарно кивнул Дзиэль и, мягко сжав руку сестры, повёл её дальше.

Серый взор без устали продолжал разглядывать караван. Вот первая повозка, гружёная до отказу всякой медной утварью, вот вторая с корзинами полными тканей, вот третья с глиняными вазами и табличками, а вот нужная. Только отчего-то она выглядела иначе – проще, с плотным серым навесом, закрытая со всех сторон настолько, что все края дополнительно бронзовыми гвоздиками вбиты в доски.

– Эрим Фубао заменил повозку? – наклонила голову Любару.

– Не помню, чтобы он жаловался на поломки, – нахмурился Данте, поглаживая бороду. – Телал ошибся, это не наше место.

– Как же? – Дзиэль хохотнул. – Я проверю! – и ловко отодвинул полотнище.

Дзиэль мысленно рассмеялся — такая встреча! — у дальней стенки сидели Киа и Вашми. Стоило её взгляду пересечься с его, как раздался гул рога – осталось половина беру до отбытия. Не успела девушка и рта открыть, как грубо Дзиэля за плечо схватил телал, оттягивая на полшага назад.

– Кто тебе, Эрим, дал дозволения сюда садится? – лаларту-телал нахмурился, угрожающе наклонив копьё, но мужчину отпустив. – Здесь не велено чужим сидеть. Назови своё имя, Эрим!

– Я Эрим Дзиэль, из семьи Ур–Намму, – гордо поднял голову Дзиэль. – Кто не велел?

– Хшаятия.

Этого короткого ответа хватило, чтобы Данте строго одёрнул мужчину назад, а Любару тревожно схватила его за руки и потянула прочь. Лишь через семь шагов до мужчины дошло – встреченная им попутчица далеко не так проста положением и грузом, как показалась. Он не успел задать вопроса сестре, как к ним тут же подбежал их извозчик.

– Эрим Фубао, что же ты так опаздываешь? – Данте недовольно нахмурился. – Близится отправление, а повозки нет.

– Прощения просим, знамо просим, – низкий полноватый старичок покачал головой. – Колесо что–то не ладилось, всё заново переделывали.

– Надеюсь, – Любару сжала руку брата до побеления пальцев. – До Кайона мы доедем без поломок?

– Одному Ишкуру знамо! – суетливо покачал головой Фубао и похлопал себя по животу. – Сейчас хорошо, а в дороге всякое, – он вдруг поймал взгляд телала, что стоял у стены напротив, откуда и пришли его путники. Опытный глаз сразу подметил – слишком уж крепкое дерево для такой колымаги. – Пойдёмте скорее! Вижу, устали – знамо устали! – Фубао учтиво поклонился и показал на привычный им воз. – Жёнушка лепёшек испекла! Горячих, вкусных – знамо вкусных лепёшек!

Киа задвинул деревянный заслон обратно.

– Ушли? – равнодушно спросила его сестра, поправляя полотнище на грузе. Мальчик кивнул. – Хвала Ишхаре, – она плотно закрепила уголок ткани на ближней к выходу корзине. Точно Вашми не знала – успел разглядеть знакомец глиняные таблички, понял ли на них надписи, однако знала одно точно – липкий этот Дзиэль, будто фруктовый сок с песком[30].

Прозвучал последний рог.

– Отбываем! – раздался извне громкий мужской бас – то Энси-Эдимму[31] командовал своим торговым войском.

Зазвучали редкие плети, повозку чуть качнуло.

– Мы снаружи, Эмзаль Галлу, – постучался знакомый телал. Вашми стукнула в ответ.

Полуночный Караван тронулся.

– Киаксар, – Вашми подвинулась ближе к брату. Руки её заботливо оплели детское тельце, усаживая на своих ногах. – Не обижайся, что я выкинула подарок того человека.

– Я не в обиде, Ваши, – ласково обратился мальчик к сестре. – Я понимаю, что поступил глупо. Угощение могло быть отравлено.

Вашми тяжело вздохнула и прижала его голову к своей груди, поглаживая по плечику рукой. Брат был единственной её отрадой – она искренне желала ему добра и спокойствия. Однако… Во все их путешествия он отчего–то не желал сидеть во Дворце Эгаль Пириг[32] – напрашивался и очень плакал, если сестра отбывала без него. А Вашми… Жалела, не могла и сама без него.

– Когда мы прибудем в Кайон, я попрошу у Туг–Кеше столько сладостей, сколько захочешь, – она отодвинула заслон со своей стороны. – Посмотри, через шесть ночей мы вернёмся домой. Кайон невероятно прекрасен на рассвете.

– Только я постоянно его пропускаю! – заворчал по-детски мальчик. – А ты не хочешь будить!

– Так сама сплю! – рассмеялась Вашми и вдруг, отчего-то обняла брата двумя руками. – Прости меня. Прости.

– Всё в порядке, – мальчик обхватил ручками её шею и нежно потёрся носом о её щёку. – Спать очень хочется, – он зевнул, закрывая ладошкой рот.

Вашми стянула свой плащ и, уложив голову брата на ноги, накрыла полотнищем сверху. Довольно скоро Киаксар заснул – чрезмерно бледные щёки его чуть надулись, брови схмурились, а губы плотно сжались. Весь серьёзный – вид его вызывал улыбку умиления. И Вашми улыбалась. Откинувшись спиной на деревянную стенку, она вновь выглянула в заслон. Из отверстия понемногу просачивался прохладный воздух, несущий важную весть – наступало время луны, прохлады и отдыха.

Вашми от этого становилось куда спокойнее. Она порядком утомилась в этой поездке – сумей найти необходимые руины, опираясь на слова докладчиков-телал и слухи местных жителей. А как нашла – так сначала раскопай, потом исследуй, забери искомое, погрузи и довези из Бауг–Ир до Кайона через нурутские земли самым быстрым из караванов! Но… Отчего–то сейчас в груди то раздражение потухало – от скорого возвращения ли, от скорого отдыха ли, а может и вовсе – от столь редкого удовольствия. Вашми ещё раз взглянула на свою добычу – два десятка корзин с глиняными табличками, с десяток корзин со свитками и лаффелинами[33]. Кто мог представить, что обвал в старой столице принесёт столько потерянных богатств?

Особенно Вашми грело сердце, что все они, кажется, написаны были даже не в эддубах[34] Бауг–Ир, пусть в одной из них всё это добро и нашли. Одну из табличек Вашми успела изучить, пока телалы помогали всё собирать и переносить в повозки. И – чудо Ишхары! – она нашла там упоминания Сахар–Ерена – древнего города в пустыне Сахар–Хал, что был разрушен более тысячи лет назад! Последнего города, где стояли истинные зиккураты Ишхары, Скорпиона–Покровительницы Мудрецов. Покровительницы Вашми.

В кару ли от божества, в простое ли совпадение, однако все зиккураты, где жрецы славили Ишхару, Покровительницу, что научила руки людей говорить[35], сражённые молниями рухнули один за другим. И остались лишь её маленькие храмы – эдуббы, где проповедовали истины Ишхары от Лумашу – следуй по пути вечного познания – и будет учение счастьем без конца, ибо знания передашь потомкам. И Вашми следовала – всем сердцем следовала, всей своей жизнью искала этого вечного познания во всём. Только тяжелы эти поиски, ведь единого знания для всех попросту не существует – каждый ищет своё.

И Вашми искала.

Покоя.

Глаза уже начинали слипаться, когда показались стены города. Мел–Ву прощался последними своими рубежами. Вашми собиралась уже закрывать заслон, как одна занимательная деталь привлекла её внимание: большая часть нурутских повозок почему-то осталась в Мел–Ву. Это воистину странно, ведь уже два пограничных караван-карума подряд она слышала нахваливания новых нурутских тканей и то, как хорошо на них можно заработать в Кемете, завышая цену и наплетая про особое окрашивание. Кажется, если попытаться сосчитать повозки, в путь отправились десять из тридцати – или и того меньше. Отчего же?

Хотя, мысль была – до банального простая! Товар мог прийти в негодность, повозка, а может и вовсе передумали, решив сторговать всё на Мел–Вуском рынке? Во всяком случае, не Вашми об этом переживать.

Хотя неописуемая тревога всё же заскреблась где–то в глубине души.

Повозки то остались там без верблюдов.

И хотя путешествие дальше проходило спокойно, мысли об этом Вашми не покидали. В первую же остановку у пу-карума[36] она проверила и пересчитала всех верблюдов – каждый зверь остался, только теперь тащили пять, а не десять как она изначально думала, повозок по трое на каждую. Но лаларту-телалы спокойно и даже несколько лениво осматривали весь караван, болтали с Энси-Эдимму – всё тихо.

“Но где же тогда кена-телалы[37]? – всё переживала в мыслях Вашми. – Почему они не сопровождают своих?”

Стараясь особо не показываться и во время стоянок, Вашми изредка наполняла себе и брату манеры в колодцах, получала питание, но иногда появлялась в компании своих сопровождающих стражей. Отчего-то те принимали её как родную сестру – и пайка соберут со всех, лишь бы угостить, и братца пожурят за маленькость, и лишние часы отдыха обеспечат. И сейчас, у последней остановки, у последнего колодца, от которого идти менее уда[37] до Кайона, Вашми решилась всё же прогуляться. И почти сразу пожалела об этом.

Не секрет, что некоторые торговцы зарабатывают на необычном товаре. Они не сбывают ткани и украшения, не торгуют оружиями и платьями, не берутся продавать тебе фрукты и лепёшки – нет. Такие как Фубао продавали дорогу – возможность с комфортом путешествовать от одного города до другого. Они же обязаны были защищать своих пассажиров, кормить и поить, следить за условиями в повозке. И, кажется, именно с последним пунктом и возникло столько проблем.

– Эрим! Эрим! – бросился к Вашми извозчик Фубао, приняв её, видимо, за родственную душу. – Выручай, знамо, что поможешь! Совсем моя повозка плоха – колесо не держит совсем! Треснуло, пополам разломилось! Знамо сломалось совсем!

– Почини.

– О, Эрим! О, Ишкур! – запричитал мужчина, всё больше напоминающий Вашми бочонок с пивом. Сейчас запенится и бахнет! – Если возьмёмся чинить – управимся только к утру! Опоздаем и по самой жаре идти придётся! Плохо придётся – знамо плохо!

Вашми покачала головой. Она уже поняла к чему вёл этот человек.

– Возьми к себе – всего на уд! – взмолился он, хватая Вашми за правую руку. – Знамо ты парень молодой, вольный, – девушка нахмурилась. Неужели её походные одежды выглядят настолько плохо? Впрочем, неважно. – Возьми – поможешь! Знамо поможешь!

– Нет, – отрезала Вашми, отбирая руку. – Везу груз. Места – нет.

– Возьми, прошу! О, Ишкур, возьми! – Фубао замахал руками. – У всех товары! Битком набиты повозки – сам с женой едва места нашёл – по разным поедем! Возьми к себе! Я накормлю – дам с собой, не обижу! Знамо, не обижу!

Девушка помрачнела. Вдруг, правую руку тронули детские пальчики. Кажется, эти вопли разбудили Киаксара, мирно дремавшего в повозке. К сожалению, мальчик питал излишнюю слабость к обманутым и обиженным. Только не эти пассажиры подходили под такие слова.

– Нет. Нельзя, – всё же возразила Вашми, решив последний свой козырь всё же разыграть. – Везу груз во Дворец.

Фубао запричитал ещё громче о своей незавидной доле, да так, что у Вашми начала болеть голова. Однако, кажется, в этот вечер не её ветер дул, не её звёзды светили[38]. Иначе объяснить приход Энси–Эдимму она не могла. Высокий, как пальма оазиса, он возвышался над головами снующих слуг и купцов, а его широкие плечи заслоняли собой последние лучи уходящего солнца, отбрасывая длинную, косматую тень на землю. Лицо его выглядело, будто вытесанное из грубого песчаника, глубокая, кривая морщина пересекала правую бровь, спускаясь почти к самой скуле, оставляя после себя белёсый шрам. Но в этом тяжёлом взгляде горели глаза цвета расплавленной бронзы — с медным, литым отливом, пронзительные и настороженные.

Волосы, такие же тёмные, как уголь в печи, были стянуты в низкий, тугой узел на затылке, но несколько непослушных, смоляных прядей выбились из повязки и змеились по высоким, острым скулам. Одет он был в короткий, до колен, конас и накинутый поверх каунакес из грубой, но плотной шерсти, цвет которой напоминал старую бронзу, с мелкой, аккуратной бахромой, что тихо шуршала при каждом его шаге.

– Эмзаль Галлу, – раздался его голос – низкий, с хрипотцой, похожей на скрежет. Он посмотрел прямо на Вашми. – Что случилось?

И уже ему Фубао повторил свои причитания.

– Эмзаль Галлу везёт довольно ценный товар, – и уже тише добавил. – Для Хшаятии.

– Чудесно! – шёпотом воскликнул извозчик. – Мои пассажиры тоже едут к нему на поклон – уважаемая семья! Знамо уважаемая – Ур–Намму, дети Шаратан.

Энси–Эдимму нахмурился сильнее. Уже прозвучали два рога – все ждали лишь последнего, чтобы отправляться в последний путь.

– Эмзаль Галлу, я вынужден просить тебя уступить, – он погладил свою бороду. – Мест действительно нет – все купцы как следует набрали товара в Мел–Ву. Всего одна ночь – и мы прибудем в Кайон.

Вашми тяжело вздохнула. Этого ещё не хватало.

– Я пошлю птицу Хшаятии, – коротко ответила девушка. – Мой груз – прямое поручение. А если повредят?

– Нет-нет, что ты, Эрим… Эмзаль, ну что ты! – сразу сам себя поправил Фубао. – Мои пассажиры на любую повозку согласны, дышать не станут! Знамо не станут – родовиты!

– Проблемы только, – Вашми вздохнула и мысленно уже пожалела о сказанном. – Пусть едут, – она подняла глаза на Энси-Эдимму. – Но одно дело – выкину.

И, развернувшись, девушка поспешила к своей повозке. Что же, поездка предвещала стать гораздо хуже, чем была изначально. Не успела Вашми забраться к брату и сдвинуть глубже корзины, как внутрь уже заглянуло знакомое лицо. Серые глаза по-лисьи прищурились, а на губах застыла отчего-то до ужаса довольная улыбка.

– Так мы попутчики, Эмзаль Вашми? – он отодвинул полотнище и пропустил сестру внутрь.

Любару осторожно прошла как можно дальше и аккуратно расположилась с дремлющим Киаксаром. От движения рядом, мальчик тревожно подскочил, протирая веки и оглядываясь. Но столкнувшись с взглядом сестры, понимающе кивнул и, потянувшись, сел как следует. Следом за Любару зашёл Данте, которому Дзиэль помог забраться. Правда, посох пришлось уложить в ноги. Мужчина слегка поворчал на больные ноги, но устроившись удобнее, притих. Дзиэль без церемоний забрался на место поближе к новой знакомой, однако уже спокойнее облокотился на стенку и сложил руки на груди.

Протрубил третий рог.

Полуночный караван отправился дальше.

Однако тревога Вашми продолжала нарастать. Проклятыми путами она сковывала руки, царапала рёбра, чесалась в плечах и бегала мурашками по лопаткам и шее. Галлу казалось, что всё её тело искусали мелкие паразиты и, будто того мало, лезли глубже, дальше, больше – всё тело обращалось в единый зудящий комок. И без того тянущие мышцы заныли от напряжения. Она попыталась отвлечься, попыталась отвернуться от проникновенных тёмных глаз Данте, что так внимательно всматривался в её лицо, будто они старые знакомцы.

Вашми только и смогла, что закрыть заслон со своей стороны. Последний взгляд на уплывающую стоянку сперва успокоил, но следом ударил под дых до невозможного напряжения. Как же она этого не замечала раньше? Как же она это упустила? Слишком расслабилась? Слишком возгордилась успехом?

Не осталось у колодца знамени Нурута. Обязательство, по которому нурам разрешали торговать в Кемете – отметки о нурутском происхождении товара и торговца – просто не было. И самое страшное – Вашми не помнила, видела ли она знамёна и флаги до этого! В памяти совершенно не осталось хоть маленького осколка об этом!

“Повозок пять из тридцати, знамёна не оставили, – сразу забурлили мысли. – А едут ли вообще с нами Нуры? – Вашми выпрямилась и проверила рукой гир на поясе. – Я не видела торговцев с караван-карума Мел–Ву. И кена–телал за эту неделю в лучшем случае пять наберётся. Что происходит?”

Солнце почти скрылось, когда ведомый тревогами сестры, Киаксар тяжело вздохнул. Всё же он ребёнок – не пристало детям столько сидеть без движения, без игр – понятное дело, что от скуки и вздыхать хочется, и зевать тянет и грусть не отпускает. Отчего–то Любару стало так жаль мальчика – мало того, что его таскают с собой незнамо как и в подобных условиях, так ещё и игрушек никаких с собой не носят!

– Как тебя зовут, маленький Эрим? – тихо, с некоторой нежностью обратилась она к ребёнку.

Киаксар глянул на сестру. Вашми коротко кивнула.

– Киа. А тебя, Эмзаль?

– Достойное имя, – она улыбнулась, по-особенному добро улыбнулась, протягивая ему два финика. – А меня Любару.

Киа наклонил голову. Видно, ребёнок стеснялся, поэтому она неглядя взяла один из них и откусила.

– Попробуй. Они очень вкусные.

Но мальчик помотал головой.

– Спасибо, Эмзаль Любару, – он тоже улыбнулся. – Но я не голоден.

Мельком глянув на Данте, вдруг Любару хихикнула и поднесла палец к губам.

– Тогда я покажу тебе одну игру. Только нужно играть шёпотом.

– Какую? – мальчик, кажется, повеселел.

Любару повернулась к нему и положила руки на колени. Киа повторил.

– Игра называется “Пир”. Знаешь, что это? – Киа кивнул. – А что нужно для того, чтобы устроить пир?

– Нужно пиво, угощения… – Киа задумался. – И чтобы гости пришли!

– Верно, – посмеялась девушка. – Пиво будет так, – она тихо хлопнула в ладони. – На стол мы поставим пирог, – она хлопнула себя по коленям. – и финики, – она постучала запястьями друг о друга. – А гостей мы обнимаем, – Любару сложила руки крест–накрест и коснулась плечей. Киа забавно повторил. – Начнём пир?

– Да! – кивнул мальчик. Вашми не отводила от них взгляда. Любару начала:

– Пиво–пиво, дам пирог – хлоп в ладоши, хлоп в ладоши – по коленям шлёп. – Пирог–пирог, дам финики, – по коленям шлёп, шлёп по коленям – стук запястья. – Финики, финики, пришли гости, – стук запястья, запястья стук – обнялись. – Гости, гости, дам пиво, – обнялись, обнялись – хлопнули в ладоши. – Дали пиво, – хлоп-хлоп друг другу в руки. – Дали пирог, – по ногам друг друга шлёп-шлёп. – Дали финики, – запястьями друг друга стук-стук. – До свидания, гости, - и обнялись друг с другом.

Киаксар не сдержался – тихонько, но довольно звонко засмеялся, отпустив Любару.

– Хочу ещё поиграть! Давай снова, Эмзаль Любару!

– Эмзаль, – раздался строгий голос Данте. Пусть глаза его были закрыты, кажется, ничего не мешало ему наставлять своих подопечных. – будующие Иль–Кем порядочны и благовоспитаны, ведут всегда себя сдержанно и пристойно.

– Разумеется, Умману Данте. А ещё не катаются в душных повозках, – сразу сникла Любару и изобразила крайнюю усталость. – Прости, Эрим Киа, что–то спать захотелось, – она погладила его по волосам. Каштановые пряди разлетелись кто куда. – И тебе луна поёт колыбельные*.

Вашми немного успокоилась, а в мерно покачивающейся повозке очень уж клонило в сон. Оттого она то и дело клевала носом. Дзиэль подвинулся ближе и наклонил плечо.

– Отдохни, Эмзаль Вашми, – без той навязчивости предложил он. – Вокруг столько телал – украсть не сможем.

– Нет, – покачала головой Вашми, поворачивась к Дзиэлю. – Это Хшаятии груз.

– Эрим Фубао сказал об этом, – согласился Ур–Намму, разглядывая лицо своей попутчицы. Такие черты он видел лишь у людей, которых золото кусает – впалые щёки, болезненные мешки под глазами, тусклая кожа и до дикости уставшие глаза. Руки таких людей покрыты сотнями мозолей и шрамов, ноги таких людей крепкие, каменные, спины таких людей кривятся на одну сторону. Однако… Состояние Вашми Дзиэлю не казалось настоящим: в путешествиях нередко есть проблемы с питанием, вот и исхудала – а от плохого питания и все беды тела; глаза не смыкает – следит за подарками для Хшаятии и братом. А руки…

А разве другие руки у призывателей* бывают? Одни лишь запястья и ладони способны ввергнуть в ужас всех суеверных нуров в круге пятнадцати шагов.

– И кто же твой Иль–Кем, Эмзаль Вашми? – Дзиэль наклонил голову. – Такие подарки везёшь – неужто кто из Зодиаков?

“Не поверишь,” – мысленно хмыкнула Вашми, а в ответ сказала:

– Эрим один – Хшаятия.

И отвернулась. Болтовня с таким человеком удовольствия не приносила – даже раздражала. И, видно, Дзиэль обладал достаточной прозорливостью, чтобы не продолжать навязываться. Однако, когда попутчица достала из сумки потрёпанный лаффелин и угольный карандаш, Ур–Намму весьма удивился. И, к его сожалению, вслух:

– И откуда же у Эмзаль, которой с трудом на еду хватило, такая драгоценность?

– Помощи не просила, – резко ответила девушка, даже не повернувшись.

“Справедливо, но несправедливо,” – мысленно вздохнул мужчина и устроился удобнее. Всё же от собственного сна отказываться желания не было. Поэтому он прикрыл глаза и постарался дышать в такт шуршащей за стенкой буре.

Тук–тук.

Буре?

Резкий вскрик где–то извне заставил вздрогнуть.

Дзиэль приоткрыл один глаз. Вашми ещё раз постучала в заслонку. Ответа не последовало. Она постучала громче – дёрнулся Киа и приподнял голову. Галлу нахмурилась, кладя одну руку на пояс. Повозку начинало качать сильнее, потоки ветра пробивались через щели, лезли под полотнища, трепали волосы и капюшоны, свистели и рассыпали пески в ноги и руки.

– Эрим Телал? – отодвинув заслон, Вашми громко позвала стража. Дзиэль напрягся, Данте притянул к себе Любару и Киаксара. О сне и речи больше не шло. – Эрим Убар? – она крикнула громче.

Ответа не последовало. Повозка замерла.

– Вашми? – тихо позвал её брат, а после резко дёрнулся к девушке в руки – прямо за его спиной кто-то истошно закричал.

Данте прижал ладонь к своему рту и накрыл губы Любару, отчаянно прижимая ту к себе. Как бы не ругался наставник – его ученики всегда важнее. Лампа с горящим камнем вдруг начала стремительно тухнуть. Вашми натянула ворот плаща на нос, а брату обвязала полотнище вокруг лица. Дзиэль последовал её примеру.

Раздался ещё один вскрик с улицы, следом за ним ещё и ещё. Что-то зашуршало у входа в повозку. Окровавленная рука стража приоткрыла полотнище, пуская песочный буран внутрь. Еле дыша, знакомый лаларту-телал мутными глазами взглянул на пассажиров. Губы его шевельнулись, и потухающий голос только и смог, что выдавить всего одно слово:

– Напали.

В следующий миг его насквозь пронзило чьё-то копьё и вытянуло наружу. Вашми сунула брата в руки Дзиэля и, дёрнувшись через его ноги, кувыркнулась за стражем. Вокруг каравана бушевали песчаные вихри. Сталкиваясь друг с другом, они рассыпались и собирались, кружась с новой силой. Теперь крики стали громче, чаще, звучали ото всюду сразу и сплетались с завываниями ветра в дикую какофонию. Лишь по алому следу наискось, Вашми смогла понять, куда делся её друг. Внутри снова оборвалась какая–то тонкая нить – она же осушила слёзы, остудила сердце и очистила разум. В четыре рывка Галлу осмотрела повозку – извозчик исчез, оставив кровавое пятно, заносимое бурей. Едва в этом буйстве природы Вашми различала металлический лязг.

“Эзеру!* Кто? – кипела в мыслях ярость. – Кто посмел напасть на Полуночный Караван? Кто посмел осквернить последний узел этого моста?*”

Сзади послышался шорох. Обернувшись с обнажённым клинком, Вашми сумела лишь шумно вдохнуть – Убар, сопровождающий её страж, полз весь исполосованный ранами. Девушка кинулась было к нему, но лаларту-телал грубо оттолкнул её. Сил его не хватало – только волей одной он оставался пропущенной строкой в книге Лумашу[40].

– Кена–телалы обезумели, – последним выдохом объяснил Убар, уронив голову.

Вашми кинулась к нему, чтобы снять доспех и только благодаря этому успела увернуться от чужого копья. Оттолкнув то ступнёй, она юркнула под ноги напавшему и, стащив кинжал с пояса друга, резанула по икрам врага – в лицо брызнула кровь тут же смешавшаяся с песком. Светлый страж с криком рухнул вперёд и, не успев скинуть шлем, заорал громче – Галлу бесцеремонно пронзила его со спины гиром, а следующим рывком перерезала горло. Откинув тело, Галлу лишь на секунду задержала взгляд на убитом лаларту-телале.

Но долг сильнее сердца.

В три шага она вернулась обратно. Только вот что говорить? К кому идти? Если взбунтовались Нурутцы – следовало остальным бежать обратно к пу–каруму и ждать помощи из Кайона. Но куда по такой непогоде можно было вообще дойти? Вашми заглянула в повозку.

– Извозчик мёртв. Лаларту-телал тоже, – коротко сообщила она. Взгляд сам собой пересёкся с глазами брата. Тот тревожно помотал головой, будто от чего-то заранее отговаривал. – Я попытаюсь найти Энси–Эдимму. Если мёртв – возьмём верблюдов. Сами доедем.

– Я с тобой! – Киа рванул было к ней, но она строго одёрнула младшего брата.

– Нет, – Вашми сурово отрезала. – Ты – здесь. Проследи, Эрим Данте.

Старик только кивнул и за руку, ощутимой хваткой, подтащил малыша к себе. Тот забрыкался и попытался вырваться, однако замер после слова сестры:

– Нам–дур.

И вновь исчезла в шуме ветра и песка.

– Что она сказала? – Дзиэль вгляделся в темноту ночи и бури в приоткрытый заслон.

– “Защищай”, – тихо произнёс Данте.

Всхлипнув, Киа заплакал.

К сожалению, в своей терпеливой к чужой глупости душе, Дзиэль терпеть не мог всего трёх вещей – лжи, ящериц и слёз. Чужих слёз. А вид дрожащих детских плечей, трясущейся сжавшейся в уголочки фигурки, поторая время назад тихо смеялась от обычной игры в ладошки… Вызывал нездоровую, почти отчаянную ярость.

– Что же, думаю Эмзаль потребуется помощь в её нелёгком деле?

Дзиэль проверил кинжал на поясе. Пальцы коснулись рукояти и мягко соскользнули рядом – нащупали мешочек с золотым песком. Ур–Намму покрепче укутал тело в плащ. Любару нахмурилась.

– Ты… что задумал? – Любару не успела дёрнуться вперёд, как брат ловко оттолкнул полотнище и вывалился наружу.

– Я просто посмотреть! – прокричал он сестре и что есть силы рванул по еле заметным следам.

Буря разыгралась будто бегемот в иле[41] – сбивала с ног, залезала в рукава и сапоги, била по лицу песком. Но Дзиэль упорно шёл вперёд. Оглянувшись у следующей повозки, он едва видел свою собственную. Отчего-то каждый следующий шаг давался легче, будто кто-то поддерживал его, подталкивал в спину и не позволял сбиваться с пути. Тыльную сторону левой ладони приятно грело непонятное тепло. Каждая звёздочка сейчас импульсом согревала, подначивала идти дальше и ни в коем случае не отступать.

Дзиэль пригнулся, скользнув вдоль тяжелой, обитой кожей повозки, и лишь тогда позволил себе бросить взгляд по сторонам. Караван распластался по ночной пустыне точно огромная, потревоженная змея — вереница тёмных горбов и полосатых навесов, что извивалась меж барханов, теряясь в пыльной дымке. Высоко стоящую луну глаз разглядеть не мог, зато ветер, продолжал бушевать, поднимая лишний звон колокольчиков с верблюжьих упряжей. Сами звери, будто заворожённые чем-то, остановились и не шевелились вовсе – взгляда их Дзиэль не различал, но чётко ощущал, что смотрели они сквозь него. При этом, верблюды дышали, моргали, однако ноги их с места не двигались.

Впереди послышались звуки борьбы.

Ур–Намму перевёл взгляд вперёд, туда, где караван должен был протягиваться десятков на пять возов. Но дальше того, у которого Дзиэль спрятался, видимости не было. Осторожно подойдя ближе, он еле различил две фигуры, что кружили друг против друга, будто шакалы у добычи. Один из них — высокий, в тяжёлом доспехе, с широким прямоугольным щитом — был кена-телал из Нурута. Его серебрянный шлем был ярким маяком в этой тёмной буре, а каждый его шаг отдавался глухим звоном металла о спрессованный песок. Второй, ниже ростом, одетый в тёмный, изрезанный конас и висящий на двух бронзовый нагрудник, петлял вокруг него, точно тень, — лаларту-телал, кеметский воин, чьи движения были мягче и быстрее. Подобно змею, он извивался по земле, оставляя за собой лишь лёгкие, едва заметные следы. От удара чужого клинка доспех слетел окончательно – теперь у него остались лишь кожаный наруч на левой руке и верное копьё.

Кена-телал выбросил вперёд щит, оттесняя кеметца, и что-то прорычал – Дзиэль мог поклясться, что слышал такой гортанный звук только у недовольного зверя, что лишился добычи и стал ею сам. И в этом нечеловеческом рыке Ур-Намму кожей почуял злобу, отчаянную ненависть, будто кто-то посягнул на право сильного и поставил его лидерство под сомнение. Лаларту-телал отступил на шаг, пригнулся, намереваясь уйти в сторону, но нурутец был быстрее — он широко махнул мечом, и лезвие рассекло воздух, где только что была голова противника. Кеметец отскочил, но потерял равновесие – в тот же миг кена-телал шагнул вперёд, намереваясь нанести последний, решающий удар.

Точно шеду[42], из–за другой стороны повозки вынырнула фигура. Дзиэль и глазом моргнуть не успел, как Вашми оказалась за спиной кена-телала. В её руке, словно рог полумесяца, блеснул гир — длинный, серповидный клинок с рукоятью, обмотанной потёртой тканью. Она не замахнулась для удара, не вскрикнула, не предупредила — просто быстро и молча в один рывок сделала сильную тычку вперёд. Лезвие гира резко воткнулось нурутцу под рёбра с глухим, влажным звуком, тут же прокрутилось и плавно вышло.

Кена-телал замер. Его меч выпал из ослабшей руки и уткнулся в песок рядом. Из горла вырвался лишь булькающий, сырой хрип, с которым он осел на колени, пытаясь заткнуть руками дыру, а затем и вовсе повалился лицом вперёд, разбрызгивая на песок и тёмную, густую кровь. Вашми, не меняя лица, подошла ближе и – чтобы наверняка не поднялся, перерезала ему горло. Она мгновение постояла над ним — без торжества, без гнева и жалости — и перешагнула через тело. Галлу присела рядом с лаларту–телалом и протянула ему руку, чтобы помочь подняться. Дзиэль поспешил к ним. Встрече попутчица рада не была.

– Зачем? – она воинственно наставила на него гир, но Ур–Намму не отступил. Отчего–то взгляд её быстро скользнул на тень воза. – Где Киаксар?

– Он с моей сестрой и нашим Умману Данте! – Дзиэль осторожно опустился на колено – Я пришёл помочь тебе, Эмзаль. Я маг, хоть по мне и не скажешь.

– Ты балласт, – грубо отрезала Вашми и, пусть и опустила клинок, обернулась к стражу. – Что случилось?

Лаларту-телал, тяжело дыша, рывком поднялся и подхватил с собой побитый доспех.

– Внезапно началась буря. По цепочке передали сообщение назад, – он слегка опёрся на деревянную стенку воза, за которым ранее прятались Вашми и Дзиэль. – Извозчики закричали первыми – я прошёл десять повозок – ни одного. Но зверей не тронули.

– Заметила.

– А потом я услышал крик Убара. Он звал на помощь. Но я не успел - на меня уже шли два кена-телала. Одного положил, а второй загнал меня сюда. Откуда вылезли?

Вашми нахмурилась сильнее.

– Выжившие?

– Я отправил всех, кого нашёл в конец каравана – кена-телалы шли от первых повозок, – страж зажмурился. – Впереди только мертвецы.

– Лаларту-телалы?

– Не знаю. Я больше не слышал криков братьев.

Галлу на мгновенье закрыла глаза, но тут же распахнула их повернулась к стражу.

– Мы в середине, но ближе к концу. Дальние повозки продовольственные. Если там укрылись выжившие – нужна подмога, – она серьёзно взглянула на него. – Забирай мага. Попытайся вернуть живых к пу-каруму.

– Убар охранял груз Хшаятии. Что с ним делать?

– Оставь, – Вашми обтёрла гир о полотнище повозки. – Не удастся уйти – уничтожь его.

Лаларту кивнул и только собрался схватить Дзиэля за руку, как Ур–Намму вырвался и указал на кена–телала.

– Посмотрите! Кровь исчезла! И тело!

Вашми обернулась и замерла. Где ранее лежал поверженный враг, ныне был примятый песок и невесть откуда взявшиеся ошмётки рыжей глины. Кое-как в них глаз улавливал следы оружия и что-то красное, но не более того.

– Повозки нура! – она дёрнула стража. – Сколько охраны?

– Не было охраны! – повторил лаларту-телал, однако худшие мысли не подтвердил. – Мы дважды на каждой стоянке обыскивали повозки – одни только извозчики да корзины с глиной. Кена-телалы не сопровождали пусть из Мел-Ву в Кайон.

Вашми вдруг кинулась к глиняным ошмёткам и, раскопав среди них что-то алое, растёрла на пальцах, поднося к носу.

– Эзеру![43] – вскрикнула она. – Уходи! Я найду Энси-Эдимму!

Быстрыми рывками Галлу скрылась в буре впереди. Дзиэль резво оттолкнул руку стража и подтолкнул его назад:

– Приказ выполняй!

И тоже скоро совсем исчез в песчаном буране. Шагов через десять, он нагнал Вашми и постарался сохранить темп. Буря не утихала – напротив, только набирала ярости, подобно львице, лишившейся детёныша: ветер выл, рвал полотнища повозок, швырял в лицо песок, резал руки хлёсткими ударами ветра. Дзиэль едва поспевал за Вашми. Гир она держала наготове – лезвие тускло поблёскивало, едва различимое, чтобы не напороться самому. А впереди… впереди, насколько хватало взора, простиралось поле смерти.

Караван, неторопливый в своей мирной кочевой жизни, ныне погибал на глазах. Некоторые повозки валялись на боку, колёса их торчали к небу, будто мёртвые конечности павших волов, Некоторые, опрокинутые, вывалили из нутра, точно из вспоротого брюха, корзины и сумы, растеряли по песку всё: глиняные таблички, осколки многих из них; там – лаффелины, размокшие от крови, превратились в бесформенную кашицу; тут – куски ткани, когда-то яркие, а ныне потерявшие свои цвета от пыли, разорванные боем, валялись безобразными лохмотьями.

Между ними, будто изломанные куклы, лежали тела. Путешественники – те, кто ещё недавно молился Ишкуру о доброй дороге, – теперь распластались на песке в неестественных, вывернутых позах. Старик с седой бородой, в чьей руке всё ещё была зажата тростниковая трубочка для пива, лежал ничком, а его каунакес, разрезанный от плеча до пояса, обнажил глубокую, тёмную рану. Женщина в охровом платке, что ещё на стоянке кормила грудного младенца, теперь прикрывала его своим телом, но оба лежали мертвыми – и лица их застыли в вечном, безмолвном крике. Извозчики валялись рядом со своими же поводьями и плетями. Одного из них, Фубао, Дзиэль еле узнал – тот лежал на спине, глядя в небо пустыми, остекленевшими глазами, а на уголке его раскрытого рта, застыла багровая струя, смешавшаяся с песком в липкую, тёмную жижу.

Не только простой люд кена–телалы беспощадно рубили. Среди повозок, вперемешку, валялись и лаларту-телалы, что браво охраняли караван. Их много полегло – Дзиэль насчитал шесть, а может, восемь, – и все они изогнулись перебитыми телами. Один, с дырой в груди застыл с воздетым к небу копьём, будто пытался защитить кого-то под собой. Другой, с перерезанным горлом, привалился спиной к опрокинутой повозке, и его тёмная кровь забрызгала лежащих внутри путников. Один из них ещё дышал – Дзиэль услышал хриплый, булькающий звук, – но стоило Ур-Намму сделать шаг в его сторону, как бедняга затих, и дыхание его оборвалось.

Повсюду, куда бы ни падал взгляд, песок освернён кровью – она впитывалась в него, превращая светлые барханы в решето из тёмных, бурых пятен, она смешивалась с ошмётками глины, бесформенными кусками, которые Дзиэль уже видел на месте убитого Вашми кена-телала. Здесь их лежало даже больше – глиняные комья валялись повсюду, вперемешку с обломками дерева и металла, в них даже угадывались остатки оружия: здесь – обломок клинка, там – кусок щита, а в одном, особенно крупном, Дзиэль с ужасом различил очертания шлема, сплющенного и раскрошенного, точно его раздавил кто-то невидимый и невероятно сильный.

Ур–Намму не помнил учения такому – как вообще можно спокойно ходить по дороге из мертвецов? И спокойствию своей уже далеко необыкновенной попутчицы не столько удивлялся – ужас сковывал его ноги, стоило Вашми со звериной грацией перешагнуть чужую руку или ногу.

– Идём.

Но не успела она сделать и двух шагов, как из-под обломков соседней повозки раздался рык – грозный, глубокий, нечеловеческий. Дзиэль обернулся и увидел, как из груды дерева и глины поднимается ещё один кена-телал, целый и невредимый, и в руках его, длинных и неестественно тонких, сверкнул меч. Он двинулся на них, тяжёлый, неотвратимый, и на песке после его ног краснели отпечатки крови тех, кого он уже убил.

– Учуял, – сквозь зубы процедила Вашми и оттолкнула в сторону Дзиэля.

Гир в секунду сцепился с копьём – Ур–Намму только и мог, что тревожно оглядываться, чтобы найти подкрепление врага, но его будто и не было вовсе – никто не ревел за спинами, никто не кричал – только буря выла и выла, пробиралась к ушам через щели плаща.

Вашми казалась похожей на дикую степную тансовщицу – кочевой народ экуритов, которые не относили себя ни к нурам, ни к кемам и жили вольную жизнь в пути. Чёткие краткие движения выдавали длительную подготовку тела, опыт в битвах. Гир, её меч – продолжение руки.

Галлу прощупывала слабые места кена-телала. Мало ей было просто разбить ему голову – доспех защищал и шею, а потому она искала другую точку – маленькую щель, поражением которой можно было закончить бой. И такая нашлась – при очередном замахе копья, Вашми заметила маленький скол брони под подмышкой – и без раздумий ударила в него. Однако, вместо раненого сердца и быстрой смерти, её саму наградили раной на правом плече.

Отшатнувшись и зажав рукой плащ, Вашми отчего-то рассмеялась. Кинувшийся к ней Дзиэль не дошёл и шагу, как на песок капнула кровь. Живая человеческая кровь – та, которой были лишены их враги. Будто предчувствуя кульминацию битвы, и буря расступалась – поредели ветряные потоки, больше не царапали кожу песчинки.

– Хурум[44], – сквозь зубы процедила она отстраняя ладонь и вынимая лаффелин. Книга распахнулась на странице с геометрическим рисунком. – Я призыватель, — она провела по странице бестиария окровавленными пальцами. – Химеро.

Мгновение – вперёд из-под плаща Вашми прыгнули два волка! Их тёмная шерсть, подобная ночному небу, рассыпалась сине-фиолетовыми переливами, сверкая мелкими белыми звёздами, что менялись от каждого движения. Благородные чёрные их морды слепо смотрели на врага. Миг! – и глаза их обрели форму – два горящих алых языка на каждого.

Вашми едва двинула пальцами. Дзиэль нерешительно шагнул к ней.

И звери тут же сорвались с места. Мощные их лапы в один прыжок настигли врага, острые их зубы намертво вцепились в его руку и шею, сминая бронзовую защиту будто глину. Стоило кена-телалу попытаться отодрать от себя одного, подло схватив до хруста за загривок, как второй с силой оттолкнулся задними лапами и, разомкнув пасть до невиданных размеров, попросту откусил голову чудовищу. Страж тут же упал на колени и повалился навзничь. Зверь же вернулся к хозяйке и, выплюнув трофей, рассеялся угольной крошкой. Гибели второго из–за ветра и не увидели.

– Ты… Эмзаль, ты управляешься с шедами? – Дзиэль нахмурился. Он не так много знал о таких людях, но точно знал – призыв одного создания тратит силы безмерно – а тут двое – и оба рассыпались!

– Это утукку.

Ур-Намму мелко вздрогнул, но всё же решительно потянулся к напарнице. Кто же она такая? Почему за ней следуют те, кто не нашёл покоя в смерти? Кажется, рана на плече её и не беспокоила – более того, куда–то пропала вся кровь! Вашми, не обращая внимания на попутчика, шагнула к стражу, начавшему разваливаться. В месте, где волк оторвал голову, показался блеск.

Сбоку раздался глухой рёв! Галлу только выставила гир на врага, как Дзиэль, уклонившись от выпада, дёрнул её за пояс, утягивая за спину. Вашми не успела задать вопрос, как над головой пролетела чужая рука с мечом, а в следующую секунду показался и её обладатель – поломанный телал.

– Пригнись!

Над левым ухом Вашми раздался щелчок, а последнее, что она увидела, прежде чем коснулась лицом песка – тоненькая искорка, свернувшая на кончике пальца Дзиэля. Искра повела за собой пламя – тут же одеяния стража загорелись, а сам он будто окаменел, объятый пламенем. Длилось это меньше полминуты, но сердце Галлу отчего-то знакомо сжалось, захотелось как можно скорее выплюнуть весь песок, весь пепел, что забился в рот, пусть тот и был закрыт. Неясный безумный страх заставил оттолкнуть от себя попутчика и вскочить на ноги.

– Хурум! – в отчаянной злобе воскликнула Вашми. Она огляделась и даже пожалела, что встала так далеко. – Повозки сожжёшь! Головой думай!

По удивлённо-растроенному лицу Дзиэля было понятно – не таких благодарностей он ждал за спасение. Однако, кажется, что-то он сделал верно – Вашми ближе подошла к поверженному и что–то вынула из его шеи – маленькую прозрачную стекляшку. Наклонившись, такую же выудила из рассыпанного воина. Два одинаковых овальных камня с расцарапанной спинкой.

– Они… нелюди? – Дзиэль выгнул бровь. – Будто глиняные фигурки.

“Будто я этого не заметила,” – в мыслях отозвалась призывательница, но вслух ничего не ответила.

Впереди осталось три повозки – две нурутские и первая – воз Энси-Эдимму. Уж он-то должен знать, что им делать. Отчего-то Вашми вспомнилась история из одного письма подруги – о том, что на один из караванов уже напалали. И загадочное дело, все нурутские телеги остались невредимы!

Вашми в тревоге дёрнулась влево, обогнув повозку, у которой свалились телалы – юркнула к экипажу нура, который приметила из-за испачканных абрикосами навесов. Дзиэль последовал её примеру, но двинулся через “трупы” к ближайшей. Неужели тогда тоже началась буря?

Прямо как сейчас!

Но тогда почему… они целы?

Вашми грубо распахнула полотно и не сдержала разочарованного вздоха – внутри не было людей, однако пять пустых корзин показались ей подозрительными. И всё же – не извозчика, ни нура – никого! С досады Галлу пнула ногой по колесу. Хвала Ишкуру за испытания – то накренилось и с грохотом вылетело, перевернув карету брюхом вверх. Вашми замерла – на днище белыми красками вился узор – треугольник, а из каждого его угла – вьюны, что в середине оплетали круг.

Знак Нингирин – нурской Богини ремесленников и магов.

Почему он здесь?

– Эмзаль! – Дзиэль позвал её и махнул рукой. – Здесь нурские свитки.

Галлу в пару рывков вернулась к нему и залезла внутрь, занавешивая вход от бури. Наконец можно снять с со рта маску и вытряхнуть весь песок из тканей. Эта повозка внешне не отличалась от предыдущей – разве что Дзиэль нашёл тайник.

“Как удобно совпало.”

Протянутые им обугленные свитки, приплюснутые треснувшим треугольником на сургуче, Вашми осторожно взяла двумя пальцами. Правда, в почерневших письменах мало что разбирала – уловила лишь одно – корзины надлежало набить глиной и вложить камни, а после ждать сигнала от некого Шеогората.

Картина сложилась целиком: кеметцев заманили в ловушку, чтобы перебить во время пути в столицу!

– Я не уверен, что Энси-Эдимму… жив, – вдруг произнёс Ур-Намму. Он серьёзно нахмурился и наклонил голову. – Если их цель караван – главный погонщик точно будет лакомым кусочком.

– Жди, – Вашми сунула свиток в сумку и, натянув на нос маску, распахнула полотно.

Вдали послышался глухой рёв. Вытянув гир вперёд, Галлу вновь шагнула в бурю – и тут же скрылась в песчаных потоках. Дзиэль раздражённо стукнул по деревянной стенке, скрыл лицо тканью и поспешил за Галлу – почти уверенный, что завидев его, она закатила глаза.

Оставалось две повозки.

Последний нурутский экипаж встал поперёк каравана, завалившись на бок. И вновь – на его дне виднелся примечательный знак. Заглянув внутрь, Вашми хмыкнула – все корзины пусты. Дзиэль мысленно выдохнул – стоит обойти последнюю преграду – и вот он, живой Энси-Эдимму, с несколько лаларту-телал, которые помогут избежать кошмара!

Голова Великого Погонщика встретила их прямо перед глазом бури – центром этого песчаного хаоса. Горло Ур-Намму сдавила мерзкая духота – будто только что откусил тухлое яйцо – и от того он поспешил увести глаза в сторону. Неужели его роль на этом и закончится?

Дзиэль глянул на Вашми. Она опустилась на одно колено, губы её шевельнулись под маской, а пальцы с какой-то благородной нежностью закрыли глаза убитому. Каким образом его спутница сейчас нашла время для милосердной драмы?! Нужно было скорее возвращаться и, забрав близких, спешить прочь!

Однако же Галлу, кажется, не собиралась разделять его помыслов. Вновь раскрыв бестиарий, она еле слышно что-то шепнула и провела по письменам порезанным о гир пальцем. Её плащ взмыл вверх, открывая тёмные походные одеяния, а из-под ног полезли руки мертвецов. Огромные бело-синюшные раздутые руки с жёлтыми и коричневыми трупными пятнами, с фиолетовыми ногтями. Дзиэль отшатнулся – и вовремя: вцепились в трёх кена-телал, что подходили с его спины. Вашми оставила рядом с собой лишь две – они наклонили свои ладони друг к другу, образовав треугольную арку.

– Нужно время, – обернувшись к нему, прокричала Вашми. – Я найду ученика. Сожги повозки!

И кинулась к экипажу погонщика. Дзиэль остался с той стороны. Наконец-то можно было снять маску – и вдохнуть хоть немного воздуха без песка. Что-то защекотало нос и прошлось сухотой по горлу.

Перевёрнутый вверх ногами воз выглядел страшно – два лаларту-телала, личная стража Великого Погонщика, лежали с вывернутыми руками и ногами, а головы их перекрутились на спины. Тело погонщинка с голой шеей лежало, вытянутое наполовину из экипажа. Он завалился на назад, словно в последний миг пытался спрятаться внутри, но не получилось. И снова не было зверей – даже поводий не осталось.

Обходя повозку справа, Вашми вдруг увидела окровавленную юношескую ногу. Немедленно она кинулась к нему, призывая мертвяцкие руки помочь ей – только те приподняли тяжёлую деревянную гробницу, как Галлу резко вытащила ученика погонщика. Ранненый, но живой, юноша её лет тяжёло дышал. Левое его плечо почти не двигалось, из левой ноги торчала палка, но грудь упорно продолжала подниматься и опускаться.

– Эмзаль, – прохрипел он, слабо сжимая её плащ пальцами. – Напали… Умману… убили…

– Знаю, – кивнула она и подтянула парня на себя и помогла сесть на песке. – Главное – ты жив.

На голову посыпался песок. Ветер начал стихать – а в нос ударил противный запах горелого дерева. Пески унимались, буря сходила на нет – и в течение минут всё успокоилось. Лишь пять пылающих в высоту костров ныне освещали бессовестное поле брани.

Выглянув в сторону, Вашми заметила знакомое движение – быстрыми шагами Дзиэль направлялся к ней, сопровождаемый угольными потоками – то рассыпались её утукку, выполнив приказ. Молча он помог ей поднять раненого на плечи и понести в конец каравана. Теперь в полной красе виднелись последствия – многие пытались бежать прочь, но так и падали, застигнутые кена-телалами вокруг песчаного урагана; другие же пытались спрятаться – и лишь теперь решались вылезать из укрытий – изломанных повозок, что многих так и похоронила в песках; ясно теперь было, что стало с верблюдами – бедные животные, они не заслуживали столь бесчеловечной гибели – с разбитыми головами они валялись за окаменевшими стражами.

А в конце… В конце толпились люди – многие раненные, побитые, упавшие без чувств, но живые. Живые. Среди них Вашми не нашла брата – но заметила как тот с облегчением выглянул из повозки. Бледный от тревоги, он не отводя глаз смотрел на её порванное плечо – но Галлу предпочла оставить разговор.

– Хвала Лумашу! – вдруг воскликнул один из стражей, завидев троицу. – Скорее сюда!

Завертелась суетливая передача погонщика, нашёлся и лекарь – Вашми поспешила уйти как можно скорее к брату и грузу. Близкие Дзиэля столкнулись с ней на полпути – Умману Данте отчего–то задержал взгляд на её книге – и тут же последовал дальше.

– Ваши! Ты цела? – Киаксар кинулся на шею и прижался к сестре. Уткнувшись прямо под ухом, он дождался её кивка, а после шёпотом продолжил. – Ты видела Эмзаля Умману? – она кивнула. – Как только ты ушла… Он то и дело смотрел на корзины.

– Испугался?

Вашми пригладила его волосы.

– Нет. Я просто не засыпал.

– Ты очень храбрый, Киа, – она поцеловала его в лоб и нахмурилась. – Ты устал. Отдохни. Я буду рядом, – и забралась в повозку.

Забившись в самый дальний угол, Вашми прижала к себе брата и выдохнула.

“Немного передохну, – подумала она. – А дальше на утукку доеду сама. Недалеко осталось.”

Только она хотела прикрыть глаза на крохотную минутку, как в повозку заглянул Дзиэль.

“Эзеру! Нигде от тебя покоя нет!” – мысленно выругалась Вашми, поднимая глаза

– Тес Энси-Эдимму пришёл в себя, – сообщил Ур-Намму. – Через беру* отправимся в путь. К вечеру, по его слову, прибудем в Кайон.

– К полуночи?

– К полудню.

Дзиэль ушёл, и Вашми облегчённо выдохнула.

“О, Лумашу, – мысленно взмолилась Вашми. – Прикажи Ишкуру охранять нас в пути.”

Правда отправиться удалось лишь к рассвету – повозок не хватало, а те, что удалось поставить на колёса, совсем истрепались битвой. Убитых оказалось столь много, что только их упокоение заняло больше трёх часов! Караван сократился втрое, но продолжил свой путь – Вашми призвала несколько утукку, которые и потянули повозки.

Ур-Намму и их наставник вернулись к Галлу, но больше не болтали. Данте скоро засопел, а Любару задремала, привалившись к полотну сбоку. Только Дзиэль отчего–то печально смотрел в открытую заслонку на место покоя. Вашми не слышала его слов, но смогла по губам прочесть два слова – “честь” и “торговцы”. И с чего Иль-Кем их жалел?

Дорога в Кайон оказалось довольно спокойной, но долгой – новому Энси–Эдимму пришлось остановиться в деревне по пути и взять несколько верблюдов, ведь существа Вашми тянули из неё кровь. И лишь после этого она смогла хоть чуть-чуть отдохнуть, пусть и не смыкала глаз после слов Киаксара. Не могла она отделаться от мысли о том, что Данте и вправду подозрителен. А потому, пока Ур–Намму гуляли, она наскоро написала письмо своей Эмзаль – Царевне Туг–Кеше.

Только после полудня показались стены Кайона – величественной, пусть и молодой, столицы Кемета. Тёмные кирпичи из благородной горной глины ряд в ряд закрывали собой город, и только сейчас, проезжая вниз с холма, можно было разглядеть высившиеся шпили на плоских крышах башен и домов, разглядеть золотой дворец Эгаль Пириг – Львиный дом.

“Два уса[19] осталось, – промелькнуло в мыслях Вашми, стоило пояснице почуять отдачу от мощёной камнем дороги. – За полтора беру добраться сможем и до улицы караван-карум.”

И действительно – не прошло и двух часов, солнце склонилось к закату, как звери остановились, а пассажирам было велено покидать повозки. Ур–Намму выбрались первыми, следом Киаксар, а вот Вашми не спешила – искала кого–то глазами. К возу подошёл крупный мужчина с густой кучерявой бородой. Глаз его шагов на сорок бросался взгляду – бельмо и шрам на пол лица так просто не заметить было нельзя. Но отчего-то этот великан учтиво поклонился Вашми и грузно пробасил:

– Эмзаль Утукку, мне велено забрать твой груз.

Галлу отошла на шаг назад и приподняла полотно.

– Донесёшь, Эрим Кузбарри?

Мужчина хохотнул и потрепал её по правому плечу. Он хотел сказать что–то ещё, но юный девичий голосок его перебил, и из-за спины показалось загорелое личико. Тёмные её ониксовые глаза, почти чёрные, с природным благородством и милосердием оглядели призывательницу с ног до головы. Угольные кудри заплетены в тонкие косы, перевиты златыми нитями, с висков роняли украшения из лазурита. На ее плечах – тонкая накидка из дымчато-серого льна с золотой вышивкой, отчего, словно легкие крылья, рукава трепещали при каждом жесте. Даже запах – масла орехов и цветов, всё кричало о личности загадочной встречающей.

– Вашми, – свободно обратилась она. Тихий голос далеко не разнёсся, но Дзиэль поодаль обернулся, почуяв аромат. – Мы получили твоё письмо. То, что ты пережила, что пережили остальные – кошмар наяву, – девушка быстро глянула на Ур–Намму. – Неужели нуры в самом деле позволили себе такую наглость?

– Как видишь, моя Эмзаль, – Вашми поклонилась и качнула головой. – Мы потеряли две трети и Энси–Эдимму с половиной отряда лаларту-телал, Эмзаль Туг–Кеше.

Дзиэль распахнул глаза и повернулся к сестре. Любару тревожно кивнула. Царевна Туг-Кеше, в своем юном возрасте всё ещё окруженная вниманием отца и правящая его милостью в одном из наделов, выглядела сошедшей с храмовой мозаики – величественная и грациозная, тихая в своей власти. Встреча с ней здесь означала одно – о нападении она уже знает.

– Подскажи, моя Эмзаль, письмо прочтут на Совете?

– Нет, – Туг–Кеше покачала головой. – Но Отец о нём знает. Столько, сколько ему нужно знать, – она стала тише, заметив шагнувших к ним Ур–Намму. – Совет поднимет темы и без того мрачные, твоё письмо посеет ненужную панику. Хватит моего краткого слова.

– Ваше Высочество! – подошла к ней Любару. – О, дочь Набу–Насира[45], возлюбленная Нингишзидой, Туг–Кеше, – поклонилась Ур–Намму. – Тебе известно о злостном покушении на нас?

Туг–Кеше растянула губы в спокойной улыбке.

– Разумеется. Мои глаза открыты, уши навострены и нос открыт, – она наклонила голову. – Ты не пострадала, Эмзаль Ур–Намму?

– Твоими словами нет, – Любару улыбнулась. – Можем ли мы просить встречи у Его Величества Хшаятии? Это кощунство…

Но договорить она не успела – Туг–Кеше, будто случайно, стукнулась кошелём о железное крепление повозки.

– Эмзаль, – с заметным напором спокойно проговорила она и повернулась к Дзиэлю. – И Эрим. Верно, вы оба утомились в дороге, как и ваш драгоценный Умману. Отдохните перед балом, вернитесь в разум после дурной ночи, – Туг–Кеше выразительно посмотрела на Любару и протянула кошель. – Мой отец утомлён делами нашего Царства… Не стоит его тревожить тем, о чём я могу рассказать сама.

– Ты внимательна к детям отца своего, Царевна Туг–Кеше, – вдруг поклонился Дзиэль и напором заставил сестру сделать то же самое. – Моя сестра напугала и уставша, ей нужен покой. Благодарю твою милость и щедрость, Эмзаль.

И развернувшись на пятках, с силой увёл Любару за угол – где их оставил ждать экипаж Данте. Сестра порыва не оценила – с силой вырвала руку и нахмурилась:

– Что ты творишь? – она потянула его за плащ.

– Это ты что творишь? – он судорожно выдохнул. – Это Царевна Туг–Кеше! Одно её слово – и до Хшаятии дошли бы все твои дурные выходки!

– О чём ты? – Любару выпрямилась.

– Не думай об этом, – Дзиэль заглянул за угол. Вашми и Киаксар поднимались за Туг–Кеше в экипаж. – Мы род купеческий, Нин, – он отшагнул. – Наше дело простое – что у нас куплено, то мы и даём.

– Даже если… – глаза девушки расширились. – купила наше молчание Царевна.

________

1. Караван–карум — город–стоянка Каравана.

2. Полуночный Караван — караван о шестидесяти повозках, о двенадцати проводниках, что следует во все четыре стороны и соединяет два мира одной земли.

3. Зиккурат — храм.

4. Пасть Крокодила — залив на северном побережье Кемета, ближе к востоку; богат жемчугом и драгоценными породами дерева.

5. Ладонь Шаратана — небольшой полуостров на северном побережье Кемета, ближе к западу; славится шахтами и жемчужным промыслом.

6. Пиво — культура пивоварения; пиво могло быть «жидким хлебом», его делали на ячмене и полбе, часто по консистенции оно напоминало пенную кашицу, поэтому для питья использовались тростниковые трубочки.

7. Нурутский угол — торгово–жилой район в караван-каруме, территория которого закреплена за нурутцами.

8. Золото кусает – устойчивое народное выражение, означающее крайнюю нужду и бедность. Обычно применяется в отрицательном формате по обращению к торговцам, чтобы путать злых духов.

9. След, нур и гур — монеты, денежная единица Экура. След — медная монета с изображением ладони о шести пальцах; нур — серебряная монета с изображением звезды, равная шестидесяти следам; гур — золотая монета с изображением солнца, равная шестидесяти нурам и трём тысячам шестистам следам.

10. Телалы — стражи.

11. Манер — сосуд для воды, кожаная фляга.

12. Мешэ — еретики, иноверцы, отступники веры.

13. Геш — единица времени, равная минуте.

14. Каунакес — плащ с бахромой.

15. Иль–Кем — в кеметском обществе обозначает человека дворянского происхождения; применяется и к мужчине, и к женщине.

16. Дзиэль — вавилонское имя, означающее «которого создал Бог»; имя главного героя.

17. Гир — обоюдоострый серповидный клинок с рукоятью, обтянутой кожей.

18. Лаларту–телалы — «воин–тень» стражи, воины Кемета; отличались хорошей способностью к маскировке и нападениями по ночам.

19. Шаг — мера длины, равная примерно метру и двадцати сантиметрам. Другие длины: зерно – около полусантиметра; палец – примерно три сантиметра; рука – примерно шестьдесят сантиметров; стержень – примерно три метра; ус – примерно семь километров и двести метров.

20. Галлу — демоны-похитители детей; фамилия главной героини.

21. Беру — единица времени, равная часу.

22. Нин — сестра; иногда употребляется к девочкам дворянского происхождения в значении «маленькая Госпожа».

23. Умману — мудрец, мог быть учителем или наставником.

24. Любару — пламя (имя); имя сестры Дзиэля.

25. Арху — единица времени, равная месяцу.

26. Шеш — брат.

27. Арху–Дуль–Кут / День Вершины — месяц Холмов; в нём девятнадцатый день — День Вершины, праздник более узкого направления, когда все, чьим силам покровительствует Уту-Шамаш, должны поклониться ему и исповедаться во всех нарушениях.

28. Арху–Апин–Дуа — месяц Отдыха; назван из-за конца учебного года, месяц отдыха для людей искусства и науки.

29. Пусть твой меч уйдёт внукам — идиома, означающая пожелание долгой жизни воину; настолько долгой, что своё оружие он сможет передать не детям, а уже внукам.

30. Фруктовый сок с песком – разговорное выражение, использующееся в отношении доставучего, оипучего человека, который навязывает своё общение.

31. Энси–Эдимму — главный погонщик Полуночного Каравана.

32. Эгаль Пириг — Дворец Львов.

33. Лаффелин — аналог бумаги, который производится из растительных волокон и смолы; довольно дорогой в изготовлении. Также обозначает несколько листов, сшитых между двумя деревянными листами (аналог книги).

34. Эддубы — школы.

35. Научившая руки людей говорить – метафора из старинной легенды про Покровительницу Ишхару, где рассказывалось о том, что она подарила людям письменность и научила ею пользоваться.

36. Пу–карум — колодец.

37. Кена–телалы — «истинный воин» стражи, воины Нурута; отличались широкими построениями и быстрым перемещением по полю боя при дневном свете.

38. Уд — единица времени, равная дню, суткам.

39. Не мой ветер дует, не мои звёзды светят — идиома, означающая крайнюю неудачу или нежелательный исход дела.

40. Книга Лумашу — список имён людей, которые умерли.

41. Бегемот в иле – устойчивое выражение, означающее какое–то событие, после которого придётся основательно убираться или даже ремонтировать помещение.

42. Шеду — дух–хранитель, имевший полу–человеческое, полу–звериное обличье.

43. Эзеру — «проклятье», ругательство.

44. Хурум — дурак, идиот; ругательство.

45. Набу–Насир — «Набу защитил» (имя); имя Царя.