MHA: Наследие Девяти

Глава 1: Первый Шепот Тени

Возраст четыре года — это время, когда мир должен состоять из ярких красок, игрушек и смеха. Но для Араши Танаки мир внезапно сузился до темноты под пахнущим пылью прилавком, оглушительных взрывов и чужих, злых голосов.

Его родители забежали в маленький магазинчик за продуктами, а он держал отца за руку. А потом… потом грохот. Витрина превратилась в миллион сверкающих осколков. Свет погас. Кто-то громко кричал. Мама схватила его и засунула в укрытие, шепча сквозь слезы: «Тише, солнышко, тише-тише, как будто тебя нет».

И его не было. Затаившись в темноте, маленький Араши зажмурился, пытаясь стать невидимым, раствориться. Он слышал, как злодеи громили все вокруг, требули деньги у владельца, и его собственное сердце, стучавшее где-то в горле, такое громкое, что его вот-вот услышат.

Снаружи раздался чей-то злорадный смех и новый взрыв. От страха по спине Араши побежали ледяные мурашки. Ему казалось, что он вот-вот умрет. Он не хотел умирать. Он хотел, чтобы они исчезли. Чтобы их не стало.

И в ответ на эту детскую, отчаянную мольбу что-то щелкнуло внутри.

Из теней под прилавком, прямо перед ним, начало медленно подниматься нечто. Оно было чернее самой темноты, бесформенное и колеблющееся, будто дым, но с невыносимой, давящей сущностью. Воздух наполнился запахом праха, холода и невыразимой древней скорби. Араши не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Он только смотрел, как тень обретает форму: длинный, развевающийся балахон, скрывающий отсутствующее тело, и две бледные, мерцающие точки в капюшоне, в которых читался лишь голод и ненависть.

Это был его страх. Материализованный.

Назгул, ибо это мог быть только он, парил в воздухе, повернув свой безликий взгляд на источник криков — на громивших магазин злодеев.

Один из них, с причудой-дрелью вместо руки, обернулся, почувствовав неладное. — Эй, что это за фигня? — пробурчал он, и его голос дрогнул.

Назгул издает звук, который сложно назвать голосом. Это был ледяной шепот, скрежет по стеклу души, от которого кровь стыла в жилах. Дрель-злодей отшатнулся, его глаза округлились от животного, первобытного ужаса, необъяснимого рационально. Его причуда — грозное оружие — вдруг показалась ему смешной и беспомощной игрушкой.

Тень двинулась к нему. Злодей закричал — высоко, по-детски, — и попытался ударить. Дрель прошла сквозь тень, не причинив ей никакого вреда. Холодная, неосязаемая рука Назгула сжимает горло врага. Дрель замирает. Силы будто вытекают из злодея, его воля к сопротивлению тает, как снег на солнце. Его глаза стекленеют, наполняясь апатией и отчаянием, а тень, напротив, кажется, становится чуть плотнее, чуть реальнее.

Под прилавком Араши плакал беззвучно. У него болела голова, его тошнило. Ему хотелось, чтобы это прекратилось. Он не понимал, что происходит. Это был кошмар наяву.

Прибывшие на место герои застали странную картину: два злодея лежали на полу, не раненные, но совершенно безучастные, с пустыми глазами, словно из них высосали всю жизненную силу. Третий сидел, обхватив голову руками, и непрестанно бормотал что-то о «черных призраках». А из-под прилавка герой в костюме с огненной символикой достал перепуганного до полусмерти маленького мальчика, который при виде пламени на его плече инстинктивно вскрикнул и отшатнулся.

Араши не мог объяснить, что произошло. Он только повторял одно слово, которое запомнил из леденящего шепота: — Назгул…

С того дня его жизнь разделилась на «до» и «после». Родители смотрели на него с любовью, но и с затаенным страхом. Врачи и специалисты по причудам разводили руками. Его способность была уникальной, пугающей и совершенно неконтролируемой.

Араши Танака боялся засыпать. Потому что во сне к нему приходили девять теней и шептали ему на ухо обещания. Обещания силы, которая положит конец всем его страхам. Ценой, которую он тогда, в четыре года, еще не мог осознать.

Глава 2: Школа Отвергнутых

Десять лет. Целое десятилетие, прошедшее под постоянный, неумолкающий шепот в голове.

Утро начиналось не с будильника, а с тишины. Вернее, с борьбы за нее. Первым делом приходилось концентрироваться на внутренней стене — холодной, черной, отполированной до зеркального блеска усилиями воли, за которой дремали Они. Стена всегда была покрыта инеем, и с той стороны поскребывались ледяные щупальца. Шепот был тихим, навязчивым, как мысли, которые не принадлежат тебе.

«Проснись, осязаемый. Мир снаружи полон страха. Он жаждет, чтобы его вкусили. Позволь нам…»

— Нет, — бормоталось себе под нос, засовывая голову под ледяную струю душа. Вода обжигала кожу, но это был хороший, ясный, физический дискомфорт. Он заглушал другое. Всегда приходилось мыться быстро. Медлить было нельзя. Бездействие — их лучший союзник.

Зеркала избегались. В собственном отражении иногда виделось не свое лицо, а бледные точки во тьме, уставшие, полные древней ненависти. Это длилось доли секунды, но хватало, чтобы по спине пробежали мурашки. Не от страха перед ними. От страха стать ими.

За завтраком мама улыбалась своей знаменитой «все хорошо» улыбкой. Она была слишком широкой, слишком яркой. Папа шутил неуклюжие шутки про работу. Все играли в идеальную семью. Делалось это так долго, что уже почти верилось в этот спектакль. Почти. Виделось, как их взгляды задерживаются на секунду дольше, чем нужно, когда приходилось отворачиваться. Виделось, как они вздрагивают, если входить в комнату слишком тихо. Они любили. Это зналось. И зналось, что присутствие в их жизни было постоянным, тихим кошмаром.

Их страх был для Них самым сладким нектаром.

«Они боятся своего же чада. Естественно. Мы — это то, чего следует бояться. Прими это. Освободи их от бремени твоего присутствия…»

— Передам сахар, Араши? — голос мамы был неестественно бодрым. — Нет, спасибо. Я сыт.

Дорога в школу была чистилищем. Город просыпался, наполнялся звуками машин, голосами, смехом. Люди спешили на работу, в обычные школы. Герои патрулировали крыши, сияющие улыбками и яркими костюмами. Мир двигался дальше, а сам был застрявшим в лифте мальчиком, который однажды призвал монстра и теперь не мог выйти.

Надето было не форма престижной академии. «Униформа» состояла из темных штанов и простого серого худи с натянутым на глаза капюшоном. Не для позы. Капюшон был щитом. Он скрывал лицо, делал менее заметным, меньше пугал прохожих. Дети, шедшие в нормальные школы, инстинктивно обходили стороной. Матери отводили взгляд и прижимали к себе своих малышей.

Не было вины к ним. Чувствовался их страх. Он был осязаемым, как ветер. Теплая, липкая волна, исходящая от них, когда приходилось проходить мимо. И с каждой такой волной шепот за стеной становился громче.

«Смотри. Они чувствуют свою ничтожность перед тобой. Они признают твое превосходство. Почему ты бежишь от этого?»

— Потому что я не вы, — мысленно бросалось в ответ, сжимая кулаки в карманах и ускоряя шаг.

Школа не имела громкого имени. Она не готовила героев. Она была серым, унылым бетонным зданием на отшибе района, за высоким забором с колючей проволокой. Вывеска на воротах гласила: «Муниципальная средняя школа №3». Все называли ее «Академией Последнего Шанса» или, проще, «Тюрьмой для будущих злодеев».

Сюда отправляли тех, от кого отказались все остальные. Подростков с причудами, слишком разрушительными, неприличными, неконтролируемыми или просто пугающими для обычных учебных заведений. Сюда же определили и меня, после того как директора двенадцати школ вежливо, а некоторые и не очень, показали на дверь.

Ворота скрипнули, пропуская внутрь. Двор был пустынен, если не считать пары курящих за углом старшеклассников с мутными глазами. Они оценивающе посмотрели, но видимо, сочли слишком тощим и неинтересным, чтобы задираться. Здесь царил свой закон. Закон силы, но не героической, а грубой, уличной.

Внутри пахло дезинфекцией, старыми половыми тряпками и отчаянием. Стены были исписаны граффити, некоторые из которых были явно нанесены при помощи причуд. Линолеум на полу протерся до дыр. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре.

Класс был на втором этаже. Дверь в класс 3-Б была открыта. Из нее доносились гул голосов, смех, слишком громкий и показной, и чей-то раздраженный крик учителя, которого никто не слушал.

Пришлось замерть на пороге, делая последний глоток относительно свежего воздуха. Сейчас предстояло войти в эпицентр бури человеческих эмоций. Страх, злоба, агрессия, фрустрация — все это било из комнаты сплошной, нестройной волной. Для меня это было все равно что войти в печь. Для Них — пир.

«Какая насыщенная пища… Не отвергай ее. Вдохни. Впусти нас, и мы разделим с тобой этот пир…»

Вжались ногти в ладони, до боли. Боль была якорем. Был сделан шаг внутрь.

Разговоры на секунду стихли. На меня уставились десятки пар глаз. Взгляды были разные: любопытные, враждебные, скучающие, пустые. Они проигнорировались, и быстрым шагом пришлось направиться к своей парте — на последний ряд, у окна, в самом углу. Своя территория. Своя крепость.

— О, смотрите, Призрак почтил нас своим присутствием, — прокомментировал кто-то громко. Послышались сдержанные хихиканья.

Прозвище здесь было «Призрак». Думали, что потому, что тихий и бледный. Они не знали, насколько близки были к истине.

После того как сели, достали учебник, стараясь не смотреть ни на кого, избегать внимания не удалось. Ко мне сразу же направился Кенджи. Кенджи был местным «альфачом», если такое слово можно применить к тощему пареньку с вечно сальным лицом и прической ирокезом, который он, видимо, копил и укладывал неделями. Его причуда позволяла ему выделять из пор кожи едкую, отвратительно пахнущую жидкость. Он обожай запугивать новичков.

— Эй, Призрак, — он уперся руками в мою парту, нависая надо мной. Запах от него был осязаемым. — Слышал, вчера старина Годай опять тебя на ковер вызывал? Опять твоя «штука» вырвалась на волю?

Пришлось промолчать, уставившись в учебник. На прошлой неделе на уроке истории разболелась голова. Боль была такой невыносимой, что щит дрогнул. Всего на секунду. Но этого хватило. Один из Них просочился в реальность, ненадолго, едва заметной дымкой. Этого было достаточно, чтобы у половины класса, включая учителя, перехватило дыхание от внезапного, беспричинного ужаса. Кто-то расплакался. Кенджи, к его вечному позору, описался.

С тех пор он меня люто ненавидел.

— Я с тобой разговариваю, урод! — он ударил ладонью по обложке учебника. Его страх был острым, пряным. Он боялся меня, но больше боялся потерять лицо перед одноклассниками. Этот страх был словно бензин, который он сам подливал в огонь.

«Он оскорбляет тебя. Он ничтожество. Дай мне коснуться его. Всего на миг. Он станет тише воды, ниже травы… Навсегда»

Шепот стал настойчивее, соблазнительнее. Рука сама потянулась в карман, где лежал старый, согнутый гвоздь — мой талисман, моя «рукоять меча». Он сжимался, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь.

— Отстань, Кенджи, — тихо, но четко было сказано, все еще не глядя на него. — Ого! Призрак заговорил! — он фальшиво удивился, оборачиваясь к своим прихлебателям. — А я уж думал, ты только пугать людей умеешь, как жалкая дешевая голограмма.

Он толкнул меня за плечо. Несильно. Но достаточно.

Щит дрогнул. Всего на миллиметр. Но из-за него, словно из проколотого баллона со сжатым воздухом, вырвалась струя леденящего холода. Невидимая, но ощутимая.

Смех за спиной Кенджи оборвался. Лицо его побледнело. Его бравада испарилась, сменившись на мгновение тем самым детским, животным страхом, который виделось в том магазине десять лет назад. Он инстинктивно отшатнулся, наткнувшись на парту позади.

В классе наступила мертвая тишина. Все чувствовали это. Внезапную тяжесть в воздухе, необъяснимую тревогу.

— Ч-черт с тобой, — пробормотал Кенджи, стараясь вернуть себе уверенность, но у него плохо получалось. Он плюхнулся на свое место, стараясь не смотреть в мою сторону.

Пришлось глубоко вздохнуть, чувствуя, как внутри все дрожит. Это было близко. Слишком близко. Едва сдержался. Адреналин заставлял сердце бешено колотиться. Они ликовали, чувствуя мою слабость, мой собственный страх перед самим собой.

«Почему ты сопротивляешься? Всего одно движение… и никто никогда больше не посмеет тебя тронуть. Они будут лежать у твоих ног. Мы дадим тебе эту силу»

— Заткнитесь, — прошепталось так тихо, что никто, кроме них, не услышал бы.

Уроки прошли в привычном оцепенении. Учителя не слышались. Велась своя вечная война на внутреннем фронте. Борьба отнимала все силы, не оставляя ресурсов на алгебру или литературу.

После последнего урока вещи были собраны, чтобы поскорее уйти. Нужно было остаться в одиночестве, перегруппироваться, укрепить стены, которые сегодня дали трещину.

Но ждал «особый» урок. Директор школы, мистер Годай, человек с причудой «Бумажная работа» (он мог мгновенно находить любую нужную бумажку в любом беспорядке), считал своим долгом «социализировать» меня. Его кабинет был убежищем от хаоса школы — стерильно чистым, заставленными полками с папками, пахнущим лысеющим мужчиной и дешевым кофе.

— Садись, Танака, — указал он на стул перед своим столом. Он снял очки и устало протер переносицу. — Как прошел твой день?

— Нормально, — пробормоталось, уставившись на свои руки. — Кенджи снова приставал к тебе? Пришлось пожать плечами.

Годай вздохнул. Он был усталым, циничным человеком, но в глубине души, кажется, все еще пытался что-то изменить. — Араши, я не буду читать тебе лекции о контроле. Я знаю, что ты пытаешься. Но ты должен понять… твоя причуда… — он искал слова. — Она не просто опасна. Она антисоциальна по своей сути. Она питается самым худшим, что есть в людях. И провоцирует его. Ты — ходячий триггер.

Пришлось молчать. Что можно было сказать? Что он был абсолютно прав?

— Я не могу позволить тебе сдать практический экзамен по геройской подготовке с другими учениками, — продолжил он. — Это было бы безответственно. Но… я видел твои оценки по теории. Они блестящие. Ты умный парень. Есть и другие пути. Менеджмент героев, поддержка, аналитика…

Он предлагал сдаться. Признать свое поражение. Запереть Их навсегда и жить тихой, серой, безопасной жизнью.

«Он предлагает тебе стать никем. Спрятаться. Отринуть свою природу. Он слаб. Он боится того, чего не понимает. Его страх ограничивает тебя. Разбей эти оковы»

Шепот был сладким, как яд.

— Я… подумаю, — пришлось солгать, вставая. — Пожалуйста, подумай, — в его голосе прозвучала неподдельная, редкая искренность. — Ради твоего же блага.

После выхода из кабинета чувствовалось себя еще более разбитым, чем после стычки с Кенджи. Его слова били точно в цель. Он видел во мне только проблему, угрозу. И как можно было его винить?

Путь домой был долгим. Пришлось идти, не поднимая головы, погруженный в мрачные мысли. Сумерки окрашивали город в синие и фиолетовые тона. На улицах стало меньше людей. Пришлось свернуть в безлюдный переулок, чтобы сократить путь. И тут понялось, что ошиблось.

В конце переулка, у стены, стояла знакомая фигура. Кенджи. И с ним двое его друзей, здоровых громил. У одного костяшки были обтянуты сталью, у второго изо рта шел легкий дымок. Они явно ждали.

— Ну что, Призрак, — Кенджи вышел вперед. Его лицо искажала злоба. Страх, который он испытывал днем, теперь трансформировался в агрессию. Он должен был доказать себе, что я не страшный. Что он сильнее. — Думаешь, можешь просто выставлять меня идиотом перед всеми?

Пришлось остановиться, сжимая гвоздь в кармане так, что он впился в кожу. — Я тебя не трогал, Кенджи. — Меня твои фокусы не пугают! — крикнул он, но его голос дрогнул. Он боялся. Он боялся ужасно. И его страх был таким громким, таким вкусным для Них, что стена внутри задрожала, и по ее поверхности поползли трещины.

«Они пришли к тебе. Они ищут смерти. Подари им ее. Подари им вечный покой. Мы поможем. Дай нам волю!»

Стальной кулак парня со стальными костяшками с силой врезал в живот. Воздух вышел из легких со свистом. Пришлось согнуться, пытаясь устоять на ногах. Второй удар пришелся по спине, и пришлось рухнуть на колени, закашлявшись.

— Видишь? Он обычный слабак! — ликовал Кенджи, пиная ногой в бок.

Боль. Унижение. Ярость. Они пылали внутри. Ненависть к ним. Ненависть к себе за свою слабость, за то, что не можешь дать отпор, не выпуская на волю того, чего боишься больше всего. Стена трещала по швам. Ледяные щупальца уже просачивались сквозь нее, жаждущие, требовательные.

«ДАЙ НАМ ВОЛЮ!»

Это был уже не шепот. Это был оглушительный рык в самой глубине сознания.

И в этот момент где-то на улице засиренила машина. Резкий, пронзительный звук. Как сигнал. Как призыв к оружию.

Голова поднялась. Глаза были залиты слезами от боли, но виделись они. Трех испуганных мальчишек, которые пытались быть крутыми, чтобы скрыть свой собственный ужас перед этим миром, который их отверг.

Как и меня.

Пришлось глубоко, с хрипом вдохнуть. И с невероятным усилием, каким никогда раньше не обладал, пришлось… отступить.

Их не стало прогонять. Их не стало слушать. Просто отступили внутрь себя, в самую глубь, в маленькую, темную комнатку, где не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни боли. Только тишина. И захлопнули за собой дверь.

Шепот оборвался. Давящее присутствие отступило, обманутое, разъяренное.

Медленно пришлось подняться на ноги. Ребра болели, в углу рта был вкус крови. Взгляд упал на Кенджи. Просто посмотрели. Без ненависти. Без страха. Пустым, отрешенным взглядом.

И этот взгляд испугал его больше, чем любая тень. Он отшатнулся. — Ч-черт с тобой, псих, — пробормотал он и, бросив на меня последний испуганный взгляд, скомандовал своим приятелям: — Пошли!

Они убежали, оставив одного в темном переулке.

Оставалось стоять, опираясь о холодную стену, и трястись как в лихорадке. Их не выпустили. Сдержались. Впервые в такой ситуации. Победили.

Но победа была горькой. Потому что понималось, что мистер Годай был прав. Мое присутствие ломало людей. Оно провоцировало в них худшее. Даже если ничего не делалось.

Взгляд упал на дрожащие руки. Руки, которые могли украсть чью-то волю, чью-то сущность.

Какой же я, черт возьми, герой?

Оставалось стоять в холодном переулке, прислонившись лбом к шершавой бетонной стене. Дрожь постепенно отступала, сменяясь леденящей, гнетущей пустотой. Физическая боль в ребрах и спине была лишь далеким эхом по сравнению с опустошением внутри. Победа была одержана. Не было поддано. Но что было выиграно? Право и дальше быть punching bag для всех, кто сильнее и увереннее? Право выслушивать советы сдаться и спрятаться?

Слова мистера Годая звенели в ушах, сливаясь воедино с насмешками Кенджи. «Антисоциальная причуда». «Ходячий триггер». «Другие пути». Во мне видели только проблему, дефектный продукт, который нужно упаковать подальше, чтобы не портил вид. И самое ужасное, что начинало с ними соглашаться.

«Они правы, осязаемый. Ты борешься против собственной природы. Это бессмысленно. Ты создан для чего-то большего, чем быть мишенью для жалких хулиганов».

Шепот вернулся, но теперь он звучал не яростно, а почти… сочувственно. Это было в тысячу раз опаснее. Они играли на слабости, на сомнениях.

— Отстаньте, — прошепталось, отталкиваясь от стены. Пора было идти домой. К клетке. К тюремщикам, которые любили и боялись одновременно.

Пришлось выбраться из переулка на оживленную улицу. Вечерний поток людей был густым — люди спешили с работы, по магазинам, домой к семьям. Голова втянулась в плечи, капюшон натянулся глубже и растворился в толпе, стараясь идти в самом ее центре, чтобы не задевали и не замечали. Их коллективный, разрозненный страх — страх опоздать, страх не успеть купить еду, страх перед начальником — был густым туманом, окутывающим меня. Он давил на виски, вызывая тупую, назойливую головную боль. Они лениво переваривали этот фон, как гурманы, смакующие не самое лучшее, но вполне съедобное вино.

Был пройден путь до большого перекрестка. Над ним возвышалась многоуровневая транспортная развязка, по которой на большой скорости неслись потоки машин. Внизу, под бетонными опорами, располагалась небольшая пешеходная площадь с фонтаном и скамейками — популярное место для встреч. Сейчас здесь было людно.

Пришлось замереть на красный свет, стоя в толпе таких же пешеходов. Ожидалось. Смотрелось на счетчик обратного отсчета. 20… 19… 18… Еще немного, и можно будет пересечь дорогу, свернуть в более тихий квартал и, наконец, оказаться в относительной безопасности своей комнаты.

Именно в этот момент мир взорвался.

Это был не звук. Это было ощущение. Резкий, режущий визг, который прошел не через уши, а прямо через кости. Воздух содрогнулся, и массивная бетонная опора развязки прямо над нами вздулась, как воздушный шар, и разорвалась изнутри.

Время замедлилось до чудовищной, растянутой секунды.

Было увидено, как гигантские куски бетона и арматуры, кружась в медленном танце, начали падать вниз, на пешеходную площадь. Увиделись лица людей, обращенные вверх, на которых сначала было просто любопытство, затем непонимание, а затем — чистый, нефильтрованный ужас. Рот женщины с коляской открылся в беззвучном крике. Мужчина в костюме замер, уставившись на падающий на него стальной прут.

Грохот был оглушительным. Асфальт вздыбился. Фонтан разнесло в клочья, и в воздух взметнулся столб воды, грязи и обломков. Машины на перекрестке завизжали тормозами, столкнулись друг с другом. Сирены, крики, вой сигнализаций — все смешалось в одну какофонию конца света.

Сердце остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что почувствовалась боль в груди. Не мой страх. Их страх. Страх сотен людей. Он обрушился такой лавиной, такой физической силой, что едва удалось устоять на ногах. Это был не тот фоновый, бытовой страх, к которому привык. Это был первобытный, животный ужас перед неминуемой, бессмысленной смертью.

И за стеной в голове воцарилась абсолютная, жуткая тишина. Тишина перед пиром.

А потом Они взревели.

Это был звук девяти голодных пастей, которым наконец-то подали долгожданную пищу. Их шепот, обычно разрозненный и навязчивый, слился в единый, оглушительный вопль одобрения, жажды и восторга. Внутренняя стена, которую так тщательно выстраивалось годами, треснула, как стекло от удара молота.

«ДА! ДА! ВКУСИМ! ПОЗВОЛЬ НАМ НАСЛАДИТЬСЯ!»

Боль в голове стала невыносимой. Пришлось схватиться за виски, пытаясь удержать сознание. Перед глазами поплыли черные пятна. Было увидено, как с верхнего яруса развязки, из клубов дыма и пламени, спрыгнули несколько фигур. Злодеи. Их причуды должны были быть связаны с разрушением. Они смеялись, указывая на хаос внизу.

Люди метались в панике, пытаясь убежать, но везде были завалы, wreckage. Прямо над группой людей, прижавшихся к разрушенному фонтану, накренилась и с оглушительным скрежетом начала падать огромная бетонная балка. Они были в ловушке. Смерть была неминуема.

И в тот момент, глядя на их лица, искаженные ужасом, не думалось о контроле. Не думалось о последствиях. Не думалось о том, что скажет мистер Годай. Подумалось о своем отце, заслонившем меня собой в том магазине. О матери, бросившейся между нами и опасностью.

Свой дар ненавиделось. Боялось его. Но в этот миг это было все, что было.

Пришлось перестать сопротивляться.

Их не выпускалось. Произошло падение внутрь себя, провалилось сквозь треснувшую стену, прямо в объятия тьмы. И крикнулось им одно-единственное слово, наполненное всей своей яростью, отчаянием и жалкой, последней надеждой:

— СПАСИТЕ ИХ!

И мир взорвался во второй раз.

Тьма вырвалась. Не клубами дыма, а леденящей волной абсолютного нуля, которая погасила ближайшие очаги пламени и покрыла обломки инейм. Из этой тьмы, прямо перед обреченными людьми, материализовалась фигура.

Она была выше человеческого роста, закутана в струящиеся, бестелесные черные robes. Воздух вокруг нее мерцал и искажался, как над раскаленным асфальтом. Из-под капюшона светились две бледные, холодные точки, лишенные всякого выражения, кроме вечного, ненасытного голода. В его длинных, почти прозрачных пальцах сжимался длинный, неосязаемый клинок, больше похожий на сгусток тьмы, обретенный форму.

Король-Чародей. Лидер Девяти. Самый сильный из них.

Он не посмотрел на меня. Он поднял голову на падающую балку и взмахнул своим лезвием.

Не было звука удара. Не было вспышки света. Балка, весом в несколько тонн, просто… остановилась. Она зависла в воздухе, словно врезавшись в невидимую, вязкую стену. От точки соприкосновения с невидимым клинком по бетону поползла мгновенная изморозь. Камень стал серым, хрупким, мертвым.

А потом Король-Чародей повернул свой безликий взгляд на группу злодеев на развязке.

Их смех оборвался.

Чувствовалось это. Чувствовалось все. Его не контролировалось. Им было. Или он был мной. Наши сознания слились в один ужасающий симбиоз. Чувствовалась его холодная, безразличная ярость ко всему живому. Он чувствовал мой собственный ужас, мою боль, мое отчаянное желание спасти. Это было невыносимое, сумасшедшее противоречие.

Страх людей под развязкой, их леденящий ужас перед появившимся призраком, тек в меня рекой. Он был сладким, опьяняющим, он наполнял силой, о которой не подозревалось. Они пировали. И через них пировалось.

Король-Чародей двинулся вперед. Его движение было неестественно плавным, он не шел, а скользил над землей. Один из злодеев, с причудой, похожей на жидкий камень, бросил в него огромный валун. Призрак даже не взглянул на него. Он просто исчез и появился прямо перед злодеем, его клинок уже касался груди противника.

Злодей не закричал от боли. Он закричал от ужаса. Его лицо исказилось, глаза остекленели. Его каменная броня не рассыпалась — она потускнела, покрылась трещинами и осыпалась как труха, будто состаренная за секунды. Он рухнул на колени, бессмысленно уставившись вперед, его воля к борьбе, его злоба, его сила — все было выпито, поглощено. Король-Чародей стал еще плотнее, еще реальнее.

Чувствовалась каждая украденная капля энергии. От этого тошнило, но остановиться не моглось. Это было слишком мощно.

Второй злодей, испугавшись, отступил и начал палить из своего оружия, похожего на огромный огнемет. Струя чистого пламени ударила в призрака.

И вот тогда Король-Чародей впервые издал звук. Невысокий, протяжный шипящий звук, полный не боли, а… раздражения. Огонь. Его слабость. Пламя не прогоняло его, но причиняло дискомфорт. Он отступил на шаг, и его бестелесная форма на мгновение задрожала, стала более разреженной.

В этот миг почувствовалось чужое присутствие. Не злодеев. Герое. Они прибыли на место. Было увидено, как по периметру началась эвакуация, как кто-то в ярком костюме пытался тушить пожар. И один из них, с причудой, похожей на электричество, направился прямо к нам.

Денки? Нет, кто-то другой, взрослый.

Король-Чародей, отвлеченный огнем, повернулся к новому раздражителю. Было почувствовано, как его внимание, его холодная ненависть, переключилась на героя. Его клинок поднялся.

— НЕТ! — закричалось мысленно, вкладывая в этот крик всю свою волю. — Не его! Они свои! Спасай людей!

Борьба была чудовищной. Это было все равно что пытаться развернуть руками движущийся на полной скорости грузовик. Призрак сопротивлялся. Ему нужна была легкая добыча, а герой был полон решимости и «героического духа», который был для него как еще более яркий свет. Он хотел погасить его.

Гвоздь сжимался в кармане, чувствуя, как его острый конец впивается в ладонь до крови. Фокусировка была не на призраке, а на людях. На женщине с коляской, которую сейчас вытаскивали из-под завала. На старике, которого герой укрывал своим телом. На их страхе, который теперь постепенно сменялся надеждой.

— СПАСАЙ! — проревелось внутри, и на этот раз это был не приказ, а мольба.

Король-Чародей замер. Его клинок дрогнул. Он медленно, будто против своей воли, развернулся. Его взгляд упал на очередную группу людей, запертых в автомобиле, который вот-вот должен был вспыхнуть от распространяющегося пожара. Он скользнул к ним, прошел сквозь горячий металл, как призрак, и просто… выключил пламя вокруг машины своим леденящим присутствием.

Работа велась на износ. Было проводником, дирижером ужаса. Его, этого голодного зверя, направлялось на тех, кто его боялся больше всего — на злодеев. Одного за другим он настигал их, и они падали без сознания, лишенные воли, опустошенные. Чувствовалось, как собственные силы тают с катастрофической скоростью. Кровь текла из носа, горло перехватывали спазмы. Это было похоже на то, как будто из меня вытягивали душу через соломинку.

Когда последний злодей рухнул, пришлось рухнуть на колени. Мир плыл перед глазами. Едва осознавалось, что вокруг больше нет паники. Были сирены скорой помощи, голоса героев, команды по расчистке завалов.

Король-Чародей все еще стоял посреди разрухи. Он повернул свою безликую голову ко мне. Его холодный, мертвый взгляд встретился с моим. В нем не было благодарности. Не было понимания. Был лишь бесконечный, ненасытный голод. И вопрос.

«Доволен ли ты, осязаемый? Мы накормлены. Мы послужили тебе. Теперь откройся нам полностью. Дай нам больше».

Кулаки сжались. Силы почти не оставалось. Но оставалась воля. Та самая, которую они так хотели сломить.

— Нет, — прохрипелось, мысленно и вслух. — Возвращайтесь. Приказ.

Он медлил. Мгновение, которое показалось вечностью. Потом его форма начала рассеиваться, таять, как черный дым на ветру. Холод отступил. Давящее присутствие исчезло.

Они вернулись в свою темницу. Сытые. И от этого еще более опасные.

Оставалось сидеть на холодном асфальте, весь в пыли и крови, трясясь от изнеможения и шока. Кто-то окликнул. Ко мне бежали медики. Герои оглядывали место происшествия, пытаясь понять, что произошло. Было увидено, как они смотрят на опустошенных злодеев, на заиндевевшие, мертвые куски бетона, на которых не было и следа огня.

И потом их взгляды упали на меня. Одинокого, испуганного парня в torn одежде, сидящего в эпицентре всего этого хаоса.

В их глазах не было благодарности. Было недоумение. Настороженность. И страх.

Были спасены десятки людей. Были остановлены злодеев. Свое проклятие было использовано во благо.

И все, что было увидено в глазах спасенных и героев, был тот самый, знакомый до боли, ужас.

Не от злодеев. От меня.

Глаза закрылись, и меня вырвало прямо на окровавленный асфальт.