Метро

Часть 1

21 сентября. Москва. Раннее утро.

Пролог

По набережной гулял старик с собакой.

Он шел медленно, опустив широкие костлявые плечи. В руке он держал металлический поводок, набранный из толстых колец.

Впрочем, псу поводок не требовался; он покорно ковылял рядом, жался к хозяйской ноге и всякий раз, услышав свое имя, лениво взмахивал хвостом. Один глаз собаки полностью закрыли мутные пленки катаракты, поэтому он шел справа, чтобы все время видеть старика.

Когда‑то им было всего лишь шестьдесят четыре года – на двоих. Месяц назад исполнилось сто.

Другие собачники, издалека завидев угрюмую парочку, спешили свернуть на боковую дорожку. Встреча с этими ходячими окаменелостями не сулила ничего хорошего.

Если старику вдруг казалось – а ему это казалось постоянно – что кто‑то из молодых собак хочет обидеть его пса, он моментально выходил из себя. Тяжелый металлический поводок превращался в его руках в грозное оружие, которое разило наповал, находя самые уязвимые места: уши, глаза, нос. Цепь била по хребту и обвивала собачий живот, как удавкой. Старик резко тянул цепь на себя и отбрасывал обидчика в сторону. От Авиационной улицы и до самой Новощукинской не было такой собаки, которую он не обратил бы в бегство. Вместе с хозяином или хозяйкой – для старика это не имело значения.

Когда им на двоих было только семьдесят шесть, его пес – пока еще молодой, полный сил, не ослепший на один глаз, не оглохший на одно ухо и без уродливого грыжевого мешка, болтавшегося под брюхом – был грозой микрорайона. Теперь все наоборот.

Старик остановился и достал из кармана пачку сигарет без фильтра. Он прикурил, с наслаждением выпустил дым и закашлялся.

– Пошли‑ка на берег, приятель, – сказал он.

Пес развернулся и, широко расставляя негнущиеся лапы, направился к ажурной чугунной ограде.

Старик оперся локтями на перила. Пес просунул морду между прутьями. Они смотрели, как речной буксир, готовясь пройти ворота шлюза, разворачивает огромную баржу. Под винтами бурлила мутная желто‑зеленая вода.

– Да… – сказал старик. – А ты помнишь?

Пес задрал морду, словно хотел ответить. Старик махнул на него рукой.

– Да откуда ты можешь помнить? Тебя тогда еще и на свете не было. Во‑о‑о‑н тот тополь… – старик вытянул узловатый, бурый от никотина палец. – Он ведь рос прямо посередине пляжа. А теперь? Стоит у самой воды. Еще лет десять, и его не будет. Сгниет.

Он замолчал. Пес тоже хранил молчание. Это была слишком деликатная тема. Тополь, конечно, сгниет лет через десять, только… Они это вряд ли увидят.

Старик вздохнул.

– Вода размывает берега, старина. Так же, как время – наши с тобой берега…

Он перегнулся через перила (пес обеспокоенно поднял брови) и сплюнул в воду.

– Говорят, когда‑нибудь эта махина, – старик небрежо ткнул сигаретой через плечо, в сторону красивого жилого комплекса, высившегося на берегу, – сползет в канал.

Он рассмеялся – скрипучим старческим смехом. Пес вильнул хвостом.

– Не знаю, друг! Так пишут в газетах. Врут, наверное.

Пес издал сдавленное ворчание.

– Конечно, врут. Сколько себя помню – газеты всегда врут. Ага! Самое страшное, что может случиться с этой долбаной громадиной – небольшое наводнение в подвале. Ну, пропадет у кого‑нибудь картошка – да и хрен с ней!

Старик хлопнул по перилам.

– Давай поспорим, что случится раньше: обвалятся эти чертовы башни или сгниет вон тот тополь? А? Ставишь на тополь? Ну‑ну…

Он еще минуту курил, глядя на маневры буксира. Теперь баржа стояла поперек канала. Старик хорошо видел ее ржавые борта, подкрашенные черной краской.

Старик щелкнул средним пальцем; короткий бычок, сорвавшись с ногтя, описал стремительную дугу и упал в воду.

– Пошли домой… – сказал старик, и они побрели назад.

От речной сырости что‑то вступило в поясницу; старик поморщился и стал прихрамывать.

Он шел, держась рукой за больное место, и вдруг желчно сказал, продолжая начатый разговор:

– А знаешь, дурак ты, если ставишь на тополь… Что с ним будет? Он, как мы – только с виду трухлявый, а внутри еще ничего…

То ли пес понял его слова, то ли просто – правильно воспринял интонацию; он трижды вильнул хвостом и улыбнулся, обнажив коричневые стершиеся клыки.

– Проклятый радикулит, – ругался старик. – Говорят, надо носить пояс из собачьей шерсти. Сдохнешь – сделаю из тебя пояс. Так что – давай, не тяни!

Пес знал, что старик шутит. Когда он сдохнет, то хозяину будет очень плохо. И он вряд ли уже заведет другого пса. Побоится – что очень скоро тот останется один и превратится в завсегдатая окрестных помоек. Поэтому он не обижался на грубоватый юмор старика.

– Попомни мое слово – и дом этот не упадет, и тополь не сгниет… Гораздо раньше буксир провалится к чертовой матери прямо в метро и будет катиться аж до самой «Баррикадной», а то и до «Лубянки».

Он снова засмеялся, и смех был похож на карканье.

– Потому что так не бывает на свете: курить – и не кашлять, пить – и не маяться похмельем… Залезать под землю – и не думать о воде. Разве я не прав, старина? Канал‑то ведь стоит на костях… Вот так вот, друг…

Пес кивнул. Дома его ждала миска с разваренной картошкой и мясная обрезь, прокрученная через мясорубку.

В конце концов, месяц назад им исполнилось сто на двоих, и какое им до всего дело? Дом, тополь или буксир? Они твердо решили прожить еще одну зиму. А потом – если получится – лето.

И отпраздновать сто два – на двоих.

* * *

Андрей Гарин стоял у подъезда своего бывшего дома и поглядывал на часы. Десять минут девятого. Дочка задерживается. Как бы не опоздать.

На асфальте кое‑где поблескивали блюдечки луж. Всю ночь шел дождь. К утру он перестал, но Гарин не сомневался, что сегодня будет еще много воды.

«Видимо, небесный сантехник опять запил, а кроме него починить этот протекающий краник некому».

Он посмотрел на небо. Серая, набухшая влагой пелена придавила город, словно тяжелым ватным одеялом.

– Так… Ну и где же моя принцесса?

Гарин перевел взгляд на окна четвертого этажа, будто хотел заглянуть внутрь, увидеть, что там сейчас творится. Наверняка привычная утренняя неразбериха.

Ксюша с нарочитой неторопливостью укладывает в портфель учебники, тетрадки и пенал, а Ирина мечется с феном в руках между кухней и ванной, отдавая короткие, но весьма энергичные приказания.

– Ты проверила ключи? Не забудь ключи, а то будешь сидеть под дверью, пока я не вернусь… Ксения! Я к кому обращаюсь? Ксения!!

– Ну что, мама?

Гарин явственно услышал недовольный голос дочери.

– Ты взяла ключи?

– Взяла.

Ирина выдавливает на ладонь мусс для укладки и втирает его в волосы.

– И прекрати крутиться на уроках! Мне надоели эти бесконечные замечания в дневнике! Ксения! Ты слышишь меня?

Слышит. По утрам Ирину слышат даже соседи по лестничной площадке. И Ксюша, конечно, тоже. Просто не реагирует – маленькая уловка, позаимствованная у отца.

Двенадцать лет Гарин был частью этой ежеутренней суеты. Двенадцать лет… А потом…

Гарин похлопал по карманам, но, подумав, решил не закуривать. Ксюша вот‑вот должна выйти. Он не успеет – придется выбрасывать почти целую сигарету. Нет, позже. Он покурит на работе, перед «пятиминуткой».

Зайдет в ординаторскую, переоденется в белый халат, достанет баночку «Nescafe» и заварит сразу две ложки в большой чайной кружке.

– Плебейская привычка! – всегда морщилась Ирина. – Как ты можешь пить растворимый кофе?

Себе она варила в турке. Добавляла корицу, аккуратно снимала поднимающуюся пенку и выкладывала ее в чашечку…

Конечно, ЕЕ кофе был хорош, и Гарин это признавал. Просто ему было лень возиться, поэтому он довольствовался растворимым.

От приятных мыслей – о чайной чашке горячей коричневой жидкости с душистой сигареткой – мягко засосало под ложечкой.

Кофе с сигаретой – одна из немногих радостей, что у него остались. Ну и, конечно, работа, наполнявшая жизнь хотя бы видимостью смысла.

Год назад все пошло наперекосяк. Однажды он понял, что постоянно вызывает у жены раздражение. Впечатление было такое, будто у нее – затянувшиеся месячные. И всегда – первый день.

Это длилось почти полгода. Фактически это была война без объявления войны. Гарин с головой ушел в работу. Он, как улитка, втянул мягкое нежное тело в спасительный домик и старался ничего не замечать. Он уже привык к новой роли – не мужа, а докучливого квартиранта, – как вдруг грянул гром. Пусть и не среди ясного неба – назвать их отношения безоблачными язык не поворачивался – но все же неожиданный.

Ирина заявила о своем желании развестись. Вот прямо здесь и сейчас, не сходя с этого места. Гарин пытался вызвать ее на откровенный разговор, но все попытки закончились впустую. Развод, и до свидания!

Гарин наведался в свою старую квартиру. До женитьбы он жил в однокомнатной «хрущевке» неподалеку. После свадьбы переехал к Ирине, в трехкомнатную, а «однушку» они сдавали. Это называлось – «костылики для хилого семейного бюджета».

Гарин сообщил жильцам, что теперь квартира нужна ему самому, и вернул деньги, полученные за месяц вперед.

Через неделю, как только съехали жильцы, он возвратился в «хрущевку», поставил на пол потрепанный чемодан, рядом положил рюкзак и огляделся.

Старый продавленный диван, шкаф, переживший свои лучшие времена, когда самого Гарина еще не было на свете, громыхающий холодильник, да еще вот – чемодан и рюкзак.

Спартанская обстановка. Ничего лишнего. Налицо даже полное отсутствие необходимого. Скучный и весьма прозаический финал семейной жизни.

Формально семейная жизнь продолжалась. Ирина так и не подала заявление в суд, поэтому в паспорте у Гарина до сих пор стоял штамп: «Брак с… Зарегистрирован в…». Но… Ведь это ничего не меняло.

Меняла Ирина. Словно нарочно. Она будто изо всех сил стремилась доказать правоту обычной бабьей жалобы: «Ты мне всю молодость загубил!». Мол, без Гарина у нее сразу все наладилось.

Сначала она купила в кредит машину. Потом – перевела дочь в английскую спецшколу. Ездить туда – не ближний свет. На метро – до «Полежаевской», потом – на «маршрутке». И тут Гарин снова пригодился. «Андрей, пожалуйста, принимай участие в жизни дочери. Отвози ее в школу. Ребенку нужен язык!».

– Конечно, ребенку нужен язык… Гораздо больше, чем семья, – пробормотал Гарин и решил все‑таки закурить.

Домофон запищал, дверь подъезда открылась, и на улицу вышла дочь – в ярко‑синем пластиковом дождевике, с ранцем за спиной.

Гарин на полпути остановил потянувшуюся к карману руку.

– Привет, принцесса! Как спалось?

– Вытряхнула из матраса полмешка гороха, – капризным голоском сообщила Ксюша и подошла, подставив отцу щечку для поцелуя.

Обязательный утренний поцелуй под окном. Свежая порция адреналина для Ирины. Маленький подарок благоверной.

– По‑моему, мы опаздываем, – сказал Гарин. – Что‑то ты сегодня задержалась.

– Выслушивала новые инструкции от маман. Сегодня вечером она будет знакомить меня со своим сказочным принцем.

Гарин вздрогнул. Он подозревал, что рано или поздно это должно было случиться, но, тем не менее, был не готов. Неужели он еще на что‑то надеялся? Глупо.

Он почувствовал, как кто‑то вогнал в сердце тупую занозу – с тугим надсадным хрустом.

Но этот мяч требовалось отыграть достойно.

– Сказочным принцем… На белом коне?

– На вишневом «Мерседесе», – ответила дочь.

Гарин удивился.

– Ты его уже видела?

Если бы дочь уже видела ЕГО, она бы обязательно сказала. Но Ксюша молчала: и вчера, и позавчера, и на прошлой неделе…

– Только на фотографии.

Гарин кивнул и ускорил шаг.

– Ну и… как?

– Не мой тип. Но могло быть и хуже…

– А‑а‑а…

Некоторое время они шли, храня напряженное молчание. Первой не выдержала Ксюша.

– Как ты думаешь? Как я должна его называть? «Новым папой»?

Гарин тщательно подбирал слова. Ему приходилось импровизировать на ходу, поэтому размышление над ответом заняло несколько секунд.

– Для того, чтобы стать твоим папой, ему бы следовало суетиться лет этак одиннадцать назад. Если ничего не путаю, папа у тебя один – это я. Хотя… Надо уточнить у мамы. Она наверняка знает лучше.

– Я ей так и сказала. Мол, папа у меня уже есть. Мужа сменить проще, чем отца.

– А она?

– Включила фен на вторую скорость.

– Достойный ответ.

– Ты же ее знаешь…

Полагалось бы пожать плечами и со вздохом сказать: «К сожалению», но Гарин решил быть благородным и уже успел войти в образ.

– Знаю.

До метро «Тушинская» было недалеко – десять минут быстрым шагом. Гарин сосредоточился на ходьбе, но тупая заноза в сердце саднила все сильней и сильней. Теперь не выдержал он.

– Ну, и… Как это будет выглядеть? Ваше знакомство? Он придет к вам в гости?

– Нет. Мама сказала, что мы пойдем в кафе. – Брезгливая гримаска скривила Ксюшино лицо. – Только бы не в «Ростик'с».

– Почему?

– У мальчика, с которым я сижу за одной партой, неделю назад был день рождения. Он пригласил весь класс в «Ростик'с». Ужас! Всюду – одна курица. Клоуны совсем не смешные, но самое кошмарное – громадный цыпленок в толстой шкуре и с грязными ногами. – Ксюша задрала голову и серьезно посмотрела на отца. – К тому же – он сильно вонял.

Мысли Гарина витали где‑то далеко, и он поначалу не понял, о чем идет речь.

– Кто вонял? Мальчик?

– Да нет же! Цыпленок! Ведь там внутри сидит человек – два доллара в час и все такое. В шкуре – конечно, жарко. Вот он и вонял.

– А‑а‑а…

– Интересно, как он ходит в туалет?

Непонятно почему, но Гарина вдруг тоже это очень заинтересовало. Он представил себе взрослого мужчину в желтом костюме, с трудом отыскивающего дорогу к ширинке. «Тьфу, глупость какая! Лезет в голову всякая ерунда!».

– Оставим эту тему, хорошо?

– Считай, проехали, – отозвалась Ксюша. В голосе ее звучало снисхождение.

«Мне надо серьезно обо всем поговорить с Ириной, – решил Гарин. – Быть может, еще не поздно».

Они повернули за угол последнего дома и увидели виадук, нависающий над железнодорожными путями.

Еще один, последний, рывок – и они в метро.

Гарин взглянул на часы.

Контрольное время прохождения «Тушинской» – восемь пятнадцать. Тогда они успевают.

Сегодня они опаздывали всего на три минуты. Видимо, Гарин, стараясь не подпускать грустные мысли, слишком увлекся самим процессом ходьбы. Он еще больше ускорил шаг.

В восемь девятнадцать они вошли на станцию и сели в поезд, идущий в никуда. Но они об этом еще не знали.

* * *

Первым трещину в обделке перегонного тоннеля заметил машинист тридцать восьмого состава в семь часов пятьдесят две минуты.

Точнее, он заметил не трещину, а воду, струящуюся по водосточному желобу, проложенному между рельсов.

Поезд только отъехал от заброшенной станции под Тушинским аэродромом. Рельсы полого уходили вниз, и сила тяжести помогала тяговым электродвигателям разогнать состав.

В середине перегона – нижняя точка тоннеля, после чего начинался такой же небольшой подъем, помогавший сбросить скорость перед «Щукинской».

В свете мощных фар машинист увидел бодрый пенящийся поток, бегущий вниз, к водоотливной установке. Наметанный взгляд сразу уловил, что здесь что‑то не так.

Нет, не сама вода встревожила его. Она была на этом перегоне постоянно. Над тоннелем проходил канал имени Москвы, к тому же всю ночь лил дождь. На этом участке линии – тоннель мелкого заложения, поэтому вода из водоотливных установок поступает прямо в городскую канализацию, и только самому Господу Богу (да еще, может быть, Лужкову) известно, чем забита в конце сентября городская канализация.

Да и вообще: вода в метро – обычное дело.

Ночью тоннель специально промывают, чтобы прибить пыль. Вода может образовываться от конденсации водяных паров, а может появляться из мелких трещин в гидроизоляции обделок. Словом, она возникает отовсюду, но…

Сегодня она была какая‑то не такая.

Машинист еще не успел разобраться, ЧТО именно его насторожило, ЧТО ЖЕ было с этим потоком, бегущим по желобу между рельсов, не так, а рука уже сама нажала на кнопку переговорного устройства.

– Я – тридцать восьмой! В тоннельном перегоне на подъезде к «Щукинской» наблюдаю воду.

В нескольких километрах от поезда дежурный диспетчер посмотрел на светящееся табло. Загорающиеся одна за другой лампочки показывали продвижение состава. Диспетчер нагнулся к микрофону и включил связь.

– Тридцать восьмой! Что случилось? Каков уровень?

Машинист прикинул на глаз. Уровень никак нельзя назвать высоким. Ему приходилось гонять поезда, когда вода подступала вплотную к самым головкам рельсов.

– Да вроде ничего особенного, но… Она какая‑то странная. Не поймешь, что с ней такое…

– Какой уровень? – повторил диспетчер.

– Сантиметров пятнадцать, не больше.

Диспетчер перевел дыхание. По вспотевшей спине пробежал холодок.

– Фу, Васильич! Напугал! Хочешь довести меня до инфаркта?

Он посмотрел на индикаторы насосов водоотливной установки. Горел только один – рабочего насоса. Значит, два резервных не работали. Выходит, и один успевает откачивать воду из приемного резервуара. Если бы он был полон, поплавковое реле включило бы резервный.

– Васильич! Тридцать восьмой! Не разводи панику! У меня все в норме!

Диспетчер даже представить себе не мог, чтобы ситуация мгновенно, без видимых причин, вышла из‑под контроля.

– Какая‑то она странная! – оправдывался машинист. – Вот я и… На всякий случай…

– Спасибо! Все в порядке. Продолжай движение, – сказал диспетчер и выключил связь.

* * *

Только через двадцать минут, отъезжая от «Китай‑города», машинист понял, ЧТО с этой водой было не так.

В кабине стоял обычный запах метро. Точнее, множество запахов, сливавшиеся в один: от разогретых обмоток электродвигателей, технической смолы, покрывавшей силовые кабели, жженого масла в тормозных механизмах и много чего еще.

Но в том перегоне он уловил какой‑то знакомый, радостный запах, заставивший вспомнить о выходных. Нет, скорее, об отпуске, но при чем здесь отпуск?

Состав набирал ход и катил дальше, к «Таганской», и вдруг машинист вспомнил, что это за запах.

В тоннельном перегоне воняло рыбой и тиной.

Обыкновенной гнилой тиной.

* * *

Денис Истомин нетерпеливыми шагами мерил асфальтированный пятачок перед автобусной остановкой. Он ждал Алису.

Время от времени он поглядывал на небо, опасаясь, как бы не полил дождь, но, к счастью, его пока не было.

Он приходил сюда каждое утро – исключая те дни, когда Алиса не ездила на занятия в «Строгановку». Он провожал ее до самых дверей училища, нежно целовал и ревниво интересовался: «Во сколько ты закончишь? Может, постараешься пораньше? Нет?».

Он остановился и посмотрел в ту сторону, откуда должна была придти Алиса, но, как всегда, никого не увидел. И в следующий момент прозвучало: «Привет, ковбой!».

Алиса обладала одной замечательной особенностью. Она умела появляться незаметно. И пусть она не всегда приходила в назначенный срок, зато всегда – вовремя. Тогда, когда Денис уже терял терпение, но еще не начинал злиться.

«Ковбой» – это относилось к его шикарной замшевой куртке.

Алиса подошла, ухватилась обеими руками за отвороты куртки и, подтянув Дениса к себе, приподнялась на носочки. Поцеловала – даже не поцеловала, а клюнула – в щеку и, отступив на пару шагов, окинула хозяйским взглядом.

Этот утренний ритуал очень нравился Денису.

Нравилось то, что она ничего не ждала – просто притягивала его к себе; но мало того, что притягивала – она и сама тянулась.

– Ничего так себе паренек… Весьма и весьма… – промурлыкала Алиса.

Она сощурила правый глаз и стала этакой хитрюгой. «Лисой Алисой», как называл ее Истомин‑младший.

Сегодня на ней была шаль какой‑то немыслимой расцветки, не иначе, как купленная на «блошином рынке» возле станции Марк.

Алиса утверждала, что терпеть не может магазинные вещи.

– Все самое хитовое продается на барахолках, – говорила она.

И, глядя на нее, Денис понимал, что это действительно так.

Его куртка, купленная в дорогом бутике (естественно, на папашины деньги), выглядела чересчур традиционно и даже – скучно. Тогда как Алисина шаль – умопомрачительно.

– Ну, что вы замерли, юноша? – с вызовом спросила Алиса. – Подайте даме экипаж.

– Слушаюсь и повинуюсь! – ответил Денис.

Он посмотрел поверх ее головы. Это совсем не трудно, когда в тебе – метр восемьдесят два, а в «даме» – каких‑нибудь сто пятьдесят четыре сантиметра. Правда, иногда ему казалось, что все совсем наоборот.

Из‑за поворота, опасно кренясь на левый борт, выскочила «маршрутка».

Денис откинул туловище назад и резким движением распахнул полы воображаемого плаща – из грубой промасленной кожи и до пят. Руки застыли у бедер. Пальцы нервно шевелились, готовые в любую секунду обхватить рукояти револьверов и рвануть их прочь из кобуры.

– Я вижу на горизонте почтовый дилижанс, – хриплым шепотом сказал он. – А не остановить ли нам его?

Дородная женщина в розовом пальто, с выбеленными перекисью жесткими прядями, выбивавшимися из‑под зеленого мохнатого берета, презрительно поджала губы и что‑то сказала. Ни Алиса, ни Денис не обратили на нее внимания.

– Смелее, ковбой, – прошептала Алиса. – Действуй, и… Ты знаешь, какая награда тебя ожидает!

Денис усмехнулся.

– Можешь на меня рассчитывать, крошка! В моих барабанах – двенадцать патронов…

– И у тебя – самый длинный ствол на всем Западе, – с придыханием произнесла Алиса.

Они громко расхохотались – к неудовольствию женщины в розовом пальто.

Денис поднял руку, и «маршрутка» стала замедлять ход. Противно заскрипели тормоза, и «Газель» резко остановилась. Водитель уперся обеими руками в руль, точно собирался встать из‑за стола, а молодой кавказец, сидевший на пассажирском сиденье, не успел среагировать и чуть не протаранил головой лобовое стекло.

Денис взялся за ручку двери и дернул ее на себя.

– На абордаж! – воскликнул он.

Почему‑то обладательница зеленого берета оказалась проворнее – несмотря на внушительные килограммы, завоеванные в нелегкой борьбе с голодом.

Следующей была Алиса. Денис уперся ей ладонью пониже спины и подсадил на высокую ступеньку.

Алиса была очень худой, почти костлявой; даже сквозь одежду Денис ощущал какие‑то костные бугры, и если бы кто‑нибудь сказал, что ему это будет очень нравиться, он бы только рассмеялся. Но сейчас – ему действительно нравилось. Чертовски нравилось.

– Благодарю, – жеманно сказала Алиса и стала протискиваться в самый конец салона.

Денис последовал за ней.

Она упала на место у окошка и похлопала по соседнему сиденью.

– Иди ко мне, красавчик!

Денис достал из кармана две «десятки» и передал их водителю, после чего устроился рядом с Алисой. Она снова притянула его к себе и прошептала на ухо:

– Мы славно позабавимся, детка!

Маленькие пальчики с острыми коготками полезли куда‑то ниже пояса… Денис захихикал.

– Перестань! Перестань сейчас же! Мне щекотно!

– Ты опять не пойдешь сегодня в институт? – спросила Алиса.

Это было еще одно ее умение. Еще одна замечательная особенность.

Она могла смеяться, дурачиться, болтать о всякой ерунде, и вдруг – без видимого перехода – спросить о чем‑то, по‑настоящему серьезном.

Денис прекрасно знал эту черту, и все же – каждый раз попадался на одну и ту же уловку. Алиса усыпляла его бдительность, и потом – бац! Следовал вопрос – всегда острый и неожиданный, как удар поддых.

Вопрос об институте был очень острым. Улыбка исчезла с лица Дениса.

– Нет, скорее всего, не пойду.

Он‑то знал наверняка, что не пойдет, а расплывчатое «скорее всего» означало поднятые кверху лапки – пощади! Хватит! Не надо об этом!

Но Алису это не останавило.

– И долго так будет продолжаться?

– Может, оставим эту тему?

– Что тебе не нравится?

– Мне не нравится, что ты меня постоянно контролируешь.

Ее брови взметнулись вверх, в уголках глаз проступили легкие морщинки.

– Я? Тебя? Боже упаси! Я волнуюсь за тебя! Волнуюсь, потому, что ты мне не безразличен. Улавливаешь разницу?

Он кивнул.

– Ну, и долго так будет продолжаться?

Денис отвел глаза. Казалось, в эту минуту его ничто не интересовало, кроме унылого осеннего пейзажа, пробегающего за окном.

– Не знаю, – после паузы сказал он. – Я не хочу там больше учиться.

– Да? И родители в курсе?

Пейзаж отошел на второй план.

– При чем здесь родители?

– При том, что ты живешь за их счет. И они имеют полное право знать, КАК ты живешь.

Алиса излагала все ясно и логично – не придерешься. Среди ее аргументов не было ни малейшей бреши, даже трещины, – ничего, куда бы он мог вставить сбивающий с толку вопрос.

– Догадываются. Фазер обещал купить новую машину, если я возьмусь за ум. Как ты знаешь, старую придавило обломками Башни. Теперь она размером с консервную банку и очень плохо ездит.

– Но ты, конечно, отказался, – подхватила Алиса. – Как это благородно с вашей стороны, поручик!

– Алиса… – Денис посмотрел ей в глаза. – Ну почему мы не можем просто прожить еще один день? Просто? Без упреков, без проблем? А? Пойдешь в свое училище живописи, что‑нибудь живописуешь и наваяешь, потом я тебя встречу, возьмем бутылочку винца, отправимся ко мне, побарахтаемся в постели…

Обладательница розового пальто, сидевшая перед ними, при слове «постель» вздрогнула. Наверное, он увлекся и говорил слишком громко.

Алиса прыснула.

– Дурачок! Так и будет! Возьмем бутылочку винца и устроим образцово‑показательный трах! Я буду стонать так, что сбегутся все соседи. А соседки – пялиться на твою ширинку, когда ты выйдешь из квартиры. Это здорово! Но… Что ты будешь делать завтра?

Денис пожал плечами. На этот вопрос у него не было внятного ответа.

– Ты знаешь, чего ты НЕ ХОЧЕШЬ, – продолжала Алиса. – Это хорошо. Это характеризует тебя как крайне вдумчивого и ответственного молодого человека. Дело за малым – узнать, что ТЫ ХОЧЕШЬ. Только и всего.

«Узнать, что ТЫ ХОЧЕШЬ, – повторил про себя Денис. – Если бы это было так просто».

Увы! Все было очень непросто. После того, как он чудом спасся из рушащейся Башни, в Денисе произошел какой‑то надлом. Он сильно изменился.

И родители это понимали. Наверное, поэтому они и не настаивали, чтобы он вернулся в институт.

Отец предлагал сделку – стоило признать, довольно выгодную. Машину взамен учебы. А маман – за спиной отца – обещала договориться насчет академического отпуска. Денис подозревал, что проректор по учебной работе – один из тайных грешков ее бурной и веселой молодости.

Родители даже разрешили ему жить отдельно, в бабушкиной квартире в Митино. Словом, они старались его понять. И проблема была вовсе не в них. Проблема была в нем самом.

Несколько секунд назад ее четко сформулировала Алиса: он сам не знает, чего ОН ХОЧЕТ.

Денис вздохнул и через силу улыбнулся.

– Я тебе скажу, чего я хочу. Вечером.

– О‑о‑о, ну, этот ответ мы уже слышали. И, кстати, всячески приветствуем. Но ты все‑таки подумай: может, хочешь чего‑то ЕЩЕ?

Так незаметно, за разговором, они доехали до Тушино.

«Маршрутка» остановилась перед входом в метро, и пассажиры, сдержанно толкаясь, стали вылезать.

На улице Денис взял Алису за руку. Ее узкая ладошка с чернильными росчерками вен была сухой и горячей.

– Я подумаю. Обещаю.

Они вошли в метро. Перед турникетами бурлила обычная утренняя толчея. Пользуясь короткой заминкой, Алиса обернулась к Денису.

– У нас сегодня – свободная тема. Я буду рисовать тебя. По памяти.

Она поддернула большую дерматиновую папку с листами ватмана, достала из кармана проездной и приложила к считывающему устройству. Красный кружок сменился зеленым, и Алиса ловко проскользнула вперед.

Денис дождался, когда красный кружок появится вновь, и сунул в щель билет.

– Надеюсь, в моем облике не появится ничего лишнего?

– Чего?

– Рога, например?

Алиса рассмеялась.

– Пока еще рано об этом говорить. Подожди до вечера – сам все увидишь.

– Ах, вот как! Посмотри, я чернею прямо на глазах, и мои волосы становятся курчавыми!

Денис состроил зверскую гримасу. Он полагал, что Отелло выглядел именно так, когда увидел платочек Дездемоны не там, где ему полагалось быть.

– Молилась ли ты на ночь…

Он патетически воздел руки и неосторожно задел пробиравшегося за ним мужчину в красивом дорогом пальто. Мужчина поморщился и небрежно оттолкнул локоть Дениса от груди.

– Аккуратнее!

– Простите…

Этот незначительный эпизод испортил Денису настроение, но, если разобраться, то винить, кроме как самого себя, было некого.

Он схватил Алису за руку и побежал с ней вниз по ступенькам. Они втиснулись в вагон и крепко прижались друг к другу. Механический голос объявил:

– Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция – Щукинская!

Никто из пассажиров еще не знал, что до «Щукинской» они не доедут…

* * *

Машинист предыдущего поезда также заметил поток, бурлящий в водосточном желобе. Но сначала он увидел другое.

Состав миновал заброшенную станцию между «Тушинской» и «Щукинской». Когда‑то, в середине семидесятых, ее построили в надежде на то, что вместо аэродромного поля здесь будет большой жилой массив. Однако территория аэродрома городу не принадлежала. Летное поле находилось в ведении Министерства Обороны, а оно ни в какую не хотело выделить свою землю под жилищное строительство.

Станцию законсервировали; работы прекратили и оставили все, как есть. Станция так и стояла закрытая.

Ее призрак, словно тронный зал заколдованного замка, проносился за окнами поезда, и любопытные, расплющив носы о стекло, пытались что‑то разглядеть в темноте.

Это удавалось только в том случае, когда поезда, идущие в разных направлениях, проезжали станцию одновременно. Тогда свет из окон противоположного поезда озарял тонкие колонны, подпиравшие потолок, серый бетонный пол и массивные листы железа, закрывавшие выходы на лестницы.

Как правило, зеваки бывали разочарованы. Они не видели ни пресловутых крыс размером с кошку, ни белых толстых червей‑мутантов, ни громадных мотыльков с размахом перепончатых крыльев как у вороны.

Здесь не было никакой живности – по одной простой причине.

В метро ВСЕГДА поддерживается незначительное избыточное давление, поэтому ни одна тварь здесь не выживает. Кроме людей, разумеется, но и для них это не проходит даром. Не зря же работающие под землей идут на пенсию по первой сетке вредности.

Машинисты, помощники, дежурные, тоннельные рабочие, электромеханики, – все они бледны, как мертвецы. Здесь другой мир. Сюда не доходит солнечный свет. Зато здесь всегда в избытке вода.

* * *

Вода обрушилась на стекло кабины плотным грязным потоком – так неожиданно, что машинист вздрогнул.

Несколько секунд он ничего не мог разглядеть – ехал, что называется, на ощупь. Затем он включил стеклоочистители, и большие щетки смахнули грязь. Тогда он увидел бурлящий поток, стремительно бегущий вниз по желобу, в сторону приемного резервуара – зумпфа.

Состав проехал водоотливную установку, оставив ее слева.

Дальше рельсы шли на небольшой подъем. Вода доставала и сюда, но ее уровень был невысок – насосы справлялись с потоком. Через тридцать‑сорок метров она и вовсе исчезла, и машинист увидел абсолютно сухой желоб.

Он подумал, что все это ему показалось, но грязные разводы на стекле недвусмысленно говорили об обратном. Это НЕ МОГЛО ему показаться.

Он нажал кнопку вызова.

– Диспетчер! Диспетчер!

В динамике раздавалось только шипение, прерываемое громким треском.

– Черт! Да что такое?

Машинист перевел ручку управления тяговыми электродвигателями. Поезд стал замедлять ход, приближаясь к станции.

«Надо сообщить дежурному. Пусть пошлет рабочего пути, проверить, что там творится».

Потом он сообразил, что рабочий все равно пойдет от «Щукинской». В самом деле, не посылать же человека с «Тушинской» – тогда ему придется топать по узкому боковому проходу целых полтора перегона.

«Задержусь на станции, доложу дежурному», – подумал он.

Тем временем следующий состав, подчиняясь строгому графику, действующему в час пик – пара поездов в минуту, – уже отошел от «Тушинской» и набирал ход.

* * *

В тот день Владимир Константинов поднялся в шесть утра.

Он проснулся ровно за минуту до того, как зазвенел будильник – от скрипа кровати. Так было всегда – за минуту до назначенного подъема он начинал ворочаться, и этот скрип будил его. А потом уже раздавался звонок будильника.

Константинов отбросил одеяло и вскочил. На сегодняшнее утро у него была назначена важная встреча, и он хотел придти на нее подготовленным.

Владимир пошел в ванную, почистил зубы, принял душ и потом долго укладывал волосы феном. Повторить вчерашнюю укладку, сделанную в салоне, ему не удалось, но тем не менее он остался доволен.

Константинов закрепил прическу лаком и отправился на кухню. Там он вскипятил чайник и заварил овсяную кашу из пакетика. Запил кашу стаканом подогретого обезжиренного молока и взялся за яблоко.

После того, как с завтраком было покончено, он еще раз почистил зубы и критически осмотрел свое отражение в зеркале.

Опасаясь порезаться в самый неподходящий момент, как это обычно бывает в утренней спешке, он побрился заранее, перед сном.

Владимир провел рукой по щекам и подбородку. Щетина уже стала пробиваться, но была еще не видна. По его прикидкам, это должно было случиться не раньше полудня. Значит, все нормально. На встрече он будет выглядеть, как надо.

Он ехал в музей‑квартиру Николая Островского, что располагался над «Елисеевским» гастрономом.

Полтора года назад, выполняя заказ правительства Москвы, его фирма установила в музее подъемник для инвалидов. Константинов не хотел браться за эту работу. Он чувствовал, что прибыли она не принесет никакой. Так и случилось. Однако – его хвалили и даже благодарили за то, что он успел уложиться в поставленные сроки.

Работа, как всегда, проходила в авральном режиме: департамент соцзащиты готовился к выставке работ какой‑то художницы из Китая, которой вздумалось выставляться именно в музее Островского – самого знаменитого советского инвалида.

Художница сама была с детства прикована к инвалидной коляске, а квартира размещалась на втором, и очень высоком, этаже. Поэтому подъемник был просто необходим.

Константинов выполнил заказ безупречно, и в его негласном досье появились две лестные характеристики: «надежный» и «безотказный».

С тех пор он не брался за подобную работу, предпочитая более традиционные виды заработка.

Но в июне в кругах, близких к мэрии, стали бурлить упорные слухи, что вот‑вот ожидается новое постановление – оборудовать новостройки подъемниками для инвалидов. Всех строителей обяжут учитывать этот пункт в сметной документации и выделять на него необходимые деньги.

Константинов вздрогнул, и если бы не ладно сидящий костюм, то стало бы видно, как шерсть на его загривке встала дыбом.

Он знал, что дыма без огня не бывает. Разумеется, это случится не завтра и даже не через год, но он должен быть готов заранее.

«Если ВСЕ новостройки будут оборудовать подъемниками…».

О‑о‑о, здесь пахло хорошими деньгами.

Владимир стал потихоньку зондировать почву и узнал, что в следующем году правительство Москвы объявит открытый тендер на право стать генеральным подрядчиком. Стало быть, есть за что рубиться.

Константинов два месяца обхаживал чиновника из департамента социальной защиты, и наконец удача ему улыбнулась. Чиновник милостиво согласился взглянуть на его достижения в этой области.

И вот тут Владимир достал из рукава козырного туза. Технически сложный, самый совершенный в Москве подъемник, смонтированный безупречно и в сжатые сроки, от мэрии – два шага, постелим ковровую дорожку, позовем цыган и пригласим полуголых девок… Не угодно ли взглянуть?

Чиновник придал лицу выражение государственного мужа, озабоченного архиважными делами, и сказал: «Угодно».

Встречу назначили на одиннадцать утра, но Константинов понимал, что должен приехать пораньше – хотя бы к девяти, чтобы лишний раз все проверить и провести инструктаж с директором музея. Наверняка последуют какие‑то вопросы, а ответы лучше подготовить заранее.

Константинов выбрал темно‑синий костюм, голубую рубашку и мягкий бордовый галстук с мелким узором. Он завязал галстук узким косым узлом и остался собой доволен.

К этому костюму хорошо подходили английские ботинки из темно‑коричневой замши. Довершало наряд черное демисезонное пальто, перчатки – в тон ботинкам, и шелковое кашне стального оттенка.

Он покрутился перед зеркалом и решил, что выглядит если и не на миллион долларов, то на семьсот тысяч – это уж точно.

Опыт говорил ему, что, когда имеешь дело с чиновниками, надо выглядеть дорого. Они, наверное, думают: «Раз уж этот парень сумел заработать деньги для себя, то сможет и для нас».

– Смогу, ребята! Не сомневайтесь! – сказал Константинов отражению.

Он обошел всю квартиру, тщательно проверил, не забыл ли чего‑нибудь выключить, взял приготовленный сверток и вышел на улицу.

* * *

До охраняемой автостоянки, где он обычно ставил машину, надо было пройти два квартала пешком. Владимир увидел грязные лужи на асфальте и понял, что дождь может спутать его планы.

Он знал за собой одну неприятную особенность. Стоило на асфальте появиться хоть малейшим лужам, и Константинов умудрялся забрызгать грязью брюки до самых колен. Может быть, все дело в его походке – быстрой и уверенной? Может быть. Но, как бы то ни было, сейчас ему требовалось идти медленно, стряхивая капли с мысков перед тем, как перенести ногу вперед.

Он так и поступил. Мысленно ругаясь на то, что планы небесной канцелярии шли вразрез с его собственными, он осторожно двинулся вперед. Со стороны казалось, будто сапер пробирается по минному полю – настолько аккуратными и выверенными были его шаги.

Он пришел на стоянку, подошел к вишневому «Мерседесу», достал ключи с брелоком сигнализации и нажал на кнопку. Автомобиль подмигнул габаритами и дважды хрюкнул.

Константинов открыл заднюю дверь и развернул сверток – мохнатое одеяло, купленное в «ИКЕе». Одеяло было просто необходимо – к вишневому кузову прилагался светло‑бежевый кожаный салон.

«Девочке всего десять лет. Испачкает мне тут все, что можно…». Одеяло стоило дешевле, чем чистка салона в фирменном сервисе.

Константинов был предусмотрительным. Такой человек, как он, обязан быть предусмотрительным. Сейчас он ехал на встречу с чиновником, но уже заранее готовился к сегодняшнему вечеру.

Он постелил одеяло на заднее сиденье, аккуратно расправил складки. «Ну вот, теперь получше».

Возможно, это было не очень‑то красиво, но ведь он никогда не стремился выглядеть самым щедрым человеком на этом свете.

«И потом – я просто проявляю заботу. На голой коже холодно сидеть».

Он захлопнул дверцу и уже собирался сесть за руль, но вдруг…

Черт побери! Неприятные сюпризы продолжались!

Заднее правое колесо было пустым. «Мерседес» был «обут» в низкопрофильные «Pirelli», поэтому машина почти не просела, не припала к земле, и он не сразу это заметил. Но хорошо, что хоть заметил.

Видимо, он пробил колесо вчера, но герметик изнутри залепил покрышку, позволил ему доехать до стоянки, а за ночь весь воздух постепенно вышел.

– Идиотство! – пробормотал Константинов. – Это какое‑то идиотство, иначе не назовешь!

Первой мыслью было позвать сторожа, дать немного денег и попросить поставить «запаску». Но Константинов вспомнил его опухшее лицо, нос с сетью красных прожилок и трясущиеся руки. Ему стало жалко красивых литых дисков, каждый из которых стоил, как его ботинки.

– Твари! – непонятно кому сказал Константинов, снова поставил машину на сигнализацию и пошел на шоссе.

Сторож что‑то говорил ему, но через стекло будки ничего не было слышно. Владимир отмахнулся и подошел к обочине.

Поймать такси было не такой уж и большой проблемой. Приедет он на собственной машине или на такси – какая разница? Все равно на «Мерседесе» в музей не въедешь. Он как бы ненароком достанет из кармана ключи с узнаваемой трехлучевой звездой, и этого будет достаточно – для поддержания нужного имиджа.

Стоило ему поднять руку, и машины стали останавливаться – одна за другой. Перед ним даже выстроилась целая очередь.

Константинов брезгливо махнул водителю первой машины – ржавой «копейки». Вторым стоял «Москвич». Владимир заглянул через стекло в салон и нашел его слишком грязным. Он снова махнул рукой – проезжай! Третья машина тоже не прошла его придирчивый контроль.

Наконец вдалеке показался серебристый «Ситроен‑Берлинго» с шашечками на боку. Таксист затормозил, и Константинов, открыв сдвижную дверь, сел на заднее сиденье.

– На Пушкинскую площадь, – сказал он. Водитель кивнул и включил счетчик.

Из Красногорска они выехали довольно быстро, но дальше, на Волоколамском шоссе, начиналась огромная пробка. Машины тащились по дороге плотной разноцветной массой, и это стало его раздражать.

Он не мог понять, в чем тут дело. Будь он за рулем своего «Мерседеса», он бы так не нервничал. Возможно, потому, что тогда бы все зависело только от него самого. А сейчас любое действие водителя выводило его из себя.

Они переехали деривационный канал, и Константинов не выдержал.

– Давай‑ка в левый ряд – и к метро!

Таксист обиженно пожал плечами – хороший заработок уплывал прямо из‑под носа. Он включил левый «поворотник» и, дождавшись «стрелки» на светофоре, свернул на проезд Стратонавтов.

– Прямо к выходу, где почище, – сказал Владимир и кинул на переднее сиденье сторублевку.

Водитель с тоской взглянул на деньги.

– Хватит! – отрезал Константинов.

Он всегда считал, что поступает правильно. Что бы ни случилось в этой жизни, он думал, что во всем прав.

Затея прокатиться на метро пришла ему в голову неожиданно. Он не спускался под землю уже много лет и давно забыл, как это выглядит. «По‑моему, надо кидать пятачок… Нет, нет… Пятачков больше нет. Э‑э‑э… Жетон. Да, желтый пластмассовый жетончик…».

Шарить по карманам было бессмысленно – едва ли там мог заваляться желтый пластмассовый жетон.

Таксист остановил машину прямо перед входом. Константинов открыл дверь и осмотрел асфальт. Почти чистый, если не считать фантиков от жевательной резинки и размазанных плевков.

Он вышел и стал спускаться на станцию.

* * *

На входе он изучил карту Москвы с нарисованной схемой метрополитена и обнаружил одну приятную неожиданность: ему не придется делать никаких пересадок. Он доедет прямиком от «Тушинской» до «Пушкинской». Это уже хорошо. Под землей, как известно, пробок нет.

Правда, его несколько озадачило другое. Людей было гораздо больше, чем он ожидал. Угрюмые и молчаливые, они шли одной плотной массой – как автомобили в пробке.

Для того, чтобы пройти через турникеты, пришлось покупать какую‑то карточку – жетоны, оказывается, успели выйти из моды. Константинов купил на две поездки. На всякий случай.

Про себя он уже решил, что возвращаться будет только на такси, но, тем не менее, взял карточку на две поездки.

Он подошел к турникетам и здесь его снова ожидала небольшая неприятность.

Парень, шедший перед ним, вдруг стал размахивать руками, как ветряная мельница. Парень жестикулировал так бурно, что ударил Константинова локтем в грудь.

Владимир брезгливо отпихнул его локоть и пробурчал:

– Аккуратнее!

Он стал спускаться по ступенькам, и вдруг его внимание привлекло ярко‑синее пятно, резко выделяющееся в утренней суматохе и толчее. Константинов пригляделся. Обыкновенный детский плащ. Дождевичок. Вроде бы – ничего особенного, но этот плащ показался ему знакомым, словно бы он его уже где‑то видел.

Владимир еще не успел вспомнить, где именно, а ноги сами, помимо воли, несли его к этому пятну.

Он взял немного левее и прошел по той части платформы, где останавливались поезда, следовавшие из центра. Почему‑то здесь почти не было людей.

«Ах, ну да! – сообразил Константинов. – Утром ведь все обычно едут в обратную сторону».

Он быстро обогнул толпу и приблизился к синему пятну сзади.

Маленькая девочка лет десяти, белокурая, с вьющимися волосами до плеч. Она держала за руку высокого, слегка сутулого мужчину. У мужчины был потерянный вид и проплешина на затылке.

Константинов усмехнулся. Он почему‑то именно так себе все и представлял. Он удивился, насколько лицо девочки было похоже на ее фотографии. Обычно так не бывает. Фотография искажает черты. Или – придумывает новые. Но здесь все совпадало точно.

Константинов прислушался к себе, к тому, что творилось у него внутри. Ему вспомнились слова, сказанные Ириной во время их последней встречи. Пожалуй, теперь эти слова приобрели несколько другой смысл.

Он осмотрел мужчину – так внимательно, словно составлял фоторобот преступника. Отметил высокий лоб, длинный острый нос и несколько вялую линию подбородка.

Он подумал, что в чертах лица мужчины и девочки не так уж и много общего…

Гудок приближавшегося поезда заставил его отвлечься от своих мыслей. Константинов развернулся и быстро зашагал к голове состава. Он не хотел ехать с мужчиной и девочкой в одном вагоне. Но и дожидаться следующего поезда не собирался. В конце концов, с какой стати?

Константинов протиснулся между плотно сжатыми плечами и оказался прямо напротив дверей. Он вошел в вагон первым и быстро юркнул в укромный уголок.

В вагоне было душно и пахло влажной одеждой – так сильно, что даже аромат собственного одеколона не спасал.

Он по‑прежнему считал, что поступает правильно, но даже представить себе не мог, что поездка будет только в один конец.

* * *

Трещина в обделке перегонного тоннеля постепенно росла. Монолитный железобетон, поддаваясь напору скопившейся в грунте воды, хрустел, будто какой‑нибудь гипсокартон.

Когда‑то, прокладывая линию в Тушино, метростроевцы решили заморозить грунт и прокопать тоннель прямо под каналом.

Недалеко от ворот шлюза, сквозь воду, пробурили множество шурфов и через трубы закачали жидкий азот, создав трехметровую линзу из замороженного грунта. По расчетам строителей, этого должно было хватить надолго.

Но время… И вода… Две самые текучие и непостоянные материи.

Они действуют потихоньку, исподволь. Долбят в нерушимый, казалось бы, монолит, капля за каплей, секунду за секундой… И рано или поздно побеждают. Всегда.

Они разрушают самые хитроумные планы, самые прочные стены, самые долговечные и тщательно просчитанные конструкции.

Вода и время. По сути, это одно и то же. Вода – материальное воплощение времени; она так же постоянно течет, постоянно меняется и МЕНЯЕТ.

Время оставляет морщины на лице; вода точит камни. Человек не в силах противостоять этим стихиям. Особенно – когда они объединяют свои усилия.

* * *

Трещина в обделке ширилась. Другие трещины, поменьше, разбегались от нее во все стороны.

Это сопровождалось громким звуком. Эхо разносило по тоннелю зловещий гул, низкий и утробный. Гул был только басовым фоном, сквозь него пробивались голоса, солирующие в какофонии разрушения. Треск бетона и шипение рвущейся в тоннель воды.

Издалека послышался грохот колесных пар. Громыхая сцепками, подпрыгивая на рельсовых стыках, приближался поезд.

Токоприемник снимал с контактного рельса постоянное напряжение в 825 Вольт; электроэнергия питала четыре тяговых двигателя, и поезд мчался, набирая ход. Там, где контактный рельс, одетый в красный деревянный короб, заканчивался и начинался новый, мелькала ярко‑голубая вспышка, озарявшая толстые кабели, покрытые слоем пыли.

Состав, не сбавляя скорости, вылетел на закрытую станцию под Тушинским аэрополем.

Машинист увидел, как густые исполинские тени от колонн метнулись в сторону, словно испугавшись стука колес.

Светофор – справа по ходу поезда – светился гостеприимным зеленым огоньком. Значит, впереди никого не было. Он двигался на безопасном расстоянии от предыдущего.

Машинист потянулся рукой за сиденье. Там, завернутый в целлофановый пакет, лежал банан.

Диагноз «хронический гастрит» ему поставили уже давно, но машинист подозревал, что все гораздо хуже. У него наверняка язва.

Ну конечно, так и есть. Годы, проведенные под землей, не проходят даром.

С одной стороны, работа неплохая. Стабильная. Платят хорошо и без задержек. Ранняя пенсия, казенная форма, бесплатный проезд, в том числе – раз в год по железной дороге, куда только ни пожелаешь… Это все так.

Но есть и несомненные минусы. Зрение, например, постоянно ухудшается. Стоит выйти после смены на свет, и глаза сразу начинают болеть и слезиться. Хоть темные очки надевай. Наверное, дело в том, что он привык к искусственному освещению, а солнце… Это что‑то нереальное. Почти ненастоящее.

Он уже давно надевал очки, когда читал газету. Правда, на ежегодном медосмотре окулист все равно писал в его карточке «зрение – 1,0». Но это – просто нехитрый фокус. Выучить нижнюю строчку таблицы наизусть, вот и все.

Но самое страшное даже не зрение. Хуже всего то, что у работающих в метро нарушается естественный ритм жизни.

Человек перестает различать смену дня и ночи. Организм сбит с толку этой постоянной темнотой. Поначалу все время хочется спать, а монотонная езда от станции к станции только убаюкивает. И новички спят.

Очень многие засыпают в кабине. Правда, для борьбы с этим есть специальная «пищалка»: если не нажимать на кнопку каждые двадцать секунд, то она заорет так, что разбудит покойников, и они полезут изо всех щелей прямо в тоннель.

Машинист усмехнулся. «Да. Особенно – между «Беговой» и «Улицей 1905‑го года» – там же Ваганьково».

На деле, конечно, все не так. Отключить «пищалку» не составляет особого труда.

Года три назад один кадр на Горьковско‑Замоскворецкой линии отключил. А потом заснул и не реагировал даже на вызовы диспетчера, хотя тот орал по громкой связи так, что Лучано Паваротти вскочил с кровати в холодном поту. Ну и что? Диспетчер сорвал голос, а машинист все спал и спал.

Веселенькая была картинка – состав на полном ходу пролетает «Павелецкую», даже не затормозив. Пассажиры, естественно, в легком недоумении. Те, что стоят на платформе. А те, что сидят в поезде – в панике! Жмут на кнопки экстренной связи с машинистом, поминают недобрым словом его маму, а ему – хоть бы что! Причмокивает во сне губами и пускает сладкую слюнку.

В конце концов диспетчер сумел справиться с ситуацией. К тому моменту, когда окончательно сорвал голос, он понял, что надо брать дело в свои руки.

На «Автозаводской» подняли рычаг автостопа – такая железная красная трапеция рядом с рельсом, – он выдернул из вагонной части предохранительное кольцо, сжатый воздух вышел из ресивера через шланг, и механические пружины разжали тормозные колодки, заставив поезд остановиться.

Ну, вот тогда уже соню разбудили и состав подали задним ходом на станцию. Все обошлось – не считая, конечно, отдавленных ног, синяков и шишек. Ну, это обычное дело при экстренном торможении.

Машинист достал банан и нажал на кнопку «пищалки». Красный огонек под потолком кабины снова сменился зеленым – еще на двадцать секунд.

Да… Засыпают ребята. Организм не выдерживает.

А с ним – все наоборот. Ему‑то как раз эта «пищалка» совсем не нужна. Он мог бы ее отключить, но не хотел нарушать инструкции.

У него другая проблема – бессонница. Снотворное принимать нельзя – как потом заступать на смену? Нет, снотворное – это не выход.

Машинист поднес банан к левой руке, лежавшей на рукояти электродинамического тормоза, и поддел кожуру. Он знал, что стоит съесть совсем немного, и режущая боль в животе успокоится. Не пройдет совсем, но все же – успокоится.

Фрукт был спелым, и кожура отделялась легко. Он очистил банан до половины и поднес ко рту.

До того места, где в потолочной части обделки расходилась большая трещина, оставалось не более трехсот метров.