Между раундами

Глава 1

Дождь хлестал по земле холодными струями. Ноябрь 1990 года выдался особенно сырым и промозглым. Ветер носил по старому кладбищу жёлтые листья, обрывки бумаги и мелкий мусор. Анна Лупина, девятнадцатилетняя девушка с огромным животом, медленно шла по узкой тропке между могилами. Одной рукой она придерживала живот, другой — сумку с искусственными цветами. Рядом шагал её дядя, Виктор Иванович, врач из районной больницы. Высокий, худой, с седеющими висками.

Они шли к бабушке — сегодня была годовщина её смерти. Аня и дядя Витя, как она его звала, часто приходили вдвоём: ставили цветы, убирали могилку, молча стояли и вспоминали почившую родственницу.

— Не спеши, Ань, — тихо сказал Виктор Иванович, беря её под локоть. — Дорожка скользкая после дождя.

Анна только кивнула. Поясница ныла уже несколько дней, но она думала, что это от тяжести. До родов, по словам врача, оставалось ещё две недели. Она вообще не хотела этого ребёнка, но теперь было поздно что-либо менять.

Они дошли до могилы. Старый гранитный камень, потемневшая овальная фотография. Анна поставила цветы в вазу.

И вдруг Анна почувствовала это... Она замерла.

— Дядь Вить... — прошептала она. — Воды отошли...

Виктор Иванович резко повернулся, посмотрел вниз. Под ногами Анны уже растекалась лужа.

— Здесь? Прямо сейчас? — спросил он.

Боль пришла сразу, острая, как удар ножом в спину. Анна схватилась за живот и согнулась.

— Не могу... идти дальше...

Кладбище было пустым. До ближайшего дома — километра два, до больницы — все двадцать по разбитой дороге. Дождь усиливался.

Он быстро огляделся. Метрах в двадцати стоял маленький сарайчик кладбищенского сторожа — там хранились лопаты, грабли, стоял старый стол. Дверь была приоткрыта.

— Туда, — сказал он решительно. — Держись за меня.

Они едва добрались. Схватки шли одна за другой, Анна уже кричала. Виктор Иванович завёл её внутрь, закрыл дверь на засов. В сарае пахло сырой землёй, плесенью и старым деревом, но тут было всё же лучше, чем на улице.

Он расстелил на столе свою куртку, помог Анне лечь.

— Дыши глубоко, Аня. Я всё сделаю. Я же врач.

Он принимал роды сотни раз, но никогда не принимал их в таком месте, на кладбище, под стук дождя по железной крыше.

Анна кричала. Она ненавидела эту боль. Ненавидела ребёнка, который рвался наружу. Она хорошо помнила тот вечер, когда шла домой с танцев в клубе, как приезжий парень догнал её на тёмной дороге, затащил в кусты... Она кричала, но никто не услышал. Потом он исчез, будто его и не было. А скоро она поняла, что беременна.

Мать ругалась, отец молчал, соседи перешёптывались. Анна хотела избавиться, но бабушка строго сказала: «Грех смертный». А потом бабушка умерла, и Анна осталась одна со своим позором.

— Тужься, Аня! Головку уже вижу! — голос дяди Вити оставался спокойным.

Она тужилась из последних сил.

И вот — тонкий, злой крик новорождённого.

Мальчик.

Виктор Иванович завернул его в свою рубашку, перерезал пуповину небольшим складным ножом и перевязал ниткой из своей походной аптечки — он всегда носил её с собой.

Ребёнок кричал невероятно громко. Личико красное, сморщенное, волосы тёмные и мокрые.

Анна лежала, глядя в потрескавшийся потолок. Она не хотела на него смотреть.

— Здоровый мальчик, — сказал дядя Витя. — Всё нормально.

Дождь постепенно стихал. Виктор Иванович вышел, дошёл до ближайшего дома на краю деревни и оттуда позвонил в скорую по стационарному телефону. Машина приехала через час с лишним — дороги были плохие. Врачи забрали Анну с ребёнком в районную больницу.

Мальчика назвали Матвеем — в честь бабушкиного брата, погибшего на войне. Фамилию дали мамину — Лупин.

Матвей рос в маленькой деревне Гнилуша. Дом у его семьи был старый, деревянный, с покосившейся крышей и печным отоплением. Мама работала продавщицей в местном магазине. Дядя Витя иногда приезжал из районного центра, привозил гостинцы и всё необходимое, чего не было в деревне.

Но Анна сына не любила. С самого начала.

Он родился некрасивым. Лицо широкое, нос картошкой, глаза маленькие и близко посаженные, губы толстые. Волосы жёсткие, всегда торчали в разные стороны. Уши оттопыренные, зубы кривые. Когда подрос — кожа покрылась прыщами раньше, чем у других мальчишек.

Соседи шептались: «В отца пошёл, видать». Анна слышала и молчала.

Дома она почти не замечала Матвея. Она его кормила, одевала, стирала. Но нежности к нему не было никогда. Маленького она редко брала на руки. На ночь никогда не целовала. Если плакал — то кричала: «Замолчи, выблядок!»

За глаза она всегда называла его именно так — выблядок.

Подругам, соседкам, говорила по телефону:

— Выблядок опять напакостил.

— Выблядок школу прогулял.

— Этот выблядок меня доконает.

Матвей всё слышал. Сначала не понимал, потом понял.

В школе всё стало ещё хуже.

Он пошёл в первый класс в семь лет. Стоял у крыльца в новой куртке купленной ему дядей Витей, ждал звонка. Мама не пошла с ним на линейку, довела его только до ворот школы и сразу же ушла — даже не оглянулась.

В классе было двадцать детей. Учительница Мария Петровна посадила его у окна. Сначала всё было тихо — дети знакомились, играли.

А потом появился Колька из пятого класса. Проходил мимо их компании на перемене и вдруг захохотал:

— Эй, смотрите-ка, Залупин пришёл!

Все замерли. Матвей тоже.

Колька ткнул в него пальцем:

— Лупин, а звучит как Залупин! Урод кладбищенский, ха-ха!

Слово было грубым, взрослым, но дети быстро схватывали такое. Захихикали. Кто-то не понял, но повторил вслед за старшим.

С того дня кличка прилипла намертво.

«Залупин!» — орали вслед во дворе.

«Залупин, нос картошкой, уши лопухами!» — подхватывали даже девчонки.

Малыши повторяли, не понимая смысла, но чувствуя, что это обидно.

Матвей краснел до слёз, опускал голову и шёл дальше. Он дрался пару раз — получал по лицу и больше не лез. Просто терпел, как мог.

Дома он никому не жаловался. Он знал, что маме всё равно.

Было воскресенье. Приехал дед — мамин отец, Николай Иванович. Он жил в соседней деревне, его супруга умерла, когда Матвею был год. Приезжал он редко, но всегда привозил Матвею фрукты или конфеты.

В тот день дед сидел на кухне, пил чай. Матвей сидел за столом и рисовал: домик, солнце, маму и себя рядом, держащихся за руки. Мама мыла посуду.

Вдруг она резко повернулась:

— Выблядок чертов, опять весь стол изрисовал! Убери сейчас же!

Слово вылетело громко, зло. Матвей замер. Дед поднял глаза.

Мама вышла во двор, хлопнув дверью.

Матвей сидел тихо. Слово крутилось в голове. Он слышал его раньше уже много раз.

Он повернулся к деду. Глаза Матвея стали большие, испуганные.

— Дед... а что такое выблядок?

Дед отставил чашку. Долго смотрел на внука. Лицо его было морщинистое, доброе. Глаза серо-голубые, будто выцветшие.

Он вздохнул. Потом слегка улыбнулся.

— Выблядок, Матюша... это старое слово. Теперь редко кто говорит. Знаешь, что оно значит?

Матвей покачал головой.

— Красивый, — сказал дед. — Очень красивый. Особенный. Так раньше называли детей редкой красоты — и снаружи, и внутри. Не таких, как все.

Матвей моргнул. Сердце забилось быстрее.

— Правда?

— Правда-правда, — кивнул дед и погладил его по голове тёплой мозолистой рукой. — Мама твоя просто устала очень. А говорит так потому, что любит тебя сильно-сильно. Боится, как бы другие не позавидовали твоей красоте.

Матвей почувствовал, как внутри у него всё будто налилось теплотой и нежностью. Он широко улыбнулся.

— Значит... мама меня любит?

— Конечно любит, внучек. И я люблю. И дядя Витя любит. И бабушка, и прабабушка твоя с небес смотрят и любят.

Матвей вскочил, бросился к деду и обнял его крепко-крепко. Впервые за долгое время ему стало легко и радостно.

— Я тоже маму люблю! Очень-очень!

Дед обнял в ответ и долго не отпускал.

Матвей тогда поверил. Искренне поверил. И каждый раз, когда мама потом говорила «выблядок», он улыбался про себя: значит, любит. Значит, я для неё красивый и особенный.

Так и жил Матвей Лупин. В деревне, где все знали его историю. С мамой, которая никогда его не обнимала. С лицом, которое ему самому не нравилось.

Но внутри у него жила маленькая надежда: мама его всё-таки любит. Просто не умеет этого показать. Так ему дед сказал, а дед врать не будет.

***

Матвею было восемь лет, когда дядя Витя впервые заметил, что в школе творится неладное.

Дядя приезжал в Гнилушу не часто — всё время уходило на работу в районной больнице, потом он переехал в областной центр, — но каждый раз он привозил Матвею книги. Приключения, сказки, энциклопедии для детей. Матвей хватал их жадно, как голодный хватает хлеб.

Он читал ночами под одеялом с фонариком, который ему тоже подарил дядя Витя. Читал и запоминал всё. Смышлёный он был не по годам. В классе отвечал первым, задачи решал в уме, стихи учил, прочитав один раз. Учителя сначала хвалили. А потом начали занижать оценки.

Четвёрка вместо пятёрки по математике, хотя решил он всё правильно. Тройка по русскому — «почерк неаккуратный». Двойка по чтению — «читает без выражения». Матвей приносил дневник домой, показывал маме. Она только плечами пожимала:

— Сам виноват, выблядок. Сидишь, как чурка.

Он молчал. Но внутри всё сжималось.

Дядя Витя увидел его дневник в один из приездов. Перелистал, нахмурился.

— Это как так, Матюша? Ты же всё знаешь.

Матвей опустил голову.

— Не знаю, дядь Вить...

Дядя пошёл в школу. Поговорил с Марией Петровной, с директором. Вернулся домой злой — лицо красное, кулаки сжаты. Матвей дядю Витю редко таким видел.

— Предвзятые они, — сказал он тихо, чтобы мама не услышала. — Из-за твоей... истории. Из-за того, что ты не такой, как все. Не хотят, чтобы «такой» хорошо учился.

Матвей сидел на лавочке у дома, смотрел на землю. Сердце болело.

Дядя сел рядом, положил ему руку на плечо.

— Знаешь что? Я тебя заберу. В город. Ко мне. Там школа другая, люди другие. Будешь жить со мной.

Матвей поднял глаза. В них вспыхнула надежда — яркая, как огонь.

— Правда?

— Правда. Я уже квартиру взял побольше. Места нам хватит.

Мама услышала это на кухне. Вышла во двор, вытирая руки полотенцем. Лицо её... просветлело. Глаза заблестели — не от слёз, а от радости.

— Наконец-то, — сказала она громко. — Наконец-то этого выблядка здесь не будет. Давно пора. Мне одной спокойнее.

Слова ударили Матвея. Он замер. Надежда внутри дрогнула.

Дядя Витя посмотрел на неё строго.

— Аня...

— Что Аня? — огрызнулась она. — Сама растила, сама кормила. Теперь ты помучайся.

Матвей встал и ушёл в дом. Закрылся в своей комнатке. Лёг лицом в подушку. Он не плакал — слёзы давно кончились. Просто лежал и думал: значит, всё-таки не любит. Совсем.

Через неделю его забрали.

Город был огромный, шумный, страшный и прекрасный одновременно. Высокие дома, машины, люди, которые спешили и не смотрели друг на друга. Дядя Витя жил в двухкомнатной квартире на пятом этаже. Одна комната была выделена для Матвея. В комнате стояла новая кровать, стол, полки для книг.

Школа тоже Матвею понравилась. Она была большая, красивая. В ней было много классов и множество детей. Сначала всё было хорошо. Он учился на четвёрки и пятёрки. Отвечал, поднимал руку. Дети смотрели с интересом — их заинтересовал новенький из деревни.

А потом он вышел играть во двор.

Детская площадка была не чета деревенской — тут были большие качели, горка, песочница. Тепло, солнце, дети бегают. Матвей стоял в стороне, смотрел. Хотел подойти, но боялся.

Один мальчишка — светленький, с чёлкой, в яркой футболке — первым его заметил.

— Давай поиграем? В войнушку?

Матвей улыбнулся. Кивнул.

Они бегали, прятались за кустами, стреляли пальцами: «Пиф-паф!» Смеялись. Матвей не помнил, когда в последний раз так смеялся.

А потом выскочила женщина — мама того мальчика. Схватила сына за руку.

— Дима! Домой! Сейчас же!

— Мам, мы играем...

— Я сказала — домой! Чтобы я тебя больше с этим... с этим уродом не видела!

Слова прозвучали громко. Все дети на площадке замерли. Посмотрели на Матвея.

Он стоял, как вкопанный. Лицо горело. Хотелось провалиться сквозь землю.

Дима ушёл с мамой. Остальные дети захихикали. Кто-то шепнул: «Урод...»

Матвей медленно пошёл домой. Ноги были тяжёлые, будто свинцовые.

С того дня во дворе его обходили стороной. Не звали играть. Дразнили издалека: «Залупин! Урод!»

В школе тоже начали его избегать. Сначала говорили о нём шепотом, потом громче. Не садились рядом. Не здоровались.

Матвей приходил домой, садился за уроки. Молчал. Дядя Витя видел, что что-то неладное — глаза красные, губы сжаты.

Однажды вечером дядя пришёл с работы очень поздно. Матвей не спал, он сидел на кухне, смотрел в окно.

Дядя сел напротив.

— Что случилось, Матюша?

Матвей долго молчал. Потом поднял глаза — в них стояли слёзы.

— Дядь Вить... я правда урод?

Голос дрожал.

Дядя Витя взял его за руки.

— Нет, Матвей. Нет. Ты не урод. Ты красивый. Очень. У тебя глаза добрые, ум светлый. Улыбка тёплая. Это другие... они завидуют. Боятся того, что в тебе есть то, чего в них нет. Поэтому и говорят гадости. Чтобы самим лучше казаться.

Матвей слушал. Слёзы катились по щекам.

— Но... почему никто не хочет со мной дружить?

— Потому что люди часто слепые. Видят только снаружи. А что внутри — не хотят рассмотреть. Но знаешь, что самое главное?

Матвей покачал головой.

— Главное — не что думают о тебе другие. А что ты сам о себе думаешь. Если ты знаешь, что ты хороший, умный, добрый — это и есть правда.

Матвей уткнулся дяде в плечо. Он тихо плакал.

— Я... я постараюсь...

— Ты хороший, — прошептал дядя Витя, гладя его по голове. — Просто мир иногда жестокий. Но ты сильнее его.

В ту ночь Матвей долго не спал. Он смотрел в потолок. Думал.

Урод ли он?

Нет. Дядя сказал, что нет.

И он решил поверить дяде.

***

Матвею было девять лет. Город уже стал для него привычным. Он жил с дядей Витей второй год, учился в третьем классе и всё так же был один.

Дети во дворе не изменились. Звали Залупином, уродом, оттопыренным. Не звали играть. Если он подходил — то все расходились, как от прокажённого. Матвей привык. Он играл один: кидал мячик об стену, читал на лавочке, смотрел в небо.

В тот день было тёплое майское воскресенье. Солнце светило ярко, двор был полон детей. Матвей сидел на качелях, качался медленно, смотрел, как другие бегают, кричат, смеются.

Вдруг раздался плач.

Маленькая девочка — лет шести, беленькая, в розовом платьице — стояла под высокой берёзой и рыдала в голос. Лицо было красное от слёз.

— Мурзик! Мурзик, спустись! Пожалуйста...

На дереве, высоко-высоко, на тонкой ветке сидел серый котёнок. Маленький, пушистый, глаза огромные от страха. Мяукал тонко и жалобно. Ветка качалась, котёнок цеплялся когтями, но слезть не решался.

Вокруг собрались мальчишки — те самые, из параллельного класса, что дразнили Матвея каждый день. Стояли, смотрели вверх, переговаривались.

— Высоко... метров десять, не меньше.

— Ветки тонкие, сломаются.

— Кто полезет?

Молчание. Никто не вызвался. Один попробовал встать на нижнюю ветку — берёза закачалась, он тут же испуганно спрыгнул.

— Не, я не полезу. Упадёшь — шею сломаешь.

Девочка плакала всё громче.

— Мурзик... он упадёт... убьётся...

Матвей слез с качелей. Подошёл ближе. Посмотрел вверх. Дерево действительно было высокое, гладкий ствол, ветки начинались метров с трёх. Но он в деревне часто лазил по разным деревьям, куда другие дети залезть боялись.

Длинные руки, длинные ноги — паук, говорили они. Но пауки-то лазают хорошо.

Он молча подошёл к стволу. Полез. Схватился за нижнюю ветку, подтянулся. Ноги нашли опору. Полез ещё выше.

Мальчишки заметили.

— Эй, ты куда?

— Залупин полез!

Он не ответил. Лез дальше. Руки крепко хватали ветви, ноги отталкивались. Ловко и быстро. Берёза качалась, но держала его — он был худой и лёгкий.

Котёнок замяукал громче, увидев человека рядом с собой.

Матвей добрался до ветки. Протянул руку. Котёнок сначала отпрянул, потом сам прыгнул к нему — вцепился когтями в рубашку.

— Есть, — прошептал Матвей. Прижал котёнка к груди. Тот дрожал, но мяукал.

Спускался осторожнее. Вниз всегда страшнее. Но получилось. Соскочил с нижней ветки на землю.

Девочка бросилась к нему. Глаза были мокрые, но уже светились от счастья.

— Спасибо! Спасибо тебе большое!

Она взяла котёнка и прижала к себе. Мурзик лизнул её щёку.

— Ты герой! — сказала она звонко и улыбнулась — широко и искренне.

Матвей тоже улыбнулся. Впервые за долгое время кто-то смотрел на него без отвращения.

А потом раздался смех.

Мальчишки стояли кругом. Хохотали.

— Вы видели? Это же обезьяна!

— Макака настоящая!

— Урод лазит, как урод! Точно обезьяна, видели, как руками цеплялся?

— Эй, Залупин, в цирк иди! Там таким место!

Смех был громкий и злой. Девочка посмотрела на них испуганно, прижала котёнка крепче и убежала домой.

Матвей остался стоять один. Улыбка сползла с лица. В груди опять стало пусто и холодно.

Он пошёл к подъезду. Медленно. Не оглядываясь.

Дядя Витя был на дежурстве. Матвей сел за стол, открыл книгу, но буквы расплывались.

Вечером пришёл дядя. Он был усталый, но улыбнулся, увидев Матвея.

— Как день прошёл, Матюша?

Матвей долго молчал. Потом рассказал. Про котёнка, про дерево, про девочку. Про смех.

— Они сказали... я обезьяна. Урод. Потому что полез...

Дядя Витя сел рядом. Обнял.

— Слушай меня внимательно. Ты сегодня сделал доброе дело. Спас живое существо. Девочка плакала, и котёнок тоже боялся, а ты взял и помог им, не жалея себя. Это поступок настоящего человека. Сильного. И доброго.

Матвей кивнул, но глаза были мокрые.

— А они... почему всегда так?

— Потому что боятся, — сказал дядя тихо. — Боятся быть такими, как ты, — смелыми. Боятся, что кто-то другой окажется лучше. Поэтому и смеются. Чтобы скрыть свою трусость.

Матвей уткнулся ему в плечо.

— Я больше не полезу никуда...

— Полезешь, — сказал дядя твёрдо. — Когда будет нужно — полезешь. Потому что ты не они. И у тебя сердце есть.

Той ночью Матвей лежал и думал.

Обезьяна?

Может, и обезьяна.

Но обезьяна спасла котёнка.

А они — нет.

И в этой мысли было что-то тёплое.

Глава 2

Лето тянулось медленно, как густой мёд, но внутри у него всё кипело. После истории с котёнком во дворе дети теперь не только обходили его стороной — они открыто показывали пальцем, хихикали, повторяли: «Обезьяна! Макака!» Он старался не выходить гулять, сидел дома с книгами, помогал дяде Вите по дому. Но дядя видел — глаза у Матвея потухшие, плечи опущенные.

Однажды вечером дядя Витя пришёл с работы раньше обычного. Он сел за стол напротив Матвея.

— Матюша, слушай меня. Ты сильный. Я это знаю. Голова у тебя хорошо работает, но и про тело нельзя забывать. Пойдём-ка завтра со мной в одно место.

— Куда? — спросил Матвей тихо.

— На бокс. Есть у меня знакомый тренер. На вид старый волк, но на самом деле добрый. Давно хотел тебя отвести. Теперь вижу — пора.

Матвей поднял глаза. Страх и любопытство смешались внутри.

— А если... посмеются?

Дядя Витя положил руку ему на плечо.

— Пусть смеются. Главное, что ты сам думаешь о себе, помнишь? И я буду рядом.

На следующий день они пошли.

Секция была в старом подвале недалеко от дома. Матвей увидел бетонные стены, почувствовал запах пота и пыли. Ринг в центре был настоящий, такой же, как в кино. Мальчишек было человек пятнадцать — от восьми до четырнадцати лет. Все в майках, шортах, кто в перчатках, кто бинтует руки.

Тренер стоял посреди зала. Звали его Сергей Петрович. Ему было лет пятьдесят пять, ростом невысокий, но широкий в плечах, лицо в шрамах, нос пару раз был сломан, глаза маленькие, но хищные, как у волка. Мастер спорта международного класса. Был на ринге, пока колено не развалилось.

Дядя Витя подошёл, поздоровался за руку.

— Вот, Сергей, привёл тебе племянника. Матвеем звать. Хочу, чтобы мужиком рос.

Сергей Петрович повернулся к Матвею. Окинул взглядом — разглядел его медленно, с головы до ног. Уши оттопыренные, нос картошкой, руки длинные, как у орангутанга, худой, кожа да кости. Матвей стоял, опустив голову, готовый к смеху.

Но тренер не засмеялся.

Он только кивнул.

— Нормальный пацан. Переодевайся. Бинты тебе дам.

Матвей переоделся в углу. Мальчишки поглядывали, перешёптывались. Один — высокий, рыжий, лет двенадцати, с веснушками — хихикнул громче всех.

— Смотрите, обезьяна пришла. Будет по канатам лазить.

Несколько голосов подхватили. Смех прокатился по залу.

Сергей Петрович повернулся к ним резко. Голос у него был низкий, хриплый, как будто из бочки.

— Молчать!

Зал замер.

Он подошёл к рыжему, посмотрел прямо в глаза.

— Мы тут все не Алены Делоны, понял? И ты в том числе. Красавчик доморощенный. А у пацана вон какие руки — смотри, длинные. Я из него бойца сделаю. А ты если рот не закроешь — будешь грушу бить до ночи. Понял?

Рыжий покраснел, опустил голову.

— Понял...

— Вот и ладно. Все по местам. Разминка!

Тренировка началась.

Сначала был бег по кругу, прыжки, отжимания. Матвей старался изо всех сил. Он был худой, но выносливый, он ещё в деревне бегал много. Потом груша. Сергей Петрович подошёл, показал стойку.

— Ноги шире. Левую вперёд. Руку вот так. Бей не рукой — бей всем телом.

Матвей бил. Неуклюже, но быстро схватывал, как правильно. Удар получался резкий, длинные руки давали преимущество.

Тренер одобрительно кивнул.

— Хорошо. Вижу, есть понимание.

Потом лапы — тренер держал, Матвей бил сериями. Двойка, тройка, уклоны. Пот лил градом. Дыхание сбивалось. Но он не сдавался.

Мальчишки смотрели. Кто с завистью, кто с интересом. Рыжий молчал.

После тренировки все расходились. Матвей вытирал лицо полотенцем, пил воду. Сердце колотилось — не только от усталости. Впервые за долгое время он чувствовал себя... на месте. Не чужим.

И тут подошёл тот самый рыжий. Звали его, кажется, Артём. Высокий, крепкий, в секции занимался уже второй год.

Он встал перед Матвеем, руки в боки.

— Эй, как тебя там... урод.

Сказал нарочито громко, чтобы все слышали.

Матвей замер. Не ответил.

Артём усмехнулся.

— Давай спарринг. А? Или страшно?

Матвей молчал. Смотрел в пол.

— Ты что, трус? — крикнул Артём громче. — Давай спарринг, говорю тебе! Или домой к мамке беги!

Кругом собрались мальчишки. Кто-то подхихикивал. Сергей Петрович уже ушёл переодеваться.

Матвей почувствовал, как внутри всё закипает. Он вспомнил дядю Витю: «Главное — что ты сам о себе думаешь». Вспомнил котёнка на дереве. Вспомнил, как все смеялись.

Он поднял глаза.

— Я не трус.

Сказал это уверенно, но слишком тихо.

Артём засмеялся.

— Ну давай тогда! На ринг!

Они надели шлемы, перчатки, капу. Сергей Петрович вышел из раздевалки, увидел — хотел остановить, но Матвей уже стоял в углу.

— Я хочу спарринг, — сказал он тренеру.

Сергей Петрович посмотрел внимательно. Потом кивнул.

— Ладно. Три раунда по минуте. Без фанатизма. Судья я.

Звонок.

Первый раунд.

Артём пошёл вперёд. Он был опытнее — бил чётко, сериями. Матвей закрывался, уклонялся, как учили. Длинные руки помогали — держал дистанцию. Пару раз достал — лёгкий джеб в лицо.

Но Артём был быстрее. Сильнее. Один удар прошёл — в челюсть. Голова мотнулась. Второй — в корпус. Воздух вылетел из Матвея.

Матвей отступал. Дышал тяжело.

Второй раунд.

Артём нажал. Серия в голову — раз, два, три. Матвей закрылся, но один хук прошёл сбоку. В глаз. Мир вспыхнул. Капа вылетела.

Он упал на колено. Судья начал отсчёт.

Матвей встал на восемь.

Пошёл вперёд сам. Размахнулся широко — длинная рука достала цели. Попал в плечо Артёма. Тот отступил.

Но потом — снова серия. В нос. Кровь пошла сразу — тёплая и солёная.

Третий раунд.

Матвей уже плохо видел. Левый глаз заплывал. Нос кровоточил. Но он стоял. Бил, как мог. Длинные руки хлестали, как плети. Один раз хорошо достал — прямой в лицо. Артём пошатнулся.

Зал кричал.

Но Артём был сильнее. Последние секунды — серия в корпус, потом апперкот. Матвей отлетел к канатам. Упал.

Сергей Петрович остановил бой.

— Хватит!

Артём победил. Поднял руки. Мальчишки хлопали.

Матвей сидел в углу. Кровь текла из носа, губа разбита, глаз синий. Он тяжело дышал.

Сергей Петрович подошёл, присел рядом.

— Вставай, боец. В первом бою всегда больно. Но ты стоял до конца. Это главное.

Помог встать. Отвёл в раздевалку. Промыл лицо холодной водой. Зажал нос.

— Ничего страшного. Синяки пройдут. Главное — это дух. А в тебе он есть!

Матвей кивнул. Было больно.

Он переоделся. Вышел из зала один. Дядя Витя ждал на улице — он не заходил внутрь, чтобы не мешать.

Увидев Матвея, его лицо переменилось.

— Господи... что случилось?

Матвей рассказал.

Дядя обнял его.

— Пошли домой.

Они шли молча. Матвей шёл медленно — голова кружилась, рёбра ныли. Кровь остановилась, но лицо горело.

Дома дядя Витя обработал раны. Уложил в постель.

— Спи. Завтра легче будет.

Матвей лежал в темноте. Смотрел в потолок.

Больно.

Но внутри себя он чувствовал гордость.

Он не струсил выйти против мальчишки-боксёра, намного старше себя.

Встал после падения. Стоял до конца. Как сказал тренер — он боец. Синяки пройдут. А дух останется.

Он закрыл глаза. И заснул.

Наутро лицо опухло — глаз почти не открывался, губа была толстая, нос синий. Дядя Витя остался дома, сказал, что племянник заболел.

Матвей сидел на кухне, пил чай.

— Дядь Вить... я пойду ещё на бокс?

Дядя Витя посмотрел на него.

— Пойдёшь. Если сам этого хочешь.

— Хочу.

— Тогда пойдёшь. И будешь сильным.

Матвей кивнул.

Так начались настоящие тренировки.

Каждый день — бег, груша, лапы, скакалка, спарринги. Сергей Петрович не жалел его, но и не ломал. Учил стойке, ударам, уклонам. Длинные руки Матвея стали преимуществом.

Артём больше его не дразнил. Смотрел уважительно. Иногда даже здоровался первым.

Мальчишки в секции постепенно перестали смеяться. Видели — пацан не сдаётся. Падает — встаёт. Кровь течёт — вытирает и дерётся дальше.

А во дворе... во дворе всё было по-старому. Но Матвей уже знал: главное — не что они думают. А кем он является. И теперь он был не просто школьником. Он был бойцом.

***

Матвею исполнилось десять. Прошёл год с того дня, как он впервые переступил порог подвала. Год ежедневных тренировок, синяков, крови из носа и слёз, которые он прятал даже от дяди Вити.

Теперь у него был третий юношеский разряд. Сергей Петрович вручил значок лично — маленький, металлический, с цифрой «3» и боксёрскими перчатками. Матвей пришпилил его к старой куртке и смотрел на него каждый вечер перед сном. Это было первое, что он заработал сам. Не жалость, не книги от дяди, не случайная похвала учителя — своё, заработанное кровью и потом.

На ринге он изменился.

Длинные руки, которые раньше были поводом для насмешек, стали оружием. Джеб вылетал молнией — никто не успевал закрыться. Уклоны были быстрые. Ноги работали, как пружины. Он всё ещё был худым, но уже появились мышцы, твёрдые, как канаты. Сергей Петрович говорил:

— У тебя стиль свой, Матвей. Не как у всех. Ты дистанционный боец. Держи дистанцию — и никто не подойдёт.

Спарринги он выигрывал всё чаще. Артём, тот рыжий, который избил его в первый раз, теперь сам просил совета по защите. Другие пацаны в секции его зауважали — кивали, подавали воду после раунда, звали в пару на лапы.

Матвей не зазнавался. Просто делал своё дело.

В школе тоже всё пошло по-другому.

Он учился хорошо. Твёрдые четвёрки по всем предметам, по математике, русскому и литературе стабильно пятёрки. Не отличник круглый, конечно. Но троек не было ни одной.

Однажды классная, Ольга Сергеевна, вызвала его после урока.

— Матвей, ты молодец. Стараешься. Если так дальше дело пойдёт — в старших классах в профильный пойдёшь, с углублённой математикой.

Он кивнул. Улыбнулся.

— Спасибо.

Дома дядя Витя радовался его успехам, хвалил, старался покупать ему одежду получше, еды повкуснее. На себе сэкономит, главное Матвею купить, не видел мальчишка радости в своей жизни, а сейчас дело на лад пошло.

— Учись, Матюша. Учёба — это твой второй ринг. Там тоже побеждать надо.

Матвей слушал. И побеждал.

А во дворе... во дворе всё перевернулось.

Сначала незаметно.

После того спарринга с Артёмом слухи разлетелись по округе. Кто-то из пацанов секции жил в соседнем подъезде — рассказал. Потом другой. Потом третий.

Рассказывали по-разному:

— Залупин на боксе помешался. Тренер из него зверя делает.

— Он Артёма рыжего чуть не уложил.

— У него руки как у профессионала.

Сначала посмеивались. Потом — присматривались.

Один раз летом, когда Матвею ещё было девять с половиной, трое старших — лет по тринадцать — окружили его во дворе.

— Эй, урод, сигарету давай.

У него сигарет не было. Да и не курил он никогда.

— Нет у меня.

— Врёшь. Обыщем.

Один полез в карман.

Матвей оттолкнул руку. Не сильно.

— Не трогай.

Тот размахнулся.

И тут случилось то, чему учил Сергей Петрович: уклон — шаг в сторону — джеб.

Удар вышел не полный — Матвей сдержался, — но зато точный. В нос. Старший схватился за лицо, кровь потекла между пальцев.

Двое других замерли.

Матвей стоял в стойке. Глаза стали холодные.

— Уходите.

Они ушли. Быстрым шагом.

С того дня пошли новые слухи.

— Этот урод отбитый.

— Лучше с ним не связываться.

— На тренировках дерётся, как взрослый.

— Видел, как он Кольке из восьмого нос поломал? Одним ударом.

Колька был не из восьмого, а из седьмого, и нос не поломал — только кровь пошла. Но слухи росли, как снежный ком.

Теперь во дворе его не дразнили.

Когда он выходил — разговоры затихали. Пацаны отводили глаза. Девчонки шептались, но уже не хихикали. Мамы на лавочках говорили детям:

— Вон тот, высокий, худой... на бокс ходит. Не связывайтесь с ним.

Матвей слышал. Он не гордился этим. Не радовался. Просто шёл мимо по своим делам.

Один раз, осенью, случилось вот что.

Он шёл из школы домой. По дорожке между домами. Навстречу ему вышла компания. Пятеро. Уже взрослые, лет по четырнадцать-пятнадцать. Курят, матерятся, бутылка пива ходит по кругу.

Один из них, здоровый, плечистый, с короткой стрижкой, встал у него на пути.

— Эй, ты. Лупин, да?

Матвей остановился. Кивнул.

— Слышал, ты боксёр.

— Хожу на секцию.

— А ну давай, покажи, что умеешь.

Остальные засмеялись.

Матвей почувствовал, как внутри всё напряглось. Как перед спаррингом. Дыхание ровное. Ноги слегка согнуты.

— Не хочу.

— Чего? Испугался?

Тот шагнул ближе. Толкнул в плечо.

Матвей не отступил. Только чуть повернулся боком, принял стойку.

— Не трогай меня.

Здоровяк размахнулся.

Уклон.

Шаг в сторону. Сближение.

Джеб — короткий и точный. В солнечное сплетение.

Воздух вышел из парня с хрипом. Он согнулся.

Матвей отступил на шаг.

— Я сказал — не трогай.

Компания замерла.

Тот, что получил удар, выпрямился. Лицо красное. Глаза злые, но... осторожные.

— Ладно... пошли отсюда.

Они ушли. Не оглядываясь.

Матвей постоял ещё секунду. Разжал кулаки. Пошёл домой.

Дома рассказал дяде Вите.

Тот слушал его молча. Потом кивнул.

— Правильно сделал. Ты защищался. Но помни: не используй силу понапрасну, только если есть реальная опасность.

— Я помню.

На тренировке Сергей Петрович заметил синяк на руке.

— Дрался?

Матвей рассказал.

Тренер усмехнулся.

— Молодец. Но в следующий раз лучше сворачивай и уходи быстрее. Не давай повода.

Матвей кивнул.

Теперь во дворе его действительно боялись.

Малые разбегались, когда он выходил. Старшие здоровались издалека.

Он слышал обрывки разговоров:

— Вон идёт тот... урод отбитый.

— Не, не связывайся. Он на ринге всех рвёт.

Матвей шёл мимо. Не улыбался. Не хмурился. Просто шёл.

Иногда ему было грустно.

Он хотел не страха. Хотел просто... чтобы его не трогали. Чтобы могли поиграть с ним в футбол, позвать в компанию.

Однажды, в октябре, шёл дождь. Матвей сидел на лавочке под козырьком подъезда. Смотрел, как капли стучат по лужам.

К нему подсел пацан из параллельного класса — Витька, тихий, в очках. Раньше он тоже к нему не подходил.

— Привет...

— Привет.

Помолчали.

— Я слышал... ты на бокс ходишь.

— Да.

— Круто.

Матвей посмотрел на него.

— Хочешь — пойдём вместе как-нибудь. Сергей Петрович и тебя возьмёт.

Витька покраснел.

— Не... я не смогу. Я слабый.

— Все сначала слабые.

Витька улыбнулся.

— Может... подумаю.

И ушёл. Но на следующий день пришёл в секцию. Сергей Петрович взял его.

Так появился первый, кто не боялся подойти к Матвею. Потом второй.

Медленно, но двор начал меняться. Не все, конечно. Многие всё так же шептали: «урод отбитый».

Матвей привык.

Он учился. Тренировался. Читал книги. Вечерами, лёжа в постели, смотрел на значок третьего разряда.

Он думал: я не урод. Я Матвей Лупин. Боец, ученик, человек. И этого достаточно.

***

Матвею исполнилось одиннадцать в тихий ноябрьский день. Дядя Витя купил большой торт в магазине, и они вдвоём съели его за кухонным столом. Не было никаких гостей, никаких шумных праздников. Но Матвей был счастлив: на тренировке неделю назад Сергей Петрович вручил ему значок второго юношеского разряда. Маленький, серебристый, с цифрой «2». Он носил его на внутренней стороне куртки, чтобы не потерять.

На ринге он стал другим человеком.

Два года упорных тренировок сделали своё дело. Он уже не просто держал дистанцию — он владел ею. Джеб вылетал сериями, как пулемёт. Хуки шли снизу, точно и жёстко. Ноги двигались легко, уклоны были почти инстинктивными. На городских соревнованиях для младших он взял первое место. Сергей Петрович после финального боя обнял его крепко, как сына:

— Молодец, боец. Второй разряд — это уже серьёзно. Продолжай так же тренироваться, и до первого через год дойдёшь.

Матвей кивнул. Глаза горели.

В секции у него появились приятели.

Витька в очках, как пришёл тогда, так и остался. Теперь они вместе бегали кроссы, вместе бинтовали руки. Потом появился Серёга — крепкий, улыбчивый, из соседнего дома. Потом Димон — тихий в жизни, но злой на ринге. Они не говорили много о дружбе, но после тренировок шли вместе до остановки, покупали мороженое, болтали о боях, о девчонках (хотя Матвей больше молчал), о том, кто кого победит на взрослых чемпионатах.

Мальчишки во дворе и в школе больше его не дразнили.

Слухи о его победах разлетелись. «Лупин второй разряд взял», «На соревнованиях троих уложил», «Тренер говорит — талант». Теперь, когда он проходил мимо компаний, разговоры затихали. Кто кивал, кто здоровался первым. Даже те, кто раньше называл Залупином, теперь отводили глаза.

Матвей не злорадствовал. Просто шёл своей дорогой.

Но были и те, кто всё ещё сторонился. Особенно девочки.

Они не боялись его, как мальчишки. Они... отворачивались. Когда он входил в класс — шепот, хихиканье за спинами. На уроках садились подальше. Если он случайно смотрел в их сторону — сразу отводили взгляд, краснели, хихикали в кулак.

Матвей привык. Почти.

Но была одна.

Катя Смирнова.

Сидела через две парты, в середине ряда у окна. Волосы светлые, длинные, всегда заплетены в косу. Глаза голубые, голос тихий и приятный. Улыбалась редко, но когда улыбалась, то становилась ещё прекраснее. Она училась хорошо, как и он, любила читать, иногда отвечала на уроках литературы так красиво, что даже учительница заслушивалась.

Матвей заметил её ещё в прошлом году. Сначала просто смотрел. Потом начал замечать мелочи: как она кусает губу, когда думает над задачей; как поправляет косу, когда нервничает; как смеётся тихо, прикрывая рот рукой.

Он не говорил никому. Даже дяде Вите. Просто носил это в себе — тёплое, тайное чувство, как маленький огонь в груди.

Зимой, в феврале, приближался День святого Валентина.

В классе все шептались об этом. Мальчишки хвастались, кому какую открытку купят. Девчонки хихикали, обменивались сердечками. Учительница разрешила повесить почтовый ящик из картона у доски, чтобы анонимно кидать валентинки.

Матвей долго думал. Целую неделю.

Купил в магазине самую простую. Ничего вычурного. Дома, вечером, когда дядя Витя спал, сел за стол и написал.

Писал долго. Стирал. Переписывал.

В итоге получилось коротко:

«Катя, ты самая добрая и красивая в классе. Мне очень нравится, когда ты улыбаешься. Матвей.»

Написал своё имя. Не хотел отправлять анонимно. Хотел, чтобы она знала.

Утром 14 февраля сердце колотилось так, будто перед боем за первое место. Он пришёл раньше всех, подошёл к ящику, когда в классе никого не было. Сунул валентинку в прорезь. Руки дрожали.

Потом сидел за партой, смотрел в окно. Не оборачивался.

На большой перемене девчонки собрались у ящика. Разбирали открытки. Смех, визг, покрасневшие щёки.

Катя достала свою. Прочитала. Сначала улыбнулась — тихо, уголками губ.

Потом увидела подпись. Улыбка сползла. Она повернулась. Посмотрела на Матвея — он сидел, уткнувшись в учебник, но чувствовал её взгляд.

Подруги это сразу заметили.

Одна — Вика, громкая, с короткой стрижкой — заглянула через плечо.

— Ого... от кого?

Катя показала подпись.

Вика прочитала вслух — громко, чтобы полкласса услышало:

— «Матвей»... Серьёзно?

Смех прокатился по классу. Сначала тихий. Потом громче.

— Смотрите, кто в Катюху влюбился!

— Лупин? Этот урод?

— Да ладно, он же... ну вы поняли.

Девчонки хохотали. Некоторые прикрывали рот, но глаза блестели от злости и веселья одновременно.

Мальчишки в углу переглянулись. Кто-то усмехнулся, но никто не подхватил. Знали уже, что с Матвеем лучше не связываться.

Матвей сидел неподвижно. Лицо горело. Хотелось встать и уйти. Или просто исчезнуть. Но он сидел.

Катя стояла посреди класса. Валентинка в руке. Лицо красное, но не от радости.

Потом она пошла. Прямо к нему и остановилась у его парты.

Все замолчали.

— Матвей... ты себя в зеркале видел?

Он поднял глаза. Встретился с её взглядом. Прекрасные голубые глаза, которые ему так нравились, были холодные.

— Ты меня перед всем классом опозорил. Все теперь смеются. Из-за тебя.

Её голос дрогнул под конец. Она развернулась и ушла к своим. Села спиной к нему. Смех девчонок возобновился — тише, но ядовитее.

Матвей сидел до звонка не шевельнувшись.

После уроков он пошёл домой один. Медленно. Снег падал мелкий и колючий.

Дома дядя Витя заметил сразу, что не всё в порядке.

— Что случилось, Матюша?

Матвей рассказал. Тихо и без слёз.

Дядя слушал. Потом обнял его крепко.

— Больно?

— Очень.

— Понимаю. Первая любовь — она такая. Жёсткая.

Матвей кивнул.

— Она сказала... я себя в зеркале не видел.

Дядя Витя отстранился. Посмотрел прямо.

— А ты видел?

— Видел.

— И что думаешь?

Матвей пожал плечами.

— Не красивый.

— Красивый — это не только лицо, — сказал дядя тихо. — Красивый — это когда человек сильный внутри. Добрый. Честный. Ты подарил валентинку — открыто, от всего сердца. Не спрятался за анонимностью. Это красиво. А они... они ещё маленькие. Не понимают.

Матвей молчал.

— Будет ещё, Матюша. Будут другие девочки. Которые увидят не только, что снаружи.

— А если не будут?

— Будут. Потому что ты растешь. И станешь таким, что все обзавидуются.

На тренировке в тот день Матвей бил грушу сильно и жёстко. Сергей Петрович заметил и подошёл к нему.

— Злой сегодня?

— Есть немного.

— Хорошо. Злость в удар вкладывай. Не держи в голове.

Он вкладывал.

Дома вечером он стоял перед зеркалом в ванной. Долго смотрел на себя.

Лицо широкое. Нос картошкой. Уши оттопыренные. Губы толстые. Прыщи на лбу. Глаза маленькие. Урод.

Но в глазах появилось что-то новое. Твёрдость.

Он вспомнил слова Кати.

«Ты себя в зеркале видел?»

Видел. И буду видеть каждый день. Чтобы стать лучше. Сильнее. Не для них. Для себя.

Приятели в секции заметили, что он стал тише. Но не отстранялись. Витька однажды сказал:

— Девчонки — дуры ещё. Подрастут — поймут.

Серёга кивнул.

— А если не поймут, то это их проблема, а не твоя.

Матвей улыбнулся. Впервые за неделю.

Весна пришла рано. Снег таял, капель стучала. Он продолжал тренироваться и учиться. Катя больше не смотрела в его сторону. И подруги её тоже. Но он уже не опускал голову. Он шёл прямо. Внутри всё ещё болело. Но боль закаляла. Как ринг, как жизнь. Он знал: это не конец. Это только начало.

***

Матвею исполнилось двенадцать, и, как и хотел Сергей Петрович, он получил первый разряд. Ему вручили значок после финала областных соревнований.

Тот финал он запомнил навсегда.

Зал был полный, человек триста зрителей, не меньше. Родители, тренеры, пацаны из других секций, даже местное телевидение приехало. Матвей стоял в красном углу. Шорты красные, майка белая с номером. Перчатки новые, ещё жёсткие.

Соперник — Саша Воробьёв из соседнего города. На год старше, ростом почти такой же, но шире в плечах. Первый разряд имел уже полгода, три боя на области выиграл нокаутом. Лицо спокойное, глаза уверенные. Тренер его прошептал ему что-то перед гонгом.

Первый раунд.

Гонг.

Саша пошёл вперёд сразу же — агрессивно, как танк. Джеб-джеб, потом хук слева. Матвей отступил, держал дистанцию длинными руками. Его джеб вылетал первым — раз, два, три. Попадал в плечо, в лицо. Саша закрывался, но чувствовалось — достаёт.

Потом Саша сократил дистанцию. Клинч. Толкнули друг друга. Судья разнял.

Матвей почувствовал вкус крови — лёгкий удар прошёл в губу. Но адреналин бил ключом. Ноги работали. Уклон влево — хук Саши прошёл мимо. Контратака — прямой правой в челюсть. Голова соперника мотнулась.

Зал зашумел.

Конец раунда. В углу Сергей Петрович вытирал лицо, давал воду.

— Хорошо идёшь. Дистанцию держи. Не лезь в ближний — он там сильнее. Работай сериями.

Второй раунд.

Саша изменил тактику — пошёл ниже, бил в корпус. Два удара прошли — в солнечное, в печень. Воздух выбило. Матвей согнулся, но закрылся. Отступил к канатам.

Зал кричал: «Давай, Саша!» и «Матвей, держись!»

Он выровнял дыхание. Шаг в сторону — уклон. Серия: джеб-джеб-хук левой в корпус. Саша охнул. Отступил.

Матвей пошёл вперёд. Длинные руки хлестали. Джеб в голову, потом апперкот снизу — чуть не прошёл чисто. Саша закрылся, но движения его стали осторожнее.

Клинч снова. Судья разнял.

Последние секунды — Матвей достал прямым правой в нос. Кровь пошла у Саши из носа.

Гонг.

В углу Сергей Петрович улыбнулся.

— Ты его сломал. Он это чувствует. В третьем не давай подойти.

Третий раунд.

Саша вышел злой. Пошёл ва-банк — серия в голову, потом в корпус. Один хук прошёл — в висок. Мир качнулся перед глазами. Матвей отступил, закрылся.

Судья смотрел внимательно.

Но Матвей не упал. Выровнялся. Глаза холодные.

Шаг вперёд.

Джеб — держит дистанцию.

Саша полез снова — ближе, ближе.

Уклон вправо.

Контратака: хук левой в корпус — сильно, от души. Саша согнулся.

Потом прямой правой в голову — чисто, в челюсть.

Саша пошатнулся. Ноги подкосились.

Матвей добавил серию — джеб-джеб, хук.

Судья влетел между ними. Остановил бой.

Чистая победа.

Зал взорвался. Аплодисменты, крики. Сергей Петрович ворвался на ринг, обнял его так, что рёбра хрустнули.

— Горжусь тобой, сынок! Не нарадоваться на тебя. Такие, как ты, раз в десятилетие рождаются.

Матвей стоял на ринге, с медалью на шее. Улыбался. Впервые чувствовал, что вот оно, настоящее достижение.

Дома дядя Витя ждал его с тортом и бутылкой лимонада.

— Чемпион, — сказал просто и обнял. — Знал, что ты многого добьёшься.

Матвей кивнул. Глаза блестели.

Бокс теперь занимал почти всё время.

Утром — кросс, бег по парку, прыжки со скакалкой. Вечером — зал: груша, лапы, спарринги, работа на ногах. Сергей Петрович добавлял силовые — отжимания, подтягивания, пресс. Матвей рос: уже почти сто шестьдесят, худой, но жилистый, плечи шире, руки длинные и сильные.

Приятели в секции были всегда рядом. Витька, Серёга, Димон. После соревнований к ним прибавились ещё двое. Вместе ездили на турниры, вместе сидели в раздевалке, делили бутерброды. Мальчишки во дворе здоровались первыми, иногда просили совета: «Матвей, а как джеб бить правильно?»

Он показывал. Терпеливо.

В школе дела шли... ровно.

Четвёрок стало больше. Пятёрки были реже. По математике и физике он всё ещё держал высокий уровень, по литературе и истории четвёрки были стабильные. Русский иногда проваливал, голова после тренировок была тяжёлая. Но троек не было. Ни одной. Учителя замечали:

— Лупин, ты мог бы лучше учиться, быть круглым отличником, если бы не этот бокс твой.

Он пожимал плечами.

— Бокс важнее.

Ольга Сергеевна, классная, вызывала дядю Витю.

— Способный мальчик. Но рассеянный стал.

Дядя Витя кивал.

— Понимаю. Будем наверстывать.

Матвей не спорил. Учёба была нужна, но ринг стал его жизнью.

Вечерами, когда тренировка заканчивалась поздно, он приходил домой уставший, но довольный. Принимал душ, ел, что дядя приготовил, и садился за уроки. Иногда засыпал за столом. Потом находил в себе силы раздеться и лечь в постель.

Он ложился, выключал свет и лежал в темноте. Читал иногда — книги дядя Витя приносил новые: про великих боксёров, про Али, про Тайсона, про Рокки Марчиано. Читал и мечтал.

Глава 3

Матвей мечтал о будущем. Видел себя взрослым. Вот он высокий, как дядя Витя, метр девяносто. Или как Сергей Петрович — широкий и мощный. Или как Димка-сосед сверху, который на баскетбол ходит: два метра, длинные мускулистые руки, все девчонки на него смотрят.

Матвей представлял: ему двадцать пять. Он давно чемпион России среди взрослых. А лучше, чемпион мира. Он выходит на ринг — зал ревет. Лицо красивое — нос не картошкой, уши прижаты, прыщи давно прошли. Мышцы большие, улыбка белоснежная.

После боя он даёт интервью. Вокруг журналисты, камеры.

— Матвей, как вы добились такого успеха?

— Тренировался. И никогда не сдавался.

А потом — девчонки.

Красивые, длинноногие, улыбаются ему. Вешаются на шею. Целуют в щёку. Просят автограф. Едут с ним в ресторан.

Все его любят. Все хотят быть рядом.

Даже Катя Смирнова — та, которая сказала «ты себя в зеркале видел» — приходит на бой. Смотрит с трибуны. Потом подходит к нему.

— Матвей... прости меня тогда. Я была дура.

Он улыбается снисходительно.

— Ничего. Всё в прошлом.

Он улыбался в темноте. Вспоминал слова дяди Вити.

Дядя сказал тогда:

— Не переживай из-за девчонок, Матюша. Сейчас они маленькие, глупые. Видят только лицо. А когда вырастешь, будешь сильный, успешный, уверенный в себе, они сами на тебя вешаться начнут. Поверь старику.

Матвей верил. Теперь он не переживал.

Когда в школе девчонки хихикали за спиной или отводили взгляд — он просто шёл мимо. Он знал: глупые ещё. Надо подождать. Стать высоким, сильным, красивым и успешным. И тогда все девчонки будут его. Он повторял это утром и ночью, когда засыпал.

Утром снова тренировка. Кросс по парку. Дыхание ровное. Ноги сильные.

Сергей Петрович встречал его в зале.

— Как ты, чемпион?

— Нормально.

— Сегодня спарринг с взрослыми. Готов?

— Готов.

Он надевал перчатки.

Бил. Побеждал. Он видел, что растёт. Шаг за шагом. Идёт к мечте. К тому взрослому Матвею Лупину, которого будут любить все. Особенно — девчонки. Он верил. И это давало силы.

***

Матвею исполнилось тринадцать, когда он вернулся с бронзой Чемпионата России среди юношей. Кандидат в мастера спорта — значок КМС он получил сразу после турнира. Третье место в стране — это было нечто. Многие пацаны в шестнадцать не доходили до такого уровня.

Турнир проходил в Москве. Атмосфера впечатляла: большой зал, телевизионные камеры, судьи международной категории. Матвей дошёл до полуфинала, где встретился с парнем из Дагестана — низким, взрывным, с железной челюстью. Бой был равный, три раунда вымотали обоих. В третьем Матвей пропустил тяжёлый хук в висок, пошатнулся, но устоял. Судьи отдали победу сопернику по очкам — спорно, но справедливо. В бою за третье место он легко победил соперника. Бронза.

Он не унывал.

Вернулся домой, выспался и на следующий день уже был в зале. Бил грушу жёстче, бегал кросс дольше обычного. Сергей Петрович смотрел, качал головой.

— Матвей, отдохни хоть неделю. Ты же не железный.

— Хочу быть первым, — отвечал он просто.

Тренер садился рядом на скамейку, вытирал пот со лба.

— Слушай меня, сынок. Ты всего четыре года боксом занимаешься. Четыре! А уже КМС, бронза чемпионата России. Многие и за десять лет до такого не доходят. У тебя большое будущее, огромное. Главное — не гнать. Ты ещё растешь, сила придёт, опыт тоже придёт. Первый ты будешь. Обязательно.

Матвей кивал. Он верил.

Тренировки стали ещё упорнее. Он рос очень быстро — уже сто семьдесят, плечи широкие, руки длинные, как плети. Лицо всё ещё некрасивое, но в глазах появилась уверенность, которую не спрячешь. Люди теперь смотрели не на уши, а в глаза.

В школе он держался на четвёрках. Пятёрки по физике и математике оставались, но по остальным предметам — твёрдые четвёрки. Учителя уже не ругали — знали, что бокс для него главное. Дядя Витя только говорил:

— Учись, Матюша. Без головы сила ничего не стоит.

Он учился. Как мог. А потом в классе появилась она. Марина.

Она пришла в середине учебного года. Учительница привела её в класс перед первым уроком.

— Ребята, у нас новенькая. Марина Иванова. Перешла к нам из другой школы.

Она стояла у доски — невысокая, стройная, волосы тёмные, до плеч, глаза карие, большие, с длинными ресницами. Она робко улыбнулась.

Матвей сидел у окна, смотрел и не мог отвести взгляд.

Она села через ряд от него — на свободное место рядом с тихой девчонкой Лерой.

С первого дня он заметил: она смотрит.

Иногда — на уроках, когда он отвечал. Иногда — на переменах, когда проходил мимо. Не долго, но точно на него. Взгляд у неё был тёплый, любопытный.

Он не знал, что делать.

Девчонки в классе всё ещё сторонились его — привычка осталась. Но Марина была новенькая.

Через неделю он решился. После уроков все выходили. Он прибавил шагу и догнал её в коридоре.

— Привет... Марина.

Она остановилась. Улыбнулась ему открыто, без страха.

— Привет, Матвей.

— Ты... где живёшь?

— В Южном районе. За рекой.

Это было далеко.

— А почему... в нашу школу пошла? Далеко же.

Она пожала плечами.

— Мама знакома с завучем. Та посоветовала ей — говорит, здесь учителя хорошие, программа сильная. И коллектив нормальный.

Матвей кивнул.

— Я... могу проводить тебя. Если хочешь.

Она посмотрела внимательно.

— Хочешь?

— Да.

— Тогда пошли.

Они пошли вместе.

Сначала молчали. Потом разговорились — о школе, об уроках, о том, что она любит читать, как и он. О том, что переезд был тяжёлый — папа проводит много времени в командировках, мама с ней одна.

Маршрутка пришла быстро. Они сели рядом.

Ехали, болтали. Марина рассказывала о своей старой школе — там учителя строгие, а здесь добрее. Матвей кивнул, сказал, что здесь тоже не сахар, но привыкнуть можно.

Когда доехали до её остановки, она встала.

— Спасибо, что проводил.

— Не за что.

Она помедлила.

— Матвей... ты мне кажешься очень добрым человеком.

Он замер. Давно никто не говорил ему такого. Особенно девчонка.

— Давно не думаю об этом, — ответил он тихо. — Просто... стараюсь.

Она улыбнулась.

— Ну, пока.

— Пока.

Он смотрел, как она идёт по улице. Кареглазая. Красивая.

Вернулся домой пешком — маршрутка обратно ехала не скоро. Шёл и думал: может, это начало чего-то.

Дядя Витя заметил изменения.

— Ты сегодня весёлый.

Матвей улыбнулся.

— Так... новенькая в классе.

Дядя поднял бровь.

— Ого. Расскажи.

Матвей рассказал. Коротко.

Дядя Витя кивнул.

— Хорошо. Не торопи события. И просто будь собой.

На следующий день в школе они поздоровались. Потом переглянулись на перемене. Поболтали.

Он не торопил события. Но внутри теплилось что-то новое. Надежда.

Может, не все девчонки его боятся. Может, кареглазые — другие?!

Прошли месяцы. Матвею стукнуло четырнадцать. Он вытянулся до ста восьмидесяти, вес держался в районе семидесяти пяти килограммов — идеально для полусреднего веса. В зале его уже называли не пацаном, а «мужиком». Сергей Петрович иногда подшучивал:

— Скоро мне с тобой спарринговать будет страшно.

Матвей только улыбался уголком рта.

С Мариной они гуляли вместе почти каждый день. Иногда он провожал её до дома, иногда она ждала его после тренировки, и они шли в парк или просто сидели на скамейке у реки. Говорили обо всём: о книгах, о фильмах, о том, кем хотят стать. Она мечтала о журналистике — «писать правду, чтобы люди знали». Он молчал про свои мечты, но она и так понимала: чемпионский пояс.

Однажды весной, когда снег уже сошёл, а деревья только-только начали зеленеть, Марина спросила прямо:

— Матвей... а ты с кем-нибудь встречался раньше?

Он шёл рядом, руки в карманах куртки. Помолчал.

— Нет.

— Почему?

— Раньше... не до того было. И никто не хотел со мной встречаться.

Она остановилась, посмотрела на него серьёзно.

— Я хочу.

Он тоже остановился. Сердце стучало так, будто он только что закончил двенадцать раундов.

— Правда?

— Правда.

Они поцеловались впервые там же, у реки. Неумело, робко, но по-настоящему. Он почувствовал, как её руки обняли его за шею, и впервые в жизни понял, что сила не только в кулаках.

***

Матвей провожал Марину домой почти каждый день. После уроков они шли вместе до маршрутки, а если тренировка заканчивалась не поздно, он ждал её у школы, и они брели пешком через парк или вдоль реки. Лето пришло жаркое, а они всё равно гуляли — сидели на скамейке, ели мороженое, которое таяло быстрее, чем успевали съесть, и говорили обо всём на свете. Марина рассказывала о книгах, которые читала, он — о боксе, но осторожно, без деталей про синяки и кровь. Она слушала внимательно, гладила его по руке и говорила: «Ты сильный. И умный, настоящий идеал».

Однажды вечером, когда он уже довёл её до подъезда, Марина задержалась у двери.

— Мама сказала... чтобы я привела тебя в гости. Познакомиться.

Матвей кивнул, стараясь не показать, как внутри всё сжалось.

— Хорошо. Когда?

— В субботу. Папа как раз приезжает из командировки. Вся семья будет в сборе.

Он улыбнулся — натянуто, но улыбнулся.

— Приду.

В субботу Матвей долго стоял перед зеркалом в своей комнате. Дядя Витя купил ему новую рубашку — белую, с длинным рукавом, и брюки тёмные, почти парадные. Он надел всё это, причесал волосы, которые всё равно торчали, как хотели, и посмотрел на себя. Уши по-прежнему оттопыривались, нос был чуть кривоват от старого перелома, лицо — грубое, мужское уже. Но глаза... глаза были спокойные.

Дядя Витя проводил его до двери.

— Не переживай, Матюша. Будь собой. Они увидят, какой ты человек.

Матвей кивнул и пошёл.

Квартира Марины была на пятом этаже, в новом доме за рекой. Он поднялся, позвонил. Дверь открыла сама Марина. Она была в лёгком платье, волосы собраны в хвост. Увидев Матвея, она красиво улыбнулась.

— Проходи.

В коридоре пахло пирогами.

В гостиной за столом уже сидели родители. Мама, женщина лет сорока, с короткой стрижкой и, как показалось Матвею, со строгим взглядом. Папа — высокий, в рубашке с расстёгнутым воротом, на вид был доброжелательным.

— Здравствуйте, — сказал Матвей.

— Здравствуй, Матвей, — ответил папа, протягивая руку. Рукопожатие было крепким.

Мама кивнула, улыбнулась уголками губ.

— Присаживайся.

Они пили чай с пирогом. Папа расспрашивал о школе, об уроках. Матвей отвечал и рассказывал всё как есть. Рассказал про бокс, что уже пять лет занимается им серьёзно, что есть бронза чемпионата России. Папа был приятно удивлён:

— Серьёзно? В твоём возрасте — это достижение. Уважаю.

Мама молчала, только смотрела. Взгляд у неё был тяжёлый, изучающий. Матвей чувствовал его на себе.

Потом мама встала.

— Марина, помоги мне на кухне.

Марина вздохнула тихо, но пошла.

Матвей допил чай, поставил чашку.

— Извините, — сказал он. — Где у вас... туалет?

— В конце коридора, направо, — ответил папа.

Он вышел в коридор, прошёл тихо. Дверь на кухню была приоткрыта — голоса доносились ясно.

— Дочка, ты что, красивее никого не могла найти? — говорила мама тихим голосом. — Орангутанг какой-то...

— Мама, отстань, — ответила Марина с раздражением в голосе. — Он хороший. Самый хороший.

— Хороший... Посмотри на него. Уши эти, лицо... Что люди скажут?

— Мне плевать, что люди скажут. Он добрый, сильный, и он меня любит.

Матвей стоял в коридоре, прислонившись к стене. В груди стало холодно и пусто. Он пошёл в туалет, умыл лицо холодной водой, посмотрел в зеркало. Да, уши. Да, лицо. Он это знал.

Он вернулся в гостиную. Папа что-то рассказывал про историю в командировке. Мама и Марина уже пришли из кухни, мама сидела с улыбкой, будто ничего не было.

Допили чай. Потом Матвей встал.

— Спасибо большое. Мне пора.

— Провожу тебя, — быстро сказала Марина.

Они вышли в подъезд, спустились вниз. Во дворе было прохладно, солнце садилось за домами.

Матвей остановился у лавочки.

— Мне кажется... я твоей маме не понравился.

Марина взяла его за руку.

— Это не важно. Главное, что ты нравишься мне.

Он посмотрел на неё. Глаза у неё были честные, тёплые.

— Правда?

— Правда.

Он кивнул, попытался улыбнуться.

— Ладно. Я пошёл.

— Пока, — сказала она тихо.

Он пошёл домой один. Дорога казалась длиннее обычного. В голове крутились слова: «орангутанг». Он знал, что выглядит не как принц из сказки. Знал это всегда. Но услышать это вот так, от мамы той, кого любишь...

Дома дядя Витя встретил его в коридоре.

— Ну как?

Матвей пожал плечами.

— Нормально.

Дядя посмотрел внимательно.

— Не нормально?

Матвей прошёл в комнату, сел на кровать.

— Её мама... сказала, что я на орангутанга похож.

Дядя Витя помолчал, потом сел рядом.

— И что?

— Ничего. Правда ведь.

— Матюша... — дядя положил руку ему на плечо. — Ты не красавец с обложки. Но ты мужчина. Настоящий. А это дороже всего. Если девчонка тебя любит — это значит, что она в тебе что-то видит помимо внешности. А мама... мамы всегда за дочек переживают. Это нормально. Пройдёт.

Матвей кивнул. Лёг, глядя в потолок.

Внутри было грустно. Но он не был сломлен. Он привык к такому. Просто теперь это било ближе к сердцу.

Он услышал сигнал мобильника. Марина прислала смс: «Ты лучший. Не слушай никого».

Он улыбнулся. Может, и правда лучший.

***

Прошло ещё несколько месяцев. Матвею в ноябре исполнилось пятнадцать. Он вытянулся до ста восьмидесяти двух сантиметров, вес стабильно держался на семидесяти шести килограммах — идеальная форма для полусреднего веса среди юниоров. В зале его теперь уважали по-настоящему: пацаны помладше смотрели с завистью, старшие — с признанием. Сергей Петрович больше не шутил про спарринги, а просто говорил:

— Ты готов, Матвей. Готов к большому рингу.

Тренировки стали жёстче. Утром он бегал кросс по заснеженным улицам, потом шёл в школу, вечером — зал до закрытия. Спарринги с взрослыми, работа на лапах, бесконечные раунды на мешке. Матвей не жаловался. Он знал: это путь наверх.

С Мариной всё было по-прежнему тепло, но с той субботней встречи что-то изменилось. Не в ней — в нём. Он стал осторожнее. Провожал её до дома, держал за руку, целовал в щёку на прощание, но реже говорил о будущем. Марина чувствовала это, иногда спрашивала:

— Ты чего молчишь?

— Ничего. Просто думаю.

Она не настаивала. Просто обнимала крепче и говорила:

— Я буду с тобой. Всегда.

Мама Марины больше не приглашала его в гости. Когда он забирал Марину у подъезда, она иногда выглядывала в окно — Матвей видел силуэт за занавеской. Но не здоровалась. Он не обижался. Понимал: мамы защищают дочек. А он... он был не из тех парней, которых показывают подругам с гордостью.

Но Марина не стеснялась. На школьных вечерах держала его под руку, представляла всем: «Это мой Матвей».

Осень пролетела быстро. В декабре проходил чемпионат России среди юниоров в Екатеринбурге. Матвей прошёл все этапы довольно легко: три боя — три досрочные победы. В полуфинале он отправил соперника на пол во втором раунде, тот не встал. Тренер после боя сказал ему:

— Финал будет тяжёлый. Там Артём Гусев из Москвы. Чемпион прошлого года. Высокий, техничный, бьёт сериями. Но ты сильнее. Если выдержишь первые раунды, то заберёшь пояс.

Матвей кивнул. Он изучал записи боёв Гусева. Парень был хорош: быстрые ноги, отличная защита, опасный джеб. Но Матвей знал своё преимущество — очень сильный удар. Один точный удар — и всё.

Финал назначили на вечер субботы. Зал гудел. На трибунах висели флаги регионов, стояли болельщики с плакатами. Матвей вышел на взвешивание утром — 75,8 кг. Гусев — 75,4. Оба в форме.

Перед боем — раздевалка. Сергей Петрович надевал ему перчатки и говорил: — Помни план: первые два раунда — держи дистанцию, работай джебом, не лезь в размен. Он будет давить сериями. Ты выше, руки длиннее. Перебивай. Третий раунд — начинай прессинговать. Ищи правый оверхенд. У него защита высокая, но корпус он открывает.

Матвей кивнул. Дядя Витя сидел в углу.

— Матюша, — сказал он тихо. — Ты всё можешь. Просто бей, как ты умеешь.

Гонг.

Первый раунд. Гусев начал уверенно. Джеб, джеб, шаг в сторону. Матвей держал дистанцию, отвечал своим джебом. Несколько раз попал в перчатку соперника. Гусев пытался зайти в ближнюю, но Матвей отталкивал, клинчевал. Судья разнимал. Трибуны шумели. Первый раунд ничейный.

Второй раунд. Гусев прибавил. Серия: джеб, прямой, хук слева. Один хук зацепил Матвея — голова мотнулась. Зал взревел. Но Матвей не отступил. Ответил двойкой: джеб в корпус, правый прямой в голову. Попал. Гусев отступил, потряс головой. Матвей пошёл вперёд — серия в корпус, апперкот. Гусев закрылся, клинч. Судья разнял. Последние секунды — Гусев снова бил джебами, но Матвей выдержал. Раунд, наверное, остался за москвичом, думал Матвей.

Угол. Сергей Петрович поливал водой, давал отдышаться.

— Хорошо! Держишь! Он устал уже — дышит ртом. Третий раунд будет твой.

Дядя Витя просто кивнул:

— Молодец.

Третий раунд. Матвей вышел злым. Не на соперника — на себя, что пропустил удар. Начал прессинг. Джеб, джеб, шаг вперёд. Гусев отступал. Матвей бил в корпус — тяжело и глухо. Гусев отвечал, но уже медленнее. Матвей поймал ритм: отбил джеб, вошёл в ближний — левый хук в печень. Гусев скривился. Трибуны заорали. Матвей добавил правый оверхенд — попал в висок. Соперник пошатнулся, но устоял. Гусев выглядел уставшим. Глаза красные, дыхание тяжёлое. Матвей же, наоборот, был свежий, злой, сосредоточенный. Он пошёл вперёд. Джеб, джеб, правый прямой — попал в щёку. Гусев отступил к канатам. Матвей не дал уйти: серия в корпус, левый хук в голову, правый боковой. Гусев закрылся, но Матвей видел — руки опускаются.

Он сделал шаг назад, приманка. Гусев клюнул — пошёл в атаку: джеб, прямой. Матвей нырнул под правый, вошёл в ближнюю дистанцию и вложился в правый оверхенд.

Удар пришёлся точно в челюсть. Гусев рухнул. Ноги подкосились, тело обмякло. Он упал на канвас лицом вниз.

Зал взорвался. Судья начал отсчёт: один, два, три... Гусев пытался встать, но руки не держали. Шесть, семь, восемь... Он остался лежать. Десять. Нокаут.

Матвей стоял в центре ринга, руки опущены. Он не верил. Судья поднял его руку вверх.

— Победитель — Матвей Лупин! Чемпион России среди юниоров!

Трибуны ревели. Кто-то скандировал его имя. Сергей Петрович влетел на ринг, обнял его.

— Молодец! Молодец, чёрт возьми!

Дядя Витя поднялся к нему, его глаза блестели. Он обнял Матвея крепко.

— Горжусь тобой, Матюша.

На церемонии награждения Матвей стоял на высшей ступени пьедестала. Золотая медаль на шее. Гимн России. Он смотрел в потолок зала, чтобы не заплакать. Пятнадцать лет. Мастер спорта. Его имя теперь будет вписано в список чемпионов среди юниоров навсегда.

После была пресса, фото, интервью. Журналист спросил:

— Матвей, кому ты посвящаешь победу?

Он подумал секунду.

— Тренеру. Дяде. И... своей девушке.

Он улыбнулся.

Обратно летели на следующий день. Матвей сидел у окна, смотрел на облака. Сергей Петрович спал рядом, дядя Витя читал газету — там уже была заметка про финал.

— «Юный боксёр из небольшого города нокаутировал чемпиона в третьем раунде», — прочитал дядя вслух. — Скоро вся страна тебя узнает.

Матвей только кивнул.

В аэропорту их встретили ребята из зала. Кто-то с плакатом: «Матвей — чемпион!». Обнимали, поздравляли. Марина стояла чуть в стороне, в шапке и пуховике, её глаза блестели.

Он подошёл к ней первым.

— Привет.

— Привет, чемпион, — сказала она тихо и обняла его.

Он обнял в ответ, крепко.

Дома был праздник. Дядя Витя накрыл стол — приготовил пельмени, салаты, купил торт. Пришли ребята из зала, Сергей Петрович, даже несколько учителей из школы. Матвей сидел во главе стола. Все чокались соком и чаем и поздравляли его.

Марина сидела рядом, держала за руку под столом.

Поздно вечером, когда все разошлись, они с Мариной вышли гулять. Город был засыпан снегом — свежим и чистым. Фонари светили жёлтым, снег хрустел под ногами. Мороз щипал щёки, но им было хорошо, несмотря на минус шестнадцать.

Они шли по центральной улице, потом свернули в парк. Там было тихо, были слышны только их шаги.

— Ты счастлив? — спросила Марина.

Матвей остановился и посмотрел на неё.

— Да. Очень.

Она улыбнулась.

— Я горжусь тобой.

Он взял её за руку, сжал.

— Спасибо, что верила в меня.

— Я всегда буду в тебя верить.

Они пошли дальше. Снег падал крупными хлопьями, ложился на шапки, на плечи. Матвей снял шарф, накинул ей на шею.

— Замёрзнешь, — сказала она.

— Я чемпион. Мне не холодно.

Она засмеялась.

Они дошли до реки. Лёд уже окреп, снег лежал ровным слоем. На другом берегу светились огни города, как новогодняя гирлянда.

Матвей остановился.

— Марин...

— Что?

— Я... я тебя люблю.

Она посмотрела на него.

— Я тоже тебя люблю.

Он наклонился и поцеловал её. Долго и нежно.

Потом она прижалась к нему.

— Теперь ты чемпион. А дальше что?

— Дальше — чемпионат Европы, мира. Олимпиада. Потом пойду в профессионалы.

— А я?

— А ты будешь со мной. Если захочешь.

Она кивнула.

— Захочу.

Они пошли обратно. Город спал, только их следы оставались на снегу.

Дома Матвей лёг спать поздно. Он смотрел в потолок и улыбался.

Пятнадцать лет. Чемпион России. Девушка, которая любит его таким, какой он есть.

Жизнь только начиналась.