Метро-2033. Пасынки Третьего Рима

Пролог.

Станция Алтуфьево, март 2017 года

— Хо, парни, гляньте — Хмара се бабу добыл! Ай, Хмара, ай, мужик!

Толпа обитателей Алтухов с хохотом и весёлыми подначками окружила только что вернувшегося с поверхности молодого охотника. За его плечами горбился объёмистый заиндевевший свёрток из свежесодранной звериной шкуры. В свёртке ждала своего часа разделанная на куски тушка бывшего обладателя этой самой шкуры.

У ног охотника съёжилась, бросая исподлобья испуганно-ненавидящие взгляды, поджарая девчонка лет семнадцати в живописном, как говорили до Удара, «техногенном рванье». Одежда её, а также — короткие волосы густого тёмно-рыжего цвета были почему-то в снегу, а в спутанных и всклокоченных прядях запутались сухие листочки и хвоя.

— Хороша-а-а! — протянул кто-то, оглядев добычу охотника. — Хмара, где надыбал?

— В Трэш-сити, где ж ещё!

— От же ж ушлый Яшка-цыган! — восхитился кто-то и тут же выдал наглым, с характерным надрывом, тенорком: — «Спрячь за высоким забором девчонку — выкраду вместе с забором!..» А забор-то где трэш-ситиевский, а, Хмара?

Охотник — красивый, чернявый и действительно смахивающий на цыгана, в ответ блеснул пока ещё не прореженной авитаминозом и бурной жизнью улыбкой:

— Да обратно на место поставил! А то что другие красть будут?.. Эй, а ну убери лапы от девки!

— Ну чё ты, даже пощупать не дашь? Такая краля!..

— Вот иди сам себе добудь — потом щупай! Моя девка, усёк?!

— Да твоя, твоя, не кипишуй!.. А чё она вся такая белая? Ты её, что ль, снежками загонял? Чтоб шкурку не попортить?

— Га-га-га!!!

Громкий и ражий мужской гогот взорвался под сводами станции. Охотник неторопливо стянул начавший оттаивать свёрток и передал подоспевшей кухонной бригаде своего клана. С наслаждением расправил натруженные плечи. И только потом ответил:

— Идти не хотела. Пришлось сунуть носом в сугроб и немного повозюкать — в воспитательных целях.

— Га-га-га!

— А связал зачем? — продолжали веселиться охочие до зрелищ алтуховцы.

Действительно, у рыжеволоски были скручены за спиной руки, и она время от времени неловко поводила плечами: больно!

— Не вняла воспитательным мерам. Распускала руки. Едва ухо не оторвала, пришлось окорачивать.

— А кроме уха она тебе, случайно, ничего не оторвала? А, Хмара?

— Хочешь проверить, Банзай? — оскалился охотник. — Тогда поворачивайся и нагибайся!

— Га-га-га!!!..

— Хмара, на кой хрен тебе эта дикая кошка? — летели отовсюду подначки, — Ты же с ней не справишься! Тебе придётся её на ночь привязывать! В позе морской звезды — и чтоб лишний раз не возиться, и чтоб она тебе уж точно ничего не отгрызла! Ни во сне, ни, так сказать, в процессе!

— Мужики, а давайте я как-нибудь уж сам разберусь, что мне делать с моей добычей и как с ней обращаться? Ещё вы мне свечку не держали!

— Га-га-га!!!

Привлечённый всеобщим шумом и весельем, подошёл один из клановых вожаков, сопровождаемый своей свитой. Толпа раздалась. Хмара покосился на подошедшего и слегка напрягся: а ну вдруг как захочет отобрать девчонку? Ведь он, Хмара, — член его клана, а вожаку всегда — лучший кусок...

Но вожак — бледнокожий, со встрёпанными, рано подёрнувшимися сединой волосами, кустистыми бровями и неопрятной щетиной на щеках — лишь оглядел добычу молодого охотника с головы до пят (та совсем съёжилась под его пронзительным взглядом, но ненависти в глазах не погасила), хмыкнул и легонько похлопал парня по плечу.

— Молодец! Девка — что надо! Можешь считать себя Тесеем, совершившим ещё один подвиг!

Развернулся и неторопливо пошёл обратно. Перед ним почтительно расступались и свои, и не свои, а за его спиной раздавались уважительные шепотки: «Кожан — молоток, всё по справедливости делит! — А Тесей — это кто? — Да древний грек какой-то. Говорят, мутантов пачками мочил, горгон там всяких, гидр... — Горгону другой грек завалил, не звезди! — Ай, да мне-то не похер? Они всё равно давно уже все померли!..»

Хмара тайком перевёл дух и посмотрел на пленницу. Та сидела ощетинившаяся, пышущая страхом и ненавистью и действительно всем своим видом напоминала дикую рыжую кошку.

— Идём! — он рывком поднял её за локоть и потащил к своей палатке. Девчонка несколько раз дёрнулась, попыталась даже его укусить, но Хмара запустил пальцы в её шевелюру и резко дёрнул. Рыжая взвизгнула от боли, скривилась и прекратила попытки сопротивляться.

Вслед им летели крепко посоленные шуточки, смех и предложения вспомнить о товарищах — если пленница снова проявит строптивость.

Хмара небрежно, но жёстко втолкнул свою живую добычу в палатку, а сам неторопливо снял зимний маскировочный костюм, тёплую одежду, унты и развесил всё это на просушку на стоящих тут же деревянных козлах. И только потом сам влез в палатку и сноровисто застегнул за собой полог входа.

— В общем, так, — обратился он к забившемуся в дальний угол и сверкающему глазами рыжему клубку страха и ненависти. — Сразу расставлю все точки над зю, чтобы лишить тебя всяких бесплодных иллюзий. Пункт первый — побег со станции. Даже думать забудь. Сбежать отсюда тебе не удастся. Наверх у нас ба... женщин не выпускают ни под каким предлогом. Попытка смыться в туннели череповата попаданием в лапы ребят с блок-поста. А они с тобой — в отличие от меня — церемониться не станут. И даже если тебе посчастливится от них ускользнуть — их коллеги на бибиревском кордоне могут решить, что ты — наша лазутчица, и незатейливо пристрелить, даже не дав тебе дойти до их ворот. В обратную сторону, в тупики, идти тоже бессмысленно — выхода наверх там нет, так что рано или поздно тебя всё равно найдут и притащат обратно. Причём уже не так... гм, деликатно, как тащил тебя я. Вопросы по первому пункту есть?

Девушка молчала.

— Вопросов по первому пункту нет, — кивнул сам себе алтуховец, словно поставил галочку в невидимом опроснике, и потянулся к связывающим её путам. Пленница тут же вскинулась и угрожающе оскалила зубы.

Р-раз!!! Хлёсткая оплеуха оглушила и отбросила её, как тряпичную куклу, и строптивица, вскрикнув, упала на пол, неловко вывернув руки и уткнувшись носом в потёртое одеяло.

— Пункт второй — послушание, — ровным голосом продолжил Хмара, подождав, пока она не придёт в себя. — То, как я с тобой буду обращаться, зависит только от тебя. Ты можешь сопротивляться, кусаться, царапаться... и каждый день ходить битая и в синяках — что, прошу заметить, очень не украсит твоё симпатичное личико. Про привязывание парни уже говорили, и я нахожу, что это — вполне недурная мера по обузданию строптивого нрава некоторых глупых девиц... — тут охотник пристально посмотрел в глаза всхлипывающей девчонке. — А можешь поступить наоборот — проявить благоразумие, успокоиться и смириться со своей участью, как это сделали другие женщины на нашей станции, подобные тебе. И стать хозяйкой в этой палатке, приобрести определённый статус в моём клане и в целом — в общине. И пользоваться всеми преимуществами этого. Подарки там всякие, гостинцы, золотые цацки, брюлики и всё такое прочее. Ну и, естественно — хорошее отношение, уважение, покровительство и защита — с моей стороны. Что скажешь?

Рыжеволоска долго молчала. На лице её отражалась внутренняя борьба.

— Я не просила меня красть! — наконец, пробормотала она. В голосе её слышалось упрямство и возмущение. — Почему я?

— Ты мне понравилась, — хмыкнул охотник и расплылся в улыбке. — Видишь ли... я довольно давно начал за тобой следить. И решил, что именно ты станешь моей женщиной. Без вариантов. Знаешь, я — человек не жестокий, и лишний раз поднимать на тебя руку мне совсем не хочется. Но если ты сама будешь вынуждать меня воспитывать тебя жёсткими методами — тебе же самой будет от этого только хуже. Так что думай хорошенько и решай, кем ты станешь здесь.

Девушка снова непримиримо насупилась... а потом вдруг издала длинный рваный вздох, обмякла и понурилась.

Приняла решение.

Хмара снова хмыкнул и принялся расплетать концы провода, стягивающего её запястья. Покончив с этим, он мягко, но властно опрокинул девушку на спину.

— Ты... ты меня... сейчас... — пролепетала та, сжимаясь и пытаясь отползти.

— И пункт третий — понимание ситуации. — Хмара ткнул куда-то себе за спину большим пальцем. — За стенками этой палатки найдётся немало изголодавшихся по женской ласке мужиков. Которые с огромной радостью воспользуются твоим пока ещё свежим и не потасканным телом. Гм... Ключевое слово здесь — ПОКА ещё... И не по одному, замечу тебе, разу воспользуются. Но можешь не рассчитывать, что всё это будет происходить, как в довоенных сопливых романчиках для гламурных кисок. Насколько мне известно, в первый раз... и уж тем более, без какой-либо предварительной подготовки — всегда больно, а наши ребята — увы! — нежными манерами в большинстве своём не отличаются. — Хмара хмыкнул, наблюдая за реакцией пленницы. — А теперь представь: что потом от тебя, такой гордой и строптивой, останется — после того, как тебя перетрахает по очереди и коллективно целая толпа озабоченных и в большинстве своём не знающих культурного обращения с женщинами, самцов?

Он со спокойной насмешкой посмотрел в начавшие наливаться ужасом глаза и с убийственной лаконичностью закончил:

— У тебя есть выбор: или я — или они.

По щекам пленницы потекли слёзы, она зажмурилась и отвернулась, дрожа и еле слышно всхлипывая.

А потом начала медленно расстёгивать поношенную куртку.

Глава 1. О'Хмара из Алтуфьева

Станция Алтуфьево, май 2033 года

«Уййййё-ё-ё, бляха медна, как же башка-то трещит!.. Нет, вчерашние посиделки на спиртзаводе были определённо не в тему... Чего там, интересно, намешал Алхимик в очередное своё варево, что с одного понюху теперь так плющит?..»

Марк еле разлепил глаза и тут же болезненно охнул, сморщился и снова зажмурился: над правой бровью словно железный штырь ввернули, и сейчас с садистским изуверством продолжали вворачивать глубже. Продолжая морщиться, подросток ощупью нашарил в кармане палатки кисет с сушеными травами и поспешно уткнул в него нос, вдыхая сладковато-пряный аромат, среди которого сильнее всех выделялась нота валерианы. Довоенные лекарства были в Алтуфьеве, да и наверно, во всём метро, страшнейшим дефицитом, и поэтому в подобных не слишком серьёзных случаях на их станции обычно пользовались дарами природной медицины. Местные лекари составляли травяные смеси на самые разные случаи жизни. Правда, станционные ехидные языки клятвенно уверяли, что смеси эти — неважно, от поноса, или от головной боли — мешались из одних и тех же трав. И срабатывали в нужном направлении только исключительно за счёт самовнушения болящих. Самые умные при этом ещё поминали какое-то там «плацебо» и прочие замудрённые словечки, оставшиеся от прежней жизни.

Впрочем, народ в Алтухах жил крепкий, жизненными невзгодами и хворями битый, так что те, кто ухитрился выжить после всего, что происходило добрых два десятка лет назад на этом участке ветки[1], — те болели редко, а лекарствами пользовались и того реже.

Адаптировались, так сказать, к новым условиям.

«По ощущениям напоминает бодун — так, как его описывают мужики... — Марк снова осторожно приоткрыл глаза, прислушиваясь к своему состоянию. — Так что поздравляю тебя, О’Хмара, с приобщением к радостям взрослой жизни!.. Не-е-е, ну его к чёртовой бабушке, никогда в жизни пить не стану!!!..»

Причина мучавшего подростка «бодуна» была вовсе не в алкоголе — как могло бы показаться несведущим. При всём раздолбайстве нравов в Алтуфьевской общине, детям здесь пить строго-настрого запрещалось. А чересчур борзые юные испытатели, решив втайне приобщиться к пресловутым радостям взрослой жизни, люто огребали по первое число, едва только попадались. А попадались всегда, ибо со станции им было деваться некуда. И надраенные ремнями приключенческие места были впредь хорошей гарантией трезвого образа жизни. По крайней мере пока, в столь нежном возрасте!

«Бодун» Марка имел самое, что ни есть, благородное эмпирическое происхождение. Накануне он несколько часов проторчал на так называемом «спиртзаводе», наблюдая за тем, как Алхимик, хозяин этого замечательного и жутко таинственного места, изобретает какой-то очередной свой эликсир. Изобретение воняло прегадостно, но смотреть, как в многочисленных колбах, пробирках и прочих склянках, названия которых Марк даже не знал, происходят разные реакции, что-то бурлит, что-то дымит и пыхает — было очень интересно и познавательно!

Вот и надышался. Скрипи теперь.

Спиртзаводом в Алтуфьеве громко величали кирпичную выгородку в самом дальнем конце местного путевого тупика. Царём и богом здесь был некто Алхимик — мужик сколь объёмистый по габаритам — столь же и добродушно-весёлый. Дело своё он знал и любил настолько, что мог, по слухам, из ничего сотворить хоть коньяк «Наполеон», хоть некую загадочную «орбит-шашлык»... да хоть чёрта лысого с запахом роз и вкусом апельсинов — было бы вдохновение! При всём том сам Алхимик был — когда его не отвлекали от очередного эксперимента — душой компании, не дурак поесть и выпить, постоянно ходил в очень колоритном длинном, подпоясанном верёвкой, вылинявшем балахоне и, как утверждали взрослые, во многом потому походил на какого-то там «брата Тука».

Владения Алхимика были, пожалуй, самым стратегически важным местом в Алтуфьевской общине — разумеется, после гермоворот на выходах со станции и туннельного кордона на границе с воинственным Бибиревым. Здесь, в нескольких некогда найденных самопальных и полупромышленных дистилляторах Алхимик бодяжил не только всякие нужные и полезные в быту жидкости (из которых наибольшую популярность имели самогоны разных видов и сортов элитности и так называемый «одеколон» — гнусоотпугивающая жидкость на основе болотного багульника, верная спутница местных охотников). Здесь он также изготавливал по заказу станционного лекаря снадобья из всё того же природного сырья.

Стратегическое производство полезных жидкостей и порошков было упрятано в самые дальние гребеня станции ещё и в силу его очень даже вероятной взрывоопасности и более чем реальной вонючести. Но, невзирая на эти очевидные неудобства, продукция Алхимика была важна для станции тем, что шла также и на экспорт к соседям по ветке — Северному Эмирату и Содружеству Серых Станций. На неё выменивали всё, что в Алтухах, представлявших собой нечто вроде местной «понизовой вольницы», не производили. С Содружеством — или, как его ещё называли тут, ТриЭс, алтуфьевцы, правда, чаще всего были на ножах, но случались и периоды мира и затишья, в которые как раз и происходила меновая торговля. Нет, соседи тоже и стратегическим зельевареньем занимались, и лекарства пробовали делать — да вот только такой фантастической, на грани интуиции и какого-то запредельного чутья виртуозности, с какой гениальный Алхимик варил свои зелья любого назначения, у них не было и в помине. Поэтому алтуфьевские поставки «полезных жидкостей» (редкие по причине лихого разбойного менталитета жителей конечной и сопутствующей ему среди соседей репутации) были очень важны и для Эмирата, и даже для ТриЭс.

Много раз коварные соседи пытались переманить Алхимика к себе на жительство, сулили ему всякие блага и почёт, но он только отмахивался.

— Нас и тут неплохо кормят! — заявлял он и благодушно почёсывал объёмистое пузо, не исчезнувшее даже после двадцати лет совсем не роскошной жизни в подземке.

Марк любил бывать в царстве Алхимика. Тот знал множество захватывающих историй из довоенной жизни и умел их рассказывать не менее захватывающе. Иногда даже показывал местной ребятне всякие интересные фокусы со своими склянками. Зрелище разноцветных дымов, появляющихся из слияния нескольких жидкостей и порошков, или на глазах меняющее свой вид, цвет и консистенцию содержимое пробирки... Это завораживало, манило и обещало тайны не хуже тех, что крылись за двумя, казалось бы, простыми словами: «довоенная жизнь».

...Боль немного отпустила. Марк с облегчением выдохнул, расслабил мышцы лица и откинулся на узел с зимней одеждой, служивший ему подушкой. Сегодня у охотников — выходной день, так что можно воспользоваться своим законным правом отдыха и ещё немного поспа-а-а...ыа-ха-ха...

Ага, не тут-то было!

Только он расслабился и закрыл глаза, собираясь наверстать отнятое у сна посиделками у Алхимика время, как снаружи кто-то бесцеремонно застучал по верху палатки.

— Хмарёнок, дрыхнешь?

— Котяра, ещё раз так меня назовёшь — я тебе ночью усы обстригу! — проворчал Марк, узнав по голосу одного из своих коллег по охотничьей бригаде. Котяра, а точнее — Лёшка Кот был ненамного старше его — всего-то года на три-четыре — но уже носил заметные усы, которыми очень гордился и которые всячески холил и лелеял.

— Кишка тонка! — заржал тот. — Посмотрю я, как ты ночью проберёшься ко мне в палатку!

— Что, мышеловку на входе поставишь? — огрызнулся Марк, которому очень не нравилось, когда его называли Хмарёнышем или Хмарёнком. Оно, конечно, прозвище шло от прозвища отца, а то, в свою очередь — от фамилии, которую они оба носили — Хмаровы, но даже в вопросе именования по отцу Марк терпеть не мог всякие сюсюканья. Как маленького, честное слово! Можно подумать, ему уже не пятнадцать! Почти мужчина, мальчишки в Алтуфьеве взрослели быстро. Если уж как-то и называться помимо имени, то с некоторых пор он предпочитал вариант, который как-то брякнул кто-то из местных женщин — О’Хмара. Как ему потом объяснили, на языке одной их далёких-далёких отсюда стран это означало «сын Хмары». Прозвище нравилось мальчику, и даже то, что придумано оно было женщинами, ничуть не умаляло его ценности. Марк, сын Хмары из Алтуфьева... Звучит, чёрт подери!

— Да я тебя и без мышеловки поймаю!

— Котяра и есть... Ты чё вообще припёрся-то? Спал, блин, себе, нет же...

— Вообще-то я шёл тебе сказать... Что только что видел Жеку-ординарца. И он велел передать тебе, чтоб ты по бырому шёл к Кожану. Чего-то он тебя видеть хотел.

— Кожан?!.. Так какого же хрена...

Сон, а заодно и головную боль как ветром сдуло. Марк вскочил (при этом едва не хряпнулся макушкой о свод каркаса) и, путаясь сперва в спальнике, а потом — в рукавах и штанинах, кинулся одеваться. Грозный вождь Алтуфьевской вольницы ждать не любил, и если уж сам вызывал к себе кого-то — следовало торопиться! Тем более, что у Марка и самого было к нему очень важное дело.

«Сын Хмары» наскоро плеснул себе в лицо воды из фляги (бежать к общественному умывальнику и «наводить красоту» было уже недосуг — потом, всё потом!), немудряще утёрся подолом майки, затянул хитрые, но очень прагматичные узлы на ботинках и, приглаживая встрёпанные после сна волосы, кинулся в торец платформы — туда, где в одной из бывших подсобок под лестницей располагался «кабинет» вождя.

Ординарец Кожана Жека нашёлся там, где ему и полагалось быть — сидел на табурете под дверью начальственного «кабинета» и пиликал на потёртой губной гармошке что-то меланхоличное, но, как показалось Марку, красивое. Заслышав топот ботинок, он подобрался было, но при виде влетевшего в «предбанник» подростка расслабился и принял прежнюю позу.

— Звали, дядь Жень? — выдохнул Марк.

Жека кивнул, не прекращая музицировать, и ткнул себе за спину большим пальцем. Неспешно, вместе с табуретом, отстранился, освобождая раннему визитёру проход.

— А вообще... как там?.. — всё же не преминул осторожно спросить подросток. Он уже несколько дней пытался пробиться на аудиенцию к вождю по некоему важному делу. Но Кожан вечно то был занят, то отсутствовал, то у него было дурное настроение, во время которого ему под руку лучше было вообще не попадаться... Сегодня сам позвал, значит, есть шансы...

— Сегодня добрый, — заверил ординарец и снова завёл свою музыку.

— Жека! — прилетело из-за неплотно закрытой двери. — Задрал ты меня уже своим шансоном! Хоть бы раз чего путного сыграл! Сидишь тут, пиликаешь мне на нервах!.. С кем ты там разговариваешь?

— Пришёл Хмаров-младший, шеф, — ординарец торопливо вскочил, засовывая гармонику в карман. — Ты, вродь, его видеть хотел ...

— Запускай!

Марк ещё раз торопливо провёл ладонью по макушке, одёрнул куртку и, повинуясь приглашающему жесту Жеки, шагнул в дверь.

Он уже бывал здесь однажды — в конце января этого года, после похорон отца. Хмара погиб на охоте, оставив сына сиротой. И Кожан, после скорбной, но недолгой церемонии прощания и погребения, пригласил Марка в свой «кабинет» и там сказал ему, что отныне клан, к которому принадлежали отец и сын Хмаровы, берёт над ним, Марком, шефство.

Алтуфьевские кланы с незапамятных времён сбивались не по семейно-родственному принципу — как это было, к примеру, в Эмирате или на некоторых станциях ТриЭс. По сути клан на этой конечной станции Серой Ветки представлял собой обычную банду — только с более чёткими и прочными узами взаимной поруки среди его членов. До войны подобное сообщество назвали бы мафиозной «семьёй», но в Алтухах на этот счёт обходились более коротким, ёмким и менее пафосным словом «клан». Кланы образовывались, распадались с гибелью их членов, переживали новое рождение, взлёт влиятельности и падение на самый низ местной иерархии, кланы дружили и враждовали между собой, иной раз грызлись так, что пух и перья летели... Единой власти в Алтухах долгое время не было, и ещё около десятка лет назад из-за этой межклановой грызни на станции, как в банке со скорпионами, царил полный беспредел. Именно тогда среди соседей и сформировалась репутация буйных алтуховцев, как опасных и беспринципных отморозков, с которыми лучше не иметь никаких дел. Тем более, что население этой станции, опустевшей в результате эпидемии конца 2013 — начала 2014 годов, после неё стало формироваться из разного рода изгоев, отщепенцев и прочих неблагонадёжных, коим не нашлось места на своих станциях. То есть, личностей до боли знакомых, и от которых уже знали, чего ожидать.

Межклановая грызня в Алтуфьеве закончилась в 2024 году, когда к власти пришёл сильный и жестокий, но вместе с тем умный и харизматичный лидер одного из самых крупных и влиятельных кланов, которого поддержали не только его соклановцы, но и — внезапно — многие представители других «семей». Пришёл самым обычным и естественным для любого узурпатора путём, физически устранив всех своих самых серьёзных и опасных конкурентов и основательно прижучив остальных.

Но, правда, харизма и принципы этого лидера были настолько ярки, чётки и притягательны, что вскоре под его руку пришли даже те, кто поначалу выступил на стороне его противников.

Звали этого лидера Станиславом Кожиным или по-местному — Кожаном.

Став вождём «всея Алтухов», объединив разрозненные кланы в единое сообщество и где лаской, где таской наведя в нём достаточно жёсткий порядок и дисциплину, Кожан тем не менее не перестал быть лидером своей собственной «семьи». Формально кланы хоть и перестали существовать, но связи между их членами, которые не так-то просто было разрушить (да никто и не собирался — в том числе и сам Кожан) сохранились.

Хмара, отец Марка был одним из самых преданных сторонников Кожана — из тех, что помогли ему захватить власть на станции. Поэтому когда Хмаров-младший лишился отца, вождь и соклановцы, действуя сообразно местной неписаной этике, взяли подростка под своё крыло и теперь вели его во взрослую жизнь, как «сына полка».

...Шагнув в «кабинет», Марк почтительно склонил голову, приветствуя главу общины.

— Вождь... Вы звали. Я пришёл.

Кожана боготворили все без исключения мальчишки на станции и мечтали стать такими же крутыми, как и он. И смотрели на вождя не иначе как с трепетом и обожанием.

— Проходи, проходи! — кивнул Кожан и закрыл потрёпанную «амбарную книгу», в которой что-то чертил перед приходом посетителя. — Мне передали, что ты последние несколько дней так и рвёшься меня увидеть по какому-то важному делу. Слушаю тебя.

Одной из особенностей алтуфьевского вожака была нелюбовь к окольностям и дипломатическим кружевам. Кожан предпочитал сразу переходить к делу.

Марк кашлянул, прочищая горло, и заговорил, стараясь вести себя степенно и с достоинством, как некогда — его отец:

— Вождь, я бы хотел получить ваше разрешение отлучиться со станции на день-два.

— Причина? — коротко бросил Кожан. Если он и был удивлён столь необычной просьбе подростка, которого — по понятным причинам — буквально только-только начали отпускать на охоту в одиночку (и то — исключительно в ближние места), то никак этого не показал.

— Моя мать, — сын охотника внимательно посмотрел на вожака. — Я знаю, что она по-прежнему живёт в Сор-городке. Я хотел бы встретиться с ней.

— Зачем?

— Я... мне... — Марк остановился, подумал и потом чуть пожал плечами. — Я не знаю. Мне бы хотелось... поговорить с ней. Узнать, почему она тогда ушла от нас и больше не возвращалась. Может быть... может быть мне удастся уговорить её вернуться? Я ведь теперь совсем один...

Кожан длинно выдохнул и тяжело опёрся широко расставленными пальцами обеих рук на потрескавшуюся крышку низкого столика, стоявшего перед ним. На некоторое время в «кабинете» повисло молчание.

— Дурная идея, парень, — наконец, изрёк мужчина. — Ни к чему хорошему это не приведёт, так что забудь.

— Но... почему?.. — опешил подросток. Ему-то казалось, что глава общины вникнет в его проблему и поможет... А он... Марк ощутил, как внутри него начала разворачивать длинный змеиный хвост шипящая обида.

— Да потому! — голос Кожана приобрёл нотки раздражения. — Отец тебе разве не рассказывал, как у них там всё было?

— Ну... он только говорил, что похитил маму из Сор-городка, взял в жёны, потом родился я... А потом... она стала тосковать по своим родным и проситься обратно. Отец её отпустил, и она ушла.

— Ушла! — фыркнул вожак. — Она не просто ушла — она убежала! Бросила вас, тебя и твоего отца! Послушай меня, парень, брось эту затею — встречаться с матерью! Я знаю, что говорю — на нашей станции трудно что-то утаить от чужих глаз. Мамаша твоя с самого начала возненавидела твоего отца — хотя он с ней обращался, как с принцессой какой-то. Защищал, баловал, подарки дарил... И не стал проявлять жёсткость и власть, когда она обратно запросилась. Отпустил. И даже сам довёл её до Сор-горы... Она ушла без тебя, не захотела забрать. Потому что ты был сыном своего отца — человека, которого она ненавидела. И заодно ненавидела тебя. И практически не занималась тобой, только кормила — да и то, как из-под палки. Спроси, вон, хотя бы у наших женщин, они тебе много чего интересного про те времена расскажут!.. И то, что она с такой лёгкостью бросила тебя, тогда ещё совсем мелкого, и за всё это время даже ни разу не справилась о тебе — уже о многом говорит!

— Она же не может прийти на станцию... — попытался защитить от наветов свою мать слегка растерявшийся от открывшейся правды подросток. — Да и дорога...

Кожан только отмахнулся:

— От нас до Сор-горы — рукой подать. И не такие уж там и опасные места даже для женщины. Тем более — живущей Наверху! Твои коллеги из Трэш-сити, по крайней мере, тоже это знают. Что мешало ей передать с ними весточку или поручить им спросить при встрече у наших охотников, как ты поживаешь? Но за все эти годы она ни разу тобой не поинтересовалась, ни разу не дала о себе знать. И ты продолжаешь думать, что между вами ещё что-то может быть? Да ты бы видел, с какой радостью она уходила отсюда! Даже не взглянула на тебя, не попрощалась! Так что посмотри правде в глаза, парень: ты не был ей нужен тогда, не нужен и сейчас! А раз так — то и нечего к ней ходить, глаза мозолить и унижаться перед бессовестной бабой, бросившей своего сына! Она уж наверняка снова вышла замуж за кого-нибудь из своих и обзавелась другими детьми, которых — в отличие от тебя — любит. И могу поклясться, совсем не вспоминает о том, что с ней было. Так что разрешение на отлучку со станции не даю, с мамашей видеться запрещаю (потом сам же мне спасибо скажешь!). И это мой тебе ответ!

— Но... вождь... — Марк почувствовал, как его захлёстывает буря самых разнообразных чувств: обида, негодование, злость, сомнение...

— И только попробуй самостоятельно смыться со станции! — грозно припечатал Кожан. — Самолично выпорю, в память о твоём отце, понял? Всё, аудиенция окончена!

И глава общины демонстративно уткнулся в тетрадь, всем своим видом показывая, что не намерен больше обсуждать тему встречи подростка с блудной матерью.

Марк с шипением втянул воздух сквозь зубы и ринулся за дверь, едва не сбив с табурета сидевшего по ту сторону Жеку. Ординарец приподнялся, с удивлением глядя на пылающее от злости и досады лицо подростка, но никаких комментариев по этому поводу не отпустил. Лишь покачал головой и уважительно присвистнул, косясь в сторону «кабинета».

К себе, как было приказано, Марк не пошёл. Вместо этого он спустился на пути и побежал в сторону тупика, привычно бормоча настраивающую на верный ритм речёвку. Нет, он не собирался снова посещать спиртзавод и Алхимика. Но ему было необходимо успокоиться и подумать о том, что же делать дальше. Отец всегда говорил ему, что взрывным характером и феерическим ослиным упрямством Марк пошёл в мать, а не в него, и потому с раннего детства учил сына никогда не принимать поспешных, под влиянием эмоций, решений. И всё время рекомендовал для сброса «лишней дури» активные физические нагрузки. Поэтому небольшая пробежка туда и обратно, чтобы выпустить пар, в данной ситуации виделась юному охотнику первейшей необходимостью.

Добежав почти до выезда из туннеля в обширный отстойник, Марк слегка отдышался, походил, сделал несколько взмахов руками, выравнивая дыхание. Опустился на землю, отжался несколько раз на кулаках, немного посидел на пятках, закрыв глаза и успокаиваясь.

Кожан уж наверняка теперь поручит шлюзовой бригаде и прочим службам техобеспечения станции присматривать, чтобы он, О’Хмара, ненароком не смылся Наверх без разрешения. Но Марк был далеко не глуп. А ещё он был охотником и умел, несмотря на юные годы и унаследованный материнский характер, терпеливо ждать в засаде, выслеживая дичь. И не пороть горячку, поддавшись эмоциям. И решение, в конце концов принятое им, было достойно настоящего охотника: мудрого, рассудительного и выдержанного — такого, каким был его отец.

«Не стану дёргаться и спешить. Пусть Кожан успокоится, забудет... А когда мы выйдём в дальний рейд — тут-то я и смоюсь. Ненадолго. До Сор-горы рукой подать, сбегать туда и обратно будет не трудно. А если ещё это проделать во время ночёвки — так и вообще никто не заметит. И что бы там ни говорил вождь, но я встречусь со своей мамой и поговорю с ней!».

Марк улыбнулся своим мыслям и уже неспешно, полный уверенного спокойствия, побежал обратно на станцию.

________________________

[1] История Серого Севера подробно изложена в романе «Метро-2033. Джульетта без имени» (здесь и далее — примечания автора)

Глава 2. Сор-гора

Когда в июле 2013 года над Москвой грянула ядерная тревога, на запуск вражеских ракет незамедлительно отреагировали защитные комплексы ПРО, несколькими поясами рассредоточенные вокруг столицы — как современные, так и те, что сохранились ещё с советских времён и были незадолго до войны спешно реанимированы и модернизированы. Только благодаря этому на город, а точнее — на его самые важные стратегические объекты (крупные заводы типа ЗИЛа, городские ТЭЦ и так далее, включая угодивший под выброс какой-то экспериментальной психотропно-биологической хренотени Кремль) упало всего несколько боеголовок — те, что сумели каким-то чудом увильнуть от встречных контрмер. В основном же Москва пострадала мало.

Но там, где упали и взорвались боеголовки, не осталось ни одного уцелевшего здания, ни одного живого существа. Только оплавленные бесформенные руины, выкипевшие пруды и сожжённые леса и лесопарки. Целый ряд городов и поселений Московской области, находившихся вблизи так называемого Большого Бетонного Кольца, приняли на себя основной удар, самоотверженно заслонив собой мечущуюся в панике всеобщей бестолковой эвакуации Первопрестольную. Приняли — и пали, в единый миг стёртые с лица земли всепожирающим огненным хаосом. Вокруг Москвы там, где раньше было Большое Кольцо, образовался многокилометровый Мёртвый Пояс, в котором долгое время потом не селились даже вездесущие и ко всему привычные крысы и муравьи.

Чуть больше повезло окрестностям так называемой «второй бетонки» или Малого Кольца. Это был «второй эшелон» обороны, и поэтому близлежащим населённым пунктам досталось всё же меньше. Хотя по отдельным городам, имевшим важное военное или промышленное значение, враг не поскупился высадить и по отдельной боеголовке, а то и по нескольким.

Менее всего пострадали города-спутники, расположенные в непосредственной близи от границ Москвы, на её окраинах. Они хоть и тоже подверглись излучению от радиоактивных обломков и разрушениям от тех самых отдельных, сумевших прорвать внешние кольца обороны, боеголовок, однако, для них близость к Москве оказалась спасительной, и пострадали они ещё меньше, чем их более дальние от столицы и более невезучие соседи.

Но прошло двадцать лет — и вот уже выросла на руинах погибших поселений новая жизнь. Зашумела ветвями, зашуршала травами, затопотала лапами, копытами и прочими конечностями и вскоре почти скрыла жалкие останки того, что некогда гордо именовалось человеческой цивилизацией.

Теперь уже совсем другие существа хозяйничали на этих землях. А для человека здесь если и осталось место — то исключительно в виде звена в пищевой цепочке новых властителей мира.

Однако, далеко не везде упрямый «венец творения» был изведён под корень или в страхе забился под землю, стремясь спастись от того, что сам же и накосячил на свою дурную голову.

...Что побудило небольшую горсточку из бывших жителей Долгопрудного и Левобережной — из тех, кто ухитрился пережить Удар — однажды, спустя несколько лет после катастрофы, навсегда покинуть тесные, тёмные, но кажущиеся вполне надёжными подземные бомбоубежища и бункеры и выйти наверх, в неведомую и опасную жизнь среди радиоактивных руин, буйно разросшейся на них флоры и осмелевшей фауны? И не просто выйти, а поселиться здесь, на этом более чем странном для современных реалий и вроде бы менее всего подходящем для людского жилья месте?

До войны здесь располагался уже не действующий полигон твёрдых бытовых отходов «Левобережный», получивший — вместе с его соседом, полигоном ТБО «Долгопрудненский» — в народе ёмкое и меткое прозвище: «хребет Лужкова». Сейчас же это место носило имя простое, но звучное и недвусмысленно указывающее на природу его происхождения.

Сор-гора — огромный, густо поросший деревьями и кустарником холм из строительного и бог знает какого ещё древнего мусора высился на юго-западной окраине колоссального лесного массива, в который за двадцать лет отсутствия человеческого фактора превратились два огромных местных кладбища у его подножья и бывший Долгопрудненский лесопарк. История Сор-городка, хорошо укреплённого поселения на плоской вершине одноимённой горы началась примерно года через два-три после Удара и протекала в полном соответствии с выражением «не было бы счастья — да несчастье помогло».

Одно из Долгопрудненских подземных убежищ начало постепенно, но неотвратимо затапливать. То ли прорвались откуда-то грунтовые воды, то ли оборудование для их откачки слишком быстро пришло в негодность, работая с предельной нагрузкой при катастрофической нехватке электроэнергии... То ли само убежище — как, впрочем, и многие другие, подобные ему — не было предназначено для многолетнего проживания в нём такого количества людей... Ведь одно дело — пересидеть, как регламентировали инструкции по эксплуатации, несколько суток, пока наверху фон не спадёт, и совсем другое — запереться в этих бетонных катакомбах на месяцы... на годы... И тут уж готовься — не готовься к назревающей войне, переоборудуй системы жизнеобеспечения бункеров и убежищ на более долгий, чем технически заложено изначально, срок — не переоборудуй... При отсутствии производства и обеспечения всех этих помп и вентиляций новыми деталями и устройствами взамен поизносившихся — протянешь не долго. И это даже при условии, что тебе всё это время будет, чем кормить всю эту технику, и что есть самому! Что тоже, в общем-то, довольно проблематично: продуктовые и прочие НЗ в убежищах всё-таки не бесконечны. Одним словом, однажды перед обитателями данного убежища встал в прямом смысле вопрос жизни и смерти: либо оставаться в постепенно затопляемом и насквозь проплесневевшем из-за сырости подземелье и рано или поздно потонуть, задохнуться или погибнуть от болезней — либо искать новое, более безопасное убежище.

К счастью, обитателям данного подземелья повезло: среди них нашлись умные и отважные люди, которые, едва осознав, что наступило время очередной беды, не стали сидеть сложа руки, а принялись искать выходы из сложившейся ситуации. Собранные и возглавляемые ими разведгруппы выходили на поверхность и скрупулёзно обшаривали близлежащую местность в поисках других убежищ и бункеров, пытались договориться с их обитателями, чтобы те приняли к себе ещё некоторое количество людей. Однако, все попытки договориться вполне предсказуемо терпели крах: соседи, живя в столь же скудных и экстремальных условиях, принимать беженцев чаще всего отказывались. И их можно было понять: ресурсы не бесконечны, техника жизнеобеспечения, несмотря на все ремонты и бережную эксплуатацию, износилась, самим порой есть нечего, и что там будет завтра — одному мирозданию известно.

Пробившись безрезультатно несколько наполненных тревогой и безысходностью месяцев, разведчики однажды вдруг выдвинули на совете общины неожиданную и очень рискованную идею: выходить наверх, искать более-менее безопасное место, строить укреплённое поселение и... пытаться выживать наверху!

— Мы много ходили по окрестностям с дозиметрами. В округе есть места, где фон достаточно низкий, причём — постоянно! — так обосновали они своё более чем смелое предложение. — К примеру, западная окраина лесопарка, примыкающая к Левобережному полигону ТБО. Видимо, в своё время эта гора мусора стала некоторым препятствием для радиоактивных пылевых ветров, дувших с запада. Наверху, на самом полигоне, кстати, тоже довольно чисто: при Ударе там выжгло нафиг всё, что могло гореть, а за последующие годы дожди, видать, смыли вниз всю пыль, которую туда нанесло после взрывов. Плюс сейчас там вовсю растут деревья и кустарники. Со временем они вымахают и станут дополнительной защитой. Если там и оставались какие-то металлические обломки вроде арматуры от строительных плит, то их уже давно поела ржа. Во всяком случае, пресловутого фона от «железок» мы там пока тоже не заметили. Что это означает? А это означает, что при соблюдении необходимых мер защиты у нас есть шансы продержаться наверху, в одном из подобных мест, достаточно длительное время — пока не найдём более подходящее и безопасное. Мы также обследовали несколько артезианских скважин в бывшем частном секторе и на территории города, где их некогда бурили на воду. Есть несколько достаточно чистых, находящихся на большой глубине. Единственную проблему в том, чтобы построить посёлок именно на Левобережном или Долгопрудненском полигоне ТБО (что было бы весьма выгодно в стратегическо-оборонительном плане), мы пока видим в том, что туда будет затруднена доставка воды. Всё-таки не ровное место, тут и без груза пока туда вскарабкаешься! Поэтому предложение пока такое: рассматривать в качестве наиболее вероятного места для переселения район между восточным подножьем ТБО Левобережный и речкой Бусинкой — там, где пруды и остатки каких-то старых построек и огородов. Предварительные данные разведки показывают, что место вроде бы вполне пригодное, а верхний слой заражённой почвы довольно тонок и вполне поддаётся удалению и замене. Мешки с садово-огородным грунтом ещё пока что во множестве можно найти на заброшенных хозяйственных складах и в магазинах.

Естественно, предложение разведчиков было воспринято неоднозначно. Им тут же напомнили про расплодившееся и осмелевшее зверьё, от которого им и самим приходилось наверху несладко. Многие сомневались в рациональности столь радикальной смены места жительства и боялись радиации.

Рты сомневающимся заткнул начальник местной техслужбы Кургузов, в чьём ведении как раз и находились устройства, призванные обеспечивать долговечность и безопасность убежища.

— Помпы уже на последнем издыхании! — уведомил он собравшихся. — Вентиляционные фильтры тоже не вечны — хоть мы и делаем им периодическую профилактику. Но новых-то взять неоткуда! Равно как и топлива для генераторов, и так уже расходуем в час по чайной ложке! Рано или поздно нас либо зальёт к чёртовой матери, либо мы все тут задохнёмся. Опять же, вся эта сырость и плесень в помещениях... Иван Сергеич, — внезапно обратился он к начальнику медпункта, — сколько раз к тебе за последнее время обращались мамочки с жалобами, что дети кашляют?

— Тебе, Илья Антоныч, навскидку сказать — или в точности по журналу записей? — невесело отозвался тот. — Если навскидку — то до хрена! Если по медстатистике — и того больше!

— Вот! — поднял палец начтех, обводя взглядом заволновавшихся жителей убежища. — Все слышали?

Проблема всевозможных простуд, аллергий и прочих более серьёзных лёгочных и кожных заболеваний с некоторых пор, как их начало затапливать и стали отказывать помпы, стала очень актуальна. А особенно — среди детей, родившихся или с самых пелёнок проживших в подземелье и никогда не видевших ни солнца, ни неба, ни чистого воздуха.

— Сами видите, что нам по любому деваться некуда, — продолжил свою речь начтех. — Куда ни кинь — везде клин. Либо оставаться тут, гнить, сыреть и выхаркивать с кровью собственные лёгкие — либо рискнуть и попробовать приспособиться к новым условиям жизни наверху! Да, это задача трудная и, я бы сказал, даже авантюрная — ведь сейчас наверху далеко не рай земной! Но вы слышали наших разведчиков: при соблюдении некоторых условий шансов на выживание на поверхности у нас, получается, как-то больше, чем тут. Радиационный фон постепенно спадает, да у нас тут и не настолько массово вся эта гадость летала. А что касается зверья... — Кургузов усмехнулся, — Ну в средние века же как-то ухитрялись и обороняться от него, и охотиться... И это при тогдашнем-то уровне вооружения! У нас пока что полно сильных рук и умных голов. Соорудить вокруг посёлка тын из брёвен и веток, заплести колючкой, выставить дозоры, позаботиться о необходимом вооружении, припасах... Да, условия жизни на земле изменились. Но кто сказал, что мы, люди, не сможем к ним адаптироваться? Ну подумаешь, мутируем там в кого-нибудь со временем — мы или наши потомки... Понятно, что вас всех это — равно как и перспектива нахвататься радиации — пугает. Меня, представьте себе, тоже. Но ведь человек — такая хитрая скотина, ко всему приспособиться может, везде выживет — дай только ему зацепку! Мы вместе пережили Большой Пипец, выжили и сдюжили. Неужели и тут не справимся? Или вы считаете, что будет лучше сидеть тут, сложа лапки и покорно ждать, пока все не прорастём плесенью и не потопнем? Не знаю, кто как, а я вот в гибель «Титаника» играть не хочу! И я готов рискнуть!

По итогу всех дебатов комендант убежища, выслушав все стороны, предложил решение, которое удивительным образом устроило всех. Заключалось оно в следующем: разведчики, технари и все, кто чувствовал в себе силы и желание помочь с обустройством новой жизни, в течение последующих месяцев должны ещё раз проверить и подготовить выбранное место для того, чтобы туда можно было потом переселить всех остальных жителей гибнущего убежища. То есть, соорудить несколько крепких, защищённых от проникновения пыли и дождей построек и неприступную ограду вокруг них, разведать близлежащие чистые подземные источники воды и наладить её добычу, доставку и дополнительную фильтрацию. По возможности также организовать регулярную охоту и заготовить припасов.

Подготовка к переселению началась буквально на следующий же день. Разведочные и трудовые десанты выходили наверх и пахали, не покладая рук, обеспечивая своим близким будущее — более, как им верилось, безопасное, чем в напитанных влагой и уже крошащихся от неё стенах подземелья. Остальные жители как-то даже воспрянули духом, и даже дети и некоторые заболевшие взрослые стали кашлять меньше.

И вот, спустя почти полгода после начала работ, последний житель покинул уже наполовину затопленное убежище и переселился в укреплённый посёлок у подножья Сор-горы, как вскоре его жители начали называть Левобережный полигон ТБО.

Со временем население посёлка приросло и за счёт выходцев из других окрестных убежищ и бункеров. Сперва это были такие же смельчаки или те, кому уже было нечего терять. А следом за ними — и все остальные. Они всё же поверили отважным соседям и тоже, как и они, решили рискнуть. А основатели Сор-городка или, как потом ещё его стали называть, Трэш-сити, посовещавшись, великодушно закрыли глаза на то, что некогда эти же убежища отказались предоставить кров им самим. Былые разногласия и непонимание были задвинуты далеко и глубоко: обстановка требовала сплочённости и множества сильных рабочих рук.

Так, со временем, из изначально разрозненных пришлых группок, в Трэш-сити спаялась довольно крепкая община со своим укладом жизни и обычаями, очень похожими на обычаи поселений так называемого Фронтира эпохи освоения Дикого Запада.

...В недалёком от этих мест Алтуфьеве обитатели метро поначалу были очень удивлены и крайне возмущены, однажды обнаружив, что в Долгопрудненском лесу, в гипермаркетах и на складах в районе МКАДа, на их исконной территории вдруг появились другие жители и хозяева (до этого дорожки двух общин каким-то чудом умудрялись не пересекаться). Охотники и разведчики хорошо укреплённого посёлка у подножья Сор-горы, закрыв лица респираторами и самодельными фильтрующими масками и облачившись в тяжёлые брезентовые защитные плащ-накидки, стали часто появляться как на территории леса — так и в его окрестностях, на городских окраинах. И естественно сталкиваться при этом с коллегами из метро.

Поначалу две общины враждовали так, что при случайных встречах и неизбежных при этом стычках их охотников и добытчиков просто пух и перья летели. Алтуховцы, разнюхав, где живут и чем занимаются новоявленные соседи, по привычке начали промышлять разбойными набегами и на их посёлок. Брали всё, что могли ухватить — продукты из амбаров и вещи, похищали работающих на огородах зазевавшихся женщин и девушек... Мужчины Трэш-сити после этого пускались в погоню и, случалось, отбивали похищенное. Но бывало и так, что лихие налётчики успевали скрыться с награбленным добром и плачущими пленницами в своих подземельях. И попробуй-ка выковыряй их оттуда, из-за их гермоворот!

Подобные взаимоотношения — с враждой и довольно кровавыми разборками — длились довольно долго. А потом обитатели Трэш-сити достроили новый, ещё более неприступный посёлок на вершине Сор-горы и подвели к нему все необходимые и доступные в нынешних условиях коммуникации. В один прекрасный день они организованно переселились наверх, и вот тогда-то и пришло время алтуфьевским абрекам кусать локти и скрипеть зубами. Новый Сор-городок отличался от старого не только более крепкими стенами охранного периметра. Подступы к нему были затруднены, во-первых, почти отвесными стенами самой горы, во-вторых — малопроходимой чащей кустарника и молодых деревьев, которой за эти годы поросла сама гора. А единственная мало-мальски удобная дорога от её подножья (по которой когда-то, целую вечность назад, поднимались наверх трудяги-мусоровозы) была теперь нарочно по краям обсажена злющим шиповником, обнесена частоколами из хвороста и колючей проволоки и охранялась чуть ли не на всём своём протяжении.

Набеги на Трэш-сити — после нескольких неудач — прекратились, похищения женщин и девушек — тоже. Единичные удальцы из Алтуфьева, правда, поначалу пытались как-то добывать себе наложниц и после переноса Сор-городка наверх, но в большинстве своём их попытки теперь оканчивались ничем. И это ещё в лучшем случае!

Но шло время. Забывались старые обиды и распри, представители обеих сторон невольно сходились на общих охотничьих и сталкерских тропах, общались, обменивались новостями... случалось, что и помогали друг дружке, а то и жизнь спасали... И постепенно обитатели Алтуфьева и Сор-городка всё-таки смогли найти общие точки соприкосновения, договорились о статусе окрестных территорий и «хлебных» мест, очертили границы и сферы влияния, выработали какие-то нормы профессионального этикета при встречах и во время спорных ситуаций из-за добычи. Отношения между соседями мало-помалу стали входить в более спокойное и мирное русло. И даже соперничество из-за охотничьих территорий и ресурсов теперь происходило не настолько экстремально и кроваво, как прежде. А тем из алтуховцев, кто вдруг всерьёз собрался реализовывать матримониальные планы, теперь приходилось ходить на поклон к соседям и как-то уже более цивилизованно добиваться для себя подруг. То есть свататься к местным красоткам на полном серьёзе и вполне официально! С посыланием богатых подарков, смотринами, свадьбами и... с неизбежным конкурированием с соперниками как из самого Трэш-сити, так и между собой!

Тогда-то и начали некоторые из ранее попавших не по своей воле в Алтухи женщин из личных и общественных рабынь-наложниц также становиться законными жёнами своих похитителей и хозяев. Со временем алтуфьевки, махнув до поры до времени рукой на всё ещё сохраняющиеся, по воле мужчин, в их немногочисленных рядах статусные различия, образовали что-то вроде негласного сестричества. И, как некогда у индейских племён Нового Света, оно теперь сообща решало все «женские» вопросы общины и как могло защищало интересы и благополучие местных дам независимо от их личного и общественного статуса. И постепенно к мнению и к осторожным, но взвешенным и довольно мудрым советам женщин стали прислушиваться и сами непререкаемые хозяева этой разбойной станции — мужчины.

...Решив, что совет вождя по поводу сбора дополнительной информации о матери будет всё же не лишним, Марк после разговора с ним отправился в «бабье царство». Так на станции назывались несколько помещений хозяйственного назначения, где находились кухня, прачечная, продуктовый склад и прочие службы, которыми ведали женщины.

— Тёть Лен, есть чё пожевать? — осведомился он, первым делом сунув нос на кухню. В животе, между прочим, уже урчало: молодой растущий организм настойчиво требовал заправки.

Старшая повариха оторвалась от любимого развлечения — раскладывания пасьянса из порядком потрёпанных и засаленных карт — и указала на облезлый табурет у стола.

— Садись... Люськ! — крикнула она вглубь подсобок, — Тащи миски, охотничек твой кормиться пришёл! — и подмигнула Марку.

Люська — голенастая двенадцатилетка, дочка поварихи, выпорхнула из-за занавески, стрельнула глазами в парнишку, покраснела, потупилась и сноровисто зашуровала у плит. Через несколько минут перед О’Хмарой стояла полная, с горкой, миска ячменной каши с мясом и кружка травяного чая. На отдельном блюдечке, на куске тонкого, ячменного же лаваша высилась горка сушёных прошлогодних ягод — к чаю.

Ячмень выращивали в общине Сор-горы и торговали им и прочими дарами своих полей и огородов с соседями из подземки. И не только.

— Спасибо, — небрежно кивнул Марк девочке. Та совсем смутилась от мимолётного внимания юного охотника, неловко хихикнула и усквозила обратно в свои подсобки.

Незамужних девушек и девочек-подростков в Алтухах было настолько мало, что местным мальчишкам-подросткам и молодым парням поневоле, по примеру взрослых мужчин, приходилось конкурировать между собой в попытках добиться благосклонности юных прелестниц. И если мелкая пацанва по глупости и неопытности своей ограничивалась пресловутым дёрганьем за косички и сомнительными геройствами вроде сования за шиворот предметам внимания улиток и подкладывания в их спальники дохлых крыс, то более старшие и сознательные уже потихоньку примеряли на себя непривычные пока ещё повадки будущих альфа-самцов. И «рыцарские подвиги в честь прекрасных дам» (Алхимиково выражение) у них были уже другими и куда более серьёзными!

Скромность, домовитость и покорность были главными добродетелями, которые требовались от женщин, девушек и девочек обычаями насквозь патриархального, зиждущегося на почитании права сильного, алтуфьевского общества. И потому дочери местных отчаянных сорвиголов были — в отличие от своих же сверстников — просто таки образчиками послушания. В будущем каждой из них предстояло, как некогда их матерям, покориться неукротимой воле кого-то из сегодняшних юнцов — тому, кто окажется самым сильным, ловким и решительным в деле отчаянного соперничества за самку с такими же, как и он, молодыми, но уже на всю пасть зубастыми волчатами.

В силу подросткового возраста и присущих ему личных заморочек Марк на девчонок внимания совсем не обращал. Отчасти он даже презирал их, считая существами слабыми, никчёмными и не стоящими его, О’Хмары, внимания. То, что поварихина дочка время от времени осмеливалась робко ему улыбаться и всякий раз отчаянно смущалась и краснела, едва его завидев, он воспринимал абсолютно равнодушно. Хотя, в общем-то, рос практически в её обществе — ибо после ухода со станции матери, его воспитанием занимались местные женщины сообща, кто чем мог помочь. И, так или иначе, ему приходилось в детстве общаться и играть не только с мальчишками. Но так уж исторически сложилось в Алтухах, что детские компании, поначалу общие, сами собой распадались на сугубо «девчачьи» и «пацанские» довольно быстро.

Так что застенчивый интерес одной из девочек к его персоне никоим образом не волновал Марка — ни ранее, ни сейчас.

...Подкрепившись и поблагодарив повариху, О’Хмара чуть помолчал, собираясь с мыслями, а потом попросил:

— Тёть Лен... Расскажи мне про мою мать. Она что, нас правда совсем не любила? Ни меня, ни отца?

Женщина на несколько секунд замерла, а потом вздохнула:

— Ну а что я могу тебе рассказать, Марик?..

Марик — это было ещё одно имя, которым его называли здесь женщины. С самого детства. Сам не зная, почему, но Марк не возражал.

— Всё, — подросток посмотрел ей в глаза. — Всё, как было, тёть Лен, с самого начала. Правду.

— Ох, ты ж, господи... — покачала головой повариха. — Правду тебе... Вырос наш орёлик, орлом становится... Люськ!.. — обратилась она к прячущейся за занавеской дочери. Та немедленно показалась. — А ну-ка иди, погуляй покуда! И чтоб не подслушивала под дверью, ясно?

— Да, мам, — тихо и с привычной покорностью отозвалась девочка. И, кинув на Марка полный затаённого восхищения взгляд, выскочила вон.

Женщина подождала, пока за дочерью не закроется дверь, а потом одним движением смешала в кучу и отодвинула разложенные на столе карты.

— Ну, слушай, Марик...

Глава 3. Жизнь за МКАДом

Операцию «Трэш-сити» Марк начал осуществлять со всей возможной продуманностью и обстоятельностью. Он и в самом деле больше не стал даже заикаться на тему свидания с матерью — затаился, сделал вид, что внял доводам вожака и выбросил из головы эту свою идею-фикс. А сам втихаря начал обдумывать детали будущей вылазки. И готовиться к ней.

Пригодной в пищу людям живности в округе водилось не так уж и мало — разросшиеся за двадцать лет бывшие местные лесопарки давали стол и дом самым разным тварям — летучим, ползающим и бегающим, травоядным и хищным. Но время от времени охотничья бригада Алтуфьева всё же выбиралась на промысел и в дальние многодневные рейды — в основном, за канал, в Химкинский лес, а также — к северу от Долгопрудного. Дичь там водилась куда более непуганая и, хоть и с разного рода отклонениями в экстерьере, но куда более похожая на нормальную, довоенную живность — чем прущие из центра Москвы на окраины всякие жуткие твари.

Про этих «гостей из центра столицы» и то, откуда они берутся, на Сером Севере говорили всякое. Но большинство сходилось на самой популярной в этих краях версии, подтверждаемой как слухами, так и вполне себе верибельными рассказами тех, кто в центральных районах города бывал чаще, и с населяющими их монстрами сталкивался практически каждый день.

Захожие караванщики, добытчики из Эмирата (географически находившиеся ближе к Центру, чем их коллеги из ТриЭс и Алтухов), а также — знакомцы с Горбушки передавали, что, загнездилась, дескать, в центре Москвы, под самым Кремлём, какая-то неведомая, но весьма серьёзная Пакость, приманивающая свои жертвы на гипнотический свет звёзд с кремлёвских башен. Люди, звери, птицы, грызуны, черви, насекомые... Ничем не брезговала Пакость, всех жрала, без разбору на чины и биологические виды. Росла, жирела и разбухала вширь и вглубь кремлёвских подвалов и катакомб, силы копила. И время от времени разрождалась «потомством» — мерзкого вида зелёными сгустками, расползавшимися потом во все стороны от "мамаши«[1]. И горе было тому существу, что неосторожно вляпывалось в такой вот сгусток! Мигом обволакивала его тягучая зелёная слизь — обволакивала, впитывалась в кожу, проникала во внутренности и кровь... И вот уже на месте прежнего, пока ещё узнаваемого зверя, или человека — чудовище, да такое, каких и приснопамятный Иероним Босх в своих картинах не рисовал!

Врали рассказчики про Пакость и её зелёное склизкое потомство — поди, разбери. Известно же, народный фольклор — на то и народный, что выдумывают все, кому ни лень, и кто во что горазд. Да и приукрасить свои приключения и подвиги всякий любит. А пойти и целенаправленно проверить правдивость данных слухов — ищите дураков! Версию пока что приняли за одну из самых логичных среди всех прочих, ходящих по Москве, и на том успокоились. Тут, как известно, не до размышлений о генетическом происхождении какого-то конкретного монстра — когда этот самый монстр прёт на тебя бешеным танком с зубами, когтями, педипальпами и прочими ложноножками наголо. Тут не думать — тут стрелять надо! Или удирать, покуда не схарчили!

Хуже всего было то, что плодились такие вот изменённые (уж неизвестно — зелёными «склизями» или ещё чем) чудища в безумных, просто космических количествах! Словно в насмешку над всеми учёными мнениями и над законами эволюции, скрещивались между собой,порождая всё новые и новые невиданные доселе монструозные формы. Чёрт их знает, что там, в их организмах, переклинивало после воздействия той слизи, или ещё какой мутагенной хрени, но факт оставался фактом: стаи монстров, словно вылезших из похмельного кошмара или глюков укуренного для вящего вдохновения художника, заполонили улицы Москвы и чувствовали себя там абсолютными хозяевами.

Передавали также, что, дескать, поначалу, когда Пакость-мамаша не была столь матёра и сильна, «детища» её были тоже не столь многочисленны и прожорливы. И далеко от дававшего им энергетическую подпитку материнского «гнезда» не уходили — кучковались по центральным улицам вокруг Кремля. Но шло время, Пакость жирела, становилась сильнее... Расплодившиеся порождения её, ощутив острую нехватку корма, стали не только пожирать друг дружку и неосторожных «мимокрокодилов», но и распространяться за пределы своего прежнего ареала — в те места, где бродили по заросшим развалинам «обычные», не изменённые Пакостью, животные — простые мутанты и те, кому повезло остаться более-менее прежними.

Ибо не сталкером единым сыт монстр, но и ближним своим. А также — дальним. Ну и ближними его — тоже.

Со временем выяснилось, что порождения могут скрещиваться и с обычным зверьём, передавая потомству свои исковерканные гены. И вот тут-то и таилось самое страшное: эти потомки уже не зависели от энергетической подпитки Кремлёвской Пакости — как их предки. И — в отличие от них — не были вынуждены тесниться поближе к центру Москвы, где эманации «прародительницы» давали им необходимую для существования силу. Потомки порождений и обычного зверья и мутантов распространялись за пределами влияния Пакости, сея разор и ужас и в куда более отдалённых от Москвы местах.

Остановить этот во всех смыслах чудовищный демографический взрыв можно было только одним путём: уничтожив Пакость. Но храбрецов на это благое дело пока что не находилось. Оно и понятно: жить-то всем хочется![2]

...От наземных выходов со станции до восточной окраины Химкинского леса было навскидку километров десять. С учётом скорости передвижения пешей группы, всех плановых остановок и непредвиденных задержек, алтуховской охотничьей бригаде на преодоление этого расстояния обычно требовалось в среднем часа два-три. И ведь не сказать, чтобы места были совсем уж тихие, или наоборот — неспокойные. Случалось всякое — и стычки со зверьём (и хорошо ещё если с местным, а не с порождениями или их потомками!), и недоразумения с промышлявшими в тех же местах охотой и рыболовством соседями с Сор-горы... К слову, отец Марка и ещё один охотник из бригады погибли именно во время такого вот дальнего выхода, когда бригада неожиданно нарвалась на очередного оголодавшего «гостя из центра», забредшего в эти места на жировку. И ведь никто, даже прибежавшие на выстрелы и отчаянные крики жертв товарищи, до сих пор так и не поняли толком, что это такое было. Неведомая Жуть (как, не чинясь, прозвали таинственного монстра охотники) не оставила после себя ни следов, ни клочьев шерсти или перьев, позволявших бы её как-то идентифицировать. Словно из ничего появилась, зохавала, как раньше говорили, добычу — и исчезла.

Старожилы тут же припомнили похожий случай лет так с полутора десятка назад и предположили, что по всей вероятности именно подобная Жуть наделала тогда переполоху среди вышедших в очередной рейд бибиревских добытчиков и рабочих, утащив и сожрав у них нескольких человек. И тоже никаких следов — кроме растерзанных тел и луж крови. Оно, конечно, с Бибирями Алтухи враждовали практически всю свою недолгую Новую и Новейшую историю... но потери и у врагов, и у своих заставили охотников и добытчиков обеих станций ещё очень долго осторожничать и ходить по наземным окрестностям с предельной опаской и оглядкой.

С этой самой оглядкой бригада вышла Наверх ранним утром и, выстроившись «индейской цепочкой», ходко двинулась по Череповецкой улице в сторону Савёловской железной дороги. Путь её сегодня лежал за канал, в обширный, превратившийся в густую чащу, Химкинский лес.

Охотничья бригада Алтуфьева состояла из восьми человек, очень разных по характерам, возрасту и привычкам. Однако, это был очень крепкий и дружный коллектив, в котором как-то органично и очень удобно притёрлись, сцементировались между собой все углы и выступы этих разных натур.

Возглавлял бригаду вот уже несколько лет Бабай — пожилой, но ещё крепкий мужик с характерным выговором и чертами лица коренного жителя финно-угорского Среднего Поволжья. В бригаде иногда подшучивали над его кажущейся экзотичной привычкой задабривать подношениями перед охотой или рыбалкой духов леса и вод. Но безоговорочно поставили его над собой, единодушно признав его практическую сметку и умения.

Умник — человек на редкость начитанный и много чего с довоенных времён помнящий — был правой рукой бригадира и, случалось, даже подменял его в некоторых ситуациях. Также он служил в бригаде чем-то вроде консультанта по разного рода растительности, погодным приметам и прочему. На станции Умник иногда собирал вокруг себя местных ребятишек и учил их уму-разуму. Собственно, в том, что подрастающее поколение в Алтухах умело читать и считать, была заслуга именно Умника.

«Тяжёлую бронетехнику» в бригаде представлял некто Буль. Вообще, раньше этого массивного и плосконосого (памятка боевой юности в рядах долгопрудненской братвы) товарища звали Бульдозером, но в целях удобства в бригаде кличка эта сократилась до необходимого минимума. Несмотря на габариты и внешность типичного «быка», Буль был товарищем неглупым, цепким и очень внимательным к мелочам. Эта его внимательность не раз выручала бригаду. На охоте Буль не расставался с огромным лесорубным топором — за что Умник иногда называл его Железным Дровосеком.

Приятель Буля, Шахар — хмуроватый, заросший по самые глаза рыжеватой бородой — ещё не так давно жил на Петровско-Разумовской. Но разругался однажды в пух и прах с кем-то из тамошних беков и был вынужден перебраться в Алтухи. О себе Шахар рассказывал мало и неохотно, однако, какими-то путями в Алтуфьево просочилось, что у него в Эмирате была невеста. И что эту невесту родители отдали другому, более богатому и влиятельному мужчине — в связи с чем у Шахара и возник с родной общиной нешуточный раздрай, вынудивший его в конце концов уйти.

Поначалу языкастые алтуховские остряки всё интересовались, не собирается ли «злой чечен» вершить кровную месть «по закону гор». Шахар, будучи, вообще-то, ингушом, а не чеченом, на эти провокационные вопросы и литературно-киноведческие подколки лишь хмыкал в бороду и величественно, как истинный мужчина и воин, отмалчивался. А потом однажды выдал надоедам в качестве ответа строчку из старой-престарой песни: «Если к другому уходит невеста — то неизвестно, кому повезло!». На этом расспросы и подколы прекратились.

Шахара в бригаде ценили за его поистине железобетонное терпение, немногословность и умение быть незаметным практически на любой местности. Самые нужные качества для охотника и следопыта!

Его полной противоположностью были двое шумливых приятелей-одногодков, которых немудряще звали Репа и Пакет. Следовало уточнить, что кличка «Репа» никоим боком не относилась к дарам полей и огородов, а была производным от слова... «рэп». Сорокалетний с гаком Репа пронёс трепетную любовь и непоколебимую верность данному направлению музыки через все года и невзгоды, и теперь время от времени выдавал на-гора цепочки речитативов на тему станционной жизни, жизни Наверху, жизни до войны, жизни соседей из Трэш-сити, приключений на охоте, стычек с местным зверьём...

— Хатуль-мадан[3] хренов!!! — стонали на станции, — когда ж ты заткнёшься?!

— Что вижу — то пою! — откликался на то рэпер и продолжал свои стихотворные эксперименты. Надо сказать, что многие из них были довольно удачными, и слушали импровизированные перфомансы Репы на не избалованной культмассовыми зрелищами станции всё же с удовольствием. А ворчали больше для проформы, когда он уж слишком доставал соседей. Особенно, когда начинал — впрочем, тоже довольно талантливо — пародировать обитателей станции, подражать голосам животных и имитировать всякие прочие аудио-эффекты.

Кто, когда и почему впервые назвал главного «любителя-рыболова» бригады Пакета Пакетом — история об этом умалчивала. Возможно, причина появления данного прозвания крылась в маниакальной привычке охотника рассовывать свои вещи по всевозможным мешочкам и пакетикам — видимо, для вящей сохранности и удобства транспортировки. Над Пакетом беззлобно посмеивались, но никто в бригаде и, пожалуй, на всей станции не умел столь же ловко и эргономично упаковать и увязать вещи или разделанную на куски добычу так, чтобы и нести было не напряжно, и не рассыпалось ничего по дороге — хоть ты прыгай, как психованный кенгуру.

В охотничьей бригаде эти двое «заведовали» интендантской частью, а также — рыболовством. Ну и когда бригада рассаживалась отдохнуть после рейда — вот тут и наступал звёздный час дружков-балаболов!

Седьмым и восьмым в бригаде были двое юных стажёров: восемнадцатилетний Кот и пятнадцатилетний О’Хмара. Кот «заболел» профессией охотника, наслушавшись рассказов Умника, а у Марка она была унаследованной: некогда членом бригады Бабая был его отец. И он же с самого детства учил Марка всем премудростям и тонкостям своего ремесла. Так что, когда в январе этого года Хмара погиб, на его место Бабай, посовещавшись со своими, взял его сына.

Несмотря на юный возраст и пока ещё статус «молодняка», Кот и О’Хмара были достойной будущей сменой взрослым охотникам. Правда, в силу этого самого возраста и статуса, огнестрела (довольно трудно добываемого и потому недешёвого) им пока что не полагалось. Обходились юноши арбалетами, немного переделанными для более мощной и точной стрельбы по живым и порой довольно зубастым мишеням.

Впрочем, вся бригада, помимо стрелкового оружия, всегда имела при себе и холодное. В основном, это были копья-рогатины на крепких древках и разнообразные ножи. Про топор Буля уже говорилось.

...Тихо-тихо, едва ли не на цыпочках, миновали по левой стороне улицы, где дома, Лианозовский ПКиО. Печально знаменитые в этих местах лианозовские шершни водились, правда, больше по соседству — северо-восточнее, в бывшем лесопитомнике, но обольщаться на их счёт никто из охотников не собирался. Сегодня не водятся, а завтра... Тем более — весна, май-месяц, они ж, эти твари крылатые, сейчас только-только проснулись и потому злы, голодны и бросаются на всё, что шевелится. В общем, если начистоту, то местные охотники — что алтуфьевские, что из Трэш-сити — в лесопитомник и его окрестности в период с мая по октябрь предпочитали не соваться вообще.

Памятуя обо всех прочих сюрпризах и сказках майского леса, ненадолго остановились и тщательно опрыскали одежду и снаряжение «одеколоном» — спиртовой (точнее — самогонной) настойкой болотного багульника. Смазали ею же лица, опустили на них сетки накомарников, проверили, плотно ли прилегают края одежды, не осталось ли открытых мест. Майский клещ — конечно, не шершень, зверь хоть и мелкий, но шутить с ним и до Удара не рекомендовалось. А уж тем более — сейчас, когда едва ли не любая, даже самая крошечная зверюшка-тварюшка успела обзавестись ранее нехарактерными для неё свойствами и привычками!

— Ну что, все готовы? — окинул своих людей цепким взглядом тёмных раскосых глаз Бабай. Поправил накомарник, посмотрел на медленно светлеющее небо. — Знач так. Идём прежним порядком, стволы и прочее оружие держим на взводе, головами крутим во все стороны!.. И поаккуратнее вблизи ив и черёмухи! Всем ясно?

— Ясно! — вразнобой отозвались охотники и, повинуясь знаку старшего, друг за другом втянулись под зелёные своды Лианозовского лесопарка.

Предупреждение насчёт некоторых деревьев и совет держаться от них подальше были не лишними.

И до Удара случалось, что налетали на лесопосадки бабочки так называемой горностаевой моли. Мелкая зловредная тварь массово размножалась, откладывала яйца, а в конце мая — начале июня из этих яиц вылезали тощие серые гусеницы. Они едва ли не сплошным шевелящимся ковром облепляли стволы деревьев — в результате чего те потом от корней до макушки, словно войлочными чехлами, затягивались плотной белой паутиной. Для человека эти гусеницы были не опасны... Но зрелище деревьев в паутине и копошащихся в ней мерзких тварей вызывало тошноту и мурашки по коже даже у ко всему привычных бывалых охотников, вынужденных раз за разом проходить мимо этих неаппетитных деталей пейзажа.

К счастью, нашествия горностаевой моли случались не каждый год, да и естественный отбор худо-бедно, но всё же делал своё дело. Однако, кому приятно осознавать, что тебе на одежду или — хуже того! — на лицо или за шиворот может свалиться вот такая гадость? И ладно бы одна, но ведь упавшая с ветки гусеница невольно тянула за собой остальных прицепившихся к ней соседок! И уж какие там монстры! Дождь из гусениц — тут и самый отважный и безбашенный отморозок заорёт от ужаса, запрыгает дурным зайцем, стремясь стряхнуть с себя эту пакость, и наутёк кинется! И не спасут ни крутость, ни авторитет, ни мощная «убервафля» патронов так на «стотыщпиццот». Такова уж человечья природа — бояться мелких ползающих тварюшек больше всех монстров вместе взятых.

Ко всему прочему гусеница, даже одна, могла не просто свалиться, а засесть, незамеченная, в складках куртки или рюкзака и на тебе же контрабандно проехать на станцию... А древесная моль и её гусеницы — это ж такие комбайны, если коры и листьев нет — жрут любую растительную органику типа ткани и бумаги, и даже не совсем органику — случались прецеденты и до Удара! И вот очищай потом вещи и стены палатки от паутины!

Но самой главной и наисерьёзнейшей причиной, по которой от обсиженных тварями деревьев старались держались подальше и быть настороже, были всё те же порождения и их способность скрещиваться и иметь общее потомство с относительно нормальной живностью. Ну и передавать потомству не только испорченные гены, но и изменять их поведение и пищевые пристрастия. Порой на совершенно нехарактерные и противоположные. И вот чёрт их теперь знает, этих гусениц, может, они только внешне притворяются белыми и пушистыми! А на самом деле это уже — детища порождений, от которых теперь ожидать можно всего. В том числе и внезапного нападения!

В этом году бог попустил, нового нашествия то ли не случилось, то ли прохладно пока ещё для молей было (начало и середина мая выдались нежаркими). Зато в прошлом году с ними уже в это время было богато! Настолько, что деревья из-за их паутины напоминали войлочные шары, мимо которых ходить было настоящим испытанием для нервов! Паутина лежала ковром даже вокруг самих деревьев! За прошедший год, конечно, картина несколько изменилась в лучшую сторону, но даже сейчас, пока охотники гуськом шли по сузившейся в одну полосу Череповецкой, вокруг них и над ними предрассветный ветерок то и дело полоскал грязно-серо-бурые, истрёпанные ветрами, дождями и зимними бурями лохмотья прошлогодней паутины.

Бррр, гадость-то какая!..

Поэтому, когда улица вынырнула из-под колышущейся массы ветвей и паутины и снова раздвоилась, а впереди замаячили опоры железной дороги и сооружения платформы Лианозово, все — кто явно, кто про себя — выдохнули с дружным облегчением.

— Вот же твари, эти гусеницы, даже шершни их не жрут! — пробурчал кто-то позади Марка. Вслед за этим послышался звук смачного плевка. — Даже птицы! Спрашивается, где справедливость в этом грёбаном мире?

По Лианозовскому проезду долго шли вдоль железнодорожных путей, зорко озирая окрестности. Привычно и беззлобно, завидев покосившуюся и изъеденную ржой станционную вывеску платформы «Марк», пошутили на тему «станции имени О’Хмары». Вышли к южному из одноимённых прудов и, соблюдая некую давнюю примету, немного постояли на берегу, помолчали. Бабай что-то пошептал по-своему и кинул в воду нарочно припасённый кусок ячменной лепёшки. Буквально тут же возле подношения плеснуло, на миг под водой мелькнуло что-то крупное, гулко шлёпнуло плоским хвостом... и лепёшка исчезла, как и не было её. Только круги по воде.

— Всё, можно идти, — с облегчением вздохнул Бабай. И первым направился в сторону заваленной обломками машин насыпи МКАДа. — Сам Водяной Хозяин показался, угощение взял... Будет путь!

По самой дороге не пошли: место дурное, открытое, густо заваленное автомобильным ломом, ржавеющим тут ещё со времён панической эвакуации москвичей в день Удара. Если не дай бог чего случится — не вдруг ещё и выберёшься! К тому же, на соседнем, северном Марковском пруду издавна обитала, снисходительно плюя на шум и «всю таблицу Менделеева» МКАДа, огромная, практически непуганая человеком колония чаек, а эти птички и до Удара отличались особой наглостью и прожорливостью, а уж теперь-то!

Марковские чайки — или мартыны, как по-старинке называл их Умник, были настоящим бичом Трэш-сити. Местные полигоны ТБО некогда были их кормовой базой. А поскольку против заложенных предками инстинктов не попрёшь — то и теперь потомки годами жировавших на мусорных кучах птиц по привычке стаями налетали на Сор-гору, ища, чем бы поживиться. Они с душераздирающими воплями кружили над посёлком, пугали кур, свиней и даже собак, бесцеремонно отгоняя их от кормушек и нагло пожирая всё, что в них было. Некоторые наглели до такой степени, что налетали даже на детей, неосторожно вышедших из дома с какой-нибудь едой. Налетали, как правило, стаей, сбивали с ног, а потом клевались, отчаянно бранясь и дерясь между собой за каждый кусок. Оказаться в самом эпицентре такой вот птичьей драки за еду — даже для взрослого было рискованно, а уж для ребёнка — так и вовсе опасно! Эдак ещё и глаз можно было лишиться!

Для обитателей посёлка на вершине горы тогда наступали горячие времена. К счастью, лес, которым поросла бывшая свалка, не давал крылатым бандиткам особой свободы маневрирования. А вскоре люди, экономя дефицитные патроны, в совершенстве научились владеть луками, арбалетами, пращами и старыми добрыми рогатками и теперь во время подобных налётов методично прореживали ряды непрошенных захватчиц так, что пух и перья летели. Мясо чаек не было пригодно в пищу людям, но с большой охотой поедалось довольными таким реваншем свиньями и собаками.

Сор-гора замаячила перед охотниками сразу, как только они перебрались через МКАД и прошли между заваленной ржавым хламом дорогой и кромкой леса. Им предстояло дойти до берега канала в прямой видимости Горы, свернув с Кольцевой на так и не достроенную М-11 — скоростную платную автотрассу, которая должна была соединить Москву и Питер в обход лежавших на её пути городов Московской, Тверской, Новгородской и Ленинградской областей. Грянувший Удар поставил на этих грандиозных планах большущий крест — мраморный и с веночком. Хорошо хоть мост через канал успели худо-бедно навести, и ОЧЕНЬ хорошо, что он умудрился устоять, не рухнуть в тот злосчастный день 6 июля 2013 года! И теперь хоть в Химкинский лес переправляться можно было, не делая солидный крюк через Левобережную! На которой — в тамошней дубраве — по слухам, такое водилось, что не приведи, Господь, увидеть!!!.. Горностаевая моль, так сказать, нервно курила за сортиром вместе со всеми своими гусеницами и их войлочной паутиной!

Огибая разбросанную тут и там ржавую строительную технику и траченные временем и эрозией бетонные блоки и кучи песка и гравия, бригада приблизилась к юго-западному углу Сор-горы. Отсюда уходило направо, в разрушенный Долгопрудный, Лихачёвское шоссе; по нему местные время от времени добирались с сетями и прочими рыболовными снастями до Котовского залива и Хлебниковского затона. Как и охота, рыболовство в этих местах было довольно экстремальным занятием, но зато давало солидный приварок к скудному рациону обитателей Серого Севера и сопредельных с ним наземных территорий.

От шоссе шёл единственный въезд на Сор-гору, когда-то по нему поднимались мусоровозы. Возле ворот ещё с довоенных пор стоял двухэтажный, красного кирпича, домик администрации полигона ТБО. В настоящее время к нему была сделана крепкая бревенчатая пристройка. Здесь жители Трэш-сити, предпочитавшие не пускать никого из чужаков в сам посёлок, однажды устроили что-то вроде погранично-таможенного пункта, где и общались с чужаками по самым разным поводам.

Предусмотрительность сор-горинцев оказалась весьма к месту, когда жизнь в округе стала потихоньку налаживаться, у надземных жителей завязались отношения с соседями с ближних станций метро, а позже даже стали ходить караваны из Москвы в область и обратно. Два больших ангара у подножья Горы превратились в караван-сарай с гостиницей и харчевней, где путники издалека могли укрыться от опасностей, отдохнуть, переночевать, подкрепиться местными разносолами, узнать новости — и идти дальше по своим торговым или ещё каким-нибудь делам. Караваны ходили, правда, редко и крайне нерегулярно, но маршрут их пролегал всегда через эти места — в силу удобства транспортных путей. Трэш-сити следил за тем, чтоб на их отрезке транзита «Москва — область» было более-менее безопасно, обеспечивал караваны — по мере необходимости — проводниками, охранниками и носильщиками и имел с таких вот перемещений по своим землям очень даже неплохой гешефт.

...Отсалютовав маячившему на сторожевой вышке фактории дозорному, Бабай повёл своих людей дальше. Частный сектор — СНТ «Нива» — привычные декорации недостроенной дороги и брошенной техники... А вот и мост через канал!

___________________________

[1] При разработке данной версии автор решила соединить реалии и книг, и игр.

[2] В рамках данной версии происхождения монстров автор предполагает, что в дальнейшем, после уничтожения в 2034-м году Орденом Кремлёвской Биомассы, её порождения лишились энергетической подпитки и начали массово вымирать. И к 2035 году их в Москве не осталось в принципе. А «обычные», не имеющие связи с Пакостью мутанты ушли на более «хлебные» места.

[3] Хатуль-мадан (иврит) кот-учёный. См. одноимённую юмореску М. Задорнова.

Глава 4. Жизнь совсем за МКАДом

— Вы там, на той стороне, поосторожнее будьте, мужики! — предупредили соседей караулившие переправу через канал дозорные из Сор-городка. — Морра в лесу завелась!

— Что ещё за морра такая? — нахмурился Бабай.

Командир дозора пожал плечами; от его движения чуть колыхнулись полы тяжёлого брезентового плаща — традиционной «национальной одежды» обитателей Трэш-сити.

— А хрен её знает... Мы эту тварь никогда не видели, только ощущали её присутствие. Как будто на тебя смотрит кто-то... пристально так... будто сожрать примеривается... Жуть просто! — дозорный, крепкий дядька лет шестидесяти, вздрогнул. — Ко всему прочему ещё вдруг такая тоска наваливается — хоть вешайся! В общем, когда морра где-то рядом — это сразу чувствуется. И вот вам мой совет, мужики, если вдруг чего почуете такое, неладное — тут же берите ноги в руки и ходу оттуда! Нашим охотникам уже доводилось с ней пересекаться... «Двухсотых», слава богу, не случилось, но вот страху парни натерпелись — просто до усрачки! Сюда-то она пока не лезет, но пару раз точно было — приходила и сидела на той стороне моста. Показаться не показывалась, но таращилась так, что аж поджилки тряслись. Вон, видали? — мужчина кивнул на перегораживающую мост баррикаду, сложенную из сушняка. — Только этим от неё и спасаемся. Если запалить — так она переключается на огонь, а вскоре и вовсе уходит.

— Морра страшшслая и ужасслая... — тихо хмыкнул Умник. — Да у вас тут, смотрю, прям сказки про муми-троллей!

Сор-горинец сверкнул на него из-под капюшона защитными очками над самодельным респиратором и с сожалением смерил взглядом с головы до пят:

— Вот и наш Карбид точно так же хмыкал и про сказочки проезжался. А как морру почуял — так драпал чуть ли не впереди планеты всей, а после ещё и штаны сушил. Посмотрим, что ты запоёшь, Вадик, в подобной ситуации!

— А я не умею петь! — хохотнул Умник. — Мне медведь на ухо наступил. Всеми четырьмя, да ещё джигу сплясал... Впрочем, спасибо за предупреждение, — вдруг мигом посерьёзнел он. — Будем глядеть в оба.

Каким бы ни был отчаянным народ, живший в Алтухах, но такими вот предупреждениями никто никогда не разбрасывался. Тем более, предупреждениями, исходящими от соседей, живших на Поверхности, и эту самую Поверхность знавших куда лучше их, пещерных троглодитов!

Времена не те!

— А всё-таки, откуда взялась эта самая морра, не из сказки же, в самом деле? — полюбопытничал Кот, пихая в бок Марка, чтоб слушал внимательнее и на ус мотал. В силу возраста и, так сказать, цеховой иерархии подросток пока ещё не имел права встревать в разговор взрослых охотников без их разрешения. Кот же недавно перешёл этот Рубикон — чем немало гордился и форсил перед младшим товарищем.

Дозорный снова пожал плечами:

— Да поди ж её, паскуду, разбери, откуда она взялась! Тоже, небось, откуда-нибудь приползла, мало ли сейчас всякой швали в округе?.. В честь монстра-то из сказки её Варвара, наша травница обозвала — за похожие свойства. Это она с ней первая из наших пересеклась. Даже потом картинку из книжки по памяти нарисовала и нам всё показывала. Но вот как эта грёбаная морра на самом деле выглядит — как на картинке или нет — Варька и сама не в курсе. Говорит, некогда проверять было, чесанули они с её учеником оттуда, как под хвост ужаленные! Но, говорит, что не удивится, если эта морра и правда точь-в-точь такая, как в книжке. А материализовалась из чьего-нибудь похмельного бреда!

— Ну, это Варюха загнула, конечно! — покачал головой Бабай. — Как это — материализовалась? Из ничего, что ли? Так не бывает!

— Да очень просто! Про ноосферу и инфополе слыхали?

— Сон разума порождает чудовищ... — кивнул Умник. И весело посоветовал: — Вован Сергеич, ты при наших обормотах не слишком-то учёными словами выражайся. Ещё решат, что ругаешься, обидятся, полезут морду бить! Конфузу потом в международных отношениях не оберёшься!

— Да ну тебя!.. Миротворец ООН нашёлся, тоже мне! — отмахнулся сор-горинец. Алтуховец подмигнул ему и заржал. Эти двое были давними собеседниками и собутыльниками и радовались каждой возможности при встрече попикироваться и порассуждать на какую-нибудь учёную тему.

Переходить широкий — сто с небольшим метров — канал по сильно покорёженному, но, слава богу, не рухнувшему мосту, на котором не было ни одного укрытия, чтобы спрятаться в случае опасности с воздуха — удовольствие рискованное и сомнительное. К тому же Марк — рождённый и выросший в подземелье — став охотником, так и не смог окончательно привыкнуть к высоте и иррационально до сих пор её побаивался. И это сейчас, а что было в самом начале, когда он только-только начал выходить на Поверхность! Смех и ужас! Хмаре в своё время пришлось очень сильно постараться, чтобы приучить сына к подобным местам — пешеходным виадукам, мостам и прочему. Постепенно Марк освоился и даже научился внешне не демонстрировать своего страха высоты... но всё равно во всех подобных случаях старался держаться подальше от краёв мостов и поближе к их середине. И вообще держаться. За что угодно — лишь бы не сверзиться с этой жуткой высотищи и не переломать себе кости или ещё хуже того — утонуть!

В бригаде эту его неудобную особенность конечно же мигом раскусили и теперь иногда подтрунивали над ней. Но всё же понимали, что от заложенного матушкой-природой никуда не денешься. Рождённый ползать, как говорится, иногда летает. Но всё-таки уж — птица гордая: пока не пнёшь — не полетит.

— Всем сгрудиться в кучу! — скомандовал при входе на мост Бабай. — Кот, О’Хмара — в середину! Наблюдайте за небом. Остальным — глядеть по сторонам. Оружие проверить!

Защёлкали разнообразные оружейные механизмы. Вроде всё пучком.

— Двинули!

Марк поудобнее перехватил свой (когда-то отцовский) двухзарядный арбалет и, подавив волнение, сделал несколько шагов по растрескавшемуся и кое-где даже оплавленному или вставшему дыбом покрытию моста. За каналом он до этого бывал уже несколько раз, но вот этот переход всегда заставлял его слегка нервничать.

Бригада ходко двинулась к противоположному концу моста.

Слева слышались крики чаек, суетливо носившихся над волнами над одним и тем же местом. Время от времени птицы резко падали вниз и что-то выхватывали из воды. На людей они пока не обращали внимания.

— Охотятся! — хмыкнул, кивнув в их сторону, Буль. — Никак косяк мигрирует? Интересно, вверх или вниз?..

— Эх, вот помню, до войны рыбачил я как-то на Селигере... — начал было Пакет, ностальгически прижмурив глаза.

— Пакет, дорогой, заткнись, да? — вкрадчиво попросил Шахар. — Мы сейчас на охоту идём, а не на рыбалку, понимать надо!

— Тихо вы! — шикнул Бабай. — Раскаркались! Дома байки про «до войны» травить будете! Пакет, ну вот сколько раз...

— Хьюстон, кажись, у нас проблемы! — перебил его глазастый Репа и протянул татуированную руку, указывая в сторону высоток Левобережной, торчащих над лесом, словно осколки выбитых зубов. — Видите?

В самом деле, с юга к ним очень быстро приближались навскидку десятка два крупных тёмных точек.

— С-сука, гарпии! — прошипел Буль. Он немедленно вложил в рот пальцы, оглушительно свистнул и замахал руками выскочившим из своего КПП охранникам моста. Те, узрев надвигающуюся угрозу, сноровисто похватали оружие и тоже заняли боевые позиции за нарочно для подобных случаев устроенным солидным бруствером из мешков с песком.

Гарпии были одним из примеров того, какими бывали потомки обычной живности и порождений. Исходно в их предках явно отметились какие-то крупные летучие хищности — не то вороны, не то ястребы, а может, и снова всё те же чайки... То, что получилось из их потомков спустя несколько поколений, представляло собой зрелище, внушающее нешуточное уважение и опаску.

Размах крыльев — в среднем метра два с полтиной, габариты тела — примерно с южноамериканского кондора. Крепкие клювы и острые когти и жёсткое, словно накрахмаленное, маховое и хвостовое оперение, способное — если такая вот птичка вдруг чирканёт крылом или краем хвоста по незащищённой коже — и до крови порезать... и это счастье, если чирканёт не по шее!

И, несмотря на габариты — необычайная вёрткость и манёвренность в полёте.

Действовать «птички» предпочитали стаей, проявляя во время налётов удивительную слаженность и даже некоторое хитроумие. К величайшему счастью людей, метать свои перья-стилеты в противника — подобно мифологическим стимфалидам — гарпии, однако, не умели. А то бы от них вообще спасу не было!

Как назло появление гарпий застало бригаду практически на середине моста. Ни тебе обратно за это время не успеть вернуться — ни оставшуюся половину пересечь. Стоящая или движущаяся фигура — отличная цель для пикирующего пернатого хищника. Поднять в одиночку взрослого мужчину гарпия, конечно, не могла — строение лап не позволяло, но, налетая кучей, твари старались нанести жертве как можно больше ран, полосуя и терзая её своими когтями и клювами. Случалось, выдирали целые куски плоти, оставляя страшные, долго не заживающие и часто гноящиеся раны.

Оставалось одно — занимать позиции и драться.

— К бою! — скомандовал Бабай.

Методы борьбы с летучей нечистью в этих краях были уже отработаны до мелочей, поэтому каждый в бригаде знал, где ему быть и что делать. Охотники сноровисто рассыпались, кто куда, и укрылись — кто за останками строительной техники, кто залёг за бордюром дороги, над которым дополнительным заслоном всё ещё щерилась стальная арматура временного ограждения. Конечно, за прошедшие годы она сильно пострадала, но с размаху напороться на острую арматурину вместо мягкого тела добычи рисковала любая из летящих хищниц.

Скоро стал слышен характерный шелестящий «металлический» свист, с которым жёсткие крылья гарпий рассекали воздух. Внизу всполошились и загалдели чайки, которых оторвали от охоты. К гарпиям они питали, как выражался Умник, «незамутнённую классово-видовую ненависть», поэтому появлением их были раздосадованы и обозлены, пожалуй, не меньше людей. А то и больше. Белая туча взвилась в воздух и заметалась над волнами.

На несколько мгновений гарпии сбились с курса и притормозили, кружа на одном месте и хлопая крыльями — видимо, решали, кем лучше заняться — чайками или людьми. Но чаек было раза в два больше, а людей — раза в два меньше, и они выглядели такими беззащитными на огромной и относительно ровной площадке моста!..

Наконец, головная гарпия приняла, видимо, решение и повернула в сторону моста, заходя на атаку. Остальные ринулись за ней, предвкушая пиршество.

— Огонь! — рявкнул Бабай.

Грохнул слаженный залп из автоматов и охотничьих карабинов и двустволок взрослых охотников, звонко чпэнькнули тетивы арбалетов О’Хмары и Кота. Несколько гарпий, выхваченные из стаи этим залпом, кувыркаясь и теряя перья, с пронзительным визгом полетели вниз. Буквально тут же на них набросились взбаламученные и обозлённые чайки.

— Ай да чаечки! — прокричал Кот, снова спуская тетиву. — Есть!!!

— Ча-чах! — отработал по новой цели арбалет Марка. Первая стрела ушла «в молоко» — вёрткая тварь умудрилась в последний момент заложить поистине головоломный вираж, — но зато вторая достигла цели. Подранок заверещал от боли и ярости и, дёргано кувыркаясь, канул вниз. Тут же на него налетели, даже не дав плюхнуться в воду, «классовые враги», и — полетели клочки по закоулочкам!

Ещё несколько подбитых охотниками гарпий рухнули на мост. Одну из них Умник метким форвардским «пыром» отправил «за борт». В ответ, словно на стадионе во время решающего матча за Кубок мира по футболу, раздался дружный вопль обрадованных столь метким «голом» чаек.

— Мужики! — весело заорал охотник, — Как вам идейка — продать в Трэш-сити ноу-хау:прикормить мартынов, чтоб они им этих тварей от посёлка отгоняли? Всё равно ведь мартыны почти всё время на Сор-горе ошиваются!

— Умник, вали ты знаешь куда со своими ноу-хау?! — оскалился Пакет, выцеливая очередную хищницу. — Нашёл время!

Позади тоже слышались хлопки выстрелов, вопли гарпий и отчаянный мат. Это охрана моста отстреливала отбившихся от основной стаи.

— Йоу, мазафака!!! — Репа сноровисто перекатился на спину и дал от живота короткую очередь вверх и по косой. Пикирующая на него тварь захлебнулась криком, шарахнулась и врезалась в уклоняющуюся в это время от выстрела О’Хмары товарку. Обе гарпии невольно перецепились когтями и рухнули на мост, бешено дёргаясь и душераздирающе визжа.

— Добивай! Добивай!

Мелькнул в руках Буля его знаменитый топор — раз, другой. Сочно чмякнуло, брызнуло на дорогу багровым и горячим, и визги тварей оборвались на высокой ноте.

— Отлетались птички! — прокомментировал здоровяк, по примеру Умника расчётливыми и точными пинками отправляя обезглавленные тушки противников в воду.

— Дубль! — одобрил Пакет и показал товарищу большой палец. — Девять — ноль в нашу пользу!

— Эй, гляньте! — вдруг замахал старшим Кот, привлекая их внимание. — Кажись, мартыны за них всерьёз взялись!

И верно! Разъярённые вторжением «классового врага» и сообразившие, что сила и количество теперь на их стороне, чайки вдруг скопом накинулись на оставшихся гарпий. Во все стороны полетели чёрные и белые перья, поднялся невообразимый хай.

— Валим!!! — первым опомнился бригадир. — Им сейчас не до нас будет! Пацанва — в середину, Пакет, Репа — прикрываете фланги! Буль, Шахар — тылы! Умник — со мной! Ходу, мужики, хо-оду, бляха-муха!!!

Бригада, молниеносно сгруппировавшись в новый походно-боевой порядок, дружно кинулась к правому берегу канала, огибая и перепрыгивая препятствия. Соседи с левого прикрыли их, срезав метнувшуюся было за ними гарпию. Буль издал гортанный индейский вопль, коротко салютнул им топором и кинулся догонять своих.

Остаток моста преодолели без потерь и в чащу на берегу вломились, как стадо бешеных носорогов.

— Ффу-у-у-у-блин, мазафака!.. — простонал Репа, стаскивая шляпу с накомарником и обмахиваясь ею, как веером. — Бодрячком денёк начинается!.. Бабай, чё ты там бухтел у прудов насчёт того, что «путь будет»?

— Ну, так отмахались же! — не купился на провокацию бригадир. — И никому пока жопы не надрали. Отдых полчаса, — тут же распорядился он. — Всё проверить, перезарядить, подлатать... Репа, про клещей забыл?

— Ща надену! — успокоил его охотник. Закончил обмахиваться, вытер лицо шляпой и снова нахлобучил её на голову.

Марк неторопливо пересчитал оставшиеся в туле болты. Неплохо, неплохо. В прошлый раз попаданий было меньше, и в целом стрел ушло гораздо больше. Растёшь, О’Хмара, — поздравил он сам себя мысленно.

Полчаса, отведённые для отдыха, вскоре истекли. Успокоились в лесу и в одичавших садах покинутого людьми Старбеева всполошённые звуками боя на мосту птицы, снова завели свои нескончаемые песни.

Выждав ещё немного, Бабай поднялся.

— Выдвигаемся!

Глава 5. Морра

Обратно не шли — бежали! Неслись, летели, как курьерский поезд, невзирая на довольно тяжёлую и громоздкую, затрудняющую продвижение, ношу — волокушу с разделанной лосиной тушей и... Пакета, безжизненно свисающего с плеча Буля. Бабай, Шахар и Умник тащили волокушу, Кот с О’Хмарой помогали им, придерживая груз, Репа прикрывал их всех. Буль с ношей на плече боевым слоном Ганнибала нёсся впереди, прокладывая дорогу и задавая направление и скорость.

...Сохатого подстрелили километрах в трёх от моста, рядом с когда-то вырубленной под строящуюся дорогу, а ныне — заросшей молодняком просекой. Молодой бык стоял по колено в небольшом круглом болотце, что всегда было в этом месте, и увлечённо хрумкал стеблями и листьями каких-то водяных растений. Он даже не успел выбраться на берег.

— Вот это свезло, вот это удача! — радовался Бабай. — Не зря Хозяин показывался, ай, не зря!

Теперь, в общем-то, не было смысла идти на принадлежащую алтуфьевцам «солянку» — нарочно устроенный и время от времени обновляемый искусственный солончак для приманивая охочих до лакомого копытных. Идти и сидеть там, в тишине и неподвижности, ожидая, не вздумается ли кому-нибудь из них прийти, чтобы полизать пропитанную крепким рассолом землю. Туши одного быка — при общем котле и экономном распределении мяса — хватит станции примерно на неделю. За это время охотники успеют добыть ещё что-нибудь. А вот этого бычка следовало бы побыстрее доставить на станцию и отправить в ледник: лосятина уже через несколько часов теряла свои вкусовые и прочие качества, становилась дряблой и начинала отдавать не то серой, не то хвоей... Тем более, что и погода сейчас — не в пример недавним дням — стояла погожая и почти по-летнему жаркая. Промедлишь больше, чем нужно — и всё, испортится мясо!

Оттащив добычу подальше от болота (чтоб не отпугнуть запахами крови и смерти других животных, что будут сюда приходить потом), охотники начали сноровисто её свежевать и разделывать. Между делом с удовольствием накромсали и пожевали полосок сырого, ещё тёплого мяса: проблема авитаминоза и сопутствующих ему болячек типа цинги была бичом, пожалуй, всего метро — за исключением тех, кто находил какие-то новые способы с ними бороться.

В Алтуфьеве (и в целом на Сером Севере) что такое цинга, не знали уже достаточно давно. И всё благодаря пресловутым природным дарам и... выработанной небрезгливости жителей, с которой они этими самыми дарами пользовались.

Хрустели и перемалывались на крепких зубах крупные кристаллики серой соли, сочно чвакало и расплывалось на языке тёмно-красное парное мясо, пряной острой нотой прихотливо вплетался привкус высушенных и растёртых в порошок трав. Называемую на местном жаргоне «спайсом» смесь соли и местнорастущих незамысловатых специй типа укропа, дикого чеснока и горчицы каждый алтуфьевец всегда носил при себе в аккуратном кисете.

Хорошо-то как!..

Перекусив, сменили часовых (вынужденная необходимость в сегодняшних реалиях), соорудили из толстых еловых лап волокушу и стали грузить на неё увязанное в свежеснятую шкуру и мешки мясо и кое-что из требухи, что годилось в еду или на переработку. Между делом сгоняли молодёжь — О’Хмару и Кота — на всё то же болотце за водой. Пока возились с добычей, пока грузились, умывались, перекусывали и приводили в порядок снаряжение и одежду — солнце, часа два как перевалившее зенит, стало неторопливо клониться к закату. Потянуло прохладным ветерком, а тени от деревьев и поросших травой и кустами куч стройматериалов на просеке переползли на противоположную сторону.

Первый почуял неладное отошедший «по делу» Репа. Он как-то уж очень долго возился в кустах, пыхтел, несколько раз менял дислокацию, а затем не выдержал:

— Мужики, мазафака, хорош на меня пялиться! Дайте погадить спокойно!

— Да кому ты там на хрен нужен, пялиться на тебя? — удивился Буль. — Чё мы там у тебя не видели?

Репа ещё немного повозился в кустах, поворчал и затих. Но через некоторое время раздалось по новой:

— Мужики, ну это уже не смешно! Кончайте шутить, а?

— Да ё-моё, Репа! — не выдержал Умник, — Сидим себе спокойно, никого не трогаем, починяем примус... Гадь себе на здоровье, хоть все кусты завали — только не в нашу сторону, пожалуйста!

— Ага, и гляди, чтоб тебя за жопу никто не ухватил! — поддержал Пакет. — Или ещё за чего интересное. А то вот так подползёт какая-нибудь неведома зверюшка и ка-ак...

— Блин, мужики, ну хорош!!! — взвыли за кустами. — Тут реально кто-то есть! И смотрит!..

Репа поспешно выбрался из кустов, пытаясь одной рукой на ходу застегнуть штаны. Другой он придерживал автомат. Без оружия люди теперь даже до ветру не ходили.

— Тут реально кто-то есть! — повторил он, настороженно озираясь.

Бригада разом умолкла, оставив смешки и подначки. Все разом вспомнили предупреждения соседей.

— Говоришь, смотрит? — протянул Бабай, придвигая поближе свою «Сайгу».

— Птицы! — вдруг встрепенулся Шахар, и резко развернулся в ту сторону, где перед этим возился в кустах Репа.

На краю заросшей, но всё ещё заметной просеки, метрах в трёхстах от стоянки охотников взмыли ввысь и с тревожным ором заметались над деревьями птицы. Кто-то вспугнул их, и теперь — судя по тому, как всё ближе и ближе начинался переполох среди пернатых, этот «кто-то» теперь двигался в сторону стоянки. Двигался медленно, но целеустремлённо.

— Как думаете, мужики, сторожа на мосту точно не гнали про эту морру, или как там её? — вполголоса осведомился подобравшийся Буль. Рука его непроизвольно стиснула верный топор.

— Морра там или не морра, — не отрывая напряжённого взгляда от мечущихся птиц, отозвался Бабай, — Но давайте-ка и правда последуем доброму совету соседей и уберёмся отсюда нафиг и побыстрее!

Внезапно Пакет, уже метнувшийся было проверять узлы на поклаже, вздрогнул, покачнулся...

— Не понял... — пробормотал он, делая непроизвольный шаг назад. А потом вдруг со стоном обхватил голову руками и надломлено рухнул на колени.

— А-а-а-а, с-сука... — услышали охотники, — Чё за... Светка... это ты? — он вдруг замер и уставился прямо перед собой, видя что-то незримое остальным. — Светка, послушай, я же... я не успел!.. Прости меня!.. Прости... Светка... Я не успел!..

И тут на глазах остолбеневших от изумления товарищей Пакет согнулся в три погибели и с рыданиями начал биться головой о землю.

— Чёт и мне тоже как-то не по себе... — через пару-тройку секунд пробормотал Репа, морщась и потирая виски. — Мазафака...

— Боюсь, что про морру — это был не гон! — более тёртый жизнью и потому — более «толстокожий» Бабай окинул быстрым, оценивающим расклад сил взглядом остальных. — Стопудово валить надо! Мужики... Эй, вы чего?

По обычно невозмутимому, а теперь словно закаменевшему лицу Шахара потекли слёзы, Буль выглядел — словно любимого брата схоронил. Умник что-то шептал, глядя перед собой остановившимся, мёртвым взглядом. Оба стажёра вообще скорчились возле волокуши, причём Кот уже всхлипывал, а О’Хмара, бессильно запрокинув белое, почти бескровное лицо к небу изо всех сил тёр правую сторону лба. У парня снова начались эти его головные боли, о которых бригадир был в курсе.

— Так, народ! — рявкнул он, изо всех сил давя собственное ощущение чернейшей тоски и безнадёги, что неукротимо наваливалось на него откуда-то извне. — Харэ мне тут медузами растекаться! Встали, встали! Мужики вы, или где? Пакет, хорош выть, будто тебе яйца отрезали! Буль, встряхни его и сам встряхнись! Кот, О’Хмара, если вы сейчас же не придёте в себя — этот рейд станет последним в вашей охотничьей карьере! Шахар, Умник соберитесь, мать вашу! Я один, что ли, эту хрень поволоку? Давайте-давайте, очухивайтесь!

Так, оря во всю глотку и раздавая пинки и тычки, он метался от одного охотника к другому, и понемногу его «терапия» возымела эффект: народ встрепенулся и малость ожил. Шахар и Умник первыми впряглись в волокушу, всхлипывающие стажёры заняли привычные места позади поклажи, чтобы придерживать её на поворотах. Остальные рассредоточились вокруг — все, кроме Пакета. Тот продолжал скулить и ползать по земле.

— Буль! — гаркнул бригадир, показывая здоровяку на истерящего и всё призывающего неведомую никому Светку простить его, коллегу. — Займись!

Буль шагнул к извивающемуся в пыли телу и уже протянул руку, чтобы схватить Пакета за шиворот и как следует встряхнуть, но тот вдруг сам резко поднялся. В руке его словно сам собой возник карабин, ствол которого Пакет упёр себе в ямку между шеей и подбородком.

— Светка... прости... — прошептал он одними губами.

Сухой щелчок осечки прозвучал громче выстрела. Но за миг до того, как Пакет нажал на спусковой крючок, Буль ударом ноги выбил оружие из рук товарища.

Следующим же ударом — на этот раз кулака — он отправил несостоявшегося самоубийцу в нокаут.

— И проблем меньше! — пробурчал бывший «браток», привычно потирая намозоленные костяшки.

— Сам его теперь и потащишь! — предупредил Бабай, подпрягаясь к остальным «лошадкам». — Дуй вперёд, будешь задавать направление и скорость. Репа, паси тылы и постарайся, чтобы никто не добрался до наших задниц! Пацанва, не раскисать! Всё, взяли-потащили!..

Мост пролетели, можно сказать, на крейсерской скорости, крича издалека охранникам, чтобы готовились встречать следующих по пятам бригады неведомых дорогих гостей. Или гостью?..

Отчаянно молясь, чтобы до кучи снова, по закону подлости, не прилетела какая-нибудь хищная дрянь, миновали место давешней бойни с гарпиями, о которой теперь напоминали только бурые кляксы на дорожном покрытии, да редкие, прилипшие к ним чёрные перья разного размера. Сор-горинцы уже спешно освобождали проход в защитном вале, растаскивая в стороны особо крупные ветки и жерди.

Вломились на безопасную половину, как стадо кабанов в дубраву. Волокушу затащили за бруствер и охранную будку, и алтуфьевцы тут же повалились на землю, кто где. Буль едва успел сгрузить уже слегка пришедшего в себя Пакета.

— Чего там? — спросил начальник заставы, вглядываясь в противоположный берег, над которым уже тучами носились истошно орущие птицы. Его люди уже спешно заделывали брешь в баррикаде.

— Морра... — выдавил Бабай, пытаясь отдышаться. Возраст всё же брал своё. — Кажись, ты был прав, Сергеич... Фонит, паскуда... Тоску нагоняет, что аж выть охота!.. Пакет из-за неё чуть не застрелился!..

— Вона как!.. — пограничник присвистнул. — А ведь она, кажись, за вами увязалась!

Вместо ответа алтуфьевец дёрнулся, судорожно перехватил карабин и бросил обеспокоенный взгляд в сторону противоположного берега.

— Бабай, там у О’Хмары кровь носом пошла, — сообщил вышедший из-за будки Умник. — Но он говорит, что ему от этого даже немного легче стало, голова уже так не болит больше. Перенапрягся парень, всё-таки зеленоват он ещё для таких экстремальных приключений.

— Пусть привыкает! — отмахнулся бригадир. — А что легче стало — это хорошо. Зови-ка остальных, кто на ногах. Кажись, наша гостья скоро припожалует! Будем устраивать тёплую встречу с ковром и оркестром!

Умник кивнул и скрылся за постройкой. Через пару минут оттуда один за другим торопливо вышли все остальные члены бригады.

— Бабай... — хмуро и виновато пробормотал Пакет, потирая наливающуюся багровым скулу. — Ты это... извини... Как-то так накрыло, что...

— Проехали! — оборвал его бригадир. — Но если ещё раз накроет — чур, на Буля не обижаться!

Пакет криво и вымученно усмехнулся и кивнул.

— О’Хмара, а ты чего подорвался? — перевёл бригадир внимание на самого младшего в команде. — Тебе сейчас лежать надо с холодной тряпкой на морде и не жужжать!

Марк был по-прежнему бледен, на щеке и губах размазалась плохо вытертая кровь, но вид у подростка был решительный и упрямый.

— Да всё уже в порядке со мной, бригадир! — слегка в нос сказал он, отняв от переносицы мокрую, в красных пятнах, тряпицу, заменявшую ему носовой платок. — А если опять будет не в порядке — то я просто упаду куда-нибудь в канаву и не буду мешаться и отсвечивать. Разрешите мне остаться?

Бабай окинул его пристальным взглядом. Упорство и стойкость мальчишки импонировали ему, но людей следовало беречь.

— Хрен с тобой, — наконец, кивнул бригадир. — Оставайся. Но если что — погоню в тылы без пощады и жалости! Кот, пригляди за ним!

Старший из стажёров коротко кивнул и, скорчив страшную рожу, погрозил младшему кулаком. Тот ответил в том же духе — показал средний палец и пренебрежительно отвернулся.

Между тем птичий переполох на правом берегу усилился и приблизился почти к самому мосту. Птицы словно бы в ужасе разлетались от кого-то пока незримого людям, но не прекращающего своего упорного стремления добраться до реки.

— Внимание! — тихо приказал своим Сергеич.

Дозорные и охотники рассредоточились за бруствером. Все взгляды устремились к противоположному берегу.

За двадцать лет безлюдья просека под несостоявшуюся М-11 и улочки прилегающего к ней посёлка Старбеево заросли кустарником и молодыми деревцами. Разрослись и заматерели и садовые деревья на брошенных приусадебных участках. Но тем не менее тут ещё оставалась видимость того, что в эти места когда-то ступала нога человека. И не просто ступала, но и по-хозяйски проходила тут.

Чуть колыхнулись кусты на краю просеки; движение ветвей продолжилось ближе, ближе... Как будто сквозь поросль к берегу пробирался кто-то живой и довольно крупный.

— Парни, вы кого-нибудь видите? — шёпотом осведомился Бабай.

— Никого — так же шёпотом откликнулся Буль. Бывший «браток» был в бригаде самым внимательным и дотошным ко всякого рода мелочам. — Фигня какая-то... И фонить снова начинает...

Шевеление в кустах вдруг прекратилось, но люди так пока что никого и не увидели.

— Смотрите! — вдруг вскинулся один из дозорных. — Вон там, где бочки!

На какой-то миг всем почудилось, что перед указанными бочками слегка поплыл, замерцал рябью воздух. Как будто летом, в жару, когда от раскалённого песка или асфальта поднимаются горячие токи, искажая видимость и создавая миражи. И ещё сильнее и явственнее стала ощущаться засевшими на левом берегу людьми тяжкая, давящая на мозг эманация боли, тоски и жуткой, беспросветной безнадёги.

— Как в кино «Хищник», там тоже воздух так переливался, когда он в «стеллсе» шёл... — прошептал Умник, нервно стискивая двустволку. И поморщился: эманации неведомой сущности действовали на него всё сильнее.

— С-сволочь... — болезненно прошипел кто-то слева от Марка. — Тварюга! По мозгам так и лупит!..

А мерцающий сгусток воздуха уже двигался по мосту. Неспешно, но всё также целеустремлённо, распространяя вокруг себя чёрную, сводящую с ума ауру.

Лязгнули предохранители

— Не стрелять!!! — страшным шёпотом прокричал Сергеич. И пояснил: — А ну как она в качестве ответа шарахнёт по нам со всей дури? И будем тут ползать... как безмозглые гусеницы... У нас свои методы. Зажигай, Андрюх! — кивнул он одному из бойцов. Тот уже держал наготове кресало и обмотанную ветошью палку. От ветоши исходил тяжёлый дух старого и уже много лет как прогорклого растительного масла.

Вспыхнул импровизированный факел, очертил слепяще-яркий полукруг, падая... чуть дальше перегораживающей мост кучи хвороста — дозорный промахнулся. Но все вдруг увидели, как отпрянувшая прочь от летящего огня мерцающая тень на какой-то миг, всего на миг обрела очертания.

— Да чтоб меня! — охнул Буль. — Это же волк!!!

— Собака, — машинально поправил Бабай, не отрывая взгляда от неожиданного явления. — На шерсть и хвост посмотри!

На какой-то миг пламя факела и упавшие на мост лучи вышедшего из-за облачка солнца отразились от чего-то блестящего и вдруг проявили из воздуха чёткую фигуру огромного — в холке ростом почти со взрослого мужчину — зверя с чёрной, плотно прилегающей к телу лоснящейся шерстью. Острые уши, вытянутая зубастая морда, загнутый крюком хвост... И глаза, глаза... Круглые, горящие не то отсветом пламени, не то собственным огнём — кроваво-красным, как зарево пожара, и столь же пугающим, затягивающим...

Настоящая Адская Гончая — какими их представляли в старинных легендах! Только вот по чью грешную душу она пришла в эти края?..

— Андрюха, мать твою, заснул?! Вторую кидай, мазила!!! — раздался вопль, заставивший всех очнуться от наваждения.

Второй факел попал, куда надо. Куча хвороста вспыхнула почти сразу (видимо, и её полили какой-то немудрящей «горючкой»), дохнув в небо жирным чёрным дымом.

Но на мосту, к удивлению людей, уже никого не было. Ни мерцающего миража, ни жуткого зверя, появившегося из него, как картинка на календарике-переливашке. Да и ощущение депрессии вдруг пропало — разом, как выключили.

Никого и ничего. Словно почудилось всем.

— Мазафака... — вытер пот Репа и озабоченно посмотрел на приятеля: вдруг тому снова худо? Но нет, Пакет, вроде бы, держался.

— Вот так и живём, — эхом откликнулся командир заставы. — Морра приходит, проверяет нас на вшивость... и уходит, стоит только костёр запалить. И как долго это ещё будет продолжаться — неизвестно.

Он вдруг ухмыльнулся и ткнул пальцем в сторону правого берега:

— Но, правда, мы теперь хоть знаем, что она собой представляет и как выглядит!

Глава 6. Осуществляя задуманное

На обратном пути, уже после того, как бригада пересекла МКАД, Марк вдруг остановился и озабоченно захлопал себя по бокам.

— Ты чего? — спросили его.

— Нож потерял! — лицо подростка приобрело растерянное и расстроенное выражение. — Наверно, когда бежали, или у моста...

— Ну и плюнь! — посоветовал Репа, отличавшийся поразительной лёгкостью и нестяжательством в отношении вещей.

— Это ты плюй! — слегка нервозно огрызнулся Марк. — А я не могу! Нож-то отцовский! Отец подарил перед первой охотой!

Репа притих, а остальные понимающе закивали. Всем им было прекрасно известно, как чуть ли не боготворил О’Хмара погибшего отца и всякую память о нём. И как трепетно относился ко всем оставшимся после него вещам — особенно к перешедшему по наследству охотничьему снаряжению и оружию.

— Бригадир... — умоляющие глаза подростка обратились к Бабаю. — Это же отцов нож, я не могу... не могу его так оставить!.. Может, я быстренько... добегу до моста, проверю, а? Я помню, что вытаскивал его там, у будки перед тем, как морра пришла... Вдруг он и сейчас там валяется? Бригадир, пожалуйста!..

Бабай с сомнением пожевал губами. Мальчишки в Алтуфьеве взрослели быстро, причём — в самых что ни есть спартанских условиях. То есть, не сказать, что их хладнокровно и цинично швыряли в жизнь, как щенков в воду за шкирятник — выживет или потонет? Но и особо над ними — в отличие от немногочисленных и потому куда более ценных для будущего общины девочек — никто не трясся. Неписаные законы алтуфьевской вольницы вынуждали юных мужчин, будущую силу и опору станции, с младых ногтей проявлять все самые необходимые для выживания и конкуренции навыки. Сумел выкарабкаться из кучи таких же, как ты, щенков и доказать всем, что ты не рохля, не никчёмный неумейка и плакса — молодец, займи надлежащее тебе место в стае среди взрослых и зубастых. Не сумел — отправляйся на самую низшую ступень местной иерархии. Или вообще сдохни, ибо кому ты здесь такой нужен?

Нормальный, как говорится, естественный отбор.

О’Хмара, несмотря на юные годы, уже несколько раз выходил в самостоятельные рейды — но недалеко от станции и ненадолго. И всегда возвращался целым и невредимым. Да и в совместных рейдах подросток уже успел показать себя, несмотря на упрямый и временами взрывной нрав, достаточно осторожным, хладнокровным и умеющим просчитывать свои действия членом команды. Сегодняшнее приключение с моррой, обернувшееся Марку не самым лучшим образом, выявило в нём также и почти что взрослую стойкость духа и физическую выносливость.

Правда, настолько далеко Бабай ещё не отпускал своего самого юного охотника: как командир, он нёс за него ответственность, и потому пока вполне резонно опасался посылать его в дальние рейды одного. Всё-таки, не довоенные времена, когда зверьё было нормальным зверьём, а растительность — обычной растительностью, а не хрен знает чем с замашками взбесившихся венериных мухоловок!

— Сор-гора же — вон она, видна! — продолжал Марк, кивая в сторону северо-запада, где за поросшим кустарником пустырём возвышалась цитадель соседей. — И вышки их сторожевые — тоже. Наверняка с них далеко видать, если вдруг чего — так дозорные увидят, помогут...

Действительно, когда сор-горинцы начали основательно обустраиваться на верху бывшей свалки, они подошли к вопросу охраны и дозора своих владений очень серьёзно и ответственно. Они мало того, что продлили, надстроили в высоту и толщину и оплели «колючкой» железный забор, что до войны уже охватывал с трёх сторон ровную площадку у западного подножья мусорного холма, но и расставили по периметру этой ограды, в самых стратегически важных местах, сторожевые вышки. Более того, такие вышки появились и на вершине самой Горы — там, где ровное, почти треугольное плато обрывалось крутыми, поросшими лесом и кустарником склонами. Одна вышка торчала на северо-восточном углу этого «треугольника», со стороны бывшего Долгопрудненского кладбища, другая — на южном, и с этих верхних точек гораздо лучше просматривались окрестности Горы на севере, востоке и юге.

Таким образом, существовала очень даже реальная вероятность, что подростку удастся — под «присмотром» вышек соседей — сбегать туда-обратно за своим драгоценным ножом и не нарваться при этом на приключения.

Марк смотрел на бригадира умоляющими глазами и нетерпеливо кусал губы. И тот решился.

— Хорошо, — кивнул он. — Иди. Но чтоб кроме как до моста и обратно больше никуда! И постарайся вернуться на станцию до темноты! Понял?

— Понял! — кивнул подросток, а сам потихоньку скрестил пальцы.

— Ждать тебя мы не можем — лосятина испортится. Сумеешь нагнать нас по дороге — очень хорошо. Не сумеешь — условный стук в герму знаешь. Я предупрежу шлюзовых.

— Хорошо.

— И ещё: прошу, нет — требую! Будь предельно осторожен! Я не хотел бы потерять ещё одного члена команды!

Подросток вспыхнул, польщённый — его сочли полноправным членом бригады. И его не хотели терять!

«Я ненадолго! — мысленно успокоил он Бабая. — Только доберусь до посёлка, увижусь с мамой — и обратно! Честно-пречестно!»

— Я буду ОЧЕНЬ осторожен! — крайне серьёзно сказал он вслух.

Бабай кивнул и сделал рукой жест: мол, давай уже, иди, не теряй время!

Отсалютовав товарищам на военный манер (насмотрелся у кое-кого из старших), Марк подтянул ремень висящего за спиной арбалета и почти бегом кинулся назад, в сторону недостроенной развязки на Лихачёвском шоссе.

Впрочем, как только густо разросшиеся на пустыре куртины и удлинившиеся тени от них скрыли его от глаз бригады, юноша остановился, чтобы как следует оценить обстановку и возможные опасности. Он засел за одним из кустов и внимательно оглядел южную оконечность Сор-горы. Деревья, которыми порос мусорный холм, ещё не везде вымахали в надлежащую высоту, поэтому сторожевая вышка соседей, находившаяся на этом крае плато, была видна сквозь стволы и ветви достаточно неплохо. На вышке маячила чёрная фигурка закутанного в плащ дозорного. Наверняка у них там и бинокль имелся!

Теперь перед Марком стояла задача, как бы так хитренько протараканить к восточному подножью Горы, чтобы с вышки не заметили его передвижений. Он решил не тратить время на попытки проникнуть в Сор-городок через факторию — всё равно ведь не пустят: сор-горинцы жёстко соблюдали однажды принятое решение не пускать к себе в посёлок никого из посторонних. Даже соседей-алтуфьевцев, с которыми они некогда вусмерть грызлись, а потом — замирились.

Зная об этих особенностях национального гостеприимства соседей, Марк с самого начала, когда ещё планировал эту вылазку, решил, что поднимется на Сор-гору скрытно, по восточному склону. Холм с этой стороны был достаточно крутым, почти неприступным и к тому же заросшим практически непролазным кустарником и древесным молодняком. Поэтому соседи особо и не беспокоились насчёт её охраны. Нет, время от времени они всё же обходили дозором владенья свои — на всякий случай. Но, кажется, вполне резонно считали, что мало какому идиоту придёт в голову идея совершать альпинистское восхождение на холм с этой стороны. Да и, собственно говоря, зачем? Времена лихих набегов алтуховцев за добром и женщинами отошли в прошлое лет так уже с полтора десятка назад (к слову — одним из последних был как раз тот самый беспримерный по своему нахальству и дерзости одиночный рейд, во время которого отец Марка и добыл себе будущую жену). И не потому, что вдруг перевелись лихие джигиты на самой буйной станции Серого Севера. Просто потому что две общины однажды как-то сумели найти общий язык и потихоньку пришли к замирению и даже некоторому союзничеству. А огорчать достаточно сильных, влиятельных в округе и богатых союзников — какая в том выгода даже таким отвязным ребятам, как алтуховцы?

От всяких же летающих, ползающих и прочих тварей жителям Сор-городка проще и эффективнее было обороняться, укрывшись за огораживающим посёлок высоким и прочным частоколом из вплотную вкопанных в землю брёвен с остро затёсанными верхушками. Как во времена средневековья.

Из рассказов отца про тот самый его достопамятный рейд Марк помнил, что Хмара поднимался на Гору не абы где, а в определённом месте у восточного подножья. Некогда там изначально располагался перенесённый позже на саму гору посёлок беженцев из затопленного бункера. И во времена строительных работ наверху, от старой локации для удобства подъёма рабочих, воды, строительных и прочих материалов, была проложена просека. Она, как утверждал незадолго до своей гибели отец, и до сих пор там ещё прослеживалась среди зарослей. Только сейчас ею уже никто не пользовался — ни хозяева, ни чужаки. Все знали: незваных гостей сор-горинцы в момент выметут прочь, как тараканов с кухни. Да потом ещё и откажутся иметь с ними всякие коммерческие дела. А кому охота в такое непростое время остаться без поставок того, что могло расти и культивироваться только на Поверхности — к примеру, ячменя, картофеля или табака-самосада — или очутиться в этих землях без умелых и толковых проводников, носильщиков и охранников для караванов? Никому. Вот и не совались ни соседи, ни захожие чужаки — кто был в курсе — на Сор-гору окольными путями и с недобрыми намерениями. Потому что себе дороже! Трэш-сити крепко сидел на, пожалуй, самом безопасном участке транзита «Москва — область — Москва» и удобной переправе через канал. И безопасность эта — вместе с удобством — была целиком заслугой самого Трэш-сити. И все это хорошо понимали.

...Марк очень удачно проскользнул по кустам к самому подножью Горы и чуть ли не ползком обогнул её самый опасный для его замысла угол. Вскоре на пути выросли уже изрядно покосившиеся и обветшавшие остатки тынов вокруг заброшенных старых огородов «нижнего» Трэш-сити. Во время переселения на вершину холма бережливые обитатели посёлка прихватили с собой всё, что только могло пригодиться в строительстве и хозяйстве. Даже всю плодородную и чистую от радиации почву, некогда натасканную ими же с окрестных складов и магазинов садово-дачного ассортимента, они постепенно, корзина за корзиной, мешок за мешком, перетащили наверх, на новые огороды и поля.

О’Хмара, который раньше тут ни разу не бывал, приостановился было, с любопытством разглядывая картину пустоты и разора на месте когда-то жилого поселения. Как вдруг до его острого слуха донёсся тихий, на грани слышимости, шелест, сопровождаемый каким-то тоненьким назойливо-зудящим звуком. Что-то там, впереди, на уже полузаросшей жёсткой травой грунтовой дороге шелестело, шуршало и пищало. И медленно приближалось к тому месту, где стоял Марк.

«Вата»! — охнул про себя подросток, — Чёрт, как же не вовремя!«

«Ватой» в этих местах называли массовые скопления... сцепившихся лапками комаров. Со стороны эти пухлые серые, противно зудящие комья хитина действительно напоминали грязную вату, перегоняемую ветром с места на место, словно перекати-поле. И опять же со стороны «вата» выглядела достаточно безобидной... но так было только на первый взгляд.

Любое живое существо, попадавшее в такой вот пухлый комок, было обречено. «Вата» сперва обволакивала его мягкой, податливой тучей тысяч невесомых телец, забивала ноздри, уши и судорожно раскрытый в мучительной попытке вдохнуть воздух рот,... а потом к делу приступали острые безжалостные хоботки, способные проникнуть даже сквозь самую плотную одежду и густую шерсть. За несколько минут от жертвы оставалась лишь высушенная и полностью обескровленная мумия.

Не боялись «ваты» только стрижи, да местные летучие мыши-нетопырки, для которых она была привычным рационом. Они налетали на шевелящиеся сгустки насекомых и на лету отхватывали от них целые шматы. Но нетопырки летали только в тёмное время суток, а сейчас день только-только начинал переходить в вечер, и для них пока ещё было рановато. А для стрижей — слишком тесно, не развернуться.

Для всех остальных спасение от «ваты» было только одно: прикинуться ветошью и не отсвечивать. Причём в самом буквальном смысле: «вата» притягивалась на тепловое излучение живого тела, но не обращала никакого внимания на неживые объекты.

Можно было бы, конечно, и бросить в подползающую пакость какую-нибудь запалку — хитиновые комариные тельца горели за милую душу, за секунды от комка «ваты» оставался пшик... Но во-первых, возиться с добыванием огня юному охотнику сейчас было просто некогда, а во-вторых, устраивать скоплению насекомых аутодафе (тоже словечко из арсенала Умника) означало — привлечь внимание кого-нибудь из сор-горинских дозорных.

Так что оставалось только прикидываться ветошью.

Марк поспешно вытащил из кармана вещмешка и развернул тонкий плед с блестящим покрытием из фольги на одной из сторон. До войны такие продавались в магазинах для экстремальных видов туризма и военных и использовались в качестве дополнительных теплосберегающих одеял. Впрочем, в этой роли «зеркалки», как их называли тут, использовались и сейчас.

О’Хмара упал в какую-то очень удачно подвернувшуюся канаву и накрылся сверху «зеркалкой», повернув её блестящей стороной к себе, чтоб экранировала и не выпускала наружу тепло его тела. Теперь оставалось только ждать, когда «вату» пронесёт мимо и, желательно, подальше от этого места.

«Зззззззи-и-и-иу-у-у... И-и-и-и...» — вскоре зловеще и противно прозудело над головой, прошелестело крылышками и лапками, проползло дальше и вскоре затихло.

«Ффух...» — Марк с облегчением перевёл дыхание и прислушался. Кажется, «вату» и правда пронесло стороной.

Он прикончил парочку случайных, отбившихся от общей массы и попавших под плед комаров, подождал ещё немного и осторожно выбрался из укрытия.

«Ваты» не было, она уползла куда-то в сторону фактории и моста. Вот, пожалуй, будет сейчас переполох у тех, кто там находился!

Юноша свернул и спрятал обратно в мешок «зеркалку», ещё немного постоял на месте, чутко прислушиваясь к наступившей тишине, а потом, осторожно пробираясь между прошлогодними сухими будыльями борщевика и кочками, свернул влево — туда, где ещё до появления «ваты» заметил явственный след просеки, что вела на вершину холма. Отец рассказывал, что некогда вдоль неё тянулись тросы ручного волока с самодельной системой блоков, облегчавшей подъём на холм. Сейчас, естественно, ни тросов, ни блоков уже давным-давно не было — всё разобрали и утащили наверх бережливые и прагматичные сор-горинцы.

Окинув цепким взглядом окружающую местность и поправив за спиной арбалет и вещмешок, Марк решительно шагнул к довольно крутому склону Сор-горы. Примерился так, сяк, что-то прикинул и неторопливо полез вверх, ловко цепляясь за тонкие стволики молодых деревцев, жёсткие ветки кустарника и выступающие тут и там из-под земли куски ржавой арматуры и полураскрошившихся бетонных обломков.

«Самое главное — не смотреть вниз! — раз за разом повторял себе он, то и дело скользя и оступаясь на круче. — Мало будет радости чебурахнуться кувырком с такой горушки! Костей не соберёшь!»

Про собственный страх высоты подросток не забывал ни на секунду, особенно сейчас. Он изо всех сил цеплялся за любую попадавшуюся под руки корягу, камень или железку. И испуганно замирал, всем телом прижимаясь к склону и чувствуя вмиг взмокшей и похолодевшей спиной разверзшуюся позади пустоту, когда нога вдруг соскальзывала с казавшегося надёжным уступа, а в руке оказывалась коварная гнилушка, с лёгкостью выскакивающая из земли или рассыпающаяся под его пальцами в труху. С бешено колотящимся сердцем Марк тогда пережидал приступ удушливой, с противной дрожью в коленках, паники и... закусив губу, продолжал упорно лезть всё выше и выше.

Что ему, О’Хмаре, все эти страхи? Впереди его ждала встреча с матерью!

Глава 7. Трэш-сити

Стена, защитным кольцом окружавшая Сор-Городок, выглядела сооружением солидным и могла бы представлять немалый интерес для тех, кто разбирался в строительстве крепостей и прочих фортификаций. Но Марк в таких вещах был полным дилетантом, поэтому он просто с любопытством, уважением и где-то даже восхищением и опаской оглядел открывшееся ему до того недоступное посторонним зрелище.

Жители Трэш-сити построили защитную стену вокруг поселения из плотного частокола вертикально вкопанных и остро затёсанных наверху брёвен. Кое-где в частоколе виднелись закрытые прочными щитами окошки («бойницы» — вспомнилось юному охотнику слово). Но самым любопытным и внушающим нешуточное уважение к обитателям посёлка было дополнительное укрепление стены. Снизу, чуть ли не до половины высоты, её защищали скреплённые между собой цементом или просто глиной обломки бетонных плит и состыкованные с ними столь же разномастные участки кирпичной кладки. Выше стену почти сплошь покрывали набитые на брёвна железные листы — такие же разнокалиберные, придающие её поверхности сходство с лоскутным одеялом.

Ожидаемого по детским впечатлениям от картинок в книжках рва под стеной не оказалось. Вместо этого вокруг неё ещё одним неприступным кольцом множества остро заточенных кольев ощетинивались какие-то весьма серьёзные сооружения, напоминающие многократно поставленные в ряд лесопильные козлы в рост человека. И эта внебрачная помесь ежа-мутанта и забора ко всему прочему ещё была по всей своей длине увита колючей проволокой. Марк подумал, подумал и предположил, что со рвом у соседей не срослось из-за того, что почва Сор-горы в основном представляла собой искрошенные временем и собственной тяжестью обломки строительного и прочего твёрдого мусора. Попробуй тут покопай! Уж с тыном-то своим они как пить дать задолбались по полной!

На некоторых кольях засечной ограды и самых высоких брёвнах тына торчали выбеленные временем и непогодой черепа каких-то жутких зубастых тварей. Они как будто недвусмысленно намекали всем приходящим сюда с немирными намерениями: не одумаетесь — то же самое будет и с вами!

В сумме своей укрепления вокруг Трэш-сити выглядели грозно и внушительно и заставляли тысячу раз подумать, прежде чем решиться нападать на посёлок!

Видимо, сор-горинцы были настолько уверены в неприступности своего посёлка (а ещё больше — в его статусе непререкаемо запретного для чужаков места), что появление на дороге, ведущей к воротам их крепости (столь же глухим, массивным и прочным, как и всё остальное), не знакомого никому подростка было для них сродни грому с ясного неба.

— Ты чей, пацан? — вытаращился на Марка дозорный, глядя на него сверху из единственной открытой бойницы. — И как тут оказался?

Буквально тут же за стеной раздался резкий переливчатый свист. Кажется, о появлении нежданного гостя сейчас узнает весь посёлок!

И точно! О’Хмара услышал звуки поднявшейся суматохи и не удержался от усмешки. Можно подумать, он сюда явился не один, а во главе целой армии! Или по крайней мере был каким-нибудь чудом-юдом из тех, что сейчас в количестве водились в окрестностях!

Он встал так, чтобы его было хорошо видно, и сообщил, глядя снизу вверх в появившиеся в открывшихся бойницах встревоженные, удивлённые и подозрительные лица:

— Вообще-то я пришёл один. И я не лазутчик — если вы об этом подумали. А взялся я тут откуда?.. Ну... влез по склону. Там, где у вас раньше волок был.

И, чуть подумав, на всякий случай добавил:

— Не стреляйте, пожалуйста. Я... по важному делу.

Люди с той стороны стены зашумели, обсуждая услышанное и передавая его дальше.

— Погодите, мужики, да это ж О’Хмара, стажёр из Бабаевой бригады! — воскликнул кто-то, кого Марк пока не мог идентифицировать из-за того, что сор-горинцы в своих тяжёлых плащах с капюшонами и в респираторах на таком расстоянии казались ему одинаковыми. Кто-то из местных коллег-охотников?.. — Точно, О’Хмара!

— Алтуфьевец, что ли? — появившийся в бойнице другой дозорный, судя по манерам — начальник, внимательно оглядел парнишку с характерной внешностью жителя ближней к Сор-Горе станции метро. — Крайний раз алтуфьевцы тут появлялись, если не соврать, довольно давно — с полутора десятка лет назад. Какой-то ушлый тип из ваших ухитрился тогда пролезть сквозь все кордоны и умыкнуть одну из наших девушек...

— Я знаю, — спокойно ответил Марк. — Она ещё потом, через несколько лет, вернулась домой... — он на мгновение остановился, собираясь с мыслями и духом, и сообщил: — Меня зовут Марк. Марк Хмаров. Я — сын того самого... «ушлого типа». Его и той девушки, которую он тогда у вас похитил, а потом отпустил обратно. Я пришёл увидеться со своей мамой!

На стене крепости воцарилась глубокая тишина. Слышно было только, как где-то в районе фактории верещит заполошный мартын, да лениво побрёхивает собака в самом посёлке.

— А ты ничего не путаешь, парень? — наконец, подал голос один из поселковых. — Нам вот ничего не известно про то, что у нашей похищенной были дети от похитителя.

Что-то неприятно кольнуло Марка изнутри: оказывается, мать скрыла от своих сам факт его существования! Значило ли это, что Кожан и остальные были правы на её счёт, и она и правда совсем-совсем его не любила?..

— Отец говорил мне, что мою маму звали Юлией, — вслух сказал он. — Юлией Моряшовой. Ту, о ком говорите вы, зовут как-то по-другому? Или также?

Сор-горинцы переглянулись.

— Но... она же никогда не говорила, что у неё был ребёнок... — медленно проговорил один из них. — О как...

— Зашибись история! — присвистнул другой. — Прям мексиканский сериал!

— Очень странно, — командир дозора нахмурился и с сомнением покачал головой. — Но как ты сам объясняешь, парень, что твоё существование является тайной для общины твоей матери?

— Я не знаю, почему она скрывала это от вас. Но у нас на станции все как один утверждают, что она не любила ни моего отца, ни меня, — сумрачно пояснил Марк. — Я и пришёл, чтобы узнать — правда ли это. От неё самой.

— А батька твой отчаянный, что — тебя убедить не смог? Да ещё и одного отпустил?

На лице подростка не дрогнул ни один мускул. Только взгляд стал чуть более цепким и шершавым, как наждак.

— Отец погиб в январе этого года. На охоте.

— Эй, а я помню тот случай! — вмешался тот, кто узнал его. — Помните, когда Жуть второй раз приходила?

Взгляды сор-горинцев, направленные на О’Хмару из-под плотных брезентовых капюшонов, заметно смягчились и потеплели. Эти люди прекрасно знали, что такое потерять близких.

— И как же ты теперь? Один?.. — раздался сочувственный голос.

Марк пожал плечами.

— Живу же... Но я тут подумал... Ну... — он в замешательстве покусал губу, подбирая слова, — может быть мама захочет... вернуться со мной обратно на станцию? У меня же кроме неё... теперь никого. Я буду заботиться о ней, приносить еду и всё необходимое, охотиться для неё... И никому не дам её обидеть. Если бы только она захотела вернуться...

Сор-горинцы снова зашептались, обсуждая услышанное. А охотник (Марк, наконец, узнал его — Лёха по кличке Нокия, было дело, пересекались на лесных тропинках) с сомнением и даже какой-то жалостью покачал головой:

— Если твоей матери и правда не нужен был ни твой отец, ни ты сам, то... боюсь, что никуда она с тобой не пойдёт.

— А вот это мы сейчас выясним! — решительно стукнул по бревну стены командир. — Соня! — окликнул он кого-то внутри периметра, — Позови-ка сюда тётю Юлю... Нет, не свою тётю, а другую, жену дяди Лёвы!.. Да, скажи — срочно!

«Жену...» — ухнуло вниз сердце у Марка.

«Она уж наверняка снова вышла замуж за кого-нибудь из своих и обзавелась другими детьми, которых — в отличие от тебя — любит!» — вспомнились ему слова Кожана. И на душе стало тоскливо. Неужели вождь был прав?

«Нет-нет, — затрепыхалась внутри надежда, — Мама сколько угодно могла не любить отца, могла и после возвращения к своим снова выйти замуж и даже родить других детей... Ладно. Пусть так. Она тогда была совсем молодая и, отец говорил, очень красивая, все мужчины станции ему завидовали... Но ведь я — тоже её сын, и может быть, когда она увидит меня сейчас, совсем большим, то, наверно, примет, не оттолкнёт, не будет больше ненавидеть...»

«Ненавидеть». Слово возникло в мыслях само собой и теперь назойливой осой зудело в голове и на языке, не желая пропадать. Вождь и все на станции в один голос утверждали, что мама ненавидела отца. И говорили также, что она, якобы, заодно ненавидела и его, Марка — просто за то, что он был сыном ненавистного ей человека. Но... было ли это так на самом деле? Известно же, людская молва чаще всего предвзята и несправедлива к тому, кого она берётся осуждать. А вдруг мама из присущего ей упрямства только делала вид, а сама...

Скрипнули, отвлекая его от тяжких сомнений, ворота посёлка. О’Хмара вздрогнул и вернулся из своих мыслей в реальность.

Ворота приоткрылись.

— Заходи! — кивнул ему со стены начальник дозора. И добавил: — Обычно мы к себе чужаков не пускаем. Но ради такого случая и для такого отважного парня, как ты, не грех сделать и исключение!

О’Хмара без колебаний скользнул в приоткрывшийся проём (ворота снова заскрипели, закрываясь за его спиной) и оказался в тёмном, напоминающем выезд из туннеля на станцию, коридоре длиной метра три-четыре. Боковые стены коридора также состояли из плотного частокола, обшитого железными листами до сходства с лоскутным одеялом.

Впереди лежал загадочный и до сих пор никем из чужаков изнутри не виденный Трэш-сити.

На выходе из коридора Марка уже ждали. Тот самый человек, про которого скавен решил, что он — начальник поселковой стражи, приблизился к нему и окинул юношу пристальным, властным и всё подмечающим взглядом. О’Хмаре даже стало неловко за свою истрёпанную после восхождения на гору и ползаний сквозь охранный шиповник и колючку, в земле и бетонной пыли, одежду. Он торопливо отряхнулся, пригладил взлохмаченные волосы и выпрямился навстречу подошедшему мужчине.

— Лифанов Андрей Ильич, глава поселковой администрации, — представился сор-горинец.

Марк, который не ожидал, что тот окажется самим главой Трэш-сити, оробел, но быстро взял себя в руки и снова назвался.

— Я впечатлён, — сказал Лифанов. — Не попасться монстрам, пробраться сюда так, что наши сторожевики ничего не заметили, да ещё и подняться на гору в самом её неприступном месте, под вечер глядя, а потом возникнуть перед воротами, как чёртик из табакерки и устроить переполох... — он покачал головой. — Совсем не детский поступок!.. Так значит, ты — сын того самого отчаянного сорвиголовы, который навёл у нас тут шороху около десятка лет назад? Мда-а, лихая у вас порода, парень, ничего не скажешь! Достойный ты преемник своему батьке!

— Пятнадцать лет назад, — осторожно поправил Марк, тем не менее, розовея от комплимента, где его сравнили с отцом. — Ну, или около того. И насчёт породы... характер у меня всё же мамин. Так отец говорил.

Лифанов кивнул, как показалось подростку, вполне благожелательно.

— Ну вот она сейчас придёт, твоя мама — и посмотрим, ху из ху.

О’Хмара невольно вздрогнул и, чтобы скрыть волнение, принялся исподволь, как и подобало вежливому гостю, разглядывать внутреннее устройство посёлка.

Поразило его то, что как такового посёлка — то есть привычных глазу нескольких отдельно стоящих домов он не увидел. Трэш-сити оказался... чем-то вроде одного огромного, замкнутого в кольцо длинного дома с почти круглой площадью посередине, куда выходили двери, прорезанные в сплошной внутренней стене этого дома-бублика. Только теперь Марк понял, почему коридор в воротах был таким длинным. Охранной стеной являлась внешняя стена самого столь необычно построенного дома-посёлка.

Крыша этого удивительного дома имела один скат, направленный внутрь кольца, и ровную площадку для дозорных вдоль всего верхнего края частокола. Над площадкой был установлен такой же сплошной кольцеобразный защитный навес из кровельного железа. А над ним хищно скалились заострённые верхушки тына и черепа монстров.

На всей этой удивительной постройке лежала печать тщательной продуманности, выверенных расчётов и прагматичности.

— Нравится? — усмехнулся Лифанов, заметив неподдельный интерес и восхищение подростка.

— Я даже на картинках таких домов не видел! — честно признался Марк. — Вы только не подумайте, я не высматриваю ваши тайны, — тут же поспешно добавил он. — Но это... что-то невероятное!

— Тайн ты наших по любому никаких не выведаешь, — глава Трэш-сити сделал небрежный жест кистью. — Просто мы очень не любим, когда нас беспокоят в нашем же доме посторонние.

Алтуфьевец смутился.

— Извините... Я знаю, что вы к себе никого не пускаете. Но... мне очень нужно было увидеться и поговорить с мамой. А через факторию меня бы не пустили. Вот я и решил подняться к вам с обратной стороны.

— Упорный ты, парень! — Лифанов легонько похлопал его по плечу. — Мне такие нравятся... А вот, кстати, и та, с которой ты хотел встретиться!

Марк вздрогнул и в крайнем волнении подался вперёд.

Мама!.. Ну наконец-то!

Глава 8. Мама

Подошедшая к ним женщина была красива, и это было заметно даже несмотря на скрывавший половину её лица традиционный для местных респиратор. Из-под капюшона на высокий лоб падала выбившаяся непокорная тёмно-рыжая прядь волос. А над респиратором смотрели упрямо и чуть насмешливо светло-карие глаза.

Глаза, которые — если не считать их цвета — сам Марк видел всякий раз, когда смотрелся в зеркало над общественным умывальником.

— Вызывали, Андрей Ильич? — спросила подошедшая приятным грудным голосом. — Что случилось?

— Да вот, — Лифанов отступил чуть в сторону и протянул руку, показывая ей на юного скавена. — Гость к тебе, Юлия. Возможно, ты его даже узнаешь.

Брови женщины недоумённо взлетели вверх, когда она повернулась к тому, кто стоял рядом с главой посёлка... а потом она вдруг вздрогнула, и Марк отчётливо увидел в её глазах растерянность, страх, досаду. Сердце подростка подскочило к самому горлу и тоскливо сжалось, предчувствуя неладное. А женщина... женщина уже смотрела на него, как ни в чём не бывало, словно всё происходящее её не касалось.

— И с какого это перепугу я должна его узнавать? — спокойно и почти равнодушно осведомилась она.

О’Хмара облизнул мигом пересохшие губы и кашлянул, но ощущение холодного кома в горле никуда не делось.

— Я же Марк! — сипло произнёс он, с мольбой, надеждой и тревогой вглядываясь в непроницаемые, как торфяной бочаг, глаза матери. — Марк Хмаров, сын Петра Хмары из Алтуфьева! Охотника, который пятнадцать лет назад похитил тебя отсюда, помнишь? И... и твой сын тоже. Здравствуй... мама...

Ничто не дрогнуло на лице Юлии, но юноше показалось, что в её глазах мелькнуло отвращение, когда она окинула взглядом его не совсем человеческую внешность «рождённого После» — когтистые, напоминающие крысиные лапы, кисти и чёрные, без белков глаза.[1] Внешность типичного скавена с Серого Севера.

Показалось? Или всё же нет?

Нет-нет, конечно показалось! Это всё неправда, что о ней говорят, мама выслушает, обязательно выслушает! И может быть...

— Мам... Я хотел встретиться с тобой, поговорить... — в волнении теребя край парки и не замечая этого, продолжал говорить алтуфьевец, — Узнать, почему ты ушла от нас тогда... Знаешь, отец погиб этой зимой, и я теперь совсем один... Может быть, ты согласишься... вернуться ко мне? Я... я всё сделаю, чтобы тебе было хорошо со мной... Мама...

Сгрудившаяся вокруг них толпа сор-горинцев сочувственно молчала, переводя взгляды с одного на другую. Они тоже ожидали ответа.

Глаза женщины блеснули на сей раз уже откровенно неприкрытой неприязнью.

— Иди домой, мальчик! — холодно процедила она. — Иди и больше не приходи сюда. Ты ошибся. У меня нет и никогда не было детей от алтуфьевских отморозков! Тем более — детей-мутантов!

И, равнодушно развернувшись к Марку спиной, спокойно пошла прочь. Как будто его действительно не было. Никогда и нигде.

Раздалось дружное «Ах!» собравшихся. Толпа взволнованно зашушукалась.

— Но... мама... — потерянно прошептал подросток, чувствуя, как неудержимо и страшно наваливается на его плечи что-то неподъёмное, тяжёлое, давящее. Словно просевший от тяжести свод туннеля во время обвала. — Мама... Почему?..

Сор-горинка даже не дрогнула, закрывая за собой одну из дверей дома-посёлка.

Мама... За что ты так со мной?.. Чем я обидел тебя, мама, что ты настолько сильно возненавидела меня, совсем даже не зная, какой я?..

Лифанов с нескрываемым сочувствием посмотрел на Марка и тихо вздохнул.

— Вон оно как бывает, парень... И правда, не нужен ты ей оказался. Так что лучше тебе и правда уйти отсюда... Ваня! — позвал он кого-то из своих, — Проводи-ка парнишку до фактории и сдай с рук на руки Максимычу. И присмотри в дороге, чтоб чего не вышло.

— Есть! — по-военному козырнул молодой парень в светло-сером плаще, перетянутом поверх ремнями оружейной амуниции. И повернулся к Марку: — Ну, пойдём, что ли, боец?..

...О’Хмара не запомнил ни недоступной прочим чужакам дороги от посёлка до фактории, ни того, как шёл по ней в сгущающихся предвечерних тенях. В ушах стояли последние жестокие слова матери, а перед глазами — её равнодушно-неприязненное лицо.

А ведь он так надеялся...

«Почему ты отказалась от меня, мама? Что я тебе сделал?..»

В горле стоял колючий ком, дышать было трудно, на глаза невольно наворачивались слёзы. Мир, казалось, утратил краски, став серым, как будто пеплом подёрнулся. Подросток безучастно брёл за своим сопровождающим и не замечал ни попадавшихся под ноги сучьев, ни изредка цеплявшихся за волосы (шляпа с накомарником успела потеряться, но где и когда — этого он не помнил) сосновых иголок.

«Мама... Как же я теперь?.. Один...»

Сор-горинец Ваня всё посматривал на него — кажется, даже с пониманием и сочувствием, но с расспросами и душеспасительными разговорами не лез. И на том спасибо.

Они спустились с горы и, пройдя мимо ворот и «таможни», вошли в здание фактории. Немного задержались в камере дезактивации, очищая одежду от случайной пыли.

— Максимыч! — окликнул фактора Ваня, едва войдя в зал харчевни. — Отвлекись-ка, тут к тебе дело есть!

Он что-то зашептал на ухо хозяину — видимо, пересказывал случившееся у них наверху. Лицо фактора, неоднократно принимавшего в своём заведении соседских охотников, добытчиков и наёмников и потому знавшего в бригаде Бабая всех её членов, вытянулось, и он начал с удивлением, сочувствием и почему-то уважением посматривать на Марка.

А тому было всё равно. Апатия овладела им, скавен приткнулся куда-то в угол и бездумно уставился в стол.

Закончив делиться с фактором новостями, Ваня слегка потрепал подопечного по плечу:

— Ну, ты это... держись, не раскисай! — неловко проговорил он. — Сейчас Максимыч тебе чего-нибудь пожевать спроворит, да чайку на полезных травках... Посидишь тут, отдохнёшь, успокоишься. Потом — до дому. Вечереет уже, ваши-то, небось, тебя уже хватились?

Марк промолчал, словно и не услышал, а может, так оно и было. Сор-горинец ещё немного постоял над ним, потоптался, вздохнул и, кивнув на прощание фактору, вышел.

Спустя некоторое время на столе перед носом подростка возникла миска поджаристых оладий и кружка чая.

— Подкрепись, небось оголодал уже за день-то, приключаясь... — послышался голос Максимыча, и на плечо мягко опустилась его жёсткая ладонь. — Ты отчаянный парень, О’Хмара, и действительно — весь в своего батьку, каким я его помню. Но... жизнь, как видишь, иногда любит делать нам козью морду. Мне очень жаль, что так вышло, правда... — он чуть помолчал. — Ладно, не буду тебе мешать. Посиди, успокойся. Если что — зови, понял?

Марк рассеянно кивнул. Фактор ещё раз похлопал его по плечу и отошёл к себе за стойку.

Пышные, с пылу с жару, картофельные оладушки, которыми так любил при случае полакомиться в этой харчевне юный охотник, на сей раз не лезли в горло и на вкус казались сухими и пресными, как прошлогодняя трава. Чай — обычно ароматный и богатый вкусом — сегодня почему-то отдавал полынным веником и горчил... а может, это просто были слёзы, которые Марк не хотел, не мог показывать здесь никому?..

Умом он понимал, что сегодня получил то самое закономерное и логичное подтверждение всему, что говорили ему на станции про мать и её отношение к отцу и к нему. Но сердце продолжало исходить отравляющей горечью и рвущей по живому обидой: почему мама так с ним поступила? Так жестоко и несправедливо? Он же хотел как лучше...

Наверно Максимыч в этот раз заварил ему в чае какие-то специальные травы, приводящие в порядок раздёрганные нервы. Потому что спустя некоторое время Марк поймал себя на том, что начинает потихоньку успокаиваться. Нет, ему по-прежнему было горько, больно и обидно, однако... поступок матери, как ни крути, но всё же не был для него совсем уж полной неожиданностью -его ведь предупреждали до этого, и не раз. Так что где-то в глубине души он был отчасти готов к такому повороту событий — просто до последнего надеялся на лучшее. Но если разобраться... жили же они с отцом как-то все эти годы вдвоём, без жены и матери? Прекрасно жили! Живёт ведь он как-то, после гибели отца, один? Живёт, да притом даже не бедствует. Неужели и дальше не сдюжит?

Мать Марк практически не знал, и потому её отказ от него теперь, успокоившись после первого шока, переживал далеко не так болезненно, как в своё время — потерю отца. Вот по нему он иногда тосковал так, что хоть волком вой. А мама... Да, она подарила ему жизнь, но в этой его жизни её самой никогда не было. И потому не было связанных с ней воспоминаний, ощущений, чувств... кроме тех, что он сейчас испытывал — боли, обиды, горечи, разочарования... Да и те потихоньку отступали на второй план, теснимые задетым за живое самолюбием, гордостью и упрямством не привыкшего — в силу воспитания и нравов своего окружения — к «девчачьим нюням» юного алтуфьевца.

Марк решительно и сердито вытер кулаком предательски повлажневшие глаза. Губы его упрямо сжались.

— Переживу! — тихо сказал он себе под нос.

И потянулся за очередной оладьей.

Ещё спустя несколько минут он начал обращать внимание на то, что происходит вокруг. И даже немного пожалел, что с самого начала был настолько невнимателен и расхлябан. Прямо как и не охотник, привыкший первым делом оценивать возможную опасность!

Нет, Марк прекрасно знал, что в харчевне Максимыча иногда бывают не только местные жители или его соплеменники-скавены, но и «чистые». Пару раз он даже самолично видел людей из Большого Метро — правда, до сих пор только на расстоянии — «чистых» в буйном и бескомпромиссном Алтуфьеве не любили, пожалуй, сильнее и яростнее, чем на всех остальных станциях Серого Севера вместе взятых. Взрослые утверждали, что Большое Метро ненавидит и презирает людей-мутантов. И рассказывали детям леденящие душу истории о брошенных им на растерзание крысам жителях Серого Севера. И о расстрелянных на савёловском кордоне заболевших, которые в отчаянии пытались найти у соседей-южан помощь в борьбе с эпидемией... а находили только грохочущую под сводами туннелей смерть и хлёсткий свинцовый дождь, без разбора на пол и возраст косивший обессиленных болезнью и голодом мужчин, женщин с маленькими детьми на руках, детей постарше... И Бабай — сам некогда чудом спасшийся во время этого массового расстрела — всегда, если существовала вероятность пересечься с «чистыми» на фактории или где-нибудь в районе моста, быстро уводил свою бригаду куда-нибудь подальше и пережидал, чтоб только не контактировать с «чистыми».

Сегодня Марку, наконец, довелось увидеть «чистых» вблизи. Без своих ОЗК и противогазов они оказались (к вящему его разочарованию) совсем такими же, как и скавены или сор-горинцы. Ну разве что от первых отличались цветом глаз и формой рук. А так — практически один в один!

И их сегодня была — полная харчевня! Видимо, О’Хмаре «повезло» попасть на факторию в момент прихода какого-нибудь каравана из тех, что хоть и нерегулярно и редко, но уже стабильно курсировали между Москвой и областью.

За парой сдвинутых вместе столиков сидела выделявшаяся даже среди других находившихся здесь подобных групп компания из примерно десятка человек, одетая и экипированная словно для дальнего рейда. Марк невольно отметил дорогую добротность и удобство одежды (защитные костюмы «чистые», должно быть, оставили в дезкамере на входе — фактория была построена, отделана и оборудована так, что даже «чистые» не боялись находиться внутри неё без ОЗК и противогазов), опытным взглядом оценил вооружение и обвесы и слегка даже позавидовал: ему-то до такого богатства ещё пыхтеть и пыхтеть! Компания, а точнее, отряд — ибо это был именно боевой отряд! — походила то ли на наёмников, то ли на караванных охранников.

Тем более что в паре столиков от Марка и правда сидели люди, в которых торгашей-караванщиков было видать невооружённым глазом чуть ли не за километр.

— ...эти зеленоградские совсем оборзели! — донёсся до скавена обрывок разговора за столиком «торгашей» — Дерут с честных негоциантов семь шкур только за право прохода по их землям! Страшно сказать, сколько я им сегодня заплатил! Если так дальше пойдёт — я же просто разорюсь!

Марк вдруг поймал на себе пристальный взгляд командира отряда «чистых». Тот, чуть прищурившись, со сдержанным интересом рассматривал его охотничью одежду, арбалет за спиной и простой, но очень функциональный нож в чехле на поясе (нож Марк достал из мешка, куда заблаговременно упрятал его перед началом операции «Трэш-сити», и вложил в ножны ещё перед восхождением на Сор-гору). Особо пристально, как показалось скавену, «чистый» рассматривал его лицо и руки.

«Ну чё вылупился, словно крокожаб болотный, мутантов что ли никогда не видел?»

Скавен нахмурился и медленно, стараясь сохранять достоинство и выдержку опытного охотника, отвернулся. Не хватало ему, чтоб его ещё разглядывали, как диковинную зверюшку!

Впрочем, как оказалось, разглядывали его — кто исподволь, а кто и откровенно пялясь — чуть ли не все присутствующие в харчевне «чистые». Открытие это было крайне неприятным, и Марк немедленно решил поскорее валить отсюда подобру-поздорову. Спасибо, конечно, Максимычу за хлеб да соль, за приют и ласку, но пора и честь знать. Да и на станции его, поди, уже хватились, как бы ещё и правда выволочку не получить от бригадира!

О’Хмара отодвинул опустевшую миску и кружку и встал, намереваясь пройти к стойке, узнать у Максимыча, сколько он должен за еду, рассчитаться, а потом уйти.

Но не тут-то было.

— Мальчик! — окликнул его один из «торгашей», когда он, ни на кого не глядя, проходил мимо их столика, — Молодой... э-э-э, человек, можно вас на минуточку?

Марк растерялся. С «чистыми» ему до этого — ну, разве что исключая сор-горинцев (да и тех, живущих на поверхности, считать таковыми, наверное, можно было уже с натяжкой!) общаться не приходилось. И если уж на то пошло, он бы и сам никогда первым не начал разговор с ними. А тут...

«И чего ему от меня надо?» — хмуро и настороженно подумал он, неторопливо поворачиваясь на голос.

Окликнул его тот самый караванщик, что жаловался на беспредел каких-то там зеленоградских. Порывшись в памяти, О’Хмара выудил из неё рассказы взрослых о лежащих окрест Москвы территориях и поселениях, которые на них располагались. Зеленоград был некогда цветущим городом-спутником столицы и кажется даже, одним из научных центров.

Был...

...Вопрос «Есть ли жизнь за МКАДом?» для скавенов никогда не стоял — во всяком случае, для алтуфьевских. Они-то прекрасно знали, что она есть — Сор-гора была ярким тому подтверждением. Имели они кое-какое представление и о других выживших или возродившихся поселениях к западу и северо-западу от разрушенной Первопрестольной.

Марк мельком подумал, что надо будет по возвращению на станцию расспросить взрослых разведчиков — тех, кто забирался в окрестности дальше Химок, о том, кто сейчас живёт в Зеленограде и возле него. Он и сам себе не признавался, но иногда его так и тянуло вслед за уходящими в дальние рейды одностанчанами. Хотелось своими глазами увидеть те далёкие и загадочные земли, о которых так часто говорили взрослые, вспоминая уже начавшую казаться нереальной и сказочной довоенную жизнь.

— Вы меня ради бога извините, молодой человек, — начал меж тем окликнувший его торговец, для вящей убедительности прижимая руки к груди, — Но я тут краем уха услышал вашу историю... — он кивнул на стойку, где Максимыч в это время разговаривал с кем-то из посетителей. — Как вы в одиночку преодолели путь до Сор-горы, а потом ещё и подъём на неё, чтобы увидеться со своей матерью... И знаете — я одновременно и огорчён, и впечатлён! Огорчён тем, что ваша матушка не захотела признать и принять вас... увы, мой друг, такое сейчас случается сплошь и рядом!.. А впечатлён я вашей несомненной отвагой и стойкостью. В таком юном возрасте — и уже держать в руках оружие и передвигаться по здешним, без преувеличения, опасным местам в одиночку, покорять неприступные вершины, проникать в запретные места... равно как и, получив такой удар, держаться столь достойно... Клянусь, я восхищён вами! Могу ли я узнать, кто вы и как вас зовут?

Марк недоумённо покосился на него и сдержанно повёл плечами. Раскрывать, кто он и откуда, ему совсем не хотелось. Точнее — не хотелось раскрывать конкретно вот этому первому встречному и подозрительно велеречивому «чистому». Ишь, как разливается! Комплименты его хоть и, без сомнения, льстили не избалованному ими юному охотнику, но чем-то торговец всё равно настораживал. О’Хмара никак не мог понять, что этому «хатуль-мадану» от него надо.

— О, я вижу, вы проявляете осторожность, не доверяя первому встречному! — разглагольствовал тем времени «хатуль-мадан» — И это разумно, молодой человек, очень разумно! Эх, если бы не лимит мест, я бы предложил вам место в охране моего каравана. Даже не смотря на ваш пока ещё юный возраст. Мне нужны такие отчаянные, но хладнокровные и осторожные парни!.. Честное слово, я крайне впечатлён вами и вашим поступком!

«Наёмники ему, что ли, нужны? — удивился Марк. — Так чего ж он из Трэш-сити никого не возьмёт? Обязательно к скавенам лезть?..»

Алтуфьевские сорвиголовы частенько нанимались к сор-горинским купцам в качестве сопровождающих и охранников, но сор-горинцы были соседями, с ними можно было иметь дело. А вот к «чистым» на памяти О’Хмары с его станции ещё не нанимался никто.

Ещё чего не хватало! К «чистым»! К предателям и убийцам!..

— Я не ищу работу, — очень сдержанно сказал он, чтобы хоть как-то отвязаться от этого настырного. — И мне уже пора уходить. Я и так здесь пробыл дольше, чем нужно.

— О, конечно, конечно!.. — замахал руками караванщик. — Простите, что я вас задерживаю, вас наверняка ждёт очень далёкий и опасный путь... И ради всего святого, простите мне мою назойливость. Я — человек впечатлительный, и мне нравятся неординарные личности и всякие загадки... Вы ведь не местный, не с Горы, я угадал?

— Я издалека, — буркнул скавен, изо всех сил пытаясь не раздражаться.

«Вот пристал, как банный лист, да чего ж тебе от меня надо-то, зараза?!..»

— Оу! — всплеснул руками торгаш, — Какая прелесть! Может быть когда-нибудь я сумею добраться со своими товарами и до ваших таинственных земель?.. Могу ли я хотя бы пожать вашу руку, мой смелый юный первопроходец?

И, не дожидаясь ответа, он схватил ладонь Марка, крепко сжал и энергично затряс её.

Скавен опешил лишь на мгновение-другое. А потом попытался высвободить руку из захвата.

Резкое движение обернулось ему тем, что он умудрился довольно сильно оцарапаться о массивный самодельный перстень, сидевший на пальце торговца. «Чистый» тут же заохал, заизвинялся, начал предлагать обработать ранку и перевязать...

Марк молча слизнул с ладони кровь и только отмахнулся. Вышло довольно грубо, но с него уже было довольно на сегодня!

— Ничего не нужно. Желаю удачной торговли и чистых дорог! — бросил он и поспешно, пока «чистому» не пришло в голову выкинуть ещё что-нибудь или позвать на подмогу остальных посетителей (которые всё это время с любопытством таращились на происходящее), выскочил из харчевни.

Злой и не на шутку раздражённый, подросток миновал таможню и, обеспокоенно посматривая по сторонам и на вечернее небо с уже проклюнувшимися первыми звёздами, чуть ли не бегом припустил в сторону МКАДа. Ох, и будет же ему выволочка от Бабая, когда он вернётся на станцию!

О том, что бригадиру и всем остальным рано или поздно станет известно от соседей и о его лихой авантюре, О’Хмара предпочитал пока даже не думать, привыкнув решать проблемы по мере их возникновения. Так что потом, всё потом!

Где-то на середине пустыря между Кольцевой и Сор-горой пришлось немного сбавить темп, а потом и вовсе остановиться. То ли сказался ранний подъём, то ли некстати отозвались все приключения и потрясения этого дня, то ли это всё вместе аукнулось, но после пробежки Марк почувствовал, что ему нужно немного отдохнуть. Ноги гудели от напряжения, голова ощутимо потяжелела, и Марк не на шутку обеспокоился, как бы снова не вернулись эти его трижды тридцать раз клятые головные боли. Сегодня для них, признаться, был ну очень подходящий день!

Скавен замедлил шаг и поискал глазами удобное и безопасное место для короткой передышки. Севернее возвышалась Сор-гора с ещё видимой в сумерках сторожевой вышкой на её южной стороне, ниже и западнее маячила такая же вышка над оградой фактории — так что можно было надеяться, что в случае опасности соседи не оставят его в беде.

Ну и сам он пока ещё стрелять не разучился.

Марк привычно снял, зарядил и поставил на предохранитель арбалет и положил его рядом, присев на небольшом взгорке, откуда просматривался вид во все стороны.

«Чуток отдохну — и домой!» — решил он.

Майская ночь раскинула над юным охотником высоченный шатёр — густо-синий с одного края и переходящий в зелёный, жёлтый, алый — с другого. Марк невольно загляделся на самую яркую звезду. Та переливалась красками, как капля росы на траве в солнечное утро и, казалось, дружески подмигивала ему.

«Умник говорил, что на звёздах могут жить такие же разумные существа, как и мы... — вдруг подумал подросток. — И что до войны учёные пытались искать с ними контакты. И даже были храбрецы, которые сами летали к звёздам! А ещё — что и к нам, на Землю, тоже прилетали люди оттуда. Только они прилетали тайно от нас... Жалко, что тайно! Вот было бы здорово однажды подружиться с каким-нибудь мальчишкой со звёзд! Интересно, звёздные жители — если они и правда существуют — сильно похожи на нас?.. Есть ли у них разделение на „чистых“ и мутантов? И где они живут — тоже в метро, под землёй — как мы, или на поверхности — как сор-горинцы, и как у нас раньше все люди жили? А их мамы... наверно они все любят своих детей? Или у них тоже всякое случается?.. Эх, мама, мама!..»

Он неожиданно зевнул и тут вдруг ощутил, как же сильно устал за этот сумасшедший день. Глаза неудержимо слипались — видимо, и правда давали о себе знать сегодняшние приключения.

«О’Хмара, не спи! — попытался взбодрить себя скавен. — Тебе ещё до дому добираться, а ты...»

Что «а ты» — осталось не додуманным. Веки Марка в очередной раз устало сомкнулись, а из груди вырвался длинный и уже совсем сонный вздох. И он обмяк и мягко повалился в траву, неловко ткнувшись плечом в торчащую из неё кочку.

Арбалет, звякнув замком, выпал из ослабевших рук.

...Тёмная, закутанная в тяжёлый брезентовый плащ фигура выступила из сгустившихся чернильных сумерек и остановилась над неподвижно лежащим подростком. Слегка потыкала его ногой, прислушиваясь к возможной реакции. И удовлетворённо кивнула, блеснув из-под капюшона в неярком пока ещё лунном свете круглыми стёклами защитной маски на месте глаз.

Дело было сделано, и сделано на совесть. Этот мутант уже больше никогда не вернётся к своей стае!

____________________

[1] Второе и последующие поколения детей, родившихся на станциях Серого Севера после крысиного набега и вызванной им эпидемии, имеют полностью чёрные глаза без белков. И в их внешности более ярко выражено крысиное генетическое «наследство», чем у взрослых. Вспоминаем также Крысю из «Метро-2033. Джульетта без имени» — она, как и Марк — второе поколение.

Глава 9. "Меня зовут Костя!"

Станция Проспект Мира радиальная (Барахолка),

полулегальный рабский торг

Что ощутит, а главное — подумает человек, который проснулся совсем не там, где засыпал? Верно — ничего хорошего. И это — как минимум.

Марк приоткрыл глаза и недоумённо приподнял всё ещё тяжёлую и мало что пока соображающую после сна голову.

Он лежал... в клетке. Клетка находилась в каком-то совершенно незнакомом ему месте, очень похожем на вестибюль какой-то станции (а может даже и переход с одной на другую) и, насколько ему было со своего места видно, рядом стояли ещё несколько подобных ей.

В клетках сидели и стояли люди. Их было не особо много — но они всё же находились за решётками. По свободному от клеток пространству расхаживали другие люди и глазели на тех, что в клетках.

— Чё за фигня? — невольно пробормотал себе под нос ещё толком не пришедший в себя Марк, — Куда это я попал?..

— Это рынок, — вдруг раздался над ним тихий голос. — Рабский рынок на... Ой!

Договорить неизвестный не успел — О’Хмара вскинулся на голос, перекатился прочь от того места, где он раздавался, пружинисто сгруппировался, готовый как к нападению — так и к защите...

И тут же едва снова не отрубился! В голове бухнуло, к горлу подкатил тошнотный ком, а окрестности поплыли, закружились в диком хороводе. Марк плашмя рухнул на пол и поспешно зажмурился, стиснув зубы и перебарывая приступ дурноты.

В себя его привело ощущение водяных капель на лице и чьей-то прохладной ладони на лбу. Марк открыл глаза.

— Ой, блин! — охнули над ним, и кто-то, кого он пока не мог разглядеть, отшатнулся, отпрянул от него.

О’Хмара осторожно повернул голову на движение, повёл взглядом.

Из угла клетки на него во все глаза таращился подобравшийся, словно на него собирались нападать, тёмно-русый и бледнокожий парнишка-ровесник из так называемых «чистых». На его лице (по мнению Марка — чересчур смазливом для представителя сильного пола) отчётливо читались изумление, замешательство и опасливая насторожённость.

А, ну всё понятно!..

— Что, «чистый», — скавен нехорошо ухмыльнулся, демонстративно повернув к свету лицо и как бы невзначай оскалив крупные белые резцы. — Никогда мутанта не видел?

Его сплошь чёрные, без белков, глаза опасно полыхнули алым и злым в отблеске лампы, когтистые, как у большинства скавенов, пальцы сжались в кулаки.

Паренёк вздрогнул, прикусил губу. Чуть помедлил, не отрывая от Марка пристального взгляда, сдвинул брови.

— Нет, — вдруг довольно спокойно сказал он. — Такого, как ты — никогда.

Скавен шевельнул бровью. Или этот смазливый слишком уверен в себе (даже самоуверен!) — или и правда не боится запертого с ним в одной тесной (опасно тесной!) клетке неведомого мутанта с очень нехорошим взглядом.

Или дурак.

Отвернувшись от соседа, Марк внимательно оглядел своё узилище и обнаружил, что клетка была сделана из нескольких поставленных вертикально передвижных решётчатых оград, которых он немало повидал и на своей станции. Между собой «стены» клетки были соединены витками стальных тросиков с петлями на концах. В петли были продеты небольшие замочки. Марк задумчиво потрогал ближайший к нему, повертел так, сяк...

— Когда нет торгов, то решётки разбираются и снова становятся оградами, — послышался голос «чистого». — Здесь любят практичность и не любят афишировать перед посторонними некоторые... ммм... стороны своей жизни. А замки ты лучше не трогай. Влетит!

О’Хмара неприязненно дёрнул плечом: тебя забыл спросить, моль бледная! И продолжил изучение окружающей действительности. На соседа он решил больше не обращать внимания.

Новая проблема встала... нет, пожалуй, даже обрушилась на него внезапно и без предупреждения. Каким-то образом он оказался вдали от своих родных мест, в каком-то неизвестном ему помещении, да ещё и на рабском тор...

ГДЕ?!..

«Стоп! Это что же получается? Если я заперт в клетке, стоящей на рабском рынке, то я что... Я — раб?..»

Сердце оборвалось и ухнуло куда-то в район желудка. О’Хмара вновь ощутил позывы тошноты. Голова слегка кружилась.

«Но как же я попал сюда?.. — чувствуя подступающий страх, подумал он. — Помню, что заснул, как дурак, по пути домой, а потом...»

Что «потом» — скавен не помнил. Ни одной минутки, ни одного мига. Хоть пополам разорвись от натуги.

Он непроизвольно стиснул прутья клетки, изо всех сил давя страх и панику. Вышло как-то судорожно, нервно, но Марку уже было не до сохранения «морды лица».

«Бежать! Надо как-то выбираться отсюда! — лихорадочно метались мысли. — Найти способ... спастись, вернуться домой...».

— Отсюда невозможно сбежать, — раздался из соседнего угла голос «чистого». Тот сидел, подтянув к груди колени, и с сочувствием смотрел на соседа.

Марк резко развернулся к нему. Паренёк вздрогнул, но на этот раз не отшатнулся.

— Откуда это «отсюда»? — как-то совершенно по-крысьи прошипел скавен. Чёрт, ведь как ни крути, но придётся узнавать о том, куда же это его занесло. И узнавать у этого бледного недоразумения.

— Ты разве не знаешь? — удивилось «недоразумение», видимо, решив отныне игнорировать всплески неадекватности соседа по клетке. — Мы на Ганзе, на Проспекте Мира радиальной. Точнее — в переходе с неё на Кольцевую. Здесь время от времени проводятся закрытые торги рабами.

Ганза, Ганза... Марк лихорадочно зарылся в память, ища информацию. Точно — государство в Большом Метро, самое богатое и могущественное. Находится на Кольцевой линии, но владеет также и некоторыми смежными радиальными станциями...

Внезапно скавен заметил, что выглядит как-то странно и непривычно. До этого у него не было времени осмотреть себя, а вот теперь... Ну явно же что-то не так...

Результат немедленно проведённого им самоосмотра был неутешительным. Неведомые пленители оставили на нём только штаны и ботинки. Всё остальное — прочая одежда, вещмешок, снаряжение и, главное — оружие — испарились, как их и не было. Невольно переведя взгляд на соседа, скавен увидел, что и тот не отличался от него богатством и разнообразием гардероба. Сильно обтрёпанные на швах, с прорехами и вылезшими нитками, заношенные до грязно-сизого цвета джинсы и столь же «новые» тряпичные кеды на босу ногу и с захватанными синтетическими верёвочками вместо шнурков — вот и вся одежда. «Чистый» был худ, костляв и бледнокож — видимо, ни разу в жизни не бывал на поверхности и не видел дневного света. Ну и физухой не занимался, дитя подземелий, сразу видно!

Скавен хотел пренебрежительно хмыкнуть, но что-то остановило его. То ли то, что он теперь был в том же положении, что и эта «бледная моль», то ли тем, что в чужом месте и в незнакомых условиях без оружия и почти без одежды он чувствовал себя крайне неуютно... Ну да, действительно, зачем продаваемым рабам одежда и уж тем более оружие? Если Марк хоть что-то понимал в данном вопросе, наслушавшись историй от взрослых, то в иные времена рабов на торгу могли вообще раздевать догола, чтобы повыгоднее показать их покупателям. А тут им хоть штаны оставили, и на этом, блин, спасибо!..

— А разве на Ганзе есть рабство? — невольно вырвалось у него.

Сосед опустил глаза. Вздохнул.

— Нет, конечно. Ну... официально нет. Понимаешь?

О’Хмара скрипнул зубами. Ещё как понимает!

— А ещё на Ганзе — очень строгий пропускной режим. Тут на каждом углу — охрана и проверка документов. Так что сбежать отсюда и правда невозможно, — с сожалением закончил русоволосый.

Марк неприязненно покосился на него, но, ещё раз оглядев своё узилище и всё, что находилось вокруг, вынужден был признать: да, смыться будет довольно проблематично!

Он, немного подумав, перебрался в другой угол клетки — подальше от разговорчивого соседа — и привычно, как после тренировки, уселся на пятки, положив ладони на колени. Первым делом нужно было успокоиться и разложить по полочкам полученную информацию. А уж потом — думать о планах спасения.

И главное — ни в коем случае не паниковать! Не показывать всем этим «чистым» своего страха. Ведь он — алтуфьевец! Марк, сын Хмары, охотник и воин! Скавен! Мужчина, в конце концов!

Раз... и два... Вдох... и выдох. Спокойно, О’Хмара! Спокойно. Спокойно...

Итак, кое-что прояснилось. Он — в Большом Метро, да не где-нибудь, а на станции, принадлежащей Ганзе! Да ещё и в качестве раба, товара! Нечего сказать, завидное положение!

Но как же он всё-таки попал сюда?

Ответ в данном случае можно было получить только из одного источника.

Марк открыл глаза и повернулся к соседу. Тот вскинул на него вопросительно-ожидающий взгляд.

— Как я сюда попал? — задал скавен мучающий его вопрос. — Ты видел?

— Да. Тебя принесли сюда спящего. Какой-то тип с повадками торговца и его подручный, который тащил тебя на плече вниз головой. Насколько я понял из их разговоров с хозяином... ну, с тем хмырём, который тут всем распоряжается, — парнишка кивнул куда-то в сторону самого большого скопления зевак, — ...притащили тебя аж с самой поверхности. И захватили где-то чуть ли не вообще в пригороде. Тот тип ещё говорил, что пришлось усыпить тебя, а уж потом брать в плен. И...

— Стоп! — Марк поднял ладонь, и русоволосый послушно умолк. — Усыпить?.. Я отлично помню, что заснул по пути домой, но я думал, это от усталости...

Сосед с сожалением покачал головой.

— Тебе, видимо, незнакомы уловки охотников на людей. Они запросто могут подсыпать тебе в еду или питьё какую-нибудь гадость, чтобы потом выкрасть одурманенную жертву без лишнего шума и сложностей... Скажи, ты что-то пил или ел перед тем, как заснуть?

— Ну, в харчевне на... Но мне там точно никто ничего не подсыпал. Максимыч бы не стал, это точно, ему бы потом от наших...

Тут в голове Марка блеснула ошеломляющая и страшная догадка.

— Так... Погоди, — он постарался успокоиться и говорить ровно и без лихорадочной спешки. — Как выглядел тот тип, что притащил меня сюда?

— Ну... — паренёк нахмурил брови, силясь вспомнить. — Такой невысокий, на вид добродушный, очень болтливый... Словами так и сыпал, хозяин не успевал отвечать. Руками много размахивал. А на одной руке блестело что-то. Кольцо какое-то.

— Кольцо? Перстень, ты хочешь сказать?

— Ну, перстень... — «чистый» покладисто кивнул. — Я в этом не разбираюсь. Что-то такое серебристое, с какой-то фигнёй типа когтя...

Всё встало на свои места. Марк снова и так же отчётливо, будто это случилось только что, увидел, как хватает его руку, якобы, для рукопожатия, тот караванщик на фактории, как сжимает её, трясёт. Как он, Марк, пытается выдернуть кисть из захвата... и оцарапывается об острый выступ перстня на пальце торговца. Как слизывает кровь с пораненной ладони...

— Ты... что-то вспомнил? — осторожно и участливо поинтересовался «чистый».

О’Хмара посмотрел на ладонь. Длинная и глубокая царапина никуда не девалась.

С-су-у-ука!..

— Он отравил меня с помощью своего перстня! — он резким движением показал ладонь соседу. — Не знаю, каким зельем он у него там был смазан, но отрубился я довольно быстро. Ч-чёрт, а я-то думал... И ведь как чувствовал, что с этим что-то не так ...

Скавен едва снова не заметался по клетке. На этот раз — от негодования и ярости.

«Чистый» с сочувствием следил за ним.

— Мне очень жаль, что с тобой такое случилось, — проговорил он. — Правда, жаль. Если бы я как-то мог помочь тебе... но...

— Не смей меня жалеть, понял?! — рявкнул, выплёскивая накопившуюся злость, досаду и страх, алтуфьевец. — И не надо мне ничем помогать! Я... я сам справлюсь!..

Парнишка закусил губу и опустил глаза.

— Как скажешь... — прошелестел он. — Извини.

Скавен сверкнул в его сторону глазами и резким движением опустился на пол в своём углу. Его уже слегка потряхивало.

Успокойся, О’Хмара! Слышишь?! Успокойся, чёрт тебя дери! Не время для нервов!..

Душевное равновесие, надо сказать, возвращалось с огромным трудом. Снова и снова Марк возвращался к недавним событиям, прокручивая в памяти мельчайшие подробности.

«Тот торгаш тогда ещё жаловался всем, что сильно потратился на зеленоградском кордоне. Что его там чуть ли не обобрали до нитки. Уж не задумал ли он ещё тогда, в харчевне, похитить меня, чтобы продать и возместить убытки? Иначе для чего было всё это представление с хвалебными песнями?»

Несмотря на юный возраст, Марк был довольно умным парнем. И много уже о чём имел представление. Так что, сложив одно с другим, он только убедился в том, что так оно, скорее всего, и было. Его похитили, чтобы использовать, как разменный патрон!

Хотелось выть, рычать и плакать одновременно. Прежде всего от досады и бессильной ярости: надо же было так по-дурацки вляпаться!

Скавен тут же поклялся самому себе с этого момента не доверять «чистым», что бы они ему ни говорили и чего бы ни сулили. Хватит! Уже попался, забыв, как глупый малолеток, что все беды его народа шли от них, от «чистых»!

У-у-у, ненавистное племя!..

Представитель «ненавистного племени» с непонятным выражением лица смотрел на него из соседнего угла. Но с разговорами на этот раз не лез. Видимо понял, что чревато.

Так в тяжёлом молчании прошло около часа. За это время Марк успел более-менее прийти в себя, а заодно — как следует разглядеть зал, где располагался торг. Точнее — ту его часть, что была доступна взгляду.

Слева от их клетки ныряли в полумрак четыре неподвижных эскалатора. Над ними белела табличка с надписями — указатель перехода к поездам с названиями станций. Из тёмного провала, куда уходили нижние ступени ныне мёртвых «лестниц-чудесниц», до скавена доносились неумолчный ровный шум и запахи, характерные для огромного, уже много лет как обжитого людьми помещения.

По правую сторону зал разветвлялся на два хода, ведших, вероятно, на какую-то другую станцию. Между ними торчала пристроенная прямо к разделяющей стене собранная из жёлтых щитов будка с серой дверью. Со своего места Марку была видна в одном из ходов низкая круглая полуарка с украшенными бронзовыми узорными накладками перилами. Сквозь перила снизу сочился яркий свет и слышался всё тот же шум людского поселения.

Сопоставив все имеющиеся у него разрозненные сведения, Марк пришёл к выводу, что находится он не просто на «Проспекте Мира» радиальной, а в переходе с неё на одноимённую кольцевую. Оптимизма ему это, естественно не добавило. Ладно бы хоть Менделеевская или пусть даже Новослободская — там хоть родная Серая ветка, и может быть...

Движение снаружи клетки отвлекло скавена от напряжённых размышлений. Дюжий охранник с увесистой плетью за поясом принёс юным узникам две миски какого-то неаппетитного на вид варева.

— Хавка! — бросил он, просовывая миски в самый нижний проём между прутьями. Сосед Марка тут же подхватился, принял обе ёмкости и осторожно поставил на пол.

— Спасибо, господин... — услышал скавен (естественно, не сдвинувшийся с места), и от этого обращения — «господин» — его аж передёрнуло.

Охранник ушёл. А «чистый» повернулся к скавену.

— Держи, — сказал он, придвигая к нему одну из мисок.

В следующий момент миска едва не полетела в сторону, а варево щедрой плюхой выплеснулось на пол. Русоволосый невольно вскрикнул, отшатываясь.

— Я. Не буду. Это. Есть! — раздельно отчеканил алтуфьевец, глядя в глаза не в меру заботливому соседу бешеным взглядом. — Хочешь — сам жри!.. «Спасибо, господин!» — злобно передразнил он. — Ещё в ноги ему бухнись и ботинки вылижи! Девчонка! Что, нравится вот так стелиться перед всякими козлами, да?!..

Парнишка дёрнулся, словно от удара. Лицо его — действительно чистое и миловидное, словно у девушки — пошло неровными алыми пятнами и на миг перекосилось в разрушившей всю гармоничность его черт гримасе лютой ненависти и чего-то ещё, что не поддавалось идентификации. Он закусил губу и низко-низко опустил голову.

Но не успел Марк удивиться такой странной и бурной реакции, как русоволосый поднял голову и разжал стиснутые кулаки. На его лице больше не было прежней дружелюбной и чуть печальной полуулыбки — наоборот, губы его теперь были сжаты в тонкую злую линию. «Чистый» поднял взгляд, и в глазах его зыбко и страшно колыхнулась ледяная зимняя вода.

Как в полынье, внезапно разверзшейся под ногами.

— Меня зовут Костя, — чётко, жёстко и как-то удивительно спокойно произнёс он. — И я — не девчонка. Не хочешь есть — твоё личное дело. Но здесь за непокорность обычно бьют. Имей это в виду.

И, больше не сказав ни слова, убрался в свой угол и затих.

О’Хмара, распахнув глаза на пол-лица, с изумлением воззрился на соседа, как на чудо-юдо какое-то. Он никак не ожидал от него этой внезапной жёсткости! Мельком даже подумалось, что этот бледный красавчик... Костя, да... — пожалуй, не так-то прост и однозначен, каким кажется с первого взгляда...

И подумалось ещё одно: кажется, он не на шутку обидел этого, в общем-то, не виновного в его бедах парня. Который всё это время наоборот — даже как-то старался помочь ему, поддержать. А он...

Осознание собственного, прямо сказать, не слишком благовидного поступка бросило Марка в жар. Стало очень стыдно и неуютно. Нет, отец бы такого точно не одобрил!

Скавен чуть кашлянул, привлекая внимание соседа. Однако, тот, как сидел, уткнувшись лицом в сложенные на согнутых и подтянутых к груди коленях руки — так и остался сидеть. Словно неживой.

— Ты это... — Марк облизнул губы и снова кашлянул, прочищая внезапно осипшее горло. Слова признания в собственной подлости давались с трудом, но они сейчас были нужны, он понимал это. — Ты меня... извини... Пожалуйста.

Костя медленно поднял голову, и Марк увидел мелькнувшее в его глазах (совершенно сухих, словно и не оскорбляли его только что) удивление.

— Да ничего, — помолчав, ровно сказал он. — Я привык, что меня так называют. Забей.

«Что значит — привык?.. — в свою очередь удивился Марк. — Хотя да, с такой физиономией...»

Додумать эту мысль ему не дали. У клетки остановились несколько зевак и принялись глазеть на них, переговариваясь и бесцеремонно тыча пальцами.

Марк внутренне ощетинился и напрягся. Неужели... пришло время?..

— Гляньте-ка — мутант!!! — воскликнул один из зевак, показывая на него. — Откуда?

— Вы не поверите! — ответил ему нездорово полноватый мужик с немытыми, какими-то даже сальными волосами («сальный боров» — тут же придумал ему кличку О’Хмара). — Доставили аж с самой поверхности! И не откуда-нибудь, а из пригорода! Я сперва не хотел его брать, но вовремя вспомнил, что у нас в метро найдётся немало любителей экзотики. Опять же, сгодится для всяких экстремальных развлечений... Ну и в самом деле, вы только полюбуйтесь, какой превосходный экземпляр! Какое телосложение, какие мускулы! И ведь совсем ещё молодой!

— Он опасен? — задал вопрос другой посетитель. — Почему его посадили к нормальному пацану? Или тот тоже мутант?

— Ну что вы! — протянул «сальный». Марк сообразил, что это, должно быть, и есть тот самый хозяин, про которого ему говорил недавно Костя. — Самый настоящий чистокровный человек! А мутанта я к нему посадил... ну не к девкам же его сажать! — работорговец хмыкнул, кивая на соседнюю клетку. — Не сожрёт — так перепортит, мне оно надо?

Компания заржала над сальной, как волосы торговца, шуточкой и, ещё немного постояв и поглазев на мутанта в клетке, пошла прочь, перебрасываясь смешками и какими-то своими остротами. Вслед за ними, зачем-то погрозив юным пленникам кулаком, поспешил торговец.

Марк тайком выдохнул и разжал кулаки.

— Постарайся не обращать на них внимания, — раздался негромкий и по-прежнему ровный голос Кости. — Иначе только изведёшься попусту. А там и до срыва недалеко. А это в нашем положении опасно! — он показал глазами на прохаживающегося по залу охранника с плёткой.

— Чего ты меня поучаешь? — всё ещё недружелюбно пробурчал скавен. — Какое тебе до меня дело?

— Ну... — Костя пожал плечами. — Наверно, никакого, но я же вижу, как тебя... корёжит. Впервые попал в рабство, да? — не дождавшись ответа, он кивнул сам себе. — Впервые. Видно по твоему поведению. Знаешь, если мои советы... я понимаю, что ты в них не нуждаешься, но всё-таки... так вот, если мои советы могут хоть как-то помочь тебе переносить всё это, то я бы посоветовал тебе успокоиться и не дёргаться. От нас тут всё равно сейчас ничего не зависит. А изображать злобного и опасного мутанта — честно говоря, не лучший выход. Дождёшься только того, что покорность в тебя начнут вколачивать. В самом прямом смысле. Тебе это надо?

Марк строптиво повёл плечом. Где-то внутри он понимал, что этот на удивление рассудительный парень прав. Но вот признать это — хотя бы даже самому себе — у алтуфьевца пока не получалось.

— А я и есть злобный и опасный мутант! — прошипел он, хищно скрючивая пальцы наподобие когтей. — ОЧЕНЬ опасный! И я ненавижу «чистых» — таких, как ты и эти вот все!.. — он мотнул головой, указывая на всех присутствующих на торгу. — Почему ты меня не боишься?

Костя поднял на него странный взгляд.

— А должен? — спокойно осведомился он.

Глаза скавена — и без того кажущиеся огромными за счёт их сплошной черноты — в очередной раз распахнулись совсем уж на пол-лица.

Глава 10. Юные саботажники

Зеваки подходили к клетке, толпились, разглядывая пленника-мутанта, отпускали бесцеремонные и оскорбительные комментарии, кто-то даже попытался ткнуть его палкой — хорошо, охранник увидел и предупредительно попросил «господ посетителей торгов» не портить товар. Наконец, к вящему облегчению скавена, толпа любопытных, натешившись зрелищем, рассосалась. Можно было слегка выдохнуть.

Мрачный, злой и порядком выбитый из колеи, О’Хмара сидел в углу клетки прямо под донельзя издевательской надписью на припаянной к решётке табличке «Прохода нет» и пытался привести в порядок хаотично мечущиеся в голове мысли и спонтанные идеи, как отсюда выбраться. Ему совсем не было дела ни до соседа, потихоньку возобновившего осторожные попытки наладить с ним контакт, ни до работорговца, ни даже до всех этих праздных бездельников, что глазели на него, как раньше глазели бы на зверя в зоопарке.

— Может, всё-таки поешь немного? — на плечо легла бледная ладонь. Марк раздражённо отмахнулся и едва не вышиб из руки Кости зажатую в ней миску с баландой. Тот со стоическим вздохом слизнул с пальцев попавшие на них капельки плеснувшего варева. Но вместо того, чтобы снова оставить соседа по клетке в покое, свалить в свой угол и не отсвечивать, «чистый» сел неподалёку, отставив миску.

— Глупо, — вдруг решительно сказал он. — Ты ведёшь себя крайне глупо!

— Это ещё почему же? — ощерился скавен.

Костя улыбнулся. Это была улыбка не по годам взрослого, мудрого и много повидавшего, но смертельно уставшего от приключений и несносных выходок окружающих человека.

— Я не знаю обычаев вашей... вашего племени и конкретно — тех, что приняты на твоей станции... или где ты там ещё живёшь, — начал он. — Но, судя по твоему виду, речам и поступкам, ты наверняка думаешь, что для такого, как ты, будет неизгладимым позором принять пищу врага, держащего тебя в плену и собирающегося продать, как вещь. Я прав?

Он, конечно же, был прав, вот только гордость и упрямство не давали Марку признать эту правоту.

— Прав, — заключил «чистый», совершенно безошибочно истолковав его упорное молчание. И неторопливо продолжил: — А ещё, я так думаю, ты выжидаешь удобный момент, чтобы свалить отсюда и вернуть себе свободу. Так?

Марк резко переменил позу и подозрительно воззрился на назойливого соседа:

— Ты что, мысли читать умеешь? — пробурчал он, про себя удивляясь, как же быстро этот бледный красавчик раскусил его. И уже в который раз!

Новая улыбка осветила худое лицо Кости и сделала его ещё красивее.

— Не умею, конечно же. Просто они очень ярко написаны на твоём лице. Ну и ведёшь ты себя... соответствующе... Но ты лучше вот над чем подумай. — Костя вдруг осторожно огляделся и понизил голос. — Для побега или хотя бы сопротивления тебе понадобятся силы. А откуда ты их возьмёшь — если будешь морить себя голодом? Конечно, этой бурде далеко до нормальной еды, но ведь и это — хоть что-то! И потом... — паренёк остановился и лукаво сощурился. — Разве трудности не закаляют мужской характер?

Несколько секунд скавен смотрел на «чистого», а потом... прыснул и расхохотался так, что привлёк к их клетке внимание надсмотрщика. Тот молча погрозил мальчишкам пудовым кулаком: мол, глядите у меня!

Алтуфьевец немедленно заткнулся, но некоторое время продолжал давиться смехом. Его сосед с лёгкой вежливой улыбкой ждал, пока его отпустит.

Наконец Марк справился с собой.

— А ловко ты меня... подкусил! — вынужден был признать он. — Действительно, как я про силы-то не подумал?.. Ладно, давай сюда эту свою бурду!

Костя тихо и с облегчением засмеялся и с готовностью передал ему миску.

— Остыло уже... И часть ты уже пролил на пол.

— Пофиг! — с уже набитым ртом пробурчал набросившийся на содержимое посудины юный мутант. — Сам сказал, что трудности закаляют мужской характер! Вот и буду закалять!

— Приятного аппетита!

В ответ раздалось только невнятное ворчание проголодавшегося скавена.

Марк выхлебал всё, что было в миске, и даже вычистил её с помощью пальцев, которые потом незатейливо облизал и вытер о штаны.

— Что? — заметил он взгляд соседа. Тот вспыхнул и отвёл глаза.

— Извини... просто ты так... оригинально ешь...

— Ещё скажи, что я жру, как грязная мутантская скотина!

Костя странно посмотрел на снова ощетинившегося соседа.

— Не скажу, — тихо, но твёрдо возразил он. — Я же понимаю... Будь я таким голодным — тоже забыл бы о всяких там манерах.

Марк ощутил, как в груди слева что-то защемило, а щекам стало как-то жарковато.

— Ну, ложек же нам не выдали... — смущённо пробурчал он и отвернулся.

И снова — ощущение лежащей на плече ладони. Но на этот раз стряхивать её почему-то не хотелось.

— Я очень рад, что ты решил проявить благоразумие, — искренне сказал Костя. — Не делай больше над собой глупостей, хорошо?

— Ладно... — всё ещё чувствуя смущение, буркнул скавен и отвернулся, делая вид, что его очень интересует окружающая обстановка

— Как ты думаешь, куда нас могут продать? — вдруг спросил он немного погодя.

Из подслушанных слов торговца людьми Марк сделал вывод, что они с этим странным и не по-детски рассудительным пареньком из «чистых» являются чуть ли не самыми ценными здесь рабами. Костя был просто бессовестно хорош собой, и хозяин, потирая руки, всё приговаривал, как же ему повезло заполучить такого красавчика, за которого он непременно сорвёт жирный куш с какого-нибудь «богатенького буратины».

Что касается Марка, то в его адрес уже несколько раз звучало: «мутант, экзотический раб, на любителя — но тоже, в принципе, симпатичный!». Ни красивым, ни даже симпатичным юный скавен себя никогда не считал (да ему и дела до этого не было — что он, девчонка, что ли?), но уж очень ему не нравилось, как его тут называли! Марк не знал значения слова «экзотика», но нутром чуял, что ничем хорошим оно ему, чужаку и мутанту, в этих краях не мяукнется.

— Могут в прислугу какому-нибудь богатею, или в большой трактир, еду клиентам разносить, — почему-то не сразу отозвался Костя. — Мы ведь не каждому по карману, покупать нас для чёрной работы — глупая растрата патронов. К тому же, как я уже говорил тебе, на Ганзе рабства официально нет. Хотя неофициально... Здесь его предпочитают не афишировать и маскировать другими, более легальными и благовидными вывесками — блюдут, так сказать, морду лица перед соседями... Этот рынок, к примеру — почти тайный. О его существовании мало кому известно, а торги происходят по предварительному уведомлению всех посвящённых. Видишь всех этих типов? — Костя кивнул на фланирующих по залу зевак. — Ни одного случайного лица среди них нет. Да случайных сюда охрана станции и не пустит... — он помолчал, а потом продолжил: — Ещё нас могут купить для какой-нибудь развлекательной арены или на так называемые Полигон и Вольеры. Там вечно требуется обслуга и смена тем, кто уже... отработал своё. Обычно туда нанимаются свободные — платят там неплохо, но хозяева и рабами не брезгуют, а также — приговорёнными преступниками. Но, правда, и абы кого туда тоже не покупают.

— О какой арене ты говоришь? У вас тут что, даже цирк есть?

— Да причём тут цирк?.. — поморщился Костя, — Хотя это было бы неплохим вариантом!.. Я про арену для боевых состязаний, где специально обученные люди сражаются между собой. И со всякими зверями и му... монстрами, — поправился он. — Слышал о гладиаторах?

— Нет. Но я понял, о чём ты говоришь. — Марк задумался. Губы его невольно сложились в упрямую линию.

— Я бы всё же не хотел, чтоб нас отправили на арену, — наконец, сказал он. — Ни на боевую, ни тем более — на цирковую!. Быть потехой для толпы? Ни за что! Я охотник, а не клоун!

— Пусть уж лучше на арену! — неожиданно горячо возразил Костя. — Клоуном там, или бойцом-смертником — не суть, хотя, какой из меня боец?.. Я бы даже с радостью согласился там дерьмо за мутан... извини... за зверьём выгребать! Пусть хоть куда продают, на любую чёрную или смертельно опасную работу — я не боюсь! Но только не туда, куда могут продать вот их!.. — и он кивнул на одну из клеток, где сбились в дрожащую хнычущую кучку несколько девочек-подростков примерно одного с ними возраста и чуть постарше. Рядом с клеткой остановились двое и принялись заинтересованно разглядывать выставленный напоказ живой товар. К ним, почуяв выгодных покупателей, поспешил хозяин.

— Пожалуйста, господа! Всё для вас! Юные нежные девочки, все как на подбор! Здоровые, красивые, хоть в прислугу, хоть в домашние любимицы! А подрастут — совсем расцветут и красотками станут! Для альковных забав — самое то!

— Пока они там ещё подрастут и расцветут... — пренебрежительно буркнул один из мужчин. — Вон тех двоих покажи. Белобрысую и эту, в красном свитере.

— Сию минуту! — хозяин кивнул надсмотрщику, и тот вытащил из клетки указанных клиентом девушек. Очутившись вне решёток, они испуганно прижались одна к другой, а остальные их соседки дружно отпрянули к дальней стенке.

Один из мужчин — более важный по виду и повадкам, чем его спутник, принялся неторопливо осматривать живой товар. Ощупал, огладил, потрепал за волосы, небрежно запустил пальцы в рот, проверил зубы. Обе продаваемые вздрагивали и тихо попискивали, но на открытое сопротивление не отваживались.

— Раздень их! — потребовал «важный».

По знаку хозяина надсмотрщик принялся сноровисто освобождать рабынь от их жалкой одежонки. Визг, слёзы, бесполезные мольбы...

— Надеюсь, они у тебя ещё нетронутые? — осведомился «важный», с оценивающим спокойствием наблюдая за несчастными девчонками. И добавил с хорошо рассчитанной на эффект небрежностью: — В моём заведении — очень взыскательные клиенты, И девочки для них должны быть самыми лучшими. Впрочем, и не только девочки... А за хороший товар я и плачу соответственно. И прихожу ещё — если остаюсь им доволен. Ты понял меня?

...Марк услышал, как позади него задушено охнул Костя. Обернувшись, он увидел, как сосед отпрянул в дальний угол и вжался в решётку так, что, казалось, он сейчас просочится сквозь неё, а потом — и сквозь стену. Его поразительно гармоничные, как со старинной иконы списанные, черты лица перекосили самый настоящий животный ужас и отвращение.

— Ты чего? — недоумённо прошептал скавен.

— Уж лучше на арену, к монстрам... — глядя перед собой остановившимися, широко распахнутыми глазами, повторил «чистый». — Смертником... Только не так, как их...

Марк ещё раз бросил взгляд на то, как покупатель деловито лапает раздетых девчонок, пожал плечами и, не вставая, подполз к соседу.

— Ты-то чего так дёргаешься? Подумаешь, продадут их для того, чтоб с ними мужики и парни развлекались... На то они и девки. У нас на станции...

— Ты идиот? — зашипел не хуже заправского скавена Костя. — Их же для борделя покупают! А туда не только девчонок продают, но и пацанов... тех, кто посимпатичнее! Есть любители, которым... которые любят не с женщинами... Слышал, что сказал сейчас этот? Ему в бордель не только девчонки нужны! Хочешь, чтобы и нас с тобой... так же... как и этих, как ты говоришь, девок?..

Марк вздрогнул и отпрянул от «чистого». А потом представил себе то, о чём Костя сейчас говорил с такой убийственной беспощадностью в голосе.

Его даже замутило от отвращения и запоздало нахлынувшего липкого страха. В родной общине с её ставшей уже притчей во языцех постоянной катастрофической нехваткой женщин всякое случалось. Но грозного авторитета Кожана хватало местным адептам нетрадиционных отношений, чтобы не выставлять свои пристрастия на всеобщее обозрение и не навязывать их другим в качестве «естественных и нормальных». И уж точно не втягивать в них так называемый молодняк. Потому что огрести за это дело от вожака можно было люто и нешуточно! А тут...

«Большое Метро... — с гадливостью подумал Марк, усилием воли подавляя недостойный настоящего охотника страх. — „Чистые“... Ур-роды!..»

Костя сидел бледный и неотрывно следил за происходящим у соседней клетки. Марк ещё немного подумал и мысленно согласился с тем, что с такой примечательной внешностью «чистому» действительно было чего бояться в этом мире уродов и извращенцев.

— Тебе-то откуда всё это так хорошо известно? — осторожно поинтересовался он. — Да и про арены, про местное рабство...

— Мою маму когда-то тоже так продали... — бесцветно отозвался Костя. — В бордель на Черкизоне. Только в то время она была их чуть постарше... Я родился там и видел... много чего видел... — он резко мотнул головой и снова съёжился. — Если сейчас эти подойдут к нашей клетке... — его глаза вдруг полыхнули каким-то совершенно инфернально-фанатичным протестом и ненавистью. — Не хочу!!!

— Черкизон? — Марк снова мысленно вызвал в памяти виденную в «кабинете» у Кожана карту метрошных веток и их окрестностей и чуть не присвистнул от удивления. — Это же совсем не в метро! Почему тебя тогда здесь продают, а не там?

— Потому что! — зло огрызнулся Костя. Но напоролся на внимательный и серьёзный взгляд юного мутанта и остыл. — Ты спрашиваешь, откуда мне всё тут так хорошо известно... И про рабство это... Я родился рабом. И меня уже четвёртый раз продают, а здесь — второй... Сбегал я от хозяев. Несколько раз. Ловили, учили покорности... некоторые потом снова продавали...

— Ты?! Сбегал?.. — Марк даже приподнялся и окинул соседа взглядом, словно впервые его видел. Надо же, с первого впечатления «чистый» показался скавену каким-то слишком мягким, по-девчоночьи слабым и нерешительным... А он, оказывается, — беглец со стажем, неоднократно ловленный и битый, но тем не менее не оставляющий упорных попыток вырваться на свободу... Какой же, вдруг подумалось Марку, несгибаемый характер и нечеловеческая выдержка крылись под этой, как оказалось, обманчивой внешностью «ангелочка»?..

Костя пожал плечами и сгорбился, обняв колени и опустив на них голову.

— И ведь каждый раз меня покупали именно из-за этой моей чёртовой смазливой рожи! — глухо и яростно донеслось до Марка. — Надо же было уродиться таким... херувимчиком!..

Длинная тягучая дрожь прокатилась по согнутой, с выступившей цепочкой позвонков, худой спине черкизонца.

— Не хочу... обратно... — упрямо и еле слышно повторил он.

Совершенно неожиданная и, как показалось скавену, блестящая идея вспыхнула в его голове. Он даже ухмыльнулся этой мысли.

— Херувимчик, говоришь? — протянул он. — Понятия не имею, правда, кто это, но чтоб мне вовек «одеколона» не нюхать, вопрос внешности в данном случае вполне поправим!

— Что ты хочешь этим сказать? — приподнял голову Костя. В его глазах мелькнула слабая надежда.

— А вот что! — радостно сказал Марк и... от всей души врезал соседу по клетке хорошую такую плюху. — Ну? Теперь понимаешь?

— Кажется, понимаю... — прошептал «чистый», оживая.

— Обзови меня как-нибудь... для достоверности! — подмигнул ему Марк. — Можешь даже с матом, я не обижусь. Только ори погромче, чтоб все слышали!

— Ага... Чёртов мутант!!! — вдруг пронзительно завопил Костя, — Убери от меня свои грязные лапы!!! А-а-а-а-а, помогите, он меня сейчас убьёт!!!

— (шёпотом, схватив за запястья вскинутые в инстинктивном жесте защиты руки) Не преувеличивай, не убью... (в голос, угрожающе) Ты кого это мутантом назвал, червяк бесхвостый?!..

Через несколько секунд они, сцепившиеся, как два молодых кота по весне, уже катались по тесной клетке, вдохновенно колотя друг друга и оглашая своды перехода яростными воплями и злобным пыхтением.

— Да чтоб вас разорвало, сучьи дети!!! — к их клетке уже нёсся, оставив зарёванных рабынь и их покупателей, хозяин. Надсмотрщик сноровисто затолкал девчонок обратно в клетку, щёлкнул замком (на всякий случай, чтоб не сбежали, или чтоб не спёр никто) и поспешил следом, расталкивая сгрудившихся зевак и на ходу снимая с пояса плеть.

...Досталось им здорово! Рычащих, как волчата, и бешено дёргающихся подростков с трудом растащили и, награждая ударами, выволокли наружу. Затем, вздёрнув им вверх руки, приковали к решёткам на противоположных углах их клетки — так, чтобы не смогли дотянуться один до другого и продолжить драку. После чего снова отхлестали чуть ли не до потери сознания.

Крепче всего огрёб, естественно, Марк.

— Мутантское отродье, ублюдочный крысёныш, испортил мне такой замечательный товар, и сам теперь не лучше! Вот кто, КТО мне теперь за вас, порченых, заплатит? — причитал хозяин, пока его помощник охаживал беззвучно корчащегося на длинной цепи паренька умелыми ударами свистящего хлыста. Марк, уткнувшись лицом в немеющую руку, стиснув зубы и зажмурившись, терпел и как заклинание повторял про себя, что стыдно будет ему, отважному алтуфьевскому охотнику сдаться, проявить слабость и малодушие перед врагом и праздношатающимися бездельниками и заверещать, подобно девчонке.

«Я выдержу! Я... выдер...жу!.. Ой-блин-ё-моё, с-с-суки, больно-то как!.. Мама!..»

С противоположного угла клетки на него с болью, тревогой и сочувствием смотрел напрягшийся взведённой арбалетной пружиной Костя. Ему тоже досталось — но куда меньше, чем Марку. Красивых молодых рабов торговцы берегли и старались не уродовать даже во время случавшихся наказаний.

— Довольно! — остановил хозяин надсмотрщика, — Не забей его до смерти! Экзотика всё же! Залижется — найду, кому его, паршивца, спихнуть! У-у-у, крысёныш!..

Марк с облегчением уронил голову на грудь и с длинным выдохом-всхлипом тяжело обвис на цепи, прислонившись лбом к решётке. Слава богу, перестали лупцевать, ещё немного — и он бы уже не поручился за свою выдержку! Он украдкой вытер о плечо мокрое от слёз лицо (а кто бы при таких побоях не заревел от боли и унижения?), скосил глаза, исподтишка провожая взглядом надсмотрщика и торговца, подождал, пока не рассосётся толпа любопытных у их узилища и осторожно оглянулся.

— Ух ты, какая квазиморда! — не удержался он от широкой ухмылки, когда увидел, во что после их импровизированной драки превратилось красивое лицо Кости.

— На себя посмотри! — отпарировал тот, осторожно щуря уже заплываюшие радужными фингалами и тоже мокрые глаза. — Тоже мне, Лео Ди Каприо!

— А это кто?

— А хрен его знает! Но некоторые знакомые тётки- из тех, кто ещё до Удара жил — утверждали, что он был просто няшкой!

— Ке-ем?..

— Ну, на рожу ничего себе... А, забей!.. Но классно я тебя расписал, жаль, что ты этого не видишь!

— Зато я вижу тебя! — Марк самодовольно выпрямился и чуть не взвыл от полоснувшей спину боли. Он тут же поспешно — благо, длина цепи, идущей от наручных оков куда-то вверх, позволяла — развернулся и с облегчением прижался спиной к холодным прутьям решётки. — Можешь мне поверить — добавил он, — выглядишь ты реально сущей квазимордой!

— А кто это?

— Понятия не имею. У нас на станции так ругаются.

Некоторое время они смотрели друг на друга и тихо пофыркивали, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу радостный смех. Шальной и рискованный экспромт юного скавена испортить друг другу «товарный вид» достиг своей цели, и теперь их если и купят — то разве что и правда сортиры чистить. С такими-то живописными физиономиями!..

Справившись со смехом, Костя вдруг необычайно посерьёзнел и тихо сказал:

— Спасибо тебе!.. И это... извини за «чёртова мутанта» и всё остальное...

Марк хмыкнул, скрывая смущение. Слизнул кровь с прокушенной губы. Исхлёстанное тело немилосердно ныло, руки затекли, по спине разливалось мучительное жжение, но всё это было пустяком по сравнению с тем, что он сейчас совершил. Спас товарища по несчастью от грозящей ему незавидной и позорной участи! Ну и себя заодно — на всякий случай.

Отец бы им гордился!..

— Обращайся! — хихикнул он. И показал «чистому» язык.

Глава 11. "Продано!"

Человек этот возник у их клетки словно ниоткуда, и Марк готов был поклясться, что до сего момента не видел его среди прочих ротозеев, праздно слонявшихся по рабскому рынку.

Среднего роста, с самой заурядной внешностью, и даже одежда не блещет ни новизной, ни какими-то бросающимися в глаза деталями.

Обычный человек, каких полным-полно на любой станции, встретишь другой раз — и не узнаешь, чего доброго.

— Хозяин, сколько хочешь за этих двоих? — небрежно кивнул подошедший на подростков.

Торговец оживился, окинул его мгновенным взглядом-сканером и, явно определив им нечто достойное внимания, расплылся в профессионально-любезной улыбке:

— О, не очень дорого, уважаемый! Всего триста патронов за каждого!

...Как ни старался О’Хмара, как ни готовил себя к этому моменту, но всё же не смог сдержаться — вздрогнул от неожиданности, стыда и отвращения. Его — живого человека! — продавали сейчас, как... как какой-нибудь мешок зерна или кисет самосада! Как глупую, безмозглую курицу или сытую, равнодушную ко всему свинью! За него торговались. Ему НАЗНАЧИЛИ ЦЕНУ! И измерялась эта цена не в делах, не в поступках, не в личных или профессиональных качествах — как у всех нормальных людей принято мерить ценность любого человека.

Цена за него здесь измерялась в патронах. В деньгах!

Скавен почувствовал, как к щекам прихлынул невыносимый жар, и невольно бросил взгляд на Костю. Как он, вот он умудрялся переносить это унижение — когда тебя, живого, мыслящего — продают, как вещь или как животное? И... который, кстати, уже раз продают? Четвёртый?..

— К этому сложно привыкнуть... — еле слышно, почти одними губами (чтоб не услыхали торговец с покупателем) прошептал «чистый», каким-то образом догадавшись о том, что сейчас испытывал его сосед по клетке. — Даже когда не впервые. Но от нас всё равно не зависит, купят нас или нет, а если купят — то за сколько. Поэтому просто не думай об этом — и будет легче.

«Не думай!»... легко сказать!

«Трудности закаляют мужской характер», — вспомнились вдруг ещё одни, недавние слова Кости, и Марку внезапно стало стыдно. Парнишка даже на вид слабее его — и тот держится, не падает духом, а он...

Марк чуть скрипнул зубами и расправил ноющие плечи, напустив на лицо скучающее выражение.

Что ж, будем закалять характер!

— Триста патронов за каждого, и это даром, практически даром! — трещал меж тем торговец. — Молодые, сильные ребята, из которых можно вырастить верных помощников или бодигардов — если как следует натаскать и подкормить!

— По триста — за драчливых щенков с расквашенными физиономиями? — иронично выгнул бровь покупатель, — За двух сопляков, один из которых выглядит девка девкой, а другой — вообще мутант?

— Мутанта можно показывать, как диковинку! Или перепродать научникам на опыты, — с жаром возразил торговец. — Сам бы этим занялся — да недосуг мне. А что касается этого красавчика... — тут он понизил голос до интимного полушёпота, — так он умеет та-ако-ое...

И торгаш сладко зажмурился, словно наевшийся курятины котяра.

...Марк увидел, как Костя содрогнулся, стиснул свою цепь и с силой закусил губу. Затем метнул в скавена беспомощно-затравленный взгляд и низко опустил голову. Лицо его, как в тот раз, снова пошло алыми пятнами.

«Вот ведь...звездюк!» — подумал о торговце О’Хмара, чувствуя, как нарастает в нём тяжёлая неконтролируемая ненависть к этому человеку, к его клиенту и ко всем «чистым» разом. Наблюдать за тем, как этот сальный боров унижает его товарища, ему почему-то было... больно. Словно унижали его самого. Хотя, кто ему этот Костя?

«А, правда, КТО? Он ведь такой же „чистый“, как и эти двое!..»

Внезапно Костя... резко выпрямился, звякнув цепью. Так же, как и недавно сам Марк, шевельнул плечами, упрямо вскинул голову. На его лице появилась и застыла странная, почти презрительная полуулыбка, и черкизонец уставился прямо перед собой в пространство, не видя, а точнее — демонстративно игнорируя всё, что происходило вокруг.

Как приговорённый к казни, но ещё не сломленный пытками и унижениями смертник.

Он не шевельнулся и не изменил выражения лица даже тогда, когда торговец начал демонстрировать покупателю его мышцы, а потом ещё и зубы! Стоял с таким видом, будто его здесь вообще не было!

О’Хмара, расширив глаза, смотрел на черкизонца и чувствовал, как внутри него постепенно растёт, разгорается нешуточное, ещё во время их драки зародившееся, уважение к этому на первый взгляд изнеженному и хлипкому «херувимчику» и восхищение его стойкостью.

А вот к этим двум уродам, что сейчас так бесцеремонно осматривали Костю и торговались за него, он не испытывал ничего. Ничего — кроме лютой, щерящей зубы в кровожадном оскале, ненависти!

— Послушный, воспитанный, обученный... — разливался соловьём «сальный боров», а ненависть внутри Марка всё злее и яростнее шипела и топорщила на загривке жёсткую, как перья гарпий, шерсть — У всех своих прежних хозяев он был... гм, в немалом фаворе, если вы, конечно, понимаете, о чём я... — торгаш скабрёзно, с намёком, хохотнул. — Так что...

— Домашними зверюшками не интересуюсь! — ледяным тоном оборвал его покупатель, кинув короткий изучающий взгляд сперва на предмет обсуждений, а затем — почему-то на его соседа по клетке. — Что он ещё умеет — кроме того, как лизать хозяевам ноги и...

...Марк бешено рванул цепь в безуспешной попытке допрыгнуть, достать, дотянуться!!!..

...Сволочи, они глумятся над нами, как хотят, пользуются тем, что мы не можем достойно ответить им! Суки драные... гниды, ненавижу... добраться бы до этой жирной твари... до обоих... кишки бы выгрыз... Гады, гады!!!..

Он и сам не знал, почему вдруг, забыв всю отцову науку не поддаваться эмоциям, так остро и внезапно даже для себя самого отреагировал на действия и слова этих двух «чистых» по отношению к Косте. Может потому, что сам же совсем недавно говорил ему почти такие же обидные, жестокие и полосующие по живому слова... а после этого чувствовал себя гаже некуда?.. Ведь он всё понял про Костю, понял!.. Но почему-то вместо того, чтобы ужаснуться или брезгливо отстраниться от всего открывшегося ему, только ещё больше рассвирепел.

Громкий, полный запредельной ненависти и ярости полу-крик, полу-рычание вырвался из груди скавена и заставил торговца испуганно отскочить от клетки, а Костю — вздрогнуть и удивлённо обернуться.

Глаза двух невольников встретились.

Торжище, клетки, матерящийся торговец и остающийся почему-то невозмутимым покупатель — всё вдруг потускнело, как старая фотография, и стало таким... незначительным. Пустым...

...Удар пульса — и ему тут же откликается другой — того, чужого, который напротив тебя, на такой же цепи и столь же бесправен здесь, как и ты...

Чужого ли?..

«Тук. Тук. Тук» — неумолимо и глухо стучит в висках и в затёкших, напряжённых запястьях, стиснутых стальными обручами. Глаза в глаза — словно ладонь в ладонь: пожатие крепкое, сильное, искреннее — без тайного умысла, без фальши... Взгляд ко взгляду: один — измученный, тусклый и безнадёжный вдруг встречается с другим — огненным, полным жизни, гнева и тревоги. Упавший с обрыва путник из последних сил держится за хлипкий кустик, но вот ослабевшая рука соскальзывает... и вдруг перехватывается другой рукой, протянутой сверху — сильной, уверенной и надёжной!

«Держись! Возьми немного моей силы! Возьми, мне не жалко!»

...Так чужой ли?..

Дыхание в унисон. Пульс. Теперь уже один — один на двоих! Через кандалы — вверх по натянувшейся цепи железных звеньев, словно по проводам — в решётку, оттуда — в другую цепь, вниз, бегучим нервным током, из запястья в запястье...

Пульс.

«Тук. Тук. Тук...»

Не чужой!

СВОЙ!

«Держись, друг! Держись! Они ещё пожалеют об этом!»

«Друг?.. Ты... назвал меня... другом?.. МЕНЯ?..»

Измученные и словно подёрнутые пеплом атомного пожара серые глаза черкизонца изумлённо расширяются и... вдруг разом вспыхивают, наливаются светом и жизнью.

Ответный взгляд скавена твёрд, остёр и ясен, как новёхонький скальпель в руках готовящегося резать живую плоть хирурга. И слегка насмешлив, как прыгающие по зеркально-блестящей поверхности этого скальпеля блики утреннего солнца.

«А ты что — против?»...

... — Урод!!! — продолжал орать торгаш. — Тварь, мутантский ублюдок, грёбаный крысёныш!.. Сеня, а ну, выдай-ка ему ещё десяток горячих!..

Охранник не спеша двинулся к строптивому пленнику, на ходу снимая с пояса плеть. В соседней клетке испуганно пискнули и шарахнулись к дальней стенке девчонки.

Марк стремительно развернулся, насколько позволяла цепь, и подобрался, готовый дорого продать свою жизнь. Стиснув зубы и чуть прищурившись, он пристально смотрел на идущую к нему расправу, но взгляда не отводил и не опускал.

Хрен вам, сволочи! Понятно?!

Друг! У него теперь был друг, ради которого можно было вытерпеть всё, что угодно! И... ради которого стоило рвать глотки этим тварям в человеческом облике!

— Погодите-ка, уважаемый... — вдруг раздался голос покупателя. Он был единственным, кто на этом пятачке зала сохранял абсолютное и невозмутимое спокойствие.

Он так же спокойно отстранил уже нависшего, было, над Марком надсмотрщика и сам встал перед скавеном.

— И вот за этого дикого зверёныша, который спит и видит, как бы кому перегрызть глотку, вы просите триста патронов? — с ленивой пренебрежительностью осведомился он.

Торговец запыхтел, как углевой самовар, и зыркнул на раба-мутанта ненавидящими глазами. Но возражать потенциальному покупателю не осмелился.

— Триста за обоих! — сказал клиент. — Что один, что другой — строптивые волчата, которых надо держать на цепи. Но там, где они окажутся, из них быстро повыбьют весь лишний гонор!

— Э-э-э-э... за обоих? Триста?.. — растерялся было торговец, но тут же быстро взял себя в руки. — Помилуйте, уважаемый, разве ж это цена за такой товар? Сами видите, молодые, здоровые, крепкие... Пятьсот пятьдесят! За обоих!

— Триста пятьдесят!.. И я даже закрою глаза на то, что у этого крысёныша — клиент небрежно ткнул пальцем в Марка — вся спина вхлам исхлёстана.

— Без ножа ведь режете, уважаемый! — застонал торговец. — Ну хотя б полтинничек-то накиньте! В убыток себе же торгую!.. Пятьсот!

...Марк, пока эти двое были заняты перепалкой и торгом, осторожно повернул голову и, встретив полный отчаяния взгляд Кости, ободряюще кивнул. Ну... как ободряюще... Попытался, потому что самому было, честно говоря, страшно — несмотря на все самоубеждения. Костя в ответ благодарно опустил ресницы и улыбнулся. Точнее — тоже попытался. Получилось как-то вымученно.

— Четыреста — и ни патроном больше! — отрубил покупатель. — Вам за них всё равно дороже никто не даст. Ни оптом, ни в розницу. По ним же видно — ходячие проблемы для хозяев, что один, что другой! Даже этот няшка, а про мутанта — так вообще молчу!

— Ну, так зачем же вы покупаете себе таких проблемных рабов? — деланно удивился торговец.

— А я и не себе, — усмехнулся его оппонент. — Хозяину, ему как раз такие борзые щенки по нраву. Вот пусть он их и укрощает, а вот лично я — так и вообще бы с ними связываться не стал!

— Ваш хозяин, наверно, очень строг с... подчинёнными? — осторожно поинтересовался торгаш.

— У-у-у-у! — покупатель закатил глаза. — Просто зверь!.. Ну, так что? Отдаёте за четыреста?

Торговец пожевал губами. Сорвать куш подороже, конечно, хотелось. Но где гарантия, что эти двое дрянных паршивцев заинтересуют ещё кого-то и хотя бы по такой же цене?

— Эх! Ну... ладно! — махнул он рукой. — Четыреста патронов за обоих! Продано! Сеня, отцепи их!.. — и, уже обращаясь к подросткам: — И только попробуйте мне тут выкинуть какой-нибудь фортель, вы!..

С ребят сняли кандалы, и они едва удержались от стонов: рук после столь продолжительного пребывания в цепях, да ещё и в фиксации над головой, не чуял ни один.

— Может, вам их снова спутать? — предложил торговец, — А то ведь вам их ещё к хозяину доставлять, не дай бог, чего! У меня есть неплохой комплект наручников...

— Это лишнее, — отказался покупатель. — Они ещё минут сорок как безрукие будут. А за это время мы уже доберёмся, куда надо.

— Ну, как хотите, моё дело предложить...

— А кстати! — тонко улыбнулся покупатель. — Насчёт того, что вы можете предложить. Нипочём не поверю, что они попали к вам вот в таком голопузом виде! Я знаю, как принято выставлять рабов на торги, чтоб показать товар лицом. Может, вернёте мальчикам их одежду, уважаемый? А то в туннелях холодно, ехать долго, а я не хочу, чтобы рабы, предназначенные тому, на кого я работаю, простудились по дороге. Кроме того, эти следы побоев на их спинах... Нам же по цивилизованным местам ехать, возникнут ненужные вопросы, разговоры... Пострадает ваша же репутация, репутация Ганзы... Понимаете, уважаемый?..

Торговец было заколебался, а потом всё же махнул рукой и приказал охраннику принести то, что требовалось.

Марк со щемящим чувством зарылся лицом в ещё хранящие запахи родной станции вещи. Когда он ещё вернётся обратно? И... вернётся ли?..

Тут он обратил внимание, что Косте не выдали ничего, кроме ветхой изорванной футболки. Покупатель, впрочем, тоже заметил это.

— А где всё остальное? — нахмурился он, кивая на подростка.

— Да я клянусь, что он ко мне так и попал! — прижал руки к груди торгаш. — Вон, Сеня подтвердит, а ещё можете спросить у охранников на станции!

— Не волнуйтесь, спрошу обязательно! — многозначительно хмыкнул клиент, и Марк увидел, как торговец поёжился от этих слов.

«Угу, спросит он...»

— Держи! — скавен протянул Косте свой свитер, оставив себе более тонкую и лёгкую парку и майку.

— С... спасибо... — растерялся «чистый» и неловко опустил глаза. — Я... верну, как приедем...

Алтуфьевец отмахнулся:

— Да забирай насовсем, мне и куртки хватит! А то будешь тут ходить, голым пузом светить и мёрзнуть...

Костя смутился ещё сильнее и неловко (руки ещё не совсем отошли после оков) стал натягивать на себя подаренное.

Черкизонец был чуть ниже ростом и куда субтильнее по комплекции, чем его гораздо более развитый физически товарищ, и свитер Марка поэтому сидел на нём мешковато.

— Какая трогательная взаимовыручка! — хмыкнул у них над головами покупатель. — Просто очаровательно! Хозяин это точно оценит!

Костя сжался и закусил губу. Марк же только неприязненно дёрнул плечом (плотная ткань парки неприятно шкрябнула по истерзанной спине одним из швов, едва не вызвав у него невольный вскрик) и снова едва не зарычал. Вовремя опомнился, сообразив, что ничем хорошим это ему не обернётся.

Покупатель ещё раз оглядел их и кивнул торговцу:

— Держите ваши денежки, уважаемый!

Патроны были пересчитаны, участники сделки любезно попрощались один с другим, и вот уже новый хозяин (точнее — порученец нового хозяина), цепко взяв обоих ребят за руки чуть выше локтя, повёл их прочь из зальчика, к тем самым, виденным Марком из зала, мостикам. К перекрытому выходу на Проспект Мира Кольцевую.

Марк невольно оглянулся назад и замедлил шаг. Тут же пальцы на локте сжались крепче.

— Не дури, парень! — строго сказал купивший их. — Тут некуда бежать. Да и не получится. Вы — на Ганзе, тут кругом кордоны, требующие каждый раз предъявлять документы. А какие у вас, рабов, документы? Особенно у тебя, Крысёныш? Усы, лапы и хвост? — он хмыкнул. — Заруби себе на носу: это — территория людей, тут таких, как ты, мутов — с хвостом или без — очень не любят! Понимаешь? Ага, вижу, что понимаешь, молодец! И вот ещё хочу предупредить: попытки обратить на себя внимание кого-то на станции и вопли: «Помогите, нас продали!» заранее обречены на провал. Тут к таким вещам привыкли, и никто не станет за вас, чужаков, вписываться. Так что иди и не дёргайся! Это обоих касается, кстати! Красавчик, ты слышал?

Он провёл их по одному из виденных Марком ранее мостиков (они и впрямь оказались очень красивы), но полюбоваться с них открывшимся вдруг внизу видом станции не дал — потащил дальше, в переход.

На кордоне, представлявшем собой раздвинутую во весь проход металлическую ширму-гармошку, их покупатель несколько раз условно стукнул в гулкий металл, затем предъявил стоявшим с той стороны караульным какие-то корочки. Скавену тотчас припомнились слова Кости о том, что посетители нелегальных рабских торгов на Барахолке — люди никогда и ни разу не случайные.

А в следующую минуту, пройдя через небольшой, уставленный торговыми лотками с чем-то пёстрым, непонятным, но весьма заманчивым, они оказались на роскошной, ярко освещённой (Марку даже пришлось слегка прижмурить глаза... хорошо ещё, что они были привычны к дневному свету на Поверхности, а то бы точно ослеп!) станции, полной хорошо одетых людей. Все куда-то спешили, шумели, переговаривались, смеялись... Откуда-то тянуло запахом жареного мяса. Марк почувствовал, как закружилась голова, и тут же совсем некстати засосало под ложечкой от голода.

— Ну что ж, добро пожаловать на территорию Ганзы! — ухмыльнулся их конвоир, отпуская руки ребят и поворачиваясь к ним лицом. — И позвольте, наконец, представиться. Меня зовут Элвис, я — распорядитель и устроитель зрелищ в Атриуме, самом лучшем развлекательном центре на всей территории Московского метро! И вы, ребята, если не будете строптивыми олухами, скоро станете частью дружного и сплочённого коллектива сотрудников этого замечательного заведения! Да, кстати, я прошу пардону за то небольшое представление, что мне пришлось разыграть с вашим участием и без вашего на то добровольного согласия. Слова насчёт гонора, который из вас, якобы, будут выбивать — можете забыть, как страшный сон. Этот лох-торговец купился, как нуб[1], на мои «фи» по поводу сомнительного качества товара... вас, то есть. А между тем такие, как вы, парни — стойкие, храбрые, дерзкие — это настоящий клад для Атриума! Я ведь наблюдал всё это время за вами — начиная с вашей феерической драки — и до самого финала, когда вы в эти свои гляделки играли. И знаете, что, парни? Я впечатлён! Вы же — прирождённые бойцы! Таких, как вы, публика просто обожает и готова в прямом смысле носить на руках!.. — Элвис сделал эффектную паузу, затем величественно простёр вперёд ладонь и провозгласил:

— Будущие гладиаторы Атриума, — тут он даже слегка поклонился им, — я приветствую вас!

Эхо его слов улетело под своды станции и разбилось о тихий, но неудержимый и заразительный смех. Это облегчённо, радостно и счастливо смеялся Костя.

___________________

[1] Новичок (жарг.)