Метро 2033 Степной дракон

Пролог

Очаг мерно чадил белым дымом, который тут же уносило в дыру в потолке. Хозяин юрты в отблесках пламени казался восковым мертвецом, фарфоровой куклой, и его кожа жирно блестела, отражая свет. Он сидел на кошме, поджав под себя сухие ноги, время от времени добавляя нотки ароматного самосада к кислой вони кизяка — горящего навоза.

— Слушай, балам[1], запоминай, — нарушил молчание хозяин юрты. — Сейчас такое время, когда старики вроде меня снова нужны, мы знаем многое… Давным-давно, когда Великая война только отгремела и Сталин был еще жив, в нашу степь приехали люди. Их было много, много было и техники, а военнопленных и того больше. Стройка, балам. Понимаешь? — хозяин выдохнул дымом.

Собеседник молча кивнул. Пока он понимал мало, но хозяину жилища перечить было бы не уважительно.

— В тысяча девятьсот сорок девятом году в двухстах километрах от Семипалатинска заложили объект. Большой стране, ослабленной войной, требовалось мощное оружие. Это был ядерный полигон, — старик глубоко затянулся, поперхнулся дымом, закашлялся, отхлебнул чая с молоком из пиалы и продолжил:

— Но на полигоне испытывали не только бомбы, оборудования и денег было слишком много. А техника?! Ты когда-нибудь слышал про «АСКВ-50»? О-о… это гигантские машины-вездеходы с ядерным реактором вместо мотора! Прикрытие, балам. Объект «Москва 400» являлся строжайшей государственной тайной, но и сама она прикрывала секрет иного толка. Больше двух сотен ядерных взрывов не скроешь от целой планеты, — старик огладил жидкую бороду, покосившись на затухающий очаг. Молодой собеседник, поняв без слов, подкинул в огонь плитки сухого навоза.

— Я был ребенком, мой отец тогда работал с самим Курчатовым. Отец любил рассказывать, а я слушать, что мне еще оставалось? — старик зашелся сухим смехом. — В нашем доме часто собирались коллеги отца: молодые, амбициозные, скорее похожие на Грушевских бардов, чем на физиков-ядерщиков. Так вот, под каждый ядерный заряд бурили шахты разной глубины. Шахтой больше или шахтой меньше, кто заметит? Никто. Где-то там секретная база, часть проекта «Мертвая рука», в окрестностях полигона. Отчего «Мертвая рука»? Американцы громкое название дали со страху. По-русски же это был обычный и непримечательный «Периметр». Что там творилось — неизвестно. А те, кому было известно уже не расскажут, да-а... — старик задумался.

— В начале девяностых Семипалатинский полигон закрыли, а после развала СССР базу и проект законсервировали — это все, что я знаю, балам.

Молчавший все это время собеседник, огладив бороду, с трудом встал с кошмяного пола и поклонился.

— Мерхат-ага… рахмет за информацию. И правда, сейчас то самое время, когда старики нужны как никогда.

— Басмач, — окликнул старик гостя, когда тот поднял кошмяной полог юрты, чтобы выйти. — У дракона много голов, сколько ни руби — появится еще. Запомни это, балам!

Басмач пристально посмотрел в безглазое, покрытое желваками из плоти и кости лицо старика:

— Я запомню, Мерхат-ага, — и вышел из юрты.

***

Назар метался в бреду, жар лихорадки сжигал его изнутри, а клокочущий кашель рвал легкие, до хруста выгибая ребра. Майя меняла тут же высыхающие тряпки на голове брата, но это слабо помогало, температура не падала. Лекаря в стойбище пастухов как назло не оказалось, ушел в соседний поселок.

— Майка, — прохрипел Назар, задыхаясь, — воды… — Девушка промокнула лицо брата мокрым платком, подхватила уже опустевшее низкое ведерко и выпорхнула из землянки на улицу за свежей водой. В открывшуюся на мгновение щелястую дверь незаметно для Майки тут же проникла серая тень с горящими глазами. Неслышно скользнула, цокая когтями по настилу, и нависла над больным. Глаза в полутемной каморке светились желтым; черный со шрамами нос шумно втянул запах мечущегося в бреду человека. Пасть, украшенная рядами острейших клыков, чуть приоткрылась и… красный язык лизнул подбородок.

— А-а… Бес… — Назар снова забулькал легкими. Обессилевшая рука ткнулась в пустоту, волк тут же подставил лобастую голову под ладонь, довольно заворчал.

— Бес, дружище… ты береги Майку, если что, — Назар, уставившись невидящими глазами в потолок, обращался к свирепому зверю как к брату. — Нет у нее больше никого…

Бес глухо рыкнул и заскулил. Рука вяло потрепала волка по ушам и упала.

Стены землянки задрожали, с потолка посыпалась труха, с улицы донесся рокот. Бес зарычал, рванулся было к выходу, замер, на полушаге обернувшись на лежащего, будто запоминая, и, выбив грудью дверь, унесся в ночь.

Первый огненный шар упал точно между вышек дозорных, превращая ворота поселка в пыль. Второй и третий с воем пронеслись по небу, врезавшись в дом старосты. В стойбище началась паника, жители заметались среди горящих домишек. Те немногие, кто выполнял роль охранников, пытались навести хоть какой-то порядок, организуя оборону, но без толку: страх оказался сильнее.

Земля под ногами дрожала, громогласный рев, пробиравший до самых костей, все приближался к поселению пастухов. Грохот затих. Тишину ночи нарушал лишь чей-то плач, треск горящих хижин да хриплые команды старшины, собиравшего свое малочисленное войско. В сотне метров от стены в небо ударили две огненные струи, выхватывая из тьмы орду уродливых тварей. Они молча стояли перед воротами, будто чего-то ожидая, и вдруг разом сорвались и нескончаемым потоком хлынули в поселок, ощетинившись отточенной сталью. Вновь заревело.

Свист кровожадных сабель слился в единую песнь. Защелкали выстрелы. Кровь лилась рекой. Смерть, сгорбившись, бродила среди низкорослых мазанок, время от времени указывая костлявым пальцем то на плешивого чабана с ржавым револьвером, так не вовремя давшим осечку, то на крепкого молодца с молотом на длинной цепи — местного кузнеца. На него Смерть, хрустя костяшками, указывала дважды, и дважды волна молчаливых убийц разбивалась об эту живую скалу под свист раскручиваемого молота.

На помощь кузнецу пришел тощий как жердь ногай с вислыми усами. Две сабли злыми змеями зашипели в его руках, высекая искры о сталь нападавших. Новой ошибки ночные убийцы не совершили и два тела — широкоплечее и сухое — тут же подняли на копьях. Кровь пропитала землю и воздух, в темное молчаливое небо уносились мириады искр и десятки душ.

Майка, спрятавшись у колодца в дальнем углу стойбища, тихо рыдала, уронив низкое деревянное ведерко. Хлопки выстрелов, крики умирающих и хруст разрубаемой плоти ввинчивались в мозг даже через плотно прижатые ладони. Она не была рождена воином, Майка была акробаткой, их бродячий цирк заехал в стойбище переночевать под защитой стены - хлипкой, слепленной из абы чего, но все же…

Но стена не защитила.

Девушка осторожно выглянула из-за кирпичного кольца колодца: черные тени в свете пожарища метались по стойбищу. Сгорбленные, с уродливыми головами с торчащими в стороны рогами существа выбивали двери домов, выволакивая наружу визжащих женщин и плачущих детей. Что делалось дальше, Майка не смотрела, просто зажмурилась, а когда открыла глаза, то… сердце пропустило удар: двое приближались к ее укрытию.

Горбатые, заваливающиеся на один бок, шумно дышащие, твари появились у колодца. Майка сжалась в комок, прячась в тени. Крепкая рука схватила ее за волосы, выволакивая на свет. Девушка забилась в истерике, зовя брата на помощь, задрыгала ногами, оторвавшимися от земли и описалась, от боли и страха. Существо довольно заухало, держа Майку за волосы на весу.

Серая молния бесшумно метнулась из-за сарая. Сотня килограммов стальных мышц и кинжальной остроты зубов сшибла черное чудище с ног. Мгновение — и, скрежеща о сталь, клыки перекусили шею твари. Та забулькала кровью из разорванной трахеи. Второй монстр оказался умнее: прикрывшись девушкой, потихоньку попятился к свету пожарища, держа саблю наготове.

Бес не рычал, он молча смотрел врагу в глаза — волка не пугало оружие и сила, он выжидал момент. Напружинив мощные лапы, Бес прыгнул. Сбив собой и Майку, и нападавшего, волк перекатился по земле и вцепился зубами в руку, сжимавшую саблю. Наруч не помог черному существу: мощные челюсти без труда прожевали вываренную в масле кожу и кости. Удар палицей отшвырнул волка. Десяток бойцов в черных доспехах окружили раненого, помогая тому подняться. Когда визжащую Майку потащили волоком, Бес попытался подняться, но не смог. Лежа на примятой траве, в кизяке и собственной крови, волк скулил от бессилия, глядя вслед уходящей орде и длинной веренице связанных между собой женщин и детей.

[1] Ребенок (казах.). В данном случае можно понимать как обращение старшего к младшему «сынок».

Глава 1 РАЗОРЕННОЕ СЕЛЕНИЕ. СТАРЫЙ ЕРНАР

Ернар мерно покачивался в седле, возвращаясь от соседнего стойбища. С самого начала все как-то не заладилось. Еще вчера выехал к соседям чтобы принять затянувшиеся роды, по дороге лошадь попала копытом в сусличью нору, хорошо, ногу не сломала. Когда приехал, оказалось, что женщина уже разродилась и помощи не требуется. Как тут в темноте возвращаться - степь кругом? Пришлось остаться. Всю ночь глаз не сомкнул, кошмары снились, еле рассвета дождался.

Вот и теперь - с каждым шагом приближался к родному селению, а тяжесть на сердце все не проходила. Когда ветер донес запах гари, а из-за холма показался столб дыма, сердце и вовсе упало. Хлестнув коня камчой[1], Ернар въехал на холм и остолбенел: стойбища больше не было. Зато у самых ворот возвышался кровавый трехглавый дракон. Ернар слишком хорошо знал его значение, уж больно много пугающих слухов ползло по степи.

Дракон был сделан из связанных между собой бревен, на которых искусно и со знанием дела развесили куски человеческих тел. Неведомый скульптор явно любовался своей работой, с извращенной кропотливостью выверяя каждый штрих, каждый надрез и каждый стежок грубой нитью.

Отрубленные по локоть руки со скрюченными в агонии пальцами складывались в страшные крылья. Мощная грудь была скроена из ребер не менее чем пяти человек. Венчали скульптуру головы трех мужчин на длинных шеях из целых хребтов, увитых ожерельем из кишок, желудков... Раззявленные в немом крике рты несчастных проклинали палача, а может, требовали ответа у молчаливой судьбы: «За что?!». Лица, искаженные смертью, были знакомы Ернару: эти люди каждый день ели и пили за общинным столом, подковывали коней или пасли овец.

Не помня себя, старый военврач, повидавший для одной жизни слишком много, спрыгнул с коня на ходу и бросился к своему двору.

— Айсулу?! — позвал он внучку, младшенькую. Старшие-то давно на небесах. — Внученька!

Обугленные стены мазанки с провалившейся камышовой крышей ответили молчанием. Все селение, два десятка домов сожжено дотла! Даже собаку в конуре, и ту убили.

Ернар повалился на землю как подкошенный, завыл, сгребая скрюченными пальцами теплый еще пепел и размазывая слезы на старческих щеках.

— Внученька… — причитал старик, сидя в пыли. — Не уберег. Родители доверили, а я не уберег...

Айдахар, шайтан! Будь ты проклят! — крикнул в сердцах он, грозя сухим кулаком куда-то в небо.

Сколько Ернар просидел, оплакивая мертвую внучку, — он не знал. Слезы высохли, но горе и горечь остались. Рука сама потянулась к небольшой кобуре за поясом. Солнце ярко блеснуло на двух стволах. Самоделка, на два выстрела. Оружием-то не назвать.

Непослушные пальцы с трудом скрутили одну, затем вторую муфту, оголяя казенник. Два патрона в остатках темно-зеленой краски выпали в прокопченную от загара узкую ладонь. «7.62» — было выдавлено на донце каждого.

«Для одного старика даже много», — невольно усмехнулся Ернар. Но то была горькая усмешка. Покатав патроны от пистолета «ТТ» в руке, старик вернул их в казенник, закрутил муфты и со щелчком взвел курки.

Чуть теплый металл стволов уперся под подбородок.

В голове почти не осталось мыслей. Почти. Только одна жужжала назойливо: «Самоубийство — грех». Подслеповатые старческие глаза в последний раз жадно уставились в бездонное небо. Небо той самой особой голубизны, которая возможна только в степи и нигде больше. В самой вышине парил одинокий орел, гордо и величаво — птице были чужды людские проблемы.

В дальнейшей жизни Ернара больше не осталось смысла.

Скинув петельку самодельного же предохранителя, палец стал выбирать слабину спускового крючка. Легкий скрежет пружины показался старику громом, какая-то часть души все еще хотела пожить, хоть немного. Вдруг к скрипу спускового механизма примешались скулеж и рычание.

«Собака… видать, выжила. С поводка сорваться не может. Отпущу, пускай в степи спасается, животное ни в чем не виновато». Поднявшись с колен, Ернар пошел на звук. Завернув за угол еще тлеющего сарая, вышел на главную улицу стойбища. Пусто. Мертво. Выгоревшие изнутри домишки напоминали выложенные в ряд черепа мертвецов, такие же безжизненные.

Обойдя догорающую повозку с клетками и дымящимися костями внутри, Ернар проковылял на негнущихся ногах в сторону колодца и заметил волка. Зверь подкапывал вход в землянку. Дверь привалило куском стены от развалившегося по соседству сарая. Старик остановился, разглядывая серого хищника. Шерсть всклокочена, вымазана в крови и грязи.

Волк заметив человека, перестал копать. Насторожил уши, пристально уставившись Ернару в глаза, будто оценивая, постоял немного и продолжил свою работу с удвоенной силой.

Старику от взгляда волка стало не по себе, будто в самую душу заглянул. Что зверь там увидел?

«Он не за пищей копает... Мяса, прибитого на пугале, хватило бы на целую стаю. Тогда зачем?» — горе от утраты внучки и сородичей отошло чуть в сторонку. Ненамного, но этого хватило, чтобы капитан медицинской службы в отставке Ернар Рахметов стал вновь трезво мыслить. Старик потихоньку приблизился к зверю, а тот будто бы и не замечал человека, продолжая подкапывать дверь.

В шаге от зверя Ернар остановился в нерешительности:

«Надо же, минуту назад застрелиться хотел, а теперь серого испугался!»

Уперевшись плечом, старик, кряхтя от натуги и боли в старых костях, со второго раза все же сдвинул упавшую балку. Разбросал обломки досок и рванул дверь на себя — в проход тут же метнулся волк. В сырой темноте землянки старик поначалу ничего не разобрал. Когда же слезящиеся глаза привыкли, Ернар наконец заметил парня, недвижно лежавшего на топчане. И волка. Тот, скуля, забрался на топчан в изголовье и вылизывал лицо мертвеца. Старик, сморщившись, отвернулся…

«Мертвого чуял…» — с этими мыслями Ернар хотел было уже выйти, но путь преградил зверь. Волк сел на пороге, оказавшись мордой на одном уровне с лицом старика. Глаза Ернара и животного вновь встретились. Человек шагнул к выходу, и волк глухо зарычал, но клыков не показал. Старик шагнул еще… Серый прижал уши и чуть обнажил клыки, но тут же спрятал.

— Бе-ес… — послышался за спиной тихий сип. — Нель-зя…

Двое суток старый военврач, обретя новую цель, выхаживал худого и длинного как жердь паренька, применяя накопленные за годы знания. Лекарств не просто не хватало, их не было, потому в дело шли травяные отвары, тертые корешки, драгоценный мед и пахучий бараний жир. К вечеру второго дня жар спал, лихорадка ослабила свою хватку. Парень, метавшийся в бреду, наконец, уснул.

Назар открыл глаза и сел на топчане, вернее, попытался: комната вдруг закружилась, вызывая тошноту. Ухватившись нетвердой рукой за стену, парень встал. Бес тут же вынырнул откуда-то сбоку, сел у ног и вывалил язык.

— Майка, — позвал Назар сестру. — Майка!

— А, проснулся, сынок, — послышался дребезжащий голос, обладатель которого показался в дверном проеме. — Создатель проявил милость… хотя бы к тебе.

Плешивый и совсем высохший старик с грустным взглядом подошел, осмотрел на свет глаза, пощупал пульс. Улыбнулся.

«Знахарь, — решил Назар, глядя на старичка. — А Майка, наверное, с цирковыми…»

— Балам, ты полежи. Рано тебе еще ходить… Я сейчас питье тебе принесу и поесть.

Назар смутился. Хотя знахари вообще народ странный.

— Вы сестру мою не видели? Майка зовут. Она, наверное, с женщинами на кухне.

Старик как-то сразу сник, пряча глаза. Показалось, что даже постарел еще больше. Хотя куда там еще?

— Ты полежи, — сухая, в трещинах, но крепкая ладонь легла на плечо. — Тебе сил набраться нужно.

Назар забеспокоился: «Определенно что-то случилось… Может, ее скорпион ужалил, или лошадь лягнула? Кляча может, она с норовом».

Назар снова попытался выйти, но знахарь не позволил, а Бес глухо зарычал, упершись лбом в колени.

— Ага, — обратился он к старику по обычаю казахов, — скажите, что с сестрой?!

— Нет ее, балам. Она умерла, — севшим голосом ответил знахарь, опустив голову. — Они все умерли…

Мир в одно мгновение перевернулся. Сестра — это вся его семья. Была. Больше никого не осталось. Не ощущая себя, Назар, пошатываясь, все-таки вышел наружу, зажмурился от яркого солнца. Когда зрение вернулось, он понял все: сгоревшие дома, брызги крови на беленых известью стенах и кусок лица, глядящий из пыли одним глазом. Упав на колени, Назар, беззвучно заплакал. Бес, усевшись рядом, задрал голову к притихшему небу и тоскливо завыл, сочувствуя горю хозяина. Хозяина ли?

Ночь опустилась на степь. Огонь в очаге тихо потрескивал, благодарно принимая кизяк и ветки саксаула. По стенам землянки плясали замысловатые блики и тени. В закопченном чайнике потихоньку закипала вода. Назар сидел, обняв колени и глядел в огонь. Парня знобило, он кутался в серую кошму из овечьей шерсти и все равно не мог согреться.

Старик снял закипевший чайник, кинул по щепотке сухих трав, разлил кипяток по видавшим виды пиалам, одну протянул Назару. Обжигаясь об огненный фарфор, парень благодарно кивнул. От питья круто пахло мелиссой, иван-чаем и чем-то еще. Сделав глоток, Назар ощутил терпкую сладость солодки.

— Молока нет… — вздохнул Ернар, отпив немного.

— Кто это сделал? — нарушил молчание Назар, глядя в пламя. — Кто напал на поселение и… — слова о смерти сестры застряли в горле, свернувшись там горьким комком. Лежавший рядом Бес поднял забинтованную чистой тряпицей голову, навострив уши. Старик вздохнул, посмотрел куда-то сквозь сидящего напротив парня, отставил пиалу.

— По степи давно ходят слухи и страшные сказки про ужасного Айдахара. Что правда, а что нет — судить сложно, но небылиц много. То он летает, то под землю зарывается. Главное — его никто не видел. А если и видел, то ничего уже не расскажет. Тебе повезло, не заметили, приняли землянку, наверное, за погреб, — старик поскреб лысину пятерней. Сделал глоток из пиалы и продолжил:

— Есть у казахов древняя сказка или быль — кто знает? В незапамятные времена землей правил змей по имени Айдахар. Как правил - непонятно, но людей он вроде не знал. Был у него в подчинении соглядатай, комар. И летал, значит, комар, по свету, выискивая, у кого же кровь самая сладкая. И выяснил этот насекомый, что самая-то сладкая именно у людей, и поспешил своему хозяину об этом сообщить. Про то узнала ласточка, стала уговаривать комара не говорить Айдахару про кровь людей, но тот ее не послушал.

Так вот, прилетал насекомыш с докладом к змею, а ласточка напала и самый кончик языка в полете у комара и отщипнула. Айдахар рассвирепел, стал за птицей гоняться и вырвал несколько перьев у нее из хвоста, упал и об камень расшибся насмерть, м-да. И с тех памятных пор комар тонко пищит, а хвост у ласточки раздвоенный, — старик, вздохнул протягивая сухие ладошки к огню. - Но то была сказка… Реальность же другая. По степи кто-то раскатывает на тяжелой машине и разоряет поселения, оставляя неподалеку страшные метки: тела убитых связывают арканом или сбивают гвоздями в подобие трехголового чудища. Такое не спутаешь ни с чем…

На поиски отправлялись храбрецы, но почти никто не вернулся. А те, что вернулись, лучше бы погибли: обезумевшие, пускающие слюни идиоты или того хуже - живые трупы. Мальчик, ты видал хоть раз живой труп?

Назар отрицательно мотнул головой.

— Человека опаивают маковым отваром, а затем подвешивают за руки, сдирают полосами кожу, начиная с лица и до самого пояса. А после выпускают в степь… Для него самое милосердное — это смерть. Но человек очень живуч, да еще и опий из мака... Я много где побывал, на разных войнах: Афганистан, Корея... И, вот что понял, балам, — страшнее человека нет зверя.

— А что делает Айдахар с жителями? Всех убивает?

— Не знаю, сынок. Знаю только, ни один не вернулся, значит, умерли, — пожал плечами старик.

В голове Назара лихорадочно заметались мысли:

«Если не убивают на месте, значит… значит, забирают зачем-то. С определенной целью!»

— Ернар-ага, они могут быть еще живы, Майка жива! — Назар буквально подскочил на месте, окрыленный надеждой. — Понимаете, есть шанс!

Задремавший было волк подобрался, стал оглядываться по сторонам, выискивая опасность. Затем внимательно посмотрел на ожившего Назара.

Старый военврач лишь грустно улыбнулся, глядя на воодушевившегося парня. В душе он понимал, что все зря. Опыт и прожитые годы не оставляли надежды на спасение угнанных жителей стойбища, Айсулу и сестры Назара. Но... у паренька появилась цель, он будет жить и идти к ней, пока верит.

Вслух же Ернар сказал:

— Я отдам тебе все, что у меня есть: коня, ружье. Если сможешь, спаси и мою Айсулу. Не сможешь, убей. Рабство — это не жизнь.

Старик, взял Назара за руку, заглянул в глаза:

— Обещай, мальчик.

— Я… постараюсь, — выдавил из себя Назар. — Но убить не смогу.

— Сделай! — С нажимом произнес старик.

Назар кивнул, соглашаясь.

— Вот и хорошо.

Про себя же Ернар подумал:

«Он не опустит руки, не поддастся отчаянию. Он обещал, это будет подталкивать его вперед — данное обещание».

Наутро, не поддавшись на уговоры Ернара — подождать, восстановить здоровье, — Назар решил идти на поиски, просто следуя по колее, оставленной неизвестной машиной. Парень собрал все, что может пригодиться в пути: свои метательные ножи, двуствольное ружье старика в седельной кобуре, немного провизии и воды; для перевозки хромающего волка приспособил найденную тележку на тонких колесах и за оглобли приторочил к седлу наподобие тачанки. Недовольно ворчащего Беса пришлось укладывать силой. Назар хотел помочь старику похоронить прибитые к пугалу останки тел, начавшие ощутимо пованивать, но тот отказался.

Стоя у разбитых ворот стойбища, проверяя упряжь и подтягивая дорожные мешки, Назар в душе был полон оптимизма и надежды. Он торопился спасти Майку. Ернар же молча сидел неподалеку и наблюдал. Парень закончил подготовку и обернулся к старику:

— Пора прощаться Ернар-ага. Спасибо вам за все.

Подошедший старик обнял Назара:

— Будь здоров сынок. Пусть Создатель не отвернет от тебя взора, не оставит в трудную минуту. И, еще, балам помни про обещание.

— Я помню, Ернар-ага. — Назар посерьезнел. Поставив ногу в стремя и взявшись за луку, рывком запрыгнул в седло.

— Держи, она тебе пригодится, — старик протянул парню свою камчу. — Без коня мне она без надобности.

Назар взял в руку короткую нагайку. Хлесткий вываренный ремень на козьей ноге с копытцем, обтянутой кожей и подбитой медными и серебряными гвоздиками.

— Мне нечего дать вам взамен, — потупился Назар.

— И не нужно, парень. Прощай. — Старик хлопнул лошадь по крупу. Заржав, конь сорвался с места.

Военврач постоял, провожая взглядом долговязую фигуру на старом коне, пока те не скрылись за холмом. Вздохнув, он похлопал по кобуре, в которой до времени покоился маленький самодельный пистолет, и зашагал к кровавому дракону.

[1] Камча — короткий хлыст, нагайка. Камча часто украшается резьбой и драгоценными металлами.

Глава 2 ПО СЛЕДАМ СМЕРТИ. КОНКУРЕНТ

Когда слышишь слово «степь», то сразу представляешь плоскую как стол равнину, пыльную, с редкими проплешинами из пшенично-желтого ковыля, но это не так. Она умеет быть полной трав и цветов. Степь — праматерь всех ныне живущих, от мышей-полевок до людей с начала времен. Именно из древних жарких равнин пришел австралопитек. Именно здесь творил историю Александр, прозванный Македонским и Тэмуджин, известный ныне как Чингисхан. Степь — это жизнь и смерть народов. Вот и сейчас Басмач, сидя на пригорке, разглядывал лежавшую у подножия долину и хотел жить, а вернее - есть.

Басмач приложил к глазам старенький, изрядно обшарпанный и маломощный, всего лишь семикратный бинокль «Беркут», выискивая цель. А цель, к слову, была хитрой. То тут, то там над раскаленной землей с вьющимся маревом вскакивали и замирали «столбики».

«Один, два, три, пять… Целый выводок, упитанные. Хм, а вот и вожак, кило на десять потянет», — размышлял про себя Басмач, наблюдая за играми сурков. Сурки байбаки устроили свои гнездовища на широкой проплешине, которую наверняка сами и соорудили, начисто выкосив своими зубищами всю растительность почище сенокосилки. А вокруг плеши росла не высокая, ниже колена, трава. Луг, самый настоящий цветущий луг посреди степи.

Басмач убрал бинокль и с сомнением посмотрел на свою винтовку: старенькую и вытертую СВТ-40, которая наверняка помнила товарища Сталина.

Важнее было другое, а именно: что останется от сурка после попадания тяжелой винтовочной пули? Нет, что-то точно останется. Например, четыре лапки и брызги внутренностей на пыльной земле. И патроны ой как следовало беречь. М-да.

Сурок - зверек хитрый и, что плохо, мастерски владеет подарками матери-природы — хорошим зрением и неплохой скоростью. Бить сурка нужно метров со ста, в голову, из мелкашки… Басмач снова вернулся к наблюдению за дичью. И она, в смысле дичь, вовсю резвилась на лугу.

Продолжалось это довольно долго, пока толстому вожаку не надоело стоять столбом под палящим солнцем, и он решил прогуляться. Вместо него тут же выросло уже двое часовых. Тяжело переваливаясь на коротких лапках, царь местных байбаков отправился пастись в сторону, потихоньку приближаясь к неглубокому устью давно высохшего ручья, идущего параллельно лугу с норками. Басмач быстро спрятал бинокль в кожаный чехол и принялся рыться в заплечном рюкзаке. Такую возможность упускать не следовало. Выудив из недр сидора стальную рогатку, он, вжимаясь в землю и раскорячившись «крабом», очень и очень осторожно спустился с возвышенности.

Рогатка была знатная: выгнутая из прута «шестерки», с удобной рукоятью от рубанка, рамочным упором и подобием прицельных приспособлений. Не заводская, конечно, сам мастерил. Но главное в ней был жгут, а вернее, тонкая синяя трубочка из силикона, деталь от какого-то гоночного автомобиля еще тех, счастливых довоенных времен… Целый десяток патрон «семерки» пришлось отдать на торговище под Ахтюбой. Почти состояние!

Проползши на пузе почти три сотни метров по дну сухого ручья, Басмач подобрался к пасущимся зверькам. Осторожно высунулся из-за бережка, поросшего чахлыми кустиками:

«Ага, попался, толстый», — ухмыльнулся в бороду Басмач, зажав кожетком собственноручно отлитый шарик из свинца и натянув жгут. Кепка осталась вместе с рюкзаком там, на камне, так что разошедшееся солнце изрядно припекало лысину. Осень, последние деньки, впереди зима.

Сурок, отъевшийся за лето, почти круглый, с шерстью песочного цвета тем временем совсем позабыл об осторожности. Он подошел к засаде метров на двадцать и принялся выкапывать какие-то корешки. Медлить было нельзя. Басмач рывком поднялся с лежбища и с хлестким щелчком отправил тяжелый шарик в полет.

Костер, разведенный в тени низкорослого и корявого клена, весело потрескивал, а Басмач, расположившись чуть поодаль в низине, ловко орудовал ножом, потроша очень жирного сурка.

Способов, которым можно приготовить байбака, много до безобразия: в сметане, с овощами, приправами. А можно и по-монгольски, срезав голову и вынув потроха, накидать в сурка, словно в чулок, раскаленные камни из костра, туда же натолкать сурчиный ливер, а после завязать. Получившийся таким макаром шар опалить на огне, избавившись тем самым от шерсти и блох.

Но подобные кулинарные извращения сейчас были либо недоступны из-за отсутствия овощей, либо откровенно противны. Да и воды для варки осталось всего ничего. Потому освежеванный, нарезанный кусками и тщательно сдобренный драгоценным черным перцем байбак шкворчал на раскаленной сковородке, распространяя вокруг просто сногсшибательный аромат. Тщательно выскобленная шкурка же, растянутая на палочках, сушилась в теньке. Для обмена вполне пригодится.

Басмач время от времени переворачивал тонкие полоски сурчатины, прожаривая мясо насквозь, чтобы с как можно большей вероятностью избавиться от трихинелл. Эти микроскопические черви-паразиты очень уж любят селиться в дичи, а затем в том, кто ее съел. Сдохнуть от червей в легких и мышцах Басмач не планировал.

В дополнение к сурчатине пригодилась черемша — дикий чеснок, растущий тут же буквально под ногами, и кружка отвара из корня одуванчика. Конечно, с настоящим кофе из медной турки, сготовленном на горячем песке, не сравнить, как говорится, и рядом не валялось, но выбирать не приходилось. Единственное, что в сытном обеде оказалось жирным минусом - так это отсутствие хлеба.

Досыта наесться хорошего ноздреватого хлеба со сладкой хрустящей корочкой была давняя мечта Басмача. Для счастья не хватало не золота, женщин или власти. А попросту хлеба.

Поужинав, Басмач закопал останки сурка, закидал костер землей и, достав из рюкзака потускневшую от времени карту в затертом целлофане, стал прокладывать маршрут. Карта, кстати, была вовсе не сверхточной военной и даже не типографской, выдранной из учебника по географии края, нет. Всего лишь плохая копия, местами размытая попавшей на нее водой и дорисованная карандашом от руки.

Прислонившись к стволу дерева и прихлебывая чуть сладкий «кофе», Басмач углубился в изучение карты, хотя в этом не было особой надобности — эти места он знал. Когда-то здесь жил, и все ставшие безымянными поселки и деревни, расположенные в радиусе трехсот километров, навсегда засели в памяти: Секисовка, Белокаменка, Белоусовка. Да и проклятая машина, за которой он гонялся вот уже который месяц, оставляла очень уж приметный след.

День клонился к закату, следовало найти место для ночлега. В идеале стойбище, но там, где прошел конвой Айдахара, живых, как правило, не остается - лишь трупы и пепелище. Собрав пожитки и бережно упаковав остатки мяса про запас, Басмач, подхватив шкуру сурка, тронулся в путь. Следы машины петляли по степи, заглядывая в селения и заброшенные заводы. Басмачу казалось, что этот Айдахар что-то ищет, попутно собирая кровавую дань.

Великая степь стелилась под ноги то серой золой и каменным крошевом, то сочной травой, влажно хрустящей под кирзовыми ботинками, целыми полями метелок уже пожелтевшего ковыля и пахучей полыни. Солнце почти коснулось горизонта, дневная жара уже сменилась вечерней прохладой, но не той, приятной, а пробирающей до костей, осень как-никак. Басмач плотнее запахнул видавший виды плащ, застегнул все, что можно застегнуть, натянул кепку на самые уши и зашагал бодрее.

Где-то вдали завыл волк, ему тут же ответили еще с десяток серых глоток. Хотя, возможно, и не волки вовсе. Мало ли что здесь водится. Срочно требовалось укрытие, прогулки по ночной степи и в прошлом-то не шибко безопасное мероприятие, а после Напасти и подавно.

Позади Басмача раздался визг, причем многоголосый. Он преследует его уже на протяжении двух ночей: кто-то шуршит поблизости, скрипит как пенопласт по стеклу. Пока удавалось найти убежище, в первый раз на высоком дереве, а во второй - на страшно ржавой опоре ЛЭП. Последняя, кстати, светилась от «огней святого Эльма», иначе бы и не нашел в темноте. Перед сухой грозой как раз дело было. Пришлось торчать на верхотуре до самого восхода, с которым визгуны ушли. Но кто это был - так и осталось загадкой.

Басмач не торопился со знакомством, и потому, пока света еще хватало, а дорога была видна, перешел на бег. Винтовка, готовая к стрельбе, перекочевала с плеча в левую руку. Примкнув штык-нож к СВТ, он проверил, легко ли выходит рабочий нож из ножен на поясе — вполне свободно.

Визг перешел в отчетливый, подстегнутый азартом лай.

«Загоняют, сволочи!» — скрипнул зубами Басмач, понимая, что преследователи идут позади широкой дугой. И когда «рога» этой дуги сомкнутся, визгуны нападут. Ну, как минимум не станут лезть обниматься и спрашивать, как дела и здоровье!

Темень, залившая все вокруг сплошной черной кляксой, не давала возможности что-либо разглядеть. Луны нет, а звезды скрыла плотная пелена облаков. Басмач, задыхаясь от бега, на мгновение оглянулся, но никого так и не увидел. Хотя хриплое дыхание, шуршание лап - все слышно буквально в паре метров вокруг! Фальшфейера ой как нехватает, да. Или доброго факела. Но лучше пулемет и гомогенная танковая броня! Чего нет, того нет…

Возникшую было мысль остановиться и дать бой, пока все силы еще не ушли на бег, прервало падение. Запнулся? Как бы не так! Кто-то схватил за левую ногу и повис как раз на уровне шнуровки ботинка. И выбрали именно толчковую ногу, сволочи!

Басмач выставил свободную руку, чтобы сразу при контакте с землей перекатиться, и не дать возможности визгуну навалиться сверху. Но вместо простого падения кубарем скатился куда-то вниз, видимо, по склону холма. Левую руку с винтовкой вывернуло почти сразу, оружие, брякнув о камни, отлетело в темноту. Сам Басмач пребольно, с хрустом, приложился плечом о твердое. Падение прекратилось. Правая рука, несмотря на боль, на автомате метнулась к поясу, выхватывая нож.

Перехватив извивающееся нечто, Басмач левой рукой от души встретил упругую плоть ножом - раз, другой. Тварь протяжно завыла. Дохнув трупный смрадом, перед самым лицом с костяным звуком щелкнул капкан пасти, полный зубов, тут света и не требуется, чтоб такое разглядеть. Еще удар, туда, где у любого из живых есть ребра — нож, не подведи, не сломайся! Скорее скинуть с себя труп. Не лежать на земле, это не диван, двигайся, боец! Встать!

Вторая тварь ударила в колени, намереваясь опять свалить на землю.

«Боязнь высоты у них, что ли?! — Басмач наотмашь ударил туда, где должен быть визгун. Недовольно вякнуло. — Попал. Что, не нравится?! Срочно подняться!»

Бой вслепую, что может быть лучше. Ты не видишь ни зги, буквально на звук определяя врагов, чтобы перерезать им глотки. Сколько времени прошло, час? По ощущениям больше. Ну, а в реальности? В реальности пара минут. Со стороны, наверное, даже красиво: лысый человек, вооруженный лишь бородой и ножом, отбивается от десятка или даже больше непонятных, но голодных тварей.

Тактика у визгунов уж больно квадратно-гнездовая, что, впрочем, хорошо для одного бородача и плохо для оставшихся визгунов: сбить с ног и загрызть. Либо прыгнуть в лицо и загрызть. А в защите играет только рабочий нож с лезвием сантиметров в двадцать пять, спину же прикрывает старый, сделанный в давно сгинувшей островной империи, но все еще прочный рюкзак на жесткой раме для распределения нагрузки и стальными пластинами, защищающий спину от пули на излете и осколков.

Однако никакие ножи, винтовки и ковровые бомбометания не оружие сами по себе, а лишь инструмент. Руки - вот оружие. Еще ноги, зубы, то есть все, что натренированные выживать везде и при любых обстоятельствах мозги способны применить. Басмач и старина Морхольд умели выживать, и выживали бок о бок. Долго.

Басмач откровенно запыхался, годы как-никак. За сорок ведь уже. Твари потеряли уже четверых и отступили, видимо, решив, что нахрапом не взять.

— Ну, суки драные! Подходи по одному! — шатаясь от усталости, со злорадной усмешкой рявкнул во все горло Басмач и смачно харкнул куда-то в темень, надеясь, что попал. Но визгуны не торопились.

«На перегруппировку, что ли, отправились или за пополнением? Падлы», — ярость, хорошая и боевая, кипела в крови, придавая каждому движению отточенности и толику безрассудства, но оставаясь в управляемых рамках. Ярость бездумная — путь на кладбище. Хотя и кладбищ в округе давно нет. Весь Мир стал одним большим захоронением.

Тучи тем временем разошлись, пелена, укрывавшая землю от звезд, истончилась. Басмач, готовый к новому нападению, крутил головой, а твари словно водили хоровод, играя на нервах рыком и шорохом. Вдруг Басмач заметил, что в одном месте, правее, чернота явно гуще — низкий прямоугольник отчетливо проступал в ночи над землей, как кирпич под простыней.

«Загон для овец, зимовье!» — вспыхнула догадка. Оглядевшись еще раз по сторонам, Басмач, не торопясь, боком, боком, двинулся в сторону кошары. Визгунам это не понравилось. Кинулись сразу двое и с разных сторон.

Первого Басмач пропустил над собой, пригнулся и полоснул ножом по брюху змеевидное, вытянутое как у варана тело. От второго увернулся, успев добавить вдогонку кулаком. А после сразу же рванул к постройке пастухов.

Расстояние оказалось не большим, метров сто, может, меньше, кто его в темноте разберет? Ночь скрадывает ориентиры, сглаживает углы, добавляя привлекательности тому, что при свете дня не так уж и заманчиво.

Вовремя заметив глубокую яму, Басмач прыгнул вперед и с разбега как по лестнице вскарабкался по стене, сложенной из дикого камня-плитняка, оказавшись на плоской крыше. Убежище так себе, до земли два метра едва ли. Но визгунам хватило. Сбившись плотной кучей, твари стали тявкать, вытянув морды, а затем как по команде развернулись и бросились бежать.

«Вот так да… чего это они?» — Басмач был, конечно, рад, что визгуны отстали, но... почему отстали?.. Ему казалось, что запрыгнуть на крышу загона для них не проблема. Испугались? Тогда чего, ограниченного пространства крыши? Возможно. Метров пять в ширину и… и хрен знает, не видно сколько в длину. Ну, да, тактика уже нужна иная. Басмач уселся на заметно скрипнувшую кровлю, оббитую не то резиной, не то транспортерной лентой. Порывшись в карманах изодранного плаща, он достал кусок тряпки и вытер лицо, руки и нож.

«Так чего же вы испугались, визгунишки?»

Вопрос пока оставался без ответа.

Луна, большая, желтая и ноздреватая как сыр, тем временем окончательно выплыла из облачного савана. Степь вокруг стала светлой почти как днем. Где-то невдалеке послышалось тявканье и визг. Басмач плюнул в ту сторону и принялся осматривать место, в котором волею судеб оказался. Ничего примечательного, самое обычное подворье: кроме загона, на котором он сидел, чуть поодаль в правильном порядке располагалось еще несколько прямоугольников разной длины, но одной высоты. В центре же располагались просторная площадка, нечто отдаленно напоминающее колодец с воротом и рядом - длинные желоба-поилки для живности.

Спуститься, забраться под защиту каменных стен и переночевать в тепле? Можно, но кто его знает, что притаилось в одной из этих коробок, пропахших овечьим и коровьим дерьмом? Да, наверняка там теплее, чем на крыше, продуваемой всеми степными холодными ветрами. Но там темнота и неизвестность, чего наверняка и испугались визгуны. А тут - свет луны, лежащая как на ладони крыша и простор. При том, что из оружия остался только нож. Винтовку кстати, нужно найти, как только станет светать.

С этими мыслями Басмач плотнее запахнулся в плащ и улегся спать прямо под открытым небом, благо, не впервой. Однако выспаться не получилось: всю ночь кто-то выл, и кого-то ели. Приходилось вскакивать, выискивая опасность, растирать замерзшие руки и ноги, а уже после проваливаться в болезненную дрему вполглаза. Небо окончательно распогодилось, и ночь потихоньку доползла до утра.

Басмач открыл глаза, когда солнце только-только подожгло горизонт. С трудом поднялся с промерзшей лежанки, руки и ноги отказывались слушаться. Борода покрылась инеем от дыхания, а плащ местами промерз льдом от выпавшей росы. Растерев как следует негнущиеся пальцы, Басмач залез в рюкзак за сурчиной. Мясо оказалось насквозь пропитано зальдившимся салом, есть просто невозможно. Отложив завтрак на потом, последующие полчаса он разминал затекшие мышцы, после чего, держа нож наготове, отправился искать потерянную винтовку.

СВТ обнаружилась сильно дальше места схватки. Ремень был изжеван буквально в труху, а приклад погрызен. Зато удалось, наконец, разглядеть, что же за звери напали ночью. А посмотреть было на что: с крупную собаку, но тело чудовищно вытянуто и покрыто подобием черной чешуи. Лапы для такой туши слишком короткие, а хвост наоборот. Морда без единого волоска, заостренная к носу и ушастая, как у степной лисы корсака, но с толстыми как у сома усами. Если прищуриться - вылитый китайский дракон, изображенный на вазах династии Мин и термосах мэйд ин Чайна!

Вспомнив о необходимости пополнить запасы воды, Басмач решил все же проверить колодец, что расположился точно посреди подворья, где ему посчастливилось заночевать. Отсюда, оно, кстати, лежало, будто на ладони. Усевшись на рюкзак и подставив спину разгоравшемуся солнцу, он стал наблюдать в бинокль.

Ничего необычного, двор как двор. Скорее это даже не временное зимовье пастухов, а самое натуральное крестьянское хозяйство, в прошлом. Вон, насквозь ржавый трактор с такой же водяной бочкой на колесах. Несколько открытых загонов для скота и закрытых зимних. Приземистый дом из осыпавшихся от времени и дождей шлакоблоков, с плоской односкатной крышей, накрытой прогнившими листами жести. Даже стекла в рамах на месте. Вот только ни у одного строения нет дверей. Вернее, черный провал входа имеется, а чем его прикрыть, нет.

«Чего же испугались драконьи визгуны?» — Басмач отвел бинокль, поскреб в бороде. Как не крути, а вода нужна. Он уже собрал пожитки, срезал обслюнявленный ремень с СВТ, проверил патроны и двинулся к подворью, как там что-то мелькнуло. Еле заметное движение. Снова выудив бинокль, Басмач присмотрелся и сначала не поверил глазам: центральная часть двора вместе с колодцем пошла складками, в стороны побежали ровные трещины, и образовался провал. Широкая земляная воронка с наклонными стенками, хрен выберешься… Прямо ловушка муравьиного льва! Вот только сигде эти муравьи? Засевшая в центре двора зверюга питалась исключительно теми, кто подходил к колодцу - людьми. Хотя водички хотелось и местной живности, для нее остались лотки-поилки.

Затем показался хозяин.

«Ну ни хрена себе!» — Басмач от удивления присвистнул. Из ямы, беспрестанно ощупывая землю многочисленными гибкими усами, вылезло нечто среднее между кротом-переростком и медведкой. Только первый должен быть размером с крысу, а вторая не больше желудя. Здесь же был целый буйвол. Очень и очень откормленный буйвол. Раззявив крокодилью пасть, кротобуйвол поводил вытянутой мордой туда-сюда, будто нюхая воздух, а затем направился к сараю, на крыше которого Басмачу пришлось ночевать.

Неуклюже перебирая короткими, но мощными лапами, зверь попытался влезть на крышу. Не получилось. Разочаровано щелкнув зубищами, кротобуйвол неспешно прошелся по двору, длинными усами-щупальцами поочередно «заглядывая» в каждое строение через дверные проемы. Ничего не обнаружив, монстр вернулся в свою яму-ловушку и принялся раскидывать лапами землю. Поднявшаяся пыль на время закрыла обзор, но, когда пепельно-серая взвесь улеглась, скотный двор снова выглядел мирно и даже безопасно.

Оставив далеко позади смертельно опасный скотный двор, Басмач вернулся к следу конвоя Айдахара. Местность была в основном равнинной, похожей на поднос с высокими краями, так как со всех сторон долину окаймляли горы. Самый настоящие и скалистые. Воздух окончательно прогрелся, стало жарко. Пришлось вместо потерянной в ночи кепки повязать голову белой тряпкой, чтобы лысину не напекло.

Местность жила. То тут, то там чирикали птички, а в сухой траве стрекотали кузнечики и наверняка копошились полевки. Протяжный крик орла или черного грифа разнесся по округе, птица бесшумно и гордо парила в вышине, высматривая добычу. Долина из широкой равнины перешла в узкую и глубокую балку. Наверное, во времена пещерных людей здесь прополз ледник и изгадил землю провалами и ущельями.

Басмач шел по широкой колее, продавленной колесами тяжелой машины. Иногда чуть в стороне, иногда прямо по ней. Чем думал водитель этой махины, непонятно, потому как путь, который выбирала машина, назвать нормальным можно было с натяжкой. Конвой дорогу не выбирал, а попросту прокладывал ребристыми колесами и стальными гусеницами траков, срезая отвальным ножом невысокие бугры, выворачивая валуны.

Балка тем временем постепенно перешла в равнину, пока не уперлась в ворота — проход, некогда пробитый людьми между двумя скалистыми пиками. Идти стало труднее, под ногами хрустело каменное крошево из мелких скользких плиток. Через сотню метров ворота остались позади. Впереди, примерно в километре, виднелось селение. Басмач достал бинокль.

Обычный по нынешним временам поселок пастухов: стена высотой метра три окаймляла небольшой пятачок земли со жмущимися друг к другу лачугами, войлочными юртами и загонами для скота. Все бы ничего, только след конвоя шел аккурат через стойбище. И знакомая уже конструкция пред входом тоже о многом говорила.

Поселок был разорен, как и десятки других до него. Басмач внимательно осмотрел следы, засохшие лужи крови то тут, то там. Скотину, конечно, увели, равно как и людей.

Обыскав немногочисленные домишки, Басмач разжился сушеным мясом, пополнил запас воды из колодца и подошел к жуткому пугалу. Жирное воронье с громким граем нехотя разлетелось. Впрочем, не далеко. Длинноклювые вороны уселись вокруг и стали ждать, когда уйдет человек.

Сложная конструкция из прибитых к бревнам частей человеческих тел образовала статую, видимо, посвященную самому Айдахару: три мужские головы насажены на торчащие прутья; по четыре руки с каждой стороны, похожие на крылья…

«Добро пожаловать на дикий восток, черт побери!» — Басмач в сердцах пнул выбеленный временем бараний череп, подвернувшийся под ногу. Хотел было уже уйти, но его внимание привлек один труп, целый.

Старик в длинном войлочном не то халате, не то пальто сидел, прислонившись к стене напротив пугала. Голова с открытым ртом и отсутствующей макушкой была запрокинула, в небо глядели выцветшие от возраста глаза. В правой руке мертвеца чуть блестел на солнце пистолет.

Басмач наклонился и с трудом вытащил оружие из цепких старческих пальцев. Покрутил так и эдак — самоделка. Открутил муфту затвора, сковырнул стреляную гильзу из нижнего ствола. Проверил верхний — заряжен. Вернул муфты на место. Взвесил пистолет в руке, решил, что лишним не будет и сунул в карман плаща.

Потоптавшись в нерешительности, закрыл успевшему закоченеть мертвецу глаза. Почему так поступил? Басмач и сам не знал ответа. Возможно, привычка - проделывать такое приходилось не раз. А может, потому, что взгляд мертвеца порой много красноречивее чем у живого. Этот старик, кстати, ушел сам, и по доброй воле. В его глазах все еще стыла тоска.

Вздохнув, Басмач отправился искать лопату. Где-то в стойбище обязательно должна была оказаться старая штыковая лопата. Оттащив закостеневший труп подальше от дороги, Басмач выкопал могилу и похоронил старика, установив в качестве надгробия плоский камень. Хоронить останки тех, что были на пугале, он не стал. Во-первых, там было месиво, кишащее червями. А во-вторых… это не имело смысла. Потому Басмач стащил все, что могло гореть, в кучу, и разложил у подножия пугала большой костер под негодующее карканье ворон.

Когда пустое селение и чадящий черным дымом костер оказался далеко за спиной, мерно шагающий Басмач разглядел в пыли следы: кто-то на коне с телегой ехал точно по следу Айдахара.

«Кто ты, неведомый конкурент? — прищурился Басмач, оглаживая бороду. — Айдахара чур убиваю первым!» Ему стало интересно, кто еще преследует конвой и зачем. Басмач зашагал быстрее. Неведомого конкурента следовало догнать.