Меценат

Глава 1

На разгоравшееся пламя костра было приятно смотреть. Длинные языки его, трепыхавшиеся между сухих веток и сучьев, норовили обжечь любого, кто осмелился бы подойти к ним слишком близко. Иногда неожиданно раздавался глухой треск, и из огня, словно высвободившись из плена, вырывались десятки маленьких светившихся искр, которые тут же падали на траву, отдыхавшую прохладной ночью от полуденного знойного неугомонного солнца. В самом сердце разведенного костра можно было увидеть жаркие красные угли, которые поддерживали иногда стихавшее пламя, заставляя его вновь и вновь вздыматься вверх, к темному, наполненному серыми тучами небу, на котором иной раз вдруг появлялась ясная звезда, тут же пропадавшая из виду, словно неуютно чувствуя себя в беспрестанном одиночестве. Казалось, огонь жил своей жизнью: он волновался от малейшего дуновения ветра, который ни с того ни с сего появлялся в достаточно густом и закрытом от внешнего мира березовом лесу, успокаивался, виновато опускаясь вниз и позволяя подойти к нему и даже протянуть к нему руки, а потом вновь пытался показать свои разгоряченные чувства, усиливаясь, пыхтя во все стороны едким полупрозрачным дымом и отпугивая от себя всех собравшихся вокруг него.

Присутствовавшие, между тем, сидели вокруг костра, создав плотное кольцо, и страстно обсуждали, должно быть, насущные проблемы. Лица их были полны холодной решимости, и поэтому, возможно, звучавшие здесь голоса могли показаться кому-то ледяными и суровыми, так что даже жаркий огонь не мог согреть их души хотя бы на мгновение.

- Осталось дождаться рассвета, и в путь, - спокойно, с нарочитой непоколебимостью и безразличием ко всему происходившему молвил один мужчина с рыжей густой бородой в крестьянском одеянии, державший в своих руках пару гладких желтых картофелин, уже готовых к поглощению и сладко дымившихся, источавших при этом вкусный и одновременно свежий запах.

- Ты уверен, что это необходимо? – серьезно спросил его человек значительно старшего возраста, при этом немного привстав со своего места, дабы хотя бы немного размять свои нижние конечности.

- Зачем же тогда мы все здесь собрались, Тимофей? – прозвучал ответный вопрос.

- Но ведь если поймают, убьют же, батько. А, может, и того хуже – будут издеваться и потешаться, - зазвенел молодой и еще не окрепший голос худого юноши, лицо которого было вымазано черной сажей.

- Не дрейфь! – воскликнул тот самый человек с рыжей бородой, который начал было жевать горячие куски картофеля, предварительно дуя на них и смешно жонглируя ими, но при сыновьих словах мигом вскочил, как ужаленный, поднял с земли первую попавшуюся ветку и с силой бросил ее в костер, так что из него во все стороны разлетелись пепельные мотыльки, заставив некоторых из присутствовавших закашлять и начать отмахиваться от них руками, как от назойливых и противных насекомых. – Если мы откажемся от нашей идеи, нас рано или поздно все равно убьют. Всех, до единого!

Все сидевшие вокруг огня почти синхронно наклонили свои головы то ли в знак согласия, то ли от пугавшей их самих безысходности.

- Смотрю я, мужики, на все это, и сердце мое кровью обливается, а к горлу комок подходит. Не хочу я лишиться ни сына своего, ни будущих внуков. Во всей России-матушке не сыскать такого душемучителя, как наш Петр Никитич. Мы для него хуже, чем старые потрепанные вещи, наши стоны стали для него музыкой, которой он наслаждается, наши мольбы лишь подогревают его жестокость, - вновь заговорил Евстафий – именно так звали рыжего крестьянина, который, по всей видимости, был предводителем всех собравшихся здесь людей, коих всего было восемь человек.

- Твой отец прав, Иван, - обратился к юноше Тимофей, вновь усаживаясь на свое место и при этом тяжело кряхтя. – Я уже стар, мое время скоро и так подойдет. И обидно мне не за себя, а за тех, кого я оставлю наедине с этим гадом.

- Только не хочу я кончить, как Стенька Разин, - произнес кто-то, и все мигом захохотали.

- Так что тогда выжидать? – поднялся один здоровенный малый, при этом отряхиваясь от пыли, следов которой на его потрепанном одеянии было очень мало. – Пойдемте прямо сейчас.

- Не будь глупцом! – грозно воскликнул Евстафий. – В ночи горящие факелы легко заметны для глаза, нас тут же заметят. Надо идти на рассвете, когда уже будет светать. Тем более в это время у человека самый сладкий сон, а у нашего душегуба он еще более сладок и желанен. Мы просто спугнем его, высказав этим свою волю. Пусть знает, что с нами ему путь только в ад.

Ночь была тихой, и нарушали эту тишину только выкрики и хохот собравшихся мужиков-крестьян. Вокруг раздавался милый стрекот сверчков, а если бы люди хорошенько прислушались, то издалека, со стороны барского пруда они могли бы уловить неумолкаемое кваканье лягушек. Несмотря на стоявшее лето, было прохладно, так что даже трава под ногами казалась холодной, но от того еще более приятной на ощупь, особенно если стать на нее босыми ногами. Однако подле костра, разгоравшегося с новой силой после того, как кто-нибудь подкидывал в него сучков, ни о какой волнительной и пробиравшей до минутного озноба прохладе не могло быть и речи: ярко-красное пламя, яро неистовствуя, обжигало своим существом все, что попадалось ему на пути, и словно радовалось тому, что люди поддерживали его силу все новыми и новыми ветками, которые сразу же растворялись в огне, быстро накаливались и затем распадались на десятки мелких угольков.

Иван, молодой и еще совсем не окрепший человек, с интересом смотрел на все происходившее в сей час. По его мнению, сегодня должно было свершиться что-то ужасное, причем ужасное до такой степени, что его жизнь неимоверно изменится, и ее течение повернется совершенно в другую сторону. Он чувствовал подлинный страх, но успешно не показывал его своему отцу, Евстафию, который по своему нраву и характеру был весьма тверд и непоколебим, что, безусловно, делало ему честь.

Наконец, прошло еще несколько часов, и на небе забрезжили первые, но уже явные и ощутимые проблески рассвета. Как только мужики увидели их розовато-пурпурный цвет, они мигом засобирались, шумно кряхтя и разжигая от неугомонного костра свои факелы. Затем Евстафий вынул из-за пазухи флягу, открыл ее и начал поливать водой пламя, которое мигом стихло, стало кротким, но при этом обгорелые сучья начали громко трещать, а едкие клубы дыма поднимались высоко вверх, окутывая собой близлежащие деревья, скромно тонувшие в сумерках.

- Надо идти, - на этот раз тихо, чуть ли не шепотом проговорил он. – Не бойтесь – нас много, а он один. Вместе мы сможем доказать этому душемучителю, что мы – тоже люди, а не скот.

Молчанием все остальные выразили Евстафию свое беспрекословное согласие, однако Иван вдруг дрожащим голосом произнес:

- Отец, постой! Мне нужно сказать тебе…

- Не время сейчас, Ванька, не время, - перебил его Евстафий. – Идем скорей! Или ты отказываешься? Испугался, значит?

- Нет, конечно, - юноша понуро поплелся за своим отцом, не в силах больше ему возражать.

Идти пришлось не слишком долго – уже довольно скоро показалась барская усадьба. Это был богатый и удивительный по красоте дом, настолько огромный, что, стоя перед его фронтальной частью, людям приходилось вертеть в разные стороны головой, чтобы осмотреть его полностью. Рядом с ним располагались уютные помещения для прислуги, а также каретный двор и конюшня. Чуть позади дома была отчетливо видна деревянная серая церквушка с большим крестом наверху – именно благодаря ему церковь и была заметна даже в утренних сумерках. Ярко-красные превосходные здания оставляли неизгладимое впечатление на любого человека, посетившего эту усадьбу, и являлись свидетельством непомерного богатства ее владельца.

Вопреки всем ожиданиям Евстафия и его спутников, около дома не было пустынно. Напротив, все обитатели дома уже проснулись и как будто к чему-то готовились. В окнах было светло, огни от свечей волновались и отбрасывали сумбурные, но при этом замысловатые тени. На террасе перед домом, попивая горячий чай, сидел сам барин Петр Никитич Вольнодумский, как будто ожидая кого-то. Несмотря на такую рань, он выглядел бодро и свежо: его седые кучерявые волосы были причесаны, в глазах вместо сонливости читалась самоуверенность и полная готовность к новому дню, да и одет был он как подобает помещику – в черный модный долгополый сюртук и плотные суконные штаны, окутывавшие его толстые и короткие ноги.

Петр Никитич часто смотрел вдаль и не мог упустить из виду того факта, что к его дому устремлялась группа крестьян, которые выдали себя огоньками факелов, которые в темноте, норовившей отступить с появлением первых солнечных лучей, были весьма заметными.

Мужики же, увидев, что около дома восседал их барин, остановились и попятились назад, и только Евстафий уверенными шагами продолжил шествие, бесстрашно направившись прямиком к ненавистному ему помещику. Ему и в голову не пришло, что Петр Никитич мог знать о щепетильно готовившемся им восстании, в ходе которого он хотел изъявить барину свою волю и так напугать его, чтобы впредь он и не думал обижать бедных крестьян.

- Так-так, вот те на! – задумчиво произнес Вольнодумский, лениво встав со стула. – Значит, слухи не врали, и не зря с пяти утра я тут сижу.

- Может, и хорошо, что Вы здесь, Петр Никитич, - со свойственной ему прямотой и простотой сказал Евстафий, не обращая внимания на реплики барина.

- Вы зачем сюда явились? Отвечай! – грозно воскликнул помещик, спустившись со ступенек и вглядевшись в лицо смелого крестьянина, обрамленное рыжими усами и густой бородой, ловившее на себе тени от ровного пламени факела. – Или вам больше нечем заниматься?

- Мы, батенька, не просто так пришли, а с требованиями…

- Какими еще, черт бы вас побрал, требованиями? – прорычал, подбоченившись, барин. – Вы совсем сбрендили, идиоты? Как же я вас всех распустил, как же позволил так себя вести со мной… Я кормлю вас, даю кров, а вы – с требованиями, говоришь?

- Да Вы издеваетесь над нами, как над скотиной! – зычно прокричал Евстафий. – Давеча видел я, барин, Сашку, которого Вы несколько дней назад розгами-то по спине… А Настасье, жене его, Вы язык отрезали, чтоб она не сумела рассказать о том, что видела, как Вы собственноручно ее дочку-то избили до кровавых синяков. А она теперь все время с глазами, мокрыми от слез, ходит.

Резво начав свой монолог, Евстафий в итоге взволновался, и его речь стала сбивчивой, а интонация из недружелюбной превратилась в смиренную. Он ощущал себя одиноким в борьбе за свою правду, тем более, что его спутники так и не приблизились к барину, оставаясь стоять вдали, где они чувствовали определенную безопасность.

- Полагаю, это ты руководишь всем этим балаганом, Евстафий? – наконец, узнав крестьянина в лицо, ответил ему Петр Никитич. Сей факт делал Евстафию честь, ведь из порядка трехсот крепостных, которые находились в собственности у помещика, барин знал имена всего лишь нескольких из них, которые либо жили здесь очень давно, либо «прославились» своими лидерскими качествами. – Немедленно забирай своих единомышленников и уходи! Я не хочу держать с вами разговор. А розги, Евстафий, неминуемо ждут и тебя. Проваливай! Живо!

- Нет уж, барин, раз мы пришли, то придется Вам нас выслушать, да, мужики? – вновь решительно начал крестьянин, обратившись к своим спутникам, но те стояли как вкопанные, лишь молча наблюдая за тем, что происходило.

- Твои мужики – трусы, Евстафий, - язвительно молвил Вольнодумский. – Идите к чертям, не доводите меня до греха, собаки!

- Дойду до государя, барин, и тогда несдобровать тебе. Его волею казнен ты будешь, да и место тебе в горящем аду, кровопийца.

Услышав громкие, наполненные отвращением и омерзением речи Евстафия, пришедшие с ним крестьяне обомлели – никто никогда не позволял себе так говорить с Петром Никитичем, который своей жестокостью и твердостью держал в узде всех крепостных. Вольнодумский же тоже был ошарашен, хотя и не испуган угрозами Евстафия.

- Егор, уведи этого смерда с глаз моих долой, - обратился он к одному из своих слуг, появившихся тут как тут. – Сорок! Сорок ударов розгами, пока кости на его спине не покажутся!

Егор, здоровенный беловолосый детина, мигом поспешил исполнить приказание Петра Никитича. Он размеренными широкими шагами подошел к Евстафию и взял его под руку, намереваясь выпроводить его подальше отсюда. Крестьянин начал дико сопротивляться, сопровождая это действо громкими воплями и бранью в адрес помещика, который в это время неподвижно стоял, сложив руки на своем полном, как бочонок, животе. Пришедшие вместе с Евстафием мужики, наконец, сдвинулись с места и решились помочь своему собрату, и только сын его Иван даже не дернулся, лишь с трепетом и ужасом наблюдая, как над отцом намеревались устроить самосуд. В конце концов Евстафий, уже получивший пару тумаков от Егора, сопровождаемых еле слышной просьбой уняться и не усугублять и без того незавидное положение, изловчился и бросил свой факел на деревянное резное крылечко барского дома. Пламя, словно обрадовавшись этому, молниеносно начало пожирать ступени и перила, растворяя их в себе. Петр Никитич бросился в дом за каким-нибудь покрывалом, к горевшему крыльцу прибежали еще несколько слуг.

- Что вы стоите? Воды! Воды нужно! – послышался свирепый голос барина.

Все врассыпную бросились в сторону пруда, а резные перила, между тем, уже были обглоданы огнем и на глазах превращались в обугленные черные доски.

Пламя удалось потушить, но крыльцо было им полностью разрушено. Петр Никитич, конечно же, всячески угрожал Евстафию физической расправой, и эти угрозы, право, не выглядели беспочвенными. Гневное лицо барина выражало не просто негодование, а затаившуюся злобу, готовность мстить Евстафию за то, что тот посмел сделать.

- Папенька, что произошло? – встретила Петра Никитича уже в доме молодая белокурая девица с ясными синими глазами, лицо которой было обрамлено многочисленными родинками и веснушками.

- Ничего, доченька, ничего не произошло, - ласково молвил барин и шумно закряхтел, садясь на стул. – Ох уж эти ироды… Распустил я их, как пить дать распустил им руки. А если б я не знал о том, что они явятся сегодня? Ты представляешь, Настенька, что бы они могли сотворить? И дом подожгли, и нас бы убили, и даже б руки их не дрогнули.

- Но ведь все хорошо закончилось, папенька?

- Только благодаря тебе. Хорошо, что ты меня предупредила. Да и Иван молодец, проговорился, но барина своего спас от смерти. Не буду я его наказывать, а остальных всех уничтожу, разорву, ей Богу! А ты с Иваном поговори, Настенька, может, они еще что-то замышляют. Он-то тебе все выдаст, всю правду, только глазом ему подмигнешь, и все как на духу расскажет.

После этих слов барин не слишком шумно расхохотался, и при этом сильно задергался его толстый живот.

- А еще подумаю-ка я над тем, чтоб Ивана сделать еще ближе к нам. Пусть по дому хозяйством занимается, вроде паренек дельный. Да и ты сможешь у него все вовремя выведывать, - вновь произнес Петр Никитич, на этот раз изобразив многозначительность сказанных им фраз.

- Папенька, но ведь среди них, - Настя небрежно махнула в сторону окна, показывая на улицу, - среди них был и отец Ивана. Что с ним будет?

- Продам я их, доченька. Видеть не могу этих предателей. А Евстафий ответит мне за то, что он сегодня устроил.

- Папа, не убивайте его, пожалуйста. Умоляю Вас, не нужно жертв. Простите его.

- У меня и не было мыслей его убивать, Настенька. С чего ты решила, что я собираюсь это сделать?

Девушка молча потупила свой взор.

- Его просто высекут, чтобы не повадно ему более было…, - сказал Вольнодумский. – Простить за это я его не могу. Он меня опозорил, в конце-то концов!

На этом разговор отца и дочери завершился, и Петр Никитич, распорядившись немедленно починить обгорелое из-за проделок Евстафия крыльцо, ушел в свою опочивальню.