МГУшник

Глава 1: где я переродился в 1980-м году в СССР

Я очнулся на лекции в МГУ. Майские лучи закатного солнца заливали алым светом всю аудиторию. Алла Владиславовна — преподаватель по истории КПСС, заунывным тоном рассказывала про очередной съезд партии, который мало чем отличался от предыдущих.

В моей голове мелькали остатки растворяющихся в реальности образов, что я видел во сне.

То была прошлая жизнь. Там я семьянин в возрасте пятидесяти пяти лет, который вырастил и воспитал двух мальчишек. Ваньку и Витьку.

В той же жизни у меня была жена Юля. Из-за ссоры с ней я сел в машину, чтобы покататься по ночной Москве и остыть.

Но на дворе был конец октября, первые заморозки и внезапный гололед. Резину я так и не успел поменять. Результат закономерный. Занос, авария, смерть.

И вот я здесь, в СССР образца 1980-го года. Разобраться, кто именно этот «я» пока было трудно. Я помнил только, что трансформация произошла в момент, когда я бросился спасать школьницу на дороге из-под колёс чёрной волги.

Девочка была спасена, а вот я попробовал бампер на вкус. Поэтому целый месяц провалялся в больнице. Врачи говорили, что меня приходилось несколько раз «воскрешать».

С того момента прошлая жизнь отпечаталась в памяти, словно клеймо. Теперь любые события порождали всплеск воспоминаний из прошлой жизни.

А вместе с воспоминаниями начали проявляться неожиданные черты моего характера, совершенно мне «здешнему» несвойственные.

— Ты сам не свой!

Я почувствовал тычок локтем в бок и вздрогнул.

— Так и будешь спать на лекциях? Раньше у тебя глаза не смыкались, горели, а после больнички тебя словно подменили. Соберись, — шептал мой одногруппник Женя Барсуков, — Алла Владиславовна поблажек никому не даст. Говорят, она просто зверь.

Я зевнул, да так, что было слышно даже на первых рядах. Я не хотел этого, оно само как-то получилось.

— Так! — взвизгнула Алла Владиславовна. — Это кто себе позволяет подобные вольности?! Кто тут засыпает? Кого выставить за дверь? Вы полагаете, что История КПСС — неважный предмет? Вы у меня на экзамене так попляшете!

Она грозно окинула взглядом аудиторию. Даже в очках с мощными диоптриями её глаза казались маленькими бусинками. Хотя должно было быть наоборот.

Выглядела она так, словно сама только со съезда. Строгий коричневый пиджак, юбка того же цвета и ниже колен, кофта с высоким воротом.

Строгий пучок каштановых волос сзади. Но одна из прядей предательски выбивалась, мешалась. Поэтому Алла постоянно дула на неё, чтобы та не мельтешила перед глазами.

Я глядел на неё и недоумевал. Алла. И что за имя такое дурацкое? Я бы в жизни так не назвал свою дочь.

― Подождём! ― грозно сказала она, повысив голос.

Вся аудитория затихла. Вступать с ней в конфронтацию никто не решался. Все-таки заведующая кафедрой истории теории и практики советской печати.

Насколько я помнил из слов Жеки, она была на подмене. Её основной предмет совсем другой. Однако, Алла Владиславовна не из тех, кто пасовал перед трудностями.

Кто-то называл её преподом с синдромом вахтёра. Но это не так. Вахтёр всегда кого-то боялся. Алла Владиславовна даже ректора не боялась. Хоть формально и подчинялась ему.

— Вы думаете, всë упирается в экзамен? О, нет, дорогие мои, — она улыбнулась, то была злобная, хищная улыбка, — вы даже не представляете, что вас ждëт впереди. Экзамен — так, цветочки. Вы не сможете попасть даже на завод. Потому что я по глазам умею определять будущее студентов. И ваше будущее — незавидное. Большая журналистика — не ваше. Станок, да метла ― вот ваше призвание. Потому что вы спите на лекциях. Недоучки. Как только до четвёртого курса дожили?

Повисла секундная пауза, которую я использовал, чтобы задать каверзный вопрос.

Никогда раньше не хотел рисковать собственной шкурой и вступать в дискуссию с преподавателем. Особенно с таким, как Алла Владиславовна. Но теперь... Теперь у меня было жгучее желание это сделать. Оно же соседствовало с обостренным чувством справедливости.

Чувством справедливости, которое до недавнего времени мне было совершенно несвойственно и никак не проявлялось.

— Алла Владиславовна, а с каких пор мы предсказываем будущее по глазам, а не используем апробированную теоретико-методологическую базу на основе эмпирических исследований? — совершенно не скрывая вызова в интонации спросил я.

Теперь уже повисла по-настоящему гробовая тишина. Никто даже не перешёптывался.

Присутствующие в аудитории уставились на меня. Во взглядах читались: восторг, сочувствие, страх, недоумение, осуждение. Целый калейдоскоп эмоций.

Через секунду, я услышал с дальнего конца упрёк из уст одногруппницы.

— Канарейкин, у тебя зубы прорезались что ли?

— Тихо! — взвизгнула Алла Владиславовна.

Её голос был настолько противно звонким, что я даже прищурился от разлетающегося эха по аудитории.

Она застыла словно статуя. Рот ее был приоткрыт, во взгляде смятение.

— Канарейкин?! Ты... — она не могла подобрать слова. — Во-первых, встань, когда задаёшь вопрос преподавателю! А во-вторых… ― она сделала короткую паузу. ― Ты не перегрелся часом? Ты чего вытворяешь? Ладно Тёркин — балбес балбесом, но ты-то куда лезешь?

Я неохотно встал.

— Просто хотел убедиться в том, что мы оперируем реальными данными, а не собственными домыслами. В журналистике — это фундамент всей нашей будущей профессиональной деятельности.

Жека смотрел на меня, выпучив глаза. Никто в аудитории не смел даже пикнуть.

Алла Владиславовна поправила очки, улыбнулась и легчайше парировала мой пассаж.

— Что ж, Канарейкин, раз уж мы заговорили о фундаменте всей нашей деятельности, то поздравляю. Этот разговор очень кстати.

Она глубоко вздохнула, видимо, готовилась к монологу. После чего закрыла глаза и затараторила.

— Идеология Советского Союза, базирующаяся на решениях, принимаемых партией, и есть фундамент всего. И раз ты так активно агитируешь нас опираться лишь на реальные данные, то по ним мы сейчас и пройдëмся. Тестирование!

Она улыбалась, и я чувствовал ликование в этом недобром взгляде.

― И попробуй только хоть раз запнуться, Канарейкин. Никаких поблажек не будет.

Тут я понял, что основательно влип.

* * * * *

Через тридцать минут мы вышли из аудитории абсолютно измотанные. Алла Владиславовна была настоящим энергетическим вампиром. Хоть тестирование проходил лишь я один, устали от этого абсолютно все.

— Охренеть, Саня, ты вообще откуда узнал все эти тонкости про съезды КПСС? — восклицал Женя. — Алла Владиславовна уже и не знала, как тебя валить, и так, и сяк, и всё не получается. Аж раскраснелась от напряжения.

Я ловил восхищённые взгляды со всех сторон. Так поставить Аллу Владиславовну на место ещё никому не удавалось.

— Да просто нас по истории КПСС так затаскали в своё время, — буркнул я себе под нос, — что помню даже спустя тридцать пять лет.

— В смысле в своё время? В какое время? Тебя точно подменили в больнице. Какие ещё тридцать пять лет?

Тут я понял, что сказанул лишнего. В голове всё перемешалось. В прошлой жизни, я помнил все съезды КПСС просто потому, что от знания этого предмета зависело моё тогдашнее будущее. Кажется, моё нынешнее благосостояние теперь тоже зависело от этого предмета.

— Да так, не суть, старина, — сказал я, глядя в сторону выходящих из аудитории одногруппников.

Вечер, все уставшие, ленивые. Впереди последняя пара, на которую вообще не хотелось идти.

Я высматривал в толпе Машу Кузнецову, вытянув шею.

Через мгновение увидел длинные ниже плеч, распущенные тёмно-каштановые кудри с рыжим отблеском. Маша никогда не делала хвост, за что всегда получала замечание от Аллы Владиславовны.

— Жень, извини, мне надо отойти, — бросил я.

— Опять Кузнецова? — недовольно спросил он. — Ты едва пережил её категоричный отказ на экваторе! Ей богу, ну куда только лезешь?

— Тот раз — не считается, — ответил я, устремившись вперёд, ― Сейчас другая жизнь.

— Другая? В смысле? И какая муха тебя укусила?! — всплеснул руками он.

Я шёл к цели. Её окружала толпа девчонок, все улыбались и что-то обсуждали. Машка как магнит притягивала к себе людей.

Однако, прямо на пути к ней меня резко отпихнул Тёркин. Тот самый, о котором Алла Владиславовна нелестно отзывалась.

Высокий, широкоплечий, светловолосый и крайне неприятный тип. Он конфликтовал со всеми. Много раз пытался и со мной, но я всегда избегал прямого контакта.

Теперь же внутри меня всё вспыхнуло. Моментально. Обнаружив это, Женя схватил меня за руку.

— Ты собираешься устроить тут драку, Сань? — полушёпотом спросил он. — С ума сошёл? Тебя выгонят из универа!

— А ты видел, что он сделал? — не понижая тона сказал я. — Думаешь, я буду это терпеть?

— Раньше терпел и теперь потерпишь! — прошипел Женя. — Ты меня так сильно подставишь, если это сделаешь, что я тебе того не прощу! У нас с тобой, между прочим, три курсовых на носу, я один это всё не вывезу, если тебя отчислят!

Я повернулся в сторону, где стояла Маша. Тёркин уже ей что-то говорил. Девушка смотрела снизу вверх, прямо ему в глаза, бросая вызов. Во взгляде скука, безразличие и разочарование.

Однако, тот даже не собирался отступать. Настырно что-то ей заливал, рассказывал, пытался в чём-то убедить.

Оставив Женю наедине с проклятиями, которые он бросал мне в спину, я решительно подошёл к Тёркину и мощно толкнул его. Тот пошатнулся в сторону, а вместе с ним пошатнулась и его репутация.

Дима был выше меня на полголовы, руки длинные, жилистые. На лице заиграли желваки, во взгляде ярость. Если бы нам обоим не грозило исключение, мы бы подрались прямо на месте.

— Тёркин, будешь смотреть, куда идёшь или как слон в посудной лавке?

— А что, задел тебя, котёнок? — бросил он, издевательски улыбнувшись.

— Котёнок у тебя в штанах, — легко парировал я, чем вызвал бурную реакцию окружающих, — видимо, тебя мама с папой манерам не учили. Когда ходишь, нужно смотреть по сторонам.

― А ты чего это такой дерзкий внезапно стал? ― не скрывая удивления спросил он.

Тут внезапно вклинилась Маша.

— Мальчики, мне ваше внимание очень приятно, — улыбнулась она, прикрыв глаза, — но вы правда думаете, что можете произвести на меня впечатление таким образом?

— Маша, — вздохнул я и перешёл на снисходительную интонацию, — мы разбираемся в своих делах, поверь, ты тут не при чём.

На самом деле Маша была очень даже причём, мне лишь нужно было поставить себя в этой ситуации в превосходящую позицию. Другие расклады мой внутренний бунтарь принимать отказывался. Да и не будь тут Маши, я бы может подловил Тёркина в подворотне, чтобы растолковать, как надо себя вести, а не стал бы выяснять отношения публично.

— Вот именно, — внезапно поддакнул Тёркин.

Надо было видеть лицо Кузнецовой. Брови подскочили вверх, в глазах растерянность и недовольство.

— Тогда оставляю вас наедине, борцуны, — бросила она, развернулась и ушла, за ней потянулась вереница подружек.

Я же снова посмотрел на Тёркина. Создалось впечатление, что он демонстративно агрессировал. Как только Машка исчезла из поля зрения, его налитые кровью глаза посветлели.

Но за событием наблюдали оставшиеся одногруппники, поэтому ему нельзя было ударить в грязь лицом.

— Послушай, Канарейкин, ты бы не чесал так языком, мы же с тобой завтра встретимся на ринге, я тебе спуску не дам.

На то и был расчёт.

— Вот там и разберёмся.

— Угу, — буркнул он, ― ты самоубийца что ли? Впрочем, как скажешь. Буду счастлив развалить тебе кабину.

Затем он попытался меня толкнуть в плечо, но я увернулся и ловко толкнул его в ответ. В момент, когда Тёркин начал снова свирепеть, вышла Алла Владиславовна из аудитории и посмотрела на нас с прищуром.

― Вы что тут устроили? ― строго спросила она. ― На отчисление нарываетесь? Это мы легко устроим.

― Нет, Алла Владиславовна, ― внезапно стал паинькой Тёркин, ― упражняемся в риторике. Первый курс вспоминаем.

― Видела я вашу риторику, ― гаркнула она, ― радуйтесь, что у меня настроение хорошее.

Врёт что ли? Как у неё могло быть хорошее настроение, когда она орала на нас, словно умалишённая, пять минут назад?

Тут Калиткина повернулась в мою сторону и добавила.

— Канарейкин, ты же понимаешь, что экзамен автоматом ты уже не получишь?

— Что поделать, — безразлично пожал плечами я.

Алла Владиславовна прищурила глаза.

— Зайди-ка в аудиторию, Канарейкин, будь так любезен.

— Я уже прошёл ваш тест, тем более у меня последняя пара «история советской журналистики». Не могу пропустить.

— Можешь, — твёрдо произнесла она. — Если не зайдёшь в аудиторию, ты не только не получишь автомат, ты экзамен будешь сдавать до конца пятого курса, ― Калиткина демонстративно прищурилась, ― И я не обещаю тебе, что ты его сдашь.

Я вздохнул и посмотрел на Барсука. Тот крутил пальцем у виска, намекая на то, что я общаюсь с Аллой Владиславовной, словно суицидник. Оставшиеся смотрели с неподдельным любопытством.

— Ладно, — всё ещё безразлично ответил я, — пойдёмте, Алла Владиславовна.

— Думаешь, ты мне делаешь одолжение? — она начинала выходить из себя.

— Нет, Алла Владиславовна, я никому не делаю одолжение, это нужно мне в первую очередь, — уверенно сказал я, понимая, что если буду с ней препираться дальше, это плохо кончится.

— Вот и славно.

Пустая аудитория окутала меня звенящей тишиной. Закатное солнце уже почти скрылось за горизонтом.

— Канарейкин, какая муха тебя укусила?! — воскликнула она, бросив на стол бумаги и папки, уткнув руки в боки. — Как ты себя ведёшь? Ты был примерным студентом! Я списки Валерию Викторовичу подавала! Ты в них был на одном из первых мест! А теперь ты рушишь мою и свою репутацию и всё ради чего?! Вот скажи мне, Канарейкин, ради чего?! Перед Кузнецовой хвост распушить?! Думаешь, она того стоит?

Я опешил. Сначала от количества вопросов, а затем от того, что Алла Владиславовна знала про Кузнецову.

— Я…

Не успел я связать два слова, она оборвала меня и продолжила.

— Ничего не хочу слышать! — она сняла очки и закрыла глаза ладонью. — Тебя словно подменили после того случая, ей богу. Ты стал опаздывать на лекции, вести себя словно с цепи сорвался. Уж не знаю в итоге вносить ли тебя в список на стажировку в ТАСС? Ты это понимаешь? Ты рушишь своё будущее!

Меня поражал тот факт, что Алла Владиславовна обо мне так печётся. Всю дорогу все студенты считали её холодной, бесчувственной мегерой, которая палец о палец не ударила бы ради кого-то. И что же получается? Я был её любимчиком всё это время?

— Себя губишь и меня с собой тянешь!

— Алла Владиславовна, подождите, — я помотал головой, — Валерий Викторович? Калганов? Вы о нём говорите.

— А ты знаешь другого Валерия Викторовича? — она снова уткнула руки в боки.

— Нет, но что за списки?

— Канарейкин, не прикидывайся дурачком.

— Я и не прикидываюсь! — внезапно повысил голос я, сам от себя не ожидая.

Алла Владиславовна открыла рот, выкатила глаза и застыла на месте.

— Это наш специалист по… Кадрам. Да, — начала запинаться она, — Особым кадрам, по особым вопросам.

— КГБшник что ли?

Она тут же подпрыгнула на месте, оглянулась по сторонам и метнулась к дверям аудитории. Открыв их, она проверила нет ли кого снаружи, убедилась, что нет, и вернулась ко мне.

— Может не будешь так афишировать?! — прошипела она.

— Да, вероятно, не стоило.

Я начинал вспоминать, что время сейчас другое и вальяжно разговаривать обо всём подряд даже за закрытыми дверями было не принято.

— Ну наконец-то, здравый смысл прорезался. Может ещё и извиниться догадаешься?

Она скрестила руки на груди и начала ходить взад-вперёд. Извиняться я пока не собирался, ибо не совсем понимал за что.

— Может у тебя чего стряслось, Саш? С родными всё в порядке?

Владиславовна назвала меня по имени? Неслыханно.

— Может тебе чем нужно помочь? Если так, ты не бойся, не стесняйся, ты всегда можешь обратиться к нам, мы ― сотрудники кафедры, чем сможем — обязательно поможем. Нужно будет писать письма генеральному секретарю? Напишем. Нужно будет через ректора решать вопрос? Решим, — она внезапно встрепенулась, — В криминал влез, да?

Глаза её забегали. Я нахмурился. Да с чего она вообще это взяла?

— Нет, Алла Владиславовна, какой криминал? Окститесь.

— Ты тут давай мне религиозной терминологией не бросайся! Мы всё-таки в альма-матер всея науки СССР. А он мне говорит «окститесь». Совсем с ума сошёл?

— Вам не угодишь, Алла Владиславовна! — взорвался уже я. — Сколько можно меня мурыжить? Прогон по истории КПСС вас не удовлетворил? Решили ещё что-то приплести?

— Помочь хотела… — прошептала она, закрыв рот ладонью.

— Нечего мне помогать, — махнул рукой я, — Точнее, я, конечно, признателен вам за заботу, Алла Владиславовна, но я не нахожусь в беде. Всё в порядке. Успеваемость в норме, занятия не пропускаю. Ещё есть какие-то вопросы?

Она застыла на месте от такого напора. И в это мгновение мне показалось, что я сказанул очень много лишнего.

Александр Канарейкин в коридоре университета

Глава 2: где моя жизнь поделилась на «до» и «после»

— Нет, Канарейкин, к тебе вопросов больше нет.

Этот ответ оказался таким же неожиданным, как и мой спонтанный гнев. В этой жизни я раньше себе подобного не позволял. Но то было раньше.

— Алла Владиславовна, могу ли я отправиться на последнюю пару? Я уже опоздал, между прочим.

— Иди уже.

Я развернулся на пятках и спокойно покинул аудиторию. Пять одногруппников ждали снаружи и попытались завалить меня вопросами, но я был кремень и не поделился ни одной подробностью. Чем, разумеется, страшно их расстроил. Мало того, что они на пару опоздали, так ещё и сплетен не послушали.

* * * * *

— Ну что там Владиславовна? — с порога общежития начал допытываться Барсук. — Ещё один разнос устроила?

Он прогулял последнюю пару, чтобы снова углубиться в свой альбом с марками. Больно Жека любил это дело. Вообще Барсук был той ещё сорокой, коллекционировал всё, что попадалось на глаза, начиная от монет, заканчивая крышечками от пивных бутылок.

При этом, сам не пил. Если кого-то видел на улице с бутылкой, обязательно подходил и просил отдать тару. Правда, заполучить удавалось не всегда. Всё-таки их можно было сдать на переработку и получить за это лишнюю копейку. Далеко не каждый был готов делиться потенциальным доходом.

Ну а когда бутылка оказывалась в общежитии, начинался ритуал. Он снимал крышечку и клал в коллекцию. Затем прогревал этикетку на пару, отклеивал и складывал в другую коллекцию. Этикеточную. Сама бутылка ставилась возле стены у входа. Когда скапливалось штук тридцать, он их относил на пункт приёма стеклотары и выручал пару, тройку рублей.

Пару раз Жека с вырученных денег покупал любительскую колбасу, и мы втайне от всей общаги уминали её с огромным удовольствием. Сметали всё в первые же сутки. Не хватало выдержки, терпения, чтобы растянуть удовольствие. Да и холодильника не было, могла испортиться.

— Ты знал, что Валерий Викторович — КГБшник? — не обращая внимания на вопросы Жеки сходу спросил я.

У него аж глаза выкатились.

— Вот те на! — воскликнул он. — Нет, я конечно подозревал, но… Прям КГБшник?

Я подошёл к шкафу и открыл его. На верхней полке за шарфами и шапками лежали два фотоаппарата. Первый Зенит-Е ещё шестидесятых годов выпуска, который мне достался от деда и Зенит-ЕМ, который отдал мне дядя для учёбы.

— Судя по всему, да, — безразлично произнёс я, — Не похож ведь, правда? Впрочем, а на кого вообще должны быть похожи КГБшники?

— Не знаю, — Жека завис на пару мгновений и снова вернулся к первоначальному вопросу, — Что сказала Владиславовна-то? Отчитала? Теперь будешь на пересдачи ходить до посинения?

— Нет. У вас у всех одна шарманка: «Канарейкин, ты так поменялся после больницы».

— Что, прям так и сказала?

— Угу.

Я начал проверять настройки своей «Ешки». Не знаю, что я ожидал увидеть. Барсуку было строго настрого запрещено прикасаться к моим фотоаппаратам. А больше никто про их существование и не знал. Следовательно, поменяться настройки не могли.

― Только не говори, что ты опять здесь собираешься устроить комнату проявки снимков. Я не выдержу очередные несколько суток в этих красных лампах и с заклеенными окнами! ― взвыл Жека.

― Не ссы, нет у меня времени этим заниматься, ― я сделал паузу, ― Пока.

Он удовлетворённо выдохнул и вернулся к прежней теме разговора.

— И даже не грозилась, что отчислит?

Я отрицательно помотал головой.

— Охренеть ты везучий, сукин сын, Канарейкин.

— Язык попридержи свой, — строго сказал я, намекая, что выражение «сукин сын» по отношению ко мне неуместно, — Да и про «везучесть», я бы поспорил. Найдётся ли в общаге хоть один студент, который бывал на Кубе помимо тебя?

Барсук улыбнулся. Его коричнево-рыжие волосы поблёскивали в свете последних закатных лучей, которые постепенно скрывались за тучами. В глазах появились искры задора. Если бы он не был веснушчатым, то выглядел бы довольно зловеще со своим взглядом исподлобья.

— Надеюсь, я сохраню этот статус до конца учёбы, — сказал он вполголоса, — Хотя…

Я вопросительно посмотрел на него и налил себе стакан воды.

— Я могу разделить этот статус со своим лучшим другом, ― продолжал Барсук.

Он смотрел в упор на меня.

— Со мной что ли? — нахмурился я.

Барсук тут же встрепенулся.

— Ну да! А с кем же ещё? Не с Витькой же Беспалым.

Я пожал плечами, посмотрел в видоискатель фотоаппарата, а затем убрал его и достал чёрный Зенит-ЕМ.

— Ты знаешь, у меня с намёками туго.

Жека смотрел на меня с прищуром.

― На кой тебе два фотоаппарата?

― Я ж миллион раз говорил тебе.

― Напомни.

Я устало вздохнул, посмотрел в потолок и плюхнулся на кровать.

― Один для утренней-дневной съёмки, другой для вечерней-ночной.

― Не жирно тебе будет? ― прищурился мой сосед.

― Жирно, не жирно, а настраивать фотоаппараты я ненавижу. Выставлять экспозицию, выдержку, настраивать диафрагму, ― я недовольно замычал уже от того, что рассказывал об этом, ― вот это всё ― не моё. Точнее так, настроить-то я всё могу. Один раз. А вот постоянно что-то менять…

Я задумался на несколько мгновений.

― Я люблю думать о художественности, о композиции в кадре, я люблю ловить момент. А не сидеть ковыряться с настройками. Понимаешь?

Тут же вспомнилось прошлое лето, когда я фотографировал Машку в Парке Горького на фоне фонаря с контровым светом. Было сложно найти хороший ракурс, но я справился. Где-то в шкафу у меня даже завалялись её фотографии.

― А многие меж тем носятся со «Сменой», фотографируют и не выпендриваются, ― решил съязвить Барсук.

― И что мне делать, если мне досталось два фотоаппарата? Выбросить? Или отдать оба тебе?

Жека замолчал на секунд пять, затем продолжил на другую тему, как ни в чём не бывало. Я взял гранёный стакан, чтобы допить воду.

— Короче, — Барсук заговорщически оглянулся по сторонам, — Есть тема, можно попасть на Кубу.

Я аж поперхнулся водой.

— Не фантазируй, Барсук, у тебя плохо получается.

— Нет, серьёзно! Ты слышал, что там сейчас творится?

— Нет.

— Ну как, самый натуральный кризис! С Острова Свободы бегут в США, миллионы беженцев, которых на судах переправляют во Флориду. Поговаривают, что переворот намечается, представляешь? Мне дядя рассказывал.

— Так, а мы тут причём?

— А притом, что там рук не хватает, поговаривают, что очереди из беженцев на годы вперёд растянулись, из Союза туда стекаются волонтёры. Нужно помогать кубинскому правительству. Там же тема-то какая, всех уголовников отправляют в США, содержать не на что, пусть американцы и забирают. А хороших людей надо оставить. Но вот незадача, хорошие люди тоже хотят в США. Вот и работают по этим направлениям. Понял? ― он сделал паузу. ― Нужны в основном студенты. Надо много суетиться и мало думать. Советский студент идеально подойдёт!

Он звонко рассмеялся.

― Сейчас как раз лето на носу, мой дядя может списки оформить, ― продолжал Жека, ― Поедем волонтёрить, заодно покупаемся, позагораем. Авось и американцев увидим. Я лишь однажды в своей жизни американца на расстоянии вытянутой руки видел.

Я нахмурился.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ну конечно! Да что уж там, ты и Машку сможешь взять, прикинь, какая романтика? Вы вдвоём на берегу атлантического океана, смотрите вдаль, мечтаете, строите планы на жизнь. Эх, мне бы Вальку туда тоже затащить.

— Не, Барсук, ты что-то нафантазировал. Я даже в газетах этого не видел, по радио молчат. Да и у меня летом стажировка в ТАСС. Лишь бы только Калиткина не сорвала мне её, ― я задумался на пару секунд, ― Не могу я разменять своё будущее на какой-то Остров Свободы.

― Какой-то?! ― опешил Барсук. ― Да ты думай, чего говоришь! Песочек, как манная каша, вода океанская, словно родниковая, прозрачная, с лазурным отблеском. Солнышко всегда в зените, греет и ласкает. Гавана ― это нечто, колониальный город, красота… ― он задумался. ― Да, немного грязноват, конечно, да и разруха местами. Но это всё неважно. Важно, какие там люди, а люди, м-м-м, просто чудо. Добрые, спокойные, довольные жизнью.

― Ты же только говорил, что миллионы беженцев. Неужто довольные жизнью бегут?

― Да они бегут за мечтой, а мы-то с тобой знаем, что мечтой может быть только светлое коммунистическое будущее.

― Болтливый октябрёнок, ― буркнул я.

Жека звонко рассмеялся, хотя я не шутил.

― Это мы опустим, дружище, ― ответил Барсук, ― главное ― попасть туда, а там уже разберёмся. Авось, жизнь так поменяется, что по всему миру будем куролесить. Неужели ты никогда о таком не мечтал?

Он звучал очень наивно, но его задор, блеск в глазах и энтузиазм были заразительны. Вот и во мне уже бурлило желание оказаться на Кубе. Хотя десять минут назад я об этом и помыслить не мог.

— А по поводу новостей… Да потому и замалчивают, чтобы половина Союза не ломанулась, — шёпотом сказал Жека, — Нашим тоже не выгодно много своих туда отправлять. Это же надо следить, КГБшника приставлять, докладывать, обучать, расходы на перелёт покрывать. Вдруг американцы перехватят? А если ты захочешь во Флориду сбежать? Так что, разумеется, информация тайная. Я тебе по секрету сказал.

Он сделал паузу и плюхнулся на свою кровать. У той жалобно заскрипели пружины. Жека был действительно тяжеловат для неё. Весил он килограмм сто, а ростом чуть ниже меня. При этом, его нельзя было назвать откровенно толстым. Разве что слегка упитанным.

— Ну и в целом, как пожелаешь, Саня, — безразлично добавил он, — Такой шанс выпадает раз в жизни. Возможно, Машка бы после этого предложения вообще только с тобой бы и водилась и ни с кем больше. Но ты тот ещё упёртый баран, уж я-то знаю. ТАСС, так ТАСС. Тоже важная цель.

Я задумался.

— Подожди секундочку, — прищурился я, — Ты задумал что-то неладное…

Он тут же подскочил к двери, выглянул наружу и вернулся ко мне. Вид у него был взволнованный.

— Да ничего я не задумал! Чего ты мне приписываешь? Мне остров Свободы нравится и всё. Никаких задних мыслей.

Он что-то недоговаривал. Шифровался. У меня были догадки, но он ни за что не признался бы. Мне казалось, что Барсук страсть, как хочет попасть в США. И что-то мне подсказывало, что возвращаться он после этого не планировал.

— Ладно, а от меня-то что требуется?

— Просто скажи «да», дай мне свой комсомольский билет, а дальше я сам.

Я начал ходить по комнате взад-вперёд. Прежний я из этой жизни — никогда бы не подписался на подобную авантюру. Но я из прошлой жизни буквально кричал о том, что я должен согласиться.

Меня буквально разрывало изнутри. Отказаться от стажировки в ТАСС в пользу полёта на Кубу? С одной стороны здорово, с другой стороны никакой уверенности в завтрашнем дне. Мало ли что случится на Острове Свободы? А вдруг второй Карибский кризис? Или повторение боёв в проливе свиней?

Но именно стабильность, именно понимание того, каким будет завтрашний день ― привело меня к смерти в прошлой жизни. Всё было расписано по годам. Я находился в дне сурка десятилетиями.

Возможно, Куба ― единственный мой шанс побывать за границей в текущей жизни.

Если всё действительно так просто, как говорил Барсук, то надо хотя бы попытаться.

― Ладно, я согласен, ― я подошёл к ящику и достал комсомольский билет, ― Держи. Жду себя в списках.

Жека выкатил глаза, глядя на меня.

― Нет, ну тебя точно подменили!

* * * * *

Я даже не подозревал, как глубоко на подкорке мозга у меня засядет эта треклятая Куба. Чего я только не представлял: как мы с Машкой целовались на берегу, как её бархатистая кожа розовела на солнце, как мы покупали знаменитые сигары Cohiba, которые обожал Фидель Кастро, а затем попивали кубинский ром.

Мечты.

Потом я думал о работе, как буду исполнять свой долг перед родиной. Как мог оказаться в центре масштабных событий, буду делать фотографии, прятаться от свистящих пуль американских захватчиков, которые посмели вновь попрать свободу кубинцев.

А ведь раньше эта мысль меня и вовсе не трогала. Ну заграница и заграница. А Женя, чёрт побери, хорош. Умел заинтересовать. Когда мы вернулись на следующий день с пар, я не мог думать ни о чём другом кроме Кубы.

― Жень, покажи ещё раз фотографии.

Ему дважды предлагать было не нужно. Он тут же достал небольшой альбом, открыл его и начал показывать одну за другой. Пляж, солнце, Гавана, Тринидад, океан, улыбающиеся, темнокожие кубинки.

― А это кто такая?

― Соня, ― с теплотой в голосе произнёс Барсук, ― моя первая любовь.

― Чего раньше о ней не рассказывал?

― Да ты и не спрашивал.

― Тот самый «американец», которого ты видел на расстоянии вытянутой руки? ― ехидно подколол его я.

― Тот самый… ― ответил он и вздохнул. ― Правда о том, что она американка я узнал лишь потом. Из уст моего дяди. Ты представляешь, говорила на идеальном русском! Без акцента.

― Тебя вербовала американка?

― Не знаю, дружище… Мне казалось, что мы просто хорошо проводили время. Она сказала, что она из МГИМО. Вечерами мы обнимались и целовались на берегу океана, лёгкий бриз трепал её кудри, а позади нас плескались волны.

Он посмотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом и задумался.

― Жека, давай возвращайся обратно в реальность. Может снова её встретишь, когда окажешься там в июне. Ты уже подал списки?

Он очнулся от дум.

― Что? А… Да, да, держи свой билет, ― Жека протянул мне комсомольский.

Я открыл билет в надежде, что там появились новые записи. Но всё было по-старому.

― А где запись?

― Какая запись? ― недоумевал он.

― Как какая? ― воскликнул я. ― Запись о том, что я в списке волонтёров. Ты же за этим брал мой билет.

― Ты что, ― выпучил глаза он, ― никаких записей там нет и не будет! Это же всё секретно!

― Покажи-ка свой, ― прищурил я глаза.

― Мой там остался у дяди, ― слегка взволнованно ответил Барсук, ― я его с собой не ношу, ты же знаешь.

― А почему мой не у твоего дяди?

― Надо оставить у дяди? Могу оставить. Я думал он тебе нужен.

Барсук протянул руку, чтобы забрать мой билет. Но я не отдал.

― Как же тогда я смогу показать, что участвовал в поддержке кубинского правительства? ― недоумевал я.

― Тебя правда волнуют такие мелочи, как запись в билете? ― нахмурился Барсук.

После этого вопроса у меня появились ещё подозрения, но я не стал их озвучивать вслух.

— К чёрту, — оскалился я и начал собираться на бокс, — пойду на тренировку. С тобой болтать ― только время тратить.

— Эй! Куда собрался? Я один буду тут горбатиться над курсачами? ― внезапно встрепенулся Женя.

― Ну уж как-нибудь сдюжишь. Мне сегодня ещё с Тёркиным перетирать.

― Да забудь ты про него! Раньше же как-то игнорировал этого болвана. Сейчас-то тебе чего вдруг взбрело в голову отношения с ним выяснять?

― Потому что кто-то должен его поставить на место.

― И ты себя что ли решил в добровольцы записать? Ну баран упрямый.

― Я с конца первого курса на бокс хожу так-то.

― И ни разу за это время не стоял с Тёркиным. Ты понятия не имеешь, что тебя ждёт.

― Держи в курсе.

Вечерние тучи постепенно застилали небо, окно окончательно потемнело. Женя резко поднялся и попытался зажечь настольную лампу. Но лампочка не загоралась.

Вместе с этим послышался стук капель о подоконник. Начался дождь.

— Да чтоб тебя! — выругался он и подошёл к стене, щёлкнув выключателем.

Никаких изменений.

— Опять электричество вырубили? — спросил я.

— Не опять, а снова! — всплеснул руками Женя. — И как делать курсач? При свечах? Дамочки хорошенькой только не хватает.

— Позови Валю, я сегодня буду боксировать до ночи, — сказал я.

— Вот в следующий раз я тебе тоже такую подлянку подкину! — тыкнул в меня пальцем Женя, намекая на то, что я ухожу тренироваться.

Он вышел в коридор, где собрались все студенты пролёта. Света действительно не было. Каждый стрелял свечки, искал спички, парафин и вообще всё, что могло дать освещение. По стене бегал лучик фонарика.

Я закинул в сумку шорты, кроссовки, видавшие лучшую жизнь, потные бинты для рук, перчатки и встал в проёме.

— Бессонова! — крикнул я на весь коридор.

То была Валька Бессонова, тайная любовь Женьки. Он никак не мог к ней подойти и позвать погулять в парке или посидеть в бистро. Поэтому я решил наконец положить конец его метаниям.

— Чего надо, Канарейкин? — послышался недовольный голос Вали с другого конца коридора.

— Тебе тут Барсук хочет пару слов сказать, зайди к нам.

— Ага, чтобы вы меня вдвоём закрыли у себя и снова заставляли харчи готовить? Нет, спасибо!

— Не дрейфь, тут по делу! — бросил я и почувствовал, как Барсуков ударил меня кулаком в плечо. ― Честное пионерское, не закроем.

Плечо заныло.

— Он всё врё… — но не успел Жека договорить, как я закрыл его рот рукой и оттолкнул внутрь комнаты.

Он недовольный и взбешённый уже было бросился на меня с кулаками, как услышал снисходительное согласие Вали.

— Ла-адно, сейчас подойду.

Я улыбнулся и подмигнул Жеке, тот истерически поправлял свою причёску. Явно волновался и места себе не находил.

Довольный содеянным, я наконец отправился в боксёрский зал.

Выйдя из общаги, я сразу же попал под ливень. А пешкодрапом шагать до зала целый километр. Ну ничего, не сахарный.

Промок насквозь уже через тридцать секунд. В небе громыхало, вспышки молнии освещали всё вокруг каждые три минуты. Где-то по пути я встретил Машу Кузнецову, которая стояла под деревом и курила.

Она делала это в гордом одиночестве, смотрела в сторону. Её волосы слегка намокли, листва клёна, что её укрывал, забирали на себя большую часть капель.

При вспышках молнии и во время клокочущего грома она не вздрагивала. Стояла ровно, выглядела отречённой, отстранённой.

— Привет, а ты чего в одиночестве? В коридорах универа тебя без подружек и не встретить, ― я бодро начал разговор.

Она повернулась, посмотрела устало, смерила меня взглядом снизу вверх, вздохнула и продолжила смотреть в пустоту.

― Да какие они мне подружки, ― произнесла Маша, ― товарищи по учёбе, не более того.

— За курение и исключить могут. Что за сигареты? Неужто «Космос»?

— Угу.

— Белорусские или молдавские?

— Не знаю, — она вновь повернулась ко мне, на этот раз во взгляде был интерес. — Канарейкин, а ты… Другой какой-то.

― Всё тот же, просто теперь знаю, чего хочу.

Маша одобрительно кивнула.

― Неужели, это знание действительно так меняет людей? ― она сделала паузу. ― Впрочем, вопрос риторический. Чего сигаретами интересуешься? Не куришь же.

— Тебе откуда знать, курю или нет? — подошёл я на расстояние метра и нагло протянул руку, чтобы дала сигарету.

― В Парке Горького ты сказал, что не куришь, ― хмыкнула она, ― Когда фотографировал меня под фонарём.

Я вспомнил, как подкатывал к ней в Парке Горького и фотографировал Кузнецову на свой Зенит. Думал, что это прокатит. Но, кажется, её это не впечатлило.

С другой стороны, почему тогда она помнила этот день?

― Мало ли, что я тогда сказал.

― Классный контровой свет от фонаря, думаешь я могла бы стать фотомоделью? ― задумчиво спросила она. ― Впрочем, неважно. То привилегия лишь для тех, кому удалось вырваться за границу.

― Неважно, так неважно, ― подытожил я, ― Но фото вышло классное. Я бы таких ещё сделал с удовольствием. У тебя есть хорошенькие подруги?

Я поймал на себе возмущённый взгляд.

― Ничего себе ты бойкий, ― она стряхнула пепел на землю.

Ещё одна вспышка осветила всё вокруг на мгновение, за ней последовал грохот.

Я и правда не курил. Но сейчас мне нужно было найти повод задержаться подольше. Поэтому я решил её обмануть.

― Давай уже, Маш, не томи, дай одну.

Она нехотя протянула пачку, где оставалось две мятых сигареты. Я вытащил одну из них и засунул в рот. Затем она подала спички. Коробок был влажный, но мне удалось зажечь одну и прикурить.

В горло тут же ударил мощный дымный концентрат. Я еле сдержался, чтобы не закашляться. Всё это время она испытующе на меня смотрела и, увидев, как я сопротивляюсь, улыбнулась.

— И чего куришь под дождём? — спросил я. — Подождать не могла, когда закончится? Вы курильщики все такие, вам не терпится.

— Пф-ф, а ты не курильщик что ли? — с недоверием произнесла она, глядя, как я делаю вторую затяжку.

— Набегами.

— Угу, заливай.

— Я не уйду, пока не ответишь.

— Настырный какой, а на экваторе мямлил, как нюня.

Меня это задело, но я не стал реагировать.

— Вечер только начался, Маш. Рассказывай. Что стряслось? Не стоит человек под дождём с сигаретой в руках, даже не вздрагивая от раскатов грома, просто так.

Кузнецова вновь посмотрела на меня. Глаза у неё были потрясные. Синие, глубокие, огромные. В них читалась нелёгкая судьба, грустинка, уверенность и вызов.

— Отчислят меня, Саш, — внезапно произнесла она вполголоса.

Глава 3: где я дал невыполнимое обещание Маше Кузнецовой

— Не пересдала высшую математику. А этот хвост со второго курса тянется.

Она глубоко вздохнула, на третью затяжку я закашлялся. Кузнецова бросила на меня снисходительный взгляд.

— Дай сюда уже, — она выдернула сигарету у меня изо рта, — не умеешь, не берись.

— Всё я умею! — возразил я. — Просто сейчас дыхалка не в норме.

Тут же забрал сигарету обратно, чем вызвал её искреннее удивление.

— И что делать будешь? — спросил я. — Как выкручиваться?

— Да что там выкручиваться? Андрей Алексеевич — зверь. Если за два года он мне не дал возможность нормально пересдать, то всё пропало.

― Ну не сдаваться же.

Каждый новый взгляд, который она на меня бросала, был всё пристальнее.

― Тебя не узнать, Канарейкин, я была уверена, что ты… ― Кузнецова сделала паузу. ― Что ты как раз тот человек, который бы предложил сдаться.

― Возвращаться обратно к родителям, так ничего и не добившись? ― хмыкнул я, не обращая внимания на многозначительные паузы. ― Зря, что ли они в тебя вкладывались?

Она вздохнула.

— А что? Поеду обратно в Карелию, ― в голосе чувствовалось тепло родного дома, ― там бабушка с дедушкой в селе, родители в пригороде Медвежьегорска. Природа, своё хозяйство небольшое. Без дела не останусь. Отец так вообще будет счастлив. Мать, конечно, расстроится.

Она помолчала какое-то время, затем продолжила.

— Хотя кого я обманываю, — у неё по щеке прокатилась слеза, — я мечтала стать теле или радиоведущей. Мне нравится здесь в Москве, огни большого города, всё такое манящее, пульсирующее. Люди другие.

Она отвернулась.

— А там что меня ждёт? Я буду дояркой, придётся выйти замуж за Ваську Щебекина, который в десять лет меня за косы дёргал, а в десятом классе на каждой перемене звал гулять, ― повисла небольшая пауза, — Щебекин хороший парень, но он…

— Дурачок деревенский, — вставил я.

Маша посмотрела на меня.

— Да, — продолжила она и внезапно в её глазах мелькнуло воодушевление, — я не хочу о нём говорить плохо, он правда такой добрый, отзывчивый, портфель за мной носил после уроков каждый день. Любой каприз, и он рядом. Но…

— Но он слишком простой.

Она прищурилась.

— Ты мысли мои читаешь что ли? Ты давай завязывай. Короче, не хочу я обратно. А делать, походу, больше нечего.

— Сгущаешь краски, — уверенно произнёс я, — Надо что-нибудь придумать, как-то найти подход к этому хрычу.

Она рассмеялась.

— Юбку перед ним задрать что ли? Нет уж, спасибо. Я, конечно, хочу учиться и стать телерадиоведущей, но не настолько, чтобы заниматься непотребствами.

— Нет же! — эмоционально возразил я. — Может ему что-то другое нужно? Вот, например, я на первом курсе встрял по риторике. Пришлось нести Анастасии Константиновне бутылочку армянского.

Маша глядела на меня исподлобья и с недоверием.

— Наверняка он чего-то хочет, правда? ― продолжал я воодушевлённо. ― Они постоянно что-то рассказывают на парах о своей жизни. Вот, к примеру, Алексей Борисович, который право вёл у нас, помнишь?

— Ну помню.

— Он постоянно говорил, что все бы деньги с зарплаты отдавал, если бы мог очередь на свою новую копейку подвинуть. Наверняка твой тоже нечто похожее рассказывал.

Она нахмурилась. Долго молчала, вспоминала. Уже почти докурила сигарету. Затем в глазах появился лучик надежды, и она повернулась ко мне с сияющими глазами.

— Кое-что он говорил, я вспомнила!

— Что же?

— Он рассказывал, как в молодости фанател от сериала Лэсси, тот про собаку, помнишь?

— Ну.

— Говорил, что эту Лэсси хочет. Именно в той окраске. Рыже-белую. Жаловался, что очереди на этих собак огромные. Год можно простоять в очереди, чтобы купить её. А стоит она, как крыло самолёта.

На этой фразе Маша помрачнела, блеск в глазах исчез.

— Мне никогда в жизни не достать эту Лэсси, ― добавила она, ― Ни копейки в кармане нет, до стипендии ещё неделя, а мне ещё жить на что-то нужно.

Я вырвал у неё из руки сигарету, сделал затяжку, в голове помутнело. Она смотрела на меня с недоумением.

— Могу помочь тебе, ― уверенно сказал я.

У Маши округлились глаза.

— Ты сейчас так не шути.

— Я и не шучу. Правда могу помочь тебе. У меня родители собачники, они все породы знают, всех заводчиков. Связи есть. Я как раз видел щенков Лэсси. Если быть точным, это Колли, а не Лэсси. Но не суть. Короче, заводчик моему отцу по гроб жизни обязан. Достану. Когда у тебя решается вопрос с отчислением?

Кузнецова смотрела с недоверием, но в глазах мелькнула надежда.

— Через полтора месяца.

— Тю-ю, времени вагон.

— Ага, не заметишь, как пролетит.

— Я — молния, — ответил я с улыбкой, — оглянуться не успеешь, как всё будет решено. Но у меня есть условие.

Она приподняла брови, сжала губы и посмотрела на меня исподлобья.

— А просто так, по-рыцарски, безвозмездно ты уже не можешь помочь бедной девушке, да?

— Конечно могу! Но в следующий раз, а в этот раз, есть небольшое условие.

После этой фразы я почувствовал себя настоящим засранцем, но, судя по взгляду Кузнецовой, такой подход ей даже понравился.

— Ох, я об этом пожалею, ― она закрыла глаза и вздохнула, ― Ладно, давай своё условие.

— Как только передам тебе в руки собаку, ты идёшь со мной гулять.

Она приподняла брови и скрестила руки на груди.

— Что и всё? Просто гулять?

— Ну да, а что такого?

— Да ничего, думала замуж звать будешь.

— А ты пойдёшь?

— Если ты достанешь мне эту Лэсси, я с тобой в то же мгновение в ЗАГС пойду. Кольца только не забудь.

— Никто за язык тебя не тянул, ― улыбнулся я.

― Тебя тоже, ― улыбнулась она в ответ.

На этом наш разговор закончился, и я пошёл дальше. Дождь уже почти закончился к этому моменту.

Добежал до спортзала. На тренировку опаздывал, но нужно было ещё сделать срочный звонок. Телефон-автомат стоял внутри чуть поодаль от вахтёрши бабы Нины. Она посмотрела на меня исподлобья, когда я ворвался весь мокрый и пробрался к телефону.

— Из общаги тебе не звонится что ли?

— Там очередь, баб Нин.

— Понятно. Стоило оно того, чтобы через ливень километр бежать?

Я посмотрел на неё и улыбнулся.

— Однозначно стоило.

— Ну ничего, Юрий Глебович тебе за опоздание таких навешает, улыбка сразу пропадёт.

— Не, баб Нин, даже Юрий Глебович не сможет мне испортить настроение.

— Чой-та? Девку охмурил что ли какую?

Я начал рыться в карманах в поисках пятнадцати копеек. Нашёл четырнадцать, а вот второй не хватало.

— Не «какую», а вполне конкретную, — ответил я, — баб Нин, копейки не найдётся? Я верну на днях, вопрос жизни и смерти.

— А на кой тебе копейка?

― Родителям позвонить.

― Должен будешь! ― буркнула баб Нина и протянула мне копейку. ― Ты у меня на карандаше.

― Спасибо, баб Нин, ― улыбнулся я и начал крутить диск.

Послышались длинные гудки, затем трубку взял отец.

— Пап, привет!

— Саш, ты чего так поздно звонишь? Что случилось?

— Да ничего не случилось, я хотел спросить про собак.

— Каких собак?

— Да обычных собак, короче, — я набрал лёгкие воздуха, — мне нуж…

— Подожди, мать твоя приехала от Людки.

На том конце послышалось шуршание, шум, гам. Затем я услышал вполне привычный диалог собственных родителей.

— С сыном твоим разговариваю, с кем ещё? Хотя нет, с любовницей, во! Соседкой, помнишь ту с первого этажа, что заселилась год назад? Ай хороша!

— Дай сюда! — рявкнула мама.

Судя по звуку, она вырвала трубку из рук отца.

— Сашенька, ну как ты там? Ох, межгород же, с нас деньги не спишут? Ты откуда звонишь? Из университета?

— Да, откуда же ещё?

— Да ничего не спишут, что ты как дура! — говорил отец в стороне.

— А ты не лезь, я с сыном разговариваю! — гаркнула злая мать. — Сашуль, ну ты там хоть кушаешь? Чего не звонил уж, как три дня? Я тебе письмом отправила два рубля, как раз на связь.

Я закатил глаза и выдохнул.

— Мам, блин! Я по делу, времени мало, ну.

— Ты мне скажи, дошли денежки или нет? Вам стипендию всё задерживают?

— Не дошли, мам, ты когда отправила?

— Позавчера.

— Ну и как они дойти должны были?

— Ладно, ладно, ещё дойдут значит.

— Мам, у нас мало времени! Не распыляйся. Что касается стипендии, то да, задерживают. Но это не проблема. Как-нибудь справлюсь.

— У тебя так мало денег? Саша, ты кушаешь вообще? Я ещё отправлю завтра же!

— Да что ты к нему привязалась, курица наседка?! — сказал отец на заднем плане. — Думаешь не найдёт еды в общаге что ли? Вон, мы когда служили…

— Да хватит лезть уже, иди лучше полку почини, скоро книги свалятся! Две минуты у нас всего!

Я снова закатил глаза и вздохнул.

— Мам, сколько стоит сейчас купить щенка колли?

— Щенка колли? А тебе зачем?

— Он щенка колли хочет купить? — снова ворвался отец.

— Да, мам, щенка колли, мне надо. Для девушки.

— Для девушки? Ой, это ты конечно… Я даже не знаю, там на них сейчас такие очереди, это ужас, Саш. Вы там сериалов насмотрелись? А ты именно за этим позвонил? Я думала, чего стряслось.

— Они там Лэсси смотрели, что ли? — послышался голос отца.

— Ничего не стряслось! — я уже начинал выходить из себя. — Так что с щенками колли? Мне нужен рыжий.

— Да ну окстись, сынок, это надо в кинологический клуб идти, потом в очереди год стоять! Ты её дрессировать должен будешь. А если хочешь, чтобы побыстрее, то будь любезен восемьдесят рублей вынь, да положи. Да ещё, и чтобы кинолог был добросовестный, не обманул. А рыжие это ж вообще, Сашуль, они живут дай бог десять лет. Вы к ней только привяжетесь, а она уже умрёт. Горе-то какое будет. Здоровье у них ни к чёрту, замумукаетесь по ветеринарным клиникам ходить. Знаешь какие очереди в ту же Скрябина? Это ещё и на другой конец города ехать…

Она сделала небольшую паузу.

— А ты себе девочку нашёл, Саш? А как зовут её? Жениться планируете?

— Ма-ам!

— Ксюша! — отец гаркнул на том конце. — Ну что ты лезешь к нему, а? Сам разберётся, захочет, расскажет.

— Это Лиля Рыбочкина? — словно пропустив мимо ушей всё, что сказал отец, продолжала мама.

— Что? Лиля? Нет, конечно! — воскликнул я.

То была моя бывшая одноклассница, она тоже училась в МГУ, но на другом факультете. И почему мама её вспомнила? Мне Лиля никогда не нравилась.

— Ох, а такая хорошая девочка. Саш, мы сейчас с папой подумаем, чего можно сделать с колли, да, Слав? — она обратилась к нему последней фразой.

— Что «да, Слав»? — передразнил её он. — Я по-твоему дед Мороз? Что мы тут сделаем? Могу в кинологический клуб сходить и сказать всё то же самое, что ты ему уже сказала.

— Вася!

— Что Вася? Да, я Вася!

— Ладно, мам, сейчас уже связь оборвётся, спасибо. У вас всё нормально?

— Да, сынок, потихоньку…

На том всё и закончилось. Разговор прервался, денег больше не было.

Я посмотрел на бабу Нину, она сидела улыбалась. Зубов у неё штук шесть отсутствовало. Но улыбка искренняя, радостная.

— Вот ты, Сашка, себе действительно задачку задал. А девчонка та крутит тобой, как захочет, уж я-то сразу вижу.

— Баб Нин…

— Я своё пожила, сама таких, как ты по молодости нахлобучивала, вы как юбку короткую увидите, так сразу всю резьбу срывает. Так что не рассказывай мне тут.

Я взял сумку, перекинул через плечо и направился в сторону зала.

— Ладно, баб Нин, пойду я.

— Иди, иди, тебя ещё взбучка ждёт впереди.

После этого она рассмеялась, а я поковылял по коридору. Придётся, что-то придумывать с собакой. Как достать щенка колли в условиях дефицита и очереди? Нельзя же прийти к преподавателю и сказать: «ну вы мне зачёт поставьте, а я через год вам собаку принесу».

Нет, так не пойдёт. Но где же найти? Не забирать же у счастливых хозяев. Я тут же представил себе ребёнка, которому подарили щенка колли, о котором он так мечтал. Этот мальчик шёл по улице с щенком, радовался, тут подбежал я и забрал щенка.

Травма детства. Нет, это точно не мой вариант.

Я потряс головой. Нужно что-то ещё придумать. Но что? Где их достать? Идти в кинологический клуб. Спрашивать, интересоваться. Ближайший был в Кузьминках. Туда же ещё и записываться нужно было.

С этими мыслями я дошёл до зала, где меня встретил тренер.

― Канарейкин, ― спокойно произнёс он, как ни в чём не бывало, ― опаздываешь.

― Звонил родителям, ― ответил я.

― Я не спрашивал, почему ты опаздываешь, я констатировал факт. Падай на пол. Сто двадцать отжиманий.

― Да какие сто двадцать, Юрий Глебович?!

Он прищурился, повернулся ко мне всем телом и начал сверлить взглядом. Все присутствующие разминались, нарезая круги по спортивному залу.

Юрий Глебович Мельцер обычно давал в качестве разминки сорок кругов бегом. Причём больших кругов, которые охватывали ещё и зал для тенниса. Новички вымирали на двадцатом. А старички вроде меня были довольно выносливыми.

Вдалеке я выцепил взглядом Тёркина, который во время бега ещё и удары отрабатывал.

― За каждое опоздание накидываю отжимания, ― спокойно произнёс Мельцер, ― Опоздаешь ещё раз, будешь отжиматься двести раз. Пока не научишься приходить вовремя.

Я выдохнул, делать было нечего. Придётся отжиматься. Если к моменту спарринга с Тёркиным я буду уставший ― это плохо. Но ещё хуже ― перечить тренеру. Он мог заставить толкать пол и тысячу раз.

Скинув сумку, я упал и начал отжиматься. Закрыл сто двадцать за один подход. Отжиматься я любил и делал это каждое утро в общежитии.

― Не выглядишь уставшим, ― сказал он спокойно, ― Ещё сорок.

― Юрий Глебович…

― Я спросил твоего мнения?! ― внезапно рявкнул он, ― Отжимайся.

Я сделал. Руки уже забивались.

― Всё ещё не выглядишь уставшим, ― он смотрел на меня исподлобья.

― Я и не должен…

― Ещё сорок!

Понятно. Как я сразу не догадался, что это уже другая игра. Я не должен ничего говорить в ответ. Воспитывал меня. Это раздражало. Я прекрасно понимал, зачем это всё. И оттого постепенно выходил из себя. Внутри всё бурлило, мне хотелось кому-нибудь сломать челюсть. И этот кто-то сейчас нарезал круги в зале.

После очередного сороковника я встал и услышал знакомое.

― Всё ещё не выглядишь усталым.

Но я понял правила игры и промолчал. Тренер улыбнулся.

― Молодец, учишься, ― через мгновение улыбка с его уст пропала, ― шестьдесят кругов!

― Но! ― интуитивно не выдержал я.

Он расплылся в улыбке.

― Семьдесят кругов.

Я был просто в ярости. Но делать нечего, побежал. Бежал я быстрее обычного, всю ярость пуская в ноги.

На десятом круге я нагнал основную группу и боднул Тёркина в плечо. Тот опешил, но ничего не успел сделать, потому что я убежал вперёд. Оглянувшись, я злобно улыбнулся. В его глазах было смятение. Я действительно вёл себя не так, как он привык.

Уже на моём пятнадцатом круге они закончили, а я продолжал носиться. На тридцатом тренер меня остановил.

― Не выглядишь уставшим.

Я кивнул.

― Продолжай.

Последние десять кругов я бежал на силе воли. Было сложно, но я это сделал. Даже делал вид, что не запыхался, хоть и хотелось вздохнуть полной грудью.

Я был злой, как цепной пёс. И тренер, кажется, это уловил. На семидесятом кругу я прибежал, еле сдерживая одышку. Но из принципа старался дышать ровно, чтобы не показывать виду.

― Какой ты злой стал, Канарейкин, ― приподнял он брови, ― Ещё и дыхание держишь. Давай тут при мне не выкобенивайся, выдыхай.

Эти слова подействовали, словно волшебство. Я резко выдохнул и начал прерывисто дышать. Всё тело горело. Уставший, но разогретый до температуры кипения я открыл в себе новое состояние: бочка с порохом. Малейшая искра, и я взорвусь.

― Как я тебя учил? Ну-ка, глубокий вдох, затем серия выдохов до максимума, давай!

Я исполнил и это помогало. Восстановил дыхание очень быстро.

― Тебя словно подменили, ― продолжал он, ― Раньше ты уже после разминки расслаблялся. Сейчас весь, как струна натянутая. Неужто барышня наконец появилась?

Сказав это, он посмотрел, как остальные работают на грушах, крикнул Сидорову, чтобы не филонил и вернулся ко мне.

― Ладно, посмотрим на тебя в деле, ― с улыбкой произнёс он, ― Тёркин! Надевай перчатки и на ринг! ― тренер повернулся ко мне. ― Ты тоже надевай перчатки и на ринг. Пошёл! Или ты думал, что после разминки я тебя пожалею?

― О, я был бы очень разочарован, если бы пожалели.

― Марш на ринг.

Моё сердце заколотилось, как бешеное, но как ни странно, внутри я был готов. Да не просто готов, я жаждал вцепиться зубами в глотку Тёркина.

Глава 4: где я встретил самого крутого препода в своей жизни

Голова мгновенно опустела, ни единой мысли. Я намотал тренировочные бинты на руки, затем натянул перчатки, фиксируя шнурки зубами.

Тёркин ходил из стороны в сторону, он был уже готов к зарубе. Бедолага даже не подозревал. Мой план сильно отличался от того, к чему тут все привыкли.

― Три минуты, ― произнёс тренер, ― работаем легко, друг друга не убиваем, отрабатываем корпус и клинч, сильно не размениваемся. Понятно?

Мы с Тёркиным смотрели в глаза друг другу. Независимо от того, что сказал тренер, по сигналу я намерен был сорваться. Моя задача была застать Тёркина врасплох.

Он выше меня, руки длиннее, поэтому размениваться на дистанции не было смысла, нужно было сразу входить в клинч и лишать его рёбер. Он будет пытаться разорвать дистанцию, поэтому нужно вцепиться в него так, чтобы он не мог этого сделать.

― Я спросил, понятно ли вам? ― повысил голос тренер.

Я кивнул, Тёркин тоже. Раздался звук свистка, и я ломанулся вперёд со всей дури и всёк ему оверхендом с ходу! Он явно не ожидал и попытался отыграться, но я уже пустил в ход всё, что у меня было.

Дальше, как в тумане. Я лупил со всей дури, осыпал градом быстрых ударов рёбра, печень, почки.

Вспышка! И я уже повалил его на канвас! Он сопротивлялся, кажется я получил несколько прямых в нос, но мне было по барабану. Из-за этого в его глазах мелькал страх.

Он-то думал, что всё будет легко и просто. Никак не ожидал такого напора.

Ещё через мгновение я перебросил его через канаты, он навернулся на деревянный пол с характерным треском. Я надеялся, что это был его позвоночник.

Кажется, я орал во всю глотку. Ещё через мгновение я уже сделал его лицо собственной грушей для битья. Но он никак не отключался.

На заднем плане происходила какая-то суета, до которой мне не было дела.

А затем я растворился в собственной ярости, глаза затянуло пеленой, я перестал осознавать, что происходило вокруг.

* * * * *

― Вы два идиота!

Отчитывал нас Юрий Глебович в тренерской.

― Я вам сказал, что у нас тренировка, а вы решили убить друг друга? Вы там что не поделили? За бабу дрались? Как две псины, ей богу.

Он посмотрел на Тёркина.

― Ну ты-то чего повёлся на это?! Ты опытный боксёр, а повёлся на такую провокацию! А если на соревнованиях подобное случится?

Тёркин стоял, опустив глаза.

У меня из носа лилось. Кровь капала на пол, белая майка покрылась багряными пятнами. Правый глаз заплыл, я им почти ничего не видел.

Впрочем, Тёркину тоже досталось. Во-первых, он пошатывался и тяжело дышал. Походу я ему ещё и по лёгким настучал. Во-вторых, у него две сечки на каждую бровь. Крови лилось столько же, сколько и у меня. Только в его случае ― на чёрную майку.

Сейчас мы отличались только по одному признаку: способность продолжать бой. Тёркин явно не был готов встать снова. А вот я ― хоть сейчас в бой. Даже с заплывшим глазом готов был повторить всё по новой.

― Охренеть! Если бы знал, что вы будете друг друга убивать, ни за что в жизни не поставил в спарринг.

Я смотрел тренеру прямо в глаза.

― Канарейкин, ты чего на меня так смотришь, я не понял? Не по делу что-то говорю?

― Всё по делу, тренер.

― Нет, ты явно что-то хочешь сказать, давай, мы тебя послушаем.

Он посмотрел на пол, который я залил кровью и вздохнул.

― Я хотел сказать, что если бы мне дали второй шанс, я бы сделал всё то же самое.

Тренер закрыл глаза рукой, глубоко вздохнул и произнёс:

― Ох, Канарейкин, ну дебил, ― он выдержал небольшую паузу, ― Так, ладно. С вами разбираться ― значит на других парней забивать, а я не могу этого сделать. У нас соревнования на носу. Поступим следующим образом.

Он взял медицинский чемоданчик, который лежал у него в шкафчике, достал оттуда вату, бинты, перекись и пару пластырей.

― Во-первых, подлатайтесь, во-вторых, ― он взял швабру, что стояла в углу и тряпку, ― вытрите всю кровь, что вы мне тут налили, в-третьих, оба шуруйте в медпункт. Там вас Лариса Геннадьевна подошьёт.

Юрий Глебович смотрел не мигая.

― Ну и что стоим?

Я уже было развернулся, как он рявкнул.

― Канарейкин, ты останься. Есть разговор. А ты, Тёркин, давай шуруй. Потом с тобой отдельно поговорим.

Дима исчез из тренерской. А я стоял и прикладывал вату к носу. Она мгновенно пропитывалась кровью, поэтому приходилось очень часто менять ватки.

Тренер подошёл поближе, взял руками меня за голову и начал внимательно разглядывать.

― Ну сломан походу, ― сказал он, ― Готов?

― К чему?

Но не успел я это сказать, как он большими пальцами резко надавил с двух сторон. Боль пронзила всё тело, я еле сдержался, чтобы не заорать.

― Ты смотри-ка, не боец, а биотварь какая-то, ― улыбнулся тренер, ― Мальчик становится мужчиной, когда он готов умереть за свой выбор.

Он отошёл на пару шагов назад, чтобы оценить проделанную работу. Судя по реакции, мой нос выглядел теперь гораздо лучше.

― Так, а теперь к делу, ― Юрий Глебович сел за стол, ― Две недели тебе на восстановление. Как раз всё затянется. Затем придёшь на тренировку на два часа раньше, понял?

― Это ещё зачем?

― Вопросы тут задаю я!

― И всё же?

Тренер даже слегка опешил.

― Готовить тебя будем.

― К чему?

― Узнаешь.

Я кивнул.

― Кровь не забудь вытереть.

Он дал мне тряпку.

― И чтобы больше никогда не устраивал ничего подобного на моих тренировках, понял?

Я кивнул, вытер кровь и отправился в медблок.

* * * * *

— Ну и видок у тебя, — восклицал Барсук, — а я говорил, чтобы ты с ним не связывался.

Мы сидели в поточной аудитории. До начала пары оставалось десять минут. Нос ныл, кулаки болели, мышцы сводило. Но я был доволен собой.

— Я вообще-то его уработал, — уверенно произнес я.

— Вижу по твоему лицу, как уработал.

— Ща зайдет в аудиторию, сам убедишься.

Барсук только прыснул со смеху.

— Ты на этой лекции главное не засыпай, — предостерег он, — Ректор университета читает ― Елизар Богданович.

— Не буду, а какой предмет, кстати?

Жека схватился за голову.

— Фу ты, ну ты, я думал ты реально за ум взялся. Надеялся, что стычка с Тëркиным тебя хоть чему-то научит. Но нет, ты дуреешь на глазах, дружище.

— Ты не ответил на вопрос.

— Социология в журналистике. Это очень важный предмет. Елизар Богданович ― наш ректор, никому автоматы не ставит. Никогда. А самых активных гоняет в хвост и в гриву. Так что выгоднее всего просто сидеть и не высовываться.

— О, гляди, — сказал я, указывая на зашедшего Тëркина, — красавец, да?

Жека выпучил глаза. Тëркин выглядел ещë хуже, чем я думал. Лицо заплывшее, огромные синяки под глазами, опухшие брови. Надбровные дуги залеплены пластырями. Виднелись швы.

Его закадычные друзья, видимо, подтрунивали над ним, на что тот реагировал резким недовольством. Одному даже подзатыльник отвесил.

Я, безусловно, тоже был "красив", но Тëркин... Этот с дамами сегодня точно не станет общаться.

— Охренеть, Канара, да ты просто животное, — Барсук внезапно замолк и посмотрел на меня с прищуром, — Да не-е, это не ты. Его кто-то на тренировке отделал, а ты себе это приписываешь.

— Барсук, я тебе сейчас всеку!

— Тихо, тихо, не кипишуй! Лучше вон, на Машку погляди.

В аудиторию вошла Кузнецова с двумя подружками. Наши с ней взгляды тут же пересеклись, на мгновение я даже уловил тревогу в её глазах, но потом она отвернулась и села в первых рядах.

Ещё через пару минут в аудиторию буквально ворвался Елизар Богданович.

― Единственный предмет, который он читает, достался нам, ― прошептал Жека, ― вот так удача.

Он изобразил кавычки пальцами, в его голосе звучал сарказм.

― Но ведь он крутой специалист, ― возразил я.

― Карибский кризис? То, что он был там и всё видел, слышал? Ты об этом?

― Это далеко не самое большое достижение в его карьере.

― Военный переворот в Чили, операция «Кондор», операция «Дунай», да опыта у него не занимать. Везде успел побывать и материалы написать.

Я кивнул.

― Представь себе, как человек, который столько прошёл, в итоге занимается тем, что отыгрывается на студентах.

Внезапно Елизар Богданович остановился прямо в проходе и стал прислушиваться.

Он был невысокий, с тёмной, густой шевелюрой, и мелькающей частой проседью. На нём был пиджак тёмно-синего цвета в полоску. Такие очень редко встречались в Союзе. Чаще были серые или коричневые. У Елизара Богдановича же явно какой-то импортный, очень качественный. Сидел костюм ― отлично, фигура у ректора ― на зависть многим молодым.

В руках он держал чёрную, кожаную папку. Также я обратил внимание на часы. То не Восток и не Победа. Тоже что-то импортное.

― Вырядился-то как, ― шептал Барсук, ― Весь в импортном. И не боится же!

После недолгой паузы он добавил.

― Я бы тоже так хотел.

Внезапно ректор повернулся в нашу сторону.

― Что за стрёкот? ― гаркнул он на всю аудиторию. ― Кто-то из вас пришёл перешёптываться на паре?

Барсук тут же замолчал и уставился в пустую тетрадь. Ректор резко повернулся и дошагал до лекционного подиума. Там он раскрыл папку, уверенно опёрся руками на края подиума и окинул аудиторию взглядом вновь.

Все студенты тут же опустили глаза, а я сидел и смотрел прямо на него. В один момент наши взгляды пересеклись, но ничего страшного не произошло. Елизар Богданович просто начал вести лекцию.

― Те, кому это не нужно ― можете выйти, ― произнёс ректор.

Его слова отразились эхом по аудитории.

― Ещё раз повторяю, я буду работать только с теми, кому интересно. Кому не интересно, можете покинуть аудиторию. И больше не приходите.

Кто-то из средних рядов скромно поднял руку.

― Слушаю вас, ― сказал ректор.

― Это будет засчитано, как пропуск?

― Разумеется.

― Но тогда, какой смысл?

Тут ректор рассмеялся во весь голос. Все снова притихли и опустили глаза.

― Я надеялся встретить достаточно смелого студента, готового взять на себя ответственность за свои поступки, ― ответил он, ― Но вы, наверное, не понимаете, ребятки. Когда вы покинете стены вуза, вы каждый день будете сталкиваться с выбором. И ни в одном из вариантов выбора никогда не будет абсолютной выгоды. Вы всегда будете чего-то лишены.

Он кашлянул и сделал паузу.

― Вы можете покинуть аудиторию и заняться тем, что по-вашему мнению важнее, чем мой предмет. И я буду уважать ваш выбор. Получите ли вы «пропуск»? Разумеется, да. Или вы думаете моя задача облегчить вашу жизнь? Возьмите на себя ответственность, решите задачу, решите проблему. Вас ещё этому на первом курсе должны были научить.

Он снова взял паузу.

― Но как я погляжу, никто кроме меня так и не взял на себя ответственность за воспитание будущего поколения. Что ж…

Ещё одна короткая пауза.

― Вам повезло, что вы ко мне попали. После моего цикла лекций вы станете совершенно другими людьми, ― он прокашлялся, ― Точно никто не хочет выйти?

Все застыли, как статуи.

― Я так и думал. Приступим.

Сказать, что я был воодушевлён ― ничего не сказать. Это самый крутой преподаватель, что я встречал в своей жизни.

* * * * *

― Таким образом, истоки Карибского кризиса ― это далеко не те однозначные заявления, которые мы могли прочесть в газетах или учебниках истории. Но я обязан сказать, что США в этом конфликте являлись зачинщиками и, в конечном итоге, проигравшей стороной. Есть вопросы?

После тридцатисекундной паузы в абсолютной тишине поднялась робкая рука с задних рядов.

― Да, слушаю.

― Но, у нас же лекция по социологии в журналистике, а мы разбирали в основном политические и экономические явления в рамках взаимоотношений СССР и США…

― Думаете, я рассказывал что-то лишнее? Полагаете, что мой материал не соответствует предмету?

― Нет, я лишь…

― Вот и замечательно. Нормальные вопросы будут? По теме?

Разумеется, гробовая тишина. Ко мне повернулся Барсук.

― Сейчас он предложит поработать на факультативах, ― шептал он, ― Это ловушка. Ни за что не соглашайся.

Ректор окидывал взглядом аудиторию. Когда он закончил, опустил глаза в папку и достал список.

― План у нас следующий. Сейчас я начну отмечать присутствующих. Но прежде, хочу дать вам возможность. Я предлагаю подобное не каждый год, и далеко не всем потокам. Вам повезло… Впрочем, вы вряд ли это осознаёте.

Он выровнял бумаги, постучав ими о стол.

― Я буду называть фамилию, а вы должны поднять руку и произнести «да», если готовы пойти на факультативы по моему предмету и «нет», если не готовы. Всё ясно?

Аудитория ответила гробовой тишиной.

― Замечательно.

Я уже знал наперёд, что скажу «да». Понятия не имел, что меня ждало впереди, но это однозначно того стоило.

― Шаповалов.

― Нет.

― Дрындина.

― Нет.

― Кузнецова.

― Нет.

Не удивлён, что Маша не хотела идти на факультативы. Она до сих пор не верила в то, что останется здесь учиться.

― Клименко.

― Нет.

― Барсуков.

― Нет.

Список был длинным, но наконец пришла моя очередь. Среди бесконечных и унылых «нет», ректор внезапно услышал…

― ДА!

Елизар Богданович удивлённо поднял глаза и посмотрел на меня.

― Канарейкин, вы уверены?

― Абсолютно.

― Подойдите ко мне после лекции.

Затем он продолжил идти по списку, а Барсук посмотрел на меня с выпученными глазами.

― Ты… Ты дурак?! ― прошептал он.

― Тихо, ― оборвал я.

Вереница одинаковых ответов тянулась до самого конца. Никто не хотел приходить на факультативы, кроме меня. Ну и славно. Мне же больше достанется.

― Щепкин.

― Да!

Я опешил. Это ещё что за хмырь? Откуда он взялся? Барсук и вся аудитория теперь смотрели в его сторону. Щуплый, высокий с растрёпанной причёской и в очках, он сидел и смотрел на ректора так же уверенно, как и ректор на него.

― Ещё один? Да у меня сегодня праздник какой-то, ― улыбнулся ректор, ― Щепкин, вы абсолютно уверены?

― Никогда ещё не был так уверен, ― спокойно произнёс он.

― Что ж, подойдите после лекции с Канарейкиным ко мне.

Эти несколько минут тянулись вечность. Сокурсники покидали аудиторию без спешки. Всем было интересно, что с нами будет. Но пока они не вышли, ректор даже не начинал разговор.

Наконец аудитория опустела, и мы с Щепкиным остались с ректором втроём. Тот смотрел на нас сверху вниз, так как стоял выше на подиуме. Глядя на меня, он произнёс.

― Канарейкин, вы что лицом гвозди забивали?

― Я просто…

― Я не просил отвечать, ― оборвал он, ― Так, значит к следующей лекции, а она будет на следующей неделе, вы оба должны принести мне все самые важные сводки политбюро, начиная с 16 октября 1962 года и по сей день.

― Но… ― начал было Щепкин, но ректор его перебил.

― Что, «но»? Щепкин, я вам даю последнюю возможность выйти из аудитории и забыть о факультативах. Ибо, если вы в эту драку ввяжетесь, обратной дороги не будет. Я вас просто не допущу до экзаменов, пока вы не выполните всё, что необходимо.

― Нет, нет, я согласен, ― быстро ответил он.

― Канарейкин, может вы что-то хотите сказать?

― Что, если я выполню это задание раньше?

Ректор рассмеялся.

― Если вы выполните это задание раньше, оно будет выполнено, либо неверно, либо не полностью. Вы же не думаете, что вы можете записать все сводки без расшифровки?

― Расшифровки? ― приподнял брови я.

― Разумеется, ― ответил он спокойно, ― Мне не нужны сухие сводки. Мне нужна расшифровка, точка зрения корреспондента, его интерпретация. Вы же на корреспондентов учитесь, верно?

― Но это… ― хотел было сказать я, но остановился на полуслове.

― Начинает доходить, да? Господа, это только начало, ― улыбнулся он, ― Я вам больше скажу, тот, кто проделает более объёмную, вдумчивую и глубокую работу, получит небольшой, совсем небольшой балл.

― На что влияет этот балл? ― спросил Щепкин.

― Во-первых, этот балл влияет на то, кто из вас в итоге будет допущен до экзамена, ― улыбнулся ректор.

― Допущен до экзамена?! ― воскликнул Щепкин.

― Всё верно. К сожалению, вас двое, а значит, вы должны конкурировать.

Мы с Щепкиным переглянулись.

— Кстати, вы можете получить ещё кое-что, — добавил ректор.

Мы стояли, чуть ли не раскрыв рты.

— Во-вторых, тот, кто проявит себя по-настоящему, отправится со мной в командировку на Кубу.

У меня в голове всё перевернулось. На Кубу? Быть того не может. Щепкин тоже не мог вымолвить ни слова.

— Но не обольщайтесь, если вы оба бездари, я никого из вас не возьму. Даже если закроете все факультативы.

Ни один из нас не мог произнести ни звука.

― Ну и что встали, как вкопанные? Задача ясна?

― Так точно, ― ответили мы хором.

― Тогда марш на следующую пару.

* * * * *

Когда мы вышли в коридор, Кирилл Щепкин тут же затараторил.

― Слушай, нам же не обязательно устраивать настоящее соревнование, можем просто договориться, верно?

― Что ты имеешь ввиду?

― Я уверен, что это будет не последнее испытание, поэтому давай в этот раз я сделаю больше твоего, а в следующий раз ты больше моего.

― А если в следующий раз будет испытание не на количество?

― Что-нибудь придумаем.

― Ну раз что-нибудь придумаем, то тогда в этот раз договоримся, я сделаю больше твоего, а ты меньше моего. Добро?

Он завис, явно не ожидал такого поворота событий.

― Нет, нет, ты меня не понял, ― продолжал Щепкин, ― Я в этот раз сделаю больше твоего. Скажем, ты остановишься на 1979 году, а сделаю весь 1980-й включительно. А уже через неделю я тебе уступлю, договорились?

― Всё я прекрасно понял, и я предлагаю сделать ровно наоборот, ― улыбнулся я.

Из прошлой жизни я прекрасно знал подобных проходимцев. Он меня и на следующем этапе будет уговаривать ему уступить. А если и не будет, я теряю преимущество на старте. Задача Кирилла Щепкина просто избавиться от меня, как от конкурента, усыпить мою бдительность, сделать вид, что мы коллеги.

― Слушай, Канарейкин, ― внезапно обратился он ко мне по фамилии, ― Я хотел нам обоим жизнь упростить, а вместо этого ты решил устроить тут клоунаду?

― Себе ты жизнь хотел упростить, кому ты лапшу вешаешь?

― Ты вообще никогда не отсвечивал! Зачем ты руку поднял? У меня не должно было быть ни единого конкурента!

Тут он замолчал, понимая, что вероятно ляпнул что-то лишнее.

Вот оно что? Щепкин не ожидал подобного развития событий. Интересно.

― А вот отсюда поподробнее, Щепкин, ― прищурился я.

― Нет никаких подробностей, ― внезапно ощетинился он, ― Просто ты мне все карты спутал.

Я призадумался.

― Ну тогда иди в архив и поднимай все записи, пока я тебе даю фору.

Он рассмеялся.

― Может ты и отличник, Канарейкин, но в исследовательских вопросах, уж извини, ты мне не ровня.

― Вот и выясним через неделю, не забудь всё расшифровать и интерпретировать.

― Лицо в порядок приведи сначала, потом указания раздавай.

― Я твоё лицо сейчас в порядок приведу.

Эта фраза его напрягла, он поправил очки, ухмыльнулся, развернулся и ушёл. А я немного пофантазировал, как я привожу его лицо в порядок. Впрочем, тут особо не нафантазируешь. Он щуплый и дряхлый, как червь.

Вряд ли он вообще когда-либо в жизни дрался.

* * * * *

Когда я возвращался в общагу, ничего не предвещало беды. Однако, оказавшись возле козырька у меня перед носом прямо из ниоткуда возникли несколько человек. А во главе с ними и сам Тёркин.

Вблизи его лицо выглядело ещё хуже. Взбухшая, синяя надбровная дуга, рассечённая губа, желтеющий по центру огромный синяк на щеке.

Я понимал, что меня ждало впереди. И картина была безрадостная. Тёркин сделал шаг вперёд.

― Ну что, Канара, теперь уже нормально побазарим.

Глава 5: где Калиткина снова начала "лечить" меня

― Базарить на рынке будешь, а на территории МГУ мы разговариваем, общаемся, ведём диалог. А не базарим.

Я вёл себя максимально дерзко, потому что мне терять больше нечего. Пусть нападает со своими дегенератами дружками. Плевать.

Он закатил глаза.

― Давай без борзоты, Канара, ― рявкнул он.

Почему он называл меня Канарой? Раньше никогда так не говорил.

― Я тут не беспредел устраивать пришёл, ― продолжал Дима, ― по делу хотел перетереть. Готов выслушать?

― Готов.

― Ну вот слушай, ― он закурил сигарету, хотя на территории универа этого делать было нельзя, ― Дрался ты на тренировке, как бешеный. Признаю, был не готов. Если бы был готов, у тебя бы ничего не вышло.

― Ага, кон…

Он поднял руку в знак того, чтобы я позволил ему закончить.

― Подожди, Канара, я не закончил, ― он сделал затяжку, ― Но это всё равно было очень и очень хорошо. Давно я так не закусывался ни с кем. И уж тем более не ожидал, что так можно закуситься с тобой. Честно говоря, я был уверен, что ты тюфяк и размазня.

Я хотел было возразить, но решил воздержаться. Пусть закончит свою речь.

― Но ты мужик, ― кивнул он головой, ― А мужиков я уважаю.

Что? Стоп, что происходит? Я думал, что сейчас начнётся рубилово не на жизнь, а насмерть. Я полагал, что мне придётся стоять против этих четверых, отбиваться до последнего, пока не появятся свидетели, которые будут способны нас разнять.

А он говорил, что уважает меня?

― Так что предлагаю закопать топор войны.

С этими словами он протянул мне руку. Я долго смотрел, не понимая, что мне делать. Это могла быть подстава. Сейчас я протяну руку, он схватит меня, после чего приложит левой. Затем меня скрутят сзади, и он уже начнёт меня добивать.

Но если не пожму руку ― это будет удар по его авторитету среди этих ребят. Я могу нажить себе врага, который не будет давать спуску постоянно.

Выгоднее пожать руку.

Здорово ли иметь такого товарища, как Тёркин? Я пока не знал. Время покажет.

Я пожал ему руку. Крепко. Мы так стояли секунд пять, пока он не улыбнулся.

― Крепенько, красава, Канара. Увидимся на тренировках.

Я кивнул.

― Ах да, чуть не забыл, ― продолжил Тёркин, ― На днях собираемся квартирник устроить во втором корпусе. Будем кутить. Гитара, Жигулёвское, девчонки, картишки. Придёшь?

― Приду, конечно.

― Второй корпус, седьмой этаж, восьмого числа. Подтягивайся в шесть, не раньше.

― Добро.

Не ожидал, что Тёркин способен признать чьи-то заслуги. Я невольно улыбнулся. А ведь приятно, когда твой враг тебя уважал. Правда, теперь непонятно враги мы или нет? Может после квартирника и вовсе друзьями станем?

* * * * *

В общежитии, меня ждал Барсук, в руках он держал письмо.

― О, наконец-то ты тут, ― воскликнул Жека, отрываясь от своего альбома с марками, ― Тебе тут письмо пришло. От родителей.

Я взял конверт и тут же вскрыл. Внутри три рубля от матери. Я вздохнул.

― Пора с этим завязывать, ― тихо произнёс я.

― С чем завязывать?

― С принятием помощи от родителей.

― Тебе деньги прислали? ― внезапно оживился он. ― Много? Пошли купим колбасы? А хотя нет… Сейчас самые большие очереди. Лучше подождём.

― Ничего себе ты рот разинул. Вообще-то я не собираюсь принимать эти деньги. Так что губу закатай.

― Что?! Да ты сдурел! Богатый что ли?

― Нет, не богатый. Надо найти подработку. Хватит уже на шее у родителей сидеть.

― Сиди пока сидится. Что-то четыре года к ряду тебя это не напрягало, ― он сделал паузу, ― Потом всю жизнь пахать будешь на заводе, вспомнишь эти времена, а вернуть их уже не получится.

― Вот поэтому у тебя и нет девушки, ― бросил я.

И кажется ударил по больному. Ходили слухи, что Валя его жёстко отшила в тот вечер, когда я ушёл тренироваться. Но я только сейчас об этом вспомнил. Возможно, не стоило так говорить. Ещё обидится. А мне с ним жить.

Судя по взгляду, его это задело. Но прошло три секунды и Барсук продолжил на меня наседать с вопросами.

― Ты куда?

Я подходил к двери.

― Спущусь вниз, позвоню матери. Скажу, чтобы больше не присылала денег. И без того хлеб без соли доедают. Ещё и мне по три рубля шлют постоянно.

― Ну ты и дурак! Не нужны деньги, тогда отдай их мне…

Но я уже шёл по коридору к лифту, чтобы позвонить с первого этажа. Когда спустился, там, как обычно, была длиннющая очередь. В конце очереди Кузнецова. Сердце забилось чуть сильнее. Я встал позади.

― Кому звонить будешь? ― задал я ей вопрос со спины.

Маша аж подпрыгнула от неожиданности.

― Канарейкин! Так пугать!

Она скрестила руки на груди и закатила глаза. Всё, как обычно.

― Кому звонить-то собралась?

― Тебе-то какое дело?

Повисла недолгая пауза.

― Ну тебя и разукрасили, конечно, ― добавила она не без тревожной нотки в голосе.

― Просто с лестницы упал.

― С Тёркиным кубарем небось летели?

― Мужские дела.

― Даже не хочу знать.

― А я бы хотел знать, с кем говорить-то будешь?

― Канарейкин, вот опять же, какое тебе дело?

Я улыбнулся.

― Мне скоро тебя под венец брать, с родителями твоими знакомиться. Надо, чтобы мы с тобой узнали друг друга поближе.

― Разошёлся!

Повисла секундная пауза.

― И вообще с родителями знакомиться будешь, когда выполнишь своё обещание!

― Хорошо, что про венец никаких вопросов. Я знал, что ты решительная девушка.

Она приподняла брови и улыбнулась.

― Ты бы личико своё перед «венцом» подлатал. Выглядишь так, будто по тебе танк проехался.

― Слишком громкое имя для человека, которого я безбожно отлупил.

Она вздохнула.

― Идиоты.

― Ну почему же идиоты?

― Думаешь, я не понимаю к чему это всё? Канарейкин, прекращай играть в рыцаря. Ты все четыре года был примерным отличником и не высовывался. А теперь внезапно…

― Место освободилось, ― прервал её я, указывая пальцем за спину.

Она оглянулась, кабинка была пустая. Маша сразу же туда нырнула, чтобы никто не успел пройти вперёд неё.

Я попытался прислушаться, наблюдая за движениями её губ, но ничего не вышло. Снаружи тишина, а по губам читать я не умел. Вышла она довольно быстро, на лице расстройство и разочарование. Когда я попытался её как-то взбодрить, Маша меня просто оттолкнула и убежала в свою комнату в общежитии.

Я пожал плечами, залез в кабинку и набрал родителей. Трубку взяла мама.

― Мам, привет.

― Сашенька! ― обрадовалась она. ― Ну как ты там? Всё в порядке?

― Да, всё хорошо.

― А почему говоришь в нос? Простудился что ли? Если заболел я ещё денег вышлю на лекарства, ты только скажи.

― Об этом я и хотел поговорить.

― Ох, беда какая случилась? ― заволновалась она. ― Влип небось в историю какую, а мы с отцом подозревали…

― Да успокойся ты! ― рявкнул я. ― Ни в какую историю я не влип. Я лишь хотел сказать, чтобы ты мне больше не присылала деньги, вот и всё.

Повисло недолгое молчание.

― Сашенька, ты и правда болен.

― Нет, мам, я как раз отлично себя чувствую.

― Ну тогда не указывай матери, что ей делать, а что нет, ― уже строго и грозно произнесла она, ― Я сама решу, что присылать, а что нет. Если мой ребёнок нуждается в деньгах, я хоть всю зарплату отправлю, ясно тебе, Александр?

Александр. Каждый раз я слышал своё полное имя, если мама была в бешенстве. А такое происходило не часто.

― Мам…

― Никаких «мам»! Я тебе что сказала? Ты фарцовщик при деньгах что ли? Нашёлся тут, перья свои распушил и выделывается! Ты с матерью так не разговаривай, понятно? ― она вздохнула и через мгновение её голос уже был мягким и добрым. ― До тебя дошёл наконец конвертик?

Я окончательно понял, что разговаривать с ней на эти темы бессмысленно. Она, как курочка-наседка будет до конца своих дней меня опекать и присылать деньги, пряники, связанные собственноручно свитера.

Объяснить ей, что мне это всё не нужно, потому что я вступал на собственный путь самообеспечения ― невозможно. Услышу снова ругань и упрёки.

Фраза «неблагодарный сын» из её уст сопровождала меня по жизни. Однажды вместо этого она сказала: «неблагодарная свинья». Но потом сама же извинялась.

― Дошёл.

― Ну и славно, я на следующей неделе ещё один вышлю, чтобы ты не голодал. Ты хорошо кушаешь, Сашенька?

― Мам.

― Что «мам»?

― Я тебе отправлю эти деньги обратно.

― Не вздумай, маленький засранец!

― Не надо меня так называть.

― Александр, давай ты не будешь играть в благородство. Твои родители уже жизнь пожили, знают, что делают. Если будешь отсылать обратно конверты, я их тебе сама привезу и за шиворот засуну, усёк?

― Мам, не нужно так со мной разговаривать.

― Ишь какой! Ты смотри-ка, зубки прорезались. Сашенька, а тебе напомнить, как я хлопотала, когда ты поступал? А тебе напомнить, как я тебя водила по учителям, выпрашивала у них дополнительные занятия?

― Причём тут это?

― Притом, Саша! Что не смей обесценивать мой труд и будь благодарен, ясно?! Я тут из кожи вон лезла, чтобы ты мне потом звонил и гадости всякие говорил?! Я не для того…

Я убрал трубку от уха. Слушать это было невозможно. Пусть прокричится, ей это, видимо, очень нужно. Я же не хотел слушать все эти упрёки. Но и вешать трубку пока не собирался.

― Ты закончила? ― спросил я, вновь поднеся трубку к уху.

― Да как ты смеешь?! Так, всё! Я не хочу ничего больше слышать. Если увижу на почте конверт, который ты вернул, клянусь богом, я следующим утром буду стоять над твоей кроватью в общежитии! Всё!

На этом связь оборвалась.

Я был чудовищно спокоен. Сам от себя не ожидал. Раньше разговоры с ней меня выматывали, я вкладывался в них эмоционально, пытался ей что-то доказать.

Теперь же… Пустота. Тишина. Словно я проглотил с десяток успокоительных таблеток.

За время разговора очередь подросла, мне уже стучали в кабинку и требовали, чтобы я закончил трепаться. Что ж, как не уважить соседей по общежитию?

Я вышел наружу и не успел дойти до выхода из общаги, как встретил Барсука, который, видимо, караулил меня.

― Саня! Куда собрался? Саня, подожди, ― дрожащим голосом заговорил он.

― Куда, куда? На кудыкину гору. Тебе какое дело?

― Слушай, если тебе эти три рубля не нужны, отдай их лучше мне! Ну ей богу, что за детский сад? Перед кем ты позёрствуешь? Какая глупость!

― Убери руки, Барсук, это родительские деньги.

― Отправишь обратно родителям?

― Какой ты догадливый.

― Ну зачем? ― чуть не расплакался он. ― Ну давай колбасы купим! Так докторской охота.

― Отстань, дай пройти.

― Канарейкин! ― внезапно строго произнёс он. ― Я с тобой делился колбасой, когда бутылки сдал. И ты делись! Мы все в одной лодке и должны делиться.

― Поделюсь, когда сам бутылок насобираю и сдам, понятно? А это деньги родителей. Я ими не распоряжаюсь.

― Распоряжаешься, дурья ты башка! Тебе мамочка любимая прислала копеечку, а ты как неблагодарный засранец хочешь её обидеть?! Отправить конверт обратно?! Ну дурак!

Я резко оттолкнул его, да так, что Барсук впечатался в стену.

― Жека, не лезь в мои дела, понял?

― Вот бы мой отец обо мне так заботился, как о тебе твоя мать!

На этом Барсук резко развернулся и ушёл обратно в комнату, а я отправился на почту и отправил письмо обратно.

* * * * *

Последующие дни мы с Барсуком не разговаривали, и он демонстративно отсел от меня на очередной паре. Я на это лишь закатил глаза. Детский сад.

А пара была с Аллой Владиславовной. Снова история КПСС, все съезды, все решения, которые были приняты для процветания великого Советского Союза.

Казалось, что ей этот предмет нравился больше чем её основной ― право.

― Тёркин, тебе есть что сказать?! ― внезапно рявкнула она.

― Нет, нет, Алла Владиславовна.

― Тогда чего шепчемся?

― Виноват.

Она подошла поближе и пригляделась.

― Тёркин, ты лицом улицу подметал что ли? Что с тобой?

― Упал с лестницы.

― Кубарем?

― Кубарем.

Повисло молчание. Однако, она, кажется, хотела продолжать испытание Димы Тёркина. В этот момент мне его стало даже жалко. Потому что я понимал, что сейчас начнётся.

― Я гляжу, Тёркин, ты решил со мной в игры поиграть?

― Не…

Но она не дала ему договорить.

― Пройдёмся по основным положениям двадцать шестого съезда КПСС 1974 года. Вставай, Тёркин, отвечай.

Он медленно поднялся, опустив глаза вниз.

― Давай, ну же! Чего молчишь?

― Мне нужно сосредоточиться.

― Ну что ж, мы подождём. Мы же никуда не спешим, верно? ― спросила она, обращаясь к аудитории.

Никто, разумеется, на вопрос не ответил. Повисла гробовая тишина. Я смотрел в окно. Вроде конец весны, а погода лучше не становилась. Наоборот, каждый день всё хуже и хуже.

Дожди, холод, слякоть. Никакой радости. Хоть бы солнце выглянуло на денёк. Но о такой роскоши и мечтать не приходилось. Самая паршивая весна в моей жизни.

В эти моменты я вспоминал школу, осень и бесконечные линейки поутру. Когда директриса вставала перед всей школой и рассказывала о том, какой это важный год, как много нам предстояло в этом году сделать, и какие нас ждали испытания.

Два, три, один раз даже четыре часа отменных речей. Сказать, что я ненавидел первое сентября ― не сказать ничего. Особенно с учётом того, что именно на первое сентября всегда приходилась отменно пасмурная погода, которая сопровождалась не только адским дубаком, но и мерзкой изморосью.

И сейчас за окном я наблюдал ровно ту же самую картину, что и первого сентября.

― Ну что, Тёркин. Прошло уже три минуты. Собрался?

― Ещё нет, я вспоминаю.

― Ах вспоминаешь, ― кивнула она, ― у тебя от зубов должно отскакивать! ― повысила тон Алла Владиславовна.

― Я знаю…

― Если бы знал, отвечал бы сразу и без запинки.

Послышался шёпот неравнодушных, которые начали помогать Тёркину.

― Молчать! ― взвизгнула она. ― Или вы хотите оказаться на его месте?

Снова тишина, которая длилась минуту. Алла Владиславовна стояла словно окаменевшая горгулья. Кажется, она даже не моргала.

Какая же мерзкая женщина. Неужели ей доставляло удовольствие вот так издеваться над студентами?

Мне захотелось снова задать ей какой-нибудь каверзный вопрос. Как в тот раз. Но в последний момент я передумал. В конце концов ― это же Тёркин. Какое мне дело до его судьбы?

― Ну что, Тёркин, видимо, ты уже ничего не вспомнишь, ― ехидно произнесла она, ― А я думала, что Канарейкин мне плохо отвечал. А тут поглядите! Вообще без ответа.

Она явно лукавила, потому что отвечал я хорошо. Если бы я отвечал плохо, моя судьба была бы не завидной. Но я не кандидат на отчисление и единственное, чем она мне угрожала ― это отсутствием автомата.

― Алла Владиславовна…

― Хочешь сказать, что выучишь? Уж неплохо было бы выучить, дружочек. Потому что, если ты не выучишь, то вылетишь отсюда, как пробка.

― Мне нельзя вылетать, Алла Владисла…

― Никому нельзя, Тёркин. Все тут учатся, чтобы профессию освоить. А такие как ты, бездельники, потом ходят и пересдают предметы.

Я смотрел на Кузнецову. Сегодня она была в свитере, волосы убрала в пучок. Где же мне достать этого щенка колли для неё?

Рядом её подруга ― Оля. Она наклонилась и что-то прошептала. Маша отрицательно покачала головой.

Только сейчас я обратил внимание на то, что Кузнецова перед собой не положила, ни тетрадку, ни ручку, ни даже бумагу. Парта абсолютно пустая. Маша с собой не взяла даже сумку. Она просто пришла в свитере с пучком на голове. Будто проснулась пять минут назад.

― У меня было всего две пересдачи за четыре года, ― возразил Дима.

― Этого достаточно, Тёркин!

Он опустил глаза, скулы напряглись, Тёркин скрипел зубами.

― Этого достаточно Тёркин, чтобы исключить тебя! ― повторила Алла Владиславовна, но уже громче.

― Меня валили такие же преподаватели, как и вы! ― внезапно выкрикнул он. ― Я всегда всё учил, как положено, я всегда готовился, всегда всё знал наизусть, все билеты! Но нет же, есть такие твари, как вы, которые валят студентов забавы ради!

После этой речи Алла Владиславовна застыла на месте, держа ладонь у открытого рта с выпученными глазами. Студенты, как суслики начали поднимать головы, когда услышали слово «твари».

Да уж, сказать подобное преподавателю ― это смертный приговор. Как он собирался выпутываться из этой истории?

― Я… ― начала она сбивчиво. ― Ставлю… Вопрос о твоём отчислении. Будешь общаться с ректором, Тёркин!

― Алла Владиславовна, я…

― Ты достаточно сказал! ― прервала она его. ― Тварь? Ты в своём уме вообще? Покинь аудиторию! И чтобы без подписи ректора я тебя здесь больше не видела!

Он нервно собрал вещи и вышел из аудитории. Я пристально смотрел на Аллу Владиславовну. Та, как ни в чём не бывало, продолжила занятие.

Барсук бросил в мою сторону короткий, надменный взгляд. После я посмотрел на то место, где должна была сидеть Маша. Но её уже не было. Когда она успела выйти? Даже Алла Владиславовна не заметила. Настолько была увлечена препарированием Тёркина.

Начался проливной дождь, из открытого окна летели капли прямо внутрь аудитории, Калиткина быстро подбежала и закрыла окно. Послышались приглушённые раскаты грома. Пара подходила к концу. Я уже считал секунды до окончания, сверяясь с настенными часами.

Когда пара закончилась я услышал то, чего слышать не хотел.

― Канарейкин, Барсуков, останьтесь. Остальные свободны.

Чёртова карга. Что ей ещё от меня нужно?

Глава 6: где я пережил четыре предательства подряд

Аудитория опустела. Я нахмурился. Внутри смесь отвращения и отсутствия интереса. Хотелось просто уйти, несмотря на то, что меня могли быть из-за этого проблемы.

― Мальчики, пойдёмте в преподавательскую, ― жестом пригласила нас в небольшой закуток, находящийся за дверью.

Она зашла туда первой, а мы пока вылезали из-за длинных деревянных парт.

― От тебя-то ей чего понадобилось? ― прошептал я Барсуку.

― Не твоего ума дело, ― бросил он безразлично.

― Ты обиделся из-за этого письма что ли?

― Отстань, Канара! ― рявкнул он.

― Дуешься, как баба.

Мы зашли в небольшое помещение, где меня ждал сюрприз.

― Мама?! ― воскликнул я. ― Что ты тут делаешь?

Она медленно повернулась, лицо у неё было бледное, в глазах считывалась тревога и отстранённость.

― Вот, ― начала Алла Владиславовна, ― ваш сын, полюбуйтесь. Всё, как я говорила.

― О, ужас, господи, помилуй, ― вырвалось у мамы, ― во что же ты ввязался, сынок? Чуяло сердце материнское, что что-то неладное, сразу билет взяла до Москвы.

Я закатил глаза. Теперь всё понятно.

― Мам, из Брянска до Москвы почти восемь часов ходу.

― И что? ― с вызовом произнесла она. ― Я ради сына не могу приехать?

― Вы всё правильно сделали Ксения Дмитриевна, ― мягким почти нежным голосом произнесла Калиткина, ― Наконец-то разберёмся в этом бардаке.

― Ничего правильного никто из вас пока не сделал, ― спокойно сказал я, ― Пустая трата времени.

Я уже хотел было встать, как Барсук перекрыл мне дорогу. И теперь я понял, зачем он понадобился. Ох, если бы я был не таким интеллигентным, я бы уложил его прямо на месте хуком в челюсть.

― Сашенька, кто же тебя так? Какой же ужас! ― чуть не ревела мать. ― Алла Владиславовна, что происходит? Во что вляпался мой мальчик?

― Много во что, ― тихо сказала Алла, ― Сначала начал соперничать за девочку с другим мальчиком, потом вот решился отправиться на Кубу. Верно говорю?

Я посмотрел на Барсука. Его глаза были пустыми. Он подставил меня. Жёстко подставил. Эх, Барсук, Барсук, ну кто же знал, что ты такая крыса?

― Нет, ― ответил я, ― Неверно.

Все трое стояли и выжидающе смотрели на меня. Алла Владиславовна опёрлась на стол и глядела не мигая, мама держала платок у рта и иногда всхлипывала, Барсук сел на ближайший стул и смотрел в окно.

Понятно. Вы тут решили устроить перевоспитание? Может ещё ректора позвали? Впрочем, ректору точно до меня нет никакого дела.

Я улыбнулся. Смешно. Они даже не представляли, насколько весь этот процесс идиотичен.

― Вы вообще осознаёте, что наш разговор не имеет никакого смысла? ― улыбаясь спросил я.

― Смысл перестанет иметь твоё обучение здесь, если не прекратишь паясничать, ― строго ответила Калиткина.

― А вы решили воспитательными работами заняться? ― посмотрел я на неё исподлобья. ― Что-то компенсируете? Вас в детстве головой вниз роняли?

― Да как ты смеешь?!

― Разговор окончен, ― спокойно произнёс я.

Но мне не давали его закончить. Жека всё ещё преграждал путь, и я еле сдерживался, чтобы силой его не оттолкнуть.

― Чтобы отправиться волонтёром на Кубу, тебе нужна хорошая успеваемость по всем предметам, ― улыбнулась Алла Владиславовна, ― Но я тебе могу пообещать, ты не получишь хорошую оценку по истории КПСС.

Она улыбалась, чувствуя себя победителем в этой ситуации. Ей хотелось меня поставить на место. А меня сильно раздражало всё это мероприятие. Но уходить просто проглотив её вызов я уже не хотел. Я вспомнил, как она издевалась на Тёркиным. Внутри всё закипало.

Я развернулся и подошёл к ней вплотную. Ехидный взгляд невысокой училки исчез.

― Послушай меня, карга ты конченая, ― прошипел я, ― Хочешь меня исключить? Дерзай, начинай прямо сейчас. Хочешь мне условия ставить? Не выйдет. Никакие условия ты мне ставить не сможешь. Твой паршивый предмет я знаю на зубок. И на Кубу полечу хочется тебе того или нет.

― Ох… ― послышался короткий вздох моей мамы.

Калиткина не унималась.

― Не видать тебе стажировки в ТАСС, не видать тебе волонтёрства и учиться ты здесь больше не будешь, понятно? ― тихо и не очень уверенно произнесла Алла Владиславовна.

― Ага, держи в курсе.

― Если ты сейчас уйдёшь, ты можешь забыть о списке Валерия Викторовича, Канарейкин! Я вычеркну тебя оттуда.

― Не думаю, что Валерий Викторович разрешает вам копаться в своих списках. Иначе, какой он тогда к чёрту КГБшник?

Все застыли, не находя, что мне ответить. Я развернулся, передо мной стоял Барсук.

― Жека, я тебя сейчас в реанимацию отправлю, если не отойдёшь.

Он испуганно отошёл в сторону, а я спокойно вышел и направился в деканат. Похоже, пару мне придётся пропустить. Но это вынужденная мера. Если прямо сейчас не решу вопрос с Калиткиной, не решу его уже никогда.

Пара пролётов, спустился на этаж ниже, затем увидел знакомую деревянную дверь. Деканат.

Оказавшись в просторном кабинете, я обнаружил лишь одну девушку, которая сидела на своём рабочем месте. Она посмотрела на меня из-под очков, но не произнесла ни слова.

― Здравствуйте, я хочу пожаловаться на преподавателя. Мне угрожали отчислением по личным мотивам, — произнёс я.

* * * * *

Разговор в деканате затянулся. Я заполнил кучу заявлений, меня детально опросила та самая девушка и, когда речь зашла о фамилии преподавателя, ассистентка деканата тяжело вздохнула.

― Калиткина?

― Да, а что такое? ― спросил я.

― Ничего, ничего, ― сказала ассистентка, ― вы не первый, кто на неё пожаловался.

― И что же получается? Ничего нельзя сделать?

― Почему же? Можно, вполне. Не переживайте. Поставьте здесь подпись. Будете сдавать экзамен другому преподавателю.

― Правда?

Я, честно говоря, не ожидал, что всё так повернётся. Я был уверен, что мне придётся бороться до конца, идеально сдавать предмет и вообще адски потеть, чтобы закончить учёбу в МГУ.

― Да, конечно, Александр, ― улыбнулась девушка, ― думаете, мы вам стали бы врать?

― Просто все говорят, что она…

Не успел я закончить, как девушка засмеялась и прервала меня.

― Тиран, деспот и вообще грозит исключением? Да, она может так говорить. Но этим занимаются другие люди. Зачётка у вас идеальная, посещаемость отличная, хорошо, что вы зашли в деканат.

― То есть, это всё пустые угрозы с её стороны?

― Не могу точно утверждать, но на моей практике некоторые студенты избежали её кары, обратившись сюда в деканат.

― Все настолько боятся, что даже не приходят сюда?

― Судя по всему, да.

― А кому я буду теперь сдавать предмет?

― Так, сейчас посмотрим, ― она открыла огромный журнал, надела очки и начала водить пальцем по страницам, ― О, вам повезло. В этом семестре его может принять Кубинский.

― Елизар Богданович? ― у меня в горле пересохло.

― Да, ректор, ― она улыбнулась, ― Странно, обычно он не принимает экзамены. Но в этом году, видимо, у него ностальгия по старым временам.

― Ностальгия?

― Да, Елизар Богданович любит иногда вспоминать свою молодость, когда он преподавал, будучи аспирантом, ― девушка наклонилась вперёд, оглянулась по сторонам и заговорила шёпотом, ― По крайней мере мне так сообщили.

― Ого…

Я не знал, радоваться или плакать.

― А как вас зовут, ― поинтересовался я.

― Лера, ― улыбнулась она.

Только сейчас я обратил внимание на её внешность. Приятная светловолосая особа с тихим голосом и томным взглядом.

— Валерия, раз уж мы с вами разговорились, не могли бы вы мне про одного человека поведать, очень уж за его судьбу переживаю.

— Что именно вас интересует?

— Исключат её или нет.

— Ох, Александр, это нарушение должностной инструкции, я не могу разглашать подобные сведения.

— Вы просто гляньте одним глазком, пожалуйста.

— Ну хорошо, — ответила она, оглядываясь по сторонам, — Но не вздумайте кому-то рассказать о нашей с вами шалости.

Она достала очередной журнал с серой картонной обложкой.

— Кого посмотреть?

— Мария Кузнецова.

— Знаем такую, — внезапно сказала Лера и прищурилась, улыбка пропала с её лица.

Я насторожился. Она знает Кузнецову? И почему перестала улыбаться?

Она послюнявила палец и начала листать клетчатые страницы, каждая из которых была аккуратно разлинована ручками трех цветов: черный, синий и красный.

— Да, приказ на отчисление уже есть, — она снова оглянулась по сторонам, затем заговорщически на меня посмотрела, — Но процесс может затянуться.

— Почему?

— Ректор лично должен подписать приказ.

― Неужто прям каждого лично проверяет?

― Да, именно так и делает. По крайней мере его ассистент мне так сказала.

— А может ли Мария Кузнецова выбрать себе другого преподавателя, чтобы пересдать высшую математику?

— О, вы и правда думаете, что вся проблема в высшей математике? ― снова улыбнулась Лера, но на этот раз улыбка была недоброй.

У меня кровь в жилах застыла.

— Что? Но она мне сказала... — я сделал паузу, — Но, если всë-таки пересдать математику, будет шанс?

Лера выдохнула.

— Даже не знаю. Разве что мизерный шанс.

― А что такого она натворила?

― Вот об этом я вам точно не расскажу.

Она говорила так, будто знала всю подноготную Маши. Как будто ей и в бумаги смотреть не надо было, чтобы рассказать про Кузнецову любую деталь, любую подробность.

— И что же ей делать? — спросил я будто в воздух. — Может быть обратиться напрямую к ректору?

— Во-первых, у неë не такая безупречная репутация, как у вас, Александр. Во-вторых, если за вас спрашивают такие люди, как Валерий Викторович, то за неё никто не спрашивал. Кузнецова в этой ситуации абсолютно одна. И шансов у неё мало, — она сделала паузу, — Впрочем, успешная пересдача может и решит проблему. Но, зная нашего математика, полагаю, что он не будет её жалеть.

У меня сердце заколотилось, как бешеное. И волновало меня не столько Машино положение, сколько то, что за меня спрашивал КГБшник.

— Валерий Викторович Калганов? — переспросил я.

— Ну конечно.

— Тот самый?

— А другого у нас и нету.

Я сглотнул.

— Что же получается?

— Получается, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Но, если пересдаст, приказ тут же аннулируют.

— Но вы же сказали, что дело не только в математике…

— Это лишь слухи, — улыбнулась Лера, — но если слухи правдивы, то пересдача не спасёт.

Лаборантка вздохнула.

— Есть ещё один вариант развития событий, — продолжала Румянцева, — Если произойдёт чудо, Елизар Богданович может ей дать второй шанс.

Она оглянулась по сторонам.

— Но за четыре года работы здесь, я лично видела лишь одного студента, который был удостоен подобного. Для этого ректору пришлось полностью изучить его дело и вынести вердикт на совете.

— Кто этот студент? — заинтересовался я.

— Тëркин Дмитрий Романович.

У меня снова внутри ëкнуло.

— Т-тëркин? С нашего потока.

— Да, да. Только не вздумайте никому рассказать, Канарейкин, мы с вами за это головой ответим.

― Я ― могила.

Внезапно послышался шум в соседней аудитории и Лера убрала все журналы.

— Канарейкин, вам бы идти.

На этом мы закончили.

* * * * *

Я решил ждать Кузнецову под деревом, пока она не появится. Ранее не раз видел еë курящей тут. Даже после того, как она получила выговор от преподавателя за это.

Ожидание оказалось долгим. Два часа проторчал, глядя вдаль, на деревья. Идти к ней в комнату не хотел. Могла спровадить. Так и не поговорили бы.

А сопротивляться тяге посмолить она точно не стала бы. И придёт именно сюда. Я был уверен. Другие места — слишком проходимые. Единственная возможность покурить без лишних глаз — в этой аллее, где очень редко ходят студенты, а преподаватели — почти никогда.

Мысли роились, мне не было никакого покоя. То треклятый Барсук возникал в голове, то Куба, то ещё чего. Разговаривать с Жекой после того, что он сделал, у меня не было никакого желания. Напротив, я вообще думал о том, чтобы перестать с ним общаться. Раз и навсегда.

В голове начали всплывать все прошлые «заслуги» Жени Барсукова, которые в нынешней ситуации представали совершенно в ином свете.

Я вспомнил, как решил на первом курсе научиться играть на гитаре. У старого школьного товарища в гараже обнаружил едва живую акустику без нижней струны. Поначалу я начал играть, как есть, но быстро понял, что без настройки ― ничего не добьюсь.

Поэтому приступил к поискам знатока, который мог бы объяснить, что к чему. Однако, и тут меня ждало разочарование. Никого из знакомых не было с такими навыками, как назло. Тогда я пошёл в библиотеку в надежде найти хоть что-то из письменных материалов по этой теме.

И удивительно, но нашёл! Самоучитель игры на гитаре. Старый, древний, поношенный, за который я отвечал головой, как сказала библиотекарша.

Когда Барсук обнаружил, чем я занимался, сразу же сказал, что у меня ничего не получится. Лучше бы с рефератом ему помог. То же самое, кстати, я слышал из его уст и про бокс на втором курсе.

В тот момент я рассказал о своём увлечении матери, она отозвалась о нём прохладно. Отец просто сказал: «Ты главное универ не просри, а там хоть на голове пляши».

На том и порешали. Увлёкся я гитарой страстно. Уже через месяц нашёл ту самую недостающую струну. Научился настраивать и даже брать пару аккордов.

Через три месяца мог уже перебором играть, а затем и вовсе принялся за ноты. Всё это дело меня страшно вдохновляло, я получал всеобщее внимание. Даже тихоня Валька, на которую положил глаз Барсук, приходила послушать. Да что уж там, весь блок был непрочь развеяться.

Доходило до того, что меня ждали возле дверей в комнату после пар, чтобы снова послушать гитару, да «тяпнуть малька». От такого внимания я начинал сходить с ума. И даже решился подкатить к Машке с серенадой. Но получил отворот поворот.

А затем и вовсе начались странности. Сначала нашу дверь в комнату кто-то вскрыл, нам с Барсуком пришлось самим замок менять. А после вскрытие повторилось. Пропала только гитара.

Я даже слегка расстроился, но из-за отказа с Машиной стороны подумал, что оно и к лучшему. Ту серенаду я сочинял с такой душой, с такой страстью, что не передать. А она, когда я начал исполнять, просто отвернулась в сторону и начала перебирать бусы. Настолько ей было скучно.

Теперь же, у меня появлялись стойкие подозрения, что Барсук мне завидовал. И в конечном итоге избавился от гитары, делая вид, что нашу комнату кто-то вскрыл. Ведь замок во второй раз не был сломан. Жека в тот момент схватился за голову и завопил, что забыл закрыть дверь на ключ.

Но если так задуматься, какому сумасшедшему пришла бы в голову идея своровать старую акустическую гитару? Пусть и частично восстановленную.

Наконец я услышал знакомое цоканье каблуков. Оборачиваться не стал, она сама скоро подойдёт. Чувствовал.

Так оно и произошло.

— Специально караулил меня, Канарейкин?

Я повернулся. Она выглядела потрясающе. Белая сорочка, коричневая юбка ниже колен с высокой талией, темные, обтягивающие чулки и простоватые, но эффектные темно-бежевые туфли.

На голове огромная копна завитых химией волос. На лице, как ни странно, улыбка. Глаза блестели.

— Разумеется, ― я нахмурился, глядя на её волосы, ― Ты сделала химическую завивку?

― Да, нравится?

Я помолчал пару секунд.

― Но это же вредно, Маш, если волосы естественным образом не завиваются, то и нечего их всякой дрянью завивать.

― Узнаю зануду с третьего курса.

В этот момент у меня в груди что-то ёкнуло, как будто тумблер переключило. Я замолчал.

— Знал же, что негде больше посмолить, — она достала Яву в мягкой пачке и закурила, — Тебе не предлагаю. Не хочу, чтобы меня потом обвиняли в том, что ты начал курить.

— Кто обвинял? ― насторожился я.

— Мама твоя, кто ж еще?

Я встрепенулся.

— Вы разговаривали?

— Ох, — она затянулась и выдохнула, — Разговаривали — это, когда диалог. А я выслушивала.

— Да чтоб меня!

— Твоя мама настоящий сыщик, — улыбнулась Маша, — Канарейкин, ты что влюблен в меня?

— С чего ты взяла? — и, не давая ей ответить, протянул руку за сигаретой, — Делись уже.

Вкус у подобных сигарет был просто отвратительным, вид тоже. Маша хмыкнула и протянула мне одну, я чиркнул спичку и затянулся. Ну и мерзость.

— Мама твоя сказала, с чего ж еще.

— Ты уже видела приказ о твоëм отчислении? — спросил я, делая вид, что мне не интересны мамины расследования.

— К сожалению. Теперь меня уже ничто не спасет.

— Зачем ты мне наврала про высшую математику. Дело же совсем не в ней. Верно?

Пришла еë очередь удивляться.

— А ты весь в мать, ― прищурилась она, ― Откуда всё узнал?

— Маша, как я могу тебе помогать, если ты мне врала?

Она посмотрела на меня исподлобья злобным взглядом.

— Обязана что ли в курсе держать? Ты мне не папа и даже не муж.

— Маш...

— Ответишь честно на мой вопрос, и я тебе расскажу про себя. Тоже честно.

— Валяй.

— Из-за меня дрался с Тëркиным?

— Да.

— Нравлюсь?

— Это уже второй вопрос.

— И всë же ответь.

— Нравишься.

— Женился бы на мне?

— Да.

Она смотрела с прищуром прямо в глаза. Изучала меня. Я смотрел в ответ, не мигая.

— Не узнаю тебя.

— А ты меня и не знала.

— Возможно.

— А теперь расскажи всю правду о твоем отчислении.

Она докурила сигарету и глубоко вздохнула.

— Пожалуй, ты единственный во всем факультете журналистики, кому мне бы хотелось это рассказать.

Глава 7: где я отнял гитару у незнакомца и показал, как надо играть

Уже стемнело, было прохладно, поэтому я дал Маше свою ветровку. Курить мы перестали, просто сидели на лавочке и смотрели на макушки деревьев и светлую, безоблачную, звездную ночь.

— Я понял, решила меня утомить молчанием.

— С тобой так хорошо молчится.

Она положила мне голову на плечо и взяла под локоть.

— Рассказывай, Маш, не играй со мной, я эти игры терпеть не могу.

Внезапно на соседней лавочке нарисовались двое с гитарой и начали играть. Послышались до боли знакомые слова.

— Постой, паровоз, не стучите, колеса! Кондуктор, нажми на тормоза!

Машка тут же вскочила, на лице улыбка.

— Я к маменьке родной, с последним приветом... Спешу показаться на глаза.

Она начала качать в такт головой, а я начал раздражаться. Эти пацаны всë испортили. Я надеялся на откровенный разговор. Откуда эти двое вообще нарисовались?

— Давай подсядем к ним, Саш! — воскликнула она с воодушевлением.

— Ты мне так и не рассказала...

— Сашенька, я обязательно тебе всë, всë, всë расскажу, но давай сначала чуть-чуть послушаем гитару! До чего же здорово играет этот парень. Кто он?

Я почувствовал укол ревности и глянул на соседнюю лавочку. Они ещë и что-то распивали. Балаган.

В этот момент, мне страсть, как захотелось найти преподавателя, который бы устроил им взбучку за распитие алкоголя на территории университета. Но делать так, я, конечно же, не стал. Просто представил себе картину маслом, где этих оболтусов ставят на отчисление. Стало чуть легче.

Маша схватила меня за руку и потащила к ним. В этот момент я даже почти перестал раздражаться.

— Можно мы с вами посидим? — спросила Маша, держа меня за руку.

Тот, что играл на гитаре, совершенно не был похож на университетского. Длинные волосы, усы, борода, мятая грязная рубашка, поверх которой кожаный жилет.

— Ну дык, конечно! — хриплым голосом воскликнул он, и я почувствовал мощнейший запах перегара. — Давайте лавочки сдвинем.

И не успел я опомниться, как уже помогал этим двоим передвинуть лавочку поближе. И зачем я это только делал? Без того у меня репутация на волоске, ещё и пьянка с какими-то оборванцами.

Второй выглядел не лучше. Щуплый, с щетиной, полуприкрытыми глазами и мерзкой улыбочкой.

— Ну вот, теперь будет веселее, — улыбнулся первый, — Я Дрозд, а вас как звать?

— Александр, — пожал руку я.

— Маша, — представилась Кузнецова.

— А я Шмель, — улыбнулся второй.

Впрочем, до него никому не было никакого дела. А вот Дрозд… Дрозд меня напрягал. Настоящими именами не представились, какие-то клички назвали. Собаки что ли?

— Маш, а ты преподаватель что ль? — внезапно спросил Дрозд.

— Нет, с чего ты решил? — она улыбалась, чуть ли не смеялась.

— По одежде, — сказал Дрозд и затянулся папиросой, — вся такая официальная, стройная, вытянутая, словно струна. Ух!

Я уж было хотел ему сказать пару ласковых, как тот начал снова играть на гитаре. Маша смотрела завороженно, не отрываясь. В тех песнях, где слова знала — подпевала, в других же просто покачивала головой из стороны в сторону и улыбалась.

Я же не мог избавиться от чувства, что у меня уводили мою девушку. Она вся растворилась в музыке чертового Дрозда. А он, как истинный раздолбай знал все анекдоты, знал бесчисленное множество похабных частушек. Всё это вываливалось в перерывах между песнями. С каждым разом его шутки и подколы становились всё более острыми и непристойными.

Но самое ужасное, что Маше это нравилось. Она искренне хохотала, хлопала в ладоши и дарила ему свою лучезарную улыбку. А я стоял столбом и не понимал, что вообще происходило?

То есть, на горизонте появился случайный мужик с бородой, который умел играть на гитаре, от которого воняло алкоголем и, который знал пошлые анекдоты. И она от него в восторге? Серьёзно?

— Чего не пьём, ребят? — в перерыве спросил Дрозд и достал тёмную бутылку без этикетки из внутреннего кармана жилета. — Так всю весну просрём, если не будем жить, как в последний раз.

Маша расхохоталась и первой взяла бутылку.

— Что это? — поинтересовалась она.

— А ты попробуй.

И та без колебаний сделала глоток, слегка поморщилась, потом сделала ещё парочку.

— Саш, будешь? — поинтересовалась она, протягивая мне тару.

Забавно, что от Канарейкина мы плавно перешли к Саше. Раньше она кроме, как по фамилии, меня не называла. Теперь же что-то изменилось.

— Буду ли я? — переспросил я с издёвкой. — Спрашиваешь.

Я выхватил бутылку и начал пить залпом, лишь бы не досталось Дрозду. Все замерли. Пойло было просто отвратительное, какая-то помесь водки, вишнёвого сока, полыни и пива.

Если бы здесь не было Маши, я бы может даже и пить не стал. Но её присутствие всё меняло.

Как только я закончил, сразу же выкинул бутылку куда-то в кусты себе за спину.

— Надеюсь, никто из вас не собирает стеклотару? — ехидно спросил я.

На удивление, все посмеялись. Громче остальных — Дрозд. В его взгляде и действиях хоть и считывалась неприязнь ко мне, но скрытая. Едва различимая.

Я смотрел ему в глаза, не мигая. Он в свою очередь достал вторую бутылку прямо из внутреннего кармана жилета, откупорил зубами и сделал пару глотков, передав затем по кругу.

Внезапно послышался странный звук неподалёку от нас. Как будто кто-то что-то скрёб.

— Что это? — спросил я.

Все замолчали на мгновение, звук тоже пропал. Как только Дрозд бренькнул по гитаре, я отчётливо услышал скулёж и снова скребучий звук.

— Вы не слышите? — снова поинтересовался я.

Все снова переглянулись, Маша смотрела на меня в упор и казалось, будто я сошёл с ума. Чтобы эта неловкая пауза наконец завершилась, я решил брать инициативу полностью в свои руки.

— Дай-ка сюда гитарку, — я схватил её за гриф, вырывая из рук Дрозда.

Дрозд пару секунд её не отдавал, но затем отпустил. С улыбкой, разумеется. Он очень умело играл добропорядочного парня, который всем желал только всего самого хорошего. Но я его видел насквозь. В глубине души — это был тот самый засранец, который уводил чужих девушек, пользовался их доверием, а за спиной у пацанов устраивал подставы чужими руками.

Я поставил одну ногу на лавочку специально поближе к ноге Дрозда, чтобы «случайно» испачкать его. Положил на ногу гитару, проверил пару аккордов. Назло Дрозду настроил её под себя, покрутив колышки и, удовлетворённый проделанным, приготовился играть.

Самый главный вопрос в этот момент заключался в том, помню ли я как играть? Потому что, если нет, я мог очень жидко обосраться и вылезти из этого положения будет проблематично.

Пальцы легли на струны, а у меня в голове начали возникать ассоциации. Из прошлой жизни. Если здесь я был начинающим, то там я закончил музыкальную школу с отличием и играл на гитаре до конца своих дней.

Правда, там я был жутким снобом, который считал, что его музыкальный вкус безупречен, а все остальные люди ― дураки, ничего не понимающие в этом.

Но то было в прошлой жизни.

Я ударил по струнам.

Первые ноты, и я никогда не чувствовал себя ещё так уверенно. Перебор дался мне легко, мотив я наигрывал, словно репетировал вчера.

Мои навыки оказались в разы лучше ожидаемого. Настолько, что трое моих слушателей застыли в шоке.

В памяти всё перемешалось, я начал играть то, что всплыло первым делом.

— Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь… ― запел я одну из любимых песен Арии.

Пришлось чутка прокашляться.

— Любит праздники и громких смех, пыль дорог и ветра свист…

Они завороженно слушали. Голос у меня, изредка подрагивал, потому что в жилах бурлил адреналин. В этой жизни, я никогда ещё не совершал таких дерзких поступков. Но уже к концу песни, чувствовал себя абсолютно уверенно. Пальцы даже не проскальзывали между струн, ладони не потели, в ноты попадал хорошо.

— Беспе-е-ечный анге-е-ел.

Традиционно после подобных выступлений повисла гробовая тишина. Никто из них даже не подпевал. И я не понимал почему. Неужели Дрозд не знал эту знаменитую композицию Кипелова?

— Охренеть, Саня, это ты сам придумал? — внезапно спросил он. — Вот это да! Нет, ну… Слушай… Просто… У меня нет слов!

— В смысле сам придумал? — удивился я.

— Ну песня, — он резко встал и начал жестикулировать, — песня просто чума! Я… Я словно в детство вернулся, когда отец посадил меня впервые на ИЖ.

— Э-э… — я не нашёлся, что ответить.

— Саш, ты не говорил, что умеешь так круто играть, — сказала Маша, глядя на меня завороженными глазами.

— Я же тебе играл на втором курсе…

— То было какое-то неуверенное бренчание.

— Слушай, Саня, да мы же группу можем с тобой сколотить, ― не унимался Дрозд, потеряв какой-либо интерес к Маше.

— Можем, — равнодушно ответил я.

И наш разговор, вероятно, продолжался бы ещё всю ночь, но внезапно появились те, кто здесь никогда не ходил. Дежурные.

Для меня они представляли особую угрозу. Я был пьяный, вокруг валялись бычки от сигарет. Если застукают — это запись в личном деле. А я и без того ходил по тонкому льду.

— Что это тут творится? — рявкнул голос из темноты.

Я среагировал мгновенно, схватил Машку за руку и начал спешно уходить. Она не сопротивлялась.

— Саня, приходи завтра во второй корпус в шесть! Потолкуем за музыку! — крикнул вдогонку Дрозд и рассмеялся.

Я был уверен, что кто-то отчётливо гавкнул из кустов после его слов. Неужели, он что-то подмешал в алкоголь и у меня галлюцинации?

Кстати, уходить он, видимо, никуда не планировал. Мы же с Машей меж кустов, меж деревьев лавировали, как могли, чтобы скрыться от оранжевых лучей фонариков.

В один момент она вырвала руку, и я остановился. Без лишних слов, Кузнецова сняла туфли и пошла со мной дальше. Через некоторое время мы скрылись от дежурных, оказались возле небольшого грота, сложенного из известняка.

Почему Дрозд сказал, чтобы мы встретились во втором корпусе? Он здесь учился? Но если да, то почему остался и не предпринял попытки к бегству?

— Ну ты и ураган, Саша, — улыбнулась Кузнецова.

Она была уже пьяная, её пошатывало, поэтому девушка схватилась за моё плечо, чтобы стоять ровнее.

— Блин, ну и пойло у них, конечно, — продолжала она, — Надеюсь, к утру оно выветрится.

Сердце у меня колотилось. Очень сильно. Метрах в тридцати от грота стоял одинокий оранжевый фонарь, который едва освещал наши силуэты. Только сейчас я обнаружил, что юбка Маши порвалась сбоку вдоль практически до самого бедра. От этого сердце стало биться чуть быстрее.

— Ну что, хотела послушать музыку? Вот послушала.

Она упёрлась лбом мне в грудь. Крепкое пойло нам дали. Впрочем, я ощущал лишь лёгкое головокружение, не более того.

Внезапно она подняла голову и посмотрела мне в глаза, губы её были слегка приоткрыты. Так и напрашивалась на поцелуй.

Я не удержался и притянул её к себе полностью и прильнул к губам. Горячие, сладкие, сводящие с ума. Внутри меня всё распалилось. Оно и неудивительно, Саня Канарейкин не пользовался большим спросом у девушек.

Маша отдавалась поцелую вся без остатка, но долго это не продлилось. Она отстранилась через секунд двадцать и рванула за угол грота.

Какое-то время она простояла там, послышался кашель, затем вышла обратно. Она выглядела, словно маленькое, обиженное дитя, которое не знало, куда ему податься.

— Что-то голова закружилась, отведи меня, пожалуйста, в общагу.

— Конечно, но ты же помнишь, что ты мне должна всё рассказать? Без вранья.

— Умоляю, можно не сейчас? Мне и так нехорошо.

— Будешь на карандаше, — я сделал паузу, — А за угол зачем убежала?

— Я думала, что меня сейчас… Впрочем неважно.

— Надеюсь, не от поцелуя?

Она устало улыбнулась.

— Нет, конечно, дурак, — Кузнецова закатила глаза.

Я подхватил её за талию, она обхватила меня обеими руками, и мы неспешно направились в общагу.

Только в самом конце я наконец-то осознал, что Кипелов написал «Беспечного ангела» лишь двадцать лет спустя…

* * * * *

На большой перемене следующего дня я отправился в библиотеку, чтобы поработать над задачей, которую поставил Елизар Богданович. Навстречу мне вышел Щепкин. На лице противного дрища широкая улыбка.

— О, Канарейкин, только сейчас решил приступить к заданию? Как же хорошо, что я не стал договариваться с тобой. Победить будет легче лёгкого.

— С чего ты взял, что я только сейчас приступил?

— Я в библиотеке ежедневно с утра и до вечера, а ты заявился только сейчас.

— Может быть я в другой библиотеке работал?

— Заливай, Канарейкин, — он рассмеялся, — Мне, кстати, осталось всего семь лет. С семьдесят третьего по восьмидесятый. Давай там поднажми.

Он попытался меня по-отечески похлопать по плечу, но я хлёстким ударом сбил его ладонь.

— Хотя даже если поднажмёшь — не успеешь. Там материалов, просто тьма, Канарейкин. Удачи. Только она тебе и поможет.

— Уж не сомневайся, что поможет, — злобно улыбнулся я.

На том и разошлись. Я зашёл в библиотеку, попросил у библиотекарши нужные материалы для ознакомления.

В прошлой жизни всё это можно было решить гораздо быстрее. Всего за день или за два я бы легчайше нашёл всю инфу в интернете. За эти же два дня, я бы её структурировал и ещё вечер бы ушёл на интерпретацию и дополнительные заметки.

Особенно к месту тут была бы клавиатура. Ну или хотя бы пишущая машинка. Стоп!

— Подскажите, пожалуйста, а есть ли пишущая машинка для временного пользования?

— Вы смеётесь что ли? — посмотрела на меня из-под очков библиотекарша.

— Нет, серьёзно.

Она сняла очки и посмотрела мне в глаза.

— Послушайте, у нас даже заменить сломанный стол не могут полгода как. Всё ждём от завхоза. А вы про пишущие машинки? Да их в библиотеке отродясь не было.

На этом она закончила и надела очки снова.

— Извините, — произнёс я, взял книги и отправился за стол.

— Глупые вопросы не задавайте и извиняться не придётся.

Поставив огромную кипу книг, материалов и журналов на стол, я уселся и выдохнул.

В прошлой жизни я проработал учителем истории пятнадцать лет к ряду. Многие события могли всплыть в памяти, это должно было облегчить мне задачу. Однако, я работал учителем истории лишь на заре своей преподавательской карьеры. С двадцати до тридцати пяти лет. А вот с тридцати пяти до пятидесяти пяти мне пришлось сменить десятка два мест. Айти сегмент никогда не был стабильным.

Так что, за двадцать лет многое могло и позабыться. Но, как говорится, мастерство не пропьёшь. Всё самое важное я точно помнил.

— Так, ладно, — начал я бубнить себе под нос, — Ты дал фору этому дегенерату Щепкину, теперь пришло время играть по-взрослому. Просто вспомнишь всё, что осталось в памяти, а остальное будешь черпать из источников.

Лего и непринуждённо.

Приступил незамедлительно. Карибский кризис 1962 года, длившийся двенадцать дней с 16 по 28 октября. Это я хорошо помнил. Сразу же сделал пометки и тут же понял, что писать от руки — это небыстрый процесс.

— Мда, — пробубнил себе под нос, — это будет чуть дольше, чем я полагал.

Расписав полностью про Карибский кризис, я даже позволил себе лишнего. Не только описал и интерпретировал, но и дал прогноз советско-американским отношениям на основе этих событий. Отлично.

На всякий случай я решил свериться с источниками, просто, чтобы убедиться, что я молодец. Но когда я открыл первый журнал, там даты не совпали.

— С 16 по 29 октября? — нахмурился я. — Быть того не может.

Подумал, что опечатка и открыл следующий. Но там было то же самое. Затем открыл учебник истории. Даты те же.

Я ничего не понимал. В памяти даты Карибского кризиса отпечатались словно клеймо. Я абсолютно точно и отчётливо помнил, что конечная дата кризиса — это 28-е октября 1962 года. Но никак не 29-е.

Но что меня ещё больше поразило, так это событие, о котором я ничего не знал. Превентивный обмен ядерными боеголовками! Когда я читал про события 29-го октября, у меня волосы вставали дыбом.

Так вышло, что в этот момент могло и не стать вовсе нашего мира. Но обошлось. Американская сторона первой запустила ядерную боеголовку в сторону Баренцева моря. Оказалось, что ядерная боеголовка была без заряда. Американцы рассчитывали на то, что это могло напугать Советский союз.

Советский союз в свою очередь запустил ядерную боеголовку с реальным зарядом, но малой мощности. Бомба сдетонировала в Тихом океане. Этот обмен оказался одной из самых страшных страниц в истории человечества.

Сразу после него состоялись переговоры 29 октября 1962 года. Советский союз и США общались на равных позициях и было достигнуто множество продуктивных, взаимовыгодных соглашений.

Я на минуту оторвался от текста. Глядя перед собой, я пытался полностью осознать и осмыслить прочитанное.

Я искренне надеялся, что не сошёл с ума.

Как это всё вообще возможно?

Пришлось исправлять всё, что написал. Кроме прогнозов. Прогнозы решил оставить. Хотя в свете событий, которые произошли, мои прогнозы выглядели слегка… Наивно.

Я полностью всё переписал и продолжил изучение. Новочеркасский расстрел летом 1962 года. Тут никаких изменений.

Последующие события тоже полностью совпадали с теми, что осели у меня в памяти из прошлой жизни.

Видимо, память меня подвела. Неудивительно, ибо это же память из прошлой жизни. Память такого же человека, как и я сам. Разве он не мог ошибаться? Конечно же, мог.

Я уже расслабился и начал вновь писать многое по памяти, лишь иногда сверяясь с источниками. Всё шло хорошо. Благодаря прошлой жизни, я мог за пару минут излагать те события, на освоение которых у обычного студента ушло бы полчаса, а то и больше.

В голове лишь маячила мысль о том, что Щепкину осталось всего семь лет. Возможно, он солгал, чтобы мне было тревожнее. Но скорее всего нет.

Конспектировать темы по порядку было нестерпимо скучно. Поэтому я начал прыгать с одного временного промежутка на другой. После мне стало ещё скучнее, и я начал читать за пределами поставленной задачи.

Вторжение в заливе свиней, когда американцы не смогли принести свою демократию, даже обманными манёврами. Куба по-прежнему оплот свободы, который стал занозой в заднице для американского дипстейта.

Но что интересно, им удавалось вполне успешно торговать не только с Испанией, но и со странами Южной Америки. Такое ощущение, что штаты в этой исторической ветке не дожали своих соседей. Дали им чуть больше свободы, чем нужно было.

Я продолжал изучать и перешёл к другому разделу. Все воспоминания из истории внешнеполитических взаимоотношений СССР и стран союзников мне казались нестерпимо скучными. Я конспектировал и зевал.

С другой стороны, я понимал, что это моё существенное преимущество перед Щепкиным. То, чем он занимался несколько дней подряд, я сделал всего за несколько часов. Но чёрт подери, как преодолеть скуку и избавиться от желания уснуть на парте?

Внезапно, я придумал, как спастись. Актуальные сводки новостей. Что же вообще сейчас в мире творилось? Я подошёл к библиотекарше, она цокнула языком от недовольства.

— Можете мне выдать газет свежих?

— Свежих — это каких? Трехдневные есть. Остальных не завезли. Да и не то, чтобы торопились завезти.

Она говорила недовольным тоном вполголоса.

— Ну хоть какие.

— Хоть какие ему, — она сняла очки и прищурилась, глядя вдаль, — Вон в дальнем шкафу лежат и газеты, и журналы. Иди там поищи. А за свежими — это тебе на Тверской бульвар, дом два.

— Понял, понял, спасибо.

Я подошел к стеллажу и начал перебирать газеты. Библиотекарша оказалась права. Свежих ни одной. Зато были недельной давности. Моё внимание привлекла Волга на первой полосе одного из номеров. А если быть точным ГАЗ 24 второй серии. Один из любимых автомобилей моего детства из прошлой жизни. Такая была у деда, он её бережно хранил в гараже, постоянно протирал тряпочкой и любил нежной любовью.

Поэтому в памяти образ этой Волги отпечатался клеймом. Я помнил все детали её внешнего вида. Поэтому я начал всматриваться в то, что увидел на первой полосе.

«ГАЗ 24 третьего поколения! Истинный лоск патриотизма с новым восьмицилиндровым двигателем!»

У меня приподнялись брови. Какой ещё V8? Максимум, что на них могло стоять, так это V6 и то на КГБшных, и то по байкам от деда. Всю дорогу был V4 на 95 сил.

Когда я прочитал, сколько у этой Волги третьего поколения было лошадиных сил, я обомлел.

«Выдающая 268 лошадиных сил, оснащённая независимой, многорычажной подвеской, она станет для советского гражданина настоящей баржей комфорта с кожаными сиденьями и автоматической коробкой передач».

Я протёр глаза руками, зажмурился и снова посмотрел на газетную новость. Но ничего не изменилось.

268 сил, автоматическая коробка, независимая подвеска. Слова, за которые могли вызвать на допрос в комитет в том Советском Союзе, который я знал из прошлой жизни.

Я начал лихорадочно перебирать другие газеты одну за другой.

«Команда «Москвича» победила на очередных гонках!»

«ЗИЛ создал 500-сильный двигатель для будущего автомобиля генерального секретаря»

«Предварительная заморозка: США и СССР заключили пакт сдерживания агрессии»

Что? А вот это уже интересно. Что ещё за пакт? Я о нём в жизни не слышал.

«Мы зашли слишком далеко в нашем противостоянии, — утверждает действующий президент США Джимми Картер, — пора расширить Хельсинкские соглашения и подписать наконец «Зелёный договор». Мы все этого ждём, мы готовы содействовать и участвовать в этом процессе. Слово за генеральным секретарём Леонидом Брежневым».

США стали инициаторами конца холодной войны?

«События в Афганистане стали отправной точкой для ухудшения международной обстановки, — добавляет Джимми Картер, — Мы не можем себе позволить такую роскошь, как выяснение отношений, теряя человеческие жизни одну за другой. Мы готовы разговаривать».

Советский союз победил в Холодной войне?

Глава 8: где я понял, что это не тот СССР, который я помнил

Я судорожно читал абсолютно все газеты, что попадались мне на глаза и понял, что у меня в голове имеются с этим серьёзные информационные расхождения.

В прошлой жизни война в Афганистане длилась аж до 1989 года и закончилась чуть ли не развалом Советского союза. Здесь же события в Афганистане завершились ещё в начале 1980 года.

При этом, экономика Советского союза сильно отличалась от той, что была в моей прошлой жизни на тот же период. Несмотря общий дефицит товаров и услуг, страна явно преуспела в гражданском автомобилестроении и не только.

Так, например, я нашёл ещё одну прошлогоднюю газету, где рассказывалось о том, что язык программирования «Рапира», теперь улучшен и используется на советских ЭВМ нового поколения.

Где-то на задворках памяти у меня оставались воспоминания о первых языках программирования Советского союза, но на этом всё. Как будто они исчезли так же быстро, как и возникли.

Однако, с местной «Рапирой» всё было интереснее. В новости указывалось, что она внедрена во всех высших учебных заведениях коммунистического блока. Помимо этого, велись разработки в области ЭВМ, которые бы превосходили американские по производительности.

И, если верить газетам, то процесс шёл довольно успешно. Больше всего меня заинтересовали страны восточного коммунистического блока, список которых я обнаружил в одной из газет.

Помимо привычных Чехословакии, Румынии, Югославии, Польши, ГДР и Албании, я обратил внимание на… Австро-Венгрию. Объединённая Австро-Венгрия? Вновь? Или в этом мире она никогда не была раздроблена?

Забавно, я никогда не любил историю в этой жизни, но теперь, когда у меня в голове были фундаментальные познания из прошлой — история заиграла совсем иными красками.

Мне хотелось узнать абсолютно всё и сравнить между собой. Я наткнулся на старую газету, где методы ведения коммунистической пропаганды были представлены во всей красе.

Экономика Советского союза претерпела серьёзные изменения в период с 1970 по 1975 годы. Управлял процессами человек, чья фамилия была мне до боли знакома.

Косыгин.

Помню его реформу, где сельхозугодья должны были перейти на самоокупаемость, но в административном аппарате эту инициативу продавить не удалось.

В итоге — начало конца. Возврат к строгому директивному планированию. Невозможность перехода огромной социалистической машины от плановой экономики к рыночной, пусть и в рамках коммунистического блока, а не всего мира.

Печальный итог известен. В прошлой жизни я был уверен, что многое можно было бы изменить. Не разваливать Союз.

Увидев же, что самые радикальные реформы Косыгина в этой жизни не только были одобрены действующей администрацией, но и успешно внедрены, я чуть не расплакался от счастья.

Далее я читал газеты одну за другой и с каждым разом мои брови понемногу поднимались вверх от изумления.

Я находился в совершенно другом мире. В том мире, который мне неизвестен, который я никогда не видел. При этом до боли знакомый, родной.

Я поднял голову вверх, положил руки на затылок и начал думать. Столько новой информации просто не укладывалось в голове. Неужели победа СССР в Карибском кризисе повлекла за собой целую вереницу позитивных изменений? Неужели в этой реальности Советский Союз никогда не прекратит своё существование?

Черт меня подери, если оно так — это отличная новость!

Но в голове пока не укладывалось.

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза и так застыл минут на пятнадцать. Нужно было успокоить тот хаос и ураган, которые бушевали в моей голове.

Когда мысли слегка устаканились, я сделал ещё часть задания от ректора. Было легко и просто. Информация буквально лилась. Учитывая, что в моей прошлой жизни Советский Союз развалился, а в этой жизни всё может повернуться иначе, я попросту придумывал интерпретации событий, словно ребёнок, который играл в песочнице.

Назревающий продовольственный кризис? Партия справится лишь в случае отладки текущих логистических цепочек, а также формировании сетей распространения. Коих сейчас даже в этой жизни откровенно не хватало.

Не хватало так же обычных дорог, железных дорог, не хватало смелости со стороны советского руководства

Топливный кризис в США 1973 года? Устроить сговор с арабскими странами вновь и повторить! Чтобы жизнь им мёдом не казалась. Как это может сделать СССР? Легко, достаточно дать арабам то, что им так нужно в противостоянии с Израилем — современное вооружение.

Поставки современного вооружения требуют расширения границ влияния. У Союза должно быть ещё больше союзников, чем сейчас.

Хотя, надо признать, в этой жизни союзников у СССР столько, сколько даже и не снилось мне в прошлой.

Я настолько сильно увлёкся, что на улице уже начало смеркаться. А меж тем, Тёркин меня пригласил на квартирник, который пропускать было никак нельзя.

Ещё не успев остыть, я положил на место все газеты, загрёб свои конспекты, попрощался с библиотекаршей и отправился во второй корпус.

* * * * *

— Карибский кризис? Самая большая ошибка партии.

Я уже слегка поддатый стоял на общей кухне во втором корпусе на этаже, где уж как полтора часа вовсю шёл квартирник. В дальней части пролёта я слышал звуки гитары, женский смех, иногда крики. Но я до туда не дошёл.

Каким-то образом, я зацепился языками со случайным стилягой, что на кухне варил молочные сосиски. Запах стоял потрясающий.

— Мы слишком сильно разозлили соединённые штаты, — шептал он, — теперь нам точно сладкой жизни не будет. Нужно было отступиться, — он сделал паузу, — Но, как говорится, не жили богато, не стоит и начинать.

Я рассмеялся в голос. Даже не знал, как звали этого парня, но одет он был прямо, как в фильме «Стиляги», что я видел пару раз в прошлой жизни. Ярко-жёлтый пиджак, под ним тёмно-зелёная рубашка, расклешённые джинсы и лакированные чёрные полуботинки.

Честно говоря, выглядел он, как клоун. Но я прекрасно понимал, что в текущее время это наоборот — преимущество. Он сильно выделялся в толпе, девушки со стиляг тащились, да и он был явно при деньгах. Красивые шмотки и молочные сосиски — тому явное доказательство.

— Обрати внимание, нас стали ещё больше душить, — продолжал шептать он, — экономически. Не можем ничего купить из продовольствия. Хотя, казалось бы, у нас столько союзников и такая мощная держава, но…

— Но, что? — дерзко спросил я, добивая бутылку очень паршивого портвейна.

В глазах уже плыло. Мой собеседник насторожился.

— Ничего, зря я это затеял, будешь сосиски?

— Буду, — уверенно ответил я, — но если ты думаешь, что я КГБшник, который тебя сдаст, то ты ошибаешься. КГБшники не пьют на службе.

Он улыбнулся и успокоился. Как же легко иногда манипулировать людьми.

— Да, я действительно подумал, что ты из этих… Я ещё и одет иначе. Не так, как все. Понимаешь, меня реально волнуют эти вопросы, люблю нашу страну, но мы всё делаем не так.

Я похлопал его по плечу и улыбнулся.

— Сынок, поверь, ты даже не представляешь, насколько наша страна теперь делает всё ТАК!

— Не соглашусь, я бы хотел одеваться стильно и есть постоянно молочные сосиски, колбасу, говядину. Но я не могу этого просто сделать, мне приходится идти на ухищрения, обращаться к бегункам, спекулянтам…

Я посмотрел на него, высоко подняв брови. Сам стоит одетый, как франт, а ему этого не хватает? Зажравшаяся молодёжь, что в прошлой жизни, что в этой — одинаково себя вела.

— Слушай, Дёма, — произнёс я, икнув от опьянения.

— Я Семён.

— Короче, Демён, — продолжал я, — если мы будем подо всех стелиться, нам конец. Понимаешь? Если мы будем добрыми, мягкими, уступчивыми — нам крышка. Мы должны быть жёсткими на политической арене. Никому не давать продохнуть. В первую очередь штатам.

— Нет, ты неправ, — он достал вторую бутылку портвейна из-за шкафчика, — мы потому и оказались в продовольственном аду, что ни с кем не выстраиваем реальные дипломатические отношения. Нам не хватает… — он сделал паузу, огляделся по сторонам и очень тихо произнёс. — Демократии.

Тут я не выдержал и прыснул со смеху так, что по всей кухне разлетелось эхо.

— Ох, Демьян, как же ты неправ.

— Я Семён.

— Да, да, прости.

— Почему я неправ? Все в выигрыше, посуди сам, — он продолжал шептать, — если все будут договариваться на основе демократических ценностей, исходя из мнения народа, а не из личных властных побуждений, то и мир станет лучше. Например, мне нужны американские джинсы, они и правда качественные, хорошие. Почему я не могу их купить здесь в СССР? Потому что мы не умеем договариваться? понимаешь? Партия утонет в собственном снобизме. Они всё делают для какого-то мнимого величия, в память о прошлых заслугах, которые уже неактуальны. Люди хотят вкусно есть, красиво одеваться и… — он снова обернулся по сторонам и заговорил ещё тише. — Не переживать, что за слова их кто-то отправит… Сам знаешь куда.

Я понимал только одно. Что бедный, инфантильный мозг этого юноши пока не готов к суровой правде жизни.

Одновременно с этим, я ещё и понимал, что он наговорил себе на три срока уже. Повезло парню, что он рассказал это мне. Другой бы мог донести на него.

— А теперь, смотри, дружище, — я обхватил его шею локтём, но по-дружески, не сильно сдавливая, — США несут свою «демократию» в самые разные страны и почему-то после их демократии остаётся только выжженая земля и гора трупов.

У Семёна брови взмыли вверх.

— Что это ты такое говоришь?

Я говорил об Ираке, Югославии и других странах, где американцы чуть ли не выжженую землю оставили.

— Когда-нибудь ты узнаешь, — я прильнул к бутылке портвейна и сделал десять глотков залпом, — а теперь давай лучше закусим сосисками, которые ты явно переварил.

Мы оба вгрызлись в мясо, сделанное по ГОСТу. Было очень вкусно, учитывая, что я толком не ел весь день. Я добавил к последнему кусочку немного остатков соли, которые наскрёб из уголка картонной упаковки.

Через пару мгновений услышал знакомый голос.

— Канара! Ты тут ошиваешься? А я думал, что уж и не придёшь!

Я оглянулся, то был Тёркин. Не знаю почему, но я был рад его видеть, подошёл и крепко пожал руку.

— Ты всё веселье пропускаешь, — радостно сказал он, — Дрозд сейчас целый концерт устраивает, поёт какую-то песню про беспечного ангела, все в восторге!

У меня в груди ёкнуло. Вот же ж гад! Забрал мою песню!

Стоп. С каких это пор она моя? Это песня Кипелова. Он забрал песню Кипелова!

— А ещё он притащил собаку! Представляешь? — Тёркин светился от радости. — Даже не хочу представлять, как он пронёс её через нашу комендантшу. Она хоть и бесконечно добрая, но животных никогда не пропускала. Девки тащатся, гладят этого щенка, в общем, я обязан тебя познакомить с Дроздом, он сегодня люто отжигает.

Значит тогда ночью мне не послышалось. Это был скулёж реальной собаки. Ну Дрозд, ну сукин сын!

— Что за порода собаки? — спросил я.

— Да какая разница? Какой-то пушистый маленький щенок серый. Дворняга, наверное.

— А Маша пришла?

— Кузнецова? — прищурился Тёркин.

Я утвердительно кивнул.

— Если бы пришла, я бы сейчас с тобой не разговаривал, — рассмеялся тот.

— Ага, губу раскатал, мы вчера с ней весь вечер провели, и ты даже не подозреваешь, чем оно всё закончилось.

— Гонишь! — с недоверием и со злобой бросил Тёркин. — Впрочем, неважно. Тут девчонок полно, выбирай любую. Кто откуда, есть наши, есть МГИМОшницы, даже ГУУшницы подтянулись. Дрозд мировой парень, всех знает в Москве, притом, что сам из Сергиева Посада.

Я уже хотел разобраться с Дроздом один на один, поэтому пошёл вместе с Тёркиным в общажную комнату. По дороге мы распивали портвейн, который забрали у Сёмы, тот плёлся за нами с сосиской, нанизанной на вилку с погнутыми зубьями.

Как только мы оказались в помещении, я чуть не закашлялся от прелого запаха пота, духоты и сигарет. Ни одно окно не было открыто, внутри все битком. Рядом с Дроздом парочка студенток, все словно сельди в бочке.

На расстоянии двадцати сантиметров от гитарного грифа было чьё-то лицо. А пока Дрозд напевал очередную песню, бренькая по струнам, он периодически кого-то задевал рукой и сбивался с ритма.

Протиснувшись сквозь всю эту толпу с Тёркиным, раздавая портвейн налево и направо, мы наконец оказались напротив Дрозда. Тот, завидев меня, тут же перестал играть, положил гитару, встал и улыбнулся.

— Это тот самый парень! — воскликнул он. — Беспечный ангел! Здарова!

Он сделал шаг вперёд и сдавил меня в тисках своих объятий. Я едва прохрипел, но выдержал. Затем он положил мне руку на плечо, и я почувствовал прелый запах пота. Гитарист явно не мылся несколько суток к ряду.

— Этот человек, — Дрозд ткнул в меня пальцем, — воодушевил меня побольше, чем многие. Даже Стэирвэй ту хэвен моей любимой группы Лед Цеппелин так не воодушевлял, как этот засранец!

Он повернулся ко мне, улыбаясь. Зубы жёлтые, во рту папироса Беломорканал, на лице растрёпанная борода и усы с застывшей пивной пеной. Глаза были уже раскрасневшиеся от духоты и дыма, но в глубине души он счастлив, как никогда.

— Сыграй, Саня! Сыграй же, у тебя так круто получается!

Вокруг все начали скандировать: «Сы-грай, сы-грай, сы-грай…».

Я даже раскраснелся, но затем взял гитару и посмотрел на Дрозда.

— Я сыграю, но где тот пёс, которого ты привёз с собой?

Дрозд улыбнулся ещё шире.

— Сырник? Он где-то тут, девчонки его забрали, чтобы гладить, пока не надоест, ха! Лучше бы меня так гладили.

Я окинул взглядом комнату, все замерли в ожидании, я выдержал долгую паузу, накаляя обстановку, и затем ударил по струнам. В этот раз несмотря на то, что я поддал портвейна, пальцы слушались неплохо. Я чувствовал себя уверенно и ловил на себе взгляды девушек, замерших от восторга.

На этот раз решил сыграть «Осколок льда». Он совершенно не подходил для бодрого квартирника, но с другой стороны — это советский квартирник, где люди рады любой музыке.

Уже под конец все подпевали вместе со мной, выучив несколько слов припева. Пацаны были в восторге, некоторые девушки и вовсе верещали от музыкального экстаза.

«В груди осколок льда…»

Последние аккорды, перебор, секундная тишина и аплодисменты.

Я улыбался, Дима Тёркин меня пихнул в плечо со словами:

— Где ты научился так круто играть?

Я промолчал, приготовился и тут же исполнил беспечного ангела. Многие уже знали слова и подпевали. Прекрасное чувство. Никогда ещё не ощущал столько позитивной энергии внутри себя, полученной извне.

Советские квартирники очень сильно отличались от тех, что были в моей прошлой жизни. Тут всё как-то милее, душевнее, теплее. Все тебя слушают, уважают, никто не слоняется из стороны в сторону, в поисках алкоголя.

Складывалось ощущение, что люди собирались вместе не для того, чтобы найти приключений на свою пятую точку, а потому что так жить приятнее. В улыбках чувствовалась искренность, благодарность.

Но больше всего мне нравилось чувство единства. Словно все люди, которые здесь собрались, друг другу очень близки и важны. Никто не чувствовал себя чужим, бесхозным, ненужным. Каждый получал свою дозу внимания, понимания и тепла.

Последний аккорд, аплодисменты, крики.

Дрозд аплодировал, но через пару мгновений поднял руки, призывая всех успокоиться. Постепенно вновь воцарилась тишина, был слышен лишь треск сигарет.

— Ну, Саня, ну виртуоз! — воскликнул Дрозд. — Ты сегодня превзошёл самого себя. Вчера играл похуже. Признавайся, где научился?

— Да как-то само, — скромно ответил я.

— Ребята, ну виртуоз? — обратился он ко всем.

Народ скандировал: «Да!».

— Кто из нас лучше сыграл? Признавайтесь!

И тут меня осенило. Так вот зачем оно всё. Хотел устроить негласный конкурс, возвыситься за мой счёт. Видел, что я поддатый, думал, что я сыграю хуже. А я отыграл, как молодой бог. Что ты на это скажешь, Дрозд?

Из толпы начали вылетать поочерёдно два имени: моё и Дрозда. Причём, моего с каждым мгновением было всё больше и больше. Улыбка на лице Дрозда постепенно исчезла. Тот, вероятно, ожидал, что будет хотя бы поровну. Но было не поровну, а явный перевес в мою сторону.

Я улыбался, Тёркин меня радостно бил в плечо. Впервые за долгое время я почувствовал себя спокойно, умиротворённо и по-настоящему воодушевлённо.

— Пойдём выпьем! — схватил меня за плечо Дрозд. — Ну же, пошли!

Я кивнул. Какая-то девушка из толпы выкрикнула:

— Саша, ты ещё нам сыграешь?

— Конечно сыграю.

— Мы ждём!

— Я скоро вернусь.

Чёрт, как же хорошо. Я только пришёл, а меня уже все любили и обожали. Куча незнакомых красивых девчонок с огоньком в глазах. Даже есть девушки-стиляги, одетые в раскидистые, яркие импортные сарафаны.

Мы втроём с Дроздом и Тёркиным зашли в соседнюю комнату, где сидели двое за столом и распивали бутылку тёплой водки.

— Столичная?! — воскликнул Тёркин. — Это кто принёс такую прелесть?

— Какой-то парень в жёлтом пиджаке, — бросил студент в красно-белой олимпийке.

— Семён принёс, — сказал я, — ну ка, ребятки, поделитесь добром.

Мы взяли у них стопку, она была всего одна. В свете оранжевой лампы под потолком бутылка столичной выглядела особенно уютно. Была бы ещё холодненькая, но уж как есть.

Я налил Тёркину, тот хлопнул, затем Дрозду, затем себе.

— Просто расскажи, как ты это делаешь? — внезапно заговорил Дрозд.

— Что делаю?

— Ну вот это вот… Едва зашёл, уже все тобой восхищаются, — продолжал он, — Как ты это делаешь? Ты же… Ты же обычный пацан. В тебе нет ничего особенного.

— Дрозд, уймись, — встрял Тёркин, — я тоже думал, что в нём нет ничего особенного. А потом он кинулся на меня, как цепной пёс на ринге. Мы друг друга едва не убили.

Я ухмыльнулся.

— Так вот чего вы такие разукрашенные? — улыбнулся Дрозд, уводя тему.

Я не хотел долго задерживаться, учитывая тот факт, что Дрозд всеми способами пытался меня как-то выбить из колеи. Я чувствовал, как на моём фоне он хотел казаться лучше, чем он есть на самом деле.

— А девушка, с которой ты был вчера, — продолжал он, — Ты куда её увёл в итоге? Я надеялся встретимся попозже, ещё пообщаемся.

— Что за девушка? — встрепенулся Тёркин.

— Кузнецова, — ответил я.

— Да, да, Маша её звали, — улыбнулся Дрозд, — Хорошенькая такая, мне понравилась.

— Ты давай тут лясы не натачивай, — рявкнул я.

— Тихо, тихо, не претендую я на неё! — воскликнул Дрозд, подняв руки вверх. — Объективно же хорошенькая, ну правда же, Дим?

Тёркин нахмурился, глядя то на меня, то на Дрозда.

— Да ну вас к чёрту, — бросил он, — я в туалет.

В отличие от Дрозда, Тёркин умел принимать поражение. По-мужски, без попыток как-то отыграться.

— А где собака-то? — спросил я, не давая Дрозду продолжить свои попытки меня как-то поддеть.

— Не знаю, где-то здесь, скоро найдётся.

— Ты оставил её без присмотра?

— А чего с ним станется?

Я вздохнул.

— Порода-то какая?

Тут Дрозд расплылся в улыбке.

— Мраморный колли.

Моё сердце чуть было не выпрыгнуло из груди. В голове сразу же начали появляться самые дурные мысли. Связаны они были с Кузнецовой.

— Сырник милаха, — продолжал он, — но очень сильно надоедает. С маленькими щенками столько возни. Например, он совсем не хочет гулять. Боится, я вывожу на улицу, а он сидит и упирается. Обосрал мне уже весь дом! Представляешь, засранец такой. Скажу честно, когда он насрал на мой мотоцикл, мой любимый Урал, я неплохо его приложил с руки. Он аж запищал, но сам понимаешь, собаку можно воспитывать только силой, — Дрозд улыбнулся, — Хотел было вообще выставить из дома пусть сам по себе живёт. Уже повёз в лес, как по пути дамочек встретил. Они с него прибалдели. Гладили, целовали в нос. Когда сказал, что его зовут Сырник, так и вовсе растаяли.

Он был очень доволен собой, судя по выражению лица. А я едва скрывал отвращение. Хотелось треснуть по его дурьей башке. Так с животным обращаться. Совсем больной что ли?

— Теперь вожу его с собой постоянно, чтобы девушек цеплять. Постоянно срабатывает.

Внезапно для самого себя я стал вежливым, учтивым и крайне обходительным с Дроздом. В голове созрел коварный план. И мне понадобилось совсем немного времени, чтобы договориться с собственной совестью.

— Дрозд, не хочешь ли ещё по водочке?

— А давай! — с радостью воскликнул он.

Глава 9: где я переиграл и уничтожил наглого воришку

Сам я пил мало, а Дрозда накачивал так, чтобы он как можно скорее уснул.

Мы уже ходили в обнимку, в каждой комнате знакомились с девчонками, в одной нашли наконец Сырника. Крохотный щенок с мягкой шёрсткой. Добрый, отзывчивый, радостный.

Я влюбился в него с первого взгляда, прекрасная собака, породистая, мраморного раскраса. Абсолютно здоровая с разноцветными глазами. Один глаз ярко голубой, другой преимущественно коричневый с голубой россыпью. Но точно ли это был мраморный колли? У меня были сомнения.

— Иди-ка сюда, мой хороший, — сказал Дрозд и потянулся к Сырнику руками.

Щенок прижал уши, зажмурился и весь вжался в пол. Он боялся Дрозда. Боялся, что тот снова его ударит. Мне хотелось отпихнуть этого горе-байкера от собаки, чтобы он больше никогда к нему не притрагивался.

Несмотря на страх Сырника, Дрозд всё же взял его на руки, начал тискать, гладить и разговаривать с ним, как с ребёнком. Тот понял, что его бить не будут, поэтому оживился и начал лизать руку Дрозду. Как будто пытался его задобрить.

— Видишь, С-саня… — сказал уже порядком напившийся Дрозд, — Малыш любит меня. А знаешь? Я тоже его очень люблю… Вот я говорил тебе, что хотел его отвезти в лес… Какой же я был дурак, честно. Ну как можно избавиться от такой крохи?

Меня передёргивало от того, что он говорил.

— Дрозд, портвейна? — с фальшивой радостью в голосе произнёс я. — А я пока подержу малютку.

— Давай.

Он тут же всучил мне щенка, а сам прилип к горлышку бутылки. Мимо проходил Семён, умилился и тоже начал гладить щенка.

Сырник вёл себя совсем сдержанно. Он боялся людей, сразу было видно, что Дрозд нечасто его выпускал из дома. В чём он его привёз сюда? Щенок хоть ел? Пил?

— Сёма, принеси воды, — приказал я, — у щенка нос сухой, как салфетка. Он уже несколько часов не пил. А здесь ко всему прочему ещё и духота.

— А давай ему дадим портвейну, — расхохотался в голос Дрозд, — Мой любимка, Сырник, как же я его люблю.

Он потянулся и поцеловал щенка в нос.

— Ты идиот, Дрозд?! — воскликнул я. — Хочешь, чтобы у собаки органы отказали?

— Да ничего с ним не будет, — улыбался пьяный гитарист, — я так уже делал, он любит водочку.

Я реально еле сдерживался, чтобы просто не вырубить его хорошеньким хуком. Настолько этот человек мне был омерзителен.

— Мы не будем поить собаку алкоголем, Сёма, притащи воды.

Семён быстренько метнулся, затем дал мне гранёный стакан со слегка мутноватой водой.

— Что это? — недоверчиво спросил я.

— Ничего страшного, тут молоко просто было, не успел помыть нормально, — ответил Семён.

Я дал щенку попить, и он всей мордой залез в стакан. Бедняга не пил больше суток. Я ещё раз кинул взгляд на Дрозда, но тому было всё равно. Он уже общался с девчонками и рассказывал про свой мотоцикл.

Сырник лакал не прекращая, через пару минут почти осушил весь стакан, открыл рот и слегка отрыгнул, запачкав мою рубашку. Благо, это просто вода. Перебрал маленький, бывает. Семён посмеялся.

— Может сосисок ему дадим? — спросил он.

— А остались?

— Сосиски?! — воскликнул Дрозд. — Скармливать собаке сосиски, когда сами голодные?!

— Да, Дрозд, твой пёс не ел и не пил уже сутки или больше, ты вообще следишь за ним?

— Ой, завязывай с нотациями, — махнул он рукой и продолжил общаться с девушками.

Семён протянул кусочек сосиски и Сырник жадно её сожрал. Тогда он принёс ещё немного хлеба и ещё остатки сосисок. Щенок всё смёл. Он был очень голодный.

В глубине души я понимал, что Дрозд не злой человек, он просто безответственный, беспечный, ветреный. Он совершенно не понимал, что такое приручить животное и как за животным нужно ухаживать.

— А есть молоко? — поинтересовался я у Семёна.

— Где-то были остатки, сейчас принесу.

Он вернулся с белым пакетом, где оставалось совсем немного. Мы перелили в стакан и Сырник вылакал всё до капли. Морда была довольная. Лучший день в его жизни.

— Такой хорошенький, — подошла незнакомая мне девушка и начала его гладить, — вот бы забрать себе этого масика и тискать целыми днями.

— Ты явно не представляешь, что такое иметь собаку, верно? — ухмыляясь спросил я.

— Ну конечно же представляю, у нас в деревне был сторожевой цепной пёс. Им многого не надо. Подкинуть недоеденной перловки, да воды подливать.

Она взяла щенка на руки, а я смотрел на неё, приподняв брови. Надо было свыкнуться с мыслью, что все окружающие меня люди даже малейшего представления не имели о том, как ухаживать за животными.

У неё были такие же тёмно-каштановые волосы, как и у Маши. На секунду я даже представил, что это Кузнецова. Невольно улыбнулся.

— Такой милашка, — Сырник нализывал ей лицо, — Ха-ха!

Она рассмеялась, потому что было щекотно. Ещё через мгновение девушка попрыгала на месте от радости. Я повернулся к Дрозду. Тот был уже почти в слюни.

— И-и я-я ей г-говорю… Мол, слушай сюда…

Дрозд что-то рассказывал девушкам на пьяном. Судя по их виду, они уже придумывали, как бы смыться и перестать слушать. Сзади подошёл Тёркин.

— Ну, где тебя носит, Канара? Все хотят, чтобы ты ещё раз сыграл.

Я повернулся к Дрозду.

— Только после моего товарища Дрозда, — я похлопал его по плечу, — Ты готов выступить ещё раз?

В моём голосе была неподдельная радость. В таком состоянии Дрозд вряд ли бы исполнил что-то толковое.

— Вы-ыступить? — протянул он. — Да как нех…

Он не закончил фразу, его ноги подкосились, и он свалился на пол, распластавшись. Через секунду изо рта потекла слюна и послышался храп. Уснул.

— Мда-а, — произнёс Дима, — ну ты-то хоть не настолько пьяный?

У меня лёгкая муть перед глазами, но не более. Я оглянулся по сторонам в поисках щенка на руках у девушки. Но ни её, ни Сырника не обнаружил.

— А где девушка с собакой? — встрепенулся я.

— Какая? Я никого не видел, — сказал Дима.

— Чёрт! — я сорвался с места.

Лучшего момента, чем сейчас могло и не быть. Но чертовка смылась с моим щенком!

— Эй, Канара! Ты сыграешь в итоге? — бросил мне вдогонку Тёркин, но я не ответил.

Сначала зашёл в одну комнату, затем в другую. Я обыскал все открытые помещения. Ни её, ни собаки нигде не было. Чёрт!

И тут мне в голову пришла мысль. А что, если она сама украла собаку? Но зачем? Хотя, глупый вопрос. Чтобы перепродать, конечно же.

Значит, она скорее всего уже покинула общагу. Надо спешить.

На выходе из коридора мне преградил дорогу высокий паренёк азиатской внешности. Он был в чёрной рубашке, а поверх неё чёрная дутая кожаная куртка. Волосы длинные, слегка вьющиеся, в глазах вечность.

Он явно хотел со мной что-то обсудить, и я застыл, глядя на него с недовольством.

― Александр, ― произнёс он уважительным тоном, обращаясь ко мне, ― Мне так понравилась ваша игра на гитаре. И композиция такая… Глубокая.

Я даже передумал его оттолкнуть в сторону, чтобы пройти мимо. Такой интеллигентный, вежливый. На вид ему было не больше восемнадцати лет.

― Вы знаете, эта песня про ангела, прекрасное произведение, как вы его написали? Я имею ввиду, что вас подвигло это сделать? У вас правда был такой друг?

Чёрт, этот трюк начал выходить из-под контроля.

― Да вы знаете…

― Виктор.

Он протянул мне руку, и я пожал её.

― Знаете, Виктор, я просто прокатился на Урале и понеслась… Ничего такого сверхъестественного. Просто солнце, поле, любимая деревня и мотоцикл Урал.

Он задумчиво покачал головой, глядя сквозь меня, затем достал пачку сигарет и сунул в зубы папиросу.

― Интересно, интересно, ― произнёс он, глядя в пол, ― Может и мне написать что-то простое. Например, про пачку сигарет. Как считаете? Можно ли написать песню про пачку сигарет?

― Да хоть про группу крови, Виктор, вы меня извините, я очень спешу.

― О, нет, это вы меня извините, не хотел задерживать.

Он аккуратно подвинулся, зажигая спичку и продолжая глядеть куда-то в пустоту. Я подбежал к лифту, нажал кнопку, но понял, что ждать слишком долго, рванул на лестницу.

Ближе к первому этажу меня ждал сюрприз. Комендантша и два милиционера. Завидев меня, она крикнула:

— А ну-ка стоять! Вот они, вот эти засранцы! Устраивают тут постоянно, замумукалась с ними.

Два милиционера бросили на меня усталые взгляды и чуть-чуть ускорили шаг.

Я резко развернулся и побежал обратно вверх по лестнице. Мне вдогонку слышалось: «А ну стоять!». Но я не реагировал, выбежал на второй этаж, пронёсся через пролёт на всех парах, свернул на параллельную лестницу и спустился на улицу.

Шагов позади не было, милиционеры решили не тратить на меня время, а пошли брать основную часть нарушителей.

Я отдышался, прислушался, вокруг тишина, пахло вечерней прохладой.

В свете оранжевых фонарей в ста метрах от меня я обнаружил знакомый женский силуэт и тут же рванул за ней.

Вскоре незнакомка услышала мои шаги и ускорилась. Я побежал, она тоже побежала. Завернула за угол, но, к её сожалению, скрываться было негде. Вокруг сплошные деревья, да фонари. Она остановилась, развернулась, чтобы посмотреть на преследователя. Видимо, приготовилась к худшему.

— Ах, это ты, — с облегчением произнесла девушка, — я-то думала милиция.

— А чего это ты боишься милиции? — я нахмурился. — И откуда ты знаешь про милицию? Донесла комендантше, да?

— Ой, не тебе мне нотации читать. Чего хотел? Мне некогда.

Из кожаной потёртой сумки послышался скулёж и лай щенка. Она потрясла сумку, чтобы тот успокоился, но тщетно.

— Это не твой щенок, — спокойно произнёс я.

— Уверен?

— Да, — я сделал шаг вперёд, — это щенок Дрозда. И я заберу у тебя его, чтобы вернуть законному владельцу.

Она улыбнулась.

— Во-первых, не заберёшь, во-вторых, этот законный владелец забрал этого щенка у меня ровно месяц назад. А теперь не хочет возвращать.

— Чем докажешь?

— Не обязана я перед тобой отчитываться, иди куда шёл.

— Я шёл за тобой.

— За мной идти не надо, я иду на последнюю электричку, а на ней возвращаюсь домой. А вместе со мной домой вернётся и Сырник. По крайней мере бабушка не будет держать его сутками в гараже без воды.

— Да вы все чокнутые? Что вы творите с бедным животным? — я повысил голос. — Что ты, что Дрозд, вы даже не знаете, как ухаживать за собакой. Ему нужны витамины, ему нужно правильное питание…

На это фразе мы услышали характерный звук в кожаной сумке. Щенок отрыгнул всё что выпил и съел.

— Ты его растрясла, теперь его тошнит, молодец, — произнёс я с осуждением, — Что дальше? Повезёшь его в луже собственной отрыжки? А потом даже не помоешь. Просто выпустишь гулять в сенях, пусть там лежит мёрзнет на подстилке из сена. Верно? Зато с бабушкой.

— Эй, ты вообще кто такой? Это моя собственность, и я его тебе не отдам.

— У тебя нет никакой собственности, всё принадлежит советскому народу. И вообще я могу сейчас задержать тебя и привести к милиционерам. Будешь сидеть объясняться, понятно?

— Рискни здоровьем, — фыркнула она.

Я взял её за руку, но не сильно. Просто хотел ей показать, что она никуда не денется. Так чертовка оказалась бойкой, сразу меня ударила прямо в челюсть с кулака.

— Не трожь меня! ― завопила она.

Разумеется, этот удар не возымел того эффекта, на который она рассчитывала. Пусть и крепкий, но недостаточно хлёсткий и сильный, чтобы нанести мне существенный урон.

Я повернулся и посмотрел ей в глаза.

— Дура что ли?

— А чего хватаешь?!

— Больная, ей богу, — я глубоко вздохнул, — Слушай, давай так, ты мне отдашь щенка, а я тебе свою стипендию и расход.

Она нахмурилась.

— И сколько стипендия?

Поразительно, она выкрала этого щенка, чтобы восстановить справедливость и теперь готова продать его за стипендию?

— Тридцать рублей, — соврал я.

— Тридцать? — прыснула она. — Кому ты заливаешь? Выглядишь, как отличник, небось тебе по семьдесят пять платят, не меньше!

— Какие семьдесят пять? Ты откуда цифры такие взяла?

— В газете писали, что МГУшники получают повышенную стипендию в размере семидесяти пяти рублей, если учатся на отлично.

Я помотал головой.

— Короче, за тридцать согласна? И расходимся.

— Тридцать мало, давай сорок.

— Да откуда я тебе должен достать эти сорок рублей?

— Не знаю, вы в Москве все богатые.

— Ну ты реально дура.

— Ещё раз так меня назовёшь и не видать тебе щенка, понятно?

Внезапно я увидел какое-то движение у неё за спиной и уставился туда. Поначалу мне показалось, что это силуэт милиционера, но затем я понял, что просто спутал чёрный ствол дерева с человеком.

Неожиданно, но она повелась, резко обернулась, чтобы посмотреть, кто там. А я не растерялся, воспользовался моментом и с лёгкостью вырвал у неё из руки кожаную сумку.

— Ах ты урод! Верни мою собаку, тварь!

— Надо было соглашаться на тридцать рублей, — улыбался я, держа сумку на

― Хорошо, давай ты мне тридцать рублей, а я тебе собаку.

― А поздно, моя хорошая, нужно было раньше думать.

― Слушай, ты, ― начала она грозно, ― я на тебя доложу сначала в Комитет партийного контроля, потом заяву в МВД напишу, а потом ещё в деканат на тебя настучу. Вот попляшешь тогда, гитарист!

Я от души рассмеялся.

― И что ты скажешь им? Что украла собаку, а потом краденную собаку украли у тебя? ― я сделал паузу. ― А ты знаешь, даже весело будет. Дерзай.

― Ты меня не знаешь, я тебе реально этого так не спущу.

― Удачи, девочка.

С этими словами я развернулся и пошёл в сторону общаги. Но через пару шагов почувствовал глухой удар в спину. Вреда он мне никакого не нанёс, но заставил остановиться и оглянуться.

Она стояла злая, тяжело дышала и смотрела исподлобья.

― Слушай, как бы там тебя ни звали, ― обратился я к ней, ― Беги лучше на вокзал. Уже почти ночь. Не успеешь на последнюю электричку.

Она продолжала молча смотреть и злиться. Понимала, что ничего не сможет сделать в этой ситуации, но мириться не хотела. Бойцовая.

― Я правда напишу все эти жалобы, у меня есть друг законник, он мне подскажет, как всё оформить так, чтобы тебя упекли.

В голосе звучало скорее отчаяние, а не уверенность.

― Ну дык дерзай, малая, чего ждёшь?

― Я это сделаю.

― Давай, давай, маму подключи с папой ещё. Тогда всё точно получится.

Тут из её глаз полились слёзы, лицо исказила гримаса отчаяния. Наконец она резко плюнула в мою сторону. Слюна не долетела. Затем девушка развернулась и спешно ушла.

Я на секунду опешил, не понимая, что же я такого ей сказал, чем вызвал такую реакцию? Может это реально был её любимый пёс? Впрочем, неважно.

* * * * *

Кое как я просочился в общий туалет на первом этаже своей общаги и отмыл щенка и сумку. Затем прошмыгнул мимо комендантши, которая глядела на меня с подозрением. Как назло, под конец щенок пискнул, она тут же поднялась на стуле.

― Канарейкин! Что это у тебя там пищит?

― Ничего, Тамара Германовна, это я пискнул.

Она приподняла брови.

― И на кой пищишь? Девчонка что ли?

― Мизинец щемит в ботинке, правда, очень больно, иногда нет-нет, да пискну, как белка. Непроизвольно.

Она прищурилась, села обратно и начала заполнять какие-то бумажки. Я прошмыгнул мимо и вместо лифта решил пойти по лестнице. На третьем этаже дал Сырнику высунуться из сумки, он был напуган, кислорода не хватало, вдыхал воздух, как мог.

Бедняга. А ведь та девка хотела его в этой сумке везти куда-то на электричке. Сплошное издевательство над животными. Я оставил ему щёлочку, чтобы поступал кислород.

Кузнецова жила на одиннадцатом этаже. К десятому я уже порядочно запыхался, но всё же преодолел ещё один пролёт и вывалился в общий коридор.

Мимо прошла девушка, многие студенты не спали. На носу сессия, все готовились.

Я подошёл к заветной комнате с номером 1133 и постучал. Открыла мне сонная соседка Кузнецовой по имени Глаша.

― Чего надо? На дворе ночь!

― Машка тут?

― Спит Машка, и если её разбудить ― глаза выцарапает.

― Глаш, скажи ей, что я пришёл и это очень, очень важно.

― Канарейкин, давай будем честны, твоё появление в нашем блоке никогда не было важным.

Внезапно из сумки донёсся лай Сырника. Глаша тут же проснулась окончательно и выпучила глаза.

― Ты собаку притащил?

― Ну да.

― Ну-ка покажи!

Я достал Сырника из сумки, он немного боялся, но уже чувствовал себя лучше. Глаша тут же растаяла, выхватила его у меня и начала обнимать, гладить, целовать в нос.

― О господи, какая же пушистая прелесть, ― улыбалась она, ― Как ты его пронёс вообще через Тамару Германовну?

― Уметь надо, ― улыбнулся я.

Едва насытившись общением с Сырником, который активно лизал ей лицо, она резко развернулась и пошла внутрь комнаты.

― Сейчас Машку разбужу, покажу ей этого красавца, заходи, ― произнесла Глаша.

Мы зашли в тёмную комнату, свет Глаша включать не стала, тусклых оранжевых лучей из коридора было вполне достаточно, чтобы освещать нам путь.

― Машка, ― шёпотом произнесла она, ― Машка, давай просыпайся.

Кузнецова повернулась на кровати, заспанная, растрёпанная и недовольная.

― Смотри какой малыш, Маш, ну ты только глянь на эти лапки, смотри! ― радовалась Глаша. ― Смотри какие розовенькие подушечки, смотри какой носик сердечком, ну ты только глянь. Это Канарейкин притащил, представляешь?

Поначалу Кузнецова не понимала, что происходит, но через пару мгновений, когда к ней вернулась способность мыслить, она буквально выпучила глаза от изумления. Маша смотрела поочерёдно то на меня, то на собаку, то на меня, то на собаку.

Я подошёл поближе, сел на корточки рядом с кроватью и произнёс.

― Маш, как и обещал. Теперь он твой.

Глава 10: где Кузнецова проявила ко мне искренний интерес

— Слушай, Сань, ну извини меня, — молил Барсук, — Бес попутал, ты меня просто выбесил своим поведением.

— И что? Теперь каждый раз, когда ты выбесишься, то будешь делать мне подлянки?

— Нет, нет, прости, друг. Это правда было в первый и последний раз.

Барсук выглядел искренним, но та подстава, что он мне устроил, была слишком коварной и мерзкой, чтобы я это так просто ему спустил.

— В списки ты меня, конечно же, не внёс?

Он опустил глаза.

— Барсук, я вроде конкретный вопрос задал.

— Не внёс.

— Зачем тогда предлагал? — злобно спросил я.

— Затем, что я не знал, что на тебя есть планы уже.

Тут меня словно ледяной водой окатило.

— Какие ещё планы?

— Да чтоб я знал, — развёл руками он, — сказали, что ты в списках уже есть, и что с тобой свяжутся в нужный момент.

Тут у меня брови взмыли вверх от удивления.

— Это кто тебе сказал?

— Да все, кто задействован, знают. Сказали, чтобы раньше времени тебе не сообщал. Мол, информация конфиденциальная. Но Калиткина тоже в курсе. Она меня и раскусила. Она тоже знает.

— Ей-то откуда знать?

— Может быть она тоже в КГБ, я без понятия, слушай, Сань, правда давай зароем топор войны.

Он протянул мне руку.

— Барсук, ты понимаешь, что ты совершил предательство? Как я могу после этого руку тебе жать?

— Да ну с кем не бывает?

— С настоящими друзьями — не бывает.

С этими словами я вышел из комнаты и направился в библиотеку. Нужно было заняться своими делами, как можно скорее. Завтра сдавать материалы Елизару Богдановичу.

— Чего ты как баба, ей богу? — бросил мне вдогонку Барсук. ― Ну и пожалуйста, ну и не очень-то и хотелось!

Я ничего не ответил.

* * * * *

Возле библиотеки я традиционно встретил Щепкина. Тот улыбнулся.

— Канарейкин, как обычно опаздываешь, — скалился он, — Можешь не торопиться, у меня уже столько материалов сделано, что тебе вряд ли выиграть эту гонку.

— Важно не сколько сделано, а как сделано, — ухмыльнулся я, — Как ты это не понимаешь? Впрочем, неудивительно.

— Думаешь моё количество не соответствует качеству? Завтра ты вылетишь из списка допущенных к экзамену.

— Мечтай.

Если бы мы стояли в ринге один на один, у него бы не было шансов. Но в интеллектуальном соревновании — он опасный противник. Даже с учётом моих расширенных знаний, я чувствовал, что нужно перестраховаться. Поэтому просидел в библиотеке до самого закрытия. Взял с собой несколько книжек, чтобы ещё поработать в общаге.

За всё время изучения я понял одно: нынешний Советский Союз куда сильнее экономически, чем тот, что я знал в прошлой жизни. Никаких сомнений не оставалось, это два совершенно разных Советских Союза, которые объединены лишь одной проблемой. Продовольственной.

Дефицит товаров, система выдачи еды по талонам, отсутствие разветвлённой дистрибуции, малое количество товаров и услуг на рынке. Всё это было и здесь.

Те преимущества, которые получил нынешний Советский Союз за счёт коммунистической революции в Австро-Венгрии, а также за счёт прочных позиций на границах Югославии, позволяли фактически контролировать огромную часть Европы. Даже часть Италии оказалась настроена про-коммунистически.

На Ближнем Востоке СССР пустил корни до дальних границ Афганистана, контролируя через него Пакистан, часть Индии. Отдельное влияние мы имели на Турцию и только Израиль был совершенно неподконтролен. Хоть мы и предпринимали множество попыток воздействовать на него.

Сектор Газа, в прошлой жизни полностью подконтрольный Израилю аж по 2005 год, сейчас был частично под контролем Египта. Который в свою очередь был частично подконтролен СССР.

Читая всё это, у меня глаза на лоб лезли, но я старался не отвлекаться на пространные мысли и действовать строго по плану. Сейчас важнее всего обойти Щепкина в нашем противостоянии, после чего приступить к следующему этапу факультативов.

Интуитивно я чувствовал, что Елизар Богданович обязательно даст множество ценной информации в процессе. А если факультатив будет полностью пройден, то в конце обязательно будет награда. Ведь ректор тонко намекнул, что планирует отправиться в командировку на Кубу.

А это совпадало и с моими целями.

Но одна мысль мне всё-таки не давала покоя. Если в нынешнем Советском Союзе всё действительно так хорошо с мировым влиянием, почему нельзя решить продовольственный вопрос? Есть же все ресурсы, все возможности. Контроль колоссального количества территорий.

Нынешний Советский Союз — это империя таких масштабов, каких на планете ещё не существовало. Соединённые штаты Америки на фоне нас кажутся лишь жалкой пародией на империю.

Особенно с учётом того, насколько коммунистическая партия оказалась сильна внутри самих штатов сейчас. Влияние социализма было не так велико, как, например, в 20-е годы, но гораздо сильнее, чем в 80-е годы моей прошлой жизни.

Вероятно, поэтому и удалось перебороть штаты в Карибском кризисе. Там всё ещё есть влиятельные люди, которые топят за социализм. Несмотря на то, что в штатах он будет приживаться очень плохо. Это я знал, потому что в прошлой жизни посвятил много времени изучая историю штатов.

Чтобы Соединённые штаты Америки стали Социалистическими штатами Америки, они должны были исторически развиваться совершенно иным способом. Не в разных частях материка, постепенно сталкиваясь друг с другом, а в одной. Не через геноцид коренного населения, а через экономическое взаимодействие с ними. Факторов много.

Поэтому мне слабо верилось, что социалистическая революция в штатах вообще возможна. Но я уже ничему бы не удивился.

Щепкин ушёл чуть раньше меня, и я увидел его в коридоре, когда вышел из библиотеки. Тот сидел под тусклым светом потолочной лампы и старательно конспектировал.

Увидев количество исписанной им макулатуры, я оцепенел. Практически в два раза больше, чем у меня. Сердце забилось быстрее. Я не мог ему проиграть. Это будет не просто ужасно, это будет конец всего.

Поэтому я устремился в общагу быстрыми шагами, Щепкин даже не поднял головы. Настолько он был погружён в свою деятельность.

Проходя мимо знакомого старого клёна, я увидел Машу. Судя по её виду, она кого-то ждала. Неужели меня?

Завидев меня, она сорвалась с места и преградила мне дорогу в общежитие.

— Саша, — в голосе чувствовалась неуверенность.

Я посмотрел на наручные часы и огляделся по сторонам.

— Маш, это срочно? Мне нужно готовиться, времени совсем нет.

— В каком это смысле нет? — с удивлением и упрёком спросила она.

— В таком, Маш, завтра сдавать материалы и конспекты Елизару Богдановичу. Сама знаешь, какой он зверь. Не хочу упасть в грязь лицом.

— Неужели ты не можешь подождать хотя бы минуточку?

Она выглядела растерянной, а у меня перед глазами мелькали конспекты Щепкина, которые были вдвое толще моих. Я просто не мог себе позволить ни минуты отдыха.

— Нет, Маш, давай в следующий раз, — бросил я и двинулся вперёд.

Было немного не по себе от того, что я вот так грубо её отвергал, но я был уверен, что мы ещё успеем переговорить. Главное успешно сдать материалы факультатива Елизару Богдановичу.

Барсук даже не пытался со мной заговорить, поэтому я в полной тишине и спокойствии проработал всю ночь напролёт. Законспектировал всё, что только можно и нельзя. Сделал все пометки, все расшифровки, все интерпретации. Расписал каждый год чуть ли не по неделям, отметил самые важные точки развития событий, выделил исторических личностей. В общем, потрудился на славу.

Когда утром посмотрел на толщину конспектов, был приятно удовлетворён. Она выросла примерно в два с половиной раза. Да, почерк местами серьёзно страдал, я очень спешил, и рука у меня гудела так, будто я вагоны разгружал.

Но оно того стоило. Если Щепкин и превзошёл меня, то ненамного.

Первая же пара была у Елизара Богдановича, я пришёл вовремя, как и Щепкин. Выглядел он скверно. Огромные синие круги под глазами, постоянно опускающиеся веки, вялые, неуверенные движения.

Я тоже был не совсем свеж, но Щепкин будто не спал последние трое суток. Держался буквально из последних сил.

Пара прошла напряжённо. Елизар Богданович часто задавал вопросы, рассказывал интереснейший материал про Афганистан, а также давал свои прогнозы на грядущие Олимпийские игры. Под конец даже пару раз пошутил.

Прозвенел звонок, аудитория моментально опустела, остались только мы с Щепкиным.

— А вы чего тут забыли, господа? — спросил нас Елизар Богданович.

Мы оба опешили.

— Мы же записались на факультативы, Елизар Богданович, — воскликнул Щепкин, — мы подготовили материалы, которые вы нам дали на прошлой неделе.

— Ах, да, точно, — тяжело вздохнул ректор, — что ж, полагаю, что вы от меня не отвяжетесь, если я не проверю. Поэтому давайте-ка по-быстрому закроем этот вопрос.

Сказать, что мы оба были в шоке, ничего не сказать. Так мой труд ещё никто не обесценивал. Он даже забыл, что дал нам задание! Да кто так делает вообще?

Первым к нему рванул Щепкин, попутно доставая кучу бумаг из своего портфеля. Некоторые из них падали на пол, он спешно их подбирал, наконец добрался до стола ректора и положил всю кипу бумаг перед Елизаром Богдановичем.

На лице у Щепкина в этот момент появилась усталая, довольная улыбка. Он явно был уверен в том, что количество бумаги, которую он извёл на исследование впечатлит ректора.

В его стопке было всё ещё больше, чем у меня, но ненамного. Решает качество, а не количество.

К удивлению Щепкина, ректор вообще никак не отреагировал на количество бумаг.

— Так, ну давайте посмотрим, что тут у вас, — сказал Елизар Богданович, облизывая палец, — Наваяли, конечно, будь здоров. Щепкин, вы не спали неделю? Что с вашей физиономией?

Тот довольно улыбнулся, насладившись тем, что ректор обратил внимание на его состояние.

— Четверо суток без сна, Елизар Богданович. Всё для того, чтобы выполнить миссию.

Ректор задумчиво покачала головой.

— И на пары в таком состоянии ходили?

— Так точно.

Елизар Богданович начал листать страницы.

— На чём вы остановились четыре дня назад, покажите, пожалуйста, — обратился он к Щепкину, протягивая конспекты.

— Да, конечно, примерно на середине, вот, здесь. Топливный кризис и его влияние на мировую геополитику.

Елизар Богданович отделил одну часть от другой и протянул вторую Щепкину.

— Но вы даже не прочитали.

— Нет смысла. Человек, который не спал четверо суток, не может адекватно излагать свои мысли, — ректор зевнул, — Так, Карибский кризис — мусор, смещение Хрущёва — мусор, реформы Косыгина… Кхм, похоже вы вообще не вникали в вопрос. Пражская весна… — он сделал паузу. — Проблески есть, но в целом плохо. Новая конституция, господи, какой же мрак. Надеюсь, у Канарейкина будет лучше.

Он снял очки, помассировал закрытые глаза пальцами и выдохнул. Если до этого Щепкин был просто бледноватый от усталости, то сейчас он стал белым, как мел.

— Щепкин, вы меня, конечно, расстроили. Я надеялся на более вдумчивую работу.

— Просто мне нужно было больше времени, ещё бы недельку, и я бы выдал нужный результат, поверьте.

— Прекратите, умоляю, невозможно слушать, — ректор открыл глаза и посмотрел на меня, — А вы сколько суток не спали?

— У меня со сном всё в порядке, товарищ ректор, — бодро рапортовал я, — Каждый день стабильно по восемь или девять часов.

— Да кого вы лечите? — раздражённо спросил Елизар Богданович. — Глаза ― красные, под глазами ― мешки. Пусть и не такие синюшные, как у Щепкина, но я не слепой.

— Наследственное, товарищ ректор, сегодня забыл капли для глаз, а мешки, как ни пытался, убрать тяжело. Даже женские штучки в этом не помогают. Я имею ввиду косметику.

Внезапно ректор рассмеялся в голос.

— Понятно. Давайте посмотрим, что вы там написали в своих конспектах.

Я еле сдержал порыв, хотелось улыбнуться и победно посмотреть на Щепкина. И хорошо, что сдержал. Как говорится: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

— Карибский кризис… Да вы надо мной издеваетесь, — недовольно рявкнул Елизар Богданович, — Мусор. Смещение Хрущёва… Где оно? Канарейкин, вы вообще отличаете важные события от неважных? А, всё, вижу. Вы решили это описать постфактум. Интересный подход. Но неверный.

Далее он начал критиковать в хвост и в гриву все мои труды. Прямо до самого конца. И когда уже прочитал про Олимпийские игры, вовсе закатил глаза и отложил бумаги в сторону.

— Это какой-то ужас, — произнёс он, — Но вы, Канарейкин, меня хотя бы рассмешили. Поэтому 1-1. Идёте с Щепкиным на равных.

У меня внутри всё кипело, хотелось высказать ректору всё, что я думал о его методах оценки работ, но я сдержался. А вот Щепкин решил выговориться.

— Да вы смеётесь?! Я неделю работал над материалом, а ещё четверо суток не спал. Посещал все лекции, читал классиков истории Советского Союза, апеллировал к их опыту, к их умозаключениям. Проделал огромное исследование, которое тянет на целую курсовую работу. И вы мне говорите, что я иду на равных с этим неучем?!

Он внезапно схватил одну из бумаг прямо со стола ректора и прочитал первые попавшиеся на глаза строки.

— Ну вот! Вот! Он же враг социалистического строя! Он враг коммунистической партии. Как можно было написать, что если продовольственный кризис не будет разрешён, путём дальнейшего расширения реформ Косыгина, то страна может прекратить своё существование в период с 1991 по 1995 годы?! Вы серьёзно?! Канарейкин, ты под статью попадешь за это!

Внезапно ректор посмотрел мне прямо в глаза с прищуром.

— Ну-ка, Щепкин, передайте мне этот материал.

— Пожалуйста, только рад, — протянул ему бумагу Щепкин, — Вот, полюбуйтесь, даже не пришлось далеко лезть. Первая попавшаяся страница. Одному богу известно, что там ещё можно будет найти. Враг советского народа!

— На бога мы в расчётах не полагаемся, — тихо пробубнил себе под нос Елизар Богданович, надел очки и начал внимательно изучать мой материал.

Щепкин повернулся ко мне и улыбнулся. Победный оскал. Надо сказать, я действительно переживал. Я совершенно позабыл о том, что в прошлой жизни можно было совершенно не фильтровать собственные высказывания по отношению к Советскому Союзу. Говорить, как есть, что называется.

Но я нахожусь в настоящем. А тут подобное может обернуться для меня трагедией. Чёрт, и о чём я только думал, когда писал подобное?

— Посмотрите, посмотрите, Елизар Богданович, — улыбался и посмеивался Щепкин, — Этот идиот и правда верит в то, что великий и могущественный Советский Союз может развалиться из-за обычных… Продуктов. Продовольствия. Величайшая коммунистическая империя!

— Так, Щепкин, — снял очки ректор и отложил листок в сторону, — Не перегибайте. Слова империя и коммунизм не могут находиться в одном предложении.

— Прошу прощения, Елизар Богданович, я всё сказал.

Я стоял молча, ожидая какого-то чуда, наверное. Ибо только чудо меня могло спасти в этой ситуации.

— Итак, господа студенты, — продолжил ректор, — Мы с вами поступим следующим образом. Во-первых, я сделаю вид, что текущего разговора между нами не было и это оказалось лёгкое недоразумение. Во-вторых, Канарейкин, я хочу, чтобы вы сожгли ваш труд, как только покинете эту аудиторию. Только будьте добры, сделайте это в укромном месте и не спалите вместе с бумагами ещё что-нибудь, договорились?

Я кивнул. Щепкин сиял.

— А мой труд, Елизар Богданович? — с нетерпением спросил мой оппонент.

— Можете использовать наработки для курсовой работы. На факультативах эти материалы вам больше не понадобятся.

— Елизар Богданович, я допущен к экзамену? — улыбаясь спросил Щепкин.

— В смысле? — растерянно уточнил ректор.

— Вы в прошлый раз утверждали, что тот, кто проделает более качественную работу с источниками, получит дополнительный балл и допуск к экзамену.

— Ах это, — ректор вздохнул, — Да, да, Щепкин, вы допущены. Молодец, можете идти.

Ректор произнёс это, словно ему было абсолютно всё равно.

Тот поблагодарил, развернулся и направился к выходу. Я приподнял брови, собрал бумаги и тоже поплёлся к выходу, раздосадованный настолько, что трудно было описать мои чувства словами.

— А вы куда это собрались, Канарейкин? — бросил мне в спину ректор. — Мы с вами ещё не закончили.

Глава 11: где мне сделали предложение, от которого не отказываются

Я застыл на месте. Что ещё ему понадобилось от меня? Недостаточно унижений перед Щепкиным? Нужно ещё добавить от себя лично?

― Елизар Богданович, ― уверенно говорил я, ― Какие-то дополнения по проделанной работе?

― Как ни странно, да, ― коротко ответил он, ― Подойдите, пожалуйста.

Я ожидал услышать всё, что угодно. Он только что разнёс мою работу в пух и прах, утвердил Щепкина, а теперь решил ещё что-то сообщить? Ещё гадостей мне в лицо? Если так, то я выскажу ему пару ласковых. Как бы рискованно оно ни было.

― Скажите, Канарейкин, как вы смогли выявить гипотезу о развале Союза? К каким источникам вы обращались?

Я приподнял брови.

― Я анализировал текущую геополитическую линию партии, а также уровень экономической стабильности. На бумаге и формально, у нас всё хорошо. Но по факту достаточно оглядеться вокруг, мы являемся сверхдержавой с мощнейшей технологической базой, которая не может обеспечить стабильные логистические цепочки от производства до магазинов.

Елизар Богданович почесал бороду и задумался.

― И вы правда думаете, что это может как-то сказаться на стабильности нашей государственности и суверенитете?

― Возможно, мои прогнозы даже более оптимистичные, чем обстоят дела на самом деле, ― продолжал я делиться со своими мыслями, ― Сверхдержава, которая контролирует 70% Европы, а также серьёзно влияет на всю азиатскую часть континента, требует огромных ресурсов для поддержания жизни. Сталин об этом прекрасно знал, создавая артельный проект. Бурный рост нужно подпитывать изнутри.

Ректор внимательно слушал, не моргая.

― Грубо говоря, чем сильнее горит костёр, тем больше дров в него надо подкидывать. Дрова ― это граждане, которые обеспечивают экономику трудом. А когда граждане трудятся, потом приходят в магазин и едва успевают купить тощую куриную тушку ― это не разговор про сверхдержаву.

― Продолжайте, Канарейкин, ― тихо сказал он.

― Это разговор про вражеское вмешательство. У нашей страны есть колоссальная уязвимость. Стоит на эту уязвимость хоть немного надавить извне и всё развалится, как карточный домик.

Повисло долгое молчание. Я не выдержал и нарушил его.

― Надеюсь, вы это спрашивали не для того, чтобы меня исключить за осквернение действий партии?

Ректор рассмеялся.

― Нет, конечно, Канарейкин, я, как и вы, очень обеспокоен действиями нашего руководства, как внутри страны, так и во внешней политике. Мой интерес ― процветание Советского Союза.

Ну да, ну да, это на процветании Советского Союза ты купил себе такой роскошный пиджак и запонки?

― Кстати, когда вы направляетесь к Мельцеру?

У меня в груди ёкнуло. Откуда ректор знал, что я направлялся к Мельцеру?

― Э-э, сегодня обещался к нему явиться. А что?

Ректор достал конверт из своего портфеля и передал мне.

― Там как раз будет Калганов Валерий Викторович, передадите ему конверт?

Калганов?! Наш КГБшник?

― К-калганов? ― предательски заикнулся я. ― Наш…

― Наш специалист по внутренним делам, а что вас смущает? ― перебив, ответил на мой немой вопрос Елизар Богданович.

― Н-ничего, ― снова предательское заикание, ― Елизар Богданович, я ничего не понимаю.

Он уже собирал свои вещи, чтобы покинуть аудиторию.

― Что именно вам не понятно, Канарейкин? ― произнёс он, надевая очки.

― Я пытаюсь понять, а что в итоге со мной и Щепкиным? Кто из нас выиграл?

― О какой-то победе речи и быть не может. Это была проверка. Один из вас её прошёл. Другой ― нет.

― И кто же из нас прошёл, её? Щепкин?

Он рассмеялся.

― С проницательностью вам ещё надо будет поработать, ― улыбнулся он.

Я застыл на месте. Нутро и интуиция буквально кричали, но я не готов был на них полагаться, пока не услышу этот ответ от ректора.

― И всё же, Елизар Богданович, ― настаивал я.

― Идите и общайтесь с Калгановым, может чего и поймёте, ― Елизар Богданович встал и подошёл ко мне, ― Если бы вы только знали, сколько вещей ещё могут пойти не по плану, вы бы не задавали мне вопросы, которые скомпрометируют нас обоих.

Я не получил ответов, но чувства было обмануть сложно. Он протянул руку, я её пожал. Хватка у ректора оказалась стальная, словно тиски. Неожиданно, учитывая его худощавое телосложение.

― Всего доброго, Александр Васильевич.

― До свидания, Елизар Богданович.

* * * * *Когда я вышел из аудитории, снаружи меня ждал Щепкин. Он улыбался, а когда увидел меня, заулыбался ещё шире.

― Я предлагал тебе скооперироваться, дурья башка, а ты не послушал. Вот теперь пожинай плоды. Как экзамен-то сдавать будешь?

― Не сдам. Так же, как наши деды не сдали Сталинград.

― Тебе только и остаётся, что отшучиваться. Ну признай же, у тебя не было шансов.

Я устало улыбнулся, понимая всю глубину заблуждений Щепкина. В его глазах буквально светилось желание хоть в чём-то одержать победу. Хоть где-то, хоть как-то. Он в этом отчаянно нуждался.

― Да, Щепкин, ноль шансов. Молодец. Ты очень крутой, такой же крутой, как варёные яйца.

Он нахмурился. Такой реакции явно не ожидал. Сложно наслаждаться победой, когда тебе её просто отдали в руки. Начинается паника. Кажется, будто здесь где-то затесался подвох.

― Что? И всё? ― возмутился он.

― А ты ждал чего-то ещё? ― бросил я, уходя по своим делам. ― Удачи с курсовой. Она тебе понадобится.

— В смысле понадобится? Елизар Богданович тебе что-то сказал? Почему ты задержался? О чём вы говорили?

Теперь у него началась паника, и я решил этим воспользоваться.

— О, да, он мне много чего про тебя рассказал, — улыбнулся я, — И когда я желаю тебе удачи, поверь, я правда надеюсь на лучшее. Но, скорее всего, произойдёт худшее.

— Худшее? Что именно? — Щепкин уже основательно распереживался.

— Увидишь, Щепкин, увидишь, — я его похлопал по плечу, — Конспекты свои пересмотри. Авось, чего поймёшь.

Он тут же ринулся к ним, а я в глубине души радовался, как школьник. Мне хотелось развернуться и высказать Щепкину, как же сильно он облажался и сколько шансов упустил. Но нутро подсказывало, что так делать точно не стоило.

Результата, который я заполучил, вполне достаточно для моего личного удовлетворения.

* * * * *Пока я шёл до деканата, меня одолевали самые разные мысли. Большинство из них ― вопросы, ответов на которые у меня не было.

Когда я зашёл в знакомое помещение, меня встретили знакомые глаза.

― Валерия, добрый день, ― улыбнулся я, ― что-нибудь по стипендии известно?

― А вам не сообщили? ― округлила она глаза.

― Нет, что такое?

― Как всегда, задерживают, ― грустно сказала Лера, ― обещают выплатить сразу за два месяца, но позже. Даты неизвестны.

― Да чтоб меня! ― выругнулся я. ― Простите.

― Ничего страшного, я сама жду.

Внезапно я получил крепкий гулкий удар ладонью по спине, резко обернулся и увидел улыбающегося Тёркина.

― За стипухой пришёл, отличник?

― Ну да, а ты здесь что забыл?

― Тоже за стипухой, но поменьше, чем у тебя, ― улыбнулся он и облокотился на стол перед ассистенткой, ― Лера, когда уже гулять пойдём, всё завтраками меня кормишь?

Она сделала недовольное выражение лица и показала руку, на которой было обручальное кольцо.

― Поздно, Дмитрий, я уже окольцована, ― улыбнулась она.

― Да как так-то? ― в его голосе прозвучала наигранная досада. ― Зря что ли конфеты тебе носил всё это время?

― Думаете меня конфетами можно завоевать, Дмитрий? Я статус больше ценю, вот получили бы кандидата наук, тогда и поговорить можно было бы.

― Да как я получил бы? Четвёртый курс только!

― Ну вот, отмазки начались.

А Лера оказалась не так проста, как казалось изначально.

― Ну хоть стипухой порадуешь? ― с надеждой спросил он.

― Нет стипухи, ― буркнул я.

― Чего-о?! ― возмутился Тёркин. ― Я сейчас письмо на руководство партии напишу! Где моя стипендия?

― Я сама жду, Тёркин, ― закатила глаза Лера, ― И руководство партии эти стипендии и распределяет. Что толку от твоего письма будет?

― Всё равно напишу, ― сказал Дима, хотя по голосу чувствовалось, что не напишет, ― Второй месяц уже задерживают. Никогда такого не было. Они с этой Олимпиадой все деньги Союза профукают.

― Уймись уже, Диман, ― сказал я твёрдо, ― Лер, а что нам делать-то? На что еду покупать?

― Сходите к коменданту в общаге, там талоны раздают, только поспешите, говорят, что талонов совсем мало.

Мы с Тёркиным переглянулись и бросились со всех ног в общагу.

* * * * *Прибежали так быстро, как только могли, но комендант нас, естественно, расстроил, сказав, что на сегодня талоны кончились.

― Приходите завтра.

― Чёрт, да что в стране вообще творится? ― всплеснул руками Тёркин.

― Олимпиада, ― добавил комендант.

― Да какая к чёрту Олимпиада, ― рявкнул я, ― кое-что другое творится, не будем показывать пальцами на виноватых.

Комендант пожал плечами.

― Моё дело маленькое, раздать, распределить, а там уж как партия решит.

Мы с Тёркиным вышли на улицу. Палило солнце.

― Есть три копейки? ― спросил я у Димы. ― может хоть газировки с сиропом на двоих бахнем?

Он покопался в карманах, и достал четыре копейки.

― Есть даже четыре, можем выпить две, но без сиропа.

― Да ну, нафиг жить без сладкой газировки.

― И то верно.

Мы подошли к автомату, Тёркин закинул деньги, гранёный стакан наполнился сладкой, пузырящейся жидкостью. Осушили напополам, настроение немного поднялось. Сели рядом на бордюр, Дима смотрел вдаль, я тоже.

― Да чего нам эта стипуха в конце-концов? ― внезапно воскликнул он. ― Пойдём, да заработаем денег сами. Мы так ещё долго можем ждать, а жрать захочется уже к завтрашнему вечеру.

― Если не раньше, — буркнул я, — И какие предложения?

― Да всё те же, разгрузим вагон. Говорят, что сейчас сахар завозят в огромных количествах. За такой заплатят по сорок, а то и пятьдесят рублей на рыло. Что скажешь?

― А что я могу сказать? Знаешь к кому идти?

― Спрашиваешь, ― ухмыльнулся Тёркин, ― я всё устрою. Маякну вечером, ты же придёшь на тренировку?

― Да, приду.

* * * * *На тренировку к Юрию Глебовичу я пришёл в условленное время. Ровно за два часа до начала основных занятий. Он сидел у себя в тренерской и заполнял какие-то бумажки. Увидев меня, пригласил сесть на лавочку.

― Ну что ж, Канарейкин, лицо уже почти в порядке. Гляжу на тебе всё заживает, как на собаке.

― Так точно, Юрий Глебович.

― Это хорошо, это хорошо, ― спокойно сказал он.

― Кхм, Юрий Глебович, а зачем мы тут собрались за два часа до тренировки?

― Скоро всё сам поймёшь, посиди пока.

Он взял кипу бумаг и вышел из тренерской.

Сказать, что меня раздражало неведение ― ничего не сказать. Я хоть и неплохо владел собой, но внутри всё вскипало от бессилия. Хотелось в один прекрасный момент перестать быть заложником ситуации и самому вершить собственную судьбу. Ту судьбу, которую я упустил в прошлой жизни.

А там я был настоящим бандитом в студенческие годы. Даже закон нарушал неоднократно. Но судьба уберегла, не сел. Одумался, взялся за голову, начал работать, заработал первые деньги, поднялся на ноги, тут же женился, тут же заделал двух сыновей.

А после этого, словно день сурка лет на тридцать. Одно и то же, каждый день, без перерыва. Юля каждый день что-то требовала, а я каждый день думал, как бы её требования исполнить. Совершенно забылся в её хотелках, полностью потерял себя. И очнулся лишь к пятидесяти пяти годам. Когда понял, что успел пожить для себя лишь короткий промежуток времени с восемнадцати до двадцати пяти лет.

В настоящем всё наоборот, я словно и не жил для себя никогда. Лишь сейчас начинал ощущать настоящий вкус к жизни.

В школе я только и делал, что давал маме поводы гордиться моей успеваемостью. Конфликты в школе всегда заканчивались конфликтами дома. Мама была строго против того, чтобы я вообще с кем-то ругался.

«Со всеми нужно дружить, а если дружить не получается, то нужно избегать контактов». Я постоянно слышал эту фразу. К сожалению, она ничего не понимала во взрослении мальчиков.

Однажды, когда меня ударил мой одноклассник, она предложила нарисовать его рожицу и пририсовать ему бантики, а затем скомкать и сжечь эту бумажку.

Она думала, что это сработает. Но в мужском мире так не работает. Единственный выход в той ситуации — прийти и навалять ему в ответ. Других вариантов просто не было.

Время шло, а моё нутро нуждалось в выбросе агрессии, поэтому вопреки маминым наставлениям, я пошёл на бокс на первом курсе. И не прогадал.

Отец настаивал на том, чтобы я занялся баскетболом. Но слово отца в нашей семье, как будто совсем не котировалось. Мама его постоянно осаждала и на этом фоне, я перестал воспринимать его советы всерьёз.

И вот он сегодняшний день. В голове всё смешалось, я и сам не до конца понимал, кто именно управляет этим телом. Я из настоящего или я из прошлой жизни? Или мы оба?

А ещё я не видел в этом никакой проблемы. Если говорить об эмоциональном состоянии, то я никогда ещё себя так хорошо не чувствовал.

Внезапно в помещение зашёл Валерий Викторович Калганов. То был крупный, высокий и чертовски харизматичный, улыбчивый мужчина лет сорока пяти. Он был в коричневом пиджаке, белой рубашке с тёмно-синим галстуком.

Те, кто его не знал, вряд ли бы смогли отличить Калганова от обычного преподавателя. Но он не был обычным преподавателем.

— О, Александр Васильевич Канарейкин, наконец-то мы с вами свиделись, — улыбнулся Калганов и протянул руку, — Вы, вероятно, наслышаны обо мне, но всё равно представлюсь Калганов Валерий Викторович.

Лёгкое рукопожатие. По сравнению с Елизаром Богдановичем, словно с подушкой поздоровался. Ректор проверял на прочность, а Калганов — умело входил в доверие.

— Говорят, что у вас для меня есть конвертик, будьте так любезны, — он улыбнулся.

— Да, конечно, — я протянул конверт, который передал Елизар Богданович.

— Присядем? — пригласил Валерий Викторович.

Я сел снова на лавку, он устроился за столом на месте Юрия Глебовича. Затем достал какую-то большую папку из портфеля, начал перебирать бумажки. Вытащил несколько, ознакомился с содержимым, довольно кивнул.

— Александр Васильевич, — обратился он ко мне, — Расскажите немного о себе, как чувствуете себя после больницы.

— Отлично чувствую, не жалуюсь. Вот на тренировки хожу, никаких остаточных эффектов нет. Здоровье в полном порядке.

— Это хорошо, это хорошо, — произнёс он, глядя в бумаги, — Ну а что касается успеваемости, тут на вас Алла Владиславовна жаловалась, говорила, мол, совсем от рук отбились. Правда ли это?

— Это её интерпретация, — спокойно ответил я, постепенно понимая, в какую игру мы тут играем.

— А ваша какая? — заинтересованно посмотрел на меня Валерий Викторович.

— Не берусь давать эмоциональную окраску событиям, могу сказать только, что моя успеваемость в порядке. Как, собственно, и моё здоровье. За нас ведь говорят факты и цифры, верно Валерий Викторович?

Он широко улыбнулся.

— А вы, молодой человек, далеко пойдёте, — он одобрительно покачал указательным пальцем, — И всё же, почему конфликтуете с Аллой Владиславовной? Чего она вам такого сделала, что вы начали её провоцировать?

— Это она так интерпретирует наше взаимодействие?

― Земля слухами полнится, люди вокруг рассказывают всякое.

― Я ни с кем не конфликтую, я лишь иду к своей цели.

— А какая у вас цель, Александр Васильевич?

На этом моменте я завис и замолчал. Стоило ли упоминать, что я хотел отправиться на Кубу волонтёром?

— У нас с вами обычный товарищеский диалог, я просто интересуюсь, — успокоил меня Валерий Викторович, — Давайте я, наверное, введу вас в курс дела, а то вы небось гадаете, зачем же мы тут с вами собрались?

Я кивнул, не успев ответить на предыдущий вопрос. Может оно и к лучшему.

— Александр Васильевич, значит смотрите, репутация у вас до последнего месяца была безупречная. Отличник, спортсмен, комсомол, труженик. Все преподаватели давали мне отменные рекомендации на вас. И как вам это только удавалось? Никогда не встречал студента, который нравился бы абсолютно всем преподавателям, — он сделал паузу и отодвинул бумаги, нагнувшись вперёд, — А я, как специалист по кадрам, не мог вас упустить. Да, в последний месяц у вас небольшие конфронтации с Калиткиной. Ну и что? Бывает. Не переживайте на этот счёт. Да и не бывает идеального человека. Каждый нет, нет, да что-то с кем-то не поделит.

Сердце забилось чуть быстрее, неужели меня вербуют? Тем временем Калганов продолжал.

— Дело в том, Александр, что наше государство действительно нуждается в таких людях, как вы. Трудолюбивых, доблестных, преданных коммунистической идеологии. Скажите, вы когда-нибудь думали о том, чтобы работать на страну прямо на передовой? Укреплять позиции Союза Советских Социалистических Республик в том числе и на международной арене?

Глава 12: где мне пришлось согласиться на авантюру с Тёркиным

Да, это однозначно то, о чём я подумал. Мельцер, Кубинский, Калиткина, все в курсе?

Впрочем, какая разница, кто был в курсе? Самое важное уже произошло.

— Да, конечно, Валерий Викторович, — ответил я сразу же и без раздумий, — Неужели, от такого можно отказаться?

Он покачал головой.

— Мне нравится ваш настрой.

Он отложил несколько бумажек в сторону, остальное убрал в портфель.

— Вот это вы должны заполнить при мне, здесь и сейчас, — он подсунул мне с десяток бумаг, — Затем вы сможете найти меня в кабинете 412 в следующий четверг ровно в 16:00. Не опаздывайте, я там не задержусь.

Я лихорадочно запоминал всё, что он говорил, шевеля губами и нашёптывая самому себе под нос, чтобы лучше запомнить.

— К тому моменту вы должны принести двенадцать чёрно-белых фотографий четыре на шесть, паспорт, комсомольский билет, зачётку, свидетельство о рождении…

Он перечислял все документы, а я сосредоточенно слушал. Нужно было принести вообще всё, что у меня было. Возможно, за некоторыми документами придётся ехать в Брянск.

Хорошо, что сегодня с Тёркиным будем вагон разгружать. Деньги пригодятся.

— Александр, я надеюсь, вы понимаете всю ответственность за переданную вам сейчас информацию? Распространяться об этом нельзя. Никому. Даже родителям. Вы подписали документ.

Он показал мне подписанную только что мною бумагу. Я и сам понимал, что подписывал, но, видимо, Валерий Викторович был обязан это проговорить вслух.

— Есть какие-то вопросы? — улыбнувшись, спросил он.

— Меня вербуют в КГБ? — шёпотом и нагнувшись вперёд, спросил я.

Он рассмеялся.

— КГБ — большая структура, там есть множество отделов. Да и не время вам сейчас думать об этом. Вы согласились помогать стране, а не ведомству. Держите это в голове.

Он встал.

— Если вопросов больше нет, то я пойду переговорю с Юрием Глебовичем, он о вас очень хорошо отзывался. И, разумеется, жду вас в следующий четверг в кабинете 414.

Мы пожали руки, и он уже хотел было покинуть помещение, как развернулся и бросил напоследок.

— Александр Васильевич, а как вы относитесь к Южной Америке?

— Вполне… Нормально, — выдавил из себя я.

— Хм, — задумался Калганов, — знаете, коммунизм на территории Южной Америки — это же не просто идеологическое сопротивление. Верно? Это настоящий подвиг. Вы так не считаете?

На что он намекал? На Кубу? Или на Аргентину? Или на Венесуэлу? Эквадор? Или это был пространный разговор, ничего не значащий?

— Чем ещё может быть идеологическое коммунистическое сопротивление, если не подвигом? — ответил я вопросом на вопрос.

— Вот тут вы верно подметили, — улыбнулся Калганов, — Всего хорошего, Александр Васильевич!

— И вам всего хорошего, Валерий Викторович.

* * * * *

Мне удастся попасть на Кубу?

Калганов сказал, что служить стране придётся на передовой. А сейчас одна из передовых линий — это Куба. И эти намёки на коммунизм в Южной Америке. Что это ещё было?

Все мысли выстроились в стройный ряд, все логические цепочки вели на Кубу. Но не стоило лишний раз обнадёживаться. Зная наше советское руководство, отправят туда, куда надо. А не куда захочешь.

Да и чего я тут губу раскатал? Первый этап отбора. Дальше меня ждёт ещё десяток. На каждом из них я мог серьёзно посыпаться.

Так что не говори «гоп», пока не перепрыгнул.

С другой стороны, нельзя расслабляться. Иначе велик риск облажаться. Я этого не хотел. Ведь речь не только о Кубе, а вообще о всех странах мира. Я, конечно, патриот, но и мир хотелось бы посмотреть. Чем люди жили? Служба стране на передовой ведь подразумевала частые поездки за рубеж?

Я настроился на то, чтобы целеустремлённо, самозабвенно и безостановочно двигаться вперёд, а там уж будь, что будет.

Точно знал, что будет серьёзный экзамен по истории. Тут благодаря знаниям из прошлой жизни я точно справлюсь. Сдам. Будет ещё тест на полиграфе. Здесь придётся поработать над собой. Мне понадобится помощь.

Чёрт, а ведь из проверенных близких друзей у меня только Барсук. Стоит ли простить ему предательство? Может не такое уж это было и предательство? Ну подумаешь проговорился Алле Владиславовне, с кем не бывает?

С другой стороны, он сделал это злобно и намеренно. Он хотел сделать мне плохо. И у него почти получилось.

Внезапно из глубин памяти всплыло одно из важнейших.

В СССР полиграф не применялся до самого его развала, точно! Значит, мне удастся избежать этой процедуры. Шикарно. Хоть одна хорошая новость.

Что ещё? Физические тренировки и проверки? Легкотня.

Будут колоть и проверять на прочность? Вот тут придётся тоже серьёзно подготовиться. В первую очередь морально. Я точно знал, что нельзя врать. Нужно говорить всё, как на духу. Но если уж соврал — идти до конца.

Они точно не примут на работу человека, который когда-либо употреблял наркотики. А я на втором курсе согрешил разок, покурил травку с Барсуком. То был один раз, да и не понравилось. Но разве это оправдание? Факт остаётся фактом.

В этом вопросе определённо стоило солгать и стоять на своём. Как бы ни кололи, как бы ни проверяли.

Что ещё? Могли спросить за совершённые преступления. Но у меня таковых нет. Чист перед законом. Хотя стоп. Чисто технически я вор. Я же украл собаку. Но кто об этом знал, кроме меня?

И тут я действительно напрягся. Чёрт! Девушка, у которой я забрал пса, была решительно настроена против меня. Она могла накатать кляузу и серьёзно подпортить мне репутацию.

И если в тот день меня это не сильно беспокоило, то теперь это выглядело, как проблема.

С другой стороны, она же не знала кто я. Хотя она просто спросит у Дрозда. Делов-то. А Дрозд у Димы. Так что, если б захотела — без проблем бы всё узнала.

Ладно, с ней я разберусь отдельно. Тут система и в мою сторону тоже работала. Тёркин знал Дрозда, а Дрозд знал её. Приеду в Сергиев Посад и поговорю с ней. Нормально, разрулим.

А вот Алла Владиславовна… С ней придётся повозиться. Не уверен, что она могла как-то навредить мне, но надо было выяснить наверняка.

В целом, на моей успеваемости её прессинг никак не сказывался. Историю КПСС я буду сдавать другому человеку. Но я должен с ней поговорить, чтобы точно убедиться.

В момент моих активных размышлений, зашёл Юрий Глебович.

— Ну что, Саш, сообщили тебе новость?

— Да.

— Меня просили не распространяться, но ты серьёзно к делу подойди. Я поручился за твою физподготовку. Говорят, что какое-то новое ведомство формируют.

— Не переживайте, Юрий Глебович.

Он махнул рукой.

— Я в своё время чуть не пролетел из-за своих скудных познаний в истории. Подтяни историю Канарейкин, это очень важно.

— С этим проблем не будет, а вас тоже вербовали?

Глебович тоже КГБшник? Ну дела.

Он сел рядом на лавочке, и мы оба какое-то время смотрели вдаль.

— Вербовали, вербовали, — произнёс он, — но меня ненадолго хватило. Впрочем, речь сейчас не обо мне.

Повисла небольшая пауза.

— Калганов интересовался касательно твоей физической формы. Я умолчал о том, что ты устроил с Тёркиным. Держал бы ты себя в руках, Саш. Попасть туда сложно, а вот вылететь — легче лёгкого. Не упусти свой шанс.

Он замолчал.

— Впрочем, большой мальчик уже, разберёшься.

— Мы с Димой подружились, так что вопрос решён.

— Вот оно как, — улыбнулся тренер, — Да, так бывает, выбьешь всю дурь из своего злейшего врага, а потом с ним же по жизни идёшь.

— Вы тогда хорошо сказали.

— Ты о чём?

— Мальчик становится мужчиной, лишь тогда, когда готов умереть за свой выбор.

— Это да, — улыбнулся он, — мне мой дед так говорил. Где он только ни воевал. Фашистам глотки грыз, голыми руками им глаза выдавливал. Сказал, что стал мужчиной очень рано. Ещё в восемнадцать лет, когда впервые насмерть бился. Он тогда был готов умереть за свой выбор. Забавно получается, он был готов умереть за то, что выбрал жизнь. А ты балбес за какую-то девку был готов жизнь отдать.

— Попрошу, не какую-то, а вполне конкретную!

— На самом деле абсолютно неважно за что умирать, важно, чтобы оно того стоило. Для тебя в первую очередь. А на окружающих плевать.

— Ну и где пара рюмок водки, чтобы выпить за это?

Он на меня посмотрел, нахмурившись.

— Ты давай тут в тренерской такое не говори, понял? Мы спортом вообще-то занимаемся.

Мы замолчали на несколько секунд.

— Но, если бы я пил, то и правда, тост вышел бы замечательный, — добавил Глебович.

* * * * *

После тренировки мы встретились с Тёркиным на выходе, сели на метро и доехали до Текстильщиков. Путь до сортировочной станции предстоял неблизкий. Минут тридцать пешком. Общественный транспорт туда ходил плохо, ждать не хотелось.

― Дим, а что за девица была там на квартирнике? Шатенка такая длинноволосая, невысокая, стройная.

― Пф-ф, ― фыркнул он, ― ты сейчас описал половину девушек с квартирника.

― Она ещё подруга Дрозда или сестра, я не помню точно.

― А-а, Ленка Кораблёва-то?

― Ты меня спрашиваешь?

― Не, это точно она, я вспомнил, ― Дима посмотрел на меня, ― А что с ней? Влюбился?

― Нет, ― нахмурился я, ― издеваешься что ли?

― А чего? Девка классная, я б за ней приударил. Но в Посаде живёт. Далеко мотаться. Мне уже одной любви на расстоянии хватило в этой жизни.

Он тяжело вздохнул. Внезапно я понял, что я не подготовил легенду. Я же не мог сказать Тёркину правду вот так вот просто. Дрозд, как никак, его товарищ.

― На самом деле ты прав, ― произнёс я, ― понравилась она мне.

― Да я ж по глазам видел, ― ухмыльнулся Дима, ― баба ― огонь. Значит, от Кузнецовой отстанешь? Я как раз созрел для нового захода. На этот раз точно не отошьёт.

Чёрт, да как можно было так влипнуть? И как мне теперь изворачиваться? Ладно, что-нибудь придумаю.

― Э-э, короче, ты что-нибудь знаешь про Кораблёву?

― А что именно нужно?

― Ну где живёт? На какой улице? Думаю, может цветов купить, заехать, пообщаться.

― Нифига ты Дон Жуан, ― он бросил в сторону бычок от сигареты, ― Воробьёвка тринадцать, подъезд четвёртый вроде, а уж точнее никто не скажет. Разве что Дрозд. Только он сейчас в обезьяннике после квартирника. Ты, кстати, уже ушёл, когда нас милиция накрыла?

― Походу, да.

― Прикинь, комендантша натравила! Всю дорогу глаза закрывала, а тут внезапно её словно подменили. Я сам еле ноги унёс.

― Воробьёвка тринадцать, говоришь?

― Да, это тебе от вокзала придётся пешочком прогуляться минут двадцать, может двадцать пять. Справишься, московский?

― Я брянский вообще-то.

― Точно, точно, ― улыбнулся он, ― подарок ей какой-нибудь подбери, а то у девчонки сейчас времена не лучшие. Сильное мужское плечо не помешает.

― О чём ты? ― насторожился я.

― Как о чём? ― хмыкнул Диман. ― Родители её кинули ещё в детстве, она с бабкой росла всю дорогу. А бабке сейчас плохо, мне Дрозд рассказывал. У неё деменция, да ко всему прочему ещё и сердце шалит. Вот, вот кони двинет.

Он остановился и огляделся по сторонам. Оранжевые фонари погрузились с лёгкую дымку, что образовалась после дождя. Духота окутала город, у меня с чёлки начали падать тёплые, солёные капли пота.

Сердце забилось чуть быстрее, когда я окончательно понял, зачем она хотела своровать собаку.

― Слушай, Сань, ты знаешь, я не святой. Бабка у неё не подарок, и будь я на её месте, не то, чтобы сильно напрягался насчёт здоровья старухи. Но Ленка, она девка такая… ― Дима вздохнул. ― Верная, преданная. Если уж кому присягнула, ни за что в жизни не предаст и взглядов своих не изменит. Вот и носится вокруг бабки, как наседка. Та уже и ноги еле волочит.

Тёркин достал сигарету и закурил.

― Будешь? ― спросил он.

Я отрицательно покачал головой. Сердце билось учащённо, а я чувствовал себя паршиво.

― Говорят, что ей за девяносто уже перевалило, прикинь, при Царе родилась ещё. Вот же ж… ― Диман затянулся и выдохнул. ― Хрен знает, что Ленка забыла здесь на квартирнике. Может хотела у кого денег занять? Кстати, ты знал, что она тоже сюда в МГУ поступила на журфак?

― Серьёзно?

― Ага, но потом отказалась, чтобы за бабкой следить. Учится в Посаде сейчас.

― И на кого?

― Да там вариант-то только один, Загорский Университет Учителя. Пошла на учителя русского и литературы.

― Подожди, он же закрылся в 1959 году, ― мелькнули у меня в голове обрывки знаний из прошлой жизни.

― Ну как закрылся, так и открылся, в 1969 торжественно открыли вновь при поддержке Ленинки. Вроде работает с горем пополам. Хотя там, конечно, тухленько, Сань, очень тухленько. Особенно, если сравнивать с Москвой.

Я перебирал в голове варианты плана действий. Теперь я обязан туда приехать и хотя бы извиниться перед ней. А может не только извиниться? Может денег дать?

Да и толку от моих извинений? За что извиняться в конце концов? За то, что украл у вора? Бред какой-то. С другой стороны её цель была благая.

Она бабушку любимую хотела вылечить. Ей деньги нужнее. Может надо было позволить ей уехать с собакой? Ну подумаешь Машку бы отчислили, а тут хотя бы человек лекарства купил бы.

Хотя нет, не подумаешь. Машка мне с первого курса нравилась, у Машки тоже жизнь не сахар, уж я-то знаю.

Чёрт! Тяжело. Очень тяжело вот так выбирать.

― Она вон, ― продолжал Диман, словно прочитав мои мысли, ― покупает с рук у бегунков импортные лекарства. Всю стипендию отдаёт на это дело. Потому что в очереди за нашими стоять — это та ещё задачка. Сейчас же с этим туго, сам знаешь. А ведь девке всего девятнадцать. Самые яркие годы должны быть, а вон оно как иногда поворачивается.

Я не мог больше это слушать. Так вот чего она разрыдалась и убежала. Родителей-то у неё нет. Задел за живое.

― Не будем о грустном, Диман, и без того тошно от этой жизни, ― у меня заурчало в животе, ― Пожрать бы нормально.

— Это будет, родной, даже не сомневайся. Вагоны разгрузим, по полтосику на рыло, и жди меня столовка. Закажу себе тефтели, макароны, да подливы скажу побольше добавить, так чтобы аж скулы сводило.

― Полтинник? ― у меня аж глаза загорелись.

― Если быть точным ― пятьдесят пять.

У меня чуть челюсть не отвисла.

― Так чего ж ты раньше молчал? Я бы на каждую разгрузку прибегал с улыбкой на лице.

― Во-первых, вагоны с сахаром далеко не так часто надо разгружать, как хотелось бы, во-вторых, желающих навалом. Меня сюда товарищ по блату позвал. Повезло. В-третьих, ты сначала разгрузи. Потом неделю будешь вспоминать, как ходить. Это тебе не с тренером мешки перебрасывать, тут целая ночь адской пахоты.

― Напугал ежа голой жопой.

― Ну смотри, я-то бывалый, ты хоть когда вагоны разгружал?

― За меня не переживай, разгружал.

Он остановился и выкинул бычок от сигареты.

― Только, Канара, дельце одно у нас с тобой будет. Напоследок, так сказать.

― В смысле напоследок?

― Напоследок в плане разгрузки, понял? Короче, надо будет тиснуть два мешка сахара по пятьдесят килограмм и в мой корпус притащить. Понял?

― Чего?! ― у меня брови взмыли вверх от изумления. ― Ты в своём уме?! Народ советский обворовывать?! А если это сахар для детдомовцев или для больниц?

― Да тише, тише, Канара, не кипишуй. Назначение сахара всем известно, это не народный ― это конкретным людям сахар принадлежит. Не могу сказать, что это враги советов, но и не то, чтобы товарищи.

Я начинал понимать, к чему он клонил.

― Того хуже, ―уверенно сказал я, ― хочешь чтобы нас потом порешали?

― Да окстись, за два мешка никто никого не порешает. Особенно, если всё сделаем тихо и по красоте. Зато за каждый мешок можно выручить ещё по полтиннику. Двести рублей на два рыла, как тебе такой навар? Ну?

Я задумался. Деньги мне были очень нужны. Хотелось вернуть часть денег матери с отцом, хотелось дать денег Лене Кораблёвой, да и Машку было бы здорово сводить в кафе.

Жить на что-то надо было, да и поездка на Кубу не отменялась. С каждым днём мне хотелось на остров свободы всё больше и больше. Правда, уверенности, что я туда попаду не было, но хотеть я не переставал.

Ну и про Баб Нину вахтёршу в спорткомплексе не забыть. Я так-то у неё копейку брал, вернуть надо.

― Чёрт, Тёркин, ты нас под уголовку заведёшь, ― я оглянулся по сторонам, ― Слушай, мне сейчас вот никак нельзя светиться в таких делах, понимаешь?

― А чёй-то? В КГБшники вербуют что ли?

В голове прозвучал голос Калганова: «Всё, о чём мы с вами говорили, не подлежит разглашению».

― Пф-ф, если бы… ― солгал я.

― Ну тогда не парься, никто не узнает. Я не в первый раз это делаю. Слушай, хочешь жить умей вертеться, государство о нас конечно заботится. Но сами о себе мы позаботимся лучше.

Я ещё раз огляделся по сторонам. Мы стояли на огромном земляном пустыре, который обрамлялся редкими оранжевыми фонарями. Вокруг ни души на километр.

Если нас застукают или Калганов прознает об этих делишках с сахаром, мне конец. Самое меньшее, что произойдёт ― я больше не встречу Калганова. Самое худшее ― тюрьма.

― Не бзди, Канара, ― убеждал меня Тёркин, ― если что, вину на себя возьму. Скажу, что, мол, я тебя запугал или типа того.

― Ага, ещё чего? Если погорим, будем на равных отвечать.

Он улыбнулся и ударил меня ладонью по плечу.

― Нет, я и правда ума не приложу, люди же так быстро не меняются. А ты словно из гадкого утёнка превратился в беркута.

― Идём или нет? Метафорами он тут сыпет.

― Идём, идём.

* * * * *

Разгрузка вагона для меня оказалась не таким тяжёлым мероприятием, как я ожидал. Несмотря на то, что я был после тренировки в ночь, тело само выполняло простые движения.

Самое главное в этом деле ― делать технично, ритмично, не сгибать спину, всегда держать позвоночник ровно. Чтобы взять мешок ― надо присесть, чтобы положить ― тоже присесть.

В итоге у меня адски забились ноги, поясница и предплечья с пальцами рук. Но продолжать мог без проблем. Природная выносливость давала о себе знать.

— Канара, ты реально тачка для цемента, не меньше, — поражался Тёркин, — Усталости ни в одном глазу. Я уже задрался эти мешки таскать, а тебе, будто ещё вагон сверху — вообще не проблема.

— Вот так вот, Дим, — улыбнулся я, — Говорил же, что для меня это всё не в новинку.

Я немного лукавил. Вагон действительно разгружал на первом курсе, но не с сахаром. Да и народу тогда было полно. Человек двадцать. Даже устать не успел. А тут нас всего пятеро. И нужно шевелить булками. Ждать никто до рассвета не станет.

Разгружали с короткими перекурами, но я курить отказывался. И без того вредными привычками начал обрастать чрезмерно.

Воды, как назло, не было, а ближайшая колонка в километре отсюда. Пришлось раздобыть более-менее чистое ведро, гоняли с мужиками по очереди на колонку.

Последним вызвался Диман, и тут я заметил, что он сделал это не просто так. Надзиратели отвернулись, мужики стояли курили в стороне. Диман втихаря тиснул один мешок, ловко ухватил его одной рукой, проволок метров двадцать и закинул под поезд. Затем, как ни в чём не бывало, скрылся на горизонте с пустым ведром.

― Слушьте, ― произнёс высокий светлый, крепкий мужик, потягивающий беломор, ― а вагончик-то козырный.

Грузчики начали обсуждать, что почаще бы такие вагоны попадались, да на разгрузку по пять человек, не больше. Ведь когда десять, пятнадцать рыл, там и платили меньше.

Я обернулся, два мужика в чёрных куртках, что следили за нами, и впрямь расслабились. Они что-то обсуждали, ходили взад, вперёд, даже не смотрели в нашу сторону. Я использовал момент, быстренько просочился сзади, тиснув ещё один мешок и бросил его поверх того, что забрал Диман.

Вернулся, словно и не уходил. Никто ничего не заметил. Тёркин тоже вернулся через пять минут.

― Держите, мужики, ― бодро сказал он, поправив картуз на голове, ― Пойду отолью, столько выхлебал на колонке, что перебрал.

С этими словами он убежал за вагон и ловко прихватил мешок. На мгновение остановился, поглядел в мою сторону и улыбнулся. Затем умело схватил оба мешка и оттащил их ещё метров на пятьдесят. После спрятал снова под вагон и начал справлять нужду в углу забора.

У меня из-за спины внезапно выплыл браток, который отслеживал процесс. Он резко достал волыну и прищурился.

Сердце заколотилось, как бешеное, я уже начал представлять себе, как мы с Тёркиным смываемся отсюда или вовсе помираем к чертям из-за каких-то ста рублей.

Нет, не так я бы хотел, чтобы всё закончилось.

― Эй, рослый! ― крикнул браток и присвистнул.

Всё, приехали.

Глава 13: где авантюра зашла слишком далеко

Я судорожно думал, нужно ли его ударить, чтобы не пристрелил Димана. Волына была направлена стволом вниз. Не поднимал пока.

— Слышь, рослый, я тебе говорю! — рявкнул смотритель.

Тёркин обернулся в зубах была сигарета.

— Да, товарищ начальник? — прошепелявил Диман.

— Ну ка сюда иди, родной, потолковать надо бы.

— Дай доссать хоть, — парировал Тёркин.

— Давай сюда иди без разговоров, — он взвёл ТТ в руках, послышался лязг стальных деталей.

Работяги затихли, наблюдая за происходящим.

— Иду, иду, шеф, — на лице Димана не было ни единого признака страха или переживания.

Наконец он поравнялся с братком, тот смотрел ему прямо в глаза.

— Ну и чё эт такое? — спросил смотритель, указывая в сторону мешков.

Я внимательно пригляделся и совершенно не понял, как он умудрился эти мешки обнаружить? Там же темень лютая, даже я не был уверен в каком именно месте они лежали. Вроде ближе к забору. Нет, вообще ничего не было видно.

— Где? — косил под дурачка Диман.

— Вон где, — снова указал браток волыной на то место.

— Ну… — замялся Тёркин. — Вагон, забор, будка…

— Вот именно, болван, — продолжал браток, — будка трансформаторная.

— Так и?

— Что «и»? Ты ссышь рядом с трансформаторной будкой, оголённых проводов не видишь, что ли? Думаешь, мне нужно, чтобы ты тут подох? Потом с телом возиться? Это хорошо, ещё, что я порядочный, родных твоих найду и тело передам. А вот Кислый, — он указал на своего товарища, — он церемониться бы не стал. Скинул был в карьер ближайший и всё. Да и мужиков вот этих ты бы подставил, — он указал на работяг, — Пришлось бы всех на карандаше держать. Усёк?

Тёркин приподнял брови и кивнул.

— Ну и славно, — удовлетворённо сказал браток, — больше не ходи туда. Увижу — не заплачу бабки. С голой жопой домой вернёшься. Усёк?

Диман кивнул. Я выдохнул. Но ситуация напряжённая. А что, если они обнаружили бы краденные мешки? Тогда нам бы точно стало худо.

Тёркин подошёл к нам, как ни в чём не бывало.

— Дайте-ка водицы испить, мужики, — улыбнулся он.

— Ты же только что сказал, что на колонке перепил?

— А теперь перенервничал, вся жизнь перед глазами пролетела. Умереть от удара током, пока ссышь, никогда не думал, что буду так рисковать.

Все рассмеялись, он отхлебнул из ведра, и мы продолжили работать.

Когда вагон был полностью разгружен братки начали вести учёт.

— Слушай, Батя, — сказал Кислый, — тут что-то в расчётах ошибка.

Батя подошёл и посмотрел на бумагу.

— Двух мешков не хватает, Бать.

— Дай сюда, криворукий, — Батя вырвал бумагу из рук Кислого.

Мы с Тёркиным нервно сглотнули. Те самые два мешка. Теперь нам точно конец. С другой стороны, никто не видел, кто оттаскивал мешки и куда.

Хотя если найдут под вагоном, Батя сразу же сможет сложить два плюс два. Диман ходил поссать рядом с будкой, там же и мешки лежали. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы распутать это дело.

— Так, ну и чё? — ударил Кислого Батя по плечу. — Эти два — неучтёнка, забыл, что ли?

— А, блин, точно, — хлопнул себя по лбу Кислый, — те, которые для нас.

— Не для нас, дубина, а неучтёнка, — влепил ему подзатыльник Батя, — Для нас отдельно считать будем, понятно. Мы тут чутка подшаманим, не ссы. Я тебя не обижу.

Батя посмотрел на нас пятерых, стоящих рядом. Я мысленно выдохнул. Ситуация, конечно, некомфортная. Но вроде пронесло. Второй раз.

— А вы чего стоите, как бедные родственники? — обратился он к нам.

— Как чего? — борзо рявкнул Тёркин. — По пятьдесят пять рублей на рыло, как и договаривались.

Батя посмотрел каждому в глаза.

— Тебе, — он тыкнул пальцем на пузатого невысокого работягу, — я заплачу только сорок пять.

— Это ещё почему? — возмутился тот.

— Курил много! — рявкнул Батя. — Работать надо было!

— Так разгрузили же всё! — не унимался пузач.

— Разгрузили твои друзья-товарищи, вот они все по пятьдесят пять и получат. А тебе положено сорок, за то, что филонил постоянно. Так что рот закрой, скажи спасибо, что вообще плачу, мог бы тебя слить тут на месте, понятно?

Тот тут же замолчал, но настроение у него сильно подпортилось. Надо отметить, что пузатый реально плохо работал. Вечно перерывы делал дополнительные, жаловался, нос воротил от работы. Максимально неприятный тип.

— А тем, кто постарался хорошенько? — внезапно вклинился я в разговор. — Я не курил, и разгружал, пока другие отдыхали.

Батя посмотрел на меня так, словно я его мать только что оскорбил. Но лжи в моих словах не было. Я действительно единственный, кто не курил. Да, отдыхал, но существенно меньше остальных.

В моменте стало не по себе. Зачем я только решил вклиниться в разговор? Авось, сейчас ещё хуже станет, за дерзость вообще не заплатит.

Батя поднял палец и указал на меня, взгляд у него был такой, что аж холодок по спине пробегал. Я не знал, чего ждать. Удара или выстрела? Создавалось впечатление, что он может выкинуть что угодно.

Я бы не удивился, даже если бы он станцевал при всех.

— А ты, студент, — прошипел он сквозь зубы.

Повисла пауза.

— Ты молодец, — наконец закончил фразу, — Хочешь пять рублей сверху?

— А то, — взбодрился я.

— Тогда сгоняй за водой, — спокойно произнёс он, — Душно сегодня, да, Кислый? Сейчас, блин, вскроюсь.

Он вытер пот со лба, а я пошёл за водой. Когда я вернулся, он уже всех рассчитал. Я протянул ему ведро, он прямо из него начал хлебать, умыл лицо, взбодрился и помотал головой.

Тёркин прихрамывая шёл в сторону выхода, остальные благополучно разошлись. Диман ногу повредил что ли, пока разгружал?

— Шестьдесят значит хочешь? — спросил Батя, когда закончил пить.

— Как и договаривались.

— Добро, — он достал пачку денег из кармана, — Ещё хочешь подзаработать?

— Платить так же щедро будешь?

— А то и щедрее, — улыбнулся Батя и начал пересчитывать купюры.

— Ну тогда вперёд, — ответил я, полагая, что его предложение — это какой-то гон и можно будет соскочить. Главное, получить свои деньги здесь и сейчас. Не злить его.

— Вот это настрой, — хмыкнул он и протянул мне мои деньги.

Я быстренько пересчитал, там оказалось шестьдесят пять. Я тут же вытащил пять рублей и протянул обратно.

— Обсчитался, — произнёс я, — лишку накинул.

Они с Кислым переглянулись.

— Это тебе сверху из доли того бездельника, ты же по факту за него отрабатывал, пока тот прохлаждался, — похлопал меня по плечу Батя, — Ну и проверочка на вшивость, сам понимаешь. Крысы в коллективе не нужны.

— Что за работа будет?

— Приходи в следующую субботу, сюда же, в одиннадцать вечера. Тогда и узнаешь.

— Лады.

Мы пожали руки, и я направился к Тёркину. Тот морщился от боли, но старался не подавать виду, что травмировался.

— Ты чего это братаешься с этими ублюдками? — возмутился он.

— Работу предложили. А ты чего хромаешь то?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Канара, ты, гляжу, отчаянный, смотри не увлекайся. Вагоны разгрузить — это одно, а вот в криминал втягиваться — это другое.

— Сказал человек, с которым я украл два мешка сахара, — язвительно подметил я.

— Ещё не украл. Надо засесть, подождать, пока они уйдут и забрать мешки.

— Ты серьёзно?

— А что? Не пропадать же добру, — сказал Тёркин, — Смотри, всё схвачено. Мы положили мешки в отличном месте, неподалёку от забора. Нужно лишь дождаться, когда братки уйдут.

Позади слышались звуки гружёных ЗИЛов, которые отъезжали от станции.

— Ты просто сумасшедший, чёрт с ними с этими мешками, пошли уже.

— Стой, Канара! Не кидай меня, я обещал этот сахар важным людям, один не справлюсь.

— Да ты шутишь!

— Нет, не шучу, — он всплеснул руками, — И как ты вообще собирался продать этот сахар без серьёзных людей? Думаешь, тут где-то есть очередь из покупателей, которые готовы забрать целый мешок? Разумеется, тут замешаны интересанты.

Я ударил ладонью по лбу и громко выдохнул. Ну надо же было так вляпаться. Ох, Тёркин, ох балбесище. Погорим мы с тобой рано или поздно.

— Я думал, ты фасовать его будешь и по килограмму продавать, — я состроил из себя дурачка.

— Канара, ну ты дуралей, это сколько же у нас времени на это уйдёт? Да и фасовать во что? У тебя где-то случайно завалялось сто картонных упаковок?

— Нет, конечно.

— Ну вот тогда о чём речь?

— Ладно, что ты предлагаешь?

— Помоги мне с этим сахаром, не кидай, я в накладе не останусь, друже.

Я крепко задумался. С одной стороны, ну какой сахар? Я и так неплохо заработал. С другой стороны, можно было ещё подзаработать. Но риск серьёзно возрастал. Стоили эти пятьдесят рублей того или нет?

— Я не готов это делать за полтинник, — сказал я, — Ты говорил, что всё схвачено, а у братков волыны при себе. Того и гляди шмальнут, коли обнаружат. Ко всему прочему нас уже и так чуть не спалили.

— Ну ты и жучара, и сколько ты хочешь? — прищурился Тёркин.

— Шестьдесят пять.

— Добро.

Он очень быстро согласился. Настолько быстро, что я даже оторопел. Не торговался, не возмущался, не предлагал обсудить. Просто «да» и всё. Неужели он меня тоже где-то обманывал?

—Что-то ты быстро согласился, колись, ты их дороже толкаешь, чем мне сказал?

— А это уже не твоё дело, Канара, мы договорились. Ты сам назвал свою цену.

Я смотрел на него и чёрт возьми, ещё шестьдесят пять рублей сверху лишними точно не были.

— Ладно, погнали.

— Так бы сразу, — улыбнулся Диман, — Не ссы, всё гладко пройдёт. ЗИЛы уже почти все уехали. Браткам тут больше нечего делать. Видишь вон того сторожа?

Он показал пальцем на мужичка средних лет, который обходил территорию.

— Ну вижу.

— Следующий обход у него только через два часа, а до этого момента нас от сахара будет отделять только забор. Уж за два часа-то как-нибудь справимся.

— Угу, — буркнул я.

Мы засели возле забора, надёжно спрятавшись в самом тёмном уголке. Метрах в пятидесяти от нас проехал по дороге последний ночной автобус, после чего воцарилась тишина. Лишь изредка вдалеке был слышен стук колёс о рельсы.

Густой туман окутал сортировочную станцию, что, безусловно, нам было на руку. Однако, всё портили оранжевые фонари, которые освещали её часть. Тёркин периодически выглядывал из-за забора.

— Чёрт, там всё ещё кто-то есть, — недовольно сказал он, — сколько можно?!

— Диман, это сортировочная станция, здесь круглосуточно кто-то есть. Товарняки приезжают днём и ночью.

— Мне говорили, что сегодня мало товарняков будет. Но даже, когда их мало, всё равно кто-то без конца там ошивается.

— Немудрено, кому нужно, чтобы со станции что-то тиснули?

— Ты давай тут дровишек в костёр не подкидывай, я и без того на нервах.

Он ещё раз выглянул через забор.

— Так, смотри, — произнёс Диман, — план следующий, ты перелезаешь через забор, пробираешься до места вдоль тёмных участков, затем по одному мешку приносишь и перекидываешь тут.

— Зашибись ты придумал, Тёркин, — возмутился я, — Может давай я ещё и сам оба мешка дотащу до общаги?

— Да подожди ты! — рявкнул он. — Ты ниже меня, у тебя шаг более тихий, я блин, как слон в посудной лавке там буду.

— Ты больше и сильнее! — возразил я. — Тебе будет проще эти мешки дотащить.

— Да я ногу подвернул и поясницу потянул, Канара, — прошипел он, — Могу споткнуться, упасть, может вступить внезапно или ещё чего. В итоге меня спалят и кранты…

— Ну ты, гад, устроился конечно, — сжав зубы, сказал я.

— Не устраивался! — повысил голос Тёркин. — Я вообще хрен знает, как так произошло, всю дорогу разгружал вагоны, никаких проблем не было. А тут на те!

— Ага, оправдывайся, небось придумал это всё, чтобы меня отправить грязную работу выполнять.

— Знаешь, что? Да пошёл ты! Сам сейчас всё сделаю, раз ты такой трусливый засранец. Только не жди потом оплаты. Иди домой.

— Ага, ещё чего? — возразил я. — А коли и правда травмирован? Тогда у меня совесть чиста не будет. Сиди уже, сейчас всё сделаю.

— Не надо мне делать одолжение, Канара!

— Всё, уймись уже, — я выглянул через забор, — Гляди, там никого. Я погнал.

— Давай, давай, пошёл! Это единственный шанс.

Я сиганул через забор и мягко, почти бесшумно приземлился на песок. Оранжевый фонарь светил неподалёку, нужно было обойти его, чтобы оставаться незамеченным. Впрочем, ничего сложного, главное следить, чтобы никто не появился из тумана.

Почти добравшись до трансформаторной будки, я застыл на месте, услышав голоса где-то рядом. Один из них я узнал сразу. Это был Батя.

— Прикинь, мне мой малой позвонил вчера, сказал, что его собаку тиснули.

— Ого! Это как так?

Второй голос принадлежал Кислому. Чёрт, они оба до сих пор здесь?!

— Да он на квартирник какой-то поехал, там девочкам показывал щенка, а потом сказал, что щенок пропал. Вот дебил, я ему миллион раз говорил, чтобы не возил с собой ничего ценного.

Я вжался в стену, голоса доносились из трансформаторной будки. Я слышал их обоих так, будто они говорили прямо напротив меня. Сердце колотилось, как бешеное, я проклял Тёркина в сотый раз за то, что он меня втянул в эту авантюру.

— И чего делать будешь?

Внутри будки слышались звуки лязга металла, словно кто-то работал напильником, а между делом бил молотком по катушкам.

— Ничего, приеду, буду разбираться, — сказал Батя, — Собака дорогая, мы её брали за большие деньги. Если какой-то залётный тиснул, то просто отхерачу его в щепки, зубы вышибу и собаку заберу. Если же кто-то из местных банд, то там разборки будут посерьёзнее. Стрелку будем забивать.

— И всё из-за собаки? Охренеть…

Послышался глухой удар о бетонную стену трансформаторной будки. С моей стороны посыпалась бетонная крошка, я всем телом ощутил мощную вибрацию от удара.

— Кислый, вот ты тупой или только прикидываешься? — Батя сделал паузу. — Из-за тебя кулак отбил о стену, ты вот умеешь выбесить своими вопросами.

— Не, ну а чё? — недоумевал Кислый.

— Да срать всем на собаку, — повысил голос Батя, — У Воробьёвских воровать нельзя. Точка. Даже в Москве.

— Слушай, да может чёрт с ней с собакой?

— Не чёрт с ней! Его спаивали намеренно, а потом и в ментовку ещё сдали, такое мы не спускаем, — рявкнул Батя, — Опа, вот, почти получилось, хоба!

Внезапно погас весь свет вокруг. Послышались хлопки в ладоши.

— Монтёр скажет «да будет свет» только через пару часов. Так, иди быстро на точку сбора. Скажи пацанам, чтобы работали.

— Понял, Бать.

Кислый пробежал мимо меня, даже не заметив. Неудивительно, вокруг кромешная тьма. Лишь через метров пять он включил фонарик, и я молился, чтобы он не посветил в мою сторону. Тогда плану конец.

Когда Кислый скрылся за поворотом, легче не стало, ибо через пару мгновений я услышал щелчок ещё одного фонарика. Через щели старой трансформаторной будки начали просачиваться оранжевые лучи света.

Батя тоже с фонарём. Чёрт!

Он вышел наружу, посветил перед собой, чуть было не засветив наши с Тёркиным мешки. Затем луч света медленно переместился в другую сторону.

— На, на, на-а, — напевал себе под нос Батя, — Ох, бляха-муха!

Послышался звук расстёгивающейся ширинки, а затем он начал отливать. Стоял и отливал долго. Целую вечность. Я уже даже подумал, что у меня помешательство какое-то. Но он наконец закончил и начал оглядываться по сторонам.

Достал папиросу, достал спичку, закурил.

— Ох, су-ука-а, — протянул Батя, — когда же это всё дерьмо закончится?

Затем он стоял, пыхтел, выдыхал и что-то бубнил себе под нос. Я надеялся, что он уйдёт, но этого никак не происходило. Чёрт, знал бы я, что всё обернётся такими сложностями, никогда бы не согласился. В кармане мои шестьдесят пять рублей. Это даже больше, чем я рассчитывал. Алчность губила людей. Пожалуй, единственное, в чём моя мама оказалась права.

— Пу, пу, пу-у, — продолжал бубнеть Батя, оставаясь всё там же, — Сколько там у нас времени? Два часа ночи уже, мда-а. Пу, пу, пу-у. Ещё следить за этими кретинами. Ничего без меня сделать не могут. Ох.

Несмотря на то, что ему надо было за кем-то следить, он не спешил уходить и светил фонариком, куда ни попадя. Вот оранжевый луч приземлился на товарный вагон. Затем скользнул по земле, вдоль забора. Я напрягся. Ещё мгновение, и Батя мог меня обнаружить.

Луч приближался, я уже был готов выскочить и наброситься на него, чтобы вырубить. Но в последний момент фонарик начал барахлить и так свезло, что именно рядом со мной окончательно погас.

Это был мой шанс, я скользнул вперёд, стараясь передвигаться бесшумно. Но увы, в абсолютной тишине — это невозможно. Батя тут же смекнул, что кто-то пробежал мимо.

— Эй! А ну стоять, сука! — заорал он.

Глава 14: где всё вышло из под контроля и пришлось импровизировать

Тем временем, я уже нырнул под вагон и колбасой прокатился по рельсам.

Он починил фонарик, зажёг его вновь и начал оглядываться.

— Эй, бегунок сраный! — обращался он в пустоту. — Думаешь, сможешь бегать от меня? Тебе кранты. Лучше вылезай по-хорошему. Не пристрелю, а просто лицо сломаю. Живым останешься. А если сам тебя найду — пеняй на себя.

Разумеется, я не стал поддаваться на эту дешёвую уловку. Но что делать дальше — загадка. И зачем я только спалился? Нужно было дальше за будкой сидеть.

— Ты где там, ублюдок? — продолжал Батя. — У меня Токарев, родной. Это тебе не Макарыч, будет очень больно. Ведь я сначала выстрелю в ногу, затем в руку, потом отстрелю пару пальцев. Патронов у меня дохера, буду всю ночь с тобой развлекаться. А потом Кислый тебя отвезёт подальше, да в канаву скинет. Лучше вылезай или хуже будет.

Я встал с другой стороны вагона и залез наверх. На удивление, получилось почти бесшумно, и Батя не просёк. Теперь я видел сверху оранжевый луч мигающего в тумане фонаря и знал, куда он передвигался. Только что мне это давало?

— Бегуно-о-ок, что ты там хотел? Тиснуть у нас товару? А хер тебе на рыло. Знаешь, я уже становлюсь злее. Поэтому вылезай-ка по-хорошему, у тебя пять секунд. После этого я тебе ни одного шанса больше не дам.

К моей радости, он постепенно уходил от места, где лежали мешки с сахаром. К моему несчастью, оба мешка весили по пятьдесят килограмм. При всём желании, я не смог бы убегать с ними быстро и незаметно. А значит проблема оставалась нерешённой.

Он отходил всё дальше и дальше, я даже приготовился спрыгнуть на мягкий песок. Но хорошо, что этого не сделал. Батя резко обернулся, подбежал обратно. Наученный говнюк! Знал, что враг мог оказаться позади, поэтому решил сам застать врасплох.

— Так, так, так, это ещё что такое?

И тут я чуть не взвыл от отчаяния.

— Вы только гляньте, это ж сахарок наш!

Внезапно Батя громко рассмеялся.

— Тю-ю, так вот оно что, родной. Вот зачем ты вернулся? За сахарком? Навариться решил? А ты как сто килограмм тащить-то собирался? На хребте? Тебя тут ждёт, кто? За воротами машина ждёт? Сейчас проверим. Ты главное, далеко не уходи, я вернусь. И если ты думаешь, что можешь тиснуть мешки, пока я к выходу иду, то не надейся, я буду приглядывать за ними. И лучше бы тебя тут не было, когда я вернусь. Потому что ты меня очень сильно разозлил, ублюдок. Очень сильно разозлил.

К сожалению, выход находился в тридцати метрах отсюда. Пока Батя ходил проверять, что за забором, он периодически светил фонариком в сторону мешков. Если бы я слез и попытался их забрать, он меня бы легко обнаружил.

Сердце выскакивало из груди. Что же делать? Может и правда, ну его нахрен? Просто бежать отсюда, пока он всех братков не собрал? А куда бежать-то? Единственный выход у него под контролем. В другую сторону — это к браткам его бежать. Я был в западне.

Чуть выглянув, я наблюдал за лучом света. Разумеется, никакой машины за забором не было. Но там был Тёркин. Либо Диман давно сбежал, завидев, что меня спалили, либо он остался там, что, вероятно, ещё хуже.

Но дальше случилось совсем гадское. Я услышал смех Бати, а затем началась какая-то возня.

— Так вот оно что, студентики значит!

Чёрт. Это конец. Тёркин, болван, остался там меня ждать. Нам конец. С другой стороны, приятно было осознавать, что он не крыса и не кинул меня. Однако, нам всё равно конец.

Лёжа на крыше состава, я едва выглядывал из-за трубы, которая меня прикрывала. В свете оранжевого фонаря Батя вёл Димана, тыкая ему волыной прямо в спину. Они оба встали напротив состава, и Батя снова начал со мной разговаривать.

— Слушай, студентик, а ты и правда усыпил мою бдительность. Я тебе работу предложил, денег сверху накинул, а ты вот так со мной решил поступить, да? Всё-таки крыса. Всё, выходи, игры кончились. Иначе я прострелю сейчас ногу твоему дружку.

Он сделал небольшую паузу.

— Вы все твари неблагодарные, вам работу даёшь, вы ещё сверху хотите, так ещё и товар у серьёзных людей пытаетесь тиснуть, сучары. Как вы меня все достали, уроды. У нас в стране вообще хоть кто-то нормально работать может? Чтобы честно было? Без обмана? Нет же, вам всем надо кусочек оттяпать, суки.

Я чуть не подавился со смеху. Меня пытался лечить какой-то бандюган, который при мне же обещал Кислому, что они тоже свой кусок вагона неучтёнкой заберут.

Но долго веселиться не приходилось, Тёркин был на мушке, и ситуация окончательно вышла из-под контроля.

— Саня, вали отсюда! — громко сказал Диман.

Ну нифига себе рыцарь в сияющих доспехах.

— Хлеборезку закрой! — рявкнул Батя. — Значит, второй ― это Саня. Очень приятно Саня, у тебя осталось десять секунд. Вылезай давай.

Я едва выглянул сверху, чтобы понять, где стояли оба. И оказалось, что очень близко к вагону. Я бы мог спрыгнуть сверху на Батю и просто вырубить. Надо было только, чтобы тот сделал ещё шажок в мою сторону. Тогда сигану прямо ему на голову.

— Девять, Саня, подумай дважды. Твой друг останется без коленной чашечки. Это очень больно. Ты будешь смотреть, как он мучается. И это будет полностью твоя вина.

Не двигался. Чёрт!

— Восемь, Саня, — ехидно произнёс Батя, — Не ценишь ты своего друга.

Он немного повернулся, но всё ещё неудобно стоял. Да чтоб тебя!

— Семь.

Батя сделал шаг в сторону, вообще не туда, куда нужно было. Теперь он ещё дальше.

— Шесть.

Браток начал обходить Димана по кругу. Вообще не в ту сторону, куда мне надо было.

— Пять.

Чёрт, придётся действовать, как пойдёт. Иначе Диману конец.

— Четыре…

Всего одна секунда мне понадобилась на то, чтобы решиться на прыжок.

Я влетел прямо в Батю, мы кубарем покатились в сторону. Пистолет оказался где-то в стороне. Теперь мы на равных. Однако, он хромал. Ногу поранил. Отлично! Это мой шанс.

Точно так же, как и когда-то с Тёркиным, я влетел в него словно цепной пёс. Всадил в кабину что было дури, сам получил ответку в скулу. Батя пошатнулся.

Разбежался, прыгнул, влетел с двух ног прямо в грудь. Он рухнул. Из-под туши поднялись столпы пыли.

Хорошо, что я действовал быстро. Потому что даже после его смазанного удара, я ощутил, как мозг в моей черепушке провернулся на триста шестьдесят градусов.

Настолько его чёртова клешня была мощная и резкая. Про акцентированный удар я вообще молчал. Точный джеб в челюсть и меня бы не стало.

Тёркин подхватил пистолет Токарева, взвёл его и направил на Батю.

— Отойди, Канара, я его пристрелю! — уверенно произнёс Диман.

— С ума сошёл?! — воскликнул я. — Этого ещё не хватало!

Я встал между ними.

— Он хотел убить меня, а помрёт сам!

— Брось волыну, идиот! — гаркнул я.

После этих слов я почувствовал движение сзади. Батя встал и попытался меня ударить с ноги, но это была фатальная ошибка.

Рефлекторно поймал ногу, сделал подсечку и опрокинул его на землю. Выключился окончательно.

Тёркин прихрамывая подошёл, направляя ствол на Батю, я резко дёрнулся и ударил ему по руке. Раздался выстрел, звук от которого гулким эхом пронёсся по всей сортировочной станции.

Пуля влетела в землю, оставив после себя небольшой кратер.

— Ты чего наделал?! — сорвался я на крик.

— Это ты чего наделал?! — сорвался в ответ Тёркин. — Хватаем мешки и уносим ноги!

Это было дельное предложение, потому что на звук выстрела через минуту сбежались бы все подельники Бати.

Дальше всё, как в тумане. Я держал мешок на спине и летел вперёд со всех ног. Где-то сзади, прихрамывая, пытался меня догнать Тёркин со своим мешком. Как назло, примчался сторож, которого я сбил с ног, выставив мешок с сахаром перед собой. Хрипя и матюгаясь, пузатый мужичок покатился в сторону, а я полетел дальше вперёд на всех парах.

На адреналине мы с Тёркиным бежали ещё долго, по крайней мере мне так казалось. Уже когда ноги начали окончательно отниматься, я остановился, чтобы оглядеться. Тёркин плёлся метрах в двухстах позади. Когда он дошёл до меня, прихрамывая на правую ногу, он бросил мешок сахара на землю и сам бухнулся на него лицом вперёд.

Я положил мешок и лёг, тяжело дыша. Бёдра адски жгло, будто мне туда углей засунули. Поясница и вовсе стала каменной. Я даже не мог размять мышцы, настолько сильно они забились. Пальцы плохо слушались, а кисти рук дрожали от напряжения.

Я выдохнул. Погони не было.

Туман постепенно растворялся. Слева от нас тянулись жилые дома, справа лес. Работающих фонарей тут не было, поэтому нас освещала лишь полная луна и свет в тех немногих окнах домов, чьи хозяева ещё не спали.

— Тёркин, ты идиот, — сказал я, — Ты нахрена его убить хотел? Из-за тебя нам пришлось делать ноги, ещё и сторож прибежал.

— Не хотел я его убивать! — начал защищаться он. — Это ты зачем-то ударил меня по руке. Палец сорвался и произошёл выстрел!

— Ты мне говорил: «Отойди, я пристрелю его!».

— Да я сгоряча, — он понизил тон, — он меня бесил, хотелось как-то отыграться.

— Ну вот молодец, отыгрался? — я выдохнул.

— А что не так? Сахар у нас, шкуры наши целы, всё путём.

— Да, только где мы вообще?

Тёркин оглянулся по сторонам.

— Не знаю, где-то между Кузьминками и Текстильщиками.

— А где именно? Куда идти? И вообще, как ты планировал мешки до общаги тащить? Я думал, что у тебя есть план.

— А чего? Так и дотащим.

— До Ленинских гор?! — воскликнул я. — Нам отсюда километров двадцать идти. Если не больше.

— Ну так и планировал. Часа четыре ходу, если вдоль дорог. А там авось кто подсобит, на машине подбросит.

— С краденным сахаром?! Ты в своём уме?

Только сейчас я понимал, насколько наш план был обречён на провал изначально и как всё удачно совпало, что мы живы, здоровы, да ещё и с этим треклятым сахаром. Будь он проклят.

— А что ты предлагаешь? Ну пошли пешком. Только дай передохнуть. Нога ноет.

— Мешки по пятьдесят килограмм, часа четыре? А не хочешь восемь часов? У меня уже руки отваливаются.

Тёркин огляделся по сторонам.

— Обожди момент, родной, сейчас всё порешаем.

— Не вздумай! — сказал я, понимая, к чему он клонил.

Но Димана было не остановить, он резко встал и пошёл в сторону жилых домов. Через минут пять вернулся со строительной тележкой.

— Твою мать, Тёркин!

— Да не ссы ты, совестливая душа, вернём обратно эту тележку! Не своровал, а одолжил, зато теперь руки не отсохнут.

— Куда ты её вернёшь? Мы даже не знаем, где мы.

— На Окскую 12, я запомнил. Сюда и прикачу, оставлю, там уже разберутся местные сами. Давай быстрее, грузи мешки и погнали, я знаю, куда идти.

* * * * *― Ты в курсе, что Дрозд ― это младший брат Бати?

Внезапно спросил я, пока мы по очереди с Диманом толкали треклятую телегу с сахаром, будь она неладна.

― А как я по-твоему вышел на него?

― Ты сейчас шутишь, я надеюсь?

― Нет, разумеется, я знал. Да не парься, они в отвратительных отношениях. Дрозд терпеть не может Руслана.

― Именно поэтому Руслан собирается выяснить, кто украл у Дрозда собаку, прежде напоив его.

― Бравада, ― спокойно ответил Диман, ― сколько раз он за него клялся вписаться, в итоге пшик. Забей, Воробьёвские ― понторезы, их устами, да мёд бы пить.

― Ну посмотрим, ― скептически произнёс я.

Мы остановились спустя примерно полтора часа пути. Справа Каширское шоссе, слева восьмиэтажка из жёлтого кирпича. Темно. Туман уже сошёл. Дышать стало проще, мы с Тёркиным за этот день вспотели раз пятнадцать, не меньше.

― Пить охота, жесть, ― сказал он, ― Аж губы высохли.

― Тут где-то колонка должна быть.

― Да высматривал, ― махнул он рукой, ― ни одной по пути, как назло.

― В Москве их и вправду маловато, ― выдохнул я, ― Чёрт, я в общаге выпью всю воду из-под крана. С утра никто помыться даже не сможет.

Диман рассмеялся.

― И я, ― произнёс он.

Долгих четыре часа мы продолжали идти в сторону общаги. Уже рассвет освещал нам путь. Мы даже перестали переживать на тот счёт, что милиционеры проверят нашу телегу. Настолько были усталые и измотанные.

Еле добравшись до общежития, мы оба упали в пятидесяти метрах от него прямо на траву, тяжело дыша. Каждая мышца моего организма молила о пощаде.

Немудрено. Сначала тренировка, затем разгрузка вагона, а потом заход через всю Москву с телегой и сотней килограмм сахара в ней. То ещё испытание.

― Можно я усну прямо здесь на земле? ― спросил Тёркин. ― Я ни за что не поднимусь наверх на своих двоих.

― Ага! Ещё чего? ― воскликнул я. ― Ты меня втянул в это, тебе нужно было затащить сахар в общагу, надо сделать дело до конца.

― Да ты с дуба рухнул? Никто не потащит эти сто килограмм наверх. Тем более комендантша не пропустит, она теперь вон какая строптивая, милицию чуть что вызывает.

― И чего делать?

― То, что изначально и планировалось, ― улыбнулся Тёркин, ― Отдать Юрию Глебовичу на хранение.

У меня в груди ёкнуло.

― Нет, нет, нет, это точно без меня! ― сказал я решительно.

― Почему? Я с ним давно договорился.

― А чего врал про общагу тогда?

― Да как-то к слову пришлось.

― И какая у тебя договорённость с Глебовичем?

― Да самая обычная, ― Тёркин встал и отряхнулся, ― Мы загоняем телегу с сахаром в подсобку, а он получает свой червонец.

― Он же увидит, что сахар казённый! Это преступление, Тёркин.

― А мы не будем поднимать брезент и не скажем ему что там, ― ехидно ответил он, ― Ну ладно, скажем. Например, что это песок. Самый обычный. В карьере накопали. А что? Идея.

Я закрыл лицо руками и был уже готов взвыть от отчаяния.

― А после что?

― А после уже придут нужные люди и всё заберут, там схема отлаженная, от нас уже ничего не зависит. Да не дрейфь, Канара, я сто раз так делал.

― Я вижу, ― ответил я, приподняв брови.

В принципе, меня уже ничто не могло удивить или выбить из равновесия. Пусть в прошлой жизни случались приключения и похлеще сегодняшних, да вот только тело и разум из этой жизни. И переживания все настоящие, а не из прошлого. Поэтому меня даже слегка потряхивало. Одного только понять не мог, потряхивало из-за физического истощения или психологического?

― Короче, последний рывок, Канара, погнали.

Мы снова начали по очереди толкать телегу, километр до спортивного зала казался бесконечным. Когда мы наконец оказались на месте, солнце отражалось оранжевыми рассветными лучами в окнах мелькавшей за деревьями общаги.

― Сторожи пока, а я сейчас Глебовича разбужу, ― прошептал Тёркин.

― Он живёт здесь?

― Ну да, а где ещё ему жить?

― Не знаю, например, в своей квартире? ― всплеснул я руками.

― Ой, не говори ерунды, все физруки живут рядом с залом или в самом зале. Ладно, ща вернусь, никуда не убегай.

― Даже если захочу ― не смогу.

Прозвучало, как издевательство, я даже выдавил из себя лёгкую ухмылку. Тёркин исчез в дверях, послышался голос бабы Нины. Я тут же вспомнил о своём долге, достал из кармана рубль и вошёл в зал, едва волоча ноги.

― Опа, Канарейкин, ты ли это? ― приподняла брови баба Нина. ― Выглядишь скверно, опять будешь копейку выпрашивать на звонок?

― Нет, нет, баб Нин, ― произнёс я улыбнувшись, ― Я ваш должник, зашёл рассчитаться.

С этими словами я положил рубль перед ней. Она посмотрела на меня, затем на монету, затем снова на меня.

― Ты чойта, за дуру меня держишь? Или думаешь, что у меня деменция? Я прекрасно помню, что копейку тебе давала. Чего рубль мне свой суёшь? Копейку давай.

― Да нет у меня копейки, баб Нин, только рубль, ― начал зачем-то оправдываться я.

― Ну вот будет копейка, тогда и придёшь, а рубли свои совать мне не надо. Я прекрасно помню сколько тебе давала.

― Баб Нин, ну я же от всего сердца.

― Ага, а потом в столовой будешь сидеть и слюни пускать на котлету с пюрешкой, которая тебе не по карману? Нет уж, ты давай, придержи это при себе. И так вы все недоедаете, доходяги. Ты глянь на себя только! Словно из канавы сточной вылез.

― Да мы с Димой Тёркиным…

― Даже слушать не хочу, ― прервала она меня, ― И деньги свои забери.

Она решительно подвинула рубль в мою сторону. Я положил на него руку.

― Нет уж, ― ответил я, ― Что хочу, то и делаю со своими деньгами. Я сегодня вагоны разгружал всю ночь. Могу себе позволить.

С этими словами я придвинул монету обратно к ней и убрал руку.

― Тем более, всю ночь работал, деньги отдаёт, организм растущий, тебе кушать надо плотно, ― она подвинула монету обратно ко мне, ― И только попробуй мне её сейчас снова подвинуть, я тебе подзатыльник всеку, понятно?

— Значит, будет лежать здесь, ― спокойно произнёс я, ― Ибо я её не возьму назад.

— Значит, пусть лежит, ― задрав подбородок, сказала баба Нина, ― Я тоже этот рубль брать не собираюсь.

― До чего ж упрямая, ― буркнул я себе под нос.

― Чего там вякнул? ― обозлилась она.

― Да ничего не вякал, ― махнул я рукой, ― Не доставайся ж этот рубль никому.

― Иди уже проспись, Канарейкин, на тебе лица нет.

С этими словами она взяла гранёный стакан из-под стола, бросила туда рубль, накрыла стакан крышкой и поставила в сторону. А я вышел подышать свежим воздухом.

Каково было моё удивление, когда я обнаружил Кузнецову на улице. И судя по её взгляду, она целенаправленно искала именно меня.

Глава 15: где состоялся разговор с Кузнецовой

— Ты меня избегаешь, Канарейкин? — недовольно спросила Маша, глядя мне прямо в глаза.

— Как ты узнала, что я здесь? — сощурил глаза я.

— Увидела, как вы валялись на траве рядом с этой телегой, когда покурить вышла, — всë так же недовольно ответила она, — Ты будешь отвечать на мои вопросы или нет?

— Я тебя не избегаю, просто сейчас не лучшее время, может потом обсудим?

— Ты издеваешься надо мной?! — она скрестила руки на груди.

Только сейчас я понял, как это звучало.

— Нет, ты не поняла, просто мы с Тëркиным...

— Да я вижу, что вы сдружились, два сапога — пара

— Короче, всë сложно, мне сейчас нужно... — я сделал паузу, — В общем, собака у тебя, ты остаёшься в универе, всë хорошо. У нас ещë будет время поговорить, правда.

— Канарейкин, меня здесь не будет. Уже завтра. Я купила билеты в Карелию.

Я опешил.

— Ну ты же вернёшься? У нас ещë пятый курс впереди.

— Нет, дубина ты пустоголовая, не вернусь! Меня отчислили. Ректор подписал приказ.

Я оторопел ещё больше, спустился по лестнице и подошёл к ней ближе. Она нахмурилась.

— Божечки, Канарейкин, от тебя пахнет, словно ты в канаве ночевал.

— Это недалеко от правды, слушай, Маш, почему исключили? Трюк с собакой не сработал? Ему не понравилось, что щенок мраморный, а не рыжий? Или что вообще? Я не понимаю.

— Не было никакого трюка, я никому собаку не отдавала.

— Не успела? — с грустью в голосе спросил я. — Ну конечно, как тут успеть, если приказ ещë неделю назад лежал в деканате...

— А ты-то откуда знаешь?

— Да я с Лерой Румянцевой поговорил, она мне всë и выдала.

— А-а-а, — протянула Маша, — Ну так вот, я внесу ясность в ситуацию.

Она закрыла глаза на секунду, сделала глубокий вдох.

— Ты вообще правду хотел знать, не забыл еще? И сказал, что гулять со мной пойдешь. В итоге, я как дура за тобой бегаю.

— Даже не собираюсь оправдываться, ― я закатил глаза.

— Даже не сомневалась, в общем, Сырника я отдавать никому и не собиралась. Он останется со мной.

Я выпучил глаза.

— Совсем дура? Думаешь, он легко мне достался?

— Не смей на меня голос повышать и дурой называть! — она рассвирепела. — Иначе двину по твоей маковке бестолковой.

— А ты сама не гони, глядишь нормально поговорим, — огрызнулся я, — Почему собаку преподу не отдала?

— Вот так захотела, понятно? И это не просто собака, это Сырник. Он останется со мной!

— Ну молодец, поздравляю, все мои старания псу под хвост, — я задрал голову, громко выдыхая, — Ты даже не представляешь во что я ввязался из-за собаки. А теперь тебя всë равно отчислят.

Секундной паузы мне хватило, чтобы подвести итог.

— Ну и езжай к себе на родину, надеюсь, все у тебя будет хорошо, ― я сказал это злобным тоном, потому что внутри всё кипело.

— Ты так ничего и не понял, — тихо произнесла она, — Тебе не показалось, что Румянцева многовато обо мне знает?

— Ну показалось и что?

— А то, что вся проблема именно в ней.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Этот препод математик предлагал мне всякое. На свидание сходить, в гости под предлогом подготовки к экзамену. А Румянцева ревновала, он ей нравился. В итоге начала мне проблемы устраивать на пустом месте.

И тут я узнал всю правду, которая скрывалась под завесой тайны. Я понял, почему она раньше не хотела об этом говорить, понял почему Румянцева носом воротила, когда я про Машку говорил. Понял, кто ей кольцо подарил и почему та была такая радостная, когда мы с Тёркиным за стипендией приходили. Всë стало на свои места. Самая обычная женская ревность и зависть.

Необузданная ревность и зависть, которая довела человека до отчисления из универа. Человека, который этого отчисления не заслуживал.

— Вот и всë, Саш, она его в итоге охомутала, но про меня не забыла. Каждый раз он не принимал у меня экзамен под какими-то совсем надуманными предлогами. Я уже устала всë зубрить наизусть, если уж судьба возвращаться в Карелию, значит судьба.

— Может к другому преподу?

— Румянцева не приняла ни одного заявления от меня. Все "потеряла", — Маша показала пальцами кавычки, ― Она же в деканате работает, забыл?

— Вот каблук вонючий, она ему науськивает, а он исполняет, — я задумался, — Но вдруг с Сырником бы сработало? Вдруг бы поставил?

— Ещë чего! Даже не подумаю, это теперь мой пушистый комочек любви и счастья, я его никому не отдам. Сырник — это лучшее, что случилось со мной за последние полгода. Вот так вот!

— Ого...

— Ты вообще какой-то... — она сделала паузу. — Чокнутый.

— Это ещё почему?

— Он спрашивает, — она всплеснула руками, — Ночью притащился в общагу, принëс мокрого пса, сунул мне под нос и был таков.

— Ну-у, мне спать хотелось, по-быстрому исполнил обещание. Иначе кто я такой, коли слова данного не держал бы?

Между нами повисла долгая пауза, она пристально смотрела мне в глаза, я, не мигая, смотрел на неë. Уже совсем рассвело, еë каштановые волосы играли золотистыми отблесками на солнце. Несмотря на гонор и разговор на повышенных тонах, от Кузнецовой веяло приятной теплотой.

— Никто ничего подобного для меня не делал, — она явно чего-то ждала, — А ты сделал и ещë взамен ничего не просишь! Чего ты вообще добиваешься?

— Да я просто хотел помочь, как-то само получилось, да и нравишься ты мне, чего уж скрывать. Впрочем, я тебе уже это говорил.

— То были лишь слова, — недовольно произнесла она, но намёк я понял сразу.

Я сделал шаг вперед, взял еë за плечи и притянул к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь и вздохнула. Я почувствовал тепло её горячего дыхания через рубашку. Всё вокруг внезапно стало совсем неважно.

Она обхватила меня руками. Кто бы мог подумать, что нужно было всего лишь обнять, приютить и успокоить бедную Машку, которая так натерпелась за последний год.

Похоже, именно во мне она нашла это спокойствие и умиротворение, за которым так давно гонялась.

Через минуту объятий она отстранилась.

— Мне вообще-то было приятно, и я хотела поблагодарить тебя, а ты, хитрый лис, меня избегал. Я была в бешенстве!

— Ну тихо, тихо.

Я снова обхватил еë и обнял. Через мгновение почувствовал, как она снова обвила меня сзади руками. Сердце у Машки колотилось так, что можно было чечетку сплясать.

— Блин, — произнесла она, поморщившись, — от тебя прям несëт.

Но не отстранилась, прижалась ещë сильнее.

— Я знаю, ― подтвердил я.

— Чем вы, дуралеи, занимались на этот раз? ― спросила она, уткнувшись носом в рубашку, не поднимая головы.

— Если расскажу, то ты будешь соучастницей.

— Ой, всë с вами понятно, ты главное не влипни в историю какую-нибудь.

— Уже влип, ― я сделал паузу, ― Ни о чëм не жалею.

Между нами снова повисла пауза. С одной стороны, мы могли ещё много чего сказать друг другу, с другой стороны, я точно знал, что сейчас не время разговаривать.

Да и чем ещё заниматься на рассвете после такой длинной и изнурительной ночи?

Я погладил её ладонью по щеке, а затем притянул к себе и поцеловал пересохшими от жажды губами. Она обвила меня руками вокруг шеи, все еë тело разгорячилось. Притянув еë за талию, я ощутил жар её груди. Как же кайфово.

Целовалась она сразу с языком, но не лезла в глотку. Лишь игриво выпускала его на пару мгновений, не давая мне сильно увлечься. Кошка. Ну ничего, уже скоро я доберусь до мест, куда более интересных.

Будь я всё тем же мямлей-отличником, я бы в жизни не заполучил такую красотку, как Кузнецова.

Не думал, что буду радоваться своей смерти в прошлой жизни и тому, что поцеловался с бампером волги ― в этой.

Ещё в больнице я надеялся на скорую смерть и избавление от мучений. А теперь я понимал, насколько был глуп в тот момент. Вся жизнь заново, да ещё и заполучить первую красотку всего потока? Готов за это умирать снова и снова.

— Канара, тебя одного и нельзя оставить, — послышался знакомый голос позади.

Мы с Машей друг от друга оторвались, на еë лице проступил багряный румянец, она стыдливо отвернулась, скрестив руки на груди.

— А ты, я гляжу, любишь всë испортить, Диман? — язвительно бросил я.

— Ах, Маша, — слегка засмущался он, — привет.

Тëркин явно не ожидал еë увидеть в моих объятиях. Маша приподняла брови, поджала губы и махнула ему рукой в знак приветствия.

— Мы с Глебовичем на задках будем, — бросил Диман, — Телегу заберу. Как закончите ворковать, приходи.

Я посмотрел, как он увозил телегу, затем снова повернулся к Маше.

— У меня есть кое-что для тебя, — она полезла в карман и достала плотную белую, сложенную вдвое бумажку, — Я, конечно, не настаиваю. Но если вдруг ты когда-нибудь будешь в наших краях...

Она не закончила фразу.

Я развернул бумажку и увидел ту самую фотографию, которую сделал ещё на втором курсе. Маша, стоявшая перед фонарëм, выпускавшая клубы дыма изо рта, словно известная актриса. Очень красивый кадр. Я почему-то был уверен, что эта фотокарточка находилась всë это время у меня.

— Ты хранила?! До сих пор? Офигеть.

У меня на душе тут же стало как-то теплее и мелодичнее. Я даже позволил себе улыбнуться.

— Я не бездушная тварь, какой меня многие пытаются выставить. И фотография очень красивая, ― тихо прошептала она.

— Почему ты мне на втором курсе не говорила, что она тебе нравится?

— Спроси чего попроще, — недовольным тоном произнесла она, — Думаешь мы ― бабы можем своё поведение объяснить? Переверни.

На обратной стороне был адрес: Карельская ССР, г. Медвежьегорск, ул. Ленина, 21, квартира 5.

— Я бы запомнил, — улыбнулся я.

Она на это лишь скорчила рожицу. А я приобнял её ещё раз. Машка приподняла правую ногу, согнув её в колене, отдавшись чувствам и буквально упав на меня всем телом.

― Приеду в конце лета или осенью, не раньше, ― заверил её я.

― А раньше и не надо, я тебя там ждать так скоро не буду.

― Ишь как разговорилась.

― Подготовиться надо будет вообще-то! ― возразила она. ― Харчей наварить, все дела по дому сделать, чтобы можно было потом с тобой целый день гулять и не выслушивать от родных упрёки.

― Ты этим три месяца заниматься собралась?

Она рассмеялась.

― А только так, ― приподняла она брови и улыбнулась во все зубы, гордо задрав подбородок, ― вы ― городские совсем наших порядков деревенских не знаете. Всему учить надо.

Она игриво тыкнула указательным пальцем мне в грудь.

― На сеновал-то хоть сходим? ― поинтересовался я.

― С тобой хоть куда, ― без тени смущения ответила Маша, ― но у нас под Медвежьегорском вообще-то есть на что посмотреть помимо сеновалов. Озера такие, что вы ― москвичи и не видали подобного.

― Я брянский вообще-то.

― Угу.

Ещё с минуту или две мы подержались за руки, затем меня окликнул Тёркин снова. Нужно было идти.

― Когда твой поезд? ― спросил я.

― Проводить хочешь, что ли?

― Обязан.

― Завтра в девять вечера на Ленинградском, ― улыбнулась она, ― не опаздывай.

― Такое событие я точно не пропущу, ― я опустил глаза, ― Есть кое-что, Маш, что меня в тебе по-настоящему восхищает.

― Моя фигура? ― улыбнулась она.

― Нет, ― я запнулся, ― в смысле, да, и это тоже. Но я про другое.

Я сделал небольшую паузу.

― Меня восхищает твоё проявление любви к Сырнику, ― я улыбнулся, ― Всего пара дней, а ты уже поняла, что готова бросить всё ради него.

― Скажешь тоже.

* * * * *На задках Глебович и Тёркин уже всё сделали без меня. Я поздоровался за руку с тренером, Диман тут же закурил, за что получил по щщам от Глебовича.

― При мне курить вздумал?

― Извините, тренер, рефлекторное.

― Вот поэтому тебя Канарейкин и высадил! Потому что куришь, дубина. Я тебе сколько раз говорил бросать это дело?

― Да я так, тренер, чисто балуюсь, не более того.

После обильных поцелуев с Машей, я чувствовал особенно сильный приступ жажды. Не понимал, как Тёркин после всего ещё и курить умудрялся.

― Юрий Глебович, ― обратился я.

― Я!

― А воды у вас не будет нас напоить? ― попросил я. ― Всё-таки километров двадцать волокли эту телегу.

Глаза у Тёркина внезапно округлились, тренер на него злобно посмотрел.

― Двадцать километров? ― повернулся он к Диману. ― Вы откуда тащили этот строительный песок, скажи-ка мне на милость?

― Э-э, ― Тёркин замялся на секунду и этого оказалось достаточно.

Тренер тут же зашёл обратно в подсобку, сорвал брезент с тележки и обнаружил там вовсе не строительный песок. Он тут же смекнул, в чём дело и повернулся злой, как чёрт.

― Вы два олуха! Сначала тренировки мне срываете, а теперь хотите мне сделать соучастником преступления?! Вы где сахар брали?

― Товарищ, тренер, ― взмолился Тёркин, ― там, где взяли, лучше не появляться.

― Да вы сумасшедшие?! Мне что с этим делать, скажи на милость?! Ну-ка, быстро ноги в руки и обратно всё тащите, мне это добро даром не сдалось!

― А за червонец? ― внезапно предложил Тёркин, предварительно вжав голову и приготовившись к удару.

Но удара не последовало. Тренер прищурился и посмотрел на нас по очереди.

― А тебе есть куда сбагрить что ли, засранец мелкий? ― поинтересовался Юрий Глебович.

― Ну положим есть, ― Диман стал говорить уверенее.

― Положим или есть? ― сощурился тренер.

― Есть, есть, Юрий Глебович, всё на мази.

― На какой мази, дурень? ― снова взорвался Мельцер. ― Ты в криминал подался что ли? Уличным бандитом стал? Хочешь жизнь закончить за решёткой?

― Юрий Глебович, так стипуху не выдают, чем кормиться нам? ― возразил Тёркин.

― Ко мне бы пришёл, думаешь, я своих бойцов не накормил бы что ли? Тоже мне решала.

Мы все замолчали на несколько мгновений, затем Юрий Глебович продолжил.

― Так, червонец свой, Тёркин, ― медленно произнёс тренер, ― Можешь себе в одно место… Сам понимаешь. Вы двое, судя по всему, ввязались во что-то липкое. Значит, даю ровно сутки. Через двадцать четыре часа этого сахара здесь быть не должно. Если обнаружу ― солью содержимое в туалет, а сами мешки сожгу, ясно?

― Так точно, товарищ тренер! ― хором отрапортовали мы

― И чтоб ни единая душа…

Он не закончил предложение и пригрозил нам кулаком. К слову, кулак у него был, как молот. И по размерам, и по твёрдости. Даже почтенный возраст не тронул эти кулаки, которые когда-то отправляли в нокаут самых титулованных бойцов.

― Червонец он мне предлагает, ― продолжал бубнить тренер, ― Ты у меня на тренировке так попляшешь, засранец, будешь умолять отпустить к мамочке.

― А как же Канарейкин, товарищ тренер? ― возмутился Тёркин. ― Мы вообще-то соучастники.

― Канарейкин теперь на особом счету, ― тихо прошептал Юрий Глебович, ― И не у меня, а у людей, что стоят высоко. А ты Тёркин ― будешь грушей для битья, если попадёшься. И это не угроза. Я сколько видел душ загубленных. Вроде парни и хорошие, но как поведутся…

Он махнул рукой.

― Да что тебе объяснять, бестолочь. Прокормиться им нечем! Неужели, попросить не мог супу, да каши? Ой, бестолочь. Всё, скройтесь оба.

Мы с Диманом развернулись и спешно пошли в сторону общаги.

― Мда, Диман, говоришь, всё схвачено?

― Ну как всё… ― замешкался он. ― Почти всё.

― Почему я не удивлён?

― Я знаю, чему ты точно будешь удивлён, ― улыбнулся он.

Эта улыбка мне не понравилась. Он полез куда-то под рубаху и достал из-за пазухи пистолет Токарева.

― Без сувенира не ушли, Канара. Прихватил волыну Бати, ха! Интересно, как он будет перед старшими оправдываться теперь?

Внезапно я впал в бешенство и схватил его за грудки. Ситуация давным-давно вышла из-под контроля.

― Тёркин, чёрт тебя дери, я блин еле-еле вытащил нас из той задницы, в которой мы оказались, а ты продолжаешь делать вид, что всё хорошо? Как будто нас не ждут никакие последствия?

― А какие к чёрту последствия? ― он попытался отпихнуть меня. ― Канара, руки убери, ты чего вытворяешь?

Я не убрал.

― Дима, я под твою дудку плясать не стану, понял?

― Какую дудку?!

― Такую! Планировщик из тебя так себе, зато делаем вид, что всё под контролем.

― Да что пошло не так? ― он снова попытался меня отпихнуть, но не получилось. ― Слушай, Канара, руки убери, иначе я тебе сейчас челюсть выверну.

― Попробуй.

Он резко ударил меня в грудь и сделал шаг назад. У меня в руках остался лоскут оторванной рубахи. Мы оба встали в боевую стойку, я бросил кусок ткани на землю.

― Рубаху мне порвал! ― воскликнул он.

― За дело.

Мы так и стояли, глядя друг другу в глаза. Никто не нападал первым. Оба понимали, что уставшие и измотанные.

― Слушай, Канара, чего мы бычимся вообще?

― Бычимся, что ты нас в задницу затащил полную, и только благодаря мне мы выкарабкались.

― Между прочим я тебя там не бросил. А мог бы!

― Идиот! Тогда бы мне не пришлось драться с Батей.

― Ах вот как? Дружба для тебя уже пустой звук?

― Дружба?

Внезапно я опустил кулаки, расслабился и задумался.

― Всё? Наконец-то кукуха встала обратно? ― недовольно спросил Диман.

Я молчал. Он и правда считал меня другом? Почему-то эти слова меня поразили в самое сердце.

― Я пойду в общагу, ― сказал я, развернулся и ушёл.

― Эй! А зашивать мне рубаху кто будет? ― бросил вдогонку Тёркин. ― Вот же ж люди, блин. Моя любимая рубаха.

* * * * *Оказавшись у себя в общаге, я упал на кровать вперëд лицом, даже не помывшись. Сил совсем не осталось.

Благо, сегодня суббота, поэтому можно было не переживать касательно учебы. Вырубился мгновенно. Даже не обратил внимания на то, что Барсука в комнате не было.

Очнулся уже под вечер. Все мышцы болели так, будто меня колотили палками три часа к ряду. Двигаться было тяжело, однако, я сел на кровати и начал массировать виски.

Барсук всё ещё не появился. Куда он мог подеваться? Впереди экзамены, обычно он по выходным сидел и зубрил. Я глянул в сторону, на его кровати лежала свежая газета.

Не без усилий я перебрался туда, взял газету и начал читать.

"Кубинский кризис продолжается, тысячи беженцев по всей стране пытаются покинуть остров свободы в надежде на лучшую жизнь. Несмотря на то, что в бухте Мариэль созданы все условия для эмиграции, многие не хотят отказываться от кубинского гражданства, что является обязательным условием отбытия. К делу подключились американские капиталисты, которые способны нажиться на всëм. Возле Кубы курсирует бесчисленное количество частных катеров, которые готовы забрать все сбережения простых кубинцев, чтобы отправить их в неизвестность".

Теперь это печатали в советских газетах. Однако, лишь на второй полосе. После новостей о подготовке к Олимпиаде. Эх, здорово было бы остаться в Москве и пофоткать это грандиозное мероприятие.

С этой мыслью я поднялся, едва доковылял до шкафа и полез на верхнюю полку, чтобы достать свои Зениты. Может быть в свободное время выбраться и просто пофотографировать природу? Давно уже не держал фотоаппарат толком в руках.

Но каково было моë удивление, когда ни одного из моих фотоаппаратов я не нашел. Я начал рыскать везде, но нигде не находил их. Уже даже под кроватями посмотрел. Пусто.

То есть, этот засранец Барсук тиснул мои камеры? Вот же ж тварь! Он знал, как они для меня дороги и всë равно это сделал. Непонятно только зачем?

Назло? Потому что я не простил его за предательство? Ну теперь-то точно не прощу.

Внезапно раздался скрипящий звук открывающейся двери, а у меня внутри уже начинала клокотать ярость. Я собирался устроить этому рыжему засранцу настоящий кризис покруче Карибского.

Глава 16: где мне привезли дурные вести из Брянска

― Ну всё, ты огребаешь, ― уже заявил я, обнаружив в дверях вовсе не Барсука.

― Так ты теперь родителей встречаешь, сын?

Передо мной стояли мама с папой. У обоих усталые лица, видно прямо с дороги ко мне отправились. Я выдохнул и скрестил руки на груди.

― Проходите, ― произнёс я.

― Мог бы и как-то пободрее нас поприветствовать, ― недовольно бросил отец, ― Не каждый день родителей видишь всё-таки.

― Мы вон тебе гостинцев привезли, ― включилась мама, ― Говорят, что стипендию задерживают, я уж разволновалась.

Оба были мрачнее тучи. У меня создавалось впечатление, что это не из-за моих поступков. Нутром чуял, что что-то произошло. Нечто недоброе.

В голову закрадывалась мысль о том, что они решили меня окончательно дожать в вопросе Кубы. Но через пару мгновений все подозрения развеялись.

— Саша, — с придыханием начала мама, — дедушка Ваня умер.

У меня внутри всё рухнуло.

— Как умер?

— Ну вот так, Саша! — не выдержал отец. — Сердце остановилось, он же курил много, выпивал периодически. Лет-то ему сколько? Девятый десяток пошёл.

— Он же в добром здравии был, — пролепетал я себе под нос.

Я привык думать, что такие люди, как деда Ваня, живут очень долго. В 68 лет он по пьяни забрался на яблоню и упал с неё вниз головой. Все перепугались, думали, что он шею себе свернул. А на деле лишь царапина. Шея в порядке, голова тоже. Даже сотрясения не было.

В 72 года он попал в аварию, влетел в дерево на своём запорожце, который не пойми где раздобыл. Лишь пара царапин. В 79 подрался с соседом. Соседу было, к слову, всего 45. В итоге сосед отправился в больницу, а у деда лишь губа рассечена. Он говорил, мол, нехер у меня на участке подкопы делать. А сосед всё хотел деду отомстить за кротов, которых тот мастерски со своего участка на соседние выгонял.

Деда Ваня всегда на это отвечал просто: «А я тут причём? Я их выгнал со своего участка, а остальное — не мои проблемы».

У меня на глаза наворачивались слёзы. Пусть я в последние годы с ним редко виделся, но детство в деревне у меня было счастливое.

Мама не выдержала и разрыдалась. Отец поджимал губы, держался, но было видно, что ему тоже тяжело.

— И что же теперь делать? — спросил я, как будто были варианты.

— Как что? Хоронить, Саша, что же ещё делать?

— Ну да, верно.

Повисла долгая, тягучая пауза. Минута молчания.

— Ой, ладно, чего слёзы лить. Рано или поздно это должно было случиться, — мама вытерла глаза платком, — В конце концов папа прожил долгую и насыщенную жизнь. И умер с улыбкой на устах, обнимая любимого кота. Словно он был к этому готов.

— Да, Сеня, — приобнял её отец, — время пришло, видимо. Прожил долгую и насыщенную жизнь.

Снова повисло молчание, затем мама залезла в сумку и достала сгущёнку в стальной банке.

— Сынок, открой, пожалуйста, не могу, нужно заесть горе.

Я быстренько открыл ножом, достал ложку из ящика тумбочки и дал маме. Она начала есть, в паузах едва всхлипывала, но это уже был остаточный эффект.

— Саш, — произнёс отец, — у тебя какие дела? Ко всем экзаменам готов?

— Ой, ну конечно готов, Вась, он всегда был отличником, — встряла мама.

Отец улыбнулся. Этого он и добивался. Чтобы отвлеклась. И чтобы беседа перешла в другое более позитивное русло.

— Ты лучше иди думай, откуда деньги на похороны будем брать, — рявкнула мама.

Мда, не удался папин план. Но он хотя бы попытался.

— Откуда, откуда? Займу у Гришки соседа, потом с получки отдам ему, делов-то. А сестра твоя будет участвовать вообще?

— Как она будет участвовать? — взревела мама. — Ты забыл, что у неё инвалидность и у её мужа тоже. Не работают они. На скромные пособия живут.

— Ну и что?

— Так, давай тут не «штокай» мне! — уже начала выходить из себя мама. — Сашенька, родной, подай маме, пожалуйста, компотику из сумки. Что-то в горле пересохло.

— Не пересохло, а пересахарило, полбанки сгущёнки умяла уже, — сказал отец повышая голос.

— А ты на меня давай голос не повышай, ясно? У меня горе вообще-то.

— А у меня не горе, что ли? Ну предъявы, — всплеснул руками отец.

Я достал трёхлитровую банку сливового компота и открыл её тем же ножом. Налил маме в кружку и передал.

— Дай банку, я прям из банки, — приказала она.

Я отдал банку. Мама прильнула и сделала с десяток глотков. Полбанки, как не бывало. После этого, она вроде успокоилась и начала снова пилить отца.

— Вася, давай без твоих в долг и прочее, мы и так Ивлевым должны сто рублей, Петровым пятнадцать, ты когда собрался все эти деньги возвращать, скажи мне на милость?

Отец махнул рукой.

— Ой, я с ними обо всём договорился, не будут они нас пилить.

— Они мне мозги пилят каждый раз, как видимся. Говорят, что ты тот ещё аферист, Остап Бендер!

— Не ври, Сеня! Вот не ври мне в лицо.

— В общем, никаких в долг. Я тебе запрещаю.

Тут в разговор встрял я.

— Подождите, а сколько денег-то нужно?

— Ой, Сашенька, — мама повернулась ко мне, — такие деньги, такие деньги, ужас. Пособие на погребение-то нам дадут, сто рублей от государства положено. С получки мы ещё худо-бедно по тридцать рублей наскребём, да, Вася?

Она на него зыркнула злобно, а папа, как всегда, отмахнулся.

— Но пятьдесят рублей откуда брать, ума не приложу, сынок, — у неё снова слёзы наворачиваться начали, — прадед твой, Афанасий Петрович до девяноста шести прожил. Умер, будучи в полной ясности сознания, со всеми попрощаться успел, каждого помнил. Царствие небесное. Вот бы и папа прожил столько же, ну что ж за напасти-то по жизни, одна за другой.

Я молча встал, взял куртку, вытащил оттуда пятьдесят рублей и протянул матери.

— Вот, на похороны.

У обоих глаза округлились.

— Саша! Откуда деньги-то такие?

— Вагоны разгружал.

— Оставь себе!

Мама тут же отвернулась, не желая их брать.

— Ну Сеня, Саша хочет нам помочь, — начал было отец.

— Собственного сына обобрать?! — взвизгнула она. — Ты в своём уме, Канарейкин?!

— Да ничего вы меня не обираете, я так же любил деда Ваню, как и вы. Он меня столькому научил в детстве. Мам, возьми деньги, пожалуйста. Ты же знаешь, что папа не сможет достать их так быстро.

Она посмотрела на меня исподлобья.

— А вот пусть твой отец непутёвый и подумает, как достать! — она повернулась к нему. — Мой папа, если деньги нужны были, всегда доставал их немедля.

— Твой папа вообще-то…

— Ничего не хочу слышать! — она подняла палец. — Особенно про его связи со спекулянтами.

Повисло недолгое молчание.

— Мам, если ты не возьмёшь деньги, я с вами не буду разговаривать, — строго произнёс я, — Я хочу принять участие. Это мой осознанный выбор. Возьми, пожалуйста.

Она посмотрела на меня снова, надув губы.

— Хорошо, Александр.

Опять этот снисходительный тон и имя «Александр». Вот ей всегда нужно было выйти из ситуации победительницей.

— Но мы тебе всё вернём. Всё до копейки, да, Вася? — она снова зыркнула в сторону отца.

— Сеня…

— Что Сеня? Будем возвращать! Сына обобрали на пустом месте, у тебя совесть вообще есть?

Папа даже не находил, что ответить, только открывал рот, выкатив глаза, разводил ладонями в разные стороны. Мама поставила его в сложное положение. Мало кто мог бы из такой ситуации выпутаться.

— Пап, не переживай, мне ничего возвращать не нужно, — сказал я, — это самое малое, что я могу сделать ради деда.

— Нет, Александр, — мама задрала подбородок, — Мы всё вернём. Ты же нам возвращаешь наши деньги. И мы тебе твои вернём. Теперь же у нас такие отношения? Значит, так и будет.

Ох, мама, как же она любила всё извратить и перевернуть с ног на голову.

— Мам, я, конечно, не настаиваю, но может быть разойдёмся на обычном «спасибо» и семейных объятиях?

Кажется, это стало финальным тычком в пробивании бреши её стальной защиты. На лице у мамы снова появились слёзы, она меня приобняла, будучи не в силах контролировать свои эмоции, повторяя: «Спасибо, Сашенька».

Было очень приятно. Наконец-то в нашей семье началась полоса взаимопонимания. Правда, вопрос с Кубой я пока поднимать не стал. Буду ставить перед фактом. Сейчас точно не время.

— Саш, ты хоть от гостинцев не отказывайся, — тихо произнесла мама, — покушай, бабушка старалась, крутила свойские огурчики, клубнику, малину.

— Не откажусь, не откажусь, — успокоил я.

— Ты, конечно, тот ещё супчик, Саша, — сказала она с улыбкой, — столько нервов с тобой порой бывает.

— Мам, не будем об этом.

— Так, Сеня, — строго сказал отец, — нам ещё к Астафьевым ехать, не просто же так в Москве. Надо всех навестить.

— Ой, да, да, ехать надо, — суетливо начала говорить мама, — Саш, давай не балуй, не ввязывайся в авантюры, видишь, какое время, сплошные расстройства.

Она поцеловала меня в лоб, мы попрощались. Эх, до чего же наивными и доверчивыми бывают мамы. Не ввязываться в авантюры? Да я уже жизни своей без этого не видел.

* * * * *— Чёрт подери! — Елизар Богданович чуть ли не орал. — Ещё раз, Щепкин, ещё раз! Из чего состоит социологическая выборка? Почему её нужно делать? Что нам грозит, если выборки не будет? Элементарные вопросы, а вы мне ответить не можете!

Я сидел за партой и готовился к такому же диалогу с ректором. Факультатив явно затянулся. На дворе был уже глубокий вечер, ректор буквально вбивал нам знания в голову.

При каждом повышении тона Елизара Богдановича, Щепкин едва заметно вздрагивал.

— Всё, Щепкин, нет никаких сил слушать эту ахинею, садитесь к чёртовой матери. Я полагал, что вы заинтересованы в том, чтобы отправиться на Кубу, но похоже вы не готовы конкурировать! Канарейкин, сюда!

Я подошёл и сел перед ним. Мой взгляд был олицетворением спокойствия. Я был даже готов вступать в перепалку, ибо считал, что во многом он был неправ. Но пока для перепалки не было никаких предпосылок.

— Канарейкин, может вы меня порадуете?

Я подошёл к нему в ожидании задачи.

— Итак, давайте сначала с лёгкого, а то я гляжу вы с Щепкиным не выспались. Определение социальной стратификации.

С социологией у меня всегда было не очень. Притом, что история и социология, порой неразрывны, одно у меня шло отлично, другое с сильной пробуксовкой.

Шестерни в голове заскрипели. Я ведь готовился, но как тут вспомнишь, когда такое давление?

— Социальная стратификация — это разделение общества на слои, страты, каждая из которых является набором параметров, начиная от демографических, заканчивая иерархическими. Например, внутри организациии.

Ректор кивнул.

— Скажите мне, Канарейкин, кто из нас троих в рамках условной стратификации — маргинал?

— Щепкин, конечно же, — не задумываясь ответил я.

— Нет! Я маргинал, потому что, глядя на вас двоих, постепенно схожу с ума и чувствую себя не в своей тарелке.

— Но что я сказал неверно, Елизар Богданович? — я начал выходить из себя.

— Всё неверно! Абсолютно всё! Зазубренные определения и никакого понимания. В глазах пустота, вы оба не годитесь в журналисты, просто потому что вы пульс жизни не чувствуете. Вы должны нутром ощущать, что такое каждый слой общества и почему он такой.

Он резко встал и начал ходить молча взад вперёд.

— Вот скажите мне, пожалуйста, Канарейкин, почему бездомные остались без дома? Почему он на улице?

— Потому что они кому-то задолжали денег, Елизар Богданович. Или лишились дома.

— Я тоже задолжал денег, Канарейкин! — взревел он. — И я тоже лишился собственного дома, представляете? Его разрушили, на него упала бомба!

Я опешил. Не знал таких подробностей о ректоре.

— При этом я похож на бездомного? Отвечайте, Канарейкин, я похож на бездомного?!

— Нет, Елизар Богданович.

Бездомные не носили тёмно-синие пиджаки в тонкую белую полоску, с голубыми рубашками и тёмно-бордовыми галстуками в жёлтую косую полоску.

— Вот именно! А почему я не бездомный?

Я завис. Я не знал, что ответить. Щепкин сидел сзади и смотрел в пол.

— Елизар Богданович, я затрудняюсь ответить. Слишком мало информации, я не знаю контекста.

— Информации будет всегда слишком мало, Канарейкин. Контекста всегда будет недостаточно! Вы должны моделировать реальность, достраивать её. Вы должны быть проницательны и видеть то, что не видят другие. У вас должны быть глаза на затылке и дополнительный глаз на лбу.

Он резко замолчал.

— Но у вас этого пока нет, — ректор повернулся спиной к нам, — Щепкин! Может вы хотите что-то сказать?

Щепкин сидел молча и его потряхивало.

— Я… Я…

— Что «я»? Вы журналист, засуньте своё «я» куда подальше. Вы пишете о людях, о судьбах. Как вы можете писать об этом, если не способны отпочковаться от собственного «я».

Он снова повернулся к нам. Во взгляде сталь, осанка натянута, как струна, желваки напряжены.

— Вы оба, — продолжал он, — вы зачем ко мне на факультативы напросились? Вы зачем моё время тратите?

Тут Щепкин слегка воодушевился.

— Потому что вы являетесь примером, потому что вы являетесь лидером и человеком, который способен дать незаменимые знания.

— Какая дешёвая лесть, мне это мерзко слушать, Щепкин. Если вы и правда здесь только из-за этого, вам лучше покинуть помещение.

— Но, Елизар Богданович…

— Щепкин, вы — выскочка и умник. Начитались много книжек, а жизни не видали. Что вы можете сказать о грядущей Олимпиаде?

— Это величайшее событие, которое призвано показать всему миру, что Советский Союз является…

Ректор схватил книгу со стола и швырнул её в Щепкина.

— Меня сейчас вырвет от этого пафоса, Щепкин! Вы и правда собрались писать материалы в таком тоне и с таким контекстом?! Я уже жалею о том, что принял вас.

— Может у Канарейкина спросите?! — взорвался Щепкин. — Он-то отмалчивается, но сам, небось, знает не больше моего.

— Вы мне ещё и указывать будете, Щепкин? Не много ли на себя берёте со своими скуднейшими познаниями?

Я всё это время анализировал сказанное им. Он же не просто так задавал эти вопросы. Он нас к чему-то подводил. Елизар Богданович старался донести простую мысль. Простую, как пять копеек, но оттого недосягаемую. Почему мы решили идти на факультативы? Почему СССР проводит у себя Олимпиаду? Почему бездомный остаётся бездомным?

— Нет, Елизар Богданович, извините.

— Канарейкин молчит не просто так, он думает, в отличие от вас, Щепкин. И правильно делает. Я задал простые вопросы, на которые есть простые ответы. Есть что ответить, Щепкин? Или вам надо подумать?

— Есть что ответить, Елизар Богданович, — продолжал Щепкин.

Он явно волновался. Из-за этого он не успевал думать. Только реагировал. Это явно была ошибка.

— Неужели? Так удивите меня, Щепкин.

— Ответ на ваш вопрос очень простой, Олимпиада проводится, чтобы показать штатам…

Ректор не дал ему договорить, ударив кулаком по столу. Звон разлетелся эхом по всей аудитории.

— Какие к чёрту штаты, Щепкин? Что вы несёте? Вы и правда думаете, что вся политика Советского Союза направлена на противодействие штатам?

— Разумеется, Елизар Богданович — это наша центральная миссия, цель, суть всего Союза. Противостоять штатам.

Ректор закрыл лицо рукой и глубоко вздохнул. Повисла гробовая тишина. А я лихорадочно думал.

— Щепкин, вы владеете собственной жизнью?

— Нет, конечно, нет, Елизар Богданович, моя жизнь принадлежит государству.

— Да чтоб меня! — выругался ректор.

И тут до меня наконец дошло. Но я не успел ничего сказать. Ректор был уже на пределе.

— Оба. Покинули аудиторию. Больше факультативов не будет. Вы — бездари. Работать с вами — это наказание. Всего хорошего.

— Но… — попытался возразить Щепкин.

— Никаких «но». Я всё сказал. До свидания. У меня есть дела поважнее.

Щепкин не просто разозлился, он заорал на всю аудиторию, затем схватил свою сумку и резко вышел, громко хлопнув дверью. Я, опешивший, просто стоял и наблюдал за этим.

— А вам особое приглашение на выход нужно? — раздражённо спросил ректор. — Вон.

— Елизар Богданович, у меня есть ответ на ваш вопрос.

— Неужели? Слишком поздно. Раньше надо было думать.

— Выбор.

Он снял очки и посмотрел прищурившись.

— Поясните-ка.

— СССР проводит Олимпиаду, потому что это консолидированный выбор нашей страны, почему я пошёл на факультативы? Потому что это мой осознанный выбор. Неважны мотивы и причины, важно то, что выбор сделан. И тот, кто сделал свой выбор, должен быть готов умереть за него.

Он молча смотрел на меня секунд десять, затем отложил очки в сторону.

— Вас же предупреждали, что факультативы — это будет нелегко, верно?

— Так точно, — ответил я.

— Вам же говорили, что с факультативами ваша ответственность растёт? Это не просто занятия. Мы здесь занимаемся познанием сути вещей.

— Я понимаю, Елизар Богданович, иначе я бы здесь не стоял.

Он молчал ещё секунд десять.

— Что ж, вы свой выбор сделали. Похвально. Свободны.

Я застыл на месте.

— Это всё, Елизар Богданович?

— А что ещё? Чечётку перед вами сплясать? Факультатив окончен.

— Могу поинтересоваться, будет ли следующий факультатив?

Он молчал, глядя мне в глаза, и это меня вымораживало. Но я старался держаться непоколебимо. Напряжение в воздухе повисло такое, что хоть ножом режь.

Взгляд у него был пронзительный и изматывающий. Словно, он смотрел сквозь меня, видя всю мою сущность. Я был как на ладони. Неужели мой ответ был неверным? Нет. Чёрт подери, я не хотел, чтобы это закончилось вот так.

Наконец он сделал короткий вдох, отложил очки в сторону и внимательно осмотрел на меня исподлобья.

Глава 17: где я отправился в логово бандитов

— Для вас — да, — коротко бросил он, — Жду на следующем факультативе. Но вы играли с огнём. Думать надо быстрее, понятно?

В душе я ликовал, но внешне не подавал виду. В очередной раз мой собственный выбор полностью оправдался. Хотя даже Барсук отговаривал меня от этой авантюры.

— Спасибо, Елизар Богданович. Мне всё понятно.

— Идите уже.

— Елизар Богданович, — не унимался я, — можно вопрос?

— Ну что ещё, Канарейкин? — недовольно спросил он.

Я собрался с духом.

— Елизар Богданович, а вам случайно не поступали какие-либо жалобы или рапорты от Калиткиной Аллы Владиславовны?

Он снял очки и положил их на стол.

— Касательно чего? Она каждый день от меня что-то хочет.

— Касательно меня.

Елизар Богданович улыбнулся.

— А вы с ней не поладили что ли?

— Скорее она со мной, я-то со всеми стараюсь ладить.

Он откинулся на стуле, глубоко вздохнул и ухмыльнулся.

— Давайте так, Канарейкин, если бы я каждый раз, когда Калиткина чем-то или кем-то недовольна, обращал на это пристальное внимание и исключал бы виновника, от университета бы ничего не осталось. Поверьте, такие люди, как Калиткина — прекрасно подходят для того места, где они находятся. Хорошо, что она не планирует делать карьеру и подниматься выше. Студенты вылетали бы как пробки за любой чих, — он нагнулся вперёд, — Я ответил на ваш вопрос, Александр Васильевич?

— То есть, вопрос о моём отчислении даже не поднимался?

— Думаете, в университете не хватает кандидатов на отчисление, чтобы по воле Калиткиной выкидывать комсомольцев и отличников по причине личной неприязни Аллы Владиславовны?

— Затрудняюсь ответить, Елизар Богданович, я не владею информацией.

— Я даже Тёркина не отчислил, — улыбнулся ректор, — хоть он и многократно нарушал устав вуза. Так что нет, Александр Васильевич, забудьте об отчислении. Вы будете пахать, как Папа Карло, принося пользу Родине, вузу и, конечно же, мне, потому что я вас принял на факультативы, и вы себя на них проявляете. Не сказать, что достойно, но гораздо лучше, чем я ожидал.

— А как же Щепкин?

— Вас и правда волнует его судьба?

— Немного.

— Щепкин хорошо себя проявляет, но он не владеет собой. Слабохарактерный, — Елизар Богданович посмотрел на меня исподлобья, — Это строго между нами, Канарейкин.

— Да, конечно, Елизар Богданович, — я вздохнул, — но он ещё придёт на факультативы? Или вы его окончательно…

Он не дал мне договорить.

— От него зависит.

— В смысле?

— А вот и думайте, — он уже выглядел недовольным, — Александр Васильевич, будьте добры, у меня много дел. Я ответил на все ваши вопросы и даже на те, на которые не имел морального права отвечать. Покиньте аудиторию.

* * * * *Я вышел. Снаружи, конечно же, был Щепкин.

— Что он тебе сказал?! — нервно выкрикнул Кирилл.

Я повернулся, презрительно осмотрел его с ног до головы и ничего не стал отвечать. Это выбесило его ещё больше он сорвался вперёд и схватил меня за грудки.

— Что он сказал, Канарейкин?!

Я опешил, секунды две подождал, может он сам догадался бы отпустить? Нет, не догадался. Тогда я резко ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Этого оказалось достаточно.

Бедолага отпустил рубашку, закряхтел и согнулся пополам.

— Сука, Канарейкин, какая же ты сука, — он изрыгал проклятия.

— Больше никогда не смей притрагиваться ко мне, — угрожающим тоном произнёс я, — Что касается нашего разговора с Елизаром Богдановичем, то тебя вообще не должно волновать о чём мы говорили. Но так уж и быть, я тебе сделаю подарок, просто потому что ты выглядишь жалко.

— Да пошёл ты! — рявкнул Щепкин.

— Не нужен подарок? Тогда я пошёл.

— Нет, нет, подожди… — он начал выпрямляться. — Скажи, пожалуйста, мне это нужно. Хоть что-нибудь скажи.

— Хорошо, — я приподнял брови, — Подумай над тем, что ты сделал на факультативе, а после подумай, как ты бы мог это исправить.

— И всё?! Ты издеваешься?! Это всё, что ты мне мог сказать?! Ты конченый! Да пошёл ты к чёрту! Гнида!

Я подошёл к нему и схватил за заднюю часть шеи ладонью, так, что Щепкин мгновенно заткнулся. Слегка нагнув его вперёд, я спокойно произнёс:

— Держи себя в руках. Ты всё-таки находишься в стенах высшего учебного заведения. Будь любезен, соответствуй.

После этого я посмотрел ему в глаза, похлопал по щеке, отпустил и ушёл. Щепкин молчал. Он не бросил мне вдогонку ни единого оскорбления.

* * * * *Я глянул на часы, висевшие под потолком. Время ровно десять утра. А на моих 9:54. Отставали. Завести что ли? Я уж планировал подшаманить, как меня огрел Тëркин по плечу.

— Ну привет, Канара! Пришëл в себя? Ты вчера, конечно, дурной был.

— Не бери в голову, Диман, я тогда просто устал.

Несмотря на то, что я хорошенько отоспался, все мышцы ныли. Ночь на сортировочной станции я запомнил надолго.

— Да пофиг, за рубашку потом сочтëмся, какие планы на сегодня?

— Поговорить тут с одной «леди», — я показал кавычки пальцами, — затем в Сергиев-Посад, а потом обратно сюда на Ленинградский.

— Ничего себе у тебя тут расписание, айда я с тобой в Посад. Заодно рассчитаешься со мной за рубашку.

— Ещë чего? Нехрен меня было провоцировать.

— Эй, рубашка-то от матери была так-то, бегунок с неë по полной стряс, рублей десять, не меньше. Хотела, чтоб я прилично выглядел в приличном вузе, а ты тут мне такое говоришь?

— Чего ты попëрся в такой козырной рубахе вагоны разгружать, а?

— Попëрся и попëрся, нечего надеть было. Да и думаешь я с тебя много спрошу, что ли? Просто отнесëшь сумку в нужное место, да и делов-то. Маленькая услуга.

— Что за сумка? Опять твои аферы?

У меня уже пробежала мыслишка о том, что если я ввяжусь в это дело, то обязательно пожалею об этом.

— Да ну кипиш не поднимай раньше времени, просто сумка, — он оглянулся по сторонам, — Кстати, сахар уже забрали. Нужные люди. Всë пучком. И доля твоя на руках у меня.

— Ну и чего кота за яйца тянем, давай рассчитываться.

— Да ну не прям посреди коридора вузовского.

Мы вышли на улицу и нашли укромный уголок. Тëркин протянул мне деньги, я начал пересчитывать.

— Не доверяешь что ли?

— Деньги счет любят.

— Не досчитывай, там не всë.

— А где остальные?

— Канара, ну будь человеком, передай сумку нужным людям, да и я тебе вечером остальное накину.

— Шантажировать решил?

— Да какой шантаж? Просто по-дружески прошу или думаешь, что я деньги твои тисну? Не крыса я, просто ещë 15 рублей надо будет достать кое у кого. Должен мне человечек.

— А чего с сахара не достал эти деньги?

— Да проштрафился я, дешевле он стоит, плюс ещë Глебычу отсыпал.

— Он же против был! — воскликнул я.

— Ну он деньги напрямую и не взял, но сказал, чтобы я экипировку купил новую, коли уж щедрый такой. А ты знаешь, я Глебыча ценю и уважаю, он за меня всегда горой был.

Он опустил голову, выдохнул, а затем полез во внутренний карман.

— А знаешь, долг есть долг, отдам из своих.

— Ага, чтобы потом ты мне до конца дней припоминал о том, какая я меркантильная тварь? Нет уж, Тëркин. На такое не подписывался.

— Ну тогда сумку отнеси, а там двадцать рублей забери из тех, что тебе передадут, — улыбнулся Диман, явно радостный, что со своей долей расставаться не придётся, — Пять рублей сверху за мои косяки и по рукам.

Я посмотрел на него исподлобья. Умел же засранец убеждать. Я видел, что нет, нет, да привирал он местами. Но злиться на него не мог. Тëркин был свой в доску.

— Лады, сделаю, что за сумка?

Он засиял и обрадовался ещё больше.

— Ну выручишь Канара, век не забуду. Ты же пойми, я в двух местах одновременно оказаться не смогу. А тут ты подсобишь и всë на мази.

Он протянул мне небольшую кожаную барсетку с замочком сверху. Заглянуть внутрь не получилось бы, даже если бы захотел. Внутри что-то дребезжало, сумка была тяжëлая, килограмма четыре точно весила.

— Ну и кирпич, — возмутился я, — и что за контрабанда внутри? Меня менты не повяжут?

— Ну ты ею, как сейчас не бренчи особо, тогда и не повяжут, — рассмеялся Тëркин, — Да не дрейфь. Ничего криминального, у меня такая же.

Он показал свою барсетку, она вообще не отличалась от моей.

— Адрес — вот, — он сунул мне бумажку в карман, — Позажимаешься с Кораблëвой и сразу по адресу двинешь. Ты во сколько планируешь на электричку?

— На 13:24, чтобы к 15:07 на месте быть, до Воробьëвки минут двадцать, поболтать с Кораблëвой еще часик, может полтора, там ещë с запасом и на 17:41 обратно. Как раз на Ленинградский к 19:58. С Машкой попрощаюсь, часик постоим на перроне.

— Фу ты, ну ты... Чертов Дон Хуан Де Марко, не меньше. А чего это Кузнецова уезжает? Рановато, сессия на носу же.

— Да турнули еë, возвращается на родину к себе, в Карелию.

— Ëмаë, турнули? Да как так-то? Умная ж баба.

— Долгая история, ладно, давай, я погнал. Мне тут с другой не менее умной бабой надо ещë переговорить.

— Такой же привлекательной, как Кузнецова? — улыбнулся Диман.

— Нет, с Владиславовной.

— Ой, тьфу, — он демонстративно зажал нос пальцами и сморщился от отвращения, — Передай ей, что она коза вонючая.

— Риска отчисления тебе мало? Думаешь, нужно увеличить шансы?

— Меня не отчислят, Канара, я тут на особом счету, — он подмигнул мне, — Ну, не буду тебя задерживать. На 17:41 из Посада вместе поедем?

— Погнали.

— Добро, до встречи на перроне возле первого вагона.

Мы хлопнули по рукам, после чего Тëркин ретировался, а я отправился говорить с Владиславовной.

* * * * *В аудитории никого не было кроме Калиткиной, стояла звенящая тишина. Я уверенно вошёл, хлопнув дверью.

— Я разве разрешала войти? Покиньте аудиторию! — рявкнула она, не поднимая глаз и продолжая что-то записывать.

— Это вряд ли, Алла Владиславовна, — улыбнулся я.

Мне нравилось ощущение того, что мы на равных.

— Канарейкин, — она сняла очки, положила их на стол и встала, — маленький человек с большим ртом. И чего пришёл? Рапорт на тебя уже подготовлен.

Она залезла в свою сумку и достала оттуда пачку сшитых бумаг.

— Ты думал, что ввязываешься в драку, но ты не знал, что это будет война. Ссориться со мной нельзя, Канарейкин.

— А дайте-ка глянуть, — я сделал несколько шагов вперёд.

— Ещё чего?! — она тут же убрала бумаги обратно в сумку. — Увидишь всё, когда ректор вынесет решение.

— Уже пообщались с Елизаром Богдановичем? — не скрывая улыбки, спросил я.

— А тебе какое дело, Канарейкин? — она прищурилась. — Чего лыбишься, чертёнок? Думаешь, что для тебя всё хорошо закончится? И не надейся.

Я рассмеялся.

— Чего ты ржёшь, Канарейкин?! — уже не выдерживала Алла Владиславовна, повышая тон. — Иди вон отсюда, я сказала!

— Мне просто смешно, как вы пыжитесь, пытаясь уже хоть как-то на меня повлиять.

— Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда тебе придёт уведомление об отчислении! — она покраснела, а изо рта у неё летела слюна. — Возле деканата будет список уже через неделю новый. Вот тогда и попляшешь, Канарейкин.

Она рассмеялась, но неестественно, нервно и неуверенно. Как будто пыталась использовать моё оружие против меня же. Но очень неумело.

— Обалдеть, — произнёс я, — Вы так стараетесь быть важным человеком, а на самом деле вы просто жалкая пародия на преподавателя. Маленькая вахтёрша, которая думает, что у неё есть хоть какая-то власть. Мне жалко вас, Алла Владиславовна, правда жалко. Неужели вас кто-то в детстве так сильно обидел, что вы по сей день носите эту боль в себе?

На пару секунд она замолчала, её глаза налились кровью, а ноздри расширились от гнева. Не хватало только пара из ушей для полной картины.

— Ты, Канарейкин, сам жал…

— Ладно, всего доброго, — перебил её я, — я узнал всё, что мне было нужно.

— НЕТ УЖ! СТОЯТЬ, ВЫРОДОК! — заорала она на всю аудиторию.

Но я не слушал, я вышел из аудитории. Вокруг стояла огромная толпа студентов. Они ждали, когда начнётся пара. Я всё грамотно подгадал. И разговор пошёл именно в том русле, в котором я планировал.

Все тут же замолчали, слушая крики Аллы Владиславовны.

— Урод брянский! Ты у меня попляшешь! А ну-ка стой, мы с тобой ещё не закончили гнида ты чернявая! Канарейкин!

И только когда она оказалась в дверях, она в полной мере осознала, что же произошло. Свидетелями её непедагогичного поведения стала целая толпа студентов. К её несчастью, мимо проходил ещё и заведующий центром воспитательных работ, по совместительству методист нашего деканата Сидоров Андрей Антонович.

Все присутствующие застыли в изумлении. В первую очередь Алла Владиславовна. Её покрасневшее от ярости лицо, постепенно бледнело. Глядя на произошедшее, можно было писать картину.

Наконец тишина была нарушена Андреем Антоновичем.

— Алла Владиславовна, как освободитесь, зайдите, пожалуйста, в деканат.

Она смотрела на него выпученными глазами.

— Это ещё зачем, Андрей Антонович?

— Обсудим с вами педагогические нормы.

Не успела она что-то сказать в ответ, как тот развернулся и пошёл дальше по своим делам.

Посмотрев на меня, она увидела лишь широкую улыбку. Сказать, что я был счастлив — не сказать ничего. Уверен, в её голове сейчас было неимоверное количество ругательств, которыми она меня хотела покрыть с ног до головы. Но не могла.

Единственное, что она сделала, так это прошипела сквозь зубы:

— Я подам рапорт, Канарейкин. И этот рапорт рассмотрят. И тебе это не понравится.

— Вы только обещаете.

Я повернулся к ней спиной и пошёл в сторону выхода из университета. Но я был уверен на все сто, что её взгляд мне в спину стал квинтэссенцией зла, что таилось внутри неё все эти годы.

В деканате я получил бумагу о том, что буду сдавать историю КПСС Елизару Богдановичу. Мне предстояло её ещё подписать у самого Кубинского.

Так уж повезло, что я смог застать его в кабинете. Помощница меня пустила через десять минут ожидания. Он посмотрел на меня исподлобья.

— Канарейкин, вы будете теперь меня преследовать? Что вы хотели?

— Мне нужно, чтобы вы подписали бумагу из деканата, — я подошёл и протянул ему листок, — Тут говорится, что вы преподаватель, который будет принимать у меня экзамен по истории КПСС.

Он посмотрел на бумагу, приподнял брови и затем перевёл взгляд на меня.

— Александр Васильевич, я вас жалеть на экзамене не буду. Вы уверены, что хотите сдавать мне? Спрос будет мама не горюй.

— Абсолютно уверен.

— Ещё один выбор.

Он расписался на документе, а я ликовал внутри себя

— Уважаю такой подход, но больно много на себя берёте, Александр Васильевич, — сказал он, снимая очки, — Глядите, как бы вам самому не потонуть, я второго шанса никому не даю.

— Я подготовлюсь, как следует, Елизар Богданович, спасибо вам большое.

— Будете выходить, передайте Оле, чтобы принесла мне воды. Духота сегодня неимоверная.

Я кивнул.

* * * * *Стоя на платформе Ярославского вокзала, я ещё раз прокрутил в голове всё произошедшее. Если бы у Аллы Владиславовны была хоть одна возможность повлиять на меня, она бы держала себя в руках. Все её реакции — результат невозможности реализовать то, что она хотела.

А хотела она исключить меня. Увы, теперь точно не получится. Её срыв методист обязательно зафиксирует в личном деле. Возможно, это далеко не первый и не единственный срыв. Всю дорогу она могла запугивать студентов, не имея никакой фактической власти над ними.

Исключения, которые она себе приписывала, могли быть лишь случайным совпадением.

Я зашёл в электричку и начал переходить из вагона в вагон в поисках свободных мест. Как назло, всё было забито, и я просто встал в тамбуре, глядя в мутное окно, на котором было написано «не прислоняться».

Сдавать Елизару Богдановичу было не страшно. Я даже ждал этого дня. Мне просто хотелось уже окончательно расставить все точки. Я прокручивал в голове все каверзные вопросы, которые он мог мне задать.

Наконец мы выехали из города, мимо начали проноситься деревья, а дневное солнце поднялось так высоко, что увидеть его через окно не удавалось.

Сумка Тёркина меня сильно напрягала. Она была тяжёлая, в ней что-то звенело. Единственная «собачка» на молнии была пристёгнута к декоративному железному кольцу, пришитому к ремню барсетки намертво.

Открыть сумку бы точно не получилось, но засунуть палец в небольшое отверстие — легко. Я занялся этим непотребством, начал указательным пальцем рыскать внутри сумки. Какие-то железные штуки. У меня не было ни единой догадки, что бы это могло быть.

Потом мне удалось залезть ещё чуть глубже и нащупать знакомые предметы. Кажется, это были кольца. Они-то и звенели всю дорогу. Чёрт, много колец. Прям с десяток, не меньше. Все в бумаге, но одно без. Приятное на ощупь. Золотое, наверное.

Но помимо колец там был один огромный железный предмет, который я никак не мог распознать. То так его ощупывал, то сяк. Всё без толку. Просто какая-то железяка длинная, занимающая всё пространство внутри.

Я оставил эту затею, показал кондукторам свой билет и принялся дальше смотреть на мелькающие деревья.

Что я скажу Лене? Ну вот я встретил её и какой у нас будет разговор? Ничего в голову не приходило. Я уже начал задумываться о том, а не зря ли я вообще всё это затеял? Может лучше бы остался в общаге и готовился к встрече с Машей?

Но совесть всё равно мучала. Ох, если бы мне Тёркин не рассказал эту историю про её родителей и бабушку, так я был бы в счастливом неведении. Однако ж, нет, довелось этому случиться. Теперь дурная голова рукам покоя не давала.

Я пересчитал ещё раз все деньги, которые у меня были. Шестьдесят рублей. Можно было отдать ей тридцать, как и обещал. Но это будет выглядеть, как откуп. А я разве не откупиться еду? Заплатить ей денег, чтобы успокоить свою совесть?

Если отбросить все сантименты, то так оно и было. Я просто хотел привести все дела в порядок перед полётом на Кубу. Чтобы ничто меня не тяготило, и я мог полностью сосредоточиться на цели.

С этой мыслью я и проехал до самого Сергиева-Посада. Прибыл туда ровно в 15:07, как и планировал. До чего же время быстро летело. Посмотрел на вокзальные часы и вновь понял, что мои отставали. Но не успел я их завести, как ко мне подбежал какой-то ошалелый мужик.

— Когда следующий поезд на Александров?! — прокричал он.

— Чтоб я знал, — ответил я без интереса.

— Чёрт, ни черта вы все не знаете! — он уже было хотел уходить, как засмотрелся на мою барсетку. — Эй, откуда у тебя эта барсетка?

— Твоё что ли дело? — уже начал выходить из себя я. — Иди расписание смотри, а до барсетки моей не докапывайся.

— Я точь-в-точь такую же потерял, с таким же кольцом декоративным! Это моя барсетка! А ну отдай!

— Ага, а я точно такие штиблеты, как у тебя потерял неделю назад с точно такими же драными шнурками. Ну-ка возвращай давай.

— Да я не вру! Это моя!

Он хотел было её выхватить, но у меня сработала реакция, и я отпрянул назад.

— Ещё раз попробуешь меня тронуть, получишь в жбан, мужик! — предостерёг я.

— Милиция! Милиция!

На платформе многие начали оборачиваться, кто-то подошёл поближе, и я понял, что сейчас начнутся разбирательства.

Чёрт подери, зачем я только согласился снова помочь Тёркину?

Глава 18: где разговор с Кораблёвой закончился поножовщиной

— Милиция! Он украл мою сумку!

С этими словами он резко дёрнулся вперёд снова, чтобы выхватить сумку. Я успел среагировать, но из-за того, но тяжёлая сумка не поддалась, и странный мужик попросту её ударил ладонью, отчего она полетела в сторону.

В ту сторону, куда не должна была лететь. Прямо на рельсы. И, как назло, подъезжала очередная электричка. Она уже была прямо на подходе, отсчёт шёл на секунды.

Вокруг уже собралась толпа зевак, краем глаза я увидел, как на платформу начали подниматься милиционеры, чтобы разобраться в ситуации. А у меня каждая минута на счету.

Дежурный сигнал электрички. Я резко прыгнул вниз прямо на рельсы и подвернул ногу.

— Чёрт!

Невзирая на боль, я схватил сумку и прыгнул вперёд, едва успевая увернуться от проезжающего поезда, машинист которого слал мне вдогонку проклятия. Он даже не успел применить экстренное торможение, поэтому электричка летела мимо платформы, как ни в чём не бывало.

Сигнал состава оглушительно ревел, что аж в ушах дребезжало.

Я же, прихрамывая, забрался на противоположную платформу, сиганул через невысокий заборчик, приземлился на склон и, почувствовав резкую боль в лодыжке, подвернул ногу и скатился кубарем вниз. Сумка вылетела из рук и приземлилась в трёх метрах от меня, когда я оказался на земле, весь в травяных черкашах.

— Тёркин, будь ты проклят, сукин сын, — выругался я вслух, вокруг всё равно не было ни души.

Я начал искать глазами сумку, она оказалась неподалёку. Едва поднявшись из-за ноющей лодыжки, я подошёл к барсетке и понял, что она порвалась.

— Ну приехали.

Я её поднял, руками залез в траву, чтобы проверить, не потерялась ли часть содержимого. Но всё осталось внутри. Порвался её пустой карман, где ничего не лежало. От выпадения ценное содержимое отделяла лишь тонкая тканевая стенка.

Пыхтя и матюгаясь, я поднялся во весь рост, повесил барсетку через плечо и поковылял в нужном направлении. Правда, мне нужно было сделать огромный круг, чтобы обойти платформу и выйти на нужной улице. Главное, не встретить этого чудака снова. А то же ведь останусь тут в отделении. И хрен мне с маслом, а не проводы Машки на Ленинградском.

Пока шёл, я уже десять раз пожалел, что приехал сюда. Но раз дело начато, его нужно было довести до конца. Я был злой, как голодная собака, в кармане лежали тридцать рублей, которые я специально отложил, чтобы купить индульгенцию.

Пару раз я останавливался на месте с мыслью развернуться обратно и пойти на вокзал. И останавливало меня только то, что следующая электричка будет лишь в 17:41. Поэтому смысла идти туда, сидеть и ждать — не было.

Добравшись до Воробьёвки, я подошёл к дому номер тринадцать, а затем нашёл четвёртый подъезд. Здесь жила Лена Кораблёва. Из окна третьего этажа на меня смотрела бабушка, видимо, следившая за порядком во дворе.

— Чего это ты там встал? — резко спросила она. — А ну-ка брысь оттуда!

— Бабуль, вы чего? — с недоумением спросил я.

— Да не ты, я Барсику говорю, опять он на лавку пытается свои дела сделать кошачьи! Барсик! А ну брысь оттудова!

Я обернулся и увидел рыжего кота, который спрыгнул с лавки и нырнул в кусты.

— А ты к кому явился, милок?

— К Ленке Кораблёвой.

— Ну есть у нас такая, чего надо от неё?

— Да я из Москвы, мы с ней виделись там, привёз ей подарок столичный. Хотел порадовать.

Бабушка улыбнулась.

— Подарки она любит, сейчас зайду к ним, спрошу. Постой пока тут и посмотри, чтобы Барсик на лавку не залезал. Засранец рыжий.

Я выдохнул и огляделся по сторонам. Узкая асфальтовая дорожка тянулась вдоль дома, заворачивая направо. Во дворе стояла одна единственная ржавая копейка с выбитой правой фарой. Из дальнего подъезда вышла какая-то сгорбленная баба Яга с взъерошенными серо-чёрными волосами, обмотанная в серый шерстяной платок.

—Копейки не буть, сынко? — крикнула она через весь двор.

— Не сегодня, бабуль, — категорично ответил я.

Деньги у меня были, но только крупные. Если соглашусь поделиться с ней копейкой, придётся в ларёк идти разменивать. А мне это ни к чему. Ко всему прочему она выглядела, как человек, который пил не просыхая. На водку деньги давать я не собирался.

— Ну и стой тут столбом.

— Ну и постою.

Она медленно поковыляла в подъезд и хлопнула деревянной дверью. Внезапно в окне четвёртого этажа мелькнуло знакомое лицо. Я сразу узнал Кораблёву. В её взгляде мелькнуло недоумение. Она тут же отошла, минуту, может быть две, я её не видел. Я уже подумал, что зря приехал, но через пару мгновений окно открылось, и она выглянула.

— Чего приехал, вор?

— Сама воришка, — резко ответил я, — Давай поговорим? Мне рассказали про твою ситуацию.

— Какую ещё ситуацию?

— С бабушкой твоей.

Она замолчала, пристально всматриваясь.

— Ну ладно, сейчас спущусь.

Я даже слегка удивился. Так просто? Я думал придётся уговаривать. Через минут пять она спустилась вниз, одетая в старую чёрную кофту с красными и зелёными ромбами, невзрачную серую юбку и коричневые балетки. Волосы были собраны в пучок, на лице выражение недовольства.

— Ну и что будем обсуждать? О чём говорить?

— Короче, — уверенно начал я, желая, чтобы этот разговор не длился слишком долго, — я был неправ. Но я и не знал про родителей твоих и про бабушку. Да и откуда ж мне было знать? В общем, прости, что наговорил тогда. И что собаку забрал.

— Ну допустим простила, дальше что? — стояла она скрестив руки на груди.

— Я рад, что ты спросила.

Я достал из кармана купюры и протянул ей.

— Я тебе обещал тридцать рублей, держи. Они твои.

Я замолчал на секунду, а потом меня словно прорвало.

— Ты пойми, если б знал, ну договорились бы как-нибудь, я же тоже собаку не просто так хотел забрать. Не ради развлечения. Невесте своей хотел подарить, — я сделал паузу, — Не суть, короче. А когда мне рассказали про твою ситуацию, я почувствовал себя ну уж совсем чудовищем. У тебя вон бабушка, её лечить надо, кормить. Лекарства, я слышал, дорогие, импортные. Их так просто не достать. Слушай, у меня потом ещё деньги будут. Мне помочь человеку, если он реально нуждается ― не зазорно. Так что зла на меня не держи. Ну или держи, я тебе просто хотел сказать, что я не плохой человек. А касательно родителей, то сочувствую, не представляю, что бы я делал, если бы у меня мои родители так со мной поступили. Это же ужас вообще. Тяжело, наверное. Честно говоря, я даже представить не могу, но сердце разрывается. Вот, возьми, просто возьми деньги и всё. Ты меня пойми правильно, мне свою совесть успокоить тоже надо. Не хочу я быть моральным уродом. Не готов я пока к этому. Я к людям с душой и по-человечески всегда стараюсь. А оно видишь, как иногда выходит… Короче, просто возьми деньги ― это меньшее, что я могу сейчас сделать.

Всё это время она стояла и смотрела мне в глаза. Взгляд её постепенно менялся. Если в первые секунды там была уверенная надменность, то к концу моей речи глаза покраснели и наполнились тревогой.

Она прикрыла рот рукой. Я не мог уловить даже, как она дышит. Кораблёва буквально застыла, как статуя.

— Да что ж ты молчишь, ну? Возьми и всё. Если что-то нужно будет, ты можешь позвонить в общагу. Чем смогу — помогу. У меня у самого вот горе произошло. Дед умер. А я с ним провёл всё детство. Я бы всё отдал, чтобы у меня был шанс в последний раз съездить к нему. В гараже вдвоём посидеть, поковыряться в мотоцикле или в копейке. Потом к соседке баб Лиде сходить, да молока у неё свежего купить из-под коровы, выпить залпом…

— Прекрати! — на её глазах проступили слёзы. — Хватит!

— Да что хватит?! — повысил тон я. — Стоишь и молчишь, я что думать должен? Ты уж, либо отворот поворот мне дай, либо облегчи мою совесть и возьми то единственное, что могу тебе сейчас дать.

Я намекал на эти треклятые тридцать рублей. А внутри себя уже пожалел в пятидесятый раз, что приехал сюда. Если она реально меня спровадит сейчас, я больше никогда не буду помогать людям. Ну почем мне было знать про её ситуацию? Не виноват я в том, что так всё произошло.

— Да не нужны мне уже эти деньги!

Слеза скатилась по её щеке.

— Почему?

— Нет больше бабушки. Уж полтора месяца как, — ответила она тихо.

Меж нами повисла долгая пауза, после которой она сказала то, чего я услышать не ожидал.

— Господи боже, что ж я натворила-то…

— В смысле? — недоумевал я.

— Ой, божечки, какая же я дура-то…

Она схватила меня за руку.

— Пойдём скорее, я тебя у себя укрою, пока они не разойдутся.

Я вырвал свою руку.

— Да чего ты мелешь вообще?

Но не успела она ответить, как неподалёку раздался гулкий рёв десятка моторов. Это звучание я бы узнал из тысячи. Знакомый мне трескучий гул Урала М-66. В прошлой жизни отец меня ещё в люльке по полям катал постоянно, а я радовался до слёз.

Но когда я увидел эту ораву мотоциклов и сидящих на них байкеров, у меня мозг слегка замкнуло. Это были вовсе не М-66, хотя звучали идентично.

Неужели М-67? Нет, тоже не похожи. У этих были хромированные детали, колёса большего размера, совершенно другие топливные баки, да и объём двигателей явно превышал привычные шестьсот пятьдесят кубиков.

При всём при этом на баках красовалась надпись «Урал». Интересно, сколько ещё сюрпризов мне преподнесёт этот мир?

Но самая главная проблема заключалась не в том, что сюда приехала банда байкеров. Проблема была в том, что среди этих байкеров была тройка знакомых лиц. А именно: Батя, Дрозд и Кислый.

Остальные хари мне были неизвестны, но судя по выражениям этих лиц, они приехали именно за мной. Батя широко скалился, Дрозд закуривал сигарету с приторно обиженным выражением лица.

Я повернулся к Лене.

— Серьёзно? — спросил я у неё. — Ты вот настолько мстительная?

— Я… Я… Прости, я не зна…

— Да наплевать уже, — выдохнул я.

Орава байкеров окружила нас, Батя заглушил мотор и слез.

— Ну что, студентик, вот ты и попался.

Он улыбнулся во все зубы, изо рта торчала папироса Беломорканал, а чёртово знойное солнце начало серьёзно припекать мне затылок.

* * * * *Чтоб я ещё перед кем-то из добрых побуждений, как-то оправдывал свою человечность? Да ни в жизни!

Уже как-то неудобно было винить Тёркина в этой ситуации, потому что конкретно сейчас я сам был виноват в том, что влип.

Я ведь знал, что Лена знакома с Дроздом и то, что Дрозд — брат Бати. Чего я ожидал? Они же Воробьёвские. В конце концов они могли просто тусоваться поблизости и наткнуться на меня.

— Ну что, студентик, как решать будем? Тихо мирно или…

— Я тебе не студентик, — резко ответил я, — Можешь обращаться ко мне по имени. Меня зовут Александр.

Послышался гул толпы.

— Я, я… Ребята, не трогайте его, я же… — лепетала Лена.

— Тихо, Лен, ты всё правильно сделала, — бросил Батя, — иди домой, дальше мы сами.

— Нет, пожалуйста, не надо ничего делать. Он вам деньги даст, если нужно, он мне предлагал…

Я закрыл лицо рукой. Вот же ж дура. Натворила не пойми чего, теперь её совесть мучала, так ещё и про деньги ляпнула. Уж лучше бы реально домой шла.

— Опа, — у Бати приподнялись брови, — а вот это уже интересный диалог разворачивается. Так-то он мне денег должен, за мешки украденные.

— Докажи сначала, потом интересуйся, — бросил я, ухмыляясь.

Он сделал шаг вперёд и достал нож бабочку, раскручивая её в руке. Надо признать, делал он это довольно технично. Но я и не таких понторезов видал в прошлой жизни. Поэтому я даже глазом не повёл.

— С тебя спрос конкретный будет, — он плюнул в сторону, — не переживай.

— Ты только поинтересоваться можешь, — дерзко ответил я, — чтобы с меня что-то спрашивать, это тебе нужно подрасти сперва.

Он огляделся по сторонам, все байкеры покрутили головой в знак возмущения моим поведением. Дрозд отвернулся и стал глушить какое-то пойло из тёмной бутылки. Ему явно это всё не нравилось, но вмешиваться он не осмеливался.

— Ребята, — сказал своим подельникам Батя, — да у нас тут бессмертный.

Все рассмеялись, кроме Дрозда и Лены. Лена уже рыдала и всхлипывала.

— Хватит сопли жевать, Кораблёва! — внезапно рявкнул Батя. — Давай уже домой шуруй, дура.

Она отрицательно помотала головой.

— Бать, — обратился я к нему с расслабленной, ехидной ухмылкой, — а ты пацанам-то рассказал о том, откуда у тебя гематома на подбородке?

— Эй, заткнулся! — резко среагировал он, сделал два шага и выставил перед собой нож. — Будешь говорить только тогда, когда…

— Бать, подожди.

Тучный, пузатый байкер с длинной шевелюрой в красной бандане подошёл поближе, посмотрел на мня, затем на Батю.

— Чего несёт московский? Ты ж сказал, что на стрелке был в Москве.

― Я брянский вообще-то, ― уточнил я.

Но они меня, как будто не слышали.

Батя мгновенно вскипел, но перед пацанами нужно было как-то оправдаться. На то и был мой расчёт. Подрыв его авторитета. Теперь уже пацаны не могли просто так меня уработать, не разобравшись в вопросе.

— Бочка, а ты чего слушаешь какого-то левого типа? — Батя уже повернулся к здоровяку. — Моё слово больше веса не имеет?

Бочка выпрямился и нахмурился.

— А ты чего вдруг занервничал, Бать? — прищурившись спросил Бочка.

— Это ты сейчас у меня понервничаешь, — прошипел сквозь зубы Батя.

— Так это я ему и поставил этот фонарь, — рассмеялся я, — он в отрубе потом ещё лежал. Кислый не даст соврать.

Все мгновенно повернулись к Кислому, а тот побледнел и застыл на месте. Батя на него глядел так, словно убьёт его на месте, если тот что-то неверно скажет.

— П-пацаны, — замялся Кислый, — вы чего? Какой-то москвич тут лепит, что вздумается, а вы и уши развесили?

― Да когда же вы все уясните, что я брянский? ― сказал я в полголоса, закрыв лицо рукой.

— Подожди, Бать, — снова повернулся к нему Бочка, — тебя студентик что ли уработал?

— Никто меня не урабатывал, ясно?

— И в отрубе не был? — спросил кто-то из толпы. — Кислый, поклянись матерью, что он в отрубе не был.

Кислому стало совсем плохо, но как известно, мама — это святое.

— Да, пацаны, в отключке я Руса нашёл, всё верно.

Всё внимание переключилось на Батю. А Лена замерла, закрыв руками рот.

Внезапно, Дрозд показушно завёл мотоцикл и уехал. Батя хотел было его остановить, но Бочка его схватил за плечо.

— Пусть едет, нам в ситуации надо разобраться, Бать, а то не по понятиям выходит.

— Чего разбираться? Я тебе сказал, что черта этого нужно будет порешать, сахар он стащил! Оттого и подстава получилась, оттого и вопросики появились.

— То есть, ты мне хочешь сказать, что какой-то студент у тебя из-под носа сто килограмм сахара тиснул? Притом, что у тебя волына была? Кстати, я давно при тебе её не видел. Куда дел-то?

— Так потерял он волыну, улетела в канаву, — улыбнулся я, — сам видел, зуб даю. Да и Кислый подтвердит, что без волыны его уже нашёл.

— ЗАТКНИСЬ, УРОД! — не выдержал Батя.

Бочка выглядел совсем мрачно.

— То есть, Рус, тебя вырубил какой-то студентик, тиснул у тебя из-под носа сахар, а ты ещё и волыну умудрился просрать? Ты хоть понимаешь, что это залёт конкретный? Мы как будем с Келарскими дальше работать?

— Как будем работать, я разберусь, ясно?

— Ты сначала со студентом разберись, Бать. По понятиям разберись, ясно? А потом уже перейдём к твоим косякам.

— Косяков нет за мной!

Тут Бочка подошёл к нему почти вплотную и посмотрел грозно.

— Рус, делай по понятиям, перед пацанами не позорься.

Батя весь покраснел от ярости, но перечить не стал. Видимо, Бочка был крайне важным членом банды. И игнорировать его распоряжения было нельзя.

Батя зыркнул на меня, в голубых глазах мелькнула ярость.

— Пошли за дом, — приказал он мне.

Всей толпой мы пошли туда, куда он сказал. Там среди кустов и деревьев была небольшая площадка утоптанной земли. Походу, ею часто пользовались.

Все члены банды встали в круг, а мы с Батей оказались в центре. Ленка тревожно поглядывала на происходящее, стоя в кругу. Я изо всех сил старался держаться и не показывать, что у меня болит нога. Но было сложно. Чёртова боль усилилась, возможно, я даже не подвернул лодыжку, а вовсе сломал её.

— Рус, урабатывай его и ставь на счётчик, — произнёс Бочка.

— Да без проблем, Бочка, я гляжу тебе какие-то лишние доказательства нужны, только есть одно условие.

Батя зловеще улыбнулся.

— На ножах будем драться.

У меня сердце заколотилось, как бешеное. К такому я не был готов.

— Да без проблем, Рус, ― Бочка харкнул в сторону.

— Да какие ножи, ребята?! — взмолилась Лена.

— Заткнись! — рявкнул Батя. — Кислый, уведи её домой. Почему эта дура до сих пор тут?

Тот схватил Ленку и потащил, а она верещала и брыкалась. В итоге я остался наедине с девятью байкерами. Каждый из которых явно желал жестокой расправы надо мной.

У меня на боку висела барсетка, которую мне ещё предстояло отвезти по нужному адресу. Но доеду ли я в итоге? Я уже и сам не знал.

Рус снова начал вертеть свой нож бабочку.

— Ну что? Погнали, студентик? — улыбнулся Рус.

— Эй, не понял! — воскликнул я. — У меня нет ножа!

Бочка пожал плечами. А я взял сумку в одну руку и обернул ремень вокруг кулака.

— Если только кто-то готов тебе свой одолжить, — произнёс Бочка.

Я оглянулся по сторонам, но, разумеется, никто из присутствующих со мной оружием не поделился.

Когда я снова посмотрел в сторону Руса, он уже летел на меня с ножом.

Глава 19: где я сделал Маше предложение

Я ощутил то, что никогда ранее не ощущал. Ледяной металл, что прошёл через рубашку и вонзился мне прямо в бок. Меня словно парализовало. Я лишь молча смотрел в глаза Русу, и тот упивался своим крысиным поступком.

Синие глаза были переполнены жаждой крови, а также радостью лёгкой победы. Но постепенно они бледнели и уже через пару мгновений в них появилось сомнение.

Я не падал. Всё тело было напряжено и вытянуто, как струна. Левой рукой я удерживал руку Руса. На ладони ощущался холод металла. Я чувствовал, как часть лезвия впилась мне в пальцы.

Опустив взгляд, я понял, что нож вошёл не полностью, а лишь кончиком.

Рефлекс сработал раньше, чем я успел подумать.

Рус резко разорвал дистанцию и кинулся на меня снова. Но я уже был готов и втащил ему барсеткой прямо в висок. Тот свалился от удара на землю, как мешок картошки, а я почувствовал резкую боль в лодыжке и нога подкосилась.

Дальше всё, как в тумане, я защищался сумкой, которую он резал и полосовал, уворачивался от его ударов левой, всадил ему по печени кулаком, больной ногой в колено. Сам получил разок в скулу, отлетел в толпу байкеров, кто-то меня ударил в затылок так, что аж искры из глаз полетели.

Рефлекторно снова защитился сумкой.

Выстрел!

Повисла гробовая тишина.

Никто не двигался, все замерли. Я даже слышал, как капля крови скатилась по лицу Руса и упала на землю.

Кожаная барсетка окончательно превратилась в драный лоскут. Я удивлялся, как из неё до сих пор ничего не вывалилось. Снизу барсетки шёл дым. Бросив взгляд на землю, я увидел след от пули.

Батя стоял с выпученными глазами, байкеры замерли. Я и сам опешил.

Всё это время в моей барсетке лежал заряженный пистолет? Ну спасибо, Тёркин! И подставил, и выручил. Я даже не знал, что с ним делать, когда мы пересечёмся. Наорать или поблагодарить? Или и то, и другое?

Я улыбнулся.

— Ну что, ребятки? Поиграли и хватит?

Понимая, что в первую очередь меня будут пытаться обезвредить сзади, я резко развернулся и не зря. Один из байкеров уже сделал пару шагов вперёд, чтобы всадить мне нож в спину. Я его вырубил ударом барсетки наотмашь.

Куда-то в кусты отлетел его зуб, сам он завалился на землю и застонал. Под его харей мгновенно образовалась лужа багряной жижи.

Не теряя ни секунды, я галопом выскочил из кольца и развернулся, выставив перед собой барсетку. Я уже нащупал пальцами рукоять и спусковой крючок пистолета. Поэтому мог спокойно пристрелить каждого, кто рыпнулся бы.

— Стоять, утырки! — рявкнул я и посмотрел на Руса, у которого уже всё лицо покрылось кровью. — А ты чего встал? Зассал? Правильно, сучара.

Я улыбнулся.

— Студент, мы тебя найдём, — спокойно произнёс Бочка, — тебе это так просто с рук не сойдёт.

— Ага, удачи, не забудь отшить Руса по всем понятиям, а то он с задачей своей не справился.

— Сука, ты понимаешь, что тебе конец, студентик? — прошипел сквозь зубы Рус. — Тебе до конца жизни придётся оглядываться.

— Кстати, — улыбнулся я ещё шире, — волына-то твоя у меня на руках, придурок. Так что гляди, как бы сам не помер от своей волыны.

После этого я чуть поднял ствол и выстрелил выше их голов. Байкеры закономерно испугались, пара из них даже рухнули на землю, думая, что я их сейчас вальну.

— Отошли на пятьдесят метров, иначе по ногам буду стрелять, суки! — крикнул я. — Я сказал отошли!

Они все начали пятиться назад. А где-то вдалеке уже слышались сирены милицейских автомобилей. Я огляделся по сторонам и нырнул в кусты, после чего прихрамывая сбежал, постоянно оглядываясь, чтобы байкеры не следовали за мной. Но они тоже испугались милиции и уже секунд через двадцать я слышал рёв мотоциклов.

* * * * *Остановился я только когда добрался до посадских-холмов, которые находились чуть позади кладбища. Взору предстали прекрасные виды на леса и поля. Где-то вдалеке стройно выстроились в ряд деревянные деревенские домики, а по небу растянулись исполинские белые летние облака, из-за которых выглядывало игривое солнце.

Пока я бежал, прихрамывая, я не думал ни о чём. Настолько сильно адреналин пульсировал в крови. Но остановившись, оглядевшись по сторонам, я понял, что у меня всё болит: скула, бок, нога, левая рука.

Я глянул на рубашку. На белом фоне красовалось огромное кровавое пятно. Я тут же расстегнул пуговицы и посмотрел на масштаб повреждений.

Порез примерно два сантиметра шириной. Неприятно. Ни йода, ни зелёнки под рукой. Хотя бы водка была бы. Я задумался, а ведь идея. Надо как-то обеззаразить, а потом найти аптеку и заклеить пластырем.

Или зашить? Но тогда нужно искать иголку, нитку. А это уже проблема. Я посмотрел на часы.

— Твою мать! — воскликнул я.

На циферблате было ровно 17:00. А мне ещё нужно было барсетку отнести на другой конец города. Ко всему прочему, я плохо понимал, где находился и мне ещё нужно было как-то выбраться отсюда. А моя электричка в 17:41. Следующая же ехала медленно и на Ярославском я буду лишь в 20:52, а ещё бежать до Ленинградского, прихрамывая и истекая кровью.

Ладно, с боком ещё как-нибудь разберусь, продезинфицирую водкой, по пути в ларьке возьму пузырь. Но как быть с доставкой? Получается, я очень сильно подведу Тёркина, если не отнесу кольца и пистолет?

С другой стороны, у меня не было времени на это. Я не мог опаздывать на электричку, а желание увидеться с Машей перекрывало чувство долга.

«Как-нибудь сочтёмся»: твёрдо решил я.

Внезапно, я всё-таки решил осмотреть содержимое барсетки и залез туда через дырку во внутреннем отделении. У меня в руке оказались кольца разных размеров, золотые, серебряные и просто обычные. На каждом кольце небольшая бирочка с размером и пробой.

— Пятнадцать, шестнадцать, шестнадцать с половиной…

В моей голове созрел сумасшедший план.

* * * * *По дороге купил водки, залил прямо в рану, застегнул пальто на пуговицы, чтобы не вызывать подозрений своим внешним видом. Благо, когда я обогнул Келарский пруд, то нашёл аптеку, взял там бинты и пару мотков пластыря. На скорую руку подлатал себя и уже поковылял вдоль дороги на вокзал.

Оставалось всего три минуты, когда я уже увидел платформу с моим поездом. Я уже было обрадовался, что успел вовремя. Как тот тронулся прямо у меня на глазах.

В абсолютном недоумении, я бросился к платформе, судорожно глядя на часы. Я же пришёл вовремя! Куда поехал этот чёртов поезд?!

И тут я вспомнил, почему всё так произошло.

Мои часы отставали на несколько минут. Я их всё порывался перевести, но каждый раз меня кто-то отвлекал.

Часы показывали 17:38, а по факту уже было 17:41.

Я поглядел на вокзальные часы.

Всё так.

Я опоздал на чёртову электричку!

* * * * *Я нервничал и ходил вдоль платформы туда и обратно битый час, пока не приехал следующий поезд. Чудом не встретил вновь того мужика-чудака, что решил, будто бы барсетка ему принадлежала.

Запрыгнув в поезд, я уселся в почти пустой вагон и начал нервно дёргать коленкой, ожидая отправки. Но даже в назначенное время он не сдвинулся с места.

Через минуту прозвучал голос машиниста.

— Уважаемые пассажиры, поезд задерживается, просьба сохранять спокойствие.

Чёрт, именно сейчас?

Ещё минут пятнадцать мы стояли и только потом тронулись. Я был как на иголках. Чуть менее двух часов езды тянулись, словно вечность. На каждой станции я мечтал, чтобы машинист тронулся, как можно быстрее.

Параллельно я пытался угадать, какой размер пальца у Маши. Может быть шестнадцать с половиной? Или пятнадцать? Нет, пятнадцать выглядит так, словно это рука ребёнка.

Я огляделся по сторонам и, убедившись, что никого рядом нет, достал наконец пистолет. Да, это был Токарев. И я был на сто процентов уверен, что это тот самый Токарев, который Тёркин тиснул у Руса.

Оглядевшись ещё раз, я спрятал его обратно в барсетку.

Лосиноостровская.

Я глянул на часы. 20:37. Ехать ещё пятнадцать минут. Бежать с моей скоростью минут пять, в худшем случае семь. В зависимости от количества уезжающих. Отправление поезда с Ленинградского в 21:02. Если и успевал, то впритык.

Уже когда поезд прибыл на платформу, я стоял у дверей первого вагона, пройдя весь состав насквозь. И как только они распахнулись, я пулей побежал вперёд.

Вылетев с Ярославского, я наткнулся на строительные работы, проклял всё на свете, и обогнул забор. Наконец, запыхавшийся в край, я открыл двери Ленинградского и влетел внутрь.

Ну разумеется.

Народу тьма, а время уже 21:00. Хорошо, что пока я ждал поезд в Сергиевом-Посаде, я перевёл часы и теперь они показывали время точно.

Протискиваясь между людьми, я слышал вдогонку проклятия и ругань. Но мне было плевать.

Платформа номер шесть. Вагон номер три, место тридцать четыре.

В 21:01 я уже был у второго вагона, подбежав к третьему, наткнулся на проводницу.

— Молодой человек, а вы прям вовремя.

Я остановился, чтобы отдышаться хотя бы секунд пять.

— Билетик-то предъявляем, сейчас уже состав тронется. И паспорт.

— Я… Я… — у меня перехватывало дыхание.

— Саша!

Знакомый голос. Машка спрыгнула со ступенек поезда и бросилась мне на шею, а затем поцеловала в губы. Сердце у меня колотилось, как бешеное, у неё тоже. От неё пахло цветущим лугом и ромашкой. Какие прекрасные духи, лучшие, что я встречал за всю жизнь.

— Почему так поздно? Саш! ― она осмотрела меня с ног до головы. ― Да пофигу, я так рада, что ты всё-таки пришёл, я уж думала, что ты меня кинул. Заставил поволноваться, чёртов аферист. Что у тебя с лицом, чёрт подери? Ты опять с кем-то подрался.

— Отправляемся через минуту, — проводница посмотрела на часы, — поторопитесь, голубки.

— Маша, нет времени! — говорил я, то и дело прерываясь из-за одышки. — Какой у тебя размер пальца?

Я спросил это, а сам полез в сумку.

— Что? Размер пальца? Я… Да я понятия не имею!

— Чёрт, ладно…

Я встал на одно колено и достал кольцо, которое попалось под руку. То было из белого золота и с маленьким камнем.

— Маша, помнишь ты спрашивала, женюсь ли я на тебе? Да, женюсь. А ты за меня выйдешь?

Она зажала рот руками и застыла на месте, в глазах слёзы радости, смятение, смущение, счастье.

— Ну и чего молчишь, дура? — спросила проводница. — Парень плохой что ли? Глянь на сокола этого!

Маша кивнула.

— Да… Да… Выйду!

У неё перехватывало дыхание. А я попытался надеть кольцо. Но вот незадача, то было слишком маленькое кольцо. Не налезало.

— Секундочку, — сказал я.

— Давай запрыгивай, — приказала мне проводница, — мы отправляемся.

Поезд начал движение.

— Так, попробуй вот это, — я спешно достал золотое кольцо.

У Маши глаза на лоб полезли.

— Ты ограбил ювелирный? — прошептала Маша, оглядываясь назад.

— Померяй, пожалуйста, — взволнованно попросил я.

Руки тряслись, я боялся, что мог безвозвратно уронить одно из колец. Но всё обошлось. Проводница отвернулась и разбиралась с бумагами. Поезд медленно ехал.

— Это тоже не подходит, — она поглядела на бирку и прикрыла рот ладонью, — двести сорок рублей, ты с ума сошёл?!

— Не смотри на это, вот попробуй шестнадцать с половиной размер.

Я протянул ей одно из самых красивых колец, что были в сумке. Но когда оно тоже застопорилось на костяшке пальца, у меня внутри всё упало.

Однако, Маша оказалась не так проста, она вцепилась в кольцо другой рукой, и силой его натянула на палец. Костяшка сильно покраснела, тем не менее, кольцо было на пальце.

И смотрелось оно просто потрясающе! Маша снова обвила меня руками и страстно поцеловала. А поезд тем временем ускорялся. У меня совсем не оставалось времени.

— Саша, позвони мне!

Она достала откуда-то ручку и написала номер мне на руке.

— Я бы запомнил, — спокойно произнёс я.

— Или пиши письма, или приезжай! Или я сама тебе напишу, позвоню.

Мы снова поцеловались. Проводница вернулась.

— Ну всё, соколик, прыгай на платформу, а то придётся в Ленинград ехать.

Я закрыл сумку, резко развернулся и прыгнул. Но я совсем позабыл про свою больную ногу, поэтому когда приземлился, вскрикнул от боли и покатился кубарем вдоль платформы.

И так получилось, что спрыгнул я почти в самом конце. А конец платформы забором не оснащался. И я свалился вниз, сев прямо на задницу.

Предательский камень впился мне прямо в правую ягодицу, я выронил сумку, оттуда вылетели кольца. А Маша с истошным криком была готова прыгнуть следом за мной, но проводница её удержала от этого необдуманного поступка.

Всё, что я услышал напоследок это:

— Саша-а-а! Ты живой?! Саша-а-а!

Я лишь поднял большой палец вверх. Кажется, Маша кричала, что любит меня, но это было уже так далеко, что я не расслышал ни слова.

Вытащив из-под задницы камень и отбросив его в сторону, я рассмеялся в голос. Действительно, так серьёзно опростоволоситься мог только я.

День получился поистине насыщенный на события. Елизар Богданович, Алла Владиславовна, Щепкин, авантюра Тёркина, разговор с Кораблёвой, драка с Русом, опоздание на электричку, предложение Маше.

У меня даже в прошлой жизни не случалось настолько насыщенных будней.

Я потихоньку встал, отряхнулся, собрал кольца в барсетку и неуклюже залез обратно на платформу. Теперь точно можно было выдохнуть. Оставалось только привести себя в порядок перед четвергом. Там меня ждал разговор с Калгановым, и я понятия не имел, что меня ждало.

* * * * *Добирался до общаги очень долго, а всё, потому что ковылял, как инвалид. Опять всё болело. Такими темпами к 40-ка годам от меня рожки, да ножки останутся.

Долгий поход через парк сопровождался моросящим дождём, но уже в конце он закончился и повисла жуткая духотень. Я сел на лавочку, чтобы просто посмотреть на оранжевый фонарь и осознать, что со мной произошло за последние дни.

Но в голове повисла свистящая тишина. Я смотрел на фонарь, потом на ночное небо, затем снова на фонарь и понимал, что до общаги уже не дойду. Слишком устал, слишком измотан, слишком слаб.

Из последних сил я расстегнул пальто и поглядел на свою загвазданную белую рубашку. Кровавое пятно сильно увеличилось. Чёрт. Я расстегнул рубашку и обнаружил, что пластырь с бинтом отклеился и болтался в районе ремня.

Из раны продолжала сочиться кровь, и я окончательно осознал, что было бы здорово зашить рану, ибо я рисковал получить заражение. Достал остатки водки, вылил их на рану, чтобы всё продезинфицировать, поморщился от боли. Запёкшаяся кровь слегка посветлела.

Если мне не удастся дойти до травмпункта, то я мог попасть в больницу. А из больницы я уже ни на какую Кубу полететь бы не смог. Чёрт. Сил совсем не было. Даже, чтобы удерживать голову, приходилось прилагать серьёзные усилия.

Кое как я поднялся и начал ковылять вперёд. Пару раз даже споткнулся и упал. Как же хорошо, что рядом нет этих чёртовых байкеров с Воробьёвки. А то мне бы пришлось совсем худо.

Травмпункт находился примерно в четырёхстах метрах за общагой. Я миновал главный вход, затем повернул за торец и, опираясь на стену, потихоньку шёл вперёд.

Как ни странно, боли уже почти не было. Оставалось лишь ощущение беспомощности и полной безнадёги. В глазах всё плыло.

— Давай, Канара, дотяни до травмы, а там уж полегче будет, подлатают, нашатыря дадут понюхать.

Но с каждым шагом становилось всё тяжелее. Пару раз мне удавалось мобилизовать полностью все ресурсы организма, после чего метров десять я шёл относительно бодро, но затем наступала снова фаза варёного картофеля. И я еле волочил ноги.

Сзади послышался знакомый голос, но я был словно под водой, не стал обращать внимания. Мало ли кто там?

Голос продолжал звучать. А ещё я слышал приближающиеся сзади шаги. Пусть обгоняют. Мне жалко, что ли? Тут места полно на дороге. Зачем меня вообще звать?

— Саша! Саша! Канарейкин! — слышался знакомый женский голос.

Я закатил глаза. Не мог понять кто это, но был уверен, что уже слышал этот голос сегодня.

— Саша, постой! Саша!

И тут в глубинах моего помутнённого рассудка начали всплывать ассоциации с этим голосом. И я не на шутку испугался. Обернувшись, я увидел её. Ленку Кораблёву. Она бежала ко мне, повторяя моё имя. Мои глаза выкатились из орбит, на мгновение я подумал, что у меня начались галлюцинации. Но когда она оказалась совсем рядом, я понял, что, к сожалению, это не видение.

Она подбежала ближе, глядя на меня испуганными глазами, осмотрела с ног до головы, ахнула и потянула руки вперёд.

Я среагировал на это вполне закономерно, отпрянул назад, выставил руку вперёд и повышенным тоном гаркнул:

— Изыди, тварь!

Глава 20: где мне приснилась моя прошлая жизнь

— Не приближайся! Не вздумай. Мне хватило, — я даже стал говорить чуть бодрее, завидев эту чертовку.

Она молчала и внезапно расплакалась, упав мне прямо в ноги. Я даже не знал, как реагировать, а она рыдала, как тварь. С всхлипами, с воем, со вздрагивающей спиной.

— Э-э…

Что говорить-то? Что сейчас происходило?

— П-п-прости меня, умоляю, п-п-прости… — с запинками выговаривала она сквозь слёзы. — Это мне всё наказание за мою алчность. Я не должна б-б-была б-б-брать эту с-с-собаку, умоляю, извини дуру.

— Да хватит! — приказал я. — Отпусти мою ногу, сумасшедшая.

Она внезапно послушалась, поднялась и обвила меня руками вокруг талии, уткнувшись лицом в грудь.

— Пожавуста, — послышалось где-то в районе моей груди, — пожавуйста, Саша, босподи, что же они с тобой сдевави? Ты еве шёл.

У меня не было сил её отпихнуть, и я просто смирился со своей судьбой. Я лишь надеялся, что смогу добраться до травмы. А то как-то совсем дурно становилось.

Параллельно я пытался понять, почему внезапно Кораблёва так сильно расчувствовалась по отношению ко мне?

— Лена, просто забудь, мне нужно в травму.

— Что-а? — она посмотрела на меня заплаканными глазами. — В-в т-травму?

— Да, Лена, в травму, твои кореша приложили массу усилий, чтобы я почувствовал себя очень и очень плохо.

В этот момент она посмотрела на рубашку и побледнела.

— О-о-о-о… — взвыла она. — О, мой бог…

— Меня зовут Александр, не надо коверкать.

Дежурная попытка пошутить, когда всё катилось к чертям.

— Господи, сколько крови, тебе срочно нужно…

— Да, в травму! — закатил глаза я, говоря на повышенных тонах.

И, походу, зря я повысил голос. Видимо, это была последняя капля моих сил, поэтому я окончательно обмяк и дальше всё было, как в тумане.

Оранжевые фонари в ночи мелькали перед глазами, где-то рядом Ленка помогала мне ковылять. Затем очень длительный провал в памяти, темнота.

После я уже находился в травме и смотрел в глаза врачу. Он просветил зачем-то мои зрачки. Возможно, думал, что я пьяный или наркоман. Потом снова провал.

Лицо Ленки мелькало во всех моих воспоминаниях. Судя по всему, она знала, что делала, потому что волнительное и неуверенное выражение лица, когда она рыдала мне в рубашку, сменилось на стойкое и решительное. Может многому научилась, пока ухаживала за бабушкой?

Она профессионально помогала врачу делать всё, что он приказывал. Внезапно я услышал то, чего слышать не хотел.

— Нужно везти в стационар, у него внутреннее кровотечение.

— О, нет, нет, доктор, у меня через два дня очень и очень важная встреча, — улыбнулся я, — Давайте просто подлатаем меня здесь на месте, а дальше я сам.

Врач посмотрел на меня, как на умалишённого и констатировал.

— Он в бреду. Елена, вы кем ему приходитесь?

— Невестой.

У меня брови на лоб полезли.

— Какая ещё невеста?! — воскликнул я. — Она вообще-то меня…

Но тут Ленка закрыла мне рот ладонью, и я снова потерял силы, чтобы говорить дальше.

— Я его пыталась подлечить, но увы, моих навыков недостаточно.

— Ладно, грузим.

Туман полностью заволок мои глаза, и я уже было начал терять сознание, как по лицу прилетела смачная пощёчина.

— Так, не уходи, понял? — строго наказал врач. — Вам придётся его приводить в чувства по пути в стационар, Елена. Сможете?

— Конечно.

Меня погрузили на носилки, а затем в машину. Как только я закрывал глаза, Лена меня лупила так, что даже мёртвый бы проснулся.

— Александр, не вздумай! — повторяла она, словно была моей матерью.

И тут я осознал, что стационара не избежать. А значит, они будут опечатывать мои вещи. Все. В том числе и барсетку. Ту капельку сил, что у меня была, я использовал для передачи барсетки Лене со словами:

— Потеряешь — убью.

Она покорно взяла её, на лице явно промелькнула мысль о том, что барсетка адски тяжёлая, особенно для такой хрупкой девушки. Но в итоге она умудрилась её запихать к себе в сумку, с которой приехала. Благо, в карете скорой помощи был только водитель. По какой-то причине фельдшер отсутствовал.

У меня в памяти всплывал образ абсолютно пустого здания травмы, где врач безуспешно искал хоть кого-нибудь, кого можно было со мной отправить.

Санитарка, проходя мимо в тот момент, лениво бросила фразу:

— Всё игры эти Олимпийские, вот и нет никого. Всех раскидали не пойми куда, не пойми зачем.

Когда флешбеки завершились, я получил очередную порцию пощёчин. Видимо, закрыл глаза. Представляю, насколько красным было моё лицо. Когда врачи из стационара меня принимали, они явно удивились. Лена постаралась на славу.

И только в момент, когда я оказался на операционном столе, я провалился окончательно. Общая анестезия потекла по моим венам, и я отправился в мир грёз.

* * * * *Когда я открыл глаза, увидел свет яркой лампы, что бил мне прямо в душу. Я резко поднялся и огляделся вокруг. Квартира. Хороший ремонт. Такой знакомый. Слева включился пылесос. Судя по темноте в окнах, уже ночь или глубокий вечер.

Я повернулся на шум и увидел свою Юльку. Как обычно, то ли мне назло, то ли ещё чёрт знает почему, она решила пропылесосить и врубить свет на полную.

Я мгновенно вскипел.

― Юля! Я же спал!

― Ещё не время, на часах половина девятого, спать в десять пойдём.

― Ты издеваешься надо мной?! Я с работы пришёл усосанный в край, специально пошёл в дальнюю комнату, чтобы кемарнуть. Вот какая нелёгкая тебя сюда принесла с этим сраным пылесосом?

Она встала, упёрла руки в боки.

― Так, не смей повышать тон на меня! У меня по плану уборка, хочешь ты того или нет. Служанку мы же не нанимаем, правда? Вот когда зухра придёт пидорить всю хату, а я буду отдыхать, тогда и говори ей, что, как и во сколько делать. Ясно? А у меня уборка.

― Да тут даже пыли нет, Юля!

― То, что ты привык жить в говне и одни штаны носить по три месяца, ещё не значит, что так должны делать все.

― Ты вчера пылесосила, Юля! Один день без уборки не перетерпишь?

Она снова выпрямилась, вырубила пылесос и сдула с лица выбившуюся прядь русых волос.

― А знаешь, Лёш, может мне на развод подать, чтобы ты уже успокоился наконец? А то ты нервный какой-то, что бы я ни делала, всё тебе не так.

Я резко поднялся с кровати и подошёл к ней.

― Что ты несёшь, дура? Я просто попросил тебя не пылесосить, пока я сплю!

― Да тебя постоянно что-то не устраивает в моих действиях, борщ посоли, утром не пылесось, вечером не пылесось, с подругами ночью не тусуйся, вино по вечерам не пей. Мне хоть что-нибудь вообще можно делать? Или может каждый раз разрешения у тебя спрашивать, чтобы в туалет сходить?

Я схватился за голову от отчаяния.

― Простая просьба ― не пылесосить сейчас, когда я пришёл никакой после работы. Чего сложного?

― А у тебя всегда всё просто, ты ведь только о себе думаешь, Лёш.

― С меня хватит.

― Правильно, правильно, хватит с него. Бедненький, уработался.

Я вышел в коридор, сорвал пальто с крючка, надел ботинки и вылетел на улицу, стараясь ничего не сломать по дороге от ярости.

Затем плюхнулся в машину и завёл её. Старенький KiaSoul 2015 года выпуска служил десять лет верой и правдой. И завёлся даже в минусовую температуру.

Третье ноября. Снег, гололёд. Всё ещё не поменял резину. Да и чёрт с ней, я аккуратно. Если бы остался дома, точно бы её придушил. Невозможно было разговаривать с этой бестией, когда ей что-то не нравилось.

А ей в последние годы постоянно что-то не нравилось. То ей не нравилось, что Серёга Насте колье подарил дорогущее, импортное. То ей не нравилось, что мы ездили на старом корейце, а не мерседесе. То ей не нравилось, что наша трёшка слишком тесная для пятерых: я, она, первый сын, второй сын и кот. Хотя метраж был приличный. Почти восемьдесят квадратов, за которые я до сих пор выплачивал ипотеку.

Я один. И никто более. Ни единая душа на Земле не выплачивала эту чёртову ипотеку, кроме меня. Её отец один раз закинул полмиллиона, благодаря чему ежемесячный платёж снизился. То было пять лет назад, так она мне об этом до сих пор напоминает. Вот, мол, отец молодец, а ты сидел на заднице, не пытаясь даже заработать что-то сверху.

Я выехал на третье транспортное спустя минут двадцать. Сегодня Москва почти пустая. Странно. Обычно даже ночью нашлось бы, где в пробку встать.

Опасный поворот, я решил сбросить скорость. Всё-таки на летней резине. Но скорость не сбрасывалась. Я начал нажимать на педаль тормоза ещё активнее, но она просто проваливалась, оказывая минимальный эффект.

Через секунду задние колёса занесло, я попытался выровнять, но не получилось. Столкновение с оградой ― меня развернуло, затем столкновение с противоположной оградой и тут уже меня вырубило.

Чернота, отдалённые глухие звуки, словно под водой.

Походу, это конец.

* * * * *Я подскочил на больничной койке, как ошпаренный. На дворе ночь, полная луна, которая светила мне прямо в лицо, а также медсестра, которая подскочила вместе со мной.

― Чего пугаешь, засранец? ― агрессивно прошептала она.

Только сейчас я понял, что находился в реанимации.

― Наконец-то очнулся, а то уж гадали, выживешь или нет, ― улыбнулась она.

― А чего это мне не выжить? ― удивился я.

― Того, что у тебя там столько крови внутри натекло, что странно, как ты вообще до травмы доковылял. Благодари свою невесту. Тебе переливание сделали. Хорошо, когда у девушки та же группа крови, что и у тебя.

Перед глазами всё плыло, но совсем не так, как возле общаги. Неужели, всё было настолько плохо? Да быть того не могло. Как я тогда вообще добрался до Москвы из Сергиева-Посада.

― Ждёт тебя рядом с палатой, спит на лавочке, преданная.

― Этого ещё не хватало, ― недовольно буркнул я.

― Ничего себе какой! Ему тут жизнь спасли, а он нос воротит! ― возмутилась медсестра и подошла, чтобы всё проверить.

Я заглянул украдкой под простыню. Абсолютно голый. Но самое важное на месте. Отлично.

Пузо было полностью обмотано бинтами и стянуто так, что дышать было тяжеловато. На удивление, почти ничего не болело. Но это скорее всего из-за анестезии, которая ещё действовала.

― Ой, не преувеличивай, мать, ― огрызнулся я, ― какую жизнь спасли? У меня порез был два сантиметра, да гематома на заднице из-за того, что упал на камни.

― Ты гляди на него! ― возмутилась она, всплеснув руками. ― Во-первых, говорить тебе нельзя, во-вторых, я сама по-твоему анамнез придумала? Лечащий врач тебе всё и расскажет, коли не веришь.

Я приподнял брови и цокнул языком, после чего лёг обратно и уставился в потолок.

― А когда выпишут-то?

― Тебе вот лишь бы куда рвануть! Лежи уже. Утром переведут в стационар. А там ещё недели две проваляешься, как пить дать.

― Мне нельзя две недели. У меня только два дня.

― Тебя спросить забыли, спи уже. Всё равно никуда не денешься до утра.

Пришлось последовать её совету. И уснуть удалось довольно быстро. Ещё не выветрившаяся анестезия сделала своё дело.

Наутро меня и вправду перевели в стационар, убрали все капельницы, вытащили все катетеры, в том числе из тех мест, где было особенно неприятно.

Чувствовал я себя сносно. Можно сказать, хорошо. И не понимал, чем мне тут заниматься ещё две недели. Врач объяснил, что у меня откачали семьсот миллилитров крови из брюшной полости, сделали переливание и сейчас всё должно быть в порядке. Но наблюдаться придётся какое-то время.

Я спросил про порез, он сказал, что его зашили, там ничего серьёзного. На вопрос о том, откуда же взялось столь обширное внутреннее кровотечение, он сказал, что лопнул сосуд. Где именно и какой именно, уточнять не стал. Да я бы и вряд ли понял, по биологии всегда был трояк с натяжкой.

― Состояние ваше, Александр Васильевич, стабильное, я бы выписал вас пораньше, чем через две недели. Но нужно понаблюдаться.

― Я себя отлично чувствую, к чему ждать? День, два, не более.

Он рассмеялся.

― Это может быть фаза ложного спокойствия. Ситуация легко может выйти из-под контроля. Для этого и нужен стационар. Отдыхайте, Александр Васильевич.

Он уже собрался уходить, но внезапно развернулся, чтобы что-то сказать.

― Кстати, сообщите, пожалуйста, медсестре номер телефона ваших родственников, чтобы мы им сообщили о случившемся.

Чёрт, меньше всего я хотел бы, чтобы мои родители узнали о том, что я в больнице. Им с дедом Ваней почившим хлопот хватало. Если мать узнает, что мне операцию делали, поседеет точно. Поэтому медсестре я наврал и сообщил другой номер.

Когда оказался возле палаты, увидел Кораблёву. Спала с открытым ртом, как убитая, и пускала слюну. Выглядела забавно.

― Ох, теперь я тебе жизнью обязан что ли? ― вполголоса произнёс я.

Она от этого проснулась, увидела меня, подскочила и начала рассыпаться в извинениях.

― Саша, прости, это я во всём виновата!

Она сделала шаг вперёд, положила одну руку на плечо, другой начала аккуратно трогать мой живот.

― Больно?

― Нет, Лен, не больно, и прекрати уже извиняться. Что сделано, то сделано.

― Ты меня простишь?

― Чтобы кого-то простить, нужно на него обидеться или хотя бы разозлиться, а я на тебя не зол и не обижен.

― Это ещё хуже, твоё безразличие меня просто убивает.

― Где барсетка? ― спросил я закатив глаза.

― Всё при мне, ― ответила она, ― но я не могу тебе сейчас её отдать, во-первых, она тяжёлая, во-вторых, зачем тебе она сейчас? Заберёшь, после выписки.

Я оглядел её с ног до головы.

― Ты бледнющая.

― Кровь же сдала, у нас с тобой вторая положительная.

― Ясно, ― буркнул я, ― Ладно, мне тут сказали, что ты мне чуть ли не жизнь спасла. Я признателен за участие. Понятия не имею, как ты оказалась рядом с общагой и зачем ты вообще приехала, но да, ты мне помогла. Спасибо. Но на этом всё. Не жди от меня каких-то дифирамб или ещё чего.

Она улыбнулась и в её улыбке было что-то тёплое, искреннее и настоящее. Мне даже стало спокойно и хорошо от этого, и я не понимал, почему Кораблёва вызывала внутри такие эмоции.

― Саш, я даже на это не надеялась, честно говоря, была уверена, что ты меня будешь ненавидеть до конца своих дней.

― Ой, Лен, ты романов золотого века литературы начиталась что ли? Ненавидел до конца дней своих… ― я передразнил её. ― Давай уже езжай в Посад. А послезавтра у меня будет единственная к тебе просьба, после чего разбежимся и баста.

Она приподняла брови.

― В Посад? Но мне незачем туда ехать сейчас. Я могу побыть с тобой.

― Ага, ещё может будешь шнурки мне завязывать?

― Если надо…

― Да я пошутил, блин! У тебя материнские инстинкты обострились что ли?

― Не разговаривай так со мной! ― внезапно воскликнула она. ― Я не заслуживаю такого отношения, несмотря ни на что.

Опа, а вот и зубки появились. Так по крайней мере она выглядела гораздо живее. А то всё лепетала и лепетала. Как курица наседка, ей богу.

― Короче, Лен, ты мне тут не нужна. Тем более у тебя там небось сессия или ещё чего…

― Не надо за меня придумывать, что у меня и где, понятно?

― Ладно, просто привези мне послезавтра одежду и всё, договорились?

― Ты сбежать что ли собрался отсюда? ― у неё глаза вылезли из орбит. ― Нет! Ни за что! Я не позволю, тебе нужно пролечиться полностью. Ничего не привезу.

Приехали, только этого не хватало. Ну и что мне теперь с ней делать?

― Лена, блин, мне нужно быть в четверг в университете, нет у меня времени тут лечиться. Тем более, я себя прекрасно чувствую! Чёрт, да почему я вообще перед тобой оправдываюсь?

― Не будь дураком! Какой университет? Никуда он без тебя не денется, дурак!

Я глубоко вдохнул и схватился руками за голову. Мда, это будет нелегко. Но мне позарез нужно было отсюда свалить уже послезавтра. И я не собирался отклоняться от плана.

― Поможешь или нет? ― решительно переспросил я.

Она замялась. С одной стороны волновалась за меня, закусывала губу, серо-зелёные глаза бегали из стороны в сторону, явно не хотела, чтобы я был нездоров.

С другой стороны помочь тоже хотела, до сих пор испытывала вину, при этом корила себя за то, что чуть жизнь чужую не загубила по глупости.

Не могла никак придумать, что ответить. В глазах растерянность. Я решил ей немного помочь, придать уверенности. Подошёл поближе, положил ей руки на плечи, чтобы не нервничала.

― Ну и чего ты разволновалась? ― спросил я уже более мягким голосом. ― Правда думаешь, что я хрустальный? Брось, глупости всё это. Да и не будет твоей вины, если поможешь.

― Правда? ― с надеждой в голосе спросила она.

― А где там вина-то? ― улыбнулся я. ― Ты себя, видимо, совсем замучила в последнее время. Весь мир на плечах носила.

Она подалась вперёд и упёрлась лбом мне в грудь. Чёрт, кажется, я переборщил с теплотой. Она положила свои бледные кисти рук мне на грудь, явно едва справляясь с эмоциями.

― Бабушка по моей вине ушла… ― всхлипнула она. ― Я в магазин ушла, потом меня Дрозд позвал на мотоцикле кататься, а я и поехала. Потому что достало всё. А когда вернулась…

Честно говоря, я не хотел слушать историю её жизни, но ничего не оставалось. Куда её теперь деть? Спровадить? Я уже не мог так поступить. Может я слишком мягок к людям? Может стоило её просто послать подальше в самом начале?

Но нет, уже не вариант. Даже, когда я сильно злился, моя эмпатичная часть личности никогда не засыпала. А Ленку реально было жалко. Даже несмотря на то, что она позвонила этой банде дегенератов. Я видел и чувствовал, что она это сделала больше по глупости, нежели со злости.

Пришлось даже её приобнять, чтобы успокоилась. И тут её прям прорвало. Рыдала и рыдала не прекращая. Тяжёлый у человека этап в жизни. Поддержки, видимо, ни от кого не было.

И тут меня осенило. Она хотела украсть собаку у Дрозда не из-за денег. А потому что ей стало совсем одиноко. При этом пьяный засранец попросту её послал, когда она попросила ей подарить пса. Я был уверен, что прав на сто процентов.

― Одиноко тебе? ― спросил я тихо.

― Да-а… ― всхлипнула она.

― Хотела себе собаку, чтобы с ума не сойти?

― Да-а… ― ещё раз всхлипнула она.

И теперь я в очередной раз усомнился во всём содеянном. В этом свете Маше собака нужна была гораздо меньше, чем Лене. Но что теперь попишешь?

― Найдём тебе пушистого друга, не переживай, Лен, ― сказал я скорее для того, чтобы её слегка подбодрить, нежели реально пообещать.

― Правда? ― она оторвала заплаканное лицо от моей груди.

― Да, что-нибудь придумаем, ― ответил я, понимая, что ввязывался в очередную авантюру, о которой пожалею.

Между нами повисла затяжная пауза, а потом она потянулась ко мне губами. Тут уж я резко отпрянул назад.

― Стой, стой!

― Прости… ― она отвернулась и раскраснелась. ― Я просто.

― Лен, блин, ну ты даёшь.

― Всё, я пошла, ― она развернулась и уже хотела убежать.

― Да пожди ты, глупая, ― приказал я, и она остановилась, ― Давай так, ты отличная девчонка, просто не в то время и не в том месте мы с тобой пересеклись. Понимаешь? Есть у меня уже невеста. Женюсь я скоро. Так что не думай, что я козёл какой-то, ладно? Не в тебе дело.

Она посмотрела на меня с отчаянием, грустью и тоской.

― Ну как есть, Лен, что ещё я тебе скажу?

После этого она развернулась и засеменила по коридору.

― Лен! ― крикнул я вдогонку. ― Ты мне одежду-то принесёшь?

Глава 21: где я сбежал из больницы прямиком на вербовку

― Принесу, ― внезапно бросила она, уже почти дойдя до конца коридора, ― Послезавтра днём.

Я улыбнулся. Значит, всё поняла.

Чёрт, а ведь и правда красивая, Тёркин был прав. Раньше я как-то не подмечал, но теперь разглядел получше.

Мда, не будь Машки, я б может и приударил за ней. Но сейчас моё сердце уже было занято, и я не планировал его освобождать.

В палате было нестерпимо скучно. Напротив лежал какой-то мелкий пацан, который бесконечно щёлкал пятнашками. А на третью койку положили какого-то бугая, который орал, когда ему ставили уколы в задницу, как девчонка.

Даже мелкий потешался над этим, и бугай ничего не мог ему сделать, потому что из-за расширенных вен в паху, как сообщил ему врач, он испытывал чудовищные боли, и он не мог даже ходить толком.

Кормили варёно-парными харчами и, сказать честно, я вполне наедался. Это было несравнимо хорошо по сравнению с университетом, где я ходил вечно голодный, потому что задерживали стипендию.

Чтобы как-то себя развлечь, я запросил книги, газеты, журналы, в общем, всё, что только можно, лишь бы не помереть от тоски. И медсестра притащила всякое разное, куда я погрузился с головой.

Один из номеров ― журнал международного образца, который выходил, как в СССР и за рубежом. На обложке был Косыгин. Очень красивая фотография. Я не мог поверить, что такие делались в СССР. В моей прошлой жизни я не видел ничего подобного.

Основная тема номера: «Реальная экономика, а не планы администрации».

Это было настолько дерзко, что я даже опешил и тут же принялся читать выпуск. Он был явно написан под зарубежную аудиторию с целью возвысить Советский Союз в их глазах.

«Реальная «косыгинская» экономика — это не просто термин, обозначающий экономику Советского Союза после реформ. Нет. Это совершенно новый виток повышения уровня жизни граждан в стране. Если при товарище Сталине мы жили мечтой о коммунизме, то теперь, развенчивая главный миф двадцатого века, мы смотрим в будущее с широко открытыми глазами. Лучшая жизнь не за горами, а тут, рядом. И она возможна для каждого. И это всё ещё социализм, устремлённый в коммунизм. Просто не тем путём, который описывали марксисты, ленинисты и сторонники Энгельса».

Читая это, у меня челюсть отвисла. Как такое возможно? Я точно в Советском Союзе? Где цензура? Напиши кто подобное в моей прошлой жизни в 80-е, он был бы сослан куда подальше.

Я тут же позвал медсестру.

— Есть ещё выпуски «Гео-Метрика»?

Она улыбнулась.

— Есть, но только не здесь.

— А где?

— В Польше, в ГДР, в Югославии, даже в Америке, много где. Но только не здесь.

— Журнал больше не выходит на территории СССР?

— Всё верно, — снова улыбнулась она.

— Но почему?

— А ты сам-то видел, чего там пишут? Вообще ужас! Читать невозможно.

— Спасибо, я понял.

Да, неудивительно. Советские граждане попросту будут задаваться вопросом: а зачем мы вообще страдали целыми поколениями, если наша страна в итоге всё равно станет капиталистической?

А то, что экономический строй — это всего лишь часть идеологической пропаганды, никто и никогда не задумывался. Социализм использует капиталистические элементы в экономике, а капитализм — социалистические.

Крупнейшие корпорации из моей прошлой жизни выстраивали пятилетки точно так же, как и предприятия в Советском Союзе. Создавали условия для своих сотрудников, обеспечивая их льготами, медициной, давая страховки.

За это будь любезен положить жизнь ради корпорации. Безусловно, нельзя поставить знак равно между социализмом и капитализмом, но чем дольше я жил, тем больше убеждался, что всё далеко не так однозначно, как может показаться на первый взгляд.

А обычному человеку подавай вкусную, питательную еду, просторное жильё, достойную медицину, чтобы растить детей в спокойствии, да и за своим здоровьем следить. Что ещё нужно? Машина? Путешествия? Возможно.

Я принялся читать журнал дальше. Мой взгляд упал на статью про Германию.

«Рай на земле? Да, если вы любите запрещённые вещества. Знаменитая станция «Zoo» в Берлине старательно завоёвывает статус «врат в рай». Только это совсем не тот рай, о котором вы могли подумать…»

Далее следовал разгромный материал о подростках на станции «Зоо», которые употребляли героин в промышленных масштабах.

Я был абсолютно уверен, что всё написанное — серьёзное преувеличение, но чёрт подери, до чего талантливо это было написано. Эмоционально, ёмко, с фактами. Било точно в сердце, равнодушным остаться было попросту невозможно. Я мельком глянул автора статьи: Кучин Тарас Аскольдович

Какое интересное имя.

И это происходило прямо сейчас, прямо в Берлине. В столице Германии.

Концовка меня поразила, журналист сравнил Берлин с Москвой. За такое сравнение в моей прошлой жизни он получил бы, как минимум выговор и статья была бы изъята из тиража. Но тут всё в порядке.

Разумеется, Москва была выставлена в хорошем свете. Безопасный, чистый, аккуратный город, где нет наркотиков. Где родители спокойны за будущее собственных детей. Где они не переживали о том, что ребёнок может пойти на концерт, а после вернуться в состоянии овоща или вовсе не вернуться.

Я ухмыльнулся. В целом-то логично, концертов в Москве не так уж много проходило. Почти не было.

Тем не менее, на лицо тотальное уничтожение идеалистической картинки запада, которую я прекрасно помнил. 2015 год, молодёжь грезит Европой, Америкой, все разговоры лишь о том, чтобы: «свалить из «рашки», как любили говорить новоиспечённые либералы.

Пренебрежительное отношение к собственной стране, основываясь на псевдо расследованиях всяких оппозиционеров, не способных поменять ничего, кроме общественного мнения. А оно, как мы знаем, это просто флюгер, который поворачивается туда, куда сильнее дует ветер.

Как же плохо, что этот журнал не выходил на территории СССР. Он должен был выходить! Нужно было работать с молодёжью уже сейчас. И не только с молодёжью. Со всеми гражданами Союза. С логистикой, с экономикой.

Ведь тогда мы смогли бы столько всего предотвратить!

Развал Союза не привёл бы к отделению республик! Не случились бы ни первая, ни вторая Чеченская. Украина бы не отделилась от страны, а значит там не произошёл бы Евромайдан. Если не было Евромайдана, не было и СВО. Если не было СВО, мой лучший друг из прошлой жизни не погиб бы в штурмах.

В моей стране не было демографической ямы, из-за которой появился бы дефицит рабочей силы в 2025 году. Не было бы такой разницы между пенсионерами и молодыми, поэтому не было бы пенсионной реформы, ведь в стране стало бы достаточно рабочих рук, чтобы обеспечить старшее поколение.

И уже после этой мысли в голове воцарился форменный хаос. Я цеплялся за каждую мысль, но она ускользала, уступая место следующей. Мы попросту не разгребали бы последствия 1991 года в течение 30-ти лет, а сосредоточились бы на дальнейшем развитии, как это сделал Китай.

Я отложил журнал и вздохнул.

Я хотел принять активное участие в создании лучшего мира вокруг. Я хотел быть на передовой. И мне нельзя было оставаться в больнице. Я должен был во что бы то ни стало попасть к Калганову.

* * * * *Лена, как и обещала принесла одежду в четверг утром. Встреча с Калгановым у меня была назначена на 16:00. Нельзя было терять ни минуты.

Чувствовал я себя прекрасно. Я бы даже сказал, никогда не чувствовал себя лучше. Едва прихрамывал на правую ногу, но то из-за того, что потянул связки. Бок почти не болел. За три дня, что я находился здесь, я выспался так, словно побывал на курорте.

Не зря отец частенько в детстве говорил: «В больнице что ли полежать?», имея ввиду, что отдохнуть от работы. Я тогда думал, а почему не в Анапу, а именно в больницу? И лишь недавно до меня начало доходить.

Только в больнице можно вдоволь отоспаться, отлежаться, подумать в тишине, да ничего не делать. С Анапой была бы совсем другая история, мама бы его просто достала со своими идеями и походами на пляж с раннего утра.

— Давай рубашку, — приказал я Лене.

Она достала серую рубашку, а вслед за ней и тёмно-серый галстук.

— А галстук зачем притащила? — удивился я.

— Не знаю, подумала, что так будет солиднее выглядеть, как будто ты не пациент.

Я улыбнулся.

— Ладно, давай сюда, — я взял галстук и начал его завязывать.

— Дядь Саш! — окликнул меня малец, который всю дорогу щёлкал пятнашки на соседней койке. — Уже выписываетесь? Так быстро?

— Да, Никит, — ответил я, — уже почти на свободе.

— Как вам удалось, дядь Саш? — спросил он у меня с неподдельным интересом. — Я тоже хочу уже домой.

— А всё очень просто, нужно очень много читать, — улыбнулся я, — Видел, сколько я читал? Всё, что принесли, всё перечитал. Чем больше читаешь, тем быстрее выздоравливаешь.

— Правда?

— А то.

Лена улыбнулась.

— А можете мне дать ваши книги и журналы почитать?

— Забирай, конечно. Я уже всё прочёл, — улыбнулся я.

Галстук никак не завязывался, я и так его, и сяк, он ещё широкий оказался, зараза. Всегда садился некрасиво. Просто ужас, я уж хотел было бросить это дело.

— Давай сюда, — Лена перехватила у меня галстук, — Неумеха.

— Так, давай тут без ярлыков, я не привык к таким галстукам, у меня в общаге совсем другой. Более узкий. И не из таких дорогих материалов. Не скользит, а завязывается туго и чётко!

— Ну так, а ты как хотел? Мне от деда достались только самые лучшие вещички.

— Гонишь.

— А откуда это всё у меня по-твоему? Из магазина украла что ли? От деда всё.

— Кем был твой дед?

— Понятия не имею, но состоятельным человеком. Правда — это до того, как они с бабушкой разбежались.

Повисла небольшая пауза.

— Сам-то куда намылился? Что такого важного сегодня должно произойти? — с интересом спросила Кораблёва.

— Была б ты моей женой, то сказал бы, а так извини, не могу.

— Ну куда уж мне до вашего величества.

— Не ёрничай, это фигура речи. Правда, не могу, тайна.

— Надеюсь, я не становлюсь соучастницей преступления.

Я рассмеялся. Когда она поняла, что сейчас сказала, то тоже расхохоталась.

— Забудем тот инцидент, — покраснела она.

— По коням, — скомандовал я, — Спасибо, Лен. Ты правда очень помогла.

— Да что уж там, — вздохнула она, — Всё на этом?

Я нахмурился.

— А мы планировали что-то ещё?

— Не знаю, — она смотрела в сторону, держа руки за спиной, — может погуляли бы как-нибудь, если бы ты меня пригласил.

Я вздохнул, хорошая девчонка, да не мог я её на гулянки звать. Однако, её ситуация сильно трогала меня изнутри. Одинокая девчушка, от которой все отвернулись. Единственный родственник умер. Животных у неё не было. Якшалась с бандой бандитов и алкашей.

Того и гляди жизнь будет загублена. Они её просто используют, а потом выбросят, как мусор. Я такого насмотрелся в прошлой жизни. Особенно ярко оно проявлялось в лихие 90-е, когда человеческая жизни не стоила ни гроша.

Жалко девчонку. Что же с ней делать-то? Ох, я пожалею об этом.

— Ладно, Лен, я приеду в Посад, погуляем.

Она тут же испугалась и отрицательно помотала головой.

— Ни в коем случае! Они тебя точно убьют, не вздумай даже. Я сама сюда приеду к тебе. Давай завтра? Или на выходных? Погуляем в парке? Никогда не была в Парке Горького. Сводишь меня?

Я снова вздохнул, собираясь с мыслями, затем огляделся по сторонам, все присутствующие замерли в ожидании. Никто и пикнуть не смел, ждали, пока я дам ответ Лене.

— Давай выйдем, — я её взял под руку.

Оказавшись в коридоре, я продолжил.

— Да, Лен, давай погуляем, только я хочу сразу тебе сказать, ничего не будет. В том плане, что между нами ничего не будет.

— Ой, я как будто претендую, — махнула она рукой и залилась румянцем, — И вообще, ты не совсем в моём вкусе, я просто предложила, ну… — она замялась. — Знаешь, чтобы это… Просто не было между нами никаких недопониманий. Ты хороший человек, и я не хочу в твоих глазах выглядеть, как дрянь, которая натравила на тебя байкеров.

Как лихо мы с ней местами поменялись. То я не хотел в её глазах быть сволочью, а теперь вот оно как повернулось.

— Лен, ты не выглядишь в моих глазах, как дрянь, успокойся.

— Ну-у, в любом случае погуляем, да? — в её голосе звучала надежда.

— Да, если я сказал, что погуляем, значит так оно и будет.

— В субботу?

— В субботу.

— В двенадцать?

— В двенадцать.

Она улыбнулась и снова залилась румянцем.

— Тогда буду ждать тебя у главного входа.

— Договорились. Барсетку не забудь.

Она кивнула, продолжая стоять и смотреть на меня, распахнутыми, полными радости серо-зелёными глазами.

— Ну-у, тогда я поехала?

— Да, Лен, езжай, я тут дальше сам.

— Хорошо.

Довольная, она развернулась и пошла по коридору, в конце бросила на меня игривый взгляд и исчезла в лестничном проёме. Я вернулся в палату и обратился к бугаю на дальней койке.

— Друже, папироски не будет? — спросил я.

— Будет, — ответил он и протянул мне пачку Космоса, — только одна. Сам хочу курить.

— От души, выздоравливай.

— Спасибо.

Когда я вышел из палаты, то наткнулся на своего лечащего врача.

— Александр Васильевич, куда-то собрались?

Я посмотрел на него и даже слегка вздрогнул.

— Да, вы уж не обессудьте, мне правда нужно идти. А неделю выписки ждать — никак нельзя.

— Что же у вас за причина такая, что когти рвёте? Жену в измене подозреваете?

Я рассмеялся.

— А коли так, сочтёте за уважительную причину?

— Только если так и никак иначе, Александр Васильевич. И раз уж бежать собрались, пойдёмте быстро в мой кабинет, я вам назначения дам.

— А вам ничего не будет за то, что я сбежал? — поинтересовался я.

— Конечно будет, меня к стенке поставят, выговор сделают, пометку в личном деле оформят.

— Ох, блин, а как же тогда быть?

— Могу попробовать вас силой затащить в палату, но что-то мне подсказывает, что ни к чему хорошему это не приведёт. В качестве мести, я не дам вам выписной листок и свои вещи вы сможете получить только, когда направите письменное заявление на имя главного врача. А он принимает всего раз в неделю и всего два часа. Вот и будете знать, как сбегать, Александр Васильевич.

— Справедливо.

* * * * *Я вышел из больницы и вдохнул полной грудью. Потрясающее ощущение. Солнце, тепло, птицы напевали свои мотивы, лепота. Москва кипела, мимо проезжали автобусы, троллейбусы, машины. Повсюду сновали пешеходы, каждый у себя на уме. Давно я так не останавливался на месте и не чувствовал пульс жизни. А ведь это одни из самых ценных моментов.

Просто остановиться и почувствовать, как всё вокруг бурлило и шло своим чередом. Внутри тебя и вокруг тебя.

Я глянул на часы. Уже двенадцать. А мне ещё добираться часа два. Нельзя опаздывать, и я рванул на метро.

От духоты в подземке пришлось снять дедово пальто, которое прекрасно сохранилось. То было летнее, бежевое пальтишко для пасмурной погоды. Лена принесла на случай, если дождь пойдёт. Да только какой дождь вообще? На небе не было ни облачка.

Но когда я доехал до точки назначения и поднялся на поверхность, меня встретил ливень с грозой.

Предусмотрительная барышня. Не желая ждать, я побежал прямо под капли и довольно быстро промок. Благо, погода так же быстро сменилась и сквозь тучи начало пробиваться спасительное солнце. Подходя к университету, я почти обсох, с каждым шагом сердце билось всё сильнее. До встречи с Калгановым оставалось полтора часа.

Я сел на лавочку и начал перебирать в голове варианты развития событий. Какие вопросы мне зададут? Что меня ждёт? Но чем больше я размышлял, тем больше понимал, что впереди звенящая неизвестность.

Наконец на часах показало без пятнадцати четыре, и я рванул в кабинет.

* * * * *Ровно в 16:00 я стоял напротив кабинета 414. Собравшись с духом, я постучал и открыл дверь. То было небольшое помещение с окном, на котором висели жалюзи. Один стол, два стула, небольшая папка с документами, два железных ящика, шкаф и портрет Сталина, Ленина и Леонида Ильича Брежнева на стене.

Интересное сочетание.

За столом сидел Калганов и что-то усердно записывал, жестом пригласив меня присесть напротив.

Когда он закончил, то снял очки, протянул руку для рукопожатия и улыбнулся.

— День добрый, Александр Васильевич, рад приветствовать.

— Взаимно Валерий Викторович.

— Как ваши дела? Гляжу, вы времени зря не теряли.

Я тут же напрягся. Не терял зря времени? О чём он вообще? Неужели он знал о том, чем я занимался всё это время? Чёрт, о чём я только думал, когда ввязывался в авантюры с Тёркиным. Разумеется, Калганов всё знал, а если и не знал, то подозревал.

Я решил придерживаться тактики «дурачка». По крайней мере с таким подходом у меня будут варианты отходных путей. В отличие от варианта, где я всё ему выложу на блюдечке.

— Не совсем понял, Валерий Викторович, — нахмурился я.

— Ну как же, физиономия ваша, синяк огромный. Подрались с кем-то?

— Ах это, — улыбнулся я, — ну вы же знаете, я на тренировки по боксу хожу. Там-то и получил.

— Когда в последний раз ходили?

— Да вот на той неделе было как раз.

— Суровые у вас тренировки, синяк выглядит, как свежий. Видимо, суровый был противник.

— Очень суровый, — ответил я и сглотнул.

Калганов был очень проницательным. Мой синяк на скуле, как назло, всё ещё был красно-синим, оттого выглядел свежо. Если бы я подрался на той неделе, то он бы давно стал серовато-голубоватым с жёлтой окантовкой.

— Так, Александр Васильевич, чтобы мы тут сильно не задерживали друг друга, сразу приступим к делу.

Он развернулся и достал из шкафа небольшой ламповый монитор, затем кучу проводов, а после какой-то прибор с тумблерами и кнопками. У меня глаза на лоб полезли, ведь я понял, что это такое.

Полиграф.

Какого хрена? До полноценного внедрения полиграфа ещё остаётся лет тринадцать, не меньше. Однако, он тут прямо передо мной. И это проблема.

— Итак, Александр Васильевич, — Калганов встал и закрыл входную дверь на замок, — прикрою дверь, чтобы нас не беспокоили. Вы знаете, что это такое?

Он указал на полиграф.

— Не уверен, — ответил я, пытаясь косить под дурачка, — можете пояснить?

Он улыбнулся.

— Ну разумеется, вы и не могли знать. Этот прибор широко распространён на западе, но не у нас. Он позволяет выявлять ложь. Оголите, пожалуйста полностью правую руку, я подцеплю датчики. Это абсолютно не больно. Оставайтесь спокойны, если вам нечего скрывать, то процедура будет носить формальный характер.

Он поднял на меня глаза.

— Вам ведь нечего скрывать?

Я снова сглотнул, но быстро взял себя в руки.

— Только то, о чём сам не ведаю, — к счастью, мой голос не дрогнул.

Калганов рассмеялся.

— Надеюсь, вы не страдаете деменцией или потерей памяти, а то у нас таких не берут.

— О, нет, нет, — улыбнулся я.

Пока всё шло хорошо. Но как только у меня на руке оказались датчики, я начал нервничать. Пришлось вспоминать, как действовать. В прошлой жизни я общался с человеком, который хорошо знал принцип работы полиграфа. Он срабатывал только тогда, когда ты сам не верил в то, что говорил.

Иными словами, если я свято верил в существование господа бога, полиграф показал бы, что я говорю правду. Хотя никаких доказательств существования бога нет.

Точно так же и здесь, главное верить самому себе, тогда всё пройдёт, как по маслу.

— Волнуетесь?

— Что? — зачем-то переспросил я и тут же возненавидел себя за это.

— Спрашиваю вас, волнуетесь ли?

Тут врать бессмысленно. Это для меня новый аппарат, который я никогда не видел. По крайней мере в этой жизни.

— Да, немного, — искренне произнёс я, — всегда волнуешься, если перед тобой появляется нечто тебе неизвестное и неиспробованное.

— О, это правда, — улыбнулся Калганов и сел за стол, настраивая пульт управления и, вставляя рулон бумаги в приёмник, — сколько людей погорело на вопросе об аппарате. Ни один советский гражданин не видел полиграф своими глазами.

О, как. То есть моё замешательство спасло мне жизнь! Если бы я сказал, что знал, что это полиграф, наш разговор бы очень быстро завершился. Я занервничал. Кажется, на лбу начали выступать капельки пота.

И, как назло, от глаз Калганова ничего не ускользало.

— Жарковато, юноша? — спросил он с улыбкой.

— Да, — ответил я уверенно, хотя проблема была вообще не в жаре.

Он уже смотрел на мониторчик, а по бумаге начали бегать иголки полиграфа.

— Что ж, начнём, Александр Васильевич.

Он сделал глубокий вдох, и я вместе с ним.

— Я буду вам задавать простые вопросы, ответы на которые будут «да» или «нет». Отвечайте честно, ничего не утаивайте. И помните, что всё тайное полиграф раскроет. Всё понятно?

Я уверенно кивнул.

— Итак, первый вопрос: когда в последний раз вы совершали преступление?

Глава 22: где вербовка пошла не по плану

На секунду я завис. Нет, не может быть, чтобы он знал. Просто не может быть. Иглы полиграфа предательски забегали, датчики начали активно работать и попискивать, а Калганов смотрел мне прямо в глаза.

Сердце начало биться быстрее. Кажется, я терял контроль над собой. Нет, он не мог знать. Это просто проверка. А что, если нет? Тогда мне точно конец.

Перед глазами промелькнули все произошедшие события: ночь на сортировочной, Сергиев-Посад, квартирник во втором корпусе общаги, сворованный пёс.

Если рассуждать здраво, я образцовый преступник. Единственное, чего ещё не успел сделать, так это человека прибить.

Сердце забилось ещё быстрее. Всё. Я попал. Прощай КГБ. А если Калганов поговорит с Кубинским, а это обязательно произойдёт, то ректор меня сольёт.

А если ректор меня сольёт, то Калиткина возьмётся за меня с новыми силами. И она доведёт своё дело до конца. Слишком сильно я её разозлил.

В итоге я лишусь образования, лишусь практики, лишусь всего. Мне придётся уехать обратно в Брянск. И это будет наилучший расклад.

При худшем раскладе я сяду в тюрьму.

Вот и приехали.

Несмотря на то, что хотелось обвинить во всём Тёркина, я понимал, что меня никто не заставлял ввязываться в эти авантюры. Сам виноват. Сам дурак. Поделом мне. В следующий раз буду думать головой, а не одним местом.

Я закрыл глаза.

А будь, что будет.

И тут произошло странное. Словно часть моей сущности из прошлой жизни перехватила контроль. Я мгновенно успокоился и сердцебиение вернулось в норму. Полиграф перестал пищать, а иглы начали двигаться медленнее. Я открыл глаза.

— Никогда, — уверенно ответил я и сам поверил в то, что сказал.

Даже Калганов нахмурился.

Моё мышление резко поменялось. Я не совершал преступления, я помогал своему другу, когда он нуждался в помощи. А помощь другу — не может быть преступлением. Особенно, если помогал искренне.

— Что ж, калибровку прошли, — улыбнулся Калганов, — продолжим.

Чёрт, я мог догадаться, что первый вопрос вряд ли мог быть серьёзным. Он проверял, как работал полиграф. Значит, сейчас перед ним референтные значения. Я должен отталкиваться именно от них.

— Вы можете назвать своё детство счастливым?

— Однозначно, — кивнул я.

— Вы любите вашу мать?

— Да.

— Скажите, если бы вы встретили на улице собаку, которая умирает от истощения, лёжа на дороге в солнечную, знойную погоду, вы бы ей помогли?

— Да, конечно, как можно не помочь?

— Всякое бывает, может вы брезгливый человек или просто не любите собак.

— Нет, я обожаю собак.

Калганов улыбнулся. Датчики запищали, а иглы забегали.

— Это был не вопрос, но спасибо, что ответили.

Я снова был в замешательстве, правильный ли был ответ? Что он увидел на мониторе? Так, ладно. Нужно дальше держаться в том состоянии, с которым прошёл калибровку.

— Я и сам непрочь с собаками повозиться, обожаю этих пушистых дружочков. Особенно мне нравилась порода колли, слышали о такой?

Иглы полиграфа забегали, как сумасшедшие. Он попал в самую точку. Я быстро вернул контроль над собой.

— Да, конечно.

— Долгое время мне нравились рыжие колли, но потом увидел мраморную, ох, настоящая прелесть. Вам нравятся мраморные колли?

Он что-то явно знал. Но, вероятно, не имел чётких подтверждений. Спокойствие. Если бы всё было так плохо, как я предполагал, то я бы и в кабинет не смог зайти. Не говоря уже о полиграфе.

— Очень красивые, полностью с вами согласен.

Он кивнул и сделал пометку в своём журнале.

— Давайте поговорим о нашем отечестве. Вы коммунист, Александр Васильевич?

— Какие могут быть сомнения?

— Отвечайте, пожалуйста, да или нет.

— Да, я коммунист.

— Смогли бы совершить преступление ради родины?

— Только, если поступил бы прямой приказ.

— А если бы приказа не было, но вы бы знали, что нужно убить человека или украсть документ, чтобы принести благо своей стране? Вы бы пошли на это.

— Несомненно.

— Отвечайте, пожалуйста, да или нет.

— Да.

Я специально разбивал темпо-ритм вопросов, чтобы немного спутать Калганова. Но слишком заигрываться тоже не стоило.

— Можете ли охарактеризовать своё отношение к действующему генеральному секретарю партии, как негативное?

— Нет.

— Вы позитивно относитесь к Леониду Ильичу?

— Да.

Калганов сделал ещё одну пометку.

— Доводилось ли вам совершать предательские действия по отношению к кому-либо?

— Нет.

— Вы конфликтовали с людьми, чтобы отстоять собственные интересы?

— Разумеется.

— Отвечайте да или нет.

— Да.

— Вы брали на себя обязательства, которые не могли бы выполнить?

— Да.

— Вы выполняли их по итогу?

— Конечно.

— Отвечайте да или нет.

— Да.

— Вы употребляли наркотики?

— Нет.

Я знал, что этот вопрос будет, и я был к нему готов. Я даже не успел обдумать суть вопроса. Просто ответил и сам поверил в сказанное.

— Вы снабжали кого-либо наркотиками?

— Это относится к вопросу о преступлениях.

— Я знаю, — улыбнулся Калганов, — и всё же?

— Нет, не снабжал.

— Если ради блага Советского Союза вам придётся пойти на преступление против государства, вы сделаете это?

— Только если уверен на сто процентов в благополучном исходе своих действий.

— А если предсказать невозможно?

— Дождусь приказа.

— А если приказа не будет.

— Оценю обстановку, всё зависит от ситуации.

— Предположим, что вам нужно внедриться в банду, где бандиты пользуются мотоциклами в качестве средства передвижения, и вас принуждают к воровству государственного имущества. Если вы не сделаете требуемого, вас исключат из банды. Но если сделаете, вы становитесь преступником. Ваши действия?

Внутри меня росло напряжение. Но я всё контролировал. Полиграф был спокоен.

Ещё один вопрос с подвохом. Он хотел знать, насколько гибко я себя буду проявлять в сомнительных ситуациях. Отдамся ли воле случая или же буду пытаться гнуть линию партии до последнего.

— Я сделаю всё, чтобы не стать преступником, при этом остаться в банде.

Он сделал пометку.

— Вас били в детстве?

— Родители?

— Вопрос не подразумевает уточнений.

— Да, били.

— Вы держите обиду на тех, кто это делал?

— Нет.

— Вы хорошо помните тех, кто бил вас?

— Да.

— Это были ваши родители?

— Нет.

Он сделал ещё одну пометку.

— Что бы вы сейчас сделали с теми, кто с вами это совершил?

Это был вопрос с подвохом. Калганов абсолютно точно проверял, насколько я злопамятный. В этой профессии нельзя было держать обиды, но прощать и забывать тоже нельзя.

— Каждый должен отвечать за собственные действия, даже если они были совершены давно. В моём случае, каждый из них должен понести ответственность в рамках правового поля. Мои обиды, даже если бы они были до сих пор со мной, не играют в этой ситуации никакой роли.

Калганов улыбнулся.

В этот момент я понял, что окончательно взял ситуацию под контроль. Я чувствовал абсолютную уверенность в своих словах и реакциях. Полиграф вёл себя абсолютно спокойно, а Калганов позволял себе реагировать чуть более открыто, чем обычно.

— Что ж, Александр Васильевич, и последний вопрос, какие у вас ожидания от службы?

— Я хочу отправиться на передовую. В то место, где сейчас максимальный накал. Быть максимально полезным своему государству и советскому народу. Помните, как мы с вами обсуждали тогда в кабинете Мельцера?

Он нахмурился.

— Мельцера?

— Да, университетского тренера по боксу.

— Ах это, — он ударил себя ладонью по лбу, — точно, точно. Сами понимаете, Александр Васильевич, столько работы и не упомнишь, где был вчера.

— Но всё в силе? — уточнил я.

— О чём речь, Александр Васильевич?

— Вы тогда сообщили, что сейчас нужны сотрудники, которые будут действовать на передовой, например, в Южной Америке.

— Я так сказал? — с искренним недоумением спросил Калганов.

— Да, разве вы не помните наш разговор?

— Помню, помню, но детали постоянно вылетают из головы. Сами понимаете, возраст уже не тот.

Он откровенно косил под дурачка. Ему не было и пятидесяти! Про какой возраст он говорил?

— То есть…

— Не переживайте, Александр Васильевич, государство отправит вас туда, где вы больше всего будете нужны. Но Южная Америка, я правда так сказал? Небось оговорился или вы меня неверно поняли. Мы сейчас не работаем в этом направлении. Но даже если бы работали, вы слишком молоды и неопытны, чтобы отправиться туда сразу, Александр Васильевич. Не обессудьте.

У меня внутри всё упало. Это шло вразрез с моими планами.

Валерий Викторович сделал кое-какие пометки, после чего передал мне бумагу.

— С это бумагой на Лубянку, поняли? Следующий четверг. Я буду там.

Я взял листок и, не глядя, положил его в карман.

— На этом всё, Александр Васильевич, есть какие-то вопросы ко мне?

— Получается, я прошёл этот этап?

Он улыбнулся.

— Стал бы я вас приглашать на Лубянку, если нет?

— Понял, спасибо.

Я отцепил от себя все датчики.

— Вам спасибо, Александр Васильевич, — он встал, открыл замок в двери и протянул руку, — Всего доброго.

Я пожал руку. Но не успел я подойти к двери, как внутрь зашли двое. То были высокие, коренастые мужики в чёрных пальто. На руках перчатки, у каждого по кейсу в руке. Белые рубашки, тёмно-серые галстуки. Один из них держал какую-то бумагу.

— Канарейкин Александр Васильевич и Калганов Валерий Викторович?

Я сглотнул и кивнул. Калганов нахмурился.

— А вы, простите, кто такие?

Один из гостей достал документ и ткнул им прямо в лицо Калганову. Тот мгновенно замолк.

— Да, я Калганов Валерий Викторович.

— Канарейкин, следуйте за мной, — произнёс тот, что повыше.

— Но, по какому вопросу?

— По вопросам государственной измены. Нас с вами ожидает долгий разговор.

* * * * *Повисла гробовая тишина, которую нарушил Калганов, который попытался резко что-то достать из ящика. Но ему не суждено было завершить начатое, тот, что пониже резко рванул в его сторону и впечатал Валерия Викторовича лицом в шкаф. Послышался характерный звук, скребущих об дерево зубов.

Я замер на месте. Сзади послышался строгий голос высокого.

— Без глупостей, пацан, — обратился он ко мне, — а то твой куратор уже совершил одну.

Я просто промолчал.

— Просто вставай и спокойно следуй со мной. Не выкидывай фокусов и всё будет хорошо.

Я последовал его совету, а второй, что пониже, остался разбираться с Калгановым.

В голове всё перевернулось. Что происходило вообще? Неужели Калганов не тот, за кого себя выдавал? А что, если все, кто меня окружал — не те, за кого себя выдавали?

В этот момент, я порадовался, что у меня хотя бы нет барсетки с краденным пистолетом, а то было бы совсем худо.

Он подвёл меня к чёрной волге, что стояла неподалёку от входа в здание.

— На заднее, — приказал он.

Я сел назад и удивился. Просторно и комфортно. Совсем не так, как на тех волгах, к которым я привык в прошлой жизни.

Агент уселся рядом со мной. Перед глазами была глухая чёрная перегородка, поэтому я не видел, кто находился впереди за рулём. На окнах были чёрные занавески, а заднее стекло было отделено ещё одной чёрной ширмой.

Я почувствовал себя, как в театре. Но очень маленьком, душном и тесном. На потолке зажглась оранжевая лампа, агент дважды ударил кулаком по перегородке спереди, и волга тронулась.

Каждую секунду времени, я тщательно анализировал сложившуюся ситуацию. К сожалению, я не мог отследить маршрут автомобиля, во-первых, у меня не было таких обширных познаний дорог Москвы, во-вторых, даже если бы были, водитель явно знал своё дело. Он петлял так, что я даже не понимал сколько мы вообще проехали. Сплошные повороты, развороты и так далее.

Мотор у волги рычал внушительно. Я помнил звук мотора советского автомобиля из прошлой жизни. Он был несопоставимо хуже, чем этот. Но что характерно, я точно знал, что на этой волге тоже стоял советский мотор. Просто в этой реальности Советский Союз научился делать мощные моторы.

Эти особенности текущей реальности меня окончательно перестали удивлять. Если раньше я мог застыть от восторга, то эта однозначно, комфортная, красивая, статная, мощная волга, которая явно обладала независимой многорычажной подвеской сзади, уже воспринималась, как нечто должное, обыденное.

Агент со мной вообще не разговаривал, он просто читал какие-то бумаги. Я не мог разглядеть, что там было написано. Возможно, оно и к лучшему.

Когда мы прибыли на место, мне было сказано покинуть автомобиль. Оглядевшись вокруг, я не увидел ничего знакомого. Какой-то двор, полностью ограждённый квадратным зданием со всех сторон.

Сам двор идеально вылизанный, каждый цветочек, каждая травинка — на своём месте. То, что это одно из зданий на службе у государства, не возникало никаких сомнений. Но какое именно, я не знал. КГБ или ФСБ, или СВР? Или всё сразу?

Впрочем, СВР пока ещё не существовало. Или существовало? Я не знал наверняка. Этот мир мог удивить в любую секунду времени.

Пройдя по мощёной гранитом дороге, меня подвели к стеклянной двери, обрамлённой деревом. Холл — красивейший. Совершенно не похожий на то, что я видел в СССР образца прошлой жизни.

Здесь явно поработал какой-то талантливый дизайнер, на стенах красовались мраморные плиты, в качестве основного освещения выступала огромная люстра, составленная из множества кубических форм разных размеров. Ей в поддержку сделали мириады небольших спотов. Всё вместе — единая световая композиция.

Если бы меня забрали не люди в чёрном, я бы подумал, что это какой-то отель.

Мужчина проводил меня до пропускного пункта, где меня встретили двое. Обыск длился недолго. Из опасных предметов у меня при себе был только старый дедовский ремень.

— Кого на этот раз? Узника немецкого концлагеря? — улыбнулся проверяющий, обращаясь к высокому, что привёл меня.

— Почти, — ответил безэмоционально тот, — а где сопровождающие? Мне нужно передать его и дальше пусть сами разбираются.

— Сказали, чтобы ты сам его привёл.

— Ещё чего? Может мне и допрашивать его самостоятельно?

— Не знаю, не знаю, моё дело простое, вы там сами как-нибудь разберитесь.

— Садись пока, — обратился ко мне высокий и указал на деревянную лавочку.

— Я постою, — возразил я.

— Садись, сказал, — рявкнул он.

— Я постою, — снова без единой эмоции ответил я.

Он, видимо, не хотел терять времени, поэтому махнул рукой и подошёл к стационарному телефону. Минут пять он с кем-то спорил, доказывал свою точку зрения, после чего яростно повесил трубку, подошёл ко мне, попытался толкнуть вперёд, словно я кукла, но я увернулся.

— Эй, ну-ка… — хотел было тявкнуть на меня он, но я его перебил.

— Укажи направление, и я пойду сам, я тебе не тюремная крыса, — огрызнулся я.

— Скоро ею будешь, —уверенно парировал он, — нам прямо.

Толкать не стал, мы прошли через пропускную систему, спустились на лифте вниз, затем миновали несколько пролётов и спустились дважды по лестнице.

С каждым новым спуском становилось всё мрачнее и тише. У меня создавалось впечатление, что это здание строилось вниз под землю, а не вверх. Сколько ещё уровней ниже ватерлинии тут было?

Наконец мы дошли до какого-то далёкого, сырого закутка, где горела одинокая оранжевая лампа. Место было очень похоже на небольшую тюрьму, с тем лишь отличием, что в тюрьме не было свежего ремонта.

Здесь же всё было покрашено и отделано так, словно прораб с рабочими заходили вчера.

Высокий усадил меня на стул в помещении с такой же лампой, что и в коридоре. Напротив стоял стол. Больше в помещении ничего не было. Он вышел, дверь за ним захлопнулась.

Сколько я здесь просижу? Почему я здесь? Вопросы, ответов на которые у меня не было.

Я лишь мог предполагать, что они прознали о моих похождениях. Но тогда почему мною занимается какое-то элитное ведомство, а не милиция?

Он упоминал госизмену. Но напрямую родине я не изменял. А значит, я мог быть связан с кем-то, кто к этому бы причастен.

И тут я вспомнил Щепкина, а также второй факультатив. Мой многостраничный доклад о том, что ждёт СССР ближе к 90-м годам, если не принять целый ряд мер в экономике.

Сердце забилось быстрее. Ну конечно. Это оно и есть. Щепкин каким-то образом проник в общагу и выкрал у меня материалы, а вместе с ними и фотоаппараты. Возможно, он надеялся, что там были какие-то компрометирующие снимки.

А я на Барсука грешил. Вот же идиот!

Снимков не было. Зато был доклад, который я так и не сжёг. Хотя Кубинский явно и отчётливо сообщил: «Сожгите это и никому не показывайте».

Чёрт! Какой же идиот. Ну знал же, что нужно аккуратнее. Пусть это и иной Советский Союз, но всё же Советский Союз. Тут всё ещё действуют привычные законы, тут всё ещё существуют привычные службы надзора, поддержания внутреннего порядка и контроля.

Я был готов ударить себя ладонью в лоб со всей силы. Но мне нужно было оставаться абсолютно спокойным. Потому что никаких официальных обвинений мне не было предъявлено, а значит, что все мои догадки могли быть ложными.

Так я просидел ещё около часа, после чего в помещение зашли сразу три человека. Один в белой рубашке с коричневым галстуком, остальные двое в тёмно-синих пиджаках и серых рубашках.

Тот, что в белой, сел напротив, засучил рукава и разложил перед собой бумаги. Остальные просто стояли по разным углам комнаты. Белый воротничок ударил пачкой бумаг торцом по столу, чтобы выровнять их, посмотрел мне в глаза, положил бумаги обратно на стол и произнёс:

— Что ж, Александр Васильевич, вот ваша игра и закончилась. Мы о вас всё знаем, — он сделал паузу, — Или можно обращаться к вам иначе? Например, Алексей?

Глава 23: где я был поцелован смертью за собственный выбор

Алексей — моё имя из прошлой жизни. Но как? Как они узнали?

— Не совсем понимаю вас, — ответил я без запинки.

Он приподнял брови.

— Что ж, давайте тогда зайдём с другой стороны, — он достал бумагу и придвинул её ко мне, — Вам знаком этот человек?

Передо мной лежала фотография Щепкина.

— Да, это Кирилл Щепкин, — ответил я, — он с нашего потока.

— Какая связь между вами и Щепкиным?

— Что значит какая?

— Вы друзья?

— Нет, мы конкуренты, он мне никакой не друг.

— Вы знали, что Кирилл Щепкин замешан в преступных махинациях?

— Нет, конечно нет, откуда мне знать?

— А вот этот человек вам знаком? — он положил ещё одну фотографию.

На ней я узнал Елизара Богдановича.

— Да, конечно, это Кубинский Елизар Богданович, ректор факультета журналистики.

— Никогда не обращали внимания на его внешний вид?

— А с ним что-то не так?

— Это я и хотел бы выяснить.

— Он всегда одевался лучше, чем остальные.

— Это всё?

— Если мы говорим про внешний вид, то да.

— Лучше, чем остальные — это как?

Я задумался.

— Например, у вас пиджаки тёмно-синие, а рубашки серые или белые. У него бывали ярко-голубые, один раз даже розовая. Пиджаки тоже яркие, материалы выделки качественные. Но, простите, какое это имеет отношение ко мне?

— Никогда не задумывались, откуда у него такая одежда и почему он не скрывает свой достаток?

— Нет, не задумывался.

— Зря, — он положил передо мной ещё одну фотографию, — А этот человек вам знаком?

Передо мной был Барсук. У меня глаза чуть не выкатились из орбит.

— Да, знаю, мой сосед в общежитии.

— Хорошо, что вы в курсе, кто вас окружает.

Он забрал фотографии, вышел из помещения, а затем вернулся с сумкой. Поставил её на стол и вытащил из неё фотокамеру.

Чёрт подери, это была моя камера Зенит-Е.

— Вы знаете, что это такое?

— Так точно, это камера Зенит-Е.

— Она вам знакома?

— Как и все камеры Зенит-Е, я их видел много раз. Я же журналист, я обязан знать, с чем работаю.

Он достал вторую камеру. И это тоже была моя, но уже Зенит-ЕМ. Узнал по засечке на видоискателе. Похоже, они планировали меня подтянуть за что-то, но я никак не мог понять за что именно? Может кто-то сделал какие-то компрометирующие фото на мои камеры? Я надеялся, что нет.

— Как вам эта камера?

— Зенит-ЕМ? Лучше, чем Е и немного дороже.

— Знаете, как эти камеры оказались у нас?

— Конечно нет.

— Мы обнаружили их у человека, который пытался покинуть страну. Человека, которого вы недавно опознали. Барсуков Евгений Олегович.

Я стал лихорадочно думать. Подо что они пытались меня подвести? У них на руках явный карт-бланш и играли они по-взрослому. Но одно я знал точно, были бы серьёзные доказательства и основания, меня бы сразу отвезли на суд или прямиком в лагерь.

Значит, они хотят что-то узнать здесь и сейчас. Что-то, чего не смогли узнать ранее. Но что именно?

— Так, а от меня что требуется?

— Барсуков сообщил, что вы были с ним в сговоре. Он утверждает, что вы также планировали отправиться волонтёром на Кубу. Это правда?

Становилось понятнее. Походу, на Кубу ломанулось слишком много народу, многие из них под влиянием американской пропаганды. Вот и отлавливали всех, кто причастен. Ладно, возможно, мне даже удастся выйти сухим из воды.

Только сейчас я порадовался, что никаких доказательств моего желания отправиться на Кубу не существовало. Комсомольский билет — пуст. Никаких пометок. Только устные договорённости, которые ничего не значили.

— Нет, я к этому не причастен.

— Однако, вы желали отправиться на Кубу, верно?

— Почему вы так решили?

Он улыбнулся, достал радиоприёмник и включил запись. Я услышал собственный голос и голос Калганова:

— Но всё в силе?

— О чём речь, Александр Васильевич?

— Вы тогда сообщили, что сейчас нужны сотрудники, которые будут действовать на передовой, например, в Южной Америке.

— Я так сказал?

— Да, разве вы не помните наш разговор?

— Помню, помню, но детали постоянно вылетают из головы. Сами понимаете, возраст уже не тот. Не переживайте, Александр Васильевич, государство отправит вас туда, где вы больше всего будете нужны. Но Южная Америка, я правда так сказал? Небось оговорился или вы меня неверно поняли.

Чёрт. Они всё записывали! Стояли прямо за дверью и записывали. Или это записал Калганов? Нет, стоп. Не может быть. Его тоже повязали. Но вдруг лишь для виду? Вдруг, его задача была просто сдать меня? Ну разумеется, они пришли и сказали, что нужно закрыть дело и найти козла отпущения. А я, как оголтелый ломился на эту Кубу. И об этом почти все знали.

— Ещё нужны доказательства, Александр Васильевич?

— Вы, небось, ещё и моим родителям позвонили, чтобы уж наверняка убедиться?

Белый воротничок улыбнулся и встал со стула.

— Да, придётся тебе немного разъяснить, ситуация с Кубой сейчас стала краеугольным камнем для Советского руководства. Туда отбывает бесчисленное количество агентов и террористов. Поэтому, в твоих же интересах отвечать честно, без сарказма, юмора. Не зли меня, пожалуйста, и, возможно, я тогда не отправлю тебя слишком далеко и слишком надолго.

Перешёл на «ты». Значит, скоро начнётся выбивание показаний кулаками. Что ж, если такова моя участь, то я готов. Прогибаться под кого-то, скрывая собственный осознанный выбор? Не мой путь.

— Ты пытаешься меня обвинить в том, что я террорист, потому что я хотел отправиться на Остров Свободы?

— Опа, а как это мы общаемся с должностным лицом?

— Ровно так же, как и должностное лицо общается со мной.

— Ещё раз, Канарейкин, попридержи коней, я тут тебя вытащить из дыры пытаюсь, но дай мне только повод тебя не вытаскивать.

Какое удивительное напускное благородство.

— Следующий вопрос, — ухмыльнулся я.

Терять уже было нечего. Если уж хотели засадить, то старались бы лучше.

— Легко, Канарейкин, смотри, — он швырнул на стол папку бумаг, — знакомо?

Это были мои конспекты и заметки. Полный комплект. Я даже знал примерно все места, где меня можно было косвенно подтянуть за госизмену.

— Память освежается? — улыбнулся белый воротничок. — Работать будем? Или и дальше хочешь тратить моё время?

— Хорошо, что от меня нужно? — не выдержал я. — Ты так и не задал мне вопроса, на который я должен ответить.

— А вопрос очень простой, когда американские спецслужбы вышли на тебя и начали вербовку?

— Никогда.

Он ударил со всей силы по столу, но я не дрогнул.

— Ещё раз, Канарейкин, мы знаем про твоё реальное прошлое. Ты же не тот, за кого себя выдаёшь, — он подошёл почти вплотную, — Сидоренко Алексей Павлович. Тебе это имя говорит о чём-либо?

Тут я окончательно понял, что имя оказалось лишь совпадением. В моей прошлой жизни у меня была другая фамилия и другое отчество. Но тогда о ком они говорили, чёрт подери?

— Нет, абсолютно ни о чём не говорит, — возмутился я.

Белый воротничок рассмеялся.

— Ладно, ребята, будем с ним по-плохому.

Меня подхватили сзади и заломали руки. Я со скучающим видом произнёс:

— Опять лицо пострадает.

— Не пострадает, если дашь всю информацию по вербовщикам.

— Пусть Калганов вам всё рассказывает, он явно знает больше. Потому то я понятия не имею о чём речь.

— Сам напросился.

Он мне врезал прямо в челюсть. Удар был хорошо поставленный, чёткий, с чувством, с толком, с расстановкой. За ним последовал ещё один удар и ещё.

Было неприятно, но у меня создавалось чувство, будто я уже привык к таким «подаркам» судьбы. Наконец он угомонился.

— Посиди, подумай над своим поведением, — сказал он, — Надеюсь, когда я вернусь, ты мне дашь всё, о чём я прошу. Иначе, придётся тебя везти в места не столь отдалённые. И надолго. Ты же этого не хочешь?

— Да делай уже, что нужно, — буркнул я.

— Пятнадцать минут. У тебя пятнадцать минут. Другого шанса не будет.

Я пододвинулся к столу и ощупал свои зубы пальцами. Вроде целы. Из губы шла кровь. Я откинулся назад на стуле и посмотрел в потолок. Значит, они на меня хотели повесить какое-то незакрытое дельце. Я точно знал, что у них были нормы закрытия дел. И если дело не хотело закрываться само, его принудительно закрывали, подтягивая невиновного.

Да, попал так попал. На этом фоне авантюры с Тёркиным не выглядели, как нечто опасное. Самое смешное заключалось в том, что они даже не знали о сортировочной, да и стрельбе в Сергиевом-Посаде вряд ли догадывались. Я улыбнулся. До чего же иронично.

Прошёл час, затем второй и третий. Наконец я услышал лязг открывающегося замка, внутрь вошёл человек.

Но не тот белый воротничок, а на этот раз жёлтый воротничок в пиджаке.

— Канарейкин Александр Васильевич, — обратился он ко мне, — Сидоров Иван к вашим услугам.

Ох, неужели это та самая игра в хорошего и плохого полицейского?

— Я являюсь вашим юрисконсультом, мне сообщили о состоявшемся разговоре с моим коллегой Сергеем.

— Так вот, как его зовут, — ухмыльнулся я.

— А он не представился? — фальшиво удивился Иван. — Непорядок, я ему сделаю выговор. В общем, смотрите, ситуация у нас следующая. Либо вы отбываете на двадцать пять лет в колонию, либо мы сможем вам сократить срок до пяти лет с возможным выходом по УДО. С последним сложностей не возникнет, мы знаем, что вы просто добропорядочный человек, который оказался не в то время не в том месте. Поэтому нужно будет просто написать чистосердечное, поставить подпись, и всё будет хорошо. Первые два года, конечно, выдадутся нелёгкими, но потом вы сможете уже претендовать на поблажки за хорошее поведение. Поверьте, нам тоже сейчас переполненность тюрем не нужна. Поэтому идём навстречу чуть ли не каждому. В первую очередь вам.

Он положил передо мной листок и ручку.

— Вот вам листок, вот ручка, пишите под диктовку. И всё будет хорошо.

Я ухмыльнулся, взял и приготовился писать.

— Замечательно, итак: «Я, Сидоренко Алексей Павлович…».

Я написал: «Я, Канарейкин Александр Васильевич».

— Так, стойте, я же сказал, пишите так, как я диктую.

— Нет.

— Значит выбираете всё-таки более сложный, долгий путь? — он вздохнул. — Александр Васильевич, вы же жизнь себе губите. Ну посмотрите на себя, молодой человек в самом расцвете сил, вам ещё жить и жить, работать и работать, а вы выбираете двадцать пять лет в тюрьме? Ну опомнитесь же!

— Опомнился, — безразлично ответил я.

— И что надумали?

— Идите работайте с теми, кто готов с вами работать.

Он вздохнул, собрал документы и подошёл к двери.

— Видит бог, Александр Васильевич, я пытался.

Я рассмеялся.

— Если вы меня пытаетесь подтолкнуть к чистосердечному признанию, почему вы меня называете Александром Васильевичем? Ведь по вашим данным я Алексей Павлович.

Он промолчал и вышел.

Я уже было приготовился ждать ещё часов пять, пока кто-нибудь зайдёт, как внезапно влетел белый воротничок с двумя сопровождающими. Он был очень зол. И, судя по всему, они были настроены меня конкретно пытать.

Я не мог сдаться без боя, поэтому подлетел со стула, отпрянул назад, и всадил в челюсть правому.

Послышался сдавленный писк, я попал точно в подбородок. Он сложился, словно карточный домик.

Но с остальными двумя я управиться не смог, получил сначала удар в ухо, потом в солнечное сплетение. Сам раздал пару тумаков, но не прицельных. В итоге меня скрутили и вывели.

По коридорам перевели в тёмное, сырое помещение, посадили на табурет, на удивление аккуратно сняли с меня рубашку, а руки заковали в наручники.

— Ну и что, белый воротничок, — произнёс я, — думаешь так себе награду получить? Замучив обычного студента?

— Обычный студент предрекал гибель всей страны в своих конспектах, тебе кто это подсказал? Американские агенты? — он повернулся к своему помощнику. — Вешай за наручники.

Мне подняли руки, подцепили на крюк за наручники, и я повис над землёй.

У меня за спиной он начал что-то перебирать, слышался лязг металла. Затем он встал напротив меня.

— Думаешь, сука, я тебя не расколю? — нервно и злобно говорил он. — Думаешь, мне не плевать на тебя и твою семью? Да ты будешь гнить в тюряге до конца своих дней, никто тебе не поможет!

— Ты только обещаешь, — ухмыльнулся я.

Он ушёл снова ко мне за спину.

— Посмотрим, как ты запоёшь после паяльника.

Паяльник? Чёрт, похоже всё очень и очень серьёзно. Сердце колотилось, как бешеное, пот лился ручьём, я приготовился задержать дыхание и терпеть до последнего.

Если уж придётся через это всё пройти, то я не доставлю ни капли удовольствия этому ублюдку. Пусть обломается.

— Сначала почувствуешь холод, будто к тебе сосульку приложили, а затем настанет осознание. Готов? — улыбался этот урод. — Я знаю, что нет.

Я собрал всю волю в кулак. Если я выживу, я убью этого ублюдка, я найду его и убью его. Лучше ему не отпускать меня отсюда живым.

Мгновения тянулись словно вечность. Я услышал звук полыхающего пламени горелки. Сжал зубы так, что аж челюсть свело. Как там говорил тренер? Мальчик становится мужчиной лишь тогда, когда готов умереть за собственный выбор?

Что ж, если таков мой путь…

Обжигающий лёд на спине, пока не больно. Я держался, как мог. Затем ещё раз и ещё раз.

Я почувствовал запах горелого мяса. Мда, походу это была моя кожа. Но мне было очень холодно. Не больно. Где боль? Неужели я настолько преисполнился, что заблокировал болевые ощущения?

Он сделал паузу и встал напротив меня.

— О, кажется ты пока не почувствовал? Или просто стойкий? Ну ничего, сейчас мы тебя расколем.

Он снова оказался за спиной, и тут я почувствовал мощнейший разряд между лопаток, словно меня током ударило. Так ощущается боль от паяльника? Мышцы свело, всё тело было натянуто, как струна.

Чёрт, ладно, признаю, это больно. Сквозь затуманенный рассудок начали поступать сигналы боли.

— Какого чёрта ты не кричишь от боли, ублюдок?! — от ярости у белого воротничка изо рта летела слюна во все стороны. — Ты закричишь, ты запоёшь, сука!

— Хер там плавал, — я харкнул перед собой, надеясь попасть ему в лицо.

Но к сожалению, не вышло.

— Я тебе отвечаю, запоёшь, — улыбался он, — Знаешь что? Мне уже насрать сколько лет тебе чалиться. Я просто прикончу тебя и всё. Если не заговоришь — ты сдохнешь.

— НУ ТАК ДЕЙСТВУЙ, СУКА! — заорал я. — Потому что, если ты меня оставишь в живых, я найду тебя, ублюдок, я отсижу двадцать пять лет с мыслью о том, как я буду тебя убивать. И я сделаю это быстро, не переживай. Я не садист. Но неотвратимость тебя доконает. Ты будешь каждый день оглядываться по сторонам. Так что будь любезен, прикончи меня, ведь я тебя запомнил, тварь. О, я тебя запомнил!

По его лицу пробежала едва уловимая тень страха. Он знал, что я не шутил. Поэтому выход у этого урода теперь только один.

Он даже не стал никак отвечать, а просто включил горелку и начал снова подпаливать мне спину. И тут я действительно почувствовал боль. Она пронзила меня насквозь, нервные окончания взвыли, и я чуть было не заорал. Но сдержался.

Внезапно всё оборвалось, звук работающей горелки прекратился.

— Ну как ощущения? — послышался голос белого воротничка позади.

— Как в баньке, нужно поддать жару, — пробубнил я из последних сил.

Тот рассмеялся.

— Ладно, хватит с тебя, — произнёс спокойно он.

Меня опустили на землю, я еле стоял. Затем отцепили наручники от крюка, а после произошло то, чего я вовсе не ожидал. Белый воротничок снял с меня наручники.

Тут-то во мне проснулась звериная ярость, и я вцепился ему в лицо пальцами, а затем начал дубасить кулаками, что было сил. Дальше всё, как в тумане, меня оттащили его помощники, а он сам едва отдышался, поднялся и вытер кровь с лица.

— Что ж, — спокойно произнёс он, аккуратно трогая раны на лице, — с этим позже разберёмся. А у тебя многовато силёнок для того, кого только что пытали горелкой.

— Сука, я тебе говорил, чтобы ты убил меня, — прошипел я сквозь зубы.

— Ты подожди немного, успеется, — улыбнулся он, — давай лучше сначала разберёмся с более важными задачами. Писать чистосердечное будешь?

Я отрицательно помотал головой.

— Я так и думал, — он поднял голову и посмотрел на своих ребят, — ну что, как думаете? Крепкий парень?

— Для студента — неплохо, — ответил первый.

— Ну такой орешек, не из робких, — произнёс второй.

— Вот и славно, — снова улыбнулся белый воротничок своей дебильной ухмылкой, — Александр Васильевич, как ваше самочувствие?

Он подошёл ко мне и посмотрел мне в глаза.

— Прекрасно, ещё бы отдохнул на вашем курорте.

Все трое рассмеялись. Внезапно в дверном проёме появился тёмный силуэт. Предательски знакомый. Прозвучал уверенный, басистый и глубокий голос.

— Так, ну что у вас тут за бардак? Вы проверили его?

Я слышал этот голос тысячу раз и был готов поклясться, что это последнее место, где я планировал его услышать вновь.

— Елизар Богданович?

Глава 24: где была поставлена точка

— Вы что тут устроили?! — услышал я ревущий бас Кубинского. — Он со второго этапа, идиоты!

— Что? Со второго? — с недоумением спросил белый воротничок. — Мы думали, что уже четвёртый этап.

— То есть вы прогнали его по самому суровому сценарию проверки четвёртого этапа? Ай, молодцы, ай, красавчики. Вас бы каждого по четвёртому этапу пустить, поглядел бы я на вашу реакцию.

Елизар Богданович зажёг свет в помещении и подскочил ко мне.

— Да вы только гляньте, — он посмотрел на моё лицо, — Ольшанский, мать вашу, вы его били?!

— Ну да, четвёртый же…

— Дурдом, — Елизар Богданович снова посмотрел на меня, — Александр Васильевич, как себя чувствуете?

— Для человека, которого пытали газовой горелкой, на удивление недурно, — сказал я из последних сил.

Елизар Богданович посмотрел на Ольшанского, тот развёл руками. Затем, он посмотрел на мою спину и выдохнул с облегчением.

— Я уж думал вы реально его горелкой пытали, — сказал с закрытыми глазами Кубинский.

— Что? — изумился я. — Он же реально…

— Нет, нет, Александр Васильевич, — спокойно произнёс Кубинский, — это такая техника проверки. Он зажигает горелку, говорит, что сначала будет холодно, а потом прикладывает лёд к телу. В конце, когда вам кажется, что боли нет, он делает лёгкий разряд током. И создаётся ощущение будто вас реально поджарили.

— А как же запах горелого мяса? — удивился я.

— Так вон он стейк пожарил, — указал Елизар Богданович на плитку, где лежал кусок мяса.

Я начал судорожно ощупывать спину. Никаких следов пыток.

— Ольшанский, во что он был одет? — рявкнул ректор. — Быстро верните ему одежду и приведите в божеский вид. И отправьте к врачу!

— Так четвёртвый же…

— Не хочу больше этого слышать, всё, — он посмотрел на меня, — Александр Васильевич, сейчас вас приведут в порядок, заодно накормят. В местной столовой отличный салат оливье, вам понравится. Ну и супом тоже не обделят, — он сделал паузу, — Я допустил ошибку, но, кажется, всё прошло в вашу пользу. Калганов уже отчитался.

— Калганов? — снова удивился я.

— Да, да, Валерий Викторович, мы в связке работаем.

— Но…

— Всё потом узнаете, Александр Васильевич, а пока идите с Сергеем Анатольевичем, он вам поможет здесь разобраться, что к чему.

Я повиновался. И каков же был контраст по сравнению с тем, что происходило с самого начала. Со мной вежливо и учтиво общались, вновь перешли на обращение по имени и отчеству, накормили, напоили, вернули рубашку в целости и сохранности. Даже пятнышка не было.

Теперь понятно, почему её так аккуратно снимали.

— Александр Васильевич, вы уж извините меня за импровизацию, так сказать, — виновато произнёс Сергей Ольшаский, — Я выполнял свою работу. Четвёртый этап подразумевает довольно суровый отбор. В том числе и физическое давление.

— Можем на ты, — бросил я, — Да и не переживай, всё путём. Ты мне только адрес свой домашний оставь и баста.

Я хитро улыбнулся. Внутри, конечно, была злость и желание его уработать. Но я понимал, что это глупость. Ко всему прочему я уже прошёлся по его физиономии.

— Ты уже мне оставил отметины, — он показал на следы от моих ногтей на его скуле и на лбу, — Да и по печени неплохо приложил, до сих пор ноет.

— Про адрес я пошутил, — сказал я, — а что с Кубой? Реально столько проблем с агентами?

— А вот об этом распространяться не имею права, пока ты официально не станешь свояком, не обессудь.

— Понимаю, а что за Алексей Павлович?

Он улыбнулся, доедая последнюю ложку борща.

— Об этом тоже не могу говорить, — он сделал паузу, — Тебя Елизар Богданович в курс дела введёт. Терпение.

— А что это за организация вообще?

— Не догадываешься?

— Догадываюсь.

— Ну так вот можешь прибавить к своим догадкам все самые смелые теории и будь уверен, половина из них точно окажутся правдивыми.

— Вот оно как.

Я задумался. Каждое моё действие привело меня туда, где я оказался. Мой выбор всегда был абсолютно искренним и честным. В первую очередь я был честен с самим собой. И вот я здесь. В неизвестной организации, которая однозначно сотрудничала с КГБ, если не являлась его подразделением.

Кубинский — мой главный куратор, а Калганов — вербовщик и человек, который проверял всю мою подноготную. Я прошёл одну из самых жёстких проверок, начиная с полиграфа, заканчивая четвёртым этапом.

И впереди меня ждала неизвестность, но я почему-то был уверен, что мой план по Кубе будет реализован.

От этого на душе стало спокойно и тепло. Я находился ровно там, где и должен. На своём месте.

* * * * *В коридоре меня встретил Калганов и пригласил в кабинет.

— Ох, Александр Васильевич, довелось же вам пережить такое по ошибке наших сотрудников.

— Ничего страшного, и не такое бывало в жизни.

— Ну уж не скажите, — нахмурился он, — прям вот хуже, чем это?

— У меня дед умер на днях. Мой любимый дед, с которым я катался на копейке по родной деревне. Это было гораздо хуже, чем получать по лицу.

— Мои соболезнования, Александр Васильевич, — он указал ладонью на стул, — Ну присядьте же, в ногах правды нет.

Он повернулся к ящику, достал оттуда бутылку коньяка и поставил передо мной. Рядом примостились две стопки.

— Вам нужно слегка продезинфицировать нутро, Александр, — улыбнулся он, — О, только не переживайте, это не проверка!

Он рассмеялся.

— Вас уже так проверили, что ни один оперативник не усомнится в вашей приверженности Союзу.

— Спасибо, Валерий Викторович, что-то не хочется.

— Ну полно вам, Александр, уважьте старого человека.

Я вздохнул и взял рюмку. Он поднял свою и произнёс тост.

— За то, чтобы не было ошибок, а Союз процветал.

Мы чокнулись и выпили залпом. Я ненавидел коньяк. Мерзкая жижа со вкусом дыма и карамели. И всё это перебивалось обильной долей спиртяги. Да, это был неплохой коньяк, но даже такой качественный я на дух не переносил. И выпил исключительно из уважения к Калганову.

— Александр, я не просто так вас сюда пригласил, — продолжил Калганов, но уже с серьёзной миной, — Мне нужно точно понимать, как мы с вами будем работать. Впереди учебка, далее распределение и уже серьёзное включение в процессы.

— Что от меня требуется?

— От вас требуется дать своё согласие и подписать соответствующие документы, — улыбнулся он, — Они у меня как раз под рукой. Поверьте, подобное предложение поступает далеко не каждому. Это уникальный шанс. Отказываться — неразумно. Но мы оба с вами знаем, что вы более, чем разумный человек.

— Можно чуть больше подробностей?

— Что именно вас интересует?

— Кубинский. Я хочу работать в связке с ним. Всегда хотел.

— О, ну вы конечно будете видеться, даже чаще, чем вам хотелось бы.

— Видеться? Но не работать, верно?

— Елизар Богданович у нас занимается отдельным направлением, вы будете часто пересекаться, уверяю вас.

И тут я насторожился. Калганов не давал прямых ответов на мои вопросы. Он юлил, уходил и лил воду. Что с того, что я буду видеться с Кубинским? Я хотел работать с ним.

— Но какой у него фронт работ?

— К сожалению, пока это тайна для вас. Но как только подпишете бумаги, сразу всё узнаете.

Очевидно, что Калганову нужно было просто закрыть план по новобранцам в КГБ. Я это чувствовал нутром. Как бы тот ни пытался прятать это за фальшивыми улыбками.

— Валерий Викторович, вы же знаете, я хочу представлять интересы Советского Союза на Кубе. Это буквально моя цель.

— О, не переживайте, контактов будет столько, что представите интересы не только на Кубе. По всему миру представите. Вы главное подпишите документ, и мы с вами уже начнём гораздо более конструктивный диалог.

— Валерий Викторович, у меня есть время подумать?

— Нет, увы, времени совсем мало, решайтесь скорее, — поторапливал он.

Но чем больше он наседал, тем больше я чувствовал подвох. Он же легко мог меня отправить на какую-то бумажную должность, чисто сидеть перебирать документы. Возможно, я и на Кубе буду заниматься чем-то похожим, но по крайней мере, я достигну цели. А тут неизвестно куда, неизвестно кем, неизвестно как.

Да, возможно, мои представления были слишком наивными, и я в будущем пожалел бы о своих действиях. Но моё естество просто кричало внутри о том, что я должен переговорить с Кубинским, а не подписывать документ Калганова.

В конце концов я мог попросту остаться ни с чем. Но даже эта мысль меня не останавливала. Я был намерен отказаться от предложения Калганова.

— Валерий Викторович, к сожалению, я пока не готов это подписать. Мне нужно пообщаться с Кубинским.

Он изменился в лице.

— Что ж, таков ваш выбор, юноша?

— Да.

— Недаром про вас уже поговаривают, что вы упрямы, как баран, за своё готовы хоть на амбразуру, — он улыбнулся, на этот раз не фальшиво, — Впрочем, это похвально. Возможно, для той работы, которой занимается Кубинский, вы подходите намного больше.

Он встал и протянул мне руку.

— Счастливо, но не прощаемся. Мы ещё с вами не раз пересечёмся.

Я встал и пожал его руку.

— Спасибо за всё, Валерий Викторович!

— Не стоит.

* * * * *Мне вернули оба фотоаппарата, а вот мои заметки и конспекты — нет. Ольшанский улыбался.

— Какие конспекты? — приподнял брови он. — Не припомню таких.

— Но откуда вы достали фотоаппараты? Вы реально поймали Барсукова?

— Конфиденциальная информация, — усмехнулся он, — ты же не подписал документы? Значит, знать не положено.

— Я вообще-то живу с ним в общаге, вдруг он опасен?

— Когда подпишешь бумаги, тогда и поговорим, — бросил он.

— Понятно.

Я забрал то, что мне принадлежало по праву и проверил плёнку. Ни в одном фотоаппарате не было плёнки.

— А где плёнка?

— Изъята.

— Ну приехали.

— А чего ты хотел? Всё серьёзно. Шуруй давай. Может ещё и увидимся, но что-то мне подсказывает, что нет.

— Ага.

Буркнул я и сел в чёрную волгу, которая меня отвезла к ближайшему метро. В поезде я уже расположился на лавочке, закрыл глаза и проспал до своей станции глубоким сном. Организм попросту выключился от перенапряжения.

* * * * *В общежитии я доспал положенное мне время и проснулся, когда кто-то начал ломиться в дверь. Я открыл, а за ней оказалась Валя — объект вожделения Барсука.

— Что случилось, Валь?

— Во-первых, комендантша просила передать, что тебе какое-то письмо пришло. Во-вторых, куда делся Женя?

— А мне почём знать? — удивился я.

— Вы же друзья, может сказал, куда пропал?

— А тебе-то зачем он нужен?

— Нужен и нужен, не твоё дело.

— Вот же ж дерзкая, — покачал головой я, — пришла, разбудила меня, теперь ещё и допытывается.

— Ну и куда он делся в итоге? — уткнула она руки в боки.

— Скажу, если скажешь, зачем он тебе нужен.

Она надула щёки и скрестила руки на груди.

— Ну гулять мы с ним договорились и что?

— Понятно, — буркнул я.

Всё-таки этот засранец умудрился её завлечь. Впрочем, можно было бы за него и порадоваться. Далеко не каждый день этому пацану удавалось подобную даму на прогулку вытащить.

Но я не радовался. На самом деле мне было плевать.

— Ну и что? Скажешь?

— Он скорее всего уже на Кубе, — ответил я.

— На Кубе?! — у Вали глаза на лоб полезли. — Он мне ничего не говорил.

— Знаешь, — я огляделся по сторонам, — будь с ним аккуратнее. Этот человек не тот, за кого себя выдаёт.

— Чего ты такое несёшь? — приподняла брови Валя. — За кого ещё он себя выдаёт?

— Это всё, что я могу сказать.

— Ну и чёрт с тобой, вы оба всегда были странные. Ты-то ещё куда ни шло, а вот Женя…

Не договорив фразу, она развернулась и ушла. А я спустился к комендантше, чтобы забрать послание.

— Из ректората тебе письмо, Канарейкин, — промычала она, — небось, отчисляют или что-то в этом духе.

— А вы никогда не были оптимисткой, да?

— Что? Самбисткой? С дуба рухнул?

У неё со слухом было плохо. Я махнул рукой.

— Не берите в голову.

Уже оказавшись в кровати вновь, я распечатал конверт и достал бумагу. Информации там было немного.

«Дворец Советов, пятница, 6 июня, 21:00, не опаздывать».

Почти на сто процентов я был уверен, что встречу там Елизара Богдановича. Так и произошло.

6 июня, ровно в 21:00 я прибыл на станцию метро «Дворец Советов» и вышел, чтобы оглядеться. Лёгкая летняя морось осыпала лицо каплями. На дворе уже сумерки, а Дворец Советов сиял как гирлянда.

Невероятно. В этом мире мы таки построили этот дворец! Огромная статуя Ленина была полностью затянута туманом из-за непогоды. Но даже по размерам его ступней можно было понять, что изваяние — исполинское по размерам.

Сам дворец заливался золотисто-оранжевым светом прожекторов. Один из них находился прямо рядом со мной, и я слышал звуки мгновенно испаряющихся капель, что приземлялись на стекло светильника.

В прошлой жизни я видел проект Дворца Советов. Там он напоминал Вавилонскую башню. Здесь же всё иначе. Вместо цилиндрических форм в основе — параллелепипеды. Вместо греческого пантеона в основании — столпы в стиле ар-деко.

Вообще здесь было много функционального брутализма: бетон, сталь и лёгкая внешняя отделка декоративным известняком. Основание полностью облицовано гранитными плитами. Брусчатка и многие элементы — тоже гранитные.

Поразительный памятник эклектике, которая была возможна только в Советском Союзе. И всё же, если выделять какой-то отдельный стиль, то доминировал здесь определённо ар-деко. Ибо ближе к центральной башне появлялись медно-золотистые пластины, обрамляющие каждую декоративную наружную вертикальную балку. А из-под него едва выбивался сталинский ампир.

Чем-то напоминало знаменитое здание Российской Академии Наук.

Вниз по боковым балкам тянулись красные знамёна с жёлтыми звёздами, серпом и молотом. Также на ближайшем фасаде Дворца Советов уже висели пять олимпийских колец, каждое из которых светилось своим цветом в сумраке с изморосью.

Она, словно туман, окутывала свет Дворца и создавалось впечатление зернистой фотокарточки. Очень красиво.

Завороженный, я простоял так до тех пор, пока не почувствовал крепкий удар по плечу.

— Настоящий памятник советского величия, — услышал я знакомый голос, — Всего пять лет ушло на возведение. Поистине грандиозно.

— Добрый вечер, Елизар Богданович.

Мы пожали руки.

― Слышали новость? ― спросил он.

― Какую?

― Не следите вы за достижениями страны родной, ― выдохнул он, ― Вчера Союз―Т2 запустили. А сегодня днём стыковка была со станцией «Салют-6». Такие вещи знать надо, молодой человек. Вы ведь без пяти минут журналист.

Я задумался и ничего не ответил. Несмотря на всю важность запуска Т2, волновало меня сейчас совершенно иное.

— До меня дошли слухи, что Калганов хотел вас завербовать к себе, Александр Васильевич.

— Так точно.

— И вы согласились?

— Никак нет.

— Отчего же? Так ли плоха служба в КГБ?

— Понятия не имею, Елизар Богданович. Я иду по направлению к цели. И на данный момент — вы единственный человек, с чьей помощью я смогу достичь желаемого.

— Это о чём же речь, Александр?

— О работе на Кубе.

Елизар Богданович ухмыльнулся.

— Действительно, Александр, я говорил о Кубе, но я также говорил, что оно возможно, только если сочту одного из вас достойным этой поездки.

— Неужели после всех проверок, я так и не доказал свою готовность?

— Вы выпрашиваете у меня одобрение собственных действий? Хотите, чтобы я исполнил роль вашего отца, гордясь вами и хваля по любому поводу?

— Нет, я просто интересуюсь собственным статусом.

Он затянулся и не ответил.

— Я навёл о вас определённые справки, Александр Васильевич.

Я напрягся.

— Мне нужны ваши предельно честные ответы в ближайшее время. От этого зависит ваш статус. Никаких полиграфов не будет. Однако, не надейтесь, что я не смогу распознать ложь.

— Готов.

— Что вы помните о ДТП с чёрной волгой, которое произошло весной?

А вот к этому я точно не был готов.

— Да, конечно, как такое забыть?

— Интересно, я изучил этот случай, вас буквально пять раз возвращали с того света. Ситуация, скажем так, из ряда вон выходящая. Вы что-нибудь помните из этого?

— Смутно. У меня было сломано много костей…

— Вот именно, — перебил меня он, — некоторые ранения были попросту несовместимы с жизнью.

— Что ж, видимо, природа взяла своё.

— Вы очень хотели жить, — продолжал Елизар Богданович, — либо с вами произошло нечто, что не должно было произойти.

Тут я напрягся ещё сильнее.

— Давайте я вам расскажу небольшую предысторию. Я же не просто так решил вас проверить, Александр Васильевич.

Я утвердительно кивнул.

— Когда вы принесли бумаги с собственными прогнозами на дальнейшее будущее Советского Союза, я серьёзно задумался. Ни один студент, никогда в жизни мне подобное не приносил. Я скажу больше, чтобы проводить подобные исследования, нужно обладать поистине выдающимся умом. Такое под силу кандидату наук, и то не каждому. Потом мне удалось изучить ваши рукописи детальнее. В них есть огромное количество деталей, которые вызывают серьёзные вопросы. Например, вы отмечаете Горбачёва, как одно из лиц, которое приведёт, если не к полному распаду, то к серьёзной дестабилизации нашей страны.

— Я просто…

— Подождите, — он поднял руку, — да, действительно, есть такой человек, с такой фамилией. Точнее, был.

И тут я опешил.

— Что?

— Бывший секретарь ЦК КПСС.

— Но… Но почему бывший?

— А вот это меня в вас настораживает ещё больше, — тихо произнёс Кубинский.

И тут я понял, что мои пробелы в знаниях мира этой реальности серьёзно разрослись. Михаил Сергеевич Горбачёв бывший секретарь? А теперь он кто? Боже, Кубинский, только не говори мне, что он вчера пришёл на смену Брежневу. Я этого не переживу.

— Дело в том, что Михаил Сергеевич Горбачёв уже, как полгода мёртв, — подытожил Елизар Богданович, и у меня волосы дыбом встали, — И я не могу понять, как так случилось, что вы этого не знаете?

Я замялся, не зная, что ответить. В голове смятение. С одной стороны облегчение, ведь одним человеком, который причастен к развалу страны — меньше. С другой стороны, это всё ещё смерть человека. Я воспитывался иначе. Не мог я радоваться подобному. Да и не было желания.

— При этом, вы потрясающе подкованы в вопросах истории и экономики, вы знаете то, что не знает ни один студент вашего факультета. Но вы не знаете каких-то объективно очевидных вещей, о которых знает чуть ли не каждый. Горбачёв был надеждой Советского Союза, о нём говорили, как о достойном преемнике. Это был человек, который мог изменить всё в лучшую сторону. Как так вышло, что вы не знали о его кончине? Ведь это произошло больше полугода назад.

Я огляделся по сторонам, набрал воздуха и вновь посмотрел прямо в глаза Елизару Богдановичу.

— Вас интересует только самый честный ответ?

— По-вашему мы собрались здесь, чтобы играть в игры? Конечно, только честный ответ.

Я выдохнул. Настал тот момент, которого я опасался больше всего.

Глава 25: где я рассказал всю правду Елизару Богдановичу

— Что ж, похоже придётся выложить, как есть.

— Будьте так любезны, Александр Васильевич.

— Сознание и память другого человека переместились в это тело и всё смешалось воедино. Моё прошлое отсюда, моё будущее оттуда. Иногда приходится прикладывать серьёзные усилия, чтобы не потеряться во всей этой вакханалии.

Сердце забилось, словно бешеное. Я бы хотел зажмуриться и ждать реакции ректора с закрытыми глазами. Но я не мог вести себя, как баба на выданье. Поэтому я стоял и смотрел в глаза Елизару Богдановичу. Оба глядели не мигая.

Повисла очень долгая пауза. Настолько долгая, что я даже начал оглядываться по сторонам, вдруг чего произошло? Но нет. Ректор стоял и думал.

Я ждал, что он в один момент громко рассмеётся или скажет, что я лжец. Но этого, к моему удивлению, не произошло.

— Ну конечно, точное совпадение. Именно этот день и примерно это время суток, с поправкой на преодоление межматерья.

Он ходил из стороны в сторону и что-то бубнил себе под нос. Затем внезапно остановился и повернулся ко мне.

— Вам знакома такая фамилия, как Оленковский?

— Ольшанский? — переспросил я.

— Нет, Ольшанский — это человек, который спутал протоколы. А Оленковский — это видный учёный, специалист по теории струн и квантовой физике. Между прочим, самый молодой специалист в этих сферах. В мире.

— Нет, никогда не слышал, — ответил я.

— Именно он запускал Сферу в тот же день, примерно в то же время, — Елизар Богданович сделал шаг навстречу мне, — У него точно есть ответы на наши с вами вопросы.

Я пребывал в недоумении. В моём «переселении» была закономерность? Это результат эксперимента? Или какое-то зловещее совпадение? Или и то, и другое.

— Подождите, я не понимаю, — сказал я, покрутив головой.

— Сейчас я не могу дать вам ответы, но мы обязательно разберёмся, — подытожил он, — Вы обязательно познакомитесь с Оленковским. Эта встреча неизбежна. И произойдёт она, скорее всего, на Кубе.

Я чуть ли не стал прыгать от радости, но сдержался.

Он сделал паузу, чтобы закурить ещё одну сигарету.

— Елизар Богданович, есть ещё один вопрос.

— Да, слушаю, — он затянулся сигаретой.

— Что было в том письме, что вы передали Калганову?

Ректор улыбнулся.

— Я написал, что Канарейкин Александр Васильевич никогда в жизни не выберет КГБ. И предложил поспорить на сто рублей. Теперь Калганов мне должен денег.

— Так вот почему он так старался, — улыбнулся я.

— Несомненно.

А я-то думал, что там было что-то ужасно серьёзное. А здесь обычный спор двух высокопоставленных людей. Оказывается, у Елизара Богдановича тоже есть чувство юмора.

— А что с Щепкиным? — продолжил я, пользуясь благосклонностью ректора.

— А что с ним?

— Ему будет предложена работа? Его будут «колоть» так же, как и меня?

Елизар Богданович снова улыбнулся.

— А вот это уже не ваших ушей дело, Александр Васильевич. Всё, что вам положено знать, вы и так знаете. Думаю, сумеете развить мысль, если захотите.

Я кивнул.

— И теперь самое главное, у нас с вами не так много времени. Вам нужно иметь безупречную репутацию и полностью закрытую сессию, чтобы я мог вас взять в первую командировку на Остров Свободы.

У меня глаза загорелись.

— Не так быстро, Александр Васильевич, — поднял он руку, — За предстоящие двадцать дней у вас работы столько, что можете свихнуться, — он сделал паузу, — Тем не менее, у меня не возникает особых сомнений на ваш счёт. Такое редко происходит. Обычно люди заставляют меня нервничать и сомневаться. Но это не ваш случай. Сделайте так, чтобы оно и дальше продолжалось в том же духе.

Я кивнул.

— Дальше, — он полез в карман и достал плотную бумажку в целлофане, — это билеты на самолёт.

У меня едва челюсть не отвалилась от изумления. Но я держал себя в руках.

— Однако, прежде чем вы их получите, нужно будет подписать кое-какие бумаги. Пойдёмте.

Мы дошли до его роскошной волги бордового цвета. В силуэте угадывался уже привычный образ, но каждая деталь словно была улучшена до максимума. Колёсные арки, диски, зеркала, стойки, двери и даже дверные ручки. Последнее и вовсе произведение искусства: всё те же хромированные прямоугольные «открывашки», но чуть более вытянутые и не такие толстые. Когда я дёрнул ручку передней правой двери, щелчок был глуховатым и не ярким, мягкость движения ручки не могла сравниться с тем, что я помнил из прошлой жизни.

Усевшись в салон, я обомлел от уровня комфортабельности. Если бы я не знал нюансов местной реальности, я бы подумал, что это какая-то иномарка в кузове волги.

Но нет. Всё, что я видел, было советским. И тем больше меня поражал тот факт, что Союз во многом преуспел, но при этом до сих пор не мог разобраться с товарами повседневного спроса.

Елизар Богданович достал из мягко выехавшего откидного бардачка документы и твёрдую папку.

— Хороша, не правда ли? — улыбнулся он, намекая на свою машину.

— Не то слово, — промямлил я, не в силах оправиться от впечатления.

— Партия снабжает своих верных подданных, — улыбнулся он, — но вернёмся к нашим баранам.

Он протянул мне бумаги, которые лежали на твёрдой папке.

— Я обязан вас спросить, Александр Васильевич, — он поправил очки, — готовы ли вы вступить в ряды Службы Международного Вещания в качестве внештатного корреспондента?

У меня глаза забегали. Внештатный корреспондент? Служба Международного Вещания? Чёрт, а может и стоило согласиться на КГБ? Там меня хотя бы нормально оформили.

Впрочем, какая разница, как меня оформят? Моя цель у меня прямо перед носом, и я ни за что в жизни не упущу этот шанс.

Почти не раздумывая, я поставил подпись везде, где было необходимо.

— Замечательно, — он забрал у меня бумаги, — Не думайте, что, если есть билет, значит можно не напрягаться. Я также легко его верну, как и получил.

— Даже не было в планах.

— Не подведите меня, — он протянул мне билет, — всё остальное уже перед вылетом. Вы получите все инструкции.

Вновь повисла длительная пауза. Я не мог поверить, что моя цель почти достигнута. Меня и Кубу разделяли всего… Кстати, сколько часов лететь до Кубы? Я даже примерно не мог представить.

— Я сейчас поеду в центр, вас подбросить до ближайшего метро? — поинтересовался он.

— Нет, спасибо, я своим ходом, — сказал я.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Канарейкин, шутки кончились. Вы будете служить на передовой. Держите это в голове. Я своё слово сдержу, если вы сдержите своё.

— Думаете после такого разговора я захочу нарушить наши договорённости?

— Я просто вам обрисовываю картину. Чтобы потом не было слёз. Чтобы потом вы не умоляли меня вернуть вас, обещая, что ошибки больше не повторятся. Я не даю второго шанса. Запомните это.

— Запомнил.

— Замечательно, а теперь, раз уж вы своим ходом, то ступайте. Не знаю, почему молодёжь так любит дождь? Нет, правда. Ересь какая-то. Всего хорошего!

Я вышел из машины, и он резко стартанул с места. Волга была податлива, ревела, словно злющий маслкар. Сзади выглядела потрясающе. Я немедленно захотел себе такую же. Даже в прошлой жизни я мечтал купить ГАЗ-21, а в этой жизни такой ГАЗ-21, что можно и руку на отсечение дать, лишь бы владеть им.

Изморось сменилась туманом. Я стоял и смотрел на Дворец Советов, не мигая.

Этот мир был одновременно таким далёким, таким неизведанным, но в то же время таким родным и понятным. Здесь гордо возвышались нереализованные проекты Союза, штамповались современные, мощные и красивые автомобили, которые могли спокойно конкурировать с западными.

А космическая программа? Какая сейчас космическая программа? Сколько было в итоге отправлено «Венер»? Куда ещё отправили спускаемые модули?

Что ещё было реализовано из того, что не смогли дожать в том Советском Союзе, откуда я родом из прошлой жизни? Буран? Ракеты сверхтяжёлого класса?

Вдруг электромобили, созданные к Олимпиаде 1980, здесь гораздо более мощные и функциональные? И вдруг мы сможем конкурировать с Китаем в 2022-м году, когда будет засилье электромобилей?

А что с Китаем? Сколько сейчас у Советского Союза ядерных боеголовок? Гонка вооружений продолжалась? Американцы высадились на Луну? А мы высадились?

А вдруг Гагарин до сих пор жив в этом мире, и его можно увидеть собственными глазами?

Столько вопросов и все ответы где-то рядом, главное открыть глаза пошире.

Я вдохнул так глубоко, как только мог. Свежий воздух заполнил лёгкие, стало легко и хорошо. Впереди меня ждали три зубодробительных недели. Каждый день будет прожит, как последний. Но ничто из этого меня не пугало. А только воодушевляло.

Когда родители услышат эту новость, они будут в шоке. Но что поделать? Таков мой путь. Я сам его выбрал. И несмотря на все трудности, что выпали на мою долю, я пришёл именно в то место, куда и направлялся.

Хотя, надо признаться, судьба пыталась меня отвести всеми возможными способами.

Ночь словно замерла, на площади ни единой души, вся Москва застыла в ожидании. В ожидании, когда я заору во всю глотку, подпрыгивая на месте.

— ДА-А-А-А-А-А-А-А! ДА, СУКИНЫ ДЕТИ! ДА МАТЬ ВАШУ! ИДИТЕ ВСЕ НАХЕР! Я СДЕЛАЛ ЭТО!

Хорошенько прооравшись, я сплясал, затем достал билеты из кармана, ощутил кончиками пальцев плотность бумаги. Гладкая фактура, с отпечатанными советскими летерами. Я даже понюхал этот билет. Восхтительный запах целлюлозы и типографской краски. Потрясающе. Точно также я носом забуривался в детстве меж глянцевых страниц комиксов, чтобы вдоволь надышаться химозой.

Восхитительно!

Я положил билет во внутренний карман пальто и устроил бой с тенью. Каждый противник, который возникал передо мной, неизбежно падал. Через две минуты я запыхалс. Настолько активно бился. Плюхнулся на лавочку и задрал голову. Ничего не было видно через туман, только оранжевые расплывчатые разводы подкрадывались от мигающих ламп фонарей.

Я готов.

* * * * *

В 12:00 следующего дня я встретился с Леной возле Парка Горького. Она тут же протянула мне барсетку. Та была аккуратно зашита и полностью восстановлена. Даже кожа блестела. Разумеется, было видно, что барсетка пережила многое, но я даже не подозревал, что можно было настолько умело её восстановить.

— Лен, это просто потрясающе! — воскликнул я. — Как тебе удалось?

— Бабушка научила, — скромно улыбнулась она.

Кораблёва стояла в воздушном белом сарафане, волосы аккуратно убраны. На ногах скромные белые балетки, на правой руке алый браслет.

Никаких сумочек, никаких телефонов и аксессуаров. Всё, что мельтешило перед глазами в 2025 году, здесь не имело права существовать.

Единственное, что Лене было нужно, так это билет на обратную дорогу. И я видел, как она его аккуратно сложила в крохотный кармашек на талии.

Мы стояли и смотрели друг другу в глаза. Меня поражало то, от чего человечество отвыкло в моей прошлой жизни. Отсутствие отвлекающих факторов. Никаких вывесок, никаких телефонов, никаких роликов на ютубе от любимых блогеров, которые вышли только что и нужно было срочно глянуть.

Нет. Только я и Лена. И тут мне стало не по себе. Если это не свидание, то чем нам заниматься? Просто разговаривать? А если свидание, то я, получается предам Машу. Я этого не хотел.

Мда, вот тут, конечно, телефон бы пригодился, как отвлекающий фактор. А так придётся крутиться. Сначала купим по мороженому. Потом квасу. Потом можно будет постоять и посмотреть на залитую солнцем Москву-реку.

Затем зайдём в Нескучный сад, хотя нет, не зайдём. Нескучный сад для парочек, а мы не пара и не будем ею. Несмотря на то, что у Ленки потрясающие стройные ноги и восхитительная талия, перетекающая в небольшую, но эффектную грудь.

Так, стоп, Канарейкин, взял себя в руки!

И тут я понял, что раз она отремонтировала барсетку, значит она видела всё, что находилось внутри. Поняв по моим глазам, что я догадался, она тут же затараторила.

— Саш, я ничего не брала, честно, честно, хочешь проверь. Всё на месте, — она сделала паузу, — некоторые из них очень и очень красивые. Вот бы увидеть когда-нибудь такое и на своём пальце.

Я пока не знал, что сказать. Кольца — это последнее, что меня волновало.

— Но ты не подумай, я не из тех, кто намекает на всякое, нет. Дура что ли? Я видела бирочки. Триста рублей, четыреста двадцать, это же ужас, как дорого. Так что просто мысли вслух, не обращай внимания.

— Да меня не кольца волнуют, Лен.

— Ах ты про пистолет Токарева?

Она так спросила, будто там не оружие было, а обычный половник.

— Да не говори ты так громко, Лена! — прошипел я, оглядываясь по сторонам.

— Всё в порядке, Саш, я же с байкерами якшалась. Там постоянно у кого-то волына, а то и две. Насмотрелась. Удивилась, правда, что и у тебя есть. Ну а что? Зато, если кто пристанет, не придётся кулаки марать.

Она так спокойно об этом всём говорила, что образ слабой девчушки, которая ухаживала за бабулей, мгновенно растворился.

Лена подхватила меня под руку.

— Пойдём?

Мы отправились гулять, и с Леной оказалось на удивление просто. Она ни к чему не принуждала, не была требовательна, ни на чём не настаивала. Она была готова пойти куда угодно, делать что угодно, лишь бы только вдвоём.

Она искренне радовалась мелочам, таким как обычный рожок с мороженым, она махала людям, что проплывали мимо на теплоходе «Москва», а те ей махали в ответ.

Настолько высокий контраст по сравнению с тем, что я видел ранее. Она была олицетворением простой, красивой и улыбчивой девчонки, что я видел в старых советских фильмах в прошлой жизни. Словно Лида из «Приключений Шурика», она светилась и радовала своей лучистой радостью.

Внешне, безусловно, она была даже близко не так эффектна, как Маша. Поставить их рядом и выбор будет очевиден. Но пока Маша была в Карелии, а Лена здесь, то Кораблёва казалась лучшей девушкой на планете Земля.

— Ну куда ещё сходим, Саш? — она тянула меня за руку. — Может в Нескучный сад?

— Нет, не стоит, — ответил я, понимая, к чему всё шло.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, — начала умолять Лена, — ну почему нет? Там же так интересно и здорово.

Я не мог долго сопротивляться. Это было просто невозможно. Такая искренняя, тёплая и приятная девчонка. До чего же странно. Наша первая встреча была совсем не такой.

— Ладно, пошли.

И мы отправились гулять. Листья отбрасывали прозрачные тени на дорогу, сквозь них поигрывало бликами полуденное солнце. Лена начала играть со мной в салочки, и я не удержался начал ловить. Ну подумаешь, простые салочки. Вот я за ней и бегал. Всё не мог осалить.

В конце концов разозлился и просто схватил её за талию. В итоге мы оказались в совершенно неловком положении. Я обхватил её руками и сказал, что осалил, а она стояла, не двигаясь и тяжело дышала.

Я отпрянул назад, поняв, к чему всё пришло, она развернулась раскрасневшаяся, но довольная. Такого румянца на щеках я давно не видел.

В прошлой жизни Юлька не баловала своей естественностью. Тут же разгорячённая и такая искренняя Лена.

Так, ну-ка отбросил эти мысли в сторону!

— Лен, давай я провожу тебя до вокзала?

— Как? Уже всё?

— Да, мне нужно готовиться к экзаменам. Мне надо получить все пятёрки.

— Типичный отличник, — улыбнулась она, — но мы же ещё погуляем? На следующей неделе?

— Нет, Лен, у меня экзамены, — отрезал я, — у тебя вообще-то тоже.

— Ну я не в МГУ учусь, поэтому зубрить, чтоб от зубов отскакивало, мне не обязательно.

— Понятно, но после экзаменов я в любом случае пропаду. Не знаю на сколько. Возможно, даже на всё лето. Я не знаю.

— Но куда?

— Не могу сказать. Секрет фирмы.

Полы её сарафана подхватил ветер, и она стеснительно его начала удерживать, пока порыв не закончился. Залилась краской. Отчего стала ещё милее.

— Но мы увидимся хотя бы в сентябре? — всё ещё не теряя надежду спросила она.

Я вздохнул. Почему она так цеплялась за меня? Неужели, я ей настолько сильно понравился?

— Не знаю, Лен, я уже к сентябрю жениться должен.

Её лицо омрачила тоска.

— А ведь всё было бы намного проще, если бы я жила в Москве, — с придыханием сказала она.

И тут я заметил странное. Порыв ветра снова зацепил её сарафан, на этот раз его задрало так сильно, что я даже увидел её нижнее бельё. Но не оно привлекло моё внимание, а огромный, фиолетово-алый синяк на правой ноге.

У меня аж брови подскочили. Как я его раньше не замечал? И откуда он вообще взялся?

— Так, стоп, Лена, это что такое?

— Да это ветер дурацкий, — она снова раскраснелась, — вот уж не думала, что в такую погоду будет так ветрено.

— Нет, чёрт подери, я не про ветер!

Я нагло подошёл и задрал её сарафан, показывая на синяк. Она тут же одёрнула его обратно.

— Саша! Что ты себе позволяешь?! — её глаза злобно сверкнули.

— Под дурочку не надо косить, — осадил её я, — Синяк откуда?

— Да просто ударилась об косяк, — она начала прятать глаза.

— Ударилась об косяк?! — возмутился я. — Ты думаешь я не отличу синяк, который появляется от удара об косяк от синяка, который явно появился после целенаправленного удара по бедру? Тебя били?

Она опустила глаза.

— Не молчи! Дура, тебя били или нет? — я всплеснул руками. — Хотя зачем я спрашиваю, я же знаю, что да.

— Саш, да не обращай внимания, это всего лишь синяк. Не на лице же.

— Ещё бы он был на лице! — я повысил голос. — Это Батя? Или Дрозд? Или Бочка? Я убью этих ублюдков!

— Я бы и сама могла! — внезапно сжала кулаки она и посмотрела на меня с отчаянной злостью. — Думаешь, я не могла бы взять твой пистолет и пристрелить кого-нибудь из них? Дело вообще не в них.

— Я образно сказал, — бросил я, — подожди, ты раздумывала о том, чтобы использовать мой пистолет?

— Нет, я тебе тоже образно говорю, — она скрестила руки на груди и смотрела на меня обиженно исподлобья, — надо было испортить такую хорошую прогулку.

— Теперь я виноват?

— Ну а кто ещё? Мог бы и не задирать мне сарафан.

— Как я могу на это спокойно смотреть?

— А ты не смотри!

Я подошёл к ней поближе.

— Скажи честно, тебе нужна помощь? Они на тебя давят? Они заставляют тебя делать что-то, что ты делать не хочешь?

— Нет.

— Лена!

— НЕТ! — она отвернулась. — Всё, Саш, я поеду домой. Я тебя услышала.

— Вот так вот? Дай хоть провожу до вокзала.

— Не нужно, — бросила она, — Дурак ты.

— Да схренали дурак-то?

Но она не ответила и ушла. Я остался наедине со своими мыслями. С одной стороны, я хотел помочь ей. Во мне буквально бурлило негодование. Я был на сто процентов уверен, что этот синяк оставил Дрозд или Батя. С другой стороны, мне нужно было готовиться к экзаменам и к вступлению в должность внештатного корреспондента СМВ.

Чёрт, ну нельзя же было просто так её отпустить? Я помчался за ней и остановил на полпути к выходу из парка. Вероятно, она этого и ждала, после чего тут же уткнулась лицом в рубашку и обхватила меня руками.

— Обо мне никто так не заботился, извини, я сначала вспылила, а потом поняла, что сотворила хрень. Но из-за гордости не могла развернуться и прийти обратно.

Я положил ей ладони на плечи.

— Ладно, Лен, ну что ты разошлась в конце концов?

— Не зна-а-аю, просто иногда накатывает, так плохо, когда рядом с тобой никого нет.

И ведь я не мог сказать, что она драматизировала. Всё действительно так. Она осталась одна, и она отчаянно нуждалась в помощи. Я её отодвинул чуть от себя и посмотрел в глаза.

— Так, давай подбирай свои слёзы, успокаиваемся, — произнёс я умиротворённым голосом, — Сейчас пойдём накормим тебя в бистро, и разберёмся, что со всем этим делать.

— Правда?

— Я слова на ветер не бросаю.

— Да чего с этим сделаешь? Разве что переезжать куда-то.

— Вот об этом и потолкуем.

* * * * *

Она мне всё рассказала. От и до. Про то, как Дрозд постоянно забирал у неё деньги под предлогом «взаймы», а по факту навсегда и на бухло. А что ему сделала бы беспомощная девушка? Ничего.

Лена рассказала, как она подрабатывала уборщицей, собирала бутылки, выходила на смены в универсаме. Всё лишь для того, чтобы помогать бабушке и, чтобы было на что жить.

С завидной регулярностью воробьёвские устраивали попойки у неё в квартире, пока бабушка была в другой комнате.

Каждую секунду, пока я всё это слушал, мне хотелось встать, взвести Токарев и пойти расстрелять их всех. Но я нашёл в себе силы сдержать гнев.

— Саш, да я справлюсь, — она уже успокоилась, — справлялась же до этого как-то.

— Они к тебе приставали? — строго спросил я.

— Руслан меня защищает от других. Но если бы его не было…

Она не договорила. Руслан — это Батя. Хоть что-то порядочное в этой гнилой скотине было.

— Так, ладно, — заключил я, — Мы поступим следующим образом.

Глава 26: где я достиг своей цели

Я сказал, что поговорю с родителями и отправлю её в Брянск. Там пустовала моя комната. Лето она проведёт там, заодно будет помогать маме по хозяйству. А когда я вернусь, то разберусь с Воробьёвскими. Пошаговый план, как я буду разбираться с ними — уже был готов. Но я не спешил его излагать Лене. Рассказал только про Брянск.

— Тебе всё понятно?

Она кивнула, в глазах промелькнула надежда.

— Твоя задача собрать всё самое необходимое, затем мы доедем до Брянска, я познакомлю тебя с родителями и оставлю там.

— Они точно не будут против?

— Нет, они будут счастливы. Просто доверься мне.

— Хорошо.

— Когда я вернусь, я со всем разберусь. Воробьёвские больше не будут использовать ни тебя, ни твой дом. Никогда. И ты будешь жить спокойно, счастливо, а ещё мы тебе найдём собаку, как и договаривались.

— Мне нравится порода колли, — прошептала она.

— Почему я не удивлён? — буркнул я себе под нос. — Короче, про собаку потом, это сейчас не главное. Главное я уже озвучил, поняла?

Она кивнула, и мы отправились на вокзал. Там она меня ещё раз обняла, я, как обычно, сдержанно положил ей ладони на плечи.

— Значит, мы ещё увидимся, это хорошая новость, — улыбалась она.

— Хорошо тебе доехать, — сухо произнёс я, — аккуратнее там.

* * * * *

— Канара, вот теперь моя очередь ломать тебе лицо! Ты охренел?!

Тёркин стоял и орал на меня так, что аж слюна летела во все стороны. Я это терпел, потому что отчасти он орал за дело. Но я не собирался рассыпаться в извинениях. Я был готов к этому разговору.

— Так, Тёркин, у тебя всё? Можем поговорить нормально? А то я чуть не оглох.

Он стоял с глазами, красными от ярости.

— Да ты издеваешься надо мной, Канара?

— Слушай, баш на баш, косяк на косяк. Ты меня втянул в блудняк, я подвёл тебе на деле. Квиты. Чтоб ты знал, я это не делал специально. Так вышло.

— Так вышло?! Канара, ты с дуба рухнул?! Там кольца! На кучу денег.

И тут он сделал паузу.

— Правда, проблема в том, что я сумки перепутал, — добавил Тёркин.

— Ну вот видишь… — хотел было свести на нет весь спор я, но он перебил.

— Не видишь! Я тебя ждал на платформе, как и договаривались, а ты меня кинул!

— Успокойся, меня Воробьёвские приняли, и Батя чуть не зарезал, я в больницу попал после этого.

— Что? — у Димана округлились глаза. — Чего же молчал?

— Ну как тут прорвёшься через твои матюги?

— Чёрт, ладно, Канара, в любом случае всё сорвалось. Но я надеялся, что смогу у тебя перехватить сумку. Надеюсь, ты не пользовался пистолетом?

— Разумеется, пользовался.

— Чёрт, тебе ничего нельзя доверить! — он всплеснул руками.

— А как мне нужно было отбиваться от банды байкеров с ножами?

— Что?

— Воробьёвских!

— В смысле? Какие байкеры?

— Воробьёвские, Диман, как же до тебя туго доходит.

— Да в жизни они не были байкерами, — опроверг Диман, — ходили просто по району, да камни пинали. Иногда стрелку забивали Келарским.

— Так вот, теперь это банда байкеров, которые рассекают на Уралах и ИЖах.

— Откуда у них мотоциклы, не приложу ума? — стоял Тёркин нахмурившись.

— А мне почём знать? Короче, грохнуть меня хотели, еле отбрехался. Но теперь у меня с ними личные счёты.

— Да окстись, если они связались с байкерами, там всё серьёзно.

— Ага, будь Ленка твоей девушкой, ты бы стал терпеть их выходки по отношению к ней?

Тёркин всё ещё не знал, что Лена не была моей девушкой. И я воспользовался этим. В конце концов так будет проще его переманить на свою сторону. А хорошо поставленный удар Тёркина мне пригодится в будущем.

Глаза у него тут же загорелись яростью.

— Что они с ней делали? Ну-ка выкладывай.

Я ему рассказал всё, что мне рассказала Лена.

— Охренеть! Они были нормальными пацанами. Ровными, спокойными, иногда дрались за район. Но не более того. А теперь тут творится хрен пойми что. Чёрт, Канара, хорошо, что ты мне рассказал. Когда мы отправимся их закатывать в асфальт? Ленка хоть мне и не подруга, но за девушку своего друга я готов порвать. Да и просто за такое отношение к девушкам. Чёрт! Синяк на всю ногу? Да я этому Дрозду череп сломаю!

— Да подожди ты, не спеши, я Ленку отправлю к себе в Брянск. Лето она поживет с моими, по хозяйству поможет, там сейчас руки нужным будут. А потом осенью разберёмся уже с ними.

— Добро, Канара, если что, я на подхвате.

— Спасибо, Диман.

— Но вернёмся к нашим баранам.

— Ой, тоже тут не надо устраивать давление на ровном месте, вот твои побрякушки.

Я протянул ему сумку.

— Э-э, Канара, что с сумкой?

— Побывала в передряге, ничего серьёзного, Лена зашила всё.

— Охренеть, это она ещё хуже выглядела? Да ты с ума сошёл?

Он открыл сумку и начал всё проверять.

— Диман, пока ты всё не проверил, я тебе сразу скажу, что я кое-что оттуда забрал.

Он посмотрел на меня такими глазами, будто сейчас на месте пристрелит.

— Это кольцо. Я его уже подарил. Я женюсь, Дим.

В глазах у Тёркина жёсткое смятение. Он одновременно хочет меня убить и обнять.

— Чёрт тебя дери, Канара, ты Ленке кольцо что ли подарил? Ну ты просто…

Он не знал, какую мне дать характеристику.

— Но ты должен вернуть его, Канара. Это не обсуждается.

— Не могу. Я… — и тут я завис, понимая, что не знаю, как сказать, что кольцо уже далеко отсюда. — Короче, смотри, то кольцо стоило двести шестьдесят рублей. Вот держи тридцать рублей бумажками. Это моя доля. А сверху забирай ещё и вот это.

Я достал из сумки два фотоаппарата Зенит.

— Это ещё что? — нахмурился Диман.

— Это два Зенита, первый можно за сто десять рублей продать, а второй дороже. Не знаю точно за сколько. Но этого должно хватить, чтобы покрыть расходы на кольцо. Ещё у тебя пятнадцать моих рублей, оставь их себе.

— Ага, и на что ты жить будешь?

— Как-нибудь разберусь, что-нибудь придумаю.

— Так, — Тёркин огляделся по сторонам, — ты куда-то погнал, короче. Давай сюда сумку и кольца. Остальные на месте?

— Да, я всё перепроверял по несколько раз.

— Хорошо. Тогда я встречусь со своим человеком, камеры сам продашь. И держи деньги наготове. Если понадобятся — пулей ко мне и отдашь. Но я постараюсь сделать от себя, чтобы не понадобились. Тридцатку себе оставь.

Я прищурился.

— А чего это ты такой добрый?

— Ну как? Ты же женишься скоро, а где свадьба, там и дети. Тебе деньги явно нужнее.

— Нет уж, Диман, забери всё, что я тебе должен. Я полностью беру на себя эту ответственность.

— УБРАЛ ЭТО ОТ МЕНЯ! — внезапно гаркнул он. — Семья и дети — это святое. Так что, чем смогу — помогу.

Чёрт, он был ко мне настолько добр, что я не выдержал.

— Да я на Машке женюсь, Диман, на Машке! А не на Ленке. Лене я просто по доброте душевной помочь решил, не девушка она мне. И ничего у нас с ней не было. А теперь, будь так любезен, забери камеры и деньги.

Он застыл в изумлении. Но через пару секунд улыбнулся.

— А я знал, что ты однолюб, не похож ты на ловеласа. Слишком честный и добропорядочный.

— И что? Бери давай! — настаивал я.

— Ещё чего? Ты же про предложение не наврал. Только про девушку.

— Ну наврал же?

— С кем не бывает? Я тебе тоже наврал про Глебыча, не просил он меня покупать инвентарь, ха! Теперь мы квиты.

Кажется, это была ответочка мне на то, что я сказал про блудняк.

— Ну ты хитрый, козлина, — прошипел я.

— Эй, за языком следи, — приказал Тёркин, — положняк не поменялся, ты всё ещё будущий женатик с будущими детьми. Ни деньги, ни камеры не возьму, понял? По крайней мере сейчас. Потом, если понадобятся — обращусь. Но постараюсь не обирать.

— Да хоть оберёшь, кольцо дорогое, деньги должен, всё по факту.

— Завязывай, тебе придётся меня вырубить и распихать всё по карманам. А я не дамся, у меня Токарев.

Он рассмеялся, а я плюнул в сторону.

— Ну, Тёркин, ну чёртов… — я недоговорил.

— Чёртов кто? — он задрал подбородок. — То-то же, нефиг тут мне прозвища придумывать. Пошли лучше по газировке с сиропом выпьем. Ты угощаешь.

— Ну, разумеется.

После того, как мы налили себе по стакану и выпили всё залпом, я решил поинтересоваться касательно самого важного. Что мне по сей день не давало покоя.

— Диман, ты тележку-то хоть отвёз?

— Какую тележку?

— Ту, на которой мы везли мешки с сахаром.

Он многозначительно замолчал, а его глаза забегали.

— Значит, не отвёз, — констатировал я.

— Канара, ну вот ты как обычно, со своими загонами.

— Никакие это не загоны, а принципиальный момент. У простого люда стащили. Ну-ка, повезли обратно. Вместе стащили, вместе повезём.

— Да я даже не помню, что за район это был.

— Не переживай, я помню.

— Зараза.

— Погнали к Мельцеру.

— Хоть бы его не было на месте.

Но, как назло, Тёркину, Мельцер был на месте. Тренер по боксу — самая стабильная величина в этом мире.

— Опа, Канарейкин, куда пропал? На тренировках тебя не видно, — всплеснул руками Юрий Глебович, — выкину тебя из состава, делов-то.

— В больнице лежал, Юрий Глебович, — ответил я.

— Причина уважительная, да как ты попал туда?

— Долгая история.

— Юрий Глебович, — обратился к нему Тёркин, — нам бы тележку забрать. Ту, в которой был…

— Песок? — перебил его Мельцер. — Ты про телегу с песком?

— Да, да, с ним самым.

— Так я её приспособил уже. Не отдам.

— Так мы, — замялся Тёркин, — как бы вам это сказать.

— Говори, как есть.

— Мы её украли.

Мельцер выпучил глаза.

— Ну вы чертята оголтелые, что ещё интересного расскажете? Может уже успели кокнуть кого-нибудь, засранцы? Что ещё от вас ждать?

— Да мы просто забрали её ночью, а вот Канара…

— Кто?!

— Ну, Канарейкин, он сказал, что надо будет вернуть. И вот мы хотим вернуть.

— Это правда? — повернулся ко мне Мельцер, прищурившись.

— Да, — кивнул я, — я ему разрешил это сделать только с условием, что отвезём обратно.

— Ладно забирайте, — буркнул Юрий Глебович, — у простого люда воровать нельзя, — он пригрозил пальцем, — Ни у кого нельзя! Но у простого люда в особенности.

Мы кивнули, он выкатил тележку, и мы спешно отправились с ней через весь город. Потому что в метро такое перевозить было нельзя, а в автобусах и трамваях — час пик. Не втиснулись бы.

— Ну что, ещё двадцать километров, но уже обратно, — произнёс Тёркин недовольным тоном, — А ведь могли бы просто забить.

— Нет уж, Диман, мы довезём эту тележку и отдадим его тому, кто в ней нуждается. А я уверен, что там обычный мужик, который эту тележку покупал на свои честно заработанные.

— Да точно так же он тиснул её, как и мы у него. Обычный круговорот тележек со строек на жилые районы.

— Увидим.

Спустя несколько часов пешего хода по солнцепёку, мы наконец добрались до места назначения. По пути мы даже пару раз сбились с дороги, но потом выяснили у прохожих, куда нужно идти и снова вставали на нужный маршрут.

На районе пришлось поискать тот самый дом, но спустя минут тридцать мы наконец его нашли. Пришло время поставить тележку туда, где она была взята.

— Вспоминай, Тёркин, где ты её тиснул?

— Да где-то рядом с подвалом, не вижу этого места.

— Вспоминай место.

— А вот оно!

Он показал пальцем, и мы устремились к торцу дома. Там корячился какой-то мужик, перекладывая камни бордюра. Услышав звук тележки, он обернулся, и мы увидели красное лицо. Мужик явно вчера «отдыхал» с бутылочкой водки. Но виду старался не подавать.

— Ох матерь! — воскликнул он. — Михалыч, пришли черти с твоей телегой, я их задержу!

Он тут же бросился на нас, а со всех сторон из ниоткуда повылезали мужики.

— Чёрт, Канара, ну вот и влипли!

— Дёргаем!

Тёркин бросил телегу, и мы дали дёру. Но мужики оказались не промах, гнались за нами со всех ног. Позади мы слышали маты, крики, угрозы и чего только нам не обещали, от скорой смерти, до посадки в тюрьму.

Благо, мы с Диманом постепенно отрывались от мужиков, которые оравой из пяти человек неслись за нами до последнего. Но молодость и дурь творят чудеса. Под адреналином можно бежать на всех парах очень и очень долго.

Наконец удалось оторваться от самого выносливого, мы пробежали ещё метров сто и остановились. Я тут же ударил Тёркина в плечо.

— Ха! — выдохнул я. — Тебя чуть за задницу не схватили.

— Это тебя чуть не схватили, — ответил он, — а меня даже в теории не могли догнать.

— Пф-ф, я бегаю быстрее тебя, дубина, — я ему бросил вызов.

— Хочешь проверить? — Тёркин принял вызов.

И мы оба сорвались с места, как ужаленные. Бежали ещё метров триста, не меньше. На максимальной скорости. Никто не хотел проигрывать в этом импровизированном забеге. В итоге я был всё-таки чуточку быстрее.

Затем мы сцепились в лёгком спарринге, я надавал ему пощёчин, а он мне всадил пару ударов по брюшине, а ещё разочек отвесил лоукик прямо в бедро.

Я аж слегка просел от этого удара.

— Ты это где научился? — недоумевал я. — Мельцер такому не учит.

— А я сейчас прохожу подготовку. В том числе спортивную, — бросил он довольным тоном, — Помнишь, я тебе говорил, что я у ректора на особом счету?

— Ну.

— Вот не просто так я это тебе говорил, Канара, — улыбнулся он, — Подписал кое-какие документы. Может когда-нибудь тебе расскажу в чём дело.

И тут до меня наконец-то дошло. Его тоже вербовал Калганов. Только в отличие от меня, он, скорее всего, выбрал КГБ. И сейчас он активно занимался подготовкой. Физическую форму тоже подтягивал. Я, конечно, сомневался, что в КГБ обязательным требованием было владение навыками кик-боксинга, но и утверждать обратное не мог.

— Тёркин, ну давай уже скажи, мы с тобой скорее всего в одном озере, просто в разных лодках.

— Э-э, нет, дорогой мой друг, я тебе ничего не скажу. И все твои догадки — всё фуфло. Забудь. Мы ни о чём не говорили.

Но он сиял. Был доволен собой и своими достижениями. Я помотал головой и ухмыльнулся. После моего возвращения многое изменится. Ни я, ни Тёркин, мы уже не будем прежними.

* * * * *

Уже в общаге я плюхнулся к себе на кровать. Барсука, как ветром сдуло. При этом, его вещи были на месте.

Я достал из кармана билеты на самолёт и начал просто разглядывать их. Никогда прежде на самолёте не летал в этом мире. Интересно будет испытать первый полёт в этом теле.

В прошлой жизни, разумеется, я летал и не раз. Ещё в 2010-х годах в Европу, а после 2022-го уже по России. Застал даже то время, когда начали испытывать наши собственные технологии в гражданской авиации. Тогда, в прошлой жизни, я был горд за то, что Россия таки смогла выкарабкаться из той дыры, что называлась девяностыми.

Хотя, кому как. Кто-то утверждал, что девяностые были лучшим временем. И если брать мужские и женские модели, то в девяностых женщина была женщиной, а мужчина — мужчиной.

К 2025-му году всё это перевернулось с ног на голову. Женщины стали занимать огромное количество управляющих должностей, перестали придавать значение семье, родным и близким. Устремились в достигаторство.

Мужчины же, наоборот, расслабилсь, начали много ныть и страдать. Понять их можно, информационный век подарил нам столько внутренних потрясений, что ещё на век вперёд хватит разгребать последствия.

Но нужно же было как-то адаптироваться, как-то вылезать из апатии, из нытья, из кажущейся непреодолимой безысходности. Хотя, это говорил во мне я — нынешний. Продукт слияния двух личностей, которые по отдельности не смогли добиться желаемого, но объединившись воедино — стали идеальным симбиозом.

Поэтому, кто я такой, чтобы судить людей из моей прошлой жизни?

И я был вдвойне рад, что мне выпал уникальный шанс прожить целую жизнь с самого начала.

А что, если это реинкарнация? В том виде, в котором она и должна быть?

Я осмотрел билет. Дата вылета: 22 июня в 06:40. Дата прилёта отсутствовала. Интересно, успею ли я вернуться обратно до осени? Или все мои планы могут пойти прахом?

Впрочем, я не хотел думать об этом. Единственное, о чём я сейчас думал, так это о том, как соберу вещи и отправлюсь в аэропорт Шереметьево. Там я простою на паспортном контроле полчаса или минут сорок. Затем сдам багаж. Потом меня обыщут, а затем пустят в зал ожидания.

В зале ожидания я буду смотреть, как стальные небесные птицы поднимаются и приземляются одна за другой, пока мой самолёт не встретит меня у трапа.

Интересно это будет Ильюшин или Туполев? Я бы хотел полетать на Туполеве. Как это будет ощущаться? Так ли плоха авиация восьмидесятых годов, как нам рассказывали в моей прошлой жизни?

Все эти мысли не давали мне покоя. Уснуть было просто невозможно. Я лежал, смотрел в потолок и представлял себе собственное будущее.

Будущее, где я наконец окажусь на Острове Свободы и собственными глазами увижу Атлантический океан, который не видел даже в прошлой жизни.

Лучшее лето всех моих жизней.

Эпилог

— Да, мам, я сдал последний экзамен.

— Ты такой молодец, Саша, на что сдал?

— На отлично, мам. Все экзамены на отлично. Так что, скоро отправлюсь на Кубу. Все хвосты закрыты.

На другом конце трубки повисло молчание.

— Дорогой, в такую опасность…

— Не переживай, я буду корреспондентом.

— Ещё хуже. Хоть штатным?

— Нет, внештатным.

— Сашенька…

Тут ворвался отец и перехватил трубку у матери.

— Александр, не слушай её, она как курица наседка. Знаешь, как на невесту твою насела? Это ужас вообще. Удачно ты себе замену прислал.

— Как там Лена? — улыбнулся я.

— Спасает нас от тоски, Саш, похороны дед Вани нас почти добили. Но Леночка, она просто чудо. Как такая дивная девчушка вообще посмотрела в твою сторону, обормот?

— Так, пап, давай тут не это…

— Да шучу я, — он прервался, — Всё, мать трубку отнимает. Давай, лети и не думай ни о чём.

— Саша! — мама так говорила, будто меня похитили. — Ну как самочувствие вообще?

— Да всё в порядке, я же говорил.

— Саша, мы приедем тебя провожать, все втроем.

— А вот этого не надо, — встрепенулся я.

— Надо, надо, Саша! — настаивала мама. — И не вздумай отказывать нам в этом. Все любимые и близкие тебе люди будут рядом, я ни за что не пропущу твой отлёт, так и знай это. И я найду тебя, даже если ты мне ничего не скажешь. Приеду в Москву и каждый аэропорт обойду. Не остановишь!

Я понимал, что отбрехиваться не было смысла. Для родителей, да и для меня тоже это было очень важное и яркое событие. Конечно, мама не хотела его пропускать. Как она вообще могла пропустить подобное.

— Тем более, ты никогда не летал, Саша, — сказала она, — Значит, тебе нужна будет поддержка. Кто тебя успокоит, если вдруг тахикардия?

— Мам, ну какая тахикардия? — улыбнулся я.

— Не смей перечить, всё.

— Мам, я буду перечить, но не сейчас.

— Упрямый баран, вот родила же на свою голову.

На заднем плане послышался голос отца.

— Ну и чего ты разрыдалась, ой, мать, — он перехватил трубку, — Рыдает, сын, прикинь? Ой, дура. Чего рыдаешь? Твой сын жив и здоров.

— Пап, можешь мне услугу оказать?

— Какую, сын?

— Сходи, пожалуйста, в кинологический центр, поинтересуйся там насчёт колли.

— Вот тебе эти колли покоя не дают, ей богу!

— Да подожди ты, я денег потом дам, ты главное спроси, есть ли возможность вообще. Может за сто или сто пятьдесят рублей, но, чтобы привезли побыстрее?

— Ничего себе ты деньгами швыряешься, — чуть ли не вскрикнул отец, — Сто или сто пятьдесят рублей? Ты там банк ограбил что ли?

— Да это на будущее, я найду эти деньги. Лене собаку хочу подарить.

— А-а, Леночке? Леночке — это дело. Это ты молодец.

Я еле сдерживался, чтобы сказать, что это не я молодец, и что Лена вовсе не невеста мне. И что собака — это как раз таки, чтобы распрощаться с Леной на хорошей ноте. А не для того, чтобы её как-то по-особенному обрадовать.

— Так, пап, ну ты узнаешь?

— Узнаешь, узнаешь.

— Спасибо.

— Ну всё, добро, обнял.

— Давай, сын, и я тебя.

Мама тут же подлетела к трубке.

— Сашенька, люблю, целую, обнимаю, аккуратнее там, Сашуль, я тебя очень прошу, пожалуйста, береги себя.

— Да всё, мам, ну пошли телячьи нежности.

— Так! Саша!

— Всё, всё, обнимаю, целую, мам.

* * * * *Я вышел на улицу, горячее июньское солнце встретило меня с распростёртыми объятиями. Я насладился моментом. На небе ни облачка.

Затем достал из кармана фотографию Маши. Хороша. Уличный фонарь, дым сигареты, сумерки и её вьющиеся локоны, подсвеченные контровым.

Чёрт, а я ведь уже скучал по ней. Те поцелуи, что она мне подарила перед уездом, будоражили воображение. Интересно, как она там в Карелии?

Я тут же метнулся к телефону, сунул в него две копейки и набрал номер. Долгие гудки. Никто не брал трубку. Скорее всего, все при делах, суетятся.

Подождал, затем набрал ещё раз минут через пятнадцать. На удивление трубку сняли. И я тут же узнал голос.

— Алло, — суетливо произнесла Маша.

— Маш, привет, — с улыбкой произнёс я.

— Саша! Наконец-то ты позвонил, а я уж думала, что ты позабыл про меня.

— Про тебя забудешь, — рассмеялся я.

— Давай тут без иронии, как дела у тебя, мой хороший?

Теплота в её голосе меня окутала с ног до головы, и я чуть не растаял прямо на месте.

— Всё хорошо, сдал все экзамены на отлично, собираюсь на рейс. Вылет послезавтра в 6:40.

— Ты ж отличник мой, — я почувствовал ласку в её голосе даже через такое большое расстояние между нами.

— А у тебя как там? Небось, вся в хозяйстве?

Маша вздохнула.

— Да всё хорошо, Саш, всё хорошо, — теперь в голосе звучала тревога.

И что-то мне подсказывало, что всё не так хорошо, как она говорила.

— Что случилось, Маш?

— Ничего не случилось, с чего ты взял?

— По голосу слышу.

— Ну вот чего толку, если я тебе сейчас буду всё выкладывать? Ты обещал приехать же. Вот когда приедешь, может всё и устаканится. Чего сейчас лишний раз воду в ступе толочь?

Мудрая женщина. Но я уже начал ёрзать на месте.

— Так, Маша, ну ка быстро рассказывай.

— Всё, Саш, — тут же оборвала она, — Во-первых, я не хочу, чтобы ты об этом думал, когда полетишь на Кубу, во-вторых, не таких масштабов трагедия, чтобы сейчас это обсасывать. Возвращайся, и я вся твоя.

Я через трубку почувствовал, как она улыбнулась, накручивая локон на палец. И действительно её речь меня немного отвлекла. Я прям зацепился за фразу «вся твоя».

— Прям вся?

— Без остатка.

— Ты сейчас улыбаешься и накручиваешь локон на палец?

— Как ты узнал?

— Я очень проницателен.

— Кто бы мог подумать, что я влюблюсь в отличника. Ведь раньше ни с кем, кроме хулиганов всяких не связывалась.

— Потому тебе Щебекин-то и не приглянулся.

— Ой, этот сразу проснулся, как я вернулась. Бегает каждый день вокруг, да около, поэтому кольцо ношу, чтобы не приближался особо.

— Как там Сырник поживает?

— Очень хорошо, мне кажется, лучшего места, чем наш дом и не найти для него. Гоняет кошаков, жрёт нашу малину, раскапывает грядки, засранец мелкий. Уши у него, конечно, огромные. Как два локатора.

— Что? В смысле?

— Уши большие, говорю.

— Но это же колли, у них не должно быть больших ушей, — нахмурился я.

— Ну я не разбираюсь во всех этих породах, Саш, бегает, резвится на своих коротеньких лапках и хорошо.

— Коротеньких?!

— Ну да, а что такого? Потом вырастет, наверное, раз это колли.

— Маш, походу, это не колли, — сказал я задумчиво.

— Да какая вообще разница, какая порода? Он любимка и этого достаточно. Мама его просто обожает. И я тоже.

— Что ж, это самое главное.

— Саш, — начала она говорить шёпотом, — вот бы ты был сейчас рядом. У меня в доме вообще никого.

— Вот оно как, — улыбнулся я, — и чем бы мы занялись?

— Даже не могу представить, — игриво произнесла она.

— Блин, время заканчивается, — бросил я, глядя на часы.

— Как обычно, на самом интересном, — проворковала она.

— Не переживай, наверстаем, — успокоил её я.

— Угу, ты давай тут слишком многого не наобещай, а то приедешь и придётся отдуваться за десятерых.

— Всё, Маш, обнял, до встречи! Постараюсь позвонить с Кубы, если будет возможность.

— Пока, мой отличник.

На том конце провода послышался отчётливый звук поцелуя.

Я повесил трубку и за мной тут же в будку вошёл другой студент, который, видимо, очень ждал, чтобы я наконец закончил разговаривать.

Затем я поднялся наверх. Уже в коридоре общаги у меня появилось странное чувство, будто что-то не так. Когда я подошёл к двери своей комнаты, я понял, что она приоткрыта. Аккуратно заглянул внутрь. Кто-то копался в вещах Барсука. Стоп! Так это же и есть Барсук.

Я вломился внутрь.

— Явился, не запылился, — тут же произнёс я.

Барсук обернулся. Он зарос рыжей щетиной, глаза у него были уставшие и злые. На моё приветствие он ничего не ответил.

— Где пропадал? — продолжал я. — Удобно воровать камеры, когда их хозяин даже не подозревает, что с ним в комнате живёт крыса?

— Да пошёл ты! — тихо ответил он.

— Ну разумеется, — рассмеялся я, — кстати, гитару ты тоже тиснул на втором курсе?

Внезапно он встал во весь рост, подошёл ко мне вплотную, ноздри у него раздувались, как у разъярённого быка. В глазах была злость, обида, желание мне втащить.

А я только и ждал того, чтобы с ним разобраться по-мужски. Пусть только поднимет свою пухлую ручонку.

И ведь правду говорили, от любви до ненависти один шаг. Я прекрасно помнил те времена, когда мы с Барсуком шлялись по ночной Москве и мечтали о том, чтобы стать крутыми журналистами, которых будут показывать по телевизору.

— Послушай, Канарейкин, — начал он.

— Слушаю внимательно, — я глядел на него, задрав подбородок.

— Радуйся, что летишь на Кубу и всё, а меня не трогай.

— Тебя бы сдать милиционерам, воришка, — улыбнулся я, — да только много чести тебе будет, целое дело заводить. Так что живи.

Он аж покраснел от злости. Я чувствовал, как он хотел меня ударить, но не решался. Едва держался. А я улыбался. Я знал, что при любом раскладе Барсук проиграет.

— Иди к чёрту, Канарейкин, — буркнул он, — Встретимся после Кубы, посмотрим, как ты запоёшь.

— Надеюсь, что не встретимся, — парировал я, — глаза б мои не видели таких людей, как ты.

Он взял сумку и ушёл. Его вещей тут почти не осталось. Может он планировал их забрать потом, а может и не будет забирать вовсе. Я не знал.

Но одно я знал точно. Мы обязательно с ним увидимся вновь. Я чувствовал это нутром. И прежде, чем это случится, мне нужно было выяснить, что он за человек. Вон оно, как бывает, если жил с другом долгие годы в общаге, ещё не факт, что ты знал его по-настоящему.

На всякий случай, я проверил свои вещи, ничего ли не пропало. Но на этот раз у Барсука хватило мозгов ничего не брать.

Интересно, что с ним в итоге приключилось? Впрочем, я без каких-либо проблем смогу выяснить это в будущем. У меня всё ещё остаётся контакт Калганова, который работает вместе с Кубинским и, скорее всего, Тёркиным.

Я постепенно обрастал полезными связями. Того и гляди стану серьёзным человеком.

Я закинул остатки вещей в чемодан, закрыл его, проверил билеты, паспорт, комсомольский билет. Ещё сутки ждать отлёта. Я не вытерплю, сам поплыву через Атлантику!

Единственное, что мне оставалось сделать перед отлётом — это пообщаться с Елизаром Богдановичем завтра. Последний разговор и инструкции по работе. Также он обещал мне выдать рабочие инструменты. Новую камеру, набор плёнок, а также проявочные материалы с химикатами.

Как я понял, мне предстояло очень много фотографировать. А фотоателье на Кубе не то, чтобы было много. Раз два и обчёлся.

Я плюхнулся на кровать и начал думать, какую камеру мне выдадут? Хоть бы Киев. Да ещё и с объективом типа Гелиоса-44. А вдруг импортную камеру дадут? Фуджифильм например? Я тогда вообще с ума сойду от счастья!

Хотя стоп. Это я в прошлой жизни привык, что всё импортное лучше, чем советское. Сейчас всё могло быть иначе. Вероятно, и Гелиос—44 уже стал Гелиосом—88. Всё могло быть.

Солнечные лучи освещали комнату полностью, я лежал щурился. Но закрывать свет не хотелось. Слишком приятно пригревало, особенно после холодной весны.

Да, точно! Нужно во что бы то ни стало достать солнцезащитные очки. И не какие-нибудь, а желательно «авиаторы». Я хотел выглядеть, как Том Круз в «Топ-гане».

Я улыбнулся. Этот фильм снимут только через 6 лет. Я обязательно поведу Машу на него в кинотеатр. Ей понравится.

* * * * *Вестник Факультета Журналистики МГУ

«Последний семестр или история самого долгого самоуправства на Факультете Журналистики

Все знают Калиткину Аллу Владиславовну. В первую очередь благодаря её жуткому нраву. Человек строгий, прямолинейный, знающий свой предмет на зубок. Она не привыкла под кого-то подстраиваться. Это тот самый преподаватель, который вселял страх одним лишь взглядом.

В её компетенциях не было ни малейших сомнений. Даже чужой предмет она могла с лёгкостью подхватить, отчитать и принять по нему экзамен.

Так, на четвёртом курсе основного потока текущего года она с лёгкостью подменила заболевшего Янина Никиту Никифоровича и взялась читать Историю КПСС.

Лишь одна черта Аллы Владиславовны находилась за гранью добра и зла. Конфликтность. Поссориться с ней было легче лёгкого, а испорченные с ней отношения зачастую заканчивались отчислением. Иногда студенты забирали документы добровольно, понимая, что ад с бесконечными пересдачами может продолжаться до самого конца обучения.

Но что, если мы вам сообщим о добровольной отставке преподавателя, которого по праву можно назвать настоящим тираном факультета?

Вы всё верно прочитали. Калиткина Алла Владиславовна отстранена от работы со студентами. А всё из-за публичного скандала, где горе-тиран угрожала студенту уже даже не отчислением, а самой настоящей расправой.

В настоящий момент собран комитет по учебно-воспитательной работе, который занимается выяснением обстоятельств дела, опросами и сбором информации.

Уже сейчас на Калиткину поступило 138 жалоб от студентов всех курсов. И они продолжают поступать.

Ректор Факультета Журналистики МГУ Кубинский Елизар Богданович сообщил, что если будет необходимо, Калиткина понесёт полноценное административное наказание за свои деяния.

Ну а мы продолжаем внимательно следить за событиями и держать вас в курсе новостей.

Автор: Олег Финошин