Межевик. Чужанские заботы

Глава 1

Обратный путь у каждого свой. Бывает, что ты возвращаешься после долгих испытаний, умудренный, опытный, ностальгирующий по прожитым в родных местах годам. В таких случаях каждый знакомый дом, обшарпанный торец магазина и даже яма на дороге вызывают теплоту.

Бывает, что ты возвращаешься от безысходности. Когда понимаешь, что обложен со всех сторон и больше отступать некуда. В таких случаях даже самые искренние улыбки и доброжелательные приветствия вызывают лишь раздражение. Чудится, будто каждый специально издевается над тобой, злорадно нашептывая за спиной, что у тебя не получилось и ты вернулся, поджав хвост.

В своей жизни я возвращался при разных обстоятельствах. Однако именно сейчас, когда впереди показался главный особняк Подворья, неожиданно понял, что не знаю, в каком качестве теперь могу оказаться перед воеводой.

С одной стороны, я точно выполнил главный приказ – добрался до самочинцев, установил приятельские отношения, добыл много полезных сведений. То есть с возложенной миссией справился без всяких оговорок.

С другой, принес и не вполне приятные новости. Мы упустили Зверя, да еще и потеряли Лешу Ломаря. Я даже не знал, обрадуется ли Анна этому обстоятельству или напротив, новое убийство рубежника лишь пошатнет ее авторитет в Твери.

Конечно, лично для меня путешествие сложилось как нельзя лучше. Много новых знакомств, заклинание, подаренное Лерой, и самое главное – понимание собственного хиста. Наверное, наиболее ценное из всего, что можно было приобрести.

Я не сразу осознал, как работает промысел. За счет чего именно он повышается? Я долго все анализировал, прикидывал, строил логические (и не очень) версии. Впервые хист вырос, когда я уничтожил фамильяра и пришел рассказать об этом Вите. Второй раз все случилось, когда переселил блуда, избавив его от необходимости ежедневно ликвидировать клетки печени. И третий, заключительный, когда несколько маахов пришли в себя. Точнее даже, когда очередной из них очнулся после кровяной лихоманки.

Тогда все и встало на свои места. Мой хист рос, когда я спасал нечисть. Именно нечисть, потому что при встрече с Анной промысел (гусары молчать!) не шелохнулся.

Как предстояло жить в новых обстоятельствах – пока было непонятно. С другой стороны, я решил, что нынешняя природа промысла всяко лучше, чем необходимость купаться в крови девственниц или топить котят. Образно, понятное дело. Но вот, к слову, у умершего Ломаря хист был очень, как бы сказать помягче, специфичный. Хорошо, что мне такого счастья не досталось. А как говорил Андрей: «Доброе дело веками помнится».

– А в родной деревне все без изменений, – сразу прокомментировал Колянстоун, как мы зашли в Подворье. – Один пашет, семеро хе… руками машут.

За все время пути я как-то привык к болтливости головешки, даже перестал его затыкать. Да и все равно это было бесполезно. Взамен Колянстоун выразил уважение и по отношению ко мне – старался не материться. Понятное дело, как мог. Ведь из песни слов не выкинешь, а бывали выражения, где определенные части тела, как правило мужские, очень трудно заменялись.

Теперешнее замечание относилось к бесу воеводы, который тер о стиральную доску в жестяном тазу намыленные кружевные лифчики. Остальные – черти, чудь, овинники – откровенно скучали. Маахов и вовсе видно не было.

Какое-то время я разглядывал беса, который так увлекся процессом, что не замечал никого вокруг. Нет, понятное дело, я не думал о том, что вкусы нечисти весьма специфичны. Белье явно принадлежало Анне, но зачем делать это у всех на виду?

– Здрастье, – наконец произнес я.

Бес переполошился, потерял равновесие и чуть не бухнулся в таз. После чего торопливо спрятал белье за спину и исчез. Самым натуральным образом – только что стоял и тут же пропал. Зато довольно скоро из особняка вышла Анна.

– Кузьма, твою за ногу, ты опять во дворе стираешь?

Ответа не последовало. Впрочем, воевода его и не добивалась.

– Миша, рада тебя видеть. Все хорошо?

– Это смотря как поглядеть.

– Пойдем внутрь. А этих тут оставь!

– Эй, Ань, ты чего? – превратись сейчас головешка в чайник, то сразу бы закипел. – Как за хлеб, так двумя пальчиками, как за мужской корень, так двумя руками. Это потому что я черный, да?

Воевода поглядела на Колянстоуна внимательно, и обрубок тут же запищал, как побитая собака.

– Ладно, ладно, признаю, лишнего ляпнул. Просто обидно, мы же с Мишей столько всего прошли, я ему помогал постоянно. А теперь, значит, меня на холод с голой жопой, так?

– На тебя даже моя способность действует плохо, – вздохнула Анна. – Вот что с ним делать?

– Понять и простить, – подсказала головешка. – Можно и приголубить.

При этом Колянстоун весьма недвусмысленно смотрел не в глаза воеводе, а чуть ниже. Наверное, в том числе и из-за этого своего решения Анна не изменила и внутрь, несмотря на причитания обрубка, его не пустила. Точнее, не разрешила зайти Вите, на руках которого покоился Колянстоун.

Я же только сейчас заметил, что воевода пусть и ходит с тростью, но на последнюю практически не опирается. А ведь со времени ее вызволения из ямы прошло всего ничего. Да, лихо рубежничество лечит открытые переломы.

– Садись, Миша, рассказывай.

Вот чем мне нравились умные взрослые женщины – так это именно умением слушать. Когда общаешься с молодыми, тех хватает ненамного. И твои слова рано или поздно все равно будут прерваны, чтобы поделиться невероятно важным опытом, который собеседница уже имеет в свои двадцать пять лет. Хотя это я сейчас такой умный, в те годы и мне казалось, что люди старше лишь старперы, которые отстали от жизни и ничего не понимают.

Анна же мало того, что слушала внимательно, так еще делала какие-то пометки у себя в тетради. А когда я закончил, в дверь тут же постучали.

– Вызывали, Анна Сергеевна? – заискивающе протиснулся в кабинет мой знакомый.

Им оказался Костыль, один из первых ратников, кого я увидел в Подворье. Не самый приятный тип, хотя других тут и не водилось.

– Где Фима? Дозваться его не могу.

– Спит, наверное, – пожал плечами Костя. – Он на дежурстве ночью был.

– Сходи за ним, только быстро.

Когда Костыль исчез за дверью, Анна раскрыла мне подробности.

– Ратники мне достались плохенькие, себе на уме, но не без способностей. Этот Фима может по неким эманациям хиста отследить последние перемещения рубежника. Не знаю, сработает ли это на мертвеце, да и времени прошло немало, но попробовать стоит.

– А что значит, дозваться его не можешь? Ты все время при мне была. Даже не дернулась.

– Сейчас покажу, только не пугайся.

Она пристально посмотрела на меня, а затем в голове словно разбился здоровый хрустальный колокол, который превратился во множество разрозненных слов. Однако прошло совсем немного времени и все они стали частью целого предложения, болью отозвавшегося внутри моей бедной черепной коробки.

– МНЕ И ТЕЛЕФОН НЕ НУЖЕН, ЧТОБЫ ДОКРИЧАТЬСЯ ДО КОГО НАДО, – сказала Анна, только чересчур громко. А после добавила, уже обычным голосом. – Работает для тех, кто живет в окрестностях и принес присягу Великому Тверскому Князю. Не без осечек, понятное дело. Если ты близко, зов будет сильнее, если дальше, слабее. Также влияет твое внутреннее состояние: усталость, ранение.

– Вот почему этот Фима не услышал тебя.

– Да, если свалился без ног и спит, то не сразу получится докричаться. Можно, конечно, усилить выплеск хиста, но в данном случае овчинка не стоит выделки. Но если ты будешь игнорировать зов Князя или воеводы, то постепенно начнешь испытывать неприятные ощущения. Возможно даже болезненные.

– О таком ты перед присягой не предупреждала. Только подумал, что вырвался из цифрового рабства…

– Как оказалось, что в данном случае слово «цифровое» просто вычеркнули, да? Не переживай, я полномочиями не злоупотребляю. Но мы заболтались и забыли о самом главном…

Хорошо, что мы не взяли Колянстоуна. Потому что сейчас он бы выдал нечто похабное. У меня и самого промелькнула пара неприличных мыслей. Вот что значит – с кем поведешься, от того и наберешься.

Анна тем временем с ловкостью фокусника вытащила горсть серебряных монет, разложив их в две стопки передо мной – по пять в каждой.

– Эту я забираю в счет уплаты налогов с новоприсягнувшего ивашки за этот год, – сказала воевода. – А это уже твое.

Я забрал монеты, подкинув их на ладони. Странно, но от них исходило тепло. Разглядывать прямо сейчас их не стал, только заметил, что на реверсе изображен профиль какого-то мужика. Видимо, один из Великих Тверских Князей – то ли нынешний, то ли кто-то из предыдущих.

– А в чем разница между этими и обычными деньгами?

– Не все можно купить на чужанские рубли, – ответила Анна. – А вот на лунное серебро можно хоть реактивный ранец приобрести. Я образно, само собой. Надо лишь знать где. У нас этим занимается чудь. Понятное дело, что здесь глухая провинция, поэтому нужный товар будет дороже, и если заказывать, то ждать придется дольше. Однако получишь все в лучшем виде.

– Понятно, – кивнул я, убирая деньги в карман. – А что по Ломарю? Как, думаешь, он там оказался?

– Предстоит выяснить, – тяжело вздохнула воевода. – После того случая с фамильяром он пропал. Как я ни пыталась узнать, где этот засранец находится, не смогла. Может, помог кто укрыться. Как ты понимаешь, союзников у меня тут не много, а вот недругов с избытком. Взять тех же ратников. Вроде бы за меня должны быть, а волками смотрят. Все до единого. Если меня снимут, слезы лить не будут.

Она поднялась со своего места, подошла ко мне и взяла за руки.

– Поэтому я тебе очень благодарна, Миша. За то, что не отказал в моей просьбе, за сведения. За все.

Анна говорила правильные слова и даже делала все естественно, но я лично для себя не мог сказать – искренне ли сейчас воевода или говорит так просто потому, что я ей нужен. Как один из немногочисленных союзников. Вот с Лерой все понятно, у нее как у пьяного: что на уме, то и на языке. Пусть и не всегда это хорошо. А вот с воеводой поди разберись, где личное отношение, а где коллективное.

Выяснить подобные нюансы и расставить точки над нужными буквами нам все равно не дали. Дверь чуть ли не слетела с петель и внутрь почти ворвался пухловатый мужичонка. Сальные волосы с длинной челкой, собранной справа, грязные очки, желтоватые зубы, обгрызенные ногти. Да еще несло от него какой-то тухлятиной, что ли?

– Стучать не учили?! – сурово спросила Анна, отпустив мои руки. – Почему не являешься, когда я призываю?

– Спал, не почувствовал, – залебезил Фима, чем понравился еще меньше. – Очень устал, Анна Сергеевна.

– Ты чего, ночью вагоны разгружал?

Фима заискивающе улыбнулся. М-да, такой себе персонаж. Его коллега, Костя Костыль, пусть и вызывал острую неприязнь, хотя бы оставался мужиком. Сейчас он с каменным лицом стоял на пороге, явно выжидая, чем закончится дело.

– Надо место найти, где недавно Леша Ломарь умер. Ты, – теперь она обратилась ко мне, – вряд ли запомнил, где это было, так?

– Так, – кивнул я.

Даром меня головешка и Лера нарекли Егерем. Я бы до самочинцев без Колянстоуна повторно едва ли дошел.

– Готов? – спросила Анна, но не меня, а Фиму.

– Да, Анна Сергеевна, хоть сейчас в путь. Кого с собой брать будем?

– Костыля возьмем, этого хватит. Ладно, Миша, еще раз спасибо за службу, езжай домой, отоспись, водки выпей. Что там обычные мужики делают?

– Не знаю, – пожал плечами я. – Лично я просто посплю.

– Шляпа, кстати, классная.

Я, признаться, про нее почти забыл. Сейчас подарок маахов висел на шнуровке позади. А ведь мне надо еще выяснить, как работает эта вещица.

Не успел я и моргнуть, как понял, что остался в кабинете воеводы один. Анна вместе с ратниками, которые ее не очень любили, побежала спасать мир. Точнее преклонить колени перед Ломарем и чего-то выведать с помощью его хиста. Я же поднялся и подошел к книжному шкафу.

Нет, здесь было много занятных изданий, к примеру, мне бы очень пригодился справочник по местной нечисти. Так, для расширения кругозора. Но еще в прошлый раз меня привлекла одна книга, чуть вытащенная из общей стопки и наименее пыльная из всех, словно ее кто-то недавно брал.

Я взял ее и прочитал на обложке «Поднятие нежити и прочее колдовство против естества человеческого».

– В чужом доме вещи трогать считается дурным тоном, – появился из ниоткуда старый приятель с рожками. Только на этот раз он не прятал кружевное белье. – А книги с запретной магией и вовсе нельзя.

– Чего же вы их на видном месте оставляете? – поинтересовался я. – На живца кого ловите?

Кузьма ничего не ответил, лишь продолжил сверлить меня взглядом, словно был готов обвинить во всех смертных грехах. Поэтому я решил, что лучшим вариантом сейчас будет откланяться. В чем-то он действительно прав, в отсутствие хозяйки рыться в ее кабинете не очень красиво.

Зато у меня словно все встало на свои места. Зверь был нежитью, теперь я это понял окончательно. Неслучайно мой Невод его не зацепил, да и Колянстоун обмолвился, что не почувствовал тварь. А головешка спец по разной степени нечисти.

И у Анны в кабинете как назло книжка про нежить. Что это значит? Нет, едва ли, что воевода решила заняться противозаконной магией. У нее резона в наличии нежити на подведомственной территории меньше всего. Да и появился Зверь сильно раньше, чем назначили новую воеводу. Значит, это кто-то из ближайшего окружения Анны. Тот, кто имел доступ к особняку. Например, один из ратников. Осталось только вычислить – кто.

Проблема заключалась в том, что я в душе не представлял, сколько тут служивых людей. При моем первом появлении их было четверо. Я тогда сдуру решил, что это все местные правоохранители. Теперь вот и Фима какой-то нарисовался. Значит, у воеводы могут быть еще подчиненные. Надо будет поговорить с Анной по этому поводу.

– … да я тебе говорю, Витя, у этих ратников работа – сношать енота. По-любому кого-нибудь кошмарить побежали. О, Миша, мы куда теперь?

Со всей этой суматохой я как-то забыл отдать Анне ее собственность. Если так можно говорить о живых существах. Ну, или частично живых.

Колянстоун был, конечно, парнем болтливым и иногда жутко раздражал, но как выяснилось, глупым он не являлся. Поэтому по одному моему взгляду понял всю диспозицию собственной судьбы.

– Миша, ты меня только у Прутихи не оставляй. Она вроде баба сочная, но уж очень жесткая. А с тобой хорошо, ты мужик мировой.

– Ты говорил, что я нудный.

– У каждого из нас свои недостатки. Витя вот плохо танцует, – хохотнул Колянстоун.

– Дела… – выдохнул я, думая о том, каких странных существ я притягиваю. – Ладно, грузитесь в машину.

– Вот это дело. Витя, садись быстрее. И подними меня повыше. А еще можешь окно открыть и наружу высунуть? Аккуратнее, голову мою береги. Давай, давай, пристегивайся. Миша, чего стоим, газуй!

– Подожди, прогреться немного надо.

– Ну ты и душни…

Договаривать он не стал, понял, что находится на относительно птичьих правах. Зато спустя пять минут под довольную ухмылку жиртреста, уже набирал ртом потоки воздуха.

Витя, к слову, тоже обрел дар речи. Как только мы выбрались на трассу, стал стонать, что неплохо бы пообедать, а то с утра у него маковой росинки во рту не было. Что, к слову, оказалось не таким уж преувеличением. Пришлось сворачивать в сторону какого-то подозрительного шалмана у дороги и удивлять чужан своим не в меру разыгравшимся аппетитом – головешку и Витю они ведь не видели. Шутка ли, съесть три шурпы, два плова, четыре шашлыка и выпить литр чая с лепешками. Из кафешки Витя выходил медленно, словно боялся зацепиться боком за угол и расплескать содержимое.

Зато уже полностью удовлетворенные друг другом мы наконец добрались до дома. Лично у меня действительно было в планах помыться и завалиться спать. Разве что прежде можно поставить защитную печать на дом. А что? Я теперь двухрубцовый, да и с ней как-то спится спокойнее. Однако планам не суждено было сбыться.

– Миша, а ты всегда калитку открытой оставляешь? – поинтересовался Колянстоун. – Помню, был у меня один знакомый, Коля Кривоножко. Это не прозвище, фамилия. Забывчивый до ужаса. Он так и умер, забыл, что жена должна приехать, а сам любовницу домой пригласил.

– От чего умер? – на автомате спросил я, хотя думал совершенно о другом. Даже за «Сайгу» уже взялся.

– Аллергия на железо, – хохотнула головешка. – Его жена всего ножом истыкала.

Мне было не до веселья. Потому что, во-первых, действительно никогда ничего не забывал. В том числе запирать ворота и калитку. Во-вторых, стоило взглянуть в сторону дома, как я увидел тень, мелькнувшую у окна.

– Коля, чувствуешь что?

– Что Витя пердит. Как такое не почувствуешь?

– Шашлык несвежий был, – покраснел жиртрест. – И не ел давно, внутри все бушует.

– Так, заткнулись оба! – рявкнул я. И сладкая парочка действительно притихла.

– Миша, ты чего истеришь? Не чувствую я там никакой нечисти. Разве что… человек. Но слабый, из чужан.

– Час от часу не легче. Я вроде никого не приглашал.

– Хистом придави и делов-то. Ты же рубежник.

На автомате я сформировал Невод и накинул на дом. Все было точно так, как и говорил Колянстоун. Один человек и больше никого.

– Здесь пока оставайтесь.

Я вышел из машины, подумал немного и напялил подаренную шляпу. Не знаю, как она действует, но лишней точно не будет. А после прошел во двор и осмотрелся. Вроде все по-прежнему, ничего не тронуто. Потянул дверь на себя, и та открылась. Так, с каждой секундой все интереснее.

Человек действительно был. Я услышал звук поставленной чашки на кухне и какой-то шорох. Нет, я много видел наглецов, но чтобы влезть в чужой дом и гонять чаи – это уже слишком.

Я резко выскочил из коридора, выставив перед собой «Сайгу».

– Замер, руки в гору, чуть что, стреляю!

Гостья выронила чашку с чаем и взвизгнула. Впрочем, испуг быстро сменился негодованием.

– Ты совсем больной? Подкрадываешься, орешь? Чуть сердце не остановилось. Чашку из-за тебя разбила.

– Мда, дела…

– Дела, дела. Ты где шлялся? Второй день тебя жду.

– Надо было отъехать. Ты как здесь оказалась? Случилось что?

– Случилось. Ты так и будешь стоять, или обнимешь родную дочь?

Глава 2

Многие молодые и неопытные родители искренне считают, что самыми сложными являются первые годы жизни их ребенка. Все это продолжается ровно до того времени, пока их чадо не вступает (часто двумя ногами и с бурным протестом) в пубертат.

Понятное дело, что я не стал счастливым исключением. Вера, единственная и любимая дочка, еще с детства отличалась суровым нордическим характером. Существовало только два мнения: ее и неправильное. Насколько бы я ни был категоричен в определенных вещах, но в спорах с этой нимфой самой приятной наружности откровенно пасовал.

А внешность Веры действительно очень часто обманывала. С виду она была дюймовочкой: пятьдесят пять кило голубоглазия, курносия и светлых волос, которые забавно вились (как в детстве, так и сейчас). В ее заразительный, пусть даже временами грубоватый смех, часто влюблялись пылкие и впечатлительные юноши, думая, что перед ними небесное создание с не менее волшебным характером. Да и фигурой бог не обделил: талия – тростинка, ноги подкачаны, осанка прямая, словно у танцора-бальника.

Однако стоило в жизни произойти чему-то, расходящемуся со сценарием в голове этой крохотной валькирии, как у переносицы возникала единственная, но глубокая морщина, в корне меняющая все лицо. Из приветливой девушки Вера превращалась в суровую, пусть и субтильного телосложения, женщину.

Вот, к примеру, захотела она пойти в рукопашку – и все. Никакие аргументы в духе: «девочки должны быть легкие и воздушные» не сработали. Вера с гордостью показывала первые синяки и хвасталась, как отделала мальчишек на год старше. И так было, к сожалению, со всем.

Процесс сепарации у нас прошел тоже своеобразно. Она поступила в Тверской государственный университет с прилагающимся проживанием в общежитии, а еще через полгода явилась ко мне домой и заявила, что переводится в столичный МИСИС (каким образом, для меня до сих пор оставалось загадкой) по вполне веской причине. Имя этой кудрявой причины было Леня, и он оказался полной противоположностью выражения «как за каменной стеной». Потому что эта ограда от невзгод оказалась рыхлой, ленивой и максимально оторванной от жизни.

Из того, что мне удалось выяснить, картина складывалась следующая: Леня являлся сыном преуспевающего коммерса, занимавшегося продажей керамической плитки в Твери, имел незаконченное высшее образование и желание покорить мир. Увы, характер для этой цели боженька выдал Лене наименее подходящий. Вьюноша искренне считал, что этот самый мир в какой-то момент сам должен упасть к его ногам и разверзнуться. А он пока будет сидеть на берегу и смотреть на проплывающие трупы врагов.

Проблема заключалась в том, что Леня скорее не сидел на берегу, а лежал в раскидистой роще, даже не пытаясь смотреть, что там творится на воде.

Что в нем нашла моя Вера – понять было сложно. Я знал, что любовь вообще часто вопреки. Единственное, на что у меня хватило ума, так это не ставить жестких ультиматумов и не запрещать. Знал, что это все равно бесполезно и могло лишь испортить отношения с дочерью. Чего бы мне очень не хотелось.

– Комбинация с лица – охренели с утреца, – раздался знакомый и уже раздражающий голос Колянстоуна. – Миша, у тебя чего, дочь есть? Ничего такая. В маму, да?

Я повернулся, готовый убить взглядом. Сладкая парочка стояла у порога. Причем Витя затравленно смотрел на меня, понимая, что виноват, а вот головешка откровенно скалилась, забыв о чувстве самосохранения. Хотя, чего я удивляюсь, он же не на пустом месте тела лишился. Самое страшное с Колянстоуном уже случилось, и больше ему бояться было нечего.

– Миша, это он все, – пропищал жиртрест.

– Па, а это че за мужик? – поинтересовалась Вера.

– Ты их видишь?

– Ты меня с соседом своим путаешь, который непонятно что пьет. А я еще не ослепла, конечно вижу. А собачка ваша? – обратилась она к Вите. – Что за порода такая странная?

– Кавказская еблоухая, – развеселился Колянстоун. – В смысле, типа гав.

– Дворняжка, – пропищал Витя, все еще косясь на меня.

– Витя, ты иди пока в комнату, – процедил я сквозь зубы. – И шавку мерзкую свою забери, а то срет где ни попадя, – объяснил я дочке, – а оттуда уже ни шагу. А я пока готовкой займусь. Понятно?

– Миша, прости, я больше не буду.

– Да ты чего такой зашуганный, Витя? Мы же ничего такого не сделали. Да если хочешь знать…

Что именно Колянстоун собирался посоветовать жиртресту, я не узнал, потому что парочка скрылась в комнате, и нечисть сразу же затворила дверь. По поводу Вити я был уверен, этот подслушивать не будет, я его с помощью еды всегда хорошо мотивировал. И это даже несмотря на то, что мы пообедали полчаса назад. Если есть хоть что-то стабильное в мире – это желание жиртреста покушать.

– Па, так кто это? Почему с тобой живет?

– Да это так, работаем вместе. У него квартиру залило, вот я и приютил. С этим его… псом.

– Кто ты и что с сделал с моим отцом? Не то что мне не нравится этот нездоровый альтруизм, но на тебя непохоже.

Я вздохнул. Эх, знала бы ты, моя родная, что тут за последнее время произошло и где я только не побывал. А про хист и его направление даже говорить не стоит. Я лишь вспомнил слова услышанные не так давно, поэтому их и повторил.

– Доброе дело веками помнится. Ты лучше скажи, что случилось?

– Почему обязательно должно что-то случиться? – почти искренне возмутилась Вера.

Даже подперла руками бока, вот только морщина на переносице не возникла. Значит, дочка еще находилась не в режиме боевого столкновения.

– Ты мне звонишь раз в две недели, это в лучшем случае, – стал приводить аргументы я. – А здесь была последний раз полтора года назад. И то, чтобы загранпаспорт забрать. Так что давай без этого циркового представления. Что случилось?

Вот теперь знакомая мне морщинка появилась на лице дочки. Да и сама она как-то резко посерьезнела.

– Проблемы с Леней, – вздохнула Вера.

– Расстались? – пытаясь отыграть максимальное сочувствие, спросил я.

Если честно, в день, когда они бы расстались, я, пусть и не большой любитель выпить, открыл бы бутылку шампанского. Вся проблема в том, что дочка унаследовала одну из моих черт характера, тоже была однолюбом.

– Нет, конечно, – тряхнула головой Вера. – Мы тут в Тверь вернулись…

– Как вернулись? А как же учеба?

– Ну бросила я, поняла, что не мое это. Не суть, слушай дальше.

Спокойней, Миша, вдох, выдох, вдох, выдох. Ничего критического не произошло. Просто твоя умная дочка бросила один из сильнейших институтов России, потому что это оказалось не ее. Обычное дело, можно сказать, житейское…

– У Ильи Павловича проблемы, поэтому мы с Леней вернулись в Тверь. Чтобы помочь и все такое.

Илья Павлович был тем самым коммерсом, отцом незабвенного одувана, чем-то покорившего мою дочку.

– Давно?

– Пару месяцев как.

– Звонила и не сказала ничего. Ну актриса!

– Па, ты дашь мне нормально уже рассказать?

Я жестом закрыл рот невидимым ключом и выбросил его прочь. Странное дело, я сам не любил, когда все время перебивали, но вот здесь сделать ничего не мог. Для меня дочка до сих пор была несмышленой крохой, которой хотелось помогать и направлять в нужном векторе. И судя по тому, что она приехала в гости, помощь ей однозначно требовалась.

– Рассказывай.

– Короче, Илья Павлович решил расширяться, арендовал помещение в каком-то строительном мегамаркете, завез товар, нанял продавцов, провел обучение, открылся, все как надо. А к нему через месяц приходит хозяин помещения и говорит, что на него другие плиточники жалуются. Вроде как по ценам демпингует, некоторые даже отказались аренду продлевать, поэтому теперь Илья Павлович должен платить больше. Беспредел, да?

Я дипломатично промолчал. Ты, моя хорошая, не видела, как в двухтысячных дела решались, когда целые составы отжимали потому что… потому. Вот тогда был беспредел.

– Ну, Илья Павлович и послал его. Открытым текстом. Сначала пытался договор показывать, говорить, что права не имеет, а потом разозлился. И послал. Чего-то наговорил сгоряча. А этот арендодатель обиделся. Еще через неделю Илью Павловича арестовали. На него два уголовных дела завели, по 159-й и 199-й. Леня говорит, что выяснил – этот арендодатель какой-то приблатненный тип и у него есть выходы на прокурора. Я думала, что так дела уже давно не делаются.

Я едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Не потому, что мне было смешно – повеселило замечание дочки. Куда же ты, родная, думаешь делись все братки из девяностых и двухтысячных? Нет, понятно, что многие из них лежат на центральных аллеях городских кладбищ под монументальными памятниками в человеческий рост. Однако и выжило порядочно, как правило, самые умные, хитрые и изворотливые. Они сменили малиновые пиджаки на олимпийки «Bosco» и итальянские бренды, а пацанские погоняла прикрыли золотыми табличками в красивых кабинетах.

С такими приходилось встречаться, кто-то хорошо приспособился к новым временам, кто-то с ностальгией оглядывался в прошлое, с улыбкой вспоминая, как они в девяносто восьмом «щеманули» «Озерских». Но в целом, люди не изменились. Постарели, обзавелись всякими болячками, чуть успокоились, но не изменились.

Если этот арендодатель из таких, то он не обиделся. Обиженные в другом вагоне едут и дырявыми ложками едят. Он огорчился, но это, наверное, даже еще хуже.

А вот 159-я и 199-я – практически джентльменский набор. Мошенничество и уклонение от налогов. Как шутил наш полкан, по таким статьям можно половину частного бизнеса прижать.

– И что, у Ильи Павловича не оказалось нужных друзей? – спросил я.

– Друзья, – отмахнулась дочь. Таких друзей за одно место и в музей…

– Вера!

– А что я такого сказала? Правда ведь. Внезапно выяснилось, что с этим прокурором никто связываться не хочет. Какой-то он там пуп земли.

– И теперь ты хочешь, чтобы я помог, э… – на секунду мне пришлось даже призадуматься, – несостоявшемуся свату.

– Чего сразу несостоявшемуся? Я вообще-то Лене предложение сделала. Мы пожениться хотели, а тут это все.

– Ты… Лене…

Не спросил, а скорее озвучил я услышанное. Хотя с характером сына Ильи Павловича вообще-то похоже на правду. Он бы даже если бы захотел, еще полгода вторичные половые признаки мял. Женские, само собой. Или свои, я уже ни в чем не уверен.

Я, понятное дело, наводил справки обо всей их семейке. Ну что сказать, ничего не мог с собой поделать, да и дочь одна. Правда, тогда мне казалось, что Илья Павлович спокойный, даже флегматичный, сын, можно сказать, в него. А вон как выяснилось. Папаша, получается, может быть резким. За что логично и отхватил.

– Так что мы практически одна семья, – продолжала вещать дочурка. – Па, нет, я все понимаю, если ты откажешься, не обижусь…

Ага, не обидишься. Твоя морщина на переносице говорила ровно об обратном. Помнится, когда я сказал, что кое-кто не пойдет на выпускной в коротком платье, где из-под юбки можно было рассмотреть гланды, этот кое-кто не разговаривал со мной полтора месяца. Пришлось уступить. А разве отец был неправ? Конечно нет, как закономерный итог – сломанный нос особо упорному ухажеру, который воспринял одежду как зеленый свет и логично отхватил. А папе потом договаривайся с родителями, чтобы не подавали заявление. Благо, отец ловеласа оказался мужик понятливый, даже еще прописал своему чаду. То ли за приставания, то ли за то, что отхватил от девчонки.

– Все, не гони лошадей, я не сказал нет. Просто все это внезапно.

– Внезапно – это беременность, – ответила Вера. – А это неожиданно и неприятно.

– Только не говори, что ты беременна…

– Да не, так, к слову пришлось.

Угу, у меня только что чуть инфаркт к слову не пришелся. Возвращаясь к просьбе дочери…. можно сказать, что у меня не было особого выбора. Запереть Веру я не могу, а если откажу, она обязательно полезет спасать семью своего жениха сама. И несомненно вляпается. А вот этого я уже позволить не мог.

– Хорошо, что у тебя хватило ума не вмешиваться в это самой, – заметил я.

Дочка виновато опустила глаза. А я тяжело вздохнул. Ну да, чего-то я лишка хватил. Поверил в единорогов, фей и благоразумность своей дочки. Конечно же, полезла, просто как создание не лишенное ума вовремя поняла, что дальнейшие действия будут иметь весьма плачевные последствия.

– Имя этого арендодателя хоть узнала?

– Конечно, па. Я же не полная дура. Вот, держи.

Она вытащила из джинсов сложенный вчетверо листок, а я погрузился в чтение: «Чекалов Артем Романович, 1972 года рождения. Место рождения г. Абакан…» Да, занесло парнишку.

– Чай поставь, – сказал я, без труда найдя в записной книжке нужный телефон и выйдя в коридор. – Амир Билалович, доброго дня… Да, я… Спасибо, как сами?... Отлично, Амир Билалович, просьба есть, сможете человечка одного пробить?... Ага, спасибо…

– Ну чего, па? Че сказали?

– Пока ничего, быстро только кошки родятся. Давай пока ужин приготовим, а то у нас Витя что-то вроде диабетика. Ему долго голодать нельзя.

– Кто? – не поняла дочка.

– Товарищ, который в соседней комнате сидит. Давай, режь мясо и почисть картошку, я сейчас.

Вера протестовать не стала. Несмотря на свой характер и эмансипированность, которой хватило бы на пучок феминисток, какие-то правильные установки я ей привил. Точнее, обучил тому, что в меня вбивал собственный отец. Так, к примеру, папа всегда говорил, что мужчина ни в чем не должен зависеть от женщины. Готовить, убираться, штопать – все это ты обязан уметь сам. А я просто передал те знания, у меня имеющиеся.

Сам я отправился советоваться со сладкой парочкой, которая уж слишком притихла. Честно говоря, интересовал меня только один вопрос. Тот, который не хотелось бы поднимать с моральной точки зрения, и мимо которого нельзя было пройти, потому что я являлся отцом.

– … мне вот всегда интересно было, как у вас, у толстяков, это происходит. Ну не достает же, да? Это ладно, если ты один такой, а если оба? Была у меня одна мадам, я думал, раздавит. Но ничего, я справился. Ты не смотри, что я тощий. Как говорится, чтобы девушки потели, нужен хрен, а не гантели.

– Это как мы должны догадаться, что ты тощий? По надбровным дугам? – спросил я.

Завидев меня, Колянстоун почему-то покраснел. Вот уж не думал, что он так вообще умеет. Витя же, напротив, поглядел с искренней благодарностью. Видимо, разговоры про интимные похождения не особо нравились жиртресту, но головешка о предпочтениях нечисти не спрашивал.

– Ладно, Коля, ты скажи, как чужанина хистом придавить?

– О, Миша, наш человек, а то эти твои чистоплюйские замашки ни к чему…

– По делу есть что сказать?

– С тобой говно ложкой кушать хорошо: рта не дашь раскрыть, – огрызнулся Колянстоун. Но увидев, что хватил лишку, стал частить дальше. – Короче, там ничего сложного. Просто хист выплескиваешь в сторону чужанина и говоришь, что тому делать. Обычно так и работает.

– И все?

– И все. Нет, ты можешь немного потерзаться, типа, тварь ты дрожащая или право имеешь. А потом уже херануть его хистом. Понял, Витя, да, это я типа отсылку к Достоевскому сделал.

Жиртрест, судя по взгляду, не понял. Вот если бы Федор Михайлович написал что-нибудь о «Вкусной и здоровой пище», то имел бы больше шансов быть прочитанным Витей. А так лишь оставался каким-то непонятным чужаниным, который в стародавние времена марал бумагу.

– Миша, а кого надо покошмарить? – поинтересовался Колянстоун.

– Одного нехорошего человека, чтобы помочь другому человеку…

– Хорошему? – как-то ехидно спросила головешка.

– В данном случае скорее нужному.

– Мне без разницы. Что сношать притаскивать, что сношенных оттаскивать. Все хорошо, лишь бы дома не сидеть.

– А я могу дома остаться, – поторопился вставить жиртрест. – Как-то нагулялся за последнее время.

– Ага, и как я дочке объясню, что собачка моего приятеля поехала, а сам он остался? Нет, все едем в Тверь.

– Жиртрест в дверь, рубежник в Тверь, – довольно хохотнул Колянстоун. – Давайте скорее, аж не терпится. Давно я в столице не был!

– Все завтра, – отрезал я. – Поутру, чтобы по темени не ехать. Заодно время будет подумать.

– О чем? – поинтересовался Колянстоун.

Любопытный вопрос. Это раньше я выстраивал стратегии, планы, думал на два хода вперед. Тут надо было просто приехать и приложить чужанина хистом. Приказать ему освободить свата и дело с концом. Проблема в том, что внутренний голос вопил на все лады. Потому что мне жуть как не хотелось ехать в Тверь.

Глава 3

Конечно, по всем раскладам мы могли ехать хоть сейчас, потому что Амир Билалович, мой козырь в архиве тверского МВД, перезвонил через полчаса. Это оказалось довольно быстро, потому что архив накрыло волной оптимизации и цифровизации, которая должна была пройти за пару лет, а растянулась на… короче говоря, началась она еще при мне.

Как я понял, вся проблема заключалась в том, что до архива не доехали компьютеры. Их перехватил то ли главк, то ли кто-то еще. А так как по документам все числилось, новых заказать не могли. Мне кажется, если бы не Амир Билалович, все это вскрылось бы намного раньше. Но старый бедный калмыцкий фиксик трудился очень добросовестно, наверное, даже слишком. Поэтому руководство решило, раз все и так работает, то бог с ней, с этой оптимизацией.

Итак, что мы узнали? Биографию Артема Романовича Чекалова. Для обывателей довольно интересную, а для меня вполне себе скучную, рядовую, можно сказать. В юности занимался боксом, был неоднократным призером областных соревнований. После развала старой страны и образования новой уехал из родного Абакана в Москву, где честным трудом заработал себе уголовную статью за разбой. Однако уже после погашения судимости перебрался в Тверь, где легализовался и по счастливой случайности стал обрастать коммерческой недвижимостью, как дерево грибами.

Что сказать? Бывший бандос, но бандос эволюционировавший в предпринимателя. Сразу понял, что бить морды и наезжать на рыночных торгашей, конечно, весело, однако долговечно так продолжаться не будет. Не потратил все деньги на женщин и тачки, а приобрел несколько интересных объектов недвижимости. Более того, если большинство подобных хапуг со временем погубили свой бизнес, не вполне понимая, что делать дальше, то Чекалов после двухтысячных приобрел еще несколько помещений, которые отрядил под аренду тем, кто занимался продажей стройматериалов. Значит, какая-то коммерческая жилка у него имелась.

С одной стороны, это должно было меня полностью успокоить. Передо мной оказался довольно распространенный тип мальчиков, которые выжили… нет, не после встречи с темным волшебником, а со зверем пострашнее – с реальностью после бурного и не всегда заслуженного обогащения. А это были те еще медные трубы. Я знал, как такие люди себя ведут, что хотят и чего от них ожидать.

С другой – чуйка мерзко ныла, как разорвавшийся аппендикс. Очень мне не хотелось с данным товарищем встречаться. Это был не страх, чего я, не видел легализованных бандосов, что ли? Нет, тут оказалась другая причина, которую я не мог правильно обозвать. И это жутко раздражало.

Наверное, в том числе и из-за этого я отложил нашу поездку на следующий день. Утро вечера мудренее и все такое. Впрочем, подарков от судьбы я не особо ожидал. И, пока суть да дело, решил заняться тем, что мне может пригодиться уже совсем скоро. А именно – созданием самого важного заклинания, насколько стало понятно – Слова.

Все было довольно просто – надо придумать или вспомнить редкое слово, а еще найти место, где соорудить тайник. Наверное, все это могло бы стать непреодолимым препятствием, однако сегодня был явно мой день. Стоило задать про себя вопрос, как ответы возникли будто сами собой. Словно только и ждали своего часа.

Со словом, точнее словами все вышло еще проще некуда. Нужно было нечто уникальное, и такое у меня имелось. Сразу вспомнился дед, с вечно сдвинутыми кустистыми бровями, пожелтевшим от папирос усами, и его недовольное: «Ерза бесова», обращенное ко мне. Оно и понятно, ветеран войны, вернувшийся без руки, не терпел возражений. Ему подчинялись все, от мала до велика. Вот только на старости лет дед немного размяк, потому позволял внуку чуть больше, чем моему отцу. Да и всем остальным тоже. Говорили, мол, я слишком уж сильно был похож на него.

Что означала эта «ерза» – так и осталось для меня загадкой. Может, слово было производным от «егозы», как он называл моих троюродных сестер, может, от «ерзать». Я ведь и вправду не мог спокойно усидеть на месте. А «бесова», видимо, было уже для связки. Сомневаюсь, что найдется еще хоть один рубежник в мире с подобными родственниками и присказками.

Что до места… Нужно было подобрать нечто заброшенное, нелюдимое. И такое у меня тоже имелось, точнее у Ржева. Наш город оказался удивительным даже для провинции. Только здесь можно было найти годами стоящие заброшки в самом центре города. А так как я после возвращения любил прогуляться по улицам, то знал, какие и где находятся. И именно к одной из таких и решил прокатиться. В другое время пешком бы дошел, но сейчас прям зудело, так хотелось поскорее сформировать новое заклинание.

– Вера, ты доготовь и Витю покорми. Только не удивляйся его аппетиту, он покушать любит.

– А ты куда собрался?

– За хлебом. Скоро буду.

А сам заглянул к жиртресту.

– Так, нечисть… и сочувствующие. Я отъеду ненадолго, скоро вернусь. Вести себя нормально, а не как крестьяне с голодного Поволжья. Понятно, кого касается?

– Да, Витя, а то с тобой в люди действительно выйти стыдно. Миша, можно тебе на хвост упасть?

Я, признаться, даже на минутку задумался. Не потому, что головешка был приятной компанией – в том числе из-за него я и хотел создать Слово. Но нет, лучше пусть сидит дома. А то, зная говорливость Колянстоуна, он о моем тайнике разболтает первому встречному.

– Нет, это дело интимное.

– К бабе, что ли? Возьми, Христом Богом прошу, жуть как интересно. Ведь старики сношаются, как испуганные черти крестятся.

– Я не старый, – неожиданно для себя ответил я.

Почему не стал спорить и разубеждать головешку? Потому что на подобное ушло бы еще больше времени. А так пусть хоть чем-то его воспаленный разум будет занят.

Я споро выгнал «Вишенку» за ворота, закрыл их и довольно быстро выбрался на главную дорогу. Я не любил гонять, но сейчас был особый случай. Мне буквально не терпелось поскорее создать заклинание. А город, словно предчувствуя мой зуд, внезапно обезлюдел, хотя до вечера было еще далеко.

Куда меня вела дорога? На родную и многострадальную Партизанскую, зажатую между Большой Спасской и Красноармейской набережной. Здесь были два интересных здания – дом Немилова и бывший Военно-революционный штаб.

К особняку я не поехал. Он являлся излюбленным местом для лазанья у местных мальчишек – нормальных перекрытий не осталось, лишь стоящие кирпичные стены с закопченными провалами окон. Особняк стоял заброшенным давно, я видел его в таком состоянии, когда приезжал к отцу в гости, а это было лет десять назад.

А вот дом под номером 26 выглядел перспективно. Не в прямом смысле, само собой, – с виду полуразвалившаяся двухэтажка, с зарешеченными и кое-где забитыми досками окнами на первом этаже и остатками пыльного стекла на втором.

Из интересного разве что мемориальная коричневая доска на персиковой стене: «В этом здании в 1917-1918 годах находился Ржевский военно-революционный штаб. Здесь были сформированы и отправлены на борьбу с контрреволюцией первые красноармейские отряды».

Я тяжело вздохнул, обидно, когда живая история валяется буквально под ногами и никому не нужна. Здание было включено в список памятников культурного наследия и подлежало восстановлению, вот только недавний пожар помножил все вялые задумки по реконструкции на ноль. Нет, власти обещали что-то сделать, но по мне эти руины простоят еще лет десять-двадцать, если не больше. В провинции все делалось намного медленнее, а порой и вовсе не делалось.

С другой стороны, Ржевский военно-революционный штаб именно сейчас должен был послужить новому делу. Раньше здесь формировались отряды, а сегодня будет сформировано заклинание.

Я прошелся вдоль окон и выбрал себе одно, заколоченное доской. Приблизился, примерился, рванул и с легкостью вырвал деревяшку. Даже слегка удивился. Нет, понятно, что ломать не строить, но вообще я не ожидал от себя такой силы. К рубежной мощи привыкнуть совсем непросто.

От запаха гари внутри сразу засвербило в носу. Я было обрадовался, что сюда никто не залезет, но вскоре обнаружил бутылки, не тронутые пожаром, пустые пачки от чипсов и резиновые изделия номер два. Кто-то побывал здесь уже после того, как горело здание. Что тут скажешь: «Господа, вы звери». Я много повидал всяких бичевников, но уломать девушку на близость здесь – это уж слишком.

Еще минут десять ушло на то, чтобы обойти остатки былой роскоши, стараясь при этом не провалиться куда-нибудь в тартарары. Под ногами постоянно что-то осыпалось, шуршало, а звуки гулким эхом разносились по разрушенному зданию. На меня даже накатила какая-то безнадега, давно ставшая единственным хозяином в этом доме.

Мне начало казаться, что зря я сюда сунулся. Ведь были еще заброшенные армейские склады на выезде, можно попытать счастья там. Однако внезапно я увидел подвал, укрытый железной сеткой из толстых прутьев. Судя по замку, им еще и до пожара не особо пользовались. Я подергал решетку и убедился, что здесь нужен как минимум трактор или рубежник с тремя рубцами. После заглянул внутрь, на лестницу, усыпанную сажей, и увидел крохотную площадку. Учитывая обстоятельства и место, относительно свободную. Так, а мне же, по факту, не надо прям стоять там, где будет обозначено Слово. Нужно лишь иметь общее представление о локации. А именно на нее я сейчас и смотрел.

Подумано – сделано. Точнее, я глубоко вздохнул, насколько позволял дух гари, после чего воспроизвел сначала в голове форму заклинания, которое мне с барского плеча подарила Лера, а затем очертил структуру уже в воздухе перед собой. Что сказать, наверное, я становлюсь матерым рубежником, потому что заклинание сработало.

Я сразу ощутил, как противной резью заныло в груди, а затем на площадке, аккурат под решеткой, заклубилось нечто вроде дымки. Однако что-то было не так. Блин, точно, потаенное слово! В моем случае, слова.

– Ерза бесова!

Вот теперь все сработало как нельзя лучше. Сгусток дыма внизу расползся в стороны, превратившись в нечто вроде полуразрушенного овального окна. В котором отражался… я. Рядом со мной появился такой же крохотный проход, а в нем я рассмотрел площадку. Сюрреализм в чистом виде для обычных людей, но к подобным вывертам я уже стал привыкать. Так, надо же проверить, как работает заклинание!

Ближайшим, что мне попалось под руку, оказался оплавленный с одной стороны кирпич. Я с опаской засунул его в «окно» и с ужасом и некоторым восторгом воочию увидел, как там, внизу, появилась моя рука. Обломок искусственного камня упал на площадку, я торопливо вытащил конечность из «окна», боясь, что ее может оторвать, и тогда и все «схлопнулось».

После этого тянуть в груди стало ощутимо меньше, однако чувство дискомфорта полностью не ушло. Ну да, конечно, заклинание работает постоянно, без перерывов на обед и сон. Ладно, надо собрать мысли в кучу и немного проанализировать все, что я узнал о Слове.

Итак, чем больше ты туда положишь, тем больше тратится хиста. Я подобрал еще один осколок, произнес: «Ерза бесова», мысленно коснувшись заклинания, и положил кирпич в тайник. Да, давление в груди незначительно усилилось. Что еще?

Насколько я помню, рубежники доставали вещи со Слова без всех этих спецэффектов и не произнося ничего вслух. Получается, это «окно» визуально открывается только для меня, остальные просто видят, как предметы исчезают или появляются «из воздуха».

Так, а что будет, если я сделаю это все в беззвучном режиме? То есть, произнесу слова исключительно про себя…. И снова все получилось. Удивительно, но в данный момент, несмотря на довольно унылую окружающую действительность, я ощущал себя самым сильным волшебником в мире. Какие же еще открытия для меня готовит рубежничество? Дела…

Выбирался я осторожно, хотя все равно испачкал локоть и штанину в саже. Я даже попытался приладить деревяшку обратно, но без подходящих инструментов под рукой получилось плохо. Ладно, главное, что к моему тайнику нет прямого доступа. Да, и как я понял, от чужан Слово защищается хистом, как поведал мне Витя. Иными словами, даже если они пройдут в шаге от него, то попросту ничего не увидят.

Хлеб я все-таки купил. Непонятно только для чего. Дочка, не будь дурой (при таком-то отце), в мою легенду не поверила. А когда взглянула на испачканную одежду и принюхалась (я знал, что запах гари самый едкий), лишь покачала головой. Однако спрашивать ничего не стала.

Из нее бы вышел, кстати, очень хороший опер. Понятно, что только в том случае, если бы Вера была послушной, а я хотел счастья собственному ребенку. Потому что работа эта каторжная и редко благодарная.

– Мойся иди и за стол. Твой обжора уже поужинал. Па, ты бы свозил его к врачу.

– А что такое?

– На глистов проверил. У него же не рот, а черная дыра. Я первый раз видела, чтобы столько жрали. Он и твою порцию хотел съесть.

– У него нарушение пищевого поведения, – попытался я оправдать Витю.

– А эта шавка его маленькая все время гавкает, задрала.

Я сдержал улыбку. На самом деле Колянстоун просто много говорил и едва ли что-то приятное, но хист спас дочку от разрушения психики. Поэтому я неторопливо помылся, доел остатки еды и пошел проведать парочку.

– Прости, Миша, слаб, сказал ты не обжираться, а я не смог, – запричитал Витя сразу, как меня увидел. – Но ведь вкусно так. Казалось бы, просто картошка с мясом, а как приготовлена. У твоей дочки талант.

– Стройнее буду.

– Картошка как картошка, ты бы и гвозди жареные съел, – хихикнул Колянстоун, но тут же обратился ко мне. – Ну чего, Миша, осчастливил какую-нибудь тетеньку? По довольному взгляду вижу, что осчастливил. Какая она? Ты хоть расскажи немного.

Вместо ответа я взял Колянстоуна и засунул его на Слово. Получилось так естественно, будто я всю жизнь только этим и занимался. Произнес про себя слова, мысленно коснулся заклинания и сунул головешку в образовавшееся «окно».

– Научили, – кивнул жиртрест, сцепив руки в замок перед собой на могучих складках. – Значит, тайник ездил смотреть.

– Допустим.

– Хорошо. А то сладу с этим болтуном нет. Ты же понимаешь, что после еды надо полежать, подумать о вечном. Еда должна перевариваться в спокойной атмосфере. А этот бу-бу-бу, бу-бу-бу. И ладно бы что полезного говорил.

– Не все так просто, придется немного его потерпеть, у нас с Колянстоуном заключено джентльменское соглашение. Точнее договор.

Поэтому я сразу вытащил головешку со Слова. Надо сказать, что обрубок рода человеческого мою инициативу не оценил.

– Миша, ты вообще охренел?! Нет, я понимаю, что у некоторых с одной стороны головы пусто, а с другой насрано, но немного думать же надо! Ты где Слово-то сделал, на кострище? Мне там дышать тупо нечем!

Справедливости ради, правая щека у Колянстоуна действительно была в саже.

– Я лишь продемонстрировал, что будет, если ты начнешь себя плохо вести. Помнишь, сколько по договору ты должен находиться здесь? Остальное время будешь изучать месторождения угля.

– Да ладно, ладно, чего ты начинаешь?! Я же не тупой. Это Витя у нас с одной извилиной и той не в в голове.

Жиртрест от такого резкого перевода стрелок аж дышать перестал. Да, жить с Колянстоуном – это как участвовать в оргии с незнакомыми людьми. Никогда нельзя расслабляться.

– Па, вы там чего, эту собаку убиваете, что ли? – раздался с кухни недовольный голос дочери. – Чего она орет, как потерпевшая?

– Нет, просто воспитываем. А то гадит где ни попадя.

Колянстоун хотел что-то ответить, может даже красочное, с прибауткой, однако я пригрозил ему пальцем. И головешка благоразумно заткнулась. Я же с грустью подумал, что еще пару недель назад в этом доме было невероятно тихо и приятно. Жаль, что ничего нельзя вернуть в исходное состояние. С этими мыслями я и пошел собираться.

Глава 4

Встали мы рано. После коротких приготовлений и манипуляций с новым заклинанием на Слове уместились: «Сайга», нож, несколько бутербродов в контейнере (для Вити), подаренная маахами шляпа и пара сменного белья уже в целлофановом пакете.

Чего я не учел при при создании тайника – так это того, что запах горелого дома будет влиять на вещи, которые хранились на Слове. Нет, я через «окошко» кинул на площадку покрывало, однако упало оно не совсем удачно, скомкалось одним краем и уползло в сторону. А ехать к зданию, ломать решетку и вычищать подвал мне не хотелось, да и времени особо на это не оказалось. Ладно, все равно сейчас было чуть лучше, чем прежде.

Несмотря на определенный дискомфорт в груди, отдаленно напоминающий межреберную невралгию (из-за своего возраста, к сожалению, знал я и такие вещи), заклинание было удобным. Руки свободны, на плечи ничего не давит, а стоит произнести нужные слова и разжать ладонь – вот в ней нож или карабин.

– Па, – подошла ко мне дочка после завтрака, на котором Витя уже даже не пытался сдерживаться. – А твой товарищ, может, дома побудет? На кой хрен он нам нужен?

– Я не хочу оставлять его одного дома, – честно признался я. – Он вроде бытового инвалида, только еще и вредит.

– А пес?

– Пес для Вити очень много значит, – уже врал я напропалую.

– Ага, – хохотнул ушастый Колянстоун, для которого шепот не был непреодолимым препятствием. Хотя, чего я удивляюсь, он же рубежник, пусть и не вполне обычный. – Мы с первого класса с Витей вместе. Что называется, мы не сеем, мы не пашем, мы валяем дурака, с колокольни кой-чем машем, разгоняем облака.

– С какого первого класса? – не понял Витя, который оказался вне контекста.

Вера, услышавшая только заливистый лай и последнюю реплику жиртреста, покачала головой и многозначительно посмотрела на меня. Мол, ты видел, кого мы собрались с собой взять. Да, путешествие предстоит непростое.

Помнится где-то читал, что греки перед какими-то важными походами пристальное внимание уделяли предзнаменованиям. Полет птицы, разлитое вино, встреча с «ненужным» животным, например, собакой. Можно сказать, что в какой-то мере я чувствовал себя греком. Потому что перед самым выездом из города увидел ругающегося на обочине Кирпича, возле своего «гроба» на колесах.

Водитель, мрачный детина в дурацком черном костюме, пытался что-то спокойно объяснить Викторовичу, однако тщетно. Тот плевался слюнями и предположительно ядом, орал и грозил своему подчиненному всеми существующими карами. Не собака, конечно, но от его вида у меня на душе кошки заскребли. Словно Кирпич был тем самым знаком, что мы собираемся заняться глупым и пустым делом.

До Твери мы доехали без приключений. Колянстоун первое время пытался рассказывать скабрезные истории из своей жизни, однако вскоре, после завуалированных угроз (таких, чтобы Вера не догадалась, кому и зачем они предназначены), наконец заткнулся. Витя лишь бурчал животом, больше не производя никаких звуков, дочка и вовсе уснула. Один только я гонял без конца в голове неприятные мысли.

Ехать было порядочно, да еще попутчики мне попались не самые разговорчивые. Витя с головешкой тоже заснули, Вера и вовсе сползла по спинке кресла. Именно она в том числе и служила причиной моих тяжелых мыслей. А ведь еще совсем недавно дочка помещалась у меня на руках, а теперь вон – решает проблемы жениха. Куда же ты летишь, время, почему так неумолимо?

Я внезапно испугался еще одной догадки – век рубежника долог. Насколько я понял, можно без особых напрягов прожить сто-сто пятьдесят лет. Если, конечно, не лезть во все дыры в качестве затычки. Но вот у моей Веры такой опции нет. Я не про затычку, а долголетие. Что же получается, она… умрет раньше меня?

От одной этой мысли я вздрогнул. Умирать, конечно, очень неприятно. Однако когда ты пожил, видел многое, мучаешься от невозможности совместить баланс разума и тела – смерть не так уж страшна. Собственная, само собой. А вот пережить детей – ужас, которого не пожелаешь никому…

– Па, ты чего дрожишь? – спросила сонная Вера.

– Холодно.

– Да? А мне кажется наоборот – сегодня очень тепло. Солнце весь день. Не весна, а почти лето, только зелени маловато.

– У меня про зелень одна история есть… – оживилась головешка.

– Витя, заткни свою собаку, – с нажимом сказал я. – Подъезжаем уже.

Что было правдой. Мы выбрались на Южный обход Твери, а совсем скоро свернули на Октябрьский проспект.

– Витя, подними меня, не видно же ни черта. Смотри, бабища какая пошла, на мужика похожа! Эй, уважаемая, вы с какого кордебалету приехали? Ты окно открой, меня же не слышно. Нет, реально, ей бы только в цирке выступать. Миша, смотри, мужик, а штаны узкие, будто колготы. И как ему там ничего не натирает?

– Кто бы говорил.

– Па, ты про че? – удивилась Вера.

– Да я Вите.

– А он говорил что-то? Я из-за этого лая ничего не слышу.

Я попытался урезонить головешку, однако все было тщетно. Нечисть и наш недорубежник пялились в окно и комментировали увиденное. Точнее, говорил большей частью Колясик, а жиртрест соглашался или порой просто укоризненно качал головой. По всей видимости, современная Тверь очень впечатлила моих домочадцев. И больше не архитектурой, а чужанами, которые вели себя не так, как привык Колянстоун.

Вера скучающе барабанила по торпеде. Это понятно, после Москвы Тверь казалась чем-то неполноценным. Я у меня подобное было после возвращения в Ржев. Но ничего, как говаривал Соломон: «И это пройдет».

Наш путь лежал в исторический центр. У нуворишей было две крайности. Первая – селиться в железобетонных небоскребах, вторая – выкупать целиком старинные дома. Небоскребов в Твери не завезли, высокие новостройки не в счет, потому у Чекалова было не особо много вариантов. Можно сказать, что он оказался вынужден отыгрывать купца второй гильдии нового времени. Держу пари, что дома он ходил в дорогом халате, покуривая сигару, с самым скучающим видом, фланируя между многочисленным золотом и антиквариатом.

Особняк нашего «купца» в духе классицизма располагался на Советской. Ну, кстати, по поводу нувориша я переборщил. Дом всего в два этажа и сравнительно небольшой. Мне подумалось, что жить здесь не сказать чтобы очень уж комфортно: шум от проезжающих авто, толпы людей, каждый из которых норовит заглянуть к тебе в окно, машину негде поставить. Хотя такими категориями Чекалов едва ли жил. Лично мне пришлось сделать кружок, прежде чем я успел влезть на крохотное свободное место в одном из карманов.

– Вера, сиди в машине, вместе с Витей.

– Па!

– Не папкай. Сама знаешь, что там за человек. Я не часто тебя прошу…

– Да ладно, ладно, – довольно быстро капитулировала дочка. Что означало лишь одно – она действительно понимает масштаб того, что нам может угрожать.

– Витя с тобой, а пса я пока возьму.

– Па, ты решил этого бандюгана… фраппировать?

Я улыбнулся. Вера у меня была девочка умная, начитанная, а это слово вставила явно для того, чтобы моя сладкая парочка не поняла. В русском языке попадаются такие словечки, пусть и заимствованные, которые можно ввернуть очень даже к месту и остаться непонятым. И современные иностранные языки учить не надо.

– Миша, ты че, реально собрался этого типа фраппировать? – то ли удивилися, то ли возмутился Колянстоун. – Ну помнишь, как в этом, анекдоте про эстонцев. Жалят друг дружку, а деньги в кружку. Не, я без претензий, у каждого свои приколы, но я на такую херобору смотреть не буду. Я за традиционные ценности. Ты лучше на Слово меня убери.

– Заткнись!.. Разгавкался. Просто здесь он вас с ума сведет, – объяснил я уже для дочери. – А на переговоры он не повлияет, уж поверь.

Дочь кивнула, вытащила телефон и плюхнулась в машину. А вот Витя наше расставание воспринял мученически.

– Миша, как же я тут. А на сколько ты? А что же…

– Вер, – вытащил я тысячную купюру. – Купи этому три шаурмы. У него сахар скачет, ему нельзя долго не есть.

– Я даже знаю, отчего у него сахар скачет, – многозначительно поползли брови дочки вверх. Однако она дипломатично не стала ничего добавлять к сказанному. И на том спасибо.

Я направился к дому с головешкой на руках, а Колянстоун все не унимался.

– Миша, я правда не люблю вот это все. Как вы там, это ваше дело, но вот не надо при мне об этом даже разговаривать.

– Фраппировать – это значит удивлять.

– Понятное дело удивлять. Ты вот меня очень удивил. Неприятно, само собой. Я думал, ты нормальный мужик, Лерка вон на тебя вешалась, Анна тоже вроде болтала по делам, но поглядывает с интересом. А ты решил боевое оружие холостыми патронами зарядить. Да что там….

– В прямом смысле, без этого твоего двойного дна. Книжки читать надо.

– Я не могу, у меня ручек нет. А страницы язык режут, – добродушно улыбнулся Колянстоун. – Так ты получается, не как «Жигули» шестой модели.

– Нормальный я, нормальный. И давай уже завязывай с этой темой.

– Да я с удовольствием, это ты же меня напугал. Как его… фраппировал по самые гланды, ага. Тьфу, опять некрасиво получилось.

– Все, заткнулся. Теперь подсказывай, как и что.

Я дошел до здоровенной двери, расположенной в проулке, и нажал на кнопку. Домофон, в отличие от особняка, был новый, с камерой, поэтому охрана какое-то время меня разглядывала. Ну, и головешку, само собой, в чьем бы обличье он в их воображении не представился. Наконец мне выдали вердикт, заключенный в виде вопроса:

– Чего надо?

Фу, как некрасиво, вот как здесь бороться за дом высокой культуры быта и образцового содержания? Я вообще давно заметил, чем ниже по властной иерархии человек, тем сильнее у него возникает желание эту власть применить. Ведь не на пустом месте возник синдром вахтера.

Я взглянул на Колянстоуна, и тот все понял практически сразу. Вот когда молодец, тогда молодец.

– Если не видишь чувака, просто представь его себе и выплесни на него хист, – сказал он. – А потом скажи, что тебе надо сделать.

У меня ушло пару секунд, чтобы создать в голове образ секьюрити. Определенно широкоплечий, лысый, с массивной челюстью. Наверное, пойдет. Затем я потянул на себя немного хиста, будто отрывая его от себя, и выплеснул прямо в домофон.

– Открой, – сказал я, чуть волнуясь.

Да если честно, заметно мандражируя. Конечно, всегда можно прибегнуть к помощи головешки, я его как раз для перестраховки и взял. Но больше, чем делать грязную работу, я не любил делать ее чужими руками.

Однако неожиданно для меня все получилось. По крайней мере дверь пиликнула, а я вошел внутрь. Преодолел небольшой предбанник, открыл вторую дверь и зажмурился от льющегося со всех сторон света. Интересно, это сколько же Чекалов за электроэнергию платит?

Охранник встретил меня в небольшой комнате, напоминающей прихожую. Если такая может быть в двадцать квадратов. Но видно, что помещение использовалось именно как перевалочный пункт для охраны или комната ожидания: стол перед многочисленными мониторами, два дивана, расположенные напротив друг друга, ковер, люстра, бра на стенах и больше ничего. Интересно, к этому товарищу вообще в гости не ходят?

Чужанина, с которым я разговаривал, определить было очень легко. Он сидел за столом, пустым взглядом уставившись в монитор, и не реагировал на своего напарника, который испуганно тряс его за плечи. К слову, с описанием я не угадал. Парнишка оказался маленький, коренастый, с узким подбородком. Блин, все мимо, даже с прической – ни черта не под семь миллиметров, нормальная стрижка.

– Ты кто такой? – схватился за шокер второй чужанин, высокая оглобля с огромным носом.

О, даже боевого оружия нет. А я уж подумал, что передо мной серьезные ребята. Однако взбодриться с помощью пары тысяч вольт мне тоже не хотелось, поэтому я поднял руку, словно это как-то влияло на конечный результат и торопливо произнес: «Успокойся». И парень обмяк.

– Сколько человек охраняют дом?

– Я, Егор и Дима.

– Зови Диму.

Еще минут пять ушло, чтобы перестал нервничать и Дима. Теперь все трое архаровцев стояли передо мной с такими тупыми лицами, что их запросто бы взяли работать в ППС моего прошлого отдела.

– Проведите меня к Чекалову, – выплеснул я еще раз хист.

Вот, кстати, с этим делом надо обращаться аккуратно. Иначе ради призрачного шанса управлять толпой, можно значительно истощиться. А проблема заключалась в том, что это дело затягивало. Еще бы, ты, не прилагая каких-то особых усилий, делаешь так, чтобы тебя слушались. Беспрекословно. У меня так даже с Нечипуренко не было, хотя после полугода службы в отделе он знал, кто какой кофе любит.

– Бегемота нет, он уехал, – ответил почему-то самый высокий. Та оглобля, с огромным носом. Видимо, он у них был главным.

– Бегемот – это Артем Романович? – уточнил я.

– Да.

Забавно, получается, под воздействием хиста наружу вырывается самое потаенное. Выходит, между собой охранники называли начальника Бегемотом. Дела…

– К кому из вас он больше прислушивается?

– Ко мне.

– К нему, – одновременно взметнулись две руки, указывая на Оглоблю.

Ага, значит, старший смены или что-то вроде того.

– Звони ему и скажи, что к нему пришел очень важный гость. Не говори кто, только сделай так, чтобы он тотчас же приехал. Понял?

– Понял, – сразу же достал телефон охранник. После непродолжительной возни с дисплеем, он поднес его к уху. – Добрый вечер, Артем Романович… Да, случилось. К вам министерский приехал, ждет вас… Не могу по телефону… Хорошо.

Он отключился и кивнул мне, все так же продолжая смотреть сквозь меня пустым взглядом.

– Едет.

– Хорошо, теперь, вы, – я показал на Егора и Диму. – Ведите себя как обычно, а, ты, проводи меня в кабинет. У Бегемота же есть кабинет?

– Есть, – ответил Оглобля. – Идемте.

По пути я продолжал «пытать» долговязого о его хозяине. Что любит, как лучше разговаривать, кто друзья? Нет, в моем деле оно бы вряд ли помогло, для выполнения задачи нужен был только хист, скорее сработал профессиональный навык.

А сам заодно рассматривал интерьер. Надо сказать, что все оказалось обставлено со вкусом. Нет, золото имелось, но именно там, где должно было быть. Однако я отметил, что мебель используется, а не расставлена, как в музее, чтобы впечатлить гостей. С последними, как мы выяснили в «предбаннике», здесь было туго.

Да и кабинет оказался таковым с определенной условностью – никаких книжных шкафов, кресел-качалок, торшеров – стол с ворохом бумаг, моноблок и огромная плазма во всю стену. Видимо, решал какие-то рабочие вопросы Чекалов, смотря фоном новости. Блин, да мне он даже начал немного нравиться своим отношением к жизни. Бегемот, в отличие от большинства товарищей, не пытался казаться тем, кем не являлся.

Именно здесь меня долговязый и оставил. Наверное, надо было спросить его имя, но я как-то замотался, занятый своими мыслями.

К примеру, одной из забот возникла странная особенность с хистом. Как только мы стали удаляться от товарищей Оглобли, расход промысла увеличился.

– А чего ты хотел? – объяснила мне головешка. – Одно дело, когда ты рядом с придавленным чужаниным стоишь, и совсем другое, когда на расстоянии.

Оставалось надеяться, что Бегемот действительно приедет довольно скоро. Пока его не было, я послонялся по кабинету и таки обнаружил одну-единственную книгу – «Антикиллер» Корецкого. Учитывая интересное прошлое Чекалова, литература была занятной. Я даже прочитал пару страниц, но действо начиналось на «красной зоне», а я к подобным местам, как и беллетристике был не особо расположен.

Наконец дверь внизу дома хлопнула. Да так, что стало вполне очевидно – хозяин замка Иф вернулся. Я осмотрел кабинет и, недолго думая, сел за стол, положив рядом Колянстоуна. И с некоторым трепетом слушал, как частят каблуки по лестнице, направляясь ко мне.

Казалось, успех с охраной должен был немного успокоить, однако волнение, напротив, усиливалось. Меня не покидало ощущение, что все идет не так, как задумано.

Наконец дверь распахнулась и внутрь влетел Бегемот. Что сказать, прозвище он свое вполне оправдывал – маленький, толстенький, с заплывшей, почти отсутствующей, шеей. Сам темненький, идеально выбритый и подстриженный. На его лице сияла радостная улыбка, которая тут же сменилась маской непонимания. Видимо, Чекалин ожидал увидеть здесь кого-то другого.

Ладно, пора все это заканчивать.

– Ты сделаешь все, чтобы Липатова Илью Павловича выпустили из СИЗО. Для начала позвонишь своему другу-прокурору…

Хист выплывал медленно, тягуче, клубясь вокруг Бегемота. Однако все никак не мог зацепиться за него. Расплывался дальше, как мазутное пятно по воде. Что значило только одно – ничего не действовало. Что Чекалов тут же и подтвердил.

– А больше тебе ничего не надо, рубежник? Может, в жопу поцеловать?

Я взглянул на головешку, а он посмотрел на меня. Да еще так выразительно, что стало совсем не по себе.

– Цыганское лото, – тихо произнес Колянстоун. – Выиграл шляпу, пролюбил пальто.