Между Мирами-10: Достаточно лжи

Глава 1. Горячий прием

— И вот так каждый раз, — сказал я, разглядывая свои руки. — Каждый раз, Белосельский, когда мне кажется, что хуже уже некуда, жизнь с удовольствием доказывает обратное.

Князь Белосельский, восседавший на козлах рядом с возницей, обернулся. Лицо у него было красное, только причиной тому была злость, а не внезапный весенний морозец.

— Барон, я вас очень уважаю, но если вы еще раз скажете что-то в духе «я же говорил», я вас с этих козел спихну.

— А я ничего и не говорил. Я молчал.

— Вот именно! — рявкнул он. — Вы молчали, когда Арапов сказал, что золото в броневагоне. Вы молчали, когда этот чертов майор кивал. Вы молчали, когда ящик открывали. А надо было орать! Орать на всю ивановскую!

Я промолчал и на этот раз. Было обидно, но не смертельно. А вот то, что мы обнаружили в броневагоне вместо золота три железные болванки, заботливо уложенные в солому, вот это было и смертельно. Потому что означало лишь новую порцию предателей.

Местный возница-поляк, нанятый в депо за рубль в день, покосился на нас и заставил лошадь прибавить шагу. Массивная животина недовольно фыркнула, но послушалась. Телега подпрыгнула на выбоине. Булыжная мостовая в районе депо была выщерблена так, будто по ней стреляли из пушек. Может, и стреляли, конечно. Штеттин — это, все-таки, город с историей.

Ларин сидел рядом со мной в кузове на мешке с овсом. Он молча теребил пуговицу на пальто так, будто собирался ее оторвать и проглотить вместо таблетки для давления. Вероятно, это и было причиной его невероятной бледности.

Впрочем, я его понимал. Секретариат дворца не готовит к тому, что вместо золота императора тебе подсунут железяки, а каждый второй встречный будет стрелять. Сам недавно был не лучше, но жизнь меняет людей, особенно такая, что устроилась у меня в этом мире.

— Евгений, — позвал я, заставив самого себя отвлечься от нехороших мыслей.

— Да? — он вздрогнул, как будто я его разбудил.

— Пистолет при тебе?

— Да, — Ларин похлопал по карману. — Вы полагаете…

— Я ничего не полагаю. Я констатирую: у нас нет золота, нет нормальной связи со столицей, Арапов ходит с таким лицом, будто это мы виноваты, а до нашего дома осталось «всего лишь» три квартала через склады и производства. И уже темно.

Ларин сглотнул. Белосельский, услышав, обернулся снова.

— Это место само по себе весело, — сообщил он. — Фигурально, разумеется. Там в прошлом месяце двух таможенников зарезали. При свете дня, прямо промеж мебельного и продуктового склада.

— Откуда знаете? — спросил я.

— Народ говорит.

— Спасибо, князь. Очень ободряюще.

— Всегда пожалуйста, барон. Если еще хотите узнать что-нибудь успокоительное — днем раньше в порту двоих утопили. Предварительно связав по рукам и ногам.

Я посмотрел на небо. Серое, низкое, типично мартовское — ни звезд, ни луны. Фонари на улицах горели через один, а между депо и жилым кварталом их не было вовсе. Только редкие окна складов — тусклые, желтые, как больные зубы.

Телега свернула на улицу, которую на местный манер называли Широкой, хотя шириной она уступала некоторым переулкам Владимира. Слева подпирала глухая стена угольного склада. Справа улицу обрезала железнодорожная насыпь, поросшая сухой травой. За насыпью виднелись крыши пакгаузов, трубы, краны.

— Стоп, — сказал я вознице, для пущей уверенности хлопнув того по плечу. — Объезжай через центр.

— Это лишний час, пан, — возница обернулся. Я разглядел в его глазах не тревогу, а раздражение. — Лошадь устала.

— Лошадь устала, а я нет. Объезжай.

Возница пожал плечами и потянул повод. Телега заскрипела, разворачиваясь.

Не успели мы проехать и пятидесяти метров, как из-за угла ближайшего по левую руку склада выскочили трое. Они сделали это быстро, синхронно, как по команде.

Все трои носили темные плащи и, хотя ни на одном не было шляпы, ночью, в проезде без фонарей, лиц не было видно. Только силуэты. Один — крупный, с чем-то в руке. Второй — пониже, сбоку. Третий встал за спинами первых.

— Тревога! — крикнул Белосельский, и я даже не успел сказать ему, что слово «тревога» в данной ситуации звучит нелепо, потому что крупный уже поднял руку, и блеснул металл.

Я рванул из-за пояса «патрию». Ларин вскинулся рядом «туляком», и я успел подумать: «Сейчас уронит, сейчас замрет», — а он умудрился при всей неловкости очень даже быстро спустить курок.

Оглушительный грохот отразился от стен складов. Первый выстрел Ларина в жизни. Мимо, в стену склада, высек искры из кирпича. Но эффект был неожиданный: крупный отпрянул.

— Куда! — крикнул я, но не Ларину, а Белосельскому, который уже спрыгивал с козел. Возница заорал, лошадь рванула, телега накренилась, и я полетел на спину, больно приложившись затылком о борт, не успев сделать ни единого выстрела.

Секунда. Две. Мир перекувырнулся дважды. Сверху вновь оказалось ночное небо, снизу уперлись доски телеги. Со всех сторон доносились звуки: грохот, крики, ржание. Я перекатился, уперся коленом в днище, вскинул «патрию».

Троица пришла в себя и рассредоточилась. Крупный спрятался за телегу, что стояла возле складских ворот. Второй бросился на насыпь. Третий попросту исчез.

— Барон! — заорал Белосельский из-под нашей телеги. — Один на насыпи!

Заметить в темноте было непросто, но противник пошевелился, а потом и вовсе начал карабкаться по железнодорожной насыпи, цепляясь за сухую траву. Может, за помощью? Тогда где третий?

Оборвав раздумья, я выстрелил и не попал. «Патрия» в моей дрожащей руке прозвучала обиженно, будто упрекая: «Ты что же творишь?» Пуля ударила в щебень насыпи, подняв фонтанчик пыли. Второй пригнулся, но не остановился.

— Ларин! Насыпь! — скомандовал я.

И Ларин рванул. С телеги вскочил на ноги, махнул через борт, через канаву и устремился на насыпь. Я видел, как он цеплялся за шпалы, как пальто мешало ему, как он спотыкался и поднимался. И не останавливался.

Я выстрелил еще раз, на этот раз по крупному, который высунулся из-за телеги. Он тут же убрался. Белосельский тоже пальнул, и звук был другой, лающий. Револьвер в таких стычках мог оказаться плохим помощником.

— Давай за ним! — крикнул я, хотя Ларин уже был на гребне насыпи, а комплекция Белосельского и вовсе не располагала к бегу.

Крупный, услышав мою команду, вдруг бросился в другую сторону, в переулок. Я успел заметить, что он начал хромать, подволакивая ногу. Тут я впервые понял, что не вижу и не слышу возницу. Предатель завез нас в ловушку и смылся! Надо было рассредоточиться.

— Белосельский, за крупным, живее!

Уж такого он не упустит, наверно. Князь неуклюже, но решительно бросился в переулок. Я же поспешил за Лариным, на насыпь. Камни сыпались под ногами, царапали ладони, мешали взбираться.

В темноте возле рельсов я замер. Где-то впереди слышался топот. Ларин, судя по гулким ударам каблуков, бежал по крыше пакгауза метрах в семидесяти впереди.

Я перевалил через гребень. За насыпью открылся узкий проход между складами, заваленный ящиками. Такой же темный, как и все место, в которое нас завез возница. А теперь еще и топот. стих.

— Ларин! — позвал я шепотом. — Евгений!

Тишина давила слишком долго. Потом надо мной раздался шорох:

— Барон, — услышал я голос Ларина. — Он ушел. Спрыгнул на ту сторону.

— А ты?

— А я, — пауза, — не могу слезть. Крыша гнилая. Боюсь пошевелиться даже.

Я закрыл глаза, сосчитал до трех, открыл снова.

— Ладно. Жди тут. Я вернусь с лестницей сразу, как найду князя.

Белосельский нашелся сам, но через десять минут. С пустыми руками, чем ничуть не удивил, но с новостями. По его словам, хромой свернул в тупик и исчез за калиткой, которую Белосельский не успел даже открыть. Дальше был двор, за двором тянулась улица, за улицей распластался лабиринт польского квартала.

— Ушел, — констатировал Белосельский, запыхавшись. — Но кое-что обронил, поганец.

Он протянул руку. На раскрытой ладони лежал клочок бумаги. Маленький, мятый, похожий на обрывок письма.

— Уронил, пока бежал. Сперва думал, что мне показалось, а как вернулся — нашел, — он все еще тяжело дышал.

Я взял клочок двумя пальцами и осторожно развернул. При свете спички, которой Белосельский чиркнул, не спрашивая, я разглядел герб. Маленький, грубо отпечатанный черными линиями на серой бумаге. Щит, разделенный надвое. В верхней части что-то похожее на башню. В нижней — звезда. Или роза. Или… Нет, не разберешь.

— Не имперский, — сказал Белосельский. — Двуглавого орла нет.

— И не немецкий, — добавил я. — Их орла тоже нет.

— М-да, орлов тут явно не любят, — заметил князь без обычной в последнее время язвительности. — Это местное. Штеттинское.

— Откуда знаешь?

— Потому что давеча я проиграл три тысячи одному штеттинскому дворянину, и у него на перстне был точно такой же герб. Только золотой.

Я смотрел на бумажку, соединяя символы. Башня. Звезда. Или роза. Штеттинский герб.

— Князь, — спросил я, — а тот дворянин, которому ты проиграл, он за кем? За Штефаном, немцами или патриотами?

Белосельский помолчал, выразительно пожевал губу.

— Спросил я его, но ответ мне не понравился. И вам не понравится. Ни за кем. Вот в чем проблема, барон. Он был сам по себе.

Спичка обожгла князю пальцы, и он, чертыхнувшись, выронил ее. Темнота сомкнулась над нами.

— Идем, — сказал я. — Ларина надо снимать с крыши.

Мы шли обратно к телеге. Возница, которого я не заметил в пылу перестрелки, сидел на козлах бледный, но живой и невредимый. Лошадь нервно переступала копытами, тоже явно привыкшая к постоянной пальбе.

Я сел в кузов, положил «патрию» на колени, а клочок бумаги с гербом убрал во внутренний карман. Руки дрожали от чистой концентрированной злости, какой не было со времен Вельска.

Ларина мы сняли с помощью пожарной лестницы, которую Белосельский нашел в трехстах шагах, у складского навеса. Евгений спускался по ней осторожно, держась за перекладины с таким видом, будто каждая из них могла разломиться. Но на землю спрыгнул ровно и уверенно.

— Евгений, — сказал я, когда он уселся в телегу. — Ты стрелял.

— Да, — он не смотрел на меня.

— И бежал по крыше.

— Да.

— В секретариате этому учат?

— Нет, — он наконец поднял глаза. — В секретариате учат писать отчеты. Но когда в тебя стреляют, как-то само выходит.

Я осторожно хлопнул его по плечу. Он не улыбнулся, но напряжение в лице чуть отступило. Мне ли не знать, каково это.

— Поехали, — сказал я вознице. — И побыстрее.

Телега заскрипела. Колеса застучали по булыжнику. За спиной — темные склады, насыпь, переулок, в котором кто-то уронил герб, которого не должно быть.

Я думал. Сил в городе предполагалось слишком много. Я ехал сюда заняться строительством завода, усилить империю, протянуть ветку скоростной дороги.

За время моего пребывания здесь успели свистнуть имперское золото, а меня самого уже несколько раз попытались убить.

Император назначил меня своими глазами и ушами в Штеттине. Что ж, отлично. Глаза видели выстрелы. Уши слышали свист пуль. А понимания происходящего был ноль.

— Белосельский, — позвал я.

— Да?

— Почему ты не сказал, как звали того дворянина. С перстнем. Или ты проиграл три тысячи и даже имени не спросил?

Князь задумался. Лошадь фыркнула. Колесо звякнуло о камень. В этом районе явно было бы сложно передвигаться на автомобиле.

— Огинский, — сказал Белосельский наконец. — Станислав Казимирович. Глава города.

Я медленно повернулся к нему. Белосельский смотрел на меня с таким выражением, будто сам был неприятно удивлен тем, что вспомнил это имя.

— Глава города, — задумчиво повторил я.

Телега катилась по темной улице. Где-то впереди показался свет фонаря. В его свете и свете ему аналогичных стояли наш квартал, наш дом, наша временная крепость. Позади, во тьме, остались чужие склады, насыпь, отдавшие мне клочок бумаги, что лежал в моем кармане с гербом человека.

Обычно глава города принимает гостей. А тут получилось, что меня уже приняли его люди. Гостеприимно, свинцом и огнем. Горячий прием, ничего не скажешь.

Глава 2. Голос из столицы

Дом, в который мы заселились в Штеттине, стоял на улице, называвшейся, как я выяснил на досуге, Дворцовой. Только не потому, что здесь был дворец, а потому что когда-то здесь стоял дом местного наместника, назначаемого из Владимира. Наместничество упразднили сорок лет назад, старый дом снесли, а название осталось. Похоже, здесь не очень любили символы, заставляя людей путаться в облике и содержании. Весьма занятно.

Сам дом был добротный, каменный, с узкими окнами и тяжелой дверью, которую дворецкий и одновременно дядя Ларина по имени Теодор, запирал каждый вечер на три засова. Я его за это не винил. После засады у насыпи три засова казались мне минимумом для возможности безопасно уснуть в этом городе.

Теодор встретил нас на пороге, молча, без вопросов окинул взглядом наш вид. Все трое грязные, потрепанные, а Ларин еще и с пятнами крови на пальто. Дядя кивнул, слегка поджав губы, точно мы не в город выехали, а с охоты вернулись. Он был из тех людей, которых ничем не удивишь. Может, потому что по молодости десять лет провел в армии. А может потому, что жизнь в Штеттине сама по себе преподносила достаточно сюрпризов.

— Чай будет через пять минут, — сказал он и ушел на кухню.

Белосельский плюхнулся в единственное мягкое кресло в доме, что стояло у камина. За него здесь все негласно боролись каждый вечер. Сегодня он победил без боя, но я даже не возражал. Слишком много всего вертелось в голове.

Ларин сел у окна. Бледность не сошла с его лица, но руки уже не дрожали. Он смотрел на улицу в щель между шторами, которые Теодор задергивал каждую ночь с военной аккуратностью, придерживая левой рукой правую.

— Евгений, — позвал я. — Как рука?

— Порядок, — он повернулся. — Царапина. Пуля прошла по касательной. Жжется только очень.

— Не худший трофей для первого боя.

— Я понимаю, — тихо сказал Ларин. — Очень хорошо понимаю.

Я хлопнул его по плечу осторожно, стараясь приободрить, но не сломать. Вдруг рассыплется. По его взгляду в ответ понял — нет, не рассыплется. Парень, который час назад стрелял впервые в жизни и бегал по крышам пакгаузов, не рассыплется. Но ему нужно было время.

Я это помнил по себе. Руки, клинок. У меня это был даже не пистолет.

— Иди умойся. Чай будешь пить как человек, а не как… — я замялся, подбирая слово.

— Как секретарский чиновник? — подсказал Ларин с тенью улыбки.

— Как герой с гнилой крыши.

Он, посмеиваясь, ушел наверх. Белосельский уже закрыл глаза и вытянул ноги к камину. Я оставил его в покое. Князь переваривал события по-своему: молча и неподвижно, как старый кот.

Я поднялся на второй этаж, в комнату, которая служила мне чем-то вроде кабинета. Стол, стул и черный тяжелый телефон с дисковым набором, на котором цифры были нанесены белой краской. Аппарат стоял на самом краю большого стола, так что приходилось тянуться.

Связь в Штеттине была так себе. Линия шла через Ревель, и при каждом разговоре приходилось ждать, пока оператор соединит. Но номер дворца я знал наизусть.

Я сел и посмотрел на диск. Набирать сразу не стал. Сначала подумал, что именно скажу, а потом понял: все равно не скажу того, что хочу. Скажу то, что нужно.

Диск завертелся под моим пальцем. Щелк-щелк-щелк. Гудок звучал протяжно, оттягивая момент соединения. Потом раздался резкий щелчок, и до меня донесся голос оператора:

— Соединяю с Дворцовой. Ожидайте.

Ожидание тянулось долго. Я слушал треск в трубке, шорох, далекие обрывки чьих-то разговоров, даже успел убедиться, что некая Линда точно купила трески для своей сестры. Линия была общей, перехватывали друг друга. Где-то в этих проводах, тянущихся на семьсот верст через леса и поля, сидели люди, которые тоже ждали. Только у них уже было к кому обращаться.

— Приемная Его Величества, — голос секретаря был ровный, натренированный годами службы. Не чета моему.

— Барон Абрамов. Срочный звонок, — выдохнул я.

— Минуту.

Я успел досчитать до двадцати четырех, одновременно успокаивая сам себя, когда нас соединили.

— Максим? — услышал я голос Алексея Николаевича. Усталый, несмотря на поздний час, но живой. Так было всегда в последние месяцы. Он разговаривал, будто одновременно вел еще три разговора в голове.

— Ваше величество, — решился я. — Золота нет.

Длинную паузу заполнил треск линии.

— Совсем? — спросил он, совершенно не удивляясь.

— Совсем. Три железные болванки в соломе. В броневагоне, который Арапов клялся охранять.

— Арапов?

— Да. Он здесь. Но, ваше величество, я не уверен, что он на нашей стороне.

— Уточни.

Я рассказал коротко, без лишних слов, перечисляя основное за прошедший день: засада у депо, нападение по дороге, стрельба, погоня. Клочок бумаги с гербом, который Белосельский опознал как герб Огинского, главы города Штеттина.

— Глава города? — переспросил император, и в его голосе зазвучала горечь. — Станислав Казимирович… Я его знаю. Отец его знал. Старая семья.

— Старая семья, ваше величество, и, возможно, старые счеты?

Алексей Николаевич помолчал недолго и продолжил:

— Максим, я тебя внимательно слушаю. Но прежде, чем ты продолжишь — скажи честно: ты ранен?

— Нет. Царапины. Ларина слегка зацепило.

— Аню?

— Ани не было с нами. Я… — я замялся, хотя знал, что рано или поздно придется сказать. — Я собираюсь отправить ее обратно к вам. Здесь слишком опасно для нее. Даже ради тех целей… Особенно ради тех целей, которые мы преследуем.

— Собираешься или уже решил?

— Уже решил. Сегодня. Первым же поездом.

— Хорошо. Это правильно. Она не должна быть там, где стреляют.

Он закончил фразу, а я сидел и гадал, что же кроется за ровным голосом, который после слов об Огинском ничего не выражал. План с Аней был другим, а я его перекраивал, потому что не хотел рисковать ей.

Комментировать было бессмысленно, потому что «там, где стреляют» с момента моего появления в этом мире, была вся Империя, включая сам Владимир. Но спорить не стал. Аня уезжала и это было правильно. Я знал это, хотя при одной мысли об ее отъезде внутри что-то сжималось.

— Ваше величество, — продолжил я, — мне нужны войска. Хотя бы рота. Гарнизон здесь есть, но майор… — я подбирал слово, — …не решается. Он ждет приказа, а приказа нет. А без военной силы я ничего не добьюсь — меня просто убьют здесь рано или поздно.

— Максим, — голос императора стал тише. — Я не могу.

Три слова. Я догадывался с момента отправки, что помощь моя — пара человек под боком, а не армейские подразделения.

— Бюджет не сформирован. Поликарпов… — Алексей Николаевич вздохнул с неожиданным присвистом. — Родион Сергеевич — хороший человек. Честный. Но он только втягивается. Казначейство после Волкова — просто сито. Каждая статья расходов требует согласования, а согласовывать не с кем. Половина чиновников на местах либо напуганы, либо… — он не закончил.

— Либо работают на кого-то другого, — закончил я за него.

— Вот именно. — Император помолчал. — Войска я тебе пришлю. Но не сейчас. Не на этой неделе и, боюсь, не на следующей. Мне нужно время.

— Время, — повторил я. — Ваше величество, здесь нет времени. В городе три фракции, которые готовы перерезать друг другу глотки. Одна из них уже стреляет в меня. Один теракт мы пережили. Золото украдено. Связь с вами через оператора в Ревеле, которого, я уверен, можно подкупить за бутылку водки. Если я буду ждать, пока Казначейство наладится, Штеттин либо сгорит, либо отойдет к немцам, либо объявит автономию. Или все сразу.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, ваше величество. Я на месте. Я вижу.

Тишине прерывал только треск линии. Где-то в далеком Владимире, в теплом кабинете с камином сидел человек, который управлял огромной страной. Этот человек сейчас не мог прислать даже одну роту солдат в город на собственной границе. И дело было не в том, что он не хотел. Он действительно не мог. Его бессилие чувствовалось даже в треске, разрывающем трубку.

— Максим, — наконец сказал он. — Я понимаю. Но у меня руки связаны. Поликарпов делает что может. Я дал дополнительные полномочия по пороховым заводам, но он один. Мне нужно собрать бюджет, провести его через Совет, получить ассигнования, и тогда я отправлю тебе людей. Дай мне месяц.

— Месяц…

— Месяц. Может — три недели. И мы наведем здесь порядок

Я положил свободную руку на стол. «Патрия» лежала рядом. Пистолет, которому надлежало защищать меня месяц. Или всего три недели. В Штеттине три недели — это вечность. Это три восстания, два переворота и одно перемирие, которое никто не будет соблюдать.

— Хорошо, — сказал я. — Месяц.

— Максим… — голос императора стал мягче. — Я не бросаю тебя. Ты должен это знать. Но я не могу быть везде. Поликарпов не может быть везде. Никто не может. Ты же сейчас на месте. Ты видишь, что происходит. Ты мои глаза и уши в этом Штеттине, Максим. Разберись, можно ли вообще там что-то строить. Понимаю, что сейчас не до завода, но пойми и ты: если Штеттин удержать нельзя, лучше знать это сейчас, чем после того, как мы вложим миллионы.

— Глаза и уши, — повторил я. — А руки?

— Руки — твои, — ответил он без тени шутки. — И голова. Ты справлялся и не с таким.

— Справлялся, — согласился я. — Но был вместе с Дитером, с Павлом, с Подбельским. И где они теперь?

Император не ответил, но я слышал, как он медленно и ровно дышит. Потом он произнес, на сей раз уже через силу:

— Они погибли, Максим. А ты — нет. Пользуйся этим. Умением или удачей. Я хочу верить, что все же умением.

Я закрыл глаза. Комплимент от императора — вещь редкая и тяжелая, как золото, которого у меня не было.

— Я попробую, ваше величество.

— Не попробуй. Сделай. — И, после паузы: — И присылай Аню. Сегодня.

— Сегодня, — подтвердил я.

— Береги себя, Максим.

— Стараюсь.

Связь оборвалась, оставив после себя лишь треск. Я положил трубку на рычаги.

Глаза и уши императора. Не руки, не мечи, не полки. Есть глаза, уши и пистолет с… десятью патронами. А нужен арсенал.

Я сел на стул и уставился в стену. На старых обоях был вытиснен рисунок, похожий на ползущих жуков. На ум приходили мысли, одна другой безумнее. Одиночество — это не когда ты один в комнате. Это когда ты звонишь императору, а он говорит «я не могу». И ты понимаешь, что он прав. В моем мире из этого можно было бы сделать забавный мем, только там не было императора, ограниченного в своей власти.

Внизу звякнули чашки. Теодор разливал чай. Белосельский, наверное, уже рассказывал ему про засаду — кратко, без подробностей, по-военному. Ларин, возможно, уже умылся и сидит за столом, держа чашку двумя руками, потому что руки еще не слушаются. А я сижу здесь, наверху, и смотрю в стену с жуками на обоях.

Пришлось заставить себя встать и спуститься. Все же, сам император верит в меня. За столом сидели трое: Белосельский, Ларин и Теодор. Троица. Такая же на столе: чай, хлеб, сыр. Скромно, по-штеттински. И без Ани, которая так и не вышла из комнаты.

— Ну? — спросил Белосельский, не отрываясь от чашки. — Поговорил?

— Ничего хорошего не услышал. Войска будут через месяц. Может, три недели.

Князь поставил чашку, посмотрел на меня, на Ларина. Затем удостоил взглядом Теодора и снова посмотрел на меня.

— Месяц, — сказал он. — В этом городе. С тремя фракциями. Без золота. Без армии. И с Араповым, который точно ходит к немцам по ночам.

— Месяц, — подтвердил я.

— Прекрасно, — Белосельский поднял чашку, как будто произносил тост. — Просто прекрасно. За что пьем, барон?

— За глаза и уши, — ответил я.

— А руки? — спросил Ларин. Он вспомнил — я же говорил им, что передам императору.

— Руки — наши, — сказал я. — Голова — тоже. Аней я займусь утром. Отправлю первым поездом.

Никто не возразил. Кухня казалась последним безопасным местом в этом мире. Чай был горячим, хлеб — свежим, а дом Теодор запер на три засова.

Я был один. Всего три человека рядом, которым мог доверять. Этого пока хватит. Наверное.

Глава 3. Хозяин города

Молчаливое и мрачное мартовское утро началось с Ани. Невеста, дочь императора, образованнейший человек в сравнении с моим окружением в прошлом мире — не могла найти слов в ответ на мое предложение отправиться домой чуть ли не инкогнито. Слов не нашла, но сопротивляться не стала. Ей хватило того, что случилось за последние дни.

Я проводил ее на небольшой каменный вокзал с двумя платформами и часами на башне, которые отставали на три минуты. Типичный Штеттин, который проигрывал столице во всем, но стремился не к центру, а самостоятельности. Даже часы здесь врали с местным колоритом. Неужели самостоятельность позволит им обрести порядок?

Аня молчала всю дорогу, пока я держался за руль. Настроение было именно такое — держаться из последних сил хоть за что-нибудь. Невеста не злилась. Я знал ее достаточно, чтобы отличить злость от того, что было сейчас. Это был протест. Выразительный настолько, насколько она этот протест пыталась скрыть. Она хотела остаться со мной, но хорошо, что я еще умудрился промолчать про согласие отца. Аня бы тогда сразу же решила, что все это с его подачи.

Молчал и Белосельский, который напросился с нами. С его слов — чтобы за ним никто не заезжал, когда мы отправимся по делам. На самом деле, как мне казалось, чтобы убедиться, что дочь императора действительно покидает это опасное место. Слишком уж много получалось соглядатаев, которые присматривали за нами.

На платформе среди людей и я старался держаться в стороне, скрытно. Никого из нас не должны были узнать, поэтому князь и вовсе остался за пределами вокзала, отправив на платформу только нас двоих. Там Аня сдержанно обняла, отстранилась и долго смотрела на меня перед тем, как поставить ногу на ступень вагона.

— Ты вернешься, — сказала она с той ярко выраженной уверенностью, которая возникала в моменты, когда никакой уверенности не оставалось.

— Вернусь, — ответил я, как раз не слишком в том уверенный.

— Обещай! — не требование, а почти приказ.

— Обещаю, — добавил я уныло.

— Не как в прошлый раз, когда…

— Это был другой случай, — мягко перебил я.

— Каждый раз — другой случай, — она отвернулась, потом повернулась и обняла напоследок еще раз. Коротко, крепко, как обнимают, когда не знают, когда увидят снова.

Потом поезд ушел. Я стоял на платформе до тех пор, пока последний вагон не растворился в утренней дымке над путями. Потом повернулся и пошел прочь с вокзала.

Белосельский ждал у ворот на скамейке, комкая в руках газету, которую даже не читал, хотя прекрасно знал польский.

— Уехала? — спросил он без надежды в голосе, словно последний ее луч только что отбыл в столицу.

— Уехала.

— Хорошо, — он поднялся, отряхнул колени. Лицо его утверждало обратное. — Теперь можно и по делам. К Огинскому?

— Едем.

Ратуша располагалась в центре старого Штеттина на площади, которую местные называли Круглой, что было удивительно, потому что она была квадратная, как чемодан. Но спорить с местной топонимикой я не собирался, у меня и без того хватало забот.

Здание я оценил, пока мы подходили. Оно было из тех, что нравятся мне в этом мире. Старое, добротное, с готическими узкими окнами, стрельчатыми арками и флюгером на крыше, изображавшим нечто среднее между орлом и петухом. Кому-то, видимо, не хватило решимости выбрать что-то одно.

Сразу за дверью на нас смотрели портреты прошлых глав, выглядывая из-за стеклянных витрин по бокам от входа. В основном это были мрачноватые мужики в париках и мундирах, поляки, немцы, русские — в зависимости от того, кому Штеттин принадлежал в прежние годы. Некоторые выглядели так, будто позировали художнику под дулом пистолета. Другие — будто сами держали пистолет.

Внутри стояла тишина, нарушаемая редким тиканьем башенных часов, и запах старого дерева. Лакей в сером сюртуке и штанах в обтяжку под стиль бог знает какого века, проводил нас по гулкому коридору первого этажа с каменным полом к дверям кабинета главы города. На этих самых дверях висела медная табличка: «Станислав Казимирович Огинский». Ни слова о чине, ни слова о титуле. Скромно. Или хитро, в зависимости от того, как смотреть.

— Подождите, — сказал лакей и исчез за дверью.

Пользуясь небольшой заминкой, я огляделся. На стенах были растянуты гобелены с охотничьими сценами, порядочно обтертые за пару веков. У окна торчала пальма в кадке, грустная и желтая, как будто тосковала по родине. Портрет какого-то Огинского, обозначенного еще латиницей, судя по усам, приходившегося далеким предком нынешнему, висел над камином, глядя на потомка сверху вниз с выражением «Я бы на твоем месте сделал все иначе».

Белосельский толкнул меня локтем:

— Герб. Смотри.

Я отвернулся от портрета. Над дверью прямо на стене был прибит герб. Маленький, чеканный, потемневший от времени. Щит, разделенный надвое. В верхней части — башня. В нижней — звезда. Или роза. Точно такой, как на клочке бумаги в моем кармане.

Я медленно опустил руку к карману. Бумажка была на месте. Такая же маленькая, мятая, теплая от тела. Клочок, который уронил человек, стрелявший в меня вчера. И тот же герб над дверью.

— Спокойно, — предупредительно прошептал Белосельский, будто я собирался вытащить пистолет прямо в коридоре.

Я не собирался. Я собирался думать. А это было сложнее. Чертова политика. В Вельске было проще, чем в Штеттине.

Дверь открылась. Лакей, ставший будто еще выше и тоньше, выдал:

— Пан глава примет вас.

Кабинет Огинского оказался просторнее, чем я ожидал. Высокие потолки, два окна с видом на площадь, настоящий, а не декоративный камин с пылающими поленьями. Тяжелая мебель из темного дерева, основательная, как сам город. На столе же все просто: стопка бумаг, чернильница, пресс-папье в виде медведя.

Хозяин кабинета сидел в широком кресле с видом человека, что не упустит из цепких пальцев даже копейки. При виде нас Станислав Казимирович Огинский поднялся из-за стола. Дородный, высокий, широкоплечий, с животом, который говорил не о чревоугодии, а о достатке. Он чувствовался везде. Седые усы — пышные, ухоженные, польского образца. точно из учебника истории. Глаза — серые, цепкие, умные. Рукопожатие было крепким, но не до хруста костей. Внешность в целом такая, что в романах называют «львиной»: седина по вискам, горделивая осанка, взгляд сверху вниз, хотя мы были почти одного роста.

Перстень, упомянутый князем, не бросался в глаза, но его наличие чувствовалось.

— Барон Абрамов, — произнес он густым басом, и звучало это так, будто он пробовал имя на вкус. — Рад, рад. Прошу, садитесь. И вы, князь, — кивнул он Белосельскому. — Знаю, знаю. Мы знакомы.

— Да-да, — ответив в тон ему, Белосельский сел осторожно, как будто стул мог его укусить.

— Вы проиграли три тысячи, — Огинский улыбнулся. Улыбка была мягкой, но в глазах не улыбалось ничего. — Надеюсь, я вас не разорил.

— Ничуть, — повторил Белосельский. — Зато наверняка можно сделать подарок родственнику. Или хорошему знакомому.

Я в который раз мысленно поделил три тысячи на двести — зарплату портового рабочего, после чего едва заметно поерзал на стуле.

— В Штеттине все знакомые — родные, — Огинский опустился в свое кресло, которое под ним скрипнуло. — Так уж повелось. Проклятие маленьких городов.

Я молча наблюдал. Огинский говорил не торопясь, взвешивая каждое слово так точно и так быстро, как работает столичный аптекарь, отвешивающий яды на аптечных весах. Голос — бархат, манеры — сливки. Но за всем этим — что-то жесткое, как кость под кожей. Ударь и пальцы сломаешь, если не запястье.

— Барон, — он сложил руки на столе, — я знаю, зачем вы здесь. Император прислал вас посмотреть, можно ли строить завод. Верно?

— Верно, — кивнул я. — И еще — узнать, как обстоят дела.

— Дела, — Огинский повторил это слово, как будто оно имело привкус. — Дела обстоят так, барон, что я не сплю ночами. Вот уже три месяца. Да что там… весь последний год!

— Почему?

— Потому что я — хозяин, который не может управлять собственным городом, — он сказал это ровно, без намека на жалобу. — У меня в штате сорок полицейских. У Штефана — человек сто с оружием. У фон Швальбе — деньги и связи через границу. У Домбровского — двадцать горячих голов, которые не знают, куда девать молодость и ярость. А у меня — сорок полицейских и бюджет, которого хватает на зарплату дворнику.

— И на что живет дворник? — пошутил я.

— На совесть, — Огинский не улыбнулся. — Если она у него есть.

Я подался вперед:

— Станислав Казимирович, я ценю откровенность. Но вы назвали три имени. Штефан, фон Швальбе, Домбровский. А вчера вечером на меня напали у железнодорожной насыпи. Трое вооруженных бандитов. Не считая попытки взрыва ранее. Один из нападавших обронил клочок бумаги с гербом.

Я не сказал, с каким именно. Просто сделал паузу, как рыбак закидывает удочку и ждет. Огинский смотрел на меня, не моргая. Лицо его обратилось камнем без намека хоть на какое-то выражение.

— Напали? — переспросил он. — Это прискорбно, барон. Вам нужно было обратиться в полицию.

— Я обращаюсь к вам, — выдохнул я. — Вы ведь глава города. Полиция — ваша.

— Моя полиция, — он вздохнул, — работает с восьми до четырех. После четырех город принадлежит тем, у кого есть оружие.

— То есть — всем, кроме вас.

— Вы схватываете быстро, — Огинский откинулся в кресле. — Это и есть наша проблема, барон. Город неуправляем. Гарнизон номинально подчиняется Владимиру, но майор — человек осторожный. Полиция — моя, но что такое сорок человек против трех вооруженных групп? Я пишу рапорты в столицу, но оттуда… — он развел руками.

— Ничего, — подхватил я, изображая понимание.

— Не «ничего». Менее, чем хотелось бы. И даже менее, чем нужно. Стоит ли говорить о том, какое отношение у людей к… — он медленно поднял глаза к небу.

Я слушал, как он говорил. Красиво, складно, логично, каждое его слово оказывалось на своем месте, как кирпич в стене, простоявшей сотню лет. И ни одного конкретного имени. Ни одной новой детали, одни только общие фразы. Политик в лучшем виде — или в худшем, смотря с какой стороны смотреть.

— Станислав Казимирович, — я решил зайти с другой стороны. — Вы говорите о Штефане, фон Швальбе, Домбровском. Три силы. Ну и как же мне быть, если бы вдруг появилась четвертая?

Пауза. Длинная, как зима в Штеттине. Огинский постучал пальцем по столу медленно, ритмично, как метроном.

— Четвертая сила, — повторил он. — Барон, в этом городе столько сил, что я давно сбился со счета. Сегодня — три или четыре. Завтра — пять. Послезавтра — две, потому что кого-то убьют. Штеттин — это не Владимир. Здесь нет Большого Совета, нет Третьего отделения, нет императора, который может одним словом решить все. Здесь каждый сам за себя.

— Но не вы?

— Я стою за город, — ответил он без запинки. — За город, а не за фракцию. Кто бы ни победил, город всегда остается. А барон уедет. И фон Швальбе уедет, когда ему станет невыгодно. И Домбровский, возможно, погибнет. А я — останусь.

В его голосе прозвучала усталость. Настоящая, не показная. И на секунду, но только на секунду, я ему поверил. Потому что усталость настоящая, а не декоративная, звучит именно так.

Но потом я вспомнил герб. Башня. Звезда. Тот же герб, что и на бумажке в моем кармане. И тот же, что и над дверью его кабинета. Нагло и явно или все же его подставляют?

— Станислав Казимирович, — я встал, показывая, что разговор идет к концу. Белосельский, поняв, тоже поднялся. — Еще один вопрос. Кто у вас занимается охраной? Не полицией, а вашей личной охраной.

Огинский поднял брови:

— Личной охраной? У меня? Барон, я ж глава города, а не воевода. У меня есть секретарь, лакей и конюх. Охрана… — он усмехнулся. — Мне нечего охранять, кроме бюджета, которого считай что нет.

— То есть охраны нет?

— Нет.

Я кивнул, хоть и не поверил его словам. Потому что спорить с человеком, который врет с таким лицом, все равно что бить стену головой. Стена от этого не станет мягче.

— Спасибо за прием, Станислав Казимирович. Я доложу императору.

— Доложите, — он поднялся, протянул руку. — И, барон… — задержал мою ладонь на секунду дольше, чем нужно. — Будьте осторожны. Штеттин, конечно, город гостеприимный. Но гостеприимство здесь имеет свои… особенности.

— Уже заметил, — ответил я и пожал руку. Крепкую, сухую, с тяжелым перстнем на безымянном пальце.

Мы вышли. Площадь была пуста — только две торговки с корзинами у не работающего фонтана и мальчишка, гонявший голубей. Обычный, мирный город.

— Ну? — спросил Белосельский, когда мы отошли на достаточное расстояние.

— Он врет.

— Это я и сам знаю. О чем именно врет?

— Обо всем. Охраны у него нет — не верю. «Барон уедет, а город останется» — звучит красиво, но это мнение, не более.

— А герб?

— Герб — его. Тот же, что и на бумажке. Башня и звезда. Либо его люди напали на меня, либо кто-то использовал его герб, чтобы подставить. И то, и другое — плохо.

— И то, и другое, — согласился Белосельский. — Но что вероятнее?

Я остановился. Каменный фонтан с русалкой, у которой отломан хвост, молчал, не давая ответов, только голуби взлетали и садились. Мальчишка смотрел на нас с любопытством, которое в Штеттине, видимо, было единственным безопасным занятием.

— Если это его люди, то он знает, кто я, и посылал убить. Если это подстава, значит, кто-то хочет, чтобы я пошел к Огинскому с обвинением и ссорой. В любом случае ясно одно: кто-то тянет время.

— Время, — Белосельский прищурился. — Чье?

— Вот этого я и не понимаю. Если Огинский тянет — зачем? Он и так хозяин города. Если кто-то другой тянет — зачем ему Огинский?

— Может, не Огинский, а просто… ситуация, — Белосельский помахал рукой, обводя площадь, фонтан, торговок, голубей. — Ситуация, в которой все ждут. Штефан ждет, фон Швальбе ждет, Домбровский ждет, Огинский ждет. И ты ждешь — войск из столицы. А войск не будет.

— Месяц, — сказал я.

— Месяц, — кивнул князь. — За месяц в этом городе можно три раза поменять власть. Пригнать войск из Германии. Осадить… Ладно, не будем о плохом, — он приложил себе по губам ладонью.

Проигнорировав его самобичевание, я посмотрел на ратушу. Окно кабинета Огинского было приоткрыто, но за стеклом виднелась тень. Может, то был дым от сигары. Может, шевелилась занавеска. А может, человек, который стоял там, смотрел, как мы уходим.

— Идем, — сказал я. — Нужно поговорить с Лариным. И с Араповым.

— С Араповым? — Белосельский удивился. — Зачем?

— Потому что если Огинский врет, а Арапов врет, и оба знают, что другой врет — то правда где-то между ними. А я — между ними обоими. И мне это не нравится.

Мы пошли к автомобилю, сели, но я не спешил заводить двигатель. Обстоятельства давили, провоцируя лишь на нерешительность.

— Барон, — Белосельский вывел меня из замешательства, и я повернул ключ.

Двигатель заурчал и вскоре мимо нас поплыли дома, магазины, люди. Нормальные, живые, занятые своими делами. Они не знали, что их город — это настоящая пороховая бочка. Или знали и уже привыкли. Второе, пожалуй, страшнее.

Я не знал, кто тянул время, но знал, что мое время тает. Каждый день, каждый час. Месяц, сказал император. Три недели, поправился он. А в Штеттине за три недели могли вырезать красивую гранитную плиту пришлому барону.

Если я не разберусь, кто здесь играет и в какую игру, через месяц мне пришлют войска. И они придут в город, где половина дворянства считает их оккупантами, четверть — предателями, а остальные — просто устали и сбегут за границу.

И тогда Штеттин — это настоящая пороховая бочка.