Между вчера и завтра

Глава 1

Амэли

Срыв

На первый взгляд, этот день ничем не отличался от других — серое небо, холодный чай и волосы, торчащие во все стороны. Я собирала их на бегу, одновременно пытаясь впихнуть учебники в рюкзак. За окном мёрзла Москва, и даже солнце будто не особо хотело появляться.

В школе всё шло как по накатанной. Толпы в коридорах, кто-то ржал над мемами, кто-то списывал домашку прямо на подоконнике. Я зашла в класс в своём обычном стиле — кожаная куртка, наушники, лицо с выражением «не подходи». Меня это спасало. Люди оставляли меня в покое. А мне этого и надо было.

На биологии всё развалилось.

София, с которой я когда-то дружила, наклонилась ко мне и прошептала:

— Ты видела фотки твоей мамы? С малышкой? Такая лапочка. Прям вылитая ты в детстве.

Я повернулась к ней, будто она сказала что-то на китайском.

— Что?

— Ну... в сторис у неё была. Вчера. Там она с какой-то девочкой, месяцев шесть от силы. Подпись "Моя маленькая Лайла". Такая милая, в розовом капоре.

Внутри меня будто что-то порвалось. Грудь сжала холодная пустота. Лайла? Моя мама... у неё ребёнок? Шестимесячный? А мне она даже не сказала. Не позвонила. Ни слова. Ничего.

Я не помню, как поднялась и вышла из класса. Всё словно в тумане. Ноги несли сами.

Вика меня догнала у лестницы.

— Ам, эй! Ты куда?

Мы с ней дружим уже несколько лет, и она одна из немногих кому я доверяю.

— У неё... у моей матери... у неё, чёрт возьми, ребёнок! — выдохнула я. — У неё новая семья, Вика. А я что? Я призрак? Забытая ошибка?

Слёзы стояли в глазах, но я сжала челюсть. Я не плачу. Я никогда не плачу. Пусть все думают, что у меня броня.

Я шла в столовую. Почему? Не знаю. Просто ноги туда повели. И, конечно, именно там сидела Алина — моя бывшая подруга и королева сплетен.

— О, поздравляю, Амэли! Ты теперь старшая сестричка! — воскликнула она, даже не подняв глаз от телефона.

Клик. Щелчок. Что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я подошла и смахнула её телефон со стола. Он полетел вниз, с громким звуком, от которого у всех замерли рты.

— Ты офигела?! — закричала Алина.

— Заткнись!

И понеслось. Она схватила меня — я толкнула. Она ударила — я ответила. Всё как в замедленной съёмке. Крики. Чьи-то руки, пытающиеся нас разнять. У меня на душе был не гнев. Не злость. Просто боль. Боль, которая прорвалась наружу и разорвала всё на части.

Через двадцать минут я уже сидела в кабинете директора. Губа разбита. Кофта растянута. Участковый рядом. Слишком знакомое лицо.

— Это не первый раз, Амэли, — сказал он, устало глядя на бумаги. — Мы уже предупреждали.

— Ну и что? — буркнула я. — Вам-то что?

— Теперь нам придётся звонить вашей матери. Бабушка больше не справляется.

Слово «мать» пронзило, как игла. Та самая женщина, что уехала в Америку и не возвращалась. Та, что теперь выкладывает сторисы с новым ребёнком. А меня будто стерли.

— Я никуда не поеду, — сказала я тихо.

Но всем было всё равно. Хотела я этого или нет, от меня мало что зависело.

Комната в участке пахла старым кофе, бумагой и чем-то странно железным. Я сидела на жёстком стуле, уперев подбородок в кулак. По стенам — облезшие обои и кривые часы, которые тянулись, как вечность. Напротив — участковый. Он листал моё дело, как будто читал надоевшую газету.

— Ну, Амэли, — начал он, — это уже третий случай за два месяца. Драка в школе, до этого граффити на стенах школы, ещё до этого — курение в подъезде. Неужели ты не понимаешь, к чему это идёт?

— Прекрасно понимаю, — ответила я сквозь зубы. — Но разве вам не всё равно?

В этот момент в кабинет вбежала бабушка. Слёзы на глазах, волосы растрёпаны, лицо уставшее, будто ей не шестьдесят два, а девяносто.

— Простите, я... я сразу, как только позвонили... — Она посмотрела на меня. — Амэли...

Я отвернулась.

— Мы уже говорили с вами, Галина Сергеевна, — строго сказал участковый. — Если ситуация не меняется, придётся передавать дело в комиссию по делам несовершеннолетних. Вплоть до направления в интернат. Вы справиться не можете.

Бабушка осела на стул, как будто её сдули. Я услышала, как она выдохнула.

— Я правда не знаю, что делать. Она совсем не слушает. Я боюсь, что она пропадёт, как её отец...

Я вздрогнула. Не люблю, когда его упоминают. Его давно нет. Ни в моей жизни, ни вообще.

— Нужно связаться с матерью, — добавил участковый. — Теперь ответственность на ней. Как её зовут? Далия, верно?

Бабушка кивнула.

Комок в горле мешал говорить.

Участковый набрал номер с бумажки. Гудки. Один, второй, третий. И вдруг — голос.

— Hello? — с акцентом, но всё ещё знакомо. Мама.

— Добрый день. Вас беспокоят из России. Это касается вашей дочери, Амэли.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

— Что случилось?

— Она снова в отделении. Бабушка не справляется. Нам нужно, чтобы вы взяли над ней контроль. И, возможно, забрали её к себе.

Я слушала этот разговор, будто через стекло. Мама молчала. А потом, вдруг, голос её изменился:

— Я... я подумаю. Дайте мне пару дней. Пожалуйста.

Я встала.

— Не надо думать. Я вам не нужна — не притворяйтесь.

Молчание. Только шорох в трубке.

— Амэли, — прошептала она. — Я... не всё так просто. Я свяжусь с вами.

Звонок оборвался. И стало ещё тише.

— Мы дадим ей трое суток, — сказал участковый, он старался не смотреть мне в глаза. — Если ответа не будет, комиссия примет решение.

А я смотрела в окно на серое небо. И думала, что хуже уже не будет.

Меня отстранили от школы на неделю. Формально — "до выяснения обстоятельств". Неофициально — чтобы школа не имела проблем, пока полиция и комиссия решают, куда меня пристроить.

Я валялась на диване, слушала плейлист из грустных песен и делала вид, что мне всё равно. На самом деле мне не было всё равно. Просто уже не было сил злиться. Ни на бабушку, ни на мать, ни на себя. Только пустота.

Вечером бабушка подала ужин. Мы ели молча. Она смотрела на меня как на чужую, а я на неё — как на уставшую женщину, которая просто не смогла меня вытянуть. И мне даже стало жаль её.

На следующий день звонок. Сначала я не узнала номер. Ответила со злостью.

— Алло?!

— Амэли. Это я. Мама.

Я замерла. Словно воздух перестал существовать. Губы дрогнули, но я ничего не сказала.

— Я купила билет. Ты прилетишь через два дня. Я тебя встречу в Лос-Анджелесе. У нас большой дом, тебе будет где жить. У меня семья... ты познакомишься с ними.

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Потому что ты моя дочь. Я... слишком многое упустила, но я не хочу терять тебя окончательно.

Я хотела закричать, что поздно. Что шесть лет тишины не стираются билетом на самолёт. Что я — не чемодан, который можно просто перевезти. Но вместо этого я просто сказала:

— Хорошо.

Мама замолчала. Словно не ожидала этого согласия. Может, думала, что я брошу трубку.

— Тогда... собери вещи. Я пришлю тебе данные билета. И... спасибо, что согласилась.

После звонка я долго сидела в тишине. Рядом лежала старая игрушка из детства — плюшевый волк с одним глазом. Когда-то я не засыпала без него. Сейчас — он просто молчаливый свидетель того, как быстро всё меняется.

Через два дня моя жизнь должна была начаться заново. Только вот... я совсем не знала, хочу ли я этого.

Я проснулась до рассвета. Комната была тёмной и тихой, только где-то за стеной поскрипывал старый паркет. В груди стояла глухая тяжесть, как будто воздух стал гуще, и дышать в нём — тяжелее. Сегодня я уезжаю. Больше не будет школы с облупленными стенами, бабушкиных криков с кухни и даже надоевшего, но родного подъезда, где всё ещё пахло кошками и гарью.

Эти два дня прошли будто в тумане. Я почти не выходила из дома, но всё равно успела — попрощаться.

Сначала был Гоша. Мы встретились на старой спортплощадке за школой, где всё и происходило — разговоры, драки, первая сигарета и первая поездка на мотоцыкле. Он стоял, как обычно, в своём огромном пуховике, хотя уже весна.

— Ты серьёзно летишь? — хмурился он. — К маме?

— Да. Она меня "забирает". Как чемодан с вокзала.

Он молча жевал жвачку. Потом протянул мне чёрный браслет из шнурка и металлической гайки.

— Это… ну. Типа, чтоб помнила, что у тебя были нормальные друзья.

— Нормальные? — я усмехнулась. — Мы с тобой чуть не спалили стройку прошлым летом.

— Именно. Кто ещё тебе покажет, как правильно запускать фаер в мусорку?

Я обняла его быстро. По-дружески. Без слов.

Потом был Мишка и Лиана. Они пришли к подъезду с пластиковыми стаканчиками какао и чипсами. Мы сидели на ступеньках, как раньше, и смеялись. Обычный вечер — только горло щемило от мысли, что больше таких не будет.

Я гуляла по дворам одна. Прошла мимо школы, где под окнами курили знакомые одноклассники. Мимо пустыря, где целовалась с парнем, чьего имени уже не помню ведь это был просто спор. Зашла в магазин, где продавщица всё время ругалась за наушники. Всё дышало прошлым, таким недорогим, грязным, но моим.

И вот я здесь. На кухне, с бабушкой. Чай остывает. Пахнет валерьянкой и ромашкой.

— Устала? — спросила она тихо.

Я села напротив. Плечи словно налились тяжестью. Впервые за долгое время мне не хотелось огрызаться. Я просто кивнула.

— Я правда пыталась, Амэли, — она выдохнула. — Мне шестьдесят два. Я не знаю, как быть с подростком, у которого внутри ураган. Я не справляюсь. Но не потому что не люблю.

Эти слова кольнули в грудь. Я долго молчала. Потом пробормотала:

— Я знаю. Я тоже пыталась. Просто... я всё время злилась. На тебя, на маму, на себя. Я думала, если я буду колючей — станет легче. А стало только хуже.

Мы замолчали. Бабушка положила свою сухую, тёплую руку на мою. Я не отдёрнула. Впервые за много месяцев.

— Напиши мне, когда приедешь, ладно? — сказала она. — И... если что-то пойдёт не так, знай — у тебя всегда есть дом.

Я кивнула. Сдерживая ком в горле. В голове мелькнули все наши разговоры, ссоры, вечера с блинами и малиновым вареньем. Всё то, что я когда-то считала обыденным. Теперь казалось драгоценным.

Аэропорт встретил нас холодным светом и гулом голосов. Толпы людей спешили куда-то — кто-то в командировку, кто-то в отпуск, кто-то домой. А я — в чужую страну. К женщине, которую называю мамой, но которая уже давно стала кем-то незнакомым.

Мы стояли у зоны регистрации. Чемодан рядом. Слёзы подступали, но я всё ещё держалась. Бабушка выпрямилась, как всегда. Только глаза были влажные.

— Береги себя, Амэли. И... будь сильной. Но не прячь всё внутри, как делала здесь. Там тебе, может, и придётся учиться сначала. Но это — не плохо.

Я шагнула к ней и обняла крепко. Как будто в последний раз. Может, так и было.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. Даже за то, что я не понимала.

Она поцеловала меня в макушку и отпустила.

Когда я повернулась и пошла к контролю, мне казалось, что с каждым шагом сзади остаётся всё, чем я была. Но внутри родился крошечный росток — не надежды, нет. Просто... желания. Понять, кто я. И зачем я еду.

Так закончилась моя старая жизнь.

И началась другая.

Глава 2

Амэли

Под солнцем чужого неба

Я не помню, когда последний раз мне было так неуютно. Не физически, нет — в самолёте было даже комфортно. Но как только я ступила на американскую землю, всё стало казаться слишком ярким, слишком громким, слишком чужим.

Лос-Анджелес встретил меня жарой. Март, говорите? Да в Москве в марте снег лежит, а тут воздух будто подогрели специально, чтобы напомнить — ты больше не дома.

Я шла через стеклянный коридор аэропорта и чувствовала, как на коже оседает липкий воздух. Люди сновали туда-сюда, болтали, смеялись, тянули за собой чемоданы. Все казались такими уверенными, лёгкими, будто у каждого тут был свой маршрут, своё место. У меня же было ощущение, что я просто шла вперёд, потому что назад нельзя.

И вот они — мама и её новый муж. Далия стояла в белой блузке и узких джинсах, с модными солнечными очками на голове. Она не изменилась. Тот же идеальный макияж, тот же взгляд, в котором больше усталости, чем тепла. Рядом с ней — он. Брендон. Высокий, ухоженный, словно вырезанный из рекламы зубной пасты. Смуглый, с легкой щетиной, и — что раздражало больше всего — с безупречной улыбкой. Словно рад меня видеть. Неужели и правда рад?

— Амэли, — сказала мама. Голос её был твёрдый.

— Привет, — выдавила я и посмотрела мимо неё.

Брендон шагнул вперёд.

— Рад наконец познакомиться, — сказал он по-английски, медленно, отчётливо.

Я кивнула. «Ну и что теперь, аплодировать?»

Мой английский — не самый плохой. Бабушка настояла, чтобы я занималась с учителем, когда поняла, что мама не собирается возвращаться. Мне даже нравилось это занятие — мы читали книги, обсуждали песни, иногда — фильмы. Но говорить здесь, с ними... не хотелось совсем. Я чувствовала, как слова застревают в горле, и даже самые простые фразы звучат фальшиво.

— Поехали, — сказала мама. — Ты, наверное, устала.

Они повели меня к машине — большой чёрный внедорожник с кожаными сиденьями и идеальной чистотой внутри. Я опустилась на заднее сиденье, чувствуя себя не дочерью, а багажом, который просто забрали с выдачи.

Дорога от аэропорта к их дому заняла минут сорок, но казалось, что мы ехали целую вечность. Впереди Брендон и мама переговаривались на английском. Иногда она бросала взгляд на меня через зеркало и что-то спрашивала.

— Всё хорошо?

— Нормально.

— Голодна?

— Нет.

— Тебе удобно?

Я смотрела в окно, как пальмы мелькали одна за другой, и думала, как бы объяснить, что удобно мне будет только тогда, когда всё это закончится. Когда я снова смогу дышать, не чувствуя этой фальши в воздухе. Когда не будет её попыток быть "мамой", когда она сама добровольно отказалась от этой роли много лет назад.

— Ты ведь понимаешь, Амэли, что нам всем придётся адаптироваться, — произнесла она внезапно, повернувшись ко мне. — У нас теперь большая семья, и...

— У тебя, — сказала я тихо. — У тебя большая семья.

Мама замолчала.

— Это твой дом тоже, — добавила она спустя паузу.

Я не ответила. И не собиралась. Домом для меня был хрущёвский двухкомнатник с облупленной краской в подъезде и запахом котлет на кухне. Бабушка, которая ругалась на меня, когда я поздно возвращалась. Моя старая школа, граффити на стенах, скамейки у магазина, где мы тусовались с ребятами. Даже полиция, в которой я оказалась пару раз — всё это было реальным. А тут всё казалось красивой декорацией — пальмы, домики, идеальные газоны.

— У нас три этажа, — продолжала Далия, будто игнорируя мои слова. — У тебя будет отдельная комната. Лайла спит наверху, рядом с нами. Ты познакомишься с мальчиками — у них тоже свои комнаты. Дом большой, места хватит всем.

Лайла. Полугодовалая младшая сестра. Малышка, о существовании которой я узнала случайно, из уст какой-то девчонки на перемене. Мама родила, мама живёт другой жизнью, мама счастлива. А ты, Амэли, просто приложение к её прошлому.

Слово "мальчики" прозвучало особенно неприятно. Сводные братья? Прекрасно. Надеюсь, мы с ними редко будет пересекаться. Особым желание не горю дружить с ними.

— Мы скоро приедем, — сказала мама, будто подводя итог.

Я снова уставилась в окно. Город раскрылся передо мной панорамой — высокие пальмы, неоновые вывески, кафе и торговые центры. Всё казалось ярким, вылизанным, каким-то ненастоящим. Как в сериале, который ты смотришь по вечерам, но не веришь ни одному кадру.

Я сжала в ладони ремень от рюкзака. Всё, что у меня было с собой, помещалось в одну сумку.

"Добро пожаловать в новую жизнь, Амэли", — сказала я себе мысленно, с горечью во рту.

Я увидела дом, когда машина свернула на тихую улицу, затенённую высокими пальмами и одинаковыми, но тщательно ухоженными особняками. Их фасады были вылизаны, словно из каталога по продаже роскоши. Ни пятнышка, ни трещины — всё идеально. Окна отражали закатное солнце, и мне казалось, что сама улица улыбается натянутой, фальшивой улыбкой.

Мы подъехали к белой вилле, окружённой высоченным живым забором. Электронные ворота плавно открылись, как будто знали, кто мы такие. На въезде нас встретила тишина — богатая, самодовольная тишина, такая, какую я раньше слышала только в фильмах.

— Вот мы и дома, — сказала мама с какой-то странной гордостью. Я смотрела на дом и не чувствовала ровным счётом ничего.

Три этажа. Светлый камень, стеклянные балконы, тяжёлая дверь из чёрного дерева. Огромные окна, через которые видно минимализм и порядок. Всё выглядело так, будто никто тут не живёт — будто здесь только снимают глянцевые обложки или рекламируют аромат «успешной жизни».

Мы вошли. Внутри пахло свежим кондиционером, каким-то дорогим древесным ароматом и... пустотой. Холодной, чистой пустотой. Белые стены, мраморные полы, гладкие поверхности. Никаких семейных фото, никаких рисунков на холодильнике, никаких следов того, что тут живут дети. Даже звуки здесь будто глушились стенами — голоса не отражались, как в обычных домах, а растворялись.

— Это гостиная, — сказала мама, указывая на пространство с огромным диваном, встроенным телевизором и стеклянным столом. — Там — кухня.

Кухня была огромной, с островом посередине, как в кулинарных шоу. На полках — аккуратно расставленные бокалы, как будто ждали съёмочной группы. Но всё это не вызывало аппетита. Это не была кухня, где пахнет супом или где кто-то по ночам достаёт пирожки из холодильника. Это была кухня, где готовят "статус".

Мы поднялись на второй этаж.

— Твоя комната — здесь, — сказала мама, открывая белую дверь.

Я вошла. Просторная. Большое окно, за которым виднелся сад и бассейн. Двуспальная кровать с идеально натянутым постельным бельём. Белый письменный стол, книжные полки, уже заполненные — явно не моими книгами. У стены — шкаф с раздвижными зеркальными дверями. Всё словно кто-то собирался сюда заселиться… но это точно не была я.

— Мы постарались создать тебе уют, — добавила мама.

— Спасибо, — пробормотала я.

Уют? Он не создаётся мебелью. Он пахнет старыми подушками, любимым пледом, грязной чашкой, которую никто не моет, потому что «это моё». Уют — это не белые стены и дизайнерские бра. Это когда ты чувствуешь что здесь можешь дышать.

Я села на край кровати и посмотрела на маму. Она смотрела на меня так, будто ждала реакции. Какую? Радости? Благодарности? Облегчения?

— Мне нужно немного времени, — сказала я.

— Конечно. Располагайся. Вечером ужин.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Я осталась одна. Достала из рюкзака наушники и старую тетрадь — из тех, что всегда носила с собой. Села на пол и просто сидела. Комната была чужая. Дом — чужой. Люди — чужие.

Позже я бродила по дому, притворяясь, что интересуюсь. На третьем этаже — игровая и кабинет. Комната Брендона и мамы — безупречный порядок, книги по экономике, дорогой ноутбук, светлая, стерильная, с огромной гардеробной. Рядом — детская Лайлы, пудрово-розовая, вся в плюшевых игрушках и кружевных занавесках. Старших сыновей Брендона — синие стены, геймпады, спортивный инвентарь. И всё это выглядело будто из другого мира, не моего.

Во дворе — бассейн с голубой водой, аккуратные клумбы, подвесные кресла, дорожка к гаражу. Я встала у края воды и посмотрела на своё отражение. Казалась себе пришельцем.

Я не хотела здесь жить. Не хотела начинать с чистого листа. Я не верила в эту «новую жизнь». Хотелось сбежать. К бабушке, к вечерам с чаем, к старой Москве, к шуму маршруток и запаху хлеба у булочной.

Но я знала что назад дороги нет.

Я сидела у зеркала в своей новой, блестящей, идеально чужой комнате и смотрела на два платья, аккуратно развешенных на вешалке. Одно нежно-бирюзовое, будто для прогулки по набережной с мороженым. Другое — бледно-розовое, почти воздушное, как сахарная вата на каруселях. Оба — не мои.

Я выбрала шорты. Старые джинсовые, с потрёпанными краями, те самые, в которых гоняла летом с ребятами на скейтах. И простой белый топ. Волосы оставила распущенными. Без макияжа, без украшений. Это — я. Та, которая ещё не потерялась совсем.

На первом этаже уже пахло чем-то мясным, дорогим и явно не из полуфабрикатов. Мама хлопотала на кухне, перекидываясь с кем-то фразами на английском. Я спустилась по лестнице медленно, чувствуя, как меня будто рассматривает весь дом.

— Амэли, — услышала я мамин голос, почти робкий. — Всё готово, садись.

В столовой, больше похожей на ресторанный зал, был накрыт стол. Белая скатерть, бокалы, блестящие приборы. Брендон — высокий, чересчур ухоженный, в светлой рубашке — уже сидел и что-то проверял в телефоне. Он кивнул, когда я вошла, и сразу вернулся к экрану. Стивен сидел возле отца и даже не думал со мной здороваться, как будто я пустое место.

— Привет, — сказала я тихо.

— Привет, — бросил он читая что-то в телефоне. Я не знала, как к нему относиться. Мамин муж. Чужой челожек. Но вроде он настроен хорошо ко мне.

На руках у мамы была малышка. Лайла. Моя сестра. Крошка в ромашковом бодике с круглым личиком и зубастой улыбкой. Когда я посмотрела на неё, она рассмеялась. Настояще, искренне. Вот кто в этом доме точно никогда не притворяется.

— Привет... — шепнула я ей, не понимала как себя вести с ней, поэтому старалась не трогать её.

Мама усадила Лайлу в высокий стульчик и пододвинула к ней игрушку.

— Лео где? — спросила мама у Брендона.

— Сказал, будет позже. У него тренировка затянулась. Или ещё что. Ты же знаешь, какой он, — сказал он устало, словно речь шла о погоде.

Лео. Второй сводный брат. Почти взрослый, живущий по своим правилам. Он на год старше меня. Судя по голосу Брендона, его поведение — не сюрприз. Мама вздохнула и села напротив меня.

Ужин начался. Курица в каком-то сладком соусе, запечённые овощи, салат, французский хлеб. Мама старалась. Даже слишком. Спрашивала, удобно ли мне, не холодно ли, нравится ли комната. Я кивала. Коротко. Без подробностей. Не хотелось разговаривать.

— А как тебе Америка? — спросила она, глядя в глаза.

— Слишком солнечная. Слишком глянцевая, — ответила я.

Она улыбнулась с усилием.

— Думаю, со временем ты полюбишь это место.

— Или сбегу, — буркнула я, ковыряя еду.

Брендон ничего не сказал. Только поставил вилку на тарелку с лёгким металлическим звуком. Лайла болтала ножками и щёлкала погремушкой, не подозревая, как натянуто всё вокруг.

Через двадцать минут в дом влетел кто-то. Быстрые шаги, открытая дверь — и вот он, Лео. В кроссовках, с растрёпанными волосами и рюкзаком через плечо. Он остановился на пороге столовой и замер, увидев меня.

— Это и есть Амэли? — спросил он, даже не скрывая удивления.

— Да, это она, — ответила мама. — Твоя сводная сестра.

Он приподнял брови и хмыкнул. Без улыбки. Без приветствия. Сел на стул напротив, положил перед собой телефон.

— Ты опоздал, — сказал Брендон.

— Бывает, — бросил Лео и взял себе хлеб.

Я почувствовала, как между нами натянулась нитка. Не любопытства. Не интереса. Противостояния. Он смотрел на меня будто на постороннюю, которую не просили, но с которой теперь придётся делить территорию.

— Надеюсь, ты не ешь людей? — сказал он вдруг, криво улыбнувшись.

Я не ответила. Только кивнула. Прямо и хладнокровно. Он удивился. А мама тут же вмешалась:

— Лео...

— Что? Я просто шучу.

Ужин закончился молча. Я помогла маме убрать тарелки. Лайла захихикала, когда я коснулась её руки. Это была единственная искренность за вечер.

Когда я поднялась к себе, в голове осталась лишь одна мысль.

Меня сюда не ждали. Просто поставили в список.