Между двумя временами

Главные места романа

Том I

Нет смысла возвращаться ко вчерашнему дню: тогда я была другим человеком.

Льюис Кэрролл

«Алиса в Стране чудес»

Главные места романа

Харкорт-Хаус · Хартфордшир Старинный загородный дом семьи Харкорт, хранящий семейные традиции и привычный порядок. Его хозяйка — леди Мэри, внимательная к людям и ко всему, что происходит под её крышей.

Меритон · Хартфордшир Оживлённый провинциальный городок с торговыми лавками, трактиром и конторой стряпчего мистера Филлипса. Здесь пересекаются дороги, новости и интересы соседних семейств.

Лонгборн · Хартфордшир Усадьба мистера и миссис Беннет. Пять дочерей с разными характерами, отцовская библиотека и гостиная, где семейные заботы неизменно возвращают разговор к замужеству.

Незерфилд-парк · Хартфордшир Элегантное загородное поместье, арендованное молодым состоятельным джентльменом Чарльзом Бингли. Его сёстры и близкий друг, мистер Дарси, привносят в провинциальное общество привычки большого света.

Лукас-Лодж · Хартфордшир Гостеприимный дом сэра Уильяма, леди Лукас и их детей, в том числе Шарлотты и Марии. Дружеские визиты, соседские беседы и неизменная готовность хозяина поддержать разговор.

Пемберли · Дербишир Родовое поместье Фицуильяма Дарси, семейный дом его младшей сестры Джорджианы. Холмы, леса, река с каменным мостом и старинные комнаты, хранящие память нескольких поколений.

Розингс-парк · Кент Роскошное владение леди Кэтрин де Бёр. Парадные залы, обширные земли и строгий уклад отражают положение и властный характер хозяйки.

Хансфорд · Кент Тихая деревня по соседству с Розингс-парком. Церковь, пасторский дом с садом и повседневные заботы небольшого прихода, порученного мистеру Уильяму Коллинзу.

Бат · Сомерсет Знаменитый курорт с золотистыми каменными фасадами, горячими источниками, театром и прогулочными садами. Музыка ассамблей, светские знакомства и прогулки по холмистым улицам задают особый ритм городской жизни.

Веймут · Дорсет Приморский город на побережье Ла-Манша. Солёный ветер, оживлённая гавань, портовые склады и прогулочная набережная соседствуют с улицами морского курорта.

Лондон Столица с аристократическими особняками, торговыми улицами, клубами и театрами. Среди её домов — городская резиденция Дарси и дом семьи Гардинер, родственников Беннетов.

На карте представлены реальные города и графства Англии, а также вымышленные поместья и населённые пункты литературного мира романа.

Пролог

Пролог

Дверь закрылась за моей спиной, и квартира впервые за весь вечер ничего от меня не захотела. Не заговорила чужим голосом, не протянула бокал для тоста, не потребовала улыбнуться в камеру. Только мягко щёлкнул замок, где-то в глубине дома едва слышно заработала вентиляция, а телефон в ладони тут же вспыхнул новым поздравлением.

На экране появилось знакомое имя. Улыбнувшись, я всё же оставила сообщение без ответа. День рождения получился хорошим — именно поэтому к половине первого я устала от людей, которых люблю. В лифте ещё пахло цветами из огромного букета, оставленного в прихожей, на коже держались духи и тёплый воздух ресторана, а длинное вечернее платье с открытой спиной по-прежнему сидело так безупречно, что снимать его сразу не хотелось. Туфли остались у дивана, до зеркала я дошла уже босиком и только там, высвобождая серьгу из запутавшейся пряди, впервые за весь вечер почувствовала, как тихо стало вокруг.

Из маленькой сумки вместе с ключами и картой выскользнул паспорт. Поднимая его с пола, я раскрыла его на странице с фотографией. Под именем стоял год рождения — 1981.

Цифра выглядела значительно убедительнее в паспорте, чем в зеркале.

Отложив паспорт, я повернулась к зеркалу уже затем, чтобы освободить вторую сережку. Волосы, густые и тяжёлые, спускались ниже пояса, при мягком свете прихожей зелёные глаза казались темнее обычного, а кожа на лице и открытых плечах не обнаруживала ни одной морщины, за которую можно было бы зацепиться хотя бы из принципа. Платье подчёркивало фигуру почти без моего участия — годы тренировок сделали своё. Высокая линия груди была единственным, чему в этом отражении я когда-то немного помогла, выбрав хорошего пластического хирурга. И если бы кому-нибудь пришло в голову определять мой возраст на глаз, даже придирчивый человек вряд ли поднялся бы выше тридцати пяти.

Паспорт остался лежать на консоли рядом с ключами.

Праздник удался, жизнь тоже. Ей нравились собственный дом, работа, независимость и возможность ни перед кем не отчитываться за свои решения. Сейчас хотелось только тишины, прохладного шампанского и вечера, который ещё немного принадлежал бы ей одной.

Из прихожей гостиная открывалась почти сразу, огромная и тихая после праздничного шума. Панорамное стекло занимало стену от пола до потолка. За ним река собирала свет мостов, по магистрали текли непрерывные полосы фар, а окна высотных домов уходили вверх и в стороны до тех пор, пока отдельные здания не переставали различаться. Самолёт медленно прошёл над тёмной водой, обозначив себя двумя мигающими огнями.

С такой высоты город казался спокойным. Хорошая иллюзия, если не вспоминать, сколько людей прямо сейчас куда-то опаздывают, отвечают на рабочую почту прямо из кровати, спорят в мессенджерах и обещают себе завтра наконец не открывать телефон раньше завтрака.

На низкой полке возле телевизора, среди книг и случайных вещей из поездок, лежал старый корпус карманных часов. Серебро потемнело возле шарнира, крышку пересекали мелкие царапины, а внутри давно не было ни механизма, ни циферблата. Несколько лет назад он попался мне на блошином рынке в Париже — совершенно бесполезная вещь, которую я вовсе не собиралась покупать и с которой почему-то всё же ушла. Продавец уверял, что корпус английский и относится к началу девятнадцатого века, он говорил это тем уверенным тоном, которым все торговцы антиквариатом вполне успешно заменяют документы.

О цене или возможной ценности тогда не думалось. Куда сильнее заинтересовал знак на внутренней стороне крышки: две пересекающиеся окружности, правая чуть выше левой, а возле места их соединения — короткая неровная черта, словно однажды сорвался резец. Показать её часовщику или специалисту по старым клеймам я собиралась не раз, мысль возвращалась время от времени, но каждый раз её отодвигало что-нибудь более срочное.

По дороге к столовой взгляд задержался на открытой двери кабинета. На столе темнели два монитора, рядом лежал блокнот с завтрашними пометками и закрытый ноутбук. Стоило нажать одну клавишу - и ночь снова наполнилась бы письмами, таблицами, чужими решениями и вопросами, которые все и всегда считали срочными. У двери я задержалась только на секунду, а потом закрыла её: то, что осталось на экранах, вполне могло подождать до утра.

Кухня была залита приглушённым светом. Из холодильника отправились на стол бутылка хорошего шампанского и несколько ягод клубники. Шампанского в бокале оказалось совсем немного, зато холодное стекло приятно легло в ладонь.

С бокалом в руке я вернулась в гостиную, по пути задержав взгляд на спальне в конце коридора. Постель была уже приготовлена, плотные шторы оставлены открытыми, и городские огни ложились на покрывало длинными прямоугольниками. Но идти туда не хотелось. Диван возле телевизора обещал ещё двадцать минут тишины, и в тот момент они казались гораздо привлекательнее сна.

Телефон снова загорелся. На экране сменяли друг друга фотографии с ужина, голосовые сообщения, шутки, обещания продолжить празднование на выходных. Одной подруге было тридцать семь, другой сорок один; кто-то из коллег был младше меня почти на десять лет, кто-то старше. За столом разница в возрасте никого не занимала до тех пор, пока официант не вынес торт с цифрами. Тогда все смеялись так, словно сорок пять были удачной шуткой, придуманной специально для вечера. Я смеялась вместе со всеми.

На одной из фотографий, у самого края стола, виднелся плотный белый конверт. Одна из подруг принесла его в ресторан вместе с подарком и заставила пообещать, что я открою его только дома. На лицевой стороне стояла надпись моим почерком: «Через десять лет». Буквы были крупнее и круглее нынешних.

Вечер десятилетней давности вспомнился не сразу. Мы тогда решили написать себе по три вопроса и отдать конверты друг другу на хранение, чтобы ни переезд, ни уборка, ни внезапный приступ здравого смысла не позволили уничтожить их раньше срока. К затее я отнеслась с той иронией, которая обычно помогает взрослому человеку не слишком долго задерживаться в собственной искренности, но письмо написала.

Бумага внутри почти не изменилась за эти годы. В письме к самой себе я спрашивала, научилась ли наконец уходить из мест, где меня ценят только за работоспособность; сохранила ли рядом людей, перед которыми не требуется постоянно выглядеть сильной, успешной и собранной; и осталось ли у меня желание, которое невозможно объяснить пользой, деньгами, работой или чужими ожиданиями.

На первый вопрос ответ нашёлся сразу. На второй — после небольшой паузы.

На третьем взгляд задержался. Пришлось перечитать строчку ещё раз.

С письмом в руке я поднялась с дивана и подошла к окну.

Внизу продолжал двигаться город. Машины перестраивались между рядами, светились офисные этажи, где явно не собирались домой, по реке медленно шёл поздний теплоход.

Ответ на третий вопрос так и не приходил.

Мне нравился мой дом, нравилась работа, которую я много лет умела делать хорошо, нравилась и финансовая свобода, при которой не приходилось соотносить каждое решение с его стоимостью. Можно было уехать почти куда угодно, купить всё необходимое и немало совершенно необязательного, отказаться от обстоятельств или людей, которые переставали устраивать, и редко задумываться о том, потребуется ли для этого чьё-то разрешение.

Рядом оставались друзья, способные десять лет хранить нелепый конверт.

Жаловаться было бы не только неблагодарно, но и глупо.

Конверт отправился на полку рядом со старым корпусом часов. Телефон снова вспыхнул сообщением, но на этот раз остался лежать экраном вниз.

Я удобно устроилась на диване и включила телевизор.

Начинать что-нибудь новое сегодня совсем не хотелось. Новая история требовала внимания: запомнить имена, понять, кому верить, не пропустить момент, когда какая-нибудь мелочь перестаёт быть мелочью. После целого дня разговоров хотелось чего-то знакомого, где уже никто не мог застать меня врасплох.

Долго выбирать не пришлось: «Гордость и предубеждение», экранизация 1995 года. Пульт вскоре снова оказался в руке. Смотреть все серии подряд я не собиралась. За столько лет они стали настолько знакомыми, что с хронологией можно было обращаться без особого уважения.

Экранизация BBC 1995 года с Колином Фёртом и Дженнифер Эль к 2026 году давно стала телевизионной классикой. Её продолжают пересматривать не только ради романтической истории, но и благодаря тонкой иронии Джейн Остин, великолепным английским пейзажам и атмосфере старинных поместий. Современные технологии позволяют возвращаться к любимым эпизодам в любой момент. И каждый новый просмотр оказывается немного другим: герои не меняются, зато зритель с годами начинает замечать то, что прежде оставалось за пределами его собственного опыта.

Первой попалась гостиная Лонгборна: женские голоса, пять дочерей, мать, способная превратить появление богатого холостяка в семейную кампанию, и отец, предпочитавший встречать домашний хаос хорошей книгой и иронией.

Когда-то миссис Беннет казалась мне просто невыносимой. С возрастом смеяться над ней стало чуть сложнее: за всей этой суетой и бесконечными разговорами о браке постепенно проступал вполне понятный страх. После смерти мужа дом должен был перейти не дочерям, а дальнему родственнику мистеру Коллинзу. Пять девушек росли в доме, который однажды перестал бы им принадлежать, а другого надёжного способа обеспечить себе положение, кроме удачного брака, общество не предлагало.

Коллинз, впрочем, видел в таком устройстве мира нечто вполне естественное. Позднее он сделал предложение Элизабет, одной из дочерей Беннет, и настолько не сомневался в разумности собственного выбора, что её отказ поначалу принял почти за обязательную часть женского кокетства. Получив всё же окончательное «нет», он довольно быстро обратился уже к Шарлотте Лукас, подруге Элизабет, которая смотрела на брак совсем иначе и согласилась.

Я промотала дальше, к балу.

Бингли уже смотрел на Джейн с той открытостью, при которой окружающим следовало бы проявить редкое благоразумие и просто не вмешиваться. Он был богат, добродушен и легко проявлял чувства; Джейн красива, спокойна и настолько привычно искала в людях хорошее, что даже собственную любовь умела выражать так сдержанно, что её можно было принять за простую симпатию.

Между ними всё определилось довольно быстро.

Проблемы появились позже, когда другие люди решили, что лучше понимают и их чувства, и то, каким должно быть их будущее.

Возле стены стоял Дарси.

Молодой Колин Фёрт обладал удивительной способностью молчать так, будто молчание являлось отдельной формой социального неодобрения. Богатый владелец Пемберли, сдержанный среди незнакомых людей и слишком уверенный в границах собственного круга, Дарси в начале истории совершенно не умел распорядиться первым впечатлением и делал всё возможное, чтобы неприязнь к нему казалась вполне заслуженной.

Именно поэтому его было так приятно пересматривать: если уж человек умудрялся почти безупречно испортить первое впечатление, эстетика хотя бы немного смягчала ущерб.

Я улыбнулась и перемотала к Элизабет.

В двадцать лет она нравилась мне безоговорочно. Быстрая, умная, насмешливая, не склонная опускать глаза перед человеком только потому, что он богаче или выше по положению, она ошибалась не из-за недостатка ума, а почти наоборот — слишком доверяла собственной способности понимать людей.

Стоило ей однажды решить, что Дарси высокомерен и неприятен, как всё, что подтверждало первое впечатление, стало замечаться особенно легко.

Джордж Уикхем появился на экране ненадолго — красивый офицер, лёгкий в общении, с рассказом о себе, который слишком хорошо совпадал с уже сложившимся мнением Элизабет. По его словам, покойный отец Дарси хотел обеспечить ему хорошее будущее, а сын не исполнил волю отца и несправедливо лишил Уикхема того, что было обещано.

Пульт перескочил ещё дальше, к Хансфорду.

Эту сцену я никогда не проматывала.

Дарси пришёл признаться Элизабет в любви и за несколько минут каким-то образом сумел одновременно сообщить, насколько сильно её любит, и подробно перечислить всё, что делало эту любовь, по его мнению, крайне неудачной: семью, положение, связи, собственную борьбу с чувством.

Каждый раз я думала, что для подобного тоже требовался определённый талант — сделать женщине предложение и успеть оскорбить её прежде, чем она даст ответ. Элизабет ответила соответственно: отказала, напомнила о Джейн и Бингли, об истории Уикхема, которой поверила, и о высокомерии, которое Дарси до этого момента считал скорее особенностью характера, чем проблемой.

Раньше мне хотелось поддерживать каждую её реплику. Теперь я чаще замечала паузы Дарси.

Не потому, что он внезапно оказался прав. Просто с годами мне всё чаще встречались люди другого типа, плохо говорившие о чувствах, зато привыкшие устранять последствия. Они настолько долго отвечали за решения, что однажды начинали путать способность решить чужую проблему с правом решить её за другого. В работе я встречала таких мужчин. Иногда и в собственном отражении, хотя и без Пемберли.

Я отпила шампанское и позволила сцене идти дальше.

Позднее выяснялось, что история Уикхема была далеко не полной правдой. Младшая сестра Элизабет, Лидия, шумная, безрассудная, обожавшая офицеров и совершенно уверенная, что внимание окружающих существовало прежде всего для ее удовольствия, сбегала с ним, поставив под угрозу репутацию всей семьи. Вместо красивых объяснений Дарси делал то, что умел лучше всего, занимался последствиями, находил Уикхема, договаривался, платил и возвращал происходящему хотя бы внешнее подобие порядка.

Бингли возвращался к Джейн.

Элизабет приходилось признать, что быстрый ум не защитил её от предубеждения. Дарси — что одной искренности чувства было мало, если вместе с любовью другому человеку предлагалось ещё и собственное превосходство.

К концу романа Джейн выходила замуж за Бингли, Элизабет — за Дарси, и все главные линии сходились в давно знакомом финале. Наверное, именно эта предсказуемость и была одной из главных прелестей истории, которую я знала столько лет.

В ней заранее было известно, кто лгал, кто ошибался, кто оказывался лучше первого впечатления и кто в конце выбирал кого. В настоящей жизни никто не выдавал последнюю страницу до начала разговора, у Остин последняя страница никуда не исчезала и всякий раз ждала именно там, где закончилась в прошлый раз.

Я перемотала к Пемберли.

Среди воды и зелени почти бесшумно появился дом, словно его не столько построили, сколько однажды вписали в этот пейзаж и с тех пор он остался его естественной частью.

За настоящим окном тем временем прошла новая волна машин. Самолёт, который прежде двигался над рекой, уже снижался к невидимому аэропорту. Телефон коротко завибрировал на столе, а за закрытой дверью кабинета ждали письма, которые утром потребуют ответа раньше, чем остынет первый кофе.

На экране никто никуда не торопился, и, наверное, именно тогда ответ на третий вопрос впервые начал складываться во что-то определённое. Жить в начале девятнадцатого века мне не хотелось: слишком многое в собственной жизни я ценила именно потому, что никогда не была вынуждена обходиться без этого. Но ненадолго оказаться там представлялось совсем другим делом.

Меня привлекала не столько сама эпоха, сколько её неизбежный ритм, в котором между событием и ответом оставалось пространство. Письмо нужно было сначала написать, затем отправить и после этого ждать, пока оно дойдёт; чтобы увидеть человека, приходилось ехать к нему, а законченный разговор невозможно было через тридцать секунд возобновить сообщением только потому, что в голову пришёл ещё один аргумент.

Современная жизнь, наоборот, незаметно приучила считать скорость безусловным достоинством. Работа над одним сезоном ещё не успевала закончиться, а мысли уже переходили к следующему; переговоры сменялись совещаниями, за ними появлялись письма и сообщения, догонявшие человека в машине, аэропорту, ресторане и дома. Возможность ответить немедленно постепенно становилась обязанностью, и порой новый разговор начинался раньше, чем предыдущий успевал закончиться хотя бы внутри.

Мне нравился этот мир, его свобода, удобство и скорость, и менять его на другую жизнь я вовсе не собиралась. Но иногда хотелось ненадолго выйти из привычного ритма и оказаться там, где ускорить происходящее просто нельзя, сколько бы ни хотелось.

Поэтому несколько дней в Пемберли казались почти идеальным подарком. Только не внутри уже написанного романа и уж точно не на месте Элизабет. Мысль войти в чужую историю с намерением что-то исправлять, кого-то спасать или объяснять её героям, как им следовало бы жить, меня не привлекала. Гораздо интереснее было бы увидеть этот мир таким, каким он мог существовать без экрана, пройти по парку Пемберли, услышать живую английскую речь начала девятнадцатого века, почувствовать, насколько настоящее прошлое отличалось от его красивой телевизионной версии, и однажды проснуться утром без телефона, зная, что время, проведённое в ожидании, никто не сочтёт потерянным.

Ну и встретить Дарси тоже хотелось бы.

Как раз в этот момент на экране снова появился Колин Фёрт, и я не удержалась от улыбки. Если судьба когда-нибудь решит исполнить заведомо невозможное желание, требовать заодно точного соответствия кастингу было бы, пожалуй, уже слишком. Впрочем, фантазия вполне могла позволить себе отсутствие скромности.

Кажется, ответ на третий вопрос наконец нашёлся. Мне не хотелось ни великих перемен, ни другой жизни взамен собственной, только короткой передышки в совсем другом времени, после которой можно было бы спокойно вернуться домой. Именно уверенность в возвращении и делала это желание таким лёгким. Мир был знаком до последней страницы, я знала его людей, их ошибки и финал и впервые могла представить будущее, где не пришлось бы всё время принимать решения на ходу.

Шампанского в бокале оставалось совсем немного. Я взяла последнюю клубнику и удобнее устроилась среди подушек, чувствуя прохладную ткань дивана открытой спиной. Волосы снова попали под плечо, и я высвободила их, перекинув вперёд; туфли всё ещё стояли там, где я их бросила, возле раскрытой сумки блестели серьги, а на полке лежал кремовый конверт с вопросами женщины, которой я была десять лет назад.

Рядом серебрился пустой корпус часов.

Смена кадра на экране на мгновение высветила крышку, и отражённый свет попал прямо в глаза. Я протянула руку, собираясь лишь отвернуть её, но металл под пальцами был неожиданно тёплым, словно его совсем недавно держали в ладони.

Внутри всё выглядело по-прежнему: две пересекающиеся окружности, правая чуть выше левой, короткая неровная черта у пересечения. Проведя по ней пальцем, я на мгновение почувствовала, будто насечка стала глубже, но при втором взгляде ничего необычного уже не увидела.

Просто старая царапина.

На экране еще Дарси что-то говорил Элизабет, но слова уже растворялись в тихом шуме квартиры. За стеклом двигались огни машин, над рекой снижался очередной самолёт, а мысль встать и дойти до спальни становилась всё менее привлекательной. Корпус часов так и оставался в ладони.

Для АнныПемберли — не убежище от настоящего, а возможность на короткое время прикоснуться к другому ритму жизни. Без всякого намерения остаться там навсегда.

Через минуту глаза закрылись. Последняя мысль оказалась настолько нелепой, что осторожная формулировка ей была не нужна.

Туда бы. Ненадолго.

В тот медленный, невозможный мир, который казался мне безопасным только потому, что я была уверена: я знаю, чем всё закончится.

Глава 1

Глава 1. Чужое имя

Я открыла глаза и сразу почувствовала, что комната мне не принадлежит, хотя сначала разум ещё пытался объяснить происходящее гостиницей, чужим домом или особенно убедительным сном. Правая рука сама потянулась по простыне к тому месту, где дома обычно лежал телефон. Пальцы встретили только холодную ткань.

Над кроватью висел тёмно-зелёный полог с потёртой бахромой, тяжёлые кисти медленно покачивались возле подушки, а на столике вместо телефона лежали книга в кожаном переплёте, подсвечник и фарфоровая чашка. Воздух пах холодным камнем, золой, воском и сухой лавандой; за узким окном серело утро, и всё вокруг обладало той плотностью настоящего, которой обычно не хватает сновидениям.

Несколько минут я оставалась неподвижной, будто стоило пошевелиться, и происходящее окончательно перестало бы быть сном. Затем всё-таки приподнялась на локте, и мир качнулся так резко, что к горлу подступила тошнота.

Вместе со слабостью пришло первое облегчение. Плечо отозвалось знакомой болью, под коленом сохранился старый шрам, ладони были теми же, а спутанные каштановые волосы тяжело лежали на груди. Я торопливо провела руками по лицу, плечам, рукам, словно собирая подтверждения того, что хотя бы со мной самой ничего не произошло.

Последним ясным воспоминанием оставалась собственная гостиная: свет города за стеклом, бокал на столе и Пемберли на экране. Перед сном мне действительно хотелось хотя бы ненадолго оказаться там — в другой скорости, среди дорог, писем и людей, чьи судьбы казались заранее известными.

В темно-зелёном пологе над головой эта мысль уже не выглядела удачной шуткой.

Я не знала, случилось ли невозможное или разум собрал для меня особенно жестокую иллюзию. Несомненным оставалось только одно: я была сама собой. Во всём остальном ещё предстояло разобраться.

Даже в богатом английском доме спальня начала XIX века мало напоминала современную. Полог над кроватью защищал от сквозняков, комнату согревал камин, а воду для умывания приносила прислуга. Кувшин, таз и ночной горшок оставались привычными предметами обстановки. Роскошь дорогих тканей и мебели вполне уживалась с бытовыми неудобствами, которые современному человеку трудно представить.

Комната понемногу возвращала внимание к себе. На комоде стояли кувшин, таз и сложенное полотенце, а под кроватью обнаружился ночной горшок с крышкой, мгновенно возвращавший исторической романтике её реальную себестоимость. Для человека, любившего историю и английскую литературу, время угадывалось довольно легко: Англия начала XIX века уже успела обзавестись парламентскими дебатами, сложной системой титулов и мужскими галстуками, требовавшими отдельного образования, но всё, что относилось к человеческой физиологии, по-прежнему предпочитала держать возле кровати. Ирония помогла ненадолго, а потом страх вернулся, но уже вместе с вполне практическими вопросами.

Объяснений по-прежнему находилось три: необычайно последовательный сон, тяжёлое расстройство сознания или событие, которому в моём мире нашлось бы место только в дешёвом сериале. Сон слишком плохо сочетался с холодом простыни, тошнотой и болью в плече; второе объяснение предполагало врача, которого поблизости явно не было. Третье оставалось настолько нелепым, что поневоле приходилось считаться и с ним. После нескольких глотков воды пришла ещё одна, несколько запоздалая мысль: насколько безопасным здесь вообще могло быть водоснабжение.

Почти сразу за дверью послышался осторожный стук.

— Мисс Харкорт, вы проснулись?

Молодой женский голос звучал так уверенно, что ошибка казалась маловероятной. Выходило, здесь меня уже знали, пусть и под именем, которое мне самой ничего не говорило.

— Войдите, пожалуйста.

Собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно знакомо, одно из немногово, что в этой комнате по-прежнему бесспорно принадлежало мне.

В комнату вошла молодая служанка в сером шерстяном платье, белом переднике и чепце, с дымящимся кувшином в руках. При виде меня она резко остановилась и вода плеснула через край. В выражении лица смешались облегчение, испуг и такое неподдельное участие, что впервые после пробуждения всё вокруг перестало сводиться к чужой комнате и приметам другой эпохи.

Передо мной стоял живой человек.

Бетси. Молодая служанка Харкорт-Хауса в рабочем шерстяном платье, белом переднике и чепце. Горничные вставали раньше хозяев, разжигали камины, приносили воду, чистили комнаты и помогали дамам одеваться. Их рабочую одежду составляли практичное платье, передник и чепец. Постоянно находясь рядом с хозяевами, служанки нередко первыми узнавали о семейных радостях, болезнях и тайнах.

— Благодарение Господу, сударыня. Леди Мэри начала опасаться, что доктор оказался прав и вы можете не прийти в сознание.

— Для первого разговора это довольно тревожное вступление. Расскажите, пожалуйста, что произошло и сколько времени я провела в этой кровати.

На щеках девушки проступил румянец.

— Пять дней, мисс. Иногда вы открывали глаза, говорили несколько слов, но никого не узнавали и снова засыпали. Доктор приезжал трижды, велел держать вас в тепле, а в первый день хотел пустить кровь. Леди Мэри сказала, что человек, уже лишившийся сознания, не обязан отдавать врачу ещё и оставшиеся силы.

Пять дней объясняли многое: слабость, сухость во рту, спутанные волосы. Но главный вопрос никуда не исчезал. Как я здесь оказалась? В мыслях сразу возникли бокал на столе, телефон в пустой комнате, друзья, которые сначала удивились бы моему молчанию, а потом начали тревожиться. Это было куда болезненнее, чем вид чужой комнаты. Моё исчезновение касалось не только меня.

— Как вас зовут? — спросила я, цепляясь за то немногое, что пока можно было выяснить.

— Бетси, мисс. Я приставлена помогать вам, пока вы не окрепнете.

— Благодарю вас, Бетси. Возможно, я буду задавать странные вопросы или временами говорить резче, чем следует. Только не принимайте это на свой счёт.

В её взгляде мелькнула настороженность, будто подобные предупреждения от молодых дам здесь звучали нечасто. Кувшин опустился возле таза, окно приоткрылось, впуская в комнату прохладный воздух.

— Леди Мэри ждёт вас к завтраку, если вы сможете спуститься. Но велела не торопить вас и не позволять вставать без помощи.

— Прежде чем решать, смогу ли я спуститься, мне нужно понять, где именно я нахожусь и какой сегодня день.

На несколько секунд Бетси притихла.

Потом назвала Харкорт-Хаус и дату: ноябрь 1811 года.

Я не вскрикнула только потому, что человек редко улучшает плохую новость громкостью реакции. Несколько секунд не удавалось вдохнуть, а всё вокруг словно отодвинулось: остались лишь собственный пульс и тихое потрескивание огня. Между этой комнатой и моей квартирой лежало двести пятнадцать лет.

Когда ноги коснулись пола, холод досок немного привёл меня в чувство. Дышать стало легче, хотя сама дата всё ещё не укладывалась в сознании.

Сразу захотелось понять, что происходит там, в 2026 году. Существую ли я по-прежнему? Сколько времени прошло?

Но спросить об этом было некого. Бетси могла рассказать только о последних пяти днях здесь, а всё остальное оставалось за пределами её мира. Из достоверного оставалось совсем немного: здесь прошло пять дней, а имя Анны Харкорт появилось у меня ещё до того, как я пришла в сознание.

— Вы совсем ничего не помните? — тихо спросила Бетси. — Леди Мэри предупреждала, что память может возвращаться не сразу.

— Я помню слишком многое, но ничего из того, что вы ожидаете услышать. Легче считать, что горячка перепутала воспоминания, иначе мой ответ только напугает вас.

Бетси не выглядела удовлетворённой, однако в её тревоге не было любопытства ради сплетни. Она, вероятно, пять дней наблюдала, выживу ли я.

На кровати были разложены простое утреннее платье, чулки, нижняя юбка и короткий корсет. Последний я взяла в руки с явным сомнением и всё-таки спросила, нельзя ли обойтись без него. По выражению Бетси стало понятно, что просьба почти равнялась покушению на порядок вещей. Без должной основы, объяснила она, платье ляжет дурно, и эта перспектива тревожила её едва ли не сильнее возможного возвращения горячки.

В итоге сошлись на том, что шнуровку затянут лишь настолько, насколько необходимо.

Само одевание всё равно оказалось сложнее, чем хотелось. До части застёжек было не дотянуться, слои ткани требовали определённой последовательности, в которой Бетси ориентировалась куда увереннее меня. И раздражала скорее не многослойность платья, а постоянная необходимость принимать чужую помощь там, где я привыкла обходиться без неё.

Стоило мне поднять руку и зеркало повторило то же движение. От этой простой нелепой проверки подступили слёзы. Собственное тело оставалось последним, в чём не приходилось сомневаться, единственной связью с жизнью, о которой здесь никто ничего не знал.

За дверью существовала Анна Харкорт со своим именем и прошлым. Но это чужое имя пока не отменяло меня прежнюю, даже если в этом доме не было ни одного человека, способного подтвердить, что та жизнь вообще была.

Под платьем английской дамы 1811 года скрывались сорочка, чулки, корсет и нижняя юбка. Корсеты эпохи Регентства были легче позднейших викторианских моделей и прежде всего поддерживали грудь под завышенной талией платья. Некоторые застёжки позволяли одеваться самостоятельно, но состоятельным женщинам обычно помогали горничные. Даже простой утренний туалет требовал привычки, сноровки и времени.

Впрочем, собственное отражение давало и некоторое преимущество, которым было бы неразумно пренебрегать. Для окружающих я должна выглядеть женщиной брачного возраста, привыкшей говорить с мужчинами с почтением. Пока они принимали меня за ту, кем я здесь считалась, это могло служить защитой. Но вместе с ней неизбежно придется играть роль, и я уже чувствовала будущую усталость от необходимости притворяться менее опытной, менее уверенной и менее осведомлённой, чем была на самом деле.

Пока Бетси закрепляла волосы, я заметила на стенах семейные портреты. Мужчины в париках смотрели с уверенностью людей, ожидавших благодарности потомков за факт рождения, а женщины улыбались сдержанно, словно художник предупредил их, что слишком заметное удовольствие может снизить стоимость брачного договора. На одном полотне была изображена молодая женщина в серебристо-сером платье с прямым и вызывающим взглядом.

В малой гостиной у камина сидела она же, только сорок лет спустя. Волосы совершенно побелели и были убраны под кружевной чепец. Лицо пересекали глубокие морщины, правая рука лежала на трости, однако взгляд сохранил ту же ясность и внимательность.

Леди Мэри смотрела на меня спокойно и сосредоточенно, без тени праздного любопытства. Казалось, увиденное она сопоставляла с каким-то заранее сложившимся представлением и пока не могла решить, совпадает ли одно с другим. Наконец трость указала на кресло напротив камина, и лишь когда я села, её лицо немного смягчилось.

В Англии 1811 года вдова могла вернуться в родительский дом и при наличии имущественных прав или семейной договорённости управлять поместьем. Леди Мэри Харкорт — вдова, после смерти мужа вернувшаяся в родовое поместье и предпочитающая вновь называться фамилией своей семьи. Серебристые волосы убраны под кружевной чепец, годы оставили глубокие морщины, но не изменили ясного, проницательного взгляда. Она опирается на трость, держится с достоинством и не терпит пустословия. За внешней строгостью скрываются острый ум, сухое чувство юмора и твёрдая привычка самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

— Итак, вы всё-таки решили не умирать, хотя доктор в последние дни настойчиво готовил нас к менее удобному исходу. Должна признаться, я предпочитаю ваш выбор, хотя он несколько осложняет всё, что придётся выяснять.

— После того как вы отказали врачу в кровопускании, умереть было бы неблагодарностью и довольно сомнительной оценкой ваших усилий, — ответила я. — Бетси рассказала мне об этом вместе с тем, что я провела в постели пять дней, нахожусь в Харкорт-Хаусе и считаюсь здесь мисс Анной Харкорт. Пока это всё, что мне известно о собственной жизни в этом доме.

На этот раз леди Мэри не стала скрывать улыбки, хотя взгляд оставался серьёзным.

— Значит, Бетси всё-таки не сумела удержаться от соблазна сообщить вам половину истории до завтрака. Я просила её отвечать только на те вопросы, которые нельзя отложить, потому что не знала, в каком состоянии вы проснётесь и насколько многое сможете вспомнить самостоятельно.

Последние слова заставили меня насторожиться.

— Именно память, судя по всему, беспокоит вас больше самой болезни. Бетси спрашивала, помню ли я что-нибудь, а теперь вы говорите так, словно заранее допускали, что с этим могут возникнуть затруднения.

Отрицать очевидное леди Мэри не стала. Положив ладонь на набалдашник трости, она некоторое время смотрела в огонь перед ответом.

— Когда человек пять дней лежит в горячке и временами не узнаёт людей, некоторое беспокойство о памяти вполне естественно. Однако в вашем случае была ещё одна причина для осторожности, и именно поэтому я предпочитаю сначала услышать вас, а потом рассказывать то, что содержится в бумагах. Если я начну с готовой истории, мне будет трудно понять, что из услышанного вы действительно помнили, а что просто повторяете вслед за мной.

В её объяснении не было ничего неправдоподобного, и именно это тревожило сильнее открытого подозрения.

— Тогда спрашивайте, — сказала я. — Хотя боюсь, мои ответы окажутся значительно менее полезными, чем вам хотелось бы.

— Начнём с самого простого. Когда утром вы посмотрели в зеркало, вы узнали себя?

Перед глазами снова появилось отражение, рука, поднятая в порядке проверки, и странное облегчение, когда зеркало безошибочно повторило движение.

—Да. Я узнаю себя совершенно точно, помню свою жизнь и понимаю, кем была до того, как проснулась здесь. Только ни этот дом, ни фамилия Харкорт, ни люди, которых мне полагается знать, не имеют отношения к моим воспоминаниям.

Леди Мэри медленно кивнула, на мгновение в её лице проступило выражение человека, услышавшего именно тот ответ, которого одновременно ждал и опасался.

— Тогда хотя бы кое-что становится понятнее. Здесь вас называют Анной Харкорт, потому что под этим именем вы были доставлены в мой дом. Согласно документам, вы дочь моего младшего брата Эдварда, полковника Харкорта, который много лет служил далеко от дома и последние годы провёл в Индии.

Имя ничего мне не сказало, а вот слово «дочь» не сразу уложилось в сознании.

— Я правильно понимаю, что вы должны быть моей тётей, хотя до сегодняшнего утра я не знала ни о вас, ни о вашем брате?

— С документами спорить трудно, однако я предпочла бы пока сказать осторожнее: бумаги называют вас моей племянницей. Сама я вас никогда не видела, поэтому родственные чувства не дают мне особого преимущества перед здравым смыслом.

В её голосе прозвучала сухая ирония, которая неожиданно сделала ситуацию менее абсурдной.

— А вашего брата вы видели давно?

— В последний раз почти двадцать лет назад. После этого мы переписывались, но нерегулярно, и Эдвард никогда не отличался склонностью подробно сообщать семье о своей частной жизни. Поэтому, когда ко мне привезли молодую женщину без сознания, а вместе с ней письма, документы и имя Анны Харкорт, дочери полковника Эдварда Харкорта, выбор был невелик. Я могла принять вас в дом или начать с расспросов у постели женщины, которая едва открывала глаза. Первое показалось мне разумнее.

— Ваш брат сам сообщил, что его дочь должна приехать?

После этого вопроса она ненадолго замолчала, и впервые за всей её осторожностью проступило настоящее сомнение.

— Эдвард умер три месяца назад. После его смерти мне сообщили, что вы вскоре должны прибыть в Англию, вступить в наследство и некоторое время прожить здесь под моим покровительством. По представленным мне бумагам всё выглядело так, будто ваше возвращение было предусмотрено самим Эдвардом ещё при жизни, а последний поверенный брата мистер Крейн лишь получил полномочия завершить наследственные формальности, распорядиться частью расходов и проследить, чтобы подготовленные документы дошли до тех людей, которым предназначались.

Имя было новым, и не вызывало у меня ничего, кроме естественного желания понять, почему посторонний мужчина получил столько власти над делами женщины, которую я должна изображать.

— Вы хорошо его знаете?

Леди Мэри покачала головой.

— Основным поверенным Эдварда много лет оставался Сэмюэл Ривз, однако в последние годы он тяжело болел и постепенно отходил от практики, поэтому часть дел передавали другим конторам. О Крейне я впервые услышала после смерти брата, когда он представил документы, из которых следовало, что незадолго до этого выполнял для Эдварда отдельную юридическую работу и уполномочен завершить некоторые наследственные дела. Бумаги выглядели подлинными, полномочия были оформлены надлежащим образом, поэтому поначалу его участие не показалось мне странным.

Здесь леди Мэри заговорила медленнее:

— Но ещё до того, как вас привезли в мой дом, мистер Крейн просил сообщить ему, в каком состоянии окажется Анна Харкорт, будет ли она узнавать людей и сможет ли вспомнить обстоятельства собственной жизни. Именно это я не могу объяснить обычной работой поверенного.

— Если он работал с бумагами вашего брата ещё при его жизни, то вполне мог знать о наследстве и даже о моём будущем появлении. Но предполагать заранее, что я не узнаю собственного прошлого, совсем другое. Для этого ему пришлось бы увидеть нечто большее, чем завещание или распоряжение о капитале.

— Именно поэтому я не знаю, сообщил ли ему Эдвард больше, чем счёл нужным сообщить мне, или мистер Крейн прочёл бумаги, которые ему никогда не предназначались. Пока обе возможности остаются предположениями, и я не намерена выбирать для нас наиболее удобное объяснение без подтверждений.

— Значит, спрашивать его прямо не стоит.

— Не раньше, чем мы сами поймём, какой вопрос следует задать. Поверенные особенно хорошо отвечают тогда, когда заранее знают, какой именно порядок им предстоит защищать.

В английском доме гостиная служила не только местом приёма посетителей. Здесь читали, писали письма, музицировали и беседовали в семейном кругу. Камин, ковры, мягкие кресла и небольшие столики создавали уют, а фамильные портреты напоминали о происхождении и положении владельцев. Богатство обстановки говорило о статусе семьи ещё до того, как хозяева успевали представиться.

После короткой паузы леди Мэри продолжила:

— Поэтому предлагаю пока не торопиться ни с доверием к документам, ни с обвинениями. Вы расскажете мне то, что считаете возможным, я покажу вам бумаги и предметы, с которыми вас привезли, а потом мы решим, что именно мистеру Крейну следует знать о вашем состоянии.

— Это кажется разумным, — ответила я. — Правда, должна предупредить, что мой рассказ, скорее всего, покажется вам значительно менее правдоподобным, чем его документы.

Леди Мэри чуть подняла брови.

— После последних пяти дней я готова временно расширить представления о правдоподобии. Однако до того, как вы испытаете их пределы, вам следует поесть, потому что даже самая необыкновенная история выглядит гораздо менее убедительно, если рассказчица теряет сознание посреди первого абзаца.

Она позвонила, и через несколько минут в столовой стали сервировать завтрак. Судя по количеству блюд, представления этого дома о восстановлении после горячки заметно отличались от моих. На столе появились яйца, холодная ветчина, свежий хлеб, масло, джем, небольшой кувшин сливок и серебряный кофейник, рядом с которым поставили сахарницу с щипцами. Для человека, несколько дней прожившего исключительно на воде и бульоне, всё это выглядело одновременно чрезвычайно привлекательным и несколько чрезмерным.

В состоятельных английских домах завтрак обычно подавали поздним утром. На столе могли появиться хлеб, булочки, масло, варенье, яйца, холодное мясо, чай, кофе или шоколад. Особенно ценились хорошая фарфоровая посуда и серебряные приборы. Чай, кофе и сахар были дорогими привозными продуктами, запасы которых нередко хранили под замком.

Леди Мэри тем временем спокойно налила себе кофе и продолжила завтрак с видом человека, для которого появление предполагаемой племянницы без памяти было обстоятельством серьёзным, но всё же не настолько, чтобы позволить яйцам остыть. Её невозмутимость успокаивала лучше любых заверений. После пробуждения всё вокруг словно требовало немедленного объяснения, а для неё утро по-прежнему складывалось из привычных вещей: огня в камине, писем возле тарелки, распоряжений слугам и завтрака, который следовало съесть горячим.

Несколько минут мы ели молча, и постепенно эта самая обычная утренняя тишина начала успокаивать. За окном моросил дождь, в камине оседало прогоревшее полено, дворецкий тихо переставлял посуду, а леди Мэри время от времени поглядывала на письма, лежавшие у камина, не торопясь возвращать разговор к тому, что ожидало нас после завтрака.

Мне эта отсрочка тоже была нужна. Я знала дату, чужое имя, под которым оказалась в этом доме, и о существовании какого-то Крейна, заранее допускавшего, что с моей памятью что-то будет не так. Для одного утра этого хватало с избытком. Перед тем, как рассказывать леди Мэри события, в которых между моей квартирой и этой гостиной лежало двести пятнадцать лет, стоило хотя бы закончить кофе и убедиться, что я действительно способна просидеть за столом дольше нескольких минут.

Когда завтрак подошёл к концу, леди Мэри отложила салфетку и не сразу заговорила, словно оставляя мне последнюю возможность отказаться от обещанной невероятной истории.

— Полагаю, вы достаточно окрепли, чтобы испробовать пределы моего представления о правдоподобии, — произнесла она. — Рассказывайте так, как считаете нужным, а я постараюсь не перебивать раньше, чем пойму хотя бы основную часть.

Поставив чашку на блюдце, я впервые задумалась не о том, что произошло со мной, а о том, как это может прозвучать для женщины, живущей в 1811 году. Можно было принять подготовленную для меня биографию, сослаться на горячку и выиграть время, однако после всего, что леди Мэри е рассказала о письмах и странном интересе Крейна к моей памяти, солгать означало бы лишиться единственного преимущества — возможности вместе с ней выяснять, для кого и зачем была приготовлена жизнь Анны Харкорт.

— Моё настоящее имя другое, и я не Анна Харкорт, никогда не жила в Индии и не знала полковника Эдварда Харкорта. Я родилась в 1981 году. Последнее, что я помню до пробуждения здесь, — моя квартира в 2026-м. Если моя память не обманывает меня целиком, между моей жизнью и этой комнатой лежит двести пятнадцать лет.

Ни крика, ни движения к колокольчику не последовало, только рука леди Мэри на трости стала неподвижной. Долгий взгляд задержался на мне, не пытаясь проверить, узнаю ли я собственное лицо, а словно пытаясь понять, можно ли обнаружить безумие по тому, насколько спокойно человек сообщает невозможное.

— Вы говорите об этом с удивительной уверенностью для женщины, которая ещё утром не знала, где находится.

— Уверена я только в том, что помню свою жизнь. Всё остальное пока выглядит настолько нелепо, что я не стала бы требовать от вас поверить мне на слово.

После небольшой паузы она сказала:

— Тогда расскажите о той жизни, которую помните. Не о двух столетиях и не о вещах, которых я всё равно не смогу представить, а о том, что было вашим.

Ответить оказалось труднее, чем назвать дату. Постепенно в рассказе появился дом над большим городом, работа, занимавшая слишком много времени и всё же остававшаяся моей по собственному выбору, друзья, давно ставшие семьёй, и возможность свободно распоряжаться собственной судьбой. Чем больше обычных подробностей звучало вслух, тем дальше становился оставленный мир: каждая из них переставала быть отвлечённым воспоминанием и снова превращалась в конкретную потерю.

Леди Мэри слушала без вопросов. И только когда рассказ закончился, едва заметная перемена в её лице дала понять, что услышанное подействовало на неё сильнее перечисления будущих открытий или исторических событий.

— Вы говорите разумно, и это несколько осложняет возможность списать всё на горячку. Однако разумная речь сама по себе ещё не доказывает путешествия через два столетия.

— Разумеется, не доказывает. Я могу назвать события, которые для вас ещё не произошли: смерть принцессы Шарлотты, появление железных дорог, избирательные права женщин, их профессиональную работу и возможность вполне сознательно прожить жизнь, не выходя замуж. Но сейчас это будут всего лишь слова, а человек с достаточно богатым воображением способен придумать будущее не хуже моего.

На губах леди Мэри мелькнула едва заметная улыбка.

— Возможность женщины добровольно оставаться незамужней мне по-прежнему кажется самой фантастической частью вашего рассказа.

— Многие мужчины моего времени разделяют ваше сомнение, хотя закон давно перестал оказывать им прежнюю поддержку.

Улыбка задержалась лишь на мгновение, затем выражение её лица снова стало серьёзным.

— Пока оставим будущее в покое и займёмся настоящим, поскольку оно хотя бы находится в пределах этого дома. Возможно, вам стоит узнать, как именно вы сюда попали и что было при вас, когда вас привезли. До сих пор я не рассказывала подробностей, потому что хотела сначала услышать ваше собственное изложение.

Из её рассказа следовало, что почтовая карета доставила меня из гостиницы недалеко от Меритона без сознания. О дороге кучеру было известно лишь необходимое: место для молодой женщины оплатили заранее, при ней находились документы на имя Анны Харкорт, а сопровождавшая будто бы молодую леди пожилая компаньонка задержалась в Лондоне из-за болезни и должна была позднее прислать оставшийся багаж. Все расходы якобы проходили через контору Крейна, однако ни кучер, ни люди, встретившие карету в Меритоне и отправившие затем в Харкорт-Хаус, не могли сказать, где именно началось моё путешествие и кто передал меня под их попечение.

— То есть никто из людей, которых вы сами знаете, не видел, как я выезжала из Лондона и кто именно посадил меня в почтовую карету?

— Насколько мне известно, нет. Ко мне привезли женщину, едва способную стоять на ногах, сундук, документы и вполне правдоподобное объяснение дороги; в тот момент мне не пришло в голову устанавливать, где заканчивается подтверждённый маршрут и начинается история, которую мне просто сообщили.

Взгляд невольно вернулся к сундуку. Выходило, что у дороги Анны Харкорт имелся вполне убедительный конец, но пока не находилось ни одного человека, способного подтвердить её начало.

— После всего, что вы рассказали, мне хотелось бы всё осмотреть. Если среди них есть хоть что-нибудь, что принадлежит моей настоящей жизни или объясняет появление здесь, сейчас это полезнее любых рассуждений о будущем.

Некоторое время внимание леди Мэри было обращено не столько на мою настойчивость, сколько на то, насколько уверенно я держусь.

— Полчаса назад я бы отказала вам из чистого здравого смысла, однако завтрак несколько улучшил ваши шансы не упасть в обморок на моём ковре. Я распоряжусь принести сундук сюда, при условии что вы останетесь сидеть и не станете доказывать независимость способами, требующими потом ещё одного визита врача.

— На таких условиях я готова временно признать вашу власть.

— Разумное начало семейных отношений, даже если вопрос о самом родстве пока остаётся открытым.

Вскоре возле кресла поставили небольшой дорожный сундук, обитый тёмной кожей. Первыми бросились в глаза инициалы «Э. Х.» на крышке. Леди Мэри пояснила, что сундук принадлежал её брату, а запасной ключ хранился в доме.

Бетси принесла тонкую цепочку, на ней висел небольшой ключ, без труда вошедший в замок. Повернув его и почувствовав лёгкое сопротивление механизма, я подняла крышку и некоторое время просто рассматривала содержимое. Передо мной лежали вещи женщины, чью жизнь мне предлагали считать собственной.

Сверху были аккуратно сложены несколько платьев и бельё, под ними находились дорожный несессер, кошелёк, письма и папка с документами. Всё выглядело добротным, недешёвым, и вполне подходящим женщине с собственным состоянием, и при этом ни одна случайная мелочь не выдавала привычек хозяйки: ни забытой записки, ни сломанной заколки, ни вещицы, которую человек годами носит с собой просто потому, что привык к ней. Возникало странное ощущение, будто всё это собирали для того, чтобы жизнь выглядела убедительно.

Среди вещей лежали серебряные карманные часы.

Сначала они ничем не выделялись среди остального, поэтому руку я протянула к ним не сразу. Но стоило взять часы, как вес в ладони показался неожиданно знакомым. Серебро было светлым, без следов времени, стекло над циферблатом оставалось прозрачным, стрелки двигались, а изнутри доносилось ровное тиканье исправного механизма.

Перевернув часы, я осторожно открыла заднюю крышку.

На внутренней стороне серебра были выгравированы две пересекающиеся окружности, причём правая располагалась чуть выше левой, а в месте их пересечения тонкая линия уходила вниз коротким косым штрихом, словно резец мастера однажды соскользнул и оставил маленькую неровность, которую не стали исправлять.

Взгляд всё ещё задерживался на гравировке, и постепенно становилось понятно, откуда знаком каждый её изгиб. В моей квартире, на низкой полке возле телевизора, оставался старый потемневший корпус карманных часов, купленный несколько лет назад на блошином рынке в Париже. На внутренней стороне его крышки были те же две окружности и та же едва заметная ошибка резца — слишком случайная и слишком точная, чтобы объяснить совпадение одинаковым рисунком.

Ещё раз рассмотрев насечку, я закрыла крышку и тут же снова открыла, словно давая разуму ещё несколько секунд на поиски более приемлемого объяснения. Но серебро оставалось новым, края гравировки острыми, а под крышкой по-прежнему работал механизм, которого в старом корпусе из моей квартиры давно не существовало.

— Что-то не так? — спросила леди Мэри, наблюдавшая за мной с другого конца стола.

— Я видела эти часы раньше, хотя, боюсь, правильнее было бы сказать, что позже.

Леди Мэри нахмурилась, и я повернула корпус так, чтобы ей была видна гравировка.

— В моем доме остался старый корпус этих часов, пустой и потемневший от времени. Я купила его в Париже, не зная ни происхождения, ни имени владельца, и до вчерашнего вечера считала просто старой вещью. На крышке был этот же знак, включая маленькую ошибку в линии, поэтому сейчас я смотрю не на похожий предмет, а, насколько могу судить, на тот же самый корпус, только ещё новый и с работающим механизмом внутри.

В XIX веке одежду и личные вещи перевозили в прочных деревянных сундуках, часто обитых кожей и снабжённых замками. Платья заворачивали в ткань, документы и письма укладывали отдельно, а деньги и ценности старались держать при себе. Почтовые кареты связывали города Англии, но путешествие требовало заблаговременной подготовки. Багаж мог рассказать о происхождении и положении путешественницы не меньше её собственных слов.

К часам леди Мэри потянулась не сразу, словно осторожность распространялась и на серебро. Осмотрев знак, она вернула их мне и некоторое время молчала.

— Если ваш рассказ правдив, получается, эта вещь проживёт ещё два столетия и каким-то образом окажется у вас прежде, чем вы попадёте сюда.

— Именно это меня и беспокоит, потому что старый корпус остался в моей комнате. Передо мной не предмет, перенесённый вместе со мной, а сами часы, только за два столетия до того, как они попали ко мне в Париже.

Впервые после пробуждения в моём рассказе появилось нечто, существовавшее независимо от моей памяти и горячки. Доказательством в обычном смысле это ещё не было, но отмахнуться от часов как от очередной ошибки сознания становилось труднее.

Под папкой среди остальных вещей обнаружился небольшой портрет тёмноволосой женщины в старомодном платье. На обороте незнакомой рукой было написано: «Елена Харкорт». Сходства между нами не было, и от этого почему-то стало легче, словно хотя бы на время отпадала необходимость искать очевидное родство.

Рядом лежало письмо, адресованное леди Мэри и датированное августом 1811 года. По тому, как она посмотрела на конверт, я поняла, что письмо ей знакомо.

— Вы читали его?

— Оно было адресовано мне, и после вашего приезда я сочла, что брат ожидал именно этого. Потом вернула письмо к остальным бумагам, поскольку оно касается именно вас.

Я развернула лист. Бумага тихо зашелестела.

«Мэри, если женщина прибудет под именем Анны Харкорт и не станет узнавать людей или обстоятельства, названные в её документах, не заставляй её помнить то, чего она не знает. Эта жизнь приготовлена для её безопасности, а не для того, чтобы лишить её выбора. Не позволяй никому другому распоряжаться часами. Когда она сможет решать сама, право принять или отвергнуть имя должно принадлежать ей».

Письмо пришлось перечитать медленно: после часов каждое слово в нём звучало по-другому. Полковник Харкорт не просто допускал возможность болезни или потери памяти; заранее признавалось, что женщина, которая однажды воспользуется именем Анны Харкорт, может не знать людей и обстоятельств, вписанных в эту биографию, и что заставлять её принимать чужое прошлое как собственное нельзя.

— Поэтому вы не пытались убедить меня, что я обязана помнить вашего брата, — сказала я, возвращая письмо на стол.

— Именно поэтому. Эдвард не объяснил, кого ожидал и каким образом эта женщина должна была появиться, однако был особенно настойчив в одном: приготовленное имя предназначалось для защиты, а не для принуждения. После того как я прочла это, вопросы мистера Крейна о вашей памяти стали выглядеть значительно менее невинными.

Теперь появилось нечто более определённое: мой предполагаемый отец счёл необходимым заранее внести ограничения хотя бы в одном конкретном вопросе.

— Значит, полковник Харкорт ожидал, что кто-то может попытаться получить часы, иначе отдельный запрет не имел бы смысла. Может этот кто-то был Крейн?

— Из письма мы знаем, что Эдвард велел беречь часы. Не больше

— Но и не меньше.

Письмо легло рядом с часами.

Сундук снова заперли и отнесли в кабинет, где он должен был оставаться до тех пор, пока мы не решим, какие из найденных бумаг можно показывать посторонним. Часы остались у меня. После всего, что обнаружилось в сундуке, возвращать их туда не хотелось, а передавать кому-то ещё казалось и вовсе неразумным. Цепочка легла с внутренней стороны платья, скрывая часы от постороннего взгляда. Серебряный корпус непривычно тяжело ощущался под тканью, словно после письма Харкорта эта вещь стала значить больше, чем несколько минут назад.

С остальными обстоятельствами пришлось поступить значительно прозаичнее. Экономке сообщили, что племянница леди Мэри, вернувшаяся из Индии, выздоравливает после тяжёлой болезни и первое время может испытывать затруднения с памятью. Бетси велели не обсуждать мое состояние с другими слугами, а доступ к багажу ограничили несколькими людьми, которым леди Мэри доверяла. В большом доме тайна редко держалась только на молчании: гораздо надёжнее было заранее решить, кто что знает, чем надеяться, что несколько десятков людей вдруг перестанут замечать необычное.

После самых срочных распоряжений разговор вернулся к тому, как меня следует представить. По крайней мере на ближайшее время имя Анны Харкорт оставалось самым безопасным. С ним у меня было место в доме, понятное для окружающих происхождение и возможность появляться в обществе, не посвящая все графство Хартфордшир в существование женщины из двадцать первого века.

Полученное наследство приносило около тысячи фунтов в год, однако оформление ещё не было завершено, а часть капитала оставалась под управлением поверенного. После жизни, в которой я привыкла сама распоряжаться деньгами, это было столь же неприятно, как чужое имя: формально средства имелись, но пользоваться ими пока приходилось через людей, которых я едва знала.

Несколько платьев для меня уже переделывали, а через несколько дней, если здоровье позволит, леди Мэри собиралась вывезти меня на ассамблею в Меритоне.

При упоминании Меритона я сразу забыла о платьях.

До этого момента 1811 год оставался датой, а Англия чужой страной, в которой мне каким-то образом приготовили имя, документы и дом. Меритон принадлежал другой системе координат. Я слишком хорошо знала это название, чтобы принять его за случайное совпадение, но всё ещё надеялась, что память просто торопится соединить знакомые точки.

— А кто живёт поблизости? — спросила я, стараясь придать вопросу обычное светское любопытство.

Леди Мэри перечислила несколько семейств, начав с Беннетов из Лонгборна и Лукасов, после чего заметила, что остальные соседи наверняка сами объяснят мне собственную значительность при первой подходящей возможности. Затем она упомянула Незерфилд, недавно снятый молодым мистером Бингли, человеком с четырьмя или пятью тысячами годового дохода, приятными манерами и, по её наблюдению, слишком хорошим характером для сестры, которая предпочла бы видеть в нём больше семейной гордости.

Этого хватило, чтобы я насторожилась, но один вопрос всё-таки оставался.

— Он приехал один?

— Нет, вместе с сестрой и несколькими знакомыми. Среди них мистер Дарси из Пемберли, старое имя, десять тысяч в год и выражение лица человека, которому общество должно заранее извиниться за необходимость собственного существования. Насколько понимаю, вы о нём слышали?

Мне потребовалось мгновение, чтобы ответить без слишком заметной реакции.

— В некотором смысле. Хотя ещё вчера я считала мистера Дарси совершенно безопасным человеком.

Леди Мэри посмотрела на меня с вопросом, но я не стала объяснять. Совпадения складывались в слишком узнаваемую картину. Я находилась не просто в Англии 1811 года, а в мире, до мельчайших подробностей напоминавшем книгу, известную мне как «Гордость и предубеждение». Джейн ещё не успела полюбить Бингли, Элизабет составить окончательное мнение о Дарси, Уикхем рассказать свою убедительную версию прошлого, а события, которые для меня давно существовали на прочитанных страницах, здесь ещё только складывались из поступков и решений живых людей.

И всё же знание финала вдруг оказалось куда менее надёжным преимуществом, чем можно было ожидать. Книга показывала лишь те части чужих жизней, которые требовались её истории, а я годами принимала этот отбор за знание самих людей. Становилось всё труднее забывать, что за страницами оставалось слишком многое, а заранее составленное мнение могло помочь не больше, чем помешать.

Особенно неприятно было признать это в отношении Дарси. Ещё вчера я знала его как законченного персонажа вместе с ошибками, мотивами и последующим исправлением, а через несколько дней могла встретить мужчину, который ещё ничего из этого не совершил и вовсе не обязан был соответствовать моему представлению о нём.

— Вы хотите, чтобы я познакомилась с мистером Бингли и его другом? — спросила я.

— Я хочу, чтобы вы познакомились с подходящими людьми раньше, чем решите, кого из них следует отпугнуть. Общество может оказаться полезным.

В словах леди Мэри было гораздо больше правды, чем мне хотелось признавать. Я не знала местных правил, не имела бесспорного имени, плохо представляла цену денег и ещё хуже — цену ошибки, поэтому хотя бы на время мне предстояло научиться различать зависимость и разумную необходимость принимать чужую помощь.

— Сегодня вы останетесь дома, — решила леди Мэри. — Завтра, если доктор и погода не воспротивятся, мы поедем в Меритон. До этого времени постарайтесь не менять ход английской истории, поскольку у меня ещё не готово подходящее платье для участия в катастрофе.

За окном снова пошёл дождь, и сад постепенно исчез за серой пеленой. Я достала часы из-под платья, поднесла их к уху и несколько секунд слушала ровное тиканье механизма, после чего закрыла крышку и снова спрятала их на цепочке.

— Тогда начну с наблюдения. Пока не узнаю этих людей, я не стану вмешиваться в их жизнь.

Это звучало разумно, хотя слово «наблюдение» казалось опасно удобным. Я знала, чем закончилась книга, но впервые оказалась внутри истории, где ни один человек ещё не был обязан прийти к знакомому мне финалу.

В 1811 году карманные часы были дорогим предметом, который заводили ключом и носили на цепочке или ленте. Женщины могли прикреплять часы к поясу либо носить на цепочке у груди. Собственные часы позволяли не зависеть от домашних часов и церковного колокола, самостоятельно следить за временем визитов и поездок. Для обеспеченной дамы это было не только удобство, но и признак личной самостоятельности.

Глава 2

Глава 2. Голоса Меритона

Хартфордшир — графство на юго-востоке Англии, к северу от Лондона. В эпоху Регентства Хартфордшир славился своими сельскими поместьями, ухоженными парками и размеренной жизнью провинциального дворянства, где семейные визиты, балы, соседские знакомства и разговоры о предстоящих браках составляли важную часть общественной жизни. Здесь расположились Меритон, Лонгборн, Нэзерфилд и Харкорт-Хаус. Мир, где жизнь подчиняется привычному укладу и неписаным законам общества. Но именно здесь размеренный порядок чувств и судеб однажды дрогнет под дыханием другого времени, а знакомые дороги поведут не только от одного поместья к другому, но и между эпохами, навсегда изменив жизни тех, кто решится по ним пройти.

На следующее утро меня разбудил дождь, негромко барабанивший по стеклу с такой деловитой настойчивостью, словно Англии снова предстояло весь день оставаться мокрой. Несколько секунд я лежала неподвижно, смотрела на тёмно-зелёный полог и позволяла себе думать, что стоит повернуть голову, и я увижу белую стену своей спальни, телефон и стакан воды, оставленный с вечера. Но воспоминания оказались быстрее. Вместе с ними появились Харкорт-Хаус, леди Мэри, письмо полковника, серебряные часы и биография Анны Харкорт, приложенная к моим документам.

Вчера я впервые произнесла вслух, кто я на самом деле, но утром от этого не стало легче. За дверью меня по-прежнему звали Анной Харкорт. Стоило услышать это имя несколько раз, и оно начинало звучать всё привычнее, тогда как прежнее оставалось где-то далеко, вместе с домом и друзьями. «Анна» еще оставалась ролью, но именно с этим именем мне предстояло выйти из комнаты.

Часы на столике продолжали идти после вчерашнего завода. Ответов от них по-прежнему не было: ни о моём появлении здесь, ни о бумагах, ни о людях, которые знали об их существовании раньше меня.

Когда Бетси вошла с кувшином горячей воды, я не сразу отозвалась на «мисс Харкорт». Всего на мгновение, но она всё же задержалась у двери и посмотрела на меня чуть дольше обычного.

Пришлось снова сослаться на память, которая возвращалась неравномерно. Заодно я попросила её не молчать, если какая-нибудь моя просьба окажется неудобной или поставит её в неловкое положение. Бетси выслушала меня с заметной осторожностью.

— Молодым леди не принято выслушивать возражения от прислуги, мисс. Даже справедливое замечание могут счесть дерзостью, если его услышит кто-нибудь ещё.

Сказано это было спокойно, без жалобы, и оттого особенно ясно. Я привыкла думать, что стоит дать человеку право возразить, чтобы сделать отношения честными. Здесь всё было сложнее: свобода говорить мало значила, если расплачиваться за неё предстояло тому, кто стоял ниже.

Это выяснилось сразу, когда я заговорила о вечернем купании. Бетси объяснила, сколько воды для этого придётся нагреть, принести и поднять по лестнице, и привычная просьба вдруг приобрела совсем другой вес.

— Тогда передайте экономке, что эту дополнительную работу стоит учесть для служанок за вечерним столом.

Бетси одобрительно кивнула, но тут же посоветовала представить это как решение леди Мэри, а не как мою благодарность. Иначе, объяснила она, остальные могут решить, будто именно Бетси выпросила себе награду.

После её слов на кувшин с горячей водой я посмотрела по-другому. В моей квартире ванна начиналась с одного движения крана, здесь за ней стояли огонь, вёдра, лестницы и несколько пар чужих рук. То, что раньше казалось обычной бытовой мелочью, неожиданно приобрело совсем другую цену.

Даже утреннее одевание после этого воспринималось ответственным делом. Бетси принесла тёмно-зелёное шерстяное платье и принялась застёгивать его на спине. Я стояла, стараясь не мешать, и снова чувствовала знакомую досаду от собственной беспомощности, только теперь лучше представляла, сколько чужой работы скрывалось за каждой привычной частью этого утра.

До завтрака я попросила Бетси показать мне дом. Она, кажется, решила, что после пяти дней болезни меня наконец заинтересовали комнаты, портреты и семейные реликвии, однако вскоре заметила, что взгляд мой задерживается совсем на другом.

Меня интересовало, у кого хранятся ключи от кабинета, каким входом пользуются посыльные, куда приносят багаж и можно ли незаметно пройти от задней лестницы к комнате леди Мэри. Отдельно я спросила, кто видел мой сундук с момента доставки.

Бетси несколько раз поглядывала на меня с любопытством, но отвечала подробно. Видимо, мои вопросы всё ещё можно было объяснить последствиями болезни. Чем дальше мы шли по дому, тем сильнее ощущалась простая вещь: об убежище, которым он должен был для меня стать, я пока ничего не знала. После предупреждения в письме хотелось понять, кто и куда здесь может попасть, какими путями передвигаются те, кого обычно не замечают, и легко ли сделать это без ведома хозяйки.

За зелёной суконной дверью обнаружилась задняя лестница, крутая, узкая, без ковров и какого-либо парадного достоинства. Здесь дом словно показывал другую сторону собственной жизни. Служанки несли уголь, лакей осторожно спускался с подносом, мальчик тащил охапку дров, прачка поднималась навстречу с тяжёлой корзиной влажного белья. По парадной лестнице проходило то, что предназначалось взглядам гостей. Здесь двигалось всё, благодаря чему эта жизнь вообще могла выглядеть такой лёгкой.

Возле кладовой мы встретили экономку, миссис Хилл. Связка ключей у её пояса говорила о положении в доме лучше любого представления: через неё проходил доступ к комнатам, белью, серебру и запасам.

На вопросы о служебных проходах она ответила не сразу, сперва окинув меня внимательным взглядом.

— Вы изучаете дом как будущая хозяйка, мисс, или как женщина, которая заранее ищет путь наружу?

— Разумнее знать оба пути.

Выражение её лица не изменилось, но говорила она дальше уже серьёзнее. Миссис Хилл рассказала, что сундук от ворот несли два лакея из Харкорт-Хауса. Там же к ним ненадолго присоединился незнакомый мужчина. К дому он не принадлежал и представился служащим поверенного.

Само по себе это ещё могло не вызвать подозрений, если бы он действительно ограничился помощью с багажом. Но мужчина осматривал крепления сундука и несколько раз спрашивал, пришла ли мисс Харкорт в сознание.

— Я велела ему обратиться к леди Мэри, — добавила миссис Хилл. — Если у поверенного есть дело к этому дому, оно должно быть известно хозяйке.

Но до леди Мэри незнакомец так и не дошёл. Вскоре он ушёл, не оставив ни имени, ни записки.

Незнакомец хотел знать, пришла ли я в сознание. А это слишком хорошо совпадало с вопросами Крейна о моей памяти. Нужно было только понять, действительно ли он действовал по его поручению или всего лишь воспользовался именем поверенного.

В богатых английских домах XIX века существовали отдельные лестницы и коридоры для прислуги. Они позволяли доставлять дрова, воду, еду и бельё, не нарушая покоя хозяев и гостей. Двери нередко обивали зелёным сукном, приглушавшим шум. Парадная часть дома демонстрировала достаток семьи, тогда как служебная оставалась почти невидимой для посетителей.

За завтраком выяснилось, что о моём интересе к служебной части дома леди Мэри уже сообщили. Она выслушала объяснение без особого удивления, только заметила, что большинство молодых женщин начинают знакомство с новым домом с гостиной, а не с замков, ключей и задних дверей.

— Гостиная показывает, каким дом хочет казаться, — ответила я. — А служебная лестница гораздо лучше объясняет, как он живёт на самом деле.

Леди Мэри посмотрела на меня поверх чашки.

— Боюсь, в Меритоне вам придётся проявлять эту наблюдательность несколько осторожнее.

Так разговор сам собой перешёл к предстоящей поездке.

— Если вы уверены, что выдержите дорогу, сегодня мы поедем туда вместе. Вас будут расспрашивать об Индии, о вашем отце, обо всём, чего вы не знаете. Поэтому советую смотреть больше, чем говорить.

— В моей жизни молчание часто принимали за согласие.

— Здесь его иногда принимают за благоразумие, — сухо заметила она. — Особенно если речь идёт о молодой женщине. Три удачных ответа мало помогут, если четвёртый вдруг покажет, что вы не знаете собственного прошлого.

Леди Мэри упомянула, что миссис Филлипс, жена местного стряпчего, ждёт нас в Меритоне и что её муж получил письмо, касающееся моего возвращения. Подробности она предложила рассказать при встрече, хотя сам мистер Филлипс разбирался в подобных бумагах лучше нас.

До Меритона было всего несколько миль, но после дождя даже это небольшое расстояние превратилось в испытание. Колёса увязали в колеях, кузов раскачивался, мокрые ветви хлестали по крыше, и уже через четверть часа слабость напомнила о пяти днях беспамятства. При первом особенно резком толчке рука сама потянулась к плечу в поисках ремня безопасности и наткнулась только на шерсть накидки. Отдёрнуть её удалось раньше, чем леди Мэри успела спросить, что именно я пытаюсь пристегнуть к собственной шее.

Заметив, как я побледнела, леди Мэри предложила вернуться. Отказ прозвучал слишком поспешно и, кажется, сразу выдал, что теперь я спорю не столько с дорогой, сколько с собственным страхом.

— Слабость всегда замечают люди, ожидающие возможности ею воспользоваться, поэтому со временем я перестала относиться к ней как к чему-то безобидному.

— Тогда вам предстоит научиться различать человека, который видит слабость, и человека, который намерен использовать её. Иначе вы будете защищаться даже от помощи.

Провинциальные английские города объединяли лавки, трактиры, почтовые конторы, мастерские и жилые дома. Улицы нередко покрывались грязью: по ним ежедневно двигались лошади, экипажи и товарные повозки. Небольшие города служили центрами торговли и общения окрестного дворянства. Новости распространялись во время покупок, визитов и случайных встреч, задолго до появления ежедневных местных газет в их современном виде.

Из серой дождевой дымки постепенно проступил Меритон — длинная улица с лавками, трактиром, аптекой, конторой поверенного и домами, стоявшими настолько близко, что запахи, новости и ссоры не задерживались у границ участка. Город оказался меньше, чем я представляла по роману, но значительно более шумным и живым; запахи мокрой шерсти, угольного дыма, навоза, свежего хлеба и мяса сразу разрушили остатки книжной условности. Экран телевизора предусмотрительно их не передавал. Именно поэтому прогулки по Меритону для зрителя всегда казались такими располагающими.

Едва карета замедлила ход, стало заметно, что наше появление не осталось без внимания. Разговоры на улице на мгновение стихали, вслед экипажу оборачивались, возле дверей лавок люди задерживались чуть дольше. Кто-то разглядывал герб на дверце, кто-то - меня, стараясь делать это не слишком откровенно и всё же сохраняя вид обычного любопытства.

В небольшом городе, вероятно, этого вполне хватало. Имя обрастало достоверностью с каждым новым взглядом, случайным вопросом и пересказанной подробностью. Стоило Меритону привыкнуть к Анне Харкорт, как ещё вчера чужое имя начинало жить собственной жизнью. Но с той же лёгкостью всё могло повернуться наоборот: одного нового слуха хватало, чтобы знакомые подробности сложились в совсем другую историю.

Возле лавки перчаточника карета остановилась, и пришлось спуститься. Я привычно хотела отказаться от протянутой руки, но взгляд леди Мэри остановил меня раньше, чем движение стало заметным. Здесь даже такой пустяк мог оказаться частью роли: как подать руку, как ступить на мостовую, насколько естественно принять помощь. Поэтому помощь лакея я всё-таки приняла, позволив Анне Харкорт сделать ещё один маленький шаг в глазах окружающих.

Внутри пахло кожей, крахмалом и угольным дымом. Пока мистер Аллен снимал мерку с моей руки, его жена поддерживала разговор сначала о дороге, потом о погоде и почти незаметно об Индии. Вопрос о Калькутте прозвучал настолько буднично, что ответ вырвался раньше, чем я успела сверить его с придуманным прошлым. Большую часть времени, сказала я, мы провели в Бомбее. И только произнеся это, вспомнила, что в документах значился Мадрас.

Перчатки были важной частью костюма обеспеченной дамы. Их надевали для прогулок, визитов, поездок и танцев, подбирая материал и длину в зависимости от случая. Особенно ценились тонкие лайковые перчатки, хорошо облегавшие руку. В специализированных лавках покупательницам могли снимать мерки для подходящего размера. Покупка сопровождалась беседой, поэтому торговые заведения одновременно служили местом распространения светских новостей.

Леди Мэри не дала паузе затянуться и с такой естественностью перевела разговор на моё здоровье, что миссис Аллен, кажется, ничего не заметила.

В эту минуту дверь открылась, впустив миссис Филлипс, полную, оживлённую женщину в сливовом капоре, чья искренняя сердечность, похоже, легко распространялась и на самые личные обстоятельства окружающих. Присоединившись к разговору, она сразу выразила тревогу о моём здоровье, сообщив несколько противоречивых слухов о состоянии Анны Харкорт, и перешла к незамужним мужчинам с такой лёгкостью, словно вопросы болезни, капитала и брака составляли одну естественную тему.

— В Меритоне человека считают существующим только после того, как о нём как следует поговорили, — заметила она. — Поэтому, дорогая мисс Харкорт, можете быть уверены: здесь вас приняли самым основательным образом.

— Надеюсь, общество всё-таки оставило мне хотя бы несколько черт характера, которые я смогу выбрать самостоятельно.

Миссис Филлипс рассмеялась.

— Боюсь, с этим лучше не медлить. Впрочем, не только Меритон проявляет к вам интерес. Мистер Крейн, поверенный вашего отца, написал моему мужу и особенно просил сообщить, настолько ли вы оправились, чтобы подписывать бумаги.

— Именно подписать? — переспросила я. — Он объяснил, почему это так срочно?

— Только заботой о вашем состоянии и необходимостью привести бумаги в порядок. Хотя мой супруг заметил, что обычно поверенные сначала спрашивают, способен ли человек принять посетителя, и лишь потом способен ли он подписывать распоряжения.

Имя Крейна заставило меня коснуться цепочки под платьем. В тот же момент в стекле витрины мелькнуло отражение мужчины, стоявшего через улицу. Высокий, неброско и аккуратно одетый, со светлым шрамом на левой щеке.

Наши взгляды встретились. На несколько мгновений всё вокруг будто отдалилось, а под пальцами особенно ясно ощущался холодный металл часов. Мужчина первым отвёл глаза, повернулся и скрылся за углом конторы поверенного.

Из Меритона мы отправились в Лукас-Лодж, неподалёку от Лонгборна. По дороге леди Мэри немного рассказала о хозяевах. Сэр Уильям Лукас когда-то занимался торговлей, позднее получил рыцарское достоинство и с тех пор, по её словам, относился к светской жизни с особым усердием. Леди Лукас занималась домом и семейством, а их старшая дочь Шарлотта считалась девушкой разумной, спокойной и внимательной к тому, что происходило вокруг.

Сэр Уильям встретил нас с радушием человека, однажды представленного при дворе и с тех пор воспринимавшего любезность как общественную обязанность.

Сэр Уильям Лукас — добродушный, обходительный джентльмен, некогда занимавшийся торговлей и позднее удостоенный рыцарского звания. Знакомство с королевским двором стало предметом его особой гордости. Он тщательно запоминает имена гостей, их родственные связи и семейные обстоятельства, иногда помогая себе небольшими записками. За несколько чрезмерной церемонностью скрывается человек, который хорошо помнит, как неприятно бывает оказаться незамеченным.

Мы приехали не первыми. В гостиной заканчивался утренний визит: пожилая соседка поднялась с кресла, а сопровождавший её молодой родственник держал шляпу и явно ждал момента, когда можно будет проститься, не нарушив ни одного из невидимых правил приличия. Сэр Уильям, однако, не позволил их уходу превратиться в поспешное отступление. Он успел представить нас друг другу, напомнил леди Мэри, где именно встречался с этой дамой, справился о здоровье её сестры и только после этого проводил обоих до дверей.

Молодой человек вышел заметно спокойнее, чем вошёл, а пожилая дама, до того сжимавшая ридикюль обеими руками, прощалась с улыбкой.

Когда дверь за ними закрылась, сэр Уильям поправил манжету. На тёмной ткани оставалась тонкая белая полоска мела.

— Вы записываете имена? — спросила я.

Он рассмеялся и вынул из кармана маленькую карточку. Несколько фамилий были расположены столбцами, рядом стояли родственные связи и короткие пометки: «плохо слышит», «сестра в Бате», «не спрашивать о сыне».

— Память, мисс Харкорт, является добродетелью лишь у тех, кому она дана в достаточном количестве. Остальным приходится помогать ей карандашом.

— А мел на манжете?

— Напоминает заглянуть в карман до того, как я назову вдову девичьей фамилией или осведомлюсь о здоровье человека, которого похоронили весной.

Я снова посмотрела на карточку. Старательная любезность сэра Уильяма казалась мне профессиональной привычкой человека, однажды допущенного ко двору и с тех пор решившего распространять церемониал на всё графство.

— Вы действительно запоминаете всё это ради каждого посетителя?

Сэр Уильям убрал карточку, и улыбка на его лице стала менее парадной.

— Когда меня впервые представили при дворе, один джентльмен трижды переспросил мое имя и всякий раз произносил его иначе. К тому времени у меня были и состояние, и положение в обществе, однако рядом с ним я снова почувствовал себя мальчиком из торговой лавки, которому велено ничего не трогать чистыми перчатками. Его величество, к слову, оказался любезнее. Это обстоятельство я счёл полезным уроком.

— Поэтому в вашем доме никто не должен ждать, пока его имя запомнят с третьей попытки?

— В моём доме каждый должен знать, что его появление заметили по хорошей причине.

В этот момент дверь снова открылась, но на этот раз сэру Уильяму не понадобились ни карточка, ни мел на манжете.

— Шарлотта, наконец-то. Мисс Харкорт уже успела составить обо мне мнение, и я опасаюсь, что без вашей помощи оно может оказаться окончательным.

Шарлотта вошла с той спокойной уверенностью женщины, которой не требовалось становиться центром комнаты, чтобы понимать всё, что в ней происходит. Она поздоровалась с леди Мэри, затем со мной и задержала на мне внимательный взгляд. Я устала от новых лиц и ожидания очередных вопросов об Индии, а при каждом движении за окном невольно проверяла, не появился ли мужчина со шрамом.

Поэтому Шарлотта лишь предложила пересесть ближе к огню и заметила, что возвращение в страну, которую почти не помнишь, вероятно, утомляет сильнее самого пути, особенно если все вокруг убеждены, будто знают твоё прошлое лучше тебя.

Фраза была произнесена без особого значения, однако я посмотрела на неё внимательнее.

— Вы не задаёте вопросов о путешествии, хотя остальные считают его наиболее интересной частью моей жизни.

— Вы выглядите так, будто за сегодняшний день уже говорили о себе больше, чем хотели, — ответила Шарлотта, подвигая ко мне чашку. — Мне показалось невежливым просить ещё один рассказ только ради собственного любопытства.

— Вы всегда так быстро замечаете то, что другие обходят вниманием?

— Не всегда. Но если не можешь позволить себе говорить громче всех, то приходится внимательнее слушать. Обычно окружающие не замечают такого умения и потому не пытаются его отнять.

Шарлотта поправила чашку на подносе и посмотрела на небольшую гостиную, где сэр Уильям продолжал рассказывать леди Мэри о своём пребывании при дворе.

— Иногда достаточно иметь место, где можно закрыть дверь и не ждать, что тебя попросят уступить комнату более важному гостю. Когда такое место есть, остальное устраивать немного легче.

— Но разве место стоит того, чтобы ради него терпеть всё остальное?

Шарлотта не ответила сразу; она выровняла ложечку на блюдце, словно простое движение позволяло точнее выбрать слова.

Шарлотта Лукас не стремится привлекать внимание красотой или остроумием. Спокойная, рассудительная и наблюдательная, она умеет услышать то, о чём собеседник предпочитает умолчать. Она хорошо понимает цену независимости, особенно для женщины, которой ещё предстоит искать своё место в обществе.

— Не всё. Но женщина без собственного дохода редко получает именно тот выбор, который предпочла бы. Иногда приходится сначала понять, от чего ты зависишь сейчас и что изменится, если согласишься на другое.

Перед уходом сэр Уильям начал подробно расспрашивать о моём детстве за границей и годах, проведённых вместе с отцом в Индии. Однако Шарлотта незаметно перевела разговор на дорогу и погоду. Она сделала это так естественно, что сэр Уильям не заметил перемены темы, а мне осталось лишь встретиться с ней взглядом и коротко наклонить голову.

Мы успели выехать на главную улицу, когда над площадью ударил колокол, возвещавший конец торговли. До этой минуты рынок казался беспорядочной массой навесов, корзин и голосов; теперь он начал складываться, как огромный механизм, в котором каждый знал собственное движение.

Торговки затягивали холст над непроданными овощами. Мальчики собирали с земли обрывки бечёвки, годные для следующей недели. Гуси, до сих пор теснившиеся в плетёной загородке, разом подняли крик, когда хозяин попытался направить их к дороге. Между двумя рядами телег проталкивали небольшое стадо овец, и наша карета остановилась: ни кучер, ни животные не собирались признавать преимущество другого.

Леди Мэри постучала тростью в крышу, но не велела расчищать путь. Через стекло мы наблюдали, как за несколько минут Меритон понемногу меняется. Прилавок с лентами разбирали, и доски одна за другой оказывались на плечах подмастерья; корзины с яблоками исчезли под промасленным полотном; мясник смыл с камня кровь ведром воды, после чего та розовой полосой ушла к сточной канаве. У булочной считали медные монеты. Хозяйка отделяла дневную выручку от денег на муку, а девочка рядом заворачивала оставшиеся хлебцы в чистую ткань и передавала их женщине с младенцем, дождавшись, пока хозяин отвернётся к счётам.

Одна овца вырвалась из общего потока и метнулась к витрине аптекаря. Погонщик бросился следом, поскользнулся на мокрой соломе и едва удержался на ногах. Животное уже собиралось втиснуться между нашей каретой и телегой, когда старуха, торговавшая травами, спокойно выставила перед ним широкую корзину. Овца остановилась, оскорблённая неожиданным препятствием, а подоспевший мальчик набросил ей на шею верёвочную петлю и вернул к стаду.

Никто не аплодировал. Старуха подняла рассыпавшиеся пучки, мальчик получил от погонщика подзатыльник, овцы заняли всю ширину улицы и двинулись дальше. А вокруг снова складывали товар, считали деньги и закрывали лавки, словно никакого маленького бегства вовсе не случилось.

Раньше я представляла Меритон несколькими гостиными, залом собраний и улицей, по которой должны пройти знакомые герои. За этим привычным образом проступал настоящий город, совершенно не обязанный существовать ради их встреч. Здесь кормились окрестные дома, принимали почту, чинили колёса, ссужали деньги, продавали ткань в долг и к вечеру считали, хватит ли полученного до следующего рынка. Даже сплетни путешествовали вместе с товарами, от одной корзины к другой, из лавки в экипаж, из экипажа к чужому обеденному столу.

В английских городках начала XIX века рынки обеспечивали продуктами жителей и окрестные поместья. Здесь продавали овощи, хлеб, мясо, птицу, ткани и хозяйственные товары, а в установленные дни торговали живым скотом. Многие расчёты производились наличными, но постоянным покупателям могли отпускать товары в долг. Город существовал не как декорация для светских встреч — он кормил окрестные дома, чинил, продавал, ссужал деньги и каждый вечер подводил собственный итог

Последняя телега наконец освободила середину площади, и наша карета снова тронулась. У церковной стены ещё теснилось стадо, дальше улица постепенно опустела, дома остались позади, и вскоре впереди показался Лонгборн.

На дорожке шли две молодые женщины. Леди Мэри назвала сестёр, хотя я уже знала их имена и ни одна не была похожа на знакомый экранный образ. При виде Джейн я сразу вспомнила её будущую тихую любовь к Бингли, которую Дарси позднее примет за равнодушие; рядом с Элизабет столь же быстро возник в памяти знакомый финал — её свадьба с Дарси.

Джейн оказалась выше, чем я представляла, светловолосая, с той мягкостью в движениях, которая делала её красоту особенно заметной. Она придержала ветку для сестры и чуть замедлила шаг, когда та остановилась.

Рядом шла Элизабет — быстрее, свободнее. Подол платья успел испачкаться, щёки разрумянились от ветра, и во всей её походке чувствовалась та уверенность, с которой привыкаешь полагаться в первую очередь на себя.

В какой-то момент Элизабет подняла голову. Наши взгляды встретились всего на несколько секунд, и знакомое книжное имя вдруг стало живым человеком. В её взгляде было любопытство, чуть настороженное и слишком внимательное, чтобы принять меня без вопросов. Мне же, наоборот, было известно о ней куда больше, чем следовало знать при первой встрече: будущие ошибки, письмо Дарси, бегство Лидии и замужество Шарлотты, всё то, что для неё ещё не началось.

К Харкорт-Хаусу мы вернулись под вечер. К тому времени усталость брала своё, поэтому руку лакея я приняла без споров и позволила Бетси помочь мне подняться в спальню. Накидку сняла младшая горничная, перчатки забрала Бетси, капор на несколько минут остался на стуле в передней, а затем одежду перенесли наверх. Все эти мелкие перемещения почему-то остались в памяти, хотя тогда я ещё не знала, что очень скоро придётся вспоминать, через чьи руки прошли мои вещи и кто мог добраться до карманов.

В спальне приготовили небольшую жестяную ванну. Четырёх вёдер горячей воды едва хватило, чтобы покрыть дно, камин прогревал только половину комнаты, а простыня, постеленная на металл, вряд ли могла сделать купание по-настоящему удобным. И всё же эта скромная роскошь показалась спасением. После чужих взглядов, вопросов и целого дня, проведённого под именем Анны Харкорт, хотелось хотя бы несколько минут провести в тёплой воде и снова почувствовать себя просто собой.

Я взяла принесённую наверх накидку, и из её кармана выскользнула сложенная вчетверо узкая полоска бумаги. Сначала я подумала, что это какая-нибудь записка из лавки, но не могла вспомнить, откуда она взялась.

Я развернула её.

Ровным чужим почерком было написано:

«Мисс Харкорт следует помнить: имя принадлежит тому, кто способен доказать его».

Чернила ещё слабо пахли, на обороте сохранился след красного сургуча, а бумага была сложена ровно и аккуратно, словно её готовили передать из рук в руки. По отдельности всё это могло ничего не значить. Но записка слишком хорошо ложилась рядом с тем, что уже произошло за день: вопросами о том, могу ли я подписывать бумаги, появлением мужчины со шрамом и той лёгкостью, с которой окружающие начинали принимать меня за Анну Харкорт.

У меня похолодели руки. В течение дня я всё быстрее отзывалась на «мисс Харкорт», рассказывала вымышленное прошлое и позволяла окружающим создавать новую личность повторением. Записка напоминала: право на это имя принадлежит не мне, а тому, кто контролирует доказательства.

Я медленно опустилась в воду и некоторое время просто сидела, привыкая к теплу. День постепенно отпускал: Меритон, новые лица, бесконечная необходимость следить за каждым словом, мужчина со шрамом, которого невольно хотелось искать среди прохожих.

Даже встреча с Джейн и Элизабет пока не успела стать чем-то отдельным. Она осталась где-то рядом со всем остальным — слишком неожиданным и слишком тесно уместившимся в один день.

Когда стало немного спокойнее, я снова вернулась мыслями к записке. Вспомнила, где снимала накидку, кто подходил к карете, лицо мужчины со шрамом, слова миссис Филлипс, вопросы Крейна. Всё это явно было связано между собой, но еще слишком слабо, чтобы увидеть целую картину.

Разумнее всего было сразу показать записку леди Мэри, но я остановилась. Я не знала, кто в этом доме и кому передаёт услышанное, а потому сложила лист и оставила при себе.

Сначала я хотела разобраться сама.

В начале XIX века даже богатые английские дома обычно не располагали отдельными ванными комнатами с водопроводом. Переносную жестяную или медную ванну ставили в спальне, поближе к камину. Воду нагревали на кухне и приносили вёдрами, а после купания вручную вычерпывали и выносили. На холодное металлическое дно могли стелить ткань.

Глава 3

Глава 3. Цена привычек

Вода постепенно остывала, а записка всё ещё оставалась у меня в руке. На мгновение мелькнула совершенно нелепая мысль: уронить её в ванну и смотреть, как расплываются чернила, избавляя меня от необходимости прямо сейчас решать, что делать дальше. Наверное, за такие мелочи разум и цеплялся, когда всё остальное отказывалось укладываться в привычные объяснения.

За дверью послышались шаги Бетси. Я быстро сложила записку и спрятала её под полотенце. Лишь когда бумага исчезла из виду, пришло запоздалое и довольно неприятное понимание: решение пока никому её не показывать было принято без раздумий. Осторожность снова слишком легко превращалась в знакомую привычку сначала действовать самой и только потом посвящать остальных в происходящее.

Через мгновение Бетси вошла с кувшином горячей воды. Поставив его возле ванны и внимательно посмотрев на меня, она предложила позвать младшую горничную и добавить ещё несколько вёдер. Я отказалась, но, пока она не успела уйти, попросила помочь вспомнить, что происходило с моей одеждой после возвращения из Меритона.

— Накидку с меня сняли в передней, верно? Я почти не помню, что было потом.

— Младшая горничная сняла её, мисс, а я помогла вам подняться наверх. Накидка какое-то время оставалась на стуле, пока мы не вернулись за одеждой.

— Там кто-нибудь ещё проходил?

Бетси помедлила. По её лицу было видно, что разговор перестал казаться ей ещё одной попыткой восстановить память после болезни.

— Через переднюю постоянно ходят слуги, особенно когда экипаж только вернулся. Дворецкий был неподалёку, один из лакеев заносил вещи, потом проходила горничная. Почему вы спрашиваете?

— Я пытаюсь понять, мог ли кто-нибудь подойти к моей одежде так, чтобы этого никто не заметил.

Вместо того чтобы расспрашивать дальше, Бетси начала по памяти перебирать всех, кого видела внизу после нашего возвращения. Почти одновременно понадобилась помощь, чтобы выбраться из ванны, и вскоре младшая горничная появилась с подогретой простынёй. Они помогали мне подняться и укутывали в тёплую ткань, а девушка поглядывала то на Бетси, то на меня, явно стараясь понять, зачем понадобился такой подробный разбор вечерней суеты.

— Мисс Харкорт, — произнесла наконец младшая горничная, — я не знаю, имеет ли это значение, но сегодня возле боковой двери был незнакомый мужчина. Он сказал, что ждёт ответа для поверенного.

В английских поместьях парадный и служебный входы имели разное назначение. Через боковые двери ежедневно проходили торговцы, посыльные и работники, доставлявшие припасы. Молодые слуги, строго подчинявшиеся домашней иерархии, не всегда решались расспрашивать уверенного незнакомца о его полномочиях. Обычный хозяйственный порядок мог обернуться слабым местом в безопасности дома.

Бетси перестала поправлять простыню.

— Какой мужчина?

— Я его не видела раньше. Он спросил, где обычно оставляют вещи приезжих, и я решила, что речь идёт о каком-нибудь поручении. Говорил так, словно всё уже было согласовано и объяснять ему ничего не требовалось.

От последних слов стало не по себе, и остатки тепла после ванны словно исчезли.

— Вы хорошо его рассмотрели?

Девушка не сразу ответила, пытаясь припомнить подробности.

— Лица я толком не разглядела, потому что он держал шляпу низко и стоял немного в стороне от двери. Но на левой щеке у него была светлая полоса, похожая на старый шрам. Дальше передней он не проходил и ничего при мне не трогал, а когда увидел дворецкого, сразу ушёл.

Совпадений становилось слишком много.

Бетси медленно повернулась.

— Почему же ты никому об этом не сказала? Если незнакомый человек расспрашивал о вещах мисс Харкорт, это стоило хотя бы упомянуть.

Девушка смутилась, крепче придерживая край простыни.

— Я подумала об этом потом, но тогда он держался так, будто его действительно прислал поверенный и все в доме знают, зачем он пришёл. Он ничего не взял, не пытался войти дальше и не делал ничего такого, что я могла бы назвать нарушением. Мне показалось, что, если я начну задавать вопросы или побегу к дворецкому, окажется, что распоряжение было известно всем, кроме меня, и я только выставлю себя глупой.

Бетси не ответила сразу, причины молчания были ей слишком хорошо понятны.

— В доме, где каждый знает своё место, иногда хватает говорить так, будто своё место знаешь и ты, — сказала она.

После этого разговора нетрудно было представить, как записка оказалась в кармане. Незнакомцу нужны были лишь несколько минут в передней и вид человека, которому незачем задавать лишние вопросы.

Позже, одна в спальне, я ещё раз перечитала записку и убрала её в запирающийся ящик, решив хотя бы до утра ничего не предпринимать. Сон не приходил: в памяти поочерёдно возникали мужчина у лавки, рассказ младшей горничной и то спокойное самообладание, с которым кто-то всё настойчивее входил в жизнь Анны Харкорт, не спрашивая разрешения.

За завтраком довольно быстро стало заметно, что говорю я меньше обычного. Леди Мэри не стала расспрашивать напрямую, лишь дважды вернулась к поездке в Меритон и, размешивая чай, поинтересовалась, хорошо ли мне спалось. Я постаралась ответить спокойно, хотя записка всё это время оставалась наверху, в ящике моей комнаты.

После завтрака ко мне пришел мистер Прайс, дворецкий Харкорт-Хауса. В его появлении не было той осторожной торжественности, с которой в последние дни ко мне являлись люди, ещё не решившие, как именно со мной следует держаться: как с больной, родственницей хозяйки или просто новой обитательницей дома. У стола он дождался, пока я закончу читать письмо, и положил рядом кожаную папку так точно, будто заранее измерил место, которое она должна занять.

— Леди Мэри просила передать вам домашние счета, мисс Харкорт. Вы упоминали о дополнительных расходах на уголь и горячую воду.

Голос звучал негромко, ровно и совершенно без желания понравиться. Лет ему могло быть около шестидесяти; седина заметно тронула виски, чёрный сюртук сидел безупречно, а лицо оставалось настолько спокойным, что о его отношении чаще говорили короткие паузы перед ответом, чем выражение. Очень скоро стало понятно, почему в его присутствии остальные слуги держались по особому: никто не вытягивался демонстративно и не замолкал, однако разговоры становились короче, движения точнее, а любая заминка будто сама собой находила решение раньше, чем успевала превратиться в долгие объяснения.

Через Прайса проходила большая часть практической жизни дома: распоряжения леди Мэри, экипажи, посыльные, неожиданные посетители и люди, которым требовалось попасть дальше передней. Из любопытства он вопросов не задавал и не спешил сообщать то, о чём его не спрашивали, зато обладал неприятно полезной привычкой замечать мелочи, которые остальные считали слишком незначительными, чтобы запоминать.

В папке оказались аккуратно сведённые записи о расходах на уголь, свечи, стирку и дополнительную работу прислуги, связанную с моими вечерними ваннами.

— Я хотела, чтобы эти расходы не ложились на дом только потому, что мне трудно привыкнуть к местным представлениям о водоснабжении.

Мистер Прайс. Дворецкий Харкорт-Хауса. Седина на висках, строгий чёрный сюртук и спокойное лицо выдавали человека, привыкшего руководить без лишних слов. Его трудно было удивить несколькими вёдрами горячей воды; куда больше его занимало, кто отвечает за распоряжения и последствия. В Харкорт-Хаусе авторитет Прайса держался не на громком голосе, а на внимании к мелочам. В состоятельном английском доме дворецкий был старшим среди мужской прислуги. Он принимал посетителей и визитные карточки, ведал винным погребом, столовым серебром и сервировкой, руководил лакеями и следил за запиранием дверей. Женской прислугой обычно распоряжалась экономка.

Поверх папки последовал едва заметный взгляд.

— Дом способен пережить несколько дополнительных вёдер горячей воды, мисс Харкорт. Значительно труднее бывает пережить распоряжение, которое меняет привычный порядок и при этом не объясняет людям, кто отвечает за последствия.

Спросить, как именно в Харкорт-Хаусе распределялись подобные расходы, я не успела: дверь открылась, и в комнату вошла леди Мэри. Прайс встретил её появление совершенно спокойно, и я заподозрила, что папка оказалась у меня не без её участия.

— Вижу, Прайс начал знакомить вас с обязанностями, которые обычно замечаешь лишь тогда, когда дом становится твоей заботой, — сказала она, подходя к столу.

Прайс подвинул папку в её сторону. Леди Мэри села рядом со мной и быстро просмотрела несколько строк, пока не дошла до суммы, включавшей уголь, работу прислуги и доставку.

— Теперь вы видите, почему хозяйка дома интересуется не только тем, чего ей хочется, но и тем, сколько человеческого труда стоит каждое удобство. По той же причине мать пяти дочерей сначала спрашивает о доходе мужчины и лишь потом получает роскошь поинтересоваться его характером. Один визит врача или неудачный сезон способен уничтожить сбережения, которую семья собирала месяцами.

На несколько мгновений она снова углубилась в счета.

— Причина понятна, — сказала я. — Но от этого сам расчёт не становится справедливее, особенно если от женщины ожидают, что её будущее будет зависеть от дохода человека, которого она ещё даже не выбрала.

Папка закрылась под ладонью леди Мэри.

— Семейные расчёты редко бывают справедливы. Поэтому полезнее знать их настоящую цену, чем делать вид, будто чувств достаточно, чтобы отменить арифметику.

— Тогда женщине тем более следует уметь считать самой, даже если окружающим приятнее замечать у неё хороший цвет лица.

Леди Мэри больше не возвращалась к расходам, но её последняя фраза ещё не раз вспоминалась мне в течение дня. С приближением ассамблеи всё труднее было воспринимать её как обычное светское мероприятие. Впервые мне предстояло провести целый вечер в большом обществе под именем Анны Харкорт и увидеть, насколько легко они примут эту версию меня. Нужно было помнить, когда лучше промолчать, как отвечать на вопросы и как быстро здесь успевают составить мнение о женщине, ещё прежде чем кто-нибудь заинтересуется тем, что она сама думает.

После обеда, когда до ассамблеи оставался ещё день, Бетси принесла голубое платье, поднесла его к свету и на складках шёлк стал серебряным. Во время примерки в зеркале появилась женщина, которой в обществе едва ли дали более двадцати семи лет. Отражение казалось таким естественным, что на секунду перестало спорить с тем, что я знала о собственной жизни.

И тогда совершенно некстати вспомнился Дарси. Ещё неделю назад он был для меня лицом на экране и именем на странице, человеком, на которого можно было смотреть, не рискуя встретить ответный взгляд. Завтра всё должно измениться. Я увижу его живым, и он впервые увидит меня. Казалось бы, привычка иметь дело с куда более серьёзными вещами должна избавить от волнения перед встречей с красивым незнакомцем, однако теория, как часто случалось, оказалась совершенно беспомощна перед голубым шёлком, зеркалом и самой мыслью о встрече с мужчиной, чью жизнь я знала задолго до знакомства.

Я всё ещё стояла перед зеркалом, когда дверь открылась и в комнату вошла леди Мэри. Она остановилась возле Бетси, оценила платье тем быстрым взглядом, которым обычно проверяла одновременно качество работы, уместность результата и вероятность будущих осложнений, а затем посмотрела на меня.

— Прежде чем завтра появиться на ассамблее, стоит выяснить, способны ли вы пройти контрданс, не объявив войну партнёру и ближайшим двум парам.

Бетси попыталась скрыть улыбку. Роль кавалера досталась ей: она встала напротив, присела в коротком реверансе и протянула руку. Леди Мэри уселась у камина, положила трость поперёк колен и принялась отбивать ею счёт по ковру.

Первые восемь шагов дались без труда. Сложнее пришлось на повороте, где нужно было довериться руке Бетси и позволить ей задать направление. Само это оказалось непривычным, даже противоестественным. Вместо того чтобы последовать за лёгким движением её ладони, я потянула в свою сторону, ещё немного и мы столкнулись бы плечами.

— Вы спорите даже ладонью, — заметила леди Мэри.

— Я всего лишь пытаюсь не наступить Бетси на ногу.

— Иногда для этого полезно допустить, что у Бетси тоже есть ноги и твёрдое намерение их сохранить.

Начать пришлось заново, и на этот раз я решила просто следовать за Бетси, не пытаясь заранее просчитать каждый следующий шаг. Однако взгляд по привычке всё равно забегал вперёд, стараясь охватить комнату целиком. Следующий переход уже складывался в голове, движение начиналось чуть раньше нужного мгновения, и после нескольких таких попыток Бетси мягко удержала мою руку.

— Не смотрите на всю комнату, мисс. Сейчас вам нужна только моя рука. Когда я отпущу, тогда и посмотрите на следующего партнера.

Совет был до смешного простым, но именно поэтому оказался полезным: запомнить шаги было легче, чем отказаться от привычки заранее ими распоряжаться. Когда мы начали снова, я постаралась оставить всё внимание на руке Бетси. Нажим чуть изменился, ладонь едва повернулась, и тело последовало за движением раньше, чем я успела проверить, правильно ли всё делаю. Руки разошлись, затем снова встретились в середине, и на этот раз фигура завершилась без прежнего желания самой задавать направление.

Трость у камина наконец умолкла.

— Вот видите. Четыре такта чужого руководства, и ваша независимость всё ещё при вас.

— Не делайте далеко идущих выводов по одному удачному повороту.

— В моём возрасте начинаешь ценить даже самые скромные признаки того, что совет был услышан.

На этот раз в реверансе Бетси не было спрятанной улыбки, только тихое удовольствие человека, чьему знанию наконец позволили оказаться полезным без лишних возражений.

Я ответила поклоном.

На этом леди Мэри сочла урок вполне успешным и позволила Бетси перейти к следующей части подготовки к завтрашнему вечеру.

Английский контрданс танцевали не изолированными парами, а длинными рядами, где мужчины и женщины стояли друг напротив друга. Участники по очереди выполняли фигуры, менялись местами и партнёрами, точно следуя музыке. Ошибка одного сбивала соседей, поэтому важны были не только выученные шаги, но и внимание к общему рисунку. Умение танцевать считалось необходимой частью светского воспитания.

Голубое платье снова вынесли к свету, поправили посадку лифа и ещё раз проверили длину юбки. К тому времени, когда примерка закончилась и Бетси помогла мне переодеться, шаги контрданса всё ещё крутились в голове, смешиваясь с десятком других правил, которые здесь приходилось усваивать одновременно. Леди Мэри ушла заниматься своими делами, и вечер начал складываться в привычную домашнюю последовательность, когда в Харкорт-Хаус прибыл посыльный с письмом от Сэмюэла Ривза.

Он писал о наследственных бумагах полковника Харкорта. Среди них обнаружилась опись листов с расчётами и схемами, но самих листов не оказалось. Ривз спрашивал, не хранятся ли они в Харкорт-Хаусе, и просил, если найдутся, сохранить их отдельно и никому не передавать.

Письмо пришлось перечитать дважды. Само существование ещё одной части бумаг Харкорта уже требовало объяснения.

— Возможно, Ривз опасается, что бумаги попадут в руки, которым не предназначены, например Крейну.

Под пальцами леди Мэри письмо медленно расправилось на столе.

— Возможно. Но этого он не написал. Скорее пытался выяснить, есть ли такие бумаги в Харкорт-Хаусе.

— Крейн пытался узнать, способна ли я подписывать документы. А сейчас нас просят беречь бумаги, о существовании которых мы даже не знали.

— Именно поэтому нам следует сначала выяснить, что это за бумаги, а потом решать, имеет ли Крейн к ним какое-либо отношение. Очень легко начать подозревать человека, если заранее ждёшь от него худшего.

Слова леди Мэри напомнили о том, чего я сама до сих пор ей не рассказала. Со вчерашнего вечера в запирающемся ящике моей комнаты лежала записка.

«Мисс Харкорт следует помнить: имя принадлежит тому, кто способен доказать его».

До сих пор я воспринимала эти слова как угрозу, предназначенную именно мне. Но теперь рядом с ними возникли неизвестные бумаги Харкорта, расчёты и схемы, и прежняя уверенность начала исчезать. Возможно, записка относилась не только ко мне и моему имени.

Я ещё некоторое время смотрела на письмо Ривза, потом решилась.

— Мне нужно кое-что вам показать.

Оставив леди Мэри внизу, я поднялась в спальню, достала записку из ящика и вскоре положила её перед ней.

Леди Мэри прочитала один раз, затем ещё раз, медленнее.

— Когда именно вы её получили?

— После возвращения из Меритона.

— Следовательно, человек мог приблизиться к вам или к вашим вещам вчера, а вы позволили провести ночь, не предупредив ни меня, ни Прайса, ни слуг, среди которых он мог снова появиться.

— Я хотела сначала понять, с чем имею дело.

— Нет, Анна. Вы решили сначала разобраться во всём сами. Между тем этот человек мог вернуться в дом или обратиться к кому-нибудь из слуг. Мне не нужно было знать, зачем он это сделал. Мне следовало знать, что он вообще здесь был.

Я собиралась напомнить, что несколько строк без подписи ещё не обязательно означали угрозу, но собственный довод вдруг прозвучал настолько слабо, что произносить его не имело смысла.

Леди Мэри немедленно вызвала дворецкого. Она показала ему письмо Ривза и мою записку, коротко рассказала о человеке со шрамом и попросила выяснить, кто мог приблизиться к моей накидке. Дальше Прайс действовал сам. После наступления темноты двери должны были оставаться запертыми, имена посыльных записывали, а тех, кто находился в передней после нашего возвращения, Прайс собирался расспросить по одному, спокойно и без лишнего шума. Он велел проверить боковой вход, узнать, кто в течение дня открывал двери, и сразу сообщать ему, если какой-нибудь незнакомец снова станет расспрашивать обо мне или моих вещах.

Начал Прайс с моей спальни. Он осмотрел замок и оконную защёлку, проверил камин, пространство под кроватью и пол возле двери, а затем расспросил Бетси, кто входил сюда после нашего возвращения и оставалась ли комната без присмотра. Говорил он спокойно, задавая один вопрос за другим и каждый раз возвращая разговор к тому, что Бетси действительно видела, если она начинала предполагать. Ночной горшок тоже стойко перенёс осмотр, сохранив то же голубое достоинство, с каким пережил моё первое утро.

Закончив осмотр, Прайс сам отправился в Меритон, чтобы расспросить людей, видевших мужчину со шрамом, и проверить всё, что ещё можно было установить по его вчерашнему появлению.

После этого леди Мэри велела пригласить стряпчего мистера Филлипса без супруги, что в Меритоне было равнозначно объявлению чрезвычайного положения.

Пока ждали стряпчего, леди Мэри объяснила, насколько непрочным оставалось моё положение с юридической точки зрения. Пока права на наследство не были окончательно подтверждены, значительная часть капитала находилась под управлением Крейна, и при возникновении сомнений он мог задержать выплаты или потребовать дополнительных подтверждений. После недавней горячки достаточно было неблагоприятного заключения врача, чтобы поставить под вопрос мою способность самостоятельно распоряжаться делами, а если к этому добавятся противоречия в документах и поведении, дело вполне могло закончиться назначением попечителя.

Чем дольше она говорила, тем отчётливее становилась неприятная вещь: мало было назвать себя Анной Харкорт и иметь бумаги, подтверждавшие это имя. Здесь оно держалось на приходских записях, подписях, письмах и, главное, на памяти людей, которые могли подтвердить рассказ о моей жизни или одним словом поставить его под сомнение. Даже деньги, считавшиеся моими, ещё не означали, что я могу свободно ими распоряжаться.

— Получается, женщине в моём положении проще всего было бы найти человека, чьё имя никто не станет оспаривать вместе с её собственным.

Леди Мэри посмотрела на меня внимательнее.

— Если вы имеете в виду мужа, то общество действительно сочло бы ваше положение значительно более определённым. Но я бы не называла это простой защитой.

— Потому что вместо поверенного и возможного попечителя появляется мужчина, который получает законное право принимать решения уже как супруг.

— Именно. Брак способен сделать женщину менее уязвимой перед одними людьми, одновременно отдавая гораздо больше власти другому. Закон весьма охотно предлагает одну зависимость в качестве лекарства от другой.

Безопасность большого английского дома зависела прежде всего от людей. В распоряжении прислуги были замки, засовы, ключи, свечи и ночное дежурство; привычного электрического освещения и сигнализации не существовало. Дворецкий следил за посетителями и запиранием входов, а слуги знали распорядок комнат. Надёжность такой системы определяли дисциплина, наблюдательность и доверие внутри дома.

Пальцы леди Мэри невольно коснулись кольца и медленно повернули его. Впервые в этом движении увиделась не просто привычка вдовы, а память о том порядке вещей, который ей самой когда-то пришлось узнать на собственном опыте.

Здесь брак означал гораздо больше, чем личный выбор: от него зависело, какими деньгами женщина сможет распоряжаться сама, какое место займёт среди окружающих и как часто решения за неё будут принимать другие. Разговоры о доходе будущего мужа, ещё недавно казавшиеся карикатурой на эпоху, понемногу переставали быть смешными. За привычными расспросами о состоянии теперь виделось другое: от этих цифр нередко зависело, какой окажется вся дальнейшая жизнь женщины.

Завтрашняя ассамблея также начинала казаться совсем не такой пустой формальностью, как ещё несколько дней назад. После первого появления в Меритоне моё отсутствие на ассамблее немедленно дало бы повод для разговоров о болезни, безумии или семейном скандале. Если же я войду в зал рядом с леди Мэри, буду разговаривать, танцевать и отвечать на самые обычные вопросы, окружающие увидят её племянницу, которую никто не считает нужным ни прятать, ни опекать больше положенного.

Вскоре из Меритона вернулся Прайс. В перчаточной лавке подтвердили, что мужчина в коричневом пальто действительно заходил туда: выбрал самые дешёвые перчатки, оставил новую гинею и даже не стал ждать сдачи. Письмо Ривза тоже не стало понятнее. Действительно ли оно вышло из конторы Ривза, никто подтвердить не мог. Знакомого имени на конверте было уже слишком мало, чтобы ему доверять.

После наступления темноты в Харкорт-Хаус приехал местный поверенный мистер Филлипс.

Для небольшого города его работа не ограничивалась составлением бумаг. К нему обращались с договорами и долговыми расписками, завещаниями и земельными делами; через него же нередко шла переписка с поверенными из других городов, когда требовалось что-то подтвердить или выяснить на месте. Поэтому само по себе письмо Крейна, адресованное Филлипсу, не выглядело необычным. Крейну было проще обратиться к человеку, хорошо знавшему Меритон и его жителей, чем самому искать тех, кто мог подтвердить состояние наследницы в Хартфордшире.

В Англии провинциальные стряпчие занимались завещаниями, долговыми обязательствами, земельными сделками и наследственными бумагами. Личность наследника и подлинность подписей имели существенное значение. Если возникали серьёзные сомнения в способности человека управлять имуществом, вопрос мог перейти к судебной процедуре; одних соседских слухов для лишения прав было недостаточно. Поэтому осторожность Филлипса — не уклончивость, а профессиональная обязанность.

По сравнению с супругой держался он неожиданно сдержанно: говорил осторожно, с выводами не торопился, а в самом запросе Крейна, прочитав его от начала до конца, поначалу ничего настораживающего не нашёл.

— В просьбе подтвердить, что вы сейчас находитесь в Харкорт-Хаусе, я ничего необычного не вижу. Если мистер Крейн действительно занимается наследством, ему необходимо знать, где находится наследница и можно ли с ней вести дальнейшие дела.

Палец остановился на следующей строке.

— А вот здесь любопытнее. Он просит подтвердить не только ваше пребывание в доме, но и то, способны ли вы понимать вопросы, узнавать документы и подписывать бумаги.

— Он имеет право это спрашивать?

— Спросить может. Другое дело, обязан ли кто-нибудь ему отвечать. При оформлении наследства естественно удостовериться в личности и проверить бумаги. Но здесь мистер Крейн интересуется не только этим. Его отдельно занимает, понимаете ли вы содержание документов и можете ли сами распоряжаться тем, что вам достанется.

Филлипс снова посмотрел на письмо, будто хотел убедиться, что не придаёт нескольким строкам лишнего значения.

— На эту часть я отвечать не стал. Соседи могут подтвердить, что видели вас, разговаривали с вами, знают, где вы живёте. Но судить по их словам о том, насколько вы способны понимать документы и сами вести свои дела, было бы совсем другим делом. Если мистера Крейна действительно беспокоит состояние вашего рассудка, одних расспросов в Меритоне для этого мало.

После короткой паузы в голосе появилась лёгкая насмешка.

— Впрочем, моя жена успела рассказать о вашем появлении едва ли не половине Меритона. Если мистер Крейн решит собирать сведения среди соседей, недостатка в желающих помочь ему не будет. Содержание наших семейных счетов, вероятно, остается единственной тайной лишь потому, что книги я прячу лучше писем.

— Значит, сам запрос всё-таки может быть обычной частью оформления наследства?

— Вполне. Если оставить в стороне всё, что вам известно о мистере Крейне, само письмо не выглядит особенно необычным. Я бы не стал видеть дурное намерение в каждом подобном вопросе только потому, что человек, который его задаёт, вам не нравится.

Филлипс ещё раз взглянул на дату и только тогда повернулся к леди Мэри.

— Но, насколько я понял из вашего рассказа, это не первый случай, когда мистер Крейн интересуется памятью мисс Харкорт.

— Не первый. Предыдущее письмо пришло ещё до её появления в моём доме.

На этот раз Филлипс не сразу вернулся к лежавшим перед ним бумагам.

— Тогда нужно внимательнее посмотреть на даты. Нынешний запрос ещё можно объяснить тем, что мисс Харкорт действительно перенесла тяжёлую болезнь и несколько дней находилась без сознания. Но что Крейн знал, когда отправлял первое письмо? Если он спрашивал о её памяти, ещё не получив известий о горячке, хотелось бы понять, что побудило его задать именно этот вопрос.

— Этого мы не знаем.

— И потому обвинять его я бы не стал. Но этот вопрос не выпускал бы из виду. То, что мистер Крейн занимался частью дел полковника Харкорта, ещё не означает, что ему было известно всё содержимое его бумаг. Тем более частные распоряжения, которые полковник не собирался ему показывать.

Следом на стол легло второе письмо.

— Тогда посмотрите и это. Оно пришло сегодня от Сэмюэла Ривза, прежнего поверенного полковника.

При имени Ривза настороженность Филлипса заметно ослабла. К бумаге он отнёсся спокойнее, хотя всё же прочёл её целиком, проверил адрес, дату и подпись и лишь потом перевернул лист.

— Ривза здесь знают давно, и потому его имя само по себе вызывает меньше вопросов, чем имя Крейна. Но давнее знакомство с человеком ещё не доказывает, что именно он написал это письмо. Курьер получил его по дороге сюда, а откуда письмо попало к нему, мы не знаем. Я бы сначала попытался проследить его путь и только потом решал, насколько можно полагаться на подпись.

— Значит, пока относиться к нему так же осторожно, как ко всему остальному?

— Осторожно — да. Подозрительно — не обязательно. Это разные вещи, и в вашем положении лучше не путать одно с другим.

Когда мистер Филлипс уехал, оба письма отправились в старый железный ящик семейства Харкорт, где хранились самые важные семейные бумаги. Заодно к завтрашней ассамблее прибавилось несколько наставлений от леди Мэри: не оставаться наедине с незнакомцами, не принимать писем из чужих рук, не соглашаться на тайные встречи и ни при каких обстоятельствах не обсуждать наследство во время танца. Последнее лишало меня лишь небольшой части предполагаемых развлечений, но леди Мэри почему-то не сочла замечание особенно остроумным.

Оставшись вдвоём, мы вернулись к записке, и мне пришлось пообещать, что впредь я не стану скрывать ничего, что может представлять опасность для поместья или его обитателей. Выслушав меня, леди Мэри заметила, что даже такая формулировка по-прежнему оставляет за мной право самой решать, что считать опасным.

— Полностью отказаться от собственного суждения я всё равно не смогу. Но могу сначала рассказывать о том, что произошло, а потом решать, что всё это значит.

Леди Мэри несколько мгновений молчала, опираясь обеими руками на трость.

— Этого я и хочу. Прайс знает, кто входит в этот дом, Филлипс разбирается в бумагах и законах, а на мне остаются люди под этой крышей. Если вы будете приходить к нам лишь тогда, когда всё решили для себя, мы узнаем о случившемся слишком поздно, чтобы каждый успел сделать своё.

После этого завтрашняя ассамблея окончательно перестала казаться просто первой встречей с героями знакомой книги. Впервые сразу половина местного общества увидит меня рядом с леди Мэри. Со мной будут говорить, танцевать, задавать обычные вопросы, а потом разъедутся по домам со своим мнением об Анне Харкорт. И от того, каким окажется это мнение, могло зависеть гораздо больше, чем мне хотелось признавать.

К ночи меры предосторожности стали вполне ощутимыми. Дверь спальни пришлось запереть изнутри, а в коридоре по распоряжению Прайса остался один из конюших, которому доверили ночное дежурство. Для него вынесли старое кресло и оставили свечу. На столике возле кровати остались только часы; письмо Ривза и записка лежали в железном ящике внизу.

Время от времени из коридора доносился скрип кресла: конюший менял положение, устраиваясь поудобнее.

Глава 4

Глава 4. Свет, который не скрывает

В день ассамблеи Харкорт-Хаус проснулся раньше меня: сначала по коридору пронеслись быстрые шаги, затем за стеной опустилось на пол ведро, внизу хлопнула дверца печи, и вскоре по дому тянуло угольным дымом, горячим металлом и подгоревшим крахмалом. Из соседней комнаты доносился спор Бетси с младшей горничной о температуре утюга; та защищалась с уверенностью человека, успевшего обжечь два пальца и потому считавшего себя знатоком.

В день первого бала Анны Харкорт-Хаус проснулся ещё затемно. Горничные гладили бельё, готовили платье, проверяли швы, спорили о температуре утюга. Анна с удивлением наблюдала, сколько людей занято её единственным выходом в свет. В прежней жизни хватило бы нескольких часов и вызова такси. Здесь за красотой вечера стоял труд целого дома.

В прежней жизни сборы к вечеру могли занять несколько часов и спокойно умещались между записью к парикмахеру и вызовом такси. Здесь за одним появлением в обществе стояла работа портнихи, кухарки, горничных, лакея и кучера. На кровати одна за другой появлялись нижние юбки, Бетси то и дело проверяла швы, и за всей этой суетой заметным становилось то, о чём я никогда не задумывалась: безупречный вид одной женщины создавался руками нескольких других, которым о собственном внешнем виде думать было просто некогда.

После записки, найденной в накидке, и рассказа о незнакомце со шрамом к привычным хлопотам перед ассамблеей прибавились меры, о которых в другое время никто бы и не подумал. Экипаж перед выездом осмотрели особенно тщательно, за обоими входами велели следить внимательнее, а конюшему предстояло всю дорогу простоять на запятках.

Оставался ещё один вопрос, куда менее заметный на фоне всех этих приготовлений: куда деть часы на время ассамблеи.

— Возьму с собой. После записки и человека у боковой двери оставить их даже в запертой комнате кажется мне опасным.

Пальцы коснулись цепочки под одеждой. В дневных нарядах часы были незаметны, но лёгкий голубой шёлк оставлял гораздо меньше места для подобных тайников, особенно если впереди был целый вечер танцев.

Леди Мэри заметила мой жест и посмотрела на разложенный на кровати наряд.

— В таком случае мало решить, что часы останутся при вас. Нужно ещё устроить так, чтобы после первой же фигуры контрданса они не оказались на полу.

Бетси рассматривала лиф, осторожно раздвигая складки и прикидывая, где можно устроить тайник, не нарушив посадки ткани.

— В рукаве будет видно, мисс, а если опустить ниже, при ходьбе они начнут биться о ногу. Лучше спрятать их здесь, с внутренней стороны. Небольшой карман можно сделать глубже, а цепочку закрепить выше, тогда всё останется на месте и при ходьбе, и во время контрданса.

— Делайте. И не жалейте ниток. Я предпочту лишний стежок объяснениям о том, каким образом фамильные часы оказались под ногами у половины Меритона.

Бетси придвинулась к свету и занялась шитьём. Вскоре между складками с внутренней стороны лифа появился небольшой тайник, снаружи совершенно незаметный. Когда всё было готово, она закрепила цепочку и попросила меня пройтись по комнате, повернуться, ускорить шаг, а напоследок наклониться, словно проверяла платье не здесь, а посреди ассамблеи.

Мода начала XIX века на лёгкие платья с завышенной талией заметно изменила женские карманы. Объёмные съёмные карманы, прежде скрывавшиеся под широкими юбками, стали менее удобными, и дамы чаще пользовались небольшими сумочками — ридикюлями. Однако потайные карманы не исчезли. Их продолжали изготавливать для личных вещей, а небольшой тайник в подкладке платья вполне соответствовал возможностям искусной швеи.

Пока до окончательных сборов оставалось немного времени, нам принесли чай с хлебом. Перед вечером это оказалось кстати: впереди ждали несколько часов, в течение которых о еде, скорее всего, придётся вспоминать лишь между танцами и разговорами.

Когда поднос унесли, пришло время одеваться по-настоящему. Бетси помогла мне надеть платье и расправила складки юбки. Голубой шёлк в меркнущем свете из окна становился серебристым, а высокая линия талии, узкий лиф и мягкие складки выглядели настолько естественно, что трудно было вспомнить, сколько переделок понадобилось, прежде чем платье наконец село как надо.

Оставалось затянуть шнуровку, и тут всё пошло не так гладко. Стоило ей лечь плотнее, как плечи сами расправились в попытке вернуть привычную свободу дыхания. Бетси сразу ослабила её настолько, чтобы я могла свободно вдохнуть, и, убедившись, что внутренний карман с часами не проступает под голубым шёлком, отошла чуть в сторону. У зеркала она задержалась на несколько мгновений, глядя не столько на платье, сколько на то, как оно смотрелось на мне. Она осторожно коснулась моих плеч, чуть смягчила их линию, затем опустила мои руки ниже и сложила их свободнее перед собой. До тех пор я не возражала, но, когда очередь дошла до подбородка, наши взгляды встретились в зеркале.

— Только не заставляйте меня всё время смотреть в пол. К этому я точно не привыкну.

Бетси улыбнулась и тут же позволила мне поднять подбородок немного выше.

— Нет, мисс. Смотреть в пол вам вовсе не нужно. Просто молодой леди принято стоять чуть спокойнее. Не так, словно она собирается первой начать разговор и непременно выиграть его.

От кровати до окна я прошла ещё раз, стараясь не сутулиться и не изображать робость, а лишь немного смягчить привычную прямоту. Плечи оставались расправленными, но руки лежали спокойнее, подбородок больше не был вызывающе поднят, а взгляд не встречал каждого человека так, словно от него уже требовался ответ.

Однако в зеркале сразу обнаружилась другая крайность: каждое движение стало слишком осторожным, будто за положением плеч, рук и головы приходилось следить отдельно. После нескольких попыток стало ясно, что превращать обычную походку в тщательно выученную позу нет никакого смысла. Бетси оставила лишь несколько мелких поправок, которые делали мою манеру держаться мягче, но не заставляли каждую секунду помнить о собственных руках и плечах.

Когда я снова прошла по комнате, уже не контролируя каждый шаг, Бетси наконец осталась довольна. Голубой шёлк двигался свободно, часы не выдавали себя под складками, а отражение в зеркале выглядело не переодетой женщиной из другого времени, а молодой леди, которой предстояло провести свой первый вечер среди незнакомого общества.

Бетси поправила край рукава и усадила меня перед зеркалом. На туалетном столике ждали шпильки, ленты и щётка; следующие полчаса обещали быть гораздо спокойнее, чем наше упражнение с осанкой, и разговор постепенно потерял ту осторожность, которая обычно появлялась между хозяйкой и служанкой, когда речь заходила о чём-то личном.

Пока Бетси разделяла волосы на пряди и закрепляла их выше затылка, мы заговорили о предстоящей ассамблее, затем о знакомых ей девушках из соседних домов, а от них незаметно перешли к бракам, которые здесь обсуждали не менее обстоятельно, чем погоду или урожай. Я ожидала услышать привычные рассуждения о выгодной партии, хорошем имени или достойном состоянии, но Бетси смотрела на вещи проще. Удачным она считала такой брак, после которого женщине не приходилось каждый месяц бояться, что болезнь, чужое решение или потеря места оставят её без крыши над головой. Собственная кухня, возможность самой распоряжаться хотя бы частью дня и уверенность в завтрашнем утре значили для неё больше блестящего положения.

На этих словах шпилька на мгновение задержалась возле моего виска, и я посмотрела на её отражение.

— Вы часто об этом думаете?

Бетси не отвела глаз, хотя ответила не сразу. Жизнь в чужом доме, объяснила она, поневоле заставляет помнить, что право оставаться в нём существует лишь до тех пор, пока ты можешь работать и остаёшься нужна. Ей хотелось бы выйти за доброго человека, рядом с которым не пришлось бы каждый день угадывать настроение и бояться завтрашнего утра. Любовь она назвала счастьем, но хорошее отношение - удачей, на которую не каждая женщина могла рассчитывать.

Сказав это, Бетси снова занялась волосами, словно разговор касался чего-то настолько обычного, что не требовал ни жалости, ни особой серьёзности. Я вспомнила ключи от собственной квартиры, их привычную тяжесть в сумке. Закрытую за собой дверь и вечер, которым можно распоряжаться самой.

Последней появилась тонкая жемчужная нить с небольшим сапфиром, принадлежавшим матери леди Мэри. Старая огранка удерживала свет внутри и отдавала его медленно. В этом камне было больше убедительности, чем в половине моих документов: племянница не просто принята в доме — ей доверили украшение из семейной памяти.

Когда всё было готово, я снова подошла к зеркалу и задержалась перед ним дольше. До этого взгляд цеплялся за отдельные детали: ткань, швы, внутренний карман для часов, ленты и застёжки. Сейчас впервые можно было увидеть, как всё это смотрится вместе.

Бледно-голубой шёлк мягко двигался при каждом шаге и серебрился там, где на него падал свет. Жемчуг лежал у основания шеи спокойно и неброско, не споря с платьем, а лишь подчёркивая его холодный оттенок. Волосы были подняты выше, чем я привыкла носить, оставляя открытыми шею и линию плеч, и ни одна прядь не выбивалась из аккуратной причёски. Небольшой сапфир, принадлежавший семье леди Мэри, оказался единственным ярким пятном и добавлял наряду ровно столько цвета, чтобы не нарушить его сдержанности.

Передо мной была молодая женщина, которую нетрудно было представить входящей в зал, где её имя успели услышать раньше, чем она произнесёт первое слово. В её облике не было ничего вызывающего, слишком богатого или нарочито эффектного, и, пожалуй, именно поэтому всё выглядело так естественно: хороший шёлк, старое украшение, аккуратно уложенные волосы, спокойная манера держаться. Вместе всё это создавало впечатление, что я здесь не случайно и нет необходимости заранее объяснять своё присутствие.

Дверь открылась, и в комнату вошла леди Мэри в тёмно-синем платье. На груди у неё была брошь с портретом ее покойного мужа сэра Джорджа, которому художник, по словам вдовы, придал благородство, проявлявшееся при жизни далеко не ежедневно. Она остановилась возле меня, неторопливо осмотрела платье, задержалась взглядом на причёске и, убедившись, что цепочка часов нигде не выдаёт себя, наконец позволила себе короткую удовлетворённую улыбку.

— Бетси справилась прекрасно. Платье вам к лицу, и незамеченной вы сегодня едва ли останетесь.

— Даже если очень постараюсь?

— Боюсь, для этого уже поздно. Вы новы для округа, о вас успели услышать достаточно, чтобы захотеть увидеть собственными глазами. К тому же вы сами смотрите на людей так внимательно, что им трудно не заметить вас в ответ.

Пришлось пообещать, что впредь буду смотреть на людей менее пристально. Хотя про себя я всё же не могла отделаться от мысли, что привычка составлять мнение о человеке за первые несколько минут слишком напоминает собеседование, только здесь никто заранее не присылал резюме.

Леди Мэри поправила край рукава, добиваясь, чтобы складка легла ровнее.

— И не торопитесь с выводами. Перед нашим первым танцем сэр Джордж говорил только о лошадях, и я едва не решила, что больше ему сказать нечего. Позже выяснилось, что он просто боялся показаться глупым перед женщиной, которая ему нравилась.

На мгновение её рука задержалась у броши.

— Впрочем, о лошадях он действительно мог говорить мучительно долго.

Всё действительно было готово и оставалось только выйти из комнаты и посмотреть, каким окажется первое впечатление обо мне.

Внизу экипаж стоял у самых ступеней, на запятках устроился конюший, а перед открытой дверцей лакей ещё раз окинул взглядом дорогу и двор.

Для холодного вечера бледно-голубой шёлк сразу показался слишком лёгким, и до кареты пришлось поспешить, придерживая накидку у горла. Ноябрьская темнота быстро сомкнулась вокруг дороги; два фонаря лишь ненадолго выхватывали из неё мокрые изгороди, белые придорожные камни и голые ветви, возникавшие совсем близко от окна.

После урока с Бетси фигуры контрданса уже не казались совершенно непостижимыми. Но одно дело несколько раз пройти их перед камином под стук трости леди Мэри, и совсем другое оказаться среди десятков людей, рядом с незнакомым партнёром, под музыку, которая не станет ждать, пока вспомнится нужный поворот.

Мои попытки снова считать движения про себя, конечно, не остались незамеченными.

— Не превращайте первый танец в испытание. Ошибка в фигуре куда менее заметна, чем попытка остановиться посреди зала и исправить её с видом человека, пережившего государственную катастрофу.

Помолчав, леди Мэри добавила спокойнее:

— Если вас это утешит, мой первый контрданс с сэром Джорджем был далёк от совершенства. Он всё время подходил слишком близко на поворотах и был совершенно уверен, что производит нужное впечатление.

За окном медленно проплывали мокрые деревья, а в её голосе постепенно появилось то особое тепло, с которым вспоминают не сам танец, а человека, давно ставшего частью собственной жизни.

— Позже я поняла, что он просто путал самоуверенность с ухаживанием.

— Вы действительно его любили? — спросила я.

Некоторое время на стекле дрожал свет фонаря.

— Достаточно сильно, чтобы не делать его безупречным после смерти. Тщеславия в нём хватало, леность проявлялась во всём, что не интересовало его лично, а возражения он переносил плохо. Но имена арендаторов помнил, после плохого урожая ренту не повышал и однажды продал любимых лошадей, чтобы починить крыши трёх коттеджей. Правда, до этого они протекали три зимы.

В голосе леди Мэри слышались одновременно и благодарность, и давний счёт за неудобства. Пока она говорила, за окном стали появляться первые огни Меритона, и воспоминание о сэре Джордже постепенно уступило место тому вечеру, который ждал нас.

Впереди показался зал собраний. Днём это было обычное кирпичное здание, но сейчас за высокими окнами горели свечи, у входа теснились экипажи, а кучера и лакеи то и дело освобождали место для вновь прибывающих. В свете фонарей, среди блеска мокрой мостовой и движения у крыльца, здание казалось куда наряднее и значительнее, чем можно было ожидать.

В передней царила организованная теснота. Слуги принимали плащи, дамы поправляли причёски, кто-то искал перчатку, а кто-то жаловался на духоту. Свечи пахли воском, плащи - влажной шерстью, а холод с улицы входил вместе с каждым новым гостем. Светская жизнь эпохи Регентства оказалась куда менее воздушной, чем выглядела на экране: больше дыма, мокрой ткани и чужих локтей.

Неподалёку совсем молодой лакей держал подсвечник, пока пожилая дама искала вторую перчатку. Горячий воск стекал по металлу и уже добрался до его пальцев, но сменить руку он не мог: пламя должно было оставаться на нужной высоте, а всё происходящее выглядеть для дамы совершенно естественно. Лишь когда она ушла, другой слуга на мгновение прикрыл свечу ладонью, позволяя мальчику стереть воск с пальцев о внутреннюю сторону рукава.

Публичные ассамблеи эпохи Регентства собирали семьи местного дворянства и состоятельных горожан. Приезжавшие оставляли верхнюю одежду, переобувались при необходимости и проходили в освещённые свечами залы. Слуги следили за огнём, принимали плащи и обслуживали гостей. Даже при дорогих свечах и многочисленных канделябрах помещение оставалось душным, а великолепие светского вечера требовало непрерывной работы прислуги.

Когда с меня сняли шаль, пальцы сами нашли скрытый карман. Часы были на месте, холодный край корпуса ощущался через шёлк. Я отпустила ткань и немного успокоилась.

Перед входом в зал прибывших сверяли с длинным списком. На карточке леди Мэри чернила успели расплыться от сырости, и моя фамилия прозвучала как «Харвуд». Я собиралась поправить распорядителя, но вместо этого мне протянули перо.

— Если мисс сама впишет имя, недоразумения не повторятся.

На странице оставалась узкая свободная строка. Перед глазами тянулись десятки чужих фамилий — привычных, признанных, связанных с домами, родством и памятью соседей. Моё настоящее имя здесь не значило ничего. А у Анны Харкорт уже были прошлое, наследство и леди Мэри рядом, готовая назвать меня своей племянницей.

Первые буквы легли привычным почерком, тем самым, которым много лет подписывались договоры и поздравительные открытки, но к середине строки рука невольно замедлилась. До этой минуты Анна Харкорт жила в чужих письмах и документах. Теперь к ним прибавлялась строка, написанная моей рукой.

За спиной ждали следующие гости и кто-то нетерпеливо переступал у двери.

Я закончила строку и отложила перо.

— Благодарю, мисс Харкорт.

.

В некоторых английских ассамблеях для допуска требовались билеты, рекомендации или запись имени посетителя. Например, правила батских собраний предусматривали регистрацию приезжих у церемониймейстера. Подобные меры помогали соблюдать установленный круг знакомств и порядок представлений. Для новой жительницы провинциального общества признание имени было особенно важно: репутация здесь складывалась из семейных связей, поручительства и публичного знакомства.

Подпись присыпали песком, стряхнули излишек и ногтем провели ниже, отделяя моё имя от следующего. Никакой торжественности этому мгновению не полагалось. Публичная ложь заняла ровно одну строчку и сразу растворилась в порядке вечера.

Взгляд леди Мэри задержался сначала на подписи, потом на мне. Через мгновение она направилась к двери, а я осталась ещё на секунду возле списка, глядя, как темнеют чернила.

За дверью открылся длинный зал, полный золотистого света и теней. На возвышении ещё готовились музыканты, вдоль стен расположились старшие дамы, возле матерей и сопровождающих держались молодые девушки. Первые представления быстро смешались в памяти с поклонами и фамилиями. Отвечать приходилось осторожно и всё время напоминать себе, что знакомое имя ещё ничего не говорит о человеке, который его носит.

Перед Анной открылся огромный зал, наполненный золотистым светом люстр, музыкой и шелестом шёлковых платьев. Она чувствовала себя частью тщательно поставленной сцены, где ещё не знала собственной роли. В голубом платье, с фамильным сапфиром на груди и часами, скрытыми под тканью, Анна вступала в общество Меритона. Здесь ей предстояло увидеть людей, судьбы которых прежде принадлежали страницам любимого романа.

Навстречу появилась миссис Филлипс с обычной для неё шумной радостью и веером, который вскоре указывал в сторону семейства Беннетов. Возле матери стояла Джейн, чуть поодаль Элизабет. Она заметила меня сразу и, кажется, тоже вспомнила нашу встречу на дороге. На лице появилась лёгкая улыбка, а во взгляде осталось любопытство, ещё не успевшее превратиться ни в расположение, ни в недоверие.

Я слегка поклонилась, и в этот момент миссис Филлипс повернула веер в другую сторону.

— А вот и наши гости из Незерфилда, — объявила она тем тоном, каким обычно сообщают новость, известную всему округу. — Мистер Бингли, его сестра мисс Бингли и мистер Дарси.

Имена, столько раз звучавшие на страницах, вдруг перестали быть отвлечёнными. Первым моё внимание привлёк Бингли, разговаривавший с пожилым джентльменом возле карточных столов. Даже без представления его нетрудно было выделить среди остальных. Он явно чувствовал себя в обществе свободно и получал от происходящего удовольствие. Собеседника слушал внимательно, смеялся охотно, отвечал без той осторожной паузы, с которой многие здесь сначала словно проверяли, уместно ли говорить дальше, и время от времени оборачивался к залу, не желая пропустить ничего интересного. Но всякий раз его внимание снова возвращалось в одну сторону.

В «Гордости и предубеждении» Джейн Остин годовой доход Бингли оценивается в четыре-пять тысяч фунтов — весьма значительное состояние для 1811 года. Его семейные деньги происходили из торговли, а Незерфилд он лишь арендовал, собираясь впоследствии приобрести собственное имение. Для молодого холостяка подобное богатство открывало двери лучших гостиных и делало его исключительно привлекательной партией для незамужних дочерей местных семейств.

Там стояла Джейн Беннет.

Бингли старался продолжать разговор, но делал это уже с заметным усилием. Когда пожилой джентльмен наконец поклонился и отошёл, Бингли почти сразу повернулся к Джейн, и лицо его изменилось настолько открыто, что никаких сведений о будущем этих двоих мне не требовалось. В этом движении ещё не было ничего, что можно было бы назвать чувством, зато было неподдельное удовольствие человека, внезапно обнаружившего, что в переполненном зале находится кто-то, к кому ему особенно хочется подойти.

Чуть позади Бингли стояла молодая женщина с веером. Миссис Филлипс указала на неё как на его сестру, мисс Кэролайн Бингли. Если брат охотно обращался к каждому, кто оказывался рядом, Кэролайн была куда сдержаннее и словно сама выбирала, кому стоит уделить внимание. Одета она была безупречно, но без желания заставить весь зал любоваться платьем: дорогая ткань, тонкая отделка, украшения, подобранные с той лёгкостью, которая появляется, когда к хорошим вещам давно привыкли.

Сначала её внимание было занято Джейн и братом, затем она неторопливо осмотрела зал и наконец заметила меня. Ее взгляд сразу остановился на сапфире.

Всего на секунду. Потом она посмотрела на моё лицо, платье, на стоявшую рядом леди Мэри. Ничего откровенно любопытного в этом не было, но чувствовалось, что Кэролайн привыкла замечать подобные мелочи и редко делает это без причины.

Кэролайн Бингли привыкла производить впечатление без лишних усилий. Дорогое платье, изысканные украшения, безупречная причёска и спокойный, оценивающий взгляд выдавали женщину, уверенную в своём положении. Она умела быть любезной, но тщательно выбирала, кому уделять внимание. Заметив Анну, Кэролайн прежде всего рассмотрела её сапфир, затем платье и сопровождавшую её леди Мэри. Каждая деталь помогала понять, какое место незнакомка занимает в обществе.

Чуть в стороне стоял третий из гостей Незерфилда. Миссис Филлипс назвала и его, хотя в этом я едва ли нуждалась. Дарси.

До этого мгновения за знакомым именем тянулис сцены, разговоры, поступки, которые я знала задолго до встречи. Теперь всё это неожиданно отступило перед куда более простым ощущением. Он был здесь, всего в нескольких шагах.

Дарси был выше большинства мужчин в зале, но заметным его делал не только рост. В нём чувствовалась спокойная сдержанность человека, привыкшего занимать своё место и не искать подтверждения этому в окружающих. Тёмный костюм сидел безукоризненно и не обращал на себя внимания. Разговаривая, он слушал собеседника, отвечал спокойно и не оглядывался по сторонам, словно следующего знакомства ещё не существовало, пока не закончено нынешнее.

Рядом с Бингли сдержанность Дарси становилась ещё заметнее, но сейчас это не казалось мне таким простым, как раньше. Ожидаемого чувства узнавания не возникло; вместо него пришла лёгкая неловкость. Мужчина, стоявший в нескольких шагах, никак не хотел совпадать с тем образом, который давно сложился у меня в голове. По одному выражению лица невозможно было понять, что удерживает его в стороне: гордость, скука, осторожность или просто нежелание изображать удовольствие, которого он не испытывал.

Знание его истории неожиданно ничем не помогало. Напротив, чем больше я знала заранее, тем труднее было смотреть на него как на человека, которого вижу впервые.

Дарси принадлежал к состоятельному землевладельческому дворянству Англии. Его десять тысяч фунтов годового дохода означали не только роскошную жизнь, но и управление обширными землями, содержание поместья, прислуги и ответственность перед арендаторами. Хотя Дарси не носил наследственного титула пэра, богатство, происхождение и родственные связи обеспечивали ему высокое положение. Именно поэтому его появление на провинциальной ассамблее неизбежно привлекало всеобщее внимание.

В этот момент Кэролайн снова посмотрела в мою сторону. Веер едва заметно повернулся вместе с её рукой, и Дарси тоже взглянул туда, куда было направлено её внимание.

Несколько мгновений он смотрел прямо на меня.

В этом взгляде не было ни улыбки, ни явного любопытства. Он смотрел на незнакомую женщину, которую ему ещё не представили, и от этой простой мысли я смутилась сильнее, чем ожидала. Я знала столько подробностей его жизни, а для него оставалась одной из гостей.

Его взгляд скользнул к моей руке. Только тогда я заметила, что пальцы снова задержались возле складок, скрывавших часы. За последние дни я столько раз проверяла, на месте ли они, что перестала замечать этот жест. Я отпустила ткань и подняла глаза. Дарси смотрел на меня, а я, как выяснилось, разглядывала его с той самой пристальностью, от которой предостерегала леди Мэри. Пришлось отвести взгляд.

Леди Мэри, должно быть, всё заметила, взяла меня под локоть, и мы пошли дальше вдоль зала. Пройти успели всего несколько шагов, когда навстречу показался сэр Уильям Лукас. После недавнего знакомства он приветствовал меня с такой сердечностью, словно одного утреннего визита хватало, чтобы перестать считать меня новой знакомой.

Заметив, куда мы направляемся, сэр Уильям сразу оживился. Представлять людей друг другу было для него таким же удовольствием, как самому оказаться в центре разговора.

— Вы представлены нашим гостям из Незерфилда?

Ответить мы не успели. Через мгновение он вёл нас к гостям из Незерфилда.

Первым навстречу повернулся Бингли, и на его лице сразу появилось то открытое выражение, с которым он, казалось, встречал каждого нового человека. Кэролайн последовала за братом чуть медленнее. На этот раз она посмотрела прямо на меня, не скрывая любопытства.

Дарси всё ещё держался немного позади. Пока Бингли и его сестра обменивались с нами приветствиями, он оставался на прежнем месте, лишь изредка поглядывая в нашу сторону. Представив меня брату и сестре, сэр Уильям наконец обратился к нему.

— Мистер Дарси, позвольте представить вам мисс Анну Харкорт.

Дарси помедлил лишь мгновение, затем подошёл и поклонился.

Между нами оставалось всего несколько шагов. Всё, что существовало только в знакомой книге, вдруг свелось к этому простому движению навстречу. Музыка продолжала звучать, рядом смеялись, шелестели юбки, кто-то передвигал стулья у стены, и всё же на несколько мгновений эти звуки словно отодвинулись. Под складками платья тихо шли часы, и их присутствие вдруг стало особенно ощутимым.

— Мисс Харкорт, — произнёс Дарси.

Глава 5

Глава 5. Живые лица

Дарси приветствовал меня спокойно, без той рассеянной вежливости, с которой обычно обращаются к очередной незнакомке. За эти несколько мгновений он успел заметить и леди Мэри рядом, и мой недавний жест у складок платья.

— Я слышал, вы недавно вернулись в Англию.

— Не уверена, что «вернулась» — правильное слово. О возвращении обычно говорят, когда узнают место, в которое приехали, а мне здесь слишком многое приходится узнавать заново.

Дарси чуть помедлил, словно ответ оказался не тем, которого он ожидал.

— Вы не слишком любите простые ответы?

— Только когда ради простоты приходится жертвовать точностью.

Он слегка склонил голову, и на мгновение мне показалось, что ответ его позабавил. Но продолжить разговор не успел: музыканты взяли первые аккорды, распорядитель призвал танцующих занять места, а леди Мэри легко коснулась моей руки, напоминая, что вокруг нас по-прежнему существует весь остальной зал.

Она подвела ко мне невысокого мужчину лет сорока пяти. Мистер Морли поклонился без светского блеска, но с добродушной уверенностью; возле глаз легли ранние морщины, на манжете оставалось бледное чернильное пятно, с которым домашняя стирка так и не справилась окончательно.

— Мистер Морли живёт в трёх милях от Харкорт-Хауса и двадцать лет проигрывает мне в вист, — представила его леди Мэри. — Полагаю, это убедительная причина, чтобы доверить ему ваш первый танец. Я предупредила, что после долгого отсутствия и болезни ему может понадобиться немного терпения.

С лёгким поклоном Морли предложил руку.

— Терпения у меня значительно больше, чем таланта к танцам. Если ошибёмся, постараемся сделать это одновременно.

— Такое соглашение кажется мне надёжнее обещания совершенства.

Первым партнёром Анны на ассамблее стал мистер Морли, старый знакомый леди Мэри. Он с добродушной улыбкой обещал, что в случае ошибки они постараются ошибиться одновременно. Первые фигуры давались Анне непросто, но Морли незаметно направлял её движения, не привлекая внимания окружающих. Постепенно тревога отступила. Впервые с момента появления в 1811 году Анна перестала думать о своей роли и просто наслаждалась происходящим

Когда две линии сошлись друг напротив друга, Морли негромко напомнил мне первые движения и отступил, освобождая место для поворота. На первых тактах я всё таки поспешила, а на следующем проходе, наоборот, задержалась там, где следовало двигаться вперёд. Мистер Морли ничего не сказал, а быстро подстроился, пропустил соседнюю пару и протянул руку с другой стороны. Через несколько тактов ошибка исчезла в общем рисунке танца так естественно, что, кажется, заметили её только мы двое.

Дальше стало проще. Морли вёл уверенно, без нажима, лишь немного усиливая прикосновение ладони перед поворотом или заранее смещаясь туда, где мне предстояло оказаться. Между фигурами находилось время и для нескольких слов, но музыка быстро возвращала внимание к танцу: навстречу шла следующая пара, юбки расходились и снова сходились, мужчины менялись местами, строй на мгновение распадался и тут же складывался заново.

На втором круге подсказки Морли больше не требовались. Счёт больше не приходилось повторять про себя, а повороты следовали один за другим без прежней внутренней остановки. Постепенно появилось то редкое ощущение, когда музыка уже не подсказывает, что делать дальше, а просто несёт вместе с собой. Перемену Морли заметил сразу. В следующей фигуре он не замедлялся ради меня, и мы прошли её в общем темпе.

К концу танца можно было смотреть не только на руку Морли и ближайшие шаги. За его плечом мелькала леди Мэри, у стены разговаривала миссис Филлипс, чуть дальше Бингли то и дело оказывался рядом с Джейн, а у противоположной линии время от времени появлялся Дарси. С каждым поворотом зал складывался заново: лица исчезали, возникали с другой стороны, смешивались с незнакомыми.

Очередная фигура вывела нас ближе к центру зала как раз в тот момент, когда сэр Уильям Лукас подводил Бингли к семейству Беннет. Проходя мимо них то с одной, то с другой стороны, я могла рассмотреть каждого не издали, а почти вплотную.

Мистер Беннет, хозяин Лонгборна, наблюдал за происходящим на балу с лёгкой насмешкой и привычной отстранённостью. Худощавый, с внимательным взглядом и едва заметной ироничной улыбкой, он предпочитал находить смешное в чужих поступках, а не вмешиваться в события. Суета супруги и надежды дочерей редко нарушали его невозмутимость. За остроумием скрывался человек, который слишком часто предоставлял семейным обстоятельствам развиваться без своего участия.

Первой я услышала имя хозяина Лонгборна. Мистер Беннет оказался тем самым худощавым джентльменом с насмешливой складкой у рта, который до сих пор наблюдал за залом с таким видом, словно большая часть происходящего лишь подтверждала его невысокое мнение о человеческой природе.

Рядом стояла его жена миссис Беннет, женщина с ещё привлекательными чертами и живым, чрезвычайно подвижным лицом, на котором любая мысль появлялась раньше, чем успевала превратиться в слова. Она то поправляла кружево у декольте, то оглядывала дочерей, то поворачивалась к очередному знакомому, не позволяя вниманию надолго задерживаться на одном предмете. При имени Бингли, однако, вся эта суетливая подвижность сразу получила направление: миссис Беннет выпрямилась и с откровенным интересом посмотрела в сторону нового соседа.

Миссис Беннет невозможно было не заметить среди гостей. Живое лицо, быстрые движения, веер и нескончаемый интерес ко всему происходящему выдавали женщину, не привыкшую скрывать свои мысли. Особенно оживлялась она при появлении молодых состоятельных джентльменов. Стоило Бингли обратить внимание на Джейн, как материнские надежды немедленно приобрели вполне определённые очертания. Казалось, будущее замужество дочери уже было решено — оставалось лишь сообщить об этом жениху.

Постепенно к уже знакомым Джейн и Элизабет прибавились ещё три лица. Мэри держала у груди ноты и время от времени поглядывала на освободившийся инструмент, словно музыка давала ей более надёжный способ присутствовать в обществе, чем разговор. Китти перед каждым новым знакомством искала глазами мать, а Лидия то и дело отвлекалась на офицеров, проходивших неподалёку, и однажды даже пропустила имя пожилого господина, которого ей представляли. На их фоне Джейн казалась особенно спокойной, а Элизабет чаще других замечала, что происходит вокруг.

Бингли тем временем обратился к Джейн с той лёгкой доброжелательностью, которая не требовала у него никаких усилий. Он говорил и с остальными, отвечал миссис Беннет, слушал сэра Уильяма, но рядом с Джейн задерживался охотнее, чем возле других.

Когда движение танцующих оттеснило её за плечо пожилой соседки, Бингли сразу это заметил и шагнул в сторону, освобождая ей место. Сам по себе жест был самым обычным, но внимание, с которым он следил за ней, делало его менее случайным. Джейн поблагодарила его и улыбнулась, так же спокойно, только на этот раз улыбка не исчезла сразу.

Перемену в поведении Бингли миссис Беннет заметила сразу. Стоило ему снова повернуться к Джейн и без колебаний посторониться, пропуская её вперёд, как обычная любезность, кажется, приобрела в её глазах совсем иной смысл. Она придвинулась ближе, стараясь сохранить вид обычной материнской внимательности, однако надежду скрыть удавалось плохо.

Немного поодаль мистер Беннет наблюдал за происходящим куда спокойнее. И оживление жены, и старательное спокойствие Джейн явно не проходили мимо его внимания, но вмешиваться он не спешил. В выражении лица оставалась лёгкая насмешка человека, давно привыкшего к семейным надеждам, тревогам и выводам, сделанным раньше времени.

Элизабет вместе с Шарлоттой Лукас наблюдала за происходящим. Сначала её явно радовало внимание Бингли к сестре, затем очередное движение матери вызвало настороженность, а вскоре осталось лишь весёлое примирение с тем, что удержать миссис Беннет всё равно невозможно. Шарлотта тихо сказала ей несколько слов, и Элизабет рассмеялась, на мгновение отвернувшись от сестры.

Неподалёку Лидия увлекала Китти туда, где собрались офицеры. Китти ещё раз оглянулась на мать, но потом поддалась сестре, и вскоре обе смеялись над чем-то своим. Мэри тем временем по-прежнему держала ноты у груди и поглядывала на инструмент, словно ждала возможности наконец оказаться там, где чувствовала себя увереннее.

Лидия Беннет оказалась именно там, где ей было интереснее всего, — среди молодых офицеров. Румянец, кокетливая улыбка, оживлённые жесты и веер, которым она распоряжалась с большой свободой, выдавали её непосредственный характер.

Во время войн с Наполеоном британские военные часто квартировали в провинциальных городах. Офицеры местного гарнизона становились заметными участниками балов, визитов и семейных вечеров. Яркие красные мундиры, военная выправка и рассказы о службе привлекали внимание молодых девушек.

За наблюдениями за семейством Беннет я едва не пропустила начало следующей фигуры. Музыка сменила рисунок, соседняя пара двинулась навстречу, а я задержалась на месте на долю секунды дольше, чем следовало. Морли едва заметно направил меня в сторону, и мы успели вернуться в общий строй до того, как ошибка стала заметна кому-нибудь ещё.

— Вы опять потеряли место?

— На этот раз только внимание.

Он окинул зал коротким взглядом, будто прекрасно понимал, сколько здесь существует способов отвлечься.

— Оно в подобных залах теряется чаще перчаток. Главное, вовремя вернуться в танец.

На последних тактах Морли сам задержался на полшага. После его прежней точности эта маленькая заминка сразу бросилась в глаза. Музыканты повторили короткую фразу, а прикосновение его пальцев стало слабее.

— Простите. Эту мелодию любила моя жена. После её смерти я больше её не слышал.

Сказано это было спокойно, даже буднично, без ожидания утешения, словно Морли просто объяснял причину своей заминки.

— Мы можем выйти из ряда.

На мгновение он посмотрел в сторону прохода между парами, но затем слегка покачал головой.

— Три года я именно это и делал. Уходил прежде, чем музыка успевала напомнить больше, чем я готов был вынести. Леди Мэри уверяла, что сегодня я обязан быть полезен вам. Похоже, ей снова удалось найти хорошее применение чужому благоразумию.

На английских ассамблеях танцы сопровождались живой музыкой. В небольших залах могли играть всего несколько музыкантов; в более состоятельных собраниях использовали скрипки, флейты, виолончель и клавишные инструменты. Контрдансы исполняли под популярные мелодии, многие из которых переходили из одного поколения танцующих в другое. Музыка определяла порядок фигур, темп движений и продолжительность танца. Знакомая мелодия могла напоминать о событиях многолетней давности.

Следующая фигура развела нас в разные стороны. На несколько мгновений его рука исчезла из моей, затем мы снова встретились, и к Морли вернулось прежнее спокойствие.

— Она танцевала лучше вас?

— Значительно. И никогда не позволяла мне об этом забыть. На повороте считала вслух, хотя я просил не унижать меня перед всем залом.

— В таком случае я могу продолжить семейную традицию.

Счёт прозвучал негромко. На «четыре» мы повернулись одновременно, и Морли рассмеялся — коротко, с удивлением, словно сам давно не слышал этого смеха.

— Благодарю, мисс Харкорт. Пожалуй, смеха она бы не одобрила.

Когда музыка стихла, в Морли внешне ничего не изменилось. Лишь прежняя лёгкость стала тише, казалось воспоминание ещё оставалось рядом, но уже не мешало ему продолжать вечер.

По дороге обратно к леди Мэри Морли спросил, не утомил ли меня танец.

— Нисколько. Благодаря вам я даже начинаю подозревать, что второй переживу без происшествий.

Он поклонился и вскоре снова оказался среди знакомых. Провожая его взглядом, я подумала, что рядом с ним было удивительно легко не ждать подвоха или скрытого смысла в каждом слове.

У входа я заметила Прайса. После вчерашнего разговора леди Мэри распорядилась, чтобы он сопровождал нас на ассамблею

Спустя некоторое время леди Мэри подвела меня к Беннетам.

— Мистер Беннет, миссис Беннет, позвольте представить мою племянницу, мисс Анну Харкорт.

Мистер Беннет поклонился с неторопливой учтивостью и посмотрел на меня внимательнее, чем требовало обычное приветствие. В выражении его лица угадывалась знакомая насмешка, но на этот раз она словно ждала повода, чтобы появиться открыто.

Миссис Беннет ждать повода не стала. Едва закончились первые приветствия, как в её лице проступило столько живого интереса, что нетрудно было догадаться, сколько вопросов приготовлено о моём здоровье, Индии и внезапном появлении в Хартфордшире. Однако присутствие леди Мэри пока удерживало их в пределах светской беседы.

Рядом стояла Джейн. Когда между нами не было половины зала, особенно заметны становились не столько правильность черт, сколько мягкость выражения и то спокойное внимание, с которым она слушала представление, будто действительно хотела запомнить человека, а не только его имя.

Джейн Беннет обладала той спокойной красотой, которая не требовала ни ярких украшений, ни особого внимания. Светлые волосы, мягкие черты и доброжелательный взгляд сочетались с искренней деликатностью. Она редко говорила резко и старалась замечать в людях прежде всего хорошее. Даже забота о сестрах и новых знакомых проявлялась у неё ненавязчиво. Неудивительно, что открытый и добродушный Чарльз Бингли почти сразу выделил Джейн среди остальных девушек.

Элизабет улыбнулась раньше, чем леди Мэри успела назвать её имя, словно формальное представление лишь завершало знакомство, которое успело начаться само собой.

— Мы, кажется, успели познакомиться дважды, не будучи представленными как следует: сначала на дороге, потом через половину зала. Теперь, полагаю, всё наконец сделано по правилам.

— Это даже успокаивает. Я начинала думать, что нам придётся всю будущую зиму ограничиваться поклонами на расстоянии и делать вид, будто так и было задумано.

Разговор продолжился так естественно, словно между двумя предыдущими встречами не хватало только этого официального представления.

Элизабет Беннет выделялась живым выражением лица, тёмными глазами и быстрой, чуть насмешливой улыбкой. Умная, наблюдательная и независимая в суждениях, она редко упускала возможность заметить человеческую нелепость. С Анной они уже дважды встречались, но только на ассамблее были представлены друг другу по всем правилам. Разговор сразу получился лёгким и остроумным. Обеим казалось, что они хорошо умеют разбираться в людях, хотя именно эта уверенность ещё не раз обманет их.

Но едва между нами возникла короткая пауза, как миссис Беннет тут же ею воспользовалась.

— Вы ведь действительно долго жили в Индии, мисс Харкорт? И после такой болезни, должно быть, совершенно истощены. Не представляю, как вы вообще решились сегодня танцевать.

Она произнесла всё это на одном дыхании, и я ещё пыталась понять, на какой вопрос отвечать первым, когда Джейн мягко пришла мне на помощь.

— Мама, мисс Харкорт только что закончила танец. Думаю, ей сейчас приятнее будет говорить о чём-нибудь, что не требует отчёта о здоровье.

Затем она повернулась к Мэри, всё ещё державшей ноты у груди.

— Мэри как раз собиралась играть. Это, пожалуй, гораздо безопаснее для всех нас.

При упоминании музыки Мэри заметно приободрилась и впервые обратилась ко мне без прежней сдержанности.

— Вы любите музыку, мисс Харкорт?

— Очень, хотя сегодня мне, пожалуй, безопаснее оставаться слушателем. Одного испытания танцами на первый вечер вполне хватит, и я не хотела бы сразу выяснять, насколько терпеливо здешнее общество относится ещё и к моим музыкальным способностям.

Мэри улыбнулась, крепче прижав ноты к груди.

— Тогда я постараюсь выбрать что-нибудь, что не заставит вас пожалеть о решении довериться мне.

Мэри Беннет предпочитала музыкальные занятия шумным разговорам. Сдержанная, серьёзная, с нотами в руках, она держалась немного в стороне от сестёр и казалась старше своих лет. В отличие от Джейн и Элизабет, Мэри редко привлекала внимание внешностью или остроумием, поэтому особенно дорожила возможностью проявить свои способности. За строгостью и старательностью скрывалось желание быть замеченной и оценённой по достоинству.

К этому времени возле Беннетов стало свободнее: Лидия и Китти переместились туда, где было больше офицерских мундиров, а Мэри готовилась занять место у инструмента. Мистер Беннет остался рядом с женой и время от времени обменивался несколькими словами с сэром Уильямом, предоставляя остальным устраиваться по собственному желанию.

До следующего танца оставалось немного времени, и вскоре к нам подошёл Бингли. На этот раз его интерес был обращён ко мне, и вместо обычного вопроса о здоровье или дороге он заговорил о том, что в Меритоне успело стать известно без моего участия.

— Мисс Харкорт, боюсь, Меритон успел узнать о вашем приезде больше, чем вы сами сообщили. Надеюсь, это не помешает вам составить об округе собственное мнение.

— Пока местные жители оказываются интереснее местных слухов, так что положение ещё можно считать поправимым.

Бингли рассмеялся и заметил, что при таком условии у округа, пожалуй, ещё остаётся надежда оправдаться. Разговор ненадолго перешёл к ассамблее, соседям и тем удивительным скоростям, с которыми новости здесь успевали обойти несколько домов прежде, чем их участники узнавали, что именно произошло. Джейн слушала внимательно и время от времени отвечала на адресованные вопросы, а Бингли всё чаще обращался только к ней, так что вскоре наша общая беседа незаметно стала их разговором.

Музыканты тем временем начали готовиться к новому контрдансу. Бингли дождался короткой паузы и попросил у Джейн следующий танец. Она согласилась спокойно, но лёгкий румянец всё же появился. Миссис Беннет сохранила молчание, что само по себе выглядело подвигом, хотя выражение её лица не оставляло сомнений в том, насколько удачно, по её мнению, складывался вечер.

Позже к разговору присоединилась и Кэролайн. От нескольких обычных фраз об ассамблее беседа перешла к моим планам на зиму, а затем и к Индии. Всё звучало легко, как будто между прочим, хотя вскоре стало видно, что дальняя страна интересует её не сама по себе.

— Долгая жизнь вдали от семьи, должно быть, приучила вас к самостоятельности. Возвращаться после этого под опеку родственницы не всегда легко.

— Особенно если привычка принимать собственные решения пережила дорогу лучше багажа.

Кэролайн улыбнулась.

— Полагаю, некоторые привычки путешествуют особенно хорошо.

Продолжить эту тему мы не успели. С другой стороны к ней обратилась знакомая дама, и разговор естественно прекратился, оставив последнее замечание без продолжения.

Возникшей паузой неожиданно воспользовался Дарси, до того не вмешивавшийся в беседу.

— Вы сказали, что многое здесь вам приходится узнавать заново. Что должно измениться, чтобы вы почувствовали себя дома?

К прежнему замечанию он вернулся так спокойно, словно всё это время просто держал его в памяти. Шутливый ответ, первым пришедший в голову, показался неуместным, и я ответила серьезно.

— Думаю, перестать каждый день объяснять, почему имеешь право там оставаться.

Несколько мгновений он молчал, обдумывая услышанное.

— При таком определении возвращение действительно может оказаться сложнее путешествия.

Я собиралась ответить, когда зазвучало вступление к следующему танцу, и еще была возможность стать в пары. Бингли, к этому времени заручился согласием Джейн и, заметив друга у стены, тут же принялся убеждать его тоже присоединиться к танцующим. Элизабет стояла неподалёку рядом с Шарлоттой, и Бингли, оглянувшись вокруг, указал Дарси именно на неё.

В ту сторону последовал лишь короткий взгляд.

— Она терпима, но недостаточно хороша, чтобы соблазнить меня. К тому же я не расположен танцевать с дамой, которой пренебрегли другие мужчины.

Голос звучал негромко, но музыка ещё только началась, и нескольких шагов между ними было мало, чтобы слова остались только для Бингли. Элизабет их услышала. Пальцы на мгновение плотнее сомкнулись на веере, и она сразу наклонилась к Шарлотте, сказав что-то вполголоса, и через несколько секунд обе улыбались. Со стороны неловкость могла пройти незамеченной, но короткое выражение, мелькнувшее на лице Элизабет перед улыбкой, не оставляло сомнений, что реплика всё-таки задела.

Через некоторое время, Элизабет танцевала с другим кавалером, а мы с Дарси оказались достаточно близко, чтобы заговорить. Он по-прежнему стоял у стены, откуда были хорошо видны Бингли и Джейн, а я, поколебавшись ещё секунду, начала разговор.

— Мисс Беннет вас услышала. Вы могли отказаться от танца, не объясняя, почему не хотите приглашать именно её.

Он нашёл Элизабет среди движущихся пар и только после этого посмотрел на меня.

— Я не обращался к ней. И, признаюсь, не ожидал, что моя частная реплика потребует вашего вмешательства.

Вежливость никуда не исчезла, однако в голосе я почувствовала явную прохладу.

— Частной она перестала быть в тот момент, когда её услышал человек, о котором вы говорили.

На несколько тактов разговор оборвался. Мимо проходили танцующие пары, музыка становилась громче, шелест юбок и голоса скрывали нас от окружающих, и только тогда Дарси заговорил, всё ещё глядя в сторону зала.

— Вы подошли сообщить мне, что мисс Беннет услышала мои слова. Однако теперь, кажется, объясняете ещё и то, как именно мне следовало их выбирать.

Возражение было готово, но я промолчала. В замечании Дарси была доля правды: я действительно подошла только затем, чтобы сказать об Элизабет, а дальше перешла к наставлениям.

— Возможно, я зашла дальше, чем собиралась, — признала я. — Хотя это не делает сказанное вами менее неприятным.

Он снова повернулся к залу. К леди Мэри я вернулась с куда меньшей уверенностью в том, что лишнего в нашем разговоре успел сказать только один из нас.

Позже, когда музыка стихла и танцующие начали расходиться, у окна ко мне подошла Элизабет. Судя по свободно лежавшему в руке вееру и лёгкому любопытству во взгляде, прежняя досада успела отступить. Без предисловий она спросила, действительно ли я решила сделать мистеру Дарси замечание из-за неё.

Я объяснила, что причиной были скорее его слова, чем желание вступиться за неё. Насколько они её задели, Элизабет вполне могла решить сама, и говорить от её имени я не собиралась. Посмотрев на меня с особенной внимательностью, она заметила, что к Дарси я всё-таки подошла.

— Иногда мне трудно оставить очевидную грубость без комментария.

— И вы, конечно, уже составили о нём мнение?

Вопрос прозвучал с такой лёгкой насмешкой, что я невольно посмотрела в сторону Дарси, всё ещё стоявшего у стены.

— Пока только то, что он способен сказать лишнее и не слишком любит, когда ему на это указывают.

— Для первого знакомства это немало.

С этим трудно было не согласиться, особенно после недавнего разговора с самим Дарси.

— Возможно, я слишком легко доверяю первому впечатлению.

— Тогда у нас с вами, пожалуй, нашёлся один общий недостаток.

И тут внимание Элизабет привлёк мужчина у двери, ведущей в служебный коридор. Я посмотрела туда же.

В коричневом фраке его можно было принять за помощника распорядителя, однако среди слуг он держался особняком и явно интересовался происходящим в зале больше, чем требовало обычное поручение. Когда мужчина повернул голову к свету, на левой щеке проступила знакомая светлая полоса старого шрама.

Лицо я помнила хуже, чем высокий рост, опущенное левое плечо и металлический блеск набалдашника трости. В Меритоне на нём было пальто, здесь его сменил фрак, но одна особенность осталась прежней: смотрел он не на меня, а туда, где рука недавно касалась лифа. Я опустила глаза и увидела несколько звеньев цепочки, выбившихся из-под складок шёлка.

На мгновение захотелось самой пройти следом и убедиться, что я не ошиблась. Вместо этого я подошла к леди Мэри и негромко описала мужчину. К двери она не обернулась, лишь поставила чашку на поднос и едва заметным движением подозвала Прайса.

— Останьтесь рядом со мной. Прайс разберётся.

Через несколько секунд дворецкий исчез за дверью вместе с двумя лакеями, а вокруг ничего не изменилось. Музыка продолжала звучать, пары проходили одна мимо другой, и вскоре леди Мэри с совершенно спокойным видом обсуждала простуду с миссис Гулдинг, вдовой врача, которая за долгие годы семейной жизни успела приобрести твёрдое мнение не только о болезнях, но, кажется, и обо всём остальном.

Прайс вернулся примерно через четверть часа. Мужчина прошёл через кухонный двор вместе с доставкой вина, и показал помощнику распорядителя записку якобы от одного из организаторов ассамблеи. Ни среди гостей, ни среди нанятых на вечер слуг этого мужчину не знали, а найти саму записку не удалось.

Возле открытого окна в коридоре остались влажный след, обрывок коричневой перчатки и свежая царапина на деревянной раме, короткая дуга с расходящимися линиями. За окном, в переулке, след терялся среди множества отпечатков, оставленных кучерами и слугами.

Прайс завернул кусок перчатки в бумагу и только после этого сказал, что незнакомца в здании больше нет. Всё время, пока его искали, я, по-видимому, держалась на одном ожидании. Теперь оно исчезло, и вместе с ним сразу ушли и силы. Голоса вокруг отодвинулись, стало тесно в лифе, а пол под ногами на мгновение потерял привычную устойчивость. Я оперлась на спинку ближайшего стула и несколько раз медленно вдохнула, дожидаясь, пока комната снова перестанет плыть перед глазами.

Леди Мэри повернулась ко мне, но раньше её вопроса моё состояние заметил Дарси. Подходить ближе или протягивать руку он не стал; только наклонился и негромко сказал:

— За карточной комнатой есть малая гостиная. Там прохладнее и никого нет.

Сказав это, он отступил, оставляя решение за нами.

После нашего напряжённого разговора такая деликатность оказалась особенно неудобной. Ни его слов об Элизабет, ни самого разговора она не отменяла, но сохранить прежнее, простое и законченное мнение о нём стало труднее.

В малой гостиной миссис Гулдинг, вызвавшаяся сопроводить меня, приоткрыла окно на несколько дюймов, объявила сквозняк смертельным и тут же устроилась ближе к нему. Возражать я не стала: за последние дни список вещей, способных меня погубить, и без сквозняка успел стать вполне внушительным.

Через несколько минут дышать стало легче.

Вернувшись в зал, я снова увидела Бингли возле Джейн. Он слушал её с таким вниманием, словно всё происходившее вокруг вполне могло подождать.

Вскоре объявили перерыв, и двери столовой распахнулись.

Леди Мэри предложила мне руку, и мы направились вместе со всеми на ужин. Возле двери я всё-таки оглянулась. Дарси оставался на прежнем месте и смотрел мне вслед.

***

На ассамблеях 1811 года молодые дамы общались преимущественно в присутствии родственников и знакомых. Веер, взгляд, улыбка или согласие на повторный танец могли служить знаками симпатии. Но чрезмерное внимание к одному джентльмену неизбежно вызывало обсуждения. Для незамужней девушки репутация зависела не только от поступков, но и от того, как их истолковывало общество.

Глава 6

Глава 6. После первого танца

Поток гостей понёс нас в столовую, однако у самого порога леди Мэри немного замедлилась. После нескольких часов на ногах она сильнее опиралась на трость. Лицо сохраняло то самое выражение, с которым она умела переносить и боль, и чужое любопытство, не доставляя удовольствия ни тому, ни другому.

Руку я подала так, будто причиной была только теснота.

— Вы так старательно не смотрите на мою ногу, что я начинаю подозревать желание немедленно увезти меня домой, — сказала она, когда поток гостей заставил нас отступить к стене.

— Пока вы способны спорить, решение о возвращении можно отложить. Но если трость снова дрогнет, я позову Прайса, даже если вы перестанете со мной разговаривать.

Поправив перчатку, леди Мэри приняла мою руку, и дальше к столу мы пошли вместе. Это было ещё одно молчаливое соглашение из тех, благодаря которым два упрямых человека помогают друг другу сохранить достоинство.

Белый суп, холодное мясо, пироги и сладкие блюда занимали столы плотнее, чем гости. Свечи грели виски, локти постоянно оказывались слишком близко, а разговоры о доходах, характерах и будущих браках велись с той свободой, которой никто не позволил бы себе при обсуждении собственного счёта у портного.

В Англии эпохи Регентства поздний ужин был важной частью бала. Подавали холодное мясо, пироги, хлеб, сладости и знаменитый белый суп — из мясного бульона, миндаля и сливок. Его приготовление требовало времени и дорогих продуктов. Недаром в «Гордости и предубеждении» Бингли откладывает бал, пока экономка не приготовит достаточно белого супа.

Меня посадили между Шарлоттой Лукас и пожилой миссис Гулдинг, убеждённой, что индийская жара развращает нравы. Объясняя это, она трижды подозвала слугу, велела заменить тарелку и пожаловалась, что молодые люди ныне не умеют переносить малейшее неудобство.

Дождавшись, пока миссис Гулдинг отвлечётся на пирог, Шарлотта подвинула ко мне блюдо с хлебом.

— Моя мать будет считать этот вечер удачным, если хотя бы один мужчина спросит, хорошо ли освещена дорога к Лукас-Лодж, — сказала Шарлотта. — К завтрашнему утру простой интерес к состоянию дороги вполне может превратиться в намерение посетить наш дом.

Я улыбнулась, но Шарлотта продолжила серьёзнее.

— Впрочем, в моём положении даже такой интерес не всегда стоит принимать за светскую любезность. Если мужчина действительно захочет приехать снова, я не стану заранее убеждать себя, что это ничего не значит.

Сказала она это спокойно, без смущения и без особой надежды, словно давно привыкла смотреть на подобные вещи разумно. Для Шарлотты возможность брака была не красивой случайностью, которую можно ждать сколько угодно, а частью будущего, о котором приходилось думать.

С другого конца стола донёсся голос миссис Беннет с приглашением леди Мэри и мне побывать в Лонгборне. Вслед за этим мистер Беннет заметил, что всегда рад гостям, особенно тем, кто способен уехать прежде, чем хозяину придётся повторять однажды высказанное мнение. От этих слов миссис Беннет всплеснула руками, а Джейн сразу перевела разговор на дорогу к Лонгборну, прикрывая материнское смущение собственной вежливостью.

За праздничным столом Шарлотта призналась Анне, что даже простое внимание мужчины может оказаться для неё важным. Она не ждала необыкновенной любви, предпочитая трезво оценивать собственное будущее. Рядом миссис Гулдинг рассуждала о нравах, а миссис Беннет уже приглашала гостей в Лонгборн. Анна постепенно понимала: за светскими разговорами о замужестве скрывались весьма разные надежды и опасения.

В какой-то момент мистер Беннет поймал мой взгляд.

— Вы смотрите так, будто уже нашли во мне недостаток, мисс Харкорт.

— Пока я только пытаюсь понять, всегда ли вы замечаете больше, чем считаете нужным сказать.

Брови его поднялись, и в лице появилось явное удовольствие от ответа.

— Приходите в Лонгборн. В библиотеке найдётся немало книг, за которыми я смогу скрыть этот недостаток гораздо успешнее.

Лёгкость тона могла бы оставить приглашение простой шуткой, если бы Элизабет напротив не кивнула так, словно прекрасно знала, что отец говорит совершенно серьёзно.

Тем временем Бингли придвинул к Джейн блюдо, до которого она не могла дотянуться, и их прерванный разговор продолжился с той естественностью, будто паузы вовсе не было. Время от времени к Бингли обращались соседи, кто-то задерживал его вопросом или шуткой, но спустя несколько реплик он неизменно снова оказывался рядом с Джейн. Сама она принимала это без заметного смущения, хотя румянец на щеках держался дольше, чем прежде.

После ужина зал встретил нас более тяжёлым воздухом и свечами, которые уже начинали оплывать. Пока слуги убирали столы, музыканты разминали пальцы, а родители вспоминали о талантах дочерей, которые до сих пор не получили достаточного количества свидетелей.

К фортепиано Мэри Беннет подошла с нотами, прижатыми к груди. Перед тем как сесть, она слишком тщательно расправила листы и проверила свечу, хотя пламя стояло ровно. Первые такты прозвучали уверенно, затем темп начал колебаться: там, где музыке требовалось дыхание, проступало старание, а там, где мелодии можно было дать больше свободы, Мэри удерживала её слишком крепко, словно ошибка могла лишить последнего права на внимание.

Музыка входила в обязательный круг светских талантов образованной девушки. Печатные ноты стоили недёшево, поэтому понравившиеся произведения нередко переписывали от руки. В нотных тетрадях сохранялись исправления, пометки преподавателей и указания по исполнению. Подобные рукописные сборники существовали и в семье Джейн Остин, которая сама регулярно занималась музыкой.

Разговоры в дальнем конце зала не стихали. До инструмента они долетали вполне отчётливо, и с каждым новым тактом звук становился чуть громче, словно Мэри пыталась вернуть музыке внимание комнаты.

Когда прозвучали последние ноты, мистер Беннет поблагодарил дочь и с улыбкой предложил предоставить другим молодым дамам возможность отличиться. По залу прокатилось несколько сдержанных смешков, а за инструментом стало совсем тихо, затем Мэри принялась складывать ноты с преувеличенной аккуратностью.

Через несколько минут она стояла у маленького столика возле стены, не выпуская ноты из рук.

— Не нужно говорить, что я играла прекрасно, — произнесла она, прежде чем я успела заговорить. — Я слышала разговоры.

— Обманывать вас я не собиралась. Но ваш отец мог дать понять, что пора заканчивать, не выставляя это напоказ.

— Если я играю сложное, меня не слушают. Если простое, считают, что я больше ничего не умею.

На мою просьбу взглянуть на ноты она без возражений протянула их мне. На полях в нескольких местах теснились пометки, а один такт был перечёркнут столько раз, что бумага истончилась.

— Когда мы увидимся снова, сыграйте то, что вам самой нравится. Не самое трудное и не то, чем хочется кого-то впечатлить. Возможно, тогда будет проще услышать саму музыку, а не всё, что вы пытаетесь ею доказать.

В ответ последовал короткий кивок и, немного постояв над собственными пометками, Мэри наконец направилась обратно к семье.

В тот же момент от фортепиано отделился Дарси и, остановившись неподалёку, заговорил так, что сомнений не осталось: последние мои слова он слышал.

— Вы уверены, что после этого ей действительно стало легче?

— Не уверена. Мне просто не хотелось отвечать на насмешку похвалой, в которую она всё равно не поверила бы.

Дарси посмотрел вслед Мэри и заметил, что вместе с утешением она получила от меня ещё одну задачу, хотя и прежде слишком старалась сделать всё правильно.

Мэри снова развернула ноты и внимательно изучала собственные пометки, будто там действительно можно было найти способ исправить произошедшее.

— Пожалуй, вы правы. Я хотела избавить её хотя бы от необходимости что-то доказывать, а вместо этого показала новое место, где можно стараться ещё усерднее.

За фортепиано тем временем села Элизабет. Выбрав короткую песню, она уже во втором куплете допустила ошибку, едва заметно усмехнулась самой себе и продолжила дальше, не позволяя одному промаху испортить всё остальное. Слушали её охотнее, хотя в технике она заметно уступала Мэри.

К инструменту Дарси повернулся сразу. Поначалу его внимание можно было принять за обычную вежливость, но после ошибки Элизабет он не отвлёкся и, кажется, стал слушать внимательнее. Я заметила это слишком быстро и опустила глаза, задержав пальцы на краю перчатки

Когда музыка смолкла, Дарси подошёл к окну, возле которого я стояла. Несколько мгновений он ещё смотрел в сторону инструмента, затем заметил, что Элизабет, похоже, получает удовольствие от самой игры.

— Возможно, потому, что она не боится одной ошибкой перечеркнуть всё остальное.

Дарси помедлил, а потом заметил, что о способности ошибаться без страха я говорю так, словно считаю это редким преимуществом.

Я не ответила сразу, продолжая смотреть в тёмное оконное стекло. Разговор незаметно приблизился к тому, о чём мне совсем не хотелось говорить с человеком, которого я едва знала, и пришлось осторожнее выбирать слова.

— Наверное, потому, что для некоторых одна ошибка слишком надолго становится доказательством того, что они вообще не заслуживали новой попытки.

Следующий танец начался прежде, чем наше молчание успело стать неудобным. Среди первых пар оказалась Лидия с молодым офицером, и на одном из поворотов стало заметно, что тот позволяет себе чуть больше, задерживая руку у её талии. Лидию это только развеселило и, перекрывая музыку, она сообщила, что на следующей неделе непременно будет возле меритонских лавок после полудня, когда мама обычно занята визитами и не станет особенно интересоваться, куда они с Китти отправились.

Миссис Беннет наблюдала за мундирами с неизменным благоволением, тогда как её супруг, услышав дочь, негромко заметил, что полку, пожалуй, следует укрепить дисциплину, если он намерен пережить знакомство с двумя младшими мисс Беннет. Несколько знакомых поблизости рассмеялись, а офицер, словно только теперь вспомнив о правилах приличия, на следующем повороте держался гораздо осторожнее.

В эпоху Джейн Остин умение играть на фортепиано считалось важным достоинством воспитанной девушки. Музыка украшала семейные вечера, помогала развлечь гостей и могла привлечь внимание будущего жениха. Однако хорошее впечатление зависело не только от сложности произведения. Естественность, выразительность и умение играть с удовольствием нередко ценились слушателями выше безупречной техники.

Ближе к полуночи от первоначальной нарядности вечера оставалась только общая праздничная суета. Стёкла запотели, воротники потеряли прежнюю чёткость, из причёсок выбивались локоны, а музыканты играли всё быстрее, словно сами начинали мечтать о той минуте, когда можно будет отложить инструменты.

Немного прохлады нашлось лишь у приоткрытого окна, куда вскоре подошла Элизабет. Некоторое время она постояла рядом, а затем едва заметно кивнула в сторону Джейн, возле которой опять оказался Бингли.

— Мама завтра сообщит половине графства, что свадьба почти решена. Джейн после этого придётся объяснять всем, что она даже не успела выбрать даже ленту для капора.

— Ваша сестра, кажется, умеет не обещать больше, чем действительно чувствует.

Элизабет слегка улыбнулась.

— Да. Джейн скорее позволит другим решить, что ей ничего не нужно, чем заставит кого-нибудь почувствовать себя неловко из-за собственных желаний.

В это время Шарлотта помогала матери искать шаль, которая, к общему несчастью, всё это время спокойно лежала у той на коленях. Элизабет проследила за поисками и тихо заметила:

— А Шарлотта уверяет, что привязанность вовсе не обязательно должна предшествовать браку. Она говорит об этом так спокойно, будто речь идёт о выборе платья или экипажа. Мне всё равно трудно понять, как можно заранее согласиться на жизнь без любви.

— Иногда выбор выглядит гораздо свободнее для тех, кому не приходится его делать.

Элизабет повернулась ко мне без прежней улыбки.

— Вы говорите так, словно вам самой однажды пришлось выбирать.

Можно было отшутиться, но после всего, что мы только что сказали о Джейн и Шарлотте, такая попытка прозвучала бы слишком явно.

— Однажды я ушла от человека, которого продолжала любить. Остаться было проще, но это не означало, что остаться было лучше.

Она не стала спрашивать ни имени, ни причин. После короткого молчания прозвучал только один вопрос:

— И вы знали тогда, что поступаете правильно?

— Нет. Думаю, уверенность чаще появляется потом, когда известны последствия. В сам момент выбора просто закрываешь дверь и надеешься, что не принял ошибку за мужество или мужество за ошибку.

Английские ассамблеи могли продолжаться далеко за полночь. Большое количество свечей, теснота и непрерывные танцы постепенно нагревали помещение. В воздухе смешивались запахи воска, духов, пудры и влажной одежды, а на холодных оконных стёклах собирался конденсат. Веера служили не только изящным аксессуаром: в переполненном зале они становились настоящей необходимостью.

Несколько мгновений Элизабет молчала. Шарлотта тем временем наконец обнаружила пропавшую шаль на коленях у матери и помогла ей подняться.

— Тогда, пожалуй, я не стану так легко судить о выборе, которого мне самой не приходилось делать.

В голосе Элизабет слышалось несогласие, но прежней категоричности уже не было. Вскоре разговор перешёл на другое, а спустя некоторое время у окна появился Дарси с известием, что миссис Беннет разыскивает дочь. Элизабет поблагодарила его и отправилась к матери. Он же остался рядом, и после недолгой паузы я все же вернулась к тому, что произошло раньше.

— Вы не собираетесь извиниться перед мисс Беннет?

Дарси немного помедлил.

— Я сказал то, чего говорить не следовало. Но что вы предлагаете? Подойти к мисс Беннет и напомнить ей мои слова? Она будет вынуждена уверить меня, что не держит зла. Сомневаюсь, что ей нужен такой разговор.

— Очень удобное решение, если предпочитаешь ничего больше не делать.

В ответ он заметил, что моя собственная склонность, похоже, ведёт в противоположную сторону.

— Вы, мисс Харкорт, скорее вмешаетесь, а потом станете решать, просили вас об этом или нет.

Замечание задело: после нашего разговора об Элизабет у него были основания так думать. И всё же, посмотрев на Бингли и Джейн, я не удержалась от следующего вопроса.

— А если дело касается близкого друга? Если вам кажется, что он собирается принять решение, о котором потом пожалеет, вы позволите ему ошибиться или всё-таки попытаетесь его остановить?

Дарси не спешил отвечать.

— Это зависело бы и от решения, и от причин, по которым я счёл бы его ошибочным. Но вы ведь спрашиваете не вообще, не так ли? Вы смотрите на Бингли. Поэтому скажите прямо: какое его решение, по-вашему, я уже пытался изменить?

Вот здесь ответить было нечего. Бингли сам пригласил Джейн на танец, сам искал её общества и ни разу, насколько я видела, не обращался к Дарси за разрешением или одобрением. И неприятная мысль наконец стала совсем простой: я судила Дарси за поступок, которого он ещё не совершил.

— Ни одного, — признала я. — Похоже, в этом случае я решила слишком многое заранее.

— После столь уверенного вопроса я не ожидал, что вы так быстро это признаете.

— Не привыкайте. Я не настолько часто бываю великодушна к собственным ошибкам.

В эту минуту к нам подошла Кэролайн, и разговор вернулся к темам, которые куда лучше подходили для ассамблеи. Она поинтересовалась, не слишком ли утомил меня вечер после болезни, затем заговорила о музыке, моём воспитании, лондонских знакомых и о том, собираюсь ли я провести всю зиму в Хартфордшире.

Вопросы звучали участливо, однако каждый следующий оставлял всё меньше места для случайного ответа. Присутствие Дарси рядом ощущалось особенно остро, и тем меньше хотелось показывать Кэролайн, насколько близко она подошла к тому, о чём я предпочла бы не говорить.

К третьему вопросу стало ясно, что передо мной не светская беседа, а проверка на прочность, только проведённая с веером и без права попросить время на подготовку. Оставалось отвечать так, словно именно к этому разговору я и была готова.

— Вероятно, человеку трудно сохранять уверенность, когда прошлое ничем не может поддержать его в обществе. Даже состояние не всегда заменяет связи.

— Возможно. Но и самые безупречные связи мало помогают, если кто-то, от которого ждут особого шага, не спешит подтверждать ожидания.

Пауза вышла совсем короткой, но Кэролайн поняла, о ком идёт речь, хотя имя Дарси так и не прозвучало.

— Для женщины, столь недавно появившейся в нашем обществе, вы удивительно быстро научились судить о чужих ожиданиях.

Пришлось про себя признать, что за вечер я не раз сказала больше, чем следовало. Кэролайн же поклонилась и отошла, сохранив улыбку, хотя пальцы слишком тщательно разглаживали край перчатки.

Дарси проводил Кэролайн взглядом и только когда она отошла достаточно далеко, заметил, что ответ был слишком точным, чтобв считать его случайной резкостью.

— Не случайной. В разговоре она подошла ближе, чем мне хотелось, и я ответила именно туда, где знала, что ей будет больнее всего.

Дарси помолчал немного.

- По крайней мере вы не пытаетесь оправдать свой поступок хорошими намерениями.

Утешением это служило слабо, особенно если вспомнить, кому досталась моя откровенность.

Кэролайн скрылась среди гостей. Мы едва успели познакомиться, а я уже воспользовалась тем, что знала о ней из книги. Для неё это был разговор с незнакомой женщиной. Для меня — спор, в котором чужие слабости были известны заранее.

Долго оставаться с этой мыслью не пришлось. Вечер подходил к концу, музыка стихала, разговоры постепенно перемещались из зала в переднюю, и прежняя торжественность незаметно уступала место обычной суете отъезда.

В передней вскоре стало тесно от плащей, шалей и людей, которые одновременно искали свою одежду, прощались и уверяли друг друга, что ассамблея была восхитительной. За спинами гостей музыканты складывали инструменты, слуги один за другим гасили лишние свечи, а всякий раз, когда к крыльцу подъезжал новый экипаж, распахнутая дверь впускала внутрь холодный ноябрьский воздух.

Последние экипажи. После бала отъезд превращался в отдельную часть светского вечера. К крыльцу по очереди подавали экипажи, лакеи открывали дверцы, кучера перекликались в темноте, а дамы поверх лёгких бальных платьев поспешно укутывались в шали и плащи. Свет каретных фонарей отражался в мокрой мостовой, и торжественный вечер постепенно растворялся в холодной ноябрьской ночи.

Дольше остальных с отъездом не справлялись Беннеты. Миссис Беннет успевала прощаться сразу с несколькими знакомыми и в который раз благодарила сэра Уильяма, одного из устроителей ассамблеи, за превосходный вечер. Возле двери о чём-то спорили Китти и Лидия, Мэри бережно держала под рукой ноты, а чуть поодаль мистер Беннет ожидал семейство с терпением человека, давно убедившегося, что ускорить его можно лишь одним способом — отправиться домой в одиночестве.

Джейн задержалась последней. Их прощание с Бингли состояло всего из нескольких обычных слов и благодарности за танец, но ни один из них не спешил первым отвернуться. Лишь когда сёстры начали звать Джейн, она наконец отошла, а Бингли несколько мгновений смотрел ей вслед. Миссис Беннет заметила это и, судя по её лицу, успела сделать выводы значительно смелее всех остальных.

По пути к двери Элизабет задержалась возле меня и напомнила о приглашении в Лонгборн. Осторожность, с которой в начале вечера мы присматривались друг к другу, исчезла, поэтому я ответила, что отказаться теперь было бы особенно невежливо после того, как мне почти позволили составить первое мнение едва ли не обо всём семействе.

— Почти? — переспросила она.

— Я оставляю себе возможность обнаружить ошибки.

Элизабет улыбнулась и поспешила вслед за Джейн, пока шутка не успела снова превратиться в долгий разговор.

С Кэролайн мы обменялись безупречно учтивыми прощаниями. Если прежняя беседа и оставила между нами что-то неприятное, внешне этого нельзя было заметить. Бингли, напротив, желал леди Мэри доброй дороги с такой сердечностью, будто до следующей встречи должны были пройти месяцы, а не несколько дней.

Дарси подошёл к дверям уже тогда, когда большая часть гостей успела попрощаться. После всего сказанного за вечер новых слов, кажется, не требовалось. Он поклонился сначала леди Мэри, затем мне, и привычная сдержанность уже воспринималась не так однозначно. Моё собственное мнение о нём тоже перестало удобно помещаться в то определение, с которым я приехала сюда несколько часов назад.

На улице всё выглядело спокойно. Дождь успел закончиться, хотя камни ещё блестели от влаги; по мокрой мостовой переступали лошади, из темноты один за другим выплывали фонари экипажей и вскоре снова исчезали за поворотом. Перекликались кучера, хлопали дверцы, из опущенного окна кто-то торопливо договаривал последнее приглашение.

Нашу карету подали ближе к концу. Прайс, помогая леди Мэри подняться, сначала устроил её трость, затем освободил место для меня. Усталость давала о себе знать: после танцев ныли ноги, шпильки неприятно тянули волосы, а платье, недавно казавшееся почти невесомым, к концу вечера ощущалось каждой складкой.

В карете леди Мэри устроила трость у колен и прикрыла глаза с тем видом, который позволял считать это чем угодно, только не признанием усталости. Мне тоже не хотелось нарушать тишину.

Один за другим позади оставались последние экипажи, пока впереди не осталось ничего, кроме тёмной дороги, влажного блеска изгородей и ровного света наших фонарей. Несколько часов назад люди, с которыми я сегодня говорила, существовали для меня прежде всего как знакомые имена и заранее известные судьбы. Теперь у этих имён появились голоса, неловкости и обиды, а вместе с ними — решения, последствия которых я знала, но которые им самим ещё предстояло принять.

Ассамблея осталась позади, а знакомая история впервые стала казаться не такой уж заранее написанной.

Глава 7

Глава 7. За дверями Лонгборна

Через два дня после ассамблеи леди Мэри за завтраком сообщила, что мы нанесём визит в Лонгборн. Сделала она это между просьбой передать тосты и замечанием о том, что к вечеру, вероятно, пойдёт дождь, без малейшего оттенка события, способного изменить привычный порядок дня. Беннеты были её давними соседями, дорога до их дома знакомой, а приглашение мистера Беннета не требовало ни обсуждения, ни особой подготовки.

За окнами лежал холодный ноябрьский свет, иней ещё серебрил траву возле террасы, а в столовой пахло кофе, поджаренным хлебом и чуть отсыревшими поленьями в камине. Леди Мэри спокойно продолжала завтрак, тогда как для меня одно произнесённое ею название изменило всё утро.

После ассамблеи само название Лонгборна звучало особенно. Теперь мне предстояло увидеть этих людей не среди музыки, свечей и чужих взглядов, а в доме, где они просыпались по утрам, спорили, распоряжались слугами, оставляли книги на столах и знали привычки друг друга настолько хорошо, что давно перестали их замечать.

После завтрака мы разошлись готовиться к поездке. Бетси уже проветрила мою комнату и разложила на кровати тёмно-синее шерстяное платье, пелерину с меховой отделкой, перчатки и капор. Для соседского визита не требовалось той суеты, с которой нас собирали к ассамблее. После целого вечера в голубом шёлке под десятками чужих взглядов плотная тёмная шерсть казалась особенно уютной.

На туалетном столике рядом с перчатками лежали часы. Перед самым выходом я привычно убрала их во внутренний карман.

К тому времени, когда появилась леди Мэри, я была полностью готова. Поправив край пелерины на плече, она удовлетворённо кивнула.

— Вы выглядите как женщина, которая собирается пить чай у соседей, а не принимать участие в событии государственного значения.

— После ассамблеи я готова считать спокойным развлечением любой визит.

— Не спешите, — сухо отозвалась леди Мэри. — Боюсь, Лонгборн ещё способен поколебать эту уверенность.

Вскоре мы спускались вниз. Экипаж ждал у крыльца, леди Мэри устроилась первой, я заняла место напротив, кучер тронул лошадей и Харкорт-Хаус медленно скрылся за мокрыми деревьями подъездной аллеи.

После дождей дорога размякла настолько, что карета то и дело уходила колесом в глубокую колею и тяжело выправлялась на более твёрдом месте. Разговаривать при такой тряске не хотела даже леди Мэри, поэтому большую часть пути мы провели молча, предоставив рессорам без особого успеха спорить с английской осенью. Через несколько миль я начала относить хорошую подвеску к тем достижениям цивилизации, о существовании которых не задумываешься, пока однажды не оказываешься без них.

За окном тянулись изгороди, тёмные деревья и поля, ещё не успевшие просохнуть после дождя. За очередным поворотом показался Лонгборн. Дом не поражал величием и, кажется, совершенно в нём не нуждался: потемневший от сырости камень, свежая краска на одной из оконных рам, новая заплата на водосточной трубе и ухоженная подъездная дорога создавали впечатление места, которое давно принадлежит одной семье и потому не обязано никому доказывать собственную значительность.

У крыльца карета замедлила ход и остановилась. Пока лакей помогал леди Мэри выйти, у дверей появился слуга в тщательно вычищенной, хотя явно не новой ливрее. Приняв её трость, он отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

Внутри дом оказался проще, чем представлялся с подъездной аллеи. В передней не было ничего нарочито выставленного напоказ: на небольшом столике у двери стояло блюдце с аккуратно заделанной трещиной, кресло возле камина обтянули перелицованной тканью, а служанка, едва заметив движение бровей старшей горничной, без слов переставила чайник на другой край подноса. Такие мелочи говорили о Лонгборне больше парадной мебели и портретов на стенах. Вещи здесь не меняли только потому, что они перестали быть новыми, привычный порядок держался без лишней суеты, а следы прожитых в этих комнатах лет никто особенно не старался прятать под свежей обивкой или позолотой. Достаток чувствовался, но потребности постоянно его демонстрировать не было.

Лонгборн после ноябрьского дождя. Дом Беннетов говорит прежде всего о постоянстве: потемневший камень, подновлённая оконная рама, отремонтированный водосток и аккуратная дорога показывают хозяйство, где за домом следят, но не стремятся каждый след возраста скрыть под новой отделкой. Для сельского дома такая «видимая долговечность» была столь же характерна, как парадные фасады более богатых усадеб.

Хозяйка дома появилась раньше, чем слуга успел закончить объявление, и сразу объяснила многое из того, что я заметила в передней. За внешней суетливостью обнаруживалось удивительное внимание ко всему, что происходило в доме: леди Мэри она усадила ближе к огню, для меня выбрала место у окна и за несколько минут успела справиться о здоровье, дороге, Незерфилде и, разумеется, о впечатлении, которое произвёл мистер Бингли.

Стоило разговору коснуться двух танцев с Джейн, как каждая улыбка Бингли начинала приобретать в её пересказе всё более серьёзное значение. При этом от миссис Беннет не укрылась пропавшая ложечка, между двумя замечаниями о Незерфилде она распорядилась оставить остатки кекса младшей прислуге и напомнила экономке, какое кружево следует снять со старого платья Китти. Темы менялись одна за другой, но домашние дела каким-то образом успевали устраиваться между ними.

Джейн, сидевшая рядом, время от времени мягко возвращала материнские надежды к более скромным размерам. Когда миссис Беннет объявила, что приглашение на второй танец едва ли можно считать случайностью, Джейн только заметила, что мистер Бингли был любезен со всеми. Имя его, однако, заставило её на мгновение замолчать и, смущаясь, она попросила Элизабет передать сахар, хотя сахарница стояла совсем рядом.

— Из Незерфилда сегодня ещё не было известий, — заметила миссис Беннет. — Мисс Бингли, несомненно, должна пригласить Джейн, если там знают, что такое хорошие манеры.

Джейн тихо попросила мать не строить планов за людей, которые ничего не обещали. На это миссис Беннет возразила, что планы существуют именно для того, чтобы обещаниям было куда прийти.

Гостиная была рабочим пространством не меньше, чем местом отдыха. Вышивание, музыка, чтение, разговор и подготовка к визитам существовали одновременно. Молодая женщина могла вести беседу, следить за окружающими и держать в руках работу, к которой за четверть часа так ни разу и не прикоснулась. Рукоделие и музыкальная папка были не декоративными аксессуарами, а привычными предметами повседневной жизни девушек их круга.

Элизабет устроилась у окна с вышиванием, хотя игла почти всё время оставалась без дела. При встрече взглядами мы обменялись улыбками, и я ждала, что она вернётся к разговору, начатому на ассамблее, но она не торопилась. Только иногда, особенно когда речь заходила об ассамблее, её внимание задерживалось на мне дольше, чем требовала обычная вежливость. Любопытство никуда не исчезло, просто Элизабет, в отличие от многих, умела не задавать вопрос прежде, чем для него появится подходящий момент.

Во время одной из пауз к нам подошла Мэри с нотной папкой под рукой и напомнила о моём обещании посмотреть выбранную ею пьесу.

— Разумеется, если вы принесли именно ту музыку, которую действительно хотите играть, а не ту, которой собираетесь кого-то впечатлить.

Она удобнее перехватила папку.

— Я выбрала песню короче прежней, но всё же достаточно серьёзную, чтобы её нельзя было принять за уступку.

— Тогда выбор мне уже нравится. Перед отъездом посмотрим, насколько он оказался удачным.

Обычная серьёзность на мгновение смягчилась, и обратно к фортепиано Мэри вернулась без прежней напряжённости. Раскрывать папку сразу она не стала, словно впервые не чувствовала необходимости немедленно доказывать ценность выбранной музыки.

Тем временем разговор вновь коснулся Джейн и Бингли. И Лидия, до этого вполголоса спорившая с Китти об офицерах и предстоящей прогулке в Меритон, решила, что старшей сестре уделили и так больше внимания, чем следовало оставлять без ответа.

— Лейтенант Денни сказал, что непременно будет у меритонских лавок после полудня, и даже запомнил час с первого раза. Так что, Джейн, для приятной встречи письмо вовсе не обязательно.

Джейн напомнила, что речь шла о приглашении от мисс Бингли, но Лидия не увидела в этом существенной разницы.

— Вы ждёте приглашения, а меня уже ждут.

Давольная собой, она откинулась на спинку кресла, явно считая спор решённым. А Китти тотчас напомнила, что приглашение относилось к ним обеим, но, по мнению Лидии, общая прогулка ещё не делала успех общим. За этим спором Мэри снова открыла папку, Элизабет наконец забыла о вышивании, а миссис Беннет только похвалила младшую дочь за весёлость, так и не спросив, кто именно собирается сопровождать девушек.

Появившийся вскоре мистер Беннет застал как раз конец этого разговора и, выслушав Лидию, заметил, что молодой человек теперь располагает и местом, и временем встречи, а значит, для полного успеха ему остаётся лишь проявить достаточно сообразительности и явиться. Лидия приняла насмешку за поддержку, торжествующе посмотрела на сестёр и тем самым окончательно лишила отца удовольствия от собственного остроумия.

Обычный утренний визит давно превысил положенную четверть часа, но никто не собирался считать минуты. Разговор успел перейти от Бингли к музыке, от музыки к офицерам, а затем снова вернуться к семейным делам, так что правило пятнадцати минут начинало казаться одним из тех светских обычаев, которые особенно строго существуют в объяснениях и куда свободнее в реальной жизни.

Когда возникла наконец естественная пауза, мистер Беннет поднялся и напомнил, что я обещала собирать улики против его характера.

— Было бы нечестно с моей стороны скрыть комнату, где хранится большая их часть. Полагаю, библиотека даст вам достаточно материала для окончательного обвинения.

Леди Мэри без возражений осталась с миссис Беннет. Элизабет только подняла брови, будто заранее представляла, чем может закончиться подобная экскурсия, а я последовала за хозяином дома.

По мере того как мы удалялись от гостиной, голоса становились тише, пока за закрывшейся дверью не остался приглушённый шум семейного разговора. Библиотека оказалась самой спокойной комнатой Лонгборна: две стены занимали книжные полки, у окна стоял письменный стол с раскрытой книгой и несколькими листами бумаги, а кожа на подлокотниках кресла возле камина потемнела и истёрлась там, где годами ложились ладони хозяина. Было нетрудно представить, почему мистер Беннет так охотно искал здесь убежище от остального дома.

Однако на этот раз он привёл меня в библиотеку не ради книг. Подойдя к письменному столу, он отодвинул несколько бумаг, снял с края тяжёлый том о землепользовании и достал из-под него старый конверт с потемневшей печатью Харкортов. Печать была сломана давно, бумага пожелтела по сгибам, а на обороте сохранилась короткая пометка другим почерком.

— Я нашёл это вчера среди бумаг моего отца, которые много лет безуспешно убеждал себя разобрать. Обычно подобные намерения заканчиваются тем, что папка перекладывается с одного края стола на другой, но герб Харкортов на конверте заставил меня проявить неожиданное усердие.

Конверт лёг передо мной, и уже без обычной насмешливости мистер Беннет объяснил, откуда он взялся.

— Мой отец исполнял обязанности мирового судьи. Около десяти лет назад возле полуразрушенной часовни на границе приходов Лонгборна и Меритона нашли слугу, бедняга простудился в дороге и был при смерти от сильной горячки. При нём были ключ и бумаги, связанные с Харкортами. Узнав об этих обстоятельствах, полковник прислал записку с просьбой оставить найденное у моего отца. Позднее бумаги вернули, а одно письмо осталось приколотым к карте участка и, вероятно, так и затерялось среди остальных документов.

Из конверта появился сложенный лист. Развернув его на столе, мистер Беннет продолжил:

— Само происшествие здесь почти не объясняется, зато несколько раз упоминается человек по имени Генри Уилмот. Судя по письму, он работал вместе с Харкортом, занимаясь какими-то опытами, но к тому времени между ними уже произошёл серьёзный разрыв. Причём разногласия, похоже, касались не только самих опытов.

Я придвинулась ближе.

— Чего именно Уилмот требовал от Харкорта?

— Об этом полковник пишет более ясно. Уилмот требовал вернуть ему некие предметы и дать доступ к механизмам. Харкорт считал, что тот не имеет права ни на одно, ни на другое. Что за предметы имеются в виду, не уточняется, но дальше есть несколько любопытных строк.

Библиотека английского землевладельца нередко служила кабинетом и домашним архивом. Среди книг хранились земельные планы, завещания, расписки, письма и документы прежних поколений. Мировые судьи, которыми часто становились местные джентльмены, занимались многочисленными делами своего округа и вели обширную переписку. Поэтому в бумагах отца мистера Беннета вполне могло сохраниться старое письмо, связанное с происшествием десятилетней давности.

Он повернул лист ко мне.

«…Уилмот снова требует вернуть ему предметы и получить доступ к механизмам, хотя не имеет на это ни права, ни разумного основания. Наши с ним опыты зашли дальше, чем он признаёт…»

Несколько следующих слов расплылись от сырости, однако ниже почерк снова становился разборчивым.

«…дама, чьё происхождение нам так и не удалось установить, останется на моем попечении, и до её возвращения я не передам никому…»

Строку я перечитала ещё раз, медленнее.

Мистер Беннет ничего не добавил, лишь указал на последнюю сохранившуюся строку:

«…Генри утверждает, что способен исправить ошибку, но я более не уверен, что он различает исправление и повторение…»

Над этими словами я задержалась дольше. Случайной старой бумагой письмо уже не казалось: когда-то оно относилось к незавершённому делу, а потом затерялось вместе с ним. Уилмот, неизвестные опыты, предметы, которые Харкорт отказывался ему предоставить, и женщина, чьё происхождение не удалось установить, пока существовали в нескольких разрозненных строках. Но каждая из них подходила слишком близко к тайнам, на которые я сама пыталась найти ответ.

Дочитать письмо мистер Беннет мне не мешал и только потом спросил:

— Имя Генри Уилмота вам что-нибудь говорит? Мне, признаться, до вчерашнего дня оно не говорило ровным счётом ничего, поэтому я предпочёл бы не притворяться, будто понимаю события лучше вас.

— Я тоже никогда его не слышала. Но письмо должна увидеть леди Мэри, возможно, в семейных бумагах или старой переписке ей встречалось это имя.

— Разумно. Я охотно покажу ей оригинал письма, если она пожелает его увидеть, однако из библиотеки письмо пока не уйдёт. Оно слишком долго пролежало среди бумаг моего отца, чтобы я начал раздавать документы, происхождение которых ещё толком не выяснил.

Рука было потянулась к листу, но я остановилась. Как бы непосредственно письмо ни касалось Харкортов, найдено оно было здесь и принадлежало архиву Беннетов.

— Тогда позвольте мне переписать хотя бы сохранившиеся строки. Их можно будет показать леди Мэри и с них начать поиски Уилмота в наших бумагах.

Несколько секунд мистер Беннет смотрел на меня, а затем аккуратно сложил лист.

— Копию вы получите, но сделаю её я сам. Не потому, что подозреваю вас в намерении похитить половину моей библиотеки, а потому, что мы знакомы слишком недавно, чтобы я позволял вам свободно распоряжаться семейным архивом. Думаю, даже моя репутация ленивого хозяина допускает иногда подобную осторожность.

Почти шутливый тон не оставлял, однако, места для уступки. Письмо мистер Беннет убрал под тяжёлый том, сверху снова легла карта, и неудовлетворённое любопытство гостьи, похоже, нисколько его не смущало. В библиотеке беспечности в нём оказалось куда меньше, чем в собственной гостиной, и эта способность спокойно провести границу понравилась мне больше, чем если бы письмо сразу оказалось в моих руках.

Вернувшись в гостиную, я почти сразу поймала взгляд Элизабет. Моей рассеянности она, конечно, не пропустила, но при остальных расспрашивать не стала. Тем временем у фортепиано устроилась Мэри, раскрыв перед собой папку. Выбранная песня была проще той, которую Мэри играла на ассамблее, хотя длинная музыкальная фраза требовала как раз той лёгкости, которую Мэри обычно пыталась заменить старанием.

— Сыграйте первую страницу и, если ошибётесь, не останавливайтесь. Пусть музыка идёт дальше прежде, чем вы успеете решить, что одной неверной нотой всё испорчено.

На третьей строке палец всё-таки соскользнул с клавиши. На мгновение Мэри напряглась, но руки не остановились, следующий такт прозвучал тише, но мелодия спокойно продолжилась. Джейн, проходившая к окну, замедлила шаг и осталась дослушать.

Когда стихла последняя нота, Мэри повернулась ко мне, явно ожидая ответа.

— Вот теперь слышна сама песня, а не только старание сыграть без единой ошибки.

Джейн попросила повторить начало, и Мэри, ничего не сказав, снова коснулась клавиш. Первые звуки легли мягче, а прежняя настороженность исчезла, словно одна ошибка, пережитая без остановки, перестала казаться чем-то непоправимым.

К тому времени, когда Мэри закончила играть, визит уже подходил к концу. Миссис Беннет, однако, успела увлечь леди Мэри новым рассказом об общих знакомых, а экипаж всё ещё не подали. Несколькими свободными минутами воспользовалась Элизабет и предложила мне выйти в сад.

Дождь прекратился ещё утром, но дорожки оставались влажными. Яблони сбросили листья, а возле кухонной стены стояли корзины и садовые инструменты, скрытые от парадных окон.

Оглянувшись на дом, Элизабет сказала:

— Странно знать здесь каждый угол и всё же помнить, что однажды нам придётся отсюда уехать. После смерти отца Лонгборн перейдёт к родственнику по мужской линии, а мама и мы сможем оставаться здесь лишь до тех пор, пока новый хозяин это позволит. Она говорит о замужестве слишком часто и слишком громко, но сама опасность от этого не становится выдуманной.

За парадным фасадом английского загородного дома располагался целый хозяйственный мир. Кухонные сады снабжали семью овощами, зеленью и фруктами, во дворах хранили дрова, инструменты и припасы. Служебные входы позволяли прислуге перемещаться незаметно для гостей. Управление этим хозяйством требовало постоянного внимания хозяйки, даже если большую часть физической работы выполняли наёмные слуги.

После этих слов бесконечные разговоры миссис Беннет о будущем дочерей перестали казаться мне одной суетой.

— Сегодня я впервые увидела в ней не только женщину, которая торопит дочерей к алтарю. Она помнит, сколько ложек должно быть на столе, какое кружево можно снять со старого платья и кому из прислуги оставить кекс. Это не отменяет её неловкости, но теперь я хотя бы лучше понимаю, откуда берётся такая настойчивость.

Некоторое время мы шли молча. Затем Элизабет, с привычной иронией, призналась, что мать ждёт приглашения из Незерфилда и успела придумать несколько способов превратить один визит Джейн в три.

— Насколько я успела узнать миссис Беннет, отсутствие подобного плана должно было бы беспокоить вас значительно сильнее.

Элизабет рассмеялась и вспомнила, что на ассамблее подобной снисходительности к её матери с моей стороны не наблюдалось.

От дома донёсся голос миссис Беннет. Элизабет обернулась и предложила возвращаться, пока мать не отправила на поиски Лидию, но вместо парадного входа повела меня дальше вдоль стены.

— Если мы войдём с этой стороны, мама не успеет заметить мокрый подол прежде, чем закончит разговор с леди Мэри.

Боковая дверь вывела нас в узкий коридор, проходивший мимо бывшей детской. Сейчас её использовали как кладовую: у стены стояли сложенные ширмы, детский глобус без части Индийского океана и высокий шкаф с потемневшими дверцами.

Элизабет прошла мимо, но через несколько шагов остановилась, вернулась к шкафу и открыла одну из створок.

По внутренней стороне тянулись карандашные черты. Возле каждой стояли имя и год: Джейн — ровным почерком, Элизабет — чуть выше и с добавленным внизу смешным восклицательным знаком, Мэри, Китти, Лидия. Самая нижняя отметка почти стёрлась от времени. Рядом другой рукой было написано: «Лиззи утверждает, что встала на носки».

В романе Джейн Остин Лонгборн связан наследственным соглашением, по условиям которого имение должно перейти родственнику по мужской линии — мистеру Коллинзу. Пять дочерей Беннет не могли унаследовать эту недвижимость, хотя женщины в Англии имели право владеть иным имуществом. После смерти отца семья рисковала лишиться привычного дома и доходов. Особенно болезненным было то, что вместе с землёй новый владелец получал комнаты и вещи, хранившие память нескольких поколений.

— Миссис Беннет? — спросила я.

В ответ Элизабет кивнула.

— Каждый год в один и тот же день. Отец говорил, что разумные люди растут без письменного подтверждения, но всё равно приходил проверять, кто кого обогнал.

Пальцы её прошли по последней черте Лидии.

— Когда Лонгборн перейдёт мистеру Коллинзу, этот шкаф тоже станет его. Он сможет выбросить его, передвинуть или приказать закрасить наши имена. Самое нелепое в наследовании — чужому человеку достанутся даже доказательства того, как мы здесь росли.

— Дверцу можно снять и увезти.

— Можно. Но тогда придётся заранее решить, что дом не наш, и начать выносить себя по частям. Пока отец жив, я не хочу репетировать потерю.

Створка закрылась, и карандашные линии одна за другой исчезли за потемневшим деревом. Несколько секунд ладонь Элизабет ещё оставалась на дверце, потом она повернулась ко мне.

— Теперь можно возвращаться к остальным, иначе мама действительно пришлёт Лидию, а она обнаружит нас по одному удовольствию открыть все двери по дороге.

Перед нашим отъездом миссис Беннет пригласила приезжать чаще, успев в одной фразе упомянуть и близость Незерфилда, и прекрасные дороги в сухую погоду, и то обстоятельство, что Джейн никогда не жалуется на холод. Леди Мэри приняла приглашение, благоразумно не называя даты, а мистер Беннет пообещал на следующий день прислать выписку из найденного письма.

Лонгборн едва успел скрыться за поворотом, когда я рассказала леди Мэри обо всём, что удалось найти в библиотеке: о Генри Уилмоте, его «опытах», предметах и механизмах, которые Харкорт отказался ему предоставить, и неизвестной женщине под попечительством полковника.

На имени Уилмота привычное спокойствие леди Мэри едва заметно изменилось.

— Значит, вы его всё-таки знали?

— Видела несколько раз. Много лет назад Генри Уилмот работал с Эдвардом, и сначала брат ему доверял. Подробностей их занятий я не знала — Эдвард намеренно держал меня в стороне, — но помню, как постепенно менялось его отношение к Уилмоту. В какой-то момент он решил, что тот перестал понимать, где заканчивается допустимый риск. После серьёзной ссоры Эдвард отказался вернуть ему часть бумаг и, насколько мне известно, по крайней мере один предмет.

Некоторое время мы молчали. И всё же одна строка из письма не давала покоя.

— Там говорится о женщине, чьё происхождение им так и не удалось установить. Вы тоже подумали об Елене?

— Подумала. Но имени в письме нет. Эдвард мог знать эту женщину и всё же не иметь возможности подтвердить её происхождение. Пока мы можем сказать только, что она находилась под его защитой.

Немного помолчав, леди Мэри добавила:

— Я сама посмотрю письмо при первой возможности. А до тех пор лучше не соединять несколько совпавших деталей только потому, что нам хочется получить из них готовый ответ.

За окном медленно уходили назад мокрые поля, и постепенно наш разговор уступил место ровному стуку колёс.

Глава 8

Глава 8. Дождь над Незерфилдом

На следующее утро после визита в Лонгборн дворецкий Прайс вошёл в столовую вместе с газетой, двумя счетами и обычной утренней корреспонденцией. Писем от Беннетов среди неё не оказалось. Обещанную выписку из старого письма мистер Беннет должен был прислать сегодня, никаких других известий из Лонгборна я, разумеется, не ждала. И всё же отсутствие знакомого имени на конвертах заставляло задержать взгляд на подносе дольше. Причина была не в найденном письме и не в Уилмоте. Я помнила другую сцену, и надвигающаяся непогода заставляла думать, что она может повториться.

Утро в загородном доме начиналось с корреспонденции не менее регулярно, чем с завтрака. Газеты, счета и частные письма приносили вместе, и несколько листов бумаги могли задать направление всему дню. За окнами тем временем сгущалась непогода: в сельской Англии дождь влиял не только на настроение, но и на поездки, визиты, доставку писем и возможность вернуться домой до темноты.

За окнами дождя пока не было, но с самого утра небо оставалось затянутым тяжёлыми облаками, под ветром пригибались верхушки буков, а к стёклам время от времени прилетали сухие листья. В книге Джейн отправилась в Незерфилд верхом, а её мать рассчитывала, что дождь задержит дочь в гостях.

Проверить, произошло ли это, было нетрудно; гораздо более трудным было объяснить, почему именно сегодня меня так занимают чужое приглашение, способ поездки Джейн и состояние неба над дорогой к Незерфилду. Поэтому оставалось только ждать и смотреть, подтвердит ли реальность то, что я слишком хорошо помнила заранее.

Леди Мэри отложила нож после того, как в третий раз заметила, что я смотрю в сторону окна.

— Если сегодня из Незерфилда придёт приглашение для Джейн, миссис Беннет вполне способна решить, что верховая прогулка будет особенно удачной идеей. А если к вечеру пойдёт дождь, возвращение домой станет гораздо менее удобным.

Леди Мэри посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— И почему вы так уверены, что миссис Беннет станет рассуждать именно таким образом?

— Потому что ночь в Незерфилде в её глазах наверняка покажется прекрасным продолжением знакомства. А дождь в таком случае будет не помехой, а почти союзником. После вчерашнего разговора мне несложно представить, как быстро она способна превратить случайность в часть хорошо продуманного плана.

Несколько мгновений леди Мэри молчала, словно решая, сколько именно я ей сейчас не говорю.

— И что вы намерены делать, если ваше предположение окажется верным?

— Пока я даже не знаю, получила ли Джейн приглашение. Но если она ещё не уехала, можно предложить ей нашу карету. В этом нет ничего необычного, когда собирается дождь.

— Предложить можно, — согласилась леди Мэри. — Прайс пошлёт человека в Лонгборн. Только не забывайте, что Джейн вправе распорядиться своим днём иначе, чем вам кажется разумным.

Леди Мэри велела позвать Прайса. Я попыталась вернуться к завтраку, но всё прислушивалась к шагам за дверью.

Большинство небольших сельских дорог Англии не имело современного твёрдого покрытия. После затяжных дождей глина размокала, колёса вязли, а лошади с трудом преодолевали глубокие колеи. Даже поездка на несколько миль могла стать утомительным испытанием. Более прочные дорожные покрытия уже применялись, но до многих просёлков улучшения ещё не дошли. Непогода нередко заставляла путешественников оставаться на ночь у знакомых.

Первый ответ из Лонгборна пришёл, когда дождь уже стучал по стёклам. Джейн уехала в Незерфилд: предложение кареты запоздало. За окнами стояла плотная серая завеса: ветви били по стёклам, а в водосточных трубах гремело так, что Бетси дважды заходила проверить каминную тягу. Читать не получалось, счета тоже недолго удерживали внимание, которое всякий раз возвращалось к окну и к одной и той же мысли о дороге между Лонгборном и Незерфилдом.

Леди Мэри долго терпела мои попытки заниматься чем-либо ещё кроме наблюдений за погодой и наконец отложила книгу.

— Прайс ещё раз пошлёт человека в Лонгборн, — сказала она. — Возможно, от Джейн есть известия. Если она спокойно пьёт чай у Бингли, мы порадуемся, что волновались напрасно. А пока попробуйте всё-таки прочесть следующую страницу.

Известие пришло, когда за окнами начало темнеть. Посыльный, которого Прайс снова отправил в Лонгборн, привёз тревожную весть. Из Незерфилда сообщили, что Джейн сильно промокла по дороге, почувствовала себя плохо и останется у Бингли на ночь.

Знакомая последовательность перестала быть эпизодом, который когда-то был прочитан за несколько страниц. В этом мире между приглашением и болезнью лежали настоящие мили холодной дороги, мокрое платье, усталость и Джейн, которой предстояло провести ночь в чужом доме с начинающимся жаром.

— О её состоянии что-нибудь известно? — спросила леди Мэри.

— Только то, что она жаловалась на головную боль и жар. За ней присматривают, а если к утру не станет лучше, обещали послать за аптекарем.

После завтрака Прайс принёс новые сведения от человека, возвращавшегося из Лонгборна. За ночь Джейн стало хуже: жар усилился, горло болело сильнее, а сон почти не принёс облегчения. Но прежде чем я успела решить, что с этим делать, выяснилось ещё одно. Элизабет уже вышла из Лонгборна и направилась в Незерфилд пешком, не дожидаясь ни экипажа, ни того, пока дорога немного подсохнет.

Я переспросила, не пошёл ли кто-нибудь вместе с ней, но Прайс покачал головой: насколько ему было известно, Элизабет отправилась одна и собиралась пройти весь путь до Незерфилда пешком. После этого рассуждать из тёплой комнаты о том, где заканчивается разумная осторожность, и начинается ненужное вмешательство стало невозможным. Я решила, что наконец появился вполне понятный повод предложить помощь, и для этого не придётся объяснять, почему ещё вчера я ожидала именно такого развития событий.

— Если мы поспешим, то сможем догнать Элизабет и подвезти её хотя бы часть дороги. А если Джейн действительно стало хуже, можно захватить сухую одежду и всё, что может понадобиться на несколько дней. В Незерфилде это точно не будет лишним.

Некоторое время взгляд леди Мэри оставался на мне, словно она всё ещё пыталась понять, где заканчивается забота и начинается привычное желание немедленно вмешаться, но возражать не стала.

Через полчаса у крыльца стоял лёгкий экипаж. Со мной леди Мэри отправила Прайса, тёплую шаль и несколько сухих вещей для Джейн, а вдобавок снабдила строгим наказом не изображать врача только потому, что я умею считать пульс. Замечание было обидно разумным.

Недалеко от поворота к ферме мы догнали Элизабет. Шла она быстро, придерживая подол выше щиколоток; край пелерины потемнел от дождя, одна прядь выбилась из-под капора и прилипла к щеке. При виде экипажа Элизабет остановилась на обочине, но подходить не стала, пока я сама не открыла дверцу.

— Леди Мэри решила, что любовь к сестре не обязана измеряться количеством грязи на сапогах, а потому разрешила нам вмешаться хотя бы до тех пор, пока дорога позволяет это сделать.

Сначала Элизабет посмотрела на меня, потом на Прайса и корзину с вещами. Только после этого она заметила, что никого за экипажем не посылала.

— Я знаю. Но несколько сухих вещей и место в экипаже можно предложить и без предварительной переписки. Мы тоже едем к Джейн. Позвольте хотя бы часть дороги провести вместе.

Тревога за Джейн не оставляла ее лица, в котором читалась серьёзность и упорство одновременно.

— Хорошо, я поеду с вами, пока колёса действительно способны двигаться дальше. Но если дорога станет непроходимой, пойду пешком, а вы вернётесь.

— Тогда оставим окончательное решение самой дороге. Судя по её нынешнему состоянию, она вполне способна потребовать право голоса.

До фермы мы ехали почти молча. Время от времени Элизабет спрашивала, не пришло ли новых известий о Джейн, а потом снова умолкала и смотрела на корзину с сухой шалью и сменной обувью, словно само присутствие этих вещей могло хоть немного убеждать в том, что в Незерфилде нас ждёт нечто поправимое. На размытой дороге экипаж тяжело раскачивало, вода непрерывно барабанила по крыше, а Прайс, державшийся за ремень напротив, с каждым новым ухабом всё меньше походил на человека, уверенного в разумности нашего решения.

За фермой дорога стала заметно хуже. Колёса всё чаще вязли в размокшей глине, впереди поперёк пути застряла телега, а одна из лошадей поскользнулась даже на сравнительно ровном участке. После недолгого осмотра Прайс признал, что дальше экипажу лучше не рисковать. Кучеру он велел ждать у сарая, а сам дошёл с нами до развилки, где начиналась более твёрдая тропа, и только там повернул обратно. Остаток пути нам с Элизабет предстояло пройти пешком.

В эпоху Регентства женщины из состоятельных семейств совершали прогулки пешком, ездили верхом и пользовались экипажами. Для поездок по сельской местности надевали плотные пелерины, капоры и кожаную обувь. Однако долгая ходьба по грязи могла испортить платье и считалась неподходящей подготовкой к светскому визиту. Элизабет нарушала скорее представления о приличном внешнем виде, чем строгий запрет: забота о больной сестре вполне объясняла её поступок.

Поначалу она шла по-прежнему быстро, но за первой изгородью шаг стал короче, и левую ногу она всё заметнее берегла. У старого перелаза Элизабет остановилась, сославшись на капор, однако стоило ей приподнять подол, как настоящая причина стала понятна. На чулке проступила тёмная красная полоска: жёсткий край нового башмака натёр кожу над пяткой, и каждый следующий шаг давался всё труднее.

— Ну вот, — сказала Элизабет, разглядывая испорченный чулок. — Похоже, дорога всё-таки решила удержать часть меня в залог за право пройти дальше.

Я сразу предложила вернуться к ферме и послать кого-нибудь вперёд, но Элизабет отказалась, едва поняв, к чему я веду. Местный аптекарь мистер Джонс осмотрит Джейн, слуги принесут всё необходимое, но рядом с посторонними сестра скорее станет уверять, что чувствует себя лучше, лишь бы никого не беспокоить.

— Тогда хотя бы позвольте привести в порядок пятку. Пять минут на перекладине не сделают вас менее преданной сестрой, зато оставят некоторую надежду дойти до неё самостоятельно.

Согласилась она без особого желания, но боль перевесила упрямство. Платок пришлось сложить в несколько слоёв и закрепить лентой, снятой с внутреннего края пелерины. Пока я возилась с узлом, пальцы успели замёрзнуть, и вышло далеко не изящно, зато край башмака больше не задевал рану.

Осторожно поставив ногу на землю, Элизабет заметила, что чужое упрямство я, похоже, воспринимаю как задачу, которую непременно следует решить.

— Только если эта задача хромает и оставляет кровь на чулке.

Она улыбнулась, но тревога сразу вернула ее лицу серьёзность.

— Мне нужно быть рядом с Джейн не потому, что я сделаю больше врача или слуг. Просто каждому нужен хотя бы один человек, перед которым можно не уменьшать собственную боль ради чужого спокойствия.

Даже хорошая обувь могла сделать длинную прогулку невозможной. Жёсткий край нового башмака быстро натирал кожу, особенно во влажную погоду. В дороге обходились тем, что было под рукой: сложенный платок превращался в прокладку, а лента от одежды — в перевязь. Это одна из тех мелких бытовых трудностей, которые редко появляются на парадных изображениях эпохи, но постоянно сопровождали повседневное движение.

Грязь тянула сапоги вниз, под пелерину забирался ветер, а мокрый подол с каждым шагом становился всё тяжелее, так что вся возможная романтика прогулки по английской сельской местности постепенно оставалась где-то позади вместе с чистыми ботинками.

Дорогу Элизабет знала лучше меня и вела туда, где трава ещё удерживала землю. Дважды мне пришлось принять её руку, а на склоне поскользнулась она сама. Подхватив Элизабет за талию, я удержала нас обеих, и несколько секунд мы простояли, прижавшись плечами друг к другу.

Переведя дыхание, она не удержалась от замечания: мать наверняка сочла бы происходящее доказательством исключительной успешности своего плана, вместо одной промокшей женщины Незерфилд теперь получал сразу троих.

— Тогда постараемся хотя бы явиться без переломов, иначе миссис Беннет окончательно решит, что непогода действует исключительно в интересах её семьи.

Тут Элизабет всё-таки рассмеялась. Затем осторожно проверила землю носком и первой выбрала место, где под ногами было твёрже.

За чернеющими деревьями и пеленой тумана открылся Незерфилд, неожиданно светлый на фоне серого дня. В окнах горел тёплый свет, гравий подъездной аллеи еще сохранял подобие порядка, а после дождя каменные ступени блестели, так что издали богатый дом казался почти неподвижной безупречной декорацией, которой непогода только добавила выразительности. Но за дверями это впечатление легкости исчезло сразу: слуги сушили одежду, топили лишний камин, носили наверх воду и меняли мокрое бельё. Вблизи становилось видно, сколько чужих рук требуется, чтобы домашний порядок со стороны казался естественным и не требующим усилий.

Прежде чем горничные успели снять с нас пелерины, в утренней гостиной появилась Кэролайн Бингли. На ней было светлое муслиновое платье, простое лишь на расстоянии. Наши мокрые подолы, сапоги и отсутствие кареты у дверей она оглядела без всякой спешки, но вместо ожидаемой колкости сразу позвала служанку.

Большой дом особенно легко создавал впечатление, будто порядок возникает сам собой. Свет в окнах, чистые ступени и спокойный фасад скрывали работу множества людей: нужно было сушить одежду, разжигать дополнительные камины, носить воду, менять бельё и принимать неожиданных гостей. Чем безупречнее выглядел дом снаружи, тем больше незаметного труда поддерживало это впечатление внутри.

— Мисс Беннет сейчас спит после очень беспокойной ночи, — сказала Кэролайн. — Жар усилился, кашель стал тяжелее, поэтому за аптекарем послали. Для вас обеих готовят сухие платья и обувь, но, если хотите сначала подняться к ней, можете это сделать. Только лучше постараться не разбудить её раньше времени.

Элизабет словно вовсе не услышала последних слов о переодевании.

— Скажите мне лучше прямо, насколько ей трудно дышать и нет ли чего-нибудь, о чём вы решили пока не говорить, прежде чем её осмотрят.

Пальцы Кэролайн на мгновение задержались на шнуре звонка, но отвечать уклончиво она не стала.

— Кашель действительно усилился, хотя на боль в груди Джейн не жаловалась. Горничная провела возле неё всю ночь, а мой брат дважды предлагал послать за доктором в город. Поэтому убеждать вас, что это всего лишь лёгкая простуда, я не стану. Пока её состояние не кажется мне опасным, но и относиться к нему беспечно нельзя.

Слова были неприятными, зато в них не чувствовалось попытки успокоить Элизабет одной лишь вежливостью. Она заметно побледнела и только после этого позволила горничной помочь ей снять мокрую пелерину.

Всем остальным Кэролайн тем временем распорядилась с той точностью, которая не требовала ни суеты, ни повторных указаний: велела принести сухую обувь и горячую воду, приготовить щётки для испачканных подолов, отнести наверх чай и добавить ещё одно полено в камин Джейн. Появление двух промокших гостей явно не доставляло ей удовольствия, однако помешать ей быстро превратить неудобство в порядок это не могло. В доме никто не должен был остаться мокрым, замёрзшим или без необходимой помощи, и об этом Кэролайн позаботилась без лишних слов.

От воспитанной женщины состоятельного круга ожидали не только изящных манер, но и умения руководить домашним хозяйством. Приём неожиданных гостей требовал распоряжений экономке, горничным и лакеям: следовало приготовить комнаты, сухую одежду, горячую воду и угощение. Хозяйка не выполняла эту работу собственноручно, но отвечала за её организацию. Способность поддерживать порядок без суеты считалась важным достоинством английской леди.

На втором этаже, в большой комнате, лежала Джейн. Шторы здесь были прикрыты, в камине горел огонь, а на столике стояли вода, ячменный отвар и сложенные платки. У кровати дежурила молодая горничная; при нашем появлении она поднялась и только тогда позволила себе потереть глаза.

Неровными пятнами горели щёки Джейн, губы пересохли, дыхание заметно участилось. При виде сестры ей удалось улыбнуться, словно главным неудобством этой болезни оставалось чужое беспокойство.

— Лиззи, тебе не следовало идти по такой дороге. Мне уже лучше.

Элизабет сразу опустилась на стул возле кровати и взяла её за руку.

— Не нужно меня успокаивать, Джейн. Я и так вижу, как ты себя чувствуешь.

Я осталась у изножья, невольно следя за её дыханием, цветом лица, пересохшими губами.

Мистер Джонс, аптекарь, появился вскоре после нас. Плотный мужчина с покрасневшими от холода руками внимательно осмотрел горло Джейн при свече, посчитал пульс, расспросил о кашле и ознобе. К слову «аптекарь» я никак не могла привыкнуть: для меня оно означало человека за прилавком, а здесь именно аптекаря первым звали к больному, тогда как за доктором из города требовалось послать и дождаться его приезда.

По мнению мистера Джонса, у Джейн была воспалительная простуда. Он велел давать ей тёплое питьё, следить за дыханием и сразу послать за ним, если появится боль в груди.

В Англии начала XIX века аптекарь был не просто продавцом лекарств, а практикующим специалистом, которого часто первым приглашали к больному. Он осматривал горло, измерял пульс, расспрашивал о симптомах и назначал лечение. При серьёзном заболевании состоятельная семья могла дополнительно вызвать врача. Антибиотиков и современных диагностических методов не существовало, а многие применявшиеся средства были малоэффективны. Поэтому течение болезни нередко зависело от ухода и собственных сил организма.

Бингли всё это время ждал в коридоре. В спальню он не входил, но от двери далеко не отступал и, когда осмотр закончился, первым спросил:

— Следует ли вызвать доктора сейчас? Лошадь можно отправить немедленно.

Мистер Джонс пока не видел в этом необходимости. Бингли всё же успел уточнить, всё ли приготовлено в комнате, какой отвар следует давать Джейн и когда ждать следующего визита. Услышав его голос, Джейн открыла глаза. Через дверной проём они на мгновение встретились взглядами, и после этого Бингли заговорил заметно тише. Джейн же впервые не стала уверять, что чувствует себя совершенно здоровой.

Чуть позади Бингли стоял Дарси, свежая грязь на сапогах подсказывала, что вернулся он совсем недавно. Выслушав мистера Джонса, он еще раз уточнил, сколько займёт дорога за доктором и не стоит ли заранее приготовить письмо с просьбой приехать в Незерфилд, а затем попросил дворецкого держать одну из лошадей осёдланной на случай, если ехать всё-таки придётся.

После этого его внимание обратилось к Элизабет. Платье ей успели очистить только внизу подола, влажная прядь прилипла к виску, а ладонь по-прежнему лежала поверх руки Джейн.

Дарси посмотрел на испачканный край моей юбки, затем поднял глаза. Я встретила его взгляд и поняла, что ждала именно этого.

Между его бровями появилась короткая складка.

— Вам тоже пришлось пройти часть дороги пешком? После недавней болезни это кажется не самым разумным решением.

Поучать меня он не собирался и через мгновение добавил мягче:

— Простите, это прозвучало как укор, хотя я всего лишь хотел убедиться, что дорога не слишком вас утомила и вы хорошо себя чувствуете.

— Чувствую себя вполне хорошо, а в такой форме вопрос действительно звучит значительно приятнее.

Дарси едва заметно улыбнулся, и на этом разговор мог бы закончиться, если бы Элизабет, подняв голову от кровати, не успела заметить этот короткий обмен. Ничего не сказав, она немного дольше посмотрела на меня, прежде чем снова повернуться к сестре.

Стоило Джейн зашевелиться во сне, как Бингли понизил голос. Пообещав дождаться мистера Джонса внизу, он отошёл от двери. Дарси поклонился нам и последовал за ним.

С их уходом в комнате стало заметно тише. Остались только мерное потрескивание огня, шорох занавесей и шелест ткани в руках горничной, раскладывавшей принесённые для нас сухие вещи. Возле кровати снова устроилась Элизабет, а мне впервые с момента приезда удалось спокойно посмотреть на Джейн, не отвлекаясь ни на вопросы, ни на чужие взгляды.

К полудню дождь опять усилился настолько, что о возвращении не могло быть речи. Ещё прежде, чем кто-либо успел попросить, Кэролайн распорядилась приготовить для нас комнаты, а вскоре горничные без лишних слов занялись мокрыми вещами, которым предстояло ещёдолго сохнуть и очищаться от дорожной грязи. За окнами вода скрыла дорогу, по которой мы пришли, и утренняя временная задержка постепенно превращалась в неизбежность: по крайней мере до следующего дня мы оставались в Незерфилде.

Переодеваясь, я сняла часы с внутренней петли и закрепила их под сухим лифом. Только после этого отдала мокрое платье горничной.

За дверью непрерывно проходили слуги и в этом негромком, но постоянном движении особенно ясно чувствовалось, насколько болезнь одной гостьи уже изменила привычный порядок всего дома, хотя внизу по-прежнему старались говорить обычными голосами и не придавать тревоге больше места, чем она сама успела занять.

Джейн спала спокойно. В коридоре стало тише. Из спальни Элизабет вышла только после обещания горничной позвать её при первом же движении больной, и вскоре нас проводили в небольшую соседнюю комнату, где у камина сушились наши перчатки, а на спинках стульев висели влажные пелерины. На стул Элизабет опустилась ненадолго, затем снова поднялась и подошла ближе к огню, протянув ладони к теплу.

— Мне любопытно, мистер Дарси всегда так внимательно следит за здоровьем малознакомых дам или сегодняшний случай следует считать исключением?

— Я слишком недавно с ним знакома, чтобы судить о его привычках, хотя меня действительно удивило не столько само беспокойство, сколько то, что он успел заметить собственный неудачный тон и исправил его.

Поверх протянутых к огню рук Элизабет посмотрела на меня.

— Значит, способность делать замечания даже в минуты любезности вы ему всё-таки оставляете.

— Этого достоинства я у него вовсе не отнимаю, но, пожалуй, на сегодня мистер Дарси получил достаточно нашего внимания.

Тихий смех Элизабет оборвался: за стеной спала Джейн. Она посмотрела в сторону сестриной комнаты.

К вечеру на спинке стула между нами продолжали сохнуть две пары мокрых перчаток, с них медленно стекала вода, собираясь на сложенном внизу платке. По окнам бил дождь, а вместе с последним светом серого дня постепенно исчезала и последняя возможность вернуться домой. До утра Незерфилд становился для нас неизбежной остановкой — и не потому, что так требовала знакомая история, а потому, что теперь другого пути действительно не оставалось.

Глава 9

Глава 9. Под одной крышей

К сумеркам дождь ослаб настолько, что его можно было различать отдельными каплями. За окнами Незерфилда серый день медленно превращался в раннюю ночь, а в комнате Джейн огонь приходилось поддерживать осторожно: слишком слабый не согревал, слишком сильный делал воздух тяжёлым и усиливал её головную боль.

Вечером жар у Джейн снова поднялся. Она то просыпалась, то погружалась в беспокойный сон, просила воды и всякий раз извинялась, будто болезнь была неловкостью, которую следовало искупить хорошими манерами. Хорошее воспитание она считала средством, которое следовало принимать вместе с отваром. Элизабет сидела у кровати, придерживая чашку у её губ, а я записывала время, когда давали отвар и меняли компресс, чтобы усталость не превратила заботу в догадки.

На второй этаж Бингли поднимался чаще, чем требовала необходимость узнать о состоянии Джейн. В спальню он не входил, но время от времени появлялся на площадке, звал Элизабет и спрашивал, не изменился ли жар, удалось ли сестре уснуть и не нужно ли ей чего-нибудь. Поначалу к этим вопросам неизменно добавлялось новое предложение: послать за доктором, приготовить другое лечебное средство, принести книги или велеть сильнее натопить комнату. Становилось понятно, что хуже самой болезни ему даётся невозможность хоть что-нибудь исправить немедленно.

В Англии XIX века спальня незамужней девушки считалась частным пространством. Даже знакомый джентльмен не должен был свободно входить туда без приглашения и подходящих обстоятельств. За больной обычно ухаживали родственницы, горничные и приглашённый медицинский специалист. Поэтому поведение Бингли вполне соответствовало правилам приличия: он оставался поблизости, узнавал новости через Элизабет и выражал заботу, не нарушая уединения Джейн.

Элизабет поначалу относилась к этой суете настороженно, однако скоро перестала принимать её за одну лишь любезность хозяина. Бингли действительно слушал ответы и запоминал их, а узнав однажды, что Джейн наконец заснула, сразу заговорил тише, хотя между ними оставалась закрытая дверь. В другой раз он появился с книгой, которую она, по его словам, могла бы полистать, когда почувствует себя лучше. Протянув её Элизабет, Бингли и сам понял, насколько преждевременно выглядит подарок, но забирать книгу не стал. Пусть, объяснил он, у выздоровления заранее будет хотя бы одно занятие.

У Кэролайн беспокойство принимало совсем другую форму. Чем сильнее нарушался привычный порядок, тем внимательнее она следила за мелочами: в спальне не должно было становиться душно, горячая вода появлялась прежде, чем её успевали попросить, а горничные сменяли друг друга так, чтобы никто не засыпал в кресле возле кровати. Распоряжения отдавались коротко и спокойно, и повторять их никогда не приходилось. Даже раздражение из-за сбившегося распорядка у неё самым естественным образом превращалось не в суету, а в ещё большую собранность.

При этом изображать близость с Джейн, которой между ними не было, Кэролайн не пыталась. Она заходила ненадолго, спрашивала о самочувствии, убеждалась, что всё необходимое находится рядом, и оставляла больную отдыхать. Теплее от этого Кэролайн не становилась, но моё заранее сложившееся мнение о ней приходилось пересматривать.

Ближе к ночи на площадке появились Бингли и Дарси. Судя по нескольким услышанным словам, они обсуждали, удастся ли немедленно отправить человека за доктором, если Джейн станет хуже. Элизабет немного успокоила их, сообщив, что жар не усилился и Джейн удалось проспать почти час.

Бингли только переспросил, спокойно ли она спит сейчас, и, получив утвердительный ответ, заметно расслабился. Дарси, стоявший немного позади, добавил, что одна из лошадей по-прежнему осёдлана, так что при необходимости за доктором смогут выехать без задержки.

Развернувшись к лестнице и уже собираясь спускаться, Дарси заметил, что я всё ещё остаюсь у двери Джейн.

— Вы намерены провести здесь всю ночь?

— Пока Джейн нездоровится, я вряд ли стану следить за часами, хотя обещаю не считать собственное присутствие необходимой частью лечения.

Судя по появившейся между бровями складке, ответ его не вполне удовлетворил. После небольшой паузы Дарси заметил, что состояние больной едва ли улучшится от того, что я сама доведу себя до усталости, особенно после сегодняшней дороги.

— Вот теперь это действительно прозвучало укором, и на этот раз вам будет труднее убедить меня в обратном.

Вместо ответа он подозвал проходившую мимо горничную и попросил принести чай в соседнюю комнату, где мы с Элизабет могли бы отдыхать, оставаясь близко к Джейн. Распоряжение прозвучало так буднично, словно касалось только удобства гостей, и поэтому возражать против него было особенно трудно.

Кэролайн, поднимавшаяся сзади по лестнице, тут же сообщила с лёгкой сухостью, что чай заказан и должен появиться через несколько минут. В её тоне слышалось скорее не досада на Дарси, а напоминание о том, что хозяйка Незерфилда вполне способна сама позаботиться о своих гостях.

Когда все разошлись, Элизабет несколько мгновений смотрела на опустевшую лестницу, затем вернулась к сестре, поправила край одеяла у её плеча и только после этого обратилась ко мне.

— Мне начинает казаться, что мистер Дарси считает своим личным долгом следить за тем, чтобы вы не переутомлялись, даже если для этого приходится отдавать распоряжения всему дому.

— Боюсь, у мистера Дарси вообще довольно широкое представление о собственных обязанностях, особенно когда он решил, что кто-нибудь рядом ведёт себя недостаточно разумно.

Снова переведя взгляд на спящую Джейн, Элизабет оставила эту тему, а я предпочла не выяснять, что именно в нашем разговоре с Дарси показалось ей настолько занимательным.

Около десяти вечера дворецкий Харкорт-Хауса Прайс появился в Незерфилде. После того как утром он оставил нас с Элизабет у твёрдой тропы, ему удалось вернуться в поместье прежде, чем прямую дорогу окончательно размыло, а обратно пришлось ехать длинным объездом по почтовому тракту. Перед тем как он ушел от нас у развилки, я попросила привезти Бетси и мой дорожный сундук с бумагами, если станет ясно, что вернуться в тот же день не получится. Раз уж в Незерфилде предстояло задержаться, вечер можно было использовать хотя бы для того, чтобы ещё раз спокойно разобрать документы.

Леди Мэри просьбу выполнила и добавила к вещам короткую записку, в которой советовала не считать, будто Джейн поправится быстрее, если я сама обойдусь без сна и отдыха.

Бетси вошла в мою комнату с видом человека, которому большой незнакомый дом уже предоставил достаточно поводов для подозрительности. Пока она разбирала одежду, Прайс поставил дорожный сундук возле стола и передал мне ключ. До бумаг я добралась только после того, как дворецкий ушел.

Ничего необычного я увидеть не ожидала. Однако синяя нить, которую после случая с запиской стала оставлять под замком сундука, исчезла. Папка внутри лежала не совсем так, как я её оставила. Я перебрала бумаги одну за другой: всё было на месте. И всё же прежний порядок оказался нарушен слишком явно, чтобы списать это на дорогу. Сундук открывали, а документы просматривали.

Дорожные сундуки снабжали металлическими замками, а особенно ценные вещи дополнительно хранили в запирающихся шкатулках и бюро. Однако простой замок не гарантировал безопасности: его могли открыть подходящим инструментом, не повредив крышку. Для обнаружения постороннего вмешательства использовали печати, перевязи и другие примитивные способы контроля. Незаметная нить Анны — простой, но вполне разумный способ установить, открывали ли сундук в её отсутствие.

Бетси проследила за моим взглядом и быстро поняла, что меня насторожило. Прайс, по её словам, не выпускал сундук из виду всю дорогу; только в Незерфилде, уже после приезда, его на несколько минут передали одной из горничных, чтобы отнести наверх. Если кто-то заранее знал, что именно находится внутри, нескольких минут вполне могло хватить.

Мы всё ещё стояли у открытого сундука, когда в дверь постучали. Дарси пришёл узнать, не требуется ли нам чего-нибудь, но, едва увидев наши лица, задержался на пороге.

— Мой багаж открывали. Ничего не взяли, но кто-то просмотрел бумаги. Похоже, это случилось уже здесь.

О содержании документов он спрашивать не стал, вместо этого поинтересовался, кто мог войти в комнату и долго ли вещи оставались без присмотра, а затем предложил сообщить обо всём Бингли.

— Луше сообщить позже, иначе начнут расспрашивать слуг, и сразу станет понятным, что мы заметили случившееся. Будет правильным сначала выяснить, кто вообще поднимался сюда после нашего приезда.

Дарси немного помолчал, обдумывая, и в конце концов согласился: открытые расспросы действительно могли только насторожить того, кто открыл сундук. До утра будет разумнее ничего не предпринимать вслух, а просто узнать, кто имел доступ к этажу. Меня же он попросил держать дверь запертой.

Я закрыла сундук и повернула ключ. Листы были на месте, но тот, кто их читал, мог унести нужное и без них. Имена, даты, подписи… Я не знала, что именно ему понадобилось и как он собирался этим воспользоваться.

Когда я убрала ключ, Дарси тоже протянул руку к сундуку, будто хотел проверить, насколько прочен замок. Наши руки на мгновение оказались совсем рядом. Касания не случилось, но именно это я заметила слишком отчётливо и первой отступила, почти сразу рассердившись на себя за то, что вообще допустила подобные мысли.

Дарси спокойно продолжил, что не собирается расспрашивать меня о содержании бумаг. До утра, однако, лучше запирать комнату, а он тем временем постарается вместе с Бингли без лишнего шума выяснить, кто мог сюда войти.

— Вы снова излагаете решение так, будто моё согласие входит в него.

— Нет. Я исхожу только из того, что вы сами объяснили: вы хотите понять, кто открывал сундук, и при этом не хотите предупреждать того, кто это сделал. Если у вас есть другой способ добиться обоих результатов одновременно, я готов его услышать.

Возражать было затруднительно главным образом потому, что спорить пришлось бы не с его манерой распоряжаться, а с совершенно разумным предложением. В ответ я лишь кивнула, и, прежде чем выйти, Дарси попросил не передавать ключ никому, после чего отправился искать Бингли.

Лишь когда его шаги стихли в коридоре, Бетси заметила, что мистер Дарси принадлежит к тем мужчинам, которые особенно убедительны именно тогда, когда совершенно уверены в собственной правоте.

— Боюсь, это состояние встречается у него достаточно часто.

Вместо дальнейших рассуждений мы передвинули сундук ближе к кровати, после чего через его ручку Бетси пропустила шёлковую ленту через застёжку и привязала её к тяжёлому стулу. Подобная мера едва ли остановила бы человека, всерьёз решившего добраться до содержимого, однако открыть сундук незаметно теперь стало значительно труднее.

Оглядев получившееся сооружение, я заметила, что изяществом оно явно не отличается.

— Зато стул тяжёлый, — невозмутимо ответила Бетси, и этим сочла вопрос решённым.

Бетси осталась в комнате, а я вернулась к Джейн. К тому времени в Незерфилде уже стихла большая часть дневного движения: двери закрывались осторожнее, огонь в коридорных лампах убавили, и только возле спальни Джейн по-прежнему сохранялась та настороженная тишина, которая возникает, когда ждут перемены в состоянии больного.

После полуночи жар у Джейн начал понемногу спадать, дыхание стало ровнее, и даже Элизабет, до этого замечавшая каждое движение сестры, несколько раз позволила себе откинуться на спинку кресла. Уходить она, однако, по-прежнему не собиралась и утверждала, что отдыхает здесь ничуть не хуже, чем могла бы в собственной постели.

— Если вы проведёте в этом кресле остаток ночи, утром Джейн получит возле себя сиделку, которой самой требуется отдых. Позвольте мне остаться хотя бы на несколько часов: если температура снова поднимется или она проснётся, я сразу вас позову.

Элизабет посмотрела на меня с явным намерением отказаться и напомнила, что я сама почти не отдыхала с самого утра.

— Это правда, но я по крайней мере не прошла несколько миль по грязи со стёртой пяткой и не просыпаюсь от каждого изменения её дыхания. Вы гораздо нужнее Джейн завтра, когда она окончательно проснётся и начнёт уверять вас, что совершенно здорова.

Возражение уже появилось на лице Элизабет, но Джейн шевельнулась во сне, и мы обе замолчали. Несколько минут Элизабет продолжала сидеть неподвижно, следя за дыханием сестры, после чего всё-таки признала, что два или три часа сна едва ли можно считать предательством, если я действительно обещаю разбудить её при малейшей перемене.

Мы вместе вышли в коридор. До комнаты Элизабет нужно было пройти мимо моей двери, и здесь она неожиданно замедлила шаг, словно вспомнив что-то, о чём до сих пор не находилось подходящего времени спросить.

— Я хотела узнать, не случилось ли у вас чего-нибудь. Возле вашей комнаты было необычно много движения, а потом я увидела выходящего отсюда мистера Дарси. По его виду можно было предположить, что произошло нечто значительно серьёзнее затянувшегося дождя.

Невольно улыбнувшись, я заметила, что серьёзное выражение лица едва ли можно считать надёжным признаком бедствия, если речь идёт о мистере Дарси, однако на этот раз её наблюдение действительно имело основание.

— Кто-то открыл мой дорожный сундук после того, как его принесли наверх. Ничего не исчезло, но бумаги просматривали, а значит, это было не обычное любопытство человека, случайно наткнувшегося на незапертую вещь.

Почти сразу последовал вопрос, уверена ли я, что бумаги действительно просматривали и кто ещё знает о случившемся.

— Уверена. Пока знают Бетси и мистер Дарси. Он пришёл, когда мы обнаружили следы вторжения, и предложил выяснить, кто входил в комнату, не предупреждая виновного.

На мгновение Элизабет задумалась.

— Тогда я понимаю, почему он выходил отсюда с таким выражением лица. Признаюсь, сначала мне пришло в голову объяснение значительно менее тревожное.

— И значительно менее интересное, надеюсь.

— Для вас — возможно.

На этом она пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе, оставив последнее замечание без объяснений.

Вернувшись к Джейн, я снова устроилась в кресле возле кровати. Незерфилд погружался в сон, но в коридоре время от времени слышались шаги. Я прислушивалась к ним, пока они не удалялись от двери, и только тогда снова различала потрескивание углей и тихий шум дождя.

Перед рассветом кожа Джейн перестала обжигать ладонь, дыхание стало ровнее, и она попросила воды ясным голосом. Все позволили себе осторожное облегчение, не называя его выздоровлением. Бингли же остановился на площадке, закрыл глаза на короткое мгновение, прежде чем поблагодарить горничную так серьёзно, будто именно она вернула ему возможность дышать.

С первыми лучами снова приехал мистер Джонс. Он осмотрел Джейн, попросил её сделать несколько глубоких вдохов и долго слушал дыхание, склонив голову к самому плечу. Потом отмерил обычную порцию лекарства, не больше вчерашней.

Бингли, ждавший в коридоре, спросил, не следует ли добавить другое средство теперь, когда болезнь наконец отступает.

— Именно теперь добавлять ничего не следует. Организм мисс Беннет справляется. Не станем мешать ему ради удовольствия почувствовать себя деятельными.

Ответ успокоил Бингли меньше, чем новое назначение, но он кивнул и ушёл распорядиться о завтраке.

На лестнице, задержавшись, чтобы надеть перчатки, аптекарь уже собирался уходить, когда я спросила, действительно ли он настолько уверен в улучшении.

— Уверен достаточно, чтобы не усиливать лечение. Это не одно и то же.

Как выяснилось, ночью ему принесли записку из Лонгборна: родственница больной советовала испробованное укрепляющее средство и просила не жалеть дозы.

— Семье легче переносить страх, когда она видит действие, — продолжил он. — Новая бутылка, другой порошок, ещё одна сиделка у постели. Если больному становится лучше, все благодарят средство. Если хуже — говорят, что начали слишком поздно. Ничего не прибавить бывает труднее, чем назначить лишнее.

Уходя, мистер Джонс пообещал вернуться к вечеру, если жар снова поднимется.

Тем временем обычный распорядок дома начал возвращаться, хотя ночь явно далась всем тяжелее, чем можно было предположить по аккуратно накрытому к завтраку столу.

За утренним туалетом, пока Бетси укладывала мои волосы в простой узел и доставала из привезённых вещей одно из моих утренних платьев, я узнала, чем закончились ночные расспросы Прайса и Дарси. Стараясь не привлекать лишнего внимания, оба выясняли, кто принимал наши вещи после приезда, и постепенно сумели восстановить несколько минут, в течение которых сундук действительно оставался без присмотра: служанка внесла его в мою комнату, поставила возле кровати и сразу вышла за горячей водой.

Как рассказала Бетси, девушка настолько испугалась, что её сочтут виновной или уволят за неосторожность, что во время разговора расплакалась, хотя ничего в её поведении не указывало на причастность к случившемуся. Меня это беспокоило больше, чем помогало расследованию: тот, кто открывал сундук, уже создал достаточно проблем, и превращать перепуганную служанку в удобного подозреваемого только потому, что она на несколько минут оставила комнату пустой, я не собиралась.

В 1811 году комнаты освещали свечами, масляными лампами, а в некоторых богатых домах уже использовали газ. Свечные фитили подрезали специальными щипцами, огарки заменяли, подсвечники очищали от воска. Утром прислуге приходилось заново готовить всё необходимое к наступлению вечера. Многочисленные канделябры свидетельствовали не только о достатке, но и о значительных расходах и постоянном труде слуг.

— Передайте Прайсу, чтобы её больше не расспрашивали при других слугах и тем более не обвиняли без доказательств. Если кто-то воспользовался её отсутствием, страх потерять место не сделает её виноватой и уж точно не поможет нам узнать, кто действительно сюда входил.

После чего я снова отправилась в комнату Джейн.

Перед самим завтраком сюда заглянула и Кэролайн. Улучшение больной было настолько заметно, что она предложила Элизабет воспользоваться передышкой хотя бы для того, чтобы немного отдохнуть. Элизабет поблагодарила, но уходить не собиралась.

— Я останусь, пока Джейн сама не попросит меня уйти. Здесь о ней прекрасно заботятся. Но со мной ей не приходится объяснять каждую мелочь или уверять, что ничего не нужно.

На мгновение внимание Кэролайн задержалось на моём лице, и я невольно вспомнила ночной разговор с Дарси у своей комнаты. Если Кэролайн и узнала о случившемся, вслух она этого не показала.

Джейн снова уснула, в комнате установилась такая тишина, что ещё одно бодрствующее лицо возле кровати стало казаться лишним. Я вышла в коридор и у лестницы встретила Дарси, поднимавшегося с письмом в руке. Места хватало, чтобы спокойно разойтись, но у перил он задержался, чтобы пропустить меня. Я тоже замедлила шаг и, заметив тёмное пятнышко чернил на его манжете, подумала, что утро у него, должно быть, началось давно.

Внимание мужчины к незамужней девушке оценивали не только по словам, но и по поступкам. Предложенная помощь, забота о безопасности и готовность потратить личное время могли свидетельствовать об особом расположении. Однако подобные жесты ещё не означали намерения жениться. Для окружающих значение имела их повторяемость: чем чаще джентльмен выделял одну даму среди остальных, тем вероятнее становились разговоры о его чувствах.

О сундуке мы заговорили почти сразу. Дарси успел выяснить, что такой замок можно открыть тонким инструментом и почти не оставить следов. Бингли велел без необходимости не подниматься на этаж, объяснив это покоем Джейн, так что теперь круг людей, которые могли свободно ходить по коридору, заметно сузился. Пока, однако, ничего нового не появилось. Никто из слуг не пытался внезапно уехать или уйти из дома, и ни один слуга не привлекал к себе больше подозрений, чем остальные.

— Значит, вы потратили часть ночи на выяснение того, кто мог добраться до моих бумаг. Я надеялась, что хотя бы после нашего разговора вы ограничитесь несколькими вопросами, а не превратите Незерфилд в место скрытого расследования.

— Именно несколькими вопросами я и ограничился. Куда больше времени ушло на то, чтобы убедить Бингли не видеть подозреваемого в каждом слуге, проходившем по коридору. Мы знаем слишком мало, и чем меньше шума поднимем сейчас, тем лучше.

Наверху показалась Элизабет. Увидев нас на лестнице, она замедлила шаг, и мы с Дарси почти одновременно отступили друг от друга, освобождая ей дорогу. Элизабет сказала, что сестра спит и жар уменьшился, но, проходя мимо, всё-таки успела взглянуть сначала на Дарси, а потом на меня.

Дарси коротко поклонился и продолжил подниматься, а я пошла вниз. Разговор между нами все не отпускал. Дело было не столько в сундуке, сколько в том, что Дарси вообще решил заняться этим происшествием сам, хотя легко мог поручить это Бингли или Прайсу.

К полудню стало ясно, что Джейн идёт на поправку. Она выпила немного бульона и даже смогла несколько минут поговорить с Элизабет, не закрывая глаза от усталости после каждой второй фразы. Только тогда Бингли после долгих колебаний получил разрешение ненадолго зайти к ней вместе с Кэролайн. Дверь оставили открытой, а сам он остановился у порога, словно лишние несколько шагов могли избавить Джейн от необходимости считать его присутствие ещё одной заботой.

Поначалу говорили о самом безопасном: о погоде, размытой дороге и надежде, что дождь не возобновится и выглянет солнце. Бингли явно старался не спрашивать ничего, что слишком откровенно выдало бы его тревогу, а Джейн отвечала ему охотно и со слабой улыбкой. И именно в разговоре с ним она впервые не попыталась убедить окружающих, что чувствует себя совершенно хорошо.

Этого небольшого улучшения хватило, чтобы к вечеру дом немного расслабился. Возле спальни уже не мелькали каждые несколько минут горничные, а Элизабет согласилась спуститься к ужину, правда после того, как Джейн сама попросила её хотя бы ненадолго уйти. За столом поначалу говорили тише обычного, но необходимость постоянно возвращаться к болезни постепенно исчезла, и впервые за день разговор добрался до тем, не связанных ни с лекарствами, ни с дождём, ни с дорогой.

От музыки и рисунка довольно быстро перешли к тому, что вообще следует считать хорошим образованием для женщины. Кэролайн одну за другой добавляла к списку языки, манеры, лёгкость в обществе, умение поддерживать разговор и ещё несколько достоинств, так что в конце концов перед нами возник недостижимый образ женщины, которой пришлось бы посвятить половину жизни подготовке к безупречному появлению в гостиной.

Дарси выслушал её и заметил, что без серьёзного чтения все эти умения легко остаются лишь приятным украшением. Список после этого короче не стал, зато мне всё труднее было отделаться от простой мысли: от женщины требовали уметь удивительно многое, а вот решать, на что именно употребить все эти способности, позволяли куда реже.

После замечания Дарси внимание Кэролайн естественным образом обратилось ко мне. Ей стало интересно, что именно я сама считаю необходимым для женщины, если привычный набор музыки, рисунка, языков и хороших манер кажется недостаточным.

— Наверное, прежде всего способность пользоваться собственным умом не только тогда, когда это делает женщину приятнее в обществе. Если образование требуется лишь для того, чтобы лучше играть, рисовать и поддерживать разговор, оно слишком легко становится ещё одним украшением.

Кэролайн приподняла брови, словно мой ответ оказался более необычным, чем она ожидала.

— Тогда вы полагаете, что образованная женщина непременно должна искать применение своим знаниям вне дома и превращать их в какое-нибудь самостоятельное занятие?

— Я не думаю, что знания непременно должны вести женщину из дома. Но было бы странно потратить годы на то, чтобы научить человека рассуждать, а затем ожидать, что во всех важных вопросах он охотно предоставит это право кому-нибудь другому.

До этого Элизабет молча слушала разговор, но теперь взглянула на меня поверх бокала и с лёгкой усмешкой заметила, что я обладаю редкой способностью начинать с вполне безобидного вопроса и через несколько утверждений обнаруживать в нём спор с устройством мира, причём само устройство мира, по всей видимости, редко успевало подготовиться к защите.

— Боюсь, устройство мира довольно часто начинает этот спор первым, а мне остаётся только отвечать, когда его аргументы оказываются особенно настойчивыми.

На несколько мгновений за столом стало тише. Дарси промолчал, только сдвинул руку возле бокала. До этого он чаще смотрел на Элизабет, словно ожидал, что она вступит в спор. Теперь его взгляд возвращался ко мне. Я не могла понять, согласен ли он со сказанным, но слушал он сосредоточенно. Подняв бокал, я заметила, что держу его тонкую ножку крепче, чем того требовало даже самое серьёзное обсуждение устройства мира.

После ужина комнату заполнила музыка. За фортепиано оказалась Кэролайн, игравшая с той безупречной манерой, при которой каждая нота находилась именно там, где ей полагалось быть, и ни один звук не осмеливался позволить себе лишнего. Внимание Элизабет тем временем то и дело ускользало к шагам наверху, отчего момент, когда Дарси поднял на неё глаза, прошёл для неё незамеченным. Мне же оставалось только заставить себя сидеть неподвижно, хотя желание каким-нибудь образом отвлечь его внимание возникло раньше, чем я успела признать его совершенно нелепым и оттого особенно досадным.

Через несколько минут Дарси спросил, не холодно ли мне у окна. Вполне возможно, он имел в виду именно это и ничего больше, но я успела придать простому вопросу смысл, которого в нём могло вовсе не быть. Ответив, что мне вполне тепло, я перевела взгляд на Элизабет и только тогда заметила, что книга в её руках закрыта. Та самая книга, которую весь вечер она держала перед собой с примерным усердием, почти не читая.

Музыка ещё некоторое время заполняла комнату, а когда за фортепиано больше никто не сел, Кэролайн вскоре переместилась ближе к Дарси. Разговор между ними завязался без усилий и настолько естественно, что её намерение привлечь к себе его взгляд легко было бы принять за случайность. К несчастью, к подобным случайностям я начинала присматриваться внимательнее, чем самой хотелось.

Этот разговор почти повторяет знаменитую сцену восьмой главы «Гордости и предубеждения». В обществе Регентства образованной девушке полагалось владеть музыкой, рисованием, танцами, иностранными языками и искусством беседы. Дарси у Остин добавляет к этому перечню развитие ума посредством чтения, а Элизабет сомневается, что подобная совершенная женщина вообще существует. Анна идёт ещё дальше: она спрашивает не о количестве приобретённых талантов, а о праве женщины самой распоряжаться своими знаниями и жизнью.

После ужина, казалось, все разошлись по своим комнатам, и только Элизабет вернулась к постели Джейн, которая наконец крепко уснула. Сон не приходил, и после нескольких бесплодных попыток занять мысли чем-нибудь другим, я отправилась в библиотеку. Себе я объяснила это желанием найти книгу. Объяснение было не особенно убедительным даже перед самой собой.

На одном из столов обнаружилась стопка старых газет и журналов, и после письма, найденного в Лонгборне, привычные печатные страницы приобретали для меня совсем другой смысл. Сначала внимание неожиданно привлекло имя Уилмота, затем последовали сообщения о смерти Харкорта, судебные объявления и сведения, касавшиеся наследственных дел. Несколько номеров подряд, однако, не дали ничего, кроме чужих долгов, давно разрешённых тяжб и людей, чьи семейные несчастья пережили самих участников исключительно благодаря типографской краске.

Очередная газета почти отправилась обратно в стопку, когда среди сообщений о кредиторах и наследниках взгляд остановился на небольшом объявлении.

Опубликовано оно было после смерти Эдварда Харкорта, но ещё до моего появления в Хартфордшире.

Лист пришлось придвинуть ближе к свету.

Лиц, располагавших достоверными сведениями об обстоятельствах брака полковника Эдварда Харкорта, а также о рождении и законном положении его ребёнка, просили сообщить известные им обстоятельства представителям лиц, заинтересованных в правильном урегулировании имущества покойного.

Ни одного упоминания имени Анны Харкорт в объявлении не было.

Прочитав его ещё раз, я снова посмотрела на дату, хотя прекрасно понимала, что цифры от повторной проверки измениться не могли.

Сам по себе такой розыск едва ли казался чем-то незаконным или даже особенно странным. Много лет проживший за пределами Англии мужчина вполне мог оставить после себя семейные обстоятельства, о которых родственники знали лишь понаслышке, а появление после его смерти дочери, претендующей на часть состояния, давало осторожному поверенному достаточно оснований выяснить, действительно ли существовали и жена, и ребёнок.

Настораживало другое — время.

Сведения о дочери Харкорта разыскивали ещё до моего появления в Хартфордшире. Кому-то понадобилось независимо подтвердить её существование.

Или, что было значительно неприятнее, опровергнуть его.

Если речь шла о попытке проверить прочность приготовленной для меня биографии, одних только бумаг было недостаточно. Значение имело и другое: найдётся ли хоть один живой свидетель, способный им противоречить. Возможно, прошлой ночью в моём сундуке искали ответ на тот же вопрос.

Газеты публиковали не только новости, но и объявления о наследстве, долгах, завещаниях и розыске людей, располагавших важными сведениями. Наследственные споры требовали подтверждения родства, брака и прав на имущество. Свидетельства очевидцев, церковные записи и семейная переписка могли оказаться решающими. Для человека, чьё происхождение вызывало сомнения, небольшое газетное объявление представляло гораздо большую опасность, чем самые настойчивые светские расспросы.

За дверью скрипнула половица.

От звука я оторвалась от газеты и подняла взгляд.

На пороге библиотеки стоял Дарси. Несколько мгновений он не входил, лишь смотрел на раскрытые передо мной газеты, пока наконец его внимание не остановилось на листе, который я всё ещё придерживала ладонью.

— Это имеет отношение к вашим бумагам? — спросил Дарси. — Если вы готовы рассказать, я хотел бы понять, что вас встревожило.

Дарси вошёл в библиотеку, но остановился по другую сторону стола. Он ждал моего ответа, не пытаясь заглянуть в газету. Я посмотрела на объявление, потом на него.

Глава 10

Глава 10. Вечерние разговоры

Расправив газету на столе, я подвинула её ближе к свече. Сначала я указала на дату, а затем провела по нескольким строкам в середине объявления.

— Оно появилось после смерти отца, но ещё до того, как меня привезли к леди Мэри. Здесь разыскивают людей, которые могли бы подтвердить его брак, рождение ребёнка и законность этого рождения. Моего имени нет, однако трудно представить, о ком ещё идёт речь, если спустя несколько недель именно я должна была появиться как дочь Эдварда Харкорта и наследница части его состояния.

Дарси читал молча. Дойдя до конца, он ещё раз посмотрел на дату, задержался на ней взглядом, словно прежде, чем согласиться с самым неприятным объяснением, хотел проверить самое простое.

— Сам по себе такой розыск я бы не счёл странным. Если полковник долго жил за пределами Англии, поверенным могли понадобиться подтверждения его семейных обстоятельств. Даже наличие документов не исключает такой проверки. Важно другое: кто заказал объявление, почему именно тогда и что к тому времени знал о вас.

Через объявления в газетах можно было обратиться к людям, располагавшим сведениями о давно заключённом браке или неизвестных родственниках. Однако газетное сообщение само по себе не доказывало законность происхождения. Для наследственного дела требовались документы, приходские записи и свидетельства людей, способных подтвердить семейные обстоятельства. В ночной библиотеке Анна показала Дарси объявление, разыскивавшее сведения о браке полковника Харкорта и существовании его ребёнка. Самое тревожное заключалось в дате: поиски начались ещё до появления Анны.

— Именно поэтому я и не могу решить, что передо мной: обычная проверка плохо известных семейных обстоятельств или попытка заранее выяснить, насколько легко будет подтвердить либо оспорить моё происхождение.

Дарси немного отодвинул газету.

— Кто распоряжался бумагами после смерти вашего отца?

— Мистер Крейн предъявил полномочия на завершение наследственных дел. Но письма и документы, связанные с моим родством, появились раньше. Часть распоряжений отец оставил при жизни, поэтому было бы слишком удобно объяснить всё одним Крейном, как бы мне ни хотелось получить такой простой ответ.

— Поэтому и нельзя считать его источником всего происходящего. Сначала нужно понять, что передал ваш отец сам, а что прошло через контору Крейна.

Я рассказала о письмах, которые Крейн посылал леди Мэри, и о его настойчивом интересе к моей памяти. Произнеся всё это вслух, я и сама ясно услышала то, что тревожило больше остальных странностей.

— Меня беспокоят даже не сами вопросы, а то, когда они появились. Когда меня привезли в Харкорт-Хаус, письмо уже ждало леди Мэри. Крейн заранее хотел знать, узнаю ли я людей, смогу ли рассказать о своём прошлом, покажутся ли мне знакомыми вещи, которые были при мне.

Газета в руках Дарси опустилась окончательно.

— Нужно установить, когда Крейн написал это письмо и когда мог узнать о вашей болезни. Пока мы знаем только, что оно пришло раньше вас. Если вопросы о памяти появились до того, как ему могли сообщить о вашем состоянии, это действительно меняет дело.

— Я сверю дату письма и попрошу леди Мэри вспомнить, когда его принесли.

— Обвинять Крейна рано. Но можно попытаться установить границу. Выяснить, какие бумаги существовали при жизни полковника Харкорта, кто их составлял и где они хранились. А потом посмотреть, когда к ним получил доступ Крейн.

Мысль оказалась достаточно простой, чтобы не превращать её в ещё одну догадку.

— Тогда с этого и начнём. И остаётся Уилмот, — добавила я. — Нужно понять, куда после его ссоры с отцом могли попасть их бумаги и не связана ли эта история с конторой Крейна.

Дарси подтянул к себе лист бумаги и записал несколько строк.

— Сначала нужно выяснить, кто заказал объявление и куда просили направлять ответы. Если это действительно была обычная проверка перед наследством, где-нибудь должен был сохраниться след.

— Только без моего имени в письмах, — добавила я. — Пока мы не понимаем в чем причина запросов Крейна и от кого он может получать сведения, не стоит показывать никому мою заинтересованность. И перед отправкой, я хочу прочитать письмо сама.

Дарси отложил перо и посмотрел на меня.

На этом разговор можно было закончить. Дарси согласился с моими условиями, и я это ценила. Но наш спор на ассамблее оставался неоконченным; после всего, что я видела возле постели Джейн, оставить его мне было трудно.

— А если речь идёт о Бингли, вы тоже готовы оставить последнее решение ему?

Дарси нахмурился.

— Я вовсе не думаю, что вправе решать за него. Но я давно его знаю. Бингли охотно доверяет людям и скорее найдёт хорошее объяснение чужому поступку, чем заподозрит дурное. Обычно это качество говорит в его пользу, но хотя порой мешает вовремя заметить неприятное позже других.

— Одно дело предостеречь друга от человека, которому вы не доверяете, и другое — решить, что он ошибается в собственных чувствах. Особенно если речь идёт о Джейн Беннет.

На этот раз пауза затянулась.

— Бингли явно ею увлечён. А вот в чувствах мисс Беннет я не уверен. Она неизменно добра к нему, но настолько сдержанна, что понять, далеко заходит её расположение, трудно. Зато надежды её семьи скрыть невозможно, и это невольно заставляет быть осторожнее в выводах.

Перед глазами возникла Джейн, больная, уставшая и всё равно убеждающая остальных, что беспокоиться о ней не стоит.

— Я бы поостереглась судить о ней только по тому, как она ведёт себя в гостиной. Джейн не любит перекладывать свои чувства на других. Даже когда ей плохо, первой её заботой остаётся убедить окружающих, что всё не так серьёзно. Я не знаю, любит ли она Бингли. Но если она не показывает этого так открыто, как хотелось бы наблюдателю, это ещё не значит, что ей всё равно.

Дарси выслушал меня, не перебивая.

— Если мне придётся говорить с Бингли о ее чувствах, я постараюсь не выдавать собственные догадки за то, что знаю наверняка. Но если увижу, что он увлёкся настолько, что перестал замечать очевидное, молчать только ради того, чтобы не вмешиваться, не обещаю.

— Я не прошу молчать. Просто оставьте ему возможность самому решить, что делать с вашим предупреждением. И не позволяйте предположению о чувствах Джейн стать для него готовым ответом.

Дарси только слегка склонил голову и вернулся к обсуждению вопросов, которые относились к моему наследству.

— Утром я подготовлю запросы по Крейну, Уилмотк и газетному объявлению. Вы прочтёте их прежде, чем они будут отправлены.

— Тогда до завтрака я постараюсь не обвинять вас в неодолимой привычке устраивать чужую жизнь по собственному разумению.

На этот раз улыбка почти появилась.

— Постараюсь распорядиться предоставленной отсрочкой разумно.

Из библиотеки мы вышли вместе и только у лестницы остановились, наши комнаты находились в разных сторонах дома. Дарси пожелал мне доброй ночи, но уходить не спешил. Несколько мгновений он словно собирался что-то добавить, затем ещё раз склонил голову и направился наверх.

По дороге к себе я заметила полоску света под дверью кабинета. Сначала прошла мимо, но потом остановилась, внутри явно кто-то оставался. К этому часу Незерфилд уже спал.

Я тихо приоткрыла дверь и обнаружила мистера Бингли, раскладывающего пасьянс. Перед ним ровными рядами лежали карты, фишки были собраны в аккуратные стопки, и без собеседников, смеха и привычного движения вокруг, его лицо выглядело непривычно спокойным и уставшим.

— Не думал встретить ещё одного человека, которому библиотека испортила сон, — сказал он, не поднимая головы.

У стола я немного задержалась.

— Вы знали, что я была в библиотеке?

— В этом доме двери скрипят по-разному, а ночью звуки вообще становятся удивительно разговорчивыми. К тому же Кэролайн трижды прошла мимо лестницы с таким видом, будто совершенно не интересуется тем, кто находится наверху. Обычно это означает прямо противоположное.

Очередная карта легла на стол, но место для неё нашлось не сразу. Несколько секунд Бингли молча рассматривал расклад, и в его голосе не было той поспешной приветливости, к которой я успела привыкнуть, казалось, вместе со зрителями исчезла и необходимость всё время поддерживать лёгкость разговора.

— Вы замечаете гораздо больше, чем показываете.

На этот раз Бингли сдержанно улыбнулся и совсем не походила на ту открытость и беззаботность, которой он отвечал днём.

— Показывать всё замеченное довольно утомительно. Если человек часто смеётся, охотно соглашается и не превращает каждую мелочь в вопрос принципа, окружающие быстро решают, что его вообще трудно чем-нибудь обеспокоить. В этом есть определённое удобство.

— Они перестают ждать от вас сложных решений?

— Иногда. Но чаще перестают спрашивать, чего хочу я сам.

Он произнёс это небрежно, но так и не положил карту, которую держал в пальцах.

Я села напротив.

— Мне казалось, вам нравится быть человеком, рядом с которым всем легко.

— Нравится. Большую часть времени это действительно приятно. Люди охотнее приходят в дом, если знают, что их не станут судить за каждое слово, а я никогда не понимал удовольствия от общества, в котором половину вечера приходится бояться ошибиться. Но есть разница между тем, чтобы любить лёгкость, и тем, чтобы окружающие решили, будто вам самому ничего другого никогда не нужно.

Он наконец нашёл место для карты и поднял глаза.

— Когда человека считают счастливым по природе, ему редко задают лишние вопросы.

— Даже близкие?

Бингли помедлил с ответом.

— Близкие особенно быстро привыкают к тому, каким человеку полагается быть. Кэролайн, например, ждёт, что я не стану мешать её привычкам, не буду придавать особого значения тому, что она говорит в раздражении, и вовремя превращу всё неприятное в шутку. Я, в свою очередь, давно научился не требовать от неё того, чего она всё равно не умеет давать. Это вполне мирное соглашение, хотя мы никогда его не обсуждали.

В его голосе не было ни обиды, ни желания вызвать сочувствие. Скорее, спокойствие человека, который однажды заметил устройство собственной жизни и решил не тратить силы на борьбу с каждым противоречием.

— И вам этого достаточно?

Бингли посмотрел на незаконченную раскладку.

— Вопрос «достаточно ли» лучше не задавать слишком поздно вечером, мисс Харкорт. После него приходится вспоминать обо всём, чего когда-то хотел получить от других и постепенно перестал ждать.

— Значит, вы всё-таки перестали ждать.

— Не совсем. Скорее, научился различать вещи, ради которых стоит беспокоить собственную жизнь, и те, без которых вполне можно обойтись.

— А если однажды окажется, что вы ошиблись в этом различии?

Он тихо рассмеялся.

В богатых английских домах начала XIX века карточные столы были привычной частью вечерних развлечений. Играли в вист, пикет, квадрилью, иногда на небольшие денежные ставки. Пасьянсы уже были известны в Европе, хотя в английском обществе приобрели широкую популярность значительно позднее. Игра в одиночестве позволяла занять вечер без собеседников, а уединённый карточный стол становился редким местом, где джентльмен мог на время освободиться от обязанностей любезного хозяина.

— Тогда, полагаю, мне придётся впервые сделать что-нибудь гораздо менее удобное, чем согласиться со всеми вокруг.

Я невольно подумала о Джейн, лежавшей этажом выше, но произносить её имя не стала. Бингли тоже ничего не добавил и снова перевёл взгляд на карты.

Несколько секунд мы молчали.

— В гостиной от вас такого разговора не ожидаешь, — сказала я.

— Надеюсь, никто из нас не настолько прост, чтобы полностью помещаться в гостиной.

Ответ прозвучал легко, прежняя весёлость возвращалась в его голос. Бингли собрал карты, хотя до конца раскладки оставалось несколько ходов, выровнял колоду ладонью и поднялся.

— А теперь, если вы никому не расскажете, что застали меня за серьёзным разговором, я постараюсь сохранить остатки своей репутации.

— Я подумаю о цене молчания.

— Вот видите. Я всегда подозревал, что за вашей рассудительностью скрывается коммерческий талант.

Он улыбнулся знакомой открытой улыбкой, и почти мгновенно передо мной снова оказался тот мистер Бингли, которого общество привыкло считать добродушным и не склонным задерживаться возле неприятных мыслей дольше необходимого.

К завтраку нового дня Незерфилд полностью вернул свой безупречно обычный вид. Серебро блестело, кофе оставался горячим, а по спокойствию Кэролайн можно было решить, что ночь предназначена исключительно для сна и никак не связана с чужими секретами.

Завтрак был менее церемонным, чем парадный обед. Гости могли беседовать свободнее, чем за вечерней трапезой. Однако правила хорошего тона сохранялись: открыто обсуждать чужие личные дела считалось неприличным. Поэтому деликатные намёки, вежливые вопросы и остроумные ответы становились удобным способом выяснить то, о чём нельзя было спросить прямо.

Из комнаты Джейн пришли хорошие новости: ей стало намного лучше. Элизабет уже побывала у сестры и теперь сидела напротив меня довольная и спокойная, тогда как Бингли несколько раз справлялся о её состоянии, всякий раз получая один и тот же спокойный ответ и всё равно принимая его с таким видом, словно услышал новую хорошую новость.

Дарси вошёл в столовую последним, и чашка Кэролайн тотчас вернулась на блюдце.

— Вы сегодня необычно поздно, мистер Дарси. Полагаю, вчерашний вечер оказался длиннее обычного, если даже библиотека потребовала вашего внимания после того, как остальные разошлись.

На мгновение её взгляд коснулся меня.

— Мне нужно было закончить одно дело, и библиотека действительно оказалась полезна, — ответил Дарси, садясь за стол.

Такой ответ лишь усилил любопытство Кэролайн.

— В таком случае надеюсь, старые газеты стоили столь позднего часа, мисс Харкорт. Вы сумели придать им почти таинственное значение.

— Таинственность обычно исчезает, когда приходится проверять даты и писать поверенным. После этого остаются одни факты, а они, как правило, значительно скучнее догадок.

Элизабет, до этого слушавшая молча, отложила салфетку.

— Значит, мистер Дарси помогает вам с семейными делами?

— Скорее помогает проверить одно обстоятельство. Мы часто смотрим на одно и то же по-разному, поэтому его мнение как раз полезно: я по крайней мере знаю, что он не станет соглашаться со мной только ради согласия.

На лице Кэролайн читалось плохо скрытое удивление.

— Я не предполагала, что вы успели настолько хорошо изучить друг друга.

— Нескольких споров вполне хватило, чтобы понять, что согласие между нами не следует принимать как нечто само собой разумеющееся.

Бингли рассмеялся.

— В таком случае Дарси совершенно безопасен. Если он начинает с кем-то серьёзно спорить, это знакомство продолжается довольно долго.

— Благодарю, Бингли. Не уверен, что слышал более сомнительную рекомендацию в свой адрес.

Элизабет улыбнулась вместе со всеми, а затем спросила, собираюсь ли я сегодня снова зайти к Джейн. Разговор вернулся к состоянию Джейн, но прежний вопрос Элизабет остался в памяти, скорее из-за лёгкой сухости тона, которым он был задан, чем из-за самих слов.

Прислуга знала о повседневной жизни хозяев гораздо больше, чем принято было замечать. Горничные входили в спальни, помогали одеваться, приносили письма, встречали приезжавших слуг и видели посетителей служебного двора. При этом они общались между собой, передавая новости быстрее официальных сообщений. Сведения, полученные через горничную, могли оказаться полезнее расспросов, проводимых непосредственно хозяевами.

После завтрака я ненадолго поднялась в свою комнату. Бетси встретила меня новостями от Прайса. Узнать имя незнакомца не удалось. Зато слуги вспомнили, что в день, когда привезли мой багаж, возле служебного входа видели высокого мужчину со шрамом на щеке.

Сначала Меритон, потом ассамблея, теперь ещё и Незерфилд. Его рост и шрам мы знали, куда более важно было понять, кто стоял за ним и что именно ему понадобилось в моих бумагах.

Через Бетси я попросила Прайса не ограничиваться поисками самого мужчины, а попытаться узнать, с кем тот встречался или через кого мог получать поручения. После этого оставалось выяснить, что успел подготовить Дарси.

Он ждал меня в малой гостиной за письменным столом. Один лист перед ним был уже исписан полностью, рядом лежал второй, пока чистый.

— Я не отправлял письмо, потому что вы должны были прочесть его первой, — сказал он, прежде чем я успела спросить.

Письмо предназначалось лондонскому поверенному Дарси. Моего имени в нём не было. Дарси просил выяснить, кто составлял бумаги полковника Харкорта, где они хранились и через чьи руки прошли после его смерти. Отдельно спрашивал об Уилмоте и делах, связывавших его с полковником. Затем следовали вопросы о полномочиях Крейна и документах, которые ему передали. Последним оставалось газетное объявление: кто его заказал и кому направляли ответы.

— Посмотрите ещё раз, не задаём ли мы где-нибудь вопрос так, будто уже знаем ответ.

Дочитав, я рассказала, что удалось узнать Прайсу. Дарси добавил вопрос: не разыскивал ли кто-нибудь в последнее время бумаги Харкорта и через кого могли идти такие поиски. Затем развернул лист ко мне. В одном месте обнаружилось слово «подлог». Я задержала на нём палец: у нас были странности и несоответствия, но ещё не доказательство обмана. Дарси кивнул, зачеркнул слово и написал «несоответствие».

— Теперь отправляйте.

Коверты складывали из самого исписанного листа, а место соединения скрепляли сургучом с оттиском печати. Почтовые экипажи перевозили корреспонденцию между городами, но состоятельные люди могли отправлять срочные или конфиденциальные сообщения собственными посыльными. Такой способ обходился дороже, зато позволял доверить письмо конкретному человеку.

Мы заканчивали с последней правкой, когда дверь малой гостиной открылась и на пороге появилась Кэролайн, очевидно пришедшая за нотной папкой, оставленной на столике у окна. Увидев нас за письменным столом и исписанный лист перед Дарси, она задержалась.

— Простите, я полагала, комната свободна.

Она прошла к окну за папкой, но, взяв её, снова посмотрела на письмо.

— Если вы собираетесь отправлять это сегодня, Чарльз как раз посылает человека в Лондон. Можно передать письмо с ним.

— Благодарю, но его отвезёт мой человек, — ответил Дарси, складывая лист.

Кэролайн положила папку на край стола, словно вспомнила ещё кое-что прежде, чем уйти.

— Надеюсь, мисс Харкорт, ваши семейные бумаги скоро перестанут требовать столько внимания. Подобные затруднения способны утомить даже тех, кого непосредственно не касаются.

Похоже, ей было известно достаточно, чтобы связать ночной разговор в библиотеке с письмом перед Дарси, но слишком мало, чтобы понять, что именно мы пытаемся выяснить.

— Когда появятся сведения, действительно касающиеся общества, оно их получит. До тех пор ему придётся довольствоваться музыкой.

Кэролайн перевела взгляд на Дарси, явно ожидая от него какого-нибудь ответа на мою резкость. Но он придвинул свечу ближе и занялся сургучом. Несколько мгновений она постояла рядом, затем забрала папку и вышла.

Дарси дождался, пока дверь закроется, и только после этого поставил печать. Вскоре письмо было у его человека, отправлявшегося из Незерфилда в Лондон.

Глава 11

Глава 11. Отъезд из Незерфилда

В тот же день о возвращении заговорила сама Джейн. У окна, закутавшись в тёплую шаль, она всё ещё выглядела бледной и двигалась медленнее, но прежняя слабость заметно отступила. Говорила она без нажима, и очень скоро стало понятно, что переубеждать её бессмысленно: обсуждать следовало не сам отъезд, а только то, как сделать дорогу до Лонгборна как можно легче.

— Я предпочла бы вернуться сегодня. Если ехать медленно, дорога меня не утомит, а мама, вероятно, уже успела придать моему пребыванию здесь гораздо больше значения, чем оно заслуживает.

Элизабет не сразу согласилась. Ей хотелось убедиться, что Джейн действительно хочет домой, а не торопится уехать лишь потому, что боится слишком долго стеснять хозяев. Немного помедлив, Джейн признала, что и эта мысль её беспокоит, но всё-таки не она была главной. В Лонгборн ей просто хотелось вернуться.

Джейн настояла на возвращении в Лонгборн, хотя ещё оставалась бледной после болезни. За обедом Бингли тревожно следил за каждым её движением, словно по количеству выпитого чая можно было определить, готова ли она к дороге. Кэролайн тем временем распорядилась приготовить пледы, подушку и тёплую шаль. Каждый по-своему заботился о Джейн, но решение об отъезде принадлежало ей самой.

За обедом Бингли не сводил глаз с Джейн, и еда перед ним так и оставалась нетронутой. Время от времени он поглядывал на её чашку, словно по тому, сколько чая она выпила, можно было понять о её самочувствии больше, чем по всем спокойным уверениям. Тем временем Кэролайн уже распорядилась приготовить дорожную шаль, горячие кирпичи и дополнительную подушку; облегчение от предстоящего отъезда гостей вполне уживалось в ней с искренним желанием сделать дорогу для Джейн как можно удобнее.

— Экипаж уже готов. Я попросил кучера ехать медленно и останавливаться всякий раз, когда вы почувствуете усталость.

— Тогда мне остаётся только поблагодарить вас и настоять на своём отъезде сегодня.

Бингли явно собирался возразить, но спокойствие Джейн остановило его прежде, чем он успел начать.

О письме, которое Дарси утром отправил своему поверенному в Лондон, больше не говорили. Что именно было в запросе, Кэролайн не знала, но само письмо явно не забыла и время от времени поглядывала то на Дарси, то на меня. Пожалуй, особенно её занимало то, что Чарльз во всём этом оказался в стороне.

Когда обед закончился и начались последние сборы, я поднялась проверить свой багаж. Дорожный сундук был закрыт, Бетси затянула ремни, а Прайс ждал рядом, чтобы проследить за погрузкой. После недавних событий оставлять сундук без присмотра не рискнули.

Дорожные сундуки изготавливали из дерева, обивали кожей и укрепляли металлическими накладками. Внутри перевозили платья, бельё, обувь, туалетные принадлежности и личные бумаги. Сундуки запирали на ключ, дополнительно стягивали ремнями и закрепляли на экипаже. Их упаковкой и переноской занималась прислуга. Особое внимание уделяли сохранности документов и ценностей: потеря багажа в дороге могла обернуться серьёзными неприятностями.

— Разумная предосторожность, — донеслось от двери.

Кэролайн вошла, будто лишь затем, чтобы ещё раз справиться о подготовке к отъезду.

— Семейные бумаги редко бывают интересны посторонним, пока семья не начинает охранять их особенно тщательно.

— В таком случае надеюсь, что наше усердие окажется достаточно скучным, чтобы разочаровать наблюдателей.

Кэролайн пожелала мне спокойной дороги, однако уходить не спешила. Пока Прайс вместе со слугой поднимал сундук, она оставалась рядом с той безупречной естественностью, которая позволяла видеть всё необходимое и при этом не задавать ни одного прямого вопроса. Пожалуй, любопытство в хорошем обществе отличалось от обычного главным образом умением не называть себя любопытством.

Элизабет остановилась в коридоре, пропуская Прайса и слугу с сундуком. Проводив их взглядом до лестницы, она негромко сказала:

— Я не стану спрашивать о ваших бумагах. Но если дело окажется опаснее, чем вы сейчас думаете, надеюсь, вы всё-таки позволите нам это узнать.

— Позволю. Пока мне самой нужно несколько ответов, прежде чем я пойму, чего именно следует опасаться.

Элизабет только кивнула в ответ.

***

Бингли и Джейн

Умение поддерживать разговор считалось важнейшим достоинством хорошего хозяина. Долгое молчание между малознакомыми людьми могло восприниматься как неловкость, скука или недостаток внимания. Во время ухаживания молодые люди обычно встречались в семейном кругу, где их поведение оставалось на виду. Поэтому спокойное молчание без необходимости развлекать собеседника могло говорить о взаимном доверии убедительнее тщательно подобранных любезностей.

Когда последние приготовления к отъезду были закончены, Джейн уже сидела в гостиной в дорожном платье, всё ещё бледная после болезни, но заметно окрепшая. Проверить, уложили ли вещи сестры в экипаж, вышла Элизабет, и сразу после неё в дверях появился Бингли.

Подойдя к Джейн, он прежде всего поинтересовался, достаточно ли положили пледов, затем вспомнил о подушке для спины и спросил, не понадобится ли в дороге грелка. Терпеливо заверив его, что обо всём уже позаботились, Джейн, однако, не сумела надолго остановить поток заботы. Через минуту Бингли уже заговорил о состоянии дороги и сообщил, что велел кучеру объехать размытый участок возле фермы.

Некоторое время Джейн слушала его молча, потом улыбнулась

— Мистер Бингли, вам совсем не обязательно находить новую причину для разговора всякий раз, когда прежняя заканчивается. Если несколько минут мы просто помолчим, я не решу, что вы стали менее внимательны ко мне.

В его взгляде появилось искреннее удивление.

— Боюсь, мне прежде никто не объяснял молчание подобным образом. Обычно считается, что хороший хозяин обязан не допускать его слишком надолго.

— Возможно. Но сейчас вы можете забыть, что я ваша гостья. Мне и без разговора приятно ваше общество.

— Неужели я действительно делаю это так часто?

Над ответом Джейн задумалась.

— Довольно часто, чтобы я заметила. Наверное, потому, что сама слишком хорошо знаю эту привычку.

Бингли не ответил. Отойдя к окну, он несколько минут молчал вместе с Джейн. В коридоре прошла горничная, снизу донёсся голос кучера, затем хлопнула наружная дверь. Лишь однажды Бингли обернулся, словно собираясь что-то сказать, но передумал и улыбнулся.

Когда Элизабет вернулась и сказала, что всё готово, Бингли снова оживился. Но у двери он задержался и негромко сказал Джейн:

— Должен признаться, вы были правы. Молчать рядом с вами оказалось неожиданно приятно.

— Тогда в следующий раз вам будет проще не искать предлог, — ответила она.

***

У крыльца прощание снова растянулось на несколько минут. Кэролайн напомнила Джейн беречься сырости, а Бингли успел ещё раз попросить кучера ехать медленно и останавливаться, если дорога станет утомительной.

Кареты имели сравнительно высокую посадку, а откидные ступеньки могли быть узкими и неустойчивыми. Поэтому джентльмен или лакей подавал даме руку, помогая подняться и не запутаться в длинной юбке. Подобное прикосновение считалось обычной любезностью и само по себе не свидетельствовало об ухаживании.

Джейн выслушала его с улыбкой.

— Если вы продолжите продолжать давать кучеру наставления, мы рискуем не выехать до вечера. Лучше приезжайте завтра и сами убедитесь, что она мне не повредила.

— В таком случае непременно воспользуюсь вашим приглашением, — ответил Бингли и наконец отступил, давая слуге закрыть дверцу.

Элизабет помогла сестре устроиться в карете поудобнее. Когда пришло время мне садиться, Дарси подал руку. Ступенька под ногой немного качнулась, и его пальцы на мгновение сжали мою ладонь крепче. Почти сразу он отступил.

— Когда получу первый ответ, напишу вам, — негромко сказал Дарси. — Если вы найдёте что-нибудь раньше, сообщите через леди Мэри.

Элизабет сидела рядом с Джейн. Я заняла место напротив и положила ладонь на ридикюль с часами, будто знакомая тяжесть корпуса могла вернуть мыслям прежний порядок.

Большая часть дороги до Лонгборна прошла в молчании. Джейн задремала, а Элизабет осторожно подложила ей под голову сложенный плед. Время от времени её взгляд обращался ко мне, но вопросов она так и не задала.

Лишь у самого Лонгборна Джейн снова открыла глаза. Несколько минут её внимание удерживала качающаяся у окна кисть, а потом, понизив голос сказала:

— Во время болезни трудно понять, что именно чувствуешь к человеку. Благодарность очень убедительно умеет притворяться привязанностью.

Поправляя подушку за её спиной, Элизабет спросила:

— Ты говоришь о мистере Бингли?

Джейн лишь кивнула.

— Он был добр ко мне, беспокоился, заботился обо всём. Было бы тщеславно принять это за доказательство его чувства и неблагодарно совсем не ответить. Я боюсь ошибиться в обе стороны.

— Представьте его рядом в день, когда он ничем не может вам помочь, — сказала я. — Ни каретой, ни врачом, ни гостеприимством.

Джейн несколько мгновений смотрела в окно, пока колёса мягко шли по сухому участку дороги.

— Когда он стоял у двери, пока мистер Джонс говорил с Элизабет. Ему велели не входить, и он действительно ничего не мог бы сделать. Я знала, что он там, хотя не видела его. Когда шаги удалились, мне хотелось позвать его обратно.

Она сказала это без румянца и без улыбки, скорее с лёгким удивлением оттого, что ответ оказался именно таким.

— Тогда благодарность здесь не главное, — заметила Элизабет.

— Возможно. Но я не хочу делать из одного желания обещание, которого ещё не давала.

— И не нужно, — ответила я. — Чувство не становится более честным оттого, что его быстро назвали.

Джейн снова прикрыла глаза. Похоже, для себя она уже что-то поняла, но делиться этим раньше времени не собиралась. И впервые за весь разговор ей больше не нужно было убеждать ни нас, ни себя в том, что речь идёт только о благодарности.

Миссис Беннет встретила возвращение старшей дочери с таким волнением, словно Джейн отсутствовала не несколько дней, а несколько месяцев. Радость сразу смешалась с расспросами о Незерфилде и, разумеется, о Бингли, однако Джейн была слишком утомлена для долгого разговора. Элизабет быстро пришла ей на помощь и увела наверх.

Я уже собиралась последовать за ними, когда в передней меня остановил мистер Беннет и протянул сложенный вчетверо лист. Как и обещал, он переписал только те строки старого письма, которые счёл важными, сохранив имена, сокращения и даже странную пунктуацию автора.

Переписывая письмо, мистер Беннет разобрал несколько строк, которые мы не смогли прочесть в библиотеке. Рядом с именем Уилмота говорилось о женщине, которая «появилась, не прибыв ни одной известной дорогой». Ниже Харкорт напоминал, что бумаги об опытах следует хранить отдельно от остальной переписки.

Далее речь шла о небольшом металлическом предмете. Название предмета не сохранилось: край листа был повреждён, но дальше мистер Беннет разобрал слова «внутренняя крышка» и почти стёртую пометку о знаке из двух пересекающихся окружностей.

От имени женщины уцелела только одна буква — «Е.».

Я перечитала эту строку ещё раз, затем вернулась к описанию знака. Рука сама легла на ридикюль с часами внутри

Две окружности ничего не доказывали. Такой знак мог встречаться где угодно, половина описания была утрачена, а неизвестный металлический предмет вовсе не обязан был иметь отношение к часам. Поэтому я не торопилась принимать совпадение за подтверждение только потому, что оно слишком удобно ложилось в подходящее объяснение.

И всё же теперь я думала не только о пустом корпусе, оставшемся в моей квартире. Мне хотелось понять, какое отношение к найденным в сундуке часам могла иметь женщина, от имени которой сохранилась одна буква.

Выписки из писем, завещаний и других бумаг составляли вручную. При переписывании важных документов старались сохранять имена, даты, сокращения и необычные особенности оригинала. Старые письма часто страдали от сырости: чернила расплывались, бумага темнела и разрушалась на сгибах. Даже небольшой сохранившийся фрагмент мог оказаться значимым для наследственного дела, семейной истории или выяснения обстоятельств давно забытого события.

— Кстати, о бумагах вашего отца уже спрашивали, — заметил мистер Беннет. — Вчера в Меритоне неизвестный расспрашивал писца о старых делах. Своего имени не назвал, зато годы помнил на редкость хорошо.

— Он мог искать это письмо?

— Мог. Потому я и предпочёл отдать выписку вам самой.

Я поблагодарила мистера Беннета и убрала выписку во внутренний карман.

К вечеру я вернулась в Харкорт-Хаус.

Прежде всего я рассказала леди Мэри о случившемся в Незерфилде и о том, что приняла помощь мистера Дарси. О часах и своём появлении здесь я ему не говорила.

Леди Мэри выслушала меня спокойнее, чем я ожидала.

— Если мистер Дарси ищет только то, что связано с наследственными делами и бумагами моего брата, я не вижу причины возражать.

После этого я достала выписку.

Читала леди Мэри медленно. Имя Уилмота она быстро просмотрела, зато возле единственной буквы «Е.» задержалась и вернулась к началу строки. Потом ещё раз перечитала слова о женщине, которая «появилась, не прибыв ни одной известной дорогой», и только после этого перешла к описанию металлического предмета.

— В прошлый раз у нас было слишком мало, чтобы уверенно назвать её Еленой, — сказала я. — Теперь рядом стоят буква «Е.», упоминание об опытах Уилмота, появление без известной дороги и предмет с внутренней крышкой и знаком, похожим на знак на моих часах.

Леди Мэри ещё некоторое время смотрела на лист, прежде чем ответить.

— Раньше я могла полагать, что описанная здесь женщина не имеет никакого отношения к Елене. После этой выписки удерживать их порознь становится труднее. Особенно, когда мы знаем, каким образом здесь появились вы сами.

— Если это действительно Елена, значит, моё появление могло быть не первым.

— Такая мысль не кажется мне невозможной. Но пока между вами остаётся одно важное различие. О собственной дороге вы знаете хотя бы её начало: помните другой мир, другую жизнь и то, что было до вашего появления здесь. Об Елене у нас нет даже этого. Мы знаем лишь, что обычную дорогу, по которой она могла прибыть, установить не сумели.

Я вспомнила лицо Елены на портрете. Если наша догадка верна, у неё тоже осталась где-то жизнь, о которой здесь никто не знал. Дом, знакомые голоса, люди, которые могли ждать её возвращения. Мне хотелось узнать, что она помнила о них и удалось ли ей когда-нибудь вернуться.

На столе Анны оказались рядом два письма. Выписка мистера Беннета приближала разгадку прошлого Елены, загадочной женщины, чьё появление могло предшествовать путешествию самой Анны. Записка Элизабет сообщала совсем другую новость.

Я снова взяла выписку и развернула её на строке с единственной буквой «Е.».

На следующее утро из Лонгборна пришла записка Элизабет. Джейн продолжала поправляться, однако спокойствие дома оказалось недолгим. Накануне к ним прибыл мистер Коллинз, священник и будущий наследник поместья, а судя по нескольким особенно выразительным строкам, миссис Беннет уже успела увидеть в его появлении одновременно семейную угрозу, общественное событие и вполне разумный повод распорядиться о лучшем обеде.

Записка легла рядом с выпиской мистера Беннета, и соседство двух листов показалось мне почти насмешливым. На одном женщина, появившаяся без известной дороги, постепенно обретала имя, на другом мистер Коллинз уже входил в жизнь Беннетов вместе с будущим, которое закон успел определить за него задолго до его появления в Лонгборне.

Прошлое наконец начинало говорить, но настоящее, по всей видимости, не собиралось ждать, пока я успею его дослушать.

Глава 12

Глава 12. Благоразумное предложение

Вестей из Лондона не было. Оставалось только ждать, а именно это всегда давалось мне хуже всего. Я не знала даже, получил ли поверенный письмо Дарси. Пока ответ доберётся до нас, нужные бумаги могут оказаться в других руках, а люди, способные что-то объяснить, — решить, что лучше промолчать.

А тем временем, всего в нескольких милях от Харкорт-Хауса жизнь двигалась куда быстрее. Пока из Лондона не приходило ни строчки, в Лонгборне уже случилось нечто, о чём Элизабет решила сообщить мне без промедления.

Записка, полученная накануне, лежала возле моей тарелки. Последняя строка была написана теснее остальных, словно даже бумаге не хватило места для негодования: «К нам приехал мистер Коллинз, наследник Лонгборна, и мама уже успела увидеть в нём одновременно бедствие, спасение и будущего зятя».

— Миссис Беннет, несомненно, нуждается в поддержке, — заметила леди Мэри, дочитав записку. — Хотя подозреваю, что под поддержкой она понимает присутствие свидетелей, которые позднее подтвердят разумность любого её намерения.

— А мистер Коллинз, вероятно, нуждается в слушателях. Судя по письму Элизабет, одного собственного голоса ему недостаточно.

Приглашения приехать от Элизабет не было, однако после болезни Джейн у нас оставался вполне естественный повод заехать в Лонгборн и лично узнать о ее самочувствии. Поэтому после полудня леди Мэри предложила нанести визит, а заодно, как она выразилась, составить личное мнение о человеке, которому однажды предстояло унаследовать дом Беннетов.

К назначенному часу у крыльца ждала карета. После недавних дождей дорога успела подсохнуть не везде, и несколько раз приходилось сбавлять ход, объезжая глубокие лужи. По мере приближения к Лонгборну всё чаще попадались знакомые фермы и дома арендаторов. После нескольких дней, заполненных бумагами, письмами и ожиданием лондонских ответов, эти сельские пейзажи действовала успокаивающе.

Впрочем, спокойствия хватило лишь до гостиной Беннетов.

В гостиной мы застали Лукасов, которые вместе с Беннетами слушали мистера Коллинза. За несколько часов пребывания в Лонгборне он явно успел почувствовать себя здесь своим и держался с уверенностью человека, для которого этот визит был не случайным эпизодом, а частью давно определённого будущего. Выше, чем я ожидала, довольно крепкий и одетый с заметным старанием, он производил впечатление человека, каждая деталь костюма которого выбиралась не столько по собственному вкусу, сколько по совету того, чьё неодобрение он не решился бы оспорить. Перед поклоном он всегда задерживал дыхание, после улыбки быстро оглядывал лица, а каждое замечание так или иначе приводило его к очередному упоминанию леди Кэтрин де Бёр.

— Её милость считает, что светлая обивка непрактична для приходского дома, — сообщил мистер Коллинз, обращаясь к леди Мэри. — Поэтому для малой гостиной Хансфорда я выбрал зелёную ткань. По её совету была выпрямлена и дорожка от ворот, а старый куст у столовой пришлось удалить: он заслонял вид из окна.

Элизабет, до сих пор слушавшая молча, не удержалась:

— Куст, вероятно, долго сопротивлялся установленному порядку.

Коллинз повернулся к ней с довольной улыбкой, услышав в замечании именно ту похвалу решительности леди Кэтрин, которую хотел услышать.

— Весьма долго, мисс Элизабет. Но её милость совершенно справедливо заметила, что неудобство не становится достоинством только оттого, что существует много лет.

Получив возможность продолжить, он тут же перешёл к самому Хансфорду: перечислил четыре спальни, две гостиные, кладовую и сад в три четверти акра, а затем на подвернувшемся листке набросал расположение комнат приходского дома, чтобы сэр Уильям мог оценить его удобство. Вторую гостиную Коллинз отметил особенно тщательно, ею почти не пользовались из-за недостатка света.

Пока листок с планом переходил от одного слушателя к другому, внимательнее всех его рассматривала Шарлотта. Ни самодовольство рассказчика, ни бесконечные упоминания леди Кэтрин не отвлекали её от самого дома. Взгляд задерживался то на расстоянии между комнатами, то на двери в сад, то на маленьком коридоре, по которому можно было пройти из кабинета в столовую, минуя парадную часть.

Мистер Уильям Коллинз — молодой приходской священник, будущий наследник Лонгборна. Высокий, крепкий, тщательно одетый, он держится с торжественностью человека, убеждённого в важности своего положения. Его речи неизменно возвращаются к леди Кэтрин де Бёр, чьими советами он руководствуется даже в мелочах. За самодовольством и смешной почтительностью скрывается искреннее, хотя весьма своеобразное желание поступать правильно.

От устройства Хансфорда разговор скоро перешёл к тому, для кого именно все эти комнаты однажды должны были стать домом. Стоило Коллинзу заговорить о намерении жениться, как обычная вежливость миссис Беннет сразу приобрела иной оттенок. Самое удобное место в центре общего разговора теперь словно само собой предназначалось гостю, а кресло напротив заняла она сама. При пяти незамужних дочерях рассуждения священника о браке трудно было считать отвлечённой темой, прямо на глазах они превращались в вопрос вполне практический.

Причины брака он перечислил с порядком проповеди: пример прихожанам, удобство хозяйства, совет леди Кэтрин и желание примириться с семьёй Беннетов, чьё поместье однажды перейдёт к нему. Пока речь шла скорее о должности жены, чем о женщине, которая должна была её занять.

— Её милость особенно подчеркнула, что жена священника должна быть деятельна, скромна, не воспитана в роскоши и способна разумно распределять малый доход, — продолжал он. — Она также предостерегла меня от чрезмерной чувствительности к первым возражениям молодой дамы.

Улыбка Элизабет стала осторожнее.

— Значит, женщина должна обладать всеми достоинствами, кроме способности окончательно выбирать мужа?

— Молодые дамы часто считают необходимым скрывать согласие под видом отказа, — объяснил Коллинз с доброжелательностью человека, уверенного, что сообщает утешительную истину.

В его представлении женское «нет» не завершало решение, а лишь отодвигало ожидаемое согласие. Несколько мгновений в гостиной стояла та особенная тишина, которая возникает, когда одна часть общества уже поняла нелепость сказанного, а другая ещё не подозревает, что произошло.

Нарушила её я, спросив самым спокойным тоном:

— А в собственных решениях приходской священник столь же свободен, мистер Коллинз? Или благоразумие требует прежде узнать мнение хозяйки Розингса?

Подвоха он, разумеется, не заметил. Мистер Коллинз обстоятельно объяснил, что в вопросах духовного служения не нуждается ни в чьём разрешении, хотя разумный человек едва ли станет пренебрегать советом леди Кэтрин, если удостоится счастья его получить.

Приходской дом — parsonage — часто предоставлялся священнику вместе с церковной должностью. Помимо жилых комнат, в нём могли находиться кабинет для приходских дел, помещения для прислуги и хозяйственные кладовые; сад служил источником овощей и фруктов. Жена священника принимала гостей, вела хозяйство и участвовала в благотворительности. Поэтому для девушки без значительного состояния устройство такого дома было не пустяком, а важным условием будущего благополучия.

Улыбку мне удержать не удалось. Логика была до смешного знакомой: человеку охотно оставляли право решать самому, пока его решение не расходилось с волей того, кто в действительности устанавливал границы дозволенного. Леди Кэтрин, судя по всему, просто довела подобный порядок до совершенства.

Пока я обдумывала подходящий ответ, мистер Коллинз переключил своё внимание на других слушателей. Мы продолжили разговор позднее, когда я вышла в коридор. Коллинз стоял перед семейным портретом и рассматривал его с той сосредоточенностью, с какой, казалось, относился ко всему, что имело хоть какое-нибудь отношение к Лонгборну и его будущему наследству.

На холсте вокруг миссис Беннет расположились пятеро девочек: Джейн художник придал почти взрослую серьёзность, Лидии добавил несколько лет, а мистера Беннета отодвинул к краю композиции, вложив ему в руку раскрытую книгу.

Коллинз словно пытался сопоставить лица с уже знакомыми именами, и при звуке моих шагов отступил, будто его застали за чем-то более личным, чем простое любопытство.

— Боюсь, я дважды ошибся, пытаясь определить, кто из них кто, — признался он, снова посмотрев на семейство на холсте. — Это выглядит не слишком хорошо с моей стороны. Особенно при нынешних обстоятельствах.

— При каких именно?

Он помедлил.

— При тех, что однажды Лонгборн перейдёт ко мне. Разумеется, дай Бог мистеру Беннету долгих лет, — поспешно добавил он, почувствовав неловкость собственных слов. — Однако закон остаётся законом, и я понимаю, что для миссис Беннет и её дочерей моё имя должно звучать совсем не так приятно, как для меня.

— Ваш отец говорил вам об этом?

— О Лонгборне часто. Хотя, признаюсь, не с особой теплотой. Между нашими семьями существовала старая неприязнь, которую я унаследовал прежде, чем успел понять её причину. Долгое время мне казалось, что именно Беннеты относятся к нам несправедливо. Потом я стал старше и понял, что однажды могу войти в этот дом хозяином только потому, что они его потеряют.

Разглядывая семейный портрет, Коллинз пытается разобраться, кто из дочерей Беннетов изображён перед ним. Для семьи такого положения парадный портрет был не просто украшением стены: он демонстрировал род, браки и преемственность дома тем, кто проходил через парадную часть усадьбы. Именно поэтому разговор о наследовании здесь приобретает особую наглядность — на холсте перед Коллинзом находится семья, которая однажды может потерять Лонгборн.

Последние слова дались ему заметно труднее предыдущих. Взгляд снова поднялся к портрету, но теперь задержался не на отдельных лицах, а на всей картине.

— Поэтому я и счёл правильным прежде всего искать жену здесь, — продолжил он тише. — Если одна из дочерей мистера Беннета станет моей женой, поместье не уйдёт от семьи совершенно. Миссис Беннет сохранит дочь хозяйкой дома, а между нашими родственниками закончится вражда, которую никто из нас толком не способен объяснить. Мне это представлялось... справедливым.

Ни самодовольства, ни привычной торжественности в его голосе не слышалось. Слова давались Коллинзу неловко, а закончив, он продолжал мять перчатки, словно и сам понимал, что со стороны его намерение может показаться менее великодушным, чем представлялось ему самому.

— Само желание уменьшить их тревогу я понимаю, — сказала я. — Но если вы выбираете одну из сестёр прежде всего потому, что считаете это справедливым решением для семьи, легко забыть спросить, хочет ли она участвовать в таком решении.

В его лице появилось удивление.

Из гостиной донёсся звонкий смех Лидии. На мгновение внимание Коллинза обратилось к двери, а затем снова вернулось к портрету, где среди нарисованных девочек он словно попытался отыскать ту, которой мог принадлежать этот голос.

— Вы действительно полагаете, что они меня боятся?

— Не вас. Того дня, после которого этот дом станет вашим.

Эти слова задели его сильнее.

— Но я вовсе не желаю причинять им зло.

— Тогда, может быть, стоит начать с самого простого: если одна из них скажет вам «нет», услышать именно это, а не ту любезную условность, которую вы представили как правило хорошего общества.

Возражение в его лице уже успело оформиться, губы чуть разомкнулись, брови приподнялись, — но так и осталось невысказанным.

Коллинз ещё постоял у портрета. Потом расправил смятые перчатки и вернулся в гостиную. На лице его оставалась озабоченность, но что именно тревожило его теперь, я не знала.

Переступив порог, он не направился сразу к Элизабет. Его взгляд переходил от Джейн к Мэри, Китти, Лидии, затем остановился на миссис Беннет, словно теперь перед ним были не просто дочери будущего наследодателя, а семья, для которой само его присутствие означало что-то более определённое.

Затем общий разговор снова увлёк Коллинза. Вопросы миссис Беннет следовали один за другим, сэр Уильям охотно поддерживал беседу, и появление мистера Беннета у дверей библиотеки осталось почти незамеченным.

Мне же хватило одного его взгляда, чтобы подняться.

В коридоре мистер Беннет понизил голос.

— После нашего разговора о старых бумагах я вспомнил ещё одно.

На раскрытой ладони лежал небольшой потемневший ключ от садового кабинета у западной стены, где прежний хозяин Лонгборна частенько принимал арендаторов и просителей, не проводя их через жилую часть дома.

Ещё раз взглянув на ключ, мистер Беннет продолжил.

— У отца было довольно своеобразное представление о надёжности. Чем неудобнее было место и чем меньше возникало желания туда заходить, тем безопаснее, по его мнению, хранилось всё оставленное внутри. Так что садовый кабинет вполне отвечал его вкусам.

Из гостиной донёсся голос Элизабет, а спустя мгновение она появилась в коридоре. Ключ в руке отца сразу привлёк её внимание. И остановившись, она вопросительно посмотрела сначала на него, потом на меня.

— Если это продолжение ваших поисков, я могу сделать вид, что ничего не заметила, — сказала она. — Но боюсь, любопытство всё равно испортит исполнение.

На лице мистера Беннета появилось выражение едва заметного удовольствия.

— Тогда лучше избавить вас от необходимости плохо притворяться. Идите с мисс Харкорт. Только постарайтесь не превратить старые семейные бумаги в предмет общего интереса, мне вполне хватает одного мистера Коллинза в гостиной.

Подхватив шаль, оставленную на спинке кресла у двери, Элизабет вместе со мной направилась к боковому выходу.

За домом дорожка сворачивала вдоль западной стены. После недавних дождей гравий местами потемнел и сбился плотнее, а под деревьями всё ещё держалась сырость, так что ближе к концу сада пришлось идти осторожнее. Небольшую пристройку я заметила не сразу: отдельная дверь почти терялась среди разросшегося кустарника, и, не зная заранее, что искать, строение легко было принять за обычное хозяйственное помещение.

Ключ вошёл в замок неохотно. Пришлось повернуть его ещё раз, прежде чем внутри наконец щёлкнул механизм и дверь подалась.

Комната оказалась ниже и более тесная, чем я представляла. У стены стоял письменный стол с перекошенными ящиками, рядом два стула и шкаф для бумаг, в углу темнела давно не топившаяся железная печь. Над столом висел выцветший план участка, на котором карандашом были отмечены старая дорога к границе прихода Лонгборна и маленькая местная часовня, почти скрытая среди деревьев.

— Отец редко упоминал этот кабинет, — заметила Элизабет. — Для него вполне достаточно библиотеки. Деду, судя по всему, требовалась ещё и отдельная дверь.

Первые бумаги ничем не отличались от того, что и следовало ожидать в подобной комнате: садовые счета, записи о найме работников, старые расчёты, несколько планов дренажа. Лишь под хозяйственной ведомостью, между ней и чертежом давно заменённой изгороди, нашёлся лист, сложенный в узкую полосу. На внешней стороне ещё можно было разобрать инициалы прежнего хозяина Лонгборна, отца мистера Беннета.

Мистер Беннет вспомнил о старом кабинете своего отца, где тот когда-то принимал арендаторов и хранил хозяйственные бумаги. Анна и Элизабет отправились искать забытое помещение. Сырая дорожка вела вдоль западной стены, а отдельная дверь почти скрылась за разросшимся кустарником. За ней обнаружилась тесная комната со старым столом, планами земель и шкафом документов. Именно здесь могли сохраниться следы истории Харкорта.

Строк внутри было немного, однако тон их заметно отличался от обычных распоряжений по хозяйству. Речь шла о запечатанном пакете, который следовало сохранить особо. Судя по осторожной формулировке, внутри находились какие-то расчёты и указания, связанные с устройством, которое Харкорт не хотел оставлять ни среди обычной переписки, ни в распоряжении Уилмота.

Пакет оставили здесь на время. Харкорт собирался забрать его лично или прислать доверенного человека. Имя посланного в записи не называлось: хозяину Лонгборна предстояло получить отдельные указания. До тех пор пакет следовало хранить запечатанным.

Элизабет подошла ближе и внимательно читала лист через моё плечо. Особенно её заинтересовали последние строки о том, кому предстояло забрать оставленное в Лонгборне.

. Кабинет выглядит именно так, как и должен выглядеть давно не используемый рабочий уголок помещика: планы земли, счета, записи о работниках и бумаги, которые никто не счёл достаточно важными, чтобы перенести в библиотеку. Подобные документы хранились физически — в ящиках, шкафах и связках, поэтому их сохранность часто зависела не от системы архива, а от того, открывал ли кто-нибудь этот ящик в следующие десятилетия.

— Странный способ хранить важные бумаги, — произнесла она наконец. — Оставить их в чужом доме, а потом распорядиться передать неизвестно кому.

— Возможно, неизвестно только нам. Для Харкорта этот человек был вполне определённым: поверенный или старый друг. Если имя намеренно не появилось на бумаге, значит, либо его собирались сообщить позднее, либо хозяин Лонгборна должен был узнать посланного по другому признаку.

Мы осмотрели шкаф, стол и связки счетов, но самого пакета не нашли. Зато на обороте одной из ведомостей сохранилась более поздняя запись отца мистера Беннета: пакет передали человеку, предъявившему личное письмо Харкорта. Ни имени получателя, ни названия конторы в записи не было. Теперь следовало выяснить, кому полковник поручил забрать оставленное.

В гостиную мы с Элизабет возвращались молча. И стоило нам войти, как тишина прогулки осталась за дверью: вокруг снова звучали голоса, звенели чашки, а мистер Коллинз всё так же обстоятельно рассуждал о чём-то, ничуть не утомившись обществом Беннетов за время нашего отсутствия. Очень скоро стало понятно, кому именно мистер Коллинз посвящает большую часть своего внимания.

Рядом с Элизабет будто специально оставили свободное место, которым он не замедлил воспользоваться. О чём бы ни заходила речь, мистер Коллинз неизменно обращался прежде всего к ней: спрашивал её мнение, тут же подробно излагал собственное и внимательно следил, какое впечатление производят его слова. После нашего разговора у семейного портрета в этой настойчивости уже трудно было видеть одно самодовольство. Женитьбу на одной из дочерей Беннетов он и вправду считал способом хоть немного смягчить несправедливость будущего наследования Лонгборна. Оставалась только одна неловкость, Элизабет, которую он выбрал для осуществления этого благородного замысла, явно не разделяла его удовлетворения от найденного решения.

Миссис Беннет, напротив, поняла происходящее сразу. Не прошло и четверти часа, как возле предполагаемой пары осталось удивительно мало людей: одной дочери понадобилось принести рукоделие, другую отправили узнать, не требуется ли чего-нибудь Джейн, для третьей тоже нашлось столь же неотложное поручение. Когда очередной предлог покинуть комнату прозвучал особенно неубедительно, взгляд Элизабет встретился с моим, и она едва заметно подняла брови.

Сомнений не оставалось, она всё поняла.

Мне хотелось найти предлог увести Элизабет, но она могла ответить Коллинзу сама. Я вышла вместе с остальными, решив вмешаться только в том случае, если она попросит о помощи.

***

Коллинз

Когда за последними вышедшими закрылась дверь, мистер Коллинз поднялся и подошел ближе. Некоторое время он поправлял манжету, словно именно от её положения зависело удачное начало разговора, затем остановился перед Элизабет с выражением торжественной доброжелательности.

— Мисс Элизабет, полагаю, намерение вашей почтенной матери оставить нас без общества избавляет меня от необходимости искать другой случай для объяснения. Я надеялся поговорить с вами именно сегодня и должен признаться, что её предусмотрительность весьма облегчила мою задачу.

Элизабет не отвела взгляда.

— Если разговор касается меня, мистер Коллинз, я предпочла бы знать его предмет прежде, чем благодарить маму за предусмотрительность.

Лёгкая заминка не поколебала его решимости.

Поначалу его речь сохраняла привычную размеренность, однако скоро за готовыми формулами стало слышно то, что, по-видимому, действительно имело для него значение.

— Есть обстоятельство, о котором я обязан сказать особенно ясно. Лонгборн однажды перейдёт ко мне, хотя я искренне надеюсь, что этот день наступит как можно позднее. Чем больше я думаю о положении вашей матери и сестёр, тем меньше мне нравится сама мысль о том, что моё благополучие будет следствием их утраты.

На последних словах привычная торжественность заметно ослабла, и он продолжил без прежней уверенности человека, заранее знающего правильный ответ.

— Именно поэтому с самого начала я считал правильным искать жену прежде всего среди дочерей мистера Беннета. Если одна из вас станет хозяйкой Лонгборна, поместье в некотором смысле останется в семье, а старое отчуждение между родственниками исчезнет вместе с причиной для него.

Перед следующими словами возникла короткая пауза, словно теперь требовалось сказать нечто менее удобное, чем рассуждения о долге и наследстве.

— Познакомившись с вами, мисс Элизабет, я перестал воспринимать это намерение только как способ примирить семьи. Мне было бы чрезвычайно приятно, если бы решение, которое прежде я полагал лишь справедливым, оказалось также счастливым для меня лично.

Элизабет не перебивала. За неловкими словами стояло не только самолюбие, но искреннее желание не войти однажды в Лонгборн человеком, чьё приобретение началось с чужой потери.

— Я верю, что вы считаете своё намерение добрым, мистер Коллинз, и потому не хочу отвечать двусмысленно. Благодарю вас за честь, которую вы мне оказываете, но не могу ответить вам согласием.

Коллинз растерялся, но тут же нашёл знакомое объяснение: молодая дама, разумеется, не могла согласиться сразу. С этим было легче примириться, чем с настоящим отказом. Он улыбнулся.

— Ваша скромность делает вам честь. Молодой даме, разумеется, не пристало принимать предложение без некоторого колебания, и я, право, не намерен считать первый отказ окончательным.

Несколько мгновений прошло в молчании. По тому, как Элизабет смотрела на него, можно было подумать, что она ещё решала, действительно ли сказанное осталось непонятым.

— Тогда позвольте мне избавить вас от сомнений. Я не испытываю вашу настойчивость и не скрываю согласия под видом отказа. Моё решение принято, и оно не изменится.

Теперь улыбка исчезла, хотя Коллинз всё ещё не был готов отступить. Он предположил, что её, возможно, смущает небольшое приданое или опасение, будто его выбор продиктован чувством долга перед семьёй Беннетов.

Выслушав его, Элизабет поднялась.

В обществе от девушки ожидали скромности и сдержанности в выражении чувств. Однако отказ от предложения руки имел вполне определённый смысл: согласие женщины было необходимо для заключения брака. Джейн Остин высмеивает в мистере Коллинзе не общепринятое правило, а самодовольную уверенность мужчины, будто женское «нет» непременно скрывает желание выйти замуж. Эта сцена — одна из самых известных сатирических страниц «Гордости и предубеждения».

— Моё состояние здесь ни при чём. Вы хотите поступить справедливо по отношению к моей семье, и я не стану смеяться над этим намерением. Но справедливость к пяти дочерям не даёт вам права выбрать одну из них против её воли. Если вы действительно желаете нам добра, начните с того, чтобы поверить моему ответу.

На этот раз мистер Коллинз не нашёл готового возражения. Некоторое время он просто смотрел на неё, и прежняя уверенность понемногу уступала место растерянности.

— Уверяю вас, мисс Элизабет, причинить вам неудобство никогда не входило в мои намерения.

— Тогда, думаю, нам лучше закончить этот разговор.

Элизабет ответила лёгким поклоном и вышла, оставив Коллинза одного.

***

Далеко уйти она не успела. Едва дверь гостиной закрылась за её спиной, из соседней комнаты появилась миссис Беннет, и одного взгляда на дочь ей хватило, чтобы понять, ожидаемого согласия не последовало.

Через несколько минут все снова собрались в гостиной, и скрывать случившееся не имело смысла. Элизабет стояла у окна, ещё сохраняя спокойствие после разговора с Коллинзом, тогда как голос миссис Беннет слышался, вероятно, далеко за пределами комнаты. За несколько часов она успела так уверенно устроить будущее дочери, что теперь никак не могла примириться с тем, насколько быстро весь этот прекрасно готовый план распался.

— Когда ваш отец умрёт, Лонгборн достанется мистеру Коллинзу, а мы останемся без дома. И тогда, Лиззи, вы ещё вспомните, что сегодня могли сохранить его хотя бы для себя!

Лицо Элизабет заметно побледнело, однако отступать она не собиралась.

— Мама, я понимаю, чего вы боитесь. Но я не могу выйти замуж за мужчину только потому, что однажды он унаследует этот дом.

Эти слова дали новый повод для возражений. Голос миссис Беннет становился всё громче и без труда достиг библиотеки. Некоторое время оттуда не последовало никакой реакции, но через несколько минут за Элизабет всё же послали: отец хотел поговорить с ней наедине.

Когда Элизабет вернулась из библиотеки, стало ясно: отец поддержал её отказ. Я облегчённо вздохнула. Но ответ мистера Беннета не решал вопроса, который так пугал его жену. Коллинз оставался будущим хозяином Лонгборна, а иных надёжных планов для матери и дочерей в этот день не появилось.

В Англии будущее вдовы зависело от завещания, брачного соглашения и предусмотренного для неё содержания. Право оставаться в доме покойного мужа не возникало автоматически, если недвижимость переходила другому наследнику. Дочери Беннетов также не могли претендовать на Лонгборн по условиям его наследования. Поэтому брак одной из них с мистером Коллинзом действительно мог сохранить семейную связь с поместьем, хотя и не гарантировал имущественных прав остальным.

К удивлению миссис Беннет, долго переживать случившееся мистер Коллинз не собирался. Несколько минут он держался с оскорблённым достоинством, но затем нашёл объяснение, вполне удобное для собственного самолюбия, живость характера Элизабет, решил он, едва ли сделала бы её особенно подходящей супругой приходского священника.

На столе лежал набросанный им план Хансфорда. Шарлотта, до того почти не вмешивавшаяся в беседу, придвинула лист к себе ближе и обратилась к мистеру Коллинзу.

— Вы говорили, что отсюда можно пройти прямо к столовой, не пересекая парадные комнаты? Это, должно быть, удобно, если в доме есть гости или прихожане.

Вопрос мгновенно вернул Коллинзу привычную обстоятельность. Он развернул план к ней, показал дверь в сад, кладовую и ту самую вторую гостиную, которую леди Кэтрин считала слишком тёмной для приёма посетителей. Однако следующими вопросами Шарлотту интересовало не мнение покровительницы: сколько обходится работник, далеко ли деревня, кому обычно поручают хозяйственные закупки и может ли жена священника сама вести счета, не обращаясь по каждой мелочи к мужу.

Чем подробнее становились ответы, тем меньше этот разговор напоминал попытку развлечь отвергнутого жениха. На бумаге перед ней постепенно возникал не просто дом Коллинза, а вполне определённый образ жизни с собственными комнатами, хозяйством, расходами и той мерой самостоятельности, которую можно было выторговать внутри далеко не идеального брака.

Когда сэр Уильям окликнул Коллинза и тот отошёл к нему, взгляд Шарлотты ещё несколько секунд оставался на плане.

То, с каким вниманием она продолжала рассматривать его, заставило меня предложить подойти вместе к окну.

— Вы действительно допускаете брак с ним?

Загнутый угол плана оказался под её ладонью, и лишь спустя несколько секунд Шарлотта подняла глаза.

— Я допускаю возможность, которую не могу позволить себе отвергнуть только потому, что она далека от идеальной. Мне важно понять не то, нравится ли мне мистер Коллинз, а смогу ли я устроить рядом с ним жизнь, в которой останется место и для меня самой.

— Дом и положение легко принять за свободу, особенно если прежде у вас не было ни того ни другого. Но вместе с ними придётся принять и мужчину, привыкшего считать собственное представление о правильном достаточным основанием решать за других.

Выражение лица Шарлотты осталось прежним.

— Я это понимаю. Но вы сравниваете возможный брак с мистером Коллинзом с жизнью, которую выбрали бы для себя; я — с той жизнью, которая может оказаться мне доступна. Если такая возможность появится и я её отвергну, вместо Хансфорда мне не достанутся ни независимость, ни собственный доход, ни право жить так, как хочется.

— Тогда, если дело дойдёт до выбора, убедитесь, что не придётся постепенно уступить всё, ради чего ваш выбор имеет ценность.

— Поэтому я и спрашивала о доме, деньгах и о том, чем жена сможет распоряжаться сама, предпочитая понимать цену заранее, а не после того, как соглашусь её платить.

Договорить мы не успели. От камина отделился мистер Коллинз и направился к нам уже без той торжественной сосредоточенности, которая сопровождала его объяснение с Элизабет. На этот раз повод для разговора был куда более практическим.

— Мисс Лукас, простите, что возвращаюсь к нашему разговору, но вы упомянули, что сэр Уильям хотел бы подробнее расспросить меня о приходе. Могу ли я засвидетельствовать ему своё почтение завтра утром?

Шарлотта предложила девять часов. Немного подумав, Коллинз заметил, что мог бы приехать в восемь, поскольку раннее начало дня, по его мнению, особенно располагает к полезным занятиям.

— В девять будет вполне достаточно, — ответила она. — К этому времени отец закончит завтрак и сможет уделить вам всё внимание.

После короткой паузы он согласился, поклонился и вернулся к остальным. Разница была ничтожной — всего час, — однако в первый раз, когда Коллинз попытался изменить предложенный ею порядок, уступать пришлось не ей.

Визит подходил к концу. Перед отъездом я снова зашла к мистеру Беннету и вернула найденную в садовом кабинете запись. Снять с неё копию он разрешил без возражений, однако оригинал предпочёл оставить среди собственных бумаг.

У крыльца ждали экипажи. Лукасы собирались уезжать одновременно с нами, и среди обычной суеты с плащами, перчатками и последними прощаниями Шарлотта еще на несколько минут задержалась у садовой калитки.

В руках у неё оставался план Хансфорда. Она снова развернула лист и медленно провела пальцем по маленькому коридору между кабинетом и второй гостиной, задержавшись у двери, выходившей в сад.

В эту минуту сам Коллинз занимал её значительно меньше, чем пространство, в котором однажды могла бы устроиться её собственная жизнь.

***

Крейн

В лондонской конторе рабочий день давно закончился, но за дверями кабинета мистера Крейна ещё горели две свечи. Среди обычных счетов и писем на столе лежала тонкая папка — одна из тех, к которым никто из служащих не получал доступа без его прямого распоряжения.

Доклад молодого клерка завершился сообщением из Хартфордшира. Мисс Харкорт по-прежнему пользовалась приготовленными для неё документами, без затруднений распоряжалась средствами, появлялась в обществе и вместе с тем всё настойчивее пыталась выяснить происхождение собственных бумаг. Особенно её интересовали старые дела полковника и люди, занимавшиеся ими.

Несколько секунд письмо оставалось в руках Крейна. Лишь перечитав последние строки, он положил его на стол.

— Ничего не меняйте. Деньги должны поступать вовремя, распоряжения исполняться без задержек, а любая бумага, которую ей понадобится подписать, должна иметь настолько очевидную причину, чтобы не вызвать второго вопроса. Если она решила искать прошлое Харкорта, мешать ей было бы самой неразумной формой осторожности. Куда полезнее понять, куда именно приведут её поиски и какие имена она начнёт соединять между собой.

Со стороны клерка последовало осторожное замечание: такая свобода могла позволить мисс Харкорт добраться до документов, которые предпочтительнее было бы оставить забытыми.

Под пальцами Крейна край письма лёг идеально ровно.

—Тогда мы хотя бы узнаем, какие именно документы она способна найти. Это важнее, чем пытаться удержать её от поисков. Следите за упоминаниями часов, старых мастерских и механизмов. Прежде всего меня интересуют технические бумаги полковника. Всё остальное может подождать.

После короткого поклона клерк вышел, и кабинет снова погрузился в тишину.

Оставшись один, Крейн придвинул к себе лежавшую отдельно папку и открыл её.

Сомнений в самом главном эти бумаги не оставляли. Слишком многое из того, что когда-то казалось невозможным, успело подтвердиться ровно настолько, чтобы спорить о самом факте перемещения стало бессмысленно. Женщина действительно появилась там и тогда, где её появления ожидали, часы существовали, расчёты Харкорта оказались вовсе не фантазией стареющего военного. Теперь трудность заключалась в другом.

Кого именно они получили?

Елену Крейн никогда не видел. Старые бумаги позволяли восстановить отдельные обстоятельства её истории, но ничего не говорили о лице, голосе или привычках, по которым спустя годы можно было бы безошибочно узнать человека. Поэтому появление женщины, называвшей себя Анной Харкорт, с самого начала допускало два объяснения, и ни одно из них нельзя было отвергнуть без проверки.

Но сообщения из Хартфордшира всё хуже согласовывались с мыслью о возвращении Елены. Мисс Харкорт разыскивала сведения о самом полковнике и людях, с которыми он работал. Елена могла забыть отдельные имена или подробности, но гораздо труднее было объяснить, почему вся эта часть её собственной жизни казалась ей незнакомой.

О последствиях перехода Крейн знал слишком мало, чтобы считать потерю памяти невозможной или даже особенно невероятной.

И всё же другое объяснение постепенно переставало казаться неправдаподобным.

Харкорт мог ждать одну женщину, а механизм — привести другую.

Если так, то куда важнее любых воспоминаний мисс Харкорт становилось всё то, что она успеет обнаружить раньше него.

Крейн закрыл папку и отложил её.

Торопить женщину не следовало. Она искала ответы, которые были нужны им обоим, с той лишь разницей, что сама мисс Харкорт пока не знала, насколько внимательно следят за направлением её поисков.

***

Рабочий день в лондонской конторе закончился, но кабинет Крейна продолжает жить при свете двух свечей. Переписка, счета, сургучные печати и закрытые папки были самой инфраструктурой делового мира начала XIX века: сведения существовали только там, куда физически дошёл документ и кому разрешили его прочитать. Поэтому Крейн может контролировать Анну не мгновенным наблюдением, а сетью клерков, писем и людей, сообщающих о её действиях.

Глава 13

Глава 13. Шарлотта делает выбор

Не прошло и дня после условленного визита мистера Коллинза в Лукас-Лодж, как по Меритону поползла новость: домой он вернулся женихом Шарлотты Лукас.

Пока сэр Уильям обдумывал, как следует сообщить о помолвке официально, менее церемонные пути уже сделали своё дело. Конюх видел ранний приезд Коллинза, горничная услышала слово «Хансфорд», а к вечеру миссис Филлипс была совершенно уверена, что разумеется, такого исхода и ожидала с самого начала.

До Харкорт-Хауса известие дошло на следующий день куда более чинно. Леди Лукас прислала короткое приглашение заехать к ним непременно, а вместе с ним пришла записка от Элизабет. Из нескольких, хотя и сдержанных, строк становилось понятно, что сегодняшнее утро в Лонгборне прошло бурно: миссис Беннет успела назвать поступок Шарлотты едва ли не кражей, мистер Беннет предпочёл укрыться за газетой, а сама Элизабет, похоже, ещё не решила, что задело её сильнее — выбор подруги или то, что узнать о нём ей пришлось после того, как всё было решено.

Известия о помолвках распространялись через семейные письма, визиты и разговоры общих знакомых. Обручение становилось важным событием для всего местного общества: обсуждали происхождение жениха, его доходы, будущий дом и положение невесты. Официальные объявления существовали, но в провинции слухи часто опережали их. Приличия требовали поздравить семью, даже если выбор молодых людей вызывал сомнения.

Леди Мэри дочитала записку, положила её рядом с приглашением и некоторое время смотрела на оба листка.

— Полагаю, теперь отказаться от визита к Лукасам невозможно. Но по вашему лицу я пока не понимаю, придётся ли мне всю дорогу удерживать вас от попытки спасти невесту.

— Не придётся. В Лонгборне Шарлотта ясно дала понять, что видит и преимущества этого брака, и его цену. Я могу с ней не соглашаться, но выбирать ей.

Леди Мэри ещё несколько мгновений изучала моё лицо, словно проверяя, намерена ли я последовать собственным словам, и только затем позвонила в колокольчик.

— В таком случае лучше выехать пораньше. Если дать мистеру Коллинзу слишком много времени, к нашему приезду благоразумие успеет занять весь Лукас-Лодж.

Дом привычно оживился приготовлениями к поездке, и через полчаса, карета была подана к крыльцу. На столе остались лежать приглашение леди Лукас и записка: торжественная радость по поводу помолвки и куда менее уверенный взгляд на то же событие.

В самом Лукас-Лодже царила та особенная деловитость, которая возникает, когда важное семейное решение мгновенно обрастает десятками мелких забот. В прихожей стояли вынесенные для осмотра дорожные сундуки; на одном из стульев лежала зимняя накидка, которую собирались переложить или подновить перед отъездом, а на столике рядом появились первые списки необходимых вещей.

Поздравления сэр Уильям принимал практически с тем же удовольствием, что и сам жених. За первые несколько минут выражения «прекрасное устройство» и «весьма достойное положение» прозвучали из его уст не однажды, причём всякий раз взгляд обращался к дочери с таким удовлетворением, словно её выбор одновременно подтверждал и собственное благоразумие Шарлотты, и правильность всех семейных надежд.

К замужеству девушки готовили не только свадебное платье, но и целый набор личных и домашних вещей. В дорожные сундуки укладывали одежду, бельё, столовые принадлежности и необходимые мелочи для нового дома. Размер такого приданого зависел от достатка семьи. Для небогатого дворянства расходы были существенными, поэтому матери заранее составляли списки, рассчитывая, что удастся передать дочери, не обделив остальных детей.

Радость леди Лукас выражалась совсем не так, как можно было ожидать от матери только что помолвленной дочери. О достоинствах мистера Коллинза она не говорила; куда больше её занимало, как далеко Хансфорд от ближайшего хорошего рынка, сколько придётся потратить в первые недели и что разумнее купить в дорогу. Шарлотта сидела рядом со списком и время от времени вычёркивала что-то из материнских предложений или добавляла своё. Между матерью и дочерью проступала вполне осязаемая картина будущего дома: как устроить кухню, сколько понадобится прислуги и что лучше оставить до приезда. Даже вопрос о спальне в приходском доме обсуждался с такой обстоятельностью, словно Хансфорд уже переставал быть далёким местом и понемногу становился частью их обычной жизни.

В Лукас-Лодж мы приехали после Элизабет. От миссис Беннет поздравлений ждать не приходилось, Шарлотта, по её словам, воспользовалась чужим несчастьем. Мистер Беннет отнёсся к случившемуся куда спокойнее и счёл присутствие дочери в доме Лукасов убедительным знаком того, что до семейной войны дело не дойдёт.

Элизабет рассказала об этом без выражения, пока леди Лукас принимала наши приветствия и усаживала нас ближе к огню. Шарлотта подняла глаза от списка приготовлений, и подруги встретились взглядами. Им ещё предстояло объясниться, но прилюдно ни одна не собиралась начинать разговор.

Элизабет держалась особняком, казалось, ей нужно привыкнуть не столько к самой помолвке, сколько к тому, насколько спокойно Шарлотта уже устраивала будущую жизнь. Шарлотта же снова склонилась над списком, не пытаясь ни оправдываться, ни заранее убеждать подругу в своей правоте.

В скором времени в прихожей появился посыльный из Розингса. Красный сургуч с гербом де Бёр незамедлительно привлёк внимание мистера Коллинза, и другие поздравления на время были забыты. Прочитав письмо один раз, он вернулся к началу и теперь двигался по строкам медленнее, давая понять, что сам факт послания служит ещё одним подтверждением особого расположения леди Кэтрин.

Коллинз обстоятельно пересказал письмо сэру Уильяму. Большая его часть письма касалась прихода, распоряжений на время отсутствия и предстоящего брака. Закончив объяснения, Коллинз передал лист Шарлотте скорее затем, чтобы она могла оценить оказанную ему честь, чем в ожидании какого-либо мнения с её стороны.

Пправо представить кандидата на вакантный церковный приход нередко принадлежало землевладельцу-покровителю. Именно благодаря леди Кэтрин де Бёр мистер Коллинз получил доходный приход Хансфорд. Формально его духовные обязанности определялись церковью, но в повседневной жизни влияние благодетельницы могло быть огромным. Письмо из Розингса означало для Коллинза не просто новости, а внимание женщины, которой он был обязан своим положением.

Первые строки Шарлотта просмотрела быстро, но далее стала читать внимательно. Ближе к концу её взгляд задержался на одном месте; впрочем, никаких замечаний не последовало, и, сложив письмо, она вернула его жениху.

К тому времени у камина разговор вернулся к обстоятельствам недавней помолвки. В изложении мистера Коллинза одно объяснение так легко переходило в другое, что счастливое событие постепенно приобретало назидательный характер: здесь находилось место и христианскому долгу, и прекращению старой семейной неприязни, и, разумеется, своевременному совету леди Кэтрин не откладывать вступление в брак.

Когда рассказ подошёл к подробностям самого предложения, чашка Шарлотты спокойно опустилась на стол.

— Мистер Коллинз, я полагала, что папа сообщит то, что касается помолвки в целом. Всё остальное я предпочла бы оставить между людьми, к которым это имеет непосредственное отношение.

На мгновение он растерялся, но вскоре вернул себе довольное выражение.

— Разумеется, моя дорогая мисс Лукас. Подобная сдержанность лишь подтверждает, насколько верно я оценил ваш характер. Скромность всегда была среди качеств, которые я особенно надеялся найти в будущей супруге.

— Тогда хорошо, что поиски завершились прежде, чем это качество успело от них устать.

Знакомая сухость заставила Элизабет обернуться от окна, и несколько долгих секунд она смотрела на Шарлотту, услышав в шутке что-то от прежней подруги.

Гостиная к тому времени наполнилась голосами: сэр Уильям принимал очередные поздравления, Коллинз снова беседовал с леди Мэри, а леди Лукас, сверившись с лежавшим на столе списком, предложила мне помочь выбрать несколько вещей, которые Шарлотта возьмёт с собой после свадьбы. Просьба прозвучала совершенно естественно, и мы вдвоем вышли из гостиной.

В глубине дома находилась бельевая комната с высокими шкафами за полотняными дверцами. На полках ровными стопками лежали простыни, скатерти и наволочки: часть старого семейного белья была отмечена вышитой буквой «Л», а вещи, предназначенные для приданого Шарлотты, уже лежали отдельно. Перебирая их, леди Лукас достала две пары новых простыней, немного подумала и одну всё-таки заменила более старой. Но заметив у края аккуратную заплату, она с явной досадой на саму себя, вернула новую пару обратно.

— Смешно получается, — сказала она, дотрагиваясь до накрахмаленной ткани. — Я должна бы только радоваться за дочь, а вместо этого считаю, сколько могу ей отдать. Когда Шарлотта родилась, мне хотелось для неё доброго мужа и счастливой жизни. Потом я стала думать о достатке, собственном доме, положении. А теперь ловлю себя на том, что мне достаточно знать: она будет устроена. С годами мы научились просить меньшего и называть это благоразумием.

Леди Лукас молча продолжила перекладывать бельё, слишком тщательно выравнивая края.

— Вы столько лет беспокоились о её будущем, — сказала я. — Наверное, теперь трудно отделить радость от облегчения.

— И потом, я стою здесь и думаю, сколько можно отдать сейчас, чтобы не забыть о Марии.

— Шарлотта скажет, если решит, что вы отдали слишком много. Вы же видели, как уверенно она вычёркивает лишнее из списка.

Она ещё раз разгладила ткань и уложила в связку обе новые пары.

В гостиную мы вернулись с бельём. Леди Лукас снова занялась дорожным сундуком и распорядилась проверить зимнюю накидку Шарлотты. Только покрасневшие веки выдавали то, чего в её деловитом голосе уже не осталось.

У окна, где прежде стояла Элизабет, было пусто. Не оказалось рядом и Шарлотты. Садовая дверь оставалась приоткрытой, впуская в комнату прохладный воздух и едва слышный шелест ветвей.

Хорошее льняное бельё было ценным и долговечным имуществом. Простыни, скатерти и полотенца метили вышитыми инициалами, иногда добавляя номера для учёта. Ткань бережно стирали, штопали и передавали между поколениями. Девушке, выходившей замуж, часть семейных запасов могли выделить для нового хозяйства. Поэтому решение леди Лукас отдать ещё одну пару простыней было вполне ощутимым проявлением материнской щедрости.

***

Шарлотта

Подруги шли по саду, туда, где дорожка огибала ещё влажный после дождей газон и скрывалась между кустами. Шарлотта держалась чуть впереди, придерживая юбку на непросохших участках, а Элизабет шла рядом и всякий раз, когда расстояние между ними сокращалось, невольно замедляла шаг.

Разговор никак не начинался. Поздравление прозвучало бы неискренне, упрёк слишком легко. Несколько минут между ними оставались только хруст гравия и далёкие голоса из дома.

Наконец Элизабет остановилась.

— Я всё утро пытаюсь понять не столько ваше решение, сколько то, почему тогда, в Лонгборне, вы ничего мне не сказали. Когда я рассказывала о предложении мистера Коллинза, вы уже думали о нём иначе, чем я?

Шарлотта шла молча. С оголённых ветвей время от времени срывались последние листья, и один из них долго крутился перед ними по дорожке, прежде чем застрять у бордюра.

— Я думала о такой возможности, Лиззи, но сама ещё не знала, станет ли она для меня настоящим выбором. После вашего отказа я увидела мистера Коллинза ничуть не лучше, чем прежде, зато собственные обстоятельства стали понятнее. Ваше «нет» было совершенно правильным для вас. Мне только не хотелось, чтобы вместе с вашим решением был заранее определён и мой ответ.

Элизабет некоторое время смотрела в сторону сада. За низкой изгородью темнели мокрые ветви, а дальше между деревьями уже проступала крыша дома.

— Мне трудно представить вас рядом с ним каждый день. Наверное, поэтому я так рассердилась. Мне показалось, что вы согласились на жизнь, в которой заранее не ждёте ничего хорошего.

— Нет. Я согласилась на жизнь, которая не сделала бы счастливой вас. Но мне нужно другое. Я вижу его тщеславие, зависимость от леди Кэтрин и привычку говорить дольше, чем слушать. Я не собираюсь притворяться, будто этих недостатков нет. Но у меня будет свой дом, хозяйство и большая часть дня, которой я смогу распоряжаться сама. Мне кажется разумнее знать цену этого брака заранее, чем придумывать ему достоинства, которых у него нет.

Элизабет нахмурилась, но возражение, которое ещё недавно последовало бы сразу, так и осталось невысказанным. Они снова шли рядом, уже не торопясь.

— Мне показалось, вы не захотели довериться мне.

Теперь в её голосе было больше обиды, чем осуждения. Шарлотта повернулась к ней полностью.

— У вас в гостиной я сама ничего не знала. После вашего отказа стало понятно, что мистер Коллинз может обратить внимание на другую женщину. Когда он попросил приехать на следующий день утром к отцу, я могла предполагать, зачем, но предположение ещё не было предложением. Мне не хотелось рассказывать вам о решении прежде, чем оно появилось.

За поворотом дорожка сузилась между кустами, и им пришлось идти плечом к плечу. Элизабет молчала, разглядывая гравий под ногами.

— Мне всё равно хотелось бы думать, что вы сказали бы мне первой.

— Возможно, следовало. За то, что промолчала, я готова просить прощения. Но не за свое согласие.

Спор строится вокруг важного различия — один и тот же брак может означать совершенно разную цену для двух женщин с разными обстоятельствами. Фраза Шарлотты «мне будет достаточно, если вы признаете, что он мой» впервые переводит разговор от оценки выбора к признанию её права этот выбор сделать.

Возле следующего поворота сухой лист зацепился за рукав Элизабет. Она сняла его, покрутила между пальцами.

— Я пока не могу назвать этот выбор хорошим.

— И не нужно. Мне важно только, чтобы вы позволили ему остаться моим.

Ответа не было, но тишина между ними уже не казалась тяжёлой. Несогласие никуда не исчезло, обида не прошла, однако необходимость немедленно защищаться друг от друга ослабла.

Дом показался за деревьями, когда дорожка вывела их обратно. У садовой двери Элизабет задержалась, пропуская Шарлотту вперёд.

***

Когда Шарлотта и Элизабет вернулись из сада, мистер Коллинз снова занимал большую часть разговора в гостиной. Впрочем, продолжалось это недолго: сэр Уильям пригласил будущего зятя в кабинет, где им предстояло обсудить письма родственникам и то, как лучше уведомить о помолвке. После их ухода вокруг Шарлотты стало спокойнее, и появилась возможность узнать, как все произошло накануне.

Мы устроились возле чайного стола. Элизабет уже знала основное, поэтому Шарлотта рассказывала скорее для меня, не вдаваясь в лишние подробности.

Предложение Коллинза прозвучало почти в тех же выражениях, которыми он объяснял свои намерения Элизабет, включая уверение, что скромность состояния будущей жены нисколько не уменьшает достоинств союза. Но прежде чем ответить, Шарлотта решила выяснить обстоятельства, от которых зависела её собственная жизнь в Хансфорде: сможет ли она пользоваться второй гостиной по своему усмотрению, самостоятельно вести хозяйственные счета, как часто от неё будут ожидать вечеров в Розингсе и сможет ли она каждый год приезжать к родителям, не спрашивая каждый раз особого позволения леди Кэтрин.

— Его это нисколько не смутило, — сказала она. — Напротив, каждый вопрос убеждал его сильнее, что я прекрасно понимаю обязанности жены священника. Вторую гостиную он уступил мне почти с торжественностью подарка, счета счёл естественной частью хозяйства, а против поездок сюда не возражал, если они не будут мешать приходским обязанностям.

— И после этого вы согласились? — спросила Элизабет без прежней резкости.

Шарлотта немного помедлила перед ответом.

— После этого я поняла, как будет устроена значительная часть моей жизни. Большего я заранее узнать всё равно не могла.

Из кабинета донёсся голос Коллинза, следом смех сэра Уильяма, а вскоре дверь открылась и жених вернулся в гостиную с тем же довольным выражением, с каким её покидал.

Оказавшись возле Шарлотты, он заметил почти пустую чашку и потянулся за ней, намереваясь снова налить чай. Она чуть отвела плечо, освобождая ему место, и блюдце тихо звякнуло о край чашки.

Коллинз через мгновение снова разговаривал с сэром Уильямом и, кажется, ничего не заметил. Шарлотта же ещё немного посидела неподвижно, а затем медленно отпустила край салфетки, который всё это время держала в пальцах.

Позже леди Лукас попросила её принести книгу домашних расходов. Я вышла вслед и нашла Шарлотту в маленькой комнате рядом со столовой, почти целиком занятой шкафами и конторкой, где лежали раскрытые счета, связка ключей и несколько исписанных листов. Даже сквозь прикрытую дверь доносился голос Коллинза, он обстоятельно рассказывал о достоинствах грушевых деревьев в Хансфорде.

Шарлотта уже нашла нужную книгу, но снимать её с полки не спешила. Секунду ее пальцы оставались на потёртом корешке, прежде чем она повернулась ко мне.

— Полагаю, вы пришли спросить о том, чего не было на плане Хансфорда.

Я подошла ближе к конторке.

— Я знаю, что вы думали и о близости, и о детях, — сказала я. — Мне только показалось, что о комнатах вам говорить легче. Если вы не хотите касаться этого сейчас, я пойму.

Шарлотта отпустила корешок книги и посмотрела в окно, за которым виднелись лишь голые ветви и серое небо. Из гостиной снова донёсся голос Коллинза, а следом его громкий смех. Только когда там стало тише, она повернулась ко мне.

— Я понимаю значительно больше, чем мне хотелось бы обсуждать, Анна. Мысль о близости с мистером Коллинзом не стала приятнее после моего согласия, и я прекрасно понимаю, к чему со временем может привести супружеская жизнь. Но если сейчас думать об этом, всё остальное исчезнет. Дом, хозяйство, спокойствие, возможность устроить хотя бы часть своей жизни так, как мне удобно. Со временем мне придётся взглянуть и на остальное, пока легче не жить этим заранее.

Сказав это, она наконец сняла книгу с полки и взяла её обеими руками. Я не торопилась отвечать. По тому, как крепко Шарлотта держала тяжёлый переплёт, было понятно, что дальше обсуждать сказанное ей не хочется.

— Не будем об этом, — сказала я и отступила от конторки.

Плечи её расслабились, и она направилась к двери. Взявшись за ручку, Шарлотта задержалась. Несколько мгновений постояла ко мне спиной, а затем всё-таки обернулась.

Когда Коллинз подходит слишком близко, Шарлотта почти незаметно отводит плечо, а блюдце тихо звякает о чашку. Для окружающих ничего существенного не произошло — жених уже говорит о другом и даже не замечает движения. Но маленькая телесная реакция показывает ту сторону будущего брака, которую Шарлотта гораздо легче обсуждает как хозяйство, чем как близость. Именно поэтому простой звук фарфора оказывается выразительнее долгого разговора.

— Есть ещё кое-что. Я не уверена, насколько это важно. В письме леди Кэтрин было поручение, связанное с вами. Если мистеру Коллинзу представится случай, он должен заметить, носите ли вы старинные часы на длинной цепочке и какой знак находится на корпусе. Спрашивать вас прямо ему не советуют. Насколько я поняла, похожие часы когда-то принадлежали покойной сестре леди Кэтрин и после её смерти среди вещей их не нашли. Почему она решила искать их именно у вас, в письме не объясняется.

— Её сестре?

— Леди Энн Дарси. Матери мистера Дарси.

Имя заставило меня поднять голову. До сих пор часы связывались прежде всего с Харкортом, Уилмотом и найденными бумагами. Теперь рядом с ними впервые возникала семья Дарси. Связь могла оказаться случайной или совсем не такой, какой хотелось её представить.

— Вы позволите мне прочесть письмо?

Шарлотта чуть опустила книгу, которую всё ещё держала перед собой.

— Нет, Анна. Мистер Коллинз показал его мне потому, что я стану его женой, и, передав письмо вам, я нарушила бы его доверие. Но поручение наблюдать за вами касается уже не только его, поэтому промолчать я не могла. Всё, что относилось к вам, я пересказала настолько точно, насколько помню.

Шарлотта опять взялась за ручку двери, но перед тем, как выйти, обернулась.

— И если вы собираетесь спросить самого мистера Коллинза, едва ли он добавит что-нибудь ещё. Для него всё совершенно просто: леди Кэтрин разыскивает предмет, принадлежащий ее сестре, и поручила обратить на него внимание. Причины её интереса мистеру Коллинзу даже не пришло в голову выяснять.

Из гостиной как раз донёсся его голос, с привычной почтительностью произносивший имя леди Кэтрин. Шарлотта открыла дверь, и через минуту мы снова оказались среди остальных.

К этому времени поздравительный визит подходил к концу. Леди Мэри первой заметила, что пора собираться, и вскоре комната наполнилась обычной суетой перед отъездом: слуга принёс перчатки и накидки, сэр Уильям ещё раз поблагодарил нас за приезд, а леди Лукас даже во время прощаний успевала возвращаться к сундукам, покупкам и своим спискам.

Уже перед самым отъездом разговор снова коснулся достоинств будущей супруги мистера Коллинза. Похвала едва не перешла в сравнение с «излишней живостью» женщины, которая ему отказала.

Имя Элизабет ещё не успело прозвучать, когда Шарлотта повернулась к нему.

— Если вам хочется сказать обо мне что-нибудь доброе, мистер Коллинз, я буду рада это услышать. Но едва ли мои достоинства станут убедительнее оттого, что вы найдёте недостаток у другой женщины.

Коллинз смешался лишь на мгновение, затем с готовностью согласился, что именно это и намеревался выразить, хотя несколько иными словами. Элизабет промолчала. Встретившись с Шарлоттой взглядом, она едва заметно улыбнулась, не прежней лёгкой улыбкой, но уже без утренней резкости.

Карета тронулась, и довольно скоро дом скрылся за деревьями. Леди Мэри устроилась в углу с книгой, взятой из дома, а у меня впервые за несколько часов появилась возможность остаться наедине с собственными мыслями.

И возвращались они вовсе не к Коллинзу, а к имени, прозвучавшему в разговоре с Шарлоттой, — леди Энн Дарси.

Я невольно коснулась платья там, где под тканью скрывалась цепочка часов.

Часы существовали здесь задолго до моего появления. Знак на их корпусе встречался в бумагах Харкорта. Теперь, со слов Шарлотты, похожие часы когда-то принадлежали леди Энн Дарси. Если речь шла об одном и том же предмете, предстояло выяснить, как он переходил из рук в руки.

Я откинулась на спинку сиденья, снова и снова мысленно ставя рядом два имени, которые до сегодняшнего дня существовали для меня совершенно отдельно: Харкорт и Дарси.

Если речь шла об одних и тех же часах, их путь мог связывать Харкорта с семьёй леди Энн. За этим могло стоять знакомство или общее дело. Но не исключено, что часы попали к ней через человека, о котором мы пока ничего не знали.

И тут возникал следующий вопрос. Знал ли об этом Дарси?

Он ни разу не говорил, что Харкорт был близок его семье. Но, если подумать, я никогда его об этом и не спрашивала. До сих пор имя Харкорта появлялось в наших разговорах только в связи с моими бумагами, наследством, Крейном. Я сама всё время вела разговор именно туда и потому могла не заметить, что у этой истории есть ещё другая сторона.

Карета вошла в поворот, и кучер натянул вожжи. Лошади сбавили шаг, колёса мягче зашуршали по влажной дороге, а затем совсем рядом раздался знакомый голос, оборвав мои мысли.

Из Меритона навстречу нам почти бежали Лидия и Китти. Лента на шляпке Китти съехала набок, Лидия одной рукой придерживала юбку, а другой уже издали требовала, чтобы карета остановилась. Когда кучер придержал лошадей, обе добрались до нас запыхавшиеся и раскрасневшиеся, но, судя по их лицам, усталость была последним, о чём они сейчас думали.

Говорить они начали ещё прежде, чем окончательно перевели дыхание. Вместе с мистером Денни в Меритоне появился новый офицер, необыкновенно красивый, чрезвычайно приятный и, по твёрдому убеждению Лидии, уже заслуживающий приглашения к тёте Филлипс на завтрашний вечер. Китти попыталась уточнить, что первым его всё-таки заметила она, но это немедленно вызвало спор, в котором описание незнакомца смешалось с его разговором с Денни, офицерским мундиром, завтрашними гостями и надеждой Лидии, что Денни непременно приведёт его с собой.

Имя прозвучало посреди этой путаницы так буднично, что я сперва не успела на него отреагировать.

— Мистер Уикхем, — повторила Лидия, уже переходя к тому, кому, по её мнению, он должен был достаться для первого танца.

Во время Наполеоновских войн полки британской милиции размещались во многих провинциальных городах. Молодые офицеры в красных мундирах становились заметными участниками местной светской жизни: их приглашали на вечера, обеды и балы. Военная форма придавала привлекательности даже человеку без значительного состояния. Для девушек вроде Лидии и Китти приезд нового офицера был настоящим событием, хотя положение военного далеко не всегда делало его подходящим женихом.

Я перестала слушать.

Несколько минут назад я думала о леди Энн и о том, что могло связывать Дарси с Харкортами. Теперь рядом с именем Дарси возник Уикхем, и его я знала слишком хорошо. Только прежней уверенности, что вместе с ним знаю и всё последующее, уже не было.

За последние недели многое оказалось не совсем таким, каким я помнила по книге. Люди делали выбор сами, говорили то, чего я от них не ожидала, а знакомые события каждый раз приобретали подробности, которых никогда не существовало на страницах романа.

Поэтому я позволила себе только один вывод.

Уикхем был здесь. В Меритоне. И мне предстояло увидеть, что произойдёт дальше на самом деле.

Глава 14

Глава 14. Красивые объяснения

Несколько часов сна ничего не изменили. К утру имя Уикхема по-прежнему не выходило у меня из головы, и потому обычное приглашение миссис Филлипс, ещё вчера лежавшее среди прочих записок, теперь приобрело совсем другое значение.

На вечер она собирала знакомых из Меритона и окрестностей; ожидались офицеры, Бингли с сестрой и Дарси, приглашения заранее отправили адресатам. Получив своё, леди Мэри заметила, что небольшое меритонское общество вполне переживёт один вечер без её надзора, и объявила, что ехать не намерена. Я вчера ещё не знала, приму ли приглашение. Теперь сомнений не осталось.

Если Уикхем появится у миссис Филлипс, я смогу впервые увидеть его сама. Не тем человеком, которого помнила по книге, а таким, каким он был среди знакомых, в разговоре, рядом с Дарси, если тот тоже приедет.

До собрания оставался почти целый день, и именно ожидание оказалось самой трудной его частью.

Чем дольше тянулось утро, тем чаще возвращался вопрос, сколько из знакомой мне истории действительно повторится, а сколько уже изменилось вместе со всем остальным?

Ближе к полудню оставаться в Харкорт-Хаусе стало утомительнее, чем придумать повод для визита, и я велела подать экипаж. В Лонгборне мне хотелось увидеть Элизабет, поговорить с Джейн, посидеть в гостиной, где кто-нибудь непременно говорил, спорил или звал другого через весь дом. В сущности, мне просто хотелось провести несколько часов среди общества, для которого приезд нового офицера пока оставался приятной меритонской новостью, а не причиной считать время до вечера.

В Лонгборне я застала сестёр готовыми к выходу. У зеркала Лидия поправляла ленты шляпки, Китти ещё разыскивала вторую перчатку, Джейн терпеливо ждала у двери, а Элизабет, заметив меня, сразу предложила присоединиться к ним.

Ничего особенного они не планировали. День выдался ясным, до Меритона было недалеко, Джейн собиралась выполнить небольшое поручение, а Лидии одного названия города хватило, чтобы горячо поддержать прогулку. После недолгих колебаний с нами решила пойти и Мэри.

Я едва успела сказать, что с удовольствием пройдусь с ними, как Лидия объявила, что компания стала гораздо веселее, и тут же вернулась к мистеру Денни, офицерам и вчерашнему незнакомцу.

Даже короткий выход из дома требовал соответствующего туалета. Поверх дневного платья надевали пелерину или спенсер — короткий жакет с высокой талией. Капор защищал причёску от ветра, перчатки считались обязательной частью приличного облика. Для прогулок выбирали кожаную обувь, поскольку тонкие бальные туфли совершенно не подходили для сырых английских дорог.

В Меритон нас отправилось шестеро. Джейн и Элизабет шли рядом, Мэри время от времени отставала, Китти старалась держаться возле Лидии, а та неизменно оказывалась на несколько шагов впереди и говорила с таким оживлением, словно сам город теперь был обязан вознаградить её новой встречей.

Слушая её, я чувствовала неловкость своего положения. Для Лидии Уикхем был всего лишь красивым офицером, которого она увидела вчера рядом с Денни. Для остальных и того меньше: новое лицо в Меритоне, повод для нескольких шуток и ожиданий перед вечером у миссис Филлипс. Только я смотрела на его появление с настороженностью, которая объяснялась памятью об истории, неизвестной моим спутницам.

Однако обвинять человека на основании одной памяти о книге я не собиралась. Пока Лидия строила планы на вечер, я шла рядом и ждала встречи: мне предстояло услышать самого Уикхема и понять, насколько он похож на того, кого я помнила.

Джордж Уикхем — молодой офицер с привлекательной наружностью и удивительной лёгкостью в общении. Открытый взгляд, быстрая улыбка и непринуждённые манеры сразу располагают к нему окружающих. Он умеет слушать так, словно собеседник интересует его больше всех остальных.

На главной улице Меритона красные мундиры действовали убедительнее любых рекомендаций. Молодые женщины задерживались у витрин, хозяйки лавок выносили на прилавки ленты, которых никто не собирался покупать, а дети шли следом за барабанщиком до тех пор, пока матери не возвращали их к более мирным обязанностям.

Лидия заметила мистера Денни первой. Рядом с ним шёл молодой мужчина лет двадцати пяти или чуть старше, высокий, стройный, с правильными чертами лица и той лёгкой уверенностью в движениях, которая особенно хорошо сочеталась с офицерским мундиром. Тёмные волосы были уложены без излишней аккуратности, взгляд казался открытым, улыбка появлялась быстро и словно предназначалась именно тому человеку, на которого он в эту минуту смотрел. Он был красив не той холодной красотой, которая заставляет держаться на расстоянии, а такой, которая сразу обещает лёгкость знакомства.

Его лицо менялось вместе с выражением собеседника, ещё не сказав ни слова, он уже давал каждому именно то внимание, которого тому недоставало.

Денни представил мистера Уикхема. Тот поклонился Джейн и Элизабет с почтением, Лидии с лёгкостью, которую она немедленно приняла за предпочтение, а передо мной задержался на долю секунды.

— Мисс Харкорт. Рад наконец быть представленным.

Слово «наконец» прозвучало слишком естественно, чтобы кто-либо счёл его странным. Я спросила, много ли он уже слышал обо мне, и получила безупречный ответ о провинциальных новостях, которые движутся быстрее военных донесений.

С другого конца улицы навстречу показались Бингли, Дарси и Кэролайн. В Меритон их привели несколько покупок для Незерфилда, а позднее они собирались присоединиться к обществу у миссис Филлипс. Первым, как обычно, последовало открытое приветствие Бингли; Кэролайн скользнула взглядом по мундирам без заметного интереса.

Дальше события произошли быстрее, чем можно было успеть осмыслить. На лице Уикхема проступила бледность, пальцы Дарси крепче легли на трость, а уже в следующее мгновение оба обменялись безукоризненно точными поклонами, словно одной только правильностью жеста можно было удержать прошлое на подобающем расстоянии.

В английском обществе а джентльмену полагалось сохранять внешнюю учтивость даже при встрече с неприятным человеком. Публичная ссора могла повредить репутации обоих участников. При приветствии мужчины слегка склоняли голову или корпус, приподнимали шляпу, соблюдали установленные формы обращения. Поэтому напряжение чаще выдавали не слова, а едва заметные изменения жестов, выражения лица и продолжительности поклона.

Элизабет заметила этот короткий обмен. Веер в её руке на мгновение замер, прежде чем закрыться, и она посмотрела сначала на Дарси, потом на Уикхема.

Уикхем, похоже, успел заметить не только Дарси. Его глаза быстро скользнули по лицам вокруг, словно он хотел понять, кто ещё обратил внимание на произошедшее. Но пауза длилась недолго, и через секунду он выглядел совершенно непринуждённо.

— Полагаю, Меритон окажется приятнее, чем я ожидал, — сказал он мистеру Денни с такой лёгкостью, будто встреча на другой стороне улицы не имела для него никакого значения.

Вокруг снова шумел обычный Меритон. Мимо проехала телега, у лавки напротив звякнул дверной колокольчик, кто-то из офицеров окликнул Денни. Бингли продолжил прерванный разговор, Лидия вернулась к вопросам о полке, Китти поддержала её, а Кэролайн напомнила, что им ещё нужно закончить покупки для Незерфилда. Только Дарси ещё некоторое время держал трость крепче обычного, прежде чем пальцы наконец расслабились.

Через несколько минут все начали расходиться каждый по своим делам. Бингли, Дарси и Кэролайн направились дальше по улице, Денни с Уикхемом присоединились к офицерам. До вечера у миссис Филлипс оставалось ещё немало времени, и Лидия немедленно решила, что тратить его на возвращение в Лонгборн незачем.

Совсем рядом находилась подписная библиотека, куда можно было зайти за книгами, журналами и свежими изданиями. Для Лидии, впрочем, всё это имело куда меньшее значение, чем новый альбом мод, который, по её уверениям, уже должен был появиться в читальной комнате. Пройти мимо такого события она считала почти таким же серьёзным упущением, как не заметить вовремя нового офицера.

Библиотека занимала две тесные комнаты над лавкой. В первой продавали бумагу, ноты и ленты для переплётов, во второй вдоль стен поднимались полки с книгами, выдаваемыми за ежемесячную плату. Воздух пах пылью, клеем и свежей типографской краской. Возле окна стоял раскрытый ящик из Лондона, а хозяин с помощником торопливо вносили новые тома в каталог, потому что первые подписчицы появились раньше, чем они успели наклеить номера.

У нового альбома сразу оказались Лидия и Китти. Джейн задержалась у стихов, а Элизабет, взяв путевые заметки и перелистнув несколько страниц, улыбнулась описанию англичанина, который в каждой чужой стране ранее всего искал хороший чай. Мэри держалась немного в стороне, пока внимание её не привлекла небольшая путаница: помощник смешал две стопки и записал один номер сразу за тремя названиями.

Ошибку она заметила раньше хозяина. Без всяких нравоучений Мэри сняла перчатки, придвинула свободный стул и принялась разбирать книги по порядку: номер на корешке, запись в каталоге, карточка будущего читателя. Под её руками неуклюжая суета постепенно складывалась в ясную последовательность. Сначала хозяин наблюдал настороженно, но вскоре молча передал ей карандаш.

— Только до сотого номера, — напомнила Джейн, взглянув на часы.

Мэри кивнула, не поднимая головы.

Новые издания переходили из ящика на стол и с него на полки. Роман, которого ждали Лидия и Китти, оказался единственным экземпляром, Мэри внесла в очередь имена обеих сестёр, поставив первой Лидию, успевшую записать просьбу у входа. Возмущение Китти продлилось до тех пор, пока на дне ящика не обнаружился выпуск с гравюрами парижских шляпок.

Последней вынули небольшую книгу церковных песнопений. Угол обложки был смят, несколько листов оставались неразрезанными. Мэри осторожно провела костяным ножом по сгибам, выровняла страницы и только после этого поставила книгу на полку.

Когда сотый номер занял место в каталоге, хозяин записал напротив имени Мэри дополнительный месяц подписки. Она попыталась отказаться, но он уже промокнул чернила песком и закрыл книгу счетов. Награда была невелика, зато принадлежала ей одной, не за исполнение перед гостями и не за правильное рассуждение, а за дело, доведённое до конца.

К тому времени, когда мы вышли из библиотеки, день уже заметно клонился к вечеру. В окнах лавок зажигали свет, над дверями один за другим вспыхивали фонари, и улица понемногу меняла свой дневной шум на более торопливую предвечернюю суету. Лидия прижимала к груди альбом мод, Элизабет несла путевые заметки, а Мэри бережно держала под рукой новый том. Задерживаться больше было нельзя: сёстрам предстояло вернуться в Лонгборн, а мне в Харкорт-Хаус. До вечера у миссис Филлипс оставалось как раз столько времени, чтобы переодеться и привести в порядок волосы.

В Англии эпохи Регентства новые книги стоили дорого, особенно модные романы в трёх томах. Подписные библиотеки позволяли брать издания домой за установленную плату, обычно по годовому или месячному соглашению. Джейн Остин сама пользовалась подобными заведениями. Их фонды включали романы, стихи, путевые заметки и журналы. Учёт выдачи вели вручную, а популярные новинки приходилось ждать в очереди.

Через несколько часов тот же Меритон встретил нас уже светом из окон и экипажами у домов. У миссис Филлипс вечер только начинался, но гостиная быстро наполнялась: передвигали карточные столы, слуги вносили чайные подносы, из прихожей то и дело доносились новые голоса, а хозяйка едва успевала приветствовать одних гостей, как следом появлялись другие.

Из Харкорт-Хауса я приехала отдельно. Кэролайн появилась вместе с братом и Дарси и сразу устроилась так, чтобы видеть и входную дверь, и большую часть комнаты. При этом она с самым серьезным видом уверяла Миссис Филлипс, что её внимание целиком занято новой французской вышивкой.

Офицеров ждали, и потому их появление заметили раньше, чем они вошли в гостиную. В прихожей послышались мужские голоса и смех, миссис Филлипс поспешила встречать гостей, Лидия вскочила с места прежде, чем успела вспомнить о приличиях, а несколько молодых дам одновременно нашли причины оказаться поближе к двери.

Уикхем вошёл вместе с Денни.

Днём на улице в нём прежде всего замечали наружность. Здесь, среди тесно поставленных кресел, карточных столов и людей, которые знали друг друга годами, становилось заметно другое. Уикхем не пытался обратить на себя внимание всей комнаты. Он поздоровался с хозяйкой, засмеялся над шуткой сэра Уильяма, выслушал Лидию и легко переходил от одного собеседника к другому. При этом каким-то образом каждому доставалось ровно столько внимания, чтобы через четверть часа его присутствие казалось совершенно естественным.

Небольшие вечерние собрания в провинциальных английских домах объединяли несколько развлечений одновременно. Одни гости играли в вист или другие карточные игры, зачастую на небольшие ставки; другие слушали музыку, занимались рукоделием или беседовали. Хозяйка следила за угощением и общим удобством приглашённых. Особым достоинством гостя считалось умение поддержать разговор и не оставить никого без внимания.

Особенно хорошо это было видно с Мэри. В начале вечера она упомянула книгу, но разговор почти сразу ушёл дальше. Я подумала, что слова Мэри не привлекли внимания, но позднее Уикхем сам вернулся к книге и попросил объяснить мысль, с которой не вполне согласился. Он не стал хвалить её начитанность и не притворился, будто разделяет каждое слово. Он просто помнил, что она сказала, и действительно хотел услышать продолжение. Мэри сперва отвечала с привычной осторожностью, потом отложила ноты и незаметно для самой себя заговорила свободнее.

С остальными происходило примерно то же. Когда из корзинки миссис Филлипс выкатился моток ниток, Уикхем поднял его раньше, чем молодой лакей успел обойти стол. Лидии он дал без помех довести до конца историю, развязку которой все поняли гораздо раньше. Сэру Уильяму не ответил привычной снисходительной любезностью на очередное воспоминание о дворе, а задал вопрос и дождался ответа. Ничего из этого по отдельности не выглядело особенно значительным. Но постепенно становилось понятно, почему рядом с ним люди так быстро начинали чувствовать себя интереснее, остроумнее и чуть более важными, чем минуту назад.

Я наблюдала за ним дольше, чем самой хотелось признать.

Самым неожиданным было то, что далеко не каждый его жест я могла объяснить расчётом. Он мог солгать о Дарси, растратить чужое доверие и при этом первым заметить и поддержать рассказчика, которого остальные давно перестали слушать. Одно явно не отменяло другого, и от этого разобраться становилось только труднее.

Потом разговор перешёл к Пемберли. Уикхем говорил о доме, парке, знакомых с детства местах, и в его голосе появилась теплота, которую трудно было принять за одну лишь светскую любезность. Элизабет слушала, слегка склонив голову, а я всё думала о том, что здесь он вполне мог быть искренен. Пемберли действительно было частью его детства. Он мог любить эти места, помнить их с нежностью и столь же искренне носить в себе старую обиду, даже если со временем позволил ей превратиться в историю, где правда слишком удобно смешалась с тем, во что ему самому хотелось верить.

— Старший мистер Дарси относился ко мне с большой добротой. Он много лет знал моего отца и хотел позаботиться о моём будущем. Для меня предназначался хороший церковный приход, который дал бы мне и положение, и независимость. Но после его смерти всё оказалось в руках сына, а мистер Дарси решил не исполнить желание отца.

На последних словах голос Уикхема стал тише. Рядом кто-то сдавал карты, у камина засмеялась одна из дам. Обычный шум вечера продолжался вокруг нас, но Элизабет, сидевшая напротив, уже не замечала его.

— Значит, вы не получили того, что было вам обещано?

Уикхем чуть повернулся к ней, но раньше, чем он успел ответить, я спросила:

— Самого прихода вы не получили. А мистер Дарси предложил вам что-нибудь вместо?

Пауза была совсем короткой. Уикхем перевёл на меня глаза, и в его выражении мелькнуло удивление.

— Вы задаёте весьма определённые вопросы, мисс Харкорт.

— Мне просто кажется, что это важная часть событий. Если между вами было ещё какое-то соглашение, без него трудно понять, что именно произошло.

Элизабет нахмурилась и отставила чашку.

— Анна, мистер Уикхем вовсе не обязан перед нами оправдываться.

— Разумеется. Но и делать вывод о мистере Дарси по одному рассказанному эпизоду, пожалуй, рано.

На соседнем столе кто-то с досадой бросил карту. Уикхем на мгновение прислушался к возникшему там спору, словно разговор нисколько его не задел, затем спокойно вернулся к нам.

— Нет, мисс Беннет, вопрос вполне справедлив. Деньги мне действительно предложили, и я их принял. В то время я не собирался становиться священником и полагал, что смогу устроить свою жизнь по-другому. Это оказалось не столь удачным решением, как мне тогда представлялось. А всё, что произошло позднее, лишь укрепило меня в мысли, что мистер Дарси никогда особенно не стремился исполнить желание своего отца.

Он произнёс это без заметной неловкости.

Я потянулась к чашке, хотя чай успел остыть. Если Уикхем добровольно отказался от хорошего прихода ради денег, предложение едва ли могло быть пустяковым.

— А сумма была большой?

— Довольно большой, чтобы в то время я счёл свой выбор весьма разумным. Мне казалось, что с этими средствами я смогу сам решить, каким будет моё будущее.

Он сделал небольшую паузу и, покачав головой, добавил с той лёгкой самоиронией, которая удивительно хорошо ему шла:

— Боюсь, молодые люди нередко бывают гораздо увереннее в собственном благоразумии, чем имеют на то основания. Я исключением не оказался.

Элизабет расслабилась. Признание собственной ошибки явно подействовало на неё сильнее, чем если бы Уикхем продолжил изображать себя исключительно жертвой чужой несправедливости. Он и не делал этого. Здесь и заключалась неприятная сила его рассказа: он охотно оставлял себе несколько человеческих слабостей, и рядом с ними всё остальное начинало казаться правдивее.

К нашему столику подошла миссис Филлипс с тарелкой пирожных и на несколько минут прервала разговор. Уикхем поднялся, освобождая ей место, помог передвинуть стул и тут же ответил на какой-то пустяковый вопрос. Он продолжал улыбаться, слушал и шутил с обычной для него непринуждённостью.

Я наблюдала за ним поверх чашки. Вопросы заставили его заговорить о деньгах, но не сделали рассказ менее убедительным. Он признал промах и оставил собеседникам возможность пожалеть его. Даже неудобный ответ обернулся в его пользу.

Элизабет снова заговорила, когда миссис Филлипс, выполняя долг хозяйки вечера, направилась к другим гостям.

— Но если вы сами предпочли деньги приходу, разве мистер Дарси после этого ещё был чем-то вам обязан?

Уикхем провёл большим пальцем по ручке чашки, а затем слегка пожал плечами.

— По закону, вероятно, уже ничем. Но есть обещания, которые значат несколько больше, чем написанное на бумаге. Старший мистер Дарси относился ко мне почти как к члену семьи. Я вырос с убеждением, что моё место в жизни определено. Возможно, именно поэтому мне оказалось труднее принять то, насколько легко его сын сумел всё изменить.

Вот это прозвучало определенно сильнее. Не приход, не деньги и даже не спор о том, что кому полагалось, а потеря будущего, к которому человека приучили с детства. Элизабет слушала молча, и я видела, как рассказ снова находил путь к её сочувствию.

В «Гордости и предубеждении» Джейн Остин подробно раскрывает историю этого спора позднее, в письме Дарси к Элизабет. Уикхему предназначался доходный церковный приход, право назначения на который принадлежало семье Дарси. Отказавшись от духовной карьеры, он добровольно принял вместо будущего назначения три тысячи фунтов — огромное по тем временам состояние. Когда деньги закончились, Уикхем вновь потребовал приход. Этот факт совершенно меняет смысл его обвинений.

Из дальнего конца комнаты донёсся звонкий смех Лидии. Кто-то попросил добавить свечей к карточному столу, и лакей прошёл между креслами с подсвечником в руке. Свет на мгновение скользнул по лицу Уикхема, затем снова оставил его в мягкой полутени.

Он продолжал говорить вполголоса, и среди общего шума это создавало ощущение особой доверительности. Будто история предназначалась не для всей комнаты, а только для тех немногих, кому он решил её рассказать.

И чем дольше я его слушала, тем меньше мне нравилась одна простая мысль: Уикхему вовсе не требовалось лгать в каждом слове. Ему хватало правды, выбранной и расставленной так удачно, чтобы всё остальное собеседник достроил сам.

Когда миссис Филлипс попросила Мэри сыграть, внимание переместилось к инструменту, а вместе с ним поднялся и общий шум. Воспользовавшись этим, я подошла к Дарси, который держался немного в стороне от остальных, хотя взгляд его время от времени возвращался к Уикхему.

— Уикхем уже успел рассказать о своих обстоятельствах и если вы совсем ничего не скажете, люди сами решат, что услышали правдивое изложение событий.

Дарси чуть изменил положение трости в руке, затем посмотрел через комнату туда, где Уикхем всё ещё сидел рядом с Элизабет.

— И что именно вы предлагаете мне сказать? Что мой отец действительно хотел устроить его будущее? Что после его смерти обстоятельства оказались сложнее, чем мистер Уикхем предпочитает представлять? Я могу поставить под сомнение многое из его объяснений. Но если начну объяснять почему, мне придётся заговорить о том, что касается уже не только меня.

Рядом кто-то попросил принести ещё свечей, и на несколько мгновений между нами стало светлее. Я снова посмотрела в сторону Элизабет. Она что-то спросила у Уикхема, и тот наклонился ближе, чтобы расслышать её среди общего шума.

— Но ему поверят, — сказала я тише. — Может быть, не всему. Но главному уже поверили: что вы сознательно отняли у него будущее, которое обещал ваш отец.

Дарси едва заметно нахмурился.

— Мне это не безразлично. Но я не могу защищать собственное имя ценой чужой тайны. Даже если молчание выставляет меня не в лучшем свете.

Его слова попали слишком точно. Я сама жила среди недоговорённостей, каждую из которых приходилось взвешивать прежде, чем открыть рот.

Голос Дарси стал мягче.

— Вы ведь понимаете, о чём я говорю, мисс Харкорт. Мы уже сталкивались с тем, как легко, объясняя одну тайну, случайно раскрыть другую. Особенно если вторая принадлежит не тебе.

Из-за карточного стола донёсся возглас миссис Филлипс, разговоры стали громче. Я уже не искала возражения. Сама я хранила слишком много тайн, чтобы настаивать на чужих объяснениях. Дарси подождал, затем поклонился и отошёл к Бингли.

Воспользовавшись моим одиночеством, Уикхем как бы случайно оказался возле меня. На этот раз он остановился у небольшого столика с альбомами, в стороне от игроков, но всё ещё на виду у половины комнаты. Наш разговор здесь не мог показаться тайным, зато стук фишек, музыка и голоса хорошо скрывали отдельные слова.

— Вы защищали мистера Дарси с редкой настойчивостью, мисс Харкорт. Для столь недавнего знакомства это вызывает некоторое любопытство, тем более что мне уже доводилось слышать не только о вашем с ним знакомстве, но и о том, что он помогает вам с какими-то семейными делами.

Сказано это было почти между прочим. Уикхем потянулся к лежавшему на столике альбому, перелистнул несколько страниц, задержался на гравюре и только потом снова обратился ко мне. За его плечом Лидия с кем-то громко спорила о танцах, от карточного стола доносился стук фишек и вопрос легко мог бы затеряться среди обычной светской болтовни, если бы не следующее замечание.

— Кажется, там есть старое наследство, бумаги и какие-то затруднения с поверенными. И мистер Дарси принимает во всём этом довольно деятельное участие.

Вот теперь я посмотрела на него внимательно. О моём знакомстве с Дарси могли судачить сколько угодно. Но бумаги и поверенные относились уже к тем подробностям, которые едва ли обсуждали между покупкой лент и последними новостями о полке.

— В Меритоне, должно быть, обо мне говорят значительно больше, чем я предполагала. Хотя семейные бумаги и поверенные кажутся довольно необычной темой для случайной беседы.

Уголки его губ чуть приподнялись. Намёк он понял.

— Вы переоцениваете способность маленького общества различать важное и занимательное. Я слышал понемногу там и здесь. А остальное, признаюсь, додумал сам. В особенности потому, что речь шла о Дарси. Я знаю его давно и невольно замечаю, когда он проявляет к чьим-либо делам больше участия, чем обычно.

Он сказал это легко и снова перевернул страницу альбома. Именно эта непринуждённость настораживала сильнее самого вопроса.

— И что же именно вы успели додумать?

На мгновение его пальцы замерли у края страницы.

— Ничего определённого. Молодая женщина неожиданно появляется в графстве, вскоре рядом возникает Дарси, а вокруг неё обнаруживаются старые семейные дела. Признайтесь, мисс Харкорт, некоторое любопытство здесь вполне простительно.

— Боюсь, удовлетворить ваше любопытство мне не удастся. Мистер Дарси помог там, где счёл это возможным. Всё остальное я предпочитаю оставить в пределах семьи.

Уикхем принял отказ так же легко, как принимал всё остальное в этот вечер. Закрыл альбом, положил ладонь на обложку и улыбнулся.

— Тогда остаётся надеяться на разговорчивость самого Меритона.

Он поклонился и уже через минуту оказался возле Денни и Лидия без труда втянула его в общий разговор.

Карточная партия закончилась, несколько гостей поднялись со своих мест, освобождая проход. Кто-то придвинул кресло ближе к огню, и я заняла его. Вскоре ко мне подошла Элизабет. В гостиной по-прежнему было шумно, но здесь, у края комнаты, можно было говорить, не повышая голоса.

— Вы сегодня слушали мистера Уикхема совсем не так, как все прочие, — сказала она негромко. — Каждый раз, когда его рассказ начинал складываться слишком удобно, у вас находился ещё один вопрос.

Сказано это было без резкости. Скорее с тем любопытством, которое у Элизабет редко удавалось удовлетворить наполовину.

— Мне не хотелось, чтобы удобный рассказ приняли за полный только потому, что он хорошо звучит.

— Но вы знали, где нужно спросить, — заметила она. — Про то, было ли что-нибудь предложено вместо прихода. Потом про деньги. Вы ведь не просто решили сегодня вечером не доверять мистеру Уикхему?

За её плечом лакей поменял догоревшую свечу, свет качнулся, блеснул на бокалах, а потом снова выровнялся. Я посмотрела в сторону комнаты, прежде чем ответить.

— Я знаю лишь отдельные части этой истории. Не все и далеко не настолько хорошо, чтобы пересказывать её вместо Уикхема или Дарси. Но достаточно, чтобы понимать: в том виде, в каком Уикхем начал её сегодня, кое-чего недоставало.

Элизабет задумалась.

— Однако, когда вы спросили, он не стал отрицать ни денег, ни собственного решения отказаться от прихода.

— Не стал, — ответила я. — Но заговорил об этом после моего вопроса. Без него мы бы услышали только о приходе, которого его лишил Дарси.

Где-то позади нас сэр Уильям с удовольствием объявил результат очередной партии, ему тут же возразили сразу два голоса, и на несколько секунд комнату заполнил смех. Я смотрела в сторону Уикхема. Тот стоял неподалёку от Денни и, судя по лицам окружающих, успел уже перейти к чему-то более занимательному.

Элизабет повернулась ко мне.

— Вы хотите, чтобы я решила, будто он намеренно вводит всех в заблуждение?

— Нет. Мне кажется, судить пока рано. Ни о нём, ни о Дарси.

Она склонила голову.

— И всё-таки вы знаете больше, чем говорите.

Вопросом это не было.

— Да. Но не всё из того, что я знаю, принадлежит только мне.

Элизабет посмотрела на меня, и я уже приготовилась к следующему вопросу, но она лишь раскрыла веер и снова закрыла его.

Ответить ей помешал голос Лидии, раздавшийся совсем рядом. Мы обе обернулись. Пока мы разговаривали, Уикхем снова оказался возле младшей сестры Беннет, и теперь Лидия с обычным пылом доказывала, что намерена танцевать на каждом балу до конца зимы, сколько бы этих балов ни случилось и сколько бы возражений ни нашлось у её матери. Он слушал её с такой серьёзностью, словно обсуждалось дело куда более важное, чем зимние танцы, и Лидию это только воодушевляло.

— При такой преданности танцам и полку, мисс Лидия, его командованию следует быть осторожнее, — заметил Уикхем. — Если однажды офицерам прикажут покинуть Меритон, вы, пожалуй, поднимете вслед за ними всё графство.

— Мне для этого не понадобится всё графство. Я отправлюсь первой, а Китти пусть догоняет, если сумеет вовремя собраться.

Все засмеялись, а Китти возмущённо толкнула сестру локтем, но этим лишь дала Лидии новый повод для продолжения разговора. Уикхем легко подхватил её настроение и, не меняя серьёзного выражения лица, заметил, что при таком характере ему остаётся выяснить, кому из сестёр Беннет вообще можно доверить тайну хотя бы до следующего утра.

Лидия немедленно принялась доказывать собственную надёжность и успела привести два примера, каждый из которых скорее свидетельствовал против неё.

— Боюсь, мистер Уикхем, вы выбрали несправедливое испытание. Лидия хранит тайны превосходно, пока ей не сообщат, что это тайна. После такого предупреждения удержаться становится практически невозможно.

Лидия наградила меня притворно оскорблённым взглядом, но сохранить его надолго не сумела и через секунду смеялась вместе со всеми. Кто-то вмешался с новой шуткой, дальше разговор разошёлся в нескольких направлениях, и шум гостиной сомкнулся вокруг нас.

Лидия, ещё минуту назад смеявшаяся громче всех, вдруг оказалась совсем близко ко мне.

— Анна, помогите мне, пожалуйста. Эта лента совершенно не держится.

Лента на её рукаве держалась превосходно, но Лидия уже тянула меня к двери. Стоило нам оказаться в небольшой передней, где голоса из гостиной стали глуше, как она отпустила мой локоть, улыбка исчезла тоже.

— Вы ведь заметили? Мистер Уикхем может разговаривать со мной, слушать всё, что я ему рассказываю, а потом всё равно смотрит на Лиззи. И не говорите, что мне показалось, я считала.

Последнее прозвучало почти сердито, но не столько на Уикхема, сколько на сам порядок вещей. Лидия дёрнула ни в чём не повинную ленту и отвернулась к зеркалу.

— Когда кто-нибудь впервые видит нас вместе, сначала замечают Джейн, потом начинают слушать Лиззи, потом непременно выясняется, что Мэри читала какую-нибудь книгу. А мы с Китти остаёмся «младшими мисс Беннет», пока сами не заставим людей запомнить, что у нас вообще есть имена. Вот я и говорю первой, смеюсь громче. Не стоять же весь вечер у стены, пока до меня дойдёт очередь. И если мужчина запомнил моё имя, значит, я хотя бы не зря вошла в комнату.

В зеркале Лидия всё ещё смотрела не на ленту, а на собственное отражение. В её лице оставалась та же сердитая решимость, с которой она обычно входила в комнату и смеялась громче остальных.

— Тогда не довольствуйтесь тем, что мужчина просто запомнил ваше имя, — сказала я. — Это слишком мало. Смотрите лучше, помнит ли он то, что вы ему сказали, замечает ли, когда вам неприятно, и способен ли услышать отказ так же хорошо, как приглашение. Внимание легко изобразить, уважение требует немного большего.

Через зеркало Лидия посмотрела на меня уже без прежней готовности смеяться.

— Вы хотите сказать, что мистеру Уикхему нельзя доверять?

— Я хочу сказать, что одного красивого мундира, хорошей памяти на имена и трёх удачных шуток для доверия недостаточно.

Некоторое время она продолжала разглядывать уже моё отражение, словно пыталась понять, не осталось ли за этими словами чего-то ещё. Ничего не добившись, Лидия фыркнула, снова взялась за ленту и нарочно ослабила узел.

— Вот теперь хотя бы будет похоже, что мы действительно ради неё выходили.

Вечер тем временем продолжался. У карточных столов начинали новую партию, возле инструмента спорили о музыке, миссис Филлипс то и дело исчезала в сторону столовой, проверяя приготовления к ужину. Офицеры переходили от одной компании к другой, и там, где они задерживались, неизменно становилось громче и веселее.

За окнами давно стемнело. Сквозь стекло виднелись огни соседних домов, а каждый раз, когда кто-нибудь из первых уезжавших гостей открывал наружную дверь, из прихожей тянуло холодом и вместе с ним на несколько мгновений доносился шум вечерней улицы.

Во время одного из таких прощаний я оказалась близко к двери и невольно посмотрела наружу. На другой стороне улицы, за краем света от фонаря, мелькнуло лицо, которое я узнала сразу.

Человек со шрамом стоял неподалёку от дома, выбрав место, где свет едва достигал стены. Со стороны его присутствие можно было принять за случайность: прохожие появлялись и исчезали, возле домов останавливались экипажи, кто-то торопился по своим делам. Но сам незнакомец не двигался и на улицу смотрел мало. Его внимание снова и снова возвращалось к двери миссис Филлипс.

Когда поблизости оказался один из лакеев, я подозвала его и тихо попросила запомнить этого мужчину. Если тот уйдёт, следовало лишь посмотреть, куда он направится. Не окликать, не пытаться задержать и не подходить близко.

В доме между тем продолжали прощаться. Уехала одна семья, следом стали собираться ещё несколько гостей, и вскоре возле хозяев оказался Уикхем. Он обменялся парой слов с Денни, поклонился миссис Филлипс и вышел.

Я снова посмотрела через открытую дверь. И в ту же минуту мужчина напротив отделился от стены. Он не пошёл Уикхему навстречу, и тот тоже не остановился. Не было ни приветствия, ни рукопожатия, ни даже видимого разговора. Когда они на мгновение оказались рядом, Уикхем сделал короткое движение рукой, и сложенный лист исчез в пальцах незнакомца.

Всё заняло несколько секунд. Уикхем продолжил путь, ни разу не оглянувшись. Человек со шрамом подождал ещё немного и двинулся в другую сторону. Чуть позже из дома незаметно вышел и лакей, которого я послала следом.

Личные сообщения передавали через слуг, доверенных посыльных и случайных посредников. Короткую записку можно было сложить так, чтобы текст оставался скрытым, и передать без привлечения внимания. В отличие от официального письма, снабжённого печатью, подобное послание не требовало сложной подготовки. Однако всякая тайная переписка зависела от надёжности посредника: тот мог запомнить отправителя, узнать адресата или передать письмо третьему лицу.

И только когда дверь за лакеем закрылась, я заметила Кэролайн.

Она уже собиралась уезжать. Вышивка лежала сложенной на столике, одна перчатка была надета, вторую она медленно натягивала на пальцы. Но смотрела Кэролайн вовсе не на застёжку. Её внимание было направлено к окну, туда, где несколько минут назад стоял человек со шрамом. Поймав мой взгляд, она принялась тщательно расправлять кожу на запястье.

— Вы узнали человека на другой стороне улицы. Я видела его в Меритоне ещё до ассамблеи. Сегодня Уикхем передал ему записку.

Кэролайн подняла на меня глаза, некоторое время молчала, затем всё-таки застегнула перчатку.

— После вашего пребывания в Незерфилде мне хотелось понять, кто вы и почему вокруг вас столько странностей. Старое наследство, бумаги, поверенные... и мистер Дарси, который вдруг принимает во всём этом такое деятельное участие. Мне назвали человека, способного разузнать подробности без лишнего шума. Я встречалась с ним дважды и заплатила за сведения. Но следить за вами или за Харкорт-Хаусом я его не просила. Если он делал это, то уже не по моему поручению.

Последнюю фразу она произнесла тише. Впервые за весь разговор в её голосе послышалась не досада от необходимости объясняться, а настоящая тревога.

— Как он вам представился?

Кэролайн задумалась, словно только теперь возвращалась к подробности, которая прежде не казалась ей важной.

— Мистером Ривзом. Под этим именем его мне и рекомендовали. Мы передавали записки через посыльных. Проверять его имя мне и в голову не пришло. Теперь, полагаю, следовало бы.

Ривз. Ту же фамилию носил прежний поверенный Харкорта. Я могла проверить у леди Мэри, о нём ли шла речь. Но человек со шрамом появился в Меритоне ещё до ассамблеи. Если Кэролайн говорила правду, её поручение не объясняло, почему он заинтересовался мной раньше.

Я уже собиралась спросить Кэролайн, кто именно дал ей рекомендации, когда в прихожей появился посланный мной лакей. По раскрасневшемуся лицу и сбившемуся дыханию было видно, что обратно он торопился.

Он подтвердил то, что я успела заметить из окна. Уикхем передал незнакомцу сложенный лист, тот сразу убрал его во внутренний карман и направился к большой дороге. Лакей проследил за ним до поворота, но дальше мужчина начал оглядываться, и пришлось отстать, чтобы не выдать себя.

Пока лакей говорил, Кэролайн заметно притихла. Наш разговор, начавшийся вполголоса, привлёк внимание Дарси. Он подошёл сам, сначала посмотрел на Кэролайн, затем на меня, и выражение его лица сразу стало серьёзным.

— Человек, которого я видела в Меритоне и на ассамблее, сегодня ждал через дорогу. Уикхем передал ему записку. Кэролайн имела с ним дело ранее, наняла его, чтобы разузнать обо мне, и тогда он назвался Ривзом.

Дарси медленно перевёл глаза на Кэролайн. Она выдержала его взгляд, но пальцы, лежавшие на застёжке перчатки, замерли, и несколько секунд между ними не было сказано ни слова.

— Сегодня Уикхем расспрашивал меня— сказала я. — Его особенно занимало ваше участие. Он говорил так, будто собрал несколько слухов и пытался сложить их вместе. Уже тогда мне показалось, что он знает больше, чем говорит. После того, что произошло на улице, я хочу понять, откуда ему всё это известно.

Кэролайн коротко вздохнула.

— Я дам вам адрес конторы в Лондоне на Кинг-стрит и имена тех, через кого передавала записки и деньги.

Прощания заняли ещё несколько минут, затем за дверью остались свет, голоса и смех, вместе со странным ощущением от вечера, когда столько открылось, но еще больше оставалось неясным.

К моему возвращению Харкорт-Хаус уже затих. В нижнем холле горела лишь одна лампа, слуга принял накидку и бесшумно закрыл за мной дверь. Я собиралась сразу подняться наверх, но заметила полоску света из малой гостиной.

Леди Мэри ещё не спала. Книга лежала раскрытой у неё на коленях, однако, едва я вошла, леди Мэри отложила её в сторону. Несколько мгновений она смотрела на меня, и вопрос о том, хорошо ли прошёл вечер, так и не прозвучал.

Я рассказала о незнакомце со шрамом, о том, как Уикхем передал ему записку, затем о признании Кэролайн. Названное имя оставила напоследок.

— Ривз?.. Сэмюэла Ривза я знаю много лет. Нет, Анна. По вашему описанию это другой человек.

— А письмо? То, что пришло от Ривза?

Леди Мэри положила книгу на стол.

— Проверим, от него ли оно. Но пока не будем считать ложью всё, что в нём написано.

Я опустилась в кресло напротив. В комнате было тихо, только фитиль лампы время от времени едва слышно потрескивал. До этого вечера фамилия Ривз связывалась для меня со старым поверенным Харкорта и деловыми письмами. Теперь так представился Кэролайн человек со шрамом, которого я видела в Меритоне и на ассамблее. А сегодня он получил записку от Уикхема.

Когда Анна возвращается, Харкорт-Хаус уже спит, но в гостиной леди Мэри ещё горит лампа. Ночная комната устроена совсем иначе, чем дневная: пространство существует только внутри небольшого круга света вокруг книги, писем и двух собеседниц. Рассказ Анны заставляет леди Мэри опустить книгу — человека, назвавшегося Ривзом, она узнавать отказывается. Так бытовая деталь домашней переписки становится частью расследования: теперь проверять нужно не только содержание письма, но и само имя человека, которому Харкорты привыкли доверять.

Глава 15

Глава 15. Бал в Незерфилде

Приглашение на бал в Незерфилде пришло через несколько дней после вечера у миссис Филлипс, хотя к тому времени протокольность была единственным, чего этому известию недоставало. Мистер Бингли, успевший познакомиться с большей частью соседей, явно не склонный оставлять Незерфилд без гостей, решил дать бал, а слух об этом разошёлся по округе раньше, чем слуги успели развезти карточки.

Весь Меритон несколько дней обсуждал музыкантов, ужин, числе приглашённых и то, сколько офицеров сможет присутствовать. У портних прибавилось срочной работы, в лавках спрашивали ленты и перчатки, а в Лонгборне, по словам Элизабет, Лидия и Китти успели обсудить платья, танцы и предполагаемый состав офицеров столько раз, что остальные обитатели поместья знали их планы на вечер наизусть. Даже Джейн при упоминании Незерфилда выдавала себя едва заметной переменой в лице, хотя старалась сохранять обычное спокойствие.

В Харкорт-Хаусе приготовления начались с забот куда менее праздничных. Утром Прайс перенёс бумаги полковника из старого кабинета в комнату, которую можно было запереть надёжнее, и тщательно проверил замок. Ключ от новой комнаты он оставил у себя. Прежний, от встроенного шкафа, остался в моём ридикюле. На время нашего отсутствия в доме должны были остаться несколько людей, которым он доверял.

Внизу проверяли экипаж и Леди Мэри дважды напомнила кучеру, что ноябрьская дорога после полуночи редко бывает так хороша, как обещает до заката, и велела взять запасные фонари.

В этой обычной суете тревога последних дней отступала на второй план. Впереди были несколько часов, заполненных музыкой, танцами и знакомыми лицами, а не письмами, старыми бумагами и вопросами, на которые никто не мог дать ответа. Я смогу просто приехать на бал в Незерфилд, а не искать скрытого смысла в каждом имени и каждом случайном совпадении.

Но вначале нужно выбрать платье.

У зеркала уже ждало то самое платье глубокого винного оттенка, который в свете свечей казался почти чёрным, а при движении вспыхивал тёплой гранатовой краснотой. Ткань была гладкой и плотной, но не тяжёлой. Бетси подняла платье, чтобы расправить его передо мной, и по комнате прошёл едва слышный мягкий и сухой шелест, словно шёпот дорогой бумаги. От ткани исходил тонкий запах лаванды и крахмала, смешанный с чем-то почти неуловимо тёплым, следом утюга, дерева и закрытого шкафа, где платье ждало своего часа.

Дополнительных украшений ему не требовалось. Лиф уравновешивал общее впечатление от такой насыщенной ткани, однако вырез открывал шею и ключицы ровно настолько, чтобы это выглядело не вызовом, а вполне пристойной уступкой женскому желанию привлечь внимание. Платье было устроено с той тонкой точностью, при которой никто не смог бы назвать его неприличным, но некоторым джентльменам, несомненно, пришлось бы проявить заметное усердие, чтобы весь вечер смотреть исключительно в лицо даме. Подобный компромисс казался мне вполне изящным.

Пока Бетси застёгивала последние петли и расправляла ткань у талии, я посмотрела на себя в зеркало.

— Ну что, Бетси?

Ответ я знала и сама, но мне хотелось услышать его от Бетси. За последние недели она успела превосходно изучить мои вкусы и лучше меня чувствовала, где именно здешнее общество проводит границу между смелостью и дурным тоном.

Она отступила на шаг и оглядела меня с той серьёзностью, с какой всегда проверяла платье перед выходом.

— Все именно так, как следует. Шея и плечи открыты, но придраться здесь решительно не к чему.

Тонкая золотая цепочка легла у основания шеи, а от серёг и браслета я отказалась: ещё один блеск уже спорил бы с цветом ткани. Длинную цепочку от часов Бетси закрепила отдельно на внутренней стороне лифа, так что снаружи она оставалась совершенно незаметной. Под платьем чувствовался только лёгкий вес металла, привычный настолько, что я замечала его главным образом тогда, когда вспоминала о часах.

Я ещё раз посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась в предвкушении вечера. Я прекрасно знала, как меняется направление взглядов, когда женщина входит в комнату в удачном платье, мужчины обычно делают это заметнее, женщины значительно искуснее. Похоже, двести лет мало что изменили в человеческом зрении.

На пороге как раз появилась леди Мэри. Она остановилась, несколько секунд молча рассматривала меня, затем подошла ближе и слегка поправила цепочку у шеи.

— Ничего больше не добавляйте. Платье и без того сделает всё, что от него требуется. Боюсь только, что сегодня некоторым джентльменам придётся особенно старательно вспоминать, куда следует смотреть во время разговора с дамой. Впрочем, это даже полезное испытание: мужчина, способный провести вечер рядом с красивой женщиной, не утратив способности смотреть ей в лицо, заслуживает некоторого уважения.

— Тогда Незерфилд сегодня окажется не только бальным залом, но и местом проверки хороших манер. Испытание, признаться, не самое суровое, хотя я подозреваю, что и с ним справятся далеко не все.

Бальные платья эпохи Регентства отличались завышенной талией, короткими рукавами и открытой линией плеч. Для вечера выбирали тонкий муслин, шёлк, атлас и ткани с вышивкой. Насыщенные цвета вполне допускались, хотя светлые оттенки были особенно популярны у молодых девушек. Длинные перчатки, изящная причёска и немного украшений завершали туалет. Искусство хорошо одетой дамы заключалось в умении привлечь внимание, не нарушив приличий.

Именно такого вечера мне хотелось — музыки, огней, шелеста платьев, полной гостями комнаты, где все будут разглядывать друг друга куда внимательнее, чем готовы признать, и при этом невозмутимо делать вид, будто собрались исключительно ради приятного общества.

Незерфилд сиял так, словно ни одна тень не могла пережить сотни свечей. После холодной ноябрьской дороги особенно резко почувствовались тепло дома, запах цветов и воздух, уже согретый множеством гостей. В высоких зеркалах множились огни и фигуры, свет скользил по стеклу, полированному дереву и шёлку платьев, вспыхивал на украшениях и золотом шитье офицерских мундиров. Из бального зала уже доносилась музыка, смешиваясь с голосами, смехом и шумом из прихожей, где лакеи едва успевали принимать всё новых прибывающих.

От света, музыки и непрерывного движения комнаты казались просторнее. Первые пары собирались возле танцевального зала, юбки ещё не успели помяться, локоны оставались на своих местах, а на лицах сохранялось то особенное оживление, которое бывает лишь в самом начале большого вечера. Никто ещё не устал, не поссорился, не сказал лишнего и не дал повода для завтрашних пересудов. Все только начиналось.

Незерфилд сиял сотнями свечей. В зеркалах множились огни, музыка заполняла просторный зал, а гости ещё сохраняли безупречные причёски и свежесть праздничных нарядов. Впереди были танцы, знакомства и разговоры. Никто ещё не подозревал, какие неожиданности скрываются за великолепием вечера.

У входа нас встретила Кэролайн. После разговора у миссис Филлипс в её любезности появилась едва заметная осторожность, но для гостей она по-прежнему оставалась безупречной хозяйкой: приветствовала каждого, замечала новые платья и каким-то образом успевала следить, чтобы никто не остался без внимания.

Когда подошла моя очередь, её глаза на мгновение скользнули по открытому лифу и задержались на мне чуть дольше, чем требовало обычное приветствие. Затем появилась безупречно светская улыбка, не выдававшая ровно ничего из того, о чём мы обе прекрасно помнили.

Если женщина слишком внимательно оценивает платье, его цвет, вырез и то, как оно сидит, нередко где-то поблизости находится мужчина, чьё мнение придаёт всем этим подробностям неожиданную важность.

Неподалёку, рядом с Бингли, стоял Дарси. Как только лакей объявил леди Мэри, он повернулся прежде, чем прозвучало мое имя, и предложение, обращённое к Бингли, оборвалась на середине.

Наши глаза встретились. Затем его взгляд на одно короткое мгновение опустился к открытой линии шеи и ключиц и тут же вернулся к моему лицу. Вернулся поспешнее, чем требовалось для полной невозмутимости.

Дарси поклонился более церемонно, чем требовала обычная вежливость, и заговорил с той серьёзностью, которая особенно хорошо выдавала его, когда сказать хотелось что-то совсем не серьёзное.

— Мисс Харкорт. Надеюсь, дорога была приятной и погода позволила вам добраться до Незерфилда без особых испытаний.

Вокруг продолжали звучать голоса, лакеи принимали накидки у новых гостей, из зала доносилась музыка, а между нами погода и дорога вдруг приобрели совершенно несоразмерное значение.

— Вполне приятной, мистер Дарси. Хотя мне становится любопытно, всегда ли вы начинаете беседу с дамой обсуждением состояния дорог или эта особая любезность предназначена мне одной.

— Только в тех случаях, когда собеседница появляется прежде, чем я успеваю придумать тему получше. Боюсь, даже если в следующий раз вы дадите мне больше времени, это едва ли исправит положение.

Я улыбнулась. Со стороны ответ можно было принять за обычную учтивую шутку, но интонация оставляла в нём больше, чем требовал светский разговор.

Кэролайн появилась рядом с нами практически сразу, будто только и ждала подходящего момента. Она с улыбкой предложила мне проводить леди Мэри к дивану у камина, а Дарси напомнила, что Бингли ждёт его у входа. Всё было сказано настолько ровно, что придраться было не к чему, лишь веер в её руке двигался быстрее обычного.

Через несколько минут в гостиную вошли Беннеты. Бингли заметил Джейн тотчас и, оставив собеседников, направился к ней. Для миссис Беннет одного этого хватило, чтобы мысленно приблизить свадьбу ещё на несколько недель. Джейн же встретила его с той тихой радостью, которую старалась не показывать явно.

Элизабет задержалась у входа ненадолго и вскоре тоже оказалась возле сестры. Дарси посмотрел на нее не открыто, но с тем коротким выпадением из общего разговора, словно всё остальное на несколько секунд отступал.

Пока у середины зала собирались первые пары, семейство Беннет понемногу растворилось среди гостей. Джейн естественно оказалась рядом с Бингли, миссис Беннет увлеклась разговорами со знакомыми, а внимание Лидии, едва она успела обменяться приветствиями с несколькими дамами, уже скользило по залу в поисках красных мундиров.

Долго искать не пришлось, вскоре подошёл Денни в сопровождении другого офицера и, после нескольких обычных любезностей, сообщил, что Уикхем получил внезапное поручение и приехать не сможет. Сожаление отсутствующего было передано с такой подробностью, словно он заранее позаботился о том, чтобы вечер всё же не прошёл без упоминания его имени.

Элизабет выслушала Денни спокойно, после того, что Уикхем успел рассказать о Дарси, встреча с ним едва ли могла быть желанной.

В танцевальном зале музыка играла все громче и Лидия, недолго погоревав об Уикхеме, тут же переключилась на тех офицеров, которые всё-таки приехали.

Денни оказался неподалёку как раз в тот момент, когда пары начинали занимать места. Лидия тут же повернулась к нему и протянула руку, словно обещанный Китти танец успел совершенно вылететь у неё из головы.

Но, прежде чем он успел ответить, рядом появилась Китти. Обычно она позволяла сестре опередить себя, а потом долго сердилась на расстоянии, но не в этот раз.

— Простите, но этот танец вы обещали мне. Лидия, кажется, решила за нас обоих, что я не стану возражать, однако приглашение было сделано мне, и я пока от него не отказывалась.

Улыбка Денни, сперва принявшего всё за очередную сестринскую перепалку, понемногу исчезла. Китти тем временем заливалась краской всё сильнее, и к концу предложения румянец добрался до висков. Прежде одной этой неловкости хватило, чтобы заставить её закашляться, поискать поддержки у матери или уступить раньше, чем сочтут её настойчивость неуместной. Теперь же она лишь крепче сжала пальцы и осталась рядом, ожидая, что Денни всё-таки вспомнит собственное обещание.

— Мисс Лидия уверяла меня, что вы не будете против, — сказал Денни менее беспечно. — Я, признаться, решил, что между вами всё согласовано.

Лидия нетерпеливо повела плечом, но Китти даже не посмотрела в её сторону.

— Тогда вам следовало спросить меня, мистер Денни. Вы приглашали меня. Если передумали, скажите сами. Я не стану вас удерживать, но мне бы хотелось услышать это от вас, а не от Лидии.

Миссис Беннет, заметив спор, собиралась вмешаться, однако Китти успела договорить прежде, чем мать успела решить, кого из дочерей следует поддержать.

После её слов в лице Денни почти не осталось весёлости. Он заметно собрался и впервые за весь разговор посмотрел на Китти не с привычной рассеянной снисходительностью, которой обычно удостаивал обеих младших Беннет, а действительно внимательно.

— Я не передумал, мисс Кэтрин, и прошу простить мою неловкость. Обещание было дано вам, и я не должен был позволять кому бы то ни было отвечать за вас.

Протянутую им руку Китти приняла всё ещё пунцовая, но без прежней неуверенности. Подбородок держался чуть выше, и на мать она даже не посмотрела. На этот раз подтверждение собственного права ей больше не требовалось.

Приглашение на танец было не просто любезностью. Джентльмен мог заранее обещать даме определённый танец, и нарушение договорённости считалось невежливым. Девушки нередко запоминали приглашения или записывали имена кавалеров. Публично пренебречь уже данным обещанием означало поставить даму в неловкое положение. Поэтому требование Китти вполне соответствовало правилам светского поведения, хотя её решительность удивила окружающих.

Лидия ограничилась недовольным фырканьем, но долго переживать потерю одного танца было не в её характере. Не прошло и минуты, как она оглядывала зал в поисках другого партнёра.

С первыми тактами Китти всё таки сбилась в фигуре, и на лице появилось знакомое смятение. Денни что-то тихо подсказал ей на следующей фигуре, чтобы она снова поймала ритм и продолжила танец, не оглядываясь на сестёр и не пытаясь скрыть неловкость привычным кашлем.

Я еще некоторое время следила за танцующими. На одном из поворотов Китти и Денни пришлось замедлиться, пропуская лакея с подносом. Тот ловко отступил между двумя парами, удержал бокалы и через мгновение двигался дальше сквозь толпу.

Что-то в нём на секунду показалось мне непривычным. Возможно, просто лицо: среди слуг Незерфилда я его прежде не замечала. Впрочем, сегодняшний вечер собрал столько гостей, что без дополнительных рук хозяевам едва ли удалось бы обойтись. Музыка уже увлекала пары дальше, Китти снова показалась между ними, а незнакомый лакей затерялся среди остальных.

Музыканты готовились к следующему танцу, когда возле Элизабет появился Дарси.

Судя по короткой заминке, приглашение застало её врасплох, но ее рука легла в его ладонь. А когда музыка снова наполнила зал, они двигались вместе с остальными парами.

***

Элизабет

Приглашения от мистера Дарси Элизабет ожидала меньше всего.

Несколько недель назад Элизабет позабавила бы сама возможность заставить Дарси провести целый танец с женщиной, которую он когда-то счёл недостаточно привлекательной. Теперь же прежней лёгкости не было. Уикхем по-прежнему казался ей убедительным, Дарси далеко не оправданным, однако уверенность в том, что она безошибочно поняла обоих, начинала уступать место сомнениям.

Пока фигура танца только складывалась, говорить не приходилось. Дарси двигался с безукоризненной точностью. Элизабет поймала себя на том, что ждёт от него хотя бы одной ошибки. И лишь когда танец снова свёл их рядом, Элизабет наконец подняла на него взгляд.

— Я ожидала увидеть сегодня мистера Уикхема. Как оказалось, именно сегодня у него нашлось внезапное поручение, и после того, что он рассказывал о вас, такое совпадение трудно совсем не заметить. Признаюсь, оно весьма удобно подтверждает его объяснение ваших отношений.

На лице Дарси ничего не изменилось. Только линия рта стала жёстче, а взгляд на мгновение ушёл поверх её плеча, словно первый ответ, пришедший ему в голову, был не тем, который он мог себе позволить.

Следующая фигура на время развела их, и когда танец снова свёл их рядом, Элизабет услышала в голосе Дарси всё то же спокойствие.

— Деньги он получил, мисс Беннет. И от прихода отказался сам. Об этом я могу говорить. Но причины нашего окончательного разрыва касаются не только нас двоих. Их я обсуждать не стану.

Элизабет ждала высокомерного отказа, холодного замечания о положении Уикхема, раздражения от самой мысли, что его слово поставили рядом со словом Дарси. Вместо этого услышала не оправдание, а спокойное признание того, что есть вещи, о которых он не станет говорить даже ради собственной выгоды.

Когда движение танца снова позволило им говорить, улыбки на лице Элизабет не было.

— О деньгах он рассказал, — сказала Элизабет. — И всё же свою историю объяснил так, что ему трудно не сочувствовать. Вы предлагаете сомневаться в нём, но сами умалчиваете о главном. Я не принимаю ваше молчание за признание, мистер Дарси. Однако и за доказательство его вины принять не могу.

Дарси посмотрел на неё прямо.

— Я и не прошу вас верить мне лишь потому, что это говорю я. И уж тем более не жду доверия только из-за моего имени или положения. Мне хотелось, чтобы вы не принимали убедительный рассказ за правдивый на том основании, что он хорошо рассказан. Иногда человек молчит не из-за того, что ему нечего сказать, а потому, что не всё сказанное будет касаться только его самого.

На следующем повороте их руки встретились всего на мгновение, и Элизабет вдруг ощутила досаду, направленную скорее на себя, чем на него. Ей не нравилось обнаруживать, что мужчина, о котором она успела составить вполне определённое мнение, вдруг перестаёт в него укладываться.

— Пожалуй, в этом вы правы. Я не обещаю сразу изменить мнение о мистере Уикхеме, но, кажется, слишком охотно решила, что знаю причину его отсутствия. О поручении сообщил Денни. Всё остальное я добавила сама.

Что-то в лице Дарси едва заметно смягчилось. Совсем немного. И эта короткая перемена показала Элизабет яснее любого ответа, её слова задели Дарси сильнее, чем он собирался показать.

Приглашение Дарси удивило Элизабет, но она согласилась танцевать. Разговор вскоре коснулся отсутствующего Уикхема и его обвинений. Дарси не стал оправдываться ценой чужой тайны, а Элизабет неожиданно признала, что слишком поспешно связала его поведение с рассказом офицера. Танец не примирил их окончательно, но впервые заставил обоих внимательнее прислушаться друг к другу.

***

Со своего места я не слышала их разговора. В начале танца Элизабет улыбалась с той готовностью к спору, которую я уже знала. Но на следующих поворотах всё чаще слушала молча. Дарси отвечал не сразу; пока фигура разводила их, его взгляд оставался на ней.

Разговор не обрывался вместе с движением. При каждой новой встрече они возвращались к нему с прежней сосредоточенностью. Я не могла знать, о чём они говорили, но обязательными любезностями это едва ли исчерпывалось.

Музыка закончилась, пары стали расходиться, и вместе с ними по залу снова прошло движение. У боковой галереи снова показался тот самый лакей с подносом, которого я заметила ранее. Кэролайн, оказавшаяся неподалёку, на секунду замерла, будто лицо лакея показалось ей знакомым.

Толком рассмотреть не удалось, к ней обратилась пожилая родственница, а лакей тем временем скрылся среди гостей и больше в этой части зала не появлялся.

Проводив Элизабет к её месту, Дарси ненадолго задержался возле неё, словно музыка оборвалась прежде, чем их разговор действительно подошёл к концу. Лишь спустя некоторое время его внимание переместилось дальше, скользнуло по гостиной и остановилось на мне.

Заметив это сразу, я поспешила заняться карточным столом, хотя происходящее там едва ли заслуживало такого интереса. И теперь, чтобы понять, направляется ли Дарси ко мне, приходилось следить краем глаза, а собственная осторожность начала казаться всё более нелепой.

Долго гадать мне не пришлось. Дарси остановился передо мной, поклонился церемоннее, чем позволяла уже сложившаяся между нами близость знакомства, и попросил разрешения на следующий танец.

До начала танца оставалось несколько минут, Дарси заговорил о музыке, я ответила подробнее, чем требовал вопрос, а потом наше внимание переместилось на собиравшиеся пары. Вокруг задвигались стулья, кто-то прошел мимо нас к середине зала, и эта суета пришлась как нельзя кстати.

Только тогда я вспомнила о ридикюле на запястье. Застёжка не сразу поддалась, пришлось возиться с ней дольше обычного. Наконец я положила сумочку на маленький столик возле кресла леди Мэри. Та спокойно подвинула её ближе к себе, освобождая место для бокала.

Пары заняли свои места. Вокруг нас шелестели юбки, в свете свечей поблёскивали пуговицы и украшения, а музыканты уже поднимали инструменты.

Когда ладонь Дарси легла поверх моей перчатки, пальцы на мгновение сомкнулись чуть крепче, чем требовал танец, и тут же ослабли. Мы оба, разумеется, предпочли сделать вид, что ничего не произошло.

Музыка началась как раз вовремя. Танец сразу потребовал своего: шага, поворота, точного расстояния между парами. Можно было следить за движением ряда, за сменой фигур, за тем, как свет скользит по плечам и шёлку, и не искать слов раньше времени.

Когда фигура снова сводила нас рядом, молчание начинало ощущаться сильнее. Первым заговорил Дарси, обратившись, к моему облегчению, к самому безопасному из возможных предметов, к вечеру вокруг нас.

— Мисс Бингли следует отдать должное. Большая часть приготовлений лежала на ней: музыка, цветы, размещение гостей, ужин. Бингли охотно приглашает половину графства, но мысль о том, где потом посадить эту половину и чем занять её до полуночи, обычно приходит ему значительно позже. Сегодня же, насколько я вижу, всё устроено так, что даже он пока не успел создать никаких затруднений.

— Тогда заслуга мисс Бингли действительно велика. Дом выглядит прекрасно, и никто из гостей не подозревает, сколько труда потребовалось, чтобы всё выглядело так легко. Впрочем, если вы намеревались сделать ей комплимент, боюсь, выбрали не самого подходящего посредника. От меня она едва ли примет его с тем же удовольствием, с каким услышала бы от вас.

Дарси посмотрел на меня, словно в последних словах ему послышалось чуть больше, чем я собиралась сказать. Возможно, так оно и было. Похвала Кэролайн была совершенно заслуженной, и всё же услышать её именно от него оказалось более заметным, чем следовало.

На несколько тактов фигура развела нас к другим партнёрам. Музыка стала громче, в свете свечей мелькали белые перчатки и тёмные фраки, а затем движение снова свело ряды. В этот момент край моего платья задел бриджи Дарси. Совсем легко, почти незаметно, но его привычно точный шаг на мгновение сбился. Через такт он снова двигался безупречно, словно ничего не произошло.

Я подняла на него глаза с самым невинным выражением, какое сумела изобразить.

— Мне казалось, незерфилдский пол прежде не отличался особым коварством. Должно быть, сегодня хозяева решили приготовить для гостей дополнительные испытания.

Дарси едва заметно повёл бровью. Рядом прошла другая пара, заставив нас чуть сместиться, и он дождался, пока музыка снова даст несколько спокойных тактов.

— Сегодня здесь значительно многолюднее обычного. При таком количестве гостей даже хорошо знакомая фигура требует некоторой осторожности.

В следующем повороте расстояние между нами снова сократилось, но на этот раз мы оба двигались внимательнее.

Так продолжалось до конца танца. Руки встречались и каждое движение возвращалось на своё место с нарочитой аккуратностью. После окончания танца Дарси отпустил мою руку быстрее, чем необходимо и сразу отступил, освобождая место расходившимся парам.

А я не успела решить, рада этому или скорее разочарована, как среди гостей появилась Элизабет. Она направлялась прямо ко мне и в выражении её лица угадывалось то знакомое любопытство, которое означало, что она кое-что заметила.

— Признаюсь, мисс Харкорт, вы только что заставили меня усомниться в одном из немногих достоинств мистера Дарси, которые я до сих пор считала бесспорными. Он танцует слишком хорошо, чтобы так просто, без причины, сбиться с фигуры.

— Думаю, сегодня ему просто не повезло. Даже мужчина, который танцует безукоризненно, иногда может отвлечься в самый неподходящий момент.

— Возможно. Хотя чем дольше длится этот вечер, тем меньше мне хочется верить первому объяснению, которое кажется очевидным.

В обществе XIX века открытая физическая близость между незамужней дамой и джентльменом строго ограничивалась правилами приличия. Танец составлял важное исключение: партнёры могли подавать друг другу руки и на мгновение соприкасаться, выполняя фигуры. Но движения были заранее определены и хорошо знакомы опытным танцорам. Поэтому неожиданная ошибка обычно невозмутимого кавалера могла вызвать больше догадок, чем открытый комплимент.

У дверей столовой тем временем началось движение: лакеи распахнули обе створки дверей, несколько старших дам первыми направились к проходу, а поверх общего шума все отчётливее звучал голос миссис Беннет. Вокруг неё собрались слушатели, которым она с явным удовольствием рассказывала о внимании мистера Бингли к Джейн, принимая каждую улыбку и понимающий взгляд за подтверждение собственных надежд. Судя по её тону, до свадьбы оставалось разве что выбрать день.

Элизабет поморщилась и обернулась к матери.

Кэролайн, несомненно, слышала не меньше, однако головы не повернула и продолжила заниматься гостями: направила лакея к пожилой даме, успела переменить места двум людям, которых за ужином разумнее было развести подальше друг от друга. Всё происходило незаметно, будто порядок возникал сам собой. Лишь слуги то и дело искали её глазами, ожидая короткого жеста или едва заметного движения веера.

Для миссис Беннет к этому времени не требовалось собирать вокруг себя слушателей. Разговор о Джейн и Бингли успел размножиться сам, только несколько её особенно уверенных замечаний прозвучали так громко, что Дарси не мог их не услышать.

Дарси никак не выразил недовольство от услышанного, только прежняя замкнутость вернулась в его лицо. Время от времени он смотрел в сторону Джейн, которая беседовала с сэром Уильямом с той же мягкой приветливостью, с какой говорила и с Бингли. По ней действительно было трудно понять, насколько глубоки её чувства: Джейн умела быть настолько естественно внимательной к людям, что со стороны эту теплоту легко было принять и за особую привязанность, и просто за её обычную доброжелательность.

Я проследила за его взглядом.

— Вы пытаетесь понять, насколько серьёзны намерения вашего друга и что сама Джейн чувствует к нему? Только по ней одной судить непросто, она умеет относиться тепло ко всем, даже к тому, кого видит впервые.

С другого конца стола донёсся голос Кэролайн, звавшей брата. Дарси оглянулся, извинился передо мной и направился к Бингли. Вокруг снова зазвучали прерванные разговоры, слуги меняли блюда, наполняли бокалы, кто-то вернулся к недосказанной истории.

В богатом английском доме проведение бала требовало от хозяйки постоянного внимания. Она согласовывала с экономкой и дворецким порядок обслуживания, следила за гостями, рассадкой и своевременной подачей ужина. Особое значение имели общественное положение приглашённых и необходимость избегать неловких соседств за столом. Хорошая хозяйка должна была распоряжаться так незаметно, чтобы гости воспринимали безупречную организацию как нечто совершенно естественное.

Постепенно гости начали возвращаться в зал. Музыканты снова заняли свои места, у середины комнаты собрались пары, и шум ужина сменился музыкой. То, что ещё недавно заставляло Элизабет морщиться, а Дарси молчать, осталось где-то позади вместе с опустевшими столами.

У края зала опять устроилась леди Мэри. На маленьком столике возле её кресла по-прежнему лежал мой ридикюль, и, заметив его, я успокоилась настолько, что больше о нём не вспоминала.

За это время сменилось ещё несколько танцев. В одном из них моим партнёром оказался сэр Уильям, и на очередном повороте фигуры я снова увидела леди Мэри у стены. Она сидела там же, наблюдая за парами, рядом проходили гости, лакеи носили подносы, кто-то ненадолго остановился возле её кресла. Всё выглядело привычно, и лишь через несколько секунд я поняла, почему мой взгляд возвращался к столику.

Место, где лежал ридикюль, было пустым.

Сначала я не встревожилась. Леди Мэри могла переставить ридикюль на соседнее кресло. Я внимательнее всмотрелась, надеясь увидеть знакомую тёмную ткань между складками платьев, ножками кресел или краем ковра. Ничего. Внутри груди появилось неприятное ощущение, а музыка, ещё минуту назад заполнявшая весь зал, стала звучать где-то вдалеке.

— Мой ридикюль исчез. Вы не заметили, кто-нибудь подходил сюда?

Леди Мэри сначала посмотрела на меня, потом на пустой столик. В её лице появилось недоумение, словно она всё ещё ожидала увидеть ридикюль там, где его оставили.

— Он был здесь, я помню совершенно точно. Перед ужином я попросила передвинуть столик ближе к стене, чтобы освободить проход. Потом ко мне несколько раз подходили с разговорами, но я не заметила, чтобы кто-то брал ридикюль со стола.

Она поднялась, и мы одновременно заглянули под столик, потом на соседнее кресло. Скорее потому, что хотелось проверить самое простое объяснение, чем потому, что мы действительно надеялись найти пропажу в двух шагах от себя.

Происходящее возле кресла леди Мэри не укрылось от Кэролайн. Она беседовала с пожилой дамой, но, заметив наше беспокойство, закончила разговор и направилась к нам, по пути коротким жестом подозвав одного из лакеев.

— Что произошло? Вы выглядите так, словно потерялось нечто более важное, чем место в следующем танце.

— Мой ридикюль. Он лежал здесь, а теперь исчез. Внутри был ключ.

Кэролайн уже собиралась что-то сказать, когда её внимание вдруг ушло к боковой двери. Между гостями как раз проходил лакей с подносом, тот самый, которого я прежде замечала в зале. Он почти сразу исчез в коридоре. Кэролайн продолжала смотреть ему вслед.

— Мне кажется, я где-то уже видела этого лакея, но не могу вспомнить где. Среди постоянной прислуги Незерфилда его не было.

Кэролайн жестом подозвала старшего слугу и негромко распорядилась поискать ридикюль там, куда гости обычно не заходили, а заодно выяснить, кто из прислуги был нанят только на этот вечер.

В зале тем временем ничего не изменилось. Музыка продолжалась, между парами мелькали светлые платья и мундиры, у стен шли разговоры, а возле дверей лишь ненадолго стало чуть больше движения.

Ждать долго не пришлось. Один из слуг вернулся с ридикюлем в руках, его нашли в дальней части гардеробной, среди чужих накидок.

Я раскрыла его прямо у столика, перебирая знакомые мелочи и стараясь не торопиться. Платок оказался сверху, под ним лежали перчатки, маленький флакон, несколько привычных безделиц.

Потом пальцы дошли до внутреннего кармана.

Ключа там не было.

Латунный ключ от старого шкафа исчез. Под пальцами была только ткань кармана.

Леди Мэри наблюдала молча. Наконец она произнесла:

— Значит, ридикюль взяли ради ключа. Тот, кому он понадобился, знал, где искать, а сумочку оставил там, где её обнаружили бы не сразу.

Я снова посмотрела внутрь. Остальное было на месте. Слишком аккуратно для случайной пропажи.

Дарси подошёл, когда ридикюль всё ещё лежал раскрытым на столе. Я объяснила, что сумочку нашли, но из неё исчез ключ.

— Какой ключ пропал и что он открывает? Если ради него рискнули взять ридикюль посреди бала, вряд ли он был случайным.

— Встроенный шкаф в старом кабинете Харкорт-Хауса. Там хранились бумаги Харкорта, но утром наш дворецкий перенёс их в другую комнату. Если рассчитывали добраться именно до документов, ключ достался похитителю слишком поздно.

Известие о том, что бумаги Харкорта перенесены, явно успокоило Дарси, хотя и ненадолго.

— Ключ взяли не наугад. Кто-то знал про шкаф и рассчитывал найти бумаги именно там.

Кэролайн стояла рядом и пока мы говорили, она несколько раз посмотрела в сторону боковой двери, за которой исчез незнакомый лакей.

— Подождите. Кажется, я вспомнила его.

Она замолчала, словно ещё раз мысленно возвращаясь к той встрече.

— В качестве посыльного, он привозил мне ответ из Лондона из конторы, которую представлял мужчина, называвший себя Ривзом. Не в ливрее, конечно, поэтому сегодня я долго не могла понять, почему его лицо кажется знакомым. Но теперь я уверена.

Дарси сразу повернулся к ней.

— Если увидите его снова, узнаете?

— Да. В этом я уже не сомневаюсь.

Бингли незамедлительно поручил разыскать незнакомца и выяснить, кто привёл его в дом на этот вечер. Однако старший слуга вернулся с новостью, которая оставляла мало надежды: среди прислуги этого человека уже не было, и никто из постоянных слуг не мог сказать наверняка, когда он исчез и откуда появился.

Поиски продолжили без лишнего шума, ридикюль вернулся ко мне без ключа, в зале не смолкала музыка. Пары двигались по паркету, над ними ровно горели свечи, у стен продолжались разговоры, и никто из гостей не заметил короткой суматохи у дверей. Бал продолжался.

В начале XIX века небольшие женские сумочки называли ридикюлями. Их появление связано с модой на узкие платья с завышенной талией, под которыми стало неудобно носить прежние объёмные карманы. Ридикюли изготавливали из шёлка, бархата, сетки или вышитой ткани и носили на запястье. Внутри помещались платок, ключи, маленький флакон и другие личные вещи. Небольшой размер делал такую сумочку изящной, но не особенно защищённой от чужих рук.

К последним танцам из Харкорт-Хауса принесли короткую записку от Прайса. Одно из хозяйственных окон были распахнуты, в старом кабинете нашли открытым встроенный шкаф, а во дворе успели заметить незнакомца, прежде чем тот скрылся. В самом доме ничего не пропало

Записка отправилась в ридикюль. Я попросила передать Прайсу, что мы скоро вернёмся. Бумаги оставались под замком, в доме были люди, которым он доверял, а незнакомец уже скрылся. Утром предстояло осмотреть старый кабинет и расспросить слуг. Но, глядя на танцующие пары, я всё думала об открытом окне в Харкорт-Хаусе.

К этому часу от первоначальной безупречности оставалось всё меньше. Из тщательно уложенных причёсок выбились локоны, веера двигались лениво, мужчины не скрывали своей усталости и, возможно, поэтому вели себя свободнее в разговорах. Во всем празднике появилась лёгкая растрёпанность, та самая, которая неизбежно проступает, когда становится всё труднее делать вид, будто веселье совсем не требует усилий.

Даже Кэролайн не всегда успевала оказываться там, где в ней нуждались.

В одном из боковых коридоров я впервые за весь вечер увидела её без гостей вокруг. Опершись рукой о край консоли, она терпеливо ждала, пока горничная закрепит булавкой разошедшийся шов на перчатке. У задника туфли темнело небольшое бурое пятно — кожа, должно быть, давно натирала ногу, хотя по походке Кэролайн этого никто бы не догадался.

— Если вы ищете место, где можно сесть и ненадолго отдохнуть, боюсь, сегодня все кресла достались гостям.

Кэролайн посмотрела на меня с лёгкой усмешкой, но от столика не отстранилась.

— Хозяйка может позволить себе сесть лишь тогда, когда её отсутствие никому не бросится в глаза. Боюсь, сегодня подобная роскошь мне не выпадет. Забавно, что удачный вечер потом объясняют хорошим вкусом, тогда как чаще всего за ним стоят вовремя поданный экипаж, найденная перчатка и несколько неприятностей, о которых гостям посчастливилось ничего не узнать.

Когда горничная наконец закрепила шов и отошла, на лице Кэролайн на короткое время проступила усталость. Плечи чуть опустились, привычная собранность смягчилась, но передышка продлилась недолго. Из зала уже звали мисс Бингли, одна из пожилых дам никак не могла выяснить, подан ли экипаж её сына.

Кэролайн выпрямилась.

— Вот видите. Моё отсутствие уже обнаружили.

Через минуту она вернулась к гостям, и по её походке невозможно было догадаться, что туфли весь вечер натирали ногу.

Для хозяйки большого дома бал был скорее обязанностью, чем отдыхом. Ей приходилось приветствовать гостей, следить за прислугой, устранять затруднения и оставаться приветливой до последнего прощания. Долгие часы на ногах, тесная обувь, жар от свечей и тяжёлые праздничные ткани причиняли немало неудобств. Горничная помогала быстро исправить причёску, платье или перчатку. Умение не показывать усталость считалось частью безупречных светских манер.

Чуть дальше, среди гостей, был Бингли. После Кэролайн особенно заметным виделось, насколько по-разному сказались на них несколько часов бала. Его вид тоже успел лишиться безупречности: галстук сидел свободнее, волосы не сохраняли прежней аккуратности, а лёгкая растрёпанность выдавала бесконечные танцы, разговоры и переходы из одной комнаты в другую.

И всё же рядом с Джейн эта усталость отступала. Достаточно было нескольких её тихих слов, чтобы лицо Бингли сразу оживилось, он оборачивался к ней всем корпусом и улыбался с той открытостью, которую трудно было принять за простую светскую любезность. И казалось, впереди не последний танец после долгих часов бала, а самый первый.

Наконец вечер был закончен, музыканты сложили инструменты и зал наполнили голоса расходящихся пар. Почти сразу начались прощания: лакеи приносили накидки и называли экипажи.

Леди Мэри ждала меня у выхода. До нее оставалось несколько шагов, когда рядом оказался Дарси.

— Доброй ночи, мисс Харкорт.

— Доброй ночи, мистер Дарси.

Больше он ничего не добавил.

В карете леди Мэри устроилась поудобнее и прикрыла глаза. Незерфилд ещё некоторое время оставался виден за окном: освещённые комнаты, открывающиеся двери, последние экипажи у крыльца.

За поворотом огни исчезли из виду. А в мыслях повторялись два совершенно разных воспоминания: прикосновение руки Дарси поверх моей перчатки и его внимательный взгляд, обращённый к Элизабет.

Бал закончился, и карета увозила Анну и леди Мэри от сияющего огнями Незерфилда. За окнами постепенно исчезали освещённые залы и последние экипажи. Анна вспоминала прикосновение руки Дарси во время танца, его неожиданную неловкость и короткое прощание. Но рядом с этим воспоминанием неотступно возникал другой образ: внимательный взгляд Дарси, обращённый к Элизабет. Впервые за вечер Анна не могла разобраться в собственных чувствах.

Глава 16

Глава 16. Решение за двоих

Утро после бала началось совсем не с разговоров о танцах, платьях и о том, кто и с кем говорил дольше, чем позволяла обычная вежливость.

Когда я спустилась вниз, Прайса нигде не было видно. От слуг я узнала, что ещё до завтрака он ушел в старый кабинет.

Дверь в кабинет оставалась приоткрытой, Прайс стоял у шкафа в глубокой нише за письменным столом. Кабинетом пользовались редко, дерево письменного стола потемнело, а высокий дубовый шкаф сливался со стеной. В свое время здесь хранились бумаги полковника Харкорта. Шкаф неумолимо притягивал взгляд уже потому, что ради его содержимого кто-то ночью решился проникнуть в дом.

На старой дубовой дверце выделялась латунная накладка вокруг замочной скважины. Прайс открыл шкаф запасным ключом, и с внутренней стороны показался тяжёлый металлический замок с засовом. Такой же ключ исчез накануне из моего ридикюля.

За дверцей виднелись пустые полки, бумаги мы предусмотрительно перенесли ещё перед балом. Прайс несколько раз медленно повернул ключ в замке, прислушался к движению запорного механизма и только потом снял металлическую конструкцию с дверцы. По его лицу так и нельзя было понять, нашел ли он что- нибудь важное.

В богатых английских домах начала XIX века ценные бумаги хранили в запирающихся бюро, секретерах и встроенных шкафах. Для дополнительной защиты применяли скрытые отделения, внутренние дверцы и сложные металлические запоры. Английские замочные мастера уже изготавливали механизмы с защитой от отмычек. Однако даже хороший замок не гарантировал неприкосновенности архива: многое зависело от того, кому были известны его устройство и местонахождение.

Снятый механизм спустили вниз, и рядом с кофейником легли предметы, совсем не подходившие к завтраку. На металле ещё оставалась древесная пыль, а вокруг замочной скважины ясно проступали свежие царапины.

Леди Мэри отставила чашку в сторону.

— Если им были нужны бумаги, они опоздали. По крайней мере, этой ночью получить их из шкафа не удалось.

Прайс наклонился к замку, провёл пальцами по одной из свежих царапин.

— Пока.

Короткое слово вернуло тревогу, которую я уже позволила себе отложить. Скорее всего ночных гостей интересовали бумаги Харкорта, но где-то на краю мысли оставалась возможность, что искали еще что-то, о чём мы сами ничего не знали.

Вскоре на дверце стоял новый замок. Старый замок Прайс оставил в библиотеке вместе с креплениями и ключом, он хотел разобраться, какие следы появились этой ночью, а какие металл успел получить за долгие годы.

Казалось, после этого утро наконец сможет вернуться к привычному порядку, когда со двора донёсся стук копыт.

Я подошла к окну и увидела, как у крыльца спешивался Дарси, один. После вчерашнего бала Незерфилд едва ли успел толком проснуться, и его раннее появление в Харкорт-Хаусе само по себе обещало продолжение вчерашних событий.

В библиотеке он появился спустя несколько минут. Леди Мэри предложила ему чаю, но Дарси вежливо отказался.

— Я ненадолго. Сегодня мне нужно быть в Лондоне, но прежде я хотел сообщить, что удалось узнать утром.

Причина приезда была вполне деловой, и всё же мне хотелось думать, что не только она заставила его так рано проделать дорогу до Харкорт-Хауса.

— Лакей, которого мисс Бингли видела вчера, не служил в Незерфилде. Его наняли специально к балу по рекомендации. Он назвал прежнее место службы и имя хозяина, проверять его лучше не стали за неимением времени. Рекомендация пришла из Лондона.

— И вы собираетесь начать оттуда? — спросила леди Мэри.

— Да. Если адрес настоящий, он может привести к тому, кто его рекомендовал. Если нет, это тоже кое-что нам скажет. А после я намерен побывать в конторе, от которой приходили сведения для мисс Кэролайн и выяснить больше о человеке, называющем себя Ривзом.

Леди Мэри поднялась из кресла, но, прежде чем направиться к двери, сочла нужным сделать ещё одно замечание.

— Полагаю, о поверенных и подозрительных лакеях вы сумеете поговорить без моей помощи. Дверь, разумеется, останется открытой. В вашей рассудительности, мистер Дарси, я не сомневаюсь. А вот от соседей и слуг подобной сдержанности ожидать бывает трудно.

Дарси поднялся и с совершенно серьёзным видом ответил:

— Я бы не осмелился требовать от Хартфордшира столь необычного качества, миледи.

Леди Мэри продолжать этот обмен любезностями не стала. Уходя, она и в самом деле оставила дверь открытой.

Её шаги постепенно затихли в коридоре. Из глубины дома доносились негромкий звон посуды и голоса слуг, а мы с Дарси молчали и не спешили продолжать разговор. Вчера на балу любую паузу между нами легко заполняла музыка, теперь её не было, и молчание ощущалось совсем по-другому.

Дарси некоторое время смотрел на лежавший на столе снятый замок, а потом его взгляд задержался на тонкой цепочке, уходившей под край моего платья.

— Я давно хотел вас спросить, — произнёс он после небольшой паузы. — Кажется, я заметил это ещё у миссис Филлипс. Когда разговор заходит о вашем отце или его бумагах, вы всякий раз касаетесь часов.

После этих слов я поняла, что мои пальцы и вправду лежат на цепочке и со смущением убрала руку.

— Похоже, эта привычка становится заметной. Часы были при мне с самого начала моего приезда в Англию. А знак на внутренней стороне корпуса встречается в бумагах. После всех этих событий и тайн, мне спокойнее знать, что часы всё ещё при мне.

Я несколько секунд смотрела на цепочку. Потом расстегнула её и положила часы на стол.

Рядом со старым замком тяжёлый серебряный корпус выглядел совсем обыденно. Дарси склонился чуть ближе, однако брать часы не торопился, его рука замерла над ними

— Позволите посмотреть?

После открытого сундука и требований показать документы эта простая деликатность значила для меня больше, чем он мог предположить.

— Конечно.

Лишь тогда Дарси взял часы, открыл крышку и повернул корпус к свету. Некоторое время он рассматривал знак на задней стороне крышки. Держал он часы бережно, но без особой осторожности, с какой обращаются с драгоценностью, скорее с вниманием к предмету, ещё не открывшему своей тайны.

— Вы сказали, что часы были у вас с самого начала, — произнёс он наконец. — А что было раньше? Вы помните, как они к вам попали?

Вопрос прозвучал спокойно, но за ним начиналась та часть событий, в которую не могла его впустить.

— Не совсем. Когда меня привезли в Харкорт-Хаус, часы были в моем сундуке. Леди Мэри узнала знак по старым бумагам брата, а дальше всё становится гораздо менее понятным. Я до сих пор не представляю, как они ко мне попали, и, боюсь, не всё из того, что думаю об их происхождении, могу сейчас объяснить.

Дарси возвращает Анне часы после разговора об их неизвестном происхождении. Карманные часы были дорогим предметом, который нередко передавали по наследству. Серебряные и золотые корпуса украшали монограммами, гравировкой и памятными надписями. Внутри могли находиться пробирные клейма, имя мастера и номер механизма, помогавшие установить происхождение вещи. Часы служили не только для определения времени: подобно миниатюре или письму, они могли хранить память о владельце и связывать несколько поколений семьи.

Дарси поднял глаза на меня, словно ждал продолжения.

— Потому что не уверены или потому что не хотите говорить?

Резкости в его голосе не было.

— И то, и другое. Во многом я действительно ещё не разобралась. А о другом мне трудно рассказывать, пока у меня нет ничего, кроме собственных предположений. Мне пришлось бы просить вас поверить в гораздо большее, чем могу доказать.

Мы замолчали. Дарси ещё держал часы, но смотрел не на них. В этой паузе особенно остро чувствовалась тишина библиотеки. Даже открытая дверь в нескольких шагах от нас казалась теперь далёкой.

Он первым отвёл взгляд. Крышка часов тихо закрылась, и серебряный корпус снова лёг на стол.

— В таком случае я не стану спрашивать дальше. Пока.

После утреннего «пока» Прайса это слово отозвалось знакомой настороженностью, хотя смысл был уже совсем другим. Не предупреждение и даже не настойчивость, а спокойная уверенность, что разговор ещё не окончен Я потянулась к часам, когда Дарси убирал руку. Наши пальцы оказались совсем близко и на мгновение замерли, не соприкоснувшись. Я взяла часы; серебро ещё хранило тепло его ладони. Закрепив цепочку под краем платья, я подняла глаза. Дарси уже держал перчатки.

— Вы уезжаете сегодня?

— Да. Если след от рекомендации ведёт в Лондон, едва ли стоит откладывать проверку. Бингли и Кэролайн также собираются ехать сегодня, так что отправимся вместе. Чарльз рассчитывает провести в городе несколько недель, а потом вернуться в Незерфилд.

Слово «потом» прозвучало вполне обнадёживающе, но почему-то не принесло ожидаемого облегчения.

— Это его собственный выбор? Или вы с Кэролайн успели поговорить с ним о том, что Лондон сейчас был бы кстати?

На мгновение Дарси замолчал.

— Если вы имеете в виду мисс Беннет, мы действительно говорили о ней. Кэролайн утверждает, что брат принял её доброжелательность за более глубокое чувство. Я не столь уверен, хотя её сдержанность заставляет меня задуматься. Я допускаю, что Бингли надеется на чувство, которого она, возможно, и не разделяет. Я сказал ему об этом. Но решение об отъезде он принял сам.

Спорить с Дарси снова не имело смысла. Только перед глазами возникла Джейн накануне вечером, как менялось её лицо при появлении Бингли и как быстро она возвращала себе обычное спокойствие.

— Перед отъездом Бингли хотел написать ей. Кэролайн сочла, что письмо может поставить мисс Беннет в неловкое положение, если её отношение к нему не столь серьёзно, как он надеется. Я не стал разубеждать его и настаивать на письме.

Он не взял мои часы, пока я не разрешила. А с тем, что для Джейн будет лучше не получить письма, согласился без её участия. От этой разницы мне стало труднее промолчать.

— Значит, Бингли сомневался и хотел написать ей, а вы с Кэролайн решили, что молчание избавит её от возможной неловкости?

Что-то едва заметно изменилось в выражении лица Дарси. Моё замечание явно пришлось ему не по вкусу.

— Вы говорите так, словно мы решили за него, — отозвался он после небольшой паузы. — Это несправедливо. Бингли выслушал нас, но поступить иначе ему ничто не мешало.

— Вы правы. Только совет близкого друга трудно принять лишь за мнение, особенно когда сам уже не уверен, как следует поступить. Если вы говорите с большей уверенностью, чем он сам чувствует, ему было легко решить, что вам виднее.

По лицу Дарси трудно было понять, согласился ли он хотя бы отчасти. Мне казалось, мои слова напомнили ему о чём-то, над чем он уже задумывался, только теперь речь шла не о чужих поступках, а о его собственном решении.

Он надел перчатки.

— Я подумаю над тем, что вы сказали.

Для Дарси это было немалой уступкой. Но я не почувствовала удовлетворения. Мне вдруг стало важно, чтобы он понял, почему я об этом говорю

Задержавшись еще у самой двери, он вернулся к нашему с ним делу: если в Лондоне удастся выяснить, кто рекомендовал временного лакея и имеет ли указанный адрес отношение к конторе лже-Ривза, то он напишет незамедлительно.

Про вчерашний бал мы так и не заговорили.

И всё же временами мне казалось, что именно о нём мы оба помнили лучше всего.

Дарси еще раз поклонился, взял шляпу, но медлил с уходом. Его пальцы задержались на полях, затем взгляд скользнул к моей руке возле цепочки часов.

— До свидания, мисс Харкорт.

— До свидания, мистер Дарси.

Дверь библиотеки так и осталась открытой, я ещё некоторое время смотрела в пустой коридор, прежде чем снова обратилась к лежавшим на столе бумагам и замку.

В английском обществе продолжительное уединение незамужней девушки с джентльменом могло вызвать пересуды, особенно если встречи повторялись. Разговор в библиотеке или гостиной сам по себе не считался нарушением приличий, но присутствие родственников либо открытая дверь уменьшали вероятность нежелательных толкований. Репутация зависела не только от поступков, но и от того, что окружающие могли о них предположить. Поэтому осторожность леди Мэри имела вполне практический смысл.

***

Кэролайн

Экипаж Бингли шёл впереди и время от времени исчезал за поворотами дороги. Следом ехала Кэролайн вместе с одной из своих лондонских приятельниц, которая последнюю неделю гостила у родственников в Хартфордшире и после бала возвращалась в город. Предложить ей место в карете было вполне естественно: им было по пути, багажа оказалось немного, а несколько часов в обществе знакомой обещали быть приятнее одиночества.

Первые мили прошли без разговора. Незерфилд давно скрылся за деревьями, и вскоре за стеклом остались одни поля, почти лишившиеся красок в тусклом свете начала зимы. Карета мерно покачивалась на неровностях. Под это однообразное покачивание Кэролайн понемногу поддавалась усталости после вчерашнего бала, хотя всё ещё старалась сохранять привычную собранность.

Она сидела прямо, хотя держаться с той же непринуждённостью, что и на балу ей не было необходимости. Сложенные перчатки лежали на коленях, а пальцы всё возвращались к одному и тому же сгибу, медленно разглаживая кожу.

Спутница сначала лишь следила за этим движением, не прерывая молчания. Потом, словно решив, что ждать больше незачем, перевела взгляд на Кэролайн.

— Вчера за ужином вы рассуждали так, словно совершенно уверены, что мисс Беннет не любит Чарльза.

Рука Кэролайн замерла, к собеседнице она повернулась не сразу, ещё несколько мгновений смотрев на дорогу, убегавшую из-под колёс.

— Я сказала только, что мисс Беннет не дала мне оснований быть уверенной в серьёзности её чувства. Чарльз слишком легко принимает доброжелательность за особое расположение, особенно если сам уже увлечён. Немного осторожности ему, пожалуй, не повредит.

Ответ прозвучал безупречно, пожалуй, даже слишком безупречно для давней знакомой, перед которой можно было обойтись без светских объяснений.

Устроившись удобнее и откинувшись на спинку сиденья, та некоторое время молча смотрела на Кэролайн.

— Осторожность. Возможно. Но будь у Джейн Беннет другая мать, другие сёстры и несколько более подходящие родственники, вы бы с таким же усердием убеждали, что она равнодушна к вашему брату?

В этот момент карету качнуло на выбоине, и шляпная коробка у ног Кэролайн сдвинулась в сторону. Придержав её носком туфли, Кэролайн поправила ремешок, хотя в этом не было нужды. После этого она ответила, уже несколько суше:

— Предположим, что мисс Беннет действительно к нему привязана. Её семья от этого не изменится. Миссис Беннет не перестанет объявлять о чужих намерениях прежде, чем люди сами успеют в них разобраться, младшие сёстры едва ли сделаются сдержаннее, а родственные связи не исчезнут только потому, что Чарльз предпочёл бы о них не думать. Вы ведь знаете, как охотно общество вспоминает о происхождении именно тогда, когда хочется подняться немного выше.

В её голосе прозвучала резкость, которую она, вероятно, предпочла бы скрыть.

— Вот поэтому я и спрашиваю.

На время разговор затих. В карете слышался лишь равномерный стук колёс, но обе словно ждали продолжения.

— Чарльз счастлив рядом с Джейн Беннет — продолжила приятельница. — Это трудно не заметить. Возможно, ваш брат ошибается в её чувствах, а возможно, и нет. Но вы всё время говорите о сдержанности мисс Беннет так, словно именно она стала главной причиной этого отъезда.

Кэролайн отвернулась к окну. Впереди как раз снова показалась карета брата, и даже на расстоянии знакомый герб на дверце легко было различить.

— Я просто не хочу, чтобы через несколько лет он сожалел о браке.

— Но ведь это не совсем то же самое, что быть уверенной в равнодушии Джейн.

Кэролайн взяла лежавшие на коленях перчатки, расправила их и неторопливо сложила край к краю, и некоторое время её внимание, казалось, было занято только этим.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я не имею представления, равнодушна ли мисс Беннет. Дарси также этого точно не знает, да, вероятно, и сам Чарльз не может быть уверен. Но раз сомнение появилось, почему я должна непременно помогать ему от него избавиться? У меня и без того немало причин считать этот брак неудачным.

Впервые за весь разговор, она говорила, не стараясь придать своим словам безупречный вид.

Спутница чуть повернула голову.

— Вот теперь я вам верю.

Брови Кэролайн едва заметно поднялись.

— Какая честь.

— Не такая уж большая. Просто так вы говорите более честно, чем когда объясняете всё одной лишь заботой о счастье Чарльза.

— Но я действительно забочусь о его счастье.

— И в то же время вам хотелось бы видеть рядом с ним другую женщину, с другой семьёй и в кругу, где вам самой было бы легче чувствовать себя своей. Одно вполне может уживаться с другим.

Кэролайн лишь медленно выдохнула, её взгляд задержался на отражении в тёмном стекле. Бледное лицо, безукоризненно уложенные волосы, дорожный костюм, на котором дорога не оставляет ни малейшего следа, — внешне всё было именно таким, каким и полагалось быть.

— Вы хотите сказать, что я просто воспользовалась его сомнением.

Приятельница не торопилась с ответом.

— Не совсем. Думаю, оно возникло и без вас. Но вы не старались найти доводы, которые помогли бы Чарльзу поверить в её чувства, потому что не желаете этого брака. От этого ваша забота о нём не становится притворной. Просто ею одной дело не ограничивается.

За окном между деревьями снова мелькнула карета Бингли и почти сразу скрылась за очередным поворотом. Кэролайн проводила её взглядом.

— Моего мнения о самом браке это всё равно не меняет. Семья мисс Беннет останется той же, и Чарльзу придётся принять её со всеми родственниками.

— Разумеется. И вы можете считать это важным. Только тогда речь уже не о том, любит ли его Джейн.

Кэролайн не нашлась с ответом. Всё, что можно было сказать о миссис Беннет, младших сёстрах и родственных связях, она уже сказала, а повторять те же доводы другими словами показалось бессмысленным.

Она действительно хотела уберечь брата от несчастливого брака. Но не меньше ей хотелось, чтобы его выбор не вынуждал их обоих годами оправдываться перед обществом, чьи правила она знала слишком хорошо. До сих пор эти желания были так тесно связаны, что ей не приходилось задумываться, где кончается забота о Чарльзе и начинаются её собственные представления о подходящем для него будущем.

В Англии начала XIX века богатство не всегда обеспечивало одинаковое общественное положение. Семья Бингли приобрела состояние благодаря торговле, а Кэролайн стремилась закрепиться среди потомственного землевладельческого дворянства. При выборе супруга оценивали не только личные качества и доход, но и происхождение, родственные связи, воспитание семьи. Брак соединял целые семейные круги, поэтому родственники нередко пытались влиять на выбор жениха, даже когда сами не сомневались в его чувствах.

Менять решение Кэролайн не собиралась.

Но, когда мысли вновь вернулись к Джейн Беннет, собственные доводы уже не представлялись ей столь бесспорными.

На этот раз Кэролайн просто оставила эту мысль при себе, не пытаясь сделать её удобнее.

***

Лонгборн

В Лонгборне отсутствие Бингли успели почувствовать прежде, чем стало известно о его отъезде.

После бала дом проснулся позднее обычного, и за завтраком миссис Беннет постоянно возвращалась к подробностям вчерашнего вечера. С каждым новым пересказом внимание Бингли к Джейн становилось всё менее похожим на простую любезность, а лучший чайный поднос велели оставить в гостиной: по мнению миссис Беннет, мистер Бингли непременно должен был заехать и справиться, не слишком ли утомил Джейн бал.

Джейн принимала эти рассуждения с привычным спокойствием и вскоре устроилась с шитьём у окна, хотя возле камина было теплее. Ничего необычного в этом не было, пока по дороге не прошла телега и её рука на мгновение задержалась над тканью. Позже послышались другие колёса, быстрее и легче первых. Джейн не подняла головы сразу, только взгляд её на секунду оторвался от работы и скользнул к окну. Экипаж проехал мимо ворот, и игла снова вошла в ткань.

Ближе к полудню прежняя уверенность миссис Беннет понемногу начала нуждаться в объяснениях. Сначала отсутствие Бингли приписывали усталости после бала, затем каким-то хозяйским делам в Незерфилде, а немного позже даже погоде, хотя день оставался вполне подходящим для поездки. Его имя всё чаще возникало в разговоре, тогда как Джейн почти не участвовала в этих догадках и лишь продолжала шить, время от времени меняя положение ткани на коленях с чуть большей тщательностью, чем того требовала работа.

Лишь к вечеру в Лонгборн дошла весть о том, что Незерфилд опустел. Бингли уехал в Лондон вместе с Кэролайн и Дарси, а слугам оставили распоряжения на время отсутствия хозяина. Правда, речь шла всего о нескольких неделях, но после целого дня ожидания эта подробность утешала не слишком.

Миссис Беннет сначала выслушала новость с таким выражением, словно надеялась, что посланник просто что-то перепутал. Однако сомнение продержалось недолго. Ещё утром внимание Бингли служило для неё почти несомненным обещанием будущей помолвки, и теперь именно поэтому его внезапный отъезд казался особенно непонятным.

Очень скоро в разговор вернулись и вчерашние танцы, и то, сколько раз Бингли подходил к Джейн, и то, как он на неё смотрел. По мнению миссис Беннет, ни один приличный молодой человек не стал бы вести себя подобным образом, если уже на следующее утро собирался уехать в Лондон. Чем подробнее она перечисляла все признаки его расположения, тем труднее становилось притворяться, будто ничего существенного не произошло.

Джейн некоторое время продолжала шить не вмешиваясь. Лишь однажды нить выскользнула из пальцев, и ей пришлось заново поймать её у края ткани. После этого работа так и осталась лежать на коленях.

— На несколько недель? — спросила она, когда в словах матери появилась первая пауза.

Голос прозвучал спокойно, но взгляд уже не был обращён к шитью. Несколько мгновений Джейн смотрела в сторону окна, словно всё ещё могла увидеть на дороге экипаж, которого ждала с самого утра.

— Так сказали, — ответила Элизабет.

Джейн чуть кивнула и провела ладонью по сложенной ткани.

— Вероятно, у мистера Бингли появились дела в Лондоне.

Объяснение звучало правдоподобно, к шитью она не вернулась, слушала новые рассуждения матери, а затем подняла голову.

— Мама, я понимаю, почему вы сердитесь, но, пожалуйста, не говорите о вчерашнем вечере так, будто мистер Бингли уже дал мне какое-то обещание. Он ничего не обещал. Я не знаю, почему он уехал, и мне бы не хотелось заранее решать, что это должно означать.

После этих слов миссис Беннет ненадолго умолкла. Возражения у неё, без сомнения, ещё оставались, но выражение лица Джейн заставило хотя бы на время отложить их. В конце концов она пробормотала, что вовсе не хотела её расстраивать, а спустя несколько минут уже гораздо охотнее сетовала на Лондон, Дарси и непостоянство мужчин вообще.

Книга в руках Элизабет к тому времени оставалась открытой лишь для вида.

Для незамужней девушки английского джентри 1811 года открытое выражение романтических чувств считалось нежелательным. До предложения руки и сердца мужчина не был связан обязательствами, даже если его внимание казалось окружающим недвусмысленным. Девушка же рисковала репутацией, слишком явно обнаружив собственную привязанность. Поэтому внезапное прекращение визитов и отсутствие писем оставляли её в тяжёлой неопределённости: требовать объяснений было не принято, а ждать их можно было месяцами.

На третий день после отъезда Бингли пришло письмо Кэролайн из Лондона.

Прочитав его у себя, Джейн спустилась в гостиную со сложенным листом в руках. Вскоре письмо оказалось между страницами книги, однако к чтению она так и не вернулась. Время от времени пальцы находили край бумаги, словно ей хотелось достать её ещё раз, но движение всякий раз останавливалось прежде, чем лист успевал показаться наружу.

Элизабет не стала расспрашивать. Через некоторое время Джейн сама упомянула, что Кэролайн пишет о более долгом пребывании в Лондоне и что Чарльз также останется там. Перед его именем возникла короткая пауза, почти незаметная.

Дальше в письме говорилось о визитах, знакомых и предстоящей зиме. Несколько раз особенно тепло упоминалась Джорджиана Дарси — её достоинства, давнее знакомство с Бингли и удовольствие, которое всем доставит возможность чаще бывать вместе.

Чем дальше Элизабет читала, тем меньше ей нравилась эта безупречная любезность.

— Она ведь ничего не говорит прямо, — заметила она, возвращая письмо сестре. — Ни слова о том, что Чарльз собирается жениться на мисс Дарси. И ни слова о тебе. Но всё написано так, чтобы нужная мысль появилась сама. Очень удобно: письмо остаётся самым дружеским, а самое неприятное приходится додумывать тебе.

За письмом Джейн потянулась не сразу.

— Может быть. Но тогда мне тем более не хочется додумывать за неё. Кэролайн написала то, что написала. Всё остальное я пока предпочитаю оставить, как есть.

Ее взгляд задержался на строках, где встречалось имя Джорджианы, а затем письмо было аккуратно сложено.

Позднее, вечером, миссис Беннет впервые заговорила при Джейн о мисс Дарси как о возможной сопернице. При этих словах рука Джейн едва заметно дрогнула, после чего взгляд сразу опустился к коленям.

Элизабет вмешалась раньше, чем мать успела продолжить:

— Мама, думаю, Джейн и без того всё услышала.

В ответ Джейн лишь чуть крепче сцепила пальцы.

И прежде чем мать успела вернуться к прежнему разговору, Элизабет с живым интересом стала расспрашивать Китти о новой ленте. Та сперва растерялась, но вскоре охотно принялась объяснять, почему именно этот цвет подходит ей лучше остальных. Когда Китти увлеклась объяснением, Элизабет посмотрела на Джейн. Та ответила ей короткой улыбкой

После этого вечера имя Джорджианы Дарси при Джейн старались не упоминать.

***

Через неделю после бала, мы с леди Мэри отправились в Лонгборн.

Едва мы успели войти, как миссис Беннет оказалась рядом с леди Мэри. И пока служанка помогала снять зимнюю накидку, разговор успел охватить и внезапный отъезд Бингли, и письмо Кэролайн, и Лондон, а затем совершенно естественным для миссис Беннет образом привёл к твёрдому убеждению, что молодые мужчины особенно легко принимают неверные решения, если поблизости оказывается мистер Дарси.

Леди Мэри выслушивала её с невозмутимостью, в которой явственно читалось понимание о том, что некоторые разговоры лучше не пытаться остановить, рано или поздно они исчерпывают себя сами.

Оставив их в передней, я прошла дальше и увидела Джейн у окна. Ее привычка выбирать это место уже едва ли могла показаться случайной. На коленях лежало шитьё, а поверх рабочей корзинки аккуратно сложенное письмо Кэролайн.

При моём появлении Джейн немного оживилась. Она поднялась мне навстречу, но сделала это не с той лёгкостью, которую я привыкла в ней видеть.

— Не вставайте.

Я придвинула кресло и села напротив.

Поначалу мы обе будто по негласному соглашению держались подальше от единственной темы, ради которой я и приехала. Успели поговорить о погоде, усталости после бала, лёгкой простуде Китти и даже о недовольстве мистера Беннета тем, что Лонгборн всю неделю занят лондонскими делами людей, которых здесь нет.

Джейн отвечала охотно и спокойно, но в этой старательной лёгкости чувствовалось усилие. Наконец она сама достала сложенный лист и протянула его мне.

— Элизабет уверена, что вы прочтёте это так же, как она. Вероятно, так и будет. Только не говорите мне сразу, что именно я должна из этого понять.

Я не стала торопиться и, дочитав, вернула лист обратно.

Джейн сложила его по знакомым сгибам и положила возле чашки, к которой давно уже не притрагивалась.

— Со мной вам не нужно оправдывать ни мистера Бингли, ни его сестру, — сказала я. — Я видела вас на балу и понимаю, почему его молчание вас задело. Мне хотелось бы найти для вас утешительное объяснение, но придумывать его за мистера Бингли я не стану.

Джейн молча смотрела на лежавший возле чашки лист, не прикасаясь к нему.

— До его отъезда мне казалось, я понимаю мистера Бингли. Теперь можно придумать множество объяснений: что он охладел, что никогда не относился ко мне так серьёзно, как мне казалось, или что друзья убедили его не возвращаться. Любое из них может оказаться верным. Но ни одного я не услышала от него самого.

После этих слов Джейн потянулась к шитью. Нить выскользнула из иглы, а вернуть её обратно с первой попытки не удалось. Со второй тоже. Я уже собиралась помочь, но она едва заметно покачала головой.

— Нет, я справлюсь. Если позволю победить ещё и нитке, мама окончательно решит, что единственное средство от моего состояния, как можно скорее найти мне другого мужа.

Сказано это было тихо, но в голосе что-то мелькнуло от прежней Джейн. На третьей попытке нить наконец прошла в ушко иглы.

Джейн сделала несколько стежков и только потом продолжила:

— Больше всего меня задел не сам отъезд. Мистер Бингли, конечно, мог уехать или изменить свои намерения, требовать от него обратного я не могла. Но ещё накануне у меня были причины думать, что я ему небезразлична, а теперь обо всём приходится узнавать от его сестры. Мне не хочется приписывать ему то, чего я не знаю, но и заранее находить за него объяснения не буду.

— И вы не станете ждать?

Джейн ответила лишь после небольшой паузы.

— Не так, чтобы каждое утро прислушиваться к колёсам на дороге. Если он захочет вернуться, тогда, наверное, и объяснит сам, почему уехал. А пока мне придётся привыкнуть к мысли, что объяснения может не последовать вовсе.

Шитьё снова заняло её руки. Несколько стежков легли ровно, потом один чуть выбился из ряда. Прежде Джейн непременно распорола бы работу, но теперь лишь на мгновение задержала взгляд и продолжила дальше.

Из соседней комнаты донёсся голос миссис Беннет, и по имени Джорджианы Дарси нетрудно было догадаться, куда опять свернул разговор. Почти сразу послышался и голос Элизабет. Слов разобрать не удавалось, но за последние дни её манера защищать сестру стала вполне узнаваемой: стоило расспросам зайти слишком далеко, как тема незаметно менялась, предполагаемая соперница исчезала из разговора, а отъезд Бингли переставал служить поводом искать причину в Джейн.

Джейн тем временем снова склонилась над шитьём, и мне показалось правильнее оставить её с этой тишиной.

До нашего отъезда оставалось ещё около получаса, Элизабет поймала мой взгляд и тихо предложила пройти в маленькую комнату рядом с гостиной.

Дверь она оставила чуть приоткрытой. За ней ещё слышались голоса остальных. Выждав несколько мгновений, Элизабет заговорила:

— Мистер Дарси знал, что они собираются уехать? Я не хочу заранее решать, что он к этому причастен. После нашего разговора на балу мне, пожалуй, не стоит так доверять объяснениям, которые подтверждают моё первое впечатление. Но он близок с мистером Бингли, и мне трудно представить, что отъезд оказался для него неожиданностью.

Ещё недавно о Дарси она бы высказалась куда решительнее, теперь в её вопросе чувствовалось желание сначала понять, а уже потом судить.

— Утром он приезжал к нам из-за украденного ключа и тогда сказал, что собирается в Лондон. Бингли и Кэролайн должны были ехать вместе с ним. Насколько я поняла, Бингли рассчитывал вернуться через несколько недель. Я не могу подробно пересказать наш разговор, часть сказанного касается не только меня. Но о поездке Дарси знал заранее.

Элизабет задумалась.

— Я всё ещё не понимаю мистера Дарси, — сказала Элизабет. — Раньше, правда, это нисколько не мешало мне судить о нём. Должна признаться, прежде было гораздо проще.

Она усмехнулась, но взгляд оставался серьёзным.

— Теперь мне хотелось бы услышать его самого. Сердиться за Джейн это, впрочем, нисколько не мешает.

Из передней донёсся голос леди Мэри — пора было прощаться и мы вместе вернулись в гостиную.

Там миссис Беннет вновь заговорила о мистере Дарси, возлагая на него едва ли не всю вину за неприятности, связанные с отъездом в Лондон.

***

Бингли

В Лондоне Чарльза Бингли почти невозможно было принять за человека, которому чего-нибудь недостаёт.

После ужина у знакомых он без раздумий остался за картами и проиграл небольшую сумму с таким добродушием, что победитель под конец сам едва не почувствовал неловкость. Бингли только отмахнулся, потребовал реванша и уже за следующей раздачей дважды рассмешил весь стол одной и той же историей, причём во второй раз она прозвучала даже лучше.

Притворяться ему не приходилось. Хозяин дома нравился, общество было приятным, вокруг звучали мужские голоса, потрескивал огонь, а впереди оставалось несколько часов, в которые ничего не требовалось решать. Когда кто-то заговорил о театре на следующей неделе, согласие последовало ещё прежде, чем успели назвать пьесу, приглашение на ужин в конце недели было принято с той же лёгкостью.

Один из гостей, давно знавший эту способность Бингли находить удовольствие почти во всём, наконец рассмеялся:

— Вам решительно всё подходит, Бингли. Театр, карты, ужины, дурная погода и, подозреваю, даже люди, которых остальные предпочли бы избегать. Я половину жизни трачу на то, чтобы понять, чего мне не хочется, а вы, кажется, избавили себя от этой заботы.

Чарльз удобнее откинулся в кресле, по-прежнему держа карты веером.

— Кто-то ведь должен экономить время общества. Если мы оба примемся всерьёз разбираться в своих предпочтениях, хозяину придётся ждать решения до завтра.

Лондонский сезон предлагал богатому молодому джентльмену множество развлечений: театры, концерты, обеды, клубы и карточные вечера. В частных домах играли в вист и другие популярные игры, иногда на значительные ставки. Приглашения служили не только развлечению, но и поддержанию полезных знакомств. Холостяк с состоянием Бингли мог проводить в таком обществе недели, практически не занимаясь хозяйством лично: повседневные дела обеспечивали управляющие и прислуга.

За столом засмеялись, и ещё через несколько минут разговор перескочил на лошадей, затем на неудачную охоту, где сочувствие Бингли совершенно явно оказалось на стороне собаки, а не её владельца. Всё вокруг занимало его ровно в ту меру, в какую происходило здесь и сейчас.

Лишь случайное упоминание Хартфордшира на мгновение нарушило эту лёгкость.

Один из гостей вспомнил Незерфилд и поинтересовался, стоит ли сохранять за собой такое большое загородное поместье, если большую часть зимы Бингли собирается провести в Лондоне. Карта, уже почти коснувшаяся стола, задержалась в его руке.

Пауза вышла совсем короткой.

— Насколько мне известно, Незерфилд пока не выражал желания от меня избавиться. Было бы невежливо первым заводить разговор о расставании.

Шутка опять сделала своё дело. Кто-то заметил, что поместья отличаются завидным терпением к хозяевам, другой немедленно перевёл разговор на аренду конюшен, и через минуту Хартфордшир исчез из беседы так же легко, как появился.

Бингли без труда подхватил новый спор и через минуту снова смеялся вместе со всеми.

Лишь одна карта, которую он собирался оставить перед собой, неожиданно оказалась в сбросе. Ошибку Чарльз заметил только по поднятым бровям партнёра.

— Кажется, Лондон всё-таки начинает плохо влиять на мою игру.

Ближе к полуночи гости понемногу стали разъезжаться. Бингли задержался почти до конца: доиграл партию, вместе с хозяином выбрал день для следующего ужина и охотно согласился прийти, хотя дату ему пришлось повторить дважды. Отказываться он и не собирался. Просто к концу вечера мысли всё чаще уходили в сторону, не спрашивая разрешения.

В передней было гораздо тише. Из-за двери гостиной доносились голоса, но здесь оставались лишь лакей, прохладный воздух от недавно открывавшейся наружной двери и несколько пальто на крючьях.

Помогая Бингли надеть пальто, слуга расправил воротник и спросил, какой адрес передать кучеру.

Чарльз уже собирался назвать адрес, но ему совсем некстати вспомнилось другое крыльцо. Незерфилд после утреннего дождя, дорога в сторону Лонгборна и Джейн у камина, спокойная настолько, что Дарси увидел в этом скорее сдержанность, чем чувство. Кэролайн тоже считала Джейн просто любезной.

Было бы значительно проще, если бы собственная память согласилась с ними так же охотно.

Но вместо этого возвращались совершенно бесполезные подробности: Джейн, поднявшая на него глаза во время танца; её тихий смех; то, как она наклоняла голову, слушая его среди нескольких голосов. Ни одно воспоминание ничего не доказывало.

И ни одно не исчезало.

Лакей всё ещё ждал.

Бингли назвал лондонский адрес.

Снаружи ударил холод. Увидев кучера, Бингли спросил, не слишком ли поздно тому приходится работать из-за затянувшегося вечера, и поблагодарил за ответ так искренне, что тот невольно улыбнулся.

Через несколько минут экипаж покатил по освещённым улицам.

Чарльз откинулся на спинку. Через три дня он действительно хотел пойти в театр. Ужин ему нравился, следующая партия в карты обещала быть приятной, а Лондон вовсе не казался местом, откуда следовало немедленно бежать.

На одном из поворотов экипаж качнуло, и вместо освещённой улицы ему вдруг вспомнилась дорога к Лонгборну.

Воспоминание прошло так же быстро, как появилось.

Ему не хотелось сейчас возвращаться в Хартфордшир.

Но мысль о том, что он может не вернуться вовсе, понравилась ещё меньше.

Пока эти два желания вполне умещались рядом.

***

Еще через одну неделю после того, как Незерфилд опустел, пришло письмо из Лондона от Дарси. Тон письма был нарочито деловым и к результатам расследования он перешёл сразу после короткого приветствия.

Поиски временного лакея ничего не дали. Рекомендация, с которой его приняли в Незерфилд перед балом, оказалась ложной: прежний хозяин, названный в ней, никогда такого слуги не держал, а оставленный для ответа адрес был связан с конторой в деловой части Лондона, той самой, через которую Кэролайн раньше получала сведения от лже-Ривза.

К самой конторе Дарси приехал уже после того, как её успели оставить. Комнаты освободили накануне, мебель и бумаги вывезли, а домовладелец знал о съёмщике немного. Платили исправно, посетители появлялись разные и надолго не задерживались, так что вспомнить кого-нибудь из них настолько хорошо, чтобы описание могло помочь, он не сумел.

Дальше Дарси возвращался к тому, что начал выяснять ещё после событий в Незерфилде. История газетного объявления о дочери Харкорта прояснилась довольно быстро. За публикацию заплатили через контору Крейна, туда же редакция должна была направлять все ответы. Старые записи подтвердили и другое: ещё при жизни полковник Харкорт поручал Крейну отдельные дела, а после его смерти тот должен был завершить несколько расчётов и вопросов, связанных с наследством.

Переписка между поместьями была основным способом поддерживать отношения на расстоянии. Письма писали чернилами, складывали из самого листа и обычно запечатывали сургучом; конверты ещё не стали повседневной принадлежностью. Почтовые экипажи связывали Лондон с провинцией, но получение ответа требовало времени. Поэтому письмо имело особый вес: тщательно подобранные слова невозможно было немедленно пояснить, а необдуманное признание оставалось на бумаге.

Однако ничего в найденных записях не давало Крейну права считать своими все бумаги Харкорта, решать судьбу состояния или вмешиваться в любой вопрос, который каким-либо образом касался меня.

На этом письмо вполне могло закончиться.

Но после небольшого пропуска Дарси неожиданно переходил к Бингли.

Тон оставался почти тем же, хотя читать следующие строки оказалось труднее. Записку для Джейн, Бингли написал ещё до отъезда. После разговора с Кэролайн и Дарси он не отправил её, а перед самым выездом разорвал сам.

Дарси не пытался представить своё участие меньше, чем оно было. Он писал, что сдержанность Джейн показалась ему признаком того, что чувства Бингли могут быть сильнее её собственных, и потому возвращение в Незерфилд он счёл не самым разумным, пока друг не поймёт, есть ли у него основания надеяться на взаимность.

Я отложила письмо.

Записку Бингли действительно разорвал сам. И всё же до этого два человека, чьему мнению он привык доверять, помогли ему усомниться в том, чему прежде он охотно верил.

Мой ответ вышел гораздо короче.

Сначала я поблагодарила Дарси за то, что он продолжает поиски, и попросила дать знать, если выяснится, кто снимал комнаты или куда могли увезти оставшиеся бумаги.

И хотела уже закончить, но взгляд всё возвращался к последним строкам его письма, и оставить их без ответа казалось ещё менее правильным, чем ответить.

Я написала, что отправленное письмо дало бы Джейн возможность ответить самой. Теперь её чувства обсудили без неё, а она осталась гадать о причинах его отъезда.

Перо уже почти легло на стол, когда я добавила ещё одну строку:

«Если вы ждёте от другого человека ясности, возможно, стоит оставить и ему возможность столь же свободно судить о вас».

Чернила ещё блестели.

Я перечитала последнюю строку. В ней было больше обо мне, чем я собиралась признать. Перо задержалось над бумагой.

В конце концов я лишь потянулась за песком.

Почти одновременно с отправкой моего ответа Дарси пришёл второй пакет. Независимый поверенный, к которому леди Мэри обратилась после письма, найденного мистером Беннетом, разыскал продолжение старого дела и сообщил, что большую часть бумаг много лет назад забрал слуга полковника Харкорта, однако среди бумаг из того же дела нашёлся старый счёт мастера за работы в кабинете полковника Харкорта. Вместе с ним сохранился небольшой чертёж замка, когда-то установленного во встроенном шкафу.

Увидев рисунок, Прайс принёс снятый с дверцы шкафа механизм и положил его рядом. Некоторое время он сверял одну деталь за другой: размеры корпуса, положение замочной скважины, форму засова, расстояние между крепёжными винтами.

— Тот самый замок.

Чертеж обнаруживал одну подробность, которой на снятом механизме не было. Рядом с засовом мастер обозначил дополнительное крепление, от которого уходил узкий металлический стержень. Поворот ключа должен был приводить его в движение вместе с засовом и тем самым действовать на что-то ещё. На самом замке от этого соединения осталось лишь место крепления.

Мы поднялись в старый кабинет, чтобы ещё раз осмотреть шкаф.

Снимая полки одну за другой, Прайс постепенно открывал внутреннюю стенку. В глубине, почти вплотную к дереву, проходил тот самый стержень. Его легко было не заметить, а заметив принять за обычную деталь крепления: настолько неприметным он казался среди деревянных стенок и полок. Нижний конец скрывался за задней панелью, которая даже при ближайшем рассмотрении не обнаруживала в себе ничего необычного.

Прайс простучал панель и осмотрел края. За ней оставалось пространство, но ни ручки, ни скважины, ни наружных креплений не было. Стержень уходил внутрь. Снять стенку силой значило рискнуть скрытым соединением. Я попросила пока ничего не трогать.

Мы вернулись к чертежу и на схеме возле панели нашлась небольшая отметка, она стояла как раз там, где заканчивалась линия стержня. Две окружности пересекались так, что правая располагалась чуть выше левой, а через место их соединения проходила короткая неровная черта.

Я сняла часы с цепочки, открыла заднюю крышку и положила их рядом с рисунком. На серебре отчётливо виднелись две пересекающиеся окружности и короткий косой штрих. Неровность, которую я приняла за ошибку резца, повторялась и на чертеже.

Прайс придвинул лист ближе.

— Тот же знак.

К столу подошла леди Мэри.

— Я видела его среди бумаг Эдварда..

Прайс предложил заглянуть в старые хозяйственные книги, так как там могли сохраниться сведения о позднейших переделках кабинета.

Запись, которую мы искали, обнаружилась среди давних распоряжений Харкорта. Плотнику поручили заменить повреждённую обшивку и несколько полок, но особо оговорили, что задняя панель шкафа и металлический стержень должны остаться нетронутыми.

Мы снова развернули чертёж.

На этот раз я прежде всего обратила внимание на то, чего на нём не было. Мастер подробно изобразил устройство замка, показал стержень, уходивший к задней панели, но за неё не заглянул. Всё, что находилось дальше, осталось за пределами рисунка.

Прайс поднял лист к свету. Возле старого сгиба проступила едва различимая приписка. Он медленно наклонял бумагу, пока поблекшие слова не удалось прочесть:

«Рисунок второго запора передан леди Энн в Розингс».

— Леди Энн Дарси?

— Да, — ответила леди Мэри. — Урождённая Фицуильям. Мать мистера Дарси и сестра леди Кэтрин.

Куда второй лист попал после смерти леди Энн и сохранился ли вообще, мы не знали. И всё же у поисков появился след: когда-то чертёж отправили в Розингс.

Оставалось понять, как до него добраться. У меня не было никакого разумного повода явиться к леди Кэтрин и попросить разрешения просмотреть семейные бумаги.

Зима миновала тихо. Письма приходили редко, о Незерфилде говорили всё меньше. Джейн со временем почти перестала смотреть на дорогу, хотя письмо Кэролайн так и осталось у неё.

Из Лондона время от времени писал Дарси. Расспросы в Лондоне больше не принесли ничего нового.

В старых бумагах Харкорта поиски тоже продвигались медленно. Среди них нашлось несколько писем и записей, составленных ещё до того, как имя Крейна впервые появилось в делах полковника. Подтверждение датам и подписям удалось найти и в других источниках, не связанных с его конторой.

Мало-помалу за этими разрозненными сведениями проступало одно: Крейн действительно участвовал в делах Харкорта. Какие бумаги позже оказались у него, как именно они туда попали и когда он начал позволять себе больше, чем ему было поручено, по-прежнему оставалось неясным.

К концу весны пришло письмо от Шарлотты. Она рассказывала о доме, саде, приходе, а затем приглашала Элизабет, сэра Уильяма и меня приехать в Хансфорд в начале июля.

Я дочитала письмо и сложила лист. И только тогда мне вспомнился чертёж, всё это время лежавший в ящике письменного стола.

Хансфорд находился рядом с Розингсом.

Выходило, что повод для поездки всё-таки нашёлся.

Глава 17

Глава 17. Жизни после выбора

Джейн Остин поместила действие «Гордости и предубеждения» в реальные английские графства, но большинство усадеб и городков придумала. Лонгборн и Меритон находятся в Хартфордшире, Хансфорд и Розингс — в Кенте, неподалёку от Вестерхема, а Пемберли — в Дербишире. Поэтому карта представляет собой художественную реконструкцию литературной географии, а не точный исторический маршрут.

январской свадьбы Шарлотты прошло немногим более полугода. За это время её новая жизнь успела перестать быть для нас событием и превратиться в цепочку писем: сначала осторожных, словно она сама ещё присматривалась к дому и людям вокруг, затем всё более уверенных. Она писала о приходе, саде, соседях, о привычках мистера Коллинза, которые легче было изменить расписанием, чем спором, и время от времени приглашала нас приехать так, будто заранее знала, что однажды мы перестанем находить причины отложить поездку.

К началу июля 1812 года искать особый повод для поездки не требовалось. Сэр Уильям собирался навестить дочь и собственными глазами убедиться, что она хорошо устроилась; Мария ехала к сестре, а Элизабет к подруге, по которой скучала сильнее, чем привыкла показывать. Приглашение относилось и ко мне, так что дорога в Хансфорд сама собой перестала нуждаться в объяснениях.

Сборы мало отличались от любой другой поездки: дорожные платья, коробки, книги и множество мелочей, о необходимости которых обычно вспоминают сразу после того, как оставляют их дома. Среди этих привычных хлопот я сама убрала в дорожный футляр один свёрнутый лист, а перед самым отъездом ещё раз проверила, на месте ли он.

На старом чертеже тонкая линия металлического стержня доходила до задней панели шкафа. Дальше мастер ничего не изобразил. Устройство, скрытое за деревом, осталось на другом листе — том, который когда-то отправили в Розингс. Сохранился ли он за все эти годы, мы не знали. Но теперь я везла с собой первый рисунок в надежде отыскать второй.

Дорога заняла почти весь день. Утром ещё держалась прохлада, и через приоткрытое окно тянуло влажной травой и землёй после ночной росы. К полудню воздух в карете стал тёплым и тяжёлым: пахло нагретой кожей сидений, дорожной пылью, лавандой от саше Марии и пирогом, который сэр Уильям велел непременно взять с собой и который оказался настолько плотным, что нож входил в корку с заметным сопротивлением.

Первые часы сэр Уильям исправно отмечал каждую рощу, холм и особенно удачный вид, словно английский пейзаж нуждался в его официальном одобрении. Потом замечания стали реже. Колёса то грохотали по твёрдому участку, то мягко вязли в рыхлой земле у обочины, а на каждой глубокой колее нас одновременно бросало то к одной, то к другой стенке кареты.

На очередном особенно сильном ухабе мой капор съехал набок. Пока я поправляла ленты и устраивалась поудобнее, ридикюль соскользнул с сиденья, и я едва успела удержать его локтем.

Когда-то мне казалось, что поездка в карете должна иметь определенное отношение к изяществу. За эти месяцы дорога успела меня разубедить. Гораздо полезнее оказалось заранее упереться ногой в противоположное сиденье и не рассчитывать на ее милость.

Сэр Уильям ещё некоторое время пытался определить, сколько застав осталось до Хансфорда, затем сбился со счёта, уверенно объявил следующую последней перед обедом и вскоре задремал. Мария держалась дольше, но и её голова понемногу склонилась к окну. Очередная выбоина заставила её встрепенуться и снова сесть прямо.

Мало-помалу дорога стала ровнее. В карете наконец можно было сидеть, не собираясь с силами перед каждым новым толчком. Тогда Элизабет опустила книгу на колени. Она держала её раскрытой уже давно, но страницы переворачивала так редко, что книга занимала скорее её руки, чем мысли.

Даже состоятельные англичане проводили в экипажах долгие и утомительные часы. Летом пассажиры страдали от жары, пыли и духоты, зимой — от холода. С собой брали еду, воду, дорожные подушки и запасную одежду. Состояние дорог заметно различалось: хорошие платные тракты соседствовали с просёлками, где глубокая колея могла превратить обычную поездку в настоящее испытание.

— Мистер Дарси продолжал писать вам после отъезда? В Незерфилде он столько оставил недосказанным, что мне любопытно, откровеннее ли он в письмах. Об Уикхеме вы с ним так и не говорили?

Я перевела взгляд за окно. Молодая изгородь тянулась вдоль дороги почти сплошной зелёной стеной, изредка открывая поля, уже выгоревшие по краям под июльским солнцем.

— Писал, главным образом о делах, с которыми согласился мне помочь. Об Уикхеме он не упоминал.

— Значит, он всё же продолжает вам помогать. Мне по-прежнему трудно его понять, но теперь я не так охотно верю Уикхему лишь потому, что тот рассказывает о себе свободнее. Иногда я вспоминаю их обоих и думаю, как поспешно составила мнение о каждом.

Ответить я не успела. Правое колесо провалилось в выбоину, карету резко качнуло, и Мария проснулась, судорожно ухватившись за ремень у окна.

— Мы проехали заставу?

Сэр Уильям вздрогнул вслед за ней, поправил съехавшую шляпу и немедленно объявил, что всё это время следил за дорогой и потому может совершенно уверенно сказать: ничего достойного внимания они не пропустили.

Элизабет вернулась к книге.

Через несколько минут она действительно начала читать.

Дорога постепенно стала уже. Живые изгороди подступили ближе к колёсам, над ними показались крыши, потом церковная башня. Мы проехали несколько низких домов, возле одного женщина вытряхивала половик прямо на солнце, у другого пахло дымом и свежескошенной травой. Где-то за стеной лаяла собака, мальчишка с корзиной остановился проводить карету взглядом, а сэр Уильям окончательно проснулся и принялся узнавать места, которых прежде никогда не видел.

Когда экипаж свернул к дому священника, лошади пошли медленнее. Под колёсами вместо утоптанной дороги зашуршал мелкий гравий.

Хансфорд встретил нас запахом роз и свежей краски. У дальней стены дома ещё стояла лестница маляра, а на одном из оконных переплётов белела новая полоса, заметно ярче остального дерева.

Дверь открылась прежде, чем лакей успел спрыгнуть с козел.

На крыльце уже стояла Шарлотта.

Жена приходского священника в Англии руководила домашним хозяйством, прислугой, расходами и приёмом гостей. Связка ключей у пояса была практичным знаком её обязанностей: хозяйка отвечала за кладовые, бельё и запасы. Хотя закон существенно ограничивал имущественную самостоятельность замужней женщины, внутри дома она могла обладать значительной повседневной властью. Для Шарлотты это была важная часть желанной независимости.

Внутри размеры Хансфорда ощущались меньше, чем с дороги, зато во всём уже появилась та обжитость, которой не бывает в доме, где мебель поставлена лишь потому, что для нее нашлось свободное место.

Кабинет мистера Коллинза выдавал хозяина без помощи самого мистера Коллинза. На подоконнике лежала подзорная труба, рядом стопка проповедей и писем, разложенных с такой тщательностью, чтобы посетитель непременно заметил их количество. У кресла стояла вторая пара обуви для сада, а на краю стола ждал раскрытый календарь приходских дел.

Маленькая гостиная напротив производила совсем другое впечатление. Здесь всё было под рукой: хозяйственная книга, счета, нож для писем, корзинка с ключами, шитьё возле глубокого кресла. Из открытого окна доносился свежий запах садовой зелени, а на внутренней стороне двери блестел простой замок.

Мой взгляд задержался на нём немного дольше, и Шарлотта это заметила.

— Мистер Коллинз предпочитает работать при открытой двери и считает, что свежий воздух полезен почти всякому занятию. Я обнаружила, что некоторые хозяйственные счета требуют иных условий. Особенно те, которые приходится проверять дважды.

Уголок рта Элизабет дрогнул. А Шарлотта уже собиралась показать Марии новую обивку кресла, когда из передней донёсся торопливый мужской голос, а следом послышались шаги.

Маленькая гостиная рассказывает о жизни Шарлотты не хуже любого разговора. В английских домах отдельный кабинет для женщины был скорее возможностью, чем обязательной частью планировки. Хозяйственные расчёты, письма и рукоделие часто занимали столики в общей гостиной. Однако некоторые состоятельные женщины располагали собственными небольшими комнатами для занятий и переписки. Возможность закрыть дверь означала не только удобство, но и редкое право распоряжаться временем без постоянного вмешательства домашних.

Мистер Коллинз вошёл одновременно со своими извинениями.

За полгода он изменился меньше, чем его жена. Всё та же готовность слегка склонить корпус перед собеседником, которого следовало почтить особо, всё та же торжественность, с какой можно было сообщить и о визите епископа, и о перемене погоды. Только теперь к этому прибавилось новое достоинство: мистер Коллинз был уже не просто священником под покровительством леди Кэтрин, но женатым человеком, хозяином собственного дома и, судя по тому, как скоро нам предстояло это узнать, будущим отцом.

Каждая из этих перемен лишь укрепляла его в ощущении собственной значительности. Он держался степеннее, говорил с ещё большей уверенностью и относился к семейному благополучию как к предмету, о котором вполне уместно сообщать окружающим с заслуженной гордостью.

Коллинз приветствовал сэра Уильяма с такой сердечностью, словно они расстались не несколько месяцев назад, а пережили долгую разлуку; Марию заверил, что сестра ожидала её с особенным нетерпением; Элизабет напомнил о великодушии леди Кэтрин, уже осведомлённой о нашем приезде. Мне досталось отдельное упоминание о том, что розы у южной стены были посажены именно по совету её милости и в нынешнем году превзошли самые смелые ожидания.

На этом перечень не закончился.

— Что же до нашей дорогой Шарлотты, — продолжил он, переводя на жену довольный взгляд, — прошу вас не тревожиться из-за некоторой усталости, которую вы, возможно, заметили. Леди Кэтрин оказывает нам чрезвычайную честь своим вниманием и совершенно справедливо полагает, что в нынешнем положении моей супруге следует особенно тщательно соблюдать часы отдыха и приёма пищи. Её милость даже соблаговолила заметить, что будущая мать не должна пренебрегать аппетитом лишь из опасения показаться недостаточно деятельной.

Пока он говорил, пальцы Шарлотты медленно стягивали перчатку с левой руки. Никакого смущения на её лице не появилось; только движение стало чуть более размеренным.

— Мистер Коллинз, мои родные приехали увидеть меня, а не получить отчёт о моём здоровье, аппетите и наставлениях леди Кэтрин. Они сами убедятся, что со мной всё благополучно. Если же кому-нибудь понадобятся дальнейшие сведения, я предпочла бы сообщить их сама — и, возможно, не в передней, прежде чем гости успели выпить чаю.

Тон оставался совершенно спокойным. Именно поэтому сэр Уильям внезапно заинтересовался видом из окна, а Мария опустила глаза.

Коллинз моргнул, но отступление совершил с достоинством.

Он, разумеется, не имел намерения лишать супругу удовольствия самой поделиться семейной радостью; напротив, говорил исключительно из заботы о чувствах её родных и из уважения к советам женщины, чей опыт в подобных вопросах, по его мнению, едва ли мог быть превзойдён. После чего, сочтя вопрос благополучно исчерпанным, предложил лично распорядиться о чае.

Дверь за ним закрылась.

Несколько секунд все молчали.

Шарлотта положила снятые перчатки на стол и посмотрела сначала на отца, потом на сестру.

— Я собиралась сказать вам за чаем.

Объяснять больше ничего не пришлось. Мария бросилась обнимать её второй раз; сэр Уильям забыл о подобающей торжественности и поцеловал дочь в лоб. Элизабет подошла последней, взяв Шарлотту за руки и удержав их в своих чуть дольше.

Я осталась возле письменного стола.

Теперь я поняла то, чему прежде не придала значения: тени под глазами, осторожные шаги на лестнице, ладонь, ненадолго прижатую к пояснице.

В книге об этом говорилось всего несколько слов. Я помнила предложение Коллинза, удивление Элизабет, благоразумные объяснения самой Шарлотты. Даже ожидание ребёнка оставалось подробностью чужого финала.

Но рядом стояла Шарлотта, живая, довольная, окружённая близкими, и думать о ней как о строчке из романа не хотелось. Она ждала ребёнка. Впереди у неё была жизнь, о которой я ничего не знала.

Но рядом стояла Шарлотта, живая, довольная, окружённая близкими, и думать о ней как о нерассказанной подробности не хотелось. Она ждала ребёнка. Впереди у неё была жизнь, о которой я ничего не знала.

После чая мы вышли в сад.

Солнце успело сместиться за дом, и от нагретой стены тянуло теплом, тогда как под деревьями уже лежала прохладная тень. За кухней теснились грядки с мятой, шалфеем и розмарином; стоило задеть листья юбкой, как в воздух поднимался густой пряный запах. Пчёлы гудели над цветами, где-то за тисовой стеной размеренно стучала тяпка.

От широкой дорожки почти незаметно отделялась другая — узкая, проложенная вдоль стены. Ещё дальше, за разросшейся сиренью, стояла скамья, почти полностью скрытая от дома.

Мария остановилась и огляделась.

— Мне казалось, в письме она стояла совсем в другом месте. Там, напротив окон.

Шарлотта проследила за её взглядом.

— Стояла. Но после полудня там слишком жарко, а главное — скамья прекрасно видна из кабинета. Мистер Коллинз всякий раз замечал, если я выходила посидеть, и из добрых побуждений считал необходимым составить мне компанию. За сиренью прохладнее, а его забота получает возможность немного отдохнуть вместе со мной.

Здесь и правда было тихо. Дом угадывался за зеленью отдельными белыми пятнами стены, фасадные окна кабинета исчезли, оставив только верхний край одного окна.

Оттуда вскоре донёсся голос мистера Коллинза.

Судя по всему, сэр Уильям уже был приглашён осмотреть владения зятя и теперь узнавал историю фруктовых деревьев. До нас долетали лишь обрывки: «её милость», «исключительно удачное расположение», «три ярда восточнее». Затем голос исчезал, чтобы через несколько секунд возникнуть снова.

Шарлотта сорвала пожелтевший лист шалфея, растёрла его между пальцами и бросила в корзинку.

— Папе понадобится немало времени. Если пройти через калитку за тисами, мы успеем дойти до луга и вернуться к ужину. А мистер Коллинз тем временем расскажет ему историю сада один раз, вместо того чтобы потом начинать всё сначала для каждого из нас.

Мария первой направилась вперёд, а Элизабет пошла рядом с Шарлоттой. Я задержалась на несколько шагов, разглядывая грядки у дорожки, и потому подошла последней.

У прохода за тисами Шарлотта уже ждала меня, придерживая шляпу от поднявшегося ветра.

— Анна, если вы собираетесь осмотреть весь мой сад с такой тщательностью, должна предупредить: мистер Коллинз непременно сочтёт это высокой оценкой своих трудов и решит сопровождать нас лично.

Этого предупреждения мне хватило, чтобы перестать задерживаться.

Я ускорила шаг и вскоре поравнялась с остальными.

Когда мы вернулись, сэр Уильям всё ещё находился в кабинете, хотя история сада, судя по его несколько отсутствующему взгляду, успела выйти далеко за пределы фруктовых деревьев.

Мистер Коллинз, напротив, выглядел совершенно бодрым. Едва мы вошли, он сообщил, что за время нашего отсутствия прибыл посланный из Розингса и что леди Кэтрин ожидает всё общество к ужину.

Из этого простого известия ему удалось сделать небольшую речь: приглашение её милости, объяснил он, являлось знаком исключительного расположения; опоздание было бы непростительным; одежду следовало выбрать с надлежащим вниманием, хотя попытка соперничать с великолепием Розингса будет столь же неуместной, как и бесполезной. Особенно он просил сэра Уильяма не тревожиться относительно церемониала — за годы близкого знакомства с семьёй де Бёр он вполне способен подсказать каждому, когда следует говорить, садиться и выражать восхищение.

Шарлотта дождалась конца.

— В таком случае нам лучше подняться наверх сейчас. Если мы начнём готовиться после второго объяснения, как именно следует восхищаться Розингсом, леди Кэтрин действительно придётся нас ждать.

До Розингса и в самом деле было недалеко, хотя в сопровождении мистера Коллинза короткая дорога постепенно приобрела все признаки торжественного приближения.

Поначалу за окнами тянулась знакомая зелень Хансфорда: живые изгороди, поля, редкие фермы. Потом дорога ушла под высокие деревья, ветви сомкнулись над каретой, и вокруг сразу стало темнее. По стеклу скользили тени листьев, стук колёс по утрамбованной земле звучал глуше, а мистер Коллинз, до этого почти не оставлявший разговору ни одной свободной минуты, умолк, словно даже здесь существовали правила, требовавшие известной почтительности к владениям леди Кэтрин.

Когда деревья начали редеть, дом открылся не сразу. Над зеленью сперва показалась каменная балюстрада, затем ряд высоких окон, в которых отражалось вечернее небо, и лишь после этого из-за парка выступил весь широкий фасад. Розингс возвышался над окрестностями с такой уверенностью, что дорога невольно начинала казаться проложенной исключительно ради него.

Мария тут же придвинулась ближе к окну, чем немедленно вернула мистеру Коллинзу дар речи.

— Именно этот вид её милость считает наиболее достойным первого впечатления. С другой стороны дом, разумеется, не менее великолепен, однако отсюда особенно ясно видно превосходство его положения.

Я тоже смотрела на Розингс, только величие фасада занимало меня куда меньше того, что могло годами храниться где-нибудь за этими окнами и не представлять особого интереса для хозяев: старые счета, семейные письма, забытые чертежи, бумаги людей, чьи имена давно перестали что-либо значить для тех, кто пришёл после них.

У парадного крыльца дорожный шум стих. Колёса мягче пошли по подъездной дорожке, упряжь коротко звякнула, когда лошади остановились, а массивные двери успели распахнуться прежде, чем лакей откинул ступеньку кареты. Из дома навстречу июльской жаре потянуло прохладой камня и едва уловимым запахом дерева и кожи.

Стоило переступить порог, как даже голос мистера Коллинза стал заметно тише. Перед одной дверью он поправил манжету, у следующей невольно замедлил шаг, а встреченному слуге поклонился с такой предупредительностью, словно тот на несколько мгновений представлял саму хозяйку.

Шарлотта тем временем спокойно передала перчатки и накидку и, почти не оглядываясь, последовала за слугой. По тому, как привычно она двигалась по этим залам, нетрудно было понять: путь, который для нас становился частью первого впечатления от Розингса, для неё давно превратился в обыкновенную дорогу к знакомой гостиной.

Сами комнаты словно были рассчитаны на то, чтобы человек прежде всего заметил расстояние — от двери до окна, от одного кресла до другого, от гостя до хозяина. Огромный камин без огня занимал значительную часть стены, потолок уходил выше, чем хотелось задирать голову, а фамильные портреты смотрели сверху с тем спокойствием, которое бывает у людей, никогда не сомневавшихся в своём праве занимать именно это место.

У самого высокого окна, на фоне ещё светлого вечернего неба, сидела леди Кэтрин.

Навстречу гостям она не поднялась. Пока сэр Уильям кланялся, Мария приседала в реверансе, а мистер Коллинз выражал благодарность за оказанную честь, взгляд хозяйки Розингса переходил от одного лица к другому — неторопливо, словно ни приветствия, ни поклоны не обязывали её прервать осмотр.

Высокая, сухощавая, в тяжёлом тёмном шёлке почти без украшений, она держалась прямо, чуть приподняв подбородок. Седина была уложена безукоризненно, резкие черты ничто не смягчало, а руки спокойно лежали на подлокотниках, словно всё необходимое движение в этой комнате и без того совершали за неё остальные.

Первой её внимание остановилось на Шарлотте. От лица взгляд медленно опустился ниже и задержался там, где свободный покрой платья уже не вполне скрывал перемену фигуры.

— Миссис Коллинз, вы сегодня опять провели на ногах больше времени, чем следовало. Я уже объясняла вашему мужу, что часы прогулки необходимо сократить, а отказ от бульона по утрам совершенно неразумен. Отсутствие аппетита не избавляет будущую мать от обязанности питаться должным образом. Если вы намерены помнить мои советы, было бы полезно заодно им следовать.

Шарлотта присела несколько осторожнее и выпрямилась без спешки.

— Я постараюсь, миледи. Хотя подозреваю, что самим советам было бы спокойнее, если бы они не получали столь подробных известий о каждом моём завтраке.

На мгновение воцарилась тишина.

Леди Кэтрин, однако, лишь слегка поджала губы и уже через секунду обратилась к мистеру Коллинзу. Без вступлений последовали вопросы о приходе, состоянии крыши возле ризницы и дорожке к дому, для которой, по мнению её милости, следовало выбрать более мелкий гравий. Возражений от него, разумеется, не требовалось: каждое замечание принималось с тем выражением благодарной сосредоточенности, какое у другого человека могло бы появиться при получении неожиданного наследства.

Затем очередь дошла до сэра Уильяма. Состояние кентских дорог, как выяснилось, давно вызывало недовольство хозяйки Розингса; местному смотрителю это уже было сообщено, причём достаточно ясно, чтобы в следующий раз яма на дороге, по словам леди Кэтрин, не дожидалась сломанной оси, прежде чем обратить на себя внимание. Сэр Уильям немедленно согласился, что подобная предусмотрительность украсила бы управление не одним графством.

И только тогда внимание переместилось ко мне.

Несколько мгновений ничего не происходило. Где-то за закрытыми дверями звякнула посуда; фитиль одной из ламп тихо потрескивал, Мария едва слышно поправила юбку. На фоне этих мелких звуков молчание леди Кэтрин казалось почти частью расспроса.

— Итак, мисс Харкорт. Племянница леди Мэри, проведшая значительную часть жизни за пределами Англии. Мне говорили об Индии и о том, что до недавнего времени вы почти не появлялись в здешнем обществе. Подобное воспитание, вероятно, многое объясняет. Женщина, слишком долго жившая за границей, иногда возвращается с весьма своеобразными представлениями и о правилах, и о том, насколько свободно ей позволено их толковать. Надеюсь, вам не придётся слишком долго привыкать к английскому порядку.

Теперь стало понятно, почему она молчала: не подбирала вопрос, а составляла заключение.

— Возможно, миледи. Но некоторые привычки возвращаются быстрее других. А что до английских правил — думаю, я ещё успею понять, какие из них действительно необходимо соблюдать.

Взгляд леди Кэтрин стал внимательнее. Кажется, покорного согласия она ожидала больше, чем получила.

— В Англии, мисс Харкорт, женщина с надлежащим воспитанием редко испытывает затруднения в подобных вопросах. Путешествия могут расширить круг наблюдений, но не меняют правил хорошего общества. Впрочем, леди Мэри всегда отличалась здравым смыслом. Несколько месяцев под её кровом, полагаю, помогут вам оставить привычки, приобретённые вдали от Англии.

Произнесено это было как решение, и отвечать на него не требовалось.

За плечом леди Кэтрин донеслось приглушённое движение, затем двери бесшумно разошлись. Появившийся на пороге лакей дождался, пока она повернёт голову, и только тогда объявил об ужине.

Хозяйка поднялась первой.

Леди Кэтрин принадлежит к высшей аристократии по рождению: она дочь графа и вдова сэра Льюиса де Бёра. В Англии начала XIX века такое происхождение обеспечивало высокое общественное положение. Парадные залы, фамильные портреты, дорогая мебель и церемония приёма гостей подчёркивали статус владельцев поместья. Покровительство церковному приходу давало леди Кэтрин дополнительное влияние на семью Коллинзов, которым она охотно пользовалась.

К середине ужина стало ясно, что беременность Шарлотты в Розингсе воспринималась почти как общее дело. Стоило ей отказаться от блюда или упомянуть усталость, как следовал новый совет: сколько гулять, когда отдыхать, что есть утром и чего избегать вечером.

Очередное наставление касалось необходимости беречь силы. Шарлотта дослушала его спокойно, отложила вилку и заметила:

— В таком случае, миледи, разумнее всего будет начать с двух вечерних визитов в Розингс каждую неделю. Они занимают значительно больше времени, чем прогулка по саду, а после дороги я действительно устаю.

Рука мистера Коллинза застыла над бокалом.

Взгляд леди Кэтрин стал строже.

— Я вовсе не предлагала вам отказываться от общества, миссис Коллинз. Умеренность необходима в тех занятиях, которые можно без ущерба сократить.

— Именно это я и пытаюсь определить, миледи, — с прежним спокойствием ответила Шарлотта. — Мне казалось разумным начать с того, что требует больше всего сил.

Через несколько минут разговор уже шёл о другом, а два вечерних визита так и остались без окончательного решения.

Обратно в Хансфорд ехали уже в полной темноте. После ярко освещённых комнат Розингса за окнами почти ничего не различалось; временами ветви задевали крышу кареты, по стеклу скользил лунный свет, и снова оставалась только чёрная дорога. Шарлотта устроилась в углу, прикрыв глаза, а разговор, ещё поддерживавшийся при выезде из поместья, постепенно затих сам собой.

На следующее утро я проснулась от звона ведра под окном. С кухни тянуло дымом, в саду перекликались работники; вскоре хлопнула калитка и по коридору быстро прошла Шарлотта.

За завтраком Розингс почти не обсуждали. Вчерашний ужин остался позади, а рядом с чашкой Шарлотты лежал небольшой листок с делами на утро: лекарство для одной семьи, счёт за уголь, имя мельника и сумма невыплаченного заработка, дважды подчёркнутая карандашом. Через час мы уже шли через деревню.

У дома вдовы арендатора даже июльское утро казалось холоднее. В низкой комнате пахло влажной золой и отваром каких-то трав; огонь в очаге едва теплился, а возле стены лежали последние два полена. Пока мистер Коллинз расспрашивал женщину о здоровье и готовился перейти к утешениям, Шарлотта присела к столу, на котором рядом с чашкой стояла склянка лекарства.

Вскоре вдова заговорила о деньгах. Старший сын уже второй месяц работал на мельнице, но полной платы так и не получил: сначала мельник обещал рассчитаться после продажи муки, потом после ярмарки, теперь велел подождать ещё неделю. За это время пришлось покупать лекарство и уголь в долг.

Шарлотта не стала спрашивать, почему женщина не настояла на своём. Она только уточнила, сколько именно задолжали сыну, когда была последняя выплата и кто ещё работал на мельнице в те же недели. Потом повернулась к мужу:

— Если мельник действительно задерживает плату уже второй месяц, разговор с ним лучше не откладывать. От вас он услышит не просьбу женщины, которой может снова велеть подождать, а вопрос приходского священника: почему от работника ждут исправного труда, а расплачиваются с ним лишь тогда, когда удобно хозяину. Думаю, до воскресенья он успеет либо выплатить деньги, либо объяснить вам настоящую причину задержки.

При словах «приходского священника» мистер Коллинз заметно выпрямился. Совет так хорошо отвечал его представлению о собственном положении, что он принял его почти как свою мысль.

— В таком случае я непременно зайду к нему сегодня. Подобная небрежность в отношении честного работника, особенно имеющего на содержании мать, действительно требует увещевания. Если понадобится, я могу напомнить и об обязанностях христианина перед людьми, чей труд приносит ему прибыль.

У двери вдова несколько раз благодарила мистера Коллинза. Он принимал благодарность с доброжелательной важностью, обещая сделать всё, что от него зависит; а за его плечом Шарлотта незаметно передала старшему мальчику записку для угольщика.

Только когда дом скрылся за поворотом, Элизабет посмотрела вслед мистеру Коллинзу, уже объяснявшему сэру Уильяму, почему задержка жалованья особенно опасна для нравственности низших сословий.

— К вечеру он будет совершенно уверен, что сам решил отправиться к мельнику.

Шарлотта поправила завязки шляпы.

— Если к воскресенью у женщины будут деньги, я готова оставить мистеру Коллинзу и решение, и удовольствие от него.

Через несколько минут Шарлотта пошла медленнее. Элизабет заметила это раньше остальных, молча взяла у неё корзину и осталась рядом.

Помощь бедным сочетала приходские выплаты, частную благотворительность и поддержку соседей. Жёны священников нередко посещали больных, приносили лекарства, одежду или продукты, узнавали о положении нуждающихся семей. При этом приходская благотворительность не решала всех проблем бедности. Задержка заработной платы могла оставить семью без топлива и пищи даже при постоянной работе её кормильца.

У самой калитки Хансфорда из рук Марии выскользнула маленькая тетрадь. Она поспешно нагнулась за ней, но я успела прочесть несколько строк: расходы на хозяйство, комнаты, визиты в Розингс, положение в доме.

Заметив мой взгляд, Мария смутилась.

— Мама велела записывать то, что может пригодиться. Комнаты, деньги на хозяйство, визиты, положение мужа… У Шарлотты всё очень разумно. Мама была бы довольна этими записями.

Она опустила глаза к строкам.

Я кивнула на тетрадь.

— Тогда запишите не то, что вам велели заметить, а то, что заметили вы.

Она посмотрела на список, затем отыскала карандаш и дописала под последней строкой.

«Шарлотта довольна своей жизнью. Это не значит, что такая жизнь подошла бы мне».

Мария перечитала написанное и закрыла тетрадь. На этот раз прятать её она не стала.

Девушки из образованных семей вели дневники, записные книжки и домашние счета. В них записывали расходы, рецепты, прочитанные книги, визиты и собственные наблюдения. Такие тетради помогали освоить ведение хозяйства, которое считалось важной частью подготовки к замужеству. Однако личные записи могли служить и другой цели: позволяли женщине размышлять о собственной жизни без необходимости немедленно высказывать свои мысли вслух.

К вечеру Хансфорд затих. Один за другим закрылись двери наверху, сэр Уильям пожелал всем доброй ночи, Мария ушла вслед за ним, Элизабет задержалась у себя. Из кабинета ещё некоторое время доносилось поскрипывание пера — мистер Коллинз заканчивал письмо, которое, по его словам, не терпело отлагательства.

Когда и этот звук прекратился, Шарлотта заглянула ко мне.

В маленькой гостиной горела одна лампа. Дверь за нами закрылась, тихо повернулся ключ, и только после этого Шарлотта села к письменному столу. Хозяйственная книга лежала перед ней и несколько мгновений ее пальцы перебирали край обложки.

— Помните наш разговор в Лонгборне перед моей свадьбой? Тогда мне казалось, что вы слишком высоко оцениваете цену моего решения. Я и теперь не думаю, что ошиблась, выйдя за мистера Коллинза. Дом, положение, собственное хозяйство — всё это я получила именно таким, каким рассчитывала получить. Но одну сторону этой жизни я представляла себе слишком просто.

Ладонь легла на живот почти рассеянно.

— Я полагала, супружеская сторона брака будет неприятностью, к которой можно привыкнуть, если не придавать ей лишнего значения. Оказалось, тело не всегда согласно с тем, что разум заранее счёл несущественным. Сейчас, по крайней мере, мне стало легче. И здесь, как ни странно, я обязана леди Кэтрин: она решила, что будущей матери необходим спокойный сон, и сама распорядилась, чтобы мы пользовались отдельными спальнями. Мистер Коллинз, конечно, не нашёл ни одной причины возражать совету её милости.

Снаружи, в коридоре, послышались шаги, затем осторожный стук.

Шарлотта едва успела отпереть дверь, когда появился мистер Коллинз с чашкой на маленьком подносе. От настоя поднимался горьковатый травяной запах.

— Моя дорогая, леди Кэтрин особенно рекомендовала принимать этот отвар перед сном, и я счёл своим долгом проследить, чтобы сегодня вы не забыли. Здесь прохладнее, чем днём; я уже велел принести уголь. Вам, вероятно, следует и шаль держать плотнее.

Поставив чашку, он сам поправил сползший с плеча край ткани, осторожно, почти неловко, словно боялся причинить неудобство. Шарлотта поблагодарила его, заверила, что настой выпьет, и мягко отправила заканчивать письмо. Дверь снова закрылась.

Некоторое время между нами оставался только запах трав и тонкий пар над чашкой.

— Удивительный человек, — сказала я наконец. — Может сообщить всему дому о вашем аппетите, а потом заметить, что вам холодно, прежде вас самой.

Шарлотта посмотрела на дверь, за которой стихали шаги мужа.

— Он заметит, что мне холодно, раньше, чем догадается спросить, чего мне хочется. И собственному доброму побуждению доверяет меньше, чем совету леди Кэтрин. Если завтра она объявит полезным ещё одно одеяло, мистер Коллинз будет уверен, что именно о нём думал всё утро.

Она отодвинула чашку и достала из ящика небольшую тетрадь.

На чистой странице уже появилось несколько строк.

— Я хочу приготовить всё заранее, насколько это возможно. Повитуха, бельё, горячая вода, врач. Возможно, вы знаете о таких вещах больше меня. Что ещё стоит предусмотреть?

На мгновение пришлось отделить то, что я знала, от того, что здесь действительно можно было сделать.

— Чистые простыни лучше убрать отдельно и не трогать до самого начала. Воду не просто нагреть, а кипятить. Ещё хорошо бы заранее решить, кто поедет за врачом, если он понадобится, чтобы потом не искать одновременно и человека, и лошадь. И попросить и повитуху, и врача вымыть руки прежде, чем они к вам прикоснутся.

На последних словах карандаш Шарлотты замер над страницей.

— Они могут счесть такую просьбу странной.

— Пусть считают. В этом случае я охотно возьму странность на себя. Скажите, что это совет женщины, выросшей за пределами Англии и потому сохранившей несколько нелепых привычек.

Большинство английских женщин рожали дома, обычно с помощью опытной повитухи. В состоятельных семьях могли пригласить врача-акушера, особенно при ожидаемых осложнениях. Без современных обезболивающих средств, антибиотиков и безопасного переливания крови роды оставались серьёзным испытанием. Подготовка чистого белья, тёплой воды и присутствие опытной помощницы имели большое значение. Даже обеспеченные женщины не могли полностью защититься от опасных осложнений.

Шарлотта рассмеялась уже без прежней сдержанности и только после этого дописала последнюю строку.

Некоторое время она ещё перечитывала список, возвращаясь взглядом то к одной записи, то к другой. Наконец карандаш лёг поперёк страницы.

— Анна, если всё начнётся не так спокойно, как хотелось бы, и я пошлю за вами, вы приедете? Я не прошу вас заменять врача или повитуху. Просто… мне будет легче, если рядом окажется кто-то, кто не станет уверять меня, будто всё хорошо, прежде чем сам в этом убедится.

На этот вопрос я ответила сразу.

— Приеду.

Шарлотта посмотрела на меня немного дольше, а затем закрыла тетрадь и накрыла её ладонями.

— Тогда мне будет спокойнее.

За дверью снова прошёл кто-то из слуг. В камине тихо осел уголёк, лампа дрогнула от едва заметного сквозняка, а чашка с настоем между нами всё ещё выпускала тонкую струйку пара.

На третий день мы опять оказались в Розингсе. После обеда леди Кэтрин не торопилась отпускать гостей, а сэр Уильям задержался перед семейными портретами. За одним именем следовало другое; вспоминали родство, давние знакомства и наконец заговорили о покойной леди Энн.

Поначалу я слушала без особого внимания, пока леди Кэтрин не упомянула Харкорта.

— Эдвард бывал здесь ещё до замужества Энн. После свадьбы они продолжали переписываться, а её муж тоже увлёкся идеями полковника. Они обменивались рисунками и довольно часто встречались, пока ваш отец не уехал в Индию. После смерти мужа Мэри вернулась в Харкорт-Хаус и берегла бумаги брата с излишней, на мой взгляд, тщательностью. Полагаю, теперь вам пришлось разобрать хотя бы часть этого наследства.

— Да. Мы понемногу приводим бумаги в порядок. Их оказалось гораздо больше, чем ожидалось, а к некоторым, похоже, годами никто не притрагивался.

Леди Кэтрин едва кивнула, словно ожидая продолжения. Теперь я могла спросить о чертеже, не опасаясь, что мой вопрос покажется слишком уж намеренным.

— Среди них нашёлся чертёж старого запора из кабинета полковника. На полях мастер оставил пометку, что второй рисунок передали леди Энн в Розингс. Самого листа у нас нет, поэтому я подумала, что он мог остаться среди бумаг вашей сестры, оставшихся в Розингсе.

Леди Кэтрин нахмурилась, скорее задумчиво, чем с раздражением. Несколько мгновений она словно перебирала воспоминания, пытаясь припомнить подробность, которой не придала значения.

— Вполне возможно. После смерти сестры часть её бумаг осталась здесь, и среди них я действительно видела несколько технических рисунков. Один из них почему-то запомнился мне особенно ясно. На нём был странный знак: два пересекающихся круга, один немного выше другого, и короткая неровная черта в месте пересечения. Если вы говорите именно об этом листе, его отсюда никуда не передавали.

— Тогда, вероятно, мы говорим об одном и том же рисунке. Мне хотелось бы при случае сравнить оба листа.

При словах «сравнить оба листа» леди Кэтрин выпрямилась.

— Бумаги моей сестры остаются в семье, мисс Харкорт. То, что среди них сохранился старый чертёж, связанный с вашим родственником, ещё не означает, что я готова передать его кому-либо. Если выяснится, что он действительно имеет отношение к бумагам Харкорта, тогда мы сможем вернуться к этому разговору.

Сказано это было без всякой резкости, но именно поэтому продолжать настаивать не имело смысла.

Уже через минуту леди Кэтрин расспрашивала Шарлотту о продолжительности её утренних прогулок, показав, что разговор о чертеже исчерпан окончательно.

После возвращения в Хансфорд я не раз мысленно обращалась к нашему разговору. Просить леди Кэтрин не имело смысла, а другого пути к бумагам её сестры я не представляла.

Впрочем, искать его самой мне не пришлось.

События успели вмешаться раньше.

Леди Кэтрин вспоминает технический рисунок с тем же необычным знаком, что находится на копии Анны, но сразу даёт понять: бумаги её сестры остаются семейными. Архив частного дома складывался из писем, счетов, рисунков и документов. Они оставались частной собственностью семьи, и посторонние не имели права требовать к ним доступа. Не существовало и обязательной системы описания таких архивов: бумаги раскладывали по шкафам, ящикам и папкам по усмотрению владельцев. Поэтому важный чертёж мог сохраниться случайно, а разрешение его увидеть зависело исключительно от хозяев.

На следующее утро, когда завтрак подходил к концу, у дома остановилась лошадь. Через минуту в столовую внесли записку на плотной бумаге с печатью Розингса.

Мистер Коллинз принял её с таким выражением, будто послание было адресовано лично ему и содержало сведения государственного значения. Печать вскрыли тут же. Леди Кэтрин извещала, что её племянники прибыли накануне вечером и что на следующий день всё общество из Хансфорда ожидается к обеду по случаю их приезда.

Не успела Шарлотта дочитать последнюю строку, как её муж уже начал вслух определять время выезда, рассуждать о том, сколько понадобится экипажу, и напоминать, что опоздание даже на несколько минут может быть истолковано как недостаток уважения. В его устах слово «ожидается» быстро приобрело вполне определённый смысл.

Племянниками были полковник Фицуильям и мистер Дарси.

Элизабет как раз перебирала узкую ленту, которой собиралась отделать чепец Марии. До имени Дарси она свободно скользила между её пальцами, но на этих словах вдруг натянулась так сильно, что Марии пришлось придержать второй конец.

Я снова посмотрела на записку. Строка была короткой и совершенно недвусмысленной. Дарси приехал в Розингс. Возможность получить нужный мне чертеж возникла сама и слишком своевременно, чтобы не воспользоваться ею.

Остаток дня в Хансфорде незаметно превратился в приготовления к завтрашнему визиту. При повторном чтении выяснилось, что послание леди Кэтрин не ограничивалось указанием времени обеда: дамам рекомендовалось избегать слишком ярких оттенков платьев, которые при вечернем освещении, по мнению хозяйки Розингса, «утомляли глаз».

Мария долго выбирала между двумя лентами, прикладывая к чепцу то одну, то другую, пока Элизабет не заметила, что более яркая из них, вероятно, способна нанести зрению её милости непоправимый ущерб.

Шарлотта сразу остановилась на тёмном платье.

— Если цвет окажется достаточно незаметным, существует надежда, что леди Кэтрин хотя бы часть вечера будет смотреть не на мою талию.

Пока внизу продолжали обсуждать ленты, перчатки и жилеты, я поднялась к себе. Дверь можно было и не закрывать: по коридору то и дело проходили слуги, приносили воду, уносили коробки и выясняли, что следует гладить первым.

На дне сундука обнаружилось кремовое платье — скромное, сдержанное и словно нарочно сшитое в угоду леди Кэтрин. Взгляду в нём едва ли было за что зацепиться.

Я достала его и сразу отложила в сторону.

Под кремовой тканью показалось голубое платье нежного, прозрачного оттенка. Более глубокий вырез подчёркивал линию плеч — для обычного обеда смелее, чем следовало.

Впрочем, это соображение меня не остановило.

Разумное объяснение такому выбору я лишь пыталась придумать следом.

В этот момент в дверях появилась Элизабет.

— Мне казалось, её милость довольно ясно объяснила, какие цвета не утомляют её взгляд.

Я приложила платье к себе и повернулась к зеркалу.

— Именно поэтому я решила не разочаровывать её полной покорностью. Сверху будет светлый летний пелисс. Мистер Коллинз увидит только его и, надеюсь, успеет сохранить душевное равновесие до самого Розингса.

Несколько секунд Элизабет сохраняла серьёзное выражение, потом её взгляд скользнул к декольте.

— А когда вы снимете пелисс?

— Тогда будет поздно что-либо исправлять.

Никакой необходимости в этом маленьком своеволии не было. Оно выглядело глупо и давало лишний повод для недовольства леди Кэтрин.

Такие мысли сделали голубое платье еще привлекательнее.

К вечеру одежда для завтрашнего визита была выбрана. Мария отложила ленты, сэр Уильям определился с жилетом, а моё голубое платье лежало на кресле под светлым пелиссом — небольшой вклад в то, чтобы предстоящий вечер не оказался исключительно разумным.

После чая дом окончательно успокоился. Шарлотта занялась шитьём, а Элизабет устроилась с книгой у окна. Первым гостей заметила не она.

С улицы донёсся собачий лай, приглушённый топот копыт и мужские голоса у ворот. Мария подняла голову, Элизабет отложила книгу, а из кабинета спешил мистер Коллинз, которому каким-то образом удавалось узнавать о каждом приближении к дому раньше остальных.

Через несколько минут выяснилось, что племянники леди Кэтрин, воспользовавшись тёплым вечером для верховой прогулки, решили заглянуть в Хансфорд и засвидетельствовать почтение хозяевам перед завтрашним обедом.

В передней слышались шаги, звон шпор и голос мистера Коллинза, мгновенно ставший особенно торжественным.

Полковник Фицуильям вошёл первым. Вместе с ним в комнате повеяло вечерней свежестью. Сам он, похоже, не видел причины превращать случайный визит в церемонию. Несколько тёплых слов Шарлотте, почтительное приветствие сэру Уильяму, лёгкая шутка Марии — и через минуту казалось, будто он давно знаком со всеми присутствующими.

Следом вошёл Дарси.

Он передал шляпу слуге и поклонился хозяйке. Его взгляд неторопливо обошёл комнату и задержался на Элизабет. Её пальцы замерли на краю страницы. Затем он посмотрел на меня.

Несколько месяцев переписки не подготовили меня к тому, что он просто войдёт в комнату.

Лицо Дарси сохраняло обычную сдержанность.

— Мисс Харкорт. Рад снова вас видеть. Надеюсь, за это время дела, которыми вы занимались, стали хотя бы несколько менее упрямыми.

— Боюсь, напротив. Некоторые из них последовали за мной даже в Кент. Но теперь, думаю, появилась возможность продвинуться хотя бы в одном деле.

Дарси не стал расспрашивать при всех. Только склонил голову, давая понять, что услышал.

Второй рисунок по-прежнему находился где-то в Розингсе, среди семейных бумаг, к которым леди Кэтрин не спешила меня допустить. Ещё утром я не знала, как добраться до него.

Завтра мне снова предстояло оказаться в Розингсе.

И на этот раз я знала, кто мне поможет.

Короткие визиты к знакомым составляли важную часть светской жизни. Джентльмены могли приехать верхом, особенно если расстояние между поместьями было небольшим. В передней слуге передавали шляпу и верхнюю одежду, после чего гостей представляли присутствующим. Дорожные сапоги и шпоры не мешали неофициальному посещению знакомого дома. Однако даже случайный визит требовал соблюдения принятых форм приветствия и обращения.

Глава 18

Глава 18. Открытые и закрытые двери.

— Полагаю, Дарси намерен предоставить мне честь рекомендовать себя без его помощи, — заметил полковник Фицуильям, прервав затянувшуюся паузу. — И прежде чем мистер Коллинз успеет придать нашему появлению больше торжественности, чем оно заслуживает, признаюсь: мы просто выбрали для прогулки эту дорогу и решили заехать поздороваться перед завтрашним обедом.

Мистер Коллинз немедленно принялся уверять его, что оказанная дому честь от обстоятельств визита нисколько не уменьшается. Полковник выслушал начало ответа с совершенно серьёзным лицом, однако в его глазах появилось веселье.

Пока мистер Коллинз развивал свою мысль, я успела внимательнее рассмотреть нашего гостя. На вид ему было не больше тридцати. Правильностью черт он не отличался, но едва сдерживаемая улыбка так оживляла лицо, что об этом быстро забывалось. Военная служба угадывалась в прямой осанке и уверенности движений, а не в стремлении заставить окружающих помнить о мундире и звании.

Полковник Фицуильям — младший сын графа. В Англии титул и основное родовое состояние обычно наследовал старший сын, а младшим приходилось выбирать карьеру, соответствующую происхождению. Армия считалась одним из достойных занятий для аристократа. Офицерский чин давал положение в обществе, но не гарантировал личного богатства. Поэтому даже полковник из знатной семьи должен был учитывать материальную сторону будущего брака.

Дождавшись конца приветствия, Фицуильям заговорил с Шарлоттой с той же лёгкостью, с какой только что представился. Он заметил, что Хансфорд с седла выглядит значительно приветливее Розингса, где каждый поворот аллеи словно заранее знает, какое впечатление обязан произвести. Шарлотта ответила, что её сад обладает более скромными амбициями: от него требуется лишь давать тень там, где она нужна.

Фицуильям успел поговорить со всеми, нигде не затягивая беседу и не обрывая её слишком поспешно. Сэр Уильям охотно рассказывал ему о дороге из Хартфордшира, Мария постепенно перестала смущаться и выразила свое искреннее восхищение величием Розингса.

Позже он обратился ко мне и задал несколько вопросов о леди Мэри и жизни в Харкорт-Хаусе. Его интересовало, как она поживает и удалось ли мне освоиться в большом доме. В его вопросах чувствовалось любопытство, но не было желания непременно узнать больше, чем я готова рассказать. Вскоре я сама перестала ограничиваться короткими ответами. Понемногу наша беседа снова стала общей, и остаток визита прошёл незаметно. Дарси держался рядом, но вступал в беседу лишь тогда, когда ему действительно было что добавить.

Воспитанный английский джентльмен должен был уметь поддерживать разговор с людьми разного возраста и положения. Ценились такт, доброжелательность, знание подходящих тем и способность не ставить собеседника в неловкое положение. Чрезмерные расспросы о личных обстоятельствах считались неприличными. Особым мастерством было сделать так, чтобы застенчивый гость чувствовал себя уверенно, а разговор оставался лёгким без постоянных усилий хозяйки дома.

С самого утра предстоящий обед в Розингсе занимал всех, хотя каждый ждал от него чего-то своего. Элизабет надеялась снова увидеть Дарси, а мистер Коллинз ещё раз насладиться величием Розингса и сознанием того, что ему позволено обедать за столом его хозяйки. Собственное нетерпение я, во всяком случае, предпочитала объяснять исключительно заботой о чертеже.

Перед самым выездом я задержалась у зеркала. Голубое платье нравилось мне ничуть не меньше, чем накануне, но сегодня я искала в нём повод передумать. Я повернулась боком, потом снова прямо и на мгновение посмотрела в сторону сундука. Времени переодеться ещё хватало. Платье, однако, сидело слишком хорошо, чтобы теперь уступить благоразумию.

Светлый летний пелисс исправлял многое. Под ним от голубого оставалась только узкая полоска юбки, так что до самого Розингса я могла выглядеть образцом здравомыслия.

Пелисс был распространённой верхней одеждой английских дам начала XIX века. Его шили из шерсти, шёлка или хлопчатобумажных тканей, иногда утепляли и украшали вышивкой. Длинный пелисс надевали поверх платья для прогулок и поездок в экипаже. Он защищал от непогоды и позволял сохранять праздничный туалет до прибытия. В парадных комнатах верхнюю одежду снимали, поэтому скрыть под ней выбранное платье на весь вечер было невозможно.

Первым в ловушку попал мистер Коллинз.

Он ждал нас у экипажа и, едва я подошла, тревожно оглядел мой наряд. Однако застёгнутый пелисс сразу его успокоил. В голосе появилась та довольная торжественность, с какой он обычно сообщал, что его мнение вполне совпадает с мнением покровительницы.

— Чрезвычайно удачный выбор, мисс Харкорт. Чрезвычайно. Сдержанность в одежде почти всегда свидетельствует о хорошем вкусе, особенно когда даме предстоит находиться в обществе особы, столь безошибочно чувствующей всякую неуместность. Я нисколько не сомневаюсь, что её милость одобрит и цвет, и общую простоту вашего туалета.

Мистер Коллинз продолжил увлеченно говорить о Розингсе, но я ловила лишь отдельные слова. Его голос сливался со стуком колёс, за окнами проплывали повороты знакомой дороги. Иногда сквозь листву падал солнечный свет, и узкая полоска голубого шёлка на моих коленях становилась серебристой.

Я расправила край юбки.

Если вы решили пощадить леди Кэтрин, пелисс можно и не снимать — заметила Элизабет мое смущение, - её милость так и не узнает, какому испытанию едва не подверглось её терпение.

— После всех приготовлений? Нет уж. Не могу позволить, чтобы мистер Коллинз оказался прав насчёт моего благоразумия.

Наконец мы прибыли в Розингс.

В передней всё происходило с той тщательностью, к которой мы успели привыкнуть. Не успели мы толком войти, как рядом появились слуги: у сэра Уильяма приняли трость, у Марии накидку, возле Шарлотты уже ждали, чтобы помочь ей снять верхнюю одежду. Вещи переходили из рук в руки, никто не торопился, и всё же ни одному из нас не пришлось ждать.

Ко мне подошла горничная.

Я нащупала ленты пелисса, но развязывать их не торопилась. Пока мы ехали, между моей затеей и её последствиями оставалась хотя бы дорога. Теперь — лишь этот узел.

Из-за плеча Элизабет донеслось едва различимое:

— Мужество, мисс Харкорт.

Отступать было поздно.

Ленты разошлись, и светлая ткань соскользнула с плеч прямо в руки горничной.

За спиной кто-то тихо охнул.

Начатая мистером Коллинзом фраза о чести нового приглашения оборвалась на середине слова. От голубого шёлка его глаза метнулись к дверям гостиной, затем обратно к моим плечам; на лице на мгновение появилось почти трогательное недоумение человека, обнаружившего, что безупречно упакованный подарок содержал совсем не то, что обещала обёртка.

— Мисс Харкорт... Разумеется, цвет сам по себе весьма приятен, и покрой, несомненно... Я лишь полагал, учитывая совершенно определённые замечания её милости относительно вечерних туалетов...

Проходя мимо, Шарлотта легко коснулась его рукава.

— Мой дорогой, платье уже надето, мы в Розингсе, а леди Кэтрин находится за следующей дверью. Думаю, ничто из того, что вы могли бы сказать здесь, не улучшит ни одного из этих обстоятельств. Позвольте её милости самой решить, насколько велико происшествие.

В её голосе не было ни насмешки, ни особенного сочувствия, только привычная практичность человека, умеющего отличать проблему от невозможности что-либо изменить.

Двери гостинной распахнулись.

В Англии 1812 года степень открытости женского платья зависела прежде всего от времени суток и характера приёма. Дневные наряды обычно имели более закрытый лиф, тогда как вечерние допускали открытые плечи и глубокое декольте. Подобный вырез сам по себе не считался неприличным, особенно на балах и торжественных вечерах. Однако вкус хозяйки, возраст дамы и степень официальности приглашения имели значение. Поэтому тревога Коллинза связана скорее с неповиновением леди Кэтрин, чем с нарушением общепринятой морали.

Первой в поле зрения оказалась леди Кэтрин. На своём привычном месте, среди комнаты, само устройство которой заставляло вошедшего выпрямиться. Немного в стороне расположились её племянники.

При нашем появлении оба поднялись, но Фицуильям повернулся первым.

Движение его на мгновение замедлилось — совсем немного, ровно настолько, чтобы это ещё можно было принять за обычную перемену позы. Лицо, однако, выдало его раньше.

Прежняя лёгкая доброжелательность уступила месту откровенному восхищению. Взгляд задержался на голубом шёлке, скользнул выше по лифу и только после этого встретился с моим. Скрывать удовольствие от увиденного Фицуильям не собирался. Только улыбка стала иной — всё ещё безупречно учтивой, но уже опасно близкой к тому, что леди Кэтрин едва ли одобрила бы.

— Мисс Харкорт...

Он немного помедлил.

— Боюсь, наша встреча в Хансфорде ввела меня в заблуждение. Я уехал с совершенно неверным представлением о том, чего следует ожидать от сегодняшнего вечера.

Он сказал это легко и учтиво. Я улыбнулась, не зная, следует ли благодарить его за комплимент или отвечать на шутку.

Джентльмен мог выразить восхищение нарядом дамы комплиментом, улыбкой или особенно внимательным приветствием. Однако откровенно разглядывать женщину, прежде всего её декольте, считалось дурным тоном. В присутствии родственников такие проявления внимания нередко становились предметом шуток. При этом единичный комплимент ещё не означал серьёзных намерений, тогда как постоянный интерес к одной даме постепенно приобретал для окружающих особый смысл.

Дарси стоял рядом с кузеном. Его взгляд тоже опустился, ненадолго задержался у края голубого шёлка, оставлявшего плечи открытыми, и тотчас поднялся к моему лицу. Я могла бы пропустить это движение, если бы в ту минуту не смотрела именно на него. Уже в следующее мгновение передо мной был прежний Дарси, сдержанный и безукоризненно вежливый.

— Мисс Харкорт, — произнёс он ровно.

Полковник между тем ещё раз посмотрел на платье и, понизив голос, произнес:

— Теперь мне становится понятно, почему вчера от Дарси невозможно было добиться сколько-нибудь занимательного рассказа о Хансфорде. Некоторые сведения он явно предпочитает оставлять при себе.

— Насколько я помню, — ответил Дарси после короткой паузы, — вы спрашивали меня о местности, Фицуильям. Не о мисс Харкорт.

— Тогда я задавал неправильные вопросы.

Полковник нисколько не был смущен собственной оплошностью и даже не пытался скрыть, как удачно, на его взгляд, обернулся разговор.

Тем временем из глубины гостиной донёсся голос леди Кэтрин, и мы все двинулись к её креслу.

За те несколько шагов, что отделяли нас от хозяйки, она успела уделить внимание каждому. Тёмное платье Шарлотты ей понравилось, а похвала прозвучала так, будто в выборе цвета следовало видеть благотворное влияние Розингса. Затем она напомнила мистеру Коллинзу о воскресной проповеди, где, по её мнению, тот говори дольше, чем было полезно прихожанам. Элизабет получила совет держаться прямо и не забывать, что непринуждённость ещё не заменяет хорошего воспитания.

И тут стало тихо.

Очередь дошла до голубого платья.

Леди Кэтрин оглядела меня снизу вверх, без малейшей спешки. Голубому шёлку она уделила особенно долгое внимание, словно проверяла, может ли такой цвет хоть при каких-нибудь обстоятельствах заслужить одобрение. Затем её взгляд остановился у линии декольте.

Позади меня мистер Коллинз втянул воздух так осторожно, будто опасался, что даже этот звук может быть истолкован как участие в преступлении.

Фицуильям на мгновение отвёл взгляд, Элизабет с неожиданным вниманием изучала рисунок ковра. Только Дарси оставался совершенно неподвижен.

— Мисс Харкорт, — наконец произнесла леди Кэтрин, медленно, с холодной отчётливостью. Она не высказала упрёка, но моё имя прозвучало как его начало. — Должна признаться, сегодня вы выглядите несколько иначе, чем я могла предполагать. Мне казалось, мои пожелания относительно туалета были выражены достаточно определённо.

— Совершенно определённо, миледи. Боюсь, недостаток оказался не в ясности ваших пожеланий.

За моей спиной послышался сдавленный кашель.

— Я вижу.

Больше ничего.

А рядом со мной мистер Коллинз окончательно простился с надеждой на благополучный исход вечера.

Леди Кэтрин между тем сосредоточилась на Шарлотте и заговорила о другом.

— Мне сообщили, миссис Коллинз, что вы отказались принять доктора, которого я сочла опытным, чтобы вам рекомендовать. Признаться, меня это удивило. Молодой женщине в вашем положении не следует отвергать помощь человека, которому доверяют многие почтенные семейства. Их опыт, полагаю, заслуживает некоторого внимания. Надеюсь, причина была серьёзнее обыкновенной тревожности, столь свойственной будущим матерям.

Шарлотта переменила положение в кресле, устраиваясь удобнее, и оперлась локтем на подлокотник.

— Доктор приехал к нам сразу после посещения больного с горячкой, миледи. Я попросила его прежде вымыть руки. Он счёл это ненужным и довольно ясно дал понять, что сама просьба свидетельствует скорее о моём невежестве, чем о его неосторожности.

Рядом скрипнуло кресло. Мистер Коллинз подался вперёд и открыл рот. Ему хотелось разом оправдать жену, доктора и собственную покровительницу, но с чего начать такую речь, он ещё не решил.

В этот момент распахнулись двери столовой, и на пороге появился лакей. Леди Кэтрин поднялась, сэр Уильям подал руку Марии, остальные тоже стали покидать свои места. Мистер Коллинз поспешно отступил, пропуская покровительницу.

Шарлотта вышла вслед за ней. Теперь можно было говорить тише, однако голос её звучал так же спокойно, как минуту назад, когда она отвечала перед всей гостиной.

— Я попросила только, чтобы доктор вымыл руки. Если ради этого ему приходится поступиться профессиональной гордостью, я предпочту другого врача.

— В таком случае я распоряжусь, чтобы к вам приехал другой доктор. Надеюсь, он окажется достаточно благоразумен, чтобы не превращать столь простую просьбу в предмет спора. Впредь, миссис Коллинз, о подобных затруднениях следует прежде сообщать мне.

Устроившись на своём месте, Шарлотта спокойно развернула салфетку.

Остальные тоже рассаживались. Лакеи придвигали стулья, наполняли бокалы, затем стали подавать первые блюда. Среди звона приборов завязывались негромкие разговоры, и уже не приходилось говорить так, чтобы тебя слышал весь стол. Моим соседом оказался полковник Фицуильям, и он был вполне доволен отведённым ему местом.

Он заговорил со мной с прежней непринуждённостью. Но стоило потянуться за бокалом, как шёлк натянулся у лифа, и взгляд полковника невольно последовал за этим движением, задержавшись несколько ниже моего лица.

В первый раз это выглядело вполне естественно. Во второй раз ещё можно было предположить, что его заинтересовала отделка платья. После третьего Фицуильям, кажется, и сам заметил, что случайностей становится многовато, и с преувеличенной сосредоточенностью вернулся к моему лицу.

Правда, ненадолго.

Я могла сделать вид, что ничего не замечаю. Но не посмотреть через стол на Элизабет было просто невозможно. Она держалась невозмутимо, но стоило нашим взглядам встретиться, как в её глазах появилось веселье, которое она не особенно старалась скрывать.

На очередную реплику Фицуильяма Дарси, сидевший дальше за столом, повернул голову. Полковник смотрел на мою грудь, чуть выше края голубого лифа, и только затем поднял глаза к моему лицу. В ту же секунду нож Дарси коротко звякнул о край тарелки.

Я выдержала взгляд Фицуильяма с самым невинным видом, хотя мысль, пришедшая мне в голову, этому выражению совершенно не соответствовала. Если бы мой пластический хирург знал, к каким последствиям в другом столетии приведёт его работа, он, вероятно, счёл бы прежний гонорар совершенно несправедливым. Пришлось сделать глоток вина, чтобы не выдать себя улыбку.

Полковник дождался, пока я поставлю бокал. Однако теперь попытался придать беседе серьёзный вид.

— Надеюсь, мисс Харкорт, Индия оставила вам не только привычки, способные тревожить мою тётушку. Вам приходилось видеть, как управляют большими хозяйствами, когда владелец далеко и не может следить за всем сам?

Это было интереснее расспросов о жаре и слонах.

— Я бы не пыталась издалека распоряжаться каждой мелочью. Те, кто остался на месте, знают больше меня, а письма идут неделями. Им нужно позволить многое решать самим.

— А если речь идёт об отряде? — спросил Фицуильям. — Несколько недель дождей, дорога через день превращается в реку. Главные запасы далеко позади, а людям нужно двигаться дальше. С чего бы вы начали?

— С того, где лежат припасы и какими путями их можно доставить. Если всё зависит от одной дороги, непогода оставит людей без необходимого, даже когда запасов достаточно. Часть припасов я держала бы ближе к отряду, заранее искала обходные пути, а тем, кто ведёт обозы, позволила бы менять маршрут без нового приказа. Иначе припасы будут двигаться медленнее писем.

Полковник больше не улыбался.

— Вы пришли к этому быстро, мисс Харкорт. Мне понадобилось куда больше времени. В первый год службы обозы казались мне самой скучной частью войны: мешки, лошади, ведомости, люди, которым полагалось лишь вовремя доставить необходимое. Я был уверен, что настоящие решения принимаются совсем в другом месте.

Он немного помедлил.

— Потом один обоз не пришёл вовремя. Тот, кто вёл его, заранее увидел, что прежней дорогой не пройти, и знал другой путь. Но менять маршрут без нового приказа ему не позволялось, а командующий, от которого необходимо было получить разрешение, находился в двух днях езды. Пока ждали ответа, солдатам пришлось сократить паёк, мы потеряли несколько лошадей, а за фуражом я был вынужден послать людей туда, куда предпочёл бы их не отправлять.

Я не стала спрашивать, что случилось с посланными за фуражом людьми.

В 1812 году Великобритания продолжала войну против Наполеона, а её армия участвовала в боевых действиях на Пиренейском полуострове. Снабжение войск продовольствием, боеприпасами и снаряжением зависело от обозов, состояния дорог и своевременных распоряжений. Потеря единственного пути доставки могла быть опаснее непосредственного столкновения с противником. Поэтому опытный офицер вполне мог заинтересоваться рассуждениями Анны о запасных маршрутах и самостоятельности командиров, хотя подобная беседа с дамой за обедом выглядела необычно.

Фицуильям ненадолго посмотрел мимо меня, в сторону дальней стены. Ещё недавно мы обменивались шутками, теперь между нами появилась воспоминание, которое едва ли подходило для приятной беседы. Но именно мне он доверил его. И это было приятнее всех взглядов, которыми до сих пор удостаивалось голубое платье.

Я повернулась к нему.

— А сейчас вы бы позволили выбрать другую дорогу?

Фицуильям не торопился с ответом и подцепил вилкой кусочек мяса. С моих колен соскользнула салфетка. Я наклонилась за ней, и вилка полковника замерла на полпути ко рту. Когда я выпрямилась, он уже рассматривал свой бокал с сосредоточенностью, достойной куда более сложного предмета. Я расправила салфетку на коленях, дав ему время закончить это внезапное исследование. Голубое платье продолжало вести собственную компанию.

— Простите, — произнёс полковник, возвращаясь к нашему разговору. — Да, теперь я доверил бы ему выбрать дорогу. Он видел то, чего я не мог знать издалека. Но если бы он ошибся, отвечать пришлось бы нам обоим. Я ведь сам позволил ему решать.

Такого ответа я не ожидала.

— А как бы вы договорились с ним о том, что он вправе решать сам? — спросила я. — Выбрать обходную дорогу — одно дело. Но если он решит оставить весь обоз своему отряду, без припасов останутся другие.

Дарси повернулся к нам.

— Но если припасы понадобятся двум отрядам сразу? Каждый командир будет уверен, что его людям они нужнее. Кому вы оставите последнее слово?

— Любопытно, — заметил Фицуильям. — Ещё несколько минут назад мне казалось, что ты нас вовсе не слушаешь.

Дарси оставил замечание без ответа.

— Я бы оставила его за тем, кто отвечает за оба отряда, — сказала я. — А человеку на месте позволила бы выбрать, как доставить припасы. Тогда из-за каждого размытого моста не придётся посылать гонца за новым приказом.

Дарси чуть склонил голову и по выражению его лица было видно, что сказанное он ещё обдумывает, примеряя к собственному представлению о том, сколько свободы можно оставить человеку и какую долю ответственности должен сохранить за собой тот, кто доверил ему действовать самостоятельно.

Фицуильям перевёл взгляд с кузена на меня. Серьёзный разговор не мешал ему помнить, с чего началось наше знакомство. Взгляд снова опустился к голубому платью. Когда он поднял глаза, я смотрела на него прямо. Он чуть приподнял бровь, без смущения, просто признавая, что на этот раз его поймали.

К счастью, дальнейшее развитие военной науки пресекла леди Кэтрин. Наш разговор уже давно мало считался с остальным столом, и терпение хозяйки наконец иссякло.

— Фицуильям, если вы намерены весь обед обсуждать обозы и полномочия офицеров, я начну подозревать, что армия совершенно разучилась обходиться без помощи дам.

Полковник мгновенно повернулся.

— Напротив, тётушка. Я начинаю подозревать, что она слишком долго пыталась без них обходиться.

Ответ Фицуильяма был встречен тем особым молчанием, которым леди Кэтрин умела выразить сразу несколько степеней неодобрения и на этом наш военный совет благополучно закончился.

После обеда дамы оставили мужчин ещё ненадолго за столом и перешли в гостиную. Здесь говорили тише. Леди Кэтрин снова занялась состоянием Шарлотты; Мария раскрыла альбом с видами, а устроившаяся рядом Элизабет, перелистывала его вместе с ней.

С приходом мужчин в комнате вновь стало оживлённее. Пока обменивались замечаниями и устраивались в креслах, я поднялась и прошла в дальнюю часть гостиной. Здесь можно было ненадолго задержаться, не вызывая вопросов: над небольшим столиком висел женский портрет. Прежде я, кажется, проходила мимо него, не особенно всматриваясь.

Свет из окна ложился на раму, я подошла ближе, чтобы прочесть имя на её нижней планке.

Леди Энн Дарси.

Сходство с сыном угадывалось не столько в отдельных чертах, сколько в выражении лица — спокойном, внимательном, с той же лёгкой сдержанностью вокруг рта. Под одной рукой лежало письмо, пальцы другой касались небольшого круглого предмета. Леди Энн держала раскрытые карманные часы. На портрете они выглядели так естественно, будто всегда находились именно там, в руках матери Дарси.

Голос самого Дарси прозвучал рядом прежде, чем я заметила его приближение.

— Это моя мать. Портрет писали ещё до того, как её здоровье стало заметно хуже. Отец особенно любил этот портрет. Хотя, судя по тому, куда вы смотрите, вас заинтересовало не только семейное сходство.

Я посмотрела на Дарси, потом снова на портрет.

— Вы очень на неё похожи. Но вы правы: остановило меня сейчас другое.

Я достала часы и раскрыла их на ладони, вытянув ее перед собой. Дарси придвинулся и я еще немного повернула запястье, подставляя серебро свету. Широкий обод, форма крышки — всё совпадало с изображением на портрете.

Он молча рассматривал часы, а я держала руку неподвижно. Хотелось спросить, помнит ли он их, видел ли когда-нибудь у матери, но я не торопила его.

— Если это не одни и те же часы, такое совпадение деталей едва ли случайно.

Последние слова услышала леди Кэтрин. Замечание о общих соседях, с которым она обращалась к Шарлотте, оборвалась при виде открытых часов у меня в руке, а затем всё её внимание переместилось к портрету.

— Эдвард Харкорт прислал Энн часы незадолго до её смерти. Она так ими дорожила, что настояла, чтобы художник непременно изобразил их на портрете, хотя тот считал эту подробность ненужной. Позднее их не оказалось ни здесь, ни в Пемберли и я полагала, что Энн вернула часы полковнику. Поэтому и поручила мистеру Коллинзу выяснить, не появились ли они в Харкорт-Хаусе вместе с вами.

В английской портретной живописи XVIII — начала XIX века изображённые предметы нередко имели символическое или личное значение. Книга могла указывать на образованность, письмо — на семейные связи, часы — напоминать о времени, памяти или дорогом человеке. Художник мог тщательно передать узнаваемые особенности любимой вещи по желанию заказчика. Поэтому старинный портрет иногда сохранял сведения о семейной реликвии, которая впоследствии исчезла или сменила владельца.

К леди Кэтрин вернулась обычная уверенность.

— Если часы действительно были у Энн и никаких сведений об их возвращении полковнику не сохранилось, им следует остаться в Розингсе. Передайте их мне, мисс Харкорт.

Между пальцами сдвинулась цепочка, но сами часы остались на моей ладони.

— Боюсь, миледи, я не могу их вам отдать. Часы достались мне вместе с вещами отца. На портрете они у леди Энн, но мы не знаем, что произошло с ними потом. Если ваша сестра вернула их полковнику, им и следует остаться в нашей семье.

— А если не вернула?

— Тогда нам стоит сначала выяснить, как они оказались у отца. А уже потом решать, кому они принадлежат.

Необходимость что-либо устанавливать там, где собственного убеждения леди Кэтрин, по её мнению, вполне хватало, казалась ей излишним осложнением. Возразить я не успела. Вмешательство Дарси оказалось настолько спокойным и лишённым вызова, что остановило спор быстрее любой резкости.

— Часы были у моей матери во время написания портрета. Что произошло с ними позднее и каким образом они вернулись полковнику, мы не знаем. При таких обстоятельствах требовать их от мисс Харкорт было бы преждевременно.

Леди Кэтрин бросила на племянника взгляд, обещавший продолжение разговора, но при гостях ничего больше не сказала.

— Вы говорили, миледи, что полковник оставлял вашей сестре не только письма, но и рисунки. Чертёж, о котором мы недавно беседовали, всё ещё хранится среди её бумаг. Позволите мне взглянуть хотя бы на него?

По её лицу уже было понятно, каким окажется ответ.

— Нет, мисс Харкорт. Мы уже говорили об этом. Бумаги моей сестры принадлежат семье. Я не намерена показывать их постороннему человеку лишь потому, что среди них может оказаться рисунок, связанный с другим домом. Эдвард Харкорт когда-то передал Энн несколько листов, но это ещё не даёт вам права просматривать всё, что она оставила после себя.

В этой позиции леди Кэтрин была вполне последовательна. Но обстоятельства с прошлого разговора изменились, рядом находился человек, для которого бумаги леди Энн вовсе не были архивом чужой семьи.

Дарси повернулся к тётке и заговорил всё тем же ровным тоном:

— В одном вы совершенно правы: это семейные бумаги. Именно поэтому я хочу получить их. После смерти моей матери они оставались в Розингсе лишь потому, что до сих пор у меня не возникало необходимости их разбирать. Теперь такая необходимость появилась.

Похоже, сам глагол «получить» застал леди Кэтрин врасплох.

— Эти бумаги почти двадцать лет находятся в Розингсе, Фицуильям. Большая часть давно не имеет значения, а некоторые письма могли предназначаться только Энн.

— Тогда я сам определю, что из них следует вернуть в Пемберли.

После заметной паузы леди Кэтрин подозвала лакея и распорядилась принести из шкафа в малой библиотеке зелёную сафьяновую папку.

Леди Кэтрин отказалась передавать Анне семейные бумаги, но Дарси спокойно потребовал архив собственной матери. Из зелёной сафьяновой папки извлекли старые письма и чертежи. Среди них оказался недостающий рисунок с двумя пересекающимися окружностями. Линия металлического стержня, обрывавшаяся на чертеже Харкорта, здесь продолжалась дальше.

Пока мы ждали, Фицуильям, недавно беседовавший с сэром Уильямом, уже открыто поглядывал в нашу сторону. Элизабет тоже перестала листать альбом, хотя подходить ближе ни один из них не стал.

Когда папку положили перед Дарси, он откинул кожаный клапан. Внутри лежали письма, сложенные счета и несколько рисунков на пожелтевшей бумаге. Искать долго не пришлось: на одном из первых листов я увидела знакомый знак — два пересекающихся круга, правый немного выше левого, с короткой неровной линией в месте пересечения.

Я достала из ридикюля копию нашего чертежа и развернула рядом с найденным листом. Несколько мгновений переводила взгляд с одного на другой. Линия, обрывавшаяся на чертеже из Харкорт-Хауса, здесь продолжалась.

Дарси сложил второй чертёж.

— Подлинник останется у меня. Для вас снимут копию.

Элизабет посмотрела на него чуть внимательнее, чем прежде.

Он произнёс это с той же спокойной уверенностью, с какой раньше не позволил тётке забрать мои часы. Ни тогда, ни теперь он, похоже, не искал ничьего одобрения.

Дарси уже собирался убрать листы в папку, когда заметил её взгляд. Он поднял глаза. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а чертежи так и оставались у него в руках.

Элизабет первой отвела взгляд и ненадолго задержала его на сложенных листах — будто именно они всё это время занимали её больше всего.

Шарлотта благоразумно оставалась в стороне разговора. Зато мистер Коллинз, убедившийся, что опаснейшая часть вечера миновала, позволил себе облегчённо вмешаться:

— Как справедливо со стороны её светлости передать мистеру Дарси бумаги его покойной матери. Подобная деликатность в семейных вопросах встречается чрезвычайно редко.

Объявление леди Кэтрин о том, что вечер и без того затянулся, прозвучало незамедлительно и, пожалуй, впервые за весь вечер было принято всеми без возражений.

***

Леди Кэтрин

Карета гостей ещё не успела скрыться за поворотом, когда из боковой двери Розингса вышел управляющий, больше часа дожидавшийся окончания обеда. В дальней части имения обвалилась труба одного из коттеджей: пробив край крыши, кирпичи рухнули в комнату, где спали дети арендатора.

Сообщение было выслушано без обычных расспросов о подробностях, которые можно выяснить на месте. Сразу понадобились дорожные перчатки, книга расходов, список свободных помещений и ключи от пустующего дома возле старого фруктового сада. В то время, как в передней вновь зажигали фонари и к крыльцу подавали закрытый экипаж, дворецкий уже получил распоряжение собрать одеяла, свечи и еды на два дня.

Управляющий осторожно заметил, что повреждение можно осмотреть утром. Ответ последовал прежде, чем он успел объяснить преимущества дневного света:

— Утром я увижу крышу. Сегодня мне нужно увидеть, где проведут ночь люди, которые под ней жили.

Меньше чем через четверть часа экипаж остановился у коттеджа. В темноте дом обозначала белая полоса кирпичной пыли на земле. Внутри часть трубы лежала поперёк кровати, деревянная спинка раскололась, а штукатуркой были засыпаны одеяло и детская рубашка, брошенная возле стены. Никто не пострадал лишь потому, что за несколько минут до падения старший мальчик попросил воды и разбудил остальных.

Леди Кэтрин не позволила поддерживать себя под локоть. Пройдя комнату от двери до разрушенной стены, она осмотрела вторую печь, приложила ладонь к сырой кладке и потребовала поднять фонарь выше, к балке. Затем, почти не делая пауз, распорядилась немедленно переселить семью в пустой дом у сада, закрыть повреждённую часть крыши до следующего дождя и к утру вызвать каменщика и плотника. Расходы на ремонт не должны были ложиться на арендатора, а испорченное бельё предстояло заменить из запасов Розингса.

Хозяйка коттеджа успела поблагодарить её лишь однажды. Пока она пыталась вставить ещё несколько слов, леди Кэтрин определила, в какой комнате будут спать дети и куда переставят стол, а заодно объяснила, почему младшей девочке нельзя позволять подходить к садовому пруду. Дважды женщина попыталась заметить, что старший сын работает возле конюшен и потому семье удобнее остаться ближе к прежнему дому, но леди Кэтрин уже переходила к следующему распоряжению, так и не ответив.

Помощь оказывалась быстро, щедро и с такой властной обстоятельностью, что человеку, которого спасали, не оставалось возможности что-либо решить самому.

Большое английское поместье включало не только господский дом и парк, но и фермы, хозяйственные строения и жильё арендаторов. Обязанности по ремонту зависели от условий аренды: крупные повреждения построек нередко устранялись за счёт владельца. Землевладелец мог также предоставить временное жильё и материальную помощь пострадавшей семье. Подобная поддержка считалась частью патерналистских отношений, в которых забота о зависимых людях часто сочеталась с правом вмешиваться в их жизнь.

Уехать леди Кэтрин согласилась только, когда первый сундук внесли в экипаж, а детей завернули в привезённые одеяла. У младшей девочки в руках всё ещё оставалась деревянная лошадка, покрытая белой пылью. Заметив игрушку, хозяйка Розингса сняла с сиденья собственный дорожный платок, тщательно вытерла её и вернула ребёнку, не сказав ничего, что могло бы прозвучать как утешение.

Одни двери она открывала прежде, чем её успевали попросить; право держать закрытыми другие казалось ей столь же несомненным.

***

В Хансфорд мы возвращались значительно тише, чем ехали в Розингс. Некоторое время мистер Коллинз ещё восхищался благородством хозяйки, но постепенно даже его возможности развивать эту тему иссякли. Шарлотта откинулась на спинку сиденья, а Элизабет, глядя в окно, казалась вполне довольной каким-то выводом, которым пока не собиралась делиться.

Копию второго чертежа мне передали уже перед отъездом из Розингса. По приезду в приходской дом меня ждало другое послание, конверт с красной печатью конторы Крейна. На обороте сохранился первоначальный адрес — «Харкорт-Хаус» и пометка рукой леди Мэри: «Переслать мисс Харкорт в Хансфорд с первой почтой».

О моём пребывании в Хансфорде Крейн не знал и продолжал писать туда, где рассчитывал меня найти. Зато обращение на лицевой стороне не оставляло сомнений в том, куда теперь направлены его усилия: «мисс Анне Харкорт, именующей себя наследницей полковника Эдварда Харкорта».

Контора уведомляла о намерении поставить перед попечителями вопрос о проверке моих наследственных прав и документов, которыми они подтверждались. Мне предлагалось явиться в Лондон, представить объяснения и подтверждающие бумаги, отказ заранее оговаривался как обстоятельство, способное усилить возникшие сомнения.

Всё было изложено с безукоризненной вежливостью.

Прежде к документам пытались подобраться через чужие двери, украденный ключ и заимствованное имя. Теперь путь выбрали куда более благопристойный.

***

Крейн

Крейн читал показания, выискивая отдельные слова, неточности и оговорки — всё, что при случае можно было истолковать не в пользу мисс Харкорт.

В одном месте было записано, что она не помнит своих родственников и не может связно рассказать о годах, проведённых при отце. На другом листе особо отмечалось, что она не сумела дать надлежащего объяснения некоторым известным ей обстоятельствам.

Каждое такое замечание само по себе значило немного. Собранные вместе, они исподволь меняли смысл рассказа: пробелы в памяти начинали походить на уклончивость, а невозможность ответить — на нежелание говорить.

Молодой поверенный, сидевший напротив, дочитал копии и заметил, что, если подобных свидетельств наберётся достаточно, можно будет поставить под сомнение саму личность женщины и потребовать более строгой проверки её прав.

Крейн отложил листы в сторону.

— Прямого обвинения нам следует избегать. Назовите мисс Харкорт самозванкой и придётся объяснить, кто она в таком случае и каким образом заняла чужое место. Таких доказательств у нас нет. Если обвинение будет признано несостоятельным, мы лишь окажем ей услугу: её положение станет прочнее, и у неё появится основание добиваться признания бумаг, которые можно оспорить.

Он ненадолго умолк, словно ещё раз взвешивая принятое решение

— Нужно лишь показать, что сомнения не лишены основания. Тяжёлая болезнь, неточности в воспоминаниях о собственной семье, необычный интерес к старым бумагам и механизмам. Придумывать что-либо дополнительно было бы не только лишним, но и неразумным.

Собеседник заметил, что и этого едва ли хватит, чтобы лишить мисс Харкорт права распоряжаться своим состоянием.

— А я и не предлагаю лишать её этого права. Довольно добиться разбирательства. Как только эти сомнения сочтут заслуживающими внимания, появятся люди, которым позволят осмотреть документы, составить опись, задать вопросы тем, кого прежде никто не решался тревожить.

Когда помощник ушёл, Крейн достал старую папку Харкорта и вновь раскрыл перечень помещений. Среди знакомых названий дважды повторялось одно — Пемберли.

Пока это было лишь чужое поместье и старое имя на пожелтевшем листе.

Но порой распоряжение суда открывало двери в чужие поместья куда вернее, чем ключ.

***

Глава 19

Глава 19. Не решайте за меня

Письмо Крейна пришло слишком поздно, чтобы в тот же вечер обсуждать его всерьёз. После Розингса хватило сил прочесть лишь несколько безупречно вежливых фраз, за которыми отчётливо чувствовалось давление. Шарлотта предложила отложить выводы до утра, когда одно позднее время перестанет казаться дополнительным аргументом против отправителя.

За завтраком письмо снова появилось на столе. Мистер Коллинз обращался с ним как с официальным документом чрезвычайной важности: разглаживал сгибы, возвращался к отдельным строкам и, судя по всё более озабоченному выражению, за ночь успел придать требованиям поверенного вес, которого накануне в них ещё не видел. Напротив него Шарлотта спокойно занималась шитьём, позволяя мужу самому дойти до того места, где молчание уже стало невозможным.

— Мне очень жаль, мисс Харкорт, но чем больше я перечитываю письмо, тем сильнее опасаюсь, что отказ от объяснений может быть истолкован не в вашу пользу. Когда поверенный говорит о сомнениях, естественным кажется ответить прежде, чем они успеют разрастись. Хотя, разумеется, я бы не решился советовать вам столь серьёзный шаг без мнения человека, лучше знакомого с подобными делами.

Шарлотта подняла голову от работы.

— Мистер Крейн не ограничивается одним вопросом наследства. Ему нужны сразу и бумаги, и свидетели, и объяснения самой мисс Харкорт. Если предоставить ему всё это сразу, мы даже не узнаем, где именно он надеется найти слабое место.

В Англии 1812 года совершеннолетняя незамужняя женщина могла самостоятельно владеть имуществом, заключать договоры и защищать свои права. После замужества её положение существенно менялось из-за принципа юридического единства супругов. Наследственные споры зависели от завещания, условий имущественных соглашений и доказательств родства. Поэтому письмо поверенного само по себе ещё не давало ему права распоряжаться бумагами и состоянием наследницы.

Мистеру Коллинзу эта мысль явно пришлась не по душе, и он по привычке предложил обратиться к леди Кэтрин, которая была женщиной опытной и, несомненно, могла посоветовать, как избежать ненужной огласки.

— Когда речь идёт о бумагах Харкорта, едва ли можно ждать от неё беспристрастного совета, — заметила Шарлотта. — Лучше сначала выяснить, вправе ли мистер Крейн вообще что-то требовать.

К моему удивлению, здесь мистер Коллинз оказался с ней согласен. Мы уже знали, что Крейну действительно поручили завершить некоторые прежние дела полковника. Но давало ли это ему право оспаривать документы о наследстве и требовать доказательств моих прав потому, что имеющиеся он счёл недостаточными?

На этом утренний совет пришёл к единственному разумному решению: до разговора с независимым поверенным Крейн не получит ничего.

Элизабет не участвовала в беседе. У окна, с книгой, которую она перелистывала значительно реже, чем требовало чтение, ей удавалось выглядеть занятой собственными мыслями; однако после вчерашнего вечера одна перемена всё же бросалась в глаза. Имя Дарси она не произносила ни разу, зато всякий экипаж, замедлявшийся возле ворот, на мгновение отвлекал её от страницы. Едва ли она призналась бы даже себе, что ждёт его приезда.

Ближе к полудню в Хансфорде появился Фицуильям. После вчерашнего обеда его появление не нуждался в особом объяснении, и первые минуты разговор ничем не отличался от обычного визита. Лишь когда мистер Коллинз, всё ещё находившийся под впечатлением утреннего совета, упомянул письмо из Лондона, беседа приняла иной оборот.

Услышав имя Крейна и узнав, чего именно он требует, полковник попросил показать письмо.

Первые строки он прочёл ещё с привычной лёгкостью, но уже к середине листа стал заметно серьёзнее. Дойдя до упоминания бумаг и свидетелей, он помедлил, затем вернулся к началу и перечёл его еще раз.

— Дарси знает об этом?

Вопрос прозвучал с неожиданной поспешностью.

— Нет. Письмо пришло после нашего возвращения из Розингса. Мы прочли вечером, а утром решили не отвечать, пока не выясним всех обстоятельств.

Фицуильям еще немного задержался на последних строках и аккуратно сложил лист по прежним сгибам.

— Вы поступаете разумно. Думаю, в таких делах куда полезнее обратиться к знающему поверенному, чем полагаться на наши суждения. Дарси все же следует увидеть письмо. Я расскажу ему, что произошло, и попрошу заехать.

После его ухода прошло совсем немного времени, как со стороны ворот снова донёсся шум колёс.

Элизабет первой повернула голову к окну.

К Хансфорду подъезжал Дарси.

Прочитав письмо, он спросил разрешения у Шарлотты воспользоваться маленькой комнатой за гостиной. Дверь оставили приоткрытой: сквозь неё доносились голоса и редкий звон чашек, но слов уже было не разобрать.

Положив письмо на стол между нами, Дарси заговорил не сразу. Его взгляд задержался на обращении вверху листа, словно в нём заключалось нечто особенно важное.

— До сих пор мы лишь предполагали, что за попытками получить ваши бумаги стоит Крейн. Теперь его контора обращается к вам открыто, под собственным именем.

И способ теперь удобнее, — заметила я. — Если бумаги не удалось получить тайком, можно попробовать добиться, чтобы я сама их отдала.

— Я передам копию своему лондонскому юристу и попрошу его подготовить ответ. Одно дело закончить дела умершего человека. Совсем другое — пользоваться прежними поручениями, чтобы теперь требовать бумаги у его наследницы.

Это прозвучало почти как уже принятое решение.

Дарси медленно выровнял край письма с краем стола, хотя поправлять там было нечего; из гостиной донёсся смех Марии, почти сразу перекрытый голосом мистера Коллинза, и на несколько секунд этот совершенно обычный домашний шум заполнил паузу между нами.

Когда он снова поднял глаза, стало ясно, что ни к Крейну, ни лежавшим между нами бумагам он уже не вернётся.

— Прежде я не задумывался о том, почему так много занимаюсь вашими делами. Вам требовалась помощь, и я считал своим долгом её оказать. Теперь мне всё труднее убеждать себя, что только этим и объясняется моё желание видеть вас.

Последние слова прозвучали тише.

— И, прежде чем позволить этому изменить мои поступки, мне следует самому понять, что именно мною движет.

После этих слов недосказанное стало опасно близко к тому, чтобы перестать быть недосказанным.

Я вспомнила про Элизабет. Мне нужно было вернуть всё к тому порядку, который ещё недавно казался таким надёжным.

А ведь всё начиналось с маленькой выходки против леди Кэтрин. Мне хотелось немного подразнить её, посмеяться вместе с Элизабет. К неодобрению хозяйки Розингса я была готова.

Одно голубое платье — и история, которую я хорошо знала, вдруг начала поворачивать в другую сторону.

— Вам действительно стоит разобраться, — произнесла я наконец.

От собственного спокойствия стало слегка досадно. За окном виднелись край сада и дорога между деревьями; ничего, что могло бы по настоящему меня занять, зато несколько секунд можно было смотреть туда и не следить за выражением его лица.

За эти несколько мгновений я успела убедить себя, что вспомнила об Элизабет не без причины. Прежняя ее готовность видеть в нём худшее заметно ослабла, а после истории с часами и бумагами она словно присматривалась к нему заново, всё ещё осторожно, но уже с меньшей предвзятостью.

Посоветовать ему поговорить с ней было бы вполне разумно. Это должно было помочь вернуть события в привычное русло, из которого со вчерашнего вечера они всё заметнее выбивались.

— Есть ещё одно, на что вам, возможно, стоит обратить внимание. На балу в Незерфилде мне запомнилось, как свободно вы говорили с Элизабет. Вы сердились друг на друга, но разговор всё равно продолжался. А вчера я увидела перемену в том, как она смотрела на вас. Поэтому, прежде чем делать выводы о том, что происходит сейчас, просто попробуйте понять, что вы чувствуете рядом с ней.

За спиной стало так тихо, что через несколько секунд я всё-таки обернулась.

Дарси стоял почти в той же позе, но руку с письма уже убрал. Он вскинул на меня глаза, и в этом движении было столько резкости, что я уже не могла поверить, будто мои слова оставили его спокойным. Через мгновение эта резкость исчезла. Ни обиды, ни удивления в его лице я не увидела — лишь напряжение человека, пытающегося понять, как услышанное согласуется с тем, к чему он сам уже почти пришёл.

— Вы действительно считаете, что именно с этого мне следует начать?

В начале его голос звучал глуше обычного, но к последним словам вновь обрёл привычную ровность.

Можно было ответить, что выбор всё равно остаётся за ним, а в собственных чувствах лучше разбираться без посторонних советов. Вместо этого я продолжала искать доводы в пользу предложенного решения.

— Мне кажется, стоит проверить, не связывает ли вас с Элизабет что-то, в чём вы оба ещё не успели разобраться.

Поначалу его взгляд скользнул в сторону, однако так и не нашёл там спасения, вдох стал глубже, пальцы на краю стола на мгновение напряглись и снова расслабились.

— Я подумаю об этом.

Сдержанность ответа вернула разговору обычный тон. Коротко склонив голову, Дарси вышел, не приближаясь ко мне и даже не задержавшись у двери. После его ухода маленькая комната сразу показалась просторнее. И от этой внезапной пустоты стало больно — совсем неуместно после разговора, в котором всё было так разумно.

Ничего похожего на ту красивую, торжественную боль, которую романы любят приписывать несостоявшейся любви, я не чувствовала. Скорее неприятная тяжесть под рёбрами, словно тело вздумало возразить вполне разумному решению, с которым голова уже согласилась. Я слишком давно вышла из возраста, когда из чужого взгляда за ужином ещё можно было сделать целое событие; за спиной оставалось достаточно мужчин, отношений, ошибок и сознательно принятых решений, чтобы не путать интерес с привязанностью, физическое притяжение — с обещанием, а собственное воображение — с реальностью.

Приехав разобраться с письмом Крейна, Дарси неожиданно признался, что его желание постоянно видеть Анну уже трудно объяснить одной заботой о её делах. Испугавшись того, как далеко зашёл разговор, Анна предложила ему внимательнее присмотреться к Элизабет. Это казалось разумным способом вернуть события к знакомому сюжету Остин. Дарси обещал подумать и ушёл. Лишь после его ухода Анна почувствовала, насколько болезненным оказалось собственное благоразумие.

Тем нелепее было стоять у окна и переживать из-за мальчишки почти на двадцать лет младше. Само слово должно было всё упростить, поставить меня на место, вернуть привычную дистанцию, однако рядом с Дарси оно почему-то не удерживалось. В нём было слишком мало той необязательности, которую легко простить молодости: ответственности он принимал на себя больше, чем требовалось, чужие доводы слушал внимательнее, чем многие мужчины вдвое старше, а решив однажды, что поступает правильно, действовал без всякой потребности доказывать кому-либо силу своего характера. Поэтому цифры, которые в любой другой ситуации должны были поставить точку, здесь упрямо ничего не решали.

***

Элизабет

После нескольких пасмурных дней утро наконец располагало к прогулке. Солнце ещё не успело просушить траву под деревьями, зато дорожки уже затвердели, а густая июльская листва вдоль рощи блестела после ночной сырости. После завтрака Элизабет вышла одна, рассчитывая хотя бы ненадолго остаться со своими мыслями.

Последний вечер в Розингсе оставил их в куда меньшем порядке, чем ей хотелось. Прежнее мнение о Дарси, ещё недавно казавшееся почти законченным, теперь требовало слишком многих оговорок. Гордыня никуда не исчезла, как и привычка полагаться на собственное суждение; однако рядом с этим приходилось признавать другое. Он не позволил тётке принять право старшинства за право собственности и настоял на своём без малейшей попытки придать поступку вид особого благородства. Даже его участие в делах Анны уже не так легко объяснялось одной склонностью распоряжаться чужими обстоятельствами.

Поэтому случайная встреча с полковником Фицуильямом у поворота дорожки оказалась кстати. После первых приветствий он без церемоний развернулся и пошёл рядом. Кузена он знал достаточно близко, чтобы между обычными шутками иногда проскальзывало больше правды, чем в намеренной характеристике.

Поначалу Фицуильям успел пожаловаться на дорогу и заметить, что его тётушка, вероятно, сочла бы неудачным даже расположение солнца, если бы оно освещало Розингс без предварительного совета с ней. Лишь когда речь коснулась людей, слишком уверенных в пользе собственного вмешательства, он с обычной лёгкостью упомянул кузена.

— У Дарси это, пожалуй, семейная склонность, хотя сам он предпочёл бы назвать её обязанностью не оставаться в стороне. Если ему кажется, что близкий друг или родственник готов сделать неразумный шаг, удержаться от вмешательства ему трудно. Совсем недавно он был уверен, что уберёг одного приятеля от весьма неудачного брака, и, насколько я понимаю, до сих пор считает, что поступил правильно.

Несколько ярдов Элизабет прошла в прежнем темпе, прежде чем шаг невольно стал медленнее.

— Спас — значит убедил отказаться от женщины, на которой тот собирался жениться?

— Скорее убедил, что продолжать знакомство не следует. Подробностей я не знаю: Дарси никогда не рассказывает чужие дела настолько обстоятельно, насколько хотелось бы любопытному родственнику. Знаю только, что его возражения были серьёзными и что чувства самой дамы казались ему значительно слабее чувств друга.

Поспешный отъезд Бингли, письмо Кэролайн и спокойная печаль Джейн сложились в последовательность, для которой больше не требовалось объяснения чужой переменчивостью.

Прогулка была важной частью повседневной жизни английского джентри. В садах и парках можно было беседовать свободнее, чем в переполненной гостиной, сохраняя внешние правила приличия. Движение рядом, без необходимости постоянно смотреть друг другу в лицо, иногда облегчало откровенность. Однако содержание подобных разговоров по-прежнему требовало осторожности: случайно раскрытая семейная тайна могла повлиять на судьбы сразу нескольких людей.

И всё же вчерашний вечер не позволял просто вернуться к прежней неприязни. Помолчав, Элизабет спросила:

— А сам мистер Дарси хорошо знал эту даму? Если сомнения касались её привязанности, одного наблюдения за манерами едва ли достаточно, чтобы решать, что она чувствует.

— Насколько я понял, близкого знакомства между ними не было. Но Дарси редко считает продолжительность знакомства необходимым условием для суждения о человеке. Боюсь, теперь я действительно сказал больше, чем собирался.

Некоторое время они шли молча.

— Странная вещь, — произнесла Элизабет наконец. — Можно искренне желать человеку добра и всё-таки причинить ему вред, если слишком уверенно решить за него, в чём именно это добро состоит.

Фицуильям несколько мгновений смотрел на дорогу.

— Это замечание я, пожалуй, не стану передавать Дарси.

— Напрасно. Возможно, именно ему оно когда-нибудь пригодится.

У развилки полковнику пришлось повернуть к Розингсу, и оставшуюся дорогу Элизабет прошла одна. Вчерашнее уважение к Дарси никуда не исчезло; теперь рядом с ним стояла боль за Джейн, и совместить одно с другим оказалось труднее, чем просто переменить мнение.

***

Дарси

Вернувшись с прогулки, Фицуильям застал кузена уже в передней. У ступеней ждал экипаж; на столике лежала шляпа, одну перчатку Дарси успел надеть, вторую ещё держал в руке. Судя по всему, задержать его могло только сообщение, достаточно важное, чтобы оправдать опоздание.

Полковник остановился у нижней ступени лестницы и заговорил без обычной лёгкости:

— Мне следует признаться в одной неосторожности. На прогулке с мисс Беннет разговор коснулся людей, слишком уверенных в пользе собственного вмешательства, и я привёл тебя в пример. Упомянул приятеля, которого ты, по собственному выражению, недавно спас от неразумного брака. Ни Бингли, ни даму я не назвал, но мисс Беннет стала спрашивать, насколько хорошо ты знал женщину, о чьих чувствах позволил себе судить. Только тогда мне пришло в голову, что история может касаться кого-то близкого ей.

Перчатка между пальцами Дарси перестала двигаться. Некоторое время он смотрел на кузена с той неподвижностью, за которой у него обычно скрывалась слишком быстрая работа мысли, затем аккуратно положил вторую перчатку рядом со шляпой.

— Речь шла о её сестре, Джейн Беннет, — произнёс Дарси после короткой паузы.

По лицу Фицуильяма прошло быстрое сожаление и, прежде чем ответить, он на мгновение отвёл глаза.

— Тогда я действительно позволил себе сказать больше, чем следовало. Если бы знал, кого касается эта история, был бы осторожнее.

— Ты этого не знал, — отозвался Дарси без упрёка, хотя голос стал заметно ниже. — Вины твоей здесь нет.

Отвернувшись к стеклянной двери, за которой кучер поправлял вожжи, он несколько секунд смотрел наружу, словно известие потребовало перестроить уже принятое решение, но не отменило его.

— Ты собираешься в Хансфорд? — спросил Фицуильям.

Взяв перчатку снова, Дарси медленно натянул её на руку.

— Да. После сегодняшнего разговора с мисс Харкорт, я пересмотрел многое и теперь нет смысла откладывать.

Внимание Фицуильема задержалось на безукоризненно застёгнутой перчатке.

— Тогда позволю себе испортить ещё одну минуту перед отъездом. Сегодня мисс Беннет сердило не то, что у тебя были причины сомневаться в браке Бингли. Ты счёл себя вправе решить, что чувствует женщина, которую почти не знал, и на основании этого распорядился обстоятельствами двух других людей. Если ты сейчас войдёшь к ней с объяснением, почему поступил разумно, боюсь, она услышит совсем не то, что ты намерен сказать.

Подбородок Дарси резко поднялся. Первое возражение уже возникло, но осталось невысказанным, лишь челюсть на мгновение напряглась, прежде чем лицо снова приняло привычную сдержанность.

— Я не намерен убеждать её, что она обязана одобрить мой поступок. Но и притворяться, будто тогда считал иначе, не стану. Возможно, я ошибся в чувствах ее сестры. Это я готов признать.

— Вот так и скажи, если разговор до этого дойдёт, — тихо отозвался Фицуильям. — А всё остальное попробуй сначала выслушать.

Дарси ответил коротким поклоном, взял шляпу и через несколько секунд вышел.

Для состоятельного английского джентльмена женитьба имела не только личное, но и семейное значение. Учитывались происхождение невесты, её воспитание, приданое, родственники и общественные связи. Женитьба на девушке с меньшим состоянием не запрещалась, но могла вызвать неодобрение семьи. При этом богатство мужчины не давало ему преимуществ при самом предложении: согласие женщины оставалось необходимым, даже если брак считался исключительно выгодным.

Лишь в экипаже, когда Розингс остался позади, он смог еще раз обудумать события сегодняшнего дня.

Анна оставляла слишком много вопросов, на которые он не умел отвечать. Рядом с ней привычная сдержанность переставала помогать и беспокоила собственная невозможность отделить дела от чего-то менее удобного.

С Элизабет все было понятно, она занимала его с Незерфилда. Её ум, живость, независимость суждений и привычка не уступать только потому, что этого ожидали другие, вызывали его явный интерес. Она была хорошего воспитания, принадлежала к достойной семье, и, если бы не некоторые её родственники и обстоятельства, которые он по привычке принимал во внимание слишком серьёзно, этот интерес был вполне оправдан.

Поэтому мысль о том, что он мог ошибиться не только в чувствах Джейн, но и в собственных, оказалась почти успокаивающей. Если Анна действительно заметила между ним и Элизабет то, чему он сам не дал имени, проверить это было куда проще, чем разбираться в том беспокойстве, которое оставалось после каждого разговора с мисс Харкорт.

Только одной своей привычки он по-прежнему не замечал: едва речь заходила о чувствах, осторожное предположение очень быстро начинало приобретать для него вес почти решённого дела.

***

К вечеру из Розингса, как обычно, пришло приглашение. Элизабет, после утренней прогулки непривычно молчаливая, сослалась на головную боль и предпочла остаться дома. Шарлотта несколько раз предлагала остаться с ней, но в конце концов уступила: Элизабет уверяла, что тишина сейчас пойдёт ей на пользу больше, чем общество. У меня нашлись неотложные письма, так что и мой отказ от поездки не потребовал особых объяснений.

Когда Шарлотта и мистер Коллинз уехали в Розингс, в доме сразу стало тихо. Я устроилась у открытого окна своей комнаты и действительно попыталась заняться письмами, но вскоре послышался шум подъехавшего экипажа. Через несколько минут я услышала, как внизу произнесли имя мистера Дарси.

Задержав перо над страницей, я невольно прислушилась к голосам внизу. Значит, он всё-таки приехал. Разоговор из гостиной доносился до меня лишь отдельными словами.

Поначалу чаще слышался голос Дарси, звучавший ниже и серьёзнее обычного. Затем удалось различить имя Бингли и слова «ваша сестра»; речь, кажется, шла о чувствах и о праве судить самому. Элизабет ответила резче, но вскоре заговорила тише, и её слова вновь стало трудно разобрать.

После вчерашнего вечера я уже не была так уверена, что сумею вернуть события к знакомому ходу. Но теперь Дарси говорил с Элизабет, а в обрывках разговора о Бингли, её сестре и чувствах угадывалось то объяснение, которое мне было знакомо из книги. С этой мыслью я снова опустила глаза к письмам, позволив себе ненадолго успокоиться.

В начале XIX века для переписки использовали гусиные перья, чернила, бумагу и специальные ножи для очинки пера. Написанный лист подсушивали промокательной бумагой или мелким песком, затем складывали и при необходимости запечатывали сургучом. Письма требовали времени и сосредоточенности. Женщины образованного круга ежедневно переписывались с родственниками и знакомыми, а небольшой письменный стол часто становился их собственным рабочим пространством.

***

Элизабет, Дарси

К тому времени, когда Элизабет открыла дверь в сад, самое неприятное уже было сказано.

Дарси не отрицал своего участия в отъезде Бингли и признал, что счёл привязанность Джейн значительно слабее чувств друга. Говорили они и об Уикхеме. Некоторые подробности в рассказе Дарси заставили Элизабет усомниться в прежних суждениях, хотя и теперь она не готова была просто поверить ему на слово.

После такого разговора оставаться в гостиной было трудно, и, заметив, что Дарси собирается уходить, Элизабет неожиданно для самой себя попросила его задержаться и пройти с ней несколько шагов по саду. Ей хотелось задать ещё один вопрос, который не касался ни Джейн, ни Уикхема.

Некоторое время они шли вдоль живой изгороди молча. После духоты комнаты воздух обдувал приятной прохладой. У поворота дорожки Дарси отвёл ветку, чтобы она не задела лицо Элизабет, задержав руку дольше чем требовалось, и лишь потом, словно с запозданием заметив собственный жест, опустил ее.

Этот простой жест словно подсказал ей, как выразить мысль, которая весь день не давала покоя. После долгой паузы Элизабет заговорила:

— Сегодня утром я сердилась на вас прежде всего из-за Джейн и всё ещё сержусь. Но меня занимает не только то, насколько ошибочно вы поняли её сдержанность. В суждениях о других людях вы привыкли полагаться на себя и ещё охотнее берёте ответственность за них, если убеждены, что без вашего участия они справятся хуже.

Несколько шагов они прошли молча. Дарси не перебивал, хотя по тому, как чуть напряглись его губы, можно было понять, что разговор принимает непонятный для него оборот.

— В Незерфилде это было заметно даже в мелочах. Мисс Бингли считалась хозяйкой дома и действительно многое делала сама, однако стоило возникнуть вопросу, требующему решения, как за советом чаще обращались к вам, чем к её брату. Вы совершенно естественно помогали ей с письмами, приглашениями, устройством поездок и распоряжениями по дому, словно часть этих забот полагалось разделить с ней и вам. Она, насколько я могла заметить, вовсе не возражала против такого порядка.

При упоминании мисс Бингли выражение лица Дарси едва заметно изменилось, и теперь в нём было еще больше недоумения.

— Бингли терпеть не может хозяйственных подробностей, а его сестра вынуждена была заниматься ими одна. Если я мог избавить их обоих от лишних затруднений, то не вижу в этом ничего необычного.

— Возможно, если рассматривать каждый случай в отдельности.

В её ответе не было насмешки, и эта непривычная серьёзность заставила Дарси внимательнее отнестись к услышанному.

— В случае с мисс Харкорт причины для вашего участия ещё серьёзнее. Тут и наследство, и люди, пытающиеся добраться до её бумаг, и связь Харкорта с вашей семьёй. Вы снова оказываетесь рядом, советуете, находите поверенного, вмешиваетесь, когда кто-то пытается отнять у нее право решать. Я вовсе не хочу сказать, что в этом есть что-то дурное. Напротив, некоторые ваши вчерашние поступки заставили меня думать о вас гораздо лучше.

Элизабет замолчала, повернув голову к изгороди, где порыв ветра перевернул несколько веток, и верхний край ненадолго посветлел. Дарси прошёл ещё несколько шагов, ожидая продолжения, но, так и не дождавшись, повернулся к ней.

— Но?

Элизабет вздохнула и впервые за весь разговор посмотрела прямо на него.

— Но мисс Бингли красива и явно дорожит вашим вниманием. Мисс Харкорт также красива, хотя делает вид, будто ничьё внимание ей особенно не требуется. И рядом с обеими вы удивительно легко находите причины стать необходимым.

Дарси тотчас бросил на неё резкий взгляд, в котором читалось скорее желание отвергнуть саму эту мысль, чем возмущение. Однако с ответом помедлил, и за это время Элизабет успела продолжить уже спокойнее:

— Я не обвиняю вас в кокетстве, мистер Дарси. Это было бы слишком просто и, думаю, несправедливо. Мне интересно другое: не льстит ли вам, когда в вас нуждаются? Ведь дело может быть не столько в самом внимании женщины, сколько в её зависимости от вашего совета, в уверенности, что именно вы справитесь с тем, что другим не под силу.

Несколько секунд слышались только шаги по дорожке. Дарси отвернулся, и Элизабет успела заметить знакомое выражение его лица. Оно появлялось, когда неожиданное замечание заставляло его задуматься прежде, чем он успевал на него обидеться.

— У этих поступков были совершенно разные причины, а вы объясняете их одним и тем же мотивом.

Говорил он ровно, лишь хрипотца в начале прозвучала заметнее обычного. — Возможно. Поэтому я и спрашиваю, а не утверждаю.

Это переосмысление одной из самых известных сцен «Гордости и предубеждения». В романе Джейн Остин Дарси впервые предлагает Элизабет руку в Хансфорде, но получает решительный отказ. Она обвиняет его во вмешательстве в отношения Джейн и Бингли, а также в несправедливости к Уикхему. Отказ был правом женщины, даже если жених значительно превосходил её состоянием. Примечательно, что сама Джейн Остин в 1802 году также отказалась от выгодного брака, отозвав ранее данное согласие.

Её готовность допустить, что она ошибается, кажется, смутила его больше, чем могло бы смутить прямое обвинение. Немного замедлив шаг, Элизабет продолжила:

— Но теперь это касается меня. Вы только что сделали мне предложение, и мне хотелось бы понять, что за ним стоит. Почему именно я? Вы любите меня или я стала ещё одной женщиной, которая так упорно оспаривала ваши суждения, что сумела вас заинтересовать?

На последних словах Дарси остановился. Такого вопроса он, очевидно, не ожидал. Рука, уже поднявшаяся для привычного жеста, так и осталась неподвижной у края сюртука.

Заговорил он медленно подбирая слова:

— Если бы мне требовалось только согласие с моими советами, мисс Беннет, вы были бы последним человеком, которого следовало выбирать.

Уголки её губ дрогнули, но улыбки не получилось.

— Это пока объясняет лишь то, почему вам со мной трудно, но не то, почему вы хотите на мне жениться.

И вновь Дарси помедлил с ответом. Чувство, о котором ещё несколько минут назад он говорил с уверенностью, теперь приходилось объяснять, и слова находились с трудом. Он говорил о том, как восхищается её умом, независимостью, умением противостоять ему там, где остальные предпочитали соглашаться. Признался и в том, что пытался убедить себя в невозможности этого брака из-за разницы в положении и семейных обстоятельств.

Элизабет выслушала его до конца, однако своего решения не изменила. В этих объяснениях словно нашлось место всему, кроме любви. Она услышала, почему занимала его мысли, но так и не поняла, почему он хотел разделить с ней жизнь.

Когда они вернулись к дому, ни один уже не пытался продолжить разговор.

***

Анна

Послышалось, как открылась дверь гостиной, а затем в коридоре прозвучали шаги. После долгого разговора наступившая внизу тишина казалась почти осязаемой, но понять по ней, чем всё закончилось, было невозможно.

Спускаться к Элизабет сразу не хотелось. Через боковую дверь я вышла в сад, собираясь обойти дом и вернуться немного позже, дав ей время побыть одной.

Вечер оказался неожиданно тихим. От прогретой за день земли ещё поднимался запах травы, ветер слегка шевелил верхние ветви, но у самой дорожки почти не ощущался.

Не дойдя до поворота, я заметила Дарси, шедшего навстречу. Увидев меня, он невольно замедлил шаг, и эта короткая заминка сказала о его состоянии больше, чем выражение лица. Он по-прежнему держался собранно, но уже не выглядел таким уверенным, как несколько часов назад, когда вошёл в Хансфорд.

— Мисс Беннет мне отказала.

Такого исхода я и ожидала.

— Мне жаль, что разговор оказался болезненным для вас обоих. Слишком многое вы оба успели решить для себя, почти не спрашивая друг друга. Поэтому я надеялась на то, что откровенность окажется полезнее прежнего молчания.

При слове «полезнее» он едва заметно поморщился.

— В известном смысле так и произошло. Только мисс Беннет заставила меня задуматься совсем не о тех вещах, которые я намеревался обсуждать.

Дарси помедлил, прежде чем заговорить снова.

— По мнению мисс Беннет, я проявляю подозрительно много усердия, когда помощь требуется красивой женщине. Она упомянула мисс Бингли и вас. По её словам, если женщина привлекательна, мне особенно легко убедить себя, что без моей помощи ей не обойтись.

На последних словах голос чуть сбился, и Дарси продолжил почти без паузы:

— Сопоставление, на мой взгляд, совершенно неверное. В Незерфилде Кэролайн действительно часто приходилось рассчитывать на мою помощь, поскольку Бингли мало занимался устройством дома. В вашем случае моё участие также вполне объяснимо. Мисс Беннет, боюсь, увидела общий мотив там, где его попросту нет.

Слушая его, я неожиданно подумала, что Элизабет и вправду умеет замечать связь там, где другим видятся лишь отдельные мелочи. Возможно, она вернее поняла его привычку вмешиваться, когда он считает свою помощь необходимой.

Стоило принять это объяснение, и многое занимало знакомые места.

— Тем не менее этот разговор был не напрасен, — сказала я уже спокойнее. — И вам стоит посмотреть на неё ещё раз.

На несколько мгновений между нами осталось только шуршание листьев и далёкий стук посуды из кухни Хансфорда. Постепенно напряжение в его лице ослабло; не исчезло, скорее уступило место знакомой сосредоточенности, с которой Дарси принимал довод не потому, что уже соглашался, а потому, что признавал его достойным проверки.

— Думаю, сегодня я и вправду вошёл к ней, слишком заранее решив, что понимаю и её чувства, и собственные. После всего, что услышал, было бы довольно самонадеянно немедленно сделать ещё один окончательный вывод. Я ничего не стану предпринимать сейчас, но... постараюсь посмотреть на мисс Беннет ещё раз без того решения, которое уже приготовил за неё.

Некоторое время Дарси стоял ко мне вполоборота; вечерний свет ложился на лицо сбоку, смягчая черты.

— Без вашего совета я не приехал бы в Хансфорд, — произнёс он наконец. — Пожалуй, стоит последовать ему до конца и лишь потом судить, был ли он ошибочным.

Казалось, этим всё и закончится. Однако взгляд, уже скользнувший в строну экипажа, снова вернулся ко мне, и заговорил он тише и без прежней уверенности:

— Я только надеялся, что сегодня хотя бы одно обстоятельство станет для меня проще. Получилось, кажется, наоборот.

Он ненадолго умолк, словно и сам ещё не знал, как объяснить сказанное, а затем коротко поклонился.

За поворотом стихли шаги, потом хлопнула дверца кареты. В саду опять стало тихо, и ветер всё ещё доносил запах прогретой земли.

Вечером Анна встретила Дарси на садовой дорожке и первой услышала короткое признание: «Мисс Беннет мне отказала». Он был задет не столько отказом, сколько неожиданными выводами Элизабет о его привычке вмешиваться в чужую жизнь. Анна вновь посоветовала ему не торопиться и посмотреть на Элизабет без заранее принятого решения. Дарси согласился. Но на прощание признался, что надеялся сегодня разобраться хотя бы в одном обстоятельстве — и лишь запутался ещё больше.

На следующее утро Дарси передал Элизабет письмо.

Несколько часов она провела одна, а ближе к полудню пришла ко мне с исписанными листами в руках. Пересказывать письмо целиком не требовалось. Главное совпадало с тем, о чём приходилось лишь догадываться: Уикхем добровольно отказался от предназначенного ему церковного прихода, получил взамен три тысячи фунтов, а когда деньги закончились, попытался потребовать прежнее место снова.

История сестры Дарси Джорджианы оказалась гораздо тяжелее. Пятнадцатилетнюю девушку он собирался увезти, рассчитывая вместе с ней получить и её состояние.

Рассказ Уикхема не был сплошной выдумкой, настоящие события в нём были выбраны и расставлены так, чтобы в каждом из них он неизменно оказывался пострадавшей стороной.

О Джейн Дарси написал отдельно. Своего вмешательства он не отрицал и признавал, что слишком охотно замечал признаки её равнодушия, потому что заранее ожидал их увидеть.

Помолчав над разложенными перед ней страницами, Элизабет подняла глаза.

— Теперь я понимаю, почему вы не могли рассказать мне всё об Уикхеме. Вы пытались предупредить меня, а я только раздражалась, потому что не видела причин сомневаться. После этого письма сомневаться приходится во многом. Но вы ещё вчера считали, что со временем я могу изменить своё решение?

— Тайна Джорджианы принадлежала не мне, и я не вправе была открывать её без согласия Дарси. А что касается вашего отказа, сегодня вы знаете о нём больше, чем вчера. Это не обязывает вас менять решение, но и торопиться с новым суждением о нём не стоит. Если когда-нибудь он снова заговорит с вами, вы сможете ответить, опираясь на то, что узнали сами.

Долгое молчание завершилось лишь тем, что письмо было сложено и убрано. После её ухода я ещё некоторое время оставалась у окна.

В происходящем снова угадывалась знакомая последовательность. Дарси написал письмо, Элизабет начала пересматривать своё мнение. Если и дальше всё пойдёт так, как я помнила, можно было ждать возвращения Бингли, а вместе с ним и надежды на счастье для Джейн.

Мне искренне хотелось верить в эти совпадения. Среди стольких неизвестных сюжет «Гордости и предубеждения» оставался единственной картой, по которой я хотя бы отчасти умела ориентироваться. И если моё появление здесь действительно связано с этими людьми и событиями, разумнее сохранить знакомый ход, особенно в том, что касалось отношений Дарси и Элизабет.

Впрочем, вскоре пришлось вернуться к тревогам о собственном положении. Через несколько дней за письмом конторы Крейна последовало обращение в суд. Теперь он требовал ограничить моё право распоряжаться капиталом, оставленным Анне Харкорт, пока не подтвердится, что я действительно та, для кого полковник предназначал наследство.

После этого любая находка в старых бумагах могла оказаться важной, и к вечеру Дарси приехал в Хансфорд с одной из них. При повторном разборе архива леди Энн Дарси обнаружился прежде не привлекавший внимания каталожный лист. Среди нескольких кратких пометок была запись: «Пакет полковника Харкорта. Сторона соединения рамы и стационарный узел. Личный архив Пемберли».

Что называлось «стороной соединения рамы», из записи не следовало. Неясным оставалось и упоминание «стационарного узла». За этими словами могла скрываться как часть сложного механизма, так и отдельное устройство. Но где бы ни лежало объяснение, искать его теперь следовало в Пемберли.

Каталожный лист лежал на столе. За окнами темнело, а через приоткрытую створку доносилась прохлада сада. Когда сквозняк приподнял край бумаги, Дарси придержал его пальцами.

— На рассвете я собираюсь выехать в Пемберли. Если в личном архиве действительно сохранилось то, на что указывает эта запись, лучше найти это прежде, чем Крейн успеет добиться доступа к чему-либо ещё.

— Тогда я должна ехать с вами. Мне трудно остаться в Хансфорде и ждать, пока записи прочтут другие. Я хотела бы сама увидеть то, что сохранилось в Пемберли. Ведь это может помочь мне разобраться в собственном прошлом.

Дарси другого ответа и не ждал.

— В таком случае остаётся подумать, с кем вы поедете. Отправляться одной в Дербишир и останавливаться в Пемберли вам не следует, мне не хотелось бы, чтобы этот визит дал повод для пересудов.

Элизабет, до сих пор молча слушавшая нас, подняла глаза.

— Кажется, я знаю, к кому можно обратиться. Дядя и тётя Гардинер собирались летом на север. Если они согласятся выехать раньше и немного изменить маршрут, мы могли бы отправиться с ними через Дербишир. Тогда Пемберли окажется не целью отдельной поездки, а одной из остановок.

Несколько мгновений никто не отвечал. Предложение оказалось настолько простым, что все прежние сложности сразу уменьшились до обычной переписки и нескольких изменённых дорожных планов.

— Если Гардинеры согласятся, — произнёс Дарси наконец, — я распоряжусь, чтобы в Пемберли были готовы принять вас. Сам ждать их ответа не стану.

В его голосе появилась та собранность, которая возвращалась всякий раз, когда вместо неопределённости возникало дело, требующее конкретных действий. Элизабет тем же вечером села писать тёте, а каталожный лист оставался передо мной.

Длительная поездка незамужней девушки в дом холостого джентльмена без подходящего сопровождения могла вызвать нежелательные слухи. Путешествие с родственниками делало положение значительно более благопристойным. Дорогу планировали заранее, учитывая расстояния, ночлег и смену лошадей. Для состоятельной семьи поездка по английским графствам могла объединять посещение родственников, знакомство с достопримечательностями и гостевые визиты в загородные поместья.

Пемберли.

До сих пор Пемберли был для меня родовым поместьем Дарси, знакомым по роману. Теперь туда вёл след Харкорта.

На рассвете Дарси уехал первым.

Нам оставалось дождаться ответа Гардинеров и последовать за ним.

На рассвете Дарси отправился в Пемберли первым. Теперь туда вёл след Харкорта. Впервые путешествие в знакомый книжный мир обещало открыть не чужое будущее, а тайну её собственного прошлого.

Глава 20

Глава 20. Дорога к Пемберли

Дербишир — историческое графство в центральной Англии, известное скалистыми вершинами Пик-Дистрикта, зелёными долинами и старинными дворянскими усадьбами. В эпоху Регентства этот край славился минеральными источниками Бакстона, уютными городками и величественными поместьями, окружёнными обширными парками. Здесь, среди лесистых склонов и извилистых рек, сельское спокойствие соседствовало с первыми приметами промышленной Англии.

Именно в Дербишире расположено Пемберли — родовое поместье Фицуильяма Дарси, один из самых прекрасных и значимых домов.Среди величественных пейзажей Дербишира героям предстоит узнать, что даже самые прочные традиции не способны остановить перемены, а дорога, однажды приведшая человека в чужую эпоху, может изменить не только его собственную жизнь, но и судьбы тех, кого он полюбит.

Ответ Гардинеров принесли через несколько дней, прямо к вечернему чаю. Элизабет узнала почерк тёти ещё до того, как слуга успел положить письмо на стол, и вскрыла конверт прямо у окна.

Возражений, которых мы почти неизбежно ожидали, не оказалось. Гардинеры соглашались отправиться раньше, заехать за нами в Хансфорд и провести дорогу на север через Дербишир. Несколько строк миссис Гардинер посвятила тому, как давно хотела увидеть эти места; мистер Гардинер внизу страницы добавил более практичное замечание о том, что изменение маршрута обойдётся им всего в один лишний день пути.

— Дядя, — сказала Элизабет, передавая мне письмо, — способен превратить семейную услугу в разумное дорожное решение так, что благодарить его становится почти неудобно.

Теперь и мы могли собираться следом за Дарси. Из-за одной каталожной строки четверым людям предстояло отправиться совсем не туда, куда они собирались несколько дней назад.

Впрочем, вскоре выяснилось, что ехать мы будем впятером. Фицуильям тоже решил присоединиться к нам и сообщил об этом так буднично, словно речь шла не о нескольких днях пути, а о прогулке до Розингса. Никто не возражал: после всё более настойчивых действий Крейна в дороге хотелось чувствовать себя спокойнее, и общество полковника пришлось кстати.

С приездом Гардинеров Хансфорд наполнился дорожным шумом. Их экипаж привез немало пыли и столько багажа, что сразу становилось ясно: первоначальный путь должен был вести куда дальше соседнего графства.

Пока мистер Коллинз восхищался предусмотрительностью людей, способных отправиться к Озёрному краю с подобающим запасом вещей, миссис Гардинер успела обнять Элизабет, обменяться несколькими словами с Шарлоттой и заметить её усталость. О здоровье она спросила еще прежде, чем хозяин дома закончил первое приветствие.

У кареты тем временем оставался мистер Гардинер. Он переговорил с кучерами, распорядился переложить один из сундуков, велел дать лошадям отдохнуть после последнего перехода и заранее условился о следующей остановке — по его мнению, такие вещи разумнее решать во дворе, чем позднее у развилки под дождём.

После этого он вошёл в дом, и у нас наконец появилась возможность как следует представиться друг другу.

Первое впечатление оказалось неожиданным лишь потому, что я слишком хорошо знала его сестру. В мистере Гардинере не было ни суеты миссис Беннет, ни её потребности немедленно сообщить комнате всё, что она думает. Внимание к собеседнику сочеталось с привычкой не торопиться с ответом; даже слушая мистера Коллинза, он умудрялся выглядеть человеком, который действительно рассматривает услышанное, а не просто ждёт возможности заговорить самому.

Миссис Гардинер держалась ещё легче — без усилия, без подчеркнутой изящности, с той спокойной уверенностью, при которой хорошие манеры перестают быть заметны.

До отъезда оставался целый день и за чаем мистер Гардинер попросил показать бумагу, из-за которой их прежний маршрут оказался изменён.

У Джейн Остин мистер Гардинер занимается торговлей в Лондоне и живёт в районе Грейсчерч-стрит. Для провинциального дворянства торговое происхождение родственников могло считаться недостатком. Однако успешные коммерсанты нередко превосходили землевладельческие семьи состоянием, образованием и широтой интересов. Гардинеры — важное исключение из привычных сословных предрассудков: их воспитание и достоинство совершенно не зависят от наличия родового поместья.

Каталожную пометку он прочёл дважды, и не стал сразу спрашивать почему старый архивный лист заставил Дарси уехать в Дербишир так срочно.

— Если я правильно понял, Пемберли пока не даёт вам ответа, а только указывает, где следует искать следующий.

— Поэтому я и хочу увидеть всё сама. Сейчас любой вывод означал бы сначала решить, что мы надеемся найти, а потом неизбежно начать подгонять найденное под ожидание.

Его сдержанность понравилась мне больше мгновенного доверия: он не решил заранее ни что я говорю правду, ни что ошибаюсь, а просто предпочёл сначала увидеть то, на чём вообще можно строить выводы.

Для родственника миссис Беннет это уже казалось экзотическим семейным талантом.

Гардинеры остались в Хансфорде на ночь, а на рассвете следующего дня мы все вместе отправились в путь.

Несколько дней дороги до Дербишира сперва казались продолжением всей нашей тревоги: Фицуильям держался рядом верхом, кучер чаще оглядывался на поворотах, а каждый всадник, показавшийся вдали, привлекал внимание. Однако дорога обладает тем полезным свойством, что быстро превращает даже серьёзные опасения в необходимость вовремя сменить лошадей, найти приличный обед и не слишком долго думать о том, какая часть тела к вечеру болит сильнее.

Постоялые дворы повторялись с успокаивающей предсказуемостью. Едва экипаж въезжал под арку, как вокруг него возникал маленький мир, существовавший по собственным законам: вспотевшую пару уводили прежде, чем мы успевали выйти, а свежие лошади непременно оказывались либо недостаточно отдохнувшими, либо слишком дорогими; возница спорил с хозяином двора так горячо, будто от цены за смену зависела судьба короны. Из открытых дверей тянуло жареным мясом, пивом, дымом и сеном, а минут через двадцать всё это уже оставалось позади, до следующего двора, где начиналось то же самое.

На третий день привычный порядок нарушила подкова. Конюх, обнаружил, что одна из лошадей начала прихрамывать и категорически отказался выпускать её на дорогу до осмотра кузнеца. Мистер Гардинер принял известие философски, давно усвоивши бесполезность спора одновременно с лошадью и человеком, который отвечает за её ноги. Миссис Гардинер заказала чай; Элизабет отправилась пройтись по двору, а я последовала за ней и сразу вспомнила ещё одно достоинство моего века — одежду, которая не пытается собрать на себя половину дорожной грязи.

Кузнец всё не появлялся. Вместо него под арку постоялого двора с трудом протиснулась длинная повозка, крытая тяжёлой промасленной парусиной и нагруженная так высоко, что верхний сундук задел вывеску и заставил нарисованного кабана над дверью опасно качнуться. На боку повозки, между потёками высохшей грязи, блеснули две театральные маски.

Труппа направлялась на ярмарку в соседний город и тоже рассчитывала сменить лошадей. Узнав, что свободных нет, актёры не стали тратить силы на возмущение и занялись грузом. В шатре обнаружился целый разобранный мир: свёрнутые леса и облака, корзина с париками, деревянный трон без одной ножки, связка шпаг, слишком лёгких даже на вид, и две плоские рамы, изображавшие дворцовые двери.

Рядом лежало развёрнутое полотно с нарисованным небом, которое ветер и выбрал своей первой жертвой. Оно надулось огромным синим пузырём, рванулось вверх и, зацепившись краем за одну из дверных рам, увлекло её за собой. Через мгновение половина королевского дворца вместе с небом лежала на камнях.

Еще никто не успел предложить помощь, а пожилой актёр уже сбросил сюртук и забрался под повозку. Из-под неё показались его ноги, следом наружу полетели молоток, клещи и моток ремня. Возле разошедшегося полотна на колени опустилась молодая женщина в дорожном плаще, прижав край неба локтем, чтобы ветер не успел закончить начатое. Пока она удерживала полотно, рассыпавшиеся по камням гвозди один за другим исчезали в шляпе мальчика лет двенадцати, которому, вероятно, по возрасту доставались все пажи, пастушки, потерянные наследники и прочее население пьес ростом ниже пяти футов.

— Кажется, во дворце успел смениться монарх, — заметила Элизабет.

Фицуильям тем временем осматривал треснувшую раму.

— Слишком рано. Король даже не вышел на сцену.

Трещина пришлась как раз на старое отверстие в декорациях, и вскоре мы уже помогали актёрам с починкой, позабыв о намерении только посмотреть представление. Пока мистер Гардинер советовал пожилому актёру, где лучше поставить накладку, Фицуильям отправился в конюшню и принёс оттуда узкую планку. Створку двери подняли с камней, и Элизабет подхватила один край прежде, чем кто-нибудь успел возразить. Она удерживала раму, пока ремнём стягивали разошедшееся дерево. Миссис Гардинер каким-то образом договорилась с хозяйкой постоялого двора о крепкой льняной нити, и мне, без особых церемоний и возможности отказаться, достался край нарисованного неба.

В Англии века актёрские труппы путешествовали между провинциальными городами, ярмарками и небольшими театрами. Костюмы, декорации, реквизит и инструменты перевозили в повозках. Расписанные полотна изображали дворцы, леса и облака, а деревянные рамы превращались в двери и колонны. Имущество использовали многократно, постоянно ремонтируя. Театр существовал не только благодаря актёрскому таланту, но и труду плотников, художников и костюмеров.

С изнанки всё выглядело куда менее убедительно: грубые швы, пятна клея, старые заплаты и свежий разрыв как раз там, где с лицевой стороны начиналось безоблачное утро. Пока я натягивала полотно против ветра, молодая актриса быстро свела края ткани и взялась за иглу. Несколько быстрых стежков скрепили разрыв, хотя шов получился неровным. Затем на блюдце смешались синяя и белая краски, поверх ниток легли два-три мазка. У нарисованного мира было завидное свойство: прореху в небе здесь можно было за несколько минут превратить обратно в безупречное утро.

Актриса добавила над швом последний мазок и отступила, чтобы взглянуть на свою работу издали. Чуть прищурившись, она сравнила подкрашенный участок с остальным полотном и удовлетворённо кивнула, убедившись, что починку больше не видно.

— Из первого ряда никто не заметит.

Эта реплика, кажется, и поставила точку в ремонте. Починенную раму перетащили под арку конюшни, за ней расправили спасённое небо, а мальчик, до сих пор собиравший рассыпанные гвозди, водрузил шляпу обратно на голову и без всякого перехода сделался пажом.

Створки декораций распахнулись и перед нами оказался пожилой актер без сюртука и все еще с плотницким молотком за поясом. Короны, по всей видимости, не нашлось и ее место заняло медное сито, позаимствованное у кухарки. Затем последовал поклон, который вышел таким глубоким, будто перед ним действительно находился королевский двор, а не кучка конюхов, путешественников и хозяйка постоялого двора.

— Его величество!

Сценические задники начала XIX века расписывали на больших полотнищах ткани, натянутых на рамы или подвешенных над сценой. Перспектива и живописные детали создавали иллюзию глубины. Декорации должны были оставаться сравнительно лёгкими, чтобы их можно было быстро менять и перевозить. Повреждённую ткань зашивали, подклеивали и подкрашивали: зритель не должен был различать ремонт с расстояния театрального зала.

Первым расхохотался конюх, к нему присоединилась служанка с корзиной белья, а следом и хозяйка двора. Фицуильям, единственный сохранивший безупречно серьёзное лицо, отступил на шаг и поклонился так церемонно, словно настоящий король и в самом деле соизволил появиться на провинциальном постоялом дворе.

Импровизированное царствование продолжалось меньше минуты. Едва из кузницы наконец донёсся удар молота, как величество поспешило снять сито. Этот звук напомнил всем, что пора возвращаться к дорожным заботам.

Пока проверяли подкову нашей лошади, актёры уже складывали свой мир под брезент. Королевский зал снова становился двумя плоскими рамами, облака исчезали в рулоне полотна, а трон укладывался набок между сундуками. Через несколько часов зрители в другом городе увидят дворец, едва ли догадываясь, что утром его спасали торговец, полковник, три дамы, мальчик с гвоздями в шляпе и кухонное сито.

Мы уезжали, посмеиваясь над всем случившимся, и даже после того, как двор остался позади, в экипаже продолжали вспоминать подробности этой короткой репетиции. Фицуильям держался возле нашего окна с непривычно довольным видом.

— Надеюсь, — сказала Элизабет, — в Пемберли нас встретит нечто менее требовательное к плотницким навыкам.

Роскошный дворец могли создавать несколько расписанных полотен, деревянная рама и нехитрый реквизит. Театральные костюмы и короны часто изготавливали из недорогих материалов, рассчитанных на эффект при свете свечей или масляных ламп. Комические интермедии, пародии и импровизации были привычной частью театральной культуры. Зритель охотно принимал условность, если актёр умел убедительно сыграть свою роль.

Дорога уже уверенно вела нас через Дербишир, и после полудня Фицуильям впервые за всё путешествие начал заметно обгонять экипаж, то исчезая за подъёмом, то снова дожидаясь нас у развилки.

Когда впереди показался указатель к Пемберли, Фицуильям придержал лошадь и поравнялся с нашим окном.

— Думаю, дальше от меня будет больше пользы впереди, чем рядом с вами. Дарси знает, что вы собирались приехать, но вряд ли ожидает увидеть всю компанию одновременно. Я предупрежу его прежде, чем эту честь возьмёт на себя какой-нибудь особенно расторопный конюх.

Предложение мистер Гардинер встретил с одобрением, и полковник пустил лошадь в галоп вперёд по дороге. Тёмный сюртук ещё некоторое время мелькал между деревьями, затем исчез и он; остался лишь стук копыт, понемногу стихавший за поворотом.

С его отъездом в экипаже стало заметно тише, словно вместе с удалявшимся стуком копыт улеглась и дорожная тревога. Новых происшествий больше не случалось, а за окнами всё настойчивее проступал Дербишир, знакомый миссис Гардинер с юности. Вдоль полей потянулись каменные ограды, очертания холмов стали мягче, тропинки между ними уходили к полям и рощам. Время от времени башня, изгиб склона или мелькнувшая вдали деревня заставляли её податься к окну, хотя название вспоминалось не сразу.

Поначалу она не вполне доверяла памяти и внимательно всматривалась в окрестности. Но вскоре узнала и старый путь за полосой леса, и поворот у каменной стены, и дорогу к деревне, через которую когда-то часто ездила. В такие минуты разговор сам собой стихал, а взгляд миссис Гардинер всё дольше оставался за стеклом, будто сквозь нынешний пейзаж ей открывались места её юности.

Так случилось и когда мы подъехали к одной небольшой деревне.

Просьба свернуть с большой дороги прозвучала извиняющимся тоном. Здесь, по словам миссис Гардинер, стояли дома возле красильни, и один из них ей хотелось увидеть. Считать, насколько этот крюк задержит дорогу, никто не стал.

У каменной стены экипаж остановился. Мистер Гардинер вышел первым и подал жене руку. Когда она спустилась, он ещё несколько мгновений не выпускал её ладонь из своей.

Но узнать место, сохранившееся в её памяти, оказалось непросто. Вместо прежнего дома стояло низкое кирпичное строение с широкими воротами. Двор был засыпан щепой; от старой стены уцелел лишь небольшой участок. Возле него росла перекошенная временем груша, почти сухая, но ещё державшая одну зелёную ветвь.

В начале XIX века сельские поселения Дербишира быстро менялись под влиянием промышленности и торговли. Рядом с фермами появлялись мастерские, красильни, склады и новые хозяйственные постройки. Старые дома перестраивали или разбирали, сохраняя иногда только часть стены или садовое дерево. Для человека, возвращавшегося после многолетнего отсутствия, даже знакомая деревня могла оказаться почти неузнаваемой. Семейные воспоминания нередко переживали сами здания.

Дойдя до груши миссис Гардинер остановилась и коснулась шероховатой коры и задумалась, словно это прикосновение вернуло больше воспоминаний, чем она готова была принять.

— Здесь жила моя тётка. После смерти матери меня отправили к ней. Мне было пятнадцать, и я ненавидела эту деревню с той решительностью, на какую способна только пятнадцатилетняя девочка. Каждый день думала, как уеду отсюда и никогда больше не стану оглядываться.

Она ещё раз посмотрела туда, где прежде стоял дом.

— Обиднее всего, что я вернулась, а возвращаться уже некуда.

Мистер Гардинер положил ладонь на ствол, чуть выше того места, которого только что касалась жена.

— Это здесь была лестница с третьей скрипучей ступенью?

Миссис Гардинер повернулась к нему так быстро, что край шляпы едва не задел его плечо.

— Вы помните?

— Вы рассказывали о ней в первую зиму после нашей свадьбы. Как возвращались ночью с книгой и перешагивали через эту ступень, боясь разбудить тётку. Кажется, эту часть вашего детства я запомнил лучше половины гостей, которых мне тогда представляли как ваших родственников.

Она рассмеялась.

— Самое грустное не в том, что дома больше нет. Но когда возвращаешься туда, где когда-то прожил несколько лет, и почти ничего не узнаёшь, начинаешь думать, будто от той девочки ничего не осталось, кроме собственных рассказов.

— Тогда расскажите ещё раз. Пока вы помните, мне тоже есть что помнить.

Миссис Гардинер медленно коснулась ладони мужа. В этом движении было столько привычной нежности, что мы с Элизабет одновременно отвели глаза.

Когда она наконец заговорила, слова звучали тише и предназначались скорее ему, чем нам. До нас донеслось что-то о низком окне, зимнем сквозняке и груше, на которой плоды так и не успевали дозреть.

Элизабет легко коснулась моего локтя, и мы незаметно отошли к экипажу.

А они ещё долго стояли возле дерева. Миссис Гардинер была ближе к мужу; он поправлял край её дорожной накидки с той рассеянной заботой, которая за долгие годы брака становится естественной частью привычки быть рядом.

Она наклонилась к корням груши и подняла из сухой травы маленький бурый лист. Дорожную книжку одной рукой раскрыть не удавалось, и мистер Гардинер без слов взял её у жены, нашёл свободную страницу и придержал, пока она осторожно укладывала свою находку. К экипажу они вернулись молча.

Все устроились на своих местах, и мы снова тронулись в путь. Деревня осталась позади, а дорога повела выше, в холмы. На одном из подъёмов лошади перешли на более медленный шаг. Кучер ещё немного придержал их, и почти сразу мистер Гардинер постучал тростью по крыше, предлагая ненадолго остановиться.

Выбираться пришлось прямо навстречу ветру: подол цеплялся за ступеньку, шляпные ленты били по щеке, а дорога так круто уходила вниз, что первые несколько шагов поневоле приходилось смотреть себе под ноги. Лишь когда удалось поднять голову и оглядеться, стало понятно, почему мистер Гардинер выбрал именно это место.

Перед нам открылось Пемберли: светлый дом у воды, длинные зелёные склоны, тёмные рощи, уходившие к лесу, и серый изгиб моста между берегами. Взгляд переходил от одной детали к другой и всякий раз возвращался к целому. Фасад продолжал линию берега, деревья местами подступали почти к реке, в воде двигались отражения облаков, а на окнах то вспыхивали, то гасли солнечные блики. Между стволами на мгновение показывалась дорога, над дальней частью поместья едва заметно поднимался дым, и всё вокруг жило своим движением, не нарушая общей цельности.

Я смотрела на поместье и впервые по-настоящему почувствовала, насколько мала была та часть Дарси, которую вместил знакомый сюжет.

Элизабет тем временем чуть подалась вперёд, не сводя глаз с дома.

— Неужели всё это действительно принадлежит мистеру Дарси?

Мистер Гардинер, глядя в долину, подтвердил, что Пемберли составляет лишь часть его владений и далеко не всё его состояние можно оценить с этого склона.

Услышав это, Элизабет вновь окинула взглядом поместье и окружающие его земли. Губы её тронула едва заметная улыбка.

— Выходит, мой отказ оказался дороже, чем я предполагала, — проговорила она так тихо, словно вовсе не рассчитывала быть услышанной.

Миссис Гардинер посмотрела на племянницу с явным сомнением: расслышала ли она правильно? Их глаза встретились, пальцы Элизабет чуть сильнее сжали поля шляпки, однако ни объяснения, ни вопроса не последовало. Через несколько секунд тётушка снова обратилась к долине, оставив услышанное там, где оно возникло.

Передо мной была женщина, всерьёз задумавшаяся о жизни, которую недавно отвергла, и еще не знавшая, привлекает ли её эта возможность и что именно заставляет о ней сожалеть. К экипажу Элизабет направилась первой и только однажды, уже на середине спуска, обернулась на Пемберли.

В XVIII — начале XIX века английские землевладельцы создавали пейзажные парки, призванные выглядеть естественными. Извилистые дороги, водоёмы, группы деревьев и открытые лужайки тщательно продумывали, открывая посетителю наиболее красивые виды. Среди знаменитых мастеров такого искусства были Ланселот Браун и Хамфри Рептон. Река и мост нередко становились центральными элементами композиции, подчёркивая связь большого дома с окружающей природой.

По мере того, как дорога спускалась к реке, дом то скрывался за деревьями, то вновь показывался между стволами, постепенно занимая всё больше места в окне. Вода теперь блестела совсем близко, под колёсами загудел каменный мост, по обивке скользнули тени ветвей. За мостом аллея вывела нас из-под деревьев, и вскоре стали различимы широкие ступени крыльца и люди у бокового входа. Где-то здесь был Дарси, которого Фицуильям предупредил о нашем приближении. Элизабет выпрямилась, опустила руки на колени и ненадолго сцепила пальцы.

Только наш экипаж подъехал к крыльцу, как слуги уже спешили помочь нам выйти и занялись багажом. Навстречу нам по ступеням спускалась высокая седовласая женщина лет шестидесяти, миссис Рейнольдс. По тому, как уверенно она распоряжалась и как охотно её слушались, ещё до представления можно было догадаться, какое место она занимала в доме.

Под ее взглядом всё устроилось как будто само собой. В её неторопливой походке, в том, как без новых распоряжений открывались двери и исчезали наверху наши вещи, чувствовалась многолетняя привычка отвечать за большой дом, не подчёркивая собственного участия в его порядке.

Уже в холле миссис Рейнольдс объяснила, что полковник Фицуильям успел предупредить о нашем приезде заранее. Но сам мистер Дарси встретить гостей пока не мог: какое-то дело задержало его вместе с управляющим в старом крыле. В её голосе это прозвучало как самая обычная хозяйственная задержка, и вскоре мы уже шли дальше по прохладному просторному холлу.

Миссис Рейнольдс вела нас через Пемберли с такой непринуждённостью, что мы, казалось, просто знакомились с домом. Между открытыми дверями виднелись высокие окна, свет ложился на каменный пол, а за поворотом открывалась широкая лестница. Названия комнат она упоминала по пути, скорее для нашего удобства, чем ради самого рассказа. Возле старых портретов шаг порой становился медленнее, и тогда к имени добавлялись родство или какая-нибудь небольшая домашняя история — несколько слов, после которых лицо на потемневшем холсте уже не казалось просто ещё одним предком в дорогой раме.

Ни размеры залов, ни стоимость мебели, ни древность серебра сами по себе её мало занимали. Куда охотнее она говорила о людях, с которыми всё это было связано, и за её рассказом открывалась повседневная жизнь Пемберли, давно ставшая частью её собственной.

Миссис Рейнольдс — седовласая женщина с прямой осанкой, спокойным взглядом и безупречными манерами. Она встречает гостей так уверенно, словно порядок в огромном доме возникает сам собой. За её немногословной распорядительностью скрывается многолетняя служба семье Дарси. Миссис Рейнольдс знает историю Пемберли, привычки его обитателей и цену каждому хозяйственному решению. Её авторитет не требует ни громкого голоса, ни постоянных напоминаний.

Об отсутствии хозяина мы вновь заговорили уже в малой гостиной, когда сняли дорожные накидки и немного отдохнули за чаем. Здесь миссис Рейнольдс и объяснила, что задерживало Дарси.

Утром у служебного входа появился человек с письмом от конторы Крейна и попросил показать ему старые каталоги. Ему отказали: без позволения хозяина такие бумаги никому чужому не давали. Возможно, его визиту и не придали бы особого значения, если бы после обеда не хватились одного из новых помощников. Его наняли после ремонта разбирать и переносить старые бумаги, но в тот день к работе он так и не вернулся.

Было ли между этими событиями что-нибудь общее, ещё предстояло выяснить. И всё же до выяснения всех обстоятельств решили поберечься. Хранилище заперли, в старое крыло никого постороннего не впускали, а Дарси вместе с управляющим обходил комнаты и проверял, не пропало ли чего-то еще.

Мы не успели допить чай, когда в коридоре послышались мужские голоса. Один из них, несомненно, принадлежал Фицуильяму, слов мы не разобрали: их заглушил тяжёлый торопливый топот, заставивший всех в гостиной умолкнуть.

Миссис Рейнольдс обернулась к двери.

— Джуно… — начала она, но остановилась на полуслове.

В проёме появилась огромная чёрная собака с густой шерстью и белым пятном на груди. Позади неё показались Дарси и полковник, но соблюсти обычный порядок знакомства не получилось. Заметив вновь прибывших гостей, Джуно на мгновение застыла, будто стараясь охватить разом всё неожиданное богатство выбора. Затем её хвост ударил по косяку, лапы заскользили по паркету, и она бросилась к нам с таким воодушевлением, что никто не осмелился остаться на месте.

Первым препятствием оказалось кресло. Мистер Гардинер отступил за его спинку, и почти сразу вынужден был продолжить отступление: Джуно обогнула кресло, ничуть не сбавив скорости. Его жена поспешно подобрала юбки и прижалась к краю стола, а Элизабет, отступая в другую сторону, задела маленький столик, но успела придержать его как раз вовремя, чтобы спасти покачнувшуюся чашку.

Ложечка звякнула о блюдце, кто-то негромко произнёс: «Боже мой», а между креслами уже мелькнул хвост, угрожая всему, до чего мог дотянуться. Вслед за собакой в комнату вошли Фицуильям и Дарси, которые, судя по лицам, прекрасно понимали, чем грозило нам такое радушие.

— Джуно! — окликнул полковник, пытаясь перехватить её на повороте.

Она с лёгкостью уклонилась от протянутой руки, вынудила миссис Гардинер потесниться ещё немного и, едва не смахнув скатерть, устремилась прямо ко мне, словно среди всех присутствующих именно я особенно нуждалась в приветствии.

Тут сквозь общий шум прорвался голос Дарси:

— Джуно! Ко мне. Немедленно!

Крупные ньюфаундлендские собаки были известны в Великобритании задолго до викторианской эпохи. Их ценили за силу, выносливость, способность плавать и привязанность к человеку. Самым знаменитым представителем стал Боцман — любимый ньюфаундленд лорда Байрона, умерший в 1808 году. Поэт установил ему памятник в Ньюстедском аббатстве и посвятил эпитафию. Поэтому такой собаки в Пемберли 1812 года вполне соответствует эпохе.

При всём своём добродушии его любимица неслась к женщине, которая видела ее впервые и едва ли могла угадать, чем закончится такое стремительное сближение. Сама Джуно, тревоги хозяина не разделяла. Услышав приказ, она лишь повела ухом в его сторону, словно удостоверилась, что обращаются именно к ней, и продолжила путь.

Отступать мне оказалось некуда, я наткнулась на диван и едва успела выставить руки, как две тяжёлые лапы легли мне на плечи. Удержаться под её весом было непросто: пришлось отклониться назад, и густая шерсть щекотнула щёку. Теперь весь мир заслоняла довольная лохматая морда с блестящими глазами и влажным чёрным носом. Меня обдало горячим дыханием, пахнувшим собакой, дорогой и, кажется, недавним обедом. Всё это было так бесцеремонно и так дружелюбно, что я рассмеялась, прежде чем успела как следует испугаться.

Джуно восприняла это за безусловное одобрение. Её хвост заработал ещё энергичнее, одна лапа устроилась поудобнее на моём плече, а морда приблизилась с явным намерением завершить знакомство самым непосредственным образом.

— Так вот кто в действительности встречает гостей в Пемберли, — выговорила я, пытаясь одновременно удержать её и спасти лицо от особенно сердечного приветствия.

К ошейнику Дарси добрался только теперь. Джуно пришлось вернуть на пол силой, и по тому, как заметно побледнел сам Дарси, стало ясно: происходящее казалось ему куда менее забавным, чем мне.

Убедившись, что я действительно стою на ногах, он наконец выдохнул. Позади тихо смеялась Элизабет; миссис Гардинер всё ещё держалась за спинку кресла, испуг на её лице сменялся изумлением, а Фицуильям, которому достался особенно выразительный взгляд кузена, имел благоразумие не комментировать неудачную попытку поймать беглянку.

Внимание самой Джуно внезапно сместилось к столу: нос дрогнул, взгляд задержался на блюде с печеньем и сразу вернулся ко мне с куда более практическим ожиданием. Я потянулась за одним, но рядом тотчас послышалось предостережение Дарси:

— Мисс Харкорт, не делайте этого. Она и без того убеждена, что всякое достаточно сильное желание должно исполняться немедленно, а после подобной награды несколько лет воспитания можно будет считать потерянными.

— Боюсь, этот недостаток воспитания мне хорошо знаком. К тому же вы несправедливы. Джуно выбрала меня ещё до того, как заметила печенье.

В Англии эпохи Регентства собак держали не только для охоты, охраны и работы. В богатых семьях они становились любимыми домашними спутниками, которым позволяли находиться рядом с хозяевами. Большие собаки, особенно ньюфаундлендского типа, славились привязанностью к людям. Однако допуск животного в гостиную зависел от привычек конкретной семьи. Воспитанность собаки свидетельствовала и о внимании, которое хозяин уделял её обучению.

Добыча исчезла в мягкой пасти, Джуно облизнулась и снова прижалась к моей юбке с таким довольством, будто печенье не изменило её решения, а лишь подтвердило его правильность.

Суматоха постепенно улеглась. Чашки вернулись на свои места, миссис Гардинер отпустила наконец спинку кресла, а мистер Гардинер, осмелев, протянул Джуно руку и получил обстоятельное обнюхивание вместо нападения.

После этого церемонное знакомство выглядело бы несколько нелепо. Имена Гардинеров прозвучали среди общих извинений и смеха, рукопожатие с мистером Гардинером получилось по-домашнему простым, а миссис Гардинер, принимая извинения хозяина, заметила лишь, что теперь её будет трудно убедить в холодности приёма в Пемберли.

Приветствуя Элизабет, Дарси поклонился с несколько большей сдержанностью, чем остальным. При встрече он не смог скрыть смущение, она ответила лёгким реверансом, и в том, как старательно оба соблюдали обычные любезности, чувствовалась неловкость, которой раньше между ними не было.

Дарси окинул взглядом наши дорожные платья и посмотрел на Джуно, все еще державшуюся возле меня.

— Вы несколько дней провели в дороге, а мы не дали вам даже спокойно выпить чай. Думаю, прежде всего вам следует отдохнуть.

Возражать никто не стал. Миссис Рейнольдс предложила проводить нас в приготовленные комнаты, и мы двинулись за ней к лестнице. Я шла последней и вскоре услышала за собой знакомое цоканье когтей. Из холла Дарси позвал Джуно уже без прежней тревоги; собака остановилась, оглянулась на хозяина, но через мгновение снова ткнулась носом в мою ладонь и как ни в чём не бывало пошла за мной.

По лестнице она поднялась рядом, время от времени задевая шерстью юбку, а в комнату вошла так уверенно, что служанка даже не успела решить, следует ли её пропускать. Пока я осматривалась, Джуно улеглась возле кресла, положила голову на лапы и всем своим видом дала понять, что выбор уже сделан и обсуждать его она не намерена.

Предполагавшиеся несколько дней в Пемберли незаметно растянулись почти на три недели. Причины оставаться находились сами собой: то миссис Гардинер хотелось ещё раз съездить в Лэмбтон и проверить, сколько знакомого сохранила память, то хорошая погода обещала прогулку вдоль реки, то очередная дорога через парк уводила дальше, чем рассчитывали с утра.

Гардинеры быстро освоились в поместье. После завтрака их всё чаще можно было встретить уже не в гостиной, а где-нибудь по пути к ферме или у воды; мистера Гардинера особенно занимали устройство парка, мосты и берега, тогда как его жена предпочитала уголки, связанные с юностью, и иногда возвращалась оттуда с каким-нибудь воспоминанием, не приходившим ей в голову много лет. Элизабет то присоединялась к ним, то оставалась в доме, но со временем всё свободнее обходилась и без заранее придуманного занятия, могла уйти с книгой в сад, задержаться у рояля или одна отправиться по уже знакомой тропе к реке.

Заботы о старом крыле целиком взял на себя Фицуильям. Вместе с управляющим он выяснил, кого допускали к хранилищам, установил новый порядок выдачи ключей и велел, чтобы после наступления темноты туда не входили без сопровождающего. Исчезновение служащего требовало осторожности, однако откладывать разбор бумаг мы не стали. Ради них мы и приехали в Пемберли, надеясь вместе найти объяснение загадочной каталожной записи.

Вскоре мы привыкли встречаться по утрам в архиве и проводить там по нескольку часов. После ремонта часть бумаг перенесли, прежняя нумерация кое-где не совпадала с новой, одни описи отсылали к другим, так что даже отыскать нужную папку порой оказывалось непросто. И всё же среди этих листов могло сохраниться что-нибудь о стороне соединения рамы и стационарном узле, ради чего стоило терпеливо просматривать их один за другим. Постепенно работа наладилась: Дарси занимался старыми реестрами и перепиской, мне доставались каталоги и пометки на полях. Время от времени кто-нибудь из нас подзывал другого, чтобы вместе прочесть найденное или ещё раз заглянуть в уже просмотренную папку, после чего мы возвращались каждый к своим бумагам на разных концах длинного стола.

Однажды дождливым утром к нам присоединилась Элизабет. Гардинеры уехали в Лэмбтон, прогулка по размокшим дорожкам её не привлекала, и несколько часов среди старой семейной переписки показались вполне приемлемой заменой. Мы устроили её у дальнего окна, и вскоре она так увлеклась чтением, что я почти забыла о её присутствии. Вспомнить пришлось позже, когда понадобилось достать реестр с верхней полки.

Стоявшую поблизости лесенку я могла подвинуть и сама, однако едва взялась за неё, как на другом конце комнаты отодвинулся стул. Дарси спешил ко мне. По дороге он зацепил сапогом свёрнутый план, тот покатился по полу, лежавшая сверху книга соскользнула следом, а самому спасителю пришлось ухватиться за шкаф, прежде чем он всё-таки снял реестр и протянул его мне с такой невозмутимостью, словно разбросанные за спиной бумаги составляли совершенно естественную цену мужской галантности.

Поблагодарив его, я заметила, что Элизабет отложила письмо. Её взгляд задержался на укатившемся плане, затем поднялся к Дарси, и лишь после этого она посмотрела на меня. Тут и вспомнился пересказ хансфордского разговора о той лёгкости, с какой он находил причины помогать красивым женщинам.

Проверить догадку удалось раньше, чем мы успели далеко продвинуться в чтении. За креслом Элизабет оказался зажат кожаный портфель, и она взялась за спинку, намереваясь немного отодвинуть кресло. На мой взгляд, затруднение было вполне разрешимым, но Дарси снова поднялся прежде, чем прозвучала хотя бы просьба. Торопясь выйти из-за стола, он ударился коленом о перекладину. Чернильница покачнулась над раскрытым каталогом, и я едва успела её подхватить, пока он освобождал портфель с таким сосредоточенным видом, будто без его участия утро Элизабет было бы безнадёжно испорчено.

К своему месту он возвращался значительно медленнее, успев по дороге подобрать упавшее перо и забрать у меня спасённую чернильницу. Элизабет приняла портфель с безупречной серьёзностью, но стоило нам встретиться глазами, как пришлось поспешно склониться над выписками.

В архиве Пемберли Дарси снова поспешил помочь Анне, на этот раз — передвинуть тяжёлый кожаный портфель. Зацепившись сапогом за перекладину, он едва не опрокинул чернильницу на разложенные бумаги. Анна успела спасти документы, а Элизабет с явным удовольствием наблюдала за происходящим. Все трое сделали вид, будто ничего необычного не случилось. Но стремление Дарси непременно оказаться полезным уже начинало выглядеть подозрительно.

Через пол часа в комнату вошла миссис Рейнольдс, ей понадобились старые хозяйственные описи, и у нас появилась возможность увидеть похожую сцену при несколько иных обстоятельствах. Экономка придвинула лесенку к шкафу, поднялась на несколько ступеней и обеими руками взялась за тяжёлый том. Затем она спустилась, положила книгу на край стола и передвинула лесенку еще на один шаг, чтобы достать следующий. Дарси всё это время спокойно читал. Лишь заметив, что она ищет не в том ряду, ненадолго поднял голову:

— Опись девяносто восьмого года за большим зелёным реестром.

Миссис Рейнольдс кивнула, достала вторую книгу и вскоре направилась к выходу со своей ношей. Этой подсказкой его участие ограничилось. Даже когда у двери верхний том в её стопке пополз в сторону и пришлось подхватить его локтем, ни один стул не отодвинулся и ни одна чернильница не подверглась опасности.

В больших английских поместьях вели подробные книги имущества: учитывали мебель, бельё, посуду, припасы и хозяйственные расходы. Старые описи могли храниться десятилетиями и использоваться при смене владельца или управляющего. Опытная экономка знала расположение документов и вещей лучше многих членов семьи. Её профессиональная память была особенно ценна там, где письменные каталоги оказывались неполными или устаревшими.

Подняв глаза от бумаг, я обнаружила, что Элизабет смотрит на меня, и по тому, как медленно она опустила книгу, поняла: утренние наблюдения привели её примерно к тем же выводам.

Опыт продолжать было уже почти бессовестно, но удержаться я не могла. На нижней полке возле меня стояла небольшая коробка с письмами, которую я не раз переставляла одной рукой. Выдвинув её наполовину, я замешкалась, словно не вполне понимала, как доставить её на стол в трёх шагах от шкафа.

Знакомый звук отодвигаемого стула не заставил долго ждать. На этот раз Дарси подошёл без прежней поспешности и ничего по дороге не уронил, однако за вторую ручку взялся прежде, чем я успела снять коробку с полки. Я ещё могла бы выдержать это испытание, если бы не увидела за его плечом лицо Элизабет. До стола мы добрались уже под мой смех.

Поставив коробку, Дарси посмотрел на меня, затем на Элизабет, вернулся к полке, находившейся почти на расстоянии вытянутой руки, и наконец остановился на свёрнутом плане, всё ещё напоминавшем о первой попытке оказаться полезным. Несколько секунд он молча сопоставлял одно с другим, и прежняя уверенность на его лице понемногу уступала подозрению.

Элизабет первой перестала притворяться, будто книга всё ещё занимает её внимание.

— Мистер Дарси, боюсь, мне придётся вернуться к одному старому наблюдению. Мисс Харкорт едва касается лесенки и вы пересекаете комнату с такой скоростью, что по дороге страдают книги. Я двигаю кресло и под угрозой оказывается чернильница. Но миссис Рейнольдс самостоятельно управляется с лестницей, двумя тяжёлыми томами и дверью, а вы ограничиваетесь указанием номера описи. Мне начинает казаться, что ваша готовность быть полезным определяется не тяжестью предмета.

Дарси собирался возразить, однако Элизабет оставила ему ровно столько времени, чтобы убедиться, как непросто будет подобрать убедительный ответ.

— Мне только хотелось бы понять, как это следует называть, — продолжила она с самым невинным видом. — Чрезмерной галантностью? Склонностью к кокетству? Или вы просто гораздо более усердный дамский угодник, чем нам прежде казалось?

Дарси открыл рот.

Закрыл.

Потом посмотрел на меня, словно именно здесь могла находиться помощь.

Предлагать её я не стала.

— Хорошо быть привлекательной женщиной, — заметила я, усаживаясь за стол. — Никогда не знаешь, сколько предметов вокруг внезапно окажутся слишком тяжёлыми, слишком высокими или недостаточно послушными.

Дарси провёл ладонью по лбу и принялся объясняться с той обстоятельностью, к которой прибегал, когда уверенность в собственной правоте начинала его покидать.

— Миссис Рейнольдс знает этот дом гораздо лучше нас всех. Она пользовалась этой лестницей ещё тогда, когда я сам едва добирался до второй ступени. Если я стану помогать ей с каждой книгой, она едва ли будет этому рада. Вы, мисс Харкорт, ещё не освоились здесь и уже однажды едва не уронили коробку, а мисс Беннет…

Тут он замялся. Мы с Элизабет терпеливо ждали, не предлагая ни одного довода в его пользу, и наконец Дарси посмотрел на кресло. Возможно, только теперь ему пришло в голову, что предмет, который он так поспешно бросился передвигать, едва ли представлял для неё непреодолимую трудность.

— Мисс Беннет, разумеется, могла справиться с креслом сама, — закончил он без прежней убеждённости.

— Какое облегчение, — отозвалась Элизабет, улыбаясь. — Я уже начинала опасаться, что Пемберли каким-то образом ослабляет исключительно молодых женщин.

Продолжать объяснения он не стал. Подобрав с пола пострадавший план, Дарси вернулся к своему месту и склонился над каталогом с таким вниманием, словно надежда найти там что-нибудь важное за последние несколько минут значительно возросла. Мы тоже понемногу успокоились и вернулись к чтению. За окнами постукивал дождь, время от времени кто-нибудь переворачивал страницу или брался за перо. Мы снова работали, однако утренняя шутка занимала мои мысли. Подобных случаев набралось немало. Дарси незамедлительно замечал, когда мне требовалась книга с верхней полки, пододвигал нужный каталог раньше, чем я просила, помнил всякую мелочь, связанную с поисками.

О том, что прозвучало между нами в Хансфорде, он больше не заговаривал. К концу третьей недели я почти убедила себя, что приняла его внимательность за чувство.

Почему вместо облегчения я чувствовала досаду, здравый смысл объяснять не торопился.

Архив занимал лишь часть дня Дарси. К тому времени, когда мы выходили из старого крыла, его уже ждали управляющий, счета имения и вопросы, которые нельзя было отложить ради наших поисков. После дождей размыло подход к одному из мостов, ниже по реке осыпался берег, несколько арендаторов спорили о сроках осенних работ.

Именно тогда Дарси открывался с неожиданной стороны. Возражения он выслушивал до конца и, если практический довод оказывался убедительнее его собственного решения, без раздражения соглашался изменить распоряжение, а просьбы арендаторов оценивал не по тому, насколько почтительно они были высказаны, а по тому, что в действительности требовалось хозяйству.

Элизабет это видела, и утренняя шутка постепенно уступала место более серьёзным наблюдениям. Дарси, в свою очередь, всё заметнее ценил её спокойный ум и способность не соглашаться без желания непременно победить.

Их взгляды все чаще встречались во время таких разговоров, особенно после удачного возражения, неожиданного замечания управляющего или какой-нибудь практической нелепости, замеченной обоими одновременно. Между ними появлялось не столько чувство, сколько новая лёгкость. Понимать друг друга им становилось проще, и со стороны в этой простоте легко было увидеть начало чего-то большего.

Я наблюдала за ними внимательнее, чем собиралась себе признавать. История с лесенкой и креслом постепенно поблекла рядом с более серьёзными доказательствами характера Дарси, и однажды вечером, когда мы с Элизабет остались вдвоём, разговор сам вернулся к нему.

На её коленях лежало старое письмо Дарси, которое за эти недели явно перечитывали не раз.

— Я не уверена, что понимаю, где именно ошиблась, — сказала она после долгого молчания. — Иногда мне кажется, что мистер Дарси изменился после Хансфорда, а иногда, что здесь я впервые увидела человека, которого прежде слишком охотно свела к нескольким неприятным чертам. Второе, пожалуй, труднее признать.

— Думаю, верно и то и другое, — ответила я. — Но три недели слишком долгий срок для роли, особенно когда человек занят повседневными делами и не думает о том, кто на него смотрит. Вы видели его поступки там, где ему незачем было убеждать вас в собственной добродетели; я бы доверяла этому больше, чем любым объяснениям.

Элизабет подняла глаза от письма.

— Значит, если он спросит снова, вы советуете мне принять его предложение?

— Вам не нужен мой совет. Если он спросит снова, подумайте о человеке, которого вы узнали здесь, в Пемберли. Важно, что вы сами к нему чувствуете, а не то каким его считали раньше или каким его вижу я.

Элизабет некоторое время смотрела на меня, словно заметила в этих словах нечто новое. А мне пришлось признать, что следовать знакомому сюжету было гораздо легче, пока за ним не приходилось различать живых людей, чьи чувства я уже не могла предугадать.

***

Элизабет, Дарси

К концу третьей недели Дарси попросил Элизабет пройти с ним в малую галерею. После дождя окна оставались приоткрытыми, влажный воздух едва шевелил края занавесей, и несколько минут они шли вдоль портретов молча.

Остановившись у одного из окон, Дарси заговорил не сразу.

В нём уже не было ни прежней уверенности, ни желания перечислять причины, по которым подобный брак представлялся разумным. За последние недели изменилось другое, теперь он ясно понимал, что одного собственного решения здесь мало.

— Я много думал о нашем разговоре в Хансфорде, — произнёс он наконец. — И о том, что сказал тогда.

Элизабет ждала.

— Моё мнение о возможности нашего брака не изменилось. Я по-прежнему полагаю, что мог бы быть счастлив с вами и что со временем мы могли бы научиться понимать друг друга лучше, чем понимали до сих пор. Но в Хансфорде я говорил так, словно моего решения самого по себе довольно, чтобы и вы увидели всё так же.

Помедлив, он продолжил тише:

— Теперь я понимаю, насколько ошибался. Если ваше мнение обо мне осталось прежним, я приму это и больше не стану возвращаться к моему предложению. Но если оно хотя бы немного изменилось, позвольте мне надеяться, что ваш ответ тоже может измениться.

Элизабет не сразу ответила. За последние недели ей не раз приходилось пересматривать прежние суждения, сверяя их с тем, что она видела сама.

— Моё мнение о вас действительно изменилось, — сказала она. — Но одна причина моего отказа всё ещё тревожит меня. Вы слишком легко решаете за тех, кого хотите защитить, и временами не замечаете, что лишаете их собственного выбора.

Дарси выслушал её, не торопясь возражать.

— Я не могу обещать, что всегда буду с вами согласен. Боюсь, подобное обещание мы оба довольно скоро сочли бы ложью. Но одно могу обещать совершенно точно: ваше несогласие больше не будет для меня доказательством вашей ошибки.

Некоторое время она смотрела в открытое окно, собираясь с решимостью, затем повернулась к нему.

— Тогда, мистер Дарси, человеку, которому я отказала в Хансфорде, я по-прежнему сказала бы нет. Но человеку, которого узнала здесь, могу ответить иначе.

Несколько секунд он словно не решался поверить услышанному, и только через минуту напряжение в его лице начало понемногу отпускать.

О помолвке Элизабет попросила не объявлять: ей хотелось самой рассказать семье после возвращения в Хартфордшир и не смешивать их решение с тревогой вокруг старого крыла.

На этот раз Дарси не стал предлагать, как было бы разумнее поступить.

Он просто согласился.

Обручение предполагало взаимное согласие жениха и невесты, хотя семьи могли оказывать на молодых людей значительное давление. Дорогой помолвочный перстень не был обязательным условием: сама договорённость имела большее значение. О серьёзном решении обычно сообщали ближайшим родственникам, после чего обсуждали приданое, брачные соглашения и предстоящую церемонию. Период между предложением и свадьбой позволял урегулировать имущественные вопросы.

***

О помолвке я узнала этим же вечером, когда после ужина мы с Элизабет остались вдвоём за чаем.

Фарфор в моих руках давно успел остыть, однако чашку я продолжала держать обеими ладонями. Так и просидела первые несколько мгновений, пока смысл её слов медленно занимал своё место.

Говорила она спокойно, но улыбка то и дело появлялась раньше, чем ей удавалось вернуть лицу привычное выражение. Предложение Дарси она приняла; до возвращения в Хартфордшир они решили сохранить всё в тайне.

Открыться мне Элизабет сочла естественным, ведь последние недели именно со мной она говорила о нём чаще всего, разбирала собственные сомнения и понемногу отказывалась от прежней уверенности.

Поздравление далось легче, чем я ожидала. Я пообещала никому ничего не говорить, а она, уже заметно свободнее, призналась, что без наших разговоров, ещё долго держалась бы за первое впечатление и не позволила бы себе увидеть Дарси без прежней неприязни.

Теперь знакомая история после нескольких неожиданных поворотов приближалась к исходу, который я помнила по книге, и мне хотелось верить, что это что-нибудь значит и для меня. Если судьбы Дарси и Элизабет складываются так, как им было положено, возможно, и я со временем найду путь домой.

Радость за Элизабет была настоящей. И всё же рядом с ней оставалось что-то тихое и неприятное, заставившее меня крепче обхватить уже холодную чашку.

В английском обществе о помолвке обычно прежде всего сообщали семье, особенно родителям или опекунам молодых людей. Однако пара могла некоторое время сохранять решение в тайне, ожидая подходящего момента для объявления. При этом продолжительная скрытность создавала риск слухов и недоразумений. Близкая подруга или родственница нередко становилась первой доверенной собеседницей невесты. Обещание хранить подобную тайну воспринималось как знак особого доверия.

На следующее утро Дарси как обычно ждал меня в архиве. Возле раскрытого каталога лежали выписки, сделанные до моего прихода, к длинному столу были придвинуты несколько ящиков. Поздоровавшись, он показал мне найденные номера и старые отметки, и вскоре мы работали так же, как накануне. По его голосу и обращению со мной едва ли можно было догадаться о вчерашнем событии. Он подавал мне папки, мы сверяли даты и обсуждали устройство замков, всё ещё надеясь разобраться в загадочной записи.

Он не знал, что мне всё известно о его помолвке с Элизабет. Теперь у неё были все основания находить в его заботе и внимании особый смысл. Мне же лучше было вернуться к бумагам, тем более что работа наконец начала приносить плоды.

К концу дня по старым пометкам прежнего архивиста и номерам на уцелевших папках нам удалось восстановить порядок, в котором документы хранились до ремонта. При сопоставлении списков обнаружилась недостача. В одном из каталогов Пемберли значилась отдельная папка, связанная с опытами Харкорта и Уилмота. В новой описи её уже не было, но сохранилась отметка о переносе. По ней следовало искать в нижнем ящике старого шкафа.

Замок оказался цел, хотя возле скважины тянулась тонкая свежая царапина. Когда Дарси выдвинул ящик, на выцветшем сукне проступил тёмный прямоугольник: след папки, которая долго лежала здесь и была вынута сравнительно недавно. Вместо неё остался только сложенный пополам лист.

На бумаге рукой Харкорта было записано:

«Прибывшая может быть направлена к приготовленному месту. Корпус часов с диском относится к переносной части настройки. Основная рама действует лишь вместе со стационарным узлом Пемберли. Чертежи и расчёты узла не хранить вместе с описанием переносной части».

Глава 21

Глава 21. Иной ритм

Утро следующего дня началось с нового знакомства. Дарси задерживался по срочным делам с управляющим, а мы с Фицуильямом отправились из архива прямо к завтраку. Я не сразу заметила среди знакомых лиц молодую девушку, которая сидела скромно и едва ли участвовала в общей беседе.

Это была Джорджиана Дарси. Она вернулась в Пемберли накануне вечером, проведя несколько месяцев у родственников в Ирландии. Высокая, светловолосая и почти взрослая на первый взгляд, она начинала казаться совсем юной, стоило кому-нибудь обратиться прямо к ней. Перед ответом девушка опускала глаза, словно опасаясь сказать что-нибудь невпопад. Когда к нам присоединился Дарси, она время от времени поглядывала на него, как будто ждала одобрения в каждом своем движении и слове.

Возле чашки Джорджианы лежала тонкая папка с нотами, привезённая из Ирландии. Заметив мой интерес, она достала рукописный лист и пожаловалась, что кузина неизменно играет мелодию не так, как записано, уверяя, будто точность написанного только ее портит.

Я успела просмотреть всего несколько тактов, когда старая привычка взяла верх над осторожностью. Указав на повторяющуюся музыкальную фразу, заметила, что в словах кузины есть доля правды: слишком строгое исполнение лишило бы мелодию выразительности, а сама запись вполне допускала свободу толкования.

Джорджиана сразу оживилась. От этого места мы перешли к следующему, заговорили о темпе и вскоре увлеклись настолько, что она даже перебила меня. Спохватившись, девушка смутилась, но мысль всё-таки договорила.

Джорджиана Дарси — младшая сестра хозяина Пемберли, высокая, изящная и застенчивая девушка. Вернувшись из Ирландии, она привезла новые музыкальные впечатления и рукописные ноты. В обществе Джорджиана держится робко, особенно рядом со старшим братом, чьё одобрение для неё очень важно. Но стоит заговорить о музыке, как неуверенность исчезает, уступая место живому интересу и неожиданной настойчивости.

Элизабет до поры предоставляла нам разбираться вдвоём, однако тут не удержалась от замечания:

— За всё время нашего знакомства, Анна, вы ни разу не дали мне повода подозревать, что знаете музыку настолько хорошо. Теперь мне особенно любопытно, сколько ещё подобных умений вы считаете не заслуживающими упоминания.

Пришлось признаться, что когда-то музыка занимала в моей жизни гораздо больше места и увлекалась я ею всерьёз, далеко не ограничиваясь тем, чему принято обучать барышень. Услышав такое признание, Джорджиана, разумеется, захотела услышать меня за инструментом и предложила заняться музицированием после завтрака. Отговориться удалось долгим перерывом в занятиях. Впрочем, особо настойчиво уговаривать меня она не стала: ей самой не терпелось проверить, как прозвучит мелодия, над которой мы склонились с таким усердием. Я охотно поддержала эту мысль, надеясь, что за спором о нотах моё собственное исполнение забудется.

В начале XIX века печатные ноты стоили довольно дорого, поэтому понравившиеся произведения часто переписывали от руки. Музыкальные тетради передавали родственникам и друзьям, пополняя их новыми мелодиями. Джейн Остин сама составляла такие сборники; её рукописи сохранились до наших дней. Домашнее музицирование было важной частью женского образования, а обсуждение исполнения позволяло проявить собственный вкус и знания.

Поэтому после завтрака мы всей компанией отправились в музыкальную комнату. Джорджиана поставила ноты на пюпитр и заиграла мелодию, о которой мы спорили за завтраком. Поначалу она ещё словно проверяла себя, но при повторении мелодии осмелела и позволила музыке звучать свободнее. Короткие фразы подхватывали одна другую, в сопровождении всё настойчивее слышался танцевальный ритм, и комната наполнилась весельем, почти непозволительным для столь раннего часа.

Фицуильям узнал джигу раньше остальных.

— Один мой ирландский приятель утверждал, что такую музыку нельзя понять сидя. Боюсь, однажды он счёл своим долгом это доказать.

Полковник вышел на свободное место перед инструментом. Он сделал несколько быстрых шагов, легко пристукнул каблуком и повернулся, ничуть не утратив военной выправки. Она, как выяснилось, прекрасно подходила и для танца. При этом выражение его лица оставалось таким серьёзным, словно перед ним стояла задача государственной важности.

Джорджиана рассмеялась и пропустила такт, но тут же подхватила мелодию. Ободрённый этим, Фицуильям протянул мне руку, решив, что жертвовать достоинством ради Ирландии в одиночку было бы несправедливо.

Пока я подыскивала причину отказаться, Фицуильям уже вывел меня на середину комнаты. Мелодия вернулась к началу, и я попробовала повторить шаг полковника. К собственному удивлению, первые осторожные движения дались неожиданно легко. Ирландской джиги я не знала, зато десятилетия музыки и танцы совсем другого века научили быстро улавливать ритм. И вскоре я успевала следить за полковником и подхватывать следующий шаг, ничуть не задумываясь. Страх ошибиться забылся, уступив удовольствию, ради которого хотелось продолжать, даже когда дыхание начало сбиваться.

Кажется, тогда я впервые поняла, отчего истории о танцах фей казались такими соблазнительными. Под эту музыку легко было вообразить летнюю ночь, круги на траве и случайного путника, который остановился и прислушался. Ему известно, что к подобному веселью лучше не приближаться, но он всё же делает несколько шагов, чтобы разглядеть танцующих, а потом обнаруживает, что ноги уже сами отбивают такт.

Джига — старинный танец, прочно укоренившийся в ирландской музыкальной традиции задолго до XIX века. Для многих джиг характерен размер 6/8, создающий упругий, подпрыгивающий ритм. Танец мог исполняться с быстрыми движениями ног и энергичными поворотами. В отличие от строго организованного бального контрданса, импровизированная джига предоставляла больше свободы отдельному исполнителю и прекрасно подходила для непринуждённого домашнего развлечения.

С последним аккордом из папки выскользнул засушенный трилистник и медленно опустился перед нами. Фицуильям поднял его, бережно передал Джорджиане и заметил, что его ирландскому приятелю хватило бы и меньшего повода, чтобы вспомнить историю о феях, древнем холме и путнике, которому следовало засветло вернуться домой.

— А вы, мисс Харкорт, поверили бы такому рассказу? — спросила Джорджиана.

— В фей? Не знаю.

Судя по недоверию во взгляде Дарси, от веры в феи его отделяло куда больше, чем можно было предположить. Прежде я и сама отнеслась бы к подобным мыслям с сомнением, но с тех пор в моей жизни случилось слишком многое, чего никакие разумные доводы не предусматривали.

— И всё же с чудесами нужно быть осторожнее, — заметила Элизабет. — Уж очень удобно объяснить всё проделками фей и больше ни о чём не думать. А настоящая причина так и останется неизвестной.

По одобрению, с которым Дарси принял её слова, можно было решить, что участь фей уже предрешена. Фицуильям же поспешил объявить союз двух столь разумных людей подозрительно скучным. И тут поддержку мы получили с неожиданной стороны. Джорджиана, до сих пор молча разглядывавшая трилистник, негромко вступилась за нас:

— Но ведь если мы чего-то не понимаем, это ещё не значит, что кто-то всё выдумал.

— Верно сказано, — поддержал её полковник. — Пусть эти двое остаются при своём здравом смысле, а мы учредим союз трилистника.

— Трилистник принимается, — сказала я. — Но без обязательства верить каждой фее, которую вы, полковник, встретите после ужина.

Трилистник — один из старинных символов Ирландии, связанный, в частности, с преданиями о святом Патрике. В народных поверьях сохранялись истории о феях, волшебных холмах и танцах, способных увести человека из привычного мира. Подобные рассказы продолжали существовать и в образованном обществе начала XIX века. Просвещение не уничтожило фольклор: старинные предания передавались в семьях, песнях и устных рассказах.

Возражение Фицуильяма потонуло в смехе, а Элизабет заметила, что феи, если они действительно существуют, наверняка переживут несколько часов без нашего внимания, тогда как миссис Гардинер собиралась в Лэмбтон вполне реально.

Ноты убрали в папку, бережно вложив между страницами трилистник, и вскоре музыкальная комната опустела. Гардинеры с Элизабет пошли собираться к поездке, а Джорджиана отправилась к миссис Рейнольдс помогать с раздачей лекарств.

***

Джорджиана

В хозяйственной комнате всё было подготовлено к августовской раздаче: двенадцать корзин, раскрытая книга и возле каждой семьи число людей в доме, болезни, полотно, свечи, мыло, простые аптекарские средства. Такая работа нравилась Джорджиане своей определённостью и пока содержимое корзин совпадало со строками, от неё требовалась только внимательность.

С шестой корзиной вышла заминка. При проверке оказалось, что торговец прислал лишь половину заказанного тёплого полотна, заменив остальное тонкой тканью. Помощник управляющего предложил разделить то, что годилось, поровну, а недостающее разослать, когда привезут. Тогда не пришлось бы менять ни приготовленных корзин, ни списка.

Среди тех, кому предназначалось бельё, были женщина, недавно перенёсшая тяжёлую болезнь, семья с тремя детьми в одной комнате и старик, почти не встававший с постели. Перечитав записи о них, Джорджина попросила:

— Эти корзины пока не закрывайте. Нужно сначала понять, кто действительно может ждать.

Сказано было негромко, но печати отложили. Вместе с миссис Рейнольдс пришлось поднять прошлогодние записи и расспросить женщину, развозившую бельё по северным фермам; та знала нужды семей лучше любой книги — по холодным комнатам, плохим печам и людям, которые зимой уже не выходили к дороге.

В итоге два отреза решили отдать целиком тем, кому помощь требовалась немедленно. Для других приготовили меньшие свёртки, записав, сколько следует дослать при первой возможности. Присланную взамен тонкую ткань оставили отдельно: выдавать её за обещанное никто не собирался, и торговцу предстояло получить её обратно.

В Англии помощь нуждающимся складывалась из приходского призрения и частной благотворительности. Состоятельные землевладельцы раздавали арендаторам одежду, топливо, продукты и лекарства. Управлением такой помощью нередко занимались хозяйки имений и экономки. Для правильного распределения вели записи о составе семей, болезнях и нуждах. Личное знакомство с арендаторами помогало понять, кому поддержка требовалась прежде всего.

Прежде чем вынести корзины во двор, содержимое каждой проверили ещё раз. Джорджиана сверила с исправлениями в книге и поставила внизу свои инициалы.

За окном скрипнули колёса первой телеги. Чернильница закрылась, книга легла на прежнее место.

***

В архив мы с Дарси вернулись сразу из музыкальной комнаты. Поиски пропавшей папки оказались напрасными, но, сверяясь с прежней описью, мы обнаружили в одной из хозяйственных книг, пометки на полях, в которых Дарси узнал почерк отца.

Записи касались связи переносной части устройства со стационарным узлом Пемберли. Несколько раз упоминалось «подтверждение», смысл которого, судя по ссылкам, объяснялся на отдельном листе. Этого листа мы не нашли.

После нескольких часов среди этих обрывков мысли путались и переставляли известные факты даже тогда, когда я хотела им помешать. А от собственного рассудка хотелось хоть ненадолго уйти туда, где порядок не приходилось вырывать из чужих недомолвок.

Утренний ирландский ритм ещё звучал в памяти. Вспоминались прикосновение к клавишам, полнота звука, то особое предчувствие следующей фразы, когда уже слышишь её, ещё не сыграв. Когда-то музыка требовала от меня почти всего; позднее я научилась обходиться без неё так хорошо, что сама поверила, будто ничего не потеряла.

До музыкальной комнаты я дошла уже без попыток убедить себя, что просто хочу посмотреть ноты. За прикрытой дверью оказалось тихо. Косой солнечный свет лежал на полированном дереве, на пюпитре всё ещё оставалась ирландская мелодия Джорджианы. Я закрыла ее ноты, отложила их в сторону и села к инструменту.

Клавиша поддалась под пальцем со знакомым лёгким сопротивлением. Так отзывались инструменты, на которых я когда-то училась. Я прислушалась к затихающему звуку, взяла ещё одну ноту и, вместо того чтобы закрыть крышку, подвинула стул поближе. Руки сами легли на клавиатуру.

Из тишины проступили первые такты «Мелодии другого лета» Тирсена. Под левой рукой мерно повторялись несколько нот, создавая ровную, негромкую пульсацию. Над этим сопровождением поначалу звучала лишь короткая фраза, после которой оставалось столько простора, что хотелось вслушиваться и в паузы. Я играла медленно, позволяя себе заново почувствовать знакомую пьесу. Пальцы узнали пьесу раньше памяти; через несколько тактов уже не приходилось вспоминать продолжение: за каждой фразой естественно приходила следующая.

Этой музыке здесь не полагалось существовать. Между ней и Пемберли лежали почти два столетия, она ничего не знала ни об этом доме, ни обо мне под именем Анны Харкорт Но здесь, под высоким потолком, среди старого дерева и послеполуденного света, она звучала так свободно, словно давно нашла себе место, словно время оказалось не стеной, а всего лишь ещё одной особенностью акустики.

Один и тот же гармонический круг проходил под руками снова и снова, а в памяти возникали картины, о которых я давно старалась не думать. За мокрым стеклом расплывались городские огни, блестел после дождя асфальт, поздняя дорога домой, свет фар выхватывал из ночи деревья. В этой дороге не было ничего особенного. Оттого и щемило так сильно, я не знала, что однажды буду тосковать даже по ней.

Мелодия тем временем набирала силу. Между отдельными звуками оставалось всё меньше пространства, правая рука двигалась быстрее, а сопровождение сохраняло прежнюю мерность. Среди этой всё более тесной череды нот хотелось расслышать что-то простое, что не менялось бы от того, сколько всего успевало случиться. Казалось, стоит удержать его, и остальное тоже удастся понять.

Увлёкшись, я уже не следила за тем, как могла выглядеть со стороны. Забылась даже привычка сообразовывать каждое движение с тем, что пристало молодой женщине в 1812 году. Дышалось свободно, руки поспевали за мыслью, и постепенно ко мне вернулась забытая лёгкость исполнения, ради которой были потрачены годы занятий. В музыке я могла позволить себе гораздо больше, чем в разговоре. Всё, о чём приходилось молчать, находило выход здесь, не требуя опасных признаний.

Когда тема вернулась в верхний регистр, вслед за ней снова нахлынули воспоминания о нескольких десятилетиях прежней жизни. Зимние окна в ранних сумерках, пустой коридор после долгого рабочего дня, телефон на кухонном столе, остывающий кофе. Я вспомнила голоса людей, которым могла позвонить в любую минуту. В прошлом не было ни торжественности, ни законченности. Под пальцами оно вдруг снова стало жизнью, продолжающейся где-то за пределами моего доступа.

Но за знакомыми городскими картинами постепенно проступили холмы, потемневшие от дождя деревья и дорога, тускло блестевшая под серым небом. Я уже не знала, вспоминаю ли её или вижу впервые. Один поворот сменялся другим, свет между ветвями менялся вместе с мелодией. В этой незнакомой дали тоже было что-то близкое, хотя я ещё не понимала, откуда оно взялось.

Потом пришло чувство, будто на дороге я не одна. Лица было не различить, но присутствие узнавалось по знакомой сдержанности, размеренному шагу, по тому теплу, которое я слишком часто замечала и всякий раз старалась объяснить чем-нибудь разумным. Я позволяла ему приближаться, пока музыка не уводила дальше, оставляя лишь ожидание новой встречи.

С каждым повторением темы это ожидание становилось острее. Под конец фразы близость почти терялась, но стоило мелодии возникнуть вновь, как я опять чувствовала её, уже явственнее, и на мгновение забывала вдохнуть. До последней ноты я дошла, не пытаясь ни удержать эти образы, ни прогнать их.

Я ещё немного посидела, не снимая рук с клавиш. Звук постепенно угасал, и вокруг вновь обозначилась музыкальная комната Пемберли с её высокими окнами и вечерним светом на полу. Вдали прошла служанка, ветер шевельнул ветви за стеклом, где-то негромко скрипнуло дерево. Только моё дыхание не успокаивалось, словно за эти несколько минут я успела побывать гораздо дальше, чем позволяла знакомая пьеса.

К началу XIX века фортепиано постепенно вытесняло клавесин из английских гостиных. В отличие от клавесина, его молоточковый механизм позволял менять громкость звука силой нажатия клавиш. В богатых домах встречались большие рояли, тогда как более компактные квадратные фортепиано были распространены значительно шире. Домашняя игра служила не только развлечением гостей, но и личным занятием, в котором музыкант мог выразить чувства без слов.

Пора было закрыть рояль и уйти. Я даже потянулась к крышке, но рука задержалась, и пальцы снова опустились на клавиши, на этот раз взяв другой аккорд.

Следом пришла другая мелодия, совсем простая и такая знакомая, что я даже не успела задуматься, стоит ли продолжать. «Yesterday». Петь я не собиралась. Голос присоединился почти случайно негромко, за прошедшие годы он стал ниже, чем я помнила, но не потерял ни чистоты, ни тёплого тембра. После долгого молчания возвращение оказалось удивительно естественным, словно все эти десятилетия без музыки были не отсутствием, а слишком длинной паузой.

Ни комнате, ни человеку, которого здесь быть не должно, это исполнение не предназначалось. Чужая песня слишком точно попала в то место, которое я старательно обходила. Еще недавно собственная жизнь казалась понятной: любовь —частью известной истории, а дорога домой — задачей с неизвестной, но непременно существующей последовательностью действий. Теперь вчерашний день оказался одновременно ближе всякого будущего и недостижимее мира, из которого я исчезла.

После первого припева перемена произошла не в звучании, а в паузе между фразами. Пространство перестало быть пустым. Чужое присутствие почувствовалось раньше, чем донеслось хоть какое-нибудь движение, и следующий аккорд оборвался под пальцами.

У входа стоял Дарси.

Устав от поисков в архиве, Анна вернулась в пустую музыкальную комнату. Под её пальцами зазвучала «Мелодия другого лета» Яна Тирсена — произведение, которому ещё почти два столетия предстояло ждать своего появления. Музыка вернула воспоминания о городской жизни, дождливых дорогах и людях, которым когда-то можно было просто позвонить. Незаметно в этих образах возник и Дарси. Прошлое и настоящее уже не удавалось отделить друг от друга.

Сделать вид, будто он появился только сейчас, Дарси даже не попытался. На открытой двери всё еще лежала одна рука, другая неподвижно опустилась вдоль сюртука; привычная собранность не успела вернуться на место после того, что он услышал. Таким я его не видела, не разгневанным, не холодным и даже не растерянным, а застигнутым без той внутренней защиты, которая обычно возникала раньше любого чужого взгляда.

Руки лежали на клавишах. Захлопнуть крышку означало признать, что меня застали за чем-то предосудительным.

— Я полагала, что комната пуста.

— Так и было, когда вы начали играть.

Лишь теперь я медленно убрала руки с клавиш.

— Музыка связана с домом, которого больше нет в моей жизни. Иногда она сохраняет то, для чего слова оказываются слишком грубыми.

Дарси помолчал, затем посмотрел на инструмент, словно надеясь ещё что-нибудь расслышать в уже затихших струнах.

— После сегодняшнего утра я был совершенно готов оставить фей союзу трилистника, — произнёс он наконец. — Но теперь уже не уверен, что следовало так легко от них отказываться.

Из коридора донеслись голоса, и он отошёл к двери. Когда заговорил снова, в его тоне появилась та учтивая сдержанность, с какой хозяин мог обратиться к гостье, случайно застав её за инструментом.

— Джорджиана не узнает, что вы всё-таки исполнили её просьбу. Если, конечно, вы сами не захотите ей рассказать.

После короткого поклона Дарси вышел. Я ещё некоторое время сидела, хотя его шаги давно затихли в галерее. Потом закрыла рояль и принялась разбирать оставленные утром ноты, слишком тщательно расправляя листы и укладывая их в папку. За этим нехитрым занятием было легче собраться с мыслями и придать комнате тот невинный вид, которого она совершенно не заслуживала.

Уже у дверей меня догнала Джорджиана.

— Мисс Харкорт, сначала я должна попросить прощения. Возвращаясь из сада, я услышала музыку через открытое окно и остановилась. Следовало либо уйти, либо дать вам знать, что я там, но я не сделала ни того ни другого. Мне казалось, ещё одна фраза и я пойму, на что похожа мелодия.

Она замолчала, подбирая слова:

— Вначале я думала о дороге после дождя. Потом это ощущение исчезло, и осталось другое, будто вспоминаешь место, где никогда прежде не был. Оно всё время кажется знакомым, почти своим, но стоит приблизиться и расстояние снова меняется. Я не умею объяснить лучше. Никогда раньше музыка не заставляла меня одновременно хотеть куда-то вернуться и не знать, была ли я там вообще.

От неожиданной точности её слов мне пришлось на мгновение отвернуться к окну.

— Я попрошу только об одном. Если вам удастся записать эту мелодию нотами, позволите мне снять копию?Не сейчас, разумеется. Просто мне очень не хочется, чтобы она снова исчезла вместе с последним звуком.

Тут возникла трудность, о которой она не могла знать. Перенесённая на бумагу мелодия уже переставала быть только воспоминанием: у неё появлялась жизнь в веке, где она ещё не была создана, а вместо имени настоящего автора на нотах могло появиться моё.

Объяснить ей всё это было невозможно. Оставалось только оговорить одно условие.

— Я попробую записать её вечером. Только, прошу вас, без моего имени на нотах. Эта музыка не моя — даже если здесь её пока никто, кроме меня, не знает.

Она отнеслась к этому на удивление просто.

После этого мы простились, а поздно вечером я достала у себя нотную бумагу. За инструментом пьеса вспоминалась легко. Но перенести её на бумагу оказалось труднее, чем я ожидала. Далеко за полночь удалось закончить запись и ещё раз мысленно проиграть её от начала до конца.

Вместо имени автора наверху оставила одну строку:

«Автор мне известен, но не может быть назван».

Утром я отдала ноты Джорджиане. Прочитав надпись, она бережно убрала их в папку, без вопроса, на который я всё равно не могла бы ответить

За обедом ничто в обращении Дарси со мной не напоминало о разговоре накануне. Большую часть времени он обсуждал с мистером Гардинером дорогу в Лэмбтон, выслушал рассказ Джорджианы о письме подруги и только однажды обратился ко мне с обычной учтивостью.

К концу второй перемены мне удалось убедить себя, что его взволновала прежде всего музыка. Для человека этого времени Тирсен и в самом деле должен был звучать необычно. А всё остальное, чему я успела придать значение, могло оказаться моей собственной и совершенно ненужной фантазией, разбуженной его вниманием. Слушая, как спокойно он беседует с другими гостями, я уже не доверяла ни воспоминанию о его взгляде, ни тому, что сама почувствовала в тот вечер.

От этих мыслей меня отвлёк разговор о вчерашнем дожде. На старой дороге к мосту вода подмыла берег, и до прихода осени требовалось решить, как укрепить склон и можно ли пользоваться проездом. Осмотреть место Дарси собирался рано утром; Фицуильям, услышав о повреждении, вызвался его сопровождать.

Я же ухватилась за возможность выбраться из дома и на несколько часов занять себя чем-нибудь, кроме собственных догадок и изучения архивов.

— Я бы тоже поехала, если вы не возражаете. Только мне потребуется мужское седло.

За столом стало заметно тише. Миссис Гардинер очень удачно спрятала удивление в чашке чая, от Джорджианы пришёл быстрый заинтересованный взгляд, а Фицуильям, вместо вопроса о приличиях, с явным удовольствием поинтересовался, действительно ли я намерена ехать верхом так, как привыкли мужчины.

— Намерена ехать так, как умею, — ответила я. — В дамском седле вся моя уверенность заканчивается примерно там, где начинается необходимость не упасть.

Полковника мой ответ удовлетворил. Встретить на рассвете постороннего в парке было маловероятно, а за мою репутацию он не тревожился, считая своё присутствие достаточной защитой от любых неприятностей.

Дарси, однако, прежде захотел узнать, где я училась ездить. В его вопросе чувствовался тот же внимательный интерес, с каким накануне он расспрашивал о музыке. Я ответила, по возможности, не отступая от правды: училась давно, в местах, где расстояния велики и не всегда можно рассчитывать на экипаж.

Немного подумав, Дарси предложил приготовить для меня спокойную кобылу. Условие было только одно: если дорога окажется слишком размытой, мы повернём обратно, и мне не придётся доказывать, что я могла бы проехать дальше.

О костюме я благоразумно промолчала.

Ещё в первые дни в Пемберли, при виде конюшен и уходивших в парк дорожек, я дала себе слово непременно выбраться на верховую прогулку. Ездить я любила и в обычном седле чувствовала себя уверенно, но дамская посадка требовала столько внимания, что от удовольствия почти ничего не оставалось. Поэтому одно из дорожных платьев стало материалом для маленького заговора с горничной. Необычный замысел её особенно не смутил: от женщины, выросшей далеко от Англии, можно было ожидать и не таких причуд. За несколько вечеров удалось сшить узкие брюки и синий жакет с длинными полами, прикрывавшими ноги при ходьбе. Костюм выглядел скромно, на первый взгляд, и позволял двигаться свободно.

Рассвет только начинал отделять Пемберли от ночи. Над рекой ещё держался молочно-серый туман, а по низинам между деревьями лежали длинные холодные полосы. Из конюшен тянуло сеном и кожей; где-то за открытой дверью переступала лошадь и негромко звякала упряжь.

Во двор я вышла раньше назначенного часа и остановилась, застёгивая перчатки. Дымчато-синяя ткань жакета плотно облегала фигуру, высокий воротник обрамлял белую вставку рубашки, а тонкая серебряная вышивка вилась по груди, манжетам и краям длинных разрезных пол. При каждом шаге из-под них показывались узкие брюки того же цвета, заправленные в высокие коричневые сапоги. Оставалось проверить, окажется ли костюм в седле таким же удобным, каким казался сейчас.

В конюшне меня, впрочем, встретила небольшая заминка. Возле гнедой кобылы меня ожидало дамское седло, при виде которого я остановилась. Конюх проследил за моим взглядом и, кажется, заранее приготовился к неприятному объяснению. Но стоило напомнить, что о мужском седле мы с мистером Дарси условились ещё накануне, как вопрос разрешился без спора. Неподходящую сбрую унесли с такой поспешностью, словно ошибку можно было исправить прежде, чем кто-нибудь ещё её заметит.

У дальней стены Фицуильям затягивал перчатку. При моём появлении его рука замерла.

Несколько мгновений полковник просто смотрел на меня с тем неподдельным изумлением, которое ещё не успевает стать учтивым. Затем медленно оглядел мой наряд, задержался взглядом на сапогах и снова поднял глаза к моему лицу. Перчатка так и осталась незастёгнутой.

— Мисс Харкорт, вчера я считал вашу идею всего лишь необычной. Теперь вижу, что был недостаточно предусмотрителен.В седле это, безусловно, разумнее юбки, но если нас встретит почтенная половина Дербишира, прошу помнить: я с самого начала выступал за практичность и пал жертвой обстоятельств.

Вчера мое намерение можно было еще принять за шутку, сегодня оно предстало перед ним во всей своей дымчато-синей убедительности.

Кобылу тем временем подвели ближе. Гнедая, с маленьким белым пятном возле левого уха, настороженно потянулась ко мне. Я дала ей обнюхать перчатку, погладила тёплую шею и негромко заговорила. Проверив подпругу, я принялась подгонять стремена и потому не сразу заметила появление Дарси.

Шаги прозвучали под аркой, потом оборвались.

Я не сразу подняла голову, успев прежде заметить неподвижность конюха напротив и слишком выразительное молчание Фицуильяма.

Дарси стоял у входа во двор.

Для английской леди общепринятой считалась езда боком в специальном дамском седле. Верховой костюм — амазонка — состоял из длинной юбки и приталенного жакета, часто напоминавшего мужской по покрою. Женщина в брюках, сидящая верхом по-мужски, резко нарушала светские условности и рисковала вызвать скандал. Поэтому наряд Анны — не очередная модная новинка, а сознательный отказ от привычных правил ради удобства и уверенной посадки.

Несколько мгновений его внимание было целиком занято моим нарядом, причём брюки, по-видимому, требовали отдельного осмысления. Потом он посмотрел на седло и наконец на кобылу, спокойно ожидавшую окончания приготовлений.

Когда он заговорил, учтивость была, как всегда, безупречной:

— Доброе утро, мисс Харкорт.

Безукоризненность приветствия была достигнута ценой такого очевидного усилия, что Фицуильям великодушно отвернулся к своей лошади и сообщил ей нечто исключительно важное о погоде.

Подойдя ближе, Дарси остановился возле гнедой. Вместо замечания о костюме, которого я ждала, ладонь легла на шею кобылы.

— Это Ласточка. Она спокойна и хорошо держится на сырой земле, но тяжёлой руки не любит. У моста дорогу могло размыть сильнее, чем мы думаем. Если придётся повернуть назад, надеюсь, вы не сочтёте это поражением.

С низкой скамьи я поднялась в седло. Оно оказалось шире привычного, длина стремян ещё требовала поправки, но стоило Ласточке сделать несколько шагов, как тело само нашло давно знакомое равновесие. Плечи развернулись, повод лёг свободнее, колени перестали искать опору там, где её не было.

Уздечку Дарси всё ещё придерживал. Только убедившись, что Ласточка слушается меня и останавливается от лёгкого движения повода, он наконец отпустил её.

— Благодарю, — сказала я. — Кажется, мы с ней договорились.

Вместо ответа он ещё раз внимательно посмотрел на меня. Взгляд скользнул от моей посадки к лицу, и в нём читалось меньше возмущения, зато значительно больше того, чему названия мне знать не хотелось.

От необходимости искать его избавил Фицуильям.

Пока мы занимались Ласточкой, конь полковника учуял половину яблока в кармане его сюртука и принялся добиваться своей доли завтрака. Сначала Фицуильям пытался не обращать внимания на морду, настойчиво подбиравшуюся к карману. Затем прикрыл его локтем, а вскоре вынужден был отступить на два шага. Конь последовал за ним, вполне довольный тем, что хозяин наконец понял необходимость двигаться в нужную сторону.

Пришлось полковнику расстаться с яблоком, после чего приготовления наконец закончились, и мы выехали со двора. Под аркой лошади шли шагом. Дорога ещё блестела после дождя, под копытами похрустывал гравий, а там, где начиналась земля, тянуло сырой травой. Добравшись до более удобного участка, Фицуильям пустил коня лёгкой рысью. Ласточка охотно пошла следом, не дожидаясь моего движения.

Верховая езда оставалась важным способом передвижения по английским поместьям. После дождей ручьи разливались, мосты и броды становились опасными, поэтому всаднику требовалось оценивать глубину воды и состояние дна. Опытная лошадь могла уверенно находить опору на знакомой переправе. Для человека в седле важно было сохранять равновесие и не мешать животному резкими движениями. Такие навыки приобретались практикой, а не одним лишь хорошим воспитанием.

Полковник ехал впереди, изредка оборачиваясь, затем придержал коня, позволяя нам поравняться и заговорила уже без прежнего подтрунивания:

— Чувствуется, что вы давно не ездили. Но учили вас явно не на лошади, которую дважды в неделю выводят для неспешной прогулки по парку.

Договорить нам помешал спуск к потоку, разлившемуся через рощу после ночного дождя. Ласточка потянулась к воде напрямик. Дарси сразу подъехал ближе, направляя нас к более пологому участку берега. Дважды ему удалось ненавязчиво преградить путь, прежде чем кобыла нашла возможность настоять на своём.

Обогнув его коня, она уверенно вошла туда, где вода была темнее и доходила ей до колен. Я подалась вперёд, позволяя ей самой выбрать опору, а Дарси поспешил следом. Ласточка шла спокойно, но от каждого шага поднимались брызги, и, когда мы выбрались на берег, мой сапог оказался лишь немного мокрым, а его сюртук потемнел едва ли не до пояса. Я погладила тёплую шею кобылы. Та довольно фыркнула, явно не находя в переправе ничего достойного такого внимания.

За рощей пространство раскрылось. Длинная поляна уходила к невысокому холму, от земли уже поднимались последние клочья тумана, а по верхушкам травы скользил первый настоящий солнечный свет, на мгновение зажигая росу. Там, где дорога стала ровнее, полковник поднял коня в галоп.

Ласточка рванулась вслед почти радостно.

В лицо ударил холодный воздух, длинные полы жакета разошлись за спиной, под копытами пошёл ровный гул. С галопом из головы вымело всё лишнее, остались ветер, упругая спина Ласточки, ритм копыт и забытое удовольствие от дороги, раскрывавшейся впереди быстрее, чем я успевала о ней думать.

Справа слышался конь Дарси, а впереди сквозь стук копыт доносился смех Фицуильяма. К нему примешался мой собственный, совершенно непредусмотренный и потому особенно настоящий; ветер подхватил его раньше, чем появилась возможность вернуть себе благоразумие.

Между деревьями дорога сузилась и за старым дубом круто повернула. Неожиданно показался поваленный ствол, до тех пор скрытый изгибом тропы. Фицуильям увидел его первым, когда до препятствия оставалось всего несколько скачков. Вместо того чтобы резко осадить коня, он собрал его поводом и направил на прыжок. Всё произошло так быстро и слаженно, что я ещё не успела испугаться, а полковник уже выпрямлялся в седле по другую сторону ствола.

Ласточка шла след в след.

Поздно было не только останавливаться, но и начинать сомневаться. Где-то позади сорвался сдержанный возглас Дарси, впереди же оставались тёмная кора, полоска свободной дороги за ней и знакомое до счастья ощущение, когда решение уже принято телом раньше мысли. Повод стал чуть короче, вес ушёл в стремена, и дальше оставалось довериться кобыле.

На одно мгновение земля исчезла.

Вместе с вытянувшейся шеей Ласточки руки пошли вперёд, под нами промелькнул мокрый ствол, ветер будто провалился в тишину — а потом дорога снова ударила навстречу копытам. Приземление вышло лёгким; ещё несколько скачков, и кобыла уже догоняла коня Фицуильяма, словно прыжок был не препятствием, а естественным продолжением утреннего бега.

Дарси поравнялся с нами позже. По его напряжённому лицу было видно, чего ему стоили эти несколько мгновений, и я уже приготовилась выслушать упрёк. Однако он промолчал. Возможно, понял, что сейчас от меня трудно добиться даже самого скромного раскаяния: я была слишком счастлива и при всём желании не сумела бы этого скрыть.

Когда лошади перешли на шаг, я наконец услышала то, чего ждала ещё после прыжка. Только говорил он гораздо тише, чем мне представлялось:

— Не уверен, что это было необходимо. Пока вы не оказались на земле, я успел передумать немало неприятного. Признаться, предпочёл бы обойтись без этих нескольких секунд.

Возразить можно было на многое, но в его голосе ещё чувствовался настоящий испуг, и просто отшутиться я не могла.

— Я не собиралась ничего доказывать, мистер Дарси. Просто мне давно не случалось делать что-то потому, что я действительно это умею и хочу, а не потому, что от меня этого ждут.

Некоторое время мы ехали молча, прежде чем он ответил:

— Тогда, полагаю, поездка была необходима.

Опытные всадники преодолевали верхом изгороди, канавы и естественные препятствия, особенно во время охоты. Такие прыжки требовали хорошей подготовки лошади и уверенного равновесия всадника. Для дам, ездивших в боковом седле, препятствия были значительно сложнее из-за ограничений посадки и конструкции седла. Мужская посадка Анны давала ей больше привычной свободы движения, но не избавляла от опасности падения на мокрой лесной дороге.

У моста нас ждали управляющий и двое работников. У самой дороги обнажились корни, а возле каменной опоры вода вымыла землю. Осмотрев берег, решили укрепить склон камнем, проложить сток и до окончания работ закрыть нижнюю тропу.

Когда стали обсуждать, с чего начать, один из работников указал на свежую осыпь. При том порядке, который предложил управляющий, людям пришлось бы трудиться прямо под ней. Можно было подойти сверху, но тогда понадобилась бы ещё одна упряжка, да и времени ушло бы больше.

Выслушав всех, Дарси велел закрыть нижнюю дорогу, взять вторую упряжку и начинать с верхней площадки.

— Лишние дни запишите отдельно. Пусть работа займёт больше времени. Я не хочу, чтобы люди стояли под осыпью только потому, что так выйдет быстрее.

Обратная дорога шла без прежней стремительности. В мышцах понемногу собиралась усталость, обещая к вечеру напомнить о каждой минуте в седле, но утро от этого становилось только полнее. Большую часть пути Фицуильям рассказывал о коне, однажды сбросившем его в грязь на глазах у всего полка. Дарси время от времени дополнял рассказ, а там, где дорога становилась неровной, подъезжал ко мне ближе, уже не стараясь скрывать своего беспокойства.

У восточных ворот полковник завершил свой рассказ самым унизительным для себя эпизодом, и до конюшен мы доехали, перебрасываясь замечаниями о его злополучном коне.

Первым на землю спрыгнул Фицуильям. Пока Дарси придерживал Ласточку, я опёрлась о переднюю луку и соскользнула вниз. Земля качнулась под ногами, и его пальцы легли на мой локоть. Я не сразу отстранилась, и он не поспешил превратить жест в случайность.

— Благодарю, — сказала я, и только тогда его рука разжалась

Ласточка тут же уткнулась носом мне в плечо, требуя своей доли внимания. Я пообещала ей яблоко, хотя после утреннего ограбления Фицвильяма стоило бы сперва узнать, положено ли угощение лошадям, которые не добывают его сами.

Эта забота была простой и почти спасительной — куда труднее было снова встретить взгляд человека, который всё ещё стоял рядом, держа повод. Я уже уверенно стояла на ногах, но мы не разошлись: ни он не сделал шага назад, ни я не попыталась увеличить расстояние между нами. На этот раз даже отвести взгляд значило бы признать, отчего мы оба медлим.

А всего в нескольких комнатах отсюда была Элизабет, его невеста. От этого не исчезло ничего из того, что произошло за эти дни: ни музыка накануне, ни его страх перед прыжком, ни короткое прикосновение несколько мгновений назад. Просто у всего этого уже была граница, которую мы оба слишком хорошо знали.

Я первой отвернулась к ласточке и провела ладонью по её шее.

В эту минуту я поняла: он больше не надеялся, что это пройдёт.

Джентльмен мог подать даме руку, помогая выйти из экипажа или спуститься с лошади. Такое прикосновение считалось обычной любезностью и не нарушало этикета. Но задержавшаяся на локте рука, слишком долгий взгляд и нежелание отойти уже могли приобрести иной смысл. Особенно опасны были подобные знаки внимания со стороны помолвленного мужчины: они ставили под угрозу не только собственную репутацию, но и честь его невесты.

Глава 22

Том II

У каждого из нас есть лучший советчик, чем кто-либо другой, — мы сами, если только умеем к себе прислушиваться.

Джейн Остин

«Мэнсфилд-парк»

Глава 22. По собственной воле

К завтраку от утренней поездки внешне не осталось ничего: синий жакет и сапоги сменило обычное платье, волосы снова были уложены так, как полагалось, а за окнами Пемберли жил размеренным дневным порядком. И всё же вместе со мной в столовую будто вошло что-то от открытой дороги: холодный воздух в лицо, стремительный бег Ласточки, исчезнувшая на одно мгновение земля под копытами.

За столом все оказалось значительно спокойнее. При моём появлении последовало обычное приветствие Дарси, безукоризненно ровное настолько, чтобы конюшенный двор и руку на моём локте можно было счесть событиями другого утра. Я заняла своё место, не пытаясь проверить, насколько эта невозмутимость настоящая.

Гораздо меньше склонности к притворству обнаружилось у Джорджианы. Едва позволили первые минуты завтрака, из-за чашки прозвучал осторожный, но явно давно приготовленный вопрос: действительно ли обычное седло настолько удобнее дамского.

— Само по себе — едва ли. Но если человек всю жизнь привык ездить одним способом, попытка внезапно пересадить его боком мало способствует изяществу.

С другого конца стола немедленно вмешался Фицуильям. По его разумению, никакого недостатка изящества замечено не было, напротив, мисс Харкорт управлялась с лошадью с такой вызывающей уверенностью, что одна мирная утренняя поездка едва не заставила его пересмотреть само значение слова «безопасная».

Утренний стол позволял продолжить вчерашние разговоры с той непринуждённостью, которой не всегда хватало за парадным обедом. Между чашками, серебряными блюдами и вазами с цветами обсуждали прогулки, вспоминали забавные происшествия, договаривались о занятиях на день. В большой компании предмет разговора менялся быстро; зато удачная история обычно задерживалась достаточно надолго, чтобы каждый её участник успел предложить собственную версию.

— Полковник рассказывает так, будто всё это время благоразумно ехал шагом и наблюдал за чужим безрассудством издали.

Смех Джорджианы заставил Фицуильяма приготовиться к защите собственной репутации. А рядом чай всё ещё лился в чашку Дарси, хотя места в ней уже не оставалось.

В эту минуту в дверях появился мистер Гардинер со сложенным листом, выглядывавшим из кармана сюртука. Номер из вчерашней записи вывел его ещё на одну старую книгу, объяснять находку за завтраком он не стал и предложил через полчаса встретиться в старом крыле.

Дарси лишь уточнил, намерена ли я присоединиться к поискам сразу.

— Разумеется.

Через полчаса мы собрались в архиве. Солнце доходило лишь до середины длинного стола, а дальше шкафы и стопки книг терялись в сероватой полутьме. На освещённое место мистер Гардинер положил принесённый лист, но разворачивать его не стал.

— Прежде чем мы пойдём дальше, мисс Харкорт, позвольте задать вам один вопрос. В исчезнувшей папке были сведения о часах и стационарном узле Пемберли. Вы раньше нас поняли, что между ними есть связь. Возможно, знаете вы немного больше, но именно этого «немного» нам сейчас и не хватает.

Упрёка в голосе не было.

Тем труднее оказалось сделать вид, что я его не услышала. Дарси несколько секунд смотрел на бумаги перед нами, словно давая мне время заговорить самой.

— Прежде я не считал себя вправе расспрашивать вас о вашей жизни. Теперь из моего дома исчезли эти записи, и мне необходимо понять, зачем их искали. Расскажите хотя бы то, в чём вы уверены.

Это было справедливо и потому особенно неудобно.

Часы я сняла с цепочки и положила на стол. В полосе утреннего света они казались удивительно обыкновенными.

Самой важной части правды о времени из которого я прибыла я не могла доверить ни одному из них. Но остальное уже переставало быть только моим.

— Крейн предлагал прекратить спор о наследстве, если я передам ему часы отца.

Слово «отец» далось неожиданно легко. Именно поэтому я и не стала его исправлять.

— Отец и Уилмот создавали механизм. Разным мастерам поручали отдельные части работы, но замысел был общим. Потом между ними что-то произошло. Отец запретил соединять изготовленные части и стал прятать их в разных местах, не давая Уилмоту получить всё сразу.

Я ненадолго умолкла, коснувшись серебряной крышки.

— Некоторые записи могли попасть к поверенным, которые вели его дела, в том числе и к самому Крейну. Если так, то ему нужен сам механизм, а спор о наследстве лишь помогает вынудить меня уступить

Гардинер чуть подался к столу, однако перебивать не стал.

— Что именно делает механизм, я не знаю. Но если человек, который привык оценивать вещи в деньгах и возможностях, считает его достаточно важным, чтобы идти на всё это, мне хотелось бы понять почему. И, полагаю, дочь имеет некоторое право разобраться, чем именно занимался её отец.

Последняя фраза прозвучала почти без усилия.

Про шкаф в старом кабинете Харкорт-Хауса Дарси уже слышал. Теперь пришлось добавить, что обычный ключ открывал дверцу и одновременно передавал движение металлическому стержню за скрытой задней панелью. Там чертёж обрывался. Второй чертеж из Розингса давал нам надежду, открыть панель, ничего не повредив.

Пока я говорила, Гардинер один за другим раскладывал документы вокруг серебряных часов. Ранний счёт мастера оказался рядом с распоряжением Харкорта, дальше легла копия чертежа шкафа, затем запись, найденная вчера в Пемберли.

— По крайней мере одно теперь ясно, — произнёс он наконец. — Харкорт разделил не только детали, но и сведения о них. Похоже, полного порядка действий не знал никто. Если исчезнувший служащий действительно был связан с Крейном, его интерес к этому архиву вполне понятен. Но именно «если»

Лишь теперь Гардинер развернул принесённый лист.

Нужную страницу вырезали у самого переплёта. От неё осталась узкая полоска бумаги, но нажим пера был таким сильным, что на соседнем листе сохранились вдавленные следы букв. При боковом свете удалось разобрать не всё, но основная строка читалась:

«Переносная часть устанавливает первоначальную связь, но не удерживает её. Для сохранения соединения требуется стационарный узел Пемберли. Завершение производится отдельно. Порядок действия описан на следующем листе».

Некоторое время все молчали.

В начале XIX века документы писали металлическими перьями и гусиными перьями, нередко сильно нажимая на бумагу. Если лист лежал поверх другого, на нижнем могли оставаться вдавленные следы букв. При косом освещении такие следы иногда становились различимыми даже после исчезновения оригинала. Семейные архивы хранили в шкафах, бюро и связках бумаг, поэтому утрата отдельной страницы далеко не всегда означала полное исчезновение содержащихся в ней сведений.

Упоминание поместья уже нельзя было объяснить лишь тем, что здесь хранились его бумаги.

Самая нужная инструкция начиналась как раз там, где обрывался лист.

Дольше остальных над восстановленной строкой задержался Дарси. Ладонь легла на стол возле часов.

— Если верить этой записи, стационарный узел не предназначался для переноса. Корпус часов с диском можно передать другому человеку, бумаги увезти или спрятать, но эта часть устройства должна была остаться в Пемберли.

Гардинер медленно оглянулся на тёмные шкафы.

— Значит, мы ищем не только пропавшую страницу.

Выходило, что всё это время мы разбирали документы, находясь, возможно, совсем недалеко от самого механизма. Какая-то его часть до сих пор могла оставаться в доме.

— Где бы вы спрятали предмет, который нельзя унести? — спросила я, посмотрев в окно

За ним виднелась новая часть дома, перестроенная и давно приспособленная к обычной жизни; за нашей спиной оставались редко используемые комнаты старого крыла, закрытые переходы, прежние служебные лестницы и стены, пережившие несколько поколений и ремонтов.

— Там, где при смене обстановки никому не пришло в голову что-то трогать, — произнёс наконец Гардинер. — За панелью, под полом, в старом служебном помещении.

Дарси проследил за его взглядом.

— Начнём со старого крыла. Посмотрим планы и записи о ремонтах, выясним, какие помещения сохранились со времён моего отца или ещё раньше. Ничего вскрывать без причины не будем, но если Харкорт действительно оставил здесь часть механизма, какие-нибудь следы должны были сохраниться.

Серебряные часы всё ещё лежали посреди стола. Закрыв крышку, я вернула их на цепочку, а перед Дарси и Гардинером уже раскрывались планы старого крыла и книги прежних ремонтов. До физического начала осмотра оставалось ещё проследить несколько записей, и здесь моя помощь становилась скорее помехой. Поэтому через некоторое время я оставила мужчин над планами и вышла из прохлады архива.

После полутьмы старого крыла галерея показалась почти ослепительной. Сквозь распахнутые двери тянуло свежим воздухом, ветер приносил запах влажной земли от сада. Уже с середины галереи можно было различить Джорджиану возле низкой каменной ограды.

Перед ней стоял небольшой мольберт, рядом на складном столике теснились чашка с водой, несколько кистей и коробка красок. Бумагу приходилось придерживать ладонью: ветер то и дело пытался поднять её за край. В стороне, у поворота дорожки, лакей сохранял такое расстояние, при котором молодая леди могла считать себя одной и всё же никогда ею не оставалась.

Заметив меня в открытых дверях, Джорджиана сначала улыбнулась, затем подняла кисть в приглашающем жесте.

— Подойдите, пожалуйста. Мне как раз требуется кто-то, кто не обязан находить рисунок удачным. Учитель непременно объяснил бы, почему всё сделано почти правильно, а мне сейчас гораздо полезнее узнать, похоже ли это на то, что находится перед нами.

Предупреждение о полном отсутствии художественного навыка её только обнадёжило.

— Тем лучше. Значит, вы не станете искать ошибки, которые полагается замечать художнику. Посмотрите просто как человек, видевший эту реку сегодня утром.

На бумаге проступал вид с террасы: часть фасада, изгиб воды и дальний склон, поднимавшийся к лесу. По уверенности линий трудно поверить, что в разговоре Джорджиана бывала робкой. Дом был выписан точно и свободно, деревья намечены несколькими движениями кисти, а прозрачные серо-зелёные переходы передавали глубину уходившей к лесу долины.

И всё же настоящее Пемберли за краем листа выглядело более живым. Вода темнела и на дальнем берегу густая листва собиралась почти в чёрные пятна, а солнце ярко освещало отдельные участки камня.

— Очень хорошо, — сказала я, присев рядом. — Особенно лес. Но вы сделали его значительно любезнее, чем он сейчас выглядит. Там тень почти чёрная, а здесь она едва решается появиться. И вода у вас словно заранее согласилась не спорить со светом.

Вместо немедленного ответа Джорджиана перевела глаза с мольберта на настоящий берег. Несколько секунд взгляд двигался между ними, будто теперь перед ней находились два возможных решения одной задачи.

— Учитель считает сильный контраст недостатком меры, — произнесла она наконец. — Он всегда заставляет меня смягчать тени прежде, чем они станут слишком заметны. После этого всё выглядит правильнее, только не обязательно правдивее.

— Именно тень показывает, насколько ярок свет.

На палитре лежала тонкая кисть. Подумав немного, Джорджиана протянула её мне.

Я решила, что это шутка, но выражение её лица оставалось совершенно серьёзным.

— Я действительно не умею рисовать.

— Я и не прошу вас рисовать. Покажите, где вы видите то, чего здесь не хватает. Если получится ужасно, у меня есть вода и достаточно времени, чтобы спасти Пемберли.

В тёмной краске кисть набрала слишком много воды, и под деревьями вместо осторожной тени легла широкая холодная полоса, решительнее, чем я хотела. Пришлось продолжать.

Ровность исчезла, вода углубилась, деревья отбрасывали тень, освещённый фасад заиграл ярче, потому что рядом появилось тёмное. Техника в рисунке от этого, разумеется, не возникла.

Кисть Джорджиана забрала не сразу; сначала чуть отодвинулась, чтобы увидеть весь лист, потом снова приблизилась и кончиком ногтя едва коснулась одного из затемнённых мест, проверяя, успела ли краска схватиться.

— Мой учитель велел бы сейчас разбавить половину этого водой, — сказала она наконец. — И, вероятно, сумел бы убедительно объяснить почему.

— У него ещё будет возможность.

Джорджиана снова посмотрела на настоящий берег, потом на рисунок. Она отложила воду, взяла другую кисть и углубила тень, и, глядя, как получается рисунок, сказала:

Рисование и акварель входили в число светских талантов, которым обучали девушек состоятельных семейств. Преподаватели знакомили воспитанниц с перспективой, композицией и гармонией красок. Особенно популярны были пейзажи, виды усадеб и живописных окрестностей. Однако занятия нередко сводились к аккуратному воспроизведению принятых образцов. Смелое использование света и глубокой тени требовало уже не только хорошей техники, но и самостоятельного художественного взгляда.

— Брат всю жизнь старается избавить меня от неприятностей прежде, чем я успею узнать об их существовании. Я понимаю, почему он это делает, и большей заботы едва ли могла бы желать. Только иногда мне хотелось, чтобы он сначала поговорил со мной. А я узнаю обо всём, когда решение уже принято и остаётся лишь согласиться.

Несколько секунд между нами слышался только ветер, шевеливший край бумаги.

— Мистеру Дарси легче предупредить беду. Наверное, особенно трудно ему ждать, когда дело касается вас. Но вы вправе знать, от чего он хочет вас уберечь, и сказать, чего хотите сами. Это не значит отвергать его заботу. Просто к тому, что вы выросли, ему тоже придётся понемногу привыкать.

Джорджиана улыбнулась. Потом опять набрала тёмной краски и усилила тень под дальними деревьями.

Краска ещё не успела окончательно высохнуть, когда мы вернулись в дом. У лестницы Джорджиана остановилась, прижала папку с рисунком к юбке и, извинившись, свернула в сторону кабинета брата.

Дальше по галерее, у распахнутого окна, стояла Элизабет. Книга лежала раскрытой, но ветер перебирал страницы, не встречая сопротивления. Когда шаги Джорджианы стихли, она закрыла книгу и обернулась ко мне.

— Не стану спрашивать, о чём вы говорили. Но со мной она прежде обдумывает каждое слово, а потом произносит.

В её голосе было скорее сожаление, чем ревность. Будущая близость уже многое значила для неё самой, но торопить Джорджиану она не хотела.

Мы отошли от окна в небольшую гостиную. Здесь было тише, только за неплотно прикрытой дверью ещё гулял по галерее сквозняк. Элизабет положила книгу на стол.

— Тайна помолвки дается мне всё труднее, — продолжила она. — Я уже смотрю на Джорджиану как на будущую сестру, думаю о том, как мы будем жить в одном доме, а для неё я всё ещё просто гостья, которая стала проводить здесь слишком много времени. И с самим Пемберли происходит то же самое. Я начинаю замечать, сколько за порядком в поместье чужих забот и решений, сколько людей зависит от них. И всё чаще думаю, какое место во всём этом будет моим. Если сразу начну распоряжаться, буду смешна. Если останусь в стороне, превращусь в дорогую часть обстановки.

В ее голосе мелькнула ирония, но вопрос всё равно прозвучал.

— Возможно, стоит позволить себе побыть здесь гостьей, — сказала я. — У вас ещё будет время узнать и дом, и тех, с кем предстоит его делить. Слушайте, спрашивайте, смотрите, что здесь уже устроено без вас. Вам необязательно в первый же день доказывать, что вы хозяйка. Ваша мать, подозреваю, успела бы к вечеру сменить занавеси, переставить серебро и объявить прежний порядок совершенно невозможным.

Элизабет рассмеялась, на мгновение забыв о своих затруднениях.

— С Пемберли со временем можно разобраться. Меньше уверенности у меня в другом: сможет ли Дарси принимать решения вместе с женой?

— Именно это ему дается труднее всего. Когда человек привык отвечать за последствия, очень легко считать, что вместе с ответственностью получил и право выбирать за остальных. У мистера Дарси это случается чаще, чем ему хотелось бы признать. Ему бывает нужно время, чтобы обдумать услышанное, зато потом он способен изменить собственное решение. Это, пожалуй, более важно, чем постоянная уступчивость.

Элизабет подошла к окну. Отсюда виднелся тот же дальний берег, что с террасы; под деревьями всё ещё лежала густая тень, которую Джорджиана прежде не решалась перенести на бумагу.

— Странно просить у вас совета о мужчине, которого мне предстоит узнать лучше всех.

— Вы узнаете его иначе.

Из окон Пемберли открывался вид на ту часть поместья, которую редко замечали за красотой парка. Здесь разгружали повозки, переносили корзины, готовили экипажи, встречали людей с хозяйственных дворов. За привычным порядком большого дома стояли труд, расходы и множество ежедневных решений. Будущей хозяйке предстояло узнать этот мир гораздо ближе, чем позволяли визиты, прогулки и любезные объяснения слуг.

Слова нашлись не сразу, и за эту лишнюю секунду я успела услышать собственную осторожность гораздо отчетливее, чем хотелось. Элизабет лишь чуть повернула голову, принимая задержку за обычный поиск ответа, а потом снова посмотрела в сад; причин искать в моём молчании что-либо другое у неё не было.

Со стороны подъездной аллеи донёсся шум колёс, и когда мы спускались к крыльцу, копыта уже смолкли: перед домом остановился дорожный экипаж.

Гостей ждали. Ещё из Хансфорда Дарси пригласил Бингли провести часть лета в Пемберли, а недавнее письмо подтвердило день приезда. С ним приезжала Кэролайн, давняя подруга Джорджианы, давно чувствовавшая себя в Пемберли, как дома.

Из бокового коридора показались Дарси и Джорджиана. Она что-то говорила брату вполголоса и на ходу поправляла ленту на папке с рисунком. В холле появился Бингли. Дорожная пыль на сапогах и чуть растрёпанные волосы выдавали долгий путь, однако при виде друга Чарльз словно забыл об усталости. Вслед за дружеским приветствием последовало тёплое обращение к Джорджиане, но, заметив Элизабет, он на мгновение растерялся и не сумел скрыть удивления.

— Мисс Беннет. Я знал, что вы путешествуете с мистером и миссис Гардинер, но не ожидал встретить вас в Пемберли.

Спокойный ответ Элизабет помог ему вернуть обычную лёгкость. Он осведомился о здоровье её семьи и только хотел спросить ещё о ком-то, когда в дверях появилась Кэролайн.

Дорога, судя по её виду, существовала главным образом для того, чтобы утомлять других людей. Ни жара, ни пыль, ни несколько часов в тесном экипаже не нарушили аккуратности причёски и безупречного порядка платья. В Пемберли она входила с уверенностью женщины, которой не требуется оглядываться, чтобы вспомнить расположение комнат или убедиться, что ее здесь узнают.

Поздоровавшись с миссис Рейнольдс по имени, Кэролайн спросила о здоровье одной из старых служанок и лишь затем обратилась к нам. Считать такую любезность одним притворством было бы несправедливо. Она умела помнить о людях и замечать то, что другим казалось незначительным, особенно если это помогало ей самой оставаться в числе близких дому.

Визиты в загородные усадьбы нередко продолжались несколько дней или недель. Дату приезда согласовывали письменно, а для гостей заранее готовили спальни, бельё и места для багажа. Путешественники привозили несколько сундуков с одеждой, необходимой для прогулок, обедов и вечерних приёмов. Подобные посещения укрепляли дружеские и семейные связи, а продолжительное общение под одной крышей нередко способствовало возникновению романтических отношений.

Джорджиану она тепло обняла, Элизабет приветствовала с ровной учтивостью, вполне достаточной для встречи под кровом Дарси. Ко мне Кэролайн повернулась без прежнего холода.

— Мисс Харкорт, наши пути продолжают пересекаться в самых неожиданных местах. Надеюсь, Дербишир оказался к вам гостеприимен.

— Более чем.

На мгновение её внимание задержалось на мне, затем скользнуло дальше, к Дарси, уже отдававшему распоряжения о комнатах и багаже. Едва заметное движение глаз выдавало привычку Кэролайн мгновенно оценивать расстановку сил. За время её отсутствия Пемберли успело измениться: Элизабет держалась здесь свободнее прежнего, Джорджиана уже не искала постоянного братского одобрения, а необходимость объяснять моё присутствие, похоже, давно исчезла.

Дорожная суета быстро развела всех по дому: Бингли отправился переодеваться, Кэролайн поднялась в свои комнаты, а чай по просьбе Джорджианы перенесли на южную террасу.

Когда компания снова собралась, на южной террасе солнце уже ушло с фасада, но в каменных плитах держалось дневное тепло. У балюстрады негромко беседовали Дарси и мистер Гардинер, Бингли отвечал на расспросы миссис Гардинер о дороге, а Кэролайн расположилась возле Джорджианы с привычной свободой, показывающей, что в Пемберли ей давно не требовалось осваиваться.

Летний отдых английского джентри начала XIX века включал прогулки, чтение, рисование, музыку и чаепития в саду или на террасе. В отличие от позднейшего викторианского ритуала «пятичасового чая», время подачи напитка ещё не подчинялось столь устойчивой церемонии. Чай оставался дорогим, хотя уже привычным продуктом обеспеченных семей. Садовые террасы позволяли соединять общение с отдыхом на воздухе, сохраняя привычные светские удобства.

На мольберте был закреплён чистый лист. Для новой акварели Джорджиана выбрала небольшой уголок террасы: поставила столик с розами, через спинку кресла перекинула шаль, позволив ей упасть свободной складкой, немного отвернула садовую урну, оставляя между предметами просвет к реке и дальнему склону. Несколько раз меняя точку, с которой смотрела на будущую композицию, она наконец устроилась перед мольбертом и уже без привычной осторожности начала писать.

Широкими мазками обозначился дальний берег, поверх светлого камня легла глубокая тень. Там, где раньше она подбирала бы самый безопасный оттенок, кисть уже ложилась на бумагу — без времени на сомнения

Кэролайн поначалу ограничивалась наблюдением, но вскоре ваза с розами переместилась вправо.

— Отсюда откроется больше балюстрады, — пояснила она, возвращаясь к креслу. — И цветы не станут отнимать у пейзажа всё внимание.

Кисть замерла над листом; сравнив изменившуюся террасу с начатой акварелью, Джорджиана поднялась и спокойно вернула вазу на прежнее место.

Следующей подверглась улучшению шаль. Два аккуратных движения превратили свободную складку в значительно более изящную. Теперь Джорджиана даже не вставала: дотянувшись до ткани, она одним движением снова позволила ей упасть так, как задумала.

После возвращённой на место шали Кэролайн некоторое время воздерживалась от дальнейших улучшений, хотя садовая урна, обращённая к мольберту почти гладким боком, явно испытывала её терпение. Наконец резной орнамент всё-таки оказался на виду.

— Я вижу, сегодня случайности пользуются у вас особым покровительством. Шаль должна лежать неровно, розам позволено закрывать балюстраду, а теперь ещё и лучшую сторону урны предлагается не замечать. Боюсь, вашему учителю придётся смириться с весьма решительной переменой вкуса.

Джорджиана посмотрела на урну, словно ещё раз проверяя, стоит ли та её упрямства.

— Только с заранее устроенными случайностями. А если вы продолжите помогать мне с такой тщательностью, придётся взять ещё один лист и писать уже улучшенный вами Пемберли. Лучше я попрошу вас оценить готовую работу. Так у натуры будет больше надежды остаться на своём месте.

Кэролайн подошла к мольберту.

— Вы стали писать гораздо смелее, Джорджиана. Теперь вижу, что мои улучшения только испортили бы замысел.

Девушка должна была не только уметь рисовать, но и демонстрировать хороший вкус. Уроки живописи часто строились вокруг признанных образцов композиции и гармонии. При этом самостоятельное творчество женщин долго воспринимали преимущественно как украшение домашнего досуга, а не серьёзное профессиональное занятие. Способность отстаивать собственное художественное решение была поэтому не такой уж незначительной победой над привычными общественными ожиданиями.

— Началось всё с мисс Харкорт: она показала мне, что сильная тень иногда делает свет ярче. Но эту акварель я начала сама и решила не исправлять каждый мазок только потому, что он оказался слишком заметным. Сегодня я, пожалуй, больше боялась сделать рисунок скучным, чем ошибиться.

Кэролайн отступила немного.

— Тогда результат стоит оставить таким. Хотя для нижней гостиной я всё же предложила бы хорошую раму.

— Благодарю, но пока картина останется у меня. Хочу сначала привыкнуть к ней без помощи рамы.

После чая общество понемногу разошлось. Осмотр новых конюшен Бингли попросил перенести на вечер и причина задержки обнаружилась сразу: едва Элизабет успела выйти в галерею, за нею раздались торопливые шаги, затем глухой удар, и у полуоткрытой двери появился Бингли, с некоторым достоинством потиравший плечо.

— Пемберли, кажется, решило своевременно предостеречь меня от поспешных решений. Тем более что об одном из них я как раз собирался вас спросить.

Из внутреннего кармана показался сложенный лист. Пока они медленно шли вдоль окон, бумага то разворачивалась между пальцами, то снова складывалась, словно разговор было легче вести с ней, чем с Элизабет.

— Мне предлагают небольшое имение недалеко от Лондона. Сначала я хотел показать предложение Дарси и позволить ему найти те шесть причин, по которым разумный человек не должен его покупать. Только чем дольше я смотрю на цифры, тем меньше уверен, что дом вообще выбирают одними цифрами. В нём предстоит жить, привыкать к соседям, принимать гостей … со временем, возможно, делить всё это ещё с кем-нибудь. — На последней фразе письмо перестало двигаться, а взгляд Бингли ушёл за окно, к далёким деревьям. — Я, кстати, давно не слышал подробных известий из вашего края. В Лонгборне всё по-прежнему?

Вопрос был задан нарочито небрежно, чтобы выдать себя именно этой небрежностью. Элизабет не стала избавлять его от нескольких секунд ожидания; только у окна остановилась, придерживая рукой шевельнувшуюся от ветра ленту.

— В Лонгборне всё по-прежнему, чтобы вы могли осматривать имение без страха, что особенно важные события произошли без вас. Джейн здорова и, насколько мне известно, никаких решений о своём будущем за последнее время не принимала. Но если вы действительно думаете не только о земле, не позволяйте мистеру Дарси выбрать вам сначала дом, а потом объяснить, кому в нём следует жить. Осмотрите его сами. По крайней мере, тогда ваше мнение успеет появиться раньше его.

Известие о Джейн успокоило Бингли больше, чем он рассчитывал показать. Спохватившись, он вернулся к письму, хотя теперь, кажется, уже знал, как с ним поступить.

— Боюсь, будущая хозяйка возникла в этом разговоре несколько раньше, чем само имение стало моим. Но порядок, пожалуй, действительно стоит изменить: сначала посмотреть дом, потом составить собственное мнение, а уж затем позволить Дарси объяснить мне, насколько оно ошибочно. Что касается всего остального… если когда-нибудь дойдёт до вопроса, лучше хотя бы один раз задать его тому человеку, которому принадлежит ответ.

На обратном пути та же дверная створка снова оказалась у плеча Бингли, заметив её вовремя, он обошёл препятствие с подчёркнутой осторожностью и слегка поклонился, признавая победу.

К ужину приезд новых гостей вошел в обычный порядок. Рядом с миссис Гардинер Кэролайн легко переходила от местных семейств к дорогам и видам Дербишира, а оказавшись в разговоре с её мужем, без малейшей снисходительности обсуждала торговлю, цены и лондонские дела. О происхождении собственного состояния она предпочитала не говорить, зато устройство денег понимала слишком хорошо, чтобы относиться к ним с тем высокомерным неведением, которое часто позволяла себе старая знать.

Разговор ни разу не коснулся семьи Беннетов, где замечание могло бы прозвучать двусмысленно. Даже рядом с Дарси Кэролайн не пыталась удерживать его внимание, достаточно было вовремя подхватить одну тему, уступить другую, улыбкой вернуть разговор туда, где ей хотелось его видеть.

Наблюдая за ней, я впервые различала за совершенством манер постоянное усилие. Элизабет могла позволить себе испачканный подол или слишком искренний смех, Джорджиане положение было дано вместе с именем. Для Кэролайн всё, кроме денег, пришлось создавать самой: голос, осанку, вкус, уверенность и безошибочное чувство той невидимой границы, за которой светское общество охотно вспоминало, каким способом её отец нажил состояние.

Когда подали десерт, в столовую вошёл слуга и сообщил о посыльном с письмом для мисс Бингли. Ещё прежде, чем конверт оказался на столе, в позе Кэролайн что-то незаметно изменилось: спина выпрямилась, пальцы перестали играть ножкой бокала. Похоже, этого письма она ждала.

На светлой бумаге резко выделялась красная сургучная печать. Именно такой оттенок сургуча и такая аккуратность оттиска уже встречались мне на корреспонденции из конторы Крейна.

Кэролайн тем временем взяла конверт, причём слишком быстро для послания, которое не имело значения. Ладонь легла прямо на сургуч, закрывая его от остальных, а вопрос слуге прозвучал чуть тише:

— Посыльный ожидает ответа?

— Нет, мисс. Он передал письмо у ворот и сразу уехал.

Только тогда напряжение в её пальцах немного ослабло. Конверт остался возле тарелки нераспечатанным.

Оттиск личной печати мог указывать на отправителя, а нарушение сургучного слоя свидетельствовало о вскрытии. Цвет сургуча сам по себе не удостоверял личность автора: одинаковые оттенки использовали разные люди. Поэтому узнать письмо по одной красной печати было невозможно, хотя знакомый оттиск или характерная манера запечатывания могли вызвать подозрение.

Уже в гостиной, пока остальные беседовали у окон и чайного столика, она отошла чуть в сторону и сломала красный сургуч. Первые строки прочла быстро, почти с нетерпением, затем вернулась к началу, словно теперь могла позволить себе вникнуть в каждое слово.

Поначалу мне показалось, что письмо её успокоило. Кэролайн глубоко вздохнула, и бумага чуть прогнулась под её пальцами. Что она чувствовала теперь, по её лицу было не понять.

— Неприятные известия? — спросила миссис Гардинер.

— Нет. Я ждала этого письма.

Сказано было спокойно, почти буднично. Кэролайн убрала конверт и через несколько минут снова участвовала в разговоре, с привычной живостью и даже подхватила шутку брата.

***

Кэролайн

За запертой дверью письмо снова легло перед ней на туалетный столик.

Теперь торопиться было некуда. К некоторым строкам Кэролайн возвращалась по нескольку раз, затем отодвинула лист и долго смотрела на него среди привычных вещей: серебряной щётки, флакона духов, раскрытой шкатулки. Но от этого соседства прочитанное не становилось проще.

С конвертом она рассталась без колебаний. Взяв его щипцами, поднесла к свече и подождала, пока пламя охватит край. Бумага потемнела и выгнулась, красный сургуч расплавился. Она опустила горящий конверт в фарфоровое блюдце и проследила, как огонь добирается до последних уцелевших уголков.

Письмо тем временем оставалось на столе.

Когда последний огонёк погас, Кэролайн придвинула его к себе и перечитала ещё раз, особенно медленно последние строки. Затем бережно сложила лист и убрала в запирающееся отделение дорожной шкатулки. Повернув ключ, она не сразу поднялась из-за столика.

В зеркале напротив отражались свеча, край ночного платья и совершенно спокойное лицо.

До утра ещё можно было ничего не делать.

***

У состоятельных английских женщин нередко имелись запирающиеся шкатулки и переносные письменные бюро. В них хранили украшения, деньги, личные письма и небольшие документы. Частная переписка могла иметь серьёзное значение для семейной репутации, поэтому доступ к ней старались ограничивать. Уничтожение наружной обёртки с адресом и печатью помогало скрыть происхождение послания, тогда как сохранённый внутри лист оставался важным свидетельством его содержания.

А между Анной и Дарси сохраняется близость, которой уже невозможно дать невинное объяснение. В английском обществе 1812 года помолвка считалась серьёзным обещанием, хотя ещё не означала заключённого брака. Публичные проявления особого внимания к другой незамужней женщине могли повредить репутации жениха и поставить невесту в унизительное положение. Разрыв обещания жениться при определённых обстоятельствах мог даже стать основанием для гражданского иска. Поэтому от джентльмена ожидали не только внешней учтивости, но и последовательности поступков, уважения к данному слову и чувствам женщины.

Глава 23

Глава 23. Чужое обещание

Утро следующего дня началось с того редкого согласия между погодой и человеческими намерениями, которое заставляет даже осторожных людей строить планы на несколько часов вперёд. За ночь ветер ушёл к северу, облака поднялись высоко и распались над холмами на тонкие белые полосы, а после завтрака из открытых окон тянуло нагретой травой, водой и тем свежим древесным запахом, который особенно ясно чувствуется возле большого леса, когда солнце успело прогреть верхушки, но земля под ними ещё хранит ночную прохладу.

Предложение Джорджианы перенести обычную прогулку дальше к реке, взять с собой корзины и заодно поставить мишени встретили с таким единодушием, что Пемберли немедленно пришёл в движение. Где-то в глубине дома загремела отодвигаемая крышка большого дорожного короба, из кладовой понесли пледы, внизу прошёл лакей с двумя луками под мышкой, а возле бокового выхода уже ждал старший лакей, спокойно распределявший между слугами всё то, что мы через несколько минут собирались попытаться распределить значительно хуже.

Из двух корзин, оставленных у двери, обе немедленно оказались в руках Бингли. Неравенство их веса обнаружилось сразу: одна рука резко ушла вниз, из-под крышки показалась сложенная салфетка, следом блеснула серебряная ручка прибора, а в глубине опасно отозвалось стекло.

— Чарльз, — произнесла Кэролайн, застёгивая лёгкую перчатку, — если мы намерены завтракать из этой посуды, лучше позволить ей добраться до реки целой.

Корзина немедленно опустилась на ближайшую скамью.

Пикники были популярным развлечением состоятельных англичан конца XVIII — начала XIX века. Для отдыха на природе брали плетёные корзины, складную мебель, плотные покрывала, посуду и столовое серебро. Провизию готовили заранее, а тяжёлые вещи перевозили на лошадях или повозках. Даже небольшой выезд требовал работы кухни, кладовых и прислуги: удобство отдыхающих обеспечивалось весьма основательной подготовкой.

Фицуильям, разумеется, счёл это доказательством того, что тяжёлую работу следует поручать людям с военным опытом, и взялся за сложенный походный столик. Однако у дверей обнаружилось новое затруднение, которого война не предусматривала: выступавшие ножки никак не удавалось пронести через проём. Пока он разворачивал свою ношу то одним, то другим концом, Бингли пытался помочь, Элизабет, смеясь, придерживала дверь, а старший лакей терпеливо ждал в двух шагах. Отнимать у полковника его личную победу он явно не решался, хотя всё меньше сомневался, что без его участия дело не обойдётся.

На третий разворот столик едва не задел стену.

— Стойте.

Короткое слово прозвучало одновременно из уст Дарси и лакея.

Фицуильям замер, прижатый собственной ношей к дверному косяку. Воспользовавшись тем, что теперь все смотрели на него, он с достоинством объявил:

— Полагаю, — сообщил полковник, не меняя положения, — мы только что установили, что устройство Пемберли не приспособлено для перемещения артиллерии.

Старший лакей без единого замечания взял столик за середину, повернул его почти вертикально и вынес наружу.

В больших английских домах старший лакей занимал ответственное положение среди мужской прислуги. Он обслуживал гостей, помогал организовывать поездки, переносил вещи и следил за исполнением распоряжений дворецкого. От опытного слуги ожидали не только ловкости, но и исключительного такта. Исправить ошибку хозяина или гостя следовало так, чтобы не поставить его в неловкое положение. Подобная незаметная предусмотрительность высоко ценилась.

После этого все стали несколько осмотрительнее, хотя уступать слугам свои ноши по-прежнему не желали. Плед и небольшая корзина с хлебом достались мне, коробка с перчатками и наручами — Джорджиане. Миссис Гардинер удалось сохранить за собой только шаль, поскольку её муж рассудил, что к реке должен добраться хотя бы один человек, не утомлённый собственной полезностью. Попытка Дарси освободить Элизабет от корзинки с фруктами закончилась одной поднятой бровью. Зато Бингли позволил забрать у себя тяжёлую корзину, уже дважды грозившую расстаться с содержимым, хотя и счёл нужным возразить:

— Я вполне способен её донести.

Облегчение, с которым он уступил ручку, несколько ослабляло убедительность этих слов.

— Не сомневаюсь.

— Ты говоришь это тоном человека, который именно сомневается.

— Я говорю это тоном человека, который видел, как ты несёшь её последние сорок ярдов.

Они ещё некоторое время препирались на ходу, но вскоре разговор сделался общим, и корзина была забыта. Дом остался за спиной, светлый фасад всё реже показывался между деревьями, и утро постепенно перестало принадлежать Пемберли с его лестницами, архивами, письмами и закрытыми дверями. Дорога шла вниз широким изгибом, сначала между подстриженными лужайками, потом вдоль высокой травы, где от каждого шага взлетали мелкие белые мотыльки. За лужайками начиналась тень старых деревьев; под их кронами было прохладнее, пахло корой, папоротником и прошлогодними листьями, понемногу становившимися землёй.

Внизу слышалась река.

Сначала только ровное движение воды между голосами, потом короткий плеск у камней, и наконец за последними деревьями открылся берег и перед ним широкая лужайка с лёгким уклоном. Солнце ложилось на воду кусками: там, где над берегом нависала ива, поверхность оставалась тёмной и гладкой, а дальше вдруг вспыхивала настолько ярко, что приходилось щуриться.

К нашему появлению всё уже было готово. Под двумя большими буками лежали пледы, в тени стоял перенесённый без дальнейших военных осложнений столик Фицуильяма, рядом разместились корзины и кувшины; дальше, на ровном участке луга, заканчивали укреплять круглые мишени. Старший лакей ещё раз прошёл взглядом расстояние до дорожки у леса, пока увозили лошадь, доставившую большую часть вещей коротким путём. На этом фоне наше торжественное участие в перевозке продовольствия окончательно приобрело характер занятия, без которого пикник прекрасно сумел бы состояться.

Кэролайн оценила положение вещей одним взглядом, сняла шляпу и положила её на край пледа.

— Мы, кажется, проделали необыкновенно много работы, чтобы не помешать людям, которые действительно знают, что делают.

Старший лакей позволил себе лишь самое небольшое движение губ, но Бингли заметил его.

— Вот видите. Даже он согласен.

— С вами, сэр? Никогда бы не осмелился.

Ответ был произнесён с такой невозмутимостью, что понадобилась секунда, прежде чем Фицуильям расхохотался первым.

Загородный пикник английского джентри не обязательно напоминал современную трапезу на траве. Слуги могли расставлять столы, накрывать их скатертями и подавать еду на фарфоре и серебре. Место выбирали с учётом тени, удобного подъезда и близости воды. Пикник позволял отступить от церемоний парадной столовой, но не означал отказа от привычного комфорта и хорошо организованного обслуживания.

Стрелять решили до еды, пока солнце не поднялось выше и руки ещё не начали лениться после пирога и вина. Первые выстрелы показали, что для некоторых из нас это будет больше, чем утренняя забава.

Проверив тетиву и сделав несколько пробных движений, Дарси отправил стрелу немного выше центра мишени. Следом выстрелил Фицуильям и попал достаточно близко, чтобы кузен подошёл рассмотреть обе отметины. Счёт установился без всяких объявлений. Стоило одному улучшить результат, как второй брал новую стрелу с тем спокойствием, за которым явно угадывалось намерение ответить.

Остальные поначалу следили за этим поединком, но вскоре увлеклись собственными успехами. У Бингли удачный выстрел чередовался с таким промахом, будто лук всякий раз принимал решение заново. Элизабет, выслушав одно замечание Дарси о положении плеча, следующего дожидаться не стала: её стрела вошла достаточно близко к середине, чтобы позволить ей обернуться к своему наставнику.

— Дальнейшие советы, пожалуй, прибережём до случая, когда мне действительно понадобится ухудшить результат.

Дарси не стал возражать, тем более что у мишени Фицуильям уже доказывал преимущество своей последней стрелы. Пока трое выясняли, следует ли учитывать попадание, задевшее соседнее, Джорджиана успела попробовать ещё раз: после слишком низкой первой стрелы вторая зацепила край, а третья наконец вошла в цветной круг. Она тут же обернулась к брату, и тот приподнял лук, приветствуя её успех.

Традиционный английский длинный лук имел многовековую историю как военное оружие, но к 1812 году уже давно уступил место огнестрельному. В спортивной стрельбе использовали деревянные луки, стрелы с перьевым оперением, колчаны и кожаные приспособления для защиты руки. Наруч предохранял предплечье от удара тетивы, а специальная перчатка защищала пальцы при натяжении. Стрельба постепенно становилась модным светским развлечением.

Стрельба из лука стала одним из немногих спортивных занятий, доступных дамам английского высшего общества уже в конце XVIII века. Общество Royal British Bowmen, основанное в 1787 году, допускало женщин к соревнованиям и клубным мероприятиям наравне с мужчинами, хотя дистанции стрельбы различались. Спорт ценили за сочетание физической ловкости, изящества и возможности светского общения. Опытная лучница вполне могла заслужить уважение мужчин своим мастерством.

Кэролайн без заминки застегнула перчатку и подошла к линии, она точно знала, куда поставить ноги и как повернуть плечо. В её стрельбе не было ни напора Фицуильяма, ни сдержанного соперничества Дарси; только ровность, точный расчёт и полное отсутствие лишнего движения. Две стрелы легли близко к середине, третья ушла выше. Кэролайн осталась не вполне довольна собой, но объяснять промах не стала и передала лук мне.

Уже при первой попытке выяснилось, что наблюдать за стрельбой и стрелять самой — занятия, связанные между собой весьма отдалённо. Стоило натянуть тетиву, как правильное положение ног немедленно вступило в противоречие с плечом, плечо — с локтем, а пальцы, занятые собственным спасением, вообще отказались участвовать в общей задаче. Стрела вырвалась раньше, чем я была к этому готова, и, описав короткую унизительную дугу, нырнула в траву на полпути к мишени.

Бингли великодушно заметил, что по крайней мере выбрано верное направление; Фицуильям предложил считать это пристрелочным выстрелом, но Дарси уже подошёл ближе и так внимательно изучал мою стойку, что о его намерениях нетрудно было догадаться.

— Если вы сейчас начнёте перечислять всё, что я делаю неправильно, к обеду мы успеем дойти только до локтя.

По его указанию, пришлось развернуть левую ступню, немного поднять локоть, освободить плечо и не отводить подбородок; к третьему замечанию лук окончательно превратился в прибор для обнаружения неправильно устроенного человеческого тела.

— Осталось что-нибудь, что вас устраивает?

Дарси ещё раз оглядел меня и признал годной правую ступню.

Теперь стрела ушла так далеко вправо, что мишень перестала иметь к её судьбе какое-либо отношение. Над травой мелькнуло древко, затем послышался всплеск, и по светлой воде у берега разошлись круги. Один из лакеев, складывавший под деревом пустые чехлы для луков, поднял голову на звук, а старший, проводив стрелу взглядом, невозмутимо распорядился принести ещё одну.

— Полагаю, — заметил Фицуильям, — дальнейшее обучение следует проводить только после того, как хозяин Пемберли оценит стоимость утраченных боеприпасов.

В отличие от многих других видов спорта, стрельба из лука позволяла сохранять длинное платье и привычный светский облик. Мужчины и женщины могли состязаться, обсуждать результаты и давать друг другу советы. Такие встречи нередко превращались в своеобразное продолжение светского ухаживания: мастерство, внимание и симпатия проявлялись здесь свободнее, чем за обеденным столом.

Дарси напомнил кузену о складном столике, который тот утром не сумел вынести из дома. Бингли тут же вступился за полковника, и вскоре они громко выясняли, кого из присутствующих вообще следует допускать к практическим занятиям. Пока продолжался спор, я взяла новую стрелу, не дожидаясь дальнейших наставлений.

Под подошвами чуть пружинила нагретая трава. Я перестала поправлять себя по частям и впервые натянула лук одним движением, не пытаясь отдельно уследить за каждым пальцем.

Тетива скользнула из руки, и почти сразу донёсся сухой удар по соломе. Стрела торчала у самого внешнего края круга. До результатов Дарси и Фицуильяма было далеко, но сомневаться в попадании не приходилось.

— Попала! — воскликнула я, совершенно забыв, что столь скромный успех едва ли заслуживает такого восторга.

Впрочем, меня охотно поддержали. Бингли объявил результат самым впечатляющим достижением утра, поскольку расстояние между рекой и мишенью следовало признать значительным. Фицуильям согласился: никому из присутствующих еще не удавалось за один выстрел настолько повысить собственную точность.

На этом соревнование сочли завершённым.

Пока мы стреляли, тень под буками успела передвинуться, вода у берега стала светлее и прозрачнее, а от раскрытых корзин тянуло тёплым хлебом, спелыми фруктами и сладкой выпечкой. После солнца у мишеней прохлада под деревьями показалась роскошью. Стоило опуститься на плед, ощутить сквозь ткань неровности земли и увидеть перед собой пирог с румяной коркой, влажный редис, холодную птицу, сыр и тёмные вишни, как все наши достижения в стрельбе утратили прежнюю важность.

Здесь первенство досталось Кэролайн. Никто не заметил, когда она начала распоряжаться, но очень скоро всем стало удобнее.

Пока Бингли искал нож, лежавший перед ним, она уже передвинула блюдо с пирогом туда, где до него могли дотянуться сразу несколько человек. Солнце добралось до края пледа миссис Гардинер, и Кэролайн, переложив две подушки, устроила её глубже в тени. Кувшин с лимонадом оказался на более ровном месте, прежде чем кто-нибудь успел его задеть, а тарелки, которые Джорджиана поставила одной стопкой, разошлись по рукам именно тогда, когда стали нужны.

Корзину с хлебом Дарси поставил за своей спиной и через несколько минут обнаружил её у Кэролайн, на другой стороне пледа.

— Она стояла там намеренно.

— Именно поэтому я её переставила. Вы загородили хлеб собой.

Он посмотрел на прежнее место, потом на Бингли, которому теперь не приходилось тянуться через двоих.

За едой лёгкость усилилась: спор с Фицуильямом о справедливости подсчёта очков возник сам собой, всё, что доходило до тарелки, принималось с явным аппетитом, а за особенно тёмной вишней пришлось потянуться через весь плед, едва не столкнувшись рукой с Бингли. В этой маленькой борьбе за лучшие ягоды было больше обычного семейного утра, чем светской осторожности.

Особенно хороша была холодная курица с горчицей и свежим хлебом; румяная корочка пирога крошилась куда сильнее, чем позволяли правила аккуратной еды на открытом воздухе. Несколько крошек добрались до юбки Элизабет и были без церемоний стряхнуты в траву, тогда как третий кусок на тарелке Бингли уже потребовал объяснений. Доказательство, что один из предыдущих был значительно меньше, Кэролайн встретила предложением в следующий раз захватить линейку, если брат намерен превратить размеры пирога в предмет серьёзного разбирательства.

У самого края пледа Джорджиана принялась раскладывать вишни по степени зрелости. Элизабет некоторое время наблюдала за её стараниями, а затем выбрала самую тёмную ягоду. После третьего такого посягательства лучшие вишни передвинулись ближе к Джорджиане, но Элизабет сумела достать и оттуда. Прикрывая ладонью оставшиеся, Джорджиана наконец потребовала, чтобы ей дали хотя бы закончить.

Выше по склону время от времени перекликалась птица, из леса доносился сухой треск ветки, а над самой водой насекомые висели неподвижными точками, пока очередной порыв не сдвигал их разом вместе с лёгкой рябью у берега.

Для летних выездов состоятельные английские семьи выбирали блюда, которые удобно перевозить и подавать холодными: жареную птицу, мясные пироги, хлеб, сыр и сезонные овощи. Популярными угощениями были фруктовые пироги, ягоды и домашняя выпечка. Напитки доставляли в кувшинах и бутылках, а стол накрывали заранее приготовленной посудой.

После еды потянулись к воде. На мелком песчаном выступе у самого берега Джорджиана первой сбросила туфли, подхватила юбку выше щиколоток и затем увлекла за собой Элизабет, через минуту обе перебегали по влажному песку от одной полосы воды к другой, отступая перед набежавшей волной и тут же возвращаясь следом. Брызги летели на подолы, свет дробился вокруг босых ног, а со стороны Дарси смотрел на эту картину с той редкой мягкостью, которая появлялась у него рядом с сестрой.

Кэролайн осталась под буками. Здесь уже убирали после завтрака: по коротким распоряжениям старшего лакея посуду укладывали обратно в корзины, со скатерти сметали крошки, расправляли пледы. Вмешательства не требовалось, но Кэролайн всё же попросила отодвинуть подушку от сырой травы, надёжнее закрепить край скатерти и оставить свободным место возле дерева, куда начали было составлять корзины.

К нашему возвращению всё снова было готово для отдыха. На примятой траве ещё угадывались следы недавнего завтрака, но подушки лежали в прохладной тени, и можно было удобно устроиться ещё ненадолго, прежде чем возвращаться домой.

Только мы расселись, как со стороны дорожки донёсся звон ошейника. Высокая трава качнулась, и на лужайку выскочила Джуно. Несколько стремительных прыжков привели её прямо к пледу; между Бингли и Джорджианой она проскользнула раньше, чем кто-либо успел понять её намерение, и возле оставленных у дерева луков обнаружила добычу, явно превосходившую по ценности всё, что ещё оставалось от пикника.

В английском обществе от благовоспитанной девушки ожидали сдержанности даже во время загородных развлечений. Публично снимать обувь и поднимать подол платья было гораздо менее принято, чем сегодня: открытые ноги могли вызвать неодобрение. Однако в узком кругу родственников и близких знакомых правила соблюдались свободнее. Подобная игра у реки выглядела бы слишком непринуждённой для официальной прогулки, но вполне могла остаться маленькой семейной шалостью.

— Джуно!

Но перчатка уже была у неё в зубах.

Дарси посмотрел на пустое место рядом со своим луком.

— Это моя.

Будто услышав подтверждение удачного выбора, Джуно сорвалась с места.

— Сюда!

Бингли едва успел шагнуть ей наперерез, как собака метнулась в сторону, обогнула Фицуильяма и понеслась вдоль края лужайки, высоко подняв голову с перчаткой в зубах. Попытки перехватить её только раззадорили собаку. Она сделала ещё один круг мимо пледа, резко свернула у деревьев и оставила всех далеко позади.

Когда все перестали за ней бегать, широкий круг понемногу сузился. Джуно ещё несколько раз пронеслась по траве, остановилась, оглядывая притихшую компанию, и сама подошла ко мне.

Стоило опустить ладонь, как в неё доверчиво ткнулся прохладный нос, а следом легла влажная, слегка помятая перчатка Дарси.

У реки задержались ещё ненадолго, пока тень под буками не начала уходить в сторону леса, а на открытой лужайке стало слишком жарко даже для Джуно. Обратная дорога прошла без корзин и луков: всё это незаметно исчезло в руках слуг, оставив нам только шляпы, лёгкую сонливость после еды и несколько последних споров о стрельбе. За деревьями ещё мелькала река, от травы все поднимался тёплый запах, но впереди виднелись распахнутые двери Пемберли. Вскоре дорожки сменились коврами, шляпы перешли в руки прислуги, и мы понемногу разошлись по дому.

3

В английских усадьбах держали охотничьих, сторожевых и пастушьих собак, но крупные животные могли быть и любимыми домашними спутниками семьи. Для них использовали кожаные ошейники с металлическими деталями, иногда с указанием имени владельца. Собаки сопровождали хозяев на прогулках и нередко свободно передвигались по территории поместья.

К обеду все собрались вновь. Утренние приключения вспоминались с тем удовольствием, которое особенно легко даётся, когда больше ничего не нужно нести, ловить или спасать. После последнего блюда дамы перешли в гостиную, мужчины задержались в столовой, и к их возвращению у окон расставили карточные столы.

У одного стола сели Гардинеры, Бингли и Элизабет; за другим мы с Дарси играли против Кэролайн и Фицуильяма. Джорджиана устроилась возле брата, собираясь лишь наблюдать.

За картами преимущество Кэролайн обнаружилось сразу. Ни долгих раздумий, ни торопливых ходов ей не требовалось: нужная карта отделялась от веера прежде, чем пауза успевала стать заметной, вышедшие масти словно сами оставались где-то в памяти, а чужая ошибка принималась без малейшей реакции до тех пор, пока через два или три хода не оказывалась использована против того, кто её допустил. Даже темп партии незаметно подчинялся ей: стоило Фицуильяму задержаться над выбором, как едва заметное движение приготовленной карты напоминало ему об очереди хода. Вист нравился ей возможностью управлять столом без слов и никогда не выглядеть тем, кто действительно управляет.

Мне потребовалось немало внимания, чтобы поспевать за остальными: помнить, что вышло из игры и пытаться угадать, что осталось у партнёра. Рядом с моим напряжённым счётом игра Дарси была несправедливо спокойной. С такой же неторопливой точностью он разбирал архивные описи, находя связь там, где я ещё видела только отдельные записи. Неудачный ход не обязательно смущал его: он продолжал партию так, словно давно предусмотрел и эту помеху, а через несколько взяток она уже переставала казаться существенной.

Игра, однако, словно решила внести в эту упорядоченность несколько собственных поправок.

Сначала закоптил фитиль ближайшей свечи. Тонкая струйка дыма потянулась через стол прямо ко мне, заставляя щуриться над картами. Я едва успела отодвинуться, как Дарси переставил свечник ближе к себе. Разговора с Фицуильямом он при этом не прервал и на свечу даже не взглянул.

Через несколько сдач со стола сорвался счётный жетон. Он стукнулся о край столешницы и покатился по ковру, однако Дарси успел остановить его носком туфли быстрее, чем я наклонилась. Вскоре жетон снова лежал возле моих карт. Туда же переместился карандаш, за которым после каждой записи мне приходилось тянуться.

Но, придвигая ко мне коробку со счётными фишками, Дарси вдруг остановился. Рука ещё лежала на крышке, когда он поднял на меня глаза, а затем посмотрел дальше, к соседнему столу на Элизабет. Она лишь улыбнулась, легко, без тени настороженности, узнав ту самую привычку немедленно устранять чужое неудобство, которую мы замечали в архиве.

Коробка так и осталась почти посередине, и за следующей фишкой пришлось потянуться самой. Элизабет вернулась к игре, но Кэролайн всё держала приготовленную карту. Она успела заметить и остановившуюся руку Дарси, и мой взгляд, прежде чем Фицуильям напомнил ей об очереди хода. Карта легла на сукно и партия продолжилась.

Вист был одной из самых популярных карточных игр английского общества. Играли четыре человека, составлявшие две пары. Участникам требовалось запоминать вышедшие карты, рассчитывать вероятности и понимать замысел партнёра без прямых подсказок. Хороший игрок умел сохранять спокойствие при неудачной сдаче и не выдавать намерений выражением лица. За карточным столом можно было узнать о характере человека не меньше, чем во время светской беседы.

Две сдачи подряд остались за ними. В третьей осторожная игра перестала приносить пользу, и я решилась на ход, который при неудаче мог стоить нам игры. Между мной и Дарси не последовало ни знака, ни подсказки. Он ненадолго задержал внимание на моей карте и вновь обратился к своим, словно в случившемся не было ничего неожиданного.

Ещё несколько ходов я сомневалась, не слишком ли понадеялась на удачу. Но понемногу становилось понятно, почему он не спешил брать взятку там, где я уже ждала его помощи. Старшая карта, которую Дарси всё это время удерживал, появилась тогда, когда исправить противники ничего не могли, и последняя взятка легла перед нами.

Кэролайн собрала оставшиеся карты, не торопясь начинать новую сдачу.

— Три недели совместной работы дают преимущество и за карточным столом. Вы понимаете намерения друг друга раньше, чем остальные успевают их заметить.

Дарси выровнял колоду и ответил так свободно, словно всего лишь объяснял удачный ход:

— Мисс Харкорт не нуждается в подсказках. Она замечает то, что другие считают незначительным, и умеет ждать, пока увиденное обретёт смысл.

Фицуильям посмотрел на кузена, затем на меня, потянулся за колодой, и началась следующая сдача.

Кэролайн уже не играла с прежней точностью. Иногда она медлила с ответом, а однажды поторопилась и поставила Фицуильяма в затруднение, из которого тот выбрался лишь на следующей взятке. Промах был невелик, но после её уверенной игры в начале вечера его нельзя было не заметить.

Закончили мы с Дарси ещё одной победой. Собирая выигранные карты, мы одновременно потянулись за одной и той же. Пальцы встретились у самого края, и он первым убрал руку, уступая мне.

Кэролайн положила свои карты на стол.

— Полагаю, сегодня обстоятельства были на вашей стороне. Впрочем, такое преимущество редко сохраняется надолго, поэтому принимать его за окончательную победу было бы опрометчиво.

Слова предназначались мне, хотя на последних взгляд Кэролайн задержался на Дарси.

— Тем разумнее не строить больших надежд на одну удачную партию.

За окнами сгущались сумерки, стекло отражало свечи ярче, чем сад, а разошедшаяся после игры компания возвращалась к обычному вечернему времяпрепровождению: кто-то пересел ближе к огню, на соседнем столике раскрыли ноты, лакей начал убирать карты и счётные жетоны.

Кэролайн первая сослалась на усталость, пожелала всем доброй ночи и вышла из гостиной. Бингли проводил сестру до лестницы.

Постепенно разошлись и остальные.

За дверями стихли последние шаги, а в гостиной ещё продолжали гореть свечи, отражаясь в тёмных окнах, за которыми уже совсем исчезли река, лужайка и солнечное утро.

К завтраку Кэролайн спустилась последней, когда кофе уже был разлит, а утренний свет успел добраться через высокие окна до середины стола. Как всегда, она была безупречно причёсана и одета; приветствуя нас, осведомилась, хорошо ли все отдохнули. Сама же казалась немного бледнее, впрочем, на ярком свету это было трудно определить с уверенностью.

За первыми разговорами Бингли сообщил о своём решении после Пемберли ехать в Хартфордшир. В Лонгборн он собирался отправиться сам и с Джейн говорить тоже сам, прежде чем кто-нибудь успеет объяснить ему, насколько разумно или неразумно подобное намерение.

Кэролайн дослушала брата, не перебивая, и поставила чашку на блюдце.

— Похоже, Пемберли располагает к переменам. Чарльз наконец решил обходиться без советов, и, возможно, ему это пойдёт на пользу. Хотя о некоторых переменах стоило бы сообщать несколько раньше: долгий визит молодой женщины в доме неженатого мужчины слишком легко становится предметом толков, если истинное положение предпочитают скрывать.

Последние слова были обращены уже не к брату.

Кто-то ещё передавал хлеб, а Бингли начал было отвечать сестре, но умолк, заметив, что она смотрит на Элизабет. В её взгляде сохранялась та безукоризненная светская учтивость, которая не позволяла назвать сказанное оскорблением и поэтому делала его труднее оставить без ответа.

Дарси не успел вмешаться.

— Если вы говорите обо мне, мисс Бингли, — спокойно произнесла Элизабет, — то моё положение едва ли нуждается в защите от людей, сидящих за этим столом. Но в одном вы правы: причин скрывать его дольше у нас действительно нет.

После этих слов она посмотрела на Дарси.

Стул отодвинулся по ковру беззвучно. Поднявшись, он на мгновение опёрся пальцами о край стола, и в наступившей тишине особенно отчётливо стало слышно, как за открытым окном перекликаются птицы в саду.

— Мисс Беннет оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Первой поднялась Джорджиана. Она так порывисто обняла Элизабет, что от обычной робости не осталось и следа; Гардинеры тоже поспешили к племяннице, оставив расспросы и более личные слова на потом. От Бингли посыпались поздравления сразу обоим, причём рукопожатие Дарси получилось настолько энергичным, что тот вынужден был чуть отступить. Фицуильям подошёл следом и поздравил кузена сдержаннее. Пожав ему руку, он ещё немного постоял рядом, будто не сразу нашёл, что прибавить.

Дарси смотрел на меня. Вокруг продолжали говорить, отодвигали стулья, Джорджиана всё ещё стояла возле Элизабет, Бингли, уже поздравляя Гардинеров, оборачивался к другу с новыми восклицаниями. Дарси отвечал ему, но снова возвращался взглядом ко мне. Я видела, что он ждёт, и всё же немного помедлила, прежде чем подняться и подойти.

Обычные слова прозвучали именно так, как должны были:

— Поздравляю вас, мистер Дарси. И желаю вам обоим счастья.

На мгновение он словно продолжал чего-то ждать. Благодарность последовала не сразу, пальцы на спинке кресла чуть сильнее сжали полированное дерево, затем разжались, и только после этого на лице вернулась та сдержанность, с которой он принимал поздравления остальных.

— Благодарю вас.

Взгляд ещё задерживался на мне, но теперь в нём не было прежнего ожидания. Скорее короткая, не успевшая скрыться тень человека, который рассчитывал увидеть хотя бы малейший сбой и не увидел ничего.

В Англии 1812 года помолвка была серьёзным семейным событием. О согласии молодых обычно прежде всего сообщали родителям и ближайшим родственникам, после чего новость распространялась среди знакомых. Долгое пребывание незамужней девушки в доме жениха до официального объявления могло вызвать нежелательные толки, особенно если окружающие не знали истинного положения. Поэтому публичное подтверждение намерения жениться помогало защитить репутацию обоих, хотя и не заменяло необходимых брачных формальностей.

Кэролайн всё это время оставалась у своего места. Поздравления продолжались, но она не следила за теми, кто подходил к Дарси и Элизабет. Перед ней стояла нетронутая чашка; ридикюль лежал на коленях, и её рука легла на застёжку.

Подняв глаза, она посмотрела на Дарси, дождалась, пока общий разговор немного стихнет. Только после этого встала.

— Прежде чем присоединиться к поздравлениям, мне придётся сказать то, что я предпочла бы никогда не произносить при свидетелях. До сегодняшнего утра я ещё надеялась, что этого не потребуется.

Последние слова уже были обращены к Элизабет. Несколько секунд она словно подбирала форму, в которой сказанное нанесёт хотя бы не больше вреда, чем неизбежно.

— Мне искренне жаль, что вы должны узнать об этом именно сейчас. Я рассчитывала, что мистер Дарси исполнит данное мне слово прежде, чем положение потребует публичного объяснения.

В столовой никто не продолжил движения: рука Бингли так и осталась на спинке соседнего стула, чашка миссис Гардинер не дошла до блюдца, а у Джорджианы оборвалась начатая фраза.

Дарси не изменил позы; только пальцы, до этого свободно лежавшие на краю стола, медленно сомкнулись.

— Какое слово?

Кэролайн открыла ридикюль. Сложенный лист вышел из него не сразу — край зацепился за подкладку, и на одно короткое мгновение бумагу пришлось освободить двумя пальцами.

— Обещание жениться на мне.

Рядом резко сдвинулся стул. Бингли повернулся к сестре, но она подняла ладонь и его слова так и остались непроизнесёнными.

Письмо лежало у неё под рукой.

— Прошлой зимой в Лондоне наши отношения перестали быть только дружескими. Мистер Дарси просил сохранить это между нами до тех пор, пока не будут устроены обстоятельства Джорджианы и он не сочтёт возможным объявить о своём намерении. Я согласилась, потому что доверяла его чести. Это письмо сохранилось, сохранились и люди, знавшие о наших встречах. После того, что было объявлено сегодня за этим столом, моё молчание означало, что я сама принимаю то, как со мной поступили.

После этого сложенный лист лёг перед Дарси.

Он взял его не сразу. Несколько мгновений смотрел на бумагу, еще пытался соотнести услышанное с тем, что ему предлагали прочесть. Затем развернул письмо. По мере чтения лицо его становилось всё напряжённее; дойдя до конца, он задержался на подписи и повернул лист к свету.

Даже с моего места почерк казался его, тот же строгий наклон, ровные промежутки, знакомая форма заглавных букв, слишком часто встречавшаяся мне среди архивных бумаг, чтобы сходство можно было не заметить.

Лист опустился на стол.

— Это подделка. Я не писал этих строк, не обещал вам брака и никогда не позволял нашим отношениям выйти за пределы знакомства.

Кэролайн выслушала его до конца и только чуть подняла подбородок.

— Тогда пусть написанное услышат остальные.

Письмо перешло к Фицуильяму. Первые строки он прочёл молча, но чем дальше двигался взгляд, тем плотнее большой палец прижимал край бумаги; в конце голос прозвучал уже вслух, спокойно и отчётливо:

— «После того доверия, которое существовало между нами и которому я сам позволил выйти за пределы обычной дружбы, честь не оставляет мне иного выбора, кроме исполнения данного вам слова. Когда обстоятельства моей сестры будут устроены, я назову вас своей женой и хозяйкой Пемберли. До тех пор прошу сохранить наше обещание в тайне».

Последнее слово осталось в тишине. Фицуильям положил письмо перед собой, не убирая руки; почти сразу рядом с братом оказалась Джорджиана.

— Что бы там ни стояло на бумаге, я верю тебе. Ты не мог дать такое обещание, а затем объявить о другой помолвке.

С другой стороны стола Фицуильям сильнее прижал лист ладонью.

— Почерк похож. Но сходство ещё не делает письмо подлинным.

Из открытого окна потянуло воздухом. Угол бумаги выскользнул из-под его пальцев и приподнялся; Фицуильям поймал лист и снова положил его на стол ближе к Бингли.

Тот взял письмо не сразу. Сначала посмотрел на сестру, словно надеясь услышать от неё что-нибудь, что избавило бы его от чтения. Затем склонился над листом. Некоторые строки он перечитывал, а дойдя до подписи, надолго задержался на ней.

Если мужчина отказывался от ранее данного обязательства, женщина могла обратиться в суд с иском о нарушении брачного обещания — breach of promise. В качестве доказательств использовали письма, свидетельские показания и обстоятельства ухаживания. Утверждение о добрачной близости усиливало репутационный риск для незамужней женщины. Однако ни письмо, ни обвинение сами по себе ещё не доказывали, что обещание действительно существовало.

— Кэролайн, если мы продолжаем этот разговор, мне нужно знать всё. Не только это письмо. Ты сказала, что о ваших отношениях знали другие люди.

Теперь она отвечала уже без прежней осторожности:

— Моя прежняя горничная относила записки и знала о встречах, которые мы скрывали. Кроме неё, есть человек из конторы поверенного: ему показывали письмо, когда речь зашла о брачных бумагах. Оба готовы подтвердить мои слова. До сегодняшнего утра я ещё надеялась, что прибегать к их свидетельству не придётся. Но теперь молчать означало бы позволить ему жениться на другой, словно между нами ничего не было.

Дарси отошёл от своего места.

— Если названные вами люди готовы поддержать эту историю, один из них обманут, другой куплен. Возможно, оба. Сходство почерка ничего не меняет.

Бингли медленно опустил лист на стол. Кэролайн даже не взглянула на него.

— Разумеется. Особенно удобное объяснение теперь, когда рядом стоит невеста, готовая поверить каждому вашему слову.

Всё это время Элизабет оставалась рядом с Джорджианой. Обе стояли неподалёку от Дарси, но, пока его сестра следила за братом, Элизабет всё внимательнее всматривалась в Кэролайн. Поначалу я приняла это за возмущение; теперь в её лице всё явственнее проступало недоумение. Перед ней стояла женщина, которая только что при свидетелях произнесла слова, способные выйти далеко за пределы этой комнаты, и произнесла их без попытки оставить себе дорогу назад.

Наконец Элизабет сделала шаг вперёд.

— Я верю мистеру Дарси. Но вас понять не могу. Если это письмо поддельно, вы ставите под удар собственное имя и делаете это добровольно. Мне трудно представить, что может стоить такой цены.

Кэролайн помедлила с ответом. Когда она заговорила, в её голосе впервые послышалась горечь:

— Вам действительно нетрудно говорить о доверии, мисс Беннет. У вас есть его предложение, его имя и положение, о котором теперь известно всем здесь. Мне, если верить мистеру Дарси, предлагается признать себя лгуньей лишь потому, что он отрицает всё сказанное. Я на это не соглашусь.

Элизабет посмотрела на письмо, по-прежнему лежавшее между Бингли и Дарси, но прикасаться к нему не стала.

Я молчала.

Отрицание Дарси прозвучало без колебаний, но само содержание обвинения не казалось совершенно немыслимым. Кэролайн была красива, умела быть лёгкой и внимательной именно тогда, когда хотела этого, годами входила в круг его ближайших знакомых и проводила рядом с ним достаточно времени, чтобы чужая уверенность в особом положении не выглядела нелепой. За последние недели я успела заметить и другое: женская красота вовсе не оставляла Дарси равнодушным, хотя показывал он это куда сдержаннее большинства мужчин. Поэтому между его сегодняшним отрицанием и лежавшим на столе письмом оставалось слишком много неизвестного, чтобы одного моего впечатления от его характера хватило для окончательного ответа.

В наступившей паузе взгляд Дарси снова нашёл меня через стол. Теперь он смотрел прямо и не мог скрыть, как важно ему услышать, что я скажу. Несколько секунд ждал, а потом отвёл глаза. Слова, которых он, возможно, надеялся дождаться, так и не прозвучали.

— Мисс Харкорт, вы последние недели разбирали с мистером Дарси его бумаги и видели его почерк чаще любого из нас. Посмотрите сами. Возможно, вам удастся заметить то, чего не заметили остальные.

Новый порыв ветра из открытого окна подхватил край письма, и лист скользнул по полированному дереву к самой моей руке. Словно какая-нибудь ирландская фея, утомившись человеческими сомнениями, решила сама передать мне улику. Пришлось придержать лист кончиками пальцев, прежде чем следующий порыв отправил бы его дальше, а затем уже не имело смысла возвращать бумагу непрочитанной.

Вблизи сходство не исчезло, а наоборот, стало заметнее: те же промежутки между словами и та же манера чуть свободнее оставлять место перед последней фразой. Я дошла до подписи.

Тишина вокруг сохранялась.

— Почерк очень похож на почерк мистера Дарси.

Бингли ещё стоял у своего места. Несколько раз он сложил и расправил салфетку, прежде чем отложить её и заговорить:

— Вы мой друг, Дарси, и много лет мне хватало одного вашего слова. Но Кэролайн моя сестра. Перед нами письмо и обвинение, после которого она сама рискует потерять гораздо больше, чем приобрести. Если вы дали ей обещание и позволили отношениям выйти за допустимые пределы, брак становится не вопросом желания. Поэтому одного отрицания недостаточно. Докажите, что письмо поддельно.

Дарси выслушал, не перебивая; только ладонь на краю стола чуть сдвинулась, остановившись рядом с письмом.

— Я не прошу вас выбирать между мной и сестрой. Но и признать ложь правдой только потому, что её опровержение повредит мисс Бингли, вы требовать от меня не можете. Её имя мне небезразлично, но своей честью я за него платить не стану.

Прежде чем Бингли успел ответить, вмешался Фицуильям. Он предложил сохранить письмо и не говорить о случившемся за пределами комнаты: нужно было проверить все обстоятельства и расспросить обоих свидетелей. Мистер Гардинер поддержал его. Стоило рассказу о тайном обещании и близости попасть за стены Пемберли, как он начал бы обрастать подробностями, о которых здесь никто даже не упоминал.

Кэролайн возражать не стала.

— Скандала не желаю и я. Если мистер Дарси исполнит данное мне слово, никому постороннему не потребуется знать, почему ему пришлось это сделать.

Дарси взял письмо и отнёс к письменному столу. Заперев ящик, передал ключ Фицуильяму.

— Письмо пока останется здесь. Мисс Бингли, разумеется, может оставаться в Пемберли столько, сколько пожелает; никто не получит повода говорить, будто после её обвинения её вынудили уехать или отказаться от сказанного.

После этого разговора никто больше не пытался ни задать вопрос, ни вернуться к оставленному завтраку. Среди сдвинутых чашек лежала салфетка Бингли, блюдо с хлебом так и стояло у дальнего края стола, куда его передавали ещё до объявления о помолвке.

К двери первой пошла Кэролайн. Поравнявшись со мной, она замедлила шаг, но ничего не сказала и сразу вышла в холл. Бингли последовал за ней, не оглянувшись на Дарси.

Мы ещё немного оставались на своих местах, пока миссис Гардинер не предложила нам с Элизабет отправиться в галерею.

У открытого окна Элизабет остановилась. Снаружи всё по-прежнему было залито ясным утренним светом: на дальней дорожке работали садовники, к конюшням вели лошадей, между деревьями серебрилась река. Она смотрела туда так долго, что мы с миссис Гардинер тоже задержались возле окна.

— Меня тревожит даже не письмо, а сама Кэролайн. Если она лжёт, то выбрала способ, который способен погубить её саму. Я не понимаю зачем.

— Возможно, она рассчитывает, что отступать придётся не ей.

Элизабет обернулась ко мне.

— А письмо?

— Почерк похож. Пока это всё, что я могу сказать наверняка.

Миссис Гардинер тихо предложила пройти дальше.

До вечера Пемберли словно разделился на несколько отдельных жизней, которые изредка пересекались в коридорах. У Кэролайн бывала только прислуга с подносами. Бингли несколько раз появлялся в холле, но одна встреча с Дарси у лестницы закончилась коротким поклоном с обеих сторон. Элизабет держалась ближе к Гардинерам, Джорджиана часто заходила к брату в кабинет, а Фицуильям после нескольких часов верхом вернулся незадолго до обеда, на короткое время наполнив холл звуками приезда и распоряжениями конюху.

За общим столом два пустых места бросались в глаза. Разговор оживал главным образом благодаря миссис Гардинер, которая всякий раз находила, о чём спросить или что вспомнить. Дарси безукоризненно выполнял всё, чего требовало положение хозяина: отвечал на вопросы, заботился о гостях, обращался к прислуге. Со мной за весь обед он заговорил лишь однажды, спросив, достаточно ли мне света.

Разошлись в тот вечер раньше. У себя я открыла окно и некоторое время стояла, прислушиваясь к голосам внизу. Занавесь то приподнималась, то снова опадала вдоль рамы, спать не хотелось. В конце концов я вышла в коридор.

Дом затихал. В дальних галереях гасли лампы, шаги становились реже, за закрытыми дверями один за другим смолкали голоса. Из-под двери кабинета Дарси тянулась узкая полоса света.

Ещё вчера, я бы не задумываясь постучала, вспомнив какую-нибудь архивную запись, спорное число или вопрос, который хотелось решить до утра. Сегодня общая работа никуда не исчезла, но я не могла так легко прикрыть ею желание увидеть его.

Из кабинета донёсся негромкий скрип кресла, и я подумала, что Дарси, возможно, тоже услышал мои шаги. Он был совсем близко, по другую сторону двери, за которой горел свет.

Рука так и не поднялась.

Постояв еще немного, я пошла дальше по коридору.

***

Дарси

Шаги в коридоре стали различимы прежде, чем возникло желание угадывать, кому они принадлежат; ещё понятнее оказалась пауза у самой двери. Вчера за ней наверняка последовал бы короткий стук, затем Анна вошла бы с каким-нибудь вопросом, не особенно заботясь о том, удобно ли выбрано время. Сегодня осторожность этой тишины уже сама называла ее.

Одного слова из кабинета хватило бы, чтобы она вошла или ушла уже не потому, что сама так решила, а в ответ на его ожидание.

Хуже всего было даже не её молчание за завтраком, а то, что он ждал другого.

Когда прозвучало объявление о помолвке, он искал в её лице хоть малейшую перемену, ему было достаточно одного слова, одного движения лица, хотя бы той растерянности, которую невозможно приготовить заранее. Вместо неё Анна поздравила его спокойно и безукоризненно, а потом, когда обвинение Кэролайн разделило комнату, снова не дала того ответа, которого он ждал уже против собственной воли.

И всё же упрекнуть её было не в чем.

Она сделала именно то, что всегда делала лучше многих: не позволила чувству решить раньше, чем сама сочла решение честным. Обычно эта черта вызывала уважение; сегодня от неё оставалось почти физическое ощущение пустоты там, где ещё утром существовала привычная близость.

За дверью наконец послышались удаляющиеся шаги. Дарси прислушивался, пока еще мог различить их в глубине галереи, и только потом вернулся к столу.

Одну свечу он погасил.

Вторая осталась гореть ещё долго.

***

Ночное уединение незамужней девушки с джентльменом, особенно помолвленным с другой, представляло серьёзный риск для репутации. Даже если встреча оставалась невинной, её случайное обнаружение могло стать поводом для пересудов. В большом доме существовали личные кабинеты и комнаты, куда не принято было входить без приглашения. Поэтому решение Анны не переступать порог связано не только с чувствами, но и с вполне реальными границами приличий того времени.

Глава 24

Глава 24. Правда, которой недостаточно

Ночь закончилась для меня значительно раньше рассвета. Я несколько раз засыпала ненадолго, но стоило проснуться, как всё возвращалось: строки чужого письма, слишком знакомый наклон букв, утренний стол и лицо Дарси в те секунды, когда он ещё надеялся услышать от меня другой ответ. Потом вспоминалась дверь его кабинета, полоска света у порога и то, как долго я простояла рядом, не решившись постучать. К четырём часам всё это теснилось в памяти одновременно, не оставляя места для сна.

Вставать в такой ранний час было бессмысленно, оставаться в постели немногим лучше, и некоторое время я просто слушала, как ночь постепенно отпускает Пемберли. За окнами парк начинал отделяться от темноты. Скоро в доме откроют ставни, разведут огонь, понесут горячую воду, и трудами людей, которых гости почти не замечают, спящий дом снова обретёт привычный дневной порядок.

К тому времени, когда в окнах проступил первый серый свет, я уже спустилась в малый кабинет возле библиотеки. Там на столе оставались папки, тяжёлая лупа, песочница и приготовленные перья. При свече я быстро отыскала несколько записок Дарси. Я разложила их на столе, достала чистую бумагу и лишь тогда остановилась: письма, ради которого всё это затевалось, у меня не было.

Лист, за несколько минут успевший превратиться почти в приговор, заперли в ящике стола, без возможности свободно переходить из рук в руки.

Тут в коридоре послышались уверенные шаги. Фицуильям вошёл без церемоний, одетый, хотя галстук был повязан кое-как, а волосы хранили следы торопливого пробуждения. Он принёс письмо, а ключ держал в другой руке.

Личную переписку и ценные документы хранили в запирающихся бюро, письменных шкатулках и секретерах. Передача ключа доверенному человеку позволяла ограничить доступ к спорному письму и предотвратить его утрату или подмену. При имущественных и семейных разбирательствах сохранность оригинала имела большое значение. Особенно осторожно обращались с документами, от которых зависели репутация, наследственные права или обязательства семьи.

— Я предполагал, что найду вас здесь. Ключ оставил у себя: не из недоверия к Дарси, а как раз потому, что слишком хорошо его знаю. Будь письмо под рукой, он всю ночь разглядывал бы его с таким видом, словно продолжительное неодобрение способно заставить бумагу признаться. Польза от этого мне представлялась сомнительной.

Сразу вспомнилась полоска света под его дверью.

— Отсутствие письма не очень помогло.

— На чудо я и не рассчитывал. Только на ограничение средств.

На темном дереве стола лежал всё тот же сложенный лист, удивительно обыкновенный после того, сколько голосов, подозрений и чужих решений успело вокруг него возникнуть. Его передавали из рук в руки, читали вслух, оспаривали, требовали верить написанному или человеку напротив.

В свете свечи и раннего утреннего света это стало лишь бумагой, которая лежала рядом с другими записками Дарси.

Впрочем, вскоре выяснилось, что записки я подобрала не самые подходящие. Короткие распоряжения управляющему, пометки к счетам, ответы поверенным позволяли изучить почерк Дарси, но все они были написаны с той отчётливостью, которой требуют деловые бумаги. Для сравнения нужны были другие письма, в которых он не заботился бы о том, насколько точно его поймут посторонние.

Мы ещё обсуждали, где их взять, когда за дверью вновь послышались шаги. После короткого стука вошла Джорджиана. Возле виска у неё выбилась прядь, и, задержавшись на пороге, она убрала её прежде, чем подойти к столу.

Фицуильям сразу объяснил затруднение: нам требовались письма к кому-нибудь близкому, написанные свободнее, чем деловая корреспонденция.

— У мамы должны быть.

В нижнем ящике письменного стола леди Энн, как помнила Джорджиана, хранилась небольшая шкатулка с семейной перепиской, не фамильные документы и не бумаги имения, а письма, которые сохраняют просто потому, что их писал близкий человек. Среди них оставались несколько от Дарси: из Кембриджа, из Лондона и ещё одно из поездки с отцом.

Фицуильям остался с письмом Кэролайн, а мы с Джорджианой отправились в соседнее крыло.

После тесного кабинета галерея казалась особенно просторной. Пока мы шли я думала о женщине, которая умерла много лет назад, но всё ещё присутствовала в жизни своих детей, даже в том простом «у мамы», которое так естественно произнесла Джорджиана.

Комнатой леди Энн продолжали пользоваться: её проветривали, убирали, иногда размещали здесь близких родственниц. Но письменный стол у окна, судя по всему, почти не изменился. Тёмное дерево, небольшие ящики, зелёное сукно, выцветшее там, куда годами ложился дневной свет; на каминной полке — остановившиеся часы и две фарфоровые фигурки, одна чуть повернута в сторону, словно когда-то её сдвинули и не сочли нужным возвращать на прежнее место.

Нижний ящик поддался не сразу, но внутри всё оказалось там, где помнила Джорджиана: несколько перевязанных пачек, старый футляр для очков, высохшая лаванда и плоская деревянная шкатулка, обвязанная когда-то голубой, а теперь почти бесцветной лентой.

Поставив её на стол, Джорджиана принялась разбирать тугой узел.

— Мама всегда затягивала его слишком сильно. Говорила, что письма, которые стоит хранить, не должны открываться случайно.

Помощи она не попросила, и через некоторое время на выцветшем зелёном сукне появились письма брата. Одно начиналось с извинения за долгий ответ, на другом возле края осталось небольшое пятно, а между двумя абзацами третьего обнаружился рисунок лошади, настолько мало похожий на лошадь, что объяснение прозвучало прежде, чем я успела высказать предположение.

— Он утверждал, что это любимая кобыла отца.

— Думаю, мистер Дарси разумно выбрал другие области для совершенствования.

Тихий смех Джорджианы вернул комнате что-то от прежней жизни. В личных письмах Дарси писал свободно, порой торопился, позволял буквам налезать друг на друга, а целым сочетаниям сливаться в один беглый росчерк. Письмо, оставшееся в соседнем крыле, было значительно красивее.

Трёх писем разных лет было достаточно. Перед тем как закрыть шкатулку, Джорджиана бережно уложила на место верхний лист, исписанный рукой матери, и вновь завязала ленту. Выбранные письма она понесла сама.

Вернувшись в кабинет, мы разложили личную переписку рядом с письмом Кэролайн. При таком соседстве сходство уже не казалось безупречным, хотя понять, в чём именно оно нарушалось, удалось не сразу.

В комнате покойной леди Энн Джорджиана достаёт бережно сохранённые письма брата. Письма близких родственников нередко сохраняли десятилетиями. Их перевязывали лентами, раскладывали по шкатулкам и письменным бюро, иногда хранили вместе с памятными вещами. Особенно дороги были письма детей и умерших родственников. В отличие от официальных бумаг, личная переписка сохраняла характер человека: его шутки, привычки, рисунки на полях и даже неровности почерка, исчезавшие при составлении деловых документов.

Поднеся лист к свече, я рассмотрела на просвет водяной знак. Такой уже встречался нам среди бумаг Пемберли. По хозяйственным книгам выяснилось, что бумагу с этим знаком привезли сюда только весной, хотя письмо было датировано декабрем прошлого года. Впрочем, подобный лист могли купить и в другом месте. Вскоре нашлись и другие отличия.

Личные письма Дарси позволяли почувствовать привычный ход его руки гораздо легче архивных записок. Он писал быстро, иногда небрежно, позволял мысли опережать руку и соединял буквы там, где автор спорного письма словно всякий раз заново вспоминал их правильную форму. Поначалу остановки пера казались случайными, но они повторялись именно в тех местах, которые Дарси проходил одним движением. Форма букв совпадала превосходно, а движения руки — нет.

Наконец я вернулась к словам, которые за всеми этими сравнениями почти перестала замечать.

«Честь не оставляет мне иного выбора, кроме исполнения данного вам слова».

В тишине кабинета их холодная правильность настораживала. В переписке поверенных нам постоянно попадались похожие обороты: обстоятельства «не оставляли выбора», обязательства «подлежали исполнению», честь или право «требовали соблюдения условия». Мужчина мог написать женщине что угодно, особенно если собирался объяснить брак долгом, но эти слова словно сами просились обратно в деловое письмо, откуда их могли позаимствовать.

На чистом листе я записала: подходящая бумага, образцы почерка, личная печать семьи Дарси и сведения о семье, без которых рассказ о тайном обещании не показался бы правдоподобным.

Водяные знаки создавали непосредственно при изготовлении бумаги. На сетку бумажной формы крепили проволочный рисунок, вокруг которого оседало меньше волокон. Поэтому на просвет проступали изображения корон, гербов, растений или инициалы изготовителя. Такие знаки помогали установить происхождение листа и приблизительное время его изготовления. Однако сами по себе они не определяли точную дату письма: бумага могла годами храниться до использования.

После этого наши поиски, естественно, разделились. Фицуильям уехал, взяв на себя почту, посыльных, экипажи, возможность покинуть дом или вернуться незамеченным.

Меня интересовало движение предметов, которые должны были переходить из рук в руки прежде, чем на свет появился готовый документ.

Постепенно серое стекло за окнами стало прозрачным, солнечный свет добрался сначала до подоконника, затем до верхнего края стола, и свечу можно было погасить. В коридоре давно перестали ступать бесшумно: проходили слуги с подносами, откуда-то тянуло горячим хлебом и кофе. Пемберли собиралось к завтраку, открывало ставни и принималось за обычный день с привычной невозмутимостью.

Но я всякий раз откладывала мысль о завтраке до следующей страницы. Потом за дверью стихло.

К возвращению Фицуильяма свет уже лежал поперёк всего стола.

Несколько часов, проведённых вне кабинета, не прошли для него бесследно: по краю сапог осела светлая дорожная пыль, перчатки были небрежно заткнуты за пояс, из внутреннего кармана выступали сложенные вчетверо листы, исписанные разными руками. Одной почтовой книгой он явно не ограничился.

У двери полковник задержался, разглядывая разросшийся вокруг меня беспорядок: раскрытые папки, несколько рядов сравнительных записей и письмо Кэролайн. Потом перевёл взгляд на часы.

Фицуильям положил передо мной принесённые листы, объяснил, в чём рассказы слуг сошлись, а какие часы пришлось уточнять, после чего направился к окну. Распахнув створку, он немного постоял, глядя в сад.

— На террасе сейчас значительно разумнее, чем здесь.

Отложив перо, я увидела у двери небольшую корзину. Сверху лежала сложенная салфетка, из-под неё выступал край ещё тёплой выпечки, а рядом стоял серебряный кофейник.

Фицуильям проследил мой взгляд и, словно речь шла о совершенно случайном совпадении, поднял корзину.

— Мне пришлось пройти мимо кухни.

По дороге через малую гостиную он с той же небрежностью упомянул, что за завтраком меня недосчитались. Джорджиана дважды начинала что-то говорить, обращаясь в мою сторону, и оба раза вспоминала об отсутствии собеседницы уже после первых слов.

О Дарси Фицуильям не сказал ничего.

Только перед самым выходом на террасу, придерживая дверь, будто, между прочим, добавил:

— Мой кузен сегодня необыкновенно внимательно следил за тем, чтобы кофе не остыл.

И прежде, чем этому замечанию удалось приобрести какое-либо определённое значение, вышел на солнце.

Лёгкий ветер шёл со стороны реки, время от времени касался лица, шевелил край скатерти на маленьком столике и приносил запах молодой травы и чего-то цветущего ниже по склону. Вдали работали садовники; по дорожке возле конюшен вели двух лошадей, где-то за деревьями перекликались птицы.

Первые несколько минут мы не говорили ни о чём существенном.

Кофе оказался ещё горячим, а выпечка — настолько свежей, что сахарная корочка ломалась под пальцами. Фицуильям сообщил, что повар считает её совершенно обычной, хотя лично он находил подобную скромность подозрительной. От похвалы завтраку мы незаметно перешли к погоде и дождю, который обещали к вечеру, а затем стали выяснять, действительно ли речная форель лучше ловится перед переменой ветра или мужчины просто изобрели это правило, чтобы при любой погоде находился повод отправиться к воде.

На дальней лужайке молодой конюх пытался провести лошадь мимо белой ткани, оставленной на ограде. При каждом порыве полотно вздувалось, животное останавливалось, осторожно вытягивало шею и только после уговоров делало ещё несколько шагов.

Наблюдая за ним, Фицуильям вдруг вспомнил лето, когда им с Дарси было по двенадцать или тринадцать лет. Тогда в имении появилась молодая кобыла, наотрез отказывавшаяся переходить деревянный мост через ручей. Взрослые решили подождать, пока она привыкнет. Полковник, по собственному признанию, уже тогда придерживался более энергичных методов и предлагал просто сесть верхом и заставить её пройти.

Дарси счёл этот план варварским.

Следующие несколько дней он каждое утро приводил лошадь к мосту, останавливался каждый раз ближе, чем накануне, давал ей осмотреть доски, воду и собственную тень между перилами, после чего спокойно уводил обратно. Фицуильям тем временем успел потерять терпение, интерес к лошади и всякое уважение к кузену, который посвящал столько времени делу, решаемому, по его убеждению, одним хорошим рывком поводьев.

На седьмой день кобыла перешла сама.

— После этого Дарси примерно месяц смотрел на меня как на человека, чья нравственная несостоятельность была окончательно доказана лошадью.

— А вы признали его правоту?

— Разумеется, нет. Я заявил, что получил бы тот же результат за семь минут.

Смех легко растворился в ветре.

Некоторое время Фицуильям ещё смотрел на конюха внизу, затем заметил без прежней шутливости, что кузен с детства обладал неприятной способностью тратить огромное количество времени на то, что большинство людей предпочитало решать гораздо проще.

Фраза прозвучала случайно и вполне могла остаться частью детского воспоминания, если бы после неё не возникла чуть более долгая пауза.

Ветер снова прошёл вдоль террасы и унёс несколько сахарных крошек.

— Вчерашнее объявление о помолвке вас удивило, — сказала я.

Фицуильям не стал притворяться, что не понял.

Но ответил не сразу. В чашке оставалось совсем немного кофе, несколько секунд полковник смотрел туда, словно вопрос относился именно к нему, а затем пожал плечами.

Удивление, как выяснилось, касалось не Элизабет. Недостатков в ней он искать не собирался: умна, красива, умеет спорить с Дарси, не превращая каждый спор в соревнование, и достаточно независима, чтобы его не бояться. С точки зрения любого здравого мужчины выбор безупречен.

Последнее слово заставило меня посмотреть на него внимательнее.

— Только мой кузен никогда особенно не интересовался безупречными решениями. Во всяком случае, если рядом находилось что-нибудь, способное доставить ему значительно больше неприятностей.

К началу XIX века кофе давно вошёл в обиход состоятельных английских семей, хотя чай пользовался значительно большей популярностью. Зёрна обжаривали, размалывали и готовили напиток в кофейниках; для подачи использовали фарфоровые чашки, серебряные кофейники и сахарницы. Кофе могли предлагать после еды или во время частной беседы. В отличие от парадного обеда, небольшое угощение на террасе позволяло говорить свободнее, без строгого порядка общего стола.

Лёгкость тона не позволяла решить, шутит он или вспоминает что-то вполне конкретное.

— Возможно, с возрастом люди становятся разумнее.

— Это одна из самых распространённых теорий о возрасте.

На этом он совершенно спокойно потянулся за второй булочкой, оставляя мне возможность спросить ещё о чём-нибудь или позволить разговору закончиться. Я предпочла второе.

Некоторое время мы снова говорили о вещах, не имевших ни малейшего отношения ни к помолвке, ни к поддельному письму. Выяснилось, что Фицуильям терпеть не может засахаренные апельсиновые корки, хотя не возражает против них в пироге, и способен обсуждать правильную температуру кофе с серьёзностью, достойной военного совета. По его убеждению, напиток следовало подавать настолько горячим, чтобы нетерпеливый человек хотя бы однажды пожалел о собственном характере.

Я заметила, что подобный принцип значительно лучше объясняет военную дисциплину, чем качество кофе.

— Напротив. Дисциплинированный офицер умеет ждать.

— Вы несколько минут назад рассказывали, как в двенадцать лет собирались силой загнать лошадь на мост.

Фицуильям ненадолго задумался над этим противоречием.

— Именно поэтому я говорю о дисциплинированных офицерах, а не о себе в двенадцать лет.

Мы замолчали и наше молчание больше не требовало работы.

Кофе закончился, выпечка тоже, а вместе с ними исчез и последний разумный повод оставаться на террасе. Фицуильям первым поднялся, однако не сразу направился к двери: задержавшись у балюстрады, он ещё раз посмотрел на долину, словно проверял, действительно ли за время нашего отсутствия мир сумел обойтись без расследования.

Только в небольшой гостиной из внутреннего кармана снова появились сложенные листы, добытые за утро.

Через несколько минут между нами опять лежали почтовые книги, записи разговоров со слугами и вчерашнее письмо. День за окнами был в разгаре, но о его течении напоминали разве что часы в глубине комнаты.

После полудня к нам присоединился мистер Гардинер. Он тоже принёс папку с выписками и, увидев наш стол, без расспросов придвинул стул.

О самом Дарси мы не говорили.

Первые несоответствия были ему уже известны. Фицуильям успел передать ему главное ещё до того, как отправился расспрашивать слуг, однако сам хозяин Пемберли предпочёл остаться в стороне. Всё здесь так или иначе зависело от него: люди состояли на его службе, бумаги хранились в его доме, а обвинение касалось его имени. Даже если бы он молча стоял рядом, позднее нашёлся бы повод усомниться, свободно ли отвечали свидетели и не старались ли они угодить хозяину.

Поэтому Дарси распорядился дать нам все необходимые книги и бумаги, а сам занялся делами имения вместе с управляющим, оставив нам возможность задавать вопросы без него.

***

Дарси

К плотине выехали только к середине утра, когда туман над низиной уже поднялся и вода под солнцем потеряла серый утренний цвет. После ночной сырости дорога оставалась тяжёлой, копыта глубоко входили в мягкую землю. Управляющий всю дорогу говорил о подмытой кладке, о рабочих, которых можно будет снять с верхних полей, о камне, заказанном ещё весной и до сих пор не доставленном.

Дарси слушал его с облегчением, которого не ожидал от обычных хозяйственных забот. Здесь можно было выяснить, почему осела кладка, откуда начать починку, сколько потребуется людей. Распоряжения имели ясную цель, а позднее можно было приехать и убедиться, что они принесли пользу.

Дом оставался далеко за деревьями, однако мысленно отдалить его не удавалось. Утром Фицуильям сообщил только главное: Анна занялась письмом почти с рассвета и уже обнаружила первые несоответствия. Дальше Дарси расспрашивать не стал не потому, что не хотел знать. Слишком хотел, но стоило позволить себе ещё один вопрос и за ним наверняка последовал бы следующий: что именно она нашла, что сказала, как выглядела, когда говорила о нём, вспоминала ли вчерашнее утро хотя бы на мгновение. Последний вопрос был хуже остальных, потому что никакого отношения к письму уже не имел.

За завтраком её место осталось пустым. Он заметил это сразу и потом старался больше не смотреть туда. Теперь, пока лошадь неторопливо шла вдоль воды, именно это пустое место возвращалось чаще самого письма.

Вчера Анна стояла напротив него и молчала. Она не встала на сторону Кэролайн, но и ему не дала той поддержки, которой он так ждал. Ещё вчера было тяжело сознавать, как сильно он в ней нуждался, сегодня к этому прибавился стыд за собственную обиду. Она имела право усомниться, а он всё ещё не мог примириться с тем, что этим правом воспользовалась именно она.

И всё же с самого рассвета Анна сидела над его письмами. Он возвращался к этой мысли вновь и вновь, находя в ней больше утешения, чем в известии о первых признаках подделки.

Управляющий что-то сказал о нижнем шлюзе, и Дарси снова прислушался. Впереди между деревьями показывалась плотина; вода у каменной стены шла быстрее, ниже собиралась в светлую пену, а узкая тропа поворачивала вдоль берега.

На повороте вспомнилась прежняя поездка. Тогда ветви так же нависали над дорогой, заставляя временами придерживать поводья одной рукой, и ветер дул со стороны воды. Всё казалось проще: её раздражение, когда он без спроса перехватил повод, собственная уверенность, что опасность была достаточной причиной, короткий спор, не мешавший замечать выбившуюся из-под шляпы прядь и слишком живой блеск в её глазах.

Воспоминание оказались настолько отчётливым, что на несколько секунд рядом почти послышался другой стук копыт.

У плотины управляющий спешился и направился к осевшей кладке; Дарси ещё ненадолго задержался в седле, глядя на воду, огибавшую камни и уходившую дальше. К вечеру он, вероятно, узнает, что Анна нашла.

Труднее было понять, чего он ждал больше: доказательства собственной невиновности — или того момента, когда снова увидит её после того, как это доказательство окажется у неё в руках.

***

Гардинер подтвердил наши утренние наблюдения. Я отложила сравнительные записи: теперь предстояло выяснить, как настоящие письма Дарси могли попасть в чужие руки и послужить образцами для подделки.

Фицуильям попросил миссис Рейнольдс пригласить слуг, которые разбирали почту, принимали посыльных или имели доступ к личным бумагам хозяина. Мы условились, что вопросы буду задавать я, а полковник — сверять названные часы с привычным распорядком дома.

***

Миссис Рейнольдс

Собрать нужных слуг оказалось легче, чем объяснить им, зачем их зовут.

К полудню слухи успели пройти по служебным коридорам быстрее любого распоряжения. В комнате экономки ждали встревоженные люди, заранее перебиравшие в памяти свои последние поручения. Теперь даже в самом обыкновенном из них могло найтись что-нибудь подозрительное. Один из лакеев держался слишком прямо, горничная несколько раз порывалась заговорить, но уступала старшему слуге, который уже дважды повторил, что готов отвечать за всё, происходившее в его крыле.

Миссис Рейнольдс дала им договорить и только потом объяснила: от них не ждут ни догадок, ни защиты хозяина, ни удобных ответов. Нужно сказать только то, что они действительно видели и помнят, даже если это покажется незначительным или не совпадёт со словами другого.

— И никто не лишится места за правду, — добавила она после короткой паузы. — А вот попытка угадать, какой ответ от вас хотят услышать, никому не поможет.

Ее выслушали молча. Первым в кабинет отправился лакей, принимавший корреспонденцию; остальных миссис Рейнольдс отпустила к делам, обещав позвать, когда придёт их очередь. Дом должен был продолжать жить своим порядком несмотря ни на что.

***

Вошедший лакей держался собранно и без запинки повторил, что посыльный передал конверт у бокового входа и сразу уехал. Я выслушала его до конца, а затем попросила восстановить те же несколько минут в обратном порядке — не с появления всадника, а с момента, когда тот уже скрылся за поворотом: что лакей сделал после его отъезда, что держал в руках, каким был конверт, что запомнилось в самом посыльном. Привычная последовательность сбилась и возвращаясь от конца к началу, он вспомнил кожаную папку у седла, а затем и красный сургуч на конверте с отчётливым оттиском печати.

Указывать на новые подробности я не стала. Вместо этого разложила перед ним несколько старых конвертов, повернув их так, чтобы нельзя было прочесть ни адресов, ни подписей, среди разных сургучных оттисков находилась и печать конторы Крейна.

— Посмотрите внимательно. Если тот оттиск здесь есть, покажите его. Если не уверены — так и скажите.

Несколько печатей лакей отверг почти сразу, над двумя задержался дольше, а затем коснулся одного конверта.

Он выбрал письмо из конторы Крейна.

Лишь после этого осторожность получила объяснение: конверт был принят у бокового входа без обычной записи в книге, и лакей с самого начала боялся не самого посыльного, а того, что собственное нарушение порядка теперь выйдет наружу.

Следующей вошла горничная Кэролайн. Она держалась спокойнее остальных, но ответы давала с такой тщательностью, словно заранее обдумала каждое слово. Я попросила её подробно описать день перед отъездом хозяев из Лондона в Пемберли. Горничная ответила, что в этот день ездила за лентами для хозяйки. Девушка назвала лавку, улицу и время возвращения. Дослушав, я предложила пройти тот же путь в памяти ещё раз, теперь в обратном порядке, отдельно указывая каждый адрес и улицу.

После заминок в рассказе появилась улица, где расположена контора Крейна. Дальше отпираться стало бессмысленно, горничная призналась, что отнесла туда две старые записки мистера Дарси и вскрытый конверт с сохранившимся сургучным оттиском. Кэролайн уверила её, что бумаги понадобились поверенному для подтверждения давней договорённости.

Дарси вошёл, когда девушка рассказывала о посещении конторы. С утра он намеренно оставался в стороне, чтобы не влиять на ответы своим присутствием, но, видимо, к этому часу терпения всё-таки не хватило. Он остановился у стены и остался слушать, не вмешиваясь.

Я продолжила расспросы. К некоторым словам приходилось возвращаться, уточнять, кто их произнёс и что именно от девушки требовалось. Понемногу её ответы становились свободнее, и наконец выяснилось главное: Кэролайн велела молчать обо всём даже перед братом. Только после этого я отпустила горничную и, дождавшись, пока за ней закроется дверь, подняла глаза.

Дарси смотрел на меня, словно расспросы открыли ему больше, чем содержание чужого поручения. За недели среди архивных бумаг он успел узнать мою внимательность к записям; теперь увидел, как я слушаю человека, замечаю уклончивый ответ и жду, пока тот решится сказать больше. Удивление постепенно уступало чему-то другому, и от этого становилось труднее дышать.

В 1812 году не существовало современных лабораторных методов исследования документов. При возникновении сомнений сопоставляли почерк с бесспорными образцами, изучали бумагу, печати и обстоятельства получения письма. Большое значение имели показания людей, которые передавали или видели документ. Отдельные признаки могли допускать разные объяснения, но их совокупность помогала выявлять обман. Подделка письма имела особенно серьёзные последствия, если затрагивала имущественные права или обязательства.

После разговора с горничной разрозненные несоответствия сложились в достаточно ясную картину. В гостиной собрались Дарси, Элизабет, Джорджиана, полковник, Гардинеры, Бингли и Кэролайн; на столе между нами лежало само письмо, рядом — настоящие записки Дарси, образец бумаги с водяным знаком и конверт, с которого был снят оттиск печати.

Я не стала рассказывать обо всех часах, проведённых за сравнением и расспросами, а перешла сразу к тому, что удалось установить. Бумага поступила в Пемберли лишь весной, хотя письмо было датировано прошлой зимой; почерк воспроизводил характерные формы букв Дарси, но там, где его собственная рука двигалась свободно, чужая останавливалась и начинала движение заново. Происхождение печати объяснял старый конверт. К этому прибавился и сам язык письма: слишком выверенный, с оборотами, которым легче было найти место в соглашении между поверенными, чем в признании женщине.

Никто не перебивал. Элизабет слушала, опустив руки на колени, и лишь однажды посмотрела на Дарси; рядом с ней Джорджиана всё чаще переводила взгляд на Кэролайн, словно ещё надеялась, что среди доказательств обнаружится ошибка, способная изменить их смысл. Бингли стоял поодаль, возле камина. С каждым новым подтверждением в его лице оставалось всё меньше той упрямой уверенности, с которой ещё вчера он защищал сестру.

Кэролайн оставалась неподвижной. Только когда я закончила, она посмотрела на горничную у двери, до того словно вовсе не замечая её присутствия.

Некоторое время Дарси молчал, давая ей возможность заговорить первой. Не дождавшись ответа, он спросил без гнева:

— Я понимаю теперь, как было сделано это письмо. Но мы знакомы слишком давно, мисс Бингли, чтобы для меня этого оказалось достаточно. Я хочу понять, почему вы сочли возможным поступить со мной таким образом.

Нарушение доказанного обещания жениться могло стать основанием для гражданского иска. Суд принимал во внимание переписку, свидетельские показания и поведение предполагаемого жениха. Для женщины подобное разбирательство было одновременно возможностью защитить своё положение и серьёзным репутационным риском. Обвинение мужчины в тайной близости усиливало давление, особенно когда речь шла о незамужней леди. Именно поэтому поддельное письмо Кэролайн представляло такую опасность для Дарси.

Прежняя уверенность оставила Кэролайн. Даже привычная светская выдержка, ещё недавно помогавшая ей отвечать на любые возражения, теперь, казалось, требовала слишком больших усилий. Она медленно перевела дыхание.

— Потому что вы годами позволяли мне надеяться. Возможно, вы сами этого не замечали. Вы приезжали в наш дом, сопровождали нас в обществе, доверяли Чарльзу, принимали моё присутствие так естественно, что со временем мне стало казаться: всё уже решено, просто ещё не произнесено вслух. Для вас это была дружба между семьями. Для меня — годы ожидания, которое становилось всё труднее считать только собственной ошибкой.

Она умолкла, и некоторое время слышно было лишь, как за окнами ветер шевелит листву. Дарси смотрел на неё прямо, но, когда ответил, голос его прозвучал мягче:

— Но я никогда не обещал вам брака.

На губах Кэролайн мелькнуло что-то слишком усталое, чтобы назвать это улыбкой.

— Нет. Вы лишь были достаточно добры, чтобы я могла придумать это обещание сама.

Бингли повернулся к сестре, намереваясь что-то сказать, но она едва заметно качнула головой и впервые за весь разговор продолжила не для Дарси одного.

— Вы даже не представляете, насколько удобна такая надежда для женщины. Ей позволено ждать, позволено нравиться, позволено делать всё возможное, чтобы мужчина заметил её намерения, только спросить прямо ей нельзя. Мужчина однажды решает, хочет ли сделать предложение, и до этого дня может вообще не задумываться о том, чего от него ждут. А женщина годами должна угадывать по визитам, взглядам, приглашениям, по тому, сел ли он рядом за обедом и вспомнил ли о ней через месяц.

На несколько мгновений она замолчала, и теперь в этом молчании не было ни расчёта, ни попытки выиграть время.

— Мне нельзя было однажды подойти к вам и спросить: «Вы намерены жениться на мне или я напрасно трачу годы?» Мне оставалось улыбаться и ждать, будто ответ ничего для меня не меняет. А потом вы выбрали другую — так просто, словно все эти годы существовали только в моей голове.

Последние слова прозвучали тише, и слушать их оказалось труднее, чем прежние обвинения.

Мне стало её жаль, хотя от этой жалости ни один из её поступков не становился простительнее.

Джорджиана тоже подняла глаза; к потрясению в них примешалось сочувствие. Рядом с ней Элизабет оставалась такой же тихой, но прежняя строгость уходила из её лица.

Кэролайн заметила это и горько усмехнулась.

— В какой-то момент мне показалось, что остаётся только воспользоваться тем, что общество всё-таки признаёт за женщиной. Своей репутацией и честью мужчины. Если бы все поверили, что слово было дано, вы могли бы отказаться от меня лишь ценой собственного имени.

Дарси не сразу ответил.

— Вы могли спросить меня.

— Я это знаю, — ответила Кэролайн. — Мне казалось, что получить честный отказ страшнее, чем продолжать надеяться.

Она говорила о собственном страхе, не пытаясь сделать его чьей-либо виной.

Фицуильям выждал немного, прежде чем заговорить о том, что всё-таки необходимо было выяснить.

— Надежда объясняет, почему вы согласились на письмо. Но само письмо кто-то должен был изготовить.

Кэролайн помедлила, словно ей пришлось вспомнить, с чего начался этот разговор.

— Мистер Крейн.

Именно Крейн нашёл подходящую бумагу, воспроизвёл почерк по старым запискам Дарси и подобрал выражения, которые должны были превратить сомнительное обещание в обязательство, достаточно серьёзное, чтобы мужчина положения Дарси не мог от него отказаться. За это Кэролайн предстояло помочь ему получить доступ в Пемберли: к архиву, бумагам Харкорта и тем частям механизма, которые он рассчитывал найти в доме.

— Он уверял меня, что речь идёт о документах, которые по праву принадлежат ему, — продолжила Кэролайн. — Что мистер Дарси удерживает бумаги, без которых невозможно завершить старое дело. Тогда мне было очень удобно считать это правдой.

До этого Бингли слушал, не вмешиваясь, но тут отошёл от камина.

— Ты знала, что Дарси не доверяет этому человеку. И всё равно отдала ему бумаги?

Кэролайн впервые за весь разговор посмотрела прямо на брата.

— Я знала ровно столько, сколько мне удобно было знать.

— Потому что он обещал тебе Дарси?

Она выдержала его взгляд, и в голосе впервые появилась почти беспощадная ясность по отношению к самой себе.

— Потому что я поверила в то, во что мне было удобно поверить. Разница невелика.

Бингли отвернулся, гнева в его голосе почти не осталось

— Я поверил тебе, Кэролайн. Настолько, что едва не назвал бесчестным человека, которого знаю большую часть жизни.

Она побледнела.

— Ты поступил как брат.

— Нет. — Бингли покачал головой, помедлил и продолжил совсем спокойно: — Брат мог поддержать тебя и всё-таки сначала узнать правду. А я решил, что раз речь идёт о моей сестре, то сомневаться я не вправе.

Кэролайн ничего не ответила. Он ещё немного подождал и вышел.

Позднее я увидела, как он передал лакею письмо для Джейн. Он не требовал ответа и уже не рассчитывал вернуть прежнее несколькими удачно выбранными словами. Бингли лишь сообщал о своём возвращении в Хартфордшир и просил разрешения увидеться с ней, готовый принять и отказ.

У лестницы его ждала Кэролайн; должно быть, она услышала распоряжение лакею. Подпустив брата ближе, она спросила с непривычной неуверенностью:

— Ты всё-таки поедешь в Хартфордшир, если Джейн позволит тебе приехать? Я понимаю, почему ты хочешь её увидеть, Чарльз, но после сегодняшнего мне казалось, что хотя бы сейчас ты останешься со мной.

Он молчал. Ещё недавно одной этой просьбы хватило, чтобы отложить собственное решение: в словах сестры он услышал бы страх остаться одной и почувствовал себя обязанным избавить её от него. Он и теперь жалел Кэролайн, но впервые мог пожалеть её, не уступая.

— Я не оставлю тебя одну. Помогу уехать отсюда, найду дом, где тебе не придётся отвечать на чужие вопросы, и сделаю всё, чтобы твоя ошибка не превратилась для общества в очередное развлечение. Но к Джейн я всё равно поеду, если она согласится меня принять.

Кэролайн опустила глаза:

— А со мной? Ты когда-нибудь сможешь простить меня?

— Не знаю, — ответил он после некоторого молчания. — И сейчас не хочу обещать тебе прощение только потому, что тебе страшно и мне больно видеть тебя такой. Сегодня я понял, что не всякий ответ, который кажется добрее, стоит произносить. Но то, что я не могу простить тебя сейчас, не означает, что я перестал быть твоим братом.

Кэролайн кивнула почти деловито, словно он объяснил ей что-то, что следовало запомнить. Она ещё немного постояла у лестницы, а затем попросила горничную передать, что желает поговорить с мисс Харкорт.

Через несколько минут я поднялась к ней. Горничная как раз укладывала в дорожный сундук одно из последних платьев; Кэролайн дождалась, пока закроются створки гардероба, затем отпустила девушку и сама подобрала с кресла сложенную шаль. Сборы лишили комнату обжитого вида: туалетный столик опустел, несколько коробок были перевязаны лентами, а на кровати оставалось только приготовленное в дорогу тёмное платье.

— Полагаю, теперь вы довольны, мисс Харкорт. Дарси оправдан, а я уезжаю из Пемберли после того, как была унижена перед людьми, мнением которых дорожила.

Она уложила шаль поверх платьев и посмотрела на меня.

— Я не добивалась вашего унижения. Мне нужно было узнать, настоящее ли письмо.

— Вчера вы стояли напротив него и не сказали ни слова в его защиту, — отозвалась Кэролайн. — А сегодня не остановились, пока от моей лжи ничего не осталось. Любопытное усердие для женщины, которую с мистером Дарси связывает всего лишь общее дело.

На мгновение в ее лице появилось знакомое торжество.

— Я слишком долго наблюдала за мистером Дарси, — сказала она спокойнее. — Гораздо дольше, чем следовало. Поэтому, вероятно, замечаю некоторые вещи раньше других. И если вы действительно полагаете, что всё происходящее между вами можно объяснить одним расследованием, я не стану вас разубеждать.

Она опустила крышку сундука, но не закрыла замок.

— Только не судите меня слишком легко, мисс Харкорт. Очень просто считать чужое отчаяние слабостью, пока самой не приходится выбирать между тем, как следует жить, и тем, чего хочется на самом деле.

Кэролайн позвонила горничной, давая понять, что разговор окончен. Когда я дошла до двери, за спиной снова зашуршала ткань: платье за платьем исчезало в сундуке, и вместе с ними Кэролайн словно складывала туда ту жизнь в Пемберли, которую слишком долго считала почти своей.

В комнате Кэролайн горничная укладывала платья и перевязывала дорожные коробки. Анна пришла по её просьбе, ожидая объяснений или хотя бы извинений. Вместо этого между ними состоялся трудный разговор о любви, надежде и самообмане. Кэролайн призналась, что слишком долго считала Пемберли почти своим домом. Но уходить было больнее всего не из-за потерянного положения: ей предстояло отказаться от будущего, которое она годами представляла настолько ясно, будто оно уже принадлежало ей.

После отъезда Чарльза Бингли с сестрой дом снова вошёл в прежний уклад. Миссис Рейнольдс негромко отдавала распоряжения; в комнатах, куда ещё утром приходили для расспросов, снова открывали окна и поправляли мебель. В ближайшие несколько дней предстояло разъехаться и остальным гостям, поэтому к привычным заботам теперь прибавились приготовления к дороге.

За обедом о Кэролайн не говорили, хотя два пустых места ещё напоминали о ней и брате. Гардинеры обсуждали предстоящую дорогу, Джорджиана расспрашивала миссис Гардинер об одном из мест, через которые им предстояло проезжать, Дарси говорил мало. Несколько раз наши взгляды встречались поверх стола, а рядом сидела его невеста и молчание между нами было не уклонением, а единственно возможной честностью.

К вечеру начался дождь, ровный и негромкий, и после ужина все переместились в музыкальную комнату. Миссис Гардинер устроилась с шитьём у лампы, её муж развернул газету двухдневной давности, а Дарси взял книгу и расположился немного в стороне. Джорджиана села за рояль скорее от желания чем-нибудь занять вечер, чем ради исполнения, перебрала лежавшие на пюпитре листы и наконец раскрыла тонкую папку.

Первые несколько нот я узнала раньше, чем успела увидеть запись.

«Мелодия другого лета».

Рука Джорджианы на мгновение задержалась, отыскивая следующий переход, и Элизабет, стоявшая рядом, наклонилась к нотам.

— Здесь?

— Кажется, немного дальше.

Элизабет перевернула страницу слишком рано, обе тихо рассмеялись, вернули её обратно, и музыка продолжилась. Несколько раз Джорджиана сбивалась в непривычных переходах, Элизабет следила за нотами, иногда подсказывала глазами нужную строку и однажды шёпотом пообещала впредь ограничить своё участие исключительно своевременным переворачиванием страниц.

У окна было слышно, как дождь касается стекла, а за спиной снова и снова возвращалась знакомая пульсация нижнего голоса. Еще недавно это музыка принадлежала только моей памяти о доме, которого здесь не существовало, теперь её играла сестра Дарси, а рядом с ней сидела женщина, которой предстояло стать его женой.

Я невольно посмотрела на Дарси.

Книга оставалась раскрытой на той же странице.

Последние звуки затихли, сливаясь с дождём. Джорджиана оставила руки на клавишах, Элизабет тихо заметила, что в следующий раз они справятся лучше, и получила в ответ улыбку — усталую после всего случившегося, но настоящую.

Никто не говорил о Кэролайн. Дождь продолжал идти, миссис Гардинер снова взялась за иглу, мистер Гардинер перевернул страницу газеты, а Дарси наконец — страницу книги.

Обычный вечер понемногу складывался вокруг нас.

От этой обычности оставаться в комнате мне становилось труднее.

В дождливый вечер Джорджиана села за фортепиано и раскрыла ноты, когда-то записанные для неё Анной. Зазвучала «Мелодия другого лета» — музыка, которой в 1812 году ещё не существовало. Элизабет помогала переворачивать страницы, иногда ошибалась, и девушки тихо смеялись. Анна слушала произведение, прежде принадлежавшее только её памяти о прежней жизни. Теперь его играла сестра Дарси, а рядом сидела его невеста. Два времени снова встретились, оставив Анну один на один с собственной тайной.

Я вышла и вместо главной лестницы, ведущей к спальням, свернула в галерею. Хотелось несколько минут тишины после долгого дня, дождя, музыки и слишком близкого присутствия людей. Этим я объясняла себе, почему не иду в свою комнату, хотя в глубине души знала больше, и лишь старалась ничего не ждать.

В высоких окнах отражались редкие огни, за стеклом растворился в темноте парк, а старые портреты проступали из полумрака там, где пламя свечей касалось позолоченных рам. Я успела дойти до дальнего окна, когда за спиной послышались шаги. Ещё не обернувшись, я уже знала, кто вышел следом.

Дарси остановился в нескольких ярдах от меня. Он не пытался придать своему появлению вид случайности, но и подходить ближе не спешил, словно одного решения последовать за мной уже оказалось много, а для следующего шага ему требовалось что-то большое — быть может, движение с моей стороны.

— Я собирался поблагодарить вас утром, — заговорил он наконец, но за привычным спокойствием слышалось явное усилие. — Потом понял, что не могу подобрать слов, которые не превратили бы сделанное вами в услугу, за которую достаточно выразить признательность. А это было бы неправдой.

— Тогда хорошо, что вы ничего не сказали. Я делала это не ради благодарности.

По лицу Дарси я поняла, что в моих словах он услышал больше, чем я собиралась сказать. Он медленно приблизился, сократив расстояние, между нами, лишь наполовину, и остановился, словно ещё давал мне время отступить.

— Вчера вы ничего не сказали, — произнёс он после паузы. — Я понимал, почему: у вас не было оснований верить ни Кэролайн, ни мне. Понимал и всё равно ждал именно от вас того, чего не имел права требовать. Сегодня вы потратили весь день на то, чтобы добраться до правды. Я хотел бы знать, что изменилось.

— Вчера я не знала, лжёт ли она. И искать начала не потому, что была уверена в вашей невиновности, а потому, что письмо казалось неправильным. Люди способны совершать поступки, которых от них не ждёшь, даже те, кому очень хочется верить. Но чем дольше я смотрела на это письмо, тем меньше узнавала в нём вас.

Последние слова заставили его подойти ещё ближе.

Теперь я могла различить усталость, которую весь день скрывала безупречная одежда: ослабленный воротник, неровно лежащие у виска волосы, тень под глазами. Всё это делало его присутствие не менее, а гораздо более опасным, словно вместе с дневной собранностью исчезала и та дистанция, за которой мы оба так долго умели прятаться.

— Вы оказались единственным человеком, чьё сомнение действительно причинило мне боль, — сказал он тихо. — И, что значительно хуже, единственным, от кого я всё равно продолжал ждать доверия.

Мне следовало отойти прежде, чем ответить; вместо этого я осталась на месте.

— У вас есть Элизабет.

Её имя сразу вернуло в галерею музыкальную комнату, свет ламп, Джорджиану за инструментом. И Элизабет рядом — живой женщиной, тёплой, умной, доверявшей нам обоим.

Дарси опустил взгляд.

— Я помню. И именно поэтому всё, что я сейчас говорю вам, говорить не следует.

— Тогда не говорите.

— Если бы дело было только в словах, я бы сумел.

Он оставался на месте, но воздуха, между нами, словно стало меньше. Я слышала дождь за окнами, его дыхание и собственный пульс, будто подхвативший ровный ритм музыки, ещё недавно звучавшей под пальцами Джорджианы. Неделями мы обходили то, что постепенно становилось очевидным, меняли темы, возвращались к делам, говорили об Элизабет, расследовании, дороге домой — обо всём, что позволяло молчать о том, чего уже невозможно было не чувствовать. Помолвка не уничтожила этого; она лишь сделала недопустимым любое движение навстречу.

Дарси поднял руку не сразу. Его пальцы едва коснулись моего виска и задержались, давая время отвернуться. Потом ладонь легла на щёку — тёплая, осторожная; в самом этом прикосновении было больше вопроса, чем во всём нашем разговоре.

Я могла остановить его.

Вместо этого повернула лицо к его ладони.

Первый поцелуй был почти таким же осторожным, как прикосновение руки, словно мы ещё могли отстраниться, не позволить ему продлиться ни мгновением дольше. Но я не отстранилась. Его ладонь скользнула к затылку, притягивая меня ближе, и вместе с расстоянием исчезло всё, что позволяло притворяться, будто происходящее можно вернуть назад одним разумным решением.

Я ответила ему прежде, чем успела найти ещё одну причину остановиться, и в этом уже не оставалось ни жалости, ни благодарности — только желание, которое слишком долго приходилось принимать за что угодно, лишь бы не назвать своим именем.

Спиной я коснулась стены между портретами; прохлада камня прошла сквозь ткань платья и тут же потерялась в тепле его тела. В следующем поцелуе уже не было прежней осторожности. Пальцы крепче легли на затылок, другая рука обхватила талию, притягивая ближе, а мои собственные руки сжали ткань его сюртука и поднялись к плечам.

Уединённые поцелуи и объятия неженатых людей не были чем-то неслыханным, но не предназначались для посторонних глаз. Если подобную близость обнаруживали, последствия зависели от положения участников и обстоятельств встречи. Для незамужней женщины слухи могли серьёзно осложнить будущий брак. Особенно предосудительной выглядела близость с мужчиной, уже обещавшим жениться на другой: она ставила под сомнение его честь и одновременно подвергала риску репутации обеих женщин.

Дыхания перестало хватать. Его губы коснулись щеки, виска, линии под ухом, спустились к шее, и каждое новое прикосновение словно снимало ещё одну из тех границ, которые казались такими прочными. Особенно остро я почувствовала лёгкую дрожь его руки у моей талии — Дарси, всегда удерживавший себя прежде, чем остальные успевали хоть что-то заметить, терял привычную власть над собственным телом, и это действовало сильнее любого признания.

Когда ладонь прошла ниже, вдоль бедра, собирая тяжёлую ткань платья, остановить её я даже не попыталась. Напротив, сама приблизилась, подняла лицо навстречу следующему поцелую, и на несколько мгновений мир сузился до тепла его рук, тяжёлого дыхания, движения губ и того почти болезненного желания оказаться ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно.

Он хотел продолжения — это чувствовалось в каждом движении, которое становилось увереннее, в напряжении тела, прижатого к моему, в руке, уже не довольствовавшейся осторожностью. И если бы я сказала, что сама не хотела того же, это оказалось бы самой явной ложью за весь сегодняшний день.

Именно поэтому память об Элизабет пришла не сразу.

Не как слово «невеста» и не как очередное разумное предостережение, а той картиной, которую я видела всего несколько минут назад: она стояла рядом с Джорджианой, придерживала страницу с нотами, смеялась над собственной ошибкой и совершенно спокойно занимала место в жизни этого дома, которое Дарси сам ей предложил.

Женщина, которой он обещал стать мужем.

Моя подруга.

Я сама помогала им прийти к этому обещанию.

В полутёмной галерее исчезает привычная сдержанность Дарси, а Анна впервые позволяет себе ответить на чувства, которые прежде отказывалась признавать. Иногда самое желанное мгновение становится началом самого трудного нравственного испытания. Тайная близость с другой женщиной сама по себе не создавала автоматической обязанности жениться на ней, но могла вызвать разрушительные слухи. Поэтому нравственный выбор Анны заключается не просто в соблюдении внешних приличий: она отказывается продолжать отношения, пока Дарси не определился со своим обязательством перед Элизабет.

Я упёрлась ладонями в его грудь, ещё не успев ничего сказать. Дарси остановился. Несколько секунд мы оба ещё дышали так, будто движение продолжалось; затем его руки разжались, отпуская меня не сразу, и между нами снова появилось расстояние — сначала совсем небольшое, потом достаточное, чтобы холод стены за спиной снова стал ощутимым.

— Простите меня, — произнёс он хрипло. — Я не должен был позволить зайти так далеко.

Привести платье в порядок оказалось сложно, пальцы слушались плохо, дыхание всё ещё не возвращалось к обычному ритму, а поднять на него глаза я решилась не сразу.

— Мы оба позволили, — сказала я наконец. — Поэтому не нужно брать всё на себя. Но дальше нельзя. Я не стану женщиной, которую вы любите тайно, пока другой обещали свою жизнь. Я не могу так поступить с Элизабет, как бы мы ни объясняли себе то, что сейчас произошло.

Дарси молчал. В полумраке его лицо снова приобретало привычную неподвижность.

Оставаться ещё хотя бы минуту означало снова начать разговор, для которого у нас не существовало безопасных слов. Я прошла мимо него к лестнице и уже взялась за перила, когда за спиной раздался глухой удар, а вслед за ним звон разбившегося о каменный пол фарфора.

Я остановилась.

За несколько шагов до меня начиналась освещённая лестница, за спиной оставалась тёмная галерея, и некоторое время слышен был только дождь.

Дарси меня не позвал, и я заставила себя идти дальше.

Глава 25

Глава 25. Чужой маршрут

До своей комнаты я дошла, не замечая дороги. На лестнице горели свечи, где-то внизу закрывали двери перед ночью. Всё это едва доходило до меня, зато последние минуты в галерее помнились с мучительной ясностью: лицо всё ещё горело, дыхание никак не хотело выровняться, а пальцы, которыми я пыталась застегнуть верхнюю застёжку платья, слушались хуже, чем после целого дня работы.

Хотелось просто закрыть за собой дверь и остаться одной, без Дарси, без Элизабет, без необходимости немедленно решать, что именно произошло в галерее и как теперь жить с тем, что остановила я нас значительно позже, чем следовало.

Ключ вошёл в замок не сразу. Я осторожно подвигала его, чувствуя, как металл цепляется за край скважины, и при свете коридорной свечи заметила рядом тонкую царапину. На тёмном дереве она выделялась светлой полоской, ещё совсем свежей. Некоторое время я смотрела на неё, не в силах сразу переключиться с собственных мыслей, ключ наконец повернулся, и замок поддался.

Следы чужого присутствия обнаружились сразу. На туалетном столике горела свеча, хотя вечером её всегда оставляли возле кровати; в её свете я заметила неплотно задвинутый ящик и перекосившуюся дверцу шкафа. Подойдя ближе, увидела погнутый язычок замка.

Вещи перебрали осторожно, стараясь вернуть их на прежние места, однако зелёная дорожная шкатулка выдавала настоящую цель поисков. Она лежала глубже, за стопкой белья, замок вырвали вместе с винтом, и крышка держалась неровно. Внутри остались бумаги, цепочка, два небольших футляра и сложенный платок, но серебряных часов не было.

Замки изготавливали из железа и латуни. Распространённые механизмы с бородочными ключами обеспечивали лишь ограниченную защиту от опытного взломщика. Более сложные замки уже существовали, но стоили дороже и устанавливались далеко не повсеместно. Отсутствие следов повреждения ещё не означало, что дверь не открывали посторонним ключом.

Сомневаться в цели обыска не приходилось. Тот, кто побывал в моей комнате, искал часы. Ради них он и решился проникнуть в Пемберли.

Я потянула шнур звонка.

Миссис Рейнольдс появилась через несколько минут. Поздний вызов встревожил её, едва войдя, она остановилась у порога и внимательно огляделась.

— Простите, что подняла вас так поздно. Пока мы были внизу, кто-то вошёл в мою комнату и обыскал её. Пропали часы.

Взгляд экономки задержался на открытом шкафу.

— Постарайтесь ничего не трогать, мисс Харкорт. Утром лучше будет осмотреть всё как есть, чем вспоминать, что где лежало. Я распоряжусь проверить выходы и выяснить, не покидал ли кто-нибудь дом после того, как гости разошлись. Если вор ушёл недавно, он ещё может быть поблизости.

Открыв дверь, миссис Рейнольдс негромко окликнула дежурного лакея, велела разбудить полковника Фицуильяма и передать старшему лакею распоряжение проверить выходы, не поднимая лишнего шума. Потом вернулась ко мне и осталась ждать. За дверью послышались торопливые шаги; где-то в глубине коридора заговорили вполголоса. Ещё недавно затихавший дом просыпался.

Фицуильям пришёл в сюртуке, наброшенном поверх рубашки и с той сосредоточенностью, которая появлялась у него значительно быстрее полной готовности к светскому обществу. Выслушав миссис Рейнольдс, он осмотрел шкаф и шкатулку, задержался у двери.

— Постороннему пришлось бы знать не только нужную комнату, но и устройство дома: служебные лестницы, выходы, время, когда гостевой коридор остаётся пустым. Значит, либо Пемберли ему знакомо, либо кто-то внутри помог пройти незамеченным.

При мысли, что к краже мог быть причастен кто-то из слуг, миссис Рейнольдс заметно нахмурилась.

Если у вора был сообщник среди людей поместья, часы могли всё ещё оставаться в Пемберли, а значит, открытая тревога только дала бы время спрятать их лучше или передать дальше. Если же действовал посторонний и успел уйти, следовало как можно скорее понять, каким выходом он воспользовался, была ли поблизости приготовлена лошадь и на какую из дорог он мог выйти прежде, чем дождь окончательно уничтожит следы.

Поэтому Фицуильям попросил проверить, все ли слуги находятся на своих местах, не открывались ли вечером боковые двери и не замечал ли кто-нибудь движения возле конюшен или дороги. До получения этих сведений Пемберли следовало одновременно считать и местом поисков, и точкой, которую вор уже покинул.

Оставалось сообщить Дарси о случившемся.

При одном его имени всё, что несколько минут удавалось удерживать за пределами комнаты, вернулось с такой ясностью, будто я всё ещё стояла у стены в галерее. Мне хотелось отсрочить эту встречу, однако украденные часы давно перестали быть только моими. Они связывали нас совместными поисками и тайнами.

— Позовите его.

Миссис Рейнольдс вернулась со сведениями, которые просил собрать Фицуильям. За ней вошел Дарси, на нём оставался тот же сюртук, его одежда была приведена в безупречный порядок, словно нескольких минут в галерее никогда не существовало.

Наши взгляды встретились, слишком резкое внутреннее узнавание пришлось оборвать сразу, потому что Фицуильям уже вводил кузена в курс дела.

— Украли часы. Пока две возможности: либо человеку помогал кто-то в доме, и они ещё здесь, либо он пришёл извне и уже ушёл. Во втором случае нам нужно определить дорогу.

Из-за дождя не всякая дорога сейчас годилась для бегства верхом: спуск к реке стал непроходимым, нижняя дорога размокала еще сильнее, а два удобных выезда выводили к северной границе графства.

Миссис Рейнольдс только добавила, что все слуги в поместье находились на своих местах, лошади тоже были в конюшне, однако один из боковых выходов вечером некоторое время оставался без постоянного наблюдения.

Дарси внимательно выслушал и коротко распорядился.

— Попробуйте проследить за выездом и осмотрите боковой вход. И проверьте все внутренние двери и ключи.

У двери Дарси с Фицуильямом обменялись ещё несколькими словами, после чего полковник направился вниз.

И уже мне на прощание Дарси спокойно сказал:

— Постарайтесь отдохнуть, мисс Харкорт.

Обещать невозможное я не стала и только кивнула в ответ.

Зелёная дорожная шкатулка лежала раскрытой, её замок был вырван вместе с винтом. Внутри остались бумаги, цепочка, футляры и платок, но серебряные часы Харкорта исчезли. Переносные шкатулками изготавливали из дерева, иногда обтягивали кожей и снабжали замками. Для защиты содержимого использовали внутренние отделения и отдельные ключи. Однако такие шкатулки предназначались скорее для удобного хранения и ограничения случайного доступа, чем для противостояния решительному взломщику.

***

Пемберли. Миссис Рейнольдс

Прежней тишины уже не существовало. Где-то внизу открывали наружные боковые двери, по лестнице быстрым шагом прошёл лакей, со двора донеслись приглушённые голоса, а немного погодя сквозь дождь пробился стук копыт, сначала отчётливый, затем всё более далёкий.

Пемберли, ещё недавно медленно укладывавшееся спать, теперь бодрствовало целиком.

Несколько негромких распоряжений, отданных ночью в гостевом коридоре, постепенно разошлись по всему дому и по дороге успели обрасти дополнительными предосторожностями. В служебных переходах снова зажгли свечи, а ключи начинали сверять прежде, чем передать следующему дежурному. Каждый заботился о том, чтобы не оставить возможному вору свободного пути, и потому никто не заметил, как разумная осторожность превратила привычный порядок Пемберли во что-то значительно более сложное.

К рассвету поместье стало, вероятно, самым надёжно запертым домом в Дербишире и почти непригодным для жизни.

Путешествие верхом после наступления темноты было рискованным даже для опытного всадника. За пределами городов дороги почти не освещались, а дождь превращал грунтовые участки в грязь и скрывал неровности. Лошадь могла поскользнуться, потерять подкову или сбиться с пути. Поэтому ночная погоня требовала знания местности, осторожности и понимания того, какие дороги после непогоды оставались проходимыми.

К трём часам ночи в холле оказались ключи от нескольких внутренних помещений, а ещё через час туда начали стекаться и остальные. На длинном столе возле лестницы росло собрание связок от кладовых, бельевых, буфетных и хозяйственных комнат, бирки тщательно сверяли со списком, после чего проверенные кольца отправлялись вместе с дежурными в разные части дома. Всё было устроено с такой предусмотрительностью, что оставалось лишь выяснить, как при этих мерах предосторожности подавать завтрак.

Кухарке понадобился запас кофе, но ключ от кладовой в это время путешествовал по старому крылу на общем кольце. Горничная обнаружила, что не может попасть в бельевую за свежими простынями для гостей, а вслед за ней лакей не сумел добраться до серебра, которое следовало готовить к завтраку. Очень скоро выяснилось, что три обычные обязанности зависят от одного человека, который добросовестно обходил дальние комнаты, не подозревая, сколько надежд теперь возлагалось на его возвращение.

Поэтому, когда миссис Рейнольдс спустилась в холл, её встретила не ночная стража, а небольшое собрание терпеливо ожидавших слуг. Каждый прекрасно знал, куда должен идти, зачем ему необходимо туда попасть и почему в данный момент это совершенно невозможно.

Некоторое время она смотрела на происходящее с последних ступеней лестницы. За сорок лет в Пемберли ей доводилось переживать болезни хозяев, внезапные приезды многочисленных гостей, снежные бури, протекавшую крышу в западном крыле и один особенно памятный рождественский вечер, когда одновременно отказали две печи и заболел повар. Дом справлялся со всем этим прежде всего потому, что каждый человек в нём знал свою работу и имел возможность её выполнять. Теперь вполне честные люди стояли посреди холла и ждали разрешения открыть двери, которыми пользовались каждое утро на протяжении многих лет.

Из раздумий ее вывел молодой лакей, который остановил горничную, возвращавшуюся с бельём, и попросил объяснить, откуда она идёт. Девушка ответила без возражений, но затем обернулась, словно внезапно и сама усомнилась, имела ли право находиться в этом коридоре.

— Довольно, — негромко произнесла миссис Рейнольдс. — Проверяйте двери и выходы, а не людей, которых видите здесь каждый день.

После этого дело пошло значительно быстрее. Взяв записи о ночных распоряжениях, она принялась выяснять не столько то, какие комнаты заперты, сколько то, зачем понадобилось их запирать. Наружные выходы и архив остались под охраной, за конюшнями по-прежнему следили, однако ключи от кладовых, бельевых и буфетных вернули тем, кто отвечал за них обычно.

Очередь возле лестницы растаяла сама собой. Горничные разошлись по этажам, наверх понесли чистое бельё, а лакей смог заняться серебром для завтрака. Осторожность никуда не исчезла, но при всех предосторожностях в Пемберли снова можно было жить, не испрашивая разрешения на каждое привычное действие.

Миссис Рейнольдс решительно вернула хозяйству привычный порядок. Дарси пришлось признать: они едва не защитили поместье от собственного завтрака. Экономка руководила женской прислугой, отвечала за бельё, кладовые, уборку и значительную часть домашних запасов. Ключи от хозяйственных помещений были важным символом её полномочий. Опытная экономка знала работу дома лучше большинства его обитателей. Даже богатый хозяин во многом зависел от её способности поддерживать порядок, разумно распределять обязанности и вовремя предотвращать хозяйственные затруднения.

Когда Дарси спустился в холл, за высокими окнами уже проступал серый предрассветный свет. На длинном столе всё ещё лежали списки и несколько невостребованных связок ключей, зато прежнего собрания у лестницы больше не было. По исправлениям в записях и тому, как свободно теперь проходили мимо слуги, нетрудно было догадаться: ночные распоряжения не смогли выдержать встречу с утренними заботами.

— Были затруднения? — спросил он.

— Небольшие, сэр.

В протянутом ему списке половина временных запретов была перечёркнута. Дарси прочитал несколько строк, затем задержался на исправлениях.

— Вы отменили это?

— Да, иначе к завтраку мы получили бы прекрасно защищённый дом без кофе, чистого белья и столового серебра.

Дарси ещё раз взглянул на список, уже с заметным весельем.

— Полагаю, это было бы чрезмерно.

— Я пришла к тому же выводу, сэр.

Миссис Рейнольдс ещё некоторое время оставалась возле лестницы, наблюдая, как привычное движение понемногу возвращается в коридоры и служебные помещения. Вора ещё предстояло найти; нельзя было исключать и того, что ему помог кто-то из слуг. Но заставлять из-за этого весь дом жить под подозрением она не собиралась. Украденного не вернуть, отняв у остальных уверенность в том, что здесь им по-прежнему доверяют.

***

К завтраку в Пемберли восстановился привычный порядок. Только у выходов ещё дежурили, но в остальном дом жил обычными утренними заботами, а из кухни наконец донёсся запах свежесваренного кофе.

В столовой серый свет после ночного дождя тускло ложился на скатерть и серебро, разговоры начинались немного медленнее, но внешне утро ничем не выдавало пережитой ночью тревоги. Именно таким его и застала миссис Гардинер, когда заняла своё место за столом.

***

Миссис Гардинер

Ночь оказалась слишком короткой, а известие о краже — слишком неприятным, чтобы миссис Гардинер хотелось начинать утро с новых предположений. Поэтому она охотно слушала Джорджиану, рассказывавшую Элизабет о дороге в соседнее графство, отвечала мужу, когда тот спрашивал её мнение о погоде, и некоторое время вполне успешно занималась тем, чем обычно занимаются за завтраком люди, намеренные провести предстоящий день разумно.

Первую странность она заметила случайно, когда мистер Дарси во второй раз обратился к полковнику Фицуильяму через Анну, не сказав ей самой ни слова. В первый раз вопрос касался людей, отправленных ночью к северной дороге, во второй — лошади, которая должна была вернуться от дальней сторожки, и оба повода были настолько естественны, что сами по себе не заслуживали внимания. Гораздо примечательнее было другое: разговаривая с кузеном, Дарси безошибочно находил для взгляда любое направление — лицо полковника, слугу за его плечом, чашку перед собой, — только не женщину, находившуюся на одной линии между ними.

Судить по такой мелочи миссис Гардинер не торопилась. После бессонной ночи даже обычная неловкость могла показаться значительнее, чем была на самом деле, тем более что Анна внешне сохраняла спокойствие, хотя выглядела немного бледнее обычного. И всё же вскоре нашлось ещё кое-что, на что трудно было не обратить внимания. Мистер Гардинер рассуждал о размытой дождём дороге на юг, затем перешёл к переправе и мостам, а Анна слушала его так внимательно, словно речь шла если не о судьбе всех путешественников Англии, то по меньшей мере о её собственной. Она несколько раз поддержала разговор, уточнила состояние дороги и ни разу при этом не повернула голову туда, откуда доносился голос Дарси.

Тем заметнее была непринуждённость Элизабет. Рядом с Джорджианой она чувствовала себя совершенно свободно, смеялась над замечанием полковника, обещала написать сразу после возвращения. Заговорив о Лонгборне, она заметила, что отец наверняка сделает вид, будто приезд дочери после стольких недель отсутствия нарушил самые серьёзные его планы. Дарси услышал её слова и улыбнулся; она отозвалась на его улыбку без малейшего замешательства. Миссис Гардинер уже готова была признать, что усталость сделала её излишне подозрительной.

Именно тогда слуга переставил кофейник дальше от Анны.

Едва заметное движение за столом мгновенно привлекло внимание Дарси: взгляд его скользнул к пустой чашке возле руки Анны с быстротой человека, который прекрасно знал, что происходит на другом конце стола, несмотря на все старания этого не показывать. Он ничего не сделал — не позвал слугу, не потянулся к кофейнику и не обратился к Анне. Вместо этого повернулся к Фицуильяму и уже в третий раз за утро заговорил с ним о предстоящем отъезде, на этот раз уточняя час.

Теперь дело было не в единственном взгляде, а в усилии, с которым оба избегали любого прямого обращения. Дарси замечал Анну слишком хорошо для человека, который всё утро словно не видел её, тогда как она с чрезмерным вниманием продолжала слушать мистера Гардинера, так и не потянувшись к стоявшему поотдаль кофейнику.

Миссис Гардинер поднесла чашку к губам и некоторое время следила за общим разговором, прежде чем вновь обратить на них внимание. Еще недавно Анна и Дарси не стеснялись друг друга: спорили без лишней осторожности, легко продолжали мысль друг друга, иногда раздражались и нисколько не заботились о том, кто первым заговорит. Поэтому нынешняя подчёркнутая вежливость не походила на обычное охлаждение или случайную размолвку; слишком внезапно появилась эта дистанция и слишком одинаково тщательно соблюдалась с обеих сторон.

Отдельные мелочи сложились в понимание, которого миссис Гардинер совсем не искала за завтраком. Она не знала, что именно произошло, не могла назвать ни одного слова или поступка и тем более не собиралась обвинять кого-либо в том, чего не видела, однако причина подобной осторожности становилась ей неприятно ясна: люди не следят друг за другом настолько внимательно лишь затем, чтобы потом с таким трудом притворяться равнодушными.

В английском обществе прямое выражение романтических чувств ограничивалось условностями. За общим столом внимание джентльмена проявлялось в небольших услугах, взглядах, вопросах и готовности поддержать разговор. Но внезапное избегание прежде привычного общения тоже могло оказаться красноречивым. Опытные родственницы нередко замечали зарождавшуюся привязанность раньше самих молодых людей — именно потому, что внимательно знали их обычные манеры.

Её взгляд переместился к Элизабет. Та сидела возле Джорджианы, совершенно спокойная, живая и счастливая в той негромкой манере, которая всегда нравилась её тётке больше любых громких проявлений чувств, и сейчас обе девушки улыбались чему-то, связанному с Джейн.

Только тогда миссис Гардинер по-настоящему почувствовала не любопытство, а тревогу. Ни злого умысла, ни намерения причинить кому-либо боль в происходящем не было, и от этого оно становилось не проще, а значительно хуже: перед ней сидели трое людей, каждый из которых заслуживал хорошего исхода, тогда как хорошего исхода для всех троих она уже не видела.

Миссис Гардинер едва заметно вздохнула и вернулась к завтраку.

***

За завтраком успели решить и то, что делать дальше. Кража не должна была задерживать всех в Пемберли: на следующий день Дарси вместе с Элизабет и Гардинерами собирался ехать в Лонгборн, где о помолвке предстояло наконец объявить официально, а мне следовало возвращаться в Харкорт. Фицуильям сразу решил сопровождать меня, и остаток разговора естественно перешёл к дорогам, экипажам и лошадям.

После завтрака Дарси остался распоряжаться о завтрашнем отъезде, а к нам с Фицуильямом подошла миссис Рейнольдс.

Ночные всадники вернулись ни с чем, и надежда догнать вора становилась всё более призрачной. Предстояло хотя бы выяснить, как посторонний сумел попасть в дом, добраться до моей комнаты и затем исчезнуть. Фицуильям предложил самим пройти там, где мог пройти незнакомец. Через несколько минут мы уже спускались вслед за миссис Рейнольдс к служебному двору.

Там давно шла обычная утренняя работа. Накануне именно сюда приехала повозка за оставшимися вещами Кэролайн, и миссис Рейнольдс заранее разыскала тех, кто присутствовал при погрузке. Один из конюхов вспомнил троих мужчин, помогавших переносить сундуки: все трое входили в дом, но перед отъездом возле повозки он видел только двоих — одного на козлах, второго возле последнего закреплённого ящика.

Третий мужчина вполне мог остаться в доме. От служебного входа мы пошли тем путём, каким мог воспользоваться он, то и дело уступая дорогу лакеям и горничным с корзинами. В утренней суете ещё один человек с ношей едва ли привлёк внимание.

У лестницы к бельевой миссис Рейнольдс остановилась возле столика для хозяйственных ключей. Ночью на одной из связок она заметила остаток мягкого воска и теперь велела принести её снова. При дневном свете в нём отчётливо проступал отпечаток ключа.

— С него сняли слепок, — сказала я.

В больших английских усадьбах парадные комнаты и служебные помещения нередко соединялись разными лестницами и коридорами. Это позволяло горничным, лакеям и другим слугам выполнять работу, почти не встречаясь с гостями. Отдельные выходы вели к кухням, хозяйственным дворам и садам. Такая организация обеспечивала удобство большого дома, но одновременно создавала множество незаметных путей, которыми мог воспользоваться человек, знавший расположение помещений.

Фицуильям повертел кольцо. Связкой пользовались несколько слуг, а во время погрузки багажа Кэролайн она лежала без присмотра. Добраться до неё было нетрудно; сложнее было бы изготовить копию и передать тому, кто остался в доме. Значит, незнакомец, скорее всего действовал не один. Пока ему делали ключ, он мог укрыться где-нибудь в служебной части и дождаться, когда гостевой коридор опустеет.

От бельевой до моей комнаты оказалось совсем недалеко: короткий переход, ещё одна лестница — и мы вышли всего в нескольких дверях от неё. Обратно миссис Рейнольдс повела нас другим путём, вниз, к хозяйственным помещениям. Оттуда дверь возле садовой стены открывалась на дорожку, обходившую главный двор и уходившую к боковой калитке. Так можно было пересечь почти весь дом, ни разу не встретившись с гостями.

За калиткой, под старыми деревьями, почва была прикрыта ветвями. Фицуильям нагнулся над вытоптанным участком: в грязи сохранились смазанные следы копыт, а на нижней ветке висел обрывок тёмного шнура.

— Лошадь была приготовлена заранее. Он вышел из дома и сразу уехал.

До дороги отсюда было ближе, чем от главных ворот. За прошедшие часы всадник успел уйти далеко, и начинать погоню, не зная направления, не имело смысла.

Я обернулась к Пемберли, мирному в бледном утреннем свете.

После признания Кэролайн сомневаться в том, кому служил вор, не приходилось. Её вещи дали ему повод войти, хлопоты с погрузкой позволили затеряться среди остальных.

— Значит, она знала, — сказала я. — Не обязательно каждую подробность, но знала, зачем он здесь.

Фицуильям посмотрел на дом.

— После письма я тоже не вижу другого объяснения.

Мы неизменно двигались следом за Крейном. Каждый раз время, место и следующий ход выбирал он, оставляя нам лишь последствия. После всего увиденного вернулись в гостиную.

Дарси все еще стоял возле камина с бумагами к завтрашнему отъезду, Элизабет устроилась рядом с Джорджианой, а мистер Гардинер разложил перед собой карту дорог. Заметив нас, он снял очки и повернулся к Фицуильяму, ожидая известий.

Подробно описывать путь через служебные помещения Фицуильям не стал. Человек приехал за вещами Кэролайн, остался после отъезда повозки и ночью вышел к заранее приготовленной лошади. К утру догонять его было уже поздно.

— Искать нужно самого Крейна, — добавил Фицуильям. — И тех, кто постоянно с ним связан: доставляет сведения, исполняет поручения, появляется от его имени.

— В Лондоне, — произнёс мистер Гардинер.

Впервые вопрос состоял не в том, что он уже успел сделать, а в том, как самим добраться до него раньше, чем он решит сделать следующий ход.

За обедом мы говорили уже о дороге и завтрашних сборах. После тревожной ночи и безуспешного утра эти простые заботы приносили некоторое облегчение. К тому времени, когда мы встали из-за стола, дождь наконец стих; над садом показалось бледное солнце, и мокрые листья за окнами наливались светом.

Джорджиана, взглянув в окно, вспомнила об оранжерее: после ночной непогоды садовник с утра приводил её в порядок. Элизабет сразу заинтересовалась и, уже собираясь идти вместе с ней, обернулась ко мне с совершенно естественным предложением присоединиться.

Вскоре мы втроём шли через ещё влажный сад. В оранжерее солнце успело согреть воздух; на широких листьях блестели капли, а вдоль стеклянных скатов тянулись неровные водяные дорожки. В глубине негромко постукивали горшки: садовник с помощником возвращали растения на прежние места.

Возле дальней стены лежала сломанная ветка. Джорджиана остановилась над ней и с сожалением заметила, что ещё вчера садовник показывал ей молодые побеги с особенной гордостью. Услышав наши голоса, он обернулся. В его лице было столько оскорблённого достоинства, словно дождь и ветер намеренно выбрали для своих забав именно его оранжерею.

Мы еще немного задержались у повреждённых растений. Джорджиана осторожно приподнимала поникшие листья, показывая, что можно спасти, и за этими разговорами Элизабет вспомнила о переменах, которые ждали уже сам дом.

— Только не позволяйте мне слишком увлечься, — сказала она. — Здесь очень легко провести два дня, а потом решить, будто всё вокруг срочно требует улучшений только потому, что тебе наконец разрешено иметь мнение.

— Миссис Рейнольдс вам этого не позволит, — заметила Джорджиана.

— Именно поэтому я на неё и рассчитываю.

Мы медленно пошли дальше между кадками. Сквозь стекло падал рассеянный свет; там, где листья смыкались над проходом, приходилось слегка пригибаться. Элизабет призналась, что вообще хотела бы менять здесь значительно меньше, чем мистер Дарси, вероятно, опасается. Музыкальную комнату она собиралась оставить Джорджиане такой, какой та её любит; библиотеке тоже ничего не угрожало, хотя накануне Дарси посмотрел на неё так, словно половина книг уже мысленно отправлена из дома.

— Он просто очень не любит, когда переставляют его вещи, — сказала Джорджиана. — Однажды миссис Рейнольдс дала указание слугам передвинуть шкаф в его кабинете к другому окну, а вечером он сам поставил его на прежнее место.

— Сам? Тогда, полагаю, начинать семейную жизнь с перестановки мебели действительно было бы неразумно.

Джорджиана не выдержала и рассмеялась, я тоже, хотя на этот раз собственный смех показался мне чужим. Речь шла всего лишь о шкафе, музыкальной комнате и привычках, но именно простота разговора делала его невыносимым. Элизабет не примеряла на себя роль хозяйки Пемберли и не говорила о будущем как о завоёванной территории, напротив, во всём слышалось уважение к уже существующей здесь жизни. Будь в ней хоть немного самодовольства, мне было бы проще.

Оранжереи становились престижной частью богатых английских усадеб. Здесь выращивали цитрусовые деревья, экзотические цветы и другие теплолюбивые растения. Большие окна обеспечивали солнечный свет, а зимой помещения могли обогреваться печами и специальными системами отопления. Содержание оранжереи требовало немалых средств и опытных садовников. Редкие растения служили одновременно украшением поместья и свидетельством богатства владельца.

Элизабет, заметив лист, прилипший к моему рукаву, сняла его и продолжила разговор.

Чуть дальше на скамье лежали срезанные побеги, блестевшие на изломах. Джорджиана принялась расспрашивать садовника, какие из них дадут корни, а мы с Элизабет присели у свободного края.

— Этот, кажется, ещё вполне жив, — сказала Джорджиана, протягивая мне черенок. — А наш садовник уже смотрит на него как на безнадёжный случай.

— Я ничего подобного не говорил, мисс Дарси, — донеслось из глубины оранжереи.

— Не говорили, но подумали.

От черенков Джорджиана вспомнила о растениях, ради которых леди Энн любила приходить сюда зимой. Элизабет стала расспрашивать её подробнее, то и дело обращаясь и ко мне. Я отвечала сразу.

Элизабет говорила о Дарси, смеялась над его привычками, строила планы, держа на ладони тонкий стебель, и доверчиво делилась с нами всем, что приходило ей в голову.

Пока Джорджиана объясняла, как лучше сохранить один из черенков, я нащупала повреждённый лист и осторожно отделила его ногтем. На пальцах осталась влага.

— Так?

— Да, именно так, — ответила Элизабет и улыбнулась мне.

Я улыбнулась в ответ. Она положила черенок к остальным и спросила, успеют ли дороги просохнуть к завтрашнему выезду. Джорджиана с надеждой посмотрела сквозь стеклянную крышу на светлеющее небо; Элизабет представляла, как они въедут в Лонгборн. Я слушала ее, всё ещё держа в руке ненужный лист.

***

Миссис Гардинер

Утро в Пемберли началось спокойно. Вчерашний дождь окончательно ушёл, и за окнами стоял чистый солнечный свет, а мокрые дорожки и тяжёлые ветви деревьев были единственным напоминанием о минувшей непогоде.

Спустившись к завтраку одной из первых, миссис Гардинер сразу заметила два пустующих места, хотя поначалу не придала этому значения. Полковник Фицуильям вполне мог оказаться во дворе или у конюшен, а мисс Харкорт задержаться у себя перед дорогой. Однако вскоре появились Элизабет, Джорджиана и мистер Гардинер, и лишь вместе с Дарси в столовую вошло объяснение: лакей подошёл к нему с небольшой запиской и сообщил, что полковник вместе с мисс Харкорт выехали около половины седьмого утра, попросив никого не будить.

Рука Дарси, протянутая за бумагой, замедлилась.

— Они уехали вместе?

— Да, сэр. Полковник Фицуильям и мисс Харкорт.

Миссис Гардинер заметила эту короткую заминку. Сам отъезд не был для Дарси неожиданностью, ещё накануне за завтраком решили, что Фицуильям поедет вместе с Анной в Харкорт. Но одно дело знать, что она уедет утром, и совсем другое узнать, что это утро уже состоялось без единого слова на прощание. Именно это на короткий миг остановило его движение, прежде чем он развернул записку.

При отъезде из гостеприимного дома было принято лично поблагодарить хозяев. Однако ранний выезд мог оправдывать короткую записку с извинениями и выражением признательности. Экипаж и багаж подготавливали заранее; лошадей запрягали ещё до завтрака. Отсутствие личного прощания не обязательно считалось невежливостью, если причина была разумной и соблюдались необходимые знаки внимания.

Когда Элизабет спросила, зачем понадобилось уезжать так рано, Дарси, прочитав, объяснил, что по дороге они намерены расспрашивать на станциях и постоялых дворах о человеке Крейна: если тот менял лошадей или останавливался где-нибудь после отъезда из Пемберли, утром оставался шанс получить воспоминания, не успевшие смешаться со слухами.

— В этом есть смысл, — согласился мистер Гардинер. — На станции человека запоминают лучше, чем на дороге, особенно если он приехал ночью и торопился.

— На это Фицуильям и рассчитывает.

Джорджиану больше всего огорчило отсутствие прощания, но Элизабет отнеслась к нему без обиды.

— Они правильно сделали, что никого не стали будить. Всё равно скоро увидимся, а если несколько ранних часов действительно могут помочь поискам, тратить их на церемонии было бы глупо.

Дарси снова опустил глаза к записке.

— Полковник передаёт всем свои извинения и пишет, что мисс Харкорт особенно просила никого не беспокоить.

Имя Анны прозвучало ровно. Миссис Гардинер прислушалась: именно так он произнёс бы его, сообщая о самом обыкновенном поручении. Закончив читать, Дарси аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний карман. Потом придвинул к себе чашку, впервые с того момента, как вошёл лакей, словно вспомнив о завтраке.

Она смотрела на него и понимала, почему известие об отъезде одновременно огорчило и успокоило его. Анны не было в доме, и теперь не предстояло встретиться с ней у экипажа, подать руку, пожелать счастливой дороги. Всё это пришлось бы сделать на глазах у остальных, соблюдая ту безупречную учтивость, за которой миссис Гардинер ещё вчера заметила столько усилия.

Миссис Гардинер заметила короткое замешательство Дарси, прежде чем он развернул записку. Он произнёс имя Анны совершенно спокойно, аккуратно сложил лист и убрал во внутренний карман. Но именно эта тщательно сохранённая невозмутимость выдала, как много для него значило несостоявшееся прощание.

После завтрака дом заполнили обычные перед отъездом хлопоты. Пока наверху закрывали сундуки и в последний раз проверяли комнаты, во дворе подавали экипаж и осматривали упряжь; Джорджиана несколько раз возвращалась к Элизабет, всякий раз вспоминая ещё что-нибудь, что непременно хотела сказать до дороги, а миссис Рейнольдс следила за дорожными корзинами с такой серьёзностью, словно именно от их содержимого зависело благополучие всего пути до Хартфордшира. Когда багаж наконец закрепили и прощания подошли к концу, задерживаться в Пемберли больше было незачем.

Поместье быстро скрылось за деревьями, оставив после себя лишь отдельные просветы между ветвями. В экипаже Дарси устроился рядом с Элизабет, Гардинеры напротив, и первые мили прошли за неторопливым разговором о дороге, предстоящих остановках в гостиницах и особенно о размокших участках, на которых приходилось сбавлять ход. Иногда разговор вовсе затихал, и тогда стук колёс и меняющийся за окнами пейзаж словно сами отодвигали последние дни всё дальше назад, тогда как впереди возникал уже совсем другой мир Лонгборна.

Вместе с ним в разговор всё чаще входили отец Элизабет, Джейн, Китти и, неизбежно, миссис Беннет, о которой дочь говорила с тем особенным смешением любви и заранее принятой обречённости, неизменно забавлявшим её тётку.

— Я всё-таки должна предупредить вас заранее, — сказала Элизабет, когда до дома оставалось уже недалеко. — Для мамы это будет не просто известие о помолвке. Через четверть часа она наверняка определит дату свадьбы, количество гостей, число экипажей и стоимость вещей, о существовании которых мы сами ещё не успели подумать, поэтому прошу никого не удивляться, если наши планы начнут составляться без нашего участия.

Смеясь, мистер Гардинер повернулся к Дарси:

— Надеюсь, вас предупредили хотя бы о том, что официальное согласие семьи — это лишь начало испытания?

— Элизабет пыталась, — ответил Дарси и в его голосе впервые за утро появилась почти прежняя лёгкость — Она особенно советовала мне запастись терпением для бесед с миссис Беннет. Полагаю, я сумею её успокоить.

— Вот именно эта уверенность меня и тревожит, — возразила Элизабет. — Вы ещё не знаете, сколько вопросов о свадьбе моя мать способна задать за один час. Причём ответ на первый ничуть не мешает ей задать его снова. И если к концу беседы вы ещё будете помнить, с чем согласились в начале, я признаю, что опасалась напрасно.

Состоятельные семьи путешествовали в закрытых каретах с мягкими сиденьями, оконными стёклами и занавесками. Такая поездка защищала от ветра и дождя, но не избавляла от тряски на неровных дорогах. Внутри пассажиры обычно размещались лицом друг к другу, поддерживали беседу и пользовались дорожными пледами. Длительные переезды требовали остановок для отдыха и смены лошадей.

Миссис Гардинер рассмеялась вместе со всеми. Знакомые изгороди появились незаметно, за ними показался поворот к дому, а спустя несколько минут предупреждение Элизабет перестало быть шуткой и превратилось в действительность.

Экипаж заметили из окон ещё до остановки. В холле сразу послышались голоса, распахнулась дверь, и навстречу гостям вышла миссис Беннет, успевшая одновременно обрадоваться возвращению дочери, ужаснуться состоянию дорог и выразить искреннее негодование по поводу того, что никто не предупредил её о приезде хотя бы накануне.

Первые приветствия еще не успели закончиться, когда из библиотеки вышел мистер Беннет. Дарси дождался удобного момента, обменялся с ним несколькими обычными фразами и попросил уделить ему несколько минут наедине. Короткий взгляд хозяина дома в сторону Элизабет не ускользнул от миссис Гардинер; затем мужчины скрылись за дверью библиотеки, и все прежние заботы миссис Беннет — дорога, багаж и даже чай — мгновенно потеряли значение.

— Лиззи, только не говори мне, что мистеру Дарси вдруг понадобилось обсуждать с твоим отцом погоду. Мужчины не просят о частном разговоре с таким видом без причины.

Спокойно снимая перчатки, Элизабет лишь усилила материнское любопытство.

— Боюсь, вам придётся потерпеть ещё немного. Думаю, очень скоро всё станет ясно и без моей помощи.

Следующую четверть часа миссис Беннет целиком посвятила ожиданию: несколько раз прислушивалась к каждому звуку со стороны библиотеки, дважды теряла нить собственной истории и успела потребовать чай, который уже стоял перед ней. К тому моменту, когда дверь наконец открылась, дальнейшее промедление действительно стало бы почти жестокостью.

Первым появился мистер Беннет с хорошо знакомым выражением человека, получившего новый материал для семейной иронии и пока великодушно откладывающего его использование. Дарси остановился рядом с Элизабет, а та поднялась ему навстречу и сама избавила всех от дальнейшего ожидания.

— Папа дал своё согласие. Мы с мистером Дарси помолвлены.

Несколько мгновений мать смотрела на неё безмолвно, однако долго это состояние продлиться не могло.

— Помолвлены! Лиззи, с мистером Дарси! И вы все знали, а я сидела здесь совершенно спокойно? Мистер Беннет, как вы вообще могли мне это позволить?

Родители играли важную роль в подготовке брака, особенно в семьях джентри. Совершеннолетние жених и невеста могли заключить брак без согласия родителей, но просьба к отцу девушки считалась важным знаком уважения. Для лиц моложе двадцати одного года правила зависели от способа заключения брака и статуса опекуна. Семейное согласие помогало урегулировать приданое, брачные соглашения и отношения между родственниками.

— Именно спокойствие, моя дорогая, показалось мне состоянием, которое следовало сохранить как можно дольше.

Ответ мужа прошёл мимо неё. Дарси ещё принимал поздравления, а миссис Беннет уже благодарила его и строила первые свадебные планы. К этому времени в дверях появилась Китти и Лидия, а мистер Беннет благоразумно отступил обратно в библиотеку, и за вопросами, смехом и радостными восклицаниями стало невозможно расслышать отдельный ответ.

Миссис Гардинер улыбалась вместе с остальными, но вполне отдаться общей радости не могла. Элизабет была счастлива совершенно искренне; рядом с ней Дарси оставался внимательным и спокойным, а миссис Беннет уже уверяла всех, что ни минуты не сомневалась в таком исходе. Глядя на племянницу, легко было поверить, что впереди её ждёт всё, чего можно пожелать. Но стоило Дарси повернуть голову, на миг оставшись вне суетливого внимания хозяйки, как вспоминалось другое утро: два пустых места за столом и его лицо при известии, что Анна уехала, не дождавшись прощания.

Элизабет что-то сказала ему, и он склонился к ней, чтобы расслышать. Миссис Гардинер отвела глаза с тихим вздохом.

***

К Харкорт-Хаусу мы подъехали уже под вечер, уставшие настолько, что остаток дороги прошёл почти в молчании. Фицуильям не пытался поддерживать разговор и не требовал от меня светской бодрости, на которую не осталось сил. Рядом с ним можно было наконец перестать следить за выражением лица и просто смотреть в окно, пока дорога уходила из-под колёс. Утренний отъезд из Пемберли тоже остался между нами без объяснений: полковник ни разу не коснулся его причины, и в спокойной деликатности, с которой он принимал моё молчание, чувствовалось, что дополнительных слов ему не требуется.

Леди Мери встретила нас в холле прежде, чем слуги успели закончить приготовления к приезду. Обняв меня, она задержала руки на моих плечах и внимательно посмотрела в лицо, вместо вопросов распорядилась отложить ужин и велела приготовить полковнику комнату. Знакомый голос, тёплый свет из гостиной, мебель, стоявшая там, где я привыкла ее видеть, вдруг сделали возвращение настоящим. Только переступив порог Харкорт-Хауса, я почувствовала, насколько сильно устала держаться.

В английских дворянских семьях старшие родственницы нередко становились для молодых женщин наставницами и доверенными лицами. Их влияние определялось не только родством, но и жизненным опытом, а иногда — редким даром понимать чужую боль без лишних вопросов.

Глава 26

Глава 26. Цена скандала

Утром мы расположились в гостиной. У открытого окна леди Мэри разбирала почту, я устроилась напротив, а Фицуильям откинулся на спинку кресла и развернул газету. Полковник вполне освоился с правом гостя провести утро в праздности. На столике остывал кофе; его горьковатый запах смешивался с ароматом садовых роз. Леди Мэри придержала письмо на коленях и потянулась к чашке. После вчерашней дороги спокойствие дома не требовало никаких усилий.

Слышно было только, как полковник переворачивает страницы. Вдруг он задержался на одной из них, поднёс газету ближе к свету и перечитал несколько строк. Судя по его лицу, повторное чтение доверия к ним не прибавило. Наконец он опустил лист и посмотрел на нас обеих, явно собираясь поделиться прочитанным.

— Если верить этому листку, Англия переживает одновременно небывалое процветание, неминуемое разорение и два совершенно несовместимых урожая пшеницы. Я начинаю подозревать, что редактор намеренно печатает все версии сразу, чтобы осенью объявить себя единственным человеком, который предсказал исход правильно.

Не отрываясь от письма, леди Мэри заметила:

— Газеты давно поняли то, чему вы, военные, только учитесь: для победы совсем не обязательно, чтобы одно сообщение не противоречило другому. Нужно лишь дождаться, пока все забудут неудачные.

— В армии подобная предусмотрительность заканчивается потерей чина, хотя признаю, у газет есть преимущество: они редко оказываются в пределах досягаемости человека, о котором писали вчера.

— В обществе за то же самое приглашают к обеду, особенно если ошибки были изложены достаточно уверенно.

Я рассмеялась, и Фицуильям с явным удовлетворением сложил газету, словно именно этого результата и добивался.

Прайс остановился у двери и выждал, пока стихнет смех. Затем подошёл с подносом, на котором лежал небольшой конверт.

— Посыльный из Лонгборна, миледи. Мальчик сообщил, что сегодня такие записки развозят по всем соседним домам.

Леди Мэри, прежде чем развернуть письмо, заметила:

— В таком случае содержание уже не претендует на тайну.

Пробежав первые строки, она передала лист мне. Миссис Беннет, не желая доверять столь важную новость визитам и случайным разговорам, уведомляла соседей, что её дочь Элизабет Беннет помолвлена с мистером Фицуильямом Дарси из Пемберли и что семейство имеет все основания ожидать свадьбу в ближайшее время, хотя точный день будет объявлен позднее.

В этой новости не было ничего нового, однако на бумаге она приобрела совсем иной вес. То, что вчера принадлежало одной семье и нескольким свидетелям, теперь разъезжало по дорогам Хартфордшира от дома к дому. Знакомые имена, выведенные торопливой рукой миссис Беннет, стояли рядом — как и полагалось именам жениха и невесты.

Дождавшись, пока я дочитаю, Фицуильям протянул руку.

— Дайте взглянуть. Мне необходимо удостовериться, что мой кузен действительно присутствует в сообщении, а не оказался скромным приложением к богатствам Пемберли, достоинствам невесты и счастью её матери.

Пока он читал, леди Мэри сухо заметила:

— Его имя упомянуто дважды, что можно считать щедростью. Доход миссис Беннет пока не указала, и это свидетельствует о таком самообладании, какого я от неё не ожидала.

Не успел полковник дочитать до конца, как Прайс снова появился на пороге, на этот раз уже не с почтой.

— Мистер Дарси, миледи.

Записку миссис Беннет отложили вместе с газетой. Через несколько мгновений в гостиную вошёл и сам Дарси, о котором она успела известить половину графства.

Леди Мэри поднялась ему навстречу. Он поклонился с привычной сдержанностью, но прежнего напряжения в нём не чувствовалось — словно вчерашнее предложение принесло ему облегчение.

— Полагаю, поздравлять вас теперь можно без опасения опередить события. Миссис Беннет позаботилась о том, чтобы Хартфордшир не потерял ни минуты.

На мгновение в лице Дарси появилось обречённое понимание.

— Боюсь, к вечеру об этом будет знать значительно больше людей, чем присутствовало вчера в Лонгборне.

— Это неизбежное последствие помолвки с женщиной, у которой есть мать.

Спокойное утро в Харкорт-Хаусе прервало письмо миссис Беннет, торжественно извещавшее соседей о помолвке Элизабет с мистером Дарси. Леди Мэри и полковник Фицуильям не удержались от шуток о материнском восторге и богатствах Пемберли. Для Анны знакомые имена на одном листе оказались болезненно убедительными. А через несколько минут в гостиную вошёл сам жених, совершенно не подозревая, что его свадьба уже стала достоянием всего Хартфордшира.

Ещё несколько минут разговор оставался вокруг вчерашнего события, постепенно исчерпывая всё, что следовало сказать при первом поздравлении, после чего Дарси посмотрел на меня и сообщил причину своего столь скорого приезда.

— Я надеялся, что сегодня мы наконец доберёмся до шкафа Харкорта. Второй чертёж слишком долго оставался только чертежом, а теперь, когда вы вернулись, откладывать проверку едва ли имеет смысл. Если остальные не возражают, я предпочёл бы увидеть, что именно скрывается за панелью.

Возражений, конечно, не последовало. Все направились в старый кабинет, а я поднялась за копией из Розингса, и потому присоединилась к остальным несколькими минутами позже. Дверь кабинета оставалась открытой. Из коридора был виден шкаф с отведённой створкой и Прайс, склонившийся над письменным столом, на котором лежали инструменты и снятый корпус замка. Дарси отодвинул их, освобождая место для чертежей.

Разложенные рядом, листы наконец позволяли проследить весь ход механизма. Линия, обрывавшаяся на первом рисунке, уходила за заднюю панель, опускалась вместе с металлической тягой и заканчивалась у второго запора. Несколько коротких пометок указывали, в каком порядке следовало действовать. Прайс сверился с ними, затем поднёс замок к шкафу, совмещая крепления с отверстиями в дереве.

Мы придвинулись ближе. Слышно было, как металл негромко задевает старую древесину. Прайс изменил наклон, стараясь посадить корпус на прежнее место.

Леди Мэри коснулась края панели.

— Теперь мне понятна одна из старых ссор Эдварда со столяром. Во время ремонта тот предложил заменить эту часть обшивки: дерево уже отходило возле пола, работа была самой обычной, но Эдвард запретил к ней прикасаться так решительно, что мастер потом ещё неделю жаловался Прайсу на хозяев, способных предпочесть испорченную доску новой. Объяснить причину он, разумеется, не счёл нужным. Если бы счёл, сегодня нам пришлось бы значительно меньше упражняться в догадках.

Старый корпус лёг на прежнее место. Придерживая его, Прайс затянул крепления и осторожно повернул ключ. Внутри щёлкнул засов, но скрытая тяга не сдвинулась. Дворецкий оглянулся на разложенные листы.

На втором чертеже перед обратным поворотом ключа было указано ещё одно движение — короткого рычажка у основания панели. Опустившись возле шкафа, я провела пальцами под нижним краем обшивки. Дерево здесь было шершавым, с мелкими заусенцами, ближе к углу под пальцами обнаружилась гладкая холодная полоска.

Латунная пластинка практически целиком скрывалась в пазе и без чертежа её легко было принять за обычное крепление. Я отвела руку, позволяя Прайсу рассмотреть находку. Он склонился рядом, а Дарси поднёс чертёж так, чтобы мы могли сверяться с ним, не поднимаясь. Пластинку требовалось отвести вниз и удерживать, одновременно поворачивая ключ против обычного направления.

Прайс осторожно нажал на рычаг и мы прислушались к негромкому скрежету в глубине шкафа.

До сих пор предоставлявший нам разбираться со старой механикой Фицуильям, заметил:

— Само существование инструкции кажется обнадёживающим. Обычно мы сначала сталкиваемся с последствиями и лишь потом узнаём, что кто-то когда-то всё-таки понимал причину.

— Я бы не спешила благодарить Эдварда за предусмотрительность, пока не убедилась, что его затеи пережили его без новых сюрпризов, — отозвалась леди Мери.

Осторожность оказалась не лишней. Под первым усилием рычаг не поддался, но стоило надавить сильнее, как внутри старого дерева что-то сдвинулось. Придерживая корпус, Прайс дал знак продолжать и ключ под рукой Дарси медленно пошёл в обратную сторону, а из-за панели вдруг донёсся протяжный металлический скрежет.

Мы ожидали сопротивления старого механизма, но не резкого освобождения пружины.

Панель подалась вперёд прежде, чем я успела отшатнуться. Тёмный край дерева стремительно приближался к моему лицу, и одновременно руки Дарси сомкнулись на моих плечах, выдёргивая назад; тяжёлая створка прошла в нескольких дюймах и с глухим ударом приземлилась возле его ноги.

Не сразу вернув равновесие, я оказалась спиной прижата к нему. Одна его рука по-прежнему лежала у меня поперёк плеч, другая удерживала за локоть, и, хотя уже опасность миновала, хватка Дарси не ослабевала.

Я повернула голову и почувствовала его прерывистое дыхание совсем близко.

Тольео через мгновение заметив, что продолжает держать меня, Дарси разжал руки слишком быстро и сразу отступил.

— Панель вас не задела? Вы не ушиблись?

— Нет, вы успели раньше.

На несколько секунд стало совсем тихо. Над механизмом по-прежнему был склонён Прайс, зато внимание леди Мэри и Фицуильяма обратилось совсем не к пружине. Полковник первым отвёл взгляд, а вслед за ним к раскрывающейся панели повернулась и леди Мэри.

За панелью открылась неглубокая ниша. На узкой полке лежали два пакета, завёрнутые в потемневшую промасленную ткань, старый карманный компас и несколько тонких листов, прижатых деревянной планкой.

К компасу потянулась леди Мэри. По латунному ободу потускневшей крышки тянулись мелкие царапины, и некоторое время она рассматривала их так внимательно, словно среди этих следов ещё можно было узнать руку прежнего владельца.

— Я помню этот компас. Эдвард неизменно брал его в Дербишир, хотя знал тамошние дороги настолько хорошо, что едва ли нуждался в нём для пути. Мне казалось, это одна из тех привычек, объяснять которые он считал излишним. Теперь выясняется, что у его странностей всё-таки имелись причины. Я всегда подозревала, что объяснять собственный замысел он считал уступкой людям, которым следовало догадаться самим. Судя по всему, смерть не изменила этой его привычки.

— Тогда нам остаётся надеяться, что с опозданием в несколько лет мы всё же сумеем оказаться достаточно сообразительными, — заметил Фицуильям, разворачивая один из пакетов.

Промасленная ткань сохранила бумаги нетронутыми. Листы легко отделялись друг от друга, чернила только кое-где побурели, оставив различимыми даже самые мелкие пометки. Почерк перемежался таблицами, расчётами и схематическими рисунками, отдельные части которых мы видели прежде. Здесь они следовали друг за другом, складываясь в связное описание. На верхнем листе строки были крупнее и ровнее, словно предназначались не для самого Харкорта, а для человека, которому предстояло понять принцип работы устройства.

В XVIII — начале XIX века английские краснодеревщики изготавливали секретеры и кабинеты со скрытыми ящиками, подвижными панелями и сложными замками. Для их работы применяли пружины, тяги и латунные детали. Подобные механизмы позволяли прятать деньги, письма и ценные документы. Однако со временем дерево деформировалось, металлические детали изнашивались, а пружины теряли первоначальную надёжность. Поэтому открывание давно забытого тайника могло сопровождаться неожиданными и опасными движениями его частей.

Я придвинула бумагу ближе.

«Устройство предназначено для соединения двух точек и перемещения через образованный между ними проход. Корпус часов с диском и осколком минерала внутри составляет переносную часть настройки и сохраняет связь с человеком, включённым в соединение. Другие осколки того же камня заключены в раме и стационарном узле. Все вместе образует рабочий контур. Основная рама открывает проход, направляющие пластины задают направление движения, а стационарный узел замыкает систему и удерживает соединение до завершения перехода.

Копия чертежей рамы и остаток минерала переданы на хранение лондонскому поверенному в запечатанном пакете. Пакет надлежит без промедления выдать наследнику Харкорта либо его уполномоченному представителю по первому требованию».

Под этой записью начинались расчёты: последовательность включения частей, допустимые отклонения приборов, положения отдельных элементов рамы. Одни строки были зачёркнуты, возле других позднее появились поправки, но главный замысел больше не приходилось восстанавливать по отдельным упоминаниям.

Некоторое время в кабинете стояла тишина.

— Если понимать написанное буквально, — произнёс Фицуильям, ещё раз взглянув на чертёж рамы, — Харкорт с Уилмотом пытались создать проход, через который человек мог перемещаться из одной точки пространства в другую.

Высказанная вслух, эта мысль казалась ещё невероятнее, чем на бумаге. Старый письменный стол, книжные шкафы, выцветший ковёр, медленно шевелившиеся за окном ветви — всё вокруг принадлежало обычному миру, где расстояния по-прежнему преодолевали экипажами, кораблями и человеческими ногами.

На следующем листе описывался первый опыт. Вместо имени участницы стояли только инициалы — «Е. Х.», и при виде этих двух букв в неподвижности леди Мэри что-то неуловимо переменилось.

Карманные компасы использовались путешественниками, военными и землемерами, а добротные латунные приборы могли служить десятилетиями. Такой предмет нередко переживал владельца, сохраняя не только следы использования, но и память о дорогах, по которым тот когда-то ходил. Для леди Мери знакомая вещь становится напоминанием о человеке, чьи странные привычки спустя годы обретают совершенно неожиданный смысл.

Описание опыта было изложено с той же деловитостью, что и расчёты на предыдущих страницах. После запуска на стороне Харкорта и Уилмота появилась женщина, для которой переход не предназначался. Соединение удержалось лишь несколько мгновений, затем оборудование отказало. Откуда она пришла, почему устройство захватило её и кого собирались провести через раму, записи не объясняли.

Фицуильям задумался.

— Значит, первый успешный переход одновременно оказался и ошибкой: механизм сработал, но привёл не того человека, которого ожидали.

— Или показал, насколько мало Харкорт и Уилмот понимали в собственной системе, — отозвался Дарси, продолжая читать.

На следующих страницах всё чаще упоминалось Пемберли. Во время ранних опытов на северном склоне поместья раз за разом повторялись одни и те же странности: компас давал небольшую погрешность, маятниковые измерения расходились с контрольными, а нестабильное соединение удерживалось там дольше, чем в других местах. Результаты проверяли, сопоставляли, заносили в новые таблицы. В конце следовал вывод: основную раму и стационарный узел предстояло разместить в старом крыле.

Дарси перечитал последние строки ещё раз, затем положил бумагу перед нами.

— Тогда становится понятнее и интерес Крейна к поместью. Имея часть чертежей и остаток минерала, он мог попытаться изготовить раму самостоятельно, но без часов система всё равно оставалась неполной. Без стационарного узла соединение остается неустойчивым.

Теперь часы были у него.

В последних таблицах обозначения положения и направления перемежались датами, движением звёзд и поправками к ходу приборов. Дарси и Фицуильям обсуждали их вполголоса, сверяя числа с рисунками рамы. Оба видели в расчётах способ точнее определить, где откроется проход.

Я подняла глаза — Харкорт рассчитывал не только куда должен вести проход, но и когда.

Леди Мэри смотрела на меня.

Мы понимали — Елена стала первой путешественницей, которую устройство притянуло не только из другого места, но из другого времени.

Я почувствовала взгляд Дарси. Таблицы его больше не занимали: он смотрел так, словно заметил, что в этих знаках я увидела нечто, ускользнувшее от остальных.

Этого не пропустила и леди Мери. Ещё раз взглянув на инициалы «Е. Х.», она спокойно сложила верхний лист и вернула его к остальным.

— Думаю, на сегодня мы можем оставить Эдварда в покое. Ещё час над его почерком едва ли сделает понятнее то, что он предпочёл оставить без объяснений. Прайс, пусть бумаги пока останутся здесь; позднее мы составим опись и решим, где их хранить.

Она остановила чтение прежде, чем кто-нибудь успел вспомнить о женщине, обозначенной двумя инициалами.

Когда мы вернулись в гостиную, там уже подали свежий чай. Слуга отодвинул кресло для леди Мери, на столике нашлось место для её чашки, и всё это простое, привычное казалось особенно успокоительным после расчётов, оставшихся в кабинете. Я взяла чай и некоторое время смотрела, как над ним поднимается пар. Из открытых окон доносились голоса садовников; здесь по-прежнему шло обыкновенное утро.

Леди Мэри неторопливо отпила чаю и лишь потом обратилась к Дарси с вопросом, словно всё это время собиралась спросить о его планах:

— Вы сегодня вернётесь в Лонгборн или остановились где-нибудь поблизости?

— У Бингли, в Незерфилде. Он предложил мне остаться у него на несколько дней, и при нынешних обстоятельствах это оказалось удобнее.

— Значит, мистер Бингли всё ещё в Хартфордшире. После всего, что произошло в последние месяцы, о нём почти перестали говорить.

При упоминании друга Дарси улыбнулся с неожиданным весельем.

— Сам Бингли был бы этому только рад. Хотя подозреваю, что ненадолго.

***

Бингли

Дорога между Незерфилдом и Лонгборном стала для Бингли ежедневной. Однако теперь его визиты отличались от прежних не частотой, а непривычной точностью. Если накануне он обещал приехать к одиннадцати, коляска останавливалась у крыльца незадолго до назначенного часа; упомянув книгу из библиотеки Незерфилда, назавтра непременно привозил её, а однажды, вспомнив о редких розах, которые хотел показать Джейн, еще утром прислал садовника с двумя срезанными ветками и запиской, что сам будет после полудня.

Мелочи были самые обыкновенные, но Джейн замечала их с тихой радостью, которой пока ни с кем не делилась. Не пытаясь больше одним объяснением исправить месяцы отсутствия, Бингли просто приезжал тогда, когда обещал, и с тем, что обещал привезти.

К концу недели даже миссис Беннет несколько привыкла к его присутствию. По крайней мере, лучший чай теперь подавали без особого распоряжения.

В тот день после чая им позволили пройтись по саду. Двери гостиной оставались открытыми, неподалёку с рукоделием устроилась Китти. С дорожки было видно, как она наклоняется над шитьём; из комнаты доносились голоса, но здесь можно было говорить негромко, не опасаясь, что каждое слово услышат остальные.

Речь шла о Незерфилде. Управляющий обнаружил, что часть яблок в дальнем саду созревает раньше остальных, и предложил сразу несколько способов распорядиться урожаем.

— Я обещал завтра выяснить, какой из них действительно разумен. Поэтому, если приеду и скажу, что забыл спросить, вы получите полное право счесть это дурным признаком.

В улыбке Джейн мелькнуло что-то лукавое.

— Пока вы ничего не забывали.

На мгновение Бинги замолчал:

— Мне хотелось бы сохранить эту репутацию.

В английском обществе 1812 года ухаживание обычно проходило в присутствии родственников или поблизости от них. Молодые люди могли беседовать во время прогулок, обмениваться книгами и небольшими знаками внимания. Однако частые визиты ещё не означали официального обещания жениться. Девушке полагалось сохранять сдержанность, пока намерения кавалера не были выражены определённо. Именно поэтому последовательность поступков мужчины приобретала особую ценность: постоянство позволяло отличить серьёзную привязанность от мимолётного увлечения.

К чему ведут его ежедневные приезды, оба понимали и без объяснений. Джейн не приходилось гадать, последует ли за сегодняшним обещанием завтрашнее появление, а Бингли не торопился превратить надежду в решённое будущее.

До террасы оставалось несколько шагов, когда из гостиной донёсся голос миссис Беннет. Слов нельзя было разобрать, но Джейн ускорила шаг. Следом что-то сдвинули с таким шумом, будто мебель оказалась виновата в случившемся. В дверях появилась хозяйка дома, с письмом в руке, бледная и совершенно забывшая о присутствии гостя.

— Джейн! О, Джейн, что теперь с нами будет! Лидия уехала — уехала с Уикхемом! Никто не знает, где они и куда он её повёз. А если он не собирается жениться? Если вообще никогда не собирался?

Последние слова сорвались на крик.

Джейн взяла мать за руки и повела к креслу. Та позволила усадить себя, но продолжала говорить, то заглядывая в письмо, то обращаясь к дочери, словно от неё еще могло прийти опровержение прочитанного. В торопливом, сбивчивом рассказе трудно было отличить известия от страхов.

Бингли дождался короткой передышки и попросил показать письмо.

— Позвольте мне прочесть. Нужно узнать, когда их видели в последний раз, кто видел их вместе и известно ли, в какую сторону они уехали. Возможно, в письме есть что-то, что поможет их найти.

Из библиотеки тем временем появился мистер Беннет. Судя по его лицу, письмо он прочёл и всю серьёзность случившегося понимал без помощи жены.

— Дарси сейчас в Харкорт-Хаусе вместе с полковником Фицуильямом, — продолжил Бингли, обращаясь уже к нему. — Дарси хорошо знает Уикхема, а полковник поможет с поисками. Если вы не возражаете, я немедленно пошлю к ним человека. Им следует знать всё, что известно нам. Тогда мы скорее решим, куда ехать и кого расспрашивать.

После короткой паузы мистер Беннет кивнул.

Бингли сел писать, положив рядом полученное письмо. В записку вошли лишь те немногие сведения, которые удалось из него извлечь, и просьба немедленно приехать в Лонгборн. Пока её запечатывали, миссис Беннет снова заговорила о позоре, несчастье и всевозможных местах, куда Уикхем мог увезти Лидию. Джейн оставалась рядом, отвечая всякий раз, даже когда мать повторяла один и тот же вопрос.

Во дворе уже седлали лошадь.

Для молодой женщины из английского джентри побег с мужчиной без последующего брака мог означать серьёзную утрату репутации. Общество предполагало возможность добрачной близости, даже не располагая доказательствами. Последствия касались всей семьи: осложнялись знакомства, приглашения и брачные перспективы сестёр. Сам побег не делал брак обязательным по закону, но свадьба нередко рассматривалась родственниками как наиболее действенный способ ограничить скандал и восстановить общественное положение девушки.

***

Гонец из Лонгборна прибыл в Харкорт-Хаус, когда со стола ещё не убрали чай. Дарси развернул переданную ему записку. Пока он читал, леди Мэри отставила чашку; вопрос, с которым она собиралась обратиться к полковнику, так и остался незаданным.

— Лидия уехала с Уикхемом. Где они сейчас, неизвестно. Бингли просит нас приехать в Лонгборн, прежде чем семья начнёт поиски самостоятельно. Думаю, медлить нельзя.

Он передал лист Фицуильяму. Тот быстро дочитал последние строки и поднялся, оставив салфетку возле тарелки.

— Тогда едем. На месте выясним, что известно наверняка.

Я встала вместе с ними.

— Я тоже еду. Джейн сейчас нужна поддержка.

Он коротко кивнул. Леди Мэри позвонила Прайсу и велела подать экипаж, а я поднялась наверх за шляпой и перчатками.

Когда я вернулась, мужчины уже ждали в холле. Через несколько минут мы втроём выехали из Харкорта-Хауса; за поворотом аллеи дом скрылся из виду, и Дарси вновь достал записку Бингли.

***

Мистер Беннет

В Лонгборне тем временем начали проверять, что именно Лидия взяла с собой.

Дверь её комнаты стояла открытой. Первым взглядом отсутствие хозяйки почти не замечалось: на спинке стула висела шаль, возле зеркала остались ленты, на столике лежали дешёвые серьги и недочитанная записка. Лишь открытый шкаф выдавал поспешные сборы — не хватало нескольких платьев и дорожной накидки.

В поисках письма или адреса мистер Беннет выдвинул ящик небольшого письменного стола. Среди обрывков бумаги и какого-то списка покупок обнаружились несколько монет, сломанная застёжка и одна перчатка. Ничего, что могло бы подсказать, куда уехала Лидия.

Обычно подобное собрание чрезвычайно важных вещей дало бы ему повод для замечания. Даже теперь подходящая фраза почти сложилась — о молодой женщине, которая отправилась навстречу неизвестности, не позаботившись о паре перчаток.

Он закрыл ящик, не додумав её до конца.

На краю стола остался листок, исписанный крупным торопливым почерком: новое платье, подарок Китти, ещё несколько покупок, которые Лидия собиралась сделать при первой возможности. Последние слова теснились у самого края, будто бумаги не хватило для всего задуманного. Этих маленьких желаний ей должно было хватить на ближайшие дни; о том, что будет дальше, она, вероятно, и не думала.

Сложив лист пополам, мистер Беннет положил его обратно и ещё раз осмотрел комнату.

На дне другого ящика обнаружился старый адрес, записанный рукой Лидии. Связан ли он с Уикхемом, определить было невозможно, но сейчас даже слабую возможность следовало проверить.

Забрав бумагу, мистер Беннет прикрыл дверь и пошёл вниз.

На этот раз ему было не до остроумия.

***

К нашему приезду в Лонгборне знали немногим больше, чем было в записке Бингли. Никаких новых известий о Лидии не пришло, а первые расспросы лишь подтвердили, что продолжать поиски отсюда бессмысленно. Следовало как можно скорее ехать в Лондон и связаться с мистером Гардинером, который мог представлять интересы семьи там, где потребуются переговоры и деньги. Более широкие связи и знание, куда мог направиться Уикхем, оставались за Дарси, практическую сторону розыска уже обдумывал Фицуильям, а Бингли должен был остаться в Лонгборне и пересылать вслед всё, что удастся выяснить на месте.

Когда основные распоряжения были сделаны и мужчины собирались разойтись, чтобы готовиться к дороге, Элизабет задержала меня у двери.

— Поезжайте с ними, Анна. За последние недели мне не раз приходилось видеть, как из нескольких совершенно несвязанных обстоятельств вы замечали то, что потом оказывалось важнее всего остального. Не знаю, поможет ли это найти Лидию, но мне будет спокойнее знать, что в Лондоне вы рядом с ними.

Она говорила негромко, без попытки убедить. Усталость сказывалась в её лице, но смотрела она с таким доверием, что я на мгновение опустила глаза.

— Я поеду.

Коротко сжав мою руку, Элизабет вернулась к семье, а мне оставалось присоединиться к тем, кто уже готовился к отъезду.

На сборы ушло несколько часов: в Лондоне нам, возможно, предстояло задержаться, и взять с собой следовало больше, чем для короткого визита. Готовили экипаж, договаривались о смене лошадей; всякий раз, когда у крыльца слышались шаги, кто-нибудь выходил в холл в надежде на новые сведения.

Когда приготовления закончились, день уже клонился к вечеру. Длинные тени от деревьев пересекали подъездную дорожку. В дверях появилась Джейн, а рядом с ней — Элизабет. Они стояли там и после того, как экипаж тронулся, за поворотом я ещё успела различить светлые платья на фоне тёмного проёма.

Следующей остановкой был Лондон.

В начале XIX века Лондон был одним из крупнейших городов мира. Богатые кварталы Вест-Энда резко отличались от тесных улиц восточной части столицы. По дорогам одновременно двигались частные кареты, наёмные экипажи, грузовые повозки и многочисленные пешеходы. Улицы страдали от грязи, угольного дыма и переполненности. В городе без фотографии, современных удостоверений личности и единой системы регистрации приезжих человек действительно мог скрываться под чужим именем, часто меняя жильё.

Лондон встретил нас влажным камнем и тяжёлым воздухом. По мере того, как широкие улицы оставались позади, дома теснее надвигались на дорогу; между колёсами блестела грязь, возле сточных канав лежала отсыревшая солома, а из открытых дверей тянуло угольным дымом, дешёвым вином и шерстью, которую сушили слишком близко к огню.

Остановились мы в приличной гостинице неподалёку от деловой части города. Не прошло и часа, как на длинном столе в небольшой гостиной развернули карту. Рядом положили перечень постоялых дворов, имена кредиторов Уикхема и первые адреса; на другом конце стола лежали бумаги Харкорта, сведения о мастерских и платежах из контор, связанных с Крейном. Между двумя стопками поначалу ещё можно было поставить поднос, но вскоре и там появились записки, визитные карточки, клочки бумаги с наскоро записанными именами. К вечеру свободным оставался лишь узкий край у самой лампы.

Пока о Лидии не было вестей, к бумагам Крейна почти не обращались. Мистер Гардинер расспрашивал о долгах Уикхема, нанятых экипажах и комнатах, которые тот мог снять. Дарси и Фицуильям разыскивали его прежних сослуживцев и наведывались туда, где он прежде пережидал неприятности. Миссис Гардинер писала в Лонгборн и оставалась в гостинице: если Лидию найдут, здесь её должна была встретить тётушка.

Дверь весь день не закрывалась. Кто-нибудь возвращался с новым именем, другой приносил ответ на утренний запрос; на карте появлялась ещё одна отметка, которую спустя час приходилось зачёркивать. Из распахнутого окна доносился грохот колёс, и порой разговор прерывали, дожидаясь, пока тяжёлая повозка минует гостиницу.

К вечеру снова собрались за столом. При свете лампы сопоставляли записки: где ждала карета, какой долг Уикхем погасил прежде остальных. Иногда Дарси поднимал голову, а Фицуильям доставал отложенный листок — и карту придвигали ближе, чтобы проверить, согласуется ли новая догадка с тем, что уже удалось узнать.

Не каждое такое предположение выдерживало проверку. Днём по одному из адресов разыскали комнату над лавкой сапожника, где Уикхем прежде скрывался от кредиторов. Теперь за низким окном жил пожилой переписчик с больной женой, а хозяин дома с трудом припомнил прежнего постояльца: тот съехал больше года назад.

Больше удалось узнать от владельца нанятого экипажа. Молодую женщину он запомнил потому, что сначала она села в карету одна; офицера подобрали позднее, уже на большой дороге. За первую часть пути тот заплатил, а остаток обещал передать после приезда в Лондон. Когда эти сведения перенесли на карту, стало понятно, как связаны несколько отмеченных прежде мест.

К ночи мы уже представляли, в какой части города следовало продолжить поиски, хотя последнего адреса по-прежнему не хватало.

Поиски Лидии и Уикхема привели Анну, Дарси и Фицуильяма в Лондон. Здесь к ним присоединились Гардинеры. На столе гостиничной гостиной постепенно собирались адреса, записи о долгах, сведения от извозчиков и бывших сослуживцев Уикхема. Каждая новая улика могла приблизить разгадку или завести в тупик. Лондон оказался огромным лабиринтом, где за роскошными фасадами скрывались тесные комнаты, чужие имена и люди, умевшие исчезать среди тысяч незнакомцев.

Бумаги Крейна всё это время оставались на другом конце стола. Лишь через четыре дня, мистер Гардинер вернулся к записям об аренде. Среди складов и лавок нашлась небольшая мастерская, снятая на имя Томаса Грея. Описание арендатора напоминало человека со шрамом, которого мы видели возле Харкорт-Хауса и в Меритоне, а плату внесли через контору Крейна.

Дарси и Фицуильям отправились проверить адрес первыми.

Меньше чем через час от полковника принесли записку. Подробностей в ней не было: он просил приехать как можно скорее и упоминал металлическую конструкцию, похожую на раму с чертежей Харкорта-Уилмота.

Мистер Гардинер, разбиравший со мной утреннюю почту, прочёл записку и без лишних вопросов отложил бумаги. В мастерскую мы отправились вдвоём.

Возле неприметной двери нас ждал Фицуильям. Прежде чем послать за мной, полковник осмотрел соседние помещения и позаботился о выходах. Теперь больше тревожило то, что люди Крейна могли оставить внутри.

За дверью пахло металлом, маслом и угольной гарью. Сквозь низкие закопчённые окна едва проникал дневной свет, тускло поблёскивая на стружке возле верстака. Вдоль стен темнели стеллажи, под ногами шуршали обрывки упаковочной бумаги.

Мы остановились у входа, понемногу привыкая к полумраку. Почти всю дальнюю стену занимала конструкция, очертания которой я видела на чертежах.

Массивная перекладина покоилась на тяжёлых опорах; между ними виднелись тяги, пружины и две пары медных пластин. Некоторые крепления ещё не были закончены и рядом лежали приготовленные детали. У раскрытых ящиков остались обрезки и инструменты — всё выглядело так, будто мастер ненадолго отлучился и скоро вернётся.

Фицуильям показал нам свободный проход к раме, но мистер Гардинер задержался возле ящиков. На одном сохранилась бумажная бирка, на другом часть адреса мастерской. Он наклонился ближе.

— Похоже, всё это заказывали в нескольких местах. Крепления у одного мастера, пластины у другого, пружины и рычаг ещё где-нибудь. Каждому давали отдельный чертёж и ни один не знал, частью чего станет его работа.

У рамы Дарси заметил царапины на опоре и оплавленный край одной из пластин; ниже тяга оставила глубокую отметину, будто её уже не раз выбивало из гнезда.

— После первой неудачи они, похоже, продолжили, — сказал он. — Раму пробовали запускать снова.

Ответить я не успела. Корпус моих часов был зажат между двумя металлическими скобами и прочно закреплён среди тяг и пластин

Дарси приблизился к зажиму, но Фицуильям удержал его от прикосновения и указал на тонкую проволоку, почти незаметную среди тяг. Один её конец уходил под скобу, другой крепился к боковому рычагу.

— Рычаг, возможно, всего лишь удерживает зажим, но лучше не проверять. Попробуем ослабить скобы, не сдвигая остального.

Начали с верхней скобы. Поддавшись лишь после нескольких осторожных попыток, она освободила один край корпуса; со второй пришлось возиться дольше, поскольку металл словно долго находился под постоянным напряжением. Дарси придерживал часы, пока Фицуильям следил за проволокой и рычагом, готовый остановить работу при малейшем движении механизма.

Когда последнее крепление наконец ослабло, корпус едва заметно переместился.

Где-то внутри опоры щёлкнула пружина, натянувшая проволоку раньше, чем кто-либо успел вмешаться; вслед за ней рычаг сорвался вниз, и пары медных пластин по краям рамы сомкнулись.

Пламя свечи на верстаке вытянулось во внутрь рамы, хотя сквозняка в помещении не было. Почти одновременно изменилась дальняя стена за ней: на мгновение приблизившись так, что до неё, казалось, можно было дотянуться рукой, она вдруг отступила на невозможное расстояние, далеко за пределы здания.

Попытавшись вернуть рычаг в прежнее положение, Фицуильям обнаружил, что механизм заклинило.

Лондон был крупным центром изготовления часов, научных приборов и сложных металлических механизмов. Часовщики, латунщики и другие мастера выполняли отдельные детали по чертежам заказчиков. Для работы использовали токарные станки, напильники, измерительные инструменты и небольшие печи. Производство сложного устройства могли распределять между несколькими мастерскими, не раскрывая каждому исполнителю общего замысла. Фантастическая рама романа вымышлена, но организация её изготовления опирается на реальные ремесленные возможности эпохи.

Тем временем пространство внутри рамы продолжало меняться. Воздух словно обрёл глубину: край верстака двоился, одна из медных пластин виднелась сразу в двух местах, а внутри образовавшегося прохода проступил чужой свет, совсем не похожий на тусклый лондонский день за окнами мастерской.

Проход до конца так и не открылся, затягиваясь плотным туманом. Но часы оставались в зажиме, и связь со мной начала действовать.

Едва заметно потянулся край платья. Затем грудь сдавило, и я невольно шагнула к раме. Попыталась отступить, но тянуло всё сильнее; удержаться на месте не получалось. Пол под ногами казался неподвижным — и всё же я приближалась к раме быстрее, чем успевала искать опору.

Дарси быстро понял происходящее и, оказавшись рядом прежде, чем я успела позвать, резко отбросил меня в сторону и сам потерял равновесие. Мы упали за тяжёлым верстаком, который от удара сдвинулся и краем задел выступавшую тягу. Рычаг отскочил вверх, разрывая сцепление механизма, и притяжение исчезло так внезапно, что ещё несколько мгновений тело продолжало ждать нового рывка.

Искажение внутри рамы постепенно сошло на нет. Дальняя стена обрела прежний вид, пластины тяжело осели в креплениях, а вытянувшееся к ним пламя свечи погасло.

Мы ещё не успели подняться, когда в узком стекле задней двери мелькнуло лицо.

Это был Томас Грей.

Дверь распахнулась, Грей проскользнул в мастерскую, вырвал часы из ослабленного зажима и метнулся обратно. Фицуильям бросился за ним. Дарси, поднявшись с пола, сделал несколько шагов к выходу, но обернулся.

— Возвращайтесь в гостиницу. Гардинер вас отвезёт, а мы с Фицуильямом попробуем его догнать. Вам сейчас трудно стоять. Пожалуйста, на этот раз не спорьте.

Я попыталась выпрямиться, но пол качнулся, будто мастерская ещё не вполне вернулась на своё место. Пришлось крепче ухватиться за верстак. Звуки доходили с едва заметным опозданием, пальцы не чувствовали дерева, и меня всё ещё словно влекло вперёд, хотя внутри рамв уже ничего не было.

Мистер Гардинер подошёл и предложил мне опереться на его руку. Только тогда Дарси отступил к двери. На мгновение я увидела в его лице тот же испуг, потом он отвернулся, и его шаги быстро стихли в переулке.

От обратной дороги в памяти остались только влажные фасады за стеклом кареты, ломаные отражения фонарей в лужах и мерный стук колёс по мостовой. Я сидела, прислонившись к обивке, и старалась следить за этим ровным звуком. Холод под кожей отступал медленно; временами всё ещё казалось, что часть меня осталась там, перед зыбким проходом, на том последнем шаге, который я сделала не по своей воле.

К возвращению в гостиницу слабость еще оставалась, но сидеть без дела было ещё труднее. На рабочем столе ждали карта поисков Лидии, и я заставила себя вернуться к ним, хотя названия улиц ускользали прежде, чем успевали сложиться в маршрут. Нетронутый чай успел остыть, а каждый экипаж, замедливший ход у входа, заставлял прислушиваться к шагам в коридоре.

За окнами давно стемнело, когда снизу донёсся голос Фицуильяма. Имя Дарси прозвучало всего однажды, резко и непривычно, и прежде, чем меня успели позвать, я уже была в коридоре.

По лестнице они поднимались медленно. Дарси шёл сам, тяжело опираясь здоровой рукой на плечо кузена; левый рукав почти до локтя потемнел, а разрезанный у плеча сюртук открывал пропитанную кровью рубашку. Сохранять спокойное выражение ему ещё удавалось, но побелевшие губы и осторожность каждого движения выдавали, каких усилий это стоило.

О собственной слабости я забыла.

— Отведите его туда, где больше света, и пошлите за хирургом. А вы, полковник, расскажите по дороге, что произошло.

Мы прошли через холл. Кто-то поспешно отворил дверь, впереди зажгли ещё одну лампу. Уже по дороге в комнату из отрывистого объяснения Фицуильяма сложилась картина погони. За мастерской Грей ушёл в тесный переулок, где его ждали двое и лёгкая повозка. Один задержал полковника, второй встретил Дарси ножом. Удар шёл в грудь, однако в последнее мгновение Дарси успел уклониться, и клинок прошёл по внешней стороне левого плеча.

Сейчас кровь проступала сквозь ткань, и требовалось остановить её немедленно.

Я придвинула стул, попросила принести чистое полотно и воду. Собственный голос звучал ровно, почти непривычно среди торопливых шагов и коротких вопросов.

Когда-то подобные действия отрабатывались в совершенно другом мире, где рядом были аптечки, стерильные упаковки и уверенность, что профессиональная помощь уже в пути. Здесь приходилось обходиться тем, что находилось в гостинице. Но руки помнили последовательность движений, и я держалась за это знание, стараясь не смотреть на бледное лицо Дарси.

Чтобы не тревожить плечо, сюртук пришлось разрезать. В тишине комнаты сухо щёлкали ножницы. Рубашка пристала к коже, и, понемногу отделяя пропитанную ткань, я чувствовала, как под пальцами напрягаются мышцы. Косая рана оказалась глубокой, её края расходились при малейшем движении руки. И всё же оставалась надежда, что крупный сосуд клинок не задел.

Сложенное полотно я передала Фицуильяму, показав, где прижать, принесли горячую воду, чистые простыни и добавили ламп.

При первом прикосновении влажного полотна Дарси лишь глубоко вдохнул. Он смотрел куда-то мимо лампы, а на шее отчётливее обозначилась бьющаяся жилка.

— Можете ругаться, — заметила я, не прекращая работу. — Полагаю, нынешние обстоятельства оправдают даже серьёзное нарушение приличий.

— Боюсь, мисс Харкорт, мой запас подходящих выражений слишком скуден, чтобы доставить вам это удовольствие.

Улыбка едва успела коснуться его губ и исчезла при следующем прикосновении.

Понемногу кровь перестала проступать сквозь полотно. Я закрепила повязку и принялась устраивать руку так, чтобы не тревожить плечо. Для этого пришлось наклониться к Дарси, протягивая ткань за его спиной. Щеки коснулось тепло кожи, его дыхание едва шевелило выбившиеся у моего виска волосы. На свету виднелись следы от воротника, у основания шеи ещё блестела влага. Я старалась смотреть только на полотно. Снаружи он сохранял безупречное спокойствие, однако напряжённые мышцы и слишком частое биение под пальцами говорили совсем о другом.

В какой-то момент, помогая мне добраться до края повязки, Дарси чуть повернул голову, и его подбородок скользнул по моему виску. От этого случайного прикосновения всё тело отозвалось мгновенным напряжением; пришлось почти усилием воли заставить пальцы продолжить завязывать самый обыкновенный узел и думать только о том, не появилась ли снова кровь.

Лишь закончив перевязку, я позволила себе отступить и поднять глаза.

Всё это время Дарси смотрел на меня. Благодарность сейчас была бы проще всего, но во взгляде оказалось другое, слишком ясное понимание того, чего нам обоим стоила эта вынужденная близость. На мгновение мы замерли, не пытаясь придать ей никакого названия, и от необходимости что-либо сказать нас избавил приезд хирурга.

Осмотр подтвердил главное: ни крупный сосуд, ни сухожилие не были повреждены, хотя рана потребовала нескольких швов. Закончив перевязку, врач категорически запретил пользоваться левой рукой и оставил настойку, которая должна была уменьшить боль и помочь уснуть.

Когда Фицуильям проводил хирурга, я задержалась проверить повязку — так, во всяком случае, можно было объяснить, почему я всё ещё стою возле постели.

Лекарство подействовало быстро. Постепенно с лица Дарси ушло напряжение, разгладилась складка между бровями, а дыхание стало глубоким и спокойным. На краю одеяла лежала его рука. Я поправила ткань, хотя в этом не было необходимости.

Уходить следовало сразу. Но, уже повернувшись к двери, я заметила прядь, упавшую ему на висок. Во сне он казался моложе; исчезло то сдержанное внимание, с которым он обычно слушал и смотрел. Я осторожно отвела волосы пальцами и задержала руку, чувствуя тепло кожи.

Я наклонилась и легко поцеловала его в шею, ощутив под губами ровное биение пульса. Дыхание Дарси чуть изменилось. Я замерла, прислушиваясь; он не открыл глаз. Несколько мгновений я оставалась совсем близко, затем едва коснулась губами его губ.

Отстранившись, я ещё немного смотрела на него, прежде чем решилась встать. В комнате ничего не изменилось: горела лампа, за окном проехал поздний экипаж, Дарси лежал так же спокойно.

У самой двери я взглянула в зеркало. В отражении мне показалось, что его губы дрогнули в едва заметной улыбке.

Через секунду её уже не было, и я вышла, так и не решив, действительно ли он спал.

Глубокие раны лечили хирурги, которые останавливали кровотечение, осматривали повреждения и накладывали повязки. Для фиксации пострадавшей руки использовали перевязь. Эфирный наркоз и антисептические методы ещё не вошли в медицинскую практику, поэтому болезненные процедуры проводили без современных средств обезболивания, а инфекции представляли серьёзную опасность. Даже при отсутствии повреждения крупного сосуда больному требовались покой, наблюдение и осторожность в движениях.

***

Дарси

На следующее утро Фицуильям зашёл к кузену перед завтраком. На его стук ответили не сразу. Он выждал немного и, услышав голос Дарси, вошёл.

В комнате пахло травяным отваром. На столике возле кровати стояли склянки с лекарствами и две чашки — с отваром и кофе. Дарси сидел в кресле, держа раскрытую книгу здоровой рукой, но смотрел поверх неё. При появлении полковника он выпрямился.

— Как рука?

— К утру стало легче.

Фицуильям подошёл ближе. Постель была смята, однако кузен выглядел так, будто сна ему досталось совсем немного.

Полковник придвинул кресло ближе и сел. Дарси не закрыл книгу, только опустил её на колени. Некоторое время оба молчали.

— Мне сегодня вспомнилась та гнедая кобыла в Пемберли. Нам было лет по двадцать. Старый конюх дважды предупредил, что после дождя её нельзя вести к каменоломне, а мы всё-таки поехали. Вечером оба прекрасно понимали, по чьей вине она вернулась хромая, но идти к твоему отцу не хотелось, и мы решили отложить разговор до утра. За ночь ничего не исправилось, зато он успел отстранить конюха. Пришлось признаваться отцу и просить прощения у человека, пострадавшего из-за нашего молчания. Помнится, тогда ты сказал, что вчерашняя выволочка могла обойтись значительно дешевле.

Дарси опустил глаза на раскрытую страницу, словно только теперь заметил книгу у себя в руках.

— Помню. Отец выслушал нас до конца. Мне тогда очень хотелось, чтобы он нас перебил.

Он ненадолго замолчал. Фицуильям не торопил его.

— Наверное, труднее всего признать, что неприятного объяснения не избежать. Всё кажется, будто можно немного подождать, найти другие слова… А потом выясняется, что за это время ты только сделал чужое положение тяжелее.

Фицуильям несколько мгновений смотрел на него, затем поднялся. Придвинул стакан с отваром ближе к здоровой руке кузена.

— В двадцать лет нам понадобилась целая ночь, чтобы это понять. Было бы досадно обнаружить, что с возрастом мы стали медленнее.

После его ухода в комнате снова стало тихо.

Несколько секунд Дарси ещё смотрел на страницу, которую так и не прочёл, затем медленно закрыл книгу и положил её на стол.

***

Утро вернуло нас к поискам Уикхема и Лилии уже без Дарси. До повторного осмотра хирург запретил ему выходить.

Нужный след оказался почти оскорбительно простым. При найме экипажа Уикхем воспользовался именем бывшего сослуживца; тот вспомнил одного из его прежних кредиторов, а у кредитора нашлась свежая записка с обещанием скорого расчёта и адресом для ответа. Никакой хитроумной системы — только старая привычка пользоваться чужими именами и уверенность, что оставленные позади люди никогда не встретятся и не сложат свои обиды вместе.

К полудню наша карета остановилась возле нужной нам лавки торговца тканями. Внизу разворачивали рулоны сукна, торговались и отмеряли ленты, а этажом выше, над всем этим совершенно будничным шумом, сдавались три меблированные комнаты. Поначалу хозяйка не могла припомнить никакой молодой пары, затем вспомнила господина с военной выправкой, а упоминание кредитора окончательно вернуло ей память.

Лидию мы нашли у окна. Дорожное платье за несколько дней успело утратить свежесть, на соседнем стуле лежали новые перчатки и яркая лента — первые лондонские покупки, сделанные, вероятно, тогда, когда всё происходящее ещё казалось продолжением приключения.

При нашем появлении она выпрямилась, заранее готовая защищаться.

— Если вы приехали объяснять мне, какой ужасный поступок я совершила, можете избавить себя от труда. Я уехала по собственной воле, мистер Уикхем меня не похищал, а возвращаться домой лишь потому, что остальные решили испугаться за меня, я не намерена.

Быстрая, почти весёлая речь плохо сочеталась с пальцами, слишком крепко державшими край подоконника. Спорить с ней я не стала и, оглядев комнату, заметила возле кровати дорожную сумку, наполовину скрытую стулом. Один ремень уже был застёгнут.

Проследив за моим взглядом, Лидия пояснила, что Уикхем собирается ненадолго уехать по денежному делу, однако сразу сама подошла к сумке и приподняла крышку. Внутри оказались только мужские вещи: рубашки, чулки, бритвенный прибор, бумаги и дорожный кошелёк. Её собственные платья и мелочи оставались разбросаны по комнате так, словно следующий день она должна была провести здесь уже одна.

Опустив крышку, Лидия вернулась к окну без прежней поспешной уверенности.

Уикхем появился вскоре после этого и вошёл с обычной для него беззаботностью, словно застал добрых гостей и лишь немного удивился их раннему визиту.

— Полагаю, семейный совет нашёл нас раньше свадьбы. Если тебя тревожит сумка, дорогая, я всего лишь собирался увидеть одного человека насчёт денег и, возможно, задержаться до завтра. Не видел причины беспокоить тебя такими подробностями.

— Но мои вещи вы не собирали, — отозвалась Лидия, продолжая смотреть на сумку.

В Англии 1812 года совместное проживание незамужней девушки с мужчиной без сопровождения родственников считалось серьёзным нарушением светских приличий. Особенно тяжёлым положение становилось, если мужчина не собирался заключать брак. Девушка могла лишиться прежнего круга знакомств и поддержки общества, даже когда отношения начинались с обещаний жениться. Для несовершеннолетней Лидии Беннет ситуация осложнялась зависимостью от семьи и отсутствием собственного достатка, необходимого для самостоятельной жизни.

Уикхем снял перчатки, не торопясь с ответом. Затем пояснил: незачем было везти её через половину Лондона ради скучного денежного дела; к тому же завтра он неприменимо вернулся бы. Возможно, это даже было правдой. Но Лидия по-прежнему смотрела на застёгнутый ремень.

Мистер Гардинер дал ей время обдумать услышанное, а потом придвинул бумаги и раскрыл первую ведомость. В них речь шла о датах, суммах и подписях, которые трудно было объяснить недоразумением.

В этот момент послышался голос хозяйки. Адрес успели передать в гостиницу, и Дарси всё-таки приехал, хотя хирург, осматривавший его утром, едва ли одобрил бы эту поездку. На лестнице раздались шаги, затем он остановился в дверях. Бледность ещё не сошла с лица, левая рука покоилась на перевязи, а сюртук был осторожно наброшен на здоровое плечо. Фицуильям посмотрел на кузена, потом молча подвинул ему стул.

Заметив перевязь, Уикхем нахмурился.

— Надеюсь, рана не так серьёзна, как выглядит.

— Хирург уверяет, что опасности нет. Некоторое время придётся обходиться одной рукой, но это, пожалуй, худшее из последствий.

Коротко кивнув, Уикхем сел напротив.

Дарси хотел лично выяснить, что связывало Уикхема с Крейном. Оказалось, что за небольшую плату Уикхем сообщал Крейну с кем я встречалась и как продвигались мои поиски. Этим его участие и ограничивалось, хотя рассказывал он о своих поручениях с важностью человека, посвящённого во все замыслы.

После этого мистер Гардинер снова развернул список долгов, но не успел продвинуться даже с первым вопросом, когда в дверь постучали. Хозяйка впустила мальчика от портного со счётом, который тот соглашался передать только самому мистеру Уикхему. Пока Уикхем объяснял, что сейчас не вполне удобно обсуждать расчёты, на лестнице уже послышались новые шаги. Пришёл человек из конюшни — всего лишь узнать, оставлять ли нанятую лошадь ещё на сутки. Через несколько минут принесли требование от торговца вином. Мистер Гардинер принимал бумаги и складывал возле себя; список, приготовленный заранее терял необходимость.

На третьем таком посещении Фицуильям отвернулся к окну, скрывая невольную усмешку.

— Лондон, как видите, обладает замечательной способностью напоминать человеку о его обязательствах, — заметил Уикхем, не теряя самообладания.

— Особенно охотно он делает это письменно, — отозвался мистер Гардинер, подвигая новые счёта к остальным.

Поначалу Лидия досадовала, что им то и дело мешают, но вскоре тоже потянулась к принесённым бумагам. Прочитав дату на верхнем счёте, она взяла следующий и уже не спешила откладывать его в сторону. Новый сюртук был заказан в день, когда отсрочку свадьбы Уикхем объяснял крайней нехваткой средств, а лошадь для поездки за город — уже после их приезда в Лондон, в тот самый вечер, который она провела одна, ожидая его возвращения.

Когда Уикхем вновь заговорил о том, что денежные затруднения не имеют отношения к его привязанности, она подняла голову.

— Тогда скажите мне прямо: если бы дядя не нашёл нас и никто не приехал разбираться с вашими долгами, когда вы собирались на мне жениться? Вы с самого начала думали о свадьбе? Или сперва хотели устроить свои дела, а потом уже решить, что будет со мной?

Уикхем помедлил.

По английскому общему праву начала XIX века после замужества имущественная самостоятельность женщины существенно ограничивалась. Однако обеспеченные семьи могли заключать брачные соглашения, предусматривавшие отдельное содержание жены и имущество в доверительном управлении. Такая защита была особенно важна, если будущий супруг имел долги или склонность к расточительству. Средства могли передаваться доверенным лицам, которые распоряжались ими согласно условиям соглашения, не позволяя мужу свободно потратить предназначенное жене содержание.

— Я действительно хотел, чтобы ты поехала со мной, Лидия, и в этом не было обмана. Но как я мог назначить день свадьбы, если не знал, чем расплачусь с кредиторами и на что мы будем жить? Я рассчитывал сначала поправить положение, а затем обо всём договориться. Возможно, тебе следовало знать это раньше, но тогда мне казалось, что лишняя тревога ничего не изменит.

Лидия выслушала до конца, потом взяла ленту, купленную уже в Лондоне, обернула ею бумаги дважды и завязала. Уикхем начал было что-то добавлять, но она передала свёрток дяде.

Мистер Гардинер положил его перед собой. Теперь предстояло договориться о том, что будет сделано: прежние долги оплатят непосредственно кредиторам, содержание молодой семьи поручат выдавать доверенному лицу, назначение в другой полк последует только после свадьбы. Если же Уикхем снова наделает долгов, рассчитывать на помощь семьи он не сможет.

Лидия слушала, держа ладонь на стопке счетов. Когда речь зашла о содержании, она попросила мистера Гардинера остановиться.

— Прочитайте эту часть ещё раз, пожалуйста. Я хочу понять, какие деньги останутся у меня, если мистер Уикхем снова наделает долгов. И сможет ли он потратить их, не спросив меня?

Мистер Гардинер перечитал запись и объяснил то, что ещё вызывало вопросы. Лидия не торопила его. Лишь убедившись, что часть средств будет сохранена за ней, а изменить этот порядок без её согласия не удастся, она сказала, что согласна на брак.

Когда бумаги начали складывать, она задержала руку дяди.

— Вы оставите мне всё это? Чтобы я могла перечитать сама, если понадобится.

— Разумеется. Я позабочусь, чтобы все условия переписали для вас.

Она кивнула и отпустила его руку.

Лидия положила соглашение поверх связанных лентой счетов и придвинула бумаги к себе.

До свадьбы Лидия осталась у Гардинеров.

Спустя еще один день, оставив мистера Гардинера заканчивать дела в столице, мы отправились обратно в Хартфордшир. Дорога оказалась непривычно тихой. За окнами тянулись изгороди и поля, временами Фицуильям называл знакомую деревню или замечал что-нибудь о лошадях. На ухабах Дарси едва заметно менялся в лице, стараясь не тревожить раненое плечо, а к последней остановке прикрыл глаза и откинулся на обивку. Я поглядывала на его руку, проверяла, не сбилась ли поддерживающая её повязка, и отводила взгляд прежде, чем забота могла показаться чрезмерной.

К Лонгборну мы подъехали под вечер. Солнце освещало верхние окна, дорожка перед крыльцом лежала в тени. За время нашего отсутствия здесь привыкли ждать писем и прислушиваться к каждому экипажу. Известие о найденной Лидии вернуло миссис Беннет столько сил, что карета ещё не остановилась, а из открытой гостиной уже донеслось её громкое указание насчёт свадебного наряда.

Вместе с Джейн на крыльцо вышла Элизабет. Заметив перевязь, она остановилась на верхней ступени, затем поспешно спустилась к Дарси и взяла его здоровую руку в свои ладони.

Она всматривалась в его лицо, не отпуская руки. Он склонился к ней, отвечая на новый, уже негромкий вопрос, и мне пришлось напомнить себе, что я тоже могу подойти. Чтобы окончательно успокоить Элизабет, я подтвердила заключение хирурга. Она повернулась ко мне с таким облегчением, что я не сразу нашла, куда деть перчатки, которые всё ещё держала в руке.

— Вы поехали ради Лидии, а в конце концов снова пришлось заботиться обо всех нас. Не знаю даже, за кого благодарить вас прежде.

Я ответила что-то о помощи полковника. Элизабет слушала с прежним доверием, а её ладонь по-прежнему лежала на руке Дарси.

Дарси смотрел на меня поверх плеча Элизабет.

Его взгляд задержался на моём лице и опустился к губам. Я перестала слышать, что говорит Джейн.

Из дверей позвали в дом. Слуга прошёл мимо нас с дорожной сумкой. Вокруг нас Лонгборн возвращался к привычной суете — к семейным заботам, разговорам о предстоящей свадьбе и облегчению после стольких дней страха и неизвестности.

Всё опять вставало на свои места, будто пережитое можно было оставить позади вместе с лондонской дорогой.

В английском обществе невеста могла открыто проявлять заботу о женихе, хотя публичные объятия и поцелуи по-прежнему ограничивались представлениями о приличии. Подать руку раненому человеку или поддержать его не считалось предосудительным и для другой дамы. Однако особое внимание к помолвленному мужчине могло вызвать подозрения, если выходило за пределы обычной помощи. Поэтому внешне одинаковый жест приобретал совершенно разный смысл в зависимости от отношений между людьми.

Глава 27

Глава 27. Разрыв

Вечер в Лонгборне словно не мог наступить окончательно. Свет за окнами начинал тускнеть, на столиках зажгли первые свечи, однако гостиная продолжала жить дневным движением: только заканчивалось одно дело, как рядом возникало следующее. На длинном столе возле дивана лежало раскрытое письмо мистера Гардинера; тут же теснились чистая бумага, песочница, две записки, ожидавшие ответа, принесённые миссис Беннет неизвестно зачем именно сегодня, и лист, который она уже называла свадебным списком, хотя половину имён успела вписать туда без согласия самой невесты.

Из Лондона сообщали, что с несколькими кредиторами Уикхема удалось рассчитаться сразу, с остальными мистер Гардинер договаривался о сроках, а бумаги для брака должны были быть готовы вскоре. Новых тревог не было, но письмо то и дело брали со стола, чтобы перечитать нужное место или проверить сумму. Джейн составляла ответ тёте, время от времени поднимая голову, чтобы уточнить у отца какую-нибудь дату. Мистер Беннет, устроившись поодаль с очками в руке, просил не смешивать необходимые расходы с теми, которые, по убеждению миссис Беннет, должны были показать всем, как удачно выходит замуж их младшая дочь.

Общее движение только подчёркивало неподвижность Дарси. Дорога, по-видимому, сказалась на раненом плече сильнее, чем он хотел показать, и Элизабет убедила его пересесть от открытого окна в кресло, защищённое от вечернего воздуха.

— Если вы намерены убеждать меня, что хирург разрешил вам провести половину дня в экипаже, а затем несколько часов сидеть в гостиной на сквозняке, придётся назвать его имя, — сказала она, устраивая на спинке соседнего кресла сложенную шаль. — Мне хотелось бы знать доктора с такими необычными представлениями о покое.

В голосе звучала привычная насмешка, но она поправляла шаль бережно, дожидаясь, пока он устроится удобнее. Потом коснулась края перевязи, проверяя, не сбилась ли та под сюртуком. Дарси следил за её движениями и ответил тише:

— Боюсь, хирург в данном случае невиновен. Его распоряжения были значительно разумнее моего исполнения. В своё оправдание могу сказать, что возвращение сюда представлялось достаточно важным, чтобы несколько часов неудобства не казались чрезмерной ценой.

— Это очень удобное оправдание для человека, который сам определяет цену, — заметила Элизабет. — По крайней мере обещайте, что сегодня больше никуда не поедете, кроме Незерфилда, и не станете доказывать полковнику, что одной рукой можно прекрасно управляться с лошадью.

Несколько мгновений её рука оставалась на его здоровой ладони — без смущения, без намерения показать своё право находиться рядом. Так касаются мужчины, с которым уже мысленно связали множество следующих дней. Вокруг продолжали перебирать бумаги, звякнула ложечка о край чашки, а миссис Беннет через всю комнату потребовала узнать, можно ли считать вторую неделю сентября невозможной для свадьбы.

— Вторая неделя совершенно невозможна, мама, вряд ли Лидия к этому времени вернётся из Лондона, — напомнила Джейн.

— Именно поэтому всё необходимо приготовить заранее. Если ждать возвращения Лидии, потом окажется, что портниха занята, цветы уже заказаны для кого-нибудь другого, а мистер Филлипс непременно назначит дело именно на тот день, когда от него потребуется присутствовать в церкви. Такие вещи всегда происходят с людьми, которые ничего не предусматривают.

Мистер Беннет, не поднимая глаз от письма, заметил, что наибольшую предусмотрительность пока выказал мистер Гардинер, оставшись в Лондоне, куда свадебные хлопоты доносятся только с почтой.

Едва общий смех успел стихнуть, миссис Беннет перешла от одной дочери к другой с той непринужденностью, с какой до этого меняла портниху на цветы.

— Во всяком случае, с Лиззи всё будет значительно проще. Не придётся ждать ни долгов, ни разрешений, и, конечно, в Пемберли должны обо всём знать заранее. Для такого дома невозможно подготовить всё в последнюю минуту. Я как раз говорила Джейн, что если хорошая портниха начнёт теперь, то успеет сделать по крайней мере два платья до…

— Мама, — спокойно остановила её Элизабет, — ни одного платья сегодня заказывать не нужно.

— Сегодня, разумеется, нет. Сегодня уже поздно.

Удовлетворившись подобным толкованием, миссис Беннет придвинула свечу ближе и склонилась над списком, оставшись вполне довольна достигнутым согласием. Элизабет посмотрела на мать, затем повернулась к Дарси, словно приглашая его разделить улыбку.

Миссис Беннет перебирает образцы шёлка, пока дочери занимаются письмами и расчётами. Подготовка свадьбы включала выбор платья, приобретение белья, переписку с родственниками и решение имущественных вопросов. Роскошь торжества зависела от достатка семьи, но даже скромное венчание требовало подготовки. Невесте могли шить несколько новых платьев для замужней жизни. Свадьба была не только личным событием: соединялись семьи, их состояния и общественные связи.

Вместо ответа здоровая рука медленно сжала край подлокотника и его взгляд вернулся к Элизабет.

— Если вы не слишком заняты после чая, мне хотелось бы поговорить с вами наедине. Мы могли бы…

Продолжить ему не дали: вошедший лакей принёс записку, на которую посыльный ожидал ответа, и мистер Беннет немедленно занялся несколькими строками о расписке Уикхема.

Позднее, когда в гостиной стало тише, Дарси снова заговорил с Элизабет о том, что хотел бы остаться с ней наедине. Она успела отложить рукоделие, но в ту же минуту миссис Беннет вспомнила ещё один нерешённый вопрос — следует ли приглашать на свадьбу родственников Уикхема, если сам он с ними не общается. Не получив немедленного ответа от Элизабет, она обратилась к мужу, затем к Джейн. Мистер Беннет предлагал для начала выяснить, найдутся ли среди этих родственников желающие принять приглашение, а Джейн пыталась оставить хотя бы эту заботу мистеру Гардинеру.

Ближе к концу вечера миссис Беннет наконец отложила список и позволила убрать со стола образцы ткани. Дарси поднялся, Элизабет последовала за ним. Через открытую дверь я видела, как они пересекли освещённый одной свечой холл и остановились у библиотеки.

Дверь за ними не успела закрыться, как снаружи послышались копыта. В холле заговорили, и лакей внёс новое письмо из Лондона. На сей раз речь шла о сумме, которую следовало перечислить одному из наиболее настойчивых кредиторов.

Мистер Беннет снял очки.

— Дарси, простите. Поскольку вы вместе с Гардинером уже разбирали эти обязательства, задержитесь ещё на минуту. Здесь есть одна сумма, которую я предпочёл бы понять прежде, чем соглашусь её заплатить.

В гостиную вернулись. Мистер Беннет и Дарси сверились с указанной Гардинером суммой, Бингли сравнил её с прежними записями, а миссис Беннет успела вновь объявить всю переписку совершенно излишней. А Элизабет, ещё стоя у двери, посмотрела на часы.

— Давайте поговорим утром. Сегодня Лонгборн явно решил не оставлять нас наедине дольше нескольких минут. Стоит нам закрыть за собой дверь, как мама найдёт ещё одного кредитора лично и приведёт его туда.

Она улыбнулась, и после короткой паузы Дарси согласился:

— Утром. Я приеду рано, если вы позволите.

— Разумеется.

Она ответила легко, не спрашивая, о чём он хотел поговорить. После тревог последних дней можно было наконец отложить что-то до утра, не опасаясь, что за ночь случится непоправимое. Дарси помолчал, словно собирался что-то добавить, но лишь поблагодарил её.

Наконец последние письма отправили, бумаги оставили до утра. Джейн предложила мне остаться на ночь, и я с благодарностью согласилась: после дороги из Лондона совсем не хотелось снова садиться в экипаж. Дарси, Фицуильям и Бингли отправились в Незерфилд, а мне приготовили комнату рядом с Джейн.

Ночью дождь усилился: вода потоками стекала с козырька на стекло. Я задержалась у окна, прислушиваясь, как водяной поток шумит по гравию, затем задёрнула занавески.

Лонгборн уснул не сразу, но гораздо раньше меня. Я то задувала свечу, то снова зажигала её, и тогда из темноты возвращался вечер — образцы ткани на длинном столе, свадебный список миссис Беннет, и рука Элизабет на ладони Дарси. К рассвету свеча догорела почти до подсвечника, а я оделась раньше, чем в доме начали открывать ставни, и вышла в сад.

В английских домах спальни освещали свечами и масляными лампами. Для ночных часов использовали небольшие подсвечники с поддонами для воска, а перед сном огонь обычно гасили из соображений безопасности. Плотные занавеси защищали от утреннего света и сквозняков. Утром горничная убирала огарки, приносила воду для умывания и помогала хозяйке одеться. Бессонная ночь при свечах была гораздо менее удобной, чем в современном доме.

К раннему утру вчерашний дождь ушёл так безоговорочно, словно принадлежал другому дню. Над полями стояло чистое голубое небо, солнце добралось до верхних ветвей и медленно спускалось ниже, высвечивая мокрые листья и тёмные полосы земли вдоль дорожек. На кухне звякала посуда, где-то в глубине отодвинули засов, открывшееся окно блеснуло стеклом. Воздух был тёплым, по-летнему мягким, хотя с карнизов ещё падали запоздавшие капли.

За сиренью скрывался небольшой павильон, и я направилась туда без особого решения — хотелось немного побыть одной, прежде чем в доме начнут собираться к завтраку и снова заговорят о Лидии, портнихах, Пемберли и свадьбе. Через несколько часов я рассчитывала уже быть в Харкорт-Хаусе, а до тех пор мокрые кусты и пустая дорожка казались предпочтительнее комнат, где всё вокруг предполагало будущее Элизабет и Дарси.

До павильона оставалось совсем немного, когда солнечный свет сделался мягче. Из-за дальних деревьев выплыло небольшое облако — единственное на безоблачном небе и несколько капель легли крупными тёмными точками, одна коснулась моего рукава, и я подняла лицо.

Дождь был тёплым и редким. Солнце не исчезло, вода проходила сквозь свет, на мгновение вспыхивая между ветвями, и происходящее казалось не переменой погоды, а короткой прихотью ясного летнего утра.

Со стороны дороги послышался экипаж.

Солнце уже вернулось, дорожки блестят после дождя, но Анне предстоит пережить гораздо менее безоблачный день. Природа удивительно равнодушна к человеческим драмам: она продолжает цвести даже тогда, когда привычный мир рассыпается на части. В английских устраивали беседки, павильоны и небольшие крытые площадки для отдыха. Они становились частью продуманного пейзажа, открывая виды на цветники, аллеи или дальние поля. Здесь можно было читать, укрываться от кратковременного дождя и беседовать во время прогулки. Однако уединённый павильон имел и другое значение: встреча незамужней дамы с джентльменом вдали от домашних могла вызвать нежелательные подозрения.

Стук колёс приблизился, замедлился у парадного входа и стих. За изгородью послышались шаги, и на повороте появился Дарси. На воротнике его сюртука темнели мелкие капли, влага блестела в волосах; одна капля скользнула от виска к скуле. Раненое плечо ещё сковывало движения: левую руку он держал близко к телу, оберегая от толчков. И всё же шёл быстро. Заметив меня, он лишь у ступеней павильона сократил шаг и остановился.

Между нами осталось несколько шагов.

— Вы рано, — сказала я. — Вчера вы обещали Элизабет разговор.

— Именно поэтому я здесь. Подъезжая к дому, я увидел вас в саду и решил сначала поговорить с вами. После вечера в гостинице я не хотел, чтобы вы приняли за его следствие то, что я должен был сделать и без него.

Он провёл здоровой рукой по мокрым волосам, но каплю на щеке не заметил.

— Сегодня я прекращу помолвку с Элизабет.

С крыши павильона упала тяжёлая капля, за ней ещё одна, и на несколько секунд сад сделался слишком отчётливым: мокрый край ступени, зелёный лист, прилипший к дорожке, тёмная точка дождя на его белом галстуке. Только вчера Элизабет поправляла ему перевязь и с улыбкой расспрашивала о хирурге, чьи предписания он так вольно истолковал.

— Что бы вы ни сказали мне сейчас — продолжил Дарси, — решение останется тем же. Я дал ей обещание, считая, что способен исполнить его честно, и теперь знаю, что ошибался. Продолжить только потому, что разрыв причинит ей боль, значило бы сохранить за собой более удобную часть ошибки, оставив Элизабет жить внутри неё.

Дождь чуть усилился, и по листьям пошёл ровный мягкий шум.

— Тогда скажите: если бы тогда ночью ничего не случилось, если бы я ушла, не прикоснувшись к вам, вы всё равно приехали бы сегодня с тем же решением? И если да, то почему вы вообще сделали Элизабет предложение? Я не хочу знать, почему теперь вы считаете его ошибкой. Мне важно понять, почему тогда оно казалось вам правильным.

Дарси отвёл глаза. За его спиной качнулась ветка сирени, стряхнув воду. Он смотрел в сторону полей, едва различимых вдалеке, а я ждала, стараясь не подсказать ему ни слова.

— Потому что в ней есть многое, что я считаю правильным. Её ум и мужество восхищают меня, рядом с ней я видел жизнь, которую легко мог понять: Элизабет была бы замечательной хозяйкой Пемберли, другом Джорджиане, женщиной, чьё мнение оставалось бы для меня важным и через много лет. Ваши слова заставили меня посмотреть на неё внимательнее, но предложение сделал я сам, потому что хотел верить, что уважение, привязанность и возможность достойной совместной жизни достаточно близки к любви, а всё, чего недостаёт вначале, придёт со временем. Такой брак мог бы оказаться прочным, и потому мне так долго удавалось считать собственный выбор честным.

Ветер донёс дождь под крышу. Капли негромко застучали по настилу; одна попала мне на руку и медленно скатилась к запястью. Я не шевельнулась.

— И было ещё одно преимущество, — добавил Дарси после паузы. — Если бы вы оказались правы относительно Элизабет, мне не пришлось бы искать иного объяснения тому, что происходило совсем в другом месте.

— Для происходившего в другом месте у вас было достаточно названий.

При определённых обстоятельствах нарушенное обещание жениться становилось основанием для гражданского иска о возмещении ущерба. От джентльмена ожидали уважительного объяснения причин разрыва. Особенно предосудительным считалось продолжать ухаживание за невестой, уже намереваясь связать жизнь с другой женщиной.

В ответ он чуть склонил голову, принимая упрёк. Когда заговорил снова, в голосе слышалась усталая насмешка над собой.

— Каждое из них было удобнее настоящего: желание можно было подавить, безрассудство больше не повторять, опасности избегать, а привязанность всё ещё позволяла надеяться, что расстояние и время сделают своё дело.

За его спиной дождь светился в редком солнечном просвете, с листьев срывались капли, а у ступеней собиралась вода. Я слушала и ждала, что он скажет.

— Они не сделали, — сказал Дарси. — Я люблю вас, Анна.

Никакой приготовленной торжественности не было. Передо мной стоял мужчина с мокрыми волосами у виска, плохо скрытой усталостью и левой рукой, которую он всё ещё берёг, а из дома в эту минуту донёсся хлопок открывшейся двери и где-то дальше заржала лошадь.

— И потому прежде всего я должен поговорить с Элизабет.

Казалось, что всё это происходило прежде, только в другой последовательности: я сама объясняла Дарси, почему Элизабет подходит ему, уверенная, что знаю финал истории и потому могу безошибочно вернуть каждого на предназначенное ему место, а теперь женщина, которой я так настойчиво отводила место рядом с ним, спала или уже одевалась в доме всего в нескольких десятках шагов от нас.

— До этого разговора вы всё ещё её жених.

Дарси остался там, где стоял. Он не попытался приблизиться. Капля скользнула по его щеке к воротнику; я следила за ней, прежде чем решилась снова заговорить.

— В гостинице вы не спали, — сказала я.

Короткая пауза всё-таки была.

— Нет. Я проснулся до того, как вы меня поцеловали. Если бы я открыл глаза, вы бы остановились. До той минуты вы всегда приближались ко мне потому, что этого требовали обстоятельства — нужно было предупредить, помочь, перевязать рану или заставить меня изменить решение. В гостинице впервые никакой необходимости не было, и я предпочёл не отнимать у вас возможности сделать то, чего вы хотели сами. А когда вы собрались уйти, удерживать вас я не счёл себя вправе.

Облако уже уходило, и за ним всё шире открывалась чистая голубизна. Сквозь редеющий дождь на дорожку лёг солнечный свет. На верхнем этаже распахнули ещё одно окно; белая занавеска всколыхнулась наружу и опала.

У ступеней он по-прежнему ждал, не сокращая оставшихся между нами нескольких шагов. Выдержать это спокойное ожидание оказалось труднее, чем если бы он протянул ко мне руку. Я сделала один шаг, потом другой, пока не осталось меньше вытянутой руки; наши глаза встретились.

На щеке у него всё ещё блестела вода. Я коснулась пальцами прохладной капли, чувствуя под ней тепло кожи, медленно провела пальцами вдоль скулы и стёрла влажный след. Под ладонью едва заметно напряглась мышца, Дарси повернул лицо к моей руке, и тогда оставшийся шаг сделала я.

Первое прикосновение губ было осторожным. Несколько капель попали мне на веки, ещё одна скользнула между нашими лицами, и только когда я не отстранилась, его здоровая рука легла мне на талию, тёплая и тяжёлая сквозь ткань платья, и я обняла его со стороны здорового плеча.

Волосы у затылка были влажными, от сюртука пахло дождём, дорогой и слабой горечью лекарства. Осторожность первого прикосновения постепенно менялась: ладонь на моей талии сомкнулась чуть крепче. Он прижал меня немного ближе, и я почувствовала, как медленно отпускает напряжение, с которым мы оба стояли у павильона. Уже не требовалось угадывать, можно ли задержаться ещё на мгновение: Дарси сам искал моих губ, а я отвечала, забывая о дожде и открытых окнах дома. Я старалась не тревожить его левую руку, но, потянувшись к нему, всё же коснулась раненого плеча. Дарси едва заметно поморщился, и я сразу отстранилась, оставив ладонь у него на шее.

— Плечо?

Он покачал головой, но я всё-таки переложила руку выше, на воротник, туда, где не могла причинить боли, и едва успела устроить ладонь удобнее, как он поцеловал меня сам.

Он целовал меня неторопливо, то задерживаясь у щеки, то возвращаясь к губам. Когда дыхания не хватило, мы отстранились немного и остались стоять, почти касаясь лбами.

С крыши ещё падали капли, разбиваясь о край перил. В паузах между ними слышалось пение птиц.

Мы не сразу заметили окончание дождя. Солнце опять вернулось на дорожку и мокрую сирень, пробилось сквозь листья к ступеням павильона. Я почувствовала тепло солнечных лучей на затылке, а потом свет лёг и на лицо Дарси. Он прикрыл глаза. Впервые за всё утро я не торопилась отвести взгляд, дожидаясь, пока он снова посмотрит на меня.

Тёплый дождь проходит сквозь солнечный свет, пока двое на мгновение забывают обо всём, что ожидает их за садовой изгородью. Любовь способна сделать человека счастливым, но сама по себе ещё не освобождает его от ответственности перед другими. Особенно опасной становилась ситуация, когда мужчина уже был помолвлен с другой. Случайный свидетель мог вызвать пересуды, последствия которых для репутации женщины нередко оказывались тяжелее, чем для мужчины.

Между ветвями на солнце заблестели окна Лонгборна. Дарси посмотрел в сторону дома, и рука на моей талии ослабла.

Там была Элизабет.

Произносить её имя было не нужно. Я могла отойти, но вместо этого снова коснулась его лица, и он закрыл глаза, прежде чем наклониться ко мне.

Последняя капля сорвалась с края крыши.

За павильоном хрустнула ветка, и не сразу стало понятно, что этот звук принадлежит уже не дождю. Дарси поднял голову. Хруст повторился уже быстрыми шагами по влажной дорожке, и мы у поворота увидели молоденькую служанку с корзиной чистого белья.

Она, должно быть, шла обычным коротким путём к дому и заметила нас слишком поздно. Девушка остановилась так резко, что качнулось сложенное в корзине бельё. Мгновение смотрела на нас, затем опустила глаза, повернулась и поспешила обратно. Белый платок соскользнул на мокрые листья. Она даже не оглянулась.

Рука Дарси опустилась. Мы стояли, слушая удалявшиеся шаги. За изгородью ещё раз мелькнула серая юбка, и дорожка опустела. Только платок остался лежать у поворота.

— Она видела нас.

Дарси посмотрел на дом. Теперь нельзя было задержаться ни на минуту: Элизабет должна была услышать всё от него, прежде чем кто-нибудь успеет пересказать увиденное в саду. Мы пошли к крыльцу, торопясь и не глядя друг на друга.

У входа Дарси попросил передать Элизабет, что приехал и хотел бы поговорить с ней наедине.

***

Служанка

До служебного входа девушка добежала не переводя дыхания. Только там заметила, что бельё в корзине съехало набок, а верхнего платка не хватает. Возвращаться в сад она не стала.

Ей хотелось поскорее отнести корзину и взяться за работу. Но старшая горничная остановила её, заметив мокрый подол и то, как тяжело она дышит. Девушка пробормотала, что встретила мистера Дарси, и замялась. Последовали вопросы; отвечая на них, она наконец призналась: рядом с ним была мисс Харкорт, и они целовались.

Ни причин, ни догадок она не добавила.

Старшая горничная оглянулась на открытую дверь, понизила голос и велела девушке больше ни с кем об этом не говорить. К миссис Беннет с такой вестью идти не хотелось; сообщение лучше передать наверх тише и осторожнее.

Девушке велели поправить бельё и заняться своей работой. Простыни одна за другой ложились на место, но сказанного уже нельзя было вернуть.

А по лестнице наверх тем временем поднимались быстрые шаги.

В больших английских домах прислуга постоянно находилась рядом с частной жизнью хозяев. Горничные убирали спальни, приносили бельё, передавали записки и пользовались служебными переходами. Поэтому они нередко первыми узнавали о семейных ссорах и романтических отношениях. От хорошей прислуги требовали сдержанности и умения хранить секреты. Однако известие, переданное даже одному человеку, могло быстро распространиться по дому и за его пределами.

***

Миссис Беннет

Просьбу мистера Дарси поговорить с Элизабет наедине миссис Беннет приняла с радостью, и уже через несколько минут библиотека приводилась в состояние, достойное столь важного разговора.

Корзину с починкой убрали с кресла, вчерашние счета Уикхема исчезли со стола, окно прикрыли ради раненого плеча мистера Дарси, а мистера Беннета вместе с газетой без долгих объяснений отправили искать покоя в другом месте. Чай велели поставить заранее, а лакею было указано не входить без звонка; вазу миссис Беннет сначала передвинула ближе к окну, затем вернула обратно, решив, что цветы не должны заслонять молодым людям друг друга.

Дарси ждал у двери бледный и молчаливый. Его вид только укрепил её в уверенности, что даже такой мужчина способен волноваться перед решительным объяснением.

Оставалось последнее: проверить, достаточно ли близко стоят кресла. Миссис Беннет подвинула одно на несколько дюймов, удовлетворённо оглядела результат и покинула библиотеку с редким ощущением безупречно исполненного материнского долга.

***

Я успела подняться только до середины лестницы, когда сверху появилась Джейн. Спускаясь, она держалась за перила чуть крепче, а привычного тепла в её лице не было; взгляд скользнул мимо меня вниз, туда, где в холле ждал Дарси.

— Лиззи просит вас обоих пройти в библиотеку.

Больше она ничего не сказала.

Несколько шагов по коридору показались короче, чем должны были. На воротнике Дарси всё ещё темнели следы дождя; до самой двери я не смотрела на него, но, когда Джейн распахнула её и отступила, стало ясно: утренний разговор начался без нас.

Библиотека была приготовлена для совершенно иного события. Два кресла стояли непривычно близко, между ними был приготовлен чай, вазу отодвинули к самому краю столика, а окно, несмотря на тёплое утро, прикрыли. К одному из кресел можно было удобно подставить подушку под раненую руку.

Чистая комната, приготовленный чай, правильно расставленные кресла и отсутствие посторонних считались знаками внимания. Разговор помолвленных молодых людей наедине допускался значительно свободнее, чем встреча ещё не определившейся пары. Однако домашние условности не могли предугадать содержания разговора — и здесь комизм предусмотрительности миссис Беннет особенно выразителен.

Элизабет стояла у окна, уже одетая к завтраку и с убранными в прическу волосами. Она не предложила нам сесть. Лицо её оставалось спокойным, но занавеску, которую она отвела, чтобы посмотреть в сад, всё ещё держала в руке.

Она посмотрела на нас обоих, но заговорила с Дарси.

— Мне сообщили, что вас видели в саду вместе. Я предпочла бы считать, что увиденное поняли неверно, однако вслед за этим вы попросили немедленно принять вас. Поэтому, мистер Дарси, я хочу услышать от вас то, ради чего вы приехали.

Одно из заботливо поставленных кресел оказалось рядом с его рукой. Дарси коснулся спинки, но садиться не стал.

— Я приехал прекратить нашу помолвку, мисс Беннет. Решение было принято прежде сегодняшнего утра, и то, что случилось в саду, не стало его причиной. Подъезжая к дому, я увидел мисс Харкорт и счёл необходимым объясниться с ней; я сказал ей о своём намерении и о своих чувствах, после чего мы поцеловались. Я был связан данным вам обещанием и помнил это.

Пальцы Элизабет медленно отпустили занавеску.

Дарси помолчал, ожидая вопроса, но Элизабет продолжала смотреть на него.

— Началось это не сегодня. Еще в Пемберли, вслед за историей с Кэролайн, и мне следовало сразу прийти к вам. Я этого не сделал. Сначала было расследование, потом поиски Лидии… Мне было удобно считать, что разговор должен подождать. Но ни одно из этих обстоятельств не мешало сказать вам правду. Я сам предпочёл молчать.

Над чайником ещё поднимался пар. Элизабет посмотрела на две приготовленные чашки, словно теперь не понимала, зачем они здесь стоят. Затем отвернулась к окну и распахнула створку. Тёплый воздух хлынул в дом и из сада донеслось птичье щебетание, особенно громкое в тишине нашего молчания. Она осталась у подоконника, спиной к нам.

— Значит, в Пемберли я была вашей невестой и оставалась ею всё то время, пока вы оба знали то, чего не знала я.

Дарси не попытался смягчить ответ.

— Да.

Элизабет повернулась ко мне.

Только теперь я заметила, что мои пальцы нервно сминают складку юбки, и разжала их.

— Это правда?

— Да.

Она посмотрела на меня, потом снова обратилась к Дарси, именно с него намереваясь получить главные объяснения.

— Я не стану обвинять вас в том, что вы полюбили другую женщину. Чувство не возникает из долга и не исчезает по приказу. Но вы оба сделали за меня другое: решили, когда я должна узнать правду и сколько времени ещё могу жить так, словно ничего не изменилось. Пока вы искали подходящий момент, я продолжала принимать ваше внимание, думать о Пемберли, писать Джорджиане и строить будущее внутри обещания, смысл которого для вас уже был другим. Возможно, молчание казалось вам способом отсрочить мою боль; в действительности оно лишь оставило меня последней, кто узнал о собственной жизни.

На последних словах ее голос прервался, и Элизабет замолчала, будто дальше требовалось не продолжение слов, а несколько спокойных вдохов. Садиться в заботливо приготовленное кресло она не захотела; вместо этого подтянула простой стул от письменного стола. Ножка зацепилась за ковёр, сухо прошлась по ворсу, и этот неловкий звук нарушил тишину сильнее, чем мог бы любой возглас.

Я невольно подалась вперёд и тут же остановилась.

— Лиззи...

— Нет, Анна.

Она произнесла это негромко.

— Не просите меня о прощении. Я не знаю, смогу ли простить вас, а потому не хочу обещать этого только для того, чтобы нам всем стало легче говорить. Вы молчали.

Мне оставалось только кивнуть.

На несколько секунд взгляд Элизабет скользнул в открытое окно, где после дождя блестели листья, затем вновь остановился на Дарси.

— Я только одно хочу понять. Если любви ко мне не было, с чем вы пришли ко мне в Пемберли?

Ответ последовал без попытки выиграть время.

— Я искренне хотел стать вашим мужем. Мне было дорого ваше расположение, я искал встреч с вами и радовался тому, что вы стали лучше думать обо мне. Я привык считать, что, дав обещание, сумею его исполнить. И тогда не сомневался, что смогу сделать вас счастливой.

Он ненадолго опустил глаза.

— Я был уверен, что сумею и полюбить вас. Так же уверен, как в том, что останусь вам верен.

Элизабет слушала, опустив руки на колени.

— Но мне вы предложили не надежду когда-нибудь полюбить меня. Я согласилась на брак с мужчиной, который, как мне казалось, уже любил. У меня не было причин думать иначе.

— Да.

Дарси произнёс это тише, не отрывая взгляда от её лица.

— И это было несправедливо к вам ещё до того, как я позволил своим чувствам к мисс Харкорт изменить что-либо между нами.

За окном по гравию прошли чьи-то шаги, удалились к задней части дома; чай перестал дымиться, никто так и не прикоснулся ни к чашкам, ни к аккуратно сложенным салфеткам.

— А сегодня, — сказала она наконец, — вы приехали сообщить мне о своём решении, увидели Анну в саду и сначала пошли к ней.

Вопросительного тона не было.

— Да. Я хотел чтобы Анна знала, что моё решение не вызвано тем, что уже произошло, между нами. На этом разговор нужно было закончить. Дальше я поступил так, словно свободен от обещания, о прекращении которого вы ещё не слышали. Я не стану оправдывать это ни любовью, ни ранением, ни тем, что собирался через несколько минут войти в дом и сказать вам правду.

Элизабет закрыла глаза, опустив подбородок. И когда снова посмотрела на Дарси, растерянности в ее лице не оставалось; боль никуда не исчезла, но теперь у неё появилась форма.

— Хорошо. Тогда хотя бы теперь не решайте за меня, что должно произойти дальше.

Помолвка существенно влияла на положение девушки. После публичного объявления родственники и знакомые уже воспринимали её как будущую жену определённого мужчины. Разрыв вызывал вопросы о причинах, а отсутствие объяснений могло обернуться слухами о поведении невесты. Поэтому ответственность за прекращение обещания имела не только нравственное, но и общественное значение. Женщина рисковала потерять будущие брачные возможности даже тогда, когда инициатором разрыва был мужчина.

Дарси выпрямился.

— Вы сами сообщите о разрыве всем, перед кем называли меня своей невестой. И сделаете это так, чтобы ни Лидия, ни моя семья, ни состояние, ни моё поведение не оказались вдруг его причиной. Я не желаю провести следующий месяц, слушая, как мне объясняют, почему мистер Дарси наконец образумился.

— Ответственность будет моей, — сказал Дарси. — Я не позволю приписать решение вам или вашей семье.

Поднявшись, Элизабет вернула стул к письменному столу и на этот раз ножка миновала край ковра без звука.

— И ещё одно. Я не хочу, чтобы общество сделало Анну единственной виновницей.

Я подняла голову, но Элизабет продолжала смотреть на Дарси.

— То, что произошло между нами, касается нашего доверия, и я сама решу, что с ним делать. Но обещание дали вы. Будет слишком просто представить обстоятельства так, будто одна женщина отняла жениха у другой, а мужчина оказался случайным предметом спора. Не позволяйте этого.

Слова благодарности уже поднялись к горлу, когда Элизабет повернулась ко мне.

В её взгляде не было ни примирения, ни приглашения принять сказанное за защиту.

— Я защищаю не вас. Я защищаю точность.

***

Элизабет

Закрытая дверь спальни отделяла человека от домашних разговоров, но ненадолго: за нею продолжали ходить слуги, звучали голоса, кто-нибудь мог постучать с самым обыкновенным вопросом. Здесь, среди знакомых вещей, можно было хотя бы на несколько минут остаться без свидетелей. Иногда это и было единственным, что удавалось немедленно сделать для себя после тяжёлого разговора.

У себя в комнате Элизабет закрыла дверь и только тогда почувствовала, как устала держаться прямо, словно Дарси и Анна всё ещё могли её видеть. Подошла к умывальнику, взялась за ручку кувшина и остановилась, забыв, что собиралась сделать. В зеркале отражалось её лицо — почти такое же, каким она видела его, готовясь к утреннему разговору.

Потеря Пемберли не имела значения. Больно было думать о жизни, которую она успела представить своей: письма Джорджиане, разговоры с тётей, комнаты, где её ждали как будущую хозяйку, и мужчина, в чьей любви она не сомневалась. Теперь даже самые простые воспоминания заставляли останавливаться: что чувствовал он тогда, о чём молчал, пока она говорила так свободно?

Из коридора донёсся голос матери. Элизабет прислушалась, невольно ожидая своего имени. Очень скоро личная боль станет семейной новостью, затем предметом разговоров в соседних домах. Найдутся желающие объяснить разрыв её положением, Лидией, недостатком красоты или чрезмерной независимостью. С этим ещё предстояло столкнуться. Но сейчас дверь была закрыта, и никто не ждал от неё ни ответа, ни выдержки.

Она оперлась ладонями о край умывальника. Некоторое время смотрела на воду в чаше, на светлый прямоугольник зеркала. Потом отражение расплылось. Она плакала тихо. За дверью послышались знакомые шаги.

Джейн постучала негромко и осталась ждать. Элизабет смочила полотенце, вытерла лицо и только после этого открыла сестре.

***

Элизабет спускалась по лестнице, Джейн шла рядом, не поддерживая её и не пытаясь заговорить, у двери малой гостиной пропустила сестру вперёд и вошла следом.

На столе всё оставалось так, как миссис Беннет бросила час назад: письма о свадьбе Лидии, список родственников, образцы шёлка из Меритона. Между бумагами остывала чашка чая, поверх списка гостей лежало перо.

Увидев вместе Элизабет и Дарси, миссис Беннет поспешно отодвинула чашку и сразу заговорила о том, решена ли наконец дата и следует ли писать в Пемберли; только через несколько секунд отсутствие ответа заставило её замолчать.

По другую сторону стола Дарси казался бледнее после ранения, однако теперь эту бледность трудно было принять за волнение жениха.

— Миссис Беннет, я должен сообщить вам совсем другое. Помолвка между вашей дочерью и мной прекращена по моему решению, и ответственность за это решение принадлежит мне.

Ладонь миссис Беннет осталась на голубом шёлке; пальцы сжали гладкую ткань в мелкие складки, пока сама она пыталась найти в услышанном иной, менее окончательный смысл.

— Прекращена сейчас, разумеется. Отложена, пока не закончится эта ужасная история с Лидией. Я сама говорила, что две свадьбы одновременно совершенно невозможны, особенно когда из Лондона до сих пор приходят...

Не перебивая, Дарси дал ей исчерпать все возможные толкования и потом произнёс:

— Нет, мадам. Свадьбы не будет.

Перо скатилось со списка и упёрлось в чернильницу.

Только теперь слова приобрели для миссис Беннет окончательный смысл и сразу обросли последствиями. О помолвке знали родственники, и соседи; после истории Лидии семья едва успела получить надежду на другую тему для разговоров, а теперь тот же круг знакомых узнает, что богатый жених Элизабет отказался от свадьбы. От унижения дочери мысль мгновенно перескочила к Меритону, от Меритона — к леди Лукас, затем к родственникам Дарси, которые, конечно, только и ждали доказательства того, что Беннеты ему не ровня.

— Они непременно скажут, что вы узнали о Лидии нечто новое или наконец устыдились нашей семьи, а если не это, то найдут какую-нибудь вину в самой Элизабет. Людям ведь нужна причина, мистер Дарси, и они всегда находят такую, при которой виноватой оказывается женщина. Но вы сами просили её руки, вас никто не заставлял входить в этот дом и давать обещание.

На последнем слове её взгляд скользнул мимо него и остановился на мне — до неё дошла и другая часть утренних новостей.

— А теперь мне ещё рассказывают совершенно невероятное о саде. Я решила, что девчонка ошиблась, увидела не то, поняла не так, потому что невозможно же поверить, что женщина, которую приняли в этом доме как близкую подругу Элизабет, могла…

Дарси остановил её, не повышая голоса.

— Всё, что касается нарушенного обещания, должно быть обращено ко мне. Мисс Харкорт вашей дочери ничего не обещала; слово дал я и, помня о нём, поступил так, как не имел права поступать.

— Но если бы она не позволила вам забыть...

— Я не забывал.

Миссис Беннет умолкла, словно не знала, как продолжить после такого ответа.

Я осталась там, где стояла. Возле Элизабет по-прежнему была Джейн, чуть дальше — Бингли. Он несколько раз посмотрел на Дарси, начинал было что-то говорить, но всякий раз удерживался.

У камина всё это время молчал мистер Беннет, медленно поворачивая за дужку очки над сложенной газетой. Даже рассуждения жены о том, что после двух дочерей, погубивших её нервы каждая своим способом, теперь остаётся только умереть от стыда, не вызвали обычной полуулыбки.

Дождавшись, когда поток иссякнет настолько, чтобы в него можно было войти без нового крика, он положил очки поверх газеты и обратился к Дарси.

— Когда вы просили руки моей дочери, я счёл вашу суровость одним из достоинств. Мужчина, столь внимательный к чужим слабостям, должен быть не менее требовательным к себе. По-видимому, я снова принял выражение лица за нравственное качество.

Дарси выдержал его взгляд, не пытаясь найти более выгодного ответа.

— У вас достаточно оснований изменить мнение обо мне.

— Несомненно, только вам это обойдётся гораздо дешевле, чем моей дочери. Поэтому оставим чувства тем, кому сегодня приходится с ними жить, и займёмся тем немногим, что ещё можно исправить. Помолвка объявлялась открыто, а значит, и её прекращение нельзя отдавать на попечение соседских догадок. Ваше имя до сих пор придавало этой свадьбе вес; теперь пусть оно послужит тому, чтобы ответственность не досталась людям, которые вашего решения не принимали.

При слове «догадки» миссис Беннет снова набрала воздух, готовая перечислить Лидию, состояние, родню и, вероятно, ещё половину Хартфордшира, но впервые с начала разговора прозвучал голос Элизабет.

— Мама

— Разумеется, мать всегда говорит некстати! — Миссис Беннет поднялась. — Я стараюсь защитить вас, а меня просят замолчать в собственном доме. Что ж, обойдётесь без моих советов.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Мистер Беннет тем временем взял со стола чистую бумагу и отложил несколько листов. Я смотрела, как он освобождает место среди свадебных списков.

Те, кого прежде известили о помолвке, должны были узнать о её прекращении тем же путём и от того же человека.

Разрыв публично объявленной помолвки мог стать серьёзным ударом для девушки и её семьи. Общество искало объяснения: причиной могли счесть недостаток приданого, сомнительные родственные связи или проступок невесты. Для семьи с несколькими незамужними дочерьми подобные слухи особенно опасны. Мужчина высокого положения обычно сохранял больше возможностей для нового брака. Поэтому требование мистера Беннета открыто принять ответственность было важным способом защитить достоинство дочери.

Рядом с чернильницей появились песочница, сургуч и печать Дарси.

Из-за повреждённого плеча писать было неудобно. Дарси осторожно устроился за столом, прижал край бумаги тяжёлой песочницей. Когда ему предложили записать под диктовку или потом переписать письма начисто, он поблагодарил, но отказался. Придвинул чернильницу, чтобы не тянуться через стол, и взял перо.

Над первым письмом Дарси работал долго. Иногда перо замирало над строкой, затем он зачёркивал несколько слов и начинал заново.

Когда чернила немного подсохли, он передал лист Элизабет.

Она прочла его до конца, затем вернулась к середине, где помолвка прекращалась «вследствие обстоятельств, сделавших предполагаемый брак невозможным». Провела пальцем под строкой.

— Не обстоятельств. Ваших поступков.

Дарси молча принял лист обратно. Зачеркнул фразу и вписал новую: причиной разрыва было его собственное поведение; мисс Беннет не дала для него никакого повода.

По мере того как текст становился точнее, оставался только один вопрос, которого никто пока не касался: требовала ли эта точность назвать другую женщину.

Элизабет задержала взгляд на письме, затем перевела его к открытому окну, где после дождя ещё блестели верхушки кустов.

— Нет. Можно сказать правду, не рассказывая всего. Пусть будет ясно, кто отвечает за разрыв. Ни то, что произошло в Пемберли, ни сегодняшний сад не должны становиться развлечением для тех, кого это не касается.

Окончательный текст Дарси переписывал уже без остановок, придерживая лист ладонью всякий раз, когда перо тянуло его вслед за строкой.

На свежие строки лёг песок. Через несколько мгновений его стряхнули обратно, сургуч потёк на сложенную бумагу, и печать Дарси опустилась уже под формулировкой, которая не защищала его имени, а связывала это имя с собственным поступком.

Из-за двери доносился голос миссис Беннет — теперь она распоряжалась указаниями для портнихи и настойчиво напоминала не забыть образец голубого шёлка. Свадьба Лидии продолжала требовать дат, гостей, ткани и денег, словно утро не могло остановить одно будущее только потому, что другое только что закончилось.

В гостинной между тем остывал последний сургучный оттиск под письмом о свадьбе, которой больше не будет.

***

Бингли

В холле лежали шляпа и перчатки Дарси. Бингли вышел проводить его и по привычке потянулся за своими, только тогда сообразив, что вовсе не собирался уезжать.

Дарси намеревался вернуться один. Раненое плечо мешало ему застегнуть плащ, но от сопровождения он отказался. Прежде Бингли начал бы убеждать его или сел в экипаж без приглашения. Теперь из глубины дома доносился голос Джейн.

Он убрал руку от перчаток. И через несколько минут снова сидел в малой гостиной, где свадебные письма Лидии занимали половину стола, а новые записки продолжали прибывать одна за другой. Утешить кого-либо сейчас он едва ли мог, зато оставалось немало простых забот. Бингли попросил слугу до полудня не впускать посетителей, отделил семейные письма от тех, что могли подождать, и начал отвечать на самые срочные.

Когда Джейн вернулась, работа заняла между ними всё свободное пространство стола; она подвинула к нему песочницу и села рядом, принимаясь за следующую записку так естественно, будто именно этого утра они и ожидали.

За окнами отъехал экипаж Дарси. Бингли поднял голову на стук колёс, подождал, пока он стихнет, и снова склонился над письмами.

***

Перед отъездом мы встретились в проходной гостиной, где двери оставались открытыми и через коридор то и дело проходили слуги с письмами; из библиотеки доносился голос мистера Беннета, а возле окна на небольшом столике лежали бумаги от Гардинера, до которых утром так никто и не добрался.

Оказавшись по другую сторону стола, Дарси раскрыл верхний лист.

— Гардинер полагает, что Крейн не откажется от своих намерений после одной неудачи и вскоре предпримет что-нибудь новое. Возможно, это даст нам доказательство, которого до сих пор недоставало. Всё, что придёт из Лондона, я велю передавать вам вместе с копиями бумаг из Пемберли, если между ними обнаружится связь.

— Тогда и всё, что появится в Харкорт-Хаусе, будет у вас. Если Крейн действительно решит действовать снова, лучше встретить его следующий шаг, имея перед глазами всё, что уже удалось собрать.

Утром, между нами, не хватало расстояния даже для вдоха; теперь нас разделял стол, и оба оставались на своих местах.

Из холла показался лакей с плащом.

— Плечо всё ещё требует перевязки, — напомнила я.

— На этот раз я постараюсь следовать вашим распоряжениям.

Он чуть улыбнулся. Я попыталась ответить, но лакей уже ждал у двери, а из библиотеки снова донёсся голос мистера Беннета.

После короткого поклона Дарси вышел в холл, не назначив следующей встречи; я тоже не спросила, когда она будет.

Экипаж Дарси только скрылся за воротами, когда на дороге показалась другая карета. Леди Мэри приехала забрать меня в Харкорт-Хаус и привезла запечатанный пакет с красной печатью конторы Крейна, доставленный туда несколькими часами ранее.

Она посмотрела на закрытые окна Элизабет, затем на меня, но при слугах ни о чём не спросила. Лишь когда мы остались одни, передала бумаги.

Крейн сообщал, что по его ходатайству суд временно приостановил выдачу денег из наследства; копия распоряжения прилагалась. К назначенному сроку мне предстояло представить доказательства того, что я — Анна Харкорт, которой полковник оставил свой капитал.

Отдельным пунктом требовалось подтвердить, что я действительно дочь полковника и знакома с его работами, предъявив архив и устройства, названные в его переписке.

Дарси собственноручно подготовил письма о прекращении помолвки, указав причиной своё поведение и не называя Анну. Но едва он уехал, в Лонгборн прибыла леди Мэри с новым известием: по ходатайству Крейна суд приостановил выдачу наследства. Анне предстояло доказать своё происхождение и предъявить архив Харкорта вместе с двумя устройствами. Почти одновременно пришло письмо из Хансфорда. Прочитав его, Элизабет побледнела и приказала готовить экипаж к Шарлотте.

Леди Мэри дождалась, пока я закончу, и убрала листы в пакет с разломанной красной печатью.

— Мы возьмём это с собой.

Когда мы с леди Мэри вышли в холл, лакей передавал Джейн письмо у открытой двери гостиной.

— Из Хансфорда, мисс.

Джейн развернула лист, Элизабет подошла ближе, чтобы читать вместе с ней. Я невольно замедлила шаг. Несколько мгновений сёстры молчали; затем Джейн подняла глаза на Элизабет. Та побледнела, взяла у неё письмо и ещё раз пробежала глазами строки.

— Я еду к Шарлотте, — сказала она Джейн. — Попроси сейчас же приготовить экипаж.

Глава 28

Глава 28. Синяя книга

***

Шарлотта

Впервые за всё время хозяйство с утра требовало от Шарлотты больше, чем она могла сделать.

Обычно до завтрака она уже знала, сколько осталось угля, что требуется кухарке, кто из прихожан придёт за обещанной помощью и какие счета лучше оплатить до конца недели. Даже в последние месяцы, когда лестница стала длиннее, а после прогулки приходилось несколько минут сидеть неподвижно, со всем удавалось справляться: открыть синюю книгу, позвонить экономке, достать нужный ключ из связки у пояса. Теперь книга лежала возле кровати, ключи — на столике у окна, а сама она уже вторые сутки не вставала.

Ночное кровотечение прекратилось, но врач запретил Шарлотте подниматься. Она слышала, как за дверью остановились и негромко переговаривались, прежде чем постучать. Кухарке требовался доступ к запасам, а мистер Коллинз успел известить Розингс о состоянии жены и получить оттуда несколько распоряжений.

На пороге появилась молодая горничная, Шарлотта указала на связку у окна. Металл коротко звякнул в чужой ладони. Почти восемь месяцев эта связка висела у её пояса, открывая шкафы и денежную шкатулку — всё небольшое хозяйство, которым она привыкла распоряжаться сама. Девушка перебирала ключи, дожидаясь пояснений, и Шарлотта терпеливо повторила, какой из них нужен.

Оставшись одна, Шарлотта положила ладонь на живот и подождала. Ребёнок не шевелился. Она лежала, прислушиваясь, пока наконец не почувствовала медленное движение. Ещё немного подержала руку, затем потянулась к начатому накануне листу.

Деньги для кормилицы, помощь двум семьям прихода, несколько хозяйственных распоряжений. Всё это ещё вчера казалось излишней предусмотрительностью. Сегодня врач попросил мистера Коллинза выйти в коридор. За закрытой дверью ничего нельзя было разобрать, но отдельные слова всё-таки доносились: кровотечение, раньше срока. Несколько раз Шарлотта услышала «если». Дальше врач понижал голос, и ей оставалось смотреть на дверь, дожидаясь продолжения, которого она не могла расслышать.

Вскоре мистер Коллинз вернулся с бумагами из Розингса. Он принялся передавать советы леди Кэтрин насчёт повитухи и питания, заглядывая в листы даже там, где уже помнил написанное. Шарлотта слушала. Муж второй раз заговорил о бульоне, который следовало готовить особым образом, но о беседе в коридоре так и не упомянул.

Она дождалась, пока он дочитает, и попросила сесть рядом.

— Распоряжения её светлости мы успеем обсудить позже. Сейчас расскажите мне, что сказал вам врач. Я знаю, что вам хочется меня успокоить, но мне нужно услышать и то, что вас тревожит.

Мистер Коллинз начал с того, что врачи обязаны предусматривать самое худшее, а тревожить больную каждым предположением было бы неразумно. Шарлотта слушала, не перебивая, и постепенно он перешёл к тому, что она хотела услышать. Врач опасался нового кровотечения; роды, по его мнению, могли начаться слишком рано, а при значительной потере крови обещать благополучный исход он не решался.

Лишь выслушав всё до конца, Шарлотта откинулась на подушки.

— Вот теперь мы знаем одно и то же. Если всё закончится хорошо, вы ещё успеете рассказать, от каких тревог хотели меня избавить. Я знаю, что вы беспокоитесь обо мне. Но мне будет спокойнее понимать, чего опасается врач, чем догадываться, о чём вы молчите.

Медленно нараставшая боль стянула живот и заставила замолчать. Муж уже поднялся, собираясь позвать на помощь, но она коснулась его руки, прося задержаться. Некоторое время оба ждали, пока боль отпустит.

— Через минуту. Сначала подайте мне синюю книгу и бумагу. Мне нужно кое-что дописать, пока есть силы.

В раскрытой книге деньги для кормилицы уже были отделены от остальных расходов. Ниже Шарлотта указала, кого позвать на помощь в первые недели, и записала несколько пожеланий, которые ей хотелось сохранить, даже если в Розингсе сочтут иначе. Для мальчика было выбрано имя Генри, для девочки — Энн.

На имени сына взгляд мистера Коллинза задержался дольше.

— Генри — прекрасное имя, хотя, если я верно понял её светлость, она полагала…

— Я помню. Но мне хотелось бы назвать его Генри. Пусть это останется здесь, чтобы потом вам не пришлось вспоминать.

Мистер Коллинз посмотрел на неё и кивнул.

Следующие строки стали вдруг расплываться перед глазами, и она закрыла книгу. Оставалось попросить ещё об одном: немедленно послать в Лонгборн. Мистер Коллинз принялся рассуждать, не правильнее ли прежде известить её родителей и написать сэру Уильяму. Она дождалась, пока он договорит, и назвала имя той, кого хотела видеть рядом.

— Пошлите за Элизабет. Сейчас. Остальным пока писать не надо. Если станет хуже, вы успеете их известить.

Причины этого выбора он, к её удивлению, выяснять не стал. Подвинул чернильницу и помог устроить бумагу. Первые слова легли на лист еще обычным почерком, но к концу строки буквы стали теснее, а перо чаще останавливалось.

«Приезжай, Лиззи. Мне будет спокойнее, если рядом окажешься ты: выслушаешь меня и не позволишь другим решать за меня только потому, что я слишком слаба, чтобы подняться с постели».

Пока письмо посыпали песком и складывали, Шарлотта лежала с закрытыми глазами. Затем попросила не убирать чернильницу и дать ей ещё один лист.

Над вторым письмом перо задержалось дольше. Летом, когда Анна впервые приехала в Хансфорд, они обсуждали приготовления к родам. Тогда же Анна пообещала вернуться, если понадобится помощь. Шарлотта помнила это обещание, но надеялась, что звать её не придётся.

«Анна, вы когда-то обещали приехать, если я попрошу, и я помню об этом. Если это письмо всё-таки дойдёт до вас, значит, к завтрашнему утру врач не нашёл причин считать опасность миновавшей. Тогда приезжайте. Мне будет легче, если рядом будете вы: по крайней мере я знаю, что вы не станете утешать меня прежде, чем сами убедитесь, что для этого есть основания».

Некоторое время она смотрела на написанное, затем лист был сложен и протянут мужу.

В Англии известия о тяжёлой болезни передавали с посыльными, нередко отправляя человека верхом ради скорости. Письмо могло содержать не только просьбу приехать, но и подробные распоряжения о домашнем хозяйстве и семье. При отсутствии телефона даже несколько часов задержки имели значение. Поэтому поручение передать письмо в определённый момент было серьёзной обязанностью, от которой зависело своевременное прибытие близких.

— Это для мисс Харкорт, но сегодня отправлять его не нужно. Сохраните до завтра. Если врач скажет, что опасность миновала, письмо останется здесь. Если нет — пошлите в Харкорт-Хаус утром, даже если я уже не смогу попросить вас ещё раз. Я хочу, чтобы она приехала.

Мистер Коллинз сложил письмо и убрал во внутренний карман. Шарлотта проследила за его движением, затем кивнула: теперь пусть позовут врача.

Она повернула голову к окну. На столике снова лежала связка ключей — горничная вернула её после кладовой, аккуратно положив на прежнее место. Шарлотта протянула руку. Пальцы коснулись холодного кольца.

В комнату входил врач, за ним появилась повитуха. Внизу ещё слышались голоса, открывались и закрывались двери, а первый посыльный уже ехал в Лонгборн.

***

Элизабет

По дороге в Хансфорд Элизабет несколько раз доставала письмо Шарлотты, хотя помнила его почти наизусть. За окном тянулись начинавшие тускнеть поля, но зелень садов еще радовала глаз. День стоял ясный и тёплый. Когда за деревьями показалась церковная башня, Элизабет снова сложила лист и убрала в ридикюль. До полудня оставалось ещё немного времени.

Дорожные экипажи состоятельных английских семей имели мягкие сиденья, застеклённые окна и внутренние карманы для мелких вещей. Но даже сравнительно недалёкая поездка занимала часы, а пассажир оставался наедине с мыслями, прерываемыми лишь стуком колёс. Удивительно, как расстояние меняет своё значение: в счастливые дни дорога кажется короткой, в часы тревоги каждый поворот отнимает драгоценное время.

У крыльца никто не ждал, однако дверь открыли прежде второго стука. Горничная приняла дорожный плащ и сразу повела её наверх. Мистер Коллинз не вышел навстречу, из глубины дома доносились приглушённые голоса, кто-то осторожно нёс поднос. На лестнице чувствовалась горечь лекарств; возле двери спальни стоял пустой кувшин, а рядом, на стуле, была сложена стопка чистого полотна.

Элизабет замедлила шаг. Пока она ехала, ещё удавалось надеяться, что письмо написано в минуту слабости и к её приезду Шарлотте станет лучше. За дверью негромко попросили горячей воды, горничная поспешила вниз, и Элизабет пришлось самой постучать.

В спальне было полутемно. Шторы заслоняли солнце, в камине горел огонь. На пороге она почувствовала, как здесь душно, затем увидела подругу и забыла об этом. Среди подушек Шарлотта казалась меньше, ее лицо сливалось с белизной наволочки. Только синяя хозяйственная книга, сложенные листы и карандаш у кровати были до боли знакомы. Прежде они лежали в маленькой гостиной, теперь их придвинули так, чтобы Шарлотта могла дотянуться, не вставая.

При виде подруги Шарлотта протянула руку. Элизабет села у кровати и осторожно взяла её за пальцы. Они немного помолчали; ни одна не попыталась заверить другую, что всё непременно обойдётся.

— Я рада, что ты приехала. Здесь уже всё записано, так что запоминать ничего не придётся. Только, пожалуйста, если я скажу «нет», помоги мне настоять на этом. Не позволяй объяснять мой отказ слабостью или испугом. Мистер Коллинз постарается исполнить всё, что я прошу, но ты знаешь, насколько спокойнее ему становится, когда решение приходит из Розингса.

В голосе ещё слышалась знакомая сухость, но к концу фразы Шарлотте пришлось остановиться. Элизабет осталась сидеть, держа её руку, пока дыхание не стало ровнее. Затем поправила сползшее с плеча одеяло и взяла синюю книгу. Та сама раскрылась на заложенной странице. Рядом она положила чистый лист, придвинула чернильницу и начала читать.

Шарлотта следила за ней несколько мгновений, потом закрыла глаза. Можно было отдохнуть, пока Элизабет разбиралась в записях: если что-нибудь окажется непонятным, она спросит. А то, о чём Шарлотта уже позаботилась, не придётся объяснять заново.

Жена английского приходского священника нередко отвечала за домашние расходы, припасы, работу прислуги и благотворительную помощь прихожанам. В хозяйственных книгах записывали долги, покупки, пожертвования и имена нуждающихся семей. Такие тетради были важным инструментом управления, хотя их ведение редко воспринималось как настоящий труд. Синяя книга Шарлотты показывает, насколько многое в повседневной жизни прихода зависело от хозяйки дома.

***

Коллинз

Из Розингса к этому часу успели прислать четыре распоряжения леди Кэтрин. К каждому прилагалось что-нибудь, чему следовало немедленно найти место в доме.

На скамье у лестницы стоял кувшин рекомендованного бульона, рядом лежали две дополнительные подушки, завёрнутые в полотно, у стены остывала медная грелка. Старший слуга Розингса с достоинством объяснял, где надлежит установить складную ширму, присланную для защиты миссис Коллинз от сквозняка. Единственным затруднением оказалась лестница, поворот которой защищал спальню от ширмы значительно надёжнее любого распоряжения леди Кэтрин.

Ширму поворачивали, наклоняли, пытались приподнять над перилами и наконец поставили обратно: без разборки либо её самой, либо лестничного ограждения наверх она не проходила. Пока мистер Коллинз искал решение, Элизабет освободила проход от грелки, отправила бульон на кухню, одну подушку оставила, вторую передала горничной, а ширму велела прислонить к стене.

После этого слуга объявил, что пожелания её светлости исполнены настолько точно, насколько позволили обстоятельства. Мистер Коллинз с облегчением согласился.

Он снова развернул записки. До сих пор леди Кэтрин неизменно знала, что следует делать: как часто надлежит навещать прихожан, где лучше поставить буфет, сколько времени беременной женщине полезно проводить на воздухе и какая подушка удобнее для её спины. Даже сломанный водосток однажды получил от неё решение прежде, чем мистер Коллинз успел окончательно понять, в чём заключалась неисправность.

Теперь четыре листа лежали у него в руках, и ни один не объяснял самого главного: за дверью наверху находилась жена, которая могла умереть, а о том, что в таком случае полагается делать мужу, не было написано ничего.

Последняя записка была прочитана ещё раз, после чего все четыре листа легли аккуратной стопкой, и только тогда мистер Коллинз спросил Элизабет, не слишком ли долго врач остаётся наверху. В ответ прозвучало простое «не знаю», непривычное потому, что леди Кэтрин никогда не оставляла вопросов без решения.

Мистер Коллинз остался у лестницы, держа в руках сложенные листы, которые впервые не могли ему помочь. Через несколько минут он всё же поднялся наверх — не потому, что получил новое распоряжение, а потому, что за дверью находилась Шарлотта.

Медные грелки, складные ширмы, дополнительные одеяла и согревающие напитки входили в привычный домашний уход за больными в Англии. Состоятельные покровители охотно присылали подобные предметы менее обеспеченным знакомым, соединяя благотворительность с подробными наставлениями.

***

Харкорт-Хаус

Бумаги Крейна снова лежали на столе. Мы то откладывали листы, то возвращались к ним; леди Мэри исписала пометками целую страницу.

А я всё чаще теряла нить, не дочитав абзаца. Элизабет уже должна была быть в Хансфорде, возле Шарлотты, и стоило этой мысли вмешаться в чтение, как вытеснить её обратно становилось невозможно. Страница начиналась снова, несколько строк ещё удерживали внимание, затем в коридоре раздавались шаги и взгляд сам собой поднимался к двери.

Леди Мэри поначалу не мешала мне перечитывать одно и то же. Потом положила перо.

— Думаю, нам лучше остановиться. Крейн слишком тщательно составил эти бумаги, чтобы отвечать ему, когда половина ваших мыслей сейчас в другом месте.

Я хотела сказать, что могу продолжать, но в дверь постучали. Лакей доложил о посыльном из Хансфорда.

Я узнала почерк Шарлотты и поспешно вскрыла письмо. Леди Мэри молча убрала лежавшие передо мной документы, освобождая стол. Шарлотта напоминала о летнем обещании и просила приехать, если опасность не минует.

Последние строки я дочитывала стоя.

— Я еду в Хансфорд.

Сразу прозвенел колокольчик. Внизу принялись готовить экипаж, наверху укладывать вещи; леди Мэри собрала бумаги Крейна и убрала их в пакет. Вместе с письмом Шарлотты он лёг в дорожную сумку. К ответу я вернусь позже.

Письмо Шарлотты заставляет Анну немедленно оставить расследование Крейна. У экипажа остаются невысказанные тревоги и дела, которые ещё утром казались неотложными. Леди Мэри не стала удерживать её, хотя расследование наследства оставалось незавершённым. Провожая Анну, она понимала: бывают обстоятельства, когда никакие юридические угрозы не могут быть важнее человека, который рассчитывает на твоё слово.

Дорога укачивала ровно, почти усыпляюще, но сон не приходил. После нескольких часов в экипаже ворот дорожного платья раздражал кожу, и я невольно провела пальцами по шее, освобождая край ткани. От этого движения вспомнились прохлада голубого шёлка на открытых плечах, лёгкий пелисс, соскользнувший в руки горничной, и та короткая пауза перед дверями Розингса, когда маленькая летняя выходка ещё казалась всего лишь выходкой.

Следом вернулось и утро после неё: край стола под пальцами Дарси, его непривычно тихий голос, собственные слова, которыми я так старательно направляла его внимание к Элизабет. Тогда мне казалось, что я помогаю им обоим, возвращаю всё к тому, как должно быть. Я отняла руку от воротника и посмотрела в окно.

Я вспоминала Шарлотту: возле окна, с шитьём в руках, спокойно слушающую очередное рассуждение мужа; лёгкое движение её пальцев на его рукаве; чуть поджатые губы перед ответом, в котором никогда не было больше слов, чем требовалось. Среди всех летних разговоров она казалась самой надёжной, самой неизменной. Теперь я пыталась представить её больной и всякий раз видела прежнюю — занятую и рассудительную. Чем ближе становился Хансфорд, тем отчётливее вспоминались эти мелочи.

У крыльца меня встретил мистер Коллинз, и первое мгновение трудно было понять, что именно в нём изменилось. Всё привычное обнаруживалось на месте — учтивость, готовность объяснить обстоятельства, желание немедленно ввести приехавшего в курс происходящего, однако слова теперь словно держались на одной только привычке, а взгляд, не успев задержаться на мне, уходил вверх, к окнам спальни.

— Моя дорогая Шарлотта уверяет, что всё необходимое предусмотрено, и при её редкой способности устраивать подобные вещи мне, вероятно, следовало бы довериться её мнению. Однако врач выражается так осторожно, что я не понимаю, должно ли это меня успокаивать или пугать.

К концу фразы обычная обстоятельность исчезла. Последние слова прозвучали тише, а лицо потеряло то выражение, с которым мистер Коллинз привык встречать мир, заранее зная, у кого можно спросить правильный ответ. Из глубины дома донёсся приглушённый голос, и он сразу обернулся к лестнице.

Для женщин английского джентри начала XIX века близкие подруги были важными доверенными собеседницами. В письмах и личных разговорах обсуждали то, что не всегда можно было доверить родственникам: чувства, сомнения и семейные трудности. Но утрата доверия могла привести к длительному охлаждению отношений. Даже при личной ссоре правила воспитания требовали сохранять внешнюю учтивость, особенно в доме тяжело больного человека.

Там стояла Элизабет.

Она услышала мой приезд и спустилась навстречу, но на середине пролёта остановилась, одной рукой придерживая перила. Ее тёмное платье успело измяться, возле висков выбились пряди волос, а под глазами легли тени, которых я не помнила; только взгляд остался прежним — быстрым и слишком ясным, чтобы за усталостью можно было спрятать хоть что-нибудь.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга.

Потом она спустилась ещё на две ступени и сказала:

— Шарлотта дважды спрашивала, приехали ли вы. Сейчас она спит, если это можно назвать сном; а просыпаясь, первым делом проверяет, всё ли исполнили так, как она распорядилась. Думаю, сам факт вашего приезда её успокоит больше, чем всё остальное.

Перчатка никак не хотела сниматься с влажных пальцев, и эта мелкая неловкость позволила ещё несколько секунд смотреть вниз, а не на неё.

— Я приехала ради Шарлотты, только ради неё. Это ничего не меняет в том, что произошло между нами и я не хочу пользоваться её бедой, чтобы вы заговорили со мной так, словно ничего не случилось.

После короткой паузы рука Элизабет сильнее легла на перила, однако в голосе, когда она ответила, не появилось ни прежней резкости, ни примирения.

— Я тоже не хочу притворяться. Но Шарлотта позвала нас обеих, и мы обе ей нужны.

Последнее слово она произнесла медленнее. Потом посмотрела наверх, туда, где за прикрытой дверью лежала Шарлотта, повернулась к лестнице, оставляя мне место рядом.

У двери спальни Элизабет немного посторонилась, давая мне войти первой. Под опущенными шторами было полутемно. Шарлотта не спала и, заметив нас, перевела взгляд с одного лица на другое. Потом чуть отодвинула руку на одеяле, освобождая место у кровати, словно только нашего появления и ждала.

Возле кровати на деревянной дощечке лежал чистый лист, рядом были приготовлены чернильница, песочница и перо. Синяя книга и сложенные возле неё бумаги уже хранили все хозяйственные распоряжения. Но кое-что Шарлотта хотела записать ещё раз — так, чтобы потом никто не смог поставить под сомнение то, что она решила, и рассуждать, верно ли её поняли.

— То, что касается ребёнка, я хочу написать отдельно и при вас обеих. Я уже говорила об этом, но боюсь, позднее кто-нибудь решит, будто от слабости я сама не понимала своих слов. Вы сможете подтвердить, что я знала, о чём прошу. И помнили не только написанное, но и меня сейчас.

За дверью прошли быстрые шаги. Мы услышали голос мистера Коллинза: он спрашивал, вернулся ли доктор. Шарлотта дождалась, пока разговор стихнет, и только тогда потянулась к перу.

Я помогла устроить дощечку ближе, чтобы ей стало удобнее. Первые строки появлялись медленно, с паузами. В эти минуты Шарлотта не выпускала пера, только опускала руку и ждала, прикрыв глаза. Мы сидели тихо. Когда она вновь склонялась над листом, Элизабет придерживала его край, не давая бумаге сдвинуться. Чернила ложились неровно; местами буквы расплывались оттого, что перо слишком долго оставалось на одном месте.

Среди строк я сразу заметила два имени: Генри и ниже — Энн. Рядом, менее ровным почерком, Шарлотта просила оставить ребёнка в Хансфорде с отцом. Если же из Розингса придут другие указания, следовало прежде спросить самого мистера Коллинза, чего хочет он, и не принимать чужую волю за его собственную. Всё это было и в книге, но она старательно выводила слова заново. Теперь мы обе видели, с каким вниманием она их выбирает и как перечитывает каждую законченную строку.

К концу листа пальцы вокруг пера заметно побелели. Перед подписью Шарлотта надолго остановилась, затем снова взялась писать. На первых буквах фамилии её настигла боль. Рука резко сжалась, острие сорвалось, и через бумагу протянулась длинная чернильная полоса. Дощечка качнулась на одеяле; я успела подхватить Шарлотту за запястье, чувствуя, как дрожит её рука.

Шарлотта несколько мгновений лежала с закрытыми глазами, пережидая боль. Когда стало легче, она пошевелила пальцами и осторожно высвободила запястье.

— Не держите меня, Анна. Если этот лист когда-нибудь придётся защищать, леди Кэтрин и без того решит, что я писала под вашим влиянием. Не нужно давать ей повод сказать, что даже подпись вы помогли мне поставить.

Боль ещё слышалась в голосе, но говорила Шарлотта с той рассудительностью, которую я помнила по прежним разговорам. Мне хотелось возразить, что я только поддержала её, когда стало больно. Вместо этого я убрала руку и поправила край дощечки, не касаясь бумаги.

Элизабет молча посыпала влажную полосу песком, подождала и осторожно стряхнула его на чистый лист. Затем положила перо возле руки Шарлотты и отодвинулась, оставляя ей место. На бумаге ещё блестели отдельные влажные участки; мы ждали, не спрашивая, готова ли она продолжить.

Пауза затянулась. За дверью то стихали, то возникали голоса, кто-то поднялся по лестнице, по шагам я узнала мистера Коллинза. Он остановился возле спальни, но не постучал. В полосе света под дверью задержалась его тень. Шарлотта тоже услышала его, приоткрыла глаза и наконец потянулась к перу.

Перо вернулось к оборванной букве. Продолжение имени вышло неровным, последний росчерк опустился ниже строки, коснувшись случайной чернильной полосы. Но подпись можно было прочесть. Шарлотта дописала её сама, медленно отвела перо и положила на дощечку.

Элизабет потянулась к песочнице, однако Шарлотта приподняла пальцы, прося подождать. Ещё раз просмотрела строки, задержалась на имени ребёнка, затем на подписи. Мы не торопили её.

— Теперь.

Письменные распоряжения и свидетельские показания помогали подтверждать намерения человека. Однако мать не обладала равными с отцом юридическими правами на воспитание законнорождённого ребёнка: решающее положение по общему праву принадлежало отцу. Поэтому просьбы Шарлотты не могли заменить его согласия. Их сила заключалась прежде всего в личном обязательстве Коллинза исполнить волю жены. Подписи Анны и Элизабет служили подтверждением того, что Шарлотта выражала её сознательно.

Тонкий слой песка лёг на подпись, а за дверью по-прежнему молча ждал мистер Коллинз. Шарлотта лежала с закрытыми глазами, словно даже неподвижность теперь требовала бережного расходования сил; только когда дыхание стало ровнее, её пальцы слегка шевельнулись под рукой Элизабет.

— Есть ещё одна просьба, Лиззи. Если мне всё-таки не удастся самой рассказать ребёнку обо всём этом, не начинай со счетов, распоряжений и того, насколько предусмотрительно была выбрана кормилица. Иначе он или она подумает, что мать родилась с хозяйственной книгой в руках и всю жизнь только готовилась к тому, чтобы однажды правильно умереть. Расскажи что-нибудь совершенно бесполезное — что я сделала просто потому, что мне захотелось.

На лице Элизабет впервые за долгое время появилось что-то похожее на улыбку.

— Тогда я расскажу, как в четырнадцать лет ты перелезла через садовую стену, потому что Мария уронила за неё новую ленту, разорвала платье от пояса до подола и потом уверяла леди Лукас, что во всём виновата ветка. Правда, следующие две недели ты сама чинила платье, чтобы горничная не рассказала, как всё было, но эту часть, пожалуй, действительно лучше опустить.

Шарлотта тихо рассмеялась и тут же замерла, пережидая боль. Но, отдышавшись, продолжила с прежней невозмутимостью. Ветка и вправду находилась совершенно не там, где ей следовало. О починке платья она попросила умолчать: эта подробность слишком быстро снова превращала её в благоразумную женщину.

Я смотрела на неё и пыталась представить ту девочку: как она цеплялась за камни, спрыгивала в траву, разглядывала порванный подол. Шарлотта рассказывала о ветке с такой убеждённостью, словно до сих пор не считала себя виноватой.

Элизабет кивнула, соглашаясь насчёт платья, и спросила, какого цвета была лента. Шарлотта прикрыла глаза, припоминая. Синяя книга пока оставалась закрытой.

***

Элизабет

Оставив Шарлотту отдыхать, Элизабет тихо закрыла дверь и спустилась вниз. В коридоре пахло лекарствами, из кухни несли очередной кувшин горячей воды. Ей хотелось ненадолго выйти из этого тесного, нагретого дома, где разговаривали вполголоса. Миновав гостиную, она свернула к боковой двери.

Вечер ещё хранил дневное тепло. Возле дома воздух не двигался, только дальше, у живой изгороди, время от времени шевелились верхние листья. Знакомая дорожка плавно поворачивала между кустами. Элизабет пошла по ней, не выбирая направления, и лишь у поворота вспомнила, куда она ведёт.

Несколько месяцев назад вечер был таким же. После душной гостиной они с Дарси тоже вышли в сад, потому что внутри уже не оставалось места для всего сказанного о Джейн, Бингли и Уикхеме. Тогда прохлада возле изгороди показалась облегчением; ветка склонилась над дорожкой, Дарси отвёл её в сторону, чтобы она не задела Элизабет, и почти сразу убрал руку, будто только после движения понял, насколько естественно оно ему далось.

Теперь ветка снова нависала над дорожкой.

Элизабет остановилась перед ней, и сама отвела её ладонью.

Под пальцами зашелестели листья. Вспомнился уже не весь разговор, а собственный вопрос: почему он выбрал её? Не потому ли, что её сопротивление пробудило его интерес; не потому ли, что рядом с женщиной, которая не соглашалась, ему хотелось ещё настойчивее убеждать, помогать, направлять? Она спрашивала об этом, глядя ему в лицо, и ждала ответа, который позволил бы перестать сомневаться.

Тогда вопрос заставил его остановиться на этом самом месте.

Теперь остановилась она сама.

***

За поздним ужином никто не задержался. Мистер Коллинз несколько раз начинал говорить и всякий раз оставлял фразу незаконченной, прислушиваясь к звукам наверху. Элизабет почти не касалась еды, а я слишком хорошо понимала это ожидание, чтобы пытаться заполнить его разговором. Разойдясь по комнатам, мы ещё некоторое время слышали друг друга: скрипнула половица, прошелестело платье за стеной. Я зажгла свечу, раскрыла книгу, но так и не перевернула страницу.

Ночь прошла без нового кровотечения.

Об этом мне сказали утром прежде всего остального. Я ещё держала дверь открытой, когда горничная повернулась уходить, и только тогда поняла, что впервые за много часов могу спокойно вдохнуть. За окнами было светло, из кухни тянуло свежим хлебом, снизу доносился обычный стук посуды — почти тот же Хансфорд, который я помнила летом. Потом на лестнице снова прошли осторожными шагами.

К Шарлотте я поднялась после завтрака. Дверь спальни была приоткрыта; повитуха как раз выходила с пустым тазом и, увидев меня, тихо сказала, что миссис Коллинз проснулась и сегодня выглядит несколько лучше.

Шарлотта действительно была бодрее, чем накануне: лицо оставалось бледным, но взгляд прояснился, и говорить ей было легче. У окна приоткрыли створку; утренний воздух шевелил край занавески. На столике возле кровати лежал вчерашний лист, высохший, сложенный и перевязанный узкой лентой.

Увидев меня, Шарлотта немного поправила подушку за спиной.

— Кажется, сегодня все решили, что я стала значительно здоровее, потому что прожила ночь.

Я придвинула кресло ближе.

— В таком случае постарайтесь не разочаровывать всех слишком быстро.

В её глазах мелькнуло знакомое выражение.

— Этого я и опасалась, приглашая вас. Вы слишком легко соглашаетесь с врачами, когда они говорят разумные вещи.

На этот раз улыбнуться удалось без боли, и несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга, позволяя утру быть немного обычнее вчерашнего дня.

Шарлотта потянулась к сложенной возле изголовья шали и достала из-под неё небольшой свёрток, перевязанный выцветшей тесьмой; вместе с несколькими листами внутри лежали старые ключи разного размера, потемневшие от времени и собранные на простом металлическом кольце.

— Я нашла это около двух недель назад, когда разбирала старые бумаги. Сначала решила, что они относятся к приходу, но среди них оказался план Пемберли, а на одном из листов подпись полковника Харкорта. Думаю, всё это должно быть у вас.

Я только раздвинула верхние листы. На одном мелькнул знакомый знак двух пересекающихся окружностей, рядом линии старого плана Пемберли, и мысль сразу вернулась к старому крылу, раме и стационарному узлу. Я всматривалась в мелкие пометки на полях, не решаясь поверить, что держу недостающие страницы архива. Мы искали их в Пемберли, возвращались к уже разобранным папкам — но ни Розингс, ни Хансфорд не приходили нам в голову. Теперь за этой неожиданной находкой вспоминалась леди Энн Дарси: без её участия бумаги едва ли оказались здесь.

Связки ключей, старые планы и сложенные письма могли годами переходить из одного шкафа в другой вместе с остальными домашними бумагами. Одни записи сохраняли ради хозяйства, другие — по привычке, третьи просто не решались выбросить. Позднее среди них обнаруживались имена и чертежи, смысл которых уже некому было объяснить. Тот, кто однажды разбирал такие бумаги, становился невольным посредником между чужим намерением и человеком, которому ещё предстояло его понять. Разгадка могла годами лежать среди обычных счетов.

Шарлотта смотрела на меня с подушек. Я заметила, как устало лежит её рука на выцветшей тесьме, и бережно закрыла план верхним листом.

— Я разберусь позже.

Ответить она не успела. Пальцы, ещё лежавшие поверх тесьмы, внезапно сжались, лицо резко изменилось, и по простыне начало расползаться тёмное пятно.

Я бросилась к двери звать повитуху, и в коридоре сразу послышались быстрые шаги.

***

Повитуха

Повитуха привыкла приезжать к начавшимся родам и заставать домашних в растерянности. Простыни вытаскивали не из того шкафа, воду только ставили греться, вместе с полотном несли старые рубашки и полотенца, которые ещё требовалось перебрать. За врачом нередко отправляли человека, которого сначала долго окликали во дворе. Приходилось давать распоряжения с порога и надеяться, что их запомнят.

В Хансфорде ничего искать не пришлось. Чистое бельё лежало отдельно, на свёртках были сделаны пометки, вода уже кипела. Возле кухни ждал посыльный, лошадь держали наготове, а имя кормилицы значилось среди записанных распоряжений.

Она проверила приготовленное и направилась к лестнице. Врач шёл следом, но у нижней ступени его остановили и показали на дверь соседней комнаты. Там стояли кувшин, таз и мыло. Он выслушал просьбу и прошёл вымыть руки, не возражая и не требуя объяснений.

Повитуха услышала плеск воды. Потом поправила свёрток под мышкой и стала подниматься. Кто бы ни устраивал всё это, она была благодарна за то, что возле постели роженицы не придётся тратить время на поиски чистой простыни и ждать, пока согреется вода.

***

Предусмотреть удалось многое, но сами роды не подчинялись никаким приготовлениям. Они начались раньше срока, и уже к полудню промежутки между схватками стали совсем короткими. Через спальню то и дело проходили люди, уносили воду и приносили новую, меняли бельё, открывали шкафы. Стопка чистого полотна на стуле заметно убывала. На лестнице сталкивались служанки с кувшинами, мистер Коллинз появлялся в дверях всякий раз, когда слышал слово «немедленно». Наконец Элизабет попросила его проследить за водой и посыльными. Он уходил, возвращался доложить об исполненном и ждал следующей просьбы.

День стоял ясный и тёплый. Солнце медленно прошло от одного края окна к другому, полосы света поднялись по стене и исчезли за шторами, а внутри комнаты время всё меньше имело отношение к часам. Оно измерялось схватками, короткими передышками и тем, успевала ли Шарлотта сделать несколько глотков воды прежде, чем боль возвращалась. Иногда она ещё открывала глаза и спрашивала о ребёнке, о том, что говорит врач, всё ли идёт так, как должно; позже на вопросы не оставалось сил, и между приступами она просто лежала неподвижно, собирая дыхание для следующего.

После полудня исчезли и последние следы обычной жизни. Где-то внизу остался нетронутым обед, несколько раз появлялся и остывал чай, а вопрос о том, когда всё закончится, мистер Коллинз больше не задавал. Почти всё время он проводил возле двери, вскакивая при каждом движении внутри и снова опускаясь на стул, если его не звали; у кровати безотлучно оставалась Элизабет, и стоило понадобиться воде или новому полотну, как одного поворота головы уже хватало, чтобы кто-нибудь направился к двери. Передо мной было лицо Шарлотты, за её плечом — окно. К вечеру свет в нём стал золотым, и, когда она ненадолго открывала глаза, я видела в них его отражение.

Ребёнок родился, когда солнечный свет уже уходил из комнаты.

После последнего усилия Шарлотта обмякла среди подушек, а вокруг слишком маленького неподвижного тела в руках повитухи на несколько мгновений установилась такая тишина, что стал слышен скрип колеса где-то на дороге за садом. Повитуха растёрла ребёнку спину, наклонила ниже, и вдруг раздался слабый, сердитый крик.

В начале XIX века врачи ещё не располагали научным пониманием микробной природы инфекций, а обязательное мытьё рук перед осмотром не стало общепринятой медицинской практикой. Для Анны, пришедшей из другого времени, требование чистоты кажется естественным. Но знание будущего не делает её всесильной: порой человек способен предупредить одну опасность и остаётся совершенно беззащитным перед другой.

Мистер Коллинз закрыл лицо ладонью. У окна Элизабет отвернулась, словно только теперь заметила сбившуюся штору, а собственный вдох оказался таким резким, что заболело в груди.

Мальчика завернули и поднесли к матери. Шарлотта открыла глаза не сразу. Долго смотрела на маленькое лицо, на приоткрытый рот, словно всё ещё боялась поверить, что он дышит. Потом подняла руку и коснулась края одеяла.

— Генри, — едва слышно произнесла она. — И пусть хотя бы имя не требует согласия Розингса.

На её лице мелькнула слабая улыбка. Я ещё смотрела на неё, когда повитуха отвела край простыни и позвала врача, и по тому, как изменились их движения, стало понятно прежде всяких слов: кровотечение не прекращалось.

Ребёнка унесли от постели. Врач что-то приказал, пришлось посторониться, затем снова подойти ближе. Чистая ткань сменяла пропитавшуюся, воду приносили и уносили. Я слышала каждое обращённое ко мне слово, но не замечала, кто входит и выходит. Руки врача и повитухи двигались быстро, без заминок, однако белое полотно темнело быстрее, чем его успевали менять.

Я стояла с другой стороны кровати, подавала всё, что просили, поддерживала Шарлотту, когда её приходилось приподнимать. Однажды посмотрела вниз и увидела, сколько ткани уже лежит у ног повитухи. После этого старалась смотреть только на Шарлотту и ждать, когда она откроет глаза, почувствовать, что ещё помогает мне удержать её.

Элизабет остановилась только однажды. С новой простынёй в руках она замерла перед кроватью, будто на несколько секунд перестала слышать всё происходящее вокруг. Я произнесла её имя и протянула руку; простыня оказалась у меня, а она опустилась возле Шарлотты и после этого больше не отходила.

За окнами совсем стемнело. Генри унесли в соседнюю комнату, где его ждала кормилица, но время от времени оттуда доносился тонкий плач, и всякий раз веки Шарлотты чуть заметно вздрагивали. Иногда она приходила в сознание, иногда невозможно было понять, слышит ли кого-нибудь; ночь прошла между этими короткими возвращениями, приглушёнными распоряжениями врача и бесконечной сменой ткани. Свечи укорачивались одна за другой, в комнате становилось прохладнее, а кровь всё не удавалось остановить окончательно.

Новорождённого осматривала повитуха или приглашённый врач. Если ребёнок не дышал или выглядел безжизненным, применяли различные способы оживления, эффективность которых сильно различалась. Современной реанимационной аппаратуры не существовало. Первый самостоятельный крик служил обнадёживающим признаком того, что младенец начал дышать. Однако благополучное рождение ребёнка ещё не означало окончания опасности для матери.

Под утро свет возвращался медленно, сначала серой полосой обозначив края штор, потом высветив смятые простыни, опустевшие кувшины и лица людей, которым за ночь будто прибавилось несколько лет. Именно тогда Шарлотта снова открыла глаза — неожиданно ясно и надолго. Элизабет поддерживала её плечи, с другой стороны кровати стоял мистер Коллинз, а из соседней комнаты донёсся плач Генри.

Услышав его, Шарлотта несколько секунд лежала неподвижно, затем нашла взглядом мужа. На столике возле кровати оставался сложенный накануне лист; её глаза на мгновение остановились на нём и снова вернулись к Коллинзу. Тот проследил за взглядом, накрыл её пальцы ладонью и кивнул. Сил на повторение написанного не понадобилось — впервые его молчание оказалось именно тем ответом, которого она ждала.

Потом взгляд Шарлотты перешёл на нас с Элизабет. Она словно пыталась задержать в памяти наши лица. Говорила с трудом, но слова мы расслышали все:

— Не позволяйте им назвать мою жизнь ошибкой только потому, что она закончилась тяжело.

После этого дыхание стало реже, а промежутки между вдохами — всё длиннее. Пальцы ещё раз сжали простыню, врач продолжал считать пульс, повитуха по привычке меняла ткань, не веря, что это может что-либо изменить, а мистер Коллинз держал жену за руку с тем неподвижным упорством, будто пока его ладонь оставалась на месте, Шарлотта тоже должна была оставаться здесь.

Потом врач отпустил её запястье. Элизабет ещё поддерживала Шарлотту, а мистер Коллинз всё ждал, не выпуская её руки. Произнести то, что мы уже поняли, никто не решился.

В коридор я вышла, не помня, кто открыл дверь. До умывальника оставалось всего несколько шагов, но ноги перестали слушаться раньше, и пришлось опуститься у стены. Засохшая кровь темнела в складках кожи и под ногтями; вытереть её сейчас казалось почти таким же действием, как убрать инструменты или вынести из комнаты использованное бельё, — признанием того, что больше делать нечего.

Через некоторое время рядом села Элизабет. На её рукаве осталось бурое пятно, волосы окончательно выбились из причёски. Из-за закрытой двери напротив донёсся плач Генри.

Элизабет долго смотрела туда, прежде чем заговорить.

— Она успела его увидеть. И успела сказать всё, что хотела.

Послеродовое кровотечение оставалось одной из самых опасных угроз для женщин начала XIX века. Ни богатство семьи, ни присутствие врача не гарантировали спасения, а возможности остановить тяжёлую кровопотерю были крайне ограничены. Исторические хроники охотно сохраняли имена знаменитых полководцев и государственных деятелей, но за каждым поколением стояли и безымянные женские трагедии, редко удостаивавшиеся нескольких строк.

Некоторое время мы ещё сидели у стены. Потом Элизабет поднялась первой и протянула мне руку; я приняла её, а оказавшись на ногах, мы одновременно разжали пальцы.

Остаток утра прошёл в той особенной тишине, которая приходит в дом не сразу после смерти, а понемногу, по мере того как перестают быть нужными горячая вода, чистые полотна, лекарства и всё то, ради чего ещё несколько часов назад люди торопились по лестнице. Дверь спальни закрыли, Генри накормили и уложили в детской, врач ещё некоторое время оставался с мистером Коллинзом.

После полудня со стороны дороги донёсся грохот колёс. За экипажем леди Кэтрин во двор въехала вторая карета, откуда начали вынимать дорожную колыбель, сундук с детскими вещами и всё необходимое для кормилицы, привезённой из Розингса. Известие о смерти Шарлотты едва успело туда дойти, но решение, с которым прибыла её светлость, явно возникло гораздо раньше, чем кто-либо успел спросить отца ребёнка.

Соболезнование мистеру Коллинзу заняло лишь несколько фраз. Не снимая перчаток, леди Кэтрин осведомилась у врача о состоянии младенца и сразу перешла к сырости Хансфорда, неопытности здешней кормилицы и невозможности оставлять слабого ребёнка на попечении мужчины, находящегося в таком горе. Пока мистер Коллинз пытался понять, где в сказанном заканчивается совет и начинается распоряжение, привезённые из Розингса слуги уже двинулись наверх.

Плач Генри донёсся до гостиной раньше, чем слуги успели подняться по лестнице. Мистер Коллинз поспешил следом. В детской один из слуг уже взялся за край колыбели; Коллинз обошёл его, наклонился и сам поднял сына. Движение вышло неловким, одеяло сбилось, голова Генри качнулась на сгибе его руки. Элизабет подошла ближе, поправила ткань и помогла удобнее поддержать затылок, оставив младенца у отца.

В дверях появилась леди Кэтрин. Она посмотрела на колыбель, затем на ребёнка и наконец обратилась к мистеру Коллинзу.

— Ребёнок слишком слаб, чтобы оставаться здесь. После пережитого вам трудно судить, что пойдёт ему на пользу, мистер Коллинз, и я не позволю вашему вполне понятному горю привести к решению, о котором позднее придётся сожалеть. В Розингсе для младенца приготовлено всё необходимое. Вам остаётся только согласиться с тем, что сейчас будет для него лучше.

Ещё вчера он, вероятно, поспешил бы поблагодарить её, прежде чем успел подумать, согласен ли сам. Теперь у него на руках шевельнулся сын и тихо всхлипнул. Мистер Коллинз посмотрел вниз, поправил одеяло там, где ему показала Элизабет.

— Шарлотта записала всё до родов и подписала при свидетелях. Генри должен остаться в Хансфорде со мной. Я понимаю, миледи, что вы желаете ему добра, и никогда не забуду вашей заботы о нашей семье, но об этом мы уже договорились с Шарлоттой. Я обещал исполнить её волю.

Леди Кэтрин продолжала настаивать. Она напомнила о кровотечении, лекарствах, слабости Шарлотты и предложила подумать, могла ли та в таком состоянии принимать решения. Пока один довод сменял другой, плач Генри становился всё громче. Мистер Коллинз смотрел на сына и неловко покачивал его, не пытаясь передать кому-нибудь из стоявших рядом. Затем поднял глаза на покровительницу. Голос дрогнул, но слова были отчётливы:

— Она слишком долго устраивала нашу жизнь так хорошо, что мне казалось, будто всё устраивается само. Если я теперь позволю отменить её решение лишь потому, что она больше не может его повторить, значит, я не сдержал обещания, которое дал ей у постели.

Он говорил без привычной обстоятельности и, закончив, словно сам испугался того, что произнёс. Но сына из рук не выпустил. Слуги отошли от колыбели и ждали.

Леди Кэтрин ещё несколько мгновений смотрела на человека, который много лет соглашался с ней, едва она начинала говорить. Мистер Коллинз молчал. Он не просил прощения и не добавлял объяснений. Наконец она объявила, что разговор будет продолжен, когда потрясение перестанет мешать ему рассуждать разумно, и вышла.

Покровительство влиятельного землевладельца имело огромное значение для карьеры английского священника: от патрона нередко зависело получение прихода и положение его семьи. Однако такая зависимость не давала покровителю права распоряжаться детьми священника. Отказ мистера Коллинза примечателен не юридической дерзостью, а человеческой: человеку, привыкшему искать чужого одобрения, приходится впервые довериться собственному суждению.

Дорожную колыбель, сундук и привезённую из Розингса кормилицу погрузили обратно, ворота закрылись за обеими каретами, и только тогда напряжение, всё это время удерживавшее мистера Коллинза на ногах, словно ослабло. Генри он передал Элизабет не сразу; ещё несколько секунд смотрел на сына, потом позволил ей принять его и медленно опустился в кресло возле оставшейся на месте колыбели. Ладонь несколько раз прошлась по лицу и застыла на колене.

Глава 29

Глава 29. Дом Шарлотты

На следующий день синюю книгу перенесли в столовую, хотя раньше она почти не покидала маленького кабинета. Теперь её потёртый переплёт виднелся между остывшей чашкой мистера Коллинза и нетронутым блюдом с хлебом. Возле раскрытой страницы понемногу собиралось всё, что ещё неделю назад приносили прямо к Шарлотте: ключ от денежного ящика, перечень белья, моток ниток и сложенная вчетверо записка приходской вдовы с напоминанием, что в четверг её дочь должна прийти за обещанной работой.

Мы пытались выяснить, о какой работе шла речь, когда у дверей появилась рослая девушка лет шестнадцати с пустой корзиной в руках. На носках тщательно вычищенных башмаков светлела дорожная пыль, воскресное платье выглядело слишком нарядным для обычного поручения. Она поздоровалась и осталась у порога, не позволяя себе оглядываться. Должно быть, мать объяснила, что случилось в доме пастора, и велела вести себя как можно тише.

Экономка помнила, что Шарлотта собиралась отдать в починку простыни; были ли обещаны и рубашки, вспомнить не могла. Девушка, немного помедлив, сказала, что мать велела рассчитывать на четыре дня работы. Когда заговорили о плате, она опустила глаза и замолчала, словно боялась назвать лишнее. Пришлось сперва принести бельё. На спинках стульев разложили три простыни с протёртыми краями и разошедшимися швами.

Пока их разворачивали, на внутренней стороне рукава девушки обнаружилась аккуратная починка — мелкие, почти одинаковые стежки, заметные только вблизи.

— Вы сами это сделали? — спросила Элизабет.

Девушка кивнула и повернула руку, показывая шов. Экономка наклонилась посмотреть и осторожно отогнула край рукава, затем назвала обычную плату за четыре дня работы. Нитки, как выяснилось, в Хансфорде давали из домашних запасов. Рубашки решили не добавлять: трёх простыней хватало, чтобы занять девушку до назначенного срока.

Синяя книга всё это время оставалась раскрытой. Возле слов «бельё, четверг» не нашлось ни количества, ни суммы. Никто уже не мог спросить Шарлотту, о чём она успела договориться. Но девушка пришла, как ей было велено, принесла корзину и теперь стояла у стола, ожидая решения.

Состоятельные семьи могли поручать нуждающимся женщинам шитьё, стирку, починку белья и другую работу. Это позволяло поддержать семью заработком, сохраняя её самостоятельность. Условия оплаты нередко определялись личной договорённостью. Для деревенской девушки даже несколько дней такого труда могли стать важным источником дохода.

Элизабет повернула книгу к мистеру Коллинзу.

Он прочёл короткую запись, посмотрел на разложенное бельё, затем на зашитый рукав. Ключ от денежного ящика лежал возле его руки.

— Если моя жена назначила вам прийти сегодня, значит, она собиралась дать вам работу, а не только проверить, умеете ли вы шить. Было бы несправедливо заставлять вас трудиться несколько дней прежде, чем решить, заслуживаете ли вы платы за то, ради чего вас сюда пригласили.

Ключ оказался в замке.

— Половину платы получите сейчас, остальное — когда принесёте готовое. А рубашки, если всё будет сделано так же аккуратно, могут подождать до следующей недели.

Девушка подняла голову и посмотрела на него, словно хотела убедиться, что расслышала верно. Благодарность прозвучала тихо и сбивчиво. Экономка тем временем сворачивала простыни; я помогла уложить их в корзину. Последний свёрток пришлось прижать, чтобы девушка смогла свести над ним ручки.

Девушка завернула монеты в платок и спрятала глубоко в карман.

Когда дверь за ней закрылась, остаток ниток унесли, ненужное бельё убрали со стульев, а синяя книга так и осталась раскрытой возле руки мистера Коллинза.

Элизабет придвинула ему перо.

Ниже последней строки Шарлотты оставалось пустое место. Он посмотрел на её запись, обмакнул перо. На бумагу легли другие буквы — крупнее, с заметным нажимом: три простыни, половина платы, четверг. Кончик пера дважды зацепился за лист, одна цифра вышла неровной.

***

Девушка

Хорошее льняное полотно стоило достаточно дорого, чтобы использовать его годами. Протёртые края простыней подшивали, расползавшиеся швы укрепляли, а окончательно изношенную ткань переделывали в полотенца, тряпки и детское бельё. Даже в обеспеченных домах не выбрасывали пригодные вещи без необходимости. Девочки осваивали шитьё с детства, а для малоимущих женщин оно могло стать оплачиваемой работой.

По дороге домой девушка то и дело перекладывала корзину: ручка врезалась в пальцы, а до деревни оставалось ещё долго идти под полуденным солнцем. На поворотах она осторожно касалась кармана, проверяя, на месте ли платок с деньгами. Она была уверена, что мать первым делом пересчитает монеты, однако дома та сперва развязала бельевой узел, провела ладонью по полотну, попробовала пальцами ткань возле разошедшегося шва и только после этого потянулась к платку.

О смерти миссис Коллинз в деревне узнали накануне; к утру рассказывали, что ребёнка увезли в Розингс, пастор помешался от горя, а приходской дом скоро закроют. Рассказ о столовой и синей книге мать слушала молча, но, когда дочь дошла до того, как мистер Коллинз отсчитал половину платы и сам записал поручение, попросила повторить. Небольшой моток домашних ниток нашёлся под бельём; убедившись, что покупать ничего для работы не придётся, мать убрала одну монету в жестяную коробку у очага, а остальные снова завернула в платок.

— На четыре дня дали — за четыре и управимся. Только не торопись и край не стягивай: полотно старое, потянешь сильнее — снова разойдётся. А мистера Коллинза поблагодаришь, когда понесёшь обратно. Хорошо, что не пришлось просить денег вперёд.

Она выбрала простыню, на которой шов разошёлся сильнее всего, освободила место на столе и показала дочери, где ещё можно закрепить нитку, не повредив истончившуюся ткань. К середине дня полотно лежало поперёк стола, свешиваясь почти до пола. Младшие дети помогали придерживать край; девушка шила, время от времени останавливаясь, чтобы расправить складку или проверить стежки с изнанки. Мать убрала платок с остальными деньгами в коробку и села рядом разбирать второй шов.

***

Девушка с бельём едва успела уйти, как на пороге появилась кухарка и попросила ключ от кладовой. Мистер Коллинз снял связку с пояса, перебрал несколько ключей, показал ей самый тяжёлый, потом два поменьше. Кухарка всякий раз качала головой. У лестницы ждала горничная, которой нужно было открыть шкаф, и он торопливо перебирал связку снова, стараясь припомнить, какой ключ видел в руках жены. Мистер Коллинз повернулся к коридору и уже собирался позвать Шарлотту, однако её имя остановилось прежде, чем прозвучало. Связка опустилась на стол, несколько ключей рассыпались между чашкой и хлебным блюдом, а он продолжал смотреть в сторону двери, за которой никто не отозвался.

Элизабет подошла к столу и попросила слуг показать знакомые ключи.

— Давайте разберём их сейчас, пока все здесь. Кухарка может оставить у себя ключи от кладовых, экономка от бельевых шкафов. Мы запишем, у кого что находится, а для остальных замки найдутся позднее. Иначе придётся всякий раз нести сюда всю связку.

Из чистого листа нарезали узкие бирки. Экономка снимала с кольца опознанные ключи и привязывала к ним нитки; Элизабет надписывала бирки, уточняя названия кладовых, и рядом составляла список. Мистер Коллинз придвинул ей чернильницу, потом придержал лист, пока она дописывала последнюю строку.

Против трёх ключей так и остались пустые строки, ожидавшие, пока в доме найдутся подходящие замки.

Когда бирки были привязаны, а список проверен, отдельные ключи разошлись по тем ладоням, которые прежде получали их от Шарлотты лишь на часть дня. На кольце у мистера Коллинза осталось пять: от кабинета, наружных дверей и ещё трёх замков, которых никто не сумел назвать; при каждом движении они задевали цепочку часов, напоминая не о приобретённой власти, а о том, сколько простых обязанностей оставались для него безымянными.

После полудня пришёл приходской писарь с большой книгой под мышкой и перечнем вопросов, на которые надеялся получить ответы. Бирки от ключей, список и утренние письма свернули и освободили ему место за столом.

Писарь раскрыл книгу, приготовил перо и спросил, когда следует звонить к погребению. Мистер Коллинз сказал, в котором часу ждут сэра Уильяма с семьёй. Затем, не заметив, что отвечает на другой вопрос, назвал день похорон и поправил сбившуюся бирку возле локтя. Писарь подождал и осторожно повторил: ему нужно знать, кто будет проводить службу.

Несколько мгновений мистер Коллинз перебирал письма, заглядывая под каждое, затем развернул чистый лист и взял перо, но к чернильнице не потянулся.

— Я собирался написать ещё утром. Мне казалось, что написал… — Он посмотрел на бумагу и медленно положил перо. — Мне придётся просить другого священника произнести над Шарлоттой слова, которые я сам столько раз говорил у могил. Я знаю, как пишутся такие просьбы. Но всякий раз начинаю объяснять, почему не могу провести службу сам, и не знаю, как продолжить.

В английских домах ключи от кладовых, бельевых шкафов, денежных ящиков и хозяйственных помещений часто находились в ведении хозяйки или экономки. Их хранение означало не только доверие, но и постоянную ответственность за запасы и расходы. Шарлотта обладала властью, которая редко упоминалась в официальных документах, зато ощущалась в каждом открытом шкафу. После её смерти ключи остались прежними; исчез человек, знавший, что находится за каждой дверью.

Подпись мистер Коллинз поставил ниже оставленного для неё места, и дату пришлось уместить у края. Сургуч на конверте растёкся шире печати. Писарь обещал передать письмо и дождаться ответа.

Затем он вернулся к раскрытой книге и спросил, достаточно ли внести: «Шарлотта Коллинз, жена преподобного Уильяма Коллинза, Хансфорд». Мистер Коллинз рассеянно кивнул, но Элизабет спросила, можно ли добавить девичье имя. Писарь ответил, что можно, хотя обычно в записи ограничиваются фамилией мужа. Ладонь мистера Коллинза легла рядом с ещё пустой строкой.

— Если оставить только мое имя и Хансфорд, получится, будто жизнь Шарлотты началась с нашего брака, хотя двадцать семь лет до него она была Шарлоттой Лукас, дочерью мистера Лукаса и обитательницей Лукас-Лоджа. Сохраните оба имени, потому что несколько месяцев в доме священника не должны сделать всё предшествовавшее время менее важным ради более удобной строки.

Писарь добавил девичью фамилию и Лукас-Лодж. Запись вышла длиннее соседних и последние слова пришлось дописать у поля более мелкими буквами. Пока чернила сохли, он ещё раз спросил о колоколе. Леди Кэтрин прислала указания и на этот счёт: супруге приходского священника, по её мнению, полагалось больше ударов, чем было принято в Хансфорде.

Мистер Коллинз по привычке передвинул письмо из Розингса к писарю, но, услышав число, задержал руку на краю листа. Элизабет попросила объяснить, как звонили по другим прихожанам и нужно ли менять этот порядок для Шарлотты. Писарь сказал, что до сих пор звонили одинаково по всем; никто в приходе не счёл бы это недостатком уважения. Мистер Коллинз взял письмо обратно.

— Оставьте обычный порядок. Шарлотта знала этих людей, бывала у них в домах. Не думаю, что ей понравилось бы такое отличие. Если леди Кэтрин потребует объяснений, я поговорю с ней сам. Только не сегодня, если это возможно. Боюсь, сегодня мне трудно запомнить даже то, о чём мы только что договорились.

Писарь сделал пометку и принялся собирать бумаги, а Мистер Коллинз попросил ещё раз назвать время и повторил его вполголоса.

Когда первые удары колокола донеслись через сад, он повернулся к двери — с тем же невольным ожиданием, с каким утром едва не позвал жену. Она всегда помнила часы, имена, всё, что он забывал уточнить. Дверь осталась закрытой; на столе лежали список ключей с тремя пустыми строками, две перечёркнутые попытки письма и приходская книга, в которой имя Шарлотты заняло больше места, чем предполагал писарь, а неровный звон оставшихся у жилета ключей ответил затихающему колоколу.

***

Столяр

Вернувшись утром в мастерскую у северной дороги, столяр застал ученика за разбором досок. На длинной скамье лежала часть колыбели, принесённая из Хансфорда накануне родов: соединение рассохлось и один край отходил. Миссис Коллинз просила укрепить его до того, как ребёнка станут переносить из спальни в детскую. Рядом были приготовлены свежие сосновые доски для другого заказа, поступившего теперь из того же дома.

Деревенский столяр в Англии мог изготовлять мебель, чинить домашнюю утварь, делать колыбели и принимать заказы на гробы. В одной мастерской нередко рождались вещи для совершенно противоположных событий человеческой жизни. Дерево не меняло своей природы от назначения — менялось лишь то, с какими чувствами его забирали из мастерской.

Столяр начал с колыбели: за отремонтированной деталью обещали прислать к вечеру. Он счистил старый клей, заново подогнал шип и несколько раз проверил, плотно ли сходятся края. Дерево возле соединения потемнело от времени, сохранило вмятины и мелкие царапины. Проклеив стык, мастер стянул его и отнёс к сухой стене — до вечера лучше было не трогать. После этого со скамьи убрали стружку, столяр взял записку с размерами, и ученик стал подавать доски для гроба.

Сосна была светлая, с редкими сучками. Мастер выбирал, какую доску пустить на боковую стенку, какую оставить для крышки, отмечал карандашом линию распила. В открытое окно падал свет; по мере того как солнце поднималось, ученику приходилось отступать в сторону, чтобы не заслонять разметку. Столяр работал молча, лишь изредка просил придержать конец доски или подать инструмент. Когда мальчик взял узкую стамеску, которой утром выбирали остатки клея, он остановил его и указал на тряпку: рукоять ещё липла к пальцам. Ученик тщательно вытер её и только потом вернул на скамью.

К вечеру из Хансфорда пришёл слуга, которому велели забрать отремонтированную деталь колыбели. Мастер снял стяжку, нажал на край, провёл рукой по шву и зачистил место, где выступил клей. Слуга ждал у двери, держа под мышкой сложенную мешковину. В неё и завернули отремонтированную доску.

Готовый гроб оставался в мастерской до следующего утра. Столяр помог слуге удобнее перехватить лёгкий свёрток и попросил напомнить в Хансфорде: за другим заказом нужно прислать двоих с телегой.

***

Генри

О том, что в доме траур, Генри не знал.

За дверью говорили тише, по лестнице ходили осторожно, словно громкий шаг мог потревожить не спящего ребёнка, а саму тишину Хансфорда. Утром через детскую несколько раз проносили свёрнутую чёрную ткань; горничная, пришедшая за чистым полотном, была уже в тёмном переднике, а возле окна кто-то опустил штору ниже.

Генри ничего этого не замечал.

Проснувшись, он недовольно сморщился, вытянул губы и повернул голову туда, откуда чувствовалось тепло. Кормилица успела устроить его раньше, чем тихое сопение перешло в настоящий плач; маленькая ладонь почти сразу раскрылась у неё на груди, пальцы несколько раз сжались, не находя ничего, что требовалось бы удерживать, и весь доступный ребёнку мир сузился до молока, тёплой кожи и ровного биения под ухом.

Ел он сосредоточенно, не открывая глаз, временами замирал так надолго, что приходилось наклоняться и прислушиваться к дыханию, а потом принимался снова — с той серьёзной, деловитой жадностью, для которой этим утром в Хансфорде действительно не существовало ничего важнее.

Насытившись, Генри сам отпустил грудь. На подбородке осталась белая капля, несколько мгновений ребёнок смотрел куда-то мимо лица кормилицы с бессмысленной важностью совсем маленьких детей, прежде чем широко зевнуть и удобнее устроить щёку.

Когда далеко за садом впервые попробовали погребальный колокол, низкий звук дошёл до детской уже приглушённым стенами. Во сне Генри вздрогнул, нахмурился, но почти сразу снова обмяк; один крошечный кулак остался возле щеки, другая ладонь лежала раскрытой поверх одеяла.

***

К вечеру во дворе снова послышались колёса из Розингса. За окнами ещё держался тёплый свет, в саду стрекотали насекомые, а по гравию всё отчётливее приближался размеренный стук копыт, пока наконец не оборвался у самого крыльца.

На этот раз из кареты не вынесли ни дорожной колыбели, ни сундука с детскими вещами. Вместе со старшей служанкой леди Кэтрин приехала женщина средних лет, одетая просто и добротно, без той суетливой готовности немедленно занять чужое место, которой после вчерашнего визита поневоле ждали от любого посланца Розингса; при ней был только небольшой дорожный саквояж, тогда как письмо её светлости передали отдельно.

Письмо вскрыли тут же, в гостиной. Мистер Коллинз развернул плотный лист; бумага сухо зашелестела в его пальцах. Знакомый уверенный почерк словно понемногу возвращал мир к прежнему устройству, где почти на всякий вопрос имелся правильный ответ. Накануне леди Кэтрин требовала увезти ребёнка; теперь о переезде не говорилось вовсе. Речь шла только о благоразумии: после смерти матери, писала она, едва ли разумно оставлять слабого новорождённого на попечении одной женщины, которую выбирали, ещё не ожидая подобных несчастий. Присланная кормилица могла остаться в Хансфорде, сменять другую по ночам и своим опытом помочь тем, кому и без того пришлось пережить слишком многое.

Дочитав письмо, мистер Коллинз замолчал, не выпуская листа из рук. Затем немного выпрямился, ослабил пальцы на краю бумаги. Когда он заговорил, в голосе услышалась знакомая обстоятельность, которой почти не было в последние дни.

— Её светлость, несомненно, проявила большую предусмотрительность. После последних дней было бы трудно утверждать, что дополнительные опытные руки совершенно не нужны, особенно ночью; и поскольку Генри остаётся здесь, в собственном доме, я не хотел бы отвергать разумное предложение лишь из-за вчерашнего... недоразумения. Подобное упрямство оказалось бы неблагодарностью там, где нам действительно предлагают облегчение.

Присланная женщина, однако, не поднялась с места и не попросила проводить её к ребёнку. Сняв перчатки, она аккуратно сложила их на коленях и начала с расспросов: как Генри ел с утра, долго ли спал после кормления, спокойно ли дышал, не холодели ли у него руки и ноги. Затем спросила о нынешней кормилице — хватает ли молока, когда ей в последний раз удавалось проспать больше двух часов подряд, успевает ли она сама поесть вовремя. Лишь после этого заговорила о себе, без особой настойчивости, словно поясняя, почему спрашивает так подробно. Ей случалось выхаживать младенцев и слабых, и появившихся на свет раньше срока. Менять кормилицу, к которой ребёнок уже привык, без необходимости она бы не советовала; но и оставлять её без смены не следовало: рано или поздно усталость скажется на обоих.

Ни приказа, ни угрозы, ни даже скрытого неодобрения в словах женщины не слышалось. Мистер Коллинз несколько раз кивнул и уже придвинул к себе письмо леди Кэтрин. Казалось, он вот-вот перечитает последние строки и поблагодарит за предложенную помощь, когда сверху донёсся голос Генри — не настоящий плач, а короткий недовольный вскрик, сразу сменившийся тишиной.

Мистер Коллинз прислушался. Наверху негромко заговорили, и вскоре послышались размеренные шаги кормилицы: должно быть, она ходила с ребёнком по комнате. Он посмотрел в сторону окна, где с утра лежала синяя книга Шарлотты. Немного помедлив, попросил подать её.

На нужной странице записи занимали весь разворот. Между расходами на бельё и уголь Шарлотта успела отметить, что следует подавать кормилице, когда давать ей отдохнуть, не вызывая по другим надобностям, за чем следить при кормлении ребёнка и как проверить, достаточно ли тепло в детской. К концу почерк слабел, строки понемногу уходили вниз, однако последняя пометка оставалась вполне читаемой: пока ребёнок ест хорошо и сама женщина здорова, без причины ничего не менять.

Рядом лежало письмо леди Кэтрин, написанное с привычной уверенностью, против которой так трудно возражать. В книге оставалось другое решение, принятое Шарлоттой ещё тогда, когда она рассчитывала сама быть рядом с ребёнком. Он то возвращался к её записи, то вновь брался за письмо, и никто не торопил его с ответом. За окном переступила запряжённая в карету лошадь, коротко звякнула сбруя.

Когда мистер Коллинз наконец заговорил, в голосе проступала неуверенность. Он обращался к гостье, лишь изредка заглядывая в книгу.

— Шарлотта была довольна женщиной, которую выбрала для Генри, и не хотела менять её без причины. Но она рассчитывала и сама заботиться о ребёнке, а теперь этой помощи нет. Поэтому совсем отказаться от предложения её светлости было бы, вероятно, так же неразумно, как принять его, не подумав, что нам требуется на самом деле. Если вы согласитесь остаться в Хансфорде до завтра, посмотрите Генри и поговорите с его кормилицей. Если ей нужно выспаться, если следует разделить ночные часы или в детской действительно не хватает опытного человека, мы это устроим. Но пока ребёнок ест хорошо и женщина справляется, я не стану менять то, что Шарлотта сочла правильным лишь потому, что нам предложили другую кормилицу, пусть и более опытную.

Поначалу он говорил с обычной обстоятельностью, но к концу — проще и тише. Письмо леди Кэтрин осталось рядом с синей книгой; мистер Коллинз больше не заглядывал ни в то, ни в другое.

Присланная кормилица молча смотрела на него, затем взяла перчатки и саквояж.

— Тогда мне лучше сначала увидеть ребёнка и женщину, которая его кормит. До завтра многое станет понятнее.

На следующий день женщина вернулась в Розингс. Генри хорошо ел, и менять кормилицу она не советовала; мы условились чаще сменять её у колыбели, чтобы она могла отдохнуть

***

Леди Лукас

Известие достигло Лукас-Лоджа вместе с письмом Элизабет. Сэр Уильям прочёл его вслух один раз, потом начал сначала, медленнее, потому что жена всё ещё смотрела на него так, словно между словами «мальчик жив» и «Шарлотта умерла» должна была находиться ещё одна строка, которую он случайно пропустил. На втором чтении леди Лукас остановила его возле даты и попросила велеть закладывать карету: к Хансфорду следовало выехать до того, как начнёт смеркаться.

Траурное платье нашлось быстрее дорожной шали, его уже несколько лет держали сложенным среди вещей для печальных семейных случаев. Сложнее оказалось решить, что взять с собой из того, что принадлежало Шарлотте до замужества. Многое передали младшей дочери, что-то переделали, что-то исчезло как вещь, которой давно не находилось применения; на дне сундука, под зимними чехлами, сохранился только небольшой веер с зелёным шёлком и потускневшими золочёными пластинами, купленный Шарлоттой к первому балу.

Леди Лукас помнила недовольство мужа слишком ярким цветом и спокойное упорство дочери, отказавшейся обменять веер на более скромный серый. Ни особенно красивой, ни дорогой вещью его нельзя было назвать: одна пластина давно треснула, рисунок из листьев выцвел, шёлк по краю истончился. И всё же среди вещей, которые Шарлотта позднее выбирала для удобства дома, приличия или чужого одобрения, этот старый веер оставался совсем другим: когда-то она захотела его просто потому, что он был зелёным. Веер завернули в мягкую ткань и положили поверх дорожного платья.

В Хансфорде взгляд леди Лукас прежде всего остановился на детской колыбели, затем на синей книге у стола и лишь после на зяте, вышедшем навстречу с ключами у жилета. Соболезнования, благодарность за приезд и рассказ о последних часах Шарлотты заняли весь вечер; к вееру леди Лукас вернулась только тогда, когда сэр Уильям ушёл с мистером Коллинзом обсуждать похороны, а Элизабет принесла из детской Генри.

Зелёный шёлк раскрылся над чёрным платьем матери неожиданно живым пятном. Вместо привычных слов о благоразумии Шарлотты, её рассудительности и раннем умении принимать обстоятельства такими, какие они есть, леди Лукас показала Элизабет треснувшую пластину и рассказала, как дочь носила этот слишком яркий веер весь свой первый бал, хотя никто не приглашал её танцевать, а на обратной дороге совершенно спокойно объявила, что не намерена наказывать понравившуюся вещь за недостаток чужого внимания.

Когда веер сложили, зелёный отблеск ещё некоторое время оставался перед глазами. Позднее его отнесли в спальню и положили возле перчаток, приготовленных для погребения. Среди чёрной ткани и вещей последних месяцев он оставался единственным предметом, который Шарлотта когда-то выбрала просто потому, что он ей понравился.

Веер был привычной принадлежностью дамского туалета на английских балах и собраниях. Его выбирали под платье, берегли в особых футлярах, а расписные или шёлковые экземпляры могли сохраняться как память о молодости. Однако для Шарлотты зелёный веер оказался примечателен совсем не модой. В обществе, где девушку постоянно оценивали по красоте, состоянию и числу приглашений на танец, она позволила себе купить красивую вещь без расчёта на чьё-либо восхищение.

***

Портниха приехала утром с двумя свёртками чёрной ткани, мерной лентой и коробкой булавок. В гостиной освободили длинный стол, на одном конце которого леди Лукас перебирала образцы крепа, на другом экономка прикидывала, сколько лент понадобится слугам, а между ними лежала синяя книга Шарлотты, раскрытая уже на чистой странице для расходов, которых сама хозяйка предусмотреть не могла.

Сначала портниха сняла мерки с леди Лукас, затем с её младшей дочери. С Элизабет вышла заминка: женщина прекрасно знала, какой траур полагается матери или сестре, но близость подруги, проведшей последние часы у постели умершей, привычной мерой не определялась. Когда очередь дошла до меня, сомнение стало ещё заметнее: портниха медлила, не зная, какое место занимает незамужняя гостья в доме пастора и сколько чёрной ткани этому месту полагается. От необходимости искать ответ её избавила Элизабет. Придерживая вместе с младшей сестрой Шарлотты тяжёлый край отреза, она попросила выкроить два простых платья из одной ткани, без лишнего крепа и отделки: одно для себя, другое для меня. Ни дружбу, ни родство, ни право на скорбь обсуждать не стали; мерная лента всё равно не умела различать такие вещи.

Со слугами всё казалось проще лишь до тех пор, пока не назвали цену. Сначала предполагалось ограничиться чёрными лентами и дешёвыми передниками, но тогда кухарке и старшей горничной пришлось бы переделывать воскресные платья за собственный счёт. Услышав это, мистер Коллинз перестал сверять сумму с деньгами в ящике и опустил крышку.

— Шарлотта едва ли сочла бы уважением к себе траур, после которого её служанкам пришлось бы экономить на зимней обуви. Возьмите ткань без украшений, но достаточно прочную, чтобы передники можно было носить и после похорон; если обычных средств не хватит, запишите разницу отдельно — я подпишу расход сам.

К полудню чёрная ткань уже разошлась по дому: один отрез исчез наверху вместе с портнихой, другой лёг на спинку кресла, возле лестницы появились ленты и сложенные передники. На следующий день всё это уже двигалось по дорожке к церкви — чёрные юбки, повязки и перчатки среди сухой травы и серых камней, — пока над приходом размеренно звучал колокол.

Погребальная процессия медленно движется к небольшому кладбищу возле церкви. По просьбе мужа колокол звонит так же, как звонил бы по любому прихожанину Хансфорда. Шарлотта не стремилась занимать особое место среди людей при жизни; Коллинз впервые понимает, что уважить её память — значит не придумывать для неё чужого величия.

Перед церковной дверью шаги сами собой замедлялись. Изнутри тянуло старым деревом и воском; сквозь узкие окна проходил солнечный свет и ложился на скамьи бледными полосами, в которых чёрная ткань казалась ещё темнее. Впереди шли сэр Уильям и леди Лукас, следом мистер Коллинз; мы с Элизабет держались рядом. Когда все расселись, в церкви ещё некоторое время шуршали платья и страницы молитвенников. Кто-то осторожно подвинулся, уступая место соседу, коротко скрипнула скамья — и снова стало тихо.

Службу вёл священник из соседнего прихода. Под низкими сводами его голос звучал спокойно, и знакомые слова сегодня приходилось слушать заново, узнавая в них то, о чём прежде можно было не задумываться. Вслед за чтением негромко зазвучал псалом; отдельные голоса сперва различались, затем постепенно слились в медленное пение. Возле меня Элизабет держала раскрытый молитвенник обеими руками, не переворачивая страниц; впереди неподвижно сидела леди Лукас, а мистер Коллинз едва заметно поднимал голову всякий раз, когда звучало имя жены, словно ещё не привык слышать его там, где от неё уже не ждали ответа. Последние голоса умолкли, но отзвук пения ещё держался под сводами. Лишь затем кто-то глубоко вдохнул, а снаружи, за церковной дверью, снова стало слышно птиц.

Гроб вынесли на свет и понесли по дорожке между могилами. После голосов и пения особенно отчётливо слышались шаги по сухой траве, скрип натянутых верёвок и первые глухие удары земли.

В Англии 1812 года погребальная служба Англиканской церкви совершалась по «Книге общих молитв» 1662 года. Священник встречал процессию у церковного двора и произносил установленные молитвы и библейские тексты. Затем следовало погребение у могилы. Церковные записи фиксировали сведения об умерших, а колокольный звон извещал приход о смерти. Обряд объединял семью, соседей и прихожан, независимо от богатства покойного.

***

Коллинз

После похорон дом уснул поздно. Мистер Коллинз еще долго слышал сквозь дрёму, как потрескивают доски, как кто-то осторожно проходит по коридору. Потом всё стихло настолько, что плач Генри сначала вплёлся в сон и лишь постепенно заставил его открыть глаза.

Из детской ребёнка было слышно всё отчётливее — тонкий голос то захлёбывался, то на несколько секунд обрывался, чтобы начаться снова, уже сердитее. Мистер Коллинз лежал, прислушиваясь и ожидая шагов в коридоре, скрипа двери, тихого женского голоса, но ничего не последовало. Тогда он поднялся и, накинув халат, вышел из спальни.

За приоткрытой дверью догорала одна свеча. У стены, запрокинув голову и неловко подвернув под себя руку, спала кормилица. Ребёнок плакал совсем рядом, но она даже не пошевелилась. На столике стояла пустая чашка, возле ног женщины лежала выпавшая пелёнка. Он остановился перед ней, собираясь окликнуть, но заметил, как тяжело опущены плечи, как неудобно свесилась со стула другая рука.

Будить её Коллинз не стал.

Генри лежал красный от плача, беспорядочно двигал руками, сбивая одеяло к животу, и казался таким маленьким, что мистер Коллинз не сразу решился прикоснуться к нему. До сих пор рядом всегда находился кто-нибудь, способный поправить руку, поддержать голову, сказать, что всё делается правильно; теперь между отцом и сыном не оставалось никого.

После особенно резкого вскрика он всё же наклонился. Одну ладонь осторожно подвёл под затылок, другую под спину, вспоминая не слова, а само движение, виденное прежде. С первого раза поднять ребёнка не получилось: он чуть приподнял его и тут же опустил, боясь неловко перехватить или стиснуть слишком крепко. Пришлось начать заново, медленнее, дать себе привыкнуть к теплу и тяжести маленького тела, прежде чем поднять сына из колыбели.

Генри оказался легче, чем он ожидал, и вместе с тем потребовал всего внимания сразу. Голова чуть качнулась; мистер Коллинз поспешно прижал локоть к груди, испугался, что держит слишком тесно, и снова отвёл его. Одеяло сползало, мешало видеть, как лежит ребёнок. Он поправлял его, осторожно менял положение рук, пока Генри наконец не устроился у него на груди, головой на сгибе локтя, щекой касаясь рубашки. Коллинз постоял так, не двигаясь и прислушиваясь к ещё сердитому, прерывистому дыханию сына.

Только тогда удалось выдохнуть.

В состоятельных английских семьях младенцами занимались матери, кормилицы и детские няни. Ночью ребёнка кормили, переодевали и согревали; слабые новорождённые требовали особенно внимательного наблюдения. Отцы редко участвовали в таком уходе столь непосредственно, хотя строгого запрета на это не существовало. Умение правильно держать ребёнка, поддерживая голову, приобреталось на практике. Для Коллинза этот простой навык становится первым настоящим опытом самостоятельного отцовства.

Мистер Коллинз медленно пошёл по комнате, стараясь ступать ровно. Плач постепенно потерял силу, перешёл в отдельные всхлипы, а маленькая ладонь, до этого сжатая возле лица, легла на складку халата. С каждым новым движением страх не исчезал, но становился другим — не тем, что заставляет отступить, а тем, что велит держать бережнее.

Взгляд чаще опускался к лицу сына. Никакого особенного выражения там не было: припухшие после плача веки, дрогнувший рот, едва заметная влажная полоска возле носа. И всё же от тёплого веса внутри сжалось сильнее, чем за весь день, когда приходилось принимать соболезнования, говорить о Шарлотте в прошедшем времени и стоять возле открытой земли.

Он подтянул сползшее одеяло, прикрыв плечо сына, и остановился возле окна.

Генри тихо всхлипнул, открыл глаза и несколько мгновений смотрел куда-то мимо лица, ещё не умея ни на чём задержать взгляд. Мистер Коллинз замер так, словно был узнан.

— Я здесь, — сказал он едва слышно.

Генри ещё немного повозился, прижимаясь щекой к халату, и затих. Коллинз постоял, прислушиваясь, как выравнивается его дыхание, затем осторожно вышел в коридор. Возле приоткрытой двери кабинета Шарлотты ребёнок шевельнулся, но не проснулся.

Внутри всё оставалось так, словно хозяйка просто вышла ненадолго: несколько счетов на столе, корзина с рукоделием возле кресла, сложенные бумаги, перо рядом с чернильницей. При свете одной свечи эти вещи ещё не стали памятью, они по-прежнему ждали продолжения.

Опускаясь в кресло, мистер Коллинз поддерживал сына обеими руками. Генри лишь глубже устроил голову у его груди и остался спать, а вместе с лёгким тёплым весом на руках пришло чувство, которого до этой ночи он почти боялся коснуться: нежность, острая своей беспомощностью и потому ещё сильнее заставлявшая беречь.

Страх никуда не исчез, но теперь рядом с ним жила любовь.

***

Утром синяю книгу не нашли на своем обычном месте, четверть часа её искали между гостиной, столовой и бумагами, оставшимися после вчерашних дел. Экономка была уверена, что вечером положила ее на длинный стол, пока Элизабет не вспомнила, как мистер Коллинз унёс книгу вместе с несколькими листами в кабинет Шарлотты. Туда мы и направились; я пошла следом, рассчитывая заодно взять из письменного стола бумагу для письма поверенному.

Дверь подалась беззвучно, и за ней ещё держалась ночная прохлада. Погасшая свеча стояла на столе, тонкая полоска утреннего света пересекала ковёр, а в кресле у окна, неловко откинув голову к высокой спинке, спал мистер Коллинз. Одна его рука безвольно лежала на подлокотнике, другая всё ещё поддерживала Генри у груди; одеяло за ночь съехало, открыв маленькую ладонь возле отцовского жилета. Сдвинутое рядом второе кресло и оставленная на нём подушка выдавали несколько ночных попыток устроиться удобнее, прежде чем всякое движение пришлось прекратить, чтобы не разбудить ребёнка.

Элизабет задержалась на пороге, всматриваясь не столько в Коллинза, сколько в едва заметно поднимавшееся у его груди одеяло, и только убедившись, что Генри дышит спокойно, осторожно прикрыла дверь. Синяя книга нашлась позднее под счетами на письменном столе, всего в нескольких шагах от кресла, где отец и сын наконец уснули.

Вместе с утренней почтой пришло письмо для меня из Лондона. К этому часу дом окончательно проснулся: наверху снова подавал голос Генри, из столовой доносился звон посуды, возле кабинета Шарлотты экономка вполголоса решала, кому передать один из подписанных ключей. Среди этого нового, ещё непривычного порядка плотный конверт с печатью поверенного напоминал о деле, несколько дней пролежавшем закрытым в дорожной папке только потому, что рядом существовало нечто более срочное и непоправимое.

Первое слушание закончилось для нас лучше, чем можно было опасаться. Свободного доступа ни к Харкорт-Хаусу, ни к любому иному месту Крейн не получил: под предлогом поиска доказательств его представитель не мог войти туда, перебирать семейные бумаги и самостоятельно определять, что имеет отношение к спору. Полностью отклонить требование, однако, тоже не удалось, и всё разбирательство в конце концов упёрлось в одно слово — «предъявить».

Мне предписывалось предъявить бумаги Харкорта, подтверждающие моё знакомство с закрытой частью исследований полковника, а вместе с ними раму и отдельный стационарный узел назначенному проверяющему. Ему предстояло описать увиденное, сопоставить обозначения в документах с предметами и зафиксировать соответствие; Крейн мог присутствовать и передавать свои вопросы через него, не получая права руководить осмотром.

Разумеется, одного знания этих вещей было недостаточно, чтобы доказать моё происхождение, зато сведения, которые никогда не обращались открыто, точное понимание того, что следует искать, и способность указать, где это находится, могли заметно укрепить ту историю моей жизни, которую Крейн теперь пытался объявить недостоверной. Поэтому к концу письма осторожность поверенного становилась ощутимой: прежде чем назначить проверку, он просил сообщить лишь одно — действительно ли я способна предъявить названные предметы и где это можно сделать.

Ещё несколько дней назад я не знала бы, что ответить. Теперь, перечитав последние строки, я понимала, к каким бумагам обратиться: в дорожном сундуке хранился свёрток, перевязанный старой тесьмой, который передала мне Шарлотта.

За последние дни свёрток скрылся под траурным платьем и неотвеченными письмами — всем, что я наскоро убирала в сундук, откладывая собственные дела ради чужих забот. Пришлось вынуть почти половину вещей, прежде чем среди складок ткани показалась знакомая тесьма.

На покрытом зелёным сукном столике я разложила листы Харкорта и несколько старых ключей. План Пемберли, раскрытый последним, оказался большим: два склеенных листа целиком закрыли стол. Один край пришлось прижать чернильницей, другой — подсвечником, чтобы старая бумага не сворачивалась обратно. Землемер вычертил дом ровно и подробно; в расположении комнат и коридоров на первый взгляд не было ничего необычного. Только возле старого крыла поверх первоначального чертежа темнели отметки полковника. Там, где на позднейших планах значилась сплошная стена, были обозначены скрытый проход, прямоугольник рамы и отдельно обведённый кругом стационарный узел; рядом виднелись ещё несколько знаков, смысла которых я пока не понимала.

На одном из ключей возле бородки обнаружился тот же знак двух пересекающихся окружностей. На втором, меньшем, стёртый рисунок удалось различить, только повернув ключ к свету.

Тонкую бумагу я наложила на участок старого крыла и медленно перенесла наружную стену, поворот коридора, скрытый проход, раму и отдельную отметку узла. Карандаш то и дело цеплялся за неровности старого плана; я придерживала копию, стараясь не сдвинуть её с намеченных линий. Когда копия была готова, на ней оказалось ровно столько чужого дома, сколько требовалось для проверки, и ни одной комнаты больше.

Убрав подлинник и ключи обратно в свёрток, я ещё некоторое время смотрела на сделанную копию. Пемберли принадлежал Дарси, и точное знание того, где следует искать, не давало мне права назначить его дом местом чужого разбирательства. Несколько месяцев назад я, вероятно, сначала устроила бы всё сама — договорилась с поверенными, определила порядок, решила, что необходимо, — а потом поставила бы Дарси перед уже готовой ролью. Теперь я не могла начать даже письмо.

Два первых листа пришлось смять. В первом письме оказалось слишком много того, чему не следовало стоять рядом с именем Крейна; второе получилось таким сухим, будто речь шла не о доме Дарси, а о помещении под номером в конторской описи. Начиная в третий раз, я уже знала, что не стану объяснять своего молчания. Но стоило написать его имя, как вспоминались Лонгборн, мокрый сад и лицо Элизабет у окна, и перо снова замирало над строкой. В конце концов пришлось оставить только то, что действительно требовало ответа.

«Мистер Дарси,

Вложенная копия сделана с плана, найденного в Хансфорде. По отметкам Харкорта можно предположить, что в старом крыле Пемберли сохранилось то, что мы искали. Я хотела бы приехать с подлинником и ключами, переданными вместе с ним, чтобы проверить это предположение с Вашего разрешения.

Находка может помочь в деле против Крейна, однако впоследствии потребуется официальный осмотр. Прежде чем отвечать поверенному, мне необходимо знать, согласны ли Вы допустить назначенного проверяющего в эту часть дома. Крейн может присутствовать при осмотре, но не вести поиск.

Если Вы позволите мне приехать, до тех пор лучше ничего не вскрывать и не перемещать: после случившегося в лондонской мастерской я опасаюсь любого вмешательства без чертежей.

Подлинные бумаги остаются у меня. Буду ждать Вашего ответа».

Когда письмо было закончено, я ещё раз прочла его и вложила копию плана. Всё, о чём следовало попросить, было сказано; оставалось дождаться решения Дарси. Конверт ушёл в Пемберли, а поверенный в Лондоне одновременно получил сообщение, что необходимые для предъявления предметы, по имеющимся у меня сведениям, находятся в поместье мистера Дарси. Разрешение владельца я запросила, но до его ответа просила не назначать проверку.

Планы английских усадеб составлялись землемерами и архитекторами, а при последующих перестройках на них могли появляться новые проходы, служебные помещения и рукописные пометки владельцев. Такие документы нередко оставались в семейных архивах десятилетиями. Однако обладание старым чертежом не давало постороннему права обследовать чужую собственность. Историческая подробность приобретает особый смысл: знать, где находится дверь, ещё не означает иметь право её открыть.

Следующие несколько дней Хансфорд не позволял ощущать ожидание. Генри просыпался, ел и снова засыпал, в синей книге появлялись новые записи, леди Лукас разбирала вещи дочери, а шкафы, ключи и счета понемногу находили себе место в доме, где больше не было Шарлотты. Поэтому течение времени обнаружилось лишь однажды утром вместе с тонким конвертом, на котором стояла печать Дарси.

В единственной странице не было ни уверений, что мне нечего бояться, ни обещаний оградить от Крейна; ответ касался ровно того, о чём я просила. Пемберли открывался для моего приезда и ограниченной проверки на предложенных условиях, по присланной копии уже определили нужную часть старого крыла и закрыли её, а до моего появления никому не разрешалось исследовать стены, сдвигать находившиеся там предметы или пытаться открыть скрытое помещение. Поверенному Дарси поручил официально подтвердить согласие владельца и границы доступа, за которые другая сторона выйти не сможет.

Лишь внизу, после делового текста, оставалась одна личная строка: «Я буду в Пемберли к назначенному дню».

На согласование последних условий понадобилась еще неделя, пока наконец из Лондона не сообщили, что приготовления закончены. В коротком уведомлении стояла дата приезда в Пемберли.

Я невольно прикинула, сколько дней остаётся на дорогу. Крейн хотел добраться до доказательств, которыми рассчитывал разрушить историю Анны Харкорт, и теперь эти доказательства действительно будут ему показаны, но дверь откроет владелец дома, бумаги принесу я, а увидеть Крейн сможет ровно столько, сколько необходимо для проверки его собственного обвинения.

Письмо Дарси оказалось таким же сдержанным, каким был он сам. Ни объяснений, ни попытки вернуть прежнюю близость — только согласие открыть старое крыло Пемберли для проверки и обещание лично присутствовать при ней. Анна задерживает взгляд на последних словах: «Я буду в Пемберли к назначенному дню». Иногда человек говорит о своих чувствах гораздо больше тем, чего не позволяет себе написать.

Собираться пришлось быстро: дорога занимала несколько дней, а опоздание давало другой стороне повод потребовать нового порядка. К вечеру дорожный ящик уже стоял запертым, ключи оставались при мне, бумаги были уложены так, чтобы в пути не пришлось открывать их без необходимости.

В холле прощание с мистером Коллинзом продлилось всего несколько минут. После обычных пожеланий хорошей дороги речь несколько раз сбивалась и возвращалась к той ночи, когда в доме появился Генри; именно эта непривычная неловкость делала благодарность искреннее любой заранее приготовленной фразы. Закончить её не удалось — сверху донёсся плач ребёнка, и, извинившись почти на ходу, мистер Коллинз поспешил к лестнице.

Перед самым отъездом появилась Элизабет. После сообщения о том, что мне необходимо ехать в Пемберли по делу о наследстве, расспросов не последовало, и, пока у крыльца закрепляли багаж, мы несколько минут стояли рядом, наблюдая за вознёй кучера так внимательно, словно именно она требовала сейчас всего нашего внимания.

Уже перед тем, как сесть в экипаж, я услышала просьбу написать по приезде. Застёжка перчатки в этот момент зацепилась за манжету, и Элизабет привычным движением освободила ткань; наши пальцы на мгновение соприкоснулись.

За поворотом дом понемногу скрылся между деревьями: сперва исчезли окна, затем светлая стена, последней — крыша. На коленях лежала папка с письмами поверенных и сложенная копия старого плана, а дорога уже уходила на север, к Пемберли.

***

Миссис Рейнольдс

Распоряжение хозяина застало миссис Рейнольдс в западном крыле, где она проверяла комнаты перед очередным приездом гостей. Объяснений в письме почти не было. До появления мисс Харкорт и лондонских поверенных требовалось закрыть коридор, две смежные комнаты и старую лестницу, которой давно не пользовались. При этом всё внутри следовало оставить как есть.

Последние слова пришлось перечитать.

В одной из комнат горничные успели снять чехол с кресла, а лакей собирался передвинуть тяжёлую консоль, чтобы добраться до накопившейся за ней пыли. Его остановили раньше, чем ножки успели сдвинуться с выцветшего следа на полу. Горничные переглянулись и снова накрыли кресло. До паутины в углу дело так и не дошло; повреждённую обшивку и высокий шкаф под холстом тоже пришлось оставить нетронутыми. Обычно миссис Рейнольдс не допустила бы никого в комнату, пока всё это не привели в порядок.

Сегодня требовалось проследить, чтобы никто не вытер пыль и не поправил отставшую панель из желания сделать как лучше.

Один из молодых лакеев всё ещё поглядывал на консоль, загораживавшую часть прохода. Миссис Рейнольдс подозвала его и показала письмо: слова «оставить всё» стояли там дважды.

Она прошла коридоры и комнаты закрытого крыла ещё раз.

На этот раз порядок заключался в том, чтобы ничего не трогать.

***

Распоряжение Дарси приводит миссис Рейнольдс в недоумение: старое крыло необходимо закрыть, ничего не передвигая и даже не убирая пыль. Для женщины, посвятившей жизнь безупречному содержанию Пемберли, это почти нарушение профессиональной совести. Но иногда сохранить прошлое означает отказаться от привычного желания немедленно привести его в порядок.

Глава 30

Глава 30. Полная правда

Сентябрь только начинался, но дождь был уже осенним — ровным, плотным, способным за несколько минут изменить знакомую дорогу. Он настиг нас в нескольких милях от Пемберли и вскоре стёр всё, что позволяло судить о расстоянии. За мокрым стеклом деревья проходили мимо тёмными тенями, изгороди возникали и исчезали, а знакомый подъём казался длиннее, чем прежде. Я знала, где экипаж повернёт, где между буками покажется река и в какой миг над парком должен подняться светлый фасад, но смотрела в окно с тревогой человека, не уверенного, что дом окажется на прежнем месте.

На коленях лежала дорожная папка с бумагами полковника Харкорта и листами, которые я разбирала в Хансфорде. Мне предстояло найти в старом крыле спрятанные механизмы, если, конечно, отмеченные на плане устройства всё ещё находились там.

Два вопроса снова привели меня к одному дому. Крейн оспаривал право Анны Харкорт распоряжаться наследством и одновременно добивался доступа к работе полковника. Сама я пыталась понять, почему в тот вечер переход открылся в моей квартире и в нем оказалась именно я.

Когда Пемберли наконец проступил за дождём — сначала бесцветным пятном между деревьями, затем окнами, портиком и знакомой линией крыши, — я провела рукой по запотевшему стеклу, будто несколько сухих дюймов могли сделать дом отчётливее. Стекло сразу затуманилось снова. В памяти возникла тёмная галерея и Дарси так близко, что между нами не оставалось места для здравого смысла. Я думала о том, как мы встретимся, когда больше не потребуется делать вид, что нас удерживают только приличия.

По размокшему гравию экипаж шёл тяжело и под портиком остановился без обычного последнего толчка. Через открытую дверцу был виден холл и Дарси у нижних ступеней, там, где серый свет высокого окна ложился на каменный пол. При первом движении лакея он собирался выйти навстречу, но резко остановился. Руку мне подал слуга; под крышу я вошла сама.

В Англии начала XIX века путешествие в закрытой карете не гарантировало защиты от сырости и холода. Дождь проникал через неплотные соединения дверей и окон, дороги размокали, а колёса вязли в грязи. На хороших платных трактах движение было сравнительно удобным, но подъезды к загородным поместьям нередко оставались грунтовыми. Кучеру приходилось снижать скорость, особенно на спусках и поворотах, где тяжёлый экипаж мог потерять устойчивость.

Дождь добрался даже под плащ. С подола на камень падали редкие тёмные капли, ткань перчаток липла к пальцам, а папка под рукой от сырости стала тяжелее. Лакей принял плащ и потянулся за бумагами, но я придержала папку.

— Это останется у меня. Здесь всё, ради чего мы приехали, и после дороги я предпочту хотя бы до комнаты не выпускать её из рук.

Дарси отступил, пропуская слугу с мокрым плащом. Он дождался, пока шаги стихнут в коридоре, и повернулся ко мне.

— Из Лондона пришло известие о Грее, — произнёс он. — Его задержали, и Фицуильям оказался там вовремя. Корпус часов был при нём. После описи полковни добился разрешения забрать корпус и сам везёт его сюда; если дорогу не размоет окончательно, к следующему вечеру он должен быть в Пемберли.

За спиной горничная собирала полотном воду, оставшуюся от моего плаща; по камню исчезали тёмные следы, с подставки у дверей еще падали капли, и вся эта обычная домашняя работа выполнялась с невозмутимостью, почти неприличной рядом с тем, что только что сказал Дарси.

— Значит, корпус всё-таки вернётся в Пемберли, — сказала я, наконец освобождая пальцы от влажной ткани перчаток.— Пока он переходил из рук в руки, его легко было считать ещё одной потерянной частью механизма. Его возвращение выглядит слишком своевременным.

Несколько мгновений Дарси молчал. Его взгляд задержался на папке, потом поднялся к моему лицу.

— Вероятно, Фицуильям подумал о том же, хотя выразился бы значительно прозаичнее. Во всяком случае, до окончания проверки он не захотел снова отдавать корпус в чужие руки. Думаю, после последних недель его трудно за это винить.

Степень личного участия джентльмена во встрече незамужней дамы ограничивалась требованиями приличия. Поэтому жест, которого не последовало, порой говорил не меньше рукопожатия. Сдержанность могла означать холодность, но могла быть и редкой формой уважения — отказом воспользоваться преимуществом своего положения.

Дольше стоять в холле не имело смысла.

Миссис Рейнольдс распорядилась приготовить мне прежнюю комнату. После нескольких часов дороги мне хотелось сухого платья, горячей воды и возможности ненадолго закрыть за собой дверь. Вопросы могли подождать. Дарси проводил меня до лестницы и остановился у нижней ступени. Я положила руку на перила и начала подниматься.

У самого поворота я оглянулась. Он по-прежнему стоял внизу, но ни словом, ни жестом не попросил меня вернуться.

***

Старшая горничная

В больших английских усадьбах подготовка гостевой спальни требовала работы нескольких служанок: необходимо было согреть постель, развести огонь, принести воду, приготовить полотенца и привести в порядок дорожную одежду. Постоянных гостей нередко узнавали по привычкам, а комнаты постепенно приобретали черты их обитателей. Однако между гостеприимством и принадлежностью дому пролегала едва заметная граница. Иногда она определялась не количеством проведённых здесь дней, а правом однажды сказать: «Я остаюсь».

К приезду мисс Харкорт комната была готова, однако после последнего осмотра старшая горничная задержалась в дверях.

Огонь горел ровно, постель успела прогреться, возле умывального столика ждали горячая вода и чистые полотенца, у ширмы оставили место для дорожного платья. С этим всё было просто. Сомнения начинались дальше.

На туалетном столике снова стояла голубая фарфоровая ваза для цветов, которая так нравилась мисс Харкорт. Половину шкафа освободили заранее, из кладовой принесли небольшую подставку для книг и нот. У окна молодая помощница поставила в воду поздние розы и несколько веток белого флокса.

В прошлый раз подобные мелочи появлялись постепенно, вместе с привычками самой гостьи. Дом успел запомнить, где ей удобнее оставлять книги, сколько места требуется для платьев и что стоит принести прежде, чем об этом попросят. В этот раз прежняя память оказалась не вполне пригодна: мисс Харкорт возвращалась одна, неизвестно на сколько дней, и никто наверху не получил распоряжения обращаться с этой комнатой так, словно её хозяйка снова поселилась здесь надолго.

Молодая горничная, собравшая все эти сомнения в один взгляд на вазу, шкаф и подставку, всё-таки спросила, как следует поступить.

Старшая поправила край полотенца возле кувшина и не сразу ответила:

— Приготовьте всё, что понадобится ей сегодня после дороги. Шкаф освобождайте по мере того, как принесут вещи. Подставку уберите, цветы оставьте пока в воде. Если мисс Харкорт захочет что-нибудь вернуть, это займёт несколько минут. Не нам решать заранее, как долго она намерена здесь остаться.

Когда снизу донёсся шум прибывшего экипажа, на месте осталось только то, что необходимо к вечеру: тепло, вода и свежее бельё. Цветы стояли у окна в голубой вазе.

***

К вечеру дождь ослаб, но не прекратился. В малой библиотеке его ровный стук заполнял паузы лучше любого светского разговора, огонь отражался в тёмном дереве шкафов, возле глобуса лежал бледный свет, а на столе, за которым мы когда-то разбирали каталоги Харкорта, теперь были разложены бумаги к завтрашней проверке.

Среди них выделялся только один лист — новый, с незнакомым почерком и первыми строками, касавшимися не Харкорта, а брака.

Среди способов затруднить дальнейшие притязания Крейна поверенный назвал тот, который лучше прочих демонстрировал своеобразную логику местного права. В браке имущество можно было закрепить отдельно, определить собственный доход, назначить доверенных лиц и тем самым существенно осложнить попытку признать меня неспособной распоряжаться своими делами. Чтобы сохранить самостоятельность, следовало сначала юридически лишиться её, а затем предусмотрительно вернуть себе часть утраченного договором.

Прочитанный лист вернулся на стол.

— Должна признать, в этом есть особое изящество. Если женщина недостаточно способна распоряжаться собой, чтобы спорить с одним мужчиной, ей предлагают доказать обратное, передав себя под власть другого мужчины. После чего хорошие юристы несколько страниц будут возвращать ей то, чем она располагала до брака.

Едва заметное движение губ Дарси могло бы сойти за улыбку, если бы взгляд не оставался серьёзным. Он не стал ссылаться ни на обычай, ни на необходимость; документ лежал между нами, как возможный выход, цена которого явно не исчерпывалась судебным спором.

— Вы должны знать, что такой путь существует, даже если сочтёте его не совсем приемлемым. И если единственным препятствием окажется отсутствие человека, которому вы могли бы доверить подобное соглашение, то этого препятствия нет.

Последняя фраза прозвучала настолько ровно, что её личный смысл успел спрятаться за юридической правильностью. Это было предложение и одновременно способ не назвать его предложением. Опасность позволяла Дарси встать рядом со мной и защитить меня как мужчина, и не требовать от меня ответа, как от женщины. Не спрашивать открыто о том, что после Лонгборна уже невозможно было считать случайностью.

Оставленный нам обоим путь к отступлению задел сильнее, чем должен был.

Я ещё раз взглянула на документ, хотя думала совсем не о том, что в нём было написано.

— Допустим, этот способ действительно может помочь. Но если бы сейчас не было никакой угрозы и мне не требовалась защита, вы всё равно заговорили бы со мной о браке?

Тишина сделала дождь еще отчётливее. В камине осели угли, две дорожки воды медленно соединились на стекле. Дарси молчал, не отнимая руки от края стола.

— Да. Но я хотел, чтобы такой разговор принадлежал только нам. Сейчас любое моё предложение неизбежно оказалось бы связано с обстоятельствами, и я не знал бы, почему вы согласились: потому ли, что действительно этого хотите, или потому, что рядом со мной безопаснее. После всего случившегося я не вправе ставить вас в положение, где отказ становится труднее по причинам, не имеющим отношения к вашим чувствам.

За заботой о моей свободе мне слышалась и его собственная осторожность: если я откажусь сейчас, он тоже сможет не знать наверняка, отвергла ли я предложенную защиту или его самого.

Парк за окнами исчезал в ранних сумерках, вдалеке темнели деревья и между ними терялась дорога.

Его ответ должен был принести облегчение, но вместо этого вернул меня к вопросу, который слишком долго удавалось держать отдельно от всего остального. Дорогу домой я продолжала искать не потому, что уже решила уйти. Как раз решения и не было. Пока я не знала, смогу ли вернуться, любое обещание здесь означало бы выбор до того, как я вообще пойму обе стороны собственной жизни.

Ни один брачный договор подобной оговорки не предусматривал.

По общему правилу английского права начала XIX века замужество существенно ограничивало самостоятельность женщины в имущественных делах. Брачные соглашения и доверительная собственность позволяли заранее оговорить отдельное пользование капиталом и доходами. Возникал примечательный парадокс: чтобы сохранить финансовую независимость, женщине приходилось особенно тщательно готовиться к её утрате. Закон охотно защищал имущество, но далеко не всегда признавал право самой владелицы распоряжаться своей жизнью.

— Тогда не будем решать сегодня. Я не хочу, чтобы разговор о браке оказался продолжением разговора о защите. Если мы когда-нибудь к нему вернёмся, пусть к тому времени станет ясно, на какой именно вопрос мы оба отвечаем.

Документ был сложен без спешки, края тщательно совмещены; выяснять, означал ли мой ответ «нет», Дарси не стал. И в этой сдержанности было облегчение, потому что окончательного ответа действительно не существовало.

Существовало другое. За последние месяцы мне часто приходилось требовать от Дарси доверия. Сама при этом не рассказывала самое главное с уверенностью, будто только мне позволено определять, какую правду способен вынести другой человек. Сначала для этого находились разумные причины, потом остался страх; теперь различие между моей осторожностью и его прежними попытками защитить меня становилось слишком незначительным.

Я столько раз просила Дарси ничего от меня не скрывать, а сама до сих пор не сказала ему главного. Он говорил о нашем будущем, даже не зная, откуда я пришла.

— Подождите. Есть ещё кое-что, чего вы обо мне не знаете.

Хансфордская запись легла на стол рядом с брачным соглашением.

— В расчётах Харкорта и Уилмота были две группы координат. Одни указывали место, вторые не совпадали ни с одной картой. Я знала почему, но тогда вам не сказала.

Дарси смотрел на меня, от этого продолжать стало еще сложнее.

— Вторая группа обозначала не место. Она обозначала время.

После этих слов оставаться в кресле стало невозможно. У письменного стола нашёлся чистый лист, и вверху я написала год, в который впервые открыла глаза в Харкорт-Хаусе:

1811

Ниже осталось полстраницы белого пространства — ничтожного для всех рождений, войн, городов, открытий и человеческих жизней, которым предстояло уместиться между двумя датами. Перо задержалось над бумагой, прежде чем внизу появилась вторая дата:

2026

— Я пришла оттуда, мистер Дарси. Не из Индии и не из какой-либо другой страны — из времени, которое наступит через двести пятнадцать лет. В ночь перед тем, как я очнулась в Харкорт-Хаусе, на моем календаре был две тысячи двадцать шестой год.

Последние слова почти потерялись в шуме дождя. Дарси ещё несколько мгновений оставался у кресла, затем медленно подошёл к столу. Он коснулся края бумаги, но брать её не стал — сперва расправил чуть загнувшийся угол, осторожно и тщательно, словно листу требовалась особая бережность.

Несколько раз он посмотрел от верхней даты к нижней, словно расстояние между ними можно было проверить ещё раз и всё-таки обнаружить арифметическую ошибку. Наконец взял лист, подержал перед собой и снова положил на стол, чуть косо относительно края. Дарси это заметил, однако впервые на моей памяти не поправил.

— Я понимаю каждое слово, которое вы произнесли, — сказал он наконец. Дарси то и дело умолкал, словно привычного смысла слов теперь было мало. — Понимаю, что означают эти числа. Но если принять сказанное вами, мне придётся признать, что для вас две тысячи двадцать шестой год — это не расчёт и не предположение. Вы говорите о нём как о месте, из которого уехали вчера.

На последнем слове взгляд поднялся от бумаги ко мне.

Пальцы сжали перо сильнее, возле нижней цифры появилась маленькая точка чернил, и пришлось отложить его, прежде чем точка превратилась в кляксу.

— Потому что для меня так и есть. Для вас это будущее, которого ещё нет. А для меня там было утро, потом следующий день, работа, люди. Я просто жила

Последнее слово прозвучало тише. За окнами продолжался дождь; я вдруг вспомнила, что и там в тот день шёл дождь, и едва удержалась от этой ненужной подробности. Дарси снова посмотрел на лист. Он подолгу вглядывался в нижнюю дату, словно впервые заметил, как близко к краю я её написала.

Я назвала своё настоящее имя — то, которым меня не называли с того утра, когда я очнулась в Харкорт-Хаусе. В этой комнате оно прозвучало непривычно, почти иностранно, хотя прежде принадлежало мне так же естественно, как лицо и голос. За ним не было ничего, что могло бы подтвердить мою жизнь; я могла лишь рассказывать о том, что помнила.

Я назвала год своего рождения — 1981-й и добавила, что день рождения у меня был как раз накануне перемещения в 2026 году. Здесь невозмутимость наконец дала заметную трещину: голова поднялась слишком быстро, взгляд скользнул по моему лицу, задержался на волосах и опять ушёл к цифрам, словно хотя бы в этом одном месте мироздание ещё можно было поймать на арифметической ошибке.

— Я верно сосчитал? — спросил Дарси, и растерянность в голосе была настолько человеческой, что я улыбнулась.

— Боюсь, метрической книги у меня с собой нет. В моём времени люди живут дольше, медицина умеет несколько больше, а женщина при известном упорстве способна довольно долго обманывать чужие ожидания относительно собственного возраста. Для этого требуются здоровье, деньги и дисциплина, но результат обычно обсуждают охотнее причин.

Уголок его рта дрогнул, и на несколько секунд два столетия отступили, оставив место для гораздо более обычного человеческого тщеславия.

Рассказать о самом мире оказалось труднее, чем назвать год. Число можно было написать на бумаге; жизнь в объяснение не помещалась. Свет, возникающий от одного движения руки, ночные города, где темнота давно перестала быть обязательной, машины без лошадей, самолёты, поднимающие сотни людей над облаками, — стоило облечь привычное в слова, и оно начинало звучать волшебством. Произнося всё это вслух, я впервые слышала собственную жизнь так, как должен был слышать её Дарси, — неправдоподобной.

В 1811 году человечество уже располагало достаточно точными часами, астрономическими таблицами и календарными расчётами, но возможность путешествовать во времени не принадлежала даже смелым научным предположениям повседневной жизни. Для Дарси 2026 год — отдалённое будущее, в котором ещё не родилось несколько поколений его потомков. Для Анны это вчерашний день с работой, дорогами, друзьями и привычными заботами. Одна и та же дата может быть для одного человека историей, а для другого — памятью.

Постепенно за этими чудесами проступала повседневность, о которой раньше я не задумывалась: окна многоэтажных домов над мокрыми улицами, кофе по утрам, музыка, которую можно было слушать в любой час, знакомый голос, способный прийти через тысячи миль, перелёт в другую страну короче здешней дороги из Дербишира в Лондон. Там расстояние давно перестало быть судьбой, а время всё равно оставалось единственным, чего человек не научился возвращать.

Между предложениями всё чаще оставались паузы. Пока мой мир существовал в рассказе как свет, скорость и невозможные машины, говорить о нём было проще; труднее стало, когда за ними появились люди, привязанности, ошибки, незавершённые разговоры и всё то, что кажется ещё поправимым, пока между тобой и этим не ложатся двести пятнадцать лет.

По другую сторону стола Дарси оставался там же. Ни вопроса, ни попытки остановить меня; только возле камина продолжали ровно идти старые часы, и их мерный ход позволял молчать столько, сколько требовалось

— В моём времени женщине не нужно угадывать, какая жизнь ей разрешена. Я привыкла сама распоряжаться собой — выбирать, чем заниматься, куда ехать, кому доверять и с кем связывать будущее. Это не делает жизнь лёгкой и не избавляет от чужой глупости, но разрешение на собственное существование мне не выдает ни отец, ни опекун, ни будущий супруг.

Стоило заговорить о работе, и уверенность вернулась в голос. Я вспоминала себя среди людей, которым были нужны мои решения, а не объяснения того, по какому праву я их принимаю. От моей подписи зависело нечто большее, чем строка в отчёте: через границы уходили грузы, люди ждали ответов, чужие планы сдвигались или оставались на месте. Со мной спорили, меня убеждали, приносили расчёты, доказывали, что другого выхода нет, — и временами с почти трогательным удивлением обнаруживали, что более низкий голос сам по себе ещё не делает довод весомее.

— Можно было выбрать дом, детей и семью, и чем старше я становилась, тем меньше верила, что один путь обязательно лучше другого. Я слишком много лет провела в самолётах и переговорных, чтобы считать собственный выбор единственно разумным.

Пауза затянулась и пришлось добавить:

— Мужчины, разумеется, тоже присутствуют. Более того, некоторым удается сохранять убеждение, что всем по-прежнему управляют они.

На этот раз Дарси действительно улыбнулся, едва заметно, но без прежнего усилия.

— Чрезвычайно утешительная подробность. Несколько минут я опасался, что будущее вовсе отказалось от нашего участия.

— Не отказалось. Оно лишь перестало считать ваше участие единственно возможным.

Тихий смех быстро стих, однако оставил после себя другое молчание. В наступившей паузе снова стали слышны часы, и только спустя некоторое время Дарси спросил об Елене.

Женщина, которой бумаги Харкорта отвели место матери в моей биографии, теперь была связана со мной совсем иным образом. Её имя слишком часто оказывалось рядом с тем, что касалось часов и расчётов, чтобы это соседство было случайным; вероятнее всего, когда-то она тоже имела отношение к тому же невозможному опыту.

Но там, где кончались следы, начинались догадки. Откуда появилась Елена, что именно с ней произошло и почему после неё понадобилась биография женщины, которой ещё не существовало, я не знала.

— Больше об Елене я сказать не могу. И почему здесь оказалась именно я, тоже не знаю. Но ту ночь помню почти по минутам.

Всё началось с несерьёзного желания, высказанного как-то поздним вечером среди друзей и шампанского: если бы можно было ненадолго уйти в любой мир и потом вернуться, куда бы я выбрала отправиться?

— Я сказала: в Пемберли. Точнее — в роман в «Гордость и предубеждение» Джейн Остин. Хотела оказаться там ненадолго, в истории, которую знала заранее. В ночь после дня рождения, засыпая, я произнесла теже слова, в руке у меня был старый корпус серебряных часов.

Название Дарси выслушал с вниманием, которое обычно оставлял для особенно сомнительных юридических формулировок.

— Вы назвали Пемберли, а теперь говорите о книге. Я правильно понимаю, что одно каким-то образом связано с другим?

— В этом и заключается наиболее нелепая часть случившегося. В моём веке существовали хотя бы предположения, что пространство и время могут быть устроены сложнее, чем мы привыкли думать. Но ни одна теория не могла объяснить, почему, проснувшись на двести пятнадцать лет раньше, я оказалась среди людей, которых прежде знала по роману.

Я подошла к глобусу и повернула его, отыскивая Индию — страну, назначенную мне чужой биографией. По другую сторону деревянной дуги остановился Дарси; между нами медленно поворачивался маленький мир, где Англия, Индия и все остальные страны находились на своих местах, а две тысячи двадцать шестого года не существовало нигде.

— В той книге были Беннеты, Бингли, Уикхем, леди Кэтрин, Пемберли — весь мир, который я потом узнавала здесь шаг за шагом. И были вы.

На краю подставки пальцы Дарси замерли.

— В этом романе вы женитесь на Элизабет.

Молчание растянулось, но останавливаться на полуправде было поздно.

— Первые совпадения я приняла за доказательство. Люди появлялись там, где должны были появиться, отношения начинались в знакомом порядке, а рядом существовал тот же корпус часов, который каким-то образом перенёс меня сюда. Настоящего объяснения у меня не было, зато была книга — единственная знакомая карта в мире, где всё остальное перестало подчиняться разуму. Я решила, что если события сохранят прежний ход, то, возможно, сохранится и дорога обратно. Поэтому подталкивала Элизабет к вам и слишком долго заставляла себя считать собственное чувство ошибкой, способной увести сюжет с правильного пути.

Во время последних слов Дарси отошёл к окну. На фоне посветлевшего после дождя неба неподвижность его плеч совсем не походила на обычную сдержанность; ладонь легла на раму, но створка так и осталась закрытой.

Когда он заговорил, вопрос прозвучал как попытка заново расставить по местам несколько месяцев собственной жизни.

— Значит, в Хансфорде, в Пемберли, всякий раз, когда вы настойчиво возвращали меня к мисс Беннет, перед вами был мужчина, которого вы заранее считали обязанным её полюбить.

— Передо мной был герой, написанный чужими глазами, и слишком долго я принимала знакомство с его историей за знание самого человека. Предположить, что всё вдруг изменилось из-за моего появления, казалось не романтичным, а нелепым. Только довольно скоро выяснилось: знать сюжет и знать человека — совсем не одно и то же.

На глобусе можно было отыскать Индию, проследить морской путь, представить расстояние между странами. Земной шар помещался на деревянной подставке и послушно поворачивался под рукой, хотя путешествие вокруг него потребовало бы долгих месяцев. С временем было сложнее. Для него не находилось ни очертаний, ни масштаба, ни условного знака: на карте, знакомой Дарси, невозможно было показать, где находится дом Анны. Два человека могли смотреть на одни и те же материки и всё же представлять совершенно разные миры.

Тот Дарси не спорил со мной в Хансфорде, не стоял рядом в лондонской мастерской и не ехал рядом со мной верхом по дороге. С каждым новым поступком живой человек всё дальше уходил от книги, сюжет которой я пыталась сохранить, и становился всё опаснее для женщины, уверенной, что давно умеет управлять собственными чувствами.

— Если бы мне предложили дорогу домой при одном условии, что всё случившееся, между нами нужно отменить и вернуть историю туда, где она была до моего появления, — не уверена, что я согласилась бы на такую цену

Дарси стоял у окна. Когда он наконец обернулся, я ждала, что он приблизится, но он только опёрся на спинку кресла. Дерево тихо скрипнуло под его рукой. Я замолчала, не пытаясь ни пояснить сказанное, ни облегчить ему ответ.

После долгой паузы его взгляд вернулся к листу с датами.

— Что ещё вам было известно заранее?

Пересказывать роман как свидетельские показания не имело смысла. Я остановилась лишь на тех событиях, где моё знание действительно влияло на поступки: на Уикхеме и опасности для Джорджианы, на Бингли и Джейн.

— Всё, что происходило дальше, уже не принадлежало книге. Вы выбирали сами. И поэтому в какой-то момент я увидела вас, а не мужчину, о котором я однажды прочитала.

Огонь почти прогорел. Дарси подошёл к камину, взял щипцы, осторожно сдвинул полено к середине решётки и задержался перед ним, пока по потемневшей древесине снова не прошло пламя. Он поставил щипцы на место; в тишине коротко звякнул металл.

— Я не способен представить ваш мир и ещё меньше могу представить книгу, в которой часть моей жизни была написана раньше, чем я её прожил. Но после лондонской мастерской одного слова «невозможно» мне не хватает. Две тысячи двадцать шестой год я доказать не могу. Но объяснить всё произошедшее, не допустив его существования, едва ли проще.

Я молча собрала хансфордскую запись, оставив лист с датами там, где он лежал, и направилась к двери. На пороге обернулась. Брачное соглашение исчезло под остальными бумагами, а перед Дарси оставались два числа — 1811 и 2026, написанные моей рукой.

***

Джуно

Джуно не знает ничего о двух столетиях, юридических соглашениях и чужих судьбах. Для неё всё гораздо проще: два близких человека снова оказались под одной крышей, но почему-то не могут остаться рядом.

Весь вечер Джуно то устраивалась возле малой библиотеки, то уходила в холл и спустя несколько минут возвращалась. За закрытой дверью были слышны знакомые голоса, но оба человека слишком долго оставались на одном месте. Собака прислушивалась, иногда поднимала голову; ни шагов к двери, ни зова оттуда не доносилось.

Щелчок двери сразу поднял её с ковра. Едва Анна появилась в коридоре, Джуно подошла и подставила голову под её руку. Не замедляя шага, Анна привычно почесала её за ухом. Хвост коротко ударил по стене, и несколько шагов они прошли вместе.

У поворота к лестнице Джуно остановилась. Анна уходила дальше, а позади оставалась открытая дверь библиотеки. Несколько секунд собака смотрела ей вслед, потом развернулась и пошла назад.

В глубине комнаты, возле камина, стоял Дарси. К бумагам на столе он больше не прикасался и долго не замечал Джуно в дверях. Лишь спустя некоторое время взгляд поднялся.

— Не смотрите на меня так.

Джуно не двинулась.

В комнату она не вошла и за Анной не побежала. Сделав круг на ковре, устроилась прямо на пороге, положила морду на передние лапы и осталась там — между открытой библиотекой и коридором.

***

Глава 31

Глава 31. Четыре рисунка

Утро оказалось совсем не похоже на вчерашний вечер. Небо очистилось, сентябрьское солнце успело согреть стену сада, на дорожках подсыхала земля, а малина была тёплой на ощупь. С двумя лёгкими корзинками пришла Джорджиана и сказала, что миссис Рейнольдс попросила собрать всё спелое для пирога, пока ягоды окончательно не перезрели.

Очень скоро выяснилось, что представления о спелости у нас различались. В мою корзину быстро отправлялось всё красное; у Джорджианы каждая ягода сначала поворачивалась в пальцах, слишком светлые безжалостно оставались на ветках, а те, что снимались чересчур легко, вызывали отдельное подозрение. К тому времени, когда дно моей корзины скрылось под малиной, у неё лежало не больше десятка безупречных экземпляров.

— Если вы будете так продолжать, пирог получится размером с блюдце.

— Зато ни одной плохой ягоды.

Величиной будущего пирога Джорджиана была явно готова пожертвовать. Листья цеплялись за рукава, тонкие ветки пружинили под рукой, несколько переспевших ягод раздавились между пальцами, остави густой красный сок и липкость, брать ягоды за самый кончик получалось всё реже. У самого уха вдруг зажужжало. Я отшатнулась, задев ветку, и увидела осу, которая кружила над малиной, Джорджиана также поспешно отступила, прижимая корзину к юбке.

В большом английском поместье сбором ягод и приготовлением пирогов занимались преимущественно садовники и кухонная прислуга. Для молодых барышень прогулка с корзинками была скорее удовольствием, чем обязанностью. Но сад обладал преимуществом перед гостиной: там можно было смотреть на ветви, испачкать рукав соком и задать вопрос, который за чайным столом прозвучал бы слишком откровенно. Среди малиновых кустов правила приличия становились немного снисходительнее.

Оса не торопилась улетать и Джорджиана с чрезмерным вниманием следила за ней и как будто между прочим спросила, долго ли я собираюсь оставаться в Пемберли. За первым вопросом незаметно последовали остальные: вернусь ли потом в Харкорт-Хаус, надолго ли останусь там и знаю ли уже, куда отправлюсь дальше.

— Пока нет. Вероятнее всего, сначала вернусь в Харкорт-Хаус, а потом придётся решать по обстоятельствам. Боюсь, мой талант составлять планы в последнее время заметно уступает таланту обстоятельств их менять.

Джорджиана снова принялась за ягоды, и следующую выбирала непривычно долго. Раздвинула листья, приподняла веточки, хотя совсем рядом краснело несколько спелых ягод. За самой дальней пришлось потянуться глубже в куст; ветка выскользнула из пальцев и хлестнула по манжете, оставив на светлой ткани яркий красный след.

Попытка оттереть его сделала только хуже. Пока пятно растекалось под пальцами и позволяло ей не поднимать глаз, прозвучало будто случайное замечание о вчерашнем вечере: дверь малой библиотеки оставалась закрытой очень долго. Брат часто работал там допоздна, но обычно не запрещал беспокоить; вчера даже ей пришлось ждать. Перед сном она ещё раз спустилась в надежде увидеть меня, но за дверью всё ещё слышались наши голоса.

Несколько светлых ягод незаметно одна за другой легли в мою корзину:

— Нам нужно было поговорить о вещах, которые нельзя было оставить недосказанными.

Больше о библиотеке Джорджиана не спрашивала. Только малина в её корзине неожиданно стала прибывать быстрее: требования к совершенству заметно снизились, и тёмно-красные ягоды одна за другой ложились поверх розовых. Когда сок уже успел окрасить пальцы у обеих, из-за веток донеслось:

— Если после Пемберли вы уедете далеко, я могу вам писать?

Ответ не потребовал ни осторожности, ни времени.

— Конечно.

Из глубины куста снова показалась оса. Мы посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, перешли к следующему ряду; через несколько минут красного в обеих корзинах стало поровну.

После полудня со стороны подъездной дороги донёсся шум колёс, и одновременно у дома остановились два экипажа. В первом приехал судейский чиновник, назначенный для официальной проверки, в сопровождении клерка с футляром для бумаг; из второго вышел Крейн. В холле их встретил Дарси, после чего несколько минут ушло на плащи, перчатки, положенные приветствия и любезности, без которых, казалось, нельзя было приступить даже к делу, ради которого гости проделали долгую дорогу. Вскоре все перешли в малую гостиную, где всё уже было приготовлено.

Малиновый сок сошёл с пальцев не сразу. Даже после мытья возле ногтей оставались тонкие красные следы, и когда на столе перед нами развернули старый план Пемберли с пометками полковника Харкорта, они казались странным напоминанием о саде, от которого меня отделяли лишь несколько часов и высокие окна гостиной.

Вместе с планом на стол легли чертежи, и именно они заняли большую часть времени. Проверяющий рассматривал один лист за другим, а клерк раскладывал их в нужном порядке и отыскивал требуемые подписи и пометки. Крейн наблюдал с противоположной стороны стола, Дарси не вмешивался.

Сам проход нашли еще до полудня. Он оказался за дубовой панелью, нижняя часть которой были скрыты приставленной поперек грамоздкой консолью.

Когда с бумагами закончили, листы уложили в папку и взяли с собой. Из залитой солнцем гостиной мы направились в старую часть дома, где проверяющему предстояло увидеть всё, что до сих пор было для него лишь линиями на чертежах.

Чем дальше мы уходили от жилых комнат, тем слабее ощущалось тепло сентябрьского дня. Окна становились меньше, под ногами иначе отзывались половицы, пахло сухим деревом и давно закрытыми помещениями. У входа в старый коридор ждал лакей, ещё двое стояли возле консоли. Она по-прежнему плотно прилегала к стене, и ничто не выдавало, что всего несколько часов назад её внимательно осматривали.

Дарси кивнул, и лакеи взялись за края консоли. Ножки не сразу сдвинулись с места, дерево тихо скрипнуло, и лишь со второй попытки консоль медленно подалась вперёд. Под ней проступили старые следы, с пола поднялась пыль. Ближайший лакей отвернулся, сдерживая кашель.

В Англии даже официальный визит в аристократическое поместье сопровождался соблюдением установленных приличий. Экипажи принимали у парадного крыльца, гостей встречали с учтивостью, соответствующей их положению, хотя цель приезда могла быть весьма неприятной для хозяев. За внешней церемонностью скрывалось столкновение двух видов власти: государственного полномочия и права распоряжаться собственным домом. Парадные двери Пемберли открывались для проверяющих столь же безупречно, как для почётных гостей, но гостеприимство ещё не означало согласия уступить им власть над происходящим.

За консолью, казалось, не было ничего, что объясняло наши приготовления. Та же деревянная панель, серый налёт вдоль пола и несколько тёмных пятен возле плинтуса. Лишь присмотревшись, можно было заметить, что один вертикальный стык проходит чётче, чем следовало ожидать, а в нижней части виднеется отверстие, похожее на замочную скважину.

Из свёртка со старыми ключами я достала самый большой. В скважину он вошёл практически до конца, но замок поддался не сразу: пришлось немного изменить положение руки, прежде чем внутри сухо щёлкнуло и ключ повернулся на четверть оборота. Вдоль стыка открылась узкая щель, и пальцы нащупали край панели. Когда её осторожно потянули на себя, из темноты пахнуло застоявшимся воздухом.

За стеной открывался узкий проход. Принесённые свечи одну за другой передали вперёд, и их света хватило, чтобы небольшое помещение постепенно выступило из темноты.

Первой в круге света проступила металлическая рама — немного крупнее и на вид обыденнее той конструкции, которую за месяцы поисков успело построить воображение, но с теми самыми очертаниями, которые были знакомы по чертежам. Несколько шагов свободного пространства отделяли её от второго механизма —металлического узла, тяжёлого, закреплённого на собственном основании.

Крейн невольно подался вперёд, и проверяющий поднял руку.

— Прошу ничего не трогать. Сначала необходимо зафиксировать положение обеих конструкций и сопоставить их с представленными чертежами.

Взгляд Крейна несколько раз прошёл от рамы к отдельному узлу и обратно, словно уже само существование двух конструкций давало больше ответов, чем готова была признать официальная процедура.

При свечах, в присутствии проверяющего и клерка, рядом с принесённым футляром, где лежали чертежи Харкорта и Уилмота, тайна внутри стены переставала быть частным открытием. Людям, находившимся в комнате, предстояло засвидетельствовать увиденное, и сведения о находке останутся в судебных бумагах, даже если панель снова скроет конструкции от глаз.

Проверяющий прошёл в глубь, а на столе у стены клерк развернул первый чертёж. Минуты складывались в часы и проходили без слов: линии на бумаге сопоставляли с металлом, возвращались к подписям, затем снова рассматривали раму и отдельный узел, проверяя то, что удалось различить при свете свечей. Там, где рисунок не позволял сделать уверенный вывод, ничего додумывать не стали.

Старинные английские усадьбы накапливали не только имущество, но и следы прежних поколений: перестроенные комнаты, заложенные проходы, забытые назначения помещений. До этого дня тайна Пемберли принадлежала дому и тем, кто знал о её существовании. Теперь её предстояло описать в официальных документах.

Наконец в описи появилась куда более сухая формулировка, чем заслуживало происходящее: в скрытом помещении обнаружены две отдельные металлические конструкции, в основных очертаниях соответствующие представленным чертежам. Запись явно приближала проверку к завершению, и именно в тот момент, когда папка уже начала закрываться, выдержка, которую Крейн сохранял безупречно, дала первую заметную трещину.

— Вы подтвердили только существование этих механизмов. Для чего они предназначены и способны ли действовать, вы так и не установили. Если суду предстоит опираться на результаты сегодняшнего осмотра, устройство следует испытать прямо сейчас, пока здесь находятся все необходимые свидетели.

Крейн достал из внутреннего кармана небольшой плоский футляр. Раскрыв его на ладони, он отогнул край мягкой ткани, и под ней блеснул металлический диск, который я узнала сразу. Именно он находился под крышкой в корпусе моих часов до их исчезновения.

— Простите, мистер Крейн, но прежде любого опыта я хотела бы выяснить происхождение этой детали. Этот диск находился в корпусе моих часов и изображён среди деталей механизма моего отца. Насколько мне известно, ни полковник Харкорт, ни я никогда вам его не передавали. Я не хотела бы обвинять вас, не выслушав объяснения, однако сейчас часть отцовского имущества находится у вас, и, полагаю, прежде всего следует установить, на каком основании.

К такому повороту Крейн, очевидно, не приготовился. Вместо немедленного ответа последовала пауза, за время которой проверяющий успел взглянуть на диск, затем на раскрытый чертёж и заметно нахмуриться.

— Вопрос мисс Харкорт правомерен. Пока мы не установим происхождение предмета и основания, на которых вы им владеете, испытание проводиться не будет. Деталь соответствует представленным документам и непосредственно относится к предмету разбирательства. Её следует внести в опись, указав, кем и при каких обстоятельствах она была предъявлена.

Клерк одним движением забрал футляр, осмотрел предмет, сопоставил его с изображением на чертеже и записал, кем и при каких обстоятельствах тот был представлен. Проверяющий передал футляр Дарси.

— До следующего определения суда предмет останется у мистера Дарси на хранении вместе с материалами проверки. Осмотр завершён. В кабинете мы оформим его результаты для повторного слушания и отдельно изложим обстоятельства, при которых был предъявлен диск.

Перед тем как закрыть книгу, проверяющий поблагодарил меня за представленные чертежи и возможность удостовериться в существовании изображённых на них конструкций. Слова не выходили за пределы обычной официальной вежливости, однако на лице Крейна впервые за весь день исчезло выражение человека, уверенного в следующем ходе. Проверка, от которой он ждал подкрепления собственных требований, завершалась признанием моих доказательств; предъявленный же в качестве решающего аргумента диск оставался у Дарси, а объяснять его происхождение предстояло уже самому Крейну.

Проверяющий подтвердил существование двух конструкций, соответствующих чертежам Харкорта, но Крейн потребовал немедленного испытания. Ради этого он предъявил металлический диск — ту самую деталь, которая исчезла из часов Анны. Его расчёт изменился в одно мгновение: вместо проверки работы устройства пришлось объяснять происхождение предмета. Анна не выдвинула обвинения, лишь задала необходимый вопрос. Иногда точность оказывается действеннее самого решительного наступления.

***

Джорджина

Пока в старом крыле открывали стены Пемберли, музыкальная гостиная была залита таким ярким сентябрьским светом, что Джорджиане пришлось немного отодвинуть стул от окна. На столике лежали несколько прежних набросков: профиль брата, Анна, однажды схваченная несколькими быстрыми линиями, её собственное изображение и старый рисунок Фицуильяма, где он выглядел моложе и почему-то гораздо строже, чем сохранился в памяти.

Мысль собрать их всех на одном листе возникла давно, однако четыре фигуры упрямо не складывались в естественную композицию. Стоило посадить брата рядом с Анной, как их близость сразу становилась слишком заметной; если же развести фигуры дальше, между ними появлялась пустота, которой Джорджиана не помнила ни в одной настоящей комнате. Для себя она тоже никак не могла найти места: рядом с братом оказывалось тесно, а у края листа её фигура словно выпадала из общего рисунка.

Несколько раз хлебный мякиш снимал одни и те же карандашные линии, оставляя после них лишь лёгкую серую тень. Постепенно за попытками расположить всех правильно стал теряться сам рисунок, и тогда вместо придуманной композиции в памяти возник один из обычных вечеров: брат у камина, Анна немного в стороне, Джорджиана ближе к столу, Фицуильям вполоборота, словно только что отвлёкся от разговора.

Вспоминая этот вечер, она не старалась разместить каждого отдельно; на бумагу переносилось привычное расположение людей в комнате.

Лишь лицо Фицуильяма по-прежнему не удавалось закончить. Старый набросок всё возвращал ему слишком молодые черты, а память тут же поправляла их, и после нескольких попыток Джорджиана оставила лицо едва намеченным, решив вернуться к нему позже. Карандаш ещё лежал между пальцами, когда из дальнего коридора донеслись голоса возвращавшихся из старого крыла.

Пока в старом крыле Пемберли пытались разгадать замысел Харкорта, Джорджиана решала свою, куда более тихую загадку: как соединить на одном листе четырёх людей, не исказив отношений между ними. Карандаш то сближал фигуры, то оставлял неловкую пустоту. И лишь когда она перестала искать безупречную композицию и вспомнила один обыкновенный семейный вечер, рисунок наконец обрёл естественность.

***

После полумрака старого крыла кабинет показался чрезмерно светлым. На стол снова вернулись чертежи, книга осмотра и футляр с диском; клерк поочерёдно пододвигал листы для последних подписей, присыпал свежие строки песком и перекладывал готовые бумаги на другой край стола.

Последним подписал Крейн. К нему вернулась прежняя безупречная сдержанность, хотя держалась она заметным усилием; на прощание прозвучали лишь те немногие любезности, которыми полагалось завершить визит даже после столь неудачного для одной из сторон дня. В холле ждали плащи и перчатки, к ступеням подали экипажи, а вскоре от всей официальной процедуры остался только удаляющийся по подъездной дороге стук колёс.

Когда второй экипаж скрылся за деревьями, мы вернулись в кабинет и там, складывая оставшиеся листы, Дарси заговорил о том, чего до проверки сообщить не успел.

— Утром, когда мы искали проход, в соседней панели обнаружили тайник с небольшой закрытой шкатулкой внутри. Вы были с Джорджианой в саду, а после вашего возвращения сразу приехали проверяющие. К конструкциям, которые мы должны были сегодня предъявить, шкатулка не относиласьи я оставил ее в прежнем месте.

После нынешнего дня известие о ещё одной находке едва ли могло удивить и особого желания немедленно встретиться с новой загадкой не возникло. За шкатулкой всё же послали лакея, и вскоре на столе появилась небольшая коробка из тёмного дерева, потёртая по углам и лишённая украшений. На фоне разложенных чертежей она выглядела удивительно обыкновенно и только при виде маленького старого замка вспомнилась связка ключей Шарлотты, один по размеру подходил почти точно. В замок он вошёл без усилия и после второго поворота крышка приподнялась.

Внутри лежали сложенные листы, расчёты разных лет и страницы, явно когда-то отделённые от более объёмных тетрадей. Среди технических обозначений попадались имена, даты и упоминания каких-то отправлений; часть пометок была знакома, другие без остального контекста не говорили почти ничего.

— Если полковник Харкорт рассчитывал, что через двести лет кто-нибудь откроет эту шкатулку и сразу поймёт ход его мысли, он несколько переоценил будущее. Пожалуй, с расчётами разумнее познакомиться завтра, когда у меня снова появится способность отличать важную линию от случайной.

Под техническими листами попадались и короткие записи, явно сделанные Харкортом для собственной памяти. Одна была сложена вдвое и почти затерялась между большими страницами:

Малый запечатанный футляр передан для отправки. Капитан Дж. Нэш. Лично в руки.

Письма, запечатанные сургучом, служили не только средством общения, но и свидетельствами доверия, обязательств и семейных тайн. Ларец мог пережить своего владельца, сохранив документы, которые тот предпочёл не уничтожать. Удивительно, как долго человеческие намерения способны существовать после того, как исчезает возможность их объяснить.

Под строками стояла дата.

Прочитав записку через моё плечо, Дарси задержал взгляд на дате.

— Если отправление действительно проходило через Пемберли, возможно, запись о нем существует в книгах дома. Нужно свериться у миссис Рейнольдс.

Миссис Рейнольдс немедленно позвали.Прочита записку и дату, она высказала предположение в каких книгах стоило поискать сведения о подобном отправлении, однако обещать результат не стала.

— Начну с записей об отправлениях и счетов перевозчиков. Небольшой футляр могли не внести в общий перечень предметов, но, если его отправляли из дома, за дорогу всё равно должны были заплатить. Посмотрим, сохранилось ли что-нибудь возле этой даты.

Имя Нэша стало первым следом за долгое время, который вёл не глубже в формулы, а куда-то за пределы Пемберли.

***

Крейн

В первые минуты после выезда из Пемберли Крейн, не двигаясь, смотрел на перчатки на коленях. Они лежали слишеом ровно, как единственное, что ещё удавалось сохранить в порядке после поездки, закончившейся совсем не так, как предполагалось.

До появления диска всё складывалось, как нужно: скрытая комната существовала, конструкции Харкорта-Уилмота были официально подтверждены, многолетняя догадка наконец получила вес. Оставалось уехать и дождаться следующего слушания, но перспектива снова потерять доступ к механизму оказалась сильнее осторожности.

Слабое место мисс Харкорт заметила мгновенно и, не произнеся ни одного прямого обвинения, добилась того, чтобы необходимый вопрос за неё задал проверяющий. Именно этого Крейн прежде в ней недооценивал.

Когда между деревьями в последний раз мелькнула крыша Пемберли, взгляд наконец поднялся к окну, а лежавшиеся на коленях перчатки так и остались нетронутыми.

Англия уже обладала развитой культурой письменных свидетельств, деловой переписки и официальных заключений. Бумага придавала обстоятельствам определённость, которой сама жизнь нередко была лишена. В дорожном портфеле можно увезти документы, но не сомнения: они не нуждаются ни в печати, ни в разрешении сопровождать человека.

***

Утро следующего дня вернуло Пемберли его обычный спокойный вид. Солнце добралось до края террасы, из открытого окна тянуло осенним садом, а в столовой привычно звенело серебро, подавали кофе и свежий хлеб, словно за последние сутки в доме не открывали скрытых комнат и не разбирали непонятнные бумаги.

За завтраком к вчерашней проверке не возвращались. Непривычно и приятно было знать, что следующий ответ в тайнах полковника не нужно искать немедленно.

После всего, что было сказано, между мной и Дарси не возникло холодности, не вернулась и прежняя осторожность; напротив, говорить стало как будто легче, однако теперь слишком многое было произнесено вслух, чтобы совсем этого не замечать. Иногда взгляд задерживался чуть дольше, чем следовало, рука без особой необходимости тянулась к кофейнику или газете, а через мгновение разговор продолжался с прежней свободой. Эта новая неловкость не разделяла нас и потому скорее забавляла, чем тревожила.

После очередной такой заминки через открытое окно донёсся приближающийся стук копыт. Экипаж остановился у крыльца, из холла послышался знакомый голос и стало ясно, что представлять приехавшего в Пемберли никому не понадобится.

До столовой Фицуильям добрался ещё в дорожном сюртуке, с пылью на сапогах и тем видом усталости, который говорил о дороге гораздо убедительнее любых жалоб. Вместе с первыми приветствиями последовало и объяснение задержки:

— Я рассчитывал приехать ещё вчера вечером, однако последние мили пришлось бы преодолевать ночью. За то, что я вёз при себе, опасаться не приходилось, а от нескольких часов задержки оно едва ли стало менее важным, поэтому я предпочёл остановиться на ночлег.

Пока он говорил, на стол лёг небольшой свёрток, вынутый из внутреннего кармана. Слой за слоем раскрывалась ткань, и среди складок показался корпус часов.

Серебро тускло блестело между складками ткани, а память сразу поставила рядом вчерашний диск, оставшийся в Пемберли. Обе части механизма находились под одной крышей.

Разговор прервался, когда вошла миссис Рейнольдс. С собой она принесла одну из старых хозяйственных книг с закладкой между страницами.

— Запись нашлась, сэр. Дата почти совпадает с той, что указана в записке полковника Харкорта: небольшой запечатанный футляр был отправлен капитану Джону Нэшу в Веймут, причём отдельно велено передать его лично в руки.

Хорошие карманные часы были предметом достатка, точности и уважения к установленному распорядку. Их берегли, передавали по наследству, узнавали по знакомому корпусу. Но эти часы не укладывались в представление о вещи, предназначенной лишь измерять часы и минуты. Серебро сохранило прежнюю форму, тогда как его назначение оказалось связано с гораздо более странным вопросом: насколько надёжен сам порядок времени?

Для тяжёлой книги освободили место. На столе возле хлебной тарелки всё ещё лежал привезённый Фицуильямом часовой механизм, а рядом раскрытая хозяйственная книга сообщала о Веймуте тем же почерком, каким когда-то записывали отправку белья, ящиков и обычных домашних посылок. Нужная запись ничем не выделялась, однако после месяцев работы с расчётами и загадками, её простота казалась необычной: впервые перед нами были не знаки, которые ещё предстояло истолковать, а имя человека и город, где его следовало искать.

Взглянув на имя и чин, Фицуильям сказал:

— С этого можно начинать. Среди моих знакомых найдутся люди, которые помогут выяснить, где служил капитан Нэш и что с ним стало после службы; если его связь с Веймутом сохранилась, мы узнаем и это. Пока таких сведений нет, ехать туда наугад бессмысленно.

Именно в этот момент у мысли об отъезде, ещё вчера такой неопределённой, появились и место, и срок.

— В таком случае Нэша я оставлю вам, а сама завтра отправлюсь в Бат. Возьму бумаги, которые можно увезти, и попробую спокойно разобрать их. Если из ваших поисков станет ясно, что Веймут действительно имеет значение, вы напишете мне.

До этого Дарси не участвовал в разговоре, но при слове «завтра» выражение его лица заметно изменилось, словно в комнате вдруг стало холоднее.

— Неужели для этого необходимо уезжать так скоро? Если вам нужны тишина, отдельный кабинет или возможность работать без посторонних, всё это можно устроить здесь. Бумаги Харкорта уже в Пемберли, найденные конструкции тоже, и вам вовсе не обязательно покидать дом, чтобы спокойно заниматься ими.

Ответ дался мне с трудом.

Меня давно занимала мысль снять дом в Бате и устроиться там по своему вкусу: самой выбирать занятия, часы прогулок и даже общество, с которым захочется провести вечер. Хотелось пожить среди курортной суеты, музыки и нарядных прохожих, позволить себе любопытство к этому миру без постоянной оглядки на обстоятельства, которые меня сюда привели. А потом возвращаться домой, где можно оставлять бумаги раскрытыми на столе и продолжать работу тогда, когда захочется самой. Разобраться в устройстве механизма и понять, хочу ли я по-прежнему вернуться туда, откуда он меня перенёс. О Дарси тоже стоило подумать там, где одного его появления не хватало бы, чтобы забыть все заранее приготовленные доводы.

— Причина уезжать как раз есть, и боюсь, вы её знаете. Мне нужно разобраться в записях и понять куда они ведут, а в Пемберли мне трудно думать только о них. Здесь слишком многое отвлекает меня гораздо сильнее любых расчётов.

Грустная улыбка появилась сама.

— Если я останусь, то буду открывать лист Харкорта и через десять минут обнаруживать, что думаю совсем о другом. Не могу сказать, что считаю это неприятным, но сейчас мне нужно довести поиски до конца. В Бате я смогу ненадолго отделить одно от другого, а потом вернуться к тому, что нам ещё предстоит решить между собой.

Несколько мгновений Дарси продолжал смотреть на меня так, словно всё ещё искал возражение, которое не превратилось бы в попытку удержать.

— Если именно этого вы хотите, я не стану просить вас остаться, хотя и надеялся услышать другой ответ. К утру экипаж будет готов, а сегодня мы соберём для вас копии всего, что может понадобиться в Бате. Остальное останется здесь до вашего возвращения.

После этих слов отъезд приобрёл ту неприятную окончательность, которой ещё не было в моём собственном «завтра». Миссис Рейнольдс получила распоряжение предупредить горничную и начать укладывать вещи, нужные бумаги следовало подготовить к вечеру, а Фицуильям обещал навести справки о капитане Нэше.

Мы еще не успели все обсудить окончательно, как из коридора донеслись быстрые шаги, необычные для этого неторопливого утреннего часа, в дверях появилась Джорджиана. Увидев Фицуильяма, она на мгновение забыла ту меру сдержанности, которую вполне успешно соблюдала, радость в приветствии оказалась заметно больше, чем требовала родственная вежливость.

— Вы всё-таки приехали! Вчера мы ждали вас до вечера и уже начали подозревать, что дорога решила оставить вас себе. Я очень рада, что ей это не удалось, хотя должна признаться: кроме родственных чувств, у меня есть ещё одна причина особенно приветствовать ваше появление.

При последних словах её взгляд скользнул к папке для рисунков, которую она держала под рукой. Заметив это движение, Фицуильям посмотрел на неё с осторожностью человека, слишком хорошо знающего, что за самым невинным приглашением иногда скрывается обязанность.

— Судя по папке, моё возвращение необходимо не только для того, чтобы украсить завтрак своим присутствием. Если от меня потребуют чего-нибудь более серьёзного, хотелось бы узнать условия до того, как я соглашусь.

Смущения Джорджиане хватило всего на несколько мгновений.

— Мне нужно только, чтобы вы некоторое время посидели спокойно. Вчера я пыталась закончить вас по старому рисунку, но там вы значительно моложе, а по памяти получались значительно строже. Сегодня можно будет исправить и то и другое.

— Вы хотите сказать, что за время моего отсутствия я одновременно постарел и сделался добрее? Не уверен, что подобное заключение следует закреплять на бумаге.

— Если будете всё время разговаривать, вы ещё и окажетесь нарисованы с открытым ртом.

Фицуильям, приняв предупреждение с тем достоинством, которого оно заслуживало, и позволил усадить себя ближе к окну.

Умение достойно позировать считалось частью хороших манер, хотя домашний художник едва ли мог рассчитывать на такое же послушание модели, как приглашённый портретист. Перед Джорджианой сидел человек военный, привыкший отдавать распоряжения, но теперь вынужденный подчиняться её карандашу.

Основная композиция уже существовала: брат возле камина, я немного в стороне, сама Джорджиана ближе к столу, а место Фицуильяма оставалось самым неуверенным. Теперь карандаш двигался значительно свободнее. Несколько раз, забыв о данном обещании, полковник поворачивался к разговору или менял положение, после чего с другой стороны листа следовало негромкое замечание и новая попытка сидеть неподвижно.

— Теперь я понимаю, почему художники предпочитают пейзажи, — сообщил он наконец. — Холм хотя бы не получает выговора за то, что повернул голову.

— Холм и не пытается посмотреть, хорошо ли его рисуют, каждые две минуты.

После этого Фицуильям сложил руки и некоторое время действительно просидел почти образцово и на бумаге появились знакомый поворот головы, линия рта и то выражение, которого Джорджиане не удавалось добиться по памяти.

Остальное она никому не позволила увидеть.

Только вечером, когда все снова собрались в гостиной, на столе появились четыре небольших листа. Композиция на каждом оставалась той же, однако точного повторения Джорджиана так и не добилась: в одном варианте между фигурами сохранялось больше пространства, в другом Дарси оказался ближе к моему креслу и смотрел прямо на меня, где-то Фицуильям сильнее разворачивался к Джорджиане, а на последнем расстояния снова немного менялись, словно рука всякий раз по-своему вспоминала ту же самую комнату.

— Я хотела сделать их одинаковыми, — призналась Джорджиана, раскладывая листы. — Но после второго поняла, что, пытаясь повторить всё в точности, только порчу то, что уже получилось хорошо. Поэтому решила оставить различия. В конце концов, каждому достанется свой.

Первым к листам потянулся Фицуильям и, развернув выбранный к свету, некоторое время изучал себя с нарочитой серьёзностью.

— Мне кажется, вы придали мне выражение человека, который полностью одобряет происходящее. После всего, что мне пришлось увидеть в Пемберли, это довольно смелое толкование моего характера.

На своём листе Джорджиана сначала рассмотрела лицо брата, потом Фицуильяма и только в конце себя, словно собственное место в композиции интересовало её меньше остальных. Угол бумаги несколько раз был разглажен пальцами, прежде чем рисунок лёг рядом с нотами.

К Дарси перешёл вариант, где мы с ним оказались немного ближе, чем на остальных, а его взгляд был обращён прямо ко мне. Никакого замечания не последовало, но внимание задержалось на листе дольше, чем требовалось для простой оценки, после чего бумага была сложена осторожно, точно по свободному краю, чтобы карандашные линии не попали на сгиб.

Для меня остался тот, где Фицуильям был повёрнут к Джорджиане, а Дарси стоял у камина чуть позади моего кресла.

— Этот я оставлю себе, — сказала я. — И даже не стану требовать исправлений, хотя теперь знаю, насколько опасно давать художнику такую свободу.

— Поздно, — ответила Джорджиана. — Я уже решила, что все рисунки закончены.

Я вложила рисунок между чистыми страницами дорожной папки, чтобы бумага не помялась, а карандашные линии не стёрлись.

Следующим утром к завтраку все собрались раньше времени. Говорили о погоде, дороге, остановках, о тех подробностях, которые можно было обсуждать без затруднения. Потом из холла сообщили, что вещи уложены и все готово к отъезду. Пока Джорджиана что-то говорила Фицуильяму, мы с Дарси задержались у ступеней.

— Я напишу, когда устроюсь и успею немного разобраться в бумагах. Возможно, вдали от Пемберли они наконец получат всё внимание, которого заслуживают. Впрочем, после того, что мы выяснили про их автора на простые объяснения, я не рассчитываю. Если Фицуильям раньше найдёт Нэша, вы всё равно будете знать, где меня искать.

— Думаю, отыскать вас в Бате окажется значительно легче, чем человека, которого Харкорт упомянул одной строкой много лет назад. Мне кажется, после последних дней мы оба заслужили хотя бы немного времени прежде, чем принимать решения, которые потребуют от нас большего.

— Тогда впервые наша неспособность решить всё немедленно выглядит вполне разумно.

Возле экипажа ждал кучер, и продолжать разговор только ради нескольких лишних минут вместе не имело смысла.

Я подала Дарси руку. Помогая мне подняться, он задержал её дольше, чем требовала вежливость, но не настолько, чтобы этот жест пришлось превращать в слова.

Когда экипаж тронулся, за окном ещё некоторое время виднелись трое.

Джорджиана держала свой вчерашний рисунок, Фицуильям стоял рядом с ней, а Дарси — немного позади; на несколько мгновений расположение фигур оказалось таким же, как на листе между моими дорожными бумагами. Потом дорога изменила направление, край дома ушёл за деревья, и Пемберли исчез из окна.

***

Дарси

Спустя некоторое время Дарси вернулся в малую библиотеку. После отъезда Анны стол выглядел непривычно пустым: бумаги Харкорта уехали вместе с ней в Бат, и там, где ещё накануне лежали расчёты и чертежи, теперь оставался только рисунок Джорджианы. Взгляд упорно возвращался к четырём карандашным фигурам.

На рисунке Анна сидела совсем близко. Бумага не обещала, что она вернётся, и не отвечала на вопрос, найдёт ли она дорогу в своё время; но над этим листом можно было хотя бы ненадолго отложить вопросы, на которые пока никто не мог ответить

Анна отправлялась в Бат, чтобы разобраться с бумагами Харкорта вдали от Пемберли. После разговора в малой библиотеке им с Дарси уже не приходилось скрывать чувства, однако прощание от этого не стало проще. Он помог ей подняться в экипаж и чуть дольше положенного удержал её руку. Ни обещания, ни просьбы остаться не последовало: оба знали, что решение должно созреть без принуждения.

Дарси привык доверять чувству только после того, как разум успевал проверить его, определить границы и убедиться, что следующий шаг не противоречит всему принятому. С Анной этот порядок никогда не соблюдался. Разум неизменно приходил позже и обнаруживал, что чувство уже успело зайти значительно дальше, чем ему позволили бы заранее.

Теперь к этому следовало прибавить две тысячи двадцать шестой год, жизнь, прожитую Анной задолго до их встречи, и книгу, в которой его собственное имя существовало прежде, чем он успел совершить большую часть описанных там поступков. Ни одно из этих обстоятельств не делало будущее понятнее, однако желания вернуть прежнюю ясность не возникало.

Рядом с Анной ясность рушилась, заставляя его чувствовать сильнее, действовать без полной уверенности в своей правоте и временами обнаруживать в себе человека, которого он сам едва ли одобрил бы. Самым неудобным оставалось то, что подобная потеря контроля теперь не казалась недостатком. Ему нравилось не само безрассудство, а то, насколько живее становилось всё, чего касалось её присутствие.

Рисунок ещё долго лежал раскрытым на столе. Дарси отодвинул чернильницу, чтобы случайная капля не коснулась карандашных линий, и оставил его на столе.

У домашних рисунков было преимущество перед живописью — они сохраняли не торжественный образ человека, а его место среди других. Дарси, привыкший доверять ясным суждениям, теперь всматривался в несколько нетвёрдых линий, словно они могли объяснить ему то, чего не объяснили бы самые обстоятельные рассуждения.

Глава 32

Глава 32. Бат

Бат был не только красивым курортным городом, но и особым пространством общественной жизни. Сюда приезжали ради вод, прогулок, музыки, знакомств и светского общения; здесь улицы, залы и сады становились продолжением гостиной, а каждый маршрут — частью негласного социального ритуала. Этот город становится не просто местом действия, а тонко устроенной сценой, на которой человеческие отношения обретают новый порядок и смысл.

Бат открылся с дороги не сразу: сначала между зелёными холмами показались отдельные светлые дома, а на спуске город начал собираться в долине длинными фасадами, террасами, крышами, поднимающимися одна над другой по противоположному склону. Недавний дождь ещё затемнял камень, но облака расходились, и там, куда попадало солнце, стены приобретали тот тёплый медовый оттенок, который я прежде знала только по фотографиям и экранам.

Стекло в дверце я опустила ниже, и вместе с воздухом внутрь сразу вошёл городской шум: навстречу проехал экипаж, следом другой, возле перекрёстка кучеру пришлось придержать лошадей из-за всадника, а по тротуару одновременно двигались дамы в светлых шляпках, слуги с коробками, пожилой господин с тростью и двое мальчишек, тащивших корзину, явно рассчитанную на человека крупнее их обоих.

После месяцев, когда каждый человек рано или поздно оказывался связан с Харкортами, Уилмотом, Дарси, Крейном или чужой старой тайной, среди незнакомцев, которым не было до меня никакого дела, мне стало неожиданно спокойно.

О самом Бате я знала достаточно много для женщины, которая приезжала сюда впервые. Правда, за всем этими знаниями стояли чужие мысли, описания, изображения и рассказы. Я всегда думала о Бате как о красивом курорте, сохранившем память о людях и нравах давно минувших эпох, и теперь довольно странно было видеть всё это ещё не ставшим прошлым. Сюда приезжали пить воду и лечить подагру, искать знакомства и партии, показывать дочерей, слушать музыку, танцевать, играть в карты, читать последние газеты и проводить несколько недель среди людей, с которыми в Лондоне для встречи понадобился бы отдельный повод.

Бат расположен на западе Англии, в долине реки Эйвон, среди холмов Сомерсета. Город обрёл особое великолепие в XVIII столетии, когда лечебный курорт превратился в один из центров английской общественной жизни. Светлый батский известняк придавал домам характерный медовый цвет, особенно выразительный после дождя. Здесь георгианская архитектура и повседневная жизнь эпохи Регентства существовали рядом — не как музейные экспонаты, а как естественные части одного города.

В сезон Бат превращался в одну большую гостиную, только между её диванами приходилось ездить в экипаже.

Чем ближе становился центр города, тем более ясным становилось другое преимущество Бата: женщине, приехавшей без мужа, здесь не приходилось каждое утро придумывать причину выйти из дома. За окнами мелькали библиотеки и лавки, модистки, кофейни, двери гостиниц; к водам и залам можно было отправиться без приглашения, а общество существовало не только за воротами чьего-нибудь поместья. Границы никуда не исчезали, однако даже в этих пределах оставалась свобода выбрать собственный маршрут, никому заранее не объясняя, зачем он тебе понадобился.

Гостиницу я выбрала хорошую, ближе к центру, и уже одно это оказалось удобнее любой заранее приготовленной для меня комнаты. В холле стояли дорожные сундуки других постояльцев, на конторке лежали ключи и письма, по лестнице одновременно пытались разойтись горничная с полотенцами и господин, уверенный, что именно его спуск требует полного освобождения прохода. Никого не занимало, откуда я приехала, почему путешествую одна и сколько времени намерена провести в Бате; хозяина интересовало главным образом, нужны ли мне две комнаты и когда подавать обед.

В XVIII веке Бат перестраивали по единому архитектурному замыслу. Вместо тесной средневековой застройки появились просторные площади, протяжённые улицы и ряды домов с одинаковыми фасадами. Особенно известны проекты архитекторов Джона Вуда Старшего и Младшего. Но за внешним единообразием скрывались отдельные дома, лавки, гостиницы и служебные помещения. Курортный город объединял роскошную светскую жизнь с постоянной работой торговцев и прислуги.

Комнаты на втором этаже оказались достаточно просторными для нескольких недель пребывания и достаточно безличными, чтобы не внушать ложного чувства дома. Из небольшой гостиной было видно улицу, где движение не прекращалось, письменный стол уже стоял возле окна, что избавляло меня хотя бы от одной перестановки.

Курортные гостиницы Бата обслуживали особый мир приезжих: дворянские семьи, состоятельных вдов, путешественников и людей, прибывших к водам на несколько недель. За деньги можно было получить комнату, обед и известную долю уединения, не становясь частью чужого семейного круга. Для общества, столь внимательного к знакомствам и происхождению, это было весьма практичное преимущество большого курорта.

Пока горничная разбирала самое необходимое, я задержалась у окна. На другой стороне женщина в синем пелиссе вышла из экипажа, не дожидаясь руки кучера; чуть дальше молодой человек передал слуге букет, а возле угла двое торговцев спорили о месте так увлечённо, словно их право на несколько футов мостовой определяло устройство всей городской жизни.

Остаток дня ушёл целиком на самые обычные вещи: поздний обед, короткую прогулку по соседним улицам, несколько покупок, без которых содержимое сундуков немедленно обнаруживало свою недостаточность. Зато на следующее утро любопытство оказалось сильнее, и к водам я отправилась раньше, чем собиралась.

Бат прославился ещё в римскую эпоху своими термальными источниками, а в XVIII — начале XIX века стал одним из главных английских центров лечебного и светского отдыха. Минеральную воду пили по назначению врачей, хотя её своеобразный вкус требовал известной решимости. Посещение вод одновременно входило в общественный распорядок: здесь можно было увидеть знакомых и узнать новости прежде, чем разойтись по другим делам. Лечение обеспечивало благопристойную причину собраться, а приятное общество помогало не слишком сосредоточиваться на самом лечении.

Репутация целебного источника, как выяснилось, переживёт столетия значительно лучше его вкуса.

После первого глотка пришлось проверить содержимое чашки. Рядом пожилая дама выпила свою порцию со смирением человека, давно усвоившего, что здоровье требует жертв. Я последовала её примеру и сделала ещё один глоток исключительно из научного интереса, после чего решила, что двух опытов для достоверности вполне хватает.

Вокруг между тем происходило куда больше, чем лечение. Под высокими окнами, между колоннами представлялись друг другу, обменивались новостями и договаривались о следующем вечере; кто-то обсуждал музыку, кто-то здоровье приятельницы, удивительным образом улучшившееся именно к моменту назначенной ассамблеи. Кое-кого из утренних посетителей я увидела снова после полудня, и довольно быстро стало понятно, чем маленький курортный город отличается от Лондона: здесь к чужим лицам привыкали гораздо раньше, чем узнавали имена.

После вод нашлась одна приятная улочка, потом ещё одна, по которой я прошла только потому, что она уходила вверх и хотелось посмотреть, куда именно. В гостиницу я вернулась значительно позже намеченного и обнаружила, что за весь день я даже не вспомнила ни про механизмы, ни про тайны Харкорта.

Вечером на письменном столе появились два списка. Первый относился к бумагам, которые я привезла из Пемберли и собиралась разбирать без всякой спешки. Во втором значились заботы куда более земные: дом, прислуга, удобный кабинет и гостиная с окнами на оживлённую улицу, чтобы за утренним кофе разглядывать прохожих и самой решать, куда отправиться сегодня. И особенно заманчивым казалось право откладывать это решение до второй чашки.

Оставаться в гостинице месяцами я не собиралась.

После проверки в Пемберли ограничения на пользование моим капиталом сняли, и я могла свободно оплачивать наём и содержание дома.

Управляющий назвал несколько домов, сдававшихся на сезон или дольше, а поверенному я отправила короткую записку уже после того, как сама решила, что именно ищу. От него требовалось не подобрать мне жизнь на расстоянии, а только проверить условия найма там, где владельцам спокойнее было иметь дело с конторой, печатью и мужчиной, привыкшим к подобным формальностям.

Через два дня мне показали три дома.

Первый оказался слишком большим и вместе с лишними комнатами предлагал целую армию прислуги, необходимость которой пришлось бы объяснять прежде всего самой себе. Во втором гостиная смотрела почти прямо в стену соседнего здания, и даже быстро растущая симпатия к городской близости имела свои пределы.

В Бате состоятельные приезжие часто предпочитали снимать городские дома, выбирая не столько размеры владения, сколько расположение относительно общественных залов, вод, лавок и знакомых. Хороший адрес определял удобство целого сезона. Для самостоятельно живущей женщины возможность снять подходящее жильё имела и дополнительное значение: её распорядок меньше зависел от гостеприимства родственников и знакомых.

Третий находился выше, на подъёме к террасам.

Светлый узкий фасад ничем особенно не выделялся среди соседних: по четыре окна на каждом этаже, тёмная дверь под веерообразным окошком, несколько каменных ступеней между порогом и мостовой. Дома с обеих сторон примыкали вплотную, и весь ряд напоминал длинный том, где каждому владельцу досталась всего одна страница из одинакового батского камня.

После Пемберли взгляд по привычке всё ещё искал ворот, аллеи, пространства между дорогой и крыльцом и того неспешного приближения к дому, которое заранее сообщало гостю, куда он приехал и чьим порядкам предстоит подчиняться. Здесь между дверью и городом помещались три ступени, после которых сразу начиналась чужая жизнь.

За дверью находился узкий холл с крючками для плащей, стулом для писем и перчаток и лестницей, начинавшейся у самого порога. Передняя гостиная была небольшой, но светлой; диван с немного выцветшей обивкой, два кресла и круглый стол выглядели скромно, чтобы их можно было переставлять без чувства вины перед несколькими поколениями владельцев. Возражение вызывал пока только письменный стол, придвинутый к стене с такой уверенностью, словно работа считалась здесь разновидностью наказания.

На каминной полке под стеклянным колпаком тикали часы, а по сторонам от них сидели две фарфоровые собаки с одинаково важными мордами. Они были единственными обитателями дома, которые явно ожидали сохранения прежнего порядка.

За столовой обнаружился маленький мощёный двор, ограниченный кирпичной стеной соседнего сада; наверху спальня выходила окнами на улицу, а из второй комнаты открывался вид на крыши, уходившие вниз, к центру Бата; дальше город снова поднимался по противоположному склону. Облака окончательно разошлись, и медовый камень отражал солнце так, что окна вспыхивали одно за другим, подчёркивая всю неровную геометрию улиц, лестниц и террас.

Осматривать другие дома я не стала.

Небольшой снятый дом не поражал ни размерами, ни великолепием, зато предоставлял Анне возможность распоряжаться каждой комнатой по собственному усмотрению. Состоятельные приезжие могли снимать меблированные дома на сезон, не приобретая постоянной недвижимости. В отличие от родового поместья, где расположение комнат порой отражало привычки нескольких поколений, такой дом позволял новому жильцу сравнительно легко установить собственный порядок.

Через два дня сундуки переехали из гостиницы. Пока носильщики поднимали вещи, в комнатах двигали мебель и снимали чехлы. Письменный стол перенесли наверх, хотя лестница возражала против этого на каждом повороте. К вечеру на нём уже лежали книги и бумаги.

Из соседнего дома доносились фортепианные гаммы, несколько раз по улице проехали экипажи, где-то внизу закрывали ставни. Вечер продолжался вокруг меня совершенно обычным образом, не требуя ни решений, ни объяснений.

В следующие дни стол успели передвинуть столько раз, что горничная начала смотреть на него с личной неприязнью. Возле камина не хватало света; у боковой стены были видны только труба соседнего дома и два голубя, чьи служебные обязанности, судя по настойчивости, состояли в том, чтобы садиться именно там, куда падал взгляд.

Когда стол наконец оставили напротив окна, горничная несколько секунд молча наблюдала, как он покачивается на неровном полу. Затем исчезла и вернулась с куском плотного картона, который сложила в несколько раз и подложила под ножку.

В английском городском доме даже обыкновенная перестановка мебели требовала немалых усилий. Тяжёлые столы из красного дерева, узкие лестницы и отсутствие привычных нам приспособлений превращали обустройство комнаты в совместное предприятие хозяев и прислуги.

Стол немедленно приобрёл устойчивость.

Я посмотрела на неё. Она — на стол.

Шкаф освободили от ненужного белья и отвели под бумаги. Из кабинета было слышно, как внизу открывали дверь, а за окном по вечерам зажигались свечи в соседних домах.

Время обеда я передвинула, потому что прежнее расписание предполагало, что человек, занимающийся делами, должен либо прерывать их в самый неудобный час, либо есть уже остывшее. Пустую комнату перестали топить ежедневно, зато в кабинете огонь поддерживали до вечера; счета за уголь, свечи, мясо и всё остальное я попросила записывать в одной книге, а не на отдельных клочках бумаги, обладавших поразительной способностью исчезать именно тогда, когда следовало сравнить две суммы.

Кухарка встретила последнюю меру без восторга.

Первую неделю книга появлялась на кухонном столе с видом предмета, навязанного центральной властью. На второй выяснилось, что угольщик записал одну цену, а потребовал другую, и именно новая книга позволила обнаружить разницу прежде, чем спор успел превратиться в вопрос памяти и достоинства.

После этого сопротивление ослабло, а к концу второй недели в книге появились даже аккуратно проведённые линии между расходами, чего я не требовала. Кухарка сообщила горничной громко, чтобы услышала и я, что если уж всё записывать, то делать это следует как надо.

Вскоре искать ничего уже не приходилось: письма, требовавшие ответа, лежали в одном лотке, бумаги по законченным делам в другом; ключи больше не путешествовали по дому в карманах передников, новые свечи покупали раньше, чем догорали последние, а на маленьком столике в спальне стояли вода, книга и подсвечник именно там, где они были нужны вечером. Вместе с порядком обнаружилась ещё одна роскошь — время, которому не требовалось немедленно находить полезное применение.

Кухня английского дома XIX века была не только местом приготовления еды, но и небольшим хозяйственным предприятием. Закупки, запасы, топливо и расчёты с поставщиками требовали немалой практической сметки. Опытная кухарка знала цену продуктам не хуже торговца, хотя письменный учёт вёлся далеко не всегда одинаково тщательно

Первое приглашение, не имевшее отношения ни к бумагам Харкорта, ни к Пемберли, принесла записка от миссис Лэнгтон. Познакомились мы несколькими днями раньше в библиотеке, когда обе одновременно потянулись за одним из новых изданий; книга досталась мне, зато миссис Лэнгтон без малейшего сожаления получила повод спросить, давно ли я в Бате, и уже через несколько минут знала, что я недавно сняла дом на верхних улицах, люблю читать у окна и пока никого здесь не знаю. На следующий день мы снова встретились у вод, где она представила меня двум своим знакомым, а ещё через день столкнулись там же настолько естественно, словно давно выбрали одно и то же время для прогулки.

Вдова лет сорока пяти, проводившая в Бате каждый сезон, миссис Лэнгтон обладала тем удобным общественным талантом, благодаря которому знакомство не успевало превратиться в обязательство, но человек через неделю неожиданно обнаруживал, что уже знает, кому поклониться на улице и возле кого можно остановиться после концерта. В записке меня звали в субботу к её сестре слушать музыку; обещали фортепиано, скрипку и виолончель, а после лёгкий обед, что в местном понимании, судя по приписке внизу страницы, позволяло оставаться значительно дольше окончания последней пьесы. Отказываться не было причины.

На улице ещё держалась утренняя прохлада, и шаль пришлась кстати. До дома её сестры можно было доехать за несколько минут, однако я предпочла дойти пешком; после Пемберли возможность выйти из собственной двери и сразу оказаться среди людей всё ещё доставляла мне отдельное удовольствие.

Знакомство Анны с миссис Лэнгтон началось почти случайно: обе одновременно потянулись в библиотеке к одному из новых изданий.Подписные библиотеки и книжные лавки георгианского Бата служили не только источником чтения, но и удобным местом для знакомств. Здесь встречались люди, ещё не представленные друг другу в гостиных, обсуждали новинки и обменивались городскими новостями. Хорошая книга могла занять несколько вечеров; удачно начатый разговор иногда менял весь последующий сезон.

В прихожей меня встретила сама миссис Лэнгтон. Пока я снимала шаль, из-за полуоткрытой двери гостиной донеслись голоса: там с такой серьёзностью обсуждали расстояние между двумя пюпитрами, словно от него зависел исход военной кампании. Судя по тому, что один из них за это время успели передвинуть и вернуть обратно, музыка находилась под угрозой.

— Вы прибыли вовремя, — сказала она, оглянувшись на дверь гостиной. — Ещё несколько минут, и нам придётся выбирать между музыкой и мебелью.

Она провела меня в гостиную, где пожилой виолончелист требовал больше места для смычка, молодая скрипачка утверждала, что тогда ей придётся сидеть возле камина, а хозяйка дома пыталась одновременно сохранить исполнителей, мебель и хорошее настроение.

Возле одного из пюпитров стоял незнакомый мужчина, державший в руках несколько листов нот. Среднего роста, светловолосый, без той тяжёлой мужской основательности, которую так легко приобретали в Англии к тридцати годам, он производил скорее впечатление человека подвижного и собранного; свет из высокого окна делал его волосы золотистыми, а глаза, когда он повернулся к двери, оказались очень светлыми — голубыми настолько, что первое мгновение это было заметнее всего остального лица.

Наше появление заставило его на секунду потерять нить разговора. Верхний нотный лист, который он до того придерживал большим пальцем, медленно пополз вниз; мужчина поймал его у самого края пюпитра, посмотрел на спасённую страницу с лёгким недоумением, словно та воспользовалась совершенно неподходящим моментом для побега, и только после этого снова обратился к виолончелисту.

— Если передвинуть вас ещё на фут, сэр, мисс Грант останется без света, а хозяйка без прохода между креслами. Полагаю, сегодня придётся признать победу архитектуры над свободой смычка.

Виолончелист по выражению лица с таким решением не соглашался. Миссис Лэнгтон повела меня дальше.

— Пока они решают судьбу музыки, позвольте познакомить вас с человеком, который почему-то считает себя способным её спасти. Мисс Харкорт, мистер Эдвард Эйнсуорт. Мистер Эйнсуорт, мисс Харкорт недавно поселилась в Бате и пока не знает здесь достаточно людей, чтобы понимать, кого следует избегать.

Домашние музыкальные собрания занимали заметное место в светской жизни английских курортов. Здесь выступали как приглашённые исполнители, так и способные любители, а после концерта гости продолжали общение за завтраком и беседами. Анна ещё не знала, что знакомство с Эдвардом Эйнсуортом заинтересует её гораздо больше, чем предусмотренная программой музыка.

Передав ноты скрипачке, мистер Эйнсуорт поклонился и прежде, чем ответить, отодвинул оказавшийся у меня на пути стул; движение вышло настолько естественным, что я заметила его скорее по внезапно освободившемуся проходу, чем как намеренную любезность.

— Тогда мне лучше произвести хорошее впечатление сейчас, мисс Харкорт, пока миссис Лэнгтон не успела объяснить, почему со мной не следует знакомиться.

— Я ничего объяснять не стану, — отозвалась она, поправляя край скатерти, совершенно в этом не нуждавшийся. — Вы прекрасно справляетесь сами. Дайте вам четверть часа, и человек уже не помнит, собирался ли с вами соглашаться.

Пока миссис Лэнгтон увлекала меня дальше, Эйнсуорт вернулся к остальным, и знакомство на несколько минут растворилось в общем движении комнаты: гости занимали кресла и диваны, кто-то ещё договаривал начатую фразу, кто-то передавал соседу программу, пока разговоры не стихли. Мне досталось место немного сбоку от фортепиано, откуда было хорошо видно не только исполнителей, но и половину собравшихся; привычка замечать чужие реакции оказалась сильнее желания смотреть исключительно туда, куда полагалось.

Эйнсуорт сел двумя рядами впереди, рядом с пожилым господином, который ещё до начала музыки раскрыл программу и изучал её с сосредоточенностью человека, ожидавшего обнаружить ошибку. Один раз наши взгляды встретились поверх его плеча; Эйнсуорт слегка улыбнулся и снова повернулся к исполнителям, не пытаясь продолжить знакомство через всю комнату, что расположило меня к нему значительно больше любой настойчивой любезности.

Первое произведение оказалось приятным, второе длиннее, чем заслуживала его главная тема, зато в третьем скрипачка наконец перестала играть так осторожно, словно заранее просила прощения за каждый более сильный звук. К тому времени я не следила за комнатой и несколько минут действительно слушала музыку.

После последней ноты разговоры возобновились раньше, чем успели стихнуть аплодисменты. Несколько дам поднялись со своих мест и окружили скрипачку; пожилой господин с программой тем временем принялся читать объявление на обороте листа. Там предлагалось подписаться на музыкальные вечера сразу на весь сезон. Одну из строк он перечитал, нахмурился и повернулся к соседям.

— «Подписчик волен в любое время отказаться от дальнейшего посещения вечеров», — прочитал он вслух, удерживая программу двумя пальцами. — Прекрасно звучит. А ниже написано, что вся сумма за сезон вносится при записи. Стало быть, отказаться я волен от музыки, но не от платы за неё.

Рядом предложили считать это справедливым наказанием за недостаток музыкального постоянства, и разговор, вероятно, на том бы закончился, если бы Эйнсуорт не протянул руку за листком.

— Написано честнее, чем кажется, сэр, хотя составитель очень хотел, чтобы вы прочли верхнюю строку прежде нижней. Отказаться действительно можно от любого вечера; обещания вернуть деньги здесь никто не даёт. Всего осторожнее следует быть с любезными уверениями, которым мы сами приписываем больше, чем нам обещали. Потом выясняется, что сетовать можно лишь на собственную доверчивость.

Ещё раз взглянув на обещание свободно пропускать вечера, я задержалась на словах «в любое время». С подобной любезностью мне уже приходилось встречаться.

— Как охотно мы верим словам, которые обещают нас ни в чём не стеснять. «Свободно», «по желанию», «в любое время» — после этого уже неловко подозревать составителя в корысти. А между тем о деньгах он обыкновенно пишет чуть ниже.

Эйнсуорт повернулся ко мне не сразу. Сначала его взгляд задержался на листке, затем поднялся к моему лицу, и впервые с момента знакомства за светской учтивостью проступило живое любопытство.

— Вам, должно быть, случалось разбирать бумаги посложнее концертных объявлений, мисс Харкорт?

В его голосе не было той снисходительной любезности, с какой женщине порой предлагают рассказать что-нибудь занимательное. Он действительно хотел понять, откуда взялось замечание.

— Я обычно стараюсь понять, во что обойдётся человеку его подпись. Бывает, что к самой бумаге придраться не в чем, а соглашаться на неё всё же не стоит. Если выписать отдельно все суммы, которые придётся уплатить, любезные обещания порой не кажутся столь щедрыми.

Пожилой джентльмен одобрительно постучал программой по ладони, словно наконец получил подтверждение, что его подозрения имели серьёзное основание, но Эйнсуорт продолжал смотреть на меня.

— Стало быть, нам приходится читать одни и те же бумаги с разными заботами. Мне полагается выяснить, чего с человека могут потребовать по договору; вас же занимает, разумно ли ему было на это соглашаться. Боюсь, ваш вопрос иногда следовало бы задать раньше моего. Впрочем, в обществе людей моей профессии я предпочёл бы этого не говорить.

Миссис Лэнгтон, до этого беседовавшая с хозяйкой у окна, вернулась как раз вовремя, чтобы обнаружить нас втроём над программой.

— Мистер Эйнсуорт, если вы взялись разбирать дела гостей между музыкой и холодной курицей, предупреждаю: хозяйка дома непременно потребует долю. Она считает, что всё происходящее под её крышей должно приносить доход дому.

— Пока советы нам даёт мисс Харкорт, — заметил пожилой джентльмен, складывая листок и убирая его в карман. — Мистер Эйнсуорт только подтвердил, что объявления следует дочитывать до конца.

— Я подозревала это всю жизнь и без юристов.

Так впервые выяснилось, чем именно занимался мой новый знакомый. Эйнсуорт был адвокатом, хотя значительную часть года проводил не в Лондоне: дела приводили его в западный округ, а Бат был удобен ещё и потому, что здесь жила его овдовевшая тётка. Происхождение при этом избавляло его от необходимости доказывать своё место в обществе: младший сын сомерсетского баронета, сам без титула и без большого наследства, он оставался джентльменом по рождению, но принадлежал к той его разновидности, которой полагалось иметь ещё и настоящее занятие.

Остаток собрания прошёл быстрее. Музыка сменилась чашками, холодным мясом и пирогом, вокруг возникли новые разговоры, а миссис Лэнгтон время от времени подводила ко мне очередного знакомого, так что к моменту, когда начали расходиться, несколько имён уже успели смешаться в памяти. Меня это совсем не тревожило: впервые за долгое время люди вокруг не были возможными свидетелями, носителями чужой тайны, которую следовало восстановить. Одни могли оказаться скучными, другие приятными, третьих я, вероятно, больше никогда не увижу, и в этой обыкновенной неопределённости было что-то приятно забытое.

Светские гостиные Бата были не просто местом развлечения, но важной частью общественной жизни города. Анна впервые оказывается внутри настоящего батского салона, где знакомство с человеком почти никогда не бывает только знакомством с человеком. За несколькими учтивыми фразами здесь тянутся связи, репутации, воспоминания и чужие мнения. Среди разговоров, музыки и негромкого смеха Бат открывается ей не как город, а как целый мир — блестящий, оживлённый и внимательный ко всякому новому лицу.

Когда я поднялась проститься с хозяйкой, миссис Лэнгтон тоже стала собираться. В прихожей, пока нам подавали шали, Эйнсуорт предложил сопровождать нас, и на улицу мы вышли втроём.

От дома мы направились вверх, ещё продолжая разговор об утренней музыке, но среди лавок миссис Лэнгтон всё чаще отвлекалась на витрины. Из открытой двери кофейни пахнуло жареным зерном и чем-то сладким, возле книжной лавки двое молодых людей спорили над свежей газетой, не замечая прохожих. У модистки пришлось ненадолго задержаться, пропуская дам, выходивших из экипажа и за это время ленты за стеклом окончательно завладели вниманием нашей спутницы.

Миссис Лэнгтон объявила, что не берётся сказать, когда сможет продолжить путь, и предложила нам не ждать её. После короткого прощания мы с Эйнсуортом пошли дальше вдвоём.

Отсутствие миссис Лэнгтон не превратило прогулку в череду расспросов, и разговор продолжился о Бате, о местах, где действительно стоит пить кофе, а где его репутация значительно лучше содержимого чашки, о переплётчике, который умел делать папки нужного размера и не считал количество бумаг женской причудой.

— Вы, кажется, хорошо запоминаете то, что люди говорят между прочим.

Эйнсуорт чуть повернул голову ко мне, не замедляя шага.

— Мимоходом обычно говорят вещи полезнее тех, которые приготовили заранее. Кроме того, просьбу о папках запомнить легче, чем очередной разговор о погоде.

После этого мы некоторое время шли молча, и молчание не требовало немедленного спасения новой темой. За одним из перекрёстков, пройдя со мной ещё несколько шагов вверх по склону, Эйнсуорт остановился, оглянулся на улицу, оставшуюся позади, и с лёгким удивлением посмотрел на собственную трость, словно та могла объяснить произошедшее.

— Боюсь, я только что прошёл поворот, которым собирался воспользоваться.

— Бат, вероятно, сложнее, чем кажется приезжим.

— Несомненно. Хотя до сегодняшнего дня я полагал, что прожитых здесь сезонов достаточно, чтобы помнить хотя бы направление собственного пути.

Несмотря на это открытие, возвращаться Эйнсуорт не спешил, и оставшуюся часть подъёма мы прошли вместе.

У ступеней моего дома Эйнсуорт снял шляпу

— Я рад, что миссис Лэнгтон решила сегодня распорядиться вашим днем, мисс Харкорт. Надеюсь, Бат даст мне возможность продолжить наш разговор.

Я ответила, что буду рада такой возможности, после чего он поклонился и направился обратно к пропущенному перекрёстку. Через несколько шагов его остановил знакомый; Эйнсуорт повернулся к нему, но прежде чем ответить, на мгновение посмотрел в мою сторону, словно проверяя, успела ли я войти в дом, и только после этого заговорил с ним.

В прихожей, снимая перчатки, я обнаружила, что вспоминаю не беседу и даже не голубые глаза Эйнсуорта, а его короткое недоумение на перекрёстке, когда он понял, что прошёл дальше, чем собирался.

На письменном столе меня ждали три письма, и самый толстый конверт оказался от поверенного. Два других я вскрыла сразу, а этот отложила до утра, так и не нарушив печати.

К нему я вернулась следующим утром после завтрака. Привычно приготовила чистый лист для дат, возражений и вопросов, но, развернув первую страницу, неожиданно для себя задержалась не на содержании.

Вверху стоял мой батский адрес.

«Мисс Анна Харкорт» и название улицы соседствовали так буднично, словно письма приходили сюда всегда, а этот дом давно был моим домом, а не временным пристанищем между Пемберли и неизвестностью. После этого я начала читать дальше — сначала быстро, затем медленнее, потому что новости о Крейне оказались лучше, чем я привыкла ожидать.

Пока проверялись прежние полномочия и счета, предпринимать новыех действий в отношении меня Крейн не мог: не нашлось оснований ни для его притязаний на архив, ни для уверений, будто я не имею вправ на наследство и имя Анны Харкорт. Из-за нескольких сумм тяжба ещё продолжалась, но теперь речь шла о деньгах: расширять свою власть при помощи очередной ловко составленной бумаги Крейн уже не мог.

Чистый лист так и остался передо мной пустым.

Однако на строках о Ривзе пришлось остановиться и вернуться к началу страницы.

Ошибались мы не в человеке, а в том месте, где начинался обман. Настоящий мистер Ривз много лет вёл дела Эдварда Харкорта, а когда здоровье стало сдавать, поручил выполнение работы нескольким поверенным. Крейн оказался одним из них и совершенно законно получил часть копий, выписок из реестров и счетов. Его осведомлённость, в которой мы прежде видели свидетельство тщательно подготовленной подмены, объяснялась доверием старого поверенного, рекомендовавшего его полковнику для дальнейших дел.

Запечатанное приложение к бумагам Харкорта, однако, в число переданных дел не входило. Бывший клерк Ривза вспомнил пакет с печатью, сургуч на которой, как ему тогда показалось, плавили вторично. В своё время он не придал этому значения. Теперь среди изъятых у Крейна бумаг обнаружились выписки из документов, которые ему не доверяли.

Так Крейн становился не менее опасным, а просто более понятным. Ему не потребовались ни вымышленный поверенный, ни сложная сеть подставных контор: он вошёл в дела Харкорта через совершенно настоящую дверь, получил доверенные ему бумаги, а затем решил, что закрытая следующая дверь существует главным образом для того, чтобы попробовать её открыть.

Под последней страницей письма лежал ещё один, отдельно сложенный лист.

Поверенный прислал свидетельство на имя Анны Харкорт, удостоверявшее моё право получать бумаги и вещи, в разное время оставленные на хранение от имени семьи. Его можно было предъявить в банке, частному хранителю или тому, у кого ещё оставалось неисполненным давнее поручение. Против этих строк на полях было приписано название города.

Веймут.

***

Фицуильям

В старых военных книгах нашлось гораздо больше капитанов по фамилии Нэш, чем полковник Фицуильям мог бы пожелать. Сведений, которыми следовало руководствоваться, было немного: в книге отправлений Пемберли рядом с фамилией Харкорта стояли дата, имя капитана Джона Нэша и пометка о передаче пакета через контору в Веймуте.

Два вечера ушли на сверку дат и вычёркивание имён: один в год отправления находился за границей, другой умер ещё до того, как пакет покинул Пемберли, третий числился по другому роду войск. Наконец среди старой переписки обнаружилось упоминание об отставном капитане Нэше, действительно связанном с Веймутом и пользовавшемся услугами той самой конторы, чьё название скрывалось за сокращением в хозяйственной книге.

Контора существовала до сих пор, и старые книги там сохранились. Однако о вещах, принятых на хранение, её служащие соглашались сообщать лишь тому, кто предъявит надлежащее свидетельство от имени семьи, которой они принадлежали.

В тот же вечер из Лондона отправили письмо в Бат. Догадки Фицуильям оставил при себе, сообщив лишь то, за что мог поручиться: имя капитана Джона Нэша, Веймут и адрес конторы, где спустя много лет всё ещё сохранялся след старого поручения.

В старых военных книгах обнаружилось гораздо больше капитанов по фамилии Нэш, чем полковник Фицуильям мог бы пожелать. Работа с архивом редко напоминала блестящее расследование: чаще это были часы, проведённые над однообразными фамилиями и датами. История охотнее открывает свои подробности терпеливому читателю, чем человеку, заранее уверенному, что знает ответ.

***

Глава 33

Глава 33. Новая жизнь

В утренней записке миссис Лэнгтон, к которой была приложена карточка незнакомой дамы, о чужих затруднениях говорилось так непринуждённо, словно речь шла о выборе лент. Её знакомая, недавно овдовевшая миссис Брук, получила после мужа собственный капитал и теперь не знала, можно ли последовать совету, который ей давали; поскольку на музыкальном собрании я, по словам миссис Лэнгтон, «испортила удовольствие доверять всему, что любезно обещано на бумаге», она решила, что подобная способность может оказаться полезной ещё кому-нибудь.

Миссис Брук приехала после полудня с кожаной папкой, которую первые несколько минут держала на коленях, не открывая. Разговор начался с дома, знакомых улиц и того, удобно ли мне жить в Бате одной, но всякий раз, когда возникала пауза, её пальцы возвращались к металлической застёжке папки, пока наконец она не решилась заговорить о цели своего приезда.

После смерти мужа ей осталась сумма, достаточная для спокойной жизни, и управляющий, много лет ведший денежные дела семьи, предлагал теперь вложить значительную её часть в новое предприятие. Доход обещался заметно выше, опасность потери представлялась ничтожной, а обеспечение надёжным; сама же миссис Брук никак не могла уяснить, откуда именно должен был появиться этот доход, почему решение требовалось принять так быстро и что произойдёт с её деньгами, если предприятие окажется менее удачным, чем обещали.

— Я понимаю каждое предложение по отдельности, — призналась она, раскладывая бумаги передо мной, — но после разговора с поверенным всякий раз ухожу с чувством, будто поняла всё целиком, а через час уже не могу объяснить даже самой себе, на что именно согласилась. Он говорит, что осторожность достойна уважения, а затем объясняет её так долго, что к концу разговора мне становится неловко быть осторожной.

Ответить на это можно было только самими бумагами, поэтому с разрешения миссис Брук я начала раскладывать их по порядку: слева осталось письмо управляющего, рядом легли сведения о прежнем размещении капитала, расчёт предполагаемого дохода и документы на недвижимость, которой собирались обеспечить вложение. Обещанные проценты выглядели куда скромнее, когда из дохода за первый год вычли вознаграждение посреднику и расходы по заключению сделки. Кроме того, до назначенного срока капитал нельзя было получить обратно без потерь.

Миссис Брук сначала следила за цифрами напряжённо, словно ожидала момента, когда они окончательно подтвердят её неспособность разобраться, но постепенно перестала смотреть на меня и придвинула расчёт ближе к себе.

— Значит, здесь написано восемь процентов, но в первый год я получу меньше?

— Если все обещания исполнятся — да. А если вы захотите вернуть капитал раньше указанного срока, меньше окажется уже не доход, а сама сумма. Поэтому я бы сначала посмотрела, сколько денег останется у вас, если дела пойдут хорошо, и с чем вы рискуете остаться, если они примут дурной оборот.

Один за другим на листе появились три расчёта: оставить капитал там, где он находился, вложить предложенную сумму целиком или доверить новому предприятию лишь ту часть, с которой миссис Брук могла бы расстаться, не лишаясь привычного содержания. Последний не сулил дохода, о котором писал управляющий, зато, рассматривая его, она впервые перестала спрашивать, правильно ли поступит, и начала отмечать карандашом то, что хотела потребовать от управляющего до подписания бумаг.

Дольше задержались на бумагах о недвижимости, названной обеспечением: то же имущество уже упоминалось в связи с прежним обязательством, и из представленных документов я не могла понять, чьё требование следовало удовлетворить прежде и что после этого оставалось бы самой миссис Брук. Дойдя до этого места, я отложила перо и придвинула бумаги обратно к ней.

— На этот вопрос я не сумею ответить вам с должной уверенностью. Пусть ваш поверенный отдельно проверит права на имущество и письменно подтвердит, какое обеспечение вы получите в действительности. Если же вас просят дать согласие раньше, чем он успеет разобраться, стоит спросить, отчего такая поспешность.

Несколько мгновений миссис Брук смотрела на бумаги, затем сама разделила их на две стопки — то, что уже понимала, и то, что требовало дополнительной проверки. По её словам, ещё утром выбор казался почти нравственным: либо довериться человеку, много лет служившему семье, либо признать, что она подозревает его в нечестности. Теперь вопрос перестал быть вопросом доверия. Основную сумму она решила оставить там, где та находилась, а к новому вложению вернуться после того, как другой поверенный разберёт залоговые бумаги. Если условия окажутся приемлемыми, можно будет доверить предприятию ту часть капитала, потеря которой не нарушит привычного уклада.

Я проводила её до дверей кабинета, считая на этом дело законченным, и только возвратившись к столу, заметила на его краю две золотые монеты.

Миссис Брук ещё не успела уйти, и я застала её в холле. Когда я протянула деньги обратно, она, вместо того чтобы взять их, неторопливо застегнула перчатку, с которой до этого никак не могла справиться, и впервые за весь визит улыбнулась без прежней осторожности.

— Всякий, с кем я говорила об этом, считал нужным указать мне, как поступить. Вы единственная этого не сделали. Теперь понимаю, между чем выбираю, и не вижу причин, почему ваш труд должен остаться без вознаграждения.

Вернувшись наверх, я некоторое время держала обе монеты на ладони. Деньги Анны Харкорт давали мне независимость, дом и возможность не думать о цене каждого обеда, но этих двух монет никто не оставлял мне по завещанию, не упоминал в старых бумагах и не откладывал заранее для женщины, которой однажды предстояло появиться под чужим именем.

В нижнем ящике письменного стола нашлась небольшая книга с чистыми страницами. На первой странице я поставила дату, ниже — имя миссис Брук и сумму, а закрыв книгу, снова взяла лежавшие возле чернильницы монеты и ощутила на ладони их непривычную тяжесть.

Миссис Брук приехала к Анне за советом о вложении капитала, а уехала с гораздо более ценным приобретением — пониманием собственных прав и рисков. Две золотые монеты, оставленные ею за консультацию, стали первым вознаграждением Анны за самостоятельный труд. Наследство обеспечило ей положение в обществе, но эти деньги имели совсем другую цену. Впервые в новой жизни она получила их не благодаря чужому имени или завещанию, а благодаря собственным знаниям.

К двум монетам и первой строке в книге гонораров прилагался вопрос, с которым одной арифметике было не справиться.

В бумагах миссис Брук оставалось неясным одно условие о залоге, и, когда через несколько дней Эйнсуорт заехал передать обещанную книгу, я показала ему страницу, прикрыв другим листом всё, по чему можно было узнать мою посетительницу. Он охотно взял лист и устроился у окна так, словно никуда особенно не торопился.

Читал он недолго, но внимательно; в одном месте поднял глаза, задержал взгляд на мне и только потом вернулся к строкам.

— Прежде всего следует выяснить, не опередил ли будущего заимодавца кто-нибудь другой. Если право на это имущество уже служит обеспечением прежнего долга, новые обещания могут стоить куда меньше, чем кажется. Я укажу вам судебное дело, в котором рассматривался подобный вопрос, и имя человека, которому такую проверку можно поручить без опасения, что он сделает её сложнее, чем она есть.

Когда разговор о бумагах подошёл к концу, Эйнсуорт задержался у окна, глядя на улицу так, с словно собирался сказать нечто, требовавшее от него чуть больше решимости, чем разговор о чужих закладных.

— Если бумаги отпустят вас до темноты, мисс Харкорт, я собирался пройтись до Куин-сквер. Был бы рад вашей компании — разумеется, если после сегодняшнего вам ещё не надоело общество законников.

Про Куин-сквер я уже знала: просторная площадь, окружённая строгими светлыми фасадами, с садом за невысокой оградой и обелиском посередине. Днём через неё постоянно кто-нибудь проходил, возле ограды задерживались знакомые, экипажи высаживали дам у соседних домов, и прогулка там легко могла продлиться значительно дольше, чем человек первоначально собирался. Приглашение было самым обыкновенным, однако, ожидая моего ответа, Эйнсуорт слишком тщательно расправлял пальцами уже совершенно ровную перчатку.

Я согласилась.

Только после этого перчатка перестала нуждаться в его внимании.

Куин-сквер, с её строгими фасадами, садом и обелиском, принадлежала к тем местам Бата, где прогулка была одновременно развлечением и частью общественной жизни. Здесь встречали знакомых, обменивались новостями, замечали, кто с кем беседует. Уединения такая площадь почти не обещала, зато позволяла двум людям узнавать друг друга постепенно, без торжественных объяснений.

Спустя несколько дней среди утренней почты появилось письмо Фицуильяма, и, узнав его плотный, торопливый почерк, я отложила остальные конверты нераспечатанными.

Поиски, начатые с единственной строки в книге отправлений Пемберли, вывели его на отставного капитана Джона Нэша. Тот действительно пользовался услугами веймутской конторы, чьё название скрывалось за сокращением в старой записи. В её книгах сохранилось и упоминание о запечатанном отправлении, оставленном на хранение для семьи Харкорт; за прошедшие годы менялись владельцы, вывеска и люди за конторскими столами, но обязательства перед прежними вкладчиками, как и невостребованные вещи, переходили к новым хозяевам.

Узнать по переписке, что именно хранилось под этой записью, Фицуильяму не позволили, и, судя по нескольким сухим словам в конце письма, подобная осторожность вызвала у него скорее уважение, чем досаду. Он прислал адрес и предупредил лишь об одном: тому, кто явится за оставленным, надлежит предъявить свидетельство о своём праве получить его от имени Харкортов.

Удостоверение поверенного лежало в том же ящике, куда я убрала бумаги о Крейне. Достав его, я расправила сгибы и положила рядом с письмом Фицуильяма. Оставалось предъявить этот лист служащему конторы и попросить выдать то, что столько лет дожидалось представителя семьи.

Поездку я назначила на последние дни октября, оставив время предупредить прислугу, нанять экипаж и устроить ночлег в поездке без лишней спешки. После всего, что сопровождало мои прежние перемещения, сама обычность этих приготовлений казалась непривычной: для дороги требовались только деньги и несколько рекомендаций, а не тайные меры предосторожности и попытки угадать, кто знает о моих планах раньше меня.

Перед тем как убрать письмо, я переписала в небольшую записную книжку адрес конторы.

Бат, расположенный среди холмов Сомерсета, и приморский Веймут на юге Дорсета разделяли приблизительно 60–65 английских миль (около 100 километров). Дорога постепенно спускалась от внутренних возвышенностей Англии к побережью Ла-Манша. В начале XIX века путешествие в экипаже с переменой лошадей могло занять 12–15 часов, тогда как в частной карете с остановками нередко растягивалось на полтора-два дня. За это время путешественник успевал увидеть, как известняковые холмы и сельские усадьбы уступают место морскому ветру, портовым улицам и гавани Веймута.

Море я почувствовала раньше, чем увидела: воздух становился резче, в нём потянуло солью, а ветер, свободно проходивший между домами, без особого уважения обращался с лентами шляпы и краями дорожного плаща. Потом улица вывела к воде, и между светлыми фасадами возникло огромное синее пространство, на котором октябрьский свет лежал широкими холодными полосами.

Веймут оказался устроен так, что прогулочный город и порт не давали друг другу забыть о существовании соседа. По набережной двигались экипажи, дамы останавливались у перил и придерживали шляпы от ветра, а всего через несколько улиц над крышами поднимались мачты, пахло смолой, мокрым деревом и рыбой, среди складов катили бочки и перекликались люди, которым хорошее общество явно не успело объяснить преимущества сдержанной речи.

В георгианскую эпоху Веймут приобрёл известность как приморский курорт, но за его элегантными набережными сохранялась деловая жизнь гавани. Рядом с дамами, приехавшими наслаждаться морским воздухом, трудились моряки, грузчики, торговцы и служащие портовых контор. Здесь особенно ясно ощущалось, насколько разными бывают человеческие представления о важном: для одних день определялся погодой и прогулкой, для других — прибытием судна и состоянием счетов.

На вывеске конторы значилось уже другое имя, хотя в книгах новых владельцев ещё сохранялась старая запись, о которой писал Фицуильям. После внимательного изучения удостоверения к моим расспросам отнеслись серьёзнее, но скорого ответа обещать не брались: пакет Нэша был принят на хранение слишком давно.

Ожидание заняло большую часть утра. Несколько толстых книг сменили друг друга на столе, один служащий ушёл искать другой том, затем вернулся без него, а молодой клерк дважды предложил мне оставить адрес гостиницы и дождаться известий там. Я поблагодарила и оставалась на месте, наблюдая через окно, как ветер гоняет по мостовой обрывок упаковочной бумаги и как за ним безуспешно охотится мальчишка из соседней лавки.

Ближе к полудню нужную страницу наконец разыскали. Имя Нэша стояло там без звания и потому уже однажды прошло перед глазами служащего незамеченным; вновь просмотреть запись заставили инициалы Харкорта, вынесенные на поля рядом с номером и коротким указанием: выдать представителю семьи по предъявлении надлежащего свидетельства.

Оставалось разыскать сам пакет. Старые невостребованные вещи много лет назад перевезли из конторы в каменное помещение ближе к гавани, и после ещё одной проверки номера книги и записи Нэша меня проводили туда. Склад мало походил на место, где следовало ожидать чего-либо загадочного: в низких комнатах пахло деревом, пылью и морской сыростью, вдоль стен стояли ящики, а за перегородкой кто-то с равномерным раздражением пересчитывал бутылки.

Пакет принесли не сразу. Небольшой, плоский, обёрнутый потемневшей тканью, он сохранил у сгиба сургучную печать Харкорта, и прежде чем позволить мне к нему прикоснуться, служащий раскрыл книгу выдачи. Под старой записью появилась подпись «Анна Харкорт» — уже привычная для руки и всё еще непривычная рядом с чернилами человека, который оставил этот депозит.

Развернуть ткань разрешили здесь же.

Внутри лежали две тонкие металлические пластины одинакового размера, уложенные одна на другую и разделённые полоской пожелтевшей бумаги. Поверхность обеих была испещрена настолько мелкой гравировкой, что пришлось поднести их ближе к окну: цифры шли несколькими повторяющимися группами, между ними встречались обозначения градусов и знаки, которыми обычно записывали широту и долготу, а некоторые последовательности повторялись в разных частях пластины, будто одно и то же значение предполагалось использовать больше одного раза.

Более странно выглядели прикреплённые к каждой пластине маленькие металлические накладки. Их было несколько, каждая не больше ногтя, с собственными прорезями и короткими отметками; они держались вместе на тонком креплении и свободно двигались относительно друг друга, однако очевидного места, куда их следовало вставлять или прикладывать, я не увидела.

Чертеж, привезённый из Бата, помог только убедиться, что вещи принадлежали к одному устройству. Совпадали форма края, расположение нескольких прорезей и характер разметки, но маленьких накладок на рисунке не было. Я несколько раз повернула металл к свету, переписала часть повторяющихся чисел и отдельно отметила знаки широты и долготы, не пытаясь приписывать им назначение, которого пока не понимала.

— Всё ли в порядке, мисс Харкорт? — спросил служащий, терпеливо ожидавший у стола.

— Думаю, да. Мне только хотелось бы получить копию записи.

Пока служащий переписывал нужные строки, я измерила пластины одолженной линейкой и зарисовала прорези и подвижные накладки. Затем завернула находку в прежнюю ткань и убрала в сумку.

В торговых конторах XIX века имущество, обязательства и старые поручения сохранялись благодаря книгам учёта, печатям и подписям. Владельцы могли смениться, вывески исчезнуть, а запись о невостребованном пакете продолжала ждать своего часа. Среди морских накладных, долговых бумаг и складских расписок десятилетиями хранилась часть необычного механизма. Удивительная прихоть истории: самая загадочная вещь иногда сохраняется не благодаря тайному обществу, а благодаря добросовестному клерку.

К гавани я вышла уже после полудня. Вода между судами поблёскивала, на набережной продолжали гулять, а у причалов всё так же разгружали корабли, словно две металлические пластины, пролежавшие здесь десятилетие, не имели ни малейшего отношения к обычному течению дня.

В Бат я вернулась в начале ноября, и ещё прежде, чем кучер начал высматривать номер дома, узнала лавку на углу, узкий проход между светлыми фасадами и ветви сада, выступавшие над каменной стеной. После поворота я перестала следить за каждым домом и впервые за всю дорогу откинулась на спинку сиденья: через несколько минут появятся мои три ступени, а наверху окно кабинета.

Дверь распахнулась раньше, чем я успела поднять руку к молотку. Горничная, обычно сохранявшая достоинство даже перед разбитой чашкой, сначала широко улыбнулась, потом вспомнила о приличиях и попыталась превратить улыбку в подобающий поклон, что удалось ей не вполне.

— Мисс Харкорт! Мы думали, вы приедете позже. Кухарка с утра говорила, что если сегодня, то непременно к обеду, а я сказала раньше, потому что вы не любите приезжать к темноте.

Она уже тянулась к моему плащу, одновременно оглядываясь в сторону кухни, откуда почти сразу донёсся звук отодвигаемого стула, а затем быстрые шаги. Кухарка появилась в дверях, вытирая руки о передник, удостоверилась собственными глазами, что я действительно вернулась, и без лишних приветствий сообщила, что к чаю ещё можно успеть испечь яблочный тарт, если никто не станет мешать ей разговорами.

— Только не слишком сладкий, — успела сказать я ей вслед.

Из кухни отозвались, что это известно без напоминаний.

В состоятельном английском доме повседневный уклад во многом держался на труде прислуги. Кухарка знала вкусы хозяев, горничная — их привычки, а домашний порядок складывался из сотен незаметных забот. Эти отношения были неравными по положению и обязанностям, но в них находилось место человеческой привязанности. Дом узнаётся не по числу комнат и дороговизне мебели. Иногда достаточно услышать из кухни, что твои предпочтения помнят и без напоминаний.

Я засмеялась и только тогда поняла, насколько устала с дороги.

Наверх поднималась медленно, проводя ладонью по перилам и заранее зная, что увижу за каждой дверью. В кабинете кресло осталось у окна, книги теснились на полке в том порядке, который я сама им назначила, а брошенную перед отъездом на спинку кресла шаль никто предусмотрительно не тронул. Несколько мгновений я просто стояла посреди комнаты, давая затёкшим плечам отдохнуть.

Я достала пластины раньше остальных вещей и развернула ткань. Маленькие накладки тихо звякнули, когда я повернула одну из пластин. Несколько размеров я проверила еще в Веймуте, однако для дальнейшей работы нужны были части механизма, оставшиеся в Пемберли, и инструменты поточнее тех, что имелись у меня в Бате.

Некоторое время я ещё пыталась сопоставлять линии, пока взгляд не начал возвращаться к одной и той же группе цифр без всякого результата. Тогда, отложив карандаш, я открыла верхний ящик и достала рисунок Джорджианы.

На моём листе Дарси стоял у камина, чуть позади моего кресла. Линий было немного, но в них каким-то образом сохранились и знакомый наклон головы, и сдержанность лица, которая исчезала в редкие минуты, когда он забывал следить за собой. Я долго смотрела на рисунок, а потом провела кончиками пальцев по его лицу, медленно, от виска к щеке, словно бумага могла сохранить не только сходство.

Для поездки в Пемберли не пришлось бы придумывать ни одного оправдания. Я могла положить пластины обратно в дорожную сумку, отдать необходимые распоряжения и через несколько дней самой войти в ту комнату, где можно было сравнить находку со всем остальным.

Я подошла к окну. На противоположной стороне улицы мальчишка из булочной, прижимая к груди большую корзину, пытался одновременно открыть дверь пожилой даме и не уронить сложенные сверху свёртки. Один всё-таки соскользнул на мостовую, дама остановила его тростью прежде, чем тот успел укатиться под колёса кареты, и мальчишка, подхватив спасённую покупку, отвесил ей такой торжественный поклон, будто она сохранила не пирог, а состояние семьи.

Еще несколько мгновений постояв у окна, я вернулась к столу.

Деловую записку я написала коротко: просила сравнить форму, прорези и разметку обеих находок с деталями, оставшимися в Пемберли, снять точные размеры и прислать пластины обратно вместе с записями. Маленькие накладки пришлось обвязать мягкой тканью, чтобы они не царапали металл в дороге.

Когда пакет был готов, я придвинула к себе ещё один лист.

Письмо Дарси я начала с моря. Потом рассказала о первых заработанных деньгах, о доме, куда оказалось приятно вернуться, и о яблочном тарте, который кухарка пекла в честь моего возвращения.

Где-то между этими мыслями возник и Эйнсуорт, прошедший во время нашей прогулки нужный ему поворот и заметивший это не сразу.

Я посмотрела на написанное, затем на рисунок возле чернильницы; знакомые черты оставались перед глазами, пока я складывала лист.

Вскоре в дверь кабинета осторожно постучали, и горничная внесла поднос с чайником и ещё тёплым яблочным тартом. Она поставила его подальше от бумаг, предупредила, что кухарка велела есть, пока не остыл, и ушла, оставив после себя запах печёных яблок и пряностей.

Утром в Пемберли отправился только деловой пакет. Рисунок Джорджианы остался возле чернильницы, а незапечатанное письмо Дарси — в верхнем ящике.

К началу декабря Бат всё-таки заставил меня признать наступление зимы, и в театр я впервые надела новую голубую пелиссу, подбитую мехом и отделанную им по воротнику и манжетам. Горничная застегнула её у горла, расправила складки на плечах и отступила, явно довольная результатом, я же провела ладонью по мягкому меху у запястья, потом ещё раз, уже без всякой практической необходимости, разглядывая себя в зеркале и думая, что при всех претензиях к этой эпохе одежда иногда примиряла с ней неприлично быстро.

Рождество в Англии эпохи Регентства ещё не знало повсеместной моды на украшенные ёлки. Главными его приметами были вечнозелёные растения: падуб, плющ, лавр и омела. По распространённому обычаю ветви приносили в дом лишь в сочельник, украшая ими комнаты, двери и каминные полки; сделать это раньше считалось дурной приметой. На заснеженных улицах Бата тёмная зелень падуба и красные ягоды особенно ярко выделялись среди светлого камня зданий. В этом старинном обычае заключалась простая мысль: даже посреди самой долгой зимы жизнь не исчезает, а лишь дожидается весны.

В Королевском театре (Theatre Royal) я до этого не бывала, поэтому первые минуты смотрела больше на сам театр, чем на собравшихся. За входными дверями публика растекалась по лестницам и проходам: люди узнавали друг друга, задерживались у перил, обменивались последними новостями и только потом вспоминали, что пришли ради представления. Выше открывался зал — ложи в три яруса, бронзированные колонны, золото на тёмно-красном фоне, отблески свечей на решётках частных лож и расписной потолок, который хотелось рассматривать значительно дольше, чем позволяла необходимость смотреть под ноги.

Миссис Лэнгтон устроилась в ложе своей сестры и сразу заставила меня подвинуться ближе к переднему краю, потому что, по её словам, платить за хороший вид и затем добровольно сидеть за чужим плечом было непростительным расточительством, особенно предосудительным для человека, умеющего считать чужие деньги.

Давали «Соперников», и после первого действия стало понятно, почему батская публика принимала пьесу почти лично. Шеридан выводил на сцену тот самый Бат, в котором мы жили: знакомства, расчёты, браки, сплетни и людей, приезжавших лечиться, но гораздо успешнее занимавшихся чужими делами. Молодая наследница Лидия Лэнгвиш упорно мечтала выйти замуж по любви и непременно вопреки здравому смыслу, капитан Джек Эбсолют ради неё изображал бедного прапорщика Беверли, а его отец, сэр Энтони, пытался устроить сыну подходящий брак, не подозревая, что тот уже ухаживает именно за выбранной невестой — только под чужим именем. Над всем этим возвышалась миссис Малапроп, тётка и опекунша Лидии, уверенно заменявшая нужные слова похожими, так что зал начинал смеяться раньше, чем она успевала договорить. А актёр, игравший сэра Энтони, временами изображал отцовское негодование с такой силой, словно собирался не женить сына, а лично выдворить его из Англии.

Эйнсуорта я заметила только во время особенно яростного выхода сэра Энтони, когда половина зала смеялась. Переведя взгляд со сцены на соседние ложи, я увидела через несколько лож от нашей его светлую голову рядом с тёткой — и сразу поняла, что на сцену он в этот момент не смотрит. Наши взгляды встретились; Эйнсуорт на мгновение застыл с едва заметной улыбкой, потом поднял брови с таким невинным выражением, будто обвинять его было совершенно не в чем, и лишь после этого присоединился к аплодисментам.

Королевский театр Бата вошёл в историю как первый провинциальный театр Англии, получивший королевский патент, — это произошло ещё в 1768 году. Новое здание, в котором Анна оказалась в тот вечер, открылось 12 октября 1805 года, а на сцене выступали в том числе знаменитые лондонские актёры. Особую прелесть вечеру придавало то, что действие шеридановских «Соперников» происходило в самом Бате. Публика с удовольствием смеялась над чужими любовными заблуждениями и брачными расчётами, едва ли замечая, насколько хорошо знакома с ними по собственной жизни.

В антракте люди начали выходить из лож, и коридоры сразу наполнились разговорами, шорохом платьев и мужчинами, пытавшимися одновременно уступать дорогу дамам и останавливаться возле каждого знакомого. Сестра миссис Лэнгтон велела подать шампанское, предусмотрительно присланное к вечеру одним из её родственников, и несколько бокалов переходили из рук в руки, когда к нашей компании присоединился Эйнсуорт.

Он принял бокал, посмотрел вслед актёру, только что исчезнувшему за дверью в конце коридора, и с совершенно серьёзным лицом сообщил, что сэр Энтони произвёл на него глубокое впечатление.

— Особенно способ передвигаться во время спора. Если повысить голос, сделать три шага на собеседника и затем резко повернуться, логика, по-видимому, становится совершенно излишней. Полагаю, юридической практике есть чему поучиться у театра.

Для доказательства он сделал именно тот широкий разворот, которым актёр несколько минут назад сопровождал очередную угрозу сыну, и почти тут же обнаружил за спиной молодого служителя с подносом.

Удержаться удалось всем, кроме шампанского.

Поднос качнулся, Эйнсуорт схватил его свободной рукой, служитель обеими руками поймал бутылку, а содержимое бокала Эйнсуорта описало небольшую дугу и оказалось главным образом на его собственном рукаве.

На несколько мгновений возникла та особая тишина, которая обычно предшествует либо скандалу, либо смеху. Эйнсуорт посмотрел на мокрый манжет, потом на совершенно потрясённое лицо служителя и первым избавил его от необходимости решать, что делать дальше.

— Теперь мы знаем и недостаток приема. Для убедительности ему требуется больше свободного пространства.

Я рассмеялась, миссис Лэнгтон вслед за мной, а молодой служитель, прижимавший бутылку к груди, наконец позволил себе улыбнуться. Эйнсуорт принял предложенную салфетку и попытался привести рукав в порядок, однако при каждом взгляде на меня угол его рта снова начинал подниматься, так что через минуту мы оба избегали смотреть друг на друга.

Публика Королевского театра приходила не только смотреть пьесу: антракты служили временем встреч, знакомств и разговоров, порой не менее занимательных, чем представление. В тот вечер сценическая комедия неожиданно продолжилась за пределами сцены.

Когда миссис Лэнгтон увлекли разговором о знакомой, недавно приехавшей из Лондона, мы отошли немного в сторону, туда, где возле колонны было свободнее. Мимо по-прежнему проходили люди, слышались приветствия и обрывки разговоров, и после общего смеха молчание между нами оказалось особенно лёгким. Эйнсуорт всё ещё промокал манжету и некоторое время рассматривал мокрый след, прежде чем поднять глаза.

— Я собирался выбрать более достойный момент для одного вопроса, — произнёс он наконец, взглянув сначала на испорченный рукав, а потом на меня. — Хотя теперь не уверен, что сухой рукав придал бы мне больше храбрости. Мне очень нравится ваше общество, мисс Харкорт, причём значительно больше, чем можно объяснить случайными встречами и юридическими вопросами. Если вы не считаете это нежелательным, я хотел бы видеть вас чаще — не только тогда, когда миссис Лэнгтон или чужие бумаги любезно дают мне повод.

В его голосе ещё оставалась улыбка, но рука с салфеткой больше не двигалась, а голубые глаза смотрели теперь слишком внимательно, чтобы принять сказанное за продолжение шутки.

С Эйнсуортом было легко — не той лёгкостью, за которой обычно обнаруживается пустота, а редкой возможностью говорить, смеяться и расходиться во мнениях, не ожидая, что каждое слово однажды будет предъявлено как обязательство. Именно поэтому отвечать ему уклончиво казалось нечестным.

— Ваши визиты мне нравятся, и прогулки с вами тоже — вероятно, больше, чем мне следовало бы признавать. Но я не хотела бы, чтобы вы приняли эту радость за обещание большего. Пока я не могу отвечать вам тем же чувством и не знаю, смогу ли впоследствии. Если, зная это, вы всё же пожелаете навещать меня, я буду рада. Только прошу не искать в моём согласии обещания, которого я не давала.

Эйнсуорт опустил глаза к салфетке, сложил её аккуратнее, чем она того заслуживала, и помолчал, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Я предпочёл бы иной ответ и не стану притворяться, будто вполне доволен этим. Но терять ваше общество только потому, что мне захотелось от него большего довольно глупая сделка. За откровенность я вам признателен, мисс Харкорт. Уговаривать вас я не стану. А надежда... боюсь, от неё мне придётся избавляться самостоятельно, если когда-нибудь возникнет такая необходимость.

Из зала донёсся сигнал к продолжению, и вокруг сразу зашевелились, уступая друг другу дорогу к ложам. Перед тем как расстаться, Эйнсуорт посмотрел на свой рукав, где тёмное пятно почти исчезло, и тихо добавил, что сэр Энтони Эбсолют, вероятно, никогда не подозревал, какую цену однажды придётся заплатить за его манеру поворачиваться.

В ложе миссис Лэнгтон подвинулась, освобождая мне место, и ничего не спросила. Веер раскрылся с подозрительной поспешностью.

Когда представление продолжилось, Эйнсуорт больше не искал моего взгляда через зал, однако после особенно удачной реплики миссис Малапроп мы рассмеялись одновременно и, встретившись глазами всего на мгновение, оба улыбались.

***

Эйнсуорт

На следующее утро пятно от шампанского на манжете исчезло, а сложенный театральный билет лежал на письменном столе рядом с печатным листком репертуара Theatre Royal на ближайшие недели, который Эйнсуорт накануне обещал достать для Анны.

Карточку он начал писать без труда, но, перечитав несколько строк, задержался на последней и в конце концов перечеркнул слишком легко она превращала обещанный репертуар в продолжение разговора о чувствах. Пришлось взять новый листок и ограничиться тем, что действительно было обещано.

«Мисс Харкорт, посылаю репертуар, о котором мы говорили. Как видите, театр предоставляет ещё немало поводов для споров, хотя я надеюсь, что следующий вечер обойдётся без ущерба для шампанского».

Перо ещё некоторое время оставалось в его руке, однако свободное место под последней строкой так и осталось пустым. Сложив карточку вместе с репертуаром, Эйнсуорт передал их обычному посыльному, а театральный билет до времени убрал в ящик стола.

Вдали от гостиных и театральных лож английский джентльмен мог позволить себе совсем иной облик: домашний халат вместо тщательно подобранного фрака, привычные вещи под рукой, раскрытый гардероб и несколько минут без обязанности производить впечатление. Однако правила приличия продолжали действовать даже здесь — в выборе слов для обыкновенной записки.

***

Дарси

Когда свёрток из Бата доставили в Пемберли, Дарси распорядился исполнить просьбу Анны незамедлительно.

Записка Анны лежала рядом, короткая и деловая настолько, что после второго прочтения Дарси перевернул лист, невольно проверяя оборот, хотя прекрасно понимал, что продолжения там нет.

Несколько мгновений он оставался за столом, затем открыл ящик и вынул рисунок Джорджианы. Анна сидела в кресле, совсем близко к его собственной фигуре, чуть повернув голову, словно её окликнули прежде, чем она успела принять более подходящее выражение лица; возле виска выбилась прядь, и Дарси задержал на ней кончики пальцев, а потом медленно провёл по карандашной линии её щеки.

По галерее за дверью прошли чьи-то шаги, из соседней комнаты донёсся бой часов, но рисунок ещё некоторое время оставался перед ним, прежде чем снова лечь в ящик.

К ответу Дарси вернулся лишь через несколько недель, когда все измерения были завершены. Он сообщил, что размеры сняты, внешнее соответствие подтверждено и пластины будут возвращены вместе с копиями записей и рисунков. Половина листа оставалась свободной, однако перо задержалось над бумагой лишь на несколько секунд, после чего Дарси сложил письмо.

В Бат вместе с пластинами уехали три деловые строки и ни одной из тех, которые дались бы ему труднее.

Начало XIX века было временем, когда интерес к механике, точным измерениям и устройству приборов постепенно выходил за пределы узких учёных кругов. В состоятельных домах собирали библиотеки, чертежи, инструменты и технические редкости. Но механизм, оставленный Харкортом и Уилмотом, не укладывался в привычные представления о возможностях эпохи. Дарси мог измерить его детали и сопоставить числа с почти безупречной точностью. С собственными желаниями такая аккуратность ему пока не помогала.

***

К последним дням декабря дом приобрёл ещё одну привычку, которой осенью в нём не существовало: на столике в холле всё чаще появлялись маленькие свёртки, коробочки и записки, предназначенные уже не Анне Харкорт, а от неё.

Перед Рождеством я отправила несколько подарков новым знакомым, без которых Бат за эти месяцы оказался бы совсем другим. Миссис Лэнгтон получила шёлковую ленту того оттенка, какого, по её получасовым уверениям, не существовало ни в одной лавке города; миссис Брук — небольшую записную книжку в кожаном переплёте, для расчётов и вопросов, которые теперь предпочитала записывать прежде разговора с поверенным. Для леди Мэри я дольше всего выбирала подарок в лавке серебряных изделий и наконец остановилась на маленькой винегретке с агатовой крышкой — серебряной коробочке с ажурной решёткой внутри, под которой держали губку с ароматическим уксусом.

Коробочка была изящной, немного бесполезной и удивительно приятной на ощупь. Агат оставался прохладным даже в тёплой ладони, серебро по краю согрелось от пальцев, и, несколько раз открыв и закрыв крошечную крышку, я поняла, что именно поэтому и хочу отправить её леди Мэри.

Записку к подарку пришлось переписать дважды. В первой оказалось слишком много благодарности, во второй так мало, что она стала похожа на карточку к заказу из лавки; третью я наконец оставила как есть, сложила рядом с коробочкой и велела отправить в Харкорт-Хаус.

Утром тридцать первого декабря, когда весь дом уже понемногу подчинялся вечерним приготовлениям, у двери остановился почтовый экипаж. Я услышала его только краем сознания и продолжала разбирать письма, пока через несколько минут горничная не появилась в кабинете с продолговатым свёртком в руках.

— Это из Пемберли, мисс. Я подумала, вы захотите получить его сразу, хотя, если там опять бумаги, они выбрали для своего появления неудачный день.

Она положила пакет на край стола, и мой взгляд сразу задержался на адресе: почерк Дарси я узнала ещё раньше, чем успела прочесть собственное имя.

Изящная серебряная винегретка считалась небольшим, но весьма практичным подарком. Под её ажурной крышечкой находилась губка, пропитанная ароматическим уксусом. Резкий, но приятный запах помогал перебить неприятные уличные ароматы, а при духоте или дурноте винегретку подносили к носу, чтобы прийти в себя. Такие коробочки носили в ридикюлях или карманах, и подарок свидетельствовал не только о хорошем вкусе, но и о заботе.

Свёрток был увесистым, плотно обёрнутым и аккуратно стянутым бечёвкой; в левом углу стояла короткая отметка рукой Фицуильяма, ниже темнела печать Пемберли, а под бумагой явственно ощущались твёрдые края металла и толщина сложенных вместе листов. Судя по весу пакета, в Пемберли не ограничились несколькими измерениями.

Я посмотрела на пакет, потом на лежавший рядом нож для писем и потянулась к нему, когда из соседней комнаты донёсся голос горничной:

— Мисс Харкорт, я не хочу вас торопить, но если вы сейчас начнёте разбирать эти бумаги, к приезду миссис Лэнгтон мы успеем разве что надеть платье. Волосы и серьги придётся предоставить судьбе, а на её снисхождение я бы не рассчитывала.

Я ещё раз взглянула на печать Пемберли и отодвинула нож.

— Тогда бумаги подождут до завтра. Хотя, если выяснится, что внутри находилось нечто, способное изменить устройство мира, вам придётся разделить со мной ответственность за эту ночь.

— Если оно сумело дождаться тридцать первого декабря, мисс, думаю, до первого января тоже доживёт.

Она повернулась к спальне, не сомневаясь, что я последую за ней.

Пришлось последовать.

На кровати лежало платье мягкого травяного оттенка, с тонкими золотыми ветвями по лифу. Шёлк стекал с края постели длинными складками и менял тон на свету

— Всё-таки зелёное было правильным выбором, — сказала горничная, расправляя платье по краю кровати. — Серебряное тоже было очень красиво, но сегодня в нём окажется половина Бата, а вторая, вероятно, придёт в белом. Так что у вас есть шанс быть заметной прежде, чем кто-нибудь успеет рассмотреть вышивку.

— Значит, портниха добилась своего. А ведь она уверяла, что выбирала цвет исключительно ради моих глаз, а вовсе не ради того, чтобы я оказалась неприлично заметной среди половины Бата.

— Полагаю, мисс, одно другому нисколько не мешало.

Когда платье было надето, зелёный цвет изменился. При каждом движении ткань то светлела на верхних складках, то становилась глубже там, где уходила в тень; золотая вышивка на лифе ловила свет отдельными короткими вспышками, а открытые шея и плечи делали наряд легче. И только теперь стало видно то, чего я не замечала на примерках: рядом с этим мягким травяным оттенком глаза казались ярче и зеленее, словно ткань вытянула наружу цвет, который обычно оставался в глубине.

Волосы не стали собирать в высокую вечернюю причёску. Их только тщательно расчесали, сохранив естественную мягкую волну по всей длине, так что тёмные пряди свободно падали до талии; у висков несколько локонов оставили короче и мягче, а верхнюю часть слегка отвели назад, открывая лицо.

Вместо гребня я выбрала две тонкие золотые шпильки с небольшими изумрудами на концах. Они терялись в волосах и вспыхивали зелёным лишь при повороте головы.

Когда я спустилась по лестнице, миссис Лэнгтон ждала в холле, но при моём появлении на несколько мгновений забыла и об экипаже, и, кажется, о том, что собиралась сказать. Её взгляд скользнул по платью, поднялся к волосам и задержался на моём лице. Она даже отступила на полшага, словно хотела рассмотреть меня ещё раз. Во взгляде миссис Лэнгтон восхищение смешалось с таким искренним удивлением, что на последних ступенях я замедлила шаг.

Для новогоднего бала Анна выбрала платье цвета молодой травы, расшитое тонкими золотыми ветвями. Когда Анна появилась на лестнице, миссис Лэнгтон на мгновение лишилась обычного красноречия, а затем сравнила её с ирландской феей. Анна, привыкшая смотреть на старинную моду с некоторой насмешкой, неожиданно обнаружила, как приятно быть частью её красоты.

— Мисс Харкорт, вы совершенно уверены, что принадлежите этому миру? Потому что, если бы я не знала вас лично, то решила бы, что сегодня мне вместо порядочной английской дамы предстоит ехать на бал с ирландской феей.

***

Бал 31 декабря 1812 г., Бат

К вечеру Верхние Залы (Upper Rooms) сияли так ярко, что свет не помещался внутри огромных окон и просачивался наружу в зимнюю темноту. Под люстрами большого зала уже складывался и распадался рисунок танца: тёмные мужские фраки перемежались светлыми платьями, шёлк вспыхивал на поворотах, веера раскрывались у стен, а музыканты наверху подхватывали следующую фигуру раньше, чем последние пары успевали освободить середину.

Из чайной комнаты возвращались с чашками и новостями, успевшими измениться за четверть часа; в карточной за открытыми дверями давно устроились те, для кого танцы были лишь одним из поводов оказаться в нужном обществе, а вдоль стен шла своя, независимая от музыки жизнь — знакомства, поклоны, обещания следующих визитов, чьи-то слишком заметные примирения и столь же заметные попытки убедить окружающих, будто ничего не произошло.

С высоты галереи лица понемногу терялись, оставляя вместо себя движение, свет и цвет. Среди белых, серебристых и бледно-голубых платьев зелёное появлялось особенно ясно: то исчезало за плечами других танцующих, то выходило в центр фигуры, где золотая вышивка вспыхивала под люстрами и на несколько мгновений делала Анну заметной даже в переполненном зале.

В разгар зимнего сезона рождественская неделя становилась прекрасным поводом для танцев, новых знакомств и светских встреч. Пока в зале сменялись фигуры контрдансов и котильонов, гости обменивались новостями и строили планы на предстоящий год. Среди сверкающего шёлка и праздничного оживления Анна встречала свой второй Новый год в прошлом — уже не как случайная гостья чужой эпохи, а как женщина, постепенно находившая в ней собственное место.

На одном повороте она засмеялась словам партнера, немного запоздала с шагом и едва успела подобрать струящуюся юбку, чтобы не задеть соседнюю пару. Партнёр тоже рассмеялся, следующая фигура уже разводила их в разные стороны, а музыка не оставляла никому времени задерживаться на маленькой ошибке дольше.

Через несколько тактов зелёное платье снова растворилось в общем рисунке.

Музыка не прерывалась: слуги меняли свечи, в карточной сдавали следующую партию, люди говорили, смеялись и назначали встречи на январь, словно граница между двумя годами была всего лишь одной чертой, которую жизнь переступала без разрешения.

Высоко над залом дрожало пламя люстр, отражаясь в золоте, стекле и движущемся шёлке, пока за тёмными окнами уходил последний вечер 1812 года.

А в доме Анны на письменном столе ждал нераспечатанный пакет из Пемберли.

Глава 34

Глава 34. Батское общество

Первого января я проснулась позже и не сразу поняла, отчего в комнате так светло. Ночь выдалась морозной, небо очистилось, и солнце, отражаясь от камня противоположных домов, добиралось и до моего окна, где по нижнему краю стекла разросся тонкий белый узор — листья, перья и ветви, которых не существовало ни на одном настоящем растении. Прислонив ладонь к раме, я рассматривала их, пока среди переплетений не нашла что-то похожее на папоротник, а вслед за этим совершенно некстати подумала о коньках.

Замерзали ли в Бате пруды настолько, чтобы по ним можно кататься, и вообще принято ли здесь такое развлечение, я понятия не имела; впрочем, при таком морозе где-нибудь наверняка должен найтись подходящий лёд. Надо будет спросить миссис Лэнгтон или Эйнсуорта, а если мороз продержится, заодно и выяснить, у кого можно заказать коньки.

На туалетном столике нашлась одна золотая шпилька с изумрудом; вторую вчера я сняла где-то между зеркалом и постелью, и заниматься ее поисками в первое утро года не хотелось. Волосы после бала окончательно забыли все усилия горничной, поэтому их пришлось убрать назад первой попавшейся лентой, после чего, надев тёплое утреннее платье, я направилась в кабинет.

Пакет из Пемберли лежал там, где я оставила его перед балом.

В дверь постучали, и горничная внесла поднос с кофе, тостами, сливками и двумя небольшими кусками вчерашнего пирога.

— Кухарка велела принести всё сюда, мисс, потому что, если вы начнёте с этого пакета до завтрака, потом непременно скажете, что не заметили времени. Ещё она просила передать, что первое января не освобождает людей от необходимости есть, хотя некоторые, по её мнению, явно на это рассчитывают. Кофе сегодня сварили покрепче, так что на этот раз мы приняли меры заранее.

Устраивая поднос на свободном крае стола, девушка мельком взглянула на пакет и уже приготовленный рядом нож.

— Передайте, что обвинение в мой адрес пока не доказано, но кофе я принимаю как разумную меру предосторожности.

Горничная вышла, а чашка перекочевала со стола к окну вместе со мной.

Кабинет состоятельной английской дамы XIX века соединял удобство и красоту: письменный стол из полированного дерева, книги, чернильницу, папки с бумагами, тяжёлые портьеры и непременный огонь в камине. Однако главным богатством рабочего места оставался дневной свет. При свечах трудно было разбирать мелкие цифры, тонкую гравировку и старые чертежи.

Кофе было действительно крепким, и, выпив почти половину чашки, я вернулась к столу разрезать бечёвку.

Внутри лежали веймутские пластины с маленькими накладками, несколько листов с измерениями, зарисовки и записка Дарси, которая занимала меньше половины листа. Он надеялся, что приложенные сведения окажутся мне полезны. Я дошла до подписи и перевернула лист.

Оборот ожидаемо оказался чистым. Я вздохнула и уже собиралась отложить записку, когда вспомнилось собственное письмо, отправленное в Пемберли вместе с пластинами.

Поддавшись совершенно бессмысленному желанию, я поднесла бумагу ближе к лицу и вдохнула. Едва различимый запах воска и бумаги принадлежал скорее дороге, чем человеку; ни табака, ни кожи, ни чего-нибудь, что воображение могло бы без стыда объявить запахом библиотеки Пемберли. Даже здесь Дарси не оставил улик.

Теперь можно было заняться пластинами.

В записях Дарси меня задержало замечание о прорезях: на двух сходных деталях они располагались по-разному, хотя крепления для них в Пемберли стояли симметрично.

Я перенесла пластины к окну и положила одну поверх другой. Края и крупные отверстия сошлись, но часть мелких прорезей перекрывал металл. Решив, что неровно приложила детали, я поправила верхнюю. Расхождение осталось.

Тогда я перевернула её обратной стороной вверх и снова совместила края. В узких прорезях появился свет. Я подняла обе пластины ближе к окну — теперь отверстия совпадали до самого края.

Одна пластина не повторяла другую.

Она была её зеркалом.

Пластины я оставила на подоконнике и достала из шкафа шкатулку Харкорта, за несколько месяцев окончательно утратившую ореол таинственного предмета и превратившуюся главным образом в источник постоянного беспорядка. Бумаги вынимались, перекладывались, возвращались назад, а потом я снова искала среди них нужный лист. Полковник Харкорт, судя по всему, никогда не испытывал желания облегчить жизнь тому, кто однажды займётся его архивом.

Несколько секунд я смотрела на лежавшие внутри бумаги, после чего вместо очередного аккуратного разбора просто опрокинула всё содержимое на стол.

Листы высыпались, несколько легло ровно, остальные разошлись веером; один туго свернувшийся расчёт покатился к чашке, маленький рисунок какой-то детали приземлился прямо на тост. Спасая одновременно кофе и расчёт, я сняла рисунок с хлеба, стряхнула крошки на тарелку и отодвинула её подальше от Харкорта

Пустая шкатулка среди этого поля боля только мешала и вскоре оказалась на подлокотнике кресла. И, конечно, потянувшись за одним из дальних листов, я ее задела, и шкатулка соскользнула с подлокотника, ударившись об пол сухо и неприятно. Несколько мгновений я даже не смотрела вниз, опасаясь увидеть расколотое дерево, однако обошлось светлой царапиной на одном углу и приподнявшимся внутренним дном. Попытка осторожно вернуть его на место неожиданно сдвинула тонкую деревянную панель в сторону.

Ноготь зацепился за узкую щель. Панель подалась ещё немного, и внутри что-то тихо перекатилось. Кончиком ножа для писем удалось подцепить край, и после нескольких осторожных движений открылась плоская полость. В ней лежали сложенный в несколько раз лист и обломок маленького фиксатора, прежде удерживавшего дно на месте.

На стол шкатулка вернулась с гораздо большим уважением, чем получила несколько минут назад.

Бумага была тонкой, сильно выцветшей, а почерк не принадлежал Харкорту — более мелкий, быстрый, местами даже нетерпеливый. Внизу вместо подписи стояли только две буквы:

«Е. Х.»

Пересев ближе к окну, я начала читать. Обращения не было, но с первых строк чувствовалось, сколько уже было сказано до того, как она взялась за перо.

«Если ты читаешь это после моего ухода, значит, я всё-таки настояла на своём, а ты позволил мне сделать то, что считал опасным.

Не считай мой уход отказом от тебя. Первый раз я оказалась здесь, не понимая ни того, что произошло, ни куда привела дорога, ни существует ли путь обратно. Тогда выбора у меня не было, и после этого ты слишком долго считал своей обязанностью исправить случившееся за нас обоих.

Но если новые расчеты Уилмота верны и второй переход действительно должен исправить хотя бы часть того, что произошло в первый раз, решение теперь должно принадлежать мне.

В XVIII — начале XIX века потайные отделения в шкатулках, бюро и письменных секретерах служили для хранения денег, важных документов и личных писем. Их скрывали за подвижными панелями, ложными ящиками и двойными стенками, превращая обычный предмет мебели в маленькую загадку. Шкатулка Харкорта сохранила именно такое тайное отделение. Но самой ценной находкой оказались не деньги и не чертёж необычного устройства, а письмо женщины, которая прежде всего хотела сохранить право распоряжаться собственной жизнью.

«Не позволяй страху снова отнять у меня выбор. Первый раз его не было. Если второй переход должен отличаться от первого, начаться он должен именно с этого».

Опустив письмо, я посмотрела на беспорядок перед собой. На одном из ранних чертежей рама была заметно проще, тогда как на более позднем появлялись несколько креплений, которых прежде не существовало, а ещё один лист добавлял небольшую отдельную деталь возле узла соединения.

На стол легли четыре чистых листа. На первом я написала «До первого опыта», на втором — «После появления Елены», на третьем — «Перед её уходом», на четвертом — «После».

Я хочу увидеть место, которое оставила, и узнать, осталось ли оно для меня домом. Я не могу остаться только потому, что боюсь узнать ответ, и не хочу, чтобы ты удерживал меня из того же страха».

Дальше шли распоряжения: если обратный переход не откроется и Елена не вернётся в условленный срок, Харкорт не должен был немедленно повторять опыт, менять расчёты или пытаться вернуть её при помощи того же устройства; вместо этого следовало выполнить договорённость с Джоном Нэшем и разделить те части конструкции, которые они с Уилмотом заранее решили больше не хранить вместе. Какие именно, в письме не уточнялось, а в самом конце почерк стал отчетливее.

Следующий час ушёл не столько на чтение, сколько на перемещение бумаг: самый ранний рисунок рамы лёг в первую группу, схема с новыми креплениями — во вторую, несколько записей так и остались между стопками, поскольку определить время их появления уверенно не получалось.

К тому времени, когда среди расчётов и чертежей обозначился хоть какой-то порядок, солнце ушло с письма Елены и добралось до зеркальных пластин на подоконнике — на ранних чертежах их не было.

Я записала главный вопрос:

«Что Харкорт и Уилмот изменили после первого опыта?»

Как раз в этот момент за дверью послышались шаги. Горничная задержалась у порога: за утро бумаги успели занять всё свободное место на столе. Затем её взгляд скользнул по пустой чашке, тарелке и остаткам тоста.

— Похоже, кухарка напрасно беспокоилась, мисс Харкорт. Я передам, что сегодня её меры предосторожности оказались вполне успешными.

Осторожно вытянув тарелку из-под края одного из листов, горничная собрала посуду и пости дошла до двери, когда я вспомнила утренний мороз.

— Да, и попросите лакея зайти к мастеру и заказать мне коньки. Если лёд продержится, не хотелось бы выяснить слишком поздно, что весь Бат уже катается без меня.

Створка двери закрылась, кабинет снова стих, а взгляд вернулся к столу, где рядом с вопросом лежала следующая страница.

Чтобы восстановить последовательность работы, приходилось сопоставлять не только даты, но и малейшие изменения конструкции. Именно этим занялась Анна, разделив бумаги Харкорта на четыре периода. Каждая новая деталь рассказывала о попытке решить прежнюю проблему, однако сами чертежи не объясняли, что побудило изобретателей изменить устройство. Техническая история постепенно превращалась в расследование решений, принятых людьми много лет назад.

После полудня привезли отдельный шкаф для бумаг — высокий, узкий, с тёмными металлическими ручками и ещё свежим запахом дерева. К вечеру он уже стоял у стены, чуть светлее остальной мебели; папки с расчётами и чертежами одна за другой заняли полки, на корешках появились первые пометки, а всё, что ещё утром лежало отдельными находками, наконец оказалось собрано в одном месте. Когда закрылась последняя дверца, кабинет сразу стал свободнее, хотя бумаги на столе пока не давали повода хвалиться совершенным порядком.

Письменные шкафы, бюро и секретеры служили одновременно украшением интерьера и местом хранения важных документов. Небольшие ящики с замками предназначались для писем, счетов, денежных бумаг и личной переписки; крупные книги и архивные папки размещали на отдельных полках. Кабинет Анны постепенно приобретал черты рабочего помещения, где каждая вещь должна была иметь своё место.

А на следующее утро привезли большую медную ванну, которую я ждала с куда большим нетерпением. После нескольких меяцев попыток мириться с местными представлениями о мытье стало окончательно ясно, что одной терпимостью горячую воду не заменить, поэтому ванну заказали просторную, чтобы в ней можно было не только сидеть с достоинством, но и вообще сидеть. На первом повороте лестницы она застряла. Мастер, прижавшись плечом к стене, уверял, что уже поднимал наверх предметы значительно крупнее; горничная заметила, что раньше ему, вероятно, помогала другая лестница, а помощник, зажатый между медным бортом и перилами, начинал терять веру в обоих. В конце концов ванну развернули под каким-то невероятным углом и всё-таки протащили выше, оставив на лестнице лёгкую потёртость и историю, которую потом ещё несколько дней вспоминали на кухне.

За последние месяцы перемен накопилось немало. Но, что более важно, изменился распорядок моего дня, к середине января имя миссис Брук уже не было единственным в книге гонораров. Одна женщина приводила другую, иногда заранее присылая записку, иногда просто называя имя той, которая посоветовала обратиться ко мне.

В первые недели посетительницы почти неизменно начинали с извинений за то, что так мало смыслят в собственных делах, но постепенно эта привычка исчезала. Вдова, которой предлагали заменить пожизненную ренту долей в торговом предприятии, во второй раз пришла уже с двумя отмеченными пунктами, вызывавшими у неё сомнения; другая женщина принесла расчёты управляющего с аккуратными карандашными знаками возле трёх расходов, причём два из них и в самом деле потребовали объяснений.

Несмотря на славу Бата как города лечебных купален, собственная большая ванна в английском оставалась дорогостоящим удобством. Медные ванны хорошо проводили тепло, но наполнять их приходилось вручную: воду нагревали в кухне и переносили в вёдрах или специальных сосудах. После купания столь же трудоёмким делом было её удалить.

По утрам вместе с завтраком теперь чаще приносили письма, и новый шкаф быстро начал заполняться. Некоторые дела укладывались в пару расчётов и один ответ поверенного, другие возвращались через неделю, потом ещё через две, обрастая новыми условиями и возражениями родственников. Управляющие при этом неизменно заверяли, что предложенный ими способ распорядиться чужими деньгами единственно разумный. После особенно убедительных писем я обыкновенно ещё раз проверяла арифметику.

В начале февраля, в один из ясных морозных дней, горничная внесла в кабинет коробку для шляп, за которой поначалу едва было видно гостью. Впрочем, уже через несколько мгновений выяснилось, что остаться незамеченной миссис Элеоноре Хейл едва ли удалось бы даже за дорожным сундуком.

На ней было тёмно-синее прогулочное платье с отделкой чуть светлее основной ткани и короткая пелерина, а снятая шляпка, которую она несла в руке, явно вышла из мастерской женщины, внимательно следившей за парижскими модными листами: узкие ленты были уложены нарочито несимметрично, перо крепилось под тем углом, который со стороны казался случайным лишь до тех пор, пока кто-нибудь не пытался повторить его дома.

Перехватив взгляд горничной, задержавшийся на коробке, Элеонора рассмеялась:

— Обещаю, что не собираюсь у вас поселиться, хотя по моему багажу этого не скажешь. Просто брат и поверенный прислали мне столько бумаг, что папка перестала закрываться ещё дома, сундук показался чрезмерным, а сюда всё поместилось, и даже не пришлось сгибать листы.

Элеонора Хейл принадлежала к тем женщинам, чьё появление трудно оставить без внимания. Тёмные волосы были искусно уложены, глубокий синий цвет платья подчёркивал светлую кожу, а меховая отделка и небольшие сапфировые украшения придавали облику сдержанную роскошь. В её уверенном взгляде и едва заметной улыбке угадывался живой, независимый характер. Молодая вдова умела ценить хорошую одежду, остроумный разговор и собственную свободу — последнее, пожалуй, несколько больше, чем от неё ожидали окружающие.

Коробку поставили возле кресла, и горничная удалилась с выражением, из которого следовало, что любопытство её удовлетворено далеко не полностью. Элеонора тем временем сняла перчатки, устроилась поудобнее и приподняла крышку, однако вместо ожидаемых бумаг сверху показались широкие ленты — голубые, кремовые, лиловые, с листами тонкой обёрточной бумаги и обрезками кружев.

— Не обращайте внимания. Это не попытка скрыть финансовые документы под модой, хотя мне кажется, что мысль была неплохая. Моя модистка уверяет, что через месяц эти ленты снова понадобятся, потому что Париж уже передумал насчёт цвета. Париж делает это примерно с той же скоростью, с какой мой брат меняет мнение о том, сколько мне следует знать о собственных деньгах.

Она потянула за лиловую ленту, и та вдруг шевельнулась сама.

На несколько секунд мы обе замерли, глядя на появившуюся между складками маленькую серую голову, за которой показались два непропорционально больших уха, а затем из коробки поднялся котёнок, до этой минуты совершенно спокойно сидевший поверх пачки деловых бумаг.

— Бижу, — с явным удовлетворением сообщила Элеонора, подхватывая его под грудь. — Я нашла его сегодня возле стены по дороге сюда. Он дрожал так, что у меня не хватило бессердечия оставить его ждать более практичного человека. Среди лент было тепло, бумаги оставались сухими, а сам он был так мал, что вполне мог устроиться поверх моего капитала, не причинив ему существенного ущерба.

Бижу, однако, оставаться при доходном деле не пожелал. Вывернувшись из рук, он ступил на край коробки, покачнулся, спрыгнул на ковёр и прежде, чем кто-нибудь успел его перехватить, бросился к окну.

Элеонора сорвалась с кресла первой.

— Только не шторы, Бижу. Всё остальное в этой комнате, насколько я понимаю, значительно дешевле.

Шляпные коробки были привычной принадлежностью гардероба состоятельной английской дамы. Лёгкие капоры и шляпки из соломки, шёлка или бархата украшали перьями, цветами, кружевами и лентами, которые легко мялись во время поездки. Модные новинки из Парижа распространялись через журналы и торговые связи даже в годы англо-французских войн. Элеонора, внимательно следившая за изменениями моды, относилась к своим шляпкам с должной серьёзностью, но при необходимости без колебаний пожертвовала вместимостью коробки ради спасённого котёнка.

К нижнему краю портьеры он добрался мгновенно и, зацепившись коготками за бахрому, впервые усомнился в выбранном пути: карабкаться вверх ещё удавалось, а спуститься уже мешала собственная лапа. Мне пришлось опуститься на колени с одной стороны, пока Элеонора, придерживая портьеру обеими руками, осторожно высвобождала её; едва это удалось, Бижу воспользовался свободой совершенно неблагодарным образом и вскарабкался мне на рукав.

Некоторое время мы обе сидели на ковре, смеясь и пытаясь снять его так, чтобы не предложить взамен новую часть одежды. Когда котёнка вернули в коробку, ленты вокруг него уложили значительно плотнее, а Элеонора, поправляя выбившуюся у виска прядь, предупредила его:

— До дома никаких новых знакомств. У тебя уже есть я, мой капитал и попытка уничтожить чужие портьеры.

Под лентами действительно нашлись бумаги: письма управляющего, старые описи и проект договора о сдаче загородного дома, доставшегося Элеоноре от мужа. Брат подыскал надёжного нанимателя, семейный поверенный подготовил условия.

— Брат уже поздравил меня с удачным соглашением, — сказала она, разравнивая лист. — Теперь мне осталось выяснить, что именно я собираюсь подписать.

Наниматель просил разрешения на внутренние переделки, расходы по которым брал на себя. В письмах это обстоятельство упоминалось несколько раз, но перечня работ среди бумаг не оказалось.

— А вы знаете, что он хочет изменить? — спросила я.

— Мне обещают просторную гостиную. Но я люблю обе маленькие комнаты, из которых её собираются сделать.

Она придвинула договор и отыскала нужную строку. Общее разрешение на переделки занимало удивительно мало места для всего, что могло за ним последовать.

Мы составили короткое письмо поверенному: прежде окончательного решения Элеонора хотела получить план и перечень работ. В договор следовало включить только те изменения, которые она одобрит. Перечитав написанное, она сама добавила, что стену между гостиными необходимо сохранить.

Из коробки донеслось возмущённое мяуканье.

— С этим жильцом будет труднее, — заметила Элеонора, поправляя лиловую ленту. — Он уже начал переделки, даже не дождавшись договора.

Из кабинета она унесла котёнка, бумаги, лиловые ленты и последнее слово парижской моды одновременно.

Едва оказавшись на свободе, котенок устремился к окну и вцепился коготками в бахрому портьеры. Спасательная операция потребовала участия обеих дам и закончилась общим смехом, когда Бижу перебрался прямо на рукав Анны. Элеонора получила первое убедительное доказательство того, что её новый питомец не слишком уважает ни дорогие ткани, ни хозяйственные расчёты.

Через девять дней Элеонора вернулась уже с небольшой кожаной папкой, а Бижу остался дома: после знакомства с деловой перепиской он, по её словам, решил продолжить образование на бахроме дивана, к бумагам его пока не допускали.

Она достала ответы и подвинула их ко мне.

К письму поверенного прилагались новый проект договора и план дома. Элеонора развернула его, придержала загибающийся край ладонью и сразу нашла две маленькие гостиные. Стена между ними оставалась на месте.

Разрешённые работы теперь перечислялись отдельно; остальные переделки требовали её письменного согласия. Мы сверили перечень с планом, и Элеонора задержалась лишь возле одного дверного проёма, прежде чем довольно кивнуть.

Убрав обратно бумаги в папку, натянула одну перчатку, но о второй словно забыла, вполголоса перебирая ближайшие дни:

— Завтра тётушка, послезавтра Лидия… в среду я обещала помочь выбрать ткань для дивана, о чём уже жалею, потому что Лидия считает бежевым всё, что не синее. Значит, остаётся четверг, если мороз продержится.

Упоминание мороза напомнило о недавно доставленных коньках, которые пока так и не дождались своего часа.

— Я всё собиралась узнать, где в Бате лучший лёд. Коньки у меня есть, а воспользоваться ими так и не пришлось.

Элеонора перестала расправлять перчатку и подняла на меня глаза.

— Тогда четверг обещает оказаться гораздо удачнее, чем я рассчитывала. Я всё равно собиралась кататься, так что заеду за вами; если лёд окажется хорошим, покатаемся, если плохим, то мы увидим это сами и не будем потом слушать людей, которые непременно уверят, что вчера всё было великолепно. Только оденьтесь теплее: на льду всегда кажется, что солнце обещало гораздо больше, чем собиралось выполнить.

Предложение прозвучало с такой естественностью, словно между нами уже давно существовала привычка договариваться о четвергах.

Сиднейские сады открылись в Бате в 1795 году как место публичных гуляний и развлечений. Вскоре через них проложили участок канала Кеннет — Эйвон, полностью открытого для судоходства в 1810 году. Чтобы сохранить прогулочные дорожки и живописный вид садов, спроектировали изящные чугунные мостики. В теплые дни по каналу проходили грузовые суда, а во время продолжительных морозов его замёрзшая поверхность могла становиться местом зимних забав — при условии, что лёд выдерживал многочисленных любителей катания.

В четверг мороз не отступил, и после полудня за мной заехала Элеонора в тёмной пелерине с меховой опушкой и шляпке, последнее слово о которой даже зимой оставалось за Парижем. Из-под края виднелись новые ленты цвета тёмной розы; поймав мой взгляд, она сообщила, что прежние лиловые уже осуждены и через месяц будут считаться свидетельством тяжёлой ошибки характера.

Коньки лежали в экипаже рядом с нами. Сделанные по здешнему образцу, они напоминали короткие деревянные подошвы с узкими железными полозьями и ремнями для крепления к ботинкам. К каналу мы подъехали, когда на берегу уже стояло несколько экипажей. Устроившись на скамье, я подобрала подол шерстяного платья и принялась затягивать ремни, стараясь при этом не уронить перчатки в снег. Со своими Элеонора справилась быстрее, затем придирчиво осмотрела мои и велела туже затянуть один из ремней.

— Если он ослабнет на льду, вы либо упадёте, либо изобретёте новый способ катания, а этого Бат вам, боюсь, не простит.

Широкий участок канала возле Сиднейских садов очистили от свежей снежной крошки, и под бледным солнцем лёд отливал серо-голубым. По краям толпились зрители; начинающие двигались с широко раскинутыми руками, более уверенные скользили по плавным дугам, а несколько молодых мужчин возле дальнего берега выписывали фигуры с таким старанием, словно точность круга имела прямое отношение к их репутации. Дам было меньше, чем мужчин, однако наше появление не привлекло особого внимания: длинные пелиссы и тёплые платья мелькали среди тёмных сюртуков, муфты оставались у сопровождающих на берегу, а юбки на ходу то прижимались к ногам, то разлетались вокруг ботинок.

Первые минуты ушли на то, чтобы привыкнуть к непривычным полозьям и убедить себя, что забыто далеко не всё. У Элеоноры дела обстояли примерно так же: по прямой она держалась уверенно, но перед каждым крутым поворотом оглядывала лёд с таким недоверием, словно тот позволил себе вольность, о которой прежде речи не было.

Коньки не были самостоятельной обувью. Железный полоз прикреплялся к деревянной колодке, которую кожаными ремнями привязывали к обыкновенному ботинку. От того, насколько плотно сидело крепление, зависели и удобство катания, и безопасность. Известны сохранившиеся образцы подобных коньков XVIII столетия с загнутыми металлическими носками и пряжками. Перед выходом на лёд приходилось заботиться не только о равновесии, но и о многочисленных ремешках, имевших неприятную привычку ослабевать в самый неподходящий момент.

Через несколько кругов стало полегче. Мы уже могли двигаться рядом и разговаривать, не хватая друг друга за рукава, когда навстречу показался Эйнсуорт. На коньках он держался куда увереннее нас: шёл длинным ровным ходом, легко менял направление и не смотрел под ноги. Увидев меня, замедлился, снял шляпу — на льду этот жест оказался несколько рискованнее, чем на тротуаре, — и подъехал ближе. Я представила его Элеоноре, после чего он развернулся, чтобы ехать рядом.

— Вы, оказывается, скрывали ещё одно умение, мисс Харкорт. Хотя, судя по вашему выражению, хвалить вас пока рано.

— Я уже двигаюсь вперёд и чаще всего останавливаюсь примерно там, где собиралась.

Эйнсуорт оглянулся на молодого человека, который как раз закончил свой путь, вцепившись в приятеля, и заметил, что рядом имеются люди с куда менее суровыми требованиями к себе. Элеонора проследила за его взглядом и с готовностью согласилась.

Продолжая разговор, он то уходил вперёд, то разворачивался и скользил спиной по ходу движения, словно ни один из способов не требовал особенного внимания. Несколько раз попытался показать нам, как легче поворачивать, пока Элеонора не попросила ограничиваться одним наставлением за раз: её ноги, по собственному признанию, соглашались помнить две вещи одновременно, но третья немедленно вытесняла первую.

На следующем круге впереди нас две весьма основательные дамы двигались рука об руку с удивительным единодушием. Навстречу им летел мальчишка лет двенадцати, очевидно полагавшийся на то, что дорогу ему каким-нибудь образом уступят. Заметив его, дамы попытались разъехаться в разные стороны, но расцепить руки не успели. Одна качнулась, потянула за собой вторую, и через мгновение обе оказались на льду среди такого количества юбок, меха и возмущения, что свободным остался лишь узкий проход у берега.

До них оставалось всего несколько шагов. Эйнсуорт первым повернул к берегу, за ним попыталась свернуть Элеонора, но мальчишка устремился в проход прямо на нас. Уклоняясь от него, Элеонора развернулась боком; я зацепила локтем её руку и потеряла равновесие. Эйнсуорт успел подхватить меня, однако я уже потянула за собой Элеонору, и попытка удержать обеих закончилась тем, что мы все трое сели на лёд рядом с дамами.

Мальчишка исчез, даже не оглянувшись.

Первой рассмеялась Элеонора. Пелерина у неё съехала набок, юбки отказывались возвращаться хотя бы к подобию порядка, и все попытки восстановить достоинство только ухудшали дело. Одна из двух дам, убедившись, что ничего себе не повредила, тоже начала смеяться, пока её спутница с большим достоинством принимала помощь мужчин, поспешивших с берега.

Эйнсуорт поднялся первым и протянул ко мне руки. Поддерживая сперва под локоть, затем за предплечье, он дождался, пока я твёрдо встану на обе ноги, и только тогда спросил, не болят ли лодыжка или запястье.

— Только достоинство, но оно сегодня пострадало не у меня одной.

На моём рукаве оставался белый след от льда. Эйнсуорт бережно стряхнул его перчаткой и ещё раз посмотрел на меня, словно ответ не вполне его убедил.

— Тогда позвольте мне завтра заехать и узнать, не обнаружилось ли к утру чего-нибудь серьёзнее. Мне будет спокойнее.

Катание на замёрзшем канале возле Сиднейских садов едва не завершилось настоящей катастрофой — по крайней мере, для достоинства участников. Две дамы, пытаясь избежать столкновения с мальчишкой, упали, перегородив дорогу. Анна потеряла равновесие, а Эйнсуорт, поспешивший на помощь, оказался на льду вместе с ними. Когда выяснилось, что никто не пострадал, Элеонора рассмеялась первой. Эйнсуорт же, помогая Анне подняться, был заметно больше озабочен её запястьем, чем собственным падением.

Причины отказывать я не нашла. Услышав согласие, он наконец повернулся к Элеоноре, которая успела подняться без посторонней помощи и теперь поправляла пелерину с таким необычным для неё молчанием, что встречаться с ней взглядом мне не захотелось.

До конца катания она сохраняла эту редкую сдержанность.

Зато позднее, когда коньки уже лежали в экипаже, а мы устроились у Молланд на Милсом-стрит, сдержанность исчезла вместе с первой чашкой кофе. После мороза в помещении казалось жарко; от подтаявшего снега на подолах тянуло сыростью, пахло крепким кофе, маслом и свежей выпечкой, а между нами стояло блюдо с тёплым печеньем. Элеонора сперва объявила его совершенно лишним, после чего немедленно придвинула к себе.

Дождавшись, пока я отпью кофе, она словно между прочим заметила:

— Мистер Эйнсуорт произвёл на меня хорошее впечатление. Младший сын сомерсетского баронета, адвокат, пользующийся добрым именем, и, что встречается реже, чем хотелось бы, умеет оказать внимание, не призывая всех в свидетели своей любезности. Сегодня, правда, после падения вы заняли его целиком: я сидела рядом на том же льду, но о моих запястьях он не вспомнил.

От чашки пришлось перейти к печенью.

Проследив за этим с заметным интересом, Элеонора отломила себе небольшой кусочек.

— Любопытно. Я назвала вам столько достоинств мистера Эйнсуорта, а печенье вдруг оказалось гораздо занимательнее. Впрочем, расспрашивать не стану: вы и без того умеете задавать вопросы лучше меня, и было бы нечестно обратить ваше собственное искусство против вас.

Сказано это было легко, однако вслед за тем она опустила глаза в чашку и некоторое время грела пальцы о фарфор. Когда разговор возобновился, имя Эйнсуорта в нём уже не упоминалось.

Кондитерская Молланд на Милсом-стрит была хорошо известна жителям модного Бата. В городском справочнике 1812 года миссис Молланд значилась как хозяйка кондитерской по адресу Милсом-стрит, 2. Сюда заходили за пирожными, сладостями и горячими напитками, одновременно встречая знакомых и узнавая последние новости. Впоследствии Джейн Остин увековечила кондитерскую в романе «Доводы рассудка», сделав её местом одной из встреч Энн Эллиот и капитана Уэнтуорта.

Мистера Генри Уэсткотта Элеонора знала давно. Сомерсетский джентльмен с небольшим имением, позволявшим не искать поправления дел в женитьбе, он до сих пор оставался холост. В последние месяцы рядом с Элеонорой он появлялся с подозрительной регулярностью: находил для неё место в экипаже, когда требовалось сопровождение, помнил о приглашениях, которые забывала она сама, однажды сумел избавить её от третьего часа у одной слишком общительной дамы и при этом ни словом, ни поступком не давал ей права считать всё это чем-либо большим, нежели любезностью старого знакомого.

— Иногда мне кажется, что всё совершенно очевидно, а потом я вижу, как он с тем же вниманием подаёт руку какой-нибудь миссис Брэдли, и приходится начинать сначала. Возможно, он просто от природы услужлив, а я придаю его любезности значение, о котором он и не помышляет.

Ложечка несколько раз повернулась между пальцами, прежде чем Элеонора тихо вздохнула.

— И сердиться на него за эту неопределённость было бы несправедливо, потому что сама я поступаю ничуть не лучше. Иногда думаю о новом браке и вдруг ловлю себя не на том, какой будет дом или имя, а на совершенно нелепом вопросе: придётся ли кому-нибудь объяснять, почему в четверг мне захотелось кататься на коньках.

Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась.

— Видите, что бывает, когда слишком долго привыкаешь распоряжаться собой. Одного приятного лица и хороших манер мне теперь уже мало.

Ложечка легла на блюдце, а рука потянулась к последнему печенью.

— Поэтому, если Уэсткотт решится сказать что-нибудь определённое, я сначала выслушаю его, а потом приеду к вам. И на этот раз обойдусь без шляпной коробки — если, конечно, Бижу не сочтёт своим долгом присутствовать.

Я рассмеялась так громко, что дама за соседним столиком обернулась. Элеонора, нисколько этим не смутившись, забрала последнее печенье.

За окнами Милсом-стрит всё ещё блестела на солнце, кофе после льда казался особенно горячим, и, когда мы наконец снова надели перчатки и вышли на мороз, этот четверг уже стал началом привычки.

Глава 35

Глава 35. Исходная точка

В начале марта пришло письмо от Джорджианы с небольшой акварелью. Она рассказывала о занятиях живописью и просила написать, что я думаю о её зимнем Пемберли. Джорджиана выбрала вид с крыльца: за каменными перилами уходила к воротам заснеженная аллея, а у нижней ступени сидела Джуно, задрав голову и глядя прямо на меня. Я помнила этот взгляд — и то, как осторожно она брала печенье, стараясь не задеть пальцы. От рисунка пахло бумагой, но вспомнились тёплая шерсть, тяжесть её головы у моего колена и голос из глубины холла, призывавший нас обеих к порядку.

О брате Джорджиана упомянула под конец, словно между прочим. Дарси несколько раз спрашивал, получила ли мисс Харкорт обещанную акварель, а узнав, что рисунок дожидается отправки, напомнил о нём на следующий день. «Он утверждает, что просто не любит, когда обещания забывают, — приписала Джорджиана, — но мне кажется, прежде он никогда так внимательно не следил за моей перепиской».

Коньки убрали до следующей зимы, а встречи с Элеонорой продолжались. Посетительницы записывались на несколько дней вперёд; работа приносила деньги, знакомства и приятное ощущение занятого дня. По вечерам я освобождала стол для бумаг Харкорта. Перекладывала листы, проверяла расчёты Уилмота ко второму переходу Елены и останавливалась перед теми же цифрами, не зная, что у них спросить.

Подсказка нашлась в деле одной вдовы. Её управляющий рассчитывал доход со всей выручки от продажи имущества, не вычтя расходов на сделку: арифметика была верной, но считать начали не с той суммы.

Вечером я положила рядом с этим расчётом таблицу Уилмота. Несколько месяцев я искала в ней ошибку, способную объяснить неудачу первого опыта. А если Уилмот считал правильно — и ошибалась я, неверно понимая, откуда и куда должен был вести описанный им переход?

Я придвинула к таблице веймутские пластины. Их зеркальность не давала мне покоя. До сих пор я пыталась найти в прорезях указание на дату. Но что, если они задавали направление: одна — в будущее, другая — в прошлое? Тогда год, день и час следовало искать в расчётах Уилмота.

Несколько месяцев Анна пыталась обнаружить ошибку в вычислениях Уилмота, пока неожиданно не поняла, что неверным могло быть само исходное предположение. Таблица с указанием года, дня и часа, возможно, определяла время перехода, тогда как две зеркальные металлические пластины отвечали за его направление. На большой доске появились зарисовки деталей и две стрелки, указывавшие в противоположные стороны

Я потянулась за чертежом и накрыла им половину таблицы. Пришлось сдвинуть остальные листы; хотелось видеть их все, а на столе для этого не хватало места. Я заказала широкую доску на деревянной стойке и велела натянуть на неё бумагу.

Первой перенесла туда таблицу Уилмота. Под ней написала: «Год — день — час?» Ниже зарисовала пластины и провела две стрелки. Одна вела из Пемберли к моему времени. Другая — обратно.

К концу апреля моё имя стало проникать в дома, куда сама я не успела попасть: одна из прежних посетительниц показала составленные для неё вопросы родственнице, та порекомендовала меня кому-то из своих знакомых, и однажды утром среди писем обнаружился плотный кремовый конверт с герцогской печатью, после взгляда на которую кофе так и остался недопитым.

К первому визиту в дом столь высокой особы я готовилась более тщательно, чем собиралась когда-либо признавать: проект соглашения был перечитан дважды, нужные пункты отмечены, выписки разложены в нужном порядке, а экипаж заказан заранее, чтобы приехать без спешки и хотя бы внешне держаться так, словно обсуждение семейных дел в герцогском доме было для меня привычным занятием. Поэтому появившаяся около десяти записка разрушила весь продуманный порядок: её светлость просила приехать на два часа раньше, а из-за задержавшегося посыльного до назначенного времени оставалось немногим больше часа. Горничная взглянула на часы и отправилась распоряжаться об экипаже, а я принялась собирать бумаги.

В мою папку они не поместились. Пришлось уложить их между двумя листами картона и стянуть лентой, однако стоило потянуться за последней выпиской, как лента соскользнула, картон разошёлся, а подхваченные сквозняком верхние листы разлетелись по кабинету: одна страница ударилась о доску с расчётами Харкорта, другая ушла под кресло, письмо поверенного пришлось прижать туфлей к ковру. Вернувшаяся горничная застала меня возле кресла на одном колене, с пачкой бумаг под мышкой и листом в зубах.

Угол её рта подозрительно дрогнул.

— Экипаж обещали через четверть часа, мисс. Если вы намерены успеть, бумаги лучше отдать мне, а самой немедленно подняться наверх; при такой спешке её светлость получит либо документы без вас, либо вас без документов, и я затрудняюсь сказать, что произведёт худшее впечатление.

Через минуту пакет был перетянут так основательно, что пережил бы небольшое наводнение, а я стояла в спальне с поднятыми руками, пока вокруг меня затягивали, застёгивали и расправляли. К этому я давно привыкла, но часы на камине превращали каждую ленту в препятствие: корсет требовал шнуровки, одна завязка спряталась под другой именно там, куда невозможно было дотянуться самостоятельно, и после третьей попытки обернуться к циферблату горничная мягко вернула мои плечи на место.

— Если вы позволите мне хотя бы полминуты работать без вашей помощи, у нас ещё есть надежда.

Я замерла. Шнуровка стягивалась за спиной, вдох становился короче, а раздражение росло вместе с ощущением тесноты под рёбрами. Шляпку закрепляли на лестнице, и в экипаж я села с пакетом на коленях и раскрасневшимися щеками.

До нужной улицы оставалось совсем немного, когда движение впереди остановилось. Пивоваренная подвода задела почтовую карету, одна из бочек скатилась поперёк проезда, а вокруг неё спорили кучера, возница, лакей и какой-то пожилой господин, чьё участие состояло главным образом в том, что говорил он громче всех.

За несколькими застывшими впереди экипажами места столкновения не было видно, а до назначенного часа оставались считаные минуты. Велев кучеру следовать за мной, как только освободят дорогу, я выбралась на тротуар, зажала пакет под локтем, подобрала юбки обеими руками и после первых чинных шагов пустилась бежать.

Камни мостовой били в подошвы, ткань путалась возле ботинок, шляпка медленно съезжала назад, а для бега в корсете решительно не хватало дыхания. У лавки оборвался разговор двух дам, мальчишка-посыльный некоторое время держался рядом, явно надеясь на продолжение, и только у самого герцогского дома удалось остановиться, расправить юбки, вернуть шляпку на место и прижать прохладные ладони к щекам.

Поднимаясь за лакеем по лестнице, я старалась дышать ровнее и надеялась, что её светлость не имеет привычки начинать знакомство с расспросов о дороге.

Герцогиня оказалась сухощавой женщиной с внимательными глазами и редким даром слушать ровно до той минуты, когда собеседник начинал повторяться.

— Моя племянница выходит замуж, мисс Харкорт. Я хочу обеспечить ей доход, которым она сможет распоряжаться сама. Поверенный уверяет, что моё пожелание учтено. Вы прочли проект?

— Да, ваша светлость.

Столкновение или потерянный груз на улице Бата могли надолго перекрыть узкий проезд, а движение не регулировалось привычными нам средствами. Для дамы в длинном платье, шляпке и корсете обогнать застрявший экипаж пешком было возможно, но бежать по улице считалось крайне неподобающим занятием. Анна, однако, предпочла опозориться перед незнакомцами, чем опоздать к герцогине.

Я развернула выписку. На сгибе сохранился залом от утренней спешки; я разгладила его ладонью.

— Капитал передаётся доверенным лицам. Но доход они вправе выдавать мужу вашей племянницы. Его расписка будет означать, что деньги выплачены по назначению.

Герцогиня посмотрела на указанную строку.

— И ей останется просить их у него?

— Такой порядок здесь допускается. В соглашении следует прямо закрепить её отдельное, личное пользование доходом и возможность получать его под собственную расписку. Это нужно поручить вашему поверенному.

— Жених вам известен?

— Нет, ваша светлость.

— Мне тоже недостаточно, чтобы судить о том, каким он окажется мужем. А племянница влюблена и считает подобные предосторожности обидными.

Она задержала взгляд на последней странице, затем закрыла проект.

— Я обещала ей этот подарок к свадьбе. Хочу, чтобы он остался у неё и после неё. Пусть поверенный переделает соглашение.

Герцогиня попросила оставить выписку и отложила бумаги. Когда я потянулась к ленте, собираясь перевязать пакет, она позвонила и велела принести чай.

— Надеюсь, вы не торопитесь уходить, мисс Харкорт?

Я выпустила ленту из пальцев и с благодарностью согласилась остаться.

От герцогини я вышла в прекрасном расположении духа: за чаем мы успели поговорить о театре и батских знакомых. Усаживаясь в экипаж, я перехватила пакет. Угол помялся, лента врезалась в картон, из-под неё выбился край листа. Я заправила его обратно и вместо дома велела ехать к кожевнику.

В аристократических семействах Англии управление имениями обычно поручали управляющим и поверенным. Однако вдовы и другие женщины, владевшие собственным состоянием, могли активно участвовать в финансовых решениях, проверять счета и требовать объяснений. Знатное происхождение не освобождало от необходимости понимать доходы, ренты и расходы..

В мастерской я положила пакет на стол, попросила бумагу с карандашом и набросала сумку: из молочной замши, с короткими ручками, широким отделением для папки и отдельным карманом с застёжкой. Мастер измерил картон, оставил на рисунке запас по ширине и, постучав карандашом по краю кармана, предложил спрятать застёжку под клапан, чтобы металл не цеплял бумаги. Глядя, как он исправляет рисунок, я подумала, что этот карман пригодится мне далеко не только для деловых документов.

Дома я попросила горничную ослабить шнуровку и с облегчением расправила плечи. Корсет оставил на коже красные полосы. Я велела написать мадам Бове, одной из тех батских модисток, о визите к которым следовало договариваться задолго вперёд и чьё имя произносили так же часто, как обсуждали последние парижские фасоны.

За прошедшие месяцы мадам Бове успела примириться и с карманами, которых не предусматривал ни один модный лист, и с моим равнодушием к некоторым требованиям моды, но при виде двух новых рисунков сняла очки и посмотрела сначала на листы, потом на меня. Маленькая, безукоризненно прямая, с тонкими губами и серебристой прядью у виска, она одним движением мела умела выразить больше неодобрения, чем иная женщина длинной речью.

— Правильно ли я понимаю, мисс Харкорт, что вы хотите отказаться от шнуровки и косточек и обойтись несколькими швами, маленькими крючками и вашей уверенностью, что всё будет держаться как следует? Если так, мне понадобится самый мягкий шёлк, очень точная посадка и право изменить ваш рисунок там, где ткань окажется разумнее заказчицы.

Через несколько минут мадам Бове перечёркивала мои линии, проводила новые и прямо поверх сорочки намечала пальцами, где должен пройти будущий шов. К концу визита мы остановились на мягком золотисто-бежевом шёлке и тонком кружеве; готовую работу она обещала прислать через неделю.

В начале XIX века модные дамы носили небольшие ридикюли — мягкие сумочки, обычно из шёлка, бархата или вышитой ткани. Они дополняли лёгкие платья с высокой талией, под которыми уже не было удобно прятать большие карманы. В ридикюле помещались платок, деньги, ключи и мелкие личные вещи, но для объёмных деловых документов он почти не годился. Поэтому заказ Анны отличался от привычной дамской принадлежности не столько отделкой, сколько назначением. Ей требовалась настоящая рабочая сумка — предмет, который лучше отражал её занятия, чем требования моды.

Через неделю доставили новую сумку и свёрток от мадам Бове. Герцогская папка без труда устроилась в широком отделении рядом с книгой для записей. Кошелёк и ключи я убрала во внутренний карман и застегнула его. Отложив сумку, я унесла наверх свёрток, который интересовал меня значительно больше.

Примерять новое бельё хотелось без посторонней помощи. Когда я застегнула последний крючок, пальцы по старой привычке скользнули назад, ища завязку, но встретили только гладкий шёлк. Я замерла, затем подняла руки, повернулась перед зеркалом, наклонилась и снова выпрямилась. Ничего не тянуло, не впивалось в кожу.

Накинув халат, я распахнула окно пошире. Тёплый воздух коснулся шеи и плеч, шёлк едва ощутимо скользнул под тканью, а в памяти возникли белоснежная ванная, чашка кофе на кухне и утро, в котором одевание не требовало ничьего присутствия, кроме моего собственного.

На следующее утро, радуясь непривычной свободе движений, я отправилась к сапожнику с новым рисунком. На нём была закрытая туфля из шоколадной замши на каблуке высотой почти в четыре дюйма. Замша и форма его устроили сразу, а вот высота заставила пожилого мастера придвинуть рисунок едва ли не к носу. Левый глаз прищурился сильнее правого, зато пальцы находили в коже изъяны, которых я не замечала даже с подсказкой. Отложив лист, он некоторое время вертел карандаш и наконец сообщил, что такой каблук возможен, если укрепить его металлом и подогнать колодку под новую высоту.

— Только первую прогулку вы совершите здесь, — добавил он. — Незачем показывать последствия ошибки всему Бату.

К первой примерке коробки из прохода были убраны заранее, а возле верстака стоял стул. На первых шагах я почувствовала натяжение в икрах. Затем вес привычно переместился вперёд, плечи расправились, шаг стал короче и точнее, а возле окна я развернулась так естественно, словно этих двух лет вовсе не было.

Английская женская обувь почти лишилась высоких каблуков, столь популярных в предшествующем ХVIII столетии. Под лёгкие платья с завышенной талией носили мягкие туфли на тонкой подошве, нередко напоминавшие балетные башмачки. Каблук высотой около десяти сантиметров выглядел для сапожника 1813 года чрезвычайно необычно. Чтобы сделать подобную обувь устойчивой, требовалось изменить конструкцию подошвы, укрепить каблук и точно рассчитать положение стопы. Заказ Анны был не просто новым фасоном, а маленьким техническим вызовом привычному ремеслу.

Он попросил пройти ещё раз, затем присел возле каблука, проверил основание и, поднявшись, сказал:

— Теперь вижу, что вы действительно умеете на них ходить. Во второй паре я поправлю посадку и сделаю каблук тоньше — тогда он будет ближе к вашему рисунку.

Кроме высокой шоколадной пары, я заказала три — чёрную, винную и тёмно-зелёную, на каблуке пониже.

Вечером за бумагами я то и дело поглядывала на новую пару туфель, стоявшую на полке напротив стола.На доске соседствовали даты, расчёты и две стрелки — в будущее и в прошлое. Пустого места между записями оставалось слишком много, чтобы считать хоть одну из догадок доказанной.

Рядом с одной из стрелок я написала «2026». Цифры получились крупнее остальных и выглядели вызывающе среди выписок из бумаг Харкорта. Стирать их я не стала: мой год впервые оказался рядом с Пемберли, на другом конце карандашной стрелки.

Я взглянула на шоколадные туфли и придвинула чистый лист. Вместо очередной таблицы на нём постепенно появились платье по фигуре и приталенный жакет с брошью-цветком на лацкане. Для платья я выбрала тёплый шоколадный оттенок, в тон туфлям; к нему просился приглушённый бежевый цвет жакета.

Утром рисунок уехал к мадам Бове с просьбой заняться заказом как можно скорее, а при возражениях против фасона — считать наряд маскарадным костюмом. Горничная задержала взгляд на узком платье, чуть шевельнула губами и молча сложила лист. Объяснение про маскарад, кажется, ей не помогло.

Под лёгкими платьями эпохи Регентства женщины обычно носили полотняную сорочку, нижнюю юбку и корсет — короткий либо длинный, в зависимости от модного силуэта. Многие модели 1810-х годов предназначались прежде всего для поддержки груди, но шнуровка, жёсткие вставки и сложный крой всё равно ограничивали удобство. Современное раздельное бельё ещё не стало частью женского гардероба. Поэтому замысел Анны требовал от мадам Бове не простого изменения фасона, а создания вещей, для которых у портнихи почти не было привычных образцов.

До первой примерки мадам Бове меня не тревожила: мерки она знала давно. На примерке необычный фасон она приняла без обсуждений, зато к посадке ткани придиралась без снисхождения. Платью пришлось дать немного больше свободы для шага, жакет плотнее посадить по спине, рукав переколоть у плеча.

Шоколадное платье облегало фигуру и заканчивалось у колен. У выреза ткань ложилась свободными складками, а на бедре собиралась косой драпировкой. Светлый жакет подчёркивал талию; его тёплый бежевый оттенок рядом с платьем казался золотистым.

Мадам Бове несколько раз отворачивала лацкан, проверяя, как он ляжет поверх тёмного платья, затем достала выбранную ею брошь — золотистый цветок с чуть загнутыми лепестками. Закрепив его на лацкане, она отступила на шаг и впервые за всю примерку оставила булавки в покое. При движении плеча лепестки мягко поблёскивали. Я потянулась к броши, но мадам Бове отвела мою руку: место было выбрано, и вмешательства заказчицы она больше не требовала.

К этому же наряду нашлись тонкие шёлковые чулки бледного золотисто-бежевого оттенка, почти прозрачные на свету. Подвязки пришлось оставить: в этом вопросе 1813 год оказался непреклонен.

Готовый наряд я примерила дома. Перед зеркалом по привычке одёрнула край жакета, поправила лацкан и только потом подняла глаза на отражение. Я повернулась боком, положила руку на бедро и улыбнулась знакомому силуэту. Но взгляд зацепился за одну деталь.

Волосы.

Я вынула одну заколку, затем другую. Тёмные тяжёлые пряди свободно легли волнами на плечи. Проведя пальцами по волосам, я поправила пряди у лица и несколько мгновений стояла перед зеркалом.

За моим отражением виднелась спальня в Бате — край кровати, туалетный столик со свечами, узорчатая обивка стула. В соседней комнате лежали бумаги Харкорта.

А я смотрела на Анну 2026 года.

Шоколадное платье, приталенный бежевый жакет, золотистая брошь и туфли на высоком каблуке постепенно складывались в образ, почти забытый за два года жизни в прошлом. Последними оставались волосы. Анна вынула заколки, и тёмные пряди свободно легли на плечи. В зеркале наконец появилась женщина, чьё отражение она помнила из 2026 года. За её спиной по-прежнему находилась спальня английского дома, а на календаре стоял 1813-й. Но впервые за долгое время два столетия сошлись не в загадочных расчётах, а в её собственном облике.

В начале мая Элеонора зашла ко мне к чаю. Заметив на кресле молочную замшу, она прервалась на полуслове и взяла сумку. Изучила застёжку, заглянула в отделения, проверила внутренний карман и продела руку в короткие ручки с той серьёзностью, которую приберегала для парижских модных листов.

— Вот такую вещь я готова понять, — заключила она. — Не крошечную сумочку, куда помещаются платок, монеты и, при известной настойчивости, ключ, а вместительную, где каждой вещи отведено своё место. Только светлую замшу я вам оставлю: моя через неделю окажется на садовой скамье, а на следующий день на ней непременно появится чай.

Сумка вернулась на кресло, а Элеонора попросила меня пройтись по комнате. На мне были новые туфли с каблуком пониже — он заметно менял осанку и шаг, не превращая при этом батскую мостовую в ежедневное испытание. До двери я не дошла:

— Мне нужны такие же.

Высоту она прикинула пальцами, а когда я принесла показать первые шоколадные туфли, решительно отодвинула их от себя: подобная смелость, по её мнению, не пристала женщине, которая предпочитала передвигаться без посторонней помощи. Каблук для её пары следовало сделать пониже. Особенная тщательность, с которой обсуждалась каждая мелочь, начала казаться подозрительной лишь тогда, когда выяснилось, что туфли непременно нужны к ближайшей ассамблее.

Я подняла на неё глаза.

— Не смотрите на меня так. Мистер Уэсткотт будет там, и мне хотелось бы ему понравиться. Я не собираюсь ради этого выписывать платье из Парижа, менять причёску и весь вечер думать, правильно ли держу веер, но и являться туда с видом женщины, которой всё равно, тоже не хочу. Каблук, по-моему, вполне простительная мера женского безрассудства.

Имя Уэсткотта она произнесла небрежно, но пальцы, спокойно лежавшие на чашке, принялись поправлять манжету. Я придвинула к ней блюдо с печеньем и вернулась к разговору о коже: ни бархат, ни замша не годились.

К концу чая Элеонора выбрала для сумки тёмно-синюю кожу и попросила адрес моего сапожника.

Через несколько недель сапожник сообщил, что три мои знакомые дамы пришли за «каблуком мисс Харкорт», каждая предпочла высоту поскромнее.

К началу летней ассамблеи Элеонора дважды заверила меня, что её новые туфли не имеют никакого отношения к мистеру Уэсткотту. Третьего объяснения я не потребовала. Светло-серое платье с голубой отделкой она выбрала до появления туфель; остальное мы согласились считать удачным совпадением.

Мистер Уэсткотт не принадлежал к числу мужчин, способных покорить гостиную одним своим появлением. Его крепкая фигура, серьёзное лицо и сдержанные манеры скорее внушали доверие, чем вызывали немедленное восхищение. Зато стоило ему улыбнуться, как тяжеловатые черты преображались, обнаруживая неожиданную мягкость и живое чувство юмора. Он не любил пустых любезностей, умел внимательно слушать и запоминал сказанное даже мимоходом. За внешней невозмутимостью угадывался человек, чья привязанность выражалась прежде всего в постоянстве и заботе.

В открытые окна тянуло тёплым июньским воздухом, вечерний свет смешивался со свечами, а поверх музыки то поднимался, то стихал гул разговоров. У самого входа нас перехватила миссис Лэнгборн и после первых приветствий заметила туфли Элеоноры; пока каблук рассматривали с разных сторон и выясняли, действительно ли на нём удобно ходить, подошли ещё две дамы, так что к началу танцев миссис Хейл успела несколько раз отступить на шаг, приподнять край платья и заверить всех, что непривычной кажется только высота, а через несколько минут о ней уже забываешь.

— Вот видите, — заметила она, когда нам наконец удалось освободиться, — ни одна из них не спросила, имеет ли обувь отношение к какому-либо мужчине.

Ответить я не успела: через зал к нам шёл мистер Уэсткотт, джентльмен лет тридцати шести, крепко сложенный, с несколько тяжеловатыми чертами, которые при улыбке становились мягче. По дороге его дважды остановили знакомые; оба раза он выслушал собеседника без видимой торопливости, обменялся несколькими словами и снова направился к нам.

Поздоровавшись с миссис Лэнгборн и со мной, он повернулся к Элеоноре и вместо обычного вопроса о здоровье напомнил о недавнем посещении вод: удалось ли ей на этот раз допить свою порцию? Уверение, что всё прошло успешно, заставило его чуть поднять бровь.

— Если три глотка, после которых остаток достался миссис Лэнгборн, считать успехом, то позвольте усомниться в пользе подобного лечения. Доктор велел пить воду вам, а не вашим знакомым.

Миссис Лэнгборн охотно подтвердила, что остаток достался ей, и прибавила, что чувствует себя превосходно. Элеонора обернулась ко мне с выражением человека, неожиданно обнаружившего себя в меньшинстве.

— Как видите, мистер Уэсткотт полагает, что мне нельзя доверить даже собственный стакан воды.

— После того как его содержимое пришлось разделить на двоих, доверие несколько пошатнулось, — отозвался он и, заметив, что первые пары уже занимают места, попросил у Элеоноры следующий контрданс.

Согласие прозвучало небрежно, хотя веер в её руке раскрылся быстрее, а когда Уэсткотт ненадолго отошёл к знакомому, Элеонора проводила его глазами.

Рядом оказался Эйнсуорт, и разговор свернул к цветам: у колонны стояла широкая ваза с белыми и тёмно-красными розами. Заметив, что я задержала взгляд на последних, он счёл нужным вступиться за белые. С той серьёзностью, которая делала его доводы особенно занимательными, он принялся доказывать, что вечером им следует отдать предпочтение: именно к сумеркам их аромат становится сильнее.

— Вы слишком искусно ведёте защиту, — возразила я. — Из целого дня выбрали для своих роз единственный час, когда они могут рассчитывать на преимущество.

— Тогда придётся пригласить вас проверить их утром, — заметил он с улыбкой. До утра оставалось немало часов, и он предложил продолжить спор во время следующего танца.

Тем временем заиграли «Сэра Роджера де Коверли»; быстрая, пружинящая мелодия подхватывала пары, уводила их вдоль ряда и сводила навстречу друг другу, оставляя для разговора лишь несколько слов между фигурами. Уэсткотт всякий раз находил Элеонору глазами раньше, чем требовала фигура, немного замедлялся, подавая руку, а когда край её юбки зацепился за каблук соседней дамы, не отпустил её пальцы, пока ткань не освободилась. Элеонора быстро поправила подол и продолжила танец, но при следующем сближении улыбнулась ему.

Батские ассамблеи славились не только танцами, но и строгим порядком светского общения. В знаменитых Верхних залах, открытых в 1771 году, гости собирались под хрустальными люстрами, танцевали контрдансы и переходили в соседние помещения для бесед и угощения. Сезон светских развлечений продолжался до начала лета, и июньские вечера позволяли соединить свечное освещение с последними лучами дня. Для молодых дам и джентльменов танец оставался одним из немногих общепринятых способов провести время рядом, не вызывая лишних пересудов.

После танца пары разошлись по залу, в разговорах зазвенели смех и голоса, а некоторое время спустя Уэсткотт вернулся к нам с двумя порциями мороженого: клубничную протянул мне, а перед Элеонорой поставил лимонную.

— Я помню, вы говорили, что клубничное слишком сладкое, поэтому выбрал лимонное.

Ложечка задержалась между её пальцами; Элеонора посмотрела на мороженое, затем на Уэсткотта. Уголки губ дрогнули, и она опустила глаза к чашечке.

Когда музыка позвала пары, спор о розах продолжился на ходу, а с противоположной стороны зала Уэсткотт снова подошёл к Элеоноре: весь вечер его тянуло к ней. К тому времени она не искала моего взгляда и не спешила объяснять, что подобное внимание можно считать простой любезностью.

К концу ассамблеи туфли успели заинтересовать ещё двух дам, миссис Лэнгборн попросила у меня адрес сапожника, а Элеонора, вернувшись после последнего танца с Уэсткоттом, осталась рядом со мной, не проронив ни одного слова о нём. На мой вопросительный взгляд она лишь подняла подбородок, но напустить на себя прежнюю небрежность не сумела.

Две пары, четыре характера и два совершенно разных способа ухаживания. Светловолосый Эйнсуорт обаятелен, находчив и легко превращает даже разговор о розах в интеллектуальное состязание. Анна отвечает ему с той же свободой и иронией, хотя не спешит обещать больше дружеского расположения. Уэсткотт внешне сдержаннее: его внимание проявляется в поступках и удивительной способности помнить сказанное мимоходом. Элеонора, привыкшая ценить свою независимость, постепенно обнаруживает, что присутствие этого человека начинает значить для неё больше, чем она готова признать.

Перед самым отъездом, когда в передней ждали экипажей она как бы между прочим спросила у миссис Лэнгборн, в котором часу утром у вод бывает меньше всего народу.

На следующий день после ассамблеи у дверей остановился незнакомый экипаж. Я беседовала с посетительницей, поэтому услышала лишь шаги в холле, приглушённый голос горничной и неразборчивый мужской ответ. Когда последняя бумага была подписана и посетительница уехала, в гостиной мне навстречу поднялась Джейн.

Замужняя жизнь почти не изменила её внешне, но в движениях появилась новая свобода, и обняла она меня прежде чем Чарльз успел закончить объяснение о записке, которая должна была предупредить об их приезде и неизвестно каким образом отправилась не туда. Во время свадебного путешествия они решили провести несколько дней в Бате; комнаты в гостинице были сняты заранее, однако Джейн хотела увидеть мой дом, а Бингли, по его словам, успел понять, что некоторые желания жены разумнее исполнять без предварительного обсуждения.

За чаем нам напоминали о домашних делах: в кабинет отнесли папку, горничная уточнила время завтрашнего визита, с кухни спросили о десерте, а затем в холле снова прозвенел колокольчик. Принесли белые розы и небольшую коробку от Молланд; поверх цветов лежала карточка с несколькими словами: «Для проверки при дневном свете. Э. Эйнсуорт».

После недавнего спора удержаться от улыбки было трудно. Розы поставили в вазу у окна, пирожные подали на блюде, и только тогда я заметила, что Чарльз прочёл имя на карточке. Спрашивать он ничего не стал, зато Джейн, попробовав пирожное, совершенно невинно заметила, что мистер Эйнсуорт, кем бы он ни был, выбрал очень хорошую кондитерскую.

Вскоре принесли записку от Элеоноры: на следующий день она предлагала пройтись по Сиднейским садам и между прочим сообщала, что утром всё-таки была у вод, хотя некоторым людям, по её мнению, следовало бы меньше интересоваться количеством выпитой ею воды.

О Дербишире заговорили, когда Чарльз упомянул об их дальнейшей дороге. Дарси большую часть времени проводил в Пемберли, недавно ездил в Лондон и виделся с Фицуильямом; возле северных ферм затеяли какие-то работы, которым он, судя по рассказу Бингли, отдавал гораздо больше времени, чем было нужно: на управляющего он вполне мог положиться.

Чашка успела согреть ладони. Я поставила её на блюдце и спросила о Джорджиане. Чарльз охотно заговорил о ней, а Джейн лишь на мгновение задержала на мне взгляд.

Позже речь зашла об Элизабет: она оставалась в Хансфорде, помогала с Генри и в последних письмах значительно реже жаловалась на мистера Коллинза. Тот не стал менее многословен, зато рядом с сыном обнаружил терпение и даже начал иногда спрашивать чужое мнение прежде чем объявить собственное.

Джейн и Чарльз Бингли приехали в Бат уже супругами. Джейн сохранила привычную мягкость манер и спокойную красоту, но в её движениях появилась непринуждённость женщины, больше не вынужденной угадывать, взаимны ли её чувства. Чарльз остался столь же приветливым, разговорчивым и искренним, каким его знали прежде. Их маленькое свадебное путешествие стало для Анны встречей с людьми из прежнего круга, которые теперь увидели её собственный дом, работу и новых друзей. Оказалось, что за время разлуки изменилась не только жизнь Бингли.

За следующие несколько дней Бингли ещё не раз заезжали ко мне; Джейн познакомилась с Элеонорой, Чарльз однажды застал сразу двух посетительниц с папками, а белые розы к их последнему визиту раскрылись почти полностью. Ни писем, ни поручений для передачи в Дербишир я не приготовила. Они уезжали, успев увидеть дом, работу, людей, ставших частью моих дней, и жизнь, которая давно не была временной.

На приколотом к большой доске листе Харкорта тем временем теснилось всё больше пометок: к прежним датам добавлялись вычисления, обмеры и зарисовки креплений, присланные из Пемберли; одни стрелки перечёркивались, рядом возникали другие.

***

Дарси

Карета Бингли ещё не скрылась за поворотом, когда Дарси вернулся в библиотеку и задержался у окна. Чарльз говорил о Бате легко, перескакивая с одного впечатления на другое, но в памяти удержались не рассказы об Анне, её доме и посетительницах с папками, а белые розы на столе и карточка с именем Эйнсуорта. Ухватившись за край рамы, он не сразу заметил, с какой силой сжимает дерево, а под рёбрами поднималось раздражение — резкое и унизительное своей простотой.

До сих пор он ждал, опасаясь, что однажды Анна исчезнет из его времени и вернётся в жизнь, которая началась задолго до их встречи. С этой возможностью Дарси пытался примириться, хотя всякий раз, думая о её возвращении домой, представлял дверь, через которую не сможет пройти следом. Это причиняло боль, но в ней не было лица другого мужчины, его имени на карточке и белых роз в её комнате.

От одной этой мысли сжалось в груди. Дарси резко отвернулся от окна, прошёл к столу, сел и взял первое попавшееся письмо. Строки пришлось прочесть дважды; дойдя до конца, он не мог бы сказать, о чём ему писали. Зато имя Эйнсуорта помнилось без малейшего усилия. Некоторое время Дарси сидел с письмом в руках, ожидая, пока ослабеет эта нелепая ревность к цветам, которых он даже не видел. Лишь тогда опустил лист на стол, но к чтению так и не вернулся.

***

К концу июля одних бумаг для следующего шага не хватало. Мне требовались корпус часов и диск, а для рамы и стационарного узла, которые нельзя было увезти из Пемберли, — новые обмеры и зарисовки. Об этом я и написала Фицуильяму.

Через несколько недель он появился в Бате с узким деревянным ящиком и рулоном бумаг. Ящик полковник внёс сам и открыл только в кабинете; под мягкой тканью лежали серебряный корпус часов и диск, а в рулоне — свежие обмеры.

— Дарси велел измерять всё дважды, — сообщил Фицуильям, разворачивая первый лист. — Потом решил, что чужим обмерам доверять нельзя, и проверил часть сам. Если после этого вам не хватит какой-нибудь четверти дюйма, советую скрыть это от него из человеколюбия.

Чертежи заняли весь стол и перебрались на ковёр, к веймутским пластинам. Я измеряла прорези корпуса, снимала картонные шаблоны и сверяла их с рисунками. Фицуильям держал линейку и подавал листы. За одним чертежом мы потянулись одновременно — и сдвинули половину разложенных бумаг.

— Из всех частей устройства наибольшую опасность пока представляют наши локти, — заметил полковник, помогая восстановить порядок.

Корпус часов почти не отличался от ранних рисунков Харкорта, сделанных до появления Елены. Зато знаки на диске совпадали с поздними записями: после первого опыта Харкорт вносил изменения только сюда.

Я повертела диск на ладони. Маленький, лёгкий — а я несколько месяцев искала ответ в устройстве самих часов.

Фицуильям наклонился ближе, всматриваясь в знаки.

— Зачем им понадобилось менять диск?

— Возможно, настраивали часы на Елену. Если для каждого человека требовался свой код, он должен был находиться здесь.

Полковник медленно кивнул, и мы вернулись к пемберлийским обмерам. К вечеру расхождений почти не осталось: расположение деталей на общем чертеже подтверждалось архивными зарисовками и нашими измерениями.

После отъезда Фицуильяма я долго стояла у доски, переводя взгляд с привезённых обмеров на корпус часов и маленький металлический диск. На следующее утро я освободила для работы почти две недели: прежние посетительницы согласились отложить визиты, а тем, кто обращался впервые, передавали, что меня задерживает дело, не терпящее отсрочки. От приглашений я отказалась, а Элеоноре написала отдельно, попросив не приезжать спасать меня от добровольного затворничества, пока сама не подам признаки жизни.

Первые несколько дней время ещё делилось на привычные части: утром в кабинет приносили кофе, около полудня горничная напоминала о давно остывающем на подносе завтраке, вечером зажигали лампы. Постепенно эти границы стёрлись, и о прошедших часах напоминали солнечное пятно, медленно перебиравшееся с ковра на стену, чашка холодного кофе, открытое с утра окно, которое закрывали только после заката, когда в комнату начинало тянуть прохладой.

С появлением корпуса и диска в старых бумагах стали обнаруживаться подробности, ранее не привлекавшие внимания. Первым через время собирался пройти сам Харкорт — из Пемберли в рассчитанную ими точку из 1786 в 1876. Уилмот объяснял выбор девяноста лет осторожностью: начинать с перехода на целое столетие они с Харкортом не решились. Уилмот должен был остаться у рамы и стационарного узла, чтобы привести устройство в действие. Карандашные стрелки на моём листе несколько раз меняли направление, стирались, возникали снова, пока из серых следов не проступил ход первого опыта. Связь удержали, но движение пошло в обратную сторону: Харкорт остался у рамы, а из будущего появилась женщина — из той точки времени, куда он собирался отправиться сам.

На ранних листах она была просто «женщиной». Позже рядом с записями появилась буква «Е.», ещё позже — имя целиком.

Елена.

Вслед за именем менялись и чертежи. После первого перехода Харкорт изменил порядок запуска. Человек у рамы и стационарного узла открывал и удерживал связь, но одного его решения для перемещения было недостаточно. Последнее подтверждение должен был дать сам путешественник.

Зимой я читала об этом в письме Елены, не связывая её слова с чертежами. Первый переход случился помимо её воли; на второй она соглашалась, только сохранив за собой последнее решение.

Между двумя переходами прошло больше десяти лет. Елена осталась с Харкортом и почти через год стала его женой. Её почерк поселился на полях, среди счетов появились домашние покупки, а между расчётами попадались короткие записки. Работа над механизмом то замирала на месяцы, то возобновлялась. Чем ближе подходило время второго перехода, тем подробнее становились записи. Елена хотела увидеть мир, из которого её вырвали, а потом самой решить, куда возвращаться.

На чертеже второго запуска были две направляющие пластины: одна задавала ход в будущее, другая — в прошлое. На диске стоял личный код Елены. Рама, стационарный узел и корпус часов соединялись в общий контур благодаря включениям одного и того же метеорита.

Её возвращение готовили в 1876 год, поэтому 1976-й в поздних записях долго выглядел чужим числом. Разгадка нашлась на полях одного из листов. Поверх шкал крепились маленькие подвижные накладки с прорезями: они закрывали ненужные цифры и знаки, оставляя выбранную комбинацию. На шкале года одна накладка открывала первые две цифры, другая — последние. Перед запуском в прорезях стояли «18» и «76».

В записи Уилмота говорилось о дрожи, начавшейся у метеоритных включений. Она усиливалась без изменения настройки и передалась раме. От толчков накладка, открывавшая первые цифры года, сдвинулась в креплении на одно деление.

Рядом легли поздний рисунок и увеличенная копия шкалы. Я прикрыла лишние знаки полоской бумаги и передвинула её к соседней отметке. «18» сменилось на «19», две последние цифры остались прежними.

Харкорт заметил ошибку, когда исправить её было невозможно. Возле изображения крепления появилась пометка о сдвиге и новый размер; рядом он перерисовал фиксатор, сделав его жёстче. Напротив записи об усилившейся дрожи стоял вопросительный знак.

Направление сработало верно. Ошиблось время: вместо 1876 года Елена оказалась в 1976-м.

За окном догорал один из последних по-настоящему жарких августовских дней. Солнце ушло за крыши, оставив на западе длинную медную полосу; в остывающей комнате стало зябко. Я накинула на плечи плед и вернулась к столу, где среди листов Харкорта лежало последнее письмо Елены.

Я снова прочла просьбу не искать её сразу, если она не вернётся в условленный срок, и придвинула к письму поздние записи Харкорта.

После ухода Елены он не раз возвращался к опытам. Последний состоялся в 1801 году, перед отъездом в Индию. Там он надеялся подобрать сплав взамен метеоритного вещества — материал, который выдерживал бы запуск без той непредсказуемой дрожи, что изменила судьбу Елены.

Обратный переход был настроен на ноябрь 1811-го, — к этому времени он рассчитывал вернуться. Я задержалась на этой дате. Харкорт ждал Елену, но не исключал, что устройство приведёт другую женщину с близким личным кодом. И на это раз координатами выхода значилось безлюдное место у дороги к Меритону, ближе к Харкорт-Хаусу. Переход оставался активным даже после выключения рамы и стационарного узла, для завершения было достаточно корпуса часов с диском, которые ждали путешественницу в закрытом дорожном сундуке в гостинице.

Здоровье подводило Харкорта, и он готовился к тому, что встречать путешественницу придётся другим.

Встречу он поручил новому поверенному, Крейну. Того рекомендовал Ривз, отходивший от дел; часть бумаг преемнику он передал сам. Для хозяина гостиницы полковник оставил отдельные указания.

До назначенного срока Харкорт не дожил.

У дороги к Меритону должны были дежурить люди Крейна. Место и срок ожидания были обозначены точно, как и гостиница, куда следовало отвезти найденную женщину. В гостинице её ждали запертый дорожный сундук и письмо к леди Мэри. Полковник просил сестру принять путешественницу в родовом поместье Харкортов; хозяину гостиницы предстояло отправить её туда вместе с багажом, который заранее был передан ему на хранение.

Анна Харкорт появилась на бумаге задолго до меня. Дочь полковника, выросшая вне Англии, могла не иметь здесь старых знакомых — это не вызывало бы лишних вопросов. Харкорт оставил ей состояние и позаботился о том, где её примут. Он не знал, кто окажется у дороги к Меритону, но у этой женщины должны были быть имя, положение и право на гостеприимство.

Странность поручения привела Крейна к пакету, который ему не полагалось вскрывать. Под печатью оказались расчёты и сведения о прежнем переходе. Поверил ли он прочитанному, я не знала. Но к назначенным дням его люди заняли указанное место. И нашли там меня — в незнакомой им одежде, почти без сознания.

Незнакомая комната, чужие лица, свечи вместо электрического света — так начиналась жизнь Анны в XIX столетии. Тогда ей казалось, что имя, документы и сундук появились благодаря неожиданной помощи людей, сумевших позаботиться о потерявшей сознание женщине. Лишь два года спустя она узнала, что всё было предусмотрено задолго до её рождения. Харкорт не мог знать, кто однажды окажется возле Меритона, поэтому приготовил для неизвестной путешественницы целую биографию. Самой поразительной частью открытия оказалось то, что эта чужая биография за прошедшее время действительно стала её собственной.

В гостинице меня переодели и отправили к леди Мэри вместе с бумагами и сундуком. А дальше уже начиналась моя собственная история в этой эпохе.

Крейну же досталось то, чего Харкорт никогда не собирался ему давать: доказательство, что расчёты Харкорта работали.

Поздним вечером второй недели на большом листе уже сходились линии, которые прежде существовали порознь: первый опыт Харкорта, появление Елены, переделка конструкции, её второй уход, ошибка временной шкалы, приготовления возле Меритона и Крейн. Каждую удавалось проследить по сохранившимся записям; отдельно оставалось только моё собственное появление — к нему по-прежнему не вела ни одна из этих линий.

Дом давно затих. Экипажи на улице проезжали всё реже, свеча оплыла почти до середины, а из приоткрытого окна тянуло сыростью. Занавеска время от времени шевелилась, едва касаясь подоконника. Возле лампы оставались карточки с тремя датами — 1876, 1976, 2026.

Над крышами поднялась луна. Моря из Бата увидеть было нельзя, но серебристый свет неожиданно вернул в память Веймут — тёмную воду и длинную дорожку, уходившую от берега в ночь. Тогда пластины лежали в моей сумке, и я ещё не знала, что именно держу при себе. Теперь взгляд задержался на серебряном корпусе часов.

Я взяла его со стола.

Прохлада металла была знакомой; пальцы нашли потёртый край, затем знак, которого я касалась сотни раз в другой жизни. На мгновение перед глазами возникла квартира: бокал рядом, старое серебро в руке и мысль, пришедшая почти шутя, но совершенно определённая.

«Туда бы. Ненадолго. В Пемберли».

Пальцы сжались вокруг корпуса сильнее.

Я убрала часы и ушла в спальню.

Открыв глаза глубокой ночью, я не сразу пошевелилась. То, что во сне мелькнуло лишь на мгновение, теперь удерживалось с пугающей ясностью. Добровольное согласие — вот чего требовал Харкорт после переделки механизма.

Я его дала.

Дыхание сбилось.

А если окно было настроено на Елену, если её код оставался на диске и возвращения ждали от неё, то должно было случиться другое.

Она не согласилась.

В кабинете я зажгла лампу и снова разложила расчёты. Отказ Елены останавливал её собственный переход, но само окно оставалось открытым и, по-видимому, продолжало искать другую путешественницу. В какой-то момент, а точнее в день моего рождения, по другую сторону оказался старый корпус у меня в руке. Прикосновение связало устройство со мной, а моё желание стало согласием, которое не было получено от Елены.

За окнами медленно светлело. Я перечитала последнюю запись ещё раз и рядом с датой 2026 поставила карандашом один вопросительный знак. Если всё произошло именно так, до моего перехода Елена должна была получить возможность вернуться и отказаться от неё.

В бумагах Харкорта подтверждения этому быть не могло.

Ответ оставался у самой Елены.

Утром книга встреч вернулась на стол. Я вписала новые дни для отложенных визитов, велела снова принимать записки от новых посетительниц и после двух недель молчания отправила Элеоноре совсем короткое послание: если она ещё не отказалась от знакомства со мной, я готова пройтись по Сиднейским садам после четырёх.

Она приехала раньше.

— Я решила не давать вам возможности передумать, — объяснила Элеонора, когда мы вышли к длинной аллее. — Кроме того, вы пропустили Лэнсдаунскую ярмарку, о которой я обязана вам рассказать. Там было столько лошадей, торговцев и людей, уверявших, что они приехали исключительно посмотреть на лошадей, что к концу первого часа я уже с трудом отличала одних от других.

Две недели за закрытой дверью сделали своё: обычный шум сада казался роскошью. По дорожкам гуляли пары, возле канала остановилась семья с детьми, на одном из мостиков молодой человек слишком долго уступал дорогу двум дамам, явно надеясь, что вежливость продолжится знакомством. Элеонора успела пересказать мне ещё несколько батских новостей, прежде чем её голос вдруг потерял обычную лёгкость.

— Есть ещё одно, — сказала она и некоторое время продолжала идти молча. — Мне кажется, мистер Уэсткотт собирается сделать мне предложение.

Я посмотрела на неё. Элеонора не поднимала глаз от дорожки; с последними словами она явно поспешила, словно опасалась, что, помедлив ещё немного, не произнесёт их вовсе.

— Вы хотите знать, что я об этом думаю? Или как вам ответить?

Она чуть помедлила и призналась, что второе было бы полезнее.

— Тогда боюсь вас разочаровать. Я могу выслушать всё, что вы думаете о мистере Уэсткотте, расспросить о том, что вас тревожит, и, вероятно, оказаться довольно несносной в своём любопытстве. Но решать, принимать ли предложение, вместо вас не стану. Если он действительно решится спросить, ответ должен быть только вашим.

Элеонора несколько шагов шла молча, прежде чем отозваться с прежней насмешливостью:

— Поразительно неудобно иметь подругу, которая зарабатывает советами и в нужную минуту отказывается дать именно тот, за которым к ней пришли. Впрочем, возможно, в этом и есть польза. Придётся сначала понять, чего хочу я сама.

После этой прогулки жизнь в Бате постепенно вернулась к прежнему ходу. Снова появились утренние визиты, неспешные прогулки, короткие встречи со знакомыми, вечера вне дома; Элеонора время от времени приглашала меня то в Сиднейские сады, то на очередной чай, о котором, по её словам, говорили слишком много, чтобы позволить себе его пропустить.

Сиднейские сады стали батским ответом знаменитым лондонским увеселительным садам Воксхолл. Здесь устраивали концерты, публичные завтраки, праздничные иллюминации и фейерверки, а извилистые дорожки, зелёные аллеи и садовые павильоны приглашали к неспешным прогулкам. Среди посетителей бывала и Джейн Остин, жившая неподалёку. Августовским днём 1813 года Анна и Элеонора прогуливались здесь в нарядных летних платьях, наслаждаясь местом, где красота природы сочеталась с изысканной светской жизнью.

Бумаги Харкорта я теперь открывала лишь время от времени, чаще затем, чтобы привести в порядок уже найденное, и за этим занятием обнаружила то, чего прежде недоставало. Среди старых записей сохранился адрес лондонской часовой мастерской, в которой когда-то заказывали части механизма, а рядом чертёж и несколько пояснений к съёмному диску с личной настройкой путешественника. Я написала в мастерскую, и ответ пришёл неожиданно быстро: прежний заказ там помнили именно из-за его необычности — слишком уж странно выглядела работа с мельчайшими прорезями и насечками, не похожая ни на обычную часовую деталь, ни на шкалу привычного прибора. Мастер брался изготовить такой же диск, если я пришлю точный чертёж.

Несколько вечеров ушло на вычисления и подготовку собственного рисунка и его отправку. А уже в начале сентября из Лондона пришёл небольшой пакет, завёрнутый в плотную бумагу и перевязанный бечёвкой. Внутри, между слоями мягкой ткани, лежал тонкий металлический диск — почти такой же, как диск Елены, но с немного другим расположением прорезей и мелких насечек по краю. Я положила их рядом. Один хранил её настройку, второй мою. И они действительно были очень похожи.

Теперь оставалось только запустить сам механизм.

Для письма в Пемберли я приготовила чистый лист. Первые слова никак не находились. За эти недели Дарси стал реже возникать в мыслях, и это спокойствие я уже приняла за перемену. Но стоило представить, как через несколько дней он развернёт письмо и увидит моё имя, тишина между нами вновь наполнилась всем, о чём я старалась не думать.

Перо несколько раз касалось бумаги и останавливалось. Хотелось добавить что-нибудь о нём самом, спросить о Пемберли, оставить хотя бы одну строку вне Харкорта и его расчётов, но любая такая фраза сразу становилась слишком значительной. Наконец я ограничилась тем, ради чего взялась за перо: записи удалось разобрать, механизм, по всей видимости, можно было запустить; я просила позволить сделать это в Пемберли и пригласить Фицуильяма. Сначала следовало попытаться связаться с Еленой, а уже потом решать, что делать дальше.

Перечитав написанное, я сложила лист и запечатала его. Всё личное осталось за пределами этих нескольких строк.

Через десять дней пришёл короткий ответ.

Мисс Харкорт,

Пемберли в вашем распоряжении. Я приглашу Фицуильяма и распоряжусь подготовить всё необходимое к вашему приезду.

Ф. Дарси

На письменном столе Анны лежали два почти одинаковых металлических диска. Первый, сохранившийся со времён Харкорта, содержал личный код Елены; второй был изготовлен по чертежам Анны в лондонской часовой мастерской. Различались лишь расположение мельчайших прорезей и насечек по краю, но именно эти детали позволяли механизму распознавать человека, для которого предназначался переход. Теперь у Анны была собственная настройка устройства. Оставалось выяснить, сможет ли она воспользоваться ею, чтобы вернуться в 2026 год.

К моему отъезду в батском доме ничего не переменилось. Две встречи удалось перенести, посетительниц предупредили заранее, — и на этом приготовления закончились. В шкафах остались дела, на столе лежали раскрытые книги, в купальной комнате ждали полотенца, словно через несколько дней всё должно было продолжиться с того же места. Элеоноре я написала подробнее, чем остальным: сообщила, что должна уехать примерно на две недели по неотложному семейному делу, попросила не тревожиться и обещала после возвращения непременно увидеться с ней и рассказать, как всё прошло. На словах «после возвращения» я задумалась, вздохнула и запечатала письмо.

Дорога заняла несколько дней. Чем ближе становился Дербишир, тем сложнее удавалось читать взятую в дорогу книгу: на указателях появлялись знакомые названия, за окнами поднимались холмы, а повороты я порой узнавала до того, как экипаж начинал сворачивать. За год Пемберли так и не отдалилось настолько, чтобы стать просто воспоминанием, но теперь рядом с ним существовал другой дом, свой заведённый порядок и город, где моё отсутствие заметили бы.

На последнем подъёме я закрыла книгу, оставив палец между страницами. Экипаж вошёл в парк, колёса застучали мягче, между деревьями мелькнула вода. Дом показался на несколько мгновений, снова исчез за поворотом. То, о чём удавалось не думать в дороге, возвращалось теперь вместе с каждой знакомой подробностью.

У подъезда стоял Дарси.

За время разлуки знакомые черты словно приобрели особенную отчётливость: я замечала и складку у рта, и то, как внимательно он смотрел на остановившийся экипаж. Пока лакей открывал дверцу, Дарси оставался на месте, затем подошёл и молча протянул руку. Ни вопросов о дороге, ни первых вежливых слов, за которыми можно было бы спрятаться, — только его ладонь между нами. После года без единого прикосновения я на мгновение задержала на ней взгляд и лишь потом вложила свою руку. Его пальцы сомкнулись бережно, а знакомое тепло отозвалось выше запястья, потянув за собой музыку, утренний ветер, тёмную галерею — всё, что отступило в глубину, но не исчезло.

Джентльмен подавал даме руку при выходе из экипажа, помогал преодолеть высокую ступеньку и оставался рядом, пока она не оказывалась на земле. Это было обычной учтивостью, одинаково уместной при встрече родственницы, соседки или едва знакомой гостьи. Светские правила подробно объясняли, как следует поступить, и избавляли от необходимости придумывать первые слова. У условностей было своё достоинство: иногда они давали людям возможность приблизиться друг к другу прежде, чем те решались заговорить.

Дарси отпустил меня не сразу, а потом отступил ровно настолько, чтобы между нами снова появилось обычное расстояние. Взгляд остался на моём лице — спокойный, внимательный, ждущий.

— Анна.

Глава 36

Глава 36. Возвращение

Прикосновение его пальцев ещё чувствовалось в ладони, и за те несколько секунд, пока никто из нас не двигался, происходившее вокруг приобрело ненужную, почти вызывающую отчётливость. За спиной лакей принимал у кучера дорожную сумку, лошадь переступила по гравию, от конюшенного двора донёсся чей-то голос, а на верхней ступени крыльца миссис Рейнольдс велела отнести багаж в мою комнату. Большой дом встретил меня не ожиданием, а своими хлопотами, будто год моего отсутствия здесь заметили, но не сочли поводом останавливать кухни, конюшни и часы.

Дарси произнёс только моё имя, но ответить оказалось труднее, чем на любой прямой вопрос. Я сильнееоперлась на его ладонь, заканчивая последний шаг из экипажа, и почувствовала, как большой палец едва заметно сместился поверх моей перчатки, словно рука на мгновение забыла, что ей полагается только помочь даме выйти.

За год память успела сделать его проще и удобнее: оставить голос, определённый поворот головы, несколько особенно дорогих черт и выбросить всё остальное, что невозможно удерживать на расстоянии. Теперь живое лицо возвращало подробности одну за другой — светлую полоску у виска, усталость возле глаз, складку у рта перед возражением и привычку ненадолго опускать взгляд, когда чувство становилось сильнее той сдержанности, которую он считал необходимой.

Когда за моей спиной захлопнулась дверца экипажа, его пальцы наконец разжались.

— Фицуильям приехал вчера, старое крыло заперто, и без вас туда никто не входил. Джорджиана тоже здесь; удержать её в Лондоне после известия о вашем возвращении оказалось труднее, чем я рассчитывал. Но сначала вам следует отдохнуть после дороги.

Последние слова прозвучали так просто, и только тогда я заметила, как долго, сама того не сознавая, сдерживала дыхание.

После года разлуки Анна вновь оказалась у крыльца Пемберли. Дарси произнёс лишь её имя, но в его взгляде Анна прочла гораздо больше, чем позволяли выразить слова. Даже когда она уже стояла на земле, его пальцы не сразу разжались. Вокруг продолжалась обычная жизнь большого поместья, а для них обоих несколько мгновений растянулись почти на целый год.

В холле всё сохранилось неизменным: запах воска и дерева, размеренное движение слуг, знакомый голос миссис Рейнольдс. Джорджиана появилась из галереи раньше, чем успели закончить с багажом, остановилась всего на мгновение, словно вспомнила о правилах, а потом пересекла оставшееся расстояние и крепко меня обняла.

В Пемберли все распоряжения по дому отдавала миссис Рейнольдс. Её деловитая встреча Анны была столь же характерной для большого английского имения, как строгое распределение обязанностей между слугами. Джорджиана же на несколько мгновений нарушила торжественный порядок возвращения совершенно искренними объятиями.

Фицуильям ждал в малой библиотеке, где на письменном столе уже лежали приготовленные чертежи и измерения. При моём появлении он отложил листы и улыбнулся:

— Бат всё-таки согласился вернуть вас Дербиширу, признаюсь, я начинал подозревать, что переговоры придётся вести официально.

Рядом с бумагами ждали чай и холодная закуска, а Дарси, заметив, как я потёрла запястье после дороги, передвинул чашку ближе.

Я опустилась в кресло, дорожная усталость дала о себе знать тяжестью в плечах, ногах, даже в пальцах, слишком долго державших книгу, которую последние часы я не читала.

За окнами сентябрьское солнце уходило за деревья, и парк постепенно исчезал в стекле, уступая место отражению комнаты. Завтра в старом крыле нужно было собрать механизм, попытаться найти Елену и, если расчёты выдержат проверку, открыть дорогу туда, откуда я исчезла почти два года назад.

Но перед этим предстоял разговор с Фицуильямом и Джорджианой.

Я поставила чашку на блюдце и посмотрела на них.

— Сегодня мне придётся рассказать вам, откуда я пришла. Не историю расчётов — большую её часть вы знаете, — а то, без чего завтра нельзя будет понять, какую дверь мы собираемся открыть.

Несколько мгновений в библиотеке слышался только негромкий треск углей. Джорджиана не сводила с меня глаз, а Фицуильям медленно положил на стол лист. Дарси сидел в кресле напротив; он знал то, что мне предстояло рассказать, его молчание ощущалось не как ожидание объяснений, а как спокойное присутствие рядом, пока их получали другие.

Я начала с того, чего не было ни в одном письме: моим временем был 2026 год, Пемберли, Харкорты, да и люди, сидевшие сейчас со мной в одной комнате, были для меня частью прошлого почти двухсотлетней давности. В тот вечер я не собиралась никуда отправляться: старый корпус часов оказался у меня в руке, а желание хотя бы ненадолго увидеть Пемберли завершило переход, которого я сама тогда не понимала. Разбирая бумаги Харкорта, я постепенно поняла, что связь открыли для Елены. По всему выходило, что перед моим появлением она получила возможность вернуться сюда, но отказалась.

Чай возле моей руки успел остыть. Я повернула чашку за ручку, наблюдая, как по тёмной поверхности проходит слабая дрожь.

— Именно это завтра и нужно проверить. Мы начнём с её диска и той настройки, которая должна вывести к Елене. Мой диск понадобится только потом, если первая связь окажется устойчивой, и я решу открыть собственный путь.

Фицуильям нахмурился с той сосредоточенностью, с какой, должно быть, изучал карту перед наступлением.

— Значит, сначала мы задаём Елене единственный вопрос, без которого вся последовательность остаётся предположением, и лишь после её ответа вы решаете, менять ли настройку. Такой порядок мне нравится значительно больше любого опыта ради самого опыта.

Джорджиана не двигалась, только её пальцы медленно сошлись вокруг края закрытой книги.

— А если второй путь действительно откроется, и вы увидите место, из которого пришли, вам придётся решить сразу? Я спрашиваю не потому, что хочу знать ваш ответ заранее; мне только хотелось бы понимать, оставит ли вам устройство время на выбор.

При словах «ваш ответ» взгляд Дарси опустился к чашке в его руке, но сам он породолжал молчать.

— Я не знаю, как долго сохранится связь. Но если расчёты верны, без моего согласия переход не завершится. Поэтому сначала я хочу услышать Елену, а потом увидеть, существует ли вообще дорога домой.

За окнами парк исчез окончательно, и в тёмном стекле отражались свечи, книги и четверо людей вокруг стола. Джорджиана смотрела в отражение, словно пыталась представить за ним другой город и другой век.

Вечером после возвращения Анна впервые рассказала Фицуильяму и Джорджиане, что пришла из 2026 года. Она объяснила обстоятельства своего появления, историю механизма Харкорта-Уилмота. Полковник прежде всего заинтересовался последовательностью действий и безопасностью опыта; Джорджиана спросила, сможет ли Анна самостоятельно решить, переходить ли в своё время. Дарси почти не участвовал в разговоре. Для него всё уже было известно, кроме одного — какое решение Анна примет, если завтра действительно увидит дорогу домой.

Я поднялась из кресла и дорожная усталость, которая за разговором успела забыться, отозвалась затёкшей спиной, тяжестью в висках и слабостью в ногах после долгих часов в экипаже.

Дарси поднялся следом и молча открыл передо мной дверь, в галерее горели свечи, растягивая свет длинными полосами по полированному полу, а за моей спиной тихо закрывалась дверь библиотеки.

Утро началось обыкновенно. За завтраком говорили мало, серебро негромко касалось фарфора, из приоткрытого окна тянуло свежестью, а сентябрьское солнце, уже невысокое, ложилось на скатерть. Когда слуга убрал мою чашку, я попросила остальных подождать в галерее: перед запуском оставалась ещё одна подготовка, о которой вчера я не стала говорить.

Наверху ждал свёрток из Бата. Мягкий шоколадный шёлк платья не пострадал в дороге; пиджак тёплого песочно-бежевого оттенка сохранил строгую линию талии, а золотистый цветок на лацкане лишь примял обёрточную бумагу загнутыми лепестками. Замшевые туфли на тонком высоком каблуке лежали в коробке, переложенные материей.

После платьев этого века, к которым я давно привыкла, я особенно остро чувствовала свободу движений:ничего не тянуло плечи назад, за подолом не нужно было следить при каждом повороте, жакет лёг точно по спине и талии. В туфлях на высоком каблуке я сразу выпрямилась. Плечи поднялись и расправились, шаг обрёл знакомую упругость и точность. Густые, слегка волнистые волосы свободно спадали почти до пояса, смягчая слишком современный для этой комнаты силуэт. Я на мгновение задержалась перед отражением: шоколадная ткань платья, светлый жакет и тонкие каблуки казались совершенно невозможными в этой комнате, среди резного дерева, в утреннем свете Пемберли.

В галерею я вышла через дальнюю дверь.

Все трое ждали у окон. Между нами лежал длинный коридор, залитый косым солнцем; на полированном полу чередовались свет и тень от высоких переплётов, а первый удар каблука прозвучал настолько непривычно среди этой тишины, что Фицуильям мгновенно повернул голову и замер.

Я продолжала идти.

Короткие уверенные шаги складывались в одно плавное движение. Узкое платье мягко следовало за ним, волосы покачивались за плечами. Мне не приходилось ни замедляться из-за каблуков, ни придерживать юбку. Стук туфель отдавался забытой музыкой под высоким потолком , пока я пересекала одну солнечную полосу за другой. Я шла по длинной галерее свободно, точно и почти невесомо, приближаясь к ожидавшим меня людям.

Фицуильям стоял у окна, забыв о поднятой к жилету руке. Его взгляд скользнул к туфлям, вернулся к непривычно узкой линии платья, задержался на жакете и только после этого поднялся к моему лицу. Он опустил руку, и в глазах появилось знакомое лукавство.

— Теперь я начинаю понимать, почему вы вчера предпочли сначала рассказать нам про вашу эпоху.

Джорджиана следила за моими движениями: за поворотом плеч, за тем, как я держу голову, как свободно двигаются руки. Её взгляд возвращался от туфель к лицу, охватывал всю фигуру. Когда я подошла ближе, она наклонила голову, изучая меня с сосредоточенным любопытством художника перед новой моделью. Потом улыбнулась — открыто, с явным удовольствием от того, что видела.

— Даже походка у вас переменилась. Не быстрее, а легче. Вы словно скользите, хотя я слышу каждый шаг. Никогда не думала, что одежда может так менять движения человека.

Дарси стоял в стороне от них и с той минуты, как повернулся на звук каблуков, не сдвинулся с места. Поначалу его лицо застыло; пальцы, лежавшие на подоконнике, медленно согнулись на каменном крае, а неглубокий вдох приподнял грудь. Только когда я прошла несколько оконных пролётов, напряжение в его руке ослабло.

Его взгляд был не похож на взгляд Фицуильяма. Сначала в нём мелькнуло что-то резкое, болезненное: перед ним шла Анна, которая могла через несколько часов пройти через раму и больше не вернуться. Однако уже через мгновение внимание изменилось. Он принялся разглядывать меня — ткань, не мешавшую шагу, каблуки, распущенные по плечам волосы, свободное движение рук, будто впервые получил возможность увидеть хотя бы малую часть мира, который до сих пор существовал для него только в моих рассказах.

Остановившись перед ними, я провела ладонью по краю пиджака.

— Если сегодня механизм действительно откроет мою точку, я могу оказаться посреди Лондона 21 века. Появление там в платье 1813-го вызовет значительно больше вопросов, чем мне хотелось бы объяснять, поэтому этот костюм я заказала ещё в Бате. Он не совсем такой, какой носила бы женщина моего времени, но достаточно близок, чтобы меня не приняли за участницу исторического театрального представления, сбежавшую со сцены.

Когда мы направились к старому крылу, в галерее слышалось только наше движение: более мягкие шаги остальных и ровный, отчётливый стук моих каблуков, уходивший вперёд по длинному полированному полу.

В 1813 году английская женская мода находилась под сильным влиянием античности. Платья шили с высокой линией талии, сравнительно свободной юбкой и мягкими складками; особенно ценились тонкий муслин и лёгкий шёлк. Наряд Анны нарушал почти все привычные пропорции: узкая юбка до колен, облегающий жакет, высокая шпилька и свободно распущенные волосы. Для 1813 года необычным выглядел не только фасон, но и совершенно иной способ двигаться в такой одежде.

За запертой дверью старого крыла ничего не изменилось. Всё так же пахло маслом и старой пылью; у дальней стены темнела рама, возле неё ждал стационарный узел, а на рабочем столе лежали приготовленные части механизма. Новый диск я оставила завёрнутым в сумке: сегодня он мог понадобиться только после первой попытки, если до неё вообще дойдёт дело.

Стоило Фицуильяму открыть ставни, как дневной свет пересёк пол и добрался до стола. Расположение деталей мы ещё раз сверили с чертежом, дальше работали молча: Джорджиана следила за последовательностью сборки, полковник подсвечивал те места, куда не доставало солнце, а мы с Дарси занялись рамой.

После месяцев, проведённых среди записей и расчётов, металл под пальцами казался непривычно настоящим. Холодная пластина не сразу поддавалась, мелкие винты выскальзывали. Руки Дарси время от времени оказывались совсем близко, так что мне приходилось с особенным старанием следить за креплениями.

Одно из боковых креплений упрямо не вставало на место. Сняв сюртук и закатав рукав, Дарси ещё раз сверился с рисунком и осторожно высвободил зажатую пластину, но та выскочила неожиданно быстро, острым краем задев палец. Кровь выступила сразу.

Я перехватила его руку. Порез оказался неглубоким, однако кровь дошла до сустава, и Джорджиана без слов подала мне полоску чистого полотна.

— Если вы намерены продолжать, сначала позвольте мне перевязать рану. Не хотелось бы выяснить, что после всех наших расчётов механизму для работы недоставало именно вашей крови; странностей в нём и без того достаточно.

Пока я затягивала ткань вокруг пальца, Дарси следил за моими руками.

— В таком случае подчиняюсь. Но исключительно ради того, чтобы не усложнять ваши расчёты ещё одной неожиданностью.

Устройство Харкорта-Уилмота соединяло вполне реальную для своего времени культуру точной механики с невозможным для науки 1813 года назначением. Лондонские мастера, специализировались на изготовлении миниатюрных шестерёнок, осей, пружин и других точных деталей. Для работы использовали небольшие токарные станки, ручные резцы, надфили, измерительные инструменты. Изготовление сложного механизма часто распределялось между несколькими специалистами.

Детали устройства можно было измерить, разобрать и вновь собрать, но природа происходившего внутри рамы оставалась загадкой.

Крепления наконец поддалось и пластины заняли свои места, оставалось соединить диск Елены в корпусе часов с прежней настройкой. Я ещё раз сверила шкалу с записями, задерживаясь на каждой цифре и мелкой отметке.

Последнее значение тихо назвала Джорджиана, Фицуильям проверил его по своей копии, и оба отошли к намеченной черте. Дарси занял место у стационарного узла, положив перевязанную руку на ключ.

Несколько секунд механизм никак не отзывался, и только потом из глубины конструкции донёсся слабый металлический звон, такой тихий, что его проще было почувствовать, чем услышать. Под ладонью появилась лёгкая дрожь, по краю рамы медленно прошла тонкая светлая линия, замкнулась в углах, и воздух внутри неё едва заметно дрогнул, неподвижная прозрачная поверхность пришла в движение.

Лампы продолжали гореть, однако их огонь рядом с возникавшим в раме светом казалось отступил. Серая зыбь становилась всё прозрачнее и глубже, пока сквозь неё не проступили освещённая стена, стеклянная дверь, книжные полки и кресло у широкого окна; ещё до того, как я успела рассмотреть отдельные вещи, знакомый характер света выдал современность.

Рядом со мной Джорджиана едва слышно охнула, Фицуильям приблизился к отмеченной черте и остановился, а Дарси остался у ключа, не отводя глаз от рамы.

В кресле по ту сторону сидела пожилая женщина с книгой на коленях. Белые волосы мягко обрамляли лицо, на носу блеснули тонкие очки; заметив изменившийся свет, она подняла голову, медленно перевела взгляд на каждого из нас и только тогда задержалась на мне.

Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова, и в этой тишине стала отчётливо слышна музыка, доносившаяся из глубины её дома: женский голос, негромкая гитара, совершенно обычная запись, которая среди холодного камня, старых ламп и металлической рамы казалась невозможнее самого открывшегося прохода.

Женщина смотрела на меня, словно пыталась совместить увиденное с чем-то давно известным, потом сняла очки и собралась положить их на книгу, но промахнулась мимо обложки и едва успела подхватить их у самого подлокотника. Она прикрыла глаза и на мгновение застыла, будто память требовала иной проверки, чем зрение, тогда как музыка продолжала звучать, не замечая ни Пемберли, ни открывшихся между веками нескольких метров пространства.

— Алекса, выключи музыку.

Спокойно произнесённые слова оборвали запись мгновенно.

Джорджиана вздрогнула и заглянула в глубину комнаты за её спиной, ожидая увидеть того, к кому обращались; Фицуильям медленно повернулся ко мне, и по выражению его лица было видно, что впервые за всё утро механизм перестал быть самым удивительным предметом в комнате. Мне же была знакома сама будничность этой команды, при которой не требовалось отрываться от книги, и потому внезапная тишина после неё задела сильнее электрического света и гладких современных поверхностей.

Когда-то такой была моя обычная жизнь.

Женщина заметила реакцию, уголки её губ дрогнули, но улыбка быстро исчезла и взгляд вернулся ко мне.

— Простите. За пятьдесят лет привыкаешь к вещам, которые однажды показались колдовством.

Голос оказался старше того, который воображение столько месяцев невольно подставляло к письмам Елены, но привычная спокойная прямота сохранилась, и особенно отчётливо слышалась именно сейчас, когда само спокойствие давалось ей далеко не так легко, как хотелось показать.

Взгляд прошёл по моему лицу, задержался на песочно-бежевом жакете, узком шоколадном платье и высоких туфлях, после чего снова поднялся, и что-то в выражении Елены изменилось.

— Это были вы.

За более чем два столетия изменилось почти всё вокруг них: вместо свечей и масляных ламп появились электрическое освещение, бытовая техника и музыка, звучащая без присутствия исполнителей. Но Елена, жившая теперь в 2026 году, проводила тихий вечер за книгой — занятием, столь же знакомым людям 1813-го. Именно эта неожиданная обыденность делала открывшийся проход особенно поразительным: за ним обнаружился не фантастический мир, а чей-то уютный, давно обжитой дом.

Почти шёпот оказался слышен даже через слабый металлический гул рамы.

Между нами оставалось несколько шагов, которые невозможно было пройти обычным способом.

— Если вы говорите о женщине, которая прошла вместо вас, то, по-видимому, да. Меня зовут Анна Харкорт, хотя это имя появилась у меня только здесь.

Елена резко втянула воздух, и рука, лежавшая на книге, поднялась к губам. Несколько мгновений она просто смотрела, затем медленно провела ладонью по щеке.

— Эдвард всё-таки оставил вам фамилию.

В её голосе это имя прозвучало не так, как в старых записях, где давно превратилось в подпись, дату и несколько строк на пожелтевшей бумаге.

Я подошла ближе к черте, за которой начиналась граница открытого прохода.

— В 2026 году у меня в руке оказался старый корпус часов. Я ничего не знала ни о вас, ни об устройстве и вообще не понимала, что держу; перед переходом успела только подумать, что хотела бы ненадолго оказаться в поместье Пемберли из известного романа. Получается, что связь, предназначенная для вас в 1801 году, ещё оставалась открытой, хотя вы давно отказались идти. Если всё произошло именно так, механизм получил от меня согласие, которого не получил от вас.

По мере того, как я говорила, пальцы Елены на подлокотнике двигались всё медленнее, словно каждое следующее слово возвращало ей подробности того вечера, которые много лет хранились отдельно от причины случившегося.

— Подождите, — произнесла она наконец, и в этом единственном слове послышалось нетерпение. — У меня осталось кое-что.

Поднялась она слишком быстро и сразу ухватилась за спинку кресла, в лице на мгновение мелькнуло раздражение на собственную слабость, но уже через несколько вдохов оно исчезло, и Елена направилась к письменному столу у окна. За стеклянной дверью ХХI века ветер прошёл по саду, тяжёлые капли сорвались с мокрых ветвей, где-то за пределами видимой комнаты дважды залаяла собака, а следом негромко отозвался телефон.

Вернулась Елена с небольшой записной книжкой. Перелистывая исписанные страницы, она несколько раз пропускала нужное место и снова возвращалась назад, пока наконец не нашла дату.

— Я записала всё в тот же вечер, потому что боялась, что со временем начну убеждать себя, будто часть случившегося придумала. Связь открылась для меня только через шесть лет, и я увидела знакомую комнату в Пемберли, свет, край стены, часть рамы и руку Эдварда.

На имени голос задержался, и Елена ненадолго опустила глаза к странице.

— После переделки устройство уже не могло втянуть меня само. Этого Харкорт и добивался: связь могла быть открыта, другой человек мог удерживать её у рамы, но закончить переход без моего решения было невозможно. Я чувствовала, что стоит согласиться и сделать один шаг навстречу и окажусь там. Но я сказала «нет».

После этого Елена замолчала.

Из её дома донёсся ещё один негромкий сигнал; экран телефона вспыхнул на столе холодным прямоугольником, выхватив из полумрака край чашки и фотографию в светлой рамке. Елена взглянула туда, но не подошла, а вместо этого медленно повернула кольцо на безымянном пальце.

— Самое странное, что первые годы я была совершенно уверена: если дорога когда-нибудь откроется снова, то думать мне не придётся, а всё, что случилось между этими двумя точками, окажется просто временем, которое пришлось переждать. Но жизнь не умеет ждать в том виде, в каком её однажды оставили, она продолжает обрастать людьми, домами, привычками, какими-то совершенно незначительными мелочами, пока однажды не обнаруживаешь, что именно из них и состоит всё, что теперь страшно потерять.

Она вернулась к столу и взяла фотографию. На снимке стояли трое: молодая женщина, пожилой мужчина с тяжёлым внимательным лицом и женщина рядом с ним, державшая ладонь у неё на плече; ничего торжественного в изображении не было, и от этой обыкновенности оно казалось ещё более невероятным.

— Вместо 1876 года я оказалась в 1976 году, в саду Киссинг-Три-хаус, дома писателя Джона Бойнтона Пристли в Алвестоне, неподалёку от Стратфорда-на-Эйвоне. Первым меня увидел сам хозяин, к тому времени уже пожилой писатель, много лет интересовавшийся природой времени, и, наверное, именно поэтому он был одним из немногих людей, не решивших немедленно, что перед ним безумная женщина. Его первым желанием было записать всё, что только можно: час, погоду, положение солнца, то, как выглядел проход перед исчезновением. Джакетта, его жена, посмотрела на меня гораздо практичнее и решила, что человеку в мокрой одежде сначала требуются пальто, горячий чай и врач. Они помогли с документами, потом появился собственный дом, знакомые, а вслед за ними постепенно возникла жизнь, которая совсем не спрашивала, каким образом я в неё попала.

Фотографию Елена осторожно протянула через светлую границу. Фицуильям принял её с такой непривычной осторожностью, будто боялся повредить не бумагу, а само доказательство другого времени, несколько мгновений он смотрел на собственные пальцы, удерживавшие гладкий снимок, прежде чем передать его Джорджиане. Та поднесла фотографию ближе к свету и несколько раз перевела взгляд с молодой женщины на изображении на Елену, стоявшую в современной комнате по ту сторону прохода.

Елена заметила.

Слабая улыбка вернулась, когда она снова повернула кольцо и посмотрела на собственное прежнее лицо в руках Джорджианы.

Джон Бойнтон Пристли (1894–1984) — известный английский романист, драматург и публицист, уделявший особое внимание природе времени. В пьесах «Опасный поворот» (1932), «Время и семья Конвей» (1937) и «Я уже был здесь» (1937) он исследовал возможность неоднозначного течения времени, повторения событий и существования прошлого и будущего за пределами обычного человеческого восприятия. В 1970-е годы Пристли действительно жил с женой, археологом и писательницей Джакеттой Хокс, в Киссинг-Три-хаус, в Алвестоне близ Стратфорда-на-Эйвоне.

Память ненадолго смягчила её лицо, а за стеклянной дверью снова шевельнулись мокрые ветви, и Елена повернулась к саду, где её отражение легло поверх зелени и серого неба.

— Мы прожили вместе с Эдвардом больше 10 лет. В какой-то момент я заметила, что его руки начали стареть. Возле глаз появлялись морщины, зимой холод переносился не так легко, портной менял ему мерки, а мои оставались прежними. Иногда разница обнаруживалась в совершенно нелепых вещах: художник, писавший нас вместе, решил сделать меня на портрете немного старше, потому что супругам, прожившим рядом столько лет, по его разумению, следовало и выглядеть соответственно. Я просыпалась со все тем же лицом, а на лицах людей рядом со мной каждый год оставлял свой след.

Фотография медленно опустилась в руках Джорджианы.

— После 1976 года время снова стало идти для меня обычным ходом. — Елена повернула к свету руку с кольцом. Сквозь тонкую кожу проступали жилки, и мне невольно вспомнились её слова о руках Харкорта.

Возле стационарного узла едва слышно скрипнула доска; там, в тёмной части рамы отражалась рука Дарси на ключе, его пальцы были сжаты настолько сильно, что белая полоска полотна слилась с ними.

Елена снова заговорила, ее голос стал тише.

— Только не принимайте это за бессмертие. Я болела, ломала руку, однажды едва не умерла от воспаления лёгких и могла погибнуть так же легко, как любой другой; просто годы не оставляли на мне следа, пока я жила раньше собственной исходной точки.

Из глубины старого крыла донёсся редкий звук падающей воды, а Елена, всё ещё стоявшая у окна, перевела взгляд с меня на остальных и ненадолго задержалась на мужчине возле стационарного узла.

— Ваше время — 2026 год, Анна. Если вы останетесь там, годы до этой даты будут проходить для вас незаметно, тогда как люди рядом продолжат стареть и умирать. Я хочу, чтобы вы знали об этом заранее. Мы с Харкортом слишком долго считали такую разницу просто любопытным свойством перехода и не сразу поняли, что подобная разница перестаёт быть научной странностью, когда касается человека, с которым собираешься прожить жизнь.

Только после этого я повернулась к Дарси.

Первый сохранившийся снимок, созданный с помощью камеры, относится к 1826–1827 годам. Поэтому цветная фотография 1976 года должна была представляться Фицуильяму и Джорджиане почти невероятной вещью: точным изображением людей, выполненным без кисти художника. Особенно странно было увидеть на нём молодую Елену, тогда как за рамой стояла та же женщина, состарившаяся на несколько десятилетий.

Он смотрел на меня, не отводя глаз и не делая никакого движения навстречу, а рука на ключе понемногу разжалась; на белой повязке снова проступила узкая красная точка. Я подошла к нему ближе, подтянула ослабший край полотна и завязала его плотнее, чувствуя, как на одно короткое мгновение его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья.

Елена видела это. Кольцо под её большим пальцем медленно повернулось и остановилось.

— Вот почему, когда через шесть лет дорога открылась снова, я не смогла просто вернуться. За это время у меня появились друзья и привычки, без которых я уже не узнавала собственную жизнь. Каждое Рождество я пекла пирог, который терпеть не могу, потому что его любила Джакетта. А сейчас у меня есть собственный сад и кресло, которое следовало выбросить лет двадцать назад, и врач, давно понявший, что о возрасте я лгу значительно хуже, чем мне кажется. Я любила Харкорта. Но любовь не превращает прожитые годы в черновик.

Она чуть усмехнулась и провела ладонью по подлокотнику того самого кресла; ткань под пальцами действительно была вытерта почти до основы.

— Спустя месяц Эдвард связался со мной второй раз. Он не уговаривал меня вернуться, хотя надежды не оставил. Сказал, что уезжает в Индию на десять лет — искать материалы, которые помогут сделать механизм надёжнее. Для меня он оставил открытый переход в 1811 год. К тому времени он рассчитывал вернуться сам. Перед отъездом Эдвард разделил чертежи и снял пластины. Раму и стационарный узел они со старшим Дарси законсервировали в старом крыле Пемберли. Эдвард объяснил мне, что удерживать открытое окно можно и без них: достаточно корпуса часов с моим личным диском внутри. Я знала, что связь сохраняется. Временами чувствовала вокруг себя энергию открытого перехода и понимала: стоит согласиться — и я окажусь в 1811 году. Эдварду больше не нужно было стоять у рамы и ждать моего решения. Часы ждали за него. Месяц назад это ощущение исчезло. Я могла только гадать: либо Эдвард перестал ждать и вынул диск из часов, либо через окно прошла другая путешественница. Теперь, глядя на вас, я знаю, что произошло. Вы согласились на переход — и часы, которые он оставил для меня, привели туда вас. После этого окно закрылось.

Елена смотрела мне в глаза, как будто хотела прочитать в них всё, что со мной произошло. Помедлив, она продолжила:

— Харкорт и Уилмот создали работающий механизм, но не сумели до конца понять, какая сила им движет. Возможно, дело в метеорите. Во время службы в Индии Эдвард побывал в непальских горах и там нашёл этот камень. Он закреплён в центре рамы, а его небольшие фрагменты есть в часах и стационарном узле. Всё это связано между собой, и даже рисунок на дисках повторяет насечки на камне. Но механизм не всегда подчинялся их расчётам — словно у самого метеорита были свои представления о том, в какое время открыть дверь.

Она ненадолго замолчала, глядя сквозь раму в комнату Пемберли.

— Сейчас мне кажется, Эдвард понимал это лучше, чем хотел признать. Думаю, потому и разделил детали и чертежи перед отъездом: не хотел, чтобы кто-нибудь продолжал опыты без него. В Индии он собирался работать с местными мастерами, изучать руды, пробовать разные сплавы. Надеялся найти более надёжный проводник для контура перехода. Эдвард не мог обещать, что всё получится, зато мог заранее устроить так, чтобы человек, оказавшийся один в чужом времени, получил помощь. Даже если это буду не я.

За стеклом ветер снова прошёл по саду, мокрые ветви на мгновение коснулись окна. Елена задержала на них взгляд, потом подошла к светлой границе прохода.

— Анна, когда откроете собственную дорогу, не называйте одну жизнь настоящей, а вторую ошибкой только потому, что выбрать обе невозможно.

Её ладонь поднялась к свету, и я подошла навстречу, подняв свою. Между пальцами оставалось всего несколько сантиметров, но прикоснуться друг к другу мы не смогли. Я различала тонкие вены под кожей её руки, кольцо и маленький белёсый шрам у основания большого пальца, а за этой ладонью — комната, кресло, телефон, сад и всё то обычное, что успело накопиться вокруг неё за полвека.

Когда я опустила руку, наши взгляды напоследок встретились и только потом свет внутри рамы начал медленно истончаться — Дарси повернул ключ.

Сначала потускнел сад за плечом Елены, затем потеряли очертания стол, фотография и холодно светившийся экран телефона. В самом конце из глубины её дома вдруг донёсся спокойный синтетический голос, напоминавший о чём-то давно установленном на этот час.

Лицо Елены исчезло окончательно и за сереющим светом рамы снова обозначилась знакомая стена, а тишина ещё некоторое время держалась в комнате. Рукописные страницы с настройками одна за другой легли в папку Фицуильяма; фотографию Джорджиана по-прежнему не выпускала из рук. Я вынула диск Елены из корпуса.

До моей собственной дороги оставалось совсем немного: убрать прежнюю настройку, развернуть направляющие пластины и установить новый диск, приехавший из лондонской мастерской в маленьком свёртке плотной бумаги.

На это ушло меньше часа, хотя после разговора с Еленой прежняя уверенность куда-то исчезла. Расположение каждой накладки сверяли по несколько раз, свет лампы то приближался к шкале, то снова уходил в сторону. Когда последнее значение совпало и на постинах появилась моя исходная точка, все отошли за намеченную черту.

У стационарного узла уже ждал Дарси. Белая полоска полотна на пальце особенно резко выделялась на тёмном металле ключа.

Ключ повернулся.

Свет внутри рамы не вспыхнул сразу. Сначала пространство потемнело, словно стало глубже обычного, потом из этой глубины медленно проступило холодное белое сияние. В нём обозначился край стены, следом — низкий стол, большое кресло, часть окна, и вдруг знакомые линии сошлись так быстро, что узнавание опередило всё остальное.

Моя квартира. В тот самый вечер.

На этот раз настройки времени сработали точно — по-видимому, метеорит согласился с нами.

Электрический свет лежал на мебели ровно, без колебаний пламени и глубоких теней по углам. За панорамным стеклом ночь расходилась далеко в стороны и вверх; в реке дрожали отражения мостов, по магистрали тянулись непрерывные цепочки фар, десятки этажей светились окнами. Высоко над городом медленно прошёл самолёт — сначала почти незаметная точка, потом два мигающих огня, скользнувших через тёмное небо.

До самого края рамы Фицуильям провожал их глазами, а когда огни исчезли, очень тихо выругался, впервые за всё время нашего знакомства. Рядом с ним Джорджиана сделала полшага вперед. В её представление о ночи этот город явно не помещался: слишком много света, движения, окон, людей там, где после заката мир должен был затихать.

— И всё это продолжается после заката? Я вижу экипажи… или что бы это ни было, свет почти в каждом окне, и даже там, наверху, что-то движется.

— Почти никогда не прекращается. А то, что вы только что видели в небе, — самолёт. В нём летят люди.

После этих слов Фицуильям повернулся ко мне, потом снова посмотрел туда, где исчезли огни. О количестве пассажиров и высоте полёта я решила не рассказывать.

Джорджиану занимало другое. Ни свечей, ни ламп с пламенем в комнате не было, а свет всё равно заливал её целиком — ровный, неподвижный, почти лишённый источника. Пока я коротко объясняла, что такое электричество, Фицуильям поднял глаза к потолочным светильникам с таким выражением, будто самолёта для одного утра ему вполне хватало.

За панорамным стеклом продолжал светиться город, над рекой двигались огни, в комнате работал телевизор. Для Анны всё это ещё недавно было привычным фоном вечера. Свет не колебался, музыка звучала без исполнителей. Здесь же электрический свет казался таким же невероятным, как движущееся изображение на экране. Чтобы представить другой век, недостаточно было узнать его дату: требовалось привыкнуть к самой мысли, что люди могут жить среди вещей, назначения которых ты не понимаешь, и не находить в них ничего удивительного.

Дарси не смотрел ни на небо, ни на свет.

По комнате его взгляд двигался медленнее: низкий стол с оставленным бокалом шампанского и тарелкой клубники, телефон экраном вниз, туфли возле дивана, серьги рядом с раскрытой вечерней сумкой. Чуть дальше темнел проём кабинета; за ним оставались два монитора, бумаги и работа, которую я собиралась продолжить утром.

Для меня с тех пор прошло почти два года.

Там — всего несколько минут.

Дарси медленно перевёл взгляд на ночной город.

В его лице не было удивления перед невозможным устройством. То, что он наконец увидел, было сложнее любого электрического света: мир, от которого мне пришлось бы отказаться, если я останусь с ним.

Телевизор продолжал работать. На светящемся экране мужчина в тёмном сюртуке разговаривал с молодой женщиной. Когда из динамиков прозвучало имя Дарси, он резко повернул голову и несколько секунд смотрел на другого — носившего его имя и существовавшего через два столетия героем знакомой мне книги и говорившего с женщиной, в которой без труда узнавалась Элизабет. Фицуильям тоже посмотрел на экран, потом на кузена, затем снова на экран, причём с такой сосредоточенностью, словно ему неожиданно предложили оценить чрезвычайно вольный семейный портрет. У Джорджианы приоткрылись губы, однако после самолёта, электричества и говорящего изображения человека с именем её брата она, вероятно, решила сохранить хотя бы один вопрос на потом.

В этот момент вспыхнул телефон. На экране появилось новое поздравление, следом ещё одно, а над ними цифры времени.

Джорджиана смотрела на экран телефона, где сменяли друг друга имена и фотографии незнакомых ей людей.

— Значит, там вас сейчас ждут? Они уже знают, что вы исчезли?

Я увидела имя подруги, фотографию с вечера, несколько непрочитанных сообщений и вспомнила, как легко оставляла телефон экраном вниз, уверенная, что отвечу утром.

— Они ещё даже не знают, что меня нет. Для них я уснула всего несколько минут назад, и ночь пока продолжается так, будто ничего не случилось.

Подойдя к светлой границе, я протянула руку. Тёплый воздух квартиры коснулся пальцев, вместе с ним пришёл забытый запах дома — не шампанского или духов, а чистой ткани, кондиционированного воздуха и едва уловимого цитруса из кухни, которого раньше я никогда не замечала именно потому, что он был вокруг постоянно.

Никакого сопротивления не было. Ладонь легла на край низкого стола — холодный, гладкий и настоящий, — я медленно провела по поверхности, узнавая её почти так же, как узнают под прикосновением лицо человека после слишком долгой разлуки. Вспомнила, где утром оказались бы ключи, на каком месте открылся бы ноутбук, через какую дверь я пошла бы в спальню и какие бумаги ждали за дверью кабинета. Чтобы всё это снова стало вновь моим настоящим утром, достаточно было сделать один шаг.

За спиной никто не двигался. Ни Фицуильям, ни Джорджиана не пытались заговорить, а Дарси оставался у стационарного узла. В тёмной части телевизионного экрана отражалась его экранный двойник: а здесь, совсем рядом, живая рука лежала возле ключа, на пальце белела полоска полотна. И только по слишком прямой линии плеч можно было догадаться, чего стоило ему это молчание.

За рамой находилось не отвлечённое будущее, а бокал на столе, непрочитанные сообщения и люди, которые через несколько минут снова начнут мне писать. По эту сторону оставались Бат с моим новым домом и делами, Элеонора, Джорджиана и Фицуильям — и мужчина, который впервые мог попросить меня остаться и именно поэтому отказывался превращать просьбу в условие выбора. Между этими двумя жизнями теперь лежали и слова Елены о времени, которое для остальных продолжит идти обычным ходом, почти не оставляя следа на мне.

За окном квартиры снова появился самолёт, а на телевизионном экране человек, носивший имя Дарси, повернулся к Элизабет. История, финал которой когда-то казался мне заранее известным, продолжалась без малейшего участия с моей стороны.

Я отступила от света.

— Закрываем.

Дарси повернул ключ сразу, не оставляя последним секундам возможности превратиться ещё в одно сомнение. Ночной город начал сжиматься до узкой полосы огней, погасло телевизионное изображение, следом растворились бокал, телефон и клубника на столе, пока серый свет не исчез окончательно и внутри рамы снова не появилась стена Пемберли.

Тишина вокруг нас звучала громче любых слов, но в ней уже не было открытой между двумя временами дороги.

Два дома оказались рядом: старые панели, высокий оконный свет и точная механика — по одну сторону рамы; гладкое стекло, электричество и ночной город — по другую. Между ними оставалось всего несколько шагов. За каждым пространством стоял свой привычный порядок: как начиналось утро, чем заполнялся день, какие звуки сопровождали вечер. Вещи, прежде не требовавшие внимания, теперь одна за другой возвращали память о доме.

Фицуильям легко коснулся локтя Джорджианы и повёл её в соседнюю комнату.

На пальце Дарси по-прежнему белела повязка, а рука так и оставалась рядом с ключом стационарного узла. Сюртук был расстёгнут, безупречная утренняя собранность за долгие часы работы исчезла, но облегчения после закрытия прохода на его лице не появилось; вместо него оставалось почти болезненное неверие, будто достаточно отвернуться от ставшей снова глухой стены, чтобы обнаружить, что и меня по эту сторону больше нет.

Я сделала шаг к нему, встречного движения не последовало. И только когда между нами оказалось меньше пространства, чем утром на крыльце, привычная сдержанность дала трещину.

— Анна…

Имя прозвучало хрипло и было лишено той привычной защиты, к которой он успевал прибегнуть раньше, чем чувство становилось заметным. Я коснулась его щеки и медленно провела пальцами к виску, впервые позволяя себе это не ради утешения, не случайно и не под прикрытием какой-нибудь разумной необходимости.

Он ответил поцелуем, в который словно разом вошло всё, что целый год приходилось превращать в молчание, ожидание и тщательно выдержанную дистанцию.Его ладонь скользнула в мои волосы, и я закрыла глаза, прижимаясь к нему. Мне не хотелось размыкать рук, и он не отпускал меня.

Потом Дарси прижался лбом к моему виску. Его объятие становилось мягче, а я держалась за него, слушая, как в тишину возвращаются звуки дома. Рядом тихо щёлкнул остывающий металл, за дверью прошелестела бумага. Пахло ламповым маслом и старым камнем. Всё оставалось на своих местах, только теперь можно было стоять так, не отодвигаясь, не подыскивая слов, которые позволили бы скрыть, как много значит эта близость.

— Вы остались, — тихо произнёс он.

Мои руки лежали на его плечах.

— Я осталась.

Рядом ещё лежали чертежи, инструменты и детали механизма. Всё, чему недавно требовались точность и сосредоточенность, оставалось на столах. Можно было пока не собирать бумаги и не возвращать вещи на место. После долгого ожидания особенно хотелось побыть рядом, не деля эти минуты ни с какими неотложными делами.

К вечеру Пемберли вернулась к обычной жизни, хотя ужин подали позже назначенного часа. За столом разговор складывался медленно: после увиденного обычные темы казались слишком мелкими, а для остального ещё не находилось слов. Свечи отражались в бокалах, слуги бесшумно меняли блюда, и несколько раз наши с Дарси взгляды встречались над столом, задерживаясь на несколько долгих секунд, — так продолжался разговор, для которого нам не требовалось слов.

После позднего ужина мы разошлись по комнатам, однако сон пришёл далеко не сразу. Перед глазами сменяли друг друга поднятая к свету рука Елены, ночные огни моего города и лицо Дарси в тот миг, когда он понял, что я остаюсь. За окнами темнел сентябрьский парк, а мысли всё возвращались туда, где совсем недавно соприкасались два времени.

Где-то в полночь по коридору пробежали быстрые шаги, и в дверь раздались два резких удара. Пемберли проснулся удивительно быстро. Ещё до того, как я успела окончательно прийти в себя, внизу замелькали огни фонарей, захлопали двери, по лестнице поднимались голоса. Фицуильям появился полностью одетым — военная привычка позволила ему собраться раньше, чем окончательно отступил сон.

— В старом крыле взломали дверь, в комнате механизма горит свет. Садовый выход уже перекрывают, у конюшенного двора сейчас поставят людей.

Мы спускались, а распоряжения передавались по дому, опережая нас. У лестницы ждали двое слуг с фонарями, ещё несколько фигур мелькнули впереди в галерее, и к старому крылу мы подошли одновременно с теми, кто шёл с другой стороны.

Дверь в комнату механизмов стояла распахнутой, сорванный замок держался на одном винте. У освещённого лампой стола стояли Крейн и его помощник: тот торопливо складывал в кожаную сумку направляющие пластины и бумаги, Крейн же склонился над корпусом часов. Рядом зиял открытый ящик, среди вынутых документов лежала фотография Елены.

Шаги и свет фонарей заставили обоих обернуться. Помощник отшатнулся от стола и взглянул на боковую дверь, в которой преградили выход слуги; Крейн выпрямился, задержал взгляд на разложенных деталях и только тогда заметил фотографию. Подняв её к лампе, рассматривал незнакомую одежду, комнату за спиной Елены и дату на оборот. На его лице проступало сосредоточенное внимание человека, внезапно увидевшего истинную цену вещи, которая прежде существовала лишь в расчётах.

— Значит, устройство всё-таки работает, — произнёс он, снова взглянув на дату. — И путь удалось открыть ещё раз.

Дарси стоял рядом со столом, преграждая ему доступ к раме.

— Положите фотографию, мистер Крейн, и отойдите в сторону. Остальное вы сможете сказать оттуда.

Снимок лёг на прежнее место, а взгляд Крейна прошёл по пластинам, корпусу часов и раскрытым бумагам.

— Двести лет производят впечатление лишь потому, что человек привык измерять жизнь десятилетиями. Для дела хватит нескольких месяцев, порой нескольких дней: заранее знать, каким будет урожай, какой торговый дом разорится, где начнётся война, как изменятся цены. За слух платят состояния, а точное знание позволяет самому выбрать минуту, когда состояние окажется в твоих руках.

Слова о цене словно собрали в этой комнате всё остальное — поддельные письма, взятки, исчезнувшие бумаги, Кэролайн. Людей, сведения, чужие слабости Крейн давно измерял одной мерой, теперь рядом с ними лежало и будущее.

— Даже если вам удалось бы собрать все детали, это ещё не даст вам полной власти над переходом, — сказала я. — Устройство открывает путь не обязательно в то время, которое вы выбрали, а последний шаг принадлежит путешественнику: в контур он входит по собственной воле.

Во взгляде Крейна мелькнуло снисходительное терпение.

— У всякого решения есть цена, мисс Харкорт.

Он посмотрел на Дарси, будто среди всех присутствующих именно владелец Пемберли должен был лучше прочих понимать язык цены, собственности и власти. Дарси выдержал взгляд, затем повернулся к Фицуильяму, и через мгновение к Крейну уже подошли слуги.

На этот раз Крейн оставил после себя вполне земную цепочку улик.

К рассвету обоих увезли, старое крыло заперли и поставили охрану, а после завтрака мы вернулись туда разбирать то, что накануне с таким трудом собрали.

У стены остались рама и стационарный узел; мой диск вынули из корпуса и убрали отдельно, одну направляющую пластину Дарси поместил в сейф Пемберли, вторую предстояло увезти мне в Бат, а для корпуса часов выбрали отдельное место хранения.

После короткого отдыха мы с Дарси вышли к нижнему саду. День стоял ясный, с той ранне сентябрьской мягкостью, когда летнее тепло ещё держится на каменных стенах и дорожках, а среди зелени начинают проступать первые золотые ветви. Ветер короткими порывами проходил по саду, трогая верхушки деревьев и время от времени снимая с них сухой лист; один прокатился по гравию перед моими туфлями, и я поддела его носком, перевернув светлой стороной вверх.

Возле клёна попался целый золотой лист, следом ещё один, багряный по краям, и вскоре в руке собрался маленький букет. Мы остановились под деревом. Над головами прошелестели ветви, несколько золотых пятен сорвались вниз, покружили над дорожкой и разлетелись по траве.

Дарси посмотрел им вслед и повернулся ко мне.

— Анна, вчера вы решили, где хотите остаться, и мне уже досталось больше счастья, чем я позволял себе ожидать. Но полагать, что тем самым решено всё остальное, я не смею.

Пальцы замерли на стеблях. От той простоты, с которой он отделил одно от другого, усилилась тревога.

— Тогда спросите.

Ветер тем временем подхватил с дорожки два сухих листа, свил их вместе и унёс к газону. Только когда они легли в траву, Дарси заговорил.

— Я слишком долго ждал вашего возвращения, Анна, чтобы теперь просить вас отказаться от жизни, которую вы успели устроить в Бате. Если среди всего этого найдётся место и для меня, большего мне не нужно.

Из собранных листьев я выбрала самый маленький. Золотой лист медленно поворачивался между пальцами. Когда-то будущее Дарси казалось мне заранее известным: в книге его судьба была написана до последней страницы. Теперь передо мной стоял живой человек и ждал ответа.

Сначала я заговорила о пятнадцати годах, которые нас разделяли, причём старшей, вопреки всякой видимости, следовало считать меня.

Дарси посмотрел на меня внимательно с некоторым сомнением, словно эти пятнадцать лет можно было где-нибудь обнаружить. Затем посмотрел на листья, и поверх сухих стеблей легла его ладонь.

— Боюсь, подобная арифметика требует от меня слишком большого доверия к цифрам. К тому же со временем тревожиться скорее придётся мне: вы почти не изменитесь, а мои годы будут видны без всяких подсчётов. Я слышал Елену, Анна. Я понимаю, что однажды мои руки станут старше ваших, изменится лицо, появится седина. Мне остаётся надеяться на ваше снисхождение; сам я едва ли стану жаловаться на годы, которые проведу рядом с вами.

В Англии эпохи Регентства венчанию в англиканской церкви обычно предшествовало оглашение имён жениха и невесты — в течение трёх воскресений. При желании пожениться быстрее можно было получить брачную лицензию; для состоятельных семейств существовала и возможность специального разрешения, позволявшего обойти обычные ограничения. Поэтому желание Дарси обвенчаться как можно скорее вполне соответствовало возможностям богатого землевладельца, хотя требовало соблюдения юридических формальностей. Анна же настаивала не на сложности свадебных приготовлений, а на удовольствии от самого периода помолвки, которого они слишком долго были лишены.

Под теплом его ладони стебли чуть смялись. Я осторожно высвободила руку и поправила распавшийся букет. Над нами снова зашевелились ветви. Один лист упал почти отвесно, следом ветер поднял с травы ещё несколько, свёл их над дорожкой в неровный золотой круг, распустил и закрутил дальше, последний зацепился за мой рукав.

— Надеюсь, вы не рассчитываете, что, став миссис Дарси, я начну соглашаться с вами охотнее?

За сорвавшимся с моего рукава листом Дарси проследил до самой травы.

— После последнего года, пожалуй, даже выбор лошади для прогулки придётся обсуждать заранее.

Перед глазами сразу возникла ни в чём не повинная лошадь, окружённая участниками будущего семейного совета, и я улыбнулась; пальцы, до этого слишком старательно перебиравшие стебли, наконец спокойно легли вокруг маленького букета.

С ответом он не торопил. Ветер проходил по кронам, золотые листья медленно кружили над дорожкой, и эта минута оставалась моей столько, сколько было нужно.

— Что ж, мистер Дарси… Пемберли всё-таки придётся со мной смириться.

Долгое мгновение ничего не проиходил, только новый порыв поднял с дорожки россыпь золотых листьев. Они прошли между нами, завертелись у ног и рассыпались по траве, а один остался между нашими ладонями, когда пальцы Дарси сомкнулись вокруг моих.

Сначала он посмотрел на зажатый лист, потом на меня, и в его улыбке не осталось ни тени прежней сдержанности. Он поднёс мою руку к губам, затем осторожно освободил лист и вложил его в букет.

Обратно к дому дорожка вела нас уже за руки; ветер ещё шевелил листья над головой, а маленький букет я донесла до самого крыльца.

На одном из последних поворотов разговор дошёл до свадьбы, и тут обнаружилось, что в представлении Дарси между предложением и венчанием вполне достаточно одного дня. Мне хотелось месяца ухаживаний и хотя бы немного времени побыть его невестой; в ответ последовало напоминание про целый год ожидания, который, по его мнению, следовало зачесть с избытком. Пока между деревьями все ближе проступали окна Пемберли, месяц понемногу превратился в две недели.

Через два дня дорога снова вела меня в Бат. У крыльца закрепляли последний багаж, возле экипажа стоял Дарси, но прежней тяжести в этом отъезде не было: впереди тянулся знакомый путь, за спиной оставалось Пемберли, а между нами теперь были всего две недели.

Только две недели.

Глава 37

Глава 37. Выбор после выбора

Бат встретил меня знакомым светлым камнем, шумом экипажей и домашней суетой комнат, словно нескольких дней отсутствия и вовсе не было. На краю письменного стола ждала пачка бумаг, рядом лежали новые записки. Через день прежний ритм уже восстановился. Горничная носила чай то наверх в кабинет, то в гостиную, а возле чернильницы лежали золотые листья из Пемберли, привезённые между страницами книги и всё ещё хранившие цвет того дня. До свадьбы оставалось две недели.

На второй день после моего возвращения дверь гостиной распахнулась с такой решительностью, что предварительное объявление Элеоноры стало совершенно излишним.

— В Бат прибыл мистер Фицуильям Дарси из Пемберли, и город уже потерял способность рассуждать о чём-либо другом. Сегодня утром его состояние оценивали в десять тысяч в год, к полудню сумма выросла до двадцати, а если дать сплетне ещё несколько часов, к ужину выяснится, что ему принадлежит половина Дербишира. Прибавьте к этому Пемберли, огромные земли и старинный род, и вы поймёте, почему каждая мать Бата мечтает выстроить всех своих незамужних дочерей вдоль любой дороги, по которой он вздумает проехать

Перчатки полетели на стол, и Элеонора устроилась напротив с таким видом, что сразу стало ясно: самое любопытное она приберегла напоследок.

— Особенно занимательно другое: никто толком не знает, зачем он приехал. Для вод выглядит слишком здоровым, для сезона слишком рано, а подходящих родственников, способных объяснить столь внезапное появление, пока обнаружить не удалось.

Край лежавшей рядом бумаги вдруг потребовал моего внимания.

— Возможно, мистеру Дарси просто нравится Бат.

— Мужчина с десятью тысячами в год может позволить себе значительно более странные вкусы, — согласилась Элеонора. — С двадцатью тысячами ему, вероятно, простят даже отсутствие интереса к минеральной воде.

Из коридора донёсся голос горничной; и сразу за лёгким стуком открылась дверь.

— Мистер Фицуильям Дарси.

Он вошел в комнату быстрее, чем позволяла обычная церемонность визита, но, увидев Элеонору, на мгновение остановился.

Этой мгновенной задержки ей оказалось вполне достаточно.

Сначала Дарси, потом я, затем снова Дарси — взгляд Элеоноры прошёл между нами с неторопливостью человека, которому только что без единого слова сообщили именно то, что он хотел узнать.

Я поднялась с самой безупречной невинностью, на какую я была способна.

— Мистер Дарси любезно согласился позволить мне показать ему Бат.

Подбирая перчатки, Элеонора едва заметно улыбнулась.

— Как предусмотрительно с его стороны. Особенно учитывая, что среди всех жителей города именно вы, по счастливой случайности, располагаете и временем, и необходимыми познаниями.

Перед уходом мне достался короткий взгляд, обещавший разговор значительно подробнее нынешнего; через мгновение дверь закрылась за ней почти с той же быстротой, с какой открылась.

До прогулки оставалась ещё одна консультация. Следующие полчаса напротив меня сидела женщина с папкой счетов и несколькими письмами, тогда как Дарси устроился у окна с предложенным ему журналом. Вопросы сменяли друг друга, бумаги возвращались со стола в руки клиентки, в книге встреч появлялись новые даты; только однажды Дарси поднялся со своего места, чтобы подать упавшую страницу.

Дверь за посетительницей закрылась, и на столе остались только книги, чернила, аккуратные пачки документов и письмо, уже ожидавшее ответа. Дарси рассматривал всё это молча.

— Теперь я понимаю, насколько плохо Бингли описал вашу работу. По его словам, к вам приезжают дамы с бумагами, а уезжают спокойные. Существенную часть происходящего между этими событиями он упустил.

Первая глава «Гордости и предубеждения» Джейн Остин открывается знаменитой иронией: миссис Беннет сообщает мужу о появлении богатого холостяка в Незерфилде. Теперь Элеонора с тем же воодушевлением объявляет Анне о приезде мистера Дарси в Бат. Его состояние росло с каждым часом, а матери незамужних дочерей уже мысленно распределяли его внимание. Анна выслушивала новости с образцовым спокойствием, даже предположив, что приезжему просто нравится Бат. Вся прелесть повторения заключалась в том, что на этот раз богатый холостяк уже нашёл невесту — и она сидела прямо перед рассказчицей.

Спустя четверть часа перед нами лежали белые улицы под ясным сентябрьским солнцем. В Бювете (Pump Room/питьевой зал) звенели стаканы, возле источника двигалась привычная толпа; после первого глотка Дарси задержал стакан у губ, словно вкус требовал отдельного осмысления.

— Полагаю, главное достоинство этой воды в том, что после неё особенно приятно выпить что-нибудь другое.

По дороге к выходу меня несколько раз окликнули. Одна знакомая остановилась обменяться новостями, другая передала привет от герцогини, пожилая дама напомнила о назначенном визите. Всякий раз приходилось ненадолго останавливаться, представлять Дарси и отвечать на вопросы, которые при его появлении становились несколько обстоятельнее, и очень скоро внимательность Дарси перестала выдавать в нём случайного спутника.

На ступенях его рука снова оказалась под моей. Мы спустились на мостовую, но он так и не разжал пальцев. Так мы прошли ещё несколько шагов по людной улице, вместо того чтобы отстраниться на положенное расстояние, Дарси наклонился ко мне, продолжая наш разговор вполголоса. Навстречу всё чаще попадались знакомые лица, приветствия становились еще внимательнее, и к следующему перекрёстку объяснение о приезжем джентльмене, которому я просто показываю Бат, уже требовало слишком большого воображения.

Подать даме руку на лестнице или предложить опору во время прогулки считалось обычным проявлением воспитанности и само по себе не означало ухаживания. Гораздо красноречивее выглядело сочетание жестов: джентльмен не спешит отпускать руку спутницы, склоняется к ней для негромкого разговора и уделяет ей исключительное внимание, не скрывая этого от знакомых. Для наблюдательного светского общества подобное поведение становилось признаком особой близости и вероятных серьёзных намерений. А если джентльмен к тому же богат и холост, слухи о предстоящей помолвке могли возникнуть раньше официального объявления.

Несколько дней спустя после прогулки к источнику наш экипаж свернул на тихую улицу и остановился перед светлым трёхэтажным домом всего в нескольких минутах езды от моего нынешнего. На белом камне широкими тёплыми пятнами лежал сентябрьский свет, в распахнутых окнах верхнего этажа едва двигались занавески, вдоль боковой стены тянулась зелёная лоза, тронутая по краям медью.

Полагая, что мы приехали с визитом, я спросила имя хозяев. Вместо ответа на ладонь лёг небольшой ключ, вынутый Дарси из кармана.

— Лучше осмотрите всё сами.

Холод металла чувствовался даже сквозь перчатку. От парадного крыльца дорожка уходила вдоль фасада к более скромной боковой двери; за ней короткий коридор выводил в просторную комнату с двумя окнами на улицу.

Напротив входа стоял большой письменный стол. Вдоль одной стены тянулись пустые книжные шкафы, у другой хватало места для закрытых ящиков с бумагами, дальше открывалась меньшая комната, второй дверью соединённая с коридором.

Обе двери я открыла сразу, прошла от входа до стола, заглянула в соседнее помещение и тем же путём вернулась к окну.

— Посетительница сможет пройти прямо сюда, минуя жилые комнаты. Рядом поместятся переписчица и бумаги, с которыми мы работаем сейчас, а если одна встреча затянется, другой даме будет где подождать.

— Именно так мне объяснили устройство хорошей практики, — отозвался Дарси. — Хотя человек, с которым я советовался, говорил значительно дольше и употреблял гораздо больше слов.

На столе лежала тонкая папка. Под обложкой я нашла план комнат, записи о мебели и снятые мастером мерки для шкафов; возле кабинета было отмечено ещё одно небольшое помещение для документов, где полки предполагалось сделать глубже.

Из кабинета внутренняя дверь вела в библиотеку. За окнами виднелся маленький сад, хоть и укромный, но о близости улицы можно было забыть; между книжными шкафами помещался второй длинный стол, на котором свободно легли бы письма и те стопки разобранных по датам бумаг, которым неизменно доставалась половина моего рабочего пространства.

Наверх я согласилась подняться только после второго круга по кабинету.

По английскому общему праву замужество существенно ограничивало имущественную самостоятельность женщины. В соответствии с принципом coverture муж получал широкие права на имущество и доходы супруги. Однако состоятельные семьи могли заключить брачное соглашение, предусматривавшее отдельную собственность жены. Поэтому дом, оформленный на имя Анны, и защищённые соглашением доходы от её практики представляли собой не просто щедрый свадебный подарок, а серьёзную гарантию самостоятельности.

Там всё оказалось просторнее. За окнами лежали крыши Бата и дальние холмы; возле спальни помещалась большая гардеробная, а дальше находилась отдельная купальная комната с глубокой медной ванной, воду для которой можно было нагревать в соседнем помещении. Ещё одна небольшая дверь вела к ватерклозету с водяным сливом, по устройству неожиданно близкому к привычному мне.

После двух лет ночных горшков, кувшинов и бесконечной зависимости от чужих рук эта простая вещь казалась невозможной роскошью. Рычаг я проверила сама, словно оставалась вероятность, что что-то я поняла неправильно. Только после этого я вернулась к медной ванне, провела ладонью по гладкому краю и посмотрела на Дарси.

— Кто рассказал вам, насколько высоко я ценю горячую воду?

— Боюсь, это было одно из немногих обстоятельств, которые я сумел установить самостоятельно.

Спустившись, я снова прошла через кабинет к боковой двери, представляя обычное утро: звонок, посетительница, папка на столе, помощница в соседней комнате и разговор, не слышный в жилых покоях. Я ещё раз открыла наружную дверь, выглянула на дорожку и только потом вернулась к столу. Там, среди планов и бумаг, Дарси просматривал документы, лежавшие под папкой.

— Дом оформляется на ваше имя. Остальное поверенный подготовит вместе с брачным соглашением: доход от практики остаётся в вашем распоряжении, как и право решать всё, что касается работы. Подробности лучше обсудить с ним. После нескольких встреч со мной он, думаю, будет рад наконец поговорить с человеком, который понимает, о чём спрашивает

Ключ согревался в ладони.

— Я сама выбрала бы этот дом.

Папка в его руках закрылась.

— На это я и рассчитывал.

В сумку ключ лёг уже перед самым выходом.

В начале XIX века даже состоятельные англичане обычно пользовались переносными ваннами, которые прислуга наполняла нагретой водой из вёдер и кувшинов. В доме, предназначенном для Анны, было предусмотрено гораздо более редкое устройство: воду нагревали в соседнем помещении и подавали по трубам к стационарной медной ванне.

Смывной ватерклозет вовсе не был изобретением викторианской эпохи. В 1775 году Александр Камминг запатентовал устройство с водяным затвором, препятствовавшим проникновению запахов из сточной трубы. В 1778 году механизм усовершенствовали, применив клапан, управляемый рукояткой. При её повороте вода из питающего резервуара смывала содержимое чаши в отводящую трубу, связанную с выгребной ямой. Для работы требовались достаточный запас воды и система труб. В 1813 году такой ватерклозет был дорогой технической редкостью, доступной прежде всего богатым домам.

В гостинную моего нынешнего дома мы вернулись только к вечеру, и Дарси не спешил уходить. Свечи догорели до половины, с улицы реже доносился стук колёс, а разговор о новом доме и бумагах стал звучать отдельными фразами, между которыми тишины становилось всё больше.

Возле камина расстояние между нами сократилось незаметно. Первый поцелуй ещё хранил осторожность прошлого. Затем ладонь Дарси скользнула по спине ниже, под моими пальцами оказались пуговицы жилета, и я почувствовала, как неровно поднимается грудь под тонкой тканью рубашки.

И всё же у самой черты, за которой вечер едва ли мог закончиться обычным прощанием, движение остановилось. Дарси прижался лбом к моему виску, немного постоял, не отпуская меня, и лишь потом медленно разомкнул руки.

— До свадьбы несколько дней, — проговорил он, тяжело дыша. — И, если я останусь ещё немного, моя способность уважать эти несколько дней окажется сильно преувеличенной.

Перед глазами вдруг возникла галерея год назад: тот вечер и чужое обещание между нами. Теперь не оставалось ничего, кроме нас двоих.

— Останьтесь.

На полпути к двери он замер.

Я подошла, коснулась ещё горячей после поцелуев щеки и встретила его взгляд.

Вернувшийся поцелуй был глубже и свободнее. По спине скользнули ладони, поднялись к волосам, несколько прядей рассыпались по плечам, а под моими пальцами одна за другой освобождались пуговицы жилета.

С шейным платком всё неожиданно осложнилось. За свободный конец я взялась с полной уверенностью, что узел поддастся сразу, но только затянула его туже. Дарси негромко произнёс что-то, подозрительно похожее на проклятие, но стоило ему потянуться помочь, как наши пальцы столкнулись, а ткань перекрутилась ещё раз.

— Если вы ещё раз попытаетесь мне помочь, узел придётся просто разрезать, — пробормотала я, снова подцепляя край ткани. — И должна предупредить: с каждой секундой этот вариант нравится мне всё больше.

Мои руки оказались перехвачены прежде, чем я успела снова взяться за узел. Дарси сам принялся за него с решимостью, которой непокорный платок поддался далеко не сразу. Смех уже смешивался с нетерпением и только мешал пальцам; наконец ткань ослабла, и платок был засунут в карман сюртука, где уже никому не мог помешать.

Для незамужней женщины из приличного английского общества начала XIX века поздний визит мужчины представлял значительный риск для репутации. Даже признанная помолвка не давала паре полной свободы поведения, а ночное пребывание жениха в доме невесты могло стать предметом особенно настойчивых пересудов. Наличие слуг делало тайну ещё менее надёжной. Правила этикета требовали большей осторожности, чем в современном обществе, хотя сами человеческие отношения далеко не всегда укладывались в предписанные рамки.

В следующую секунду руки снова сомкнулись вокруг меня, словно потерянное на узел время следовало немедленно вернуть. Несколько шагов до спальни растянулись на поцелуи, прикосновения и остановки, из-за которых короткий коридор казался гораздо длиннее.

У зеркала догорала свеча. В отражении мелькали растрёпанные волосы, раскрытый ворот рубашки, сбившийся край моего платья; выпавшая шпилька звякнула о пол и укатилась под кресло.

Когда платье соскользнуло с плеч, прикосновение на коже вдруг замерло. На одно короткое мгновение в глазах Дарси проступило настоящее удивление.

Под платьем оставался только мягкий золотисто-бежевый шёлк, облегавший тело без привычной для этой эпохи жёсткости, шнуровки и множества слоёв. Прохладный воздух коснулся обнажённых плеч. Дарси медленно оглядел меня; его пальцы тронули край ткани и скользнули по гладкому шёлку. Удивление исчезло, уступив желанию, от которого по коже разлилось тепло, а оставшееся между нами расстояние стало невыносимым.

От зеркала нас увёл следующий поцелуй.

Позже в памяти оставались догоревшая свеча, его рубашка рядом с моим платьем и моё имя, произнесённое шепотом.

В спальне догорали свечи. Свет задерживался на шёлке, крае зеркала, раскрытом вороте рубашки; за окнами темнел Бат. У старого дома были свои ночные звуки — оседавшие в камине угли, скрип дерева, далёкие шаги за стеной. К ним успели привыкнуть по отдельности и только теперь услышали вместе. После месяцев осторожности, недоговорённых слов и писем, которые приходилось перечитывать, близость наконец не требовала искать подходящий повод. Можно было позволить ночи продолжаться, не спрашивая, сколько ещё осталось до прощания.

Глубокой ночью меня разбудило ровное дыхание. Дарси обнимал меня во сне с такой естественностью, словно так проходили уже многие наши ночи. В камине изредка осыпались угли, а из глубины дома доносились скрип дерева и чьи-то далёкие шаги, сразу стихшие за стеной.

Совсем по-другому звучала ночь в будущем. Тихая вибрация кондиционера терялась в далёком городском гуле, за стеклом непрерывно двигались цепочки фар, на перекрёстках исчезали и снова появлялись машины, сменяли друг друга сигналы светофоров. Даже в самые поздние часы огромный город не затихал до конца, сохраняя свой рассеянный и неуловимый ритм.

Здесь, за окнами, спал Бат. Рядом ровно дышал Дарси, в камине шелестел умирающий огонь, и вместо далёкого шума машин в тишине слышался только старый дом.

Под его рукой было тепло. Я устроилась ближе и снова уснула.

На рассвете между шторами стал пробиваться свет. Дарси спал; его волосы упали на лоб, возле виска отпечаталась тонкая складка от подушки. Я просто лежала рядом, разглядывая его таким, каким редко удавалось увидеть, потом осторожно провела пальцем вдоль брови.

Утренний свет постепенно возвращал комнате знакомые очертания: край полога, складки простыни, кресло с оставленной одеждой. Внизу уже начинался обычный день, звенела посуда, открывались двери. Большой дом просыпался по своему распорядку, не делая исключений даже для тех, кому хотелось ещё немного полежать. Между первыми лучами солнца и шагами на лестнице оставалось несколько тихих минут — достаточно долгих, чтобы не торопиться их заканчивать.

Он открыл глаза.

— Доброе утро.

Два самых обыкновенных слова прозвучали сильнее многих признаний. Вчерашний вечер казался редким, невероятным мгновением, а это простое «доброе утро» уже пахло кофе, открывающимися ставнями, следующим днём — чем-то таким, что могло повториться завтра.

Я наклонилась к нему.

Очень скоро опять исчезли и солнце, и время; только открывшаяся этажом ниже дверь, звон посуды и первые шаги на лестнице вернули в спальню просыпающийся дом со всем его утренним распорядком.

Я отстранилась и прислушалась.

— Как бы убедительно вы сейчас ни доказывали обратное, вам пора вставать. Через несколько минут появится горничная, а Бат после нашей прогулки и так получил достаточно тем для разговоров. Вчера вечером слуги ещё могли придумать вашему визиту вполне достойное завершение, если сегодня утром вы спуститесь из моей спальни, воображение им не понадобится.

Несколько секунд мы оба слушали шаги за дверью. Дарси, впрочем, не обнаруживал особенной тревоги за спокойствие батского общества и явно не собирался отпускать меня.

— Я начинаю понимать, что положение жениха даёт значительно меньше преимуществ, чем я рассчитывал.

Проведя пальцами по его растрёпанным волосам, я едва удержалась от улыбки.

— Я вовсе не пытаюсь вас выставить. Мне всего лишь хотелось бы, чтобы мужчина, за которого через несколько дней я собираюсь выйти замуж, спустился вниз хотя бы в рубашке.

Возле кресла нашлась рубашка, жилет лежал ближе к кровати, чем можно было бы объяснить случайностью, а шейный платок после вчерашней борьбы с узлом выглядел значительно менее внушительно. Накинув халат, я устроилась у туалетного столика и стала наблюдать в зеркале, как постепенно возвращается знакомый мистер Дарси: ворот лёг на место, одна за другой исчезли в петлях пуговицы жилета, сюртук снова придал фигуре привычную безупречность. Только волосы некоторое время сопротивлялись общему порядку.

Наши взгляды встретились в зеркале. Дарси провёл ладонью по виску.

— Судя по вашему выражению, общество всё же получит повод для подозрений.

— При двадцати тысячах в год, которые вам уже приписывает Бат, несколько непослушных прядей сочтут очаровательной особенностью. Я бы больше беспокоилась о платке.

Улыбка оставалась в отражении, когда за дверью снова послышались шаги, теперь уже совсем близко. Дом окончательно просыпался.

До двери Дарси дошёл со шляпой в руке, коснулся ручки, но затем обернулся. Через мгновение он снова был рядом.

Последний поцелуй после всей горячности ночи получился мягким и неторопливым. По щеке скользнули пальцы, взгляд задержался ещё на несколько секунд; только потом дверь за ним закрылась.

В 1813 году мужской гардероб переживал заметную перемену. Наряду с традиционными кюлотами до колен, которые носили с чулками, в моде были плотно облегающие панталоны до икр или щиколоток. Их часто заправляли в высокие сапоги. Более свободные длинные брюки тоже уже существовали и постепенно входили в дневную одежду состоятельных мужчин, особенно для прогулок и неофициальных занятий.

С площадки донеслись шаги по лестнице, затем послышался голос горничной, поднимавшейся с утренним подносом. Приветствие оборвалось на первом слоге, но после едва заметной паузы прозвучало совершенно безупречное:

— Доброе утро, сэр.

Столь же невозмутимо последовал ответ.

В тот же день мы с Элеонорой встретились в кафе Молланд (Molland’s) на Милсом-стрит (Milsom Street). Свободным оказался тот самый столик у окна, за которым когда-то разговор о катании на коньках незаметно свернул к мужчинам. За стеклом среди экипажей и прохожих мелькали лёгкие шали вместо зимних пелерин, а между чашками теснились сливочник, сахарница и тарелка с тонкими миндальными пирожными.

На Элеоноре была новая шляпка с тёмно-розовыми лентами, уложенными с той нарочитой небрежностью, которая наверняка потребовала от модистки гораздо больше времени, чем самый строгий порядок. Перчатки легли рядом с чашкой, а одно из пирожных оказалось выбрано раньше, чем успели разлить кофе.

Размешивая сахар, она сообщила, что за последние два дня состояние мистера Дарси снова выросло.

— Полагаю, теперь следует говорить о двадцати пяти тысячах. Ещё вчера Бат держался на двадцати, но за завтраком кто-то получил новые сведения из Дербишира, и к полудню сумма окончательно утвердилась. Вместе с ней выросло Пемберли, прибавились земли, родственники стали ещё более знатными, а половина матерей города уже успела пожалеть, что их дочери познакомились с мистером Дарси позже вас.

Чашка вернулась на блюдце, и рядом с ней лёг кремовый конверт.

— Тогда вам, пожалуй, пора узнать, насколько далеко зашло моё преимущество.

Пальцы на бумаге задержались. Сначала взгляд поднялся ко мне, потом скользнул к имени на приглашении, а возле даты движение и вовсе остановилось. Откинувшись на спинку стула, Элеонора пробежала глазами последние строки, отчего тёмно-розовая лента качнулась возле щеки.

— Через несколько дней… Анна, в прошлый раз за кофе мне пришлось разбираться с мистером Эйнсуортом, потом с мистером Уэсткоттом, а теперь вы приносите мне сразу свадьбу. Кажется, это заведение становится опасным для женского спокойствия.

Новости о помолвках и свадьбах распространялись посредством писем, личных визитов и разговоров в светских гостиных. Приглашения могли передавать на отдельных карточках или в письмах, особенно когда церемония предполагала ограниченный круг гостей.

Смех оставался в голосе, пока приглашение снова проходило перед её глазами. Потом край бумаги был тщательно разглажен, и выражение лица стало внимательнее.

— О состоянии мистера Дарси Бат, кажется, выяснил всё, что счёл необходимым, и даже немного больше; Пемберли тоже едва ли нуждается в моей защите. Меня занимает другое. Когда вы станете его женой, что будет со всем тем, что успело сложиться здесь? С вашим кабинетом, этими бесконечными бумагами и дамами, которые приезжают к вам потому, что хотят сами понимать собственные дела?

От чашки поднимался тонкий пар; за соседним столиком зазвенела ложечка, с улицы доносился обычный дневной шум. А приглашение в руках Элеоноры напомнило о ключе в моей ладони.

— В нескольких улицах отсюда есть дом. На первом этаже устроен кабинет с отдельным входом для посетительниц, рядом комната для переписчицы и текущих бумаг, дальше библиотека с большим столом.

Элеонора слушала, позабыв о кофе. При упоминании отдельного входа брови чуть поднялись

— И дом?

— Он оформлен на моё имя. В брачном соглашении отдельно оговорены капитал и доходы от работы, распоряжаться ими я буду сама.

— Вот это мне нравится значительно больше Пемберли. Когда женщина выходит замуж, все охотно перечисляют, что она приобретает: имя, положение, экипажи. Гораздо реже спрашивают, что ей приходится оставить.

Она разгладила сгиб приглашения и вновь взглянула на меня с прежней живостью.

— Тогда двадцать пять тысяч можно считать приятным дополнением. Хотя к свадьбе Бат успеет довести их до тридцати.

Мимо окна проплыл светлый зонтик. Элеонора ещё раз посмотрела на дату, сложила приглашение и убрала его в сумочку, к образцам лент.

— Теперь остаётся вопрос, требующий куда более серьёзного решения: что надеть. Моя модистка вчера пыталась убедить меня в достоинствах скромности, и после такого приглашения ей придётся пересмотреть свою позицию.

К последнему пирожному мы потянулись одновременно. Быстрее оказалась Элеонора; разделив его пополам, она подвинула мне одну часть.

***

Венчание

Сентябрьское утро осветило старую церковь, расположенную среди зелёных холмов Дербишира. У каменной ограды уже стояли экипажи, гости поднимались по дорожке к тяжёлым дверям, а изнутри доносились первые звуки органа.

Для крупных землевладельческих семейств приходская церковь была не только местом богослужения, но и частью истории рода. Здесь крестили детей, венчали наследников и хоронили предков; записи об этих событиях сохранялись в приходских регистрах.

Над старой церковью стояло высокое чистое небо. Среди тёмной зелени кладбища особенно отчётливо выступали светлые стены, в стрельчатых окнах вспыхивали солнечные блики. У ступеней ждали экипажи, собирались приглашённые, а из-за приоткрытых тяжёлых дверей вместе с прохладой доносились первые приглушённые звуки органа.

Внутри музыка звучала глубже, наполняя пространство между каменными колоннами и поднимаясь под высокие своды. В старых цветных стёклах проступали фигуры и гербы; дальше, у алтаря, ждал Дарси в тёмном сюртуке и безупречно белом шейном платке, неподвижный почти до строгости. Эту сдержанность нарушал только взгляд, снова и снова возвращавшийся к дверям, с каждой минутой ему труднее было скрывать нетерпение.

В глубине церкви мелькнуло серебро, и музыка словно подхватила это движение, поднявшись над прежней тихой темой. Рядом с леди Мэри к алтарю шла Анна. Белоснежное платье струилось мягкими складками; серебряная вышивка и жемчуг то растворялись в прохладной белизне старого камня, то вспыхивали в цветных отсветах витражей.

Когда Дарси её увидел, между ними осталось только медленно сокращавшееся расстояние. Анна шла, не отводя глаз; впереди всё ближе становилось его лицо, пока последние шаги не привели её к алтарю.

Там рука Анны перешла из руки леди Мэри в ладонь Дарси.

Когда прозвучали последние слова священника, Анна подняла глаза на Дарси. Вблизи исчезли и многочисленные гости, и величественный интерьер церкви; оставались его взгляд, тепло ладони и золотое кольцо, только что занявшее своё место. После долгих сомнений и решений, которые ни один из них не мог принять за другого, наступило мгновение, не требовавшее больше объяснений.

Орган умолк. Последний звук некоторое время жил под сводами, медленно растворяясь в тишине, пока её не заполнил голос священника. Следом прозвучали их ответы, рядом с серебром платья коротко блеснуло золото кольца. После благословения руки оставались соединёнными и в лице Дарси уже не было той строгости, с которой он ждал у алтаря.

Вновь зазвучал орган, свободно и торжественно.

От алтаря они повернулись вместе, и перед ними до самых высоких дверей открылся длинный неф, по которому Анна шла одна. В цветном свете витражей вспыхивали серебряные нити и жемчуг, рядом с белоснежным платьем двигался тёмный силуэт Дарси, под каменными сводами разливался орган, а впереди становился всё ярче дневной свет.

Навстречу ему распахнулись тяжёлые двери.

***

За дверями церкви, после прохладного полумрака и органной музыки, день показался ослепительно ярким. На ступенях смешались поздравления, голоса, движение светлых платьев — и среди всего этого безошибочно обнаружился батский островок. Голубовато-лиловый цвет, слишком насыщенный для осторожных дербиширских вкусов, небольшая шляпка с розовыми лентами и пером, чуть дерзко отклонённым в сторону, принадлежали, конечно, Элеоноре. За время церемонии она успела освоиться среди совершенно незнакомых людей, вовлечь Бингли в оживлённый разговор и рассмешить Джорджиану. При моём появлении быстрый взгляд охватил платье, церковь за моей спиной и Дарси рядом, после чего Элеонора заметила, что, сидя когда-то у Molland’s за кофе, представляла последствия наших разговоров несколько скромнее.

В англиканской свадебной церемонии 1813 года кольцо обычно надевал жених невесте; обмен двумя кольцами, ещё не был обязательным обычаем. Простое золотое кольцо символизировало заключённый союз и сопровождалось словами установленной церковной службы. Его помещали на безымянный палец левой руки. Самым существенным считался не драгоценный металл и не стоимость украшения, а публично произнесённые брачные обещания, после которых союз приобретал церковное и законное признание.

Поблизости уже разворачивалось поздравление Бингли, начавшееся несколькими искренними фразами и грозившее превратиться в обстоятельную речь. Джейн слушала мужа с той улыбкой, в которой нежность соседствовала с привычкой вовремя возвращать его к сути. Стоило ей негромко напомнить, что до Пемберли еще предстоит доехать, как Чарльз признал довод безупречным, однако, прибавил еще несколько слов.

В эпоху Регенства гости не придерживались единой цветовой гаммы, принятой на многих современных церемониях. Дамы выбирали лучшие дневные платья, дополняя их перчатками, шалями, украшениями и нарядными шляпками или капорами. Перья, ленты и искусственные цветы позволяли подчеркнуть вкус и достаток владелицы. Мужчины появлялись в сюртуках или фраках, жилетах и тщательно повязанных шейных платках. Свадьба предоставляла прекрасный повод показать новый туалет, особенно если среди приглашённых находились малознакомые люди.

Поодаль сквозь общий шум уверенно пробивался голос мистера Коллинза. Вместе с Элизабет и Генри он появился незадолго до церемонии и успел связать моё замужество с достоинствами Пемберли, благоразумием Дарси и, неизбежно, мнением леди Кэтрин. Продолжение, судя по всему, должно было занять ещё некоторое время, но внимание Генри привлекли лошади у экипажей. Вскоре он увлёк туда отца и рассуждения о моём будущем счастье смешались с объяснениями устройства упряжи, а леди Кэтрин осталась где-то посреди незаконченной фразы.

Следом за ними Элизабет не пошла.

За месяцы после Хансфорда многое между нами утратило прежнюю остроту, но простота, с которой мы когда-то разговаривали, не возвращалась по одному нашему желанию, и свадебное утро ничего здесь не меняло. Элизабет посмотрела вслед Генри, потом повернулась ко мне.

— Я всё утро думала, что должна сказать вам что-нибудь приличествующее случаю, Анна, и в конце концов решила этого не делать. Я слишком хорошо помню прошлое лето, чтобы сегодня притворяться, будто его не было; но, когда вы шли к алтарю, я поняла, что рада за вас — без оговорок, без желания спорить с вашим выбором и без мыслей о том, как всё могло бы сложиться.

У края её перчатки завернулась тонкая полоска кожи. Не задумываясь, я поправила его тем же движением, каким год назад Элизабет освободила мою застёжку перед отъездом из Хансфорда. Ее пальцы остались в моей ладони.

Со стороны экипажей донёсся голос Генри, и мы обе повернули головы. Там уже собирались ехать в Пемберли.

После приезда в Пемберли Элеонора сразу куда-то исчезла. Обнаружилась она в большом холле, успев рассмотреть лестницу, несколько портретов и открывавшиеся за дверями комнаты. К тому времени, когда я вошла, разговор с Дарси успел перейти от восхищения домом к вещам, занимавшим её куда больше.

С той серьёзностью, которая у Дарси часто заменяла улыбку, он выслушал её и ответил вполголоса. Слов я не расслышала. Элеонора оглядела высокий холл, задержалась взглядом на портрете над лестницей и наконец кивнула, словно после внимательного осмотра Пемберли всё-таки оказалось пригодно для семейной жизни.

Свадебный завтрак в богатом английском поместье мог представлять собой настоящее гастрономическое торжество. Столовую украшали цветами, серебряными канделябрами и декоративными композициями с фруктами; стол покрывали тонким белым полотном, выставляли дорогой фарфор и хрусталь. Блюда подавали по французскому обычаю: каждую перемену, включавшую сразу несколько кушаний, размещали на столе одновременно, часто симметрично. В меню могли входить супы, лосось или форель, жареная говядина, оленина, дичь, паштеты и мясные пироги. Следующая перемена включала рагу, овощи, пудинги и сладкие блюда. Завершали обед фрукты, орехи, засахаренные лакомства и праздничный пирог, сопровождаемые портвейном, мадерой и другими винами.

До завтрака оставалось немного времени, и дом вобрал приехавших в свой привычный простор. Голоса разошлись по комнатам, возле окон останавливались посмотреть на парк, из галереи доносились шаги. Бингли увлечённо вёл Фицуильяма показывать нечто, что именно сейчас представлялось ему особенно важным; Джорджиана присоединилась к ним и вскоре продолжила с полковником разговор, начатый, должно быть, задолго до сегодняшнего утра. Иногда фраза обрывалась у неё на середине, и всё же он понимал без труда.

В малой столовой, приготовленной для свадебного завтрака, высокие окна от пола открывались в сад. На белой скатерти среди бокалов и серебра стояли корзины с цветами, соединённые голубыми лентами; даже длинный стол в этой комнате не выглядел настолько торжественным, чтобы надолго удержать всех в рамках церемонии.

Первые минуты некоторую осторожность соблюдали: блюда передавали бережно, давали соседу закончить разговор не перебивая. Потом через половину стола донёсся голос Бингли, к Джейн повернулась Элеонора, к ним присоединилась Джорджиана — и вскоре Бат, Париж и достоинства дербиширских модисток обсуждались с такой свободой, словно все трое встречались здесь не впервые.

Примерно ко второму блюду общество взрослых окончательно наскучило Генри. Сначала его занимала пуговица на сюртуке отца; затем он заметил голубую ленту между цветочными корзинами.

Свадебный завтрак обычно объединял родственников и близких знакомых двух семейств. Маленькие дети могли присутствовать на таком домашнем празднике, хотя в повседневной жизни состоятельных домов значительную часть времени проводили под присмотром нянь и гувернанток. От них ожидали послушания, но возраст не всегда позволял соответствовать требованиям взрослых. Поэтому ребёнок, увлечённый лентой или украшением стола, вполне мог оказаться причиной замешательства, с которым не справились бы самые строгие наставления о хороших манерах.

После первого рывка съехал бант; после второго к краю стола медленно двинулась корзина.

Дальнейшее уложилось в несколько секунд. Генри оказался на руках у отца, первую корзину подхватила Джорджиана, Фицуильям успел спасти блюдо с фруктами, а качнувшийся подсвечник очутился в руках Бингли. Вторую корзину Элизабет придержала прежде, чем та последовала за первой. На скатерть посыпались лепестки; упавшая на тарелку серебряная ложка прозвенела особенно громко среди внезапно смолкших голосов.

Рассказ о леди Кэтрин оборвался на полуслове.

С высоты отцовских рук Генри разглядывал устроенный им переполох без тени раскаяния. В кулаке по-прежнему оставался конец голубой ленты, и расставаться с добычей он не собирался.

Возвращая на место спасённое блюдо, Фицуильям заметил, что младший мистер Коллинз начал знакомство с Пемберли довольно решительно. Ленту Элеонора рассмотрела с должным вниманием и немедленно встала на сторону Генри, объявив, что при таком оттенке протест был почти неизбежен и в Париже встретил бы полное понимание.

Стало ясным, что прежнюю чинность уже никто не пытался вернуть. Вторую корзину отодвинули подальше от края, Генри позволили оставить добытую ленту, а Коллинз, оправившись от происшествия снова приблизился к упоминанию леди Кэтрин, хотя путь к ней теперь приходилось прокладывать сквозь несколько других разговоров.

Генри тем временем пытался обвязать голубую ленту вокруг рукава отца, разговор за столом ушёл совсем в другую сторону, а за высокими окнами сентябрьский свет лежал на газоне, золотил верхушки дальних деревьев, и дорога, мелькнув между ними, уходила за холмы.

За открытыми дверями террасы расстилался знакомый пейзаж Пемберли: река, старый каменный мост, зелёные холмы и дорога, терявшаяся среди деревьев. Анна стояла рядом с Дарси и смотрела на места, которые когда-то казались ей частью чужой истории. Впереди ждали Бат, заботы большого поместья и множество обыкновенных дней, из которых сложится их совместная жизнь. Когда-то Анна знала будущее Дарси по страницам романа, а собственное пыталась разгадать по чертежам и расчётам. Теперь ни книга, ни время больше не определяли их судьбу. И впервые неизвестность не пугала. Впереди лежала целая жизнь, ещё никем не написанная.

Эпилог

ЭПИЛОГ

После свадьбы дорога между Пемберли и Батом очень скоро перестала казаться дорогой из одной жизни в другую. В экипаже всегда находилось что-нибудь, предназначенное для второго дома: книги, которые следовало отвезти в библиотеку, бумаги из кабинета, коробка с новой посудой, оставленная мной в Бате и почему-то совершенно необходимая в Дербишире, письма управляющего, на которые Дарси собирался ответить по пути и неизменно откладывал до следующей остановки. Постепенно я научилась узнавать приближение почтовых дворов до того, как кучер замедлял лошадей, а длинный путь, разделявший два совершенно разных мира, стал просто расстоянием, которое время от времени приходилось проехать.

В Пемберли всё шло своим неторопливым порядком: приезжали арендаторы, разбирали счета и письма, обсуждали починку дорог; завтраки незаметно переходили в разговоры о делах, а во время долгих прогулок заранее выбранное направление редко удавалось сохранить до конца. Бат встречал утренним шумом улицы, почтой на краю письменного стола, стуком в дверь кабинета и знакомыми голосами женщин, для которых первый совет часто становился началом постоянного знакомства.

Дом, который Дарси показал мне перед свадьбой, довольно быстро утратил ту безупречную пустоту, с которой я впервые проходила по его комнатам. Полки в библиотеке заполнились книгами и договорами, глубокие шкафы — папками, в соседней комнате окончательно поселилась переписчица, а отдельный вход для посетительниц оказался настолько удобным, что спустя несколько недель мне трудно было представить, как я обходилась без него. Большой письменный стол недолго оставался просторным: письма, заметки, раскрытые книги и черновики отвоевали почти всю поверхность, оставив место лишь для работы, чернильницы и чашки кофе, которую я регулярно забывала допить.

Второй стол у окна постепенно стал принадлежать Дарси. Во время приездов в Бат он устраивался там с письмами из Пемберли или книгой, пока за закрытой дверью шла очередная консультация; иногда к вечеру наши бумаги смешивались настолько основательно, что приходилось разбирать их вместе, чтобы батские счета не отправились к управляющему в Дербишир, а распоряжение об аренде не досталось моей переписчице.

Два письменных стола вместили письма из Пемберли, бумаги батских клиенток, книги и недопитый кофе. Каждый занимался своим делом; иногда требовалось передать лист, задать вопрос или просто поднять глаза. После пережитых разлук особенно дорогой оказалась возможность провести рядом день, в котором не происходило ничего исключительного.

Однажды между страницами его книги я обнаружила старую записку, которую несколько месяцев назад оставила на столе с просьбой не забыть передать какое-то письмо. На мой вопрос, неужели во всём доме не нашлось более подходящей закладки, Дарси с полной серьёзностью заметил, что записка прекрасно исполняет эту обязанность и до сих пор не дала никаких оснований для замены.

Иногда сон снова возвращал меня туда, где за панорамным стеклом темнела река, далеко внизу тянулись полосы фар, на столе лежал телефон экраном вниз, а на кухне без всякой причины горел свет. Всё происходило с той обыденной привычностью, которая не требовала ни объяснений, ни удивления: можно было задержаться у окна или безуспешно вспоминать пароль от компьютера, пока пробуждение на несколько мгновений не смешивало два времени сильнее любого перехода через раму.

Просыпаясь, я ещё некоторое время оставалась между двумя жизнями. К далёкому городскому гулу примешивался стук дождя по батскому стеклу или шорох ветвей у окон Пемберли, а потом я чувствовала едва заметное движение рядом, слышала ровное дыхание Дарси.

Знакомые очертания другого времени понемногу отступали, не исчезая совсем. Река, телефон, свет в окнах оставались там, где я их помнила, частью жизни, с которой не нужно было заново прощаться после каждого такого сна.

К весне эти возвращения стали реже, пока однажды прошлое вновь не напомнило о себе.

Утром книготорговец доставил в батский дом несколько ящиков. В них были и мои заказы для здешней библиотеки, и издания, которые Дарси выбрал для Пемберли. После завтрака содержимое ящиков разложили по нескольким стопкам, каждая из которых поначалу имела вполне разумное назначение, но вскоре начала незаметно смешиваться с соседней.

Разбирая второй ящик, я обнаружила среди других книг трех томник в светлой обложке.

Взгляд скользнул по переплёту, задержался на пустом месте, где я ожидала увидеть имя автора, и только потом дошёл до названия.

Гордость и Предубеждение (Pride and Prejudice).

Я не сразу открыла первый том. Под пальцами чувствовался новый переплёт; добравшись до титульного листа, я медленно перелистнула несколько страниц, но имени автора так и не нашла. Издание было совсем свежим. За стеной тем временем живой Фицуильям Дарси обсуждал с управляющим ремонт фермерской крыши, а на раскрытых передо мной страницах человеку с этим именем по-прежнему предстояло жениться на Элизабет Беннет.

Книги для состоятельных английских домов приобретали у книготорговцев по каталогам, подписке или личным заказам. Из Лондона и других крупных городов их доставляли почтовыми и грузовыми экипажами, тщательно упаковывая в бумагу и прочные ящики. Многие издания выходили в нескольких томах, а покупатель мог позднее заказать для них более дорогие кожаные переплёты, подходящие к остальной библиотеке.

Устройство Харкорта и Уилмота объясняло, каким образом могли соприкоснуться два времени, но не давало ответа на другой вопрос: почему моё давнее желание привело в мир романа, когда-то существовавшего только в книге и на экране. Теперь этот роман лежал передо мной, только что напечатанный, а люди, ставшие его героями, уже проживали другую жизнь. Может быть, в маршруте действительно оставалось что-то ещё — не место и не год, а неизвестная координата, благодаря которой одна реальность могла отразиться в другой, а затем разойтись с ней.

Первая страница открылась сама.

Из соседней комнаты Дарси спросил, что именно привёз книготорговец. Я не ответила сразу. За окном весенний дождь шумел над садом, на столе ждала незаконченная ведомость, а из гостиной продолжал доноситься голос мужа, которому ещё только предстояло узнать, что человеческое воображение порой оказывается механизмом не менее опасным, чем часы Харкорта.

Со временем я наконец разобралась. С реальностью — ещё нет.

«Гордость и предубеждение» впервые вышло в Лондоне 28 января 1813 года в трёх томах. Имени Джейн Остин на титульном листе не было. Анонимное издание не было необычным для писательниц того времени, особенно когда речь шла о произведениях, предназначенных для широкого круга читателей. Первый тираж составил около полутора тысяч экземпляров и быстро разошёлся. Анна впервые держала в руках не просто любимый роман, а свидетельство того, что даже написанная история не всегда оказывается окончательной.