Мичман Его величества

Письмо, доставленное в дом семьи Фоули утром 7 июня 1940 года

Здравствуй, дорогая мама.

Прости, что долго не писал, но там, куда я попал после нашей размолвки, было не слишком хорошо с совами, а магловская почта не дошла бы до нашего дома.

Думаю, ты слышала новости о провале операции за Каналом и о неудаче маггловской армии лорда Горта. Но не беспокойся, как ты понимаешь, я жив и даже относительно здоров. Сейчас я служу не в армии, а на славном Флоте Его Величества Георга IV. Знаю, это звучит весьма выспренно, но к такому слогу быстро привыкаешь. Особенно под командованием такого капитана, как наш старик Кинн. Да, мама, твой сын моряк. Как так получилось, я расскажу в следующем письме. Знай главное — я доволен и, что не перестает меня удивлять, полностью невосприимчив к морской болезни. Моя единственная жалоба во время службы — это постоянная усталость, несомненно, из-за прерывистого и короткого сна, в связи с необходимостью постоянно вставать и нести вахту в разные часы дня и ночи. Мы работаем в три вахты — красную, белую и синюю — примерно по четыре часа и шесть-восемь часов отдыха, хотя, когда я говорю «отдых», обычно имеется в виду та или иная работа под палубой. Меня определили в красные вахты, и я постоянно тренируюсь с мордреровой магловской зенитной пушкой, уродливой на вид, но, поверь, очень эффективной, когда доходит до реального дела!

Что касается моего здоровья, то после последнего сражения я получил всего лишь лёгкое переохлаждение, после небольшого купания в Канале. Конечно, в госпитале я ненадолго, рассчитываю скоро снова выйти в море, ведь я не забыл уроки мэтра Сальваторе и вполне могу сделать себе бодроперцовое. Но главное, я сейчас на родной земле, вдали от столь нелюбимой тобой Галлии, и вряд ли скоро туда вернусь. Хорошо это или плохо — трудно сказать.

Госпиталь наш находится на южном побережье, недалеко от Дувра, в городишке Фолкстон. Забавно, в Хогвартсе я ни разу не попадал в больничное крыло, и теперь мне даже не с чем сравнивать обстановку. Тут неплохо, но довольно скучно. Высокие потолки, светлые палаты с огромными окнами — очень похоже на Уайтовский особняк, где мы были на юбилее кузена Альфреда. За эти пару дней я уже готов лезть на стенку от скуки, хорошо хоть среди персонала познакомился со сквибкой из Пруэттов, отчаянно рыжеволосой, как, впрочем, все из этого рода. (Уверен — у них до сих пор в семье любят хоп-джигу). Предупреждая твой вопрос — нет, она не отсечённая, просто проходит здесь практику для Мунго. Это её сова, и именно благодаря ей я смог узнать последние новости и написать вам.

Со мной всё хорошо — как ты помнишь, несмотря на наши разногласия с Papa, я хорошо помню его рассказы об опасностях магловских войн, и они неоднократно помогали мне.

Скажи, как он? Я слышал, что он ушёл в отпуск, но зная его, уверен, что всё серьёзно. Здоров ли он?

Вообще, расскажи мне, как вы? Как ты, Гектор, сестрички? Я очень скучаю по ним. Малышка Рейчел, конечно, взяла свою любимую каббалистику, хотя для дополнительных занятий в такое неспокойное время лучше бы подошли уроки защитной магии, возможно, продвинутое целительство, на худой конец углублённая ритуалистика, хотя, надеюсь, война её не сильно коснется. Как ей святочный бал? Пожалуйста, передай ей, что моё обещание в силе и я обязательно привезу ей в подарок с войны какую-нибудь занятную вещицу. Например, мешочек азимутов или подвеску с изобарой. Бесс, конечно, вовсю готовится к ТРИТОНам? Передай ей, что я в неё верю и что она дочка своего отца и сестра своих братьев. (А вот насчёт Рэйчел не уверен — слишком она умная для нашей семейки, но иногда такое случается.)

Про Уильяма я спрашивать даже боюсь — мне кажется, он здорово разозлился на меня, и до сих пор злится. Уилл, я прошу прощения у тебя за то, что тогда сказал. Мне не стоило называть тебя заносчивой образиной с постной мордой. Всё-таки мы знаем друг друга много лет, и ты никогда не показывал признаков заносчивости.

Мама, я знаю, что ты хочешь спросить — и, к сожалению, не могу дать чёткий ответ. Отпуск мне пока не давали, да и Бельтайн я пропустил, а до Лугнасада ещё почти два месяца. Что поделать — война.

Мама, тут было страшно, страшно даже с палочкой, хотелось, чтобы всё быстрее закончилось. Кажется, за полгода я должен был привыкнуть к непрерывным обстрелам, подводным минам и прочей магловской гадости, но нет. Наоборот, эти месяцы были для нас до странности тихими, и сейчас это кажется таким странным... зато последний месяц дал мне этого с лихвой — страха я натерпелся, кажется, на всю жизнь. Погибнуть мне не грозило — Protego, от постоянной практики, кажется, я скоро смогу делать даже без палочки. Но ведь я выхожу в море не один, а из-за Статуса я не могу подвесить на товарищей даже его. Поэтому меня больше пугает не моя смерть, а от этого ещё ужасней.

Отец, я знаю, что ты тоже читаешь эти строки — мама вряд ли бы утаила от тебя новости обо мне. Прости меня, что накричал на тебя тогда. Я многого не понимал, и теперь я вижу, что ты просто хотел защитить нас с Гектором от того ужаса, к которому мы так необдуманно стремились. Я не отрекаюсь от своих слов — если никто не встанет у планов Гриндевальда и его ручной усатой собачонки, то на одной Европе этот безумец не остановится. Но пусть это лучше буду я, чем ты или Уилл — если бы с вами что-то случилось, мама бы этого не перенесла, а я — везучий ублюдок, как ты верно сказал после той дуэли с младшим Валленштейном.

Я слышал, что "временным" министром стал этот слизняк Торфин? Мерлин, храни Англию, и наше министерство. Видит Магия, на приёмах, что ты устраивал, он производил поистине жалкое впечатление. А Элизабет как-то его крайне метко сравнила с книззлом тётушки Кассиопеи. Ты должен его помнить — он тоже ходил Годриком по дому при домашних, но стоило скрипнуть двери, и он путался в собственных лапах. Я решительно не понимаю, почему сейчас пропихнули именно его. Нет, в «редком» разуме наших заднескамеечников я не сомневался, но чем думали твои консерваторы? Были ведь Блэки, Спенсер-Мун, да хоть бы и старик Хортон!

Отец, должен сказать, что со времён Великой войны джерри очень хорошо подготовились — причём по обеим сторонам Статута. Те смешные тканевые тарахтелки, о которых ты говорил, не идут ни в какое сравнение с новыми магловскими аэропланами, а выкормыши Бургхаузена очень сильно продвинулись по части взлома стационарных щитов. Я боюсь, что если баварский ублюдок совместит эти вещи, то наши дома окажутся под угрозой с небес. Помнишь, ты говорил, как пострадали наши соседи из Форти в 15 году? Я боюсь за девочек. Если всё пойдет плохо, прошу тебя, надави на Диппета, пусть лето они проведут в Шотландии. Да и Вы перебирайтесь севернее.

Также должен сказать, что на море тоже всё изменилось по сравнению с тем, что нам рассказывали ты и мастер Пеллью. Мне очень не хватало поисковых заклинаний для поиска мин и немецких субмарин, но я работаю над этим. Как ты понимаешь, ритуал мне сейчас не рассчитать — начиная от того, что место и время каждый раз разное, так ещё и место для рисунка мне категорически не хватает. В итоге, мне пришла в голову идея, на которую меня натолкнули сами маглы. Дженкинс, наш связист, сказал, что на магловском флоте есть новинка, которая ловит немецкие лодки эхом. Подробностей я не понял, но сама идея меня заинтересовала — если взять векторную модификацию Sonorus и соединить его обратным Ви с Reflecto, можно заставить его отражаться от нужного объекта. Я пока думаю, но надеюсь, что мне удастся расколоть этот орешек. Уверен, это будет полезной ищейкой, причём не только на море.

Как мне сейчас не хватает нашей библиотеки!

Мам, пап, простите меня за всё, берегите друг друга. Уилл, не давай обижать девочек. Девочки, не обижайте Уильяма. Верьте, я вернусь.

Exire e tenebris oculis molestum est

С любовью, ваш сын Саймон Фоули, Матрос 1 класса корабля Его Величества «Софи», 6 июня 1940 года.

P.S. Вы же знаете, длинные письма это не моё, даже за эссе большее, чем полсвитка мне ставили «Выше ожидаемого». Не обессудьте.

P.P.S. В конверт я положил свою карточку- это меня снимали недавно, во время погрузки угля на нашу малышку

Сборы.

Тут нужно кое-что объяснить, прежде чем я продолжу, — не столько маме, сколько самому себе. Последние три года я вёл записи как придётся: то в дорожном блокноте, то на обороте министерских циркуляров, то вовсе по памяти, спустя месяцы после события, когда уже точно знал, чем всё кончилось. Сестра Анна реквизировала у меня всё свободное время до обеда под скучнейшим предлогом «покоя для выздоравливающих», а после обеда мне заняться решительно нечем, кроме как считать трещины на потолке, — вот я и решил, что настало время свести все эти обрывки в единый рассказ, пока рука ещё способна держать перо, а память ещё способна отделять то, что было, от того, что я себе после напридумывал. Если получится раздобыть проявитель для колдоплёнки — а у здешней сестры, подозреваю, где-то припрятана колдокамера, — я, возможно, позже вклею сюда и колдографии: у меня сохранилась пара снимков с континента.

Так что не удивляйтесь, если тон местами будет скакать — где-то это восемнадцатилетний балбес, только что покинувший Хогвартс и на полном серьёзе полагавший, что самая большая опасность в его жизни — это отцовское неудовольствие насчёт оценок по Зельеварению, а где-то — двадцатиоднолетний матрос, пишущий это с высоты (или, точнее будет сказать, из глубины) всего, что случилось после. Начну издалека — иначе будет непонятно, зачем вообще когтевранцу сдался маггловский Гитлер.

Моё обучение в Хогвартсе завершилось двумя знаменательными событиями. Первым была гроза — не гроза даже, а полноценное светопреставление, которое хлестало по замку двое суток кряду, так что Чёрное озеро вышло из берегов и залило добрую треть тропы к станции, а пути Хогвартс-экспресса размыло настолько капитально, что состав пришлось задержать на сутки. Вторым событием была попойка, по сравнению с которой меркнет даже легендарная вечеринка близнецов Уэзерби на именинах их бабки (о которой, впрочем, до сих пор ходят слухи, что именно тогда в их фамильном поместье завёлся ручной низл размером с барсука, а фамильный гобелен пришлось перевешивать заново — не потому, что кто-то был с него стёрт, а потому что кто-то на нём нарисовал усы прапрадеду).

Задержка поезда дала нам ровно те лишние сутки, которых, как выяснилось, нам всем отчаянно не хватало, чтобы как следует попрощаться с Хогсмидом. Погреба «Одинокой метлы» — в просторечии «Одного веника», поскольку, по слухам, старина Роб Бивер в юности потерял не только ногу, но и всякое чувство юмора по поводу вывески своего заведения, — в ту ночь подверглись разграблению, которое сделало бы честь настоящей армии мародёров. Сам хозяин, обычно бранившийся так, что от него шарахались даже банши, в ту ночь был на удивление тих и задумчив — даже когда мы сломали его вывеску. (Я, к слову, предупреждал Алфи, что дуэль на спор, с завязанными его собственным галстуком глазами, — идея плохая. Меня, разумеется, не послушали.) Мы, повинуясь скорее уязвлённому самолюбию, чем совести, тут же взялись вывеску чинить — рассудив с истинно когтевранской логикой, что, раз уж мы её сломали при помощи магии, магией же её и легче будет исправить. Как показала практика, в логике этой не хватало одного маленького допущения — трезвости.

Сколько же мы выпили в ту ночь? Точно не меньше бутылки смородинового рома на брата — не считая вишнёвого ликёра, к которому наши дамы едва притронулись, прежде чем сбежать от нас уже после первого бокала. Полагаю, наши шутки показались им чересчур солёными для благовоспитанных барышень. Но, по совести говоря, это было к лучшему: как только за ними закрылась дверь, всякая нужда следить за каждым словом и жестом отпала сама собой, и мы болтали обо всём на свете так, как не болтали, кажется, все семь лет учёбы.

Позвольте представить компанию, с которой мне предстояло разделить не только эту ночь, но и куда более серьёзные вещи, хотя тогда ни один из нас об этом даже не подозревал. Алфи Стаффорд — мой лучший друг ещё с первого курса, обладатель редкого таланта находить неприятности там, где их не было ещё пять минут назад, и убедительно доказывать после, что виноват в этом кто угодно, только не он. Реджи Вустер — сын преуспевающего издателя, обременённый фамилией, которая, по его собственному признанию, обязывает его быть «неисправимым добродушным олухом», и надо отдать ему должное — с этой ролью он справлялся мастерски. Гарольд Гойл — обладатель непревзойдённого аппетита, капризного нрава и непоколебимой веры в собственную правоту по любому вопросу, от квиддича до выбора чая. И Роуз — единственная из нашей неразлучной четвёрки, кто хоть иногда задумывался о последствиях собственных поступков, за что мы её нежно, хотя и беззлобно, называли «нашей совестью», подразумевая, что сами от подобного бремени были счастливо избавлены.

Именно в тот вечер разговор незаметно свернул на планы после школы — и, сам не знаю как, докатился до идеи отправиться в путешествие всей компанией.

— Понимаете, — авторитетно заявил Реджи, разливая уже третью бутылку, — в нашей семье это традиция. Мой кузен Бертрам — маггл, но малый не промах — после своего Итона доехал аж до Северной Америки. Целый месяц пропадал.

Идею сперва встретили прохладно — то ли ром был виноват, то ли природная британская осторожность, — но чем дольше мы её обсуждали, тем соблазнительнее казалась мысль провести ещё несколько недель в компании людей, которых знаешь уже семь лет, прежде чем разбежаться по конторам, поместьям и семейным делам. Не успели мы прикончить третью бутылку, как дали друг другу слово это осуществить.

Согласился даже Гарольд Гойл, хотя, услышав про длительность предполагаемого путешествия, скривился и капризно протянул:

— Так долго?

— Да, Рольди, — не упустил случая съязвить Реджи, — ты определённо успеешь соскучиться по чаю с бергамотом.

Все дружно рассмеялись, и на этом мы порешили.

…Наутро, сидя в почти пустом по случаю раннего часа зале «Одинокой метлы», я битый час набирался храбрости постучать в дверь чёрного хода. Не то чтобы я боялся старину Бивера — но приложить сгоряча он вполне мог, и притом от души, деревянной ногой. Вывеска над крыльцом насмешливо поскрипывала на ветру, будто заранее знала о моём позоре.

Я наконец решился, выдохнул и рванул на себя тяжёлую дверь.

Хозяин обнаружился в дальнем углу зала — сидел на корточках перед прислонённой к стене вывеской и что-то бормотал себе под нос, водя по дереву волшебной палочкой.

— Явился, — буркнул он, не оборачиваясь. — А где твои дружки попрятались?

— Не знаю, мастер Бивер. Мы разошлись ещё вчера у совятни, — промямлил я, чувствуя себя одновременно первокурсником, пойманным за курением на Астрономической башне, и человеком, которому вот-вот оторвут голову.

Бивер наконец обернулся. Придирчиво оглядел меня с ног до головы — видимо, оценивая, в состоянии ли я держаться на ногах, а после безнадёжно махнул рукой.

— Садись, чего встал. Пива хочешь? Нет? Оно и верно, тебе сейчас поссоретту бы, не пиво.

Я осторожно опустился на лавку напротив, ожидая грозы. Гроза не разразилась. Вместо этого Бивер вздохнул с таким видом, будто разговаривал не в первый раз в жизни с раскаявшимся выпускником.

— Знаешь, сколько вашего брата тут за тридцать лет вывеску мне полоскало? — сказал он наконец. — Мистер Тарлтон в двадцать девятом сжёг её к мордредовой бабушке, пытаясь наколдовать фейерверк ей в честь. Двое его же однокурсников годом раньше приделали ей крылья, и она улетела аж до Хогвартса — декан Гриффиндора потом лично её мне возвращала, красная от злости, будто квоффл проглотила. А в двадцать четвёртом один индивидуум — фамилию его я тебе, так и быть, назову: некий юный мистер Фезерстоун — влюбился в мою вывеску настолько, что пытался жениться на ней по всем правилам ритуала. Так что ты, парень, даже не в десятке лучших.

Он развернул вывеску ко мне лицевой стороной, и я увидел то, что мы натворили ночью, при свете дня — и, надо признать, зрелище было впечатляющим. Одна-единственная потрёпанная метла на облупленной доске превратилась в три, торчащие в разные стороны, будто пьяные гуляки, поддерживающие друг друга по пути домой. Древко одной из них и правда было выкрашено в отчаянно-синий цвет.

— Я починю, — торопливо предложил я. — То есть я хотел сказать, заплачу. За ремонт.

— Не суетись, — Бивер снова взмахнул палочкой, и от вывески отвалился кусок синей краски, будто сама метла устыдилась. — Заплатишь, никуда не денешься, вместе со своими остолопами — мне уже сова с рахметами от вашего декана прилетела, между прочим. Но вот что я тебе скажу, парень. Три метлы — это, ей-Мерлину, звучит лучше, чем одна. «Одинокая метла» — это ж какое было название, тоскливое, будто на поминках сидишь. А тут — компания, веселье, оно самое.

Он аккуратно подправил облезшую краску последним взмахом, и на вывеске, там, где раньше красовалась унылая надпись «Одинокая метла», проступили свежие, ровные буквы.

«ТРИ МЕТЛЫ»

— Как тебе такое название? — спросил старик с хитрым прищуром.

Признаться, тогда я не придал этому большого значения — просто хмыкнул, расплатился и отправился собирать вещи, искренне полагая, что к следующему семестру Бивер одумается и перекрасит вывеску обратно. Ныне же, когда я слышу, как студенты называют этот трактир «Тремя мётлами», будто так было всегда, от начала времён, мне становится смешно. История, доложу я вам, редко бывает такой торжественной, какой её пишут в учебниках. Порой она рождается от бутылки смородинового рома и синей краски, которую какой-то безымянный гений (готов повторить — ставлю галлеоны на Алфи Стаффорда) вылил не в то ведро.

Возвращение домой я запомнил урывками — весь во власти новых планов, я, кажется, механически забрался в вагон и очнулся, лишь когда паровоз тронулся, обдав перрон облаком пара. За окном мелькали привокзальные постройки, потом потянулись пастбища и рощи, а я всё смотрел на проплывающий пейзаж и размышлял: карьера, женитьба, дети — неужели именно этого я хочу? Или же я хочу малого лишь потому, что знаю слишком мало? Впрочем, долго размышлять на подобные темы я не умел никогда — уже через десять минут я увлечённо составлял список вещей, которые непременно нужно взять в дорогу, включавший, помимо прочего, три разных вида дорожных зелий от похмелья («на всякий случай, вдруг одно не подействует») и колоду карт для игры в плюй-камни, зачарованную так, что проигравший временно покрывался лёгкой зелёной сыпью — подарок Алфи на прошлое Рождество, применения которому я до сих пор не находил, но расставаться с которым не собирался ни при каких обстоятельствах.

Фоли-Холл встретил меня, как встречал всегда — весёлым лаем гончих псов отца, отчётливым звоном посуды из кухни, где домовики готовили что-то к ужину, и ощущением, что стоит мне толкнуть входную дверь, как минувшие семь лет учёбы схлопнутся в один долгий летний день. Дом наш — приземистый, каменный, с обширным парком, — стоит на границе Сомерсета уже больше трёх веков, и, говорят, его подвалы помнят ещё времена, когда наша семья пряталась там не от маггловских бомб, а от куда более прозаичных кредиторов.

Как ни странно, договориться с семьёй насчёт путешествия оказалось до смешного легко.

Отец, у которого как раз наступала горячая пора с утверждением министерского бюджета, отделался одной короткой фразой, не отрываясь от вечерней «Ежедневной пророческой»:

— Не возражаю, сын. Тебе полезно будет посмотреть мир, прежде чем осесть в конторе.

Признаться, я готовился к куда более долгому сражению — и некоторое время подозрительно ждал подвоха. Подвоха не последовало: отец, как выяснилось позже, попросту хотел, чтобы к моменту, когда придёт время всерьёз усадить меня за министерский стол, я успел бы «нагуляться», как он выразился, и больше не рвался бы при первой возможности удрать неизвестно куда. Помню, как он на секунду оторвался от газеты, посмотрел на меня поверх очков — тем особым, оценивающим взглядом, каким обычно смотрел на просителей в своём кабинете, — и добавил, уже мягче:

— Только обещай мне одну вещь, Саймон. Держись подальше от политики на континенте. Твоё дело — смотреть архитектуру и пробовать местную кухню, а не устраивать международные инциденты.

Я, разумеется, с готовностью пообещал — и, надо признать, был совершенно искренен в тот момент. Откуда мне было знать, что не пройдёт и трёх недель, как я лично устрою нечто весьма похожее на международный инцидент, причём в буквальном, а не переносном смысле.

Маму я обыграл тактически, натравив на неё девочек. Хватило одного обещания привезти им из странствий что-нибудь необычное — и вот уже Бесс с Рейчел наперегонки уговаривали её, расписывая, какие сокровища я непременно отыщу для них на континенте.

— Мне — что-нибудь для рун! — тут же потребовала Рейчел, забравшись с ногами на диван рядом со мной с самым деловитым видом, на какой только способна одиннадцатилетняя девочка. — Не просто сувенир, а настоящий, старый предмет с настоящей нумерологической историей. Профессор Рэдклифф говорит, континентальные артефакты куда интереснее наших, потому что там магия старше.

— А мне — духи, — со всей возможной томностью заявила Бесс, которой в её пятнадцать лет уже отчаянно хотелось казаться взрослее, чем она была на самом деле. — Настоящие французские, а не та подделка, которую тётя Августа выдаёт за парижский парфюм.

— Договорились, — торжественно пообещал я, пожимая обеим руки, будто скреплял официальный министерский контракт. — Артефакт с историей для Рейчел, духи для Бесс. Только чур потом не жаловаться, если артефакт с историей окажется проклятым, а духи — контрабандными.

Мама, разумеется, для приличия поохала о неспокойных временах и о том, что «в Германии, говорят, творится неладное», но, увидев, что девочки уже полностью на моей стороне, лишь безнадёжно махнула рукой — раз отец не против, кто она такая, чтобы спорить с целым министром магии да ещё и с двумя дочерьми в придачу.

Неожиданная проблема возникла с Уиллом.

Мой старший брат — наследник, будущая опора рода Фоули, и, чего греха таить, куда более прилежный сын, чем я, — почему-то вбил себе в голову, что мне сейчас важнее не шляться по континенту, а немедленно начинать готовиться к карьере в Министерстве.

— Отец год как министр, Сай, — втолковывал он мне тоном, каким обычно объясняют дважды два малым детям, застав меня в библиотеке за составлением того самого списка похмельных зелий. — Пока имя Фоули у всех на слуху, тебе нужно закрепиться в приличном отделе, обзавестись нужными знакомствами, а не изображать из себя странствующего рыцаря.

— Уилл, дорогой мой, — отвечал я со всей возможной невозмутимостью, — сына министра примут на службу, даже если я приду на собеседование вдрабадан пьяным, наряженным в балетную пачку и распевающим похабные куплеты про нашего маггловского короля и его новую женушку. Пара месяцев ничего не изменят.

(Не могу не отметить для потомков: свадьба бывшего короля Эдуарда с миссис Симпсон состоялась минувшим летом с большой помпой, и вся магическая Британия — от «Пророка» до последней деревенской сплетницы — обсуждала это ничуть не менее азартно, чем маглы.)

— Дело не в собеседовании, — не сдавался Уилл, и в голосе его прозвучала нотка, которую я тогда списал на обычное занудство старшего брата, а сейчас, оглядываясь назад, различаю куда яснее — нотку настоящего, неподдельного беспокойства. — Дело в том, что мир меняется, Сай, а ты предпочитаешь этого не замечать. Отец так вымотан этой историей с Судетами и германскими делами, что ему только не хватало ещё и переживать, куда тебя понесло на этот раз.

— Я уже взрослый мальчик, Уилл, — фыркнул я, ничуть не тронутый этим доводом. — И потом, что может со мной случиться в компании Реджи, Гарольда и Роуз? Максимум — растолстею от французских круассанов.

Уилл, разумеется, пришёл в ярость от подобной легкомысленности — и три дня со мной не разговаривал, что для человека, выросшего в одном доме и обедающего за одним столом, было своего рода подвигом. Мириться мы, впрочем, тоже умели быстро: к концу недели он сам, не без ворчания, помог мне выбрать дорожный сундук понадёжнее — «раз уж ты всё равно не одумаешься, пусть хотя бы твои вещи доедут в целости».

— Обещай хотя бы одно, — сказал он тогда, защёлкивая последнюю пряжку на сундуке. — Пиши регулярно. И если что-то пойдёт не так — сразу домой, а не строить из себя героя.

— Обещаю, — легкомысленно бросил я, уже мысленно составляя список пабов, которые нужно непременно посетить в Амстердаме.

Знал бы я тогда, чего будет стоить сдержать это обещание.

Сложнее всего вышло с Джолин.

Моя нареченная — а обручены мы были уже без малого год — отнеслась к идее прохладно и не постеснялась заявить об этом напрямую, за чаем, поглядывая на меня поверх фарфоровой чашки с видом оскорблённой добродетели.

— Я полагала, Си, что наша помолвка состоится уже в июле, — произнесла она с той интонацией, которую я про себя называл «голосом надвигающейся катастрофы».

— Нет, дорогая, торжество решили перенести на осень — прорицатели в один голос твердят о неблагоприятном расположении звёзд на всё лето, — соврал я, не моргнув глазом, и мысленно вознёс благодарность Моргане за такую своевременную «неприятность». Два месяца свободы стоили того, чтобы покривить душой.

Не сказать, чтобы моя невеста была мне неприятна. Светлые, почти золотистые волосы, унаследованные от прабабки из рода Ланкастеров, приятный овал лица, чуть вздёрнутый носик — всё это производило самое благоприятное первое впечатление, а безупречные манеры и немалая магическая сила закрепляли результат. Прибавьте к этому точёную фигурку и не менее точёные лодыжки — и вы поймёте, отчего половина наших знакомых искренне полагала, что мне несказанно повезло. Портил всё чрезвычайно склочный, стервозный нрав, впрочем, проявлявшийся исключительно в компании собственной свиты и родни — со мной наедине Джолин чаще всего бывала вполне сносной собеседницей.

Наша помолвка, по чести говоря, была делом не сердца, а самой обыкновенной политической арифметики. В первый год своего министерства отцу отчаянно требовалась поддержка консервативного крыла Визенгамота, а старику Генри Гринграссу — отцу Джолин — не терпелось протащить через палату ряд протекционистских законов, ограничивающих ввоз американских товаров. Всё это, в сущности, вполне можно было обговорить в министерских кулуарах за бокалом огневиски, но тут вмешались наши матушки — закадычные подруги ещё со времён Хогвартса, — и решили, что брак детей свяжет интересы семей понадёжнее любого протокола. Мнением самих детей, как водится, никто особо не интересовался; впрочем, я, признаться, тогда и сам не слишком возражал — Джолин была недурна собой, а перспектива выгодного брака казалась мне частью естественного порядка вещей, о котором как-то не хотелось задумываться раньше времени.

— И чем же прикажешь мне заниматься эти два месяца, пока ты будешь развлекаться на континенте? — поинтересовалась Джолин, всё ещё не оставляя попыток испортить мне настроение.

— Готовиться к свадьбе, дорогая, — невозмутимо предложил я. — Уверен, платье само себя не выберет, а список гостей не составится по мановению волшебной палочки, как бы соблазнительно это ни звучало.

Джолин смерила меня долгим взглядом, в котором ясно читалось, что она видит меня насквозь, — но спорить дальше не стала, вместо этого переключившись на куда более безопасную для наших отношений тему: собственно, список гостей, который, по её расчётам, должен был включать не менее трёхсот человек, из которых я лично знал от силы четверть.

Последние дни перед отъездом слились в один сплошной, счастливый хаос сборов, писем, последних наставлений и совершенно излишних покупок.

Дом наполнился совами — от Реджи, уточнявшего расписание портала («Сай, а точно из Дувра, а не из Фолкстона? Я где-то читал, что фолкстонский портал надёжнее»); от Гарольда, интересовавшегося, стоит ли брать с собой запасную мантию на случай дождя («на континенте, говорят, климат непредсказуемый, а моя парадная мантия не переносит сырости»); от Роуз, лаконично сообщавшей, что она уже собрала вещи и ждёт нас всех у портального пункта ровно в девять, «и не вздумайте опаздывать, я эту поездку планировала три недели, пока вы четверо решали, кто виноват в истории с вывеской».

Я же провёл добрую половину последнего вечера, лёжа животом на полу собственной спальни и пытаясь запихнуть в дорожный сундук решительно всё, что казалось мне жизненно необходимым для путешествия: парадную мантию (на случай приёма у какого-нибудь континентального аристократа, с которым я неминуемо должен был свести знакомство), три учебника по чароделию, которые я так и не открыл ни разу за всю поездку, отцовский старый путеводитель по континентальным анклавам («Издание тысяча девятьсот десятого года, Саймон, — заметил отец, застав меня за сборами, — уверен, что половина адресов там уже неактуальна»), и, разумеется, злополучную колоду зачарованных карт, из-за которой мы с Уиллом успели рассориться заново — на этот раз из-за того, что он наотрез отказался одолжить мне свой более вместительный сундук, «пока я не докажу, что способен обращаться с вещами аккуратнее, чем с чужими нервами».

Рейчел, воспользовавшись всеобщей суетой, прокралась ко мне в комнату поздним вечером — предположительно, чтобы в последний раз напомнить про артефакт с историей, — но вместо этого уселась на край кровати и неожиданно серьёзным для одиннадцатилетней девочки тоном спросила:

— Сай, а тебе не страшно ехать так далеко?

— Страшно? — искренне удивился я, продолжая безуспешно бороться с крышкой сундука. — Чего мне бояться, Рейч? Континент — не такое уж и опасное место. Это тебе не Запретный лес.

— Бабушка говорит, что сейчас в Германии происходит что-то нехорошее, — она нахмурилась, подбирая слова. — Что-то связанное с числами и рунами, которое ей не нравится. Она не объяснила подробно, но у неё было такое лицо…

— Рейчел Фоули, — торжественно провозгласил я, наконец одолев крышку сундука, — я обещаю тебе, что вернусь домой целым, невредимым и с настоящим, проклятым, полным нумерологической истории артефактом. Договорились?

Она посмотрела на меня долгим, слишком уж внимательным для её возраста взглядом — тем самым, который у неё будет и годы спустя, когда она станет одной из самых способных выпускниц по рунологии за последнее десятилетие, — но в конце концов кивнула и улыбнулась.

— Договорились. Только не забудь про артефакт.

Признаться, в ту ночь я заснул, ни секунды не сомневаясь в собственном обещании — с той самой блаженной, безрассудной уверенностью восемнадцатилетнего юноши, что мир устроен разумно, что опасности случаются с кем-то другим, и что самое страшное, что может произойти со мной на континенте, — это несварение желудка от избытка местной кухни.

Утром пятого июля тысяча девятьсот тридцать седьмого года я, обременённый неподъёмным сундуком, зачарованной колодой карт и абсолютно неоправданным оптимизмом, отправился на вокзал — навстречу тому, что впоследствии назвал бы, не без некоторой доли чёрного юмора, концом своей беззаботной юности, хотя тогда, разумеется, я не подозревал об этом ни секунды