Между двух миров

Глава 1

Прочитав очередной протокол допроса, я бросил лист на стол, откуда его тут же забрал Ушаков и весьма педантично подколол в папку к остальным протоколам, которые он подавал мне строго по порядку. Хотя порядок этот был известен ему одному, мне же было всё равно, в какой последовательности читать откровения, добытые мастерами Тайной канцелярии. Они умели такие тайные помыслы добыть, что иные исповедники свои требники бы изгрызли от зависти, если бы узнали.

Ещё раз посмотрев на папку, я не удержался и усмехнулся. Это было предсказуемо, что Ушаков начнёт модернизировать свои любимые папки, доводя их постепенно до совершенства.

Как нетрудно было предположить, Юдин начал вовсю экспериментировать, только не с папками, а с бумагой, с помощью химиков моей экспериментальной мануфактуры. Старался он добиться самого различного качества, чтобы получить на выходе продукт, которого при тех же затратах будет как можно больше. Потому что от этого напрямую зависело количество листов в его детище, а также размер тиража. И последнее, если честно, уже пора было увеличивать. Особенно, учитывая популярность первой Российской газеты за рубежом.

Так получилось, что я постоянно забывал о повышении тиража — я не могу помнить абсолютно всё. Беспокоить же меня насчёт таких мелочей пока не решались, списывая мою забывчивость на потребность в экономии. И это несмотря на то, что газета уже давно перешла на самоокупаемость и вот-вот начнёт приносить прибыль.

Репнин исправно притаскивал образцы того, что у них в итоге получилось, я кивал, показывая, что всё прекрасно, и благополучно забывал, зачем Юдин так изгаляется.

Сделано было предостаточно, вот только до готовых изделий пока не додумались. Но я считаю, что это только дело времени, когда до них, наконец-то, дойдёт, что можно сразу соединить несколько листов не самого высокого качества, но и не задействованных в создании газеты, скрепив их чем угодно, и получить самую обычную тетрадь, весьма удобную для ведения записей повседневных. Ну а там и до ручки недалеко, которой можно писать хоть на ходу, не таская с собой чернильницу. Уж для журналиста это первейшая вещь на самом деле, потому что диктофон ещё очень нескоро изобретут.

Обо всём этом я думал, наблюдая, как аккуратно крепится лист в папке и достаётся следующий, чтобы быть переданным мне для ознакомления. А я готов был на что угодно, лишь бы избежать решения этой проблемы, на которую я просто не знал, как реагировать. Хотелось залезть под стол и заканючить: «Ну а что сразу я? Сами решайте свои вопросы!»

— Волконский Михаил Никитич, семнадцати лет отроду, — Ушаков, гад, просто смакует информацию, объявляя, с кем был составлен очередной допрос, протокол которого он доставал из своей папки и протягивал мне. — По свидетельствам остальных татей, именно он был их главарём и вдохновителем. И именно он добыл яд и указал Мартынову Якову Петровичу, как его можно применить, чтобы не попасться. Наставления не помогли, эти... хм... заговорщиками-то назвать язык всё ещё не поворачивается, всё-таки попались.

Нет, ну это я могу в принципе понять: Волконский — князь, да ещё и самый старший из этой «банды татей», с которой мне сейчас нужно было что-то делать. Опять же, не просто так другой Волконский на Сенатской площади однажды оказался, наверняка гены своё тлетворное влияние оказали. При этом сам Ушаков, какой же он всё-таки гад, от решительных действий с этими «заговорщиками» уклонился, предоставив именно мне решать судьбу отроков, попавшихся на горячем. Конечно, они не правы были, но если рассматривать картину в целом, и брать во внимание мотивы их поступков, то... Чёрт! Что мне делать?!

А ведь так хорошо всё начиналось.

Приехали мы из Франции в самый разгар различного рода работ, главной из которых я считаю начало строительства дороги, по небольшой части которой нам удалось проехать, в тот момент, когда наш отряд въезжал в Москву.

Это действительно было практически дорожное полотно, достаточно широкое, чтобы смогли проехать две телеги, едущие навстречу друг другу, расположенное на невысокой утрамбованной насыпи, верхний слой которой был залит каким-то странным аналогом бетона с большим содержанием щебня. Что это было такое, я так и не понял, хотя Брюс младший, краснея, пытался до меня честно донести состав этого... не знакомого мне раствора, главными преимуществами которого были: прочность, и, как это ни странно — шероховатость. Ну и угол наклона полотна хоть и был почти не ощутим, но вода послушно стекала с него, практически не задерживаясь.

Судя по скорости возникновения дороги, строительство это будет долгое, зато основательное. Гравий брали пока в реках, заодно вычищая дно и подправляя русла. Ну и Брюс начал осваивать подсказанный мною каток, который весьма ускорял производительность. Дамоклов меч, зависший над провинившимися ещё с дела о Верховном тайном совете, оказался просто изумительным стимулом для того, чтобы заставить людей работать не за страх, а за совесть, как говорится, и добровольно и под музыку.

Из нововведений я также отметил несколько наскоро построенных заводов для производства кирпича и штук семь камнедробилок, изготовляющих щебень. Так как строительство Петербурга было немного заморожено, нет, не остановлено, а именно заморожено, то, соответственно, многие мастеровые перебрались поближе к Москве.

В Петербурге сейчас строились только стратегические объекты, типа Петропавловской крепости, дворцы же потихоньку начали перестраиваться в Москве, следуя моему указу.

До остальных городов он только-только начал доходить и там, пока репы чесали, думая, как начать его выполнять, потому что следом за указом о дорогах, выгребных ямах и каменных строениях вышел следующий — о пожарной безопасности. Я помню, как пожар в Немецкой слободе всем миром тушили.

Так что отдельным указом было велено расширить улицы на определённую ширину, а расстояние между домами сделать такое, чтобы огонь не смог перекинуться с одного здания на другое. Также было определено необходимое количество колодцев, и на закуску каждое селение с численностью домов, превышающей две сотни, обязано было основать и содержать за казённый счёт специальную пожарную бригаду с лошадью, баграми и некоторыми полномочиями. Например, с высочайшим позволением бить палками тех дятлов, которые будут мешать проехать к пожару или просто под ногами путаться, мешая непосредственно пожар тушить.

Обдумав эту мысль как следует, я пока пожарных пристроил к разрастающемуся и крепнувшему не по дням, а по часам ведомству Радищева. Афанасий Прокофьевич побурчал, конечно, но согласился взять над ними курацию. Ну а что делать, если у меня людей не хватает, как раз тех, кто создаёт свои службы с нуля, при этом получая от процесса истинное удовольствие.

На фоне всех этих нововведений сами собой загнулись несколько коллегий, что было мною воспринято довольно позитивно. И я бы уже начал заниматься полной реконструкцией делопроизводства, убрав Сенат, который всё это время занимался своим любимым делом, а именно: не делал ничего, и создал уже нормальный кабинет министров с Министерствами для каждого.

Упразднив при этом нахрен все коллегии; то есть приблизил бы систему власти к более привычной мне. К счастью, воля царя пока оставалась истиной в последней инстанции, но на меня свалился этот нелёгкий вопрос с заговорщиками. Вопрос, который затянул меня, как болото, и из которого я уже неделю не могу выкарабкаться, даже своих учёных не навестил, и шар воздушный поближе не рассмотрел.

— Андрей Иванович, а что, переписчики населения нашего ещё не вернулись? — я откинулся на спинку кресла и потянулся, разминая затёкшие мышцы.

— Ещё нет, Беринг только пороги уже всё отбил, хотел побыстрее встретиться с тобой, государь, а стоило тебе прибыть, так выяснилось, что он сам куда-то уехал, — Ушаков многозначительно указал взглядом на протокол допроса Волконского. Да знаю я, что надо уже что-то решать, но не могу себя заставить. Надо ненадолго прерваться, чтобы мозги с новой силой заработали.

— Как только явится — сразу ко мне его, — я потёр шею. — А где китаец? Который к нам прибился, из миссии цинцев?

— Так он в Гжелке зарылся, что свинья в помои, из глиняных ям вытащить невозможно, — Ушаков поморщился. — Всё лепечет что-то про фарфор. Что, мол, глина такая, что императорам вазу можно не стыдясь ваять. У Кера уже дым из ушей валит, всё пытается его обратно в Москву притащить, толмачей-то других нет.

— Так пущай бросит, — я взял лист и приготовился его внимательно прочитать, ни сколько не сомневаясь, что там написано почти то же самое, что и во всех остальных протоколах. — Китаец-то, когда от цинцев прятался, как-то общался с теми, кто его приютил. Всё-таки широка душа русская, что уж тут сказать.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул улыбающийся Репнин. Он почти всё время в эту неделю улыбался, так же как и Митька, которого потихоньку натаскивал на секретарскую должность, чтобы уже самому стать полноценным адъютантом.

— Князь Волконский Никита Фёдорович дюже просит принять его, государь, Пётр Алексеевич, — отрапортовал Репнин и, дождавшись моего кивка, посторонился, давая пройти худощавому, ещё не старому человеку с длинным, вытянутым лицом и в огромном длиннющем парике с крупными буклями.

Как только дверь за Репниным закрылась, князь рухнул на колени и пополз в мою сторону, протягивая руки. Я аж в кресле привстал, выпучив глаза, глядя, как он подползает к столу.

— Пощади, государь, Мишку, сына моего непутёвого. Бес попутал его, вот тебе крест, не мог он ни на какие злодеяния самолично сподобиться. Не губи, я за него какую хочешь службу отслужу.

— Э-э-э, — я растерянно посмотрел на Ушакова, мысленно призывая его помочь мне, потому что я понятия не имел, что мне делать в этом случае.

Ушаков поджал губы, но, видимо, услышав мои мысленные призывы, оставил на столе свою драгоценную папку и подошёл к князю, который, похоже, готовился распластаться ниц.

— Встань, Никита Фёдорович, не позорь имя славное Волконских, — Андрей Иванович помог посеревшему князю подняться на ноги, дотащил его до кресла, стоящего напротив моего, и чуть ли не силой усадил, одновременно протягивая платок, чтобы князь вытер крупные капли пота, выступившего на лбу. Перед тем как усадить князя, Ушаков вопросительно посмотрел на меня, дожидаясь утвердительного кивка, который незамедлительно последовал. После этого глава Тайной канцелярии снова поднял свою папку и принялся с нарочито увлечённым видом изучать бумаги.

У меня же появилась пара минут, чтобы прийти в себя, быстро соображая, куда девать убитого горем отца, если я так пока и не придумал, что же делать с его придурком сыном.

Не успел я смыть с себя все миазмы светлоликой Европы, засев в бане; не успел как следует устроить Фридриха, поручив принца Миниху, как ко мне пришёл преисполненный собственного достоинства и практически полностью поправившийся после неудачного отравления Ушаков, чтобы вывалить на мою абсолютно неподготовленную голову кучу новостей, среди которых хороших вовсе не было.

Заговоров Андрею Ивановичу удалось раскрыть аж целых два, абсолютно не связанных друг с другом. И если один был совершенно серьёзным, ожидаемым и вполне предсказуемым с замешанными в нём высокопоставленными людьми, которые хотели устроить мне несчастный случай и призвать Аньку на царствование, то вот второй...

В первом были замешаны многие, под предводительством Левенвольде и Салтыкова. Ну, тут для меня никаких неожиданностей не случилось. На этих господ я и раньше думал, что они всячески с Курляндией дела поддерживают.

Теперь же я полностью уверился в их причастности. Если судить по предоставленным мне письмам, Бирон уже копытами бил, готовя свою княгиню к примерке императорской короны. Только тут пришлось слегка обломиться, так как некому было больше встречать будущую императрицу, потому что сторонники внезапно кончились, сменив места жительства из дворцов на камеры в казематах Ушакова.

Кого-то после расследования выпустили под домашний арест, и их участь я буду решать в индивидуальном порядке, в основном это касалось детей заговорщиков, которые про проделки папенек были ни сном, ни духом.

Ну а кто-то продолжал сидеть в камерах и зарабатывать ревматизм, потому что права человеков в этом времени не слишком уважались, и камеры комфортностью не отличались: в них было очень холодно и влажно.

Всего под тяпку Тайной канцелярии попало тридцать семь весьма уважаемых семейств. Прополка была мощной и беспощадной, слишком уж Ушаков уцепился за меня и своё положение.

И вот теперь предстояло решать, как с этими семействами поступать. К счастью, решение принимать нужно было не сегодня, следствие ещё не было закончено, и каждый день оно выявляло все новые и новые подробности, такие, например, как переписка Левенвольде с Аннушкой и Августом Польским одновременно.

Вот, сука, этот Август. Ну, ничего, я обещал французам не вмешиваться в борьбу за польское наследство, а я и не буду, мне это наследство никуда не упёрлось. Я вообще в последнее время считаю — нет Речи Посполитой — нет очень многих проблем.

И вообще, чем я хуже других правителей: неоднозначных, которых кто-то любил, кто-то ненавидел, причём и те и другие делали это веками, но никто не смог бы возразить на то, что эти правители были Великими. И все эти правители на протяжении всей истории существования государств на территории Европы в любой непонятной ситуации делили Польшу. Так чем я хуже?

Конечно, это только мои мысли, которые, возможно, никогда не будут реализованы, но Речь Посполитая лично у меня поперёк глотки стоит, поэтому я, похоже, только весомого повода жду, чтобы что-то начать с ней делать. И что-то чуть ниже спины мне подсказывает, что делать что-то придётся одновременно и со Швецией, которая никак не уймётся. Так что первый заговор был значим, и давал мне повод прижать, наконец, к ногтю Курляндию, тем более что она давно нарывалась, и сделать пометку в памяти насчёт Речи Посполитой, но вот второй...

Второй заговор, приведший в итоге к покушению на Ушакова. Организован он был группой молодых людей, под предводительством того самого Мишки Волконского, за которого сейчас просил его отец.

И те и другие заговорщики действовали отдельно друг от друга. Более того, они даже не подозревали о существовании конкурентов. Да что уж там говорить, сам Андрей Иванович сначала даже и не думал о том, что может существовать группа радикально настроенных практически подростков, действия которых едва не стоили ему жизни.

Про первый заговор он знал: мой отъезд в Париж всего лишь развязал ему руки, и он всерьёз взялся за заговорщиков. Каково же было его удивление, когда он, применив все свои методы убеждения, так и не добился от арестованных признания в покушении на свою жизнь. Они признавали всё, кроме этого.

Вот тогда Ушаков задумался и принялся копать дальше, наткнувшись в итоге на эту воинственную группу. Правда, оказавшись в застенках Тайной канцелярии, группа сразу же перестала быть воинственной, но своих убеждений, согласно протоколам допросов, не оставила.

Самое смешное заключалось в том, что, несмотря на различие методов и поставленных целей, обе группы сходились в едином мнении: юным императором управляет некое подобие Верховного тайного совета, и что старшим у них является как раз-таки Ушаков.

Вот только если взрослые дяди решили убрать с шахматной доски и Ушакова, и меня заодно, чтобы под ногами не путался, то вторая группа вовсе не хотела мне навредить.

Наоборот, они были преданы мне и думали, что злодей Ушаков держит меня в чёрном теле, не давая самостоятельно дышать, и что, убрав его, весьма радикальным, надо сказать, способом, они разрежут верёвки, сковывающие мои крылья. Короче, орлята учатся летать, мать их.

О таком оригинальном способе отравления Михаил Волконский вычитал в книге, непонятно каким образом попавшей в библиотеку князя. Что-то вроде дневников или мемуаров Лукреции Борджиа, которые она писала уже в то время, когда терциарией при францисканском монастыре стала, словно чувствуя близкую смерть, пытаясь свои многочисленные грехи искупать. Очень занимательное чтиво, написанное на латыни.

Как эти записи оказались у Волконских, приходилось только гадать, но именно оттуда юные заговорщики почерпнули тот метод убийства, который и был применён. Книгу из библиотеки изъяли, и теперь я с удовольствием предавался чтению этаких эротических ужастиков, на ночь глядя. Но это не отменяло стоящей передо мной дилеммы: что мне с ними делать-то? Они ведь искренне хотели мне помочь, но с другой стороны: «Dura lex sed lex» — «Суров закон, но это закон», и он гласит, что никому не позволяется лишать жизни другого человека преднамеренно, даже из лучших побуждений.

Я ещё раз посмотрел на князя Волконского, сидящего напротив меня, комкающего в руке платок и закрывшего глаза.

— А скажи мне, Никита Фёдорович, знал ли ты о злодеянии, кое твой сын уготовил, дабы жизни лишить Андрея Ивановича? — спросил я его. Вопрос прозвучал в полной тишине, и, хотя я и говорил тихо, эффект он произвёл наподобие трубы Иерихонской. Князь едва не подпрыгнул, услышав его.

— Откуда, государь? Я же всё время службу нёс в Смоленске. Когда до меня слухи о его художествах дошли, я сразу же велел карету закладывать, дабы сюда мчаться, за непутёвого отрока просить. Да ежели бы я знал, неужто не сумел бы плетьми от ту дурость из головы дурной выбить?

— Да откуда же я знаю? — я развёл руки в стороны. — Может, ты, Никита Фёдорович, и надоумил сынка, и книжку эту богопротивную подсунул, в которой он мыслей нехороших набрался. Откуда, кстати, книжечка, о жизнеописаниях Лукреции, в девичестве Борджиа, попала в библиотеку, принадлежащую Волконским? — князь только вздохнул, затем тихо ответил.

— Книгу ту ещё в Курляндии супруга моя, Аграфена Петровна, приобрела, но никогда не говорила, откуда она у неё оказалась. Поверь, государь, Пётр Алексеевич, даже в думах никогда я не имел, каким-то образом навредить тебе, или твоим ближникам.

— А, ну тогда понятно, откуда такая страсть у Аграфены Петровны к различного рода интригам, — я откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, сверля князя прокурорским взглядом. — Такие откровения да на неокрепший разум... А не в маменьку ли Михаил пошёл, раз его тоже к различным авантюрам потянуло? Но это был, скорее риторический вопрос. Не нужно на него отвечать. Так на что готов ты пойти, Никита Фёдорович, чтобы не только от своего сына удар отвести, но и других отроков, кои ему помогали, в количестве ещё троих недорослей, на плаху не допустить?

— Приказывай, государь. Коли это в моих силах, я всё для тебя сделаю, — а на Ушакова Волконский ни разу не взглянул. Неужели понял, что никто мною не командует, что все решения, которые от моего имени идут, мною же и приняты? Очень интересно.

— Скажи, Никита Фёдорович, а как ты смотришь на то, чтобы вернуться в Курляндию и там службу секретную нести, под руководством Андрея Ивановича? — быстрый взгляд в сторону Ушакова, который всё также старательно бумажки свои перебирает в сторонке.

— Э-э-э, — князь Волконский на мгновение опешил, затем осторожно уточнил. — Я буду служить там, куда направишь меня, государь, хоть даже и в Курляндии. Вот только с княгиней Анной Иоановной у меня не самые лучшие отношения сложились, она меня всегда проделками Аграфины Петровны попрекала...

— А мне и не нужно, чтобы у вас с княгиней были прекрасные и безоблачные отношения, — перебил я его. — Мне нужны глаза и руки в Курляндии, коих я пока лишён, почти в полной мере.

— Я могу подумать? Поговорить с Андреем Ивановичем, дабы тот пояснил, какие именно действия от меня ожидаются? — сейчас Волконский выглядел предельно сосредоточенным. — Ведь может так статься, что не справлюсь я с задачей твоей, государь, Пётр Алексеевич, и тебя подведу, и сына не спасу.

— Конечно, думай, сколько будет нужно, Никита Фёдорович, — я кивнул. — Тем более что я ещё только в процессе решения судьбы Мишки и его приятелей. Думаю, что будет лучше, если отроки сии здесь в Лефортово погостят. Так я скорее смогу определиться, какого наказания они достойны за преступления свои.

Ушаков, внимательно следивший за ходом беседы, захлопнул папку, улыбнулся краешками губ и, подойдя к князю, тронул того за плечо.

— Пойдём, Никита Фёдорович. Разговоры разговаривать, да не отвлекая государя от дел государственных. Я ему твой ответ передам сразу же, как только решение тобой принято будет. Пошли-пошли, сам видишь, дел у государя, Петра Алексеевича невпроворот.

Волконский поднялся и позволил Ушакову вытащить себя из кабинета. Я же поднял лист с протоколом допроса Михаила Волконского, который Ушаков оставил на моём столе, и уже приготовился начать читать, вникая в каждую строчку, как дверь снова распахнулась, и в кабинет вошёл заметно растерянный Репнин.

— Государь, Пётр Алексеевич, тут представители Синода расстригу какого-то приволокли, требуют суду его предать государеву, — я поднял на него глаза и долго смотрел, пытаясь понять, он сейчас надо мной прикалывается, или действительно мне нужно делом какого-то проштрафившегося монаха заниматься?

Судя по сконфуженной морде Репнина заниматься придётся, да ещё и прямо сейчас. Хотя бы забрать расстригу и пообещать попам, что разберусь по всей строгости. Раз назвался главой православной церкви, то и неси свой крест, государь, Пётр Алексеевич, хотя бы назначь следствие, которым церковный отдел Тайной канцелярии вплотную займётся.

Интересно, я когда-нибудь выберусь из кабинета, или меня в нём похоронят, завалив камнями, потому что бетономешалка ещё не была изобретена.

— Кто хоть расстрига этот? — с обречённостью в голосе спросил я.

— Брат Игнатий, в миру Козыревский Иван Петрович, — отрапортовал Репнин. Услышав имя, я слегка охренел, но тут же быстро взял себя в руки. Вот только этой истории мне и не хватало для полного счастья, а что делать, придётся разбираться.

Глава 2

— И как ваши успехи? — я сел прямо на стол и откусил яблоко, глядя на группу взъерошенных учёных, которые что-то яростно чертили на доске мелом, потом зачёркивали и чертили снова.

Воздух звенел от матов, в основном на немецком языке, среди которых то и дело проскакивали русские сложносоставные выражения, когда кому-нибудь из учёных мужей не хватало слов, чтобы выразить обуревающие его эмоции.

Ко мне повернулся Бернулли с белыми полосами мела на щеках и горящими, красными от хронического недосыпа глазами.

— Издефаетесь, ваше величестфо? — прорычал он, бросая мел на пол.

— Нет, интересуюсь, — я снова откусил яблоко. — Надо же мне знать, выделять денег под создание университета, али сэкономить, потому как неспособны мои лучшие умы даже с задачей справиться, кою мне пытались за откровение выдать. А может, всё же признаетесь, что погорячились да возьмёте слова свои обратно и будете признаны проигравшими в споре нашем без лишних жертв с вашей стороны? Я даже никому об этом не скажу, и Демидову прощу участие в споре.

— Мой отец скоро будет здесь. Я просил его приехать и способстфофать мне и сфоим друзьям, многие из которых яфлялись его учениками, — сегодня акцент Бернулли был просто чудовищен. Он с трудом вспоминал нужные русские слова, а я не делал ничего, чтобы ему помочь, например, тем, чтобы перейти на немецкий, который я знал в совершенстве, всё-таки немка-мать и всё такое.

— И как скоро прибудет тяжёлая кавалерия в виде знаменитого Иоганна Бернулли, для спасения репутации своего чада? — я кинул огрызок яблока в ведро с мусором, и повернулся к Бернулли, прищурившись, разглядывая его перекошенную физиономию. При этом я никак не мог понять, что именно у них не получается, ведь я видел образцы — они вроде бы работали.

— Я не знаю, но скоро... — за дверью послышалась возня, а потом крик на немецком.

— Не трогай меня, солдафон! Я желаю видеть своего сына! Мало нас на границе в карантине продержали, так ещё и здесь препоны строят!

— Да, художника каждый обидеть норовит, — пробормотал я, соскакивая со стола, и в воцарившейся тишине направляясь к двери этой комнаты, одной из целого ряда предоставленных этой группе, перебравшихся из Академии наук сюда, учёных.

К ним были приставлены специальные холопы, которые следили, чтобы они ели, спали и мылись. Распахнув дверь, я несколько секунд любовался на то, как в комнату пытается прорваться весьма солидный господин, позади которого топчутся на месте господа помоложе.

Господина сдерживает дюжий гвардеец, но сдерживает очень деликатно: в морду не бьёт, рта не открывает. Молодец, вот это у Михайловских подчинённых выучка.

— Что здесь происходит? — спросил я тихо, но гвардеец тут же повернулся ко мне и вытянулся во фрунт, а господина продолжал удерживать второй из моих телохранителей.

— Да вот, государь, Пётр Алексеевич, сильно хочет этот немец к вам попасть, всё кричит, что сына тут его взаперти держим, чуть ли не в кандалы закованного, — я уставился на него. Что? я прекрасно слышал, о чём кричит господин, и там не было даже намёка на... Так, похоже, Юдин бегает по ночам по Москве и кусает зазевавшихся прохожих. Надо бы проследить, а то слишком уж бурно воображение у кого-то заработало.

— Отставить брехню, — я махнул рукой и обратился уже непосредственно к господину. — Кто вы, и почему так стремитесь попасть в комнату, которую охраняет личная императорская гвардия, что указывает на то, что там находится император?

— Ох, я не... — господин приподнял парик и вытер внезапно вспотевший лоб. — Понимаете, я вовсе не хотел мешать беседе его величества с присутствующими в той комнате людьми, но среди них находится мой сын, и он молил меня о помощи. Как я понял из его сумбурного письма, этот остолоп умудрился заключить пари с венценосной особой, и теперь, когда его репутация, а то и жизнь висит на волоске... Я уже потерял одного сына в этой стране и могу потерять второго...

— Вы так и не представились, — тихо произнёс я, в общем-то, уже зная, кто сейчас заламывает передо мной руки.

— Бернулли. Иоганн Бернулли, — я молча смотрел на отца не только того Бернулли, который переводит сейчас мел в комнате за моей спиной, но и математического анализа и пытался понять, мне сейчас повезло, или всё же не очень.

— А ваши сопровождающие? — я многозначительно кивнул на мнущихся за стеной из гвардейцев молодых мужчин.

— О, Пьер Луи Моро де Мопертюи, мой ученик, который согласился отправиться со мной в далёкую Россию, чтобы принять участие в судьбе моего Даниила. И Джон Кей, изобретатель. Я как раз вместе с моими учениками присутствовал на заседании Лондонского Королевского Общества, когда меня настигло послание Даниила. Мистер Кей же сокрушался, что, даже имея некоторые патенты в сфере изобретения, он нигде не может пристроить свои детища... В общем, мы решили, что он может попытать счастье в России, где, как сообщают ваши листы «Вести» дают беспроцентные кредиты тем, кто что-то изобретает и внедряет в практику, так что, можно сказать, что мистер Кей просто наш попутчик, — Бернулли снова протёр лоб платком. — Так, мы можем войти, или нужно подождать, когда его величество покинет помещение?

— Как вам сказать... — протянул я, делая шаг в сторону. — Проходите. Да, мистер Кей пускай останется и подождёт здесь. Ему сегодня несказанно повезло, он будет удостоен аудиенции у его величества, — немного ерничая, сообщил я покрасневшему Кею по-английски. Я понятия не имею, кто это такой. Но раз Бернулли его притащил с собой, то, наверное, парень дельный.

Пока я разбирался с Кеем, Бернулли и Мопертюи вошли в комнату для дискуссий, как я обозвал про себя данное помещение.

На меня тут же воззрилось несколько пар глаз, а Бернулли-старший растерянно произнёс.

— Ваше императорское величество, это было...

— Поучительно? — я криво усмехнулся. — Бросьте, любой бы на вашем месте растерялся. Я не пойму, что у вас не получается? Вчера мне продемонстрировали образец, и он вполне работал, исправно поднимая воду вверх. В чём сейчас образовалась проблема?

— В потери мощности! — всплеснул руками главный спорщик Бильфингер. — То, что прекрасно работает на маленьком образце, перестаёт работать, когда мы начинаем переносить данные на настоящие механизмы! И мы никак не можем понять, почему это происходит!

— А вы не пробовали вместо дров использовать что-нибудь другое? — я вздохнул. Ну, если я хочу получить что-то почти на сто лет раньше, то без подсказок, как ни крути, не обойтись. — Уголь, например. Насколько я мог убедиться, он горит жарче и дольше и отдаёт больше тепла, а значит, и мощность при его использовании может быть выше. Или же постоянно подкидывайте дрова в топку, — они переглянулись, Бернулли-младший с каменным выражением на лице подошёл к доске и принялся набрасывать уравнение. Его отец смотрел на него с минуту, а затем подошёл и зарядил сыну затрещину прошипев.

— Идиот! Как я скажу твоей матери, что она умудрилась родить на свет умственно отсталого ребёнка?

Его голос потонул в гвалте других, которые то ли защищали коллегу, то ли поддерживали его прославленного отца, разобраться в подобном было сложно. Я же, сделав своё грязное дело, подошёл к Эйлеру, стоящему в стороне и немного презрительно поглядывающему на происходящее. Ну-ну, я сейчас быстро с твоей морды пренебрежение уберу.

— Леонард Паулевич, голубчик ты мой, а не расскажешь мне, зачем ты сделал ту летающую штуковину, парящую время от времени над Москвой и отвлекающую людей от работы? У этого шара имеется ли какое-нибудь практичное применение?

— Думаю, государь, что несложно придумать, в чём его можно использовать, — он слегка наклонил голову, и только.

— Да что ты говоришь, вот прямо любое, пришедшее мне на ум? — я сложил руки на груди в молитвенном жесте. — И что, я смогу быстро курьера на энтом шаре до Сибири и обратно доставлять? Потому что я без известий оттуда, как на иголках подпрыгиваю.

— Ну, шар плохо управляем, — начал Эйлер осторожно отползать в сторону. Ой, не на того напал, друг мой. И хоть ты и являешься одним из моих кумиров молодости, все отмазки научной или околонаучной братии я знаю не понаслышке. — Так что ещё рано говорить, что он сможет так далеко улететь и прилететь обратно...

— Тогда зачем он нужен?! — я слегка повысил голос. — На хрена мне игрушка, на которую ушло немалое количество денег, и которая способна только выступать в качестве украшения?! Я понимаю науку ради науки, но в этом случае, ты мог бы ограничиться действующей моделью. Но создав реальную модель и вложив в неё средства, мне, как человеку, заплатившему за эту модель, важно понимать, что я не выкинул деньги на ветер! — то, что Эйлер потратил из своих средств, ему компенсировали из казны, но мне донесли, что он после этого успеха слишком уж зазнался, и необходимо было быстро сбить с него спесь, иначе он не сможет работать с остальными, а это недопустимо.

— Но, государь, что вы от меня требуете? — от волнения он перешёл на немецкий. Хорошо, если тебе так более комфортно...

— Мне нужна связь! Мне позарез нужна связь, и в этом изобретение я углядел великий потенциал. Неужели я так ошибся? Вы очень сильно разочаровали меня, господин Эйлер.

— Ваше величество, но что я могу сделать? — прекрасно, клиент почти готов, главное его мысли в нужное русло направить. Вот кто-кто, а Эйлер прекрасно сумеет достичь невероятных результатов.

— Да мне плевать, что и как вы сделаете! Да хоть шар этот ваш водородом ещё на земле налейте, и вон паровой движитель присобачьте, лишь бы он летал не туда, куда ветер дует, а туда, куда нам надо, и так быстро, как это вообще возможно!

— Я постараюсь... — пролепетал Эйлер.

— Нет, господин Эйлер, вы не постараетесь, вы сделаете. Иначе я буду разочарован слишком сильно, чтобы понять и простить. — Так, теперь быстро уйти, чтобы палку не перегнуть.

Перед дверью Джон Кей стоял и смирно ждал моего появления. Я кивнул ему, полюбовался выпученными глазами и пошёл по коридору, кивком головы предложив следовать за мной.

— Итак, мистер Кей, изобретение в какой области ты хочешь представить здесь в Российской империи?

— Я суконщик, и у меня есть уже патенты на механизмы, облегчающие процесс производства... — я резко остановился, развернулся и посмотрел на него в упор.

— Вот прямо сейчас мы находимся на территории мануфактуры, которую я выкупаю, и в которой будут опробоваться новые методы, в том числе и механизмы. Теперь я хочу знать, для чего ты прибыл в Россию?

— Я хочу, чтобы мои изобретения работали, ваше величество, — пробормотал Кей. — У меня много задумок, но почти всем им придётся принять вид патента. Меня похлопают по плечу и отправят домой. А я... я...

— Я тебя понял, Джон Кей, — я снова пошёл по коридору. — Тебя примут на довольствие, выделят комнаты для проживания и предоставят здесь лабораторию с мастерской. Золотых гор не обещаю, но действительно стоящие изобретения обязательно будет внедряться в производство.

— Но почему мнение вашего величества так сильно отличается от мнения всех других власть имущих? — ещё тише спросил явно осмелевший Кей.

— Потому что я очень ленивый. И то, что облегчает любую работу, высвобождая некоторое время для лени, мною категорически поддерживается.

— Вы шутите, ваше величество...

— Следуй за мной, я тебя познакомлю с одним уникальным ткачом. Он меньше чем за два года умудрился изобрести новый вид ткани, а также выкрасить её совершенно уникальным способом. Теперь эта ткань интенсивно осваивается. Будете работать в паре. Подозреваю, что вас великие дела ждут, — я усмехнулся. — Да, учись ежедневному омовению, иначе можешь попасться и быть наказанным.

Пока Джон Кей переваривал свалившиеся на него новости, я поспешил в Лефортово. Вроде бы Беринг явился, и я собирался его сегодня принять. Да ещё разбирательство по делу Козыревскго предстояло — тот ещё геморрой. Но когда я вскакивал на Цезаря, мне постоянно вспоминалось лицо Кея, когда ему про указ насчёт мытья объясняли.

Закон о запахах немытых тел никто не отменял, наоборот, его расширили, на всех, способных обеспечить себя мылом граждан. Несколько примеров того, что я не шучу и выпорю любого, включая лучшего друга за ослушание, были весьма показательными.

Рисковать никто не хотел, потому что наказание вроде бы и не сильное, но дюже обидное и унизительное. Да ещё и ржать над неудачником потом будут, когда его через весь город к царёвым конюшням протащат. Так что, по крайней мере, в Москве все уже привыкли.

Другое дело, что иногда запахи невозможно скрыть, да и освежиться не всегда удаётся. Но я выдал купленные дезодорант и депилятор парфюмерам и приказал разобраться к тому моменту, когда будет построен мыльный завод, который я намереваюсь превратить в косметологический гигант — со временем, конечно. Но некоторые виды продукции можно уже сейчас пробовать выпускать.

Да и к тому же, насколько я помню, мыло варили изготовители свечей, параллельно, так сказать. Я нашёл заброшенную усадьбу недалеко от Москвы, заприметил её ещё в то время, когда возвращался из поездки, приказал узнать её подноготную, слишком уж она заброшенной выглядела.

Оказалось, что так оно и было. Усадьбу у кого-то конфисковал ещё Верховный тайный совет, да так про неё и забыли все. Так что строить ничего не пришлось. Деньги Елизаветы пошли на приведение усадьбы в порядок, а также на закупку ингредиентов, и, мой персональный бзик, устройство лабораторий.

Пока всё это налаживалось, а по моему повелению всех мастеров свечных собрали вместе и предложили поработать на меня. Именно на меня, на Петра Романова, а не на государя-императора.

Я решил понемногу начать отделять личные финансы царской семьи от государственных, но для начала нужно было создать основу, что-то, с чего я буду получать личный доход. И мыльное производство — это была первая ласточка в моей предпринимательской карьере.

Также мне будет принадлежать эта самая экспериментальная мануфактура. Но тут я на большие доходы не рассчитываю, просто мне нужен был этакий полигон для испытаний новинок, которые начали появляться, и не все из них были бесполезны.

Практически не останавливаясь, мы с моей охраной домчались до Лефортовского дворца, который мне уже домом родным стал.

Прямо в холле меня ждал Ушаков, который мерил просторное помещение шагами, хмурясь и практически комкая в руке лист бумаги. Странно, что этот лист лежал не в знаменитой папке, и странность номер два заключалась в том, что всегда невероятно сдержанный Андрей Иванович сейчас был возбуждён вне всякой меры.

— Случилось что, Андрей Иванович? — спросил я его на ходу, стягивая с рук перчатки. — Уж слишком ты на льва в клетке похож. Был бы у тебя хвост, то сек бы им направо и налево, я просто уверен в этом.

Вместо ответа Ушаков протянул мне ту самую бумагу. Заинтригованный выше всякой меры, я подошёл к окну, присел на подоконник и принялся читать. Прочитал, завис на некоторое время, затем зачем-то поскрёб бурое пятно, расползшееся в одном углу письма, и снова прочитал. Преувеличенно аккуратно сложил его и протянул Ушакову.

— Ты уверен, Андрей Иванович, что это правдивое донесение? Не подделка, подкинутая нам, а правда?

— Уверен, государь, Пётр Алексеевич, — Ушаков сжал губы. — Курьер, вёзший его, предпочёл погибнуть, но не отдавать письмо добровольно.

— Миниха ко мне, быстро! И Ласси!

Я отшвырнул перчатки, которые всё ещё держал в руках, даже не потрудившись посмотреть, куда они полетели. Эта поездка была спонтанной, и кроме гвардейцев личной охраны меня в ней никто не сопровождал.

Петька голубями был занят, Репнин с Митькой укатили проверять, что там опять Юдин учудил, я пока не разбирался, но по слухам, нечто весьма фривольное и про что можно говорить только стыдливо хихикая, и полушёпотом. И тут вот это. Умеет мне Ушаков сюрпризы преподносить, слов просто нет. Но молодец, потихоньку сеть своих людей по заграницам начал раскидывать. И сразу же такой карась попался.

Миних прибыл быстрее Ласси, который болтался без дела по Москве, откровенно скучая. Его никто никуда не отпускал, а свою проверку он провёл гораздо раньше, чем мы вернулись в первопрестольную.

— Я позвал всех вас, господа, чтобы сообщить принеприятнейшее известие, — вольно процитировав моего классика, я начал пристально осматривать двух моих генералов, которые могут много кому фору дать. — Людям Андрея Ивановича удалось перехватить курьера, который вёз письмо из Курляндии в Польшу, и в котором герцогиня Курляндская интересуется у своего союзника Августа польского, когда они нанесут совместный удар по нашим границам. Как стало известно из этого письма, Анна Иоановна сумела заключить тройной договор с Августом и с Фредриком первым. Из этого договора следует, что в случае её воцарения, Швеции отойдут все земли, которые ей принадлежали до Северной войны, а также то, что Россия поможет этой старой свинье Августу в его борьбе в Лещинским, вопреки договору с французами.

— Как они хотят обосновать нападение? — после довольно продолжительной паузы спросил Миних.

— Как помощь законной наследницы на трон в её борьбе с самозванцем. Что настоящий Пётр второй умер ещё зимой от оспы, а сейчас трон занимает самозванец, — я искренне залюбовался их вытянувшимися мордами. — Да-да, ни больше, ни меньше.

— Да как она посмела... — Ласси вскочил, опрокинув кресло. Оно было тяжеленным, и я искренне удивился, как ему это удалось.

— Сядьте, Пётр Петрович, — холодно произнёс я, а потом с полминуты наблюдал, как он поднимает кресло и как усаживается в него. — Как дела у нашей армии?

— Хотелось бы, чтобы было лучше, но в принципе, неплохо, — осторожно ответил Ласси.

— А почему мы ещё не обсудили, какие нужды армии у нас на первом месте? — я, прищурившись, посмотрел на него.

— Я... — Ласси вытер лоб. В свете последних событий его действия легко можно было расценить как саботаж и предательство.

— Завтра же рано утром у меня в кабинете со всеми проблемами, изложенными на бумаге. Это понятно, Пётр Петрович?

— Конечно, государь, Пётр Алексеевич, — Ласси наклонил голову, и тут в дело вступил Миних.

— А что мы будем предпринимать? Такие пощёчины нельзя оставлять без ответа. Нас соседи уважать перестанут.

— Вот поэтому завтра в Курляндию отправится представитель от моего имени и обратится даже не к Анне Иоановне, а к Биронам и предложит мирно выдать нам подстрекательницу. И если он скажет, что герцогиня Курляндская никакого отношения к Российской империи не имеет, то мы всегда сможем задать вопрос на тему: а какого тогда чёрта, она пытается примерять на себя корону Российской империи?

— Так ведь Бирон не отдаст её, — Миних приподнял бровь, выражая удивление.

— Конечно, не отдаст, — я пожал плечами. — Более того, я опасаюсь, что жизнь посланника может находиться под угрозой, поэтому в Курляндию поедет... Остерман, в сопровождении, дабы придать ему вес. Что касается Анны Иоановны... ну, думаю, мы будем иметь все моральные права вторгнуться в Курляндию, дабы призвать герцогиню к ответу силой.

— Хм, интересная задача, — Миних потёр гладковыбритый подбородок. — Нужно подумать, как это сделать наилучшим образом.

— Подумай, Христофор Антонович, крепко подумай, потому что пока мы будем призывать к ответу Курляндию, Август и Фредерик ждать не стану, и ударят нас в спину. Нам придётся драться на три фронта...

— Нам и так придётся драться на три фронта, государь, — перебил меня Ласси. — Всё нужно тщательно обдумать, и самое главное, нужно выяснить, где именно нанесут удары Польша и Швеция, чтобы как следует приготовиться. Кого из союзников привлечём?

— Никого, — я зло усмехнулся. — Если мы с ними сами не справимся, то грош цена нашей армии. Главное — сделать так, чтобы к ним союзники не подошли. Ну а это в ведомстве Андрея Ивановича. Андрей Иванович, разузнай, кто у этих Иуд в союзниках, и стоит ли нам ждать с тех сторон неприятностей. Ну что сидим, за работу! Кто сказал, что у нас много времени?

Глава 3

— Линейные корабли: «Флёрон», «Конкеран», «Сен-Луи», «Тулуз», «Меркюр», «Ёрё», «Тритон», «Тигр»; фрегаты: «Гриффон», «Глуар», «Аргонот», «Астре»; и корвет «Медюз», — я отложил перечень и посмотрел на Шетарди. — Насколько я помню, речь шла о четырёх линкорах и семи фрегатах, или память мне изменила?

— Но, ваше императорское величество должны признать, что восемь линкоров — это гораздо лучше, чем четыре, — Шетарди расплылся в слащавой улыбке.

— Лучше для кого? — я слегка откинулся на спинку кресла и не мигая смотрел на французского посланника, который передёрнул плечами от этого пристального взгляда. — Содержание этих линкоров вылетит для меня в копеечку, а для их полноценной эксплуатации у меня в наличие есть только Балтийское море, которое, как известно любому моряку, не подходит для линкоров. Так кому от этого лучше?

— Ваше императорское величество...

— Лучше сейчас помолчите, — я поднял руку, прерывая маркиза, не дав ему сказать то, что тот хотел сказать, параллельно обдумывая этот вольный пересмотр договора французов насчёт приданного Филиппы.

Я похвалил себя за то, что сумел сохранить недовольную мину и ничем не показать этому лягушатнику, что взял бы её и вообще без приданного, вот как есть в том порванном платье.

Нельзя, Петруха, никак нельзя показать французам своей заинтересованности в их принцессе. Пускай видят, что ты им огромное одолжение делаешь и берёшь её в жены, только польстившись на очень неплохое приданное. И лишь благодаря своему юному возрасту, в котором вполне реально принять за акт доброй воли большие, дорогие корабли, которые ты в итоге хрен поднимешь и останешься вообще без флота.

Но что я буду делать с линкорами, если оставить изменения в договоре как есть? Я задумался. Кроме Балтийского, я в принципе могу в Каспийское море вроде бы выйти. Так, вспоминай голова, что там у нас в Каспии на данном временном промежутке имеется?

По итогам персидской авантюры деда к Российской империи отошли семь областей: Дербент, Баку, провинции Гилян с примыкающим к ней Рештом и Ширван, Мазендеран и Астрабад. Из них полноценно к Каспию выходят шесть образований — Решт расположен в глубине страны. Все области относятся к Российской империи чисто номинально, пока там нет укреплённой централизованной власти.

А что если пришла пора укрепиться? Линкоры не подходят для Балтики? Не беда, они прекрасно подходят для Каспия. Самое главное, что я понятия не имею, что конкретно там происходит. Да я даже ещё ни копейки налогов оттуда не получил.

Решено. Отзываю Матюшина, не хрен ему заговоры от нечего делать плести, и отправляю налаживать централизованную власть в этих провинциях. Приказом объединю их в одну, ну скажем, Прикаспийскую губернию и назначу его туда губернатором. Он местные реалии знает, так что устроиться сумеет. А в помощь ему укрупнение Низового корпуса — пускай этим займётся и с вновь сформированными полками туда и выдвигается.

Там на месте сориентируется, где их лучше разместить. Пока линкоры не подойдут, которые я ему в помощь отдам. Шесть линкоров — это не хреновая сила, которая прекрасно поможет нам укрепиться на Каспии. Оставшиеся два пойдут у меня, пока Северный путь свободен, в район ещё не построенного Порта Артура, который надо строить, иначе зачем мне такой геморрой как Ляодунский полуостров?

Цинцы, похоже, мне его отдали, чтобы от японцев нами прикрыться. А самураи — это очень неудобные соперники. Да и Токугаве Ёсимунэ я вообще не противник, не на сегодняшний день. Надо же было именно с этим сегуном одномоментно править. Ведь именно он был прототипом того японца, возвышение которого довольно неплохо показали в сериале «Сегун».

Так что два линкора там лишними не будут — это точно. Особенно если учесть то, что японцы - те ещё моряки с аэродинамикой топора.

Да и ещё, Астрахань нужно делать полноценной боевой крепостью. Этим тоже пускай Матюшин займётся, а я в качестве поощрения тестя его Соловьева не четвёртую, и даже помилую. И даже те деньги, которые он с Меншиковым на паях по иноземным банкам распихал, позволю пустить в дело, на нужды новой губернии, а это ни много ни мало по докладам Ушакова — восемь миллионов рублей.

Кстати, этот барыга прекрасно сумеет с местными в плане торговли спеться. Такими талантами разбрасываться никак нельзя. Значит, семейство Соловьёвых за добровольную помощь в виде отданных денег получает грамоту, что они сейчас самые что ни на есть полноценные дворяне, причём потомственные, и благословение добыть себе имение и прибыли на берегах Каспийского моря уже самостоятельно.

Надир-шах пока сильно занят, он в Афганистане завяз — там все по маковку испокон веков завязают. Турки внимательно следят за его успехами, потому что Персия положила глаз на османское Закавказье и им тоже не до России, которая вроде пока смирно сидит и не рыпается. Так что именно сейчас самое время для того, чтобы укрепиться в том районе.

А потом тех же Соловьёвых оттуда мотыгой не сковырнёшь. Да чтоб они добровольно и не Ушакову с его мальчиками, да не на дыбе отдали нечестно нажитое? Да при поддержке губернатора, большого военного корпуса и шести линкоров? Ага, счаз. Я специально кукурузы куплю, чтобы попкорна наделать да насладиться этим зрелищем.

— Ваше императорское величество, — решил напомнить о себе Шетарди.

Я смерил его оценивающим взглядом. Нет, вот прямо сейчас османов не нужно опасаться. Франция не даст им на меня напасть. Ей ещё от скандальной принцессы надо избавиться да Лещинского на польский трон посадить, чтобы такого жирного карася в моём лице отпускать.

Полагаю, что линкоры — да ещё и те, что должны были в польских разборках участвовать, мне подаются с улыбочкой как веревка, финансовая в данном случае, чтобы я на ней удавился.

Вот, суки! Хрен вам. Вы ещё взвоете, когда ваши же линкоры в итоге в Чёрное и Средиземное моря войдут. Я улыбнулся самой сладенькой улыбочкой, на которую только был способен. Хватит так шутить, вон Шетарди как напрягся. Нельзя, чтобы в пацане заподозрили наличие хоть немного мозгов. Пускай продолжают думать, что империей недоотравленный Ушаков правит.

— Вы правы, маркиз, чем больше линкоров, тем больше престижа стране. Полагаю, что именно «Флёрон» повезёт ко мне мою наречённую?

— Капитан — Франсуа-Корнелис Бар сочтёт эту миссию за великую честь, ваше императорское величество, — Шетарди вернул мне улыбку. Бар значит, ну-ну. Пираты никогда не были преданы своей родине, а Бар — потомственный пират. Посмотрим на представителя этого непростого семейства, поговорим. Может быть, и договоримся о чём-нибудь.

Поставив последнюю подпись на двенадцатом листе брачного договора, а он за эти пару месяцев разросся до двенадцати листов, — я протянул одну копию Шетарди, а вторую, заверенную по всем правилам, передал Митьке. Ну вот и всё. Осталось дождаться следующего лета, чтобы получить свой законный приз.

— Беринг где? — бросил я Митьке, непривычно выглядевшему в камзоле и забранными в хвост патлами.

— К двум пополудни прибудет, — отрапортовал мне новый секретарь. — Миних утраивает ассамблею в честь прибытия принца Фридриха в Российскую империю. И...

— Что? — я встал и подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Тут намедни Кнобельсдорф с Растрелли столкнулись. Пока что мирно, но на повышенных тонах обсуждая, какой именно высокий шпиль подойдёт активно перестраивающейся и роющейся вглубь Москве. Но, возможны инциденты в виде мордобития и даже дуэли. И ожидаться сие может как раз на энтой ассамблее.

— Да что ты говоришь, — я улыбнулся. — Что никак не могут найти общее решение? А не задать ли им задачку вместе отреставрировать Кремль? А то, что я всё по чужим дворцам мотаюсь?

— Лефортово не чужой дворец, а конфискованный в пользу казны, а значит, официальная резиденция государя-императора, — поджав губы, сообщил мне Митька, который берёг честь короны почище меня самого.

— Уговорил, чертяка, — я хмыкнул. — Значит, Лефортово — мой дом. Но хотелось бы ещё и Кремль в приличном виде получить.

— Неплоха задачка, вот только дело ли практически на святыне дать двум соперникам резвиться?

— В том-то и дело, Митька, что только так мы можем получить что-то совершенно неповторимое и уникальное. Не дешёвую копию Версаля или готических замков Пруссии, а что-то своё, самобытное. Вот что, заяви меня на эту ассамблею. Что-то давненько я Фридриха не видел, пора бы поговорить о том, как ему здесь нравится. А то, он может, уже домой рвётся, а я и не в курсе.

В этот момент в окно что-то стукнуло. Я аж отпрянул от изумления, а когда пригляделся, то увидел сидящую на карнизе голубку. Открыв окно, я очень осторожно протянул руку к белоснежной красавице. Голубка была совсем ручная и молоденькая, сюда села, скорее всего, потому, что голубятню свою не нашла. К лапке был привязан небольшой футляр.

— Вот как, интересно, — подцепив крышку футляра, я вытащил плотно свёрнутую в рулон тончайшую бумагу. — И кому ты несла письмо? — я ссадил голубку на подоконник и развернул рулон. Письмо было отправлено из Нижнего Новгорода и адресовалось мне. Петька докладывал о своих успехах таким вот нехитрым способом. — М-да, — я посмотрел на голубку, которая в это время вспорхнула с подоконника и полетела куда-то в сторону Кремля, где, собственно, и располагалась голубятня. — Это, конечно, быстро, но очень ненадёжно. А если бы это было не моё окно, а, скажем, окно иноземного посольства? А это что означает? А, Митька? Что это означает?

— Слишком мудрено говоришь, государь, Пётр Алексеевич, — Митька перебирал какие-то бумаги, вытаскивая то одну, ставя в ней отметку, беря затем другую. Я даже не пытался выяснять, что такое он делает. Мне лишняя информация не нужна, своей хватает, чтобы потихоньку с ума начать сходить. — Незнамо мне, что имеешь в виду.

— Нужен шифр, вот о чём я говорю, — свернув письмо, написанное на тончайшей рисовой бумаге, которую цинцы привезли в качестве презентов, я сунул его в карман и прошёл к столу. — Так, отпиши графу Шереметьеву, что никаких по-настоящему важных дел с голубями не передавать, пока не утвердим шифр, достаточно надёжный, чтобы, даже попади послание в чужие руки, сведения остались неузнанными.

— С Андреем Ивановичем обсудить такое надобно, — Митька поднялся из-за своего стола. — Дозволь письмо графу Шереметьеву отправить?

— Дозволяю, — я махнул рукой. — Что у меня сейчас?

— Встреча с Остерманом, государь, Пётр Алексеевич, — Митька скрепил письмо печатью и пошёл гонца искать, чтобы отправить того в Нижний Новгород к Петьке.

Ещё одно нововведение, придуманное Митькой, что странно без моих подсказок — это моё расписание на день. Расписанием занимался Митька, и оно чётко регламентировало все мои встречи и занятия делами.

Теперь, чтобы со мной встретиться, необходимо было не просто челобитную бросить и ждать, когда мне в голову взбредёт принять на аудиенции. Сейчас необходимо было согласовать дату и время встречи с Митькой, который утверждал каждый мой следующий рабочий день в конце текущего.

Кроме этого, необходимо было обговорить с моим секретарём, какие именно вопросы будут обсуждаться, чтобы я не выглядел слишком бледно, а успел подготовиться.

Всё это распространялось на все случаи, кроме тех, которые я оговаривал отдельно, как, например с Берингом, которого я ждал уже как на иголках сидя. А ведь сегодня мне ещё с одним монахом-расстригой разбираться придётся.

— Остерман Андрей Иванович к государю, — представив посетителя, Митька дождался, когда один из гвардейцев зайдёт внутрь, и только после этого закрыл двери. Вот сейчас он точно убежал курьера искать.

— Входи, Андрей Иванович, входи, да присаживайся, не стой столбом, — я указал рукой на кресло для посетителей. Сам же остался стоять. Облокотясь о спинку своего кресла. Выглядел Остерман не очень хорошо. Землистый цвет лица, залысины, потухший взгляд... Одежда была на нём надета старая и висела мешком, значит, похудел он сильно, парика на голове нет. Но старается сидеть прямо, только руки на коленях сложил, чтобы не видно было, как они подрагивают. — Вижу, бедствуешь ты, Андрей Иванович?

— Не жалуюс, государ, — а русский у него заметно улучшился, только мягкие звуки не проговаривает. Остерман оглянулся на подпирающего дверь гвардейца, ну так уголовничек же перед государем сидит, а вдруг кинется, да как покусает? — Разве я хот раз давал повод для того, чтобы меня опасатся?

— Не давал, — я покачал головой. — Но ты ведь и воровать у меня разрешения не просил, и законы как мои и за меня принимать тоже без моего уведомления подписывал. Али скажешь, что не было такого?

— Зачем позвал меня, государ? Чтоб ещё раз обвинения кинут? Я и так знаю, что виноват перед тобой. Но толко перед тобой, перед Россией чист я, даже в мыслях не предавал я страну, что приют мне дала, в трудное время.

— А меня, значит, можно было, — я задумчиво смотрел на своего бывшего учителя и думал, правильно ли я поступаю, вытаскивая его из ямы с дерьмом, где он главным золотарём Москвы сейчас трудится.

— С тобой трудно было благами не восползоватся, кои в руки как переспевшие яблоки падали. Я толко понят не могу, как пропустил момент, когда пропустил его, и ты повзрослел, да того, кто открыл тебе глаза на Долгоруких, проморгал. За них, кстати, спасибо. Если бы всё не решилось зимой, разорили бы они страну. В Тёмные века, к Московии скатили бы все начинания деда твоего и прадеда Алексея Михайловича.

— Зато откровенно, — пробормотал я, глядя на Остермана, который вместо того, чтобы упасть духом, внезапно словно снова стал тем безбашенным юнцом, который сбежал в Россию после убийства на дуэли своего обидчика. — Как тебе твоя новая служба, Андрей Иванович?

— Привыкну, — он скривился. — Понимаю, унизит поболнее хотел ты меня, государ, Пётр Алексеевич, но я-то уже с жизнъю попрощался, так что, верю, что пожалел ты меня, а служба... ничего, и оттуда можно ползу найти. Да, если ест время выслушат меня, хочу совет дат, по старой памяти, да об одолжении просит.

— Любопытно, — я даже вперед подался. — И что же за совет ты хочешь мне дать, Андрей Иванович?

— Сейчас по всей Москве, да и по приказу твоему, государ, Пётр Алексеевич, в других город и не толко в городах Российской империи идут строителства наподобие «Болшой клоаки», что ещё из Древнего Рима пришла. Брус внёс изменения, чтобы воды с улиц туда же стекали, и дороги в болота не превращалис. Это похвално, очен похвално, и правилно. Так вот, мой совет, как старшего золотара Москвы, — он хмыкнул, но мне понравилась его самоирония, — сделат отстойник в специалном месте, и туда же приказом все скотобойни перенести, и всех мёртвых животных. Большую яму вырыт. Не одну, а целую систему. И известью всё пересыпят, а потом закрыват накрепко.

— Постой, ты что же селитряницы хочешь сделать? — я быстро перебирал в уме возможности. — Но, для получения селитры из всей этой... — я поморщился, — много времени должно пройти.

— Есть способ ускорит процесс, — Остерман слабо улыбнулся. — Нужно костры разжигат возле ям, в них сжигат всё, что от скотобойни осталос, да от туш дохлых животных. И эту золу туда же лит. Вместе с известъю. — Я внимательно изучал сидящего передо мной человека. Либих нечто подобное только в период Наполеоновских войн придумает, а тут...

— Откуда такие познания, Андрей Иванович? Звучит слишком уж сказочно-былинно.

— Я много читал, государ, — он вздохнул. — Так многие делали. В Китае вообще каждую каплю человеческой мочи и фекалий подбирали, а им секрет изготовления пороха был известен очен давно. Нужно палатки ставит, над теми погребалными кострами, чтобы и дым шёл туда, куда надо — в ямы, а не в сторону городов.

— И сколько ты мне селитры дашь через год, например? — я прикидывал стоимость всего этого и готового продукта и у меня постоянно сбивался внутренний калькулятор.

Мало того что с горожан будем брать за обслуживание канализации, хоть чисто символически, но будем, потому что халява порождает наплевательское отношение к чужому труду. Мало того, что очистим города и веси от дерьма и тем самым снижая риск развития какой-нибудь эпидемии, так ещё и это предложение.

— Много, государ, Пётр Алексеевич, — он снова усмехнулся. — Люди не перестанут дават дермо и мочу, даже если им приказат этого не делат.

— Это точно, — я прищурился. — Дозволю я всё это организовать, поле специальное под те нужды выделю, наказ всем губернаторам на тоже дам, и даже разрешу продавать селитру, кроме той части, что государству пойдёт на производство пороха как для нужд армии, так и для любых других нужд, и даже освобожу от налогов — вы налоги мне готовым продуктом отдадите. Мало того, я даже известь буду поставлять за казённый счёт, чтобы затраты поделить и не ввязывать вас в это бремя, но есть одно условие.

— Какое условие, государ? — теперь уже прищурился Остерман, а я не прекращал восхищаться этим человеком, сумевшим из дерьма найти лазейку для получения прибыли.

— Вы берёте на себя ещё и сжигание мусора, коей будет подвозиться к вам на специальных телегах. Знаешь же уже, что в ведомстве полицейского генерала Радищева Афанасия Прокофьевича есть целое подразделение низших чинов — дворники, кои не только за порядком законным на улицах следят, но и просто за порядком? — он кивнул, а я продолжил. — Так вот, тот мусор, нужно будет куда-то девать. Да и горожанам скоро новый указ доведут, что тому, кто мусор на улицу выбросит из окна, али гуляя по улицам, штрафу придётся платить по полкопейке за раз. А вот тем, кто в специальные короба будет выбрасывать, тому слава и почёт будет полагаться. Раз в день телега специальная будет тот мусор собирать, да к вам на ваши ямы отвозить. Ну а там вы сами будете решать, что с ним делать — сжечь, аль в яму свою бросить.

— Я согласен, — кивнул Остерман.

— Прекрасно. А теперь перейдём к вопросу, по которому я тебя сюда и вызвал, Андрей Иванович, — я полюбовался его слегка перекосившимся лицом. — Давно ли ты, Андрей Иванович, с Бестужевым-Рюминым разговаривал о герцогине Курляндской Анне Ионановне?

— Давненко уже, — Остерман потёр подбородок. — Болше полугода уже.

— Что он тебе о ней говорил? Она способна на интригу политическую большего масштаба? — я внимательно смотрел на его лицо, пытаясь отследить малейшие изменения.

— Анна Иоановна? — Остерман даже крякнул и закусил губу, чтобы не заржать. — Да она даже платъе себе выбрат не в состоянии, во всём полагается на мужчину, который её в данный момент ублажает.

— Я так и думал, — я кивнул. — Так вот, решил я вернуть тебя, Андрей Иванович, на службу в наш дипломатический приказ. Более опытного человека, чем ты, поди ещё поищи.

— И в чём будет заключатся моя миссия в Курландию? Вед я туда буду направлен?

— Туда, — я кивнул. — Ты поедешь Анну Иоановну арестовывать, — я радостно улыбнулся, глядя на его ошарашенное лицо. — Твоё дело, Андрей Иванович, будет состоять в том, чтобы навести во дворце герцогини побольше шороха и вернуться оттуда живым. Да, ещё надобно будет точно узнать, кто на сей раз греет её простыни.

— И всо? — Остерман нахмурился, шевеля губами, словно что-то просчитывая про себя.

— И всё, — я перестал улыбаться, глядя на этот раз жёстко. Про Волконского я тебе говорить не буду, не нужно тебе про князя пока знать. Хотя может так случиться, что вам на пару придётся к границе с Россией пробиваться. — Заметь, Андрей Иванович, возвращая тебя на службу, я не отнимаю то небольшое дельце, что ты хочешь организовать, и даже буду в нём всячески способствовать.

На этот раз он смотрел на меня гораздо дольше и, наконец, произнёс.

— Я ещё раз ошибся, думая, что тобой кто-то руководит, государ, Пётр Алексеевич. Я согласен вернутся на службу и начат её с самых низов.

— Ну вот и отлично, все детали тебе, Андрей Иванович, твой тёзка расскажет. Тебе сейчас с ним работать придётся. Надеюсь, зла на него ты за своё заточение не держишь, Ушаков всего лишь свою работу выполнял. — Он понял, что аудиенция закончена. Встал и пошёл к двери, а я никак не мог обнаружить у него признаков того самого ревматизма, который мучил Остермана ещё совсем недавно по каждому удобному случаю. — Да, и ещё, Андрей Иванович, — он обернулся, когда уже стоял возле гвардейца, который на всей протяжённости нашей беседы притворялся слепо-глухо-немым. — Вы не знаете хорошего мастера по различным шифрам?

— Знаю, — Остерман пожал плечами. — И ты, государ, Пётр Алексеевич, тоже знал бы, если бы проявлял хот малэйшее усердие в учении.

— Не увлекайся, Андрей Иванович, — помимо моей воли в голосе прозвучала неприкрытая угроза.

— Христиан Голдбах, твой учитель математических наук, государ, — Остерман не был бы Остерманом, если бы угрозу не почувствовал, и не принял во внимание. — Он сейчас в Москве, насколко я знаю. Наверное, думает, что государ одумается и продолжит обучение. Хотя я уже вижу, что учит тебя, государ, уже нечему. — Дверь на этот раз за ним закрылась, а я всё ещё смотрел в ту сторону, не понимая, как я сам про Христиана Гольдбаха не додумался?

Глава 4

Задрав голову, я смотрел вверх, где в корзине воздушного шара подпоручик вновь созданного воздушного полка Головкин отрабатывал передачу сообщения при помощи горящих светильников, стёкла которых были выкрашены в разные цвета, в основном красный и зелёный. Нужно было понять, какой именно цвет лучше будет виден на расстояние.

Сегодня был юбилейный десятый раз, когда на шаре в небо поднимался человек, потому что до того момента, как я жёстко наехал на Эйлера, он гонял своё изобретение порожняком, корзина была в большинстве случаев пустой, максимум с какой-нибудь бедной собачкой, которая изгаживала её во время своего полета так, словно у неё был месячный запор и тут его прорвало.

За спиной раздался стук копыт, и буквально через минуту ко мне подбежал запыхавшийся Репнин, успевший спешиться и передать поводья кому-то из гвардейцев.

— Сколько? — я покосился на него и снова посмотрел на шар и человека в корзине, машущего фонарями в определённой последовательности. Здесь внизу было жарко, настолько, что я стянул камзол и стоял в одной шелковой рубашке, позволяя лёгкому ветерку охлаждать разгорячённое тело. Там же наверху было не в пример холодно, и Головкин, застёгнутый на все пуговицы, стоял поближе к горелке, ловя исходящее от неё тепло.

— Почитай две с половиной тыщи саженей, — Репнин тоже задрал голову. — Но это с сосны да с помощью трубы. Просто глазом — меньше.

— А цвета?

— Да одинаково оба моргают.

— Пойдёт, — я отвёл руку от глаз и посмотрел на часы, по которым засекал время, что Головкин уже находился в воздухе. Это была полностью моя стихия — эксперимент, и я ожидал от него хороших результатов, потому что все расчёты указывали на то, что результаты должны быть хорошими.

— Думаешь, эти штуки сработают, государь, Пётр Алексеевич? — Репнин продолжал смотреть на Головкина, который с земли выглядел карликом, а фонари в его руках светлячками, потешно кружащимися в воздухе, исполняя свой особый, ритуальный танец.

— Должны сработать, Юра, просто обязаны сработать, иначе, зачем мы все это затеваем?

Эйлер сидел рядом с тем местом, откуда я наблюдал за полётом, за столом, который притащил на это поле, и что-то яростно писал, да так, что брызги чернил разлетались во все стороны.

Я подошёл к нему и едва успел уклониться от очередной летящей в меня капли, которая испортила бы белоснежную рубашку так, что пришлось бы выбрасывать. Поднеся кулак ко рту, я негромко кашлянул, чтобы привлечь внимание отца-основателя воздухоплаванья, и когда он встрепенулся, глядя на меня шальным взглядом, произнёс.

— Ну, Леонард Паулевич, это, конечно, не то, что я просил, но для начала сойдёт. Продолжайте, а я вынужден удалиться, дела, знаете ли, — я усмехнулся про себя, увидев, как на его щеке дёрнулся желвак. Но постоянно натягивать поводья нельзя, поэтому я решил поощрить сегодня этого гения. — Однако вынужден признать, что впечатлён, да, впечатлён, так что награждаю тебя тысячью рублей, дабы не оскудело желание совершенствоваться в дальнейшем.

— О, государь, Пётр Алексеевич, — Эйлер расплылся в улыбке и даже говорил почти без акцента. — Это такая честь, слышать твою столь редкую похвалу. Не за награды я стараюсь, а чтобы нести научную мысль в светлое будущее.

— Я знаю, и тем не менее получи свою законно заработанную тысячу у Черкасского Алексея Михайловича, распоряжение тому будет передано не позднее сегодняшнего вечера, — улыбнувшись, я быстрым шагом направился к нетерпеливо бьющему копытом Цезарю, которому уже надоело стоять и ждать, пока я наговорюсь со всеми, и насмотрюсь в небо, чтобы уделить уже, наконец-то ему внимание.

Потрепав жеребца по шее, я легко вскочил в седло и повернулся к Репнину, подъезжающему ко мне на каурой кобылке. По негласному указанию Михайлова никто не мог ехать со мной рядом на жеребце, потому что Цезарь в последнее время видел в каждом соперника и начинал вести себя неадекватно, отстаивая своё право на верховенство. Пока мне удавалось с ним справиться, но пару раз он меня чуть не сбросил, и с этих пор командир моей охраны чётко следил за тем, чтобы не провоцировать этого альфа-самца.

А всё дело в том, что, дав Волынскому карт-бланш и отдав на растерзание царские конюшни в обмен на табун, на котором мои спутники путешествовали по Европе, я и не думал, что тот так развернётся.

То-то они с Бироном сошлись в нереализованной истории — оба лошадниками были знатными, вот и произошло у них полное взаимопонимание на фоне лошадей.

Денег на конюшни выделялись, но умеренно, так он личные средства туда вбухал, всё своих лошадок обихаживал, да отдельно кавалерийских коней выращивал, согласно нашему договору.

В общем, Цезарь — первый парень на конюшнях внезапно перестал себя им чувствовать и взбесился, скотина такая. Хоть отселяй его, личный штат лошадей создавай. И, похоже, придётся в итоге именно так и поступить. Будет малая конюшня для членов императорской фамилии с ограниченным числом лошадей в ней.

Некоторое время мы ехали молча, я же совершенно бессознательно повернул коня в сторону Елизаветинских мыловарен, чтобы посмотреть, как там налаживается работа. Ведь я собирался на этих мыловарнях провести некий социальный эксперимент, но с возможностью вернуть всё на свои места, если увижу нарастание напряжения.

— Черкасский вчера сказал, что спрос на ассигнации пошёл в гору, не знаешь, случайно, с чем связана подобная активность? — нарушил я наконец молчание.

— Знаю, — кивнул Репнин и, недолго колеблясь, вытащил сложенные листы, в которых я узнал газету. — После того как этот выпуск прочитали, побежали прямиком в банк государев, чтобы золото и серебро на ассигнации поменять.

— Та-а-а-к, и что Юдин опять учудил? — глядя на газету, я почувствовал, что у меня начинает дёргаться глаз.

Сама тема ассигнаций до вчерашнего дня шла ни шатко ни валко. По обоюдной договорённости с Черкесским мы не стали насильно их навязывать кому бы то ни было, приучая людей к мысли о том, что так удобно и они ничего не теряют, расплачиваясь бумажными деньгами. И что их можно было в любой момент обменять в Первом государственном банке, созданном на территории объединённого Монетного двора, на привычную монету.

Люди привыкали к нововведению с недоверием, но вчера произошёл некий бум, во время которого больше половины выпущенных ассигнаций была скуплена. И Репнин сейчас держит в руках причину этого бума. Протянув руку, я отнял у него газету, придержал Цезаря, чтобы можно было на ходу читать, и начал искать искомую заметку.

«Удивительная история произошла с князем В. Намедни во время его вояжа на нетрезвую голову по улицам Москвы в тот час, когда честные мужи стучат в двери супружеских опочивален, дабы исполнить свой супружеский долг перед жёнами и Господом Богом, и произошла сия история.

Выйдя из одного весёлого дома, где он предавался игре в кости, насчёт другого греха сказать не можем, так как свечку над ним не держали, князь, не дождавшись своего экипажа, решил пройтись пешком, дабы немного остудить гудящую голову.

Удача весь вечер улыбалась ему, и он шёл при выигрыше, коей получил новым изобретением Монетного двора и лично государем Петром Алексеевичем — бумажными ассигнациями, помещёнными во внутреннем кармане камзола, дабы утром обменять их на увесистое золотишко.

Свернув в сторону Москворецкого моста, князь столкнулся с татями, кои стукнув два раза его по голове, увели все золото, звенящее в кошеле на поясе, в то время, пока дворники, заприметившие злодеев, бежали к князю на помощь.

Золото пропало, и, ежели бы не помощь служителей полицейской коллегии, то, вероятно, пропала бы и жизнь князя, а вот бумажные ассигнации тати не тронули, потому как: во-первых, не знали, что такое князь носит за пазухой, а, во-вторых, даже если бы знали, то поменять их на золото в Монетном дворе им не далось бы, из-за того, что рожей и достоинством не вышли...»

— Ты читал это, перед тем как в набор отдавать? — я протянул Репнину газету и задумчиво посмотрел на дорогу, по которой мы ехали.

Дорога была — просто на загляденье: ровная, без ям и рытвин. За такой дорогой нужно следить круглый год, чтобы дольше прослужила, а для этого нужна специальная служба, которой пока у меня не было и в помине.

Проект полного упразднения коллегий и Сената был уже готов, осталось дать ему ход и сразу же ввести альтернативу. Но я ещё не со всеми министрами определился, так что пока идёт подготовка к этой стремительной реформе.

Учесть нужно многое, и я планирую сделать себе подарок на совершеннолетие, созвав первое заседание кабинета министров — этакий Верховный Совет в миниатюре, как раз в этот знаменательный день.

— Читал, — кивнул Репнин. — Вот только Юдин, скотина, про весёлый дом потом ввернул, либо изначально мне урезанную версию подсунул.

— Я его когда-нибудь точно выпорю, — тоскливо произнёс я, понимая, что такую ценную, но трудно удержимую творческую личность нужно беречь как зеницу ока, потому что личность эта, кроме ненамеренного, я надеюсь, тонкого унижения высшего дворянского сословия начиная с меня, приносит одну только пользу.

Так, например, он не преминул проехаться по мне в очередной раз, намекнув, что я сумел каким-то невероятным образом познакомиться поближе с невестой, нашей будущей царицей, тайно, разумеется. Наверное, на воздушном шаре к Филиппе слетал, по-быстренькому. Гудвин, мать его, великий и ужасный!

И так мы друг другу понравились, что она мне в волосы вплела цветок картофеля в знак дальнейшей... хм... в общем, в знак супружеского счастья и рождения множества ребятишек.

Вот так с цветком на макушке я обратно и прилетел, на этот раз на крыльях любви, не иначе. И, когда я прочитал этот его романтичный опус, ну, он-то его точно романтичным считает, то лишь отдалённость негодяя от меня, сохранила ему жизнь, потому что я на полном серьёзе решил его на голову укоротить.

Но, когда немного остыл, то узнал, что народец украдкой начал скупать семенной картофель. Понемногу, но начал. И также украдкой высаживал его в огородах, предварительно не забыв поинтересоваться, а что с получившегося растения жрать, ну, чтобы, как государь?

Юдин момент уловил, и в следующем выпуске предоставил рецепт царской картошки — которой я его однажды накормил.

А ещё я узнал, что газету начали распространять по России. Иной раз всей деревней скидываясь, покупали и собирались все вместе на культминутке, где кто-нибудь грамотный читал все наши новости и сплетни.

Случилось то, на что я и рассчитывал, когда заставлял Юдина этим заняться в первый раз — газета начала потихоньку формировать общественное мнение. А так как Юдин был моим карманным журналистом, с небольшими перегибами, но куда уж без них, то и мнение формировалось то, что было выгодно именно мне.

И произошло это как-то само собой без моего особого вмешательства, потому что мне иной раз не хватало времени эту самую газету просто прочитать, не то чтобы редактировать.

Мои мысли прервал стук копыт. Ехавшие по обе стороны от меня и Репнина гвардейцы напряглись, но, узнав всадника, расслабились и убрали руки со своих новеньких казнозарядных винтовках с капсюльными замками.

Они мало чем отличались от фузей, основное отличие было в том, что можно было стрелять, не опалив себе половину лица. Ни на дальность, ни на точность нововведения не влияли. Но я своих оружейников не торопил, я и так чувствовал себя катализатором, который немного ускорил рождение идей, уже витавших в воздухе, но родившихся всё же чуть-чуть позднее.

Эти же новые ружья готовили только пока для дворцовой гвардии и моряков, для которых лишние искры на кораблях — совершенно лишними могут стать.

Митька, а это был именно он, натянул поводья и прокричал издалека:

— Государь, Перт Алексеевич, князь, Алексей Михайлович, послал за тобой. Говорит, что всё получилось у него и он отдать тебе бумаги хочет лично в руки!

Я на мгновение прикрыл глаза. Да! Молодец Черкасский, я в нём всё-таки не ошибся, поручая ещё перед моим отъездом в Европу заняться этим весьма непростым делом.

— Возвращаемся, — скомандовал я и повернул Цезаря в сторону Москвы.

В небе всё ещё парил воздушный шар, сегодня время его нахождения в воздухе заметно увеличилось по сравнению даже со вчерашним. Невольно взглянув в ту сторону, я вспомнил, как вообще получилось его в небо с офицером воздухоплавателем запустить.

Эйлер выпросил для себя аудиенцию через неделю после памятного разноса в лаборатории. Войдя в мой кабинет, он несколько мгновений стоял возле стола, не решаясь присесть, а затем, вздохнул и, сев, обратился ко мне по-немецки.

— Я знаю, ваше императорское величество, что вы не любите, когда в вашем присутствии объясняются на языке, отличном от того, который является для вас родным, но, я прошу меня простить, так мне будет легче донести свою мысль.

— Говорите, господин Эйлер, если у вас есть что мне сказать, то я, так уж и быть, потерплю некоторые неудобства.

— Ваше императорское величество, то, что вы требуете от меня — это невозможно по определению, — он снова вздохнул. Ошибаешься, возможно, но, конечно же, не сейчас. Не до того, как запустится полноценный паровой двигатель. Я не перебивал его, и Леонард продолжил. — Я работаю вместе с Брюсом над творением вашего уникального деда, передача сообщений на расстоянии и уже имеем некоторые сдвиги, но до полноценного успеха ещё, конечно, далеко. Я долго думал и пришёл к выводу, что с моими шарами вполне могу на время заменить то устройство, которое чудесным образом улучшит нашу жизнь, как только мы придумаем, как довести её до ума.

— И как же вы предлагаете решить эту проблему? — я смотрел на него с любопытством.

— Я выяснил опытным путём, что подъём в воздух не вредит жизни живых существ, правда, человек ещё не поднимался на моём шаре в воздух, но свинья, которая была последним пассажиром, спустилась на землю в полном здравии, лишь слегка испуганная. Полагаю, что мы сможем прекрасно поднимать в корзине человека, который к тому же будет способен поддерживать огонь в горелке, чтобы тёплый воздух в шаре не остывал.

— Это всё замечательно, но никак не помогает мне понять, каким именно образом человек в воздухе способен заменить изобретение деда?

— Я сейчас всё объясню, ваше императорское величество, — Эйлер всплеснул руками. — Тот шифр, который предложил использовать ваш дед, Пётр Великий, я смогу перевести в световые сигналы. Представьте, если поднять шары в воздух на определённом расстоянии друг от друга, и поместить в них человека, то они смогут передать очень быстро любое сообщение по цепочке. Я понимаю, что так не охватишь большое расстояние, но начинать нужно с меньшего. — Я задумчиво смотрел на него. Неплохо придумано. Мне просто жизненно необходима информация, и я готов вкладывать в её получение очень большие деньги.

— Ну, хорошо, господин Эйлер, я выделю определённое финансирование и создам специальный полк, состоящий из младших офицеров, потому что человек в корзине должен читать и писать элементарно быть обучен. Посмотрим, что у вас получится. Но мою первую задачу всё же не теряйте и пытайтесь её решить, дабы время вам будет позволять.

— Поберегись! — вопль откуда-то сбоку заставил меня пришпорить Цезаря, чтобы проскочить опасный участок, где вовсю шло строительство. Москва была перекопана, но кое-где уже можно было оценить тот результат, который я пытался получить.

— Фонари нужны, — пробормотал я. — Как только основные строительные работы закончатся, начнём ставить освещение сначала на центральные улицы.

— И что будем в фонарях жечь? — деловито поинтересовался Репнин.

— Не знаю пока, надо думать. Не масло — это точно.

Лефортово уже было оснащено почти нормальной канализацией, и даже сливным бочком в моём личном царском унитазе. Вообще, конструкция его была примитивной, главное — это подача воды. И для этой цели в стратегических точках города строились водонапорные башни.

Вода пока подводилась из Москвы-реки и текла по деревянным трубам, но теперь предусматривалось быстрое добавление очередного элемента, при появлении в нём нужды.

Вот здесь я приложил руки на все двести процентов. Почти все чертежи были сделаны мною, с учётом местных реалий. Всё чаще и чаще я слышал про «дедову кровь», которая так внезапно во мне проявилась. Пётр первый тоже постоянно что-то чертил и строгал, так что я никого не удивил проснувшимися талантами.

Собственно, кое-какой водопровод в Москве уже лет сто как был, но я очень сильно его расширил и слегка усложнил. Опять же связав с канализацией, которую делали пока что на манер Римской «Большой клоаки». Не то, к чему я стремился, но на первое время сойдёт. Эйлер прав, нужно начинать с малого.

Князь Черкасский ждал меня в моём кабинете. Он был на редкость возбуждён и ходил из угла в угол, размахивая руками с зажатыми в них бумагами. Когда я стремительно вошёл в кабинет, он подбежал ко мне и практически силой вложил бумаги в мои руки.

— Получилось, государь, Пётр Алексеевич, у нас всё получилось! — и он снова забегал по кабинету. — Я даже не думал, что удастся немцев уговорить, о, сколько же крови мне немчура попортила! — и он погрозил кулаком невидимому мне собеседнику. — Теперь нужно все станции укрупнить, разъезды организовать опять же. — Я не мешал ему выражать эмоции.

Развернув бумаги, углубился в чтение. Когда дошёл до итоговой суммы за сделку, то поморщился. Ничего не могу с собой поделать, но не люблю много тратить на любые проекты.

Вот понимаю же их ценность, но пока не посчитаю приобретаемую выгоду, хрен кто у меня хоть копейку получит. Даже Миних притих, потому что, когда мне в последний раз намекнули на его заявку о своих гонорарах, я уже без намёков спросил, а не пора ли ревизию финансовых затрат на строительство Ладожских каналов провести?

Так что всё, что касалось денег, вызывало у меня предынфарктное состояние и ощущение, что казна пуста, и я голодранец.

Дочитав бумаги до конца, я аккуратно их свернул и протянул Митьке, чтобы тот их оформил и поместил в рабочий архив. После этого сел за стол и ещё пару минут наблюдал за бегающим Черкасским.

— Алексей Михайлович, да присядь ты уже, не мечись, а то уже голова от твоей беготни кружиться начала. — Дождавшись, когда он сядет в кресло напротив, я потёр подбородок, и произнёс. — Нужно изначально создать Первое государственное почтовое управление. И уж не обессудь, а на тебе оно пока повиснет, так как ты с ним мне помог знатно, но тебе его и тащить покуда.

— Ну что же, видимо, это крест мой, — он вздохнул, но расстроенным не выглядел. И правильно, канцлеров во всей истории до хрена было и будет ещё, а вот создатель Российской почты — это уже историческая величина. И отдельная марка ему точно будет обеспечена. Князь Черкасский очень богат. Но некоторым слухам — он даже богаче меня. И теперь всё, о чём он думает — это какую память оставит после себя. Понимаю, называется такой порок тщеславием, но я буду его тщательно поощрять, лелеять и беречь, потому что Черкасский единственный из всего дворянства, кто точно не замарает себя взяткой. Просто потому, что ему это не нужно. Так что почту он организует в лучшем виде.

— Вот и славно, а теперь можешь бежать дальше, Алексей Михайлович, да думать на бегу, что именно необходимо сделать, да и смету составить честную, — он словно ждал от меня этого разрешения удалиться. Вскочив и лишь кивнув на прощанье, князь выскочил из кабинета. Работы ему предстоит много, так что, пущай бежит.

Неслышной тенью в кабинет проскользнул Митька.

— Ушакова зови, — я откинулся на спинку кресла. — Скажи, что Черкасскому удалось полностью выкупить поту из лап немцев. Пущай сюда выдвигается и Гольбаха с собой захватит. Будем думать, как «чёрные кабинеты» при почте лучше организовать. И, Митя, кофе мне принеси, а то, что-то уже башка не соображает ничего.

— Загонишь ты себя, государь, Пётр Алексеевич, — нахмурившись, сообщил мне Митька. Я же только покачал головой.

— На том свете отоспимся. Ты пойми, не могу я пока остановиться, чувство у меня, вот здесь, — я положил руку на грудь как раз напротив того места, где билось сердце, — что времени у нас осталось очень мало. Что-то должно произойти, и мы должны быть готовы. Мы, именно мы, Митя, должны вершить историю, а не то... — я замолчал, уставясь в одну точку.

— А не то... — Митька подтолкнул меня к продолжению.

— А не то, история нас похоронит, — мы оба замолчали, и лишь спустя минуту я проворчал. — Ну и долго мне ждать, пока ты начнёшь мои повеления выполнять? — Митька моргнул, словно выйдя из транса, и быстро направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, я его остановил. — И, Митя, вели отряд готовить. Надобно мне уже Петербург навестить, в частности, Адмиралтейство.

Глава 5

— Ваше императорское величество, — я повернул голову и кивнул Фридриху, который направил свою лошадь ко мне, и теперь ехал рядом, игнорируя злобно косящегося на него Цезаря, который мало кого терпел в непосредственной близости от своей персоны. — Я по вашему поручению совместно с графом Минихом объезжал некоторые воинские части, во время проверки их боеготовности, и готов поделиться своими наблюдениями.

— Если я вас понял правильно, после нашего выезда из Австрии от Евгения Савойского, вам неинтересна война, воинская служба и всё, что с ними связано.

— Мне неинтересен и вызывает отвращение тот образ жизни, что навязывал мне мой отец, но это не значит, что я испытываю отвращение ко всему воинскому. Более того, мне интересен сам принцип создания боеспособной армии, а также планирование различных кампаний. Кроме морских, — добавил он после секундной задержки. — Да, определённо, морские бои меня ничуть не вдохновляют.

— Думаю, куда важнее то, что вас вдохновляют победы сухопутные, — я улыбнулся. — Так что же вы хотите мне предложить для улучшения существующей армии Российской империи?

— Вы говорите таким тоном, словно не доверяете моему суждению, ваше императорское величество, — Фридрих вздохнул. Разговаривали мы на немецком, так как русский язык прусского принца оставлял желать лучшего.

— Дело не в доверии, — я покачал головой и придержал Цезаря, попуская вперёд Петьку, которого знаком подозвал к себе Трубецкой, чтобы что-то обсудить. — Дело в том, что прусские методы могут не подойти российской армии. Что бы кто ни говорил, но люди мы всё-таки разные.

Сзади скрипнули рессоры кареты. Миних чихал сегодня всё утро, и я его от греха подальше усадил в карету, чтобы ещё больше не просквозило на ветру. Чем ближе мы подъезжали к Петербургу, тем чаще портилась погода. Туманы сменялись мелким, противным дождём, а небо практически постоянно было затянуто тяжёлыми серыми тучами.

— О, если всё дело в этом, то я, конечно же, учёл подобный момент, — моментально ответил Фридрих. — И, уверяю вас, ваше императорское величество, мои предложения не будут касаться самой сути людей, которым мы доверяем наши жизни.

— Так поделитесь вашими наблюдениями, — я невольно нахмурился, потому что в колоне началось какое-то не слишком здоровое шевеление.

Михайлов отдавал резкие команды, и шло перестроение, вследствие которого я с принцем оказались чуть ли не прижатыми к карете, а вокруг нас образовалось плотное кольцо гвардейцев.

От самой кареты меня теперь отделяли трое охранников. С боков и спереди и того больше. Что происходит? Но Михайлов не выглядел слишком напряжённым, словно просто перестраховался, сделав перестановку.

Ладно, подождём. Если не спешит с докладом, то, скорее всего, действительно всего лишь перестраховка.

— Я увидел, что ваши полки расквартированы у местных жителей, в тех поселениях, куда они прикомандированы. Особенно подобное касается офицеров. Это крайне неправильно, поведение господ офицеров оставляет желать лучшего, и подобное вызывает недовольство местных жителей, что, в свою очередь, вызывает напряжённость в целом.

— И что вы предлагаете? — я посмотрел на Фридриха уже более внимательно, потому что сам думал о некоторых вещах, просто руки пока не доходили, а тот же Миних не мог разорваться для выполнения сразу четырёх-пяти поручений, что я на него навесил.

— Казармы, разумеется. Особую отгороженную территорию, где будет располагаться полк, прикреплённый к данному району. С конюшнями, стрельбищем, плацом и всем тем, что необходимо для обучения солдат и повышение их боевого духа. С арсеналом внутри этой территории, а не где-нибудь рядом с двором губернатора. И небольшие, но уютные квартиры для офицеров, чтобы они постоянно находились с вверенными им солдатами.

— То, что вы предлагаете, уже есть у нас для отдельных полков, — сказал я осторожно.

— Для отдельных! В том-то всё дело. Семёновцы на привилегированном положение, и немалую роль играет то, что у них есть собственные помещения, выделенные им особым повелением. А это нужно сделать для всех, ваше императорское величество.

— Добавьте туда склад с одеждой, несколько бань и избу для военного медикуса, — задумчиво произнёс я, глядя на Фридриха. — Скажите, ваше высочество, а вы можете этим заняться. Нет, не дома строить, разумеется, а проекты составить и проектную смету набросать? Да ещё с Бидлоо поговорить, чтобы на базе медицинской школы выделил отдельный курс для подготовки именно военных медикусов.

— А разве вы сами не можете ему приказать это сделать, ваше императорское величество? — удивление читалось на лице Фридриха большими буквами.

— Могу, но Бидлоо и так меня ненавидит, зачем нагнетать? — я усмехнулся. — Хорошо, а как быть с теми офицерами, которые категорически не захотят селиться на территории расположения полков?

— Они офицеры, — Фридрих поджал губы. — Как они могут категорически отказываться выполнять то, что прикажет им их государь?

— Разность мышления, я об этом вам говорил, — я повёл плечами и оглянулся. По спине побежали мурашки, словно из кустов кто-то за нами следит. Не за мной конкретно, а за отрядом в целом.

— В таком случае, — Фридрих задумался, но было видно, что он не одобряет даже идеи, что такое в принципе возможно. — Они получают за службу деньги и вольны распоряжаться ими так, как будет угодно. Если им угодно не жить рядом со своими солдатами, а проводить вечера в других местах, то пускай сами ищут и снимают себе жильё и сами его оплачивают. Единственное требование — это должно быть близко от казарм, чтобы в случае тревоги успеть выбраться из объятий любовницы и прибыть в расположение как можно быстрее.

— Разумно, — я кивнул. — Что ещё?

— Табель о рангах... Тот раздел, что касается армии, он очень громоздкий, многие промежуточные звания легко можно упразднить, и тогда исчезнет дефицит младшего офицерского состава, которого просто катастрофическая нехватка.

— Я думал об этом и даже набросал, как я это вижу, как прибудем на место, я вам покажу, и потом обсудим, имеет ли моя задумка право на существование.

— И пока последнее, ваше императорское величество, — Фридрих замялся, а затем выпалил. — Срок службы солдат ничем не ограничен, а это лишает его надежды на будущее, за которое следует сражаться.

— Продолжайте, — я перестал нервно озираться по сторонам и устремил на Фридриха внимательный взгляд.

— Контракт. Срок службы должен быть ограничен контрактом. Скажем, двадцать лет. После этого солдат может уйти на пенсион. Если он закрепощён, то с вольной, и... у вас очень много земли, ваше императорское величество, которая просто не заселена. В качестве поощрения можно выделять надел, ну, не знаю, в Сибири. А ещё лучше выдавать вместе с землёй пенсион тем солдатам, которые соберутся и поедут туда все вместе. Деньги, инструменты на первое время. Может это не слишком удачный пример, но Франция присылает целые корабли с невестами для своих колонистов, которые сейчас осваиваются в Америках... — сказав это, он покраснел.

— То есть, вы предлагаете, мне собрать всех гулящих девок и наградить ими моих славных воинов? — я прикусил губу, чтобы не засмеяться, видя на лице Фридриха смятение.

— Нет, конечно, нет. Они достойны лучшего. Сироты. Есть же сироты, которые даже собственным родичам не нужны.

— Вы ещё скажите, что для этих сирот можно основать школу, где их научат читать, писать, а также держать дом, полоть огород, собирать лекарственные травы? Ну и смотрины делать — ассамблею, или бал, где солдаты и выберут себе спутниц, которых увезут потом в Сибирь?

— Ну-у-у, вы уже обдумывали этот вопрос, ваше императорское величество?

— О, господи, — я протёр лицо. — Фридрих, с первой частью этого предложения я согласен. Тем более что посёлок, состоящий из ветеранов, которым можно оставить их оружие после выслуги этих двадцати лет, уже сам по себе едва ли не боевой единицей является. И идея просто замечательная, и я это серьёзно говорю. И, скорее всего, сделаю всё, чтобы она сработала. Юдину поручение дам, главное — проследить, чтобы не перестарался, — последнюю фразу я пробормотал себе под нос. — Но вот с невестами — это, по-моему, уже перебор. Хотя, чем чёрт не шутит. Я запомню, уверяю вас. — Я ободряюще улыбнулся. Фридрих, до которого при моём дворе никому не было дела, подумаешь, ещё один немец, расправил плечи.

Он вообще начал преображаться. Уже не выглядел таким загруженным и растерянным, как раньше. Его кормили, поили, одевали, таскали на ассамблеи, и ничего не требовали взамен. Вот он и решил проявить разумную инициативу, чтобы как-то меня отблагодарить. Впрочем, я не против.

— Ваше императорское величество, можно поинтересоваться? — спросил он, через некоторое время, которое мы ехали молча, обдумывая каждый свои мысли.

— Интересуйтесь, — я снова посмотрел на него.

— Что за странные трубки устанавливают на полях, мимо которых мы проезжали?

— Системы орошения, — ответил я рассеянно. Вновь появилось ощущение напряжения, которым был буквально пропитан воздух. — Я немного поспорил с учёными мужами, что они не смогут создать паровой движитель, а если и смогут, то не найдут ему применения. Перед самым нашим отъездом мне представили модель орошения полей. Те трубки, которые вы видели, просверлены дыры, и все они соединены в одну цепь. На краях полей будут вырыты колодцы, и в данном случае их глубина неважна. Насос, работающий за счёт пара, будет поднимать воду вверх и перекачивать в трубки. И, вуаля, нам не слишком страшна засуха. А следующая машина уже более продуманная и большая поедет на Демидовские шахты. Если эксперимент удастся, то я вынужден буду кое-что для них сделать.

— Вы не выглядите недовольным, — хмыкнул Фридрих.

— А почему я должен быть недоволен? Эти механизмы решат много наших проблем, если успешно заработают, — гвардейцы, ехавшие вокруг нас, расступились, пропуская Шереметьева. — Ну и зачем тебя Илья Юрьевич подзывал? — спросил я у друга, не отпуская тем не менее Фридриха, который хмурился, следя за моими словами, старательно переводя про себя русскую речь.

— Курьер догнал, сообщение доставил, что зеркала доставлены, та хреновина, что ты нарисовал собрана, и на шар погружена. Сейчас Эйлер с Головкиным отрабатывают эксперимент, пытаются понять, как лучше. А у меня вопрос. Почему ты, государь, Пётр Алексеевич, отклонил просьбу Эйлера рассмотреть постройку башен, чтобы установить эту хреновину зеркальную?

— Потому что я не буду тратить деньги на то, что уже через пару лет, когда у нас всё будет готово к прокладке проводов и установки проводного телеграфа, будут не востребованы. Шары с сигналами — это временная мера, кою затем можно будет на корабли перенести. Пущай пока так общаются, пока что-то взамен не придумается. А для кораблей в люльку вперёдсмотрящего можно и хреновину энту засунуть. Он высоко сидит, как раз высоты хватит.

— Всё равно не понимаю, — Шереметьев провёл рукой по затылку и обернулся. Видимо, не только меня что-то тревожит.

— Я читал труды Гука и Амонтона, — вздохнув, я принялся объяснять. — Вот как тебя шифры различные увлекли, да международные отношения, так меня увлекает материя, понимаешь? Я прекрасно знал, что можно сделать вот так, к тому же не я это придумал. Но создавать сейчас подобные оптические башни — не целесообразно. Шары можно потом по-другому использовать, а башни мы куда денем? Опять вломим кучу денег, чтобы демонтировать? Ты вообще в курсе, что денежки на деревьях не растут.

— В курсе, — Петька поджал губы, а Фридрих, которому удалось-таки перевести, хмыкнул, с трудом сдерживаясь, чтобы не заржать.

Дальнейшее я помню урывками. Отчётливо запомнилось лишь начало. Мы въехали в какой-то чахлый лесок, но, когда миновали его почти наполовину, колона почему-то начала останавливаться. Я невольно нахмурился, пытаясь определить причину остановки.

В этот момент придорожные кусты раздвинулись и нам наперерез бросились какие-то мужики, одетые в тряпье. Вот только морды у них бритые были, и этот диссонанс резанул и не дал сориентироваться.

Нападение произошло с центра колоны. Окружавшие нас гвардейцы тут же открыли огонь, не разбираясь, что это за морды такие, а с головы колоны уже разворачивали лошадей Михайлов, Трубецкой и остальные всадники, чтобы броситься нам на помощь. Совсем близко раздался выстрел, я резко обернулся, и увидел дымящийся пистоль в руке у Фридриха, после этого он, как и мы с Петькой, схватился за шпаги.

Вокруг звенела столкнувшаяся сталь, но смысл этой нелепой атаки дошёл до нас слишком поздно. Пока одни с яростью берсеркеров, пережравших мухоморы, бросались на конвой, один проскользнул незаметно к карете.

Сильный грохот ворвался в уши, в голову, отразился от костей черепа где-то внутри, и наступила тишина. Тишина была такая странная, звенящая, я даже не сразу понял, что это не тишина звенит, а звон этот рождается в моей голове и в повреждённом ухе.

Почему-то мне казалось, что взрыв должен был быть громче. И лишь спустя секунду я понял, что получил контузию и слегка оглох на одно ухо. Боли не было, просто всё плыло перед глазами, а по щеке текло что-то горячее. Протянув руку, я дотронулся до этих потёков и поднёс пальцы к глазам, они все были перепачканы кровью.

Я находился от эпицентра, который находился почти в карете, довольно далеко, да ещё и с другой стороны. Всё для меня замедлилось, взрывная волна, налетевшая на нас и сбившая с ног лошадей, действовала, как в замедленной съёмке.

Я и сам, словно сквозь кисель пробирался, когда пытался вытащить ноги из стремян и соскочить с заваливавшегося набок Цезаря. Ноги вытащить мне удалось, а вот соскочить не успел. Но и то хлеб, потому что, останься я в седле, вскочивший на ноги, перепуганный конь просто потащил бы меня за собой по земле, как вон того гвардейца, всё тело которого напоминает решето от пробившей его картечи, вырвавшейся из взорванной бомбы.

Глядя вслед убегающему Цезарю, я не мог не думать с облегчением, что конь, кажется, не пострадал. В ушах усиливался звон, сквозь который пробивались лишь обрывки чьих-то криков.

— ... сударь! ... лексеевич! ... жив? — перевернувшись на живот, я поднялся на колени, проклиная жутко неудобный наряд, который был на мне надет.

— Тише, тише, я здесь, — свой голос звучал для меня на порядок громче. Мой взгляд метался по земле, ища Петьку и Фридриха. Вот два убитых гвардейца, вот террорист недоделанный — тварь поскудная, в груди у этого ублюдка дыра, видимо, из пистоля получил напоследок, дверь кареты открыта, рука... о, пальцы дрогнули. Что? Рука? Сфокусировавшись, увидел два перстня, очень знакомых перстня. Один и сапфиром, второй — печатка, ну, это понятно, он им свою личную почту запечатывает, вон, даже потёк воска остался, надо сказать, чтобы отскоблил...

— ... сударь! ... лексеевич! — а почему тут дверь, мы же с другой стороны были. Я что же перепутал направление и пополз не в ту сторону?

— ... сударь. Слава Богу, — передо мной упал на колени Репнин, бросив взгляд в карету, он стиснул зубы и снова повернулся ко мне. — Встать сможешь? Али понести тебя?

— Смогу, — его голос звучал как сквозь вату, но хотя бы слова больше не пропадали.

Свой голос всё ещё продолжал звучать в черепушке набатом. Во рту противно от солоноватого привкуса крови. Репнин очень осторожно, словно ребёнку помогал мне подниматься, предварительно ощупывая каждый сантиметр тела.

Когда я принял вертикальное положение, меня сразу повело в сторону, а звон в ушах снова усилился.

Репнин тут же перехватил меня за талию, притянув к себе, заставив закинуть руку ему на плечо.

— Петька? — говорить много я пока не мог, поэтому вопросы задавал односложно, но Репнин меня уже понимал с полуслова.

— Жив, всё к тебе рвался, насилу удержали. Вроде ничего с ним не произошло страшного, ушибов много, да с лошади соскочить успел, но повело и мордой о землю шмякнулся. Сейчас клык один верхний шатается. Не знаю, выпадет али приживётся ещё. Фридрих тоже жив. Ногу он сломал. Бидлоо лубки наложил и велел лежать. А сам побежал тебя искать. Мы все побежали, когда Цезаря без седока увидели.

— Миних? — я понимаю, дурацкий вопрос. Я и сам уже догадался, что вывесевшаяся из кареты рука и то, что никто не спешит на помощь, означает только одно. Только одно, твою мать! Я знал это, но я хотел услышать.

— Государь, Пётр Алексеевич, — Репнин вздохнул и крепче прижал к себе. — Ну, ты же сам всё видел.

И тут меня прорвало. Я уткнулся в шею Репнина и всхлипнул, раз, другой... а потом уже не мог остановить злых слёз, чувствуя, как тело сотрясается от рыданий, а Репнину становится неудобно меня держать. Он остановился и так и стоял, похлопывая меня по спине, позволяя бить себя кулаком в грудь. И сам только повторял как заведённый.

— Всё наладится, государь, всё обязательно наладится.

Странно, но, когда моя истерика пошла на убыль, мне стало легче на физическом уровне. Во всяком случае, я смог идти сам, лишь опираясь на Репнина, а не висеть на нём, позволяя себя тащить. Только вот ухо заболело. Так стрелять начало, что тут уж подумаешь, что лучше бы не слышал я на него ничего, чем так мучится.

Пока Бидлоо носился вокруг меня как курица над цыплёнком, только что крыльями не хлопал, ну ещё бы впервые по-настоящему больного императора увидел, как тут не переполошиться.

Когда голова была плотно упакована в бинты, как в тюрбан, а в ухо вставлена корпия с какой-то вонючей мазью, я отмахнулся от Бидлоо, послав того за тростью. С ногами у меня было всё нормально, но общая слабость, сохранялась, всё-таки контузило меня порядочно, и чтобы ходить уверенно, я и потребовал трость.

Так как количество раненных было довольно приличным, включая и императора, было решено остановиться прямо здесь на лесной дороге, послав курьера в Петербург за каретами.

Трупы только убрали. Погибло трое гвардейцев, те, кто находил ближе всех к взрыву, кучер, и Миних. Самое странное, что пара лошадей, запряжённых в карету, не пострадала.

Они даже не слишком поняли, что произошло: на глазах у них были шоры, частично прикрывающие уши, чтобы не понесли в случае чего. Всех погибших пока уложили на наспех сколоченные носилки, чтобы тела не скрючило в той же карете, когда пойдёт окоченение.

Тела нападающих я велел ни в коем случае не трогать и привезти в Петербург в целости и сохранности, сразу поместив в ледник. Ещё мало кто знал, что тела могут о многом рассказать, да и я не слишком разбирался в этом, но у меня был опыт начала криминалистики, небольшой курс которой нам читали в университете, да уймы прочитанных детективов.

Ничего, вместе с Ушаковым и Радищевым начнём новую веху в расследованиях создавать. Правда, повод для этого... Я сжал кулаки. Они ответят мне за это, кем бы в итоге ни оказались.

Первым я навестил Петьку, который сразу же затребовал себе такую же трость, как у меня, и рванул меня сопровождать. Мы с ним в этот момент были как братья — в одинаковых тюрбанах от бинтов.

Я подошёл к Михайлову, сидевшему на поваленном дереве, которое и послужил причиной остановки, самой банальной, но работающей во все времена.

— Рассказывай, — мой голос всё ещё звучал глухо, частично из-за контузии, частично из-за пережитой истерики. Все видели мою опухшую рожу, но деликатно отводили глаза, показывая, что всё нормально, никто ничего не видит. Правильно, мужчины же не плачут. Какой идиот это придумал?

— Дозорные сообщили, что какой-то малочисленный сброд по кустам шныряет. Я охрану перестроил... не думал, что такое может случиться, — он замолчал, я же смотрел в одну точку.

Никто не думал, что такое может произойти. Я тоже не думал. Потому что знал, что бомбы позже изобрели? Идиот. Есть порох, есть картечь, есть болванки, которыми артиллеристы швыряются. То, что бомбы не использовались — не значит, что их так трудно было изготовить и применить. Михайлов тем временем продолжил:

— Христофор Антонович успел выстрелить в гниду эту, и он не в карету забросил свою бомбу, как хотел, я упал вместе с ней, и она рванула почитай сразу. Ну и Христофора Антоновича сразу наглухо, и ребят тоже. Только вот на тебя, государь, Пётр Алексеевич, эта засада была устроена. Только супостаты не знали, что на Цезаре ты ехать будешь, да и как выглядишь — не знали, потому что даже не бежали в твою сторону.

— С чего ты взял? — я нахмурился. Если засада была на меня, то возникали вопросы к исполнителям. Они что, совсем идиоты? Куда-то переться, даже не выяснив, как выглядит объект?

— Он удивился слишком, Христофора Антоновича увидев, аж отпрянул от кареты и озираться начал, но потом всё равно решил в кареты бомбу зашвырнуть, фитиль-то уже догорал, чтобы, значит, самому не взорваться. Так что точно не Миниха так страшно порешить хотели.

— Не знаю, Кузьма Алексеевич, может, и на Миниха, перед какими-то подлыми событиями решили нашу армию обезглавить, — я покачал головой. — Думать надо, да Ушакова сюда тащить. А себя не кори, всё ты правильно сделал. Только такого предугадать не мог. Сейчас можешь, так что в следующий раз будешь уже настороже, — у Михайлова лицо вытянулось, когда я о следующем разе сказал. Ничего, поживём-увидим, а сейчас нужно Фридриха навестить, ведь может, это вообще его папашу учудил, чтобы окончательно от наследника избавиться.

Глава 6

— Кто-нибудь может мне внятно объяснить, почему не осталось в живых ни одного пленного? — прошипел я, чувствуя, как в правом ухе начинает звенеть. Скорее всего, у меня этот звон сохранится теперь на всю жизнь, когда я буду нервничать и вообще пребывать в сильном волнении. Я стоял, опираясь руками на стол, и буравил взглядом сидящих напротив меня Михайлова и Репнина. Они переглянулись и весьма синхронно вздохнули.

— Так получилось, государь, Пётр Алексеевич, — развёл руками Михайлов. — В горячке боя, да после взрыва у всех просто пелена кровавая на глаза упала, и если до этого кто-то ещё пытался захватить татей тех живьём, то потом никто уже себя не сдерживал.

— Да вы издеваетесь, — я рухнул на своё походное кресло и потёр виски. Что же получается, кроме трупов, с которых, конечно, можно собрать кое-какую информацию, мы ничего больше не имеем? — Они что-нибудь говорили? Кричали? На каком языке изъяснялись? Хоть что-нибудь известно про этих нападавших? — призванные на этот малый совет офицеры, а они все были офицерами, включая Петьку, переглянулись и неопределённо пожали плечами. — Ну, хорошо, они не молча напали?

— Нет, орали нехристи эти, перекричать друг друга все пытались, — за всех ответил один Трубецкой, который почти успел добраться до этого бомбиста, обеспечившего себе место в истории, посмертно, правда, но обеспечившего. Слава Богу, что почти успел, а не то, лежать бы ему рядом с Минихом.

— Почему нехристи? — я уцепился за брошенное вскользь слово. — Вроде бы вполне европейской наружности тати были, или я чего-то разглядеть не сумел? — я недоумённо смотрел теперь на Трубецкого, который лишь досадливо поморщился, тем самым давая понять, что «нехристь» было высказано в сердцах и не несло полезной смысловой нагрузки. Тяжело вздохнув, я снова задал интересующий меня вопрос. — Так на каком языке они переговаривались?

— На аглицком...

— Шведском...

— Польском... — Михайлов, Трубецкой и Петька ответили одновременно и замолчали, поглядывая друг на друга. Я же лишь почувствовал, как дёргается глаз и накатывает мигрень. Нападавших было не так чтобы много, и перепутать на каком языке они говорят было бы довольно проблематично для людей, которые в это время были прекрасно образованы, и каждый из них знал, как минимум, два иностранных языка. Наконец, Михайлов неохотно ответил. — Поляков там больше было, несколько шведов, а командующий нападавшими и гренадер точно англичане. Но только это ничего не значит. Кто-нибудь мог нанять этот сброд с миру по сосенке...

— Да какой сброд? — Трубецкой поморщился. — Эти твари все имели армейскую выучку и явно были не просто пушечным мясом. Да и само нападение было очень хорошо организовано. К нему готовились и не один день, отрабатывая детали, что те солдаты на плацу «сено — солома» разучивали.

— Подготовленный отряд знал бы, как выглядит государь, а для гренадера появление Миниха в карете было полно неожиданности! — вспылив, Петька слегка повысил голос.

— А ты, Пётр Борисович, вроде как даже сожалеешь, что государя Петра Алексеевича в лицо из этих тварей никто не признал, и не ломанулись они всей толпой к вам троим, — это подал голос, молчавший до сего момента, Репнин.

— Да как у тебя язык повернулся, такое ляпнуть? — Петька вскочил, опрокинув стул, но и Репнин не стал дожидаться, пока этот щегол, коим он считал Петьку, вполне заслужено, к слову, двинет ему по морде. Но начавшуюся было драку прервал я, тяжело поднявшись и стукнув кулаком по столу.

— Хватит! Разошлись по углам, оба! Только мордобития среди моих ближников мне сейчас очень сильно не хватает. И так чертовщина какая-то творится вокруг, словно мир сдвинулся со своей оси и сошёл с ума, потому что я пока вообще не понимаю, зачем кому-то понадобилось убивать меня, или кого-то из моих ближних соратников. Как ни крути, а подобное действо не приводит в итоге ни к чему хорошему тем, кто организовал это чёртово покушение, потому что у меня в голове сейчас вертится только одна-единственная мысль — размотать кишки всем тем тварям, кто организовал налёт.

— Не у тебя одного такие мысли голову морочат, государь, — ответил мне тихо Михайлов. — Я ведь до сих пор не могу понять, как они дозор обошли?

— Да ждали они нас, жда-ли, — Репнин протёр лицо руками. — Они ить дерево повалили аккурат после того, как дозор проехал, что отрезать нас от помощи дозорных. А до того сидели тихо как мыши. И вот что я хочу сказать — разбойный сброд так не сможет, тут выучка нужна специальная, прав в этом Никита Юрьевич, ох как прав. Но это может и другое означать: кто-то сведения о нашем пути передал, всё до мелочей прописал. Только вот откуда ему было знать, что портреты государя, Петра Алексеевича, давно не писаны, и как кто выглядеть будет в нашем отряде — никому постороннему не ведомо, да и к тому же мало кто знает, что государь отличается скромностью в одеяниях, и среди офицеров сопровождения заподозрить в нём лицо столь знатное очень проблематично.

Теперь все замолчали и задумались. Не хотелось верить, что кто-то может быть предателем, даже скорее, не предателем, а так, состоять на содержание у кого-то из иноземцев, потому что вопрос о национальной принадлежности организатора отпадал сам собой в том случае, если покушались на меня — наши мою морду отлично знают и никогда бы ни с кем не перепутали.

Платяная дверь шатра, который брали на всякий случай, и даже не рассчитывали на то, что случай подвернётся, отворилась, и в шатёр скользнул Митька.

— Я всё сделал, как ты велел, государь, Пётр Алексеевич, — он сел за низкий походный столик и принялся править перья, чтобы в любой момент начать писать, если такая потребность возникнет. Я кивнул и задумался; правильно ли я поступил, когда, чуть приглушив эмоции, велел Митьке не звать сюда Ушакова, а наоборот, передать мой приказ оставаться в Москве и начать искать того, кто сдал нас организатору покушения. Потому что, проанализировав то, что помню, я пришёл к тем же выводам, что и Репнин.

И при этом раскладе нахождение Ушакова здесь, не приведёт ровным счётом ни к чему, только подвергнет его жизнь опасности, в то время, находясь в Москве, он сумеет найти предателя и предотвратить что-нибудь ещё столь же смертоносное.

Снаружи послышался топот копыт, какой-то невнятный шум, что-то громко грохнуло, и от неожиданности мы все вздрогнули и непроизвольно пригнулись: слишком были ещё свежи в памяти и взрыв и последующая за ним взрывная волна, которая завалила многих, в том числе и меня на землю, вой разлетающейся во все стороны картечи, стоны раненых и безжизненные глаза убитых.

Приглушённые голоса приблизились к шатру, дверь дрогнула и принялась приоткрываться, но затем резко опустилась. Шум усилился.

— А ну, пусти меня, мне срочно нужно увидеть государя! — голос был мне незнаком, и этот факт заставил слегка напрячься. В то время как Петька с Трубецким удивлённо переглянулись. А вот им говоривший явно известен, и этот факт позволял слегка расслабиться.

— Никак не могу пропустить, твоё сиятельство, — пробасил дежуривший у шатра гвардеец. — Не положено. Вот адъютант государя Петра Алексеевича выйдет, разузнает, что к чему, доложит по всем правилам, тогда и сможешь передать то, что хочешь.

— Да как ты смеешь...

— Миша, успокойся. Что голосишь, словно баба на рынке? Сейчас все недоразумения утрясутся и нас допустят до государя, — второй голос также мне ни о чём не говорил, зато Трубецкой нахмурился и покосился на дверь. Репнин вскочил на ноги и, дождавшись моего позволительного кивка, выскочил из шатра, начиная говорить ещё до того, как дверь опустилась, полностью закрывая проём.

— Ба, Михаил Петрович, Николай Фёдорович и Пётр Павлович? — на последнем имени он слегка запнулся, хотя начало было вроде вполне бодренькое. — У нас тут случилось страшное, на отряд напади, и убыл убит Миних...

— Да как вы все не поймёте, что мы очень важную информацию пытаемся до государя донести, и что промедление может быть смерти подобно, — взрывной Миша, похоже, не услышал, что говорит Репнин, и попробовал надавить на него, но не на того нарвался, как говорится.

— Даже так? И нёс ты эту весть аж из самого Берлина, Михаил Петрович, где сейчас должен находиться. Или тебя и из Пруссии выперли, как совсем недавно из Лондона турнули?

Так, понятно, один из жаждущих немедленно попасться мне на глаза — Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, которого в очередной раз вышвырнули из Англии. Интересно, что послужило причиной на этот раз?

При этом Бестужева высылают исключительно с Британских островов. Остальные государства относятся к этому красавчику и любимцу дам более благосклонно. Так, благосклонно, что, поговаривают, платят ему второе жалование, кроме моего, за некие услуги.

Правда, я так и не понял, какие именно услуги стоят так дорого, потому что он ничего у меня не пролоббировал, не просил содействия... Да я его ни разу в жизни не видел вживую, всё больше по докладам делая о нём некоторые выводы.

А ещё я видел его портрет. Нужно, конечно же, учитывать, что художники этого времени или сильно льстят своим моделям, или же, наоборот, пишут в такой манере, что у них все дамы получаются на одно лицо. И это лицо чаще всего с той, чей портрет писался, не имеет никакого сходства. Моя невеста прекрасный тому пример, потому что я никогда не узнал бы её, если бы моя будущая тёща не назвала её по имени.

Но даже несмотря на это, выглядел на портрете Бестужев хорошо. Так что интерес к нему дам очень даже понятен, тем более что Миша, как назвал его второй господин, которого я пока не опознал, слыл весьма галантным кавалером.

Непонятно мне другое: за что его всё-таки высылали уже второй раз из Англии? Официальное определение было настолько расплывчато, что не выдерживало никакой критики — резкое высказывание в адрес кого-то из палаты Лордов, или Общин, или... А впрочем, неважно, в адрес кого он резко высказался. Тем более что за это не выгоняют из страны. Когда пришло повторное уведомление, я лишь поморщился и направил его в Берлин к папаше Фридриха. Тому вообще начхать, кто там чью страну представляет.

А с Георгом у меня и так плохие отношения. Во всяком случае, Бестужев не был официальным послом, то есть верительные грамоты он королю не вручал. Он был всего лишь резидентом от Российской империи, которую, к слову, империей Великобритания так до сих пор и не признала. И посла не прислала, только опять-таки резидента, которого я уже тыщу лет не видел, наверное, не может из дома выйти, рога не дают в дверь пройти.

И я внезапно поймал себя на мысли, что мне действительно любопытно, что же такого сверхважного Бестужев может привезти из Берлина.

— Да оставь уже этот официоз, Юрий Никитич, — произнёс второй господин устало. — Мы скакали практически без остановок, пытаясь успеть донести до государя важные новости. Я едва успел скрыться из Стокгольма, к счастью, меня предупредил один весьма сочувствующий России и государю Петру Алексеевичу господин.

— Я верю, что вы вымотались и хотите отдохнуть, но на наш отряд напали, государь был ранен, Миних убит... Николай Фёдорович, думаешь, что мы не устали и не хотим хоть немного прийти в себя? — Репнин даже голос повысил, так он был раздражён, но мы все на взводе, не нужно срываться на людях, которые не сделали ему ничего плохого.

— Вот как, начинается, — вместо того, чтобы изумиться или выразить хоть малейшее сочувствие и понимание, Николай Фёдорович лишь понимающе вздохнул. — Нам тем более нужно немедленно встретиться с государем Петром Алексеевичем. Возможно, у него всё же есть ещё немного времени на то, чтобы подготовиться.

— Подготовиться к чему? — голос Репнина звучал уже практически из шатра, потому что он, похоже, принял решение пустить ко мне вновь прибывших.

— К войне, мой дорогой, Юрий Никитич. Разумеется, к войне.

А, ну да, разумеется. К чему ещё я могу готовиться? Я нервно хохотнул и тут же прикрыл рот, потому что дверь шатра распахнулась и в образовавшемся проёме возник Репнин.

— Головин Николай Фёдорович, Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, Шафиров Пётр Павлович просят государя Петра Алексеевича принять их, дабы сообщить важные сведения, — медленно и с расстановкой произнёс Репнин, явно подтрунивая над челобитчиками.

И тут до меня дошло — Головин. А он-то какого ляда здесь делает? И Шафиров. Его-то посылали в Англию некие вклады неких господ изъять. Я-то всё думал, куда он запропастился, тогда как деньги накануне нашего отъезда доставили в казну, обогатив её почти на двадцать миллионов золотом.

А этот еврей смоленского разлива у кого-то из двух дипломатов остался. Скорее всё же у Бестужева, до Головина добираться было бы дольше. Ну что же, послушаем, что они мне скажут.

— Пускай уже входят, нечего на пороге топтаться, — я кивнул Репнину и тут же понял, что сделал это зря, голова сразу же резко закружилась так, что я вынужден был сесть, хотя до этого стоял, опираясь ладонями на крышку стола. Придвинув к себе трость с вычурным набалдашником, который одновременно являлся частью рукояти спрятанного в полости трости кинжала. Это было модно в это время обязательно прятать в трость самое малое кинжал.

Вошедшие мужчины были настолько не похожи друг на друга, насколько вообще могут быть разными люди, не являющиеся родственниками.

Высокий, довольно изящного сложения Бестужев действительно обладал приятной, можно даже сказать красивой внешностью, тогда как Шафиров являлся обладателем довольно впечатляющего брюшка, которое даже утягивающий камзол не сумел скрыть.

Головин же был какой-то средний: среднего роста, среднего сложения с обычным ничем особо не примечательным лицом. Все трое были в париках, и это обстоятельство заставило меня поморщиться, я уже привык к тому, что меня окружают люди, относящиеся к этому предмету гардероба, как минимум с подозрением.

Дверь шатра снова распахнулась, и гвардеец внёс три стула, на которые я указал прибывшим. Они сели, переглянулись, затем Головин откашлялся и начал говорить. Петька с Трубецким давно уже обратились вслух, их даже не сразу было заметно, так тихо они сидели.

— Государь, Пётр Алексеевич, Фредрик Гессенский решил нарушить любые договорённости о мире между Россией и Швецией. В настоящее время он, заручившись поддержкой Речи Посполитой, готовится выдвинуть к границам Российской империи объединённую армию Швеции, Литовского княжества и Польши, а также если никто не вмешается в его планы, то и войска Пруссии могут присоединиться к нему в его походе, коей он назвал «Возвратом утраченных исконных Шведских территорий».

— Вот оно что, — я задумчиво принялся крутить трость, стоящую на полу. — Я думал, что Фредрик пока что только рассматривает потенциальные возможности, а он, оказывается, уже со всеми договорился. А Август, вот же сука продажная, — перестав крутить трость, я поднял голову и в упор посмотрел на Головина. — А что Курляндия? Как она отреагировала на подобный демарш?

— Курляндия... — Головин поморщился и вытер вспотевший лоб. — Они не будут воевать против России, но согласились предоставить проход по их территории Фредрику, ежели тот ему понадобится.

— Понятно и вполне ожидаемо, — я стиснул зубы и снова принялся крутить трость, которая скоро уже дыру в полу шатра протрёт, если я не оставлю её в покое. — А куда смотрит Горн? — я снова посмотрел на Головина, мысленно торопя его с ответом, про этого фактически правителя Швеции, который воевать с нами вроде бы не собирался.

— В настоящее время, наверное, на Землю с облаков, а может, и со сковородки, ежели не сумел Петра убедить в своей безгрешности, — на меня словно ушат с холодной водой вылили. Да как же так-то? — Умер Арвид Горн уже месяца три назад. Удар его хватил. И сразу же Юлленбург принялся сейм к войне склонять, тем более что всё уже к ней, как оказалось, было готово. Он был убедителен, и почти все проголосовали «за».

— Твари, редкостные притом. На что они рассчитывают? — я подался вперёд.

Война с объединёнными силами этого триумвирата — это, конечно, неприятно, но не смертельно.

Если Пруссия присоединится — вот тут придётся поднапрячься, но у Пруссии нет самого главного, у неё нет Фридриха, зато он есть у меня, а командовать войсками и со сломанной ногой можно.

Так что есть у этой гниды Фредрика туз в рукаве, вот как пить дать есть. Иначе ему просто не на что было бы рассчитывать, последнее в войне с Российской империей потеряет. Потому что я не дед, я совсем-совсем неблагороден, и вполне могу Фредрика без штанов оставить, не то что без страны. Ну а что, быть королём в изгнании — это во все времена было модно.

— Вот на этот вопрос смогут мои товарищи по несчастью ответить, — Головин устало откинулся на спинку стула. — Я-то успел буквально за пять часов до того, как меня пришли бы арестовывать, сбежать из Стокгольма.

— Да, на этот вопрос я могу ответить, — Бестужев не сводил взгляда с моей трости, как будто я своими хаотичными движениями его загипнотизировал. — Я уехал из Англии, но связи с ней не потерял. Но начну с того, что тоже успел уехать за пару дней до своего задержания. Так что у меня есть все причины полагать, что Фридрих-Вильгельм может принять предложение Швеции, — ну теперь понятен столь неласковый приём в Берлине. Ну а что с нами расшаркиваться, если в итоге уже обдумываешь план, как по нашим трупам свою армию поведёт. Ну ничего, Фридрих-Вильгельм, ты ещё не раз своего изгнанного сына вспомнишь, помяни моё слово. — А вот теперь об Англии. Пётр Павлович привёз тревожные слухи с этих островов, а мой друг, подтвердил их, передав мне письмо с нарочным. Фредрика поддерживает Георг, государь, Пётр Алексеевич. По моим расчётам, в тот момент, когда мы подъезжали к этому шатру, ещё не зная, что нас твой отряд, государь так подло напали, в Балтийское море должен входить английский флот в двадцать семь вымпелов. С тремя линкорами и пятью фрегатами во главе.

Бум! Трость стукнулась о землю с такой силой, что раздался звук глухого удара.

— Что? — я привстал, тяжело опираясь на трость, потому что чувствовал, как дрожат ноги.

— Так оно и выходит, государь, Пётр Алексеевич, — подал голос Шафиров. — Лорд Уолпол потерпел крах, когда не смог наладить отношения Англии с Австрией. И тут откуда-то вылез этот Питт. Вчерашний школьник, он каким-то образом сумел сдружиться с принцем Уэльским и предложил вариант с женитьбой наследника на Марии-Терезии...

— В общем, Австрия не придёт, и в лучшем случае поддержит нейтралитет, ну а в худшем... — я так стиснул зубы, что, почувствовал во рту привкус мела. — Франция тоже решит понаблюдать за происходящим со стороны, но, если всё пойдёт совсем плохо, Людовик вынужден будет вмешаться.

— Но, государь, Пётр Алексеевич, зачем всё это Англии? — Трубецкой озвучил сейчас мысли всех, присутствующих в этой импровизированной комнате.

— О, Англия сейчас занялась своим любимым делом, решением проблем путём стравливания двух соперников, чтобы отвлечь своего врага на совершенно ненужную ему войну. А в это время они будут безнаказанно щипать французов в их колониях. Потому что ни с кем, кроме Австрии, которая останется в стороне, Георг не будет связан никакими обязательствами, только выражениями «добрых» намерений, — я прикусил губу и прищурился.

Как же жаль, что Вашингтон ещё не родился. Я бы с удовольствием сейчас поспособствовал развитию американской независимости. Помогал бы, чем мог, так бы проникся идеей независимости колоний: деньги, боеприпасы, да хоть хлеба бы борцам за светлое американское будущее давал, лишь бы Георг поимел такие проблемы, что в воздухе бы переобулся, сволочь.

А что если... Я обвёл взглядом сидящих передо мной очень уставших, но выполнивших возложенные на них миссии сполна, людей. Кто сказал, что Американские колонии имеют недостаток в патриотах? Там ведь такой сброд собран, что война за независимость — это всего лишь вопрос времени и мотивации.

И вполне можно не ждать появления на свет Вашингтона, можно ведь и создать его. Извини, старина Джорджи, но не быть тебе однодолларовой купюрой.

И я не только Георга отвлеку от этой старинной англосакской забавы, кою он намерен провернуть на моей стране! Я отвлеку местных патриотов от Калифорнии, которая пока что ещё совсем и не Калифорния. Главное сейчас — это отправить моих диверсантов в Америку, набив им карманы золотом и очень тщательно объяснив их задачу первых революционеров в этой ещё пока полудикой стране.

А параллельно нужно успеть отправить экспедицию Беринга, которому придётся налегке пока идти, главное — выскользнуть из Балтики до того момента, когда англичане перекроют все отходы своими корытами.

Я ещё раз обвёл взглядом моих соратников и тихо произнёс:

— Не время отдыхать, вставайте. Своих мертвецов мы потом оплачем. Сейчас нам важно как можно быстрее попасть в Кронштадт.

Глава 7

Война началась довольно буднично, я бы даже сказал скучно и почти без огонька. Началась она с недоразумения, которое, ежели бы всё шло по-другому, вызвало, вероятно, дипломатический скандал.

Его быстро замяли бы, я принёс бы извинения пострадавшей стороне, возможно, даже в денежном эквиваленте, и постарался бы забыть об этом недоразумении, а, возможно, и вспоминал бы его, сидя по вечерам с детьми, рассказывая им истории о своей достаточно бурной молодости.

А рассказать было о чём. Но если начало было даже местами курьёзное, то вот продолжение, и самое главное окончание этого инцидента...

— Государь, Пётр Алексеевич, его высочество Фридрих Гогенцоллерн, по вашему повелению прибыл, — Митька говорил вполголоса, стараясь не нарушить мою концентрацию, а то не дай Бог рука дрогнет, и куда ломиться будем?

— Пускай заходит, только тихо, — я закрыл крышку и принялся запаивать с помощью холодной сварки предварительно очищенные поверхности.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Фридрих, тяжело опирающийся на трость — нога ещё не срослась как следует и причиняла ему множество неудобств. Подойдя к столу, на котором я работал, он сел в отдаление, и с любопытством смотрел на создание морских мин.

Конечно, это были не те мины, которые я изучал, уже работая в своём НИИ, но что-то очень близкое. В условиях приближающейся войны, я плюнул на все условности и «создал», точнее, доказал существование электричества и натыкал носом в его повседневное использование Эйлера, увязавшегося за мной, которому предстояло обеспечить меня связью хотя бы в районе театров боевых действий.

Потом тому же Эйлеру я сунул под нос труды католического священника Дезагюлье, в которых он пытался возродить методы холодной сварки металлов, известные ещё древним эллинам. И, нагло заявив, что вычитал процесс изготовления мин в древнем китайском трактате, на самом деле используя наработки Павла Шиллинга, ещё не родившегося, у которого я мысленно попросил прощения, предпринял попытку изготовить первый фугас.

У меня получилось, и я расширил его действие, поместив внутрь, кроме всего прочего, колбы с «греческим огнём». Доказать, что это сделано не китайцами, было невозможно. Цинцы постарались в уничтожение китайского наследия, не всего, разумеется, но очень многого, так что как только я понял, что на них можно валить половину новинок, выдавая за хорошо забытое старое, я тут же принялся за дело.

— А нечто подобное можно создать для сухопутных войск? — спросил Фридрих, когда мы с Митькой осторожно поместили мину в ящик, набитый соломой.

— Можно, это даже проще, — я кивнул, — но это уже не благородное искусство войны, а нечто гораздо большее, — я отвечал, глядя, как Митька заколачивает ящик.

Кстати, ящик — это тоже было моё изобретение. Когда я увидел, сколько леса остаётся на верфях догнивать, то меня чуть инфаркт не долбанул. Бросив в сердцах, что хоть на ящики пускай отдают, а остатки на туалетную бумагу, лишь бы отходов я никаких здесь больше не видел, я ушёл, кипя от праведного гнева.

Какого же было моё удивление, когда ко мне заявился некто Рединсон Яков Соломонович, владелец каких-то не слишком крупных мастерских. Его пропустили ко мне, потому что он настаивал на том, что хочет выполнить мой приказ, но не знает, как это сделать, а верфи просто смели все до соринки и притащили ему во двор, так что ему пройти по этому двору теперь никак невозможно.

В общем, мне стало любопытно, и я приказал его впустить, тихо охреневая, когда уже немолодой и очень хрестоматийный еврей попросил популярно объяснить, что такое ящики и туалетная бумага. Ну, то есть бочками пользовались в самом их бесконечном разнообразии, а вот до ящиков, простых и не слишком крепких, но в которых можно перевозить продукцию, да и кое-что хранить, чтобы не испортить и не деформировать, почему-то очень нескоро ещё догадались бы самостоятельно, хотя, казалось бы, что в этом такого? А вот, значит, было что-то этакое.

Вместо ответа я протащил его в мастерскую, взял несколько дощечек и сколотил ящик за несколько минут. Яков Соломонович долго чесал репу, а потом сказал, что это гениально: не кругло, как бочка, и не так массивно, как сундуки. К тому же в них легко перевозить разные товары, ещё пару дощечек сверху прибив в виде крышек, а ещё можно складывать один на другой. Да, не слишком эстетично, зато практично и совершенно недорого.

Я только глаза закатил и начал, запинаясь, рассказывать, что такое туалетная бумага, и как её используют все те же китайцы. Рединсон покивал и удалился, а через несколько дней мне доставили первые экземпляры его продукции.

Повертев в руках грубый, но более прочный, чем мой ящик, я велел сделать госзаказ у быстро сориентировавшегося еврея, на оба варианта продукции. Вояки очень быстро смекнули, что так перевозить, переносить и доставать что-либо можно гораздо быстрее, чем из бочек. Особенно если приделать минимальные ручки, да и места меньше занимает новинка, из ящиков. В общем, эту новинку восприняли на ура, в отличие от второй.

Вот второе новшество вызвало поначалу недоумение. Но пару раз отхватив плетей, даже до самого упёртого солдата дошло, что справлять нужду даже в походе нужно будет в строго отведённом месте, задницу тщательно вытирать, вот этой бумажкой, на которой писать невозможно, но для энтого дела вполне сойдёт, не трогать при этом лопухи, их всё равно на всех не хватит. И руки нужно мыть постоянно, особливо перед едой. За невыполнение — плети.

Мне было некогда более мягко внедрять эти не слишком понятные для простого люда, которыми в большинстве были солдаты, новшества. Никто никому ничего не объяснял, надо и всё тут. В качестве конфетки перед полками в торжественной обстановке зачитались указы, про двадцатилетний срок службы, и вольные тем, кто отслужит достойно, выполняя все приказы беспрекословно и не посрамя Отечества.

Плюс к каждому полку были приставлены по три лекаря и по пять помощников. Большего в этих условиях я сделать просто не мог, тем более что пришли сведения о том, что в Финляндии войска неприятеля пришли в движение, да и шляхта слишком возбуждённо себя ведёт.

Но если первые нововведения, направленные на предотвращение банальных кишечных инфекций — бич любой армии, были восприняты без должного энтузиазма, то вот вторые...

Если совсем коротко, то в армии среди простых солдат я сейчас дико популярен, и ради меня они готовы на многое. Что там жизнь отдать, ерунда, да за государя-императора солдаты готовы даже задницы вытирать непонятными бумажками, и руки мыть, вот какой я стал популярный.

— Вы мне не доверяете, ваше императорское величество? — Фридрих дождался, когда я покончу с укладкой мины и сяду за стол, чтобы задать этот вопрос.

— Почему вы так решили? — как это происходило всегда, когда мы оставались наедине, разговор шёл на немецком. Чтобы не было недомолвок и двояких толкований, из-за плохого знания Фридрихом русского языка.

— Вы не допускаете меня до военных советов, ваше императорское величество. А ведь я многому научился у Евгения Савойского, да и сам имею кое-какие задумки.

— Дело не в том, что я вам не доверяю, Фридрих, — я вздохнул. — Дело в том, что мне не с кем проводить военный совет. Вы что же не слышали, что произошло с командующими полками, которые шли на соединения, чтобы создать так необходимые нам дивизии?

— Конечно, слышал, это просто варварство и никак нельзя оставлять подобное без решительных наказаний! — он покраснел и сжал кулаки. — Так чего мы ждём?

— Мы ждём, когда сюда прибудут все господа, которых я планирую назначить на роли командующих. Ласси — за главного, а остальных из вчерашних юнцов ставить придётся, — я махнул рукой. — Как только они прибудут, вам сообщат. В течение трёх дней все должны собраться, я вас всех познакомлю друг с другом на первом собрании совета и сразу же приступим к делу. У нас слишком ограничено время, Фридрих, слишком. А когда я узнаю имя того, кто это сделал... — вот теперь я сжал кулаки. Фридрих же неловко поднялся и, прихрамывая, направился к двери, давая понять, что всё воспринимает правильно.

— Через час совет Адмиралтейства, государь, — Митька вошёл как всегда неслышно.

— Все собрались? — я встрепенулся и поднял на него воспалённые, красные глаза: ну ещё бы за последние четверо суток, я спал, наверное, часов восемь в совокупности.

— Все как один, — подтвердил Митька. Я кивнул, протёр лицо руками и встал, доставая очередную заготовку под мину.

— Значит, через час, — пробормотал я и принялся устанавливать начинку.

Начало войны случилось, просто нарочно не придумаешь, в Курляндии. Произошло всё как в каком-то анекдоте. Остерман мчался день и ночь и прибыл ко двору Анны Иоановны в рекордно короткие сроки, и куда только подагра и ревматизм подевались?

В то же время курьер, который мчался ещё быстрее Остермана к месту дислокации Эстляндского и Лифляндского пехотных полков, чтобы передать им сообщение о перегруппировке и выдвижении навстречу Невскому первому пехотному, который под командованием Ласси необходимо было усилить до дивизии, успел поспеть везде и возвращался вместе с названными полками.

К Ласси также направлялись Рижский и Ревельский драгунские. Я не знаю, как это произошло, но они почему-то встретились в Курляндии. Словно карты внезапно перепутали и свернули не туда. Вот это точно просто нарочно не придумаешь.

Там они, повинуясь наитию, объединились с, оставленными для спокойствия Аннушки ещё дедом, драгунскими полками и пехотным, а также гренадерским, который по великому недосмотру не был расформирован чухонской прачкой, которая как огня боялась всего, что делает большой бум. Почему это произошло: было ли недопонимание приказов, путаница с направлениями или открытая диверсия — предстояло выяснять, и Ушаков был послан в Курляндию для выяснения подробностей, как бы это опасно ни было. Я лично склоняюсь к последнему, потому что то, что произошло потом...

Пока Бирон с Аннушкой с приоткрытыми ртами наблюдали как их крохотное герцогство заполняют русские войска, прибыл Остерман. А также прилетел курьер от Карла шестого, который напрямую запрещал герцогине Курляндской, являющейся, на минуточку, его поданной, открывать границы для прохода русских войск и не препятствовать прохождению войск других, не русских. Вот только русские войска уже находились на территории Курляндии!

И что делать? А тут ещё Остерман какую-то чушь несёт, что по приказу Российского императора обязан доставить герцогиню к родным пенатам, дабы разобраться в деле о подстрекательстве к мятежу.

В общем, когда бледный Бирон, решив выполнить приказ своего сюзерена, повелел Курляндской армии выдворить куда-нибудь за границу русских, а Остерман ушёл из дворца несолоно хлебавши, в сердцах, бросив что-то типа: "Русскую царевну силой удерживают проклятые прихвостни Карла", - в полках начались некоторые волнения.

А когда к ним вышла Курляндская армия, волнения перешли из агрессивно-пассивных, а агрессивно-наступательные. Тем более что старших офицеров, которые могли бы прекратить это безумие, в тот момент уже не было.

Нет, у Бирона могло всё получиться, потому что соединившиеся полки представляли уже серьёзную силу, а вот над армией самого Бирона они могли только поржать, в итоге померев от смеха, все, включая лошадей драгун... Нет, вот лошади у Бирона и его армии превосходны, так что драгуны могли только погибнуть в расцвете лет самостоятельно, если бы ни одно большое «Но».

Старшие офицеры этих полков собрались накануне на каком-то ужине, или обеде... я не понял, где они собрались, это должен выяснить Ушаков. Так вот, они собрались за ужином все, а там и генерал Сукин был, и полковник Футов, и Фулертон, и Чебышев, и Тимашов, и многие другие — все те, кому предстояло командовать российскими войсками на этой войне. Отужинали господа офицеры, да и померли в одночасье.

Лишь заместитель Тимашова, полковник Кропотов в тот день животом маялся, да на этот смертельный ужин не пошёл, потому в живых остался и Остерман, но его просто никто не пригласил.

Примчавшийся к месту трагедии Остерман, путём скармливая закусок дворовому псу, выяснил, что отрава была в жарком.

Прекрасно понимая, чем им всем это грозит, Андрей Иванович велел изолировать повара, потому что самому снова попасть в руки к тёзке ему не хотелось, а также быстро опросил прислугу.

Хозяина вечера и дома, где собрались офицеры, опросить было невозможно, потому что он лежал рядом с гостями, отведавши жаркого вместе с ними.

Пока Остерман проводил первичные розыскные действия, солдаты, узнавшие о гибели своих офицеров, захватили столицу Курляндии Митаву и блокировали герцогский дворец.

Как оказалось, курьеры могут передавать сообщения очень быстро. Не за минуты, конечно, но за считаные дни. Сногсшибательную новость о том, что война ещё не началась, а русский император уже захапал Курляндию, а также о демарше Карла и гибели моих офицеров, достигли нас с упомянутым Карлом практически одновременно.

Читая послание Остермана, единственного, как оказалось, здравомыслящего человека, оставшегося на данный момент во всей Курляндии, я разбил три чашки о стену своего кабинета здесь, в Кронштадте. Потом взял себя в руки, весьма относительно надо сказать, и сел писать письмо Карлу, в котором едва ли не обвинял его в жутком предательстве, в ходе которого были умерщвлены мои офицеры.

Судя по количеству клякс в ответе, точнее, не в ответе, а в письме, отправленном из Вены одновременно с моим, Карл пребывал в похожем состоянии, обвиняя меня в захвате Курляндии.

Пока я старался без матов составить ответ, Карл получил моё письмо, прочёл и задумался. Войны начинались и за меньшее, чем убийство всех находящихся на территории в тот момент ещё не захваченной, а вполне дружественной страны офицеров. И что Митаве очень сильно повезло, что Кропотов слез с горшка и бледный от мук и от горя, всё же умудрился навести порядок, не отдав город озверевшей солдатне.

Короче, если убрать всё политическое словоблудие, Карл признаёт за мной полное право присоединить лоханувшееся по полной герцогство к Лифляндии. Взамен он намекает на то, что мы братья, и договор, вообще-то, действует, да и Мария-Терезия ещё дитя, а помолвка с принцем Уэльским — это далеко не свадьба, поэтому будущим родственникам он, конечно, гадить не будет, но полный нейтралитет обещает.

Кроме того, если я подумаю о том, чтобы отдать в качестве свадебного подарка кузине, безусловно, завоёванную, а как же иначе, половину Польши аккурат по Карпаты, да герцогство Литовское, то он, возможно, поможет с Пруссией, в рамках нашего договора, естественно, если Фридрих-Вильгельм всё же нападёт. К тому же Карл намекнул, что по слухам, к отравлению причастен Август, или кто-то из его двора, а значит, у меня нет никаких поводов вступаться за эту гниду.

Я к тому времени уже остыл и разослал гонцов с требованием доставить мне офицеров, которых я помнил, как великолепных военачальников. Правда, часть из них ещё совсем молодыми оказалась, но где я возьму других?!

За помощь против Пруссии я чуть было не пообещал Карлу Швецию, но вовремя опомнился, тем более что ко мне прискакал очередной гонец, на этот раз из Дании от моего царственного собрата Фредерика пятого.

Господи, я так скоро во всех этих Фридрихах, Фредриках и Фредериках запутаюсь, вот истинный крест. Однажды перепутаю и в письме назову кого-нибудь не так, и очередную войну получу.

Датский Фредерик выражал мне сочувствие по поводу жуткой трагедии, произошедшей с моими офицерами. Похоже, уже весь мир знает, что меня почти обескровили. Вот только Митава всё ещё была под моим контролем, а это значило, что не такой уж я беспомощный, чтобы с радостным визгом бросаться пробовать меня на прочность.

Также Фредерик издалека намекал на то, что возможно, он сможет мне всячески помочь, как царственному собрату, разумеется, и пока придурок шведский пойдёт воевать со мной, он вполне сможет пощипать шведов со своей стороны. Что ему многого не надо — вернуть бы своё. Я пожал плечами и ответил, что, почему бы и нет? Пожалуйста, мародёрствуйте на здоровье.

Вот только Пруссия пока молчала, видимо, Фридрих-Вильгельм ждал, наблюдая и решая, чью же сторону принять.

Все эти переговоры стали вообще возможны по одной простой причине: англичане весьма самоуверенно отказались от местного лоцмана и, попав в шторм, внезапно осознали, что северные моря — это не те моря, к которым они привыкли, это нечто совершенно другое.

Флотилию разбросало по всей акватории Балтийского моря. И пока шведы их собирали, отлавливая по одному и доводя до своих безопасных гаваней, у меня и появилось время, столь мне необходимое, чтобы подготовиться и решить, что делать дальше.

Вот только я никак не мог предугадать диверсии против моих офицеров. Почему-то я думал, что в этом времени до подобного не опускаются. Ага, как же, не опускаются. Как выяснилось, ещё как опускаются, и именно это поставило жирную точку в моих размышлениях насчёт применения доступных мне знаний во взаимодействии с местными реалиями и доступными технологиями.

Последнее — крайне важно: я в такой ярости пребывал в первые дни, когда узнал про случившееся в Митаве, что вполне мог бы ядерную бомбу забабахать и на ком-нибудь испытать. К счастью, я не мог этого сделать чисто физически, а потом немного успокоился и начал думать более рационально.

— Государь, офицеры Адмиралтейства прибыли, — Митька вошёл в кабинет, служивший одновременно и моей мастерской, и принялся расставлять стулья вокруг эллипсовидного стола.

И пускай думают, что я в детстве с романтикой Камелота переборщил, но именно такой вариант был мне ближе. Особенно с моряками, потому что, если я для пехоты ещё могу с умным видом что-нибудь насоветовать, то морское сражение для меня — это даже не тёмный лес, это гораздо хуже.

— Помоги в ящик убрать и можешь приглашать, — я отступил на шаг назад и внимательно осмотрел мину, и лишь потом мы с Митькой осторожно поместили её в ящик, набитый соломой.

Митька быстро закрыл ящик и оттащил его к остальным, затем подошёл к дверям, распахнул их и пригласил войти и рассаживаться стоящих за дверью людей. Когда все заняли свои места, я поздоровался, жестом приказав оставить лишние церемонии — не до политесов сейчас, и начал с места и в карьер.

— Как обстоят наши дела? Флот во сколько вымпелов мы сможем выставить против англичан и шведов? Говорите, не стесняйтесь, я вас сюда за этим и пригласил, чтобы совместно решить, как будем наши порты защищать, — я обвёл собравшихся внимательным взглядом.

— Флот находился в некотором запустении, кроме последнего года, государь, Пётр Алексеевич, — начал было говорить Бредаль, возглавлявший Адмиралтейскую контору.

— Я прекрасно знаю, что преступно мало времени уделял делам флота, и лишь год назад мы начали возрождать то, что почти похоронили. Я также знаю, что, согласно договору с Испанией Архангельские верфи, а также здешние Кронштадтские не стоят пустыми уже год как минимум, поэтому я повторяю вопрос, сколько кораблей мы сможем предоставить для противодействия англичанам и шведам?

— Два восьмидесяти пушечных линкора, двенадцать шестидесяти шести пушечных, двенадцать фрегатов и порядка пяти десятков галер. Но галеры не смогут держать бой с англичанами — это точно, — вместо Бредаля ответил Дэниэль Вильстер. — Однако благодаря выделенным суммам все линкоры и фрегаты приведены в полный порядок и отремонтированы. Почти все как новенькие. Верфи были заняты галерами, но это было согласовано с тобой, государь, — я кивнул, ну да, согласовано, я же не спорю. Зато государственный заказ, оставшийся ещё с времен так называемого правления Катьки, был выполнен, да и дерево отлежалось, для постройки средних кораблей, в слишком больших я пока не видел смысла. Значит, у нас есть чем встретить флот противника, которого изрядно потрепало в негостеприимном Балтийском море. Это уже кое-что. — И, государь, Пётр Алексеевич, может быть, всё-таки вернём в строй «Петра второго», «Полтаву» и «Святого Михаила»? Они в прекрасном состоянии и их орудия...

— Нет, — прервал я его. — Фёдор Иванович, всё ли готово к отбытию? — обратился я к Соймонову, сидящему как раз неподалёку.

— Всё, — кивнул он, и задал встречный вопрос. — Как я понимаю, моя задача будет заключаться в составление карт тех мест и вод, в которых мы будем проплывать?

— Верно, — я кивнул. — Шиповник, сухую смородину и белые грибы загрузили?

— Да, но я не совсем понимаю...

— Считай это моей блажью, Фёдор Иванович, но не дай тебе Бог вернуться с половиной, а то и меньше человек команды, но с нетронутыми именно этими запасами, уж лучше сразу готовьтесь к бо-о-о-льшим неприятностям. Потому что я узнаю, уж поверьте мне, жрали вы эти ягоды, варили ли из них настои, и что сделали с грибами, так что выбрасывать за борт — это будет не вариант, — всё это я произнёс с очень ласковой улыбкой на губах. — И это правило должно быть внесено в морской устав, и касается оно всех. Так что, Фёдор Иванович, забирай с собой Шельтинга и можете отправляться. Провожать, уж извини, не буду. Да, Беренга вытаскивай из Ревелевских борделей, или где он на пару с расстригой время до убытия проводит, и выдвигаетесь. Каждый лишний день, проведенный в порту, уменьшает ваши шансы благополучно дойти до места вашей будущей зимовки.

Я проводил взглядом поднявшихся из-за стола офицеров, которые, негромко переговариваясь, вышли из кабинета. Ну что же, можно собой гордиться. Несмотря на все потрясения, в такой короткий срок умудриться собрать экспедицию Беринга, ввести в её штат помешанного картографа и воинственного монаха-расстригу, в миру Козыревского Ивана Петровича, прославившегося своим и похождениями по землям Сибири и Дальнего Востока. И всё это провернуть, даже не поругавшись с церковью из-за того, что Козыревского отправил не на плаху, а с Берингом учить православию туземцев Америки. Хотя то, что Беринг походил по бережку именно Америки, пересекая сравнительно неширокий пролив, ещё не знал никто. Это всё надо было суметь! У меня получилось, хоть и пришлось три прекрасных корабля отдать на такую потеху, но если всё в итоге удастся, то овчинка, безусловно будет стоить выделки.

Дверь за вышедшими офицерами флота закрылась, и я снова посмотрел на Зотова, а затем обвёл взглядом оставшихся, кусая губы от осознания того, насколько же их мало. Мой взгляд остановился на Сиверсе.

— Ну что же, я назначаю адмиралом Сиверса Петра Ивановича, контр-адмиралом Зотова Конова Никитича. Флагман в предстоящей кампании — «Леферм». Бумаги о назначениях вам вручит мой секретарь Дмитрий Кузин. А сейчас я хочу услышать, как именно вы предлагаете дать отпор англичанам, которые решили и в нашей Балтике хозяевами себя почувствовать, и их подпевалам шведам. И да, отдельно я хочу услышать, что случилось с потаённым судном «Морель», и как мы можем очень быстро его починить?

Глава 8

Бу-у-м! Раскатистый гром прокатился по комнате, задрожали стёкла на окнах, заметалось пламя свечей в подсвечниках. Ещё один на мину наехал. И неймётся же, да уже ежу было бы понятно, что подходить ближе к Кронштадту нельзя — чревато, но англичане, кажется, понять такую простую вещь не могут. Или думают, что догорающий шлюп, отблески незатухающего даже на воде пламени, видимые даже отсюда — это всего лишь какой-то дешёвый фокус, который невозможно повторить с другим кораблём?

Бу-у-м, Ба-бах! Тряхнуло знатно, вон какая волна поднялась, брызги через открытое окно попали на лицо, и я машинально вытер их ладонью. Посмотрел на море, где взвились в воздух яркие, обжигающие даже от одного взгляда на них всполохи. Он что там метаться начал и на вторую мину налетел? Вот же сволочи какие. Так на них никаких мин не напасёшься.

Я с досадой покачал головой и повернулся к сидящему на стуле со связанными за спиной руками подпоручику, морда которого была сильно избита, из сломанного носа и из уголка рта стекали тонкие шнурки крови. Пока англичане пытаются прорваться к порту, я, пожалуй, продолжу весьма занимательную беседу.

— Что же ты, Павел, так неаккуратно действовал? — я намеренно опустил отчество подпоручика. Хуже он ко мне относиться не будет, и так с такой ненавистью смотрит, что даже не по себе становится, и ведь я вроде в кашу ему не плевал, откуда столько ненависти?

— Всё равно сдохнешь, — и этот... нехороший человек плюнул в мою сторону кровавым сгустком. Не попал, что характерно, но старался, чего уж там.

Я задумчиво посмотрел на сгусток крови у моих сапог и щелчком расправил манжет, выглядывающий из-под рукава сюртука. Мне всегда нравилась одежда мужчин викторианской эпохи — эдакая строгость и в то же время не лишённая определённой изысканности.

Кое-что, правда, пришлось переделать и убрать лишнюю красоту в угоду удобству, но оно того стоило, и пока моряки минировали подходы к Кронштадту, я, чтобы не сходить с ума от напряжения и волнения, заставил портного, которого нашёл тут же, исполнить мне такой костюм, который я хочу. Получив в итоге то, что меня вполне устроило, тут же приказал нашить мне разных комплектов на все случаи жизни.

Портной только ворчал, что никакого блеска и шика, и что проще государя в дерюгу завернуть — эффект такой же получится, как и от этих костюмов, и как выполнять честному портному приказ, чтобы никаких драгоценных камней на верхних одеждах не было, максимум пуговицы и так далее и тому подобное. Мне его стоны были неинтересны, меня другое волновало.

Англичане подошли к Кронштадту неожиданно. То есть, мы полагали, что Эдвард Вернон, которому поручили разбить русских в Балтике и поддержать шведов огнём своих линкоров в то время, когда те будут разбираться с городами на берегах этого неспокойного моря, немного отойдёт от своего первого фиаско, и только потом двинет флотилию к Кронштадту. Но эти прогнозы оказались неверными. Старый Грог так сильно спешил попасть обратно домой, что даже не дождался, когда его флотилия соберётся в полном составе.

Оставив где-то четыре шлюпа, он рванул к русским берегам на всех парусах. Мы едва успели подготовиться. Во всяком случае, никаких учений и отработок взаимодействия проведено не было.

Заминировав все подходы к Кронштадту, русская флотилия под командованием адмирала Сиверса отошла от крепости, оставив Кронштадт внешне совершенно беззащитным. Мой выбор командующим флотом в этой войне был очевиден: Сиверс, мягко говоря, недолюбливал шведов ещё с тех времён, как служил в датском флоте.

С другой стороны, он был достаточно уравновешен, чтобы в точности выполнить план, от которого немного отдавало безумием, но особого выбора у нас не было. Слишком уж наш флот уступал тому не слишком великому, который был послан против нас.

Бу-у-м! Он правда такой тупой, или всё же слишком самоуверен, чтобы признать одну простую истину: подходить близко к берегу опасно, и не надо бесконечное количество раз соваться, чтобы проверить эту аксиому. Я ещё раз посмотрел на сгусток крови на полу и перевёл взгляд на подпоручика, не сводящего с меня взгляда, в котором странным образом переплелись безумная ненависть, разочарование и, что самое странное, отголоски мучительной душевной боли, которая продолжала мучить его, несмотря на всё сотворённое.

— Знаешь, Павел, мы все в итоге сдохнем, такова природа человека — родиться, чтобы в итоге умереть. Вот только кто-то делает это раньше, кто-то позже. Зачем ты хотел повредить потаённое судно? — я сменил тон и задал вопрос резко, холодным жёстким голосом. Он вздрогнул, заворожённо глядя на меня, и промолчал. — Ну, хорошо, ответь тогда, что я тебе такого сделал, что ты просто молнии мечешь?

— Не мне, — пробормотал Павел Очаков, опустив голову.

— Та-а-а-к, а вот это уже интересно, — протянул я, почувствовав, что нащупал ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы докопаться до истины. — И кого же я так смертельно обидел? Ты говори, не стесняйся. Должен же я знать, чтобы осознать, каким чудовищем являюсь, и что все диверсии, которые, заметь, направлены вовсе не против меня лично, я заслужил в полной мере.

— Ты надругался над графиней Ожельской, наплевав на гостеприимство, которое было оказано её родителем, королём Августом.

— Да? — я присвистнул. Старо как мир, и также пошло. Интересно, сколько на самом деле мужиков купилось на эти жуткие подробности? Но графиня молодец. Сумела вычислить меня, и понять, кто увёл её милую переписку с Фридрихом-Вильгельмом. — «Имя, сестра, имя!» — воскликнул я патетично, вытянув перед собой руку. — Да на этой шлюшке клейма негде поставить, — я скривился. — Она, поди, счёт мужикам, с которыми постель делила, давным-давно потеряла.

— Даже если так, тебе она сказала «нет», но ты всё равно взял её силой...

— Ну, допустим, — я скрестил руки на груди. — И что с того? Это только меня, её и Августа касается. Ты-то здесь при чём? — у парня произошёл разрыв шаблонов, и он затормозил. Ну, понятно, думал, что я буду отпираться, доказывать свою невиновность... А оно мне надо? У меня англичане мины портят, а я в каждую, считай, душу вложил. И ведь гады такие, даже не дождались, когда тормознутый Фредрик мне войну объявит. Зачем я вообще на этого повёрнутого время трачу? Что хочу узнать? Очаков тем временем хлопал глазами, пытаясь понять, что у него спросили. — Так при чём здесь ты? Каким образом «поруганная честь» этой потаскухи стала зависеть от какого-то подпоручика? Заметь, мне даже неинтересно, где вы вообще встретились и что она тебе дала, чтобы заслужить такую преданность и готовность отомстить за неё.

Дверь открылась, и Митька подошёл ко мне, зашептав в ухо последнюю добытую информацию. Сначала у меня приподнялись брови, а затем я сжал кулаки и, развернувшись, ударил по столу. Вот теперь всё встало на свои места.

— Государь, Пётр Алексеевич, а с этим, что прикажешь делать? — Митька отступил на шаг назад и кивнул на Очакова.

— Повесить, — коротко приказал я и вышел из комнаты.

Нужно подняться повыше, чтобы было лучше видно, что сейчас творится в море. Отворив окно на чердаке, покосившись на тенью следовавшего за мной, гвардейца, я припал к трубе, чтобы не пропустить ни секунды из разворачивающегося действа.

Первые минуты я не мог думать ни о чём другом, кроме как о графине Ожельской и её роли во всей этой истории. Про Очакова я старался не думать. Митька сообщил мне, что это и был тот самый гонец, который трёх лошадей загнал, но принёс наполовину ложные приказы полкам, которые сейчас Курляндию караулили.

Бумаги, переданные ныне покойным командующим, несли в себе конкретный приказ выдвигаться в сторону Митавы. Лошадей было жалко, загнанных этим придурком, которого вытащили с пирса, где он ошивался с украденной колбой «греческого огня», пытаясь сжечь первую подлодку Петра Великого — потаённое судно «Морель». Там же он и был бит, и оттуда переправлен ко мне.

Отраву моим людям подсыпал сам хозяин дома, где они всё-таки ужинали. Гислау отравился вместе с ними намерено, чтобы с него не спросили по всей строгости. Настоящим патриотом он был, берёг свою страну от русских варваров, чтоб этого чухонца черти самым извращённым способом поджаривали. Не известно было только, кто его вообще надоумил.

Ушаков всё выяснил быстро и уехал, прихватив с собой Аннушку. Бирон остался в Митаве под домашним арестом, а Остерман приступил к обязанностям временного губернатора теперь уже бывшего герцогства.

Но как же гадко на душе. Словно в дерьме искупался. Добро пожаловать, Петруша, в Большую клоаку под названием «Международная политика». И ведь что-то мне говорит о том, что это только начало.

Но Август напросился. Даже если сам ни сном, ни духом. Дочурку лучше надо было держать и не было бы таких потрясений. Вот только графиня мне слишком умной не показалась, а всю эту схему явно кто-то очень умный замутил. Но ничего, я выясню, кто этот серый кардинал, потому что люди, обладающие подобным размахом, очень редко могут оставаться в тени, так что я его вычислю. А пока мне жизненно важно эту морскую баталию не проиграть.

***

Эдвард Вернон стоял на капитанском мостике флагмана флотилии «Принцессе морей» и рассматривал в трубу едва виднеющиеся в туманной дымке стены крепости, ощетинившиеся пушками.

— Не понимаю, а где флот? — задал он вопрос стоящему рядом с ним помощнику. Ораел Сноул пожал плечами.

— Подозреваю, что то, что осталось от флота русских, мы даже не увидим, сэр. Они наверняка уже сбежали и сейчас держат курс прямиком на Северный океан.

— Да, похоже на то, — Вернон кивнул и снова приник к трубе. — Не нравятся мне эти пушки, — проговорил он, разглядывая береговую линию, насколько ему позволяло разрешение трубы. — Не хочу терять корабли из-за пушек этого обречённого форта. Вот что, подходим ближе и пока организуем блокаду. Время у нас ещё есть...

Помощник Сноул так и не услышал, что же хотел ему сказать адмирал Вернон, потому что того прервал буквально на полуслове, прогремевший по левому борту взрыв. Корабль качнуло так сильно, что он практически лёг на бок. Кто-то из матросов не сумел удержаться на палубе и с криком покатился вниз, а хлынувшая через наклонённый борт волна, подхватила свою добычу, унося в холодную пучину Балтийского моря.

— Дьявол вас подери! — Вернон с трудом удержался на мостике, едва не повторив участь несчастного матроса. — Осьминога вам всем в глотку, и чтобы вышел через зад живым! Что это такое? Пушки не могут стрелять так далеко! Это явно не из крепости подарок!

Корабль медленно принимал нормальное положение, и Вернон с помощником смогли увидеть, как шлюп «Трезубец» медленно погружается под воду, а на его борту даже без трубы было видно огромную пробоину как раз на ватерлинии. А ещё корабль горел. Он горел даже там, где гореть не должен был — в воде.

— Греческий огонь, они применили греческий огонь, — Сноул смотрел на выбивающееся прямо из-под воды пламя как заворожённый. — Но как? Его секрет был утерян ещё во время второго Крестового похода.

Бу-у-у-м! Странность заключалась в том, что здесь, вблизи взрывов, звук бы глуше, зато образующиеся волны захлёстывали корабли, притягивая их друг к другу. Ещё один матрос полетел за борт с дикими воплями. Два шлюпа, находящихся впереди флагмана столкнулись бортами, а затем раздался очередной взрыв, и жаркое, не гаснущее в воде пламя греческого огня весело заплясало на деревянной обшивке кораблей, быстро добираясь до мачт и парусов, медленно, но верно направляясь туда, где стояли бочонки с порохом.

Первым неясные тени в воде увидел вперёдсмотрящий линкора «Стремительный». Замахав руками и заорав, он привлёк к ним внимание своего капитана, а тот уже сумел донести весть до Вернона, правда, для этого пришлось спустить на воду шлюпку. Слишком необычные предметы плавали за бортами на подступах к крепости, чтобы можно было передать новость о них с помощью сигнальных флажков.

— Нечто подобное Корнелиус Дреббель предложил Карлу первому во время очередной войны с этими пожирателями лягушек, — Верное смотрел через трубу в тёмные воды, разглядывая странные круглые силуэты. — Он назвал их плавающими хлопушками, но для того, чтобы они «хлопнули», нужна была верёвка, а столь длинной верёвки здесь протянуть невозможно!

— Здесь нет верёвок. Русский царь сумел обойтись без них! — его слова потонули в грохоте раздавшегося взрыва, греческий огонь всё-таки добрался до пороха на одном из шлюпов.

— Разворачиваемся и отходим! — Впервые в голосе Старого Грога, как за глаза называли адмирала Вернона за странную преданность именно этому виду китайской ткани, из которой была пошита абсолютно вся его одежда, прозвучала откровенная паника.

Он на самом деле мало чего боялся в этой жизни, но именно здесь, в этих водах этого чёртового моря, которое практически сразу устроило славным английским морякам весёлую жизнь, проверив их на прочность весьма неудобным штормом, нет, не слишком сильным, а именно неудобным. Из-за ветра, который, казалось, дул сразу со всех сторон, Эдвард Вернон почувствовал чувство, близкое к панике, отдающее нигилизмом. Словно море шепнуло просоленному различными морями и океанами морскому волку, что не отпустит его из своих объятий.

Самое поганое заключалось в том, что те же союзнички — шведы, их извечные противники - датчане, да и эти русские, чувствовали себя в этих водах вполне комфортно. Если бы шведы ещё не умудрились в прошлой войне с русскими почти весь свой флот потерять, а так король Фредрик только виновато плечами пожал и сказал, что не даст Вернону ни одного корабля, потому что не сможет тогда от датчан защититься.

Как будто ему, Эдварду Вернону, есть какое-то дело до того, как шведы будут защищаться от датчан.

Вернон напряжённо смотрел вперёд: флагман совершал довольно сложный манёвр, разворачиваясь в довольно узком пространстве, остальные корабли флотилии ждали, когда линкор манёврзавершит.

Фрегату «Королевская милость» даже пришлось подвинуться, чтобы дать флагману место. Раздавшийся взрыв быстро дал понять, что не стоило этого делать и приближаться к смертоносным теням, поджидающим свои жертвы в толще воды. К счастью, фрегат лишь краем борта задел мину, и вскочившим на ноги морякам удалось сбросить пламя в море, где оно весело горело, покачиваясь на волнах, вызывая тем самым священный ужас у простых матросов.

Линкор «Принцесса морей» завершил разворот и уже приготовился выходить в открытое море по коридору, образованному для него остальными кораблями флотилии, критично близко приближаясь при этом к минам.

Шлюпки, снующие по воде, подбирали выживших с тех трёх шлюпов. Именно им не повезло первым проверить на себе дьявольское изобретение этих русских скотов, которые даже не показались, чтобы принять благородный бой.

В тот самый момент, когда флагман уже шёл по коридору, разворачивая паруса, откуда-то из-за торчащей неподалёку скалы на всех парусах вылетел корабль и помчался прямо по курсу пытающегося вырваться из смертельной ловушки флагмана.

— Что он делает? — вскричал Сноул, глядя на шлюп, несущийся им наперерез.

— Он хочет заставить нас остановиться, а то и вернуться туда, где всех нас уже заждался морской дьявол, — процедил сквозь зубы Вернон, понимая, что сам загнал себя в ловушку, из которой пока был только один выход, впереди, но что делать со шлюпом? Он не мог даже выстрелить, чтобы раздавить эту мелкую букашку, потому что в этом случае нужно было развернуться к нему каким-нибудь бортом, а он не мог этого сделать, чтобы не столкнуть другие корабли на мины. — Ну уж нет. Я тебя просто раздавлю, чтобы ты не задумал. Поднять паруса!

— Но...

— Молчать! Ходом, прямо на эту букашку!

Сноул покачал головой и уже открыл рот, чтобы продублировать приказ, как из-за той же скалы выплыл величаво линкор и встал бортом, ощетинившись всеми своими пушками.

Вернон на мгновение замер, а затем яростно рявкнул.

— К бою! Разворачиваемся. Передавай сигнал на корабли флотилии! Шевелись, якорь тебе в задницу!

В первые минуты Сноул ожидал неповиновения приказам и даже откровенный уход части флотилии, как это уже случалось в истории английского флота, и о чём стыдливо умалчивалось, предпочитая предать эти истории забвению. Вот только враг тогда был другой. Французам почему-то сдаться было возможно, а вот русским...

И в этой ситуации, казалось бы, безнадёжной, английская флотилия решила дать бой, невзирая на то, что при выполнении манёвра часть кораблей всё-таки налетело на мины, и теперь они догорали, а выживших принимали на палубы другие корабли.

***

— Конон Никитич, они что, совсем ума лишились? — молоденький семнадцатилетний гардемарин, которого включили в команду из-за того, что моряков катастрофически не хватало, даже чтобы укомплектовать команды, хоть и больше гораздо мальчишек в этом году на обучение в морскую школу отдали, но, когда ещё они станут опытными моряками. — Погибнут же.

— Никогда не недооценивай противника, Гриша, — Зотов покачал головой. — Нельзя этой дуре дать к нам бортами развернуться. Ой, нельзя. Пушек у него, что у сучки блох, как пальнёт, так нам хватит.

— Так ить сам на штуковины государя Петра Алексеевича налетит, — в голосе Григория Спиридова прозвучало недоверие.

— А ты думаешь, что он этого не знает? — Зотов повернулся и крикнул. — Васька, готовь потаённое судно, пущай крайнего пощиплет!

— С флагмана сигнал идёт, сейчас закупоривать начнут! — крикнул вперёдсмотрящий, приставив к губам какую-то штуковину, напоминающую трубу. Сделана она была из тонкого железа, и что удивительно, голос говорящего в неё усиливала в несколько раз. Государь три такие штуковины во флотилию отдал, сказал, что разгребал вещи деда своего великого и нашёл эти трубы.

Полезные штуки Пётр Алексеевич делал, а во внуке его как вовремя кровь-то Романовых заиграла. Только бы хребет не сломал государь, не надорвался раньше времени, совсем же мальчишка ещё, моложе того же Гришки Спиридова.

Такие мысли бродили в голове у контр-адмирала Зотова, когда он кричал уже без рупора, так государь трубы эти называл, потому что отдал свою тому, кому она нужнее.

— Васька, сукин кот, шевелись, скотина! — и уже более спокойно добавил. — Только бы успеть, пока манёвр не завершили. Если сумеют, то дело наше — труба, у них огневой мощи больше, да и опытнее они наших морячков, и не трусы, подлые — это да, но не трусы.

***

Адмирал Вернон почти успел развернуть свой линкор, чтобы вдарить по наглым русским выскочкам из всех орудий. Он уже почти отдал команду заряжать, когда выход в открытое море его кораблям перекрыла та самая флотилия русских, которую они уже и не чаяли увидеть.

Но это было полбеды. Беда пришла тогда, когда крайний шлюп внезапно загорелся, объятый дьявольским пламенем. Английские моряки отличались стойкостью и храбростью, но нельзя было заставить их не быть суеверными, потому что даже у самого адмирала зашевелились волосы под париком, когда он увидел объятое пламенем судно, с бортов которого прямо в горящую воду прыгали вопящие люди.

И самое страшное заключалось в том, что в этом месте, где стоял шлюп, уже не было жутких «хлопушек» императора Петра. И в завершении этого жуткого дня, два перекрывших им выход линкора открыли огонь. Они выстрелили всего по одному разу, но и этого хватило, чтобы нервы у экипажей шлюпов, где не было даже капитанов, не выдержали и они не попытались уйти из-под обстрела, напарываясь на мины.

— Бой даже не начался, а мы уже потеряли столько кораблей и людей, — Старый Грог покачал головой. — Знать бы ещё, кто стоит за троном этого мальчишки царя Петра. Но, возможно, Сноул, нам удастся это узнать, не повесят же они всех нас на реях? Им просто рей на это не хватит.

— Что вы хотите сказать, сэр? — осторожно спросил Сноул.

— Я ничего уже не хочу и проклинаю тот день, когда согласился возглавить эту авантюру. Спустить флаг!

— Но, сэр, у нас ещё есть шанс...

— Мы не сможем заставить вчерашних крестьян сражаться, после вот этого! — Вернон, поджав губы, указал на догорающий шлюп. — Мне и самому в короткий миг слабости показалось, что сам Сатана ударил кресалом и, хохоча поджёг корабль, подкинув адского пепла. Многие из этих славных парней не задумываясь отдадут жизнь в славном сражении, но рисковать душой? Да они лучше меня самого пустят по доске, чтобы задобрить морского дьявола, и самое меньшее, о чём они сейчас думают, это о войне, которая даже не наша. Так что, спускайте флаг, а я пойду переоденусь, всё-таки мне предстоит встреча с важными персонами.

***

Я опустил трубу и протёр лицо.

— Ну вот и всё, первый раунд за мной.

— Что? — уже присоединившийся ко мне на чердаке Митька недоумённо смотрел на меня, пытаясь понять, о чём я бормочу.

— Я говорю, что мы выиграли первую битву, Митя. Всё-таки фактор устрашения работает во все времена, и это просто счастье, что мы не дали спалить потаённое судно, так ловко подплывшее незаметно к тому шлюпу и позволившее сидящему внутри моряку подпалить вражеский корабль так, что даже я, зная, что именно происходит, едва заикаться не стал. На фоне спокойного моря, без какого-либо взрыва, внезапно загорается корабль — это было то ещё зрелище. Не для слабых духом, я бы сказал. А теперь пошли, будем принимать капитуляцию у лорда Вернона. Кстати, а ты не знаешь, почему его Старый Грог называют?

Глава 9

— Кто-нибудь мне может объяснить, как это вообще стало возможно?! — я орал уже полчаса без перерыва, а господа офицеры только переглядывались и молчали, обмениваясь непонятными мне взглядами. Ну понятно, вопросы-то были риторические, тот, кто послал гонца с ложным приказом, всё это просчитал, сука. Как бы тебя вычислить-то поскорее, чтобы не успел ты дел наворотить? Но вот прямо сейчас мне нужно было куда-то выпустить пар, а удел подчинённых — терпеть и дать монарху выговориться. — Андрей Семёнович, ты же комендантом был назначен не за красивые глаза! И драгунским командиром, тоже не по сватовству тебя ставили! Твои действия в Курляндии выше всяких похвал были, и что я узнаю теперь? Изволь объяснить, как так получилось, что крепость вообще почитай что не охранялась? Вы что все просто взяли и ушли? Или все оставшиеся так вдрызг упились, что никто даже не сумел из пушки хоть разок пальнуть?

— Государь, Пётр Алексеевич, как я могу тебе ответить, ежели я в Митаве Бирона караулил, чтобы никто в горячке ему башку не открутил? — Кропотов, тот самый, что из-за расстройства в животе выжил в тот страшный вечер, лишивший русскую армию практически трети командирского состава, а дальше сумел призвать солдат к порядку, и не дать им дел наворотить, только глаза закатил.

Да понимаю я, что он ничего не смог бы сделать, потому что его не было во вверенной ему крепости, но как же мне сейчас хотелось разбить что-нибудь, например, чью-нибудь башку. А всё потому, что ушлые шведы, зная, что англичане могут быть грозой в различных океанах, а вот в Северных морях они, что щенки пока слепые, очень изящно подставили союзников.

Пока мы разбирались с флотилией Вернона, пока принимали капитуляцию, пока выпроваживали англичан восвояси — по земле и ножками, потому что на ближайшее время они по морям отходились, а весь оставшийся флот я быстренько к рукам прибрал со всем содержимым, в обмен на жизни офицеров и экипажей, шведы отличились! Отказав Вернону в поддержке, прикинувшись бомжами, они вошли в устье Двины и практически без сопротивления с наскока взяли Даугавривскую крепость! Открыв себе тем самым путь к Риге и закрыв нам вход в Рижский залив. В общем, у меня был повод для буйства.

В Митаву мы прибыли одновременно с гонцом из Риги, и вместо того, чтобы скромно отпраздновать мои первые победы, я вынужден был созвать совет, для определения текущей ситуации и разработки плана дальнейших действий.

Благо и шведы, и Речь Посполитая разродились грамотами об объявлении войны. Наконец-то, а я-то уж думать начал, что они никогда не решатся. Но вот так потерять один из стратегически важных объектов, на возвращение которого придётся выделять силы и средства, которых и так не хватает... Как же мне хочется кого-нибудь придушить.

— Что делают шведы? — я скрестил руки на груди и смотрел на сидящих офицеров с высоты своего немаленького роста.

— Строят редут, — тут же сообщил Бутурлин, который успел проехать к Риге и обратно в Митаву, дабы разузнать обстановку.

Казалось то, что я приказом отстранил его от ведения двора Елизаветы, Александра Борисовича ничуть не коробило. Более того, он был предельно собран и энергичен. Словно многопудовую горю с плеч сбросил. Здорово же Лизка угнетать может, оказывается. Ну, так французам и надо. Правда, посланий я пока от неё не получал, но так ведь и времени прошло немного, она поди ещё и не освоилась как следует.

Вообще, многие из собравшихся здесь офицеров, в большинстве своём молодых, не видели в этой войне ничего слишком плохого, только перспективы для себя и своего карьерного роста. Тем более что противник сам себя наказал, лишившись Курляндии, что предполагало ведение боевых действий не на территории Российской империи, а после капитуляции англичан все даже воспряли духом, но последние новости были не слишком утешительными, и все потому, что не просчитывались.

Шпионов же у нас было мало, а кое-где не было вообще, так ведь и Ушакову их неоткуда было взять, они пока ещё в его школе не отучились, год всего прошёл, как постигать науку эту новую начали.

— Зачем? — они снова переглянулись и пожали плечами, весьма синхронно, надо сказать. — У них и так в руках крепость со всеми пушками... Где именно они ставят редут?

— Со стороны Риги, — Бутурлин выдержал паузу, затем продолжил. — Может быть, они не рассчитывают с ходу захватить всю Ригу? И теперь решили окопаться, чтобы дождаться подкрепления? Но тогда получается, что десант был не слишком великий. И, получается, что пушками его поддерживает максимум фрегат.

— Похоже на то, — я задумчиво смотрел на него. — Александр Борисович, кто у нас остался в Риге?

— Две пехотных полка квартирует, и в порту пяток галер и фрегат «Елизавета» стоят. Прикажешь разработать стратегию и выдавить шведа из крепости?

— Прикажу, — я кивнул. — Вот только не тебе, уж не обессудь, Александр Борисович. На днях сюда подтянутся ещё двенадцать полков пехотных, три артиллерийских и пять драгунских. Раз уж нам всем организовал противник так любезно именно здесь встречу, то и пользоваться мы этим местом в дальнейшем будем для того же. Объединяться, переформировываться, укрепляться.

— Сколько полков? – деловито уточнил Бутурлин.

— Один артиллерийский, три драгунских и пять пехотных поступают в распоряжение его высочества принца Фридриха. Его задача будет состоять в том, чтобы выдавить шведов из крепости, и предварительно организовав оборону, наладить связь с контр-адмиралом Зотовым, а затем выдвигаться в сторону Финляндии. К тому времени к вам подтянутся ещё полки, сейчас в срочном порядке поднимаемые и выходящие на марш, - я остановился, чтобы перевести дух.

— Это всё, что мне нужно сделать, ваше величество? – Фридрих оторвал взгляд от карты и посмотрел на меня.

— Твоя задача, Фридрих Фридрихович, не допустить развёртывание боевых противостояний на нашей территории и максимально продвинуться в Финляндии. Акцент делать на береговой линии, где тебя поддержат огнём боевые корабли. Пётр Петрович, — я повернулся к Ласси. — На тебя будет возложена миссия усмирения Литовского княжества. Ну а мы с Петром Семёновичем Салтыковым, Петром Борисовичем Шереметьевым, пожалуй, заглянем в Польшу. Кропотов остаётся в Курляндии. С Бирона глаз не спускать, головой отвечаешь. А теперь я, пожалуй, вас оставлю, дабы не смущать. К завтрашнему дню жду чётких планов для каждого направления, — и с этими словами я вышел из комнаты, с трудом сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью, предварительно поймав взгляд Фридриха, который слабо мне улыбнулся и кивнул. Он прекрасно понял, что, дав ему именно этот участок дальнейших военных действий, я хочу, чтобы он оказался как можно дальше от Пруссии, которая всё ещё тихо сидит, и не высовывается, размышляя, вступать в войну или нет.

А меня вот очень волновал другой вопрос, узнаю ли я, кто так виртуозно дёргает за различные ниточки, совершая дерзкие и неожиданные ходы, от которых я по полдня не могу в себя прийти. И ведут все эти ниточки не куда-нибудь, а в Польшу. И поэтому я иду с войсками туда, чтобы не пропустить момент и встретиться с этим талантливым кукловодом, да пару вопросов задать ему лично.

Задумчиво проведя рукой по стене, я вздрогнул, ощутив, как не слишком ровная штукатурка царапает кожу ладони. Прищурившись, принялся разглядывать бурое пятно, которое не смогли вывести, а чтобы заново покрасить стену, видимо, не хватило сообразительности.

— Вы знаете, ваше императорское величество, что, несмотря на годы, проведённые здесь, герцогиня так и не выучила немецкий язык и не вполне понимала, как о ней говорят подданные, — я резко повернулся, а стоящий невдалеке гвардеец сделал шаг, чтобы оказаться между мною и невысоким брюнетом, полноватым, гладко выбритым, но, как это бывает только у брюнетов, с уже пробивающейся на подбородке и щеках щетиной. В маленьких чёрных глазах-бусинах читался ум и некоторая снисходительность.

Что это? Уверенность, как и у большинства современных европейцев, что русские ниже их на голову, если не на две? Мне всегда было интересно, на чём основывается эта странная уверенность.

— Полагаю, что, понимай Анна Иоановна родной язык Курляндии, её ждала бы масса весьма неприятных сюрпризов?

— Возможно, а, возможно, и нет. Герцогиня очень любит по птичкам стрелять и отличается изрядной меткостью. А также обладает весьма специфическими склонностями к понятиям «забавы». Так что, мало кто хотел бы попасть в категорию шута, очень уж скверно те шуты заканчивали.

— А кем же в таком случае приходился герцогине ты, Эрнест? — я смотрел на него и думал над тем, какую роль сыграл бы этот человек, если бы я всё-таки кони двинул, как было предначертано.

— Ваше императорское величество знает имя недостойного слуги герцогини Курляндской, я так польщён, — и он весьма ловко поклонился несмотря на свои габариты.

— Не ёрничай, иначе я решу, что ты тот самый шут, один из последних, которого я от незавидной участи спас.

— О, ну встреча с вашим цепным псом, господином Ушаковым быстро избавила меня от иллюзий. Другой вопрос, а почему, собственно, я всё ещё жив? И даже нахожусь, всего-навсего под домашним арестом, а не болтаюсь на виселице, под злорадными взглядами местной знати, которая меня, мягко говоря, недолюбливает, — я сделал шаг вперёд одновременно с Бироном, но того остановил гвардеец, предупредительно выставив вперёд руку, чтобы преградить ему дорогу. Вторая рука опустилась на эфес шпаги. Ну конечно, простому смертному мою жизнь, естественно, Михайлов не доверит.

— Кто от имени герцогини связывался с Лёвенвольде и другими заговорщиками? Это ты хотел меня извести, чтобы возвысить свою герцогиню?

— Нет! Но вот за саму герцогиню я не поручусь, особенно если ей предложили взять корону. Здесь, в Митаве её светлости не хватало размаха, а вот стань она императрицей — вот тут бы можно было развернуться.

— Размаха в чём? Я не заметил особого благосостояния у местных жителей, когда ехал сюда в Митаву.

— В роскоши, естественно, — Бирон даже руками развёл, словно удивляясь моей недогадливости. — Платья, драгоценности, балы. Все те маленькие увлечения, что приносили ей ежедневную радость. Не больше, нет. На большее её никогда не хватало. Она даже не прочитала ни одного указа, который подписала.

— Было бы странно обратное, особенно если учитывать тот момент, что Анна Иоановна не знает немецкого языка, — я усмехнулся. — И как она решилась Бестужева, с которым могла хотя бы поболтать, поменять на тебя?

— Бестужев ещё мог заставить себя удовлетворять её, пока её светлость была помоложе, а потом ничего уже не помогало. Да и болтать её светлости не было причин, она пение дев более всего любит. И особенно одной девы. Графиня Ожальская не так давно приезжала навестить её светлость. Вместе они птичек расстреливали, ведя неспешные беседы о том, об этом... я бы рассказал, о чём именно, но вот беда, русского языка я практически не знаю.

— И как бы ты справлялся, удайся герцогине свалить меня и сесть на моё место?

— О, не волнуйтесь, ваше императорское величество. В том случае при дворе было бы много немцев, её светлость питает к моей нации особые чувства. А те немногочисленные русские, что остались бы подле трона, быстро выучили бы наш благородный язык. Например, ваш немецкий безупречен, ваше императорское величество, — и он снова поклонился, улыбнувшись уголками губ. Так, я не понял, меня что, пытаются сосватать за иноземцев? Ага, счаз.

— Мой немецкий безупречен, потому что моя мать была немкой, и мои австрийские родичи настаивали на том, чтобы именно этот язык я, будучи ещё совсем ребёнком, разучивал прежде того, что был и не переставал быть мне родным. Как бы сказать поделикатнее, Эрнест, но из-за столь дикого обучения языкам, превыше всего остального, я стал просто ненавидеть всё немецкое, да так сильно, что меня втроём держали, когда я рвался лично уничтожить Митаву. Вот просто стереть её с лица земли хотел, камня на камне не оставить после того, как мне пришло сообщение о гибели моих высших офицеров, - немного растягивая слова, ответил я.

— Вот как, - протянул Бирон.

— Вот так, - подтвердил я. - И тебя, вместе с герцогиней, я мечтал растерзать лично. До сих пор очень зол на полковника Кропотина, который вопреки моему приказу ничего с городом не сделал. Так зол я на него, что в поход он не пойдёт, здесь останется, тебя сторожить. Вот так-то, Эрнест, — я широко улыбнулся, видя, как вздрогнул и слегка побледнел Бирон. — Да и ещё, чтобы всё с дамами в лучшем виде получалось, надо картошку жрать, а не шпанской мушкой баловаться. А ты не знал? Об этом давно в газетах пишут, почитай на досуге, — я сделал знак второму гвардейцу, стоящему у двери, и тот быстро подошёл к Бирону и, положив руку тому на плечо, увёл с глаз моих куда-то дальше по коридору.

Глядя Бирону вслед, я его почти не видел, размышляя об услышанном. Опять графиня Ожельская. Но она ведь тупая, как пробка, как та же Аннушка, для которой верхом наслаждения было унизить представителя одного из древнейших русских родов, обозвав шутом, женив на своей шутихе и заперев их на ночь в ледяном дворце.

Надо было графа де Сада не убивать, а её светлости подарить, они бы нашли друг друга. Но что за странный разговор? И почему вдруг Бирон стал со мной таким откровенным, если даже Ушаков с его метолами ведения допросов не сумел его разговорить?

Покачав головой, я вышел на улицу. Надо же. Лето всё ещё в полном разгаре, а по моим ощущениям прошли уже года, с тех пор как шведский Фредерик начал проявлять свою слишком уж бурную активность.

Пройдя по ухоженной дорожке к берегу живописной речушки, я остановился у изящного, кажущегося декоративным, мостика. Да, герцогиня Курляндская — это не императрица Российская, размах не тот.

Внезапно из-за соседних кустов послышался приглушённый женский смех и плесканье воды. Не удержавшись, я направился туда, по едва заметной тропинке, ведущей прямиком в кусты. Рядом со мной сопел телохранитель. Теперь, когда мы находились на условно вражеской территории, я мог уединиться только в своём царском сортире, красном, как знамя большевиков.

Тропинка обрывалась прямиком в кустах, в которых, словно специально создавая окно, было выломано несколько веток, и в образовавшуюся брешь открывался превосходный вид на...

— О-о-о, — только и сумел я выдавить из себя, ощущая, как сильно и быстро забилось сердце.

Очевидно эта площадка специально для подглядывания была сооружена. А посмотреть было на что. Вид из кустов открывался прямиком на берег, где, расположившись возле огромных валунов и на мостках, юные все как на подбор прачки стирали бельё. Нижние сорочки, насквозь промокшие, совершенно не скрывали молодые, разгорячённые работой тела. Юбки были подоткнуты, обнажая ноги.

Вот же чёрт, я почувствовал, как пересохло во рту, а определённая часть моего тела начала проявлять заинтересованность к происходящему и без порции картошечки за завтрак. Я закрыл глаза, пытаясь вызвать образ Филиппы, но, вопреки ожиданиям, вместо того, чтобы успокоиться, в голове зашумело ещё сильнее. Всё-таки этому телу всего неполных шестнадцать, и гормоны уже скоро через уши хлестанут, а руки кровавыми мозолями покроются!

Интересно, можно ли как-то ускорить свадьбу? А то я загнусь так скоро от спермотоксикоза. Но как же они хороши, особенно вон та брюнеточка. Она даже чем-то на Филиппу похожа.

Я непроизвольно сделал ещё один шаг вперёд. Давыдов, караулящий меня сегодня, сделал жест рукой, словно пытаясь удержать от соблазна, но куда там. Похоже, и его пробрало это полное странного эротизма зрелище.

Они меня заметили. Ну ещё бы. Сложно было не заметить долговязого парня, под метр девяносто, вываливающегося из кустов, тяжело дышащего при этом. Для меня же всё отошло на второй план: невеста, просранная крепость, неясные перспективы, невыясненная до конца численность войска противника...

Девушки взвизгнули и принялись разбегаться, довольно медленно, и не используя такое грозное оружие, как мокрое бельё, которым некоторые из них совсем недавно очень азартно колотили о большие плоские камни.

Ухватив за руку приглянувшуюся мне девчонку, я притянул её слабо сопротивляющееся тело к себе.

— Не может быть, чтобы вы были людьми, нимфы и русалки, посланные нам в искушение, — прошептал я, наклоняясь к розовому ушку.

Из-за особенностей профессии девушка постоянно находилась в воде, мыле, песке, которым оттирали пятна, поэтому была чистенькая и пахла водой. Об ароматических мылах можно было только мечтать, особенно для простой девчонки, но я бы не сказал, что запах речной воды вызывал во мне отвращение.

— Что вы такое говорите, сударь, отпустите меня, — она сделала весьма неубедительную попытку вырваться. Крепенькая, с вовсе не изящными ручками, хотела бы, сопротивлялась бы активнее. А у меня вовсе мыслей не осталось, только одна, затащить её в те самые кусты, из которых я выскочил, завалить на землю, задрать повыше юбку и... Я аж застонал от перспективы.

— Конечно, отпущу, только не сию минуту. Чуть попозже, — и я начал активно волочь девчонку к месту будущего греха. Остальные лишь смеялись, наблюдая за этой не слишком красивой, надо смотреть правде в лицо, сцене.

Мне даже удалось приблизиться к кустам и даже увидеть недовольную морду Демидова, который явно осуждал, но, слава Богу, не вмешивался. Я уже приготовился осуществить задуманное и уже лапал чуть подрагивающей рукой упругую девичью грудь, пытаясь одновременно расстегнуть перевязь...

— Государь! Пётр Алексеевич! — вопль Петьки, звучавший неподалёку сбивал весь настрой. Стиснув зубы, я не отвечал, продолжая бороться с перевязью, которая, похоже, сговорилась со всеми в борьбе за мою нравственность. — Государь! Срочное сообщение с границы! — твою мать! Я прижался лбом к шее девушки, которая, похоже, умудрилась распалиться под моими грубоватыми ласками, во всяком случае жилка на её шее пульсировала с сумасшедшей скоростью, и она тихонько постанывала.

— Чёрт подери! Извини, милая, когда-нибудь мы закончим, например, когда я Шереметьева прибью, — я вскочил, оставив на земле распростёртое тело.

Девушка приподнялась, глядя на меня недоумённо слегка затуманенными глазами. А ведь я ей понравился. Ну ещё бы: молодой, хорош собой, с тугим кошельком. Это не тучного Бирона ублажать, готовя к встрече с герцогиней. Подумав, я порылся в кармане и бросил ей серебряную монету. Хм, судя по её взгляду, я ей не просто нравился, а стал любовью всей её жизни.

— Государь! Пётр Алексеевич! — я едва не зарычал. Да дай мне хоть немного в себя прийти, ирод!

— Государь, — кусты раздвинулись, и ко мне вылез Давыдов.

Надо же, я и не видел, как он исчез, деликатный ты наш. Бросив неодобрительный взгляд на девчонку, любующуюся серебрушкой, и не спешащей прикрыть прелести, которые я освободил, ещё больше ослабив шнуровку на вороте её сорочки, когда минуту назад валял по земле, гвардеец посмотрел на меня, кивнув, видя, что я полностью одет, а проклятая перевязь висит как влитая.

— Я слышу, не глухой, — и сжав губы, полез на Петькин зов. Ну не дай Бог там какая-нибудь ерунда, точно палкой отхожу, хоть моральное удовольствие получу, коль скоро меня физического лишили.

— Государь... О, вот ты где. А что ты там, Пётр Алексеевич, в кустах делал? — Петька стоял прямо напротив того места, откуда я появился.

— В кости играл! — рыкнул я, схватив его за рукав и утаскивая в сторону от злополучных кустов.

— Правда? А с кем?

— С водяным, на желание, и почти проиграл ему тебя, но в последний момент выиграл русалку, — я остановился и посмотрел на него. — Что там у вас случилось, ежели вы прервали важное совещание, чтобы оторвать меня от столь увлекательной игры?

— Гонец с границы прибыл. Скакал во весь опор, едва животину не загнал, — Петька всё пытался вытянуть шею, и посмотреть через моё плечо, наверное, русалку хотел увидеть.

— Петька, не зли меня, — я вернул его с небес на землю. Моргнув, Шереметьев словно опомнился и принялся рапортовать:

— Гетманскую булаву быстро вручили Яну Браницкому, и теперь он подходит к границе с Курляндией во главе восьми пехотных полков, двух кавалерийских, и двух хоругвей.

— Что? — я захлопал глазами. Словно на меня ушат холодной воды вылили. И куда только бушевавшая во мне совсем недавно похоть подевалась? — Откуда у Августа столько войск?

— А это не Августа войска. Август только кавалерию предоставил, всю сплошь из шляхты. А пехота и хоругвь — личные объединённые войска самого Браницкого, Потоцкого и Чарторыйского, — Петька, видимо, решил меня добить. — Государь, там Лесси и Фридрих, кажется, придумали, как его ласково встретить да вломить так, чтобы мало не показалось.

— Ну что же, пошли послушаем, А потом, подозреваю, что выдвигаемся на встречу. Хочу посмотреть, у них взаправду крылья за спиной, навроде ангельских, или брешут летописи.

Глава 10

Цезарь переступил с ноги на ногу и тихонько заржал. Ему уже надоело стоять, он хотел нестись сломя голову по полю, а не стоять спокойно на вершине холма с непонятными для него целями, но он терпеливо подчинялся другу и хозяину, перед которым чувствовал себя виноватым.

Впереди перед нами расстилалось поле, с противоположного края которого показались польские войска. Вот мимо стройной шеренги пехоты проскакал летучий гусар коронной кавалерии. Надо же, и вправду крылья. Я знаю, какую они несут смысловую нагрузку и отчего защищают, но всё равно выглядит непривычно.

Отняв трубу от глаза, я повернулся к Ласси.

— Пётр Петрович, это было разумно отдавать им Газенпот? — я повторял этот вопрос в сто пятидесятый раз, Ласси уже устал отвечать на него, но он терпеливо повторил то, что я уже слышал неоднократно.

— Да, государь, это было разумно. Они превосходят нас в живой силе почти в два раза. Кроме того, я не слышал об артиллерии, но она точно есть. Браницкий чрезвычайно богатый человек, он вполне способен прикупить своему войску несколько пушек. Он так давно мечтал о гетманской булаве, что сейчас ни за что не упустит шанс продемонстрировать её в действии.

— Будет крушить врага этой булавой по головам, скача на белоснежном коне? — я иронично приподнял бровь, но Ласси невозмутимо ответил.

— Я бы не исключал этой возможности, государь, Пётр Алексеевич, — он приник к трубе, окидывая пристальным взглядом поле предстоящей битвы. — Как я и думал, Браницкий оставил два полка в захваченном городишке, чтобы охранять его, пока основные войска разбираются с нами. Довольно самоуверенно, потому что поляки не знают, ни сколько нас, ни на что мы способны...

— Почему ты так уверен, Пётр Петрович, что им не известно про нас почти ничего? — я принялся осматривать в трубу выступающих поляков, пытаясь найти среди них гетмана Браницкого.

— Потому что они здесь, государь. Ежели бы знали, то даже они не полезли бы, — увидев мой изумлённый взгляд, Ласси пояснил. — Совсем они без головы, словно берсеркеры какие. Непобедимыми могли бы стать, ежели смогли бы договориться между собой, а вот с этим у магнатов совсем плохо, так что нет у них вообще никаких шансов. Я только одного не могу понять, почему именно Браницкий? Он же очень любит всё французское, даже дворец свой назвал «Маленький Версаль», а мы вроде как с французами сейчас дружим.

— Кто-то очень ловко сыграл на его амбициозности, — вот для меня это назначение отнюдь не было неожиданностью. — Гораздо больше Франции, Ян Браницкий любит себя. И гетманская булава у него на поясе — это, подозреваю, не предел его мечтаний, но где-то совсем близко к нему. Вот только армия под его командованием не слишком уж и впечатляющая. Магнаты могут выставить гораздо больше солдат.

— Подозреваю, что поляки ещё просто не объединились с Великим княжеством Литовским. Решили сразу на марше показать удаль, — Ласси внимательно отслеживал передвижение и выстраивание полков ровными шеренгами. Повернувшись назад, он заорал. — Готовсь!

За нашими спинами прямо на вершине холма были вырыты окопы, и сделаны валы, на которых так удобно расположились пушки. Я тронул пятками бока Цезаря, и он послушно отошёл в сторону, уходя с траектории обстрела. Цезарь вёл себя практически безупречно. Он чувствовал вину за то, что бросил меня тогда, при взрыве кареты Миниха, и теперь всячески пытался подлизываться, хотя я совсем его не винил. Зато теперь мне не приходилось всяческими ухищрениями призывать его к порядку, умное животное хоть и вздыхало, но чётко выполняло любые мои приказания.

Сбоку всхрапнула лошадь и, как недавно Цезарь, ударила копытом по земле. Драгунский полк, оставленный Ласси пока в резерве, стоял особняком, а сами драгуны переговаривались и не выглядели хоть как-то обеспокоенными, в отличие от меня.

Я совершенно не лез в разработку предстоящей битвы, потому что вообще ничего в этом не понимал и помог лишь тем, что получалось у меня лучше, чем у любого в этом мире.

Действительно, если бы поляки знали, чем может закончиться сегодняшняя битва, они остались бы в Газенпоте дожидаться подкрепления из Литовского княжества, и хрен бы мы их оттуда выкурили, конечно, при том условии, что они бы как следует заперли городок, потому что двух полков для этого было явно маловато. Точнее, их хватило бы, если бы они выполняли именно поставленную перед ними задачу, а не занимались непонятно чем.

Но все мы крепки задним умом, и, скорее всего, командиры оставленных полков даже не подозревали, что на поле брани, куда направлялись их соратники, что-то может пойти не так.

***

Богумил Личик — командир летучих гусар, поправил перья на правом крыле и развернулся к холму, с которого только что уехали, не спеша, два всадника. Он не знал состава русского генералитета и не мог опознать офицеров, рассматривавших диспозицию противников в подзорные трубы.

Однако один из них показался ему слишком молодым для того, чтобы пробиться в высший командный состав. И в этом ни один папаша и его тугая мошна не поможет, это уже как пить дать.

Внезапно кто-то из пехотинцев вскрикнул и принялся указывать на небо. Богумил проследил направление и остолбенело замер на месте, потому что прямо над полем боя в воздухе высоко над землёй зависла большая корзина, которая была прикреплена к странного вида шару. Из корзины выглянул человек, но разобрать подробности было нереально из-за слишком большой высоты, да и далековато от того места, где расположилась польская армия, висело это странное дьявольское изобретение.

Кто-то выстрелил вверх, но на таком расстоянии, разумеется, промахнулся. Грозный окрик командующего заставил прекратить стрельбу, потому что было слишком высоко, чтобы целенаправленно попасть в эту корзину, точнее, в прячущегося в ней человека, а чтобы зарядить фузею — времени может и не быть.

Пан гетман выехал вперёд, чтобы дать последние напутствия своему собранному отовсюду войску. Личик поморщился: почему-то собственного полка Брамицких он здесь не видел. Боится пан гетман за них, в своей вотчине оставил, чтобы её соседи не пощипали. Да и говорит он как-то... Явно кому-то из своих любимых французов подражает. Всё больше о воинской доблести, только простому солдату больше материальные проявления этой самой доблести подходят, так что перед пехотой попроще надо быть.

Личик не сумел сдержать полупрезрительную усмешку. Вот им, крылатым доблести не занимать, нужно только теперь покрыть её славой. В его отряде отпрыски далеко не бедных панов собрались. Все рвутся в бой, кони копытами бьют вон как.

Он снова поправил перо в правом крыле, которое загнулось ветром и никак не хотело принимать положенное ему место и повернуться именно так, как это было задумано изначально. Вот же дьявольское перо, встаёт боком и всё тут.

Ритмичный бой барабанов отвлёк командира летучих от наведения красоты. Началось? Ну, слава Мадонне. Первой пойдёт пехота — это как обычно. Расчистит путь для славных гусар, которые затем и пожнут всю причитающуюся им славу, как, собственно, и должно быть. Вот только почему-то не видно войск неприятеля?

Личик достал трубу и посмотрел на вершину холма, с которого недавно уехали командующий и юнец. А может быть — это сам царь руссов был? А что, дед его тоже вот так бывало... Ну, захватить мальчишку и считай, что обеспечил весь свой род на четыре поколения вперёд.

Вместо того чтобы думать о предстоящей битве, Богумил начал рассуждать о том, насколько его замок хорош для того, чтобы принять такого высокопоставленного пленника.

Бой барабанов усилился и к нему на великолепном гнедом жеребце подъехал пан гетман. Личик покосился на коня, да ему такой не по карману, хотя нищим Личики никогда не были и сам он восседал на прекрасно тренированном жеребце по кличке Кесарь.

Говорят, что коня царя руссов Цезарь зовут, почти тёзка его верного друга, Личик снова усмехнулся, но теперь уже про себя. Всё-таки гетман при желании мог доставить очень много неприятностей тому неудачнику, что посмел вызвать его гнев.

— Как думаешь, пан Личик, где русские разместили свои пехотные полки? — Брамицкий достал трубу и принялся внимательно осматривать окрестности.

— За холмом, — уверенно ответил Богумил. — Там, где виднеются пушки их артиллерии. Полагаю, их командующий рассчитывает хорошо проредить артиллерийским огнём наши полки, а затем, когда мы подойдём слишком близко и пушки уже перестанут доставать даже задние ряды, они выпустят своих солдат, уводя тем самым их из-под обстрела уже наших пушек, ну не будем же мы стрелять по собственным полкам.

— И у этого командующего всё может получиться, — пробормотал гетман, разглядывая неприятный холм. — Русские успели захватить высоту и теперь находятся в более выгодном положении.

— Интересно, а что делает тот человек в летающей корзине? — Личик, задрав голову, посмотрел наверх, туда, где только что маленькая, едва видимая с того места, где он стоял, фигурка прекратила размахивать какими-то цветными фонариками.

— Шпионит он, что здесь непонятного, — скривился Браницкий. — Ему с такой высоты всё поле боя как на ладони видно, да и все фланги. Незаметно ввести дополнительные войска не получится, он сразу же подаст сигнал командованию. Чудовищное преимущество, — он покачал головой. — Если бы мы не превосходили их числом, то этот бой можно было бы сейчас считать проигранным.

— Кстати, а насколько мы их превосходим числом? — вывернутое перо коснулось шеи и по телу пробежали полчища мурашек, как всегда бывало перед схваткой. Чем ближе подходил час вступление в бой летучих, тем сильнее начинало стачать сердце, разнося по телу тепло и желание битвы.

— По данным разведки, из Митавы вышло пять полков пехоты, один артиллерийский и один драгунский, — Браницкий нервно поглядывал на холм.

Почему русские не стреляют? Пехота уже подходила к середине поля, и артиллеристы уже вовсю должны совершать пристрелку. Чего они ждут? Тревожное предчувствие сжало сердце гетмана, словно великан, поймал его громадной ладонью и начал потихоньку давить. Бой барабанов и отрывистые команды командиров раздавались в тишине, которая становилась гнетущей. Что происходит?

Стоило ему только задать себе этот вопрос, как раздался первый взрыв, и на землю повалились первые жертвы. Тишина, давившая на сердце, сразу же лопнула как мыльный пузырь, взорвавшись грохотом, свистом шрапнели, криками и стонами раненных и умирающих. А в первом пехотном начиналась откровенная паника, потому что пушки продолжали молчать, а взрывалась, казалось бы, сама земля под ботинками солдат. И самое страшное состояло в том, что попытки занять пустующие места в рядах наступления тут же провоцировали новые взрывы.

К счастью, взрывы быстро закончились, но урон уже был нанесён. Польское войско потеряло почти треть полка, ещё даже не вступив в боевое столкновение. Прервавшийся на эти страшные минуты, когда гетману показалось, что всё уже закончилось, бой барабанов возобновился, и командирам с трудом, но удалось восстановить какое-то подобие порядка. Колонна снова двинулась вперёд, и тут начали работать пушки.

***

— Пли! — Ласси махнул рукой, с зажатой в ней саблей. Он предпочитал её шпаге, оставаясь верным своим кавалерийским замашкам. Пушки грохнули практически одновременно, на мгновение оглушив стоящих рядом людей. Откатившиеся пушки вернули на место, и артиллеристы принялись сноровисто заряжать их снова.

Семён Голицкий, которого назначили командовать вторым пехотным полком после того, как был отравлен его командир, нервно сжал рукоять своей шпаги. Почему-то он никак не мог отказаться от неё, хотя здесь сабля, наподобие той, что сжимал в руке Пётр Петрович Ласси, была бы более к месту.

Он во все глаза смотрел на то, как взрываются, разлетаясь в разные стороны шрапнелью те устройства, что соорудил собственноручно государь, прямо под ногами у солдат пехоты.

Причём некоторые из них взрываются далеко не сразу. По этому сатанинскому устройству могли пройти двое, а то и трое человек, и лишь на четвёртом они срабатывали. Государь, когда выдавал лично ему в руки ящики с устройствами, морщась, говорил, что так может быть. Может случиться даже так, что оно вообще не взорвётся, что мол, нет у него времени, чтобы нормальный взрыватель сделать, приходится примитив сооружать, действуя, скорее, по наитию.

Всего устройств было двенадцать. Больше не успел Пётр Алексеевич соорудить. И так долго ругался с принцем Фридрихом и Ласси, пытаясь убедить последних, что это не выход, что это страшное оружие, и что его нельзя выпускать в свет, как того джина из бутылки, которого обратно уже не загонишь. А джины, они же дэвы, на самом деле злобные кровожадные твари, а вовсе не синие забавные человечки, выполняющие желания.

На вопрос, откуда он вообще взял про синих джинов, государь почему-то покраснел и посоветовал почитать «Тысячу и одну ночь». Вот только она была на арабском языке, и ещё переведена на французский. Это государю хорошо, он много языков знает, а ему теперь придётся мучиться в ожидание, пока на русский кто-нибудь переведёт, или же язык учить, интересно же, что такого государь вычитал в этой книге, что краснел, как девица перед первой брачной ночью.

Ласси и Фридрих его в итоге упросили. Пётр Алексеевич махнул рукой и заявил, что за последствия он не ручается. После чего и сделал эти двенадцать штуковин, которые он, Семён Голицкий, лично присыпал землёй нынче ночью, размещая ровно в тех местах вместе с парой доверенных солдат, куда ткнул Ласси.

Но только сейчас, видя последствия своей ночной вылазки, Семён начал понимать, о чём говорил государь. А с другой стороны, это же не они к полякам первыми полезли, так что тут, как говорится, сам чёрт ни брат.

Пушки ударили второй раз уже более прицельно, собрав свою жатву, но к действиям пушек солдаты были уже привычны, это не взлетающая из-под ног земля, оставляющая за собой лишь трупы, так что бреши в рядах противника быстро затянулись, и они по приказу своего командира с упорностью быка, шедшего впереди, перешли на бег.

— Стрелкам, приготовиться! — зычный голос Ласси разлетелся по холму, усиленный трубой, подаренной государем. Хорошая вещь, не надо по цепочке приказ передавать, больше шансов ничего не напутать.

Два ряда солдат вышли вперёд. Первый ряд опустился на колено, второй застыл поверх их голов.

— Заряжай! — оторвать зубами кончик у бумажного патрона и засыпать порох в ствол, бумага самого патрона в качестве пыжа, пуля...

Семён заметил, что практически повторяет действия заряжающих и, опомнившись, оглянулся, не заметил ли кто его волнения. Ему ведь ещё двадцать, а уже доверил государь полк. Ну и что, что сам государь и друг его ближайший Пётр Шереметьев ещё моложе? На то он и государь, чтобы взрослеть в два раза быстрее остальных своих подданных.

Семён ещё раз оглянулся. Вон он сидит на своём жеребце как статуя, только трубу время от времени к глазу подносит и что-то говорит сидящему рядом с ним на каурой кобылке Салтыкову Петру Семёновичу. Тот иногда хмурится, но чаще всего с готовностью головой кивает. Видимо, дельные новости государь генералу передаёт.

Подбежал Репнин с бумажкой в руке. Адъютанту государя поручено следить за шаром и сигналами, которые оттуда дежурный воздушного полка передаёт. Государь читает и хмурится, видимо, не очень хорошие известия.

— Пли! — хорошо стрельнули, только громко, уши заложило почище грохота пушек. — Заряжай! — по телу пробежала дрожь. Скоро уже. Больше двух раз выстрелить всё равно не удастся. — Пли! Первому пехотному — шагом, штыки примкнуть! Второму пехотному... — Первым тоже молодой офицер командует, друг детства Егор Комаров. Семён встрепенулся и выхватил шпагу.

— Штыки примкнуть! За мной! Шагом! — бой барабанов отсчитывает шаги и задаёт ритм, одна минута до столкновения, десять секунд. — Ура! — бой.

***

Жеребец Личика всхрапнул. Идеально тренированное животное не отреагировало на раздающиеся со всех сторон взрывы, и звуки выстрелов, лишь беспокойно переступило с ноги на ногу.

Полки поляков и русских пехотинцев смешались, и сложно было сказать, кто всё-таки побеждает. Внезапно послышался громкий звук войсковой трубы, и русские начали очень синхронно отступать. Личик недоумённо переглянулся с Браницким, в глазах которого застыла тревога.

— Да какого дьявола происходит? — в сердцах вскричал гетман, наблюдая, как полки пехоты русских слаженно отступают, прикрывая раненных и оставляя на земле убитых. Они именно отступали, а не убегали, и те горячие головы, кто решился броситься за ними, тут же были проткнуты штыками. Последним шёл молоденький офицер с перепачканной кровью шпагой, раненая левая рука которого висела плетью, а по кисти на землю капала кровь.

Поляки недоумённо застыли буквально на несколько секунд, но и этого хватило, чтобы русские отошли ещё дальше, создавая довольно широкую полоску пространства между собой и противником, а потом послышался слаженный грохот и на поляков посыпались ядра, вновь заработавших пушек.

— Ах ты ж, Маска Боска! — Бруницкий ударил кулаком по луке седла. — Этот проклятый шпион сообщил, когда русские оттеснят наши полки на расстояние, пригодное для артиллерийского огня! Снимите его оттуда! — и он выхватил фузею из рук одного из замешкавших солдат, вскинул её и плечу и выстрелил. Не попал, слишком далеко висел шар, и это только усилило его раздражение. — Пан Личик, выводи крылатых. Смети этих червей своими пиками, втопчи их обратно в грязь, откуда они повылазили! — заорал он, глядя, как гибнут остатки венгерской хоругви, которая пока не проиграла ни одной битвы.

— Но... — Богумил нахмурился. — Я не думаю, что сейчас подходящее время... Пока работает артиллерия...

— Твоё дело не думать, а выполнять приказы! Заходи с флангов, идиот! Они не успеют развернуть пушки, когда вы возьмёте разгон. Вашек! Выводи полки резерва! Возьмите эту проклятую высоту, а этого проклятого мальчишку можете даже ранить! Несильно, — тут же поправил он сам себя, потому что никто не простил бы ему гибели русского императора в таких непонятных для Речи Посполитой условиях.

Личик тронул поводья. Он был недоволен приказом, но здесь в армии даже поляки старались придерживаться дисциплины, которой отродясь не было у них во всех других делах.

Проехав к своему полку, он встал перед ними, вытащил саблю, и, выбросив руку вперёд прокричал.

— Рысью! Разгон на пехоту руссов! Пики опустить! Вперёд!

***

Семён Голицкий даже сначала не ощущал своего ранения, но когда они стояли и ждали, пока сработает артиллерия, то почувствовал слабость, а рука повисла плетью. После первых же выстрелов из пушек он ощутил головокружение, а затем какой-то солдат потянул его за сюртук.

— Твоё благородие, шёл бы ты в тыл. А то упадёшь на поле и затопчут тебя крылатые. У их ить кони обучены людей топтать.

— Какие крылатые? — даже собственный голос доносился до Семян как через вату. В глазах начали прыгать круги, он уже потерял много крови и продолжал её терять, но упрямо стоял, едва держась на ногах от накатывающей вместе с тошнотой слабостью.

— Так ить понятно какие, вон те, — и солдат указал куда-то в сторону, показывая, на несущуюся прямо на них живую силу из коней, с тяжёлыми попонами и качественной защитой на головах, и сидящих на них верхом гусар, уже опускающих свои чудовищные пики. Дань традиции эти пики, но до сих пор эффективны и способны переломить ход битвы.

«Это конец», — пронеслось в голове у Семёна, но он упрямо сжал шпагу, готовясь подороже продать свою жизнь. Крылья за спинами у гусар действительно выглядели очень эффектно.

Пушки перестали палить, и в наступившей на мгновение тишине раздалось зычное.

— Рысью! Ружья поднять! Готовсь! Пли! — из-за спины второго пехотного, получившего столь необходимую ему передышку, вылетел наперерез гусарам Рижский драгунский. Драгуны с пиками не стали связываться, они подняли ружья и практически синхронно выстрелили, разорвав строй гусар и создав в нём бреши, тем самым смешав силу первого удара, который уже не станет столь эффективным, как был бы, если бы строй шёл с неизбежностью волны.

После первого выстрела драгуны на скаку сунули ружья в специальные сумки при сёдлах и вверх выметнулись в основном сабли.

Гусары не стали изображать идиотов. Пики попадали на землю и уже через полминуты сшиблись две волны. Истошно заржали лошади, обученные, невероятно дорогие, которые сражались наравне с хозяевами. Лязг стали и крики, поглотили внимание Семена. Он стоял, глядя на рубку кавалерии, и даже не заметил, как поступил приказ выдвигаться. Солдаты деликатно обошли своего раненого командира, подчиняясь приказу его заместителя, и вышли снова на передовую, к которой спешили полки резерва поляков.

— Эй, подпоручик, за стремя сумеешь уцепиться? — Семён моргнул и, задрав голову, с приоткрытым ртом смотрел на возвышающегося над ним всадника. Летнее солнце вызолотило светлые волосы сидящего на коне юноши, создав вокруг головы сияющий ореол.

— Архангел Михаил, — полуонемевшими губами прошептал Семён.

— Вот так меня ещё никто не называл, — юноша негромко рассмеялся. — За стремя цепляйся, герой, а то кровью изойдёшь, кого я награждать буду? Я бы тебя в седло взял, но Цезарь не потерпит другого седока, так что давай, шпагу в ножны и поедем твоё плечо перевязывать.

Позже Семён узнал, что государю вообще разрешили выехать, чтобы помочь ему, только потому, что принц Фридрих, успешно взявший Газенпот, во главе драгунского и двух пехотных полков, без всяких сантиментов ударил поляков в спину. Тем самым он смешал все их порядки, а также лично взял в плен Яна Браницкого богатейшего магната и коронного гетмана Речи Посполитой.

***

Пётр Шереметьев раздражённо пнул лежащую на тропинке ветку. Да как так-то? Почему его оставили этого Бирона караулить, пока остальные будут с поляками разбираться? Это нечестно, несправедливо! Он так и скажет государю, что тот был к нему несправедлив!

— Господин, — Петька резко обернулся и увидел подходящую к нему служаночку. Темноволосую, хорошенькую.

— Да, прелестница, — Петька расплылся в улыбке, подумав, что, возможно, ещё можно что-то исправить, насладясь девичьими прелестями.

— А это правда был император Пётр? — она кокетливо улыбнулась, и на щёчках образовались ямочки.

— Кто? — Петька слегка нахмурился.

— Высокий такой, красивый, — она снова улыбнулась.

— А-а-а, ну раз высокий и красивый, то, скорее всего, да, это был именно император Пётр. Мы на его фоне все, конечно же, мелкие карлики, — протянул Петька, смешно наморщив нос. Девушка не выдержала и хихикнула, а затем приблизилась почти вплотную и зашептала.

— Господин Бирон в сердцах кричал, что император заинтересовался графиней Ожельской.

— Возможно, — вот сейчас Петька был — сама серьёзность. Он не слишком хорошо знал немецкий, и ему приходилось сильно напрягаться, чтобы перевести получаемую информацию правильно.

— Я хотела сказать, что графиня Ожельская приезжала не одна, — горячим шёпотом зашептала девушка, практически прижавшись к Петькиной груди. — С ней был священник. Католический священник. Из ордена иезуитов.

— О, как, — Шереметьев отпрянул от неё, пытаясь уложить в голове то, что услышал. — Спасибо тебе, местная дриада, ну, или русалка. Ты даже не представляешь, как сильно помогла высокому красавцу Петру, — и он припустил к дому, уже не думая о том, как бы скрасить так внезапно обрушившуюся на него скуку.

Глава 11

«Государь мой, Пётр.

Наверное, с моей стороны слишком самонадеянно называть Вас, Моим Государем, ведь наша свадьба ещё не состоялась, и я не могу называть Вас так, но мне хочется это сделать. К тому же, герцогиня Орлеанская утверждает, что Вам будет приятно.

В Поле-Рояле стало гораздо приятнее находиться и жить, когда туда вернулась герцогиня Елизавета. Граф Румянцев говорит, что Вы были уверены в том, что она закроет парк и разгонит всех тех, кто привык проводить в нём свой досуг, в том числе и небезопасный.

А ведь этот парк был действительно небезопасен. Знаете, неподалёку от грота Венеры обнаружили тело убитого графа де Сада. Он был ограблен, и воры сняли абсолютно всё, даже печатку с гравировкой, которую граф носил на мизинце.

Как мне по секрету сказала герцогиня Ангулемская, эта печатка - на самом деле ключ от сбережений графа, которые он, опасаясь, надо сказать, небезосновательно, того, что его родственники сумеют отнять у него его богатство, поместил в „Монте деи Паски“, что в Сиене.

Опять-таки по слухам, во время „Тюльпановой лихорадки“ де Сады неплохо подзаработали на луковицах, но дома во Франции не показывали своего богатства. И вот теперь этот ключ похищен. И кто знает, кому достанутся все эти богатства...»

Я отложил в сторону письмо и негромко рассмеялся. Филиппа-просто чудо. А испанцы — идиоты, раз упустили её. Я же подобной оплошности не допущу.

Во время этой небольшой передышки, которую подарила мне такая странная на самом деле война, письмо от невесты стало самым настоящим подарком, позволившим мне в очередной раз оценить ум этой девушки, которая произвела на меня такое невероятное впечатление.

За кажущимся милым щебетанием и перечислением придворных сплетен, она на самом деле передала мне очень важную информацию. И я теперь вообще не сомневаюсь, что Россия получит прекрасную императрицу. Сделав глоток кофе, снова взял лист и принялся читать дальше.

«Маман откуда-то узнала, что тот красивый офицер, из объятий которого она вырвала свою беспутную дочь, и есть император Пётр.

После этого она долго сокрушалась, что злые духи зачем-то выгнали её в тот вечер на улицу, где она разрушила очарование близости, впервые возникшее между двумя влюблёнными.

Пришлось напомнить ей, что, несмотря на её злых духов, брачный договор уже подписан, и мы всё равно воссоединимся с Вами, как только придёт время. Это её обрадовало настолько, что она даже не стала препятствовать герцогине Елизавете в переделке дворца, а удалилась к герцогу Орлеанскому в загородное имение...»

Ну, этого стоило ожидать. Лизка круто взялась, ничего не скажешь. Но какова стерва. Вот теперь, после того как она выперла мужа и свекровь из собственного дома и принялась превращать его себе под стать, я ни за что не поверю, что переворот в нереализованном будущем произошёл практически без её участия.

Что её, лебедь белую, принесло к трону течением недовольных Анной Леопольдовной гвардейцев Преображенского полка. Ну-ну, я тоже посмеюсь, когда что-нибудь этакое отчебучит в Париже, и что самое характерное, это будет простой случайностью.

«Мне очень нравится герцогиня Елизавета. При ней я чувствую себя в полной безопасности в собственном доме. Граф Румянцев посоветовал мне заниматься русским языком с герцогиней, которая с удивительной добротой и любезностью дала на то согласие. Граф был прав, двум женщинам гораздо легче понять друг друга, и это положительно отразится на самом знании языка...»

Захотелось приказать седлать коня, и мчаться в Париж с воплем: «Не слушай её, милая! Лизка тебя плохому научит!»

«А ещё герцогиня учит меня стрелять из ружья. У меня уже довольно ловко получается. А на днях я даже сумела загнать лису.

Но не думаю, что мои успехи, хоть и впечатляющие, со слов графа Румянцева, интересны Вам, государь мой.

Расскажу Вам лучше новый анекдот, весьма популярный при дворе. Его рассказал сам его величество Людовик, когда ужинал в Пале-Рояле в компании вашей покорной слуги и герцогини Орлеанской.

Его величество так часто навещает нас в последнее время, что я уже не помню, когда мы с герцогиней Елизаветой ужинали в одиночестве.

Частенько к нам присоединяется и граф Румянцев.

Уже всем известно поражение Старого Грога в битве возле вашей крепости с непроизносимым названием Кронштадт. И когда его величество Людовик, отправляя флотилию в сторону Мальты, давал напутствие адмиралу Рене Дюге-Труэну, то предостерегал того от встречи с английским флотом. На что адмирал ответил его величеству, что он готов встретиться с англичанами, особенно если ими будет командовать Старый Грог...»

Значит, французы замахнулись на Мальту. Ну что же, приятно ещё раз оказаться правым. Мои будущие родственнички не собираются принимать участие в этой войне ни на чьей стороне. Они решили воспользоваться ситуацией, чтобы пощипать англичан, которые тоже больше не придут на помощь союзником — у них внезапно появились свои личные дела. И их нужно решать немедленно, иначе они рискуют остаться где-то в середине списка, если не в конце на мировую гегемонию.

А Лизка хороша. Ох, и хороша же. Никак королька французского решила соблазнить, недаром же собственным муженьком так быстро натешилась.

«Вот, наверное, и все новости. Моя жизнь, разумеется, не такая насыщенная, как Ваша. Но я много учусь, чтобы соответствовать Вам.

С любовью, навеки Ваша, Филиппа»

По последней строчке я провёл пальцем. Скорее бы свадьба. Встав из-за стола, я подошёл к окну, за которым простиралась ночь. В темноте отразилось моё лицо, а того, что происходит сейчас на улице, я не увидел.

Оглянувшись на стол, я только покачал головой. Ещё несколько писем нужно разобрать, прежде чем отправляться спать. Завтра предстоит тяжёлый день, собственно, как и предыдущий. Как и все дни с тех самых пор, как мы вошли в Данциг.

Ласси просто на роду написано, во всех параллельных вселенных брать этот город, при поддержке флота. Кстати, в этот раз обошлось без длительной осады. Город взяли примерно, как шведы Даугавгривская крепость, в которой они окопались так, что Фридриху придётся повозиться, прежде чем выковырять их оттуда. А выковыривать придётся, иначе никак не продвинешься дальше, постоянно ожидая удара в спину. Завтра мы выдвигаемся, предварительно разделив прибывшие войска так, как это было задумано изначально.

В благодарность за хорошо проделанную работу, я наградил Остермана. Сделал его генерал-губернатором Курляндии. Он был так рад, так рад... Едва не на коленях ползал, просил вернуть его в золотари. Но я был в тот день просто неприлично щедр.

Первое, что ему было поручено, это привести новую территорию к присяге. И начать с дворянства. А также ввести в обязательном порядке в школах изучение русского языка.

И открыть неограниченный доступ в бывшее герцогство православного духовенства с их начальными церковными школами для ребятишек любых сословий.

Также было введение законов Российской империи и судебного производства. Единственным послаблением, на которое пришлось пойти — это оставить Курляндию, как и другие прибалтийские страны, вошедшие в состав империи ещё при деде без крепости крестьян, ни о каких других речи быть не могло.

Но Курляндия — это полбеды. Тем более что здесь в Данциге проживал последний живой представитель Кеттлеров, исконных герцогов Курляндии, который случайно падение города не пережил. Вот так, бывает. Война, что теперь сделаешь.

Фердинанд Кеттлер погиб, пытаясь спастись бегством на своей яхте, и случайно, действительно случайно, попав под обстрел пушек фрегата «Стремительный», который палил в белый свет, как в копеечку, не слишком разбираясь, кто там чешет мимо на всех парусах.

Когда разобрались, помочь герцогу было уже нечем. А назначать нового, и кого-то награждать этим титулом я не стал, обойдутся. Я вообще уже прослыл очень прижимистым монархом, который очень на своих приближённых экономил.

Вот напраслину наводят на меня, надо бы Юдину задание дать, журналистское расследование провести и найти того, кто про меня так нехорошо говорит. Вот если бы я кормил того же Петьку за обедом корочкой хлеба, и водой давал её запивать, да ещё щи из крапивы предлагал — вот тогда, да, тогда экономия была бы налицо. А так, напраслину наводят, узнаю кто, лично рыло начищу.

Но как бы там ни было, Кеттлер погиб, не оставив наследника. Род пресекся, Курляндия моя по праву победителя, без вариантов и операций «найденный наследник». Ну а дальше что с этим регионом будет, поживём-увидим.

Напрягало молчание Пруссии. Фридрих-Вильгельм вообще себя никак не проявлял. А вот польская шляхта и магнаты после взятия Данцига словно осознали то, что война пришла к ним в дом, и принялись в спешном порядке подтягивать войска, собирая очень даже внушительную армию для обороны.

Я тоже не сидел сложа руки, прекрасно осознавая, что Данциг с наскока удалось заполучить только потому, что всё делалось быстро. После победы над Браницким и его пленения поляки растерялись, тем более что их союзники в Речи Посполитой вовсе не спешили прийти к ним на помощь.

Я, конечно же, понимал, что литовцы оценивают сложившуюся обстановку, но нет-нет, да и приходили на ум анекдоты из далёкого будущего о некой тормознутости прибалтов.

Тряхнув головой и подмигнув парню, отражающемуся в стекле, я подошёл к столу и поднял письмо Шереметьева, где он подробно описывал явление иезуитского священника ко двору Аннушки.

Это было странно. Я никак не мог поверить в то, что Ватикан обиделся на то, что я попёр его прихвостней из России. Они действовали слишком грубо, пытались провести практически рейдерский захват, и что мне нужно было проглотить подобное?

Про пап можно много говорить, но идиотов среди них отродясь не было, слишком большая конкуренция. Не успеешь оглянуться, как тебя сожрут с потрохами и даже не поморщатся.

Именно поэтому я сомневался насчёт прямого вмешательства иезуитов в мои дела. Это было бы слишком примитивно, несмотря на истинно иезуитский стиль ведения провокаций против меня.

К слову, а ведь действительно — против меня. Россия если и пострадает вследствие моего проигрыша, то незначительно. Так что — нет, это чья-то личная инициатива. И кому я мог так сильно нагадить?

Вообще-то, варианты имеются, но, чтобы убедиться, нужно посмотреть в глаза этому иезуиту, который по данным, нарытым Шереметьевым, в Варшаве окопался. Его имя мне ни о чём не говорило, но он вполне мог его сменить, когда сан принимал, у католиков подобное было принято.

— Государь, тут к тебе... — Митька замялся в дверях, видимо, не зная, как обозвать внезапных посетителей. Раз охрана на входе во дворец, некогда принадлежащий Кеттлеру, пропустила, значит, эти люди относительно безопасны. Ну что же, посмотрим, кто это там ко мне на ночь глядя заявился. Мне аж интересно стало.

— Пусть войдут, да, и сам присоединяйся, — Митька кивнул, отошёл в сторону, пропуская перед собой весьма колоритную компанию.

Два статных бородача, в добротной, но, не сказать, что очень дорогой одежде и трое православных священника. Интересненько. Они остановились напротив меня и молчали. Я тоже молча рассматривал их, пытаясь понять, кто это? Наконец, один из бородачей стянул шапку и неуклюже поклонился.

— Приветствуем тебя, государь. Моё имя Тихон Шигай сын Петров. Когда-то мы были солью земли Червоной Руси, сейчас берущей название по имени князя великого Даниила Голицкого. И когда-то твоё звание носило присказку о княжестве над этой землёй.

— Хм, — а ведь не поспоришь, но это как-то... странно. — А остальные твои спутники не хотят представиться, Тихон Петрович? — я указал на кресла, расставленные недалеко от стола. — Рассаживайтесь, в ногах правды нет, — и сам сел за столом, пристально разглядывая каждого из своих ночных гостей.

Священники степенно сели, после них уселся Тихон и второй бородач. Только после этого Тихон, который, похоже, за старшего здесь был, начал тихо говорить.

— Отцы: Сергий, Алексей и Никон, — представил он представителей духовенства. Затем указал на второго бородача. — Василий Хом, сын Иванов. Из купеческого сословия, — представив спутников, Тихон замолчал, видимо, не зная, как продолжить.

Я его не торопил. Одно только появление галитчан вызывало безумное любопытство. Почему-то я был уверен, что эти люди, так давно находящиеся под влиянием Польши, да и Австрии, не смогут оказаться вот здесь, напротив меня даже чисто теоретически. Но нет, вон они, сидят, проделав долгий путь, чтобы встретиться со мной. Но молчание затягивалось, и я дал отмашку Митьке.

— Вот что, Митя, распорядись, чтобы нам сбитня приготовили, печенюшек каких-нибудь, чую, долгий у нас разговор будет.

Митька кивнул и вышел, а я снова посмотрел на посетителей. Отец Сергий переложил свой пасторский посох из одной руки в другую, поднял на меня ясные, голубые глаза, набрал в грудь воздуха поболее, и... начал наезжать, да так, что я едва успел челюсть подхватить в полёте.

— Пенять мы тебе прибыли, государь, Пётр Алексеевич, за то, что никак не можешь ты защитить исконный народ свой от засилия папских прихвостней. Не можешь уберечь веру православною от осквернения на землях, кои всегда росскими были, испокон веку. Как ты мог бросить детей своих на растерзание шляхты? А то, что ещё не искоренён истинно русский дух, можешь у сподвижника своего Феофана Прокоповича спросить, чьи корни уходят в землю галицкую.

— Эм, — я глубокомысленно ответил отцу Сергию, вздохнул, а затем спросил напрямую. — Что вы от меня хотите?

— Ты, государь, какую-то Курляндию под крыло взял, чтобы внести им заново свет истинно православной веры, укрепить корни русские, — отца Сергия, похоже, было не заткнуть. — Мне отец Феофан отписывал, что много приходов открывается, церкви белокаменные ставить начнут вот-вот, ребятишек русскому языку учить и крестить, ежели желание на то у них и их родителей возникнет, — ну да, я не собирался их через колено гнуть. Тем более самим курляндцам, похоже, вообще по барабану было, кто у них во власти стоит, лишь бы их самих сильно не трогали и силой не принуждали ни к чему, что противоречило бы их мироощущению.

— Да, а разве курляндцы когда-нибудь были православными? — пискнув эту откровенную глупость, я тут же прикусил язык под суровым взглядом отца-игумена, а у кого ещё пасторский посох мог быть?

Глядя на отца Сергия, можно было с уверенностью сказать, он искренне верит в то, что все, даже чукчи были когда-то православными, но потом что-то произошло и пошло в тартарары. Как-то так и не иначе. Меня спас Митька, который принёс сам сбитень и почти насильно всунул кубки в руки начавших было отнекиваться посетителей. Почти минуту мы молчали, пока пили сбитень, затем я поставил кубок на стол и жёстко, не мигая, посмотрел на Тихона.

— Что вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты вычистил землю галицкую. Огнём и мечом прошёлся, но очистил нашу землю от скверны и потом не допустил её повторного осквернения, — тихо сказал Тихон.

Я же откинулся на спинку. Что тут сказать. Они оказались в очень невыгодном положении; тогда как в любой непонятной ситуации все остальные страны делили испокон веков Польшу, так и Польша поступала с Галицией. Только жёстче, гораздо жёстче. Но до полного отчуждения от России было немного времени, и сами галитчане, как оказалось, ещё на что-то надеялись. На что? Что придёт царь-освободитель и скинет с них польское ярмо? Вот только так бывает только в сказках, а я уже в сказки не верю.

— И как вы себе это представляете? Вы же умные и грамотные люди, вы должны понимать, что у меня пупок развяжется, ежели я попробую всё сразу поднять. Единственное, что я могу обещать сейчас — это попробовать надавить на Августа, чтобы тот снял все ограничения с православной церкви и позволил вам самим решать...

— Они запрещают нам учить русский язык и разговаривать на нём, — перебил меня купец, как там его, я не запомнил. — И мы знаем, что король Август — всего лишь пешка в руках магнатов. Вот только сил у народа почитай, что не осталось. Скоро, очень скоро сломают нас. Ещё два поколения и ничто не повернёт Галицию лицом к матери ея.

— И что вы предлагаете? — я залпом допил сбитень, практически не ощущая его вкуса.

— Мы не с пустыми руками к тебе приехали, — Тихон снова взял слово. — Народ ропчет, всё тише и тише, но ропчет. Народное ополчение почитай готово. Скоро выльется в бунт безнадёжность. Но пшеки быстро нас подавят, конями затопчут, баб и девок пользовать как рабынь своих будут. А вот ежели поддержишь ты нас, государь, хоть чем-нибудь, хоть только командиром верным и умелым, коий поведёт нас за собой, то есть, есть у нас шанс. Тем боле, что польское войско делить нужно, чтобы нас сдержать. И тебе легче с энтой стороны придётся.

Я задумался, а почему бы и нет? Мне навязывают войну на три, если не на четыре фронта, так почему нет? Пускай сами повоюют, когда за спиной мятежная провинция полыхает. Я для такого дела и мин им наделаю, и командира дам. Вот только...

— Я подумаю. Через два дня дам ответ. Но, ежели соглашусь, то у меня два условия: первое, не зверствовать. Ни в коем случае. Всем полякам, кто захочет добровольно покинуть Галицию, разрешить уехать. Без ценностей — они пойдут на восстановление земель ваших, ежели победим. Уезжать только в Закарпатье, по эту сторону им нечего будет делать.

— Да как ты мог подумать, государь...

— Потому что вы хотите этого! Это жёсткое условие, Тихон, головой за его выполнение отвечаешь. Вас должны запомнить, как воителей, восставших за исконное, а не как зверей, мародёрствующих и насилующих. Это важно, очень важно. И за выполнением этого требования я буду следить пристально, а того, кто нарушит, вешать без жалости к былым заслугам, — с минуту мы бодались взглядами, затем Тихон кивнул.

- Я сам прослежу, - сказал он хмуро.

— Хорошо, тогда второе. Те поляки, кто не захочет уезжать — не гнать, но при выполнении нескольких условий: они крестятся в православие, дают присягу мне лично, причём каждый член семьи, включая женщин. Полностью принимают, так же как и вы законы Российской империи, и все дети их до четвёртого колена по достижении семи лет отправляются в Россию на обучение. С возвратом их родителям по достижению отроков восемнадцати годов. Все дети, кто сейчас находится в возрасте от семи до четырнадцати лет, должны будут направлены в Москву не позднее следующего сентября, — Тихон снова кивнул, что-то про себя просчитывая.

Подозреваю, что получим мы в итоге гораздо больше ребятишек, чем поляков останется. Ну а что, кормят и поят на халяву, да ещё и обучат бесплатно. Но я как раз не против, всё равно уже думал, как сломать устойчивое предубеждение против России некоторых товарищей. Да через детей. Их психика лабильна, как их изначально настроить, так и будем жить в дальнейшем.

Императрице поручу такое дело, чтобы делом была занята важным и сложным, тогда никакая дурь в её хорошенькую головку не забредёт. Я повернулся к святым отцам.

— Вы готовы отринуть унию, в кою поверг вас Кирилл Шумлянский? — о, да. Я тщательно изучил этот вопрос, когда думал, что делать с Галицией, и потеряна ли она для нас навсегда, или что-то ещё можно сделать?

— То, что мы здесь сидим перед тобой, государь, и просим, как главу Православной церкви в Российской империи помощи и защиты, — голос подал отец Алексей, — говорит только о том, что мы стремимся уйти от унии всеми фибрами. Но помощь Священного Синода нам потребуется, самих слишком долго и слишком страшно принуждали принять соглашение, подписанное этим еретиком, предателем веры, Кирюшкой Шумлянским, — и он только из уважения ко мне не сплюнул на пол.

При этом, когда он говорил о принуждении, то сделал рефлекторный жест левой рукой, словно пряча кисть, но я успел углядеть, что он пытался скрыть: кисть была деформирована, сильно обожжена, покрыта жуткими рубцами. На ней полностью отсутствовало два пальца, а остальные были, видимо, сломаны и потом срослись неправильно.

Этого человека сломали. Он перенёс жуткие муки, чтобы отказаться от того, во что он верит. И, тем не менее, нашёл в себе силы, прийти ко мне, чтобы я помог выбраться из его личного ада, в котором он пребывал все эти годы.

Ещё раз бросив быстрый взгляд на руку священника, я тут же отвёл глаза, чтобы он не заметил моего интереса. Если бы Шумлянский всё ещё был жив, я ему не позавидовал бы.

— Я вас услышал, — снова откинувшись на спинку кресла. — Феофан Прокопович, о котором с таким убеждением вещал отец Сергий, почему-то не включил народ Червоной Руси в свой труд о единстве народа, столь надолго разлучённого с остальными руссами. Были ли у него причины не доверять всем вам? Он ведь родился и вырос в Голиции.

— Феофан бывает упрям, — Никон, самый возрастной из присутствующих, ответил мне надтреснутым голосом. — Узнав, что нам всё-таки навязали унии, которые мы отвергали даже после заключения Брестской унии, он ушёл, дабы принять сан, не запятнанный этой ересью...

— Я в курсе, — я кивнул, подняв руку, прерывая его на полуслове. Спать хотелось зверски, и я уже плохо понимал, о чём мы говорим. — Сейчас отец Феофан практически не занят, они, вместе со своим вечным оппонентом Феофилактом Лопатинским создали прекрасную систему начальной школы для самых младых ребят, обучая их грамоте при церквях. В последнем указе я поручил им учить основам также и девочек. Они долго сопротивлялись, но затем приняли мои доводы, что прихожанки должны сами уметь «Писание» прочесть и имя своё в расписных сказках начертать. Так вот, они создали прекрасные школы, которые наконец-то начали работать, и теперь, я подозреваю, им нечем заняться, коль скоро они прибыли в Митаву, дабы лично проследить за развитием этого благого дела в Курляндии. Думаю, они смогут присоединиться к вам в вашем возвращении домой, и сумеют сделать правильные выводы о том, что увидят, а также о желании галитчан возвратиться под сень Православной церкви, — Тихон было дёрнулся, но я пригвоздил его к месту холодным взглядом. Слишком у меня неприятные ассоциации со Львовом, чтобы бросаться в эту авантюру не глядя. — А теперь Дмитрий проводит вас в ваши комнаты. Отдыхайте, вы проделали долгий и трудный путь. Через два дня я дам вам окончательный ответ.

Они вышли из кабинета, я же бездумно пялился в тёмное окно, полуприкрытое шторами. Когда почувствовал, что отрубаюсь, то встряхнулся, отметив про себя, что всё же задремал, потому что Митька успел унести остатки сбитня и вазочки с печеньками, к которым мои незваные гости так и не притронулись.

Пошевелив пальцем стопку писем, я вытащил то, что вызывало любопытство, но не более. Ну что срочного мог написать мне Демидов? Что испытал присланные моими учёными мужами образцы и остался доволен? Я и так знаю, что нечто подобное просто обязано произойти. Сломав печать, я развернул конверт и увидел, что написано не слишком много. Бегло пробежав глазами по первому листу, я выпал в осадок. Сонная одурь слетела с меня в мгновение ока.

— Что он сделал?! — я даже не понял, как заорал, потому что удивлённо взглянул на материализовавшегося передо мной Митьку, которого я, свинья такая, спать всё никак не отпускал. Я молча протянул ему письмо и закусил костяшку указательного пальца. Митька прочитал, поднял на меня глаза и снова уткнулся в письмо. Наконец, опустив руку, он поднял на меня шальной взгляд.

— Я что-то не понял. Как это Царен-Дондук захватил уже половину Алтая и движется к Тибету? — Митька снова уткнулся в письмо. — Разве калмыки не на свою исконную родину шли, помочь цинцам одолеть джунгар? Как они тогда на Алтае оказались?

— Вот и я спрашиваю как? И что нам сейчас делать?

Глава 12

Белосток — небольшой и довольно живописный городок, встретил нас настороженно, если не сказать больше, враждебно. До этого момента мы с таким приёмом не сталкивались. И Данциг и Гродно очень быстро смирились со сменой власти и продолжали жить как ни в чём не бывало.

Вот только священников православных на улицах этих городов больше становилось, причём в разы. Я не запрещал другие религии, но старался как можно быстрее внедрить преимущество православия. А преимущество было существенное, и именно из-за начальных школ для самых разных слоёв населения.

Всё-таки хоть какое-то образование могли в это время получить лишь избранные, я не говорю уже о нормальном обучении. И на этом фоне умение элементарно читать и писать выглядело уже неплохо, а дети всё равно не понимают разницы религий. Так что сейчас вопрос о пополнении паствы зависел только от мастерства попов очень мягко внушить подросткам, что они вполне могут потом креститься, коли будет их воля.

За священниками в покорённые города и даже присоединённые страны, типа той же Курляндии, приходил Юдин и налаживал там своё детище. Каждый из его сотрудников был им выбран лично и протестирован в «Московских вестях». Юдин окончательно определился с названием, а газета разрослась уже до двенадцати страниц.

Газета — это настоящая бомба замедленного действия, и до правительств других государств, похоже, наконец-то дошло, как много можно сделать, прибегая только к печатному слову. Теперь журналистика начала развиваться быстрее паровых движителей. Потребность народов в сплетнях и новостях всегда превышала предложения.

Но мы были первыми, и теперь именно Юдин диктует условия этого сумбурного, неустойчивого, экспрессивного и слегка истеричного рынка. Мне есть чем гордиться. Я сумел вытащить алмаз, причём наугад, и сделать из него настоящий бриллиант — это я о Юдине. Вот только однажды я всё-таки сдержу обещание и куплю ему намордник и строгий ошейник, чтобы слишком не зарывался.

С Юдина мысли перескочили на то, что творится сейчас в Сибири. Насколько я понял из небольшого письма Демидова, Царен-Дондук искренне считал, что выполняет мои поручения, и действует с моего одобрения.

А когда офигевший Демидов встретился с ним у своих приисков, о которых упомянул вскользь, намекнув, что скоро привезёт первую партию серебра в Москву, то этот калмык бешенный, который до своей первой победы отличался редкостным пацифизмом, заявил, что он, в отличие от племянничка Дундук-Омбо никаких обещаний цинцам не давал и давать не собирается. И с джунгарами-бывшими сродственниками, которые выперли когда-то неугодных, никаких дел иметь не собирается.

Вот, мол, есть прекрасные горы, окружённые великолепными степями — прямо то, что доктор прописал. А местных почти и завоёвывать не надо, можно к себе позвать — жену дать, кибитку дать, если своей нет, государь их хорошо перед походом обеспечил, чтоб ему самим Буддой возродиться.

Я сумел написать письмо Керу и даже не обматерил в нём никого. В этом письме приказывал ему немедленно собираться и выезжать на место, чтобы по прибытии доложить, что там происходит! И чтобы Бакунина нашёл и выяснил, какого хрена тот ничего мне не написал и вообще ни словом не упомянул о возникшем осложнении.

Цезарь всхрапнул, и я очнулся от дум, оглядываясь по сторонам и передёргивая плечами, прогоняя озноб. Местные жители выглядывали из окон, а те, кого мы встречали на улице, останавливались и провожали нашу колонну настороженными взглядами. Не могу их осуждать, чужая армия всегда вызывает настороженность, особенно если она марширует по улицам твоего города, но всё же что-то было с местными не так.

С утра моросящий противный мелкий дождик совершенно не улучшал настроения, так же как и то, что мы, похоже, здорово завязли в Польше. Как бы не пришлось здесь зимовать, потому что осень уже вступала в свои права, а мы пока так и не добрались до Варшавы, в которую я очень сильно хотел попасть.

Ехавший рядом со мной Браницкий исподлобья осматривал свою вотчину, которую буквально через несколько часов вынужден будет передать мне по праву собственности, указанном в договоре купли-продажи.

Мне надоели все заигрывания с врагом, надоела война, которой я пока не видел конца, надоел этот дождь, моросящий, не прекращаясь, уже третьи сутки, постепенно превращая дороги в грязевое месиво, надоел этот заносчивый поляк...

Всё это надоело мне настолько, что, когда пан Браницкий в очередной раз вякнул что-то насчёт собственного величия и моей несостоятельности, пользуясь моим отвратительным знанием польского, я взбесился настолько, что сделал ему предложение, от которого сложно было отказаться.

Этот баран не учёл, что я уже знал достаточно много языков, чтобы изучение польского не заняло у меня много времени и его выпады, сказанные вполголоса, я прекрасно понял. В общем, я предложил пану выбор: он добровольно продаёт мне Белосток со всеми прилежащими к нему землями, или с ним происходит несчастный случай. Война, всякое, может, случиться. Браницкий сделал правильный выбор и продал мне Белосток за целый талер.

И вот сейчас мы ехали в его замок, который уже практически бывший, чтобы подписать договор купли-продажи и обсудить его дальнейшую судьбу, хотя больше всего мне хотелось без всяких изысков свернуть ему шею.

Дождь усилился. Похоже, что придётся размещать полки в деревушках возле замка и устраиваться на зимовку, потому что уже сейчас телеги застревали, лошади увязали в грязи дорог, которые очень скоро станут совершенно непроходимыми.

Ко мне подъехал Петька и, покосившись на Браницкого, вполголоса произнёс.

— Не нравится мне эта тишина. Словно не по городу едем, а по кладбищу, — его сравнение мне сильно не понравилось. Нахмурившись, я огляделся по сторонам более внимательно. Сделал знак Митьке. Секретарь тут же подъехал ко мне, я приказал.

— Найди Лерхе. Он медикус хоть и молодой, но вроде бы смышлёный. Пускай разузнает, нет ли здесь поветрия какого, а то и вправду, неуютно как-то.

Лерхе заявился ко мне неделю назад и предложил свои услуги. В меру наглый, весьма образованный, он мне понравился, тем более что высказывал вполне здравые идеи насчёт различных санитарных мероприятий, пригодных в полевых условиях.

При этом он полностью одобрял мои нововведения в армии, такие как обязательное мытье рук, и, хотя бы раз в неделю, полноценное мытье со стиркой белья; обязательное бритье бород и усов, и короткие волосы — это я сделал, когда мне сообщил один из приставленных к полкам лекарей, что среди солдат начали появляться завшивленные. Мне тиф был не нужен, как и многие другие заболевания, поэтому пришлось идти на такие вроде бы небольшие, но для этого времени довольно радикальные меры.

Ну и отдельные отхожие ямы на привалах, пользование туалетной бумагой, которую выдавали солдатам по мере надобности. При этом тщательно отслеживали тех, у кого она долго не кончалась, как и грубое жёсткое мыло, которое я выгреб из лавок и со складов Данцига подчистую.

Естественно, находились смутьяны, и, согласно моему указу получали плетей прямо перед строем однополчан. Все эти меры позволили сократить развитие различных кишечных инфекций почти в три раза, по сравнению с теми же поляками и литовцами. Их прямо на марше поразила дизентерия, что позволило нам практически без проблем взять Гродно, где мы окончательно разделились. Ласси пошёл дальше по Литовскому княжеству, Фридрих наконец-то отправился в сторону Риги, ну а я, с подошедшими войсками и встретившим их в Митаве Петькой Шереметьевым направился к Варшаве.

Салтыков Пётр Семёнович был назначен командующим на этом направлении. Он ехал чуть сзади, а рядом с ним тот молодой подпоручик, которого я вывез с поля боя. Сам не знаю, что на меня тогда нашло, но мне показалось, что это очень важно, чтобы этот парень выжил, а с его ранением, вроде и не смертельным, но обильно кровоточащим, могло произойти всё что угодно.

По причине слабости, Семён Голицкий был на время отстранен от своего полка и приставлен к Салтыкову в качестве адъютанта. Почему-то парень счёл это назначение понижением и теперь ехал с совершенно несчастным видом. Но свои обязанности выполнял исправно, так что нареканий к нему со стороны командующего не поступало.

В Галицию я послал два полка и вместе с ними Трубецкого в качестве командующего. Он уже пообтесался с Ушаковым, а командир именно такого плана мне сейчас там и нужен: шутка ли, возглавлять народные восстания, тут специфические навыки необходимы.

Святые отцы с удовольствием присоединились к своим коллегам, но вот вопрос о присоединении, точнее о воссоединении с Российской империей Галиции так и остался открытым. Я пока не могу дать на него однозначного ответа, посмотрим, как будет дело разворачиваться в дальнейшем.

Город закончился, и нам предстояло проехать ещё пару километров до дворца, где мы и остановимся, чтобы дать отдых коням и людям, а также решим, что делать дальше.

***

Митька быстро нашёл этого нового медикуса, молодого совсем, но дюже любознательного.

— Государь Пётр Алексеевич велел поинтересоваться, а не причина ли этакой пустоты на улицах в поветрии каком? — медикус вздрогнул и тут же начал зорким взглядом окидывать дома и малочисленных людей, словно в страхе перебегающих улицу.

— Нужно спешиться и посмотреть, — решительно произнёс он, поворачивая свою лошадь к ближайшему дому.

Митька, подумав, направился за ним. Когда он соскочил с коня, мимо них прогрохотал обоз и начали проходить солдаты пехоты, перепачканные, как те чушки. Катившийся с небес бусинец навевал тоску, хотелось оказаться дома в тепле и выпить горячего сбитня, устроившись с книгой интересной.

Лерхе тем временем несколько раз ударил кулаком в дверь. Лишь после того как он занёс руку, чтобы ещё раз долбануть как следует по добротной дубовой двери, послышался звук отодвигаемого засова, и в приоткрывшуюся щёлку выглянул мужик, настороженно смотрящий на стоящих возле его двери офицеров.

— В дом дай зайти, — Лерхе внимательно осмотрел мужика и двинулся прямо на него, так и не дождавшись, когда его позовут войти, или хотя бы полностью распахнут дверь.

— Зачем? — у мужика руки затряслись, он бросил быстрый взгляд на проходящих мимо солдат и затравленно посмотрел на Лерхе.

— Надо значит, раз требуем, — у медикуса не было времени, чтобы объяснять этому мужику, что именно он хочет увидеть, точнее, не увидеть. Бросив быстрый взгляд в голову колонны и отметив, что юный император уже скрылся из вида, он заторопил мужика. — Быстрее, у нас времени нет, — и, оттолкнув его, Лерхе заскочил в дом. Митька тут же последовал за ним, предусмотрительно пропустив вперёд себя открывшего дом мужика.

Лерхе тем временем остановился посредине небольшой гостиной, быстро окинул помещение опытным взглядом, принюхался и решительно направился в сторону лестницы, ведущей наверх к спальням.

В одной и спален они переполошили молодую девушку, которая испуганно вскрикнула, с ужасом глядя на русских, так бесцеремонно ворвавшихся в её дом. В испуганно распахнутых глазах было видно, что именно она в этот момент навоображала. Но ни Лерхе, ни Митьке не было до неё никакого дела.

Также быстро осмотрев комнату и лишь взглянув на девицу, которая была совершенно здорова, а оттого медикусу не интересна, Лерхе стремительно вышел из спальни и зашёл в следующую.

Вот тут он и увидел то, что привлекло его внимание, ощущаясь в едва заметном запахе, который он учуял ещё внизу — запахе, всегда сопровождающем тяжелобольного. На кровати лежал старик, а возле него хлопотала миловидная пани. Руки старика были вытянуты поверх одеяла, черты худого лица казались заострёнными. Почувствовав взгляд, старик распахнул глаза и... замычал, не в силах вымолвить ни слова.

— И тут ничего, — Лерхе покачал головой и вышел из комнаты. — Этот господин получил удар, причём довольно давно. Вот что я скажу, господин Кузин, я не нахожу ни в этом доме, ни в этом городе нечего, что напоминало бы эпидемию. Всеобщий страх связан с чем-то ещё.

— Понятно, — Митька задумался. Что-то не давало ему покоя, какое-то предчувствие, словно пропитавшее этот городок. Тряхнув головой, он бросился к двери, оставив Лерхе самого извиняться перед хозяевами за причинённые неудобства.

Секретарь государя же вскочил на лошадь и быстро поехал к голове колонны, пытаясь отыскать Репнина, или, если найти вечно занятого капитана не получится, к Салтыкову попробовать обратиться. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что стал весьма значимой и влиятельной фигурой при дворе. Ведь, по сути, только через него возможно было попасть на прием к государю-императору. Именно он мог, передавая бумаги, шепнуть пару словечек в поддержку того или иного прожекта. Кузин много чего мог, но до сих пор не понял всей полноты своей власти, искренне удивляясь, когда князья подходили к нему со льстивыми улыбочками, называя исключительно Дмитрием Ивановичем.

Митька оказался прав в своих опасениях — Репнин ехал рядом с государем, и они что-то живо обсуждали с Салтыковым и самим Петром Алексеевичем. Отрывать их от важных дел Митька не захотел, поэтому, оглядевшись, направился прямиком к ехавшему с поникшим видом Семёну Голицкому.

— Надо бы отдать команду на разведку, — поравнявшись с Семеном, тихо сказал Митька, вертя головой. Тяжёлое предчувствие просто не давало спокойно сидеть в седле.

— Разведка уже вернулась, ещё до того, как в город этот вошли, — Голицкий с любопытство посмотрел на государева секретаря. Совсем молодой ещё парень, моложе его самого, но какой серьёзный.

— Еще нужно направить, — Митька упрямо тряхнул головой. — Чтобы не только дорогу осматривали, но и вдоль дороги смотрели, — после инцидента с засадой, в которой погиб Миних, лично он, Митька, готов на воду дуть, только бы с государем ничего не произошло.

— Не получится, — Голицкий покачал головой. — Салтыков не даст просто так людей гонять, забавы ради.

Митька снова бросил взгляд на Петра, а затем повернулся к Голицкому.

— Ну давай сами проверим, до поместья-то почитай две версты, всего-ничего. Может, я просто зря навожу туману, просто боязно за государя, — и он криво улыбнулся.

— А давай, — махнул здоровой рукой парень, почувствовав, как его захватывает дух чистой авантюры. Даже настроение приподнялось, а ведь портилось каждую минуту вместе с этим противным дождём, от которого ныла заживающая рана на левом плече.

***

Всё-таки поляки сумели подгадить. Засада была сделана грамотно и отвечала бы всем поставленным задачам, если бы они не потеряли эффекта неожиданности. Самое интересное заключалось в том, что, похоже, в этом поганом городке абсолютно все были в курсе готовящегося нападения смертников. Но никто ничего не сказал, даже с учётом того, что с нами ехал, мать их, гетман, который, собственно, умудрился погибнуть в этой стычке.

Благо, у меня все бумаги о передаче земли были при себе, а у Митьки всегда перо с чернилами наготове. Так что я занимался весьма неприглядным делом, когда пули свистели у меня над головой: я стоял на коленях перед умирающим Браницким и чуть ли, не зажав его руку в своей, заставлял поставить подпись.

Зато теперь и замок, и городишко полностью принадлежит мне. Не Российской империи, а мне Романову Петру Алексеевичу, лично. И я даже знаю, как их буду использовать.

Всё равно нужно в этом гадюшнике регулярные войска держать, вот этот город и будет военным городком со всеми вытекающими. Уже завтра объявится найм из местных и начнётся существенное расширение городской черты за счёт казарм по плану, выдвинутому Фридрихом и утверждённому мною. А Белсток превращается в испытательный полигон. Именно здесь мы будем все новинки пробовать, прежде чем в войска внедрять.

Поместье же будет передано Военному министерству с целью организации здесь школы для подготовки младшего командного состава. А если местные начнут вякать... Что-то не нравится, я никого силой держать не намерен. Дорога свободна — собираемся и уматываем куда глаза глядят.

Потому что открыто недовольных будут вышвыривать из городка едва ли не силой. А проследит за этим полиция, которую уже начал учреждать один из людей Радищева, срочно отозванный сюда из Курляндии.

Я вот только одного не понимаю, как магнаты еще друг друга не повырезали-то? Чисто гадюшник и есть, потому что засаду, как оказалось, в последствии, поставили именно на пана Браницкого, причём Понятовские. Чем он им насолил, сейчас узнать будет затруднительно, но чем-то, видимо, серьёзным, раз они решились на подобный шаг. Или не хотели ему позволить этот унизительный договор подписать, что, как мне кажется, более вероятно.

— Государь, Пётр Алексеевич, — бледный Митька стоял почти навытяжку, а рядом с ним примостился Голицкий.

— Ага, явились, голубчики, — я, прищурившись, смотрел на них, решая про себя очень сложную задачку, что я с этими дебилами буду делать? — Вы оба — идиоты! Кто вообще вас надоумил куда-то нестись вдвоём, не поставив никого в известность?!

— Я думал, — Митька покраснел, потом опять побледнел, — не хотел отвлекать тебя по пустякам, государь. Это ведь было всего лишь предчувствие...

— Митя, я тебе лично сейчас рыло буду чистить, так что лучше помолчи, чтобы не спровоцировать, — прошипел я и перевёл взгляд на потупившегося Голицкого. — А ты, подпоручик, совсем ум потерял? Так, вроде тебя в руку ранили, а не в голову. Или медикусы что-то пропустили, когда тебя пользовали?! — молчит, только башку опустил, кретин. Ну что же помолчим, дадим этим великовозрастным баранам хоть что-то придумать в своё оправдание.

Когда на вчерашнем марше эти два дебила пронеслись мимо нас, я проводил их недоумённым взглядом, затем посмотрел на Петьку.

— Куда это они? Размяться захотели? Так ведь дорога скользкая, не приведи Господь, шеи себе посворачивают.

— Вряд ли размяться, — Шереметьев тронул поводья. — Митька не слишком любит ездить верхом, а Голицкий ранен, ему бы одной рукой поводья удержать, когда шагом идёт, а тут в галоп пустили. Поеду-ка я за ними, я-то не прочь размяться.

Я кивнул, отпуская друга, тем более что разведка ничего по дороге к поместью не обнаружила... Как впоследствии оказалось, эти... нехорошие люди отошли дальше от поместья и выставили караул: вариант «Крестьянин на пустой телеге».

Крестьянином один из них и переоделся, а телега пустая была, чтобы не привлечь внимание и не спровоцировать желание дозора остановить подозрительного крестьянина и перетрясти груз.

Как только дозорные развернулись, проехав с полверсты дальше от поместья, крестьянин бросил на обочине телегу, распряг её и на лошади рванул к ожидающим его подельникам, ожидающим в соседнем лесу.

Об этом рассказали сами нападавшие, которых удалось взять в плен. Они не слишком сопротивлялись, когда основная задача была выполнена и Браницкий упал с лошади, хватаясь за горло, а у него изо рта хлестала кровь. Самоубийц среди них не нашлось, и умирать, чтобы сохранить чужую тайну наёмники, а это был наёмники, явно не собирались. В общем-то, так я и узнал про Понятовских.

Митька, Семён и сопровождающий их в отдаление Петька встретились с нападающими, в этот момент организовывающими классическую засаду, где-то на полпути от города до поместья.

Сложно было сказать, кто удивился больше. Вот только эти мерзавцы сориентировались быстрее и принялись палить в случайных свидетелей, в этот момент разворачивающих лошадей, чтобы нестись во весь опор с новостями к нам.

Скользкая дорога, которую ещё и основательно размесили наёмники, пока устраивались поудобнее, сыграла свою роль. Кони Галицкого и Митьки поскользнулись и, как бы ни пытались сохранить равновесие, упали, едва не придавив своих седоков. Это-то как раз понятно: один всадник был слишком неопытен, чтобы справиться с возникшей ситуацией, а второй действовал одной рукой.

Но именно это в тот момент спасло им жизнь, а в следующую минуту начал стрелять в ответ Петька, да и мы показались из-за поворота. Стрельбу услышали ещё на подъезде и немного ускорились, оторвавшись от полков, которые чисто физически не могли идти быстрее.

Броницкий увязался с нами. То ли думал, что его минует чаша сия, то ли был уверен, что это спасательная операция, проводимая с целью освободить из плена гетмана. Однако цели нападающих стали ясны сразу же: как только они достали Браницкого, то сразу же заорали, что сдаются, и побросали оружие. Ну а я в это время пытался получить подпись у пана гетмана, поэтому в процессе сдачи негодяев в плен не участвовал.

— Государь... — жалобно протянул Митька.

— Пошли вон! — я указал им на дверь. — В ванну, вы как свиньи грязные, а Голицкому на перевязку, а то грязь в рану попадёт и сдохнет наш герой от раневой лихорадки.