Между Формой и Пустотой

Prologus

Боль оказалась такой неожиданной, сильной и незаслуженной, что она даже не заплакала, а очень сильно удивилась.

Марта Кетро.

— Да вы сейчас пространство сломаете!

— Не подходи ближе!

Даже не просьба, а почти агрессивный приказ срывается с губ прежде, чем успеваешь подумать. Такой, что несвойственен спокойному нраву — где-то вдалеке слышится взрыв, что сотрясает землю, и очередная волна перемежающим их ужасом вскриков прокатывается по сражающимся на передовой. Буря была в самом разгаре.

Вместо раздраженного шипения из горла вырывается недовольный рык после очередного удара и парирования, что уходит просто в молоко: клинки скользят в танце, насвистывая свою мелодию начала-конца в воздухе, а от летящих во все стороны искр у неподготовленного давно бы вскружило голову; рывок, удар, парирование, удар, уклонение с мелькнувшим у линии глаз изогнутым лезвием — и они продолжают плясать вокруг друг друга, разделяемые метрами оружия, выходя на новый круг.

Обмен ударами из обычной попытки проверить навыки оппонента превратился в борьбу за видимое превосходство — и чем дольше он идет, тем непредсказуемым в итоге выйдет финал.

— Получаешь удовольствие?!

— Получу удовольствие от твоей головы у себя на стене!

— Какая глубокомысленная пошлость!

Голос, сорвавшийся на окрик, еще висел в раскаленном воздухе, когда следующий взрыв грохнул уже в считанных сотнях шагов. Земля вздыбилась волной, выворачивая плиты и корни, но их танец смерти даже не замедлился. Наоборот — он ускорился, подхваченный всеобщим хаосом. Любое промедление от любой из сторон окажется последним.

Очередной разрыв снаряда вспарывает грунт уже не в сотнях — в десятках шагов, осыпая их градом раскаленных камней и комьями спекшейся грязи. Но страшнее внешних взрывов становится тот гул, что рождается в эпицентре их собственной схватки. Реальность вокруг скрещивающихся клинков идет рябью, воздух с сухим электрическим треском воспламеняется, не выдерживая напора двух колоссальных сил. Вокруг фигур вспыхивает белёёсое марево — пространство действительно начинает ломаться, не в силах вместить столько ярости в одной точке.

— Сгоришь со мной! — безумная ухмылка противника исказилась в свете вспышки.

— Сгоришь тут только ты!

И рев оппонента тонет в грохоте, когда земля под ногами жалобно стонет и, наконец, сдается.

Мир вокруг окончательно сходит с ума и чудовищный треск, в конце концов, перекрывает канонаду. Почва, истерзанная войной и их поединком, раскалывается надвое, обнажая бездонную, дышащую холодом пропасть. Опора исчезает мгновенно, но даже падение в великое Никуда не остановило бой.

— Стой! — последнее родное, что прорывается сквозь шум стали.

А после — падение.

Несмотря на свободный полёт, окруженные градом обломков, они продолжали наносить удары в невесомости. Клинки с лязгом встречались в воздухе, высекая огненные молнии, освещающие отвесные стены ущелья. В этом безумном калейдоскопе верха и низа существовала только одна цель — убить второго, пока сам ты ещё жив.

В какой-то миг ловит точку опоры на летящем рядом валуне. Зубы сжаты до скрипа от напряжения всей складывающейся, явно ни в чью пользу, ситуации. Есть лишь доля секунды, пока враг теряет ориентацию, пытаясь оттолкнуться от падающей глыбы. Это единственный шанс закончить весь каскад помешательства одним ударом.

Рывок — и тяжелый удар сапогом впечатывается прямо в грудь противнику, выбивая воздух и ломая кости. Хруст ребер слышен даже сквозь свист ветра в ушах.

— Увидимся в Бездне!

Фигура врага отлетает, беспомощно взмахнув руками в последний раз с удивленным выражением лица и тихим охом, и стремительно уменьшается, поглощаемая черной пастью бездны, пока окончательно не исчезает в клубах пыли где-то далеко внизу. Там, где ждет лишь верная Смерть.

Взгляд цепляется за удаляющийся силуэт, но времени на триумф так и не прибавилось, нет. Дно ущелья несется навстречу с неумолимой скоростью, приближая час расплаты. Попытка замедлиться с помощью стен оказывается если не провальной в зачатке, то лишь оттягивает неизбежное — лезвие оружия помогает зацепиться лишь на секунды в воздухе, а после, что можно было сравнивать с невероятной силой чертового притяжения, вновь — свободное падение.

Свист ветра в ушах превращается в оглушительный вой, предсмертный набат, отсчитывающий последние мгновения до превращения тела в кровавое месиво. Камни внизу стремительно обретают пугающую четкость, превращаясь из размытых пятен в частокол бритвенно-острых пик, будто формируя собой капкан, что стремительно схлопывается. Смерть скалится гранитными клыками, до которых остаются считанные удары сердца. В этом падении нет грации, лишь грубая, неотвратимая истина, что ведёт, казалось бы, к закономерному итогу.

Пространство вокруг падающего тела всё ещё «кровит», искрит рваными краями реальности, не успев затянуться после их битвы. И это был шанс.

Инстинкт самосохранения, дикий и первобытный, вопит громче разума, заставляя судорожно вцепиться не в воздух, а в эту самую "искринку", изнанку мира. Жалкая попытка ухватиться за незримую нить, чтобы выдернуть себя из холодных рук Госпожи Костлявой.

— Давай же!..

Глухой, влажный щелчок раздается прямо внутри черепной коробки вслед за простым, казалось бы, движением пальцев.

Мир вокруг — скалы, небо — исчезает, сменяясь тошнотворной каруселью света и тьмы. Гравитация, ветер, приближающееся дно — всё пропадает в одну долю секунды, сменяясь абсолютной, вакуумной тишиной, которая тут же взрывается цветной агонией.

Это не было похоже на шаг через порог в белый коридор. Это ощущалось так, словно тело решили протолкнуть через игольное ушко вселенной, предварительно забыв разобрать на мелкие составляющие.

Тело словно затягивает в жернова гигантского механизма. Чудовищное давление обрушивается со всех сторон разом, будто саму гравитацию умножили на тысячу, пытаясь спрессовать живую плоть в точку. Крик застревает в глотке, потому что легкие схлопываются, выдавленные, как пустые меха.

Желание не умереть и спастись планомерно превращалось в пытку. Успеваешь три раза пожалеть о своем решении не сгинуть на дне ущелья.

Каждую мышцу скручивает в тугой жгут, выжимая до предела прочности, а затем — рывком — еще дальше и сильнее, наматывая на невидимую кисть. Связки трещат, лопаясь с омерзительно звонким мясным звуком, отдающимся эхом прямо в мозгу. Кажется, что скелет пытается прорваться сквозь кожу наружу, не выдерживая вибрации между точками А и Б. В ушах отчетливо слышится звук треска — грудную клетку проламывают собственные рёбра, впиваясь и дырявя насквозь.

Плечевой сустав левой руки вспыхивает ослепительной белой вспышкой боли — кость выходит из паза, вывернутая неестественной силой инерции, которой здесь не должно быть, но она есть.

Тело словно пропускает через мясорубку бытия: растягивает, ломает, перекручивает и швыряет сквозь плотные слои времени и пространства, как тряпичную куклу сквозь ураган. Сознание меркнет, не в силах обрабатывать столько болевых сигналов за раз, оставляя лишь одну мысль на грани безумия: «Жива. Пока ещё»...

Реальность возвращается не плавно, а ударом, снова совершая кувырок через собственные нервные окончания.

Твердь земная встречает тело с силой несущегося на тебя локомотива, у которого давно сдали тормоза.

Инерция перемещения, не погашенная неумелым прыжком, впечатывает в землю (или пол?) так, что из глаз сыплются разноцветные искры, а во рту появляется густой металлический привкус крови.

Глухой удар, хруст чего-то явно лишнего внутри, перекат, и тело, изломанное, дымящееся от остаточного напряжения, наконец замирает, распластанное на холодной опоре.

Темнота милосердно накрывает с головой, отсекая нарастающую в каждой клеточке тела невыносимую боль.

И единственное, что срывается с губ перед потерей сознания, слабое:

— ...дерьмо.

EXTRA 0.5

Жизнь — понятие растяжимое, на него нет точного ответа...

Автор неизвестен

Ведьма пришла в себя от собственного хрипа. Она лежала на перепаханной взрывами земле, а рана на боку напоминала раскаленное клеймо: рваные края плоти горели, а кровь, слишком темная для обычного человека, медленно впитывалась в сухую пыль. Магия исцеления, обычно послушная и быстрая, сейчас едва теплилась, с трудом сшивая глубокий разрез.

— Блядство... — выдохнула она вместе со сгустком крови. — Как всегда... В одно ухо влетело, в другое вылетело... Твердолобое чудовище.

Слова давались тяжело. Ванро, стиснув зубы до костяного скрипа, оперлась дрожащими руками о землю. Пересиливая тошноту и вспышки боли, заставлявшие зрачки расширяться до краев радужки, женщина кое-как поднялась. Колени подогнулись, но она устояла, хватаясь за остатки собственной гордости, как за костыль.

— Ну, попадись мне только на глаза... — прошипела она, утирая рот тыльной стороной ладони. — Я тебе рога по самые ноздри обломаю... И чешую сдеру, на сувениры... Живьем.

Гнев помогал игнорировать дрожь в коленях.

Шкандыбая и подволакивая ногу, она направилась к эпицентру — тому самому месту, где секунды назад реальность буквально выплюнула Авитааль из этого мира в небытие. Ванро остановилась, тяжело дыша и всматриваясь в пустоту. Она нахмурилась, и её зрачки сузились, сканируя пространство.

— Странно... — прошептала она, и в голосе проскользнула тревога. — Разрыва нет. Чисто. Но я не чувствую её присутствия в этом мире... по крайней мере, в этом слое реальности. Будто её вычеркнули из списка живых.

Ведьма обернулась, ища хоть какой-то след, хоть искру знакомой ауры.

— Неужели опять проказы богов? Не вовремя-то как... Или эта дура всё-таки умудрилась пробить дно мироздания?

Тишина, установившаяся после боя, казалась неестественной, звонкой. Но внезапно её прошил звук, от которого зубы заныли, как от скрежета металла по стеклу. Едва заметный, сухой треск — так лопается пересохшая кожа или старый пергамент под натяжением.

Ванро резко вскинула голову. Там, высоко в небесном просторе, прямо на глади затянутого неба дымом, начали проступать тонкие, угольно-черные нити. Они ветвились, множились, превращая небосвод в своеобразное разбитое зеркало; словно небесный свод был сделан из хрупкого стекла, по которому ударили невидимым молотом. Трещины расползались с пугающей скоростью, подрагивая, оповещая о том, что где-то там, за гранью видимого, реальность начала расходиться по швам.

— Что б его! — Ведьма сплюнула кровь. — И это в тот момент, когда настырный недоделанный дракон исчез восвояси, прихватив с собой всё самое важное... Хрен пойми куда!

Ведьма с силой зажала переносицу, пытаясь унять пульсирующую в висках мигрень. Глубокий вдох — и Ванро сделала раздраженный пасс рукой, пытаясь унять гнев и вернуть себе самообладание. Достает из глубокого кармана черный витиеватый ключик и вставляет его в паз в воздухе. Пространство рядом с ней дрогнуло, послушно расходясь и открывая доступ в карманное измерение, густо пахнущее сухими травами и медью. Из этого импровизированного инвентаря она выудила старый и узкий, потемневший пузырек, внутри которого лениво перекатывалась густая, ихорно-черная кровь.

Откупорив сосуд зубами, она залпом осушила его. Горький, металлический вкус мгновенно превратился в чистую энергию. Магия подействовала мгновенно: рана на боку с влажным чавканьем стянулась, кости встали на места, а в жилах разлился обжигающий жар. Ванро выпрямилась, чувствуя, как сила возвращается в мышцы, но взгляд её оставался мрачным.

— И что мне теперь прикажете делать? — она злобно посмотрела на трескающееся небо, бросая слова в пустоту и поправляя кровавую одежду. — Веретено и пряжа остались у этого дурного ящера... Если Авитааль не вернется, вся эта затея полетит в Бездну... А мир, судя по всему, решил сложиться гармошкой прямо сейчас.

Она не успела закончить мысль, как реальность над её головой взорвалась. Из ближайшей небесной трещины прямо у неё над головой, которая мгновение назад казалась просто очень реалистичным визуальным дефектом, с лязгом вылетели тяжелые, тускло мерцающие цепи. Словно голодные змеи, они двигались быстрее мысли, со свистом рассекая воздух и преодолевая расстояние в мгновение ока. Прежде чем ведьма успела использовать хоть какое-то защитное проклятье или просто отпрыгнуть в сторону, тяжелые звенья обвили её запястья, горло и талию.

— Что за?! Это не разрыв! — вскрикнула она, чувствуя, как цепи обжигают кожу холодным пламенем.

Пальцы Ванро вспыхнули фиолетовым огнем, пытаясь пережечь оковы; она рванулась в сторону, вкладывая в рывок всю мощь восстановленного тела. Но цепи даже не дрогнули. Напротив, они начали светиться мертвенным светом, вытягивая из неё силы.

— Черт... Магия... Не... могу... — Прохрипела она, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а мышцы немеют под гнётом чужой воли.

Ведьму сдернуло с места и швырнуло вверх, в разверстую пасть небесной трещины. Секунда — и черные края сошлись с оглушительным хлопком.

Трещины затянулись, треск прекратился, и небо над полем боя снова стало чистым и безразличным, словно здесь никогда никого и не было.

I. Actus unus: Nudum iocorum

Вчерашний, первый день – или все же позавчерашний? – прошел в какой-то суете, сегодня от нее остался серый мохнатый туман ночного кошмара. Помнила только черные глаза молодого санитара с испитым лицом, глаза висели на этом тумане, как два таракана на паутине, и ощупывали меня с интересом.

Елена Котова. Дневник из Кащенко.

***

Первое, что встречает её после пробуждения с мелким дёрганьем в сторону — ужасная головная боль. С губ срывается сиплый выдох. После головы неприятное ощущение натяжения перекатывается на позвоночник, рёбра, мышцы и сухожилия с суставами. Они будто заново срастались, но до того же медленно, что это было почти издевательством! С внутренними органами, по ощущениям, ситуация складывалась нисколько не лучше — собственный желудок устраивает кульбиты, вызывая приступ тошноты, а в грудной клетке, на ощупь, зияла огромная дыра, которая никак не могла заполниться, да и, кажется, совершенно не собиралась этого делать!

Складывалось всё так, будто она не просто свалилась с неба, а ею же кто-то поводил по наждачной бумаге со всем своим заядлым усердием и красноречивой ненавистью. Возможно, всё так и было, и она таки недалека от истины.

Восстановление, как правило, всегда было процессом малоприятным, да и имело ряд своих нелицеприятных последствий, которые следовало контролировать, но уже вручную.

Сквозь тяжелые веки пытается пробиться яркий солнечный свет, вызывая приступ раздражения и рука интуитивно тянется прикрыть лицо от непрошенного гостя раннего утра, но встречается с неожиданным препятствием — или даже тремя препятствиями.

Глаза открываются с неохотой, по одному, будто боясь, что лучи солнца выжгут сетчатку раньше, чем она успеет привыкнуть к цветопередаче. И, она почти попадает в десятку: щурится недовольно до боли в лицевых мышцах от неприятного света, поворачивая голову в сторону тени, и старается укрыться с недовольным стоном, но завязки на кистях не дают желаемому воплотиться в жизнь.

В моменте боль отступает, а вместо вакуума вокруг головы к ней возвращаются все мирские звуки вокруг, затапливая собой сознание. Мироощущение возвращается не постепенно, а накрывая одной большой волной, сбивая с толку. Ощущения были такими, словно её решили повторно приложить к наковальне, ударяя по вискам молотом.

Секунда на задержку. Две. Три.

Глаза, несмотря ни на что, резко раскрываются, сужаясь зрачками до узких щелочек: завязи на руках и ногах к койке, нити — капельницы — к венам, широкое открытое окно со свежим воздухом, белый поток, белые кафельные стены, серый линолеум, голубая дверь в противоположной стороне от окна, тумбочка и вешалка. И много, много, разной длинны проводов и трубочек, что тянутся по койке к ней, а рядом — мерно жужжащие приборы для слежения за показателями жизни. А это что, маска для кислородной поддержки?

Первая мысль была агрессивной, ведущей: сорвать с себя весь этот мусор, отвязаться и пойти. Неизвестно куда и зачем, но пойти. Выпрыгнуть в окно, раз оно открыто, в конце концов!

И тело, повинуясь инстинкту, действительно дёргается в сторону: вкладывает силу в ослабевшие в моменте кисти и рвёт завязки на руках: маску с лица стягивает, в тоже время все возможные трубки, проводки и прочие нити просто выдирает и швыряет в сторону от себя; завязки на ногах просто раздражённо сдираются, заставляя их тем самым лопаться. Пространство палаты разрывает пищание приборов после отключения, что ужасно режет слух, но вместо ожидаемого пинка техники в экран с прямой полосой с прошлым желанием заткнуть — ленивое прикосновение и едва заметное смещение с прошлой позиции.

Проще просто проигнорировать. Да и сейчас основная проблема явно не в этом.

С койки больничной, — а то, что это больница, она уже смутно осознавала, — она не поднимается, а практически сползает на пол. Мир перед глазами поплыл, запестрив красками, и, чтобы пережить очередной приступ тошноты, она прикрывает веки и громко выдыхает через нос. Нижние конечности отказываются слушать собственную хозяйку, безудержно дрожа от напряжения, да и её саму, кажется, начинает потряхивать.

Вдох-выдох-сдох.

Она ещё раз осматривается, удерживаясь от желания тряхнуть головой — та и без лишних движений чувствуется на плечах объектом чужеродным. Сделаешь одно и, глядишь, тут же отвалится.

Взгляд цепляется за открытое окно.

«Пора подниматься!»

Если бы только это было ещё так просто, чем просто подумать!

Несмотря на протесты собственного организма, — да и свои, что таить, тоже, — она переваливается, делая упор на койку одной рукой, становится на колено и уже с него, медленно и не спеша, поднимается. Почти выравниваясь, хватается за ближайший высокий объект — штатив капельницы, чтобы найти хоть какую-то опору в этот неблагоприятный час.

Один неуверенный шаг, второй... роняет штатив на пол, разбивая стеклянные пузырьки с лекарствами — на это внимание не обращается, несмотря на то, что звук битого стекла отзывается в ней и она щурится недовольно.

И вот, приваливается к стене, выдыхая спёртый воздух из целых лёгких, позабыв в моменте, что ей, так-то, следует дышать.

Сделать всего пару шагов осталось, чтобы подойти к желаемому окну и вдохнуть свежий воздух! Всего-ничего!

— Что тут происходит?!

Голос медсестры, пронзительный и сдавленный испугом, прозвучавший в дверях, заставил её остановиться и медленно, с трудом повернуть голову. В проёме стояла женщина в белом халате, с круглыми очками на переносице и с бледным, перекошенным не то страхом, не то укором лицом. В её руках был планшет, который теперь дрожал.

Глаза медсестры метнулись от разбитой капельницы и пищащих мониторов к фигуре, прислонившейся к стене — бледной, дрожащей, с венами на руках, из которых сочились капельки крови после рывка, но с таким диким, нечеловеческим огнём во взгляде, что внутри у женщины всё сжалось.

— Лежите немедленно! — скомандовала она, но голос дал трещину, выдав страх.

Пациент — нет, не пациент, а это опасное, непредсказуемое существо у окна — лишь прищурилась, её пальцы впились в шершавую поверхность стены. Она сделала ещё один шаг, отрываясь от опоры. К окну оставалось меньше метра. Свежий ветерок колыхал пряди волос, пока остальные налипли на мокрый лоб.

Медсестра, отбросив паралич, бросилась вперёд, не к окну, а к стене у двери — к тревожной кнопке. Её палец ударил по пластику раз, два, зажигая красную лампочку. Где-то в коридоре завыла сирена, приглушённая, но неумолимая.

— Санитары и доктор Хагивара в палату 307! Немедленно! Пациент в неадеквате! — женщина выкрикнула в интерком, не отрывая от неё испуганного взгляда.

Теперь главное — задержать. Удержать любой ценой.

«Стоп, подождите. «Пациент»?»

— Успокойтесь, пожалуйста! — голос медсестры старался быть ровным, профессиональным, но тремор выдавал всё. Она осторожно, расставив руки, как бы перегораживая путь, сделала шаг навстречу. — Вам нельзя вставать. Вы серьёзно больны. Вы нанесёте себе вред! Посмотрите на себя!

Но та, казалось, не слышала. Её взгляд был прикован к распахнутому настежь окну, к кусочку неба, к свободе, что манила прохладой и запахом далёкой зелени. Она снова двинулась, её ноги подкосились, но она ухватилась за подоконник, её костяшки побелели.

— Нет! — взвизгнула медсестра и, забыв об осторожности, кинулась вперёд, обхватывая её сзади за талию, пытаясь оттянуть. Контакт был шокирующим — тело под халатом было неестественно горячим, мышцы под кожей напряглись, как стальные тросы.

Пациент издала низкое, хриплое рычание — звук, несовместимый с человеческим горлом. Резкий локоть пришёлся медсестре в грудную клетку, выбив воздух. Та ахнула, ослабив хватку, но не отпустила. В глазах потемнело от боли.

— Держись… — прошептала она себе, вцепляясь мёртвой хваткой. — Не пущу!

За спиной уже слышались тяжёлые, быстрые шаги по линолеуму, грубые мужские голоса. Помощь была близка. Но и окно было близко. Пациент, собрав последние силы, рванулась вперёд, к свежему воздуху, к падению, которое казалось ей спасением.

Медсестра, повиснув на ней всем весом, крикнула в последний раз, уже не сдерживая ужаса:

— Держите его! Он выпрыгнет!

В дверях заполыхали новые тени, в тоже время пациент находит в себе силы и вырывается вперёд, к окну, таща на себе вцепившуюся женщину.

Двое крупных санитаров в синей форме и врач — пожилой, с усталым, как выгоревший уголь, лицом.

— Иватэ-сан, отойдите! — рявнул врач, его глаза за очками быстро сканировали ситуацию: разгром, паника медсестры, самоубийственные мотивы пациента.

— Брать с двух сторон!

— Осторожно!

Сильные, тренированные руки обхватили её, как стальные обручи — одну вокруг груди, другую выше колен, сковывая, прижимая к подоконнику, отрывая от спасительной пустоты.

— Нельзя! — прорычал кто-то прямо над ухом.

Прикосновение жёстких пальцев к её голой коже стало последней спичкой, брошенной в бензин. Всё внутри взревело, взорвалось первобытным, слепым негодованием.

Не трогай!

Тело среагировало рефлекторно. Рывок. Неуклюжий, но страшно мощный, рождённый паникой. Санитар, не ожидавший такой силы от больного, пошатнулся, на его лице мелькнула гримаса боли.

— Фиксируй! На пол его! — крикнул второй.

Они набросились вдвоём. Чужие руки обхватили её с двух сторон, подмышками, прижимая к полу. Борьба была яростной, отчаянной и короткой. Она дёргалась, издавая те самые хриплые, звериные звуки, пыталась выкрутиться, но их хватка была железной, профессиональной. Их веса и техники хватило, чтобы прижать её к холодному линолеуму.

— Отпустите! — хрипела она. — Вы не понимаете! Мне надо…

— Понимаем, понимаем, сейчас успокоитесь, — монотонно, как заклинание, бормотал один из санитаров, наваливаясь коленом на плечи и прижимая её к полу.

Она забилась, извиваясь, рыча отчаянно. Её кулак угодил во что-то мягкое, кто-то крякнул, но хватка не ослабла. Оттащили, подняли. Мир перевернулся, поплыл пятнами. Потолок, яркие лампы, три напряжённых лица над ней — медсестра, потирая ушибленный бок, и два санитара, сжимающие его.

После же, над ней появилось и лицо врача. Он смотрел на неё не с состраданием, а с клинической отстранённостью, оценивая симптомы: агрессия, бред, дезориентация, попытка к побегу. Суицидальная попытка побега через окно, если быть точным: это четвертый этаж.

— Острый психоз после выхода из комы, — констатировал он сухо, обращаясь к медсестре, поджав губы. — Приготовьте галоперидол, 5 мг, внутримышечно. Быстро!

Медсестра, всё ещё бледная, кивнула и бросилась к шкафу с медикаментами. Минуты возни и она подает ему шприц уже наполненный прозрачной жидкостью.

— Готово!

— Введём седативное. Напугал и себя, и всех остальных. Ничего страшного.

Игла блеснула под светом лампы.

Укол был резким. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма нахлынула, смывая боль, ярость и чужое небо в окне, — спокойный, изучающий взгляд врача, в котором не было ни капли сочувствия.

***

Следующее пробуждение выдалось не столь сокрушительным: вновь солнечный свет, мягко заливающий помещение через закрытое окно, на периферии слуха — чужие разговоры и чьё-то присутствие.

Осознание возвращается тупой головной болью. Некоторое время она просто смотрит в потолок, высчитывая каждую трещинку на белом покрытии, тем самым возвращая себе призрачное подобие контроля.

И только после этого позволяет себе сместить взгляд в сторону.

В сторону того, кто сидит уже продолжительное время недалеко, листая какую-то книжку.

Её наблюдение замечают не сразу.

— А, проснулся таки!

Ну что, поговорим?

Adoptiva Familia

Успех — это способность переходить от одной неудачи к другой без потери энтузиазма!

Автор неизвестен

Ну что, поговорим?

Авитааль смеряет неизвестного мужчину немигающим взглядом, в ответ на вопрос молчит, а после направляет взгляд вверх, возвращаясь к созерцательному. Потолку, конечно же. На неизвестного было тяжело смотреть чистой воды физически: глаза продолжало резать от яркого света, к которому они не могли всё никак привыкнуть. Видимо, сказывался долгий «отдых».

За стеклом окна же была тёплая и солнечная погода, что добавляла каплю мёда в бочку дёгтя.

Слуховые галлюцинации у неё отсутствуют, — несмотря на заявление врача ранее, что у неё острый психоз, — и ей действительно не показалось то, что в помещении находится ещё кто-то. А это значит, что она точно не повредилась рассудком и её слегка воспалившийся разум после пережитого всё ещё при ней. Помимо слуховых, нет и визуальных — мужчина в черной одежде вполне себе осязаем, в физическом воплощении, как и книжка в его руках, с цветной обложкой. Но прочитать название в её положении было трудно: завязки на руках и ногах вновь незримо существовали на сгибах суставов, в несколько слоев.

Стоит ли испытывать удачу на этот раз?

С потолка взгляд опускается вниз, на простынь, которой она была укрыта. Прикосновение ткани к коже кажется почти шелковистым на фоне её... полной наготы. Из памяти пытается выцепить недавние события с побегом и, после непродолжительного размышления с игрой в угадайку "кто-где-когда", Авитааль приходит к неутешительным выводам — в данный момент, она — это он. Буквально. Восклицание медсестры ей не приснилось, а учтя, что сейчас она голая и её было бы очень трудно с кем-либо перепутать... Да, она это Он.

«Бывало и хуже, — философски заметила она про себя. — По крайней мере, не в теле гигантского таракана и я не выгляжу как пятилетка.»

И если последнее выглядело ужасно со стороны, ведь её ментальный возраст соответствовал бы телу, то первое — уже стоял бы вопрос сбитой настройки. А сейчас... Судя по всему, при переходе через пространство её внутренние потоки так знатно тряхнуло, что Ян выплеснулся вперед, намертво закрепив текущую форму. Ну и пусть: центр тяжести выше, рычаг плеча длиннее — в драке даже удобнее.

Размышления прерываются кашлем ради привлечения внимания, после чего следует терпеливое:

— Хорошо, начнем с самого начала. Вы понимаете меня?

Спустя какое-то время ответ дается, но в горле неприятно запершило:

— ...да.

Может, не стоило в прошлый раз слишком громко возмущаться?

— Отлично. Так как я был тем, кто нашел вас в плачевном состоянии, то, для начала, представлюсь. Меня зовут Яга Масамичи и я хочу узнать...

Вопрос так и повисает незаданным в воздухе, ведь представившегося Ягой Масамичи прерывает сама Авитааль, заходясь в кашле из-за неприятных ощущений на сухой слизистой.

— Да снимите эту дрянь…

Голос сорвался хрипло и зло, больше из упрямства, чем из реальной силы. Пальцы дёрнулись, снова наткнувшись на препятствие в лице шести слоёв марли, что явно были использованы ради безопасности окружающих, а не её собственной.

Яга отрывается от книги не сразу — сначала докладывает страницу закладкой, аккуратно закрывает обложку и лишь потом переводит на неё взгляд. Взгляд человека, который слишком часто видел странное, чтобы удивляться, но недостаточно часто — чтобы перестать быть настороженным.

Он не бросается звать медсестёр, а спокойно поднимается, подходит, берет стакан с водой, стоящий рядом, и вставляет туда трубочку.

— Тише. Не дёргайтесь, — он подносит трубочку к её губам, игнорируя недовольный, исподлобья, взгляд. Жест простой, но в её положении унизительный: её поят, как беспомощного младенца или глубокого инвалида. Впрочем, выбирать не приходится.

— Пейте. Иначе горло так и будет драть.

Авитааль хочется огрызнуться, сказать, что она не немощная, но сухая глотка горит огнем, а вкус крови и желчи во рту становится невыносимым. Гордость приходится проглотить вместе с первой порцией прохладной воды. Она пьет жадно, едва не давясь, пока вода не заканчивается: прохладная и безвкусная, но сейчас кажется лучше любого вина, которое только доводилось пить.

Яга убирает стакан, но развязывать её не спешит. Он снова садится на стул, скрестив руки на груди. Аура от него исходит тяжелая, под стать и облику странно бритому, и взгляду из под хмурых бровей. Не враждебная, но давящая. Как от надзирателя или очень строгого учителя. Чем-то даже напоминает Ванро, когда она оказывалась недовольной её поведением или успехами в крайне сомнительных схемах.

— Спасибо, — хрипит она, голос звучит как трение камней друг о друга. Затем, чуть натянув завязки на запястьях, выразительно смотрит на них. — А теперь уберите это. Я не животное в клетке.

— Учитывая, что пару часов назад вы пытались выйти в окно с четвертого этажа и едва не сломали руку санитару, меры предосторожности вполне оправданы, — парирует Масамичи ровным тоном. — После вашего... выступления врачи настроены скептически. Если снова порвёте фиксаторы, они вколют вам такую дозу, что вы не сможете вспомнить, как дышать, не то что говорить.

Он замолкает, а Авитааль чувствует, как внутри всё напрягается, как перед прыжком. Не нравится ей куда начинает забредать этот разговор.

— Продолжим. — он делает паузу. — Вас нашли в лесополосе. В бессознательном состоянии. С множественными травмами, которые не укладываются ни в одно дорожно-транспортное происшествие, падение с высоты или нападение животного. Учитывая всё это, у меня возникло много вопросов.

Авитааль молчит, прокручивая в голове варианты.

Сказать правду?

«Я дралась с редкостным ублюдком, мы порвали ткань реальности, вызвали Магическую Бурю и я выпала здесь»? Звучит как бред сумасшедшего. Прямой путь в мягкую комнату и галоперидолу литрами. Или в секретную лабораторию. Или сразу в тюрьму по статье о военных преступлениях — в зависимости от того, что этому человеку ближе.

Единственный безопасный путь — неведение.

Она медленно моргает, расфокусируя взгляд, и откидывает голову на подушку, изображая смесь усталости и растерянности. Кривляния от боли даже играть не приходится — тело всё ещё ноет так, будто его пропустили через пресс.

— Лесополоса?... — переспрашивает она слабо, глядя в потолок. — Я... я не понимаю.

— Тогда как вы там оказались? — Яга чуть подается вперед. Тон стал жестче. — И кто вы такой? На вас была одежда, не похожая на местную. Ни документов, ни телефона. Вы были один.

— Я не помню, — она произносит это тихо, но твердо.

Поворачивает голову к нему, стараясь, чтобы в глазах читалась пустота.

— Я помню... шум. Боль. Падение. Просто темнота. А потом — это место.

Яга смотрит долго. Потом кивает — не ей, а своим мыслям.

— Хорошо. Тогда будем считать, что это правда.

Короткая пауза.

— Скажите, пожалуйста, — его голос стал чуть мягче, но не теплее, продолжая настаивать, — как вас зовут?

Авитааль молчит.

Не демонстративно — пусто. Словно имя — это вещь, которую попросили достать из кармана, а карманов у неё и нет.

— Пусто, — она морщится, дотрагиваясь кончиками пальцев до виска (насколько позволяют крепежи дотянуться). — В голове просто... звон. Как меня зовут?

Яга молчит несколько долгих секунд, сканируя её. Он ищет ложь. Авитааль же знает, что лучшие лжецы — те, кто верит в свою ложь. Сейчас она верит, ведь для этого и вера без необходимости. Она — никто. Чистый лист. И Яга тоже поверит в эту ложь. Должен поверить, иначе этот фарс быстро закончится, и явно не в её пользу.

После промедления, он кивает, будто ожидал такого ответа.

— Ретроградная амнезия, — наконец произносит он, но в голосе всё ещё сквозит скепсис. — Удобно. Врачи тоже так предположили, учитывая черепно-мозговую травму и тот факт, что вас пришлось собирать по кусочкам. Но полная или частичная — только предстоит выяснить.

Он снова сел, на этот раз ближе.

— Итак, — начал он ровно. — Вы не помните, кто вы, где родились и как оказались в том месте, где вас нашли. Верно?

Авитааль медлила.

Слишком прямой вопрос. Слишком рано.

— …да, — в итоге сказала она, после чего повернула голову, посмотрела на него в упор.

— Вас это не устраивает?

Яга не отвёл взгляда.

— Меня это настораживает.

Он сложил руки на коленях.

— Вас нашли в закрытой зоне, куда обычные люди не попадают случайно. С тяжелейшими травмами, которые не соответствуют ни одному зарегистрированному происшествию. И с физическими показателями, мягко говоря, выходящими за рамки нормы.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Если вы действительно ничего не помните — это одна проблема. Если притворяетесь — другая.

В уголке её губ дёрнулось что-то похожее на усмешку.

— А если и то и другое вам не нравится?

— Тогда придётся разбираться глубже.

Он чуть наклонился вперёд.

— Начнём с простого. Вы знаете, кто такие проклятия?

Слишком опасный вопрос.

Авитааль моргнула — медленно, будто переваривая услышанное.

— …как в книжках? — неуверенно произнесла она. — Призраки? Демоны?

Яга смотрел внимательно, выискивая реакцию не столько в словах, сколько в микродвижениях.

— Допустим.

Он откинулся назад.

— Значит, официально вы — обычный человек, оказавшийся не в том месте и не в то время.

— Официально, — эхом повторила она.

— Сейчас 2006 год, лето, — резко переводит тему Яга, всё же посчитав, что это та информация, которая должна была натолкнуть хоть на какие-либо мысли. — Мы находимся в префектуре, далёкой от Токио.

Авитааль кивает. Не потому, что понимает, о чем идет речь, а просто принимая это как данность.

Вновь тишина.

И на этот раз её нарушил стук в дверь.

— Войдите, — отозвался Яга.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула та самая медсестра, которая ещё не так давно оказалась случайной жертвой Авитааль — уже спокойнее, но всё ещё напряжённая.

— Яга-сан, — тихо сказала она. — Простите, что перебиваю… тут к пациенту пришли посетители. Говорят, родственники.

Авитааль напряглась мгновенно. Родственники? А они тут каким образом нарисовались? И самое главное — кто они такие?

Её единственный ближайший родной человек — через чёрт знает сколько граней отсюда.

— Родственники? — переспросил Яга, нахмурившись. — Имя?

Медсестра сверилась с планшетом.

— Сато… Сато Такаши. Точнее… — она замялась. — Они утверждают, что это их сын. Пропал около двух недель назад. Возраст, рост, внешность совпадают.

В палате стало слишком тихо.

Авитааль медленно перевела взгляд на Ягу и почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Две недели назад этот парень пропал в той же зоне, где она появилась. Похоже, реальность не просто «треснула», она провернула чертовски ироничный финт, заботливо подставив ей готовую личность вместо её собственной, канувшей в Бездну. Какая экономия усилий.

— …что?

Он уже смотрел не на неё, а на медсестру.

— Они уверены?

— Очень. Принесли документы. Паспорт, медицинскую карту, фотографии. — Женщина понизила голос. — Они… выглядят напуганными.

Яга закрыл глаза на секунду, будто что-то прикидывая.

Потом снова посмотрел на неё.

Долго и оценивающе.

— Похоже, — произнёс он наконец, — судьба решила упростить вам жизнь.

Её пальцы невольно сжались на простыне. Знал бы он, какие у неё с Судьбой «тёплые» отношения — плакал бы в три ручья. От смеха.

— Я… не знаю этих людей, — медленно сказала она, делая ставку на растерянность. — Я не помню.

— Это нормально, — неожиданно мягко ответил Яга, действительно мягко. — При амнезии такое бывает.

Авитааль слышала приближение неизвестных себе людей ещё раньше, чем они появились на пороге: сбивчивое дыхание, торопливые шаги и тон, что близился к отчаянию и в тоже время к спасению, и приглушённые возгласы медсестры:

— …пожалуйста, нам сказали, что нашли похожего…

— Подождите!

— Мы уже обошли все морги…

— Доктор Хагивара еще не разрешил посещение!

— ...это наш сын! Мы уверены!

— Пациент в тяжелом состоянии!

Дверь палаты распахивается с грохотом таким, что, по ощущениям, ещё бы немного — и она слетела бы с петель.

Вошли двое.

Мужчина лет сорока с небольшим — высокий, сухощавый, в простом летнем костюме, явно слишком официальном для больницы. Галстук ослаблен, но не снят. Руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Его взгляд метнулся по палате, зацепился за капельницы, фиксаторы, бинты — и только потом, резко, впился в лицо на койке. Общий вид такой, будто он не спал последние несколько суток.

Женщина рядом выглядела старше своих лет. Плечи напряжены, губы дрожат, сумка прижата к груди, словно щит. Глаза — красные, воспалённые, но сейчас распахнуты слишком широко, почти болезненно.

Они смотрели на Авитааль с таким отчаянным, болезненным восторгом, что ей на секунду стало не по себе.

— …Такаши! — выдохнула женщина.

Это не был радостный возглас. Это было слово, произнесённое на грани — между облегчением и ужасом, между «нашёлся» и «что с тобой сделали».

Авитааль почувствовала, как это имя — чужое и навязанное — ударило по вискам, после чего она тихо выдохнула.

В нос ударил этот запах — сладковатый, приторный запах панического страха, смешанного с надеждой, и липкое желание привязать к себе кого-то, кто заполнит пустоту. О, это тошнотворное чувство дежавю. Она узнала и этот взгляд. Память услужливо подкинула картинки из прошлого: другой мир, другая комната, но те же заплаканные лица, те же дрожащие руки и те же надежды, возложенные на «найденыша».

Снова приемная семья? Серьезно? Словно Судьба решила прокрутить старую пластинку, только на этот раз на повышенных оборотах. Помнится, в тот раз, маленькой и удаленькой, её, осиротевшую, подобрали «добрые люди», вознамерившись после вылепить из неё прилежную дочь: её учили делать реверансы, вышивать крестиком и носить платья с кринолином, от которых чесалось всё тело. А теперь? Теперь она лежит голая, привязанная к кровати, с огромным упадком сил, и на неё смотрит женщина с глазами побитой собаки. А, и отныне она — «блудный сын».

Ирония ситуации была настолько густой, что её можно было намазывать на хлеб. А сценарист её жизни явно страдает отсутствием новых идей. Или новое — это хорошо забытое старое?

Она не ответила. Не смогла или не стала — не было разницы, какая была для того причина.

Мужчина шагнул вперёд первым и остановился в метре от койки, будто боялся подойти ближе; будто опасался, что всё это – иллюзия.

И, в каком-то роде, так оно всё и было.

— Это… это ты, — сказал он глухо. — Чёрт возьми… ты жив.

Его голос сорвался.

— Сато! О боже, Сато... Живой! — женщина рвется вперед, но муж удерживает её за плечи, хотя сам дрожит мелкой дрожью. — Такаши, сынок, как же ты нас напугал!

Мужчина резко втянул воздух, беря себя в руки, и только тогда заметил третьегоЭто не ошибка счёта, всё верно. человека в палате.

— А вы?..

— Яга Масамичи, — спокойно представился тот, поднимаясь и выходя чуть вперёд, но не загораживая пациента. — Я — маг первого уровня и сотрудник Токийской школы магии. Именно я обнаружил вашего сына.

Слова повисли в воздухе, как что-то инородное.

— …первый уровень? — переспросила женщина автоматически, но сейчас это явно было не главным.

Она сделала шаг — и тут же остановилась, увидев фиксаторы.

— Почему он… почему его связали?!

— Из-за дезориентации после комы, — ответил Яга без нажима. — И попытки бегства. Это временно.

Он перевёл взгляд на Авитааль.

— Сато-кун, — намеренно использовал имя, — эти люди утверждают, что они ваши родители. Вы узнаёте их?

— Мои родители? — спрашивает она, глядя на Ягу и стараясь, чтобы вопрос звучал растерянно, а не как «какого хрена тут происходит».

Вот он. Момент, где её специально испытывают и проверяют, методично прощупывая.

Авитааль медленно повернула голову. Рассматривала «родителей» — долго и тщательно, почти жестоко.

Черты лица мужчины. Морщинки у глаз женщины. Родственники — фото, которые наверняка принесли, подтвердят это. Жаль будет их расстраивать, когда выяснится, что она — не их, вероятно, уже почивший сын. Хотя, кого она обманывает? Ей плевать. Для неё главное — выжить и не стать красивым, но мёртвым украшением.

— …нет, — наконец произнесла она хрипло. — Простите. Я не помню.

Женщина закрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух.

— Такаши… — снова сказала она, и на этот раз в голосе было больше слёз, чем контроля. — Это я. Мама. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Авитааль смотрела. Она смотрела прямо, не отводя взгляда.

— Мама... — слово Авитааль дается с трудом, оно липкое и фальшивое на вкус; она хмурится, будто действительно пытается вспомнить, а про себя думает: «Хорошо хоть не "папочка", вот это было бы совсем неловко».

Пауза.

— Ты… ты правда не узнаёшь нас?

— Мне говорили, — продолжила она после задержки, — что у меня амнезия.

— Да, — быстро кивнул мужчина. — Это… так бывает. Главное — ты жив. Всё остальное не важно, слышишь?

Он сглотнул.

— Мы только переехали. Ты… ты ушёл вечером и не вернулся. Полиция, поиски… — голос дрогнул. — А потом нам позвонили и сказали, что нашли человека, похожего по описанию. Мы боялись худшего.

Женщина бросается к кровати, хватая Авитааль за руку. Её ладони теплые, пахнут каким-то дешевым кремом и отчаянием.

— Всё хорошо, Такаши. Всё хорошо. Теперь мы здесь. Ты просто переутомился из-за этого переезда, из-за этой новой Токийской школы...

Это было сказано без упрёка.

И именно это — неожиданно — кольнуло где-то по рёбрами с тихим чувством едва заметной досады.

«Замечательно, — подумала Авитааль. — Еще и гиперопека в комплекте. Как в старые добрые, только я стала старше».

Авитааль отвела взгляд, пряча в нём не растерянность, а мрачную усмешку. В прошлый раз игра в семью закончилась плохо. Интересно, на сколько хватит этих? А на сколько хватит её?

— Мне… нужно время, — сказала она, и в этот раз голос дрогнул почти искренне. От абсурдности ситуации. — Я не знаю, кто я. Я не знаю, кто вы.

— Ничего, — тут же ответил мужчина. — Мы подождём. Сколько потребуется. — торопливо добавил «отец», теперь гладя её по руке. — Главное, что ты жив. Мы заберём тебя, как только врачи разрешат.

— Не так быстро, — вмешивается Яга, как только эмоции в палате стали накаляться. — Учитывая обстоятельства его нахождения и то, что он — пропавший зачисленный студент техникума, вопросы безопасности беру я. Он поедет со мной в Токио. Лечение и восстановление памяти пройдут под присмотром специалистов школы. Это не обсуждается, Сато-сан. Ради его же блага.

Родители замерли.

— …да, — медленно сказал отец. — Это... Звучит правдиво. И правильно.

Он посмотрел на Авитааль почти с надеждой.

— Мы же как раз из-за этого и переехали... Ты ведь поэтому так тренировался, да?

Она молчала. Значит, этот Такаши тоже был не промах.

— В любом случае, — продолжил Яга, — если амнезия подтвердится как стойкая, вопрос обучения придётся решать отдельно. Но формально… — он сделал паузу, — Сато Такаши всё ещё числится студентом Токийской школы.

Тишина снова накрыла палату.

Авитааль лежала, глядя в потолок, и размышляя. Родители. Дом. Документы. Легенда. Готовое прикрытие в мире, о котором говорил этот хмурый мужик.

— …если, — наконец произнесла Авитааль тихо, специально надломив собственный голос, — если я соглашусь… вы поможете мне разобраться? — на последнем слове она переводит взгляд с потолка на стоящую рядом женщину.

Та всхлипнула и кивнула сразу, слишком быстро.

— Конечно. Что угодно.

Яга чуть прищурился.

— Вот оно как... Сато Такаши, значит, — пробормотал он себе под нос, глядя на неё уже совсем по-другому. — Похоже, Сато-кун, твое обучение в Токио начнется раньше, чем ты думал. Если врачи подлатают тебя к августу, я лично заберу тебя в школу. Для адаптации.

Авитааль закрывает глаза, слушая всхлипы своей новой «матери». Внутри неё всё кричит о том, что это ловушка, что она в чужой шкуре и в чужой жизни. Но это шанс, который выпадай раз в вечность. Шанс затеряться в этом мире, пока она не найдет способ вернуться назад или окончательно не сгорит здесь.

— Похоже на то, — тихо отвечает она, принимая правила игры. — Значит... Ещё увидимся?

— Отдыхай, Сато, — Яга кивает родителям и направляется к выходу. — Я свяжусь с администрацией школы. Мы заберём тебя, как только врачи дадут добро.

Когда дверь за ним закрывается, Авитааль чувствует, как в палате становится нечем дышать от чужой любви и собственной лжи.

Она смотрит в окно.

«Блять», — подумала она про себя. — «Кажется, я только что вляпалась в еще одну войну. И на этот раз мне даже платье не предложили».

Initium Finis

Я по уши в проблемах. И уж если торчать в проблемах, то с шиком.

Кэт Эллис.

За всё время своего пребывания в больнице не в коматозном или приближённом к этому состоянии, Авитааль оставалась наедине с собой только единожды.

Первый и последний раз — лишь через сутки, когда её наконец-то перевели из коробки для душевнобольных реанимации в общую палату и бдительность медсестёр планомерно стремилась к нулю — пусть они всё ещё шарахались от неё, как от чумной, — а новообретённые «родители» в крайне вежливой форме были выпровожены врачом, настоявшим на том, что «пациенту необходим покой и тишина».

В какой момент в её палате появилась ваза с лилиями, которые, не выдерживая то ли запаха хлорки, то ли общего негативного настроения временного владельца этих четырех стен, начинали стремительно увядать — Авитааль точно не знала, да и ей было, если уж быть слишком откровенной — посрать. Единственное, что она знала — что этот запах раздражает её слизистую, наталкивая не только на мысли о том, что её будто хоронят по неизвестным ей же причинам, но и на воспоминания: хорошие, о прошлых событиях в её настоящей жизни, которые были мягким напоминанием о периодах мирного существования, подальше от конфликтов.

Авитааль медленно, преодолевая тягучую слабость в мышцах, спустила ноги с кровати и замерла. Пол был приятным на ощупь, холодным и бодрящим — то, чего не хватало в последние дни. Попыталась размять пальцы обычным движением «сжать-разжать» и тело слушалось, но с какой-то резиновой задержкой, словно сигнал от мозга до конечностей шел через толщу воды. Или желе.

Она хмыкает себе под нос, решив списать всё на то, что при переходе её нехило так расквасило и то, что она вообще способна двигаться спустя четыре дня подобных кульбитов заместо обычных семи — просто успех в адаптации.

Чтобы добраться до ближайшей «дамской комнаты» пришлось просить провести мимо пробегающую с медикаментами медсестру, которая, одарив весьма красноречивым взглядом — или она засмущалась(?) — всё же помогла в этом нехитром деле. Боже, ей просто нужно было в туалет! Банальная же человеческая потребность, к которой относились примерно так же, как если бы она вновь решила сойтись с одним из санитаров один на один, сказав об этом вслух.

Зайдя в тесную больничную уборную, она первым же делом защелкнула замок, во избежание непрошеных гостей или вопросов, в ответ на то, что она тут собралась делать.

Изначально Авитааль не планировала никуда идти, предпочтя просто поспать в покое и тишине, чего была лишена на какое-то время. Но из-за появления из ниоткуда «родителей», которые были, без преувеличения, действительно чем-то схожи на неё внешне, а так же мелькающих изредка перед глазами фотографий настоящего Сато Такаши с друзьями или на природе, после которых мать смотрела на неё с неподдельной радостью от находки — она задалась вопросом.

Вопрос был, на самом деле, один. Весьма лаконичный в своей структуре.

Что?

И этот самый вопрос крутился в голове у неё бесконечное количество раз, перебираемый в голове мириад вариантов того, что могло случиться и из-за чего, в итоге, она попала в такую патовую ситуацию. Не будь обузы в лице родственников, всё было бы гораздо проще.

Ей нужно было увидеть своё лицо. Убедиться. Или разочароваться. Одно из двух, так как третьего не дано.

Вздохнув и выпрямившись, Авитааль уже более уверенно подошла к раковине и, не глядя сначала в зеркало, включила холодную воду: собрала ладони чашечкой, набрала воды и плеснула в лицо, умываясь и смывая остатки сонливости.

Наконец, поднимает взгляд в зеркало, где-то на задворках сознания опасаясь того, что может увидеть в нём.

Из амальгамы серебра на неё смотрело существо, которое было слишком совершенно для этого мира. Ладно, она была совершенна для многих миров — даже для своего родного.

Это было её тело. Она знала каждую кость и изгиб мышц в каждой форме, в которой ей посчастливилось побывать хотя бы раз в своей жизни. Но разум, всё ещё подпитываемый опасениями, подкидывал дрова в огонь сомнений:

«А вдруг это морок? Вдруг это просто предсмертная галлюцинация умирающего сознания, которое натянуло привычный образ и через три минуты это всё истлеет как всегда бывает перед встречей с Костлявой?»

Она приблизилась к зеркалу вплотную, упираясь в фаянс раковины руками: алая окантовка век, будто киноварь нанесённая кистью безумного в любви к деталям художника, была естественной частью её пигментации — она даже специально коснулась её большим пальцем и потёрла, после чего убедилась окончательно, что это не фальшь. Но, конечно, обычному обывателю издали покажется, будто это последствия болезни с видимым воспалением или отсутствие сна, примерно так, дня три.

«Ну или как будто рыдала неделю», — меланхолично подумала она, хмыкнув.

Самой заметной и в целом визитной карточкой Авитааль, кроме утонченно-андрогинной привлекательности, были глаза: насыщенный изумрудно-зелёный окантовки, переходящий в более светлый, почти лимонный оттенок вокруг зрачка. Тот, в свою очередь, если присмотреться уж очень внимательно, был не совсем круглым, человеческим — он едва заметно пульсировал, сужаясь в вертикальную, «кошачью», щель при ярком освещении люминесцентной лампы.

Волосы. Белые, пушистые, мягкие на ощупь. В тусклом свете больничной лампы они вдруг поймали блик и отлили изумрудно-голубым, как перо экзотической птицы. Две длинные пряди спускались на грудь, обрамляя лицо.

Всё сходилось. И всё же, недоверие повисло в воздухе тяжелым грузом.

— Проверка, — шепнула она.

Авитааль коснулась щеки пальцами, после чего указательным пальцем оттянула за уголок губ кожу в сторону, обнажая ряд зубов.

Они были белыми, ровными, и… хищными. Клыки были чуть длиннее человеческой нормы, а коренные зубы имели заостренную форму, явно предназначенные не для пережевывания больничной баланды, а для чего-то более... твёрдого. К счастью, в закрытом состоянии это не так бросалось в глаза, но стоит ей зевнуть или оскалиться...

Впрочем, это были мелочи.

— Зубы мои, — констатировала она, проводя языком по острию клыка. До крови. Вкус металла немного успокоил.

Затем она медленно расстегнула верх больничной пижамы, стягивая её с плеч. Ткань упала на пол.

Тело было высоким по человеческим меркам — сто девяносто сантиметров, если верить её внутреннему ростомеру, но недостаточно высоким, как она привыкла — по ощущениям ей срезали почти полметра от обычной высоты. Плечи широкие, разворот грудной клетки мощный, но талия узкая, почти осиная, переходящая в бёдра, которым не хватало женской округлости, но и мужской угловатости в них было мало. Двуполость, возведенная практически в абсолют, её совершенно не смущала, так как была знакома не понаслышке: ни явных мужских вторичных признаков в виде грубых волос на теле, ни женской мягкости.

Но она искала не это.

Оставалось главное: то, что невозможно было скопировать или придумать даже будучи наглухо в пьяном бреду.

Авитааль медленно, с замиранием и без того едва ли стучащего сердца, запрокидывает голову, склоняя её в сторону; убирает прядь волос, перекидывая за плечо, назад, и открывает тем самым длинную, бледную шею. Пальцы левой руки касаются кожи чуть ниже кадыка и ведут перпендикулярно шее.

Там же, аккуратной белёсой линией, лежал шрам.

След от лезвия гильотины.

Своеобразная память о казни, которая не состоялась или, быть может, состоялась. С какой стороны посмотреть. Возможно, палач и закончил бы начатое, и она бы, заснув от скуки при оглашении приговора — достаточно длинный список преступлений, половину из которых она не совершала, а вторая половина строилась на её расовой принадлежности, — так и не дожила до своих лет, если бы не её родная чешуя.

Она всегда могла стереть его, как делала со многими ранами; как стирают грязь с подошвы, когда та налипла, но всегда оставляла — насмешка над потугами её убить, не более. К тому же, он ей нравился: было в нём что-то особенное.

— Ты здесь, — выдыхает Авитааль, и в этом шепоте было больше облегчения, чем она готова была признать.

Поглаживает старый рубец почти любовно.

— Значит, всё-таки я. Хорошо.

Тело было её.

И в то же время, она ощущала диссонанс от того, насколько они с Сато Такаши оказались различны и похожи одновременно: и только последний факт сыграл ей на пользу от того, что родители этого мальчика, будучи облачены в горе, увидели в её внешности родного человека.

Человека.

Это слово в голове звучало как издевательство над ней и над её величием. Ну или того, что от него осталось.

— И всё же, они не будут слепы вечность, — хмыкает себе под нос, отводя взгляд в сторону. Натянув чужие лекала, будь готов после за это отвечать в случае поимки на лжи. Чёрт, будто она виновата в этом.

— Но, думаю, времени хватит.

Она снова посмотрела в зеркало. Взгляд был пустым и тяжёлым. Размышляет.

— Прости, парень, — она криво усмехнулась одними губами — как почти всегда пародировала улыбку. Искренности в её словах не было ни на йоту. — Но в пищевой цепочке я выше.

***

Выписка из больницы спустя ещё четыре дня напоминала чем-то сюрреалистичную театральную постановку, где все актёры знали свои роли назубок, кроме главного героя, которому сценарий вручили пять минут назад, да и тот — на неизвестном языке, а декорации вот-вот должны были рухнуть на головы зрителям. Вроде бы выглядит всё очень даже неплохо, но как-то неестественно. На троечку. Хотя запах больничной хлорки ещё долго она будет со своей кожи смывать, пытаясь мылом содрать его с той стороны плоти.

Врачи суетились, перекладывали и подписывали бумаги, бросая на «чудесно исцелившегося» косые взгляды: «Сато Такаши» был слишком неудобным пациентом: его показатели скакали вопреки логике, регенерация тканей пугала скоростью, а взгляд заставлял опытных медсестер лишний раз не заходить в палату без крайней нужды.

Медсестры же, те самые, что ещё недавно шарахались от неё, как от чумной, теперь провожали её (его) взглядами, полными сочувствия и профессиональной жалости.

«Бедный мальчик», — читалось в их глазах. — «Такой молодой, а уже мозги всмятку».

Когда Авитааль, переодетая в принесенную «матерью» одежду — мешковатые джинсы и лёгкое худи, которое, кажется, могло вместить в себя двух человек её комплекции, — вышла на крыльцо клиники, первым, что ударило по чувствам, был не свежий воздух, а оглушительный шум. Префектура гудела, как потревоженный улей. Запахи выхлопных газов, жареной еды из ближайших ларьков, пыли и миллионов человеческих тел смешивались в коктейль, от которого у существа с её обонянием едва не заслезились глаза.

— Такаши, осторожно, ступенька! — голос женщины, которая называла себя её матерью (имя у той было Мэйлин, как успела выяснить Авитааль из документов. Тайваньские корни), звенел тревожной струной.

Она вцепилась в локоть Авитааль так, словно та была сделана из хрусталя и могла рассыпаться от порыва ветра.

Отец, Кенджи, молчаливый коренной японец, с лицом, на котором отныне застыла вечная печать усталости и скрытого страха, нёс небольшую сумку с вещами. Он бросал на «сына» короткие, косые взгляды, в которых смешивалась радость от того, что тот жив, и глубокое, подсознательное непонимание: почему тот, кто всегда сутулился, сейчас идёт с прямой спиной, словно проглотил лом? Почему его походка, обычно шаркающая, стала бесшумной и плавной, как у хищника, ступающего по мху?

Родители Сато Такаши — люди интересные. Или наивные. Она ещё не решила до конца. Но человеческая психика — удивительно гибкий инструмент самообмана. Если факты не укладываются в картину мира, тем хуже для самих же фактов.

Видимо, горе — это самая сильная иллюзия в мире. Или же сам факт замещения реальности был настолько грубым и абсолютным, что мироздание просто «замазало» несостыковки в головах окружающих, заставив их принимать желаемое за действительное. Для них она была Сато Такаши, который просто «немного изменился» после инцидента.

Они предпочли поверить в чудо мистического спасения, в амнезию, в шок, мутацию, последствия проклятия, магическую травму, в черта лысого, во всех богов, демонов и святых, что существуют в этом мире, — этот список можно было продолжать до бесконечности, — лишь бы не признавать, что настоящего Сато Такаши больше не существует среди живых. Да и мёртвых, пожалуй, тоже.

— Я в порядке, — голос Авитааль прозвучал глухо. Она мягко, но настойчиво высвободила руку.

— Мне не нужна помощь, чтобы спуститься.

Мать вздрогнула, но тут же натянула улыбку:

— Конечно, дорогой. Конечно. Поехали домой.

Сато Такаши.

Она перекатывала это имя на языке последние дня три. Двадцатилетний парень, что был переведённым на третий курс студентом из Тайваня, который подал свои документы в Токийский столичный техникум.

«Негусто», — лениво подытожила Авитааль, садясь на заднее сиденье семейного серенького автомобиля. Хотя, возможно, она была несправедлива. Для человеческих мерок он был, вероятно, одарённым. Видеть Нечто с младенчества — это, без шуток, дар, который чаще сводит с ума, чем делает сильнее.

Дорога была долгой.

Авитааль смотрела в окно, наблюдая за мелькающими бетонными коробками и мир по ту сторону стекла выглядел до одури мирным, сонным и обманчиво безопасным.

В отражении она видела себя. Никакого тебе переселения душ, никакого паразитизма, никакой реинкарнации в чужую оболочку — будь всё иначе, то и дискомфорт из-за несовместимости был бы на порядок выше: было бы отторжение и «костюм» бы жал в шести местах одновременно.

Авитааль касается лбом стекла и вздыхает себе под нос.

Ей нужно было понять масштабы катастрофы, которую она осознала только недавно.

Всё было плохо.

Нет, не так.

Всё было пиздец как плохо.

Если раньше её внутренний резерв напоминал бушующий океан или, на худой конец, глубокое горное озеро, то теперь она ощущала себя пересохшим колодцем. Или ручейком. Или каким угодно явлением, у которого просто отказало водоснабжение и теперь она обязана перебиваться тем, что осталось в запасах.

Тело ощущалось неправильно. Не чужим, нет. Мужская форма была для неё столь же естественна, как и женская, она носила её веками, когда ситуация требовала силы иного порядка или просто так хотелось. Мышцы помнили, как двигаться, кости были крепкими. Но вот суть... Это было самое настоящее фиаско.

Перемещение, разрыв и столкновение срезали её потенциал наполовину. Нет, даже больше. Словно кто-то взял и ампутировал ей душу на добрых процентов девяносто, оставив лишь крохи в лице некрасивой такой культи, которая теперь ныла, заглушая все разумные доводы, в попытке сыграть профессиональный концерт на пианино перед тысячами фанатов. А, и пыталась не откинуться от перенапряжения.

Она сжала кулак, чувствуя, как всё в теле отзывается вслед за мыслями, но не было той взрывной мощи, к которой она привыкла.

Каналы, по которым должна течь сила, были забиты илом, и попытка протолкнуть через них хоть каплю привычной магии отзывалась мигренью и болью в солнечном сплетении.

Здесь, в этом мире, энергия имела другой вкус, на языке отдавая горечью. Она была вязкой, тёмной, замешанной на страхах, гневе и ненависти, и в её собственных жилах текла вяло и неохотно. Чужеродно.

«Проклятая Энергия», — вспомнила она слова из книги, которую так учтиво оставил Яга, когда в первый и последний раз её посещал.

Мерзкое название для подобного суррогата, из-за которого ей, вероятнее всего, предстояло долгое и мучительное восстановление.

Удручало ли это?

Не то слово.

И ведь дело даже не в том, что ей могло бы быть неинтересно изучать подобный феномен — от этого «феномена» зависело буквальное её выживание и вероятность возвращения в родные просторы. Если не получится понять сразу — она здесь застрянет на неограниченное количество времени, в лучшем случае, а в худшем — её ждет бесславная смерть где-нибудь в канаве.

Какое перспективное у неё ближайшее будущее, однако, вырисовывается.

Насколько резонным будет подать в суд на Фортуну?

— Мы почти приехали, Такаши, — голос матери с переднего сиденья звучал ломко, с надеждой. Она повторяла её новое имя при каждом удобном случае, будто бы пытаясь вбить ей его под корку мозга. И, что забавнее всего, так Авитааль быстрее привыкала к новой «кличке». — Ты узнаешь улицу? Мы здесь гуляли, когда выбирали дом. Помнишь ту пекарню?

Авитааль сконцентрировала внимание на проплывающих мимо взгляда зданиях. Аккуратные домики, заборы и провода, режущие небо на отдельные неровные лоскуты.

— Нет, — ответ выдался односложным.

В зеркале заднего вида отразились глаза отца — усталые, но полные решимости.

— Ничего. Врачи сказали, память может вернуться триггерами. Дома тебе станет легче.

А ещё Авитааль слышала, что память может не вернуться вообще и это же играло ей на руку.

***

Дом четы Сато оказался строением двухэтажным — как она могла заметить, типичным для среднего класса в пригороде. Звёзд с небес не срывает, но выглядел достаточно уютно: аккуратный дворик, калиточка, умеренное количество зелени и велосипед у крыльца.

— Мы дома! — с наигранным энтузиазмом воскликнула «мать», открывая перед ней дверь. — Такаши, проходи, осторожно, порожек.

— Твоя комната наверху, вторая справа, — подсказал «отец», занося сумку с её немногочисленными вещами. — Хочешь отдохнуть?

— Да, — коротко кивнула она. — Я… пойду к себе.

Поднимаясь по лестнице, она чувствовала спиной их тревожные взгляды и осевшее на корне языка беспокойство в воздухе, но решила просто проигнорировать это.

Стоит вести себя как можно естественнее, насколько это возможно в её случае, и отказаться от архаизмов с командным тоном.

Дверь комнаты «вторая справа» встречает Авитааль табличкой с простым «Посторонним вход воспрещен!» и рядом с надписью же красовался нарисованный по-детски черепок.

«Боже, парень. Тебе что, было двенадцать?»

Переступая порог комнаты, что была отведена специально под личную жизнь Сато Такаши, и закрывая за собой двери, отрезая себя от назойливой опеки, она замерла.

Комната была... Тем ещё испытанием для её эстетического вкуса.

Стены были увешаны самым разными плакатами, с изображением каких-то ярких названий, роботов с лазерами вместо глаз и разноцветных ниндзя, что бегали по воде. Аниме. Манга. Игры.

На полках стояли фигурки. Десятки фигурок девочек волшебниц, монстров, солдатов, а на отдельной, ближе к выходу из комнаты, как гордость коллекции — большеглазые девицы с глазами-блюдцами в боевых доспехах, которые прикрывали дай бог процентов пять тела и грудью, бросающей вызов гравитации.

— И это... Его? — спросила она с нескрываемым скепсисом у пластиковой эльфийки на полке с невозможными пропорциями — и брезгливо коснулась пальцем её головы. Эльфка же в ответ промолчала, сверкая на свету лакированными трусами.

— Охуеть, — выдохнула резко Авитааль, после чего решила просто присесть на кровать, что, в свою очередь, жалобно скрипнула под её весом.

— Надеюсь, это не заразно.

Если это было всё, что ей следовало знать о увлечениях Сато Такаши в свободное от учебы время — то шансов умереть в первую же неделю у неё становилось всё меньше. С другой стороны, смерть от стыда всё ещё являлась осязаемой возможностью, если она сейчас найдет коллекцию порножурналов в одном из ящиков.

Она проверила нижний ящик. Журналы были там.

— Предсказуемо.

***

Первые дни в доме семьи Сато тянулись, как загустевший мёд, в котором увязла муха, а каждое утро — с проверки собственных возможностей, после которых в тишину комнаты шепталась дюжина проклятий самого разного калибра и небольшого сетования на то, что тут остро не хватает одной ведьмы.

К слову, о комнате.

Сидя в окружении армии пластика и осматривая пространство по энному количеству раз, Авитааль чувствовала себя драконом, которого по ошибке заперли в магазине игрушек для умственно отсталых. Нет, она не осуждала — ей, по большому счету, было если не плевать, то однобоко: кто-то собирает черепа, кто-то — ножи, а кто-то что-то более безопасное, как... Это. Только вот, всё в постановке вещей кричало о том, что-то было не так. Словно первоначальный владелец пытался казаться чем-то определенным, а не просто бегающим кусочком мяса, что видит то, чего не видят другие. Казаться... Обычным?

— Что-то не то, — ворчит она себе под нос, в очередной раз окинув комнату взглядом.

Она подходит к стеллажам, скользя взглядом по рядам манги — цветастые корешки с самым разнообразными названиями, некоторые из которых не влезали в одну строчку. Но что-то в этом порядке царапало её восприятие, заставляя подольше присматриваться. Уж слишком всё было... Странно. Демонстративно.

— Надежда семьи, милый и добрый парень, у которого были успехи и рекомендации по учебе... И вот это? Разве ему не было бы стыдно это всё показывать?

Авитааль начала копать. Буквально и фигурально.

Отодвинув ряд цветастых коробок с мангой «для мальчиков которым за десять», она наткнулась на второй ряд книг. Корешки здесь уже были не глянцевыми, с привлекательными обложками, а тёмными и потрёпанными.

Ницше. Камю. Юнг. Сартр. «Тибетская книга мертвых». Трактаты по буддийской философии и по оккультизму эпохи Мэйдзи — редкие, дорогие издания. Психология травмы. Несколько книг на китайском, посвящённых даосским практикам циркуляции Ци — видимо, привезённые ещё с Тайваня. Несколько томов по оккультизму, причём не той попсовой ерунды для гадалок, а серьёзные исследования проклятой энергии и природы страха, написанные сухим, академическим языком старых мастеров-шаманов по дзю-дзюцу. И, что самое интересное, — старые, явно краденые книги из библиотеки о природе Проклятий.

— Ага, — хищно улыбнулась Авитааль, выуживая увесистый том. — Уже получше.

Такаши Сато не был идиотом, и это ей, безусловно, нравилось.

Последним гвоздём в гроб программы стали рукописные дневники, переплетённые в простую черную кожу.

Не те, где пишут «дорогой дневник, сегодня я поел», а тетради, исписанные мелким, убористым почерком. Если не присматриваться, текст был обычным, но со странной структурой. Читать его «правильно» было невозможно: Такаши писал, мешая кандзи, английский и китайские идиомы в хаотичном порядке.

Головоломка, ключ к которой Авитааль подобрала интуитивно, следя за логикой ассоциаций: читать нужно было каждый третий иероглиф, пропуская глаголы действия через строчку.

Смысл проступал медленно, но отчетливо.

— Параноик, — с одобрением хмыкнула она, смотря на головную боль шифровальщика. — Значит, было, что скрывать.

Авитааль села в кресло, закинув длинные ноги на стол, и начала листать.

За личностью отпетого фаната выдуманных миров, что имеет в свои двадцать с лишним лет огромный список просмотренного аниме и прочитанной манги, скрывался глубоко несчастный, невероятно одинокий и пугающе проницательный юноша. Он старался относиться к своим способностям с дотошностью учёного и он боялся. Но не монстров, встреча с которыми при неправильной расстановке сил станет для него последней, а того, что сходит с ума. Такаши ненавидел свою слабость. Он презирал страх родителей, хотя и любил их. Он чувствовал себя чудовищем среди людей и человеком среди чудовищ.

Достаточно классическая драма одаренного ребенка в семье обывателей из касты «Я — Великий Слепой».

А чуть позже она нашла косметичку.

Она была спрятана в неприметной коробке из-под обуви, задвинутой в самый дальний угол шкафа, под груду зимних свитеров. Профессиональный набор консилеров, тональный крем, тушь, дорогие уходовые средства. Рядом лежала стопка вырезок и визитка какого-то модельного агентства в Тайбэе, уже просроченная, но хранимая как реликвия.

И журнал.

Глянцевый журнал мужской моды, где на обложке красовался какой-то юноша в шелках.

На полях страницы были заметки Такаши: «Угол челюсти можно подчеркнуть тенью...», «Поза слишком открытая, но взгляд...».

Авитааль хмыкнула. Она подошла к зеркалу в пол, прикладывая журнал к своему лицу. Сходство типажей было очевидным.

— Значит, модель? Или визажист? — спросила она у своего отражения. — Занятно дело, выходит.

Она вернулась к дневнику.

Записи последних месяцев становились всё более личными и всё более сложными для расшифровки, будто он пытался подавить в последний момент порыв вовсе об этом писать. Такаши говорил о том, что ему сложно общаться с девушками. Не из-за стеснения, как думали все. А из-за «полного отсутствия интереса».

Авитааль откинулась на спинку стула и расхохоталась.

Смех был тихим и гортанным, но искренним. Впервые за все эти дни в карусели гиперопеки.

— Ай да Такаши, ай да сукин сын, — она вытерла выступившую от смеха слезинку костяшкой указательного пальца. — А ты был не промах!

Это удивительное открытие каким-то чудом примирило Авитааль с её нынешней реальностью: во-первых, ей не придется разыгрывать героя-любовника перед какой-нибудь назойливой подружкой, если бы она даже и была, во-вторых — она не заняла место какого-то инфантильного неудачника, у которого вместо мозгов — вата и единороги, а в-третьих — хоть в чём-то они были схожи!

— Тело моё, жизнь твоя, а ориентация общая, — резюмировала Авитааль после того, как перевела дух от смеха, захлопывая дневник. — Считай, мы договорились.

Умный мальчик, что только притворялся глупым.

Мёртвый, но понятный.

Ирония зашкаливала.

***

И всё же... Понимание психологии покойника не решало её главной проблемы.

А проблема заключалась в том, что Авитааль чувствовала себя инвалидом. Красивым таким, привлекательным, но всё ещё инвалидом.

Проклятая Энергия.

Она попыталась сконцентрировать её в ладони, сидя на заднем дворе дома, пока «родители» уезжали за продуктами.

Ощущение было таким, словно она пыталась пропустить через вены сырую нефть вперемешку с битым стеклом. Энергия была тяжёлой и замешанной на чистом негативе — совершенно противоположная тому, к чему она обыденно привыкла и с чем жила с самого рождения. А тут...

— Мерзость, — выплюнула она на выдохе, стряхивая с пальцев едва сформировавшийся сгусток тёмной субстанции.

Теперь она официально была новеньким «Ferrari», в бензобак которого залили дешёвый дизель: ехать можно, но двигатель чихает, глохнет и грозится взорваться к чертям собачьим.

— Восстановление займет годы, — констатировала она, глядя на собственные руки, что начали безудержно мелко дрожать. — Или мне придётся научиться жрать эту местную дрянь и переваривать её во что-то удобоваримое.

Правила любого мира сводились к одному — адаптации. Только тот, кто может правильно приспосабливаться к различным ситуациям, может с гордостью заявлять о том, что он — венец эволюции.

Значит, ей ничего не остается, как научиться быть «магом» в этом убогом мирке.

***

Вечером третьего, — или это всё же был пятый? — дня состоялся «Семейный Ужин». Мэйлин приготовила столько, словно пыталась закормить саму Смерть. Стол ломился от еды: тайваньская лапша, японское карри, жареное мясо, овощи. Авитааль ела механически, чувствуя вкус, который был, по её мироощущениям, слегка пресным, но сносным, и не получала удовольствия. Её мысли были заняты совершенно другим и были далёки от этого семейного времяпровождения где, по сути, она была совершенно лишней.

Кенджи сидел во главе стола, нервно крутя палочки.

Авитааль же, в свою очередь, ела молча, методично пережёвывая пищу.

Родители переглядывались.

Наконец, отец, Кенджи, отложил палочки и вздохнул.

— Такаши, — начал отец, прочистив горло и глядя куда-то, в район подбородка «сына», а не прямо в глаза. — Мы тут с мамой говорили... О твоей учебе.

Авитааль медленно пережевывала кусок мяса, наслаждаясь тишиной.

— И?

— Тебе не обязательно возвращаться, — начал Кенджи, прикрывая на долю секунды глаза. Он посмотрел на неё поверх очков. В его глазах читалась мольба. — Сынок, мы всё понимаем. Ты... особенный. Ты всегда видел то, чего не видим мы. И мы отпустили тебя в этот мир, потому что думали, что там тебе помогут это контролировать.

— Но посмотри, чем это закончилось! — выпалила Мэйлин, и в её голосе зазвенели слёзы. — Ты почти погиб! Врачи сказали, это чудо, что ты вообще жив. Такаши, у тебя амнезия, ты едва ходишь... Зачем тебе возвращаться туда? Разве же ты не видишь, что это — знак свыше?

Авитааль аккуратно положила палочки на подставку, стараясь сохранять максимально нейтральное выражение лица.

— И что вы предлагаете?

— Брось это, — быстро заговорил Кенджи. — Забери документы.

Авитааль выразительно выгибает бровь: не в удивлении от произнесённой фразы, а скорее в жесте «продолжай, я слушаю твой бред».

— Ты ведь красивый парень, — продолжил мужчина, не видя сопротивления, пытаясь говорить бодро, но выходило как-то жалко. Авитааль в ответ слегка щурится. — Ты всегда был видным. Даже сейчас, после... После больницы. Тебе впору на обложках журналов быть, а не гоняться за призраками. Помнишь, ты сам хотел попробовать себя в модельном бизнесе? У меня есть знакомый в рекламном бюро в Синдзюку. Они ищут новые лица. Или можем найти агента в Тайбэе.

Авитааль тихо выдыхает.

Они предлагали ей стать моделью — тем, чего так хотел настоящий Сато Такаши, но осознанно обрывал связи со своей мечтой.

Они не хотели магии. Они хотели нормальности. Пусть сын будет моделью, геем, художником, безработным — да кем угодно, лишь бы не шаманом. Лишь бы не частью того мира, который чуть не отнял его у них.

Ну как, «чуть не».

Без чуть и без не.

Самое смешное, что часть её — та самая, тщеславная и самовлюбленная, что достается от драконьей сути в комплекте при рождении — на секунду даже задумалась.

Жизнь в привычной роскоши, поклонение, отсутствие необходимости драться с монстрами в канализациях и в целом тихая, идеальная жизнь…

Звучит привлекательно.

Но это был прямой путь в великое никуда. Без доступа к информации о проклятиях, без понимания законов этого мира, она останется слепым котёнком и вероятнее всего сгниёт, но уже в дорогой одежде где-нибудь на Карибах.

Техникум был ей нужен почти так же, как воздух. Только он даст ей всё, что может предложить магическая изнанка этого мира, в то же время как модельная карьера — ничего толкового, кроме, может, толпы поклонников, которых нельзя будет даже съесть без последствий.

— Нет, — Авитааль использует весь свой хвалебный контроль, чтобы придать голосу как можно более мягкий баритон, на который только была способна, но без жалкого звучания — только авторитет.

— Я не могу.

Мэйлин сжалась.

— Я ценю вашу заботу и понимаю ваши чувства, — Авитааль склонила голову, копируя жест вежливости, подсмотренный в кино. — Но я не могу.

— Почему?! — всхлипнула Мэйлин.

— Потому что то, что я вижу, не исчезнет, если я перестану учиться, — солгала она. Точнее, сказала полуправду. — И потому что я ничего не помню. Мне нужно вернуться туда, где мне могут объяснить, кто я такой и что я умею. Иначе я стану опасен и для себя, и для вас.

Последняя фраза повисла в воздухе тяжелым грузом. Она знала, куда бить. Страх за него смешался со страхом перед ним, ведь, как бы «родители» клятвенно не молились за её безопасность, они всё ещё боялись за свою жизнь больше.

Кенджи побледнел.

— Я всё решил, — она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у медсестер в больнице стыла кровь. Чуть шире, чем нужно.

— К тому же, за мной уже приехали.

За окном послышался шум мотора. Тяжёлый, солидный рокот автомобиля, явно не принадлежащего соседям.

— Хорошо, — глухо сказал Кенджи. — Но если ты почувствуешь, что не справляешься... Обещай, что вернёшься домой.

— Обещаю. — легко соврала Авитааль.

Сначала она разберется с Токийским Техникумом Магии.

Модельный бизнес подождет.

***

На фоне сумерков машина выглядела почти как влитая: чёрная тонировка, в строгом стиле и без излишеств. Чего ещё требовалось для комфортного перемещения, казалось бы?

Так как нужных вещей у Авитааль было не то чтобы сильно много, она обошлась самым необходимым минимумом: дневник Такаши, косметичку (она чувствовала, что она ей просто жизненно будет необходима), пару книг из теории про Проклятую Энергию и дзю-дзюцу, и одежду, которая не выглядела на ней как мешок из-под картошки и была в приземленной форме, без принтов и прочей шелухи. И телефон-раскладушку. Остальное осталось стоять в комнате и пылиться на полках — в знак памяти прошлому хозяину.

Всё влезло в обычную спортивную сумку.

Сейчас Авитааль могла по достоинству оценить того, кого звали Ягой Масамичи, и не находясь при этом в полу-трезвом наркотическом угаре после непродолжительной комы.

Тогда он казался ей просто хмурой горой.

Высокий и широкоплечий мужчина с квадратной челюстью и короткой стрижкой. В этот раз — без тёмных очков. Общая внешность такая, будто он не педагог, а как главарь какой-то банды, решивший переквалифицироваться в вышибалы.

Тот факт, что этот человек, Яга Масамичи, приехал лично за рядовым студентом-третьекурсником (то, что у Авитааль легенда с «потерей памяти» и в целом факт переведения из другой страны — не аргумент), конечно, говорил о многом. Либо он ей не поверил — она бы сама себе тоже не до конца поверила, — либо уже не поверил кто-то, кто был его выше по званию на голову-другую.

— Выглядишь лучше, чем в нашу первую встречу, — вместо приветствия Яга кивает.

— А вы всё такой же обаятельный, Яга-сенсей, — отвечает она ровно, склоняя слегка голову в вежливом поклоне (чтобы не вызывать ещё больше подозрений), чем вызывает вздрог со стороны «матери» и напряжения от «отца». Те стояли позади, прижимаясь друг к другу.

Яга слегка приподнял бровь, но решил не комментировать выпад.

Вместо этого:

— Мы забираем его, — сказал Яга, обращаясь к родителям. — Техникум обеспечит полное восстановление и обучение.

— Берегите его, — только и смог выдавить отец.

— Токийский Техникум заботится о своих, — ответил он веско. — Я лично прослежу за его адаптацией. Учитывая его состояние, нагрузка будет дозированной.

«Враньё», — подумала Авитааль не без сарказма. — «В твоём мире дозированная нагрузка — это когда тебя пытаются убить только три раза в день вместо пяти».

Прощание вышло каким-то смазанным и коротким. Авитааль позволила «матери» обнять себя, чувствуя, как та дрожит, прижимаясь к её жесткой, словно каменной, груди, но не пробуя хотя бы сымитировать взаимные объятия — это было лишним, да и был риск, что она что-нибудь повредит женщине случайно. «Отец» же крепко пожал руку, стараясь выглядеть спокойным и собранным, но Авитааль всё же видела, как мелко дрожат его ладони.

— Береги себя, — прошептала мать.

— Я позвоню, — бросила Авитааль напоследок, зная, что, скорее всего, забудет об этом уже через час.

Fortuna audaces iuvat

По моему, Колесо Фортуны пытается меня переехать.

Автор неизвестен.

Дождь.

Июньский дождь в Японии — это не просто вода с неба. Это липкая, душная взвесь, которая оседает на коже пленкой, заставляя одежду липнуть к телу, а легкие — работать с удвоенной нагрузкой.

Небо затянуло свинцом ровно в тот момент, когда дверца черного седана захлопнулась, отрезая Авитааль от её временного, игрушечного мирка. На самом деле, иронично было увидеть чудо природы именно тогда, когда она покидала своё временное пристанище.

Первые тяжелые капли ударили по крыше автомобиля, словно барабанная дробь перед казнью. Или перед коронацией. Это зависело от того, с какой стороны посмотреть на ситуацию.

За тонированным стеклом остались две фигурки — Кенджи и Мэйлин. Они стояли под дождем, не раскрывая зонтов, прижавшись друг к другу, словно две сироты. Авитааль смотрела на них сквозь темную пленку стекла, не чувствуя ничего, кроме холодной, отстраненной благодарности.

«Они неплохие», — подумала она, и эта мысль была непривычно четкой для её сознания, обычно занятого равнодушием к человеческой натуре.

«Слабые, бесполезные, хрупкие, как фарфор, но... хорошие. Они искренне любили того, чьё место я заняла. И они пытались любить меня, даже чувствуя подсознательно, что что-то не так».

Яга Масамичи повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался низким, уверенным рокотом, который завибрировал в позвоночнике Авитааль.

— Пристегнись, — бросает Яга Масамичи единственное в воздух, едва машина тронулась, и силуэты «родителей» растворились в пелене дождя и сумерках, навсегда оставшись в прошлом. И Авитааль послушалась, лишь немного повозившись с ремнём безопасности. На самом деле, этот ремень был для неё, как мёртвому припарки.

Дорога до Токио обещала быть долгой. Дворники монотонно скребли по стеклу, отсчитывая секунды новой жизни. Авитааль сидела на переднем сиденье, — Яга настоял, чтобы держать её в поле зрения, — расслабленно откинув голову на подголовник.

В салоне черного седана, однако, работал климат-контроль, создавая иллюзию стерильной прохлады, так разительно отличавшейся от влажной жары снаружи.

Она не смотрела в тонированное окно, где размытыми пятнами проносились огни пригорода, сменяясь темными провалами полей и редкими фонарями автострады. Она слушала. Слушала, как бьется сердце Яги Масамичи — ровно, размеренно, как дорогой часовой механизм. Слушала, как шуршат шины по мокрому асфальту. И слушала, как внутри неё самой, бурлит и пенится грязь, именуемая Проклятой Энергией. В какой-то момент ей надоело это ощущение, что бьет по вискам и она решилась на самое простое, что можно было придумать — собственноручно надавить на горло Силы, перекрывая поступление и без того ничтожного потока.

Так было проще.

— Твои родители, — внезапно голос Яги нарушил тишину, длившуюся уже минут сорок. Он не обернулся, глядя строго на дорогу. В зеркале заднего вида отражались его глаза — внимательные и цепкие, что ожидали любой реакции от собеседника сбоку. — Они хорошие люди.

Авитааль медленно перевела взгляд на свои колени, где покоились её руки.

— Да, — согласилась она, и в кои-то веки в её голосе не было ни капли притворства. — Слишком хорошие для того мира, в который вы меня везёте, сенсей. Им лучше оставаться в неведении и верить, что их сын просто учится в закрытой школе для одарённых детей, а не тренируется быть пушечным мясом.

Яга хмыкнул, но возражать не стал. В салоне повисла тишина, разбавляемая лишь гулом мотора и шумом кондиционера.

Машина плавно вошла в поворот, выезжая на платную трассу в сторону Токио. Авитааль чувствовала на себе взгляд Яги. Он изучал её. Изучал «Такаши». История этого мальчишки была занятной, как плохо написанный детективный роман. Сато Такаши. Переведенный студент из Тайваня. Третий ранг, подающий надежды, с рекомендацией на второй. Сын обычных людей, который с детства видел то, чего не следовало. Тайваньская школа магии...

Авитааль усмехнулась про себя.

Её нынешняя легенда — это сшитая белыми нитками история, несостыковки в которой будут преследовать её, но явно позже, — и «позже» это понятие растяжимое.. Не будь у неё записанной личности — было бы гораздо проще. Она могла бы придумать всё, что угодно, уж фантазии у неё бы хватило. А сейчас — работай с тем, что есть, и не подавись, дорогая.

— Ты молчишь. — голос Яги разрезал тишину салона ещё раз, но уже спустя двадцать минут езды.

— Я наслаждаюсь комфортом, сенсей, — ответила она, не переводя глаз с рук. — В больнице пахло хлоркой и страхом. Здесь пахнет кожей, дорогим табаком и, кажется, мятными леденцами. Прогресс налицо.

— Я ожидал, что ты будешь задавать вопросы. О том, как тебя нашли. О том, почему ты вообще жив, — Яга хмыкнул. Его пальцы сжали руль чуть крепче. — Врачи давали тебе срок восстановления до августа. Минимум. Твои травмы были несовместимы с жизнью, Сато. То, что ты сидишь здесь спустя неделю, закинув ногу на ногу и язвишь — это нонсенс.

— У меня хорошая генетика, — парировала Авитааль. — Японский климат закаляет.

— Не заговаривай мне зубы, — тон Яги стал жестче. — Мы оба знаем, что дело не в климате.

Машина въехала в туннель, и желтый искусственный свет на мгновение озарил профиль мужчины. Он выглядел уставшим. Быть нянькой для проблемных подростков и одновременно зачищать проклятия — работа точно не для слабонервных.

— Я нашел тебя не в Токио, — вдруг сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предостережение. — И даже не в соседней префектуре. Я зачищал заброшенную деревню в горах Гифу. Это закрытая зона. «Завеса» там висела уже лет десять, и никто, слышишь, никто из гражданских не мог туда попасть случайно. А студенты должны были получить разрешение, с последующим приказом на это.

Авитааль наконец отрывается от просмотра своих пальцев и поворачивает голову к нему.

— И?

— И я нашел там тебя. Среди трупов проклятий, которые уже распадались. Ты лежал в грязи, с переломами всего, что можно сломать, разрывами внутренних органов вместе со вскрытой грудной клеткой, Сато. Но ты был жив. И вокруг тебя... — Яга запнулся, подбирая слова, — ...фон проклятой энергии был таким странным, что меня едва не вывернуло наизнанку. Это не было похоже на человеческую ауру.

Авитааль слушала это с вежливым интересом, словно ей читали сводку погоды. «Грудная клетка вскрыта». Ну разумеется. Переход в этот мир был жестким и очень «безопасным». Интересно, если она поинтересуется подробностями её находки, через сколько секунд машина развернётся и противоположном направлении? А через сколько Яга решит её ликвидировать? Она бы дала секунд двадцать на рахмышления.

— Возможно, я просто очень испугался. — безмятежно солгала Авитааль, прямо смотря в лицо магу рядом.

— Ты ничего не помнишь? — он задал этот вопрос, наверное, в сотый раз с момента её пробуждения.

— Амнезия — удобная штука, сенсей. Она стирает кошмары. Я помню только боль и темноту. А потом — белый потолок палаты и ваше очаровательное лицо.

Яга тяжело вздохнул, между делом перестраиваясь в левый ряд, чтобы обогнать медлительный грузовик. Он явно ей не верил. Ни единому слову. Но у него не было выбора.

— Твои документы из Тайваня подтверждают, что ты — Сато Такаши. Студент третьего курса Тайваньской школы магии, переведенный по обмену. Третий ранг с рекомендацией на второй. Способность видеть духов с трёх лет. Специализация — барьерные техники и поддержка.

— Звучит как резюме отличника, — усмехнулась Авитааль. — Жаль, что сейчас я даже муху проклятой энергией не прихлопну, не то что духа.

— Именно поэтому тебя должны были отчислить, не успев принять, — отрезал Яга. — Маг без памяти и без контроля над энергией — это бомба замедленного действия. Или пушечное мясо.

— Но я здесь и еду в вашей машине. Почему меня не вышвырнули, если я бесполезен и подозрителен?

— Я нашел тебя. Я несу ответственность, — буркнул он. — И потому что клан Годжо поручился за тебя. — вдруг бросил он, словно козырную карту на стол, да ещё и таким тоном, будто съел лимон.

Авитааль замерла. Имя ничего ей не говорило, но что-то подобное мелькало в одной из книг по истории, которые она листала от скуки в комнате Такаши, пытаясь «вспомнить всё», пока ещё исправно выполняя свою роль в родительском доме. Как можно было догадаться — историю она не любила, если эта история не была написана ею самой.

Да и интонация Яги подсказывала, что это либо местные короли, либо местные сумасшедшие. Скорее всего, и то, и другое. Поручительство выглядело странным, учитывая, что настоящий Такаши был ничем не примечательным парнем из Тайваня, кроме своих личностных особенностей, — как могла она судить из его же дневника, — пусть и с рекомендацией на второй ранг.

— И кто такие эти Годжо? — спросила она с искренним недоумением.

— Один из Трёх Великих Кланов, — пояснил Яга, и в его голосе проскользнуло уважение пополам с раздражением. — Элита магического мира.

— С чего бы Великому Клану вступаться за калеку-полукровку? — спросила она, не скрывая скепсиса.

— Я надеялся, ты мне скажешь.

— Я не знаю, — честно ответила Авитааль. И чуть погодя, добавила с сарказмом:

— Может, они увидели во мне скрытый потенциал?

— Или потенциальную угрозу, которую лучше держать под присмотром, — отрезал Яга. — Слушай внимательно, Сато. Ты — третий курс. По бумагам ты должен уметь изгонять проклятия второго ранга в одиночку. Ты должен знать основы барьеров, контроля энергии и рукопашного боя. Сейчас же...

— Сейчас я — новичок из новичков, — закончила мысль за него Авитааль. — Я не помню, как пользоваться техниками. Я вижу проклятия и моя энергия ощущается... Неправильно.

— А ещё, отныне — ты моя новая головная боль.

— Постараюсь сделать её хронической, — пошутила Авитааль.

— Мы начнем с основ, — вздохнул Яга, явно не оценив шутку. — Как с первокурсником. Но спрос с тебя будет как со старшего. Твоя единственная однокурсница на этот год — Утахимэ Иори. Она сейчас на длительном задании на севере, вернется не раньше, чем через неделю. Поможет тебе влиться. А пока что у тебя будет время освоиться без лишних глаз.

— Однокурсница? — переспросила Авитааль, хмыкнув. — Всего одна?

— Магов мало, Сато. Магов твоего возраста — еще меньше. А тех, кто доживает до третьего курса... — Яга не закончил фразу. — В общем, не жди шумных вечеринок.

Внезапно Яга ударил по тормозам. Машину слегка занесло, ремень безопасности врезался в ключицу Авитааль.

— Какого чёрта... — прорычал Яга.

Они остановились у небольшого круглосуточного магазина на окраине какой-то деревушки, последнем оплоте цивилизации перед горным переездом. Но затормозил он не из-за этого магазина.

Прямо посреди дороги, в свете фар, стоял старый грузовик с включенной аварийкой. Рядом с ним, размахивая руками, бегал щуплый водитель и орал на кого-то, кто лежал перед ним же.

— Сиди здесь, — скомандовал Яга, отстегивая ремень. — Я разберусь.

Но Авитааль уже открыла дверь. Ей нужен был воздух. Спертый запах машины начинал раздражать её нос.

Она вышла наружу. Ночной воздух был влажным и липким, после дождя — сильный контраст в соотношении с машиной. Стрекотали цикады, заглушая истеричные вопли водителя.

— Ты! Тупая тварь! Куда ты под колеса лезешь?! — визжал мужичонка, пиная воздух ногой.

Авитааль подошла ближе, игнорируя окрик Яги. На асфальте лежал не человек. Там, в луже грязной воды, сжался комок мокрой шерсти. Енотовидная собака — тануки. Зверь был жив, но задняя лапа была неестественно вывернута. Он скалился, шипел, но в глазах был чистый, первобытный ужас.

Водитель, увидев подошедшего высокого парня, — Авитааль даже в нынешнем положении дел была высоким молодым человеком, — решил найти союзника.

— Эй, парень! Ты видел?! Эта крыса выскочила прямо под колеса! Я чуть в кювет не улетел! — он замахнулся, намереваясь пнуть животное, чтобы убрать его с дороги.

Авитааль двигалась быстрее собственной мысли. Она не использовала проклятую энергию — та была противна ей. Она использовала простую физику и инерцию тела, которое, как правильно заметил Яга, было далеко от человеческой нормы.

Она просто встала между водителем и тануки. Водитель, не успев затормозить удар, врезался ногой в её голень. С таким же успехом он мог пнуть бетонный столб. Хрустнуло что-то неприятное, и мужик взвыл, схватившись за ногу и прыгая на одной.

— Ты что творишь, урод?!

Авитааль даже не посмотрела на него. Для неё этот кричащий кусок мяса перестал существовать в тот момент, когда она увидела зверя. Возможно, пинай от второго человека — она бы обернулась к нему.

Она присела на корточки перед тануки, макая ткань брюк в грязную лужу, но ей было глубоко плевать.

— Тише, малыш, — промурлыкала она удивительно ласковым тоном, что совершенно не вязался с её ранним безразличием к родителям, или ироничный тон в разговоре с Ягой.

Тануки, который секунду назад был готов вцепиться в глотку любому, замер. Его черные глазки встретились с глазами Авитааль. Животные всегда чувствовали то, что скрытое в тенях, и этот полосатик явно не был исключением — он чуял в ней нечеловека. Короля.

Зверь перестал шипеть и жалобно пискнул, прижав уши.

— Что здесь происходит? — подошел Яга. Он выглядел внушительно, как медведь, вставший на дыбы. Водитель сразу заткнулся, испуганно косясь на его габариты и темные очки, которые Яга успел нацепить даже ночью.

— Он сломал лапу, — спокойно сказала Авитааль, не оборачиваясь и старательно игнорируя абсурдность ситуации. Она осторожно протянула руку и тануки не укусил. Он позволил коснуться своей головы. — А этот... — она небрежно кивнула в сторону водителя, так и не придумав достойного обзывательства в сторону этой «личности», — мешал ему уйти.

— Я... я полицию вызову! Он мне ногу сломал! — взвизгнул водитель, но уже тише, отступая к кабине.

— Ты ударил его первым, сам, — холодно заметил Яга, оценив ситуацию. — Сато, отойди от животного. Оно может быть бешеным или с блохами.

Авитааль проигнорировала приказ, — ещё бы она не проигнорировала, с её то нравом. Она аккуратно подхватила тануки под живот. Зверь был тяжелым, грязным и вонючим, но для неё он был приятнее, чем местное человечество вместе взятое, — ну может, кроме Яги.

В нём была искренность.

Она встала, держа зверя на руках под зад, как ребенка.

— Мы не оставим его здесь.

— Сато, мы едем в магический колледж, а не в ветеринарную клинику, — устало вздохнул Яга, потянувшись рукой к переносице. Дождь опять угрожал сорваться стеной, начиная мелкими каплями заявлять о себе, смачивая волосы и одежду. — Оставь его на обочине, природа сама разберется.

Авитааль повернулась к нему. В свете фар её лицо было абсолютно бесстрастным, но в позе читалась такая монументальная упертость, — любой бы баран позавидовал, — что Яга понял: проще согласиться, чем спорить.

— Природа жестока, сенсей, а я — нет, — солгала она. Она была самой жестокостью, но сейчас ей захотелось проявить капризность. — К тому же, в школе ведь наверняка есть место для... Талисмана?

Она прошла мимо ошарашенного водителя, который так и застыл с телефоном в руке, и села в машину Яги вместе с грязным тануки.

Яга постоял секунду, глядя на тёмное небо, словно спрашивая у богов, за что ему всё это, а затем молча сел за руль.

— Если он обгадит сиденье, чистить будешь языком, — проворчал он, заводя мотор.

— Справедливо, — кивнула Авитааль, почесывая тануки за ухом. Зверь довольно засопел, пачкая её светлое худи кровью и грязью.

***

Остаток пути прошел без происшествий, если не считать того, что тануки уснул на коленях у Авитааль, и она категорически отказывалась его будить под скептические взгляды Масамичи, который всё же смирился с тем, что «амнезийного» студента стоит переименовать в «проблемного».

Они въехали на территорию Токийского колледжа ближе к десяти-одиннадцати вечера. Это место дышало силой. Древней и структурированной, но всё же — силой. Барьер, окружающий школу, ощущался как легкое покалывание на коже, словно проходишь сквозь статическое электричество. Это место было крепостью, тюрьмой и храмом одновременно.

Авитааль поморщилась: ей не нравилось быть внутри чужой территории с чувством, будто её сканируют на предмет вшивости, но выбора особо не было.

Архитектура была впечатляющей — смесь буддийских храмов и строгих учебных корпусов, спрятанных в густой зелени. Здесь было тихо. Слишком тихо для учебного заведения, даже вечером. Хотя, судя по тому, что успела узнать Авитааль из разговора с Ягой — заведение у них не то чтобы сильно «популярное», так что тишина в подобном месте естественная. Будет ли ей одиноко из-за этого факта — вопрос со звёздочкой, но спящий тануки в худи, в которое она завернула его и осталась в лёгкой майке, на какое-то время его снимал.

— Выгружайся, — сказал Яга, паркуя машину у одного из зданий в традиционном стиле. Он достал из багажника её сумку с немногочисленными пожитками. — Добро пожаловать в твой новый дом. Я покажу твою комнату.

Авитааль вышла из машины, держа сверток с тануки. Ночной воздух здесь был намного чище того городского смрада, который довелось ощутить, пропитанный запахом благовоний и старого дерева.

— Общежития дальше по аллее, — махнул рукой Яга, ведя её по мощеным дорожкам. — Твоя комната на третьем этаже, 302-я. Так как Иори сейчас нет, ты будешь королём пустого коридора.

— Понял, — Авитааль коротко кивает, принимая новую информацию как есть.

Они вошли в типичное здание общежития в традиционном стиле. Дерево, черепица, тишина.

Яга провёл её по лестнице, открыл ключом одну из дверей и включил свет. Комната была стандартной, в спартанском исполнении: кровать, стол, шкаф, окно, лампа. Ничего лишнего. И это, на самом деле, было очень хорошо: если у неё будет желание, она сама украсит это место. Так, как хочет её Гений, а не в подобии того прикроватного ужаса, что был в комнате подлинного Сато Такаши, даже если и для отведения глаз.

— Располагайся, — Яга поставил сумку на пол около двери, оставляя ключи от комнаты на столе. — Форму получишь завтра. Расписание занятий — тоже. Завтра утром я зайду за тобой, проведу полноценную экскурсию и отведу к врачу. Будем решать на месте, что делать с твоей... Профнепригодностью.

Авитааль молча кивнула, прижимая тануки к груди, как единственное существо в радиусе ста километров, которое она не планировала убить при необходимости в ближайшее время.

— Не прыгай выше своей головы. — продолжал вещать Яга, со скрытой заботой преподавателя, что видел слишком много детских смертей. — Ты сейчас — калека. Твой резерв нестабилен, твои каналы забиты, твой контроль на уровне новичка. Если ты попробуешь использовать технику, которую «забыло» твоё тело, но помнит твоя душа, ты можешь взорваться. Буквально. И забрызгать кишками половину кампуса. Мне бы не хотелось объяснять это твоим родителям. Ты понял?

Авитааль выдержала его взгляд. Угроза была реальной, но смехотворной.

— Я понял, сенсей, — она чуть склонила голову, изображая покорность примерного ученика. — Я не планирую умирать так глупо.

— И ещё, Сато, — окликнул её Яга на выходе из комнаты.

— Что?

— Я не знаю, что с тобой случилось в той деревне. И я вижу, что ты что-то недоговариваешь. Но пока ты здесь, я отвечаю за тебя. Если тебе нужна помощь — говори. Если ты опасен — скажи сейчас. Я хочу знать, что ты не проклятье, надевшее кожу моего студента.

Авитааль посмотрела на Ягу в дверях прямо, с удивительной холодной решимостью.

— Я просто хочу научиться контролировать это, Сенсей, — сказала она, и на этот раз она была искренней. — Я хочу жить.

— Хорошо, — Яга кивнул, принимая ответ. — Отдыхай. И... Добро Пожаловать.

Он развернулся и зашагал прочь, закрывая за собой двери. Послышались удаляющиеся шаги.

Авитааль осталась одна.

Она перекладывает грязный свёрток с тануки на кровать, после чего вздыхает. Отшатывается, забирает сумку на стол и раскладывает вещи: книги, дневник настоящего Такаши, что шлёпается о поверхность со смачным хлопком, телефон.

— Что ж, — прошептала она, глядя на всё это добро. — Адаптация, — напомнила она себе. — Веди себя как овца. Или хотя бы как очень странный баран.

Она прислушалась к воздуху — мужские шаги окончательно растворились в шуме дождя.

— Ушел, — констатировала она, обращаясь к зверькy.

Тануки приоткрыл один глаз — влажный, черный, блестящий бусиной в тусклом свете лампы. Он лежал на её худи, пачкая его все сильнее, и тихо поскуливал. Лапа явно причиняла ему боль, но животное, в отличие от того же водителя, терпело с достоинством.

— Ну что, блохастый, — Авитааль вздохнула, а тануки не ответил. — Сначала гигиена, потом всё остальное. Я не позволю тебе спать в моей комнате, пока ты похож на кусок грязи.

И в действительности, в отличие от девственно-чистой комнаты, что пахла едва-ли пылью и чем-то свежим, от Авитааль и тануки разило болотом, мокрой псиной и дорожной пылью. Грязное пятно на простыне под худи расползалось несуразной кляксой, грозя стать первым провалом в её легенде «аккуратного мальчика-отличника, что пусть и был немного странным с амнезией, но старательным».

Она выудила из сумки с вещами Такаши полотенце и сменное белье. Мыльно-рыльные принадлежности тоже нашлись — аккуратно сложенные в непромокаемую косметичку, которая оказалась там точно по велению руки благоразумной «матери», но их решила оставить про запас.

Подхватила собаку на руки и вышла из комнаты.

Выйдя в коридор, она остановилась. Тишина здесь была другой, нежели в лесу или в машине. Она была тяжелой, словно само здание наблюдало за ней сотней невидимых глаз, скрытых в деревянных балках.

Чтобы найти пародию на ванную, Авитааль карта не требовалась — если сосредоточиться чуть сильнее, то можно будет найти искомое по издаваемому запаху, по гудению труб; влажный, тяжелый воздух, тянулся из конца коридора. Интуиция и отличный слух — вот её документы.

Ванная комната оказалась общей, в стиле сэнто — просторное помещение, выложенное светлой плиткой, с рядом низких кранов и душевых леек вдоль стен, и большой общей ванной, которая сейчас, к счастью, была пуста и суха. Здесь никого не было. Эхо её шагов отлетало от кафеля, создавая иллюзию присутствия кого-то третьего.

— Ну, добро пожаловать в спа-салон для убогих, — Авитааль опустила тануки на пластиковую табуретку.

Зверь проснулся окончательно, когда теплая вода ударила в его шкуру. Он дернулся, зашипел, попытался цапнуть струю воды, но рука Авитааль легла ему на холку — тяжело, властно. Не больно, но так, что любое сопротивление становилось бессмысленным.

— Тихо, — приказала она. Голос отразился от стен низким вибрирующим звуком. — Я смываю грязь, а не шкуру.

Она мыла его методично, не брезгуя грязной пеной, стекающей в слив. Вода окрашивалась в бурый, затем в серый, и наконец стала прозрачной. Тануки, осознав, что топить его не собираются, а теплая вода — это благо, затих. Он сидел, смешно растопырив передние лапы, и позволял вымывать грязь даже из ушей. С лапой было сложнее.

Её пальцы, длинные и изящные, несмотря на мужское обличие, осторожно ощупали сломанную лапу. Кость была раздроблена, но не торчала наружу. Закрытый.

— Тебе повезло, — констатировала она, намыливая губку казенным мылом, которое нашла тут же, на полке. — Заживет. Будешь хромать, но для мусорщика сойдет.

Закончив с животным, она завернула его в сухое полотенце, превратив в подобие мохнатой шаурмы, и посадила в угол, на сухую лавку.

— Сиди. Теперь моя очередь.

Она сбросила с себя грязную одежду, оставшись нагой перед зеркалом во всю стену и встала под душ, выкручивая кран на максимум. Горячая вода обрушилась на плечи, смывая напряжение долгой дороги, запах чужой машины и липкую духоту японского лета. Авитааль запрокинула голову, позволяя воде течь по лицу. В этом теле проклятая энергия текла странно. Она ощущалась как густой сироп, забивающий вены, мешающий дышать. Яга был прав — каналы забиты. Но он ошибался в причине. Это не травма блокировала поток. Это она сама, чтобы не ощущать текучую мерзость по венам.

Она наскоро намылилась, смывая с себя остатки прошлого дня — и грязь горной деревни, которую она не помнит, и призрачные касания «родителей». Выключив воду, Авитааль вытерлась вторым полотенцем, натянула чистую футболку и широкие штаны, которые нашла в сумке. Спортивный костюм был чуть великоват в плечах, но это ей даже нравилось. Скрывало очертания фигуры.

Она подошла к тануки. Тот сидел смирно, глядя на неё бусинками глаз. В них уже не было страха, только сытое ожидание.

— Не привыкай, — предупредила Авитааль без особой серьезности, поднимая сверток. — Завтра найдем тебе еду, а потом ты свалишь в лес. Понял?

Тануки фыркнул. Кажется, он имел другое мнение на этот счёт.

Возвращение в комнату прошло так же тихо. Коридор по-прежнему был пуст. Только теперь Авитааль чувствовала себя немного лучше. Вода смывает следы. Вернувшись в уже свою, комнату, она опустила зверя в углу шкафа, соорудив ему гнездо из грязного худи, которое теперь годилось, разве что, в качестве половой тряпки. Зверь, разморенный теплом и чистотой, тут же уснул, смешно подергивая носом.

— Спи там. Посмеешь залезть на кровать — сделаю из тебя шапку.

Свет в комнате она выключила с тихим щелчком переключателя.

Авитааль села на кровать, подхватив дневник Такаши, и раскрыла его с самого начала: дома она читала его вразброс, интересуясь важными моментами в его биографии, а не какими-то статичными фактами, которые были выписаны рядом с необходимым.

Через какое-то время, она отложила дневник под подушку и рухнула на жесткий матрас, закинув руки за голову. День был бесконечно долгим.

За окном шумел дождь.

Авитааль закрыла глаза, погружаясь не в сон, а в темное, вязкое забытье, где впервые за долгое время позволила себе расслабиться.

Notitia

Удача — это вопрос постоянной готовности использовать случай.

Опра Уинфри.

Утро началось не с кофе, и даже не с пения птиц, а с предательской фантомной вибрации где-то на задворках сознания за секунды до того, как адский механизм под названием «телефон» должен был разразиться какофонией звуков, что нещадно бы били по черепной коробке.

5:29.

Авитааль открыла глаза ровно за минуту до того, как будильник решит, что имеет тут право голоса. Это было не чутьё, не магия, а самая простая звериная интуиция, подсказывающая, что сейчас случится что-то мерзкое и неотвратимое.

На экране телефона высветилось «5:30», и динамик успел выплюнуть первые аккорды какой-то тошнотворно-жизнерадостной тайваньской попсы, которую настоящий Сато Такаши, видимо, считал отличным началом дня. Авитааль же считала это преступлением против прав всего живого. Палец вдавил кнопку «Отбой» с такой силой, что пластик жалобно скрипнул.

«Утро начинается с улыбки!» — пел этот идиотский мотив, если переводить на человеческий.

— Утро начинается с желания убивать, — прошипела она в пустоту, отбрасывая раскладушку на одеяло, ощущая, как внутри закипает глухое раздражение.

Ранние подъемы, которые придумал по определению какой-то недоумок. Сато Такаши был жаворонком-мазохистом, встававшим до рассвета с улыбкой маньяка, чтобы... Что? Сделать зарядку? Помедитировать на восходящее солнце? Нет, серьезно. Вставать в пять тридцать утра добровольно? Это диагноз с прямой дорогой в палату с мягкими стенами.

Авитааль ненавидела концепцию вставать рано, непонятно зачем, да ещё и на выходных — на самом деле, она вставала на выходных за редким исключением. Если и вставала — то только тогда, когда солнце превратится в красный карлик на горизонте, а всё живое в радиусе километра исчезнет с лица земли обетованной. И подобные совпадения — очень редкие случаи, между прочим!

Драконы, как известно, предпочитают спать столетиями, а не вскакивать ни свет ни заря ради учёбы в месте, где их планируют убить. Но, увы, свободное время на ближайшие лет сто отсутствовало, а вот участь быть убитой маячила рядом вполне себе отчетливо, практически улыбаясь в лицо и она, почему-то, была блондинкой. С чего бы это?

В углу шкафа, в гнезде из испорченного худи, зашевелился ком шерсти, чихнул и опять затих, только теперь дёргая забавно здоровой лапой во сне. Тануки был жив и вполне себе бодр, что уже можно было считать достижением в её педагогической карьере.

В комнате царил серый полумрак. Дождь за окном превратился в морось, — заунывное адажио, — должна была Авитааль признать, — обволакивая территорию школы туманом. Токийский магический колледж и по совместительству местный Хогвартс для смертников. Только вместо распределяющей шляпы тут — приговор о казни с отсрочкой на неопределенный срок который может наступить после обеда, а вместо волшебных палочек — перспектива быть сожранным заживо какой-нибудь экспрессивной хтонью с лишними ртами. Очаровательное место.

Идеально подходит для того, чтобы сдохнуть молодым и красивым.

Она села на кровати, с хрустом потянувшись, и опустила ноги на холодный пол. Позвоночник отозвался серией щелчков, похожих на звук ломающихся сухих веток.

Прислушалась к себе. Резко осознала бренность мира, открыв глаза и устремив взгляд на стол, где лежали со вчерашнего вечера книги.

Внутри неё была блаженная тишина: её сердце билось с ленцой, один удар в пару секунд, перекачивая густую кровь, а температура тела стремилась быть ниже среднестатистической человеческой нормы на пару градусов из-за злойной погодки за стеклом.

А что у неё сегодня по планам? Медосмотр, и не у обычных людей, которые могут за секунду всё свернуть на врачебную ошибку, а у колдунов, где ошибки не прощаются. Раньше показатели её могли показаться всем вполне себе адекватными из-за кратковременной комы, а сейчас — уровень её удачи стремится к нулю, ведь пик её был в горах Гифу. Если же врач — а врач там будет, — приложит к ней стетоскоп прямо сейчас, он решит, что пациент скорее мёртв, чем жив. А это, можно сказать, скажется отрицательно на легенде об очаровательном «мальчике-зайчике», личность которого Авитааль учтиво одолжила на неопределенный срок.

— Нет, так дело не пойдет, — пробормотала она, — Мне нужно хотя бы сутки без проблем просуществовать.

Она глубоко вздохнула. Ей требовалась вся концентрация, что у неё была, чтобы просто соответствовать местному аналогу магов.

Сердцебиение нужно было ускорить почти в половину: нормальные шестьдесят ударов для людей в покое выглядели бы слишком странно на фоне того, что какой-то парень с амнезией впервые находится для себя в незнакомом месте и при этом не нервничает, а ещё «Сато Такаши» — здоровый молодой человек, посему и норма исчисляется у него в других рамках. Сколько там выходит в итоге? Восемьдесят ударов в минуту?

Тук... Тук-тук... Тук-тук-тук.

Раз сердцебиение встало в околочеловеческую норму для двадцатилетнего парня, то и температура тела начала повышаться, от чего и кровь заструилась быстрее, согревая конечности. Конечно, кожа слегка порозовела, но свою бледность она так и не потеряла.

Авитааль показательно вдохнула и выдохнула, после чего покривилась душевно: её не прельщала возможность дышать часто и глубоко, впитывая в себя струившиеся в воздухе местный аналог сточных вод заместо эфира, но выбора, похоже, ей никто не оставил.

— Как это утомляет... — Авитааль потёрла переносицу. Быть человеком — это вообще утомительная работа, с полной занятостью и без выходных.

Авитааль встала с кровати, заправила её, раз всё равно уже проснулась и ложиться обратно она не планировала, и подошла к зеркалу, что, как оказывается, висело на дверце шкафа, — вчера она его не заметила, да и, если быть откровенным, не стремилась его замечать.

В целом, ничего во внешности её со времени больницы не поменялось. А если сравнивать с фотографиями в паспорте подлинного Сато Такаши, то ей будто бы слегка подкрутили коррекцию с чёткостью. Если не присматриваться очень сильно, то различия видны не будут, или, как говорили мудрецы: «дурак не заметит, а умный промолчит».

— Ты выглядишь так, будто собралась на рок-концерт или в бордель, — сообщила она своему отражению, проводя пальцем по «подводке», которая, разумеется, не стиралась.

Шаги Яги Масамичи Авитааль услышала ещё тогда, когда тот только свернул в коридор общежития. Тяжёлая, уверенная поступь человека, который привык, что мир не стоит на месте и жизнь всё ещё продолжает идти своим чередом.

И у неё было ровно пятнадцать секунд до того, как его кулак встретится с деревом двери её новоявленной комнаты.

Взгляд метнулся к зеркалу. Алые, словно кровоподтеки или искусная роспись кистью, линии вокруг глаз никуда не делись. Они были частью её истинной шкуры, но для людей это выглядело как вызов школьному уставу, или как признак того, что Сато Такаши увлекается глэм-роком на пол ставки.

Рывок к сумке, валявшейся одиноко на полу в углу комнаты. Молния взвизгнула, и на стол полетело содержимое объемной косметички, которую Авитааль прихватила из дома настоящего Сато скорее из интуитивной необходимости, чем по истинной нужде ценительницы макияжа. Карандаши, подводка, пудра, какие-то баночки и палетки с тенями — всё это с грохотом рассыпалось по столешнице, создавая живописный хаос под названием «я художник, я так вижу». Один особо дерзкий чёрный карандаш покатился к краю и упал на пол ровно в тот момент, когда раздался стук в дверь.

Это был необходимый спектакль. Её глаза — неестественные, хищные, с алой обводкой, которую невозможно смыть, потому что она была частью её, — нуждались в алиби. Люди верят в то, что видят. Видят косметику на столе — значит, на лице макияж. Видят странные глаза без косметики рядом — начинают задавать вопросы или тянуться за святой водой.

— Сато? Ты жив? — голос Яги звучал бодро. Непростительно бодро для того, кто разрушил магию момента саморефлексии.

Именно когда прозвучал стук, она и крикнула своё «Входите», натягивая на лицо маску вселенской скорби о том, что её застали за не самым мужским занятием.

— К сожалению, да, сенсей, — отозвалась Авитааль, вздохнув. — У меня нечего красть, кроме депрессии.

Дверь отворилась. Яга Масамичи, массивный, в тёмных очках, скрывающих взгляд — серьёзно, в помещении? в шесть утра? — заполнил собой дверной проем, прерывая сеанс по наведению показательного беспорядка. Он окинул спартанскую обстановку цепким взором, скользнул по «Сато», задержался на секунду дольше положенного, словно сканируя, и остановился на разбросанной косметике.

— Депрессию красть бессмысленно, она здесь раздается бесплатно, как и форма, — его голос был ровным, но в нём сквозила ирония. — Готовишься к выступлению в кабуки?

— Это способ скрыть тот факт, что я не спал всю ночь, размышляя о тщетности бытия, — парировала Авитааль, подходя к зеркалу и демонстративно поправляя прядь волос.

— Выглядишь... эффектно, — хмыкнул Яга, проходя внутрь и кладя на кровать стопку одежды, упакованную в прозрачный пластик. — Держи, это тебе. Твоя форма. Постарались подогнать по тем меркам, что были в личном деле, но если где-то жмёт — скажешь.

Авитааль окинула взглядом свёрток. Ткань была с виду плотной, тёмной, и отдавала запахом склада с крахмалом.

Яга посмотрел на наручные часы.

— У тебя пятнадцать минут на сборы. Форма, умыться — хотя, вижу, ты уже занялся... — он неопределенно махнул рукой в сторону косметики, — приведением себя в порядок. После этого спускайся вниз. Экскурсия, затем — в медкабинет. Сёко должна быть на месте.

— Сёко? — переспросила Авитааль, вытягивая и накидывая форменную куртку, которая, к слову, сидела на ней на удивление неплохо, хоть и скрывала всё то, что должна была, по совместительству, и скрывать. По крайней мере, вопросов будет меньше нужного, в особенности к её шраму на шее.

— Иейри Сёко. Второй курс. Наш штатный медик и по совместительству единственная причина, почему половина студентов ещё не в могиле, — пояснил Яга, выходя в коридор. — Обладает редким даром Обратной Проклятой Техники, так что первичный осмотр проведёт она под присмотром врача.

Авитааль мысленно выругалась. Студентка-целитель. Это было хуже, чем старый опытный врач, которого давно нужно было сдать в утиль из-за того, что он только портит воздух. Студенты обычно дотошные, любопытные и полны энтузиазма найти то, чего нет. Или то, что нужно скрыть.

— Я буду готов, — коротко ответила она, отворачиваясь к зеркалу и делая вид, что поправляет и без того идеальную «подводку». — Надеюсь, форма не кусается.

— Кусается тут только Годжо, если не давать ему сладкого, — невозмутимо ответил Яга, разворачиваясь к выходу. — Не опаздывай, Сато.

Дверь закрылась и Авитааль осталась один на один со своими мыслями, если не считать лежащего тихо тануки в углу, что делал качественно вид, будто он отрицательно жив.

Годжо.

Это имя повисло в воздухе, словно запах озона перед грозой. Яга произнес его так обыденно, будто говорил о капризной погоде, но Авитааль зацепилась за него, как коготь цепляется за выступ скалы.

В разговоре вчерашнем это имя уже произносилось Ягой вслух, ведь он решил заранее предупредить её о расстановке дел в нынешней ситуации. Один из «Трёх Великих Кланов», как гласил, по законам жанра, пафос. И Авитааль тогда резонно задумалась о том, что это либо местное подобие сумасшедших, либо королей, ведь какой резон брать под свою метафорическую опеку случайного переведёнку из другой страны?

А теперь выясняется, что их представитель «кусается, если не давать ему сладкого».

— Великолепно, — прошептала Авитааль, натягивая форменные брюки. — Просто блеск.

Звучало как описание избалованного пуделя, а не представителя клана, чьё слово весит достаточно, чтобы вырвать приговоренного смертника из лап консервативной верхушки магического мира.

Она натянула форму. Ткань была жесткой, но крой — безупречным. Тёмно-синий, почти черный материал скрывал очертания фигуры, превращая её в строгий прямоугольник. Обувь так же пришлась по размеру, хотя сам её вид не сильно симпатизировал Авитааль. Но в остальном... Всё было идеально. Никаких лишних изгибов, никаких вопросов.

— Очаровательно, — хмыкает Авитааль, смотря на себя в зеркале. Переводит внимание на лежащего тануки, который уже успел проснуться и многозначительно смотрел на свою хозяйку таким взглядом, который на всех языках мира, людских и не очень, означал одно: «где еда?».

— Еда будет после того, как я переживу сегодняшний день, — простодушно отвечает Авитааль, отправляясь к двери.

— А до того ты сидишь тут и ждёшь. Если нагадишь — вылетишь в окно. Тут третий этаж, так что одной лапой не отделаешься.

Яга ждал её в коридоре. Дождь снаружи не утихал, превращая территорию колледжа в акварельный рисунок в серых тонах.

— Пунктуальность — добродетель, которую здесь редко ценят, но я ценю, — кивнул он, заметив её ровно через пятнадцать минут. — Идем. Покажу территорию, пока мы движемся к лазарету.

Экскурсия была короткой и сухой, без особых красочных описаний, как армейский инструктаж. Сам магический колледж напоминал смесь древнего храма и режимного объекта строгого режима. Бесконечные галереи, деревянные полы, скрипящие под ногами, запах старой древесины, ладана и сырости. Яга шагал размашисто, указывая рукой на постройки, словно перечислял стратегические объекты.

— Общежития. Столовая. Там — учебные корпуса, — его палец указал на массивное деревянное здание в традиционном стиле. — Ты зачислен на третий курс, Сато. Это формальность, учитывая твой возраст и... Опыт, который якобы был утерян. Но учиться тебе особо и не с кем. Кроме, конечно же, Утахимэ, но я говорил тебе уже за неё. Остальные же... Выбыли.

«Выбыли» в переводе с языка магов означало «мертвы», как могла догадаться Авитааль.

— Так что будешь пока слоняться тенью, — продолжил Яга, сворачивая на мощеную дорожку, ведущую через небольшой сад камней. — Библиотека там. Барьер Тенгена защищает школу, так что внутри безопасно. Относительно.

Авитааль молча кивала, запоминая маршрут. В воздухе пахло мокрой землей, старым деревом и... Чем-то сладким и одновременно гнилостным. Запахом проклятий. Они были здесь повсюду, впитавшиеся в стены, как застарелый табачный дым.

— Тренировочные поля — там, за рощей. Торговые автоматы у главного входа, но ассортимент там скудный. А вон там, — Яга указал на приземистое здание впереди, стоящее чуть в отдалении, словно его стыдились, — медицинский блок. И морг. Удобно, правда? Всё в одном месте.

— Оптимистично, — процедила Авитааль, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

Эта пешая прогулка по местным достопримечательностям не могла продолжаться вечно, а она даже не выяснила самое главное в данный момент.

— А клан Годжо... — она решила рискнуть, прощупать почву, пока они шли. — Они часто здесь бывают?

Яга хмыкнул, не сбавляя шага.

— Часто? Сато, ты скоро поймешь, что «Годжо» здесь — это не абстрактный клан. Это конкретная головная боль всей администрации и, в частности, моя. Сатору Годжо — твой кохай. Второй курс.

Авитааль споткнулась на ровном месте.

— Мой... Кохай? — переспросила она, выравнивая шаг.

— Формально, да. Ты — третий курс. Он — второй. Но не вздумай включать «семпая». Он и Гето — это отдельная экосистема. Они «Сильнейшие». С Сёко проще, но тоже не без проблем.

Значит, «спаситель» Сато Такаши — это второкурсник, который любит сладкое и кусается. Пазл складывался в картину абсурда. Её жизнь зависела от подростка с манией величия.

Прекрасно.

Авитааль чувствует, как у неё начинает медленно подступать боль к вискам, угрожая перерасти в полномасштабную мигрень.

Медицинский блок встретил их стерильной белизной и запахом, от которого у любого существа с обостренным обонянием начинали слезиться глаза. Смесь антисептика, дешевого кофе и той специфической нотки формальдегида, которая недвусмысленно намекала, что морг здесь не просто соседнее здание, а скорее продолжение приемного покое.

Внутри кабинета было светло от люминисцентных ламп до рези в глазах. За столом сидел мужчина средних лет в белом халате — тот самый «врач для галочки», о котором говорил Яга. Он выглядел уставшим и безучастным, словно его основной функцией было заполнение бумаг. А вот девушка, сидевшая на кушетке и болтавшая ногой, привлекала куда больше внимания.

Иейри Сёко.

У неё были короткие каштановые волосы, темные круги под глазами, способные конкурировать с макияжем самой Авитааль, и родинка под правым глазом, придававшая ей вид меланхоличной куклы. В руках она вертела незажженную сигарету, словно это была единственная вещь, удерживающая её в реальности.

— Сато Такаши? Тот «новенький»? — спросила она, не поднимая взгляда от какой-то карты. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, явно из-за постоянного курения. — Проходи и раздевайся по пояс.

Авитааль подавила желание закатить глаза. «Раздевайся». Как будто это было так просто. Она медленно расстегнула пуговицы форменной куртки, затем рубашки. Каждое движение было выверенным. Кожа под одеждой была бледной, почти фарфоровой, с проступающей сеткой вен, которые сейчас, благодаря её усилиям, казались чуть более наполненными жизнью, чем обычно.

— Выглядишь паршиво, — констатировала Сёко, наконец, подняв на него взгляд. Это не было оскорблением, а, скорее, просто естественной фразой, как если бы они обсуждали погоду. — Но в этом месте это норма. Садись.

Врач-мужчина что-то писал, не обращая на них внимания. Сёко подошла ближе, отложив сигарету на край металлического столика. От неё пахло антисептиком и сладковатой усталостью.

— Дыши, — скомандовала она, прикладывая ледяной диск стетоскопа к левой стороне груди Авитааль. Тишина. Девушка нахмурилась, передвинула прибор чуть ниже, затем — к центру. Ничего, кроме глухого эха её собственного дыхания.

Авитааль послушно вдохнула, стараясь делать это не слишком глубоко, чтобы не выдать неестественный объем легких, способных удерживать воздух часами.

— Сато, у тебя там что, пустота? — пробормотала Иэйри, перемещая стетоскоп на правую сторону.

И вот тогда раздалось отчетливое, мерное: Тук. Тук. Тук.

Сёко замерла. Она медленно подняла глаза на Авитааль, и в её обычно сонном взгляде промелькнула искра профессионального интереса.

— Зеркалка? — коротко спросила она.

— Situs inversus totalis, — отозвалась Авитааль. — Сердце справа, печень слева. В Тайване врачи говорили, что я — ошибка в чертежах бога.

— В этом мире «ошибки» живут дольше «правильных», — Сёко хмыкнула. — Это объясняет, почему ты выжил в Гифу. Если проклятие целило в сердце слева, оно просто проткнуло тебе легкое. Везучий ублюдок.

Сёко сосредоточилась на её дыхании.

— Сердцебиение замедленное, — пробормотала она, сдвигая стетоскоп чуть правее. — Брадикардия?

— Низкое давление, — соврала Авитааль, не моргнув и глазом. — Плюс последствия травм с последующей амнезией. Организм в режиме энергосбережения.

В этот момент она мысленно пнула своё сердце, заставляя его сделать лишний удар. Тук-тук. Быстрее. Ещё быстрее. Кровь толчками ударила в виски, создавая иллюзию волнения.

Сёко нахмурилась, вслушиваясь.

— Ритм скачет, — заметила она. — Ты нервничаешь?

— Я в морге, переоборудованном под медпункт, а меня слушает студентка, которая выглядит так, будто не спала с прошлого века, — хмыкнула Авитааль. — У меня, если подумать, есть поводы для беспокойства.

Уголок губ Сёко дрогнул в подобии улыбки.

— Справедливо.

Она убрала стетоскоп и провела пальцами по её шее, проверяя лимфоузлы. Её пальцы были теплыми, и от них исходила странная, мягкая энергия.

Обратная Проклятая Техника.

Авитааль почувствовала, как её сущность внутри напряглась, готовая защищаться от чужеродной магии, но усилием воли подавила этот инстинкт. Для Сёко это должно выглядеть как обычное человеческое тело. Немного поломанное, но человеческое.

— Хм, — Сёко убрала руку. — Каналы в порядке. Засоров нет, но поток вялый. Как будто ты вообще не пользуешься энергией.

— Я забыл, как это делается, помнишь? — напомнила Авитааль.

— Температура тридцать шесть и два, — Сёко посмотрела на градусник, который успела сунуть её под мышку пару минут назад. — Ты вообще теплокровный, Сато?

Авитааль внутри похолодела, но внешне лишь пожала плечами.

— Просто замерз. На улице дождь, если ты не заметила.

— Ладно, — Сёко отошла к столу и что-то черканула в карте, подчеркнув её дважды. — Жить будешь. Наверное. Физически патологий, несовместимых с обучением, нет. Психически... Ну, это не мой профиль, но пока на людей не кидаешься — сойдет.

— Спасибо за доверие, — Авитааль спрыгнула с кушетки.

— Не обольщайся, Сато. Здесь все здоровы, пока не попадут в морг, — Сёко зевнула, прикрывая рот ладонью. — Свободен. Если отвалятся конечности — приходи, подлатаю. Да и можешь просто приходить если грустно станет, у меня есть спирт.

— Иейри Сёко... — теперь очередь врача отмереть от места, переведя хмурый взгляд на будущее светило медицинских наук.

— А что?

— Премного благодарен за гостеприимство, — буркнула Авитааль, застегивая рубашку с чувством, будто только что прошла по минному полю. Ткань приятно скрыла кожу от цепкого взгляда.

Выходя из кабинета, Авитааль выдохнула. Это было близко. Слишком близко. Сидеть под прицелом сканера из живого человека — задачка не для слабонервных. Не то чтобы Авитааль жаловалась на свои нервы — годы проживания под одной крышей с одной ведьмой, дали свои плоды.

Яга ждал её снаружи, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Живой? — спросил он, отлипая от стены.

— Сёко решила, что я не умру в ближайшие пять минут, — ответила Авитааль, останавливаясь рядом. — Это считается успехом?

— Отлично. Тогда идем за расписанием.

***

Кабинет Яги Масамичи был под стать хозяину: строгий, заваленный какими-то свитками и мягкими игрушками...

Стоп.

Мягкими игрушками?

В углу, на диване, сидела валяная кукла странного вида, напоминающая гибрид медведя и качка на стероидах. Авитааль решила тактично проигнорировать этот элемент декора.

Яга сел за массивный стол и протянул ей лист бумаги.

— Твое расписание на первую неделю. В основном — теория и физическая подготовка. Практику с проклятиями пока отложим, пока я не пойму, на что ты способен в нынешнем состоянии.

Авитааль взяла лист.

08:00 — История магического мира.

10:00 — Основы барьеров.

12:00 — Физическая подготовка.

14:00 — Анализ проклятой энергии.

16:00 — Физическая подготовка.

Звучало как расписание в аду для бухгалтеров.

— Выглядит как список пыток. — оценила она.

— Это список того, что поможет тебе не сдохнуть на первом же задании, — отрезал Яга. — А теперь главное.

Он наклонился и с грохотом опустил на стол стопку книг. Стопка была внушительной — сантиметров сорок в высоту. Пыль с верхней книги взметнулась небольшим облачком.

— Поскольку ты «потерял память», тебе нужно восстановить пробелы в теории. Это база.

Авитааль с притворным ужасом прочитала названия на корешках:

«Иерархия проклятых духов: от четвертого ранга до особого».

«Три Великих Клана: история, наследие, политическое влияние».

«Основы контроля проклятой энергии для чайников» — ладно, последнее название она придумала сама, книга называлась «Введение в потоки и манипуляцию».

«Фундаментальные основы дзюдзюцу: от периода Нара до наших дней».

«Завеса и за её пределами: Введение в пространственные манипуляции»

«Кодексы и запреты: Как не быть казненным в первый же год».

Последняя книга выглядела самой потрепанной. Видимо, бестселлер.

— Выглядит... захватывающе, — солгала Авитааль, принимая увесистую стопку. — Лучше, чем снотворное.

— Читай внимательно, Сато. Особенно про кланы и барьеры. Тенген не вечен, а политика в мире магов убивает быстрее, чем проклятия особого уровня, — Яга посмотрел на неё поверх очков. Взгляд его стал тяжелым. — И еще одно. Твои одноклассники... Точнее, кохаи. Они могут быть назойливыми. Если начнут лезть с вопросами или проверками на прочность — иди ко мне. Не пытайся мериться с ними силой. Сейчас ты проиграешь.

— Я планирую притвориться мебелью, сенсей. Очень тихой и незаметной мебелью, — заверила его Авитааль.

— Хороший план, но с Годжо он вряд ли сработает, — хмыкнул Яга. — Всё, иди. Завтрак заканчивается через двадцать минут, так что советую успеть. Сегодня воскресенье, так что тебе вряд ли кто попадется, но я был бы осторожен.

Авитааль послушно кивнула, развернулась и уже намеревалась покинуть этот кабинет, что, возможно, станет её бункером в ближайшее время.

— И, Сато, — окликнул её Яга уже у двери.

Она обернулась.

— Постарайся не использовать косметику так... Явно. Мы всё-таки консервативное заведение.

Авитааль криво усмехнулась, поправляя стопку книг, которая уже должна была бы начать оттягивать ей руки своей тяжестью, как у «амнезийного слабого студента».

— Я учту ваши пожелания, сенсей. Но ничего не обещаю. Стиль — это всё, что у меня осталось.

Дверь за ней закрылась, отрезая её от взгляда Яги. Она прошла проверку у местного медика, получила индульгенцию на жизнь в виде расписания и даже стопку книг, которыми в случае чего можно отбиваться.

Авитааль посмотрела на книги в своих руках. «Три Великих Клана» говорилось на первой обложке.

Она фыркнула.

Если эти «кланы» такие великие, почему они не могут навести порядок в собственной школе, где студенты выглядят как пациенты реабилитационного центра «Солнышко»?

— Добро пожаловать в ад, — хмыкнула она себе под нос. — Постарайся сделать его уютным.

***

Столовая встретила её запахом жареной рыбы, мисо-супа и едва уловимым ароматом безнадёжности, который, кажется, был встроен в фундамент этого заведения. Огромное помещение с высокими потолками напоминало ангар для дирижаблей, в котором почему-то расставили длинные деревянные столы.

Людей было мало. Точнее, их почти не было. Парочка каких-то мрачных личностей в углу, что не походили на студентов из-за формы и ковыряющих палочками в тарелках, да сонная женщина на раздаче, чей вид говорил о том, что она видела вещи пострашнее проклятий особого уровня — например, голодных студентов.

Авитааль положила стопку книг на свободный стол у окна, подальше от всех, и направилась к раздаче. Еда её интересовала мало — драконья физиология позволяла обходиться без пищи неделями, но «Сато Такаши» был растущим организмом, которому требовались углеводы, белки и, судя по всему, антидепрессанты.

— Рис, рыба, натто, — механически продиктовала она, глядя на витрину.

Женщина молча шлёпнула на поднос тарелки. Выглядело это всё съедобно, но без души. Как и всё в этом колледже.

Вернувшись за стол, Авитааль уселась спиной к стене — старая привычка не оставлять тылы открытыми — и, сломав деревянные палочки, принялась за еду. Рис был пресным, рыба — суховатой.

«Идеально, — подумала она. — Вкус жизни, как она есть».

В целом, еда проходила идеально-тихо. Настолько тихо, что Авитааль даже начала подозревать подвох.

В фильмах ужасов именно в такие моменты, когда герой расслабленно жуёт бутерброд, из вентиляции выпрыгивает ксеноморф.

Но ксеноморфа не было. Была только женщина на раздаче, которая с философским видом протирала столешницу тряпкой, и те двое хмурых типов в углу — «Вспомогательный персонал», как гласили нашивки на их чёрных костюмах, если сосредоточиться и прочитать издалека. Они напоминали офисных клерков, которых заставили работать на кладбище. Они тихо переговаривались о логистике, барьерах и каких-то «окнах», совершенно не обращая внимания на одинокого студента, жующего резиновую рыбу.

Авитааль подцепила палочками кусок натто. Липкая, тягучая субстанция со специфическим запахом. Человечество изобрело космические корабли и интернет, но продолжает есть перебродившие бобы. Удивительная раса.

Отложив палочки, она притянула к себе верхнюю книгу из стопки. «Три Великих Клана». Шрифт с золотым тиснением кричал о пафосе, который, вероятно, передавался в этих семьях генетически, вместе с проклятыми техниками.

Переплёт скрипнул, словно протестуя против того, что его потревожили.

— Ну давай посмотрим, кто тут у нас местная элита, — пробормотала она едва слышно, перелистывая страницы.

Зенин. Камо. Годжо.

Текст был сухим, пафосным и изобиловал терминами, от которых веяло нафталином и снобизмом. Но, к счастью для себя, Авитааль умела читать между строк и поглощать большой объем информации в краткие сроки. Клан Зенин — одержимые силой фанатики с иерархией, достойной средневековья — на этом моменте Авитааль красноречиво хмыкнула. Клан Камо — любители крови и традиций, от которых сводит скулы — традиции это, конечно, эстетично, но ей захотелось блевануть.

А вот и клан Годжо.

«Клан Годжо. Потомственные обладатели техники Безграничности и Шести Глаз...»

— Шесть глаз, — прошептала она, скептически приподняв бровь. — Звучит как описание мутанта из радиоактивной пустоши, а не элиты общества. Надеюсь, они у него хотя бы расположены симметрично, а не разбросаны по всему телу, как у картошки глазки.

Она пробежалась глазами по диагонали. «Абсолютная защита», «манипуляция пространством», «сила, способная изменить баланс мира». «Манипуляция пространством на атомном уровне». «Идеальное восприятие проклятой энергии».

Текст был пропитан таким количеством восхищения и страха, что страницы казались липкими. Автор явно писал это, стоя на коленях.

— Серьёзно? — фыркнула она, откидываясь на спинку стула. — Это звучит как описание персонажа, которого придумал пятилетний ребёнок, желающий победить всех во дворе. «А у меня щит, который нельзя пробить, и лазер, который всё стирает».

Если верить написанному, её «кохай» из клана Годжо был не просто магом, а ходячим стихийным бедствием с комплексом бога. Впрочем, драконов комплексами бога удивить сложно, ведь у них это не комплекс, а констатация факта. Но для человека... Для человека это обычно заканчивалось плохо. Либо одиночеством на вершине горы, либо ножом в спину от тех, кому надоело смотреть снизу вверх.

И... Если его глаза действительно так хороши, как описывают местные летописцы, то её маскировка для него — всё равно что бумажный веер против урагана. Придётся быть осторожнее. Намного осторожнее. Как можно осторожнее. Избегать зрительного контакта? Носить солнечные очки поверх линз? Притвориться слепой? Хотя нет, последнее уже перебор — она и так видит только одним глазом.

Дверь столовой с шумом отворилась. Авитааль мгновенно напряглась, не подав виду. Пальцы чуть крепче сжали книгу. Неужели? Явился не запылился? В проём вошел сутулый старик с тележкой, заставленной ящиками с овощами. Он что-то бурчал себе под нос, гремя колёсиками по плиточному полу.

Авитааль медленно выдохнула, чувствуя, как адреналин, готовый было хлынуть в кровь, разочарованно отступает. Ложная тревога. Вселенная, похоже, действительно решила дать ей передышку.

Или просто копила силы, чтобы ударить по затылку со всей дури завтра, в понедельник.

Она доела свой завтрак без спешки, смакуя каждую секунду тишины. Дождь за окном создавал уютную завесу, отгораживающую этот странный мирок от остального мира. Убрав за собой поднос — правило номер один: не привлекать внимания, будучи примерным студентом, — Авитааль подхватила стопку книг и направилась к выходу.

Коридоры школы в воскресный день были пустынны. Дождь снаружи наконец-то утих, сменившись густым молочным туманом, который подъедал очертания пагод и тренировочных площадок.

Она шла медленно, намеренно чеканя шаг. Каждый поворот, каждая лестница — всё фиксировалось в памяти до тошноты чётко. Её вид хорошо ориентируется на местности, даже если эта местность пропитана чуждыми эманациями и больше похожа на карту, которую рисовали в нетрезвом виде.

Возле общежития она заметила краем глаза шевеление в кустах. Это была всего лишь бродячая кошка — тощая, с облезлым хвостом, она посмотрела на Авитааль с тем же экзистенциальным ужасом, с которым Сёко смотрела на свою сигарету, и юркнула под крыльцо.

— Понимаю тебя, подруга, — негромко произнесла Авитааль.

Вернувшись в комнату, она первым делом заперла дверь на замок. Щелчок механизма прозвучал как музыка.

Тануки сидел ровно там, где она его оставила, но теперь смотрел на неё с немым укором. Рядом с ним валялся фантик от какого-то батончика, который Авитааль точно не помнила, чтобы оставляла на полу.

— Даже не спрашиваю, где ты это взял, — вздохнула она, скидывая обувь. Она достала из кармана салфетку, в которую завернула кусок рыбы из столовой. Не бог весть что, но для начала сойдет. — Держи, мохнатое чудовище.

Тануки с достоинством принял подношение, обнюхал и принялся жевать с таким видом, будто делал ей огромное одолжение.

Авитааль разделась, аккуратно повесила новую форму на плечики и села на кровать, скрестив ноги и положив книги рядом. Тишина.

Она открыла следующую книгу — «Основы барьеров» — и устроилась поудобнее. Тануки чавкал рыбой, а в книге описывались скучные, но полезные формулы построения «Завесы», которые, всё же, Авитааль вряд ли будет использовать, ведь они были образцом усложнения там, где это делать было совершенно необязательно. Но для общего познания и терминологии сойдет.

— Ну что ж, — прошептала она, переворачивая страницу. — Начнем.

Несмотря на утро, день, вечер и ночь обещали быть плодотворными. Жаль только, что завтра был понедельник.

Понедельники, как правило, мало кого щадят.

Schedule

Если изучением «нормы» занимается психология, то «не норма»— вотчина психиатрии. Там, где кончается территория психологии, начинается территория психиатрии, — и наоборот.

Александр Михайлович Черницкий

Понедельник, как и ожидалось, наступил с грацией асфальтоукладчика, но не в сам понедельник, как можно было бы ожидать, а за часы до, в воскресенье вечером, когда душу охватывает липкое предчувствие грядущей каторги. И для Авитааль, чей организм предусматривал спячку, дай бог, раз в эпоху или беспробудный сон на выходных, понятие «ночь перед учебой» было весьма условным.

Спать Авитааль не собиралась, раз уж выспаться «по-драконьи» ей не светило до ближайших праздников, когда бы они тут ни были. Ко всему прочему, она была движима инстинктом самосохранения с лёгким шлейфом паранойи, которые по простому мановению руки стирали любое желание сомкнуть глаза напрочь, а потому и решение пришлось незамедлительно.

Она обязана была прочитать выданные Ягой книги с энтузиазмом сумасшедшей, даже если в итоге ей захочется выть от скуки, или, что более вероятно, от абсурда.

Рассвет подкрался незаметно, пока она дочитывала «Кодексы и запреты».

Стопка книг, которую Яга с таким пафосом водрузил на стол, а после передал ей, к четырём утра превратилась в аккуратно отсортированную информацию в её голове, хотя в реальности она методично перекладывала книги с правой стороны стола на левую. Драконья память работала иначе: она не заучивала, она поглощала. Текст, схемы барьеров, генеалогические древа кланов — всё это укладывалось в чертоги разума, как монеты в сокровищницу, забивая пазы в сознании, создавая полноценную картинку плешивого мирка.

— Скучно, — вынесла вердикт Авитааль, захлопывая последнюю книгу.

Официальная литература Токийского колледжа была догматичной, сухой и пропитанной элитизмом. Каждая строчка кричала о превосходстве магов, о священном долге и о том, что шаг влево, шаг вправо — расстрел. Но именно это ей и было нужно. Чтобы играть роль, нужно знать сценарий лучше режиссёра.

В голове Авитааль теперь существовало две параллельные реальности.

Первая — «Официальная версия», изложенная в учебниках с золотым тиснением. Там мир магов представал структурированной, благородной системой, где Три Великих Клана — столпы порядка, Совет — мудрые старцы, а проклятия — зло, которое нужно изгонять во имя добра и света. Стиль изложения напоминал пафосные оды, которые барды пели королям, чтобы им не отрубили голову.

Особенно много патоки было вылито на технику клана Годжо.

«Божественный дар», «Глаза, видящие истину» — тьфу.

Вторая реальность — «Заметки с полей», собранные из того, что она успела узнать от настоящего Сато Такаши, пока рылась в его вещах ещё там, в доме его родителей. Там были книги, много книг разной сложности изданий, и тетради. Да и некоторые издания она взяла с собой.

Сато был не дураком, что она имела свойство уже оценить, и в тоже время имел черты параноика. Его записи были хаотичными, но куда более честными.

Где учебник гласил: «Клан Зенин ценит силу и дисциплину», Сато писал на полях: «Ублюдки, готовые продать своих детей за технику, женоненавистники».

Где книга про барьеры утверждала: «Завеса Тенгена абсолютна и непогрешима», в записях Сато значилось: «В районе ХХХХ есть слепые зоны, барьер сбоит по четвергам».

— Значит, официальная история — это фасад, а здание давно прогнило, — резюмировала Авитааль. — Что ж, ничего нового. Всегда так: чем красивее фасад, тем больше трупов в подвале.

Так или иначе, ночь её прошла в компании пыли, запаха старой бумаги и ощущения неотвратимости происходящего.

5:29 утра.

Будильник снова не успел сработать. Авитааль отключила его за секунду до начала «тайваньской пытки», нажав кнопку с хирургической точностью.

Она сидела на кровати в позе лотоса, чувствуя себя странно бодрой для человека, который, условно, не спал двое суток, но морально истощённой от одной мысли о том, что ей предстоит.

Сегодня она официально выходит в свет. Не на экскурсию с Ягой, а в коллектив. К подросткам. С суперсилами.

— Ну, с богом, или кто там у вас за главного, — выдохнула она, вставая. — В первый раз, что-ли?

Первым делом — зеркало. И самое сложное — лицо.

Вчерашний демарш с «рок-звездой» сработал на Яге, но каждый день ходить с макияжем а-ля «Kiss» в консервативной школе было нельзя. Это вызовет вопросы, затем раздражение, затем — желание умыть её насильно.

Ей нужен был компромисс.

— Постарайся не использовать косметику так явно, — передразнила она Ягу, слишком уж чётко попадая в тон его голоса.

Она вывалила косметичку Сато на стол. Тональный крем, пудра, консилер плотной текстуры, подводки, карандаши, помада, спонжи. Авитааль многозначительно хмыкнула, смотря на арсенал почившей несостоявшейся модели.

— Осталось сделать из демона усталого студента, — поставила цель Авитааль. — Ну что ж, приступим к художественной штукатурке. — она взяла тюбик с самым плотным корректором.

Задача была не из лёгких. Полностью скрыть красноту было невозможно — пигмент проступал изнутри, сопротивляясь и просвечивая сквозь бежевую пасту ядовитым багрянцем. Если наложить слишком много, лицо превратится в готическую маску. Нужно было найти баланс.

— Чёрт бы тебя побрал, — шикнула она, вбивая средство подушечками пальцев. Ещё слой. Слой за слоем. Ярко-алый сменился багровым, затем — болезненно-розовым.

— Слишком розовый, — критически оценила она. — Выгляжу как заплаканная девственница.

В ход пошла пудра с желтоватым подтоном. Она приглушила красноту, уведя её в более естественный, хоть и воспаленный оттенок. Теперь это выглядело не как магическая метка, а как последствия бурной ночи, аллергии или, на худой конец, как то, что «Сато» страдает от какой-то кожной болезни, из-за которой зона вокруг глаз постоянно красноватая и раздражённая.

Результат в зеркале её не то чтобы порадовал, но удовлетворил.

— Болезненный вид вызывает жалость, а не подозрение, — резюмировала она, припудривая нос, чтобы скрыть неестественную бледность. Так же Авитааль взяла кисть и немного растушевала границы, намеренно делая макияж небрежным.

Неотразимость вызвала бы вопросы.

Теперь она выглядела не как глэм-рокер, а как наркоман в завязке или студент во время сессии.

Идеально.

— Так-то лучше, — кивнула она отражению. — Теперь я просто уставший студент с плохой кожей и странными вкусами, а не подкроватное чудовище. Яга должен быть доволен. А если кто спросит — скажу, что это дерматит на нервной почве. У амнезийников же бывает дерматит?

Тануки в ответ красноречиво фыркнул, решив, что комментарии тут излишни и вообще — он спит.

Одевание заняло минуту. Она натянула форму. Пуговицы застегнулись под горло. Шея была надежно скрыта высоким воротником.

Она пригладила волосы, стараясь придать им вид «творческого беспорядка», а не «я только что вылез из яйца», но который не противоречил бы школьному уставу слишком уж явно. Хватит с неё нарушения порядков за последние сутки.

Авитааль бросила взгляд на часы. 7:40. До начала занятий двадцать минут.

Сложив учебники в сумку — выдавалась вместе с формой, повезло — «История магии», «Основы барьеров», тетрадь для записей, — она бросила взгляд на Тануки.

— Охраняй периметр. Если кто войдет — притворись плюшевым. Или мёртвым. Тебе не привыкать.

Что-ж, впереди её ждал целый день симуляции социальной жизни.

***

В 7:50 Авитааль уже стояла перед дверью аудитории, где должна была проходить «История магического мира». Здание учебного корпуса скрипело от сырости, а коридоры были настолько пустынными, что эхо собственных шагов казалось преследованием.

Она толкнула дверь.

Аудитория была небольшой, рассчитанной человек на десять, не больше. Старые парты, испещренные надписями поколений магов, которые, вероятно, уже давно удобряли собой землю, меловая доска с разводами и высокий преподавательский стол.

Но пусто в ней не было.

За первыми партами сидели двое. И судя по их виду, они были полной противоположностью друг друга, как инь и ян, как лед и пламя, как здравый смысл и полная идиотия.

Один — черноволосый, с глазами, горящими таким щенячьим энтузиазмом золотистого ретривера, что Авитааль захотелось надеть солнечные очки. Он сидел, подавшись вперед, и, казалось, вибрировал от переизбытка энергии.

Второй — блондин с волосами, уложенными в прическу «я ненавижу этот мир, но буду выглядеть опрятно назло всем». Он сидел с прямой спиной, аккуратно разложив перед собой тетрадь и ручку, и излучал ауру глубокого, экзистенциального утомления от жизни, которое обычно свойственно сорокалетним клеркам перед разводом, а не подросткам.

Авитааль застыла в проходе. План «быть мебелью» трещал по швам. Мебель обычно не привлекает внимания двух пар глаз одновременно.

— Доброе утро! — голос черноволосого, казалось, отразился от стен и ударил прямо в мозг. Он вскочил, чуть не опрокинув стул. — Вы, должно быть, Сато-семпай? Третий курс? Я Хайбара Ю! А это Нанами! Мы первокурсники!

— Нанами Кенто, — блондин даже не встал, лишь коротко кивнул, не меняя выражения лица. Его взгляд скользнул по лицу Авитааль, задержавшись на алой подводке. В его глазах читался немой вопрос: «Это клоунада или крик о помощи?».

Авитааль медленно моргнула. Слишком громко. Слишком рано.

— Утро, — выдавила она, проходя к самой дальней парте у окна. Стратегическая позиция во всей красе: спина прикрыта, обзор на дверь и всех присутствующих. — Да, я Сато. И если вы не убавите громкость, Хайбара, у меня может случиться рецидив амнезии прямо сейчас.

Хайбара не смутился. Он сиял.

— Яга-сенсей говорил, что вы будете с нами на общих лекциях! Это так здорово! У нас так мало людей, что в классе обычно скучно, а теперь нас целых трое!

— Восторги излишни, — сухо заметил Нанами, открывая учебник. — Количество людей не влияет на качество материала. К тому же, Сато-сан здесь по необходимости восстановления знаний, а не для развлечения.

«А этот парень мне нравится», — подумала Авитааль, опуская сумку на пол. Нанами Кенто выглядел как человек, который понимает концепцию «оставьте меня в покое». Редкое качество.

— Нанами, ты такой бука! — Хайбара повернулся к Авитааль через плечо, игнорируя законы личного пространства. — А правда, что вы забыли всё, кроме своего имени? Это как в кино! А боевые навыки? Тело помнит, как драться?

Авитааль уселась, положив подбородок на сцепленные руки.

— Моё тело помнит только то, что оно хочет спать, Хайбара. А насчет драки... — она лениво скосила на него взгляд своих подведенных глаз. — Я бы не рассчитывал на шоу. Сейчас я опасен только для своего собственного вестибулярного аппарата.

Нанами, казалось, слегка расслабился, услышав этот ответ. Видимо, перспектива иметь дело с ещё одним буйным магом — при наличии живых Годжо и Гето в школе — его не прельщала.

— У вас... Интересный стиль, семпай, — всё же заметил Нанами, не оборачиваясь, но явно имея в виду макияж. — Это часть какой-то техники? Или протест?

— Это способ отпугивать злых духов и назойливых людей, — парировала Авитааль. — Пока работает с переменным успехом. Духи боятся, люди — задают вопросы.

В этот момент дверь снова открылась, и в аудиторию вошел преподаватель. Это был не Яга. Это был старик, похожий на сушеную воблу, в старомодном кимоно и с папкой, толщиной с кирпич, которым можно было, при желании, пришибить кого-нибудь неугодного.

— Садитесь, — проскрипел он, даже не глядя на студентов. — Ямада-сенсей заболел проклятием несварения, так что историю сегодня читаю я. Меня зовут... Неважно. Открывайте страницу сорок два. Эпоха Хэйан. Золотой век шаманизма.

Авитааль подавила вздох. Эпоха Хэйан. Время, когда люди бегали с палками, тыкали ими в небо и называли это великой магией, пока настоящие чудовища ели их на завтрак — короткий экскурс по тому, что она успела вычитать.

— Сукуна Рёмен, — бубнил старик, повернувшись к доске и выводя иероглифы трясущейся рукой. — Король Проклятий. Четыре руки, два лица... Абсолютное зло, которое маги того времени с трудом смогли запечатать...

Хайбара слушал с открытым ртом, ловя каждое слово. Нанами делал пометки, его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, словно от этого зависела его зарплата.

Авитааль смотрела в окно. Туман за стеклом медленно рассеивался, давая возможность теперь летнему солнцу светить в полную силу.

«С трудом запечатали», — мысленно передразнила она лектора. — «Скорее он просто умер от скуки, глядя на ваши попытки».

— Сато-кун, — голос старика вырвал её из размышлений. — Вижу, вам скучно. Может быть, вы дополните рассказ? Что вам известно о влиянии клана Фудзивара на формирование магического общества?

Все взгляды устремились на неё. Хайбара — с надеждой, Нанами — с ожиданием провала, старик — с желанием унизить наглеца, что поспел игнорировать очень интересную лекцию с точки зрения старческого маразма.

Авитааль медленно поднялась.

— Клан Фудзивара, — начала она, вспоминая текст из одной книги, которую листала от скуки, и смешивая его с собственной циничной реальностью. — Использовал магов как цепных псов для устранения политических конкурентов, прикрываясь защитой императора. Влияние их заключалось в том, что они первыми додумались монетизировать страх перед проклятиями, превратив изгнание духов в прибыльный бизнес и рычаг власти. По сути, они создали бюрократию, которая душит нас до сих пор.

В классе повисла тишина. Старик моргнул. Нанами перестал писать, и уголок его губ дрогнул, словно он сдерживал одобрительную ухмылку. Хайбара выглядел так, будто ему открыли тайну мироздания.

— Гхм... — преподаватель поправил очки, которые сползли на самый кончик носа, и посмотрел на Авитааль поверх оправы как на нашкодившего щенка. — Довольно... Смелая интерпретация, Сато-кун. Но, по сути, абсолютно неверная. Клан Фудзивара был оплотом стабильности и гарантом мира между людьми и магами. Садитесь. И впредь опирайтесь на учебный материал, а не на бульварные домыслы.

Авитааль уже почти коснулась пятой точкой стула, но эта фраза — «бульварные домыслы» — сработала как спусковой крючок. Внутри неё, где-то глубоко, под слоями человеческой плоти и напускного спокойствия, шевельнулось раздражение. Драконы не любят, когда историю переписывают бездарности. А еще больше они не любят, когда их тыкают носом в ложь, выдавая её за истину.

Она замерла. Затем медленно выпрямилась обратно.

— Прошу прощения, сенсей, — голос Авитааль был вежливым, но в нем зазвенели те самые нотки, от которых Хайбара инстинктивно вжал голову в плечи. — Но если мы говорим об «оплоте стабильности», то почему тогда в хрониках периода Хэйан, в частности в «Записях о смуте годов Хогэн», которые я имел за честь листать, упоминается, что именно Фудзивара инициировали создание первых карательных отрядов оммёдзи для подавления крестьянских бунтов? Разве магия не должна использоваться только против проклятий?

Старик побагровел. Мел в его руке хруснул и переломился пополам.

— «Записи о смуте» — это апокриф! Неканонический текст! — взвизгнул он. — Мы изучаем официальную историю магического сообщества, утвержденную Советом!

— Официальная история утверждает, что Сукуна был «абсолютным злом», — продолжила Авитааль, чувствуя, как её несет. Легенда «тихого мальчика-умнички» летела в тартарары, но остановиться было уже невозможно. — Но разве не ирония, что именно маги того времени, в своей гордыне и междоусобицах, создали условия, в которых появление кого-то вроде Сукуны стало неизбежностью? Если верить трактату «Тени и отражения»...

Нанами медленно повернул голову. Его глаза за стеклами очков расширились. Он явно узнал название книги — одну из тех пыльных, скучных фолиантов, которые никто никогда не открывал дальше введения.

— ...Там сказано, что уровень проклятой энергии в столице вырос втрое именно из-за политических репрессий Фудзивара, — закончила Авитааль, сложив руки на груди. — Так что, сенсей, технически, «оплот стабильности» сам породил своих демонов. Или я неправильно интерпретирую причинно-следственные связи?

В классе повисла звенящая тишина. Слышно было, как за окном капает вода с крыши.

Преподаватель открывал и закрывал рот, напоминая рыбу, выброшенную на берег. Он явно не привык, чтобы студенты, тем более с диагнозом «амнезия», цитировали ему редкие трактаты.

— Вы... Вы... — задыхался он. — Сато! Это возмутительно! Вырывать факты из контекста... Интерпретировать их в угоду своей... Своей юношеской бунтарской натуре!

— Я лишь цитирую источники, сенсей, — Авитааль пожала плечами, изображая саму невинность. — Вы сами сказали: «знание — сила». Я просто пытаюсь понять, почему сила в нашем мире всегда идет рука об руку с лицемерием.

Нанами Кенто, до этого сидевший неподвижно, вдруг тихо, едва слышно фыркнул. Это был звук человека, который годами думал о чем-то подобном, но не решался сказать вслух. Он посмотрел на Авитааль — и в этом взгляде уже не было скепсиса. Там было уважение.

Осторожное, сдержанное, но уважение.

Хайбара же смотрел на «Сато-семпая» как на рок-звезду, которая только что разбила гитару об голову ген-директора представления.

— Вон! — наконец выдавил из себя старик, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Вон из класса, Сато! Иди к Яге! Пусть он объяснит тебе, что такое субординация и уважение к старшим!

Авитааль медленно наклонила голову, но лишь на объективно необходимый минимум, чтобы не вызвать ещё больше криков в свою сторону. У неё и без того нежный слух.

— Как скажете, сенсей.

Она спокойно собрала свои вещи. Каждое движение было плавным, нарочито медленным. Застегнула сумку. Поправила лямку.

— Хорошего урока, — бросила она напоследок ошеломленным первогодкам и вышла в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Как только щелчок замка отрезал её от душной аудитории и она отошла от окон класса, что выходили в коридор, Авитааль выдохнула и прислонилась спиной к прохладной стене.

— Идиотка, — беззвучно прошептала она в потолок, где в паутине качался одинокий паук. — Просто фантастическая идиотка. План «быть тихой мебелью» продержался ровно... Сколько? Тридцать минут? Браво, Авитааль. Агент 007 из тебя, как из тануки балерина. Яга меня убьет. Или, что хуже, заставит писать объяснительную.

Она уже собиралась оттолкнуться от стены и пойти куда глаза глядят — подальше от кабинета истории, — как из-за двери донесся шум. Сначала это был просто глухой гул, к которому ей было просто физически лень прислушиваться, но потом он перерос в отчетливые крики, что игнорировать было уже сложнее.

— ...Это неслыханно! — визжал голос преподавателя, срываясь на фальцет. — Вы что, сговорились?! Первый курс! Молоко на губах не обсохло!

Авитааль замерла. Ей показалось, или она услышала спокойный баритон Нанами, который произнес что-то вроде «фактической ошибки»?

Грохот отодвигаемого стула. Топот. И снова визг:

— Вон! Оба! Вслед за вашим полоумным семпаем!

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Первым в коридор буквально вылетел Хайбара. Он не выглядел расстроенным — скорее, возбужденным, как щенок, которого выгнали во двор побегать.

Следом за ним, с достоинством английского лорда, покидающего тонущий «Титаник», вышел Нанами Кенто. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, отсекая вопли преподавателя, поправил манжеты формы и только потом посмотрел на Авитааль.

— Вы что тут делаете? — Авитааль переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как дергается левое веко.

— Нас тактически отпустили, — радостно сообщил Хайбара, сияя улыбкой от уха до уха.

— Вас выгнали, — перевела Авитааль. — За что? Вы-то сидели тихо.

— Ну... — Хайбара почесал затылок. — Когда вы ушли, я просто поднял руку и спросил: «Сенсей, но если Сато-семпай прочитал это в книгах из библиотеки, почему это считается выдумкой? Разве книги врут?». Я думал, это нормальный вопрос!

— А он? — Авитааль кивнула на дверь.

— А он начал краснеть и кричать про подрыв авторитета, — пожал плечами Хайбара. — А потом Нанами вступился!

Авитааль перевела взгляд на блондина. Нанами выглядел так, будто происходящее доставляет ему физическую боль своей нелогичностью, но он стоически её терпит.

— Я не вступался, — ровно произнес Нанами, тихо вздыхая через нос. — Я лишь заметил, что педагогически некорректно выгонять студента за цитирование источников, даже если они спорные. И добавил, что эмоциональная нестабильность преподавателя подрывает усвоение материала больше, чем любые «бульварные домыслы».

Авитааль смотрела на него пару секунд, а затем не сдержалась и фыркнула. Потом еще раз. И через мгновение уже тихо смеялась, прикрыв рот рукой.

— Ты сказал ему, что он истеричка? — уточнила она.

— Я использовал более дипломатичные формулировки, — парировал Нанами, но в его глазах плясали бесята. — Суть, однако, осталась прежней. У него не было аргументов, кроме возраста и должности. Это... Утомительно.

— Вы крутые! — Хайбара хлопнул в ладоши. — Мы теперь банда! «Отверженные историки»! Или нет, «Клуб любителей правды»!

— Звучит как название секты, — поморщилась Авитааль, отлипая от стены. — Но, полагаю, выбора у меня нет. Поздравляю, вы официально соучастники. Яга будет в восторге.

— Переживем, — махнул рукой Хайбара. — Зато было весело! Вы видели его лицо? Он был похож на помидор, который забыли на солнце!

Авитааль покачала головой, чувствуя, как напряжение, скопившееся за утро, понемногу отступает. Эти двое... Они были странными. Один — ходячий сгусток энергии без тормозов, второй — маленький взрослый, которому по ошибке выдали школьную форму. И, что самое удивительное, они не вызывали у неё желания немедленно сбежать за три девять земель, как это часто бывало в других шумных обществах.

— Ладно, революционеры, — вздохнула она, поправляя сумку на плече. — Раз уж мы теперь персоны нон-грата на истории... Где здесь можно достать кофе? И я имею в виду нормальный кофе, а не ту жижу из столовой, которой можно пытать проклятия.

Глаза Хайбары загорелись.

— О! Я знаю! В переходе к третьему корпусу есть автомат! Там есть "Boss Coffee"! И он даже иногда выдает сдачу!

— Иногда? — скептически переспросил Нанами.

— Жизнь — это риск, Нанами! — философски заметил Хайбара, гордо поднимая палец вверх.

— Веди, Сусанин, — скомандовала Авитааль. — Если этот автомат сожрет мои монеты, я его демонтирую. И это будет уже не историческая справка, а практическое занятие.

— Кто? — не понял Хайбара, обернувшись на неё с наивным выражением лица.

— Историческая личность. Тоже любил водить людей по интересным местам, — отмахнулась она лениво. — Не важно, пошли уже.

Они двинулись по коридору. Трое изгоев в пустой школе. Авитааль шла посередине, слушая, как Хайбара что-то увлеченно рассказывает про новую видеоигру, а Нанами изредка вставляет саркастичные комментарии.

***

Автомат с кофе, втиснутый в нишу перехода между учебными корпусами, выглядел так, будто он пережил не одно нападение проклятий, а возможно, и пару мировых войн. Его корпус, некогда ярко-красный, теперь напоминал о цвете свернувшейся крови на ржавом железе. Он гудел, как растревоженный улей шершней, и подмигивал тусклой, умирающей лампочкой, обещая «райское наслаждение в каждой капле», что в контексте Магического колледжа — места, где люди умирают молодыми и часто по частям, — звучало скорее как изощренная угроза, нежели рекламный слоган.

— Значит так, запоминайте стратегию, — Хайбара с энтузиазмом первооткрывателя, нашедшего гробницу фараона, ткнул пальцем в помятую панель управления. — У этого парня скверный характер. Если ударить его в левый бок ребром ладони ровно через секунду после того, как выпадет стаканчик, он не «зажует» сдачу. Но если переборщить с силой или промедлить, он начнет плеваться кипятком, как разъяренная лама. Это вопрос тонкого баланса и уважения к механике!

— Вопрос баланса — это когда затраченная техника соответствует полученному результату, а не когда ты вступаешь в рукопашный бой с антикварной бытовой техникой ради напитка сомнительного химического состава, — пробормотал Нанами, скептически оглядывая ржавый агрегат, словно тот был личным оскорблением его эстетическому чувству. Он стоял чуть поодаль, всем своим видом демонстрируя, что участвует в этом фарсе только из вежливости.

Авитааль молча скормила автомату несколько монет. Металл звякнул, проваливаясь в ненасытное чрево машины. Она чувствовала себя странно, словно канатоходец, балансирующий над пропастью без страховки. Внутри всё еще бурлило едкое послевкусие от перепалки с преподавателем истории — то самое древнее, драконье самолюбие, которое физически не могло терпеть невежества, обернутого в мантию дешевого авторитета. Ей хотелось сжечь ту аудиторию вместе с кафедрой, но вместо этого она стояла здесь, в сыром коридоре, в компании двух неизвестных людей — людей! И, что самое удивительное, присутствие этих двоих — одного слишком громкого, другого слишком серьезного — создавало вокруг неё какой-то нелепый, почти уютный кокон нормальности.

Автомат натужно зарычал, дернулся, и с оглушительным грохотом выплюнул в лоток жестяную банку. Авитааль перехватила её в полете — горячая, почти обжигающая пальцы.

— Ну, за попранную честь эпохи Хэйан и за здравомыслие, которого нам всем так не хватает, — она с сухим щелчком вскрыла банку. Первый глоток был горьким, с привкусом пережженных зерен и металлической крошки, но в нем был кофеин — единственное легальное топливо, дававшее шанс дожить до полудня в этом сумасшедшем доме.

***

Стрелки настенных часов в коридоре, казалось, издевались, двигаясь с предательской скоростью. Короткий перерыв, наполненный бессмысленной, но успокаивающей болтовней Хайбары и молчаливым, но красноречивым осуждением действительности со стороны Нанами, неумолимо подошел к концу.

— Что у нас дальше по списку пыток? — Хайбара сжал пустую банку в кулаке, превращая её в смятый блин, и с ловкостью баскетболиста забросил в урну трёхочковым броском.

— «Основы барьеров», — сверилась с расписанием Авитааль, чувствуя, как внутри, в районе солнечного сплетения, зарождается новая, тягучая волна скуки. — Десятый корпус. И, судя по пометке в расписании, заменять Нараки-сенсея будет сам Яга. Видимо, у них эпидемия преподавательской лени.

— О, Яга-сенсей! Он суров, но справедлив! — просиял Хайбара, словно речь шла о встрече с Санта-Клаусом, а не с мужиком, который шьет проклятых кукол.

— Он делает игрушки, которые бьют тебя в печень, если ты тупишь или забываешь формулу, — мрачно добавил Нанами, поправляя сумку. — И он наверняка уже в курсе «инцидента» на истории. Новости в этом месте распространяются быстрее, чем чума.

— Прекрасно, — вздохнула Авитааль, отрываясь от стены. — Значит, бить будут меня. И, вероятно, с особым пристрастием.

***

Десятый корпус оказался просторным додзё, пропитанным духом аскетизма и дисциплины. Высокий потолок терялся в полумраке, деревянный пол был отполирован тысячами босых ног до зеркального блеска, а воздух был густым от специфического запаха — смеси старых рисовых татами, лака для дерева и... Жесткой, свалявшейся шерсти?

Яга Масамичи уже был там. Он сидел в центре огромного пустого зала на маленьком складном стуле, скрестив ноги, и с невозмутимым видом, достойным буддийского монаха, втыкал длинную иглу в небольшую плюшевую куклу. Творение в его руках отдаленно напоминало лягушку, которая провела полжизни в спортзале на стероидах.

Когда троица «Отверженных историков» переступила порог, Яга даже не поднял головы, продолжая методично работать иглой.

— Слышал, вы довели старого Сасаки до гипертонического криза, — произнес он ровным, гулким басом, завязывая сложный узелок на кукольной лапе. — Он ворвался в учительскую с криком, что нынешнее поколение — это вандалы, оскверняющие могилы предков своими грязными инсинуациями и отсутствием пиетета.

— Это была всего лишь академическая дискуссия, сенсей, — Авитааль выступила вперед, решив принять удар на себя, пока Хайбара не ляпнул что-то излишне жизнерадостное. — Мы просто уточняли причинно-следственные связи исторических событий, опираясь на альтернативные источники.

— Он назвал меня «молокососом», — не удержался и вставил Хайбара, но под тяжелым взглядом Яги — в этот раз без очков, открывающим маленькие, колючие глаза — тут же умолк, словно подавился воздухом.

— Сасаки-сенсей — консерватор. Он преподает историю так, как её утвердили пятьдесят лет назад Совет старейшин, — Яга перекусил нитку зубами и наконец посмотрел на них. В его взгляде не было гнева, скорее усталая констатация факта. — Но я не он. Мне плевать на ваши трактовки эпохи Хэйан, будь они хоть трижды верны. Меня волнует только то, сможете ли вы выжить, когда история закончится и начнется практика. Когда вместо споров вам в глотку вцепится реальность.

Он встал, небрежно бросив куклу-лягушку на пол. Та, коснувшись досок, вдруг дернулась, надулась, увеличиваясь в размерах, и встала на задние лапы, скаля ряд неожиданно острых для плюшевой игрушки зубов. Хайбара тихо ойкнул.

— Тема занятия — барьеры, — объявил Яга, игнорируя рычание своего творения. — Основа выживания. Если вы не умеете ставить «Завесу» (Тобари) — вас заметят обычные люди, и проблем станет больше. Если вы не умеете ставить щит — вас убьют. Всё предельно просто.

Он прошелся вдоль ряда студентов, заложив руки за спину.

— Нанами, Хайбара — вы первый курс, но основы вам уже давали. Сато... — он остановился напротив Авитааль, нависая над ней темной скалой. — Твои документы говорят, что ты специализировался на барьерах и считался подающим надежды теоретиком. Твоя амнезия говорит, что ты чистый лист. Проверим, что из этого перевесит.

— Задача, — Яга указал подбородком на куклу-лягушку, которая начала боксировать с тенью, разогреваясь. — Создать простейший защитный барьер. Сферический или фронтальный — на ваш выбор. Главное условие: удержать прямой удар Проклятого Трупа. Начинайте.

Следующие полчаса превратились в сюрреалистичный цирк, где жестокий дрессировщик выпустил на арену медведей, забыв предварительно научить их кататься на велосипеде

Первыми под раздачу попали первокурсники и в частности — Хайбара.

— Хайбара! — рявкнул Яга, когда плюшевая лягушка, двигаясь с пугающей скоростью пушечного ядра, нанесла размашистый апперкот.

Ю, полный энтузиазма и слепой веры в свою звезду, выставил руки вперед, пытаясь сформировать щит из чистой, необработанной энергии. У него получилось создать нечто похожее на дрожащее, мутное желе. Кулак проклятого трупа прошел сквозь эту субстанцию, как раскаленный нож сквозь подтаявшее масло, и Хайбара, описав красивую дугу, отлетел на страховочные маты, глухо охнув при приземлении.

— Слишком много эмоций, слишком мало структуры! — отчеканил Яга, даже не поморщившись. — Энергия — это не вода, которую ты в панике выплескиваешь из ведра на пожар. Это глина. Лепи её, придавай форму!

Нанами был следующим. Он вздохнул с видом мученика, которому недоплачивают за вредность производства, и встал в стойку. Когда лягушка прыгнула, перед Кенто возникла плоская, полупрозрачная стена, сверкающая, как стекло. Она была угловатой, скупой, без единого лишнего джоуля затраченной энергии — прямо как характер самого Нанами. Лягушка врезалась в барьер, стена пошла паутиной трещин, жалобно звякнула, но выстояла.

— Неплохо, — скупо кивнул Яга. — Но ты защищаешь только фронт. Что будешь делать, если атака пойдет с фланга или со спины?

— Уйду с работы пораньше, пока меня не окружили, — пробормотал Нанами себе под нос, опуская дрожащие от напряжения руки.

— Сато. Твоя очередь.

Авитааль вышла в центр зала.

Лягушка-качок подпрыгивала на месте, перенося вес с лапы на лапу, как заправский боксер тяжеловес. Её пуговичные глаза смотрели безжизненно, но намерения читались ясно: «Я выбью из тебя всю дурь вместе с завтраком».

Авитааль смотрела на неё с ленивым интересом. В её голове всплыли страницы из тех книг, что дал Яга. «Страница 48, параграф 3. Барьер — это не стена, это отказ пространства пропускать инородный объект. Концентрация проклятой энергии должна быть равномерной, форма — геометрически стабильной».

В её сознании вспыхнула схема. Гексагональная кристаллическая решетка. Шестифазный лёд. Самая стабильная форма в природе из ныне существующих. Каждый узел поддерживает соседний, распределяя нагрузку по всей поверхности. Идеальная геометрия. Сфера, состоящая, по сути, из сотовой структуры — описанная в главе о «Рациональном распределении ударной нагрузки» из той же книги про барьеры — должна была стать идеальным конструктом для её нынешних, жалких крох силы.

Ей нужна была структура, как и говорил Яга. Ей нужно было придать форму этой чужеродной, грязной глине.

Она прикрыла глаза на долю секунды, отсекая лишние звуки.

Лягушка сорвалась с места. Плюшевый кулак, набитый тяжелой проклятой энергией Яги, летел прямо в солнечное сплетение, намереваясь сломать ребра.

Авитааль не стала делать пассов руками или выкрикивать пафосные названия техник, как в аниме. Она просто подняла ладонь, развернув её вперед, и выпустила энергию, зачерпнув из своего скудного резерва, жестко приказывая ей застыть в строго заданной координатной сетке.

Воздух перед ней сгустился.

Авитааль ощутила, как энергия не потекла, а рванула по жилам, словно кислота. Резкая, выжигающая боль прошила грудную клетку и ударила прямо в солнечное сплетение. Будто раскаленные колья вонзились под кожу. Она смогла сдержать гримасу боли, лишь судорожно, со свистом вздохнув через нос. По спине, под формой, скатилась холодная капля пота.

Это не было похоже на «стекло», как у Нанами, или «желе», как у Хайбары. Вокруг Авитааль, с тихим, звенящим звуком, похожим на лопнувшую струну, мгновенно выросла сфера. Она была полупрозрачной, но отливала глубоким, холодным сапфирово-синим цветом. Если присмотреться, поверхность сферы не была гладкой. Она состояла из множества идеально подогнанных друг к другу шестиугольников, мерцающих, как грани драгоценного камня.

БАМ!

Удар лягушки пришелся ровно в центр одной из граней и как раз в тот момент, когда Авитааль медленно, с трудом сдерживая дрожь, коснулась ладонью живота, восстанавливая дыхание.

Обычно барьеры гасят инерцию, пружиня и прогибаясь под ударом, как батут. Барьер же Авитааль не прогнулся ни на миллиметр. Он был жестким, как скала, и абсолютным, как закон гравитации. Вся кинетическая энергия удара не поглотилась, а мгновенно отразилась обратно, умноженная жесткостью конструкции.

Раздался противный, сухой хруст — в плюшевой лапе что-то треснуло, вероятно, деревянный каркас или сам сустав куклы, — и лягушку отбросило назад с такой силой, словно она врезалась в бетонную стену на полном ходу экспресса. Проклятый труп кубарем покатился по татами, смешно и жалко дрыгая конечностями, пока не замер у ног Яги.

В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Хайбары.

Барьер медленно истаял, распадаясь на синие искорки, похожие на пыль, а Авитааль так и осталась стоять, прижимая ладонь к солнечному сплетению и комкая ткань на форменной куртке. Дыхание перехватило. Это не было «мастерством» в человеческом понимании — это была судорога силы, которая едва не вывернула её наизнанку.

— Сато? — Яга подошел ближе, хмурясь. — Ты в порядке? Ты побледнел.

— Просто... — Авитааль сглотнула комок в горле, чувствуя, как в груди всё ещё пульсирует тупая, ноющая боль. — Слишком сильно сконцентрировался. Кажется, переборщил с внутренним давлением. Каналы... Непривычны.

— Ого... — выдохнул Хайбара, глядя на Авитааль с благоговейным восхищением, словно на божество. — Это было... Круто! Семпай, это было невероятно!

Во взгляде Нанами читалось глубокое уважение, пополам с обеспокоенностью врача, видящего пациента, скрывающего симптомы.

Яга хмыкнул задумчиво, после чего подошел к поверженной кукле, поднял её за здоровую лапу и ощупал поврежденную конечность.

— Ты сломал ей каркас, — констатировал он, поднимая взгляд на Авитааль. По глубокой складке на лбу было видно, что он серьезно озадачен, пусть само лицо выражало почти ничего. — Твой барьер... Он не поглощает удар, как учат в классической школе. Он его отражает. И структура... Я не слышал, чтобы ты произносил слова Завесы.

— Я не помню слов, сенсей, — Авитааль медленно опустила руку, стряхивая с пальцев остатки липкой «грязной» энергии. — Я помню только формулу.

Яга помолчал, обдумывая ответ.

— Неплохо, — наконец произнес он, и это прозвучало как высшая похвала. — Обычно барьеры делают гибкими, чтобы они не лопнули от перенапряжения. Твой же... Если бы удар был сильнее, он бы не прогнулся, а разбился вдребезги. Это рискованно.

— Значит, нужно сделать его таким прочным, чтобы удара сильнее не нашлось, — парировала Авитааль, выдавливая из себя лёгкую, вымученную полуулыбку, чтобы это не выглядело как звериный оскал боли.

Яга хмыкнул. Кажется, дерзкий ответ ему понравился больше, чем смирение.

— «Основы барьеров» тебе не нужны, Сато. У тебя интуитивное понимание структуры, близкое к академическим формулам, но слишком жесткое исполнение и никакой гибкости в основе. С другой стороны... Это уровень твердого второго ранга.

Он небрежно кинул сломанную лягушку в угол, где уже валялась пара разорванных манекенов.

— Перерыв десять минут. А потом — физподготовка. Надеюсь, твои мышцы помнят столько же, сколько твоя интуиция, потому что на татами я буду бить не куклой. Я буду бить сам.

Авитааль тихо выдохнула через рот. Драконье эго было удовлетворено: она не опозорилась перед плюшевой игрушкой — а это было самое главное.

— Поразительно! — Хайбара подскочил к ней, как только Яга отошел к журналу посещаемости. — Семпай, это было похоже на фокус! Никакого давления, никакой видимой ауры, а потом — БАМ! И непробиваемый барьер! Научите меня так же? Пожалуйста!

— Тебе не понравится учебник, Хайбара, — хмыкнула Авитааль, чувствуя, как ноги становятся ватными, но она держала спину ровно исключительно на топливе из собственной гордости. — Там слишком много синусов, косинусов и скучной геометрии.

— Я готов страдать ради математики, если она позволяет ломать руки проклятиям! — пафосно объявил парень, сжимая кулаки.

Нанами подошел ближе, его взгляд был задумчивым.

— Для такой точности нужен невероятный контроль. Вы выглядите уставшим, Сато-сан. Такова цена за этот фокус?

— Цена за то, что я проснулся в пять тридцать под тайваньскую попсу, Нанами-кун, — отрезала Авитааль, не желая вдаваться в подробности своей физиологии. — А теперь, если никто не против, я бы хотел посидеть в стороне эти великолепные десять минут до того, как нами будут протирать пол до блеска.

Она отошла к скамейке и опустилась на неё, чувствуя, как внутри всё мелко дрожит от истощения.

***

12:00. Физическая подготовка.

Если барьеры были игрой разума и математики, то спарринг с Ягой Масамичи обещал быть проверкой на прочность костей и уже личной проверкой Авитааль на актерское мастерство: способна ли она играть свою роль до конца, и дадут ли ей в финале «Оскар» за представление, что она должна была сейчас разыграть.

«Сато Такаши» по легенде имел потенциал среди барьеристов за свою усидчивость, аналитический склад ума и терпение, а значит, многого от него ждать в физической подготовке не стоило. Он был «мозгом», а не «мышцами».

Авитааль мысленно недовольно цокнула языком, борясь с последствиями ранней магической нагрузки.

Зал был тем же, но атмосфера изменилась, став более жесткой. Теперь здесь не было места игрушкам. Яга снял верхнюю часть формы техникума, оставшись в простой черной футболке, открывающей мощные, перевитые жилами руки. Он выглядел как танк, решивший прогуляться по песочнице.

— Без проклятой энергии, — скомандовал он. — Только чистый рукопашный бой. Я хочу видеть вашу базу. Реакцию, баланс, умение падать и вставать.

Авитааль стояла в шеренге между Нанами и Хайбарой, чувствуя себя лишней деталью в этом механизме.

— Кто первый? — Яга обвел их тяжелым взглядом.

— Можно я? — Хайбара, вечный оптимист с напрочь отсутствующим инстинктом самосохранения, шагнул вперед.

Через три секунды он уже летел через бедро Яги, описывая в воздухе красивую дугу, и приземлился на татами с звучным, мокрым шлепком и красноречивым «ауч!».

— Высоко летел, — философски прокомментировала Авитааль, наблюдая за траекторией.

— Больно падал, — меланхолично отозвался Нанами.

— Следующий.

Нанами продержался дольше. Он действовал расчетливо, не лез на рожон, блокировал удары и держал дистанцию. Но Яга был опытнее, тяжелее и просто сильнее. Короткая подсечка, жесткий захват, и Нанами оказался прижат лицом к полу, заломив руку.

— Сато.

Авитааль шагнула на татами. Доски скрипнули, словно предупреждая: «Не спались».

В теле человека, который считался магом второго ранга с амнезией, она чувствовала себя пилотом сверхзвукового истребителя, которого заставили управлять ржавым трехколесным велосипедом. И задача была не просто ехать, а ехать так, чтобы все поверили, будто она впервые видит педали, но при этом отчаянно старается не упасть и не разбить себе нос.

Яга не стал ждать поклона. Он двинулся вперед — для человека быстро, мощно, для неё же — возмутительно, оскорбительно медленно. Его кулак, прямой и честный, как удар молотом, летел в челюсть.

Инстинкты взвыли сиреной.

«Уклониться влево. Сделать подсечку под опорную ногу. Ударить в открывшуюся печень. Сломать».

«Нет, — мысленно скомандовала себе Авитааль. — Мы играем драму "Бедный студент"».

Она дернулась. Слишком резко. Это была попытка изобразить панический уворот, но тело среагировало быстрее, чем требовала роль «неуклюжего амнезийника». Чтобы компенсировать эту предательскую сверхчеловеческую прыть и не выдать себя, ей пришлось импровизировать на ходу, ломая собственную инерцию.

Вместо чистого ухода в сторону, она намеренно, с усилием воли, запуталась в собственных ногах. Левая ступня зацепилась за правую лодыжку. Гравитация, эта бессердечная сука, сделала остальное. Авитааль рухнула на пол, пропуская кулак Яги в миллиметре от своего носа. Ветер от удара взъерошил челку.

— Уа-а! — выдавила она из себя испуганный вскрик, достойный лучшей актрисы погорелого провинциального театра, и для верности проехалась лицом по шершавому татами.

— Встать, — голос Яги звучал не столько сердито, сколько глубоко озадаченно.

Авитааль поднялась, потирая покрасневший нос. Глаза пришлось заставить слезиться, вызывая раздражение слизистой.

— Простите, сенсей. Ноги... Они как будто не мои. Я вижу удар, мозг понимает, что делать, но тело делает что-то своё, совершенно идиотское.

— Я вижу, — буркнул Яга, щурясь. — Ещё раз.

Следующие двадцать минут превратились в гротескный балет, билеты на который распродали только потому, что на нём обещали бесплатную выпивку и зрелище публичного унижения. Авитааль устроила настоящее шоу под названием «Хроники Рассинхронизации».

Яга проводил подсечку. Авитааль подпрыгивала, но в полете «вспоминала», что амнезийные студенты так не делают — да и обычные люди на полтора метра вверх с места не прыгают, — и начинала нелепо махать руками, словно поломанная ветряная мельница в ураган, после чего приземлялась на пятую точку с глухим, болезненным стуком.

Яга шел в захват. Авитааль позволяла себя схватить, подавляя желание вывернуть ему кисть, но тут же начинала вырываться с хаотичной, бессмысленной энергией пойманного в сеть тунца, «случайно» наступая учителю на ноги тяжелыми ботинками и тычась локтем куда попало, кроме болевых точек.

Это было невероятно утомительно.

Сдерживать силу было сложнее, чем использовать её на полную катушку. Каждое падение приходилось математически просчитывать: упасть больно, чтобы выглядело правдоподобно, но не сломать никому ничего важного. Каждый перекат или случайный уворот должен был быть выверен с точностью до миллиметра, замаскированный под панику.

Она была ветошью, которую швыряло по залу, но ветошью с глазами, в которых горел фальшивый огонь преодоления и упрямства.

Очередной бросок Яги отправил её в полет через бедро. Авитааль на секунду расслабилась, позволяя инерции сделать своё дело, и с громким хлопком распласталась на спине. Потолок додзё качнулся перед глазами.

— Достаточно, — выдохнул Яга, вытирая пот со лба. Он выглядел более уставшим от созерцания этого позора и попыток понять, что не так с этим студентом, чем от самой физической нагрузки.

Авитааль осталась лежать, раскинув руки звездой и показательно тяжело, с хрипом дыша. Нанами и Хайбара смотрели на неё сверху вниз, как на жертву ДТП.

— Вы живы? — с сомнением спросил Хайбара, склонив голову набок.

— Я познаю дзен через боль и унижение, — прохрипела Авитааль, глядя в потолок. — Пол — мой единственный надежный друг в этом мире. Он всегда ловит меня, когда я падаю. И никогда не задает глупых вопросов.

Нанами фыркнул.

— У вас странные рефлексы, Сато. Вы реагируете мгновенно, начало движения идеальное, но вектор... Хаотичен. Словно ваш мозг отдает приказ бежать направо и убивать, а мышцы решают, что сегодня отличный день, чтобы споткнуться и умереть слева.

— Последствия травмы головы, полагаю, — Авитааль села, изображая головокружение и хватаясь за висок. — Сенсей Яга, как я справился? Есть надежда?

Яга посмотрел на неё тяжелым, сканирующим взглядом.

— Ты ужасен в рукопашном бою. Твоя координация на уровне новорожденного жеребёнка на льду. Но... — он помолчал, подбирая слова, явно сбитый с толку. — Ты ни разу не позволил нанести себе прямой, акцентированный урон. Ты падал сам, прежде чем я успевал ударить по-настоящему. Это либо феноменальная трусость, возведенная в абсолют, либо какой-то извращенный вид интуиции выживания. Свободны. Обед.

***

Обед прошел в тумане, состоящем из пресного риса и жесткой свиной котлеты. Авитааль ела с обыденным безразличием, механически работая челюстями, не обращая внимания на вкус — на языке всё ещё плескался остаточный, металлический след «грязной» энергии, который сводил судорогой живот. Ей эта еда не сильно симпатизировала ни своим цветом, ни консистенцией — настоящей энергии в ней было минимум, как в картоне. Но «Сато Такаши» был человеком, причем живым и растущим, а им буквально десять минут назад протирали полы тренировочного зала, так что калории были нужны.

Нанами ел молча, аккуратно, педантично раскладывая овощи по цветам. Хайбара же болтал за троих, периодически поглядывая на «семпая» с нескрываемым благоговением.

— Сато-семпай, вы правда ничего не помните про техники? Даже про то, как драться?

— Хайбара, — прервал его Нанами, не поднимая глаз от тарелки. — Дай человеку поесть. Видишь, у него стресс. Он жует бумажную салфетку.

Авитааль замерла, осознав, что вместе с последним куском хлеба действительно начала задумчиво, с хищной методичностью пережевывать салфетку. Она невозмутимо проглотила комок бумаги. Целлюлоза. Полезно для пищеварения.

— Адаптация, — многозначительно произнесла она, поднимая указательный палец вверх. — Организм требует странного. Нехватка клетчатки.

***

14:00 Анализ проклятой энергии.

Кабинет для теоретических занятий был плотно зашторен, создавая атмосферу спиритического сеанса. В полумраке на столе стояли три одинаковые картонные коробки.

— Задача на чувствительность и восприятие, — голос Яги звучал из темного угла, где он снова шил какую-то плюшевую жуть. — В одной из коробок спрятан проклятый предмет низкого уровня. В двух других — пустышки. Вы должны определить источник излучения, не используя глаза и касания. Только чистая сенсорика.

— Основы обнаружения, — кивнул Нанами, становясь серьезным. — Сконцентрировать энергию в глазах, но не для зрения, а для восприятия остаточного следа...

«Ску-у-ука», — мысленно протянула Авитааль, подавляя зевок. Это не требовало концентрации. Это просто воняло.

Для дракона проклятая энергия в коробке фонила чем-то гнилостным, маслянистым, похожим на протухшую воду в болоте, и этот «запах» проникал не в нос, а сразу в мозг, вызывая легкую тошноту. Ко всему прочему, она прекрасно видела, как от левого ящика поднимается тошнотворное, грязно-фиолетовое марево, похожее на ядовитый дым, который сочился сквозь картон.

Но «Сато Такаши» не мог просто подойти и ткнуть пальцем. Это было бы слишком просто. Нужно было шоу. Нужна была драма преодоления и раскрытия скрытых талантов.

— Хайбара, — скомандовал Яга.

Ю напрягся. Вокруг его глаз заплясала слабая, нестабильная аура. Он долго водил руками над коробками, хмурился, потел, словно разминировал бомбу.

— Эм... Средняя? — неуверенно предположил он, тыкая пальцем в небо.

— Не гадай, — отрезал Яга. — Ошибка может стоить жизни. Нанами.

Кенто справился быстрее и профессиональнее. Его подход был методичным и холодным. Он исключил левую коробку почти сразу, затем, немного помедлив, указал на правую... То есть на ту, что была слева от него.

— Здесь. Фон нестабильный. Ощущается как легкое покалывание на кончиках пальцев.

— Верно, — кивнул Яга. — Теперь ты, Сато. Я перемешаю.

Учитель быстро, с ловкостью наперсточника, переставил коробки местами.

Авитааль вышла вперед. Она знала, где предмет. Он теперь лежал в центральной коробке. Он фонил старой, застоявшейся кровью, что была смешана с ароматом жженой шерсти и чего-то давно разложившегося.

Но просто показать на него было бы скучно.

«Включаем режим гениального идиота с уникальным даром», — скомандовала она себе.

Авитааль закрыла глаза. Она вытянула руки вперед, растопырив пальцы.

— Я ничего не вижу, — пробормотала она, и голос прозвучал глуше и таинственнее, чем планировалось. — Темнота... Но...

Она начала медленно, с грацией лунатика, двигаться вдоль стола. Проходя мимо пустой коробки, она качнулась. Возле коробки с проклятым предметом она резко остановилась и дернула головой, втягивая воздух ноздрями, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Запах... — прошептала она, склонив голову к плечу. — Это не покалывание, Нанами. Это... вкус?

Она наклонилась к коробке, почти касаясь её носом.

— Кислое... Как желчь. Или лимон, который гнил в выключенном холодильнике полгода. И... Привкус ржавчины на языке. Оно здесь.

Она драматично, с театральным эффектом хлопнула ладонью по крышке центральной коробки.

— Точно здесь!

Яга подошел и открыл её. Внутри лежал ржавый гвоздь, густо обмотанный чьими-то черными волосами.

— Синестезия? — Яга приподнял бровь, игла в его руке замерла в воздухе. — Ты воспринимаешь проклятую энергию через смешение чувств? Вкус, запах?

— Кажется, да, — Авитааль открыла глаза и моргнула, изображая искреннее удивление собственным успехом. — У меня во рту отчетливый привкус металла и плесени. Это нормально, сенсей? Или мне снова нужно в медпункт, пока я не начал слышать цвета?

— Это редкая особенность, — Яга выглядел почти заинтересованным, что для него было высшей степенью эмоций. — Многие сенсоры высокого уровня описывают энергию через запах или звук. Это говорит о глубокой, инстинктивной связи, минуя логический анализ мозга. Для амнезиака это... Чертовски удобно.

Хайбара смотрел на неё с открытым ртом, забыв моргать.

— Сато-семпай, вы чуете проклятия носом? Вы как ищейка!

— Я предпочитаю термин «интуитивный детектор», — важно поправила Авитааль, скрывая кривую ухмылку. Оскар за «Лучшие спецэффекты восприятия» был у неё в кармане, хотя её организм предпочел бы вымыть рецепторы с мылом. Дважды. И прополоскать рот спиртом.

***

16:00 Физическая подготовка. (Часть 2).

Если кто-то наивно полагал, что утреннее избиение было концом мучений, то он плохо знал садистский учебный план Токийского магического колледжа.

Вторая тренировка проходила на открытом стадионе под моросящим дождем. Вовремя.

— Маг должен уметь бегать, — философски заметил Яга, стоя под зонтом с секундомером. — Если вы не можете победить проклятие, вы должны убежать от него достаточно быстро, чтобы успеть доложить старшим, прежде чем вас съедят. Дистанция — 10 километров. Темп — средний. Марш.

— Десять?! — ужаснулся Хайбара, но побежал, сверкая пятками.

Нанами молча пристроился в ритм, его лицо выражало вселенскую скорбь.

Авитааль, точнее Сато Такаши, побежала следом, проклиная всё на свете в виде трёхэтажного, от которого у людей культурных вянут уши, а некультурные — пополняют словари.

«Адаптация», — напомнила она себе, чувствуя, как дождь мочит волосы. — «Ты — студент, который только недавно вышел из комы. Тебе должно быть тяжело. Тебе должно быть плохо».

Первые три километра она бежала нормально, держась за спиной Нанами. Тело работало как часы, мышцы радостно отзывались на нагрузку, требуя больше скорости. Драконья выносливость давала о себе знать. Это была проблема. Слишком легко. Слишком профессионально. Слишком нечеловечески.

На пятом километре Авитааль решила, что пора включать второе дыхание актерского мастерства.

Она начала искусственно сбивать дыхание, дыша ртом. Сделала вид, что у неё колет в боку.

— Черт... — прохрипела она, хватаясь за правый бок и сгибаясь. — Моя... Селезенка... Она пытается... Эмигрировать из организма...

— Дыши носом, Сато-семпай! — крикнул Хайбара, который, несмотря на жалобы, бежал бодро, как неутомимый щенок лабрадора. — Два вдоха, два выдоха! Ритм!

— Легко тебе... Говорить... — Авитааль намеренно сделала шаг шире, споткнулась на ровном месте, но удержала равновесие, превратив падение в странный, ломаный прыжок пьяного кенгуру. — Мои ноги... Они забыли... Что они пара...

Нанами, пробегая мимо, бросил на неё косой взгляд.

— Ваш пульс ровный, Сато. Вы даже не покраснели. Дыхание сбито искусственно.

«Проклятая внимательная блондинка», — подумала Авитааль. Кенто был слишком наблюдателен для своего блага.

Нужно было вспотеть. Срочно. Иначе легенда рассыплется.

Авитааль напрягла внутренние резервы, разгоняя метаболизм усилием воли. Это был тонкий контроль тела — заставить поры открыться, нагреть кровь. Через минуту по её лицу действительно потек пот, смешиваясь с дождем, а кожа приобрела нездоровый пунцовый оттенок.

— Вот теперь... Верю... — выдохнула она, догоняя Нанами и действительно чувствуя легкое головокружение от манипуляций с давлением. — Я умираю, Кенто. Скажи моей золотой рыбке... Которой у меня нет... Что я любил её...

— Меньше болтовни, больше кислорода мозгу, — сухо ответил Нанами, но чуть сбавил темп, позволяя «умирающему» третьекурснику держаться рядом. В этом жесте была скрытая забота.

На финише Авитааль выдала гран-при своей программы. Она не просто остановилась. Она пересекла черту и с кинематографичным, полным трагизма стоном рухнула на мокрую траву, раскинув руки и ноги звездой.

— Свет... Я вижу свет... — прошептала она, глядя в серое небо. — А нет, это прожектор. Черт, он слепит.

Яга нажал кнопку секундомера. — Время приемлемое. Сато, ты жив?

— Физически — да. Морально — я уже пишу жалобу в профсоюз магов и в ООН, — простонала Авитааль, не двигаясь и наслаждаясь прохладой земли.

— У магов нет профсоюза, — заметил Яга.

— Значит, я его создам. И первым пунктом в уставе будет полный запрет на бег после обеда под угрозой проклятия.

Яга спрятал улыбку в уголках губ — хотя, возможно, это была просто нервная судорога.

— Вставай. Ты третий курс, а ноешь больше, чем первогодки. Но выносливость у тела есть, этого не отнять. Твоя проблема — в голове. Ты тратишь слишком много сил на жалобы и лишние движения.

Авитааль села, вытирая грязь со лба рукавом. Она чувствовала себя прекрасно, готовая пробежать еще столько же раза три, но внешне выглядела как выжатый лимон, пропущенный через мясорубку.

— Я работаю над этим, сенсей. Адаптация требует жертв. В данном случае — моего достоинства и чистой формы.

Нанами протянул ей бутылку с водой.

— Неплохо держались, семпай. Для человека с расстройством координации вы удивительно живучи.

— Спасибо, кохай, — Авитааль приняла воду с видом королевы в изгнании. Или, если быть более точным, императрицы. — Завтра я буду лучше. Или умру, пытаясь. Но скорее всего, просто заставлю вас нести меня на носилках, как падишаха.

День подходил к концу, но самое сложное, как оказалось, было впереди.

***

Общежитие Токийского магического колледжа в этот вечер больше напоминало привокзальную площадь в час пик, чем тихую обитель будущих защитников человечества от проклятий всё того же человечества.

Авитааль стояла под душем на третьем этаже, пытаясь смыть пыль тренировочного плаца и остаточный, липкий запах чужой проклятой энергии с кожи. Она чувствовала, как мелко, но настойчиво дрожит кафельный пол под её ногами. Вибрация была ритмичной, наглой и навязчивой — внизу, в гостиной второго этажа, «Двое из ларца» явно решили, что законы физики и акустики на «Сильнейших» не распространяются.

Она прикрыла глаза и посчитала до десяти. Не помогло. Снизу дошел нестройный хохот и звуки, подозрительно напоминающие полёт тяжелой мебели.

Нанами и Хайбара на первом этаже, вероятно, уже смирились или надели промышленные беруши. Но у Авитааль, чьи чувства были обострены до предела драконьей природой, каждый «бум» отзывался зудом под чешуей, которой формально не было, и острой болью в барабанных перепонках.

Она выключила воду, вытерлась, с раздражением натянула серую футболку со спортивными штанами и вышла в коридор.

Пора было внести ясность в расписание «тихого часа».

Тот факт, что за неё поручился клан Годжо — семья того белобрысого «пуделя», обожающего сладости и хаос, — делал ситуацию еще более ироничной. Да, Авитааль ясно осознавала то, что она идёт буквально в пасть к тигру, в логово двух сильнейших магов современности.

Но покой, как оказалось, был важнее инстинкта самосохранения.

***

Когда она спустилась на пролет ниже, то столкнулась с Сёко Иэйри. Та стояла у открытого окна, меланхолично глядя на ночной сад и выпуская в форточку тонкую струю сигаретного дыма. Выглядела она так, будто её личный лимит человеколюбия был исчерпан ещё во время обеда прошлого года.

— Ты тоже в восторге от концерта? — коротко спросила Авитааль, останавливаясь рядом.

Сёко медленно повернула голову, стряхнув пепел.

— Я в полном, Сато. Полнейшем. Сатору и Сугуру вернулись с миссии три часа назад и решили, что лучший способ сбросить стресс — это устроить чемпионат по Mario Kart на громкости, от которой у проклятых трупов случается обширный инфаркт миокарда. Если ты идешь их убивать — я помогу спрятать тела. Могу даже оформить это как «внезапное самовозгорание на почве идиотизма». У меня есть доступ к моргу.

— Справка мне пригодится, — кивнула Авитааль и решительно направилась к двери общей комнаты, откуда доносились вопли раненого бизона.

К той же двери, но с другой стороны, подходили так же не спеша двое — Нанами Кенто с видом человека, что готовится морально к военным преступлениям, одетый в идеально застёгнутую пижаму, и Хайбара Ю. Последний выглядел, как могла заметить Авитааль, обычно: со светом в глазах, но в этот раз — с лёгким шлейфом нервного тика.

— О, вам тоже нравится этот дивный вечер? — Авитааль скептически приподняла бровь.

— Не помогают даже беруши, — с видом великомученика проговорил Нанами, морщась от очередного взрыва восьмибитной музыки. У Авитааль же звук проникал прямо в мозг, от чего зубы начинали скрипеть с утроенной силой.

— Значит, время напомнить о режиме в этом дурдоме.

— М-может, не стоит? — решил вмешаться неуверенно Хайбара, опасливо косясь на дверь. — Они же... Ну... Сильнейшие!

— Стоит, Хайбара. Стоит. Сила не дает права быть соседом из Ада.

Авитааль не стала стучать. Она распахнула дверь ногой — не от агрессии, а от банального прагматичного желания освободить руки на случай, если в неё полетит телевизор или чья-то голова.

Картина, представшая её взору, была достойна того, чтобы Яга Масамичи добавил ещё пару седых прядей в свою бороду.

На полу валялись пустые коробки из-под сладостей «Кикуфуку», смятые банки из-под энергетиков и фантики, количество которых хватило бы на покрытие пола в небольшом спортзале.

Один — белобрысый, в своих неизменных темных очках, которые он сдвинул на кончик носа, с ослепительно-белой шевелюрой, торчащей во все стороны как взрыв на макаронной фабрике, полулежал в кресле, по-хозяйски задрав длинные ноги на спинку дивана. Второй — с длинными черными волосами, собранными в небрежный пучок, и внимательными, узкими глазами лиса, сидел на ковре в позе лотоса, сосредоточенно вглядываясь в экран телевизора.

На приставке на максимальной громкости ревел саундтрек.

— СУГУРУ, ТЫ МУХЛЮЕШЬ! — заорал Годжо, не оборачиваясь и яростно терзая джойстик. — КТО ТЕБЯ УЧИЛ ТАК КИДАТЬ БАНАНЫ?! ТЫ ПОЗОР ШАМАНОВ!

— Господа, — голос Авитааль прозвучал как треск льда в зимней тишине, перекрывая шум. — Я, конечно, понимаю, что у «Сильнейших» нет режима дня и совести, но на третьем этаже у людей пол вибрирует так, будто вы тут вызываете демона пятого круга через игровую приставку.

Синхронно, с какой-то пугающей хищной грацией, они обернулись. Годжо окончательно приспустил очки, и его яркие, небесно-голубые глаза, похожие на два осколка чистого неба, уставились на Авитааль.

— О-па! Сугуру, глянь, к нам пожаловал наш «спящий красавец» из Тайваня! — Годжо расплылся в широкой, издевательской ухмылке. Его глаза, обычно скрытые, сейчас весело и опасно искрились.

— Слышь, Сато... Ты странный.

Годжо Сатору выпрямился, одним текучим движением поднялся с кресла и бесцеремонно подошел ближе, нагло вторгаясь в личное пространство Авитааль. Он навис над ней, окидывая её внешность оценивающим, рентгеновским взглядом.

— Не, серьезно, — Сатору хмыкнул, склонив голову набок. — Сугуру, посмотри на его лицо. Такая ухоженность, этот взгляд, эта подводка... Сато-кун, ты уверен, что не подрабатываешь по ночам в Синдзюку? Знаешь, в тех самых клубах, где смазливые мальчики в узких костюмах наливают дорогое шампанское богатым одиноким тетушкам? У тебя прям вайб «топ-хоста» из Кабуки-тё. Ты там случайно не «Император ночи»? Сколько берешь за час?

Гето Сугуру, который до этого выглядел более-менее вменяемым, не выдержал и коротко, хрипло хохотнул.

— Сатору, это было грубо. Хотя... Спределенное сходство есть. Сато-сан, не обижайся на него. У него просто весеннее обострение круглый год, и сейчас он завидует, что его прическа выглядит как взорвавшаяся сахарная вата, а ты выглядишь как человек, который знает, что такое кондиционер для волос.

Авитааль молча смотрела на них, не моргая. В её голове пронеслась мысль о том, что этот «белый пудель» — и есть тот самый грозный представитель клана Годжо, наследник Шести Глаз. Она ощущала его силу, да, этого не отнять — она давила на пространство вокруг него, искажая воздух. Но сейчас перед ней был просто шестнадцатилетний избалованный придурок с комплексом бога и избытком энергии, вместе со своим дружком, для которых субординация — это слово из словаря, который они никогда не открывали.

Она стояла неподвижно, не ведясь на провокации.

— Закончили упражняться в остроумии? — холодно спросила она, игнорируя шуточку про квартал красных фонарей. — Я ценю твой глубокий анализ рынка эскорт-услуг Японии, Годжо-кун. Видимо, твоё элитное воспитание в клане включало в себя не только магию, но и регулярное посещение сомнительных заведений, раз ты так мастерски разбираешься в типажах и расценках. Опыт не пропьешь, верно?

Сатору на секунду осекся, моргнув. Он явно не ожидал такой подачи. Авитааль выдержала паузу, дав ему переварить ответ.

— Но я здесь не для того, чтобы обсуждать мою внешность или ваши скрытые влажные фантазии, — Авитааль сделала шаг вперед, стараясь контролировать собственный тон. — Если через пять минут из этой комнаты вылетит хотя бы еще один звук громче шёпота, я сделаю так, что ваша приставка станет частью истории. Причем древней. В виде мелких черепков.

— Ух ты, — Сатору приподнял бровь, и в его взгляде азарт сменил насмешку. — Какие мы грозные. Прям настоящий семпай проснулся. Сугуру, ты слышал? Нам угрожают расправой над священной электроникой. Мне уже бояться?

Гето многозначительно хмыкнул, слегка прищурившись, наблюдая за реакцией новенького.

После же, Годжо демонстративно вернулся обратно к дивану, с вызовом нащупал пульт и нажал на кнопку. Громкость телевизора скакнула до максимума. Музыка буквально ударила по ушам, заставляя стекла в рамах задребезжать.

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?! — прокричал Годжо, издевательски приставив ладонь к уху. — НЕ СЛЫШУ! ПОВТОРИ ГРОМЧЕ! Я СТАРЫЙ И ГЛУХОЙ!

Авитааль вздёрнула бровь, и поняла одно: слова на этих двоих не подействуют. Они — «Сильнейшие», и любые просьбы для них — лишь повод для очередного раунда шуток. И сейчас она не может заткнуть их силой, как бы ей ни хотелось впечатать их лица в пол: ей просто не хватит оставшихся крох энергии, да и раскрывать себя нельзя.

Но у неё был козырь, о котором они, почему-то, решили тактично позабыть в своем упоении безнаказанностью.

В конце концов, Яга-сенсей сам говорил: «если будут проблемы — иди ко мне». Да, это неспортивно. Да, это «стукачество». Но с драконьей точки зрения это называлось «делегирование полномочий карательного органа».

Она не стала выдергивать шнур и лезть в драку. Она просто спокойно, с достоинством развернулась и вышла из комнаты, сопровождаемая насмешливым свистом Годжо и неопределённым взглядом Гето.

Сёко, всё еще стоявшая у окна, приподняла бровь, когда Авитааль прошла мимо неё с очень целеустремленным видом.

— Куда это ты? Сдаешься?

— За тяжелой артиллерией, — коротко бросила Авитааль, не сбавляя шага. — За ядерным чемоданчиком.

Спустившись на первый этаж, она «случайно» забрела в крыло, где находились мастерские.

Ей не пришлось долго искать. Яга Масамичи как раз выходил из своего кабинета, неся в руках коробку с какими-то деревянными заготовками, видимо, для завтрашних тренировок. Вид у него был суровый, а в свободной руке он привычно сжимал свою гигантскую иглу, как скипетр власти.

— Сато? — Яга нахмурился, заметив студента. — Почему не спишь? Отбой был полчаса назад.

— Простите, сенсей, — Авитааль мгновенно переключила лицевой регистр, изобразив высшую степень виноватой растерянности и тревоги. — Я честно пытался, но... Там на втором этаже что-то страшное происходит. Годжо-кун и Гето-кун так сильно кричат и шумят, что я подумал — на них напало проклятие прямо в общежитии! Я хотел помочь, но они не открывают дверь, а звуки там такие... Словно рушатся стены. Я очень обеспокоен их безопасностью... И сохранностью несущих конструкций здания. Вдруг это одержимость?

Яга замер. Он медленно закрыл глаза и тяжело вздохнул — это был вздох человека, который надеялся хотя бы на один спокойный вечер, но Вселенная снова смачно плюнула ему в душу.

— Сато, ты... — Яга открыл глаза и посмотрел на неё, пытаясь понять, серьезно ли тот или издевается. — Ты просто пришел и сдал их?

— Сдал их? — с наигранным, кристально чистым непониманием переспросила Авитааль, хлопая ресницами. — Не понимаю, о чем вы, сенсей. Я лишь беспокоюсь о здоровье своих драгоценных кохаев. Вдруг им нужна экстренная помощь? Психиатрическая, например.

— Ну пойдем, — Яга поставил коробку на пол и хрустнул костяшками пальцев. — Проверим «безопасность» этих двоих.

Авитааль следовала за Ягой, сохраняя на лице выражение кроткого беспокойства, хотя внутри она красноречиво хмыкнула.

На втором этаже Сёко, увидев приближающегося Ягу, что держал под мышкой зажатыми два особо агрессивных Проклятых Трупа, решила мудро слиться с ближайшей стеной, став почти невидимой, но явно не намереваясь пропускать шоу, что начнется с минуты на минуту. Первокурсники же, завидев Масамичи в режиме берсерка, решили тактично отступить в сторону, подальше от эпицентра, и скрыться в спасительной темноте коридора.

Яга не стал стучать. Он просто вышиб дверь ногой. Дверь жалобно скрипнула и ударилась о стену.

В комнате в этот момент Сатору как раз завывал что-то победное, стоя на диване и размахивая руками.

— Я К О Р О Л Ь Г О Н О К! ПОКЛОНЯЙТЕСЬ МНЕ, СМЕРТНЫЕ! Я БОГ СКОРОСТИ!

Музыка оборвалась на полуслове с противным визгом, когда Яга одним точным движением раздавил пульт дистанционного управления, случайно — или нет — оказавшийся на его пути. Пластик хрустнул, как яичная скорлупа.

— КОРОЛЬ, ЗНАЧИТ? — Голос Яги прозвучал подобно грому среди ясного неба, заставляя посуду в шкафу задребезжать.

Годжо застыл в нелепой позе цапли, медленно, по миллиметру поворачивая голову. Его лицо, только что сиявшее от азарта и всемогущества, мгновенно приобрело оттенок школьного мела. Гето, сидевший на полу, попытался незаметно, по-пластунски заползти под стол, но тяжелый взгляд учителя пригвоздил его к месту, как бабочку булавкой.

— Сенсей... — выдавил Сатору, пытаясь вернуть съехавшие очки в нормальное положение. Улыбка сползла с его лица. — Мы... Мы просто проводили тактическую тренировку на скорость реакции и координацию!

— ТАКТИЧЕСКУЮ ТРЕНИРОВКУ?! — взревел Яга, шагнул вперед, и его проклятые трупы спрыгнули на пол, злобно зарычав и сверкая глазами-пуговицами. — ОТЛИЧНО! Я УСТРОЮ ВАМ НАСТОЯЩУЮ ТРЕНИРОВКУ. ПЯТЬДЕСЯТ КРУГОВ ВОКРУГ ШКОЛЫ. СЕЙЧАС ЖЕ! И БЕЗ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПРОКЛЯТОЙ ЭНЕРГИИ! БЕГОМ!

Авитааль скромно выглянула из-за широкой спины Яги. Она поймала взгляд Годжо — злой, ошарашенный, обещающий все кары небесные и земные, — и ответила ему лёгким, едва заметным поклоном и одними губами произнесла: «Спокойной ночи, сладкий». Гето решил просто изобразить смиренного послушника, которого застали за прелюбодеянием, и теперь он пытается осознать всю глубину своего падения, проклятый буддист недоделанный.

— Сато, — Яга обернулся к ней, голос его стал уже спокойнее, но всё еще вибрировал от гнева. — Иди отдыхай. Я сам проконтролирую, чтобы «проклятия» в этом корпусе больше не шумели до утра.

— Благодарю, сенсей, — ответила Авитааль самым невинным тоном и, развернувшись, не спеша пошла к лестнице.

Возвращаясь, она услышала за спиной приглушенные звуки ударов — кажется, Яга всё-таки применил свои знаменитые «кулаки любви» для закрепления воспитательного эффекта — и возмущенный, удаляющийся вопль Годжо:

— СЭНСЕЙ! ЭТО ПРЕДВЗЯТОСТЬ! ЭТО САТО НАС СДАЛ, ДА?! Я ЗНАЮ, ЭТО ОН! КРЫСА! СИНДЗЮКСКАЯ КРЫСА В ДОРОГОЙ ПОДВОДКЕ! Я ТЕБЕ ЭТО ПРИПОМНЮ!

Она слышала, как двое «Сильнейших», ворча и проклиная всё на свете, пронеслись по лестнице в сторону стадиона под строгим конвоем рычащих кукол.

Сёко подняла взгляд вверх и увидела Сато. Авитааль, стоя на лестничной клетке, едва заметно кивнула ей, как союзнику в холодной войне.

— Изящно, — прошептала Иэйри, впервые за вечер позволив себе слабую, но искреннюю улыбку. — Добро пожаловать в дурдом, Сато. Кажется, мы сработаемся.

Авитааль поднялась на третий этаж, зашла в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь, дважды повернув ключ.

В общежитии наконец воцарилась идеальная, звенящая, благословенная тишина.

— Какой-то этот первый день оказался слишком бесконечным, Запаска, — хмыкнула Авитааль, устало сползая по двери на пол и смотря на то, как тануки вальяжно развалился на её кровати, выбравшись из гнезда одеяла. Он зевнул, показывая розовый язык. — А завтра он будет ещё Бесконечнее. Во всех смыслах.

Bellum Proclamatio [ part 1 ]

А спонсор сегодняшнего дня — мигрень.

Неизвестный автор.

Вторник начался не с будильника. И даже не с того липкого, вязкого предчувствия беды, которое обычно заменяло Авитааль утренний кофе на голодный желудок, бодря лучше любого кофеина.

Вторник начался с хруста.

Громкого, наглого, чавкающего хруста, раздававшегося из недр платяного шкафа, где в теории должна была царить стерильная тишина и порядок, а на практике, как выяснилось, обосновался один наглый енотовидный зверь по кличке Запаска.

Авитааль открыла один глаз. Второй решительно открываться отказался, протестуя против реальности. По биологическим часам было не больше шести утра. До официального подъема оставалось время, которое можно было бы потратить на всё ту же медитацию с закрытыми глазами или попытку собрать себя по кускам, но имитировать сон под звуки методичного уничтожения чьей-то частной собственности было решительно невозможно.

— Если ты жрешь мою обувь, — с угрозой, от которой в другом мире дрожали бы, произнесла она в темный угол комнаты, — то я пущу тебя на воротник. Без наркоза. И буду носить с гордостью.

Хруст мгновенно прекратился. Повисла пауза, наполненная виноватым сопением. Из приоткрытой дверцы шкафа медленно показалась мохнатая морда с блестящими бусинками глаз. В зубах Запаска держал не ботинок, а блестящий, наполовину разорванный фантик из фольги, который в луче утреннего света сверкнул, как драгоценность.

Авитааль села на кровати, с силой потирая лицо ладонями. Подобие сна улетучилось мгновенно, уступив место холодной, колючей подозрительности. Сато Такаши был в этой комнате впервые, как и она сама. Авитааль собирала сумку лично, а «Мама» Мэйлин никаких конфет туда точно не клала. Драконья память не ошибается в таких мелочах.

— Откуда дровишки? — спросила она, вставая и босиком шлепая по холодному полу к шкафу.

Тануки, мгновенно оценив обстановку и поняв, что бить прямо сейчас не будут, выплюнул фантик и гордо, с видом первооткрывателя, ударил лапой по нижней полке.

Авитааль присела на корточки. Дно шкафа выглядело совершенно обычным — старая, рассохшаяся фанера, покрытая лаком, который потрескался еще до её рождения. Но если приглядеться... В самом дальнем углу был крошечный, едва заметный зазор. Она подцепила край ногтем, и потянула на себя. Фанера поддалась с тихим, жалобным скрипом, открывая тайник в нише между полом шкафа и перекрытием.

— Ого, — выдохнула Авитааль, присвистнув.

Это было не наследство Такаши. Это была самая настоящая капсула времени, привет из прошлого века. Ниша была пыльной, пахла сухой плесенью, мышами и забытыми секретами.

Внутри, словно сокровища в гробнице фараона, лежала жестяная коробка из-под датского печенья, датированная 1998 годом. Рядом громоздилась стопка журналов «Shonen Jump» за 2001 год с яркими, уже выцветшими обложками, и несколько упаковок шоколадных батончиков, срок годности которых истек тогда, когда настоящий Сато Такаши ещё ходил пешком под стол и боялся собственной тени.

— Значит, наследство от предыдущего жильца, — Авитааль брезгливо, двумя пальцами, словно держала радиоактивный изотоп, достала один батончик. Обертка была липкой от времени. Шоколад внутри, судя по весу и звуку, поседел от старости, окаменел и стал похож на кусок мела или строительной замазки. — И судя по тому, что тайник остался нетронутым, а журналы недочитанными... Жилец отсюда не выехал. Он просто не вернулся с задания.

Мрачная ирония ситуации заставила её усмехнуться. Комната у неё, оказывается, с сюрпризом, да ещё и с того света. Мертвецы оставляют свои сладости живым, как последнее напутствие.

Она посмотрела на Запаску, который с нескрываемой надеждой и слюной на морде глядел на «меловой» шоколад.

— Не вздумай. Пронесет так, что до леса не добежишь, и мне придется отмывать не только тебя, но и весь этаж.

Она захлопнула тайник, вернув фанеру на место и пристукнув кулаком. Журналы, впрочем, решила оставить на поверхности — чтиво пятилетней давности могло быть интересным антропологическим исследованием, да и картинки там были забавные.

— Ладно, мародер, — она беззлобно потрепала зверя по жесткой холке. — Ты нашел клад мертвеца. Молодец. А теперь брысь под кровать, я одеваюсь и привожу себя в рабочее состояние. Мне предстоит встреча с живыми мертвецами. Теми, что бегали всю ночь и, вероятно, сейчас злы как черти.

***

Коридор общежития был пуст и тих, но эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна, готовая лопнуть. Это было затишье перед бурей. Авитааль шла к лестнице, поправляя жесткий воротник формы, который натирал шею, и мысленно репетировала речь на случай, если её решат убить прямо на ступенях за вчерашнее предательство.

В столовой, к её удивлению, уже было людно. Ну, по скромным меркам Токийского колледжа, где студентов было меньше, чем пальцев на руках.

За одним из столов, ссутулившись над тарелками, сидели «Сильнейшие». Вид у них был... Эпически помятый.

Сатору Годжо сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула и вытянув свои бесконечно длинные ноги так, что они перегораживали единственный проход к раздаче, создавая импровизированный шлагбаум. Его знаменитые белые волосы, обычно торчащие вызовом гравитации, сейчас выглядели прилизанными от пота и ночного дождя, а затем высохшими в хаотичном беспорядке, напоминая гнездо безумной птицы. Темные очки висели на вороте футболки, открывая голубые глаза, под которыми залегли тени такой глубины, что они могли бы поспорить с макияжем самой Авитааль. Он вяло, с отвращением ковырял вилкой омлет, словно тот нанес ему личное, кровное оскорбление фактом своего существования.

Сугуру Гето выглядел чуть лучше — его пучок был перевязан заново, а спина оставалась прямой, как палка, которую он проглотил, — но аура вокруг него была тяжелой, мрачной и вязкой. Он пил черный кофе, глядя в одну точку с интенсивностью человека, планирующего геноцид, но пока не решившего, с кого именно начать — с проклятий или с преподавательского состава.

Нанами и Хайбара сидели за соседним столом, стараясь быть максимально незаметными, слиться с интерьером и притвориться ветошью. Хайбара жевал тост с видом хомяка, боящегося издать лишний звук, чтобы не привлечь внимание хищников.

Авитааль глубоко вздохнула. Избежать встречи, как бы она не хотела, не получится. Ближайший кофе, этот эликсир жизни, был только здесь.

Она прошла к раздаче, взяла поднос, кивнула сонной поварихе и, сохраняя на лице выражение абсолютного буддийского спокойствия, двинулась к своему любимому месту у окна. Путь, разумеется, лежал мимо стола «Сильнейших».

Когда она поравнялась с ними, нога Годжо — та самая, длинная и мешающая, — вдруг дернулась, окончательно преграждая путь.

Авитааль остановилась. Посмотрела на ногу. Потом на хозяина ноги.

— Доброе утро, — произнес Сатору. Голос его был хриплым, низким и пропитанным ядом такой концентрации, что им можно было травить крыс в подвалах. Он медленно поднял голову, и его небесные глаза, сейчас холодные как арктический лед, впились в лицо Авитааль. — Как спалось, Сато-кун? Кошмары не мучили? Совесть не грызла? Или у крыс нет совести, только инстинкты?

Гето медленно, с подчеркнутой аккуратностью поставил чашку на стол. Звук фарфора о дерево в тишине прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Доброе, — ровно, даже с легкой прохладицей ответила Авитааль, глядя на ногу перед собой, а затем — прямо в лицо Годжо. — Спалось изумительно. Тишина была просто оглушительной, такой бархатной и глубокой. А что, были причины для бессонницы? Я что-то пропустил?

Сатору скривился, словно съел лимон целиком вместе с кожурой. Его лицо перекосило от такой наглости.

— «Причины»... — передразнил он, растягивая гласные. — Пятьдесят кругов. Пятьдесят чертовых кругов без проклятой энергии и в компании проклятых трупов. Яга озверел. Он заставил нас бегать до рассвета, пока мои ноги не начали отваливаться и жить своей жизнью. И всё из-за одной стукаческой крысы, которая решила поиграть в «заботливого семпая».

Он убрал ногу, но тут же встал, нависая над ней. Разница в росте была не такой уж большой — точнее, её вообще не было, в этом плане они были вровень, — но давящая, распирающая аура Годжо делала его гигантом, заполняющим собой всё пространство, что Авитааль с грамотностью полоумной мастерски умудрялась игнорировать.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — прошипел он, склоняясь к её лицу так близко, что она чувствовала запах мятной жвачки и клубничного моти. — Ты нарушил неписаный кодекс общежития. Мы своих не сдаем. Никогда.

— Кодекс подразумевает взаимное уважение, — парировала Авитааль, не отступая ни на миллиметр. Она чувствовала жар, исходящий от его тела — остаточный перегрев реактора после марафона. — Я зашел к вам. Я попросил. Вежливо. Я предупредил, что если шум продолжится, будут последствия. Вы выбрали игнорировать дипломатию.

— Ты угрожал разбить приставку! — возмутился Сатору, всплеснув руками. — Это святотатство! Это плевок в душу геймера!

— Я выбрал меньшее из зол. Приставка цела, — Авитааль пожала плечами, демонстрируя чудеса хладнокровия. — А ваши ноги... Ну, считайте это дополнительной тренировкой выносливости. Яга-сенсей говорил, что маг должен уметь быстро бегать. Вчера на стадионе он нам это очень доходчиво объяснил. Вы просто закрепили материал на практике. Вам полезно.

Гето вдруг хмыкнул. Он повернулся на стуле, глядя на Авитааль с странной смесью раздражения и... Невольного интереса?

— Сатору, — тихо произнес он, потирая переносицу. — Он прав.

Годжо резко повернулся к другу, вытаращив глаза так, что они чуть не вывалились из орбит.

— Ты на чьей стороне, Сугуру?! Этот новичок нас продал! Он сдал нас Яге!

— Он зашел, — спокойно продолжил Гето, подперев щеку кулаком. — Он попросил тишины. Мы его послали. Он сказал про последствия. Мы посмеялись. — Сугуру перевел узкий лисий взгляд на Авитааль, в котором плясали чертята. — Ты ведь специально пошел к Яге с формулировкой про «беспокойство о здоровье», да? Искусно. Яга не мог проигнорировать такой сигнал, не проверив лично. Это было... Грязно, но красиво.

— Я просто заботливый семпай, — Авитааль позволила себе легкую, едва заметную улыбку — одними уголками губ, больше похожую на шрам. — А вы — мои драгоценные кохаи. Я не мог позволить вам сойти с ума в замкнутом пространстве и разрушить общежитие.

Сатору смотрел на неё, открыв рот. Его лицо прошло стадию гнева, удивления и застыло на стадии детской обиды, смешанной с невольным восхищением такой наглостью.

— «Драгоценные кохаи»... — протянул он, словно пробуя слова на вкус и находя их отвратительными. — Ты либо самый смелый суицидник, которого я видел, либо просто идиот с отшибленной памятью.

— Одно другому не мешает, — заметила Авитааль. — А теперь, если позволите, мой кофе стынет. А холодный кофе — это почти так же грустно, как ночные пробежки под дождем.

Она обошла Годжо, который так и остался стоять столбом, переваривая услышанное, и села за свой стол.

Нанами, наблюдавший за этой сценой, едва заметно кивнул ей, когда их взгляды встретились. Это было признание. Хайбара же просто показал два больших пальца вверх с поддерживающей улыбкой, прячась за широкой спиной Кенто, как партизан.

Годжо плюхнулся обратно на стул, скрестив руки на груди. Стул жалобно скрипнул.

— Бесит, — громко объявил он на всю столовую. — Он меня бесит. Сугуру, я хочу спарринг с ним. Я хочу стереть эту подводку с его глаз его же лицом об татами. Прямо сейчас.

— Яга запретил, — лениво напомнил Гето, откусывая кусок рыбы. — Сказал, что Сато ещё «нестабилен» и его каналы могут лопнуть от чиха. Если ты его сломаешь, Яга сломает тебя. А потом меня.

— Тогда я буду его доставать, — мстительно пообещал Сатору, надевая очки обратно. — Я буду его тенью. Я буду его кошмаром. Я буду самым назойливым кохаем в истории джиу-джитсу. Он сам попросит меня ударить его, лишь бы я заткнулся.

Авитааль, помешивая кофе, едва сдержала стон.

«Поздравляю, — подумала меланхолично она. — Ты выиграла битву за тишину, но объявила войну стихийному бедствию с синдромом дефицита внимания. Гениальный стратег, ничего не скажешь. Была бы тут Ванро — она бы уже валялась на полу, надрывая живот от смеха и предлагая продать билеты на это шоу».

Но, конечно, развить мысль о том, что где-то далеко находится одна ведьма магического происхождения, и мечтает расчленить её на алхимические составляющие, Авитааль не дали.

Её, если подумать, многие хотят разобрать по частям.

— Кстати, — громко крикнул Годжо, не оборачиваясь, но с явным предвкушением триумфа в голосе. — Сато-кун! У тебя спина белая!

В столовой повисла тишина. Даже звон посуды на кухне, казалось, стих. Это была шутка уровня детского сада, древняя, как сами проклятия, и настолько плоская, что об неё можно было порезаться.

Авитааль замерла. Она медленно, очень медленно опустила чашку на блюдце. Она не стала проверять спину. Она даже не дёрнулась, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Вместо этого она глубоко вздохнула, словно набираясь терпения перед общением с тяжелобольным ребенком, и медленно повернулась.

Но посмотрела она не на Годжо. Она перевела взгляд на Гето Сугуру — взгляд, полный искреннего, глубокого сочувствия и профессиональной врачебной тревоги.

— Гето-кун... — произнесла она тихо, но так, чтобы слышал каждый в этой комнате. В её голосе дрожали нотки паники. — Скажи честно... Кислородное голодание после марафона часто вызывает у него визуальные галлюцинации? Или это... — она многозначительно постучала длинным пальцем по своему виску, — ...врождённое? Дегенеративное?

Сугуру поперхнулся кофе, закашлявшись в кулак, чтобы скрыть рвущийся наружу смех.

Сатору моргнул, его ухмылка дрогнула, а брови поползли вверх.

— Чего?..

Авитааль же, не давая ему опомниться, посмотрела прямо на него. В её глазах плескалась такая безграничная, всепрощающая жалость, с какой смотрят на умалишенных, которые пускают слюни и ловят невидимых бабочек в пустой комнате.

— Конечно, Сатору-кун, — сказала она мягким, ласковым тоном, каким успокаивают буйных в отделении острых неврозов. Примерно так же, как её успокаивали санитары. — Белая. И спина белая, и потолок, и, наверное, кролики розовые вокруг летают, да? Ты главное не волнуйся так. Дыши глубже. Медицина сейчас творит чудеса, мы обязательно подберем тебе терапию. Просто... Старайся не делать резких движений головой, ладно? Мозг — орган хрупкий, особенно когда он так пострадал.

Она печально покачала головой и отвернулась к своему завтраку, бормоча себе под нос, но достаточно громко, чтобы добить:

— Бедный мальчик. Такой молодой, а уже распад когнитивных функций... Трагедия клана.

Нанами Кенто уронил вилку. Его плечи мелко тряслись в беззвучной истерике. Хайбара, не выдержав, уткнулся лицом в стол, издавая звуки, похожие на писк придавленной резиновой игрушки.

Годжо Сатору сидел с открытым ртом, глядя в спину «заботливого семпая». Его лицо медленно наливалось краской — не от стыда, а от осознания того, что его, великого и ужасного, только что публично, вежливо и с особой циничностью записали в умственно отсталые.

— Ты... — выдохнул он, хватая ртом воздух, как рыба на суше. — ТЫ!!!

— Тише, Сатору, тише, — прошептал красный от сдерживаемого хохота Гето, хватая друга за рукав, пока тот не разнес столовую и не стер Сато в порошок. — Не кричи. А то санитаров позовут. А у нас полис не покрывает лечение в палате номер шесть.

Годжо замер. Его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Он перевел взгляд с невозмутимо жующего «Сато» на хихикающего в кулак лучшего друга, а затем — на давящихся смехом кохаев.

В его голове, за доли секунды, просчитывающей траектории бесконечности, произошел сбой. Его, Сатору Годжо, будущего сильнейшего мага, только что публично, в присутствии младших по званию, диагностировали как юродивого.

И кто?

Парень с подведенными глазами и амнезией!

Вместо того чтобы взорваться, Сатору вдруг обмяк. Его лицо расслабилось, приняв выражение абсолютной, пугающей безмятежности. Он медленно поправил очки, пригладил волосы и с грацией, достойной королевской кобры, опустился на стул.

Прямо напротив Авитааль.

— Хорошо, — протянул он вкрадчиво, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. — Допустим. Я болен. Я вижу то, чего нет. Белые спины, розовых слонов, твою совесть...

Он наклонился вперед, вторгаясь в личное пространство Авитааль настолько, что она могла пересчитать его белые ресницы за темными стеклами.

— Но раз уж ты такой проницательный диагност, Сато-семпай... — он сделал паузу, и его улыбка стала похожа на оскал чеширского кота, который только что съел канарейку. — ...то ты должен знать, что больным требуется усиленное питание. Для восстановления когнитивных связей. Мозгу нужен сахар, верно?

Прежде чем Авитааль успела среагировать, длинная рука Годжо молниеносно, быстрее, чем обычный человеческий глаз мог уследить, метнулась к её подносу.

Цап.

И её идеально поджаренный тост с джемом, который она берегла напоследок как единственную радость этого утра, исчез в пасти «Сильнейшего».

Сатору откусил половину, глядя ей прямо в глаза, и начал жевать с вызывающим, громким хрустом.

— М-м-м! — промычал он с набитым ртом, разбрасывая крошки. — Вкусно! Чувствую, как мозг исцеляется! Нейроны пляшут ламбаду! Спасибо за заботу, Сато-кун. Ты настоящий друг.

Гето, наблюдавший за этим, только устало прикрыл глаза ладонью.

— Сатору... Ты сейчас не исцеляешься. Ты деградируешь. Ты только что украл еду у инвалида.

— Это налог! — возмутился Годжо, проглотив кусок не жуя. — Налог на моральный ущерб! Он назвал меня психом! Я компенсирую страдания углеводами!

Авитааль посмотрела на пустую тарелку, где ещё секунду назад лежал её завтрак. Затем перевела взгляд на Годжо, который с видом победителя дожевывал корочку.

Внутри неё дракон лениво приоткрыл один глаз, зевнул и предложил откусить этому наглецу руку. По локоть. Вместе с очками. И головой. Но Авитааль подавила свой кровожадный порыв. Бить Годжо сейчас — это как бить ребенка. Очень сильного, ядерного ребенка, который только того и добивается.

Вместо этого она медленно, с достоинством императрицы взяла со стола салфетку. Протянула руку и аккуратно, почти нежно вытерла крошку с уголка губ Годжо.

Сатору застыл, подавившись воздухом от такой фамильярности.

— Кушай, деточка, кушай, — проворковала Авитааль голосом заботливой бабушки, которая откармливает внука перед армией. — Тебе нужнее. Растущий организм, да еще и с такими нагрузками на остатки интеллекта... Хочешь, я тебе ещё и свой рис отдам? Или пожевать за тебя, чтобы не перенапряг челюсть?

В тишине столовой раздался звук удара. Это Нанами Кенто уронил голову на стол, окончательно сдавшись перед абсурдом происходящего.

— Я не могу, — глухо донеслось из-под его рук. — Я не подписывался на цирк. Я хотел стать магом, а не зрителем в зоопарке. Я хочу домой.

— Не сдавайся, Нанами! — шепотом подбодрил его Хайбара, хотя сам трясся от смеха. — Это же весело! Это тимбилдинг!

— Это не тимбилдинг, это дурдом на выезде, — простонал Нанами.

Годжо, оправившись от шока после того, как ему вытерли рот как младенцу, прищурился.

— Ты опасный тип, Сато, — констатировал он, но в голосе уже не было злости, только чистое, детское любопытство, смешанное с желанием нашкодить ещё больше. — Ты мне нравишься. Ты бесишь, но нравишься. Сугуру, мы берем его в банду?

— Мы никого никуда не берем, — отрезал Гето, вставая и подхватывая свой поднос. — Мы идем на занятия. Пока Яга не решил, что пятьдесят кругов были лишь разминкой, и не добавил еще сотню за воровство хлебобулочных изделий у больных студентов.

Он схватил Сатору за шиворот, как нашкодившего кота, и потянул к выходу.

— Эй! Я не доел! — возмутился Годжо, пытаясь ухватить со стола Авитааль ещё и миску с рисом, но Гето был неумолим.

— Идем. Сато-сан, спасибо за... Завтрак. И прости за этого имбецила. У него в роду были сороки.

— Я заметил, — кивнула Авитааль, провожая их взглядом. — Любит всё, что блестит, и постоянно трещит.

Сатору, уже в дверях, извернулся в хватке друга и показал Авитааль язык.

— Я всё равно выясню твой секрет, Крашеный! — крикнул он напоследок. — И вернусь за рисом!

Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум.

В столовой снова стало относительно тихо. Только Нанами всё ещё лежал головой на столе, медитируя на темноту, а Хайбара с восторгом доедал свой омлет, словно ничего не произошло.

Авитааль посмотрела на свой опустевший поднос. У неё украли тост. Ей обещали стать её ночным кошмаром.

Она взяла чашку с остывшим кофе и сделала глоток.

— Знаешь, Нанами, — задумчиво произнесла она, глядя в окно, где снова начинал накрапывать дождь. — Я начинаю понимать, почему в этой школе такая высокая смертность. Студенты просто предпочитают смерть общению с этими двумя.

Нанами медленно поднял голову. Его взгляд был серьезен, как никогда.

— Сато-сан. У меня есть заначка с нормальным чаем в комнате. Эрл Грей. Если выживем до вечера... Заходите. Нам нужно обсудить стратегию выживания.

— Эрл Грей? — Авитааль усмехнулась. — Звучит как план. Я принесу печенье. 1998 года выпуска, правда, но под такой разговор сойдет и оно.

— Только не говорите, что вы ограбили музей, — вздохнул Нанами.

— Хуже, Кенто. Я ограбил собственный шкаф, — с абсолютно серьезным лицом пояснила Авитааль. — Там, в недрах, под слоем пыли и чьих-то несбывшихся надежд, лежит коробка печенья, которая, судя по сроку годности, помнит премьеру «Титаника» в кинотеатрах. Я называю это «винтажной кулинарией». Говорят, шоколад, как и хорошее вино, с годами становится только... Опаснее.

— Пожалуйста, не приносите это, — с мольбой в голосе попросил Нанами. — Я слишком молод, чтобы умереть от отравления просроченными сладостями. У меня есть планы на жизнь. Я хочу дожить до пенсии, купить хлебопечку на распродаже и читать газеты в парке, кормя голубей, а не стать городской легендой о студенте, которого убил крекер из прошлого века.

— А мне можно попробовать?! — тут же вклинился Хайбара, чья любовь к риску, видимо, распространялась и на гастрономию. — Я читал, что в герметичных банках сахар превращается в кристалл вечности! Вдруг оно дарует бессмертие? Ну, или хотя бы забавные галлюцинации?

— Хайбара, — Авитааль посмотрела на него с отеческой теплотой. — Твой оптимизм достоин лучшего применения. Например, в разминировании полей. Но так и быть, если я решу, что ты мне надоел — ты получишь первый кусок.

Она взглянула на настенные часы. Стрелки неумолимо приближались к восьми утра.

— Так, — Авитааль хлопнула ладонями по столу. — По расписанию у нас сейчас «История магического мира» с тем самым Сасаки-сенсеем, который вчера чуть не лопнул от злости, как перекачанный воздушный шар.

— Вы идете, семпай? — спросил Ю, подхватывая свою сумку. — Нанами сказал, что сегодня будет лекция про период Камакура! Может, вы снова расскажете что-нибудь крутое про самураев-предателей?

— Нет, — отрезала Авитааль. — Я ценю твою веру в мои педагогические таланты, Хайбара, но я пас. Если я появлюсь на пороге его аудитории, у старика случится инсульт. А я не хочу начинать неделю с непреднамеренного убийства преподавательского состава. Это плохо скажется на моей карме. И на стипендии, которой у меня нет.

— Но это прогул! — заметил Нанами, хотя в его голосе не было осуждения, скорее — констатация факта. — Яга узнает.

— Яга — мудрый человек и он поймет, что это не прогул, — философски заметила Авитааль, закидывая сумку на плечо. — Это — тактическое отступление ради сохранения психического здоровья. И моего, и Сасаки, — поправила Авитааль. — Я не хочу брать грех на душу. Я проведу это время с пользой. Займусь самообразованием.

— В библиотеке? — с надеждой спросил Хайбара.

— В горизонтальном положении, — честно призналась Авитааль. — Но ментально я буду с вами. Буду посылать вам лучи поддержки. Через астрал.

Она подмигнула им.

— Скажите, что у меня... Мигрень. Или что я заблудился в трех соснах по дороге в корпус. Или что меня похитили инопланетяне для опытов. Учитывая мою репутацию после вчерашнего, он поверит во что угодно, лишь бы не видеть меня.

— Хайбара, если нас спросят — мы его не видели. Он ушел в астрал и не вернулся, — предложил Нанами, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но сообщнической ухмылке.

— Идеально. Я знал, что мы сработаемся. Встретимся в десять на «Барьерах». И ради всего святого, не дай Хайбаре съесть ничего с пола, пока меня не будет.

Оставив первокурсников переваривать задачи на утро, Авитааль вышла из столовой.

Коридоры школы были пустынны. Все нормальные студенты — которых тут было полтора землекопа — сидели по аудиториям. Авитааль чувствовала себя королём замка. Голодным, невыспавшимся, с макияжем наркомана, но всё ещё королём.

— Итак, — сказала она сама себе. — Восемь утра. Весь мир знаний у моих ног, но я предпочту мир пыли.

В комнату идти не хотелось — там спал Тануки, а будить зверя — даже такого маленького — было чревато. Да и Яга мог зайти с проверкой. Поэтому ноги сами понесли её в то единственное место, где в такую рань можно было спрятаться от обязательств.

***

В пятнадцать минут девятого она уже бродила между высокими стеллажами библиотеки, вдыхая запах старой бумаги и клея. Библиотекарем оказалась древняя старушка, которая спала за стойкой с открытыми глазами, напоминая мумию охранника, забытую здесь с эпохи Мэйдзи. Авитааль прошла мимо неё на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами.

— Так, что тут у нас... — она провела пальцем по корешкам. — «1000 и 1 способ изгнать духа и не умереть» — звучит оптимистично. «Анатомия проклятий для чайников» — видимо, бестселлер. «Сборник анекдотов про клан Зенин»... Ого, а вот это уже интересно.

Она вытащила тонкую брошюру без автора. Открыла наугад.

«...Глава клана Зенин однажды сказал: "Женщина-маг как морская свинка — и не свинка, и не морская". Шутка была признана неудачной после того, как ему сломали нос...»

— Хорошая книга, — одобрила Авитааль. — Жизненная.

Но искала она не это. Ей нужно было что-то про «Шесть глаз». Врага — или назойливого кохая — надо знать в лицо. И желательно — в разрезе, под микроскопом.

Она нашла нужный том на самой высокой полке, в самом жутком отдалении от основной литературы, подозрительно близко к закрытой секции, для которой она не прихватила с собой ни шпилек, ни молотка. Но рост «Такаши» позволял дотянуться.

«Шесть Глаз. Редчайший дар клана Годжо. Позволяет видеть поток проклятой энергии на атомарном уровне, минимизировать расход энергии до бесконечно малых величин и...»

— Бла-бла-бла, — пробормотала Авитааль, листая страницы. — Супер-зрение, супер-контроль, супер-эго. Ни слова о слабостях. Ну разумеется. Кто ж будет писать в официальной хронике: «Если ткнуть его в глаз вилкой, он перестанет быть таким крутым»?

Хотя, учитывая его технику Бесконечности, вилка просто не долетит. Она застрянет в апории Зенона, так и не достигнув цели.

— Ладно, «сладкий», — она захлопнула книгу, поднимая облачко пыли. — С вилкой разберемся позже. Пока что моя главная проблема — это не ты, а расписание.

***

На «Основах Барьеров» в этот раз аудитория была другой. Полигон номер четыре — открытая площадка с гравием, окруженная ритуальными столбами и лесом. Дождь, к счастью, прекратился, оставив после себя влажную, липкую духоту и туман, который стелился по земле.

Яга Масамичи стоял в центре, и вид у него был такой, словно он лично тащил этот туман на своих плечах.

Нанами и Хайбара уже были там. Хайбара выглядел помятым — видимо, история далась ему нелегко без моральной поддержки семпая, — а Нанами — стоически спокойным, как скала.

— Сато, — Яга кивнул ей, когда она подошла. — Сасаки-сенсей сказал, что ты заболел и не смог прийти на лекцию. «Воспаление хитрости», кажется, так он выразился?

— Это серьезный диагноз, сенсей, — не моргнув глазом, ответила Авитааль. — Передается воздушно-капельным путем через скучные лекции. Я решил изолироваться, чтобы не заразить энтузиазмом первокурсников. Это был акт самопожертвования.

Яга вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Вставай в строй. Сегодня мы повторяем «Тобари» — Завесу. Вчера, Сато, ты показал нам интуитивный защитный барьер второго уровня. Твоя гексагональная сфера была впечатляющей, жесткой и структурной. Но Завеса — это другое. Это не щит, это покров.

Авитааль мысленно застонала. Вчерашняя сфера далась ей легко именно потому, что это была кристаллизация — мгновенный приказ энергии застыть. Это было больно, но быстро. Как укол. Кольями, конечно, но всё ещё укол!

Завеса же требовала текучести. Нужно было представить черную жидкость, стекающую с неба. А это значило, что «грязная» энергия должна была течь по её каналам дольше. Гораздо дольше.

— Формула проста, — вещал Яга, расхаживая перед ними. — Визуализация черной жидкости, стекающей с неба. И вербальный ключ. Слова важны. Они служат якорем для вашего намерения. Повторяйте за мной: «Из тьмы тьма чернее черной...»

— Звучит как начало песни, — шепнула Авитааль Нанами. Тот лишь дернул уголком рта, сдерживая улыбку.

— «...Скверной очисти скверну», — закончил Яга. — Пробуйте.

Хайбара вышел вперед. Он набрал в грудь воздуха, вытянул руку вверх и заорал так, будто вызывал такси в час пик на оживленном перекрестке: — ИЗ ТЬМЫ ТЬМА!! ЧЕРНЕЕ... ЭМ... НОЧИ?! ОЧИСТИ... ЭТО... НУ, В ОБЩЕМ, ЗАКРОЙСЯ!

Небо над ним слегка потемнело, словно набежала маленькая тучка, и тут же рассеялось.

— Плохо, — констатировал Яга. — Ты не просишь небо, ты приказываешь ему, но без уважения.

Нанами подошел к делу с холодной расчетливостью.

— Из тьмы тьма чернее черной. Скверной очисти скверну.

Над полигоном опустился аккуратный, ровный черный купол. Не очень большой, но стабильный и плотный.

— Приемлемо, — кивнул Яга. — Сато.

Авитааль вышла в круг.

Она подняла руку к серому небу. И в тот же миг внутри неё всё сжалось в тугой, пульсирующий узел.

Проклятая энергия скопилась в солнечном сплетении, требуя выхода. Но если вчера она просто «выстрелила» ею, создав жесткую форму, то сейчас ей нужно было позволить этой дряни течь. Ощущение было таким, словно по венам пустили расплавленный свинец вперемешку с битым стеклом. Каждая секунда задержки отзывалась в теле острой, рвущей болью, от которой хотелось содрать с себя кожу вместе с мясом.

Лицо Авитааль осталось каменным — ни один мускул не дрогнул, выдавая эту внутреннюю пытку. Драконья гордость была крепче любого барьера. Но она понимала: медленно цедить энергию, создавая тонкую, изящную вуаль, как это сделал Нанами, она не сможет, это было бы равносильно медленному самоубийству. Она либо выплеснет всё разом, избавившись от боли, либо потеряет сознание от болевого шока и даже не заметит этого.

Ей нужен был мощный выброс. Быстрый. Резкий. Грубый.

Но Яга ждал этот чертов стишок.

— Э-э... — начала она уверенным, ровным баритоном, хотя легкие горели огнем, а пальцы хотелось сжать в кулак до хруста. — Из тьмы... гм... тьма, которая очень темная...

Яга поднял бровь. Нанами закрыл лицо рукой.

— ...Чернее, чем кофе в нашей столовой! — с вдохновением продолжила Авитааль, решив импровизировать на ходу, чтобы хоть как-то отвлечься от жжения в каналах, намеренно путая слова. — Скверной очисти... эту, как её... Совесть Годжо Сатору!

Она рванула энергию из себя, вкладывая в этот выброс всё желание прекратить пытку.

БУМ.

Небо не просто потемнело. Оно рухнуло вниз. Чернильная, густая тьма накрыла полигон с такой скоростью и плотностью, что у присутствующих заложило уши. Это была не просто Завеса. Это был, мать его, блэкаут. Внутри стало темно, как в желудке у кита, и холодно, как в открытом космосе.

Ну как, темно.

Авитааль всё ещё видит хорошо.

Она тяжело, но беззвучно выдохнула носом в темноте, наконец позволив себе скривиться. Боль отступила, оставив после себя лишь ноющее эхо в каналах и легкое онемение в пальцах. Избыточная плотность барьера была не демонстрацией силы, а вынужденной мерой — маскировкой её неспособности к тонкому контролю без причинения себе вреда. Грубая сила скрыла грубую работу.

— ...Сато! — голос Яги прозвучал откуда-то из темноты, приглушенный и злой. — Что это за богохульство?!

— Это авторская интерпретация! — крикнула Авитааль в темноту, специально стоя к Яге спиной, и мгновенно возвращая в голос нотки беспечности и пряча дрожащие руки в карманы. — Я же говорил, у меня амнезия! Я забыл текст, пришлось рифмовать на ходу! Зато работает! Вы же ничего не видите, правда?

— Я не вижу даже собственной руки! Сними это немедленно!

— А вот это проблема, сенсей... — пробормотала Авитааль, массируя онемевшее запястье в кармане. — Я не помню, как это выключить. Может, попробовать обратное заклинание? «Да будет свет, сказал монтёр»?

В темноте послышался глухой звук удара лба о что-то твердое. Кажется, Яга решил оформить себе поцелуй со столбом.

— Я сам, — прорычал он.

Завеса спала так же резко, как и появилась, оставив всех щуриться от яркого света.

Яга стоял, потирая лоб. Его вид выражал крайнюю степень педагогического отчаяния, смешанного с невольным уважением к объему затраченной энергии.

— «Чернее кофе»... — повторил он, глядя на Авитааль как на стихийное бедствие. — «Совесть Годжо»... Сато, ты понимаешь, что Завеса работает на намерении? Какое, к черту, намерение ты вложил в этот цирк?

— Искреннее желание, чтобы Годжо стало стыдно, — честно ответила Авитааль. — Видимо, Вселенная меня услышала. Это был очень мощный импульс.

Нанами смотрел на неё с немым вопросом: «Ты идиот или гений?». Хайбара просто тихо аплодировал.

— Вон, — махнул рукой Яга. — Обед. Видеть вас не могу. Встретимся на стадионе. И Сато... Выучи текст. Если я еще раз услышу про кофе в заклинании, я заставлю тебя пить его ведрами. Твоя проблема не в силе, а в контроле. Ты льешь энергию как из пожарного гидранта.

— Есть, сенсей! — отсалютовала Авитааль.

Уходя с полигона, она чувствовала себя почти победителем, если бы не боль в грудной клетке. Она создала барьер второго ранга, замаскировав его под идиотскую шутку. Никто не заметил, что плотность её Завесы была следствием того, что она просто не могла иначе. Все запомнили только «Совесть Годжо».

Идеальное преступление.

***

Осталось пережить ещё три занятия!

И следующее у них...

Физическая подготовка.

Снова.

— Господи, — прошептала она, глядя в небо, которое, кажется, начало проясняться исключительно для того, чтобы солнце могло лично поджарить её на медленном огне. — Если ты есть в этом мире, сделай так, чтобы у меня отвалились ноги до начала тренировки, по колени. Или пусть начнется землетрясение. Маленькое. Баллов на пять. Чисто чтобы отменить тренировку. Я даже готова пожертвовать Хайбарой на благо демоническим богам, если это поможет.

Но небо молчало, сохраняя предательский нейтралитет. Впереди маячил стадион, и, кажется, там уже кто-то был. Кто-то очень белый, очень длинный и очень шумный.

— О нет, — выдохнула Авитааль, прищурившись. — Карма за Завесу прилетела мгновенно. Экспресс-доставкой.

На беговой дорожке разминался Годжо Сатору. Он был одет в спортивную форму, которая стоила, вероятно, больше, чем дом родителей настоящего Такаши, и он улыбался, глядя прямо на неё. Улыбка эта обещала боль, унижение и, возможно, пару седых волос, если бы у неё и так не была белая шевелюра.

Её адаптация входила в фазу «Беги, Форрест, беги».

— Сато-ку-у-ун! — радостный вопль Годжо, усиленный акустикой пустого стадиона, заставил ворон на соседнем дереве в панике сорваться с веток. — А я тебя жду! Яга-сенсей сказал, что у тебя проблемы с координацией, и попросил меня, как ответственного кохая, помочь тебе с растяжкой!

Авитааль подошла ближе, стараясь, чтобы её походка выражала смесь смирения перед эшафотом и глубокого, едва скрываемого презрения к палачу. Она специально чуть шаркала ногами, имитируя усталость.

— Ответственного? — переспросила она, поравнявшись с ним и приложив руку ко лбу, словно защищаясь от сияния его самодовольства. — Яга-сенсей, должно быть, тоже начал страдать галлюцинациями. Или он просто проиграл тебе в карты желание?

Яга Масамичи стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Вид у него был такой, словно он мечтал оказаться где угодно, хоть в желудке у проклятия особого уровня, лишь бы не здесь.

— Он напросился, — коротко пояснил Яга, и в его голосе звучала вселенская усталость. — Сказал, что хочет «закрепить материал» после утренней пробежки. И что ему нужно... Как ты там выразился? «Изучить феномен ходячего недоразумения в естественной среде обитания»?

— Именно! — Сатору поправил очки, сияя, как начищенный таз. — К тому же, до меня дошли слухи, что моя совесть стала эталоном черноты для Завесы. Я был польщен! Это практически признание в любви!

— Это было предупреждение для потомков, — буркнула Авитааль, вставая в строй рядом с уже привычно скорбным Нанами и встревоженным Хайбарой, которые старались не отсвечивать.

— Не скромничай! — Годжо хлопнул её по плечу с такой силой, что Авитааль пришлось приложить усилие, чтобы не уйти в землю по колено с ровной спиной, и при этом изобразить болезненное покачивание, как от удара кувалдой. — Ну что, «Крашеный», готов глотать пыль из-под моих кроссовок?

— Сатору, — вмешался Яга, глядя на часы. — Если ты здесь, ты работаешь по общей программе. Никакой магии. Никакой Бесконечности. Только физика. Если я увижу хоть искру синего света, ты будешь мыть полы в общежитии зубной щеткой. Моей зубной щеткой.

— Пф-ф, обижаешь, сенсей! — фыркнул Годжо, начиная подпрыгивать на месте. — Я и без магии быстрее ветра! Я — сама скорость!

— Ты — сама скромность, — поправила Авитааль. — Итак, дистанция та же? Десять километров по кругу ада?

— Пятнадцать, — мстительно объявил Яга. — Чтобы выветрить дурь из некоторых голов. Марш!

И они побежали.

Если вчерашний бег был трагедией, то сегодняшний превратился в фарс с элементами психологического хоррора.

Авитааль бежала, честно стараясь держать темп умирающей улитки. Она дышала тяжело, намеренно сбиваясь с ритма, и волочила ноги, словно к каждой был привязан пушечный шар. Внутри, конечно, её драконья сущность зевала от скуки и предлагала ускориться до сверхзвуковой, но снаружи это выглядело как мучительная борьба за жизнь.

Проблема была в том, что рядом бежал Годжо.

И он не просто бежал.

Он бежал спиной вперед.

Лицом к ней.

— Ну что ты так пыхтишь, Сато-чан? — издевательски ворковал он, легко перебирая ногами и сохраняя идеальную дистанцию в полметра от её носа. — Ножки тяжелые? Дыхалка слабая? Может, тебе песенку спеть для ритма?

— Изыди... — прохрипела Авитааль, чувствуя, как начинает дёргаться глаз. Она сделала вид, что споткнулась, чтобы выиграть секунду передышки от его лица.

Ей хотелось не бежать. Ей хотелось споткнуться по-настоящему, упасть вперед и «случайно» выбить ему коленную чашечку лбом, надеясь, что её после бы не смогла вправить сама Сёко со своей Обратной Проклятой Техникой.

Но Яга смотрел.

— Не хочешь песенку? Ладно. Давай поиграем в города! Я начинаю! «А»! Амстердам! Твоя очередь!

— «М»... — выдавила Авитааль, хватаясь за бок и изображая приступ колики. — Могила...

— О, мрачненько! Мне нравится! «А»... Армагеддон!

— «Н»... Ненависть...

— «Т»... Токио!

— «О»... Отстань!

— Это не город! — возмутился Сатору, не сбиваясь с шага и даже не запыхавшись. — Ты жульничаешь! Нанами, скажи ему!

Нанами Кенто, бежавший чуть позади, лишь глубоко вздохнул, мечтая о том моменте, когда он сможет выйти на пенсию. Ему было шестнадцать, но он чувствовал себя на шестьдесят. Он бежал ровно, экономично, стараясь игнорировать тот факт, что его окружают идиоты.

К пятому километру Годжо стало скучно бегать задом наперед. Он начал нарезать круги вокруг их маленькой группы, изображая спутник на орбите планеты под названием «Сумасшедший Дом».

— Вж-ж-жух! — озвучивал он свои перемещения. — Я истребитель! Пиу-пиу! Сато, я захожу на бомбометание!

— Я сейчас сам сброшу бомбу... — прошипела Авитааль, чувствуя, как пот — на этот раз настоящий, от духоты — заливает глаза. Она действительно устала. Не физически, а морально. Сдерживать желание прихлопнуть эту белобрысую муху требовало титанических усилий воли.

И тут Годжо решил, что просто бегать — это для слабаков.

Пробегая мимо Авитааль в очередной раз, он «случайно» задел её локтем. Легонько. Но на такой скорости это должно было отправить обычного, уставшего человека в полёт на гравий.

Авитааль почувствовала движение воздуха за долю секунды до касания. Инстинкты взвыли. Тело закаленное сработало быстрее мысли.

Уклониться? Перехватить? Сломать руку? Нет. Это выдаст её. Нужно было сыграть. Сыграть так, чтобы Станиславский на том свете заплакал от умиления.

Она не стала уклоняться. Вместо этого она просто... Выключила ноги. Полностью. Расслабила мышцы.

В тот момент, когда локоть Годжо должен был коснуться её плеча, Авитааль мешком с картошкой, тяжело и неуклюже, рухнула вниз, пропуская удар над собой. Это было не падение бойца, уходящего от атаки.

Это было падение человека, у которого отказал вестибулярный аппарат.

Сатору, не встретив ожидаемого сопротивления — он рассчитывал, что Сато пошатнется, и он его «героически» подхватит, чтобы потом посмеяться над его слабостью, — потерял равновесие. Его инерция увлекла его вперед, нога заплелась за ногу Авитааль, которая «очень удачно» и совершенно «случайно» оказалась на его траектории в процессе этого обморочного коллапса.

Результат был великолепным.

Величайший маг современности, обладатель Шести Глаз и Бесконечности, с громким «Воу!» и расширенными от удивления глазами споткнулся о лежащего «инвалида» и кубарем полетел на дорожку, пропахав носом метров пять красной крошки.

Авитааль лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо.

«Десять из десяти, — подумала она, слушая звук падения тела Годжо как лучшую музыку. — За артистизм и технику исполнения. И за карму».

— Сато! — подбежал Хайбара, бледный от ужаса. — Вы живы?! Годжо-сан вас сбил!

Авитааль медленно, с трудом — наигранным — приподняла голову, моргая, словно приходя в себя после нокаута. Сатору уже вскочил, отряхиваясь. На его щеке красовалась грязная ссадина, а очки висели на одном ухе. Вид у него был ошарашенный и злой.

— Ты... — он ткнул в неё пальцем, дрожащим от негодования. — Ты специально упал!

— Я? — Авитааль сделала большие, невинные глаза, полные слез от «испуга». — Годжо-кун, я же говорил... У меня проблемы с координацией. Я почувствовал ветерок от вашей невероятной скорости, у меня закружилась голова, и мои ноги подкосились от... Эм... Восхищения. Да. От благоговения перед вашей мощью.

— От восхищения?! — взвизгнул Сатору, красный как рак. — Ты мне подножку поставил! Своим телом! Ты использовал себя как баррикаду!

— Это называется «лежачий полицейский», — подал голос Нанами, останавливаясь рядом. — Годжо-сан, вы нарушили скоростной режим.

— Да вы сговорились! — Сатору обиженно надул губы, вправляя оправу. — Сугуру! Скажи им!

Гето Сугуру, который, как оказалось, наблюдал за этим цирком с трибуны, попивая газировку из автомата, лишь лениво помахал рукой, едва сдерживая смех.

— Я видел только, как ты напал на беззащитного, уставшего калеку, Сатору, — крикнул он. — Стыдно. Яга-сенсей, это фол последней надежды? Желтая карточка?

Яга, который всё это время стоял с непроницаемым лицом статуи Будды, нажал кнопку секундомера.

— Тренировка окончена, — объявил он. — Годжо — двадцать дополнительных кругов за нарушение техники безопасности, превышение скорости и попытку убийства однокурсника, который и так едва на ногах стоит. Остальные — в душ.

— ДВАДЦАТЬ?! — вопль Годжо, кажется, был слышен даже в Токио. — НО ОН САМ УПАЛ!

— Тридцать, — невозмутимо добавил Яга. — За пререкания.

Авитааль с трудом, кряхтя как старик, поднялась, опираясь на плечо подоспевшего Хайбары, который смотрел на неё как на героя войны. Она отряхнула штаны, чувствуя на себе испепеляющий, рентгеновский взгляд Шести Глаз.

— Не расстраивайся, «сладкий», — бросила она Сатору, проходя мимо и едва заметно, на грани слышимости, усмехнувшись. — Бег полезен для сердца. И для совести. Может, она станет чуть светлее. Хотя бы как эспрессо. И в следующий раз смотри под ноги, когда летаешь в облаках своего величия.

Сатору открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Он просто стоял и смотрел, как этот странный, бледный тип с повадками аристократа и грацией пьяного журавля уходит в раздевалку, прихрамывая на обе ноги сразу.

— Сугуру, — сказал он, когда друг спустился к нему, всё ещё ухмыляясь. — Он точно издевается. Я чувствую это. Никакой он не калека. Он... Он!

— Конечно, издевается, — кивнул Гето, протягивая ему банку газировки. — И делает это мастерски. Привыкай, Сатору. Кажется, монополия на унижение людей в этой школе больше тебе не принадлежит.

Сатору выхватил банку, с шипением открыл её и злобно глотнул, глядя вслед удаляющейся фигуре.

— Я выведу его на чистую воду, — пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Даже если мне придется бегать задом наперед до конца семестра.

— Начни с тридцати кругов, Шерлок, — посоветовал Гето, похлопав его по плечу. — Яга смотрит. И, судя по тому, как он разминает пальцы, он уже придумывает тебе новое наказание. Возможно, макраме. Или вязание носков для проклятых трупов.

Сатору застонал, скомкал пустую банку в идеальный алюминиевый шар и швырнул его в урну с точностью снайпера, даже не глядя.

— Ненавижу этот день, — объявил он небу и побежал, проклиная всё на свете, и особенно — одного конкретного «амнезийного» студента с подозрительно хорошей реакцией на падения.

Bellum Proclamatio [ part 2 ]

«Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как мимо проплывает труп твоего врага. Но если помочь ему упасть в воду, процесс пойдет быстрее»

Неизвестный автор.

***

Остальная часть вторника потекла своей чередой, вязкой, тягучей и неотвратимой, как остывающая патока.

Так как стадион был безраздельно оккупирован «Сильнейшими» — Гето великодушно, с той особой садистской искоркой в узких глазах, которая бывает только у лучших друзей, вызвался проследить за выполнением кары небесной для Годжо на правах морального компаса и главного счетовода, — то и занятия Авитааль с первокурсниками были перенесены обратно в душные кабинеты и пыльные додзё. Яга, видимо, решил, что раз уж один студент наказан бегом, остальные должны страдать статикой.

После этого марафона, к концу дня, она хотела лишь одного — содрать с себя шкуру, желательно используя жесткую мочалку с ржавыми гвоздями для лучшего пилинга, чтобы избавиться от ощущения чужого взгляда и липкой усталости, и слиться с бесконечно вечным в спасительной, гробовой темноте своей комнаты.

На вечернее чаепитие к Нанами с Эрл Греем, который тактично приглашал взглядом, полным экзистенциальной тоски, она не пошла, сославшись на катастрофическую, терминальную усталость после того, как Яга — уже вооружившись своими плюшевыми инквизиторами на чистом тестостероне и проклятой энергии — во второй раз за сутки протёр ею пол тренировочного зала от точки А до точки Г. В этот раз, правда, она сопротивлялась чуть больше, демонстрируя прогресс от «мешка с картошкой» до «мешка с очень упрямой, но всё же картошкой», и Яга оказался почти удовлетворен тем, что сегодня она пародировала стиль Пьяного Ниндзя немного меньше, начав, наконец, "правильно" падать, группируясь. Так что она просто поднялась к себе, показательно прихрамывая на левую ногу для пущей убедительности перед возможными свидетелями из числа вспомогательного персонала.

***

Остаток недели прошел в режиме странного, натянутого перемирия, напоминающего затишье перед тем, как вулкан решит, что Помпеи пожили достаточно.

Годжо Сатору, оскорбленный до глубины души своим публичным фиаско на стадионе и последующим наказанием, временно ушел в подполье. Он не нападал в открытую, но его присутствие ощущалось повсюду: в исчезнувших со столов салфетках, в переставленных местами ботинках в раздевалке, в нарисованных мелом рожицах на доске в аудитории, которые почему-то имели подозрительное сходство с «удивленным Сато».

Это была партизанская война, война нервов, в которой Сатору проверял границы терпения своего «семпая», а Авитааль методично, с ледяным спокойствием эти границы отодвигала, игнорируя провокации.

Вечер среды закончился в комнате Нанами Кенто.

Это место оказалось единственным островком стерильной нормальности в океане безумия техникума.

Комната была отражением хозяина: идеальный порядок, книги, расставленные по алфавиту и высоте корешка, запах хорошего чая и полное отсутствие лишних предметов. Они пили тот самый Эрл Грей — Нанами заваривал его с серьезностью сапера — и молчали. Это было комфортное молчание двух людей, которые понимают, что окружающий мир безнадежно болен, но у них нет лицензии на его принудительное лечение, поэтому они просто наблюдают за агонией со стороны, попивая чай. Кенто не задавал вопросов о прошлом, тактично обходя тему амнезии, Авитааль не лезла в душу, ограничившись лишь тем, что скормила ему пару историй из «жизни на Тайване», выдуманных на ходу с такой детализацией — вплоть до описания запаха ночного рынка и цвета фонариков, — что сама почти поверила в существование этой версии себя.

Четверг стал днем испытания терпения Яги Масамичи.

На занятиях по теории проклятий, — куда её затащили вместо Истории — где Авитааль снова блеснула своим «интуитивным чутьем» — просто назвав самые очевидные уязвимости духов, которые для дракона были как азбука, — Годжо сидел на задней парте и сверлил её затылок взглядом.

Он не шумел.

Не кидался бумажками.

Он просто смотрел.

Шестью Глазами.

Интенсивно.

Авитааль чувствовала этот взгляд как зуд между лопатками, но держала лицо кирпичом, время от времени поворачиваясь и одаривая «кохая» самой лучезарной, самой приторной улыбкой, от которой у нормального человека свело бы челюсти.

Сатору в ответ лишь щурился, явно замышляя что-то грандиозное.

Гето Сугуру, сидевший рядом с другом, выглядел как человек, который заранее пишет извинительные письма родителям пострадавших и готовит алиби.

Вечером того же дня Авитааль, возвращаясь с тренировки, обнаружила у своей двери маленькую, аккуратно сложенную фигурку оригами.

Это был журавлик.

Но не простой.

Он был сделан из страницы учебника по истории магии — той самой, где описывалась техника «Шести Глаз». И у журавлика были подрисованы маленькие, злобные глазки и клыки.

— Детский сад, штаны на лямках, — хмыкнула она, поднимая бумажную птицу. — Но за креатив — плюсик.

Она не стала выбрасывать журавлика. Вместо этого она поставила его на полку рядом с журналами 2001 года, как трофей в этой необъявленной войне.

Запаска, обнюхав новый предмет интерьера, чихнул и потерял к нему интерес, явно предпочитая вещи с более съедобным запахом.

***

Утро пятницы началось с тишины.

Не с той благословенной, утренней тишины, когда мир ещё спит и набирается сил, а с той самой подозрительной, вакуумной, звенящей тишины, которая в Магическом техникуме обычно предшествует либо взрыву проклятой энергии сверхновой величины где-то в районе общежития, либо очередному гениальному плану Сатору Годжо по превращению жизни окружающих в филиал цирка «Дю Солей» для душевнобольных с элементами выживания в дикой природе.

Авитааль открыла глаза в пять двадцать девять. Внутренний хронометр сработал безупречно.

Ритуал «убей будильник раньше, чем он убьет твое достоинство и нервную систему дешевой попсой» прошел успешно.

Запаска, уже привычно и по-хозяйски оккупировавший изножье кровати и превративший казенное одеяло в свое гнездо, не спал. Он сидел, навострив уши-локаторы, и с каким-то почти человеческим, пугающе осмысленным любопытством пялился на входную дверь. Из-под щели тянуло чем-то... Резким. Агрессивным. Но не проклятой энергией. О, нет. Этот запах был куда более осязаемым, земным и биологически опасным, вызывая инстинктивное желание надеть противогаз.

— Запаска, — негромко позвала Авитааль, садясь на постели и с хрустом разминая шею, позвонки которой отозвались сухим щелчком. — Что там? Очередная посылка из ада, любовное письмо от проклятия особого уровня или Яга решил лично проверить, не выросла ли у меня совесть за ночь? Скажу по секрету: она у меня атрофировалась ещё в утробе моей гипотетической матери, которую я, к слову, тоже не помню, как и таблицу умножения.

Тануки фыркнул, дернув черным носом, выражая глубокий скепсис, и спрыгнул на пол, осторожно, на мягких лапах подходя к двери, словно сапер к неразорвавшейся мине.

Авитааль поднялась, накинула куртку формы на плечи и, помедлив секунду, прислушиваясь к интуиции — которая молчала, но как-то ехидно, — щелкнула замком.

На пороге, прямо по геометрическому центру коврика, стояла аккуратная белая тарелочка с золотой каемкой, явно украденная из сервиза для преподавателей в столовой. На ней, словно черные жемчужины в ювелирной лавке, покоились онигири — четыре штуки. Идеальной треугольной формы, заботливо, уголок к уголку, завернутые в хрустящие, свежие листы нори. Рядом лежала записка, написанная размашистым, пляшущим, почти детским почерком, в котором сквозило столько самодовольства и энергии, что бумага, казалось, должна была светиться в полумраке коридора:

«Дорогому Семпаю от любящего кохая! Чтобы мозг работал быстрее, а амнезия отступила перед силой дружбы! Кушай, не обляпайся. С любовью, С. Г.»

— О, — Авитааль приподняла бровь, глядя на это гастрономическое подношение с высоты своего роста. — «С. Г.». Оригинально. Видимо, тридцать дополнительных кругов по стадиону не выбили дурь, а наоборот, открыли в Годжо скрытые таланты шеф-повара. Или отравителя эпохи Борджиа. Ещё и четыре штуки... Четыре — число смерти в суеверной Японии. Какой тонкий, изящный намек для человека с моим официально задокументированным "низким уровнем интеллекта через травму головы".

Она присела на корточки, рассматривая «подарок» ближе, не касаясь его руками.

Один из онигири предательски подтекал чем-то ядовито-зеленым, словно радиоактивные отходы в дешевом комиксе. Запах васаби, смешанный с тяжелым, маслянистым ароматом такого количества жгучего перца, что глаза начали слезиться даже на расстоянии полуметра, ударил в ноздри, прожигая слизистую.

Это была не еда. Это был биологический теракт, замаскированный под традиционный завтрак.

Сатору явно выпотрошил запасы специй местной кухни, а возможно, и совершил ночной налет на специализированный магазин для кулинарных мазохистов, решив, что если он не может победить Сато в словесном споре, то он просто выжжет ему вкусовые рецепторы вместе с пищеводом, желудком и самоуважением. По его логике, «амнезийный калека» должен был откусить кусочек, впасть в состояние термического шока, вылететь из комнаты с криками о помощи, катаясь по полу и пуская пену, и стать посмешищем всего техникума на ближайшее столетие.

Авитааль взяла онигири в руку. Рис был холодным, липким, но внутри него буквально пульсировала концентрированная ярость чили.

— Знаешь, Запаска, — прошептала она, глядя на затаившего дыхание тануки, который мудро отошел на шаг назад и прикрыл нос лапой. — Стряпня моей лучшей подруги бывает куда ядренее. Особенно в те дни, когда она замышляет чью-то мучительную и совсем не быструю смерть.

Она поднесла "бомбу" ко рту и, не колеблясь, откусила добрую половину.

На мгновение мир замер.

Если бы это был человеческий организм Сато Такаши, обычного парня из плоти, крови и нежных слизистых оболочек, то он бы немедленно самоликвидировался: ротовая полость должна была превратиться в пепел, мозг — вытечь через уши в виде перегретого пара, а кровавые слёзы залить всё лицо. Сердце бы остановилось от болевого шока, а рецепторы TRPV1 послали бы в мозг сигнал о том, что человек пьет лаву.

Количества васаби, которое Годжо с маниакальным упорством запихнул внутрь, хватило бы, чтобы остановить на скаку табун лошадей. Перец же, судя по всему, был из тех экспериментальных сортов, которые выращивают в аду исключительно для нужд инквизиции при сожжении ведьм за особо тяжкое богохульство.

Авитааль медленно пережевала.

Внутри неё, за тонкими лекалами плоти, что только напоминает человеческую, дракон довольно прикрыл глаза.

Тепло.

Приятное, покалывающее тепло разлилось по телу.

Это было почти... Уютно. По-домашнему уютно от извращенного осознания того, что её кто-то так старательно, с таким энтузиазмом и креативом захотел «наказать».

— Хм, — она проглотила, чувствуя, как в желудке вспыхнуло маленькое, ласковое солнце, разгоняя густую, ленивую кровь. — Маловато имбиря для баланса и кислинки. Но текстура риса неплохая, не переварен, зернышко к зернышку. Может, из него бы действительно вышел бы отличный повар, если бы дурака не валял.

Она методично, один за другим, съела три онигири. Без воды. Без слез. Без единого изменения в цвете лица, если не считать того, что её взгляд стал чуть более осмысленным, живым, а «макияж» вокруг глаз на секунду вспыхнул чуть ярче, словно подсвеченный изнутри дьявольским огнем.

Записка была аккуратно, по линиям сгиба, сложена вчетверо и отправлена в глубокий карман штанов как улика для будущего трибунала.

Четвертый онигири, самый "текущий", злобный на вид и запах, буквально источающий угрозу всему живому, она решила оставить, так сказать, «на десерт», взяв его и упаковав в платок.

— Идем, — скомандовала она зверю, поправляя воротник и проверяя, не пахнет ли от неё этим инфернальным огнём в рисе. — Пора поблагодарить этого гения за гастрономический экстаз. Кажется, у меня прорезался зверский аппетит на зрелища.

***

Когда Авитааль вошла в столовую, там уже собрался весь «цветник» техникума.

Атмосфера была наэлектризована ожиданием, воздух звенел от напряжения.

Годжо и Гето оккупировали центральный стол, возвышаясь над остальными, словно судейская коллегия на дегустации ядов или римские патриции в Колизее.

Сатору сидел, картинно подперев щеку рукой, и вертел на пальце пустую палочку, сияя предвкушением так ярко, что его Шесть Глаз, должно быть, видели фиолетовое смещение спектра от собственного восторга и нетерпения. Он буквально вибрировал, ожидая появления своей жертвы, ползущей на коленях за стаканом молока и молящей о пощаде.

Авитааль прошла к раздаче, проигнорировав удивленные взгляды поваров, взяла только черный кофе — без сахара, без молока, чернее, чем душа проклятия особого уровня — и, развернувшись на пятках с военной четкостью, направилась прямиком к «Сильнейшим».

— О, гляди-ка, Сугуру! — Годжо подался вперед всем телом, едва не опрокинув поднос локтем. Его глаза за темными стеклами очков сузились, сканируя лицо Сато на предмет микротрещин в психике, покраснений, следов слез, набухших вен или отека Квинке. — Выглядишь подозрительно... Живым. Как завтрак? Зарядил бодростью на весь день?

Авитааль медленно, с достоинством поставила чашку на стол и села напротив. Она выглядела не просто спокойной — она выглядела удовлетворенной, сытой, словно кот, сожравший самую жирную канарейку в клетке. Даже краснота вокруг глаз сегодня казалась не болезненным воспалением, а благородным румянцем человека, только что вернувшегося с курорта.

— Огромное спасибо, Годжо-кун, — произнесла она мягко, почти интимно, понизив голос до бархатного, обволакивающего шепота. — Я недооценил твою заботу и глубину твоей необъятной души. В моем нынешнем состоянии амнезии врачи говорили, что мне не хватает... Острых ощущений, чтобы встряхнуть нейронные связи. Твои онигири были как теплый кашемировый плед прохладным утром. Очень деликатный, многогранный, утонченный вкус.

Сатору замер. Его фирменная, наглая ухмылка начала медленно сползать с лица, как плохо приклеенные обои в сырую погоду, сменяясь выражением глубочайшего когнитивного диссонанса. Шестеренки в его голове заскрипели и начали клинить — его план был идеален, расчеты верны, но результат отсутствовал.

— «Деликатный»? — переспросил он, и его голос предательски дал петуха, сорвавшись на визгливый фальцет. — Сато, ты уверен, что у тебя только память отшибло, а не всю нервную систему вместе с окончаниями и мозговым стволом бонусом? Там было столько чили «Каролина Рипер», что ими можно заправлять межконтинентальные баллистические ракеты вместо топлива!

— Неужели? — Авитааль изящно отпила обжигающий кофе, даже не поморщившись, словно это была вода комнатной температуры. — Значит, ты переоценил свои таланты повара, или продавец специй тебя нагло обманул, подсунув паприку. Я почувствовал лишь легкое, приятное покалывание на кончике языка. Немного напомнило имбирный чай моей бабушки, которую я, к слову, не помню, но по ощущениям это точно была она — добрая женщина с любовью к специям и крепким нервам. Но за старание — твердая пятерка. В зачетку.

Гето Сугуру, сидевший рядом и наблюдавший за этой сценой как за театральной постановкой, медленно перевел взгляд с невозмутимого Сато на Годжо, чьё лицо начало приобретать оттенок спелого, налитого кровью баклажана.

— Сатору... — тихо, с ноткой подозрения и скрытого веселья произнес Гето. — Ты уверен, что не перепутал соусницы в темноте? Может, ты случайно налил туда клубничного сиропа или кетчупа для детей?

— ТЫ ЗА КОГО МЕНЯ ПРИНИМАЕШЬ?! — Сатору вскочил, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули солонки, а кофе в чашках пошел волнами. — Я лично выпотрошил тридцать перцев! Я работал в защитных перчатках и респираторе, чтобы не сжечь себе легкие ядовитыми парами! У него же должен был сгореть желудок до самого позвоночника!

Авитааль невозмутимо наблюдала за истерикой Сатору, медленно, гипнотически помешивая кофе ложечкой, создавая маленький водоворот в чашке. В её глазах, под слоем «художественной штукатурки», промелькнула искра чего-то очень довольного.

Она медленно залезла в глубокий карман своей форменной куртки и, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, выудила оттуда четвертый онигири.

Тот самый. Легендарный. Ядовито-зеленый, сочащийся васаби, как раненая гидра — своей ядовитой кислотной кровью. Над этим экземпляром Годжо Сатору, похоже, корпел сильнее всех остальных, вкладывая в него всю свою «любовь», ненависть и свободное время.

— На самом деле, Сатору-кун, я оставил последний кусочек специально для тебя, — произнесла она, протягивая треугольник риса на раскрытой ладони, как драгоценный дар или гранату без чеки. Голос её был патологически нежным, обволакивающим, словно шелк, скрывающий кинжал. — Ты так старался, так вкладывал душу в этот подвиг... Было бы верхом неблагодарности и свинства не разделить с автором его шедевр. Попробуй. Убедись сам, что твои опасения преувеличены, а рецепт требует доработки и баланса.

В столовой воцарилась такая тишина, что было слышно через три стены и два коридора, как в соседнем корпусе Нанами Кенто с наслаждением перелистывает страницу учебника, радуясь отсутствию идиотов рядом.

Сатору замер.

Его Шесть Глаз сейчас, вероятно, вопили об опасности, сиреной орали «ТРЕВОГА», анализируя концентрацию капсаицина, способную плавить легированную сталь, но эго... О, эго Годжо Сатору было гораздо больше, чем его инстинкт самосохранения, здравый смысл, законы физики и Вселенная вместе взятые. Он не мог отступить перед лицом "калеки".

— «Попробовать»? — Годжо хищно оскалился, выхватывая онигири из её рук, словно принимая вызов на смертельную дуэль. — Ты думаешь, меня можно напугать моей же стряпней, Крашеный? Я — Годжо Сатору. Мой желудок — это храм, укрепленный проклятой энергией, а мои рецепторы — это...

— ...это будущие жертвы твоей гордыни, — тихо, пророчески закончил за него Гето, откидываясь на спинку стула в ожидании неизбежного, но Сатору уже не слушал.

Он демонстративно, с вызовом глядя Авитааль прямо в глаза, закинул весь онигири в рот целиком. И начал жевать. Мощно. Уверенно. С победным видом триумфатора, попирающего прах врагов.

Секунда первая.

Годжо победно ухмыляется, продолжая жевать, глядя на Сато с абсолютным превосходством.

«Видишь? Я же говорил, я Сильнейший. Я могу съесть даже лаву».

Секунда вторая.

Его брови медленно ползут вверх, скрываясь за белой челкой. Ухмылка застывает, превращаясь в странную, дерганую гримасу. В глазах появляется тень сомнения.

Секунда третья.

Лицо «Сильнейшего» начинает менять цвет. Сначала оно становится нежно-розовым, затем — пунцово-багровым, а после — приобретает пугающий, нездоровый оттенок переспелой сливы. Вены на висках вздуваются, пульсируя в ритме тахикардии.

— Сатору? — Гето подался вперед, в его голосе прорезалось искреннее, хоть и безнадежно запоздалое беспокойство. — Ты как? Дышишь?

Годжо попытался ответить, сохранить лицо, выдать какую-нибудь колкость. Но вместо дерзких слов из его рта вырвался лишь тонкий, жалобный, ультразвуковой свист, похожий на звук закипающего чайника, у которого наглухо забило носик накипью. Его глаза расширились до размеров чайных блюдец, а из-под очков брызнули настоящие, крупные, горючие слезы, стекая по щекам ручьями боли.

Он не просто почувствовал остроту. Он почувствовал, как в его ротовой полости взорвалась маленькая, компактная сверхновая звезда, решившая, что период расширения Вселенной должен начаться прямо сейчас и именно с его языка. Ад разверзся прямо на его нёбе.

— Хг-г-г... Кххх... — прохрипел Сатору, хватаясь обеими руками за горло, словно его душил невидимый призрак.

Его хваленая «Бесконечность» не работала против того, что уже находилось внутри его барьера. Его атомный контроль проклятой энергии не мог остановить примитивную, жестокую химическую реакцию, превращавшую его внутренности в действующий вулкан Кракатау.

Сатору Годжо, будущий сильнейший маг современности, надежда клана и всего магического мира, медленно, с достоинством подбитого бомбардировщика, начал сползать со стула под стол. Его руки судорожно, вслепую шарили по поверхности, искали чашку с кофе Авитааль, но он лишь опрокинул её, заливая полированный стол черной горячей жидкостью, которая капала на его дорогие брюки.

— В-воды... М-молока... Святой воды... Огнетушитель... — выдавил он, прежде чем его голова с глухим, окончательным стуком встретилась с полом.

***

Сатору лежал на кушетке в лазарете, напоминая собой выброшенную на берег глубоководную рыбу. Его лицо всё ещё светилось багровым светом, как аварийный маяк в тумане, а дыхание было прерывистым, сиплым и пахло пожаром на плантации элитного чили.

Сёко Иэйри стояла рядом, лениво покуривая сигарету прямо в помещении — на правах единственного выжившего и незаменимого медика в радиусе ста метров, которому плевать на правила пожарной безопасности и этику. Она перевела взгляд с термометра, который показывал что-то в районе сорока градусов, на Авитааль, невозмутимо стоящую в дверях с видом случайного прохожего.

— Сато, я, конечно, говорила, что можешь заходить ко мне, если станет грустно или одиноко... — Сёко выпустила облако сизого дыма в потолок, наблюдая, как оно растворяется. — Но я не ожидала, что ты принесешь мне полутруп Годжо Сатору в качестве развлекательной программы и ритуального жертвоприношения. Что ты с ним сделал? Применил забытую технику «Тысячи Солнц» прямо ему в глотку? Или заставил проглотить проклятый палец Сукуны, предварительно вымоченный в кислоте?

— Я всего лишь вернул законному владельцу его частную собственность, — Авитааль прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Её голос звучал кристально чисто, спокойно, без единого намека на першение или осиплость. Она была именно той, кто помог дойти Сатору до лазарета, поддерживая его под руку на пару с Гето, словно заботливая сиделка. — Согласись, Сёко, было бы невежливо и педагогически неверно оставить любимого кохая без его честно заработанного завтрака. Видимо, его знаменитая «Бесконечность» и «Шесть Глаз» не распространяются на отсутствие базового инстинкта самосохранения и банального здравого смысла.

Сёко пальцем приподняла веко Сатору. Глаз закатился, являя миру лишь ослепительную, пугающую белизну Шести Глаз, которые сейчас, вероятно, транслировали своему владельцу документальный фильм о сотворении девятого круга Ада в отдельно взятом кишечнике в формате IMAX.

— У него термический ожог слизистой, шок такой силы, что его Шесть Глаз сейчас видят только темноту и демонов с вилками, и, боюсь, полная дестабилизация личности, — Иэйри стряхнула пепел прямо в стерильную раковину. — И учитывая, что Обратной техникой этот идиот так и не овладел, лечиться он будет долго. Больно. И очень унизительно. Ему придется питаться только холодным молоком и раскаянием. Через трубочку. Неделю.

В этот момент дверь лазарета с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.

На пороге стоял Гето Сугуру. Его лицо было живым воплощением внутренней борьбы библейского масштаба между долгом друга и истерикой. Он прижимал ладонь к губам, плечи его мелко дрожали, а в узких глазах стояли слезы — и явно не от сочувствия к павшему товарищу.

— Сато... — выдавил Гето, переводя взгляд с обмякшего тела друга на Авитааль. — Ты... Ты его убил. Ты буквально его прикончил одной рисовой котлетой. Ты совершил идеальное убийство едой.

Он сделал шаг к кушетке, посмотрел на пунцовое, распухшее лицо Сатору, с которого даже очки сползли набекрень, и его наконец прорвало. Плотина сдержанности рухнула. Гето согнулся пополам, заходясь в хриплом, надрывном, почти истерическом хохоте, от которого дрожали стекла в шкафах с медикаментами.

— ПЯТЬДЕСЯТ... ПЯТЬДЕСЯТ ГРАММ... ЭКСТРАКТА ЧИЛИ! — сквозь смех и стоны выкрикивал Сугуру, хлопая себя по колену. — Он... Он вчера весь вечер хвастался, что это «абсолютное оружие»! Что он сотрет твою самооценку в порошок! Боже... Сатору, ты — легендарный кретин! Ты превзошел сам себя! Ты — гений саморазрушения!

— Сугуру... — прохрипел Годжо с кушетки, не открывая глаз. Его голос напоминал шелест сухих осенних листьев, которые кто-то пытается поджечь сырой спичкой. — Прекрати... Ржать... Я вижу... Белый свет... Бабушка зовет меня... Это конец? Я иду к свету?

— Нет, Сатору, это всего лишь лампа на потолке лазарета, и она требует замены, потому что мигает, — меланхолично отозвалась Сёко, набирая в шприц успокоительное для слонов. — Но ближайшие двенадцать часов ты официально объявляешься «неживым». Твой желудок объявил вотум недоверия твоему мозгу, подал в отставку и ушел в бессрочный отпуск. Про твой... Эм... «Тыл» я вообще тактично промолчу. Завтрашние тренировки пройдут для тебя в незабываемой атмосфере боли, страданий и реактивной тяги.

— Я... Убью... Сато... — Сатору попытался поднять руку в угрожающем жесте, пальцы скрючились, пытаясь сложить печать, но рука бессильно, как плеть, упала на матрас.

— Сначала научись снова глотать слюну, не вскрикивая, ведь тебе предстоит пережить пятнадцать часов в состоянии «человеческого фондю», — Сёко выпустила изо рта идеальное колечко дыма, наблюдая, как Сатору пытается слиться с простынями и исчезнуть из этой реальности. — Именно столько времени тебе понадобится, чтобы перестать чувствовать себя так, будто ты проглотил работающий паяльник. И это при условии, что я вколю тебе обезболивающее, которое обычно дают при ампутации.

Сёко задумчиво затушила сигарету о край металлического лотка, оставив черное пятно, и перевела проницательный взгляд на Авитааль.

— И всё же, Сато... — Иэйри приподняла бровь, и в её глазах мелькнул профессиональный интерес патологоанатома. — Даже если опустить тот факт, что Годжо — клинический идиот, а экстракт чили такой концентрации — это фактически боевой яд, запрещенный конвенциями, остаётся один вопрос. Сугуру видел, как ты зашел в столовую абсолютно невозмутимым. Твои зрачки были в норме. Ты сказал, что съел три штуки. Как ты вообще стоишь на ногах, разговариваешь, а не превращаешься в живой огнемёт и не бьешься в конвульсиях прямо сейчас? Твой организм должен был отключиться.

Авитааль мягко оттолкнулась от дверного косяка. На её губах заиграла та самая безмятежная, едва уловимая улыбка Джоконды, которая обычно предшествовала либо глубокому философскому изречению, либо окончательному моральному уничтожению собеседника. Ей нужно было солгать. Солгать красиво, дерзко, чтобы сохранить легенду «человека» и при этом оставить за собой последнее слово, добив Годжо контрольным выстрелом. В голову.

— А кто сказал, что я их ел? — уточнила она просто, поправляя воротник куртки, словно речь шла о погоде. — Я себе не враг, знаете ли. Несмотря на то, что, как выражается Яга-сенсей, у меня «память отшибло», базовый инстинкт самосохранения работает исправно и даже с опережением графика. Годжо на днях в красках и с подробностями описывал то, как он «собирается стать моим персональным кошмаром». Было бы верхом наивности и глупости ожидать от него завтрака, который не нарушает Женевскую конвенцию о запрете химического оружия.

Гето, который только-только начал успокаиваться и вытирать слезы, снова замер, приоткрыв рот в изумлении. Его смех застрял в горле.

— Погоди... — выдавил Сугуру, переваривая информацию. — Но ты же вошел... Ты выглядел так, будто... Ты сказал про деликатный вкус!

— У меня очень тонкий нюх, я улавливаю запах проклятий и чувствую их вкус на языке, — перебила она, бросив мимолетный взгляд на содрогающегося в агонии Сатору. В этом она не соврала ни на йоту. — Яга-сенсей подтвердит эту особенность моего восприятия, если спросите. Запах капсаицина такой чудовищной концентрации я почувствовал ещё через закрытую дверь своей комнаты. Он буквально фонил, просачиваясь сквозь щели, как радиация.

Авитааль прошлась по лазарету, и звук её шагов в тишине казался Годжо ударами кузнечного молота по его раскаленному черепу.

— Те онигири, что лежали под дверью, отправились в мусоропровод сразу после того, как я оценил их аромат и понял масштаб трагедии, — продолжила она ровным, убедительным голосом профессионального лжеца, который говорит чистую правду. — Оставил только один — самый... «Выдающийся». Тот, что Годжо, судя по запаху васаби, готовил с особой любовью и усердием. Пришлось пожертвовать карманом куртки и носовым платком, чтобы донести этот «шедевр» до столовой, не привлекая лишнего внимания и не расчихавшись на весь коридор.

Сатору, услышав это признание, издал звук, похожий на стон раненой гордости, смешанный с хрустом окончательно разбитого эго. Он медленно, преодолевая боль, приподнял голову с подушки.

Его глаза — легендарные Шесть Глаз, видящие истину мира — смотрели на Авитааль с такой детской обидой, неверием и предательством, будто она только что лично разрушила его любимую кондитерскую, сожгла все запасы сахара и отменила Рождество навсегда.

— То есть... — прохрипел Годжо, и его левый глаз начал нервно дергаться. — Ты... Ты всё это время... Просто... Блефовал? Ты наврал мне в лицо?!

— Чистой воды блеф, — подтвердила Авитааль, не моргнув и глазом, глядя на него сверху вниз с холодным спокойствием. — Твоё желание увидеть моё падение, твой нарциссизм и предвкушение триумфа ослепили тебя сильнее, чем твои собственные темные очки. Ты хотел шоу — ты его получил. Жаль только, что главную роль жертвы в финале пришлось играть тебе самому.

Сёко неожиданно расхохоталась, запрокинув голову, выпуская дым в потолок. Её смех был сухим, но искренним.

— Гениально! Десять баллов Гриффиндору за наглость! Сато, ты — мой герой.

Гето издал звук, средний между всхлипом и стоном, и снова сполз по стене, закрывая лицо руками. Его плечи тряслись.

— Он купился... — простонал Сугуру, и в его голосе звучало восхищение. — Он купился на пустую уверенность! Сатору, тебя развели как первогодку на первом задании! Тебя переиграли и уничтожили!

— Это... Бесчестно... — выдохнул Годжо, снова падая на подушку лицом вниз. — Маги так... Не поступают... Это подло... Я буду жаловаться в Совет...

— Маги, возможно, и нет, — парировала Авитааль, разворачиваясь к выходу. — Но люди, которые ценят свой желудок больше, чем твоё раздутое эго — постоянно. Это называется «естественный отбор». Спи, «Сильнейший». Может быть, завтра я принесу тебе молока с медом. Обещаю, оно будет без сюрпризов. Хотя... На твоем месте я бы мне больше не верил, ни единому слову. Даже в «доброе утро».

Годжо Сатору, чьё величие сейчас было погребено под толстым слоем разгромленного самомнения, пепла сожженной слизистой и позора, издал невнятный, булькающий стон.

— С-сато... Ты... Бесчувственное... Б-бревно... Демон...

— Поправляйся, Сатору-кун, — бросила она у двери, не оборачиваясь, с легкой усмешкой. — И если ты захочешь всё же познакомиться со мной по-нормальному, когда сможешь говорить, а не сипеть как старый дед — начни с хорошего кофе. Желательно, без Полония и битого стекла.

Авитааль вышла из лазарета, оставив за спиной какофонию из истерического хохота Гето, одобрительного хмыканья Сёко и предсмертных хрипов Сатору.

Она посмотрела на свои руки. На костяшках всё ещё виднелись мелкие царапины и синяки после вчерашней «уборки пола» игрушками Яги — она специально не регенерировала их, поддерживая легенду о слабом человеческом теле, несмотря на то, что они фантомно чесались, заживая под кожей.

— Ну что, Запаска, — обратилась она к тануки, который ждал её у поворота, увлеченно пытаясь разгрызть пустую пластиковую бутылку, создавая адский шум. — Кажется, на сегодня лимит развлечений исчерпан. Пойдем, мне нужно смыть с себя запах этого кулинарного преступления и привести мысли в порядок. Я всё равно не хочу идти на Историю. Скажем старику Сасаки, что у меня глубокая психологическая травма от увиденного в лазарете, и я нуждаюсь в покое.

Nexum

«Ложь — это не просто слова. Это искусство построения моста, по которому другие пойдут прямо в пропасть, веря, что идут в рай».

Из ненаписанных мемуаров.

Суббота прошла мимо Авитааль, как пейзаж за окном скоростного поезда — смазанным, серым пятном, не оставившим в памяти ни единой четкой детали: всё было обыденно, просто и в кои-то веки спокойно.

Токийский магический техникум, обычно вибрирующий от выбросов проклятой энергии и подростковых гормонов, погрузился в ленивую дремоту.

Годжо Сатору, по слухам, что принесла Сёко вместе с едким запахом ментоловых сигарет и усталостью в темных кругах под глазами, забаррикадировался в своей комнате. Великий и Ужасный обладатель Шести Глаз потреблял клубничное молоко в промышленных масштабах и проклинал весь род Сато до седьмого колена шёпотом. Громче говорить он физически не мог — сорванные в недавней перепалке голосовые связки объявили забастовку, и теперь «сильнейший» общался с миром исключительно посредством агрессивного тыканья пальцем по кнопкам телефона.

Гето Сугуру тоже временно пропал с радаров. Вероятно, он просто наслаждался редким моментом тишины, когда ему не нужно работать моральным компасом, сдерживающим фактором и нянькой по совместительству для великовозрастного беловолосого идиота. Авитааль почти физически ощущала, как за стеной, в соседнем крыле, аура Гето расслабленно пульсирует, наконец-то не находясь в состоянии боевой готовности.

С Первогодками Авитааль пересеклась лишь на утренних занятиях. День был короток, и едва солнце начало клониться к закату, Хайбара, сияющий энтузиазмом, потащил меланхоличного Нанами в город.

— Сато-семпай! — кричал Ю, размахивая руками. — Там новая раменная открылась! Идемте с нами! Нанами платит!

Кенто лишь вздохнул, но возражать не стал. Они звали искренне, но Авитааль тактично отказалась, сославшись на то, что ей необходимо убраться в комнате.

Хотя убирать там было нечего. Её комната напоминала келью аскета или номер в дешевом отеле — минимум личных вещей, идеально заправленная кровать и стерильная пустота. Единственным живым элементом хаоса был Запаска.

После учебы, Авитааль предпочла валяться на кровати в компании журналов «Shonen Jump» пятилетней давности, изучая сюжетные арки, которые для всего мира уже стали классикой, а для неё были новинкой. Запаска, нажравшийся-таки того самого «винтажного» шоколада, на котором начала возникать третья цивилизация — и, к удивлению Авитааль, не сдохший, а лишь ставший подозрительно гиперактивным, — носился по комнате, охотясь на пылинки.

Это был хороший день.

День, когда маска «Сато Такаши» могла немного сползти, давая коже подышать. День, когда не нужно было контролировать каждый вздох, каждый взгляд, каждую микро-реакцию.

Но за хорошую субботу всегда приходится платить. Вселенная не дает кредитов без процентов. И счет пришел в воскресенье.

***

Воскресенье встретило Авитааль пасмурным небом и тяжелым, как могильная плита, осознанием собственного провала.

Она сидела за столом, гипнотизируя свой телефон-раскладушку, скрестив руки на груди. Серебристый аппарат, казалось, вибрировал от невысказанного укора, хотя маленький экран оставался всё таким же тёмным и безжизненным.

— Я должна была позвонить им, — произнесла она в пустоту комнаты, чувствуя, как слова оседают пылью на языке. — Ещё в прошлую субботу. Когда только приехала. Сказать: «Привет, предки, я жив, меня не съели, общежитие милое, люди тут психи, кормят рисом, я буду молиться богам». Стандартный набор фраз, чтобы успокоить родительский инстинкт.

Запаска, сидящий на полу и остервенело вылизывающий лапу, поднял на неё взгляд. В его блестящих черных бусинках читалось немое, но вполне очевидное осуждение.

— Не смотри на меня так, предатель, — огрызнулась Авитааль, нервно постукивая пальцем по столешнице. — Я забыла. Честно. У меня были дела поважнее: выживание, адаптация, дрессировка местных шаманов, попытки не раскрыть свою истинную сущность перед Шестиглазым монстром... Знаешь, как сложно держать в голове расписание звонков каким-то людям, когда ты пытаешься не спалиться перед целой оравой магов, каждый из которых может тебя экзорцировать?

Но оправдания звучали жалко даже для неё самой. И она это знала.

Прошла неделя. Восемь дней.

Для дракона восемь дней — это раз моргнуть. Это ничто. Сон между приемами пищи. Но для людей... Для родителей, чей единственный сын, едва выйдя из комы, с тяжелой формой амнезии уехал в закрытую школу с сомнительной репутацией в другую префектуру, да ещё и под конвоем подозрительного мужика в черных очках... Для них неделя молчания — это вечность. Это семь дней ада, накручивания себя и сценариев один страшнее другого.

Если она не позвонит сейчас, они начнут действовать. Родительская паника — страшная сила, способная проломить любые барьеры Тенгена. Они позвонят директору. Или, что хуже, приедут сами. Авитааль живо представила себе эту сюрреалистичную картину: Мэйлин, рыдающая на пороге техникума, и Кенджи, требующий объяснений у Яги Масамичи, сжимая в руках монтировку, которую он наверняка прихватит «на всякий случай».

Это была бы дорога в один конец. Это была бы катастрофа вселенского масштаба, которая разрушила бы всё её прикрытие.

— Ладно, — выдохнула она, протягивая руку к телефону. Пластик корпуса показался ледяным, словно она касалась не техники, а мертвеца. — Операция «Любящий сын». Попытка номер один. Надеюсь, они не вызовут полицию по геолокации.

Она открыла крышку. Нашла в контактах «Дом» в быстрых наборах. Палец замер над кнопкой вызова.

Ей нужно было не просто позвонить. Ей нужно было стать им. Вспомнить тембр голоса Такаши. Его интонации — немного неуверенные, мягкие. Его манеру растягивать гласные, когда он оправдывался. Авитааль прикрыла глаза, мысленно перестраивая гортань, настраивая свои связки, как сложный музыкальный инструмент. Ей нужно было представить того, кто хотя бы немного начал вспоминать родительское тепло и смягчился под этим ощущением.

Ей нужно было сыграть свою лучшую роль, где зритель знает оригинал лучше, чем актер.

Гудок. Длинный, тягучий.

Второй.

Третий.

— Алло?! Такаши?! — голос Мэйлин в трубке зазвенел так пронзительно, что Авитааль пришлось резко отодвинуть телефон от уха, поморщившись. Динамик не справлялся с накалом эмоций. В голосе Мэйлин Сато слышалась паника, смешанная с истерическим облегчением, граничащим с безумием. — Кенджи, иди сюда! Скорее! Это он! Это Такаши! Господи, боги, Такаши! Ты почему молчал?! Мы с отцом уже места себе не находим! Мы думали... Мы думали, тебе стало хуже! Или что-то случилось! Почему ты не звонил?!

Авитааль набрала в грудь воздуха, чувствуя, как сжимаются легкие.

— Привет... Мам, — такое простое слово далось ей с трудом, словно во рту перекатывались камни. Язык заплетался, будто она пробовала говорить на мёртвом, давно забытом наречии. — Прости, что не звонил. Я...

— Потерял счет времени?! — перебила Мэйлин, переходя на ультразвук. В трубке слышался какой-то грохот — видимо, она в спешке уронила что-то тяжелое на кухне. — Неделю! Целую неделю, Такаши! Мы с ума сходили! Мы думали, тебя похитили сектанты! Мы звонили этому твоему Яге, но он только бурчал, что «адаптация проходит по плану» и бросал трубку! Какой план?! Ты забыл нас?!

«Спасибо, Яга, за твою бюрократическую черствость», — мысленно поблагодарила Авитааль.

— Мам, у меня амнезия, помнишь? — Авитааль вытащила из рукава свой главный козырь. Голос её стал мягким, виноватым, чуть растерянным. Идеальная игра. — У меня тут... Немного каша в голове. Новые места, новые лица, расписание... Я просто потерялся во времени. Честно. Для меня прошла всего пара часов, а оказалось — неделя.

На том конце повисла тяжелая пауза. Затем — мокрый, булькающий всхлип.

— Ох, сынок... Мой бедный мальчик... — голос мамы мгновенно потерял агрессию, став мягким, но дрожащим от слез. — Голова не болит? Ты кушаешь? Кормят там нормально? Не одной лапшой быстрого приготовления? Ты не похудел? Скажи честно.

— Кормят... Сносно, — уклончиво ответила Авитааль и криво усмехнулась, вспоминая пятничный «диетический» завтрак. — Рис, рыба, суп мисо. Всё очень... Традиционно. Не волнуйся. Яга-сенсей строгий, но справедливый. Он учит меня... Медитации. И самоконтролю. Чтобы голова не болела.

Авитааль посмотрела на Запаску. Тот, кого до сих пор не отпустил вчерашний шоколадный приход, самозабвенно грыз ножку казенного стула. «Самоконтроль», да.

— Мэйлин, прекрати! Дай мне трубку, хватит реветь, — послышался глухой, рокочущий бас, перекрывший женские всхлипывания. Затем — звук возни, шуршание, тяжелый вздох прямо в микрофон, похожий на шум ветра в пещере. — Такаши?

— Да, отец. Привет.

Кенджи Сато.

Образ этого человека всплыл в памяти Авитааль так ярко, словно он стоял перед ней. Высокий мужчина с широкими плечами, которые, казалось, всегда несли на себе невидимый груз ответственности за семью. Она помнила его в больнице, когда очнулась как его сын — он стоял в углу палаты, сжимая руки в кулаках так, что побелели костяшки, и боялся подойти, словно его сын был сделан из тончайшего хрусталя. Она видела его дома, в те короткие часы за общим ужином, когда он молча ставил перед ней тарелку с нарезанными яблоками в форме кроликов. Он не знал, о чем говорить с незнакомцем, носящим лицо его ребенка, но он продолжал заботиться.

Молча.

Упрямо.

— Ты как, парень? — спросил Кенджи. Голос его был твердым, мужским, но в нем звенела та самая натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего неверного слова. В этом «ты как» было больше страха, чем в истерике матери.

И в этот момент Авитааль почувствовала это.

Острый, неприятный укол куда-то под правое ребро. Туда, где у обычных людей — печень, а у неё, дракона с зеркальной анатомией, билось то, что у смертных принято считать за сердце.

Это была не физическая боль. Это было хуже. Это была зависть. Чистая, холодная, иррациональная зависть, смешанная с горечью, древней, как сама её раса. Жгучая кислота, разъедающая внутренности.

В её мире, откуда она пришла, истинных, разумных драконов было ничтожно мало.

Это не те человеческие сказки, где мудрые ящеры парят в облаках дружными стаями, обсуждая философию.

Нет.

Быть драконом — значит быть одиночкой.

Абсолютным, тотальным, космическим одиночкой.

Если тебе «повезло» родиться не единственным в кладке, твоя жизнь начиналась с битвы насмерть. Твой первый завтрак — это твой брат или сестра, который оказался медленнее, слабее, глупее. Ты прогрызаешь скорлупу, вдыхаешь первый воздух и убиваешь конкурента.

Если же ты рождался слабым, дефектным, не способным пробить скорлупу в первые минуты — тебя ждала участь стать обедом для собственного родителя. Ничего личного. Никакой ненависти. Просто сухой расчет, биологическая целесообразность. Возврат инвестиций. Родитель потратил на тебя силы, время, плоть и ману. Если проект неудачный — ресурсы нужно вернуть в оборот, чтобы создать новую, более совершенную попытку.

— Нормально, пап, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сдерживая дрожь. — Живой.

— А люди? — тут же спросил отец. — Как коллектив? Тебя не обижают? Парни там... Не задирают?

Этот вопрос заставил Авитааль на секунду замолчать, чтобы вернуть себе способность мыслить адекватно.

«Обижают».

Если бы они знали. Если бы они только видели, что их «слабый, больной сыночек» сделал с местной элитой магов. Как он ломал барьеры, как манипулировал проклятой энергией. Если бы они узнали, кто на самом деле сидит и существует по документам на их сына, они бы поседели окончательно за одну секунду.

— Коллектив... Интересный, — наконец ответила она, подбирая слова, как сапер на минном поле. — Людей мало, но все очень... Яркие. Есть один... Сокурсник, Годжо-кун. Он немного шумный, самовлюбленный и странный, но мы с ним... Нашли общий язык. Он даже угощал меня завтраком.

— Это хорошо, — с шумом выдохнул отец, и напряжение в его голосе немного спало. — Друзья — это важно, Такаши. Одному сложно. Главное, не перенапрягайся. Не геройствуй. Ты там, чтобы учиться, лечиться, а не чтобы мир спасать. Оставь геройство другим.

— Я помню, пап. Тише воды, ниже травы. Я просто учусь.

— А как твоя память? Есть просветы?

— Пусто, — соврала Авитааль, глядя на свои бледные человеческие руки, сжимающие телефон. — Вспышки. Иногда кажется, что я что-то знаю, чувствую запах или звук... а потом — туман. Белая пелена. Врачи говорят, нужно время.

— Ясно, — отец помолчал. Слышно было, как он тяжело дышит, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые не ранят. — Слушай, сын. Я не знаю, что это за школа. Яга этот... Мутный он. Монах не монах, учитель не учитель, говорит загадками. Если тебе там... Не нравится. Если это какая-то секта, если они тебя обижают, если заставляют что-то делать или требуют денег... Ты только скажи. Одно слово, Такаши. Я приеду. Я сяду в машину прямо сейчас, плевать на работу, разнесу эту богадельню по кирпичику, но заберу тебя. Плевать на контракты. Плевать на всё. Мы справимся сами.

Авитааль закрыла глаза. Зеркальное сердце кольнуло снова, сильнее, будто в него вогнали ледяную иглу. Зависть сменилась глухой, беспросветной тоской.

У неё никогда не было «папы», который готов был бы разнести мир ради её безопасности. У неё не было «мамы», рыдающей в трубку из-за пропущенного звонка.

Да, у неё были близкие там, в другом мире. Пион — её лучшая подруга, верная соратница и названная сестра, её племянники-Фейри — неугомонные мальчишки, её воспитанники — дети войны, которым не повезло родиться не в то время и не в том месте. Они стали её «стаей» по выбору, пройдя вместе огонь, воду и медные трубы.

Но они не были связаны той первобытной, животной, безусловной привязанностью, которую она слышала сейчас в хриплом голосе Кенджи Сато.

Авитааль — Лун.

В её мире таких было всего двое. Всего две особи на весь богатый на чудеса, и жестокий по своей структуре мир.

Она и Наставник.

Он любил её, да. По-своему.

Это была любовь дракона к дракону — жесткая, как адамантиевая сталь, и холодная, как пики горных вершин. Он сбрасывал её со скалы, чтобы научить летать, и смотрел, разобьется она или расправит невидимые крылья. Он ломал её кости, чтобы они срослись крепче. Его любовь была инвестицией в продолжение вида, в ученика, в будущего соперника, которого, возможно, придется убить. Если бы она сломалась, он бы уничтожил её сам. Из милосердия и брезгливости. Потому что слабый дракон — это позор, ошибка природы и... Еда.

А Кенджи и Мэйлин?

Они готовы были отдать всё — свои жизни, сбережения, спокойствие — за пустое место. За оболочку, лишенную памяти, личности, магической силы. Их сын был, по сути, «овощем» с точки зрения дракона, потерявшим «себя», но для них он оставался центром вселенной. Солнцем, вокруг которого вращались их орбиты. Это не укладывалось в голове Авитааль. Это нарушало все законы равноценного обмена, все принципы магии и природы, что были присущи её виду.

«У тебя был хороший отец, Такаши, — подумала она с непривычной для себя горечью. — Жаль, что ты этого уже никогда не узнаешь. Жаль, что я украла это у тебя».

— Не надо, пап, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. Не из-за актерской игры, а по-настоящему. Горло перехватило спазмом. — Здесь... Безопасно. Правда. Это хорошее место. Странное, в горах, вокруг лес... Но здесь мне помогают. Я чувствую, что я на своем месте.

Это была первая и единственная правда за весь разговор. Техникум, с его проклятиями, психопатами вроде Годжо, уставшими курильщиками вроде Сёко, горе-философами в лице Нанами или Гето, или вечными оптимистами как Хайбара, был единственным местом, где её «ненормальность» была нормой. Где на неё не смотрели как на инвалида или жертву.

— Хорошо, — голос Кенджи дрогнул, теряя напускную суровость. Слышно было, как с его плеч упала гора. — Хорошо. Мы верим тебе, сын. Но звони. Умоляю, звони. Твоя мать места себе не находит, она уже три раза перестирала твои шторы и перебрала все книги в твоей комнате, просто чтобы занять руки. И... Мы перевели тебе немного денег на карту. Купи себе что-нибудь. Не знаю... Шоколадку. Или книгу. Ты же любил читать.

— Спасибо. Я... Я куплю. Обязательно.

— Возвращайся к нам, когда вспомнишь, кто ты, — добавил отец, и Авитааль услышала, как он с трудом сглотнул ком в горле. — Мы ждем. Любого. Даже если не вспомнишь... Ты всё равно Наш сын. Всегда.

— Я... Постараюсь. Пока, пап. Целуй маму. Скажи ей, чтобы не плакала.

— Пока, сынок.

Она нажала кнопку «Отбой».

Экран погас.

В комнате снова стало тихо.

Она сидела в этой звенящей тишине, глядя на телефон так, словно он весил тонну и был сделан из обедненного урана, излучающего смертельную дозу радиации.

Радиации чужой любви.

Авитааль медленно, с усилием, словно гравитация в комнате увеличилась десятикрат, опустила руку с телефоном. Пластик корпуса тихо стукнул о край прикроватной тумбочки, и этот звук в вязкой тишине воскресного полудня прозвучал как выстрел.

— Везет же дуракам, — выдохнула Авитааль, и слова эти горчили на языке, как полынь.

Она завалилась на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок. Белая штукатурка, рыжее пятно от старой протечки, похожее на карту несуществующего континента, тонкая паутина трещин...

Всё это казалось таким ничтожным, мелким по сравнению с той бездной, что разверзлась у неё внутри после разговора с Кенджи и Мэйлин.

Безусловность.

Это понятие было чужеродным в её голове, как компьютерный вирус в идеальной биологической системе.

Вся её жизнь, тянущаяся сквозь столетия, была бесконечной синусоидой борьбы.

Взлёт — падение. Вершина пищевой цепи — эшафот. Власть — цепи рабства.

Она никогда не была тем самым хрестоматийным ящером из детских человеческих сказок, что дремлет на куче золота, лениво поджидая дань в лице принцесс или рыцарей на закуску. Она даже не вылупилась чудовищем. В своём истинном облике она родилась похожей на человеческого ребенка — маленькая, розовая, кричащая и слабая. Если бы не хвост, змеящийся за спиной, её можно было бы принять за обычное дитя. Но этот хвост стал её приговором с первого вдоха.

Её не любили просто так. Никогда.

Её либо боялись до дрожи в коленях, либо боготворили как идола, либо хотели расчленить на ингредиенты.

Чаще — всё сразу и в произвольном порядке.

Люди, эльфы, гномы, демоны — все они видели в ней не личность, а ходячий набор дорогих и сложно добываемых ресурсов. Чешуя для антимагической брони, кровь для эликсиров бессмертия, сердце для ритуалов призыва, голова — как венец коллекции на стене трофеев в замке какого-нибудь лорда.

Слава. Деньги. Могущество. Успех.

Всё это было валютой в отношениях с ней.

И никогда — просто Авитааль.

А у этого мальчика, у этой пустой оболочки, личность которого она носила как ворованный костюм, было то, чего она не могла купить ни за какую магию, ни за какие сокровища мира, накопленные за века.

Безусловность.

Кенджи и Мэйлин любили его не за то, что он Сильнейший. Не за то, что он может вызвать дождь, остановить ураган или спалить город щелчком пальцев. Они любили его, даже когда он был беспомощным куском мяса на больничной койке. Даже когда он забыл их имена и лица. Они готовы были воевать за него с целым миром, с магами и демонами, просто по праву крови.

Просто потому что он был их сыном.

И это знание жгло Авитааль изнутри, заставляя чувствовать себя не великим драконом, а мелким, жалким воришкой, укравшим самое дорогое сокровище, которому он даже не может найти применение.

Это было не горе. Это было осознание собственной дефектности в мире эмоций. Она могла купить страну. Она могла уничтожить армию. Но она не могла купить этот взгляд, которым Мэйлин смотрела на фотографию Такаши.

— Ну и ладно, — сказала она себе жестко, чувствуя, как зависть начинает горчить желчью. — Не жили богато — нечего и начинать.

***

Воскресенье не закончилось нажатием кнопки «отбой». Оно лишь сменило тональность — с надрывной драмы на глухую, тягучую меланхолию.

В комнате пахло пылью и старым шоколадом. Запаска, у которого наконец-то закончился приход от глюкозы двадцатилетней выдержки, рухнул там же, где стоял — посреди коврика, раскинув лапы и издавая звуки, похожие на работу неисправного карбюратора. Сахарная кома — штука беспощадная.

Телефон на столе пискнул. СМС о зачислении средств.

«Зачисление средств. Отправитель: Кенджи Сато. Сумма: 50 000 йен. Сообщение: Купи себе что-нибудь вкусное».

Пятьдесят тысяч. Для обычного студента — целое состояние. Для семьи среднего достатка — ощутимая брешь в бюджете, особенно с учетом затрат на лечение. Для дракона — мусор, цветные бумажки, не имеющие ценности металла.

Но сейчас эти цифры жгли глаза.

— «Купи что-нибудь вкусное», значит, — повторила она с кривой усмешкой. — Кто я такая, чтобы спорить.

Сидеть в четырех стенах стало физически невыносимо. Стены давили. Они были свидетелями её слабости, её зависти и её лжи. Ей нужен был воздух. Ей нужно было движение. Ей нужно было потратить эти деньги, чтобы избавиться от ощущения, что она украла их из кошелька слепого нищего.

Она сунула телефон в карман, накинула куртку и повернулась к Запаске.

— Я выйду. Нужно проветрить мозги и выполнить последнюю волю... Тьфу ты, просьбу «отца». Охраняй периметр. Если придет Годжо — кусай его за ахиллово сухожилие. Говорят, это их слабое место.

Зверь, приоткрыв один глаз, лениво зевнул, всем своим видом показывая, что кусать Годжо он будет только за отдельную плату, желательно натурой, и снова провалился в сон.

***

Дорога до Синдзюку заняла около часа. Авитааль воспользовалась студенческим проездным, который Яга выдал вместе с формой и учебниками, приложив пластик к турникету с выражением лица человека, совершающего великое одолжение техническому прогрессу.

Синдзюку встретил её какофонией.

Это был муравейник, который кто-то пнул ногой. Гигантский, сверкающий неоном, пахнущий выхлопными газами, дешевыми духами, жареным маслом и человеческим потом организм. Здесь не было той вязкой тишины, что царила в горах вокруг техникума. Здесь жизнь била ключом, и чаще всего — по голове.

Авитааль стояла у выхода, позволив людскому потоку обтекать её, словно скалу в русле горной реки.

Никто не обращал на неё внимания. Для них она была просто еще одним высоким парнем в темной одежде, застывшим в потоке, возможно, ожидающим кого-то. Для неё же они были муравьями. Суетливыми, короткими вспышками жизни, которые сгорали ради вещей, не имеющих значения.

Она шла, засунув руки в карманы, и пальцы правой руки сжимали телефон и карту с деньгами родителей Такаши. Пятьдесят тысяч йен. Жалкие гроши для дракона, чья сокровищница могла бы обрушить экономику европейской страны.

Но эти пятьдесят тысяч весили больше, чем всё её золото вместе взятое.

Она шла медленно, выбиваясь из ритма вечно спешащей толпы. Люди обтекали её, как вода обтекает камень, недовольно цокая языками, но не задевая. У неё была особая походка — хищная, плавная, слишком уверенная для подростка в дешевой одежде. Походка того, кто не боится, что на него наступят.

Она смотрела.

Витрины бутиков манили блеском. Манекены, застывшие в неестественных позах, демонстрировали одежду, цена которой превышала годовой доход семьи Сато. Авитааль остановилась у стекла, разглядывая часы, украшенные россыпью мелких бриллиантов.

«Стекляшки, — равнодушно отметила она. — Плохая огранка, мутный цвет. Люди готовы убивать за этот мусор».

В юности, когда она только училась быть среди смертных, она часто вот так бродила по рынкам и площадям. Тогда она пыталась понять механизм желания. Почему они так жаждут вещей? Почему кусок шелка делает их счастливыми, а отсутствие золотого ободка на пальце — несчастными?

Она прошла мимо кондитерской. В витрине стояли торты — произведения искусства из крема и бисквита. Клубника в глянцевой глазури, золотая стружка, идеальные формы.

«Купи себе что-нибудь вкусное».

Желудок предательски сжался. Авитааль представила, как сладость тает на языке. У неё были деньги. Она могла зайти, ткнуть пальцем в самый дорогой десерт и съесть его прямо здесь, запивая горячим шоколадом.

Она стояла минуту. Две.

Потом развернулась и пошла прочь.

Купить этот торт — значило принять жертву. Кенджи и Мэйлин, вероятно, отказывали себе в чем-то, чтобы перевести эти деньги. Может, отец не купил новые инструменты. Может, мать не пошла к врачу. Они оторвали этот кусок от себя, чтобы порадовать сына.

Если она потратит хоть иену, она перестанет быть просто вором тела.

Она станет паразитом.

Драконы воруют принцесс и жгут деревни, да, это классика. Они отбирают золото силой или хитростью. Они добиваются всего всеми возможными способами, правдами и неправдами.

Но драконы не живут на пособие от скорбящих родителей.

Это было ниже её достоинства. Это задевало её гордость куда сильнее, чем необходимость прятаться под маской слабого мага-студента.

Она шла дальше, сквозь район Кабуки-тё.

Мимо игровых центров, откуда доносился грохот автоматов и звон монет. Мимо кинотеатров, где парочки держались за руки, предвкушая два часа в темноте. Мимо лавок с дешевой бижутерией и дорогими надеждами.

Она видела лица людей. Вот девушка, сияющая от того, что парень купил ей плюшевого медведя. Вот клерк, тоскливо глядящий на витрину с дорогим алкоголем. Вот группа школьников, считающая мелочь на порцию такояки.

Они жили. Они тратили свои крошечные жизни на обмен цветными бумажками и эмоциями.

Авитааль чувствовала себя археологом, наблюдающим за ритуалами древнего племени.

— Не сегодня, — прошептала она, проходя мимо очередного зазывалы, который попытался всучить ей листовку караоке-бара.

Она сделала круг по району. Большой, бессмысленный круг почета. Она впитала в себя шум города, его суету, его жажду. Она наполнила этим шумом пустоту внутри, заглушив голос совести.

Солнце начало садиться, окрашивая небо над небоскребами в грязно-фиолетовый цвет. Неоновые вывески вспыхнули ярче, вступая в свои права.

Авитааль вернулась к станции.

Она прошла через турникет, приложив свой проездной. На карте банка по-прежнему лежало ровно 50 000 йен. Ни одной монетой меньше.

Она не купила шоколадку. Не купила журнал. Не купила даже воды.

Это была её маленькая, странная, никому не понятная и не нужная победа. Победа и дань уважения тем двоим, чьи деньги она не имела права трогать.

Она могла одолжить личность Сато Такаши, она могла жить его жизнь, но она не имела права пользоваться любовью чужих людей больше необходимого.

***

Вечер воскресенья опустился на Токийский магический техникум плотным, непроницаемым куполом. После неонового безумия Синдзюку тишина гор казалась оглушительной, почти стерильной. Авитааль вернулась в общежитие с пустыми руками, но с полным сердцем холодной, злой гордости.

Злость была её стимулом на любые свершения почти всегда.

Она не пошла к себе. В её комнате всё ещё висел тяжелый дух родительской любви и невысказанных обязательств. Поэтому она оккупировала диван в общей гостиной курса.

В общей гостиной было темно, если не считать тусклого света торшера, выхватывающего из полумрака потертый диван и журнальный столик.

Авитааль сидела на ковре, скрестив ноги, и занималась делом, абсолютно бессмысленным с точки зрения эволюции, но необходимым для поддержания легенды о « странном парне с питомцем». Она пыталась научить Запаску команде «сидеть».

Тануки смотрел на неё как на клиническую идиотку, оскорбляющую его древний род самой концепцией подчинения. Однако кусок докторской колбасы, зажатый в пальцах Авитааль, обладал силой гипноза, способной сломить даже волю дракона, не то что енотовидной собаки.

— Сидеть, — монотонно повторила Авитааль.

Запаска дернул ухом, переминаясь с лапы на лапу. В его взгляде читалось: «Давай договоримся. Ты даешь мне колбасу, а я не ссу тебе в ботинки. Это честная сделка, женщина».

— Сидеть, — с нажимом произнесла она, чуть опуская руку.

Но колбаса пахла слишком соблазнительно. Она гипнотизировала.

Запаска вздохнул — тяжко, по-человечески, — и неохотно опустил мохнатый зад на ковер.

— Браво. Ты позор своего вида, но зато сытый позор, — Авитааль уже собиралась отдать заслуженную награду, когда входная дверь с грохотом распахнулась, впуская внутрь сквозняк и запах надвигающейся бури.

Запаска подпрыгнул, мгновенно забыв о дрессировке, и юркнул за ноги Авитааль.

В проеме стояла девушка.

Вид у неё был такой, словно она пешком прошла от Хоккайдо до Токио, попутно сражаясь с медведями. Традиционный красно-белый наряд мико — хакама и хаори — был надет прямо поверх стандартной школьной формы, создавая странный диссонанс эпох. Подол хакама был заляпан грязью, волосы растрепались, а на плече висела огромная спортивная сумка, которая, казалось, тянула её к земле.

На лице девушки застыло выражение человека, который провёл неделю в персональном филиале ада и теперь мечтает только о двух вещах: горячей ванне с пеной и убийстве кого-нибудь с особой жестокостью. Желательно — убийство кого-то конкретного с белыми волосами и голубыми глазами.

От неё пахло холодным северным ветром, хвоей, сырой землей и той специфической, кисловатой ноткой застарелой усталости, которая въедается в кожу после долгих миссий по изгнанию.

Она сделала шаг внутрь и замерла, увидев в «своей» гостиной постороннего парня и енота, жующего колбасу.

— Эм... — она моргнула, явно не ожидая такой встречи. Её рука рефлекторно дернулась к поясу, где, вероятно, должно было быть оружие, но нащупала лишь ткань юбки.

Авитааль встала одним плавным, текучим движением, отряхивая брюки от невидимых пылинок. Она выпрямилась и склонила голову в идеальном, выверенном поклоне — не слишком низком, чтобы не показаться подобострастной, но достаточно глубоком, чтобы выразить уважение старшему по званию.

— Добрый вечер. Вы, должно быть, Иори Утахимэ-семпай. Я Сато Такаши. Переведенный студент, третий курс.

Утахимэ моргнула еще раз, переваривая информацию. Затем её плечи расслабленно опустились, и она с грохотом уронила сумку на пол. Звук удара был тяжелым — словно там лежали кирпичи.

— А! Точно! — она хлопнула себя ладонью по лбу, оставляя на коже грязный развод. — Яга-сенсей писал... Прости, Сато-кун. У меня голова кругом. Эта миссия на севере... Сплошной кошмар. Грязь, холод, отсутствие связи и проклятия, которые воняют тухлой рыбой и старыми носками. Я совсем забыла, что ты должен был приехать на этой неделе.

Она прошла в комнату, стягивая с себя ленту, удерживающую волосы. С любопытством, но без малейшей враждебности она разглядывала нового соседа. Её взгляд был прямым, честным, лишенным той липкой надменности, что свойственна многим магам из старых семей.

Авитааль смотрела в ответ.

Её зрение сканировало девушку.

Утахимэ была... Понятной.

В её ауре не было той мутной, вязкой тьмы, что клубилась на дне глаз Гето Сугуру. Не было и той подавляющей, сводящей с ума мощи, что сияла вокруг Годжо, как сверхновая звезда, готовая испепелить всё живое просто фактом своего существования.

Она была нормальной. Её резерв проклятой энергии был средним — слабовата для мага уровня Токийской школы, где собрались монстры, но эта энергия была плотной, устойчивой.

«Рабочая лошадка, — отметила про себя Авитааль с долей уважения. — Не скакун для дерби, не мифический пегас. Но надежный фундамент. На таких держится мир, пока "гении" его ломают».

— Ты действительно ничего не помнишь? — спросила Утахимэ, падая в кресло напротив и с наслаждением вытягивая гудящие ноги. — Про себя? Про магию? Яга писал в отчете что-то про ретроградную амнезию.

— Чистый лист, — подтвердила Авитааль, чуть улыбнувшись уголком рта. — Учусь заново ходить и говорить «Тобари», пока слабо понимая, зачем мне вообще опускать какую-то завесу, если её всё равно никто не видит.

Утахимэ неожиданно рассмеялась. Смех у неё был приятный, грудной, без двойного дна и скрытого сарказма.

— Ну, хотя бы ты выглядишь адекватным и говоришь вежливо. Не то что эти двое придурков со второго курса. Ты уже имел сомнительную «честь» познакомиться с Годжо?

— Он уже успел назвать меня «Спящей красавицей», предложил стать моим личным тренером и пытался скормить онигири с начинкой из чистого васаби и перца чили. Сказал, это «приветственный ритуал».

— И что ты сделал? — Утахимэ подалась вперед, в её глазах загорелся живой интерес.

— Я вежливо отказался и предложил ему съесть это самому, чтобы продемонстрировать пример стойкости духа. Он съел. Потом полчаса пил молоко.

— Ох, — скривилась Утахимэ, закатывая глаза так сильно, что стали видны белки. — Значит, ты ему не понравился сразу. Это лучший комплимент, который можно получить в этой школе, Сато-кун. Поверь мне. Если Годжо считает тебя скучным — значит, ты нормальный человек с инстинктом самосохранения. Держись этого курса, и, может быть, сохранишь рассудок и нервную систему до выпуска. Хотя не буду говорить наверняка, статистика хромает.

— Ловлю на слове, Утахимэ-сан. Запомню, что попытка отравления — признание равного. — хмыкнула Авитааль с тихой улыбкой.

— Называй меня просто Утахимэ, мы же на одном курсе!

В этот момент Запаска, доевший колбасу и решивший, что новая гостья выглядит достаточно безопасно — а главное — от её сумки одуряюще пахло копченой рыбой, — подошел к креслу и деловито обнюхал её забрызганные грязью ботинки.

— А это... — Утахимэ напряглась, инстинктивно поджимая ноги. — Тот самый зверь? Яга говорил, ты притащил в общежитие дикое животное. Это же енотовидная собака? Они переносят бешенство.

— Это Запаска, — официально представила его Авитааль. — И он не дикий. Он... Философствующий. И он мой эмоциональный якорь, как выразился школьный психолог, которого я выдумал пять минут назад, чтобы оправдать его присутствие. Он привит, вымыт и воспитан лучше, чем некоторые студенты этого техникума.

Утахимэ фыркнула, но осторожно протянула руку ладонью вниз. Тануки, подумав секунду и сверившись со своими внутренними картами выгод, лизнул её пальцы шершавым языком.

— Милый, — улыбнулась она, и её лицо сразу разгладилось, стало мягче, моложе, стирая следы тяжелой недели и уродливые тени под глазами. Она почесала Запаску за ухом, и тот блаженно прикрыл глаза. — Ладно, Сато-кун. Рада, что ты не очередной психопат. Я в душ. Если услышишь крики — это я увидела паука или вспомнила очередную шутку Годжо. Не спасай меня, я справлюсь сама, у меня есть тапок. Я привыкла.

Она подхватила тяжелую сумку, крякнув от натуги, и скрылась в коридоре общежития. Дверь за ней закрылась тихо, но эхо её присутствия — живого, теплого, человеческого — осталось в комнате.

Авитааль откинулась на спинку дивана, глядя на закрывшуюся дверь.

Запаска запрыгнул к ней на колени, требуя продолжения банкета или хотя бы ласки.

— Она выживет, — тихо сказала она Запаске.

Зверь вопросительно тявкнул.

— Она слабая по меркам этого места, — пояснила Авитааль, почесывая его за ухом. — У неё нет таланта, который ломает реальность и сводит с ума. У неё нет той гордыни, которая заставляет богов падать с небес. Она знает свой потолок. Она знает страх. И она искренне, всей душой ненавидит Годжо.

Авитааль усмехнулась.

— Ненависть к Годжо Сатору — это самый верный признак здорового рассудка и крепкой связи с реальностью в этом сумасшедшем доме. Держись её, Запаска.

Beating

«Упорство и труд всё перетрут. Особенно если труд — это попытка не сдохнуть, а упорство — это желание учителя сломать тебе пару рёбер для лучшего усвоения материала».

Неизвестный студент Токийского колледжа.

Вторая неделя обучения в Токийском столичном техническом колледже магии напоминала затяжной прыжок в мясорубку с замедленным механизмом вращения. Тебя не перемалывало мгновенно, нет. Тебя методично, с садистским удовольствием, присущим только педагогам с многолетним стажем выживания, прокручивали через жернова «базовой подготовки», снимая слой за слоем: сначала гордость, потом лень, и, наконец, инстинктивный страх перед болью.

И, конечно же, куда обойтись без методичного и глухого вбивания человеческого тела о дерево.

Телом, к сожалению, была Авитааль.

Яга Масамичи взялся за «восстановление» Сато Такаши с энтузиазмом скульптора, которому принесли глыбу гранита и сказали: «Сделай из этого Давида, но у тебя только тупое зубило и три дня».

— Медленно! — рявкнул Яга Масамичи, возвышаясь над ней подобно скале, одетой в спортивный костюм. — Ты думаешь, проклятие будет ждать, пока ты вспомнишь, с какой ноги нужно делать шаг? Встать!

Авитааль, лежащая на полу додзё и созерцающая пылинки, танцующие в луче утреннего солнца, мысленно досчитала до трех. Это был необходимый ритуал: подавить желание мгновенно пружинисто вскочить, перехватить ногу учителя и отправить его в полет через всю комнату, желательно, вложив при этом некоторую силу и выбить его же спиной несколько несущих стен, а затем изобразить мучительный подъем человека, у которого все мышцы забиты молочной кислотой, а вестибулярный аппарат объявил забастовку против этого физического издевательства над её нервной системой.

— Кряхтя, словно столетний старец, которому забыли смазать суставы, — пробормотала она, медленно поднимаясь на одно колено. Пот заливал глаза, щипал кожу, смешиваясь с пылью татами. — Сенсей, с моей памятью я забыл не только с какой ноги ходить, но и зачем вообще это делать. Может, обсудим философию непротивления злу насилием?

— Обсудим, — кивнул Яга, не меняя каменного выражения лица. — После того, как ты научишься уклоняться от «зла», летящего в твою челюсть со скоростью тридцать метров в секунду.

И он ударил снова.

Вторая неделя обучения в Токийском колледже превратилась в монотонный, изматывающий марафон, где финишная черта постоянно отодвигалась за горизонт. Если первая неделя была ознакомительной экскурсией в ад, то вторая стала полноценным проживанием в котле, где температуру повышали на градус каждый час.

Яга Масамичи не был садистом в вульгарном понимании этого слова. Он не получал удовольствия от боли учеников. Он был прагматиком. Для него тело мага было инструментом, который нужно закалить, отточить и настроить. А если инструмент заржавел — или, в случае «Сато», потерял заводские настройки, — то лучший способ привести его в чувство — это ударная терапия.

Буквально.

Авитааль приходилось играть в сложнейшую шахматную партию с собственной физиологией. Её тело, совершенное оружие, созданное для убийства богов, бунтовало против роли неуклюжего студента.

Ей приходилось подавлять рефлексы, которые были быстрее мысли.

Когда кулак Яги летел ей в лицо, её истинное «я» видело траекторию, рассчитывало угол уклонения и тридцать два способа контратаки с летальным исходом. Но «Сато Такаши» не мог этого сделать. Сато Такаши должен был испугаться, дернуться и попытаться закрыться неуклюжим блоком.

И вот здесь начиналось самое сложное — «прогресс».

Нельзя было оставаться вечным мешком для битья. Яга не идиот. Если студент, имеющий в личном деле рекомендацию на второй ранг, не показывает никакой динамики, это вызывает подозрения другого рода.

Поэтому Авитааль начала выдавать успех по чайной ложке.

Удар слева. Вместо того, чтобы споткнуться, она сделала шаг назад — чуть быстрее, чем вчера. Не идеально, но вовремя. Захват. Вместо паники — попытка вывернуться, используя инерцию противника. Криво, косо, но с пониманием физики.

— Вот, — выдохнул Яга, когда она впервые за утро не упала, а смогла заблокировать удар его Проклятого Трупа — плюшевой гориллы с очень скверным характером. Авитааль скрестила руки в жесткий блок, пропустив импульс проклятой энергии в предплечья, чтобы не сломать кости, но тут же отшатнулась, изображая, что отдача едва не выбила ей плечи. — Тело начинает вспоминать. Мышцы умнее головы, Сато.

— Мои мышцы хотят в отпуск, сенсей, — прохрипела она, встряхивая руками. — Желательно на воды. А моя голова всё ещё пытается понять, почему горилла бьет хуком справа лучше, чем профессиональный боксер.

— Потому что я её сшил, — отрезал Яга, поправляя очки. — Перерыв пять минут. Воды не пить, только прополоскать рот.

Авитааль сползла по стене, прикрыв глаза.

Это было утомительно. Не физически — её выносливость была бездонной, — а ментально. Постоянный контроль, постоянная ложь телом.

Но была и другая сторона медали.

Ум.

Яга быстро понял, что с «амнезией» Сато потерял навыки, но не интеллект. И он начал давить на это.

Во время перерывов он не давал ей покоя, устраивая блиц-опросы, которые больше напоминали допросы с пристрастием.

— Почему проклятия чаще появляются в школах и больницах? — спросил он, протягивая ей полотенце.

— Концентрация негативных эмоций, привязанная к месту, — ответила Авитааль, не открывая глаз. — Школа — это стресс, страх несоответствия, буллинг. Больница — страх смерти, боли, утраты. Это классические накопители.

— Банально. Копни глубже. Почему именно эти места становятся «утробой»?

— Потому что это закрытые системы, — ответила Авитааль, вытирая лицо краем футболки. Она решила не притворяться дурачком в теории. Её легенда строилась на диссонансе: блестящий ум в сломанном теле. — Люди там не просто испытывают эмоции. Они варятся в собственном соку. В школе и в больнице время течет иначе — оно зациклено. Урок за уроком, обход за обходом. Страх становится рутиной, оседает на стенах, впитывается в штукатурку. Это не вспышка гнева, которая прогорает, как спичка. Это тление торфяника. Идеальная среда для инкубации.

Яга замер. Его очки блеснули, скрывая выражение глаз, но уголок рта дернулся — верный признак того, что ответ попал в цель.

— ...Тление торфяника, говоришь? — переспросил он, медленно наматывая бинты на костяшки пальцев, словно готовясь к боксерскому поединку с бетонной стеной. — Интересная аналогия. И, к сожалению, верная.

Он подошел ближе, его тень накрыла Авитааль.

— Твоя проблема, Сато, в том, что твой разум уже там, на уровне первого ранга. Ты понимаешь механику, ты чувствуешь суть. Но твое тело... — он ткнул пальцем ей в грудь, туда, где под слоями одежды и плоти билось её зеркальное сердце. — Твое тело застряло в болоте страха. Ты боишься собственной силы. Я вижу это каждый раз, когда ты прерываешь удар. Ты останавливаешься за миллисекунду до контакта. Ты не бьешь, чтобы сломать. Ты бьешь, чтобы обозначить.

Авитааль мысленно выругалась.

Яга был слишком проницательным. Он принимал её осторожность за психологический блок, за подсознательный страх навредить или потерять контроль. Что ж, это было лучше, чем если бы он понял правду: она сдерживается, чтобы не оторвать его плюшевой кукле голову вместе с плечевым поясом.

— Я... Стараюсь, сенсей, — она опустила взгляд, изображая пристыженность. — Руки не слушаются. Импульс идет, но в последний момент... Словно стена.

— Стены нужно ломать, — отрезал Яга. — Вставай. Хватит теории. Практика.

***

Следующие дни превратились в размытое пятно из синяков, пота и скрипа татами.

Яга не шутил.

В среду, когда дождливое небо над Токио решило взять передышку и сменилось давящей, влажной духотой, тренировка перешла в фазу, которую Авитааль мысленно окрестила «Танцы на раскаленных углях».

— Реакция! — рявкнул Яга.

Его кулак, окутанный синей аурой проклятой энергии, летел в её плечо. Это не был удар в полную силу — такой бы размазал обычного человека по стене ровным слоем, — но это был удар, достаточный, чтобы сломать ключицу, если не укрепить тело.

Авитааль видела удар.

Для её драконьего восприятия движение Яги было возмутительно, оскорбительно медленным. Она видела, как напрягаются мышцы его предплечья, как смещается центр тяжести, как энергия концентрируется в костяшках. В её обычном состоянии, что не было приправлено добрым кило фальши, она могла бы перехватить этот кулак двумя пальцами, зевнуть и сломать учителю запястье, просто сжав кисть.

Но «Сато Такаши» не мог.

«Сато Такаши» должен был опоздать. На долю секунды. На тот самый миг, который отделяет мастера от талантливого новичка.

Авитааль заставила свои ноги «завязнуть». Она послала импульс в мышцы с искусственной задержкой, словно сигнал шел через плохой интернет-кабель.

Она дернулась вправо. Поздно.

Кулак Яги скользнул по её предплечью, сдирая кожу и обжигая "чужой" энергией. Удар был касательным, но тяжелым. Авитааль, используя инерцию удара, крутанулась вокруг своей оси — неловко, с потерей баланса, едва не запутавшись в собственных ногах.

Но в этом хаосе движений был скрыт холодный расчет.

Падая, она выбросила ногу назад. Это не был красивый удар с разворота, достойный обложки журнала о карате. Это был лягающий удар перепуганной лошади, удар отчаяния. Её пятка, направленная с математической точностью, врезалась Яге чуть ниже колена, в ту самую точку, где мышца крепится к кости.

Яга поморщился, его нога подогнулась, и он сделал шаг назад, восстанавливая равновесие.

Авитааль же с грохотом рухнула на татами, перекатившись через плечо и вскочив в неуклюжую защитную стойку, тяжело дыша.

— Грязно, — констатировал Яга, потирая ушибленную голень. Но в его голосе не было осуждения. — Очень грязно, Сато. Ты двигаешься как пьяный портовый грузчик. Но...

Он посмотрел на неё поверх очков.

— ...ты достал меня. Второй раз за сегодня. Твое тело начинает искать пути наименьшего сопротивления. Ты перестал пытаться копировать красивые движения из учебников и начал драться, чтобы выжить. Это прогресс.

— Это не прогресс, сенсей, это инстинкт, — выдохнула Авитааль, вытирая пот со лба рукавом формы. — Мой внутренний голос орет: «Бей по ногам и беги!». Я просто следую его советам.

— Хороший голос. Слушай его чаще. А теперь — контроль дыхания. Твой пульс скачет, как заяц. Успокой его.

Авитааль прикрыла глаза. Это было самое сложное. Имитировать сбитое дыхание и тахикардию, когда твое сердце бьется ровно и мощно, как гидравлический насос, требовало концентрации уровня медитации дзен. Ей приходилось искусственно напрягать диафрагму, заставляя легкие работать в рваном ритме, чтобы обмануть чуткий слух Яги.

«Успех по грамму, — напомнила она себе. — Не переигрывай. Ты талантлив, но сломан. Ты алмаз, который упал в грязь и забыл, как сиять. Пусть он чистит тебя медленно».

***

Четверг стал днем интеллектуальной дуэли.

Поскольку тело «Сато» всё ещё официально считалось находящимся в процессе реабилитации, Яга разбавлял физические истязания теоретическими задачами. Но это были не тесты с вариантами ответов. Это были тактические этюды.

Они сидели в пустой аудитории. На доске Яга нарисовал схему здания — сложную, многоуровневую конструкцию, напоминающую заброшенный торговый центр.

— Ситуация, — начал он, постукивая мелом по доске. — Проклятие первого ранга. Возможно, особый уровень, но не зарегистрированный. Тип — пространственная аномалия. Здание «закольцовано». Вход есть, выхода нет. Внутри — три гражданских. Твоя группа: ты (поддержка, барьеры) и один атакующий маг второго ранга. Твои действия?

Авитааль смотрела на схему.

Для обычного студента это была задачка на логику. Для неё — скучная рутина. Пространственные аномалии, созданные проклятиями, всегда имели один и тот же дефект: они были эгоцентричны. Проклятие, как нарцисс, строило мир вокруг себя.

— Атаковать стены бессмысленно — мы просто потратим силы и вернемся в ту же точку, — начала она медленно, словно подбирая слова из тумана забытой памяти, вертя в пальцах карандаш. — Искать «выход» — тоже, его там нет.

Она встала, подошла к доске и взяла у Яги мел. Её рука на мгновение замерла. Сато Такаши был левшой или правшой? Черт его знает.

Она писала...

...правой, — мысленно закончила Авитааль, выводя на доске кривую, но уверенную линию, перечеркивающую схематичное здание крест-накрест. Мел крошился в пальцах, осыпаясь белой пылью на рукав формы.

— Если барьер закольцован, как лента Мёбиуса, у него нет «внутри» и «снаружи» в привычном понимании. Стены — это иллюзия границы. Атаковать их — значит тратить проклятую энергию на борьбу с геометрией, которую задает проклятие.

Она повернулась к Яге, стряхивая мел с пальцев.

— Нужно найти ось. Якорь. Любая аномалия, какой бы хаотичной она ни казалась, должна на чем-то держаться. Как правило, Проклятие находится в точке, где искажение пространства максимально, но при этом... Статично. В «глазе бури».

Яга медленно кивнул, скрестив руки на груди. Его очки блеснули в полумраке аудитории.

— И как ты найдешь эту точку, Сато? У тебя нет Шести Глаз. Ты не видишь потоки так, как Сатору. Ты не можешь положиться на чистую сенсорику, если барьер искажает и её.

— Логика, сенсей, — Авитааль постучала пальцем по виску, изображая работу мыслительного процесса, хотя для неё ответ был очевиден, как дважды два. — И психология. Проклятие — это сгусток навязчивой идеи. Если это проклятие рождено, скажем, из страха перед экзаменами, его «центр» будет в учительской или в аудитории, где этот страх был острее всего. Мы не ищем проклятие. Мы ищем источник боли, породившей его. Мы идем туда, где «фонит» отчаянием сильнее всего. И там ломаем не стены, а сам принцип барьера. Дестабилизируем ядро.

Яга молчал долгую минуту. В тишине было слышно, как гудит старая лампа под потолком.

— «Ищем источник боли»... — повторил он задумчиво. — Это подход не столько мага, сколько следователя или экзорциста старой школы. Но он рабочий.

Он встал, и стул жалобно скрипнул под его весом.

— Твоя теория, Сато, опережает твою практику на световые годы. Твой ум острый, циничный и пугающе зрелый для того, кто якобы забыл, как завязывать шнурки. Ты мыслишь как стратег, но двигаешься... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...как марионетка, которая путается в собственных нитях.

Авитааль напряглась. Это было хождение по тонкому льду.

Если он решит, что диссонанс слишком велик...

— Но это поправимо, — закончил Яга, и Авитааль мысленно выдохнула. — Твой мозг помнит, как выживать. Тело просто не успевает за приказами. Значит, нам нужно заставить тело перестать думать и начать реагировать.

Он подошел к окну, глядя на тренировочный плац, залитый дождем.

— Тепличные условия закончились, Сато. Ты слишком комфортно чувствуешь себя в теории. Ты прячешься за интеллектом, избегая животного страха. А маг растет только тогда, когда понимает, что может сдохнуть через секунду.

Он резко обернулся.

— Собирай вещи.

— Сенсей? — Авитааль изобразила искреннее недоумение, хотя внутри у неё шевельнулось предчувствие на неприятности. — Меня отчисляют за то, что я слишком умный для этого места? Я так и знал, что нужно было ответить, что я буду бить в стену головой.

— Нет. Тебя отправляют в поле, — отрезал Яга. — Ты едешь в командировку.

— Но... Я же ещё не готов, — она сделала шаг назад, вкладывая в голос нотки паники. — Вы сами сказали, моя координация... Мои каналы...

— Твои каналы в норме, просто ленивы. Твоя координация наладится, когда адреналин ударит в кровь по-настоящему, а не в стерильном зале, — Яга был неумолим. — К тому же, ты не едешь один. Ты едешь как поддержка.

— С кем? — спросила Авитааль, уже догадываясь, что ответ ей не понравится. С Годжо? С Гето? Если так, то миссия превратится в цирк с конями.

— С Утахимэ, — ответил Яга, и Авитааль едва заметно расслабила плечи. — Она вернулась, отдохнула пару дней, и Совет уже скинул на нас новую заявку. Префектура Сайтама. Заброшенный санаторий. Предположительно, проклятие первого уровня или сильный второй. Идеальный полигон для тебя.

— Первый уровень? — переспросила Авитааль, округлив глаза. — Сенсей, вы хотите меня убить? Я же... Я же третьекурсник только на бумаге!

— На бумаге у тебя рекомендация на второй ранг, Сато. И я хочу проверить, стоит ли эта бумага хоть чего-то, кроме чернил, — Яга подошел к столу и взял папку с документами. — Утахимэ — опытный маг. Она прикроет. Твоя задача — не лезть на рожон, наблюдать, анализировать и использовать свои барьеры. Ты будешь её щитом и глазами. Если всё пойдет плохо — она вытащит тебя.

Он протянул ей папку.

— Выезд завтра в 06:00. Не опаздывай. И, Сато... — его взгляд стал тяжелым, давящим. — Если ты снова попытаешься спрятаться за ролью «инвалида» в реальном бою, проклятие тебя не пожалеет. Оно сожрет тебя вместе с твоим блестящим интеллектом. Покажи мне, что ты хочешь жить по-настоящему.

Авитааль взяла папку. Бумага была прохладной.

— Я понял, сенсей.

***

Вечер перед отъездом был тихим, но нервозным, пропитанным запахом пыли и старого страха, который, казалось, въелся в стены общежития намертво.

Авитааль сидела в своей комнате на полу, в позе лотоса, окруженная вещами, которые предстояло уложить в дорожную сумку. Набор был спартанским: сменная форма, аптечка — Сёко щедро отсыпала бинтов и обезболивающего с напутствием «постарайся не умереть, мне лень заполнять бумаги», — несколько мелков для черчения барьеров и фонарик.

Запаска, чувствуя сборы своей «хозяйки» — или, как он, вероятно, считал, своего личного обслуживающего персонала, — крутился под ногами, пытаясь залезть в рюкзак и явно напрашиваясь в попутчики. Он скреб когтями брезент, фыркал и смотрел на Авитааль с укоризной.

— Нет, мохнатый, — она аккуратно, но твердо выставила его из сумки, взяв за шкирку. — Ты остаешься здесь. Мы едем в Сайтаму и там тебе не курорт. Там скучно, пыльно и водятся твари похуже тебя. К тому же, кто-то должен охранять мою комнату от диверсий Годжо. Я не удивлюсь, если он решит покрасить стены в розовый или насыпать сахара в мою постель, пока меня нет.

Тануки обиженно чихнул и поплелся в свой угол, всем видом демонстрируя, что он глубоко оскорблен таким недоверием к его боевым качествам.

В дверь тихо постучали. Не агрессивно, как это сделал бы Годжо, и не тяжеловесно, как Яга. Это был вежливый, но уверенный стук.

— Войдите, — отозвалась Авитааль, не вставая, лишь застегивая молнию на боковом кармане.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Утахимэ. Она уже была одета в дорожный вариант формы — брюки вместо хакама, волосы собраны в тугой пучок, никакой ритуальной атрибутики. Только функциональность. В руках она держала две банки горячего кофе из автомата.

— Не спишь? — спросила она, проходя внутрь и протягивая одну банку Авитааль. — Яга сказал, что мы едем в Сайтаму. Заброшенный санаторий «Зеленые Холмы». Звучит как название для дешевого хоррора, правда?

— Спасибо, — Авитааль приняла банку, грея об неё пальцы. — «Зеленые Холмы»... Надеюсь, холмы там зеленые не от радиоактивных отходов или проклятой плесени. Сайтама славится своими спальными районами и скукой. Откуда там проклятие первого ранга?

— Накопительный эффект, — Утахимэ села на единственный стул, развернув его спинкой к себе. — Санаторий закрыли в девяностых после серии самоубийств пациентов. Потом там устраивали сходки байкеры, потом жили бездомные... Классический слоеный пирог из человеческого горя и страха. Идеальная чашка Петри.

Она сделала глоток, поморщившись от вкуса дешевого кофеина.

— Сато-кун, — начала она, глядя куда-то в сторону окна, где сгущались сумерки. — Я хотела поговорить до выезда. Без Яги и без лишних ушей.

Авитааль подняла на неё взгляд.

— О чем, Утахимэ? О том, что я, вероятно, буду обузой?

Утахимэ резко повернулась к ней.

— Нет. Не говори так. — Она поставила банку на стол с глухим стуком. — Я не Годжо и не Гето. Я не могу снести здание щелчком пальцев. Моя техника... Она специфическая. Поэтому мне нужен напарник, который умеет думать, а не просто орать и бить. Яга сказал, что у тебя мозги работают лучше, чем у всего второго курса вместе взятого.

— Это невысокая планка, учитывая, что половина второго курса питается только сахаром и собственным эго, — заметила Авитааль, позволив себе легкую, кривую усмешку.

Утахимэ рассмеялась — коротко, но искренне, сбрасывая напряжение.

— Точно. Слушай... — она снова стала серьезной, и в её чертах проступила та самая жесткость, которая позволяла ей выживать в этом безумном мире, оставаясь собой. — Я знаю, ты ничего не помнишь. И я знаю, что тебе страшно. Это нормально. Первый ранг — это не шутки. Но я обещаю: я не брошу тебя. Если станет жарко — я ставлю барьер, и мы уходим. Никакого геройства. Договорились?

Авитааль посмотрела на неё. В глазах Утахимэ — усталых, тёмных, слишком человеческих для этого места — читалась искренняя решимость защитить своего «непутевого» однокурсника. Эта девушка, слабая по меркам монстров вроде Годжо, обладала стержнем из титана. Она не была рождена гением, ей всё давалось трудом и потом, и именно поэтому она ценила чужую жизнь больше, чем те, кому сила досталась по праву рождения.

И снова это чувство. Не зависть, как к родителям Такаши, но... Уважение.

Авитааль, дракон, способный стереть этот санаторий с лица земли одним чихом, если бы она была в своей истинной форме, должна была играть роль защищаемого. Это было унизительно для её гордости, но в то же время... Это было странно трогательно. В мире, где каждый сам за себя, кто-то предлагал ей щит.

— Договорились, — кивнула она, и в её голосе не было обычной иронии. — Я буду стоять за твоей спиной и подавать патроны. Или валидол. Смотря что понадобится раньше. Но я постараюсь не быть просто мебелью.

— Надеюсь, обойдемся без валидола, — Утахимэ встала, поправляя форму. — Ложись спать. Выезд в шесть. Машина будет ждать у ворот. И да... — она остановилась у порога, обернувшись через плечо. На её лице играла тень улыбки. — Спасибо, что не Годжо. Если бы Яга отправил меня с ним, я бы, наверное, сама стала проклятием ещё по дороге туда. От одного звука его голоса у меня начинается нервный тик.

— Понимаю, — серьезно кивнула Авитааль. — Я захвачу беруши. На всякий случай. Вдруг он решит нас проводить.

Утахимэ фыркнула и вышла, закрыв за собой дверь.

Авитааль осталась одна. Она допила остывающий кофе одним глотком, чувствуя горечь на языке.

— Первый ранг, значит, — прошептала она в тишину. — Ну что ж. Посмотрим, насколько глубока кроличья нора в Сайтаме. И насколько хорошо я умею притворяться испуганной овцой перед лицом волка.

***

Утро встретило их густым, как прокисшее молоко, туманом, который сползал с гор, окутывая территорию техникума влажной пеленой. В шесть утра мир казался обесцвеченным, лишенным звуков, кроме шороха шин по мокрому гравию и редкого каррканья проснувшихся ворон.

Авитааль стояла у ворот, засунув руки в карманы форменной куртки. Холод пробирался под ткань, но она не дрожала — её терморегуляция работала в ином режиме, чем у людей, да и адреналин, — пусть и искусственно вызванный необходимостью играть роль, — немного грел кровь. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в объемный шарф, стояла Утахимэ. Она выглядела сосредоточенной, но в уголках её губ залегла тень беспокойства, которую она старательно пыталась скрыть за проверкой содержимого своей сумки в третий раз за пять минут.

— Фонари, талисманы, соль... — бормотала она под нос, словно читала мантру. — Связь с «Окном» есть. Сато, ты взял свои мелки?

— Взял, — спокойно кивнула Авитааль, поправляя лямку рюкзака. — И мелки, и голову. Надеюсь, этого хватит.

Черный седан «Вспомогательного контроля» вынырнул из тумана, как призрачная шхуна, шурша шинами по мокрому гравию. За рулем сидел молодой мужчина в строгом костюме, который выглядел так, словно не спал с момента своего рождения — его лицо было серым, а руки нервно сжимали руль, даже когда машина стояла на месте.

— Доброе утро, Иори-сан, Сато-сан, — пробормотал он, не выходя из машины, лишь опустив стекло. Из салона пахнуло дешевым автомобильным ароматизатором «Морской бриз» и застарелым страхом. — Я Накамура. Повезу вас сегодня.

— Доброе, Накамура-сан, — Утахимэ кивнула ему с той спокойной уверенностью, которую обычно демонстрируют врачи перед сложной операцией, чтобы успокоить пациента. Она открыла заднюю дверь и жестом пригласила Авитааль внутрь. — Садись, Сато. Путь неблизкий. Сайтама хоть и рядом, но пробки на выезде из Токио — это отдельный круг ада, где не действуют никакие техники изгнания.

Авитааль забралась в салон. Кожа сидений была холодной. Она бросила рюкзак в ноги и пристегнулась, чувствуя, как внутри неё начинает просыпаться хищный азарт. Не тот, что заставляет сердце биться быстрее от страха, а тот, что заставляет кровь густеть в ожидании охоты.

Машина тронулась, оставляя позади безопасный барьер Тенгена.

***

Дорога заняла почти три часа.

Первый час Утахимэ пыталась поддерживать светскую беседу, рассказывая о специфике работы «в поле», о том, как важно следить за остатками проклятой энергии — «осадком» — и почему никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя трогать проклятые предметы голыми руками, если ты не хочешь, чтобы твоя рука начала жить своей жизнью.

Авитааль слушала, кивала в нужных местах и задавала вопросы, которые были идеально выверены по шкале «умный новичок».

— Значит, проклятия первого уровня обладают зачатками разума? — спросила она, глядя в окно на проплывающие мимо серые коробки спальных районов.

— Скорее, хитростью, — поправила Утахимэ, листая досье на планшете. — Они не строят планы по захвату мира, как в кино. Но они умеют устраивать ловушки. Они чувствуют страх и бьют туда, где защита слабее всего. Они... Обучаемы. И это делает их опасными.

— Как дикие звери, которые попробовали человечину, — резюмировала Авитааль.

— Именно. — Утахимэ посмотрела на неё с одобрением. — Хорошая аналогия.

Остаток пути они проехали в тишине. Авитааль закрыла глаза, делая вид, что дремлет, но на самом деле она настраивала свои сенсоры. Чем дальше они отъезжали от Токио, тем реже становилась ткань реальности. Городской шум стихал, уступая место тишине пригорода, которая звенела от пустоты.

Санаторий «Зеленые Холмы» появился на горизонте внезапно, словно гнилой зуб в челюсти ухоженного пейзажа.

Это было массивное бетонное здание в стиле брутализма 70-х, стоящее на возвышении, окруженное густым, одичавшим лесом. Когда-то белые стены теперь были покрыты бурыми потеками ржавчины и плесени, похожими на гангренозные пятна. Окна зияли черными провалами, как выбитые глазницы черепа.

Вокруг здания висела тяжелая, вязкая атмосфера. Даже сидя в машине, Авитааль почувствовала этот запах — запах застоявшейся воды, старых бинтов и безнадежности.

— Приехали, — голос Накамуры дрогнул. Он остановил машину у ржавых ворот, перегороженных цепью с табличкой «Посторонним вход воспрещен». — Дальше я не поеду. Барьер начинается здесь. Я буду ждать вас на парковке у подножия холма. Связь через каждые тридцать минут. Если связи не будет...

— ...то вы ждете час и вызываете подкрепление, — закончила за него Утахимэ, открывая дверь. — Мы знаем протокол, Накамура-сан. Не волнуйтесь. Мы просто проверим периметр и зачистим территорию.

Она вышла из машины, потягиваясь и разминая плечи. Авитааль последовала за ней, вдохнув сырой, пропитанный гнилью воздух.

— Милое местечко, — прокомментировала она, закидывая рюкзак на плечо. — Идеально подходит для того, чтобы спрятать труп или сойти с ума.

— Или и то, и другое, — Утахимэ подошла к воротам, касаясь холодной цепи. — Чувствуешь?

Авитааль прислушалась.

Да. Она чувствовала.

Здание фонило. Это был не острый, агрессивный фон, как от Годжо. Это был низкий, гудящий инфразвук, от которого начинали вибрировать зубы. Энергия здесь была старой, вязкой, как мазут.

— Тяжело, — сказала она честно, но переведя это на язык «Сато». — Словно воздух стал плотнее. Давит на виски.

— Это "осадок", — кивнула Утахимэ. — Здесь много всего произошло. Ладно. Сато, готовься. Я ставлю Завесу. Смотри и учись, как это делают нормальные люди, а не как ты в понедельник.

Утахимэ встала в стойку, сложила пальцы в печать и подняла руку к небу. Её лицо стало сосредоточенным, строгим.

— Из тьмы тьма чернее черной. Скверной очисти скверну.

Небо над санаторием начало темнеть. Но это не был тот мгновенный, оглушающий блэкаут, который устроила Авитааль. Это было плавное, мягкое стекание тени, похожее на чернила, капающие в воду. Купол закрыл территорию аккуратно, отсекая их от внешнего мира, но оставляя внутри сумеречный, сероватый свет.

— Красиво, — оценила Авитааль. — И никакой головной боли.

— Опыт, — хмыкнула Утахимэ, опуская руку. — Идем. Держись за мной. Дистанция — три метра. Смотри по сторонам. Если увидишь что-то странное — говори сразу.

Они перешагнули через цепь и вошли на территорию.

Под ногами хрустел гравий, перемешанный с битым стеклом и сухими листьями. Санаторий нависал над ними, молчаливый и угрожающий.

Входные двери были давно сорваны с петель и валялись внутри холла, поросшие мхом.

— Включаем фонари, — скомандовала Утахимэ, доставая свой. Луч света разрезал полумрак холла, выхватив из темноты облупившуюся стойку регистрации и старый, опрокинутый диван, из которого торчали пружины, как ребра скелета.

Авитааль щелкнула своим фонариком, водя лучом по стенам.

— Утахимэ, — тихо позвала она.

— Что?

— Посмотри на стены.

Утахимэ направила свет туда, куда указывала Авитааль. Стены холла были чистыми. Грязными, в плесени, но чистыми от того, что обычно сопровождает заброшки.

— Никаких граффити, — заметила Авитааль. — Ты говорила, здесь тусовались байкеры и бездомные. Обычно такие места исписаны тегами, именами, ругательствами. А здесь — ничего.

Утахимэ нахмурилась, подходя ближе к стене.

— Верно. На первом этаже обычно живого места нет от краски.

— Значит, их стерли? — предположила Авитааль. — Или... Те, кто приходил сюда рисовать, не успевали закончить?

— Или проклятие здесь территориальное, — голос Утахимэ стал жестче. Она положила руку на рукоять короткого клинка, спрятанного под курткой. — Оно считает это место своим домом. И убирает "мусор". Это плохой знак, Сато. Это значит, у твари есть понятие порядка.

Они двинулись вглубь здания.

Коридоры тянулись бесконечным лабиринтом. Под ногами хлюпала гнилая вода, капающая с потолка. Запах становился невыносимым — смесь формальдегида, мокрой штукатурки и чего-то сладковатого, тошнотворного. Запах разложения.

Авитааль шла след в след за Утахимэ, но её истинные чувства работали на пределе. Она не просто смотрела — она сканировала.

Она слышала шорох за стенами. Не мышей. Что-то более тяжелое, волочащееся. Она чувствовала вкус воздуха — он был кислым, с металлическим привкусом на задней части языка.

Вдруг Утахимэ остановилась, подняв кулак.

— Тихо, — прошептала она.

Впереди, в конце длинного коридора, что-то шевельнулось. Тень, которая была гуще, чем окружающий мрак.

Из темноты, медленно и неловко, выползла фигура.

Это было похоже на человека, но... Неправильного. Его конечности были слишком длинными, суставы вывернуты в обратную сторону, а голова свисала набок, словно шея была сломана. Существо было одето в лохмотья, напоминающие старую больничную пижаму.

Оно издало звук — влажный, булькающий хрип.

— Проклятие третьего ранга, — оценила Утахимэ мгновенно, не расслабляясь. — "Бродячий пациент". Слабое, но назойливое.

Она шагнула вперед, но существо вдруг дернулось и с неестественной скоростью, паучьими рывками, бросилось на них.

— Сато, барьер! — крикнула Утахимэ.

Это был тест. Авитааль поняла это мгновенно. Утахимэ могла бы снести эту тварь одним ударом, но она давала напарнику шанс проявить себя.

Авитааль не стала использовать свою "сапфировую сферу". Это было бы слишком пафосно для такой мелочи.

Она выставила руку вперед, представив не стену, а наклонную плоскость.

— Щит! — выкрикнула она, вложив в голос испуг.

Перед ними возникла полупрозрачная, мутноватая пленка барьера, поставленная под углом сорок пять градусов.

Существо, не успев затормозить, врезалось в барьер. Но вместо того, чтобы разбиться, оно соскользнуло по наклонной поверхности вверх, потеряло сцепление с полом и, кувыркаясь, пролетело над их головами, врезавшись в стену позади них с противным хрустом.

Утахимэ не растерялась. Она развернулась на пятках, выхватила клинок, напитанный проклятой энергией, и одним точным ударом пригвоздила тварь к полу. Проклятие дернулось, зашипело и рассыпалось черным пеплом.

— Неплохо, — выдохнула Утахимэ, убирая оружие. — Использовать наклон вместо прямой блокировки? Умно. Экономит энергию.

— Я просто подумал, что если оно хочет лететь — пусть летит, — пожала плечами Авитааль, опуская дрожащую — наигранно — руку. — Яга-сенсей говорил про векторы силы.

— Ты быстро учишься, — Утахимэ улыбнулась ей, но улыбка вышла напряженной. — Но это была мелочь. Разминка. Настоящая проблема где-то глубже.

Они продолжили путь.

Поднялись на второй этаж. Здесь атмосфера изменилась. Воздух стал плотнее, словно они шли под водой.

Авитааль заметила нечто странное.

— Утахимэ-сан, — она остановилась у лестничного пролета.

— Что?

— Мы прошли три поворота направо. Здание прямоугольное. Мы должны были вернуться к лестнице. Но мы... — она посветила фонариком вперед. Коридор уходил вдаль, не заканчиваясь. — Мы всё ещё идем прямо.

Утахимэ замерла. Она быстро огляделась, сверившись с компасом на руке. Стрелка бешено вращалась.

— Пространственное искажение, — выругалась она сквозь зубы. — Яга предупреждал. Барьер внутри барьера. Мы уже в желудке у твари, Сато.

— Значит, выхода назад нет? — уточнила Авитааль спокойно.

— Нет. Только вперед. К источнику.

— Или к оси, — вспомнила Авитааль слова своей лекции. — Нужно найти центр. Утахимэ, где в таких местах обычно находится... Сердце?

— Морг? — предположила Утахимэ.

— Нет, — Авитааль покачала головой. Она "попробовала" воздух. Кислый привкус сменился горечью. Горькой, как таблетки. Как старые, просроченные лекарства. — Не смерть. Надежда. Ложная надежда. Процедурная. Или кабинет главврача. Место, где принимались решения, кому жить, а кому умирать.

Она уверенно шагнула в темноту коридора, который, по логике, не должен был существовать.

— Я чувствую сквозняк, — солгала она, хотя на самом деле чувствовала пульсацию проклятой энергии. — Туда.

Утахимэ посмотрела на неё с сомнением, но затем кивнула.

— Веди, ищейка. Но если мы упремся в тупик — с тебя обед.

— Если мы упремся в тупик, обедом станем мы, — "утешила" её Авитааль, и они двинулись дальше, в самое сердце гниющих «Зеленых Холмов», где тишина становилась всё громче, а тени — всё длиннее.

Success

«Надежда — это худшее из зол, ибо она лишь продлевает мучения».

Фридрих Ницше

***

— Сато, — голос Утахимэ прозвучал приглушенно, словно через слой мокрой ваты. Она шла впереди, держа фонарь так крепко, что костяшки пальцев побелели, превратившись в маленькие мраморные шарики под тонкой кожей. — Если мы встретим что-то, у чего больше конечностей, чем положено природой... Не геройствуй. Твоя задача — щит. Моя — атака. Понял?

— Предельно, — отозвалась Авитааль, старательно перешагивая через особо подозрительную лужу, в которой плавал одинокий, разбухший от сырости больничный тапочек. Субстанция под ногами хлюпала с чавкающим звуком, напоминая овсянку, которую кто-то забыл на плите лет на двадцать. — Я — стена. Ты — меч. Я стою и красиво боюсь, ты — рубишь и красиво побеждаешь. Разделение труда по Марксу. Идеальный симбиоз пролетариата и интеллигенции.

— Не паясничай, — огрызнулась Утахимэ, но в её голосе слышалось явное облегчение. Болтовня напарника, пусть и несуразная, якорила её в реальности, не давая раствориться в давящей, кислотной атмосфере проклятого места. — И следи за тылом. У меня плохое предчувствие.

— У меня тоже, — пробормотала Авитааль себе под нос, сканируя пространство своим зрением, которое видело сквозь слои штукатурки пульсирующие вены здания. — У меня предчувствие, что мы идем прямо в желудок, и у этого желудка гастрит в терминальной стадии.

Коридор, казалось, действительно дышал.

Это было не метафорическое сравнение из дешевого романа ужасов в мягкой обложке, а вполне конкретный физиологический факт. Стены, покрытые облупившейся масляной краской цвета скисших сливок и застарелой желчи, медленно сжимались и разжимались в такт далекому, низкочастотному гулу. Звук этот напоминал работу исполинского, ржавого аппарата искусственного дыхания, который давно следовало бы отключить из милосердия, но кто-то продолжал закачивать воздух в труп.

Пахло йодом, старым линолеумом и той специфической, сладковатой ноткой гниения, которая бывает только в вазе с цветами, забытыми на прикроватной тумбочке покойника на месяц.

Они шли уже минут двадцать. Или час. В таких местах время теряло свою линейность, сворачиваясь в петлю Мёбиуса. Коридоры санатория «Зеленые Холмы» извивались, как кишечник больного зверя. Повороты вели в никуда, лестницы обрывались в пустоту, а двери, на которых висели таблички «Процедурная» или «Сестринская», открывались в глухие кирпичные кладки.

— Тупик, — констатировала Утахимэ, останавливаясь перед очередным завалом из старой мебели и каталок. — Опять. Мы ходим кругами. Я узнаю эту кучу мусора. Вон тот стул без ножки... Я видела его десять минут назад.

Она с досадой пнула кусок штукатурки. Тот отлетел, ударился о стену и рассыпался пылью.

— Это не круг, Утахимэ, — поправила Авитааль, подходя ближе и светя фонариком на завал. — Это спираль. Мы спускаемся.

— Спускаемся? Мы на втором этаже.

— Посмотри на пол.

Утахимэ опустила луч света вниз. Пол имел едва заметный, но ощутимый уклон. Градусов пять, не больше, но если идти долго, то ощущение горизонта смазывается.

— Здание закручивает нас внутрь, как воронка в ванной, — пояснила Авитааль, проводя пальцем по стене. На подушечке осталась влажная, липкая слизь. — Барьер искажает геометрию. Мы думаем, что идем прямо, а на самом деле скользим вниз, в подвал. Туда, где давление выше.

— Отлично, — выдохнула Утахимэ, поправляя выбившуюся прядь волос. — Просто замечательно. Значит, нам нужно идти против уклона?

— Нет. Нам нужно туда, куда оно нас тащит. Проклятие не будет прятаться на чердаке, если оно питается отчаянием. Отчаяние тяжелое, оно оседает на дне.

Утахимэ поежилась, передернув плечами.

— Ты иногда говоришь жуткие вещи, Сато. С таким лицом, будто читаешь инструкцию к микроволновке.

— Это защитная реакция психики, — не моргнув глазом, соврала Авитааль. — Врачи говорят, я сублимирую страх в цинизм, сарказм и шутки. Альтернатива — истерика, но я забыл, как правильно кричать, чтобы это звучало убедительно.

— Ладно, философ. Куда дальше? Через эту кучу?

Авитааль подошла к завалу. Стулья, столы, ржавые стойки капельниц — всё это было свалено в баррикаду, словно кто-то отчаянно пытался отгородиться от того, что шло с другой стороны.

— Нет, — она покачала головой. — Баррикаду строили изнутри. Значит, там было безопасно. Нам нужно в обход. Ищи лифт.

— Лифт? В обесточенном здании? — Утахимэ посмотрела на неё как на идиотку. — Сато, ты хочешь застрять в металлической коробке посреди проклятой зоны? Это же классика жанра «как умереть глупо и быстро».

— Лифты в таких местах — это артерии, — парировала Авитааль. — Даже если кабина не едет, шахта остается. Это вертикальный тоннель, пронизывающий всё «тело» здания. Самый быстрый путь вниз. К тому же... — она повела носом. — ...оттуда тянет сквозняком. И медикаментами.

Они нашли лифт через два поворота.

— Лифт, — повторила Утахимэ с таким скепсисом, что им можно было бы резать стекло. — Ты серьезно предлагаешь нам залезть в шахту лифта в здании, которое держится на честном слове и проклятой слизи?

— Я предлагаю кратчайший путь к цели, Утахимэ, — Авитааль подошла к дверям лифта, покрытым слоем ржавчины, напоминающим струпья. Она провела пальцем по щели. — Смотри. Воздух втягивается внутрь. Там тяга. Значит, шахта ведет в подвал, и там есть пространство.

Она уперлась пальцами в створки.

— Помоги мне. Мои мышцы сегодня в режиме «выходной», а твои, я вижу, в тонусе.

Утахимэ вздохнула — звук получился влажным и тяжелым в спертом воздухе, — но встала рядом.

— Если мы упадем и разобьемся, я буду преследовать тебя в виде мстительного духа, Сато. И поверь, я буду хуже Годжо. Я буду петь тебе колыбельные по ночам фальшивым голосом.

— Жестоко, — оценила Авитааль, напрягая спину. — Но справедливо. На счет три. Раз... Два... Три!

Они налегли на двери. Металл заскрежетал, сопротивляясь, словно старый сустав, но поддался. Створки разъехались с противным визгом, открывая черный, как глотка бездны, зев шахты.

Из темноты пахнуло холодом и сыростью. Луч фонаря Утахимэ выхватил тросы, свисающие вниз, как лианы в джунглях, и кабину, застрявшую где-то внизу, этажом ниже подвала — если такое вообще возможно.

— Тросы выглядят... Надежными? — неуверенно спросила Авитааль, посветив на толстый, маслянистый канат.

— Они выглядят так, будто их сплели из паутины и надежд самоубийц, — отрезала Утахимэ. — Мы не полезем по тросам. Мы прыгнем.

— Прыгнем? — Авитааль изобразила испуг, отшатнувшись. — Туда? В темноту? Утахимэ, я, конечно, доверяю твоему опыту, но моя гравитация работает стандартно — сверху вниз с ускорением свободного падения. А внизу, судя по звуку, не перина, а бетон и арматура.

— Я усилю нас проклятой энергией при приземлении. Амортизация. Это база, Сато. Тебя этому учили?

— Теоретически — да. Практически — я один раз спрыгнул с табуретки и подвернул ногу.

Утахимэ закатила глаза, но взяла её за предплечье. Хватка у неё была жесткой, профессиональной.

— Держись за меня. Концентрируй энергию в стопах. Не думай, просто делай. И не ори. Проклятия любят, когда жертва орет — это как звонок к обеду.

— Буду молчать, как рыба об лёд.

Они шагнули в пустоту.

Полет длился секунды три, но для Авитааль, чье восприятие работало в ускоренном режиме, это была вечность. Она чувствовала, как ветер свистит в ушах, как желудок подпрыгивает к горлу. Её тело рефлекторно хотело сгруппироваться, извернуться кошкой, но она заставила себя быть «мешком».

Утахимэ среагировала четко. За метр до крыши застрявшей кабины она выпустила импульс энергии, создав воздушную подушку.

Удар.

Авитааль пошатнулась, «случайно» хватаясь за плечо напарницы, чтобы не упасть, хотя могла бы приземлиться на одну ногу и даже не расплескать чай, будь он у неё в руках.

— Живой? — выдохнула Утахимэ, отпуская его.

— Относительно, — просипела Авитааль, ощупывая себя. — Кажется, душа осталась на втором этаже, но тело здесь. Спасибо за доставку, авиалинии «Утахимэ-Эйр».

Они стояли на крыше кабины. Люк внутрь был открыт, словно приглашая.

— Вниз, — скомандовала Утахимэ, спрыгивая в люк.

Авитааль последовала за ней.

Кабина лифта оказалась просторным грузовым подъемником, чьи лучшие дни остались где-то в эпохе раннего Сёва. Стены были обшиты мягкими, но теперь потрескавшимися и гниющими панелями — как в палатах для буйных пациентов, которым уже не поможет галоперидол. На полу валялась каталка, перевернутая вверх ржавыми колесами, словно дохлый железный жук.

— Добро пожаловать на минус первый этаж, — прошептала Авитааль, вгоняя найденный на крыше кабины лом между створками. Металл скрипнул, сопротивляясь. — Отдел возврата некачественного товара, жалоб на мироздание и потерянных душ. Уважаемые пассажиры, просьба приготовить билетики, полисы ОМС и завещания.

Двери поддались с противным, визгливым скрежетом, напоминающим крик ржавой чайки, которой наступили на горло. Перед ними открылся непроглядно-черный зев подвала.

Если наверху, в жилых корпусах, санаторий «Зеленые Холмы» выглядел просто заброшенным, гнилым и забытым богом местом, то здесь реальность окончательно сдалась, подняла лапки кверху и ушла в глубокий, беспросветный запой. Это была территория, где физика работала по остаточному принципу.

Стены коридора не были бетонными. Точнее, они когда-то ими были, но теперь их покрывала густая, влажно пульсирующая сеть из черной и багровой плесени. Эта субстанция складывалась в узор, подозрительно напоминающий капиллярную сетку освежеванного великана. Время от времени по этим «венам» пробегали бледные фосфоресцирующие искры.

Пол был устлан сплошным ковром из бумаг — тысячи медицинских карт, пожелтевших рецептов, кардиограмм с прямыми линиями и рентгеновских снимков, хрустящих под ногами, как сухая листва в лесу самоубийц.

Воздух здесь был тяжелым, почти осязаемым. Он имел желтоватый оттенок и пах не просто многолетней старостью и тленом. Он пах резкой хлоркой, смешанной с ароматом плавящейся изоляции и чем-то удушливо, тошнотворно сладким.

— Мята? — Утахимэ изящно поморщилась, прикрывая нос рукавом своего хаори. — Почему в эпицентре проклятой аномалии так отчетливо несет дешевым зубным порошком?

— Потому что это запах агрессивной стерильности, которой пытаются замаскировать запущенную гангрену, — тихо отозвалась Авитааль, спрыгивая на шуршащий пол.

Приземление немедленно отозвалось в её внутренних каналах резкой, тянущей вспышкой. Местная атмосфера давила на её драконью суть, как многотонный атмосферный столб. Проклятая энергия санатория, вязкая и зловонная, пыталась проникнуть под кожу, как масляная пленка на поверхности грязной лужи. Каналы внутри Авитааль немедленно вздыбились, словно шерсть на разозленной кошке.

«Эй, хозяйка! — фантомно заорала её собственная суть. — Ты куда нас притащила?! Мы отказываемся фильтровать эту помойку! Это нарушение всех экологических норм!»

— Терпите, — пробормотала Авитааль себе под нос, подавляя тошноту. — Утахимэ, смотри под ноги. Эти бумаги... Они не просто тут рассыпаны ради дизайна интерьера.

Утахимэ послушно опустила луч тактического фонаря вниз.

На одном из листов, полусгнившем от сырости, чернила расплылись, но всё ещё можно было разобрать безжалостный диагноз: «Неоперабелен. Выписка. Отправлен умирать домой». На другом: «В квоте на госпитализацию отказано». На третьем, поперек детского рисунка котенка: «Время констатации летального исхода: 03:15».

— Это кладбище надежд, — констатировала Утахимэ. Её голос мгновенно утратил ту мягкость, что сквозила в разговорах в общежитии, и стал жестким, командирским. Это был голос без пяти минут мага первого ранга. Она извлекла катану из ножен — не тренировочную деревяшку, а вполне боевую сталь, и клинок тускло, хищно блеснул в блуждающем свете. — Сато, держись за мной. Если стены начнут кровоточить, из потолка польется гной или из пола полезут руки — не трать дыхание на крик, а сразу ставь барьер.

— Я буду орать исключительно шепотом, чтобы не нарушать строгий санитарный режим, — торжественно пообещала Авитааль.

Внутри неё закипала холодная, кристальная ярость. Ей не было страшно, но ей не нравилось это место. Оно было... Жалким. Оно не было проявлением первобытной стихии или красивого разрушения. Оно паразитировало на человеческой слабости, на отчаянии тех, кто сидел в очередях, сжимая в потеющих ладонях номерки, надеясь на чудо, которого в списках Минздрава не значилось.

Они двинулись вперед, вглубь коридора, который, казалось, растягивался в пространстве. Двери по бокам были распахнуты настежь, открывая виды на пустые палаты. Там в темноте покоились ржавые панцирные сетки кроватей с остатками матрасов, напоминающих выпотрошенные трупы.

Но самое жуткое крылось не в гниющих вещах.

Тени.

Тени на стенах жили своей, автономной жизнью. Когда луч фонаря Утахимэ скользил по облупленной краске, тени от кроватей, капельниц и тумбочек неестественно вытягивались. Они отрывались от своих объектов, превращаясь в силуэты скрюченных от боли фигур. Эти фантомы беззвучно разевали рты в крике и тянули истощенные, длинные руки к проходящим девушкам(даже если гипотетически), моля об уколе морфина или хотя бы о стакане воды.

Авитааль чувствовала, как коридор медленно, но верно превращается в декорации паршивого хоррора. Сайлент Хилл на минималках, где вместо пирамидоголового монстра за тобой гоняется завхоз с требованием сдать бахилы.

— Не смотри на них в упор, — бросила Утахимэ через плечо, не сбавляя шага. — Это остаточные эманации. Фантомы отчаяния. Они не могут причинить физический вред, если ты не дашь им энергию своего страха для материализации.

— Я не боюсь, Утахимэ, — спокойно ответила Авитааль, и это была чистая правда. — Мне просто противно. Здесь грязно. Духовно грязно. Как будто кто-то высморкался прямо в ноосферу. Слушай, а если мы принесем Яге-сенсею справку, что Проклятие было на больничном, нам дадут премию автоматом?

— Сосредоточься, Сато.

Внезапно узкий коридор резко расширился, переходя в подобие просторного зала ожидания. В самом центре, словно алтарь в проклятом храме, стоял сестринский пост — круглая стеклянная будка. Внутри, тускло подсвеченная снизу зеленоватым светом, сидела фигура.

Это был манекен. Старый, пожелтевший медицинский манекен для отработки сердечно-легочной реанимации. У него не было нижней половины туловища, только грудная клетка и пластиковая голова с вечно открытым, беззубым ртом. На лысой голове криво сидела измазанная чем-то бурым шапочка медсестры.

— Жутко, — профессионально оценила Авитааль. — Но не смертельно. Оценка за дизайн: четыре из десяти. Слишком банально.

В этот самый момент пластиковая шея манекена издала сухой, трескучий щелчок. Голова дернулась и медленно, рывками, повернулась в их сторону. Из открытого рта куклы донесся звук — искаженный, шипящий, словно записанный на зажеванную кассетную пленку женский голос:

— Доктор примет вас... Никогда... Ожидайте... Ожидайте... Ваша очередь... Вечность... Не забудьте... Оплатить... Квитанцию...

Утахимэ едва заметно вздрогнула, рука крепче сжала рукоять катаны, но шага она не замедлила.

— Игнорируй. Это просто "эхо". Проклятие чувствует нашу энергию и пытается вывести из равновесия. Оно знает, что мы здесь.

— Оно не играет с нами, Утахимэ, — Авитааль остановилась, шумно втягивая воздух носом.

Вкус пространства резко изменился. Горечь растолченных таблеток стала невыносимой, оседая на языке плотным химическим налетом. Тяга, исходящая из глубины подвала, усилилась до такой степени, что начала тянуть за саму ауру.

Она указала длинным пальцем в дальний конец зала. Там, где должна была находиться сплошная несущая стена, возвышались массивные двустворчатые двери, щедро обитые облезлым дерматином. Над ними, заливая пол кровавыми бликами, горело тусклое, мигающее табло с надписью:

«ГЛАВНЫЙ ВРАЧ. ПРИЕМ ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ».

Из-под щели под дверями медленно, пузырясь, вытекала черная слизь.

— Там, — резюмировала Авитааль. — Сердце этого очага. Или опухоль. Смотря с какой стороны скальпеля посмотреть.

Утахимэ кивнула. Она глубоко вздохнула, собирая волю в кулак. Авитааль видела, как аура её однокурсницы уплотняется, сжимается, становясь колючей и острой, как бритва.

— Сато. План до безобразия простой. Я захожу первой и принимаю агро на себя. Ты влетаешь следом — ровно через три секунды. Твоя задача — мгновенно поставить «Завесу» внутри комнаты, чтобы отрезать эту тварь от подпитки из коридоров здания. Потом действуем по ситуации. Если я крикну «беги» — ты не споришь, не геройствуешь, а разворачиваешься и бежишь. Понял?

— Яга-сенсей популярно объяснил мне, что я должен быть твоим щитом, а не призовой беговой лошадью, — возразила Авитааль, морщась от внутреннего дискомфорта.

Она попыталась проверить, как «течет» энергия в её каналах. Текла она паршиво. Со скрипом. Словно вместо крови по венам пустили крупный речной песок вперемешку со стекловатой. Внутренний дракон презрительно фыркал, отказываясь синхронизироваться с местной мерзостью.

— Я останусь. Но предупреждаю сразу: если ты начнешь проигрывать, я не буду читать пафосных речей. Я просто начну кидаться в него мебелью.

— Договорились, — уголки губ Утахимэ чуть дрогнули в подобии улыбки.

Она подошла к дверям, занесла ногу и мощным фронтальным пинком вышибла створки. Дерматин жалобно лопнул, и двери распахнулись вовнутрь.

***

Они влетели в кабинет, как две пули в таз с застоявшимся малиновым желе. Воздух здесь был настолько плотным, что его приходилось буквально разрезать плечами.

Кабинет главного врача не был похож на комнату. Это была пародия на операционную, где вместо ламп под потолком висели гроздья использованных капельниц, светящихся изнутри трупным фосфором. Стены были выложены пожелтевшим кафелем, который потел густой, маслянистой жидкостью.

В центре, за массивным дубовым столом, который больше напоминал прозекторский камень, восседало Оно.

Существо было огромным, бесформенным комом из белых халатов, марли и хирургических нитей. Вместо лица у него была гигантская марлевая маска, за которой пульсировало нечто багровое. Вместо рук — десятки тонких, блестящих скальпелей, растущих прямо из локтей.

— Жалобы? — проскрежетал голос, похожий на звук ломающихся костей. — На что... Жалуемся? Смерть... Это единственный диагноз, который не требует пересмотра.

— Сато, сейчас! — выкрикнула Утахимэ, срываясь с места.

Авитааль вскинула руки. Внутри неё магические каналы тут же взбунтовались. Ощущение было такое, будто по венам пустили тертый кирпич, смешанный с уксусом. Энергия этого места — липкая, наполненная гноем и чужой безнадегой — сопротивлялась её приказу.

— Из тьмы... черт, как там по уставу дальше... короче, падай уже, занавес! — рявкнула Авитааль вслух, плюнув на официальные протоколы и формулы Яги.

Черная пелена рухнула с потолка, отсекая кабинет от остального санатория. В тот же миг Авитааль почувствовала, как по позвоночнику ударил разряд боли. Её каналы буквально матерились на неё на пяти языках сразу, три из которых вымерли ещё до нашей эры: «Что ты делаешь? Зачем мы перевариваем эту помойку?! Дай нам чистый эфир или сдохни!»

Во рту появился явственный металлический вкус крови.

— Терпите, родные, — прошипела она себе под нос, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Мы в государственном бюджетном учреждении, здесь сервис всегда хромает.

Тем временем Утахимэ уже была в самом центре бури. Клинок её катаны расцветал в полумраке алыми вспышками проклятой энергии. Она двигалась грациозно, перетекая из одной стойки в другую, но «Врач» был пугающе быстр для своей комплекции. Его руки-скальпели со свистом рассекали спертый воздух, оставляя на стенах и барьере Авитааль глубокие, дымящиеся борозды.

— Пациент... не соблюдает... постельный режим! — взревело Проклятие. С оглушительным треском из-под его дубового стола вырвались сотни стальных нитей, похожих на стоматологические зонды. Они рванули к Утахимэ, пытаясь опутать её ноги и приковать к полу.

— Щит! — Авитааль выбросила вперед ладонь, мгновенно выстраивая перед однокурсницей многослойную прозрачную плоскость. Нити с омерзительным лязгом ударились о барьер, высекли сноп искр и бессильно опали, извиваясь, как перерезанные черви.

— Сато, спасибо! — крикнула Утахимэ, не теряя ни доли секунды. Она использовала барьер Авитааль как жесткий трамплин. Оттолкнувшись от него, девушка взлетела под самый потолок, запутавшись волосами в мерцающих капельницах, и обрушила на голову монстра тяжелый вертикальный удар.

— Слушай, Утахимэ! — крикнула Авитааль, едва успевая увернуться от летящего в неё массивного металлического дырокола — проклятие явно решило, что раз хирургия не работает, в ход пойдет весь канцелярский арсенал. — Тебе не кажется, что у него слишком много лишнего веса для медработника? Может, сделаем ему принудительную липосакцию?

— Сейчас совершенно не время для шуток! — Утахимэ приземлилась на одно колено, тяжело, со свистом дыша. Её белое хаори было глубоко распорото на левом плече, ткань стремительно пропитывалась красным. — Он регенерирует быстрее, чем я успеваю его рубить! Я наношу урон, а он просто... восстанавливается!

— Утахимэ, это не регенерация! — рявкнула Авитааль, рыбкой прыгая за перевернутую рядом металлическую каталку, когда в то место, где она только что стояла, вонзился шквал хирургических игл. — Это проклятая бюрократия! Ты рубишь ему руку, а он просто заполняет форму на выдачу двух новых в трех экземплярах и заверяет у главврача!

Она не шутила. Точнее, шутила, но лишь отчасти, пытаясь анализировать паттерны поведения врага. Проклятие, раздувшееся уже до размеров небольшого грузовика, действительно вело себя как самый злобный, неподкупный администратор районной поликлиники в глубинах преисподней.

Всякий раз, когда Утахимэ, используя свою феноменальную скорость, пыталась сократить дистанцию и ударить в массивный корпус существа, монстр издавал пронзительный визг, до боли похожий на звук старой советской бормашины, и закрывал собой столешницу. Он подставлял под удар клинка свои конечности, лишь бы уберечь проклятую мебель, словно там лежал последний в мире талончик к бесплатному неврологу.

— Не трогать! — ревело оно, брызгая кислотной слюной через прорехи в марле. Капли падали на линолеум, прожигая его с шипением. — Личное дело! Конфиденциальная информация! Только для служебного пользования персонала! Где ваша флюорография за этот год?! Выйдете вон из кабинета!

Утахимэ, виртуозно проскользнув под широким рубящим ударом скальпеля, чиркнула катаной по желеобразному боку твари. Снова брызнули чернила.

— Сато! — крикнула мечница, уходя изящным перекатом от ответного удара жгутом, который пробил кафель на стене. — Оно защищает стол! Ядро точно там! В нижнем ящике или прямо под массивной столешницей! Мне нужно окно ровно в две секунды, чтобы разнести этот антиквариат в щепки! Отвлеки его!

Авитааль замерла.

Её взгляд метался по кабинету. Стол? Логично. Слишком логично.

Проклятия первого уровня, как говорила Утахимэ, обладают хитростью. Они учатся. Они знают, как мыслят люди. Люди ищут самое очевидное.

Авитааль сделала глубокий вдох, втягивая носом спертый воздух операционной. Вкус. Ей нужен был вкус.

Горечь.

Вкус старых таблеток, просроченного наркоза и... страха. Но не от стола. Стол фонил лишь старой бумагой и пылью.

Вкус шел сверху.

Авитааль резко запрокинула голову.

Под самым потолком, в центре паутины из проводов и трубок, висела старая, закопченная хирургическая лампа. Она не светила ровно. Она пульсировала. Грязно-желтый свет, мигающий в ритме аритмичного сердца. И этот ритм совпадал с пульсацией ауры монстра.

— Утахимэ, стой! Это ловушка! — прохрипела Авитааль, хватаясь за саднящее солнечное сплетение. Внезапное озарение пронзило её сознание. — Не стол! Утахимэ, не смотри на мебель! Смотри выше! Вверх! Лампа! Это глаз! Он не прячет ядро, он отвлекает внимание!

Утахимэ замерла на долю секунды, уже занеся клинок для удара по столу. Её глаза расширились от осознания. Проклятие, поняв, что его раскусили, взвыло с такой силой, что лопнули стекла в шкафах с инструментами, осыпав пол дождем осколков. Оно рванулось вперед, забыв про защиту стола, пытаясь перехватить мечницу гигантской, раздувшейся рукой-лапой, состоящей из спутанных капельниц и шприцев.

— Утахимэ, вверх! — крикнула Авитааль, уже видя, как монстр открывает свою пасть-разрез, полную кривых игл. — Я сделаю лестницу!

Она не стала тратить время на сложные формулы. Ей нужно было действовать грубо и быстро. Внутри её тела проклятая энергия, смешанная с болью от сопротивления каналов, сжалась в тугой комок.

Авитааль ударила ладонями по воздуху перед собой, словно отталкивая невидимую стену.

— Барьер! Ступень!

С противным, скрежещущим звуком, похожим на треск льда, прямо перед носом Утахимэ возникла плоская, полупрозрачная плита синего света. Она висела в воздухе под углом, ведущим прямо к потолку.

— Вторая!

Еще одна плита появилась выше и левее.

— Третья! Беги!

Утахимэ не задавала вопросов. Она была профессионалом. Мгновенно перестроившись, она оттолкнулась от пола, взбежала по первой плите, как по трамплину, оттолкнулась от второй, перекувырнулась в воздухе и оказалась прямо под потолком, на уровне той самой пульсирующей, грязной лампы.

Проклятие взревело, понимая, что его "сердце" сейчас будет уничтожено. Оно развернулось всем своим громоздким телом, пытаясь сбить девушку в полете. Из его спины вырвался пучок длинных, острых скальпелей, летящих веером.

— Не так быстро, док! — прошипела Авитааль.

Она знала, что не успеет поставить щит вокруг Утахимэ. Скальпели были слишком быстрыми. Ей нужно было перехватить удар на себя.

Или перенаправить его.

— Отражение! — выкрикнула она, выбрасывая вперед обе руки.

Перед ней возникла не плоскость, а выгнутая сфера — та самая гексагональная структура, которой она удивила Ягу. Но сейчас она была кривой, нестабильной, дрожащей от напряжения.

Скальпели врезались в сферу с пулеметным стуком. Барьер зазвенел, пошел трещинами, но выдержал. Рикошетом лезвия отлетели в стороны, вонзаясь в стены и мебель. Один из скальпелей прошел по касательной, задев плечо Авитааль, разрывая ткань куртки и оставляя длинный порез.

— Черт... — выдохнула она сквозь зубы, чувствуя теплую кровь.

Но это дало Утахимэ те самые драгоценные секунды.

Мечница, зависшая в верхней точке прыжка, занесла катану. Её клинок засветился ярким, чистым светом, разгоняя больничный полумрак.

— Техника очищения! — её голос был звонким, как колокольчик. — Разрез!

Лезвие обрушилось на лампу.

Стекло с жалобным звоном разлетелось в пыль. Внутри лампы, в самой сердцевине, действительно оказался огромный, налитый кровью глаз с вертикальным зрачком, который смотрел на них с бесконечной злобой.

Катана вошла в зрачок по самую рукоять.

ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ВИЗГ.

Звук был таким, что у Авитааль едва не лопнули барабанные перепонки. Проклятие забилось в конвульсиях, его тело начало распадаться на куски гниющей плоти и ржавого металла. Черная жижа хлынула из раны на потолке, заливая всё вокруг.

— Получилось?! — выкрикнула Утахимэ, приземляясь на пол в красивом перекате, вся забрызганная черной кровью монстра.

Авитааль сползла по стене, тяжело дыша. Её лицо было бледнее мела, а под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже "штукатурка". Руки дрожали мелкой, противной дрожью.

— Сато! — Утахимэ подбежала к ней, хватая за плечи. — Ты как? Ты ранен? Ты бледный, как покойник!

— Я... — Авитааль попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли. Солнечное сплетение горело огнем, словно туда залили расплавленный свинец. — Я просто... перенапрягся. Нервы. И... Аллергия. На врачей.

Она попыталась встать, но ноги подкосились.

— Тише, тише, герой, — Утахимэ подхватила её под руку, закидывая её руку себе на шею. — Обопрись на меня. Мы справились. Ты был крут.

— Правда? — пробормотала Авитааль, позволяя себя тащить. — Значит, мне положен леденец? Или хотя бы выходной от физкультуры? Я ненавижу бегать, Утахимэ. Я хочу остаться здесь. В этой куче мусора.

— Ага, размечтался. Яга тебя из-под земли достанет, — фыркнула Утахимэ, таща её к выходу. — Идем. Нам еще выбираться через шахту лифта.

— Доктор, у меня стрельнуло в боку и, кажется, отвалилась совесть. Это лечится или сразу в морг? — прохрипела Авитааль, когда Утахимэ, кряхтя от натуги, втащила её тушку в коридор, который стремительно терял свои сюрреалистичные очертания, превращаясь обратно в обычный, заплесневелый подвал заброшки.

Мир вокруг моргнул.

Навязчивый гул прекратился, словно кто-то выдернул шнур питания из розетки. Стены перестали пульсировать, превратившись в мертвый бетон. Исчезла та давящая, липкая тяжесть, что висела в воздухе, уступив место банальной сырости и запаху пыли.

Проклятие «Зеленых Холмов» было изгнано. Но вот последствия для организма «Сато Такаши» только начинали проявляться во всей красе.

Авитааль чувствовала себя так, будто её пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, используя вместо клея дешевый скотч и доброе слово. Её магические каналы, изнасилованные грубой, грязной энергией барьеров и экстренной «лестницей», теперь горели огнем, отдаваясь тупой, ноющей болью в солнечном сплетении и позвоночнике. Каждое движение отзывалось вспышкой перед глазами.

Но хуже всего было дело с плечом.

Скальпель проклятия, пущенный в последний момент агонии, прошел по касательной, но глубоко. Ткань куртки и рубашки пропиталась кровью, которая была подозрительно темнее для человека, но в полумраке подвала это, к счастью, было незаметно.

— Сато, не отключайся! — голос Утахимэ звучал встревоженно, где-то над ухом. Она тащила его, закинув его здоровую руку себе на плечи, и, судя по сбитому дыханию, эта ноша была для неё не из легких. — Ты тяжелый, как мешок с цементом! Что ты ешь?!

— Я ем... Печаль... И разочарование... — пробормотала Авитааль, пытаясь переставлять ноги на чистом энтузиазме, которые в тоже время казались ватными. — Оставь меня здесь, Утахимэ. Я стану частью интерьера. Буду пугать сталкеров. «Призрак ленивого студента». Звучит как городская легенда.

— Сато, перестань! — фыркнула Утахимэ, рывком подтягивая его выше. — Яга меня убьет, если я вернусь одна. А потом воскресит и убьет снова за то, что я бросила напарника. Так что перебирай ногами, Сато! Нам еще лезть наверх.

— Наверх? — Авитааль с ужасом посмотрела в сторону шахты лифта, которая маячила впереди черным провалом. — Через шахту? Утахимэ, имей совесть. Лифты созданы для того, чтобы ездить, а не чтобы по ним лазить, как обезьяны. Я протестую. Я требую эскалатор. Или хотя бы телепортацию. Где этот твой Годжо, когда он так нужен со своей Бесконечностью?

— Годжо сейчас, вероятно, пьет молоко через трубочку и проклинает твоё имя, — мстительно напомнила Утахимэ, пинком распахивая двери шахты, которые они закрыли за собой, когда спускались. — Так что помощи ждать неоткуда. Только мы, тросы и твоя воля к жизни.

— У меня нет воли к жизни, — простонала Авитааль, повисая на ней. — У меня есть только желание лечь и умереть. Желательно, на чем-то мягком.

— Слушай, Сато, — Утахимэ остановилась, прислонив его к стене, чтобы перевести дух. Она посмотрела на него строго, но в её глазах, несмотря на усталость и грязь на лице, плясали бесята. — Если ты сейчас соберешься, залезешь наверх и дойдешь до машины, я открою тебе страшную тайну.

— Какую? — вяло поинтересовалась Авитааль, сползая по стене. — Что Санта-Клауса не существует? Или что Яга на самом деле вяжет свои игрушки из шерсти непослушных студентов?

— Лучше, — Утахимэ наклонилась к нему, заговорщицки понизив голос. — У Накамуры-сана в бардачке есть заначка. Сэндвичи. С ветчиной и сыром. И, кажется, даже с тунцом. Из той самой пекарни в Токио, где очереди занимают с пяти утра. Он думает, я не знаю, но я видела, как он их прятал. Если мы доберемся до машины первыми... Мы можем их конфисковать. Как трофей.

Глаза Авитааль, до этого полуприкрытые и мутные от боли, вдруг распахнулись. В них мелькнул хищный блеск.

Сэндвичи.

Настоящая еда. Не рис, не рыба, не больничная баланда. Ветчина. Сыр. Хлеб, который пахнет хлебом, а не плесенью.

Желудок «Сато Такаши», который до этого момента был в шоке от болевых ощущений, вдруг вспомнил, что он жив и голоден как волк.

— С тунцом? — переспросила Авитааль, и её голос стал тверже.

— И с майонезом, — добила Утахимэ. — И, возможно, там есть банка холодной газировки.

Авитааль медленно, с кряхтением, но удивительно уверенно оттолкнулась от стены и встала. Её лицо всё еще было бледным, но в осанке появилась решимость человека, идущего на священную войну.

— Ты умеешь мотивировать, женщина, — произнесла она с уважением. — Это запрещенный прием, но он работает. Веди. Я залезу на эту чертову гору, даже если мне придется грызть тросы зубами. Сэндвичи не должны достаться врагу.

— Врагу? — удивилась Утахимэ, снова подставляя плечо.

— Накамуре. Он просто водитель. Ему не нужно столько калорий. А мы герои. Нам нужнее.

Подъем по шахте лифта стал отдельным видом пытки, который Авитааль занесла в свой личный черный список под названием «Никогда больше». Утахимэ, используя остатки своей проклятой энергии, буквально тащила их обоих вверх, прыгая по балкам и скобам, а Авитааль, стиснув зубы до скрипа, помогала себе здоровой рукой, стараясь не выть от боли в плече и каналах.

Когда они наконец вывалились на первый этаж, грязные, потные, в паутине и слизи, Авитааль была готова целовать пыльный пол холла.

— Свет... — прохрипела она, щурясь от лучей солнца, пробивающихся сквозь заколоченные окна. — Я вижу свет... Это рай? Там есть сэндвичи?

— Это выход, идиот, — выдохнула Утахимэ, вытирая лицо рукавом. — Почти пришли. Еще сто метров до машины.

Они вышли из здания санатория, пошатываясь, как два зомби после апокалипсиса. Воздух снаружи казался сладким и пьянящим после подвального смрада.

Накамура-сан, который нервно курил у машины, увидев их, выронил сигарету изо рта.

— Иори-сан! Сато-сан! — он бросился к ним, бледный как полотно. — Вы... Вы живы! Я уже хотел вызывать подкрепление! Связи не было полтора часа! Что с вами? Вы выглядите как...

— Как победители, Накамура-сан, — перебила его Авитааль, отцепляясь от Утахимэ и опираясь на капот машины. — Мы выглядим как люди, которые только что спасли префектуру от ночного кошмара и заслужили награду.

Она посмотрела на водителя тяжелым, немигающим взглядом.

— Открой бардачок.

Накамура моргнул.

— Ч-что?

— Бардачок, — повторила Авитааль, и в её голосе зазвенели нотки, от которых водителю захотелось встать по стойке смирно. — Я знаю, что они там. Сэндвичи. С тунцом. И газировка. Не пытайся отрицать. Мой нюх никогда меня не подводит. Я чую ветчину сквозь металл и пластик.

Накамура попятился, нащупывая ключи.

— А... Э... Да, конечно. Я... Я купил их для себя, но... Берите. Конечно. Вам нужнее. Вы же ранены! Сато-сан, у вас кровь!

— Ерунда, — отмахнулась Авитааль, глядя, как Утахимэ с видом хищницы извлекает из недр машины заветный пакет с логотипом пекарни. — Это царапина. А вот голод — это серьезно.

Они сели прямо на землю, прислонившись спинами к колесу машины. Утахимэ разорвала пакет, протягивая Авитааль половину добычи.

Сэндвич был божественным. Мягкий хлеб, сочная ветчина, хрустящий салат. Авитааль ела молча, с закрытыми глазами, чувствуя, как с каждым укусом жизнь возвращается в измученное тело, а боль в каналах немного отступает, уступая место сытой лени.

— Вкусно? — спросила Утахимэ с набитым ртом, слизывая майонез с пальца.

— Это лучшее, что я ел в этой жизни, — честно призналась Авитааль. — После онигири Годжо это просто амброзия. Я готов простить этому миру всё. Даже лестницы.

Утахимэ рассмеялась, запрокинув голову. Её смех был легким, звонким, освобожденным от напряжения боя.

— Ты странный, Сато. Ты ноешь, жалуешься, выглядишь как умирающий лебедь, но... Ты надежный. Твои барьеры... Это было круто. Та лестница... Я бы не додумалась.

Авитааль открыла глаза и посмотрела на неё. Взгляд Утахимэ был теплым, искренним. В нем не было ни капли той настороженности, с которой на неё смотрели другие.

— Я просто хотел побыстрее закончить и поесть, — усмехнулась она. — Мотивация — великая сила.

— Ну да, конечно, — фыркнула Утахимэ, толкая его плечом. — Доедай. И поехали. Сёко нас заштопает. А потом... Потом я угощу тебя нормальным ужином. Не из бардачка.

— Ловлю на слове, семпай, ловлю на слове. Но чур, без лестниц. Только первый этаж.

Авитааль откусила последний кусок сэндвича, глядя на санаторий «Зеленые Холмы», который теперь казался просто грудой старого бетона.

Она справилась.

Она не раскрыла себя.

Она спасла напарницу.

Она поела.

И миссия была выполнена.

День можно было считать удачным.

— Накамура-сан! — крикнула она водителю, который всё еще топтался в стороне, боясь подойти. — Заводите мотор. Мы едем домой. И включите радио. Что-нибудь повеселее. Только не тайваньскую попсу, умоляю. Иначе я вернусь в подвал и останусь там жить.

Redi

Все, что ты скажешь, может вернуться и укусить тебя за задницу.

Кристен Стюарт

Эйфория от украденного у водителя сэндвича с тунцом имела один существенный недостаток — она была до обидного короткой. Как только последний кусок хлеба исчез, а майонез перестал смягчать горечь проклятого осадка на языке, реальность обрушилась на Авитааль тяжелой, пульсирующей болью в левом плече.

Адреналин боя окончательно выветрился, уступив место тупой физиологии. Ткань форменной куртки неприятно прилипла к коже, скованная подсохшей коркой.

— Так, гастрономическая пауза окончена, — Утахимэ смяла фольгу от сэндвича и метким броском отправила её в урну у забора. Затем она повернулась к Авитааль, и её взгляд мгновенно утратил расслабленность, снова став цепким и профессиональным. Девушка шагнула ближе, бесцеремонно указывая на прорванный рукав. — Снимай куртку, Сато.

— Утахимэ, я, конечно, польщен такой прямолинейностью, но мы на парковке, а в машине сидит Накамура-сан, — Авитааль попыталась изобразить смущение, крепче прижимая здоровую руку к груди. — К тому же, у меня там ничего интересного. Пара ребер, бледная кожа и полное отсутствие мышечного рельефа, которым так гордится Годжо.

— Не паясничай. Я должна осмотреть рану до того, как мы сядем в машину. Проклятые ранения имеют свойство гноиться прямо на глазах, если в них осталась чужая энергия, — отрезала Утахимэ, протягивая руку. — Накамура-сан! Аптечку, живо!

Водитель, всё ещё пребывающий в легком шоке от того, что его обед был безжалостно реквизирован, суетливо закивал, нырнул в салон и выудил оттуда стандартный белый чемоданчик с красным крестом.

Авитааль мысленно выругалась.

Она слишком расслабилась. Проблема была не в самой ране — царапина от проклятого скальпеля для её драконьей регенерации была сродни комариному укусу, ткани уже начали фантомно чесаться, стягиваясь изнутри.

Проблема заключалась в крови.

Драконья кровь в состоянии покоя, когда метаболизм замедлен, а каналы забиты, — как сейчас, — была густой, тяжелой и пугающе темной — цвета переспелой, почти черной вишни. Для любого медика или опытного шамана такой цвет венозного застоя при неглубоком артериальном порезе стал бы красным флагом размером с Токийскую башню.

«Думай, — приказала она себе, послушно, но нарочито медленно стягивая куртку с правого плеча, оттягивая время. — Физиология. Гемоглобин. Сатурация. Мне нужен кислород. Много кислорода и бешеная циркуляция».

Пока Утахимэ открывала аптечку, доставая оттуда спирт, Авитааль закрыла глаза и мысленно, с жестокостью надсмотрщика, пнула собственные легкие и зеркальное сердце.

Давай. Работай.

Она незаметно сделала резкий, глубокий вдох животом, заставляя диафрагму толкнуть воздух в самые нижние отделы легких, а затем еще один. И еще. Сердце, получив безжалостный мысленный приказ, послушно сорвалось в галоп, разгоняя пульс до ста сорока ударов в минуту. Локальная тахикардия. Кровь толчками ударила в виски. Насыщенная кислородом, она устремилась по сосудам к месту ранения, вымывая густую тьму ярким, классическим человеческим багрянцем.

— Бинты у меня есть, — чуть сдавленно, из-за сбитого дыхания, произнесла Авитааль. Она свободной рукой потянулась к своему рюкзаку, лежащему на капоте, и достала из бокового кармана моток белоснежной марли — щедрый подарок Сёко. — Спирт бери свой.

Утахимэ подошла ближе и аккуратно оттянула пропитанную ткань рубашки, обнажая плечо.

Она нахмурилась.

Вокруг самого пореза действительно запеклась пугающе темная, почти смолянистая корка первичной крови, которая успела вытечь до того, как Авитааль «переключила» регистр.

— Сато... — голос Утахимэ дрогнул. Она поднесла фонарик ближе. — Почему кровь такая темная? Это выглядит как обширный некроз.

— Скальпель, — не моргнув глазом, выдохнула Авитааль, скривившись так, словно ей только что всадили нож в печень. Она говорила отрывисто, имитируя боль. — Тварь... Оно же было соткано из гноя и больничной безнадеги. Когда лезвие чиркнуло, я почувствовал, как меня словно током ударило. Его энергия сработала как коагулянт. Кровь свернулась прямо в ране, потемнела от омертвения тканей... Эта дрянь буквально выжгла мне капилляры.

Утахимэ побледнела, но тут же взяла себя в руки. Оправдание звучало до тошноты логично для проклятия медицинского толка.

— Потерпи, — жестко сказала она, щедро откупоривая бутылек со спиртом. — Нужно вымыть этот осадок, пока заражение не пошло по венам. Будет больно.

— Я уже смирился с тем, что страдание — это базовый тариф в этом техникуме, — философски заметила Авитааль, вцепляясь здоровой рукой в край автомобильного капота.

Утахимэ прижала к ране обильно смоченный спиртом ватный тампон.

Спирт впился в открытые ткани тысячей раскаленных иголок. Авитааль зашипела сквозь стиснутые зубы — на этот раз абсолютно искренне. Местная медицина была грубой, но действенной. Утахимэ жесткими, выверенными движениями стерла пугающую черную корку.

Из очищенного разреза тут же выступили новые капли. На этот раз — благодаря форсированному сердцебиению и гипервентиляции — кровь была идеального, ярко-алого цвета, сочащаяся свежестью и высоким содержанием кислорода.

Утахимэ облегченно выдохнула, увидев нормальный артериальный цвет.

— Слава богу, — пробормотала она, промокая свежую кровь. — Поток чистый. Яд не пошел дальше. Твой организм быстро изолировал заражение. У тебя сильный иммунитет, Сато.

— Я пью витаминки и стараюсь не нервничать, — прохрипела Авитааль, чувствуя, как голова слегка кружится от переизбытка кислорода в мозгу. — Можем мы уже замотать это? У меня такое чувство, что на запах спирта сейчас сбегутся местные маргиналы.

— Местных маргиналов мы уже порубили на салат в подвале, — хмыкнула Утахимэ, разматывая бинт, который Авитааль так предусмотрительно выудила из своего рюкзака. Марля, пахнущая стерильностью и аптекой Сёко, казалась сейчас самым прекрасным материалом на земле. — Но заматывать нужно туго. Иначе до Токио ты весь салон кровью зальешь, а Накамура-сан потом выставит нам счёт за химчистку.

Утахимэ действовала профессионально, без лишних сантиментов. Она сделала несколько плотных витков вокруг плеча, стягивая края раны. Авитааль стоически терпела, хотя форсированный пульс давал о себе знать: в ушах стоял ровный гул, а перед глазами слегка плыло от переизбытка кислорода за такой короткий промежуток времени, который её истинной природе в таком количестве был просто не нужен.

Драконий метаболизм, насильно переведенный в режим «панической человеческой гипервентиляции», требовал немедленного возвращения к энергосберегающей летаргии.

— Затяни еще чуть-чуть, Утахимэ. Чтобы я точно перестал чувствовать левую руку до самого локтя, — проворчал «Сато», наблюдая, как на белой ткани проступает крошечное, но абсолютно нормальное, ярко-алое пятнышко.

Алиби было закреплено.

— Не ной. Я не Иэйри, Обратной Техникой не владею. Радуйся, что я вообще умею оказывать первую помощь, а не просто прижигаю раны зажигалкой, — Утахимэ завязала аккуратный узел и закрепила конец бинта жестким медицинским пластырем из чемоданчика. Затем она отступила на шаг, критически оглядывая свою работу. — Жить будешь. Надевай куртку. Только левый рукав не натягивай, набрось на плечо.

Авитааль послушно накинула испорченную куртку формы, поморщившись для порядка, когда грубая ткань коснулась свежей повязки. Внутри же она медленно, с безграничным наслаждением отпустила мысленные «вожжи».

Сердце, получив команду «вольно», тут же сбросило обороты. Сто сорок ударов... сто... восемьдесят... шестьдесят. На большее Авитааль не рискнула опускать, чтобы её не заподозрили в чем-то инородном. Дыхание выровнялось, став редким и едва заметным. Сердцебиение медленно, нехотя начало возвращаться к привычному для дракона «спящему» ритму, пульс выровнялся, а искусственный румянец на щеках снова сменился аристократичной, болезненной бледностью Сато Такаши.

Кризис миновал.

— Накамура-сан! — Утахимэ захлопнула аптечку и сунула её в руки бледному водителю, который всё это время старался не смотреть на кровь. — Трогаемся. Климат-контроль на максимум. И гоните так, будто за нами гонится сам Двуликий. Я хочу оказаться в душе общежития раньше, чем этот адреналин окончательно меня покинет.

— Д-да, Иори-сан! Сию минуту! — Накамура поспешно захлопнул багажник и бросился за руль.

Салон черного седана встретил их запахом дорогого пластика и слабыми, фантомными остатками аромата того самого тунцового сэндвича, который спас Авитааль рассудок. Как только двери захлопнулись, отрезая их от промозглой сырости и тяжелой ауры «Зеленых Холмов», обессиленная Утахимэ рухнула на заднее сиденье и откинула голову на подголовник, мгновенно прикрыв глаза.

Авитааль устроилась рядом, вытянув длинные ноги и осторожно пристроив забинтованное плечо.

Мотор утробно заурчал, машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от проклятого санатория. За окном мелькали серые, костлявые силуэты деревьев, быстро растворяющиеся в густом тумане Сайтамы.

Первые минут десять они ехали в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин по мокрому асфальту. Напряжение боя окончательно отпускало, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую тяжесть в мышцах.

— Знаешь, Сато... — голос Утахимэ прозвучал тихо, почти сонно. Она так и не открыла глаз. — Яга-сенсей был прав. У тебя инстинкты выживания работают лучше, чем у половины магов первого ранга. Ты не паникуешь. Ты думаешь.

— Я просто очень не люблю умирать, Утахимэ. Врачи говорят, это крайне вредно для здоровья, — лениво отозвалась Авитааль, поворачивая голову к окну.

— Это хорошее качество. Сохрани его, — девушка слабо, почти незаметно усмехнулась. — Как приедем, сдадим тебя Сёко. Пусть проверит, не занесла ли та тварь в кровь какую-нибудь долгоиграющую инфекцию. А потом, как я и обещала... Ужин.

— Только не онигири, — пробормотала Авитааль.

— Никаких онигири. И никакого Годжо поблизости. Обещаю.

— Тогда это звучит как лучший план на вечер в истории всего Токийского колледжа, — Авитааль позволила себе легкую, совершенно искреннюю полуулыбку, погружаясь в контролируемую дремоту.

***

Обратный путь прошел в блаженной, полусонной тишине, прерываемой лишь мерным шуршанием шин и тихим бормотанием радио. Утахимэ, вымотанная боем и выбросом адреналина, отрубилась почти сразу, как только машина выехала на трассу, уронив голову на грудь. Авитааль же просто прикрыла глаза, анализируя прошедший день и прислушиваясь к тому, как медленно, но верно фантомно чешется плечо — регенерация работала безотказно, игнорируя жалкие потуги человеческих бинтов. Ей придется постараться, чтобы к осмотру у Сёко рана всё еще выглядела как рана, а не как легкая царапина недельной давности.

Когда черный седан наконец пересек барьер Токийского техникума, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая деревянные пагоды и черепичные крыши в густые, медовые тона. Воздух здесь был чистым, напоенным ароматом хвои и спокойствия.

Накамура высадил их у главного входа в жилой корпус, отвесил торопливый поклон, бормоча что-то про отчеты, и спешно ретировался.

Утахимэ с тяжелым вздохом закинула сумку на здоровое плечо, потирая затекшую шею.

— Ну, вот мы и дома. Сначала в лазарет, потом...

— Кого я вижу! Неужели доблестный экспедиционный корпус вернулся с поля сражения?

Голос, прозвучавший со стороны каменной лестницы, был полон такой концентрированной, паточной издевки, что у нормального человека немедленно свело бы скулы.

Авитааль медленно повернула голову.

На верхней ступеньке, прислонившись спиной к деревянной колонне галереи, стоял Годжо Сатору, собственной персоной. Выглядел он, надо признать, уже не так жалко, как в злополучную пятницу, но отголоски кулинарного нокаута всё ещё читались в его облике: в руке он демонстративно сжимал розовую картонную упаковку клубничного молока, а голос звучал чуть более хрипло, чем обычно, словно он сорвал его на рок-концерте. Темные очки были сдвинуты на самый кончик носа, открывая пронзительный, насмешливый взгляд бескрайне-синих глаз.

— Я уж думал, вас там местная плесень сожрала, — Сатору лениво оттолкнулся от колонны и вразвалочку начал спускаться к ним, потягивая молоко через трубочку. Его взгляд сканировал их с головы до ног, цепляясь за грязь на хакама Утахимэ, за её порезанный рукав и, наконец, за бледное, измученное лицо Авитааль и пятно крови, проступившее сквозь темную ткань куртки. Ухмылка на его лице стала шире, обнажая белые зубы. — Ой-ой-ой. Какие мы помятые. Что, Утахимэ, первый ранг оказался не по зубам без нормального напарника? Пришлось тащить на себе этот балласт? — он кивнул в сторону Авитааль. — Выглядите так, будто вами пол вытирали. Сла-а-абые!

— Заткнись, Годжо! — Утахимэ мгновенно вспыхнула, как спичка. Вся её усталость испарилась, уступив место чистой, первобытной ярости. Она сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты даже понятия не имеешь, с чем мы там столкнулись! Если бы не Сато...

— О да, конечно, если бы не «Спящая красавица», всё было бы намного лучше, — картинно закатил глаза Сатору, перебивая её. — Героическое стояние в сторонке и падения в обморок — это, несомненно, ценнейший вклад в общее дело. Идите зализывайте раны, детишки. Яга там уже заждался отчета о том, как вы героически превозмогали собственную никчемность.

Он громко, с вызывающим хлюпаньем втянул остатки молока через трубочку, скомкал картонку в кулаке и, небрежно перебросив её через плечо точным попаданием в урну метров за десять, развернулся, чтобы уйти. В каждом его шаге, в развороте плеч сквозило непомерное, раздутое эго уязвленного подростка, который пришел исключительно для того, чтобы самоутвердиться за счет чужого потрепанного вида и отомстить за свое унижение в столовой.

Утахимэ зарычала сквозь сжатые зубы, её рука дернулась к пустой рукояти на поясе — катана осталась в сумке, и это было единственным, что спасло Годжо от немедленного расчленения.

Но Авитааль не смотрела на Утахимэ. Она смотрела в спину удаляющемуся Сатору.

Её драконье восприятие, обычно фильтрующее фоновый шум человеческих эмоций, сейчас зацепилось за некий диссонанс. Шесть Глаз могли видеть многое, но аура самого Сатору читалась Авитааль как открытая книга, написанная слишком яркими чернилами.

Сквозь колючую, агрессивную корку надменности, сквозь ядовитый сарказм и подростковую браваду, она вдруг увидела то, что не соответствовало ни его словам, ни его поведению.

Всплеск.

Едва заметное, тщательно скрываемое, но совершенно отчетливое пятно тревоги в спектре его энергетики. Когда он спускался по лестнице, его аура на долю секунды дрогнула — это был фокус, цепкая, почти лихорадочная проверка: оба ли живы? все ли конечности на месте? насколько глубоки раны? Его язвительная речь о "плесени" была не просто шуткой — он, великий и ужасный Годжо Сатору, который плевать хотел на субординацию и правила, торчал у входа в общежитие не просто так.

Он их ждал.

Он, этот невыносимый белобрысый придурок с комплексом бога, банально беспокоился. И, убедившись, что они вернулись на своих двоих, тут же нацепил привычную маску абсолютного ублюдка, чтобы никто, не дай бог, не заподозрил его в наличии человеческих чувств.

Авитааль моргнула, чувствуя, как внутри неё что-то сдвигается. Странное, колючее чувство. Смесь раздражения и... Понимания?

«Не может быть, — мысленно фыркнула она, отгоняя эту мысль, как назойливую муху. — Этот белый пудель и эмпатия — вещи несовместимые. Скорее всего, он просто боялся, что если мы сдохнем, ему придется самому писать отчеты за Ягу. Или что некому будет его травить. Да, точно. Это просто эгоизм».

Она тряхнула головой, сбрасывая с себя наваждение. В конце концов, искать глубину в луже — занятие неблагодарное.

— Утахимэ, не трать нервные клетки. Они тебе еще пригодятся для отчета перед Ягой, — лениво, с привычной насмешливой хрипотцой в голосе протянула Авитааль, преграждая однокурснице путь здоровой рукой.

— Если ты сейчас кинешься на него с кулаками, он решит, что это прелюдия.

Утахимэ остановилась, тяжело дыша, и с недоумением посмотрела на Сато.

— Остынь, — Авитааль криво усмехнулась, повысив голос так, чтобы её слова гарантированно долетели до ушей всё еще маячившего в отдалении Годжо. — Не пробивай ему эго, Утахимэ. Физика неумолима: если проткнуть оболочку, внутри которой находится вакуум и непомерное количество горячего воздуха, взрывная волна пафоса снесет Токио быстрее, чем любое проклятие особого ранга. Я не готов брать на себя ответственность за архитектурные разрушения столицы в свой первый рабочий день.

Спина Годжо на мгновение напряглась, шаг сбился, но он не обернулся, лишь махнув рукой в небрежном, презрительном жесте, и скрылся за поворотом галереи.

Утахимэ шумно, с присвистом выдохнула через нос, пытаясь успокоить колотящееся от гнева сердце.

— Клянусь всеми богами, — прошипела она, — когда-нибудь я найду проклятие, которое питается исключительно идиотами, и запру Сатору с ним в одной тесной комнате.

— Бедное проклятие. Оно же умрет от тяжелейшего несварения в первые три секунды, — философски вздохнула Авитааль, потирая здоровой рукой переносицу. — Идем к Сёко, Утахимэ. А потом, если мне не изменяет память, ты обещала мне нормальный ужин. И я намерен стрясти с тебя не меньше трех огромных порций жареного мяса в качестве компенсации за то, что мне пришлось выслушивать стендап этого белобрысого недоразумения.

— Боги, Сато. У тебя язык острее, чем моя катана, — она покачала головой, медленно переключив своё внимание с белобрысой катастрофы на Авитааль, подхватывая сумку поудобнее. — Молись, чтобы Сёко не была занята вскрытием, иначе зашивать она тебя будет без наркоза, чисто из солидарности с этим идиотом.

— Без наркоза — это мой любимый коктейль, — отозвалась Авитааль, шагая следом. — Заодно расскажу ей, как мы с тобой выбивали грант на ремонт лифта у Минздрава с помощью ненормативной лексики и синтоизма. Уверен, она оценит.

Утахимэ фыркнула, и её губы, несмотря на усталость, наконец тронула легкая, искренняя улыбка.

— Пойдем уже, — выдохнула она, направляясь к зданиям. — И я всё ещё должна тебе нормальный ужин, герой.

***

Иэйри Сёко встретила их так, словно они прервали её глубокую медитацию на тщетность сущего, что заключалось в созерцании бесконечно вечного в серую стену. Она сидела на кушетке, болтая ногами, и меланхолично листала какой-то медицинский журнал. В воздухе привычно висел стойкий аромат ментола и антисептика.

— О, живые, — констатировала Сёко, не вынимая незажженную сигарету изо рта. Взгляд её темных глаз скользнул по порванной одежде Авитааль и пятнам грязи на Утахимэ. — И даже почти целые. Что на этот раз? Внеплановая экскурсия в ад или просто споткнулись о Годжо в коридоре?

— Хуже. Заброшенный санаторий в Сайтаме, — выдохнула Утахимэ, падая на свободный стул. — Подлатай его, Сёко. Царапина от проклятого скальпеля. Я промыла и перевязала, но лучше перебдеть.

— Раздевайся, герой. Утахимэ, ты тоже выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули, но начнем с кровоточащего.

Осмотр прошел в почти стерильной тишине. Сёко профессионально срезала бинты Утахимэ, цокнула языком при виде пореза и приложила к ране ладонь, окутанную мягким свечением Обратной Проклятой Техники. Авитааль пришлось приложить поистине титанические усилия, чтобы подавить инстинктивное желание отшатнуться от чужеродной магии — для её драконьей сути эта «целительная» энергия ощущалась как попытка заклеить царапину на феррари дешевым скотчем. Но внешне она лишь тихо выдохнула, изображая человеческое облегчение.

— Поток чистый, заражения нет. Жить будешь, — вынесла вердикт Иэйри, убирая руку. Кожа на плече стянулась, оставив лишь бледный розовый рубец. — Утахимэ постаралась на славу с первичной обработкой.

— Спасибо, доктор Иэйри, — невозмутимо отозвалась Авитааль, натягивая куртку обратно на здоровое плечо. — Чтобы я без вас делал.

Сёко хмыкнула и отвернулась к шкафчику, порылась в нем пару секунд, а затем резко развернулась и с громким, смачным шлепком прилепила что-то прямо на лоб Авитааль.

Хлоп.

Авитааль замерла, скосив глаза к переносице. Прямо по центру её лба красовался ярко-розовый детский пластырь с нарисованными на нем мультяшными кроликами.

— Это еще зачем? — поинтересовалась она, сдерживая желание оторвать эту прелесть вместе с кожей.

— От сглаза, — абсолютно серьезно ответила Сёко, возвращаясь к своему журналу. — И за вредность. Ты слишком хорошо выглядишь для человека, который только что вернулся с миссии первого ранга, когда остальные тут истекают кровью и потом. Это оскорбляет мои эстетические чувства вечно уставшего медика. Носи с гордостью, Сато. Считай это боевой наградой.

Утахимэ тихо прыснула в кулак, поднимаясь со стула.

— Ладно, герой с кроликами на лбу. Ты свободен, — она похлопала Авитааль по здоровому плечу. — Иди в общежитие, прими душ и переоденься. От тебя разит подвалом, страхом и дешевым майонезом. А я пойду к Яге-сенсею, сдам отчет о том, как мы героически разнесли потолок в государственном учреждении. Встречаемся через час у ворот, ужин в силе.

— Договорились. Постарайся не убить Ягу подробностями, — кивнула Авитааль и, попрощавшись с Сёко, вышла из лазарета.

Ночной воздух техникума был прохладным и чистым. Авитааль шла по мощеным дорожкам к общежитию, наслаждаясь тишиной и тем, что ей больше не нужно контролировать каждый удар сердца. Розовый пластырь на лбу она принципиально не стала снимать — в конце концов, это был отличный элемент маскировки. Кто заподозрит в древнем драконе парня с мультяшными кроликами на лице?

Коридоры жилого корпуса были пустынны. Авитааль поднялась на свой этаж, предвкушая горячий душ и возможность смыть с себя липкие остатки чужой энергетики.

Она свернула за угол и подошла к двери комнаты.

И замерла.

Прямо на полу, аккуратно прислоненная к деревянному косяку её двери, стояла маленькая баночка. Темное, толстое стекло. Металлическая крышка. Никаких этикеток, никаких рецептов от Сёко, никаких опознавательных знаков вообще. Просто неопознанный стеклянный объект.

Авитааль медленно присела на корточки, её глаза сузились. В этом месте ничего не появлялось просто так. Она не стала касаться баночки руками, помня лекции о проклятых предметах. Вместо этого она чуть наклонилась и втянула носом воздух.

Драконье обоняние, способное различить каплю крови в океане или след магии вековой давности, сработало безотказно.

От баночки пахло не ядом. Не проклятием.

От неё пахло медицинским воском, экстрактом целебных трав и...

Озоном.

Резким, свежим запахом грозы. И приторной, до зубовного скрежета сладкой ноткой карамели, которая въедается в одежду, если ты проводишь слишком много времени в кондитерских.

Этот запах Авитааль уже успела выучить наизусть, хотя предпочла бы забыть.

Запах Годжо Сатору.

Авитааль замерла, вертя баночку в пальцах.

Мазь. Целебная мазь, оставленная тайком, без свидетелей, под дверью человека, которого он еще полчаса назад прилюдно мешал с грязью на лестнице.

«Ах ты ж...» — мысленно протянула она, и в её груди снова шевельнулось то самое странное, колючее чувство, которое она испытала, заметив его тревогу.

Он играл на публику. Оскорблял, язвил, строил из себя недосягаемого, высокомерного придурка, потому что этого от него ждали. Потому что так было проще. Но стоило зрителям исчезнуть, как этот «придурок» притащился к её двери, чтобы подкинуть лекарство, о котором никто никогда не должен был узнать.

Авитааль хмыкнула, выпрямляясь.

Она всегда называла его про себя «белым пуделем» — за громкий лай, кудрявую шевелюру и желание всегда быть в центре внимания. Но пудели просты и предсказуемы. Они лают, когда им страшно, и виляют хвостом, когда хотят есть.

Этот же тип был другим.

Гадить в тапки на глазах у всех, а потом незаметно приносить убитую мышь в знак признательности... Гордо задирать нос, но при этом тайком проверять, не сдох ли хозяин...

— Пудель — это слишком просто, — прошептала она в пустой коридор, подбрасывая баночку на ладони и ловя её. — Кот. Самовлюбленный, невыносимый, блохастый белый кот, который гуляет сам по себе, но почему-то упорно трется о ноги.

Да, «кот» подходило Годжо Сатору гораздо больше.

Она толкнула дверь своей комнаты, переступая порог. Навстречу ей с недовольным урчанием выкатился Запаска, требуя внимания.

— Подъем, мохнатый, — скомандовала она, бросая испорченную куртку в корзину для белья. — У нас впереди ужин за чужой счет, а значит, нужно выглядеть так, чтобы в нас влезло как можно больше.

Induciae

Вопросов ко мне у него нет, но есть пара доёбок.

Неизвестный автор.

***

Июль обрушился на Токио тяжелым, влажным одеялом, пропитанным оглушающим треском цикад и густым, почти осязаемым запахом раскаленного асфальта. Воздух дрожал над бетонными дорожками, искажая перспективу, и даже тени деревьев казались горячими.

К этому времени последствия миссии в Сайтаме окончательно перестали быть тайной за семью печатями, перейдя в разряд локальных легенд Техникума. Отчет о зачистке санатория «Зеленые Холмы» был изучен, перепроверен и подшит в архив, но слухи, как водится, оказались гораздо красочнее сухих фактов. Утахимэ Иори, не склонная к преувеличениям и дешевым драмам, честно признала перед директором и Советом, что без барьеров «Сато Такаши» её бы размазало тонким слоем по потолку хирургического подвала.

С того дня всё неуловимо, но бесповоротно изменилось.

Боль от использования барьеров, раньше выжигавшая нервы дотла, стала глухим фоновым шумом, с которым просто пришлось смириться — как с мигренью на смену погоды. Общение с родителями подлинника Сато Такаши заставляло что-то внутри, давно омертвевшее, по-детски щемиться от искрящейся, всепрощающей любви этих совершенно неизвестных ей людей. А Яга со своими проклятыми куклами, по просьбе самой же Авитааль, всё так же периодически вбивал её в татами. Но с каждым новым разом, с каждым новым синяком она отпускала поводья контроля над своей чудовищной сутью микроскопически, по миллиметру, выставляя это за прогресс.

Авитааль перестала быть просто «амнезийным недоразумением» и превратилась в стабильную тактическую единицу. Их с Утахимэ дуэт стал регулярным: мечница рубила с яростью берсерка, Авитааль возводила пугающе жесткие, звенящие от напряжения щиты и анализировала уязвимости проклятий с цинизмом потомственного патологоанатома, — что, в целом, учитывая её хобби, было недалеко от истины.

Эта трансформация не укрылась от внимания тех, кто небезосновательно считал себя вершиной пищевой цепи в этой школе. Годжо Сатору и Гето Сугуру, понаблюдав за тем, как «тайваньский инвалид» методично, с ледяным спокойствием выживает после тренировок Яги и возвращается с миссий первого ранга без единой (видимой) царапины, пришли к негласному консенсусу. «Сато Такаши» прошел проверку на прочность. А значит, его пора было ассимилировать, втянув в их собственный, разрушительный круговорот безумия — точно так же, как они в своё время «удочерили» вечно страдающего от их выходок Нанами и гиперактивного Хайбару.

Занятия закончились раньше обычного — Яга уехал в Киото, оставив своих студентов на попечение самоподготовки. На языке Магического техникума это официально означало «делайте что хотите, только не разрушьте несущие стены исторического здания и не доведите обслуживающий персонал до инсульта».

Авитааль, воспользовавшись моментом, решила совершить тактическое отступление в самое тихое место на территории — на старую, изъеденную ржавчиной пожарную лестницу за задним фасадом корпуса общежития. Там, в глубокой тени разросшейся зелени старого клёна, можно было выдохнуть, снять приросшую к лицу маску «вечного страдания» и просто побыть собой. Ну, или почти собой.

Она сидела на железной ступеньке, мерно болтая ногой и лениво наблюдая, как Тануки — которого она всё-таки вытащила погулять за шкирку, чтобы он не зажирел окончательно в четырех стенах комнаты — пытается охотиться на флегматичного жука-носорога.

— Ты позор всех хищников, — прокомментировала она, видя, как жук с достоинством бронированного танка игнорирует пушистого агрессора, пытающегося ударить его лапой, и уползает в высокую траву. — Если на нас когда-нибудь нападут, я буду кидаться тобой как меховым снарядом. Считай это боевым крещением.

Тануки обиженно фыркнул, чихнул от пыльцы и отвернулся, всем своим видом демонстрируя уязвленную гордость.

— Жестоко, Сато-кун. Обижать маленьких — удел слабых.

— А обижать старших — удел бессмертных, Годжо-кун.

Авитааль даже не вздрогнула. Внутренние радары засекли эту аномалию пространственного континуума еще пару минут назад. Она лишь медленно, с достоинством, которое не мог поколебать ни один «Сильнейший» в мире, перевела взгляд на источник звука.

Годжо Сатору висел вниз головой, зацепившись длинными ногами за перила верхнего пролета лестницы. Темные очки, вопреки всем законам гравитации, намертво держались на его переносице, а полы форменной куртки хлопали на ветру, делая его похожим на гигантскую, слегка помятую летучую мышь-альбиноса. В руках он держал полупустой шуршащий пакет с моти, которые методично жевал, совершенно не заботясь о том, что глотать в перевернутом положении физиологически трудно.

— Ты преследуешь меня, — констатировала Авитааль своим фирменным монотонным голосом, в котором глубокая экзистенциальная усталость боролась с искренним желанием совершить дефенестрацию. — Это уже похоже на клинический сталкинг. У тебя есть хобби, Сатору? Коллекционирование марок, вышивание крестиком, попытки хотя бы один день не быть занозой в заднице окружающих?

Годжо ловко разжал ноги, совершил в воздухе идеальное, ленивое сальто и приземлился на ступеньку рядом с ней с грацией хищника. Места на ржавой решетке было катастрофически мало, и их плечи почти соприкоснулись. От него резко пахло жженым сахаром, грозовым озоном и непомерным, почти осязаемым самомнением.

— Ой, да ладно тебе, «семпай», — он выделил это слово интонацией, в которой сарказма было больше, чем углеводов в его пакете. — Я просто гулял. Случайно. Пожарные лестницы — это пик романтики, разве в твоих тайваньских книжках об этом не писали?

— Наверное, тебе стоит заглянуть в толковый словарь, Сатору. Там под словом «случайно» обычно не подразумевают вертикальное десантирование с верхнего яруса в личное пространство человека, который тебя явно не звал, — Авитааль даже не повернула головы, продолжая созерцать, как тануки, потеряв интерес к жуку, начал увлеченно выкусывать репьи из собственного хвоста. — Романтика? На этой лестнице в прошлом году, судя по культурным слоям пыли, романтично проводили время только осы и пара мартовских котов. Если это твой базовый уровень свиданий, то мне искренне жаль твоих будущих пассий.

— Мои пассии будут в абсолютном восторге, если я просто позволю им постоять в лучах моего величия, — Сатору самодовольно закинул в рот последнее моти, смачно облизал пальцы и скомкал пакет, целясь им в тануки.

Промахнулся.

Авитааль медленно перевела взгляд на скомканный бумажный шарик, запутавшийся в пожухлой траве в сантиметре от лапы зверя. Тануки посмотрел на мусор, потом медленно перевел взгляд на Годжо, и в его черных маленьких глазках-бусинках отразилось такое концентрированное, древнее презрение, что Авитааль на секунду почти почувствовала гордость за своего пушистого сожителя.

— А еще мои пассии не бегают стучать Яге-сенсею при каждом удобном случае, — мстительно добавил Годжо, расплывшись в белозубой улыбке, которая не предвещала абсолютно ничего хорошего. — Слушай, Сато, ты такой серьезный. Вечно ходишь с лицом человека, который только что осознал, что забыл выключить утюг перед началом ядерного апокалипсиса. Это дико старит. Тебе сколько? Девятнадцать?

— Двадцать, Годжо. По крайней мере, так написано в моем личном деле, — Авитааль наконец повернула голову и посмотрела ему прямо в лицо. — Хотя, глядя на твое поведение, мне кажется, что между нами не три года разницы, а пара геологических эпох.

— Двадцать лет? — он пронзительно присвистнул, картинно прижав широкую ладонь к груди. — Старик! Настоящий ископаемый реликт из мезозоя. Теперь понятно, почему ты так любишь ябедничать. Это всё песок, который из тебя сыплется, он забивает шестеренки веселья в твоем мозгу, да?

Он вдруг резко сменил тон. Его лицо озарилось той самой гиперактивной, почти пугающей радостью, которая в стенах техникума обычно предвещала либо массовое разрушение имущества, либо внеплановый хаос с последующим выговором.

— Слушай, Сато! — Годжо вскочил на ноги, едва не сбив Авитааль плечом, и начал активно жестикулировать, опасно балансируя на краю узкой лестницы. — Сегодня пятница! Яга свалил в Киото пить зеленый чай со старейшинами и обсуждать, как правильно пороть нерадивых студентов. Это знак свыше! Мы с Сугуру решили, что нам просто жизненно необходимо выбраться в Синдзюку. Там открылся новый гигантский зал с аркадными автоматами, и, поговаривают, в кафе на первом этаже завезли лимитированные клубничные парфе с тройной порцией сливок. Собирайся, мы берем Нанами, Хайбару и Сёко — хотя Кенто, скорее всего, придется тащить за шиворот по асфальту — и закатываем вечеринку века!

Авитааль закрыла глаза и едва слышно выдохнула. Громкий голос Годжо вибрировал, казалось, прямо в её черепной коробке, отражаясь от стенок с болезненным звоном. В её представлении «идеальная пятница» выглядела как темный кокон из тяжелого одеяла, абсолютное отсутствие звуков и, возможно, состояние, приближённое к глубокой медикаментозной коме вплоть до утра понедельника.

— Нет, — коротко и веско ответила она, даже не открывая глаз.

— Что «нет»? — Годжо замер, комично приоткрыв рот, словно у него сломался скрипт. — Ты вообще слушал? Лимитированные. Парфе. Со. Взбитыми. Сливками. Сато, ты хоть раз в жизни развлекался по-настоящему? Ты же симпатичный парень, под этой твоей вечной гримасой «я видел смерть, и она была скучной» скрывается вполне приличная, даже смазливая физиономия. Тебе только выйти в люди — и все девчонки Синдзюку твои! А ты ведешь себя как столетний дед, который мечтает только о резиновой грелке и тишине!

— Именно, — кивнула Авитааль, наконец соизволив поднять на него тяжелый взгляд. — Мои приоритеты на этот вечер: тишина, отсутствие твоей гиперактивности в радиусе хотя бы одного километра и сон. Много сна. Город подождет, Годжо. Парфе подождут. А моя истерзанная нервная система — нет.

— Ну как так можно?! Это же преступление против самой концепции молодости! — Сатору театрально вздохнул и, не дожидаясь приглашения, внезапно снова плюхнулся рядом с ней на узкую ступеньку.

Места не было совсем.

Чтобы поместиться, он совершенно бесцеремонно навалился на неё всем своим немалым весом, привалившись плечом к её боку и по-свойски положив локоть ей на плечо. В этой нелепой позе было слишком много панибратства и какой-то странной, чисто подростковой наглости, которая начисто игнорировала само понятие личных границ. Он буквально навис над ней, нахально заглядывая в лицо через край своих черных очков.

— Сато-ку-у-ун, не будь занудой. Если ты не пойдешь добровольно, мне придется тащить тебя на руках. А я это сделаю, клянусь Шестью Глазами! Я перекину тебя через плечо, донесу до самого Синдзюку и буду кормить сливками насильно через трубочку!

Авитааль медленно повернула голову.

Она ощущала исходящее от него живое тепло и абсолютное отсутствие пресловутой Бесконечности — сейчас его можно было просто укусить за плечо или пырнуть карандашом, и он бы это почувствовал в полной мере. Но вместо этого Авитааль красноречиво, сантиметр за сантиметром, перевела ледяной взгляд с его локтя на своем плече на его наглую, довольную физиономию.

В его глазах, искрящихся бесконечной лазурью сквозь стекла очков, не было ни капли стыда — только чистый, незамутненный восторг умелого провокатора.

— Сатору, — произнесла она голосом, который в приличном обществе обычно предвещал скорую и мучительную смерть. — Если ты сейчас же не уберешь свои конечности из моего личного пространства, я вспомню, что в моем деле в графе «хобби» черным по белому стоит «анатомическое препарирование». И начну я с твоей локтевой кости. Без анестезии. Обещаю, это будет познавательно для нас обоих.

Годжо лишь шире осклабился, даже не подумав сменить позу. Напротив, он по-хозяйски поерзал, еще удобнее устраивая острый подбородок чуть ли не на макушке Авитааль. Отсутствие «Бесконечности» делало его пугающе реальным и тяжелым: она чувствовала сбитый ритм его дыхания и то, как натянулась плотная ткань его куртки под её пронзительным взглядом.

— Ой-ой, препарирование! Страшно-то как, коленки дрожат! — пропел он, обдавая её ухо запахом сахарной пудры и мятной жвачки. — Сугуру! Слышал? Наш новенький семпай — тайный маньяк-расчленитель! А на вид такой приличный, тихий мальчик, почти как Нанами, только с более выраженным, садистским желанием совершить тяжкое телесное.

Гето Сугуру, до этого момента абсолютно бесшумно стоявший внизу лестницы, прислонившись к кирпичной стене и скрестив руки на груди, наконец подал голос:

— Сатору, слезь с него. Ты выглядишь как огромный, мутировавший белый клещ, который пытается выпить из человека последние остатки терпения.

— Не слезу, пока он не согласится! — заупрямился Годжо, как капризный ребенок, еще сильнее наваливаясь на Авитааль. — Сато, ну правда. В кому впасть ты всегда успеешь, а Синдзюку само себя не съест. Посмотри на свои руки — они же у тебя дрожат от критической нехватки глюкозы в крови!

Авитааль посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Драконье эго внутри неё металось в тесной клетке тела, выбирая между «испепелить на месте до состояния пепла» и «просто столкнуть это белобрысое недоразумение с лестницы».

Последнее казалось более гуманным и менее демаскирующим.

— Мои руки сжимаются в поиске твердого тупого предмета, идеально подходящего для пробивания черепов, Сатору, — выдохнула она сквозь зубы, чувствуя, как её «человеческая» маска трещит по швам. — Нанами здесь?

— Здесь, — раздался меланхоличный, глубокий голос из-за спины Гето.

Кенто Нанами, одетый в идеально отглаженную форму, вышел из густой тени корпуса.

— Сато-сан, — Нанами коротко и вежливо кивнул Авитааль, тактично игнорируя то, в какой нелепой, двусмысленной позе её зажал извивающийся Годжо. — Я сказал этим двоим идиотам, что никуда не пойду, если в нашей группе не будет хотя бы одного ответственного, взрослого человека. А так как вы — единственный, кто старше нас всех по документам и хотя бы изредка проявляет признаки адекватности и здравомыслия, выбор пал на вас.

— Видишь! — Годжо торжествующе ткнул пальцем в сторону Нанами, едва не задев нос Авитааль. — Ты — наш гарант трезвости! Наш надзиратель! Нанами-кун без тебя наотрез отказывается гулять, он панически боится, что мы с Сугуру научим его плохому и споим!

— Я боюсь, что мне придется вытаскивать вас из ближайшего отделения полиции в одиночку, попутно оплачивая ущерб городу, — сухо поправил Нанами. — Сато-сан, если вы не пойдете, я просто развернусь, вернусь в свою комнату и продолжу читать книгу. Пожалуйста, примите взвешенное решение. Ваш отказ милосердно избавит меня от необходимости созерцать Сатору в людном общественном месте.

Авитааль красноречиво покосилась на Годжо, который именно в этот момент решил, что лучшим дополнением к его позе будет попытка пересчитать ребра Авитааль своим острым локтем.

— Сатору, — обманчиво тихо сказала она. — Бесконечность точно выключена?

— Ага, — беспечно, не чуя подвоха, отозвался тот. — Я даю тебе уникальный, эксклюзивный шанс прикоснуться к живой легенде.

Авитааль не стала бить. Она просто резко, с хлесткой силой, которую Сатору явно никак не ожидал от «хрупкого третьекурсника», подалась всем телом в сторону, одновременно ставя жесткую подножку его опорной ноге.

Так как хваленая Бесконечность не защищала его от простых, банальных законов инерции и гравитации, Годжо с коротким, удивленным «Ой!» потерял равновесие.

Секунду он отчаянно балансировал на самом краю ступеньки, комично махая длинными руками как ветряная мельница в ураган, а затем с шумным, неэстетичным грохотом полетел вниз.

Гето мудро и плавно отошел на полшага назад. Нанами даже не шевельнулся, лишь слегка приподнял бровь.

Годжо приземлился в высокую траву прямо рядом с Тануки. Зверь, не раздумывая ни секунды, издал боевой клич, похожий на свист закипающего чайника, и мертвой хваткой вцепился Сатору в штанину, жестоко мстя за брошенный в него бумажный пакет.

— ЖИВОТНОЕ! САТО, ТВОЯ БЕШЕНАЯ КРЫСА МЕНЯ ЕСТ! — истошно завопил Годжо, барахтаясь в пыли и пытаясь стряхнуть с ноги пушистый комок концентрированной ярости.

Авитааль медленно, с королевским достоинством поднялась со ступеньки, отряхивая брюки с таким брезгливым видом, словно очищала их от радиоактивной пыли или проказы. Она сверху вниз посмотрела на Годжо, который катался по траве, отчаянно пытаясь отцепить тануки от своей лодыжки, не повредив при этом ни зверя (что чревато), ни — что было куда важнее — свои неприлично дорогие штаны.

— Это не крыса, Сатору. Это кара божья в миниатюре.

С этими словами Авитааль неспешно, ступенька за ступенькой, спустилась вниз. Июльский зной всё так же плавил воздух вокруг, но от её фигуры веяло глухим арктическим холодом. Она остановилась в метре от барахтающегося на газоне Годжо, скрестила руки на груди и чуть склонила голову к плечу.

Гето Сугуру, стоящий неподалеку, перестал улыбаться, мгновенно почувствовав резкую, колючую смену атмосферы. Нанами тактично отступил на шаг, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто, выходящее за рамки привычной, безопасной школьной перепалки.

— Сатору-кун, — голос Авитааль зазвучал непривычно мягко, с той самой бархатной, обволакивающей интонацией, которая у хищников обычно предшествует смертельному броску в горло. — Я правильно понимаю абсурдность нынешней ситуации? Ты, обладатель божественных Шести Глаз и воистину безграничного самомнения, сейчас неиронично, с энтузиазмом пятилетки, зовешь меня гулять в Синдзюку?

Годжо замер. Тануки, как истинный тактик воспользовавшись моментом заминки врага, победно дернул штанину, с треском оторвав крошечный лоскут дорогой ткани, и с невероятно гордым видом ретировался за ноги своей хозяйки.

— Ну да, — Сатору удивленно моргнул, глядя на неё снизу вверх. Темные очки слегка съехали набок, открывая яркие голубые глаза. — Я же сказал. Парфе. Автоматы. Тусовка. Что тебе опять не так?

Авитааль плавно присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. В её глазах, обычно надежно скрытых под толстым слоем усталой «штукатурки» и безразличия, сейчас откровенно плясали злые, колючие хищные искры.

— Не так здесь то, дорогой мой кохай, — вкрадчиво, почти ласково продолжила она, — что у тебя, видимо, вместе с фильтром Бесконечности заодно отключилась и кратковременная память. Напомнить тебе твой же блистательный, полный желчи монолог в день нашего первого знакомства? Про узкие блестящие костюмы, дорогое шампанское рекой и богатых одиноких тётушек?

Сатору слегка приоткрыл рот. Сложные шестеренки в его гениальной голове, обычно занятые мгновенными вычислениями вероятностей квантового распада и сложнейших траекторий проклятой энергии, сейчас со скрипом провернулись, мучительно восстанавливая забытый файл из архива месячной давности.

— Ты зовешь меня туда, куда еще совсем недавно сам же и посылал работать в своих влажных, полных предрассудков фантазиях, — Авитааль растянула губы в безупречно вежливой, пугающей до дрожи улыбке. — Что случилось, Годжо? Решил-таки лично узнать мои расценки на эскорт? Или твоё безграничное любопытство наконец-то перевесило твой гонор, и ты захотел на практике проверить, насколько дорого обойдется бюджету великого клана Годжо общество «Императора ночи Кабуки-тё» всего на один вечер?

В наступившей звенящей тишине было отчетливо слышно, как в ветвях старого клена истерично орет ошалевшая от жары цикада.

Гето Сугуру издал странный, сдавленный звук, средний между кашлем туберкулезника и попыткой не заржать в голос. Он поспешно отвернулся к кирпичной стене, и его широкие плечи предательски затряслись. Нанами Кенто медленно, с глубоким, невероятным экзистенциальным удовлетворением выдохнул через нос.

Годжо Сатору сидел на смятой траве, уставившись на «Сато Такаши» так, словно видел его впервые в жизни. Его щеки предательски полыхнули — не от стыда, о нет, это благородное чувство было ему генетически неведомо, — а от внезапного осознания того, что его только что виртуозно умыли его же собственным дерьмом.

И сделали это так изящно и хладнокровно, что ему банально нечего было крыть.

— Мои личные карманные деньги, Сато-кун, — вдруг низко, с легкой, опасной хрипотцой произнес Годжо. Он медленно поднялся на ноги и начал отряхивать брюки с преувеличенной тщательностью. — Это годовой бюджет небольшой европейской страны. И если ты всерьез думаешь, что твои так называемые расценки заставят меня обанкротиться, ты катастрофически недооцениваешь финансовую мощь моего клана.

Он сделал резкий, хищный шаг вперед, снова нависая над ней. Его улыбка вернулась — только теперь в ней не было и следа подростковой дурашливости. Это был откровенный оскал человека, принимающего вызов.

— Считай, что я официально бронирую твое время. На весь этот вечер. Я плачу абсолютно за всё. За парфе, за такси представительского класса, за игровые автоматы, за жетоны. Я даже куплю твоему плешивому еноту порцию премиальной говядины Кобе на гриле. И мы посмотрим, кто из нас первым запросит пощады и с позором сбежит в общежитие греть старые кости. Вызов брошен, «Император».

Авитааль медленно, не разрывая зрительного контакта, выпрямилась. В её груди, глубоко под хрупкими слоями человеческой плоти, огромное драконье эго сыто и удовлетворенно рыкнуло.

Кот заглотил наживку вместе с крючком и поплавком.

— Только при одном маленьком условии, Сатору, — ледяным, не терпящим возражений тоном ответила она. — Ты физически не открываешь свой рот и не издаешь ни звука, пока мы не доберемся до первой станции метро. Иначе я лично скину тебя с Токийской телебашни, и мне будет глубоко плевать на то, что ты, судя по всему, умеешь летать.

— СУГУРУ! ТЫ СЛЫШАЛ?! ОН СОГЛАСИЛСЯ! — тут же напрочь забыв про все выдвинутые угрозы, заорал Годжо на весь школьный двор, мгновенно переключаясь обратно в режим гиперактивного стихийного бедствия. — НАНАМИ, РАЗВОРАЧИВАЙ СВОЮ КИСЛУЮ МИНУ В СТОРОНУ ГЛАВНОГО ВЫХОДА! СЁКО, БРОСАЙ СВОИ ЛЮБИМЫЕ ТРУПЫ В МОРГЕ! ХАЙБАРА, БЕГОМ К ВОРОТАМ! СЕГОДНЯ ЗА ВСЁ ПЛАТИТ КЛАН ГОДЖО!

Нанами тяжело, с обреченностью мученика закрыл лицо рукой, беззвучно шевеля губами в молитве синтоистским богам, в которых никогда не верил.

Авитааль лишь тяжело вздохнула. Она вернулась к себе в комнату, сменила плотную форменную куртку на более-менее неприметную черную толстовку, взгрузила сопротивляющегося Запаску в просторную холщовую сумку "для прогулок" и спустилась обратно во двор.

Июльский вечер обещал быть долгим, неоново-ярким, липким и абсолютно невыносимым. Но, к своему собственному, тщательно скрываемому удивлению, она поймала себя на крамольной мысли, что ей действительно интересно посмотреть, как быстро этот заносчивый белобрысый спонсор пожалеет о своей широкой щедрости.

***

Синдзюку в пятницу вечером представлял собой настоящий, филигранно выстроенный филиал ада на земле, заботливо подсвеченный миллионами неоновых вывесок и щедро сдобренный навязчивой, бьющей по ушам J-pop музыкой, льющейся буквально из каждого утюга и рекламного щита.

Для любого нормального подростка это была сияющая Мекка развлечений. Для Авитааль — камера сенсорной депривации наоборот, где вместо тишины в тебя вливали концентрат чужого существования.

Как только они вышли со станции и с головой окунулись в бурлящую людскую реку, драконьи рецепторы, не привыкшие к такому уровню стимуляции, взвыли сиреной воздушной тревоги.

Воздух здесь был настолько плотным от безумного смешения запахов, что его, казалось, можно было жевать: прогорклое, многократно использованное масло из дешевых забегаловок с тэмпурой, сладковатый химический дым вейпов, чей-то тяжелый, удушливый цветочный парфюм, трещащий озон от огромных рекламных экранов и кислый, липкий запах человеческого пота.

Но в тысячу раз хуже физических ароматов был общий энергетический фон.

Эмоции десятков тысяч обычных, не владеющих магией людей — их мелкие бытовые тревоги, тяжелая усталость после изматывающей рабочей недели, дешевая пьяная эйфория, липкая похоть и глухое раздражение — сливались в единый, непрерывно вибрирующий гул.

Для существа, привыкшего «пробовать» энергию на вкус, различая тончайшие нюансы, это ощущалось так, словно ей в рот через воронку насильно заливали отвратительный коктейль из грязной водопроводной воды, потекших старых батареек и прокисшего фруктового сиропа. Каждый неон пульсировал в такт чьему-то учащенному сердцебиению.

Авитааль смертельно побледнела.

Под ровным слоем маскирующей косметики этого было почти не видно, но её челюсти сжались до зубовного скрипа, а глаза болезненно сузились, пытаясь отфильтровать агрессивно мерцающий свет. Она шла, почти вплотную прижавшись плечом к стоически страдавшему рядом Нанами. Его холодная, идеально упорядоченная, почти геометрически правильная аура сейчас была единственным островком спасительной стабильности в этом бушующем океане хаоса.

— Сато-кун, ты выглядишь так, будто прямо сейчас исторгнешь из себя свой скудный обед прямо на ботинки спешащим прохожим, — радостно возвестил Годжо. Он шел спиной вперед, легко лавируя в толпе и возвышаясь над морем черных макушек, как белоснежная корабельная мачта. Ему, надежно укрытому коконом «Бесконечности», этот грязный мир не причинял ни малейшего дискомфорта. Он просто плыл сквозь него, не касаясь грязи и не чувствуя запахов.

— Если я решу это сделать, Сатору, поверь, я выберу именно твои ботинки, — глухо отозвалась Авитааль, болезненно морщась от очередного звукового удара — из автоматически распахнувшихся дверей патинко-салона на улицу вырвался оглушительный, сводящий с ума грохот тысяч стальных шариков. — Этот город... Он фонит громче, чем вскрытый ядерный реактор. Как вы вообще здесь способны хоть что-то слышать?

— Это и называется «цивилизация», Сато, — философски заметил Гето, изящно лавируя между стайкой хихикающих школьниц в коротких юбках. — Привыкай. В горах, может, и хорошо, но настоящие, сильные проклятия рождаются именно в такой вот давке и грязи.

— Если проклятие родится из моего нынешнего состояния, оно просто сотрет Токио с лица земли, единственно ради того, чтобы выключить весь этот звук, — пробормотала она, поудобнее перехватывая ремень сумки с Запаской.

Тануки, к слову, чувствовал себя в этой мешанине просто превосходно — он с живым интересом высовывал нос из сумки и принюхивался к густым запахам уличной еды, явно планируя какую-то дерзкую диверсию по краже сосиски в тесте.

Их финальным пунктом назначения оказался огромный, циклопический пятиэтажный развлекательный центр, который сиял и переливался всеми кислотными цветами спектра, завлекая внутрь толпы молодежи.

Внутри какофония достигла своего абсолютного апогея. Пищали сотни автоматов, орали задорные дикторы из подвесных динамиков, грохотали басами виртуальные пулеметы и надрывно ревели моторы в пластиковых симуляторах гонок.

— Добро пожаловать в истинный храм современного искусства! — Сатору театрально раскинул руки, едва не снеся с ног какого-то зазевавшегося клерка с портфелем. Он тут же подлетел к светящемуся разменному автомату, засунул туда хрустящую купюру и высыпал в подставленные ладони целую гору звенящих жетонов. — Начнем с бессмертной классики! Файтинги! Кто осмелится бросить вызов непобедимому Королю?

Следующие полчаса превратились в безжалостное, показательное избиение младенцев. Годжо играл абсолютно во всё, до чего дотягивались его длинные загребущие руки, и делал это с пугающей, почти садистской эффективностью. Он всухую разгромил несчастного Хайбару в гонках, обогнав его виртуальный болид на два круга и при этом умудряясь расслабленно пить колу через трубочку. Он уничтожил Гето в кровавом файтинге, загнав его виртуального бойца в самый угол экрана и забив насмерть одними лишь издевательскими «легкими пинками» по голени, что в среде геймеров считалось верхом унижения.

Нанами благоразумно и твердо отказался от участия в этом цирке, найдя себе тихое пристанище в углу у автомата с монетотолкателем. Там он, с каменным лицом биржевого брокера и ледяным математическим расчетом, выстраивал сложную стратегию по добыче плюшевого брелока в виде грустной, пучеглазой зеленой лягушки.

Авитааль стояла в стороне у несущей колонны, прислонившись спиной к прохладному пластику панели, и лениво наблюдала за этим бедламом. Её по-прежнему слегка подташнивало от обилия мерцающего неона, но постепенно гибкий драконий разум адаптировался. Он начал выстраивать внутренние ментальные барьеры, аккуратно отсекающие лишний визуальный и звуковой мусор.

Сёко Иэйри, которая присоединилась к ним уже у самого входа в центр развлечений, материализовалась рядом с Авитааль. В одной руке она держала запотевший пластиковый стакан с ледяным зеленым чаем, а в другой — тонкую сигарету, которую она, впрочем, благоразумно не прикуривала внутри душного помещения.

— Шумно тут, — констатировала она, обводя скучающим, тяжелым взглядом мигающие экраны и бьющихся в экстазе геймеров. — Мой личный лимит терпимости к громким звукам обычно полностью исчерпывается воплями Сатору, а тут их словно клонировали в пробирке и пустили через мощный усилитель.

Она покосилась на Авитааль, её взгляд скользнул по бледному, напряженному лицу "Сато".

— Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься одной лишь силой мысли растворить несущие колонны этого здания в кислоте, Сато, — хмыкнула Сёко, делая глоток чая. — Расслабься. Если тебя всё-таки стошнит на дорогие ботинки Сатору, я даже выпишу тебе официальную медицинскую справку с печатью, что это было сделано в состоянии глубокого аффекта и строго по показаниям.

— Эй, «Император»! — Сатору, увенчанный лаврами абсолютного победителя, пружинистым шагом подошел к ней, виртуозно жонглируя оставшимися жетонами. — Чего стоишь как бедная родственница на чужой свадьбе? Неужели боишься испачкать свои тонкие аристократические пальчики о грязный джойстик? Или в ваших тайваньских школах вас не учили нажимать на кнопки быстрее обычных смертных?

Авитааль смерила его тяжелым, скучающим взглядом.

Драконы не играют в человеческие игрушки. Им совершенно не нужны глупые симуляторы убийств, когда они сами по своей природе — живое оружие массового поражения. Но сейчас, глядя на эту самодовольную, сияющую от чувства собственного превосходства физиономию Годжо, она вдруг почувствовала острый укол чистого, первобытного спортивного азарта.

Этот пацан явно слишком много о себе возомнил.

— Игры — это для гиперактивных детей, Сатору. Но раз уж ты так настойчиво напрашиваешься на публичное унижение... — она медленно отлепилась от колонны и молча вручила опешившего, пытающегося вырваться тануки в руки Хайбаре. — Держи Запаску. Если он умудрится съесть чей-то чужой жетон, просто сделай невинное лицо и скажи, что это не наш енот и ты видишь его впервые. Во что играем?

Глаза Годжо загорелись фанатичным, пугающим огнем. Он буквально потащил её за рукав толстовки к огромному спаренному автомату — симулятору стрельбы по зомби. Два массивных пластиковых дробовика на шнурах, гигантский плазменный экран во всю стену и педали внизу для перезарядки.

— «Обитель Мертвецов 4», — торжественно, как объявляют выход на ринг, объявил он. — Кооператив на двоих, но в самом конце система безжалостно подсчитывает очки, процент меткости и количество хедшотов. Готовься рыдать и молить о пощаде, Сато-кун. У меня идеальная реакция Шести Глаз, я вижу программные пиксели еще до того, как они появляются на экране!

— Потрясающе. Ты используешь легендарный, редчайший божественный дар, дающийся раз в несколько сотен лет, чтобы чуть эффективнее убивать нарисованных мертвецов в аркаде, — Авитааль сухо, без эмоций похлопала в ладоши. — Великие предки клана Годжо наверняка сейчас захлебываются слезами гордости где-то в своей Нирване.

Она плавно, словно это было не дешевое пластиковое развлечение, а настоящее табельное оружие, сняла красный дробовик со стенда.

Тяжесть была смехотворной, баланс — просто отвратительным, а от шершавой рукоятки так разило застарелым потом тысяч предыдущих геймеров и дешёвым туалетным мылом, что чувствительные драконьи рецепторы снова взмолились о скорой пощаде. Но Авитааль лишь слегка передернула плечами, силой воли подавляя подкатившую тошноту, и закинула пластиковую пушку на плечо.

Вместо того чтобы начать судорожно высчитывать траектории полёта пикселей или анализировать внутренний программный код автомата с лицом сумасшедшего ученого, она лишь коротко усмехнулась.

— Не старайся слишком сильно, Сатору-кун. Порвешь сухожилия. Не зря же в моем личном деле черным по белому написано, что я барьерист, — она громко, с оттяжкой щелкнула пластиковым затвором-помпой. Звук едва не утонул в общем грохоте аркады, но сам жест был предельно красноречивым. — Барьер — это в первую очередь идеальное чувство пространства и абсолютный, математический контроль координат. А твои пиксельные зомби — это просто заданные точки в замкнутой двумерной коробке экрана. Готовь носовые платки, «Сильнейший».

Сатору только фыркнул, забрасывая звенящие жетоны в монетоприемник с такой бешеной скоростью, словно кормил хлебом голодную утку. Экран ярко вспыхнул кроваво-красным, из динамиков прямо в лицо ударил басовитый, хриплый рев мутантов.

— Меньше слов, больше дела! Погнали!

Игра началась.

Годжо играл именно так, как жил: невыносимо громко, хаотично, с максимальным размахом и полным расходом энергии. Он палил во все стороны как умалишенный, снося зомби головы, руки, элементы пиксельных декораций и случайно подвернувшихся под руку виртуальных заложников. Он крутил пластиковый дробовик на пальце, как заправский техасский ковбой, орал на экран проклятия и вообще занимал собой процентов восемьдесят пространства перед автоматом, постоянно толкая Авитааль локтем.

Авитааль же...

Авитааль просто стояла.

Внешне она казалась ледяной, высеченной из камня статуей, у которой скупо, как у автоматона, двигались только руки. Сенсорный перегруз шумного Синдзюку — выедающее глаза мерцание дешевого неона, тошнотворная вонь пережаренного масла, липкая, давящая на виски смесь чужого азарта и злости — всё это она аккуратно, мастерски спрессовала в один тугой, горячий комок раздражения и направила по прямой линии прямо в пластиковый курок.

Она не тратила патроны зря.

Бах. Хедшот.

Бах. Хедшот летящей горгулье на заднем фоне, которую Годжо даже не заметилиз-за своих акробатических выкрутасов.

Бах. Бах. Бах. Три идеальных выстрела точно в уязвимые, подсвеченные красным точки босса, пока Сатору бестолково поливал его свинцом по касательной, выкрикивая ругательства на весь зал.

— Эй! Какого черта?! Ты крадешь мои фраги! — искренне возмутился Годжо, когда Авитааль спокойно, одним выстрелом снесла голову огромному мутанту, к которому он только-только эффектно прицелился.

— Они не подписаны твоим именем, Годжо-кун, — невозмутимо парировала она, даже не моргнув и не отрывая холодного взгляда от экрана. — И ради всего святого, прекрати убивать гражданских заложников, у нас из-за тебя снимают очки тысячами. Это симулятор выживания в зомби-апокалипсисе, а не симулятор геноцида гражданского населения.

— Заложники сами виноваты, что такие медленные и бегают прямо перед моим прицелом! Это естественный отбор!

Сзади раздался открытый, искренний смех Гето. Хайбара, укачивая на руках подозрительно притихшего и обмякшего Запаску (который, кажется, был слегка контужен всем происходящим вокруг), восхищенно ахал при каждом невероятно удачном выстреле третьекурсника.

Уровень наконец закончился с эпичным, сотрясающим пол взрывом виртуального вертолета. На экране под пафосную, победительную музыку появилась итоговая таблица результатов.

«Игрок 1 (Сатору): Точность — 90%. Убито заложников — 4. Ранг — А».

«Игрок 2 (Сато): Точность — 98%. Убито заложников — 0. Секретные цели поражены — 100%. Ранг — S».

В шумном зале на секунду повисла тишина, нарушаемая только монотонным писком соседнего автомата с металлической клешней.

Сатору медленно, словно находясь в глубоком трансе, опустил свой дробовик. Он стянул очки, тщательно протер их краем форменной куртки, надел обратно и уставился на экран так, словно там крупным, жирным шрифтом транслировали указ об отмене производства всех сладостей на территории Японии.

— Девяносто восемь процентов... — прошептал он потрясенно. — Два процента ты куда дел?

— Дробовик китайский, прицел сбит на два миллиметра влево, — холодно отозвалась Авитааль, ставя пластиковое оружие обратно в паз автомата. Внутри её драконье эго буквально танцевало чечетку от самодовольства. Никакой магии. Никакой сверхсилы. Просто старый добрый контроль, дисциплина и идеальный глазомер. — Иди плачь в уголок, Сатору. Я выиграл.

— ЭТО БАГ! — внезапно взревел Годжо на весь этаж, яростно тыча длинным пальцем в ни в чем не повинный экран. — МАШИНА СЛОМАНА! ОНА ПОДКУПЛЕНА! ТРЕБУЮ НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕВАНШ!

— Автомат работает совершенно исправно, Годжо, — к ним абсолютно бесшумно подошел Нанами. В его руке, изящно зажатый между указательным и средним пальцами, болтался выигранный брелок в виде бесконечно унылой зеленой лягушки. Кенто выглядел так, будто только что с отличием защитил докторскую диссертацию по макроэкономике. — Просто ваша так называемая «стратегия» — «стреляй во всё, что движется, а что не движется — толкай и стреляй» — оказалась статистически несостоятельной против расчета.

— Нанами-кун, ты-то куда?! Ты же по идее должен быть на моей стороне! Я же вас всех сюда привел! — простонал Сатору, картинно хватаясь за грудь в области сердца. — Сугуру, скажи им, что это подстава!

— А я ведь предупреждал, Сатору, — Гето похлопал друга по поникшему плечу, откровенно наслаждаясь моментом его падения с пьедестала. — Никогда не недооценивай человека, который способен выдержать три часа тренировок Яги-сенсея, ни разу при этом не сорвавшись на крик. Сато-сан, моё искреннее почтение.

— Факт твоего позора однозначно задокументирован, — Сёко помахала в воздухе телефоном с уже открытой на экране фотографией таблицы результатов. — Сатору, я разошлю это всему нашему курсу. И, возможно, Яге-сенсею, чтобы он наконец знал, что твой хваленый глаз-алмаз барахлит на простых китайских автоматах.

Авитааль лишь скупо пожала плечами, чувствуя, как напряжение в скованных мышцах шеи немного отпускает. Тошнотворный коктейль резких запахов и агрессивных звуков никуда не делся, периодически всё еще вызывая желание пробить стену лбом, но чистый, почти забытый детский азарт победы сработал как отличный ментальный анальгетик.

— Реванш, Сато! — Годжо уже бесцеремонно тащил её за рукав к следующему ряду сверкающих машин, распугивая обычных посетителей. Его глаза за темными стеклами горели откровенно маниакальным огнем заядлого лудомана. — Аэрохоккей! Там тебе твои идеальные барьерные расчеты не помогут! Там нужна только чистая физика, скорость реакции и мощь!

— Годжо, ты абсолютно уверен, что хочешь бросить вызов барьеристу в игре, вся логическая суть которой — отбивать круглый предмет от бортиков в замкнутом прямоугольном пространстве? — со вздохом поинтересовалась Авитааль, позволяя утащить себя в самые недра этого неонового безумия. — Тебе правда так сильно нравится страдать и унижаться публично?

— Я Сильнейший! Я не страдаю, я доминирую!

Следующий час прошел в режиме абсолютного, искрометного хаоса. Авитааль, к собственному глубокому удивлению, действительно «тряхнула стариной». Да, здесь всё еще невыносимо воняло дешевым пластиком, потом и чужими амбициями, да, кислотная музыка плавила мозг, но сама возможность совершенно безнаказанно, со всей дури вколачивать пластиковую шайбу прямо в ворота Годжо Сатору (и иногда, совершенно «случайно», выверенным рикошетом попадать битой ему по длинным пальцам, заставляя того шипеть) стоила любой мигрени.

Они рубились в аэрохоккей до тех пор, пока шайба не начала летать с такой пугающей скоростью, что Хайбаре пришлось тактически прикрыть сумку с Запаской собственным телом от греха подальше.

Они гоняли в Марио Карт на огромных симуляторах-кабинках: там Гето коварно, с милой улыбочкой, скинул Сатору с радужной трассы прямо перед финишной чертой; Сёко постоянно, с ленцой закидывала карт Годжо банановыми кожурками; а Авитааль пришла первой, просто методично, без эмоций и сухо срезая углы по идеальной траектории.

Они даже умудрились завалиться все вместе, вшестером, в крошечную, душную фотобудку, где Годжо отдавил ноги половине присутствующих. Оттуда они вышли с длинной, липкой полоской снимков: на них Годжо корчил невообразимые, гуттаперчевые рожи; Гето делал двумя пальцами классический жест «peace»; Нанами смотрел прямо в объектив так, словно это был бланк налоговой декларации; Хайбара сиял шире самого объектива; Сёко высунула кончик языка и двумя пальцами незаметно подставила Годжо рожки; а Авитааль стояла где-то сбоку с абсолютно каменным лицом, при этом прикрыв глаза и всем своим отрешенным видом показывая, что она просто мимо проходила.

Это было... Неожиданно. Шумно, местами очень глупо, пахло жженым сахаром, потом и безрассудной юностью. Но впервые за очень долгое время Авитааль поймала себя на странной мысли, что ей совершенно не хочется никого убивать. Ну, может, только Годжо, и то — исключительно в рамках жесткого игрового процесса.

— Ладно, — выдохнула она, вытирая несуществующий пот со лба, когда они гурьбой вывалились на ночную, всё еще душную улицу Синдзюку. В руках они держали те самые обещанные гигантские клубничные парфе, от одного вида которых у любого здравомыслящего диетолога случился бы обширный инфаркт. Огромное стеклянное сооружение, наполненное слоями бисквита, мороженого, сиропа и угрожающе качающейся башней из взбитых сливок, выглядело как архитектурная ошибка кондитера, находившегося в состоянии глубокого сахарного психоза.

— Признаю. Это было терпимо. Но если ты еще раз назовешь меня стариком, Сатору...

— То что? — довольно и сыто осклабился Годжо, с удовольствием слизывая гору взбитых сливок с длинной ложки. — Опять перестреляешь всех моих зомби и отберешь шайбу?

— Нет. Я скормлю Запаске твои любимые эксклюзивные моти и на сутки запру вас в одной тесной комнате без окон, — Авитааль лениво, без особого энтузиазма зачерпнула розовое мороженое. Авитааль смотрела на свой десерт с мрачным подозрением, вооружившись длинной ложкой, словно копьем перед битвой с неизвестным чудовищем. — А теперь веди нас туда, где тихо. Мой социальный лимит исчерпан на месяц вперед, и если я услышу еще хоть один звук из автомата патинко, я разрушу этот квартал.

Синдзюку пульсировал вокруг них агрессивными огнями рекламных щитов, толпами смеющихся, кричащих людей и воем полицейских сирен где-то вдалеке. Воздух был густым от летней духоты и выхлопных газов. Эта липкая, тяжелая жара чем-то неуловимо напоминала Авитааль влажный климат родных островов, вот только здесь вместо спасительного, свежего запаха океана легкие забивал едкий смог перенаселенного мегаполиса. Но сейчас, после внушительной порции ледяного лакомства, этот сенсорный ад казался чуть менее невыносимым.

Годжо расправился со своей порцией за рекордные три минуты. Он не ел парфе — он его аннигилировал, заглатывая мороженое с такой пугающей скоростью, что у любого нормального человека мозги бы давно смерзлись в звенящий ледяной кристалл.

— Сатору, — меланхолично произнесла Сёко, методично выковыривая коктейльную вишню из своих сливок. Как второкурсница и ассистентка в медицинском блоке, она знала толк во вскрытии, пусть пока и на уровне десертов. — Если ты сейчас упадешь в обморок от спазма сосудов головного мозга, я не буду оказывать тебе первую помощь. Я просто нарисую у тебя на лбу маркером что-нибудь неприличное, сфотографирую для истории и оставлю лежать на тротуаре.

— О, не беспокойся, Иэйри, мой гениальный мозг защищен Бесконечностью даже от температурных перепадов! — жизнерадостно отозвался он, с энтузиазмом выскребая остатки приторного сиропа со дна стакана. Ложка противно скрежетала по стеклу. — Ну что, куда теперь? Караоке? Боулинг? Я слышал, тут неподалеку есть потрясающий зал игровых автоматов, где...

— Никуда, — резко оборвал его Нанами.

Кенто, чей лимит терпения был исчерпан еще на этапе выбора этих самых автоматов два часа назад, выразительно постучал пальцем по циферблату своих часов. В неоновом свете его лицо казалось высеченным из мрамора, олицетворяющим саму суть вселенской, неизбывной усталости первокурсника, застрявшего в компании гиперактивных семпаев.

— Время — двадцать два часа сорок семь минут. Последняя прямая электричка, которая доставит нас до станции, откуда мы сможем добраться до техникума без трех дополнительных ночных пересадок, отправляется через пятнадцать минут. Если мы на нее не успеем, то окажемся в общежитии не раньше двух часов ночи. А с учетом того, что Яга-сенсей может вернуться из Киото утренним поездом...

— Нанами-кун прав, — Гето вытер губы бумажной салфеткой, аккуратно сложил её и бросил вместе с пустым стаканчиком в урну. — Пора закругляться. К тому же, если мы задержимся, барьеры перейдут в ночной режим, и нам придется будить дежурного, чтобы нас пустили. Я совершенно не горю желанием выслушивать лекцию о нарушении комендантского часа от учителя, который с утра пораньше, щурясь спросонья, будет отчитывать нас на крыльце.

— Вы невыносимы! — Годжо картинно схватился за сердце, изображая смертельное ранение. — Вы убиваете саму суть пятничного вечера! Сато, скажи им! Ты же только вошел во вкус! Мы же еще не зашли в зал с ритм-играми, я так хотел посмотреть, как ты будешь отбивать чечетку на платформе!

Авитааль медленно, с тягучим наслаждением проглотила последний кусок клубники, аккуратно отставила пустой стакан на парапет и посмотрела на Сатору взглядом, в котором читался приговор трибунала без права на апелляцию.

Сахарная кома, на короткое время притупившая её восприятие, начала стремительно отступать. Синдзюку вновь обрушился на её рецепторы во всей своей отвратительной, кричащей красе. Запахи дешевого пива, пролитого на асфальт, горелого масла из соседней забегаловки и резкого парфюма прохожих смешивались с человеческими аурами. Люди вокруг источали тошнотворный, густой коктейль из похоти, затаенной агрессии, бесконечного стресса и алкогольной эйфории. Для дракона это было равносильно тому, чтобы стоять по горло в зловонном канализационном коллекторе, где вместо воды плескались чужие неврозы. У нее под кожей, в этом её родном, но так удачно маскирующем её под Такаши теле, начала пульсировать раздраженная вена на виске.

А Сатору, этот невыносимый генератор хаоса в человеческом обличии, продолжал вибрировать у неё перед глазами, размахивая длинными конечностями. И самое ужасное — на его правой скуле, в миллиметре от дужки темных очков, предательски белело пухлое пятно взбитых сливок с жирной каплей клубничного сиропа.

Для Авитааль, чьи инстинкты сейчас балансировали на тонкой грани сенсорного перегруза, этот липкий, нелепый раздражитель на чужом лице стал последней каплей. В её истинном, нечеловеческом понимании мира всё было просто: если член семьи (а эти придурки, судя по всему, уже бесповоротно записали её в свою сумасшедшую семью) выглядит неряшливо и издает слишком много шума, его нужно привести в порядок. Желательно, заткнув при этом.

Она не стала вздыхать. Не стала ничего говорить или просить салфетку. Она просто подняла руку.

Сатору даже не шелохнулся. То ли от неожиданности, то ли потому, что его хваленая Бесконечность после лошадиной дозы углеводов и трех часов непрерывного гейминга ушла в фоновый режим. Но скорее всего — Шесть Глаз просто не распознали в плавном, абсолютно спокойном движении третьекурсника ни единой капли враждебности или всплеска проклятой энергии.

Пальцы Авитааль бесцеремонно коснулись его лица. Большим пальцем она с нажимом провела по его скуле, одним точным, выверенным движением стирая липкий сливочный след. Кожа под её пальцами оказалась неожиданно горячей, гладкой и чуть влажной от духоты.

В ту же секунду она опустила руку и, не моргнув глазом, методично, с крестьянской основательностью вытерла перемазанный в сиропе палец о безупречно чистый, сшитый на заказ лацкан черной форменной куртки Годжо.

— Танцевать чечетку я буду исключительно на твоей могиле, Сатору, если мы сейчас же не уедем отсюда, — ровным, совершенно безэмоциональным голосом произнесла Авитааль, отрешенно наблюдая, как на дорогой итальянской ткани расцветает розовое липкое пятно. — Ты слишком громкий, от тебя за километр разит сахарной ватой, а этот город фонит так, словно здесь хоронят надежды целой нации. Я хочу в душ и спать. Идем.

Время на оживленной, гудящей улице Синдзюку продолжало свой бешеный бег, но локально, в радиусе двух метров от их компании, оно застыло густой смолой.

Годжо Сатору, будущий Сильнейший маг современности, гордый наследник великого клана и неприкасаемый обладатель Шести Глаз, окаменел посреди залитого неоном тротуара.

Он моргнул. Один раз. Второй.

Его взгляд медленно, словно у сломанного манекена, у которого закоротило сервоприводы, опустился на розовое, вызывающе липкое пятно от клубничного сиропа, гордо красовавшееся на лацкане. Затем он так же медленно перевел взгляд на Авитааль.

В столовой, когда она проделала фокус с вытиранием его рта, это была стерильная бумажная салфетка, помноженная на показательное, циничное унижение перед зрителями. Это был открытый вызов.

А сейчас?

Сейчас это был абсолютно машинальный, почти интимный в своей обезоруживающей бытовой простоте жест. Прямой тактильный контакт голой кожей. Она не просто прорвалась сквозь его пассивную защиту — она вторглась в его личное пространство с непоколебимой уверенностью кошки, умывающей своего бестолкового, перепачканного в сметане огромного котенка.

Его рот слегка приоткрылся. Шесть Глаз, способные обрабатывать терабайты информации о проклятой энергии в миллисекунду, сейчас явно выдавали критическую ошибку «Error 404: Бесконечность не найдена». Мозг гения безуспешно пытался совместить три несовместимых факта: первое — кто-то потрогал его за лицо; второе — этот кто-то прошел сквозь его абсолютную защиту просто потому, что в его намерениях не было ни грамма угрозы; третье — его эксклюзивная форма только что была использована в качестве носового платка.

Гето Сугуру, прекрасно понимавший всю абсурдность и физику произошедшего, издал сдавленный звук лопнувшей шины. Он резко отвернулся, зажав рот обеими руками, но его широкие плечи затряслись в беззвучной, истерической конвульсии.

Сёко Иэйри, никогда не теряющая присутствия духа, молниеносно выхватила телефон из кармана юбки и со вспышкой, не скрываясь, сфотографировала ошарашенное лицо Сильнейшего и концептуальное розовое пятно на его груди.

— О. Мой. Бог, — благоговейно, как перед явлением божества, прошептал Хайбара, прижимая к себе Запаску, словно плюшевую игрушку-щит.

Даже Нанами, непрошибаемый кремень и стоик, едва заметно приподнял светлые брови, в его глазах промелькнуло нечто подозрительно похожее на уважение.

— Моя... куртка... — наконец выдавил из себя Сатору. Голос его позорно дал петуха, сорвавшись на ультразвук. Он ткнул дрожащим, длинным бледным пальцем в свою грудь. — Сато! Ты... Ты вытер об меня пальцы?! Об меня?! Об Годжо Сатору?!

— Не благодари, — Авитааль пожала плечами с такой железобетонной драконьей прямотой, что это выглядело почти заботой старшего брата. Она даже не поняла, что в человеческом мире, а особенно в изолированном мире Годжо Сатору, к которому вообще никто никогда не смеет прикасаться без его ведома, она только что перешла Рубикон. — Твое лицо теперь чистое. А куртка черная, на ней пятен в темноте почти не видно. Скажи спасибо, что я не облизал палец, а то бы пришлось объяснять Яге-сенсею, почему у нас такие близкие, несанкционированные уставом отношения.

— ОНА СТОИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТВОЯ ЖИЗНЬ! — взвыл Годжо, хватаясь за испорченный лацкан так, словно его ранили отравленным клинком в самое сердце. — Сугуру! Сёко! Вы это видели?! Этот неотёсанный варвар испортил шедевр портняжного искусства! Я подам на тебя в суд клана! Я заберу твою душу в рабство! Я заставлю тебя стирать её вручную слезами девственных единорогов!

— Тебе очень идет клубничный, Сатору, прекрасно освежает цвет лица и подчеркивает цвет глаз, — невозмутимо парировала Сёко, пряча телефон с бесценным компроматом обратно в карман. — А теперь закрыли рты и пошли на станцию быстрым шагом, иначе Кенто оставит нас здесь ночевать, и тебе придется спать на вокзальной скамейке, прикрываясь своим шедевром.

Они двинулись к метро. Годжо всю дорогу продолжал возмущаться, театрально заламывая руки и причитая о загубленной итальянской шерсти, но...

Авитааль, чье восприятие улавливало малейшие колебания энергии, заметила одну странность.

Несмотря на громкие, почти оперные завывания о загубленной молодости и финансовых потерях, аура Сатору совершенно не топорщилась от настоящего раздражения. Наоборот, она искрилась, мягко вибрируя от почти щенячьего, извращенного восторга исследователя. А самое главное — его хваленая «Бесконечность», которую он обычно возводил рефлекторно от любой летящей в него пылинки или капли дождя, всё ещё была отключена в её сторону. Он намеренно, почти провокационно оставлял границу открытой, словно проверяя: сделает ли этот странный, нечитаемый «Сато» что-нибудь еще?

Синдзюку тем временем продолжал давить на психику. Толпа у входа на станцию метро стала плотнее, люди толкались локтями. Неоновые вывески били по глазам с жестокостью стробоскопа на дешевой дискотеке, а запахи застарелого пота, перегретого асфальта и дешевого фастфуда смешивались в невыносимый, тошнотворный ком в горле. У Авитааль начало мучительно ломить виски. Ей срочно нужен был барьер, хоть какой-то щит от этого людского сенсорного ада. И, желательно, ей нужно было заткнуть скулящего над самым ухом Сильнейшего.

Она остановилась так резко, что шедший следом Хайбара едва не врезался в её спину, тихо пискнув.

Сатору, прервав свою трагическую тираду на полуслове, обернулся, вопросительно изогнув идеальную белую бровь.

— Что такое, Сато-кун? Совесть наконец-то проснулась из спячки и грызет тебя за мой несчастный лацкан? — ехидно поинтересовался он, плавно наклоняясь ближе, явно нарываясь на реакцию.

Авитааль не стала отвечать. Она сделала шаг вперед, вновь вторгаясь в его личное пространство с той же бесцеремонной, наглой уверенностью, с которой он сам обычно вышибал двери и вваливался в чужие жизни.

Её рука метнулась к его лицу, и прежде чем гениальный мозг Годжо успел обработать информацию, Авитааль ловко, двумя пальцами, стянула с его переносицы темные очки.

— Эй! — только и успел возмущенно выдать Сатору, растерянно хлопая своими нереально-синими, вдруг ставшими огромными и беззащитными глазами.

Авитааль, не обращая внимания на его протест, невозмутимо водрузила круглые темные стекла на свой нос.

Эффект был просто божественным. Мир вокруг мгновенно померк, кричащий агрессивный неон превратился в терпимые, мягкие тусклые пятна. Но главное — остаточная проклятая энергия Сатору, густо осевшая на металлической оправе и стеклах, сработала как идеальный, непроницаемый шумоподавитель. Плотная, искрящаяся аура Шести Глаз, въевшаяся в вещь хозяина, создала локальный барьер, начисто отрезая чувствительные драконьи рецепторы Авитааль от тошнотворного эмоционального фона бурлящей толпы. Это было восхитительно, словно нырнуть в прохладную воду после перехода через пустыню. Пульсирующая боль в висках мгновенно утихла.

Сатору же, внезапно лишенный своего привычного спасительного фильтра, болезненно зажмурился. Толпа Синдзюку, с её миллиардами хаотичных потоков энергии, мыслей и эмоций, ударила по его обнаженным Шести Глазам с сокрушительной силой цунами. Он инстинктивно вскинул руку, прикрывая лицо ладонью, но вместо того, чтобы вспылить, взорваться и размазать наглеца по асфальту гравитацией, его губы вдруг дрогнули и растянулись в широкой, по-настоящему хищной ухмылке.

— Грабеж среди белого неона! — громко, на всю улицу возмутился он, хотя в его голосе не было ни капли настоящей злости, лишь чистый, звенящий, как натянутая струна, азарт. Он шагнул к ней вплотную, нависая сверху, несмотря на резь в глазах. — Ты хоть понимаешь, сколько они стоят, воришка? Это ручная работа! Мои прекрасные, легендарные глаза теперь невыносимо страдают из-за твоего чудовищного эгоизма! Сугуру, звони в полицию, у нас тут чистая статья за вооруженное ограбление инвалида по зрению!

Авитааль спокойно поправила дужки очков. Мир в синеватом, прохладном фильтре Годжо выглядел куда более приемлемым для долгого существования. Она посмотрела на Сатору снизу вверх. Без очков его лицо казалось странно открытым, почти мальчишеским и ранимым, если бы не этот пугающе пронзительный, нечеловеческий взгляд ярких голубых радужек, которые прямо сейчас жадно, попиксельно анализировали каждую её микрореакцию.

Для дракона признать тяжесть чужой ноши — значит признать истинную силу носителя. Авитааль видела, как едва заметно вздрагивают его ресницы, как он слегка морщится от чудовищного обилия информации, непрерывным потоком льющейся в его мозг. Жить с таким всеобъемлющим зрением в человеческом муравейнике вроде Токио — это изощренная, круглосуточная пытка.

Она не стала извиняться или возвращать украденное.

Это было бы пошло и испортило бы момент.

Вместо этого она молча отвернулась, сделала два уверенных шага к ближайшему уличному лотку, торгующему дешевым, цветастым пластиковым барахлом для туристов, и бросила на прилавок горсть звенящей мелочи, оставшуюся в карманах от игровых автоматов. Её рука, не колеблясь ни секунды, безошибочно выцепила из кучи блестящего хлама самый уродливый, самый нелепый и вычурный предмет на витрине. Обалдевший продавец даже не успел открыть рот.

Авитааль вернулась к заинтригованно ожидающему, прищурившемуся Годжо и без лишних церемоний водрузила свою покупку ему прямо на нос, цепляя дужки за уши.

Это были гигантские, кислотно-розовые очки в форме двух кривых, асимметричных звездочек, что у любого бы перфекциониста вызвали бы сердечный приступ, щедро усыпанные дешевыми пластиковыми стразами, которые ловили свет фонарей.

Гето, который до этого момента титаническим усилием воли держал себя в руках, согнулся пополам прямо на тротуаре, издав сдавленный звук умирающей гиены, и затрясся в приступе беззвучного хохота. Нанами тяжело вздохнул, закрыл лицо ладонью и покачал головой, тихо и обреченно пробормотав что-то о том, что он учится с идиотами.

— Твои глаза слишком громкие, Сатору, — невозмутимо произнесла Авитааль, разглядывая это абсолютное, сюрреалистичное зрелище через дорогие черные стекла его собственной оправы. — Носи пока эти. Они идеально гармонируют с твоим уровнем интеллекта и клубничным сиропом на куртке. Выгодно подчеркивают твою внутреннюю принцессу, жаждущую внимания. А твои я оставлю себе в качестве моральной компенсации за этот утомительный вечер. Считай это равноценным бартером.

Сатору замер изваянием. Он перевел взгляд на Сугуру, который уже задыхался и вытирал слезы от смеха, на Сёко, которая хладнокровно делала уже двадцатую фотографию подряд, меняя ракурсы, и, наконец, скосил глаза на своё мутное отражение в темной витрине ближайшего закрытого магазина. Кислотно-розовые звезды криво сидели на его аристократичной переносице, придавая Сильнейшему магу современности вид спившегося сумасшедшего аниматора, сбежавшего с детского утренника.

Любой другой маг старой закалки, из тех чопорных стариков из верхушки, воспринял бы это как смертельное оскорбление чести и достоинства.

Но Годжо Сатору вдруг расплылся в искренней, счастливой улыбке от уха до уха.

Он изящным, манерным жестом поправил розовые звезды, величественно откинул назад белую челку и принял сложную, картинную позу супермодели, достойную обложки самого дорогого глянцевого журнала.

— Безупречно! — громогласно провозгласил он на всю улицу, ничуть не смущаясь десятков оглядывающихся, перешептывающихся прохожих. — Настоящий шедевр генетики невозможно испортить даже дешевым китайским пластиком! Сугуру, прекрати ржать как конь, сфотографируй меня с моим новым личным стилистом! Я отправлю это старейшинам клана прямо сейчас, пусть у них случится коллективный инфаркт миокарда от моей неземной, ослепительной красоты!

Он закинул длинную, тяжелую руку на плечо Авитааль, бесцеремонно притягивая её к себе для совместного селфи, радостно сверкая розовыми стразами в объектив телефона. На этот раз Бесконечность между ними рухнула окончательно и бесповоротно. Это больше не была осторожная игра в кошки-мышки, не была проверка границ дозволенного. Белый кот безоговорочно признал в ней равного — того, кто не боится его подавляющей силы, не трепещет перед его клановым статусом и, что самое ценное, способен отвечать на его бесконечный хаос своим собственным, хладнокровным и изящным абсурдом.

Глухой лед отчуждения тронулся. С громким, розовым, пластиковым хрустом.

— Если ты покажешь кому-то это убожество, я лично скормлю тебе твои же дизайнерские кроссовки без соли, — глухо пообещала Авитааль, слегка морщась и пытаясь отодвинуться от объектива его телефона, но, что удивительно, не предпринимая реальных, жестких попыток вырваться из захвата. За темными стеклами очков Годжо, в ауре его проклятой энергии, ей было подозрительно тихо и уютно.

— Две минуты до отправления поезда! — рявкнул Нанами, перекрывая гул улицы и щелчки камеры телефона. В его голосе зазвучали холодные, стальные нотки человека, доведенного до абсолютной грани отчаяния. — Если вы сейчас же, немедленно, не сдвинетесь с места, я клянусь всем святым, я оставлю вас здесь, и вы пойдете до техникума пешком по шпалам!

— Бежим! Спасаем наши жизни! — радостно завопил Сатору, срываясь с места как ошпаренный и таща Авитааль за собой прямо за рукав кофты. Огромные розовые звезды комично подпрыгивали на его носу в такт шагам. — Кенто-кун в гневе страшнее проклятий особого уровня! Он нас убьет своей пунктуальностью!

Они вихрем слетели по ступенькам станции и чудом успели вскочить в закрывающиеся с шипением двери вагона электрички.

Внутри поезда, ярко освещенного люминесцентными лампами и полупустого в этот поздний час, царила благословенная, мягкая тишина, нарушаемая лишь убаюкивающим, мерным стуком колес на стыках рельсов. Контраст с пульсирующим неоновым безумием и духотой Синдзюку был колоссальным и целительным.

Они всей гурьбой рухнули на длинные плюшевые сиденья в один ряд, тяжело дыша. Гето и Сёко тут же, сдвинув головы, принялись рассматривать получившиеся фотографии на светящемся экране, тихо и злорадно хихикая над розовыми очками гордо позирующего Сатору. Нанами, благоразумно севший с самого краю, с идеальной прямой спиной уткнулся в темное стекло окна, сложив руки на груди и всем своим строгим видом демонстрируя остальным пассажирам, что он едет совершенно один и этих шумных, неадекватных людей знать не знает. Хайбара, моментально убаюканный стуком колес и кондиционированным воздухом, начал клевать носом. Он всё крепче прижимал к груди спящего Запаску и медленно кренился в сторону плеча Нанами. Кенто, заметив это боковым зрением, лишь тихо выдохнул, но не стал скидывать тяжелую голову товарища со своего плеча.

Авитааль с облегчением откинула голову на прохладное, вибрирующее стекло окна. Тяжелая головная боль стремительно отступала, растворяясь в успокаивающей вибрации поезда. Она из-под темных стекол посмотрела на сидящего напротив Годжо.

Тот, несмотря на глубоко поздний час, пережитый стресс и съеденные тонны быстрого сахара, всё еще был пугающе полон энергии. Он быстро вертел в длинных пальцах телефон-раскладушку, стремительно набирая кому-то сообщения большим пальцем, и дурацкие неоново-розовые очки со стразами всё так же нелепо и ярко сидели на его лице, отражая свет ламп вагона. Почувствовав на себе её взгляд, Сатору поднял голову, оторвавшись от экрана, и широко, неожиданно искренне улыбнулся.

— Эй, Сато-кун, — негромко позвал он, и его глубокий голос легко перекрыл монотонный стук колес. — А знаешь, тебе идут мои очки. Можешь оставить пока себе. Но учти, арендная плата за пользование вещью Сильнейшего будет грабительски высокой!

Авитааль прикрыла глаза, пряча их за темными, дорогими стеклами, насквозь пропитанными чужой, мощной, но такой удивительно успокаивающей проклятой энергией.

— Запиши этот долг на мой счет, Сатору, — лениво, почти не размыкая губ, отозвалась она, чувствуя, как сознание плавно проваливается в мягкую, спасительную дремоту под ритм поезда. — Вычтешь из стоимости своей испорченной куртки. И молись, чтобы Яга-сенсей завтра утром не увидел тебя в этом розовом кошмаре.

Paciscor

Тишина — это язык Бога, всё остальное — плохой перевод.

Джалиладдин Руми

Утро субботы обладало одним неоспоримым, священным преимуществом перед всеми остальными днями недели: оно подразумевало тишину.

К тому же, у Авитааль наконец-то случился законный выходной. Как истинная носительница драконьей крови — и просто крайне задолбавшаяся личность, — она торжественно постановила, что по старой доброй привычке уходит в спячку ровно на двое суток. Сорок восемь часов абсолютного анабиоза. Никаких проклятий, никаких людей. Только она, кровать и темнота. План был надежен, как швейцарские часы, и прекрасен, как рассвет.

И старт этого марафона прошел просто великолепно. Авитааль спала так, как не спала уже очень давно.

И причина этой внезапной, глубокой и исцеляющей нирваны покоилась прямо у неё на носу.

Дорогие, сделанные на заказ темные очки Годжо Сатору оказались не просто стильным аксессуаром, за который можно было выручить на черном рынке стоимость небольшой яхты. Как Авитааль и поняла еще вчера в метро, плотная, въевшаяся в линзы и оправу проклятая энергия Шести Глаз работала как идеальный, непроницаемый изолятор. Она отсекала фоновый шум мира: зуд чужих аур, гул остаточных проклятий, пульсацию эмоций живых людей вокруг.

В этих очках мир для чувствительных драконьих рецепторов переставал быть орущей на все лады бензопилой и превращался в тихое, уютное, слегка тонированное синим кино без звука.

Она даже не стала снимать их на ночь, уснув прямо в них поверх подушки, напоминая агента Матрицы, ушедшего на пенсию.

Запаска, тоже вымотанный поездкой в шумный мегаполис, дрых в изножье кровати, свернувшись в идеальный меховой шар и генерируя тихое, равномерное мурчание трактора на холостом ходу.

Идиллия была настолько совершенной, что её разрушение было лишь вопросом времени.

И физики.

БААААМХ!

Звук был таким, словно в коридоре взорвалась малогабаритная артиллерийская мина или кто-то решил проверить, выдержит ли общага прямое попадание метеорита.

Дверь её комнаты, чей замок и так держался на честном слове, синей изоленте и вере в лучшее, и имел в целом чисто символическое значение в этом заведении, с жалобным, хрустящим треском вылетела из косяка. Она с грохотом ударилась о стену, оставив на штукатурке глубокую вмятину в форме современного искусства, и сиротливо отскочила обратно.

Запаска с истошным, ультразвуковым визгом подлетел в воздух на полметра, плюя на законы гравитации, и, не касаясь пола, рыбкой нырнул под кровать. Оттуда тут же донеслось агрессивное, предупреждающее шипение существа, готового порвать за свой сон любого гостя на британский флаг.

Авитааль не вздрогнула и не подскочила к потолку. Она лишь медленно, с грацией пробуждающегося монарха, которого посмели потревожить до подачи завтрака, приподнялась на локтях.

В её голове стремительно проносился план кровавого возмездия.

Она всерьез решала, с чего именно начать: проклясть ли этого идиота так, чтобы у него выпали брови, или для начала просто высказать всё, что она о нем думает. В её арсенале мгновенно заготовилась пламенная, многоэтажная речь на пяти языках, три из которых официально считались мертвыми, а четвертый был известен только в самых маргинальных портовых тавернах Средневековья. Фраза, начинавшаяся с подробного разбора его генеалогического древа и заканчивавшаяся физиологически невозможным использованием дверной ручки в самых неожиданных местах, уже была готова сорваться с её губ, но...

Идеально круглые черные стекла блеснули в лучах утреннего солнца, высвечивая картину маслом.

На пороге, заслоняя собой свет из коридора, стояло стихийное бедствие. Годжо Сатору возвышался в дверном проеме, уперев руки в бока в позе Супермена. На нем была привычная форма Техникума, и... Те самые вычурные, уродливые, усыпанные дешевыми блестками кислотно-розовые пластиковые звезды, которые он, видимо, принципиально не снимал со вчерашнего вечера.

— Подъем, Спящая Красавица! Солнце высоко, птички поют, а долги сами себя не оплатят! — радостно, на предельной громкости возвестил он, перешагивая через отвалившуюся дверную щеколду и по-хозяйски заваливаясь в комнату. Судя по интонации, он был бодр, весел и готов к свершениям, что само по себе уже тянуло на уголовное преступление в восемь утра.

Авитааль медленно села, скрестив ноги, мысленно отложив лингвистическую казнь до более подходящего момента, и поправила дужки его очков на своем носу.

— Сатору, — её голос был сухим, ровным и лишенным малейших признаков сна, зато полным глубокой экзистенциальной усталости. — Я искренне восхищаюсь твоей целеустремленностью. Мало кто способен проснуться в восемь утра субботы исключительно ради того, чтобы совершить акт вандализма над государственным имуществом. Тебе напомнить, как работают дверные ручки, или твоя Бесконечность отторгает саму концепцию вежливости как вредоносную?

— Двери созданы для того, чтобы их открывали! А как именно — это уже детали, оставленные на усмотрение художника!

Бедный стул жалобно застонал под весом Сильнейшего.

Сатору закинул длинные ноги прямо на письменный стол, чудом не смахнув на пол стопку библиотечных книг и полупустую кружку вчерашнего чая, хотя одна брошюра всё таки сиротливо спикировала со стола на пол. Розовые звезды комично подпрыгнули на его носу, поймав солнечный блик.

— К тому же, я пришел не просто так, а как твой официальный кредитор! Вчера мы заключили вербальный контракт. Ты взял мою вещь в бессрочную аренду. Я обещал грабительские условия и процентную ставку, от которой заплакали бы даже бывалые ростовщики из якудза. Время платить по счетам, Сато-кун!

Авитааль смерила его долгим, нечитаемым взглядом через темные линзы. Она планировала испепелить его взглядом, но с учетом того, что они оба сидели в непроницаемых очках, это больше походило на напряженную дуэль двух слепых кротов.

Выглядел он в этих гламурных розовых стразах настолько абсурдно и смешно, что злиться на него по-настоящему было почти физически невозможно. Это было похоже на попытку злиться на торнадо, которое не просто снесло твой дом, но еще и случайно нарядило корову в балетную пачку, заставив её танцевать «Лебединое озеро» на руинах.

— Могу предложить в качестве оплаты только часть своей разрушенной нервной системы, — наконец вздохнула она, откидываясь обратно на подушки. — Берешь натурой, кредитор?

— Твоя язвительность меня больше не ранит, я в домике! — Годжо самодовольно постучал длинным пальцем по нелепому розовому пластику детских очков в форме звездочек, которые сейчас венчали его нос, словно корона безумия. Очки сидели криво, стразы на них переливались в свете лампы, создавая ауру абсолютного, сюрреалистичного идиотизма. — Моя плата измеряется исключительно в услугах! Мне нужен прокси-покупатель.

Авитааль приподняла бровь. Жест вышел ровным, почти механическим, словно у робота, пытающегося сымитировать человеческое недоумение.

— Прокси-покупатель? — медленно переспросила она, мысленно перебирая варианты по значению того, что это значит и подставляя более понятные аналоги. — Ты решил заняться контрабандой проклятых артефактов особого уровня из-за рубежа и тебе нужен подставной дурак, на которого Яга-сенсей повесит все обвинения?

— Бери выше! Опаснее! Масштабнее! — Сатору подался вперед, заговорщицки понизив голос до хриплого шепота, словно они прямо сейчас в полумраке комнаты обсуждали дерзкий план ограбления Банка Японии или свержения верхушки консерваторов. — Харадзюку. Кондитерская «Takeshita Sweet Dreams». Сегодня ровно в десять ноль-ноль утра у них старт продаж эксклюзивной, сезонной, божественной лимитированной серии блинчиков с заварным кремом на основе мадагаскарской ванили, премиальным белым шоколадом и редчайшей клубникой сорта Амао, которую выращивают девственницы на склонах Фудзи под пение соловьев! Их всего пятьдесят штук на весь Токио! Пятьдесят, Сато! Это не просто десерт, это гастрономический экстаз!

— И? — Авитааль всё еще не видела в этом проблемы, ради которой стоило так бесцеремонно вышибать с петель её ни в чем не повинную дверь. — Иди и купи. Ты же Сильнейший. Телепортируйся туда прямо сейчас, распугай очередь одной своей невероятной, подавляющей аурой, брось им в лицо пачку йен и забери свои блинчики. Можешь даже забрать витрину, твой клан за неё заплатит.

Сатору вдруг слегка замялся. Он почесал щеку, и его монолитная уверенность дала микроскопическую, но вполне заметную трещину.

— Есть... один крошечный, почти незначительный нюанс. Понимаешь, в прошлый раз, когда они выпускали весеннюю лимитку с церемониальной матчей, мы с Сугуру немного... повздорили прямо в очереди. Слово за слово, он, будучи абсолютным варваром в вопросах кулинарии, заявил, что матча на вкус как сушеная газонная трава, смешанная с пылью. Я, как человек высокой культуры, решил доказать ему обратное. Сугуру попытался запихнуть этот блинчик мне в рот, я случайно, на одних рефлексах, применил «Синий»... В общем, витрина не выдержала. И стеклянная дверь. И пара столиков. И, кажется, чей-то пудель получил легкую психологическую травму от летающих кусков фасада.

— Тебя забанили в кондитерской, — сухо и беспощадно резюмировала Авитааль, в секунду сложив два и два.

— До конца жизни владельца, его детей, внуков и домашних питомцев! — с трагическим надрывом, достойным шекспировской сцены, подтвердил Годжо, вскинув руки к потолку. — На чудом уцелевшей двери висит мой портрет с пририсованными красным маркером рогами, клыками и надписью «Этому белобрысому демону вход воспрещен, карается вызовом экзорциста». Если я там появлюсь хотя бы на горизонте, они нажмут тревожную кнопку, вызовут полицию, спецназ и Ягу. А Яга всё еще не остыл после инцидента с онигири. Он до сих пор пьет валерьянку литрами! Так что пойдешь ты.

— Ты хочешь, чтобы я, — Авитааль медленно, с расстановкой указала пальцем на свою грудь, — человек с официально подтвержденной тяжелой амнезией, периодическими проблемами с координацией в пространстве и развивающейся социофобией, потащился утром в свой выходной день, в самую гущу цветастого ада под названием Харадзюку? Отстоял там трехчасовую очередь среди визжащих школьниц в костюмах горничных, чтобы купить тебе блинчик с клубникой?

— Именно! Бинго! — Годжо просиял так ярко, что впору было надевать вторые солнечные очки, иначе можно было заработать ожог роговицы. Он звонко щелкнул пальцами. — Ты схватываешь на лету! Считай это заданием особого ранга от самого Годжо Сатору!

Авитааль молча смотрела на него. В её голове, надежно спрятанной за идеально круглыми, непроницаемо-черными стеклами дорогих очков Сатору, шла стремительная, холодная калькуляция сродни работе квантового компьютера.

С одной стороны, добровольно тащиться в Харадзюку в субботу утром было равносильно спуску в девятый круг ада Данте, где черти вместо раскаленных вил вооружены селфи-палками, блестками и липкими пакетами с сахарной ватой.

С другой стороны...

Она медленно, кончиками пальцев коснулась гладкой, нагретой от кожи оправы на своей переносице.

Проклятая энергия Сатору, всё еще густо пульсирующая в стеклах, продолжала мягко, ненавязчиво, как тяжелое бархатное одеяло, глушить кричащий мир вокруг. Она создавала иллюзию абсолютного, благословенного покоя, отсекая лишний свет, звуки и эхо чужих проклятых эмоций.

За эту тишину Авитааль прямо сейчас была готова убить пару-тройку проклятий первого ранга. Или, в крайнем случае, купить этот треклятый блинчик.

— Хорошо, — её голос прозвучал как удар судейского молотка, выносящего окончательный приговор. — Я сделаю это. Я пойду в твой розово-сахарный ад и добуду твой углеводный Грааль.

Лицо Годжо начало стремительно растягиваться в победной, по-детски счастливой улыбке, но Авитааль плавно подняла указательный палец, замораживая его ликование на корню.

— Но, как ты сам изволил выразиться пятнадцать минут назад, условия моего контракта будут абсолютно грабительскими, — она чуть склонила голову, и свет скользнул по черным стеклам. — Пункт первый: эти очки, — она выразительно постучала ногтем по черной оправе, — остаются у меня. Насовсем. В безвозмездное пользование. Или, по крайней мере, до тех пор, пока ко мне полностью не вернется память. То есть, с вероятностью в девяносто девять процентов, навсегда.

— Эй! Грабеж среди бела дня! — искренне возмутился Сатору, всплеснув руками и чуть не свалившись со стула от избытка чувств. — Они стоят как правое крыло от Боинга-747! Это эксклюзив, Сато! Единственный экземпляр! Их делал слепой мастер в закрытой мастерской в горах по моим личным, запатентованным чертежам! Там стекла из особого полимера!

— А твой лацкан от формы стоит как два крыла. Твой клан не обеднеет, ты сам мне вчера добрых полчаса хвастался, что ваш годовой бюджет превышает бюджет небольшой европейской страны. Так что пункт первый остается в силе, не обсуждается и не подлежит апелляции, — невозмутимо парировала Авитааль, даже не шелохнувшись под напором его возмущения.

Сатору обиженно надул губы, став похожим на переростка-младенца, у которого отобрали любимую погремушку, но спорить не стал. Только обреченно махнул рукой:

— Ладно, бессердечный ты вымогатель. Допустим. Моя щедрость не знает границ. Что еще?

— Пункт второй, — она медленно, с садистским наслаждением указала длинным пальцем на выбитую деревянную дверь, сиротливо и жалко прислоненную к стене коридора. Щепки от дверной коробки всё еще валялись на полу. — Ты починишь её. Сегодня. И если Яга-сенсей, вернувшись с собрания, поинтересуется, откуда на третьем этаже общежития взялась внеплановая столярная мастерская и почему пахнет свежими опилками, ты с абсолютно честным, невинным лицом скажешь, что споткнулся о собственное раздутое эго, потерял равновесие и влетел в неё лбом.

— Я?! — Годжо ткнул себя в грудь с такой силой, словно проверял, не проткнули ли его копьем. Он уставился на неё, не веря собственным ушам. — Я — Сильнейший! Мои руки созданы для великих свершений! Я не плотник! Я сношу здания одним "Синим", а не кручу дешевые саморезы! И я не спотыкаюсь об эго, оно у меня идеально обтекаемой формы!

— Ты вышиб её своими "великими" ногами, ты её и чинишь. И нет, Сатору, внимательно слушай техническое задание: ты делаешь это своими руками. Физически. Никакой проклятой энергии, никаких манипуляций с пространством, никаких звонков прикормленным элитным строителям клана Годжо. Ты ножками идешь к завхозу, униженно просишь отвертку, новые петли, молоток и вкручиваешь всё это обратно до победного щелчка. Если после возвращения из твоего блинного ада я увижу, что дверь не на месте, висит криво, скрипит или закрывается сквозняком — твои драгоценные блинчики с клубникой Амао отправятся прямиком в мусоропровод или Запаске в качестве перекуса. Я предельно понятно излагаю?

Сатору перевел затравленный взгляд на покалеченную дверь, потом на непреклонную Авитааль. В его гениальной голове с бешеной скоростью крутились шестеренки, просчитывая варианты. Там явно происходила сложная, кровопролитная битва между уязвленной до глубины души гордостью Сильнейшего и непреодолимым желанием получить лимитированный десерт с заварным кремом.

— Шантажист, — наконец выплюнул он, состроив такую страдальческую гримасу, словно ему только что диагностировали аллергию на сахар. — Грязный, бессовестный, циничный шантажист без капли эмпатии. Я буду жаловаться на тебя в международную комиссию по правам человека! В Гаагу!

— Обязательно запиши все свои жалобы в книгу предложений и жалоб Токийского магического техникума, я с удовольствием почитаю их перед сном вместо комедийной манги, — Авитааль выгнула красноречиво светлую бровь, наслаждаясь своей безоговорочной победой. — И пункт третий. Самый важный. Ты пойдешь со мной.

Воздух в комнате, казалось, внезапно стал плотнее, приобретя консистенцию густого киселя.

— Что? — Сатору поперхнулся заготовленной тирадой о нарушении трудового кодекса и растерянно моргнул из-под съехавших розовых звезд. — Но... Я же понятным языком сказал: я там персона нон-грата! Меня забанили на генетическом уровне! Если я там появлюсь, начнется массовая паника, давка и мне в лицо прилетит горячий кофе!

— Паника начнется только в том маловероятном случае, если они узнают в тебе того самого великого, ужасного и неадекватного Годжо Сатору, который разнес им половину здания, — Авитааль спокойно скрестила руки на груди, получая искреннее удовольствие от того, как вытягивается и бледнеет его лицо. — А для того, чтобы они тебя не узнали, человечество еще до нашей эры изобрело потрясающую, безотказную вещь. Называется «маскировка».

— Маскировка?! — Сатору возмущенно всплеснул руками, едва не смахнув стопку тяжелых фолиантов со стола. — Сато, протри свои новые линзы и посмотри на меня! Внимательно! Я — метр девяносто абсолютного, генетически совершенного, сияющего великолепия! У меня волосы светятся в темноте платиновым светом! Моя аура буквально кричит о превосходстве за три квартала! Мои ноги растут от ушей! Как ты прикажешь мне маскироваться? Притвориться декоративным фонарным столбом?! Или завернуться в ковер?!

— Твое ослепительное великолепие сейчас будет подвергнуто жесточайшей, тоталитарной цензуре, — непререкаемым тоном заявила Авитааль, вставая с кровати с грацией хищника, почуявшего добычу. — Снимай куртку. Живо.

— Э-э-э?! Чего удумал?! — Сатору инстинктивно вцепился обеими руками в ворот своей черной форменной куртки, словно запуганная дева в темном переулке. Розовые стразы на его детских очках возмущенно блеснули. — Слушай, я, конечно, понимаю, что я неотразим, но мы едва знакомы, а ты уже заставляешь меня раздеваться?! Давай хотя бы дождемся первого свидания, извращенец! Я не настолько легкодоступный!

— Твоя неотразимость вызывает у меня лишь стойкое и непреодолимое желание открыть форточку, и проветрить помещение хлоркой, или самому выйти в окно, — ровно и убийственно холодно ответила Авитааль, направляясь к шкафу и брезгливо перешагивая через остатки разрушенной двери. — На улице июль. Влажность такая, что в воздухе можно плавать брассом. Если ты потащишься на улицу Такэсита в своей глухой черной униформе, ты сваришься в собственном соку и вспотеешь, как тучный марафонец на финише. А я, как человек с чувствительным обонянием, категорически отказываюсь находиться рядом с источником зловония, равно как и не позволю тебе портить мои вещи своим так называемым "превосходством".

Из самых темных недр скрипучего шкафа она извлекла то самое безразмерное, выцветшее, унылое серое худи, в котором приехала из больницы после выписки. Оно было откровенно огромным даже для высокого «Такаши», а раз у них с Годжо комплектация плюс-минус одинаковая, то должно было сесть как раз так, чтобы надежно скрыть его специфическую, слишком узнаваемую статуру и идеальную осанку.

Сатору, окончательно осознав, что покушения на его девичью невинность не предвидится, разочарованно и немного обиженно цокнул языком. Он стянул форменную куртку (на левом лацкане которой, если присмотреться, всё ещё виднелось бледное пятно от вчерашней неудачной химчистки) и небрежно швырнул её на спинку стула. Оставшись в одной тонкой, обтягивающей рельефный торс белой футболке, он крайне недоверчиво уставился на протянутую ему серую тряпку.

— Это что за мусорный пакет? — брезгливо поинтересовался он, подцепив худи двумя пальцами, словно оно было радиоактивным. — Оно же вообще безразмерное! Полный отстой! В таком даже бомжи на Синдзюку побрезгуют спать, а ты предлагаешь мне это надеть?!

— Это стопроцентный хлопок, Сатору. Дышащий, экологичный материал, — Авитааль непреклонно ткнула пальцем в сторону унылой толстовки. — Надевай, пока я не передумал насчет блинчиков.

Годжо картинно, на разрыв аорты вздохнул, всем своим видом демонстрируя невыносимые муки невинно осужденного праведника, но серое худи всё-таки натянул через голову. Безразмерная, лишенная формы вещь мгновенно проглотила его плечи, талию и специфическую, пружинистую стать. В этом сером балахоне он внезапно перестал быть угрозой и превратился в обычного, сутулого, долговязого токийского хиккикомори, который слишком много времени проводит за играми и питается исключительно лапшой быстрого приготовления.

— Ну класс, теперь я похож на задрота-неудачника. Доволен? — проворчал он, вытягивая слишком длинные рукава, полностью скрывшие кисти рук. — Всё, идем за блинчиками, или ты еще поиздеваться решил?

— Мы даже не начали, — Авитааль подошла к своему рабочему столу и с профессиональной, леденящей кровь холодностью патологоанатома, готовящего блестящие инструменты к вскрытию, распахнула объемную косметичку Сато Такаши.

Сатору, увидев перед собой стройную батарею стеклянных баночек, пушистых кистей, спонжей в форме капли и палеток всех цветов радуги, рефлекторно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о свернувшегося клубочком под кроватью Запаску.

— Эй-эй, тормози! — он в панике выставил перед собой руки крестом, защищаясь от невидимого зла. Его розовые пластиковые звезды окончательно съехали набекрень. — Ты чё творишь, псих?! Какая еще косметика?! Я и так идеален! У меня безупречная кожа, я буквально свечусь здоровьем! Если от этой твоей дешевой мази у меня что-то выскочит, я тебя прикончу!

— Именно в этой «безупречной коже» и заключается наша главная проблема, — Авитааль вооружилась плотной, широкой кистью и тюбиком тонального крема на два тона темнее и желтее, чем аристократичная, полупрозрачная бледность Годжо. Она подошла к нему вплотную, загнав Сильнейшего в угол, и властно похлопала по сиденью деревянного стула. — Садись. Твоя кожа светится так, будто ты питаешься исключительно утренней росой и нектаром лотоса. А твои белые ресницы и брови кричат о твоей личности громче, чем полицейский рупор на полной громкости. Владелец кондитерской узнает тебя даже со спины, с закрытыми глазами, просто по этому радиоактивному свечению идеальности. Садись, я сказал. И отключи свою хваленую Бесконечность прямо сейчас, иначе, клянусь, я нарисую тебе густые моноброви и усы перманентным маркером, как только ты уснешь. И они не смоются месяц.

Годжо нервно сглотнул, но, видимо, маниакальное желание получить эксклюзивный сахарный десерт перевесило даже его непомерное, раздутое до небес самомнение. Он обреченно, как приговоренный к эшафоту, рухнул на стул, послушно сложив руки на коленях, как наказанный младшеклассник в кабинете строгого директора.

— Если из-за твоей штукатурки у меня завтра появится хоть один прыщ, я разнесу твою комнату «Синим», так и знай, — глухо буркнул он, послушно стягивая с носа уродливые розовые очки и с сожалением откладывая их на край стола.

— Терпи, мученик. Великое искусство маскировки требует великих жертв.

То, что последовало дальше, было для Сатору Годжо, привыкшего к всеобщему обожанию и трепету, совершенно уникальным, травмирующим опытом.

Авитааль работала быстро, жестко и безжалостно. Её абсолютно не волновала красота исходника — перед ней стояла задача изуродовать шедевр до неузнаваемости. Она щедро нанесла темный тональный крем, безжалостно замазывая фарфоровую, светящуюся кожу, придавая ей легкий, откровенно нездоровый, землисто-желтоватый оттенок человека с больной печенью. С помощью плотного консилера и серо-коричневых теней она мастерски, словно скульптор, изменила архитектуру его лица: визуально утяжелила скулы, сделав их грубее, сделала аккуратный нос визуально шире, а под глазами щедро нарисовала вполне правдоподобные, глубокие сине-фиолетовые тени от хронического, многолетнего недосыпа, которыми сам Сатору никогда в жизни не страдал благодаря собственным генам.

Годжо сидел неестественно смирно, затаив дыхание. Лишь его ярко-голубые, как весеннее небо, глаза не моргая, с легким оттенком паники следили за каждым её выверенным движением. Ощущение прохладной синтетической кисти, влажного спонжа и чужих, горячих, уверенных пальцев на его чувствительной коже вводило его гениальный, перегруженный информацией мозг в состояние легкого, парализующего ступора.

Авитааль находилась так близко, непозволительно близко, что он мог без труда пересчитать её длинные ресницы под темными стеклами очков и уловить тонкий, специфический запах больничной марли, медикаментов и старой пыли, намертво въевшийся в её одежду. В её точных действиях не было ни грамма смущения, трепета или благоговения перед его персоной — она действительно рассматривала его лицо просто как кусок холста, который нужно было срочно закрасить в целях конспирации.

— Закрой глаза, — коротко скомандовала она военным тоном, вооружившись черной тушью для бровей и ресниц. — Будем делать из тебя посредственного брюнета. По крайней мере, частично.

— Эй, поаккуратнее... мои идеальные ресницы же слипнутся... — трагически простонал Сатору, но глаза всё-таки послушно и крепко зажмурил.

Когда она, наконец, закончила с косметическим вандализмом, Авитааль отступила на шаг и критически оглядела плоды своих трудов. Годжо из сияющего небожителя превратился в болезненного, сомнительного и слегка помятого вида парня, который явно злоупотребляет дешевыми энергетиками, страдает бессонницей и берет ночные смены в самом грязном комбини на окраине города.

— Уже намного лучше. Жить можно. Но твой одуванчик на голове всё еще выдает тебя с потрохами.

Она порылась на самой верхней, заваленной хламом полке шкафа, поднявшись на мыски, и выудила оттуда черную, потертую, абсолютно ничем не примечательную бейсболку без логотипов. Прежде чем Сатору успел открыть рот для очередного возмущения, Авитааль грубо нахлобучила её ему прямо на макушку. Она безжалостно примяла торчащие во все стороны белоснежные пряди и натянула козырек как можно ниже, почти до самой переносицы, скрывая брови.

— Эй! Волосы не мни! — взвизгнул он, пытаясь рефлекторно поправить кепку и вернуть прическе объем, но тут же получил короткий, звонкий и предупреждающий шлепок по рукам.

— Финальный штрих, — Авитааль проигнорировала его нытье, вытащила из бокового кармана своей сумки стандартную, дешевую белую медицинскую маску. Расправила плотную ткань и нацепила на лицо Сатору, грубо зацепив тугие резинки за его уши. Маска скрыла больше половины лица, надежно спрятав измененные скулы и нос, оставив на виду только глаза.

— Всё. Готово. Можешь любоваться своим падением.

Сатору медленно, словно старик, поднялся со стула и подошел к небольшому, мутному зеркалу на внутренней дверце шкафа. Он уставился на свое отражение, и его широкие плечи комично, безнадежно опустились. Из зеркала на него смотрел сутулый, болезненно-смуглый, желтоватый тип в безразмерном, висящем мешком балахоне, кепке, надвинутой на самые глаза, и мятой медицинской маске. От «Сильнейшего», грозы всех зданий, не осталось абсолютно ничего. Даже осанка казалась жалкой.

— Жесть... Я выгляжу как какой-то маньяк-извращенец из метро, — глухо, сдавленно из-за плотной синтетической ткани маски, констатировал Годжо. — Если меня в этом подозрительном виде остановят копы для проверки документов, я тут же закричу, что это ты меня заставил, взял в заложники и промыл мозги.

— Если тебя в этом виде остановят копы, я сделаю вид, что мы абсолютно не знакомы, развернусь на сто восемьдесят градусов и пойду пить холодный кофе в ближайшее кафе, — Авитааль удовлетворенно кивнула, застегивая сумку. Сама она осталась в своей привычной черной, минималистичной толстовке, — что была куплена на чисто заработанные кровные, — и тех самых эксклюзивных, дорогущих очках Годжо, которые сидели на ней как влитые, по-прежнему надежно, как бункер, отсекая лишний шум и свет мира.

— А глаза?! — Сатору в панике ткнул длинным пальцем в сторону своего лица, чуть не выколов себе зрачок. — Они же всё равно ярко-голубые! Шестые Глаза не спрячешь! Меня по ним кто угодно узнает!

Авитааль молча, с тяжелым вздохом протянула руку к столу, взяла идиотские розовые очки с переливающимися стразами и бесцеремонно водрузила их на Годжо. Прямо поверх белой медицинской маски, грубо загнав дужки под плотно сидящую кепку.

Сатору в сером худи-мешке, надвинутой кепке, белой маске на пол-лица и розовых детских звездах со стразами на носу представлял собой зрелище настолько сюрреалистичное, что оно было способно вызвать нервный срыв или заикание у любого человека с мало-мальским чувством прекрасного.

— Вот. Теперь твои драгоценные глаза никто не увидит. Ты выглядишь как самый настоящий фрик. А фриков в Харадзюку не замечают, они там — естественная часть местного ландшафта, — Авитааль решительно направилась к выходу, аккуратно переступая через выбитую дверь и кучку щепок. — Идем, "Сильнейший". Очередь за лимитированными блинчиками не будет ждать, пока ты оплачешь свою загубленную неземную красоту. И помни: до самого спуска в метро ты — глухонемой маньяк с социофобией. Ни звука.

Годжо издал из-под маски страдальческий, полный вселенской боли стон раненого кита, но послушно поплелся следом. Он демонстративно сутулился еще сильнее и прятал руки в глубокие карманы безразмерного серого худи, словно ища там остатки своего достоинства.

***

Харадзюку в жаркое утро субботы был похож на эпицентр взрыва на фабрике по производству конфетти, дешевых блёсток и агрессивного подросткового максимализма. Улица Такэсита-дори пульсировала неугомонной жизнью, переливалась всеми немыслимыми кислотными цветами радуги и густо пахла жженым сахаром, синтетической ванилью, жареным маслом и дешевым цветочным парфюмом, от которого свербило в носу.

Для Авитааль это место с его бесконечным шумом, толкающимися локтями и кричащими вывесками могло бы стать персональным, мучительным филиалом ада, если бы не одно спасительное «но».

Она шла сквозь цветастую, гомонящую, пеструю толпу с абсолютно невозмутимым, ледяным видом, надежно спрятав глаза за круглыми, черными как смоль стеклами очков Сатору. Оседающая на них густая, мощная проклятая энергия Шести Глаз работала как идеальный, высокотехнологичный глушитель реальности. Мир вокруг казался старым немым кино с приятным, прохладным цветокором и приглушенным звуком. Авитааль даже поймала себя на крамольной мысли, что в кои-то веки почти наслаждается этой утренней прогулкой.

Чего нельзя было сказать о её несчастном спутнике.

Рядом, жалко сутулясь, шаркая ногами по асфальту и поминутно вздыхая, плелся Сильнейший, гордость клана Годжо. В безразмерном сером худи, надвинутой на нарисованные темные брови кепке, медицинской маске и — венец этой катастрофической композиции — кислотно-розовых пластиковых звездах со стразами на носу, Годжо Сатору выглядел как неудачный гибрид сбежавшего из клиники городского сумасшедшего и человека, нарушившего строгий карантин по бубонной чуме.

Люди инстинктивно, на уровне подсознания расступались перед ним, образуя широкий коридор и освобождая дорогу. Некоторые бдительные матери нервно прижимали к себе малолетних детей и ускоряли шаг.

— Да тут жарко, как в духовке у Яги! — глухо, из-под влажной маски, проныл Сатору, нервно дергая себя за глухой ворот серого худи. — Я сейчас сдохну от жары! Я, великий Годжо Сатору, потею в этом дешевом мешке! Это издевательство!

— Страдай молча, мученик углеводов, — лениво и безжалостно отозвалась Авитааль, даже не повернув головы в его сторону. — Мы почти пришли к твоему алтарю сахара.

Кондитерская «Takeshita Sweet Dreams» с кричаще-розовым фасадом обнаружилась по длиннющей, извивающейся змеей очереди. Она состояла преимущественно из хихикающих школьниц в матросках, модных, увешанных брендовыми пакетами студенток и редких, замученных до полусмерти парней, которых притащили сюда их вторые половинки в качестве носильщиков и кошельков.

Авитааль спокойно заняла место в самом хвосте этой цветастой гусеницы. Годжо пристроился рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу и всем своим нелепым видом излучая подозрительную, почти криминальную ауру.

Из-за того, что Авитааль в своей строгой черной толстовке и дорогих, идеально сидящих дизайнерских очках выглядела как типичный загадочный, мрачный, но невероятно притягательный и стильный герой девичьих грез из сёдзё-манги, а Годжо рядом с ней — как его личный жутковатый сталкер или дилер запрещенных веществ, контраст был поистине разительным.

Именно этот диссонанс и привлек к ним ненужное внимание.

Две молодые девушки, стоявшие в очереди прямо перед ними, уже минут десять то и дело оборачивались, активно шушукались, густо краснели и нервно хихикали в ладошки. У обеих на громоздких сумках висели десятки брелоков с какими-то аниме-мальчиками, что для понимающего человека служило отличным, красным флагом и индикатором их специфических увлечений.

Наконец, та, что была явно посмелее, с ярко-розовыми прядями в осветленных волосах, сделала решительный шаг к Авитааль, поправляя юбку.

— Эм... Прошу прощения за беспокойство! — девушка лучезарно улыбнулась, активно стрельнув густо накрашенными глазками. — Вы такой высокий и... невероятно стильный! Мы с подругой тут поспорили, вы случайно не работаете моделью для уличных журналов? Не дадите свой Line? Мы бы очень хотели сходить куда-нибудь... ну, выпить кофе после того, как купим блинчики? Я угощаю!

Авитааль медленно, словно нехотя, перевела равнодушный взгляд с яркой вывески кондитерской на раскрасневшуюся, полную надежд девушку. Драконий, прагматичный мозг начал со скрипом перебирать варианты, пытаясь подобрать корректный ответ для быстрого отказа.

Сказать "я не интересуюсь теми, чьи извилины равняются изюму"?

Слишком пафосно и грубо.

Сказать "я, если быть откровенной, дракон, что позиционирует себя как девушка, застрявшая в личности тайваньского молодого человека, у которого по документам глобальная амнезия"?

Слишком долго объяснять, да и звучит как бред сумасшедшего.

Годжо, чей сверхчувствительный слух совершенно не пострадал от маскировки, тут же оживился, как охотничий пес, почуявший дичь. Его колоссальное эго, запертое и задыхающееся в сером мешке, просто не могло вынести того вопиющего факта, что флиртуют в кои-то веки не с ним, а с этим угрюмым амнезийником.

— Э-э-эй, девочки, минуточку внимания! — он бесцеремонно вклинился между ними, нависая над хрупкими школьницами всей своей долговязой, сутулой фигурой. Розовые звезды на его носу зловеще и угрожающе блеснули в лучах солнца. — Он никакая не модель! Он страшный зануда с ужасным характером! И вообще, он сейчас очень занят тем, что стоит в очереди за блинчиками для...

Он не успел договорить свою обличительную речь.

Авитааль мгновенно поняла, что сейчас этот великовозрастный идиот своим приглушенным, хриплым из-за маски голосом и абсолютно маньячным видом либо напугает девчонок до истошного визга и вызова конной полиции, либо устроит грандиозную сцену с привлечением внимания всей улицы. Нужно было решать надвигающуюся катастрофу радикально, быстро и на максимально понятном для этой конкретной целевой аудитории языке.

Она сделала один плавный, текучий шаг вперед. Её рука, твердая, уверенная и сильная, легла Годжо прямо на талию. Она собственнически, жестко и безапелляционно притянула его высокого, затянутого в серый мешок к своему боку, впечатав в себя.

Сатору поперхнулся воздухом, подавился собственным возмущением и замер, как вкопанный железобетонный столб, парализованный шоком.

— Прошу прощения, леди, за эту сцену, — голос Авитааль резко понизился на полтона, став глубоким, хрипловатым, бархатным и невероятно обволакивающим. Она слегка наклонила голову, глядя на остолбеневших девушек из-под черных линз с видом уставшего, но любящего романтика. — Я бесконечно польщен вашим вниманием. Но, боюсь, мой... Друг... — она многозначительно, с нажимом сжала длинные пальцы на боку окончательно оцепеневшего, не дышащего Годжо, — очень, до безумия ревнив. И крайне, пугающе нестабилен эмоционально, когда к нам вот так запросто кто-то подходит на улице. Врачи запретили ему волноваться.

Девушки синхронно, как по команде, распахнули рты так широко, что туда могла залететь муха. Их округлившиеся глаза в панике заметались между высоким, загадочным красавцем в стильных черных очках и нелепым, сутулым, странно одетым парнем в розовых стразах, которого первый так крепко, по-хозяйски прижимал к своему бедру.

— О... Ой... Кажется... — с трудом выдавила подруга с розовыми прядями, и её лицо стремительно начало приобретать пунцовый цвет переспелого помидора.

Авитааль не дала их бурному воображению опомниться. Она чуть повернула голову к Сатору, который всё еще находился в состоянии глубокого перезапуска всех операционных систем, и почти интимно, обжигая его ухо дыханием, прошептала ему, но ровно так громко, чтобы девчонки точно услышали каждое слово:

— Успокойся, милый. Дыши ровно. Я же обещал тебе утром, что сегодня весь этот день принадлежит только тебе и твоим любимым сладостям. Никто нас не разлучит, слышишь? Никто.

— М-милый?.. — сипло, на одной ноте просипел Годжо из-под плотной маски. Его глаза, те самые легендарные, всевидящие Шесть Глаз, способные разглядеть проклятую энергию на молекулярном уровне, сейчас выражали чистый, незамутненный, первобытный ужас перед безграничной человеческой изобретательностью.

Для школьниц-фудзёси, чьи умы были отравлены тоннами специфической литературы, это признание стало абсолютным контрольным выстрелом в голову. Их воспитанные на тропах манги мозги мгновенно дорисовали недостающие детали картины маслом.

— Боже мой Правый! — восторженно пропищала вторая девочка, судорожно хватая подругу за рукав матроски. Её глаза, полные слез умиления, сканировали их одинаковый, возвышающийся над толпой метр девяносто роста. — Юи, ты только посмотри! Они же абсолютно одного роста!

— Одинаковый рост... — благоговейно, как молитву, прошептала Юи, прижимая дрожащие ладони к пылающим щекам. — И этот странный, контрастный стиль... Это же самый классический троп из додзинси! Универсалы?! Или этот мрачный красавчик — гиперопекающий, собственник-сэме, а этот странный, забитый парень в маске — его капризный, травмированный укэ с ужасным вкусом в одежде?! Аааа! Это слишком прекрасно для реального мира! Простите нас ради бога! Мы не хотели вам мешать!

Они синхронно, с невероятной скоростью поклонились под идеальным углом в девяносто градусов и, крепко схватившись за руки, с ультразвуковым визгом радости бросились бежать прочь из очереди. Они мгновенно забыли про все лимитированные блинчики с клубникой на свете, спеша поделиться этой невероятной историей с миром. Ну или хотя бы со своими подругами.

Авитааль невозмутимо, словно ничего не произошло, убрала руку с окаменевшей талии Сатору, отряхнула ладонь и поправила дужки очков.

— Проблема блестяще решена. Минус два человека в очереди перед нами. Мы стали еще на один шаг ближе к заветной кассе.

Годжо очень, очень медленно, со скрипом несмазанных шарниров повернул к ней голову. Если бы взглядом можно было испепелять физические объекты без применения проклятой энергии, от Авитааль осталась бы лишь горстка дымящегося серого пепла на асфальте Харадзюку.

— Ты... — его голос мелко дрожал от сдерживаемой ярости и унижения. — Ты... только что прилюдно назвал меня своим... — Годжо не мог адекватно подобрать слово, чтобы не сорваться на ультразвук. — И... «милым»?! Перед оголтелыми фанатками яоя?! Они же прямо сейчас побегут в ближайшее кафе писать про нас грязный, рейтинг-21 фанфик на триста страниц!

— Я назвал тебя эмоционально нестабильным и ревнивым, не обольщайся, — философски заметила Авитааль, делая шаг вперед за продвинувшейся очередью.

— А слово «милым» я добавил исключительно для того, чтобы они точно поняли, что ты не опасный городской сумасшедший с ножом-бабочкой в кармане, а просто человек с крайне специфическими, эксцентричными вкусами в отношениях. К тому же, ты слышал их вердикт? Нас назвали «универсалами». Радуйся, что тебя с ходу не определили в глухие, капризные пассивы окончательно и бесповоротно из-за твоих идиотских розовых очков со стразиками.

— Пассивы?! Я?! — Годжо подавился возмущением так сильно, что едва не проглотил собственную медицинскую маску целиком.

Он резко, воровато оглянулся по сторонам, убеждаясь, что две ненормальные фудзёси уже растворились в пестрой толпе, унося с собой в массы свежую, сочную городскую легенду Харадзюку. Затем он резко наклонился к самому уху Авитааль, и его голос, сдавленный до яростного, скрежещущего шепота, зазвучал как змеиное шипение проколотой автомобильной шины.

— Моя железобетонная гетеросексуальность сейчас подверглась вероломному, подлому, ничем не спровоцированному нападению с твоей стороны! — прошипел Сатору, агрессивно тыча длинным пальцем в грудь Авитааль. — Я — Годжо Сатору! Мечта абсолютно всех девушек Японии от заснеженного Хоккайдо до солнечной Окинавы! Моя репутация безупречного и неотразимого только что была безжалостно растоптана в грязь твоим... твоим мерзким «милым»! Они же реально, на полном серьезе решили, что я твой карманный истеричка, которого ты выгуливаешь на поводке! Я прямо сейчас мысленно пишу жалобу старейшинам клана!

— Твоя гетеросексуальность прямо в эту секунду выглядит так, будто она с треском проиграла тяжелый суд по разделу имущества, спилась и теперь живет в мокрой картонной коробке под мостом, — лениво, с непробиваемой железобетонной логикой парировала Авитааль, даже не повернув головы и спокойно продвигаясь еще на шаг вперед по очереди. — Скажи мне огромное человеческое спасибо, что я обеспечил тебе железное алиби. Для них ты теперь не жалкий, пугающий фрик, а загадочный участник сложной, глубоко драматичной, психологической гей-романтики. Поверь мне, в здешних краях это сильно повышает твой социальный статус в их глазах.

— Я не хочу такой статус! Оставь его себе! Я хочу быть брутальным! Загадочным! Опасным! — простонал Сатору, в отчаянии хватаясь за голову и едва не сбивая надвинутую кепку. — Если об этом позоре каким-то образом узнает Сугуру... Или, не дай боги, Иэйри... Она же напечатает эту историю крупным шрифтом на рекламном баннере и повесит его прямо над главным входом в техникум! Я никогда не отмоюсь!

Он снова наклонился к самому её уху, обдавая невозмутимую щеку горячим, возмущенным шепотом, который то и дело от переизбытка эмоций срывался на свист:

— Сато, ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты своими руками разрушил мой великий миф! Ты обнулил, уничтожил мою привлекательность!

— Твоя привлекательность, Сатору, в данный конкретный момент надежно скрыта под толстым слоем дешевого желтого тонального крема, белой медицинской маской и намертво замурована в худи, которое явственно пахнет нафталином и депрессией, — Авитааль даже не дрогнула, продвигаясь еще на полметра к заветной, сверкающей чистотой витрине. — А контрольный выстрел в её светлую голову сделали вот эти чудесные, переливающиеся на солнце розовые звездочки. Так что хватит скулить мне в правое ухо, мы следующие. Соберись.

Очередь наконец-то, спустя час мучительного ожидания, выплюнула их прямо к прилавку кондитерской «Takeshita Sweet Dreams». От ярко освещенной витрины, заставленной идеальными, как произведения искусства, муляжами десертов, исходил такой густой, дурманящий запах натуральной ванили, плавящейся карамели и свежеиспеченного блинного теста, что у обычного человека с улицы могло бы свести скулы от надвигающегося сахарного передоза.

За кассой стоял смертельно уставший, бледный парень в фирменном розовом фартуке. Он бросил измученный, полный безысходности взгляд на толпу впереди себя.

— Добро пожаловать, — заученно, механическим голосом пробормотал он дежурную фразу, даже не пытаясь улыбнуться. — Спешу вас огорчить, но из утренней лимитированной серии с клубникой Амао и белым шоколадом осталось всего... — он с тоской сверился со стикером у кассы, — ...ровно пять штук. Больше не будет. Ингредиенты закончились.

Позади них в длинной очереди раздался разочарованный, коллективный, полный боли стон. Кто-то на задних рядах громко и возмущенно цокнул языком, проклиная несправедливость судьбы.

Сатору под маской хищно, как голодный волк, облизнулся. Его глаза-блюдца загорелись безумным, фанатичным огнем. Он уже глубоко набрал в грудь воздуха, чтобы победно гаркнуть на всю улицу «БЕРУ ВСЕ ПЯТЬ!», совершенно не заботясь о том, что рискует спровоцировать локальный, кровавый бунт среди обделенных школьниц.

Но Авитааль, обладая превосходным тактическим чутьем и прекрасно понимая, что если этот идиот сейчас откроет рот, их просто физически разорвет на сувениры толпа фанатиков углеводов, сработала на опережение.

Она сделала медленный шаг вперед, тяжело опираясь обеими руками о стеклянный прилавок. Её плечи вдруг как-то безнадежно, трагически, под гнетом невидимой ноши опустились. Лицо, частично скрытое темными линзами украденных у Годжо очков, мгновенно приобрело выражение глубокой, всепрощающей скорби пополам с отчаянной, бьющейся в агонии надеждой.

— Я возьму все пять, — тихо, с надрывом, от которого сжималось сердце, произнесла Авитааль.

Уставший продавец замялся, бросив нервный, загнанный взгляд на гудящую, как рассерженный улей, очередь за их спинами.

— П-прошу прощения, уважаемый господин, но у нас есть негласное правило заведения... В одни руки мы продаем желательно не больше двух порций, чтобы досталось и остальным клиентам…

— Я прекрасно понимаю вас, — Авитааль тяжело, прерывисто, со свистом вздохнула, словно сдерживая слезы. Она медленно повернула голову и посмотрела на замершего Сатору. Тот стоял рядом, напоминая сутулую, жалкую горгулью в надвинутой кепке. — Но… Понимаете, какая беда... это для моего бедного, смертельно больного младшего брата, — она мягко, с пронзительной, почти материнской, трагической нежностью похлопала обалдевшего от такого поворота сюжета Годжо по напряженному плечу, затянутому в дешевый серый хлопок.

Она сделала гениальную, выверенную до миллисекунды паузу, позволив повиснуть в воздухе тяжелой, театральной, звенящей тишине, и слегка, покорно склонила голову перед ударами судьбы. Её голос зазвучал так проникновенно и печально, что где-то в солнечном Голливуде прямо сейчас горько заплакал от зависти весь комитет по вручению премии «Оскар».

— У него диагностирована редчайшая, неизлечимая генетическая аномалия. Тяжелая, прогрессирующая форма фотофобии, — Авитааль красноречиво, с болью указала на идиотские розовые очки-звездочки, которые теперь казались не признаком дурновкусия, а необходимым медицинским оборудованием. — Плюс острая агорафобия и критическая, несовместимая с жизнью непереносимость окружающей действительности. Мой бедный мальчик не выходил из дома… месяцами. Светила медицины лишь беспомощно разводят руками. Эти блинчики с клубникой — буквально единственное, что удерживает его хрупкую, изломанную, угасающую душу в этом жестоком, несправедливом мире. Это его последнее, предсмертное желание перед…

Она намеренно не договорила, лишь судорожно, громко сглотнула, виртуозно имитируя подступающий к горлу ком непролитых слез.

Сатору под белой маской поперхнулся спертым воздухом. Он резко наклонился к самому её уху, и его горячий, яростный шепот обжег её шею, с трудом прорываясь сквозь фоновый шум кондитерской:

— Ты меня сейчас заживо хоронишь, Крашеный?! — прошипел Годжо, балансируя на тонкой грани между убийством и истерикой. — Сначала моя гетеросексуальность подверглась надругательству, а теперь ты без моего согласия выписываешь мне путевку в хоспис?! Я Сильнейший, а не сопливый больной!

— Кашляй, убогий, или прямо сейчас останешься без клубники и пойдешь жрать сушеную матчу, — не разжимая губ, с железной, стальной непреклонностью процедила Авитааль, продолжая скорбно, полными невидимых слез глазами смотреть на кассира сквозь темные стекла.

Инстинкт выживания Годжо Сатору, когда дело касалось эксклюзивных, лимитированных сладостей, работал безупречно и безотказно. Мгновенно осознав, что на кону стоят все пять заветных порций, Сильнейший в ту же секунду подавил бунт своего оскорбленного эго.

Он ссутулился еще сильнее, почти сложившись пополам, бессильно повис на стеклянной стойке и издал такой надрывный, булькающий, влажный, чахоточный кашель, что очередь позади них инстинктивно, в едином порыве отшатнулась на два шага назад. Люди испугались подхватить новую, неизвестную токийскую чуму. Для пущего, драматического эффекта Сатору жалобно шмыгнул носом и потер розовую, дешевую стразинку на очках трясущимся, слабым пальцем умирающего.

Кассир, у которого на пластиковом бейджике значилось «Акира», побледнел как полотно. В его уставших глазах вспыхнуло неподдельное, глубокое, искреннее человеческое сочувствие к чужому горю. Он бросил затравленный, молящий взгляд на очередь. Очередь, состоящая из впечатлительных школьниц и студенток, ответила ему гробовым, почтительным молчанием. Никто в здравом уме и твердой памяти не хотел отбирать последние блинчики у умирающего, кашляющего кровью фрика в сером мешке.

— Я… я всё понял, господин, — сдавленно, дрожащим от эмоций голосом пробормотал продавец, суетливо, дрожащими руками пробивая чек. — Все пять. Конечно. Забирайте всё. Для вашего бедного брата. Здоровья ему. Пусть держится изо всех сил. Мы будем за него молиться.

— Вы святой человек, Акира-сан. Боги вас не забудут, — Авитааль медленно, с достоинством благодарно кивнула, расплачиваясь хрустящей десятитысячной купюрой, извлеченной из пухлого кошелька самого Годжо.

Как только пять заветных, пухлых, источающих божественный аромат ванили и свежей выпечки бумажных свертков перекочевали в их руки, Авитааль крепко, по-хозяйски взяла «больного брата» под локоть. И оперативно, пока у растроганной толпы не проснулось критическое мышление или кто-нибудь не предложил вызвать скорую помощь, быстро вывела его из кондитерской.

Они быстрым шагом свернули в первый же узкий, темный и тихий переулок между цветастыми, шумными магазинами Харадзюку, где гул толпы мгновенно стихал, уступая место монотонному гудению старых кондиционеров и запаху сырости.

Как только они оказались вне зоны видимости жалостливой общественности, Сатору в ту же секунду чудесным образом исцелился от всех своих неизлечимых генетических аномалий. Он выпрямился во весь свой пугающий, двухметровый рост, резким движением сорвал с потного лица ненавистную медицинскую маску и жадно, с первобытным, диким восторгом впился ровными зубами в первый блинчик.

— М-м-м! Божественно! Идеальный баланс заварного крема и легкой кислинки клубники! — простонал он с набитым ртом, блаженно прикрыв глаза от гастрономического удовольствия. — Сато, ты просто непризнанный гений криминала. Тебе нужно бросать магию и срочно идти преподавать на курсах по мошенничеству. Ты бы озолотился!

Авитааль молча стояла, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к прохладной, шершавой кирпичной стене. Она с легким презрением наблюдала, как Сильнейший маг современности аннигилирует углеводы со скоростью промышленного шредера.

Сатору покончил с первым блинчиком за рекордные сорок секунд, тщательно облизнул длинные пальцы, собирая остатки крема, и нетерпеливо потянулся в пакет за вторым. Но внезапно его рука замерла прямо над шуршащей бумагой. Шестерёнки в его гениальной голове, получив ударную, лошадиную дозу чистой глюкозы, снова начали со скрипом вращаться.

Он медленно повернулся к Авитааль. Розовые звезды на его носу окончательно съехали набекрень, придавая ему вид озадаченного, немного слабоумного фламинго.

— Слушай-ка, актер погорелого театра драмы и комедии, — Годжо прищурил свои невероятные глаза, и в его голосе прорезались нотки подозрительного, почти холодного академического интереса. — Я тут подумал на сытый желудок. Амнезия амнезией, память может стереться, но есть вещи, которые подделать или забыть просто невозможно физически. Базовая мышечная память, например.

— К чему ты клонишь, Сатору? У тебя от резкого переизбытка сахара в крови начались спонтанные философские диспуты с самим собой? — лениво и безучастно отозвалась Авитааль, не меняя позы.

— К тому, что произошло там, в очереди, с теми глупыми девчонками, — Годжо сделал уверенный шаг ближе, нагло вторгаясь в её личное пространство и нависая сверху. — Тот жест. Когда ты так уверенно притянул меня к себе за талию. Это было… пугающе натурально. Уверенно. Так, словно ты делал это движение тысячу раз в своей жизни. Ты положил руку мне на бок с такой отработанной собственнической хваткой, что даже я на одну жалкую секунду поверил, что мы с тобой только что взяли совместную ипотеку под низкий процент и завели золотистого ретривера по имени Чиз. Откуда такие специфические навыки, Сато-кун? А ну признавайся, у тебя до потери памяти на Тайване остался тайный гарем из разбитых девичьих сердец?

Авитааль медленно, с тяжелым, полным вселенской усталости вздохом человека, которому каждый день приходится с нуля объяснять прописную азбуку упрямому доктору наук, поднесла два пальца к переносице. Она чуть приспустила черные очки Сатору.

Поверх дорогой темной оправы на Годжо в упор уставились льдистые, холодные, немигающие глаза хищника, обведенные алой, болезненной каймой лопнувших капилляров. В этом тяжелом взгляде было столько концентрированного, убийственного скепсиса, что им можно было мгновенно замораживать кипящую воду. Закатывание глаз вышло поистине эпическим, достойным отдельной награды — казалось, зрачки совершили полный оборот вокруг своей оси, заглянув в черепную коробку.

— Оставь меня, пожалуйста, вне своих бурных пубертатных фантазий, Сатору, — сухим, безжизненным, лишенным малейших эмоций тоном произнесла она, возвращая очки на законное место. — Никакой тайны, никаких мифических гаремов, и уж тем более никакой сопливой романтики. Всё гениальное простое.

— Что? — искренне не понял Годжо, хлопнув накрашенными тушью ресницами, словно ребенок, которому не объяснили фокус.

— Мы с тобой абсолютно одинакового роста. Метр девяносто, если быть точным. У нас с тобой абсолютно идентичная, долговязая, специфическая комплекция, — Авитааль брезгливо ткнула пальцем в сторону его талии, затянутой в дешевый серый хлопок. — Положить руку тебе на бок в той ситуации — это было всё равно что положить руку на собственный бок. Ничего сложного, Сатору. Просто ты — это физически я, только с худшей, вычурной укладкой, абсолютно невыносимым, взбалмошным характером ребенка и перманентным, не поддающимся лечению словесным недержанием.

Годжо застыл с приоткрытым ртом, судорожно переваривая эту железную, бездушную, лишенную всякого пиетета и романтики логику. Его длинная рука, всё еще тянущаяся в пакет за вторым блинчиком, бессильно, как плеть, опустилась вдоль тела.

— Ты… ты только что сравнил меня, Годжо Сатору, с самим собой, но при этом назвал меня худшей версией?! Меня?!

— Ешь свой заслуженный блинчик, Сатору, пока он не остыл, — философски и примирительно посоветовала Авитааль, отталкиваясь от кирпичной стены и неспешно направляясь к выходу из переулка, навстречу солнцу. — Врачи говорят, что быстрый сахар отлично успокаивает расшатанные нервы. А они тебе сегодня еще понадобятся, когда ты будешь чинить мою дверь.

***

Возвращение в Токийский столичный техникум магии в ту субботу прошло на удивление гладко. Барьер Тенгена привычно мазнул по чувствительным рецепторам Авитааль статическим, чуть покалывающим электричеством, но сквозь плотные, темные линзы позаимствованных (или, вернее сказать, нагло реквизированных) очков Сатору это ощущение донеслось лишь слабым, отдаленным эхом. Мир, наконец-то, обрел приемлемую громкость и комфортную, приглушенную яркость.

Идиллия была близка к абсолюту.

Сразу по прибытии в общежитие Годжо, сжимая в одной руке пакет с вожделенными лимитированными блинчиками, был безжалостно, пинком отправлен в каморку завхоза за инструментами. Авитааль же, не снимая темных очков, в которых она чувствовала себя как в персональном, пуленепробиваемом танке, приготовилась наслаждаться зрелищем. Лежать и спать, как она планировала изначально, резко расхотелось — пропускать такой исторический момент было бы преступлением против собственного чувства прекрасного.

Спустя пятнадцать минут коридор третьего этажа огласился тяжелым вздохом и звоном металла.

Годжо Сатору явился на место преступления. На нем всё еще висел тот самый безразмерный, депрессивный серый балахон, а на носу, словно издевательство над концепцией стиля как таковой, гордо сверкали кислотно-розовые звезды со стразами. В руках он с брезгливостью потомственного аристократа, которому подсунули дохлую крысу, сжимал видавший виды желтый пластиковый ящик с инструментами.

— Я всё ещё считаю, что это нарушение Женевской конвенции о правах Сильнейших, — мрачно возвестил он, со звоном швырнув ящик на пол рядом с выбитой дверью. — Мои руки предназначены для того, чтобы сносить здания, складывать печати и, возможно, снимать сливки с десертов. А не для того, чтобы крутить ржавые шурупы!

— Твои руки созданы для того, чтобы нести ответственность за последствия работы твоих же ног, Сатору, — невозмутимо парировала Авитааль.

Она не стала присаживаться. Вооружившись кружкой свежезаваренного чая, она встала прямо над душой Сильнейшего, скрестив руки на груди и приняв классическую, каноничную позу прораба на советской стройке, которому недоплатили премию.

Годжо театрально закатил глаза, видимые даже сквозь розовый пластик, опустился на корточки и с тяжелым вздохом открыл ящик.

И вот тут началось самое интересное.

В мире магов существовал один неоспоримый, раздражающий факт, о котором знал каждый, кто хоть раз имел дело с наследником клана Годжо. Сатору был раздражающе, патологически, феноменально талантлив. Во всем. За что бы он ни брался — от боевых искусств до оригами — он достигал совершенства. Эта абсолютная одаренность была причиной, по которой у него никогда не было нормальных хобби.

Ему было банально скучно.

Поэтому сейчас, вооружившись обычным, совершенно немагическим молотком и крестовой отверткой, Годжо Сатору демонстрировал чудеса столярного искусства.

Он не ковырялся. Он не срывал резьбу. Его длинные, изящные пальцы с хирургической точностью подхватили новые петли, выданные обалдевшим завхозом. Пара выверенных, быстрых ударов молотком, чтобы забить деревянные чопики в разбитые отверстия в косяке — и ни один удар не прошел мимо. Отвертка в его руках вращалась с пугающей скоростью роторного двигателя.

— Чуть левее, — монотонно, с садистским удовольствием скомандовала Авитааль, делая глоток чая. — У тебя завал по горизонтали на два миллиметра. СНиПы нарушаем, работник? Я не приму такую халтуру. Дверь будет скрипеть и нарушать мою тонкую душевную организацию.

— Никакого завала нет! У меня идеальный глазомер! — возмущенно огрызнулся Годжо, не оборачиваясь, но послушно подгоняя петлю на микроскопическую долю миллиметра. Он сдул упавшую на лицо белую прядь. — Слушай, Сато, сними уже мои очки. У меня от этих розовых пластиковых уродцев уже начинается мигрень и расфокусировка зрения! Я чувствую себя так, словно смотрю на мир через дешевый леденец! Мы вернулись в общагу, тут тихо. Отдавай.

— И не подумаю, — Авитааль комфортно прислонилась плечом к стене, глядя на него сквозь непроницаемо-черные, дорогие стекла, за которыми её глаза довольно сощурились. — Я утром ясно очертил временные рамки. Твои очки пробудут со мной до тех пор, пока ко мне не вернется память.

— Да это же значит «навсегда»! — взвыл Сатору, яростно вкручивая очередной саморез с такой скоростью, что от трения запахло паленым деревом. — У тебя же ретроградная амнезия! Все говорят, она может вообще никогда не пройти!

— Вот видишь. Смирение — это первый шаг к просветлению, Сатору, — философски заметила она. — К тому же, ты сам вчера в электричке имел неосторожность заявить: «Знаешь, тебе идут мои очки. Можешь оставить пока себе». Я всего лишь поймал Сильнейшего на слове. Договор есть договор.

— Я сказал, что арендная плата будет грабительской! — Годжо ткнул в её сторону отверткой, словно шпагой. — Я выставлю тебе такой счет, что ты будешь расплачиваться своими почками! И почками своих будущих внуков!

— Запиши это в тетрадочку своих несбыточных фантазий, сразу после главы «Моя гетеросексуальность пострадала в Харадзюку», — Авитааль отпила еще чая. — Крути ровнее. Ты отвлекся, нижняя петля сейчас пойдет вкривь.

Сатору проскрежетал зубами что-то неразборчивое, но невероятно экспрессивное, и с остервенением вернулся к косяку. Несмотря на его явное нежелание заниматься физическим трудом, дверь, подгоняемая его феноменальной координацией, медленно, но верно возвращалась на свое законное место, вставая в пазы идеально ровно.

Запаска, высунувший любопытный нос из-под кровати, с интересом наблюдал за тем, как большое белое существо, которое обычно пахнет сахаром и опасностью, сейчас потеет и стучит молотком, подчиняясь приказам его хозяйки.

Именно в этот момент напряженной столярной работы, когда Годжо, зажав пару запасных саморезов в зубах, насаживал тяжелое деревянное полотно двери на петли, на лестничной клетке раздались тяжелые, размеренные шаги.

Яга Масамичи возвращался из Киото.

Он был измотан. Многочасовые споры с консервативными старейшинами, духота в поездах и хронический недосып сделали его лицо похожим на гранитный утес, по которому только что прошлась песчаная буря. Он мечтал только об одном: дойти до своего кабинета, заварить крепкий чай, сесть в кресло и в тишине сшить пару проклятых плюшевых медведей, чтобы успокоить нервы.

Он поднялся на третий этаж, свернул в коридор общежития и... замер.

Его мозг, привыкший к самым нестандартным магическим аномалиям, на секунду отказался обрабатывать визуальную информацию, поступающую с сетчатки.

Посреди коридора, у выбитой — снова — двери в комнату третьекурсников, на корточках сидел парень. На парне был надет растянутый, выцветший серый мешок, отдаленно напоминающий толстовку. На голове парня красовалась нахлобученная по самые брови бейсболка. А на носу... На носу этого существа вызывающе, агрессивно сверкали в свете коридорных ламп гигантские розовые пластиковые звезды со стразами.

И это существо, вооружившись молотком и крестовой отверткой, с ювелирной точностью и сосредоточенным сопением врезало дверные петли.

А над существом, скрестив руки на груди и держа кружку с чаем, возвышался «Сато Такаши». На лице которого, в свою очередь, идеально и невозмутимо сидели фирменные, дорогие, сделанные на заказ темные очки Годжо Сатору.

— ...Чуть меньше усилия на нижний саморез, ты сейчас сорвешь шляпку, — менторским тоном вещал «Сато», постукивая пальцем по кружке.

— Я не сорву шляпку! Я чувствую сопротивление материала на атомарном уровне, заткнись и не мешай мастеру! — огрызнулось существо в розовых звездах голосом, который Яга Масамичи, к своему глубочайшему ужасу, узнал бы из тысячи.

Яга моргнул. Снял свои собственные солнцезащитные очки. Протер глаза тяжелой, мозолистой ладонью. Надел очки обратно.

Галлюцинация не исчезла.

Только что он увидел, как наследник одного из Трех Великих Кланов, носитель Бесконечности и Шести Глаз, надежда всего магического мира, в костюме спившегося городского сумасшедшего занимается мелким бытовым ремонтом под чутким руководством амнезийного студента.

— Что... — голос Яги, обычно рокочущий и властный, сейчас прозвучал хрипло и жалко, словно он забыл, как разговаривать. — Какого черта здесь происходит?

Годжо вздрогнул, выронив саморез изо рта, и резко повернул голову. Розовые стразы на его лице радостно и издевательски блеснули в сторону директора.

— Опа, сенсей! Вернулись! — Сатору, ничуть не смутившись своего абсурдного вида, радостно помахал ему отверткой. — Ну как там поездочка к киотским маразматикам? Ещё не рассыпались в пыль от старости?

Авитааль неспешно повернулась к Яге, слегка приподняв чашку в приветственном жесте. За темными стеклами её лица не было видно, но вся её фигура излучала абсолютное, железобетонное спокойствие.

— Добрый день, сенсей, — вежливо произнесла она. — Мы тут проводим практические занятия по трудовому воспитанию и управлению гневом. Как видите, Годжо-кун демонстрирует блестящие задатки в столярном деле. Возможно, мы нашли его истинное призвание.

Яга перевел взгляд с Авитааль на Годжо, затем на разбитый дверной косяк, затем снова на Годжо в розовых очках. Его массивная челюсть медленно сжалась. Жила на его шее начала угрожающе пульсировать.

— Сатору, — угрожающе, почти ласково произнес Яга. В этом тоне было больше опасности, чем в рычании проклятия особого ранга. — Почему на тебе надет этот... мешок? И почему ты выглядишь как аниматор с дешевого детского утренника? И самое главное... — он ткнул пальцем в лицо Авитааль. — Почему Сато носит твои очки, за которые ты в прошлом месяце чуть не оторвал голову курьеру, когда он задержал доставку на полчаса?!

Сатору сглотнул. Он медленно поднялся с корточек, отряхивая серые коленки.

— Ну! — Годжо нервно дернулся, но тут же попытался врубить обаяние, что в розовых детских очках выглядело как минимум странно. — Это вообще не моя идея! У нас тут... полевые испытания. Практика по скрытности! Пытаемся понять, как затеряться среди обычных серых масс и не отсвечивать своей гениальностью. Эксперимент, прикиньте!

— Он проспорил, — безжалостно, перебив его на полуслове, сдала его Авитааль, делая глоток чая. — Сегодня утром он имел неосторожность попытаться продемонстрировать мне свое превосходство, споткнулся об собственное эго, не рассчитал силу и вынес дверь вместе с петлями лбом. В качестве воспитательной меры я заставил его чинить её вручную.

— А очки?! — Яга указал на лицо Авитааль, всё еще отказываясь верить в реальность происходящего.

— А очки — это контрибуция, — Авитааль поправила темную оправу на переносице с таким видом, словно носила их всю жизнь. — И моральная компенсация за моральный ущерб, нанесенный моей нервной системе в процессе общения с ним. Годжо-кун сам сказал, что я могу оставить их себе. Не так ли, Сатору?

Годжо из-под белой медицинской маски (которую он так и не снял) издал звук, похожий на сдавленный писк раненой чайки. Он посмотрел на Ягу, ища поддержки, но встретил лишь взгляд, полный глубочайшего, экзистенциального разочарования.

Яга Масамичи постоял в тишине еще секунд десять. Он глубоко вдохнул. Медленно, шумно выдохнул, массируя пальцами переносицу. В его глазах читалась мольба о том, чтобы это был просто дурной сон после тяжелой дороги.

— Знаете что? — наконец произнес Яга, разворачиваясь на пятках. — Я ничего не видел. Меня здесь не было. Я всё еще в Киото. Сатору, если до вечера дверь не будет стоять идеально ровно, ты будешь чинить всю мебель на этаже первокурсников. До конца семестра. Руками.

— Но сенсей! — возмутился Годжо ему вслед. — Я же Сильнейший! Это унизительно!

— Сильнейший столяр, Годжо! — рявкнул Яга, не оборачиваясь, и его тяжелые шаги затихли на лестнице.

В коридоре повисла тишина.

Авитааль невозмутимо допила чай и посмотрела на остолбеневшего Сатору сквозь его же собственные, безумно дорогие черные линзы.

— Ну что, Сильнейший столяр, — в её голосе зазвучала откровенная насмешка. — Перекур окончен. Бери отвертку. У тебя еще верхняя петля не затянута, а Яга-сенсей слов на ветер не бросает.

Сатору Годжо, человек, способный стереть с лица земли небольшую армию одним взмахом руки, обреченно застонал. Он поправил съехавшие розовые стразы на носу, взял крестовую отвертку и покорно, как раб на галерах, снова опустился на корточки перед дверью.

— Я тебя ненавижу, Сато, — буркнул он, яростно вкручивая шуруп. — Ты худшее, что случалось с моей репутацией со времен моего рождения.

— Взаимно, Сатору, — милостиво отозвалась Авитааль, с удовольствием глядя, как идеально ровно, с филигранной точностью гения, садится на место деревянное полотно. — Крути давай, солнце. Мне еще нужно успеть поспать. У меня, знаешь ли, законный выходной.

Paciscor: EXTRA

Дверь закрылась с идеальным, глухим и сытым щелчком, который бывает только у дорогостоящих сейфов или у дверей, починенных Сильнейшим в розовым стразах.

За дверью послышалось приглушенное, яростное бормотание Сатору, которому всё таки отдали таки его лацкан (но не очки), в котором отчетливо угадывались слова «деспот», «эксплуатация детского труда» и обещания страшных кар, после чего его тяжелые шаги стихли в конце коридора.

Авитааль осталась одна.

Она медленно выдохнула, откинулась на жесткий матрас и сложила руки на груди. Темные стекла очков Годжо работали безотказно, создавая иллюзию абсолютного, благословенного вакуума. Никакого фонового гула чужих эмоций, никакой пульсации проклятой энергии от стен древнего общежития. Только тишина, прерываемая мерным, сытым сопением объевшегося Запаски под кроватью.

Идеальные условия для того, чтобы провалиться в обещанный сорокавосьмичасовой анабиоз.

Авитааль закрыла глаза под очками.

Минута. Две. Десять.

Она открыла глаза и уставилась в потолок.

Сна не было. Ни в одном глазу.

Её драконья сущность из-за утренней ментальной дуэли с Сатору, категорически отказывалась переходить в спящий режим. Мозг работал на запредельных оборотах, анализируя, просчитывая, выстраивая схемы.

Тело хотело покоя, но сознание гудело, как растревоженный улей.

— Великолепно, — вслух констатировала она, сбрасывая ноги с кровати. — У меня бессонница. Замечательно. Что дальше? Ипотека? Кризис среднего возраста? Зависимость от телевизионных шоу?

Она потянулась, слушая, как хрустят позвонки.

Спать не хотелось. Значит, нужно было занять мозг чем-то настолько нудным, чтобы он отключился от скуки.

Её взгляд сквозь темные линзы упал на письменный стол, где всё ещё возвышалась стопка книг, а рядом с ними — несколько тонких брошюр в неприметных обложках.

Те самые, которые она прихватила из библиотеки в день своего первого посещения. «1000 и 1 способ изгнать духа и не умереть» и прочий литературный мусор, среди которого, однако, затесалась пара действительно стоящих вещей.

Авитааль пододвинула стул — тот самый, на котором совсем недавно страдал Годжо в процессе нанесения макияжа — и села за стол. Она чуть сдвинула очки Сатору на кончик носа, чтобы лучше видеть текст в полумраке комнаты, но не снимать их полностью, оставляя защиту активной.

Она проигнорировала пыльные академические фолианты Яги и потянула к себе тонкую книгу из библиотечной стопки: «Анализ и классификация врожденных Проклятых Техник. Том III».

Сато Такаши, чью личность она так удачно позаимствовала, был загадкой даже для неё самой, несмотря на имеющуюся информацию из его личных записей и родителей. Его дневники пестрели шифрами, книжные полки — оккультной литературой, а косметичка — профессиональным гримом. Но ни в одной из записей, ни в одном отчете Яги или брошенной вскользь фразе родителей не упоминалась его Проклятая Техника.

Был ли он просто талантливым барьеристом, чье мастерство заменяло врожденный дар? Или его техника была настолько специфической, что он предпочитал её скрывать? А может, Яга просто не успел или не захотел ей о ней рассказать, проверяя «амнезиака» на вшивость?

Авитааль лениво листала страницы. Текст изобиловал сложными схемами и терминами, описывающими механизмы работы проклятой энергии. «Наследственные техники», «Техники барьеров», «Техники манипуляции пространством» (привет, Сатору)...

Всё это было занятно с точки зрения теории, но для её текущего положения — абсолютно бесполезно. Её собственные каналы, забитые энергией этого мира, едва справлялись с базовыми выбросами, отзываясь болью на каждое усилие.

Она перевернула страницу и замерла.

Её взгляд зацепился за заголовок, выделенный жирным шрифтом в самом низу страницы, в разделе редчайших аномалий:

«Обратная Проклятая Техника (ОПТ): Природа Позитивной Энергии».

Авитааль чуть поправила очки, вчитываясь в текст уже не по диагонали, а впитывая каждое слово.

«Проклятая энергия по своей природе негативна. Она способна разрушать, усиливать физические характеристики и питать проклятые техники, но она не способна созидать или исцелять. Для регенерации живой плоти необходима позитивная энергия...»

Авитааль нахмурилась. Позитивная энергия? В этом мире, сотканном из страха и боли, существует нечто созидательное?

Она быстро пробежала глазами следующий абзац, где автор, судя по стилю, пытался объяснить сложную метафизику языком школьной математики.

«...Поскольку человеческий организм не способен генерировать позитивную энергию напрямую, маги используют процесс, известный как Обратная Проклятая Техника. Принцип её действия строится на умножении: негативная проклятая энергия умножается на негативную проклятую энергию. Как в базовой математике, минус, умноженный на минус, дает плюс (- х - = +). В результате этого сложнейшего внутреннего процесса возникает Позитивная Энергия — субстанция, способная восстанавливать ткани, исцелять раны и нейтрализовать яды».

В комнате было слышно только тиканье дешевых настенных часов и дыхание тануки.

Она медленно, очень медленно перечитала абзац. И еще раз.

В её гениальном, древнем мозгу, привыкшем оперировать потоками магии, выстраивающими континенты, две разрозненные детали только что с оглушительным лязгом встали на свои места.

— Минус на минус... дает плюс, — прошептала она, и её голос в тишине комнаты прозвучал хрипло.

Она ненавидел Проклятую Энергию.

Она давилась ею.

Но если взять её и столкнуть саму с собой...

Если заставить два встречных потока негатива аннигилировать друг друга в горниле собственных каналов...

На выходе получится чистая, светлая, созидательная сила.

Позитивная Энергия.

Жизненная сила.

Эфир.

Мана.

То самое «топливо», на котором работал её драконий организм до того, как его запихнули в этот искаженный мир!

Авитааль резко подалась вперед, опираясь локтями о стол. Глаза за темными линзами расширились.

Вот он.

Ключ.

Ей не нужно было учиться «жрать местную дрянь» и переваривать её. Ей не нужно было годами терпеть боль в забитых каналах, выдавая крохи силы и притворяясь калекой. Ей нужно было просто научиться очищать эту энергию внутри себя, превращая яд в лекарство, а сырую нефть — в высокооктановое авиационное топливо. Если она освоит этот фокус — умножение минуса на минус — она получит доступ к энергии, которая будет полностью совместима с её истинной природой.

Она снова вернет себе свою чудовищную, разрушительную, божественную мощь. Не суррогат.

Истину.

Авитааль жадно впилась глазами в следующий абзац.

«...Однако процесс умножения энергий требует феноменального, почти невозможного для человеческого разума уровня контроля. ОПТ — это редчайший дар. На момент написания данного труда во всем магическом сообществе Японии насчитываются единицы магов, способных применять Обратную Технику для исцеления собственных ран. Способность же проецировать Позитивную Энергию вовне, исцеляя других людей, является уникальной аномалией, граничащей с чудом...»

Книга глухо стукнулась о столешницу, когда Авитааль откинулась на спинку стула.

— Единицы, способные исцелять себя... — она усмехнулась, и в этой усмешке было больше хищного оскала, чем радости. — И аномалия, способная исцелять других.

В её памяти мгновенно, кристально четко всплыло лицо.

Короткие каштановые волосы. Темные круги под глазами. Запах ментоловых сигарет и антисептика. Меланхоличный взгляд и рука, окутанная мягким, теплым, абсолютно чистым свечением, которое вчера затянуло рваную рану на плече её за считанные секунды.

Свечение, от которого драконья суть Авитааль инстинктивно отшатнулась, не распознав в нём привычной угрозы.

Иэйри Сёко.

Второкурсница. Штатный медик колледжа. Единственная причина, почему половина студентов еще не в могиле.

Та самая «уникальная аномалия, граничащая с чудом».

— Бинго, — тихо произнесла Авитааль.

Ей не нужны были старые пыльные трактаты, написанные теоретиками, которые сами не могли сложить два и два в магическом эквиваленте. Ей не нужны были уроки Яги по грубой формовке барьеров.

Ей нужна была Сёко.

Не как врач.

И не как собутыльник, с которым можно разделить контрабандный спирт в лазарете.

Сёко нужна была ей как наглядное пособие. Как живой, функционирующий реактор по переработке грязи в чистый свет.

Если Авитааль поймет, как именно Сёко это делает — как она направляет потоки, где находится точка соприкосновения двух негативных зарядов, каков вкус и алгоритм этого умножения, — она сможет воспроизвести это сама. Драконий интеллект и абсолютный контроль над собственным телом позволят ей скопировать механизм.

Но как подобраться к ней достаточно близко в момент применения техники, не вызывая подозрений? Травмироваться каждый день на тренировках с Ягой — вариант, конечно, рабочий, но слишком болезненный для её эго и подозрительный.

Авитааль побарабанила пальцами по столу, размышляя. Её взгляд скользнул по строкам учебника, выхватывая отдельные слова: «анатомия», «ткани», «регенерация».

И тут её осенило. Элегантное, почти поэтичное в своей мрачности решение.

Чем занимается Сёко, когда не лечит? Она проводит время в морге.

Вскрывает проклятых, изучает мутации, копается в останках тех, кому не повезло.

Анатомическое препарирование.

Драконья сущность внутри Авитааль одобрительно и плотоядно уркнула.

Анатомия, изучение строения тел, препарирование — всё это было ей не просто знакомо. Ей это нравилось. С холодным, отстраненным любопытством исследователя она веками изучала слабые места своих врагов, разбирая их физиологию по косточкам, в буквальном смысле этого слова. Знание анатомии — залог быстрого и эффективного убийства. А для маскировки — идеальное, хоть и немного жутковатое, хобби.

— Идеально, — пробормотала Авитааль, и её губы растянулись в довольной, хищной улыбке, которую надежно скрыли стекла очков Годжо. — Я стану помогать в морге. Разделю скуку.

Студент ищет себе новое применение. Это логично. Это не вызовет вопросов у Яги — наоборот, он, скорее всего, обрадуется, что «инвалид» нашел себе тихое занятие, без попыток довести кого-либо до инсульта (для этого хватает и Годжо с Гето).

А для самой Авитааль это джекпот. Она получит неограниченный, легальный доступ в святая святых Сёко. Она будет присутствовать при вскрытиях, наблюдать за её работой, за тем, как она использует Позитивную Энергию для анализа поврежденных тканей или нейтрализации остаточных ядов проклятий. Она будет видеть процесс изнутри, с расстояния вытянутой руки, не вызывая при этом ни малейших подозрений.

— Доктор Иэйри, готовьте скальпели, — Авитааль медленно сняла очки Сатору, положив их на раскрытую страницу книги. Яркий дневной свет резанул по глазам, но она лишь сощурилась, глядя в окно на залитый солнцем двор техникума. — У тебя появится очень мотивированный, исключительно въедливый и крайне специфический семпай по несчастью.

Сон окончательно ушел, оставив после себя холодную, расчетливую ясность. У неё появилась Цель. Осязаемая, конкретная и жизненно необходимая. И путь к её достижению обещал быть весьма увлекательным.

— Ладно, Запаска. План меняется. Анабиоз отменяется. Мы переходим в режим активной социализации с трупами, — она пнула ножку кровати, вызывая из-под неё недовольное ворчание тануки. — Раз мы не спим, пошли грабить кухню общежития. Я чувствую, что для великих свершений мне критически не хватает кофеина.

В этот момент, словно в ответ на её слова, телефон-раскладушка, лежащий на тумбочке, коротко завибрировал, оповещая о новом сообщении.

Авитааль взяла аппарат, открыла крышку. Сообщение было с незнакомого номера.

«Привет от Клуба Любителей Правды! Семпай, Нанами сказал, что вы проспали весь день! Мы нашли потрясающую старую кондитерскую в двух станциях отсюда! Тут нет Годжо-сана и нет очередей. Приезжайте! P.S. Я купил вам эклер. Ю. Хайбара»

А следом, через секунду, пришло второе сообщение, с того же номера, но явно написанное другой рукой:

«Он не отстанет. Пожалуйста, приезжайте, Сато-сан, или он заставит меня съесть этот эклер, а мой лимит сахара на эту неделю был исчерпан еще вчера, просто от наблюдения за Сатору. Н. Кенто»

Авитааль смотрела на экран. Уголки её губ, спрятанных за высоким воротником толстовки, чуть дрогнули в подобии улыбки. Вчерашний день и правда выдался насыщенным, и перспектива спокойно посидеть в тихой кондитерской с адекватными первокурсниками, вдали от розовых очков и гиперактивного белобрысого нечто, казалась сейчас манной небесной.

Она быстро набрала ответ:

«Выдвигаюсь. Держи оборону, Кенто, эклер не сдавать. Буду через пол часа»

Телефон тихо пискнул, подтверждая отправку сообщения. Авитааль сунула раскладушку в бездонный карман толстовки, с неподдельным сожалением посмотрела на так и не состоявшуюся кровать для анабиоза и снова водрузила на нос спасительные черные очки Годжо.

— Извини, Запаска, — бросила она тануки, который уже успел перевернуться на спину и пускал слюни во сне, раскинув лапы. — Планы изменились. Спасательная операция. Один блондин в беде, и на этот раз не тот, которого хочется придушить голыми руками.

***

Две станции на электричке пролетели незаметно. В отличие от вчерашнего пятничного неонового угара, субботний сумеречный Токио казался почти сонным и терпимым.

Кондитерская, о которой писал Хайбара, оказалась крошечным заведением, спрятавшимся на углу узкой, тихой улочки. Никаких кричащих вывесок, никаких толп визжащих школьниц с телефонами наперевес. Только выцветшая деревянная вывеска, мелодичный звон дверного колокольчика и густой, успокаивающий рецепторы запах свежесваренного кофе, корицы и ванили.

Она заметила их сразу.

Хайбара Ю сидел за угловым столиком, сияя, как начищенная монета, и с энтузиазмом рассказывал что-то, активно жестикулируя. Напротив него, с идеально прямой спиной и выражением лица человека, который мысленно подсчитывает налоги до конца своей жизни и осознает их неизбежность, сидел Нанами Кенто. Перед Нанами стояла чашка черного кофе, к которой он, судя по всему, даже не притронулся, а между ними на тарелочке покоился тот самый эклер, ставший причиной локального дипломатического кризиса.

— Я пришел, увидел и готов спасать, — произнесла Авитааль, бесшумно подходя к столику и отодвигая стул.

Нанами поднял на неё взгляд, и в его глазах за стеклами очков промелькнуло нечто, очень похожее на искреннюю религиозную благодарность.

— Сато-сан. Вы — оазис благоразумия в этой пустыне неиссякаемой гиперактивности.

— Семпай! — радостно завопил Хайбара, едва не опрокинув вазочку с салфетками. — А мы думали, вы всё-таки впали в кому! Как ваша голова?

— Не считая белобрысых индивидуумов с утра, всё очень даже хорошо, — Авитааль вальяжно опустилась на стул и одним ловким, отработанным движением вилки перетащила эклер на свою сторону стола. — Спасибо за подгон, Ю. Кенто, можешь выдыхать, уровень сахара в твоей крови в безопасности.

Нанами почти незаметно расслабил плечи, словно с них сняли тяжелый груз.

— Я бы не пережил еще одну дозу углеводов после вчерашнего. У меня до сих пор перед глазами стоят те розовые звезды со стразами. Мне кажется, я получил легкую психологическую травму.

— Это не травма, Нанами. Это боевое крещение. Если ты пережил вид Годжо в стразах, тебе больше не страшны никакие проклятия особого уровня, — Авитааль откусила эклер. Заварной крем был в меру сладким — то, что нужно для дракона, маскирующегося под уставшего студента. — Кстати, о проклятиях и травмах. Я тут решил заняться самообразованием.

Хайбара мгновенно оживился:

— О! Нашли в библиотеке новые секретные схемы барьеров?

— Лучше, — Авитааль сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Я решил стать волонтером. Буду помогать Иэйри в её нелегкой учёбе. Знаете, обсуждать теорию, записывать результаты вскрытий, копаться во внутренностях проклятий. В общем, тянусь к медицине. Искусство врачевания зовет.

В крошечном кафе повисла звенящая тишина.

Хайбара моргнул, его лучезарная улыбка слегка померкла, сменившись выражением легкого, суеверного непонимания.

— В... морге? — переспросил он шепотом, словно боясь разбудить покойников. — Семпай, но там же... мертвецы. И жутко воняет формалином.

Нанами медленно отпил остывший кофе, не сводя с Авитааль проницательного, сканирующего взгляда.

— Сато-сан, — предельно ровно произнес он. — Большинство людей, потерявших память, пытаются найти себя в искусстве, музыке или, на худой конец, в медитации. Вы же добровольно идете в прозекторскую к Сёко-семпай, которая, при всем моем к ней безграничном уважении, имеет весьма специфическое чувство юмора и привычку курить над открытыми телами.

— Я ищу себя в первоисточниках, Кенто, — философски и непробиваемо отозвалась Авитааль, слизывая крем с губы. — К тому же, мы с Сёко отлично ладим. Почти месяц уже терпим друг друга. Мы оба циники, оба любим тишину, и, в отличие от Сатору, трупы не пытаются втянуть тебя в сомнительные авантюры на Синдзюку или заставить бегать кроссы задом наперёд. Согласись, это огромный, неоспоримый плюс.

— Аргумент про абсолютное отсутствие Сатору-сана принят безоговорочно, — серьезно кивнул Нанами с глубоким пониманием человека, познавшего жизнь. — В таком случае, желаю вам удачи в изучении... анатомии. Если вам понадобятся мощные освежители воздуха или святая вода — обращайтесь.

— Семпай, вы такой загадочный! — Хайбара снова засиял, быстро оправившись от шока. Для него любой поступок старших товарищей априори был верхом крутости. — Настоящий темный маг-исследователь!

Авитааль усмехнулась, глядя на этих двоих сквозь темные линзы очков Сильнейшего. Первокурсники были забавными. И, что самое главное, они не задавали лишних, опасных вопросов, принимая её "странности" за последствия травмы головы.

План по легальному сближению с источником Позитивной Энергии был успешно запущен, алиби закреплено, а эклер оказался действительно безупречным.

Жизнь, даже запертая в личности Сато Такаши, определенно начинала налаживаться и обретать нужный вектор.

— Ну что, молодежь, — она откинулась на спинку стула, чувствуя себя подозрительно умиротворенно. — Рассказывайте, как вы умудрились сбежать с территории без сопровождения нашего белобрысого урагана? И почему у Нанами такой вид, будто он только что обезвредил бомбу?

Нанами медленно, с достоинством человека, повидавшего слишком много дерьма для своих неполных шестнадцати лет, вздохнул. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену кондитерской, в глубины пережитого ПТСД.

— Это была не бомба, Сато-сан, — голос Кенто звучал ровно, но в нем вибрировала звенящая пустота. — Бомба — это предсказуемо. У неё есть таймер, провода и логика. Мы же имели дело с Годжо Сатору, который решил, что после успешной починки вашей двери ему необходимо срочно «починить» свою уязвленную ауру Сильнейшего.

— Он искал нас по всему общежитию! — восторженным, звенящим шепотом подхватил Хайбара, наклоняясь над столом так низко, что едва не макнул нос в остатки заварного крема. — Он бегал по коридорам в розовых звездах и кричал: «Где мои верные падаваны?! Сильнейшему скучно! Сильнейший требует продолжения банкета и поклонения!»

— И как же вы спаслись? — Авитааль с интересом подперла подбородок рукой. Темные линзы очков скрывали её искреннее, хищное веселье. — Неужели Нанами применил свою врожденную технику удушающего занудства?

— Мы применили древнюю, запретную технику выживания первого курса, — Нанами сложил руки домиком. — Технику «Тактического слияния с ландшафтом». Когда Сатору-сан ворвался в нашу рекреацию, размахивая молотком, который он так и не вернул завхозу, и требуя немедленно ехать в Сибуя петь в караоке... мы сделали единственное логичное действие.

— Мы выпали в окно! — радостно сдал их Хайбара, сияя как новенькая йена.

Авитааль поперхнулась воздухом. — Вы... что?

— Второй этаж, Сато-сан, там внизу удачно растут кусты гортензии, — невозмутимо уточнил Нанами, словно обсуждал котировки акций на бирже. — Я рассчитал траекторию падения так, чтобы минимизировать урон для форменной одежды. Как только Годжо-сан отвернулся к зеркалу, чтобы поправить свои... розовые стразы, мы синхронно шагнули в открытую створку.

— Это было как в шпионских фильмах! — Хайбара едва не подпрыгивал на стуле от переизбытка адреналина. — Мы ползли по-пластунски через розарий Яги-сенсея целых сорок метров! Нанами-кун даже заставил меня измазать лицо грязью для камуфляжа!

— Я не заставлял тебя мазать лицо грязью, Ю. Ты сам упал лицом в клумбу, потому что попытался помахать пролетающей бабочке, — сухо поправил Нанами, массируя виски. — Суть в том, что мы ползли под кустами, пока Сатору-сан высовывался из окна и орал, что мы неблагодарные дезертиры и что он лишает нас права носить его сумки. А потом мы перебежками добрались до станции. Я чувствовал себя не магом, а беглым каторжником.

Авитааль не выдержала. Глухой, раскатистый смех — настоящий, не наигранный, идущий из самой груди — вырвался наружу, заставив пару посетителей за соседними столиками испуганно обернуться.

— Вы... выпрыгнули в окно от Сильнейшего, — она вытерла выступившую слезинку из-под оправы темных очков. — Кенто, Ю... Я официально признаю вас своими любимыми кохаями. Ваша воля к жизни вызывает у меня глубочайшее уважение.

— Наше уважение к вашей воле к жизни ничуть не меньше, Сато-сан, — Нанами позволил себе слабую, почти призрачную полуулыбку. — Вы заставили его чинить дверь. Вручную. И отобрали его очки. В кулуарах техникума уже принимают ставки на то, как скоро Яга-сенсей выдаст вам медаль за укрощение строптивых, а старейшины клана Годжо закажут ваше убийство.

— Пусть становятся в очередь, — Авитааль отсалютовала ему недоеденным эклером. — Мой график на ближайшее время расписан. В понедельник я официально заступаю на должность ассистента патологоанатома. Будем надеяться, что мертвецы окажутся более приятными собеседниками, чем некоторые живые.

Хайбара передернул плечами, но всё равно улыбнулся, а Нанами лишь молча поднял свою чашку с кофе в знак солидарности.

EXTRA 1.0

Анатомия учит видеть больше, чем просто тело — она раскрывает жизнь.

Новый день начался с запаха, который невозможно было перепутать ни с чем другим во вселенной. Это был не бодрящий аромат свежесваренного кофе, не свежесть утренней росы и даже не привычный, въедливый запах старой пыли в коридорах общежития.

Это был густой, бескомпромиссный, стерильный запах формалина, смешанный с легкими нотками хлорки и застарелой, холодной крови.

Авитааль стояла перед тяжелой, обитой металлом дверью цокольного этажа медицинского блока Токийского столичного техникума магии.

На двери тускло отсвечивала табличка: «Прозекторская. Посторонним вход воспрещен. Персоналу — надевать бахилы и оставлять надежду».

Последняя часть фразы, судя по неровному почерку и красному маркеру, была дописана кем-то из местных обитателей в порыве глубокого экзистенциального отчаяния.

Она поправила на носу неизменные, спасительные черные очки Годжо, которые за выходные стали её второй кожей, глубоко вдохнула этот специфический, прохладный воздух и решительно толкнула дверь.

Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь резким, холодным светом бестеневых хирургических ламп, свисающих над тремя стальными прозекторскими столами. Помещение было просторным, выложенным белым кафелем от пола до потолка, что создавало ощущение нахождения внутри гигантского холодильника. Вдоль стен тянулись ряды металлических шкафов, стеклянных витрин с банками сомнительного содержания и бесконечные ряды хирургических инструментов, пугающе чисто отполированных.

На центральном столе, под ярким светом лампы, покоилось нечто, отдаленно напоминающее помесь гигантской сколопендры и куска сырого фарша. Это было проклятие второго ранга, недавно доставленное с очередной зачистки.

А над этим куском биомассы, склонившись с грацией скучающего патологоанатома, стояла Иэйри Сёко.

Она была одета в белоснежный медицинский халат, накинутый поверх стандартной школьной формы, на руках — плотные латексные перчатки, а в зубах, как всегда, торчала незажженная сигарета. Сёко методично, с холодным профессионализмом, погружала скальпель в вязкую, черную плоть проклятия, что-то тихо бормоча себе под нос.

— Доброе утро, Иэйри, — негромко произнесла Авитааль, закрывая за собой дверь. Голос её прозвучал в кафельной акустике морга с легким, металлическим эхом. — Я прибыл на стажировку. Где мне можно получить свой именной фартук и ведро для отходов жизнедеятельности?

Сёко замерла. Скальпель в её руке остановился в миллиметре от чего-то, подозрительно напоминающего пульсирующий черный желудочек. Она медленно выпрямилась, вынула сигарету изо рта двумя пальцами в перчатке и с искренним, глубоким недоумением уставилась на вошедшего «Сато Такаши».

Авитааль выглядела в точности так же, как и всегда: невозмутимая, бледная, затянутая в темную толстовку, с неизменными черными очками на носу и с тяжелым, пухлым блокнотом под мышкой.

— Сато? — Сёко моргнула, словно проверяя, не является ли фигура третьекурсника в дверях плодом её переутомленного воображения. — Ты заблудился? Столовая на два этажа выше и в другом крыле. Или Яга-сенсей окончательно сошел с ума и решил использовать прозекторскую как карцер для провинившихся? Если так, то где Годжо? Я с удовольствием положу его на соседний стол.

— Яга-сенсей в полном здравии, а мой внутренний компас работает безупречно, — Авитааль неспешно прошла вглубь помещения, с интересом оглядывая стеллажи. — Я пришел добровольно. Я же предупреждал вчера. Решил расширить горизонты своих познаний. Теория барьеров — это, конечно, весело увлекательно, но меня внезапно потянуло к первоисточникам. К внутреннему миру наших дорогих проклятий так сказать.

Сёко отложила скальпель на металлический лоток. Звон металла в тишине морга прозвучал особенно отчетливо. Она скрестила руки на груди, пачкая белоснежный халат темными пятнами проклятой крови, и скептически прищурилась.

— Добровольно? В морг? Сато, ты либо окончательно ударился головой о дверной косяк, который чинил Сатору, либо у тебя настолько специфическое понятие о досуге, что мне становится за тебя страшно. Нормальные люди в свой законный выходной, или в часы, свободные от заданий, ходят в кино, спят или, на худой конец, играют в приставку. Они не приходят в подвал, чтобы дышать формалином и ковыряться в гниющих кишках монстров.

— Нормальность — понятие растяжимое, Сёко, — философски заметила Авитааль, аккуратно пристраиваясь на высокий металлический табурет возле свободного стола и раскрывая свой пухлый блокнот. Она извлекла из кармана ручку и щелкнула колпачком с видом прилежного первокурсника на первой лекции. — К тому же, я считаю, что общество мертвецов в перспективе гораздо более приятно, чем общество некоторых. Они, по крайней мере, не пытаются накормить тебя перцем чили и не зовут гулять в Синдзюку, когда ты хочешь спать.

Сёко фыркнула, уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке. Аргумент про Годжо был железобетонным и не подлежал оспариванию в стенах этого заведения.

— Ладно, философ с амнезией. Допустим. Но учти: я здесь работаю. Это не кружок юных натуралистов. Тут грязно, воняет, и иногда то, что кажется мертвым, может внезапно попытаться откусить тебе лицо. У меня нет времени возиться с тобой, если ты упадешь в обморок при виде вскрытой грудной клетки или если тебя стошнит на мои записи.

— Не волнуйся, доктор. Мой желудок крепче, чем кажется, а нервная система давно атрофировалась за ненадобностью, — Авитааль поудобнее устроилась на табурете, готовясь конспектировать. — Я буду тихим и незаметным, подавать тебе инструменты, записывать твои гениальные выводы и, возможно, иногда задавать глупые вопросы. А если меня стошнит, я обещаю сделать это исключительно в специально отведенную для этого емкость, а не на твои конспекты. Договорились?

Сёко еще пару секунд изучала её лицо сквозь темные стекла очков, пытаясь найти подвох. В этом парне, который по документам был старше её на год, но при этом вел себя то как уставший от жизни старик, то как хладнокровный циник, было слишком много несостыковок. Но, с другой стороны, его присутствие действительно не раздражало. В отличие от шумного, заполняющего собой всё пространство Годжо, или вечно напряженного, правильного Гето, Сато Такаши умел молчать. И молчал он как-то... уютно.

— Договорились, Сато, — Сёко снова взяла скальпель. — Надевай халат, перчатки и маску. Они в шкафу слева. И тащи сюда свой блокнот. Если уж пришел страдать фигней, то будешь страдать ею с пользой для науки.

Авитааль послушно облачилась в медицинскую экипировку. Белый халат сидел на ней мешковато, скрывая худощавую, но жилистую фигуру, а маска закрыла нижнюю половину лица, оставив видимыми только темные очки. Выглядела она теперь как зловещий, загадочный доктор из низкобюджетного фильма ужасов.

Она пододвинула табурет ближе к операционному столу, включила диктофон на раскладушке (на всякий случай) и приготовилась внимать.

Её истинная цель, ради которой она добровольно спустилась в этот кафельный ад, находилась всего в метре от неё. Иэйри Сёко. Уникальная аномалия. Единственный человек в радиусе сотен километров, способный генерировать Позитивную Энергию.

Авитааль нужно было увидеть этот процесс. Почувствовать его вкус, понять алгоритм, расшифровать ту самую математическую формулу умножения негатива на негатив, о которой она прочитала в библиотечной брошюре.

Сёко тем временем возобновила вскрытие.

— Объект номер сорок два, — монотонно, привычным тоном патологоанатома начала диктовать она, не отрывая взгляда от препарируемой туши. — Проклятие второго ранга. Обнаружено в заброшенном складском помещении в районе Сибуя. Обезврежено студентом первого курса... Нанами Кенто, судя по характеру повреждений. Аккуратные, хирургически точные разрезы, минимизация сопутствующего ущерба. Типичный Кенто. Запиши: "Уничтожено техникой соотношения 7:3".

Авитааль быстро строчила в блокноте, её почерк — мелкий, убористый, абсолютно не похожий на пляшущие каракули настоящего Сато — ложился на бумагу ровными строками.

— Причина смерти очевидна, — Сёко раздвинула края раны на теле сколопендры, обнажая пульсирующие, черные внутренности, источающие резкий запах гнили. — Но меня интересует не это. Посмотри сюда, Сато. Видишь эти странные уплотнения вокруг главного энергетического узла?

Она указала кончиком скальпеля на бугристые, темно-фиолетовые наросты, похожие на гроздья винограда, облепившие некое подобие сердца проклятия.

Авитааль чуть наклонилась вперед, сквозь темные линзы очков внимательно изучая указанную область. Драконье зрение, даже приглушенное барьером Сатору, без труда считывало энергетическую структуру объекта. Эти наросты фонили застарелой, чужеродной маной.

— Выглядит как паразитарная инфекция, — прокомментировала она, не отрываясь от блокнота. — Или как попытка проклятия ассимилировать чужую энергию, которая оказалась слишком токсичной даже для него.

Сёко одобрительно хмыкнула, бросив на неё быстрый взгляд поверх маски.

— А ты действительно не так безнадежен, как казался на тренировках у Яги. Именно. Это следы поглощения более слабого проклятия. Эта тварь занималась каннибализмом. Но интересно другое.

Сёко отложила скальпель и сняла окровавленные перчатки, бросив их в специальный контейнер.

— Эта дрянь, — она кивнула на фиолетовые наросты, — выделяет токсин, который продолжает разрушать ткани даже после смерти носителя. Если этот токсин попадет в кровь мага во время боя... последствия будут фатальными. Он блокирует циркуляцию проклятой энергии, вызывая некроз каналов. Обычная медицина здесь бессильна.

Авитааль затаила дыхание. Момент истины приближался.

Сёко закрыла глаза, глубоко вдохнула и протянула обнаженную, изящную кисть руки над вскрытой тушей проклятия.

В ту же секунду Авитааль ощутила это.

Пространство вокруг Сёко неуловимо, но фундаментально изменилось. В воздухе, пропитанном тяжелым, гнетущим запахом смерти и формалина, вдруг отчетливо запахло... озоном. Свежестью после летней грозы. Чистым, кристальным снегом, тающим на солнце.

Аура Сёко, до этого момента спокойная и нейтральная, внезапно вспыхнула. Но это не был тот агрессивный, обжигающий огонь проклятой энергии, который Авитааль привыкла чувствовать от Годжо или Яги. Это было нечто совершенно иное.

Это был свет. Мягкое, ровное, теплое свечение, окутавшее её ладонь.

Авитааль подалась вперед, едва не свалившись с табурета. Её драконье восприятие, тысячелетиями настроенное на поглощение и анализ маны, сейчас работало на пределе возможностей, жадно впитывая каждую крупицу информации.

Она «видела» этот процесс. Видела, как внутри хрупкого человеческого тела Сёко Иэйри два потока темной, вязкой, негативной проклятой энергии с разгону, на огромной скорости сталкиваются друг с другом.

Минус на минус.

И в точке этого невероятного, парадоксального столкновения рождалась искра. Искра чистейшей, незамутненной Позитивной Энергии. Она вырывалась наружу, текла по каналам Сёко, концентрируясь на кончиках её пальцев.

— Обратная Проклятая Техника, — тихо, почти благоговейно произнесла Сёко, опуская светящуюся ладонь на фиолетовые наросты.

То, что произошло дальше, было похоже на магию даже для Авитааль, видевшей за свою долгую жизнь немало чудес.

Как только теплое свечение коснулось токсичной плоти проклятия, фиолетовые наросты начали стремительно бледнеть. Они не просто разрушались — они растворялись, таяли, как куски грязного льда под струей кипятка. Токсин, угрожающий некрозом каналов, нейтрализовывался на молекулярном уровне, превращаясь в безвредную слизь.

Процесс занял не больше десяти секунд. Сёко убрала руку, тяжело, со свистом выдохнув. Свет погас. На её лбу выступили мелкие капельки пота. Использование ОПТ, очевидно, требовало колоссального нервного и энергетического напряжения даже для неё.

— Вот так это работает, — Сёко устало стянула маску на подбородок, потянувшись за пачкой сигарет в кармане халата. — Позитивная энергия разрушает проклятую плоть, как антиматерия разрушает материю. Если бы это был человек, я бы направила этот свет на стимуляцию клеточной регенерации. Но для проклятий это — яд. Абсолютный, очищающий яд.

Она закурила, выпустив струю сизого дыма прямо над операционным столом.

— Ты записал?

Авитааль не ответила сразу.

Она сидела неподвижно, сжимая в руке ручку так крепко, что пластиковый корпус угрожающе трещал. Её мозг, её драконья суть сейчас пылала от восторга и осознания.

Она поняла.

Она не просто увидела формулу — она почувствовала её вкус и запах. Она «считала» алгоритм этого парадоксального умножения. Столкнуть два потока негатива. Заставить их аннигилировать. Удержать эту точку взрыва внутри себя, не позволив ей разорвать собственные каналы, и направить высвободившийся эфир наружу.

Это было сложно. Это было чертовски опасно. Одно неверное движение, малейшая потеря контроля — и внутренности просто сгорят от переизбытка конфликтных энергий. Но для существа, чей контроль над собственным телом был первостепенной задачей выживания, это было... выполнимо.

Более того, это было естественно.

Это был путь домой.

— Я записал каждое слово, доктор Иэйри, — голос Авитааль прозвучал низко, хрипло, вибрируя от сдерживаемого возбуждения. Она медленно, аккуратно закрыла блокнот. — Минус на минус дает плюс. Гениальная в своей простоте математика.

Сёко бросила на неё внимательный, долгий взгляд сквозь табачный дым. В глазах медика мелькнуло подозрение.

— Ты говоришь так, словно собираешься повторить это дома на досуге, Сато. Не вздумай.

Она стряхнула пепел в металлическую кювету.

— ОПТ — это не фокус, которому можно научиться по книжке или наблюдая со стороны. Это врожденная аномалия мозговых структур. Попытаешься столкнуть две проклятые энергии внутри себя без нужного "предохранителя" — и твои каналы просто разорвет в клочья. Ты сгоришь заживо изнутри. Это мучительная, глупая смерть. Я не хочу соскребать тебя со стен общежития, мне и так хватает работы.

— Я похож на суицидника, Сёко? — Авитааль откинулась на спинку табурета, скрестив руки на груди, и губы её растянулись в тонкой, успокаивающей улыбке, скрытой маской. — Я просто теоретик. Мне интересно устройство мира. А умирать я планирую исключительно от старости, в глубоком маразме, окруженный кучей пушистых енотов.

Сёко хмыкнула, явно не до конца поверив, но продолжать нравоучения не стала.

— Теоретик, значит. Ну, тогда, теоретик, готовься. На сегодня у нас еще два объекта. Один — из канализации Синдзюку, воняет так, что глаза слезятся. Будешь препарировать его желудок, искать артефакты, которые он мог проглотить.

— С превеликим удовольствием, — искренне, без капли сарказма ответила Авитааль, надевая новую пару перчаток.

Остаток дня в прозекторской пролетел незаметно.

Авитааль ассистировала Сёко с холодной, хирургической точностью, не вздрагивая от вида расчлененной плоти и не жалуясь на удушливый запах формалина. Она подавала инструменты, фиксировала данные, записывала наблюдения и... наблюдала.

Она жадно ловила каждый момент, когда Сёко применяла ОПТ. Она сканировала её ауру, анализировала потоки, запоминала вкус и плотность Позитивной Энергии. Её мозг работал как губка, впитывая этот бесценный опыт.

К вечеру, когда Сёко, окончательно вымотанная, объявила перерыв и ушла варить крепкий кофе в свою каморку, Авитааль осталась одна в полумраке морга.

Она сняла испачканные перчатки, стянула маску и сдвинула на лоб темные очки Сатору. Яркий свет хирургической лампы ударил по глазам, но она не зажмурилась.

Она посмотрела на свои ладони. Бледные, человеческие, изрезанные сеткой синих вен.

Шаги Сёко, возвращающейся с двумя дымящимися кружками кофе, заставили её мгновенно сбросить напряжение, натянуть обратно маску и водрузить на нос очки.

— Держи, — Сёко поставила перед ней кружку с черной, как смола, жидкостью. — Заслужил. Ты оказался на удивление полезным и не раздражающим. Редкое комбо для этой школы.

— Стараюсь соответствовать высоким стандартам качества, — Авитааль сделала глоток, поморщившись от горечи. Кофе был отвратительным, пережженным, но сейчас он казался ей нектаром богов.

— Знаешь, Сато... — Сёко оперлась бедром о край чистого стола, задумчиво глядя на него сквозь пар от кружки. — Я тут подумала. Амнезия — это, конечно, паршиво. Но, может, это твой шанс? Ты умный. У тебя холодная голова. Ты не лезешь на рожон, как эти идиоты со второго курса. Если захочешь... можешь приходить сюда чаще. Мне всё равно нужен кто-то, кто будет заполнять эти чертовы журналы отчетов, да и будет не так скучно.

Авитааль посмотрела на неё. В голосе Сёко не было ни капли сентиментальности, только сухой прагматизм уставшего медика. Но для Авитааль это предложение звучало как официальное приглашение в рай.

Легальный доступ к лаборатории. Идеальное прикрытие. Возможность практиковать ОПТ в тишине и покое, скрытой от всевидящих глаз Годжо и подозрений Яги.

— Я согласен, Сёко, — Авитааль приподняла кружку в легком салюте. — Официально зачисляюсь в ряды рыцарей скальпеля и формалина. График дежурств обсудим завтра. А сейчас, если позволишь, мой рабочий день окончен. Меня ждут великие дела.

Она соскользнула с табурета, сняла халат и аккуратно повесила его на вешалку.

— Какие еще великие дела у человека, который прячется в морге в свой законный выходной? — скептически хмыкнула Сёко.

— Мне нужно покормить одного очень наглого енота, — серьезно ответила Авитааль, направляясь к выходу. — И, возможно, придумать, как заставить Годжо Сатору вымыть полы в моей комнате в качестве компенсации за моральный ущерб.

Сёко расхохоталась, чуть не расплескав кофе.

— Удачи, Сато! Если у тебя получится заставить Сатору взять в руки швабру, я лично выпишу тебе премию из своего кармана! И сфотографирую это для доски почета!

— Готовь деньги, — бросила Авитааль через плечо, открывая тяжелую дверь морга. — Я человек целеустремленный.

Societas

Немного глупости, достаточно, чтобы наслаждаться жизнью, и немного мудрости, чтобы выносить глупость других, — вот что нам нужно.

Неизвестный автор

Следующая неделя выдалась отвратительной.

И отвратительной она была настолько, что, даже если у Авитааль и возникали мысли о том, как заставить Годжо драить её полы в комнате, то они методично грузли под количеством дел, которые она сама же на себя и возложила.

Небо над Токио словно прохудилось, и вместо того, чтобы залатать дыру, небесная канцелярия решила вылить на город месячную норму осадков.

Дождь барабанил по крыше общежития с упорством дятла-маньяка. Стены отсырели. Даже воздух в коридорах стал тяжелым и вязким, как кисель.

В комнате Авитааль, несмотря на сырость, было душно от напряженной умственной работы.

На полу, скрестив ноги, сидели Нанами и Хайбара. Перед ними, прямо на раскрытом учебнике по теории барьеров, лежал импровизированный наглядный материал: пачка самых дешевых сосисок из ближайшего комбини, куда кабанчиком был отослан Ю на реактивной тяге энтузиазма.

Авитааль, восседая на стуле, словно лектор на кафедре, поправила на носу темные очки Годжо. Спасительные линзы слегка приглушали серый, депрессивный свет, льющийся из окна, и помогали абстрагироваться от монотонного шума дождя.

— Итак, господа первокурсники, — Авитааль с серьезнейшим видом подцепила одну сосиску за кончик пластиковой оболочки. Полиэтилен жалобно скрипнул. — Забудьте всё, что Яга-сенсей вбивал вам в головы про высокие материи и духовную концентрацию. Практическая магия — это физика, помноженная на жесткий контроль. Обратите внимание на этот шедевр химической промышленности.

Хайбара подался вперед, едва не утыкаясь носом в мясной полуфабрикат, его глаза горели неподдельным академическим интересом. Нанами, сидевший с идеально прямой спиной, лишь тяжело вздохнул, мысленно задаваясь вопросом, в какой момент его жизнь свернула не туда.

— Сосиска, — продолжила Авитааль, делая паузу для драматического эффекта, — это идеальная метафора барьера. У нас есть внутреннее содержимое — это защищаемый объект, или, наоборот, проклятие, которое вы берете в кольцо. И у нас есть оболочка. Тобари. Завеса.

Она ткнула в сосиску пальцем.

— Ю, что будет, если ты кинешь эту сосиску в кипяток, не сняв пленку, и забудешь про нее на десять минут?

— Она лопнет! — радостно отрапортовал Хайбара. — Пленка скукожится, а мясо вылезет наружу некрасивыми ошметками! Я так один раз сделал, когда пытался сварить ужин, пока читал мангу. Вся плита была в жиру.

— Блестяще. Ты только что описал свой собственный барьер на тренировке, — Авитааль безжалостно отрезала пути к отступлению. — Ты вливаешь внутрь огромное количество сырой, необработанной проклятой энергии, не укрепляя саму оболочку. Внутреннее давление растет, энергия закипает, и твой щит рвется по швам. Ты не защищаешь пространство, ты создаешь осколочную бомбу.

Хайбара поник, почесав затылок.

— Но как тогда сделать так, чтобы не лопнуло?

— Баланс натяжения, — подал голос Нанами. Он смотрел на сосиску с видом хирурга, планирующего операцию. — Барьер не должен быть абсолютно жестким, иначе он треснет от внешнего удара. Но он не должен быть и слишком эластичным, иначе внутреннее давление разорвет его. Оболочка должна пропускать излишки энергии, как клапан, или быть структурированной так, чтобы распределять нагрузку.

— Десять баллов этому стоику, — Авитааль одобрительно кивнула. — Кенто, твой барьер похож на стекло. Он прочный, но хрупкий. Если проклятие первого ранга ударит в него с вектором, перпендикулярным твоей плоскости, ты рассыплешься. Тебе нужно учиться создавать многослойность. Как кевлар.

Под кроватью послышалось настойчивое шуршание. Запаска, которого до этого момента не интересовала высшая магия, учуял запах дешевой свинины и сои. Пушистая морда медленно, как перископ подводной лодки, высунулась из-под свисающего одеяла. Черные бусинки глаз сфокусировались на пачке сосисок.

Не глядя вниз, Авитааль опустила руку и щелкнула тануки по мокрому носу.

— Даже не думай, мародер. Это учебный инвентарь. Съешь — заставлю конспектировать лекцию Яги про эпоху Хэйан.

Запаска обиженно фыркнул и убрался обратно в темноту, решив, что свинина не стоит таких интеллектуальных мук.

— Сато-сан, — Нанами задумчиво перевел взгляд с учебника на Авитааль. — Вы объясняете это так... приземленно. В книгах пишут про визуализацию тьмы, про духовное подавление. Вы же оперируете понятиями сопромата и термодинамики. Для человека с амнезией у вас удивительно структурированный подход.

«Опасный вопрос от умного мальчика», — пронеслось в голове Авитааль. Драконий мозг мгновенно выстроил линию защиты.

— Кенто, когда ты просыпаешься и не помнишь, кто ты, твой мозг цепляется за самые базовые, фундаментальные законы вселенной, чтобы не сойти с ума, — её голос стал чуть тише, имитируя легкую меланхолию. — Законы физики не зависят от того, помнишь ты свое имя или нет. Гравитация работает всегда. Давление работает всегда. Я просто перекладываю то, что чувствую интуитивно, на язык, который могу объяснить логически. К тому же, в морге у Сёко я насмотрелся на то, что бывает, когда физика проигрывает магии. Зрелище не для слабонервных.

Упоминание морга сработало идеально. Нанами деликатно замолчал, а Хайбара слегка поежился.

Авитааль действительно проводила в прозекторской всё свободное время. Сёко оказалась идеальным «наставником», сама того не подозревая. Вскрывая изуродованные тела проклятий, Иэйри курила, ворчала и щедро делилась своей Позитивной Энергией, очищая токсичные остатки. А Авитааль, стоя рядом с блокнотом, жадно впитывала каждое микроколебание её ауры.

В голове дракона алгоритм Обратной Проклятой Техники уже сложился в четкую математическую формулу. Она знала, как это работает. Две встречные волны негатива, столкновение, искра. Но практика давалась с чудовищным трудом.

Каждую ночь, запершись в комнате, Авитааль пыталась запустить реактор внутри себя. Она аккуратно отщепляла два крошечных потока энергии и направляла их друг на друга в районе грудной клетки. Боль была адской. Каналы сопротивлялись со скрежетом. Вместо чистой искры Позитивной Энергии получалось лишь короткое, обжигающее замыкание, оставляющее после себя фантомный вкус пепла и жуткую мигрень.

Но она была упряма.

Драконы не сдаются перед законами термодинамики — они их переписывают.

— Так, ладно, — Авитааль бросила сосиску обратно в упаковку. — Теория окончена. Ю, можешь забрать реквизит, сваришь себе на ужин. А теперь...

Она не успела договорить.

Дверь комнаты, которую Сатору починил с таким скрипом и жалобами, распахнулась с подозрительно знакомым, бесцеремонным грохотом.

На пороге стоял Годжо Сатору.

Выглядел он так, словно только что сошел с обложки журнала о серфинге, который случайно упал в лужу. Белые волосы потемнели от воды и прилипли к лицу, с форменной куртки на пол стекали тяжелые капли, образуя вокруг него быстро растущую лужу. Но, несмотря на вид промокшего бездомного кота, его аура искрилась таким запредельным, раздражающим самодовольством, что в комнате сразу стало душно.

Очков на нем не было. Его пронзительно-голубые, пугающие Шесть Глаз смотрели прямо на Авитааль с нескрываемым вызовом.

— О, у нас тут заседание кружка юных талантов? — Сатору по-хозяйски шагнул в комнату, совершенно не заботясь о том, что пачкает грязными ботинками пол. — Сато-кун, ты играешь в профессора? А почему меня не позвали? Я же Сильнейший, я мог бы провести мастер-класс по тому, как быть великолепным.

Нанами медленно закрыл учебник по барьерам. Лицо Кенто окаменело, выражая глубочайшую скорбь человека, чье личное пространство снова было грубо нарушено.

— Годжо-сан. На улице дождь. Вы заливаете пол Сато-сана водой. И, смею предположить, ваша Бесконечность снова была отключена «для пущего драматического эффекта»?

— Кенто, ты такой скучный! — Сатору отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и подошел вплотную к столу. Его взгляд скользнул по пачке дешевых сосисок. Брови взлетели вверх. — Это что? Жертвоприношение богам кулинарии? Сато, если ты голодаешь, так бы и сказал. Я бы купил тебе нормальной еды. Суши, например. Или мраморную говядину.

— Это учебное пособие, Сатору, — лениво отозвалась Авитааль, не снимая темных очков и не меняя расслабленной позы. — А ты сейчас выступаешь в роли наглядного примера стихийного бедствия, которое не умеет пользоваться дверной ручкой. Тебя не учили стучать?

— Я стучал! Сердцем! Прямо в ритме сальсы! — Годжо нагло облокотился на стол, наклоняясь к ней. Расстояние между ними сократилось до непозволительного минимума. С него капала вода, пахло грозой, дождем и почему-то сладкой выпечкой. — Слушай, «профессор». Яга-сенсей рвет и мечет. Оказывается, кто-то из второго курса — не будем показывать пальцем на Сугуру — случайно упомянул, что наш дорогой амнезиак всё свободное время проводит в морге с Иэйри, ковыряясь в трупах проклятий.

Авитааль внутренне подобралась, но внешне лишь слегка приподняла бровь поверх оправы.

— И что? Это запрещено уставом?

— Это не запрещено. Это пугает старика, — Сатору широко, хищно улыбнулся. — Он боится, что ты там собираешь Франкенштейна. Или того хуже — учишься у Сёко плохим привычкам. Курить, например. Или игнорировать авторитеты. Поэтому сенсей велел мне немедленно извлечь тебя из царства мертвых и тащить на тренировочный полигон.

— В такой ливень? — пискнул Хайбара, с ужасом глядя на окно, за которым стеной хлестала вода. — Но там же грязь!

— Именно! — Годжо выпрямился, победно воздев палец к потолку. — Грязь, дождь, нулевая видимость! Идеальные условия для совместной тренировки второго и третьего курса! Сугуру уже ждет нас там, мокнет под деревом, как брошенная сирота.

Сатору снова посмотрел на Авитааль. В его лазурных глазах плясали те самые бесята, которые обещали кучу проблем, унижений и, возможно, несколько сломанных костей. Он явно не забыл ни унижение с блинами, ни свои розовые очки, ни мастерски поставленную подножку.

— Поднимай свой ленивый зад, Сато-кун. Пора проверить, насколько хорошо твои сосисочные теории работают в грязи против двух Сильнейших.

Авитааль медленно перевела взгляд с мокрых ботинок Годжо на его сияющее предвкушением лицо. Внутри неё, свернувшись тугим кольцом, недовольно заворчал Лун.

Вода.

Грязь.

Два гиперактивных подростка с комплексами богов.

Идеальный рецепт для мигрени.

Если против подобной погоды Авитааль ничего против не имела и холод она переносила просто прекрасно, то вот просто перспектива поплавать в грязи ей не прельщала.

— Грязь, дождь и нулевая видимость, — эхом повторила она, пробуя слова на вкус. — Звучит как девиз твоей личной жизни, Сатору.

Нанами, который к этому моменту уже мысленно написал заявление на отчисление, перевод в обычную школу и покупку билета до Хоккайдо в один конец, поднялся с пола, отряхивая идеально выглаженные брюки.

— Сато-сан. Хайбара. Я полагаю, наша теоретическая лекция окончена, так как в здание вторгся неконтролируемый фактор хаоса. С вашего позволения, я удаляюсь в свою комнату. Буду медитировать на сухое полотенце и надеяться, что гром скроет звуки ваших предсмертных криков.

— Кенто, ты предатель, — беззлобно констатировала Авитааль, вставая и застегивая ветровку. — Ю, сосиски твои. Можешь сварить, можешь использовать как куклу вуду против второкурсников.

Хайбара, прижав к груди пачку полуфабрикатов как величайшее сокровище, пулей вылетел в коридор следом за Нанами, благоразумно решив, что находиться между Годжо и Сато — это всё равно что стоять между наковальней и падающим роялем.

Авитааль неспешно поправила на носу темные очки Сильнейшего.

— Ну что, Сусанин белобрысый. Веди в свои грязевые ванны. Только учти: если я подхвачу воспаление легких, я буду приходить к тебе по ночам и кашлять прямо в твои чудесные, божественные глаза.

Годжо просиял так, словно ему только что подарили ключи от шоколадной фабрики.

— Не подхватишь! Я заставлю тебя бегать так быстро, что вода будет испаряться от трения об атмосферу!

***

Тренировочный полигон за главным корпусом техникума сейчас больше всего напоминал элитную свиноферму после прорыва дамбы. Земля раскисла, превратившись в чавкающее, вязкое коричневое месиво. Дождь лил стеной, смывая очертания деревьев и превращая мир в серую, холодную акварель.

Под раскидистым дубом, сиротливо прислонившись к стволу, стоял Гето Сугуру.

На нем был дождевик, но он мало спасал: мокрые черные волосы облепили лицо, а в узких глазах читалась глубокая, первобытная тоска по теплому пледу и чашке зеленого чая. Увидев приближающихся Годжо и Авитааль, он издал звук, средний между вздохом облегчения и стоном отчаяния.

— Вы издеваетесь, — мрачно поприветствовал их Гето, стряхивая воду с челки. — Сатору, ты отсутствовал полчаса. Я уже начал думать, что Сато-сан наконец-то проявил гражданскую ответственность и утопил тебя в унитазе.

— Он пытался утопить меня в скуке! — бодро отозвался Годжо, бесцеремонно выходя прямо в центр раскисшего полигона. Грязь тут же радостно чавкнула, поглощая его дорогие кроссовки по самую щиколотку. — Сугуру, не ной! Мы здесь, чтобы выковать из этого тайваньского инвалида настоящего мужика!

Авитааль остановилась на краю полигона. Дождь барабанил по её капюшону. Драконья кровь внутри, реагируя на резкое охлаждение окружающей среды, начала привычно разгонять температуру тела. Вода, попадающая на её куртку, действительно начала едва заметно парить.

— Итак, правила! — заорал Годжо сквозь шум ливня, разводя длиннющие руки в стороны. Его белые волосы, лишенные спасительной Бесконечности, висели мокрыми сосульками, делая его похожим на очень длинного, промокшего спаниеля. — Яга-сенсей сказал, что тебе нужна практика в стрессовых условиях. Так вот они! Никакой магии, Сато! И, чтобы ты потом не жаловался мамочке, я отключаю Бесконечность!

Гето под деревом подавился воздухом.

— Сатору, ты идиот? В такую погоду? Ты же простудишься!

— Я — Сильнейший! Сильнейшие не болеют, они вырабатывают иммунитет к мирозданию! — Годжо хищно оскалился, глядя на Авитааль. — Чистый мордобой, «Император». Посмотрим, помогут ли тебе твои сосисочные теории, когда твои ноги разъезжаются в грязи! Нападай!

Авитааль стояла неподвижно.

"Он отключил Бесконечность. Добровольно. В грязи. Ради того, чтобы набить мне морду в честном бою," — медленно, с холодным расчетом пронеслось в её голове. Драконье эго, дремавшее где-то в районе солнечного сплетения, медленно приподняло голову и плотоядно облизнулось.

Это был даже не вызов. Это был подарок небес, завернутый в мокрый серый картон.

— Как скажешь, кохай, — тихо произнесла Авитааль.

Она не стала кричать или принимать пафосные боевые стойки. Она просто шагнула в грязь.

Первое правило боя на скользкой поверхности — занизить центр тяжести. В то время как шестнадцатилетний Сатору, окрыленный собственным великолепием и длинными ногами, пружинил на месте, Авитааль двигалась плавно, скользяще.

Годжо сорвался с места первым. Без Бесконечности он всё ещё был пугающе быстрым. Его кулак рассек пелену дождя, метя прямо в челюсть Авитааль.

Она даже не моргнула за темными стеклами его же очков.

Вместо того чтобы блокировать удар или уклоняться корпусом, она сделала самое нелогичное с точки зрения человеческой анатомии движение: она просто позволила своим ногам "поехать" по мокрой глине, падая назад и вниз.

Кулак Сатору со свистом пронесся в сантиметре от её носа.

Авитааль, оказавшись практически на корточках в луже, жестко уперлась одной рукой в грязь для баланса, а вторую ногу выбросила вперед — прямо под опорную ногу Годжо, увлеченного собственной инерцией.

Это была не магия. Это была грязная, циничная физика.

Сатору, чьи длинные ноги были его преимуществом на сухом асфальте, в этой глиняной ванне оказались его главным врагом. Потеряв опору, он широко распахнул свои сапфировые глаза. На его лице отразилось чистейшее, незамутненное удивление.

— Оп-па... — только и успел выдать Сильнейший, когда гравитация радостно заключила его в свои объятия.

Но Годжо Сатору не был бы гением, если бы не умел реагировать в полете. Падая на спину, он инстинктивно, с чисто кошачьей мстительностью, выбросил руку вперед и мертвой хваткой вцепился в воротник куртки Авитааль.

«Ах ты ж су...» — только и успела подумать Авитааль.

Инерция Сатору сработала как лебедка. Авитааль, которая собиралась грациозно встать и посмотреть на поверженного врага, рывком сдернуло с места.

ШМЯК. ХЛЮП.

Звук падения двух тел в огромную лужу грязи был настолько сочным и громким, что перекрыл даже шум ливня.

Гето под дубом закрыл лицо ладонью и застонал в голос.

В эпицентре грязевого кратера повисла секундная, тяжелая тишина.

Авитааль лежала на животе, наполовину придавленная длинными, брыкающимися ногами Сатору. Её лицо находилось в опасной близости от лужи, пахнущей дождевыми червями и глиной. Вода ручьями стекала за шиворот.

Годжо лежал на спине, раскинув руки. Его белоснежные волосы превратились в абстрактную скульптуру из бурой грязи. Лицо было забрызгано так, что сияли только ошарашенные голубые глаза. Дорогая форма была безвозвратно уничтожена.

— Ты... — Сатору выплюнул кусок грязи, случайно попавший ему в рот. — Ты подсек меня! Как грязный уличный драчун! Где твое магическое достоинство?!

Авитааль медленно, с хрустом в шее, приподнялась на локтях. Она повернула голову к Годжо. Чудом, просто невероятным чудом темные очки удержались на её носу, хотя теперь они были покрыты художественными коричневыми крапинками.

Она с невозмутимым видом подняла руку и аккуратно, двумя пальцами сняла с щеки Сатору прилипший к ней полумертвый, мокрый кленовый лист.

— Мое магическое достоинство, Сатору, в отличие от твоего чувства баланса, осталось стоять на ногах, — ровным, безжизненным голосом констатировала Авитааль. — Я предупреждал тебя о физике? Предупреждал. Грязь не обладает эмпатией, Годжо. Она скользкая.

Сатору сел прямо в луже. Он посмотрел на свои руки, покрытые толстым слоем бурой жижи. Потом на свои штаны. Потом на Авитааль.

Внезапно его губы дрогнули. И через секунду полигон огласился диким, лающим, абсолютно искренним смехом. Годжо ржал так, что хватался за живот, разбрызгивая грязь во все стороны.

— Ой, не могу! Сугуру, ты это видел?! — сквозь смех выдавил он, указывая на Авитааль. — Сато, ты выглядишь как трубочист, которого переехал грузовик!

Авитааль медленно села. Она оглядела свою испорченную толстовку. Скрипнула зубами. Дракон внутри неё требовал немедленно поджарить этого придурка до золотистой корочки, но человеческая оболочка лишь тяжело вздохнула.

Она зачерпнула свободной рукой добрую пригоршню жидкой грязи.

— Знаешь, Сатору, говорят, грязевые маски отлично очищают поры, — ласково, с интонацией Сёко перед вскрытием, произнесла Авитааль. — А тебе с твоим раздутым эго просто необходим глубокий пилинг.

И с этими словами, не меняя каменного выражения лица, она метким, коротким броском влепила ком грязи прямо в физиономию ржущего Годжо.

ШЛЕП.

Смех Сильнейшего оборвался так резко, словно ему выключили звук. Грязь смачно залепила ему половину лица, стекая по подбородку на шею.

Гето под деревом перестал дышать.

Сатору медленно провел рукой по лицу, стирая грязь с глаз. Его взгляд, устремленный на Авитааль, из дурашливого мгновенно стал маниакальным. В нем загорелся огонь шестнадцатилетнего подростка, которому только что официально объявили войну.

— Ах так, значит? — зловеще прошептал Годжо, зачерпывая грязь обеими руками. — Ну всё, тайваньская морда. Ты сам напросился! Получай технику «Бесконечный Грязевой Поток»!

И он метнул в неё ответный снаряд.

Авитааль уклонилась, грациозно перекатившись в луже (терять было уже нечего), и тут же бросила в ответ кусок мокрого дерна.

Следующие десять минут элитный полигон Токийского техникума магии, где ковались судьбы мира и решались жизни людей, превратился в арену для самых нелепых, грязных и антисанитарных боев без правил.

Два студента, один из которых был драконом под прикрытием, а второй — божеством во плоти, ползали в грязи, орали друг на друга и кидались ошметками земли, как пятилетние дети в детском саду.

— Не уйдешь! — вопил Сатору, пытаясь взять Авитааль в борцовский захват прямо в луже.

— Убери от меня свои скользкие щупальца, извращенец! — отбивалась Авитааль, пихая его локтем в бок и пытаясь удержать на носу драгоценные очки. — Ты пахнешь как дождевой червь!

— Я пахну как элитный дождевой червь премиум-класса! — возмущенно пробулькал Сатору, выплевывая мутную воду и пытаясь взять Авитааль в удушающий захват своими длиннющими, скользкими руками. — Отдай мои очки, вандал! Ты заляпал их грязью! Они стоят больше, чем всё твое генетическое древо!

— Это арендная плата за мою поруганную нервную систему, Сатору! — Авитааль извернулась в грязевой луже с грацией очень злого и скользкого угря. Она уперлась ладонью прямо в перемазанное лицо Сильнейшего, безжалостно отталкивая его от себя. — И они защищают меня от визуального контакта с твоим позором!

Дождь лил стеной, превращая тренировочный полигон Токийского магического колледжа в идеальную декорацию для боев в грязи где-нибудь на задворках захолустного бара. Две надежды японского шаманизма барахтались в бурой жиже, нарушая все мыслимые законы физики, магии и здравого смысла.

Сатору, осознав, что борцовский захват на скользком противнике не работает, решил сменить тактику. Он с боевым кличем индейца апачи кинулся вперед, намереваясь просто задавить «Сато» массой.

Авитааль, чье драконье эго уже билось в истерике от происходящего, применила старый, как сам мир, прием.

Она просто подогнула колени и, когда туша Годжо пролетала над ней, легонько поддала ему ногой под зад.

Сильнейший маг современности, издав звук «Уи-и-и!», пролетел на животе по грязи метра три, вспахав носом идеальную траншею, и эффектно затормозил прямо у корней раскидистого дуба. Того самого дуба, под которым стоял Гето Сугуру.

Ком грязи, вылетевший из-под кроссовок Годжо, смачно шлепнулся прямо на идеально чистый дождевик Гето.

Сугуру медленно, очень медленно опустил взгляд на коричневое пятно, медленно расплывающееся по ткани. Затем он посмотрел на Сатору, который пытался выковырять глину из ушей, и на Авитааль, которая сидела в центре лужи, напоминая собой восставшего из болот зомби в дорогих дизайнерских очках.

— Знаете, — голос Гето прозвучал пугающе ровно и отстраненно, словно он вещал из нирваны. — Я всегда знал, что у Сатору развитие остановилось где-то в районе младшей школы. Но от вас, Сато-сан, я такого падения на социальное дно не ожидал.

— Это не падение, Сугуру, это тактическое погружение в среду обитания противника, — невозмутимо отозвалась Авитааль, вытирая лицо тыльной стороной ладони, что сделало только хуже — теперь грязь лежала ровным слоем везде, кроме зоны вокруг очков. — Твой друг первый начал нарушать конвенции о биологическом оружии.

— Я не нарушал! Я адаптировался! — возмутился Годжо, вскакивая на ноги. С него стекали потоки воды вперемешку с землей. Белые волосы стали радикально-коричневыми. — И вообще, Сугуру, чего ты стоишь там чистенький, как принцесса на балу?! Присоединяйся! Это тимбилдинг!

— Я предпочту совершить сэппуку ржавым канцелярским ножом, чем присоединиться к вашей деградации, — холодно отрезал Гето, делая осторожный шаг назад от лужи.

Но он забыл главную аксиому общения с Годжо Сатору: если Сатору страдает фигней, страдать фигней будут все в радиусе поражения.

Годжо хищно прищурился, зачерпнул двумя руками гигантский, поистине эпический ком мокрой земли и с криком: «За Великую Справедливость и испачканные штаны!» метнул его прямо в своего лучшего друга.

Сугуру, ожидавший такой подлости, рефлекторно попытался уклониться, но на скользкой траве его нога предательски поехала. Снаряд смачно прилетел ему прямо в грудь, сбивая дыхание и равновесие. Гето взмахнул руками и с грацией подбитого лебедя рухнул в ту же самую грязевую ванну, обдав Годжо и Авитааль фонтаном брызг.

Над полигоном повисла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая только шумом дождя.

Гето лежал на спине, уставившись в серое небо. Дождевик был безнадежно испорчен. Мокрые черные волосы облепили лицо, а в глазах читалось глубочайшее разочарование в собственном жизненном выборе.

— Сатору, — тихо, замогильным голосом произнес Сугуру, не шевелясь. — Я скормлю тебе проклятие, которое питается исключительно гнилыми носками. Я буду смотреть, как ты плачешь, и не дам тебе воды.

Годжо заржал так, что согнулся пополам, шлепая ладонями по коленям.

— Ой, не могу! Сугуру, твое лицо! Ты похож на грустного водяного, у которого отобрали болото! Сато, скажи ему!

Авитааль, которая всё это время сидела в своей луже и анализировала уровень сюрреализма происходящего, глубоко вздохнула. Драконья гордость была не просто растоптана — она была погребена под слоем токийского чернозема. Но, к её собственному удивлению, где-то там, под этой гордостью, слабо пульсировало странное, давно забытое чувство.

Ей было... весело?

Она зачерпнула горсть жидкой грязи и, даже не глядя, небрежным щелчком пальцев отправила её точно в открытый, смеющийся рот Годжо.

ШЛЕП.

Сатору поперхнулся, закашлялся и выплюнул коричневую жижу.

— Тьфу! Сато! Опять?!

— Меньше слов, больше дела, Сильнейший, — хмыкнула Авитааль, медленно поднимаясь на ноги. Её одежда весила сейчас килограмм десять, прилипая к телу ледяным панцирем. — Яга-сенсей просил проверить мою физическую форму. Считайте, что я прошел тест на выживание в неблагоприятной среде. А теперь, если вы двое, малолетних дебила, не возражаете, я иду в душ. И если кто-то из вас попытается меня остановить, я лично засуну вам по комку глины в ноздри.

Она развернулась и побрела в сторону душевых общежития. Темные очки Сатору всё так же непроницаемо блестели на её лице, создавая абсолютно нелепый контраст с полностью перемазанной фигурой.

Позади послышался звук возни — это Гето наконец-то поднялся из грязи и с мстительным рычанием набросился на Годжо, пытаясь окунуть его головой в самую глубокую лужу.

— Сугуру, пусти! Это мои любимые штаны! Я тебе новые куплю, клянусь! А-а-а-а!

Авитааль шла, оставляя за собой грязные следы на асфальте, и уголки её губ, скрытые за воротником мокрой толстовки, едва заметно дрогнули в улыбке.

«Подростки, — подумала она, слушая вопли двух самых опасных магов Японии, которые сейчас напоминали стаю чумазых макак. — Невыносимые, шумные, абсолютно лишенные инстинкта самосохранения подростки».

***

Путь до душевых общежития напоминал марш-бросок восставших из трявесины зомби. С одежды текли мутные ручьи, оставляя на линолеуме живописные бурые следы, за которые уборщица завтра наверняка проклянет их до десятого колена.

Авитааль шла быстро, потому что её мотивация смыть с себя этот геологический слой Токио была абсолютной. Но прямо у заветной двери с табличкой «Мужская душевая» её нагнали два топота. Один — тяжелый и обреченный, второй — шлепающий, звонкий и возмутительно энергичный.

Годжо Сатору, похожий на гигантскую шоколадную конфету, которую уронили в лужу, виртуозно вклинился между Авитааль и косяком, растопырив грязные руки.

— Стоп! Тормози свою телегу, Сато-кун! — гаркнул он, разбрызгивая грязь с волос. — Сильнейший идет первым! Моя идеальная кожа требует немедленной термической обработки и увлажняющего лосьона! У меня грязь даже под ногтями!

— Уйди с дороги, Сатору, — мрачно, как грозовая туча, возвестил из-за его спины Гето. С его носа медленно, медитативно капала мутная вода. — Я сейчас похож на глиняного голема. Я убью тебя, если не встану под кипяток в ближайшие десять секунд.

— Сугуру, ты не понимаешь! У нас бойлер старый, на троих горячей воды не хватит! Кто первый встал, того и тапки, а кто последний — тот моется ледяной водой из артезианской скважины! — Годжо попытался отпихнуть друга локтем, одновременно блокируя плечом Авитааль. — Сато вообще привык! Он же у нас спартанец! Пусть постоит в коридоре, пообсыхает!

Авитааль медленно прикрыла глаза за темными стеклами (которые тоже были в крапинку). Холодная, липкая одежда мерзко прилипала к телу. В ботинках хлюпало. Спорить за право постоять под краном с двумя подростками, чье эго сейчас соперничало с их уровнем чумазости, у неё не было ни сил, ни желания.

Она просто сдвинула Годжо в сторону легким, но уверенным движением бедра, толкнула дверь в раздевалку и включила свет.

— Мы идем вместе, — констатировала она ровным, безжизненным голосом, стягивая с плеча сумку со сменкой и ставя её в сухой угол. — Это общая душевая. Там восемь леек. Воды хватит на всех, если не будете петь в микрофон из шампуня.

Сугуру, переступив порог, тяжело привалился к шкафчику и выдохнул.

— Я согласен. Мне абсолютно, тотально плевать. Я готов мыться хоть в компании самого Сукуны, лишь бы там было мыло.

Но Годжо Сатору замер на пороге, как вкопанный. Его сапфировые глаза, очистившиеся от грязи благодаря частому морганию, распахнулись до размеров чайных блюдец. Он скрестил руки на груди, изображая крайнюю степень подозрительности и оскорбленной невинности.

— Ага! — возопил он, указывая на Авитааль дрожащим, перемазанным глиной пальцем. — Я так и знал! Я всё понял!

Авитааль, уже начавшая расстегивать молнию на испорченной ветровке, замерла.

— Что ты понял, генератор белого шума?

— Твой коварный план! — Годжо театрально отшатнулся, прижимаясь спиной к кафелю. — Думаешь, я забыл Харадзюку?! Ту очередь за блинчиками?! Ты назвал меня «милым»! Ты лапал меня за талию! А теперь ты заманиваешь меня в общую душевую?! Под предлогом экономии горячей воды?! Ты просто хочешь посмотреть на моё безупречное тело без одежды, извращенец! Я не дамся! Моя честь неприкосновенна!

Гето медленно сполз по шкафчику вниз, уткнувшись лицом в грязные колени, и издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— Сатору... заткнись... умоляю...

Авитааль красноречиво, до боли в лицевых мышцах скривилась. Слова Годжо прозвучали настолько абсурдно и нелепо, что у неё даже не нашлось подходящего сарказма в первую секунду.

Она повернулась к нему вполоборота.

— Сатору, — произнесла она с такой вселенской усталостью, что от этого звука могла бы осыпаться листва с деревьев. — Твоя паранойя сейчас соревнуется в объемах только с твоим же эго. Спешу тебя разочаровать: ты абсолютно, тотально, на молекулярном уровне не в моем вкусе. Меня, знаешь ли, исторически привлекают личности, чей интеллект хотя бы немного превышает температуру их тела, и которые умеют закрывать рот хотя бы на пять минут в сутки. Так что можешь расслабить свои драгоценные булки. Твоя честь мне и даром не сдалась.

Она спокойно отвернулась, полностью потеряв к нему интерес, и принялась методично стягивать с себя липкую, пропитанную грязью одежду. Мокрая ткань поддавалась с противным чавкающим звуком, шлепаясь на влажный кафельный пол тяжелыми бесформенными комьями. Сначала куртка, затем прилипшая ко второй коже толстовка.

Когда последняя преграда полетела в общую кучу, в ярком свете люминесцентных ламп показалась совершенно нетипичная для боевого шамана спина.

Никаких бугрящихся мышц, широких раскачанных плеч или рельефных кубиков пресса, которыми так любили хвастаться на тренировках бойцы ближнего боя и сам Годжо. Кожа «Сато Такаши» была неестественно, почти фарфорово бледной, лишенной загара, словно этот человек никогда не выходил на солнце. Худощавое, вытянутое, абсолютно андрогинное тело казалось высеченным из гладкого белого мрамора — тонкие, острые ключицы, изящная линия позвоночника и узкая талия, не обезображенная грубой мускулатурой.

В её движениях не было ни капли стеснения, ни малейшей неловкости человека, внезапно оказавшегося обнаженным перед посторонними. Она относилась к этому телу исключительно как к функциональному инструменту, транспортному средству, которое просто нуждалось в срочной автомойке. Она спокойно скинула тяжелые грязные штаны, пнула их в угол и, даже не обернувшись на застывших сокурсников, шагнула в клубящийся паром проем душевой кабинки.

Годжо подавился очередной порцией возмущений. Его рот так и остался приоткрытым, а указательный палец завис в воздухе. Вся его гениальная теория о «коварном маньяке-извращенце из Харадзюку» с треском разбилась о железобетонный пофигизм и эту странную, хрупкую на вид, но пугающе невозмутимую физиологию.

— Если ты сейчас же не разденешься и не залезешь под воду, я клянусь всеми богами, я вымою тебя туалетным ершиком, — глухо, с угрозой маньяка пообещал Сугуру. Он уже методично избавлялся от своего испорченного дождевика, с тихим стоном предвкушения направляясь к соседней свободной лейке. — И закрой рот, Сатору. Ты выглядишь как выброшенная на берег треска.

Вскоре раздевалка наполнилась густым, спасительным шумом бьющей по кафелю воды и плотным облаком горячего пара.

Авитааль стояла под самыми мощными струями, запрокинув голову и чувствуя, как куски токийского чернозема наконец-то покидают её волосы, растворяясь в сливе. Это было блаженство, чистое, физическое наслаждение, ради которого действительно стоило пережить даже компанию этих двух катастроф. Тепло проникало под кожу, расслабляя стянутые судорогой мышцы.

Идиллию, разумеется, нарушили ровно через полторы минуты.

Из соседней кабинки сквозь плотный пар донесся возмущенный, эхом отскакивающий от стен вопль:

— Сугуру! Какого черта ты взял мой шампунь?! Это эксклюзивная, лимитированная серия с экстрактом белого трюфеля и альпийского меда! Я заказывал его из Франции! У тебя свои волосы как швабра, им уже ни один мед не поможет, верни флакон!

— Я убью тебя, — монотонно, сквозь шум воды, отозвался Гето. Голос его звучал так, словно он уже мысленно перерезал другу горло. — Я просто утоплю тебя в этой самой пене с запахом трюфеля, и Яга-сенсей пожмет мне руку. Отдай мочалку.

— Сато-кун! — не унимался Годжо, перекрывая плеск воды и полностью игнорируя угрозы Сугуру. Его мокрая белобрысая макушка на секунду высунулась из-за перегородки. — А ты чем моешься? У тебя есть нормальный кондиционер? Если ты используешь то дешевое кислотное казенное мыло, которое кладет завхоз, твои волосы превратятся в сухую солому! Хочешь, я поделюсь? Только для тебя, по скидке!

— Если ты не заткнешься, Сатору, — меланхолично отозвалась Авитааль, не открывая глаз и смывая пену с лица, — я использую это самое дешевое казенное мыло для того, чтобы намертво заклеить тебе рот. И поверь, это будет самая полезная и очищающая спа-процедура во всей твоей шумной жизни. Мойся молча.

Из-за перегородки послышалось недовольное, обиженное фырканье, звонкий шлепок — видимо, Гето всё-таки отобрал мочалку с боем — и звук активно льющейся воды. Пар становился всё гуще, скрывая очертания кабин, и на какое-то время в душевой воцарилось относительное, мокрое перемирие, нарушаемое лишь тихим матом Сугуру, который пытался отмыть глину из своих длинных черных волос.

***

Горячая вода сделала свое дело, смыв последние ошметки токийского чернозема и оставив после себя лишь легкую, терпимую ломоту в мышцах. Авитааль закрутила вентиль первой. Щелчок старого крана на мгновение прорезался сквозь влажный гул и непрекращающуюся перепалку из соседних кабинок, где Сатору всё ещё отчаянно воевал за свои права на элитную пену, а Сугуру угрожал скормить ему кусок жесткого хозяйственного мыла.

Авитааль вышла в раздевалку, на ходу вытирая мокрые волосы. Она даже не обернулась и не скосила взгляд на две широкие, мускулистые спины, мелькающие в густом, клубящемся пару. И делала она это абсолютно не из-за какой-то внезапно проснувшейся девичьей скромности, ложном стеснении или приступе пуританства. Мужская анатомия не являлась для неё тайной за семью печатями, да и, будем откровенны, чисто эстетически вполне её привлекала, а местная «элита», объективно говоря, обладала физиологией, из-за которой любая нормальная человеческая студентка уже давно упала бы в счастливый обморок прямо на мокрый кафель, залив его слюнями.

Но прямо сейчас, будь у неё за спиной хоть сошедшие с Олимпа боги с идеальным рельефом (а у этих двоих, надо признать, с физической формой всё было пугающе отлично для их возраста), эстетическое созерцание чужих торсов интересовало Авитааль меньше, чем химический состав затирки на потолке. Либидо находилось в глубокой, беспробудной коме, надежно придавленное сверху усталостью и грандиозными планами на вечер.

Ей нужно было банально отдохнуть. А после — запереться в комнате и полночи биться головой о невидимую стену, пытаясь зажечь внутри себя искру Обратной Проклятой Техники.

Вода камень точит.

Упорство, помноженное на желание выжить и вернуть себе комфорт, точит вообще всё.

Она быстро натянула сухое белье и чистые, пахнущую стиральным порошком сменку, которую она успела перехватить из комнаты.

Влажные, светлые пряди она просто небрежно взъерошила полотенцем, не заботясь об укладке. Напоследок, бросив мимолетный взгляд в запотевшее зеркало, Авитааль привычным жестом водрузила на нос темные очки Годжо, которые чудом пережили грязевое побоище и были заботливо отмыты ею под краном.

Шум воды за спиной чуть стих. Из-за пелены пара вынырнула мокрая, недовольная физиономия Сильнейшего. На его голове красовалась гигантская, нелепая шапка из пены.

— Эй, Спящая Красавица! Уже сбегаешь? — крикнул Годжо, утирая мыльную воду с глаз. — Неужели твое хрупкое эго не выдержало конкуренции с моей безупречной мускулатурой? Я же говорил, что ты просто стесняешься своей бледности на фоне моего идеального телосложения!

Авитааль застегнула сумку, закинула её на плечо и лишь на секунду повернула голову вполоборота.

— Сатору, — произнесла она монотонно, как автоответчик. — Мое эго чувствует себя прекрасно. А вот мои уши кровоточат. Ваша высокоинтеллектуальная дискуссия о том, кто у кого украл мочалку, понизила мой IQ на десять пунктов. Я ухожу, пока не начал деградировать окончательно.

Из соседней кабинки донесся глухой, усталый смешок Гето.

— Спокойной ночи, Сато-сан, — крикнул Сугуру сквозь шум воды. — И спасибо, что взял основной удар его идиотизма на себя.

— Обращайся, Сугуру. И ради всего святого, утопи его там, — Авитааль лениво помахала им рукой, направляясь к выходу. — Спокойной ночи, придурки. И, Сатору?

— А? — настороженно отозвался тот из пены, явно ожидая очередного подвоха.

— Твой хваленый шампунь с трюфелем пахнет так, будто в нем сдохли старые грибы. Смени бренд, иначе распугаешь всех своих воображаемых фанаток.

Не дожидаясь ожидаемого взрыва возмущения, она толкнула тяжелую дверь и вышла в прохладный коридор общежития.

Тихий щелчок замка надежно отрезал её от возмущенных воплей о попранном чувстве стиля и зависти к дорогой косметике.

Авитааль глубоко вдохнула свежий воздух. Впереди была долгая ночь. Впереди была упрямая, болезненная, но абсолютно необходимая математика.

Минус на минус.

II. Actus Secundus: Res Familiae Pretiosae

«Кровные узы часто напоминают удавку: чем сильнее ты пытаешься вырваться, тем туже они затягиваются на твоей шее».

Неизвестный автор.

Август обрушился на Токио не просто жарой, а густым, плавящимся маревом, в котором можно было без особых усилий варить заживо мелких демонов. Воздух над тренировочными полигонами дрожал, искажая перспективу до состояния дешевых акварельных абстракций, а истеричный, непрекращающийся ни на секунду треск цикад в раскидистых кронах старых кленов напоминал звук работающей на холостых оборотах циркулярной пилы, медленно, но верно вгрызающейся прямо в кору головного мозга.

Территория Магического техникума, обычно дарящая хоть какую-то призрачную прохладу за счет древних деревьев, каменных плит и чистого горного воздуха, теперь напоминала гигантскую, беспощадную пароварку. Деревянные фасады зданий источали запах нагретой смолы и старой пыли, а асфальт грозил расплавиться под ногами.

Для Авитааль, чья внутренняя терморегуляция была рассчитана на куда более экстремальные перепады температур — от ледяного вакуума до эпицентра извергающегося вулкана, — эта удушливая человеческая жара не представляла ни малейшей физической угрозы. Однако она невыносимо, до зубовного скрежета раздражала своей липкой, влажной монотонностью.

Утро воскресенья медленно, словно густой сироп, втекало в её комнату через приоткрытое настежь окно, в жалкой попытке влить в помещение хоть кроху свежего воздуха. Запаска, окончательно сдавшийся перед глобальным потеплением и собственной пушистой шубой, распластался на голом линолеуме в форме безвольного, тяжело дышащего коврика. Он распластал лапы в разные стороны, категорически игнорируя даже случайно упавшую крошку ароматного крекера, что для него обычно было сродни преступлению.

Авитааль лежала на кровати поверх застеленного одеяла, закинув руки за голову. Неизменные темные очки Сатору покоились на её носу, работая как идеальный щит, отсекающий слепящие лучи закатного солнца и фоновый гул общежития. А гудеть там было чему: на первом этаже Годжо и Хайбара, судя по доносящимся крикам, глухим ударам и звону бьющегося пластика, пытались установить мировой рекорд по игре в настольный теннис на выживание.

Идиллия этого полусонного, душного утра была грубо, бескомпромиссно разорвана резкой, мерзкой трелью телефона-раскладушки, лежащего на тумбочке.

Авитааль даже не шевельнулась. Она лишь скосила глаза на вибрирующий кусок серебристого пластика, который медленно, поддаваясь законам физики, полз к самому краю столешницы. На крошечном экране истерично мигало слово: «Дом».

Драконья суть внутри недовольно, утробно заворчала, царапая ребра изнутри.

Прошли ровно полтора месяца, как эти звонки вошли в негласную традицию.

Полтора месяца, за которые она виртуозно умудрилась выстроить хрупкий, но вполне рабочий баланс своего нового существования: изнуряющие тренировки с Ягой, интеллектуальные пикировки с Нанами, оттачивание барьеров и выполнение заданий в тандеме с Утахимэ, локальные партизанские войны с Годжо и тайные, изматывающие ночные эксперименты по синтезу Позитивной Энергии после долгих смен в пропахшем формалином морге у Сёко.

Она так успешно зарылась с головой в эту рутину выживания, что почти забыла о главном, самом уязвимом факторе своей легенды.

У Сато Такаши были корни.

И эти корни сейчас настойчиво требовали полива.

Она вытянула руку, не глядя поймав телефон за долю секунды до неизбежного падения, и, мысленно приготовившись к изощренной ментальной пытке, нажала кнопку приема.

— Да? — её голос прозвучал идеально ровно, с выверенной до миллиграмма долей сыновней усталости.

— Такаши! Слава богам, ты взял трубку! — голос Мэйлин на том конце провода обрушился на Авитааль лавиной концентрированной, удушающей тревоги и нежности, от которой у дракона внутри рефлекторно свернулись чешуйки. В трубке было слышно, как женщина судорожно выдыхает, словно всё это время задерживала дыхание. — Как ты, сынок? Голос у тебя какой-то уставший. Ты хорошо кушаешь? В Токио сейчас такая страшная жара, по телевизору передавали штормовое предупреждение из-за тепловых ударов!

— Всё в порядке, мам. Кондиционеры работают, кормят на убой, — Авитааль лениво прикрыла один глаз. — Просто много занятий. Подтягиваю теорию, пытаюсь вспомнить базу.

— Такаши... — голос Мэйлин вдруг дрогнул, потеряв свою суетливую бытовую тональность, и стал тихим, почти умоляющим, полным отчаяния. — Уже август. Во всех нормальных школах и университетах давно идут летние каникулы. Дети разъехались по домам, к семьям. Я понимаю, что ваше заведение... особенное. Слишком особенное. Но врачи же говорили, что тебе нужен абсолютный покой! Месяц прошел с тяжелейшей выписки, сынок. Ты там один, среди чужих людей, с этой твоей амнезией, без единого родного лица...

Авитааль крепко зажмурилась под темными линзами. Началось. Она прекрасно знала, к чему в итоге приведет этот разговор. Эти еженедельные созвоны по выходным, которые она дисциплинированно и сухо соблюдала, чтобы поддерживать безупречную легенду идеального сына, с каждым разом становились всё тяжелее, превращаясь в хождение по минному полю.

— Мам, я не один. У меня есть наставник, который следит за моим здоровьем, есть однокурсники... — попыталась мягко, успокаивающе возразить она, но её тут же перебили.

— Мэйлин, прекрати истерику, дай мне трубку, ты его только утомляешь своими причитаниями, — раздался басовитый, заземляющий всё вокруг голос Кенджи. В динамике что-то громко зашуршало, после чего послышался короткий, тяжелый шлепок ладони по пластику. — Сын. Привет.

— Привет, отец.

В трубке повисла короткая, феноменально тяжелая пауза. Та самая гнетущая пауза, в которой невысказанные слова весят в тысячу раз больше, чем самые громкие крики.

— Как твое здоровье? — наконец спросил мужчина, отсекая все предисловия. — Голова? Твоя память?

— Без изменений. Физически — абсолютно в норме. Сенсей говорит, я делаю определенные успехи в восстановлении. Ментально... Всё еще чистый лист с редкими, непонятными кляксами, — Авитааль скрестила ноги в лодыжках, устремив немигающий взгляд в потолок. Лгать им было одновременно невыносимо, пугающе легко и до тошнотворного омерзения противно.

— Послушай меня внимательно, Такаши, — Кенджи говорил медленно, с расстановкой, тщательно подбирая слова, но в его тоне не было ни единой возможности для компромисса. Это был безапелляционный тон главы семьи, который принял окончательное решение. — Твоя мать буквально места себе не находит. Она третью неделю подряд покупает твои любимые сладкие данго в надежде на твой приезд, а потом со слезами скармливает их соседским детям, потому что срок годности выходит. Она перебрала все твои вещи в комнате уже пять раз, купила новый, легкий летний футон. Мы не просим тебя бросать твою школу, раз уж ты так маниакально в неё вцепился и веришь, что там тебе помогут. Но у вас должен быть перерыв.

Авитааль зажмурилась еще сильнее, замолчав. Вот оно. Капкан захлопнулся. Эмоциональный шантаж высшей пробы, против которого абсолютно бессильны любые продвинутые техники дзю-дзюцу, манипуляции пространством или древняя магия.

В груди, прямо под искусственно поддерживаемым, ровным человеческим сердцебиением, снова шевельнулось то самое мерзкое, ледяное чувство абсолютной чужеродности и неправильности происходящего. Эти люди, эти хрупкие, смертные существа были готовы вывернуть себя наизнанку, отдать последние сбережения и нервы ради призрака. Они заботливо стелили постель и покупали сладости для того, чьи кости, по сути, уже давно сгнили в горах Гифу, разорванные проклятиями и обглоданные диким зверьем.

— К чему ты клонишь, пап? — тихо спросила она.

— Мы хотим, чтобы ты приехал домой, — просто, тяжело и веско сказал Кенджи. — Возьми неделю. Хотя бы десять дней, сынок. Просто приедь домой, выспись в своей собственной кровати, поешь нормальной, горячей домашней еды, побудь обычным человеком. Тебе жизненно нужен перерыв, Такаши. Мы даже с расспросами лезть не будем, клянусь. Просто хотим своими глазами увидеть, что ты живой и здоровый, а не просто синтетический голос из пластиковой трубки по выходным.

В груди Авитааль неприятно, болезненно потянуло. Драконья логика яростно била в набат, крича: «Откажись. Скажи, что критически занята. Внешний мир опасен для маскировки, там нет защитных барьеров Тенгена, там нет Сёко с её спасительным моргом, там нет полигонов для сброса излишков энергии. Там тебе придется двадцать четыре часа в сутки, без права на ошибку, улыбаться и играть роль любящего, травмированного отпрыска!»

Но глубинная, генетическая память из далёкого, давно истлевшего прошлого, запертая где-то на подкорке, и та самая иррациональная, жгучая зависть к этой безусловной, не требующей ничего взамен любви, которую она так остро ощутила в прошлый раз, сыграли с ней злую, жестокую шутку.

Они не просили от нее золота, защиты или магических контрактов. Они просили лишь мимолетную иллюзию нормальности. И если она холодно откажет сейчас — это вызовет в сотню раз больше подозрений, чем если она нехотя согласится. Любой настоящий подросток, даже потерявший память и дезориентированный в пространстве, ухватился бы мертвой хваткой за шанс сбежать из-под строгого, почти армейского надзора в уютный родительский дом, где тепло, вкусно кормят и не заставляют по утрам бегать марш-броски по колено в грязи на пару с другими.

— Я не могу просто собрать сумку и уйти за ворота, — осторожно начала Авитааль, аккуратно прощупывая почву и выстраивая линию обороны. — Яга-сенсей из меня три шкуры спустит за нарушение режима, и... — она сделала стратегическую паузу, виртуозно имитируя тяжелый, полный безысходности вздох сдающегося под напором упрямой родительской любви подростка. — Я правда не знаю, отпустит ли он меня. У нас жесткая дисциплина.

— Значит, я сам ему позвоню, — жестко отрезал Кенджи, и в его голосе лязгнула сталь. — Прямо сейчас. Как твой законный опекун. Посмотрим, что этот ваш сенсей ответит на официальный медицинский запрос о предоставлении отпуска по состоянию здоровья подопечного.

Представив себе эту феерическую картину — телефонный разговор сурового, клепающего проклятые куклы Яги Масамичи с доведенным до ручки, разгневанным японским саларименом, вооруженным родительскими правами и медицинской картой, — Авитааль едва не застонала в голос, уткнувшись лбом в свободную ладонь.

Этого допустить было категорически, критически нельзя. Яга органически не терпел вмешательства обычных гражданских в тайные дела техникума, а любое лишнее, пристальное внимание к «тяжелой болезни» Сато могло спровоцировать дополнительные, совершенно ненужные ей сейчас медицинские проверки с привлечением сторонних специалистов.

— Не надо, пап, — она молниеносно перехватила инициативу, резко садясь на скрипнувшей кровати. — Пожалуйста, не звони ему, ты только сделаешь хуже. Я сам поговорю. Как взрослый. У нас завтра ранний утренний брифинг. Я попрошу... отпускные. По крайней мере, попытаюсь всё объяснить. Хотя бы неделю. Вряд ли, конечно, выйдет выбить больше, учитывая мои пробелы в знаниях.

На том конце провода раздался шумный, судорожный вздох, а затем — приглушенный, почти истеричный радостный писк Мэйлин, которая, очевидно, всё это время грела ухо рядом с динамиком телефона мужа.

— Правда?! — голос отца мгновенно потеплел на добрый десяток градусов, потеряв всю свою суровость. — Ты приедешь?

— Ничего стопроцентно не обещаю, — строго предупредила Авитааль, оставляя себе пути для маневра. — Если Яга скажет твердое «нет» — значит, нет. Против него я не пойду.

— Он скажет «да», — непоколебимо и с абсолютной уверенностью заявил Кенджи. — Мы очень ждем тебя, сынок. Напиши мне сообщение, в какой именно день и каким поездом приедешь. Я отпрошусь с работы и встречу тебя прямо на станции.

— Хорошо. До встречи.

Авитааль резким движением захлопнула телефон. Сухой, пластиковый щелчок прозвучал в душной тишине комнаты как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Она бессильно уронила голову на руки, с силой массируя виски сквозь темные стекла очков.

— Ну вот, Запаска, — пробормотала она вслух, обращаясь к тануки, который продолжал безмятежно умирать от жары на линолеуме, даже не дернув ухом. — Пакуй свои блохи и готовься к худшему. Мы едем на семь бесконечных дней круглосуточно играть в психологический триллер под кодовым названием «Примерный и благодарный сын в кругу любящей семьи». Никаких тренировок на выносливость. Никакого спасительного, тихого морга. Никакого легального применения силы или барьеров. Только зеленый чай, светские разговоры о погоде и бесконечные, изматывающие душу вопросы о самочувствии. Надеюсь, в мамином карри не будет перца чили, иначе у меня случится тяжелейший вьетнамский флешбэк имени Годжо Сатору, и я разнесу им кухню.

Запаска, услышав знакомый голос хозяйки, лениво, с грацией перекормленного тюленя перевернулся на спину и сладко потянулся, растопырив свои короткие, толстые лапы в разные стороны.

— Не смотри на меня так снисходительно, — огрызнулась Авитааль, рывком вставая с кровати и направляясь к двери. — Ты едешь со мной, и это даже не обсуждается. Будешь работать пушистым громоотводом и переключать на себя гиперопекующие материнские инстинкты, пока я буду пытаться не сойти с ума. А мне теперь предстоит самая сложная, кровопролитная битва за весь этот чертов месяц — выбить у Яги Масамичи гребаный отпуск.

Откладывать неизбежное было бессмысленно.

Не давая себе времени на долгие раздумья, она покинула душную комнату и, игнорируя плавящийся воздух воскресного дня, направилась прямиком в административный корпус.

***

Кабинет Яги Масамичи встретил её полумраком, густым запахом книжной пыли, хорошего дорогого чая и едва уловимой, специфической гарью жженой шерсти. Сам Яга сидел за своим массивным деревянным столом, скрестив ноги, и с мрачным, пугающим остервенением пришивая гигантскую пуговицу-глаз к очередному жутковатому плюшевому творению.

На этот раз это было нечто, отдаленно напоминающее бурого медведя, пережившего прямое лобовое столкновение с товарным поездом.

— Сенсей, — Авитааль остановилась у самого порога, выполнив короткий, идеально выверенный и безупречно вежливый поклон. На ней была застегнутая на все пуговицы стандартная форма и её неизменные темные очки.

Яга даже не удосужился поднять тяжелой головы, лишь коротко, раздраженно дернул толстой иглой, затягивая мертвый узел на плюшевой морде.

— Если ты пришел жаловаться на то, что Сатору вчера глубокой ночью приклеил твои уличные ботинки к потолку коридора суперклеем экстра-сильной фиксации, то можешь не трудиться сотрясать воздух, — пророкотал он, откусывая нитку зубами. — Я уже вычел стоимость промышленного растворителя, штукатурки и морального ущерба из его ежемесячной стипендии.

— Ботинки я отодрал сам еще до рассвета, используя исключительно законы рычага, базовую физику и многоэтажную ненормативную лексику, — ровно и абсолютно безэмоционально отозвалась Авитааль, делая несколько шагов вглубь кабинета. — Я здесь совершенно по другому вопросу.

Яга, наконец, отложил уродливого медведя в сторону. Он медленно поднял взгляд, и его глаза встретились с непроницаемыми линзами Авитааль. Тишина в кабинете сгустилась, прерываемая лишь тиканьем напольных часов.

— Я слушаю, Сато. Что может быть важнее приклеенной к потолку обуви в воскресенье утром?

Авитааль не стала юлить. В разговорах с Ягой дипломатия работала хуже, чем холодные, просчитанные факты.

— Мне нужен отпуск, сенсей. Ровно одна неделя. Начиная с завтрашнего дня, — она выдержала паузу, не позволяя своему голосу дрогнуть. — Я хочу съездить к родителям.

Брови Яги медленно, с явным недоумением поползли вверх, скрываясь за линией оправы. Он скрестил мощные руки на груди и откинулся на спинку скрипнувшего кресла.

— Отпуск? В начале августа? Сато, ты перевелся к нам месяц назад. Ты находишься в стадии интенсивной реабилитации и восстановления боевых навыков. Твоя память всё еще представляет собой решето, а контроль над техникой оставляет желать лучшего. И ты просишь отпустить тебя за пределы барьера? К гражданским?

— Именно потому, что они гражданские, сенсей, я и вынужден просить об этом одолжении, — Авитааль сделала шаг ближе к столу, сменив тон на более доверительный и серьезный. — Мой отец вчера вечером выдвинул ультиматум. Либо я приезжаю домой на неделю, чтобы они могли воочию убедиться, что я жив, цел и не состою в секте, либо он лично приезжает сюда с официальным медицинским запросом, полицией и желанием забрать меня из техникума силой.

Яга поморщился, словно от зубной боли. Упоминание полиции и разгневанных родственников у ворот секретного магического заведения было тем самым рычагом, на который Авитааль и рассчитывала.

— Родители — это всегда непредсказуемый фактор риска, — тяжело вздохнул он, потирая переносицу. — Они не понимают специфики нашего мира. Но отпускать мага с нестабильной энергией и амнезией в обычный город... Это нарушение протоколов безопасности. Что, если на тебя нападет проклятие? Твое тело отреагирует, но вспомнит ли мозг, как ставить Завесу без подсказок Утахимэ?

— Моя Завеса, пусть и с весьма специфическим вербальным ключом, работает исправно, вы сами это видели, — Авитааль стояла прямо, не отводя взгляда. — Сенсей, давайте будем реалистами. Если я не появлюсь на пороге своего дома, Кенджи Сато поднимет шум, который привлечет к школе ненужное внимание префектуры. Вы сами учили нас, что маг должен уметь минимизировать сопутствующий ущерб. Мой отъезд на семь дней — это тактический маневр. Я успокою их паранойю, попью с ними чай, изображу идущего на поправку сына и вернусь в строй без лишнего гражданского шлейфа за спиной.

Яга задумчиво побарабанил толстыми пальцами по столешнице. Он взвешивал риски. Студент, потерявший память, в неконтролируемой среде — это потенциальная катастрофа. С другой стороны, Сато показал выдающуюся способность к выживанию, холодный интеллект и умение выкручиваться из самых абсурдных ситуаций (один только инцидент с Годжо в грязи чего стоил). К тому же, скандал с родителями у ворот Техникума был ему абсолютно не нужен.

— Семь дней, — наконец пророкотал Яга, и его голос не предвещал ничего хорошего. — Ни днем больше. Ты уезжаешь завтра утром, возвращаешься ровно через неделю к вечернему построению.

— Понял, сенсей. Благодарю.

— Я еще не закончил, Сато, — Яга резко подался вперед, нависая над столом. Его аура уплотнилась, давя на плечи тяжелым грузом. — Условия. Первое: полная, абсолютная секретность. Для родителей ты — студент престижной закрытой академии. Никаких разговоров о проклятиях, магии или экзорцизме. Второе: никакого использования проклятой энергии в гражданском секторе без прямой угрозы жизни. Никаких показательных барьеров или фокусов. Ты должен стать невидимым.

— Я буду тише воды и ниже травы. Идеальный, ничем не примечательный подросток, — заверила его Авитааль, мысленно уже собирая сумку.

— Третье и самое важное, — сенсей сузил глаза. — Ты будешь выходить на связь. Каждый вечер. Короткий отчет мне лично. Если ты пропустишь хотя бы один контрольный звонок, я отправлю за тобой Сатору. И поверь мне, Сато, он будет только рад возможности вытащить тебя из дома за шкирку на глазах у изумленных соседей.

От одной мысли о том, что белобрысое стихийное бедствие может явиться на порог дома семьи Сато и разрушить всю её кропотливо выстроенную легенду, Авитааль передернуло.

— Вы умеете убеждать, сенсей, — искренне, без капли иронии признала Авитааль, представив масштаб катастрофы под названием «Сатору в гостях у японских бюргеров». От одной визуализации того, как Годжо критикует мамину стряпню или предлагает отцу сыграть в Марио Карт на желание, по спине пробежал неприятный, колючий холодок. — Ваша угроза принята к сведению и задокументирована в моем инстинкте самосохранения. Я буду звонить каждый вечер. Ровно в девять. Даже если мне будет угрожать цунами.

Яга лишь коротко кивнул, возвращаясь к своему изувеченному плюшевому медведю, что служило ясным знаком: аудиенция окончена.

Получив официальную, хоть и обвешанную угрозами увольнительную, Авитааль не спешила возвращаться в душную комнату общежития. Остаток воскресенья она предпочла провести в единственном месте, где концепция «семейных ценностей» и пустых сантиментов отсутствовала как класс — в прозекторской у Сёко.

Холодный кафель, едкий запах формалина и сухой, циничный треп второкурсницы над вскрытой тушей проклятия работали лучше любой медитации. Авитааль ассистировала ей до глубокой ночи, жадно, в который уже раз анализируя механизм рождения Позитивной Энергии под кончиками пальцев Иэйри, пытаясь отвлечься от того факта, что завтра ей предстоит ступить на куда более опасную территорию, чем поле боя.

В мир живых, любящих людей.

***

Утро понедельника встретило её привычной, липкой и влажной духотой, от которой одежда прилипала к телу еще до выхода из общежития.

В комнате же её ждал контролируемый хаос сборов и одно крайне непокорное, пушистое препятствие.

— Запаска, я в последний раз взываю к твоему разуму, если он у тебя вообще эволюционировал за пределы пищеварительного тракта, — ровным, угрожающе спокойным тоном произнесла Авитааль, стоя на коленях перед раскрытой спортивной сумкой.

Тануки, чья задняя половина уже находилась внутри сумки, применял древнюю, неоспоримую технику «пушистого якоря». Он растопырил передние лапы в разные стороны, намертво упершись когтями в края молнии, и издавал звуки, подозрительно напоминающие звук сдувающегося воздушного шарика. В его черных бусинках читался абсолютный саботаж самой идеи покинуть насиженное место под кроватью ради какой-то там Яманаси.

— Мы едем в отпуск. Там будут кондиционер, мягкие ковры и, возможно, если ты не будешь вести себя как дикий барсук, куски премиальной говядины со стола, — Авитааль попыталась аккуратно, но настойчиво запихнуть упирающиеся лапы внутрь. Зверь в ответ лишь сильнее растопырился и зашипел. — Либо ты сейчас добровольно принимаешь горизонтальное положение в этой переноске, либо я оставляю тебя здесь, наедине с Годжо, который позавчера грозился побрить тебя налысо и нарисовать маркером татуировки клана Зенин!

Аргумент оказался весомым, но недостаточно. Запаска лишь утробно рыкнул, переходя в фазу активного физического сопротивления.

Именно в этот момент напряженной ментальной и физической дуэли между драконом и принципиальным енотом, дверь комнаты — та самая, которую Сильнейший с таким трудом, потом и ругательствами возвращал на петли — распахнулась с бесцеремонным, громоподобным грохотом.

— ПРЕДАТЕЛЬСТВО! — возвестил на весь этаж до боли знакомый, звенящий от возмущения голос.

На пороге, заслоняя собой весь коридорный свет, стоял Годжо Сатору. Его длинная фигура излучала такую концентрированную ауру оскорбленной невинности, что ею можно было резать стекло. Темные очки (его запасная, чуть менее пафосная пара) были сдвинуты на кончик носа, открывая округлившиеся в притворном ужасе голубые глаза.

— Слухи не врут! — Сатору театрально прижал обе руки к груди, делая шаг в комнату. — Наш дорогой, глубоко травмированный Сато-кун, не выдержав спартанских условий и моего ослепительного великолепия, решил трусливо дезертировать с поля боя в теплые мамины объятия!

Следом за этим белобрысым торнадо в комнату совершенно спокойно, с легкой, понимающей полуулыбкой шагнул Сугуру Гето. В его руках покоился подозрительно звякающий белый пластиковый пакет.

— Сатору, перестань орать, ты пугаешь его животное, — меланхолично заметил Гето, аккуратно закрывая за собой пострадавшую дверь. — Сато-сан, не обращай внимания. У него просто синдром покинутого птенца. Он думал, что будет издеваться над тобой все выходные, а ты так жестоко разрушил его планы.

Завершал эту сюрреалистичную процессию провожающих сияющий Хайбара Ю, который буквально втиснулся между косяком и спиной Гето.

— Семпай! Вы правда уезжаете?! — Хайбара выглядел так, словно его любимая рок-группа только что объявила о распаде. В руках он сжимал аккуратную картонную коробочку, перевязанную строгой коричневой лентой.

Авитааль, воспользовавшись тем, что Запаска, ошарашенный внезапным вторжением трех шумных людей, замер и ослабил хватку, молниеносным движением запихнула его в сумку и застегнула молнию, оставив лишь небольшое отверстие для воздуха.

— Информация в этом заведении распространяется быстрее, чем чума в средние века, — Авитааль медленно поднялась с колен, отряхивая брюки, и смерила незваных гостей тяжелым взглядом из-под своих (вернее, честно экспроприированных) темных линз. — Я уезжаю в официальный, медицински обоснованный отпуск на одну неделю. Поправлять пошатнувшееся здоровье и нервную систему, которая стремительно истончается от вашего ежедневного присутствия.

— Оправдания труса! — Годжо бесцеремонно плюхнулся на её идеально заправленную кровать, закинув руки за голову. — Ты просто боишься, что на следующей тренировке я всё-таки выбью из тебя остатки твоей язвительности!

— Я боюсь, Сатору, что если проведу с тобой в одном здании еще одни выходные, то Яге придется искать нового Сильнейшего, потому что предыдущего найдут задушенным его же собственными шнурками, — парировала Авитааль, забирая с тумбочки зарядку для телефона.

— Держи, дезертир, — Гето шагнул вперед и протянул ей звякающий белый пакет. Внутри обнаружились три рулона бинтов, внушительная бутыль медицинского спирта, какие-то ампулы и пачка сигарет. — Это от Сёко. Она просила передать дословно: «Постарайся не умереть в гражданском секторе от скуки или от случайного проклятия. Заполнять справки о смерти в отпуске — это бюрократический ад. Если что-то отвалится — примотай изолентой и вези ко мне».

— Передай Иэйри мою глубочайшую признательность за веру в мои способности к выживанию, — Авитааль с легким кивком приняла пакет, убирая его в боковой карман сумки.

Классика местной медицины: спирт, бинты и никотин.

— А это от нас с Нанами! — Хайбара торжественно, двумя руками протянул ей картонную коробочку. — Он сейчас на полигоне, отрабатывает удары, но он просил передать, что бесконечно счастлив за вас и искренне завидует вашей возможности покинуть периметр техникума. Тут... элитный зеленый чай и немного имбирного печенья. Нанами сказал, что это поможет вам вытерпеть гражданские расспросы с философским спокойствием!

— Передай Кенто, что он — единственный голос разума в этом море безумия, и я выпью чашку этого чая за его ментальное здоровье, — Авитааль бережно взяла подарок. Это было... неожиданно приятно.

— А от меня подарка не будет! — Годжо надул губы, закинув длинную ногу на ногу. — Я оскорблен! Но... так уж и быть, в качестве компенсации за мое разбитое сердце, ты привезешь мне сувениры.

— Я привезу тебе магнит на холодильник с надписью «Токио», — холодно пообещала Авитааль.

— Нет! Мне нужны те самые эксклюзивные тайяки из лавки на станции у твоего дома! И моти с зеленым чаем! И чтобы всё свежее! — Сатору загнул пальцы, диктуя список с серьезностью главнокомандующего. — Если ты вернешься с пустыми руками, Сато, я клянусь, я засуну твоего енота в стиральную машину!

Из полуоткрытой сумки донеслось глухое, полное ненависти рычание Запаски.

— Мой енот быстрее отгрызет тебе пальцы, Сатору, — Авитааль закинула сумку на плечо, чувствуя приятную тяжесть багажа. — Я услышал ваши трогательные напутствия. А теперь, господа провожающие, освободите помещение. Мне нужно успеть на электричку, пока жара не достигла пика, а мои родители не подняли по тревоге Национальную Гвардию.

Авитааль выразительно, с каменным лицом указала на дверной проем здоровой рукой, недвусмысленно давая понять, что лимит её социального гостеприимства исчерпан до дна.

— Аудиенция окончена, господа. На выход. Сугуру, забери свое ручное стихийное бедствие, пока я не вспомнил, что в моей аптечке от Сёко есть пара ампул с сильным транквилизатором.

— Я не уйду, пока ты не поклянешься на крови, что привезешь мне тайяки с заварным кремом! — Годжо театрально вцепился в покрывало, словно капитан тонущего корабля в штурвал, категорически отказываясь покидать оккупированную кровать. — Двадцать штук! Нет, тридцать!

— Сатору, если ты сейчас же не встанешь, я клянусь, я привезу тебе диетические крекеры из водорослей и брошюру о пользе лечебного голодания, — Авитааль сделала предупреждающий шаг вперед. Сумка на её плече угрожающе звякнула стеклянной тарой от Сёко. — Брысь я сказал. У меня электричка, а японские железные дороги, в отличие от твоего чувства такта, расписание соблюдают неукоснительно.

Гето, тихо вздохнув, продемонстрировал чудеса дипломатии и физической силы одновременно. Он просто шагнул к кровати, ухватил упирающегося Сильнейшего за шиворот его неизменной куртки и с профессиональной легкостью оторвал от матраса.

— Пойдем, Сатору. Ты портишь человеку ауру перед сложной гражданской миссией, — философски заметил Сугуру, безжалостно волоча возмущенно вопящего друга к выходу. — Сато-сан, еще раз: удачи. Постарайся там не сойти с ума от нормальности.

— Счастливого пути, семпай! — Хайбара, сияя как начищенный пятак, энергично помахал обеими руками и поспешно юркнул в коридор следом за старшими, благоразумно уступая дорогу.

— И моти! Не забудь про моти, предатель! — донеслось из коридора затихающее эхо Годжо, которого Сугуру неотвратимо буксировал в сторону лестницы.

В комнате мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь сердитым, глухим копошением Запаски внутри сумки. Зверь явно был не в восторге от перспективы путешествия в темном, замкнутом пространстве брезентовой переноски, но Авитааль лишь коротко хлопнула ладонью по плотной ткани. Копошение недовольно стихло.

Авитааль закинула ремень на плечо, поправила на носу темные очки Сатору, которые за эти дни стали почти частью её лица, и вышла из комнаты.

Она бросила последний, быстрый взгляд на свою спартанскую комнату, выключила свет и притянула к себе тяжелую деревянную дверь. Та закрылась с тем самым идеальным, сытым щелчком, который теперь служил вечным напоминанием о столярном триумфе над заносчивостью.

Дважды повернув ключ в замке, она наконец-то выдохнула. Тишина опустилась на её плечи, но это была не та звенящая пустота, которой она жаждала еще пару дней назад, а скорее короткая передышка перед новым боем.

Спуск по лестнице пустого общежития отозвался гулким эхом шагов. Переход от прохладных, пропитанных старым деревом и пылью коридоров техникума на улицу ощущался так, словно она с размаху шагнула в разогретую добела духовку.

Путь по территории техникума был пропитан раскаленным, густым зноем. Каменные плиты дорожек дышали жаром, а старые деревья стояли неподвижно, словно сдавшись под натиском августовского солнца. Ни единого дуновения ветра. Только монотонный, сводящий с ума скрежет цикад. В спортивной сумке недовольно, глухо завозился Запаска, которому перепад температур явно не пришелся по вкусу.

— Потерпи, меховой, — тихо бросила Авитааль, поправляя лямку на плече. — В поезде будет кондиционер.

Вскоре впереди показались массивные деревянные ворота и высокие тории, обозначающие границу территории Токийского столичного техникума магии. Границу между миром, где абсолютный абсурд являлся нормой, и миром, где ей предстояло играть роль идеального, сломанного человека.

Авитааль сделала шаг, и по коже привычно пробежал легкий, статический разряд. Барьер Тенгена пропустил её, мазнув по ауре невидимым сканером. Ощущение было сродни тому, как прорываешь плотную мыльную пленку — сопротивление, легкий щелчок, и вот воздух вокруг уже пахнет иначе. Исчез привкус старого дерева и скрытой проклятой энергии, его мгновенно заместил тяжелый, пыльный запах раскаленного асфальта, автомобильных выхлопов и перегретого городского бетона.

Пройдя пару метров по крутой дороге, уходящей вниз по склону горы, Авитааль остановилась.

Она медленно обернулась.

Сквозь густую, насыщенно-зеленую листву древних кленов и криптомерий виднелись изогнутые черепичные крыши пагод техникума. Здание стояло там, укрытое барьером от людских глаз, молчаливое, величественное и бесконечно опасное. Место, пропитанное кровью, потом, формалином Сёко и идиотскими шутками Годжо. Место, где её заставляли бегать в грязи, учить историю эпохи Хэйан и вбивать в себя понимание человеческой боли.

Отсюда, снаружи, он выглядел просто как старый, заброшенный храмовый комплекс. Никто из обычных людей, проходящих мимо, не догадывался, что за этими стенами подростки ломают кости, учатся убивать и ежедневно смотрят в бездну.

Авитааль стояла неподвижно, спрятав глаза за черными стеклами.

Это место бесило её. Оно было пропитано формалином, абсурдом и непомерным эго одного конкретного белобрысого идиота. Здесь её каждый испытывали на прочность, заставляли притворяться слабой и дышать ядовитыми миазмами проклятий.

И всё же...

Она вдруг поймала себя на мысли, что эти стены стали для неё чем-то вроде кривого, уродливого, но надежного убежища. В этом сумасшедшем доме, среди плюшевых кукол-убийц и школьников с комплексами бога, ей было комфортнее, чем где бы то ни было за последние время. Тут не нужно было притворяться кем-то нормальным. Тут её «странности» были лишь каплей в океане общего безумия.

Здесь правила игры были жестокими, но честными. Ты либо сильнее, либо мертв.

Авитааль понимала эту логику. Она была логикой её родного мира.

А там, куда она сейчас направлялась — в чистенький пригород, в уютный двухэтажный дом с накрахмаленными занавесками и идеальным газоном — монстром будет она сама.

— Ладно, — тихо хмыкнула она, чуть поправив сползающие очки, и отвернулась от ворот. — Я справлялась с задачами и похуже.

EXTRA 1.5

«Моя жизнь — это сплошное клише, за исключением того, что в конце никто не танцует».

Автор неизвестен

Это была очередная, невыносимо долгая и патологически абсурдная ночь в старшей школе «Рётэй».

Ванро, подперев щеку кулаком и с выражением глубочайшей, почти терминальной экзистенциальной тоски на лице, наблюдала за разворачивающейся в конце коридора низкобюджетной драмой.

Аято Сакамаки, всем своим видом излучая агрессивный вампирский пафос и острую нехватку внимания, в очередной раз прижимал трепещущую Юи Комори к стене.

Девушка, как и положено по неписаным законам этого жанрового недоразумения, испуганно хлопала огромными глазами и тяжело дышала, ожидая укуса.

Ванро в этом цирке с клыкастыми конями не была ни главной героиней, которую все хотят сожрать (хвала всем существующим богам), ни даже злодейкой-соперницей. Мироздание, обладая крайне извращенным чувством юмора, закинуло её сюда в качестве... массовки.

Буквально.

Она была классической «Ученицей №4», чья главная сюжетная задача заключалась в том, чтобы сидеть за партой, сливаться с обоями и не отсвечивать, пока главные герои решают свои пубертатно-гемоглобиновые проблемы.

— Тьфу! — Ванро брезгливо скривилась, наблюдая, как Аято театрально наклоняется к шее своей жертвы. — В какое тошнотворное клише меня закинуло... Вырвите мне глаза. Желательно оба, и прямо сейчас, пока я не умерла от кринжа. Да укуси ты её уже в сонную артерию, кровосос-недоучка, чтобы мы все наконец пошли по домам!

Она раздраженно фыркнула, развернулась на пятках и вернулась в пустой класс. Плюхнувшись за свою законную парту массовки, она сложила руки на полированную столешницу и тяжело опустила на них голову.

Глаза закрылись сами собой.

Слушать местную мелодраму не хотелось абсолютно.

Хотелось вспомнить что-то настоящее. Что-то из тех славных времен, когда кровь стыла в жилах не от испанского стыда, а от реальной, осязаемой угрозы для жизни.

***

Древний, пропитанный магией лес несся навстречу сплошным, размытым зелено-коричневым пятном.

Хлесткие ветки больно били по лицу, оставляя кровоточащие царапины, но Ванро даже не думала сбавлять скорость.

Легкие горели первобытным огнем, икры сводило безжалостной судорогой, но кусок старого, потрепанного пергамента — карта давно затерянного подземелья — приятно и обнадеживающе грел внутренний карман её изодранной мантии.

Проблема, как всегда, заключалась лишь в одной крошечной детали: за этот кусок пергамента прямо сейчас ей в спину дышала, ломая кусты, целая дюжина профессиональных, натасканных на убийство ассасинов.

— Какие же они настырные... — прохрипела фейри, с грацией загнанной рыси перепрыгивая через гигантский поваленный ствол векового дерева, поросший мхом. — У вас что, нормативы по легкой атлетике горят? Премия в конце месяца обломится?! Никак не отстанут, придурки в капюшонах!

В ту же секунду воздух слева от неё обиженно, тонко свистнул. Тяжелый, смазанный ядом метательный кинжал с глухим стуком вонзился в ствол дерева ровно в том месте, где миллисекунду назад находилась её голова, ювелирно срезав пару тёмных прядей.

Ванро резко, с пробуксовкой затормозила, подняв в воздух целую тучу сухих листьев и пыли. Драпать по пересеченной местности, играя в мишень, ей окончательно и бесповоротно надоело.

— Ах, вот значит как... Бесплатная стрижка от гильдии убийц? — она хищно, почти по-звериному оскалилась, разворачиваясь к приближающемуся, неотвратимому шуму погони. — Тогда переходим к водным процедурам. Точнее, к воздушным. Счастливо оставаться, недоделки!

Она выхватила свою метлу, мгновенно, одним волевым усилием концентрируя в древке жалкие остатки искрящейся, обжигающей маны.

Древнее дерево недовольно загудело, завибрировало в руках, но послушно рвануло вверх. Ванро свечой взмыла в небеса, пробивая кроны деревьев, оставляя озадаченных, задыхающихся убийц глотать пыль, грязь и отборно материться где-то там, далеко внизу, среди переплетенных корней.

Полет занял несколько изматывающих часов.

И только ближе к вечеру, когда небо на горизонте окрасилось в тяжелые, кроваво-оранжевые тона, она наконец добралась до заветного крестика на карте.

«Подземелье» оказалось форменным издевательством над терминологией картографа.

Это были колоссальные, циклопические руины целого древнего города, который рухнул под землю еще до того, как сама Ванро появилась на свет.

Зачистка этого архитектурного недоразумения от местной фауны стоила ей половины нервных клеток, трех сломанных зелий и практически полного магического истощения.

К тому моменту, когда последний каменный страж руин с грохотом осыпался прахом, Ванро была еле жива.

Она дышала со свистом загнанной почтовой лошади, её мантия была порвана в пяти не самых приличных местах, но...

Она сидела на куче золота.

Сокровищ было столько, что её внутренний гоблин-казначей пел, водил хороводы и танцевал джигу.

Артефакты, драгоценные камни размером с кулак, потускневшие монеты — улов превзошел все самые смелые ожидания.

Она уже прикидывала в уме, сколько новых редких ингредиентов сможет на это скупить и как расширит лабораторию, когда её уставший взгляд случайно зацепился за странное свечение в самом дальнем углу полуразрушенной залы.

Там, в глубокой, скрытой от посторонних глаз норе, сквозь трещины в камнях пробивался мягкий, пульсирующий золотистый свет.

Ванро, мгновенно забыв про ломоту в мышцах, подошла ближе. В самом центре импровизированной пещеры цвел легендарный Цветок Солнца — растение настолько редкое, капризное и дорогое, что многие академические алхимики считали его мифом для первокурсников.

— Ого... — благоговейно, почти не дыша, выдохнула ведьма, опускаясь на корточки. — Вот это джекпот. Мне нынче везет как утопленнику, только в хорошем смысле...

Но рука, потянувшаяся сорвать бесценный стебель, замерла на полпути.

Свет цветка падал не только на камни. Он освещал то, что было бережно спрятано за ним, в самой глубине норы, словно в природном инкубаторе.

Кладка.

Пять крупных, покрытых твердой, как обсидиан, чешуйчатой скорлупой яиц. Не птичьих. Не змеиных.

Это были самые настоящие, мать их за ногу, драконьи яйца.

Ванро сглотнула пересохшим горлом.

Найти логово дракона — это обычно означало найти свою очень быструю, хрустящую и огненную смерть.

Но здесь было слишком тихо.

Слишком пыльно.

Слишком давно заброшено.

Она осторожно, стараясь не делать резких движений, вытащила все яйца из норы на ровный, холодный пол руин.

Скорлупа была тусклой, покрытой многовековым налетом забвения.

Ведьма опустилась на колени и, затаив дыхание, поочередно приложила ухо к каждому массивному овалу.

Тишина. Никакой внутренней вибрации. Никакого тепла.

— Печально... — искренне, без капли привычного цинизма вздохнула Ванро, опуская четвертое, абсолютно холодное, окаменевшее яйцо на землю.

Гордые существа.

Умереть вот так, даже не вылупившись, не увидев неба, в темноте разрушенного города — зрелище не для слабонервных. Но их мир жесток, и от такого финала совершенно никто не застрахован.

— Хотя... постой-ка. А это что у нас тут?

Её рука в испачканной перчатке легла на последнее, пятое яйцо. Оно было самым маленьким из всей кладки, почти невзрачным, сильно затертым с одного бока. Но под толстой, ледяной скорлупой, на самой грани магического восприятия...

Тук.

...

Тук.

Там билась жизнь.

Еле заметная, катастрофически слабая, балансирующая на самом краю темной пропасти, но до одури, до зубовного скрежета упрямая. Эта крошечная искра отказывалась сдаваться даже спустя боги знают сколько лет в этой холодной каменной могиле.

Ванро усмехнулась.

Она аккуратно, двумя руками, словно величайшую в мире драгоценность (которой оно, по сути, и являлось), прижала маленькое яйцо к своей груди, делясь скудными остатками своего человеческого тепла.

— Ну привет, мелкая проблема, — прошептала она в звенящую тишину руин. — У тебя отвратительный вкус на места для выживания, знаешь?

Без долгих раздумий и взвешивания рисков, она надежно завернула упрямое яйцо в свою мантию. А затем, превозмогая адскую ломоту во всем теле и желание просто уснуть на золоте, потратила еще час своего драгоценного времени на бесполезное, казалось бы, с точки зрения прагматика занятие.

Она не могла уйти просто так.

С помощью остатков телекинеза она вырыла аккуратную яму и похоронила четыре мертвых братьев и сестер своей новой находки. Завалив их тяжелыми камнями, она убедилась, что ни один мародер не доберется до драгоценной драконьей скорлупы, чтобы пустить её на дешевые амулеты.

— Пошли домой, мелочь, — сказала она теплому свертку за пазухой, с трудом поднимаясь на ноги и призывая метлу. — Посмотрим, что из тебя в итоге вырастет. Надеюсь, у тебя характер будет не такой скверный, как у меня.

***

— Буду звать тебя Авита...

Голос Пион был мягким, почти воркующим, что совершенно не вязалось с бушующим вокруг соленым ветром. Она бережно, с маниакальной осторожностью ювелира, заворачивала гладкое, теплое драконье яйцо в плотную ткань плаща. На ткани уже красовался искусно вышитый инициал дракона — потому что если уж ты собираешься стать приемной матерью для высшего мифического хищника, делать это нужно с максимальным пафосом и стилем.

Пион прижала тяжелый, драгоценный сверток к груди, поднимаясь на скрипящую палубу корабля.

Внутри неё порхали бабочки, а в голове уже выстраивались грандиозные планы по воспитанию чешуйчатого монстра, который будет приносить ей тапочки (или откусывать головы врагам, что тоже неплохо).

Но у мироздания, как известно, всегда есть свой, крайне специфический взгляд на чужие планы. Особенно если эти планы строит ведьма.

На третий день плавания небесная канцелярия решила, что им срочно не хватает спецэффектов, и выдала магическую бурю такой силы, от которой поседели бы даже бывалые кракены. Небо рухнуло в океан. Корабль швыряло по волнам, как дешевую щепку в стиральной машине, включенной на режим максимального отжима.

Очередная стена воды, черная и тяжелая, как жидкий свинец, обрушилась на палубу. Удар был такой силы, что палуба буквально ушла из-под ног.

Сверток выскользнул. Время предательски замедлилось.

— Стой! Нет! Авита! — её крик потонул в оглушительном реве стихии.

Пион, напрочь забыв об инстинкте самосохранения, бросилась вперед, скользя по мокрым доскам. Она вытянулась в струну, её пальцы почти коснулись драгоценной ткани, скользящей к безжалостной, пенящейся бездне...

И в этот самый, максимально драматичный момент, какая-то оторвавшаяся щегла — кусок проклятого корабельного дерева, решивший стать главным антагонистом этой истории — с оглушительным, сочным треском прилетела Пион прямо в затылок.

Вспышка боли. Искры из глаз. И всё, что она успела осознать перед тем, как гравитация и океан заключили её в свои ледяные объятия, — это то, что вода на вкус отвратительно соленая.

А затем наступила тьма.

***

Возвращение в реальность началось с песка, который скрипел на зубах, и краба, который с наглым видом пытался откусить ей палец на ноге.

Пион с трудом разлепила тяжелые, опухшие веки. Над ней простиралось серое, равнодушное небо. Вокруг валялись искореженные доски, куски парусины и обрывки канатов. Море, будто извиняясь за ночную истерику, тихо шуршало пеной у её ног.

— Моя голова... — прохрипела она, пытаясь сесть, но мир тут же решил сделать сальто-мортале. Она схватилась за виски, в которых пульсировал колокол. — Что случилось? Где это я?

Ответа не было. Только шум волн.

Она попыталась копнуть глубже, в те самые чертоги разума, но наткнулась лишь на глухую, бетонную стену.

— И... кто я? — вопрос прозвучал жалко, повиснув в воздухе.

В голове было пусто, как в кошельке студента перед стипендией. Ни имен, ни лиц, ни адреса. Только одно-единственное слово пульсировало на подкорке, как спасительный маяк. Слово, от которого внутри всё сжималось от щемящей нежности и дикой, первобытной паники.

— Помню только... Авита... — пробормотала она, глядя на свои дрожащие, исцарапанные руки. — Маленькое драконье яйцо... Авита...

И на этом лимит её памяти исчерпал себя. Мозг, решив, что на сегодня стресса достаточно, услужливо отключил рубильник, и Пион снова провалилась в спасительный обморок прямо на мокрый песок.

Очнулась она уже в тепле. Пахло сушеной рыбой, старым деревом и дымом. Как выяснилось чуть позже, её бесчувственную тушку выловили местные рыбаки. Люди оказались добрыми, приютили, отпоили каким-то мерзким, но целебным отваром и даже не стали задавать лишних вопросов.

Она начала новую жизнь. Жизнь, в которой главной, маниакальной целью стали поиски. Она искала драконье яйцо, свято веря, что если найдет эту чешуйчатую потерю, то к ней вернется и её собственное прошлое.

В процессе этих странствий она встречала людей, которые смотрели на неё расширенными глазами, хлопали по плечу и называли странным, но почему-то отзывающимся теплом прозвищем.

— Ванро! Ты жива! — кричали они.

Так она узнала, что она — Ванро. Кем она была до этого — оставалось загадкой, но новое (или старое?) имя прижилось как влитое.

Шли годы.

Сменялись поколения.

Менялись правители, мода, архитектура и рецепты пива в тавернах.

Для ведьмы время течет иначе, и Ванро не старела, упорно продолжая свои поиски.

Сто тридцать один год.

Сто тридцать один год искать яйцо — это, знаете ли, требует не просто упрямства, а грандиозного, железобетонного отсутствия личной жизни и колоссальной целеустремленности.

За это время яйцо могло вылупиться, вырасти, обзавестись собственной ипотекой и умереть от старости, но Ванро не сдавалась.

***

Очередной день её вечного квеста. Ванро сидела на краю старого каменного фонтана на оживленной площади какого-то очередного города. На коленях лежал развернутый пергамент, в руке — угольный карандаш. Она увлеченно рисовала новый чертеж. Механика и изобретательство помогали ей отвлечься от гнетущих мыслей.

Внезапно карандаш замер.

Её внутренний радар, молчавший больше века, вдруг взвыл сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Воздух вокруг стал... другим. Он наполнился чем-то до боли родным, до искр из глаз знакомым. Это был не запах и не звук — это была чистая, концентрированная энергия, от которой у неё заныли зубы, а сердце пропустило удар.

Ванро отшвырнула чертеж так, словно он загорелся. Она вскочила с бортика фонтана и, расталкивая возмущенных прохожих, начала метаться по площади, словно гончая, взявшая след.

— Где? Где?! — бормотала она, озираясь по сторонам, вглядываясь в лица торговцев, стражников, зевак.

Она нарезала три круга по площади, но источник этого сводящего с ума чувства ускользал, растворяясь в толпе.

Тяжело дыша, Ванро сдалась и побрела обратно к своему фонтану, коря себя за галлюцинации.

Но подойдя к своему месту, она замерла.

На краю фонтана, небрежно держа в руках её смятый, оставленный пергамент с чертежом, стоял дракон.

Настоящий, живой, дышащий мощью и абсолютным спокойствием. Существо в человеческом обличье красоты чужеродной, но с такой аурой, от которой у любого нормального мага подогнулись бы колени.

Ванро подошла ближе, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Прошу прощения... — начала она, пытаясь звучать уверенно, хотя голос предательски дрожал. — Это мои черте...

Она осеклась на полуслове.

Дракон повернул к ней голову. И в этот момент та самая знакомая, родная энергия ударила Ванро прямо в мозг с силой несущегося локомотива. Ментальная плотина, сдерживающая её амнезию сто тридцать один год, пошла трещинами и с оглушительным грохотом рухнула.

Воспоминания хлынули лавиной.

Шторм. Корабль. Яйцо. Боль.

Голова взорвалась тысячей сверхновых.

Перед глазами заплясали черные точки.

Ванро сделала неверный, шатающийся шаг вперед, вглядываясь в эти нечеловеческие глаза.

— Авита?.. — выдавила она полушепотом, дрожащим, ломающимся голосом.

Это было последнее, что она успела сказать, прежде чем её мозг, окончательно перегорев от переизбытка информации и эмоций, помахал ручкой.

Мир милосердно потух, и Ванро рухнула в спасительный, глубокий обморок.

***

Громкий, надрывный звонок, возвещающий об окончании очередного скучного урока в школе «Рётэй», вырвал её из воспоминаний.

Ванро резко очнулась.

Она судорожно вдохнула воздух, пахнущий мелом и лаком для парт, и резко подняла голову. Взгляд сфокусировался на настенных часах. Стрелки показывали, что уроки давно закончились и уже пора было идти домой.

Коридор за дверью был подозрительно тих — видимо, вампирские разборки сместились в другую локацию.

Проведя рукой по лицу, она с удивлением почувствовала на щеках влагу.

Настоящие слезы.

— Сон? — спросила она сама у себя, глядя на мокрые пальцы. — Или часть заблокированных воспоминаний?

Boni Аmici

Нормальность — это асфальтированная дорога: по ней удобно идти, но на ней не растут цветы. Зато икебана из пластика цветет круглый год.

Сато Такаши

Путь от врат Техникума до центральной станции Токио в утренний час пик понедельника стал для Авитааль испытанием, по сравнению с которым меркли даже спарринги с Ягой.

Если Синдзюку в пятницу вечером был пьяным, неоновым хаосом, то утренний Токио представлял собой холодную, безжалостную, идеально отлаженную машину по переработке человеческих душ.

Миллионы «белых воротничков», школьников и студентов текли плотными, монолитными реками по бесконечным подземным переходам, сливаясь в единый, пульсирующий организм.

Воздух в метро был спертым, пропитанным запахом влажных зонтов, дешевого кофе в жестяных банках, тревоги перед дедлайнами и глухого, сдавленного раздражения. Для существа, чьи рецепторы были способны уловить каплю крови за лигу"За лигу" это единица измерения расстояния в зависимости от страны, но обычно оцениваемая примерно в 3 мили. 3 мили соответственно 4.8 километра., этот концентрат человеческой обыденности был сродни погружению в чан с кислотой.

И именно здесь, зажатая между вспотевшим клерком и стайкой щебечущих старшеклассниц в вагоне линии Тюо, Авитааль осознала всю истинную, неоценимую ценность своего трофея.

Она прижала палец к темной оправе очков Годжо Сатору, чуть поправив их на переносице.

В этот самый момент, стоя в эпицентре человеческого муравейника, Авитааль была готова воздвигнуть Сатору крошечный алтарь в своей душе.

«Ладно, белобрысая катастрофа с ватой на голове, — мысленно, с искренним религиозным облегчением выдохнула она, глядя сквозь темные стекла на мелькающие за окном экспресса бетонные стены тоннеля. — Я официально прощаю тебе твои идиотские шутки. Твое невыносимое панибратство. Твое словесное недержание, от которого вянут уши. И даже ту подлую, циничную попытку намертво приклеить мои любимые ботинки к потолку экстрасильным клеем. Эти очки стоят каждого потраченного нерва».

Впрочем, абстрагироваться от толпы было лишь половиной дела.

Второй половиной стал квест по навигации в запутанной паутине японских железных дорог.

Драконий интеллект, способный просчитывать многоуровневые барьеры и сложнейшие формулы Позитивной Энергии, на мгновение спасовал перед схемой токийского метрополитена, которая выглядела так, словно её рисовал сумасшедший паук, объевшийся цветных маркеров.

Пересадка на станции Синдзюку на экспресс «Азуса» до префектуры Яманаси потребовала от неё максимальной концентрации, чтобы не выглядеть потерянным идиотом перед турникетами. Купить билет в автомате, правильно вставить карточку, найти нужную платформу среди десятков других — обыденные человеческие ритуалы казались сложнее высшей магии.

Но она справилась, сохранив на лице маску невозмутимого спокойствия, и теперь комфортно откинулась на спинку сиденья экспресса, уносящего её прочь от асфальтовых джунглей в сторону зеленых гор.

***

Спустя полтора часа пейзаж за окном разительно изменился.

Бетонные коробки мегаполиса сменились пышными, густыми лесами, виноградниками и силуэтами гор, утопающими в августовском мареве. Воздух здесь, даже сквозь систему кондиционирования поезда, казался чище, легче.

Экспресс плавно затормозил у платформы.

Авитааль подхватила спортивную сумку, которая тут же недовольно, тяжело заворочалась, и вышла на залитый солнцем перрон.

Она заметила его сразу.

Кенджи Сато стоял у выхода с турникетов, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он был одет в простую светлую рубашку с коротким рукавом и летние брюки, но его плечи были напряжены так, словно он готовился принять на себя удар падающего сейфа. Его взгляд лихорадочно, с затаенной тревогой сканировал толпу выходящих пассажиров.

Авитааль остановилась на секунду, делая глубокий вдох.

Пора.

Спектакль под названием «Возвращение блудного сына» начинался.

И в этот раз ей нужно было сыграть совершенно новую роль.

В больнице и в первые дни дома она была диким, загнанным в угол зверем. Её взгляд был колючим, холодным, спина — напряженной, как натянутая тетива, а каждое движение выдавало скрытую угрозу существа, ожидающего нападения.

Это было оправдано амнезией и шоком.

Но теперь прошел месяц. «Сато Такаши» адаптировался, нашел свое место в техникуме, завел друзей.

Он должен был измениться.

Авитааль мысленно вздохнула.

Она искусственно расслабила жесткую, идеальную осанку, позволив плечам чуть-чуть, по-человечески ссутулиться. Сняла темные очки Годжо, убрав их в карман толстовки — отгораживаться от «отца» черным пластиком было бы фатальной ошибкой. Она заставила свои глаза, привыкшие смотреть на мир с прищуром сканирующего радара, смягчиться. Стерла с лица безразличие, заменив его на легкую, чуть усталую, но теплую полуулыбку.

Она шагнула к турникетам уже не как монстр, а как обычный, немного задолбавшийся от учебы двадцатилетний студент, который рад наконец-то приехать домой.

Кенджи заметил её.

Его глаза расширились, он сделал неуверенный шаг навстречу, словно боясь, что видение исчезнет.

— Привет, пап, — просто и обыденно сказала Авитааль, выходя за пределы станции и останавливаясь перед ним.

Мужчина замер. Его взгляд быстро, профессионально-родительски пробежался по лицу «сына». И то, что он увидел, заставило его шумно, с невероятным облегчением выдохнуть. Взгляд Такаши больше не был тем пустым, стеклянным и пугающе-колючим взором чужака, который так пугал их месяц назад. В нем появилась жизнь, спокойствие и какое-то новое, уверенное равновесие.

— Такаши... — Кенджи не выдержал. Он шагнул вперед и порывисто, крепко, но осторожно обнял её за плечи, словно извиняясь за свою слабость. Его руки слегка дрожали. — Слава богам. Ты доехал. И ты... ты выглядишь намного лучше, сынок. Правда. Лицо стало живым.

— В Токио неплохо кормят, а сенсей заставляет много бегать на свежем воздухе, — Авитааль мягко, с легкой неловкостью подростка, отстранилась, похлопав отца по плечу здоровой рукой. — Я же говорил, что всё в порядке. Не стоило так переживать.

— Твоей матери это скажи, — Кенджи нервно, но счастливо усмехнулся, утирая лоб платком. — Она там с самого утра на кухне баррикады из кастрюль строит. У нас сегодня на ужин всё, что ты любил в детстве, и еще половина ассортимента ближайшего супермаркета. Давай сумку, помогу донести до машины.

Он потянулся к спортивной сумке, висящей на плече Авитааль.

И в этот самый, максимально не подходящий момент, брезентовое дно сумки не просто шевельнулось. Оно взбунтовалось.

Изнутри раздалось глухое, яростное копошение, затем возмущенное, пронзительное танучье «Кя-а-а-а!», и стенка сумки угрожающе натянулась, так как Запаска, уставший от тряски, жары и темноты, решил, что с него хватит, и пустил в ход когти. Молния чуть разошлась, и в образовавшуюся щель высунулся влажный, сердитый черный нос, шумно втягивающий горный воздух.

Кенджи отдернул руку так быстро, словно коснулся раскаленной плиты. Его брови взлетели на лоб.

— Это... это что такое? — ошарашенно спросил мужчина, глядя на сумку, которая продолжала дергаться и пыхтеть. — Такаши, у тебя там кто-то живой?

Авитааль закрыла глаза и мысленно, очень устало и глубоко философски вздохнула, сосчитав до трех.

Конспирация, как всегда, разбилась о пушистый фактор непреодолимой силы.

Она аккуратно поставила сумку на асфальт и приоткрыла молнию шире. Запаска тут же высунул наружу свою усатую, полосатую морду, недовольно щурясь на солнце и поводя круглыми ушами.

— Пап, знакомься, — совершенно будничным тоном, с которым обычно представляют однокурсников, произнесла Авитааль. — Это Запаска. Мой сосед по комнате, лучший друг и единственный адекватный собеседник, помимо тебя, в радиусе ста километров.

Кенджи Сато застыл, напоминая собой соляной столб. Его глаза медленно переводили взгляд с абсолютно серьезного, невозмутимого лица сына на мохнатую морду лесного зверя, который прямо сейчас нагло и оценивающе обнюхивал воздух в направлении его ботинок, явно прикидывая, съедобна ли кожаная обувь в этой префектуре.

— Такаши... — хрипло выдохнул отец, указывая на тануки дрожащим пальцем. — Это же дикий енот. Барсук. Тануки... Лесной зверь, сынок! Какой друг?! Ты притащил из Токио в дом лесного хищника?! Они же по помойкам роются!

— Пап, я тебя умоляю, — Авитааль снисходительно хмыкнула, подхватывая сумку с притихшим зверем. — Поверь моему богатому опыту: по сравнению с моими реальными двуногими соседями по общежитию, этот парень — образец манер, чистоплотности и психологической стабильности. Он не вышибает двери лбом, не носит розовые стразы и не пытается накормить меня ядом на завтрак. К тому же, он привит и вымыт дорогим французским шампунем с экстрактом белого трюфеля — не спрашивай, откуда он у меня. Он практически аристократ.

Запаска, словно подтверждая свою благородную родословную, громко, раскатисто чихнул, разбрызгивая слюни на чистый асфальт перрона, и требовательно тявкнул, всем своим видом намекая, что время бесплатных презентаций окончено, и пора бы уже переходить к банкету.

Кенджи с тяжелым, обреченным стоном закрыл лицо обеими руками. Плечи мужчины поникли.

Картина «идеального воссоединения с сыном» трещала по швам под тяжестью пушистой реальности.

— Твоя мать... — простонал он сквозь пальцы. — Мэйлин просто упадет в обморок. Прямо в прихожей. Бездыханным телом. Ты же знаешь её пунктик на чистоте! У нас дома стерильнее, чем в операционной! А ты привез... это!

— Мы оба знаем, как это работает, пап, — безжалостно, но с мягкой ироничной улыбкой перебила Авитааль. — Сначала будет обморок, потом крики про микробов и антисанитарию. А часа через два этот мохнатый аферист будет жрать мраморную говядину прямо с её рук, валяясь на лучшей шелковой подушке перед телевизором.

Кенджи оторвал руки от лица и с комичной безысходностью посмотрел на сына.

Он прекрасно понимал, что Мэйлин действительно обладала неконтролируемым инстинктом «закормить всё, что выглядит хоть немного голодным».

— А через три дня, — добила Авитааль, — она раскормит его до состояния идеального пушистого шара. Он уедет отсюда с ожирением второй степени, а я буду нести его к поезду, как гирю для кроссфита.

Отец помолчал, живо представив эту апокалиптическую для семейного бюджета, но абсолютно реалистичную картину.

— ...И она еще купит ему бантик, — с обреченной тоской добавил Кенджи, окончательно капитулируя перед неизбежным.

— Красный, — уверенно кивнула Авитааль. — Под цвет его наглости. Пошли к машине, пап. Мой «сосед по комнате» уже требует компенсации за моральный ущерб от езды в темном отсеке сумки, да и я, если честно, от маминого карри бы не отказался.

Кенджи Сато, всё еще пребывая в состоянии легкой контузии от столкновения с суровой реальностью, обреченно поплелся к парковке.

Его походка выдавала человека, который мысленно уже пишет завещание и распределяет имущество, готовясь к неминуемой казни через распиливание тупым кухонным ножом за нарушение санитарно-эпидемиологических норм в отдельно взятом домохозяйстве.

— И всё-таки, Такаши, — пробормотал отец, открывая багажник идеально вычищенного, сияющего полировкой серебристого седана, внутри которого пахло хвоей и автомобильной девственностью. — Зачем тебе енот? Я понимаю, травма, стресс, поиск эмоциональной опоры... Но почему не кот? Не собака? Не, на худой конец, хомяк? Зачем тебе этот... полосатый мусорщик?

Авитааль, аккуратно ставя сумку на заднее сиденье и оставляя молнию приоткрытой ровно настолько, чтобы пушистый шантажист не задохнулся, но и не смог устроить диверсию в салоне, выразительно приподняла бровь.

— Во-первых, пап, давай будем точными. Если Запаска услышит, что ты назвал его енотом, его тонкая, аристократическая душевная организация будет непоправимо травмирована. Это енотовидная собака. Тануки. Гордость японской фауны, символ благополучия и, если верить фольклору, обладатель выдающихся... кхм, талантов в области иллюзий. А еноты — это американские иммигранты с манией чистоты, которые полощут еду в лужах. Мой же сосед по комнате исповедует философию абсолютного вакуума: он просто вдыхает пищу вместе с тарелкой, не утруждая себя водными процедурами.

Из сумки донеслось согласное, сытое урчание, словно тануки подтверждал каждое слово своей личной пресс-службы.

— А во-вторых, — Авитааль захлопнула дверь и села на переднее пассажирское сиденье, пристегиваясь с методичностью робота, — коты слишком высокомерны, а собаки требуют излишней эмоциональной отдачи. Этот же экземпляр идеален: он циничен, продажен, легко подкупается куском колбасы и абсолютно солидарен со мной в ненависти к утренним пробежкам. Мы с ним — родственные души.

Кенджи завел мотор. Двигатель тихо заурчал, а из кондиционера в лицо ударила струя спасительного, ледяного воздуха. Мужчина бросил в зеркало заднего вида тяжелый, полный отцовской скорби взгляд на брезентовую сумку, из которой торчал черный влажный нос.

— Мэйлин меня убьет, — обреченно резюмировал глава семьи, выруливая со стоянки. — Она только вчера сделала генеральную уборку с хлоркой. Она выгонит нас обоих спать на веранду.

— Не драматизируй, отец. Я беру всю ответственность на себя. Если что, скажем, что это часть моей продвинутой терапии, прописанной лично директором школы. «Анималотерапия для стабилизации проклятой... то есть, психической энергии». Звучит достаточно научно, чтобы мама поверила и отвлеклась от маниакальной дезинфекции поверхностей.

Дорога до дома заняла около двадцати минут.

Пейзажи за окном разительно отличались от душного, давящего бетона Токио и мрачных, пропитанных кровью лесов вокруг техникума. Здесь всё было до тошноты правильным, прилизанным и безмятежным. Аккуратные двухэтажные домики с черепичными крышами, идеально подстриженные живые изгороди, чистые тротуары, по которым неспешно катили велосипедисты.

Для Авитааль этот пейзаж был декорацией к самому сложному квесту на выживание. Здесь нельзя было просто поставить барьер или отсечь назойливого собеседника точным ударом по болевой точке. Здесь нужно было играть по правилам, которые она презирала всем своим драконьим существом: улыбаться, благодарить и принимать заботу, от которой хотелось выть.

Машина плавно свернула на узкую улочку и затормозила у аккуратного дома с бежевым фасадом и небольшим палисадником.

Авитааль вышла из машины, чувствуя, как на плечи мгновенно опустилась тяжесть влажного зноя, а вместе с ним — и того самого невидимого, но удушающего купола родительских ожиданий. Она открыла заднюю дверь и подхватила сумку.

— Слушай меня внимательно, мохнатый диверсант, — тихо, чтобы не услышал отец, прошептала она в полуоткрытую молнию. — План «Барбаросса». Фаза первая: визуальный контакт. Как только она откроет сумку, ты включаешь режим максимальной, концентрированной жалкости. Уши прижать, глаза сделать большими и влажными, как у кота из того дебильного мультика про огра. Фаза вторая: акустическое воздействие. Никакого рычания. Только тонкий, надрывный писк умирающего от голода сироты. Если ты попытаешься укусить её за палец, я лично скормлю тебя Сёко для опытов по регенерации. Ясно?

Из сумки донеслось короткое, деловитое фырканье. Тануки был профессионалом. Он знал, как выбивать дополнительную порцию еды.

Кенджи сглотнул, глядя на входную дверь так, словно за ней скрывался вход в преисподнюю, и нажал на кнопку звонка.

Прошло ровно полторы секунды.

Дверь распахнулась с такой скоростью, словно Мэйлин стояла за ней в низкой стойке, ожидая старта.

— Такаши!!!

Звук, который она издала, перекрыл бы даже вой сирены противовоздушной обороны. В следующее мгновение Авитааль почувствовала, как её сносят с ног.

Драконьи инстинкты взвыли дурниной.

Внутренний голос орал: «Перехватить за шею! Сломать ключицу! Отбросить на пять метров!».

Авитааль титаническим, нечеловеческим усилием воли парализовала собственные мышцы. Она заставила себя обмякнуть, позволяя маленькой, хрупкой женщине повиснуть на её шее, вцепившись в куртку с силой гидравлического пресса.

— Мальчик мой... живой... вернулся... — Мэйлин рыдала в голос, утыкаясь лицом в грудь Авитааль, заливая слезами ткань и дыша так часто, словно пробежала марафон. От неё пахло стиральным порошком, отбеливателем и густым, домашним ароматом японского карри. — Как же ты исхудал! Щеки ввалились, кожа бледная, как бумага! Чем они вас там кормят в этой проклятой школе?! Травой?!

— Мам... я дышать не могу, — сдавленно, почти искренне прохрипела Авитааль, чувствуя, как женские объятия реально угрожают целостности её ребер. Удушающий захват Мэйлин по эффективности мог бы посоперничать с техниками ближнего боя самого Яги.

Женщина наконец-то отстранилась, но лишь на полшага, продолжая цепко держать сына за предплечья. Её глаза, красные и опухшие от слез, лихорадочно ощупывали лицо Авитааль. Она потянулась руками к её лицу, собираясь, видимо, проверить наличие температуры или снять очки, которые Авитааль успела натянуть на лицо ещё в машине.

— И почему ты в этих жутких, черных очках в доме? У тебя болят глаза? Снимай немедленно, дай матери на тебя посмотреть!

Рука Мэйлин потянулась к оправе.

Это была критическая ошибка.

Очки Сатору были единственным барьером, защищающим Авитааль от сенсорного перегруза.

Авитааль молниеносно, мягко, но непреклонно перехватила руку женщины за запястье.

— Не надо, мам, — её голос прозвучал тише, с тщательно выверенной долей болезненности. — У меня... светобоязнь. Врачи говорят, это побочный эффект после травмы головы. Яркий свет вызывает сильные мигрени. Мне прописали носить их постоянно.

Это была наглая, беспринципная ложь, но она сработала идеально. Медицинский аргумент для Мэйлин был абсолютным табу.

— Ох, боги... Бедный мой ребенок, — она тут же отдернула руку, прижимая ладонь к губам, и её глаза снова наполнились слезами. — Конечно, конечно. Не снимай. Если болит — не снимай. Кенджи! Почему ты стоишь столбом?! Занеси вещи в дом, помоги сыну!

Кенджи, который всё это время старался слиться с фасадом дома, обреченно шагнул вперед, протягивая руки к спортивной сумке.

И тут настал час X.

Мэйлин, утирая слезы рукавом домашней кофты, наконец-то обратила внимание на багаж.

— Давай сумку сюда, я сразу брошу вещи в стирку. От них пахнет казенным домом и... — она осеклась, принюхавшись. Её идеальный, натренированный на пыль и грязь радар уловил диссонанс. — И чем-то... животным?

Авитааль мысленно перекрестилась всем богам, в которых не верила, и плавно опустила сумку на идеально чистый пол прихожей. Она потянула за собачку молнии.

— Мам, только не кричи. Врач сказал, что резкие звуки мне тоже противопоказаны.

Молния разъехалась.

Из недр брезентовой тьмы, в лучших традициях голливудских драм, медленно, трагически высунулась мохнатая морда.

Запаска отработал свой гонорар на двести процентов. Он не просто прижал уши. Он втянул голову в плечи, сделал глаза влажными, огромными и полными такой вселенской, невыразимой скорби, словно он только что потерял всю свою семью в лесных пожарах и теперь просил лишь корочку хлеба перед неизбежной кончиной.

Для пущего эффекта он издал тихий, тонкий, надрывный звук «Кью-ю-ю», от которого у любого нормального человека дрогнуло бы сердце.

— Что... это... такое? — Мэйлин застыла. Её лицо побелело, а руки инстинктивно вцепились в дверной косяк. В её глазах ужас перед антисанитарией боролся с непониманием.

Кенджи зажмурился, готовясь к взрыву в десять мегатонн.

— Это Запаска, — ровным, почти гипнотическим голосом шамана, заговаривающего духов, произнесла Авитааль. — Енотовидная собака. Сирота. Я нашел его... эм... на обочине возле школы. У него была сломана лапка, и он умирал от истощения. Знаешь, мам... когда я очнулся в больнице и ничего не помнил, мне было очень одиноко. И когда я увидел его... я понял, что мы похожи. Мы оба потерялись в этом мире. Он спас меня от депрессии. Врачи сказали, что забота о ком-то слабом и беззащитном — это лучший стимулятор для восстановления нейронных связей. Он практически мой лечащий врач в пушистом халате.

Это был запрещенный прием. Грязный, подлый, манипулятивный удар ниже пояса, пробивающий любую материнскую защиту насквозь.

Мэйлин медленно, как в трансе, опустилась на колени перед сумкой. Её руки, готовые секунду назад потянуться за шваброй, дрогнули.

Запаска, почувствовав слабину противника, сделал контрольный выстрел.

Он осторожно, на подгибающихся (от лени, а не от слабости) лапках вылез из сумки, подошел к коленям женщины и, уткнувшись мокрым носом в её подол, тихонько, жалобно вздохнул, глядя на неё снизу вверх своими бездонными черными глазами.

— Сирота?.. — прошептала Мэйлин, и её нижняя губа предательски задрожала. Взгляд её метнулся от тануки к бледному, худому лицу сына в темных очках. — Со сломанной лапкой?..

— Да, — Авитааль скорбно склонила голову. — Я кормил его с пипетки. Он очень тихий. Приучен к лотку. И он очень мало ест. Буквально крохи. Правда, Запаска?

Зверь, услышав ложь про «крохи», едва не поперхнулся воздухом, но вовремя взял себя в руки и издал еще один горестный писк.

Капитуляция произошла быстрее, чем Авитааль могла рассчитывать.

Защитные редуты санитарных норм рухнули под натиском гормона окситоцина.

— Ох, святые небеса... — Мэйлин осторожно, кончиками пальцев коснулась жесткой шерсти на голове тануки. Зверь тут же ласково боднул её руку. И это стало концом. Женщина всхлипнула. — Какой же он худой! Одни кости да шерсть! Как же его можно было бросить?! Кенджи!

— Да, дорогая? — пискнул отец семейства, осторожно открывая один глаз.

— Немедленно достань из холодильника ту премиальную говядину для стейков! И свари рис! И найди какую-нибудь миску! Ребенок приехал домой с травмой, а его животное умирает от голода прямо у нас на пороге, а ты стоишь тут, как истукан!

Кенджи ошарашенно кивнул и, спотыкаясь о собственные ноги, бросился на кухню выполнять приказ.

Авитааль медленно, с достоинством победителя, сняла обувь на пороге.

Она посмотрела на тануки, которого Мэйлин уже бережно, как хрустальную вазу, брала на руки, бормоча ему какие-то ласковые, нежные слова о том, что «бабушка сейчас тебя накормит до отвала».

Запаска, удобно устроившись на руках у женщины, бросил на Авитааль самодовольный, сытый взгляд через плечо своей новой обожательницы, и, как показалось дракону, едва заметно, издевательски подмигнул.

«Ученик превзошел учителя, — мрачно, но с долей глубокого уважения констатировала про себя Авитааль, проходя в гостиную. — Этот мохнатый ублюдок эволюционирует быстрее, чем проклятия первого ранга. Я должна быть осторожна, иначе к концу недели он перепишет на себя дарственную на этот дом».

***

Обеденный стол в доме семьи Сато напоминал место эпического столкновения двух древних кулинарных империй, в котором не было проигравших, кроме желудка Авитааль, не привыкшего к таким объемам человеческой пищи.

Мэйлин, чья тайваньская кровь требовала кормить больного ребенка до состояния абсолютной неподвижности, выставила на стол источающую густой аромат тушеную свинину Лу Жоу Фань, пухлые паровые булочки и маринованные яйца. Кенджи, со своей стороны, обеспечил идеальное японское сашими, классический мисо-суп и огромную, дымящуюся кастрюлю риса.

В углу гостиной, на лучшей шелковой подушке с вышитыми журавлями, возлежал Запаска.

Этот пушистый Иуда, окончательно продавший свою лесную независимость за кусок премиальной мраморной говядины, ел с таким изяществом, словно был реинкарнацией императора династии Цин. Время от времени он сыто жмурился и издавал звуки, полные невыносимого превосходства над всеми присутствующими.

Авитааль методично, орудуя палочками с грацией сапера, уничтожала третью порцию свинины, стараясь дышать через раз, мысленно обещая пушистому все кары с перманентным выступлением в цирке. Или незавидную участь в качестве мехового воротника для кукол Яги.

— Ешь, Такаши, ешь, — ворковала Мэйлин, подкладывая на тарелку «сына» еще один кусок мяса, игнорируя слабую попытку Авитааль прикрыть посуду рукой. — Ты прозрачный! Я могу твои ребра пересчитать через футболку. В этом вашем Токио детей вообще не кормят?

— Кормят, мам. Просто... у нас интенсивные физические нагрузки, метаболизм разгоняется, — уклончиво ответила Авитааль, отправляя в рот кусок сашими.

Драконья физиология, к слову, переваривала эту гору еды с поразительной скоростью, отправляя калории прямиком в топку восстановления энергии, так что сытость ей пока не грозила.

Кенджи, чинно отпив зеленый чай из керамической пиалы, промокнул губы салфеткой. Его лицо приняло то самое выражение «серьезного отцовского разговора», от которого у любого нормального подростка инстинктивно начинает дергаться глаз.

— Такаши, — начал отец, поправив очки. — Мы с матерью всё думали. Тебе ведь уже двадцать. Третий курс. А большинство студентов там, как я понимаю, поступают в шестнадцать-семнадцать лет. Тебе не... тяжело с ними? Разница в возрасте, интересах. Подростки бывают жестокими, особенно к тем, кто старше, но из-за амнезии оказался в уязвимом положении.

Авитааль едва не подавилась бульоном, мысленно представив себе «уязвимое положение», в котором она вбивала Сильнейшего мага Японии лицом в токийский чернозем.

— Разница в возрасте там стирается очень быстро, пап, — философски, с ноткой легкой светлой грусти произнесла она. — Когда на кону стоит выживание на лекциях по истории эпохи Хэйан... возраст — это просто цифры в паспорте. К тому же, я не единственный старшекурсник. Моя однокурсница, Утахимэ-сан, тоже взрослая.

Мэйлин мгновенно, как охотничья стойка у спаниеля, сделала стойку на ключевое слово.

— Девушка?! — её глаза округлились, а в голосе зазвенели те самые нотки, которые предвещают скорую покупку свадебного кимоно. — Однокурсница? Она милая? Вы с ней... близко общаетесь? Она тебе помогает вспоминать?

«Она помогает мне не сдохнуть от скуки и не убить половину преподавательского состава», — подумала Авитааль.

— Мам, останови свой брачный экспресс, — она выставила ладонь вперед, как щит. — Утахимэ-сан — суровый профессионал. Она рубит... эм, препятствия на своем пути огромной катаной и носит традиционные одежды мико. Её интересует только работа, выживание и как бы не сойти с ума от идиотизма младших курсов. Мы с ней просто... боевые товарищи. Делим окоп и головную боль пополам.

Мэйлин слегка разочарованно вздохнула, но тут же переключилась:

— Ну а младшие? Ты говорил, что ни с кем не конфликтуешь. Кто они? Нормальные дети?

— Насколько можно быть нормальным в нашей школе, — Авитааль сделала глоток чая, тщательно фильтруя информацию. — На первом курсе есть отличные ребята. Нанами Кенто — он в свои шестнадцать ментально старше, чем мы с отцом вместе взятые. Человек-калькулятор с хронической депрессией. И Хайбара Ю — золотистый ретривер в человеческом обличии. Очень позитивный.

Кенджи одобрительно закивал:

— Серьезные, целеустремленные молодые люди. Это правильное окружение, Такаши. Тянись к тем, кто думает о будущем. А на втором курсе?

— На втором... — Авитааль помедлила, виртуозно обходя острые углы правды. — Сёко Иэйри. Будущий врач. Очень... сосредоточенная на анатомии девушка. Мы с ней нашли общий язык на почве любви к тишине и медицине. Я даже помогаю ей иногда в лаборатории.

— О, медицина! Это так благородно! — Мэйлин всплеснула руками. — Может, ты вспомнишь, что хотел стать врачом?

— Может быть, мам, — кивнула Авитааль, умалчивая о том, что её медицинская практика заключается в препарировании четырехруких монстров под табачный дым. — Еще есть Гето Сугуру. Исключительно вежливый молодой человек. Всегда здоровается, всегда спокоен. Настоящий образец традиционного японского воспитания.

— Приятно слышать, что в наше время еще осталась молодежь, которая чтит традиции, — Кенджи с видимым облегчением откинулся на спинку стула. Картина вырисовывалась благостная: его сын учится в строгом заведении, окруженный серьезными людьми, врачами и традиционалистами.

Но Мэйлин, чей материнский радар никогда не отключался, вдруг хитро, с затаенной нежностью прищурилась, подпирая щеку рукой.

— А как же тот мальчик, о котором ты рассказывал по телефону? Который такой... заботливый? — она мягко улыбнулась, явно рисуя в голове образ какого-нибудь чуткого старосты класса в очках. — Который приносил тебе завтрак и угощал тебя? Как его... Годжо-кун?

Авитааль как раз в этот момент сделала глубокий, неосторожный вдох, отправляя в рот ложку идеально сваренного риса.

Слово «заботливый» в одном предложении с фамилией «Годжо» прозвучало как выстрел в упор из крупнокалиберного дробовика.

Драконий мозг на долю секунды закоротило. Перед внутренним взором мгновенно пронеслась кровавая карусель воспоминаний: кислотно-розовые пластиковые звезды со стразами, ядовито-зеленый онигири, от которого плавился кафель, вопли про загубленный итальянский лацкан и летящий в лицо шмат токийской грязи под проливным дождем.

«Заботливый».

Рис предательски, со снайперской точностью свернул не в то горло.

— КХГ-ГХР-РХА!

Авитааль согнулась пополам. Её глаза мгновенно и абсолютно искренне налились слезами. Она зашлась в таком чудовищном, грохочущем кашле, что задрожали оконные стекла, а Запаска от неожиданности выронил изо рта кусок мраморной говядины.

— Такаши! Сынок! — Мэйлин взвизгнула, мгновенно срываясь с места.

Кенджи подскочил с грацией испуганного медведя и начал с размаху, тяжелой отцовской дланью колотить Авитааль по спине, едва не вышибая из неё не только рис, но и саму драконью душу.

— Дыши! Руки вверх подними! Воды! Мэйлин, дай ему воды! — командовал отец, продолжая экзекуцию над её позвоночником.

Авитааль, красная как рак, судорожно схватила протянутый стакан ледяной воды и выпила его залпом. Кашель медленно отступал, оставляя после себя саднящее горло и выступившие на глазах настоящие, неподдельные слезы, которые она поспешно утерла салфеткой.

Она с трудом выпрямилась, тяжело, со свистом втягивая воздух. Её грудная клетка ходила ходуном.

— Ты как?! Напугал до смерти! — Мэйлин стояла рядом, бледная, прижимая руки к груди. — Аккуратнее надо жевать! Тебе всё еще трудно глотать после тех трубок в реанимации?!

— Нет, мам... кхм... всё нормально, — просипела Авитааль сорванным голосом, глядя на стол пустым, ошарашенным взглядом. Очки Сатору она благоразумно оставила в своей комнате наверху, так что родители могли в полной мере насладиться глубиной её "страданий". — Просто... подавился.

Она сделала еще один глубокий вдох, беря себя в руки и возвращая лицу маску светлой, всепрощающей меланхолии.

— Да... Годжо-кун, — произнесла она тихим, надтреснутым шепотом, словно произносила имя святого мученика. — Он... незабываемый человек. Его забота действительно... перехватывает дыхание. В прямом смысле этого слова. Он обладает просто феноменальной, взрывной энергетикой. Никто в техникуме не остается равнодушным к его инициативам.

— Какая прелесть! — Мэйлин с облегчением всплеснула руками, возвращаясь на свое место. Инцидент с рисом был мгновенно списан на последствия травмы. — Значит, он хороший друг? Вы много времени проводите вместе?

— Мы с ним... неразлучны, — криво, одним уголком губ усмехнулась Авитааль, чувствуя, как внутри неё дракон кровожадно точит когти о ребра. — Он буквально преследует меня своей опекой. Куда бы я ни пошел, он всегда рядом. Сюрпризы делает. Он вот... очки мне свои подарил. Сказал, чтобы я мир видел в лучшем свете.

— Подарил свои очки? Какой щедрый жест! — Кенджи одобрительно, с отцовской гордостью кивнул. — Береги таких друзей, Такаши. Если человек готов отдать тебе свою вещь, значит, ты для него много значишь.

«Он готов отдать мне свою вещь, только если я выкручу ему руки и заставлю чинить дверь», — меланхолично подумала Авитааль, но вслух лишь покорно, с сыновней кротостью кивнула.

— Я берегу, отец. Снимаю их только на ночь, и то не всегда. Боюсь, что если сниму, он придет и... подарит мне еще что-нибудь. А моя нервная система столько заботы просто не выдержит.

Мэйлин, смахнув слезинку умиления, снова потянулась к кастрюле.

— Как же мне спокойно за тебя, сынок. Я так боялась, что ты там один... А оказывается, вокруг тебя такие прекрасные, чуткие, воспитанные люди! Ешь давай, а то всё остынет!

Авитааль послушно подставила пиалу под новую порцию тушеной свинины.

Она смотрела на своих фальшивых, но таких искренних "родителей", слушала их полные облегчения вздохи, и внутри неё медленно, но верно формировалась одна простая, монолитная мысль.

Она вернется в Токио.

И она найдет способ конвертировать «минус на минус» не только в Позитивную Энергию.

Она найдет способ засунуть эту самую Позитивную Энергию прямо в глотку Годжо Сатору.

Исключительно в рамках глубокой, взаимной дружеской заботы, разумеется.

Praeceptum

Не тот твой друг, кто за столом с тобою пьет,

а кто в несчастье любом на выручку придет.

Кто руку твердую подаст, избавит от тревог.

И даже вида не подаст, что он тебе помог.

Омар Хайям

Побег из-за обеденного стола напоминал стратегическое отступление потерпевшей поражение армии. Авитааль, сославшись на тяжелую, непреодолимую усталость после дороги и «внезапную мигрень» (которая при виде еще одной порции свинины грозила стать вполне реальной), вежливо откланялась и буквально эвакуировалась на второй этаж.

Мэйлин, всё еще утирая слезы умиления, бросилась стелить свежевыстиранный футон, но Авитааль мягко, но категорично перехватила инициативу, заявив, что справится сама.

Ей требовалось личное пространство.

Срочно.

Иначе её драконья суть, спрессованная родительской гиперопекой до состояния сингулярности, рисковала взорваться, разнеся этот аккуратный пригородный домик на атомы.

Она толкнула дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен!» и переступила порог своей... точнее, чужой комнаты.

Дверь за ней закрылась, отсекая звуки суетящихся внизу родителей.

Авитааль прислонилась спиной к косяку, скрестила руки на груди и сквозь темные стекла очков Сатору окинула взглядом свои владения на ближайшие семь дней.

За месяц, проведенный в аскетичных, пропитанных запахом старого дерева и опасности стенах Техникума, она успела милосердно забыть, насколько визуально агрессивным было логово настоящего Сато Такаши.

Это был не просто визуальный шум.

Это была ковровая бомбардировка фансервисом.

Массовый пластик нормальности.

Тот самый идеальный, кричащий фасад, за которым гениальный, но сломанный подросток прятал свой страх перед проклятиями, книги по оккультизму, Ницше, тайную косметичку с журналами мод и отсутствие тяги к прекрасному полу.

— Боги, Такаши, — искренне, с глубоким эстетическим содроганием выдохнула Авитааль, подходя к ближайшему стеллажу. — Я бесконечно уважаю твою паранойю и гений конспирации. Спрятать депрессию мага за маской отаку-затворника — это ход конем. Но мой утонченный вкус прямо сейчас кровоточит.

Она взяла в руки фигурку особенно выдающейся во всех местах волшебницы с розовыми волосами, которая призывно целилась в неё пластиковым жезлом.

Оставлять всё это в таком виде на целую неделю было физически невыносимо.

Драконы — существа, тяготеющие к порядку, структуре и минимализму (если дело не касается золота, конечно).

Жить в эпицентре этого полимерного сюрреалистичного карнавала она не собиралась.

Но и выбросить всё это было нельзя.

Мэйлин, чья материнская программа включала ежедневное проветривание комнат и смахивание пылинок, немедленно забьет тревогу, увидев пустые полки.

«Амнезия стирает личность!» — в панике решит она и вызовет скорую психиатрическую помощь.

Авитааль вздохнула, закатывая метафорические рукава.

Пришло время редизайна.

***

Следующий час прошел в режиме жесткой, бескомпромиссной фильтрации.

Она достала из шкафа пустую картонную коробку из-под обуви и начала методично, без капли жалости сгружать туда самый вопиющий фансервис.

— Простите, дамы, — монотонно приговаривала она, отправляя очередную полуголую пластиковую эльфийку на дно коробки. — Но ваша анатомия оскорбляет моё чувство прекрасного. Вы отправляетесь в темный карцер до моего отъезда.

Она проредила плакаты, оставив лишь парочку самых безобидных, с пейзажами каких-то анимешных городов.

Оставила на полках роботов — механика хотя бы выглядела логично.

Половину коллекции манги переставила так, чтобы скрыть за ней те самые темные, затертые корешки трудов по психологии и оккультизму, которые она не забрала с собой в Токио.

Косметичку Такаши она проверила — всё было на месте, спрятано под свитерами. Она лишь добавила туда свою подводку, усмехнувшись иронии судьбы.

Когда зачистка была завершена, комната стала выглядеть... терпимо.

Это всё еще была берлога подростка, но теперь она напоминала логово подростка, который начал взрослеть, а не завис в пубертате навечно.

Коробку с «изгнанницами» Авитааль задвинула в самую дальнюю, пыльную нишу шкафа, надежно забаррикадировав её зимними куртками.

Она посмотрела на настенные часы.

20:55.

Время поджимало.

Дамоклов меч в виде обещания Яги Масамичи прислать за ней личного белобрысого карателя уже занесся над её головой.

Авитааль выудила из кармана телефон-раскладушку, села на край идеально заправленной кровати и, дождавшись, когда на табло сменится цифра на 20:59, нажала кнопку вызова.

Гудки шли долго. В трубке фоном слышалось какое-то странное, монотонное жужжание, похожее на работу швейной машинки.

— Яга слушает, — раздался суровый, гулкий бас, от которого телефон слегка завибрировал в ладони.

— Добрый вечер, сенсей. Это Сато. Докладываю: живой, относительно здоровый, барьер Тенгена покинул успешно. Операция «Воссоединение» прошла без жертв и разрушений инфраструктуры.

В трубке повисла тишина. Затем швейная машинка на заднем фоне смолкла.

— Проклятия по дороге? Подозрительная активность? — перешел в режим допроса Яга, игнорируя её сарказм. — Твои каналы не барахлили вне барьера?

— Никак нет. Единственное проклятие, с которым я столкнулся — это расписание токийского метрополитена и влажность в вагоне. Инцидентов ноль. Моя аура сжата до размеров атома. Для окружающих я — просто очень бледный юноша с явной нехваткой витамина D и любви к социуму. Родители... успокоились. Убедились, что я не в секте.

Яга шумно, с явным облегчением выдохнул.

— Хорошо. Держи этот статус-кво, Сато. Никаких выбросов энергии. Если увидишь мелкое проклятие третьего или четвертого ранга — игнорируй. Пусть им занимаются «Окна» и дежурные маги. Ты — гражданский.

— Я само воплощение гражданской пассивности, сенсей. Лежу на футоне, смотрю в потолок. Кстати, о пассивности... Как там наш доблестный второй курс? Учебное заведение еще стоит на фундаменте?

Яга глухо, устало рыкнул.

— Здание стоит. А вот мои нервы — нет. Твой «заботливый друг» Годжо сегодня после обеда вломился ко мне в кабинет с требованием выдать ему твой точный домашний адрес.

Авитааль замерла.

Кровь в жилах на долю секунды остановилась, а драконий инстинкт самосохранения взвыл сиреной.

— И... что вы ему ответили, сенсей? — предельно аккуратно, обманчиво ровным голосом поинтересовалась она.

— Я ответил ему броском проклятого медведя с утяжелением прямо в голову, — мрачно, но с ноткой глубокого профессионального удовлетворения сообщил Яга. — И напомнил, что разглашение личных данных студентов строго запрещено уставом. Он вопил, что ему нужно срочно отправить тебе курьерской доставкой какие-то «целебные моти», иначе ты умрешь от тоски по его великолепию. Я пригрозил, что если он покинет периметр школы без задания, я заставлю его перестирывать вручную всю форму с первого по третий курс. Пока что это его удержало.

Авитааль прикрыла глаза рукой, массируя переносицу.

— Сенсей, — произнесла она с такой искренней, глубокой религиозной благодарностью, что голос дрогнул. — Вы не просто защитили устав. Вы только что спасли тихий японский пригород от локального апокалипсиса. Моя семья и все наши соседи в неоплатном долгу перед вами.

— Не расслабляйся, Сато. Сатору упрям, как стадо баранов. Завтра в девять вечера — контрольный звонок. Конец связи.

Трубка пискнула короткими гудками.

Авитааль закрыла телефон и отбросила его на кровать.

Угроза была реальной.

Если Годжо Сатору в своих розовых стразах, с его отсутствием границ и фильтров, материализуется на пороге дома Кенджи и Мэйлин...

Это будет конец.

Мама попытается его накормить, он съест всё, заявит, что это недостаточно сладко, потом случайно проболтается о том, как Сато валял его в грязи, а отец достанет фамильную катану (если она у них есть) или просто вызовет полицию.

— Значит, умеренная жизнь, — выдохнула Авитааль, поднимаясь с кровати. — Получается, режим овоща?

***

Следующие несколько дней слились для Авитааль в единый, тягучий, раскаленный ком патоки.

Умеренная жизнь в понимании семьи Сато оказалась испытанием не менее изнурительным, чем тренировки на полигоне, просто выносливость здесь требовалась не физическая, а психологическая.

Августовская жара достигла своего пика. Цикады за окном орали так, словно возвещали о конце света.

Утро начиналось поздно — Мэйлин категорически запретила будить «больного ребенка» раньше десяти.

Авитааль, привыкшая вставать до рассвета из-за своей внутренней паранойи, честно валялась в кровати, медитируя на потолок и мысленно, раз за разом, выстраивая и перестраивая в голове ту самую формулу Обратной Проклятой Техники.

Она не пропускала через каналы ни капли энергии, строго следуя приказу Яги.

Она работала в «слепом» режиме.

Как математик, решающий сложнейшее уравнение в уме, не касаясь бумаги.

Минус на минус.

Точка сингулярности.

Всплеск позитива.

Снова и снова.

Мозг закипал, но эта интеллектуальная работа помогала не сойти с ума от безделья.

Ближе к обеду она спускалась вниз, облаченная в легкие шорты и безразмерную футболку, всё так же не снимая темных очков.

Родители, к её удивлению, быстро приняли эту странность.

«Светобоязнь» стала удобным щитом.

Остаток дня представлял собой день сурка.

Авитааль поливала цветы в крошечном палисаднике из шланга, стоя босиком на раскаленном бетоне и чувствуя, как ледяная вода приятно холодит кожу.

Она сидела на веранде в плетеном кресле с книгой, которую вытащила из тайника Такаши — «Тибетская книга мертвых», обернутая для конспирации в суперобложку от дешевого детектива.

И ела.

Мэйлин превратила кухню в филиал мишленовского ресторана, работающего в режиме нон-стоп. Свинина, рыба, карри, сладости, пудинги.

Драконий метаболизм сжигал калории в топке регенерации внутренних каналов, поэтому Авитааль не поправлялась ни на грамм, что вызывало у Мэйлин лишь новые приступы кулинарной паники и желание накормить сына еще плотнее.

А вот кто действительно пострадал от этой умеренной жизни, так это Запаска.

Тануки, поняв, что здесь не нужно выживать, охотиться и спасаться от летающих предметов Годжо, мгновенно адаптировался к роли пушистого божества.

Мэйлин души в нем не чаяла.

Она вычесывала его специальной щеткой, купила ему розовый (!) ошейник от блох (Авитааль молча наслаждалась унижением зверя, когда на него это надели) и кормила так, что к четвертому дню зверь объективно начал терять аэродинамические свойства.

Когда Авитааль однажды вечером застала Запаску на диване — он лежал на спине, раскинув лапы, а его живот напоминал меховой арбуз, — она скептически покачала головой.

— Если Яга-сенсей прикажет мне бросить тебя во врага, ты больше не полетишь, мохнатый. Ты просто покатишься, сминая всё на своем пути массой, как шар для боулинга.

Тануки в ответ лишь сыто рыгнул и закрыл глаза.

***

День, когда кулинарный фронт Мэйлин потребовал непосредственного тактического вмешательства Авитааль, настал в среду.

Жара на улице достигла той критической отметки, когда плавится даже асфальт, а потому кухня в доме Сато, оборудованная мощным кондиционером, превратилась в единственный пригодный для жизни оазис.

И именно в этот оазис Мэйлин решила стянуть все свои стратегические запасы муки, фарша, кунжутного масла и имбиря.

— Такаши, милый, раз уж ты всё равно маешься от безделья, помоги матери, — безапелляционно заявила она, водружая на стол гигантскую миску с мясной начинкой и стопку тонких, почти прозрачных кружочков теста для цзяоцзы. — Отец сегодня вернется поздно, а я решила налепить пельменей. Заодно и мелкую моторику потренируешь. Врачи говорили, это полезно для нейронных связей!

Авитааль, чья «мелкая моторика» позволяла на лету перехватывать летящие скальпели и выстраивать идеальные гексагональные барьеры, молча отложила книгу.

Спорить с азиатской матерью, вооруженной скалкой и благородной целью, было опаснее, чем дразнить Годжо Сатору.

Она подошла к раковине, тщательно вымыла руки и заняла позицию у кухонного острова.

В безразмерной серой футболке, длинных домашних штанах и неизменных черных очках, защищающих глаза от резкого света кухонных ламп, она выглядела как самый мрачный су-шеф в истории японской кулинарии.

— Смотри, — Мэйлин ловко подцепила палочками комочек фарша, положила в центр теста, смочила края водой и несколькими быстрыми движениями пальцев защипнула края, создав идеальный, пузатый пельмень с аккуратными складочками. — Ничего сложного. Главное — не клади слишком много начинки, иначе при варке они лопнут, как воздушные шарики.

«Как сосиска без баланса натяжения оболочки», — машинально провела аналогию Авитааль, вспомнив свою лекцию для Нанами и Хайбары.

Она взяла кружочек теста.

Оно было прохладным, чуть влажным и податливым.

Авитааль зачерпнула начинку. Положила в центр. Смочила края.

Её длинные, бледные пальцы двигались не с суетливой ловкостью опытной хозяйки, а с пугающей точностью.

Защип. Складка. Еще одна складка.

Ровно под углом в сорок пять градусов. Шаг в три миллиметра.

Через пять секунд на деревянной доске рядом с домашним, слегка кривоватым пельменем Мэйлин лег абсолютно симметричный, математически безупречный шедевр.

Складочки на нем были настолько идеальными, что их можно было измерять транспортиром.

Мэйлин, уже потянувшаяся за следующим куском теста, замерла. Она посмотрела на доску, потом на руки сына, потом снова на доску.

— Ого, — искренне выдохнула женщина, вытирая руки о фартук. — Такаши... ты лепишь так аккуратно. Даже лучше, чем до... ну, раньше. У тебя прямо талант проснулся!

— Это всё медитации, мам, — невозмутимо солгала Авитааль, приступая к следующему. Пальцы двигались ритмично, превращая рутину в медитативный процесс. — Учат концентрации и структуре.

Пространство под столом тем временем тоже начало активно структурироваться.

Запаска, привлеченный запахом сырого мяса и чеснока, бесшумно выкатился из гостиной.

Его живот, уже напоминающий туго набитый барабан, волочился по линолеуму.

Зверь сел у ног Авитааль, превратившись в пушистую статую Будды, и уставился на миску с фаршем гипнотическим, немигающим взглядом.

— А ну брысь, попрошайка, — Мэйлин погрозила ему пальцем, хотя в её голосе не было и капли угрозы. — У тебя своя миска полная!

Запаска даже не пошевелил ухом, лишь перевел взгляд на Авитааль, всем своим видом транслируя: «Мы с тобой одной крови, поделись добычей».

Авитааль, не глядя вниз, виртуозным, почти неуловимым движением мизинца подцепила крошечный кусочек фарша и щелчком отправила его под стол.

Кусочек приземлился точно в открытую пасть тануки с такой снайперской точностью, что ни Мэйлин, ни сам зверь не успели ничего понять. Раздался лишь тихий, удовлетворенный чавк.

Работа на кухне закипела.

Ритмичный стук ножа, шипение масла на сковороде, где Мэйлин уже начала обжаривать первую партию гёдза, терпкий запах соевого соуса и рисового уксуса заполняли пространство, вытесняя тревоги.

Для Авитааль это было странным, почти трансцендентным опытом.

Всю свою жизнь она рассматривала пищу исключительно как то, без чего нельзя существовать, а процесс её приготовления — как примитивную вещь (и дело было даже не в том, что она не умела готовить. Она умела. Но ей было откровенно лень).

Но сейчас, стоя плечом к плечу с этой суетливой, болтливой женщиной, методично складывая идеальные ряды пельменей на присыпанную мукой доску, она чувствовала удивительное заземление.

Это была магия совершенно иного толка.

Магия, не требующая проклятой энергии, барьеров или крови.

Только тепло рук, запах имбиря и тихий, бытовой разговор.

— Знаешь, сынок, — Мэйлин понизила голос, помешивая соус в пиале. — Отец не показывает, но он так гордится тобой. Что ты не сломался. Что нашел в себе силы вернуться к учебе, завел таких... заботливых друзей.

Авитааль на секунду замерла.

Очередной идеальный защип чуть не сбился.

— Мы оба понимаем, что эта амнезия... это тяжело, — женщина мягко коснулась её локтя испачканными в муке пальцами, оставляя на темном рукаве толстовки белый след. — Но, может, это шанс начать всё с чистого листа? Оставить все страхи в прошлом. Просто жить.

Авитааль посмотрела на белое пятно от муки на своем рукаве.

В этом крошечном жесте было столько щемящей, безусловной уязвимости, что драконья броня внутри неё дала крошечную, невидимую трещину.

Она не могла дать им то, о чем они просили.

Она никогда не станет их настоящим сыном, а их настоящий сын никогда не вернется.

Это была жестокая, циничная сделка с мирозданием, в которой она была лишь узурпатором.

Но прямо сейчас, на этой пропахшей кунжутным маслом кухне, она могла подарить этой женщине хотя бы иллюзию того, что её мальчик в безопасности.

— Чистый лист — это хорошая метафора, мам, — тихо ответила Авитааль, выкладывая на доску последний, безупречно ровный цзяоцзы. — Я постараюсь написать на нем что-нибудь стоящее. Обещаю.

Мэйлин просияла, её глаза снова подозрительно заблестели, и она поспешно отвернулась к плите, громко гремя крышками.

— Ну всё, мой руки! Сейчас будем ужинать! И пусть только твой пушистый нахлебник попробует сказать, что он не голоден!

***

Четверг, вопреки всем законам логики и надеждам на спокойный финал, начался с того, что мироздание решило напомнить Авитааль: от него, как и от токийской жары, спрятаться невозможно.

Даже за идеально выглаженными занавесками семьи Сато.

День выдался плавящим, вязким, с той самой неподвижной духотой, когда даже листья на деревьях кажутся отлитыми из зеленого пластика. Авитааль сидела на небольшой деревянной веранде, выходящей на задний дворик. В одной руке она держала пиалу с остывшим зеленым чаем, а другой лениво, чисто механически чесала пузо Запаски, который развалился в тени куста гортензии, окончательно капитулировав перед гравитацией и перееданием.

«Умеренная жизнь» текла своим чередом.

Мэйлин ушла в супермаркет за очередной порцией свежих овощей, Кенджи всё ещё был на работе.

Тишина, нарушаемая лишь стрекотанием обезумевших от зноя цикад, была почти медитативной.

Пока тишину не разрезал резкий, бодрый и абсолютно чужеродный в этой пасторали звук.

Серебристый телефон-раскладушка, лежавший на досках веранды, коротко, требовательно завибрировал. Дважды.

Авитааль приоткрыла один глаз из-под темных линз.

Время было далеко к часу созвона.

Яга звонил строго в девять вечера, с пунктуальностью палача.

Сёко писала редко, и то по делу, скидывая списки нужных канцелярских принадлежностей для морга.

Нанами и Хайбара еще вчера отчитались, что отправляются на совместную тренировку по экзорцизму мелких проклятий в заброшенной часовне.

Она нехотя потянулась к пластиковому корпусу и откинула крышку.

На тусклом экране светился значок нового сообщения. От неизвестного номера.

Авитааль нажала кнопку чтения. Текст, вывалившийся на экран, заставил её драконью суть внутри тяжело, обреченно вздохнуть, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, а бровь — саркастично выгнуться поверх оправы.

«ХЕЙ-ХЕЙ-ХЕЙ! Скучаешь по своему любимому Сильнейшему, Спящая Красавица?! Яга — абсолютный, бессердечный тиран и эксплуататор детского труда! Представляешь, он выдернул нас с Сугуру прямо посреди законного отдыха и отправил работать няньками! Нам поручили защищать какую-то сопливую, визгливую школьницу! Мои гениальные таланты тратятся на то, чтобы отгонять от неё хулиганов и следить, чтобы она делала уроки! Спасай, Сато-кун! Привези мои эксклюзивные тайяки прямо к воротам её средней школы, иначе я умру от скуки и деградации! P.S. Твоя бешеная крыса уже лопнула от маминых харчей?»

Авитааль медленно перечитала сообщение.

Дважды.

Стиль был настолько вопиюще, агрессивно узнаваемым, что к сообщению не хватало только прикрепленного аудиофайла с истеричным смехом. Изобилие вырвиглазного пафоса, полное игнорирование субординации и личных границ.

Годжо Сатору собственной персоной.

— Откуда у этого белобрысого паразита мой номер? — вслух задала она риторический вопрос, глядя на безмятежно спящего тануки. — Яга бы ни под какими пытками его не выдал. Значит, либо влез в журнал посещаемости у Сёко в лазарете, либо замучил до смерти шутками Хайбару.

Она хотела было раздраженно захлопнуть телефон и отправить номер в черный список, но пальцы замерли над кнопкой.

Драконий мозг начал стремительно цеплять детали сообщения, выстраивая из этого инфантильного потока сознания пугающе четкую логическую цепочку.

«Отправил нас с Сугуру».

Два Сильнейших. Вместе. На одном задании.

Яга Масамичи, при всей его строгости, никогда не разбрасывался ресурсами такого калибра впустую.

Годжо и Гето в тандеме — это армия, способная стереть с лица земли небольшое государство.

Отправлять их вдвоем на рядовую миссию — это забивать гвозди микроскопом.

«Защищать какую-то школьницу».

Пазл в голове Авитааль с тихим, зловещим щелчком сошелся.

Она вспомнила ночи, проведенные за чтением затертых библиотечных фолиантов и дневников Такаши. Вспомнила раздел о фундаментальных основах барьерных техник Японии.

Тенген.

Бессмертный маг, чьи барьеры удерживают всю магическую инфраструктуру страны от полного коллапса и вторжения проклятий. Техника Бессмертия, которая требует «перезагрузки» каждые пятьсот лет, чтобы сущность Тенгена не эволюционировала за пределы человечности, не стала угрозой для самого человечества.

А для этой перезагрузки нужен подходящий генетический сосуд.

Сосуд Звездной Плазмы.

— Школьница... — прошептала Авитааль, чувствуя, как сводящий с ума зной внезапно перестал казаться таким уж удушающим, уступив место холодному, расчетливому ознобу.

Если Авитааль правильно поняла то, о чем писал Сатору...

Эта «сопливая школьница», на которую так беспечно жаловался Сатору, не была просто VIP-персоной.

Она была ключом к выживанию всего магического мира.

А миссия по её эскорту до интеграции с Тенгеном — это не «работа нянькой».

Это передвижная мишень размером с Токийскую телебашню, обвешанная неоновыми вывесками для каждого проклятого шамана, наемника, религиозного фанатика и сектанта, желающего свергнуть существующий порядок.

Если девчонка умрет — барьеры падут.

Мир захлебнется в проклятиях.

Авитааль смотрела на мигающий курсор на тусклом экране раскладушки. Пальцы с идеальным, холодным расчетом зависли над пластиковыми кнопками.

Сатору был гением.

Сатору был непобедим.

И именно поэтому Сатору был сейчас невероятно, фатально уязвим.

Его эго, раздутое до размеров орбитальной станции, ослепляло его лучше любой светошумовой гранаты. Он ждал монстров из теней, ждал рева проклятой энергии и эпичных битв, в которых он сможет эффектно щелкнуть пальцами и стереть врага в порошок, покрасовавшись перед девчонкой и Сугуру.

Но она, прожившая немало лет и пережившая пару десятков погребальных костров пополам с извращенным пониманием чувства прекрасного на эшафоте имени себя, прекрасно знала, как охотятся люди.

Наёмники, религиозные фанатики и профессиональные убийцы не играют по благородным правилам магов.

Они не выходят на честную дуэль в полдень.

Они играют по первобытным правилам выживания и эффективности.

Они изматывают.

Они бьют по психике, лишая сна и покоя.

Они методично загоняют дичь в угол, расставляя капканы из ложных целей.

Они будут ждать час, день, неделю — пока великий и непогрешимый Сильнейший не забудет, что он, при всей своей божественности, тоже сделан из слабой человеческой плоти, мяса и крови. Они будут ждать, пока его мозг не начнет плавиться от непрерывной работы Шести Глаз, пока он не вымотается до предела и просто не моргнет от истощения.

И тогда они ударят.

Из слепой зоны.

Пальцы Авитааль, привыкшие выстраивать показушные многослойные барьеры и препарировать гниющую плоть проклятий в морге на пару с Сёко, сейчас быстро, жестко и методично застучали по дешевым пластиковым кнопкам телефона.

Она не стала ему звонить.

Услышать в ответ его самодовольный, беспечный голос, полный снисходительной насмешки, означало бы гарантированно потерять остатки своего хваленого, с таким трудом выстроенного дзена.

Ей нужно было вбить в его гениальную, но абсолютно, кристально пустую в плане человеческой подлости и коварства голову одну простую, выстраданную годами мысль.

И сделать это нужно было так, чтобы он не отмахнулся от нее со смехом, как от назойливой мухи, а хотя бы на одну короткую секунду остановился и задумался.

Экран тускло подсвечивал её бледное лицо.

Драконья суть, наблюдавшая за тем, как рушатся чужие жизни и гибнут "непобедимые" герои из-за банальной и грязной жадности, хитрости и удара в спину, диктовала беспощадные слова.

А маска «уставшего, саркастичного Сато Такаши» облекала их в нужную, привычно-флегматичную, колючую форму.

Она перечитала набранный текст, холодно взвешивая каждое слово.

Кнопка «Отправить» была нажата, и цифровое послание, начиненное концентрированной паранойей и здравым смыслом, улетело в эфир, навстречу адресату, чье эго сейчас наверняка было занято выбором между клубничным сиропом и карамельным топпингом.

На экране телефона Сатору, где бы он сейчас ни находился, продираясь сквозь токийские пробки со своей драгоценной ношей, должно было высветиться следующее сообщение:

«Во-первых, тайяки официально отменяются. Я нахожусь в глухом, безнадежном углеводном плену у гигантских порций маминого карри и тотальной родительской гиперопеки. Выживай на подножном корме и собственной гениальности, Сильнейший.

Во-вторых, раз уж вы с Сугуру, два великовозрастных идиота, решили поиграть в элитный нянька-эскорт для самой важной персоны в этой стране, сними свою картонную корону и включи наконец мозг, а не то, что поглощает сахар. Перестань самодовольно высматривать на горизонте эпичных монстров размером с Годзиллу, чтобы эффектно их размазать. Проклятия прямолинейны, предсказуемы и тупы. А вот люди — это твари мелочные, грязные, трусливые и бесконечно изобретательные в своей жестокости. Никто в здравом уме, твердой памяти и с инстинктом самосохранения не пойдет в лобовую бить кулаками в твою хваленую Бесконечность.

Они просто возьмут вас измором. Они подождут, пока ты трое суток не сомкнешь своих драгоценных глаз, пока твой перегретый мозг не закипит от сенсорного перегруза, пока ты не вымотаешься до состояния овоща и не моргнешь, опустив барьер хотя бы на долю секунды. И вот тогда они ударят в спину. Твои божественные Шесть Глаз абсолютно никак не спасут от банального, банальнейшего человеческого истощения и от того, в ком нет ни единого грамма проклятой энергии, чтобы твой радар смог его засечь.

Не будь самонадеянным, слепым идиотом, Сатору. Спите с Сугуру строго по очереди, не жрите всякую дрянь из автоматов и постоянно смотрите под ноги, а не в небеса.

P.S. Если ты сдохнешь там от собственной феноменальной глупости и недосыпа, я официально, по праву сильного, экспроприирую всю твою коллекцию очков. А Запаска настойчиво просил передать, что твои брендовые кроссовки — следующие в его дегустационном меню, так что возвращайся живым, хотя бы ради спасения своего же гардероба».

Авитааль с сухим, резким пластиковым щелчком захлопнула телефон и положила его рядом с собой на сильно нагретые полуденным солнцем доски веранды.

Она сделала глубокий вдох, позволяя раскаленному воздуху заполнить легкие.

Всё.

Свой моральный долг перед сохранением баланса вселенной (и целостности собственного гардероба от посягательств Годжо) она выполнила.

Она сделала всё, что могла, оставаясь в тесных, жестких рамках своей роли «гражданского мага в отпуске».

Дальше — территория свободного выбора одного конкретного белобрысого идиота.

Если Сатору, прочитав это, решит гордо проигнорировать предупреждение и продолжит играть в неуязвимого бога — что ж, естественный отбор в магическом мире еще никто не отменял.

По крайней мере, она попыталась.

Она не могла прийти туда и выжечь угрозу дотла.

Она не спаситель этого мира, никогда им не была и становиться им не собиралась — и роль её очень маленькая, но не менее важная — взрастить силу и уйти.

В этот момент со стороны улицы послышался металлический лязг отодвигаемой щеколды и знакомый скрип калитки.

Тяжелые шаги зашуршали по гравийной дорожке, сопровождаемые шуршанием переполненных пластиковых пакетов.

— Такаши! Я дома! — звонкий, бодрый голос Мэйлин разрушил тягучую тишину заднего дворика, мгновенно стирая все мысли о наемных убийцах, бессмертных магах и судьбах мира, возвращая дракона обратно в удушающую реальность японского пригорода. — На улице просто сущий ад, асфальт плавится! Представляешь, в супермаркете была скидка на отборного тунца и свежие персики! Иди скорее сюда, милый, помоги матери разобрать покупки, у меня руки отваливаются! Я чуть позже приготовлю твои любимые рыбные котлеты!

— Иду, мам! — крикнула Авитааль в ответ и лениво поднялась с места, легко передвинув тушку Запаски ногой в тень.

Ей оставалось только ждать, пока её ждали персики.

И рыбные котлеты.

И абсолютная, кристально чистая, возведенная в абсолют бытовая рутина.

Fiat

Опыт — это то, что ты получаешь, когда не получаешь того, чего хотел. А мудрость — это умение с первого раза понять, что лезть пальцами в розетку не стоит, даже если у тебя резиновые перчатки.

Неизвестный автор

Остаток недели пролетел именно так, как и планировалось: в режиме глубокого, исцеляющего погружения в тотальную, непробиваемую банальность.

Авитааль позволила себе роскошь, недоступную в пропитанных кровью и пафосом стенах Техникума — она расслабилась.

По-настоящему, отпуская туго натянутые струны постоянного параноидального контроля.

Она перестала сканировать каждый темный угол на наличие притаившихся проклятий, перестала прислушиваться к шагам за дверью, ожидая очередного вторжения белобрысого урагана, и даже перестала мысленно прокручивать зубодробительную формулу Обратной Техники во время еды.

Драконья суть, привыкшая к режиму «убей или будь убитым», сначала недоверчиво ворочалась, ожидая подвоха, но вскоре сыто свернулась клубком где-то в районе желудка, убаюканная треском цикад и маминым карри.

И апогеем этого санаторно-курортного разложения стало утро субботы.

Когда Кенджи Сато, робко постучав в дверь её комнаты в безбожные пять утра, заглянул внутрь в смешной панаме защитного цвета, жилетке с миллионом карманов (в которых наверняка прятались запасные крючки и бутерброды) и с двумя удочками в руках, глаза Авитааль под темными линзами вспыхнули неподдельным, почти фанатичным восторгом.

— Такаши, — неловко начал отец, переминаясь с ноги на ногу и явно готовясь к отказу. — Я знаю, что ты хотел выспаться... Но сегодня идеальное давление. И облачность правильная, как по учебнику. Как насчет... ну, съездить на наше старое место на озере? Если ты, конечно, не против. Мама уже и термос с чаем собрала, и онигири налепила.

О, Кенджи даже не подозревал, насколько его «амнезийный» сын был не против. Более того, он был готов лично нести отца на руках до самого водоема.

Если в этой безрадостной вселенной и существовала вещь, способная заставить Авитааль добровольно подорваться с кровати ни свет ни заря без угрозы для жизни в собственный законный выходной, то это была рыбалка.

Это была её личная непререкаемая страсть.

В другом мире она могла часами стоять на краю обрыва над ревущим, пенящимся горным потоком, выуживая из ледяной воды плотоядных тварей, способных одним щелчком челюстей откусить человеку руку по самый локоть.

Её подруга Пион регулярно впадала в состояние истерического ступора пополам со смехом, когда заставала её за этим занятием.

И дело было не в самом факте рыбалки, а в дресс-коде.

Авитааль искренне не понимала, почему процесс ловли рыбы должен отменять базовую элегантность. Стоять на скользком, покрытом мхом валуне при полном параде, с идеальной прической и на двенадцатисантиметровых каблуках-шпильках, метая блесну с точностью элитного снайпера — это был её личный, возведенный в абсолют вид искусства.

«Ты не рыбу ловишь, ты законы физики насилуешь в трёх разных позах!» — кричала обычно Пион, хватаясь картинно за сердце, когда Авитааль, балансируя на шпильках над пропастью, хладнокровно, одним движением кисти подсекала очередного речного монстра размером с хорошую корову.

Здесь, под личиной неуклюжего Сато Такаши, шпильки и юбки, к огромному счастью для хрупкой психики Кенджи, отпадали сами собой.

Зато оставался сам процесс.

И Авитааль невероятно, просто фантастически повезло, что настоящий Такаши, как выяснилось из осторожных расспросов, был заядлым рыбаком. Еще там, на Тайване, до переезда и всей этой магической кутерьмы с проклятиями, их вылазки с отцом на местные водоемы были главным, священным мужским ритуалом в семье.

Легенда не просто не пострадала — она получила железобетонное, водонепроницаемое подкрепление.

— Дай мне пять минут, пап. Я только найду нормальную ветровку, — с искренним воодушевлением ответила Авитааль, одним плавным движением сбрасывая одеяло.

***

Озеро встретило их густым, молочным туманом, тяжело стелющимся прямо по зеркальной глади воды, и тем самым, ни с чем не сравнимым запахом сырости, ила и мокрой осоки, от которого в груди становилось удивительно просторно. Было зябко, тихо и невероятно, пронзительно спокойно.

Они устроились на небольшом, замшелом деревянном пирсе, уходящем в камыши. Кенджи суетился, раскладывая снасти, проверяя поплавки и предлагая сыну то горячий чай из крышечки термоса, то бутерброды, явно нервничая и стараясь заполнить повисшую между ними неловкую тишину.

Авитааль же просто наслаждалась моментом.

Она взяла в руки удилище, чувствуя приятную, пружинящую тяжесть карбона. Пальцы, привыкшие за последний месяц складывать сложнейшие барьерные печати и вправлять вывихи после Яги, с невероятной, ювелирной точностью насадили приманку на крючок.

Никакой магии. Никакой грязной проклятой энергии. Только леска, свинцовое грузило, баллистика и старая добрая гравитация.

Она сделала замах, и снасть с тихим, разрезающим тишину свистом рассекла утренний воздух, отправив поплавок точно в выбранную микроскопическую точку на границе чистой воды и густых водорослей. Идеальный, выверенный до миллиметра заброс, исключающий любой зацеп.

Кенджи, краем глаза наблюдавший за сыном, замер с полуоткрытым термосом в руках. Его напряженное лицо вдруг странно расслабилось, а в уголках глаз собрались морщинки теплой, облегченной улыбки. Мышечная память — вещь упрямая, её не сотрешь никакими диагнозами.

Амнезия могла стереть из головы этого парня имена, даты и лица, но то, как его мальчик держал удилище, как плавно и уверенно, всем корпусом сделал заброс — это было не отнять.

Это было их общее.

— А помнишь, как мы на озере Сан Мун ловили того гигантского карпа? — тихо, словно боясь спугнуть хрупкий момент, спросил отец, осторожно усаживаясь на свой скрипучий складной стульчик. — Тебе тогда лет двенадцать было. Ты так вцепился в удилище, что я всерьез думал, он тебя в воду утащит вместе с берегом. Но ты не отпустил. Упирался ногами в грязь, ревел, но тянул.

— Мышечная память подсказывает, что я потом три дня руки поднять не мог, — невозмутимо, не отрывая взгляда от красной точки поплавка на серой воде, отозвалась Авитааль. Она понятия не имела ни о каком озере Сан Мун, ни о карпах, но интонация, банальная физиология и логика ситуации диктовали идеальный ответ. — Зато ужин тогда удался на славу.

Кенджи тихо, искренне рассмеялся, и этот звук спугнул стайку водомерок у берега.

— Да. Мать тогда его запекла в кисло-сладком соусе. Половину духовки отмывать пришлось. Это была славная битва.

Они просидели в благословенной, медитативной тишине часа два. Туман медленно, нехотя рассеивался, таял, уступая место робким, но уже обещающим дневное пекло лучам августовского солнца. Насекомые начали свой хаотичный утренний танец над водой.

В этом маленьком, ограниченном камышами мире не было места кровопролитным войнам древних кланов, проклятиям особого уровня, расчлененке в морге Сёко и малолетним гениям с комплексами бога.

Здесь самой большой, глобальной проблемой было вовремя заметить легкую поклевку и не позволить леске запутаться в корягах. И Авитааль ловила от этой примитивной, кристально чистой человеческой забавы абсолютно искренний, незамутненный кайф. Ей не нужно было доказывать, что она Сильнейшая, не нужно было выстраивать многоуровневые стратегии выживания.

Ей нужно было просто перехитрить рыбу с интеллектом табуретки.

Внезапно красный кончик её поплавка мелко, нервно дрогнул, пустив по идеальной глади воды расходящиеся концентрические круги. Затем он приподнялся, словно задумавшись о смысле бытия, и резко, без предупреждения ушел под воду, потянув за собой леску.

Авитааль не стала дергаться, визжать или паниковать, как сделал бы неопытный новичок. Её рефлексы, отточенные сотнями боев (и тысячами выуженных речных монстров на шпильках), сработали безупречно.

Она выждала ровно полсекунды. Дала рыбе уверенно заглотить наживку.

А затем сделала короткую, жесткую, безжалостную подсечку кистью.

Удилище в её руках мгновенно изогнулось в тугую, звенящую от напряжения дугу. Фрикцион катушки радостно завизжал на высокой ноте, стравливая леску, так как то, что оказалось на другом конце, явно обладало массой, скверным характером и не собиралось сдаваться без боя.

— Такаши! Подсекай! Тяни! — Кенджи вскочил со своего стульчика так резко, что выронил надкусанный бутерброд прямо в росистую траву. Его очки съехали на нос, лицо густо покраснело от охотничьего азарта. В этот краткий миг он забыл про амнезию сына, про страшные диагнозы больницы, про мрачного мужика в очках, который его увез. Он был просто отцом, чей ребенок поймал что-то по-настоящему крупное. — Не дай ей уйти в коряги слева! Натягивай!

— Спокойно, пап. Всё под контролем, — Авитааль слегка присела, грамотно смещая центр тяжести, и начала хладнокровно, методично выкачивать рыбу.

Это был танец. Идеальный, математический баланс между натяжением тонкой лески, прочностью карбона и грубой силой сопротивляющегося живого существа. Она подматывала катушку, когда рыба давала слабину, и плавно отпускала фрикцион, когда та делала отчаянный, резкий рывок в мутную глубину. Движения её рук были плавными, скупыми, но в них скрывалась стальная, нечеловеческая мощь, которую она сейчас тщательно, по крупицам дозировала, чтобы случайно не сломать хрупкую человеческую удочку пополам и не вырвать крючок вместе с рыбьей челюстью.

Спустя пять минут напряженной, звенящей борьбы вода у свай пирса вскипела бурунами, и на поверхность, шумно хлопая мощным хвостом и разбрызгивая во все стороны веера капель, поднялся огромный, отливающий темной, зеленоватой бронзой черный бас.

— Да ладно... — благоговейно выдохнул Кенджи, судорожно хватаясь за подсачек. Его руки откровенно тряслись от волнения. — Такаши, это же трофей! Килограмма на четыре, не меньше! Боже мой, заводи его сюда, только аккуратно, не ослабляй леску!

Авитааль, не меняя каменного, невозмутимого выражения лица, надежно спрятанного за темными очками Годжо, плавно и властно подвела измотанную рыбу к самому краю пирса. Кенджи ловко, одним слитным движением подцепил её сеткой и с громким кряхтением вытащил на деревянный настил.

Огромная рыбина тяжело, с глухим стуком била хвостом по доскам, отчаянно блестя мокрой чешуей на утреннем солнце.

Кенджи Сато отбросил подсачек в сторону, стянул с головы панаму и, не сдержав нахлынувших эмоций, сгреб Авитааль в медвежьи, крепкие, пропахшие табаком отцовские объятия, похлопывая её по спине так от души, что из легких едва не выбило весь кислород.

— Вот это да! Вот это улов! — смеялся он громко, раскатисто, и в его голосе звучала такая чистая, абсолютная, беспримесная гордость, что её можно было резать ножом и подавать к столу. — Ты не забыл! Руки-то помнят, а, сынок?! Мать просто в обморок упадет, когда мы это чудо на кухню притащим! Мы его запечем! Нет, сделаем сашими! Целую гору сашими!

Авитааль стояла неподвижно, зажатая в его объятиях. От отца пахло дешевым средством от комаров, крепким зеленым чаем и застарелой, копившейся месяцами тревогой, которая сейчас наконец-то отступила.

Впервые за всю эту долгую, изматывающую неделю она не чувствовала острого, инстинктивного желания вывернуться из захвата, оттолкнуть человека или выставить глухой ментальный барьер.

Но где-то там, глубоко внутри, под холодным, расчетливым драконьим спокойствием, тонко, мерзко и очень по-человечески заныла совесть.

Она обнимала мужчину, который сейчас искренне, до слез радовался за сына. За сына, которого больше не существовало в природе. Чью жизнь прервала нелепая случайность и чью личность трупа она так удачно "донашивала". Она воровала эти чистые эмоции, впитывала их, как сухая губка, прекрасно понимая, что это абсолютно чужой праздник.

Она — идеальная, высокофункциональная фальшивка. Паразит, хищная кукушка, уютно устроившаяся в пятизвездочном эмоциональном гнезде, пока настоящие хозяева слепо несут ей червячков.

«Какая пошлая, дешевая ирония, — меланхолично, с горечью подумала она, позволяя Кенджи еще раз радостно похлопать себя по плечу. — Я сжигала города, стирала с лица земли армии и смеялась в лицо богам, а теперь меня, великого дракона, пробивает на сентиментальную слезу от запаха речной тины, дохлого карася и отцовских объятий».

И всё же... Если она уже влезла в эту игру, пусть это будет самая прекрасная, самая качественная ложь в их жизни.

— Я же говорил, пап. Мышечная память никуда не делась, — Авитааль позволила себе широкую, совершенно искреннюю улыбку, которая впервые за всё это время коснулась не только уголков её губ, но и глаз за темными стеклами. — Поехали домой. Обрадуем маму. И пусть Запаска даже не надеется на этот улов, эта рыба — исключительно для людей. Мохнатый обойдется сухим пайком.

***

Возвращение домой было похоже на триумфальное шествие римских легионеров-победителей. Мэйлин, увидев габариты пойманного баса, действительно сначала картинно охнула, прижав руки к нарумяненным щекам, а затем развила на тесной кухне такую бурную, ураганную деятельность, что летящие из-под её поварского ножа куски овощей и брызги соевого соуса вполне могли бы составить конкуренцию смертоносным тренировкам Яги.

Обезглавленный бас смотрел на Авитааль с пластиковой разделочной доски пустым, стеклянным, обреченным взглядом.

Точно с таким же отсутствующим взглядом она сама обычно слушала бесконечные лекции Яги Масамичи про политическое устройство эпохи Хэйан.

Запаска, учуяв божественный запах свежей озерной рыбы, немедленно, игнорируя законы физики, телепортировался из гостиной.

Он полностью проигнорировал тот факт, что и так уже похож на пуфик с лапками, и пытался растянуть свой шарообразный живот еще шире, чтобы вместить в себя абсолютно всё, что случайно (или не очень) упадет со стола.

Он уселся у ног Авитааль, гипнотизируя рыбью тушку и издавая жалобные, переходящие в ультразвуковой писк поскуливания, достойные премии за лучшую драматическую роль.

— И не мечтай, мохнатый рэкетир, — Авитааль подцепила кончиком пальца крошечный, почти прозрачный кусочек рыбного филе и небрежно сбросила его тануки. Кусочек исчез в пасти зверя быстрее, чем коснулся пола. — Это твой максимум на сегодня. Ты и так уже в дверной проем проходишь исключительно со скрипом и предварительным смазыванием маслом. Твоя гравитационная масса скоро начнет искажать пространство-время.

Ужин закончился поздно.

Когда Мэйлин, сияющая от счастья, наконец-то отпустила их из-за стола, предварительно упаковав остатки баса в пластиковые контейнеры «на завтра» и «на послезавтра», Авитааль чувствовала себя так, словно проглотила небольшую чугунную наковальню.

Запаска, тяжело перекатываясь с боку на бок, как пушистый перекачанный бочонок, с невероятным трудом дополз до своей любимой шелковой подушки и мгновенно отключился, тихо и со свистом похрапывая во сне.

Поднявшись в свою комнату на втором этаже, Авитааль не стала зажигать раздражающий верхний свет.

Теплый, удушливо-сладкий домашний уют остался внизу, на кухне. Здесь, в тишине и спасительной темноте, маска «Такаши» начала стремительно трескаться, осыпаясь на пол кусками фальшивой штукатурки.

Она с глухим стуком рухнула поверх свежего, пахнущего кондиционером для белья футона, закинув руки за голову. В открытое настежь окно вливалась долгожданная, густая ночная прохлада, смешанная с приглушенным, монотонным стрекотанием ночных насекомых.

Впервые за очень долгое время внутри неё царил абсолютный, ровный штиль. Никакой магии, требующей контроля. Никаких звенящих барьеров, удерживающих чудовищ. Никакого параноидального выживания.

Просто сытая, глухая, спокойная человеческая ночь.

И тихая, светлая, как лунная дорожка, грусть от острого понимания того, что эта простая жизнь ей не принадлежит и принадлежать не может.

Что очень скоро, буквально на днях, ей придется собрать сумку и вернуться в холодную мясорубку Токио, где кровь льется рекой, а искалеченные дети играют в жестоких богов, пока не переломают себе и окружающим шеи.

Идиллию разрушил короткий, требовательный, мерзко жужжащий звук.

Серебристая раскладушка, небрежно брошенная на край стола еще днем, ожила, засветившись в темноте комнаты тусклым, болезненным экраном. Свет от дисплея резанул по отвыкшим глазам, как радиация от открытого реактора.

Авитааль лениво, с явным неудовольствием скосила глаза.

Внутренний радар, настроенный на неприятности, безошибочно подсказал, кто именно решил нарушить её заслуженный, тяжелым трудом добытый покой в начале двенадцатого ночи.

Она нехотя, преодолевая гравитацию, потянулась за телефоном, отщелкнула крышку большим пальцем и вчиталась в текст нового сообщения.

«ХЕЙ, ПАРАНОИК! Почитал тут твои бредни. Серьезно, Сато-кун? Ты там от переизбытка домашних харчей и мамочкиной заботы совсем поехал кукухой? "Люди мелочные", "ударят в спину", "возьмут измором"... Бла-бла-бла! Какая невыносимая тоска! Ты просто проецируешь на меня свои собственные комплексы слабого человека! Мы с Сугуру — СИЛЬНЕЙШИЕ. Нас невозможно взять измором, и никакие жалкие людишки без капли проклятой энергии ко мне даже на пушечный выстрел не подберутся. Моя Бесконечность абсолютно совершенна! Я вижу всё на километры вокруг! Так что перестань трястись над нами как осиновый лист, дед, и лучше сосредоточься на поиске моих идеальных моти! Если ты думаешь, что твои трусливые, паникерские советы спасут тебя от моей расправы за пустые руки — ты глубоко, катастрофически заблуждаешься! P.S. Я глубоко и лично оскорблен твоим неверием в мою божественность!»

Авитааль медленно, вдумчиво, пережевывая каждое слово, перечитала этот фонтан концентрированной пубертатной самоуверенности.

Светящийся экран отбрасывал на её бледное, заострившееся в темноте лицо холодные, мертвенно-синеватые блики.

В каждой строчке, в каждом идиотском, пестрящем восклицательными знаками слове сквозила та самая непробиваемая, слепая, железобетонная гордыня шестнадцатилетнего божества, которое еще ни разу в своей безупречной жизни не получало по зубам по-настоящему.

Божества, которому ни разу не ломали хребет о колено реальности.

«Моя Бесконечность абсолютна».

Знаменитые последние слова.

Классическая эпитафия на надгробной плите для идиотов.

Авитааль за свою долгую жизнь видела слишком многих «абсолютных», «избранных» и «неуязвимых».

Героев, королей, демонов.

Они все заканчивали абсолютно одинаково: с удивленным, почти детским выражением лица и зияющей дырой в груди, искренне, до последнего вздоха не понимая, как мироздание посмело с ними так жестоко обойтись.

А люди... люди всегда найдут способ.

Человек без капли магии, лишенный проклятой энергии, но вооруженный правильным, отравленным клинком и нужной дозой холодного, животного, беспринципного прагматизма — это самый страшный, самый непредсказуемый хищник.

Она знала таких.

Она помнила этот въедливый типаж: пустые, мертвые глаза наемника, запах сгоревшего пороха и заточенной стали, готовность сутками лежать в холодной грязи и ждать в тени неделями ради одного единственного, смертельного удара.

Убийцы не вызывают на дуэль. Они стреляют в спину, когда ты зеваешь.

Он ждет тебя, Сатору. Ждет, пока твои идеальные, прекрасные сапфировые глаза не закроются от банальной, человеческой усталости. Ждет, пока твой перегретый мозг не даст сбой.

Авитааль одним движением стянула с носа черные очки, отбросила их на мягкую подушку и с силой, до красных пятен потерла переносицу двумя пальцами. Она тяжело, бесконечно, экзистенциально устало выдохнула в тишину душной комнаты.

Дракон внутри неё презрительно, глухо и зло рыкнул, скребя когтями по внутренней стороне ребер.

Ей хотелось со всей дури швырнуть этот треклятый телефон в стену. Раздавить его серебристый корпус в мелкую пластиковую крошку каблуком. Впиться ладонью в собственные короткие волосы и зло оттянуть их у самых корней, чтобы физическая боль перекрыла это идиотское, назойливое чувство.

Почему ей вообще не всё равно?

Какое ей дело до того, что местный божок решил самовыпилиться путем естественного отбора?

Почему её так злит эта непроходимая, ослепительная, самоубийственная глупость?

Она сделала всё, что могла. Даже больше, чем могла себе позволить.

Она нарушила собственные негласные правила невмешательства, которые до сегодняшнего дня старалась строго, неукоснительно соблюдать, в какой бы захудалый, обреченный мирок её не бросала слепая судьба.

Она бросила ему спасательный круг, тщательно, слой за слоем замаскированный под ядовитый, привычный сарказм, потому что...

Потому что, к её собственному глубочайшему, неконтролируемому раздражению, этот невыносимый, наглый, вечно орущий белобрысый кот вызывал у неё некое подобие извращенной, тягучей симпатии.

Он был интересным. Непредсказуемым.

Он был живым в этом насквозь прогнившем, зацикленном на смерти мире.

Он делал эту чужую, пластиковую игру в «Сато Такаши» не такой пресной и безнадежной.

Он принес ей ту идиотскую, пахнущую карамелью и непомерным эго мазь под дверь, которую она так ни разу и не использовала, и вместо выполнения логичного обещания выбросить её при самом удобном случае в помойку, держала её на полке в качестве странного, сентиментального сувенира.

Она, черт возьми, хотела, чтобы он жил. И чтобы он продолжал её бесить.

Но горбатого, как известно, только могила исправит.

А Годжо Сатору, видимо, исправит только хорошая, качественная и предельно жестокая клиническая смерть.

С огромной лужей собственной артериальной крови на грязном асфальте и распоротым от горла до паха брюхом.

Нельзя спасти слепого мотылька, который агрессивно, с восторженными криками о собственном непомерном величии, летит взасос целоваться с работающим огнеметом.

Авитааль посмотрела на окончательно погасший экран телефона.

Комната погрузилась в мягкий, успокаивающий, равнодушный мрак.

Где-то там, далеко в Токио, невидимые песочные часы уже перевернулись. Песчинки стремительно падали вниз. Капкан из плоти и стали неумолимо захлопывался.

Она медленно, словно руки налились свинцом, потянулась за очками и снова, привычным жестом водрузила их на нос. Ей нужно было отгородиться от этого мира. И от своих собственных, внезапно проснувшихся человеческих слабостей, которые изначально предназначались лишь ограниченному количеству существ.

Снова.

— Если такова неизбежная, глупая судьба этого малолетнего кретина, — тихо, пугающе ровно произнесла Авитааль в пустоту комнаты, и её голос лязгнул холодным металлом. — Так тому и быть.

Я умываю руки.

EXTRA 2.0

Острота ножа важнее сложности рецепта. Хороший инструмент превращает рутину в медитацию.

Неизвестный автор

Кухня одного из общежитий Колледжа Ночного Ворона в данный момент больше всего напоминала локальный филиал крематория, чудом переживший внезапную хакерскую атаку на систему вентиляции.

Густой, удушливый сизый дым медленно и печально стелился по потолку, а запах жженого сахара, горелого шоколада и абсолютного кулинарного фиаско въелся, казалось, даже в молекулы старинных каменных стен.

Авитааль, смертоносное существо, уже разменявшее третью сотню лет, стояла над металлическим противнем с таким выражением лица, будто планировала прямо сейчас объявить этому куску железа священную войну на полное уничтожение.

На противне покоились пятнадцать идеально круглых, абсолютно симметричных и безнадежно, радикально черных угольков, которые еще три секунды назад имели все шансы стать песочным печеньем с шоколадной крошкой.

Партия номер восемьдесят.

Юбилейная.

— Пион, — обманчиво тихим, пугающе спокойным голосом произнесла Авитааль, сдувая со лба прядь белых волос, на которую уже успела осесть серая пепельная пыль. — Я хочу напомнить тебе один невероятно занимательный, фундаментальный факт. В этом пафосном, пропитанном магией и снобизмом Колледже Ночного Ворона есть духовки. Современные. С конвекцией, таймером и, мать его, встроенным термостатом. Если тебе так приспичило пожевать сладкого теста на ночь глядя, просто засунь противень туда и нажми кнопку!

Пион, беспечно сидевшая на краю широкого кухонного стола и болтавшая ногами, лишь заливисто, совершенно нераскаянно хихикнула. Её ничуть не смущала ни дымовая завеса, от которой сработала бы любая нормальная пожарная сигнализация, ни тот факт, что в полуметре от неё стоял взбешенный трехсотлетний дракон, чьё терпение стремительно истончалось до толщины графена.

— Хе-хе-хе, ну нет, в духовке — это слишком банально и скучно! — Пион беззаботно махнула рукой, чудом не смахнув на пол открытый пакет с мукой. — Я хочу эксклюзив! Я хочу печенье, испеченное исключительно на настоящем драконьем огне!

— Мой огонь предназначен для испепеления вражеских армий, плавления замковых ворот и превращения не в меру наглых магов в горстку теплого пепла! — Авитааль выразительно ткнула обугленным куском теста в сторону подруги. Кругляш с тихим, жалобным хрустом рассыпался в её пальцах, густо испачкав кожу сажей. — Я ходячее оружие массового поражения, Пион! Я не гребаный кухонный тостер!

— Ой, да брось, не прибедняйся! — Пион спрыгнула со стола, ничуть не впечатлившись её угрожающим, демоническим видом. — Ты же Лун! Магический, МАГИЧЕСКИЙ дракон, Авита! Ты чувствуешь магию на атомарном уровне, ты видишь, как сплетаются вероятности и текут энергии! Так что считай это не кулинарией, а продвинутой тренировкой тончайшего контроля. Научишься не сжигать печенье до состояния антиматерии — вообще находкой станешь! Представь, как это разовьет твою филигранную моторику потоков!

Авитааль закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг, который прямо сейчас отчаянно просил пощады от этой извращенной, но железобетонной логики.

— Моя филигранная моторика потоков прекрасно развита. Это твое тесто просто отказывается сотрудничать с базовыми законами термодинамики!

— Оно просто не выдерживает тысячи градусов по Цельсию на старте, Авита, — ласково, тоном заботливой воспитательницы поправила её Пион, пододвигая к ней новую партию сырых, еще не испорченных кружочков на пергаментной бумаге. — Давай, попытка номер восемьдесят один. И в этот раз представь, что ты не сжигаешь деревню дотла, а... ну не знаю, пытаешься согреть замерзшего котенка.

— Если я буду греть котенка с таким же успехом, у нас на ужин будет шаурма, — мрачно проворчала Авитааль, но всё же нехотя подняла руку, концентрируя на кончиках пальцев крошечную, едва заметную, дрожащую искру пламени. — Ладно. Но если и эта партия превратится в уголь, клянусь, я заставлю тебя съесть её вместе с противнем. Ради твоего же развития, разумеется.

Авитааль закрыла глаза и издала такой тяжелый, глубокий вздох, что остатки сизого дыма под потолком испуганно метнулись в сторону вытяжки.

— Согреть котенка, — сквозь стиснутые зубы процедила она, повторяя это как мантру для душевнобольных. — Не испепелить котенка. Не обратить котенка в плазму.

Просто.

Согреть.

Она вытянула бледную руку над новым противнем. Воздух над её раскрытой ладонью мгновенно пошел рябью, искажаясь от колоссального, неестественного перепада температур.

На кончиках её длинных пальцев заплясало пламя.

Это не был привычный, уютный желто-оранжевый огонек газовой конфорки или каминного полена. Это было ослепительное, режущее глаз сине-голубое марево.

Самое горячее пламя из возможных.

То самое, которым в эпоху забытых легенд плавили мифрил, обращали в стекло целые горные хребты и стирали с лица земли неугодные империи.

И сейчас это абсолютное оружие древности было направлено на пятнадцать несчастных комочков песочного теста.

Авитааль затаила дыхание.

С ювелирным, мучительным напряжением сапера, пытающегося обезвредить ядерную боеголовку маникюрными ножницами, она направила тончайшие, полупрозрачные голубые струйки пламени на противень.

Кухня на несколько секунд озарилась потусторонним сапфировым светом. Металл противня угрожающе скрипнул и жалобно звякнул, явно подумывая о том, чтобы перейти в жидкое агрегатное состояние и навсегда слиться со столешницей, но Авитааль вовремя сжала кулак, резко обрывая смертоносный поток.

В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего металла.

Затем до их носов донесся запах.

Не запах крематория.

Не аромат локального апокалипсиса.

А запах... жареного теста.

Да, он отчетливо отдавал горелой карамелью и легкой ноткой паленого пергамента, но это был уверенный шаг в сторону кулинарии.

Обе девушки одновременно склонились над столом.

Партия номер восемьдесят один не превратилась в антрацитовую пыль.

На этот раз пятнадцать кругляшей приобрели насыщенный, радикальный цвет мореного дуба.

Пион просияла, как сверхновая, и с победным видом ткнула указательным пальцем в ближайшее печенье.

Раздался глухой, каменный стук.

Печенье даже не шелохнулось. Оно намертво, на молекулярном уровне приварилось к металлу противня, образовав с ним единый, неделимый монолит.

— Ауч! — Пион отдернула руку, тряся ушибленным пальцем, но её энтузиазм это ничуть не умалило. — Авита, это невероятный успех! Грандиозный прорыв! Они больше не рассыпаются в прах! Мы успешно достигли стадии «тактического метательного снаряда»! Еще попыток пятьдесят, и их, возможно, можно будет грызть, не сломав зубы!

Авитааль меланхолично, с непроницаемым лицом потыкала каменный шедевр ногтем.

— Если мы продолжим в том же духе, — сухо констатировала драконица, разглядывая пугающе прочную композицию из горелого сахара и стали, — через пятьдесят попыток я запатентую новую, абсолютно неразрушимую композитную броню для обшивки фасадов этого колледжа. Неси зубило и молоток, кулинар. Будем отковыривать мой триумф.

Reditio

Жалость — это роскошь для тех, кто планирует умереть завтра.

Неизвестный автор

Воскресенье для Авитааль прошло в обманчиво-густом, тягучем сиропе абсолютной, стерильной нормальности. Последний день её увольнительной плавился под безжалостным августовским солнцем, медленно стекая по нагретым черепичным крышам пригородных домов и растворяясь в монотонном, убаюкивающем треске цикад.

Это был день прощальных ритуалов, доведенных до автоматизма, где каждый жест и каждое слово были частью грандиозного спектакля под названием «Идеальная семья», в котором дракон играл главную, изматывающую роль.

Если бы за это давали «Оскар», Авитааль уже произносила бы благодарственную речь, попутно смахивая скупую слезу умиления.

Мэйлин, чья материнская тревога сменилась суетливой, щемящей сердце заботой, с самого рассвета оккупировала кухню. Она методично, с усердием, достойным интенданта перед долгой, многолетней осадой, паковала пластиковые контейнеры с едой. Казалось, она готовила сына не к возвращению в Токио, а к экспедиции на Марс, где из съестных припасов будет только космическая пыль.

Воздух пропитался запахами соевого соуса, жареного кунжута и сладкого риса.

В объемную спортивную сумку Авитааль, помимо чистой и идеально выглаженной формы, отправились домашние онигири (абсолютно безопасные, заботливо слепленные руками, не знающими ядовитых специй и кулинарного садизма Годжо), тяжелые контейнеры с жареным лососем, хрустящие рисовые крекеры, несколько коробочек со сладостями "друзьям их милого мальчика" (по словам самой Мэйлин) и огромный термос с травяным чаем.

К моменту окончания сборов сумка начала весить столько, что ею можно было глушить проклятия второго ранга без применения проклятой энергии, опираясь на одну лишь ньютоновскую физику.

Запаска, осознавший неизбежность скорой депортации из этого рая обратно в суровые, спартанские реалии Токийского техникума, устроил пассивную забастовку.

Раздобревший тануки наотрез отказывался лезть в темную брезентовую переноску. Он распластался по прохладному линолеуму пушистой, невероятно тяжелой кляксой, нарушая все известные законы мироздания: казалось, его масса увеличилась втрое за счет чистой, концентрированной наглости. Он вцепился когтями в ворс ковра так, словно это был спасательный плот в открытом океане.

Авитааль пришлось применить весь свой подавляющий драконий авторитет, помноженный на шипящую угрозу посадить его на строгую диету из сухих водорослей и водопроводной воды до конца его пушистых дней, чтобы заставить зверя сдаться. Издав звук сдувающейся велосипедной шины, тануки всё-таки втек в сумку.

Кенджи Сато провожал их у калитки. Он молча, с суровой, глубокой отцовской гордостью похлопал её по плечу. В этом сдержанном, мужском жесте, в его теплом взгляде из-под очков было столько невысказанной надежды и облегчения от того, что его «сломанный» сын идет на поправку, что у Авитааль вновь фантомно, мучительно заныло под зеркально расположенным сердцем.

Тяжесть этой незаслуженной любви давила на плечи сильнее гравитации. Она уезжала, оставляя за спиной хрупкую, стеклянную иллюзию идеального мира, в который ей никогда не суждено было вписаться по-настоящему.

Но чем дальше пригородный экспресс увозил её от этого залитого солнцем оазиса спокойствия, тем стремительнее внутри разрасталась холодная, колючая пустота.

И дело было вовсе не в сентиментальной тоске по домашнему уюту или маминому карри.

Это было предчувствие.

Мерзкое, тягучее, сосущее чувство под ребрами, от которого на языке появлялся отчетливый привкус пепла задолго до того, как вспыхнет первый пожар. Это было похоже на то отвратительное ощущение, когда ты выходишь из дома и понимаешь, что забыл выключить утюг, только вместо сгоревшей рубашки на кону стояла судьба мира, а вместо утюга — чьи-то оторванные головы.

Авитааль знала это ощущение слишком хорошо. Оно было её вечным, нежеланным спутником сквозь века. Они с Пион на пару искренне, до зубовного скрежета ненавидели этот первобытный инстинкт, эту сверхъестественную чуйку, потому что она никогда не ошибалась.

Если пространство начинало вот так мерзко звенеть на периферии сознания, значит, где-то уже была допущена фатальная, необратимая ошибка, и мироздание готовилось выставить кровавый счет с огромными пени и последующим контрольным выстрелом в голову.

Вечером того же воскресенья, сидя в пустом вагоне поезда, она совершила обязательный контрольный звонок Яге Масамичи.

В трубке были слышны лишь короткие, сухие инструкции сенсея, чей голос звучал на фоне странных, жестких статических помех, словно он находился в зоне сильнейших магнитных бурь или вещал прямо из желудка какого-то несварения первого ранга.

Яга был предельно краток, его тон не допускал возражений: «Жду завтра. Без опозданий. Конец связи».

Никаких упоминаний о Годжо.

Никаких привычных жалоб на то, что второй курс опять превратил полигон в выставку современного искусства посредством взрывов.

Никаких нотаций.

И именно это пугало до нервной дрожи.

Если Яга не жалуется на Годжо, значит, либо наступил апокалипсис, либо Годжо наконец-то доигрался.

Только этот глухой, металлический лязг напряжения в интонациях наставника заставил волосы на затылке Авитааль встать дыбом.

Ночевать ей пришлось в съемной комнатушке недалеко от вокзала в Токио.

Комнатушка была размером со шкаф и пахла так, словно предыдущий жилец безуспешно пытался вывести здесь новый вид сырости.

И эта ночь превратилась в изощренную, липкую пытку.

Она мерила шагами тесное пространство от окна к двери, словно загнанный в клетку тигр.

Темные очки Сатору лежали на тумбочке, и она то и дело бросала на них тяжелые, мрачные взгляды, словно они были лично виноваты в надвигающейся катастрофе и задолжали ей денег. Древний инстинкт выживания, который у драконов заложен с рождения на уровне генетики, бил в набат, парализуя нервную систему фантомным запахом страха и чужой агонии.

Авитааль до боли в костяшках сжимала кулаки, останавливаясь посреди комнаты.

Впервые за годы своей жестокой, прагматичной жизни она до одури, до судорог хотела оказаться неправой.

Она хотела, чтобы её паранойя, щедро сдобренная кровавым опытом, оказалась просто побочным эффектом переедания маминых пельменей. Она всем своим существом, каждой клеткой фальшивого человеческого тела желала, чтобы Сатору Годжо оказался прав в своей непробиваемой, инфантильной самоуверенности.

Пусть его издевательское текстовое сообщение окажется чистой истиной, а не эпитафией на его же собственной могиле.

Пусть его хваленая Бесконечность действительно будет абсолютным, непреодолимым щитом, а Шесть Глаз — всевидящим оком, от которого не скроется ни один маньяк с ножом.

Она мысленно молила глухих богов этого мира — тех самых, которых обычно предпочитала игнорировать или недвусмысленно бить по лицу — о том, чтобы железные, безжалостные правила жизни, перемалывающие империи и ломающие позвоночники героям, в виде исключения дали сбой и не распространялись на этого невыносимого, крикливого подростка с его нелепым комплексом бога.

Пусть его божественность окажется сильнее законов грязной человеческой подлости.

«Только не умри от собственной феноменальной глупости, белобрысый придурок, — мысленно шептала она в темноту, смотря на безжизненный вид за окном. — Просто будь тем абсолютом, которым ты себя считаешь. Выживи, чтобы я могла самолично придушить тебя за эти потраченные нервы и сорванный сон. Докажи, что я параноичка».

Она даже в самых мрачных кошмарах не догадывалась, что в эти самые часы, пока она вела внутреннюю борьбу с собственной интуицией, Токио трещал по швам.

Её ядовито-саркастичное, но пугающе точное предупреждение, отправленное в четверг, в этот самый момент разбивалось вдребезги о жестокую, кровавую, безжалостную истину.

И никакие лимитированные блинчики с клубникой уже не могли этого исправить.

***

Понедельник встретил её привычной, удушающей токийской духотой.

Электричка мерно стучала колесами, возвращая её в каменные джунгли, плавящиеся под утренним солнцем. Авитааль пыталась мысленно прокручивать в голове прагматичный план на день: незаметно зайти в общежитие, выкинуть недовольного Запаску, который всю дорогу пытался прогрызть в брезенте дыру к свободе или хотя бы к вагону-ресторану, в комнату.

Сменить гражданскую одежду на форму, а затем спуститься в спасительную прохладу морга к Сёко.

Она даже заботливо, словно цепляясь за последнюю соломинку нормальности, заготовила пару колких, едких фраз для Сатору. Отчаянно ожидая встретить его на лестнице — как обычно, фонтанирующим раздражающей энергией и требующим обещанных эксклюзивных сувениров.

У неё даже была заготовлена отличная шутка про то, что его эго теперь официально признано независимым государством.

Обидно. Такой хороший комедийный материал пропадал зря.

Потому что всё изменилось ровно в тот момент, когда её нога переступила невидимую границу барьера Тенгена у главных ворот Техникума.

Драконьи рецепторы, с которых мгновенно слетели последние жалкие ошметки надежды на спокойный понедельник, ударили по оголенным нервам сигналом абсолютной, звенящей, парализующей катастрофы.

Воздух на территории Магического техникума был... мертвым.

Здесь больше не пахло нагретой смолой древних криптомерий, старым деревом пагод и тем легким, бодрящим озоном фоновой проклятой энергии, к которому она так привыкла за месяц. Воздух был густым, невероятно тяжелым, пропитанным едким, тошнотворным медным зловонием пролитой артериальной крови, удушливой гарью и мерзким, сухим запахом растертого в мелкую крошку древнего камня и бетона.

Это был запах бойни.

Места, где хищник не оставил жертвам ни единого шанса, да еще и, судя по всему, потоптался на их самооценке грязными сапогами.

Авитааль резко, словно напоровшись на невидимую стену, остановилась на мощеной дорожке. Набитая едой спортивная сумка тяжело ударила по бедру. Запаска внутри тревожно, сдавленно заскулил, забившись в самый дальний угол переноски, инстинктивно чувствуя разлитую в пространстве ауру первобытного, надвигающегося ужаса и категорически отказываясь выходить наружу даже за кусок премиальной говядины.

Территория Техникума, обычно умиротворенная, строгая и дышащая вековой историей, представляла собой сюрреалистичную, гротескную картину разрушения, словно сюда заглянул ландшафтный дизайнер с биполярным расстройством и страстью к тяжелой артиллерии. Вековые деревья, пережившие сотни бурь, были безжалостно вырваны с корнем или перерублены пополам с идеальной, пугающей точностью, словно по ним прошлась гигантская невидимая коса. Тяжелые каменные плиты дорожек вздыбились под неестественными углами, образуя глубокие, всё еще дымящиеся кратеры, края которых были оплавлены чудовищной, концентрированной силой. Стены некоторых жилых и учебных пагод зияли огромными, рваными провалами, обнажая искореженные внутренние деревянные балки, похожие на переломанные, торчащие наружу ребра огромного, убитого зверя.

Но страшнее физических разрушений была абсолютная, вакуумная тишина.

Она давила на плечи невидимой бетонной плитой, заставляя барабанные перепонки ныть.

Не было слышно ни громогласных, возмущенных криков Яги Масамичи, ни звонкого, заразительного смеха Хайбары, ни монотонных, успокаивающих нравоучений Нанами.

И самое главное, самое страшное откровение, от которого предчувствие сменилось ледяной констатацией факта — отсутствовал тот самый, подавляющий всё вокруг, вибрирующий, бесконечный фон мощи Шести Глаз. Океан проклятой энергии Сатору Годжо, который обычно ощущался даже за километр и раздражал, как жужжащий над ухом комар-мутант, просто исчез. Испарился. Высох, оставив после себя лишь выжженную пустошь.

Авитааль медленно, неверяще сделала неуверенный шаг вперед, хрустя битым стеклом и каменным крошевом под подошвами ботинок. Её взгляд, надежно скрытый за темными линзами украденных очков, методично и холодно скользил по руинам, собирая детали в единую, леденящую кровь картину.

Там, где еще в понедельник был аккуратный, ухоженный внутренний двор, теперь зияла глубокая, уродливая борозда, пропаханная чьим-то телом с такой невероятной кинетической силой, что земля свернулась черными, спекшимися от трения пластами. На сером, расколотом камне виднелись широкие, уже подсохшие под утренним солнцем бурые мазки — обильные брызги крови, разлетевшиеся веером от множественных колотых и глубоких рубленых ран.

И в этом хаосе чудовищных разрушений не было ни единой капли остаточной проклятой энергии нападавшего. Ни малейшего следа, ни крошечного осадка, за который мог бы зацепиться драконий нюх.

Тот, кто сотворил этот кровавый кошмар, прорвав барьеры великого Тенгена, был абсолютным призраком. Пустотой, черной дырой в самой ткани мироздания. Человеком без единого грамма магии, обладающим лишь первобытной, чудовищной, доведенной до абсолюта физической мощью и инстинктом идеального убийцы.

Слова её собственного текстового сообщения, с раздражением и сарказмом отправленного Сатору в четверг днем, глухим, издевательским эхом ударили в виски: «Они подождут, пока ты вымотаешься до состояния овоща... И вот тогда они ударят в спину. Твои божественные Шесть Глаз абсолютно никак не спасут от того, в ком нет ни единого грамма проклятой энергии...»

Она предупреждала его. Она, ломая собственную природу невмешательства, пыталась вбить в эту гениальную, невыносимо упрямую и ослепленную собственной исключительностью белобрысую голову понимание банальной, грязной человеческой подлости. Она до судорог надеялась, что подросток окажется богом, которому не писаны законы физики и предательства.

Но боги никогда не слушают смертных. Боги свято, непоколебимо верят в свою неуязвимость до тех самых пор, пока их не сбросят с небес, размозжив им лица о кровавую грязь реальности.

Авитааль медленно подошла к краю одного из самых глубоких кратеров, где бетон крошился в мелкую пыль. На самом краю обугленного обломка, чудом уцелевший в мясорубке битвы, лежал маленький, растоптанный в грязь предмет.

Она опустилась на одно колено и кончиками длинных, бледных пальцев коснулась его.

Это был кусок порванного, насквозь пропитанного засохшей кровью темно-синего школьного банта. Того самого, что носят ученицы обычных средних классов.

Сосуд Звездной Плазмы.

Та самая безымянная «визгливая школьница», которую два Сильнейших мага должны были защищать ценой своих жизней.

Девочка, чья смерть теперь стала катализатором конца их юности.

Пальцы Авитааль медленно, с хрустом сжались в кулак, сминая окровавленную ткань.

Это были руины не просто учебных корпусов и древних храмов. Это были руины абсолютной, слепой веры в собственную непогрешимость. Руины беспечной юности, в одночасье разбившейся о безжалостный стальной клинок профессионального наемника.

Она выпрямилась, глядя на истерзанный пейзаж сквозь темные стекла, принадлежавшие тому, кто потерпел здесь самое страшное поражение в своей жизни.

Она поняла с кристальной, пугающей ясностью: того белого, невыносимого, сияющего и раздражающего кота, которого она оставила здесь в понедельник, больше нет и никогда не будет.

Тот Сатору Годжо, который мог искренне, по-детски возмущаться испорченной куртке, носить уродливые розовые очки, дурачиться в игровых автоматах Синдзюку и азартно драться в луже из-за брошенного кома грязи, умер на этих окровавленных камнях, захлебнувшись собственным колоссальным высокомерием. Если он и выжил физически, то вернулся с того света совершенно иным существом. Возможно, теперь он даже научится стучать в двери, хотя верилось в это с трудом.

А вместе с ним, где-то в этой же безжалостной мясорубке, надломился и Гето Сугуру, чей правильный, выверенный, черно-белый мир справедливости и долга сильных перед слабыми был сегодня цинично и бесповоротно растоптан грязными ботинками человека, даже не владеющего магией.

Эпоха Сильнейших только что прошла свое кровавое крещение.

Авитааль разжала пальцы. Окровавленный, грязный лоскут синего шелка, бывший когда-то школьным бантом, беззвучно спланировал обратно в пыль, туда, где ему теперь и было место — среди обломков чужих амбиций.

Авитааль медленно прикрыла глаза, пряча за темными линзами украденных очков тяжелый вздох, который эхом отозвался где-то в самом эпицентре её зеркально расположенного сердца.

Природе абсолютно неведомы жалость и снисхождение.

Эволюция слепа к истерикам, глуха к оправданиям и равнодушна к моральным терзаниям.

Авитааль открыла глаза.

Знойный августовский воздух казался теперь еще более плотным, пропитанным остаточной, пульсирующей радиацией чудовищного магического выброса.

Годжо Сатору, этот избалованный, гениальный мальчишка с раздутым комплексом бога, наконец-то угодил в капкан, который не смогла распознать его хваленая Бесконечность.

И чтобы вырваться, чтобы не захлебнуться собственной кровью с перерезанным горлом, ему пришлось отгрызть свою метафорическую лапу — свою человечность и свои подростковые рамки.

Он должен был отказаться от всего, чтобы шагнуть за грань. Шагнуть в ту самую сингулярность, о которой она размышляла ночами, и стать тем самым абсолютным божеством, в которого он лишь беспечно играл до этого дня.

С этой леденящей, кристально ясной мыслью Авитааль сделала первый шаг сквозь истерзанный ландшафт.

Гравий, смешанный с бетонной крошкой и щепками, хрустел под подошвами её кроссовок с тем сухим, безжалостным звуком, с каким обычно ломаются чужие надежды.

Спортивная сумка на плече оттягивала ремень. Запаска внутри замер, превратившись в абсолютно недвижимый, безмолвный комок меха.

Инстинкт дикого зверя безошибочно подсказывал тануки: в месте, где воздух настолько пропитан фантомным запахом недавней бойни, любое лишнее движение или звук могут стать фатальными.

Либо это, либо он просто решил, что если притвориться дохлым, его не заставят участвовать в уборке территории.

Авитааль не пошла к общежитию.

Интуиция — та самая безотказная система раннего предупреждения — подсказывала, что там сейчас ловить нечего. Если в этом разгромленном, перевернутом вверх дном муравейнике и осталась точка стабильности, то она находилась только в одном месте.

Там, где смерть была не внезапной катастрофой, а ежедневной, привычной рутиной.

***

Путь до медицинского блока занял вдвое больше времени из-за завалов, но, к удивлению Авитааль, само приземистое здание лазарета и морга пострадало минимально. Лишь пара выбитых окон на первом этаже зияли черными дырами, да трещина змеилась по кирпичной кладке фасада.

Нападавший — кем бы он ни был — явно действовал с пугающей, прагматичной точностью хирурга, вырезая только те «опухоли», которые стояли у него на пути, и не тратя время на бессмысленное разрушение инфраструктуры.

Очевидно, ему не платили за снос зданий по тарифу демонтажных работ.

Авитааль толкнула тяжелую, обитую металлом дверь прозекторской.

Привычный, успокаивающе-резкий запах формалина ударил в ноздри, но сегодня к нему примешивался густой, почти тошнотворный металлический дух свежей, обильно пролитой человеческой крови. Не черной, гнилостной крови проклятий, с которой они обычно работали, а той самой, ярко-алой, несущей в себе кислород и прерванные жизни.

В помещении горели все бестеневые лампы, заливая белый кафель беспощадным, слепящим светом.

Иэйри Сёко стояла у центрального стального стола, опершись на него обеими руками в окровавленных по локоть латексных перчатках. Её обычно безупречно белый халат напоминал фартук мясника после тяжелой, не задавшейся с самого утра смены.

Под глазами второкурсницы залегли тени такой пугающей глубины и черноты, что казалось, будто её лицо наполовину превратилось в голый череп. Незажженная сигарета, зажатая в зубах, была переломлена пополам, а на полу вокруг неё валялись десятки скомканных, пропитанных красным марлевых тампонов.

Сёко медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление или толщу воды, повернула голову на звук открывшейся двери. В её пустом, выгоревшем взгляде на долю секунды мелькнуло что-то похожее на животный инстинкт защиты, но, распознав в вошедшем знакомый, нескладный силуэт в темных очках, она судорожно, со свистом выдохнула.

— Ты опоздал на конец света, Сато, — её голос звучал так, словно она долго кричала, сорвала связки и теперь говорила через битое стекло. — Или, наоборот, приехал слишком рано к раздаче посмертных эпилогов.

Авитааль бесшумно закрыла за собой дверь, аккуратно опустила сумку с притихшим Запаской в чистый угол и, не говоря ни слова, подошла к ряду металлических шкафчиков.

— Я всегда отличался феноменальной, почти сверхъестественной непунктуальностью в вопросах апокалипсиса, доктор Иэйри, — ровно, без единой эмоциональной окраски ответила Авитааль. Она вытащила чистый медицинский халат, методично, пуговица за пуговицей, застегнула его поверх своей домашней футболки, надев маску и натянув тугие перчатки. — Судя по декорациям снаружи и общей нехватке живой силы на квадратный метр, моя увольнительная аннулирована задним числом. У вас тут, я погляжу, вечеринка в стиле «кровь, кишки, хардкор», а я без пригласительного.

Она подошла ближе к столу, но не стала заглядывать туда, над чем так отчаянно работала Сёко. Вместо этого она методично, с холодной эффективностью автоматона начала собирать разбросанные по полу окровавленные тампоны в желтый контейнер для биологических отходов.

— Что мы имеем в сухом остатке, Сёко? Диагноз, прогноз, количество мешков для трупов? Не трать энергию на эмоции, дай мне голые факты. Желательно, без лирических отступлений, а то я не захватил с собой попкорн.

Сёко издала короткий, истеричный смешок, который тут же перешел в тяжелый, сухой кашель. Она выплюнула переломанную сигарету прямо на кафельный пол и, наконец, отстранилась от стола, тяжело оседая на высокий металлический табурет.

— Факты... — Иэйри закрыла лицо дрожащими, перемазанными в чужой крови ладонями, с силой втирая её в бледную кожу лба. — Факты, Сато, таковы, что нас поимели. Жестко, цинично и без смазки. Какой-то ублюдок из клана Зенин, лишенный проклятой энергии, но обладающий физиологией ебаного терминатора, прошел сквозь барьер Тенгена, как нож сквозь подтаявшее масло.

Она подняла на Авитааль мутный, лихорадочно блестящий взгляд.

— Сосуд Звездной Плазмы мертв. Девочка... Аманай Рико. Ей выстрелили прямо в голову. Я ничего не смогла сделать. Моя Позитивная Энергия может регенерировать ткани, может срастить сосуды, но она не может вдохнуть душу обратно в остывший кусок мяса с пробитым мозгом. Она лежит в соседней морозильной камере.

Авитааль не дрогнула. Драконья суть восприняла информацию с ледяным, математическим прагматизмом.

Сосуд мертв.

Миссия провалена.

Законы игры изменились.

Тенгену придется обойтись без обновления антивирусных баз в этом столетии.

— Что с остальными? — голос Авитааль оставался ровным, пока она брала чистую тряпку и флакон с дезинфектором, начиная методично, с нажимом оттирать стальной край соседнего прозекторского стола от кровавых подтеков. Это монотонное, механическое действие помогало структурировать реальность.

— Гето... — Сёко судорожно сглотнула, её кадык дернулся. — Сугуру жив. Физически. Этот ублюдок разрезал его почти пополам, как свиную тушу на бойне. Я заштопала его. Залила Позитивной Энергией так, что у меня самой чуть каналы не перегорели. Органы целы. Но он сломан, Сато. Он сидит в коридоре и смотрит в стену с таким видом, будто у него ипотека под триста процентов годовых, а зарплату выдают фантиками.

— А Сатору?

Вопрос повис в стерильном воздухе морга, тяжелый, как свинцовый отвес.

Иэйри запрокинула голову, глядя на ослепительно-белую лампу под потолком, и на её лице отразилась странная, пугающая смесь благоговения, глубочайшего облегчения и первобытного, почти мистического ужаса.

— Сатору... Сатору тоже был мертв. Этот наемник проткнул ему горло, разрубил грудную клетку и воткнул клинок прямо в лоб. Он был трупом, Сато. Остывающим трупом.

Сёко резко подалась вперед, её окровавленные пальцы вцепились в края белого халата Авитааль.

— Но он встал, Сато. Он, мать его, встал из мертвых. На грани жизни и смерти, в ту самую миллисекунду, когда его мозг уже отключался, он... он понял. Он понял то, чего я не могла объяснить ему месяцами. Он ухватил суть Обратной Проклятой Техники. Он умножил минус на минус и залил свой пробитый мозг и разорванное горло светом.

«Минус на минус дает плюс, а идиот, помноженный на смертельное ранение, внезапно дает божество. Математика этого мира окончательно пробила дно», — меланхолично подумала Авитааль, пока её пальцы, сжимавшие тряпку с дезинфектором, на долю секунды дрогнули. Стальная поверхность стола под ними едва заметно прогнулась.

Дракон внутри неё не просто поднял голову. Он застыл в абсолютно чистом, концентрированном оцепенении, осознавая масштаб произошедшего.

Сатору Годжо, этот невыносимый, беспечный мальчишка, который еще в пятницу ныл из-за испорченной куртки и требовал блинчиков, действительно шагнул в ту самую сингулярность, о которой она размышляла долгими ночами.

Он не просто выжил. Он эволюционировал.

Он нашел ключ к бессмертию, к бесконечной регенерации, прямо в пасти у смерти. Теперь его эго получило официальный божественный мандат на существование.

Тот барьер, тот потолок его могущества, который ограничивал его уязвимым человеческим телом, был только что пробит.

— Где он сейчас? — спросила Авитааль, и в её голосе, сквозь искусственное равнодушие, прорвалась ледяная нотка, признающего появление на территории нового сверххищника.

— Ушел, — Сёко бессильно разжала пальцы, отпуская халат. — Ушел убивать того наемника. А потом принес тело девочки. Я не знаю, где он сейчас. Может, бродит по развалинам. Может, спит. А может, пытается понять, как теперь жить с ощущением, что он буквально... бог. И что теперь ему не нужно спать, чтобы держать Бесконечность. Представляешь, сколько глупостей он теперь сможет натворить круглосуточно?

Иэйри устало потерла виски, оставляя на бледной коже кровавые разводы, которые делали её похожей на жреца какого-то древнего культа.

— Знаешь, что самое страшное, Сато? — тихо, почти неразборчиво пробормотала она. — Когда я зашивала Сугуру... когда я смотрела на вернувшегося Сатору... Я поняла, что мы больше не команда. Мы больше не три дурака-второкурсника, которые могут вместе смеяться над Ягой и жрать лапшу на крыше. Сатору улетел куда-то в стратосферу, куда нам с Сугуру дороги нет. А Сугуру... Сугуру падает в бездну, и я не знаю, как его поймать.

Авитааль молча, с пугающей методичностью закончила вытирать стол. Она аккуратно выбросила тряпку в мусорное ведро, сняла грязные перчатки и натянула новую, хрустящую пару из картонной коробки.

Мир вокруг них изменился.

Правила игры переписаны кровью Аманай Рико.

Годжо Сатору стал абсолютом, Гето Сугуру — бомбой замедленного действия с поврежденным детонатором.

А она, Авитааль, существо в сломанном теле, оказалась в самом эпицентре этого тектонического сдвига. И чтобы не быть раздавленной этими плитами, ей нужно было стать тем самым клином, который не позволит им сойтись окончательно.

Ей нужна была её сила.

Теперь — больше, чем когда-либо.

Сатору постиг Обратную Технику интуитивно, на грани смерти.

Значит, её теоретические расчеты были верны.

Это возможно.

И она обязана это повторить.

Немедленно.

Ведь счёт идет уже не на годы и даже не на месяцы.

И желательно без пробития собственного черепа ножом — такой экстрим она оставит местным энтузиастам.

Но сначала нужно было разобраться с последствиями локальной катастрофы в отдельно взятой прозекторской.

— Сёко, — голос Авитааль разрезал гнетущую тишину морга, хлестко и отрезвляюще, как пощечина. — Снимай этот испачканный халат. Иди в душевую, смой с себя чужую кровь и выпей ту бурду из автомата у главного корпуса.

Иэйри подняла на неё тяжелый, непонимающий взгляд.

— У меня... у меня еще два тела из охраны барьера... их нужно подготовить к передаче родственникам...

— Я сделаю это, — Авитааль шагнула к ней, её фигура в белом халате, с черными линзами на лице, излучала привычную всем стабильность. — Я зашью их, обмою и оформлю бумаги. У меня идеальная мелкая моторика, помнишь? А ты сейчас находишься в состоянии клинического шока. Твои руки дрожат. Если ты порежешься скальпелем с остатками токсинов, мне придется лечить еще и тебя, а моя специализация — это барьеры и плохие шутки, а не воскрешение мертвых идиотов. Нам и одного такого на Техникум за глаза хватит.

Сёко открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть остатки адреналинового спазма в едком, привычном сарказме, но посмотрела на свои мелко трясущиеся, покрытые подсыхающей бурой коркой руки. Взгляд Авитааль, устремленный на неё сквозь темные линзы чужих очков, не терпел ни единого возражения. В нем совершенно отсутствовало то липкое, человеческое сочувствие, от которого прямо сейчас хотелось бы сжаться в комок, расплакаться и сломаться окончательно; в нем была лишь холодная, жесткая, спасительная опора.

Авитааль сделала полшага вперед, нарушая невидимую границу личного пространства, которую обе они так тщательно оберегали в часы совместной работы. Она медленно подняла правую руку. Белоснежная, хрустящая перчатка мягко, но с ощутимой, парализующей тяжестью опустилась на макушку Сёко.

Это было неуклюжее, почти забытое движение для той, кто привыкла смотреть на всех сверху вниз, а не гладить по волосам.

Ладонь легла поверх растрепанных каштановых прядей, пахнущих гарью и табаком. Тяжелая. Заземляющая. Как могильная плита, но при этом дарующая абсолютный покой.

Пальцы Авитааль едва заметно сжались, массируя затылок второкурсницы.

— Ты дышишь, Иэйри, — голос Авитааль понизился до глубокого, вибрирующего шепота, который странным образом отдался прямо в грудной клетке Сёко. — Твое сердце бьется. Твои руки целы. Ты сделала всё, что диктовал твой долг, и даже больше. А теперь — выдохни. Мертвые подождут. Им уже некуда спешить. А ты жива.

Под тяжестью этой чужеродной, нечеловеческой, но такой необходимой сейчас ладони плечи Сёко вдруг конвульсивно дрогнули. Невидимый стальной корсет, который держал её хрупкую психику от полного распада последние несколько часов, треснул. Она не заплакала в голос, нет — Сёко Иэйри была слишком гордой для этого. Но она судорожно, со всхлипом втянула в себя воздух, закрыла глаза, и по её бледным, испачканным чужуй кровью щекам беззвучно покатились две быстрые, прозрачные капли, прочертив светлые дорожки в грязи.

Она простояла так несколько секунд, опираясь лбом о грудь Авитааль, просто позволяя себе впитать эту чудовищную, гранитную стабильность «Сато Такаши».

Затем Сёко резко отстранилась. Она с остервенением провела тыльной стороной предплечья по лицу, стирая слезы, и резкими, рваными движениями начала стягивать с себя окровавленные латексные перчатки, брезгливо швыряя их в утилизатор.

— Кофе, — хрипло, надтреснуто каркнула она, стягивая через голову заляпанный багровым халат и отбрасывая его в угол, словно сбрасывая змеиную кожу. — Если я сейчас не волью в себя литр черной жижи, я засну прямо в душевой и захлебнусь.

— Добавь туда коньяка из заначки Кото-сана в шкафчике, Иэйри. В идеале — просто выпей коньяк, а на кофе посмотри издалека, — невозмутимо посоветовала Авитааль, убирая руку и возвращаясь к своему прерванному занятию по дезинфекции стального стола. — Я всё равно никому не скажу.

Сёко слабо, криво усмехнулась одними бледными губами. Она бросила последний, пустой взгляд на закрытые двери морозильных камер, где лежали те, кому она не смогла помочь, развернулась и, пошатываясь от навалившегося истощения, вышла из прозекторской.

Тихий щелчок замка отрезал её от царства мертвых.

Авитааль осталась одна.

Только гул мощной системы вентиляции и ледяной свет люминесцентных ламп.

Она медленно подошла к двери и повернула внутреннюю задвижку, намертво блокируя вход.

Никаких внезапных визитов Яги. Никаких проверок от вспомогательного персонала.

Ближайшие несколько часов эта комната принадлежала только ей.

Сбросив с себя налет человеческой эмпатии, дракон внутри неё поднял свою морду.

Авитааль стянула с носа черные очки Годжо, аккуратно положив их на чистый металлический лоток.

Яркий свет ударил по расширенным зрачкам, но она даже не моргнула. Её взгляд, лишенный теперь всякой фильтрации, приобрел тот самый вертикальный, хищный, изумрудный отблеск.

Она подошла к каталке, на которой лежал один из погибших охранников барьера. Мужчина средних лет, разорванная грудная клетка, остановившийся взгляд. Обычное человеческое мясо, лишенное искры жизни.

— Что ж, господа, — мелодично, с садистским предвкушением произнесла она, надевая новые стерильные перчатки. Звук натягиваемой резины громко щелкнул в тишине морга. — Не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. Жалобы на сервис принимаются в письменном виде, но рассматривать их, увы, некому. А теперь давайте посмотрим, из чего вы сделаны... Ваш дозор окончен.

Ставки в этой жизни взлетели до небес.

***

Холодный свет бестеневых ламп хирургического стола безжалостно выхватывал каждую деталь растерзанного тела.

Авитааль стояла над мертвым охранником барьера, методично, с ледяным профессионализмом зашивая распоротую грудную клетку.

Игла с толстой хирургической нитью с тихим, влажным хрустом протыкала мертвую плоть.

Раз, два, затянуть узел.

Раз, два.

Тишина морга, прерываемая лишь гудением вентиляции, давила на уши, но для неё это была идеальная акустика для размышлений.

Закончив с одним из почивших, Авитааль отложила иглодержатель в металлический лоток.

Её взгляд (зрачки сузились под действием света, а Авитааль решила не контролировать этот процесс перед мертвецами — они всё равно не расскажут её маленький секрет) — скользнул ниже, к солнечному сплетению мертвеца.

Даже после смерти, даже когда искра жизни покинула это слабое человеческое тело, внутри него, в остывающих каналах, продолжала вяло пульсировать остаточная проклятая энергия.

Это был грязный, тяжелый осадок страха и предсмертной агонии.

Для обычного человека — невидимый фон. Для Сёко — просто мусор.

А для дракона, привыкшего поглощать ману прямо из окружающей среды, это был недоеденный обед.

Авитааль медленно стянула окровавленную латексную перчатку с правой руки. Бледные, тонкие пальцы зависли в нескольких сантиметрах над мертвым животом. Она прикрыла глаза, концентрируясь на ощущениях. Энергия мертвеца ощущалась на коже как слабое, липкое покалывание — словно подсохшая грязь.

В её голове, с математической точностью, снова и снова прокручивалась формула Обратной Проклятой Техники, подсмотренная у Иэйри.

Минус на минус дает плюс.

Столкнуть два потока негативной энергии.

Заставить их аннигилировать друг друга, чтобы в точке взрыва родилась чистая, созидательная Позитивная Энергия.

Она пыталась делать это ночами, используя собственную энергию. И каждый раз её внутренние каналы, не приспособленные, отзывались агонией, грозя разорваться от перегрузки.

Именно в эту секунду, стоя над трупом, Авитааль посетила мысль.

Гениальная, прагматичная и абсолютно чудовищная в своей паразитической извращенности мысль.

А кто, собственно, сказал, что оба минуса в этом уравнении должны принадлежать ей?

Драконья суть внутри довольно, утробно заурчала, расправляя метафорические крылья.

Зачем насиловать собственные каналы, пытаясь выдавить из них двойную дозу токсичного негатива, если перед ней лежит абсолютно бесхозный, готовый к употреблению источник?

Что, если она просто... поглотит это чужое, остывающее ядро?

Втянет этот внешний «минус» в себя, как хищник втягивает кровь жертвы, и столкнет его со своим собственным внутренним «минусом»?

Это создало бы идеальную, извращенную замкнутую цепь.

Она могла бы использовать чужую предсмертную энергию как катализатор, как дрова для своего реактора, завернув её в поток собственной воли. Взрыв произойдет, Позитивная Энергия родится, а её собственные каналы примут на себя лишь половину нагрузки!

Это был идеальный план. Паразитический симбиоз.

Губы Авитааль растянулись в предвкушающем, жутковатом оскале, обнажив заостренные клыки.

Она физически ощутила, как пересохло в горле от жажды поглощения.

Пальцы напряглись, готовые погрузиться прямо в остывающую плоть, пробить её насквозь и вырвать этот сгусток энергии, выпить его до дна... И тут её рука замерла.

За миллиметр до кожи мертвеца.

Оскал на губах медленно, как-то по-дурацки сполз, сменившись выражением глубокого, экзистенциального разочарования.

Драконий инстинкт самосохранения, тот самый, что позволил ей пережить столетия, с размаху ударил её по рукам невидимой кувалдой логики.

Годжо Сатору.

Авитааль с глухим стоном закрыла лицо чистой левой рукой в перчатке.

Годжо Сатору, мать его, только что воскрес из мертвых.

Он не просто выжил — он пробил потолок своего развития. Он постиг суть энергии. Если раньше его Шесть Глаз были просто пугающе точным радаром, то теперь, после инициации Обратной Техникой, он видел саму структуру мироздания.

Он видел проклятую энергию на атомарном уровне.

На уровне примерно квантов и кварков.

Если она прямо сейчас сожрет энергию этого мертвого охранника, она не просто создаст Позитивную Энергию. Она неизбежно ассимилирует часть чужой сигнатуры. Её собственная аура — та самая, которую она так тщательно маскировала под вялый, забитый фон «Сато Такаши» — изменится.

В ней появится грязный, чужеродный «привкус» мертвого человека.

Пусть и временно, но всё же.

И когда — не если, а именно когда — это новоявленное, поехавшее кукушкой белобрысое божество посмотрит на неё своими всевидящими глазками, он мгновенно заметит разницу.

Он не просто увидит, что Сато научился ОПТ. Он увидит, что Сато Такаши буквально состоит из чужой проклятой энергии. Он считает этот энергетический каннибализм в ту же наносекунду. И тогда вопросы Яги или Утахимэ покажутся ей детским лепетом.

Сатору разберет её на атомы чисто из исследовательского, садистского интереса, чтобы понять, как человек без техники поглощения смог сожрать ядро другого мага.

— Ненавижу, — с чувством, с расстановкой, вкладывая в это слово всю многовековую боль, прошипела Авитааль в тишину прозекторской. — Ненавижу этого малолетнего, всевидящего, белобрысого ублюдка. Никакой личной жизни. Никакого разнообразия.

Она с отвращением отдернула голую руку от трупа, словно он вдруг стал прокаженным.

Мечта о легком пути к Эфиру с громким треском разбилась о неоновые голубые глаза Сильнейшего.

Придется делать всё по старинке.

Рвать собственные каналы.

Терпеть агонию.

Сталкивать свой собственный яд со своим же ядом, в надежде, что искра зажжется раньше, чем у неё пойдет кровь горлом.

Авитааль раздраженно натянула чистую перчатку обратно на руку, схватила мокрую тряпку с дезинфектором и начала с остервенением оттирать стальной стол рядом с телом.

— И почему мироздание всегда подсовывает мне в соседи всезнающих идиотов? — буркнула она, с силой оттирая пятно. — Сначала Пион со своими зельями, теперь этот Бог из машины. Хоть бы один нормальный, слепой, среднестатистический смертный... Нет же, обязательно нужно родиться с радаром в голове!

***

Смерть, как известно драконам, — это не конец.

Это лишь переход в иное агрегатное состояние, естественный, неотвратимый и по-своему прекрасный этап круговорота энергии во вселенной.

Великий баланс, где гниющая плоть питает новую жизнь, а рассеянная мана возвращается в общий эфирный котел мироздания.

А вот заполнение бланков строгой отчетности по факту этой самой смерти — это изощренное, противоестественное преступление против самого понятия вечности и здравого смысла.

Авитааль затянула последний, идеально ровный хирургический узел на грудине второго погибшего охранника.

Мелкая моторика, отточенная многочисленными тренировками и перерезания глоток, работала безупречно: шов получился настолько аккуратным, симметричным и эстетически безупречным, что его можно было смело публиковать на развороте элитных учебников по пластической хирургии.

Тела, доставленные с разгромленных территорий, были с ледяным профессионализмом вымыты, зашиты и подготовлены к передаче ошарашенным родственникам с максимальным, почтительным уважением, на которое только был способен циничный монстр, запертый под личностью двадцатилетнего тайваньского студента.

Она с характерным влажным звуком стянула испачканные латексные перчатки, снайперским броском отправив их в специализированное мусорное ведро, и тяжело, с нарочитым кряхтением опустилась на жесткий металлический табурет перед внушительной стопкой казенных, пахнущих дешевой типографской краской бумаг.

— «Время смерти... Предположительная причина...» — Авитааль мрачно, с чувством глубокого экзистенциального отвращения зачитывала вслух графы в бланках, раздраженно вертя в длинных пальцах дешевую шариковую ручку. — Какая потрясающая, вопиющая бюрократическая наивность. «Предположительная причина» — тотальное отсутствие инстинкта самосохранения у высшего руководства, поставившего обычных, рядовых магов в качестве пушечного мяса против профессионального, лишенного проклятой энергии киллера. Но мы, пожалуй, проявим такт и напишем: «Обширная кровопотеря в результате травматической ампутации при применении неустановленного проклятого инструмента». Сёко потом не глядя подмахнет недрогнувшей рукой — она сейчас всё равно не в том состоянии, чтобы сверять мои каллиграфические изыски со страницами судебно-медицинского справочника.

Закончив с изматывающей бумажной волокитой, от которой у неё челюсти сводило куда сильнее, чем от омерзительного вкуса грязной проклятой энергии этого мира, Авитааль стянула с себя испачканный халат и бросила его в корзину для белья.

Драконий аппетит, так жестоко обломанный осознанием всевидящего ока Годжо Сатору, недовольно урчал где-то в районе желудка, требуя хотя бы моральной компенсации за упущенный ужин из проклятой энергии.

— Ваша смена окончена, господа, — сухо бросила она двум зашитым телам. — Надеюсь, в следующей жизни вам выдадут работу поспокойнее. В библиотеке, например. Или на фабрике по производству зубочисток.

Она привычным движением водрузила на нос темные очки Сильнейшего. Мир морга мгновенно потускнел, а режущий свет бестеневых ламп перестал выжигать сетчатку.

Авитааль подхватила с пола увесистую спортивную сумку, из которой доносилось нервное, недовольное сопение.

— Пошли, Запаска. Здесь больше нет ничего интересного, кроме бюрократии и упущенных возможностей, — она похлопала по брезентовому боку. — Будем считать, что мы на диете.

Подъем на поверхность напоминал выход из глубокой шахты на пепелище.

Воздух на территории Техникума всё еще пах смертью, раскрошенным бетоном и свежей кровью.

Авитааль шла по растрескавшимся плитам, профессионально огибая воронки и куски вырванной с корнем арматуры, направляясь к зданию общежития. Она не строила иллюзий.

Встреча с "новым", эволюционировавшим Годжо была неизбежна, как налоги или смерть.

Они жили в одном здании, ходили по одним коридорам, и прятаться от него по углам, как нашкодивший школьник, было ниже её драконьего достоинства.

Ждать, впрочем, пришлось недолго.

Буквально полчаса.

***

Токийский техникум был погружен в глухую, тяжелую тишину.

Тишина в коридоре третьего этажа была не просто густой — она казалась наэлектризованной, готовой в любую секунду взорваться ослепительной вспышкой.

Тусклые люминесцентные лампы под потолком жалобно гудели, их свет преломлялся в искаженном, вибрирующем пространстве вокруг фигуры, стоявшей у окна.

Годжо Сатору не просто стоял там.

Он парил.

Его форменная куртка превратилась в пропитанные бурой, уже начавшей подсыхать кровью лохмотья, прилипшие к бледной коже. На шее, где по всем законам биологии должна была зиять рваная дыра от клинка, соединяющая трахею с внешним миром, виднелась лишь чистая, залитая запекшейся коркой светлая кожа.

Кровь была везде: на его руках, на разорванном вороте, на белоснежных волосах, сбившихся в жесткие, грязные колтуны.

Но самым пугающим было не это.

Самым пугающим была его аура.

Она больше не давила тяжелым, раздражающим океаном проклятой энергии, как раньше.

Теперь Сатору был подобен открытому реактору, работающему на сверхкритических мощностях, но при этом находящемуся в идеальном, парадоксальном балансе. Он вибрировал, словно натянутая до предела струна, от которой исходил тонкий, пронзительный звон, слышимый лишь драконьим рецепторам Авитааль.

Его голубые глаза — бездонные, безумные, лишенные спасительных очков — сейчас видели то, что смертным видеть не полагалось. Зрачки сузились в крошечные, пульсирующие точки.

На его губах играла широкая, рваная, откровенно маниакальная улыбка существа, которое только что заглянуло за кулисы мироздания, выпило там весь бесплатный бар и вернулось, чтобы переписать сценарий.

— О-о-о! Сато-кун! — голос Годжо прозвучал хрипло, сорвано, но с таким неадекватным, эйфорическим энтузиазмом, что от него задребезжали стекла в оконной раме. Он плавно, словно отрицая саму концепцию гравитации, оттолкнулся от подоконника и буквально поплыл ей навстречу, не касаясь грязными подошвами линолеума. — А я тебя жду!

Авитааль не отступила ни на шаг, лишь поудобнее перехватила ремень сумки с тануки, который внутри сжался в плотный, дрожащий комок меха, инстинктивно чуя присутствие высшего хищника.

Она медленно, с ледяным спокойствием судмедэксперта, смерила эту окровавленную, сияющую катастрофу взглядом с ног до головы. В нос ударил густой, металлический запах свежей крови, смешанный с едким запахом энергии чистейшей Позитивной Энергии.

— Выглядишь так, будто попытался обнять работающую газонокосилку, Сатору, — меланхолично, не меняя интонации, констатировала она. — И, судя по твоей блаженной физиономии, газонокосилка подала на развод и сломалась, не выдержав твоего эго. Сёко уже в курсе, что её самый безнадежный пациент сбежал из-под скальпеля и бродит по коридорам, распугивая мышей и нарушая санитарные нормы?

Годжо рассмеялся — коротко, лающим, механическим звуком, от которого по спине пробежал холодок. Он остановился в метре от неё, склонив голову набок под неестественным углом.

Его Шесть Глаз сейчас, казалось, сверлили Авитааль насквозь, разбирая её саму, её одежду и плотную сумку на атомы, нейроны и кварки.

— Газонокосилка сломалась, Сато! В щепки! В пыль! — радостно, с пугающим восторгом возвестил он, разводя длинные, измазанные в чужой и своей крови руки, словно приглашая весь мир обнять его. — Я чувствую себя... просто потрясающе! Ты даже не представляешь! Мир такой ясный! Я могу пощупать пространство! Всё так логично, так просто!

Он вдруг резко подался вперед, вторгаясь в её личное пространство. Его улыбка на долю секунды потеряла свой безумный оскал, сменившись странной, тяжелой, почти невыносимой серьезностью.

— Но знаешь, что самое забавное в этом новом, идеальном мире? — прошептал Сатору, глядя прямо в черные стекла своих собственных очков на лице третьекурсника. Расстояние между ними было таким крошечным, что Авитааль чувствовала жар, исходящий от его перегретого тела. — Ты был прав. Чертовски, пугающе, до тошноты прав, Сато-кун. До последней запятой в твоем дурацком, раздражающем сообщении.

Годжо медленно поднял руку и ткнул окровавленным, перемазанным грязью пальцем прямо в её грудь.

Бесконечность между ними не мерцала — он контролировал её теперь настолько филигранно, на таком субатомном уровне, что мог впускать и выпускать объекты по своему желанию, словно дышал.

— Он пришел, когда я отключил барьер. Ударил в спину. У него вообще не было проклятой энергии. Ноль. Зеро. Абсолютная пустота. — Сатору запрокинул голову и снова истерично, надрывно хихикнул, глядя в потолок, словно там транслировали комедию. — Я был таким слепым, высокомерным идиотом! Меня проткнули, как кусок дешевого тофу! Меня! Сильнейшего!

— Приятно видеть, что клиническая смерть всё-таки поспособствовала развитию в тебе базовых навыков самокритики, — Авитааль даже не шелохнулась, глядя на него с абсолютным, железобетонным спокойствием, хотя внутри её драконья суть недовольно ворочалась, анализируя этот новый, критически опасный, — для её нынешнего положения, — уровень силы оппонента. — Надеюсь, этот бесценный жизненный опыт был надежно задокументирован в твоем мозге, а не вытек вместе с остатками здравого смысла и кровью на асфальт храма.

Годжо резко опустил голову обратно. Эйфория на его лице мигнула, уступив место холодному, расчетливому и очень опасному любопытству.

Его лазурные глаза сузились до узких щелок, сканируя её лицо, пытаясь пробиться сквозь темные линзы.

— Откуда ты знал, Сато? — его голос стал тихим, вибрирующим от того самого божественного всемогущества. — Откуда такой подробный, идеальный сценарий моего убийства? Ты же амнезиак. Обычный тайваньский студент-барьерист, который не может даже пробежать кросс, не споткнувшись. Ты не мог этого предвидеть. Ты не Рё Тацуки. Это японская мангака, получившая широкую известность благодаря своей манге «Будущее, которое я вижу» (1999), в которой, как утверждается, предсказала ряд крупных катастроф, включая землетрясение в Японии 2011 года. Родилась в Канагаве, живет в Иокогаме. Она стала известна как «японская Ванга».

Авитааль выдержала этот давящий, нечеловеческий взгляд.

Многие маги первого ранга прямо сейчас рухнули бы на колени, раздавленные одной лишь тяжестью его новообретенного абсолюта.

Но драконья гордость внутри неё лишь презрительно, сыто фыркнула на попытку этого новоявленного, только что вылупившегося божка взять её "на понт".

Для неё он был просто птенцом, который впервые удачно расправил крылья и теперь возомнил себя хозяином неба.

— Сатору, — она произнесла это медленно, с тягучей, убийственной интонацией уставшего университетского профессора, объясняющего таблицу умножения очень тупому, но бесконечно самоуверенному ребенку. — Амнезия забрала у меня воспоминания о том, что было до инцидента в Гифу. Даты, лица, любимый цвет и рецепт маминого супа. Но она не сделала мне лоботомию через нос и не забрала мои мозги.

Она скрестила руки на груди, небрежным, почти брезгливым движением перекрывая его направленный на неё палец.

— Это называется базовая логика, паранойя и тактическое мышление. То, чего тебе катастрофически не хватает. Если ты светишься в темноте, как радиоактивная новогодняя елка, логично, что к тебе не подойдут с фонариком и криками "я иду тебя убивать". К тебе подойдут с огнетушителем, со спины, когда ты будешь моргать. Ты был настолько занят самолюбованием и своей Бесконечностью, что забыл о существовании людей, для которых магия — это не религия, а просто физическое препятствие. Я просто сложил два и два. Рад, что ты тоже наконец-то освоил простую арифметику, пусть за этот урок и пришлось заплатить твоей собственной гортанью.

Годжо застыл, переваривая ответ.

Его перегруженный мозг, оперирующий сейчас терабайтами информации об устройстве вселенной, наткнулся на непробиваемую, циничную, серую стену житейского прагматизма. И эта стена была абсолютно гладкой.

Шесть Глаз не видели лжи — потому что Авитааль действительно, всем своим существом верила в то, что говорила.

Это была её истина, выкованная десятилетиями выживания среди тех, кто пытался пустить её на экзотические ингредиенты.

Безумный взгляд медленно, словно нехотя, потускнел, и привычная человеческая живость вернулась на перепачканное кровью лицо Сатору.

Напряжение в воздухе чуть спало, перестав искрить.

— Ты... просто невыносимый дед, Сато, — он покачал головой, и с его волос сорвалась пара красных капель, глухо ударившись о линолеум. — Скучный, насквозь циничный дед, застрявший в теле хилого подростка.

— А ты — окровавленный идиот с манией величия, которому нужно срочно принять душ с хлоркой, пока к тебе не прилипли мухи, — парировала Авитааль.

Она вдруг вспомнила о тяжести своей сумки. Стянув её с плеча, она расстегнула боковой карман (под приглушенное, возмущенное кряхтение Запаски, которому явно не нравилось соседство с этой ходячей аномалией) и выудила оттуда аккуратную, прямоугольную картонную коробочку, перевязанную простой зеленой лентой.

Не говоря ни слова, не меняя выражения лица, она шагнула к Сатору и бесцеремонно, с небрежностью человека, ставящего кружку пива на барную стойку, впечатала коробочку прямо в его окровавленную, растерзанную грудь.

Годжо инстинктивно подхватил её обеими руками, удивленно моргнув, словно сбой дала матрица его всезнания.

— Что это? Бомба с часовым механизмом? Извинения за твой скверный характер? Или яд замедленного действия? — он покрутил коробочку длинными, перемазанными пальцами, пачкая чистый картон багровыми отпечатками.

— Углеводы для воскресших, — сухо и безапелляционно констатировала Авитааль, застегивая сумку и возвращая её на плечо. — Моя... мать напекла печенья. Домашнего. С шоколадной крошкой. Без яда, без васаби, без битого стекла и гвоздей. Ешь, пока твой новообретенный божественный метаболизм не сожрал твои собственные мышцы от истощения. Светишься-то ты ярко, спору нет, да только по краям уже тлеть начинаешь.

Сатору озадаченно уставился на аккуратную коробочку в своих измазанных кровью руках.

Великий маг, только что победивший саму смерть, постигший тайны пространства и времени, сейчас выглядел как растерянный, сбитый с толку ребенок, которому вместо ожидаемого подзатыльника или лекции о морали вдруг молча вручили конфету.

Авитааль не стала дожидаться, пока у него заработает мозг и он выдаст очередную гениальную, раздражающую тираду. Она обошла его по широкой дуге, направляясь к двери своей многострадальной комнаты.

Её план по погружению в анабиоз и последующему синтезу Позитивной Энергии, ради которого она терпела сегодняшний день, никто не отменял.

Она уже вставила ключ в замок и повернула его с характерным, сытым щелчком.

Но перед тем, как толкнуть починенную самим Сильнейшим дверь, она на секунду замерла на пороге.

Драконья суть внутри неё, всё еще помнящая то леденящее, тошнотворное чувство абсолютной, выжженной пустоты на разрушенном полигоне храма, заставила её чуть повернуть голову вполоборота.

Это было неразумно. Это было по-человечески слабо.

Но она это сделала.

— И знаешь... — Авитааль бросила эти слова небрежно, буднично, через плечо, словно комментировала скучную сводку погоды на завтрашний день, не повышая голоса и тихо успехнувшись. Одним уголком губ. — Я рад, что ты жив, Сатору.

Она выдержала микроскопическую паузу, позволяя словам повиснуть в пыльном воздухе коридора.

— Постарайся больше не умирать. У меня совершенно нет лишних денег на покупку приличного черного костюма для твоих похорон, а стоять у гроба в этой футболке — это моветон и неуважение к твоей дизайнерской куртке.

Она толкнула дверь и шагнула в темную комнату, оставив его одного в коридоре.

Годжо Сатору, чье восприятие сейчас работало на скорости, превышающей скорость света, анализируя каждый шорох в радиусе километра, внезапно замер, как мраморная статуя.

Маниакальная, натянутая до предела улыбка, державшаяся на его лице как прибитая гвоздями с момента пробуждения из мертвых, вдруг медленно, неуверенно сползла. Он рассеянно, как-то совсем по-человечески, глупо моргнул.

Один раз.

Второй.

Шум в его голове, состоящий из потоков энергии, бесконечной информации и осознания собственного всемогущества, вдруг запнулся об одну простую, нелогичную фразу.

Я рад, что ты жив.

В этой фразе не было ни благоговения перед его силой, ни страха перед его статусом, ни даже привычной ядовитой насмешки.

Это была просто констатация факта. Брошенная через плечо, спрятанная за шуткой про деньги на костюм, но от этого не менее осязаемая.

Его Шесть Глаз уставились на закрывшуюся деревянную дверь так, словно пытались прочитать на её гладкой поверхности тайны мироздания, которые он каким-то образом упустил из виду во время своего триумфального возрождения.

Consilia

Иногда величайшая мудрость состоит в том, чтобы казаться глупцом.

Никколо Макиавелли

Тяжёлые размышления застали её где-то на третьи сутки после возвращения из родительского дома Сато Такаши.

Авитааль сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и механически поглаживала жесткую шерсть Запаски, который урчал тихим рокотом и лежал теплым, тяжелым грузом на её бедрах.

Её планы требовали срочной, радикальной корректировки.

До сегодняшнего дня её стратегия была предельно ясной: легализоваться в морге у Сёко, понять и скопировать алгоритм работы Обратной Проклятой Техники и по ночам, в относительной безопасности своей комнаты, пытаться запустить этот процесс в собственных каналах.

Но Годжо Сатору, чье перерождение она имела сомнительное удовольствие наблюдать воочию, смешал все карты на игральном столе.

Шесть Глаз больше не были просто высокоточным радаром. Теперь, когда этот белобрысый идиот сорвал джекпот и все внутренние ограничители на сдачу, и закольцевал свою Бесконечность на постоянную, автоматическую работу через ОПТ, его восприятие вышло на субатомный уровень.

Он видел мир как непрерывный поток данных.

Авитааль прекрасно понимала физику процесса, но легче от этого знания совершенно не становилось.

Она раздраженно потёрла переносицу под очками Годжо, — в данный момент она носила их не для того, чтобы закрыться от фонового шума Техникума, а для того, чтобы её собственные, лихорадочно мечущиеся мысли не фонили в эфир на всю округу.

Ставки в игре взлетели не просто до небес — они с оглушительным грохотом пробили стратосферу и вышли в открытый космос.

Сатору Годжо больше не был просто феноменально одаренным, но уязвимым подростком с раздражающим, инфантильным характером, непомерным эго и любовью к сладкому.

Он стал Просветленным.

Абсолютом.

Обладателем практически бесконечного запаса проклятой энергии, который обновлялся быстрее, чем тратился, автоматической, не требующей осознанного контроля фильтрации любых угроз и, что самое страшное, — Шести Глаз, которые теперь работали без малейших перебоев, перегревов и слепых зон двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Вопрос был больше не в том, узнает ли он, что с «Сато Такаши» что-то категорически, фундаментально не так.

Вопрос заключался исключительно в том, когда именно эта белобрысая божественная катастрофа, оправившись от осознания, что он буквально всемогущ, постучится в её кропотливо восстановленную дверь и своим новым, кристально ясным, всевидящим голубым взором просветит её насквозь.

О, Авитааль не сомневалась, что этот момент когда-нибудь наступит, но предпочла бы его отсрочить.

С новыми возможностями он неизбежно увидит её идеально выстроенные, неестественно прочные для человека внутренние каналы.

Он заметит полное, патологическое отсутствие страха в её лимбической системе.

А главное — он мгновенно засечет, если она хотя бы попытается начать практиковать Обратную Проклятую Технику у себя в комнате под покровом ночи.

Любая, даже самая крошечная искра Позитивной Энергии, любой микроскопический, неудачный всплеск в процессе сложнейшего «умножения минуса на минус» внутри её тела вспыхнет для его обновленного радара ярче, чем сигнал бедствия от сверхновой звезды в кромешной, непроглядной тьме, после чего он вышибет её дверь ровно через три секунды.

И на этот раз он придет не с розовыми очками на своем носу, а с очень конкретными вопросами, от которых не получится отшутиться сарказмом.

— Мне нужна слепая зона, — тихо, одними губами пробормотала Авитааль, нервно, в рваном ритме постукивая ногтем по деревянной половице. — Идеальная, непроницаемая свинцовая комната.

Но таких комнат в Токийском Техникуме физически не существовало.

Барьеры Великого Тенгена безупречно (ну, почти) защищали от внешних вторжений и скрывали территорию от гражданских, но внутри этого купола всё было как на ладони для того, кто умел смотреть.

Драконий мозг начал методично, со скоростью суперкомпьютера перебирать и отбрасывать варианты один за другим.

Подвал общежития? Нет, слишком близко к фундаментальным потокам барьера, резонанс выдаст её с головой.

Лес за старым полигоном? Глупо. Любой несанкционированный выброс энергии мгновенно привлечет внимание дежурных магов или тех же «Сильнейших», решивших прогуляться.

Морг? Уже теплее, но Сёко Иэйри бывает там слишком часто, да и Годжо теперь, обретя новые силы, может заявиться туда в любой момент просто от скуки или в поисках компании.

Задача казалась неразрешимой.

Как надежно спрятать зажженный фонарик в абсолютно темной, пустой комнате так, чтобы его никто не нашел?

— Очевидно же, — Авитааль вдруг усмехнулась, и её губы медленно растянулись в шальной улыбке. — Нужно либо включить ослепительный свет везде, нивелируя разницу... Либо просто спрятать этот проклятый фонарик на складе радиоактивных отходов, где фонит так чудовищно, что счетчики Гейгера плавятся и выходят из строя в первые же секунды.

Сенсорная перегрузка.

Белый шум.

Шесть Глаз Сатору Годжо — это абсолютное, непревзойденное оружие сбора и анализа информации. Но что будет, если целенаправленно направить это совершенное оружие на место, где одновременно «кричат», воют и диссонируют сотни, тысячи разных, несовместимых проклятых сигнатур? Место, где агрессивные ауры накладываются друг на друга плотным, гнилостным слоистым пирогом из древней злобы, пролитой веками чужой крови, предсмертных проклятий и подавленных, запечатанных сущностей?

Ему придется либо ежесекундно тратить колоссальные, изматывающие вычислительные мощности своего гениального, но только привыкающего к подобному мозга, чтобы отфильтровать каждый отдельный предмет в этой свалке фонящего мусора, либо — что свойственно любой живой психике — просто начать воспринимать это место как единое, невыносимо раздражающее «белое пятно» на энергетической карте Техникума.

Он будет инстинктивно игнорировать его, скользя взглядом мимо, пока действительно не припечет наведаться туда по острой необходимости.

Авитааль резко, словно от удара током, выпрямилась, от чего Запаска недовольно тявкнул.

Оставалось только одно место в радиусе сотен километров, которое отвечало всем её параноидальным требованиям.

Святая святых Токийского техникума магии.

Место, куда студентам вход был категорически заказан под угрозой немедленного отчисления и суда.

Хранилище Проклятых Инструментов и Артефактов.

Огромный, скрытый глубоко под землей и защищенный многослойными, тяжелыми печатями бункер Техникума. Место, где десятилетиями, а то и веками складировалось абсолютно всё: от относительно безобидных заговоренных мечей низшего ранга до клинков, насквозь пропитанных ядом и кровью целых поколений убийц; от сломанных амулетов третьего ранга до запечатанных в смолу пальцев, древних оберегов и артефактов особого уровня, источающих концентрированную смерть.

Это был идеальный, совершенный акустический и визуальный ад для обладателя Шести Глаз. Там фонило с такой интенсивностью, что у обычных, неподготовленных магов начиналась кровавая мигрень и тошнота через пять минут нахождения внутри.

Именно там, в этом эпицентре энергетического мусора, её жалкие, экспериментальные, нестабильные искры Позитивной Энергии затеряются так же надежно, как капля чистой, дистиллированной воды в бездонном ведре с черными чернилами.

Ирония, злая и беспощадная, заключалась в том, что этот план был обоюдоострым мечом, заточенным до бритвенной остроты с обеих сторон.

То, что создаст «белый шум» для Шести Глаз Сатору, станет персональным, невыносимым филиалом пыточной для самой Авитааль.

Её рецепторы были тысячекратно чувствительнее человеческих. Находиться в Хранилище Артефактов — это не просто слышать гул; это означало добровольно засунуть голову в работающую бетономешалку, в которую засыпали стекло, гвозди, гнилое мясо и все надежды человечества вместе с его грехами. Каждый проклятый клинок будет «кричать» в её разуме агонией своих прошлых жертв, каждый запечатанный талисман — источать тошнотворный, липкий смрад вековой ненависти.

Головная боль, которая преследовала её в Синдзюку, покажется легким недомоганием по сравнению с той мигренью, что ждет её в бункере. Очки Годжо, пропитанные его относительно "чистой", хотя и тяжелой энергией, здесь не спасут — они лишь приглушат верхние частоты, оставив густой, удушающий бас, пробирающий до костей.

И именно в этом невыносимом, раздирающем мозг шуме, борясь с тошнотой и сенсорным перегрузом, ей придется сосредотачиваться на сложнейшем, филигранном математическом процессе умножения негативной энергии на негативную. Одно неверное движение в таком состоянии — и она не просто выдаст себя, она рискует взорвать собственные каналы, разорвав себя изнутри на куски.

«Значит, боль — это плата за анонимность, — мрачно, с ледяным фатализмом резюмировала Авитааль, машинально почесывая Запаску за ухом. Зверь, почувствовав напряжение хозяйки, замер, превратившись в безмолвный пушистый камень. — Идеально. Я всегда любила скидки для постоянных клиентов».

Оставалась только одна, сугубо техническая, но монументальная проблема: доступ.

Как «Сато Такаши», студент третьего курса с амнезией и сомнительными (пусть и не такими плохими какими они были в начале, по легенде) физическими показателями, может законно, не привлекая внимания ни Яги Масамичи, ни вездесущего Совета, получить регулярный пропуск в секретный подземный бункер, куда даже опытные маги заходят только по особому распоряжению?

Она не могла просто попросить ключ.

Это вызвало бы вопросы, на которые у неё не было безопасных ответов. «Я хочу медитировать среди кровожадных артефактов» звучало как диагноз, а не как повод для экскурсии. Пробраться тайно? Барьеры Тенгена и печати на дверях Хранилища были не из тех, что вскрываются отмычкой или простым контр-заклинанием. Да, она может их вскрыть, даже в её плачевном состоянии это вполне себе посильная для неё задача, пусть и болезненная. Но любой взлом активирует сигнализацию, и тогда на её пороге материализуется не только Яга, но и Сатору, радостно разминающий кулаки и сияющий как начищенный чайник.

Ей нужна была железобетонная, скучная, не вызывающая подозрений рутина.

Легенда, от которой будет веять такой бюрократической тоской, что никто в здравом уме не захочет в неё вникать.

Авитааль медленно поднялась с пола, потревожив Запаску, который недовольно крякнул и перекатился на спину. Она подошла к столу, её взгляд снова упал на стопку библиотечных книг и аккуратно сложенные конспекты, привезенные из дома.

— Рутина... — задумчиво, почти медитативно протянула она, постукивая пальцем по столешнице. — Что в этом мире считается самым неблагодарным, нудным и не требующим выдающихся боевых навыков занятием?

Её мозг, мгновенно перестроившись в режим прагматизма, выдал единственный верный ответ.

Инвентаризация.

Одно лишь это слово веяло такой монументальной, безысходной тоской, что от него могли бы завянуть комнатные растения и впасть в летаргический сон гиперактивные первокурсники вроде Хайбары.

Для любого нормального мага, жаждущего крови проклятий, славы и адреналина, перспектива неделями сидеть в сыром, фонящем подвале, переписывая инвентарные номера ржавых катан и запечатанных в банки пальцев, была равносильна изощренной пытке. Это была работа для тех, кого уже списали со счетов, но из жалости не выгнали на улицу. Для дряхлых стариков, не способных даже сформировать простейший барьер. Для наказанных студентов, чья вина была слишком велика для простого мытья полов.

И для одного конкретного, гениального тайваньского студента, чье тело якобы забыло, как драться, но чей мозг, по словам Яги, работал как швейцарские часы.

— Это же просто поэзия, — Авитааль усмехнулась, и её улыбка, скрытая полумраком комнаты, стала почти хищной. — Я приду к Яге-сенсею с лицом мученика, осознавшего свою никчемность на поле боя. Я скажу ему: «Сенсей, мои рефлексы — это боль, моя физическая форма — оскорбление светлой памяти всех самураев, а от пробежек под дождем у меня развивается хроническая депрессия. Позвольте мне приносить пользу обществу там, где я не смогу случайно убиться об собственную неуклюжесть. Позвольте мне погрузиться в мир каталогов, пыли и древних артефактов. Мой аналитический ум жаждет систематизации!»

Она живо представила лицо Яги в этот момент. Его густые брови наверняка сойдутся на переносице, он снимет очки, потрет усталые глаза и, возможно, даже всплакнет от облегчения. Наконец-то этот странный, умный, но физически безнадежный студент нашел свое призвание! Больше не нужно ломать об него плюшевых медведей и бояться, что он свернет себе шею на ровном месте. Пусть сидит в бункере, перебирает бумажки и не отсвечивает. Это же идеальное решение проблемы "Сато Такаши"!

Авитааль тихо, с искренним наслаждением рассмеялась.

План был настолько безупречен в своей бюрократической скуке, что не вызывал ни малейших подозрений. Ни у Яги, ни у Сёко, ни у депрессивного Гето, ни у первокурсников с Утахимэ, ни, тем более, у Сатору.

О, Сатору!

При мысли о Годжо улыбка Авитааль стала еще шире, приобретая оттенок легкого, снисходительного злорадства.

Как он отреагирует на эту новость?

Скорее всего, он закатит глаза так сильно, что они выпадут из орбит, и разразится тирадой о том, что Сато окончательно превратился в заплесневелого деда. «Инвентаризация?! Серьезно?! Ты поменял битвы с проклятиями на пересчет пыльных зубочисток?! Сато, ты позор магического мира!» — вот что он скажет.

И это было просто великолепно.

Пусть он считает её скучным, занудным книжным червем, боящимся сломать себе пару ребёр. Пусть он думает, что вершина её амбиций — это ровные столбики цифр в инвентарной книге. Чем больше он будет верить в эту иллюзию, тем меньше вероятность, что он решит заглянуть в бункер.

Сатору Годжо и рутинная бумажная работа — это две параллельные прямые, которые не пересекутся даже в условиях искривленного пространства-времени. Для него зайти в Хранилище с целью проверки отчетов было бы равносильно добровольной лоботомии тупым ржавым скальпелем без анестезии.

Он будет избегать этого места, как чумы.

Авитааль прошлась по комнате, чувствуя, как в груди разгорается холодный, расчетливый азарт.

Конечно, оставалась проблема сенсорного перегруза.

Хранилище — это не санаторий.

Это коммунальная квартира для проклятых объектов, каждый из которых считает своим долгом орать на ультразвуке о своих прошлых обидах, застарелых травмах и невыполненных планах на выходные.

«Замечательно, — подумала Авитааль, останавливаясь у окна и глядя на безмятежный пригородный пейзаж, который вскоре сменится удушающим токийским смогом. — Я планирую запереть себя в подвале, где фонит так, словно там регулярно проводят фестивали плохой кармы, чтобы в тайне от всевидящего кота-переростка научиться превращать магию местного разлива в подобие ромашкового чая. Если бы кто-то сказал мне об этом лет сто назад, я бы сожгла его заживо чисто за оскорбление моего интеллектуального гения».

Но реальность диктовала свои, извращенные условия.

Драконий мозг, перемалывая варианты, начал выстраивать детальную архитектуру грядущего страдания.

Первая проблема: акустика проклятых предметов.

Каждый запечатанный клинок или амулет в Хранилище — это не просто кусок железа или дерева. Это застывший во времени сгусток чьей-то агонии. Для обычного мага это ощущается как легкий озноб или чувство тревоги. Для дракона, чьи рецепторы настроены на поглощение и анализ эфира, это будет звучать как хор из тысячи фальшивящих оперных певцов, которых одновременно режут ржавой пилой.

«Мне понадобятся фильтры, — констатировала она, машинально поправляя на носу очки Сатору. — Эти линзы — отличное начало. Проклятая энергия Годжо, осевшая на них, работает как качественные наушники с активным шумоподавлением. Но этого хватит ненадолго. Чтобы выжить там дольше получаса и не начать пускать слюни от сенсорной перегрузки, мне придется выстроить внутренний ментальный экран».

Авитааль усмехнулась. Ментальный экран. Это звучало так... по-человечески.

В своей истинной форме она бы просто подавила этот фоновый шум чистой мощью своей ауры, заставив артефакты заткнуться. Но здесь, под личностью Сато Такаши и без сил, ей придется действовать тоньше. Ей придется стать избирательно глухой.

«Я должна научиться игнорировать их. Как гудение холодильника или болтовню Хайбары о новой манге. Просто фон, не имеющий ко мне никакого отношения».

Вторая проблема: само умножение.

ОПТ — это не просто математика. Это алхимия высшего порядка, проводимая в реакторе из плоти и крови. Сёко делала это интуитивно, как дышала. Для Авитааль это был процесс реверс-инжиниринга чужого чуда.

Она вспомнила, как это выглядело в морге. Два потока проклятой энергии (или, в её случае, суррогата, который этот мир предлагал вместо маны) сталкиваются друг с другом.

«Минус на минус. Звучит легко, пока не попытаешься реализовать это на практике, — размышляла она, расхаживая по комнате. — Проблема в том, что проклятая энергия нестабильна. Она хаотична по своей природе. Попытка столкнуть два хаотичных потока лоб в лоб — это не умножение. Это лобовое столкновение двух товарных поездов, груженных взрывчаткой. Результатом будет не искра позитивной энергии, а живописный разлет моих внутренних органов по всему Хранилищу».

Ей нужна была структура. Форма. То, за что Яга хвалил её барьеры.

«Если барьер — это сфера, состоящая из идеальных гексагонов, то вместилище для ОПТ должно быть... — она остановилась, прикрыв глаза, визуализируя процесс. — Оно должно быть как... Синхрофазотрон. Два потока не должны просто врезаться друг в друга. Они должны разгоняться по встречным кольцевым внутри моих каналов, наращивая плотность, и лишь затем, в строго выверенной точке, пересечься под идеальным углом».

Драконья суть внутри удовлетворенно мурлыкнула. Эта концепция ей нравилась. Это было логично. Это было элегантно. Это было, чёрт бы её побрал, высокомерно.

И это было адски, невыносимо больно.

«Разгонять такую энергию по каналам до критических скоростей — это всё равно что пустить по венам кипящую серную кислоту, — меланхолично отметила Авитааль. — Но, с другой стороны, это отличная мотивация не ошибиться. Если я ошибусь, я не просто провалю эксперимент. Я умру с такими спецэффектами, что даже Яга впечатлится».

Она открыла глаза и посмотрела на спящего Запаску.

Тануки, судя по дергающимся лапам, гонялся во сне за гигантскими фрикадельками.

«И кто будет кормить этого мохнатого паразита, если я разлечусь на мясо в подвале? — риторически спросила она зверя. — Вот видишь, Запаска. Я не могу умереть. На мне лежит ответственность за твое ожирение».

Третья проблема была самой деликатной.

Годжо Сатору.

Тот самый, обновленный, просвещенный Годжо Сатору, который теперь видел мир как матричный код.

Даже если Хранилище скроет её эксперименты в фоновом шуме, оставался риск, что Сатору, движимый своим невыносимым, гиперактивным любопытством (или просто желанием подействовать ей на нервы), решит заглянуть «на огонек».

«Он не пойдет туда просто так, — успокаивала себя Авитааль, садясь на кровать. — Для него перебирать бумажки — это физическая пытка. Но что, если он решит, что мне там слишком скучно? Что, если его извращенное чувство "заботы о семпае" (или о человеке, который подарил ему розовые очки) заставит его притащить мне туда кофе? Или, не дай боги, попытаться вытащить меня оттуда силой?»

Она потерла переносицу.

«Мне нужно убедить его, что инвентаризация — это моя новая религия. Что я нашла в пыльных списках катан смысл жизни. Я должна стать настолько невыносимо занудной, настолько душной в своей новой роли, чтобы у него сводило челюсти от одного моего вида с планшетом в руках. Если он спросит, чем я занимаюсь, я буду читать ему лекцию о классификации проклятых кунаев периода Муромати до тех пор, пока он сам не сбежит в слезах, моля о пощаде».

Она живо представила эту сцену: Годжо, с его новой, сияющей аурой всемогущества, вваливается в Хранилище, готовый причинять добро и наносить радость, а навстречу ему поднимается нечто, с ног до головы покрытое пылью веков, с очками набекрень и планшетом, исписанным мелким, убористым почерком.

— А знаешь ли ты, Сатору, — прорепетировала Авитааль вслух, стараясь придать голосу максимально скрипучую, старческую интонацию лектора, у которого студенты уснули еще на введении, — что рукоять вот этого конкретного танто была обмотана шелком, пропитанным слезами девственниц в високосный год? И что если смотреть на него под углом в сорок три градуса при лунном свете, можно увидеть микроскопическую трещину, которая, согласно трактату уважаемого мастера Судзуки от тысяча шестьсот затертого года, свидетельствует о...

Она прервалась, не выдержав, и фыркнула.

— Да он же уснет прямо на пороге. Или телепортируется обратно в свою комнату быстрее, чем я успею произнести слово «сертификация». Это будет гениально. Я стану для него локальным аналогом снотворного.

План обретал всё более четкие, пугающе логичные очертания.

Инвентаризация — это щит. Морг Сёко — это учебная лаборатория. А её собственное тело — это реактор, который нужно запустить с толкача, игнорируя инструкцию по технике безопасности.

Но оставалась еще одна, пожалуй, самая раздражающая деталь этого грандиозного замысла.

Деталь, которая прямо сейчас дрыхла на полу.

Запаска.

— Что мне делать с тобой, мохнатый диверсант? — пробормотала Авитааль, заваливаясь на кровать спиной.

Тащить его с собой в Хранилище было нельзя.

Во-первых, проклятые артефакты могли свести с ума даже подготовленного мага, а что они сделают с психикой не в меру упитанного лесного зверя, предсказать было невозможно. Скорее всего, он либо начнет светиться в темноте, либо заговорит человеческим голосом и потребует политического убежища. Во-вторых, он банально сожрет какую-нибудь запечатанную тысячелетнюю мумию, перепутав её с сушеным кальмаром.

Оставлять его в общежитии одного на целый день тоже было чревато. И не только попытками нагадить под кусты с гортензиями или, что ещё хуже, добраться до личных вещей Яги.

Учитывая его вновь обретенные таланты к шантажу и манипуляциям, он мог запросто организовать локальный культ имени себя среди первокурсников. Хайбара точно станет его первым адептом и начнет носить ему подношения в виде сосисок. А Нанами... Нанами, вероятно, попытается выселить его за нарушение правил проживания, что приведет к затяжной, изматывающей позиционной войне.

— Придется делегировать полномочия, — решила Авитааль. — Кенто. Он единственный, кто не поддастся на провокации этих влажных черных глаз. Я назначу его официальным куратором пушистого дармоеда. Скажу, что это тренировка ответственности и выдержки. Нанами любит ответственность. А тануки... Тануки любит жрать. Они найдут общий язык. Или возненавидят друг друга до конца дней. В любом случае, это решит мою проблему.

Она перевернулась на бок, подперев голову рукой.

Всё складывалось. Пазл сходился, пусть и скрипел по швам.

Осталось только одно: привести план в действие, и как можно скорее.

Авитааль закрыла свои глаза, пряча их в темноте.

— Что-ж, посмотрим, — прошептала она в тишину комнаты. — Посмотрим, что из этого выйдет в итоге и на что я способна, со своим комплексом неполноценности в виде отсутствия маны и огромного желания выжить.

Cursus Obstaculorum

Иногда, грабли стоят прямо напротив идеального выхода из ситуации, скрытые под уверенностью в своем плане.

Авитааль

День понедельника, как и положено началу рабочей недели в заведении с аномально высокой смертностью, началось с запаха въедливой сырости, пережженного зеленого чая и стойкого, почти осязаемого на вкус ощущения надвигающегося абсурда.

Авитааль стояла перед массивной дубовой дверью кабинета Яги Масамичи с непроницаемым лицом человека, который пришел добровольно, без повестки, сдаваться в налоговую инспекцию с полным чемоданом поддельных накладных. На ней была идеально выглаженная, хрустящая от крахмала черная форма, темные очки Сатору (которые она теперь носила с таким невозмутимым видом, будто они вросли ей в черепные кости) и выражение глубочайшего, просветленного буддийского смирения.

Она коротко, уставно постучала и, дождавшись басовитого, вибрирующего сквозь дерево «Войдите», шагнула внутрь.

Яга сидел за своим необъятным столом, окруженный плюшевыми медведями разной степени анатомической неправильности и скрытой агрессии. Он хмуро, с видом полководца, проигрывающего кампанию, изучал какие-то мятые отчеты.

При виде Сато Такаши он неуловимо напрягся, словно инстинктивно ожидая, что сейчас из-за спины этого подозрительно тихого студента выскочит Годжо с криками о новых, грандиозных разрушениях инфраструктуры.

— Сенсей, — Авитааль плавно склонила голову в безупречном, выверенном до градуса поклоне. — Я пришел с повинной и прошением.

Яга медленно отложил перьевую ручку. Его густые, кустистые брови поползли вверх, предвещая неладное.

— Сато. Если тебе снова сломали дверь, или если Сатору снова сломал дверь своей пустой головой, просто скажи прямо, без предисловий. Мой бюджет на столярные работы и успокоительное в этом месяце исчерпан до последней йены.

— Его голова и мои новые дверные петли находятся в состоянии хрупкого, но пока стабильного вооруженного нейтралитета, — успокоила его Авитааль, не меняя скорбного выражения лица. — Дело в другом. Сенсей, выходные дома, вдали от вашего тренировочного полигона, позволили мне заняться глубокой, болезненной саморефлексией. И я пришел к неутешительному, но абсолютно объективному выводу.

Она выдержала театральную паузу, позволив тяжелой тишине кабинета, нарушаемой лишь тихим сопением проклятых кукол, стать почти осязаемой.

— Мои физические рефлексы — это трагедия, достойная пера Шекспира в его самые мрачные периоды. Моя координация в стрессовых ситуациях представляет угрозу не столько для проклятий, сколько для моего собственного позвоночника и целостности нервной системы моих напарников. Я... — Авитааль трагически, безнадежно опустила плечи, изображая сломленного жизнью юношу. — Я балласт на поле боя, сенсей. И я больше не хочу быть обузой для тех, кто действительно может менять этот мир.

Яга скрестил мощные руки на груди, внимательно, с нарастающим, колючим подозрением изучая своего самого непредсказуемого в своей предсказуемости студента.

— И к чему ты ведешь весь этот спектакль, Сато? Хочешь отчислиться, уйти в монастырь и выращивать бонсай?

— Я хочу приносить реальную пользу Техникуму там, где мой аналитический ум не будет скован моей катастрофической физической немощью, — с железобетонной, гранитной серьезностью заявила Авитааль. — Я прошу перевести меня на академическую и бюрократическую работу. В частности, я слышал, что старый склад — Хранилище Проклятых Инструментов — давно нуждается в полной, тотальной и педантичной инвентаризации. Позвольте мне стать хранителем каталогов. Позвольте мне погрузиться в пыль веков, чтобы систематизировать этот хаос.

Лицо Яги в этот момент нужно было видеть вживую, чтобы оценить всю палитру эмоций.

Директор медленно, словно у него затекли суставы, снял темные очки. Это был объективно плохой знак. Обычно этот жест означал, что сейчас кто-то либо отправится в полет через закрытое окно, либо станет набивкой для новой, особо жестокой серии «Кукол Любви и Смерти».

Он долго и пристально, не моргая, смотрел на Авитааль, словно пытался разглядеть глубоко внутри неё тот самый скрытый, бракованный механизм, который так изощренно и методично портит его педагогическую статистику.

— Хранилище... Инвентаризация... — Яга произнес эти слова так, будто перекатывал на языке стекло. — Сато, ты вообще хоть на секунду представляешь, о каком именно месте идет речь? Ты вообще понимаешь, где именно находится этот склад?

Авитааль учтиво промолчала, позволяя наставнику продолжить.

— Это не просто пыльный подвал библиотеки в префектуре. И это даже не обычный подвал с плесенью, — голос Яги понизился до глухого, предостерегающего голоса. — Склад расположен на нижнем ярусе, прямо на пути к Главному Спуску в Гробницы Звезды. Это буквально преддверие владений Мастера Тенгена.

Яга подался вперед, опираясь могучими кулаками о столешницу.

— Из-за близости к Гробницам и непрерывной циркуляции древних печатей, фоновое давление там просто чудовищное. Проклятые артефакты, лежащие там веками, резонируют с барьером. Там фонит так, что у неподготовленных магов из ушей идет кровь, а в голове начинают шептать голоса прошлых владельцев этих железок. Там сплетаются эманации тысяч убитых. Это сенсорная мясорубка, Сато.

Авитааль не шелохнулась внешне. Ни один мускул на её бледном лице не дрогнул. Но внутри неё, в самых глубоких, недосягаемых чертогах драконьего разума, только что с оглушительным, чудовищным грохотом рухнула Вавилонская башня её гениального плана.

Тенген.

Гробницы Звезды.

Она не учла этот крошечный, но абсолютно фатальный нюанс. Хранилище было не просто пыльным бункером с болтливыми проклятыми катанами.

Оно находилось прямо под носом у самого могущественного мастера барьеров в Японии, в эпицентре фундаментальной магической конструкции, удерживающей всю страну от коллапса.

План, который казался безупречным на бумаге, в реальности оказался изощренным актом самоубийства.

Для неё это означало катастрофу. Одно дело — пытаться фильтровать «белый шум» от сотни фонящих артефактов. Это как стоять на рок-концерте рядом с колонкой. Больно, но терпимо. Но находиться в непосредственной близости от главного, пульсирующего ядра барьеров Тенгена? Это означало добровольно засунуть свою голову в работающий адронный коллайдер, где потоки энергии не просто шумят — они давят на барабанные перепонки, сплющивают ауру и выжигают рецепторы дотла.

Пытаться проводить там вычисления по столкновению двух потоков негативной энергии для создания ОПТ?

Это всё равно что пытаться собрать карточный домик во время землетрясения в девять баллов, стоя на одной ноге.

«Блять, — с кристальной, ледяной отчетливостью подумала Авитааль, пока её зеркальное сердце пропустило один гулкий удар. — Это не слепая зона. Это прожектор, направленный прямо мне в зрачки. Моя гениальность только что переиграла саму себя и выстрелила мне в колено разрывным снарядом».

Но отступать было поздно. Любая заминка, любой отказ сейчас вызвали бы у Яги еще больше подозрений.

— Идеально, — с ровным, фанатичным энтузиазмом камикадзе кивнула Авитааль, не моргнув и глазом под стеклами очков. — Я всегда мечтал о рабочем месте, где коллектив не лезет в душу с расспросами, а просто тихо ненавидит всё живое вокруг, когда за твоей работой следит сам Мастер Барьеров. Как барьерист, я понимаю всю честь работы в этом месте. К тому же, сенсей, вы забываете про мой нос. Моя сенсорика — это мой дар. В такой плотной среде я учую любое нарушение хранения проклятого пальца быстрее, чем сработает любая ваша охранная печать. Я — ваш идеальный, живой детектор!

Яга тяжело, с хрипом вздохнул и с силой потер переносицу.

С одной стороны, этот сумасшедший мальчишка был прав. Последний человек, занимавшийся каталогизацией на подступах к Гробницам, ушел на пенсию в середине девяностых (хотя среди преподавателей ходили упорные слухи, что он просто случайно запер себя в ящике с «Вечным Забвением», не выдержав давящего фона, и до сих пор там сидит в виде мумии).

С другой стороны…

— Ты хочешь запереться в подвале у самых врат Гробниц, только чтобы не потеть на стадионе и не видеть физиономию Годжо, — констатировал Яга, и в его голосе прорезалась нотка мрачного понимания. — План, безусловно, достойный военного стратега. Но ты забываешь одну важную деталь, Сато. Я здесь для того, чтобы делать из вас боевых магов, а не бледных архивариусов с пониженным гемоглобином.

Яга с грохотом отодвинул кресло и встал, нависая над столом, как гранитная скала, решившая сменить место жительства.

— Хорошо. Ты получишь свой доступ. Нам действительно критически необходимо знать, сколько неучтенных, зараженных чумой зубочисток скопилось за последние сто лет. Но у меня есть условия. И они не обсуждаются.

Авитааль внутренне, как сжатая пружина, подобралась. Драконье чутье, никогда не ошибавшееся в таких вопросах, подсказало: сейчас будет подвох.

Крупный, потный и очень болезненный подвох, который окончательно похоронит её надежды на покой.

Яга угрожающе ткнул толстым пальцем в её сторону.

— Каждую пятницу, ровно к восемнадцати ноль-ноль, ты кладешь мне на этот самый стол подробный, выверенный список проверенных объектов. Если я найду хотя бы одну помарку или ошибку в серийном номере проклятого котелка периода Эдо — ты будешь ровно неделю мыть посуду на кухне столовой. Вручную. Холодной водой. Вместе со своим блохастым енотом.

— Абсолютно справедливо, — покорно кивнула Авитааль. — Запаске как раз пора приобщаться к общественно-полезному труду, а то он уже начинает напоминать пушистый пуфик на коротких ножках.

Яга зловеще, по-садистски прищурился.

— Инвентаризация у Гробниц — это сидячая, отупляющая работа в зоне с критически тяжелым фоном. Твое тело, по твоим словам, и так держится исключительно на честном слове и маминых пельменях. Поэтому, раз уж ты не будешь тратить свои силы на официальные миссии в поле, ты вдвое увеличиваешь объем физических тренировок на территории. Утром, до того как спустишься в свой склеп, и вечером, после того как из него вылезешь. Пять километров кросса, три часа жестких спаррингов с моими Проклятыми Трупами и усиленная ОФП.

Авитааль почувствовала, как её выдуманная «светобоязнь» под очками Годжо на мгновение превратилась в совершенно искреннее, жгучее желание развидеть и расслышать это предложение.

— Но сенсей! Это же... это же в корне противоречит самой моей..!

— Это гарантирует, что твои мышцы не атрофируются, ты не срастешься с архивным стулом и не мутируешь в проклятый гриб, Сато, — безжалостно отрезал Яга. — И последнее. Самое важное, — Яга оперся костяшками о стол. — Раз уж ты будешь безвылазно сидеть на артефактах, ты официально становишься «Дежурным ответственным за выдачу». Это значит, что если кому-то из студентов или преподавателей понадобится специализированный инструмент для задания — они придут лично к тебе. С бланком. Лично.

Авитааль застыла, перестав дышать. Её идеальный, выверенный до мелочей план только что дал пробоину размером с Титаник.

Уже во второй раз за последние пять минут.

— Сенсей... — медленно, с тягучей расстановкой произнесла она, чувствуя, как левый глаз под темными линзами начинает предательски, мелко дергаться в нервном тике. — Должность «ответственного за выдачу» подразумевает, что абсолютно любой студент Техникума... включая тех, чье имя начинается на «Го», а заканчивается на «джо», получит официальную, легитимную, подтвержденную вашей личной печатью причину приходить ко мне в подвал, требовать к себе внимания и выносить мне мозги?

Яга позволил себе мстительную, истинно преподавательскую, глубоко удовлетворенную полуулыбку. Это был оскал человека, который только что изящно и со вкусом захлопнул стальной капкан на шее слишком умной добычи.

— Именно так, Сато. В педагогике это называется «принудительная социализация». Ты будешь выдавать им оружие, проверять бланки возврата, следить за сохранностью инвентаря и выписывать штрафы за порчу казенного имущества. Годжо, конечно, холодным оружием не пользуется, но он регулярно, с пугающей стабильностью ломает тренировочные манекены и защитные амулеты. Так что видеться вы будете часто. Радуйся, студент! Ты не потеряешь связь с коллективом и не одичаешь в изоляции!

Внутренний дракон Авитааль издал протяжный, жалобный звук лопнувшей басовой струны, свернулся клубком и мысленно пошел паковать чемоданы, чтобы навсегда эмигрировать в другое тело. Куда-нибудь на другой континент. Желательно, в тушку тихого, слепоглухонемого библиотекаря в провинциальном монастыре, где самым страшным монстром является книжный червь.

— Я безмерно, неописуемо счастлив, сенсей, — голос Авитааль прозвучал настолько глухо и безжизненно, что им можно было мгновенно замораживать воду в стакане. — Мое сердце бьется в экстазе от предвкушения этих дивных встреч. Я могу получить ключи от своей новой персональной гробницы прямо сейчас?

Яга долго, очень пристально и изучающе смотрел на неё, словно пытаясь понять, сломал ли он наконец упрямство этого тайваньского уникума или только что открыл ящик Пандоры. Затем он со вздохом выдвинул тяжелый ящик стола, что-то в нем поискал и с глухим, звенящим металлическим лязгом бросил на полированную поверхность массивную связку тяжелых, старомодных кованых ключей на медном кольце.

Следом на стол легла толстенная, обтянутая потрескавшимся, шелушащимся дерматином тетрадь, выглядящая так, словно она лично пережила осаду Эдо и пару локальных пожаров.

— Последний раз полную инвентаризацию там пытались проводить в девяносто восьмом году, — с садистским удовлетворением сообщил Яга, скрестив руки на широкой груди. — Инспектор из Совета сбежал на третий день, роняя тапки и бормоча что-то невнятное про голоса в голове, которые требовали вернуть им фарфоровый чайный сервиз. Твоя официальная смена начинается с завтрашнего дня. А сегодня вечером жду тебя на полигоне. Пять километров по грязи, Сато. И спарринги в полный контакт. Не опаздывай. И если я хоть краем уха узнаю, что ты там, в Хранилище, пытаешься вскрыть печать Особого Уровня или зайти на чай к Мастеру Тенгену просто из научного любопытства...

— Мое научное любопытство строго и безвозвратно ограничено рамками техники безопасности и категорическим нежеланием быть съеденным заживо, сенсей, — Авитааль сгребла ключи с такой скоростью, словно они раскалились добела. — А ваша безграничная, отеческая забота о моем физическом здоровье трогает меня до глубины души. Пойду готовить завещание и стирать спортивную форму. Вы не пожалеете о своем решении.

— Я уже жалею, Сато, — философски и очень честно буркнул Яга, возвращаясь к прерванному занятию — пришиванию пуговичного глаза своему плюшевому медведю-убийце. — Свободен. И если Годжо снова начнет выть под дверью, что ему не с кем играть...

— Скажите ему, что я ушел в глубокий астрал, принял обет молчания и вернусь только после того, как он научится стучать в закрытые двери. То есть — никогда.

Авитааль отвесила безупречный, доведенный до автоматизма поклон, лишенный каких-либо излишеств, резко развернулась на пятках и вышла из кабинета, аккуратно, без единого лишнего звука притворив за собой дверь.

Она сделала пять ровных шагов по коридору.

Десять.

Свернула за угол, в ту самую слепую, темную зону галереи первого этажа, где не было ни окон, ни случайных свидетелей.

Коридор был абсолютно, благословенно пуст.

Авитааль резко остановилась.

Она медленно, словно зомби, повернулась лицом к глухой, выкрашенной в унылый бежевый цвет бетонной стене. Тяжело, с обреченностью приговоренного к гильотине, подняла голову и предельно аккуратно, чтобы ни в коем случае не поцарапать безумно дорогие линзы очков Годжо, уткнулась лбом в холодную, шершавую штукатурку.

— Блять, — с чувством, с расстановкой, вкладывая в это короткое, ёмкое слово всю боль существа, чьи гениальные многоходовочки только что с треском разбились о суровую японскую педагогику, выдохнула она прямо в бетон. — Просто фантастика. Непревзойденный триумф тактики. Я хотела стать серой, незаметной молью в тихом архиве, а превратилась в кладовщицу с функцией ежедневного избиения и круглосуточным режимом работы «служба психологической поддержки для дегенератов». Гениально, Авитааль. Бурные аплодисменты твоему тактическому гению.

План, казавшийся идеальным в теории, на практике обернулся многоуровневым капканом. И если с удвоенными тренировками Яги и перспективой регулярно видеть наглую физиономию Сатору за выдачей еще можно было как-то смириться, то расположение её новой «тихой гавани» вызывало стойкий озноб.

Хранилище находилось прямо у корней великого древа японского барьерного искусства.

Под самым боком у Тенгена.

Драконья суть внутри недовольно, утробно заворчала, скребя когтями по ребрам. Соседство со всевидящим бессмертным старцем, который тысячелетиями сидит в своей Гробнице Звезды было огромным риском. Любой всплеск "не такой" магии, любая ошибка при попытке использовать Позитивную Энергию могли привлечь его всеобъемлющее внимание.

Она еще раз легонько, ритмично приложилась лбом о стену, искренне надеясь, что вибрация как-то растрясет закипевший мозг, и, поправив на носу съехавшие очки, медленно отлипла от преграды и математически взвесила факты.

Тенген был затворником-эгоистом, чье бездействие давно стало легендарным. Совсем недавно, буквально в считанных метрах от его святая святых, пулей в голову убили Аманай Рико — его собственный Сосуд Звездной Плазмы. Убили ту самую девчонку, ради которой всё и затевалось, ради которой два Сильнейших мага рвали жилы.

И что сделал великий Тенген? Ни-че-го.

Он даже не пошевелился. Он просто позволил пролиться крови на свои священные камни и продолжил сидеть в сырой пещере, медленно эволюционируя во что-то, отдаленно напоминающее переросший большой палец.

«Если ему было абсолютно плевать на смерть собственного сосуда и крушение надежд всего магического мира, — цинично рассудила Авитааль, поправляя сползшие очки Сатору на переносице, — то с какой стати ему обращать внимание на скромного тайваньского студента, который в пыльном, фонящем подвале пытается умножить минус на минус? Для него я даже не статист. Я пылинка на половике его прихожей».

Эта мысль на удивление успокаивала. Абсолютное равнодушие богов — это лучший, самый надежный щит для тех, кто планирует нарушать их законы прямо у них под носом.

Но расслабляться было категорически рано.

Утренние и вечерние тренировки никто не отменял. И это была катастрофа.

Раньше, в первые недели после «пробуждения» в больнице, её стратегия «я — вялый мешок с картошкой, у которого отшибло координацию вместе с памятью» работала безупречно. Она эффектно падала, смешно путалась в собственных длинных ногах, эпично ловила лицом воображаемые удары и вообще вела себя так, будто её вестибулярный аппарат подал в отставку. Это было логично, это вызывало жалость у Нанами (небольшую) и у Хайбары (очень большую), и это позволяло ей почти не напрягаться в бою.

Но Яга Масамичи был кем угодно, только не слепцом. И уж тем более он не был идиотом. Он уже четко видел её "прогресс". Он своими глазами видел её интуитивные, звериные уклонения, её математически идеальные барьеры и её скрытую, пружинящую силу.

Возвращаться обратно к стадии «новорожденного жеребенка на льду» было категорически нельзя — проницательный сенсей просто не поверит и обоснованно решит, что наглый студент над ним открыто издевается. А издеваться над Ягой — это верный, кратчайший путь к тому, чтобы тебя заставили бегать горный марафон с проклятым чугунным пианино на спине.

С другой стороны, начать вдруг профессионально, по-драконьи, с грацией убийцы раскидывать его Проклятых Трупов, демонстрируя чудеса акробатики, убойную мощь и техники тайцзицюань, было еще опаснее.

Это прямой, экспресс-билет в темный кабинет для допросов Совета старейшин с очень неудобным вопросом во время пыток: «А кто ты, собственно, такой, странный мальчик? И в какую канаву ты закопал настоящего Сато Такаши?».

Ей предстояло изобрести совершенно новый, доселе невиданный в консервативном мире магов джиу-джитсу стиль боя.

Нужно было виртуозно соединить идеальный драконий глазомер, смертоносную точность и грацию обычного человека, который только что нелепо поскользнулся на банановой кожуре.

Боевое искусство, которое Авитааль прямо здесь, в коридоре, мысленно и торжественно окрестила «Стилем Паникующего Опоссума».

Суть этого извращенного балета сводилась к филигранному, стопроцентному контролю тела и заключалась в том, чтобы выживать, наносить противнику критический, вырубающий урон и побеждать, при этом визуально выглядя со стороны так, словно ты в истерике молишь всех синтоистских богов о скорой смерти и отчаянно, роняя слезы, пытаешься сбежать с поля боя.

Сыграть гения легко.

Сыграть полного идиота, когда твой IQ и боевой опыт исчисляются десятками лет, — это задача для лауреата театральной премии.

***

«Стиль Паникующего Опоссума» был безупречен на бумаге. Он был идеален, математически выверен в теории. Он был просто великолепен и обязательно сорвал бы овации, если бы противником выступал уставший Яга-сенсей с его человеческой рефлексией, или даже Годжо, чье внимание можно было бы легко переключить нелепым, петушиным криком, картинным падением лицом в лужу или обещанием лимитированного десерта.

Но у Проклятых Трупов, заботливо выданных Авитааль в качестве персональных тренеров-садистов на это туманное, промозглое утро перед основным спуском в её персональный бумажно-архивный Ад (другими словами, склад), не было ни чувства юмора, ни сострадания, ни, что самое критичное, ушей, в которые можно было бы лить отборный словесный яд.

Они были пугающе целеустремленны, абсолютно глухи к мольбам и функционировали на чистом, дистиллированном желании причинять добро и наносить физическую радость.

И их было трое.

Первым номером шла плюшевая горилла-переросток с пуговичными глазами, в черных глубинах которых читалась такая первобытная жажда крови, что ей позавидовал бы любой серийный убийца. Вторым выступал мутировавший пингвин-бодибилдер с габаритами профессионального тяжелоатлета и грацией летящего кирпича. А замыкало эту инфернальную троицу нечто, отдаленно напоминающее плод порочной любви гризли и бронетранспортера, щедро сдобренный синтепоном.

Глядя на этот зверинец, Авитааль пришла к неутешительному выводу: Яга Масамичи явно провел ночь за своей швейной машинкой в состоянии глубокого, безнадежного творческого психоза, обильно запивая его крепким кофе и ненавистью к студенческому безделью.

Первые двадцать минут Авитааль честно, на разрыв аорты пыталась следовать написанному сценарию.

Она отрабатывала свой гипотетический «Оскар» до седьмого пота: спотыкалась о невидимые молекулы воздуха, комично взмахивала руками, словно ветряная мельница в ураган, издавала придушенные звуки паники, средние между писком астматичной мыши и кряканьем испуганной утки, и кувыркалась в мокрой траве, чудом уклоняясь от тяжелых, пропитанных агрессивной проклятой энергией плюшевых кулаков. В тоже время, она внутренне билась головой о воображаемую стену, проклиная тот день, когда она решила, что маскировка "Сато Такаши" стоит свеч и игру на публику.

Но затем произошло то, чего её гордая личность вынести просто физически не смогла.

Пингвин, совершив абсолютно немыслимый, противоречащий всем законам аэродинамики и здравого смысла финт плюшевыми ушами, подло зашел с фланга. Авитааль, как раз картинно, с выверенной долей неуклюжести заваливаясь набок, чтобы пропустить над собой смертоносный хук гориллы, слегка просчиталась в траектории своего "падения". Буквально на пару жалких миллиметров.

И в этот самый момент массивная, плотно набитая грубой шерстью, флисом и концентрированной агрессией лапа птицы-переростка со звонким, оглушительно-унизительным шлепком прилетела ей прямо по ягодицам. А следом медведь, промахнувшись мимо тщательно подставленных ребер, вскользь, но весьма, весьма ощутимо и по-хозяйски мазнул её по бедру.

Авитааль замерла.

Время на полигоне остановилось. Капли утренней росы зависли в воздухе.

В её голове, где бесконечными годами на подкорку вбивался незыблемый кодекс чести разумных драконов и высших, смертоносных существ, что-то с оглушительным, стеклянным звоном лопнуло.

Одно дело — получать по лицу в честном (пусть и фальшивом) бою ради великой цели и идеальной маскировки. Это тактика! Это искусство войны!

Но шлепки по мягкому месту от плюшевого инвентаря?! Средь бела дня?! От поделок кружка кройки и шитья из преисподней?!

— Да вы, мать вашу, издеваетесь?! — прошипела она. Её голос мгновенно потерял все плаксивые подростковые нотки, упав до вибрирующего баритона, будто в ней разом проснулись тысячи чертей и от которого пожухла трава в радиусе метра. Она резко выпрямилась, отбрасывая фальшивую сутулость и жалость забитого погоней студента, как грязную тряпку. — Сексуальное домогательство от канцелярских принадлежностей?! В моем присутствии?! И к кому?! Ко мне?! Я вам сейчас этот синтепон через уши выпотрошу, пуфики-извращенцы!

«Стиль Паникующего Опоссума» был официально, торжественно, с оркестром и фейерверками отправлен в мусорное ведро истории.

В конце концов, прагматичный разум быстро нашел лазейку: всегда можно списать внезапный, взрывной всплеск боевой эффективности на состояние тяжелого аффекта, глубокую моральную травму и адреналиновый шок от угрозы физического насилия со стороны текстильных извращенцев! Кто в здравом уме осудит жертву?!

Любой суд присяжных её оправдает!

Когда медведь, не обладающий инстинктом самосохранения, снова с глухим ревом бросился в атаку, Авитааль даже не сдвинулась с места. Её глаза за темными линзами очков Сатору сузились в вертикальные щели.

Она перехватила летящую плюшевую лапу в миллиметре от своего носа. Пальцы сомкнулись на флисе с силой гидравлического пресса. Авитааль крутанулась на пятке, виртуозно, с леденящей кровь грацией используя колоссальную инерцию самой куклы, и с такой чудовищной кинетической силой впечатала медведя-бронетранспортера прямо в набегающую гориллу, что у обоих монстров по швам, с жалобным треском рвущейся ткани, разошлись нитки, обнажая белоснежные внутренности.

Но пингвину, главному виновнику этого позора, повезло меньше всего.

Авитааль не забыла нанесенного оскорбления. Когда пернатый бодибилдер попытался сократить дистанцию, последовал мстительный, выверенный до последнего градуса и ньютона драконий пинок. Замаскированный для стороннего наблюдателя (которого, к счастью, здесь не было) под «отчаянное, паническое дрыганье ногами насмерть перепуганного студента», этот удар обладал мощью товарного состава.

Пингвин крякнул и отправился в невероятно красивый, затяжной, баллистический полет, нарушая все законы земного притяжения, чтобы в следующую секунду с сочным, оглушительным ХРЯСЬ! впечататься прямо в толстый ствол ближайшего векового дуба.

Дуб содрогнулся, сбросив на землю половину желудей. Пингвин медленно сполз по коре, оставив на дереве вмятину и облако летящего во все стороны пуха.

Спустя ровно полторы минуты от начала «аффекта» бой был окончен.

К тому моменту, когда будильник на часах её дешевого телефона-раскладушки жизнерадостно пропищал об официальном окончании утренней тренировки, три проклятых трупа Яги Масамичи представляли собой жалкую, бесформенную, шевелящуюся кучу поролона, ваты, разорванного флиса и потерянного достоинства.

Над поляной медленно оседал синтепоновый снег.

Авитааль стояла над этой горой текстильного мусора, тяжело дыша — скорее от возмущения, чем от усталости — и брезгливо отряхивая руки от налипшего синтепона.

— Будете знать, как распускать свои набивные конечности без письменного согласия, — Авитааль брезгливо, с чувством выполненного долга отряхнула ладони, поправляя съехавшие на нос черные очки. — Извращенцы плюшевые.

Она пнула оторванную пуговичную лапу медведя, прикидывая в уме варианты защиты.

— И пусть только Яга попробует возмутиться и предъявить мне счет за порчу казенного имущества. Скажу, что я отчаянно боролась за свою честь, неприкосновенность и душевное равновесие. В конце концов, амнезия не означает, что меня можно безнаказанно лапать! Посмотрим, как он будет объяснять Совету старейшин, почему его куклы распускают руки на полигоне.

***

Спуск в Хранилище Проклятых Инструментов оказался именно тем, чего Авитааль и ожидала, но помноженным на тысячу.

Как только первый ключ со скрежетом провернулся в скважине, и тяжелая дверь открылась, Авитааль почувствовала, как по горлу поднимается тошнота.

Это был не просто запах пыли.

Тысячи проклятых объектов, пропитанных веками человеческой злобы, отчаяния, страха и предсмертной агонии, обрушились на её восприятие единой, сминающей волной. Каждый заржавевший клинок, каждый потемневший амулет или запечатанный в смолу сосуд «кричал» на своей собственной, тошнотворной частоте.

Но для её драконьих рецепторов этот шум был эквивалентен нахождению внутри работающей реактивной турбины.

И хуже всего пришлось её правому глазу.

Эта специфическая вещь, что была у неё и наградой, и проклятьем на замену утерянного глаза, которая не воспринимала мир в привычном, комфортном человеческом цветовом спектре, а видела исключительно энергетические ауры на фоне абсолютного, радикального черного цвета, подверглась изощренной пытке.

Пространство Хранилища для правого глаза выглядело как кипящий, пульсирующий океан густого мазута, в который с лихвой плеснули бензина. Плотность негативной энергии была настолько запредельной, что визуальный сигнал превратился в физическую, сверлящую боль. Глазное яблоко невыносимо дергало; казалось, оно прямо сейчас с влажным хлюпаньем покинет орбиту, не выдержав давления этого безумия, пытающейся выжечь зрительный нерв до самого основания черепа.

Авитааль согнулась пополам, судорожно опираясь о ближайший стеллаж, и едва сдержала желчный спазм, подкативший к горлу.

Её чудовищная, нечеловеческая регенерация работала на пределе возможностей, в фоновом режиме, безостановочно и лихорадочно восстанавливая перегорающие от перегрузки нейронные связи и лопающиеся капилляры. Клетки мозга умирали и возрождались в бесконечном, изматывающем цикле.

Но регенерация могла исцелить плоть — она не могла заглушить голоса в голове.

Она не могла отсечь этот липкий шепот убийц, плач жертв и гул барьера Тенгена, который вибрировал прямо под подошвами её ботинок, отдаваясь в костях и завершая всё трелью в ушах.

Следующие несколько часов превратились в изощренную пытку, в которой она механически, на чистом упрямстве переписывала инвентарные номера полустертых клинков в пыльный журнал, пока её сознание балансировало на тонкой грани между контролируемым безумием и обмороком.

***

К трем часам дня лимит её драконьей выносливости (и здравого смысла) был исчерпан до абсолютного нуля.

— Инвентаризация на сегодня окончена, — прохрипела Авитааль, захлопывая талмуд с такой силой, что поднялось облако многовековой пыли. — Если я останусь здесь еще на десять минут, мой правый глаз детонирует, а мозги вытекут через уши.

Авитааль швырнула инвентарный журнал на ближайший ящик (из которого тут же донесся возмущенный потусторонний скрежет), развернулась и практически бегом, не заботясь о сохранении образа "слабого студента", рванула к выходу.

Воздух!

Свежий, раскаленный августовский воздух ударил в лицо, но после смрада Хранилища он показался чистейшим горным бризом.

Авитааль, пошатываясь, как матрос после полугода качки, побрела к выходу из учебного корпуса во внутренний двор. Солнечный свет больно ударил по линзам очков, но сейчас ей было просто необходимо оказаться на улице. Ей нужно было что-то холодное. Срочно. Иначе она просто снимет скальп с первого встречного, чтобы приложить его прохладную изнанку к своему лицу.

На её счастье, в тени огромного платана притаился старый, гудящий торговый автомат.

Она тяжело привалилась спиной к гудящему спасителю, судорожно глотая кислород. Пальцы быстро нащупали в кармане монеты.

Спина оторвалась от автомата, чтобы вставить подрагивающими пальцами монеты в паз.

Она даже не смотрела на кнопки — просто с размаху ударила кулаком по первой попавшейся. Автомат лязгнул, и в поддон вывалилась ледяная, покрытая испариной жестяная банка с каким-то приторным мерзко-сладким фруктовым соком.

Она выхватила банку, чуть сдвинула очки Годжо на лоб и с благоговейным, искренним стоном облегчения прижала ледяной металл к пульсирующему правому виску, захватывая щеку и глаз, чувствуя, как спасительный холод немного остужает закипающий, плавящийся мозг, а угроза глаза покинуть домик медленно растворяется в покое.

«О-о-о-о... — простонала Авитааль, привалившись плечом к стеклу автомата. Холод проникал сквозь кожу, успокаивая взбесившиеся рецепторы, замораживая боль и принося долгожданное, почти религиозное исцеление. — Слава богам машиностроения и фреону. Священный алюминий. Я готова жениться на том, кто придумал охлаждать напитки в жести.»

Она простояла так пару минут, наслаждаясь моментом, когда мир перестал раскачиваться, а мигрень из состояния «вбивание ржавых гвоздей в череп» перешла в стадию «легкое, навязчивое постукивание тупым предметом».

— Еще один день в этом склепе, и я начну разговаривать с табуретками, — прохрипела она, откидывая голову назад и прикрывая глаза.

Сделав глубокий вдох, Авитааль сдвинула очки обратно на переносицу, оторвала от лица спасительную банку, дернула ключик и сделала жадный, долгий глоток. Приторно-сладкая, химическая жидкость прокатилась по горлу, ударил по рецепторам, возвращая хоть какую-то связь с реальностью. Сахар сейчас был необходим не меньше, чем лед.

Именно в этот момент, когда звон в ушах начал понемногу стихать, её внимание привлекли знакомые голоса.

Мироздание, как всегда, решило, что её лимит спокойствия на сегодня исчерпан.

Авитааль чуть повернула голову, не отрываясь от автомата.

Прямо перед ней, на залитой солнцем тренировочной площадке перед одной из старых пагод, разворачивалось зрелище, которое она в своей драконьей памяти могла бы смело поместить в папку «Идеальная иллюстрация начала конца».

Второкурсники.

Годжо Сатору стоял в центре площадки. На нем были новые, идеально круглые солнцезащитные очки в темной металлической оправе — жалкая, гражданская замена тем уникальным линзам, которые прямо сейчас покоились на носу Авитааль. Простая белая футболка, свободные светлые штаны. Никакой форменной одежды. Он выглядел как обычный, расслабленный подросток, если бы не то, что он делал.

Он тестировал свой новообретенный божественный статус.

В нескольких метрах от него стояла Сёко Иэйри. С привычно-меланхоличным, скучающим видом она методично, с ленивой грацией швыряла в Сатору всё, что попадалось под руку из принесенной ею.

Сначала полетел ластик. Затем — синий маркер. За ним последовал тяжелый металлический степлер и даже чей-то забытый на скамейке деревянный карандаш.

Ни один из предметов не достиг цели.

Они зависали в воздухе в пятнадцати сантиметрах от лица Годжо, словно врезались в густой, невидимый кисель, а затем с тихим стуком падали на асфальт.

Сатору не делал пассов руками. Он не складывал печати. Он даже не смотрел на летящие в него предметы. Его губы шевелились, он что-то бормотал себе под нос, полностью погруженный в сложнейшие математические вычисления в реальном времени.

— Автоматическая фильтрация угроз по массе, скорости, форме и уровню проклятой энергии, — беззвучно прочитала по его губам Авитааль.

Он настраивал Бесконечность на постоянный, фоновый режим работы. Мозг, сжигаемый непрерывным потоком информации, тут же восстанавливался непрерывно работающей Обратной Проклятой Техникой. Вечный двигатель. Абсолютная защита, не требующая сна.

Это было пугающе красиво. Его заслуженный триумф.

Но взгляд Авитааль скользнул дальше.

Туда, в глубокую тень под изогнутой черепичной крышей старой пагоды, где неподвижно стоял Гето Сугуру.

Он находился всего в десятке метров от своих друзей. Физически он был с ними. Но энергетически и ментально... он был на другой планете.

Сугуру стоял, прислонившись плечом к деревянной колонне, засунув руки глубоко в карманы мешковатых штанов. Его длинные черные волосы растрепались, а под глазами залегли тени, способные соперничать с синяками Сёко. Он смотрел на то, как Сатору легко, играючи отталкивает от себя реальность, и в его узких глазах не было ни радости за друга, ни привычной, снисходительной насмешки.

Там была только зияющая, оглушительная пустота.

Авитааль видела его ауру.

Если Годжо сейчас сиял, как сверхновая звезда, ослепляя всё вокруг своим ледяным светом, то аура Гето была похожа на гниющее болото. Она источала тяжелый, удушливый смрад заглоченных проклятий, привкус которых — как блевотина и грязные половые тряпки — навсегда въелся в его сущность. Он варился в этом дерьме один на один, пока его лучший друг, его «равный», стремительно, с радостным смехом удалялся, оставляя его далеко внизу, в грязи и человеческой слабости.

Между ними, на этой залитой летним солнцем площадке, пролегла невидимая, но бесконечно широкая пропасть, что с каждым днём будет продолжать расти. Трещина, которую уже не склеить ни общими шутками, ни совместными миссиями, ни даже дружбой.

«Надлом пошел глубже, чем я думала, — констатировала про себя Авитааль, делая еще один глоток приторного сока, который теперь казался совершенно безвкусным на фоне этой разворачивающейся трагедии. — Сильнейшие перестали быть множественным числом».

— Масса, скорость, форма, уровень угрозы... — самодовольно вещал Сатору, крутя на длинном пальце так и не долетевший до него карандаш. — Мой мозг теперь сортирует всё это на чистом автомате! Я могу спать, есть, рубиться в приставку, а Бесконечность будет работать сама по себе, как идеальный антивирус. Я буквально, физически неприкасаем! Сёко, признай, ты потрясена моим великолепием!

Сёко Иэйри флегматично выдохнула струйку сизого дыма, всем своим видом демонстрируя, что её потрясает только уровень его нарциссизма.

— Ой, да ладно тебе завидовать! — он беззаботно отмахнулся, но затем картинно, с легкой театральной досадой наморщил нос, поправляя новые очки на переносице. — Было бы круто ещё научиться яды фильтровать, но с ними пока засада. Газы, сложные химические соединения, токсины... Они слишком запутанные. Мой мозг пока не научился раскладывать их на составляющие так же быстро, как массу или скорость летящего кирпича. Мне нужна практика!

Именно в этот момент его беспокойный, сканирующий всё вокруг взгляд, усиленный мощью Шести Глаз, закономерно зацепился за фигуру в черной толстовке, притаившуюся в спасительной тени гудящего торгового автомата и пытающегося с ним слиться в один неделимый организм.

Сатору замер на долю секунды. Его губы медленно растянулись в широкой, наглой и до безобразия довольной ухмылке.

— О-о-о! — протянул он, и в этом звуке было столько тягучей патоки, что у Авитааль превентивно свело челюсти. — Какие люди прячутся в тени! Сато-ку-у-ун! Мой любимый, незаменимый семпай!

Годжо развернулся на пятках и, проигнорировав тяжело вздохнувшую Сёко, пружинистым, вызывающе бодрым шагом направился прямо к автомату. Он остановился в метре от Авитааль, привычно и нагло вторгаясь в её и без того хрупкое личное пространство, и упер руки в бока.

— Подслушиваешь? Восхищаешься моим божественным триумфом издалека? — Сатору склонил голову набок, и в его тоне внезапно прорезались те самые странные нотки, которые любой другой человек, не знакомый с его диагнозом, принял бы за откровенный, бесстыдный флирт. Но с Годжо это всегда было больше похоже на попытку ткнуть палкой в спящего медведя просто ради того, чтобы посмотреть, как быстро он проснется. — Слушай, Сато. У меня к тебе есть невероятно важное, стратегическое предложение. Можно сказать, вопрос жизни и смерти!

Авитааль молча, не меняя расслабленной позы, сделала еще один глоток приторной газировки. Холодная жестянка приятно студила ладонь, но пульсация в правом глазу, на мгновение утихшая, снова начала набирать обороты от одного только звука его голоса.

— Если твой вопрос жизни и смерти не включает в себя твою немедленную, добровольную депортацию на Марс без скафандра, Сатору, то мой ответ — категорическое «нет», — ровно, голосом сломанного автоответчика произнесла она.

— Да брось! Ты же слышал мою проблему! Мне нужно научиться фильтровать яды! — Годжо подался вперед, почти нависая над ней. Его новые очки слегка съехали, и он посмотрел на неё поверх оправы своими безумными, сияющими голубыми глазами. — А ты... Ты же просто идеальный кандидат! Твоя манера речи, твой сарказм, этот твой вечно презрительный взгляд из-под моих очков — это же чистейший, стопроцентный, неразбавленный токсин! Ни один ядовитый скорпион в мире не сравнится с той желчью, которую ты источаешь каждый раз, когда открываешь рот! Помоги мне, а? Плюнь в меня парочкой своих фирменных ядовитых шуточек! Давай!

Было бы у Авитааль в этот момент хотя бы малейшее желание тратить энергию, а также тяжелый дубовый стул под рукой, она бы без малейших колебаний, с чувством глубокого, почти религиозного удовлетворения впечатала бы его прямо в эту сияющую, самодовольную физиономию.

Но стула, к величайшему сожалению её желания устроить кровавую расправу над ближним своим, в радиусе досягаемости не наблюдалось. Возможностей для открытого магического конфликта — тоже.

В её руке была только наполовину пустая банка дешевого фруктового газированного сока.

Авитааль медленно, с достоинством отлепила спину от гудящего автомата. Она взвесила жестянку в руке, прищурилась сквозь темные стекла и с невозмутимым спокойствием метнула её прямо в лоб Сильнейшего.

Дзинь!

Банка, как и ожидалось законами местной физики, не долетела.

Она предсказуемо врезалась в невидимую стену Бесконечности ровно в пятнадцати сантиметрах от переносицы Сильнейшего и глухо остановилась, словно налетев на бетонную сваю.

Но Авитааль, прожившая достаточно долго, чтобы знать, что магия магией, а сэра Исаака Ньютона еще никто не отменял, рассчитывала вовсе не на удар тупым предметом.

Банка остановилась.

А вот её содержимое — нет.

Годжо Сатору, великий гений, только что во всеуслышание, с гордостью заявивший о проблемах своей новой автоматической защиты с фильтрацией сложных химических соединений, не учел один кро-о-ошечный нюанс, сугубо приземленную деталь.

Приторный, дешевый фруктовый сок, состоящий из всей таблицы Менделеева, трех видов синтетических сахарозаменителей, красителя «вырви-глаз оранжевый» и воды, Бесконечность за угрозу не посчитала.

Для неё это был просто неопознанный, не обладающий критической массой и скоростью сгусток жидкости.

Хлюп!

Сладкая, липкая, химозно-желтая жижа, получив резкий импульс торможения от невидимой преграды, с радостным, влажным хлюпаньем выплеснулась через открытое горлышко.

Для Бесконечности это не было угрозой. А вот для самомнения Сильнейшего — еще какой.

Скусток смачно, с издевательским чавканьем ударил Сильнейшего мага современности прямо в центр его божественного лица.

Сок залил новые темные очки, мгновенно превратив их в мутные липкие стекляшки. Он щедро оросил платиновую, сияющую шевелюру, склеив идеальные пряди в желтоватые, унылые сосульки. А финальным аккордом гравитация потянула сироп вниз, оставляя живописные, яркие потеки на безупречно белой, дизайнерской футболке.

Сатору Годжо, Просветленный, Абсолют и Сильнейший маг современности, в одночасье превратился в гигантский, подтаявший на солнце фруктовый леденец.

На площадке повисла звенящая, священная тишина. Было слышно, как тяжелая, сладкая капля сока с тихим «кап» сорвалась с кончика носа Годжо и упала на асфальт.

Первой отмерла Сёко.

Её рефлексы, отточенные месяцами выживания рядом с этими идиотами, сработали со скоростью заправского папарацци. Из кармана куртки формы молниеносно, как катана из ножен, был извлечен телефон.

Щелк!

Вспышка безжалостно, в высоком разрешении зафиксировала исторический момент.

— Я распечатаю это в формате А3, — меланхолично, но с глубоким внутренним удовлетворением констатировала Иэйри, любуясь снимком на экране. — А Утахимэ, вероятно, закажет с этим изображением икону и будет молиться на неё перед сном.

В тени старой пагоды раздался странный звук.

Гето Сугуру, который последние дни напоминал мраморное надгробие собственным идеалам, вдруг вздрогнул. Мертвая, гниющая трясина в его глазах пошла рябью. Он уставился на Сатору — липкого, растерянного, капающего химическим соком — и его плечи затряслись. Сначала беззвучно. Затем из его горла вырвался сдавленный хрип, который стремительно перерос в громкий, заливистый, абсолютно искренний хохот.

Это был смех человека, который внезапно осознал, что даже всемогущество пасует перед банкой газировки за сто йен. Впервые за долгое время Сугуру смеялся так, что ему пришлось опереться о колонну, чтобы не упасть.

Сатору Годжо стоял, раскинув руки в немой мольбе к небесам, и медленно, очень медленно осознавал масштабы постигшей его катастрофы. Липкий, ядовито-желтый сок прокладывал новые, липкие русла по его божественному лицу, капая с подбородка и оставляя на белой футболке пятна, подозрительно напоминающие последствия небольшого проишествия на фабрике по производству мармелада.

Его Шесть Глаз сейчас транслировали ему в мозг одну единственную, кристально ясную истину: он пахнет как дешевый фруктовый леденец, который кто-то пожевал и выплюнул.

— Ты... — голос Сатору прозвучал так тихо и зловеще, что даже Сёко перестала щелкать камерой и приподняла бровь. — Ты... Только. Что. Облил. Сильнейшего. Этим. Дерьмом.

Авитааль невозмутимо отряхнула руки, словно только что закончила пересадку фикуса. Драконий инстинкт самосохранения, дремавший где-то на задворках сознания, вдруг резко проснулся, протер глаза и заорал благим матом, вывесив красный флаг прямо перед глазами с надписью: «БЕГИ, ИДИОТКА!».

Но марка «Сато Такаши» требовала держать лицо до последнего.

— Это не дерьмо, Сатору, — философским тоном заметила она, делая крошечный, но стратегически важный шаг назад. — Это экстракт манго, маракуйи и, судя по составу, небольшого количества обогащенного урана. Я лишь удовлетворил твою просьбу. Ты просил агрессивную химическую среду для калибровки Бесконечности? Я предоставил её в лучшем виде. Можешь не благодарить.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! — взревел Годжо, окончательно сбрасывая маску просветленного божества и возвращаясь в свое естественное, истерично-пубертатное состояние. — Я СОТРУ ТЕБЯ В ПЫЛЬ! Я РАЗМАЖУ ТЕБЯ ПО АСФАЛЬТУ ТОНКИМ, ЛИПКИМ СЛОЕМ, КАК ТЫ РАЗМАЗАЛ ПО МНЕ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ СОК! ТВОЯ АМНЕЗИЯ ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ СЛАДКИМ СНОМ ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕМ, ЧТО Я С ТОБОЙ СДЕЛАЮ!

Авитааль, обладая опытом существа, пережившего не одну сотню лет и не один десяток конфликтов с обиженными божками, мгновенно взвесила все «за» и «против».

С одной стороны, можно было остаться, принять бой и попытаться доказать, что драконья броня крепче Бесконечности (что, учитывая её нынешнее состояни, было бы самоубийством).

С другой стороны...

Вторая сторона выглядела гораздо привлекательнее.

— Знаешь, Сатору, — небрежно бросила она, разворачиваясь на пятках с грацией профессионального спринтера. — Я вдруг вспомнил, что забыл выключить утюг. В Тайване. До инцидента. Мне нужно срочно бежать проверять.

Авитааль, секунду назад изнывавшая от чудовищной мигрени и экзистенциальной усталости, вдруг почувствовала, как её организм принимает единственно верное решение.

Мигрень? Какая мигрень? Усталость? Не смешите.

И она рванула с места.

Она знала главное, незыблемое правило любой успешной военной кампании: лучшая защита — это вовремя съебаться. Как говорил один не безызвестный мудрец (возможно, им была она сама в прошлой жизни): «Тот, кто быстро бегает, пизды не получает».

И проверять на практике, сможет ли её «Стиль Паникующего Опоссума» выдержать удар разъяренного Годжо, она совершенно не горела желанием.

— СТОЯТЬ, СУБЛИМИРОВАННЫЙ ТАЙВАНЬСКИЙ ЧАЙ! — завопил Годжо, срываясь в погоню следом.

Его божественность, его статус Просветленного, его Бесконечность — всё это было забыто.

Сейчас он был просто разъяренным подростком, которого облили сладкой липкой гадостью, и который жаждал исключительно физической, первобытной мести.

— Беги, Сато, беги! — восторженно крикнула Сёко им вслед, делая еще одну фотографию этой эпической погони.

Гето, сползший по колонне пагоды на землю, хохотал так, что у него из глаз текли слезы.

— Это... это просто... — выдавил он сквозь смех, держась за живот. — Сатору Годжо... преследует амнезиака... из-за банки сока...

Авитааль неслась по территории Техникума, петляя между старыми статуями и деревьями, как заяц-мутант, спасающийся от волка-переростка. Ветер свистел в ушах, а за спиной раздавался топот и угрожающие вопли Годжо.

— Я ТЕБЯ ДОГОНЮ! — орал Сатору, стремительно сокращая дистанцию благодаря своим длинным ногам. — И КОГДА Я ТЕБЯ ДОГОНЮ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЛИЗЫВАТЬ ЭТОТ СОК С МОЕЙ ФУТБОЛКИ!

— Это звучит как предложение, от которого я с радостью откажусь в пользу харакири! — крикнула Авитааль в ответ, резко меняя траекторию и перемахивая через каменную скамейку.

Она свернула за угол учебного корпуса, едва не сбив с ног зазевавшегося Хайбару, который нес стопку книг.

— Сато-семпай?! Годжо-сан?! — пискнул первокурсник, отпрыгивая в сторону, когда мимо него пронеслись два размытых пятна. — Вы играете в салки?! Я тоже хочу!

— ХАЙБАРА, С ДОРОГИ! ЭТО НЕ ИГРА, ЭТО АКТ ВОЗМЕЗДИЯ! — рявкнул Годжо, проносясь мимо и обдав бедного Хайбару ароматом манго и маракуйи.

Авитааль мчалась к общежитию. Это была её единственная надежда. Добежать до своей комнаты, запереть дверь на все замки, забаррикадировать её кроватью и шкафом, а потом, возможно, притвориться мертвой до тех пор, пока Сатору не остынет (или пока его не отвлечет что-нибудь блестящее).

Она влетела в коридор первого этажа, подошвы кроссовок скользнули по линолеуму. За спиной раздался грохот распахнувшейся двери.

— СА-А-А-АТО-О-О! — голос Годжо эхом отразился от стен, звуча как приговор.

Она влетела на третий этаж, подошвы заскользили по линолеуму. Спасительная дверь маячила впереди. Пять метров. Три. Один.

Авитааль рванула ручку на себя, влетела в комнату и с размаху захлопнула дверь, успев провернуть замок ровно за миллисекунду до того, как с той стороны в неё врезалась туша Сильнейшего.

БУМ!

Дверь, которую Сатору лично, с проклятиями и потом, чинил, жалобно содрогнулась от удара, но выдержала.

Качественная работа.

— ОТКРЫВАЙ, КРАШЕНЫЙ! — Годжо колотил в дверь кулаками. — Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! ВЫХОДИ И СРАЖАЙСЯ КАК МУЖЧИНА! ИЛИ КАК КТО ТЫ ТАМ ЕСТЬ!

Авитааль, тяжело дыша, сползла по стеночке на пол. Адреналин бурлил в крови, смывая последние остатки мрака из Хранилища.

— Я не могу выйти, Сатору, — крикнула она в ответ, стараясь придать голосу максимально невинную и сочувствующую интонацию, хотя при этом она улыбалась так широко, что у неё сводило скулы. — У меня внезапный приступ острой социофобии! Врачи категорически запретили мне контактировать с агрессивными людьми. Это вредит моему ментальному здоровью!

— ТВОЕ МЕНТАЛЬНОЕ ЗДОРОВЬЕ СЕЙЧАС ПОЗНАКОМИТСЯ С МОИМ КУЛАКОМ! — заорал Годжо, и дверь снова содрогнулась. — Я ТЕБЯ ВЕЗДЕ ДОСТАНУ! Я...

Он не договорил.

С той стороны двери раздался странный, хлюпающий звук, а затем... тихий, но очень отчетливый чих.

Авитааль замерла.

Она забыла об одном маленьком, пушистом, но очень мстительном факторе.

— Эй... — голос Сатору внезапно изменился, потеряв угрожающие нотки и сменившись на брезгливое недоумение. — Какого... Эй, ты что творишь?! А ну фу! Фу, я сказал!

Раздался звук возни, скрежет когтей по линолеуму и возмущенный вопль Сильнейшего.

— САТО! ТВОЯ БЕШЕНАЯ КРЫСА СНОВА МЕНЯ ЖРЕТ! ОН ЛИЖЕТ МОИ КРОССОВКИ! УБЕРИ ЕГО! ОН ЛИПКИЙ!

Авитааль закрыла лицо руками и истерично, абсолютно счастливо рассмеялась.

Запаска, видимо, решил, что если Годжо пахнет сладким фруктовым соком, то он автоматически становится гигантским, ходячим десертом. И тануки, чья любовь к сладкому была сравнима только с его наглостью, не упустил шанса полакомиться.

— Я не могу, Сатору, — простонала Авитааль сквозь смех. — У меня социофобия, помнишь? Разбирайся со своими поклонниками сам.

Cursus Obstaculorum: EXTRA

Четвертый день добровольного заточения в Хранилище Проклятых Инструментов начался с того, что массивный, покрытый зелено-черной патиной бронзовый чайник эпохи Эдо, покоившийся на самой верхней полке третьего стеллажа в секторе «Г», доверительным, почти интимным и влажным шепотом предложил Авитааль испить её крови. Взамен, как уверяла тронутая коррозией посудина, мелко вибрируя ржавым носиком, она получит рецепт самого идеального улуна, который когда-либо заваривался в истории человечества, и секрет вечной, абсолютно безупречной бодрости.

Авитааль, даже не удосужившись оторвать холодный взгляд от бесконечно унылой инвентарной ведомости, молча, с чувством глубокого, кристально чистого и искреннего пренебрежения, показала многовековому артефакту средний палец, который на всех языках мира, — её родного, этого, и множества других, — означал всегда одно и тоже. Выверенным, идеальным каллиграфическим почерком она тут же внесла бронзового шантажиста в свежесозданную на полях журнала графу: «Объекты с катастрофически завышенным чувством собственной значимости и манией величия, что обзавидуется даже сам Годжо Сатору».

В целом, если подойти к вопросу чисто философски, к подобному сюрреализму можно было даже привыкнуть.

Если скрипеть зубами с такой силой, что, казалось, в мелкий порошок стирается зубная эмаль, постоянно жмуриться под темными очками, отсекающими хотя бы часть мусора перед глазами, и дышать строго через раз, стараясь не втягивать слишком глубоко в легкие затхлый, тяжелый воздух, насквозь пропитанный многовековым отчаянием, спертой пылью и запекшейся кровью, — то это было вполне, сносно терпимо.

Драконья психика, закаленная выживанием, постоянными битвами и опытом жизни под одной крышей с одной конкретной, невыносимо эксцентричной ведьмой на протяжении пары столетий, могла переварить и не такое безумие — знаем, проходили.

Это было неприятно, это давило на виски ржавыми, холодными тисками, но это не было смертельно.

Конечно, Авитааль не собиралась просто "терпеть", изображая из себя великомученицу. Она, в конце концов, носила личность "Сато Такаши", перспективного барьериста, чьи таланты Яга Масамичи, при всей своей суровости, признавал и даже может втайне гордился (хотя никогда бы в этом не признался, даже под страхом смерти от щекотки плюшевыми медведями). И этот самый барьерист не стал бы просто сидеть и слушать кровожадные бредни чайников и заплесневелых катан, учитывая то, какой Авитааль демонстрирует характер.

Авитааль с тихим, полным тяжести вздохом отложила дешевую шариковую ручку и посмотрела на свои бледные, изящные руки, тускло освещенные мерцающей, готовой вот-вот перегореть и погрузить всё во мрак лампой склада.

Проблема заключалась в том, что просто воздвигнуть барьер и отгородиться от всего этого фонящего великолепия было бы... Недальновидно.

Это было бы всё равно, что зажечь неоновую вывеску с надписью "СМОТРИТЕ НА МЕНЯ, Я ИСПОЛЬЗУЮ СЛОЖНУЮ МАГИЮ В ПОДВАЛЕ!" прямо под носом у Мастера Барьеров. Этот покрытый мхом и тайнами затворник мог бы и не заметить возню студента, но вот постоянный барьер, вклинивающийся в его собственные энергопотоки, непременно привлек бы его внимание.

А личное внимание Тенгена — это последнее, что было нужно Авитааль.

Ей нужна была тишина, а не приглашение на чай к бессмертному старцу.

Авитааль откинулась на спинку жесткого казенного стула.

Обычный, классический барьер, пусть даже ювелирно выстроенный, — это заявление о себе.

Значит, нужно играть по местным, глубоко извращенным правилам, используя их же лазейки.

Ей нужна была Связывающая Клятва.

Самый элегантный и одновременно самый душный механизм в этом мире. Контракт, не требующий ни нотариуса, ни подписей кровью, но карающий за нарушение условий строже любой инквизиции. Ты отдаешь что-то ценное, чтобы получить что-то необходимое. Равноценный обмен, прямо как в алхимии.

И Авитааль прекрасно знала, что именно она готова бросить на эти невидимые весы.

Свой драконий нюх, слух и то самое внутреннее восприятие, которое делало её вершиной пищевой цепи.

Авитааль медленно прикрыла глаза. Выстраивать Клятву нужно было с бюрократической дотошностью, достойной самого занудного юриста в мире.

Одно неверно сформулированное условие, и мир с радостью оставит её без остатков сил или, что еще хуже, привлечет внимание всевидящего Тенгена.

Она мысленно проговорила условия контракта, взвешивая каждое слово на невидимых весах.

«Я, Сато Такаши (но в девичестве Авитааль), находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно отказываюсь слышать стоны этих проклятых железок. Я отказываюсь чуять их гнилостный запах и чувствовать их мерзкую, липкую ауру. Я делаю себя слепым, глухим и немым к фоновому шуму этого Хранилища. Взамен мироздание само, без затрат моей личной энергии, оборачивает вокруг меня абсолютный, непроницаемый барьер тишины. Для любого наблюдателя, включая самого Мастера Тенгена, я становлюсь не более чем камнем. Пылинкой на полке. Неживым».

Но Авитааль не была бы собой, если бы не оставила в контракте лазейку.

«Однако, — добавила она мысленно, и её губы тронула легкая усмешка, — я являюсь официально назначенным ответственным за выдачу инвентаря. Поэтому Клятва работает лишь на фон. Если по долгу службы — или по моему личному, сиюминутному желанию — мне понадобится найти вон тот весьма привлекательный, зазубренный топор палача, скромно пылящийся в дальнем углу сектора «В», мои чувства мгновенно укажут к нему путь. Я остаюсь хозяином этого склада, а не его пленником».

Контракт был идеален. Равноценный обмен с правом на деятельность.

Где-то в глубине её существа раздался тихий, почти неслышный щелчок. Мир принял условия сделки и поставил свою невидимую печать в область грудной клетки.

В ту же секунду мир вокруг изменился.

Тошнотворный, многоголосый хор проклятых артефактов, который последние три дня непрерывно сверлил её мозг и глаз заодно, оборвался так резко, словно кто-то просто выдернул вилку из розетки. Болтливый бронзовый чайник эпохи Эдо на верхней полке мгновенно заткнулся, превратившись в обычный кусок никому не нужной посуды. Удушающий запах крови и гнили исчез, сменившись банальным, совершенно человеческим запахом старой бумаги и сырой штукатурки.

Авитааль медленно выдохнула, чувствуя, как расслабляются сведенные судорогой мышцы шеи. Давление исчезло. Барьер созданный Клятвой плотно окутал её тело, не требуя ни капли контроля. Для Тенгена, если бы тот вдруг решил посмотреть вниз, она сейчас выглядела ровно как табуретка, на которой она же и сидит.

— Восхитительно, — произнесла она вслух. Впервые за эти дни её голос прозвучал четко, не приглушенный чужими стонами. — Если бы я знала, что бюрократия имеет такую магическую силу, я бы заставила Пион подписать договор о неразглашении моих кулинарных провалов и прекращении шутить об этом на каждом заседании Глав Общежитий.

Она с наслаждением потянулась, слушая хруст позвонков.

Теперь можно было переходить к главному. К тому, ради чего весь этот спектакль с инвентаризацией вообще затевался.

Внешне её план прикрытия работал как швейцарские часы. Яга Масамичи не должен был ничего заподозрить. Более того, Авитааль совершенно не собиралась чудесным образом «исцеляться» и выходить из подвала румяной и полной сил.

Наоборот, она планировала выглядеть именно так, как должен выглядеть нормальный, живой человек, просидевший шесть часов в зоне с критическим магическим фоном.

То есть — как восставший из могилы упырь, страдающий от острой нехватки железа, сна и радости в жизни.

Бледная кожа, темные круги под глазами, шаткая походка и взгляд, выражающий глубочайшую скорбь по бесцельно прожитым годам.

Именно такой её видели на протяжении последних трёх дней, и именно такой образ она будет поддерживать.

Только теперь причиной этой живописной, почти театральной бледности будет вовсе не зловредный шепот старых кунаев.

Причиной станут её собственные, добровольные, ежедневные пытки.

Здесь, в идеальной, изолированной тишине Хранилища, отгороженная от всевидящих Шести Глаз Годжо Сатору слоем белого энергетического шума и собственной Связывающей Клятвой, она наконец-то могла приступить к настоящей работе.

Авитааль закрыла глаза, абстрагируясь от пыльных журналов.

Пора было снова попытаться освоить Обратную Проклятую Технику.

Она осторожно, с ювелирной точностью сапера, выделила внутри своих каналов два крошечных потока проклятой энергии. Одной лишь силой воли она заставила их двигаться навстречу друг другу.

«Минус на минус, — мысленно повторяла она мантру, подсмотренную у Сёко и Сатору. — Сталкиваем. Сжимаем. Не даем разлететься. И...»

Потоки соприкоснулись.

В груди мгновенно, с дикой, обжигающей болью полыхнуло так, словно она проглотила горсть раскаленных углей, обильно политых кислотой. Каналы протестующе взвыли, грозя разорваться от противоестественного давления. Авитааль судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, её пальцы намертво впились в деревянные края казенного стола, оставляя на них глубокие вмятины.

Никакой Позитивной Энергии не получилось. Только боль, от которой перед глазами поплыли темные пятна, а во рту появился отчетливый вкус меди.

Она со свистом выдохнула, отпуская контроль и позволяя энергии рассеяться. На лбу выступила холодная испарина.

Авитааль посмотрела на свои дрожащие руки и криво, удовлетворенно усмехнулась.

— Ну что ж, — прохрипела она, вытирая пот рукавом черной форменной куртки. — Вид у меня сейчас такой, будто меня только что пропустили через мясорубку и забыли добавить специи. Яга-сенсей будет в абсолютном восторге от моего самопожертвования на благо учета казенного имущества.

Она взяла ручку и придвинула к себе журнал. До конца смены оставалось еще четыре часа.

Времени было предостаточно: и для того, чтобы переписать инвентарные номера четырёх десятков заржавевших катан, и для того, чтобы попытаться подорвать себя изнутри еще как минимум раз сто.

Sine Magia

«Иногда, чтобы удержать человека от падения в бездну, не нужно тянуть его за руку, надрывая собственные мышцы. Достаточно просто убедительно сказать, что дно этой пропасти усеяно ржавыми гвоздями и пахнет болотным илом».

Из невыписанных мемуаров одного очень прагматичного дракона.

Авитааль оккупировала самый дальний, заброшенный полигон на окраине территории Техникума, надежно скрытый за густой, непроницаемой полосой вековых криптомерий.

Официально — чтобы «не мешать элите оттачивать смертоносные техники и не травмировать собственную слабую координацию».

Неофициально — чтобы как можно дальше сбежать от Годжо Сатору и общей атмосферы прогрессирующего дурдома.

Впрочем, в этом стремлении к изоляции она оказалась не одинока.

Импровизированный лагерь беженцев от магического безумия пополнился младшим поколением. Нанами Кенто, с непроницаемым лицом человека, познавшего тщетность бытия уже к шестнадцати годам, целенаправленно и методично утащил сюда Ю Хайбару подальше от взрывов, дурацких шуток и летающих кусков бетона.

Хайбара, в сущности, был совершенно не против: золотистый ретривер во плоти жизнерадостно жевал онигири, сидя по-турецки на выжженной траве, пока Нанами с идеально прямой спиной читал книгу по макроэкономике, ментально отгородившись от проклятого мира толстым, надежным слоем здравого смысла.

Прятаться от Сатору, к слову, становилось всё проще по одной банальной, но от того не менее удручающей причине: он практически перестал появляться в Техникуме.

Лето две тысячи шестого года безжалостно, словно в жерновах, перемололо их всех, но последствия оказались куда более прозаичными и изматывающими, чем предсказывали всевозможные пафосные пророчества.

Магический мир не рухнул в одночасье, но кадровый голод, обнажившийся после инцидента с Сосудом Звездной Плазмы, встал в полный рост.

Заданий стало катастрофически много, а свободных квалифицированных рук — критически мало.

Годжо Сатору, осознавший свою абсолютную, подавляющую божественность и овладевший Обратной Проклятой Техникой, теперь брал миссии исключительно в одиночку.

Фраза «Мы — Сильнейшие» тихо, без торжественных эпитафий и траурных маршей, умерла на залитом кровью асфальте у врат Гробниц Звезды.

Сильнейшим стал только один.

А некогда неразлучный дуэт затрещал по швам, оставляя Гето Сугуру — мага первого уровня, чьи идеалы треснули пополам — далеко позади, в грязной, приземленной человеческой реальности, наедине со вкусом блевотины, поглощенных проклятий и гнетущим одиночеством.

Из-за этой острой, пульсирующей нехватки кадров план Авитааль отсидеться в пыльном архиве потерпел частичный крах.

Яга Масамичи, скрепя сердце и раздраженно закрыв глаза на её «слабую координацию», начал ставить её в пару к Сугуру на миссии.

Авитааль, на чье имя (Сато Такаши) буквально на днях легли свежеотпечатанные документы о присвоении второго ранга (хотя она об этом не просила совершенно), оказалась идеальным саппортом для измотанного заклинателя духов.

«Годжо закрывает Особые ранги. Вы двое чистите всё остальное. Сато, твои барьеры — это щит, Гето — атакующий потенциал. Выживайте», — сухо, с мешками под глазами приказал без пяти минут директор, разделив их привычный тандем с Утахимэ, которая, чтобы доказать что-то кому-либо была уже полу первым рангом.

Вдвоем сходить с ума было, как ни странно, определенно комфортнее.

Они могли часами ехать в гудящей, душной электричке на задание, не произнося ни единого слова. Когда Гето, бледнея и покрываясь холодной испариной, с отвращением глотал свои черные, блестящие шары проклятий, давясь вкусом грязных тряпок, Авитааль просто молча, без лишних движений протягивала ему бутылку ледяной воды или терпкий мятный леденец, перебивающий тошноту.

Никакой унизительной жалости в глазах.

Никаких бессмысленных бесед о спасении души.

Только холодное присутствие.

Это негласное партнерство незаметно перетекло и в редкие часы отдыха на территории школы.

***

Августовский зной беспощадно, словно в доменной печи, плавил резиновую крошку беговой дорожки.

Авитааль заканчивала свой показательный, мучительный тридцатый круг. Её легкие фальшиво, с выверенным театральным надрывом свистели, ноги намеренно заплетались, выписывая сложные кренделя, а спина сутулилась под тяжестью гравитации.

Сделав последний, нарочито тяжелый шаг, она с глухим, болезненным стоном рухнула на выжженную солнцем траву у края полигона, прямо в спасительную тень массивного дуба.

Нанами, оторвавшись от книги, бросил на неё короткий, подозрительно-оценивающий взгляд поверх страниц, но промолчал, вновь углубившись в графики.

Авитааль тяжело дышала, раскинув руки в стороны, и смотрела в выцветшее, белесое от жары небо сквозь темные линзы своих трофейных очков.

В метре от неё, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, стоял Гето.

Он пришел сюда минут сорок назад и всё это время просто неподвижно наблюдал за её бегом. Руки глубоко засунуты в карманы мешковатых штанов, черные волосы растрепаны и липнут к потному лбу, а взгляд устремлен куда-то сквозь раскаленное марево. В его ауре сегодня было особенно темно. Мысли, роящиеся в его голове, казалось, имели физический вес и давили на плечи, сгибая гордого второкурсника к самой земле.

Сатору снова был где-то далеко, единолично и играючи стирая с лица земли очередную угрозу. А Сугуру... Сугуру гнил заживо в тени его абсолютного триумфа, поглощая чужую грязь.

Тишина между ними была вязкой, как горячая смола.

Нанами, безошибочно считав эту тяжелую, почти физически давящую ауру второкурсника, с тихим щелчком захлопнул книгу. Он решительно взял Хайбару за шкирку, прервав его восторженную тираду о преимуществах острой начинки в онигири, и с коротким, безупречно вежливым поклоном быстро эвакуировал сопротивляющегося первокурсника с полигона.

Стоик Кенто благоразумно решил оставить старших наедине.

— Сато-сан, — вдруг глухо, надтреснуто нарушил молчание Гето, когда шаги первокурсников стихли вдали. Его голос прозвучал так тихо, что едва не потерялся на фоне истеричного стрекотания цикад.

Авитааль даже не повернула головы, лишь чуть скосила глаза в его сторону, продолжая методично, с расстановкой гонять раскаленный воздух в легкие.

— Я слушаю тебя, Сугуру. Если ты хочешь предложить мне пробежать еще десять кругов для закрепления результата, я прямо сейчас поглощу тебя своим барьером и оставлю там без воды до самого декабря.

Гето не улыбнулся её привычной язвительности. Он медленно опустил потухший взгляд на свои руки, покрытые свежими мелкими шрамами от их недавних совместных зачисток. Его бледное лицо исказилось в странной, почти болезненной гримасе глубокого, пробирающего до костей отвращения.

— Скажи мне... — он сделал долгую паузу, словно слова застревали в горле, царапая гортань изнутри. — Что ты думаешь об обезьянах?

Авитааль на секунду замерла. Её фальшивая, наигранная одышка сбилась с идеального ритма.

Драконий мозг, привыкший смотреть на мир прямолинейно и без лишних иллюзий, мгновенно проанализировал вопрос.

«Обезьяны».

В контексте японского языка и иерархичного магического мира это слово могло нести массу скрытых, радикально опасных смыслов. Особенно учитывая общее, стремительно ухудшающееся депрессивное состояние Сугуру и его пугающее отчуждение от людей.

К счастью для Сугуру, Авитааль была именно тем типом личности, которое предпочитало рубить сложные, запутанные психологические узлы самым тупым, прямым и ржавым мачете — ведь самое худшее, что может ожидать противник, это эффект неожиданности.

Она не стала углубляться в его метафоры о не-магах и бремени магов. У неё перед глазами мгновенно, как по щелчку, всплыл только один конкретный, раздражающий примат.

Она медленно приподнялась на локтях, сдвинув темные очки на кончик носа, и посмотрела на Сугуру тяжелым, предельно серьезным, не терпящим никаких возражений взглядом.

— Сугуру, — произнесла она с глубокой, искренней убежденностью человека, выстрадавшего свою жизненную позицию. — Если ты сейчас прозрачно и витиевато намекаешь на Сатору, то я тебе давно, еще с момента того злополучного момента в Синдзюку, говорил: его нужно сдать в зоопарк.

Гето откровенно опешил.

Мысль, черная, липкая и ядовитая, которая только что формировалась в его уставшей голове, с оглушительным визгом тормозов разбилась о гранитную, непробиваемую серьезность третьекурсника.

— Что?.. — только и смог выдавить он, растерянно моргнув, словно его окатили ледяной водой.

— В зоопарк, — настойчиво, методично и с академической дотошностью повторила Авитааль, усаживаясь на траве поудобнее и скрещивая длинные ноги. — Желательно в Токийский Муниципальный, в отдельный вольер для гиперактивных, особо опасных приматов-альбиносов. И обязательно за пуленепробиваемое, усиленное стекло, чтобы он не мог кидаться в мирных посетителей эксклюзивными сладостями и своим непомерным, раздутым эго. Я готов лично, из своих скромных студенческих сбережений, оплачивать его содержание бананами и клубничным молоком, лишь бы он перестал телепортироваться мне на голову с криками, пока я пытаюсь читать в тишине.

Над пыльным, залитым безжалостным зноем полигоном повисла оглушительная тишина.

Гето смотрел на Авитааль, которая с абсолютно каменным, серьезным лицом на полном серьезе обсуждала идею передачи Сильнейшего мага современности на баланс муниципального зоологического сада, будто у неё резко выросла вторая голова.

И внезапно, сквозь густую, непроглядную пелену мрака в голове Сугуру, пробился яркий, ослепительный луч кристального, абсолютного абсурда.

Темная, зарождающаяся философия о никчемности простых людей, которую он взращивал в себе днями, как ядовитый гриб, просто не выдержала лобового столкновения с этой прямолинейной драконьей логикой.

Уголки губ Гето дрогнули. Сначала он издал тихий, сдавленный, фыркающий звук, отчаянно пытаясь сохранить лицо. Затем его плечи начали мелко, предательски трястись. И через секунду Сугуру Гето — маг первого уровня, который только что балансировал на самом краю идеологической пропасти — откинул голову назад и рассмеялся.

Это был не тот легкий, беззаботный, искрящийся смех, которым он смеялся до смерти Аманай Рико и до того, как Сатору ушел в стратосферу божественности. И даже не тот, которым он смеялся над облитым соком Сатору. Это был смех хриплый, рваный, немного истеричный, граничащий с нервным срывом, но в нем впервые за долгое, невыносимое время была настоящая, живая искра, а не мертвая, сосущая пустота.

Он смеялся так, что ему пришлось согнуться пополам и упереться ладонями в колени, хватая ртом раскаленный воздух.

— Зоопарк... — сквозь выступившие слезы выдавил Сугуру. — Сато-сан... Боги... Пуленепробиваемое стекло... Он же разнесет им весь вольер в первый же день, требуя лимитированное парфе и жалуясь на плохой сервис!

— Значит, мы просто вычтем стоимость восстановления вольера из бездонного бюджета его клана, — невозмутимо, с деловой хваткой финансиста парировала Авитааль, внутренне удовлетворенно отметив, что аура второкурсника впервые за последние недели перестала фонить удушливым запахом гниющей петли. — Как опекун и лучший друг, ты должен составить опись его имущества перед передачей в муниципальную собственность. Займись этим на досуге, это отлично отвлекает от мрачных мыслей и тренирует мелкую моторику.

Сугуру, всё еще тихо, судорожно посмеиваясь и вытирая выступившую в уголке глаза влагу тыльной стороной ладони, медленно сполз по шершавому стволу дуба вниз и сел на траву рядом с ней. Тяжелая, свинцовая плита на его плечах никуда не исчезла навсегда, но прямо сейчас, в этот конкретный, растянутый во времени момент, она стала чуть легче.

— Сато-сан, — Гето посмотрел на неё, и в его темных, усталых глазах появилась призрачная, слабая тень былой теплоты. — Вы абсолютно невыносимый, циничный и пугающе прямолинейный человек.

— Я знаю, Сугуру. Это мой главный и неоспоримый талант, — Авитааль поправила темные очки, возвращая их на переносицу, и с наигранным, старческим стоном вытянула ноющие ноги. — А теперь, если ты закончил свои глубокие философские изыскания о высших приматах, будь добр, сходи к автомату у корпуса и купи мне ледяной кофе. У меня, знаешь ли, фальшивые судороги в икрах от этого бессмысленного бега, и я не намерен вставать с этой травы до самого ужина.

Сугуру лишь покачал головой, всё еще слабо улыбаясь. Отряхивая широкие штаны от пыли, он бросил на неё еще один, последний взгляд, полный странной, почти детской, искренней признательности, и направился в сторону главного корпуса, где спасительно гудели автоматы с напитками.

Авитааль осталась сидеть под дубом, провожая его взглядом.

Она стянула темные очки Сатору и с силой, до красных пятен, потерла переносицу.

Драконья суть внутри неё недовольно, ворчливо заворочалась, констатируя непреложный, раздражающий факт: она только что добровольно, с полным осознанием последствий, влезла грязными сапогами в чужой экзистенциальный кризис.

Это было глупо. Это было стратегически опасно. И это совершенно, абсолютно не входило в её планы по тихому, незаметному выживанию на должности архивариуса.

Но оставлять этого сломанного мальчишку наедине с его гниющими мыслями, зная в потенциале, к какому кровавому финалу это способно привести, было... неправильно.

Даже по её извращенным меркам.

Особенно когда они теперь вынуждены прикрывать друг другу спины на заданиях.

Спустя десять минут Гето вернулся. В одной руке он держал две ледяные жестяные банки с черным кофе, на поверхности которых крупными каплями блестел конденсат. Он молча протянул одну банку Авитааль и снова опустился на сухую траву рядом, вытянув длинные ноги.

Щелчок открываемой жестянки прозвучал в тишине полигона неестественно громко и резко.

— Сато-сан, — Сугуру сделал большой, жадный глоток, не сводя потемневшего взгляда с линии горизонта, где плавился от зноя асфальт беговой дорожки. Его голос снова стал тихим, но в нем уже не было той непроглядной, звенящей мертвой пустоты. — Я... я ценю вашу попытку разрядить обстановку. И шутку про зоопарк. Но вы же прекрасно поняли, о чем я на самом деле спрашивал.

Авитааль приложила холодную, запотевшую банку ко лбу, чувствуя, как ледяной металл приятно, обжигающе контрастирует с раскаленной кожей.

— Разумеется, я понял, Сугуру, — ровно, без тени улыбки отозвалась она. Кофе был отвратительно, невыносимо сладким, но сейчас этот химический сахар был именно тем, что нужно для работы мозга. — Я не страдаю слабоумием, в отличие от некоторых наших общих белобрысых знакомых, ныне предпочитающих соло-миссии. Ты имел в виду не-магов. Гражданских. Тех, кто не видит проклятий, не умеет складывать печати и живет в блаженном неведении.

Гето медленно, тяжело кивнул. Его длинные пальцы, сжимающие жестяную банку, побелели от напряжения.

— Они... они слабые, Сато-сан. Они плодят проклятия своим мелким страхом, своей грязью и завистью. А мы, маги, вынуждены раз за разом, поколение за поколением, подтирать за ними это бесконечное дерьмо. Мы с вами ездим на миссии, глотаем эту мерзость, рискуем жизнями, пока Сатору где-то там... спасает мир в одиночку. Ради чего? Ради того, чтобы они продолжали плодить новых монстров? Это замкнутый круг. Это абсолютно бессмысленно.

Авитааль слушала его сбивчивый, больной монолог, не перебивая. В его словах звучала классическая, хрестоматийная, древняя как мир логика хищника, осознавшего свое физическое превосходство над травоядными, но отягощенного излишней человеческой моралью, которая пока не позволяла ему просто начать их жрать.

Это был опасный коктейль из гордыни, усталости, одиночества и отчаяния.

Она медленно опустила банку на траву и повернула голову к второкурснику. Её взгляд сквозь темные линзы был тяжелым.

— Сугуру, — произнесла она с холодной расстановкой, словно вбивая ржавые гвозди в его идеалистическую, надломленную картину мира. — Ответь мне, как человек с высоким уровнем интеллекта. В чем, по-твоему, заключается фундаментальное, непреодолимое отличие мага от не-мага?

Гето нахмурился, явно сбитый с толку пугающей банальностью вопроса.

— В наличии проклятой энергии. В способности видеть угрозу. В силе защищать.

— Чушь собачья, — холодно, как судмедэксперт, оглашающий причину смерти, припечатала Авитааль. — Это всё характеристики. Настройки по умолчанию. В чем разница между человеком, у которого есть врожденная «волшебная кнопка», и человеком, у которого её нет? В том, что первый видит уродливых монстров, а второй — нет? И всё?

Она подалась вперед, агрессивно опираясь локтем о колено, сокращая дистанцию.

— Вспомни того человека, который месяц назад раскатал вас с Сатору — на тот момент двух Сильнейших магов поколения — в тонкий слой окровавленного асфальта прямо на священной территории этого самого Техникума. Как его там звали? Фушигуро Тоджи?

Гето крупно вздрогнул, словно от удара хлыстом по открытой ране. Упоминание имени Убийцы Магов заставило его инстинктивно, физически сжаться.

В его потемневшей ауре снова мелькнула тень того липкого, леденящего животного ужаса, который он испытал, глядя на собственные вываливающиеся внутренности.

— У него не было ни капли проклятой энергии, Сугуру, — методично продолжала Авитааль вбивать логику в зародыш его мыслей о будущем геноциде, пригвождая его к реальности, как бабочку булавкой, не позволяя ему отвести взгляд. — Ни единого грамма. По твоей убогой классификации, он был абсолютной, стопроцентной, эталонной «обезьяной». Самым обычным не-магом. И эта «обезьяна» пробила вашу хваленую, многоуровневую оборону, убила девчонку, ради которой вы рвали жилы, и оставила вас истекать кровью в грязи.

Она сделала еще один глоток кофе, цинично смакуя разрушительный эффект от своих слов.

— Нет никаких фундаментальных отличий, Сугуру. Забери у магов их врожденные проклятые техники, сотри их древние родословные, выкачай из них энергию, которой они так кичатся перед остальными — и они станут обычными, уязвимыми кусками мяса. Точно такими же людьми. С теми же мелкими страхами, пороками, завистью и желаниями. Магия — это не признак чего-то высшего или божественного. Это просто инструмент выживания. Как молоток. Или как скальпель.

Гето молчал, тяжело дыша. Его картина мира трещала по швам под напором этой сухой, приземленной физики.

— И знаешь, что еще? — Авитааль откинулась назад, прислонившись затылком к грубой коре дуба. Её голос стал тише, но в нем отчетливо зазвенела опасная нотка. — Тебе сейчас просто сказочно, невероятно повезло, что у меня, согласно моей официальной медицинской карте, нет физических сил подняться с этой травы и от души дать тебе по мозгам за твою высокомерную терминологию.

Сугуру удивленно моргнул, не понимая столь резкой, агрессивной смены тона.

— Вы о чем, Сато-сан?

— О том, что ты только что, не моргнув глазом, назвал моих родителей «обезьянами», — ледяным, режущим тоном процедила Авитааль. И в этот момент она даже не притворялась. Драконья гордость, пусть и за совершенно чужих людей, которых она в силу обстоятельств была вынуждена называть семьей, вздыбилась, обнажая клыки. — Мои мать и отец — обычные, скучные гражданские. Не-маги. Они не видят проклятий, не умеют складывать печати и работают с девяти до пяти.

Она повернула голову и посмотрела на него в упор, сквозь черные линзы.

— Но эти «обезьяны», Сугуру, дадут огромную фору любому пафосному магу в этом Техникуме. Даже твоему драгоценному Сатору с его новообретенной божественностью и всевидящими глазами. Когда я очнулся в больничной палате — чужой, сломанный, пустой, без памяти, с пугающими провалами в психике и явной, неконтролируемой опасностью для окружающих — они не отвернулись. Они не сдали меня в изолятор. Они приняли меня. Со всеми моими ночными страхами, с моей звериной агрессией, с моей потенциальной угрозой. Не имея ни капли магии, не имея защиты, они обладают такой колоссальной силой духа и безусловной, иррациональной любовью, которая вам, зацикленным на проклятиях гениям, даже не снилась в самых смелых снах.

Авитааль резко замолчала, позволяя тяжелым словам повиснуть в раскаленном, плавящемся воздухе полигона.

Она не лгала ни на йоту. Она действительно испытывала к Кенджи и Мэйлин глубокое, необъяснимое уважение, щедро смешанное с той самой жгучей завистью к их безусловности, которую она не могла вытравить из себя, и которая с каждым прожитым днём всё глубже въедалась в её драконью душу, становясь и благословением, и болью.

Гето опустил голову. Его широкие плечи поникли, словно из них выпустили весь воздух. Он выглядел как человек, с которого разом, одним жестоким рывком сорвали все защитные идеологические панцири, оставив его голым, жалким и дрожащим на морозе.

— Я... я правда не хотел оскорбить ваших родителей, Сато-сан, — тихо, почти виновато пробормотал маг первого уровня, не отрывая взгляда от своих израненных рук. — Я просто... я так чудовищно устал. Этот тошнотворный вкус... Мы на миссиях, мы убиваем, Сатору где-то там сияет... А она повсюду. Грязь не кончается.

Авитааль тяжело, протяжно вздохнула. Она перевела взгляд на выцветшее от беспощадного зноя небо, по которому медленно, равнодушно плыли редкие, рваные облака.

— Я прекрасно знаю, что ты устал, Сугуру, — произнесла она, и в её колючем голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее искреннее снисхождение старшего. — То, что ты вынужден делать из-за своей техники — это отвратительно. Глотать чужую концентрированную грязь, чтобы спасать тех, кто этого даже не увидит и никогда не оценит — это противоестественно и разрушительно для психики.

Она допила остатки сладкого кофе и с хрустом смяла жестяную банку в кулаке.

— Но ты должен вбить себе в голову одну простую, банальную вещь. Перестань относиться к этому как к великой, священной миссии. Перестань строить из себя трагичного мессию или мученика, несущего тяжкий крест за всё грешное человечество. Это прямой путь в никуда.

Авитааль резко повернулась к нему и ткнула смятой, холодной банкой прямо ему в грудь.

— Относись к этому исключительно как к работе, Сугуру. Просто как к грязной, рутинной работе ассенизатора. Да, она неблагодарная. Да, она воняет так, что порой хочется выблевать собственные внутренности наизнанку. Да, ты её искренне ненавидишь. Но это просто гребаная работа. Ты и я приходим на объект, я ставлю щит и даю тебе время, ты глотаешь эту дрянь, мы пишем отчет, получаем зарплату и уходим спать домой. Ты не обязан любить тех, чьи засорившиеся ментальные туалеты ты чистишь. Ты просто делаешь то, что умеешь делать хорошо, потому что за это платят деньги и потому что это обеспечивает базовый порядок на улицах.

Гето медленно поднял на неё покрасневшие глаза. В его потемневшем взгляде читалось сложное, болезненное, скрипящее шестеренками переосмысление.

Теория «рабочего класса», напрочь лишенная всякого божественного пафоса и спасительной идеологии, оказалась для него холодным, отрезвляющим ушатом ледяной воды.

— Как к работе... — медленно, словно пробуя горькие слова на вкус, эхом повторил он.

— Именно так, — Авитааль удовлетворенно, жестко кивнула. — А если работа становится совсем невыносимой и тошнотворной — бери законный отпуск. Иди в аркадные автоматы в Синдзюку. Поиграй в приставку до красных глаз. Или спускайся в морг, Сёко выдаст тебе скальпель, и мы вместе, с чувством, с толком расчленим какое-нибудь особенно мерзкое проклятие под аккомпанемент её черного юмора. Это превосходно снимает стресс, уж поверь моему богатому опыту.

Она с усилием оперлась руками о сухую землю и, с нарочитым, кряхтящим звуком старика, тяжело поднялась на ноги, отряхивая черные форменные брюки от налипшей травы и пыли.

***

Путь до здания общежития в компании Сугуру Гето, который внезапно перестал напоминать ходячий некролог мировому устройству и превратился просто в очень уставшего, глубоко задумчивого подростка с тяжелым рюкзаком мыслей, оказался на удивление сносным.

Авитааль, тяжело и нарочито картинно опираясь на плечо Сугуру, демонстративно, с выверенной амплитудой хромала, хотя её скрытые драконьи мышцы уже давно и бесследно переработали любую молочную кислоту и усталость.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая токийское небо над Техникумом в безумные, кроваво-апельсиновые и фиолетовые тона. Воздух немного остыл, и истеричный стрекот цикад стал чуть менее агрессивным.

Авитааль тихо хмыкнула каким-то своим, скрытым за маской мыслям и повернула голову к Сугуру. На её бледных губах играла та самая ленивая, циничная, но на удивление светлая полуулыбка, которая у неё обычно предшествовала либо изощренной словесной казни оппонента, либо приступу внезапной философии.

— Знаешь, Сугуру, — протянула она, с насмешкой глядя на раскаленный асфальт дорожки впереди. — Вся эта ваша пафосная риторика про высшие ступени эволюции, божественное предназначение сильных и магов как венец творения — это просто уморительная, грандиозная наебка мироздания.

Гето удивленно скосил на неё глаза.

После шоковой терапии «рабочим классом» он уже почти ничему не удивлялся, но столь вульгарная формулировка заставила его заинтересованно приподнять черную бровь.

— Наебка? — переспросил он, и в его севшем голосе снова скользнула слабая, робкая, но живая искра искреннего веселья.

— Абсолютная и безоговорочная, — радостно подтвердила Авитааль, чуть пихнув его острым локтем в бок. — Давай смотреть суровой правде в глаза. Когда мы все появляемся на этот свет, мы не выходим из материнской утробы в ослепительном сиянии проклятой энергии, с пафосом декламируя труды Ницше и стреляя разрушительными лазерами из глаз. Мы все рождаемся абсолютно одинаково: как маленькие, сморщенные, красные, орущие личинки картофеля, которые не могут даже самостоятельно держать собственную голову, не то что спасать мир.

Она тихо, бархатисто, низко рассмеялась, и в этом смехе, несмотря на кажущийся шутливым тон, явственно проскользнула та самая неподъемная усталость.

— Кому-то из нас, может, и кажется, что он с самого рождения кардинально отличается от остальных, — Авитааль надежнее спрятала глаза за темными стеклами, но её улыбка стала чуть шире и горше. — Знаешь, это словно ты родился самым обычным человеком, но с невидимым, тяжелым, длинным драконьим хвостом, который неотступно змеится за твоей спиной, вечно сбивает дорогие вазы с полок и безмолвно кричит всему окружающему миру: «Смотрите на меня, я урод! Я фрик! Я не такой!». Мы сами придумываем себе пафосные статусы, искусственно делим мир на великих магов и жалких обезьян, на сильных, обязанных защищать, и слабых... Но фундаментальная суть в том, Сугуру, что все мы рождаемся обычными, грязными, сопливыми, напуганными людьми.

Её улыбка чуть померкла, сменившись выражением тихой, всепоглощающей усталости.

— И умрем мы в итоге тоже как обычные люди. Закопают нас в ту же самую сырую землю. Просто кто-то счастливо умрет от старости в теплой постели в окружении внуков, а кто-то — от переизбытка проклятой энергии и собственного раздутого гонора в какой-нибудь грязной, залитой кровью подворотне. Финал у всех один и тот же. Так зачем искусственно усложнять декорации в процессе этой короткой пьесы?

Гето промолчал, обдумывая сказанное, но его хватка на её плече, поддерживающая "хромающего" студента, стала чуть крепче и надежнее. Метафора с невидимым, разрушающим всё вокруг драконьим хвостом показалась ему странной, специфической, но она била с пугающей точностью прямо в цель — в то самое ноющее чувство вечной чужеродности и изоляции, которое преследовало каждого одаренного мага с самого раннего детства.

— А откуда в вас столько этой... пугающе приземленной мудрости, Сато-сан? — тихо, с искренним любопытством спросил он, глядя прямо перед собой на приближающееся здание общежития. — Для человека, в одночасье потерявшего память, вы слишком подозрительно хорошо и глубоко разбираетесь в мотивах людей.

Авитааль издала короткий, искренний, чуть хриплый смешок.

— О, амнезия — это просто потрясающая штука, Сугуру. Знаешь, какой в ней кроется главный, неоспоримый плюс? Это абсолютно легальный, не вызывающий никаких угрызений совести повод хладнокровно порыться в собственных вещах, чтобы объективно понять, что ты за фрукт такой был в прошлой жизни.

Она задумчиво покрутила в длинных пальцах смятую, пустую банку из-под ледяного кофе.

— В свой недавний отпуск я провел масштабный осмотр в комнате Сато Такаши. И знаешь, что я там нашел на самом дне? Мои старые, исписанные мелким почерком дневники. Читать их — это как смотреть низкобюджетное слезливое аниме про пубертатный кризис, — Авитааль широко, иронично усмехнулась, хотя в её голосе сквозила холодная точность. — На первый взгляд этот парень — то есть, видимо, я сам — был просто эталонным, отбитым на всю голову отаку. За личностью отпетого фаната выдуманных миров скрывался список просмотренного аниме и прочитанной манги такой колоссальной длины, что им можно было дважды обернуть экватор. А на полках стоял такой боевой батальон большегрудых пластиковых эльфиек, что мне пришлось спешно прятать их в коробку из-под обуви, чтобы моя внезапно проснувшаяся тонкая эстетика не кровоточила каждый раз при входе в собственную комнату.

Сугуру не выдержал напряжения и снова фыркнул, живо представив себе вечно невозмутимого, саркастичного и мрачного Сато в окружении пестрой коллекции цветастых аниме-фигурок.

— Пластиковые эльфийки? Ты серьезно?

— Абсолютно, — мрачно кивнула Авитааль. — Грандиозный вид, сотканный из дешевого пластика и отчаянного эскапизма. Потому что за этим кричащим фасадом скрывался глубоко несчастный, невероятно одинокий и пугающе проницательный для своих лет парень. Читать сухие записи было... крайне познавательно.

Она тяжело вздохнула, продолжая идти в такт размеренным шагам Гето.

— Он изо всех сил старался относиться к своим врожденным способностям с дотошностью параноидального учёного. Он маниакально высчитывал формулы барьеров так, словно это была единственная вакцина от бубонной чумы. И знаешь, чего этот парень боялся больше всего на свете, Сугуру?

— Проклятий? — логично предположил второкурсник.

— Черта с два! — хрипло рассмеялась Авитааль. — Монстры были для него просто неизвестной переменной в уравнении. Встреча с ними при неправильной расстановке сил стала бы просто закономерным финалом его земного пути, досадной ошибкой в расчетах. Нет. Он до нервной дрожи, до ночных панических атак боялся того, что однажды просто сойдет с ума.

Её улыбка стала чуть более кривой, болезненно-ироничной.

— Такаши искренне ненавидел свою слабость. Он всем сердцем презирал липкий, постоянный, немой страх в глазах собственных родителей, хотя и любил их до самозабвения. Этот отчаявшийся идиот написал в своем дневнике одну очень пафосную, но чертовски, пугающе точную фразу: «Я чувствую себя чудовищем среди нормальных людей... и слабым человеком среди настоящих чудовищ».

Авитааль медленно повернула голову и посмотрела на Гето поверх темных, блестящих очков Сатору, и в её глазах сейчас плясали горькие смешинки.

— Понимаешь всю злую иронию ситуации, Сугуру? Парень до одури боялся вовсе не того, что придет за ним из темноты. Он боялся своей собственной силы. Боялся, что однажды внутренние тормоза окончательно откажут, и он превратится в то самое чудовище, которым его подсознательно, глубоко в душе считали любящие родители.

Она легко, почти дружески ткнула Сугуру пустой жестяной банкой в твердую грудь.

— Мы все носим маски, Сугуру. Сато Такаши прятался за пластиковыми эльфийками и томами манги. Годжо прячется за своим раздутым, как дирижабль, комплексом бога и клоунскими очками, потому что без него он просто бесконечно одинокий подросток с перегруженным до предела мозгом. А ты... ты отчаянно пытаешься спрятаться за мрачной философией, потому что просто признать тот факт, что ты — обычный человек, который смертельно устал ежедневно жрать грязь — слишком страшно и унизительно для тебя.

Сугуру слушал её молча, и на его побледневшем лице отражалась сложная, болезненная, но на удивление светлая задумчивость. Свинцовая тяжесть, давившая на его психику неделями, не исчезла по мановению волшебной палочки, но она перестала быть удушающей петлей на шее. Она стала просто... весом. Тяжелым рюкзаком, с которым вполне можно было жить дальше. И с которым можно было продолжать работать.

— Чудовище среди людей и человек среди чудовищ... — очень тихо, пробуя горькую правду на вкус, повторил Гето, и вдруг тоже легко, искренне и расслабленно улыбнулся, глядя на закат. — Пожалуй, это самое точное, самое емкое описание нашей проклятой профессии, Сато-сан. И... спасибо вам. За честность. Без купюр.

— За такую честность с тебя причитается еще один ледяной кофе в автомате у общежития, — немедленно, с расчетливой коммерческой хваткой заявила Авитааль, мгновенно возвращая себе комфортную маску ленивого, алчного циника. — И давай немного ускоримся. Мои фальшивые судороги скоро станут совершенно настоящими от напряжения. И помни наш уговор: если из-за угла сейчас внезапно выскочит Сатору с криками про обязательный тимбилдинг, ты официально, по праву атакующего, обязан кинуть эту пустую жестянку ему прямо между глаз. Я, как истинный саппорт, прикрою тебя барьером.

Гето Сугуру, маг первого уровня, который еще час назад всерьез размышлял о тотальной бессмысленности бытия и грязной природе людей, искренне, во весь голос, запрокинув голову, расхохотался, широко шагая по залитой закатным солнцем дорожке к дверям общежития.

— Договорились, Сато-сан. Я целюсь, вы ставите барьер. Это идеальный план.

Она мысленно, с чувством глубокого, драконьего удовлетворения поставила себе жирную, красную галочку в невидимом журнале добрых дел.

Она вовсе не спасла его мятущуюся душу — драконы не занимаются такой бессмысленной, эфемерной и сентиментальной ерундой.

Она просто грубо, взяв за шкирку, дала ему другой, более приземленный и прагматичный угол обзора на окружающую реальность.

Сместила разрушительный вектор его падения.

И теперь оставалось лишь надеяться, что этот новый вектор не приведет его обратно к краю пропасти, когда она сама уйдет из этого хрупкого уравнения.

III. Actus Tertius: Subita Supplementatio

Хаос всегда побеждает порядок, потому что он лучше организован.

Терри Пратчетт

Ноябрьский ветер в префектуре Тиба обладал тем самым мерзким, пробирающим до костей свойством, которое обычно заставляет нормальных людей кутаться в шарфы и пить горячий чай у камина.

Для магов же он был просто очередным бесплатным бонусом к и без того паршивой работе.

Авитааль стояла, привалившись спиной к обшарпанной бетонной стене какого-то заброшенного склада, и выглядела так, словно её только что пропустили через центрифугу, отжали и забыли погладить. Темные круги под её глазами, не скрытые даже фирменными очками, приобрели радикальный сливово-черный оттенок, с которым можно было смело идти на кастинг в фильм про зомби-апокалипсис без грима и её бы взяли чисто из принципа «какой талант пропадает!».

Официально «Сато Такаши» не спал нормально последнюю неделю из-за тяжелой инвентаризации в фонящем подвале.

Неофициально — драконья сущность Авитааль не знала, что такое адекватный сон каждые выходные на сорок восемь часов ровно с того самого дня, как Сатору Годжо пробил головой потолок, то есть почти три месяца назад.

Её организм функционировал, выживал и даже умудрялся отпускать саркастичные комментарии исключительно на трех китах: чистом, неразбавленном энтузиазме, жгучей ненависти к собственному бессилию и таком количестве кофеина в крови, что комары, рискнувшие её укусить, вероятно, умирали бы от тахикардии в полете.

— Знаешь, Сугуру, — прохрипела она, наблюдая, как второкурсник неподалеку заканчивает ритуал поглощения. — Если Яга не даст мне отгул на следующей неделе, я официально перейду на темную сторону. Хранилище сводит меня с ума.

Она глубоко засунула озябшие руки в карманы куртки.

— Вчера, например, я битых два часа спорил с заржавевшей нагинатой эпохи Эдо. Эта старая железяка на полном серьезе, с аргументами и историческими справками, доказывала мне, что вся ваша современная демократическая система — это просто красивая, наглая ложь во благо тайной инквизиции.

Гето, с трудом сглотнув черный, отдающий вкусом грязных тряпок шар проклятой энергии, устало прикрыл глаза. За прошедшие месяцы их работы в тандеме он научился переваривать эту дрянь с куда меньшим экзистенциальным надрывом, воспринимая процесс именно так, как они и договаривались — как грязную, но необходимую рутину. Как работу.

— И кто победил в дебатах? — хрипло поинтересовался он, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Технически — я, — Авитааль гордо, но вяло дернула плечом. — Потому что я просто потерял сознание от скуки прямо на инвентарном журнале, лишив её благодарного слушателя. На самом деле, я был в шаге от того, чтобы с ней согласиться, потому что аргументы у этой ржавой зубочистки были железобетонные.

«Потерял сознание» в её словаре означало «сидела с открытыми глазами, пытаясь освоить ОПТ и не взорвать себе селезенку, питаясь чистой яростью».

Но Гето, конечно же, об этих нюансах знать было не обязательно.

Она почувствовала, как челюсти сводит от непреодолимого желания зевнуть. Авитааль поспешно, почти инстинктивно прикрыла рот ладонью в плотной перчатке. И не потому, что у неё в какой-то момент прорезались банальные человеческие приличия, о, нет. Просто светить собственными клыками, которых у обычного среднестатистического японского студента просто физически быть не должно и с эволюционной точки зрения не могло, перед первоклассным магом в её планы совершенно не входило на ближайшие выходные, а потому она избавит себя от удовольствия отвечать на вопросы, ответы на которые не нравятся даже ей.

Зевок получился сдавленным и долгим. На глазах выступили слезы.

Сугуру, наконец восстановив дыхание, подошел к ней. Несмотря на бледность после поглощения проклятия, в его движениях не было той обреченной тяжести, что висела на нем ранее.

— Держи, — Авитааль, не глядя, метко бросила ему пузатую бутылку ледяной минералки и смятую упаковку ядерно-мятных леденцов. Их неизменный послебоевой ритуал.

Сугуру ловко поймал подгон, тут же открутив крышку и делая жадный глоток.

— Спасибо, Такаши, — выдохнул он, закидывая в рот пару леденцов.

Переход на «ты» и по имени произошел как-то сам собой, естественно и незаметно, стершись о километры пройденных вместе дорог, съеденных проклятий и выпитых банок кофе. Временное напарничество, как это обычно бывает в мире, где все планы летят в тартарары, оказалось самой постоянной и надежной вещью в их жизнях, особенно учитывая, что оба лишились напарников.

Гето убрал воду в рюкзак и посмотрел на сгущающиеся сумерки Тибы.

— Ну что, куда теперь? — он слегка размял затекшую шею. — Наша электричка только через час. Тут недалеко, в паре кварталов, есть отличная раменная. Я видел вывеску, когда мы ставили Завесу. На этот раз я угощаю. Считай это компенсацией за твои дебаты с нагинатой. Большую порцию со свининой осилишь?

При слове «свинина» драконий желудок Авитааль издал звук, похожий на заведение мотора трактора.

«Осилю ли я большую порцию? — мысленно фыркнула она, чувствуя, как от предвкушения горячей, соленой, а главное сытной еды во рту скапливается вязкая слюна. — Сугуру, наивный ты человек. Я бы сейчас съела слона. Буквально. Целиком. С бивнями, хоботом и погонщиком в придачу. Только дайте мне соус пикантнее и миску побольше».

— Звучит как лучший план за последние триста... то есть, за последние три месяца, — Авитааль отлипла от стены, чувствуя, как в замерзших ногах появляется приятная мотивация двигаться в сторону углеводов. — Веди, Сугуру. Если я не поем горячего бульона прямо сейчас, я начну грызть арматуру на этой стройке. Или решу, что ты — отличная альтернатива ужину, несмотря на съеденные проклятья и общую жилистость.

Гето усмехнулся, поправляя лямку рюкзака, и уже открыл было рот, чтобы ответить очередной шуткой про её пищевые привычки...

Воздух разрезал крик.

Это был не обычный фоновый шум вечернего города. И не предсмертный хрип очередного низкорангового проклятия, которое они пропустили.

Это был пронзительный, надрывный, срывающийся на истеричный визг плач ребенка. Звук, полный такого чистого, первобытного, захлебывающегося ужаса, что он ударил по барабанным перепонкам хлестче физической пощечины.

И доносился он откуда-то из глубины заброшенных, темных аллей, прямо по курсу их предполагаемого маршрута к теплому рамену.

Гето мгновенно, на одних рефлексах подобрался. Его расслабленная поза испарилась, уступив место боевой готовности хищника. Мятный леденец хрустнул на зубах.

Авитааль медленно, с глубочайшим, полным невыносимой, экзистенциальной боли вздохом, закрыла глаза под темными очками.

— Сугуру, — произнесла она голосом, в котором скорбела вся вселенная. — Скажи мне, пожалуйста, что это кричит какая-нибудь экзотическая птица. Или очень эмоциональная автомобильная сигнализация.

Крик повторился — еще громче, еще отчаяннее.

— Боюсь, Такаши, птицы не умеют звать на помощь по-японски, — мрачно констатировал Гето, уже срываясь на бег в сторону темного переулка.

— Ненавижу эту работу, — с чувством выплюнула Авитааль, устремляясь следом и на ходу мысленно прощаясь с большой порцией рамена, которая только что помахала ей ручкой и растворилась в тумане очередного неоплачиваемого геройства. — И детей. Детей я теперь тоже ненавижу. Если этот мелкий просто потерял воздушный шарик, я заставлю его писать реферат по термодинамике!

Холодный, пропитанный влажной гнилью ветер Тибы бил в лицо наотмашь, пока они неслись сквозь лабиринт узких, заваленных мусором переулков.

Подошвы ботинок с хлюпаньем месили грязные лужи, распугивая редких, облезлых портовых котов, которые с шипением разлетались по заборам. Авитааль бежала след в след за Сугуру, чувствуя, как внутри разгорается темная ярость, у которого буквально изо рта только что самым наглым образом вырвали миску с горячей, наваристой едой.

— Я клянусь, — на бегу вещала она в спину второкурсника, виртуозно перепрыгивая через перевернутый мусорный бак, — если это проклятие не уронит из себя порцию рамена со свининой при экзорцизме, я подам на него в суд мелких тяжб! Я засужу его посмертно! Это умышленное причинение тяжкого морального вреда в нерабочее время!

— Сохраняй дыхание, Такаши! — бросил через плечо Гето.

Его пальцы на бегу уже сложились в замысловатую печать. В вечернем сумраке вокруг его руки начала сгущаться плотная, чернильно-темная аура, готовая в любую секунду выплюнуть в реальность какого-нибудь зубастого монстра из его внушительной коллекции.

— Мое дыхание в порядке, это моя мотивация бьется в конвульсиях! — огрызнулась Авитааль.

Очередной, еще более пронзительный детский визг, в котором явственно слышались нотки захлебывающейся паники, эхом отразился от кирпичных стен глухого тупика впереди.

Они вылетели из-за угла, как два вестника апокалипсиса (один — мрачный, целеустремленный и готовый спасать; второй — злой, голодный и готовый убивать).

Тупик освещался единственным, мигающим в предсмертной агонии желтым фонарем. И под этим стробоскопическим светом разворачивалась классическая, до зевоты банальная картина низкорангового хоррора.

В углу, вжавшись в грязную кирпичную кладку, сидел источник шума. А над ним, нависая и пуская на асфальт вязкие, дымящиеся слюни, возвышалось проклятие.

Выглядело оно так, словно кто-то взял концепт страха перед бродячими собаками, щедро смешал его с фобией темноты и пропустил через мясорубку. Это была непропорциональная, склизкая тварь с тремя лишними суставами на каждой лапе, отсутствием глаз и пастью, которая занимала добрую половину туловища.

— Второй ранг, возможно, ближе к первому, — мгновенно, на чистом автомате оценил Гето, останавливаясь. — Нестабильная структура. Готовится к броску. Такаши!

— Да вижу я, не слепой, — мрачно отозвалась Авитааль, морально готовясь к использованию энергии.

Монстр, почувствовав свежее, мощное «мясо», резко развернул свою безглазую морду в их сторону. Пасть раскрылась, издав звук, похожий на скрежет ржавого металла по стеклу, и тварь, оттолкнувшись всеми своими мутировавшими конечностями, мощной пружиной прыгнула прямо на замершего в углу ребенка.

— Барьер! — скомандовал Сугуру, готовясь выпустить своего духа на перехват.

— Ты же знаешь, что я устал, — скучающим, абсолютно невозмутимым тоном произнесла Авитааль.

Её левая рука даже не поднялась. Она просто лениво, почти небрежно щелкнула пальцами в кармане куртки.

Пространство между летящим проклятием и ребенком вдруг исказилось. Воздух сгустился, затвердев на микросекунду. Это не был купол или сложная геометрическая фигура. Это была простая, плоская, как лист фанеры, но прочная, как алмаз, стена концентрированного упрямства и голодной злости.

Тварь, летевшая в предвкушении теплой крови, на полной скорости, с оглушительным, влажным хрустом впечаталась в невидимую преграду.

ШМЯК.

Звук был такой, словно огромный кусок сырого мяса с размаху бросили на бетонный пол. Проклятие буквально расплющило по барьеру Авитааль в двумерную кляксу. Монстр жалобно, тонко пискнул, медленно сползая вниз по невидимому стеклу, оставляя за собой широкий, грязный, дымящийся след.

— Люблю физику, — философски констатировала Авитааль, поправляя съехавшие очки. — Инерция — бессердечная сука.

Сугуру, не теряя ни секунды, шагнул вперед. Черная тень сорвалась с его руки, вцепилась в оглушенное проклятие и, сомкнув челюсти, втянула его в себя.

Секунда — и на асфальте осталась лишь вонючая лужа и медленно тающий осадок.

Гето привычным, но от того не менее тошнотворным жестом сглотнул материализовавшийся черный шар, коротко поморщившись. Экзорцизм был завершен.

Тупик снова погрузился в относительную, если не считать шума городских улиц вдали, тишину.

— Чисто, — выдохнул Сугуру, отирая рот.

Он обернулся к углу.

— Эй. Всё закончилось. Ты в порядке? Ты не ранен?

Авитааль, глубоко засунув руки в карманы и всем своим видом излучая желание оказаться где угодно, только не здесь, медленно подошла ближе, вставая рядом с напарником.

Мигающий желтый фонарь наконец-то стабилизировался, издав тихое гудение, и залил угол тупика тусклым, грязноватым светом.

Авитааль прищурилась сквозь темные линзы, собираясь высказать спасенному всё, что она думает о ночных прогулках, срыве чужих планов и правилах безопасности в неблагополучных районах.

Слова уже выстроились в идеальную, ядовитую, многоэтажную конструкцию, готовую сорваться с языка.

Она посмотрела вниз.

И тишина в переулке стала звенящей.

В углу, на грязном асфальте, сидело... ну, технически это был ребенок.

Сквозь тусклый свет фонаря Авитааль смерила спасенную жертву тяжелым, оценивающим взглядом. Огромные, сияющие как два свежих желтка янтарные глаза, растрепанная каштановая макушка с торчащими во все стороны вихрами, безразмерный белый свитшот с какой-то нелепой зеленой нашивкой и короткие шорты над сбитыми коленками.

Выглядело это чудо как типичный, миловидный мальчишка из рекламы сухих завтраков, который в поисках приключений забрел не в тот район. Впрочем, драконий опыт не проведешь ни короткой стрижкой, ни пацанскими ботинками — под этим мальчишеским фасадом безошибочно угадывалась девочка. Девочка, которая только что перестала визжать и теперь сидела, часто моргая и переводя взгляд с растворяющейся лужи проклятия на двух высоких подростков.

Но внимание Авитааль зацепилось совершенно за другое.

Девочка мертвой хваткой, до побелевших костяшек, вцепилась в свой рюкзак. Он был выполнен в виде пухлой, кожистой летучей мыши с маленькими крылышками. Ребенок прижимал его к груди не просто как щит — она тискала его с той отчаянной, безусловной нежностью, с которой дети обнимают любимого плюшевого медведя, когда им страшно.

Сугуру, чье сердце, несмотря на прогрессирующую депрессию, всё еще безотказно реагировало на плачущих детей, медленно опустился перед ней на корточки. Он нацепил на лицо свою самую мягкую, успокаивающую улыбку старшего брата.

— Эй, ну всё, всё закончилось, — тихо, бархатным голосом произнес он, стараясь не делать резких движений. — Тебе больше не нужно бояться. Плохая собачка ушла. Ты как? Не ушибся? Где твои родители?

Девочка шмыгнула носом. Она посмотрела на лужу зловонной жижи, оставшуюся от монстра, потом перевела свои огромные янтарные глаза на Сугуру.

— Это была не собачка, — совершенно серьезно, тоненьким голоском заявила она. — У собачек не бывает столько слюней и глаз на попе. И она воняла тухлой капустой.

Гето замер. Его успокаивающая улыбка слегка дрогнула и застыла. Он медленно перевел взгляд на Авитааль, беззвучно артикулируя: «Она их видит».

— Я бы удивился, Сугуру, если бы она не видела тварь размером с микроавтобус, которая только что пыталась сделать из неё поздний ужин, — невозмутимо, скрестив руки на груди, отозвалась Авитааль. — К тому же, у этого ребенка явно есть задатки элитного критика. Оценка анатомии и запаха — десять из десяти.

Она сделала шаг вперед, и в этот момент её правый глаз уловил странность.

Это не был привычный, тошнотворный фон, который она так «любила» в Хранилище. Никаких воплей убиенных, никакой гниющей ауры проклятой крови или злобы.

То, что девочка (а для драконьего чутья гендерная маскировка под пацанёнка работала так же плохо, как попытка спрятать танк под носовым платком) прижимала к груди, вообще не излучало энергию вовне.

Рюкзачок в виде пухлой, фиолетовой летучей мыши с крошечными крылышками работал как идеальная черная дыра.

Он закручивал пространство и энергию внутрь себя, спрессовывая их в тугую, бесконечную спираль. Это был портативный, мастерски сшитый пространственный карман. Хранилище с физикой, которая местным магам и не снилась.

Артефакт Особого ранга, замаскированный под плюшевый аксессуар для дошколят.

Авитааль прищурилась, наклонив голову.

Специфический фиолетовый цвет. Летучая мышь. Ювелирная, до тошноты знакомая работа с пространственными карманами.

В её много повидавшей голове с оглушительным, истерическим звоном начали сходиться шестеренки.

«Не может быть, — мысленно поперхнулась Авитааль, чувствуя, как у неё начинает дергаться левая бровь. — Да ладно...»

Пион.

Танцующий Адмирал. Ужас морей. Ведьма, чьё имя когда-то заставляло половину имперского двора нервно икать, а вторая половина (что была преимущественно исключительно женской) благоговейно относилась к ней, кутежу и выпивке, что она несла за собой в самые мрачные времена.

«Нет, бред, — Авитааль с силой потерла переносицу двумя пальцами, отгоняя эту абсурдную мысль. — Пион, конечно, та еще извращенка и любительница театральщины, но даже она не опустилась бы до такого эпического падения — стать плюшевой игрушкой на службе у японского детсадовца. Скорее всего, это просто издевательское совпадение. Дешевая китайская подделка с хорошими чарами».

Но тут её взгляд, соскользнув с рюкзака, сфокусировался на самой девчонке.

Драконий радар, настроенный на распознавание энергетических сигнатур, тревожно пискнул. Аура ребенка была... странной. Тяжелой. Она казалась до боли, до зубовного скрежета знакомой, но в то же время была категорически чужой, искаженной, словно кто-то взял знакомую мелодию и сыграл её задом наперед на расстроенном пианино.

Авитааль нахмурилась, вглядываясь в эти огромные янтарные глаза.

— Пацан, — Сугуру, ничего не подозревая о развернувшейся в голове напарника драме, тем временем снова включил режим «доброго полицейского». Он осторожно протянул руку к рюкзаку. — То, что ты держишь... Это очень опасная вещь. Она притягивает плохих собачек. Давай ты отдашь её мне, а мы отведем тебя к маме?

Девчонка мгновенно насупилась. Огромные янтарные глаза сузились, и она прижала фиолетовую мышь к себе с такой силой, что у той, казалось, сейчас вылезут плюшевые глаза.

— Не дам! — звонко отрезала она. — Это Ёсик! Он мой друг! И он кусается!

— Он... кусается? — Сугуру растерянно моргнул, его рука зависла в воздухе. В мире магов вещи, которые «кусаются», обычно требовали немедленной герметичной упаковки и заливки бетоном.

— Отойди от неё, Сугуру, пока Ёсик не откусил тебе пальцы по самый локоть, — лениво скомандовала Авитааль, подходя ближе и отодвигая опешившего второкурсника плечом.

Она присела на корточки так, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой.

— Значит, Ёсик? — Авитааль криво усмехнулась, продолжая сканировать ауру ребенка. — Хорошее имя. Суровое. Почти как у якудза. Скажи-ка мне, мелкая... как тебя зовут?

Девчонка шмыгнула носом, подозрительно косясь на очки Авитааль, но ответила, выпятив подбородок с вызовом:

— Юки.

— Юки, — эхом повторила Авитааль, пробуя имя на вкус. Имя было самым обычным, но эта знакомая-незнакомая аура не давала ей покоя. — Хорошо, Юки. А теперь самый главный вопрос вечера, ответ на который решит судьбу моего ужина: где твои родители? Мы должны сдать тебя им на поруки, пока ты не скормила Ёсику еще парочку… собачек.

Юки моргнула своими огромными глазами. Взгляд её вдруг стал растерянным, почти пустым. Она опустила голову, уткнувшись подбородком в плюшевые уши фиолетовой летучей мыши.

— Я... я не знаю, — тихо, надломленно прошептала девочка.

Сугуру мгновенно напрягся.

— В смысле не знаешь? Ты потерялась? Давай вспомним адрес. Или телефон мамы?

Юки покачала головой, еще крепче прижимая к себе рюкзак.

— Я ничего не знаю, — её голос дрогнул, и в янтарных глазах предательски заблестели слезы. — Я не помню. Ни где я живу... Ни кто моя мама... Ничего. Я помню только, что меня зовут Юки. И... и Ёсика. Всё.

Авитааль застыла, по-прежнему сидя на корточках перед плачущим ребенком.

В тупике, освещенном мигающим фонарем, повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями девочки.

Сугуру перевел потрясенный взгляд с Юки на Авитааль.

«Ребенок с амнезией? С Особым проклятым артефактом в руках? Который видит проклятия?» — читалось в его расширенных глазах.

Авитааль медленно поднялась на ноги, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая, предвещающая головную боль вена.

Мироздание, видимо, решило, что одного «амнезиака» с сомнительной биографией Токийскому техникуму было недостаточно, и решило подкинуть им еще одного.

И, судя по фонящей, до боли знакомой ауре, этот подарочек был адресован лично ей.

— Знаешь, Сугуру, — протянула Авитааль, тяжело вздыхая и массируя переносицу под очками Годжо. — Мне кажется, порция рамена со свининой только что увеличилась до размеров ведра. Потому что, если Яга узнает, что мы притащили в школу плюшевый Особый ранг и ребенка без памяти, он заставит нас писать объяснительные до второго пришествия.

Она посмотрела на Юки, которая вытирала слезы грязным кулаком.

— Ладно, катастрофа в коротких штанишках. План такой. Мы идем есть лапшу. Ёсик тоже приглашен, так и быть, угощу его бульоном. А потом мы отвезем тебя в одно очень скучное место, где много пыльных книжек и очень строгих дядей. Идет?

Юки неуверенно кивнула, шмыгнув носом.

— Идет. Только я не пацан! Я девочка! — гордо заявила она, вновь выпятив подбородок.

— Я в курсе, принцесса. Твоя маскировка работает только на таких доверчивых парней, как мой друг, — Авитааль кивнула в сторону побагровевшего Сугуру, который, как истинный японский джентльмен, вдруг почувствовал неловкость за то, что принял девочку за мальчика.

Авитааль выпрямилась, засунув руки в карманы, и лениво кивнула в сторону выхода из переулка.

— Пошли, Сугуру. У нас теперь есть VIP-эскорт, плюшевый Особый ранг, который кусается и Яга на повестке вечера, который с большой долей вероятности захочет сделать из нас набивку для своих кукол-маньяков. Это ли не повод отпраздновать?

***

Путь до раменной, который у двух магов, чьи ноги начинались где-то в районе стратосферы, обычно занимал минут семь ленивым шагом, предсказуемо превратился в кошмар.

Потому что базовый шаг человека ростом метр девяносто для пятилетнего ребенка — это полноценный олимпийский спринт с препятствиями.

Первые два квартала Юки честно, пыхтя как маленький паровоз, семенила за ними, крепко прижимая к груди пухлого фиолетового Ёсика. Сугуру, чья совесть всё еще была травмирована тем фактом, что он принял девочку за пацана, старался идти медленнее, но Авитааль, ведомая запахом свиного бульона, перла вперед, как ледокол.

На третьем квартале детская выносливость предсказуемо иссякла.

Юки остановилась посреди тротуара, топнула сбитым ботинком и безапелляционно заявила:

— Всё. У меня сломались ноги. Дальше я не пойду. Ёсик тоже устал.

Гето, мгновенно включив режим «идеального старшего брата», мягко улыбнулся и опустился перед ней на одно колено, подставляя широкую спину.

— Запрыгивай, Юки-тян. Я донесу тебя.

Юки посмотрела на него. Потом перевела взгляд на его рот, которым он буквально пятнадцать минут назад поглотил черный, сочащийся инфернальной скверной шар, от которого даже на расстоянии несло помойкой. Девочка брезгливо сморщила нос и сделала полшага назад.

— Неть, — категорично отрезала она, крепче вцепившись в летучую мышь. — Ты кушаешь всякую каку. От тебя пахнет грустным дядей и мокрой собакой. Вдруг ты меня тоже съешь?

Сугуру Гето, маг первого ранга, надежда общества и гроза проклятий, получил критический урон по самооценке от ребенка ростом метр с кепкой. Он так и остался стоять на одном колене, с выражением лица человека, которому только что плюнули в душу, предварительно вытерев об нее ноги.

Авитааль издала звук, подозрительно похожий на сдавленное хрюканье, но вовремя замаскировала его под кашель.

Юки тем временем решительно развернулась к ней, подошла вплотную, задрала голову, глядя на темные очки Сатору, и безапелляционно вскинула вверх короткие ручки.

— Ты неси.

— Мелкая, — холодно и надменно процедила Авитааль, глядя на неё сверху вниз. — Я тебе не транспортная компания и не ездовой мул. У меня хрупкая спина, амнезия и справка от Яги-сенсея. Иди пешком.

Юки не опустила руки. Нижняя губа девочки начала угрожающе, профессионально дрожать, а огромные янтарные глаза мгновенно наполнились слезами, готовыми вот-вот пролиться водопадом, от которого у любого прохожего возникнут вопросы к социальной службе.

— Ладно! Ладно, шантажистка мелкая, только не вой! — Авитааль раздраженно закатила глаза, сдаваясь перед ультиматумом, против которого была бессильна даже драконья чешуя.

Она подхватила девчонку под мышки и одним слитным движением усадила её себе на плечо. Юки оказалась неожиданно легкой, но вот её фиолетовый рюкзак в виде летучей мыши... Ёсик весил так, словно внутри у него лежал свинцовый кирпич и пара томов уголовного кодекса.

Плюшевая морда артефакта оказалась прямо перед лицом Авитааль. Пуговичные глаза летучей мыши смотрели на неё с бездонной, космической пустотой, словно намекая: «Я знаю, кто ты, ящерица».

— Если твой Ёсик попытается откусить мне нос, я пущу его на мочалки, — мрачно пообещала Авитааль плюшевому артефакту, поудобнее перехватывая ребенка. — Сугуру, отлипай от асфальта. Твоя поруганная честь подождет, а вот мой рамен — нет.

***

Раменная встретила их густым, одуряюще вкусным запахом свиного бульона, чеснока и соевого соуса. Теплый пар мгновенно осел на темных линзах очков Авитааль, заставив её недовольно сдвинуть их на лоб.

Они заняли самый дальний угловой столик.

Сугуру, как и обещал, взял на себя финансовый удар. Авитааль заказала самую большую, поистине гигантскую порцию рамена с тройной свининой, дополнительным яйцом и горой зеленого лука.

Юки, получив свою детскую порцию, накинулась на неё с такой первобытной, звериной яростью, словно не ела последние лет сто. Она втягивала лапшу с громким, абсолютно неэстетичным хлюпаньем, умудрившись заляпать бульоном даже уши плюшевого Ёсика, который сидел на стуле рядом с ней.

Авитааль методично, с холодным расчетом маньяка, уничтожала свою гору углеводов, что официантка, что принесла заказ, удивленно смерила её взглядом, в котором читалось одно: "куда всё это должно влезть?".

Сугуру же ел медленно, без аппетита, всё еще переваривая слова девочки о «грустном дяде».

Наконец, Юки сыто рыгнула (ничуть этого не смутившись), отодвинула пустую пиалу и уставилась на своих спасителей.

Сытый ребенок — это ребенок, у которого включается режим следователя-аналитика.

Она подперла измазанные в бульоне щеки кулачками и начала бесцеремонно, внимательно изучать их лица.

— А вы кто такие? — наконец выдала она. — Школьники?

— Хуже. Мы студенты, — философски отозвалась Авитааль, выуживая палочками последний кусок мяса. — А этот печальный юноша с челкой, которую явно стригли в темноте тупыми ножницами — наш местный волонтер по поеданию монстров.

Сугуру тяжело вздохнул, помешивая лапшу.

— Сато-сан, ты мог бы быть и помягче с моей прической.

Юки проигнорировала Гето. Её огромные янтарные глаза, как два сканера, сфокусировались на лице Авитааль.

Без маскирующих темных очков её лицо было открыто. Бледная, почти прозрачная кожа, не тронутая загаром. Острые, тонкие скулы. Длинные, неестественно густые пепельные ресницы, которые отбрасывали тени. И волосы — пепельно-белые, с мятными прядями, завязанные в небрежный, короткий хвост, из которого выбивались отдельно мягкие локоны.

Юки нахмурила брови, склонила голову сначала к правому плечу, потом к левому. Её нос смешно сморщился.

— Слышь, блондинка, — вдруг деловито, с абсолютно бандитской интонацией обратилась она к Авитааль. — А ты точно мальчик?

Сугуру поперхнулся бульоном.

Он зашелся в таком резком, лающем кашле, что ему пришлось схватить салфетку и отвернуться.

Авитааль замерла с палочками в руках. Дракон внутри неё медленно моргнул, оценивая уровень угрозы от пятилетнего аналитика.

— Абсолютно точно, мелкая, — ровным тоном ответила она, не меняясь в лице. — По всем документам, медицинским картам и законам биологии. Что вызвало в твоей юной голове этот философский диссонанс?

Юки с сомнением прищурилась, ничуть не испугавшись её тона.

— Ну... — она ткнула маленьким пальцем, перемазанным в жиру, в сторону Авитааль. — Ты худой, как девочка. И пахнешь вкусно. Как дорогое мыло или цветочки. А не как он, — она снова кивнула на страдающего, красного от кашля Гето. — От него пахнет потом, улицей и... ну, дядей. И еще у тебя ресницы длинные! А такие ресницы бывают только у принцесс и у коров! Ты же не корова?

Гето издал звук, похожий на писк закипающего чайника, и с размаху ударился лбом о столешницу. Его плечи тряслись. Он даже не пытался скрыть свой истерический смех.

После «грустного дяди, который ест каку» это было бальзамом на его израненную душу.

Авитааль медленно, с убийственной грацией дракона, которому только что на полном серьезе предложили пожевать сена на лугу, положила палочки на край пустой пиалы.

Драконья гордость прямо сейчас с тихим звоном билась головой о кирпичную стену японской забегаловки.

Корова.

Её только что уверенно классифицировали где-то между диснеевской принцессой и крупным рогатым скотом. И сделал это человек, чей словарный запас наполовину состоял из слов «кака» и «неть».

Гето Сугуру под столом издавал звуки задыхающегося тюленя. Его плечи ходили ходуном, а лицо покраснело так, словно он сам только что съел тарелку ядерно-острого рамена Сатору.

— Мелкая, — произнесла Авитааль тоном, от которого остатки горячего бульона в их тарелках должны были мгновенно покрыться коркой льда. — Если ты еще раз сравнишь меня с животным, которое дает молоко и мычит, я лично скормлю твоего ненаглядного Ёсика бродячим собакам, а тебя оставлю здесь на кухне мыть посуду в счет оплаты моего ужина до твоего совершеннолетия. И да, я парень. Просто я, в отличие от некоторых немытых, постоянно депрессирующих, знаю, что такое качественный шампунь и базовая гигиена.

Юки ничуть не впечатлилась этой убийственной, пропитанной жаждой крови угрозой. Она деловито облизала губы, вытерла каплю свиного жира с подбородка тыльной стороной ладошки и снисходительно пожала плечами.

— Ладно. Не корова. Но ты всё равно красивый. Для мальчика, конечно.

Сугуру, наконец, сумел сделать судорожный вдох. Утирая выступившие слезы, он с блаженной, абсолютно счастливой улыбкой посмотрел на Авитааль. Чужое унижение оказалось лучшим антидепрессантом на свете.

— Она зрит в корень, Сато-сан. Устами младенца, как говорится... — Гето облокотился на стол, не в силах сдержать широченной ухмылки. — Ты и правда сегодня как-то по-особенному сияешь. Может, это всё-таки скрытая аура принцессы?

— Одно слово, Сугуру. Еще одно слово, и я наглядно, на практике вспомню, где у человека находятся самые уязвимые болевые точки, — процедила Авитааль, угрожающе надвигая очки обратно на переносицу. — Имей в виду, я знаю парочку таких, от которых ты будешь петь сопрано до конца жизни. Кто платит за этот детский сад? Ты обещал.

Гето, всё еще лучезарно улыбаясь — видимо, ментальная терапия абсурдом работала безотказно — покорно достал бумажник.

***

Покидали раменную они в том же логистическом кошмаре, в каком и пришли. Сытая, согретая и отяжелевшая от углеводов Юки категорически отказалась передвигать ноги самостоятельно. Она заявила, что у неё «кома», и бесцеремонно, с видом маленького диктатора, протянула ручки к Авитааль.

— Иди к своему доброму и пахнущему дяде-спасителю, — попыталась откреститься та, брезгливо кивая на Сугуру.

— Нет! — Юки насупилась. — У него плечи колючие и аура всё еще грустная! А ты мягкий, теплый и пахнешь цветочками! Бери меня!

Под тихий, мстительный смешок второкурсника Авитааль обреченно закатила глаза под очками и подхватила девчонку вместе с её свинцовым плюшевым упырем на руки.

До электрички они шли в задумчивости. Ночной, промозглый холод префектуры Тиба после теплой, сытой раменной ощущался особенно резко.

— И что мы будем с ней делать? — наконец озвучил главную, висящую над ними дамокловым мечом проблему Гето. Он покосился на Юки, которая уже мирно посапывала на плече Авитааль, пуская тонкую струйку слюны прямо на черную форменную куртку. — Если мы просто сдадим её в ближайший полицейский участок, копы ничего не поймут. У девчонки амнезия. Плюс, она совершенно точно видит проклятия. И этот её... Ёсик.

Гето с нескрываемым подозрением покосился на пухлую фиолетовую мышь.

— Этот рюкзак — замаскированный артефакт Особого ранга с функцией пространственного кармана, — сухо, без эмоций подтвердила Авитааль, придерживая тяжелую тушку ребенка и стараясь, чтобы слюна не просочилась сквозь ткань. — Если мы сдадим её гражданским, завтра же за ней придут цепные псы из Совета Старейшин. Отберут игрушку, запрут в подземном Хранилище, а девчонку либо посадят в изолятор как неучтенную потенциальную угрозу, либо вообще тихо пустят в расход от греха подальше.

— Значит, везем в Техникум, — мрачно резюмировал Сугуру. Призрак депрессии попытался снова закинуть ногу на его плечо. — Яга-сенсей нас просто убьет. Он скажет, что мы поехали на рутинную зачистку, а вернулись с похищенным ребенком, статьей за похищение и контрабандой Особого ранга. Нас исключат.

— Сенсей обожает странные, анатомически неправильные плюшевые игрушки с сомнительной проклятой энергией, — философски, с железобетонным спокойствием пожала плечами Авитааль. — Скажем ему, что Ёсик — это новый, инновационный вид автономного проклятого трупа, который мы нашли на свалке. А девчонку... девчонку пока спрячем у меня в комнате. Скажу, что это моя внебрачная дочь с Тайваня, внезапно нагрянувшая к нерадивому отцу.

Сугуру споткнулся на ровном месте.

— Внебрачная дочь? В твои-то двадцать лет? Сато-сан, у неё возраст — лет пять-шесть. Математика не сходится.

— Я был очень ранним, гормонально нестабильным и крайне целеустремленным тайваньским подростком, Сугуру. Не завидуй чужому богатому жизненному опыту, — невозмутимо парировала Авитааль, заходя в турникеты станции.

Сугуру замер перед турникетом, пропуская мимо ушей писк приложенного проездного. Его мозг, привыкший к сложным кульбитам Сатору, отчаянно пытался свести воедино возраст своего невозмутимого напарника и габариты спящего на его плече ребенка.

— Сато-сан, — Гето посмотрел на нее с выражением глубочайшего, почти святого ужаса. — Тебе двадцать. Ей, на вид, около шести. Это значит, что ты... стал отцом в четырнадцать?! Это не «богатый жизненный опыт», это уголовная статья в большинстве цивилизованных стран! Яга-сенсей не объяснительную заставит писать, он лично сдаст тебя полиции!

Авитааль, даже не замедлив шага, плавно протиснулась через створки турникета, осторожно придерживая сползающего Ёсика. Она остановилась на пустой платформе, обернулась к потрясенному второкурснику и снисходительно, с глубоким разочарованием в современных стандартах образования, цокнула языком.

— Какие мы нежные, — философски протянула она, поправляя съехавшие на нос очки. — Ладно, мистер Мораль. Раз уж мое бурное тайваньское прошлое так сильно оскорбляет твои хрупкие консервативные чувства, давай немного перепишем легенду. Пусть она будет твоей внебрачной дочерью.

Сугуру подавился воздухом, а его глаза стали размером с те самые пресловутые монеты по пятьсот йен.

— Моей?!

— А почему бы и нет? — Авитааль лениво пожала плечами, насколько это позволяла спящая тушка ребенка. — Тебе сейчас шестнадцать. Девочке, допустим, пять. Путем несложных арифметических вычислений получаем... одиннадцать лет. Настоящий вундеркинд! Гордость японского шаманизма, перевыполнивший демографический план еще в средней школе! Ну что, Сугуру? Теперь математика сходится? Или нам всё-таки нужно поискать счеты, чтобы твой идеальный мир окончательно не треснул по швам?

Гето прижал ладонь к лицу, издав звук, в котором умирающая надежда на адекватность этого мира слилась с подступающей истерикой.

— Одиннадцать лет?! Сато-сан, я в Одиннадцать лет ловил жуков-рогачей в парке и искренне верил, что дети появляются от долгого зрительного контакта! Я даже не знал, как с девочками разговаривать, чтобы не покраснеть!

— Биология — это миф, Сугуру, а девушки это выдумка. Просто скажи Яге, что ты очень пристально и долго смотрел на какую-то случайную прохожую, и вот результат, — Авитааль кивнула на пускающую слюни Юки. — К тому же, посмотри на неё. Темные волосы, сложный характер, склонность оскорблять окружающих... Она вылитая ты в миниатюре. Яга поверит безоговорочно.

— Она назвала меня грустной собакой! — возмутился Гето, шагая за ней в подошедший пустой вагон электрички. — У неё глаза янтарные! У меня черные! И у меня не сложный характер! Я не оскорбляю окружающих!

— Скажем, что это генетическая мутация от переизбытка поглощенных проклятий, — невозмутимо парировала Авитааль ответ, опускаясь на мягкое сиденье и устраивая спящую девочку у себя на коленях. Фиолетовую мышь она с брезгливой осторожностью поставила на соседнее кресло, подальше от себя. Ёсик, казалось, сверлил её в ответ мертвым плюшевым взглядом. — И вообще, прекрати придираться к мелочам. Твоя задача — делать скорбное лицо молодого отца, совершившего ошибку юности, и каяться.

Гето смотрел на нее с таким неподдельным, искренним ужасом человека, чья безупречная репутация отличника только что была хладнокровно распята на алтаре чужого сарказма, что Авитааль не выдержала.

Её ледяная, непроницаемая маска «Сато Такаши» дала трещину. Дракон, обычно предпочитающий суровый пафос, просто капитулировала перед лицом этого потрясающего, кристально чистого подросткового отчаяния.

Авитааль фыркнула. Затем издала тихий, сдавленный смешок, который стремительно перерос в настоящий, глубокий, искренний хохот. Она смеялась так, что ей пришлось откинуться на спинку сиденья, стараясь не разбудить пускающую слюни на её плечо Юки.

— Боги, Сугуру... — выдавила она, утирая выступившую под темными очками слезинку. — Твое лицо... Это просто шедевр. Тебе нужно выдавать премию за самую выразительную паническую атаку в истории шаманизма.

Она протянула свободную руку и с размаху, по-дружески, ободряюще хлопнула опешившего второкурсника по плечу. Удар вышел увесистым, но в нем не было ни капли издевки — только чистая, почти человеческая солидарность.

— Расслабься, Казанова, — хмыкнула Авитааль, возвращая себе дыхание. — Так уж и быть, живи. Я не стану вешать на тебя чужих спиногрызов. Свою личную жизнь ты будешь выстраивать сам, с нуля, проходя через унизительные и нелепые этапы романтики.

Она лукаво, со знанием дела прищурилась сквозь линзы.

— И, чисто дружеский совет: когда всё-таки решишься на этот отчаянный шаг, начни с чего-то простого. Принеси ей нормальный, крепкий кофе вместо той бурды из автомата. Или, не знаю, подари ей красивый, эргономичный скальпель. Девушки, которые сутками торчат в прозекторской, пропитаны запахом формалина и смолят сигареты одну за другой, знаешь ли, очень ценят практичные подарки и когда их не бесят.

В вагоне повисла звенящая тишина, прерываемая только стуком колес.

Сугуру замер. Его мозг, переварив набор ключевых слов — «кофе», «скальпель», «прозекторская», «сигареты» — выдал единственный возможный, кристально ясный результат.

Бледное, изможденное лицо мага первого уровня начало стремительно, на глазах, приобретать насыщенный, радикальный оттенок переспелого помидора. Краснота залила его щеки, уши и, кажется, даже шею под воротом куртки.

— Я... Мы... Это совершенно не то, о чем вы... То есть, мы просто друзья! — сбивчиво, запинаясь и отчаянно жестикулируя, забормотал Гето, окончательно растеряв весь свой мистический пафос и превратившись в обычного, смущенного до смерти шестнадцатилетнего парня. — Сато-сан, ты делаешь абсолютно ложные выводы из...

— Оправдания оставишь для свадебной клятвы, Сугуру, — безжалостно перебила его Авитааль, лениво отмахнувшись. — А теперь, пока ты не воспламенился от смущения, перейдем к реальной повестке ночи. Слушай внимательно, повторять не буду.

Она поудобнее перехватила сопящую Юки и кивнула на зловеще молчащего на соседнем сиденье Ёсика.

— План А. Прост, как кирпич, и надежен, как швейцарские часы. Мы выходим на станции, под покровом темноты, пользуясь тем, что у нас обоих отлично развита скрытность, тихо, по стеночке просачиваемся на территорию Техникума. Я забираю мелкую к себе в комнату. Эту плюшевую черную дыру, — она брезгливо пнула рюкзак-мышь ногой, — я беру на себя. Либо запру в шкафу, либо нацеплю на девчонку пару своих глушилок, чтобы перебить фон, иначе Тенген или дежурные маги проснутся от магической изжоги. Мы спокойно спим. А завтра утром, с лицами невинных младенцев, идем к Яге, показываем ему находку и вдохновенно импровизируем по ситуации.

Гето, всё еще красный как рак, судорожно сглотнул, пытаясь переключиться с мыслей о Сёко на спасение собственных жизней.

— Звучит... подозрительно адекватно. Но мы оба знаем, что в этом заведении планы А не работают никогда. Что, если нас поймают прямо на проходной? Или Яга не спит и решит устроить ночной обход?

Авитааль расплылась в такой широкой, плотоядной и абсолютно бессовестной улыбке, что даже спящая Юки недовольно поморщилась во сне.

— Для этого, мой дорогой друг, у нас есть План Б.

Она наклонилась ближе к второкурснику.

— Если нас палит Яга, дежурные или, не дай боги, Сатору, я делаю следующее. Я молниеносно, не говоря ни слова, бросаю ребенка прямо тебе в руки. Затем я делаю шаг назад, указываю на тебя пальцем и ору на весь Техникум дурниной: «ПОМОГИТЕ! ЭТОТ ИЗВРАЩЕНЕЦ-ПЕДОФИЛ УКРАЛ РЕБЕНКА ИЗ ДЕТСКОГО САДА! Я ПЫТАЛСЯ ЕГО ОСТАНОВИТЬ, НО ОН УГРОЖАЛ МНЕ РАСПРАВОЙ!».

Гето смотрел на неё с выражением глубочайшего, искреннего и абсолютного шока. Его челюсть медленно поползла вниз.

— Ты... ты бы так не поступил, — слабо, без особой надежды в голосе прохрипел он.

— Сугуру, я бегаю в три раза быстрее тебя, — с ледяным прагматизмом констатировала Авитааль. — К тому моменту, как ты выйдешь из ступора и попытаешься объяснить ошарашенному Яге, что ты не маньяк и не воруешь детей по подворотням, я буду лежать в своей кровати, укрывшись одеялом по самый нос, и иметь неопровержимое алиби в виде крепкого, здорового сна. Это естественный отбор. Выживает хитрейший.

— Это не естественный отбор, это самое подлое и циничное предательство в истории Японии! — возмущенно прошипел Гето, инстинктивно отодвигаясь от неё подальше.

— Это называется делегирование ответственности, — невозмутимо поправила Авитааль. — Но если моя совесть вдруг чудесным образом проснется из комы — что маловероятно, но теоретически возможно — мы переходим к Плану В.

Она похлопала спящую девочку по спине.

— Мы возвращаемся к моей изначальной, гениальной задумке. Я делаю лицо великомученика, каюсь перед Ягой в грехах юности и объявляю Юки своими внезапно нагрянувшими тайваньскими алиментами. Как видишь, стратегия безупречна на всех уровнях. У нас нет шансов проиграть.

***

План А, как и все гениальные, простые и надежные планы в истории человечества, начал давать сбои ровно в тот момент, когда их ноги коснулись территории Токийского магического техникума.

Сначала всё шло на удивление гладко. Ночная мгла, стрекот цикад и отсутствие патрулей играли им на руку. Сугуру, включив режим элитного ниндзя-диверсанта, передвигался короткими, бесшумными перебежками от тени к тени, проверяя периметр с напряжением сапера на минном поле.

Авитааль же просто шла. Спящая Юки пускала слюни ей на плечо, а зловещий плюшевый Ёсик болтался в свободной руке, изредка поскрипывая молнией. Дракон не видел смысла красться: если барьер Тенгена не взвыл сиреной от присутствия артефакта (видимо, фиолетовая мышь глушила свой собственный фон лучше любой маскировки), то и от Яги они как-нибудь отобьются.

Они почти добрались до спасительного крыльца корпуса общежития. Оставалось преодолеть жалкие десять метров по залитой лунным светом дорожке.

— Чисто, — выдохнул Сугуру, выглядывая из-за куста гортензии. — Давай, Сато-сан, быстро внутрь и по комнатам...

— О-о-о-о! Какие милые, трогательные семейные сцены под покровом ночи!

Голос, прозвучавший сверху, обладал той самой неповторимой, вибрирующей интонацией, от которой у нормальных людей начинал дергаться глаз, а у проклятий возникало желание добровольно уйти в монастырь замалывать грехи о собственной ничтожности.

Гето застыл, медленно, с обреченностью приговоренного, поднимая голову. Авитааль даже не вздрогнула, лишь обреченно прикрыла глаза под темными линзами.

На козырьке над входом в общежитие, свесив вниз свои бесконечно длинные ноги и лениво болтая ими в воздухе, сидел Годжо Сатору. В одной руке он держал надкусанный тайяки, а другой приветственно махал застывшим внизу товарищам. Его обновленные, сияющие в темноте глаза-радары, выглядывающие из-за оправы очков, радостно сканировали открывшуюся перед ним картину.

— Я-то думаю, куда это мои любимые напарники запропастились? — Сатору легко, игнорируя гравитацию, спрыгнул с козырька и приземлился прямо перед ними, преграждая путь. — А вы, оказывается, решили вывести ваши отношения на принципиально новый, взрослый уровень!

Он наклонился, бесцеремонно рассматривая сопящую на плече Авитааль девочку.

— Сугуру, Сато! Вы разбили мне сердце! Вы так сблизились на этих своих скучных совместных зачистках, что решили втайне от меня усыновить ребенка?! — Годжо всплеснул руками, едва не уронив рыбку с заварным кремом. — А как же я?! Я требую статуса крутого, богатого дядюшки, который будет баловать её сладостями и учить плохим словам! Кто у нас мама? Сугуру, судя по твоей прическе и вечной скорби во взгляде, эта роль идеально подходит тебе. А Сато будет суровым, вечно недовольным отцом-добытчиком! Вы просто идеальная пара!

В ночной тишине отчетливо хрустнула челюсть Гето. Его лицо пошло красными пятнами, и он открыл рот, чтобы выдать тираду, полную отчаяния и нецензурной лексики.

Но Авитааль оказалась быстрее.

Её холодный драконий мозг за долю секунды оценил диспозицию.

Годжо здесь. План А (скрытность) мертв.

Оправдываться бессмысленно — он раздует из этого цирк на всю ночь, разбудит Ягу, и они все отправятся писать объяснительные.

Оставался только один выход. Импровизация.

— Знаешь, Сатору, — предельно спокойно, с ледяной невозмутимостью произнесла Авитааль, делая шаг навстречу сияющему от восторга Сильнейшему. — В одном ты прав. Роль отца мне категорически не подходит.

Годжо на мгновение прервав свою браваду, удивленно приподнял бровь:

— А? Неужели ты признаешь, что...

Он не договорил.

Потому что в следующую миллисекунду Авитааль, с грацией и скоростью, не уступающей самому Годжо, буквально швырнула спящую, увесистую пятилетнюю девочку в комплекте с фиолетовым рюкзаком прямо в грудь Сильнейшему магу современности.

Сатору, чей мозг привык фильтровать летящие в него угрозы (камни, ножи, банки с соком), на долю секунды дал сбой.

Потому что в него летело не оружие, а ребенок.

Годжо инстинктивно, на чистых рефлексах растопырил руки, роняя свой тайяки на асфальт, и поймал тяжелый, сопящий снаряд.

Юки, вырванная из сладкого сна таким варварским способом, распахнула свои огромные янтарные глаза. Она обнаружила себя в руках двухметрового, белобрысого гиганта с сияющими в темноте голубыми глазами, от которого разило сахаром.

Для пятилетнего ребенка спросонья это выглядело как оживший кошмар из сказок братьев Гримм.

— ААААААА! — завопила Юки так, что с ближайшего дерева стайкой сорвались перепуганные вороны. — БЕЛОБРЫСЫЙ МОНСТР! ПУСТИ!

Она не стала тратить время на дискуссии и, следуя лучшим инстинктам выживания, мертвой хваткой вцепилась зубами прямо в плечо Годжо.

— АЙ! ТЫ ЧЕГО КУСАЕШЬСЯ, МЕЛКАЯ ПИРАНЬЯ?! — взвыл опешивший Сатору, пытаясь отцепить от себя визжащего ребенка, при этом стараясь не применить к ней проклятую энергию.

Авитааль не стала терять ни мгновения. Она сделала два больших, размашистых шага назад, набрала в легкие побольше воздуха и завопила так громко и надрывно, что в соседнем корпусе зажегся свет:

— ПОМОГИТЕ! ЛЮДИ ДОБРЫЕ! ЭТОТ БЕЛОБРЫСЫЙ МАНЬЯК УКРАЛ РЕБЕНКА ПРЯМО С ДЕТСКОЙ ПЛОЩАДКИ! Я ПЫТАЛСЯ ЕГО ОСТАНОВИТЬ, НО ОН УГРОЖАЛ НАКОРМИТЬ МЕНЯ СВОИМИ МОТИ! СПАСИТЕ ДЕВОЧКУ ОТ ПЕДОФИЛА!

В наступившем хаосе повисла пауза, во время которой мозг Сугуру Гето попытался совершить сэппуку наоборот. Он смотрел на Авитааль, затем на Годжо, который отчаянно пытался отлепить от своей шеи кусающуюся Юки, и понимал, что мир окончательно сошел с ума.

— ЭЙ! КАКОЙ МАНЬЯК?! ТЫ ЧТО НЕСЕШЬ, КРАШЕНЫЙ?! — истошно заорал Годжо, отмахиваясь от плюшевой летучей мыши, которой Юки начала дубасить его по голове. — Я ЖЕ ЕЁ ТОЛЬКО ЧТО ПОЙМАЛ! СУГУРУ, СКАЖИ ЕМУ!

Но Сугуру молчал, пребывая в глубоком, клиническом шоке.

Авитааль резко развернулась к застывшему второкурснику и хлопнула его по плечу.

— План С, Сугуру, — бросила она ледяным, деловым тоном.

Гето моргнул, с трудом отрывая взгляд от эпичной битвы Сильнейшего с пятилеткой.

— План... С? Подожди, это тот самый, где тайваньские алименты и моя ошибка юности?! Сато-сан, нет, мы же договаривались!..

— Нет, — Авитааль хищно блеснула линзами очков. — План С — это «СВАЛИВАЕМ!».

И, не дожидаясь ответа, она сорвалась с места, развивая крейсерскую скорость и растворяясь в спасительных тенях кустов у общежития.

Гето потребовалась ровно одна секунда, чтобы осознать всю гениальность, подлость и спасительность этой команды. В окне первого этажа уже показалась хмурая, заспанная физиономия Яги Масамичи, который пытался сфокусировать взгляд на источнике шума.

Сугуру Гето, обладатель одного из самых сильных моральных компасов в Токийском техникуме, застыл, словно олень в свете фар надвигающегося грузовика.

Слева, с невероятной, сверхзвуковой скоростью, шурша кустами гортензий, растворялась в ночи его совесть и пример для подражания в лице Авитааль.

Справа, в эпицентре освещенной фонарем дорожки, разворачивалась античная трагедия: Сатору Годжо, Сильнейший маг современности, отчаянно пытался оторвать от своей шеи пятилетнего ребенка, пока плюшевая летучая мышь с нулевым коэффициентом проклятой энергии ритмично и гулко лупила его по затылку.

А прямо по курсу, в окне первого этажа, угрожающе скрипнула рама. Яга Масамичи, в помятой пижаме и с выражением лица человека, который готов лично начать Третью мировую войну ради восьми часов здорового сна, перевалился через подоконник.

Годжо, наконец-то сумев перехватить Юки за капюшон её безразмерного свитшота и отодвинуть на безопасное расстояние от своих яремных вен, в панике обернулся к другу.

— СУГУРУ! — взмолился Сильнейший, и в его сияющих глазах плескалась неподдельная мольба о помощи. — СКАЖИ ЕМУ! СКАЖИ СЕНСЕЮ, ЧТО Я НЕ ВОРОВАЛ ЭТОТ КРИКЛИВЫЙ КУСОК КОШМАРА! ЭТО ВСЁ САТО!

В голове Гето, воспитанного на самурайских идеалах и принципах взаимовыручки, за долю секунды произошла колоссальная, эпохальная переоценка ценностей. Он вспомнил лекцию Авитааль о «делегировании ответственности». Вспомнил, как Сатору съел его пудинг на прошлой неделе. Вспомнил перспективу писать объяснительную до пяти утра.

Инстинкт самосохранения, щедро удобренный цинизмом третьекурсника, пробил моральный компас с ноги.

Гето Сугуру сделал глубокий, просветленный вдох.

Остатки самурайских идеалов в его душе тихо пискнули и совершили ритуальное сэппуку ржавым лезвием прагматизма.

— Держись, Сатору, — торжественно, с интонацией буддийского монаха, провожающего любимого брата на костер инквизиции, произнес он. — Я не забуду твоей жертвы. И, возможно, напишу о твоем подвиге песню.

И, развернувшись на пятках, маг первого ранга с грацией испуганной лани нырнул в спасительные заросли гортензий, растворяясь в ночи со скоростью, которой позавидовал бы любой профессиональный ниндзя.

— ПРЕДАТЕЛИ! ВЫ ВСЕ СГОВОРИЛИСЬ! — отчаянный, полный боли и предательства вопль Годжо взвился к небесам, гармонично сливаясь с грозным, нарастающим рычанием Яги Масамичи, который уже спрыгнул с подоконника и надвигался на Сильнейшего, сжимая в руках гигантскую плюшевую капибару-убийцу.

Юки, почувствовав, что хватка белобрысого монстра ослабла, вонзила молочные зубы поглубже в его щеку для профилактики, издала победный писк и приготовилась дорого продать свою жизнь.

***

Следующее утро в кабинете Яги Масамичи обладало атмосферой, которую можно было смело нарезать кубиками и подавать на стол в качестве закуски к смертному приговору.

Начищенный до блеска паркет кабинета украшали три фигуры, смиренно застывшие в классической, болезненной позе сэйдза.

Слева, с идеально прямой спиной и выражением лица святого праведника, который только что пожертвовал все свои сбережения сиротам и теперь ждет канонизации, сидел Гето Сугуру. Его аура источала такой густой, непробиваемый свет невинности, что от неё можно было заряжать солнечные батареи.

Справа возвышался Годжо Сатору. Сильнейший маг современности, постигший суть мироздания, выглядел так, словно его переехал асфальтоукладчик, а потом сдал задом. На его носу победоносно покоились его же собственные, возвращенные в ночном бою темные очки, которые пыталась украсть Юки в качестве заложника. А вот на левой щеке, прямо под оправой, отчетливо, багрово-синим великолепием красовался идеальный, анатомически точный отпечаток челюсти пятилетнего ребенка. Следы маленьких зубов на безупречной коже божества выглядели как роспись художника-авангардиста на Моне Лизе.

А по центру, между праведником и покусанным божеством, возвышалась (насколько это позволяла вообще поза) Авитааль.

Она была без очков.

Дневной свет из больших окон бил прямо по её глазам, заставляя щуриться, отчего её и без того радикальные, иссиня-черные круги под глазами казались еще более зловещими. Без спасительных темных линз лицо «Сато Такаши» выглядело пугающе изможденным, бледным и преисполненным такой глубокой, вселенской скорби, что Яге Масамичи, глядя на него, чисто рефлекторно хотелось выписать парню путевку в санаторий и талон на усиленное питание.

Яга сидел за своим столом, скрестив пальцы в замок перед лицом. Он молчал уже ровно десять минут. Эта тишина была изощренной психологической пыткой, в которой он был признанным мастером.

— Итак, — голос сенсея наконец разорвал тишину, словно раскат грома. — Кто из вас, гениев дедукции и столпов магического общества, возьмет на себя смелость объяснить мне события прошедшей ночи?

Годжо мгновенно взвился на коленях, тыча длинным пальцем прямо в лицо Авитааль.

— ЭТО ОН! СЕНСЕЙ, ОН БУКВАЛЬНО КИНУЛ В МЕНЯ РЕБЕНКОМ! КАК ГРАНАТОЙ! — голос Сатору сорвался на возмущенный фальцет. Он указал на свою прокушенную щеку. — Посмотрите на это! Меня пожевали! А этот тайваньский упырь орал на всю улицу, что я педофил! Моя репутация растоптана!

Авитааль даже не повернула головы. Она медленно, мучительно-тяжело вздохнула, прикрыв слезящиеся от света глаза, и её голос зазвучал как шелест осенних листьев на могиле.

— Сенсей, — тихо, с надрывом произнесла она. — Вы же сами знаете мой диагноз. Моя координация в стрессовых ситуациях оставляет желать лучшего. Мы с Сугуру шли с тяжелой миссии. На улице было темно. Внезапно перед нами, словно из-под земли, выскочил Годжо-кун. Он вел себя крайне... хаотично. Размахивал руками, кричал что-то про усыновление и пытался отобрать у нас девочку-сироту, которую мы спасли от проклятия в Тибе. Я испугался за её безопасность. Мои ноги заплелись, я споткнулся, и ребенок... трагически выскользнул из моих ослабевших рук прямо в его объятия. Это была чистая физика, сенсей. И инстинкт защиты слабого.

Годжо подавился возмущением так сильно, что закашлялся.

— «ТРАГИЧЕСКИ ВЫСКОЛЬЗНУЛ»?! ТЫ ШВЫРНУЛ ЕЁ С ИДЕАЛЬНОЙ ТРАЕКТОРИЕЙ! ДАЖЕ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН ПО ТОЛКАНИЮ ЯДРА ТАК БЫ НЕ СМОГ! СУГУРУ, СКАЖИ ЕМУ!

Яга перевел тяжелый взгляд на Гето.

Второкурсник медленно, с достоинством поднял глаза, и в них плескалась кристально чистая, непорочная правда.

— Подтверждаю каждое слово Сато-сана, сенсей, — ровным, бархатным голосом отрапортовал Сугуру, даже не моргнув. — Годжо выскочил на нас с козырька крыши в весьма нестабильном эмоциональном состоянии. Он кричал, требовал сладостей и вел себя пугающе. Девочка была в ужасе. Когда Сато-сан от испуга потерял равновесие, она инстинктивно вцепилась зубами в лицо Годжо-сана в целях самообороны. Мы с Сато-саном отступили, чтобы вызвать вас, так как не могли справиться с разбушевавшимся Сильнейшим магом в одиночку.

Сатору, который только что был виртуозно, цинично и безжалостно предан своим лучшим (и единственным) другом, уставился на Гето взглядом человека, увидевшего, как единорог ест сырое мясо.

— Сугуру... — просипел Годжо, и его нижняя губа обиженно дрогнула. — Ты... Ты же мой бро... Как ты мог? Я же делился с тобой мангой!

— Истина дороже дружбы, Сатору, — философски, прикрыв глаза, изрек Гето, мысленно ставя галочку в графе «Идеально выполненный План Б». Драконьи уроки прагматизма усваивались им с пугающей скоростью.

Яга Масамичи с силой потер лицо обеими руками. Он чувствовал, как у него начинает дергаться глаз и ему срочно требовалась лошадиная доза успокоительного.

С одной стороны, он прекрасно знал, что эти двое врут как дышат. С другой стороны, стоящий на коленях Годжо со следами зубов на щеке — это зрелище, ради которого стоило проснуться посреди ночи.

— Довольно, — рявкнул Яга, ударив кулаком по столу. Плюшевые медведи испуганно подпрыгнули. — Я не идиот, чтобы верить в сказки про «выскользнувшего ребенка». Но это сейчас второстепенно.

Яга встал и начал тяжелыми шагами мерить кабинет.

— Девочка сейчас в лазарете. Она спит. Сёко провела обследование. У ребенка полная, ретроградная амнезия. Она не помнит ничего, кроме своего имени.

Яга остановился и пронзил троицу тяжелым взглядом.

— И она видит проклятия. Более того, тот фиолетовый плюшевый кошмар, который она ни в какую не выпускает из рук — это замаскированный пространственный артефакт Особого ранга. Скрытый так искусно, что барьер Тенгена его даже не засек. Откуда вы её взяли?

Авитааль, не выходя из образа уставшего мученика, слегка откашлялась.

— Глухой тупик в префектуре Тиба, сенсей. Проклятие второго ранга загнало её в угол. Мы с Сугуру ликвидировали угрозу. Оставлять ребенка с Особым артефактом в руках гражданской полиции было бы преступлением против секретности магического мира. Мы приняли решение доставить её в Техникум. Считайте это перевыполнением суточного плана.

— Перевыполнением... — Яга снова сел в кресло, тяжело массируя виски. — Сато, ты хоть понимаешь, что если Совет Старейшин узнает о неучтенном ребенке с Особым артефактом, они заберут её быстрее, чем ты успеешь моргнуть?

— Именно поэтому, сенсей, Совет о ней не узнает, — логично, с ледяным спокойствием заявила Авитааль. — Официально — это моя внебрачная дочь с Тайваня. Плоды бурной, гормонально-нестабильной юности. Она приехала навестить нерадивого отца, а рюкзак — это просто сувенир с барахолки.

В кабинете снова повисла мертвая тишина.

Годжо, забыв про укушенную щеку, медленно повернул голову к Авитааль. Его рот открылся.

Гето, который уже слышал эту версию, лишь тяжело, смиренно вздохнул.

Яга Масамичи посмотрел на двадцатилетнего студента, сидящего перед ним.

— Твоя. Внебрачная. Дочь.

— Биология — сложная и непредсказуемая наука, сенсей, — Авитааль скромно опустила ресницы, пряча хищный драконий блеск в глазах. — Я готов нести бремя отцовства. Алименты платить не придется, она будет жить в моей комнате. Запаске нужна компания.

— ТЕБЕ ДВАДЦАТЬ! ЕЙ ПЯТЬ! ТЫ РОДИЛ ЕЁ В ПЯТНАДЦАТЬ?! — Годжо, чья математическая матрица не выдержала этого бреда, снова сорвался на крик. — ДА ТЫ В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАВЕРНЯКА ЕЩЕ АНИМЕ СМОТРЕЛ И ДЫШАТЬ В СТОРОНУ ДЕВУШЕК БОЯЛСЯ, КАЗАНОВА ТАЙВАНЬСКИЙ!

— Зависть — плохое чувство, Сатору, — холодно осадила его Авитааль. — Моя личная жизнь была насыщенной. Не суди всех по себе.

Яга поднял руку, останавливая начинающуюся перепалку. Он выглядел так, словно постарел на десять лет за эти полчаса.

— Хватит. Совет не идиоты, но они любят бумажки. Если мы оформим её как родственницу под твою опеку, Сато, это даст нам время разобраться, откуда она взялась и кто создал этот артефакт. Но!

Яга навис над столом, и его тень накрыла всю троицу.

— Поскольку вы втроем устроили цирк с конями и похищением на территории школы, наказание несут все.

— Но сенсей! Я же жертва! Меня укусили! — пискнул Годжо.

— Сатору! Ты виноват в создании паники и нарушении субординации. Сато! Ты виноват в швырянии детьми и провокации! Сугуру! Ты виноват в соучастии и покрывательстве! — Яга вынес приговор, отчеканивая каждое слово. — Пока мы не найдем её семью или не выясним природу артефакта, девочка остается здесь. И вы трое, — он обвел их тяжелым взглядом, — официально назначаетесь её няньками.

***

Тяжелая дубовая дверь кабинета Яги закрылась за ними с таким гулким, фатальным звуком, словно запечатала склеп.

В коридоре повисла тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием трех умов токийского филиала, которые только что коллективно проиграли битву с японской бюрократией и одним конкретным плюшевым медведем.

Авитааль прислонилась затылком к прохладной штукатурке и закрыла глаза, потирая переносицу. В её многовековой, наполненной эпическими сражениями и парочкой сожженых городов жизни бывали черные полосы. Но этот день определенно претендовал на гран-при в номинации «Сюрреалистичный пиздец года».

Теперь она — официально задокументированный отец-одиночка с амнезией, двумя психованными кумами и плюшевой летучей мышью вместо домашнего питомца.

И где-то на фоне еще маячил растолстевший тануки, чья монополия на еду оказалась под прямой и явной угрозой.

— Знаешь, Сато, — глубокомысленно нарушил тишину Сатору, бесцеремонно нарушая личное пространство и нависая над ней. Его прокушенная щека уже начала затягиваться благодаря ОПТ, но легкая обида во взгляде всё еще плескалась. — Если мы теперь семья, я требую, чтобы меня называли «Крутой Дядюшка Сатору, Который Покупает Сладости». А Сугуру будет «Унылый Дядюшка Сугуру, Который Заставляет Делать Уроки».

Гето, массируя пульсирующие виски, издал звук, похожий на предсмертный хрип старого чайника.

— Сатору, ради всего святого, заткнись. Мы только что получили на баланс пятилетнего ребенка, который видит проклятия, носит в руках бомбу замедленного действия и кусает людей за лицо. Нам нужно купить детскую зубную пасту. И, возможно, одежду. И... чем вообще питаются пятилетние дети?!

— Свиным раменом и моими нервными клетками, — меланхолично отозвалась Авитааль, отлипая от стены. — Идемте в лазарет забирать мои новые «тайваньские алименты». Пока она не проснулась и не откусила Сёко пальцы.

***

Путь до медицинского блока напоминал шествие похоронной процессии, в которую по какой-то чудовищной ошибке затесался гиперактивный аниматор.

Годжо Сатору, чья регенерация уже стерла с лица идеальный отпечаток детских зубов, буквально пружинил на каждом шагу. Он умудрялся идти спиной вперед, активно жестикулируя и генерируя идеи для воспитания с пугающей скоростью.

— Значит так! Я буду учить её применять технику Бесконечности на бытовом уровне! — вещал он, едва не снеся затылком кадку с фикусом в коридоре. — Представляете, как это удобно? Ешь шоколадное мороженое, оно капает, но до футболки не долетает! Идеально! А еще мы купим ей такие же круглые очки, как у меня, и будем ходить по Токио как банда стильных слепых якудза!

Гето, массируя переносицу, начал монотонно, как заведенный метроном, перечислять:

— Сатору. Во-первых, у неё нет Шести Глаз. Во-вторых, у неё, скорее всего, вообще нет врожденной техники, кроме умения притягивать неприятности. В-третьих...

Он остановился, схватил друга за плечо, разворачивая его к себе лицом, и заглянул в сияющие голубые глаза с отчаянием человека, составляющего завещание.

— В-третьих, Сатору, в твоей комнате прямо сейчас под кроватью валяется неразорвавшийся проклятый снаряд второго ранга, который ты притащил «для изучения», три коробки с просроченными пирожными и коллекция журналов, которые детям до восемнадцати показывать категорически запрещено!

— Сугуру, — Авитааль мягко, но непреклонно отодвинула причитающего мага первого ранга с дороги, спасая его от надвигающейся гипервентиляции. — Успокойся. Твоя паника оскорбляет мой богатый, насыщенный стрессом жизненный опыт.

Её губы тронула та самая циничная, но абсолютно уверенная ухмылка существа, которое видело вещи и похуже грязных носков под кроватью.

— Давай проясним одну деталь. В своем... туманном прошлом, — она многозначительно сделала паузу, мысленно передавая пламенный привет Пион и её неугомонному разрушительному выводку, — мне довелось единолично воспитывать временно четверых племянников. Одновременно. И поверь мне на слово, Сугуру: когда у тебя по дому носятся четыре гиперактивных демона, способных устроить локальный апокалипсис из-за не того цвета чашки, неразорвавшийся снаряд второго ранга под кроватью — это не угроза. Это просто неудачный элемент фэн-шуя.

На пару секунд в коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь гудением ламп.

Годжо медленно, как заржавевший робот, повернул к ней голову. Его сияющие глаза за моргающими светлыми ресницами округлились до комичных размеров.

— Четверых?! — выдохнул Сильнейший, и в его голосе смешались священный ужас и искреннее восхищение. — Сато... Как ты вообще выжил?!

— Это тайваньская магия тайм-менеджмента, Сатору. И абсолютная, кристально чистая ненависть к недосыпу, — парировала Авитааль, толкая тяжелую дверь лазарета. — Запоминай: дети — это просто маленькие, пьяные взрослые с плохой координацией и отсутствием инстинкта самосохранения. Если ты умеешь вести переговоры с террористами, ты справишься с пятилеткой.

Они ввалились в стерильное царство Сёко Иэйри.

Второкурсница сидела на подоконнике у распахнутого окна, меланхолично стряхивая пепел в металлическую кювету. Увидев троицу, она даже не поменяла позы, лишь сардонически изогнула бровь.

— О, клуб молодых и отчаянных отцов пожаловал, — поприветствовала их Сёко, выпуская сизое облачко дыма в утреннее небо. — Я уже начала думать, что Яга вас закопал прямо под крыльцом в качестве удобрения для своих гортензий.

Забирайте своего Годзиллу в шортах. Она проснулась десять минут назад, хотела выпить формалин, назвала мой халат скучным и теперь сидит в глухой обороне.

Авитааль перевела взгляд на кушетку в углу.

Юки сидела, скрестив ноги, ровно по центру белоснежной простыни. Её вихры торчали в разные стороны с еще большей агрессией, чем вчера. Плюшевый фиолетовый Ёсик был выставлен перед ней, как противотанковый еж. Огромные янтарные глаза девочки сканировали вошедших с подозрением бывалого таможенника.

Увидев Годжо, она тут же хищно клацнула зубами в воздухе. Сатору инстинктивно сделал шаг назад, прикрывая рукой пострадавшую щеку.

— Мелкая пиранья! — возмутился он, тыча в неё пальцем с безопасного расстояния. — Я Сильнейший! А ты... ты разрушаешь весь мой образ!

— Ты пахнешь как жвачка, которую выплюнули на асфальт! — звонко и безжалостно припечатала Юки, крепче сжимая летучую мышь, опасливо косясь на "белое чудище". — И очки у тебя дурацкие! Как у слепой мухи!

Сёко на подоконнике издала звук, подозрительно похожий на хрюканье, и поспешно отвернулась к окну, чтобы скрыть трясущиеся плечи.

Гето, закрыв лицо ладонью, тихо простонал:

— Сато-сан, умоляю. Примени свои тайваньские методики ведения переговоров с террористами. Иначе Сатору сейчас начнет с ней драться за звание самого обиженного ребенка в комнате.

Авитааль тяжело вздохнула. Дракон внутри неё, вспомнив годы дрессировки фейри, удовлетворенно потянулась. Пора было устанавливать иерархию в этой сумасшедшем доме.

Она спокойно, не делая резких движений, подошла к кушетке. Юки напряглась, приподнимая Ёсика повыше. Авитааль проигнорировала артефакт (хотя внутренний радар настойчиво сигнализировал, что в плюшевом пузе кроется черная дыра производства Пион) и просто присела на край кушетки, оказавшись на одном уровне с девочкой.

— Значит так, катастрофа, — произнесла Авитааль ровным, лишенным всякого сюсюканья голосом. Она смотрела прямо в янтарные глаза ребенка. — Ситуация следующая. Твои новые апартаменты находятся на третьем этаже общежития. Условия спартанские, но кормят на убой.

Она загнула один палец.

— Правило номер один. Мы не кусаем соседей по жилплощади. Особенно вот этого, — она кивнула в сторону оскорбленно сопящего Сатору. — У него нестабильный метаболизм, ты можешь отравиться чистым сахаром и манией величия.

Юки подозрительно прищурилась, но Ёсика чуть опустила. Логика про пищевое отравление белобрысым монстром показалась ей здравой.

— Правило номер два, — Авитааль загнула второй палец. — Ты не пытаешься отнять еду у толстого, пушистого зверя, который спит под моей кроватью. Его зовут Запаска. У него нет моральных принципов, и он может съесть твоего Ёсика в качестве мести. А я не хочу выковыривать Особый ранг из его кишечника.

Сугуру за спиной тихо, почти благоговейно выдохнул. Он наблюдал за этой сценой с выражением абсолютного, щенячьего восторга.

— И правило номер три. Самое главное, — Авитааль чуть наклонилась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, который так обожают дети. — Если кто-то из высоких, строгих дядей в костюмах будет спрашивать, кто ты такая, ты делаешь максимально грустное лицо и говоришь: «Я люблю своего тайваньского папу Сато». Справишься? Взамен я гарантирую тебе трехразовое питание, иммунитет от уборки по выходным и эксклюзивное право пинать Годжо по голени, когда он начинает слишком громко орать.

Последний аргумент стал решающим.

Янтарные глаза Юки жадно вспыхнули. Перспектива безнаказанно бить двухметрового сияющего гиганта по ногам перевесила все страхи перед неизвестностью.

Девочка решительно кивнула, отбросила Ёсика в сторону и с размаху, порывисто обхватила Авитааль за шею, утыкаясь носом ей в плечо.

— Идет, блондинка — пробормотала она куда-то в ткань черной куртки. — Только чур, если этот белый снова будет лезть, я всё-таки его укушу.

— Сойдемся на легком покусывании без крови, — философски согласилась Авитааль, легко подхватывая легкую тушку на руки и закидывая пространственного мыша на плечо.

Она развернулась к своим застывшим однокурсникам. Гето смотрел на неё с выражением глубочайшего, религиозного экстаза. Казалось, он прямо сейчас был готов пасть на колени и просить её написать методичку по выживанию. Сатору же стоял, скрестив руки на груди, и обиженно дулся.

— Ты продал моё здоровье за лояльность пятилетки! — возмутился Сильнейший, потрясая в воздухе длинным пальцем. — Я буду жаловаться Яге! Это дедовщина!

— Яга сейчас выбирает плюш для новой капибары, чтобы добить твою нервную систему на вечерней тренировке, Сатору. Не отвлекай человека от искусства, — Авитааль невозмутимо прошла мимо него, направляясь к выходу. — Сугуру, не стой столбом. Пошли обустраивать детскую. И захвати по пути из автомата еще баночку кофе, чувствую, мой родительский капитал иссякнет к ужину.

Гето, с готовностью новобранца, получившего ясный и логичный приказ в условиях, что далеки от адекватных, практически вытянулся по струнке.

— Понял, Сато-сан. Кофе. И, возможно, успокоительное для Сатору.

— ЭЙ! Я ВСЁ СЛЫШУ! — возмутился Годжо, плетясь следом и картинно, с обидой шаркая длинными ногами по линолеуму. — Мои Шесть Глаз и Супер-Слух теперь работают в пассивном, фоновом режиме! Вы не можете нагло обсуждать меня за моей спиной, пока я иду прямо за вами!

***

Дверь комнаты на третьем этаже распахнулась, впуская в полумрак скромной обители «Сато Такаши» несанкционированную делегацию.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь мерным, раскатистым храпом, доносящимся из-под кровати.

Авитааль сгрузила Юки на пол. Девочка тут же настороженно огляделась, крепко прижимая к груди фиолетовую мышь, которая всё так же безмолвно всасывала в себя окружающее пространство.

— Ну вот, мы и дома, — Авитааль щелкнула выключателем. — Знакомься, мелкая. Твои владения — всё, что находится на расстоянии вытянутой руки от футона. Мои владения — всё остальное.

В этот момент из-под кровати, потревоженный светом и чужими голосами, медленно, с грацией перекормленного морского котика, выкатился Запаска. Тануки лениво приоткрыл один черный глаз-бусинку, оценивая обстановку. Он увидел Годжо (источник шума), Гето (источник уныния) и маленького человека. Маленькие люди в иерархии Запаски стояли на особом месте: они были неуклюжими, часто роняли еду и их можно было легко запугать.

Юки уставилась на мохнатый шар. Шар уставился на Юки.

В комнате повисло напряжение, достойное ковбойских дуэлей на Диком Западе.

— Это что, волосатая свинья? — наконец нарушила тишину девочка, брезгливо сморщив нос.

Запаска поперхнулся воздухом. Его шерсть на загривке оскорбленно вздыбилась. Назвать гордого японского тануки, чьи предки обманывали самураев, свиньей — это был плевок прямо в его пушистую душу. Зверь утробно зарычал, обнажив мелкие, но острые зубы, и сделал угрожающий шаг вперед.

Юки даже не дрогнула. Она молча, с пугающим спокойствием подняла плюшевого Ёсика над головой, как кувалду, готовая обрушить Особый ранг прямо на череп агрессора.

— Брэйк! — Авитааль молниеносно вклинилась между ними, выставив ногу как шлагбаум перед мордой тануки. — Запаска, отставить жрать сирот. Юки, отставить глушить животное Ёсиком. Я не собираюсь отмывать стены от крови.

Запаска, чье пушистое эго только что подверглось двойному оскорблению, недовольно фыркнул, но инстинкт самосохранения взял верх над гордостью. Он прекрасно знал этот ледяной тон своей кормилицы. Зверь демонстративно, с максимальным презрением отвернулся от девчонки, повернулся к ней своим необъятным, как токийская телебашня, задом и, обиженно кряхтя, уполз обратно под кровать, бормоча что-то на своем танучьем диалекте о падении нравов и неблагодарности.

— Вот и славно, — Авитааль удовлетворенно кивнула. — А теперь, мелкая, снимай ботинки. В этом доме чтут чистоту, порядок и санитарные нормы, иначе моя мама найдет меня даже в Токио и убьет шваброй.

Юки послушно, хотя и с независимым видом, стянула свои пыльные ботинки, оставшись в разноцветных носках.

В этот момент Годжо, который всё это время маячил в дверях, словно неупокоенный полтергейст в белой футболке, вдруг подался вперед. Его обновленные, сияющие из-под новых гражданских очков глаза сфокусировались на фиолетовом плюшевом рюкзаке, который девочка бережно поставила на стул.

Сатору медленно, словно зачарованный, подошел ближе. Его длинная фигура изогнулась под неестественным углом, когда он наклонился к Ёсику.

— Слушай, Сато... — протянул он, и в его голосе исчезли все дурашливые нотки, уступив место холодному, хирургическому любопытству ученого, обнаружившего новую субатомную частицу. — А эта игрушка... она с дефектом.

— Единственный дефект в этой комнате прямо сейчас стоит над моим стулом и дышит чужим кислородом, — флегматично парировала Авитааль, принимая из рук вошедшего Гето заветную баночку ледяного кофе.

— Нет, я серьезно! — Годжо приспустил очки на кончик носа. Его сапфировые радужки буквально завибрировали, анализируя артефакт. — Эта мышь... Она пустая. В ней нет проклятой энергии. Вообще!

Он завороженно протянул длинный, бледный палец к плюшевой мордочке Ёсика, явно намереваясь ткнуть в него своей Бесконечностью ради научного эксперимента.

ХРЯСЬ!

Маленькая, но удивительно тяжелая ладошка Юки с размаху, со звонким шлепком ударила Сильнейшего мага современности по запястью.

— Не трогай! — рявкнула девчонка, загораживая рюкзак собой. — Ёсик не любит, когда в него тычут грязными пальцами всякие мутные типы в дешевых очках!

Сатору отдернул руку, с театральным ужасом глядя на свою покрасневшую кожу, которую Бесконечность снова, по какой-то совершенно необъяснимой причине, не защитила от физического контакта с ребенком (или, возможно, гениальный мозг Годжо просто автоматически классифицировал пятилетку как «безопасный объект» и пропустил удар).

— СУГУРУ! — завопил Годжо, поворачиваясь к другу. — ОНА СНОВА МЕНЯ УДАРИЛА! Эта тайваньская личинка меня избивает!

Гето, который методично, с видом человека, познавшего дзен, расставлял на столе купленные в автомате онигири и бутылки с водой, даже не обернулся.

— Терпи, Сатору. К тому же, она абсолютно права. Твои очки действительно выглядят дешево, а манеры оставляют желать лучшего.

— Предатель! Вы все спелись! — Годжо оскорбленно скрестил руки на груди, надув губы. — Я ухожу! Я не намерен находиться в помещении, где мой гений не ценят, а мою физическую неприкосновенность нарушают!

— Дверь за собой закрой, божество, — лениво бросила Авитааль, открывая кофе с приятным шипением газа. — И не забудь вымыть руки перед сном. Ты всё еще пахнешь тропическими фруктами и химией.

Сатору гордо развернулся на пятках, намереваясь эффектно покинуть комнату, но на пороге внезапно замер. Его Шесть Глаз, видимо, подсказали ему, что если он уйдет сейчас, то пропустит всё самое интересное. Он резко развернулся обратно и плюхнулся прямо на застеленную кровать Авитааль, раскинув свои бесконечные ноги.

— А хотя нет. Я останусь, — заявил он, закладывая руки за голову. — Кто-то же должен следить, чтобы этот Особый Ранг не засосал вас. Я здесь исключительно в целях государственной безопасности.

Авитааль посмотрела на него. Потом на свою идеально заправленную постель. Потом на Сугуру, который лишь сочувственно пожал плечами, мол: «Я пытался, но против природы не попрешь».

— Знаешь, Сатору, — медленно, с расстановкой произнесла Авитааль. — Тот факт, что ты научился воскресать из мертвых, не означает, что я не смогу организовать тебе вторую, более качественную клиническую смерть. Слезь с моей кровати. У тебя на штанах пыль, грязь и кровь проклятий с последней зачистки.

— Я стерилен! Моя Бесконечность отталкивает микробы! — радостно возвестил Годжо, даже не подумав пошевелиться.

— Твоя Бесконечность не отталкивает мою жажду убийства, — Авитааль поставила кофе на стол и начала угрожающе закатывать рукава черной толстовки. — Слезай. Или я скормлю тебя Запаске. Частями.

Спор прервало громкое, абсолютно неэстетичное и очень требовательное урчание.

Звук исходил из района живота Юки.

Девочка, до этого момента воинственно охранявшая Ёсика, вдруг как-то сразу сдулась. Она потерла живот маленькими ручками и посмотрела на Авитааль своими огромными, блестящими в полумраке комнаты глазами.

— Блондинка... — жалобно протянула она. — А мы будем кушать? Ты обещал.

Авитааль застыла, застигнутая врасплох этим внезапным переключением с боевого режима на режим голодного птенца.

Вздохнув, она перевела взгляд на Гето.

— Сугуру, ты купил что-нибудь съедобное, кроме онигири с тунцом, который по вкусу напоминает картон?

Гето, как главный рыцарь в этом дурдоме, с гордостью извлек из пластикового пакета два теплых, завернутых в фольгу никумана с мясом, бутылку яблочного сока и — контрольный выстрел — маленькую упаковку шоколадного пудинга.

— Я предположил, что рамен в Тибе был давно, а детский метаболизм работает как печка, — невозмутимо пояснил маг первого ранга, выкладывая свои сокровища перед девочкой. — Приятного аппетита, Юки-тян.

Глаза Юки вспыхнули ярче любого неона в Синдзюку. Она схватила никуман с такой скоростью, что тот чуть не оставил звуковой след, и вонзила в него свои острые молочные зубки.

Годжо, наблюдая за этим пиршеством с кровати, вдруг обиженно вытянул шею.

— Эй! А мне пудинг?! Сугуру, ты купил пудинг какой-то незнакомой личинке, а своему лучшему другу, — ничего?! Это нож в спину!

— Ты уже съел всё сладкое в радиусе десяти километров отсюда, Сатору, — меланхолично отозвался Гето, садясь на стул. — И если ты попытаешься отобрать пудинг у ребенка, я лично помогу Сато-сану организовать твои вторые похороны.

Авитааль, наблюдая за этой сюрреалистичной семейной идиллией, прислонилась к подоконнику и сделала глоток ледяного кофе.

Трое самых опасных подростков Японии, чьи имена должны были вселять ужас в сердца проклятий, прямо сейчас сидели в тесной комнатушке общежития, спорили из-за шоколадного пудинга и охраняли пятилетнюю девчонку с рюкзаком массового поражения.

Если бы Яга Масамичи увидел эту картину, он бы не просто выпил валерьянки — он бы ушел в запой на месяц.

— Итак, — Авитааль постучала банкой по подоконнику, привлекая внимание. — Давайте составим план на завтрашнее утро, пока вы двое не поубивали друг друга из-за сахара. Завтра в восемь утра я иду в Хранилище на свою проклятую инвентаризацию. Я не могу взять её с собой. Там фон такой, что у неё мозги расплавятся.

Она указала подбородком на жующую Юки.

— Оставлять её в комнате одну нельзя. Запаска, конечно, надежный охранник, но он легко подкупается едой, и они могут на пару разнести мне комнату. Значит, кто-то из вас двоих должен стать нянькой.

В комнате повисла гробовая тишина.

Годжо и Гето медленно, синхронно переглянулись. В глазах Сугуру читался первобытный ужас человека, который только что осознал всю тяжесть родительского долга. В глазах Сатору — нездоровый, маниакальный азарт естествоиспытателя.

— Я беру её! — мгновенно, радостно вскинул руку Годжо. — Я научу её летать на проклятой энергии! Мы будем сбрасывать водяные бомбочки с крыши на первокурсников! И я покажу ей, как правильно раздражать старейшин Совета!

— Нет, — хором, абсолютно синхронно и с одинаковой интонацией паники ответили Авитааль, Гето и, что самое удивительное, сама Юки, оторвавшись от никумана.

— Я с этим белым не останусь, — девочка брезгливо вытерла рот тыльной стороной ладони. — Он странный. У него глаза светятся, и он всё время орет. Я лучше с грустным дядей посижу. Он хоть и пахнет не очень, но зато тихий и покупает пудинги.

Сугуру Гето, только что официально назначенный нянькой по результатам демократического детского голосования, выглядел так, словно ему только что зачитали смертный приговор.

— Сато-сан... — слабо прохрипел он. — Я не умею обращаться с детьми. У меня нет опыта. Что мне с ней делать? О чем с ней говорить?

— Выживай, Сугуру. Просто выживай, — цинично посоветовала Авитааль, допивая кофе. — Можешь почитать ей лекцию о круговороте проклятий в природе. Или покажи, как складывать печати. Главное — следи, чтобы она не сожрала ничего плохого.

***

Ночь опустилась на Токийский техникум тяжелым, душным бархатом.

Годжо, после долгих препирательств, угроз применения физической силы и обещаний купить ему завтра ведро эклеров, всё-таки был изгнан в свою комнату. Сугуру, тяжело вздыхая, отправился к себе, пообещав зайти за Юки ровно в семь тридцать утра, при этом бормоча под нос какие-то мантры про терпение и карму.

Авитааль осталась одна со своим новым, внезапно приобретенным «тайваньским» багажом.

Юки, умытая (с боем и криками) под краном в раковине и переодетая в самую маленькую футболку Сато, которая доходила ей до пят, как ночная рубашка, сидела на заправленной кровати. Ёсик покоился рядом, надежно прижатый к боку.

Авитааль, смерив взглядом единственную кровать в комнате, тяжело вздохнула. Драконья гордость диктовала выгнать мелкую на футон на полу. Здравый смысл и остатки человечности, доставшиеся в наследство от воспитания, подсказывали, что пятилетнему ребенку после такого дня нужна нормальная постель.

Она достала из шкафа запасной комплект белья, бросила его на пол и начала сооружать импровизированное лежбище.

— Эй, блондинка, — тихо позвала Юки из темноты.

— Чего тебе, ночной кошмар? — отозвалась Авитааль, расправляя жесткое одеяло на полу.

— А мы... мы же правда не пойдем к злым дядям? — голос девочки впервые за вечер потерял свою боевую, колючую уверенность. В нем зазвучала та самая хрупкая, звенящая нотка чистого детского страха. — Меня не заберут?

Авитааль замерла. Она медленно поднялась с колен, подошла к кровати и посмотрела на сжавшийся комочек под одеялом.

Огромные янтарные глаза смотрели на неё с отчаянной надеждой.

В этот момент, сквозь искаженный магический фон этого мира, дракон вдруг отчетливо вспомнил другой взгляд. Взгляд тех самых глаз, которые смотрели на неё много лет назад, когда маленькая, упрямая искра жизни пробивалась сквозь холодную скорлупу в древних руинах.

Это была не просто случайность.

— Никто тебя не заберет, мелкая, — Авитааль опустила руку и на секунду, почти невесомо, коснулась растрепанной макушки девочки. Жест был неуклюжим, колючим, но в нем крылась гранитная гарантия безопасности. — Пока я жив, и пока этот белый идиот не разнес школу на куски, ты останешься здесь. А с полицией и старейшинами я договорюсь. Мои методы переговоров им вряд-ли понравятся, но они будут эффективными.

Юки шмыгнула носом, крепче обняла Ёсика и закрыла глаза.

— Ладно. Тогда я буду спать. Спокойной ночи, папа Сато, — пробормотала она сквозь сон, явно уже вживаясь в придуманную для Яги легенду.

— Спокойной ночи, наказание. — тихо хмыкнула Авитааль, опускаясь на свой жесткий футон на полу.

EXTRA 2.5

«Солгали-то вы бесподобно, а на натуру-то и не сумели рассчитать».

Федор Михайлович Достоевский

Кабинет сенсея тонул в тяжелой, густой и почти осязаемой тишине, которую нарушало лишь мерное, гипнотическое и пугающе-ритмичное позвякивание металлических спиц.

Масамичи Яга творил.

И делал он это с таким суровым, сосредоточенным выражением лица, словно вывязывал не предмет зимнего гардероба, а смертный приговор всему Совету Старейшин.

Авитааль сидела напротив него, намертво скрестив руки на груди, и с абсолютно невозмутимым, каменным видом человека, который твердо решил воспользоваться пятой поправкой и отказывается сотрудничать со следствием до прибытия своего несуществующего адвоката, скрупулезно изучала узоры на потолочных балках.

В углу кабинета, живо напоминая место жестокой, нецензурной кровавой бойни на съемочной площадке «Улицы Сезам», сиротливо громоздилась куча изорванного цветного флиса, кусков поролона, оторванных пуговичных глаз и щедро вывалившегося наружу синтепона.

Это было всё, что осталось от элитного, передового тренировочного отряда проклятых кукол: разорванная по швам, вывернутая наизнанку горилла; брутально выпотрошенный, словно праздничная индейка, медведь-бронетранспортер; и эпично, до состояния абсолютной двумерности расплющенный пингвин-бодибилдер, который теперь больше напоминал грустную камбалу с амбициями.

— Итак, — нарушил тишину Яга. Он даже не оторвал сурового взгляда от кислотно-розового шарфика, который прямо сейчас с пугающей скоростью рождался в его мозолистых руках. — Ты продолжаешь настаивать на том, что это было необходимой, полностью оправданной мерой самообороны.

— Абсолютная и безоговорочная, сенсей, — уверенно кивнула Авитааль, поправляя на носу ворованные очки. — При всем моем безграничном, искреннем уважении к вашему выдающемуся искусству создания проклятых артефактов, но когда пернатый мутант-переросток с габаритами стероидного тяжелоатлета заходит с фланга и совершает маневр, подозрительно напоминающий харассмент и начало очень специфического японского фильма для взрослых (и я почти уверен, что у него где-то под крыльями были припрятаны тентакли)… я бью на поражение. Моя честь не продается. И уж тем более не отдается даром плюшевым водоплавающим!

Спицы в руках наставника на секунду замерли. Кислотно-розовая нить зловеще натянулась.

— Я лично, вооружившись лупой и пинцетом, осмотрел их остатки, Сато, — тяжело, с ноткой вселенской, невыносимой преподавательской усталости вздохнул Яга. — Произошел сбой алгоритма ядра. Никто не покушался на твою... девичью честь. Они не пытались сделать с тобой это. Базовая боевая программа дала критическую ошибку в пространственной координации при попытке группового захвата, и они просто пытались применить нестандартный удушающий прием.

— Удушающий прием тазом? С заходом через мои ягодицы? — скептически, с максимальным сарказмом выгнула бровь Авитааль, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. — Яга-сенсей, давайте называть вещи своими именами! Ваш плюшевый авангард вел себя как стая озабоченных извращенцев на весеннем обострении! У них, может, и сбой ядра, а у меня могла случиться непоправимая психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Я отбивался от сексуальных домогательств куска обивочной ткани! Мне пришлось раздать им целебных, профилактических звездюлей исключительно в терапевтических целях, чтобы спасти свою неокрепшую, истерзанную амнезией психику!

Яга отложил вязание на полированную столешницу, сцепил пальцы в замок и медленно подался вперед. Тень от его внушительной, похожей на гранитный утес фигуры накрыла половину стола, словно грозовая туча.

— Сбой алгоритма, Сато, прекрасно и логично объясняет их нестандартное, пусть и неловкое поведение на полигоне, — медленно, чеканя каждый слог, словно вбивая гвозди в крышку гроба её алиби, произнес он. — Но он совершенно, абсолютно никак не объясняет, каким именно образом якобы физически слабый студент с критически нарушенной координацией раскидал трех проклятых кукол повышенного уровня прочности за неполные полторы минуты. И уж тем более этот сбой не объясняет ту силу, с которой несчастный пингвин пробил кору векового дуба, оставив в ней вмятину глубиной сантиметров в пять и россыпь желудей. Пингвин вошел в дерево так, будто вспомнил свои корни и решил переквалифицироваться в дятла, Сато!

В кабинете повисла долгая, звенящая пауза. Давление в воздухе можно было резать ножом.

— Адреналин? — невинно, почти ангельски захлопала ресницами Авитааль из-за темных стекол, отчаянно хватаясь за последнюю соломинку. — И искренний страх за свою неприкосновенность. Вы просто не представляете, сенсей, какие чудеса гибкости и разрушительной мощи творит паника, когда на тебя летит медведь-бронетранспортер с растопыренными лапами и весьма однозначными намерениями. Вы же наверняка читали эти медицинские статьи, где хрупкие матери в состоянии аффекта поднимают легковые автомобили, чтобы спасти своих детей? Вот и я поднял этого пингвина, чтобы спасти свою задницу! Буквально!

Яга молчал. Он просто смотрел на нее.

И под этим нечитаемым, пронизывающим насквозь взглядом Авитааль с холодной, кристальной, почти болезненной ясностью поняла одну простую, но решающую всё вещь: симулировать слабоумие и отвагу больше не выйдет.

Яга Масамичи не был идиотом.

Он не был ослепленным собственной исключительностью Сатору Годжо, которого можно было легко отвлечь разговорами о лимитированных сладостях, помахать перед носом яркой картонкой или сбить с толку наглой ложью.

Наставник умел считать время, блестяще оценивал нанесенный физический ущерб и, к глубочайшему сожалению Авитааль, прекрасно отличал следы панического отбивания испуганного студента от четко поставленных ударов на поражение, которые превратили его лучшие, любовно сшитые творения в гору конфетти для утренника.

Маски были сорваны. И разлетелись по полигону вместе с синтепоновым пухом.

Хваленая стратегия «Стиля Паникующего Опоссума» официально, с треском и позором потерпела крах.

Ей следовало бы заказать крошечный надгробный камень с эпитафией:

«Здесь покоится идеальный план. Он умер, потому что его создательница не стерпела шлепка по заднице».

— Чудеса паники. Вот как, — наконец сухо резюмировал Яга. Он откинулся на спинку кресла и невозмутимо вернулся к своему кислотно-розовому шарфу. Спицы снова мерно, угрожающе защелкали. — Хорошо, Сато. Раз уж твой организм демонстрирует такие феноменальные показатели в стрессовых ситуациях, мы кардинально изменим наш педагогический подход.

— Вы уберете этих плюшевых маньяков из моей программы? — с робкой, крошечной надеждой в голосе спросила Авитааль, хотя её внутренняя драконья интуиция уже вопила дурниной о надвигающейся катастрофе невиданных масштабов.

— Нет, — безжалостно отрезал Яга, даже не поднимая глаз от петель. — Я добавлю им кевларовую броню и перепишу поведенческие паттерны. А с завтрашнего дня я буду лично присутствовать на каждой твоей утренней и вечерней тренировке. Вместе с куклами. Я буду стоять ровно в двух метрах от тебя, с секундомером, блокнотом и, возможно, складным стулом. Я буду предельно внимательно наблюдать за тем, как именно работает твой удивительный «адреналин». Заодно в полевых условиях отладим новые, усиленные алгоритмы их ядра, чтобы впредь избежать... досадных недоразумений и нарушений твоих личных границ.

Авитааль живо представила себе грядущие, полные боли, пота и бесконечного унижения перспективы: часами извиваться на раскаленном полигоне, отчаянно пытаясь балансировать на невидимой грани между своей реальной силой и попытками не разнести к чертям собачьим весь учебный корпус с полигоном и плюшевой армией в придачу. И всё это время за каждым её вздохом, сокращением мышц и каплей пота через темные очки будет пристально, как под микроскопом въедливого лаборанта, наблюдать самый опытный сенсей Токио.

Игра в прятки закончилась.

Авитааль откинулась на спинку жесткого стула, скрестила руки на груди и, глядя в побеленный потолок, тяжело, искренне и невероятно раздраженно вздохнула.

— Знаете, Яга-сенсей, — меланхолично пробормотала она. — Иногда мне кажется, что Вселенная не просто меня не любит. Она, судя по всему, втайне подписана на канал с моими страданиями и ежедневно платит за усложнение моей жизни. У вас случайно нет в заначке куклы-психотерапевта? Боюсь, скоро мне понадобятся её услуги.

Яга невозмутимо, с грацией опытной швеи, перевернул вязание, начиная новый ряд.

— Куклы-психотерапевта у меня в арсенале пока нет, Сато, — спокойно, без тени иронии ответил сенсей. — Но, учитывая твои пожелания, я могу специально для тебя сшить плюшевого ежа-иглоукалывателя. Он лечит депрессию, тревожность и подростковый сарказм точечными ударами бейсбольной биты с ржавыми гвоздями по чакрам. Выдать его тебе на вечернюю сессию для стабилизации ментального фона?

— Премного благодарен за вашу безграничную щедрость, сенсей, но я, пожалуй, останусь адептом традиционной медицины, — Авитааль плавно поднялась со стула, мысленно уже составляя завещание. — То есть, буду практиковать здоровый сон и избегание тупых предметов, летящих мне в голову.

— Похвальное стремление. Тогда до вечера на полигоне, — Яга даже не поднял на неё глаз. — И не забудь, Сато. Опоздаешь хоть на минуту — я пришью ежу вторую биту. Свободен.

Авитааль отвесила дежурный поклон и покинула кабинет, чувствуя, как над её головой сгущаются густые, метафорические тучи, обещающие кровавые осадки.

Кевларовая броня. Персональный надзор.

Её блестящая карьера «Паникующего Опоссума» официально завершилась, не успев толком начаться, и теперь стремительно мутировала в стиль «Отчаянного Енота, Которого Загнали В Угол И Вооружили Шваброй».

«Что ж, — философски рассудила она, спускаясь по темной лестнице в направлении Хранилища. — По крайней мере, я всегда могу упасть в обморок от истощения. Или симулировать инсульт. Яга суров, но трупы по полигону он пока не пинает. Вроде бы».

Adiumentum

Стихийные бедствия имеют ту особенность, что они вызывают у людей потребность в дисциплине, которой у них нет, и в юморе, который им необходим, чтобы не сойти с ума.

Виктор Гюго

«Утро добрым не бывает», — гласит древняя человеческая мудрость.

Для Авитааль же утро было не просто «не добрым» — это было насилием над её драконьей сущностью, организованным лично Ягой Масамичи.

В четыре часа двадцать девять минут утра комната была погружена в густую, сизую тьму.

Авитааль лежала на жестком футоне, вытянувшись в идеальную струну. Её дыхание было настолько редким и поверхностным, что со стороны она больше напоминала качественно забальзамированный труп, чем живого студента.

Она не спала.

Сон в этом здании, где по коридорам бродило всемогущее, белобрысое и абсолютно непредсказуемое божество, которое могло решить проверить прочность стен ради эксперимента, был непозволительной роскошью.

Вместо сна её организм занимался титанической работой: сгоревшая в горниле неудачных ОПТ-опытов клеточная ткань восстанавливалась, разорванные микрокапилляры срастались, а мышечные спазмы растворялись.

Единственным незапланированным элементом в этом процессе своеобразной медитации была Юки.

Где-то около двух часов ночи, видимо, замерзнув на кровати (или просто решив, что пол — это более надежная тактическая высота), мелкая катастрофа с глухим стуком скатилась на циновку. Покряхтев, она подползла к Авитааль и, как самонаводящаяся тепловая ракета, плюхнулась прямо ей на грудь.

Юки свернулась калачиком, закинув маленькую ножку на живот Авитааль, упихнула фиолетового Ёсика куда-то в район чужой шеи и мирно засопела. Она пахла детским шампунем, яблочным соком и тем самым, едва уловимым, до одури знакомым запахом, от которого у дракона внутри всё еще подозрительно щемило.

Авитааль тогда даже не шелохнулась. Она просто стоически приняла на грудь пятнадцать килограммов детского веса и пространственный карман в виде плюшевой мыши.

Ровно в 04:30 дешевая серебристая раскладушка на столе взорвалась бодрой, вырвиглазной тайваньской попсой.

Глаза Авитааль распахнулись в темноте. Вертикальный изумрудный зрачок хищно сузился, фокусируясь на источнике звука, после чего усилием воли расслабился, возвращаясь в человеческие лекала.

— Отключить. Немедленно, — сипло, не размыкая губ, приказала она телефону.

Телефон, разумеется, проигнорировал драконий приказ и продолжил жизнерадостно петь про первую любовь.

Юки на её груди недовольно заворочалась, поморщилась и, не открывая глаз, с силой залепила маленьким кулачком прямо Авитааль в подбородок.

— Выключи эту каку, папа Сато, — пробормотала девочка, зарываясь носом в складки черной толстовки. — Я сплю.

Авитааль медленно, с хрустом в затекшей шее, приподняла голову.

«Папа Сато».

Мир издевался над ней с особым, изощренным цинизмом.

Она аккуратно, стараясь не разбудить ребенка окончательно, переложила тушку Юки на подушку, укрыла одеялом и одним плавным, кошачьим движением поднялась с пола, захлопнув крышку орущего телефона.

Время: 04:32.

До утренней экзекуции с Проклятыми Трупами Яги оставалось чуть меньше получаса.

И ей желательно не опаздывать

Авитааль мрачно оглядела свою комнату. Запаска дрых под кроватью, Юки — на футоне.

Оставлять ребенка в комнате одного было нельзя.

А тащить пятилетку в предрассветный туман, чтобы она смотрела, как её «тайваньского папу» лупят плюшевые медведи-мутанты, было непедагогично.

Гето, как официально назначенный ею нянька на первую половину дня, сейчас спал. Будить его в четыре утра — значит получить мага первого ранга в состоянии глубокого аффекта (или, если переводить на более понятливый язык — в состоянии ахуя).

Но в этом здании был кое-кто, кому сон был абсолютно, физиологически не нужен. Тот, кто благодаря непрерывному ОПТ-циклу мог бодрствовать вечно.

И кто, кстати, тоже был официально вписан в приказ Яги как опекун.

Губы Авитааль растянулись в широкой, плотоядной и абсолютно бессовестной улыбке.

— Ну что, Сильнейший, — тихо, предвкушающе прошептала она, доставая из шкафа чистую спортивную форму. — Назвался груздем — полезай в кузов. Будем развивать в тебе отцовский инстинкт.

***

Ровно в 04:45 утра Авитааль стояла перед дверью комнаты Годжо Сатору.

В одной руке она держала свою спортивную сумку, а на другом плече, замотанная в теплое одеяло, как гигантская гусеница, висела полусонная Юки. Ёсик болтался у девочки на запястье.

Авитааль не стала стучать. Она просто с размаху, тяжелым армейским ботинком, ударила в дверь.

БУМ!

С той стороны послышался глухой стук, звон падающих пустых банок из-под газировки и возмущенный вопль:

— КТО ПОСМЕЛ ВТОРГНУТЬСЯ В ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО СИЛЬНЕЙШЕГО?!

Дверь распахнулась.

Сатору стоял на пороге в пижамных штанах со Снупи, растянутой белой футболке и с зубной щеткой, торчащей изо рта. Его волосы торчали во все стороны, как взрыв на макаронной фабрике, но голубые глаза, даже в этот ранний час, сияли ясным, кристальным светом.

Увидев Авитааль и её «багаж», он замер, моргая. Белая пена капнула с щетки прямо ему на штаны.

— Сато? Ты чего приперся в такую рань? Солнце еще даже не думало вставать! — возмутился он, вынимая щетку изо рта.

— Я пришел делегировать ответственность, Сатору, — невозмутимо, деловито сообщила Авитааль, делая шаг вперед и бесцеремонно сгружая завернутую в одеяло Юки прямо в руки опешившего Сильнейшего.

— ЭЙ! ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! — Годжо инстинктивно подхватил сопящий кокон, едва не выронив зубную щетку.

Юки, потревоженная во сне, приоткрыла один янтарный глаз. Увидев лицо Сатору в опасной близости, она не стала кричать или звать на помощь. Она просто недовольно сморщила нос, высунула руку из-под одеяла и со всей дури дернула его за белую челку.

— Не ори, белый, — сонно, но строго скомандовала она. — Я сплю.

Сатору издал звук, похожий на писк придушенной мыши.

— ОНА СНОВА МЕНЯ АТАКУЕТ! САТО, ЗАБЕРИ СВОЕГО МОНСТРА!

— Не могу. У меня утренняя тренировка с Ягой-сенсеем, — Авитааль скрестила руки на груди, с наслаждением наблюдая за этой картиной. — А Яга вчера четко сказал: вы оба — официальные няньки. Сугуру спит, ему нужен отдых. А тебе, как мы все знаем, сон больше не нужен. Твоя Бесконечность работает в автономном режиме. Ты полон сил, бодрости и энтузиазма.

Она похлопала Годжо по плечу, на котором повисла Юки.

— Передаю тебе вахту. Кормить её до семи утра не надо, она спит. Если проснется — включи ей мультики. И следи за Ёсиком. Если эта плюшевая мышь засосет твои запасы лимитированных пирожных, я ответственности не несу.

Годжо смотрел на неё с выражением глубочайшего, искреннего предательства.

— Ты... ты чудовище, Сато Такаши. Ты просто бессердечный тайваньский упырь! — прошипел он, пытаясь отцепить пальцы Юки от своих волос. — Я Сильнейший маг современности! Я постиг суть мироздания! Я не должен работать бесплатной нянькой в четыре сорок пять утра!

— Ты сам вчера орал на весь коридор, что хочешь быть «Крутым Дядюшкой Сатору», — напомнила ему Авитааль, уже разворачиваясь в сторону лестницы. — Вот и будь им. Практикуйся. Поменяй ей носки, не знаю.

— Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — крикнул он ей вслед.

— Взаимно, Сатору. Взаимно. Увидимся за завтраком! — Авитааль махнула рукой, не оборачиваясь.

Она спускалась по лестнице, чувствуя, как утренняя зябкость отступает перед приятным теплом маленькой, но такой сладкой мести.

***

Утренний туман над тренировочным полигоном Техникума всегда казался гуще, чем в остальном Токио. Он висел тяжелым, влажным одеялом, приглушая звуки и скрывая очертания вековых деревьев.

Для нормальных студентов это была идеальная декорация для хоррора. Для Авитааль — просто очередной понедельник в стиле «выживи или умри, но сначала заполни инвентарную ведомость».

Яга Масамичи стоял в центре площадки, окруженный своим новыми плюшевыми терминаторами. Жираф с бензопилой (настоящей, черт бы Ягу побрал за его инновации) выглядел так, словно только что сбежал из низкобюджетного слэшера, кенгуру-боксер поигрывал набитыми песком перчатками, а нечто... Нечто было просто визуальным оскорблением здравого смысла и законов эволюции — гигантский плюшевый морж в розовой балетной пачке.

— Опаздываешь на две минуты, Сато, — сурово констатировал наставник.

— Утрясал организационные вопросы с внезапным отцовством, сенсей, — Авитааль невозмутимо скинула куртку, оставшись в черной тренировочной футболке. — Передал ребенка на попечение самому ответственному и бодрствующему члену нашего коллектива.

Яга подозрительно прищурился из-под темных очков:

— Ты отдал девочку Годжо?

— Так точно.

Преподаватель тяжело вздохнул и с силой потер переносицу.

— Сато. Я не знаю, кого мне сейчас жалеть больше: ребенка, которому придется терпеть Сатору, или Сатору, который через час взвоет от того, что его Бесконечность не спасает от детских вопросов «почему?».

— Я ставлю на то, что Юки доведет его до истерики первой, — честно призналась Авитааль, разминая плечи. Суставы тихо, довольно хрустнули. Чувствовала она себя на удивление бодро — осознание того, что Годжо прямо сейчас страдает, работало лучше любого предтренировочного комплекса. — Начинаем? Я хочу успеть в душ до того, как они разнесут общежитие. К тому же, морж в фатине оскорбляет мое чувство прекрасного.

Стиль «Паникующего Опоссума» официально канул в Лету еще месяца три назад.

Ровно в тот день, когда Авитааль в состоянии искренней ярости и оскорбленного достоинства выпотрошила троих плюшевых мутантов за фривольные шлепки.

Тогда Яга Масамичи, обладающий проницательностью матерого инквизитора, популярно объяснил ей, что симуляция слабоумия больше не сработает, и потребовал обнажить реальные физические показатели.

С тех пор её легенда претерпела вынужденную, но весьма эффектную эволюцию.

Благо, ночные бдения над дневниками настоящего Сато Такаши принесли свои щедрые плоды.

Как выяснилось из неровных, полных пубертатных терзаний строчек, в свои нежные пятнадцать лет, еще живя на Тайване, хилый Такаши страстно увлекся муай-тай. И это увлечение возникло исключительно ради того, чтобы впечатлить одного очень конкретного, мускулистого парня из старшей школы, который в местных дебрях был тем ещё хулиганом.

Классика жанра, что уж говорить.

Романтическая линия, судя по дневникам, закончилась грандиозным фиаско и разбитым сердцем, потому что парень, к глубочайшему разочарованию Такаши, оказался безнадежно, непрошибаемо гетеросексуальным и к тому же тупым, как пробка.

Но зато получились мышечный каркас и поставленная база муай-тай.

Озвучивать истинную, столь пикантную причину своих познаний в тайском боксе Яге Авитааль, разумеется, не собиралась — консервативного сенсея хватил бы удар, а Совет Старейшин сжег бы её на костре просто из принципа.

— Знаешь, Сато, — произнес Яга, медленно, с угрожающим хрустом разминая широкие плечи и стягивая свою темную куртку, которая тут же полетела прямо на голову моржа в фатине. — Искусственный интеллект моих творений — это, конечно, триумф проклятой инженерии. Но иногда педагогу просто необходимо лично, так сказать, мануально прощупать почву.

Авитааль мысленно вознесла короткую, нецензурную молитву богам.

Гора шла к Магомету.

И гора эта была ростом под два метра, обладала габаритами профессионального рестлера и опытом, которым можно было замочить половину Токио.

— Вы решили лично проверить, не покрылись ли мои тайваньские навыки плесенью? — Авитааль лениво перенесла вес на правую ногу, вставая в классическую, пружинящую стойку муай-тай. Руки подняты в высокой защите, подбородок опущен, левая нога чуть приподнята, готовая в любую долю секунды выстрелить блоком или ударом. — Похвально. Но учтите, сенсей, моя медицинская страховка не покрывает переломы, нанесенные руководством из личной неприязни.

— Меньше болтай, Сато. Больше дыши, — хмыкнул Яга, и в следующую секунду сдвинулся с места.

Для человека, чьи габариты и мышечная масса позволяли без труда работать вышибалой в элитном клубе для якудза, преподаватель Техникума двигался пугающе быстро.

Воздух с густым, тяжелым свистом разорвался пополам — Яга выбросил прямой правый, целясь ровно в голову студента. Кулак сенсея, размером с хорошую дыню-торпеду, был едва заметно, словно легкой дымкой, окутан проклятой энергией.

Чисто для плотности удара.

Драконий инстинкт взвыл, предлагая ответить встречным ударом, который пробил бы грудную клетку оппонента насквозь, но «Сато Такаши» лишь плавно, текуче скользнул в сторону.

Кулак Яги пронесся в миллиметре от щеки Авитааль, обдав кожу порывом холодного утреннего ветра. Она не стала отступать — в тайском боксе шаг назад часто равен поражению. Вместо этого она шагнула внутрь атаки, жестко, как бритвой, всадив острый локоть прямо в открытый бицепс бьющей руки наставника.

Хрясь.

Удар не пробил плотную проклятую защиту Яги, но неприятно, болезненно отдался в нервном узле. Сенсей глухо хмыкнул сквозь зубы, тут же переходя на ближнюю дистанцию и пытаясь взять этого юркого, колючего, как еж, подростка в свой фирменный, стальной захват.

«Ага, сейчас, размечтался, борец хренов», — мрачно подумала Авитааль, чувствуя, как его огромные ладони тянутся к её плечам.

Она мгновенно разорвала дистанцию резким, хлестким тип-киком — прямым, останавливающим ударом стопы прямо в живот наставника. Ягу это не остановило, его масса поглотила удар, но темп атаки был сбит, заставив его тяжело, с влажным хлюпаньем мокрой травы переступить ногами, чтобы восстановить баланс.

Начался танец.

Жесткий, бескомпромиссный, пропитанный потом и утренней росой балет на выживание.

Плюшевый жираф с бензопилой и морж в фатине стояли на краю полигона, как самая сюрреалистичная в мире судейская коллегия, безмолвно наблюдая за тем, как их создатель пытается прихлопнуть юркую, бледную моль в черной футболке.

Яга бил тяжело, как сваебойная машина. Каждый его хук, каждый лоу-кик нес в себе массу, способную сломать бетонную опору. Авитааль же работала на пределе своего «человеческого» алиби. Она не блокировала его удары напрямую — подставлять тонкие предплечья Сато под кувалды Яги было бы верным путем в травматологию. Она уклонялась, скручивалась, парировала удары по касательной, используя локти и колени как жесткие, болезненные шипы, о которые наставник раз за разом обдирал свою атаку.

— Неплохо, — выдохнул Яга, резко уходя под её обманный джеб и пробивая мощный апперкот по корпусу. — Но ты работаешь вторым номером! Где агрессия, Сато?!

— Моя агрессия спит под кроватью и ждет завтрака! — огрызнулась Авитааль, блокируя удар голенью так, что кость звякнула.

Она поняла, что Яга начинает адаптироваться к её ритму.

Муай-тай строится на тайминге, жестком клинче и разменах, но обмениваться прямыми ударами с танком — затея изначально провальная. Сенсей, видимо, устав гоняться за тенью, решил закончить эту затянувшуюся проверку одним броском.

Он сделал глубокий, тяжелый, неотвратимый шаг вперед, намереваясь окончательно разорвать дистанцию, смять её защиту своим весом, схватить за отвороты футболки и впечатать в землю классическим, сокрушительным дзюдоистским приемом.

В его глазах читалась абсолютная, железобетонная уверенность в своей массе и опыте.

«Инерция — бессердечная сука, сенсей», — мысленно процитировала сама себя Авитааль.

В ту самую секунду, когда Яга перенес весь свой колоссальный вес на переднюю ногу для финального, победного рывка, Авитааль не стала отступать.

Вместо этого она сделала резкий, стелющийся выпад навстречу опасности. Её левая нога взвилась в воздух, как туго натянутая стальная плеть, и с пугающим, сухим, хлестким звуком — БДАМ! — врезалась прямо в голень опорной ноги наставника.

Это было грубое нарушение спортивных правил тайского бокса, но Авитааль было кристаллически поебать на правила ринга.

Это не был удар на перелом. Это был удар тайского боксера точно по нервному узлу над косточкой, умноженный на драконий глазомер.

Нога Яги предательски, неконтролируемо подкосилась от острой вспышки боли. Могучий маг на какую-то жалкую, но фатальную долю секунды потерял координацию, заваливаясь вперед.

Этого хватило.

Авитааль молниеносно поднырнула под его опускающиеся руки. Её ладони намертво, стальной хваткой впились в ткань его водолазки у плеча и локтя. Она резко повернулась к нему спиной, подсаживаясь так глубоко, что её бедра оказались ниже его центра тяжести, и, используя всю колоссальную инерцию падающего Яги, помноженную на скручивание своего корпуса, потянула его на себя и вниз.

Физика сработала безотказно.

Сто двадцать килограммов мышечной массы, проклятой энергии и сурового педагогического опыта взмыли в воздух, описали красивую, почти кинематографичную полудугу над плечом хрупкого студента и с оглушительным, влажным грохотом рухнули на землю.

ХРЯСЬ!

От удара в небо взметнулся веер утренней росы вперемешку с ошметками земли и травы. Земля под ногами явственно содрогнулась. Плюшевый морж в фатине одобрительно качнул головой.

Над полигоном повисла звенящая, почти святая тишина.

Яга Масамичи лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серое утреннее небо. Из его легких выбило весь воздух, так что он даже не мог выругаться.

Авитааль стояла над ним, тяжело, со свистом втягивая воздух, поправляя сбившуюся футболку и стараясь унять дрожь в руках — перебрасывать через себя такой вес, притворяясь обычным человеком, стоило ей колоссальных усилий по мускулатуры.

Она стерла каплю пота со лба тыльной стороной ладони, посмотрела на поверженного сенсея и, выдержав мхатовскую паузу, вежливо поинтересовалась:

— Я надеюсь, моя тайваньская агрессия вас удовлетворила, сенсей? Или мы перейдем к борьбе в партере, и мне придется вспомнить, как там у нас на острове принято кусать противника за уши в целях самообороны?

Яга издал звук, средний между предсмертным хрипом моржа и коротким, сдавленным смешком. Он медленно, опираясь на локти, сел на мокрой траве, стряхивая с плеча прилипшие листья. Его темные очки съехали набекрень, обнажив удивленные, но откровенно одобрительные глаза.

— Тайваньские подростки, видимо, очень сурово решают вопросы с кражей вещей, — прокряхтел Яга, разминая пострадавшую спину. Он посмотрел на Авитааль снизу вверх. — Твой центр тяжести. Ты опустил его идеально в нужную секунду. Это не муай-тай. Это рефлексы убийцы.

— Жизнь в общаге с Годжо Сатору учит адаптироваться и использовать подручные материалы для выживания, — скромно потупилась Авитааль, не давая ему развить мысль в сторону её истинной природы. — Я могу идти в душ, сенсей? Боюсь, мои алименты сейчас проснутся и потребуют завтрак, а Сатору в панике может скормить ребенку сырой кофеин.

— Иди, — Яга махнул рукой, но вдруг остановил её окриком. — И, Сато.

Авитааль обернулась.

— Хороший бросок, — тихо, но абсолютно серьезно, с ноткой искреннего уважения сказал Масамичи, морщась от боли в ушибленной спине. — Идеальный тайминг. Но в следующий раз, если решишь ронять преподавателя на лопатки, выбирай место, где трава помягче. У меня, знаешь ли, тоже спина не казенная, мне еще отчеты в Совет писать.

— В следующий раз постелю вам тануки, сенсей, — пообещала Авитааль с абсолютно серьезным лицом. — Он у меня как раз достиг габаритов хорошего ортопедического матраса.

Оставив Ягу переваривать гениальную идею использования живого енота в качестве татами, Авитааль зашагала к общежитию.

***

Путь от тренировочного полигона до здания общежития Авитааль проделала в состоянии легкой, бодрящей паранойи.

С каждой преодоленной ступенькой, ведущей на этаж Годжо, в её голове рисовались картины апокалипсиса всё возрастающей степени тяжести. Логика подсказывала, что оставить всемогущего подростка с синдромом дефицита внимания наедине с пятилетней девочкой, вооруженной пространственной черной дырой и дурным характером, было сродни попытке потушить лесной пожар цистерной бензина.

Она ожидала чего угодно.

Рыдающего Годжо, запершегося в шкафу от летучей мыши.

Визжащую Юки, приклеенную Бесконечностью к потолку.

Сгоревшие занавески, выбитые окна, лужи крови или, на худой конец, прибывший наряд полиции.

Но то, что встретило её за приоткрытой дверью комнаты Сильнейшего, оказалось гораздо, гораздо страшнее любых прогнозов.

Там было тихо.

Это была не та пугающая, мертвая тишина, что висит над местом бойни. Это была деловая, сосредоточенная тишина конструкторского бюро, планирующего дерзкое ограбление Национального банка.

Авитааль бесшумно толкнула дверь, морально готовясь вызывать экзорциста, спасателей и службу опеки одновременно.

— ...и если мы подсыплем ему это в чай, он не заметит? — донесся до неё заговорщицкий, звонкий детский шепот.

— Сугуру? Да он сейчас глотает такие вещи, что перечный соус покажется ему клубничным сиропом! — радостно, с энтузиазмом маньяка-изобретателя отозвался Годжо. — Но фишка не в соусе, мелкая. Фишка в блёстках! Если мы засунем хлопушку с глиттером в его шкафчик с обувью, он будет сиять на миссиях неделю! А проклятия ненавидят всё, что блестит! Мы, технически, повышаем его выживаемость!

Авитааль замерла на пороге, чувствуя, как у неё начинает дергаться левый глаз.

Картина, представшая её взору, была достойна кисти сюрреалиста.

Прямо по центру комнаты, на пушистом ковре, скрестив ноги, сидел Годжо Сатору. На его носу криво сидели его черные гражданские очки, а на коленях покоилась внушительная, открытая коробка эксклюзивных макарун из Гинзы.

Напротив него, в точно такой же позе, сидела Юки. Обе её щеки были измазаны розовым кремом, а в руках она сжимала надкусанное зеленое пирожное.

Между ними был расстелен огромный лист ватмана, изрисованный цветными маркерами. Судя по кривым стрелочкам, крестикам и схематичным, уродливым портретам (один явно изображал Ягу с рогами, а второй — Гето с огромным, капающим слезами глазом), это была тактическая карта Техникума.

Но контрольным выстрелом в драконью психику стал Ёсик. Плюшевый артефакт Особого ранга торжественно восседал на стопке манги, а на его пуговичных глазах были закреплены запасные, слишком большие для него солнцезащитные очки Сатору. Летучая мышь выглядела как криминальный авторитет на отдыхе.

Они не убили друг друга.

Они не разнесли комнату.

Они нашли точки соприкосновения, слились в единый преступный синдикат и прямо сейчас формировали террористическую ячейку на почве любви к сахару и желания доводить окружающих до нервного срыва.

— ...а если этот белый медведь Яги снова полезет драться, — с набитым ртом деловито вещала Юки, тыча розовым маркером в чертеж, — Ёсик может его укусить за попу! И он сделает «пффф», и из него полезет вата! А мы вату подожжем!

— Гениально! — восхищенно всплеснул руками Годжо, закидывая в рот очередной макарун. — Мелкая, да у тебя тактический гений! Как я раньше жил без такого компаньона?! Ты просто кладезь деструктивных идей! Дай пять!

Длинная, бледная ладонь Сильнейшего с громким хлопком встретилась с липкой, маленькой ладошкой ребенка.

— Я сейчас вызову бригаду инквизиторов, и вас обоих сожгут на костре за сговор с силами тьмы, — ледяным, лишенным всяких эмоций голосом констатировала Авитааль, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди.

Оба заговорщика синхронно вздрогнули и повернули головы.

Две пары глаз — сияющие голубые и хитрые янтарные — уставились на неё с абсолютно одинаковым, невинным выражением пойманных на месте преступления котов.

— О, Сато-кун! Ты уже раскидал плюш по полигону? — Годжо ничуть не смутился. Он поправил очки и широко улыбнулся. — А мы тут занимаемся планированием досуга. Представляешь, эта мелкая пиранья совершенно не знает, что такое классические пранки! У неё было такое скучное детство! Пришлось взять её образование в свои руки.

— Папа Сато! — радостно возвестила Юки, размахивая надкусанным пирожным. — Белый не страшный! Он просто громкий и глупый, зато у него есть вкусняшки! И он сказал, что научит меня летать, если я помогу ему приклеить твои ботинки к потолку!

Авитааль медленно прикрыла глаза, считая до десяти. На семи дракон, что скрывается под тонкой бледной кожей предложил откусить Годжо голову, а на десяти всё же победила демократия и нежелание писать объяснительные в Совет до конца времён.

Стокгольмский синдром вперемешку с углеводной зависимостью развился у ребенка с пугающей скоростью. Еще пару часов назад она кусала его за лицо, а теперь готова была продать собственного «отца» за коробку французских сладостей и обещание нарушить законы гравитации.

— Сатору, — выдохнула Авитааль, открывая глаза. — Если ты еще раз попытаешься приклеить мои ботинки к потолку, я лично, без анестезии, отправлю твою селезенку в Хранилище в банке. А ты, мелкая предательница, марш в ванную мыть руки и лицо. Ты похожа на поросенка, который упал в кондитерский чан.

Юки насупилась, но пирожное доела.

— Не пойду. Белый сказал, что сахар — это топливо для мозга. А мне нужно много топлива, чтобы придумать, как нарисовать усы грустному дяде, когда он спит.

— Я горжусь ей, как собственной дочерью, — растроганно шмыгнул носом Годжо, утирая воображаемую слезу. — Сато, ты скрывал от меня бриллиант! Да мы с ней вдвоем поставим Совет Старейшин на колени! Они будут платить нам дань конфетами!

— Вы вдвоем поставите на колени только мою нервную систему, — Авитааль отлипла от косяка, шагнула в комнату и бесцеремонно сгребла Юки за шкирку, поднимая её в воздух, словно нашкодившего котенка. Девочка возмущенно запищала, задрыгав ногами. — Аудиенция окончена, повелитель мух. Забирай своего Ёсика и пошли отмываться. Сугуру скоро придет проверять твой моральный облик.

Она подхватила свободной рукой плюшевую летучую мышь со стопки манги, краем глаза отметив, как Сатору провожает артефакт задумчивым, сканирующим взглядом.

— Жадный дед, — фыркнул Годжо, закидывая руки за голову и откидываясь спиной на ковер. — Никакого веселья. Запираешь ребенка в своей унылой комнате. Имей в виду, мы с ней уже обменялись клятвами на крови! Ну, то есть на фисташковом креме. Она теперь член клана Годжо!

— Перетопчешься, — Авитааль развернулась к выходу, крепко удерживая брыкающуюся девчонку. — Она официально числится моим багажом.

— Пусти! — возмутилась она, пытаясь дотянуться до рукава Авитааль перемазанными в креме пальцами. — Мы еще не дорисовали план захвата столовой! Пусти, папа Такаши!

В комнате повисла тишина.

Не та звенящая, священная тишина, которая бывает перед грандиозной битвой. А та плотная, вакуумная пауза, которая возникает за миллисекунду до детонации ядерного заряда.

Авитааль замерла. Её рука, надежно держащая девчонку за шкирку, остановилась в воздухе. Драконий мозг, привыкший обрабатывать терабайты тактической информации, на мгновение выдал критическую ошибку системы, споткнулся о ногу и упал.

Она медленно, очень медленно опустила Юки обратно на пол. Затем опустилась на корточки, оказавшись с ребенком лицом к лицу.

— Мелкая, солнышко моё, — голос Авитааль внезапно стал таким тихим, бархатным и пугающе ласковым, что даже пылинки в воздухе инстинктивно перестали летать, а у любого нормального мага по спине пробежал бы табун ледяных мурашек. — Откуда ты услышала это имя?

Юки, обладая поистине железобетонной, детской невосприимчивостью к смертельным угрозам, абсолютно не уловила убийственный, пробирающий до костей тон. Она лишь беспечно шмыгнула носом и, не моргнув глазом, сдала своего новоявленного подельника с потрохами.

— Так белый сказал! — девочка ткнула липким пальцем в сторону застывшего на кровати Годжо. — Он говорил: «Такаши строит из себя злого, унылого старика, но на самом деле он нормальный парень, просто жуткий зануда». И еще сказал, что мы с ним потом разрисуем тебе лицо маркерами, когда ты уснешь!

Сатору Годжо, гений, чьи рефлексы опережали скорость звука, в этот момент осознал, что его Бесконечность не может спасти его от длинного детского языка. Он попытался слиться с обоями, но в белой футболке на фоне бежевой стены это выходило откровенно скверно.

Авитааль медленно выпрямилась.

Сатору называл её по имени.

Не в лицо. Не в качестве издевки или провокации.

В лицо она всегда была «Сато», «Крашеный», «Тайваньский упырь» или «Дед».

Но когда её не было рядом... Когда он сидел на полу и болтал с пятилетним ребенком, не контролируя свою речь и не играя на публику... Он использовал личное имя.

«Такаши».

Имя, которое в японской культуре, пропитанной жесткой субординацией и дистанцией, означает не просто знакомство. Оно означает допуск во внутренний круг.

Для Авитааль, которая выстроила вокруг личности "Сато Такаши" глухую, непробиваемую стену из сарказма и фамилии, чтобы никто не лез ей в душу, это было в новинку.

Яга звал её "Сато". Сёко звала её "Сато". Гето на пару с Нанами звал её "Сато-сан". Хайбара звал её "Сато-семпай".

Никто, кроме родителей в Яманаси, не называл её так.

Этот белобрысый, невыносимый кот, сам того не подозревая, перешагнул через её идеально выстроенные баррикады так легко, словно их там не существовало в природе вовсе.

Драконья суть внутри Авитааль испытала странный, диссонирующий спазм. С одной стороны, это было... приятно? С другой стороны, её личное пространство только что было нагло, бесцеремонно нарушено. И этот факт требовал немедленного, карательного избиения.

Она медленно повернула голову к Годжо, стягивая с носа очки, складывая дужки и лишь после откладывая их на стол, чтобы не мешались.

— Сатору, — произнесла Авитааль, и её голос продолжал звучать как патока. — Знаешь, как началось мое утро? Я провел спарринг с Ягой Масамичи. И в процессе этой очаровательной беседы я швырнул сто двадцать килограммов нашего многоуважаемого сенсея через себя прямо на сырую землю.

Годжо сглотнул.

— И прямо сейчас, — Авитааль сделала медленный, хищный шаг к кровати, хрустнув костяшками пальцев, — в моей крови бурлит просто феноменальное, неконтролируемое количество адреналина и искреннее, первобытное желание убивать. А так как ты только что накормил моего ребенка сахаром до состояния диабетической комы, развел в своей комнате свинарник, планировал разрисовать мне лицо и в очередной раз нарушил субординацию... я сделаю тебе одолжение.

Авитааль смиренно выдохнула.

— Я даю тебе фору ровно в три секунды, — ласково, с интонацией серийного маньяка, закончила Авитааль, чуть склонив голову. — Три.

Годжо Сатору, чьи инстинкты, обычно находившиеся в состоянии глубокой, безмятежной комы из-за наличия абсолютной защиты, внезапно проснулись и забили в набат, не стал дожидаться цифры «два». Он прекрасно знал этот взгляд. Именно с этим, обманчиво-спокойным взглядом «Сато» швырял в него грязь, банки с соком и, собственно, детей.

Сильнейший маг современности подорвался с кровати с такой скоростью, что сбил на пол пустую коробку из-под пирожных, одним слитным, паническим движением распахнул окно и рыбкой, вперед головой, вылетел наружу со второго этажа.

— Два. Один. Время вышло, — холодно констатировала Авитааль, одним прыжком взлетая на подоконник.

— САТО, ОДУМАЙСЯ! МЕНЯ НЕЛЬЗЯ БИТЬ, Я НАЦИОНАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ! — донесся снизу панический вопль Годжо.

— СТОЙ, БЕЛОБРЫСАЯ ОШИБКА ЭВОЛЮЦИИ! — рявкнула Авитааль на весь внутренний двор, перемахивая через раму и с грацией разъяренного леопарда приземляясь на газон. — ОСТАНОВИСЬ САМ, И Я ОБЕЩАЮ НЕ УБИВАТЬ ТЕБЯ! Я ТОЛЬКО ПЕРЕЛОМАЮ ТЕБЕ ОБЕ НОГИ, ЧТОБЫ ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ДОШЕЛ ДО МОЕЙ КОМНАТЫ!

И два самых непредсказуемых мага Токийского техникума скрылись в зеленых зарослях, оставляя за собой лишь шлейф из криков, угроз и хрустящих веток.

А ровно через пять секунд после их эпичного исхода в приоткрытую дверь комнаты нерешительно постучали.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Сугуру Гето с пакетом яблочного сока в руках, а рядом с ним, скрестив руки на груди и всем своим видом излучая крайнюю степень подозрительности, стояла Иори Утахимэ.

Слухи в магическом мире распространялись быстрее лесного пожара. Как только до Утахимэ дошла абсолютно сюрреалистичная, не укладывающаяся в голове информация о том, что её суровый, саркастичный и вечно недовольный напарник-барьерист оказался отцом-одиночкой с пятилетней дочерью из Тайваня, она бросила все дела.

Утахимэ должна была увидеть этот феномен лично, чтобы убедиться, что Яга не сошел с ума.

— Сато-кун, я всё еще считаю, что эта история с ребенком — какой-то нелепый, дурацкий пранк Сатору... — начала было Утахимэ, уверенно переступая порог.

Слова застряли у неё в горле.

Комната была пуста. Занавески трепетали на ветру у распахнутого настежь окна, откуда доносился мат и обещаний тяжких телесных увечий.

А прямо по центру комнаты, на изрисованном тактическом ватмане, в окружении крошек от французских макарунов, сидела Юки. Обе её щеки были густо измазаны розовым кремом. На коленях у неё восседала пухлая фиолетовая летучая мышь, на пуговичных глазах которой криво, но невероятно пафосно держались затемненные гражданские очки Годжо Сатору, придавая ей вид того самого босса мафии из черно-белых фильмов.

Юки невозмутимо облизала липкий от сахара палец, перевела огромные янтарные глаза на застывших в дверях магов и деловито сообщила:

— Папа Такаши пошел ломать ноги белому монстру. А мы с Ёсиком тут главные. Будете пудинг? Он немного пожеванный, но вкусный.

Утахимэ медленно, очень медленно перевела потрясенный, пустой взгляд с жующей девочки на Гето.

— Сугуру, — прошептала жрица, чувствуя, как её привычная, логичная картина мира дает непоправимую, катастрофическую трещину. — Скажи мне, что я сплю. И эта липкая девочка с плюшевым артефактом в очках Годжо мне просто снится.

— Добро пожаловать в дурдом, семпай, — со святым, глубоким смирением в голосе вздохнул маг первого ранга, закрывая за собой дверь.

С улицы, с уровня земли, донесся истошный, полный искренней паники вопль:

— ТЫ БОЛЬНОЙ! ОТПУСТИ МОЮ ЩИКОЛОТКУ, МАНЬЯК!

Утахимэ и Гето синхронно, словно по команде, бросились к окну и выглянули наружу.

Картина на газоне под окнами общежития заслуживала не просто фотографии, а монументального полотна в масле.

Годжо Сатору, Сильнейший маг современности, полулежал на животе, отчаянно вцепившись длинными пальцами в корни куста гортензии, пытаясь уползти в сторону полигона. А позади него, намертво, стальной, непробиваемой хваткой вцепившись обеими руками в его лодыжку, лежала Авитааль.

— МОИ БРЕНДОВЫЕ ШТАНЫ! ТЫ ИХ ПОРВЕШЬ! — кричал Сильнейший, отчаянно цепляясь руками за корни кустов.

— Я порву не только штаны, Сатору! Я вырву твои длинные ноги и завяжу их тебе узлом на шее! — Авитааль тянула его на себя с такой целеустремленностью мощью, что на газоне уже образовалась глубокая борозда от ботинок Сатору. — И не смей включать Бесконечность! Будь мужиком, прими наказание!

— Я ЖЕ СКАЗАЛ МЕЛКОЙ, ЧТО ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ! ЭТО БЫЛ КОМПЛИМЕНТ! — орал Годжо, вспахивая лицом клумбу. — ТЫ СЕЙЧАС ПОДТВЕРЖДАЕШЬ, ЧТО ТЫ ЗЛОЙ, УНЫЛЫЙ СТАРИК! ПУСТИ, ИЗВРАЩЕНЕЦ!

— Я обещаю не трогать твое драгоценное лицо! — крикнула Авитааль, не ослабляя хватки и медленно, но верно вытягивая его из кустов на дорожку. — И травма никак не повлияет на твою фотогеничность! Будешь самым красивым инвалидом-колясочником в Токио!

— УТАХИМЭ! СПАСИ! — в панике переключился на новый объект Годжо. — ОН НЕАДЕКВАТНЫЙ! ТЫ ЖЕ МИКО, ИЗГОНИ ИЗ НЕГО БЕСА!

Утахимэ медленно, словно во сне, перевела взгляд с эпичной битвы в грязи на невозмутимого Сугуру, который стоял рядом и с тоской смотрел на небо, будто ожидая, что оттуда спустится метеорит и прекратит его страдания.

— Утахимэ-семпай, — глубоко, философски вздохнул Гето, не отрывая взгляда от горизонта. Он грациозно указал рукой в сторону жующей макарун девочки. — Позвольте представить. Это Юки. Она любит сладкое, обзывает Сатору слепой мухой и, возможно, является единственным светлым пятном в нашей испорченной психике. А там, внизу... — он сделал неопределенный жест в сторону окна. — Там происходит процесс распределения родительских обязанностей.

Авитааль, тяжело дыша и выплевывая попавший в рот лепесток гортензии, перестала тянуть брыкающегося мага.

Вместо этого она грациозно, с профессионализмом заправского бойца MMA, перекинула ногу через бедро Сатору, намертво фиксируя его поясницу своей массой, и взяла его длинную, затянутую в дорогую ткань ногу в классический, до боли идеальный рычаг колена.

Её предплечье плотно легло под его ахиллово сухожилие. Одно резкое движение корпусом назад — и коленный сустав Сильнейшего издаст звук ломающейся сухой ветки.

— Сато! Ты психопат! Ты сломаешь мне ногу! — взвыл Годжо, отчаянно вцепившись пальцами в землю, потому что тащить его перестали, но перспектива остаться калекой стала пугающе осязаемой. — Я же не смогу красиво ходить! Я буду хромать! Мои фанатки будут плакать!

— Твои фанатки скинутся мне на памятник за то, что я избавил генофонд Японии от твоего раздутого эго! — Авитааль чуть-чуть, буквально на миллиметр, подалась назад. Сустав Сатору предупреждающе, тонко скрипнул.

— АЙ-ЯЙ-ЯЙ! ПУСТИ! БОЛЬНО ЖЕ! — завопил Сильнейший, хотя боль пока была скорее фантомной и унизительной. Он попытался лягнуть её свободной ногой, но Авитааль безжалостно придавила её своим коленом.

Гето, уже успевший вскрыть упаковку с яблочным соком, меланхолично сёрбал, в ожидании развязки. Рядом с ним, перегнувшись через подоконник чуть ли не по пояс, висела Утахимэ. На лице жрицы, обычно выражающем глубокую скорбь от нахождения в одном радиусе с Годжо, сейчас сияла улыбка чистого, неразбавленного, маниакального счастья.

— Сато-кун! Не слушай его! Ломай! — радостно, с энтузиазмом чирлидерши заорала Утахимэ на весь внутренний двор. — Ломай ему обе! Я сама лично напишу в отчете, что на него напало проклятие в виде гигантского садового секатора! Я тебе на каждый праздник буду лучший саке привозить! Давай, Сато, жми!

— Утахимэ, ты жестокая, бессердечная женщина! Тебя никто замуж не возьмет с такой аурой! — крикнул Годжо, пытаясь вывернуть шею, чтобы посмотреть наверх. — Сугуру! Сделай что-нибудь! Брось в него чем-нибудь тяжелым!

— Я не могу, Сатору, — философски отозвался Гето, издевательски сёрбая. — Мой моральный облик и так пострадал за эту ночь. К тому же, Сато-сан сейчас в состоянии аффекта, а я не хочу стать следующим в списке.

Авитааль, не обращая внимания на группу поддержки в бельэтаже, склонилась над распластанным Сильнейшим.

— Значит так, ходячий кошмар, — произнесла она тихим, вкрадчивым тоном, от которого у любого нормального человека заледенела бы кровь. — Я отпущу твою бесценную, застрахованную на миллионы йен конечность. Я даже позволю тебе сохранить лицо перед первокурсниками. Но у меня есть одно ма-а-аленькое, крошечное условие.

— Какое?! — подозрительно пискнул Годжо, чувствуя, как хватка на его ноге стала чуть жестче. — Если ты хочешь мои очки, то фиг тебе, ты и так уже одни забрал! И мои пирожные я тоже не отдам!

— Засунь свои пирожные себе в... свою бездонную Бесконечность, — холодно парировала Авитааль. — Всё гораздо проще. Извинись.

Над газоном повисла звенящая тишина. Даже цикады, казалось, заткнулись от такого наглого, немыслимого требования.

— Что? — переспросил Годжо так, словно ему предложили выучить суахили за три секунды.

— Из-ви-нись, — по слогам, с расстановкой повторила Авитааль, чуть-чуть натягивая ногу на себя. — Скажи: «Прости меня, великий, терпеливый Сато-семпай, за то, что я накормил твоего ребенка сахаром, за то, что навел бардак, за то, что перешел личные границы, и за то, что я невыносимый, орущий придурок».

Сатору фыркнул так возмущенно, что раздул пыль перед своим носом.

— Да ни за что! Это противоречит моей природе! Я — Сильнейший! Сильнейшие не извиняются за то, что делают мир ярче и веселее! Я расширял кругозор ребенка! Я нес радость в массы! Я... АЙ-АЙ-АЙ, ЛАДНО, ПОНЯЛ, АРГУМЕНТ ПРИНЯТ!

Авитааль просто молча добавила к рычагу еще пару градусов.

— Слова, Сатору, — ледяным тоном напомнила она. — Я жду искреннего, глубокого раскаяния.

Из окна сверху донесся голос Утахимэ:

— Если он не извинится, Сато-кун, я спущусь и помогу тебе докрутить! У меня отлично поставлен удар с пятки!

— Женщина, исчезни! — рявкнул Годжо в траву, после чего тяжело, трагически вздохнул, понимая, что его зажали в угол.

Бесконечность он включать принципиально не хотел — это было бы признанием полного, безоговорочного поражения от рук (и ног) парня без техники.

Сатору уткнулся лбом в перепачканный землей рукав своей футболки и заговорил тоном подростка, которого мама заставила извиняться перед младшим братом за сломанную машинку.

— Ладно. Окей. Я извиняюсь.

— Я не слышу конкретики, — Авитааль даже не шелохнулась. — За что именно ты извиняешься?

— За то, что я... — Годжо скрипнул зубами. — За то, что накормил мелкую макарунами. И за то, что назвал тебя по имени без твоего письменного согласия, заверенного нотариусом. Доволен, душный ты дед?!

— Еще не всё, — мстительно протянула Авитааль. — Произнеси концовку. Ту самую, про невыносимого придурка.

Сатору зарычал в землю.

— Я извиняюсь за то... что я... что я слишком гениален для вашего скучного, серого мира, и вы просто завидуете моему величию! — выпалил он на одном дыхании, попытавшись выкрутиться в последнюю секунду.

Авитааль хмыкнула. Это был максимум, на который способна гордыня этого идиота, и, честно говоря, тратить на него еще больше калорий ей откровенно надоело.

— Принимается. С натяжкой, — она резко разжала захват и грациозно, одним слитным движением поднялась на ноги, отряхивая колени. — Но если я еще раз услышу свое имя из твоих уст в контексте «злой папа», я засуну тебе в рот хлопушку с глиттером и заставлю проглотить. Ту самую, которую вы с Юки приготовили для Сугуру.

Годжо, покряхтывая и потирая спасенную лодыжку, сел на траве. Его белая футболка теперь представляла собой абстрактное полотно из земли, зеленой травы и остатков сладостей. Он сдул с носа прилипший одуванчик и смерил Авитааль хмурым, но подозрительно веселым взглядом.

— Ты всё равно зануда, Сато, — буркнул он, поправляя съехавшие очки. — Но захват у тебя нормальный. Почти больно было. Где научился?

— В кружке макраме, — сухо бросила Авитааль, разворачиваясь в сторону входа в общежитие. — Там и не такому учат, когда спицы заканчиваются.

Она подняла голову к окну второго этажа. — Сугуру, Утахимэ. Шоу окончено. Можете спускаться, будем думать, чем кормить этот детский сад, пока Яга не пришел проверять целостность клумб. И Гето! Захвати мои очки со стола! Я оставлял их, чтобы не разбить.

Утахимэ, с сожалением вздохнув, скрылась в комнате. Гето молча отсалютовал недопитым соком и тоже исчез из окна.

Сатору, кряхтя, как старик, поднялся на ноги и поплелся следом за Авитааль, демонстративно хромая на «пострадавшую» ногу.

— Эй, Сато! — окликнул он её уже у самых дверей. — А если я куплю вам с мелкой пиццу... ты разрешишь мне показать ей, как Бесконечность отталкивает воду в душевой?

Авитааль остановилась, закрыла глаза и медленно досчитала до пяти.

— Пицца — это хорошо, Сатору, — не оборачиваясь, ответила она. — Но если ты подойдешь к моей дочери ближе чем на два метра с экспериментами... я вспомню, что в кружке макраме мы еще проходили удушающие петли. Я доступно излагаю?

— Вполне! — радостно отозвался Сильнейший, мгновенно перестав хромать и обгоняя её на лестнице. — Я закажу с пеперони! И с ананасами! Мелкая точно заценит!

Авитааль смотрела в его удаляющуюся, перемазанную грязью спину и единственное, чем могла ответить на этот нечеловеческий энтузиазм — вздохом.

Capitalismus

— Послушайте, — сказал Остап, — у вас, я вижу, прямо-таки страсть к накоплению. Вы просто Плюшкин! Вы копите деньги, которые вам совершенно не нужны. Вы просто скупой рыцарь!Илья Ильф, Евгений Петров, «Золотой телёнок»

Утро обрушилось на Токийский магический техникум с грацией выброшенного из окна рояля.

Авитааль, стоя перед зеркалом в своей комнате и застегивая глухой ворот черной форменной куртки, мрачно констатировала тот факт, что концепция «тихой гавани» в этом заведении окончательно приказала долго жить.

Её расписание на сегодня выглядело так, словно его составлял сумасшедший садист, решивший проверить предел прочности драконьей нервной системы. Сначала — изматывающая тренировка с усиленными кевларом плюшевыми монстрами Яги. Затем — марш-бросок на самую окраину Токио, в заброшенный индустриальный сектор, где, по данным «Окон», угнездилось весьма агрессивное и территориальное проклятие полупервого, а то и полноценного первого ранга, начавшее активно перекусывать случайных сталкеров пополам.

Миссия обещала быть грязной, громкой и, судя по всему, затяжной. Гето Сугуру уже ждал её внизу, у ворот, чтобы отправиться на эту сомнительную увеселительную прогулку в тандеме.

Авитааль была бы совершенно не против размять кости (и, возможно, выпустить пар, размазав какое-нибудь уродливое существо по бетонной стене), если бы не один маленький, пухлый, громко сопящий фактор, который прямо сейчас сидел на её заправленной кровати и болтал ногами в разноцветных носках.

Юки.

В комплекте с пространственным карманом в виде фиолетовой летучей мыши и хронической непереносимостью одиночества.

Оставлять девчонку в комнате на весь день было сродни преступной халатности. Оставлять её на попечение Сёко означало подвергнуть ребенка пассивному курению и лекциям по патологической анатомии. Отдавать её в руки Сатору… об этом даже думать было физически больно, потому что по возвращении Авитааль рисковала найти Токио в руинах, а Юки — на вершине Токийской телебашни с флагом клана Годжо.

Оставался только один, стратегически выверенный и относительно безопасный вариант.

Авитааль подхватила тяжелую спортивную сумку, свободной рукой взяла Юки за маленькую теплую ладошку, свистом скомандовала Запаске выметаться из-под кровати и решительно направилась на первый этаж, в рекреационную зону первого курса.

Нанами Кенто и Хайбара Ю наслаждались своим законным, редко выпадающим перерывом между миссиями.

Атмосфера в их гостиной была классической иллюстрацией столкновения двух противоположных стихий. Нанами, с идеально прямой спиной, сидел в кресле, вдумчиво и методично читая толстый том по макроэкономике, словно от этого зависел курс иены. Его лицо выражало ту самую глубокую, стоическую усталость шестнадцатилетнего подростка, который ментально уже готовился к выходу на пенсию. Напротив него, на диване, Хайбара с энтузиазмом золотистого ретривера пытался собрать сложный пазл, параллельно поглощая сладкие рисовые шарики и жизнерадостно комментируя каждый свой шаг.

Дверь открылась без стука.

— Господа, — голос Авитааль разрезал утреннюю идиллию, как скальпель хирурга. — Родина-мать в опасности, долг зовет, а инфраструктура Токио нуждается в срочной зачистке от зубастых тварей. Но перед тем, как я уйду геройствовать в промышленные зоны, мне необходимо совершить акт передачи ценного имущества на ваше попечение.

Нанами медленно, с легким предчувствием экзистенциального ужаса, опустил книгу на колени. Его взгляд скользнул с невозмутимого лица «Сато-сана» вниз.

Там стояла девочка с огромными янтарными глазами, вцепившаяся в плюшевую летучую мышь, и с крайне подозрительным видом изучающая помещение. А у её ног, тяжело дыша и перекатываясь с лапы на лапу, сидел Запаска, чьи габариты за последние дни перешли из категории «упитанный тануки» в категорию «меховой пуфик».

Хайбара уронил деталь пазла и просиял так, словно к нему в гости пришел сам Санта-Клаус.

— Сато-семпай! Ого! А это кто?! Какая милая девочка! Сестренка? Племянница?

— Это, Ю, моя внебрачная дочь с Тайваня. Юки, — Авитааль произнесла эту дичь с таким железобетонным, непоколебимым спокойствием, что детектор лжи просто взорвался бы от восхищения. — Она будет гостить у нас неопределенное время. А поскольку мы с Сугуру сейчас отбываем на рандеву с проклятием первого ранга, вы двое официально назначаетесь элитным подразделением нянек-телохранителей.

В гостиной повисла мертвая тишина.

Нанами Кенто, чей мозг привык оперировать строгими цифрами и сухой логикой, завис на несколько секунд. Он моргнул. Затем посмотрел на Авитааль, потом на девочку, потом снова на Авитааль. В его глазах заработал невидимый калькулятор.

— Сато-сан, — голос Нанами прозвучал пугающе ровно, но в нем явственно зазвенели нотки человека, чей идеальный мир только что треснул. — Вам двадцать лет. Девочке, судя по всему, не больше пяти-шести. Это означает, что акт зачатия произошел в вашем... школьном возрасте.

— Тайваньская экология, Кенто, творит чудеса с пубертатным периодом, — отмахнулась Авитааль, даже не поморщившись. — Не позволяй математике разрушить магию моего богатого жизненного опыта. Главное, что теперь она здесь, и я доверяю её вашим ответственным рукам.

— ДОЧЬ?! — Хайбара наконец-то переварил информацию. Его глаза стали размером с блюдца. В отличие от Нанами, он не стал утруждать себя подсчетами, а просто восхитился самим фактом. — Семпай! Вы отец! Это так... так мужественно! И так таинственно! У вас есть мрачное прошлое!

— Мое мрачное прошлое, Ю, в данный момент требует регулярного питания, игнорирует авторитеты и отказывается засыпать без включенного ночника, — сухо осадила его восторги Авитааль, ставя сумку на пол. — Так что давай обойдемся без дешевой детективной романтики. Это суровая проза жизни.

Под столом раздался целенаправленный, тактический шорох.

Запаска, чей мозг, не отягощенный ничем, работал исключительно в диапазоне поиска еды, безошибочно вычислил в гостиной самое слабое, эмпатичное и легко поддающееся манипуляциям звено. Он проигнорировал Нанами, от которого веяло строгой дисциплиной, и тяжелым меховым шаром подкатился прямо к ногам Хайбары.

Зверь уселся на задние лапы, молитвенно сложил передние на колене первокурсника и посмотрел на недоеденный рисовый шарик в его руке взглядом сироты, который не видел еды со времен реставрации Мэйдзи.

— Ой! Ты же голодный, маленький! — мгновенно растаял Хайбара, чье сердце было размером с Токийский залив. Он тут же отломил половину сладкого онигири и протянул зверю.

Запаска даже не стал жевать. Он просто открыл пасть, и рисовый шарик исчез в ней, как в черной дыре, после чего тануки издал короткий, требовательный звук, намекающий, что первая половина была лишь аперитивом.

— Ю, — голос Нанами прозвучал глухо и безнадежно, не отрывая взгляда от книги. — Я настоятельно рекомендую тебе прекратить кормить его.

— Но Кенто, посмотри в его глаза! Он же страдает! — возмутился Хайбара, скармливая хитрому зверю вторую половину.

Юки, всё это время молча изучавшая гостиную, отпустила руку Авитааль, подошла вплотную к креслу Нанами и уставилась на него снизу вверх. Своими огромными янтарными глазами она просканировала его идеально выглаженную рубашку, ровный пробор и книгу без картинок.

— Папа Такаши, — громко, на всю рекреацию спросила девчонка, ткнув пальцем в стоического первокурсника. — А этот почему такой хмурый? У него болит живот? Или он просто не умеет улыбаться, потому что у него лицо сломалось?

Авитааль пришлось приложить поистине титанические усилия, чтобы не заржать в голос.

Драконья гордость за свое «воспитание» расцвела пышным цветом — ребенок впитывал её цинизм быстрее, чем губка воду.

Нанами Кенто медленно, с достоинством аристократа, идущего на эшафот, закрыл книгу по макроэкономике и положил её на столик, словно надеясь, что после этого галлюцинация в виде пятилетней язвительной девочки исчезнет.

— Мое лицо функционирует в пределах нормальных физиологических параметров, юная леди, — предельно вежливо, тоном уставшего клерка ответил он Юки. — А моя хмурость обусловлена тем фактом, что я поступал в Токийский столичный техникум магии, чтобы изучать экзорцизм, а не для того, чтобы открывать филиал детского сада и приют для животных с ожирением.

Юки задумчиво почесала нос.

— Ты говоришь длинными скучными словами. Прямо как тот белый монстр с дурацкими очками, только без криков. Ты будешь Дядя-Калькулятор.

Нанами обреченно закрыл глаза. Хайбара на диване тихонько прыснул в кулак, пока Запаска профессионально обшаривал его карманы на предмет завалявшихся конфет.

— Итак, инструктаж, — Авитааль хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Правило номер один. Девочка питается нормальной человеческой едой. Никаких сладостей из автоматов в промышленных масштабах — у неё от сахара просыпается тяга к вандализму. Захочет есть — отведете в столовую, скажете повару, что счет на Сато.

Она выразительно посмотрела на Хайбару:

— Правило номер два. Енота не кормить. Если он начнет изображать голодный обморок, биться в конвульсиях или плакать — игнорируйте. Он актер больших и малых академических театров.

— А если он всё-таки умрет от голода? — жалобно пискнул Ю, защищая своего нового пушистого кумира.

— Тогда мы сдадим его чучело в музей как самую перекормленную жертву голода в истории, — безжалостно отрезала Авитааль. — И правило номер три. Самое важное.

Авитааль подошла к Юки и указала пальцем на фиолетового плюшевого упыря, которого девочка не выпускала из рук.

— Видите эту летучую мышь? Её зовут Ёсик. И Ёсика нельзя открывать. Нельзя заглядывать ему в рот. И категорически нельзя пытаться засунуть туда руки, ноги или другие важные для жизни конечности.

Нанами, чья интуиция уже давно и тревожно сигнализировала о подвохе, нахмурился, надевая очки обратно.

— Сато-сан. Почему мне кажется, что вы оставляете нам не просто плюшевую игрушку, а портативную катастрофу?

— Кенто, твой аналитический ум — это благословение этого Техникума, — Авитааль одобрительно кивнула. — Скажем так: этот рюкзак — замаскированный артефакт с пространственным карманом. По предварительным оценкам — Особого ранга. Считайте его черной дырой в милой фиолетовой обертке.

В гостиной снова повисла мертвая тишина. Хайбара поперхнулся воздухом, а Запаска, воспользовавшись заминкой, стащил с дивана последнюю рисинку.

— Вы... вы оставляете нас в одной комнате с Особым рангом? — голос Нанами стал пугающе, звеняще спокойным. — Сато-сан. Мы первокурсники. Мы вчера на тренировке полчаса не могли изгнать проклятие второго уровня из старого унитаза.

— Технически, вы остаетесь в одной комнате с ребенком, — философски поправила Авитааль, закидывая сумку на плечо. — Особый ранг идет в комплекте, как аксессуар. Просто не трогайте его, и он не тронет вас.

— Папа Такаши, а мы будем рисовать усы Дяде-Калькулятору, если он уснет? — деловито поинтересовалась Юки, дергая Авитааль за штанину.

— Если он уснет на посту, Юки, ты можешь нарисовать ему на лбу всю таблицу умножения, я разрешаю, — хмыкнула Авитааль, направляясь к выходу. — Я буду после обеда или вечером. По идее, не позже семи, если нас ничего не задержит.

Нанами Кенто, чей внутренний стоик прямо сейчас судорожно паковал чемоданы и пытался сбежать через запасной выход подсознания, тяжело вздохнул. Он аккуратно сложил руки домиком, упершись в них подбородком, и посмотрел на удаляющуюся спину третьекурсника взглядом, полным скорби.

— Сато-сан, — голос Кенто прозвучал с той интонацией, с которой капитаны тонущих кораблей обычно запрашивают у диспетчера координаты ближайшего айсберга, просто чтобы ускорить процесс. — При всем моем безграничном уважении к субординации и вашему... кхм, богатому опыту. Но почему именно мы? В этом месте наверняка есть люди, чьи навыки больше подходят для удержания и развлечения малолетних вандалов. Где, например, Годжо-сан? Он же вчера на весь кампус кричал, что является официально «Крутым Дядюшкой».

Авитааль замерла у двери, взявшись за латунную ручку. Она медленно обернулась, и её губы тронула настолько циничная, ядовитая и одновременно снисходительная улыбка, что даже плюшевый Ёсик в руках Юки, казалось, одобрительно моргнул пуговичным глазом.

— Годжо-сан, Кенто, прямо сейчас находится где-то в префектуре Сайтама, — с расстановкой, словно зачитывая сводку криминальных новостей, просветила первокурсников Авитааль. — Он отправился туда в гордом одиночестве, чтобы изгнать очередное проклятие. И, зная его подход к решению проблем, он прямо сейчас стирает с лица земли половину исторического квартала «Синим» просто потому, что монстр увернулся от его первого удара и тем самым задел его хрупкое эго. К тому же, оставлять Юки с Сатору — это верный способ по возвращении обнаружить ребенка с сахарным диабетом и умением ругаться матом на трех языках. Мои отцовские инстинкты протестуют.

Хайбара, всё еще переваривающий информацию о черной дыре в виде летучей мыши, робко поднял руку, словно школьник на уроке:

— А Утахимэ-семпай? Она же девушка! У нее должен быть материнский инстинкт! И она очень ответственная!

— Утахимэ-семпай, Ю, в данный момент сжимает катану и доказывает свою абсолютную, смертоносную эффективность на задании в Киото, — Авитааль прислонилась плечом к косяку. — Она рубит в капусту всё, что шевелится, а что не шевелится бьет ногой и добивает, и источает негативную энергию, надеясь поскорее получить рекомендации на первый ранг, чтобы официально иметь право смотреть на Годжо свысока. Её материнский инстинкт сейчас направлен исключительно на выживание и карьерный рост.

Нанами обреченно потер переносицу под очками:

— Иэйри-семпай? Она медик. Врачам положено любить детей и обладать запредельным терпением.

— Сёко, — Авитааль усмехнулась, вспомнив утренний визит в морг, — прямо сейчас по локоть в том, что осталось от парочки проклятий третьего и второго рангов после того, как по ним проехался асфальтоукладчик, а потом еще и прошлась газонокосилка. Она собирает этот пазл из кишок на стальном столе, попутно пытаясь понять, где у них была селезенка, а где — тентакли. У неё в одной руке скальпель, в другой — тлеющая сигарета, а в глазах — желание вскрыть того, кто принес ей этот фарш без описи. Поверь, Кенто, ты не хочешь отправлять туда ребенка. Юки, конечно, девочка с крепкой психикой, но экскурсия в филиал мясокомбината — это слишком даже для моего специфического воспитания.

Нанами замолчал. Варианты спасения стремительно таяли, как лед на августовском солнце. Он сделал последнюю, отчаянную попытку, воззвав к высшей инстанции:

— Яга-сенсей. У него в кабинете безопасно. И там много игрушек.

Авитааль издала короткий, лающий смешок.

— О, Яга-сенсей. Наш доблестный лидер прямо сейчас ведет неравный, кровопролитный и изматывающий бой с самым страшным, неуязвимым проклятием Особого ранга во всей Японии.

Хайбара охнул, инстинктивно потянувшись к поясу, где обычно висел его кунай:

— Проклятие Особого ранга прорвало барьер?! Прямо в кабинете директора?!

— Это проклятие называется «Квартальный финансовый отчет для Совета Старейшин», Ю, — ледяным тоном осадила его героический порыв Авитааль. — И поверь мне, оно высасывает душу эффективнее любой твари. Яга заперся изнутри, обложился чеками за сломанный инвентарь (половина из которых — на совести Сатору), и грозится натравить своего нового уродца на любого, кто посмеет побеспокоить его. Так что да, господа.

— Путем простого метода исключения мы приходим к неутешительному факту, — Авитааль выдержала паузу, с садистским наслаждением наблюдая, как в глазах Нанами Кенто гаснет последняя искра надежды на спокойную учебу. — Вы, двое, — последняя, тонкая и отчаянно трещащая по швам линия обороны адекватности в этом дурдоме. Мои нянечки.

Нанами медленно, с грацией человека, который только что подписал контракт на продажу собственной души за минимальную почасовую ставку, вздохнул

— Я понял вас, Сато-сан, — произнес он голосом, лишенным каких-либо эмоций, хотя по одному выражению лица было видно, что Нанами пишет завещание.

— Семпай, не волнуйтесь! — Хайбара, чья жизнерадостность была поистине пуленепробиваемой, вскочил с дивана и отдал честь. — Мы справимся! Мы можем поиграть в прятки! Или я покажу ей, как правильно заваривать чай! А Запаску мы научим приносить тапочки!

Запаска, услышав свое имя в контексте работы и тапочек, мгновенно перестал обшаривать карманы Хайбары, презрительно фыркнул и, переваливаясь, отполз в тень за креслом Нанами, всем своим видом демонстрируя, что гордые лесные звери не работают за углеводы. Они работают только за премиальное мясо.

— Ю, если она спрячется вместе с Ёсиком, вы найдете её только через квантовую сингулярность где-нибудь в районе Альфа Центавра, — предупредила Авитааль, уже берясь за ручку двери. — Лучше включи ей телевизор. Желательно, образовательные программы. И, ради всех синтоистских богов, спрячьте от неё маркеры, ручки и карандаши. Иначе Кенто проснется не только с усами Сальвадора Дали, но и с графиком падения индекса Никкей на лбу.

Юки, устав слушать «скучные разговоры больших», деловито подошла к Нанами и ткнула пальцем прямо в его идеально выглаженную брючину.

— Дядя-Калькулятор, — требовательно заявила она. — А у тебя есть сладкие бумажки? Белый монстр вчера давал мне бумажки, за которые в магазине дают мороженое.

Нанами посмотрел на маленькую вымогательницу сверху вниз.

— В этом месте не поощряется взяточничество, — сухо, со строгостью ответил первокурсник. — А неконтролируемое потребление сахара ведет к кариесу и нестабильности нервной системы. Могу предложить тебе стакан воды комнатной температуры и лекцию о финансовой грамотности.

Юки картинно, с театральным трагизмом закатила глаза, точь-в-точь копируя жест самой Авитааль.

— Папа Такаши, он бракованный! — возмутилась девочка, крепче прижимая к груди плюшевого упыря. — Верни мне белого монстра, он хоть и громкий, но не жадный!

Нанами Кенто, чья выдержка могла бы послужить эталоном для тибетских монахов, лишь едва заметно поправил очки на переносице.

— Я не бракованный. Я экономически целесообразный, — ровно парировал он, глядя на пятилетнего шантажиста.

Авитааль, уже стоя одной ногой в коридоре, издала короткий, хриплый смешок.

— Привыкай, мелкая. Это школа жизни. Дядя-Калькулятор научит тебя инвестировать карманные деньги в акции, а не в кариес, — она повернулась к первокурсникам. — Если она начнет бунтовать, напомните ей про правило «Никаких покусываний мирного населения». И ради всего святого, не давайте ей доступ к кухне. Последний раз, когда она помогала кому-то готовить, пострадала моя лучшая (и единственная) рубашка и самолюбие Сатору.

Хайбара, чей энтузиазм не смогло пробить даже упоминание черной дыры в плюшевом рюкзаке, радостно закивал.

— Не волнуйтесь, Сато-семпай! Мы с Юки-тян будем рисовать! У меня есть отличный набор цветных карандашей! Мы нарисуем большого, красивого дракона!

При слове «дракон» левый глаз Авитааль нервно дернулся под темными линзами. Внутренняя чешуйчатая сущность недовольно заворочалась, почувствовав подвох.

— Рисуйте лучше панд, Ю, — посоветовала она с каменным лицом. — Панды пушистые, безобидные и не имеют привычки сжигать деревни дотла. И не забывай: никаких маркеров в радиусе метра от Нанами.

— А я нарисую, как Ёсик кусает грустного дядю за нос! — кровожадно пообещала Юки, воинственно взмахнув фиолетовой летучей мышью. — И как Дядя-Калькулятор считает денюжки!

— Замечательно. Растите смену для мафии, — Авитааль перекинула лямку тяжелой сумки через плечо. — Я пошел. Меня ждет увлекательное рандеву с тварью, которая, по слухам, плюется кислотой. Если я не вернусь к ужину, знайте: я погиб, защищая ваше светлое будущее, а Запаска переходит в твою безраздельную собственность, Нанами.

Нанами Кенто, даже не изменившись в лице, аккуратно, двумя пальцами поправил съехавшие на переносицу очки.

— Сато-сан, при всем моем искреннем уважении к вашей гипотетической, героической кончине, — произнес он с интонацией нотариуса, зачитывающего банкроту условия выселения. — Я официально, при свидетелях, отказываюсь от этого пушистого наследства. Я предпочту усыновить колонию агрессивных термитов или взять шефство над гнездом шершней, чем вписать этого мехового рэкетира в свой семейный реестр.

Запаска, прекрасно осознав, что этот высокий блондин в галстуке — абсолютно бесперспективный, глухой к прекрасному кусок черствого сухаря, оскорбленно фыркнул. Он демонстративно повернулся к Нанами своим необъятным, лоснящимся задом и, включив режим «Кот в сапогах максимальной мощности», уставился на Хайбару.

Его черные глазки-бусинки наполнились слезами. Нижняя губа (если она у тануки вообще была) жалобно задрожала. Он тихо, с надрывом, умирающе пискнул и положил лапку на кроссовок первокурсника.

— Кенто, ты бессердечный! — Хайбара тут же растаял, словно мороженое на асфальте, и полез в карман за припрятанной карамелькой. — Не слушай его, Запасочка! Я тебя не брошу! Если Сато-семпай погибнет, мы будем жить вместе! Я куплю тебе лежанку!

— Если ты дашь ему эту карамельку, Ю, он перейдет в режим попрошайничества, и до вечера ты останешься без штанов, потому что он продаст их в обмен на сосиски, — предупредила Авитааль, открывая дверь.

Хайбара вдруг замер, и его жизнерадостная улыбка слегка померкла. В глазах первокурсника промелькнула искра запоздалой, но вполне обоснованной паники. Он посмотрел на Юки, которая деловито пыталась расстегнуть молнию на пузе Ёсика (к счастью, безуспешно), потом на Авитааль.

— Семпай, подождите! А экстренный номер? Ну, план эвакуации? — Хайбара вскочил на ноги. — Если Ёсик всё-таки откроется и начнет засасывать диван? Или если Юки-тян... ну, расстроится так сильно, что мы не справимся? Мы же можем кому-то позвонить? Точно нельзя Годжо-сану? У него же телепортация! Он за секунду примчится!

Авитааль медленно, с глубочайшей экзистенциальной тоской, закрыла глаза и потерла переносицу.

— Ю, скажи мне честно, моя амнезия передается воздушно-капельным путем? Я же буквально пять минут назад провел вам подробную сводку о расположении всего нашего немногочисленного состава.

Она развернулась, опершись о косяк, и начала загибать пальцы.

— Пункт первый. Годжо Сатору. Звонить ему в экстренной ситуации — это всё равно что тушить горящую бензоколонку напалмом. Он на задании. И если ты оторвешь его от процесса любования собой и избиения проклятий, он просто притащит этого монстра сюда, в гостиную, чтобы показать Юки, как забавно у него отрываются щупальца. И тогда вам придется отмывать от крови не только диван, но и потолок.

Хайбара нервно сглотнул, живо представив эту картину.

— Пункт второй. Утахимэ. Она в Киото. Даже если ты дозвонишься сквозь её праведный гнев и звон разрезаемой плоти, она просто физически не успеет доехать до Токио раньше, чем Ёсик поглотит эту комнату вместе с вашими макроэкономическими теориями.

Нанами обреченно кивнул, полностью соглашаясь с логикой.

— Пункт третий. Сёко. Я повторяю для закрепления: она в морге. По локоть в расчлененке третьего и второго рангов, которую ей сгрузили без описи. Если ты позвонишь Иэйри и оторвешь её от сборки этого пазла из кишок, она придет сюда со скальпелем, пустит на органы вас, а из Запаски сделает себе новую меховую шапку для зимних перекуров на крыльце.

Тануки под ногой Хайбары испуганно икнул и попытался вжаться в линолеум, осознав, что в этом здании есть хищники пострашнее его самого.

— И, наконец, пункт четвертый. Наш доблестный Яга-сенсей, — Авитааль загнула последний палец с такой силой, словно ломала кому-то шею. — Он всё еще забаррикадирован в кабинете. Он ведет неравный бой с отчетами для Совета Старейшин. Звонить ему сейчас — это подписать себе смертный приговор. Он не просто вас не спасет, он заставит вас писать объяснительные шрифтом Брайля на наждачной бумаге.

Авитааль обвела взглядом застывших первокурсников.

— Так что уясните раз и навсегда. Связи нет. Подкрепления не будет. Кавалерия не прискачет из-за холма. Вы двое — последняя линия обороны человечества в этой комнате.

— Папа Такаши! — Юки радостно помахала ей рукой, сидя в кресле Нанами (сам Нанами благоразумно стоял в стороне). — А Дядя-Калькулятор сказал, что если я буду хорошо себя вести, он покажет мне, как работают сложные проценты! Это заклинание такое? Оно взрывается?!

— О да, мелкая. Взрывается так, что у взрослых дядей волосы седеют, — Авитааль усмехнулась, бросив на Нанами взгляд, полный искреннего, почти материнского сочувствия. — Удачи, господа. Держитесь. И помните: если она просит маркер — бейте на поражение.

С этими словами Авитааль захлопнула дверь, отсекая себя от надвигающегося локального армагеддона.

В коридоре было прохладно и тихо. Авитааль сбежала по лестнице на первый этаж и вышла во внутренний двор.

Гето Сугуру уже ждал её у ворот Техникума. Второкурсник сидел на невысокой каменной ограде, засунув руки в карманы. Его волосы были собраны в небрежный пучок, а под глазами лежали привычные тени, но в целом он выглядел гораздо живее, чем пару месяцев назад.

— Сдал багаж? — поинтересовался Сугуру, спрыгивая с ограды, когда Авитааль подошла ближе.

— Сдал, — выдохнула Авитааль, поправляя лямку сумки. — Оставил им исчерпывающие инструкции по выживанию. Нанами уже мысленно переписал завещание и готовится к смерти, а Хайбара пытается подкупить тануки леденцами.

Гето тихо усмехнулся.

— Нанами справится. Он ответственный.

— Он слишком ответственный, Сугуру. Дети таких чуют и садятся им на шею быстрее, чем те успевают сказать слово «бюджет», — Авитааль посмотрела на затянутое серыми тучами небо. Ветер с окраин Токио уже приносил запах сырости, бетона и надвигающейся мерзости. — Ну что, напарник. Куда мы едем? Индустриальный сектор?

— Да. Заброшенный завод по переработке пластика на окраине Эдогавы, — Сугуру достал из кармана сложенный лист с заданием. — Проклятие территориальное. По предварительным данным — полупервый или первый ранг, с замашками на выше. Местные сталкеры и подростки, любители побродить по заброшкам, начали пропадать неделю назад. Нашли только пару ботинок и... ну, в общем, фрагменты.

— Обожаю, когда проклятия сами перерабатывают пластик и тех, кто мусорит, — меланхолично отозвалась Авитааль. — Значит, план классический. Я ставлю барьер, чтобы эта тварь не сбежала в город и не разрушила остатки префектуры, а ты устраиваешь ей тур в желудок?

— Идеально, — Гето кивнул, и его лицо стало серьезным. — Поехали. Чем быстрее закончим, тем быстрее вернемся. Я почему-то сомневаюсь, что Нанами выдержит больше восьми часов в компании Юки и Ёсика без травмы психики.

— Я ставлю на шесть, — хмыкнула Авитааль, направляясь к станции. — Если Хайбара до этого момента не скормит Запаске всю свою стипендию, и енот не лопнет прямо у них на ковре. Вперед, Сугуру. Пора зарабатывать на новые игрушки для моей внезапной дочери.

***

Миссия в Эдогаве завершилась ровно так, как и предполагали её исполнители: громко, грязно и с тотальным нарушением всех санитарных норм префектуры Токио.

Проклятие, оказавшееся мерзкой, текучей биомассой из переплавленного пластика и человеческих костей, попыталось сыграть с ними в прятки в лабиринте ржавых цистерн. Авитааль просто молча, без лишних пассов руками, захлопнула вокруг завода кубический барьер такой плотности, что внутри образовался локальный вакуум, а Гето, тяжело вздохнув, спустил с поводка гигантскую многоножку, которая выковыряла визжащую тварюшку из трубы и любезно спрессовала в аккуратный, матово-черный шар.

Путь обратно в электричке прошел в благословенной, выматывающей полудреме.

Чтобы не уснуть прямо в покачивающемся вагоне и хоть как-то перебить у Сугуру послевкусие от поглощенного «пластикового» проклятия, Авитааль предложила сыграть в слова. Но не в классические, унылые «города» или «животных», а в игру, достойную двух подростков с прогрессирующим ПТСР и дефицитом сна.

Правила были просты: по очереди называть вещи, которые доводят до белого каления, вызывают неконтролируемые приступы ненависти или заставляют глаз нервно дергаться.

Проиграет тот, у кого первым иссякнет желчь.

— Липкий пол в заброшках, — лениво начала Авитааль, прислонившись виском к прохладному стеклу вагона.

— Вкус грязных половых тряпок, — мгновенно, с глубоким знанием дела парировал Гето, откинув голову на спинку сиденья.

— Отчеты для Совета Старейшин, написанные от руки.

— Летняя жара в августе.

— Вопросы Яги про мою координацию.

— Бессонница перед миссией.

— Отсутствие кофеина в критические моменты, — Авитааль прикрыла глаза, наслаждаясь ритмом. Игра шла на удивление бодро, словно они спускали пар из перегретого котла.

— Старейшины, которые никогда не выходят из своих кабинетов, — мрачно добавил Сугуру.

— Снисходительный тон этих самых старейшин.

— Годжо Сатору, — не задумываясь, выдал Гето.

— Очки Годжо Сатору, — тут же подхватила Авитааль.

— Смех Годжо Сатору, когда кто-то падает.

— Привычка Годжо Сатору вторгаться в мое личное пространство без стука.

— Его дурацкие лимитированные десерты, от которых слипается всё, — Сугуру даже слегка оживился, почувствовав золотую жилу.

— Его наглая, всевидящая белобрысая морда.

— Его привычка использовать Бесконечность как зонтик, пока мы мокнем под дождем, как две выброшенные на обочину псины, — немедленно, с чувством глубокой классовой несправедливости парировал Гето.

— Тот факт, что для него законы физики — это просто список рекомендаций, которые он вертел на своей Бесконечности, — безжалостно добавила Авитааль, не открывая глаз.

— Его рубашки, которые стоят больше, чем моя жизнь, — парировал Гето, и в его голосе прозвучала искренняя классовая ненависть.

— Его дурацкие, бесконечные, неуместные селфи на фоне чужих трагедий.

— Тот факт, что он выжил после смертельного ранения и теперь считает себя Буддой, — выдал Сугуру свой главный козырь.

Авитааль приоткрыла один глаз и лениво хмыкнула.

— Тот неоспоримый факт, что он сейчас дышит одним с нами воздухом, Сугуру.

Гето замер, обдумывая ответный ход, а затем тихо, искренне рассмеялся, признавая поражение.

— Сдаюсь, Сато-сан. Козырей больше нет. Мы можем перечислять его недостатки до второго пришествия, и нам не хватит электричек во всей Японии.

— Ничья, — удовлетворенно констатировала Авитааль.

***

Путь от станции до общежития Техникума они проделали в состоянии того самого блаженного, звенящего отупения, когда ноги идут на автопилоте, а мозг уже мысленно принимает горизонтальное положение.

— Как думаешь, — нарушил тишину Сугуру, когда они уже поднимались по лестнице на третий этаж, — Кенто еще жив? Или Юки уже продала его на органы, чтобы купить себе больше сладких бумажек?

— Я ставлю на то, что Кенто в целях самосохранения впал в летаргический сон, а Хайбара отдал ей ключи от Техникума и поклялся в вечной верности, — философски отозвалась Авитааль, доставая ключ. — Запаска, скорее всего, сожрал их заначку на черный день.

Она морально приготовилась к разгрому, сорванным обоям, следам маркера на потолке и, возможно, парочке локальных пожаров. Вдохнув поглубже, Авитааль толкнула дверь.

В комнате не было ни пожара, ни трупов.

Там царил Капитализм. Беспощадный, дикий и абсолютно сюрреалистичный.

Прямо по центру комнаты, на пушистом ковре, был расстелен потертый картонный квадрат классической «Монополии». Вокруг него развернулась драма, по накалу страстей превосходящая крах Токийской фондовой биржи.

Нанами Кенто, сбросив форменный пиджак и закатав рукава идеально белой рубашки до локтей, сидел с прямой спиной и массировал виски с таким выражением лица, будто у него на глазах только что обанкротилась градообразующая корпорация. Его очки сползли на кончик носа.

Напротив него, поджав под себя сбитые коленки, восседала Юки. Перед девочкой возвышалась Эверестом гора разноцветных бумажных купюр, пластиковых домиков и карточек. Фиолетовый плюшевый Ёсик лежал прямо на поле «Тюрьма», работая, судя по всему, надзирателем особого режима.

Справа от этого финансового побоища сидел Хайбара. Перед ним на ковре сиротливо лежала одна-единственная желтая купюра номиналом в десять единиц и фишка в виде старого башмака. Первокурсник при этом лучезарно улыбался, словно его только что наградили медалью, а не пустили по миру.

Запаска спал прямо на коробке от игры, используя её как ортопедическую подушку.

— Юки-тян, — голос Нанами звучал хрипло, но он отчаянно цеплялся за остатки педагогики и экономической теории. — Я повторяю в пятый раз. Ты не можешь просто так забрать мою улицу Гинза только потому, что «Ёсику понравился цвет карточки». Это нарушение правил честной рыночной конкуренции. И ты не можешь строить три отеля на одном секторе, если у тебя нет монополии по цвету.

— Могу! — безапелляционно заявила мелкая рейдерша, сгребая в охапку еще пачку розовых купюр из Банка, за который, судя по всему, тоже отвечала она. — Я мэр! И у меня есть плюшевая мышь, которая делает «вжух»! А ты, Дядя-Калькулятор, наступил на мою железную дорогу. Давай налог!

— Это не налог, это рэкет! — возмутился стоический Нанами, чья вера в законность трещала по швам. — Транзитный сбор составляет двести йен! Почему ты требуешь с меня две тысячи и мою фишку собачки?!

— Потому что инфляция! — радостно, явно повторяя где-то услышанное умное слово, выдала Юки. — И вообще, собачка теперь будет жить в моем отеле. А ты банкрот. Сдавай карманные деньги!

— Сато-семпай! Гето-семпай! — Хайбара первым заметил застывших на пороге старшекурсников и радостно помахал им рукой. — А Юки-тян ввела монопольный налог на воздух! Я обанкротился еще час назад, когда она скупила водопроводную компанию и отключила мне воду за неуплату! Это так увлекательно!

Авитааль прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди и перевела восхищенный, искренне гордый взгляд с девочки на Сугуру. Гето рядом с ней издал тихий, благоговейный звук, похожий на всхлип.

— Кенто, — медленно, с расстановкой произнесла Авитааль, наслаждаясь моментом. — Я уходил на миссию, оставляя тебе невинного, пятилетнего ребенка. А возвращаюсь к главе картеля, которая только что отжала у тебя последний кусок недвижимости. Как ты докатился до такой жизни?

— Технически, — Нанами поправить решил, стараясь сохранить остатки академического достоинства, — первоначальный провал в моей финансовой стратегии был обусловлен тем фактом, что ваш, с позволения сказать, «ребенок», ввела в игру несанкционированную валюту.

— Сладкие бумажки! — гордо подтвердила Юки, похлопав по кучке конфетных фантиков, лежащих поверх игровых денег.

— Именно. Она убедила Ю, что фантики от леденцов котируются выше официальных банкнот «Монополии». Когда я попытался оспорить это, опираясь на правила, она пригрозила натравить на мои отели Ёсика. Ю испугался за сохранность пластиковой недвижимости и добровольно передал ей все свои активы в обмен на гарантии безопасности. Это был классический случай агрессивного слияния и поглощения с использованием силового давления.

Авитааль не выдержала. Она сползла по дверному косяку, сотрясаясь от смеха. Драконья гордость за свое «тайваньское чадо» достигла апогея.

— Мелкая, ты гений преступного мира, — прохрипела она сквозь смех. — Я должен отправить тебя на стажировку в Совет Старейшин. Ты обанкротишь их за неделю.

— Она уже обанкротила мою веру в справедливость, — меланхолично отозвался Кенто, складывая руки на коленях. — Сато-сан, я официально заявляю: если эта девочка решит заняться макроэкономикой, Японию ждет дефолт. Она не признает налоговых вычетов, игнорирует антимонопольное законодательство и использует плюшевую летучую мышь как средство принудительного взыскания долгов.

Гето, который до этого момента стоял в дверях, пытаясь сдержать улыбку, наконец отмер. Он подошел к игровому полю и присел на корточки рядом с Юки.

— Юки-тян, — мягко, с интонацией переговорщика по освобождению заложников начал он. — А как насчет того, чтобы вернуть Кенто-куну его собачку? В конце концов, это всего лишь игра.

Девочка смерила его взглядом, в котором читалось всё презрение акулы бизнеса к мелкой рыбешке. Она сгребла фишку собачки в кулак и спрятала её за спину.

— Неть. Грустный дядя, ты ничего не понимаешь. Собачка теперь живет в моем отеле на Гинзе. А Дядя-Калькулятор — без денег! Он должен мне еще пятьсот сладких бумажек.

— Сугуру, не лезь в макроэкономику, если не понимаешь правил инфляции, — поддержала дочь Авитааль, отлипая от двери. — Юки, сворачивай свой синдикат. Пора ужинать. Я принес тебе кое-что посерьезнее сладких бумажек.

Она выразительно похлопала по рюкзаку Гето, где лежали остатки их походного пайка — пара яблок и вполне себе приличный (если закрыть глаза на то, что он был куплен в круглосуточном комбини) бэнто со свининой.

Услышав слово «ужин», Юки мгновенно потеряла интерес к финансовым махинациям. Она бросила фишку собачки прямо в центр поля, сгребла Ёсика в охапку и побежала к Авитааль.

— Папа Такаши! А мы будем есть мясо? Много мяса?!

— Столько, сколько в тебя влезет, мелкая, — Авитааль подхватила её на руки, с удовлетворением отметив, что девочка, кажется, стала еще тяжелее. — Но сначала ты должна отдать Дяде-Калькулятору его улицы. И извиниться за рэкет.

Юки насупилась. Она посмотрела на Нанами, потом на Авитааль, потом снова на Нанами.

— Ладно, — буркнула она. — Забирай свои бумажки. Но отель на Гинзе всё равно мой! Я там буду жить, когда вырасту!

Нанами с тяжелым вздохом начал собирать разбросанные по ковру карточки. Хайбара, сияя от счастья, бросился ему помогать, попутно пытаясь всучить Запаске еще одну конфету.

— Вы двое — герои, — Авитааль с уважением кивнула первокурсникам. — Можете быть свободны. Ваша вахта окончена. Я зачислю вам по десять бонусных баллов к карме и обещаю, что в следующий раз, когда Сатору решит устроить вам внеплановую проверку на выживаемость, я отвлеку его... ну, не знаю, блестящей оберткой от пудинга.

Нанами поднялся, отряхивая брюки. Его лицо вновь приобрело привычное, непроницаемое выражение.

— Благодарю вас, Сато-сан. Но, смею заметить, что отвлечь Годжо-сана блестящей оберткой будет сложнее, чем убедить вашу дочь в несостоятельности фантиков в качестве денег.

— Справедливо, — хмыкнула Авитааль. — Тогда я просто кину в него Ёсика.

Insidia

Ничто так не обманчиво, как слишком изощренный разум.

Марк Туллий Цицерон

Спустя пару дней гостиная первого курса снова стала ареной для интеллектуальных баталий. Но на этот раз обошлось без детского рэкета.

Юки была торжественно и официально украдена Сёко и вернувшейся с задания Утахимэ под благовидным предлогом «девчачьих дел».

«Мы идем красить ногти, покупать заколки и учить её, как правильно бить Сатору по голени, чтобы оставались красивые, симметричные синяки», — безапелляционно заявила Сёко, забирая девчонку.

«Я вообще-то тоже могла бы поучаствовать в процессе», — мысленно, с легкой долей драконьей обиды фыркнула Авитааль. В конце концов (пусть и с поправкой на видовую принадлежность и текущее мужское альтер-эго) она тоже была девушкой!

И уж точно знала толк в том, как правильно наносить увечья.

Но вслух она лишь многозначительно, по-отцовски хмыкнула, пожелав дамам удачи в этом нелегком деле.

Оставшись в благословенном, мужском одиночестве, маги предались тихому досугу.

На старом журнальном столике была развернута антикварная шахматная доска — гордость Нанами Кенто, которую он берег как зеницу ока. Сам Нанами, сдвинув брови и подперев подбородок рукой, играл белыми. Напротив него сидел Гето Сугуру, чей взгляд был прикован к черному ферзю с такой интенсивностью, словно от этого зависело спасение его души.

Авитааль, вальяжно развалившись в глубоком кресле неподалеку, лениво, почти не глядя, крутила в длинных бледных пальцах кубик Рубика. Тихие, пластиковые щелчки сливались с напряженным молчанием шахматистов. Хайбара, сидящий на ковре с пакетом чипсов, выступал в роли молчаливой, но очень эмоциональной группы поддержки, болея сразу за всех.

— Кенто, твой конь стоит там уже пятнадцать минут, — меланхолично, не отрываясь от кубика, заметила Авитааль. — Если он простоит там еще пять, он пустит корни, обзаведется ипотекой и умрет от старости. Сделай уже свой ход.

— Шахматы, Сато-сан, не терпят суеты, — невозмутимо парировал Нанами, аккуратно передвигая пешку на одну клетку вперед. — Это математика и стратегия, а не ваша тайваньская школа выживания.

— Твоя математика только что открыла Сугуру прямой путь к твоему королю, — хмыкнула она, щелкнув гранью кубика.

Гето самодовольно улыбнулся и уже занес руку над своим офицером, как дверь гостиной с грохотом, характерным для штурма спецназа, распахнулась настежь.

На пороге стоял Годжо Сатору.

Его белая футболка была слегка помята, новые круглые очки сдвинуты на лоб, а Шесть Глаз горели тем самым нездоровым, маниакальным огнем, который обычно предвещал тотальные разрушения. В его руках, словно трофей, был зажат пакет из кондитерской.

— Ага! — возопил Сильнейший, окидывая комнату победоносным взглядом. — Я так и знал! Стоит мне отвлечься на спасение Токио, как вы тут же устраиваете тайные интеллектуальные кружки без меня!

Он проигнорировал закатившего глаза Нанами, перешагнул через Хайбару и подошел прямо к креслу Авитааль.

Его взгляд метнулся на шахматную доску, потом на «Сато Такаши». Губы Годжо растянулись в широкой, хищной и абсолютно неадекватной ухмылке.

— Сато! — он ткнул длинным пальцем прямо в лицо Авитааль. — Я вызываю тебя на дуэль!

Авитааль медленно, с достоинством существа, которого только что оторвали от медитации, подняла на него взгляд сквозь темные стекла.

— Годжо-кун, ты собираешься забить меня этой антикварной доской насмерть? Признаю, это хотя бы свежо и оригинально, — её голос звучал глухо и монотонно, словно она бесстрастно зачитывала некролог на собственных похоронах. — В криминальных сводках Токийской полиции так и напишут: «Сильнейший маг современности окончательно сошел с ума от переизбытка глюкозы в крови и совершил ритуальное убийство костяным ферзем».

— Очень смешно. Прямо оборжаться можно, сейчас надорву живот от хохота, — Сатору упер руки в бока, агрессивно наклоняясь над ней и сверкая пронзительными небесными глазами поверх сползших темных очков. — Мы играем. Интеллектуальная дуэль. Один на один. Только чистый интеллект. А мой мозг, работающий в идеальной синхронизации с Шестью Глазами, обрабатывает миллионы стратегических комбинаций и вероятностей в микросекунду. Я вижу партию на тридцать ходов вперед, Сато. Ты мертв еще до первого хода.

Авитааль тяжело, мученически вздохнула, с сухим щелчком довернув последнюю грань и откладывая собранный кубик Рубика на пыльный подлокотник кресла.

— Сатору. Шахматы придумали люди, которым было слишком скучно жить, но слишком страшно идти на настоящую войну. Это унылая трата времени, напрочь лишенная полета мысли. В ней нет жизни.

— Боишься? — тут же хищно осклабился Годжо, уловив в её голосе нотку отказа, и подался еще ближе, словно огромная белая акула, почуявшая каплю крови в воде. — Испугался, что я безжалостно раскатаю твою хваленую «гениальность» по этим черно-белым клеточкам и покажу всем здесь присутствующим, кто тут настоящий, непогрешимый стратег?

Авитааль мысленно, с глубоким экзистенциальным смирением, уже проложила кратчайший маршрут к своему поражению.

«Детский мат. Четыре хода, максимум — пять, если он решит выпендриться, — лениво прикидывала она, глядя на сияющего, как начищенный таз, Сатору. — Отдам ему ферзя, пожертвую королем, театрально вздохну о его невероятном, богоподобном превосходстве и вернусь к созерцанию пылинок в луче света. Моя гордость легко переживет этот удар, а вот моя лень не переживет еще час его криков в выходной».

Она уже открыла рот, чтобы лениво согласиться на это публичное избиение своего фальшивого эго, как дверь гостиной, которая сегодня явно работала в режиме проходного двора, снова распахнулась.

На пороге стояла женская половина Токийского техникума в полном составе.

Сёко Иэйри выглядела привычно меланхоличной, Утахимэ Иори — привычно раздраженной, а вот Юки сияла, как новогодняя елка.

На голове у девочки красовалась сложная архитектурная композиция из десятка разноцветных заколок со стразами, а в руках она сжимала шуршащий пакет.

— О, вы тут все собрались? — Сёко окинула взглядом сцену: напряженного Нанами, Сугуру над шахматами, нависающего Годжо и растекшуюся по креслу Авитааль. — Что за сходка анонимных интеллектуалов?

— Этот слепой бабуин вызвал меня на шахматную дуэль, — скучающе доложила Авитааль, даже не поменяв позы. — Грозится раскатать мой интеллект в блинчик силой своих всевидящих глаз и сахарного диабета.

Утахимэ, которая только что мирно поправляла рукав своего кимоно, при слове «дуэль» и имени Годжо мгновенно сделала стойку. В её глазах вспыхнул азарт заядлого картежника.

— Интеллектуальная дуэль? Сатору против Сато-куна? — переспросила Утахимэ, и её губы растянулись в злорадной, предвкушающей усмешке.

Сёко молча, с профессиональной грацией крупье, сунула руку в карман форменной куртки, извлекла оттуда хрустящую купюру в десять тысяч йен и с громким хлопком припечатала её к свободному краю журнального столика.

— Ставлю десятку на Сато, — безапелляционно заявила будущий врач, стряхивая невидимую пылинку с пальцев. — Сатору, конечно, видит атомы, но его мозг слишком занят любованием собой, чтобы просчитать классическую вилку.

Годжо возмущенно подавился воздухом.

— ЭЙ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ВИДЕЛА, КАК Я ИГРАЮ! Я ГЕНИЙ!

— Двадцать тысяч на Сато-куна! — рявкнула Утахимэ, с мстительным блеском в глазах выгребая из кошелька наличные и швыряя их поверх купюры Сёко. — Я даже не знаю, умеет ли Сато-кун вообще отличать коня от пешки, и мне абсолютно плевать! Я просто хочу видеть, как Годжо проиграет и будет плакать! Я поставлю на Сато-куна, даже если он решит играть в шашки на шахматной доске!

Сугуру, до этого момента сохранявший философское молчание, меланхолично вздохнул. Он медленно, с грацией человека, смирившегося с неизбежным, достал из внутреннего кармана бумажник.

— Пятнадцать тысяч на Сатору, — произнес он, опуская купюры на стол. — Просто чтобы уравновесить эту вакханалию. И потому что он не даст мне спать неделю, если я поставлю против него.

— Предатель! — прошипела Утахимэ.

— Реалист, — невозмутимо поправил Гето.

Нанами, чья антикварная доска внезапно стала эпицентром внепланового казино, сдавленно простонал и попытался отодвинуть свои фигуры подальше от банкнот.

И тут в центр комнаты, прямо к столику, протиснулась Юки. Она деловито отстранила длинную ногу Годжо, посмотрела на образовавшуюся кучу денег и с громким шлепком водрузила сверху пачку жевательных мишек.

— Ставлю красного мишку на папу Такаши! И фиолетового! И синего! — звонко объявила мелкая акула бизнеса, уперев руки в бока. — Если папа выиграет, белый монстр будет носить меня на спине до столовой целую неделю!

Сатору, чьи глаза за стеклами очков уже напоминали два блюдца от возмущения, ткнул пальцем в пакетик с мармеладом.

— ЭТО ГРАБЕЖ! Я НЕ БУДУ ТАЩИТЬ ТЕБЯ НА СПИНЕ ЗА ЖЕЛЕЙНЫХ МИШЕК! МОЯ ГОРДОСТЬ СТОИТ ДОРОЖЕ!

— Твоя гордость, Сатору, в данный момент оценивается ровно в одного красного, фиолетового и синего мишек, — ледяным тоном констатировала Авитааль.

Внутри неё происходила стремительная переоценка ценностей.

План «быстро слить партию и уйти спать» трещал по швам и рассыпался прахом.

Проиграть просто так, за «спасибо» и чтобы отвязался назойливый прилипала — это одно.

Но проиграть, когда на кону стоят деньги? Настоящие, хрустящие, японские йены, которые Сёко и Утахимэ, ведомые чистой, незамутненной ненавистью к Годжо, так щедро вывалили на стол? Проиграть ставку собственной, пусть и фальшивой, дочери, которая пожертвовала самым святым — мармеладом?

Дракон, дремавший под кожей, вдруг открыл один глаз. В нем сверкнула искра ничем не прикрытой алчности.

Драконы, как известно из бестиариев, были существами, чья любовь к золоту и накоплению богатств уступала только их эго.

И хотя эти бумажки были всего лишь бумажками, принцип оставался неизменным: если на кону стоит куш, дракон его заберет.

Авитааль медленно, с хрустом выпрямила спину. Она сняла с носа темные очки Годжо и аккуратно, словно величайшую драгоценность, положила их на край стола. Её глаза — тусклые, уставшие глаза "Сато Такаши", — сфокусировались на Сильнейшем маге современности.

Лень улетучилась, как утренний туман под палящим солнцем. Её место занял холодный, расчетливый азарт.

— Знаешь, Сатору, — произнесла она тихим, вкрадчивым голосом, от которого у Хайбары мурашки побежали по спине. — Раз уж мы превратили благородную игру в подпольное казино, играть просто на интерес — это оскорбление для твоего, как ты утверждаешь, феноменального интеллекта.

Годжо, почувствовав смену настроения оппонента, инстинктивно подобрался, но его улыбка стала еще шире.

— О-о-о! Сато-кун проснулся! Хочешь поднять ставки? Ставлю свою новую коллекционную фигурку Гандама!

— Оставь свой пластик для песочницы, — отмахнулась Авитааль. — Мы играем на желание. Абсолютное, безоговорочное, исполняемое немедленно желание победителя.

В гостиной воцарилась тишина. Нанами Кенто, осознав масштабы надвигающейся катастрофы, начал тихо и методично собирать свои шахматные фигуры в бархатный мешочек, всем своим видом демонстрируя желание покинуть это помещение до начала кровопролития.

— Желание? — переспросил Годжо, и в его голосе прорезалась хищная нотка. — Любое?

— Любое, не противоречащее Уголовному кодексу Японии и Уставу Техникума, — кивнула Авитааль, её губы тронула легкая, провокационная усмешка. — Если выигрываешь ты — я, так и быть, признаю твое интеллектуальное превосходство, надеваю розовую пачку и исполняю танец маленьких лебедей перед всем курсом. И даже позволю Сёко это сфотографировать.

Сёко Иэйри мгновенно достала телефон, щелкнув крышкой камеры.

— Я продам эти фотографии прессе, Сато.

— А если выиграю я, — продолжила Авитааль, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени, — ты, Сатору Годжо, Сильнейший маг, надежда нации... наденешь костюм горничной, возьмешь в руки швабру и будешь лично, своими божественными руками, драить мою комнату до тех пор, пока пол не начнет отражать твое эго. А после этого — три дня подряд будешь приносить мне кофе в постель и обращаться ко мне не иначе как «О, Великий и Непогрешимый Семпай», в том же костюме.

Утахимэ Иори издала звук, похожий на визг закипающего чайника.

— ДА! — заорала она, вскакивая с дивана. — САТО-КУН, Я ДОБАВЛЯЮ ЕЩЕ ПЯТЬ ТЫСЯЧ! Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ЭТО! Я КУПЛЮ ЕМУ КОСТЮМ! РОЗОВЫЙ! С КРУЖЕВАМИ!

Годжо Сатору побледнел. Перспектива уборки, да еще и в костюме горничной, ударила по его гордости сильнее, чем удар клинком. Но отступать было поздно.

Его Шесть Глаз и его интеллект не могли спасовать перед амнезиаком.

— Идет! — рыкнул он, плюхаясь на стул, только что освобожденный Нанами (Кенто благоразумно ретировался к Хайбаре, прижимая мешочек с фигурами к груди). — Доставай доску, Кенто! Я покажу этому выскочке, что такое настоящая стратегия!

Нанами, тяжело вздохнув, вернул антикварную доску на стол и начал расставлять фигуры.

— Я играю белыми, — безапелляционно заявил Сатору, сгребая себе светлые фигуры.

— Играй, хоть в крапинку, — Авитааль откинулась на спинку кресла, лениво покручивая в пальцах черную пешку.

Игра началась.

Первые десять ходов прошли в пугающей тишине.

Слышен был только глухой, уверенный стук тяжелых костяных фигур о дубовую доску, затаенное шелестящее дыхание зрителей и мерное, неумолимое тиканье старых настенных часов. Воздух в гостиной сгустился до консистенции фруктового желе, а ставки, лежащие на краю стола, лишь подогревали градус общего безумия.

Сатору играл именно так, как жил, дышал и сражался: агрессивно, напористо, бескомпромиссно захватывая центр доски и выстраивая с первых же секунд непробиваемую, идеальную многоэшелонированную оборону из пешек и легких фигур. Его глаза из-под съехавших на самый кончик носа темных очков буквально попиксельно сканировали геометрию доски.

Он не врал и не преувеличивал — его мозг, избавленный от необходимости спать и разогнанный Обратной Проклятой Техникой до скоростей квантового компьютера, просчитывал вероятности. Его длинные пальцы порхали над фигурами, перемещая их с пулеметной скоростью, выстраивая классический, хрестоматийный, не прощающий ни единой ошибки дебют, плавно перетекающий в жесткую, удушающую атаку.

Авитааль же играла... странно.

Слово «странно» даже близко не описывало ту масштабную катастрофу, которая методично разворачивалась на её стороне доски.

Если Сатору выстраивал идеальную, симметричную римскую фалангу, готовую перемолоть врага строгим математическим расчетом, то Авитааль играла так, словно лично возглавляла отряд слепых, контуженных партизан-анархистов, которые накануне судьбоносной битвы напились забродившего ягодного сока, сожгли карту местности и напрочь забыли, зачем вообще вышли в это чистое поле.

Она демонстративно, с поразительной наглостью проигнорировала центр.

Пока Годжо стягивал туда свои ударные силы, она двигала исключительно крайние пешки — a6, h6, a5, h5 — создавая по бокам доски какие-то бессмысленные, уродливые, ни от чего не защищающие и ничему не угрожающие «заборчики».

На седьмом ходу она вывела своего ценного коня на самый край доски, бессмысленно уперев его носом в пустую клетку и лишив любых возможных путей к отступлению или атаке.

Нанами Кенто, наблюдающий за этим кошмаром над своей антикварной доской, физически побледнел и закрыл глаза рукой, беззвучно шевеля губами в молитве богам здравого смысла.

На девятом ходу Авитааль, совершенно безвозмездно, без малейшей скрытой тактической выгоды, без вскрытого шаха или намека на последующую коварную ловушку, просто отдала Годжо своего сильного белопольного слона, хладнокровно поставив его прямо под прямой удар его проходной белой пешки.

Сатору замер, так и не опустив зависшую в воздухе руку, занесенную над доской. Он медленно моргнул. Затем сбил черного слона с клетки своей пешкой, задумчиво покрутил изящную костяную фигурку в пальцах, хмурясь всё сильнее и сильнее, словно пытался разглядеть на ней микроскопические инструкции или следы яда.

— Ты издеваешься? — Сатору медленно поднял на неё непонимающий, почти глубоко оскорбленный взгляд. Его светлые брови сошлись на переносице в жесткую, недовольную складку. — Сато, это даже не смешно. Это не защита Филидора, это не сицилианка. Это даже не королевский гамбит. Это клинический, не поддающийся классификации бред. Ты играешь как пьяный, слабоумный голубь, который прилетел на городскую площадь и просто решил раскидать фигуры клювом от нечего делать!

— Логика — это дешевый костыль для тех, у кого нет фантазии и смелости импровизировать в условиях абсолютного стресса, — меланхолично, растягивая слова, отозвалась Авитааль, лениво подпирая бледную щеку кулаком и глядя на доску полуприкрытыми глазами, словно всё происходящее нагоняло на нее смертельную тоску. Она двумя пальцами взяла свою тяжелую ладью и передвинула её на одну клетку вбок, виртуозно, с потрясающим анти-мастерством заперев собственную же позицию и навсегда лишив фигуру малейшего пространства для маневра.

Сугуру Гето, сидящий рядом, медленно открыл глаза. Он подался всем телом вперед, опираясь локтями о колени, и его узкие, проницательные глаза сузились еще сильнее, превратившись в две темные щелки.

Как тактик, привыкший управлять непредсказуемых проклятий, он отчаянно пытался найти скрытый, глубокий смысл в этом первобытном хаосе на доске. Пытался нащупать второе дно, замаскированный план, хитрую, многоуровневую ловушку, в которую этот странный, себе на уме Сато-сан сейчас хладнокровно заманивает его гениального друга.

Но её там не было. Там зияла лишь абсолютная, оглушающая пустота полного абсурда.

И именно эта зияющая пустота начинала медленно, но неумолимо сводить Годжо Сатору с ума.

Его Шесть Глаз непрерывно, с бешеной частотой смотрели на доску, считывая позиции, геометрию каждого миллиметра, векторы возможных линий атаки. Мозг признанного гения, привыкший к идеальному порядку вещей и четким причинно-следственным связям, отчаянно, до боли в висках искал логику поведения там, где её не существовало в природе.

«Если Сато пожертвовал слона просто так, — лихорадочно соображал Сатору, и его зрачки микроскопически подрагивали от колоссального вычислительного напряжения. — Значит, это не просто так! В шахматах не бывает "просто так"! Значит, через пять, нет, через семь ходов он планирует смертельную вилку на моего ферзя и короля, используя эту жертву как грандиозное отвлечение внимания! Я не попадусь на этот примитивный, грязный трюк!»

Годжо начинал судорожно выстраивать многослойную, титаническую, непробиваемую защиту от этой гипотетической, фантомной вилки.

Тратил темп.

Тратил свои драгоценные, атакующие ходы на глухое, бетонное укрепление позиции, которой абсолютно никто и ничто на доске не угрожало.

А Авитааль следующим, небрежным ходом просто, с тихим стуком, возвращала своего безнадежно застрявшего на краю коня обратно на стартовую позицию, полностью обнуляя все свои предыдущие действия и сводя на нет всю многоходовочку Годжо по его блокировке.

— Что ты делаешь?! — Годжо начал откровенно срываться на возмущенный, почти истеричный крик. Его длинные пальцы нервно, выбивая рваную, дерганую дробь, барабанили по краю деревянного стола. — Зачем ты ходишь туда-сюда одной и той же фигурой?! Это самоубийственная потеря темпа! Ты своими руками отдаешь мне инициативу! Это не по правилам! Так никто не играет!

— Мне совершенно не нужна твоя инициатива, Сатору, — мягко, почти ласково, с убийственным спокойствием ответила Авитааль. В её обволакивающем тоне сквозила снисходительная интонация уставшей, мудрой матери, которая в сотый раз объясняет упрямому трехлетке, почему нельзя есть с земли желтый снег. — Забирай её себе всю, до последней капли. Мне просто нравится наблюдать, как ты с ней носишься, как дурень с писаной торбой, потеешь, и совершенно не знаешь, куда её приткнуть.

В своей невероятно долгой жизни Авитааль очень часто играла в изощренные логические игры. Но играла она в них вместе со своей лучшей подругой — бессмертной ведьмой. И такие игры заходили бесконечно далеко за рамки обычных и скучных человеческих правил.

Они с Пион могли в процессе одной партии, не моргнув оком, смешивать правила пасьянса, подкидного дурака, шахмат, игры в кости и маджонга одновременно, меняя условия победы каждый ход просто по настроению или количеству выпитого вина.

Главный и самый кровавый урок, который Авитааль усвоила за эти столетия намертво: вопрос истинной победы заключался далеко не в переигрывании сухой математики на доске.

Вся суть заключалась исключительно в психологии жертвы.

Если твой противник — идеальная и всевидящая машина логики, сломай ему саму систему отсчета.

Сделай так, чтобы его собственный исполинский, непомерный интеллект стал его главным, самым страшным и беспощадным врагом.

Заставь его искать глубокий смысл там, где его не существовало изначально, и его перегретый разум просто сожрет сам себя изнутри.

К тридцатому ходу позиция Авитааль на доске выглядела как место массового, невероятно жестокого дорожно-транспортного происшествия.

Это была кубистическая картина, написанная художником в состоянии белой горячки.

Её чудом выжившие фигуры сбились в жалкую, нелепую, переломанную кучу в левом нижнем углу.

Черный король стоял практически в самом центре доски, сиротливо открытый абсолютно всем ветрам, диагоналям и вражеским дальнобойным фигурам.

По всем мыслимым и немыслимым законам классической шахматной теории, написанным величайшими гроссмейстерами за века, у неё должен был случиться неминуемый, позорнейший мат через максимум три хода.

Годжо видел этот мат. Он, благодаря своим абсолютным Шести Глазам, видел ровно четынадцать различных, одинаково изящных и жестоких вариантов, как закончить эту партию тотальным разгромом.

Но он... физически не мог заставить свою руку сделать этот финальный ход.

Он застыл над антикварной доской, как соляной столб, гипнотизируя эту уродливую, жалкую кучу черных фигур.

Его перегруженный мозг гения буквально, надрывно вопил ему в черепной коробке, от чего у него самого начинала пульсировать мигрень: «Это чудовищная, многоуровневая ловушка! Так в реальности просто не бывает! Никто, даже человек с амнезией, не может быть таким фантастически, самоубийственно тупым! Если я пойду ферзем на d5, чтобы поставить мат, он точно что-то сделает! У него должен быть план Б! Он же гениальный барьерист, он на практике мгновенно просчитывает трехмерное пространство! Эта куча фигур — хитроумная оптическая обманка! Он ждет, когда я откроюсь!»

Утахимэ на заднем фоне уже начала тихо, злорадно хихикать, прикрыв рот ладонью. Сёко невозмутимо поправляла кучку йен на столе. А Сугуру, заразившись паранойей друга, уже сам вспотел, пытаясь разгадать несуществующую загадку черного короля.

Сатору сам, добровольно, своими же собственными руками, с наслаждением мазохиста загонял себя в глухой, беспросветный угол тяжелой паранойи.

Он начал ожесточенно, насмерть бороться не с сидящим напротив расслабленным Сато, а с собственным сверхмощным анализом несуществующих, полностью призрачных угроз. Он тратил силы своего интеллекта на то, чтобы отчаянно расшифровать звенящую пустоту.

Капля пота скатилась по идеальному бледному виску Сильнейшего.

— Твой ход, Сатору, — вкрадчиво, с легкой хрипотцой напомнила Авитааль. Она демонстративно, с протяжным, абсолютно искренним и скучающим стоном зевнула, прикрыла рот ладонью и с хрустом потянулась в кресле, всем своим видом демонстрируя, что ждет не дождется, когда эта богадельня уже закончится.

— Если твой хваленый процессор окончательно перегрелся и выдал синий экран смерти, я могу сходить на кухню и принести тебе пакет льда на голову, — мягко, с убийственной заботой предложила она. — Или, если эта великая интеллектуальная игра оказалась для тебя слишком сложной и непостижимой, мы можем прямо сейчас свернуть эту доску и перейти на банальные крестики-нолики. Там комбинаций значительно меньше, твой божественный мозг должен как-нибудь с этим справиться. Даю фору: крестики твои.

Годжо Сатору, чье эго обычно занимало площадь, сопоставимую с небольшой европейской страной, скрипнул зубами так громко, что звук эхом отскочил от стен гостиной. Предложение сыграть в крестики-нолики ударило его по самому больному — по его гордости.

— Заткнись, Сато! — рявкнул он, и его лазурные глаза за стеклами очков вспыхнули ядрёным светом. — Я разгадал твою жалкую стратегию! Ты думаешь, я не вижу, как ты выстраиваешь скрытую диагональ для своего ферзя, чтобы пробить мою защиту с фланга, пока я буду добивать твоего короля?! Ты пытаешься выманить мою ладью! Жалкая, примитивная, двумерная логика!

И Сильнейший маг современности, чей мозг в этот момент обрабатывал информацию со скоростью сверхновой, сделал самый абсурдный, самый перестраховочный и трусливый ход из всех возможных в данной позиции.

Вместо того чтобы просто взять открытого, беззащитного черного короля и закончить эту пытку, Сатору отдернул руку от центра доски. Он схватил свою тяжелую белую ладью и с глухим стуком впечатал её в самый угол, на клетку g1, вплотную к собственному белому королю.

Он добровольно, своими же собственными руками, воздвиг вокруг своего монарха глухую, непробиваемую стену из белых пешек и ладьи, намертво замуровав его в углу. Абсолютная, параноидальная глухая оборона от угрозы, которой не существовало в природе.

— Вот так! — победоносно, с диким, маниакальным торжеством выдохнул Годжо, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. С него градом катился пот. — Шах и мат твоей иллюзорной засаде, Крашеный! Мой король в абсолютной безопасности. Твоя очередь. Продлевай свою агонию!

Авитааль не моргнула.

Она медленно обвела взглядом доску. Её тусклые, «уставшие» глаза Сато Такаши остановились на том самом углу, где белый король Сатору задыхался в кольце собственной, безупречной защиты.

В тишине гостиной раздался тихий, почти ласковый смешок.

Она взяла своего черного ферзя — самую сильную, самую опасную фигуру на доске.

И небрежным, скользящим движением опустила его прямо под удар белой ладьи Годжо, вплотную к белому королю.

— Шах, — меланхолично констатировала Авитааль.

Годжо вздрогнул. Его Шесть Глаз мгновенно сфокусировались на черном ферзе. Мозг гения на долю секунды закоротило от такого вопиющего, суицидального шага.

— ТЫ... ТЫ ОТДАЕШЬ ФЕРЗЯ?! — взревел Сатору, и его голос сорвался на возмущенный фальцет. Он вскочил со стула, нависая над доской. — Ты просто взял и подставил главную фигуру под удар моей ладьи! Без всякого прикрытия! Ты окончательно поехал крышей, Сато!?

— Меньше слов, божество, — Авитааль лениво подперла щеку кулаком, глядя на него с бездонным, экзистенциальным презрением. — Забирай то, что тебе дают. Если, конечно, у тебя хватит смелости.

Сатору хищно осклабился. Его рука метнулась к доске. Он с размаху, с каким-то садистским, мстительным удовольствием срубил своей белой ладьей черного ферзя Авитааль, отшвырнув срубленную фигуру на край стола. Ладья встала на свое место, окончательно и без малейшего зазора заперев белого короля в углу доски. У монарха не осталось ни единой пустой клетки для отступления. Он был погребен заживо под телами собственных защитников.

— Съел! — восторженно рявкнул Годжо, сверкая глазами. — Твоя главная фигура мертва! Твой король открыт! У тебя не осталось ничего, кроме кучи мусора на краю доски! Сдавайся, Сато, и готовь свою розовую пачку! Я хочу видеть, как ты делаешь плие!

Нанами Кенто, всё это время напряженно следивший за партией, вдруг замер. Его глаза расширились. Первокурсник побледнел так, словно увидел привидение, и медленно, с ужасом перевел взгляд с замурованного белого короля на ту самую «кучу мусора», которую Авитааль так бессмысленно двигала по краю доски в начале партии.

— О боже... — потрясенно, на одном выдохе прошептал Нанами.

Сугуру Гето, сидевший рядом, резко подался вперед. Иллюзия хаоса спала с его глаз, как разбитое стекло. Он увидел то, что выстроила Авитааль за эти тридцать абсурдных, бредовых ходов.

— Сатору... — хрипло начал Гето, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот. — Сатору, стой...

Но было поздно.

Авитааль не стала дожидаться, пока до Сильнейшего дойдет суть его собственного триумфа.

Она плавно, с грацией палача, опускающего рычаг гильотины, протянула руку к тому самому жалкому, бессмысленному, запертому на краю доски черному коню, над которым Годжо насмехался в самом начале.

Пальцы Авитааль сомкнулись на гладкой кости.

Конь взмыл в воздух.

Он перепрыгнул через монолитную, непробиваемую стену из белых пешек и ладей, которую Годжо так параноидально выстраивал вокруг своего короля, и с сухим, отчетливым, звенящим в абсолютной тишине щелчком опустился на единственную нужную клетку.

Клик.

— Шах, — мягко, с обволакивающей, ядовитой нежностью произнесла Авитааль. Она откинулась на спинку кресла и сложила руки на животе, глядя прямо в широко распахнутые, застывшие Шесть Глаз Сильнейшего мага современности. — И спёртый мат, Сильнейший.

В гостиной наступила тишина.

Годжо Сатору медленно, словно у него заржавели шейные позвонки, опустил взгляд на доску и замер.

Его белый король стоял в углу.

Перед ним стояли его собственные белые пешки. Сбоку его подпирала его же собственная белая ладья, которой он только что с такой жадностью сожрал черного ферзя. У короля не было ни одного, ни единого, мать его, поля для отступления.

Он был абсолютно, тотально задушен своей собственной идеальной защитой.

А прямо над ним, изящно и издевательски изогнув костяную шею, возвышался черный конь.

Конь, который бил по диагонали, игнорируя любые стены. Фигура, от которой невозможно было закрыться. Убить коня было нечем — все ударные фигуры Годжо были стянуты в центр, охотясь за призраками. Отступить было некуда.

Партия была закончена.

Гето бесшумно поднялся со своего места и навис над шахматной партией. Он смотрел на доску ровно три секунды. А затем его лицо исказила гримаса такого глубокого, искреннего, почти религиозного потрясения, что он вынужден был опереться руками о край стола, чтобы не упасть.

— Сугуру... — голос Годжо был слабым, надломленным, словно у него внезапно выкачали всю проклятую энергию. — Скажи мне, что он блефует. Скажи мне, что Шесть Глаз сейчас просто барахлят от фантомной усталости.

— Сатору, — Гето поднял на друга взгляд, в котором смешались восторг и бесконечная жалость. Он указал на доску длинным пальцем. — Твой король... Он в ловушке.

— Как в ловушке?! — взвизгнул Годжо, подпрыгивая на месте. — У меня идеальная защита! Я закрыл все диагонали! Мой король окружен моей же армией! К нему не подобраться!

— Именно поэтому он и мертв, — лениво, с цинизмом пояснила Авитааль, указывая на доску. — Ты так отчаянно, так параноидально защищался от несуществующих угроз, Сатору, что сам, собственными руками замуровал своего короля в глухой бетонный мешок. Твои собственные фигуры перекрыли ему все пути к отступлению. Ему физически некуда бежать. А мой глупый конь только что встал на единственную клетку, с которой она может ударить твоего монарха. Это называется «спертый мат». Самая позорная смерть на поле боя — задохнуться в объятиях собственной перепуганной стражи. Твои же фигуры, Сатору, стали твоим гробом. Как поэтично.

Сатору Годжо, гений, проиграл человеку, который просто позволил ему загнать самого себя в петлю.

— ДААААААААААААААА! — истошный, пронзительный визг Утахимэ разорвал тишину, едва не выбив стекла в окнах.

Жрица с грацией коршуна прыгнула к журнальному столику и сгребла в охапку всю кучу йен, прижимая их к груди.

— ОН ПРОИГРАЛ! ОН СЛИЛ ПАРТИЮ КАК ПОСЛЕДНИЙ ЛОХ! — Утахимэ прыгала на месте, размахивая деньгами. — САТО-КУН, ТЫ МОЙ БОГ! Я ПОСТРОЮ ТЕБЕ ХРАМ! Я БУДУ МОЛИТЬСЯ ТВОЕМУ ЧЕРНОМУ КОНЮ!

Сёко Иэйри, не меняя своего меланхоличного выражения лица, достала из кармана сигарету и чиркнула зажигалкой.

— Красиво, — философски констатировала будущий врач, выдыхая дым. — Сатору, твое эго только что официально повесилось. Иди за шваброй.

Сугуру Гето закрыл лицо обеими руками. Его плечи тряслись. Он проиграл пятнадцать тысяч йен, но зрелище абсолютно уничтоженного, смотрящего в одну точку Годжо стоило каждого потраченного сена.

Даже Юки, вынырнув из своей сахарной комы, подошла к столу, забрала своих желейных мишек и деловито похлопала Годжо по колену.

— Белый монстр проиграл, — констатировала мелочь. — Папа Такаши самый умный. А ты теперь будешь мыть полы. Я хочу, чтобы ты мыл их зубной щеткой!

— Это нечестно! — Годжо наконец отмер. Он ударил кулаками по столу так, что фигуры жалобно подпрыгнули. — Ты не играл в шахматы, Сато! Ты играл в психологический террор! Это не считается! Это грязная, подлая манипуляция!

— О, еще как считается, Сатору-кун, — Авитааль медленно, с достоинством поднялась со своего места. Она возвышалась над расстроенным, растрепанным Сатору, как судья над обвиняемым. — В условиях нашего пари не было пункта «играть по учебнику». Была интеллектуальная дуэль. Твой мозг против моего. Я просто использовал твой мозг против тебя самого. Ты сам себя обыграл, мне даже стараться не пришлось.

Она обошла стол, остановилась рядом с Сатору и, слегка наклонившись, похлопала его по опущенному плечу.

— А теперь, о мой побежденный интеллектуальный вассал, давай вспомним условия нашего договора.

Она выразительно посмотрела на часы.

— Костюм горничной. Я предпочитаю классическую французскую эстетику: черное платье, белый фартук с рюшами, воротничок-стоечка и, обязательно, чепец с белыми кружевами. Никаких дешевых компромиссов. Если кружева не будут хрустеть от крахмала, контракт считается невыполненным. В моей комнате скопилось много пыли после инвентаризации, так что можешь приступать немедленно.

Годжо сглотнул. Бесконечность не могла защитить его от условий пари, заключенного при пяти свидетелях.

— Сато... — жалобно, с надеждой на милосердие протянул он. — Может... может, мы договоримся? Я куплю тебе годовой запас того отвратительного кофе, который ты пьешь! Я... я разрешу тебе пнуть меня по ноге! Два раза!

— Три дня, Сатору, — не терпящим возражений тоном отрезала Авитааль. — Три дня ты приносишь мне утренний кофе в костюме французской горничной. И не забудь текст. «О, Великий и Непогрешимый Семпай». Я хочу, чтобы ты пропевал каждую гласную.

Утахимэ, утирая слезы счастья пачкой выигранных йен, подошла к Годжо сзади и сочувственно (нет) похлопала его по плечу.

— Сатору-кун, — ласково, как серийный маньяк перед вскрытием, проворковала Утахимэ, помахивая веером из выигранных тысячных купюр прямо перед носом Сильнейшего. — Я лично, вот прямо сейчас, отменяю все свои планы на вечер. Я еду в Акихабару. У меня там есть на примете один восхитительный магазинчик для косплееров. У них есть размерный ряд даже на таких каланчей, как ты. Черный шелк. Белоснежный крахмал. И, о боги, я куплю тебе чулки!

— НИКАКИХ ЧУЛОК! — в панике взвизгнул Годжо, инстинктивно прикрывая свои длинные ноги руками. — В желании не было чулок! Сато, скажи ей! Это нарушение базовых прав человека!

— В желании была заявлена классическая французская эстетика, Сатору, — невозмутимо парировала Авитааль, поправляя воротник. — А французская эстетика без белых чулок до середины бедра — это дешевый фарс. Утахимэ, бери те, что с кружевной резинкой. Гулять так гулять.

***

Утро следующего дня началось с того, что все шесть (а с учетом скрытых драконьих — и все двадцать шесть) чувств Авитааль забили в оглушительный, истошный набат.

Инстинкт самосохранения транслировал в её только что проснувшийся мозг одну-единственную, кристально ясную мысль: «Не открывай эту дверь. Никогда. Встань, бесшумно придвинь к косяку тот тяжелый дубовый шкаф, подопри его кроватью, а затем с достоинством, не привлекая внимания, выйди в окно, забрав с собой Юки и Запаску под мышку. Смени имя, отрасти усы, уедь в Аргентину и стань пастухом лам. Это твой единственный шанс на спасение».

Угроза, витающая за дверью комнаты общежития, была осязаемой. Она пахла свежесваренным кофе премиум-класса, уязвленным эго размером с Юпитер и крахмалом.

Авитааль сидела на краю футона, тяжело глядя на дверную ручку.

Логика вопила о побеге. Но её непомерная, раздутая вчерашним триумфом драконья гордость, с комфортом развалившаяся на руинах здравого смысла, требовала хлеба и зрелищ. И первым делом, зрелищ.

Пропустить подобное было бы преступлением против её собственного величия.

Авитааль медленно, с хрустом потянулась, поправила на носу темные очки и, накинув на плечи толстовку, подошла к двери.

Раздался стук.

Не робкий.

Не вежливый.

Это был короткий, агрессивный удар, отягощенный ненавистью ко всему живому.

Авитааль повернула замок и распахнула дверь.

И в этот момент время в коридоре Токийского техникума остановилось, споткнувшись об абсурд происходящего.

На пороге стоял Годжо Сатору.

Утахимэ Иори не просто выполнила свое обещание. Она, ведомая чистой, незамутненной и настаивавшейся годами жаждой мести, подошла к выбору костюма с дотошностью кутюрье, одевающего королевскую особу на казнь.

Это не был дешевый, карнавальный ширпотреб из полиэстера.

Это был шедевр.

Глубокий, матовый черный шелк идеально облегал фигуру. Юбка не была вульгарно-короткой — она целомудренно доходила до середины бедра, но именно эта длина создавала совершенно убийственный эффект.

Сто девяносто сантиметров чистого, лишенного грамма лишнего жира роста.

Идеально скроенный лиф с белоснежным воротничком-стоечкой и хрустящим от крахмала кружевным фартуком угрожающе, почти до треска ниток натянулся на широкой, тренированной мужской груди и развернутых плечах.

Но главным, контрольным выстрелом в любую гетеросексуальную (да и не только) психику были ноги.

Бесконечно длинные, сильные, подтянутые ноги мага были затянуты в ослепительно-белые чулки. И да, Утахимэ не забыла про ту самую кружевную резинку, которая сейчас контрастно выделялась на фоне черного подола. Венцом этой архитектурной композиции служил аккуратный чепец с оборками, который парадоксально гармонично сидел на растрепанных белоснежных волосах Годжо, а из-под круглых гражданских очков сверкали два сапфировых глаза, обещающих мучительную смерть всему сущему.

В руках Сильнейший держал серебряный поднос с дымящейся чашкой кофе и метелкой для пыли из натуральных страусиных перьев.

Авитааль застыла на пороге.

В её голове, где либидо, казалось бы, давно и надежно покоилось в свинцовом гробу под слоем цинизма, усталости и простой банальной лени вдруг что-то тихо, недоуменно скрипнуло, вытянуло призрачную лапку и приподняло крышку гроба, чтобы посмотреть на это чудо-юдо.

Это было... вызывающе.

Это было настолько объективно, пугающе и эстетически красиво, что мозг отказывался понимать разницу между формой и содержанием.

Годжо Сатору умудрился взять инструмент унижения и носить его с такой агрессией, что костюм французской горничной внезапно превратился в униформу наемного убийцы.

Авитааль молчала ровно пять секунд. Ни один мускул на её бледном лице «Сато Такаши» не дрогнул.

— Гм, — многозначительно, с глубоким, сухим баритоном хмыкнула она, облокотившись о косяк. Оценка была выставлена.

Вслух произносить её, разумеется, было смерти подобно.

Сатору, чья Бесконечность сейчас не могла спасти его от позора, решил применить тактику выжженной земли. Если он не мог отказаться, он доведет ситуацию до такого градуса абсурда, что Сато сам будет умолять его остановиться.

Он резко, с грацией балетного танцора, отставил одну длинную ногу в белом чулке в сторону, театрально выгнул бедро и, склонив голову в издевательском, идеальном реверансе, от которого кружева на фартуке радостно хрустнули, открыл рот.

— Ваш утренний кофе, — Годжо растянул губы в маниакальной, хищной улыбке, глядя на неё снизу вверх. Его голос понизился на октаву, приобретя тягучие, хрипловатые, обволакивающие нотки, от которых у любой фанатки случился бы мгновенный инфаркт. Он стал пропевать каждую гласную, как и было заказано в контракте, но делал это с интонацией демона-искусителя. — О-о-о... Ве-е-еликий. И Непогреши-и-имый... Семпай.

Он протянул поднос так, чтобы кружевные манжеты сползли, обнажая запястья.

— Надеюсь, температура напитка удовлетворит вашу взыскательную, старческую натуру. Или мне следует подуть на него своими губами?

Авитааль не дрогнула. Драконья гордость, приняв этот вызов, надела каску и села за пульт управления. Если он решил играть в извращенные психологические игры, она переиграет его на его же поле.

Она медленно, с достоинством аристократа, протянула руку и взяла чашку с подноса.

Сделала небольшой, оценивающий глоток. Кофе был идеальным.

— Температура приемлема, Сатору, — лениво констатировала Авитааль, делая шаг в сторону и широким жестом приглашая его внутрь своей комнаты. — А вот твоя попытка превратить наказание в шоу для стриптиз-клуба выглядит жалко. Ты переигрываешь. Горничная должна быть покорной, незаметной и эффективной, а ты сейчас похож на работницу кабаре, которая пришла выбивать долги из клиента.

Годжо возмущенно выпрямился, и его юбка опасно взметнулась.

— Я вкладываю в роль душу! — рявкнул он, потрясая метелкой для пыли. — Утахимэ вчера два часа заставляла меня мерить эти чертовы чулки, пока они не перестали трещать по швам на икрах! Цени искусство, неблагодарный тайваньский дед!

— Я оценю твое искусство, когда ты вытрешь пыль на верхней полке шкафа, — Авитааль отпила еще кофе, указав на монументальный гардероб в углу. — И раз уж ты сам решил добавить в образ... экспрессии, попрошу во время уборки не шуршать юбкой слишком громко. У меня амнезия, а не глухота, и Запаска под кроватью нервничает от обилия кружев.

Запаска, к слову, при виде двухметрового Сильнейшего в чепчике, издал из-под кровати звук, похожий на сдавленную икоту, и забился в самый дальний угол, решив, что двуногие окончательно эволюционировали не туда.

— И да, Сатору, — добавила Авитааль, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу с видом римского патриция. — Постарайся не сломать мне мебель Бесконечностью, когда будешь протирать плинтуса. Время пошло. Твои три дня рабства официально стартовали. Начинай с углов.

Годжо смерил её взглядом, в котором читалось обещание медленной, мучительной смерти через утопление в зефире. Он скрипнул зубами, резко развернулся на каблуках (что в таком костюме смотрелось пугающе грациозно) и с яростным шипением принялся остервенело избивать страусиной метелкой ни в чем не повинный книжный шкаф.

«А ведь Утахимэ была права, — меланхолично, попивая идеальный кофе, подумала Авитааль, разглядывая спину в черном шелке. — Это определенно стоило тех тридцати самоубийственных ходов».

Сатору орудовал метелкой так, словно отбивался от невидимого роя саранчи. Шелковая юбка угрожающе шуршала при каждом его резком повороте, а кружевной чепец чудом держался на белоснежной макушке.

Авитааль молча наблюдала за этим, методично допивая свой кофе.

Она могла бы сделать ему замечание. Могла бы указать, что он просто гоняет воздух. Но, во-первых, это было бы слишком милосердно, а во-вторых, созерцание того, как двухметровое божество в чулках с кружевной резинкой пыхтит над плинтусом, доставляло ей слишком много извращенного, темного эстетического удовольствия.

— Этот твой книжный шкаф — просто рассадник аллергенов, Сато! — с долей актёрского мастерства констатировал Годжо, выпрямляясь и упирая руки в бока. — Ты что, хранишь здесь прах своих тайваньских предков?

— Я храню там свои нервные клетки, Сатору. И судя по тому, как ты машешь этой страусиной задницей, ты только что убил их остатки, — меланхолично отозвалась Авитааль, ставя пустую чашку на блюдце.

Сатору раздраженно фыркнул, сдул упавшую на глаза белую прядь (чепец предательски съехал набекрень, придавая ему вид слегка подвыпившей монашки) и потянулся к самой верхней полке.

Самая большая, вопиющая и жестокая ирония всего этого утреннего перформанса заключалась в одном простом факте, который Годжо, в силу своего возмущения, упорно отказывался замечать.

В комнате Авитааль не было грязи.

Вообще.

Это была аскетичная, пугающе минималистичная берлога, вычищенная с педантичностью дракона, привыкшего к порядку в своей сокровищнице. Здесь не было ни брошенных носков, ни фантиков, ни даже пресловутой пыли на шкафу, с которой Сильнейший сейчас вел такой ожесточенный, неравный бой.

Сатору, по сути, просто агрессивно гладил страусиными перьями идеально чистое дерево, в то время как его кружева хрустели от каждого взмаха.

Но указывать ему на это Авитааль, разумеется, не собиралась.

— Тщательнее три, Сатору, — лениво скомандовала она, постукивая ногтями по блюдцу. — Там, в левом углу, я вижу пыль, которая оскорбляет мой взор. Твоя горничная-карма всё еще в минусе.

Годжо зарычал, разворачиваясь к ней, и его юбка взметнулась, открывая идеальный вид на кружевные подвязки.

— Черт бы тебя побрал, Сато! Я Сильнейший маг! Мои руки созданы для того, чтобы разрывать проклятий, а не для...

Его гневную тираду прервал звук, который в любой другой ситуации можно было бы списать на сквозняк. Но это был не сквозняк. Это было сдавленное, истеричное хрюканье, донесшееся из приоткрытой двери коридора.

Авитааль невозмутимо перевела взгляд на дверной проем. Сатору, замерев с занесенной метелкой, тоже медленно повернул голову.

В щель приоткрытой двери, расположенные друг над другом, как в дешевой комедии положений, смотрели три пары глаз.

Снизу, сидя на корточках, в комнату заглядывал Сугуру Гето. Его лицо было красным от натуги, а рука судорожно зажимала рот, чтобы не заржать в голос.

Чуть выше, хладнокровно просунув в щель объектив полароидного фотоаппарата, стояла Сёко Иэйри. Вспышка щелкнула с оглушительным треском, навсегда запечатлев Сильнейшего мага в позе агрессивной уборщицы.

А на самом верху, бесцеремонно распахнув дверь шире, сияла Утахимэ Иори. Жрица выглядела так, словно только что выиграла в национальную лотерею. В руках она сжимала веер из вчерашних выигранных банкнот.

— Боже мой, Сатору, — пропела Утахимэ голосом, сочащимся чистым, неразбавленным садизмом. — Эти чулки... Они просто созданы для твоих бесконечных ног. Я требую, чтобы ты надел это на следующее собрание Совета Старейшин. Мы скажем, что это твоя новая униформа для изгнания проклятий!

— УТАХИМЭ?! СЁКО!? — взвизгнул Годжо, инстинктивно пытаясь одернуть подол черного шелкового платья вниз. — СУГУРУ?! ВЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕТЕ?!

— Мы пришли поддержать трудовой класс, — философски отозвался Гето через силу, вваливаясь в комнату следом за девушками. Он окинул друга восхищенным, оценивающим взглядом. — Знаешь, Сатору, я всегда говорил, что белый цвет полнит. А вот черный шелк стройнит. Тебе идет.

— Я продам эти снимки за миллион йен. Каждую, — меланхолично сообщила Сёко, пряча полароидный снимок в карман и доставая сигарету. — Сато, ты гений. Моя ставка окупилась сторицей.

— Вы! Вы все! Предатели! — Сатору потрясал страусиной метелкой, словно это был Экскалибур. — Я запомню это! Моя месть будет страшна! Я...

Он не успел договорить, какую именно казнь он готовит своей группе поддержки.

Будильник, вопли Годжо и хохот всё-таки пробили броню детского сна.

Одеяло откинулось в сторону, и из него, путаясь в слишком длинной футболке «папы Такаши», выкатилась Юки. Девочка сонно терла глаза кулачками, а под мышкой по привычке был зажат фиолетовый Ёсик.

Она зевнула, растрепав свои каштановые вихры, и с трудом сфокусировала взгляд на центре комнаты.

Перед ней, в лучах утреннего солнца, стояла двухметровая фигура в черном платье. Короткая юбка, фартук в оборочку, белые чулки на бесконечно длинных, мускулистых ногах и белоснежный чепец на растрепанной макушке.

Юки замерла. Её янтарные глаза медленно, словно объектив камеры, расширились, скользя снизу вверх — от кружевных подвязок до круглых темных очков и перекошенного от возмущения лица Сатору.

Пятилетний мозг, оперирующий базовыми, патриархальными понятиями о гендерных ролях, на долю секунды впал в ступор. Платья носят мамы. Белый монстр носит платье.

Значит...

Юки повернула голову к Авитааль, которая с комфортом сидела в кресле.

— Папа Такаши... — звонко, с искренним детским недоумением протянула девочка в наступившей абсолютной тишине. Она ткнула маленьким пальцем в сторону застывшего в кружевах Сильнейшего. — А что, белый монстр теперь... мама?

В комнате воцарилась тишина.

Логика пятилетнего ребенка была безупречна, фундаментальна и неоспорима.

Платья носят девочки.

Убираются (по мнению классических японских стереотипов) мамы.

Двухметровый парень стоит в платье с оборочками и метелкой.

Вывод напрашивался сам собой.

Первой сломалась Утахимэ.

Жрица, чья ненависть к Годжо обычно поддерживала в ней строгую осанку, издала звук, похожий на свист закипающего чайника, из которого резко вырвало крышку. Она выронила свой веер из тысячных купюр, схватилась за живот и просто рухнула на колени прямо в коридоре.

— М-мама... — просипела Утахимэ, задыхаясь. По её щекам покатились ручьи слез, размазывая тушь.

— Мама Сатору... Я сейчас умру... Я не доживу до пенсии...

Следом рухнул Сугуру.

Маг первого ранга, надежда общества, попытался опереться о дверной косяк, но его ноги превратились в желе. Он сполз по стене, уткнувшись лбом в собственные колени, и комната огласилась его глухим, истеричным, переходящим в повизгивание хохотом. Он лупил ладонью по линолеуму, не в силах произнести ни единого связного слова.

Сёко Иэйри, чье лицо обычно выражало презрение ко всему сущему, выронила сигарету. Она прижала обе руки ко рту, её плечи ходили ходуном с такой амплитудой, что казалось, у неё начался припадок. Она издавала странные, хрюкающие звуки, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, но проиграла эту битву, согнувшись пополам и опираясь на подрагивающего Сугуру.

Но самое страшное происходило с Авитааль.

Драконья выдержка треснула.

Броня из цинизма, выстроенная вокруг личности "Сато Такаши", разлетелась на миллиарды звенящих осколков.

Она честно пыталась удержать лицо. Она сделала глубокий вдох, прикусила внутреннюю сторону щеки так, что почувствовала вкус крови, и даже открыла рот, чтобы сказать: «Юки, нет...»

Но из её горла вырвался только сдавленный, позорный всхлип.

Авитааль зажмурилась. Губы дрогнули. И в следующую секунду её прорвало.

Это был не сдержанный смешок. Это был раскатистый, искренний, сотрясающий грудную клетку хохот, в котором выплеснулся весь стресс последних месяцев. Авитааль откинулась на спинку кресла, закрывая лицо ладонями и хохоча так, что из глаз брызнули слезы. Ей не хватило кислорода, она попыталась сползти ниже, чтобы опереться локтями о колени, но координация помахала ей ручкой.

Она буквально стекла на пол, не в силах остановиться, и, задыхаясь от смеха, поползла под стол, надеясь спрятаться там от этого сюрреалистичного кошмара.

— Мама... белый монстр — мама... — простонала Авитааль из-под стола, корчась от хохота.

В попытке вытереть слезы, она резко вскинула голову.

ХРЯСЬ!

Глухой, сочный удар затылка о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по комнате. Стол жалобно звякнул ножками.

— БЛЯТЬ! — взревела Авитааль из-под стола, хватаясь за ушибленную голову, но даже вспышка боли не смогла остановить истерику. — Сука, мой череп! Сатору, мать твою, ты меня в могилу сведешь своими кружевами!

— Я НЕ МАМА! — наконец-то отмер Годжо, чей голос сорвался на ультразвук.

Сильнейший маг современности, красный как свежесваренный рак, в панике заметался по комнате, агрессивно размахивая страусиной метелкой. Юбка из черного шелка взметнулась, угрожающе зашуршав.

— Я СИЛЬНЕЙШИЙ! Я... Я ОТЕЦ! ТО ЕСТЬ, НЕТ, Я КРУТОЙ ДЯДЯ! Я МУЖИК! — орал Сатору, потрясая метелкой в сторону Юки, которая ничуть не испугалась, а лишь плотнее прижала к себе Ёсика.

— Но ты в платье, — невозмутимо, с железобетонной детской логикой возразила пятилетка, тыча в него пальцем. — И с веником. В телевизоре тётя говорила, что мамы убираются. Ты убираешься. Значит, ты мама. Лохматая, плоская мама в странных очках.

Утахимэ в коридоре завыла, окончательно теряя способность дышать.

— П-плоская мама... Сатору... у тебя нет груди для этого платья... — выдавил Гето, давясь собственными слезами и сползая на пол окончательно.

— Я НЕ УБИРАЮСЬ! ЭТО НАКАЗАНИЕ! — в отчаянии завопил Годжо, пытаясь спасти остатки своего божественного достоинства. Он повернулся к книжному шкафу и начал остервенело хлестать его метелкой для пыли, словно пытался изгнать из дерева демонов. — Я ОТБЫВАЮ РАБСТВО У ЭТОГО ТАЙВАНЬСКОГО ИЗВРАЩЕНЦА!

— Сатору... — донесся из-под стола булькающий, прерываемый стонами боли и хохота голос Авитааль, которая отчаянно терла затылок. — Ты... ты сейчас полируешь... стерильное дерево...

Годжо замер. Он посмотрел на шкаф. Провел пальцем по полке.

Ни пылинки.

Он перевел взгляд на подоконник. Стерильно. На пол. Ни соринки. Аскетичная берлога «Сато Такаши» сияла такой маниакальной чистотой, что здесь можно было проводить полостные операции.

Ирония ситуации рухнула на Сильнейшего бетонной плитой.

Он, в костюме французской горничной, с белыми кружевными подвязками на ногах, последние десять минут агрессивно, до седьмого пота, вытирал пыль там, где её не существовало в природе.

— Ты... — Сатору медленно повернулся к торчащим из-под стола ногам Авитааль. Чепец на его голове угрожающе съехал на ухо. — У тебя... У тебя вообще нет грязи в комнате?!

— Я... я параноик в вопросах чистоты, придурок, — прохрипела Авитааль, пытаясь выползти из-под столешницы и всё еще держась за голову. — Ты просто... ты просто гладил мои книжки... перьями... в юбке... Блять, как же больно... Сугуру, прекрати ржать, я сейчас умру от асфиксии!

— Я не могу! — просипел Сугуру, колотя кулаком по полу. — Сатору-горничная... вытирает стерильный шкаф...

Юки, глядя на корчащихся в истерике подростков, глубокомысленно вздохнула, поправила сползшую на плечо футболку и обратилась к Годжо тоном уставшего от жизни психотерапевта:

— Слушай, мама-монстр. А ты можешь мне блинчики приготовить? Я с клубникой люблю. И Ёсик тоже.

Сильнейший маг современности, Просветленный, обладатель Шести Глаз и Бесконечности, посмотрел на страусиную метелку в своих руках, потом на свои ноги в белых чулках, а затем тяжело, обреченно выдохнул.

— Я приготовлю тебе блинчики, личинка, — мертвым, лишенным всякой надежды голосом произнес Годжо. — Но если кто-нибудь... хоть одна живая душа... назовет меня мамой... я убью его медленно и мучительно.

— Как скажешь, мамочка, — немедленно, в унисон выдали из-под стола Авитааль и Утахимэ из коридора, после чего комната взорвалась новой, еще более мощной волной неконтролируемого, истерического смеха.

Insidia: EXTRA

Самое страшное предательство случается внутри тебя.

Авитааль Сато Такаши, вооружившись успокоительным для слонов.

Остаток этого сюрреалистичного, пробившего все мыслимые пределы абсурда дня прошел как в густом, вязком тумане, пахнущем жженым сахаром и мужским унижением.

Годжо Сатору, чье эго было распято, четвертовано и захоронено под руинами детской логики, действительно испек блинчики. Он делал это с таким яростным, агрессивным остервенением, словно каждый блинчик был его личным, кровным врагом. Черный шелк его юбки зловеще шуршал по кухне, а белые чулки мелькали среди кастрюль, пока Утахимэ и Сёко, давясь слезами восторга, безжалостно документировали этот процесс на все имеющиеся устройства для потомков.

Когда наступила ночь, Авитааль рухнула на свой футон с единственным желанием: чтобы её измученный, отбитый о дубовую столешницу мозг просто отключился и стер последние двенадцать часов из памяти.

Но подсознание — это мстительная, злопамятная сука с крайне извращенным чувством юмора.

Сон начался безобидно.

Сначала это была просто вязкая, успокаивающая темнота, в которой растворялись обрывки дневных мыслей, формулы Обратной Проклятой Техники и инвентарные номера ржавых катан. Но затем эта темнота начала обретать пугающе реалистичные очертания.

Пространство вокруг сгустилось, запахло дорогим парфюмом, кофе и чем-то неуловимо-сладким.

Воздух завибрировал от знакомого, раздражающего, но сейчас почему-то опасно-магнетического присутствия.

Авитааль обнаружила себя сидящей в том самом кресле в своей комнате. А перед ней, нарушая все мыслимые законы личного пространства и здравого смысла, стоял Годжо Сатору.

Всё в том же черном шелковом платье горничной.

Только вот метелки из страусиных перьев у него больше не было, а чепец куда-то бесследно исчез, позволив белоснежным прядям в художественном беспорядке падать на лоб. Очков тоже не наблюдалось. Его пронзительные, бесконечные сапфировые глаза, которые днем вызывали лишь желание выколоть их чайной ложечкой, сейчас смотрели на нее сверху вниз с таким густым, темным и откровенно порочным прищуром, что температура в комнате мгновенно подскочила градусов на двадцать.

Сатору медленно, с грацией сытого, уверенного в себе хищника, шагнул к ней. Шелковая юбка зашуршала, гипнотически покачиваясь на узких бедрах. Он наклонился, опираясь длинными, сильными руками о подлокотники её кресла, запирая Авитааль в ловушку из своего тела.

А дальше произошло то, от чего сознание спящего дракона получило критический урон.

Её собственная рука — рука «Сато Такаши», бледная, с длинными пальцами — вдруг, абсолютно игнорируя команды головного мозга, поднялась и легла прямо на его колено.

Ткань ослепительно-белого чулка оказалась обжигающе горячей и шелковистой под подушечками пальцев. Рука Авитааль, движимая какой-то неведомой, предательской силой, медленно скользнула выше. Она ощутила плотную, каменную, натянутую как стальной трос мышцу бедра Сильнейшего. Пальцы мазнули по той самой злополучной кружевной резинке, грубовато сминая тонкий узор, и скользнули еще выше, туда, где кончался чулок и начиналась обнаженная, горячая кожа под подолом черного шелка.

Годжо издал тихий, бархатный, вибрирующий где-то в груди выдох, подаваясь навстречу этому прикосновению. Его губы, изогнутые в порочной, знающей ухмылке, оказались в миллиметре от её лица.

В её внутреннем мире, в самых темных, надежно запечатанных чертогах разума, где годами царила суровая драконья аскеза, раздался оглушительный взрыв.

Свинцовый гроб, в котором покоилось её наглухо отбитое цинизмом, кровью и прагматизмом либидо, вдруг затрясся мелкой дрожью. Тяжелая крышка с мерзким, пронзительным скрежетом отлетела в сторону, выбитая мощным, воодушевленным пинком изнутри.

Либидо, восстав из мертвых, нацепив кислотно-неоновые солнцезащитные очки для вечеринок и истерично тыча пальцем в сторону образа Сатору, воскрикнуло: «ДА ТЫ ПОСМОТРИ НА НЕГО! ЭТО ЖЕ ПРОСТО ПРАЗДНИК КАКОЙ-ТО! КАКИЕ НОГИ! КАКОЙ ВЗГЛЯД! КАКОЙ...»

Внутренний дракон, мгновенно покрывшись липким холодным потом, в священном ужасе хватаясь за гигантскую кувалду и связку метровых осиновых кольев: «ТО, ЧТО МЕРТВО, ЖИТЬ НЕ ДОЛЖНО! А НУ ПОЛЕЗАЙ ОБРАТНО В СКЛЕП, ИЗВРАЩЕННАЯ ТЫ ТВАРЬ! ЭТО ЖЕ ГОДЖО! ОН ИДИОТ!»

Либидомертво вцепившись когтистыми лапками за край гроба и упрямо, с пугающей физической силой подтягиваясь наружу, пуская голодные слюни: «НИЧЕГО ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ В ВЫСОКОЙ ЭСТЕТИКЕ И АНАТОМИИ! ТЫ ТРОГАЛА ЕГО БЕДРО! МЫ ДОЛЖНЫ ПОСМОТРЕТЬ ВЫШЕ! ЭТО ВОПРОС ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ! ТЫ ТОЛЬКО ГЛЯНЬ НА ЭТИ КРУЖЕВА!»

Внутренний драконв истерике замахиваясь кувалдой и промахиваясь мимо гвоздя, с размаху попадая себе по пальцу, отчего мысленно взвывает на драконьем матерном: «Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ГЛАЗА ВЫКОЛЮ ЭТИМ КРУЖЕВОМ! НАЗАД В ТЕМНОТУ, ОЗАБОЧЕННАЯ ТЫ ОШИБКА ПРИРОДЫ! ОН ЖЕ ВЕДЕТ СЕБЯ КАК СОБАКА СУТУЛАЯ, ТОЛЬКО В ОБОРОЧКАХ! У НЕГО ИНТЕЛЛЕКТ ПЯТИЛЕТНЕГО И ЭГО РАЗМЕРОМ С ЮПИТЕР!»

Либидо, победоносно перекидывая ногу через край саркофага, потрясая помпонами чирлидерши: «ЗАТО КАКАЯ ГРАЦИЯ! ДАВАЙ ПОТЯНЕМ ЗА РЕЗИНОЧКУ! НУ ЖЕ, ВСЕГО ОДИН РАЗОК!»

Внутренний драконв истерике замахиваясь кувалдой и промахиваясь мимо гвоздя, с размаху попадая себе по пальцу, отчего мысленно взвывает на драконьем матерном: «Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ГЛАЗА ВЫКОЛЮ ЭТИМ КРУЖЕВОМ! НАЗАД В ТЕМНОТУ, ОЗАБОЧЕННАЯ ТЫ ОШИБКА ПРИРОДЫ! ОН ЖЕ ВЕДЕТ СЕБЯ КАК СОБАКА СУТУЛАЯ, ТОЛЬКО В ОБОРОЧКАХ! У НЕГО ИНТЕЛЛЕКТ ПЯТИЛЕТНЕГО И ЭГО РАЗМЕРОМ С ЮПИТЕР!»

Либидо, победоносно перекидывая ногу через край саркофага, потрясая помпонами чирлидерши: «ЗАТО КАКАЯ ГРАЦИЯ! ДАВАЙ ПОТЯНЕМ ЗА РЕЗИНОЧКУ! НУ ЖЕ, ВСЕГО ОДИН РАЗОК!»

— ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! — мысленно рявкнула сама Авитааль, пытаясь перекричать этот сумасшедший дом, пока её рука во сне, игнорируя все моральные принципы, продолжала откровенно, по-хозяйски оглаживать внутреннюю сторону бедра Сатору Годжо.

Авитааль распахнула глаза с таким резким, судорожным вдохом, словно вынырнула со дна моря.

Она рывком села на футоне.

Грудь ходила ходуном, сердце билось о ребра с интенсивностью отбойного молотка, а по спине, между лопатками, катился ледяной, липкий пот. Она судорожно вцепилась пальцами в одеяло, сжимая его до побелевших костяшек.

В комнате было темно, тихо и пахло только старым деревом и пылью. Никакого парфюма. Никакого шелка.

— Это, мать его, что сейчас было? — сипло, в панике прохрипела Авитааль в пустоту комнаты. Голос сорвался, выдав её ужас.

Её трясло. Это был не просто легкий мандраж после кошмара. Её колотило так, словно она только что пережила прямое попадание молнии.

Драконья сущность, сохранявшая, как правило, непоколебимое достоинство, прямо сейчас забилась в угол подсознания, отчаянно и панически пытаясь забить ржавые гвозди в крышку гроба либидо, которое стало ну слишком уж любопытным и отказывалось умирать обратно.

Оттуда, из глубин психики, всё еще доносился глухой, ритмичный стук кувалды вперемешку с требованиями «вернуть картинку с чулками на главный экран».

«Умри! Умри, проклятая физиология! Мы на войне, а не в борделе!» — ментально вопил дракон, с размаху лупя кувалдой по вылезающим пальцам. «Тебя не существует! Иди спи еще на триста лет!»

«Но кружева-а-а-а!..» — жалобно и настойчиво выло из-под крышки Либидо, прежде чем дракон заколотил последний гвоздь и для верности залил всё это сверху ментальным бетоном, после чего повязал желтую кислотную ленту с лаконичным «НЕ ПОДХОДИТЬ, ОНО ТЕБЯ СОЖРЕТ!».

Авитааль закрыла лицо дрожащими руками, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Господибоже.

Если её мозг начал выдавать ей эротические фантазии с Сатору Годжо в главной роли, значит, Хранилище действительно начало необратимо плавить её мозг.

Это была катастрофа.

Это был конец её непогрешимой объективности.

— Дракон... — надрывно, с невыразимым, экзистенциальным ужасом зашептала она. — Элита... Вершина пищевой цепи... И мне только что приснился эротический сон с участием шестнадцатилетнего дегенерата в костюме французской горничной.

Это было не просто дно. Это было дно, под которым постучали, предложили французские макаруны и игриво поправили кружевной чепец.

Сбоку, с кровати, послышался шорох.

— Папа Такаши? — раздался в темноте хриплый, заспанный детский голосок.

Юки, растрепанная и замотанная в одеяло, приподнялась на локте, протирая кулачком глаз. В другой руке она по привычке сжимала ухо Ёсика. В слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь шторы, её огромные янтарные глаза смотрели на Авитааль с настороженным любопытством.

— Ты чего кричишь? Тебе приснился кошмар? — девочка нахмурилась, пытаясь разглядеть лицо своего «отца» в полумраке. И тут её осенило. Она понимающе, с глубоким детским сочувствием кивнула. — Тебе приснилось, как ты бьешь того белого монстра?

Авитааль убрала руки от лица. Она посмотрела на ребенка пустым, абсолютно стеклянным взглядом человека, который только что заглянул в бездну собственного подсознания и обнаружил там чулки с оборками.

Она сглотнула вязкую слюну. Вспомнила горячую кожу под черным шелком, тяжелый выдох Годжо и свой собственный ментальный срыв.

Авитааль медленно, сдавленно, словно у неё в горле застрял кирпич, простонала, пряча лицо обратно в ладони.

— Да, мелкая... — глухо, безнадежно выдавила она сквозь пальцы, пока внутренний дракон утрамбовывал свежий бетон на крышке гроба. — Бью. Очень... очень усердно.

Она тяжело повалилась обратно на футон, уставившись в потолок.

Авитааль искренне, до скрипа зубов начала размышлять о том, что проще: прямо сейчас выброситься в окно, сымитировать собственную смерть, или пойти в комнату Годжо и задушить его подушкой просто в целях самообороны своей психики.

«Если этот белобрысый ублюдок хотя бы на микросекунду своими Шестью Глазами считает, как у меня скачет пульс при виде его ног, — прорычала мысленно Авитааль, — я лично, без наркоза, вырву себе мозг через ухо. Яга был прав. Этот Техникум опасен для здоровья. Мне срочно нужна Связывающая Клятва на безбрачие, амнезию и слепоту. И желательно святая вода. Много святой воды.»

Авитааль перевела взгляд на закрытую дверь своей комнаты, и твердо решила, что до конца тех самых "дней рабства" она будет пить свой утренний кофе исключительно с закрытыми глазами.

И, возможно, держа в свободной руке заряженный дробовик.

Чисто для надежности.

Vitium

Мы ничуть не сомневаемся в том, что видим,

но мы бываем совершенно слепы к тому, чего не ожидаем увидеть.

Артур Конан Дойл

Конец ноября в этот год решил, что Токио недостаточно страдает от кадрового голода магов, и щедро добавил к общей депрессивной картине ледяной, пронизывающий ветер со снегом.

Зима приближалась с неотвратимостью налоговой проверки.

Авитааль стояла в кабинете Яги Масамичи, кутаясь в объемный, толстый черный шарф, который Мэйлин насильно обмотала вокруг её шеи перед последним отъездом из дома. Шарф пах лавандовым кондиционером и материнской тревогой, но, к чести сказать, отлично защищал от сквозняков в старых коридорах Техникума (хотя не сказать, что ей был жизненно необходим этот кусок шерсти на собственной шее, но чтобы легенду поддерживать и не на такие ухищрения пойдешь. К тому же, с постоянной поддержкой человеческой температуры без права на повышение, она действительно начала замерзать).

Напротив неё, развалившись на стуле с грацией выброшенного на берег осьминога, сидел Годжо Сатору.

Его длинные ноги в дорогих черных джинсах были бесцеремонно вытянуты вперед и перекрещены в лодыжках, а идеально круглые черные очки скрывали глаза. Он дул огромный розовый пузырь из жвачки, всем своим видом демонстрируя, что происходящее его оскорбляет.

Яга, чей левый глаз нервно дергался каждый раз, когда пузырь с громким треском лопался, тяжело оперся руками о стол.

— Я повторяю еще раз, для тех, кто в танке и для тех, кто считает себя богом, — голос сенсея рокотал, как надвигающаяся лавина. — Это совместная миссия. Одиночные вылазки Годжо на прошлой неделе обошлись бюджету школы в три миллиона йен компенсаций за разрушенную инфраструктуру. Ты снес половину торгового центра в Осаке, Сатору!

— Это была архитектурная безвкусица! Я оказал городу услугу! — возмутился Сильнейший, надувая новый пузырь. — И вообще, проклятие пряталось в несущих конструкциях! Я не виноват, что строители экономили на бетоне!

— Ты применил «Красный» в закрытом помещении! — рявкнул Яга, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнул стакан с ручками. — Поэтому сегодня ты идешь не один. Твоя задача — ликвидировать угрозу. Задача Сато — анализировать структуру барьера проклятия, локализовать заложников и следить за тем, чтобы ты, разрушитель хренов, не сравнял с землей еще и историческое наследие префектуры Нагано!

Авитааль медленно, с достоинством человека, идущего на эшафот, прикрыла глаза.

— Сенсей. При всем моем уважении к вашим педагогическим методам, — её голос звучал глухо из-за толстого шарфа. — Вы привязываете гранату к дипломату и надеетесь, что они договорятся. Моя задача — инвентаризация Хранилища и практика в морге. Отправьте с ним Сугуру. Они хотя бы понимают друг друга на уровне инфразвука.

— Сугуру в обязательном отпуске на три дня, — отрезал Яга, сурово сдвинув брови. — Приказ Сёко. У него переутомление.

В кабинете повисла такая плотная, звенящая тишина, что её можно было наматывать на спицы вместо пряжи.

Авитааль комично, почти по-рыбьи приоткрыла рот, который надежно скрывался за толстым слоем лавандового шарфа. Её брови поверх темных очков взлетели так высоко, что едва не пересекли линию роста пепельных волос.

Сугуру? В отпуске? С официальным, завизированным приказом от Сёко Иэйри?!

Гето же только вчера вечером с абсолютно невозмутимым видом катал радостно визжащую Юки по заднему двору общежития на свежепойманном проклятии-сороконожке, пока девчонка размахивала Ёсиком и орала: «Вперед, мой верный скакун, дави первокурсников!»!

Какое переутомление?!

Какая больничная койка?!

В её голове всплыли воспоминания о том самом разговоре на выжженном полигоне, когда она посоветовала Сугуру перестать строить из себя мессию, относиться к экзорцизму как к работе и, в случае чего, просто уйти на больничный. Вспомнилась и её недавняя шутка в электричке про то, что путь к сердцу курящего медика лежит через правильный кофе и качественный скальпель.

И тут до неё дошло.

Она выразительно, с неподдельным изумлением покосилась на сурового Ягу, который с абсолютно серьезным видом изучал какие-то бумаги, даже не подозревая о масштабах разворачивающейся за его спиной романтическо-бюрократической аферы.

Пузырь из розовой жвачки на лице Сатору лопнул с оглушительным, мокрым треском, залепив Сильнейшему половину носа.

— Сугуру?! — взвопил Годжо, отлепляя липкую массу от щеки. Его бесконечные ноги с грохотом опустились на пол, а сам он подался вперед, едва не перевернув стул. — В отпуске?! Наш Сугуру?! Который готов жрать проклятия на завтрак, обед и ужин ради высшего блага?! Тот самый парень, который скорее женится на своих моральных принципах, чем возьмет выходной?! Да он же трудоголик! Я думал, слово «отдых» вызывает у него аллергическую сыпь!

Авитааль отчаянно закусила губу под шарфом. Драконья выдержка, способная выдерживать прямые попадания артиллерии и скучнейшие лекции по истории эпохи Хэйан, дала трещину.

Она попыталась превратить рвущийся наружу звук в кашель.

Получилось плохо.

Кашель мутировал в странное, задушенное мычание. Плечи Авитааль начали подозрительно, ритмично трястись.

— Сато? — Яга нахмурился, оторвавшись от отчета. — Тебе плохо?

Авитааль зажмурилась, но было поздно.

Плотина рухнула. Из-под лавандового шарфа вырвался тихий, сдавленный смешок, который в следующую секунду перерос в абсолютно искренний и раскатистый хохот.

Это был смех человека, который только что осознал, что его лучший ученик не просто усвоил материал, а превзошел учителя, нагло и виртуозно применив самую подлую тактику в истории Техникума.

Сугуру Гето, мальчик с идеальным моральным компасом, только что симулировал профессиональное выгорание, вступил в преступный сговор с врачом и использовал медицинское предписание как железобетонное алиби, чтобы свалить на свидание, с Сёко, пока она и Сатору отправляются морозить задницы в Нагано!

— А-ха-ха-ха! Ох, боги... — Авитааль согнулась пополам, упираясь ладонями в колени и сотрясаясь от смеха. Слезы выступили на глазах, смывая остатки сонной одури. — Переутомление! Обязательный отпуск... Сёко выписала! Я не могу... Это просто шедевр!

Годжо Сатору уставился на неё так, словно у "Сато" внезапно выросла вторая голова, и обе они начали цитировать Карла Маркса в оригинале.

Сильнейший маг, привыкший к тому, что этот тайваньский студент излучает исключительно сарказм, яд и угрозы физической расправы, завис, словно старый компьютер.

— Эй... Ты чего ржешь, крашеный? — Сатору подозрительно прищурился сквозь свои круглые линзы, наклоняя голову. — Что смешного в том, что Сугуру сломался? И почему ты так радуешься? Ты что, отравил его?!

— Нет, Сатору, — выдавила Авитааль, вытирая слезы и пытаясь восстановить дыхание, хотя губы всё еще растягивались в широченной, гордой ухмылке. — Я его исцелил. Я горжусь им, как собственным сыном (которого у меня нет!).

Она выпрямилась, одергивая куртку.

— Сенсей, — торжественно, с интонацией пророка, вещающего истину, заявила она. — Передайте Иэйри мою глубочайшую признательность за её... «высокий профессионализм» в оценке состояния пациентов. А Сугуру передайте, что если он не привезет мне из своего «лечебного отпуска» хороший сувенир, я лично расскажу вам, на каком именно лечебном этапе они сейчас находятся.

Яга Масамичи медленно перевел взгляд с хохочущего Сато на обалдевшего Годжо, и в его глазах, повидавших многое, мелькнуло тяжелое, обреченное понимание того, что второй курс окончательно вышел из-под контроля (и всё из-за какого-то третьекурсника!).

Но разбираться в хитросплетениях подростковых гормонов и афер у него не было ни сил, ни желания, ни времени.

— Оставим медицинскую карту Гето в покое, — отрезал Яга, массируя виски. — Факт остается фактом. Вы идете вдвоем. Машина будет ждать у ворот через сорок минут.

Годжо, наконец-то перезагрузив свою ментальную систему, возмущенно всплеснул руками.

— Да это же чистое самоубийство! Сенсей, вы отправляете меня, национальное достояние, в снежную глушь с этим унылым дедом! Он же будет всю дорогу нудеть про технику безопасности и заставит меня надеть шапку!

Сатору картинно схватился за сердце и ткнул длинным пальцем в Авитааль.

— К тому же! А как же Юки?! Мы не можем оставить ребенка одного в общежитии! У неё в рюкзаке черная дыра, а характер хуже, чем у стаи диких гиен! Она вчера пыталась продать мои любимые очки первокурсникам за коробку мармелада! Кто с ней посидит?!

Вопрос повис в холодном воздухе кабинета.

Авитааль мгновенно подобралась. Драконья беспечность улетучилась, сменившись холодным расчетом.

Оставлять Юки с Нанами или Хайбарой на целую миссию хрен-знает-куда было слишком рискованно — девчонка из них веревки совьет, а Ёсик может случайно отправить кого-нибудь из первого курса в четвертое измерение.

— Это действительно проблема, сенсей, — серьезно кивнула Авитааль. — Я не могу оставить её без присмотра. Если мы с Годжо-куном уезжаем, а Сугуру... лечит нервы, мне придется взять её с собой. Я засуну её в рюкзак, выдам леденцы и...

— Отставить, Сато, — рокочущий бас Яги прервал её гениальный план по контрабанде детей в зону боевых действий. — Никаких пятилеток на миссиях. Это не детский сад.

Яга Масамичи тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и, обогнув его, встал перед студентами. Его внушительная, похожая на гору фигура нависла над ними.

— Девочка останется здесь. Со мной.

В кабинете воцарилась такая гробовая тишина, что было слышно, как за окном падает первый ноябрьский снег.

У Сатору Годжо, чьи Шесть Глаз сейчас работали на полной мощности, отвисла челюсть. Он снял свои круглые очки, потер глаза и снова уставился на преподавателя.

— Вы? — пискнул Сильнейший маг, и его голос дал предательского петуха. — Яга-сенсей... Вы будете сидеть с мелкой? С Юки? С этим воплощением хаоса, которое кусается и рисует на лицах спящих людей усы маркером?!

Авитааль, не скрывая подозрительности, прищурилась поверх темных линз.

— Сенсей, при всем моем глубоком уважении, — медленно, тщательно подбирая слова, произнесла она. — Вы — суровый маг. Вы делаете плюшевых терминаторов, которые ломают ребра одним ударом. Юки — гиперактивный ребенок с пространственной бомбой в руках. Вы уверены, что это... целесообразно? Я не хочу по возвращении обнаружить свою дочь зашитой внутрь капибары-мутанта.

Густые брови Яги сошлись на переносице, образуя суровую складку.

— Я профессиональный педагог, Сато, — процедил наставник с таким ледяным достоинством, что спорить с ним расхотелось. — И, к твоему сведению, я прекрасно умею обращаться с детьми. Дисциплина, четкий распорядок дня и творческие занятия еще никому не вредили. К тому же...

Взгляд Яги неуловимо скользнул в угол кабинета, где лежали остатки растерзанных Авитааль кукол.

— ...мне как раз давно было любопытно изучить структуру этого её фиолетового рюкзака. С сугубо академической точки зрения. В контролируемых, разумеется, условиях.

«Ага, академический интерес, как же, — мрачно хмыкнула про себя Авитааль. — Ты просто хочешь понять, как Пион впихнула черную дыру в плюшевую мышь, чтобы потом встроить этот механизм в своих горилл и отправлять проклятия в параллельную реальность. Маньяк от мира рукоделия».

Но вслух она лишь покорно, с видом смирившегося отца, кивнула.

— Как скажете, сенсей. Инструкция по эксплуатации прилагается: кормить каждые три часа, не давать сахар после шести вечера, иначе она начнет ходить по потолку. Если Ёсик начнет вибрировать и светиться — бросайте его в барьер и бегите. И ради всех богов, не показывайте ей, как вы вшиваете проклятые ядра в игрушки! Она впечатлительная, потом потребует сделать ей армию плюшевых пингвинов-убийц.

— Я разберусь, Сато. Свободны оба, — Яга махнул рукой в сторону двери. — Машина ждет.

***

Спуск во внутренний двор Техникума прошел в напряженном молчании.

Сатору шел рядом, засунув руки в карманы куртки. Его длинные ноги вышагивали по заснеженным плитам, но взгляд то и дело, словно магнитом, притягивался к идущему рядом парню в лавандовом шарфе.

В голове Годжо, работающей на скоростях суперкомпьютера, сейчас крутилась одна конкретная, раздражающая и одновременно интригующая мысль.

Этот смех.

«И какого черта он прячет это за своим душным занудством?» — недовольно подумал Сатору, чувствуя странный, незнакомый укол где-то под ребрами, который он категорически отказался классифицировать.

— Эй, Сато, — протянул Годжо, пиная носком ботинка камешек. — А ты ведь знал, да? Что Сугуру с Сёко... того?

— Мой юный падаван, — Авитааль плотнее закуталась в шарф, пряча нос от колючего ноябрьского ветра. — Я знал, что они того, еще до того, как они сами поняли, что они того. Я архивариус, пусть и временный. Я работаю с информацией и причинно-следственными связями. А то, как Сугуру краснеет при упоминании скальпелей, не заметил бы только слепой.

Она выразительно, со смыслом покосилась на Сатору поверх очков.

— Без обид, Сильнейший.

Годжо поперхнулся воздухом и возмущенно ткнул пальцем в сторону напарника.

— Эй! У меня Шесть Глаз! Я вижу, как проклятая энергия хороводы водит! Я просто... я просто не обращаю внимания на такие бытовые, человеческие мелочи! Мой разум занят высшими материями!

— Высшие материи — это то, как ты вчера пытался запихнуть банку газировки в микроволновку, чтобы посмотреть, что будет? — Авитааль даже не сбавила шаг, уверенно направляясь к черному тонированному седану, уже ожидавшему их у ворот. Водитель, заметив приближение двух студентов Техникума (один из которых буквально мог снести преферктуру одним щелчком пальцев, а второй имел настолько усталое выражение лица, что его хотели пожалеть почти все, но боялись сказать это вслух), обреченно вздохнул и покрепче вцепился в руль. — Сатору, твоя гениальность неоспорима, но в вопросах социальной динамики ты обладаешь грацией и эмпатией кирпича, летящего с крыши.

***

Черный служебный седан, выделенный им для поездки в Нагано, представлял собой шедевр японского автопрома, но даже его усиленная подвеска и идеальная звукоизоляция не могли спасти водителя от ощущения, что он везет на заднем сиденье ядерную боеголовку и детонатор, которые от нечего делать играют в города.

Годжо Сатору, чьи ноги, казалось, занимали восемьдесят процентов пространства салона, откровенно маялся от скуки. Он уже успел трижды переключить радио, пожаловаться на жесткость кожаных сидений, изучить потолок с помощью Шести Глаз и попытаться заплести косичку из кисточек на лавандовом шарфе Авитааль.

Последняя попытка закончилась тем, что Авитааль молча, даже не открывая глаз, с хирургической точностью ударила его локтем под ребра. Бесконечность, настроенная на автоматическую фильтрацию угроз, этот ленивый, почти бытовой тычок снова проигнорировала, сочтя его «дружеским контактом с нулевым уровнем проклятой угрозы».

Сатору тихо охнул, потирая бок, но, к собственному удивлению, не разозлился.

Наоборот, внутри него шевельнулось какое-то странное, извращенное удовлетворение.

Он откинулся на спинку сиденья, сдвинул свои черные круглые очки на кончик носа и принялся внаглую, в упор рассматривать «Сато Такаши».

Его Шесть Глаз, работающие в режиме нон-стоп, обычно воспринимали мир как бесконечный, перегруженный цифровой код. Потоки энергии, векторы движения, атомарные структуры — всё это сливалось в единую, сияющую матрицу, от которой у любого другого человека мозг бы превратился в жидкую кашу за секунду. Сатору привык к этому. Он возвышался над этим миром, как бог, смотрящий на суетящихся муравьев.

Но этот конкретный, завернутый в шарф муравей, сейчас сидящий рядом с ним, ломал все его стереотипы.

Сатору видел ауру Сато. Бледную, скучную, идеально сжатую, почти незаметную на фоне его собственного ослепительного сияния. Она должна была быть неинтересной. Она должна была быть фоном.

И тем не менее, взгляд Сильнейшего то и дело цеплялся за детали, которые не имели никакого отношения к проклятой энергии.

Он смотрел на то, как мерные тени от придорожных фонарей, мелькающие за тонированным стеклом, ложатся на бледную, почти прозрачную кожу лица Сато. На острый, напряженный даже во сне профиль. На длинные, светлые ресницы, которые сейчас спокойно лежали на скулах, контрастируя с залегшими под глазами тенями цвета переспелой сливы.

Сатору поймал себя на мысли, что запах лавандового кондиционера, исходящий от этого дурацкого материнского шарфа, почему-то забивает все рецепторы. И что этот запах... не так уж сильно бесит.

«Бред какой-то, — мысленно фыркнул Годжо, отворачиваясь к окну и чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается странный, царапающий зуд раздражения. — Просто я устал от Яги. И от Сугуру с его монологами. А этот дед хотя бы реагирует забавно. Как плюшевая игрушка с кнопкой "сарказм"».

Он упорно отказывался признавать тот факт, что его гениальный мозг, способный за миллисекунды рассчитать траекторию летящей пули, прямо сейчас тратил драгоценные вычислительные мощности на анализ того, почему у этого невыносимого зануды черты лица тоньше, чем у журнальных моделей, и какого черта его ресницы отбрасывают такие длинные тени.

Сатору тряхнул головой, отгоняя эти абсолютно нелепые мысли.

Ему нужно было внимание.

Срочно.

— Эй, Сато, — Годжо ткнул длинным пальцем в плечо Авитааль. — А почему ты не спросил, что за проклятие мы едем убивать? Тебе что, вообще не интересно? А вдруг там древний демон с восемью руками, который питается занудными барьеристами?

Авитааль медленно, с таким глубоким, фаталистическим вздохом, словно из неё прямо сейчас выходила душа, приоткрыла один глаз.

— Годжо, — её голос из-под слоев шерсти звучал как голос призрака из старого колодца. — Мы едем в Нагано. В заброшенный пансионат на горячих источниках. Судя по отчету, который ты, разумеется, не читал, потому что буквы причиняют тебе физическую боль, там завелось проклятие, которое ворует у туристов полотенца и пугает их в душевых. Это первый ранг с натяжкой. Скорее всего, это материализовавшийся сгусток коллективного стыда и комплексов по поводу лишнего веса.

Она снова закрыла глаз.

— Моя роль в этой грандиозной, эпической битве — поставить Завесу, сесть на безопасном расстоянии, открыть термос с чаем и смотреть, как ты, сверкая своим божественным эго, убиваешь этот сгусток комплексов вместе с половиной горного хребта. Конец брифинга. Дай поспать.

— Ты убиваешь всю романтику приключений! — возмутился Сатору, скрестив руки на груди. — Никакого полета фантазии! А что, если там целая армия проклятых банщиков?! Мы будем биться спина к спине, в клубах пара, скользя по мокрому кафелю! Я спасу тебя от смертельного удара шайкой для воды, а ты посмотришь на меня с восхищением и скажешь: «О, Сатору, ты воистину Сильнейший, прости мне моё неверие!»

— Если на нас нападут проклятые банщики, я лично выдам им мыло и мочалку, чтобы они как следует оттерли твою манию величия, — парировала Авитааль, не меняя позы. — И единственное, что я тебе скажу — это номер банковского счета, на который ты будешь переводить мне компенсацию за моральный ущерб от увиденного.

Годжо самодовольно ухмыльнулся, откидываясь на сиденье.

Он добился своего.

Сато огрызнулся.

Но почему-то, глядя на то, как Сато раздраженно зарывается носом глубже в лавандовый шарф, Сатору почувствовал странное тепло. В груди кольнуло что-то похожее на... странный азарт. И отчего-то кончики ушей стало неприятно печь.

«Отопление в машине работает слишком сильно, — авторитетно заявил сам себе Сильнейший маг современности, заталкивая это необъяснимое чувство подальше в глубь сознания. — Меня просто бесит его невозмутимость».

***

Остаток пути прошел в относительной тишине, если не считать того, что Сатору, изнывая от скуки, начал насвистывать заглавную тему из «Сейлор Мун», периодически сбиваясь с мотива и фальшивя так, что у водителя побелели костяшки на руле (Авитааль была готова покляться на уголовном кодексе Японии, что он делал это специально).

Авитааль терпела это ровно тридцать минут, после чего молча, не открывая глаз, достала из кармана куртки беруши (купленные специально для ночевок в одном здании с Годжо) и демонстративно заткнула уши.

Нагано встретило их классической, кинематографичной метелью.

Снег валил крупными, тяжелыми хлопьями, мгновенно заметая следы шин на узкой горной дороге. Заброшенный пансионат на горячих источниках «Тихий лотос», ради которого они тащились в эту глушь, выглядел так, словно его строили специально для съемок японских хорроров: покосившиеся деревянные крыши, заколоченные окна и густой, зловещий пар, поднимающийся от ротенбуро (бассейнов под открытым небом) в сгущающихся сумерках.

Водитель затормозил у ржавых ворот, пробормотал что-то похожее на молитву и сообщил, что будет ждать их на заправке в пяти километрах отсюда, потому что «тут фонит так, что у меня радио ловит голоса мертвых императоров».

Авитааль выбралась из машины, ежась от пронизывающего ветра. Она натянула лавандовый шарф до самых глаз и посмотрела на заброшенное здание.

— Идеальное место для романтического убийства, — мрачно констатировала она. — Сатору, если ты решишь здесь погибнуть от рук банного проклятия, я не буду тащить твое тело по этим сугробам. Я просто прикопаю тебя под тем кленом и скажу Яге, что ты решил слиться с природой.

Годжо выпрыгнул из машины следом, приземлившись в сугроб с грацией кузнечика-переростка.

Холод был ему абсолютно нипочем — Бесконечность работала как идеальный климат-контроль, отталкивая и снег, и ветер. Он стоял в своей форме, выглядя как рекламный постер модного бренда, случайно оказавшийся на Северном полюсе.

— Ты просто завидуешь моему превосходству, Сато! — радостно возвестил Годжо, стряхивая снежинку, которая зависла в пятнадцати сантиметрах от его носа. — Ну что, пошли надирать задницы любителям чужих полотенец? Я надеюсь, эта тварь хотя бы умеет делать массаж!

Авитааль молча сложила пальцы в привычную печать (щелчки она не использовала из принципа, чтобы оставлять видимость следования протоколу).

— Снизойди во тьму, острее мрака... Падай уже.

Черный, полупрозрачный купол Завесы стремительно, как перевернутая чернильница, накрыл территорию пансионата, отсекая их от внешнего мира и метели. Воздух внутри мгновенно потяжелел, наполнившись запахом серы, гниющего дерева и застарелой влаги.

— Готово. Сцена твоя, примадонна. Я буду здесь.

Авитааль подошла к чудом уцелевшей, наполовину сгнившей деревянной скамейке под навесом, смахнула с нее снег рукавом и уселась, всем своим видом демонстрируя тотальную непричастность к грядущему экшену. Она даже достала из кармана маленький металлический термос, который Мэйлин заботливо всучила ей перед отъездом, зная, что раньше следующих каникул Авитааль приехать физически не сможет, если не хочет быть распятой Ягой.

Сатору возмущенно упер руки в бока.

— Ты серьезно?! Я буду потеть, рисковать своей божественной укладкой, а ты будешь пить чаек?!

— Я не просто пью чай, Сатору. Я осуществляю тактический надзор, — Авитааль открутила крышку, и в морозный воздух поднялся ароматный пар с нотками имбиря. — Если проклятие окажется слишком сильным и откусит тебе половину торса, я должен буду вовремя это задокументировать, чтобы Сёко знала, сколько швов готовить. Иди работай. Солнце еще высоко.

Годжо фыркнул, картинно закатил глаза и, сунув руки в карманы, ленивой, пружинящей походкой направился к главному входу в пансионат. Сёдзи (раздвижные двери) были выломаны, и внутри зияла густая, парящая темнота.

— ЭЙ, ВЫХОДИ, ЧУДИЩЕ БАННОЕ! — завопил Сильнейший на всю префектуру, входя в здание. — ТВОЙ ХУДШИЙ КОШМАР ПРИШЕЛ! ГДЕ МОЕ ПОЛОТЕНЦЕ?!

Авитааль сделала глоток обжигающего чая и прикрыла глаза.

Спустя ровно тридцать секунд из недр пансионата донесся грохот, сравнимый с падением небольшого метеорита. Здание жалобно заскрипело.

— АХ ТЫ Ж ТВАРЬ СЛИЗКАЯ! ТЫ ИСПАЧКАЛ МОИ НОВЫЕ ТУФЛИ!

Вспышка проклятой энергии ударила из окон второго этажа, окрасив пар в ядовито-синий цвет. За ней последовал звук ломающихся несущих балок и вопль проклятия, похожий на бульканье засорившегося унитаза гигантских размеров.

«Три миллиона йен, — меланхолично подумала Авитааль, делая еще один глоток. — Яга его убьет. А я скажу, что отговаривала его, как могла».

Бой (если можно назвать боем процесс методичного, садистского избиения) продолжался около пяти минут.

Годжо, судя по звукам, разносил пансионат на молекулы не из-за того, что проклятие было сильным, а исключительно потому, что оно имело неосторожность обдать его грязной водой.

Наконец, раздался оглушительный взрыв. Крыша старой купальни взмыла в воздух дождем из щепок и черепицы, а следом за ней в небо вылетел огромный, бесформенный, состоящий из грязи, волос и старых мочалок монстр.

Тварь даже не успела издать предсмертный вопль.

Сатору, вылетевший следом, прямо в воздухе, с ленивой грацией человека, отмахивающегося от мухи, щелкнул пальцами.

— Красный.

Крошечная, ослепительно яркая алая сфера сорвалась с его пальцев. Она врезалась в проклятие, и пространство схлопнулось само в себя. Монстра просто стерло. Ни крови, ни останков. Только хлопок, от которого у Авитааль заложило уши, и ударная волна, сдувшая снег со скамейки.

Годжо плавно, игнорируя гравитацию, приземлился на остатки внутреннего дворика. Он отряхнул невидимую пылинку с плеча, поправил очки и, широко улыбаясь, направился к Авитааль.

— Видел?! — радостно завопил он, разводя руками. — Это было гениально! Чистая эстетика разрушения! Я даже не вспотел!

Авитааль медленно опустила термос. Её взгляд был прикован к тому, что находилось за спиной Сильнейшего.

— Сатору, — произнесла она пугающе ровным, почти ласковым тоном. — Ты, несомненно, гений эстетики. Но твой гений только что, вместе с проклятием, пробил несущую стену основного резервуара с термальной водой.

Годжо замер. Его улыбка дрогнула.

— Чего? — он обернулся.

Из пролома в стене, где раньше находились внутренние купальни, с нарастающим, зловещим рокотом начала вырываться кипящая, воняющая серой вода.

И её было много.

Очень много.

Резервуар, копивший воду десятилетиями, лопнул, и теперь этот горячий селевой поток, сметая остатки деревянных конструкций, несся прямо на них.

— Упс, — только и успел сказать Сатору.

Авитааль даже не стала ругаться. Она просто вскочила со скамейки, схватила термос и рванула в сторону ворот с такой скоростью, что Усэйн Болтямайский легкоатлет, специализировался в беге на короткие дистанции, восьмикратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира (рекорд в истории этих соревнований среди мужчин). нервно закурил бы в сторонке.

— БЕГИ, ИДИОТ! — рявкнула она на бегу.

Годжо, чья Бесконечность защищала от ударов, но не от перспективы быть смытым селевым потоком вместе с грязью и обломками до самой трассы, сорвался следом.

Они выскочили за пределы ворот ровно за секунду до того, как кипящая волна вынесла остатки забора и затопила дорогу. Авитааль на ходу сняла Завесу щелчком пальцев.

Они стояли по колено в грязном снегу, тяжело дыша.

Пансионата «Тихий Лотос» больше не существовало. На его месте зияло парящее, затопленное кипятком озеро, в котором плавали остатки крыши и куски старых татами.

Годжо, чьи туфли всё-таки пострадали от грязи, смотрел на дело рук своих с легкой долей философской грусти.

— Ну, технически... — начал он, чеша в затылке. — Я сделал им новые, открытые горячие источники. Это же реновация! Яга должен сказать мне спасибо за развитие внутреннего туризма в Нагано!

Авитааль стояла рядом. Её шарф сбился, очки съехали набекрень, а ботинки были насквозь мокрыми от талого снега.

Она медленно, с хрустом повернула голову к Годжо.

В её взгляде сквозила такая концентрированная, кристально чистая, абсолютная усталость, что Сильнейший маг современности инстинктивно сделал полшага назад.

— Сатору, — произнесла Авитааль голосом, в котором не было ни грамма сарказма. Только ледяная констатация факта. — Я лично. Вот этими самыми руками. Напишу в отчете, что ты пытался изнасиловать проклятие, и оно взорвалось от стыда, попутно разрушив здание. А потом я позвоню Сугуру, испорчу ему отпуск и заставлю его приехать сюда, чтобы он поглотил то, что от тебя останется после того, как Яга получит счет.

Годжо Сатору, чье лицо за какие-то полсекунды успело сменить спектр эмоций от праведного возмущения до искреннего, почти суеверного ужаса перед бюрократическим гением своего напарника, возмущенно ахнул.

— Изнасиловать?! — взвизгнул Сильнейший, хватаясь за щеки. — Сато, побойся богов! У меня стандарты! Мои фанатки устроят бунт, если узнают, что я променял их на грязную мочалку с тентаклями! Ты разрушишь мою безупречную репутацию секс-символа магического мира!

— Твоя репутация секс-символа закончилась в тот момент, когда ты надел костюм французской горничной и начал полировать мне плинтуса, — ледяным тоном, лязгающим, как гильотина, отрезала Авитааль. Она вылила остатки чая из термоса прямо под ноги Годжо, всем своим видом демонстрируя презрение к его оправданиям. — Яга поверит мне. Потому что я пишу отчеты каллиграфическим почерком, использую сложные деепричастные обороты и никогда, в отличие от тебя, не рисую на полях х... фаллические символы, выдавая их за план атаки!

Сатору судорожно сглотнул. Бесконечность защищала от физического урона, но от бюрократического насилия она была бессильна.

— Ладно! Ладно, тайваньский ты шантажист! — Годжо вскинул руки в знак капитуляции. — Чего ты хочешь? Деньги? Лимитированную фигурку? Я куплю Юки того огромного розового медведя, на которого она пялилась в витрине на Синдзюку! Я даже куплю Запаске премиальный корм из мраморной говядины! Только не пиши про харассмент проклятий! Сугуру же меня со свету сживет своими шуточками!

Авитааль медленно, с хлюпающим звуком, переступила с ноги на ногу. Мокрый снег, забившийся в ботинки, уже начал предательски таять, превращаясь в ледяную воду. Тело, насильно запихнутое в рамки и вынужденное жить в режиме "человеческого двадцатилетнего парня-барьериста, что живет в аду", без возможности разогнать температуру тела до удобных пятидесяти градусов без последующих неудобных вопросов, весьма настойчиво сигнализировало о том, что собирается отморозить себе почки, пальцы и желание жить.

— Во-первых, — процедила она сквозь стучащие зубы, кутаясь в лавандовый шарф так, что снаружи остались только стекла очков. — Ты покупаешь мне новые ботинки. Дорогие. Водонепроницаемые. Чтобы они пережили даже ядерную зиму. Во-вторых, ты оплачиваешь водителю химчистку салона, потому что от тебя несет тухлыми водорослями и серой.

— Справедливо! — с готовностью закивал Годжо, радуясь, что легко отделался. — А в-третьих?

— А в-третьих, — Авитааль зловеще, с хлюпаньем шмыгнула носом, потому что ледяная вода в ботинках уже начала кристаллизоваться, превращая пальцы ног в хрустящие пельмени. — Водитель ждет нас на заправке. В пяти километрах отсюда. Пять километров по пересеченной, заснеженной местности в темноте. Мой человеческий, обремененный физиологией организм отказывается совершать этот марш-бросок.

Она выдержала паузу, скрестив руки на груди, и уставилась на Годжо взглядом, не терпящим никаких апелляций.

— Ты понесешь меня, Сатору.

Сильнейший маг современности поперхнулся морозным воздухом. Его глаза за круглыми линзами стали размером с те самые пятьсот йен.

— ПОНЕСТИ?! ТЕБЯ?! — взвизгнул он, инстинктивно делая шаг назад, словно Авитааль только что предложила ему вступить в секту свидетелей макроэкономики Нанами. — Сато, ты в своем уме?! Я — божество! Я — абсолют! Мои руки созданы для того, чтобы карать зло и элегантно поправлять солнцезащитные очки, а не для того, чтобы таскать на закорках мокрых тайваньских дедов! Я тебе не ездовой мул!

— Ты не мул, Сатору. Мул полезен в хозяйстве и молчит, — невозмутимо парировала Авитааль, начиная мелко, но ощутимо дрожать от холода. — А ты — ходячий обогреватель с функцией левитации. Твоя Бесконечность может поддерживать температуру. Считай это отработкой кармического долга за разрушенную баню.

Она сделала шаг к нему, и вода в её обуви издала такой жалобный, отчаянный писк, что даже снегири на ветках поперхнулись.

— Или я иду пешком. И пока я буду идти, мой промерзший, воспаленный мозг сочинит такой красочный, детальный отчет о твоих девиациях в отношении тентаклей, что старейшины Совета скинутся на услуги профессионального экзорциста уже лично для тебя. Выбирай.

Сатору скрипнул зубами. Его гениальный мозг, способный за долю секунды просчитать траекторию падения метеорита, сейчас судорожно взвешивал варианты: гордость или репутация извращенца.

Выбор был очевиден, но от этого не менее унизителен.

— Ладно! Ладно, шантажист недобитый! — рявкнул Годжо, раздраженно поворачиваясь к ней спиной и слегка приседая. — Залазь! Но учти, если ты посмеешь пустить мне слюни на куртку, я сброшу тебя в первый же сугроб, и никакой Яга меня не остановит!

Авитааль не заставила просить себя дважды.

Забыв про всякую гордость (гордость не греет, а Годжо — вполне), она с грацией замерзшей коалы запрыгнула Сильнейшему на спину, намертво обхватив его шею руками, а длинными ногами обхватив его за талию.

Сатору крякнул под весом.

— Сато! Ты только с виду прозрачный! У тебя кости из свинца отлиты?! — возмутился он, перехватывая её под колени и плавно, игнорируя законы гравитации, отрываясь от земли на полметра.

— Это тяжесть моего жизненного опыта и ответственности за твои косяки, — Авитааль уткнулась холодным носом куда-то между воротником его куртки и шеей.

Тепло, исходящее от Годжо, было удивительным. Его организм, разогнанный Обратной Проклятой Техникой, действительно работал как миниатюрная атомная электростанция. Авитааль, чья хладнокровная драконья суть всегда тяготела к источникам тепла, блаженно прикрыла глаза и нагло, по-паразитически прижалась к нему всем телом.

— Сатору, — пробормотала она, чувствуя, как начинают оттаивать кончики ушей. — Если ты добавишь еще пару градусов, я, так и быть, разрешу тебе купить Юки того розового медведя.

— Я не термостат, чтобы меня регулировали! — огрызнулся Годжо, но, тем не менее, температура вокруг них действительно стала чуть комфортнее, отсекая ледяной ветер Нагано.

Они плыли над заснеженной дорогой в полной темноте. Со стороны это зрелище напоминало картину из очень странного, артхаусного кино: сияющий в ночи, левитирующий двухметровый маг несет на спине такого же двухметрового мага, но уже, который замотан в лавандовый шарф по самые брови и выглядит так, словно его везут сдавать в пункт приема стеклотары.

— Знаешь, Сато, — нарушил тишину Сатору минут через десять, когда вдали уже замаячили огни заправки. — Твои коленки впиваются мне прямо в почки. И ты сопишь мне в ухо, как сломанный паровоз. У тебя что, аденоиды?

— Это звук моей ненависти к тебе, Сатору. Она кристаллизуется и выходит через дыхательные пути, — лениво отозвалась Авитааль, совершенно не собираясь менять удобную позу. — Терпи. Твоя горничная-карма всё еще в глубоком минусе.

— Я тебе это припомню, — буркнул Сильнейший. Но почему-то в его голосе не было привычной ядовитости. Скорее — утомленное смирение человека, который осознал, что спорить с этим невыносимым куском картона — себе дороже. К тому же, Сато оказался на удивление легким для своего роста.

Когда они наконец вынырнули из метели к ярко освещенной бензоколонке, их водитель как раз докуривал пятую сигарету подряд, нервно поглядывая на часы и морально готовясь звонить Яге с докладом о том, что Нагано, судя по вспышкам и грохоту, больше нет на карте Японии.

Увидев подплывающую парочку, водитель поперхнулся дымом. Сигарета выпала из его ослабевших пальцев.

Годжо Сатору, надежда магического мира, плавно опустился на асфальт и с тяжелым вздохом сгрузил со своей спины Сато Такаши. Сато, бледный как смерть, но выглядящий подозрительно довольным, поправил съехавшие очки и отряхнул куртку.

— Годжо-сан... Сато-сан... — прохрипел водитель, переводя взгляд с одного на другого. — Вы... Сато-сан ранен? Он не может ходить? Вы несли его на себе?

Сатору открыл рот, чтобы выдать тираду о шантаже, угрозах и отвратительном характере своего напарника, но Авитааль сыграла на опережение.

Она сделала мученическое лицо, слегка пошатнулась и тяжело оперлась рукой о капот автомобиля.

— Годжо-кун спас меня, — слабым, прерывающимся голосом, достойным статуэтки киноакадемии, произнесла Авитааль. — Проклятие было слишком сильным. Мои ноги отказали от перенапряжения. Если бы не беспрецедентный героизм и самоотверженность Сатору, я бы остался замерзать в снегах. Он нес меня на своей могучей спине, как истинный брат по оружию.

Годжо поперхнулся.

Он смотрел на Авитааль так, словно у нее изо рта только что вылетела стая бабочек.

— Что ты... — начал было он.

— Ох, Сатору, не скромничай, — Авитааль благодарно, со слезой в голосе, похлопала обалдевшего Сильнейшего по плечу. — Твой подвиг будет запечатлен в моих отчетах. И, разумеется, я упомяну, что твоя куртка пострадала в бою, а не от того, что я вытер об нее свои мокрые руки.

Водитель, растроганный до глубины души этой демонстрацией истинного мужского братства и самопожертвования среди элитных магов, едва не пустил слезу.

— Годжо-сан... Это так благородно! Пожалуйста, садитесь в машину, я включил печку на максимум!

Пока водитель суетился, открывая перед ними двери, Годжо перегнулся через крышу авто и прошипел, сверкая лазурными глазами:

— Ты... дьявол во плоти, Сато Такаши. Ты только что заставил меня выглядеть героем, чтобы я не смог пожаловаться Яге на то, что работал у тебя таксистом!

— Я просто забочусь о мнении общественности, Сатору, — Авитааль с комфортом рухнула на заднее сиденье, вытягивая холодные ноги к потоку теплого воздуха от печки. — К тому же, герои не ноют из-за счета за химчистку. Садись давай, поехали. Юки просила привезти ей магнитик с горячих источников, а мы их только что уничтожили. Придется купить ей шоколадку на заправке, иначе она скормит Ёсику твой левый ботинок.

Сатору тяжело вздохнул, признавая свое тотальное, многоуровневое поражение в этой шахматной партии жизни, и сел в машину.

— И новые ботинки. Дорогие, — напомнила Авитааль из-под шарфа, закрывая глаза. — Я размер скину сообщением.

— Ненавижу, — с чувством выдохнул Сильнейший, пристегивая ремень.

— Знаю, милый. Я тоже тебя очень люблю. Водитель, трогайте, пока он не передумал.

Остаток пути до Токио прошел в атмосфере напряженного, но подозрительно уютного вооруженного перемирия.

***

Черный седан плавно пожирал километры заснеженной трассы. Водитель, всё еще пребывая в состоянии благоговейного трепета перед «мужской дружбой» на заднем сиденье, включил печку на режим «Сахара в июле», отчего Авитааль наконец-то перестала выстукивать зубами азбуку Морзе и блаженно растеклась по кожаной обивке, превратившись в лужицу тайваньского сарказма.

Остановка на придорожной заправке с круглосуточным комбини стала единственным испытанием.

— Сатору, — не открывая глаз, прохрипела Авитааль, когда машина затормозила. — Мой контракт с гравитацией и вертикальным положением тела временно приостановлен. Иди, добудь дань для мелкой. Иначе по приезде нас встретит не девочка, а гигантская фиолетовая летучая мышь, доедающая остатки первого курса.

Годжо громко цокнул языком, пробормотал что-то про «эксплуатацию национального достояния» и выкатился в ночь.

Вернулся он через десять минут. В салон вместе с ним ворвался клуб морозного воздуха и нечто, по габаритам напоминающее противотанковую мину, завернутую в шуршащий целлофан.

Авитааль приоткрыла один глаз.

В руках Сильнейшего покоился гигантский, размером с голову Хайбары, чупа-чупс. Он был раскрашен во все цвета спектра кислотной радуги и выглядел так, словно состоял из чистого, неразбавленного пищевого красителя Е-что-то-там и урана-235.

— Сатору, — ледяным, не предвещающим ничего хорошего тоном произнесла Авитааль. — Что это за орудие массового поражения?

— Это — шедевр кондитерской промышленности! — гордо возвестил Годжо, устраивая гигантский леденец у себя на коленях. — Мелкая просила шоколадку, но я решил мыслить масштабнее! Эта штука называется «Мега-Взрыв Радуги». Если она будет лизать его по часу в день, ей хватит до поступления в среднюю школу! Я гений инвестиций!

— Ты гений развития детского кариеса и гиперактивности, — Авитааль устало потерла переносицу. — Если Юки слижет хотя бы слой этой дряни, она не просто пойдет по потолку. Она выучит латынь, призовет демонов и заставит их делать за неё домашку. Но забирать я это у тебя не буду. Сам будешь объяснять Сёко, почему у ребенка сахар в крови превышает норму в сорок раз.

Остаток пути они проехали в тишине. Сатору, приобняв гигантский чупа-чупс, периодически бросал задумчивые взгляды на спящего напарника.

***

Авитааль действительно отключилась. Драконья регенерация требовала покоя после экстремальных перепадов температур, инвентаризации и в целом общения с Годжо Сатору. Во сне её лицо теряло ту самую фирменную, колючую насмешку. Черты разглаживались, бледная кожа в свете проносящихся мимо фонарей казалась почти фарфоровой, а выбившиеся из хвоста пепельные пряди мягко падали на лоб.

Годжо поймал себя на том, что завис, разглядывая эту картину.

Он моргнул, сдвинул очки на переносице и раздраженно отвернулся к окну.

«Просто спящий, вредный, тайваньский дед. И вообще, он мне штаны испачкал», — авторитетно заявил себе Сильнейший. Но перед тем как окончательно отвернуться, зачем-то неловко, двумя пальцами подцепил и натянул сползший лавандовый шарф обратно на чужую шею.

Исключительно чтобы этот упырь не заболел и не скинул на него свои бумажные отчеты.

***

Общежитие Токийского техникума встретило их звенящей, подозрительной тишиной.

Время перевалило за два часа ночи.

Авитааль, чьи ботинки всё еще издавали легкое, предсмертное хлюпанье, тяжело поднималась по лестнице на третий этаж, морально готовясь к худшему. Сатору шел следом, неся свой кислотный леденец наперевес, словно боевой молот.

Они завернули за угол.

Прямо перед дверью её комнаты, скрестив ноги по-турецки, сидел Сугуру Гето.

Выглядел маг первого ранга так, словно только что вернулся с двухнедельного турне по всем кругам ада Данте, причем в качестве экскурсовода. Его волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, растрепались и висели унылыми прядями. Под глазами залегли черные мешки, а взгляд был устремлен в стену напротив с выражением глубокой, непостижимой пустоты.

В руках Сугуру сжимал пустую бутылочку из-под детского яблочного сока. На его левой щеке, криво, но с большой любовью, черным маркером были нарисованы кошачьи усы.

— Сугуру? — Авитааль остановилась в двух метрах от него. — Ты жив? Моргай дважды, если тебя держат в заложниках.

Гето медленно, словно у него заржавели шейные позвонки, повернул голову. Его пустой взгляд сфокусировался на Авитааль, затем переместился на Годжо с его гигантским чупа-чупсом.

— Сато-сан, — голос второкурсника прозвучал глухо, как из склепа. — Вы вернулись.

— Я же говорил тебе, что отпуск с пятилеткой — это хуже, чем поглощение проклятий, — Авитааль сочувственно вздохнула, прислонившись к стене. — Что произошло? Налоговая инспекция Юки обанкротила твою карму?

Сугуру издал звук, похожий на сухой кашель.

— Хуже. Она решила, что я... недостаточно стильный для её синдиката, — Гето обреченно закрыл глаза. — Сато-сан, она заставила меня и Кенто играть в «Чаепитие у Ёсика». Кенто был Сэром Калькулятором, а я...

Сугуру сглотнул, собираясь с силами.

— А я был Графиней Уныние. Она надела на меня ожерелье из скрепок и заставила пить воображаемый чай из пластикового стаканчика, пока Ёсик, по её словам, рассказывал нам сплетни про Совет Старейшин. Кенто сломался на сороковой минуте, когда она потребовала от него инвестировать его стипендию в фонд развития летучих мышей. Он просто встал, сказал «Моя смена окончена», и ушел к себе, заперев дверь на два оборота.

Годжо, стоящий позади Авитааль, не выдержал. Он зажал рот свободной рукой, его плечи начали конвульсивно трястись.

— Г-графиня... Уныние... — просипел Сильнейший, сползая по стене от неконтролируемого приступа хохота. — Сугуру... тебе шли усы?

Гето метнул в него такой взгляд, что любой обычный человек мгновенно обратился бы в пепел.

— Сатору, если ты не закроешь рот, я засуну этот леденец в тебя целиком. И поверь, я не буду использовать Бесконечность в качестве смазки.

— Тихо, девочки, не ссорьтесь, — Авитааль подошла к двери и аккуратно повернула ручку. — Графиня Уныние, я официально снимаю с вас полномочия. Идите спать. Ваша жертва во имя педагогики не будет забыта.

Сугуру, опираясь о стену, с трудом поднялся на ноги.

— Она спит, — тихо сообщил он, передавая пост. — Запаска охраняет её ноги. И, Сато-сан...

— М?

— Утром она просила передать папе Такаши, что если он не принесет ей трофей с битвы, она нарисует усы Яге-сенсею. Я бы на твоем месте воспринял эту угрозу серьезно.

С этими словами сломленный маг первого ранга поплелся по коридору в сторону своей комнаты, унося с собой кошачьи усы и психологическую травму.

Авитааль толкнула дверь.

В комнате было темно и тепло. На футоне, раскинув руки и ноги в форме морской звезды, дрыхла Юки. Ёсик валялся рядом, впитывая лунный свет. Запаска, свернувшись огромным меховым кольцом в ногах девочки, приоткрыл один глаз, узнал кормилицу и снова отключился.

— Ну, вот мы и дома, — прошептала Авитааль, чувствуя, как напряжение долгого, промерзшего дня наконец-то начинает отпускать мышцы.

Она сделала шаг в комнату, но тут Годжо, протиснувшись следом, споткнулся о собственные бесконечные ноги и с грохотом уронил свой гигантский «Мега-Взрыв Радуги» прямо на пол.

БУМ!

Звук в ночной тишине прозвучал как выстрел из стартового пистолета.

Юки подскочила на футоне, мгновенно распахивая глаза. Её волосы стояли дыбом, как после удара током. Она дико огляделась, увидела Авитааль, затем Годжо, а затем... её взгляд сфокусировался на кислотном гиганте на полу.

— МОЁ! — рявкнула пятилетка с интонацией голлума, увидевшего Кольцо Всевластья.

Она пулей вылетела из-под одеяла, пронеслась мимо Авитааль и мертвой хваткой вцепилась в палочку гигантского чупа-чупса, который был ростом с неё саму.

— Эй! Полегче, пиранья! — возмутился Годжо, пытаясь удержать свой трофей. — Это подарок от Крутого Дядюшки Сатору! Сначала скажи «спасибо, о великий благодетель»!

— Спасибо, мама-монстр! — скороговоркой выпалила Юки, с пугающей физической силой вырывая леденец из рук Сильнейшего.

Она с кряхтением поволокла свою добычу обратно к футону. Авитааль скрестила руки на груди, с садистским любопытством наблюдая за процессом.

Юки уселась на одеяло, положила гигантский леденец перед собой и... вместо того, чтобы попытаться снять с него пленку, она схватила фиолетового Ёсика.

— Ёсик, смотри! Белый принес нам большую сладкую бомбу! Давай её спрячем, пока Дядя-Калькулятор не ввел налог на сахар!

Девочка расстегнула молнию на пузе плюшевой летучей мыши.

То, что произошло дальше, заставило Шесть Глаз Сатору расшириться до предела.

Юки взяла гигантский леденец, который физически, математически и логически был в три раза больше самого рюкзака, и начала запихивать его внутрь Ёсика.

Пространство вокруг молнии дрогнуло. Фиолетовая ткань даже не натянулась. Леденец просто... начал исчезать в темном зеве рюкзака, словно его всасывало в другое измерение. Хлюп, хлюп, хлюп — и гигантская конфета бесследно растворилась в недрах плюшевой игрушки.

Юки деловито застегнула молнию, похлопала Ёсика по плоскому пузу и победоносно посмотрела на застывших магов.

— Всё. В надежном месте.

Годжо Сатору стоял с открытым ртом.

— Оно... оно его сожрало, — потрясенно прошептал Сильнейший, тыча дрожащим пальцем в рюкзак. — Сато! Эта плюшевая дрянь только что уничтожила мой шедевр кондитерского искусства! Куда оно делось?! В какую мерность?!

— В швейцарский оффшор, Сатору, — невозмутимо ответила Авитааль, снимая куртку и бросая её на стул. Дракон внутри довольно мурлыкнул: техника Пион работала безупречно. — Я же говорил тебе, не давай ей сладкое. Теперь у неё в арсенале есть углеводная бомба замедленного действия. Спокойной ночи, божество. Дверь найдешь сам, или тебе тоже вызвать эскорт из Графини Уныние?

Годжо еще несколько секунд пялился на невинно сидящего Ёсика, затем перевел взгляд на ухмыляющуюся Авитааль.

— Я разберу эту мышь на атомы, — мстительно пообещал он, пятясь в коридор. — Я найду свой леденец! Я верну свои инвестиции!

— Спокойной ночи, мамочка, — хором, идеально синхронно выдали Авитааль и Юки.

Дверь за Сильнейшим магом современности захлопнулась с такой невероятной, сотрясающей стены силой, что с потолка коридора осыпалась многолетняя штукатурка, а Запаска под кроватью инстинктивно прикрыл голову лапами, ожидая воздушной тревоги.

— Я ВАМ ЭТО ПРИПОМНЮ! — донесся из-за глухой дубовой преграды полный трагизма вопль, стремительно удаляющийся по коридору.

Авитааль прислушалась к стихающим шагам, удовлетворенно кивнула самой себе и, не раздеваясь, рухнула на кровать рядом с Юки.

— Папа Такаши, — сонно пробормотала девочка, закидывая на нее ногу. — А белый монстр правда мама?

— Спи, мелкая, — Авитааль устало прикрыла глаза, чувствуя, как сознание проваливается в густую, исцеляющую темноту. — Завтра мы подарим ему фартук с рюшами.

***

Следующее утро начиналось подозрительно бодро.

Драконья регенерация, конечно, справилась с физической усталостью, но моральное истощение можно было черпать ложками.

Авитааль вытерла лицо жестким казенным полотенцем и посмотрела на свое отражение. Из зеркала на неё глядел классический, эталонный упырь-трудоголик. Сливово-черные тени под глазами стали еще выразительнее, придавая её и без того аскетичному лицу вид человека, который лично проектировал все круги ада и теперь проверяет их на себе. Теперь ей даже макияж не нужен практически!

— Идеально, — хрипло резюмировала она. — Яга будет рыдать от умиления, глядя на мое самопожертвование.

Сугуру и Сатору с утра завелись на счет какой-то чуши, и, так как Авитааль было лень разбираться в этом подростковом дерьме с утра пораньше, она оставила Юки на попечение Сёко Иэйри (с железобетонным условием: никаких экскурсий в холодильники морга и никаких демонстраций препарирования проклятий до обеда), после чего спустилась в святая святых своей ссылки.

Хранилище Проклятых Инструментов встретило её привычным, сбивающим с ног зловонием вековой крови, отчаяния и скрежетом сотен проклятых артефактов.

Авитааль не стала тратить время на приветствия. Она подошла к своему рабочему столу, села на жесткий стул и, закрыв глаза, мысленно активировала свой шедевр юридического крючкотворства.

Невидимая печать в груди тихо щелкнула.

Сводящий с ума акустический и ментальный ад мгновенно схлопнулся, оставив после себя звенящую, стерильную тишину пыльного подвала.

Авитааль с наслаждением выдохнула, достала из-под полы куртки толстую общую тетрадь и карандаш. Пришло время для настоящего, сурового драконьего самоистязания. Пора было снова попытаться умножить минус на минус, не взорвав при этом собственные внутренние органы.

Каждая неудачная попытка отдавалась в груди вспышкой раскаленного напалма, заставляя её судорожно хватать ртом спертый воздух и стискивать зубы до крошева.

Прошло около двух часов.

Авитааль сидела, низко склонившись над столом, тяжело дыша и вытирая холодный пот со лба.

Она была настолько сосредоточена на сохранении целостности своей селезенки, которая норовила покинуть тело через нос, что едва не пропустила момент, когда тяжелая дверь Хранилища со скрипом, от которого содрогнулись стены, поползла в сторону.

В подвал ворвался луч света из коридора. А следом за ним — шаги.

Не тяжелые, размеренные шаги Яги Масамичи. Не тихая, осторожная поступь Сугуру. И не цоканье туфель Сёко или обуви Утахимэ.

Это была вальяжная, лениво-пружинящая, абсолютно хозяйская походка существа, которому этот мир задолжал красную ковровую дорожку просто по факту рождения.

Авитааль замерла.

«Годжо, — мысленно застонала она, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Какого лешего ты забыл в подвале, светодиод ты недоделанный? Тебе же здесь скучно!»

Она не стала менять позу. Её Связывающая Клятва работала безупречно. Для любых магических сенсоров, включая божественные Шесть Глаз, Авитааль прямо сейчас была просто куском органического картона, не излучающим ни единого поляра проклятой энергии или жизненной силы.

Сатору остановился посреди Хранилища.

— Эй! Тайваньская плесень! — раздался его бодрый, эхом отражающийся от сводов голос. — Вылезай из своих бумажек! Я принес тебе кофе! Нормальный, из кофейни, а не ту бурду, которую ты пьешь!

Тишина была ему ответом.

Годжо сдвинул круглые очки на лоб, активируя Шесть Глаз на полную мощность. Лазурное сияние прорезало полумрак подвала. Он просканировал помещение.

Взгляд Сильнейшего скользнул по стеллажам, задержался на пульсирующих артефактах и... прошел сквозь фигуру Авитааль, сидящую за столом, словно сквозь пустое место.

Для мозга Сатору, оперирующего исключительно энергетическими сигнатурами, за столом никого не было. Там была лишь масса, сливающаяся с фоном старого дерева и пыли.

— Сато? — голос Годжо потерял свою дурашливую интонацию. В нем прорезалась нотка искреннего недоумения, плавно переходящая в тревогу. — Дед, ты где? Яга сказал, что ты спустился сюда два часа назад.

Он сделал несколько шагов вглубь Хранилища.

Авитааль, не шевелясь и не дыша, наблюдала за ним из-под опущенных ресниц. Это был уникальный, беспрецедентный научный эксперимент: посмотреть, как сломается мозг гения, когда его абсолютное оружие даст сбой.

Сатору подошел к столу.

Он остановился в полуметре от неё. Его глаза, способные разглядеть атомную решетку, смотрели прямо на Авитааль. Он видел её физическое тело: черную форму, склоненную голову, пепельные волосы, руки, лежащие на столе.

Но его Шесть Глаз кричали ему прямо в кору головного мозга: «ЗДЕСЬ НИКОГО НЕТ. ЭТО НЕ ЖИВОЕ СУЩЕСТВО. НОЛЬ ЭНЕРГИИ. НОЛЬ ДЫХАНИЯ. НОЛЬ ПУЛЬСА».

Годжо застыл. Лицо Сильнейшего мага современности медленно, на глазах, начало вытягиваться. То, что он видел физическим зрением, категорически не совпадало с тем, что транслировали ему его божественные глаза.

— Какого... — прошептал Сатору, и стаканчик с кофе в его руке опасно накренился.

Он медленно, с опаской, словно приближался к неразорвавшейся мине, наклонился над Авитааль.

— Сато? — позвал он шепотом. — Ты... ты умер от скуки? Или тебя сожрал какой-то местный пылевой клещ Особого ранга?

Авитааль продолжала косплеить восковую фигуру мадам Тюссо. Внутри неё дракон уже бился в конвульсиях от беззвучного смеха, отчаянно лупя кувалдой по стенкам подсознания, чтобы не выдать себя ни единым мускулом.

Годжо поставил кофе на край стола. Его длинные пальцы неуверенно потянулись к лицу «трупа».

— Не может быть, — бормотал он себе под нос, его голос дрожал от смеси научного шока и легкой паники. — Я же не вижу ничего. Ни искры. Как будто... как будто это просто... чучело?

Его палец ткнул Авитааль в бледную щеку.

Кожа была прохладной (спасибо неудачным ОПТ-опытам) и абсолютно неподвижной.

— Твою ж мать... — Годжо отдернул руку, словно обжегся. Его глаза расширились до невероятных размеров. — Яга... Яга, ты больной, плюшевый маньяк! Ты... ты сделал чучело студента?! Ты убил тайваньского по обмену и набил его синтепоном, чтобы он делал за тебя инвентаризацию?!

Авитааль потребовалась вся её многовековая выдержка, чтобы не заржать в голос.

«Яга сделал чучело».

Гениально.

Мозг Сатору, столкнувшись с парадоксом, выбрал самое абсурдное, но логичное в рамках его картины мира объяснение.

Осмелев, Годжо снова наклонился. Теперь в его взгляде читался чисто исследовательский интерес.

— Вау, — протянул он, бесцеремонно тыкая пальцем Авитааль в лоб, потом в плечо, а затем и вовсе проведя пятерней по её пепельным волосам. — А текстура прямо как настоящая. И волосы мягкие. И даже мешки под глазами такие же депрессивные и сливовые! Сенсей превзошел сам себя. Идеальная копия унылого деда. Надо будет попросить его сшить мне такую же Утахимэ, чтобы я мог ставить её в угол, когда она бесит.

Сильнейший обошел «чучело» кругом, цокая языком.

— Но знаешь, кукла-Сато, — философски заметил он, останавливаясь рядом. — Чего-то тебе не хватает. Какого-то... завершающего штриха. Раз уж ты теперь просто предмет интерьера, я обязан внести свой творческий вклад в искусство!

Годжо похлопал себя по карманам и с триумфальным видом извлек оттуда толстый, несмываемый черный маркер. Тот самый, которым он на прошлой неделе планировал разрисовать Сугуру.

— Усы! — радостно возвестил Сильнейший маг современности. — Роскошные, закрученные, испанские усы! И, пожалуй, монобровь. Это сделает твое вечно кислое лицо гораздо более концептуальным!

Он с щелчком снял колпачок маркера и с энтузиазмом Пикассо, готовящегося расписать Сикстинскую капеллу, занес руку над лицом Авитааль.

Маркер приблизился к её коже на опасные пять сантиметров.

Четыре.

Три.

Это была та самая черта, за которой кончался научный эксперимент и начиналась защита личного достоинства.

ХРЯСЬ!

Звук ломающегося пластика эхом разнесся по подвалу.

Рука Авитааль, секунду назад бывшая неподвижным картоном, метнулась вверх с пугающей, змеиной скоростью. Её бледные пальцы намертво, стальной хваткой сомкнулись на запястье Сатору, попутно с хрустом переломив толстый маркер пополам. Черные чернила брызнули на пол.

Дракон отменил Связывающую Клятву.

В долю секунды мертвая, пустая оболочка за столом вспыхнула для Шести Глаз Годжо ослепительной, плотной и агрессивно-холодной аурой живого, смертоносного существа.

Сатору Годжо, человек, который не боялся ни проклятий Особого ранга, ни древних богов, ни Совета Старейшин... издал звук, который можно было описать только как ультразвуковой визг перепуганной школьницы, увидевшей в душе гигантского паука.

— ИИИИИИИИИ! — Сильнейший дернулся назад с такой силой, что едва не вывихнул себе плечо, но хватка Авитааль была железной.

— ОТПУСТИ МЕНЯ, ВОССТАВШИЙ ИЗ АДА КУСОК ТАЙВАНЬСКОГО КАРТОНА! — орал Годжо, отчаянно пытаясь вырвать свое запястье из мертвой хватки Авитааль. Его длинные ноги заскользили по пыльному бетонному полу, тщетно пытаясь найти точку опоры, чтобы отбуксировать свое драгоценное тело подальше от ожившего чучела.

Его Шесть Глаз сейчас работали в режиме панической сирены, транслируя в мозг: «Оно живое! Оно злое! У него пульс! Почему у него пульс?! Две секунды назад это была табуретка!»

— Если бы я был восставшим из ада зомби, Сатору, ты был бы в абсолютной безопасности, — ледяным, вибрирующим от подавленной ярости голосом произнесла Авитааль. Она медленно, грациозно поднялась со стула, не разжимая пальцев на его руке. — Зомби питаются мозгами. А твой череп — это просто пустотелая акустическая камера.

Она сделала шаг вперед. Годжо, невзирая на свой божественный статус, инстинктивно вжался спиной в ближайший стеллаж, отчего несколько проклятых катан эпохи Муромати испуганно звякнули в ножнах.

— Сато! — сглотнул Сильнейший, глядя на изломанный маркер в её руке, с которого на его белую футболку живописно капали густые черные чернила. — Это... это была просто проверка рефлексов! Я развивал твою бдительность!

— Ты развивал мою тягу к расчлененке, — Авитааль поднесла сломанный, истекающий краской маркер к самому лицу Сатору. — Знаешь, куда я сейчас засуну этот маркер, божество? И какие именно усы я тебе нарисую изнутри твоего пищевода?

— Моя Бесконечность... — пискнул Годжо, пытаясь включить свою абсолютную защиту.

— Мы уже держимся за руки, гений, — Авитааль ласково, почти интимно провела подушечкой большого пальца по внутренней стороне его запястья, там, где под тонкой кожей заполошно бился пульс Сильнейшего мага современности. — Твоя Бесконечность опоздала на этот поезд. Ты в моей зоне поражения.

В пыльном, пропитанном вековой кровью воздухе подвала повисла звенящая пауза.

Пульс под её пальцем внезапно сбился с ритма, подскочив так резко, словно Годжо только что пробежал стометровку с Ягой на плечах.

Сатору нервно, тяжело сглотнул. Кадык на его длинной, открытой шее дернулся.

«Какого черта он вблизи так похож на девчонку?» — панически пронеслось в голове Сильнейшего.

Его гениальный мозг внезапно завис.

Кончики его ушей, предательски выглядывающие из-под растрепанных белых волос, стремительно приобрели оттенок спелого граната.

— Сато... — голос Годжо прозвучал непривычно хрипло и неуверенно. Он попытался отвести взгляд, отчаянно цепляясь за остатки своего эго и списывая эту позорную ситуацию на дурацкую внешность старшекурсника. — Это... это грязный тактический прием. Отпусти. Мне щекотно.

— Щекотно ему, — фыркнула Авитааль, не обратив ни малейшего внимания на его покрасневшие уши. Драконья эмпатия в вопросах подростковых гормонов находилась на уровне кирпича. — А мне вот было не очень смешно, когда ты собирался сделать из меня холст для своих шедевров.

Она резко, с силой отшвырнула сломанный маркер в угол Хранилища. Тот сочно шмякнулся о бетонную стену, оставив на ней живописную черную кляксу.

Затем Авитааль разжала пальцы, отпуская его запястье.

Годжо тут же отдернул руку, прижав её к груди, словно она была обожжена, и судорожно выдохнул, пытаясь вернуть лицу привычное, надменное выражение. Получалось откровенно скверно — гранатовые уши выдавали его с потрохами.

— Ладно, окей, я признаю, что недооценил твою способность к мимикрии! — затараторил Сильнейший, поспешно отступая на шаг и потирая запястье. — Как ты это сделал?! Я же смотрел прямо на тебя! Ты что, изобрел какой-то новый анти-радарный барьер? Научи! Я смогу прятаться от Яги прямо у него в кабинете!

— Это древняя тайваньская техника под названием «Не лезь не в свое дело», Сатору. Передается только генетически, — Авитааль отвернулась, возвращаясь к своему инвентарному журналу, и брезгливо вытерла руку о штанину. — А теперь, если ты закончил свои творческие поиски, будь добр, слейся с фоном. У меня еще сорок позиций не учтено, а этот чертов чайник на верхней полке опять начал шептать мне гадости про демократию.

Годжо, чья подростковая гордость (и не только она) только что пережила серьезное потрясение, решил, что лучшая защита — это нападение.

Тем более, он пришел сюда не просто так.

Он подошел к столу, с независимым видом пододвинул к Авитааль стаканчик с кофе, который чудом не перевернулся во время их стычки, и плюхнулся на соседний стул, закинув длинные ноги прямо на стопку старинных фолиантов.

— Пей свой кофе, дед, и скажи спасибо, что я не добавил туда слабительное в качестве мести за Нагано, — великодушно разрешил Сатору, поправляя очки. — И вообще, я здесь по делу. У меня к тебе серьезный, конфиденциальный разговор.

Авитааль посмотрела на стаканчик, от которого исходил божественный аромат двойного эспрессо, потом на Годжо, чьи ноги попирали историческое наследие, и тяжело вздохнула.

— Сатору, если твой "серьезный разговор" касается того, как нам незаметно приклеить Юки к потолку, чтобы она не мешала вам с Сугуру рубиться в приставку, то мой ответ — нет. Я уже сказал, что не буду снимать её оттуда стремянкой.

Годжо возмущенно фыркнул, но как-то... скомкано.

Неубедительно.

Его взгляд, не фильтруемый сейчас темными стеклами очков, которые так и остались сдвинутыми на лоб, то и дело предательски цеплялся за тонкую шею и острые ключицы Авитааль, скрытые под плотным воротом. Мозг всё ещё пытался переварить недавнее.

Память о холодных пальцах на запястье раздражала своей... неправильностью.

Шестнадцать лет — это тот самый возраст, когда гормоны устраивают вооруженные мятежи, стоит только визуальным триггерам подать ложный сигнал. И сейчас Сильнейший отчаянно, с пугающей ясностью пытался доказать самому себе, что его смутило исключительно то, что этот тайваньский дед внешне смахивает на девчонку. Кадык на его длинной, открытой шее снова нервно дернулся.

Сатору сглотнул, усилием воли заставляя себя смотреть только на артефакты, что лежали рядом.

— Я не собираюсь клеить твою прожорливую личинку к потолку, — буркнул Сильнейший, поспешно отводя взгляд и с преувеличенным, почти академическим интересом уставившись на заплесневелую рукоять чьей-то нагинаты. — Тем более, она вчера сама пыталась приклеить меня к стулу скотчем. Дело... в другом.

Авитааль, мысленно поблагодарив всех существующих богов за то, что кофе оказался действительно из нормальной кофейни, а не из того аппарата у входа, который варил жидкую депрессию, сделала спасительный глоток. Кофеин ударил по рецепторам, возвращая способность к аналитическому мышлению.

— Излагай, — милостиво разрешила она, откидываясь на спинку стула и барабаня пальцами по столешнице. — Если ты сломал что-то дорогое и хочешь, чтобы я помог тебе спрятать обломки в этом подвале, цена вопроса — два ящика первоклассного зеленого чая.

— Я не ломал, — Сатору замялся. Это было настолько нетипично для его обычного модуса операндиобразу поведения, образу жизни. Латинская фраза, да., что Авитааль даже приоткрыла глаза шире. Годжо нервно почесал затылок, взъерошив белые пряди. — Я... кажется, купил кое-что.

— Поздравляю с освоением товарно-денежных отношений. Что на этот раз? Лимитированную фигурку из чистого золота? Очередные очки за миллион йен, которые Юки пустит на запчасти для Ёсика?

— Я купил ребенка, Сато.

В Хранилище Проклятых Инструментов повисла такая оглушительная, густая тишина, что болтливый чайник на верхней полке, даже будучи заблокированным тремя связывающими печатями, казалось, мысленно перекрестился.

Авитааль замерла с бумажным стаканчиком у самых губ.

Она медленно, очень медленно опустила кофе на стол. Драконий мозг, привыкший смотреть на самые самые безумные сценарии жизни с лёгкой меланхолией, попытался сопоставить слова «Сатору Годжо» и «купил ребенка», но выдал синий экран с надписью «FATAL ERROR».

— Повтори, — сипло попросила она, снимая очки и массируя переносицу, потому что мигрень, только что отступившая, с радостным гигиканьем вернулась обратно. — Мне показалось, что ты сказал «купил ребенка». Но этого не может быть, потому что работорговля в Японии запрещена, а твой интеллект, при всех его недостатках, всё же выше комнатной температуры.

— Технически, это не работорговля! Это... инвестиция в будущее магического мира! — Годжо подскочил на стуле, отчаянно жестикулируя. — Помнишь того ублюдка без проклятой энергии? Который проткнул мне горло? Тоджи Фушигуро!

Авитааль мгновенно подобралась.

— Допустим.

— У него остался сын. Мегуми. Пацан с наследственной техникой Десяти Теней, — Сатору понизил голос, словно они обсуждали кражу ядерных кодов. — Зенины уже потирали свои потные ручонки, чтобы забрать его в клан. А ты знаешь Зенинов! Они бы сделали из пацана либо покорную машину для убийств, либо сломали бы ему психику до основания. Ну, я и пошел к ним. И сказал, что пацан — мой.

Авитааль смотрела на него немигающим взглядом.

— Ты... — медленно, по слогам, словно общаясь с буйнопомешанным, начала она. — Шестнадцатилетний, эмоционально нестабильный подросток с манией величия, не способный даже сварить себе пельмени без применения Высшей магии... пошел к одному из Трех Великих Кланов и просто забрал у них ценнейшего наследника?

— Я его ВЫКУПИЛ! За очень, очень неприличную сумму из бюджета клана Годжо! И я не усыновлял его! Я просто... взял шефство!

— Сатору, — Авитааль закрыла лицо руками. — Скажи мне, что он хотя бы живет не у тебя в шкафу.

— Эй! Я снял для него нормальную квартиру! У него там даже сестра есть, Цумики! Я всё устроил по высшему разряду! — возмутился Сильнейший, гордо выпятив грудь в черной (точнее, белой с кляксами) футболке. Но затем его плечи слегка поникли, а взгляд метнулся куда-то в сторону пыльных фолиантов. — Но...

— Но? — мрачно повторила Авитааль, чувствуя, как дергается левый глаз.

— Но я понятия не имею, что с ним делать дальше, Сато! — Годжо всплеснул руками, и в его голосе прорезались нотки самой настоящей, искренней подростковой паники. — Он смотрит на меня волком! Он постоянно хмурится! Он похож на маленького, колючего морского ежа с глазами-льдинками! Я принес ему целый торт, а он сказал, что от сладкого у него болят зубы, и попросил книгу про собак! Каких собак, Сато?! Зачем детям книги про собак?! Почему он не хочет играть со мной в приставку?!

Сатору с отчаянием утопающего подался вперед, хватая Авитааль за рукав форменной куртки.

— Ты же у нас теперь тайваньский отец-герой! У тебя опыт! У тебя Юки, которая вообще бомба замедленного действия, и ты как-то справляешься! Научи меня, Сато! Как сделать так, чтобы этот колючий мини-Тоджи перестал смотреть на меня так, будто я задолжал ему тысячу иен и убил его любимого хомяка?!

— Отпусти мой рукав, Сатору, пока я не вспомнил пару болевых точек на запястье, — Авитааль смерила Сильнейшего мага взглядом, от которого тот поспешно отдернул руки. — Значит, ты выкупил ребенка у Зенинов. Десять Теней. Квартира. Сестра. И теперь ты, в свои шестнадцать лет, с эмоциональным интеллектом табуретки и диетой, состоящей на 90% из сахара, просишь у меня советов по воспитанию?

Она откинулась на спинку стула, сцепив пальцы в замок.

— Сатору, то, что я не выбросил Юки в окно в первый же день, не делает меня экспертом. Мой метод воспитания базируется на шантаже, угрозах сдать её в интернат и подкупе енотом. Ты уверен, что хочешь применить это к наследнику клана Зенин?

Годжо энергично закивал, его белые волосы растрепались еще сильнее.

— Абсолютно! Твоя личинка хотя бы разговаривает! А этот... Мегуми... Он молчит! Он смотрит на меня так, будто я пустое место! Я — Сильнейший! На меня нельзя смотреть как на пустое место!

— Учитывая, что ты выкупил его у семьи садистов, убил его отца и теперь пытаешься накормить тортом, я бы на его месте тоже смотрел на тебя с подозрением, — философски заметила Авитааль, отпивая кофе. — Ладно. Слушай сюда, гуру педагогики.

Она поставила стаканчик на стол и подалась вперед.

— Первое. Прекрати таскать ему сладкое. Если пацан просит книгу про собак — купи ему чертову книгу про собак. Купи ему энциклопедию кинологии. Купи ему плюшевого пуделя. Купи ему настоящую собаку, если у тебя бюджет позволяет! Дети, особенно травмированные, ценят, когда их слушают, а не когда в них пихают то, что нравится тебе.

Годжо нахмурился, явно переваривая эту революционную идею.

— Книгу... про собак... — пробормотал он, словно записывая. — Ладно. Что еще?

— Второе. Дай ему пространство. Не нависай над ним, не требуй немедленной благодарности и обожания. Он не фанатка, которой ты помахал ручкой и она счастливо упала в обморок. Он ребенок, чья жизнь перевернулась с ног на голову. Ему нужно время, чтобы понять, что ты не собираешься сдавать его на опыты или заставлять драться на арене.

Авитааль вздохнула, вспомнив свои собственные попытки наладить контакт с детьми фейри.

— Будь рядом, но не лезь в душу. Предлагай помощь, но не навязывай. Если он хочет сидеть в углу и читать — пусть сидит. Просто принеси ему чай и оставь в покое. Рано или поздно ему станет скучно, и он сам к тебе потянется.

Сатору смотрел на неё с благоговейным ужасом.

— Чай? Оставить в покое? Сато, это звучит как рецепт для депрессии! Как он узнает, какой я классный, если я не буду ему это демонстрировать?!

— Он узнает это, когда ты спасешь его от реальной угрозы, а не когда будешь жрать торт у него на глазах, — отрезала Авитааль. — И третье. Самое важное.

Она сузила глаза, её голос стал тихим и опасным.

— Если ты хоть раз... хоть на секунду... попытаешься использовать его как инструмент против Зенинов или Совета... если ты дашь ему понять, что он для тебя лишь ценный актив... я лично, Сатору, выбью из тебя всё дерьмо, которое не выбил Тоджи. И Бесконечность тебе не поможет. Я найду способ.

В подвале повисла тяжелая тишина.

Годжо смотрел на «Сато Такаши» не мигая. Его Шесть Глаз, даже без активного использования проклятой энергии, считывали абсолютную, пугающую искренность этих слов. Этот парень, сидящий перед ним в пыльном подвале, не шутил.

Он действительно был готов пойти против Сильнейшего ради какого-то незнакомого ребенка.

Губы Сатору медленно растянулись в широкой, искренней улыбке.

— Не волнуйся, дед. Я не Зенин, — тихо, но твердо ответил он. — Этот колючий еж теперь мой. Я не дам его в обиду.

Авитааль несколько секунд сверлила его взглядом, затем удовлетворенно кивнула.

— Вот и славно. А теперь... — она выразительно посмотрела на часы. — У тебя есть ровно десять минут, чтобы исчезнуть из моего подвала, пока я не передумал и не заставил тебя дописывать инвентаризацию вместо меня.

Годжо Сатору, ничуть не оскорбившись угрозой, просиял так, словно ему только что вручили ключи от Токио. Он радостно отсалютовал двумя пальцами от виска, развернулся на каблуках и, мурлыкая себе под нос какой-то прилипчивый попсовый мотивчик, пружинистым шагом покинул Хранилище.

Дверь с тяжелым, металлическим стоном задвинулась на место, отсекая Сильнейшего мага от подвала, а подвал — от остального мира.

Авитааль осталась одна.

Она медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее мышцы спины, начинает спадать.

— Выкупил ребенка клана Зенин, — вслух, пробуя абсурдность этой фразы на вкус, произнесла она в пустоту. — И пришел просить советов у «тайваньского упыря». М-да уж.

Она пододвинула к себе журнал, твердо намереваясь закончить инвентаризацию и забыть об этом разговоре, как о страшном сне.

В конце концов, воспитание колючих морских ежей с техникой Десяти Теней не входило в её контракт.

У неё и так на балансе висела пятилетняя катастрофа с плюшевой черной дырой.

Но, как известно, если ты даешь Годжо Сатору палец, он откусывает руку по самое плечо, делает из неё инсталляцию современного искусства и требует за это аплодисментов.

EXTRA: Retrospective - Yuki

Дети — это цветы жизни, говорили они...

Неизвестный автор.

Кабинет Яги Масамичи в день отъезда Авитааль и Сатору в заснеженную глушь Нагано напоминал бункер, в котором полным ходом шла подготовка к подписанию капитуляции, но стороны пока не определились, кто кого будет казнить.

Когда тяжелая дубовая дверь закрылась за «молодыми родителями», Масамичи Яга медленно опустил руки на стол, сцепил пальцы в замок и сквозь темные очки посмотрел на оставленный ему «багаж».

Юки сидела на краешке массивного стула, прижав коленки к груди. Фиолетовый Ёсик был зажат в её руках с такой педантичной аккуратностью, словно она находилась на приеме у императора, а не у сенсея школы смертников.

Её янтарные глаза, обычно горевшие огнем тактического хаоса и жаждой углеводного насилия, сейчас выражали такую степень ангельского послушания, что у Яги превентивно заныли зубы.

Опыт подсказывал Яге: если пятилетний ребенок с Особым рангом в руках ведет себя как воспитанник элитного пансиона, значит, где-то в радиусе километра заложена бомба.

— Итак, Юки-тян, — басовито и вежливо начал Яга, стараясь придать своему лицу максимально дружелюбное выражение, хотя получалось всё равно как у вышибалы из якудза. — Твой... отец просил меня присмотреть за тобой. В этом кабинете действуют строгие правила. Никакого сахара, никаких маркеров на стенах, и мы не трогаем документы. Понятно?

— Да, Дядя-сенсей, — тоненьким, кристально чистым голоском ответила Юки, послушно кивнув растрепанной макушкой. — Папа Такаши сказал, что если я буду плохо себя вести, ты зашьешь меня внутрь этой большой волосатой штуки в углу, и я никогда больше не увижу блинчики. Я буду очень тихой.

Яга медленно перевел взгляд на гигантского плюшевого моржа в розовой балетной пачке, сиротливо стоявшего у стены, а затем мысленно вознес хвалу барьерным техникам Сато. Этот тайваньский уникум умудрился выстроить в голове ребенка такую безупречную, граничащую с террором систему авторитета, что Яге даже не пришлось повышать голос.

— Похвально, — Яга похмыкал, чувствуя, как его суровое педагогическое сердце слегка оттаивает перед лицом столь образцовой дисциплины. — Рад видеть, что в вашей... специфической семье еще чтут субординацию. Раз уж ты пообещала быть хорошей девочкой, я покажу тебе то, чем занимаюсь в свободное от бюрократии время.

Сенсей с гордостью вытащил из-под стола коробку со своими свежими творениями. На свет божий были извлечены: кислотно-зеленый заяц с непропорционально длинными, мускулистыми лапами, плюшевая панда в боксерских перчатках и — венец его ночного психоза — механический крот в каске, который умел смешно вращать носом-буравчиком и издавать звуки, похожие на кашель старого курильщика.

Яга пустил проклятую энергию по нитям. Заяц резво запрыгал по столу, панда начала бодро колотить воздух лапками, а крот зажужжал, описывая круги вокруг инвентарных папок. Это был триумф проклятой инженерии, способный привести в неописуемый восторг любого нормального ребенка.

Но Юки не была нормальным ребенком.

Она была воспитанницей Авитааль.

А это уже диагноз.

Девочка вежливо, не отрывая рук от Ёсика, понаблюдала за этим парадом плюшевых терминаторов ровно три минуты. На четвертой её нос смешно сморщился. На пятой она тихо, устало вздохнула, точь-в-точь копируя манеру Авитааль перед спуском в Хранилище.

— Дядя-сенсей, — деликатно протянула она, глядя, как крот в очередной раз врезался в чернильницу. — Они, конечно, очень пушистые... Но они глупые. Заяц прыгает только прямо, панда бьет воздух, а у кротика, кажется, сломалась попка, он пахнет горелой батарейкой.

Яга замер с протянутой рукой, которой как раз собирался продемонстрировать, как его боевой заяц умеет делать тактический кувырок назад. Зеленое ушастое чудовище, лишившись подпитки проклятой энергией, нелепо завалилось на бок, дергая одной мускулистой лапой, словно подтверждая диагноз юного эксперта.

Яга медленно поправил темные очки. В его педагогической практике, насчитывающей не один десяток трудных подростков (среди которых Годжо Сатору занимал отдельный персональный котел в аду), это был первый случай, когда его шедевр марионеточного искусства обозвали «глупым» с интонацией потомственного аристократа.

— Они не глупые, Юки-тян, — кашлянув в кулак, веско произнес Яга, пытаясь спасти остатки профессиональной гордости. — Они автономные. Это сложные проклятые трупы.

— Угу, — Юки тоскливо подперла кулачком щеку, наблюдая, как крот в каске предпринял последнюю судорожную попытку добуриться до бюджета Техникума сквозь дубовую столешницу, чихнул искрой и окончательно затих. — Папа Такаши говорит, что «автономный» — это когда ты слишком гордый, чтобы признать, что потерялся. Они как Белый Монстр. Только тот еще и орет. Дядя-сенсей, а можно мне... другие игрушки?

— Другие? — Яга нахмурился, оглядывая свой кабинет, где из не-проклятых предметов были только папки с отчетами и кактус, который, судя по его чахлому виду, тоже мечтал сбежать, но уже в Антарктиду. — Какие, например?

— Живые, — емко сформулировала девочка и перевела свой тяжелый, не по-детски сфокусированный янтарный взгляд на дверь. — Которые умеют считать и беситься.

Спустя десять минут образцового, но удушающего молчания, во время которого Юки просто сидела и гипнотизировала Ягу взглядом маленького, голодного сфинкса, сенсей сломался. Сидеть в одном кабинете с пятилетней копией Сато Такаши, которая даже вздыхала с точно такой же частотой и скорбью, было выше его сил.

— Знаешь что, Юки-тян, — Яга решительно поднялся, собирая бумаги. — Мне нужно подписать у бухгалтера смету на ремонт столовой, которую Сатору разрушил в прошлый вторник. Давай-ка мы найдем тебе компанию поинтереснее.

***

Первокурсник Нанами Кенто в этот судьбоносный день совершил фатальную, стратегическую ошибку: он остался в общежитии, чтобы в тишине и покое почитать.

Для Кенто это был идеальный досуг, сулящий ментальное удовлетворение и долгожданное отсутствие Годжо Сатору в радиусе километра.

Когда в дверь его комнаты коротко, по-военному стукнули, Нанами даже не поднял головы.

— Войдите. Если вы Годжо-сан — я занят. Если вы принесли приказ на миссию — я занимаюсь выписыванием тезисов по династии Мин.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возник Масамичи Яга, за плечом которого, как тень грядущего апокалипсиса, стояла маленькая девочка в фиолетовой куртке. В руках она бережно держала Ёсика, чьи крылья подозрительно топорщились в стороны.

— Нанами, — выдал Яга, не терпящим возражений тоном. — Производственная необходимость. Сато-кун и Годжо на задании в Нагано. Мне нужно отойти в административный корпус. Юки побудет с тобой. Она обещала вести себя тихо. Помни о субординации.

Прежде чем первокурсник успел открыть рот и аргументированно, с цитатами объяснить, почему няньчить пятилетних детей барьеристов не входит в обязанности мага-первокурсника, Яга исчез в коридоре с такой скоростью, словно за ним гнался Особый ранг.

Нанами замер с книгой в руке. Юки замерла у порога.

Они гипнотизировали друг друга примерно минуту. Кенто оценивал риски, Юки — масштаб канцелярских запасов на его столе.

— Итак, — Нанами выпрямил спину, поправляя свои строгие очки для чтения. — Юки-тян. Я занят важными делами. Если тебе нужны развлечения — на полке есть чистая бумага и линейка. Можешь чертить параллельные линии. Это успокаивает.

— Дядя-Калькулятор, — звонко и радостно начала Юки, полностью проигнорировав предложение заняться геометрическим психоанализом. Она бодро протопала к его столу и бесцеремонно взгромоздилась на соседний стул. — Папа Такаши сказал, что ты самый умный на этом этаже, потому что у тебя на лице всегда написано «зачем я родился».

Нанами дернул щекой. Корешок книги в его пальцах едва заметно хрустнул.

— Сато-сан обладает... специфическим словарным запасом, — сухо констатировал он. — Рад, что мой экзистенциальный кризис приносит пользу обществу. А теперь, пожалуйста, не мешай мне.

— А давай играть в синдикат! — Юки засияла, выставляя перед ним Ёсика. — Ты будешь главным бухгалтером мафии, а Ёсик — нашим тайным ин... инве... Вектором! Нам нужно срочно отмыть три мешка сушеных ящериц, пока Старейшины не отобрали нашу лицензию на блинчики!

Нанами Кенто, человек, чья нервная система ковалась в строгих условиях японского прагматизма и дурдома Токийского Магического Техникума, медленно повернулся к ребенку.

— Юки-тян. Отмывание денег — это уголовное преступление. Даже если речь идет о ящерицах. И я не играю в мафию.

— Но папа Такаши всегда так делает! — возмутилась девочка, всплеснув руками. — Он говорит, что Совет Старейшин — это сборище старых сморщенных грибов, которые воруют налоги, и если мы не будем прятать от них заначку, то зимой нам придется питаться исключительно святым духом и оптимизмом Хайбары! А оптимизм Хайбары, папа сказал, невкусный и от него пучит!

Нанами закрыл глаза.

На его лбу медленно, но верно начала проступать та самая знаменитая вена, которая обычно предвещала сверхурочную работу и массовые разрушения.

Ментальный образ Сато Такаши, обучающего пятилетнего ребенка основам уклонения от налогов в мире магов, встал перед ним во всей своей ужасающей, циничной красе.

— Хорошо, — Нанами со вздохом отложил книгу. — Допустим. Каковы условия вашей... программы, Сэр Ёсик?

***

Сугуру Гето возвращался в общежитие в состоянии абсолютного блаженства.

Он шел со стороны подвальных владений Сёко, и хотя официально он «просто помогал Иэйри классифицировать яды проклятий второго и первых рангов для восстановления душевного равновесия», Сугуру чувствовал себя победителем по жизни.

Лучший друг и по совместительству Сильнейший маг современности мерз в Нагано, Сато Такаши караулил его там же.

Мир был прекрасен.

Ровно до тех пор, пока он не открыл дверь общей гостиной общежития.

Картина, представшая перед его глазами, заставила мага первого ранга мгновенно подобраться и мысленно потянуться за проклятым духом особого ранга — исключительно ради самообороны.

Посреди комнаты, на маленьком детском коврике, сидел Нанами Кенто. На его идеальных форменных брюках со стрелками покоилась розовая пластиковая чашечка размером с наперсток. На голове Нанами, скотчем примотанный к его аккуратной прическе, красовался огромный фиолетовый бант из подарочной упаковки. Сам Нанами с абсолютно мертвым лицом и остекленевшим взглядом смотрел перед собой, методично качая головой.

Рядом, скрестив ноги, восседала Юки. На ней была импровизированная корона из скрепок, а в руках она держала Ёсика, как скипетр власти.

— О, — Юки мгновенно повернула голову на скрип двери, и её глаза хищно сузились. — Смотри, Сэр Калькулятор! К нам пришел новый спонсор! Но он выглядит как-то... неправильно.

Сугуру медленно, на цыпочках, попытался сделать шаг назад, в спасительную темноту коридора.

— Нанами... — осторожно позвал Гето, сглотнув. — Что здесь... происходит? И почему ты выглядишь так, будто тебя сейчас продадут на органы в Якудзу?

Нанами не повернул головы. Он лишь медленно перевел взгляд своих глаз на Сугуру.

Голос первокурсника звучал так, словно он вещал из гроба:

— Тридцать минут, Гето-сан. Тридцать минут я пытаюсь объяснить этому... финансовому гению, почему мы не можем инвестировать всю вашу стипендию в акции фонда развития летучих мышей под честное слово её плюшевой амфибии. Она непреклонна. Она утверждает, что у Сэра Ёсика есть связи в министерстве обороны.

— И у него есть! — авторитетно заявила Юки, соскочив со стула и направляясь прямиком к Сугуру. — А ты... ты будешь Графиней Уныние! У тебя как раз пучок на голове, как у старой тети из бухгалтерии, которая не дает папе Такаши новые инвентарные книжки!

— Юки-тян, подожди, — Сугуру панически выставил вперед руки, пятясь к стене. — Я не могу быть Графиней. Я маг первого ранга! Я управляю проклятиями! Я...

— Папа Такаши сказал, — Юки грозно нахмурила бровки, наступая на него с грацией двухметрового дракона, — что если Сугуру начнет выпендриваться своими покемонами, я должна сказать ему одну фразочку!

Сугуру замер, похолодев. Из уст пятилетнего ребенка, находящегося на воспитании у «тайваньского упыря», эта фраза могла быть чем угодно — от проклятия до компромата на его личную жизнь.

— Какую... фразочку, Юки-тян? — сипло спросил он.

Юки остановилась ровно в тридцати сантиметрах от его колена, задрала голову и посмотрела на Сугуру с таким леденящим душу превосходством, словно прямо сейчас собиралась выкупить его душу со всеми потрохами в счет неоплаченного налога на воздух.

Она деловито поправила свою корону из скрепок, которая съехала ей на левое ухо, покрепче перехватила Ёсика под мышку и, сделав глубокий, картинно-драматический вздох — точь-в-точь как Сато Такаши перед заполнением бланков строгой отчетности, — выдала:

— Папа сказал... Если этот ушастый челкастый покемонист начнет строить из себя Сильнейшего, которого не доели в бане, я должна напомнить ему про «лечение нервов».

Сугуру Гето мгновенно замер, превратившись в бледную, качественную мраморную статую самого себя. Блаженство, ментоловый запах и все победные мысли о Нагано испарились из его головы со скоростью барьера, в который бахнули «Синим». Кадык второкурсника судорожно дернулся.

— Про... что? — сипло, на одном оставшемся в легких кислороде переспросил он, чувствуя, как по спине пониже пучка покатился очень реальный, холодный человеческий пот.

— Про лечение! — Юки победоносно ткнула в него маленьким пальцем. — Папа Такаши сказал, что ты очень хитрый и ленивый афер... Ари... Аферист, дядя! Ты придумал себе вы—вы—выгорание... Во! И заперся в морге у тёти Сёко, чтобы лечить свои нервные чакры поцелуйчиками и не ехать в холодный сугроб! И папа сказал, что он лично приедет из Нагано, привезет Яге-сенсею мешок мороженых пельменей и расскажет, как именно проводилось твое «лечение». И тогда сенсей заставит тебя зашивать кевларовых медведей вручную до самого тридцать первого декабря!

Сугуру Гето стоял у стены, напоминая человека, которому только что предъявили обвинение в международном терроризме, поджоге сиротского приюта и неуплате алиментов одновременно.

— Он... он так и сказал? — прошептал Сугуру, чувствуя, как его левое ухо начинает предательски пылать. — «Поцелуйчиками»?..

— Да! — Юки радостно закивала, её корона из скрепок звякнула. — Папа сказал, что ты используешь Сёко как личный ин... ин-га-ля-тор! Так что давай, Графиня, надевай блестяшки и садись пить чай!

Гето медленно, словно его позвоночник превратился в сухую бамбуковую палку, опустил рюкзак на пол.

Он посмотрел на Нанами.

Нанами посмотрел на него.

Взгляд первокурсника выражал одну лишь мысль:

«Если я страдаю здесь с этим бантом, ты, Графиня, сядешь рядом и разделишь этот позор до последней капли».

— Ладно, — обреченно выдохнул шаман первого ранга, медленно опускаясь на ковер рядом с Кенто. — Нанами... у тебя есть лишние скрепки?

— В левом кармане, Гето-сан, — мертвым голосом отозвался Кенто, протягивая ему пустой пластиковый стаканчик. — Добро пожаловать на заседание совета директоров. Мы как раз обсуждали слияние нашей психики с абсолютным ничем.

De Dono Tenebrarum

Что есть счастливая жизнь? Безопасность и постоянное спокойствие.

Сенека, “Нравственные письма к Луцилию”, 92.3

Зима обрушилась на Токио не с мягким кружением кинематографичных снежинок, а с промозглым, пронизывающим насквозь ледяным ветром, который бесцеремонно забирался под плотную ткань форменной куртки и норовил выморозить из костей остатки тепла. Для существа хладнокровного, привыкшего поддерживать температуру тела собственным внутренним огнём, этот сезон превращался в испытание нервной системы на прочность.

И именно поэтому прозекторская Сёко Иэйри окончательно утвердилась в статусе личного, неприкосновенного оазиса Авитааль.

Здесь всегда царил ровный, стерильный температурный режим.

Здесь пахло формалином, крепким черным кофе и ментоловыми сигаретами, дым от которых Сёко меланхолично выдыхала в приоткрытую форточку.

Но главное преимущество этого места заключалось в его абсолютной, звенящей тишине.

Обычные маги избегали морга на подсознательном уровне, стараясь не пересекать его порог без острой, подписанной начальством необходимости.

Оплошность со своей неосведомленностью о местных социальных ритуалах Авитааль осознала именно здесь, сидя на высоком металлическом табурете и гипнотизируя банку с растворимым кофе.

Это случилось в середине ноября, когда Сугуру вскользь, между жалобами на очередное проклятие и работу, что создавало оно же, упомянул прошедший праздник. Авитааль, чей мозг в тот момент был занят выстраиванием многоуровневых формул Обратной Техники, замерла.

В её драконьем восприятии времени концепция ежегодного празднования дня, когда ты с криком вывалился в этот мир, всегда казалась всегда слегка абсурдной. Когда тебе переваливает за четвертую сотню лет, считать годы становится дурным тоном.

Не сдох вчера и на том спасибо.

Но для людей это имело значение.

Она тогда медленно повернула голову к Сёко, которая методично заполняла журнал вскрытий.

— Иэйри, — произнесла Авитааль предельно ровным голосом, в котором, тем не менее, сквозила легкая нотка неловкости. — Моя тайваньская амнезия, помноженная на природное невежество, сыграла со мной злую шутку. Седьмое ноября. Я... пропустил.

Сёко замерла с ручкой над бумагой. Она медленно подняла взгляд, смерила мрачного, закутанного в шарф третьекурсника своими темными кругами под глазами и вдруг тихо, искренне хмыкнула.

— Расслабься, Сато, — Сёко откинулась на спинку стула и потянулась за сигаретой. — Если бы мне нужны были конфетти, дурацкие колпаки и хоровод идиотов, поющих «Хэппи Бёздэй», я бы пошла учиться на аниматора, а не патологоанатома в школу смертников.

Сёко щелкнула зажигалкой.

Пламя на секунду осветило её уставшее, но спокойное лицо.

Она помнила лето.

Они обе помнили этот липкий, тошнотворный ужас августа, кровь Аманай Рико на кафеле и тот момент, когда Авитааль молча, с тяжестью могильной плиты положила руку ей на макушку, не давая распасться на куски.

Травма, пережитая вместе, стирала необходимость в дежурных открытках.

— К тому же, — Сёко выпустила тонкую струйку дыма и криво, благодарно усмехнулась, — ты делаешь для меня кое-что гораздо более ценное, чем покупка торта. Ты приходишь сюда. И ты держишь нашу белобрысую катастрофу в тонусе, — констатировала Сёко, стряхивая пепел в металлическую кювету. — Твоя готовность бить Сатору по лицу из-за любой тупости — это лучший подарок, Сато. Он бесценен. Не вздумай чувствовать вину.

Этот разговор успокоил драконью совесть, поставив галочку в графе «человеческие отношения урегулированы».

Авитааль расслабилась, решив, что проблема дней рождений в этом сумасшедшем доме официально закрыта.

Она ошибалась.

Глубоко, фатально и катастрофически.

Правда обрушилась на неё на шестой день декабря, на кухне общежития, в шесть часов утра.

Авитааль, завернутая в свой двухметровый плед, сонно брела к кофеварке, мечтая лишь о том, чтобы влить в себя двойную дозу кофеина и вернуться к переписыванию инвентарных номеров в тишину подвала.

Как раз таки ей остался последний сектор, с которым она планировала разобраться за пару-тройку недель, или максимум за месяц, если не сможет растянуть удовольствие.

Она подошла к холодильнику, чтобы достать молоко, и замерла, словно налетев на невидимую стену.

На дверце холодильника висел перекидной календарь.

Обычно он служил унылой цели — отмечать графики дежурств по кухне и дни вывоза мусора.

Но страница «Декабрь» была подвергнута акту вопиющего, агрессивного вандализма.

Клетка с седьмым числом была обведена ядовито-розовым, кислотным маркером не менее пятнадцати раз.

Внутри клетки красовалась криво нарисованная, но щедро усыпанная настоящими, приклеенными на клей ПВА золотыми блестками корона.

А поперек всей недели, закрывая расписание дежурств Нанами, размашистым, наглым почерком было выведено: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК! ДЕНЬ ЯВЛЕНИЯ БОЖЕСТВА НАРОДУ! СВЯЩЕННЫЙ ВЫХОДНОЙ СИЛЬНЕЙШЕГО!»

Авитааль стояла перед холодильником, чувствуя, как у неё начинает мелко дергаться левый глаз. Блестки отражали свет кухонной лампы, насмешливо мерцая и складываясь в пугающий пазл грядущей катастрофы.

Дверь кухни тихо скрипнула. На пороге появился Сугуру Гето. Второкурсник был облачен в безразмерные спортивные штаны и серую худи, его волосы были собраны в небрежный пучок. Он выглядел человеком, который познал всю скорбь этого мира и теперь просто хочет свой утренний зеленый чай.

Сугуру проследил за остекленевшим взглядом Авитааль, упершимся в изуродованный календарь, и тяжело, с надрывом мученика, вздохнул.

— Сугуру, — голос Авитааль прозвучал хрипло и монотонно, словно она пыталась заговорить с духом через доску Уиджи. — Скажи мне, пожалуйста, что это Юки добралась до канцелярских принадлежностей Кенто и решила попрактиковаться в абстрактном искусстве. Солги мне. Скажи, что этот блестящий кошмар — дело рук пятилетки.

Гето подошел к столешнице, методично включая электрический чайник.

— Я бы очень хотел соврать тебе, Сато-сан, — мрачно, с ноткой искреннего сочувствия отозвался он. — Но Юки спит. А Сатору вчера вечером потратил два часа и целый тюбик канцелярского клея, чтобы уведомить нас всех о надвигающемся празднике.

Чайник начал тихо шуметь, нагревая воду.

— Седьмое декабря, — обреченно констатировал Сугуру, опираясь бедром о кухонную тумбу и скрещивая руки на груди. — День, когда Сатору исполняется семнадцать. И, судя по его настрою, он планирует праздновать этот факт с размахом, достойным коронации императора. Он уже намекал Яге, что в этот день ожидает красную ковровую дорожку от своей комнаты до столовой.

Внутри Авитааль с громким, фатальным скрежетом рухнули остатки надежды на спокойную зиму.

Пропустить день рождения Сёко было социальной оплошностью, которую легко искупить пониманием и тишиной.

Сёко была интровертом.

Сёко ценила личные границы.

Но Годжо Сатору?

Сильнейший маг современности, Просветленный, обладатель Шести Глаз и эго, чья масса превышала массу сверхмассивной черной дыры в центре Млечного Пути?

Пропустить его день рождения означало подписать себе приговор к психологическим пыткам, изощренность которых не снилась даже инквизиции. Если она проигнорирует этот «национальный праздник», Сатору не просто обидится.

Он сделает это делом своей жизни.

Он будет ныть под её дверью.

Он будет притворяться умирающим лебедем.

Он будет воровать её еду.

Он будет телепортироваться прямо на инвентарные журналы в Хранилище с трагическими монологами о «черствых, бессердечных тайваньских дедах, которые не ценят божественную дружбу».

Он будет материализоваться у неё за спиной в столовой, громко и трагично вздыхая над своей тарелкой.

Он будет писать её имя на запотевших зеркалах в душевой.

Он притащит в общежитие оркестр из игрушечных обезьян с кимвалами, которые будут маршировать под её дверью ровно в три часа ночи.

И, что самое страшное, он начнет активно, с маниакальным энтузиазмом вовлекать в свои показательные страдания Юки, окончательно превращая ребенка в оружие массового психологического поражения.

Авитааль физически ощутила, как по её позвоночнику, пробиваясь сквозь плотную ткань водолазки и теплый шерстяной плед, прокатилась ледяная, колючая дрожь.

Она закрыла глаза, мысленно представляя себе масштабы этой надвигающейся катастрофы.

Сатору Годжо, уязвленный невниманием.

— Сугуру, — медленно, не открывая глаз, произнесла Авитааль под мерное, нарастающее гудение закипающего чайника. — Скажи мне, как человек, который делит с этим идиотом не только учебный курс, но и статус лучшего друга. Что дарят существу, у которого на банковском счету нулей больше, чем звезд в наблюдаемой Вселенной? Существу, которое может силой мысли стереть с лица земли префектуру, и которое в качестве хобби носит женские платья с кружевами?

Гето налил кипяток в свою кружку, наблюдая, как листья зеленого чая медленно разворачиваются в горячей воде. Лицо мага первого ранга оставалось бесстрастным, но в уголках его губ затаилась та самая горькая, выстраданная мудрость человека, прошедшего через ад и вернувшегося оттуда с сувенирами.

— Я купил ему солнцезащитные очки, — ровно ответил Сугуру, делая осторожный глоток. — Эксклюзивная модель. Выпущенная в количестве трех штук на всю Японию. Стоят как крыло от пассажирского лайнера.

Авитааль наконец открыла глаза и смерила второкурсника тяжелым, осуждающим взглядом.

— Ты пошел по пути наименьшего сопротивления. Ты решил откупиться деньгами.

— Я решил купить себе год относительной тишины и гарантию того, что он перестанет пытаться стянуть с твоего лица те старые, которые ты у него забрал, — философски парировал Гето, опираясь о столешницу. — Поверь, Сато-сан, с Сатору материальные ценности работают только в том случае, если они тешат его раздутое эго. Но в твоем случае...

Сугуру сделал эффектную паузу, обведя взглядом фигуру Авитааль, закутанную в плед.

— В твоем случае дорогие побрякушки не сработают. От тебя он ждет перформанса. Ты же у нас штатный генератор сарказма и разрушитель его иллюзий. Если ты просто сунешь ему в руки коробку с дорогим парфюмом или часы, он разочаруется. А разочарованный Сатору — это Сатору, ищущий развлечений. Ты станешь этим развлечением.

Драконья суть внутри Авитааль издала звук, похожий на скрежет ржавых дверных петель, и свернулась в тугой, напряженный комок из змеиных колец. Гето был прав, и от этой правоты во рту появился отчетливый вкус пепла.

Она не могла просто откупиться.

Купить сладости? Он съест их за секунду и потребует зрелищ.

Купить проклятый инструмент? Он сломает его ради эксперимента.

Подарить книгу? Он не умеет читать ничего длиннее меню в кондитерской, не теряя при этом концентрации.

— Значит, мне нужно подарить ему что-то настолько оскорбительно-практичное и одновременно невыносимо-уникальное, чтобы его гениальный мозг завис, — задумчиво протянула Авитааль, машинально доставая с полки свою любимую, немного надколотую кружку.

В этот момент дверь кухни тихо скрипнула, открываясь шире.

На пороге, шаркая босыми ногами по холодному линолеуму и путаясь в подоле слишком длинной футболки, появилась Юки. В одной руке девочка волокла за крыло своего бессменного Ёсика, а другой сонно терла глаза. Растрепанные каштановые вихры торчали во все стороны, придавая ей сходство с маленьким, очень злым домовым.

— Папа Такаши, — хрипло, со сна пробормотала она, безошибочно направляясь к Авитааль и утыкаясь лбом ей куда-то в район бедра. — Запаска храпит как трактор. Я проснулась. А почему вы с грустным дядей стоите в темноте и смотрите на холодильник? Там кто-то умер?

Авитааль тяжело вздохнула, опуская руку на растрепанную макушку ребенка.

— Хуже, мелкая. Там родился Сатору Годжо.

Юки приоткрыла один янтарный глаз, проследила за взглядом Авитааль и уставилась на кислотно-розовую, сверкающую блестками корону, нарисованную на календаре. Пятилетний мозг, уже изрядно пропитанный цинизмом местного контингента, мгновенно понял, что и с чем тут едят.

— Белый монстр хочет подарки? — деловито осведомилась девочка, окончательно просыпаясь. Сонливость слетела с неё, уступая место предпринимательскому блеску в глазах.

— Белый монстр хочет крови, поклонения и тотального доминирования, но подарки — это базовый минимум, чтобы он не разнес общежитие в щепки, — констатировал Гето, пряча улыбку за кружкой с чаем.

Юки задумчиво пожевала нижнюю губу, глядя на блестки. Затем она перевела взгляд на свою плюшевую летучую мышь, которую держала за крыло.

— А давайте подарим ему дохлую крысу? — совершенно серьезно, с интонацией опытного тактика предложила она. — Запаска вчера поймал одну на заднем дворе. Большая такая, жирная. Я могу положить её в красивую коробочку. Мы скажем, что это проклятие особого крысиного ранга, и пусть он с ней дерется!

Сугуру поперхнулся чаем, судорожно откашливаясь в кулак.

Авитааль же даже не изменилась в лице. Она медленно, с искренним уважением посмотрела на свою фальшивую тайваньскую дочь. Драконья гордость за это маленькое, кровожадное создание взлетела до небывалых высот.

— Идея с крысой обладает неоспоримым шармом и глубоким психологическим подтекстом, Юки, — профессорским тоном отметила Авитааль, наливая в кружку кипяток. — Однако, боюсь, Бесконечность Сатору отфильтрует биологическую угрозу еще на подлете, и крыса просто отскочит ему в лицо, что, несомненно, будет забавно, но приведет к разрушению всего Техникума. Нам нужно действовать тоньше. Изощреннее.

— Можем подарить ему Дядю-Калькулятора, — не сдаваясь, выдвинула новую гениальную идею девочка. — Завяжем на Нами бантик! Белый монстр любит, когда все бесятся, а Нами бесится смешнее всех. У него вена на лбу прыгает!

— За торговлю людьми, особенно первокурсниками, нас с Сугуру отдадут под трибунал Совета Старейшин быстрее, чем мы успеем завязать этот самый бантик, — Авитааль добавила в кофе ложку сахара и начала размешивать его с таким методичным, зловещим стуком ложечки о фарфор, что звук напоминал обратный отсчет часового механизма.

Мозг Авитааль, способный просчитывать проклятые техники, ауры местного контингента (не сходя при этом с ума) и симулировать слабоумие перед лицом Яги, переключился в режим форсирования.

«Сатору обладает абсолютным зрением. Он видит потоки энергии. Он видит структуру вещей на атомарном уровне. Значит, визуально его удивить невозможно. Он богат, как Крез. Значит, материальная ценность подарка равна нулю.»

— Что остается? — Авитааль вытащила ложечку из кружки и положила её на блюдце с тихим, отчетливым звоном. — Остается подарить ему то, чего он не может купить.

Сугуру вопросительно изогнул бровь, отпивая чай.

— И что же в этом мире Сатору Годжо не может купить? Скромность? Инстинкт самосохранения? Здравый смысл?

— Темнота, Сугуру, — тихо, почти торжественно произнесла Авитааль. — Обычная, человеческая темнота.

Второкурсник непонимающе нахмурился, а вот драконья память внутри Авитааль услужливо подкинула ей воспоминания, от которых фантомно заныл правый глаз.

Она прекрасно, до мельчайших, тошнотворных подробностей знала, каково это — видеть то, что не предназначено для обычного разума. Её собственный правый глаз работал по схожему, извращенному принципу. Он не видел цветов или форм в привычном понимании: он транслировал мир как абсолютно черное, радикальное полотно, на котором пульсировали, вспыхивали и переплетались энергетические сигнатуры живых и неживых объектов. Никакая маскировка, невидимость или иллюзия не могли обмануть её, как и не могли обмануть ложные атаки, ведь она увидит их раньше, чем они будут совершены.

Но плата за это всеведение была чудовищной.

Когда два зрения — обычное "человеческое" и энергетическое — накладывались друг на друга, мозг буквально начинал закипать в черепной коробке. В первые годы после получения этого "дара" Авитааль искренне хотела выколоть себе глаз ржавым гвоздем, лишь бы остановить эту бесконечную, сводящую с ума светомузыку. Ей потребовались много времени, чтобы научиться жить с этим и даже так, она не брезговала использовать глухие маски на пол лица или же, как сейчас, "кротовские" очки Сатору, которые делали её относительно слепой к окружающему миру, но не его фонящим аурам.

А Сатору?

Шесть Глаз — это не техника, которую можно просто выключить тумблером. Это врожденная, пассивная и абсолютно безжалостная вещь. Его зрение сейчас превосходит любую инфракрасную камеру высокого разрешения. Он читает структуру техник, различает мельчайшие колебания массы в радиусе нескольких километров. Даже с закрытыми глазами он «видит» мир через излучение энергии.

Да, после того как Тоджи пробил ему череп, Сатору научился держать Обратную Проклятую Технику включенной в фоновом режиме. Его мозг теперь постоянно регенерирует, сжигая усталость. Физически он больше не перегорает. Его нейроны восстанавливаются быстрее, чем разрушаются.

Но психологию-то никто не отменял.

Даже если твои нейроны регенерируют быстрее, чем перегорают, твое сознание все равно вынуждено двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю переваривать этот кошмар. Ты живешь в эпицентре бесконечного неонового лазерного шоу, где каждый атом кричит тебе о своем существовании, а каждая проплывающая мимо инфузория туфелька фонит проклятой энергией.

Это сводит с ума.

Медленно, незаметно, стирая границы между сном и реальностью.

Обычные солнцезащитные очки Сатору — пусть даже самые эксклюзивные, собранные девственницами на склоне Фудзиямы — это просто дешевый пластиковый костыль. Они затемняют физический свет, но они ни черта не блокируют саму информацию.

Ему нужен был фильтр.

Не стекляшки. Ему нужна была глухая стена. Ткань, пропитанная таким плотным, специфически настроенным барьером, который будет искусственно урезать радиус и глубину действия Шести Глаз, заставляя их работать в базовом эконом-режиме, отсекая излишний шум.

Повязка.

Плотная, черная повязка на глаза, которая подарит его перегруженному мозгу иллюзию обычной слепоты.

Дракон внутри Авитааль жалобно, надрывно заскулил и попытался зарыться поглубже под свежезалитый ментальный бетон.

Осознание того, что именно ей придется сделать, чтобы реализовать этот план, вызвало острый приступ тошноты. Создать такой артефакт означало добровольно, своими руками, ковыряться в проклятой энергии.

Вплетать её в материальные нити.

Ей придется буквально заниматься шитьем! Да и ладно шитьё, она обучена этому бесполезному навыку, будь он не ладен!

Для кого она будет шить!?

Она будет сидеть с иголочкой и ниточкой, вышивая барьерные руны крестиком, чтобы белобрысому идиоту с комплексом бога спалось комфортнее.

«Я пожалею об этом. Я буду жалеть об этом до конца своих дней», — с необычной ясностью поняла Авитааль. Боги, как же она об этом пожалеет. Она будет плеваться ядом и проклинать тот день, когда её эмпатия (надежно запертая, казалось бы, в бетонном саркофаге вместе с либидо) решила подать голос.

— Сугуру, — Авитааль оторвала взгляд от своей кружки и посмотрела на второкурсника с таким выражением стоического мученичества, что Жанна д'Арк нервно прикурила бы в сторонке. — Я сошью ему кляп для глаз.

Гето, который как раз поднес кружку к губам, поперхнулся зеленым чаем. Он судорожно закашлялся, пролив пару горячих капель на свои спортивные штаны, и вытаращился на Авитааль покрасневшими от нехватки кислорода глазами.

— Кляп... для глаз? — сипло переспросил Сугуру, пытаясь сопоставить эту фразу с реальностью. — Сато-сан, ты хочешь подарить ему на семнадцатилетие... БДСМ-атрибутику? Боюсь, Утахимэ не переживет этого продолжения костюма горничной. У неё остановится сердце от восторга.

— Твоя фантазия, Сугуру, пугает меня всё больше с каждым днем, — холодно парировала Авитааль, даже не моргнув. — Я говорю о барьерной повязке. Плотной ткани, в которую я, презрев все свои принципы и инстинкт самосохранения, вошью многослойный подавляющий фильтр. Это искусственно заглушит его Шесть Глаз. Он всё ещё будет видеть, но лишь то, что действительно будет важно, по собственному усмотрению!

— Папа Такаши, а что такое БДСМ? — звонко поинтересовалась Юки, залезая на стул. — Это какое-то новое заклинание? Оно делает «бабах»?

Гето поперхнулся воздухом во второй раз за утро, издав звук, подозрительно напоминающий предсмертный крик чайки. Его темные глаза в абсолютной панике заметались по кухне, словно он надеялся найти на дверце холодильника экстренную инструкцию по детской психологии и сексологии для чайников.

Он отчаянно пытался подобрать слова, которые одновременно не травмировали бы детскую психику и не звучали бы как статья из Уголовного кодекса.

Авитааль, напротив, даже бровью не повела. Драконья невозмутимость, закаленная столетиями наблюдения за человеческими пороками, сработала безупречно. Она медленно перевела взгляд с бледнеющего второкурсника на заинтригованную девочку.

— БДСМ, Юки, — предельно ровным, академическим тоном университетского профессора произнесла Авитааль, — это аббревиатура. Она расшифровывается как «Безумно Долгие и Скучные Манипуляции».

Сугуру издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик, и медленно осел на ближайший табурет, закрыв лицо руками.

— Это очень древний, унылый и абсолютно лишенный взрывного потенциала ритуал, — продолжила Авитааль, помешивая кофе. — Взрослые дяди и тети прибегают к нему, когда у них не хватает словарного запаса, чтобы решить свои проблемы ртом, и они начинают связывать друг друга веревками от безысходности. Ничего не взрывается. Никто не делает сальто. Максимум — кто-то может нелепо упасть со стула.

Янтарные глаза Юки, мгновение назад горевшие жаждой новых разрушительных знаний, тут же потухли. Девочка разочарованно надула губы и махнула плюшевым крылом Ёсика.

— Скукота, — вынесла свой вердикт пятилетка. — Лучше бы это было заклинание, чтобы делать из белого монстра жабу.

— Истину глаголешь, принцесса, — удовлетворенно кивнула Авитааль, делая глоток. Она посмотрела на всё еще прячущего пунцовое лицо в ладонях Гето. — Выдыхай, Сугуру. Детская психика спасена, твой моральный облик не пострадал.

Гето убрал руки от лица. В его глазах читалась смесь глубочайшего благоговения и панического ужаса перед педагогическими талантами «Сато Такаши».

— Сато-сан... — прохрипел он. — Ты... ты просто чудовище. Гениальное, но чудовище. Если бы Сатору услышал, как ты объясняешь ребенку такие вещи, он бы купил тебе медаль.

— Если бы Сатору услышал, я бы заставил его самого демонстрировать Юки навыки связывания с помощью его же шнурков. На тебе, — нечитаемым тоном парировала Авитааль. — А теперь вернемся к нашей насущной, катастрофической проблеме. Повязка.

Гето моргнул, пытаясь переключить мозг обратно на стратегическое планирование и между делом вернуть лицу нормальный цвет.

— Ты серьезно собираешься шить? — с сомнением протянул он, критически оглядывая высокую, затянутую в черное фигуру напарника. Сугуру, привыкший к тому, что «Сато Такаши» решает проблемы преимущественно радикальным сарказмом или физическим насилием под видом неуклюжести, сейчас пытался осмыслить масштаб предложенного. — Сато, я видел, как ты зашиваешь трупы в морге. Создание артефакта... Это тонкое дело. Одно неверное сплетение, и повязка либо не сработает, либо выжжет ему сетчатку.

— Сугуру, я барьерист, — напомнила Авитааль, отпив агрессивно кофе. — А что такое ткань, пропитанная изолирующим заклинанием, как не портативный, облегающий барьер? Физика процесса идентична. Разница лишь в масштабах и материале.

Сугуру замер, переваривая услышанное.

— Барьерная печать, вплетенная в ткань? Ты сможешь это сделать?

— Смогу, — мрачно, с интонацией человека, подписывающего согласие на добровольные пытки, процедила Авитааль. — Мне просто понадобится самая плотная, светонепроницаемая черная ткань, которую можно найти в Токио. И моток шелковых нитей. Остальное — дело техники, ненависти и моего нежелания слушать нытье Сильнейшего в его День рождения.

Гето смотрел на Авитааль так, словно она только что предложила собственноручно вышить крестиком мирный договор между всеми враждующими кланами Японии.

— Сато-сан... — голос его дрогнул, пропитавшись внезапным, искренним уважением. — Ты... ты действительно собираешься сделать это для него? Это же ювелирная работа с проклятой энергией. И это... черт возьми, это забота. Настоящая.

— Заткнись, Сугуру, пока я не передумал и не подарил ему коробку канцелярских кнопок с предложением пожевать их на завтрак, — пробормотала Авитааль, агрессивно размешивая остывший кофе. Её левый глаз задергался.

Слово «забота» резануло по драконьей гордости хуже тупого ножа.

Какая, к демонам, забота?! Это был акт эгоистичного выживания! Если мозг этого белобрысого идиота окончательно расплавится от переизбытка информации, он в приступе божественного психоза разнесет Токио в щепки. А Авитааль, на минуточку, здесь жила, спала и планировала дотянуть до момента, когда можно будет с чистой совестью свалить обратно в свою мерность! Это была инвестиция в сохранность городской инфраструктуры, а не жест доброй воли!

Но признаваться в этом вслух было ниже её достоинства.

К тому же, её бы всё равно не поняли.

Гето, обладающий инстинктом самосохранения, отточенным за месяцы совместных миссий с этим «тайваньским упырем», мгновенно осознал, что нащупал ту самую красную кнопку, которую нажимать категорически не стоило. Одно неосторожное слово, и Годжо действительно получит на семнадцатилетие горсть канцелярских кнопок, а расхлебывать последствия этого божественного разочарования придется именно ему, Сугуру.

Второкурсник примирительно поднял обе руки ладонями вперед, демонстрируя полную и безоговорочную капитуляцию.

— Молчу, Сато-сан. Никакой заботы. Исключительно циничный расчет и защита Токио. Абсолютно эгоистичный поступок, достойный истинного злодея, — быстро, как скороговорку, протараторил Гето, старательно пряча улыбку. — И чтобы не подвергать твою... эгоистичную натуру лишнему стрессу, я сам куплю всё необходимое.

Авитааль недоверчиво прищурилась, сделав еще один крошечный глоток.

— Я всё равно собирался сегодня в город, — пояснил Сугуру, подходя к раковине и споласкивая свою кружку. — Нужно забрать торт, который я заказал для него. Если я вернусь без торта, он съест меня. А если торт окажется недостаточно сладким — он съест меня, предварительно посыпав сахарной пудрой. Так что я заодно зайду в специализированный магазин тканей. Что именно нужно?

— Черный шелк максимальной плотности или премиальный хлопок, — не задумываясь, отчеканила Авитааль, потому что её внутренний чародей уже выстраивал трехмерную матрицу плетения, прикидывая плотность швов. — И крепкие шелковые нити. Никакой дешевой синтетики, Сугуру. Если этот кляп для глаз начнет натирать его божественную, нежную, как попка младенца, кожу, он будет ныть. А если он будет ныть у меня под дверью о том, что у него пошла сыпь от полиэстера, я сверну шею не ему, а тебе, как ответственному за закупки.

— Понял. Премиум-класс. Никакой синтетики, — серьезно кивнул Гето, мысленно прощаясь с внушительной частью своей стипендии. Содержание двух катастроф (одного официального Сильнейшего, второго — неофициального тирана в шерстяном пледу) обходилось его бюджету слишком дорого. — Сделаю всё в лучшем виде. Сатору даже не поймет, что это самоделка.

— Чеки сохрани, — бросила Авитааль в спину уже разворачивающемуся к выходу второкурснику. — И скажешь потом, во сколько точно обошлась эта авантюра. Я верну деньги до последней иены.

Гето удивленно обернулся, приподняв бровь. В его глазах мелькнуло искреннее непонимание.

— Сато-сан, не стоит. Моя стипендия вполне позволяет купить кусок ткани, это не такие уж колоссальные траты.

— Сугуру, — Авитааль выразительно постучала ногтем по фарфоровой стенке своей кружки, и звук этот разнесся по кухне как удар судейского молотка. — Ты и так выступаешь в роли главного мученика: покупаешь ему те эксклюзивные очки, которые наверняка стоят как чья-то здоровая почка на черном рынке, и торт, который должен удовлетворить его извращенные сахарные стандарты. Если ты еще и материалы для моей повязки будешь из своего кармана оплачивать, тебе до конца месяца придется питаться корой с деревьев на полигоне. Я, конечно, ценю твой альтруизм, но голодный напарник в бою — это балласт, а я балласт не таскаю. Так что счет за ткань — строго на мне. Это не обсуждается.

Сугуру лишь благодарно, чуть устало улыбнулся и кивнул, признавая полное поражение перед этой железной, непробиваемой финансовой логикой «Сато Такаши».

И именно в этот момент в их суровые, взрослые экономические расчеты бесцеремонно вторгся элемент непредсказуемого, разрушительного детского креатива.

— А можно я нарисую на повязке розового котика?! — тут же воодушевилась Юки, услышав о готовящемся подарке.

Девочка с победным видом фокусника достала из бездонного кармана своих шорт заветный, невесть где добытый (и, скорее всего, честно украденный у Хайбары) кислотно-розовый маркер. Она с угрожающим щелчком сняла колпачок.

— Чтобы белый монстр был красивым! А то он вечно ходит в черном, как грустная тучка! Я ему еще блесточек могу наклеить, у меня от короны остались!

Драконий глаз нервно дернулся.

Авитааль живо представила себе Сильнейшего мага современности, парящего над Токио и уничтожающего проклятия Особого ранга с кислотно-розовой кошачьей мордой и блестками на глазах. Её внутренний эстет, воспитанный в аскетичной строгости, мгновенно забился в предсмертных конвульсиях от такого вида.

Сугуру же, наоборот, издал странный хрюкающий звук, явно пытаясь подавить в себе желание поддержать инициативу юного дизайнера.

— Никаких котиков, принцесса вандализма, — Авитааль одним плавным, неуловимым движением перехватила руку девочки, мягко, но непреклонно изымая маркер из цепких детских пальцев и пряча его высоко на холодильник. — Только суровый, брутальный черный цвет. Мы делаем из него загадочного ниндзя, а не участника гей-парада.

В кухне повисла та самая специфическая, звенящая тишина, которая обычно предшествует вопросам, ломающим психику взрослым неподготовленным людям.

Юки, чья рука так и осталась вытянутой вверх в попытке дотянуться до конфискованного маркера, медленно опустила её. Её огромные янтарные глаза моргнули. Пятилетний мозг, работающий как губка для впитывания самой неудобной информации в мире, зацепился за незнакомый термин.

— Папа Такаши, — громко, с кристально чистым детским любопытством спросила девочка, переминаясь с пятки на носок. — А что такое гей-парад?

Сугуру Гето, чья нервная система еще не успела восстановиться после лекции о БДСМ, предпринял отчаянную, тактическую попытку слиться с кухонным гарнитуром. Маг первого ранга, способный в одиночку зачистить армию проклятий, медленно, шажком, не отрывая взгляда от Авитааль, начал пятиться в сторону коридора.

— Я... я, пожалуй, пойду за шелком, — сдавленно, почти не разжимая губ, просипел Сугуру. — Прямо сейчас. Магазины открываются только через три часа, но я... я займу очередь. Да. Очередь за шелком — это очень важно.

— Стоять, — не оборачиваясь, бросила Авитааль, и Сугуру послушно вмерз в линолеум.

Авитааль закрыла глаза и издала тот самый тяжелый вздох, в котором сконцентрировалась боль всех поколений родителей, которым когда-либо приходилось объяснять детям, откуда берутся дети, почему небо голубое и почему дядя носит перья в непредназначенных для этого местах.

Дракон внутри неё философски пожал плечами: раз уж назвалась отцом, неси этот крест с гордостью.

Она присела на корточки, оказавшись на одном уровне с девочкой, и посмотрела ей прямо в глаза.

— Гей-парад, Юки, — начала Авитааль спокойным тоном, — это такой очень шумный, очень яркий карнавал. Представь себе праздник, где люди, преимущественно смелые дяди, надевают на себя блестки, перья, кислотные цвета и розовых котиков, которых ты так любишь рисовать. Они выходят на улицу, чтобы громко заявить всему миру о своем праве любить тех, кого они хотят любить, даже если другим это кажется странным.

Юки нахмурила лоб, напряженно переваривая информацию. Её маленькие пальчики теребили ухо плюшевого Ёсика.

— Любить тех, кого хотят? — переспросила девочка. Вдруг её лицо озарилось пониманием. — Это как белый монстр любит сам себя?!

В кухне снова воцарилась тишина. На этот раз — наполненная благоговейным трепетом перед сокрушительной детской логикой.

Гето у двери издал звук, похожий на писк закипающего чайника, и судорожно зажал рот обеими руками, оседая по косяку вниз. Его плечи снова затряслись в беззвучной истерике.

— Мелкая, — Авитааль с искренним, безграничным уважением посмотрела на свою фальшивую дочь. — Ты зришь в самый корень. Сатору Годжо — это ходячий, двухметровый памятник бескомпромиссной моногамии, где в отношениях состоят только он сам и его отражение в зеркале.

Она поднялась на ноги, отряхивая колени.

— И именно поэтому, Юки, мы не будем рисовать на его повязке розовых котиков. Если мы нацепим на него блестки, его эго решит, что он не просто Сильнейший маг, а еще и икона стиля. Он начнет требовать, чтобы перед ним расстилали ковровые дорожки, а Ягу заставит шить плюшевых фламинго. Мы не можем подвергать Техникум такому риску. Повязка будет суровой, черной и брутальной. Как моя жизнь с тех пор, как я здесь появился.

Юки разочарованно вздохнула.

— Ладно. Без котиков, — буркнула она, поправляя Ёсика. — Но я всё равно должна ему что-то подарить! У него же праздник! Ёсик, давай искать!

Девочка решительно расстегнула молнию на пузе плюшевой летучей мыши и по самые плечи засунула обе руки в бездонную пространственную аномалию, деловито там копошась.

— Юки, — напряглась Авитааль, памятуя о любви Пион к специфическим сувенирам. — Если ты достанешь оттуда человеческий череп, чью-то отрубленную ногу или проклятый палец тысячелетней выдержки, я лично заверну Сатору в подарочную бумагу и скормлю его Ёсику. Ищи что-то легальное.

— Нашла! — радостно пискнула Юки, с трудом вытаскивая руки обратно.

В её маленькой ладошке была зажата слегка помятая, но ярко переливающаяся голографическая наклейка в виде золотой пятиконечной звезды. Судя по её виду, она когда-то прилагалась к набору дешевых детских конфет.

— Я наклею её ему прямо на лоб! — кровожадно пообещала пятилетка, потрясая звездой. — Как супергерою! Или как собаке, которая хорошо себя вела! Дядя-Калькулятор говорил, что за хорошую работу дают звездочки!

Сугуру, всё еще сидевший на полу у двери, поднял большой палец вверх в знак абсолютного одобрения.

— Идеально, — кивнула Авитааль, пряча ухмылку. — Звезда во лбу горит — это классика жанра. Сатору будет в восторге от того, что его наконец-то официально пометили как хорошего мальчика. Одобряю.

Она повернулась к Гето, который с трудом поднимался на ноги, вытирая слезы с ресниц.

— Всё, Сугуру. Хватит протирать линолеум казенными штанами. Марш за шелком. И чтобы ткань была такой плотности, чтобы через неё не пробился даже свет от ядерного взрыва. Мне предстоит ювелирная работа.

***

Сугуру вернулся в общежитие ровно через три с половиной часа.

Выглядел он так, словно только что пережил не очередь в элитный токийский бутик тканей, а затяжной, изматывающий бой в грязи с проклятием жадности Особого ранга. В руках он благоговейно, почти с религиозным трепетом сжимал плотный бумажный пакет с логотипом магазина, название которого обычные студенты произносят только шепотом.

— Вот, — выдохнул второкурсник, опуская пакет на стол Авитааль так осторожно, словно внутри лежал обогащенный плутоний. — Черный шелк. Плотность такая, что если в него завернуть фонарик, свет не пробьется. Шелковые нити повышенной прочности. И...

Гето судорожно сглотнул, доставая из кармана чек. Его рука слегка дрожала.

— Сато-сан. Я не хочу знать, зачем тебе это нужно, но этот кусок ткани стоит больше, чем моя жизнь, почка и все мои будущие перспективы вместе взятые. Продавец смотрел на меня так, будто я шью саван для императора.

Авитааль невозмутимо забрала чек, мельком глянула на сумму (от которой у нормального человека остановилось бы сердце), фыркнула и сунула бумажку в карман, после чего достала из верхней полки собственный бумажник (исключительно ради того он там лежал, чтобы Юки не достала его и не использовала деньги в качестве папье-маше) и отсчитала нужную сумму, после чего торжественно отдала деньги Гето.

— Не драматизируй, Сугуру. Искусство требует жертв. А спокойный сон без воплей Сильнейшего требует еще и капиталовложений. Свободен. Завтра утром жду тебя в качестве группы поддержки для вручения даров.

***

Убедившись, что Юки надежно вырубилась на футоне в обнимку с Ёсиком, а Запаска ушел в пищевую кому под кроватью, Авитааль приступила к подготовке ближе к вечеру.

Создание артефакта такого уровня — это не кружок кройки и шитья для домохозяек.

Проблем с мелкой моторикой у неё не было от слова «совсем».

Проблема крылась совершенно в другом.

В энергии.

Вплетать барьерную формулу в физический объект означало пропускать проклятую энергию через собственные каналы, да еще и дозировать её микроскопическими, ювелирными порциями с каждым стежком.

Одно неверное движение, один микро-срыв контроля — и черный шелк за полмиллиона йен вспыхнет синим пламенем, а Авитааль останется без бровей, с тяжелой контузией и, возможно, во временной коме.

Она села за стол, разложила перед собой гладкий, струящийся как ночная река шелк, и начала его гипнотизировать взглядом, уложив подбородок на сцепленные в замок пальцы.

— Ну, поехали, — прошептала она в тишину, глубоко выдохнув.

Первым делом Авитааль стянула с носа круглые очки.

Мир комнаты мгновенно взорвался красками. Правый глаз, её персональное проклятие и дар, тут же залил мозг потоком шума: фонящая аура спящей Юки, черная дыра Ёсика, сонный, пульсирующий ком тануки, ниже, под ней — ауры второкурсников и первокурсников, дальше — хмурая аура Яги и нескольких личностей из персонала Техникума.

И сейчас ей нужна была именно эта режущая зрение детализация.

Однако держать один глаз закрытым, банально зажмурившись, на протяжении всей ночи было бы самоубийством. Лицевые мышцы свело бы судорогой уже через час, а мигрень пробила бы череп насквозь.

Авитааль порылась в тумбочке, достала неиспользованные бинты и, сложив их в несколько раз, туго перевязала себе нормальный, левый "человеческий" глаз.

Она подошла к зеркалу.

Оттуда на неё смотрел самый сюрреалистичный пират в истории Токио. Бледное лицо, белая повязка наискосок, взъерошенные пепельные волосы и один-единственный, правый глаз, в глубине которого прямо сейчас хищно, вертикально сужался изумрудный, светящийся во тьме драконий зрачок.

— Я выгляжу так, словно собралась на абордаж фрегата, а не шить тряпочку для подростка с комплексом бога, — меланхолично констатировала Авитааль своему отражению. — Если Годжо когда-нибудь узнает, на какие жертвы я пошла ради его комфорта, он потребует, чтобы я стала его крестной феей.

Она вернулась к столу.

Вдела шелковую нить в ушко иглы с первой попытки.

И процесс начался.

Игла проткнула плотный шелк.

В этот самый момент Авитааль мысленным усилием воли выдавила из своих энергетических каналов крошечную каплю проклятой энергии и протолкнула её прямо по металлу иглы в нить.

В груди мгновенно, привычно полыхнуло горячей кислотой. Драконья физиология взвыла матерным ревом, протестуя против этого насилия.

— Заткнись и терпи, — мысленно рявкнула Авитааль сама на себя. — Это и должно быть больно без Позитивной Энергии.

Стежок.

Всплеск энергии.

Вдох.

Выдох.

Для её правого глаза ткань перестала быть просто черным-серым шелком с энергетическим осадком. Она видела, как каждый стежок ложится в основу сложнейшей, многоуровневой сетки.

Она закладывала в структуру нитей алгоритм, который будет поглощать и рассеивать шум, обрубая исключительность зрения Шести Глаз, но пропуская базовые и крупные формы с контурами, чтобы Сатору не врезался в стены (хотя последнее было бы забавным бонусом).

По сути, она кардинально снижала нагрузку на его божественное зрение, чтобы подарить ему одно — покой, пусть и временный.

Час.

Два.

Три.

Запаска под кроватью проснулся по нужде, высунул нос, увидел в полумраке комнаты светящийся зеленым демонический глаз своей кормилицы, тихо икнул, решил, что лоток может подождать до утра, и уполз обратно в самую дальнюю мглу.

— Сатору... — шипела сквозь зубы Авитааль на пятом часу работы. Игла мелькала в её пальцах с механической скоростью, но спина угрожала затечь до каменного состояния. Пот катился по бледному лицу, пропитывая повязку на левом глазу. — Я убью тебя этой повязкой. Я задушу тебя ею во сне. Я ненавижу твое рождение. Я ненавижу твою мать за то, что она тебя родила, и Тенгена за то, что он это допустил.

Её внутренние каналы горели синим пламенем.

— Если этот белый ублюдок скажет, что ему где-то жмет, я засуну этот шелк ему в глотку, — бормотала она, делая очередной узел.

К шести утра за окном начало светать.

Авитааль сделала последний, финальный, запирающий стежок.

Она завязала крошечный узелок, пропустила через него последний импульс энергии, от которого в глазах потемнело, и с тихим, сухим щелчком перекусила нить зубами.

Готово.

Она откинулась на спинку стула, тяжело, со свистом втягивая в легкие воздух. Руки дрожали так, словно она всю ночь разгружала вагоны с цементом под предводительством Яги. Левый глаз под банданой слезился от напряжения.

На столе перед ней лежала полоска черной ткани.

Она не выглядела как магический артефакт. Никаких светящихся рун, никаких зловещих эманаций.

Это была просто безупречно сшитая, плотная повязка на глаза, на ощупь напоминающая гладкую, прохладную воду.

Но для её правого глаза эта полоска ткани была похожа на изящную вязь кружева, но только в форме энергии, что закольцовывала сама себя, что через пару секунд медленно погасла.

Шедевр магического искусства, созданный на чистой ненависти, кофеине и угрозе нервного срыва.

Авитааль стянула с головы бинты, с облегчением моргнула глазами и тут же водрузила на нос очки Годжо, возвращая себе спасительную полуслепоту.

— Папа Такаши? — донесся с кровати сонный голос.

Юки села на футоне, яростно чеша растрепанную макушку. Она посмотрела на сгорбленную фигуру Авитааль, на черную полоску ткани на столе, а затем её янтарные глаза хищно блеснули.

Она мгновенно вспомнила вчерашний разговор.

Девочка сунула руку в карман своих шорт, валяющихся рядом, и с триумфальным видом извлекла оттуда ту самую голографическую наклейку в виде золотой звезды.

— Ты дошил! — Юки подскочила с кровати, шлепая босыми пятками по линолеуму, и подошла к столу. — Давай клеить! Белый монстр проснется, а у него на лбу звезда! Как у шерифа в мультиках!

Авитааль посмотрела на наклейку.

Потом на свой шедевр.

Потом снова на наклейку.

Драконий перфекционизм схлестнулся в смертельной битве с желанием устроить Сатору публичное унижение.

Второе победило с разгромным счетом.

— Договорились, мелкая диверсантка, — хрипло рассмеялась Авитааль, чувствуя, как от смеха болят натруженные ребра. — Прилепишь её прямо ему на лоб, по центру, как будем вручать. Пусть страна знает своего героя.

***

Авитааль, облаченная в свежую черную форму, со сливово-черными тенями под глазами, которые после бессонной ночи с иголкой в руках выглядели как боевой окрас спартанского воина, стояла посреди своей комнаты, но без очков — стоило переставать носить их прилюдно. Начиналась зима, всё таки.

В её левой руке покоился шелковый сверток, перевязанный скромной джутовой веревкой.

Юки же в данный момент вела ожесточенную позиционную войну с Запаской на тему того, кто первый успеет сожрать блинчик, оставленный Сугуру на кухонном столе. Тануки, раздобревший на зиму, удерживал оборону массой, а Юки пыталась применить к нему удушающий прием с использованием Ёсика.

— Юки, Запаска, прекратить гражданскую войну, — лениво скомандовала Авитааль, подавляя сонный зевок. — Наш VIP-клиент наверняка уже проснулся, проверил зеркало на наличие прыщей и готов принимать верноподданных с дарами. Выметаемся.

***

К вечеру столовая Токийского магического техникума претерпела чудовищные, необратимые метаморфозы, от которых у любого архитектора-минималиста пошла бы носом кровь.

Сугуру не шутил про красную ковровую дорожку. Она действительно тянулась от самых дверей, усеянная конфетти и серпантином. Под потолком парили гигантские гелиевые шары, складывающиеся в скромную надпись: «СИЛЬНЕЙШИЙ И ПРЕКРАСНЕЙШИЙ».

Авитааль, перешагнув порог в своем неизменной тёмно-синей форме под горло, лавандовом шарфе и с Юки, висящей на её руке, как обезьянка на лиане, остановилась.

Здесь были все. Абсолютно все.

В углу, источая ауру глубочайшей экзистенциальной скорби, стоял Нанами Кенто. Он массировал переносицу с таким видом, словно мысленно высчитывал, сколько лет тюрьмы ему дадут за убийство национального достояния Японии. Рядом с ним жизнерадостным щенком вился Хайбара Ю, который уже успел надеть дурацкий праздничный колпак и теперь пытался нацепить такой же на голову Кенто.

У стола с закусками, скрестив руки на груди, возвышался Яга Масамичи. Будущий директор выглядел так, будто готовился зачитать обвинительный приговор, а не поздравительную речь. Чуть поодаль Утахимэ Иори яростно, с брызгами слюны, доказывала Сёко, почему Сатору Годжо — это ошибка эволюции. Сёко же, невозмутимо потягивая из стакана жидкость, которая даже на расстоянии подозрительно пахла чистым медицинским спиртом, лишь меланхолично кивала.

Но внимание Авитааль привлекло совершенно новое, незнакомое лицо.

Сбоку от входа, элегантно опираясь на дверной косяк, стояла девушка.

Идеально сидящий костюм с длинной юбкой, галстук, а длинные голубовато-серебристые волосы были собраны в высокий хвост, оставляя две параллельные чёлки обрамлять лицо.

Её маленькие, острые тёмно-карие глаза с тонкими бровями цепко, словно сканер штрих-кода, прошлись по фигуре «Сато Такаши».

Авитааль многозначительно вскинула бровь. Она видела эту особу на территории Техникума впервые.

«А это еще что за экзотическое пернатое в нашем курятнике? — мысленно фыркнула она, сканируя ауру женщины. Энергия Мэй Мэй была плотной, вязкой и отчетливо пахла крупными купюрами, расчетливым цинизмом и вороньими перьями. — В прошлые месяцы её тут не наблюдалось. Видимо, почуяла запах больших денег клана Годжо и прилетела на дегустацию».

— Оя-оя, — произнесла незнакомка бархатистым, мурлыкающим голосом, останавливаясь на расстоянии, нарушающем границы комфорта ровно настолько, чтобы это считалось легким флиртом. — Кажется, я пропустила пополнение в рядах нашего мрачного заведения. Мэй Мэй. Маг первого ранга. Четвертый курс. А ты, должно быть, тот самый загадочный Сато-кун, о котором столько слухов?

Она протянула руку, изящно склонив голову.

— Сато Такаши, маг второго ранга, третий курс, — ровно, без малейших эмоций представилась в ответ Авитааль, коротко пожав её руку.

Хватка у Мэй Мэй была крепкой, деловой.

— Какой холодный, — Мэй Мэй ничуть не смутилась, её губы изогнулись в легкой полуулыбке. Она сделала полшага ближе, откровенно заигрывая и понизив голос:

— Сильный, молчаливый тип. Говорят, ты барьерист? Редкий и очень... прибыльный талант. Надеюсь, ты знаешь себе цену, Сато-кун? Если понадобятся услуги грамотного менеджера по инвестициям или... приятная компания на вечер, мои тарифы кусаются, но они того стоят.

Сугуру, стоявший неподалеку, поперхнулся воздухом и уставился на Мэй Мэй с таким ужасом, словно она только что попыталась погладить спящего Годзиллу.

Юки, всё еще висевшая на руке Авитааль, нахмурилась и угрожающе выставила вперед плюшевого Ёсика.

Авитааль же даже не моргнула.

— Моя цена, Мэй-сан, бесценна, — монотонно, с грацией надгробной плиты ответила она. — А что до компании... Моя квота на социальные взаимодействия исчерпана присутствием сегодняшнего именинника. Но я ценю ваш предпринимательский дух.

Мэй Мэй тихо, искренне рассмеялась, ничуть не задетая отказом.

— А ты мне нравишься. В тебе нет этой раздражающей юношеской суеты. Буду иметь в виду.

Но развить тему ей не дали. Двери на противоположном конце столовой распахнулись с грохотом, способным разбудить даже мертвых, и в помещение, сияя ярче сверхновой, ворвался виновник торжества.

Сатору Годжо был облачен в рубашку, стоимость которой могла бы покрыть внешний долг небольшой африканской страны, и выглядел так, словно только что лично спустился с Олимпа.

— ПАДИТЕ НИЦ, СМЕРТНЫЕ! — возвестил он, раскинув руки. — ВАШ БОГ СТАЛ СЕМНАДЦАТИЛЕТНИМ! ГДЕ МОИ ДАРЫ?!

Утахимэ скрипнула зубами так громко, что это было слышно даже сквозь музыку. Нанами демонстративно отвернулся к стене.

Сатору, проигнорировав красную дорожку, телепортировался прямо в центр зала и уселся на специально притащенное кресло, подозрительно напоминающее трон.

— Ну же! Не заставляйте меня ждать! Сугуру, друг мой, ты первый!

Гето, тяжело вздохнув, шагнул вперед и вручил ему бархатную коробочку с теми самыми эксклюзивными очками. Сатору повертел их в руках, примерил прямо поверх первых своих очков, довольно хмыкнул, одобрив уровень пафоса, и тут же перевел взгляд на высокую фигуру в форме. Его Шесть Глаз сузились.

— Са-а-ато, — протянул Годжо, и в его голосе зазвучали капризные, требовательные нотки избалованного ребенка. — А ты что мне принес? Надеюсь, не лекцию о вреде сладкого? Я жду чуда!

Сугуру затаил дыхание. Юки хихикнула в кулачок.

Авитааль медленно, с достоинством смертельно уставшего человека, подошла к нему и без всякого пиетета просто впечатала сверток прямо в его грудь.

— С днем принудительного извлечения из материнской утробы, Сатору, — сухим, лишенным интонаций голосом произнесла она. — Расти большим, не будь лапшой, перестань ломать мебель и, ради всего святого, научись стучать в двери по будним дням, а не только по праздникам.

Сатору удивленно моргнул, рефлекторно перехватив черный матовый сверток.

Столовая на мгновение затихла.

Даже Утахимэ перестала сыпать проклятиями на именинника, с интересом уставившись на подарок «тайваньского деда».

От Сато Такаши можно было ожидать чего угодно — от взрывчатки до сборника цитат Конфуция.

Годжо нетерпеливо, как ребенок в Рождество, разорвал шуршащую бумагу.

В его руках оказалась черная, идеально сшитая из премиального шелка плотная повязка на глаза.

— Это... — Сатору поднял повязку двумя пальцами, словно дохлую мышь, и его губы разъехались в широченной, предвкушающей ухмылке. — Такаши, ты даришь мне элементы постельных игр? Я, конечно, безмерно польщен, но ты не в моем вкусе!

— Надень это на свою пустую голову, пока я не использовал этот шелк как удавку, — процедила Авитааль, садясь на свободный стул и притягивая к себе чей-то нетронутый кофе.

Годжо, продолжая хихикать, картинным жестом стянул обе пары солнцезащитных очков и небрежно натянул черную повязку на глаза.

Он открыл рот, чтобы выдать очередную скабрезную шутку про наклонности тайваньского деда...

И замер.

Шутка так и умерла на его губах.

Безумная, ослепительная, безостановочная карусель проклятой энергии, которая каждую микросекунду бомбардировала его мозг со всех сторон с самого рождения... Исчезла.

Мир не погас во тьму, нет. Он просто... затих.

Словно кто-то выключил звук у огромной бензопилы, работавшей прямо над ухом.

Он по-прежнему видел контуры комнаты. Видел сгустки энергии Нанами, пульсирующее раздражение Утахимэ, спокойное море Сугуру и странную, заблокированную ауру самого Такаши.

Но фоновый шум испарился.

Никакой пыли, никаких кричащих атомов стола, летающих инфузорий туфелек и молекул воздуха.

Только прохладный шелк, плотно облегающий лицо, и тишина.

Блаженная, невероятная, невозможная тишина в его собственной голове, созданная сложнейшей, ювелирной барьерной вязью, вплетенной в каждую нить.

Годжо сидел абсолютно неподвижно, приоткрыв рот.

— Сатору? — обеспокоенно позвал Сугуру, заметив, как побледнел друг. — Эй, всё нормально? Она жмет?

Годжо медленно поднял руку, касаясь шелка. Его губы растянулись, но это была не привычная наглая ухмылка. Это была улыбка человека, у которого внезапно перестала болеть ампутированная нога.

— Вау, — только и выдохнул Сильнейший, откидываясь на спинку стула. — Просто... вау. Сато... это оху—

— Эй! Белый монстр! — звонкий детский голос разрезал момент трогательного единения, как катана рубит бамбук.

Из-за спины Авитааль вынырнула Юки. Девочка решительно протопала к Годжо, вскарабкалась на подлокотник его кресла и, прежде чем кто-либо успел отреагировать, с размаху шлепнула ему прямо на лоб, поверх черного шелка, золотую голографическую звезду.

— Ты молодец, что родился! — авторитетно заявила Юки, приглаживая наклейку пальцем, чтобы лучше держалась. — Папа Такаши шил всю ночь и матерился на тебя по-китайски, а я нашла звезду! Теперь ты красивый шериф!

В столовой повисла гробовая пауза.

Нанами застыл с поднесенным к губам бокалом.

Сугуру медленно осел на ближайший стул, закрыв лицо руками в предвкушении взрыва.

Утахимэ перестала дышать.

Сатору Годжо, Сильнейший маг современности, сидел в дизайнерской рубашке, с завязанными черным шелком глазами и сияющей детской наклейкой четко по центру лба.

Он медленно поднял руку. Осторожно ощупал звезду.

А затем запрокинул голову и разразился таким оглушительным, абсолютно искренним хохотом.

— ДА! — заорал Годжо, вскакивая на ноги и подхватывая визжащую от восторга Юки на руки. — Я ЗВЕЗДНЫЙ МАЛЬЧИК! СМОТРИТЕ ВСЕ! Я ОФИЦИАЛЬНО ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК, У МЕНЯ ЕСТЬ ЗВЕЗДА! УТАХИМЭ, СЪЕШЬ СВОЕ СЕРДЦЕ ОТ ЗАВИСТИ!

— Я убью тебя, Годжо! — тут же взорвалась Иори, хватаясь за стакан с пуншем.

— Наливайте спиртное, — устало скомандовала Сёко, зажигая сигарету прямо под запрещающим знаком на стене. — Праздник официально перешел в стадию драки едой.

Мэй Мэй, с интересом наблюдавшая за всей этой сценой, вновь перевела взгляд на Авитааль, которая с невозмутимым видом отпила кофе.

— Какая... экспрессивная у вас семья, Сато-кун, — мурлыкнула она.

— Это не семья, Мэй-сан, — философски отозвалась Авитааль, отмахиваясь лениво. — Это сплошная головная боль.

И, глядя на то, как Сатору, сияя золотой звездой во лбу и новой повязкой, кружит Юки под потолком, уворачиваясь от летящего в него куска торта, запущенного Утахимэ, Авитааль позволила уголкам своих губ дрогнуть в едва заметной, скрытой за лавандовым шарфом улыбке.

Laqueus

Азарт — это не про везение. Это про умение убедить противника, что его проигрыш был математически неизбежен с самого начала.

Неизвестный автор.

Вечер в Токийском магическом техникуме выдался на редкость тихим.

Настолько пугающе, звеняще тихим, что у любого здравомыслящего человека это немедленно вызвало бы острую паранойю, непреодолимое желание заколотить все окна досками, дважды проверить замки и на всякий случай написать сентиментальное прощальное письмо дальним родственникам. Тишина в месте, где на постоянной основе обитали Годжо Сатору, Юки с плюшевой черной дырой по имени Ёсик, гиперактивный тануки Запаска и тотально истощенный преподавательский состав, никогда не означала благостный покой.

Она означала лишь одно: катастрофа либо уже произошла и заметает следы, либо прямо сейчас аккуратно, с любовью и методическим терпением завязывает шнурки перед сокрушительным разбегом.

Авитааль сидела в прозекторской Сёко Иэйри, развалившись на жестком, ледяном металлическом табурете с видом человека, которого сюда привели под вооруженным конвоем, но который уже успел внаглую приватизировать помещение, поставить на кадастровый учет несущие стены, составить инвентарную ведомость по всем трупам и мысленно обложить налогом на воздух всех присутствующих.

Впрочем, сегодня прозекторская казалась почти... уютной. Если это слово вообще применимо к помещению с кафелем, стоками для крови и морозильниками.

На тяжелых стальных столах не лежало ничего свежерасчлененного. В густом воздухе витал сложный, въедливый коктейль: формалин, остывший растворимый кофе, дешёвый хлорный дезинфектор и терпкий табачный дым. Люминесцентные лампы под потолком гудели ровно и монотонно, напоминая старых, усталых насекомых, которые давно и бесповоротно смирились с фактом собственного бессмысленного существования.

Сёко сидела напротив, закинув ногу на ногу в своих мешковатых медицинских штанах, на которые она сменяла свою форменную юбку.

Перед ней стояла переполненная пепельница, полупустая пачка ментоловых сигарет, дешевая пластиковая зажигалка, кружка с кофеиноподобной бурдой и выражение лица человека, которому весь этот мир задолжал тишину, пожизненный запас никотина и возможность хотя бы жалкие пятнадцать минут не пришивать кому-нибудь обратно оторванные конечности или копошиться в смердящих останках того, что еще пять минут назад было гордым Проклятым Духом.

Между ними, на ослепительно-чистом куске казенной простыни, торжественно постеленном прямо поверх секционного стола, веером лежали игральные карты.

— Я всё ещё считаю, что играть в покер в морге — это дурной знак, чреватый нарушением кармы, — меланхолично произнесла Авитааль. Её длинные, бледные пальцы лениво, с грацией профессионального шулера перебирали свои карты, тасуя их одной рукой. — Хотя, с другой стороны, публика здесь собирается самая честная. Мертвые не подглядывают в карты, не блефуют, не потеют от азарта и, что самое главное, не занимают деньги до стипендии.

Сёко глубоко затянулась, прикрыв глаза, и выпустила тонкую, сизую струйку дыма прямо в сторону вытяжки, которая натужно заурчала, втягивая токсины.

— Зато они лучше тебя молчат, — хрипловато парировала Иэйри, не меняя позы.

— Ты просто отчаянно завидуешь моему феноменально развитому дару поддерживать светскую беседу.

— Сато, твой «дар поддерживать беседу» в прошлом месяце довел проклятый медный чайник в Хранилище до нервного срыва, — Сёко стряхнула пепел, и её губы едва заметно дрогнули в сардонической усмешке. — Он сам, добровольно, со слезами на носике попросился обратно на самую пыльную, дальнюю полку.

— Это была аргументированная дискуссия о философском смысле кипения и теплоотдачи, — невозмутимо отбила подачу Авитааль, не моргнув и глазом. — Не моя вина, что исторический артефакт оказался эмоционально нестабилен, лишен критического мышления и просто не выдержал мозговой нагрузки.

Сёко посмотрела на неё поверх веера карт тяжелым и немигающим взглядом. Это был взгляд медика, который уже успел услышать столько бреда, что разучился удивляться, но всё ещё обладал достаточной, пусть и слабой, волей к жизни, чтобы ненавидеть своих собеседников крайне избирательно.

— Ставка.

Авитааль лениво опустила взгляд на импровизированный игровой стол.

На кону, образуя небольшую, но ценную в условиях закрытого интерната кучу, уже лежали: три фольгированные пачки растворимого кофе, два надкусанных шоколадных батончика из тайных запасов Хайбары (которые тот сам, с сияющими глазами, торжественно пожертвовал «на развитие культурного и дружеского досуга старших семпаев»), и одна нераспечатанная, стерильная упаковка элитных водонепроницаемых пластырей.

Последнюю Сёко проиграла ровно двадцать минут назад с каменным лицом человека, который с балкона наблюдает за неизбежной гибелью человеческой цивилизации.

Покер начался совершенно спонтанно.

Впрочем, как и большинство глобальных проблем в стенах Техникума.

Авитааль пришла в прозекторскую с официальным визитом: якобы «вернуть забытый журнал вскрытий», который Сёко оставила в Хранилище после их вчерашнего бурного обсуждения тонких анатомических различий между стандартными проклятиями второго ранга и тем жалким фаршем, что оставался от них после того, как через них проходился Годжо Сатору — с нездоровым вдохновением, присущим художнику-авангардисту и поломанному бульдозеру одновременно.

Сёко, увидев на пороге её угрюмую физиономию, без слов предложила кофе.

Авитааль, совершив фатальную тактическую ошибку, так же без слов согласилась.

Жидкость в кружке оказалась настолько концентрированной и горькой, что у внутреннего дракона на секунду возникло леденящее душу ощущение, будто его язык сначала убили, после — воскресили и в следствии проведения ритуала некромантии, записали в Совет Старейшин, заставив трое суток подряд слушать нудный и монотонный отчет о перерасходе туалетной бумаги со скрепками. Но потом дракон вспомнил, что за свою жизнь ел вещи и на порядок хуже этой черной бурды, поэтому Авитааль флегматично, даже не поморщившись, выпила напиток до последней, скрипящей на зубах, капли.

А потом Сёко молча достала из кармана халата потрепанную колоду карт.

Потом Авитааль прочитала ей короткую лекцию о том, что игры на удачу — это примитивная выдумка для слабаков, которым банально лень правильно высчитывать теорию вероятностей, слушать сбивчивое дыхание противника, следить за движениями лицевых мышц и оценивать степень отчаяния в зрачках.

Потом Сёко прикурила новую сигарету и коротко бросила: «Докажи».

И всё покатилось в бездонную пропасть с тем же пугающим, спокойным достоинством, с каким в горах Японии сходят весенние селевые потоки, в Техникум заявляются бюрократические проверки, а первокурсники седеют после часа общения с Юки и её летучей мышью.

— Поднимаю, — сухо сказала Сёко. Её рука скользнула в карман халата и бросила на простыню запечатанную, новую пачку сигарет.

Авитааль медленно, словно хищник, почуявший запах крови, подняла на неё взгляд, и многозначительно хмыкнула.

— Ментоловые?

— Ментоловые, — не моргнув и глазом, с вызовом подтвердила Иэйри.

Температура в прозекторской, казалось, мгновенно упала на несколько градусов.

И дело было вовсе не в сквозняке или работе морозильных камер. Просто воздух вдруг приобрел тот самый специфический вес и давящую плотность, свойственные поворотным историческим моментам. Тем самым моментам, когда человек, балансирующий на самом краю бездонной пропасти, внезапно, с ясной улыбкой делает шаг вперед — и делает это не от отчаяния или глупости, а исключительно из упрямого принципа.

Авитааль чуть склонила голову к плечу.

— Иэйри. Я хочу кое-что уточнить, — вкрадчиво, с дотошностью начала она. — Ты сейчас, находясь в трезвом уме и твердой памяти, ставишь на кон ментол?

— Да.

— Свой личный, неприкосновенный ментол?

— Да.

— Тот самый, который ты с параноидальной тщательностью прячешь в верхнем ящике своего бронированного металлического шкафа? Под резервной пачкой стерильных перчаток, зажатый ровно между двумя фальшивыми ампулами физраствора? — Авитааль многозначительно приподнимает бровь, в тоже время её губы изгибаются в мягкой ухмылке, которая заставила бы любого мало-мальски адекватного человека проверить карманы. — Тот самый тайник, который ты организовала после того, как Сатору в приступе «заботы» пытался заменить все твои сигареты на сахарные палочки ради «грандиозного научного эксперимента по принудительному продлению жизни ценного медицинского персонала»?

Сёко замерла. Её глаза медленно, опасно прищурились сквозь табачный дым.

— Откуда ты знаешь?

— Я архивариус, Сёко. У меня профессиональная деформация и доступ к инвентарю, — Авитааль небрежно пожала плечами.

— Ты лазил в мой личный шкаф?

— Я проводил регламентированную оценку рисков помещения. Твой шкаф, смею заметить, фонит застарелым отчаянием, концентрированным никотином и пульсирующей, неконтролируемой готовностью убивать любого, кто к нему прикоснется. Такое трудно не заметить даже без Шести Глаз.

Сёко молчала несколько долгих, напряженных секунд, сверля Авитааль взглядом. А затем очень медленно, плавно, не отрывая взгляда от противника, положила на стол ещё одну пачку.

— Тогда поднимаю ещё. Две.

Авитааль медленно, с хрустом выпрямила спину.

Внутренний дракон открыл оба глаза, впился когтями в ментальные барьеры и радостно осклабился.

Ментоловые сигареты в хрупком мире Сёко Иэйри не были просто дешевым расходным материалом, купленным в комбини за углом. Это был её стратегический резерв. Личный священный арсенал. Неприкосновенный запас кислорода, стабилизатор нервной системы и единственный барьер, удерживающий её от того, чтобы не начать вскрывать живых и громко орущих людей (особенно одного конкретного белобрысого мага) из чистого академического любопытства, чтобы понять — у них заело пластинку или же отсутствуют мозги как данность?

Поставить его на кон означало не просто войти в раж азарта.

Это была официальная, подписанная кровью декларация войны.

— Иэйри, — мягко, почти ласково предупредила Авитааль, кладя ладони на стол. — Ты абсолютно уверена в своем решении?

— Абсолютно.

— Ты же понимаешь, что в случае проигрыша я не буду проявлять рыцарское милосердие?

— Сато, ты проявляешь милосердие к людям примерно так же часто, как Сатору проявляет такт и субординацию на собраниях Совета.

— Справедливо подмечено.

Авитааль снова перевела взгляд на свои карты.

На её бледном лице, как обычно, не дрогнул ни один мускул. Это было совершенное, непроницаемое лицо идеального, циничного нотариуса, который только что хладнокровно заверил смертный приговор, договор купли-продажи бессмертной души и расписку на возврат трёх банок кофе до конца текущего месяца.

Сёко глубоко затянулась, продолжая буравить её взглядом поверх едкого дыма.

Сильная сторона Иэйри, как мага-лекаря и как игрока, заключалась в том, что она, будучи врачом гениальным (пусть и официально признанным только в будущем), легко читала чужие тела. Не так, как Годжо читал проклятую энергию, не так, как Гето чувствовал оттенки чужих проклятий, и уж точно не так, как Яга безошибочно вычислял студенческую ложь по разорванным куклам и глубине вмятины от плюшевого пингвина в дубовой коре.

Сёко читала учащенный пульс, изменившуюся влажность кожи, едва заметное напряжение челюстного сустава, или задержку дыхания на вдохе.

Люди, как правило, виртуозно врали ртом.

Но тела людей всегда врали отвратительно плохо.

Именно поэтому она уже третий час подряд с треском проигрывала Авитааль с таким скорбным выражением лица, будто её собственная, собственноручно (ну почти) выбранная профессия подло предала её, собрала чемоданы и уехала ночным экспрессом в Киото на ПМЖ, к Утахимэ.

Потому что тело "Сато Такаши" не выдавало ровным счетом ничего.

Пульс был идеально, пугающе ровным, как у покойника. Дыхание — скучающим и размеренным. Мышцы — расслабленными. Лицо — вырубленным из гранита.

Даже зрачки оставались настолько безучастными, что Сёко уже всерьез начала подозревать: её противник либо действительно мертв и поддерживается какой-то неизвестной некромантией, либо с рождения является очень дорогим, очень язвительным и очень саркастичным манекеном.

Авитааль же, в свою очередь, читала Сёко с жестоким, скрупулезным, почти нежным садистским удовольствием.

Сёко курила в два раза чаще, когда нервничала. При хорошей раздаче она держала сигарету чуть ниже, ближе к столу. При откровенно плохой — раздраженно, с ритмом метронома стучала большим пальцем по фильтру. А когда Иэйри блефовала, левый уголок её рта опускался чуть ленивее обычного, будто она заранее готовилась презирать своего оппонента за то, что тот окажется достаточно туп, чтобы в это поверить.

Сейчас этот уголок был ленивым. Слишком ленивым. Вызывающе ленивым.

— Уравниваю, — ровно произнесла Авитааль.

И, порывшись в бездонном кармане толстовки, с тихим металлическим лязгом положила на стол маленькую, ничем не примечательную блестящую жестяную коробочку.

Сёко опустила взгляд на новый лот.

— А это еще что за артефакт?

— Мятные леденцы Сугуру, — пояснила Авитааль с видом человека, презентующего слиток чистейшего золота. — Его священная заначка для восстановления рецепторов после поглощения особо мерзких проклятых духов. Он свято верит, что надежно спрятал их в общей гостиной за толстенным томом «Основы барьерных техник, часть вторая». Наивный.

Сёко замолчала. Её лицо мгновенно потеряло остатки иронии и стало предельно серьезным, почти торжественным.

— Сато.

— М? — Авитааль изящно подперла подбородок рукой.

— Если Сугуру узнает, что ты, во-первых, обнес его тайник, а во-вторых, поставил его леденцы против моих сигарет в подпольном казино в морге, он тебя похоронит. Заживо. Под полигоном.

— Сугуру слишком традиционно воспитан, чтобы хоронить людей без соответствующей, долгой и нудной буддийской церемонии, — отмахнулась Авитааль. — Кроме того, если я выиграю — а я выиграю, — я торжественно верну ему коробочку и с честными глазами скажу, что спас её от твоей никотиновой жадности. Он будет растроган до слез моей самоотверженностью.

— А если всё-таки проиграешь?

— Тогда, Иэйри, ты получишь его леденцы, сигареты предсказуемо останутся у тебя, а Сугуру каким-то мистическим образом узнает, что ты косвенно, но весьма активно участвовала в хищении его запаса. И умрем мы уже оба. Очень красиво, поэтично и симметрично, но умрем.

Сёко посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом, в котором мешались уважение и желание применить дефибриллятор не по назначению.

— Знаешь, иногда я кристально ясно понимаю, почему Сатору с такой завидной регулярностью хочет тебя придушить.

— Сатору хочет меня придушить исключительно потому, что его гладкий, избалованный вседозволенностью мозг физически не умеет обрабатывать горечь поражения, качественный сарказм и наличие у окружающих здоровых личных границ одновременно. Для него это системная ошибка.

— А ты?

— А я хочу его придушить просто потому, что он существует и дышит в радиусе моего поражения.

Сёко коротко хмыкнула, стряхивая накопившийся пепел мимо пепельницы.

— Убедил. Ладно. Вскрываемся.

Карты с тихим шелестом легли на казенную простыню.

Сёко медленно, наслаждаясь моментом, разложила свою комбинацию.

Фулл-хаус.

Очень приличный, крепкий Фулл-хаус. Почти эстетически красивый.

Раскрытый с той идеальной степенью снисходительного самодовольства, которую можно было бы простить человеку, уже мысленно закурившему победную сигарету над трупом врага.

Авитааль посмотрела на свои карты.

Потом перевела взгляд на торжествующую Сёко.

Потом снова на карты.

И так тяжело, так невыносимо скорбно, с такой глубинной тоской вздохнула, что где-то в самом темном, дальнем углу прозекторской, вероятно, не выдержав этого звука, тихонько заплакал и испарился формалин.

— Иэйри.

— Что? Разочарован жестокостью фортуны?

— Мне правда, искренне тебя жаль.

Сёко застыла, и победная улыбка на её губах мгновенно заморозилась.

— Нет.

Авитааль с невозмутимостью и грацией потомственного палача, которому давно осточертело рубить головы, но должность обязывает, разложила свои карты поверх чужих.

Каре.

В прозекторской повисла тишина.

Такая плотная, тяжелая и звенящая, что её можно было резать скальпелем, фасовать по стеклянным ампулам и использовать в операционных вместо сильного общего наркоза.

Сёко расширенными глазами смотрела на стол.

Потом на абсолютно спокойную Авитааль.

Потом снова на стол.

Сигарета медленно, безнадежно дотлела между её замершими пальцами, окончательно осыпавшись длинным столбиком серого пепла прямо на хирургический кафель и чуть обпалив пальцы, но Сёко даже не заметила этого.

— Ты мухлевал, — очень тихо, почти беззвучно сказала она.

— Нет. Я играл в рамках установленных правил.

— Мухлевал.

— Отрицаю.

— Сато.

— Иэйри.

— Никто, слышишь, никто в здравом уме не получает каре три раза за один вечер. Это невозможно статистически!

— Неправда. Я получил. Статистика — девка продажная, Иэйри.

— Именно этот факт и вызывает у меня серьезные вопросы к твоей честности!

Авитааль не стала спорить.

Она просто аккуратно, двумя пальцами, сгребающим, хозяйским движением начала придвигать к себе законный выигрыш.

Фольгированные пакетики кофе.

Пластыри. Шоколад Хайбары. Жестянка с леденцами.

И, наконец, две заветные, поблескивающие слюдой пачки ментоловых сигарет.

Сёко смотрела на этот возмутительный процесс мародерства так, словно сквозь стекло операционной наблюдала, как из палаты выносят её любимый, идеально сохранившийся донорский орган, причем делают это без письменного согласия родственников и в грязном ведре.

— Верни ментол.

— Нет.

— Сато.

— Это честно завоеванная в кровавом карточном бою добыча.

— Я врач, Сато. У меня есть полномочия. Я могу прямо сейчас официально признать тебя временно недееспособным, вколоть галоперидол и изъять добычу в целях защиты общества от твоего хренового влияния!

— Я двадцатилетний амнезийный барьерист-инвалид с травмированным ребенком на попечении, ручным толстым тануки и ежедневным контактом с Годжо Сатору. Если ты, Сёко, признаешь меня недееспособным, Яга-сенсей просто радостно выдохнет. Он выдаст мне справку, купит к ней красивую деревянную рамку, заставит гвоздями прибить эту самую справку на стену в моей комнате и... с чистой совестью продолжит ежедневно присылать мне стопки отчетов по инвентаризации Хранилища, потому что «недееспособность не освобождает от бюрократии».

Сёко медленно, с болью закрыла глаза и потерла виски.

— Это был мой запас на месяц.

— Я знаю об этом.

— На целый месяц, Сато. В этом здании. С этими людьми.

— Ты повторяешься. Я читал, что это первый симптом острого стресса и стадии отрицания.

Сёко с силой провела ладонями по лицу, с ненавистью глядя на утраченное никотиновое сокровище, перекочевавшее на вражескую территорию.

— Я тебя ненавижу, Сато, — мрачно, с чувством глубокой, невосполнимой классовой несправедливости процедила Иэири, откидываясь на спинку стула.

— Тебе придется встать в очень, очень длинную очередь желающих, — философски, с ноткой смирения парировала Авитааль. — И встать ровно за спиной Сатору. Он в этом почетном списке официальный учредитель, спонсор, председатель и номер один. Просто он регулярно теряет свой порядковый талончик из-за дефицита внимания, и ему приходится занимать очередь заново.

Авитааль неторопливо собрала сигаретные пачки в аккуратную, радующую глаз стопку. Потом ещё аккуратнее, с заботой флориста, сложила их в маленький, крафтовый бумажный пакет, который Сёко буквально секунду назад планировала использовать для хранения стерильных ватных тампонов.

Сёко смотрела на это молча.

Очень, очень молча.

Примерно так молча смотрят седовласые, опытные хирурги на пациента, который, вопреки всем известным законам физиологии и здравого смысла, самовольно, с трубками в венах встал с операционного стола, нагло забрал у них из рук любимый скальпель, продал остатки анестезии на черном рынке санитарам и бодрым шагом ушел в багровый закат, оставив после себя лишь неоплаченный счет за перевязочные материалы и шок.

— Ты ведь даже не куришь, — наконец сдавленно, с надрывом произнесла она, озвучив главную несправедливость этого мира.

— Именно поэтому моя сегодняшняя победа чистая, — Авитааль бережно, двумя пальцами загнула верх бумажного пакета, запечатывая его. — У меня нет никотиновой зависимости. Есть только стратегическое мышление, глубокое уважение к трофеям и врожденное чувство собственности.

— В Уголовном кодексе Японии это называется воровство. Статья 235.

— В учебниках истории это называется "справедливое перераспределение ресурсов после сокрушительно проигранного генерального сражения". Плата репараций.

— Я учусь на медика, Сато. И я уже учила паразитологию. Я в деталях знаю, как выглядит классическое паразитирование на чужом организме.

— Тогда тебе должно быть приятно наблюдать его вживую, в такой изящной и элегантной форме. Радуйся, что это не глисты.

Сёко медленно потянулась к пепельнице, поднесла к губам уже почти догоревшую, забытую сигарету и глубоко затянулась с выражением человека, который только что ясно осознал: следующая затяжка может оказаться последней на неопределенный срок. Дым вышел из её ноздрей двумя тонкими, обреченными струйками, похожими на выхлоп сломанного двигателя.

— Верни хотя бы одну пачку. Будь человеком.

— Нет.

— Полпачки, Сато. Я отдам тебе свою долю десертов на ужине.

— Иэйри, твои десерты состоят из спирта и сожалений.

— Три сигареты. Просто чтобы дожить до понедельника.

— Торги закрыты, биржа опечатана.

— Сато, я могу чисто случайно «забыть» пришить тебе что-нибудь важное и нужное в следующий раз, когда ты приползешь ко мне в разобранном на пазлы состоянии после задания с Сатору.

— У меня есть здоровый и обоснованный страх перед твоими талантами, — невозмутимо перечислила Авитааль, загибая пальцы. — У меня есть подробный анатомический список органов, без которых я, теоретически, вполне могу просуществовать до обеда среды. И у меня есть барьеры, которые, опять же теоретически, способны выдержать прямой ядерный удар. Но только в теории. Так что перестань меня шатнажировать.

Сёко опасно прищурилась. Её правая рука медленно скользнула в сторону лотка с хирургическими инструментами.

— Ты ведешь себя слишком нагло для человека, который с подозрительной регулярностью добровольно приходит ко мне в прозекторскую, чтобы часами молча смотреть на выпотрошенные кишки.

— Я прихожу сюда расширять свой кругозор, отдыхать душой и тренировать мелкую моторику на зашивании разрезов. И, как бонус, иногда выигрывать у тебя, — Авитааль демонстративно, с громким шуршанием поставила крафтовый пакет с сигаретами прямо себе под стул, зажав его ногами и явно обозначая нерушимые территориальные права. — Это называется культурный обмен.

— Это называется «я сейчас достану скальпель для ампутаций и мы проверим твою мелкую моторику на практике».

— Это называется «у тебя в кармане остались только обычные, дешевые сигареты без ментола, поэтому ты физически не можешь угрожать мне с должной степенью угрозы, так как у тебя дрожат руки от горя».

Сёко замолчала и просто посмотрела на неё.

Долго, тяжело, обещая все кары египетские.

Авитааль невозмутимо, с легкой полуулыбкой выдержала этот взгляд, даже не моргнув.

Где-то наверху, в системе вентиляции, тоскливо, с надрывом загудел воздух, словно сама старая прозекторская искренне пыталась принять сторону проигравшего, униженного медика, но тоже панически боялась связываться с драконом, который только что с хладнокровием и безжалостностью налогового инспектора изъял месячный запас счастья.

Сёко уже шумно набрала в грудь проспиртованного воздуха для яростной, многоэтажной тирады, состоящей из сложных терминов, мата и проклятий, но в этот самый момент массивная металлическая дверь с тихим, предательским скрипом приоткрылась.

В образовавшуюся щель сначала осторожно просунулась растрепанная каштановая макушка с торчащими во все стороны, не поддающимися расческе вихрами, а следом показались огромные, горящие нездоровым, деятельным предвкушением янтарные глаза.

На уровне дверной ручки материализовалось сначала маленькое лицо.

Потом — пухлая, зловеще скалящаяся нарисованными клыками фиолетовая летучая мышь.

Потом — вся Юки целиком.

Она была одета в домашнюю флисовую кофту с криво, через одну, застегнутыми пуговицами, и её лицо выражало ту высшую степень детской сосредоточенности человека, который уже успешно совершил половину запланированного государственного преступления, но всё-таки решил прийти и официально согласовать оставшуюся и самую рискованную часть с юридическим отделом.

— Папа Такаши, — громко, доверительно и очень серьезно начала она.

Авитааль медленно, предчувствуя недоброе, повернула голову.

Сёко, лишь мельком увидев это специфическое, до боли знакомое выражение на детском лице, сразу, рефлекторно потянулась к пачке за сигаретой. Потом вспомнила, что стратегический запас ментола позорно проигран и изъят, посмотрела на пустоту перед собой на столе и тяжело, глубоко и поистине философски вздохнула, признавая бренность бытия.

— Нет, — заранее, превентивно, даже не вдаваясь в подробности и не смотря в сторону девочки, отрезала Авитааль.

Юки обиженно, с возмущением непризнанного гения надула щеки.

— Ты даже не знаешь, что я хочу спросить!

— Мелкая, у тебя сейчас лицо такое, будто ты ровно три минуты назад придумала гениальный план, как обрушить весь государственный бюджет Японии при помощи силикатного клея, рулона пищевой фольги и моральной слабости Хайбары. Мой ответ как ответственного опекуна — категорическое нет, — невозмутимо ответила Авитааль, тихо, со свистом выдохнув через нос.

— Это вообще не про скучный бюджет! И Ю не плакал! — возмутилась Юки. Она смело шагнула в прозекторскую и втащила за собой по полу Ёсика, как главного и единственного свидетеля защиты, готового дать показания. — Я просто хочу налепить скотч на двери. Вот!

В прозекторской стало тихо.

Сёко медленно, очень медленно повернула голову к Авитааль.

Авитааль так же медленно, с легким скрипом шейных позвонков, повернула голову к Сёко.

Между двумя взрослыми женщинами, одна из которых по поддельно-настоящим документам числилась двадцатилетним, вечно уставшим амнезийным барьеристом-парнем, а вторая неофициально, но прочно была закреплена за всем Техникумом как главный (и единственный) медицинский работник с функциями психотерапевта и Обратной Проклятой Техникой, повисла кратковременная, тяжелая пауза.

Пауза эта была наполнена не столько осуждением, сколько пробуждающимся исследовательским интересом к тому, что именно, черт возьми, задумала эта малолетняя катастрофа.

— На какие именно двери? — осторожно, с интонацией сапера, уточняющего тип взрывателя, поинтересовалась Сёко.

Юки радостно оживилась, мгновенно почуяв слабину.

Взрослые не заорали «нельзя» в ту же секунду, а значит, её гениальное преступление успешно перешло из унылой категории «категорически невозможно» в многообещающую категорию «требует согласования и уточнения технических деталей».

— На те большие, где все ходят! В главном коридоре! На вот такой высоте! — она возбужденно подпрыгнула, вытянув свободную руку высоко вверх, но со своим ростом дотянулась примерно до уровня пояса взрослого человека. — Чтобы самые высокие и слепые шли и... БАМ! Врезались и падали!

Авитааль медленно перевела взгляд на сияющую энтузиазмом девочку.

Потом подняла глаза на тяжелую металлическую дверь морга.

Потом, закрыв глаза, мысленно, в 3D-формате развернула перед своим внутренним взором подробный архитектурный план всего общежития, прямо как опытный диверсант, придирчиво рассматривающий схему вражеской цитадели перед закладкой взрывчатки.

Высота стандартного дверного проема. Освещенность. Средняя скорость движения субъектов по коридору. Слепые зоны.

Она начала перебирать привычки жертв.

Привычка Сугуру Гето идти, чуть ссутулившись и наклонив голову, потому что он всегда читает на ходу талмуды по философии — скотч пройдет по касательной, максимум заденет пару волосин на макушке.

Привычка Нанами Кенто с параноидальной точностью заранее замечать любые нестандартные вещи в радиусе пяти метров — он, вероятно, обнаружит ловушку заблаговременно, аккуратно обойдет её по дуге, брезгливо перешагнет и сделает это с таким скорбным лицом, будто этот кусок прозрачной ленты лично оскорбил его, весь его род, его предков и само высокое понятие шаманизма вместе взятые.

Привычка Хайбары Ю постоянно нести в обеих руках что-нибудь съедобное, радостно смотреть в противоположную сторону и на полном ходу влетать в абсолютно любое физическое препятствие, которое Вселенная заботливо установила на его пути из чисто воспитательных побуждений — стопроцентное попадание, но Ю не высокий, скотч ударит его по лбу.

Привычка Годжо Сатору...

О, эта дивная привычка вообще не воспринимать окружающий физический мир как нечто твердое, имеющее наглость и юридическое право вставать у него на пути.

Особенно сам Годжо.

Особенно его вечно растрепанные, бросающие вызов гравитации волосы.

Особенно его дурацкие новые круглые очки, которые он носит на самом кончике носа.

Особенно его невыносимая, вечно сияющая, гордо поднятая белая голова. Которая, при правильном, математически выверенном натяжении хорошего скотча, могла бы стать потрясающим, концептуальным произведением современного искусства под кодовым названием: «Абсолютный Сильнейший Бог, пойманный на дешевую канцелярскую липкую ленту, как тупая жужжащая муха».

Внутренний дракон Авитааль задумчиво, с явным одобрением довольно заурчал, предвкушая зрелище.

Сёко, внимательно наблюдая за тем, как на бледном лице Сато Такаши медленно, как на фотопленке в проявителе, проступает выражение не заботливого отца-опекуна, а расчетливого военного инженера, молча открыла нижний ящик стола и уже начала целенаправленно искать там самый широкий, самый прочный медицинский пластырь.

— Сато, — сухо, для проформы сказала она, не отрываясь от поисков. — Ты сейчас обдумываешь это предложение слишком громко. Тебе не кажется?

— Я оцениваю предложенный исключительно с точки зрения воспитательного действа, — так же негромко, не отрывая взгляда от стены, ответила Авитааль. — А это, смею заметить, концептуально разные вещи.

— Это всё ещё попадает под статью «вандализм и хулиганство».

— Это не вандализм, Иэйри, если конструкция носит временный, легко обратимый характер, не портит краску и направлена исключительно на гуманное воспитание пространственного внимания и развитие критического мышления у слишком самоуверенных магов.

Юки, уловив смену настроения в переговорах, засияла ярче люминесцентных ламп.

— Значит, мне можно?! Я побежала за скотчем! У Хайбары есть!

Авитааль резко подалась вперед и посмотрела на неё тяжелым, немигающим взглядом. Потом перевела взгляд на замершую с пластырем Сёко. Потом — на пухлый бумажный пакет с отвоеванными ментоловыми сигаретами, надежно зажатый между ботинками.

Потом снова посмотрела на вытяжку, которая продолжала надрывно гудеть с интонацией старого, уставшего свидетеля мафиозных разборок, который давно перестал удивляться бездонной человеческой мерзости и коварству.

— Теоретически, — произнесла Авитааль медленно, с расстановкой ещё так, подняв указательный палец в менторском жесте, — я, как твой ответственный и официально взрослый опекун, должен был бы сейчас строго сказать тебе, что клеить невидимый скотч на двери — это очень плохо, опасно, и может привести к внезапному падению, тяжелым черепно-мозговым травмам, громкой, некрасивой мужской истерике, разрушению казенного имущества и, как следствие, написанию мной пятиметровой объяснительной Яге-сенсею мелким шрифтом.

Юки мгновенно сникла. Её плечики опустились, а Ёсик обвис в руках тряпочкой.

— Но, — палец Авитааль поднялся чуть выше.

Юки снова ожила, навострив уши, как локаторы.

Сёко Иэйри молча, с абсолютно каменным лицом человека, который категорически отказывается свидетельствовать против себя в суде, достала из ящика тяжелый, широкий рулон самого прочного, прозрачного армированного медицинского скотча. Она положила его на металлический стол и, глядя в потолок с видом глубокой отрешенности и напевая себе под нос какую-то песенку, легонько, одним пальцем пододвинула его ближе к руке Авитааль.

— Но если подойти к делу с правильным подходом и расположить ленту грамотно, — продолжила Авитааль, беря увесистый рулон двумя пальцами и взвешивая его, — на уровне таком, чтобы под ним без проблем прошли первокурсники, но достаточном, чтобы намертво зацепить наиболее высокие, наглые, самоуверенные и вредные для Техникума экземпляры... то мы получаем уже не хулиганство. Мы получаем... "Научный эксперимент по проверке адаптивности магов к внезапным бытовым препятствиям в условиях пониженной видимости".

— А если нас поймают злые дяди? — деловито, со знанием криминальной специфики спросила Юки, сжимая кулачки.

Авитааль наклонилась к ней так близко, что девочка могла увидеть свое отражение в глазах самой Авитааль.

— Наш план отхода прост, надежен и безотказен, как швейцарские часы.

Сёко хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Даже страшно представить глубину твоего коварства, Сато. Излагай.

— Если Яга-сенсей в ярости вызовет нас на ковер и спросит, кто, черт возьми, придумал эту ловушку, — Авитааль торжественно, с видом полководца, благословляющего солдата перед боем, положила тяжелую руку на плечо Юки, — ты делаешь максимально большие, невинные глаза, пускаешь слезу и четко, без запинки говоришь: «Это всё придумал дядя Сатору. Он сам попросил меня приклеить, чтобы пошутить над дядей Сугуру».

Юки широко раскрыла рот, пораженная масштабностью замысла.

Потом медленно, с почти религиозным, фанатичным восхищением гениальностью своего «отца» закивала головой так, что вихры разметались в разные стороны.

— А если Белый Монстр прибежит и начнет кричать, что это не он, а мы? Что он вообще был в городе и ел сладкое?

— Белый Монстр, Юки, регулярно кричит, что это не он, даже когда его ловят с поличным; даже когда он стоит посреди эпицентра взорванной школьной столовой, держа в руке обгоревшую ложку, а на его круглых очках всё еще дымятся остатки чужого клубничного пудинга, — невозмутимо, с логикой опытного манипулятора объяснила Авитааль. — Его репутация давно уничтожена его же собственными руками. Ему никто не поверит. Нам с тобой останется только стоять рядом, скорбно вздыхать, качать головой и выглядеть глубоко разочарованными его ложью.

— Сато, — предельно сухо сказала Сёко. Она вытащила из кармана запасную, помятую пачку обычных, не ментоловых сигарет и закурила с таким мученическим лицом, словно втягивала в себя не табачный дым, а чистой воды унижение. — Ты ведь осознаешь, что прямо сейчас, на моих глазах, ты учишь пятилетку основам подставы и лжесвидетельству?

— Я учу ребенка базовым навыкам выживания в магическом обществе Японии. Это смежные, но всё же концептуально разные вещи, Иэйри.

— Нет. Это криминал.

— Да. Это педагогика.

— Нет, Сато.

— Иэйри, напоминаю: ты буквально десять минут назад с треском проиграла мне свой месячный запас ментолового счастья. Твое моральное превосходство, право голоса и лицензия на чтение нотаций временно конфискованы и запечатаны в бумажный пакет под моим стулом.

Сёко глубоко, с надрывом затянулась, помолчала, глядя на то, как Авитааль вручает рулон скотча сияющей Юки, и обреченно кивнула в сторону тяжелой металлической двери морга.

— Делайте уже, что задумали, демоны. И оставьте дверь приоткрытой. Я хочу из первого ряда посмотреть, кто именно из этих придурков первым влетит в невидимую стену.

***

Операция получила кодовое название «Липкая справедливость».

Назвала её, разумеется, Юки.

Авитааль, чей драконий опыт подсказывал более строгие формулировки, попыталась было предложить «Протокол временной горизонтальной фиксации высокомерных объектов», но эта инициатива была единогласно забракована.

Сёко и вовсе заявила, что человека, который формулирует мысли, как выписка из уголовного кодекса, нельзя подпускать к неймингу без присмотра психиатра.

— «Липкая справедливость» звучит как диагноз или название дешевого супергеройского кино, — философски выдыхая сизый дым, резюмировала Иэйри. — Зато врезается в память. Оставляем.

Коридор у прозекторской был выбран отнюдь не случайно.

Это была идеальное место для засады.

Во-первых, здесь практически не водились посторонние преподаватели. Исключение составлял лишь Яга Масамичи, который в данный момент вел жестокую, кровопролитную борьбу с квартальным финансовым отчетом и, по предварительным прогнозам Авитааль, мог покинуть свой кабинет только в случае прямого попадания метеорита, внезапной кончины Сатору или — что было еще менее вероятно — объявления полной налоговой амнистии для магических школ.

Во-вторых, здесь в последнее время регулярно, как на водопой, пролегал маршрут оставшихся второкурсников.

В-третьих, сам проем — массивные деревянные косяки с шершавой поверхностью — обладал идеальной прилипчивостью для крепления широкой и прозрачной канцелярской ленты.

Авитааль, оценив диспозицию с мрачным видом инженера, которому поручили возвести мост через реку из чистой человеческой глупости, плавно опустилась на корточки перед переминающейся от нетерпения Юки.

— Слушай меня внимательно, мелочь, — произнесла она, забирая у девочки рулон скотча. — Лента должна идти строго вот здесь. Ни сантиметром ниже. Если мы промахнемся с высотой, в нее влетит лицом Хайбара. И плакать он будет не от физической боли, а от того, что «так жестоко разочаровал свою судьбу и подвел семпаев».

Она сделала выразительную паузу, убеждаясь, что ребенок усвоил инструктаж.

— Но и не выше. Если возьмем выше — Сатору просто проскользнет под ней, потому что мироздание любит не нас, а стечение обстоятельств.

Юки абсолютно серьезно, с видом солдата перед высадкой в Нормандии, закивала. Пухлая летучая мышь Ёсик была зажата в её руках так крепко, что плюшевые глаза артефакта, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— А Дядя-Калькулятор? — деловито уточнила девочка.

— Нанами, — Авитааль отмотала кусок ленты, проверяя её натяжение, — эту преграду увидит, остановится, аккуратно снимет, сложит клеевой стороной внутрь и выбросит в урну. После чего напишет внутреннюю жалобу Яге и прочитает тебе часовую лекцию о технике безопасности. На Нанами мы не рассчитываем. Он не поймет наше высокое искусство.