Метод Мейендорфа. Трибунал

1. Шесть лет

Господина доктора Мейендорфа, без пяти недель премьер-министра Саксонии, редко приглашали на подкасты, гораздо реже остальных кандидатов с удобными предвыборными обещаниями.

«Те, кто допускает этого популиста до власти, прикармливает его! Вы горько пожалеете! К вам он протянет руки первым долгом».

Обсуждая деяния бессердечного подонка-утилитариста на пути в высшие эшелоны, не упускали шанса помянуть Маляра и компанию, сопоставить их с Лотаром, начиная с растущей год от года народной поддержки и заканчивая его брезгливым отношением к «безнадёжным» категориям лиц. Безвинные законопроекты в защиту отдельных видов животных порождали комментарии к их репостам вроде «Права лошадей и коров занимают его больше человеческих!», и тогда доктор Мейендорф в последний раз глубоко вздохнул. Низко и бессмысленно гавкать на обвинения, даже если их расточители откажутся покидать неприкосновенные гнёзда и убираться прочь за границу. «Теперь мы позволим славянам захватить Германию во второй раз! Блестяще!» — выли критики, когда заходила речь о списке благословляемых народов, а о надеждах на протекторат и Австрии тоже доктор Мейендорф решил молчать до поры.

Как бы Лотар ни перечерчивал в уме карту Европы и ни отсекал чужие края и воеводства, ничто не испугало его противников так, как воспроизведение программы Т-4 и «архивов наследственности». Институт генных технологий с многолетним безвыездным режимом пребывания немедленно приравняли к концлагерю, за воротами которого кончались неотъемлемые права человека и вступали в полную силу Интересы Государства.

Лотара забавляло играть роль злодея, но приходилось уклоняться от статей, придерживать язык и подбирать мягкие выражения; слишком рано заявлять о себе в полный голос — потому он и отклонялся от микрофонов, когда жар полемики и вдохновения застилал глаза. Время развешивать ружья, обещать беспрепятственный выезд всем «истинным патриотам», способным выехать самим и увезти с собой нетленную память о старой доброй Саксонии, притягивать за уши достоинства своей теории и гасить ими моральные недостатки, упущения и уступки. Закоренелых преступников он хотел бросить не только на испытания лекарств и вакцин, но и на донорские органы, если позволит состояние их здоровья, или на растерзание студентам-медикам, если не позволит. «Моя система заставит их принести пользу соотечественникам!» Пусть, считал Лотар, они идут в расход раньше пробирочного мяса с заданными параметрами совместимости, ведь читанные им когда-то медицинские статьи отрицали сказки о порче добродушных тел от пересаженных злых сердец.

Продумывая тезисы для наиболее предсказуемых вопросов-уловок, он сам себя ловил на неосторожной крамоле: «Новосаксонцы не будут поделены на сорта, уроженцев и мигрантов, достойных и недостойных. Я приведу демографию к тому, чтобы до относительно скорого конца времён добрались лишь достойные». Словно Лотар убивать собрался недостойных — прямо противоположный смысл!

«Ты поддерживаешь сохранение саксонского диалекта в новом государстве. Заяви о нём напрямую, на нём же!» — подбивал внутренний голос, и кто-то возражал ему:

«Нет, здесь, в Тюрингии, меня не поймут».

«Вынуждены будут понять».

Ведущая подкаста, как было заведено, зашла издали, успокоила доктора Мейендорфа вопросами о его нынешней должности — и составила впечатление, что дела ведущего саксонского университета Лотара нисколько не заботят. «Скажу по собственному опыту: из оборудования на нашем факультете доска, мел и крепкая глотка чтеца-преподавателя. В редких случаях маркерная доска и сами маркеры, — и поспешил подчеркнуть: — И большего для успешной учёбы не требуется. Остальное на совести студентов. Их успеваемость зависит не от поколения проекторов и виртуальных экскурсий, а от личной тяги к знаниям».

— Хорошо, а что насчёт ваших уверенных попыток занять пост премьер-министра Саксонии?

— Хотел бы я отрицать любые высшие силы, как и их влияние на человеческий мир, но что касается политики, меня неотвязно преследует некое фаталистическое предчувствие. — Он улыбался с мыслью о виновнице его приключений. — Я отчего-то ни капли не сомневаюсь, что меня ждёт успех.

— Вы заранее сознаётесь...?

Доктор Мейендорф поднял руки — для ведущей, а не для видео, которого не снимали; ломал интонации, чтобы никто не вырезал из контекста.

— Если услышите новость о фальсификациях в мою пользу, как ни копайте, моего участия или спонсорства в этом вы не найдёте!

— Вы надеетесь лишь на избирателей?

— Конечно.

— Основная ваша цель на посту премьер-министра — это, м-м-м, реформа социальной политики и здравоохранения?

— Но прежде всего выход из состава Германии. До этого мои мечты несбыточны, а саксонцы не имеют шансов на лучшую жизнь, хотя мы и граждане Свободного государства Саксония. Для нас, восточных немцев и славян, это название — пустой звук.

— И да, этнический вопрос так же важен для вас, как и биоэтические проблемы...

Ей неудобно было обращаться к этим темам в Тюрингии, пятачке между двух лагерей. Доктор Мейендорф не утешил её ободрительным оживлением.

— Считаю своим долгом заранее, до выборов, сообщить о поправках в моей программе. Если вы не возражаете.

— Нисколько. За этим вы и были приглашены сюда.

— Не все славянские народы могут претендовать на полноправное участие в жизни Новой Саксонии.

— К примеру? — тускло поддержала ведущая.

— Если русский с крепкими ближневосточными или азиатскими корнями будет заявлять о равноправии с немцами или сорбами, согласитесь, это не сочетается с моей идеей этноцентрического образования. Панславянскую Иллирию мечтали учредить ниже к экватору, и да быть ей там, не на широте Новосаксонии. Я признаю за некоторыми славянскими народами первопроходничество в моих краях и воздаю им должное, только и всего.

— А если конкретнее, потомков каких народов вы готовы принять в Новой Саксонии?

— Если мигрант в роду не имеет немцев, поляков, чехов и полабов, гражданства ему не видать.

У ведущей увеличились глаза, сломалась линия губ.

— Мы станем не хуже Израиля, пойдём его дорогой, прибежища для чистопор... — Осёкся вдруг. Задумался. — Однородных этносов.

— Мы это вырежем, — пробормотала.

— Ни в коем случае не вырезайте. Это моя неогранённая нелицеприятная позиция.

— Не под запись... — Она сделала жест звукарю, и тот подвинул бегунок. — Вы и мне не дадите шанса?

— Ищите предков-земляков.

— Их нет.

— Депортация тех, кто уже заселился и ассимилировался, в мои планы не входит, — медленно произнёс Лотар. — Доказывайте своими поступками, что в самом деле достойны дышать нашим воздухом, и ничего не бойтесь.

— А кто не докажет?

— Из-за моего скептицизма по поводу трудовой иммиграции и того, что в нынешнее время каждый европеец Севера — раритет на вес золота, я как премьер не могу позволить себе уничтожать каждого десятого или даже третьего из них. Одними обещаниями субъектов не продолжать род я удовлетвориться не могу, так что...

— Ограничитесь стерилизацией, как вы ранее предлагали?

— И принудительным направлением в Институт генных технологий в качестве подопытных. Этот проект я уже несколько лет обсуждаю с ведущими специалистами, и к моменту моей инаугурации он будет разработан достаточно, чтобы я тут же внедрил все экспериментальные практики.

— Стоит ли населению вашего будущего суверенного государства ожидать массовых репрессий и чисток в первые месяцы вашего правления?

— Репрессий? Из-за чего?

— Подавление оппозиции.

— Во-первых, границы для неё всегда открыты, я попрошу её на выход в соседние толерантные страны. Организованную высылку всех инакомыслящих по договору с принимающей страной я проводить не хочу, потому что не вижу смысла.

— А что во-вторых? — Она ожидала услышать самое людоедское проклятье неугодных.

Она его заслужила своей выдержкой, худым заслоном для отвращения.

— Кто захочет эвакуироваться не из Новосаксонии, а сразу из мира живых в порыве попранного и беспомощного патриотизма, тех я тоже удерживать не намерен. У кого не получится с первого раза, тем помогу.

— Но вы же заявляете, что вам дорог каждый... — Она побоялась этого выражения: — Белый человек в Саксонии.

— Вырожденцы обществу не нужны, особенно те, кто при этом торопится наделить этим же очагом вырождения наследников своей фамилии. Людей с суицидальными помыслами и попытками мы отметим в первую очередь наравне с неизлечимо безумными и идиотами в медицинском смысле, преступниками и бродягами в энном поколении, наркоманами и прочими.

«…а на этом мы завершаем подкаст и вы вызываете скорую, так как я не просил подсыпать яд в мой кофе».

«О чём вы?»

«Вызывайте медиков. У вас несколько минут до уничтожения вашей репутации».

Он вздрогнул от переизбытка чувств к вымышленному спектаклю. Чем крепче и слаще кофе, который ему не повезло однажды оставить бесхозным на пару минут, тем глубже и насыщеннее фантазии.

— Простите, у вас был вопрос?

— Если ваша позиция относительно апатридов или нелегальных мигрантов вполне ясна...

— Выдворять без жалости.

— То как вы намерены поступить с бипатридами? Допустим, с чехом, запросившим гражданство или ВНЖ Новой Саксонии.

— Лишать этого второго гражданства. Иначе станут жить у нас, расходовать наши ресурсы и презирать родину, откуда они сбежали по ряду причин, а когда мы возьмёмся о них заботиться как о своих исконных гражданах и в наших же интересах, они мигом бросятся под крыло посольства за помощью. Несправедливо.

— Вы также заявляли о планах аннексировать некоторые граничащие с Саксонией земли и страны.

Он схватился за мягкие подлокотники и так не отпрянул от микрофона — ведущей показалось, что доктор Мейендорф порывался отклониться от неё, чтобы не забрызгать слюной.

— Присоединение — не аннексия! — произойдёт лишь по воле местного населения или его представителей и на правах и обязанностях протектората.

Тот же внутренний голос, подбивавший озадачить ведущую и всех сотрудников студии родным наречием, умолял при очередном, хоть даже ничтожном намёке на художника из Браунау без объяснений и сердитых взглядов вскочить из-за стола и уйти. Лотар и тогда сдерживался, сопротивлялся искусу его неземной вездесущей родительницы. Она направляла Лотара куда следует, натравляла на него свиту ревнителей толерантности и справедливости, вкладывала в него идеи, слова, водила его пальцами над клавиатурой.

Присутствие автора доказывалось всего-навсего тем, что Лотар жил и работал, мыслил и как можно скорее, с живостью воплощал задуманное. Самовольное перемещение ключей с места на место, скрип и взрывной удар двери, мелодичный стук ветвей по стене загородного дома, неожиданные озарения, эйфорические вспышки или задумчивость — как только нарушался привычный порядок вещей, Лотар улыбался тому, что его биографию по-прежнему пишут. Это не могло быть галлюцинацией гаснущего разума, так как автор бы её и прописала или обозначила бы хоть её наличие. Если автор не отметит «Лотар шагнул», он не шагнёт — но оставался вопрос, как Лотар живёт повседневную жизнь, несильно значимую для его политики, перевоспитания и развития как центрального персонажа? Он допускал, что реальность на самом деле мутный мираж, из дымки которого автор выбирает и откладывает в памяти персонажа самое необходимое, что позже ему аукнется или пригодится.

«Автор, это произвол!» — Лотар объяснял её капризами любые нестыковки, неудачи, не забывал и за оглушительный успех благодарить покровительницу; он оглядывался, неожиданно смотрел вверх, вниз, по сторонам в поисках невидимой операторской камеры, фокальной точки зрения.

Автор украшала мир вокруг Лотара, исподволь подталкивала к локациям, игриво испытывала его самообладание и верность принципам или призывала удачу — существовала в реальности Лотара, которую сама создавала, и разговаривала с ним на языке, который Лотару не освоить с репетитором и онлайн-курсами.

Затянулась чехарда из премьеров, гибнущих в больнице или в несчастных случаях один за другим, и у Лотара чаще появлялся шанс выдвинуть свою кандидатуру и проиграть. На считанные проценты его обгонял некто из традиционных партий, покровителей христианской и интернациональной Германии, чтобы уйти с поста через полгода. Лотар славен был не почётным серебром в гонке, а мнимой виной в нескончаемых отставках. В неразберихе и в белых анархических пятнах между перевыборами ландтаг уже пожимал плечами и, выражая народное мнение, готов был доверить себя и Саксонию гораздо более живучему недобитому нацисту-мизантропу с тем, чтобы вскоре аккуратно или насильственным путём сдвинуть его с кресла, когда найдётся вменяемый наместник. Лотар не отзывался на эти планы в репостах, но исследовал профиль каждого, кто точил на него ножи, и не отбрасывал мысль: «а что, если...» Возводить ему крепость вокруг себя или, не отдаляясь от мирных саксонцев, без телохранителей и систем отслеживания играть в кошки-мышки — заранее не определиться.

Ландтаг голосовал за самовыдвиженца со шрамом через бровь и до середины лба, всего лишь пережившего «покушеньице, когда возвращался домой поздно вечером» — так кривил душой этот кандидат перед студентами, и знакомцы осуждённого Рольфа тайком глумились над преподом.

— Вы уснули?

— Нет, — он встрепенулся, заново подровнял стопку рабочих документов. — Мыслями я не здесь и вообще не на работе.

— В вашу пользу уже насчитали голоса, господин доктор? — Коллега оглянулся на циферблат.

— Считают.

Взгляд Лотара не успевал подняться выше органайзера для ручек и карандашей, замирал на столешнице, и Лотар погружался в себя. На перемене он имел на то полное право.

— И почему вы не там?

— У меня уважительная причина: пары до двух часов. Мне сообщат результаты... Какая мне разница, где трястись: при депутатах или при вас?

— Там вам бы сразу на выходе из зала заседаний руку пожали.

— Или закидали помидорами с яйцами. — Лотар обернулся на коллегу; последние три месяца дебатов и подготовок к ним, открытий мероприятий, акций и инициативной службы на двух фронтах его не украсили дёрганым веком и серыми поцелуями под глазами. — Ваша жизнь сильно переменится, если меня изберут?

— Я попрощаюсь с молодой женой.

— Даже так? — Организм не выделил ресурсов для изумления в полную силу.

Коллега, такой же молодой практикант, сжал спинку стула, на котором сидел Лотар.

— У неё диабет.

— Максимум стерилизация, — он прилёг на руки подремать. — А минимум обязательство не рожать.

— Генными вакцинами вы не хотите заняться?

— М?

— Я бы лично из своего тощего кармана выделил на это деньги, если вам будут безразличны судьбы таких, как моя жена и я. Я бы вам очень посоветовал. Редакция генов если не до рождения, то хотя бы после — для тех, кто не догнал прогресс, как я с Луизой. Не придётся столько людей уничтожать и калечить, а люди вам искреннее спасибо скажут. Прислушайтесь к моим словам... Вы слушаете?

— Слушаю, — Лотар приоткрыл глаза. — Но боюсь, вы не доживёте до открытия этих технологий. Особенно ваша жена. Вы уж меня простите.

— Перемена закончилась, — буркнул коллега и ушёл на занятия. Лотар намотал ремень сумки на кулак, последовал за ним и споткнулся о провод.

Затруднительно было доктору Мейендорфу читать лекцию, когда он забывал в конце предложения его начало, говорил вместо одного другое, терялся и отбрасывал короткие отступления на смежную тему, не приведённые в его заготовках дословно... и когда приходилось ежеминутно отдёргивать руку от телефона с нарочно выставленным беззвучным режимом. Как и на шести предыдущих выборах премьер-министра, на четырёх из которых Лотар побывал лично, угнетала мысль о напрасности всего, что он читает, вычитывает и объясняет на филфаке. Студенты начали посмеиваться после третьего проигрыша на выборах, профессора и доктора — после пятого. Участие их в избрании Лотара закончилось на всеобщих выборах в ландтаг, а дальше они наблюдали за порождениями дурной интуиции депутатов.

В аудиториях, на кафедрах его и Ванессы, в трамваях, на пляже и даже на местах преступления Лотар не встречал граждан со схожими воззрениями на общество. Умело ли это замаскированные боты в комментариях с опечатками и ошибками ободряли его ядовитые реплики насчёт хосписов и ритуальных агентств, жители ли не его Саксонии, неясно.

Генная вакцинация... Генная... Инженерия. До сих пор не ближний свет, но Лотар дождётся. Он всю жизнь в Дрездене ждёт, но теперь неизбежного.

Один из студентов неожиданно поднял голову впервые за лекцию.

— Поздравляю вас, — тихо произнёс он.

«На каком основании вы сидите в телефоне на моей паре?» Лотар не услышал того, что сказал.

— С заметным отрывом, господин доктор Мейендорф!

— Минутку внимания! — Он успокоил волнующееся море студентов, волнуясь сильнее их. — Лекция ещё не закончена.

— А нельзя нас пораньше отпустить в честь такого праздника? — сказал тот же выскочка. — Не каждый день же избирают в премьер-министры.

— Но с седьмой попытки... Допишем ещё абзац. — Он договорил и первый бросился в коридор перезванивать председателю ландтага.

Бурное поздравление от Линфреда в личных сообщениях на всю перемену усадило доктора Мейендорфа на кафедре, на том же стуле, и, строча всем, кто примет в его обновлённой жизни наибольшее участие, Лотар нехотя отвлекался для благодарностей и рукопожатий.

Лотар Ванессе: «...я приеду и такой стейк сегодня приготовлю!»

Лотар в чате одной из учебных дисциплин: «Отпускаю вас со следующей пары и не знаю, вернусь ли к следующей. Высылаю сегодняшнюю лекцию, до 22:00 вторника законспектируйте и вышлите мне на электронную почту, отмечу это как ваше присутствие на паре».

Лотар Линфреду: «Спасибо-спасибо-спасибо :-DD» «Наше время пришло». «Готовы?»

Ванесса Лотару: «И переедешь в резиденцию?»

Лотар Ванессе: «Надеюсь провести с тобой ночь». «Я тебя не забуду». «Никогда».

Линфред Лотару: «Был, есть и всегда буду готов!»

Лотар господину Ванду: «Добрый день, на связи ваш давний знакомый доктор Мейендорф. Повторно предлагаю вам должность министра внутренних дел».

Лотар Дитриху: «Добрый день». «Предлагаю должность министра юстиции».

Линфред Лотару: «Что теперь?» «Вы ещё не премьер-министр?»

Лотар Линфреду: «Сейчас сбегаю с пар и мчу в ландтаг, мне всё расскажут». «Полагаю, всё по старинке: назначат в ближайший день поездку в Берлин за одобрением президента». «И лишь потом, может быть, спустя неделю, инаугурация». «А, и присяга ещё».

Господин Ванд Лотару: «На этот раз вы точно не шутите?»

Очередной звонок из ландтага.

Лотар Ванессе: «Планы изменились». «Их меняю не я». «Я на такси из ландтага до дома, собираю чемоданы и сразу же в Берлин».

Лотар господину Ванду: «Нет, я абсолютно серьёзен». «Я давно отметил вас как подходящего кандидата».

Молниеносный репост из новостного канала как знак осведомлённости Лотара о событиях.

Дитрих Лотару: «Я в шоке».

Линфред Лотару: «Мне с вами ехать?»

Ванесса Лотару: «Мне собрать твои вещи из ванной?» «Они нужны?»

Лотар Линфреду: «Нет, у тебя неформальная должность, но я что-нибудь придумаю». «Будешь заместителем или секретарём».

Линфред Лотару: «Я не то что к кормушке хочу».

Лотар Линфреду: «Я тебе дам кормушка!»

Ванесса Лотару: «Алло?»

Лотар Ванессе: «Да, благодарю». «Лилу выведу сам, если успею».

Ванесса Лотару: «Не успеешь, наверное».

Дитрих Лотару: «Я планировал закончить учёбу и отработать по специальности несколько лет, я ещё неопытный адвокат».

Ванесса Лотару: «Наложить тебе разогретую еду в ланчбокс?»

Лотар Ванессе: «Меня покормят, я думаю».

Линфред Лотару: «Да я пошутил».

Лотар господину Кюну: «Зелёный свет Институту генных технологий!» «Свяжитесь с инвесторами».

Ванесса Лотару: «Ехать долго».

Лотар Ванессе: «Ничего долгого, два часа в одну сторону».

— У вас зависимость.

— А у вас нет права ставить мне диагноз, — отозвался Лотар с улыбкой и допечатал Ванессе: «Я даже выспаться не успею».

Он по-министерски догнал трамвай, как хозяин этой земли и властелин городского транспорта упал на свободное место, приложил к валидатору карту первого лица Саксонии. Лотар словно поднялся на две головы выше обывателей, ответственность вмиг излечила хроническую усталость, пробудила силы и заботу о гражданах, в лучшем случае гибридах славян и немцев. «Я ещё сплю на кафедре, чёрт возьми, разбудите меня кто-нибудь! Я внушаю себе, что победил! Неужели это реальность?!»

Он притворялся, что внимает словам председателя ландтага, и вслепую выбирал напиток в кофейном автомате, прижимал карту к терминалу до писка. Грохота и журчания не последовало. «Стаканчик поставьте». «Ой», — он повернулся наконец к машине, немощными руками снял верхний стаканчик с башни, выдал тремором своё чрезвычайное впечатление от смены декораций. Как будто знать не знал о выборах и выиграл их совсем без вложений.

План действий: чуть не рассориться с такой же взвинченной Ванессой ещё по пути домой, утрамбовать два ланчбокса в рюкзак с ручной кладью, одолжить заряженный до отказа павербанк, на всякий случай запасти бельё и бритвенные принадлежности, повиноваться всем женским подсказкам, перебрать документы, поцеловать Ванессу, потрепать за уши Лилу, спуститься и запрыгнуть обратно в правительственное авто.

Обозревать свои свежеприобретённые зелёные и чистые владения Лотара хватило до Тиендорфа, но вздремнуть на рюкзаке и под лёгкой курткой ему тоже не удалось.

1.1.

До инаугурации уходившее правительство уладило с Лотаром бюрократические вопросы, а Лотар с трудом собрал кабинет министров из лиц разных профессий и уровня образования, с какими его знакомила автор в Дрездене двадцать первого века. Доктор Мейендорф постоянно взывал к автору, умолял о помощи и о знаках, кому из его приближённых можно доверить Новосаксонию, и сам присматривался — и остерегался, когда некто из потенциальных хозяев земли сам прилично и робко выдвигал себя. «Ты посягаешь на мою собственность, точишь зуб на людей, их налоги и кошельки, негодяй!..» — но не без осторожности отвечал на заявки утвердительно. Он увольнялся из университета, сознавался, как невыносимо было вести последние пары, передавал группы наместникам или вовсе ликвидировал курсы, пожимал руки студентам; одни преподаватели дарили конфеты, другие фыркали и подавали заявление на загранпаспорт.

Его неоднократно приглашали в резиденцию к предыдущим премьер-министрам на приватные совещания и на обеды, но сейчас его не торопились заселять в жилую часть. Обошлись поверхностной экскурсией, как будто подразнили бездомного, которому не досталось для ночлега гостиничного номера или койки в приёмном покое, — и обсуждением того, кому позволено обитать в этих комнатах вместе с доктором Мейендорфом. Он сразу запросил комнату для заместителя, а с Ванессой он решил это предварительно обсудить.

«Я останусь где есть», — холодно написала она. Они сменили формат на видеозвонок, но Лотар всё равно сожалел, что не может взять за руки капризную, но любимую принцессу.

Не за один вечер она разочаровалась в его заявленной преданности — Лотар так считал; с каждым часом отсутствия Лотара в квартире и университете ей, кажется, всё тяжелее было надеяться, что премьер-министр не покинет её. Он навязчиво выдёргивал её из арендованной квартиры, обещал снабдить всем необходимым для науки и этим словно откупался от Ванессы, в свою очередь отгораживаясь занятостью на особом рабочем месте.

— Личный транспорт мне тоже не нужен. Не хочу, чтобы обо мне судачили как о твоей фаворитке или, чего доброго, любовнице. Я содержанка премьер-министра! Сколько я претензий соберу рядом с тобой!

— Пойдешь за меня? Станешь не сожительницей, а женой.

— Мы это обговаривали и не раз.

У Лотара закралось наконец подозрение, что Ванесса никогда по-настоящему не открывала ему душу и даже не стремилась, а хабилитация — лишь долговременный предлог для воздержания чувств и затворничества от приставучего бескорыстного слуги.

Ещё немного побеседовав, Ванесса отключилась, и Лотар догнал её в мессенджере. «Ответит, когда ей будет удобно».

«Тогда если не резиденция, то усадьба с конезаводом в Майсене, которая раньше принадлежала моему... — Он чуть не напечатал «дядюшке», — далёкому предку. Я выкуплю её у принявшей династии».

Ванесса щёлкнула «Отметить как прочитанное», не появляясь в сети. Лотар дописал и отправил без звука перед тем, как оседлать с Линфредом велосипеды:

«Лошади нужны. Будет конная полиция и гиппотерапия».

«Не знаю, есть ли у меня аллергия на лошадей», — ответила Ванесса и вышла.

Современность не исказила белёный дом и не попрала светлые воспоминания Лотара. Те же запахи, клумбы и тропинки, те же Миллеры у руля; они догадались объединиться оба участка и оживить их разновозрастной кучкой наследников как пансион для дворянских детей о двух корпусах. Лотар, ещё не слезая с велосипеда, пообещал потомку Курта Миллера щедрое спонсорство, прежде чем завести речь о покупке усадьбы, — и не промахнулся; его привлекло предложение изредка останавливаться здесь, оставив за нынешним семейством конезавод и его дела, и неотчуждаемо держать за собой некоторых лошадей. Миллеры, по заверению одного их представителя, в любое время дня и ночи будут рады господину премьер-министру.

Комнатку-музей действительно выделили и обустроили по завещанию Хардвина, нетленно сохранили в нём экспозиции с середины двадцатого века, когда генеалогию Мейендорфов восстановили по архивам и воспоминаниям вздорного Хагена. Древо обрывалось на Фрице и Кэт, а сверху, далеко за границей «владельцев конезавода» упиралось в род прибалтийских немцев. «Недурно», — заключил Лотар; первая ласточка от лидера в общенациональных «архивах наследственности».

Как его предки оказались крестьянами? Начали свою ветвь с незаконнорожденного сына Мейендорфа или их приобрёл саксонский феодал с сохранением фамилии с тем, чтобы они разбогатели и откупились от него, — Лотар забывал историю и тонкости средневекового права.

Приложением к древу шли небольшие карточки с чёрно-белыми фотографиями тех, кто застал эпоху фотографии: длинноволосый брюнет Лотар в парадном мундире, сын его Фридрих, родитель его Хаген, дяди и тёти его — не прошедшие естественный отбор молодые люди и подростки. Портрет прадеда, деда и дядюшки, отцов майсенского коневодства, висели как следующая грань усечённой пирамиды. «Вот тоже Лотар...» — прошептал позади Линфред.

— Скажи мне, — произнёс Лотар. — Я похож на Хардвина?

— Внешне ещё как, а там, глядишь, и от характера что-нибудь досталось. Он тут дружелюбно выглядит, — и как срезал: — А вот тоже Лотар.

— В честь него назвали, вроде бы, — он попробовал легко усмехнуться. На фотографии его голова была повёрнута влево, являя Линфреду прекрасный профиль… идентичный сегодняшнему. Линфред переводил взгляд с брюнета на блондина, пока живой Лотар не возмутился.

— Здесь что-то неладно. У вас есть какой-то секрет!

— Отвяжись. — Теперь его приподнятое настроение не вязалось с недоумением заместителя. — Я ли не Мейендорф!

— Попроси, чтобы они продлили древо. Чтобы обкопали землю вокруг его корней, так сказать. Но кто в вашем роду после Фридриха образовался с такими мощными генами светлых волос, что перебил чёрные?

Хардвин весело щурился с портрета на любимого племянника, от улыбки сгибалась и ломалась линия колючих усов — убеждённый бездетный холостяк, но обожатель и завсегдатай женских компаний. Набожный, но простодушный и иногда легкомысленный балагур, ответственный хозяин, которого вовек не тяготили ежедневные, ежечасные заботы о поголовье. Холостяк, но так похожий на современного Лотара... Блондин...

«У кого теперь спросить, похож ли я на дядюшку внутренне? У автора?!» Чего ей стоит переписать Лотару родословную, вычеркнуть из неё досадную итальянскую примесь, как и Хагена, и так утихомирить жаркую кровь в новой ипостаси?

— …Лотар!

— А. Я задумался.

Нет прока доказывать происхождение от дяди, он заявил о правах на конезавод иным законным путём. С невообразимым опозданием, но тем не менее.

— Оставайся здесь на ужин, а я пройдусь на лошади.

Его постепенно осеняло, счастье нарастало и переполняло — хоть на выходных сходить в местную кирху вопреки атеизму и на могилу Хардвина, обрадовать его чудесной новостью.

До темноты скакал Лотар по чистому знойному полю, взбивал спутанные былинки на коне, вверенном ему до старости. «О, почему ты не подарила меня дядюшке раньше? Почему не оскорбила его склочного брата одним-единственным женоподобным отпрыском Ирмы или бездетностью?» — и возражал себе: «Нет! Корнель бы с ним один мучился».

Вчерашние руководители Саксонии были солидарны с Лотаром в его жажде разгрузить все спорные моменты задолго до дня инаугурации, чтобы у многообещающего и амбициозного премьер-министра осталось время на моральную подготовку к присяге и торжественной речи, что должна была ошеломить публику и затем чётко разрубить на сторонников и противников. «Я не требую стопроцентной поддержки, — твердил он, — но мне нужна чёткая статистика, а не полчище мёртвых душ».

«Так на двадцатый год вашего достославного и неустанного правления вы отмените выборы, ведь их итоги вас наверняка разочаруют, какую бы терпимость вы сегодня не провозглашали», — отвечали одни. «Или вам захочется знать — может, даже поимённо — своих ненавистников», — предрекали другие.

Освободившись от журналистов в девятому часу, Лотар, ободрённый аплодисментами, салютом и четырьмя эспрессо за день, впервые в жизни заглянул на стихийный рейв как раз по поводу его личного праздника. Он планировал заказать строго один коктейль из наиболее угодных ингредиентов и поднять единственный тост трезвенника за Новосаксонию, понаблюдать за людьми, опросить, если позволит громкость и их состояние, и уехать спать накануне столь же напряжённого дня.

Он заткнул рот секьюрити, как потом заткнёт и бармену, пожелавшему объявить имя особого гостя:

— Меня здесь нет по легенде, — и повторил громче, растеряв всю вкрадчивость голоса.

— Кого я тогда обслуживаю? — подыграл бармен.

— Закончите, и я исчезну. И появлюсь снова перед избранными вашими клиентами, — он играючи разбрасывал руки, — как иллюзия.

— Держите, господин доктор иллюзия. Мои поздравления вам ещё раз.

Инкогнито сберечь не удалось, и он приподнимал руку со стопкой, записывая кружок, уже с чужой рукой на плече. «За Новосаксонию!» Новый знакомый присоединился к тосту, стопки звякнули. Лотар опрокинул на язык трёхслойное содержимое стекла и пожалел, что не распробовал его до записи; ему обожгло глотку, а рот оцепила въедливая горечь. Вот-вот его обнимет сила, в прошлом побуждавшая бранить и калечить, и обновлённый Лотар рассмеётся ей в глаза.

Три избранных человека умножились на пять ещё до того, как смесь настойки, рома и чего-то ещё развязала Лотару язык, и отняли у него последние трезвые минуты для чтения и комментирования критики его речи, эксцентричной даже для восточной Германии.

«Когда мы очистим общество от значительной части паразитов, если не от всех, ведь прополка эта в силу природных неисповедимых сбоев никогда не закончится, — когда общество будет освобождено от внутреннего гнёта, фертильные женщины не побоятся вводить детей в этот безопасный мир. Они будут уверены, что дети от них, достойных матерей и отцов, так же достойны жить в светлой Новой Саксонии и трудиться ради её процветания на зависть разлагающейся, не помнящей себя Европе. Им с избытком хватит ресурсов, бюджета, места и воздуха... Тогда-то можно будет говорить, что каждый человек в Новой Саксонии заслуживает лучшую жизнь. Тогда-то я смогу заявить, что быть зачатым и рождённым есть величайшее благо, данное человеческому существу... Мой лозунг: «Нет предела совершенству». Я укажу к нему путь, посильно приближу к идеалу... Мне важно, чтобы общество обыкновенной своей рутиной оправдывало жизнь! Внушало своим искренним коллективным образом, что жизнь наполнена смыслом и стоит того, чтобы быть прожитой!»

Добровольцы охотно вызвались добавить к его программе свои пункты или поправить уже существующие, и Лотар орал на них, не успевая фиксировать всё долетавшее до его уха. Не было ни секунды критически осмыслить всё, что он бегло выводил почти без шансов прочитать наутро.

— Повторяю для прибывшей аудитории и для особо одарённых! — он растерял аудиторию до того, как договорил. — Внимание!! — Армейский командный тон ему не изменил, аудитория вернулась. — Это предварительный список, я воплощу не всё!

— А зачем тогда?

— Перечитаю завтра на свежую голову и отберу лучшее. Как древние считали? Хорошая идея должна звучать хорошо в обоих состояниях. — Он по очереди загнул два пальца: — В нетрезвом виде и в трезвом!

— Так приходите сюда за нашим экспертным заключением, если спиться не боитесь, — гавкнул некто и отошёл. Лотар сиюминутно забывал людей, с кем беседовал и на кого случайно падал его взор в пёстром мигающем полумраке; искать здесь помощников — ненадёжная авантюра.

То ли дело расточать скромные комплименты, которые при повышенной громкости и после «Что, простите?» лишались интимной таинственности. Лотар ни в коем случае не домогался и не пытался купить выпивкой или мелким презентом, но храбро вторгался в обширные личные границы с неприлично пылким «Вы потрясающая, вот что!»

— Я не потаскуха, если вы к этому клоните.— Она скрывала лицо от зевак.

— Кем бы ты ни была.

— Я не хочу знакомиться.

— Но вы знайте это… и носите в сердце своём, — и удалялся наконец.

«Любимая у меня одна, а симпатичных, всего лишь симпатичных в мире много!» — Он затихал в сомнениях, считается ли это изменой или её незначительным, но опасным преддверием хотя б в глазах Ванессы. Он насильно отвлекался, листал реакции на выступление и проникался ревущей музыкой ото всех стен и потолка, и его вымученную медитацию прервали чистым листком под нос. «Можно автограф?»

«Подделать не посмеют подделать, — подумал он, — но будут знать, как она выглядит».

За первым гражданином вытянулась очередь, маркеры пошли по рукам, а Лотару представился шанс натренировать беглую, но внушительную подпись, какую ему в недалёком будущем ставить на сотнях указов и распоряжений. Как внизу, например, этого необычного документа на кириллице... Свидетельство о чём-то на десять лет.

— Я пьяный, но не придурок! — Отдёрнул ручку и вернул лист под гогот. — Будь это на португальском, я бы клюнул. Но болгарский!.. Я славист!

Треды гудели от неприязни или восторга по поводу дерзостей премьер-министра, а в клубе его имя раздавалось чаще и от бо́льшего количества живых голосов. Над ним прорвался фонтан пены от шампанского, и он передумал на бегу раздавать пять всем желающим, спрятался от брызг и наступил кому-то на ногу; он мечтал приберечь чистый костюм до завтра.

Его уломали на второй коктейль, и он несильно винил себя за это. С ним подняла бокалы и публика, и недалеко от Лотара прогремело через зажигающее техно: «Тост за Холоко...!» Он молниеносно хватил по чьей-то щеке то ли ладонью как получилось, то ли крепко сжатым кулаком без размаха, и Иуда упал спиной к ногам приятелей. Вокруг загалдели чуть громче. Лотар с блаженным лицом осмотрел свою руку как чужую.

«Я не хочу никого убивать», — счастливо прошептал он, и люди ненадолго разбрелись; «С кем мы связались, чёрт побери?». Он не сын Хагена, точно.

— Вас арестуют, — напомнили ему.

— Я здесь закон, — он зачем-то схватил пустой бокал, не дал бармену его помыть. — Закон о моих чрезвычайных полномочиях лежит в кабинете подписанный, завтра будет официально обнародован.

— Но лишь завтра!

— Дата вступления в силу стоит сегодняшняя, — и от собрания откололась ещё треть.

В шуме и в чаду алкоголя индивидуально опрашивать нетрезвую («а потому искреннюю») молодёжь оказалось не из простых, и Лотар, с попеременным успехом испытав ловкость и гибкость своего тела в танце, уселся за дальний столик наблюдать в одиночестве за толпой. Особо склонных к пьянству нежелательных элементов он хотел первыми, поутру и с похмельем, загрести под полицейский учёт. Сам он распрощался с намерением проснуться свежим как полевая роса, но ничего сверх уже позволенного не допустил.

Критики уже узнали о его хождении в народ и преобразовали этот жест демократии: «Он сам не знает, как править и с какой программой он пришёл! Он строит планы на ходу! Ему вы вручили должность премьер-министра?»

«Захвати я всю Германию бундесканцлером, крематории бы не остывали. Много работы и всё преимущественно на Западе. В Саксонии-то эта проблема мне кажется исчерпаемой». Ошибкой было пренебречь тезисом о сокращении числа стерилизаций и убийств с развитием генной инженерии, повторяемым почти на каждом выступлении; люди склонны были забывать сотни хороших обещаний и коллекционировать пробные, неудачные или умышленно аморальные.

Аэропорты и рейсы переполнены, писали в новостях, граждане готовы привязать себя ремнями к крыльям или турбине, а города поменьше и семьи, не столь богатые для эмиграции, захлестнула эпидемия самоубийств.

«Почему они раньше не сподобились, как только я пришёл?» — донимал он Линфреда в переписке.

«Наверное, был шанс, что президент откажется тебя назначать, вернёт бумагу с припиской, что вы угробите целую федеральную землю. Последний оплот их надежды — запрет на независимость — тоже скоро падёт, в это реально верят только идиоты».

«Ну почему же? Даже я не уверен в том, что всё получится».

«Восток не нужен Германии, честно говоря. Им не за что здесь уцепиться, мы только имидж республике портим».

Для премьер-министра не существует конца рабочего дня, отзыв ждали уже сейчас, но Лотар оттягивал до завтра миг бесстрашного, чистосердечного признания. Полчаса назад его засняли в клубе все, кому не лень, у кого не разряжался телефон и не забита была галерея, и в данный момент он вполне мог дремать дома вдали от политики и прямых трансляций — как здесь на диванчике.

— Вам не плохо? — К нему подошли сзади, и Лотар испугался, что это журналист, репортёр или вооружённая оппозиция. Нет, всего лишь мирный, заботливый обыватель. Доктор Мейендорф развернулся из плотного кокона ветровки.

— Нет, я... просто лежу. Не сплю.

— Администратор просил передать, что здесь не ночлежка. Уж таковы правила. Будьте вы хоть богом, спать тут нельзя.

— Да-да, я сейчас...

— Вам помочь?

— Нет!

Он поднялся и стиснул зубы, словно это помогло бы ему восстановить равновесие и укрепиться в ногах. Неспитой организм ушатало в духоте и с переменой координат.

— Дойдёте до выхода? Когда проветритесь, в голове развеется.

Лень было подбирать грубое слово. Уходя, он резко наклонился, проверяя, не укатилось ли чего под диванчик и стол, и все мысли вконец перемешались на чердаке.

К одиннадцати часам не сохранилось ни следа солнца, будто оно не навещало Дрезден со дня творения и его всегда освещали холодные фонари. Тишину некрупного спящего города изредка прерывали гудки на вокзале. При всей любви к бесконечным пешим прогулкам Лотар устал петлять, срезать перекрёстки в дворах, стоять на светофорах у абсолютно пустых дорог. Первые машины он повстречал в подсвеченной дорожной пыли на мосту в Нойштадт.

Детские площадки. Подсвеченные статуи во мраке. Световые пятна и коридоры. Брусчатка и асфальт под фонарями сияли лентами в косматой траве. Деревья и столбы отбрасывали по три тени; те перекрещивались в чёрных ромбах, мозаикой разрезали дорожки и газоны.

Над головой, в паутине ветвей мерцали две яркие звезды в мутно-жёлтой бездне. Люди даже светом загрязнили мир вокруг.

Лотар дышал свободно, но заметил это далеко не сразу. Ни мошкары, ни тропических гусениц, ни малярийных комаров, которых он ждёт не дождётся в здешних широтах. Кажется, нет ничего дурного в сумеречном и ночном образе жизни. Человечество выше Италии и Испании треть века мучается от летних температур — отчего ж ему, Лотару, не переучиться спать в жару и утянуть за собой Новосаксонию. Быть весенней и летней сиесте, закреплённой на уровне закона!

Ночная прохлада — блаженство для Лотара. В приятной сонливости, раз уж не просыпается покурить, он вдыхал свежий воздух, чистый, ночной, с загородных полей.

Массовые гуляния потухли, пока Лотар, оглохший и ослепший, праздновал в стенах клуба, — всей Новосаксонии завтра на работу, слоняющихся туненядцев тут по пальцам руки сосчитать. Взмокший, растрёпанный Лотар в пиджаке нараспашку с заевшими в черепе бита́ми бодро шагал по столице, ускорялся до радостного бега. Замирал временами и смотрел на тёмное небо, где чёрная вата рвалась и рассыпалась.

Он главный на этом лоскутке земного шара, Дрезден вот-вот станет независимым, а Лейпциг с Хемницем снова в дураках; прости, Тайлер Тёрнер. Это его город, его граждане и земля, отныне и во веки веков... сколько отведёт автор. «Если кому-то угодно меня застрелить из окна, избранного законным путём кандидата, пусть!.. Если автор надоумит. Ей же это невыгодно!.. Никакого свободного доступа к оружию, только с заключением экспертизы. И так много трупов... Душевнобольных можно вычислять и до терактов с их участием».

В редких окнах горел свет, но не мелькали человеческие силуэты. Лотар едва не забеспокоился, что лампочку выключат спецслужбы, когда приедут констатировать отравление или повешение жильца. Завтра премьер-министр отзовётся об этом, завтра.

Когда он ввалится к Ванессе, не свяжет пару слов в оправданиях, в кого он выглядит вновь встрескавшимся. Он не стал заказывать такси и не прошёл мимо чудесного круглосуточного магазина цветов, где продавали поштучно красные розы. Ожидая у порога, он шутки и извинения ради зажал в зубах очищенный от шипов ствол, но Ванесса не оценила. «Я не через весь город так шёл!» — Она не стала это терпеливо выслушивать.

— Сколько? — Лотар в ответ захлопал глазами, и Ванесса резко втащила его в квартиру за воротник рубашки, чтобы он споткнулся о счастливую Лилу. — Сколько ты выпил?

— Два! Впервые в жизни. — Говорить ещё было тяжело; упражняйся он в возлияниях какое-то время до инаугурации, не вёл бы себя так неказисто и смущённо. Лотар разулся и, желая нежно прикоснуться к макушке возлюбленной, даже не промахнулся по хрупкому плечу, уху, вешалке. Ванесса отстранилась.

— Где был?

— Гулял.

— Гуляка...

Лотар на секунду посовестился, что не жалел непорочных комплиментов для встречных-поперечных барышень этим вечером, — но вдруг хлынула следующая волна восторга, но теперь по поводу того, что наряду с прекрасной Новосаксонией ему принадлежит не менее прекрасная и единственная любимая женщина, верная в горе и радости. Он рискнул взять её в охапку, отнести в более просторную часть коридора и покружить, но Ванесса ударилась о тумбочку в полёте расслабленными бёдрами, вырвалась из непрочных, усталых объятий.

— Иди спать и не подходи ко мне такой!

— Завтра поговорим? — Он снял пиджак и застыл с ним.

— Да, — буркнула Ванесса. По пути в ванную Лотар, не теряя времени, спросил:

— Обо мне что-то плохое написали в соцсетях?

— Я не читаю новости. Мне всё равно, что ты там наговорил... Я спать хочу, а ты до утра собираться будешь?!

К утру Лотар позабыл о вчерашних недовольствах. Проснувшись до зари, он развернул бумажку с каракулями, «книгу жалоб и предложений» из клуба, и как впервые узнал об истинно народных реформах, поторопился поделиться ими с Ванессой, аполитичным и потому нелицеприятным человеком, судом присяжных в единственном числе. Не получилось как в старые добрые приготовить ей завтрак раньше, чем она откроет глаза; Ванесса уже допивала чай с бутербродами.

— Смотри, что мне молодёжь подсказала, — он скромно уселся напротив, забыв о кофе. — Не всё из этого я исполню, может, даже вообще ничего...

— Угу.

— Но ты послушай, чем она живёт: истреблять стариков по достижении определённого возраста вне зависимости от их заслуг; они назвали шестьдесят лет. По их мнению, они в любом случае занимают место детей и юношей, создают огромную нагрузку на здравоохранение и на психику родственников, — но думаю, это уже частности.

— А всё остальное тебя не настораживает?

— В генной инженерии всё идёт к продлению жизни вместе с омоложением клеток, но это не устраивает меня. Люди должны умирать, это закон природы.

— Дальше.

— Детей отчуждать от родителей и воспитывать в спецучреждениях по их врождённому уровню интеллекта... — Он замедлился, а потом схватил карандаш Ванессы с полки и зачеркнул. — Я записал этот бред и бич педагогики ровно так, как услышал. Дальше: упразднение приютов для животных и истребление всех содержащихся в них...

— Лотар!

— Я записывал всё подряд и почти не слушал.

— Теперь они будут ожидать или требовать от тебя это, просто потому что ты пообещал!

— Ничего я не обещал. — Он отошёл за кружкой воды; кофе уничтожит его иссушённый гудевший мозг.

— Знал бы ты, как я не хочу втягиваться в современную политику, ни во внутреннюю, ни во внешнюю.

— И не будешь.

— Но я хочу убедиться, что меня не лишат возможности жить и работать в Новосаксонии как до тебя. Скажи мне?

— Нет, конечно, не лишат!.. если ты ничего не скрываешь.

— Из того, что о себе знаю, ничего. Подам какие угодно свидетельства и справки.

— Думаю, этим займутся не сами саксонцы, а государство. — Он чувствовал себя ещё бо́льшим ничтожеством и рохлей, чем вчера.

— И пообещай мне, что это твоя последняя ночь здесь и ты перестанешь даже смотреть на меня! — Воскликнула она так, что устранила надежду Лотара когда-нибудь вновь услышать «Лоти».

Он как назло уставился на неё, рассерженную до слёз, и, рассматривая её ясные зелёные глаза, опухшие ото сна веки, непричёсанный светло-русый хвост, всё её розовое лицо, попытался навсегда сохранить его таким в памяти... и ненароком потерял счёт времени. «Обещаю».

— Могу я хоть аренду тебе оплачивать?

— Она будет отражена в налоговой декларации? Или это будет считаться растратой государственных денег?

Она сбрасывала с оборонных стен одну деревянную лестницу за другой, и Лотар сдался.

— Между нами всё кончено?

— Боюсь, что да, — она укусила душистый тост с ветчиной. — Но ты не подумай, что я виню тебя или проклинаю твою мечту прославиться таким образом. У нас разные стремления. Тебе интересно одно, мне другое, но я не готова ради тебя отказаться от тихого отшельничества. Я слишком много лет посвятила своей работе, она в приоритете.

— Я понимаю... и тебе спасибо за всё, — он как можно тише повесил кружку на штангу, задержал на ней руку. — Мне лучше сегодня упаковать вещи.

— Не опоздаешь?

— Это недолго, их добрая половина уже в резиденции. Вечером их заберёт курьер, если не возражаешь.

— Лучше один из тысячи курьеров, чем одно Ваше Величество. — Отпила холодный разваренный чай. — Извини за грубости; я не обижаюсь на тебя, честное слово. Я хотела бы, чтобы мы разошлись мирно.

— Я тоже. — Он растерялся, стоит ли ему добавить что-нибудь мягкое и ободряющее от себя или всё уже сказано.

«Лилу я тоже увожу?»

«Это не моя собака».

Он сложил оружие к её ногам, впал в уныние, но уже сейчас начал избегать её взгляда, не выдавая пораженчества, — и не мог нигде отыскать ни розы, ни её обломков, ни лепестков. Он допускал мысль и даже разрешал ей разрастаться, что их отношения с госпожой Климе никогда не начинались, чтобы так завершиться. Ванесса успешно притворялась и наслаждалась ролью сожительницы, а Лотар принуждал её дорожить собой, спонсором и человеком-функцией.

Перед уходом он подкрался к Ванессе в её рабочем кабинете, поцеловал, поддержав за подбородок. Губы не напряглись в ответ, она смотрела как на муху не в своей квартире, по уши занятая редактированием статьи. Когда Лотар удалился из комнаты, вне поля её зрения застучали пятки, зазвенела шлейка, зацокали коготки добермана, захлопнулась дверь.

1.2.

До выступления первого июля Лотар много переживал, что к нему снова пристанут с вопросом «Опишите вашу идеологию за минуту» и, когда Лотар от неожиданности потеряется на половину этой минуты, откажется или прямо объяснит, что его политические взгляды слишком обширны, упрекнут: «Чего стоит ваша идея, если её невозможно пересказать в общих чертах, разобрать на тезисы?» и прошепчут за спиной: «Саботировать!» Кому любопытны все-все грани его мировоззрения, думал Лотар, тем добро пожаловать в его блог; каждый день премьер-министр находил, чем поделиться и о чём высказаться, тем более что его авторитет со дня выборов поднялся до небывалого уровня.

Он повышал голос на брифинге и спустя час на ином собрании являл образец мудрого и невозмутимого отца народа. Командный тон для него служил козырем, пистолетом в спрятанной кобуре, которым он иногда размахивал попусту, отклоняясь от микрофонов, и тут же сожалел об этом.

Хотелось верить, что политики любого толка и возраста беспокоятся перед изложением своих программ. И начинающие волнуются, и продолжающие. И даже те, чьи биографии Лотар напряжённо изучал в последние годы как знамение, перед удачными покушениями тоже обычно не хвастались буддистским спокойствием. На сцене за узкой и шаткой подставкой, в конференц-зале за трибуной Лотару легче греметь на всю федеральную землю, чем перед интервьюером или ведущим подкаста, это факт.

Важнее всего в его предприятии полная неколебимость в суждениях, убеждённость в жизнеспособности и пользе своих запросов и стараний. С какой самодостаточностью и смелостью доктор Мейендорф первым делом отправил в бундестаг прошение отделиться от Германии, с тем же откликнулся на сообщения о дезертирстве саксонцев из мира живых:

— Собакам собачья смерть! — и не спеша, без трусости обосновал: — Если самоубийство и ошибка, если и необратимая и самая большая из возможных, то точно последняя — но я не считаю это ошибкой, это благое дело, самоочищение общества. Если человек считает себя никчёмным, он прав, потому что никто не знает прегрешения человека лучше его самого. У кого провалилась попытка, дрогнула рука или организм оказался крепок несоразмерно слабости духа, рекомендую ему помочь. Пусть государство, полиция и врачебный персонал не перечат праву на смерть. Человек не выбирает, когда, от кого и где ему рождаться, рождаться ли ему вообще, так дадим ему право выбрать, как умереть! — Съязвил злорадно: — Каждому из них по медали посмертно за вклад в очистительную кампанию!

Лотар бредил обоими видами отборов и приводил их в исполнение в каждом новом распоряжении. Эвтаназия как последнее волеизъявление человека, здорового ли, неизлечимо больного ли, перед превращением личности в ничто? Человек изъявит вместе с этим и доверие государству в столь личном и однократном событии — весьма лестно и замечательно. Но она тормозит медицинские достижения? Речь всё о том же, о выделении из ослабленной человеческой массы наиболее приспособленных к среде особей. Отключение от аппаратов жизнеобеспечения тех, чьё тело одряхлеет до апробации «мозгов в пробирке» или удачной пересадки головы? Абсолютно показано. Хосписы? Если умирающему хватит времени завершить наиболее важные проекты, то ему предоставят условия для этого — лишь для удалённой работы в комфорте и при медицинской поддержке и никак не ради бесталанного филистера.

Лотар не противился пропаганде суицида: «Кто лично в этом не заинтересован, того не проймёт, а кто озабочен, того поторопят. И если запрещать самоубийство, то кого наказывать? Неудавшихся, вы предлагали? Они, значит, настолько жалки, что не способны довести дело до конца, раз уж кое-как отважились. Вдвойне презренны для меня». Он припомнил собственную историю и опыт. «А если занялись этим на людях, устроили демонстрацию сожжения или акробатики на краю моста, то наказание им за неподобающее поведение, если выживут. Дорогу мы на красный не переходим даже ночью, потому что дети увидят, а стреляться, прыгать или резаться на публике — это пожалуйста, детские умы не развратит? Исключено».

Содержание предсмертных записок в среднем совпадало. «Мы тоже любим Новосаксонию, точнее, любили то, чем она являлась до воцарения господина Мейендорфа. Своей высокомерной строгостью к частной жизни, цинизмом и амбициями, опоздавшими к Третьему рейху, он добивается обратного: он отвращает от бытия, наполнением которого человек не вправе более сам распорядиться. Объясните ему, гордые сыны Отечества, что никто не рождается солдатом, а во второй половине XXI века — и рабом государства тоже. Неприятно быть ежесекундно обязанным Новосаксонии и обрекать на это младенцев. «Да здравствует евгеника!» — Господин Мейендорф попугаем повторял это более пятнадцати лет, и никто не подверг евгенике его самого, безжалостного мучителя и тирана. Он воистину вечен, но наши правнуки пронесут с собой в эту бесконечную огненную геенну упование на то, что его диктатура падёт. Беритесь за оружие, за пульты управления дронами, идите в подпольные лаборатории, пока паранойя не помутила господину Мейендорфу разум и не заперла его в бункере. За что нам этот хищник?»

Первая ночёвка в резиденции, первый поход утром на цокольный этаж, в личный спортзал. Радионовости в полноразмерных наушниках, приступы продуктивного гнева с началом раздражающих рекламных пауз.

Как-то выражавшие почтение сегодняшней власти ультраправые группировки — отчасти и знакомая Лотару, воссозданная без Рольфа дрезденская банда — не делала чести ни премьер-министру, ни его помощнику. Гробовщики приготовились к повышению спроса, но вынуждены были срочно перестроиться из-за предпочтения Лотаром кремации и примитивных «экологических» захоронений в лесах без декораций, гонора и даже именных табличек. Чума посетила каждый пятнадцатый дом Саксонии, каждого восемнадцатого жителя отослала на небеса в самолёте или без. Сведение счетов, иногда парное или семейное, «к сожалению», преобладали над эмиграцией и консервацией живых тел.

«Вслед за обеспеченным меньшинством заморозить себя решился и Мартин Окке Ингольф, магнат, который не нуждается в представлении».

Рычаги тренажёра хлопнули от силы гравитации, Лотар сел и вслушался. Мартина ему действительно не представили.

«До субботы продлятся его медицинские обследования, составление завещания и прочая подготовка к крионированию. Как сообщают преемники его наследства, его воскрешение состоится на закате правления нового премьер-министра доктора Мейендорфа».

Прямой эфир не дал отмотать на десять секунд и повторить Лотару его инициалы. Ничего в них знакомого. До утреннего брифинга двадцать минут, из них три минуты на душ. Лотар переключился на плейлист, «рекомендованный алгоритмами» на основе усреднённого обывательского вкуса, и оттолкнул далеко за плечи тугую железную рогатку. У него предостаточно времени, чтобы размять сообразительность и без помощи нейросетей догадаться, кому он мог насолить резкими заявлениями. Какой богач и предприниматель откажется от лидерства на внутреннем рынке с момента обособления от Германии? Саксония, как и восток Республики вообще, — промышленное болото на фоне развитого Запада; им никогда больше не сравняться. Чего испугался магнат господин Ингольф?

Какие отрасли подавит и уничтожит Лотар в ближайшие годы? Ритуальные агентства? Телефоны доверия, в которых однозначно, но безосновательно проследят прямую связь с органами политического и, бог весть, социального сыска? Психиатрические лечебницы, центры социального развития, дома престарелых? При современном массовом гниении генофонда господин Ингольф нажил бы несметное состояние на поддержке «уязвимых слоёв населения», и будь он заведующим всем похоронным делом в земле, при желании адаптировался бы на ходу вслед за самозанятыми гробовыми лавчонками.

«Биржевой магнат, владелец семи майнинговых ферм на всей территории федеральной земли Саксония, криптомиллиардер, держатель контрольного пакета акций таких-то компаний, концернов и корпораций», — ответила ему нейросеть. Доктор и премьер-министр Мейендорф спохватился: кем бы ни являлся магнат по заслугам, Лотар выше его, как и любого человека в Саксонии, и у Лотара к нему серьёзный разговор. Расхититель электроэнергии продолжит её растрату, но уже в бессознательном, почти трупном состоянии! Достоин ли он этого?

«Я разочарован земляками. Шовинистская падаль, а он их предводитель из того же ублюдочного племени», — репостили его тайное сообщение наследникам, изложенное близко к тексту. Не его деньги заклеивали Лотару губы и леденили пальцы, связывали руки, чтобы те не подписывали приговор за оскорбление господина премьер-министра, — право на мнение, особенно у того, чьи дни сочтены.

Господин премьер-министр ради заклятого врага, «сжигающего будущее наших детей» охотника за криптой, не отложил бы только поездку в Берлин, к президенту за вольностью наказывать таких, как господин Ингольф.

Научно-исследовательская организация на саксонском севере, близ Торгау, напомнила Лотару хоспис с пристройкой в три раза крупнее и выше жилого корпуса — собственно криолабораторией. В санаторных палатах, рядом с медсёстрами и медиками, и доживал последние дни господин Ингольф. Он не задержал разрешение Лотару подняться на его этаж и постучать в его уютную белую комнатку, не постеснялся в выражениях, принимая доктора Мейендорфа за равного себе, если не за выскочку гораздо ниже рангом.

— Завещание уже составлено и заверено, и на твои людоедские проекты я не пожертвую ни пфеннига. Ты очень предусмотрительно запретил на днях вывод капитала на оффшоры. Мы действовали наперегонки?

Лотар осматривался, облокотившись на косяк, пока господин Ингольф не указал на жёсткое кресло с деревянными подлокотниками напротив себя. Миллиардер не стал располагаться как дома, все необходимые вещи спрятаны были в тяжёлой спортивной сумке у кровати, наверху лишь заряжался телефон, сверкал электрочайник и скручивался пар над одноразовым стаканчиком с чаем.

— Я знать не знал о вашем существовании до позавчерашнего выпуска новостей. — Лотар сложил на коленях блокнот и ручку.

— Я за одно это готов проникнуться к тебе уважением, — проворчал миллиардер. Он оставался чист и ухожен, встретил Лотара в идеально выглаженной белой рубашке, как будто запретил себе впадать в уныние и безразличие ко всему перед лицом управляемой комы.

— Вы не первые ложитесь в жидкий азот.

— Моя отрасль твоими усилиями зачахнет со дня на день, так что инвестирую всё, что скопил, себе в будущую жизнь. Удачи всем, кто намерен богатеть в депрессивной Новосаксонии на костях.

— Однако я не закрывал границы. Ничто не мешало вам сбежать и накормить налогами государство, где к перерасходу энергии относятся щадяще. Хотя бы в соседние федеральные земли.

— Будь проклято моё публичное обещание умереть на земле отцов. — Он откинулся на спинку с заметным огорчением.

— Думаю, крионирование и похороны — это не одно и то же.

«Вы буквально забираете деньги в могилу», — усмехнулся Лотар про себя.

— В глазах нищей общественности и у злых языков и то, и то — смерть. Как ты ещё в двадцатых не услышал это моё юношеское заявление в пылу патриотических чувств?.. Ты, помнится, тоже называешься патриотом?

— Для меня приемлемо отдать три миллиона душ за благополучие одного.

— Какое это будет благополучие? Всенародный траур! Или ты запретишь скорбеть?

— Угадали.

— Ты переплюнешь любого мизантропа, слуга народа. Возводи на мои деньги концлагеря, атомные электростанции, биореакторы, отделения штази — мне должно быть на это плевать?

— Пока вы живы, нет. Вы потеряете субъектность вместе с сознанием, а до тех пор выбирайте смерть какую пожелаете, я не вмешиваюсь.

— Спасибо. Очень оптимистично. Какую юридическую силу тогда имеет моё завещание?

— Это уже сфера не законодательства, а материализма, который я исповедую, — он наклонился к миллиардеру, тот брезгливо отпрянул за барьером из сложенных пальцев. — Труп не наследник личности, в нём проживавшей. После смерти — или, если угодно, в ледяной спячке — вы чисто физически не проследите за исполнением вашей последней воли. Это остаётся на совести душеприказчиков и наместников.

— Но как быть, если я застываю временно, с тем, чтобы проснуться в Саксонии-после-Мейендорфа? У тебя будет право безнаказанно отключить меня от аппаратов?

Лотар переменой позы замаскировал боль в сердце; его раскусили.

— У меня чрезвычайные полномочия.

— Ах, да. И светись я в медиа почаще, особенно в списках наиболее влиятельных криптомиллиардеров Германии, ты и киллера бы на меня натравил.

— Если б вы не ограничились той виной, которую я вам вменяю, то убийцы выдвинулись бы по вашу душу задолго до меня и правосудия.

— Не сжалишься до поры, когда разовьёшь обещанные альтернативные источники энергии? — смягчился он.

— У меня нет гарантий, что вы перестанете делать, что делали, — и так вы лишь отсрочите конец до ближайшего затяжного штиля и пасмурного неба.

— Сам не веришь, «зелёный»?

— Невосполняемые ресурсы более постоянные, а потому надёжные.

— Тогда какая может идти речь о здоровье нации? — вскричал миллиардер.

— Я напоминаю о гражданской атомной энергетике. Её-то проекты уже на финальном этапе, мы поднимем станцию из руин времён Демократической Республики.

— Я повторяю: где тут забота о здоровье нации?

— Вы о риске аварий и утечек? — У Лотара кончалось терпение.

— И об утилизации не забывай.

— Это вопрос времени. Дайте ядерщикам несколько лет, инвестиций...

— ..и они потратят деньги впустую, не в силах продиктовать физике нейтронов свои условия.

— Вы не верите в науку!

— Как ты не веришь в физиологию человека и живёшь достижениями дарвиновской эпохи. Вернёмся к сути. Ты жалеешь о том, что я, уходя, не выделю тебе на строительство лучшего в мире государства, каким ты его видишь?

— Именно. За этим я и здесь. — Он с иронией оглянулся, не наставлено ли на него дуло травмата из-за угла.

— Меня не волнует судьба ни живых, ни мёртвых саксонцев, — господин Ингольф понизил тон. — Вынешь мои органы для ныне живущих с тем, чтобы заменить их потом искусственными, в моём наркозе перепрошить меня как безропотный манекен — бога ради, я не смогу возразить!

Лотар записал что-то.

— Я не хочу больше жить здесь ни минуты, как и тысячи убившихся. Не знаю их мотивов и не заинтересован в том, чтобы сравнивать их мотивы с моими.

— Но вы признаёте, что вас гонит из Саксонии та же причина?

— Она сидит передо мной и разглагольствует. Брешет на собственных людей, запугивает их до суицида, а потом называет это победой!

— В чём я не прав?

— Но моя жизнь тебе отчего-то дороже остальных. Настолько дороже, что ты оторвал меня от дел и запросил аудиенции. Твои ищейки также и в дома самоубийц вламываются за имуществом?

Доктор Мейендорф опять развернул блокнот и затряс ручкой.

— Что ты пишешь?

— Ваши идеи. — Он отчеркнул.

— Ах, ты ко мне за вдохновением пришёл! Как в клуб в день инаугурации!..

— За идеями, которые, пожалуй, стоят ваших налоговых отчислений. Заполучу их тоже как от представителя крупного бизнеса и отброшу вас как шелуху без зазрения совести, как только вам отключат мозг и, если вам было угодно, до эвакуации уже условно мёртвого тела из Саксонской Республики.

— Отбросили бы в любом случае... — Он оборвал зрительный контакт.

«Так и было угодно, ха-ха!»

— Ещё что-нибудь?

— Бери налогами, — шепнул миллиардер, не двигаясь телом. — Я, действительно, не должен хлопотать о том, что я застану постфактум — если позволишь. Мне в этом аду не жить и не виться ужом без криптоферм.

— Одни криптофермы мне и не по вкусу.

— Завтра тебя, ретрограда, ещё какая-нибудь диковинка смутит, ты заблокируешь и её. В Новосаксонии меньше и меньше свободы с каждым днём, а ты ратуешь за свободы. Где они?

«А где ваше невежество?» — Лотар торжествовал.

— Вам нет дела до соотечественников, вы сказали. В данный момент права и свободы саксонцев угнетаются лишь на словах, реальные ограничения вступят в силу, когда наше законодательство полностью освободится от опеки бундестага, но вы уже будете спать, защищённый налоговой бронёй. Предупреждаю, что в ноль или в минус вы никак не выйдете; если я вынужден буду повысить налоговую ставку, то поберегу ваши финансы, как и финансы других снеговиков.

Критический провал в логике, но господина Ингольфа удовлетворил его ответ.

Сложно из людей, позволивших себе холодильник, выбрать по-настоящему достойных этой участи, которым найдётся место в Новосаксонии-после-Мейендорфа, полагал Лотар; «автор с ним нянчиться не станет». Господин Ингольф подтвердил расчётами, что его сбережений хватит на триста лет круглосуточного питания криокамеры, обновления раствора и регенераций тела в духе медицинского прогресса. Доктор премьер-министр из чистого азарта захотел пережить на высшем посту его неохватный бюджет и тогда-то избавиться от обузы крохотного государства — тогда-то у Лотара не будет абсолютно никаких причин продлевать его жизнь.

«Дорогу молодым образцам, лучшим, чем предыдущие! — так отрицал он курс на целенаправленное долгожительство и на бессмертие, каким пытались заразить и его Саксонию. — Подопытный генофонд должен обновляться, эволюция в движении, а не в стагнации стариков», — и где-то в Дрездене возрадовался автор геронтоцидного сценария.

В считанные дни до последнего известия от президента пресс-службы донимали Лотара расспросами о внутренней политике, экономике, и он делал пометки в блокноте либо, что чаще всего, отмахивался: «Не будем ломать то, что до меня прекрасно работало». Испытали и его доверие к собственному кабинету министров.

— А если министра поймают на взяточничестве?

— Докладывайте мне об этом немедленно!

— Можно предположить, что вы будете наказывать их без суда и следствия?

— Если так, что я заодно отращу усы и раскурю трубку. Суды я отменять не собирался, я ещё не обезумел.

Когда новостные каналы возвещали очень своеобразную оттепель, в кабинете премьер-министра между Лотаром и Линфредом кипела дискуссия.

— Если я неким комплексом скрытых мер заглушу обсуждение в обществе этой, да и любой проблемы, поможет ли это? Она исчезнет, если я сегодня ужесточу наказание, а следующим поколениям не с кого будет брать положительный пример?

— Сухие законы не помогали, помните, вы говорили?

— То полный запрет, а это теневой бан. Разные вещи. С абортами то же самое, — Лотар нетвёрдо переменил тему, — Лучше добровольный и под надзором уполномоченных людей, чем вытравливание, притом не всегда успешное... — И зафиксировал в блокноте мысль о комфорте соответствующих операций во избежание, таком размере материальной помощи, какой возможен с казной Новосаксонии, и гарантированной защите материнства с припиской «Развить». Линфред на фоне говорил что-то о врождённой тяге человека к обогащению.

— Линфред, чёрт, — вздохнул Лотар. — Ты мне подозрителен.

— Чем же?

— Тема коррупции тебя прямо-таки не отпускает.

— Насущная тема! Надо её искоренить в зародыше, до обособления земли! Я не прав?

— Смотри, как бы я с тебя не начал. — Улыбнувшись, Лотар оглянулся на пасмурное небо в окне.

— А с себя?

— Я не воровать сюда пришёл и буду пресекать даже мысли чиновников об этом. С мыслями исчезнут и намерения, и деяния.

— А вы не думали, что это может быть в подкорке заложено у всего человеческого вида? — повторил он уже с мольбой.

— Архетип лихоимца, — посмеялся Лотар. — Генная инженерия! Задам этот вопрос в Институте от твоего имени.

— И там я в немилость впаду.

— Пожалуйста, тогда от моего. А ты оставь взятки в покое. Это не главная наша забота. — Он вернулся к листочкам, которые заполнял недавно при журналистах, и добавил к записям Институт генных технологий.

До ареста Линфреда, подозреваемого в растрате богатств господина Ингольфа, оставалась пара месяцев.

2. Четыре года

В цифровом пространстве, забитом информацией от стран-лидеров мнений, ни одному частному и даже независимому инфлюенсеру нет дела до воцарения партии Лотара в лице его одного и до устройства Новосаксонии, как и до стран третьего мира ниже экватора, однако торжественная речь по поводу отсоединения федеральной земли — уникальный прецедент! — раздалась и за рубежом.

Лотар в знак солидарности выступил полностью на саксонском наречии за исключением последнего абзаца, посвящённого лужичанам, в котором доктор Мейендорф на их языке пообещал им поддержку традиций и культуры. В те двадцать минут положение сияющей трибуны Лотара относительно тёмного и бурлящего человеческого моря обязывало премьер-министра, вот-вот господина канцлера, чувствовать себя великим оратором этого и последующих веков, без страха и во весь голос, в забытьи расплёскивать текст по залу, на пике эмоций поднимать левую руку, комкая правой бумаги под микрофонами. То ли исподволь, одной интонацией угрожал расправой тем, кто тайно отвергал его политический курс и готовил против него акцию, то ли бодрил и воспламенял сердца сторонников, будущих цепных псов его режима, — он прежними средствами, риторическими фигурами и жестами, без видеоряда и нагнетающей музыки, захватывал зыбкое внимание аудитории как мог, и та отзывалась неясным, но уверенным шумом, созвучным его безудержной эйфории.

За кулисами, под затихавшие рукоплескания он оттолкнул стакан воды, из массовки сотрудников выдернул за плечи Линфреда, серого кардинала, и просипел ему на ухо в крепком объятии: «Мы это сделали!..»

Назвавшись господином канцлером, он отправил запрос в Чехию на восстановление бассейна Эльбы и постройку очистных сооружений хотя бы на границе с Новосаксонией. Со стороны автономной земли — инвестиции и соразмерная награда за великодушие. Никакого ответа за полгода, и доктор Мейендорф счёл бесполезным повторный запрос, вложился в собственные фильтры на границах, высшей и низшей точке течения Эльбы; поспособствовал тому, чтобы она ясной, как лесной источник, устремлялась в Германию и далее в море.

Лотар непозволительно долго привыкал к полной независимости от Германии. Когда отсохнут последние усики, Лотар расторгнет договоры местных отделений общегерманских сетей и франшиз, когда перестроит экономику, обопрётся на региональный бизнес и залатает бреши в бюджете экспортом всего, когда Саксония достаточно укрепится, чтобы сближаться с приграничными территориями до симбиоза и, наконец, слияния, — тогда Лотар забудет, что когда-то был частью Германии. Ещё дольше народ Новосаксонии, салат из восточных немцев и западных славян, будет примерять эндоэтноним «саксонцы», аборигены гордой резервации.

«Способные быть равными» — девиз частично признанной Саксонской республики. Флаг и герб неизменны, дань традициям. Общественность искала разгадку, как господин канцлер без придирок и конфликтов допустил в своём окружении, а позже и в двухпалатном «преемственном» парламенте левое большинство, и Лотар поспешил радостно обосновать этот феномен с диалектических позиций. Легкое и ироническое сопротивление оппозиции, говорил он, редактирование по внесённым ей правкам двигает эволюцию государства.

«Моё личное отношение к коммунистам не должно накладывать отпечаток на заявленный плюрализм».

«Партия должна быть представлена в парламенте?»

«М-м-м, возможно. Чем их идеи могут быть полезны Новосаксонии?» Большого труда ему стоило не вворачивать неформальный «Новосакс».

«Социальные пенсии нетрудоспособным... Временно нетрудоспособным гражданам».

«Только и всего?»

«Учитывая ваше ведущее направление, уголовная статья за тунеядство?»

«Только и всего».

На том обыкновенно и сворачивали бесплодную тему. Лотар не принимал коммунизм с его «всеобщим братством» больше, чем демократию.

— У кого есть частное подзаконное мнение, точка зрения на обустройство, тому испытательный участок, — он попытал удачу и высказался в комментариях блога.

— Демократию?

— Нет.

— Это она и есть.

— Демократия — это право голоса у всей народной массы. Этого я не допущу.

По периметру Саксонии высадили деревья, барьер от шума и дыма соседних государств, «отрыжек неопромышленных революций», от которых нет и не может быть спасения. Господин канцлер взялся за обустройство земли с мизерным уровнем производства относительно всей Германии, ему проще возводить из праха ГДР заброшенные предприятия сразу экологически дружелюбными, безопасными для среды и всеобщей атмосферы. Зашумят леса, по ним поскачут белки, под ними зашуршат ежи в траве. Пастбища заполнятся коровами, овцами и лошадьми как в старые добрые, и над ними взовьются огни зарубежных спутников, круглогодичные неотвязные звёзды.

«Прочие государства тоже однажды устанут от гаджетов и обратятся к миру вокруг... и что увидят? На что им изливать оголённые нервы, если с очисткой планеты они опоздали? Опоздали и мы, но мы ещё способны отсрочить катастрофу на своём пятачке. А они! Если не они сами, то их дети и потомки задохнутся, будут погребены в том, чем засорили свой дом. Не выйдет отдохнуть от виртуальной реальности в нашей, природной, она не переживёт человечество!»

До того, как разбить виноградники в устойчиво теплеющем климате Саксонии, Лотар должен был разрешить дилемму: как он позволит культивировать в своей стране осуждаемый яд, даже если не получится озолотиться на продаже того, что с недавних пор произрастало во всей Европе в изобилии.

— Если мы избавим саксонцев от аллергии, в том числе на пыльцу, укусы насекомых и прочее, сможем возродить знаешь что? — восторженно вещал он Линфреду.

— Ну?

— Пасеки. У нас расцветёт этот бизнес на бесконечных зелёных просторах, ещё на ленд-лиз бедолагам останется! Пчёлы и лошади на новом гербе в честь пятилетия Новосакса, вымирающие во всём остальном мире виды, — это ли не прекрасно? Крохотная страна-заповедник, надежда Земли. Этого прогресс не должен у нас отнять!

Пик перенаселения Евразии позади, и север с Новосаксом как под куполом. Планета обновляла себя эпидемиями как антибиотиками, засильем кровососущих, климатическими аномалиями как лихорадкой. Лотар апробировал на своих сознательных гражданах сумеречный образ жизни по образцу южной Европы, и иностранцы шутливо прозвали его правительство «бундеснахтом» — шутка до того полюбилась Евросоюзу, что посольства и делегации, гости Новосаксонии, позволяли её себе на официальных встречах. Откуда такая лояльность Италии вне геополитических интересов? Лотар задорно уклонялся: «Личное». Улыбка не сходила с его лица, любые начинания были по плечу свежему и энергичному господину канцлеру.

Сегодня он больше, чем господин генерал, и глубоко внутри себя надеялся, что Хаген, его прежний безусловный и бессменный наставник, удовлетворился бы его успехом и социальным положением.

Ему не было никакого дела до заката цивилизаций по Шпенглеру: его опус магнум, Институт генных технологий, приютил в своих вольерах первопроходцев, законченных и потому обреченных преступников и инвалидов. Их ожидали экспертизы, анализы и тестирования, а их отпрысков — скрещения репродуктивных клеток за пределами тел, воспитание в близлежащих интернатах. Две неисчерпаемые цели преследовали специалисты: извести брак и улучшить очищенный геном. Лабораторная евгеника в рамках закона, изучение особенных людей и добыча из них потенциально полезных качеств опытным путём — наработки Лотара до 1945-го года не все пропали даром.

«Вы говорите, порок страшнее, чем порочный человек. Зачем же тогда дискриминировать этих людей и умалять их достоинство?»

— Врождённый упущенный порок неизбежно предопределяет всю жизнь, таится, чтобы вспыхнуть рано или поздно, — отвечал Лотар. — И заметьте: я не давал команду запустить биореакторы, а байки о человечине в мясных лавках — не более чем конспирология.

— Левые запустили здоровье людей и обрушили им планку личного достоинства, — говорил Лотар. — Исправление будет долгим и болезненным как реабилитация после серии осложнений. Организм Германии, как и целого Севера, разваливается в цвете лет... Если вы называете чистку в Новосаксонии вопиющей и людоедской, то я боюсь представить ваше отношение к масштабу тех же мероприятий на территории ФРГ.

«Если совместить положительную и отрицательную евгенику, население в Новосаксе станет реже, чем в Монголии», — упрекали его.

— Я готов пожертвовать почти всем населением, чтобы в сухом остатке выделить несколько сотен тысяч безупречных людей. Мы за век-полтора проредим общество от паразитов и сорняков, и места хватит всем, — имел неосторожность он заявить, но спохватился после вечерней беседы с Линфредом: из-за чисток Новосакс поджидает беда Исландии. Чудовищная однородность генов, каждый друг другу двоюродный брат и сестра! и у сотрудников И.Г.Т. не хватит воображения, как и у природы — возможностей для их рукотворных комбинаций!

У господина канцлера не поворачивался язык произнести «особь», «поголовье», и он утешал себя: главные недоразумения впереди, далеко впереди, за рубежом Лотарова здравомыслия. Он как диктатор с первых дней выдал себе чрезвычайные полномочия, юридически не подчинился законодательству; соблюдение оного, то есть игра по своим же правилам, лежала целиком на совести. Всё ради экстраординарных моментов, требующих его личного вмешательства, его понимания и окончательного вердикта. «Как только я ограничу свою власть, сам или через заместителя, тогда только бойтесь. Это будет капитуляция поражённого сознания, одно из последних моих распоряжений в трезвом уме и здравом рассудке. Запру себя в Конституции и в кодексах перед тем, как мои решения перестанут внушать надёжность и справедливость».

Были попытки учредить «сервис совместимости» на базе геномов и приложенных к нему анкет граждан, одушевлённых итогов работы огромного штаба генетиков и биотехников, — но Лотар забраковал идею ещё до первых мозговых штурмов: нет гарантий приватности, священного права его подопечных.

Здесь верили либо навязывали веру в ген преступности и паразитизма, в примат интеллекта над телесностью, а к преобладанию социальной ассимиляции над биологической приучали против воли, утверждали его законом, чтобы влиться в общеевропейский альянс в составе кое-каких организаций. Лотар поощрял возвращение местного наречия на бытовом и даже государственном уровне, писал в блог, обращаясь к Саксонии и за рубеж: «Заткнитесь теперь с критикой диалекта, прекратите шутки! Теперь это язык национальности, как австрийский, баварский и швейцарский немецкий, оберегаемый Конституцией! Долой стереотипы о саксонцах как о неотёсанных селюках!»

Он покупал коктейли ещё за евро, теперь же спешил ввести милые сердцу марки и пфенниги, вкрадчиво продвигал тренд на эстетику и винтаж Германской империи без радиоактивной косметики, корсетов и женских тисков бесправия, но при современных достижениях медицины, техники и социального строя, что, впрочем, ему удавалось. Виниловые пластинки с граммофонами, шляпы, чаепития с гостями в общенациональную сиесту входили в моду — конечно же, краткосрочную, — и время замедлилось.

Лотар сам валялся на подушках в своей резиденции до ранних сумерек, слушал отдалённых грохот самолётов и, насильно подавляя беспокойство из бездны дурных воспоминаний, связывался с заместителем в той комнате. «Представь себе, в эпоху, которую мы воссоздаём, люди не знали этих звуков, не видели белые полосы во всё небо. Им не мигали спутники».

Аккаунт Линфреда — не трижды зашифрованный — рассекретили на подступах к счетам господина Ингольфа в часы между констатацией заморозки и возведением глухой брони на его сбережениях с крайне ограниченным доступом. «Если бы я влезал туда со злым умыслом, чтобы вывести деньги, я бы не под своим именем это делал, я не идиот! Глянуть, настолько ли богат господин Ингольф, как его описывают, вот и всё! Честное слово!» После скандала, судебных заседаний и приговора Лотар пересмотрел отношение к тюрьмам как вольеру с неуправляемыми псами, рассаднику неприспособленных к справедливой жизни паразитов, задумался о переоборудовании их в трудовые колонии. После побега Линфреда к невесте и ребёнку, легального в германском праве, — заодно и о порицании побегов как пренебрежения законом.

Пересмотрел Лотар и порядок увольнения заместителей после того, как по Новосаксу от бежавшего Линфреда разлетелись нелестные, но вполне пристойные слухи: господин канцлер учит французский для будущего тесного сотрудничества с Францией, то же и с восточнославянскими языками, которые господин канцлер как славист в оны годы обходил стороной.

Новый заместитель (Лотар, вдохновлённый имперским сеттингом, хотел называть своих заместителей денщиками) — хороший друг сына его студента; к этой компании Лотар ходил в гости уже в статусе канцлера. «Менгеле интересовался близнецами, а господин Мейендорф — левшами», — зашептали, когда Войцех без пышных церемоний вступил в должность. Левши Лотара интересовали ещё со времён корпорации в США, но с итальянцем-святошей не заладилось общение из-за его же, Лотара, излишней напористости.

Войцех печатал что-то на родном языке, потеснив господина канцлера на его кровати в часы полуденного зноя, и господин канцлер следил не за рождением символов в документе, а за пальцами, наскакивающими на клавиши ноутбука слева.

— Как ты думаешь?

— О чём? — Юноша с маленькими глазами и оплывшими широкими скулами отвлёкся на господина, качнул пушистой тёмно-русой шевелюрой.

— Вообще о мире. — Он намекал на левосторонний образ мышления Войцеха.

— Я не знаю, как вы, правши, думаете, — денщик убрал руку от клавиатуры. — Я на своей волне, и психиатры пока не засекли аномалии. Уж какой есть, меня не переучивали... и каким ты меня выбрал. — Он выбил из ноутбука пару слов и снова оторвался от печати: — Ты же не из-за леворукости на меня глаз положил?

— Не только, — признался Лотар, потянулся и смял подушки. Торопиться ему некуда, он в начале пути.

— А ты не думал в свою очередь, — начал он без саркастического упрёка, — как при твоей брезгливости к гомосексуалистам наше близкое сожительство, буквально через стенку, ещё много лет должно продержаться незамеченным?

— То, что я десяток лет эксплуатирую только продажную любовь, ещё не бросает на меня тени, а твоя бесценная Анна всё так же неприкосновенна, кроме её чудесной руки. Я ещё скучаю по Ванессе...

— А поддержать её дело пожертвованиями? Как благотворительность? Хороший пример этим подадите.

— Уже. Их до сих пор устраивает аноним, щедро донатящий на османистику каждые полгода.

— Непередовое направление и никогда им не будет.

— И бог с ним.

Гранты, реставрация письменных источников, командировки — почти всё его жалование отчислялось международному историческому фонду его тайной фаворитки, и никто не встревал в инфополе с разоблачениями. Науки ободрялись в Новосаксе именем закона, и Ванесса, скромный, отчуждённый от прогресса и политических дел профессор, не запятнала себя меркантильным невежеством.

Лотар читал статьи о себе как о необычайно продуктивном главе частично признанного государства сродни Петру Первому, когда отдыхал среди бела дня. Лодырь Лотар; эту сторону жизни наблюдал только денщик и за то, казённая прислуга, друг и второе мнение, награждался зарплатой чуть больше средней по Новосаксу. «Терпеть меня сутки напролёт — тяжёлый и вредный труд», — шутил господин канцлер.

Войцех по звонку ушёл выяснять, кто вторгается в резиденцию для личной встречи с господином канцлером, Лотар вскочил и пригладил волосы.

— Иностранец с туристической визой, вроде бы русский, — лениво доложил денщик, когда вернулся, и поправил воротник Лотаровой рубашки, подал вешалку с костюмом-двойкой. — Инкогнито, отказался себя называть. Сказал, что ты должен его помнить. Я отправил его ждать в приёмном кабинете.

— Спасибо... Я пока не готов с русским без переводчика общаться.

— Вызвать его?

— М-м-м, да. — Он застёгивал пуговицу на левом рукаве, а Войцех одновременно с этим застёгивал на правом, мешался Лотару. — Поможет, если я совсем ничего не разберу. Цель визита он не озвучил?

— Нет, сказал, что лично к тебе дело есть, и на этом всё.

— Мужчина, получается?

— Да, двухметровый, огромный, как медведь.

Лотар напугал своей гримасой отражение в зеркале. Если гость — тот крепкий и сердитый русский, с которым Лотар знался в прошлой жизни, то автор вряд ли могла спрятаться за его тушей. Стоя за его могучей спиной, суфлёром продиктует реплики ему и Лотару.

— Не усилить охрану?

— Не надо, брось. — Он старался не грубить в трепещущих раздумьях. — Ты и переводчик.

Он замедлился перед последней дверью, нагнетая себе интригу и сомневаясь, нужен ли ему рядом денщик. Друг другом, но русский затронет чересчур секретные и запретные вещи.

Тот, кого Лотар запомнил Иван Иванычем и назвал так, здороваясь за руку, раздавил его суровым взором, как таракана. Он полностью обхватил своей лапой изнеженную кисть Лотара, дотянувшись до запястья, а Войцех не стал утруждать его особенностями анатомии, послушно подал правую.

— Ты вернулся.

Переводчик не дождался капитуляции господина канцлера после слов Ивана Иваныча, вместе с гостем и денщиком уставился на Лотара, пока он всем видом намекал: «Иван Иваныч не рехнулся» и конструировал ответ:

— Как и ты.

Иван Иваныч продолжил по-русски, как забивая гвозди:

— Позвоночник прострелили, голову отрезали, сожгли, развеяли по лесу — ничего не помогло. Что ещё мы не учли?

Суставы Лотара не умели хрустеть, и нечего было ему ломать пальцы от растерянности и мыслительной работы, кончавшейся синим экраном. Он слышал беглые гласные, суффиксы, по контексту угадывал время и лицо глаголов, но общий смысл, поданный полушёпотом и под соусом сдержанного гнева, ускользнул от него.

Иван Иваныч нахмурился ещё сильнее от того, как нахмурился от напряжения господин канцлер. Тот помолчал и поднял глаза на переводчика, и напряжение схлынуло, выродилось в жалость. «Я сдаюсь». Ему равнодушно перевели. Речь шла как будто о концовке некого известного гостю и Лотару романа, незавершённой кампании в настольной ролевой игре. Господин канцлер запутался, как ему построить предложение, и доверился помощнику:

— Не мне решать, когда и отчего мне погибнуть.

— А кому?

Лотар откликнулся раньше, чем переводчик открыл рот:

— Девице из того же расового болота, что и ты.

— У тебя в голове всё по-старому?

— Да, и я горд за то, что... делаю это.

— Выращиваешь сверхлюдей, как ты сам. Истребляешь, как в ГУЛАГе. Я знаю, о чём говорю!

Прежде чем затронуть тему парадоксального бессмертия, Лотар процедил помощникам «Выйдите»; если автору надобно о чём-то ему доложить, то она позаботится, чтобы он управился без ушей поблизости. Денщик остался у дверей, но они располагались так далеко от места аудиенции, что ни рассмотреть в щёлочку, ни расслышать почти не получалось. Только если тёмно-серое пятно — господин канцлер в костюме — исчезало из угла обозрения, мелькая в нём изредка в самоуверенном вращении вокруг Иван Иваныча, или вскрикивал: «Станьте президентом, и тогда мы поборемся за свои правды!» и Войцех разбирал чуть больше, чем одного интернационального «президента».

Наконец господина канцлера перебили тяжёлые шаги, усиливающиеся перед выходом, и денщик отскочил, пока разъярённый Иван Иваныч не убил его дверью. Лотар, раззадоренный, словно увиливал всё это переговорное время от большой и противозаконной трёпки, прокричал на русском ему вслед. Ему в последний момент вложили в уста дар красноречивой полиглоссии, не иначе. Денщик не смог представить, чтобы его господин канцлер так бойко отражал придирки на открытых саммитах в век безграничной искренности во всех стилях.

— Чего он хотел?

— Отметиться передо мной первым открытым тираноборцем, притом забугорным, — Лотар едва отдышался. Иван Иваныч будто бы поднял в нём былые поведенческие паттерны, в принципе всё, что их связывало, от факта мифической неубиваемости Лотара до способов её подтверждения — но каких лет, если русский не понаслышке знает нравы ГУЛАГа...

— Выпытал, откуда взялся этот Иван Иваныч?

«Помилуй, я сомневаюсь, что он на самом деле Иван Иваныч, а не какой-нибудь Сергей Сергеич».

— Неа. Он ссылался на генетическую память предков, которым я якобы насолил, — улыбнулся он и осёкся. Поторопился.

— Откуда его предки тебя знают?

— Не выслал б я тебя, ты бы спросил.

Они поднялись в жилые комнаты, и, унося в свою комнату ноутбук без желанных ответов, Войцех повесил на Лотара многозначительную мысль, которую он зачем-то вынашивал с самого утра:

— А мне снилось, что ты плакал.

— Боже правый, и как это звучало? — Лотар не осознал сначала, насколько глубокое это для него откровение и послание от автора. — Мне самому интересно знать.

— Плач как плач. Не всхлипы, а как будто со стонами. С чувством рыдал... — Он собрался уходить.

— Погодите, сударь. А в каких обстоятельствах? Меня кто-то довёл?

— Не знаю. Я бродил тут по канцелярии, по жилому блоку, а ты плакал в голос где-то на фоне. Как бы за стенкой, но я тебя никак не мог найти. Всё за стеной да за стеной. Так и бросил искать, своими делами занимался с Анной.

— И выглядел, наверное, там, за стеной, уродом.

— Откуда мне знать, я повторяю? Левши не ясновидящие, — он безобидно осклабился и жестом попросил Лотара потесниться в коридоре.

Уже ночью, в постели, сидя завернувшись в одеяло и обняв колени, Лотар размышлял над тем, не приснился ли денщику кто-то ещё, не вкралось ли ошибки. Если Войцех не встретил господина лично и притом никогда не заставал его плачущим, как и любой на свете человек на свете включая Лотара, то как он понял, что плакал именно Лотар?

Если и самому Лотару регулярно что-то снится, значит, и он имеет право вторгнуться в чужой сон, глупо отрицать очевидное. Значит, по Коутсу, он во всемирном механизме судьбы. Он идёт по заданному маршруту и принимает заданные решения, вступает в заранее расписанные отношения с людьми и миром. Он смертен.

Его разбила первая в обеих жизнях паническая атака, и он, когда отдышался, отдёрнул руку от пейджера и не вызвав проклятого сновидца, так отчаянно невзлюбил себя за эту слабость, что счёл сегодняшнюю ночь за последнюю.

С какого момента он смертен? Точно не со дня появления из озера, ведь после этого он неоднократно умирал и восставал... Лимит исчерпан. Лотар сам себя умножает на ноль благодеяниями во имя государства. Новосакс близок к гармонии, эксперимент — к завершению.

2.1.

На сессии форума технологий, куда он сбежал от тревог на следующий день, ему показали, какая сущность по смерти диктатора готова его заменить, как — на его глазах — и всё гниющее заживо человечество. Отвлекающий манёвр не сработал.

Лотара, тихо проникшего в павильон задолго до публичного открытия, познакомили с фигуристой улыбчивой и разговорчивой брюнеткой. Её, Элоизу, представили как успешный итог эксперимента, не упомянув генетику, и для господина канцлера было ударом услышать в непринуждённой беседе троих, что это прелестное создание с родинками, морщинками и припухшими нижними веками — эрзац в гендерно стереотипной юбке ниже колен.

Элоиза обладала сознанием, но как сама отметила без механической размеренности и путаницы в ударениях, «полимеры ещё не управляют биохимией». Скрытому вентилятору за рёбрами ни к чему расширять и сжимать верхнюю часть тела и приподнимать высокую грудь, это лишь имитация мышечных сокращений, напрасный расход заряда ради правдоподобия. Неритмичные рывки двигателя в той же зоне, нарочно усиленные, имитировали биение сердца; Элоиза, гордая за своё существо, подтянула и прижала костяшки Лотара к шее, к проводам, по которым струился пульсирующий ток, — так Лотар, далёкий от электродинамики, это понял.

— В меня ещё не переливали кровь, я не нуждаюсь в пище и у меня не отрастают волосы и ногти, я питаюсь от индукционной катушки, но чувствуете, какая у меня кожа? Такая же, какую выращивают для пересадки обожжённым людям. Каждые несколько лет в моих сестёр и братьев добавляют новую частичку от ваших тел, рождённых женщинами естественным путём. — Она выпустила рубашку и обнажила складчатый живот с филигранной копией пупка. — Неотличима от вас! И я сейчас не воспроизвожу заданный текст, не обращаюсь к базам данных, так сказать, не лезу за словом в карман. Так называемые мысли и нейронные связи я наращивала сама с помощью тех же традиционных источников информации, как и вы в детстве. Спросите меня о чём угодно, и я попробую ответить от себя.

Парализованный Лотар бросил тщетные попытки найти в Элоизе изъян, безусловно причисляющий её к расе роботов, или дождаться нечеловеческого бага. Что спросить?.. Он сдержался от вульгарной шутки, на которую сейчас любое нерукотворное сознание учат реагировать смущением, тактичным замечанием или такой же вульгарщиной.

— Я не всезнайка, и вы в этом убедитесь. Учтите ещё, пожалуйста, что я не предвижу будущее.

Лотар мало читал о тесте Тьюринга и ещё меньше представлял, как его можно организовать сию секунду. Он обратился к себе и, опустив глаза, как бы с трудом собирая что-нибудь на едва знакомом языке, зашевелил губами.

— Извините, господин доктор Мейендорф, — без запинок, но с быстротой и чёткостью теледиктора прозвенела она, — но я не умею читать мысли, по губам в том числе. Или вы проверяете, насколько остёр мой слух? На данном этапе не такой острый, как хотелось бы.

Пока она щебетала, чуть расслабившийся Лотар глубже окунулся в воспоминания последних дней; Элоиза медленно добивалась своего, он проникался хоть и ироничным, но уважением к роботу как к настоящей личности, созревающей долго и на органическом топливе. Лотар, как во сне, принимал её за себе подобную, за нечто большее, чем микроволновка, электрочайник или телевизор на дистанционном управлении.

— Какое большое личное открытие я сделал вчера вечером? Около одиннадцати часов.

— Вот вы и подловили меня.

— Существует ли в моей религиозной картине мира некий личный покровитель, тот, кто в отличие от вас знает моё завтра? — Он зажёгся. — Опишите эту сущность.

— Я не могу! — воскликнула Элоиза без мультяшных слёз и выпрямлений рук вдоль тела.

«Ха! Вложи автор это ей в прошивку, я б решил, что здесь всё кончено. Но про остальное... Они идут к тому, чтобы роботов и в правах с нами уравнять?!» Неорасизм, предположил Лотар, и не одёрнул себя за эту позицию. Возьмётся за её популяризацию до того, как социологи изобретут и раскрутят этот термин.

Он помнил про эффект зловещей долины, но не испытывал его перед Элоизой. Как ни таращился в её блестящие глаза, не видел машины. «Вы беспокоитесь, по вам это очень сильно заметно. Я могу чем-то помочь?» — сказала она, задвигала мясистыми натуральными губами, подкрашенными грязно-розовым тинтом, и Лотар поймал молчавшего гида за запястье так небрежно и хищно, так что он вскрикнул. «Мы... Нам нужно кое-что обсудить». Он приберёг окончание «...насчёт вас», отвёл гида в сторону и, из всех сил пряча тремор в рукавах пиджака и карманах, прошипел:

— Позовите сюда администратора. Руководителя этого форума, творца Элоизы, кого угодно из них! К-кто б-бы это ни был. Он здесь?

— Кого именно позвать? — растерялся гид, словно он был повинен в треволнениях господина канцлера.

— Ответственного за эти технологии, — выжал он по слогам, чтобы не связать слова в узел ерундой без начала и конца, — на грани живого и неживого.

— У вас есть предложения? — Он сам не верил, что говорил, господин канцлер выглядел настроенным лишь на разгромные жалобы и претензии.

— Мне надо поговорить об этом с автором проекта!

Его не беспокоило, слышит ли Элоиза незаслуженную критику. Она топталась на месте, надеялась, что с ней снова вступят в диалог, что ей наконец восхитятся.

— Вы против них?

— Это неэтично... — Он удивился тому, как быстро нашёлся, и ухватился за эту соломинку. — У них совершенный естественный разум на нашем уровне, они почти люди, а мы их... будем эксплуатировать? Как крестьян, как домработниц?

— Присядьте.

Господин канцлер, рассуждая о сознании роботов, не собирался терять собственное, кровь не убегала с лица и не свербело после неё под бледной кожей, он держался на ногах, хоть и дрожащих. Гид неким беззвучным способом призвал волонтёра с водой, начал старательно, но тщетно внушать: «Это-то реальный человек, обещаем! Элоиза единственная в своём роде под этой крышей». Лотар отмахнулся от воды, задумался, тяжело дыша и вздрагивая.

— Знаете, — атаковал он ведущего разработчика Элоизы, когда он объявился, — занимайтесь этим за границей, разлагайте заграницу эврикой... Выдающейся, это бесспорно.

— Спасибо за добрые слова, — ему ответили, — но Элоизу и её аналоги мы создавали как раз по швейцарским, французским и американским лекалам.

Фантазия Лотара мигом преобразила говорящие головы в ноутбуке во время онлайн-конференций в таких же механических Элоиз, не знавших материнского чрева. Кто знает, во всём мире уже целенаправленно лепят из полимеров дипломатов и президентов, людей-функций, не оставляя шанса случайному переплетению генов мужчины и женщины, вольному в определении своей судьбы, — всё так, как Лотар мечтал в середине двадцатого века, но на почве прогресса.

— Всё так, — гид усугубил дело. — Там производство пост-людей поставлено на поток и очень распространено, хотя по большей части и подпольно.

«Подпольно!..» Лотар подозревал теперь весь мир вместе с родной Германией в злоупотреблении их... не функционалом, а уже регулируемым и охраняемым трудом. Что, если пост-люди возомнят себя самодостаточными и поднимут бунт?..

— Там им и место, — вздохнул он. — Либо поддерживайте эту ересь во Франции, за Атлантикой, где хотите, либо разбирайте на микрочипы.

— Но в них вложено много времени, денег и сил инженеров-конструкторов! Им возместят затраты?

— Я лично! Дам сколько потребуете, но не пускайте в массы этих... гуманоидов.

Господин канцлер в ужасе покинул павильон за четверть часа до захвата его журналистами и репортёрами, но короткое присутствие Лотара здесь не осталось незамеченным из-за беспечной болтовни Элоизы. В интернете растекался плач изобретателей, кого минула возможность поразить господина канцлера своими творениями, а Лотар тем временем шумно выговаривался денщику за чашкой кофе:

«Ещё до пост-людей эмоции, натуральные психические явления стали рудиментами!.. Такие механизмы не умеют сочувствовать тем, кто не родился сразу взрослым, метр семьдесят ростом! Если им понадобится, они притворятся, — если им подгрузят эту опцию. Идут в ногу со временем, ничего не скажешь... Я выращивал людей все эти годы, чтобы их заместили машинами! Борюсь за чистый воздух, чтобы у них пропеллеры не засорялись? А мясо, кому нужно в двадцать первом веке мясо, если не им будут набивать аккумуляторы?!.. Я за исконно живого человека, живого до последнего органа, за росток из двух соединённых половых клеток, — вот это человек! Они продолжат писать ручками, продолжат читать и развивать мозг иностранными языками до конца времён! Пусть поют бессмыслицу, потому что это их радует! Пока я жив, не состоится на саксонской земле перехода от частичных, пусть даже вспомогательных протезов к замещению всего человека!»

От его позиции отдавало лицемерием: для благоразумных голов на заказ выращивались крепкие тела взамен немощных, как и зачатки пробирочных биоматериалов.

— А генная инженерия — это другое? — спрашивали у него простые обыватели.

— Мы либо ускоряем ход естественный ход эволюции, либо поправляем недочёты. А это изнасилование идеи...

— Божественного творения?

— Ни в коем разе... Идеи биохимической основы всего сущего. Не в том дело, что они расходуют электричество, а в том, что это надругательство над матерью природой.

«Они, — гремел Лотар на всю саксонскую часть медиапространства, — отнимут у вас, живорожденные люди, рабочие места. Они порушат демографическую статистику, когда забьют собой жилое пространство, стартовые звенья эволюции из ниоткуда, — а ни заполонят в два счёта как южане... Вы, пост-люди, консервные банки наизнанку, вынуждены нам покориться, потому что наши отдельные представители, ваши отцы и создатели, имеют на вас неограниченные права и полномочия, как на любой технический прибор, бездушный, ровно как вы. Вы функции, а иначе — нахлебники нашей культуры и благ. Для вас здесь не будет никаких льгот и пособий потому, что вы особенная категория населения не с социальной точки зрения. Для вас здесь не оборудуют ни техцентры, ни заправки. Саксония — территория настоящих людей. В любом ином месте земного шара вам рады, но не здесь. Убирайтесь, если вам не повезло обрести сознание на верстаке, в руках изобретателя, если не повезло быть собранным в этой стране».

Саксонию прозвали Неорейхом, а Лотара — истинным наследником того, на кого он покушался. «Нашёл мальчиков для битья», «Ксенофобия в чистом виде», «Он перещеголял самого! — Уже!», «Власть вскрыла его нутро, вот настоящий Лотар под маской хи-хи, ха-ха и токсичной заботы, утопленной в крови», «Поднял методички гитлеровских времён», — писали о нём, но Лотар был неумолим. «Шутите? Я тот монстр, против которого боролся?» — В зеркале он видел себя преображённым, с тем взглядом зверя, с которым охотился на Барта и которым ныне провожал душевных инвалидов во двор И.Г.Т.

«Я приму их при условии, что вы, мастера-пигмалионы, накрените их интеллект в сторону робота, отключите мнение и мышление, до упора выкрутите рабское послушание, — тогда и только тогда. Иначе они не вытерпят многолетнее служение нам». Он упрямо отрицал многогранность их личностей — по его параноидному суждению, всегда вторичных и неполноценных «оттого, что они появились позже сапиенсов». Лотар вычеркнул пост-людей из кандидатов в ницшеанские сверхлюди: ни грамма вложений собственной воли в их состояние; Лотар вообще отказывал им в самостоятельной воле, и если они демонстрировали её видимость, то в её изъявление. Он, читая посты и статьи о себе, не сомневался в своей позиции, готов был поправлять экспертов-симулянтов и причислять себя именно к неорасистам, а не ксенофобам и тем более нацистам. Пост-люди раздражали его заочно одним своим устройством и происхождением.

«Пост-люди, честно говоря, не раса! Это не люди, у них нет и не может быть врождённых национальных признаков. — Он заворачивался до удушья в надменные лозунги, в обход парламента и Конституции сыпал удачные тезисы вслед за неудачными. Остановиться и принести извинения хотя бы ради репутации он опоздал в любом случае. — Моя ненависть — это утрированная ненависть к миксерам!»

«Ненавистью к утюгам» сейчас можно было назвать, скорее, неприязнь к отживающим себя органическим людям, ведь общество давно перешло на отпариватели.

«Я утихну, когда последний пост-человек покинет Новосаксонию. Не раньше... Негуманно не мне отменять их и науськивать вас на них, а вам производить их в месте, где их не ждёт ничего хорошего. У живорожденных младенцев больше привилегий». Ради этого Лотар не запугивал юношей и девушек принудительным донорством половых клеток на пике репродуктивного возраста, в ущерб экономике инвестировал в гипотетическую утопию будущего без ядерной войны, устраивал лучшую жизнь на всех этапах. От ранней профориентации до исправления приобретённых недугов по последнему слову медицины — благоприятствовал тому, что заявлял в торжественных речах в начале правления.

— Я много лет утверждал, что против геноцида; не отступаюсь от этого и теперь.

— Вы отрицаете наличие у них генотипа?

— Это сборка человека целиком по заданным параметрам, когда исключается генетический набор от родителей... — «Так неинтересно работать с популяцией», хотелось ему прибавить. — Итоги этого одухотворённого творчества не в ближайшее время удостоятся одинаковых с нами прав, свобод и звания дееспособного человека в принципе.

— Что в них определяет сознание? — злобствовал он. — Вовне оно или его симуляция выражается словами элементарной нейросети, но что есть сознание как таковое? «Способность формировать своё, ни на что не похожее мнение»? — он предвидел ответ. — Вывод: конформисты — не люди. Тогда пост-человек, может, определяет, когда ему надо, эм-м, подзарядиться?

— Как любое живое существо или электронное устройство.

— Вы бы доверили ему обучение детей? — последний аргумент.

— Конечно, он идентичен человеку, готов перенимать и транслировать знания.

— Никогда пост-человек по-настоящему не посочувствует ребёнку! Он сам не был ребёнком, ему не понять человеческую боль и психику! — Ужас пещерного человека перед огнём прогресса.

«А как им, якобы одухотворённым мясным машинам, справляться с естественной для человека тягой к телесным удовольствиям, у кого-то заглушённой, у кого-то обострённой до крайности? В чём им находить вкус к жизни, как они почувствуют удовлетворение от своих трудов? Никак, я полагаю. Вы, изверги, говорите, что их стремление к познанию и достижениям должно быть ненасытимо, они должны без оглядки и остановки направляться туда, куда их ведёт чистый и освобождённый от плотских страстей разум. И вы меня называете жестоким? Разве это не новое рабство, интеллектуальное?»

Лотар возражал и против юридического признания таких «детей» кровными родственниками, и против оцифровки сознания, к которой пост-люди оказывались наиболее близкими. «Я не для этого, — повторял он, — очищаю свой кусочек планеты и укрепляю ваше телесное здоровье, чтобы вы поголовно ушли в виртуальность!.. Не соблазняйте опоздунов тамошним даром телепортации».

«Я канцлер и я определяю, кого желаю и не желаю содержать, ни с кем не считаясь, особенно с мольбами тех, чьё существование тут под угрозой! Людям безразлично, что о них думают москиты, их уничтожают без переговоров!.. Или вы уезжаете вместе с потайными зарядками, запчастями и аккумуляторами, или я поручаю взломать и расстроить с радиовышек ваши организмы. Страховки и компенсаций не будет, я без концлагерей отправлю вас на помойку. Не на этой земле требуйте пощады, а где вам, людям вне нашего человеческого будущего, предоставят убежище».

Нажил проблему, и автор не поторопится его убивать, пока в Новосаксе не разрешено это великое противоречие. Лотар сам проблема.

Второй приступ полуночного ужаса, маниакальное листание ленты с угрозами и проклятьями в свой адрес, пожеланиями смерти, нередкими на его веку. Автор, кажется, намекала Лотару, что он непригоден для будущего, как и господин Ингольф, но у того хватило решимости себя заморозить. И он, и пост-люди Земли, и неповинные саксонцы рассыплются прахом, если Лотар через силу убьёт себя, автор всплеснёт руками, но даст разрешение на смерть.

Психиатры заинтересуются им первым долгом, если Лотар однажды откроет спецслужбам доступ к мыслям гражданских и приравняет их к деяниям — чему отныне красный свет.

Лотар — проблема, довольная своей участью, гибнущая в смраде гордыни и высокомерия белого человека. Войцех и тот в Интернете божился, что непричастен к его принятию решений и не разделяет его взглядов, но на самом деле много беседовал с Лотаром на эту тему.

«Подставь вместо пост-людей любую другую группу, хоть южан, хоть евреев, будь они неладны, и получится сущий кошмар», — твердил он то же, что твердили в комментариях под постами господина канцлера. «Брось, — отвечал ему Лотар. — Народы перемешались, большинство поглощало меньшинство всю мировую историю, концов не сыщешь. Больше половины землян не могут определиться, кто они по крови. Назначение титульных наций — это так, формальность. Так что национализм как таковой сейчас — чепуха, если задуматься».

— Пост-людям можно будет въезжать сюда?

— Как, если не будет оборудования? — парировал Лотар.

— Даже для туристов?

— Для туристов — значит, для всего общества. Найдут лазейку. Или соберут сами по аналогии...

— Тогда их ничего не остановит.

— Тогда их обнаружат чуть позже!

В видеокамере домофона мелькнул подтянутый блондин в светло-сером костюме нараспашку, подбежал к воротам Института генных технологий, надеясь, что охранники не опознают его раньше времени.

— Господин доктор Мейендорф беспокоит, впустите.

По сигналу он ворвался на территорию, где начинался пансион-санаторий. Тихие заключённые, разбредясь по садику, внимали на лавочках шелесту лип и кустарников, гуляли стайками и обсуждали что-то, разминались на спортплощадках, читали в тени, пока тонкие и рваные облака заслоняли палящее солнце. Когда оно выпутывалось и окутывало зноем двор, некоторые жертвы манипуляций не прятались под козырьки и листву, продолжали тренировки и прогулки.

В эти знойные летние дни никакой саксонец не высмеивал соотечественников за зонтики, а кто берёгся панамой или кепкой, приподнял их перед Лотаром. Господин канцлер на бегу раскланялся в ответ; он торопился, чтобы сотрудники не успели по тревоге улучшить все параметры и навести порядок.

Фасад И.Г.Т. красноречиво отражал принципы заведения: нет пандусов, горок, кнопок вызова персонала, табличек со шрифтом Брайля, жёлтых маркеров. Последователи Лотара не подразумевали, что люди с ограниченными возможностями будут сами по себе, без провожатых входить в эти двери.

— Вы... без никого? — Его встретил один из секретарей, по воле случая обретавшийся поблизости в роковую минуту.

— Заместитель на то и заместитель, что исполняет мои обязанности в моё отсутствие.

— И без съёмочной группы?

— Подумал, что её не нужно созывать на то короткое время, которое я у вас отниму. Как любому спонсору, мне важно знать, как функционирует предприятие, которое я обеспечил. Начнём с программ, которые вы проводите со дня открытия.

Чуть дальше центрального холла их настигли вооружённые лица, Лотар прянул, в последние дни насквозь пропитавшийся страхом покушения. «Персональная охрана для гостей», — объяснили ему.

— Отставить!

— Их содержат здесь только ради вас и любого гостя вроде вас.

— Приказа защищать меня не было.

— Гм, есть вероятность пострадать от рук подопытных.

— Хорошо... Неужели они так вредоносны для чужаков? Или вы не пресекаете эти порывы?

— Если конкретнее, то для распорядителя их судьбы, — поправил секретарь. — До завершения опыта никто не может точно предугадать его ход и результаты. Что угодно может спровоцировать сбой.

— Понимаю.

— К тому же вы сами сняли с нас ответственность за ошибки в первые пятнадцать лет, до созревания первого поколения.

— Срок истекает, — Лотар улыбнулся, — но я не предостерегаю.

Общесаксонский штаб психиатров сократился за ненадобностью, как и предрекал Лотар («Они станут столь же редки в Новосаксонии, как ветеринары-специалисты по коалам»), и рассеялся по филиалам Института. Направление к нему в местное отделение так называемого «лепрозория» ещё не навлекало на человека проблемы и предрассудки, а когда диагноз подтверждался, пациент становился жильцом удобной палаты, — зачастую бессрочным, и тогда сотрудники в своём праве привлекали его к любым экспериментам.

Лотара вели по коридорам, и атавизмы селекционного проекта Лотара — упущенные незарегистрированные дети, в том числе неясного или нежелательного генотипа, потомственные преступники — занимались своими делами за полупрозрачными дверями палат. За одной, открытой, пациент, вот-вот из кровати, таращился на руку под струёй из крана и паровым облаком. Кожа краснела, но не опухала и не слезала, боль не искривляла лицо, не выжимала криков и не сдавливала челюсти. Человек стоял, потрясённый, и боялся сунуть вторую руку в кипяток. Его паралич над белоснежной мойкой не походил на мазохизм или выполнение приказа.

— Укрепление кожи? — спросил Лотар у работника, которому его передал секретарь.

— И угнетение болевых рецепторов. Два-три поколения — и мы отправим их в космос с одним кислородным баллоном на голое тело.

«Вы поняли мои слова слишком буквально, но так тоже хорошо».

— Снаружи, верно, гуляют такие же стойкие к жаре люди.

— Да. Добиться иммунитета к высоким температурам сложнее, чем к холодным, но сейчас нам ещё приходится надевать на пациентов маски для защиты дыхательных путей. Мы справимся и с этим.

Лифты в И.Г.Т. использовались только грузовые, для тележек и скопления людей вроде данного: младший работник «пансионата», господин канцлер и хмуро молчавшая охрана.

— Когда вы выйдем, можете оставить нас... — он взглянул на бейдж на белом халате сотрудника, — с господином Графом наедине на минутку? Нужно обсудить кое-что с глазу на глаз.

— Нет, — шепнул сам господин Граф.

— Кто здесь власть? — вспыхнул Лотар. — Вы меня уведомили об опасности, я услышал и дальше сам за себя отвечаю! Уходите!

Они прибыли на седьмой этаж, но вышли из лифта только господа Мейендорф и Граф.

— Чего вы испугались? — Лотар хотел подбодрить его, смутившегося вдруг чем-то.

— Этот разговор наедине касается условий содержания наших пациентов? Мы неправильно поняли ваше распоряжение насчёт...?

Лотар приподнял руку ко рту, и работник умолк.

— Мне нужно было отделаться от охраны, — Подтолкнул господина Графа и зашагал за ним с былой резвостью. — Акселерация, вы говорите?

— Да, и мы стремимся ещё сильнее сократить срок обучения, с шести до максимум четырёх лет.

— Как вы этого добиваетесь?

— Помимо сбалансированного рациона, генетических факторов и общего уровня жизни мы подключаем стимуляторы и сжатую по срокам адаптированную учебную программу.

— Стимуляторы не разрушают тело с психикой?

— Мы постоянно наблюдаем за поведением детей, собираем анализы, проводим диагностики... и корректируем дозы.

— На чистоту эксперимента это не влияет?

— Не больше, чем другие сопутствующие методы.

— Вы учитываете шанс выгорания? Что эти вундеркинды состарятся к двадцати годам?

— Непременно, поэтому не спешим внедрять эту технологию за стенами Института. Эксперимент займёт не одно десятилетие, но, думаю, без этого будущее не наступит.

— Будущее, где люди взрослеют в двенадцать, а потом доживают двести лет, — они застыли и пропустили вперёд медсестру с пустой инвалидной коляской. — Ни один вариант развития общества и технологий не стоит детства. Не будьте до него жадными, знайте меру.

Речь шла о тех пост-людях, сорт которых Лотар одобрял безусловно: пост-люди из живой материи, его окультуренная и куда более плодоносящая пшеница, его скороспелые помидоры.

«Десять лет прошло...» Лотар подхватил рукой голову и отвлекся на пробку в автомобильном окне ещё до того, как Ванесса вышла из сети.

«Тайна переписки у нас соблюдается! Хоть так могу поговорить с тобой, но невозможность прикоснуться к тебе что пытка».

«И не мучайся». «Ты снова пьяный?»

«С того дня я абсолютно трезв».

«Рада за тебя». «Если ты не знал». «Или тебе не донесли». «Я третий год загибаюсь от сосудистой недостаточности». «Из-за атеросклероза». «Жить осталось считанные месяцы». «Так как твоими молитвами у меня, инвалидки в здравом рассудке и на обезболе, есть право на жизнь, я им воспользуюсь».

Лотар не перебивал.

«Можно оттянуть дату смерти, но лечиться некогда». «Я работаю с утра до ночи, по восемнадцать часов в день». «Принимаю лекарства, но они одни не помогут». «За эти месяцы, без выходных и на удалёнке, постараюсь завершить всё, что запланировала». «А планы я строила до своих семидесяти лет». «Так что не отвлекай больше». «Ты меня слушаешь?»

«Да».

«И не смей навещать в хосписе». «Ты не узнаешь, в каком я живу». «И у меня не Альцгеймер, я тебя сразу опознаю». «Не хочу прославиться связью с тобой». «До свидания».

«Десять лет прошло!..»

2.2.

Идеология Лотара запретит прикоснуться к урне Ванессы в колумбарии, горевать о ней. С необратимой потерей сознания она теряет право распоряжаться собой и тем, кого подпустить к себе, — но и прах Ванессы для Лотара перестанет быть Ванессой, как и всё, что было с ней связано. Её измождённые части тела не поддержат нуждающийся организм; сама с инвалидностью, она не снимет этот статус с ныне живущих. В её съёмную квартиру мигом заселится новое поколение, а научное сообщество османистов, сколько бы ни трудилась госпожа доктор Климе, не устанет скорбеть о её многих и многих незавершённых изысканиях. Дипломники и диссертанты вместо детей, бескорыстный и без ума влюблённый лакей вместо мужа, пушистый робот вместо животного… пост-питомец, бессмертный, с гарантийным сроком.

В отличие от Лотара, Ванессе не мчаться ветром от загородного дома к ветстанции, не реанимировать ужаленное и отёкшее существо в салоне автомобиля, когда на счету каждая секунда, капля воды и далеко не стерильный шприц. В одном их опыт сойдётся: задыхающееся по-настоящему преданное существо, прожившее рядом так много лет, — последнее в своём роде.

Окраина города за тонированным боковым стеклом. Что за здание белело на том конце парковки: ветстанция, супермаркет, крематорий для домашних питомцев — Лотару безразлично. Чёрные резиновые следы на асфальте. Скрюченная Лила, потеснившая хозяина к двери каменными задними лапами; ещё одно существо женского пола, навсегда его покинувшее. Торг медленно отступал и передавал Лотара в руки депрессии.

Войцех не знал, что говорить, и сжимал руль. «Выйди», — пробормотал Лотар, и тот вылетел прочь. Куда? Надолго? всем в салоне безразлично.

Сверкали клыки в жадно раскрытой пасти, язык растёкся по сиденью. Хрипы унялись ещё на автобане, в пятнадцати километрах от Дрездена. Лотар сидел сгорбившись, тяжело и глубоко дышал в ладони, словно это поднимало его моральный дух. Никого он не потребовал вызвать, пока осмысляет случившееся, слепой и глухой. Некуда больше подгонять денщика как кучера. Завтрашняя встреча с австрийской делегацией переносится без объяснения причин.

В кармане зажужжало. Шестое уведомление — и первое, которое Лотар услышал, — от пропагандиста, называемого в двадцать первом веке «консультантом по связям с общественностью», а в контактах Лотара никак не Геббельс, не Юпп, бонус для гениев, и не Журналист. Шесть голосовых сообщений по поводу риторики господина канцлера.

«...Так, вы публично и в директивной форме отрицаете загробную жизнь и потребность усопших в посмертном поминовении, утверждаете, что восхваление или порицание трупов в отрыве от их заслуг или нет — это рудиментарная бессмыслица. Отличное решение. Вы старательно внушаете, что человечество перерастает религиозное сознание, как переросло мифическое... не помню столько веков назад, и далее вы говорите, что наступает время радикально, эволюционно нового отношения к жизни и смерти. Всё это замечательно, это спустя время действительно подавит недовольства общества. Обвините церкви в их несоответствии вашей линии, ограничьте традиционный ритуальный бизнес, вычеркните из повестки дня случаи принудительной стерилизации, абортов и физического уничтожения людей — и в считанные годы вы добьётесь желаемого».

Лотар ставил сообщение на паузу, чтобы отдышаться, поискать и не найти Войцеха в окне, в мертвенной тишине поглядеть на Лилу.

«Я правильно полагаю, вы стремитесь к тому, чтобы полностью искоренить в обществе траурные мероприятия?»

Автор издевалась над ним, принуждала его маршировать и действовать в душевных кондициях тех, кого он травил больше десяти лет.

Господин канцлер смахнул сообщение и медленно застучал по клавиатуре, застревая на трёх опечатках в слове. «Да. Смерть каждого человека должна быть ничтожна. И в Саксонии, и за её пределами. Перед смертью все равны. Проще обеспечить одинаковое равнодушие ко всем, чем былые почести». Печатал, исправляя, исправлял на те же неправильные буквы — и видел слева от себя бездыханную Лилу. «Я чудовище».

Отправил без звука, но консультант молниеносно прочитал и записал ответ на полминуты. Лотар устал напрягать уши в середине третьего сообщения, непосредственно консультации по речи к завтрашнему приёму, а с ней и по всем обращениям Лотара к народу.

«..Вы постоянно отсылаете к опыту других государств, сравниваете их с Новосаксонией и выставляете вашу землю преуспевающей. Это крайне устаревший приём, особенно когда вы при сопоставлении умалчиваете некоторые важные факты, которые нельзя не учитывать, и прибегаете ко лжи...» Лотар сообщил ему о переносе мероприятия и защёлкал кнопками пейджера, позвал Войцеха и задал ему маршрут до крематория.

— Христианство учит милосердию к нищим и страждущим, — обращался к господину канцлеру пастор, далёкий духовный наследник того майсенского пастора, которого Лотар отверг в пользу божества, действительно даровавшего ему бессмертие.

«К чёрту религию», — вертелось на языке.

— И это прямо противоречит моей доктрине. Урежу Священные Законы, если будете настаивать на их ценностях. Не тормозите естественный отбор милосердием ко всем подряд — не каждый его заслуживает, признайте. Вы принесёте больше материальной пользы приютам, если казните разбойника, пропащего, в отличие от невинных детских душ. Взгляните правде в глаза. Дайте преступникам сгнить в их пороках, только если их воля («Равная моей, хе-хе») способна удержать их от падения и поддержит в стремлении к высокой цели — и только так.

— Не лучше ли вместо запрета нежелательной религии ограничить некоторых её последователей? — вымаливал у него уступки новый денщик, Уве, столь же унылое создание, сколь и надёжное.

— Они останутся при своём, но будут притворяться мирными и это отмечать во всех документах. Думаю, их Господь им это разрешит, чтобы исподтишка верили в него даже в тёмные времена.

— Но сколько в первые века христианства было гонений, мучеников...

— Скажут, ныне времена куда страшнее, людям скоро в голову залезать будут и мысли читать... Ограничим всю публичную религию на территории Новосакса, особенно если в их книгах есть хоть намёк на призыв убивать всех неверных.

— Не боитесь протестов?

— Во-первых, вертел я общественное мнение, — и сердце кольнуло. — Во-вторых, верующих в Новосаксе по пальцам сосчитать. В-третьих, я могу переживать только за то, что люди примут тебя, святую душу, за пособника.

Лотару вовек физически не проникнуть в реальность автора, где, к его неудовольствию, позволяется жить таким, как автор. Он принимал на веру, что его реальность — вымысел, пусть возведённый в воображении отдельно взятой фройляйн на основе её окружения и новостных лент. Принимал, но трепетал-таки перед необходимостью когда-нибудь расстаться с ним, когда автор так распорядится. Мираж вокруг Лотара был его единственной средой обитания, а значит, единственной осязаемой реальностью, в переменчивом содержании которой он не сомневался. При вопросе о личном отношении к концепции бога он водил за нос: «О каком именно?.. Как говорится, если бога нет, то какой я после того капитан?»

Автор наблюдала за главным героем её романа, как за сыном, но в дела его капитально не вмешивалась: он уже взрослый. Она являлась не когда того неминуемо требовал сюжет и не когда Лотар в ней нуждался, а когда ей было угодно.

В конце января, когда над Новосаксонией впервые за зиму случайно собралась и развалилась снежная туча. Лотар, не одеваясь, сбежал от общества нудного Уве во двор загородного дома. Постоял на крыльце и дал острым крупинкам обласкать лицо; постоял на каждой из трёх ступенек; медленно зашёл вглубь мёртвого сушёного палисадника, уселся между хрустящими ветками. Ветер мотал снежинки из стороны в сторону и лепил на домашнюю рубашку, царапал ими нос и уши, взбивал причёску Лотара. Господин доктор канцлер улыбался как идиот. Снегопад не предел мечтаний, колючий, порывистый, но снегопад; по уши занятый Лотар не каждый год видел их в окне; это было явление, в последние годы мало с чем сравнимое по редкости.

Вокруг Лотара на ветках и сухостое нарастали сугробы, а он сидел не шевелясь и слушал тишину сквозь шорох колыхаемых трав. Никто из соседей — и то их участки отдалены на приличные полкилометра — не тосковал в своих летних домиках, ни одна живая душа не шумела в целом мире. Жизнь остановилась, только метелица качалась туда-сюда в безвременье и Лотар сидел на её хаотичном пути и растапливал глубоким дыханием. Тогда-то из белого немого тумана с хрупаньем вышла виновница радостей и страданий, а сегодня — великого благоговения.

«Лотар?» — шепнула она, похрустывая лёгкой курткой, и господин доктор канцлер открыл глаза. Поморгал, отряхнул снег с ресниц.

— Спасибо.

— На здоровье. Я тоже снег люблю и тоже не могу его дождаться в своём мире, — она огляделась на деревянный редкий забор, на лесок за тропинкой и лугом. Присела на корточки напротив Лотара.

— Ты в каком году живёшь?

— Двадцать пятом.

Лотар смехом уронил с себя несколько сыпучих комков.

— Сначала ты жила в будущем, теперь я.

— Мой первый опыт в таком жанре фантастики... Тебе-то нравится? — нашлась она.

Лотар, пока искал вразумительный ответ, обернулся на окно, созерцает ли Уве такую же галлюцинацию. «Он нас не потревожит», — раздалось как бы рассеянно, очевидно желанием автора прервав ход его мыслей.

— Не с чем сравнивать, но не жалуюсь. Иваны Иванычи всякие, сто лет как покойные, в гости захаживают. Он ещё придёт ко мне?

Автор помотала головой, взбила волосы под шапкой.

— Поднимет против меня революцию?

Снова тот же жест.

— Я кого ещё встречу?

— Сам Коутса припомнишь.

«Господи, зачем...» — он спрятал лицо за ладонями.

— Это сейчас тебе невдомёк и ещё долго будет, зачем тебе понадобится Коутс, а потом тебя не смогут переубедить. Ответь: о чём вы беседовали с Иваном Иванычем?

— Не помню.

— Он тоже удивлялся, как ты до сих пор, нет, снова жив.

— Да. Это взаимно.

— И как тебя убить.

— А тут мне на Ивана Иваныча плевать... Зря?

— Нет, он больше не участвует. Он нёс твоё тело до ящиков и, сильнейший наёмник в бригаде, был как никто заинтересован в том, как бы поглубже упечь тебя в ад.

— Помню, помню из тех бумаг.

— Если ты начнёшь искать, как ещё тебя можно прихлопнуть... — Она тянула паузу и ждала, пока Лотар что-то вставит. Тот сидел молча, распахнув глаза.

«Этот русский — портрет революционеров моего времени? Намёк на то, что мой убийца из славян? Или...»

— Мне начинать обыски и допросы подозреваемых?

— В жизни не угадаешь, что я уготовила! Больше никакого огня и пуль в позвоночник.

— Чёрт!

— Но я там поприсутствую.

— Ещё бы нет. Похороны главного героя!

— Ну, почти что.

— Куда ж я денусь... — Он помолчал под сверкающим вальсом, почесал обледеневший нос. — Меня закопают заживо?

— Узнаешь, — хитро щурилась автор, протирала очки от влаги время от времени.

— Я вознесусь? Утопят?

— Узнаешь, иначе жить неинтересно будет. Все озёра высушишь и небо заслонишь стеклянным куполом.

— Небесная твердь...

— Концовка покажется очень уж оттянутой.

— Она расписана?

— Больше чем наполовину. Лично твой финал может показаться... как бы сказать, вопиющим.

— М?

— Неподходящим. — Она вытряхнула снег из капюшона. — Неожиданным в худшем смысле слова.

— А поменять?

— Уже как-то не того. Видимо, и меня моё высшее провидение ведёт.

«Высшее провидение...» — задумался Лотар.

— Но вычитывать и дополнять буду по ходу сюжета, — ухмыльнулась она.

— Или у меня получится её избежать. Ты ведь её перепишешь, если я...

— Нет. Что бы ты ни вытворил на посту или в отставке, сцена состоится.

— Конец всегда одинаков?

— Непременно, и независимый от твоих выкрутасов.

— Настолько ты меня не уважаешь, что такие слова используешь.

— Вычитаю же, говорю.

«Лгунья», — закралось Лотару в мозг, ей же вложенное.

— Когда-нибудь вернусь с новым интересным фактом. Пока.

Она поднялась, похлопала по себе и завалила Лотара снегом. Некая сила, вмиг заскучавшая по третьей уходящей женщине, поднялась в Лотаре. Он вскочил на затёкшие ноги, восстал из сугроба как оживший садовый гном. Автор, наступая на собственные следы, растворялась в молочно-белом тумане.

— Господин доктор Мейендорф! — Денщик появился на крыльце, закутанный в тёплый плащ. — Идите домой.

Лотар нехотя обернулся на него, не нашёл в его лице недоверия, удивления от его разговора с пустотой или непрошеной гостьей.

— Не пойду.

— Опасно сидеть на снегу.

— Я закалённый, — он остужал крик шёпотом. — Иди сюда, снег ничего тебе не сделает.

Уве на цыпочках подкрался к Лотару, закрываясь безразмерным капюшоном от ветра.

— Послушай, как тихо... В жизни ведь не знал такой тишины!

— Да, с городским шумом и нашим климатом забудешь звуки погодных явлений.

— Я приказал бы даже остановить всю работу в городе во время снега, чтобы каждый им насладился как я... — пролепетал он.

— Транспорт не готов к этим осадкам.

— Растает скоро, а пока посиди со мной, не простудишься. Обмети лавочку вот там, если хочешь.

Лотар снова каменел от удовольствия, но Уве разрушал идиллию непонятно чем. Ему не приходилось бубнить, чтобы испортить впечатление от снегопада, он негативно изменял ландшафт лишь компанией себя.

— Нет, я очень болезненный человек, вы знаете, не выношу сырость.

— А мы с младшим братом с ледяных горок катались зимой, сосульки грызли. За ночь наметало выше крыши! — Он вовремя придержал «В Дрездене». — А сейчас дети играют в снежки?

— Так запрещено. Вдруг там внутри камень?

— Скучные и жестокие люди.

— Этот закон приняли уже при вас, до вашего прихода к власти.

— Боюсь отменить. Вдруг со снежками и камни вернутся...

— Когда растает, такая грязь будет!

— Тише, не причитай. Сейчас такой тихий, прекрасный снег... Послушай его.

Уве не разделил его страсти к ослабевавшей метели, зашагал в дом — и ему в брезентовую спину ударил снежок, без грязи, без камней в сердцевине.

3. Пятьдесят лет

«Никакого культа моей личности! Я ничем не лучше любого саксонца... одобренного типа, разумеется. Я лично отслеживаю, как очищают общество, ведь я бессмертный.

Я избранный законным путём... Появился в этом мире только для этого. Никто не проведёт мою политику, как я хочу, кроме меня. Никому не доверю мою евгеническую машину, уязвимую для вируса гуманизма.

Я стараюсь быть добрым и справедливым правителем... Выступаю за то, что считаю добрым и справедливым. Ради этого я готов принести людей в жертву, но лишь на благо остальных... Умеренное устрашение необходимо для порядка.

Я за неприкосновенную личную свободу... У меня как первого лица есть привилегия — «инфотуман». Никто не вправе вычислить, где я, и разгласить мои координаты, пока я сам не откроюсь обществу.

Да, я не без промахов живу и управляю... Мне боятся заявить в лицо о моих ошибках, и я осознаю их слишком поздно.

Я пишу законы для саксонцев, они всеобщие, также действуют и в отношении меня... У меня как диктатора чрезвычайные полномочия. Я отдаю распоряжения, согласуясь с личным пониманием добра и зла. Я законодатель, я сам закон и поперёк него. Единичные репрессии без суда — порядок превыше всего!»

«Новосаксония — гибрид Польши и немецкой диаспоры на советском железе, богатая как Швейцария, прогрессивная как Сингапур, с требованиями Южной Кореи, с населением Монголии и с политическим режимом Беларуси... Светское государство, потому что Лотар не приемлет веру в иных богов, кроме себя». Тайный политический сыск существовал лишь на бумаге, закреплённые за ним сотрудники до поры трудились в прежних отделениях. «Представителей спецслужб вы не хотите наделить таким же правом на инфотуман?» — «Чтобы они тайком от меня покушение готовили? Нет!».

ДНК-тест за счёт государства при рождении, наличие генетического паспорта признали обязательным, перед бракосочетанием супруги предъявляли друг другу метрику о врождённых склонностях, если не делали это при знакомстве, а при утере восстанавливали его в ведомстве, где хранилось всё обо всех, — у преступников не было шансов. Носителям или обладателям болезней, пороков или синдромов мягко не рекомендовали плодиться, угрожали стерилизацией или принудительным абортом без чуткости и соболезнования материнскому горю. Каждый в Новосаксонии по праву рождения и жизни тут должен был ежеминутно хлопотать о будущих поколениях и о сохранности себя как их воспитателя, и в момент потворства незаконным соблазнам в их головах ехидничал голос диктатора: «Запретный плод сладок, верно?»

Европой завладели два тропических сезона, следом за губительной засухой и пожарами её вместе с Саксонией атаковал разрушительный шторм, юные леса и сады зеленели и цвели из последних сил. Усилиями И.Г.Т. неполноценные люди обретали иммунитет к магнитным бурям, а горстки «несчастных, отравлявших Новосакс, как кружка нефти в море» освободили жизненное пространство для новых людей.

Те родились и выросли при Лотаре, как и некоторые их родители, и на фоне дряхлеющих президентов и министров, нашедших каждый свой эликсир вечной жизни, не представляли на месте Лотара лучшего канцлера. Мягкое и постепенное завоевание Севера арабами, как в древности, свершалось для них за камерой оператора или в сети, это были проблемы не их скромного, но элитарного круга. За пределами Новосакса недостойные люди, шагавшие назад к животным, гнили духовно и телесно, верили они; из их отечества же подобные отбросы вытравлялись. Лишь так натурпродукты, раритетное благо, с избытком распределятся по нации, избранной наукой и прошедшей нелицеприятный конкурс евгеники.

Уходили туда, куда нет дороги Лотару, дети и внуки свидетелей Холокоста, как и любых не порицаемых погромов. Мужало не одно поколение, для которого фамилия Маляра звучала лишь в историческом контексте, а иначе попусту сотрясала воздух как имя Чингисхана или Александра Македонского, — к великой радости Лотара.

Придирки к физическому и душевному здоровью, к эстетическому совершенству Лотар перестал читать и слышать, но из-за тех, кто по заветам прародителей не верил его привлекательности и угадывал за ней Антихриста, дьявола или инопланетянина без восходящих генетических связей и внятной биографии, он отучился беситься и переживать. Теории заговора не расстраивали его ночные и дневные сны, зато смешили на досуге. Его правительство сэкономило на «казнях дефективных» столько, сколько загадывало на безотлагательные нужды, и Лотар восхищался, как его «людоедские» кампании не встретили ярого отторжения левых активистов, моралистов, без пяти минут безработных сиделок и санитаров. Однако приказ восстановить родословную урождённых саксонцев запустил череду резонансных событий от банкетов в честь воссоединения до войн за наследства и серийных убийств; прополка населения не уберегла радикалов от жажды ещё немного его сократить по личным мотивам, и мотивы эти Лотар глубоко осуждал — потому что рядовые граждане не он, избранный.

Презренное дело, по мнению Лотара век назад, перечерчивать карту мира, стирать и вновь проводить границы государств, делить слабые ломти Европы между властными и состоятельными империями; ныне он стяжал славу второго Бисмарка, собирателя германских земель. Жители соседних стран, надеявшиеся, что их президенты не отдадут граждан на растерзание Лотару, как саксонцы сами себя, состарились и уменьшили свою численность настолько, чтобы вдохновлённая молодёжь задавила их, консерваторов, на референдумах.

Лотар сдвигал даты входа воеводств и краёв в состав Новосаксонии с дней памяти нацистских интервенций и аншлюса; проблему составляла интеграция католических регионов в атеистическое лоно. Новосаксония откусывала от Германии землю за землёй, расширяясь на север и запад и по привычке именуясь Новосаксонией, но в ландтаг поступали и первоапрельские предложения от приграничных деревень отсоединиться от Новосакса в пользу Баварии или Бранденбурга, обреченные на отказ. Судя по новостным статьям второго и третьего порядков, Лотар имитировал трепетную заботу о культурах, но истреблял самое важное — народ, хранивший и нёсший в века эту самую культуру, о которой Лотар так пёкся. «Не дадим ей застыть в безвременье, подвешенной!» — Эти призывы заглушала не цензура, а невосприимчивость читателей.

Мирные присоединения творили из Новосаксонию федерацию, на худой конец протекторат, а не империю. «Империализм — это принудительный захват территорий и народов. Тем не близки проблемы титульной нации, они будут восставать не против указанных врагов, а против настоящих, тех, кто поработил. Этому не бывать. Все перешедшие к нам регионы автономны в определённых рамках».

Господин Мейендорф не желал прослыть и закрепиться в веках чёрствым, но перед игривым «Кто обзывается, тот так и называется» он сверялся с предшествующим исходом этих шуток, составил ли он заранее располагающее и серьёзное впечатление о своей персоне как солидном и умеренно гордом правителе, слова которого не роняются не к месту. Он не замыкался в самодурстве, за что спасибо сонму легитимных партий и денщику, ругался с представителями соседей, чуть до его девственных лесопосадок долетали выхлопные газы, грохот, дым, копоть или кислотные облака.

Он понимал, что после раздолья выборной власти сложно на бессменном посту диктатора не породить скуку или брезгливость населения, и искренне пытался быть образцом и заодно с этим не избаловать. Он переезжал иногда в Майсен, в гостевой дом в прежней дядюшкиной усадьбе; отказывался от труда поваров или дронов-курьеров и выбирался в города без сопровождения, фотографировался с туземцами и раздавал автографы. Его расспрашивали, как скоро примут тот или иной закон, к нему обращались как третейскому судье, ему предлагали идеи по обустройству района или страны. Ему прямо озвучивали жалобы, когда доставало мужества приехать за этим с другого конца Саксонии и поймать на улице диктатора, доброжелательного и отзывчивого. Находились люди одержимые, ходатайствующие за оскорблённую родню, и Лотар скупо отсылал их к законодательству, но с трудом преодолевал сочувствие к винтикам его национального механизма, его пастве.

«Меньше людей — меньше контроля. Небольшую горстку народа необязательно запирать в кастах для общей безопасности. Меньшему числу отходит бо́льшая доля госбюджета, они более счастливы и довольны правительством. Грядёт исторический минимум сверхбогатых и сверхнищих, и чувство классовой несправедливости не пробудится вновь».

Лотар признавал утилитаризм, гнездящийся в нём и издаваемых им указах, и перегонял его из эгоистического в альтруистическое русло. Муки народа были ему безразличны и одновременно небезразличны. «Сострадание ко всему моему обществу — всё ещё сострадание, которое для чистоты высокого ума следует подавить и изгнать», — твердил он себе и убеждал саксонцев: «Измываюсь над вами, натаскиваю вас, ибо люблю и желаю лучшего». Установки Хагена жили в нём по настоящее время.

Каково, донимали его, расти в постоянном страхе, что Новосаксония не считается с биологическими правами человека? Что саксонцы сделали Лотару плохого? «Я забочусь о вас!» — говорил Лотар, и его заботу называли токсичной. Свобода печати и слова оставалась неприкосновенной, ведь, как острили в неофициальной прессе, «ничей рот не скажет хуже рта господина Мейендорфа» и «единственное, что нам дозволено, это как раз выть на публику об ограничениях и беспомощности».

Он определял теперь, что нравственно, а что нет, и обязывался служить доказательством своих догм, не слыть голословным глашатаем. Роскошь его замкнулась на электромобиле денщика, конезаводе, двухэтажной деревянной хижине и непахотных лугах, где он отдыхал душой в седле. Брюки на подтяжках, утренний спортзал, бассейн или чистая Эльба, средиземноморская диета с уклоном в хищничество, бутерброды с красной рыбой — о большем Лотар и не мечтал.

Выяснилось, что для пилотного проекта «мозгов в пробирке» дешевле полностью синтезировать питательный бульон, чем вычленять микроэлементы из натурпродуктов. Скоро такие продукты запустили в массовое производство («Химическая формула одна и та же, создавайте идентичные, а не симулирующие!») — а до этого Лотар заботился о рационе каждого жителя от Плауэна до Гёрлица, не одобрял вегетарианство по личным соображениям. Он установил для себя правило и исполнял с того дня, когда торжественно озвучил его денщику за завтраком: «Если я соберусь заказать к обеденному столу осетрину или стерлядь, сначала справедливости ради надо обеспечить всех граждан доступом к этому же меню! Если в один момент забуду с народом поделиться, то бейте меня по рукам!»

Сверхчеловек-учитель в лице Лотара мог избрать путь пророка, не претендующего на власть и охрану территории, и так менее всего бы отступил от объекта подражания. Лотар не ницшеанский идеал, так он постановил и чем весьма огорчил бы ушедшую свою ипостась: сверхчеловек не стремится управлять людьми, он одним существованием, воцарением себя в мире перекраивает его... Занимался бы этим Лотар в прошлой жизни параллельно с притязаниями на великогерманский трон? Кто из ныне здравствующих узнал бы от предков о патлатом, вечно сердитом звере? Кроме тех, кого произведёт на свет и подошлёт к нему автор, конечно.

Но идея вечного возвращения была близка ему. Лотар, бесстрашный перед лицом утомительного бессмертия, любит жизнь, схватился за неё и готов жить ради Отечества веками, наблюдать его закономерные подъёмы и упадки, достойно встречать его ликвидацию, как праздновать День независимости, вести жителей от принуждения к уважению и ни за что с ними не расставаться. Раз появившись в 1872-м году, он готов бесконечно возрождаться здесь; хотел в шутку называться Лотаром Вторым, ведь Первый, к счастью, к 1969-му году не добрался до господства, но эта шутка станет самой неудачной в его карьере.

Никого не волновала и не должна была волновать причина Лотарова бессмертия, как и Лотара интимная жизнь саксонцев. Первый из бессменных глав государств, он хранил свою тайну долголетия и посему не мог даже приближённым лицам доверить воспоминания о Маляре и его братии, о сплетнях рейхсканцелярского двора. Лотар не мог загадочно произнести перед зеркалом: «По сравнению с иной нежитью я младенец» или «Каково жить вторую сотню лет, когда никто не называет тебя ни папой, ни дедушкой?», а денщик не врежет позади с иронией: «Дедушка!», не напросится на подзатыльник.

Суть его феномена не в том, что он первым в Новосаксе устремился к столетнему рубежу, утянув людей за собой в трансгуманистическую вечность, а в том, насколько в его возрасте был здоровым его рассудок, бодрым — дух и сильным — тело. Смысл его не в том, чтобы застать как можно больше событий и эпох, а в том, чтобы не умереть на пути к цели всей безлимитной жизни.

Жизнь и деяния Лотара длились, по ощущениям народа, от начала мира и намеревались длиться до его конца, поэтому его бесконечную по республиканским меркам эру делили на периоды службы у него разных денщиков — и период Юлиуса затянулся.

С ним в стены резиденции переехал звон бутылок, щелчки отлетающих крышек и тихий треск пузырьков, лужи и капли пивной пены. «Запчастей не напасёшься на таких, как ты». Упрёки Лотара затихли со временем, но когда пьяный Юлиус только что с дороги грохнулся в пыльной и взмокшей одежде на кровать господина, где тот лежал с ноутбуком, его оглушило молниеносное «Разуйся хоть, свинья!» Немецкая овчарка, на которой покоилась голова канцлера, поднялась и зарычала.

— Э, э! — Юлиус заслонился от неё подушкой. Лотар со вздохом оттащил собаку за ошейник.

— Знаешь же, тут со мной Кирше всегда.

— Почему она меня не любит? — Юлиус обиженно отполз на край. — Кто её тебе дарил? Кто в руки передавал?

— Пьяного тебя не любит, — Лотар потрепал её по вздыбленной холке.

— Пора бы привыкнуть, и в тот день я тоже...

— Может, слишком маленькая была, чтобы понимать. — Пауза, ворчание Кирше. — Молодец, что не уронил её тогда.

— Она не ёрзала!.. Так, тявкнула пару раз, и довезли её без проблем... По двору у тебя набегалась до того, как тебя растолкали и позвали вниз.

«Она тявкнула, и повязку могли сразу снять. Нет, говорили, это звук уведомления, соседская псина, в мобильной игре зверушку кормить надо, всё сразу. Вислоушка», — Лотар улыбался собаке, отворачивал её морду от хмурого Юлиуса.

— И моторчик в одном месте, — буркнул он. — А если ты когда-нибудь напьёшься?

— Не в этой жизни. Или насильно зальёшь?

— Нет-нет. Мою позицию ты знаешь, — он затянул он, — ты трезвенник — бога ради, но моё право...

— Убирайся к себе.

— Иди со мной! Тут недалеко, соседняя комната, ноут можешь не выключать... И подержи собаку, дай я уйду!

В личной спальне Юлиус, обогнав господина, подбежал к подвесному креслу из ротанга и запрыгнул в него, повертелся и вцепился в округлую ножку из уважения к августейшему другу. Тот расчистил угол кровати от взбитого с ночи одеяла и сел.

— Вот, говорю, — он закружился дальше, обозначил этим, что говорит прописную истину, — вы с ребятами как хотите, а моё право на пиво неотъемлемо. Умереть готов за него. Я отечественный розлив поддерживаю!

— А если я запрещу? — ехидно перебил Лотар.

— Были уже сухие законы в разных местах, — он наклонился и чуть не выпал из гнезда. — Много они помогли?!

— Я ограничу, — исправился он.

— Я уеду отсюда.

— Скатертью дорога.

— И ведь ни ты не ограничишь, ни, следственно, я не уеду... — Он подумал, пока медленно раскачивался. — Алкоголь всю историю течёт рука об руку с человеком, а народы-наркоманы где сейчас?

— Там, где разрешено продавать наркотики, — усмехнулся Лотар. В первые годы Новосаксонии он рискнул, оставив в покое небольшие домашние рассады, запретить их сбыт и покупку в любых размерах, распорядился тайно следить за владельцами крупных плантаций и, при возможности, их наличными сбережениями, и пока система не давала сбоев.

— Пока мы выпускаем кэш, они будут торговать, — подчеркнул Юлиус как бы сердито. — Зачем мы до сих пор этим занимаемся?

— Технике нет доверия.

— Имеешь в виду, если опять магнитная буря, всё опять сломается?

— Да, и хорошо, если опять починится.

— Это да...

— Худшее здесь то, что склонный или латентный народ не сам потреблять будет, что наменяет за наличку, а другим подмешает. — Лотар призвал его к молчаливым раздумьям; с работой за компьютером он не торопился. — Иногда подсыпают такие дозы, от каких бы сами загнулись... — и Юлиус облёк в слова одинаковое с ним озарение:

— Так раздадим им самим такие дозы, проучим! Отсеются в первый день!

Лотара слегка покоробило от воспоминаний, кем его нарекли за посягательство на человеческие жизни в годы массового распределения отбросов по филиалам Института. Юлиусу преподавали в школе эту страницу родной истории.

Очередные козлы отпущения! Сущности, кому отказано в существовании в Новосаксе!

— Только спрячем катафалки или отделения морга, — его переполняло ликование. — С сорокового года не чувствовал себя злодеем, а тут ещё и напарник!

— Дай и мне злодеем побыть, ха-ха! Можно я эту кампанию на себя возьму, а? Можно?

Господин доктор канцлер разрешил; охотно взвалил на него ответственность — редкую, какой тот не испугался, — и умыл руки.

— Безусловно! Кто захочет наркотиков, тот их получит в ассортименте! Но пусть примет их при волонтёре, а не передал дальше...

— Ух, дайте мне пива... — Он поднялся, прошагал к ящику в нише между шкафом и кроватью, откупорил бутылку железной коронкой зуба и вернулся в кресло. — Во-первых, какой такой праведник побежит халяву передавать, когда она с неба упала?

— Выручить деньги! — воскликнул Лотар как на интеллектуальной телеигре.

— Поверь мне, их убитые мозги до этого не дойдут. Позаботятся о себе, о сегодняшнем дне, а потом о завтрашней выручке, — он отпил. — Если они вообще думают наперёд. Подумают, что ещё разыскать этого щедрого Христоса...

— А товар-то слишком хорош! — Лотар подбежал к окну, зажмурился от вечернего солнца. Юлиус смотрел ему в спину сквозь полупрозрачное плетение ротанга. — А как общество отзовётся на то, что от этих ангелов смерти живыми не возвращаются?

— Руки нам пожмут! Меньше наркоманов — меньше преступности и страха!

— Нет, я про следующих в очереди.

— «Они слабаки, а я-то опытный, меня не проймёт».

Ответ прозвучал исчерпывающе, и Юлиус отвлёкся на пиво, пользуясь задумчивостью Лотара, и продолжил:

— И как они поймут, что их товарищи именно от нашего стаффа скопытились? А не от чего-нибудь вдогонку? Они ведь не крысы, чтобы тот же яд не жрать.

— Разумно. А если они к барыгам привязываются?

— Кто дешевле сбывает, к тому и привязываются. Раз ты такой дотошный, то будем не бесплатно раздавать, а чуть дешевле по рынку.

— Откуда ты знаешь цену по рынку? — Он сделал такое подозревающее лицо, что Юлиуса разобрал смех. — А?

— Где и наркоманы. С твоего позволения проникну на их платформу и...

— Сам залезу! — Он припомнил казус Линфреда и свою безнаказанность.

— Как хочешь. Денег за товар мы, конечно, так не отобьём...

— Отобьём после смерти этих паразитов.

— Где-то я уже читал о похожих изуверствах. Утилитаризм! Так это называется?

Пауза.

— И если волонтёры рассредоточатся и прикинутся, что они независимые друг от друга поставщики, какие к ним вопросы? — продолжил Юлиус. — Как они отличат обычного барыгу от необычного? А никак.

— Они сами пойдут навстречу смерти, без принуждения!

— И даже кто впервые отважился попробовать и наткнулся на нас, заслужит свой передоз! — Лотар пугал фирменным свирепым взглядом, не помня себя. — Без различия, взрослый или ребёнок!

— Это уже жёстко, — и робко, украдкой от восторженного изверга поцеловался с бутылкой.

— Не станем ждать, когда будущий торч подрастёт! Дави змеёнышей!

— Вашбродь! опомнись!

— А что ты тогда хочешь услышать? — выдохнул он. — Сударь.

— Да я уже и не знаю. — Поставил бутылку на пол с другой стороны от Лотара. — Мы идём к тому, что будем впаривать всем подряд на улице. А закон-то запрещает.

— Нет-нет-нет, открыто предлагать — это сразу отстойный путь. Кому надо, выйдут на наших агентов.

— «Ненавидите порок, а не порочных людей»... А таких и в И.Г.Т. не упрятать?

— Что там с ними делать? Это важное, фундаментальное учреждение в Саксонии, а не вытрезвитель! И не наркодиспансер! Чистить их тела от токсинов, накачивать их анальгетиками в ломке, ждать, пока они в себя придут, — не стоит того!.. Ю́ли.

— М?

— Это твоё предприятие.

— Да, но ты уже сейчас им живёшь, мне за тобой не угнаться.

— Я подбрасываю идеи, скажи спасибо.

— Спасибо, но — детей!

— Либо я забираю инициативу и развиваю сам.

— Хорошо-хорошо... Там не видно, где шумят?

— Не с этой стороны.

Лотар прислушался: да, гомон. Как Юлиус распознал его раньше собеседника, сквозь его ядовитые и шипящие замечания и сквозь опьянение, великая тайна. Лотар вылетел в коридор, столкнулся с охранником резиденции. «Просят личной встречи с вами у главного входа».

«Прослушка!» — взревел Лотар про себя; Юлиус озвучил его мысли позади. Охранник предложил ему для безопасности выйти на балкон, денщик поразился тому, что упустил в резиденции балкон и ещё ничего не выкрикнул оттуда в ночи.

«Я клянусь, он захочет на уровне с народом разговаривать».

— Мне нужна лошадь, — сказал Лотар, и охранник ушёл.

— Здесь и лошади есть? Что ещё вы от меня скрывали?!.. И она, и балкон — красота! Я отойду.

— Ты сбегаешь? — бесцветно спросил Лотар.

— Да, на минутку, — денщик выскочил из спальни тоже, но повернул стопы вправо по коридору. — Без меня управишься, как всегда.

3.1.

В светлых лёгких и безразмерных одеждах, с первоначальными волнами до плеч и хвостиком из схваченных височных прядей он вынырнул из пристроенного отделения конной полиции, примчался с левого фланга к разреженному собранию из пятнадцати человек, потеснил его цокотом тяжёлых копыт фризца, лоснящегося, чёрного, как ночь. Он наравне с толпой, выше их незначительно, чем если бы выступал на окне первого этажа, но представлял собой замечательную, влекущую, хоть и подвижную мишень. Ему повезло тихо отказаться от мегафона, а не пискнуть, взвинченным, на пределе чувств «К дьяволу!», уничтожив последнее уважение к себе.

Мужчин не запрятать было в тесные костюмы силой или модой, но женщинам полюбились складчатые приталенные платья ниже колен, но без корсета. Телефоны уже не выскальзывали из белых перчаток, тени от шляпок и зонтиков экономили заряд на яркости. Господин доктор канцлер запретил умышленную съёмку себя без разрешения, чем и берёг честное имя. Люди находили выход: в прямом эфире снимали на фронталку реакцию на его речь.

Лотар узнал их: критики. Возмутители гармонии, которых он давно исключил из личного инфополя до потенциального восстания, но благодаря которым он до сих пор живёт. Он оступился с первых слов:

— Вы по поводу нового... законопроекта?

— Какого? Не слышали!

— Услышите.

— Что на этот раз?!

Пришлось мягко направить их к исходной проблеме.

В среде политических фанатиков какое-то время считалось, что господин доктор канцлер всемогущ настолько, что управляет своей бессрочной эволюцией и, к тому же, ведёт отборных саксонцев по тому же пути. Однако за полвека он заметно не преобразился, не стал излучать света и присутствовать в любой момент времени и точке пространства, не заменил способ дыхания с аэробного на некий космический «или типа того».

В последние годы господин Мейендорф с новым денщиком всё более и более отдалялся от государственных дел, всё чаще сажал как и.о. нейтрального во всех отношениях человека из компании «доверенных лиц». В отличие от матери Германии, не говоря о прочих европейских странах, Новосакс покоится на достижениях первых десяти лет как на точке замерзания. «Переболел Гитлером, устремляется ещё дальше, к Карлу Великому!»

Пальнули недалеко за рекой. «Мимо!» — воскликнул Лотар, и толпа зашуршала; застоялась память об остроте счастливчика Рузвельта.

Крайне консервативная позиция по части сотворения «новых людей», как будто толкование этого как богоборчество. Неблагодарное паразитирование на наследии Федеративной Республики: автобаны, социальные институты с их содержанием и проч. — и неохотное укоренение всего, что Лотар обещал до инаугурации и что от нечего делать переваривалось в застенках И.Г.Т. который год.

— Чего именно вы от меня хотите?

Лошадь переминалась, Лотар качался во все стороны, нервозно мял ей гриву, словно лошадь как никогда в этом нуждалась. Эстафету передали второму спикеру:

— Коли ни вы, ни ваш первый заместитель не желаете нами управлять, поставьте Германа окончательно и уходите с господином Шенком куда глаза глядят! Не имитируйте вовлеченность!

Бодрясь, Лотар вспоминал о последних, злодейских планах в спальне Юлиуса. Он поднимал глаза на публику, заставлял себя видеть в ней материал. Непризнательный, злобный, не способный на бо́льшее, чем явиться к нему и принудить к ответу офлайн — словно Лотар разучился по-другому общаться с народом.

Голоса демократии перешёптывались, подпитывали своё недовольство ранними провокационными постами Лотара, бережно собранными в архив кем-то из их сообщников. Были и те, кто молчал, сверлил глазами всадника, кое-кто не поднимал телефона, а значит, вероятнее всего, записывал разговор на иной носитель. Единственный человек обратил внимание Лотара: молодой, бородатый и в фетровой шляпе, симуляция хипстера, но очень смурая, сверкающая зрачками исподлобья и тут же отводившая взор на Эльбу. Его плечи ходили ходуном под рубашкой, ладонь ёрзала у карманов, будто ощупывала там мелочь с недоумением, как долго она там болтается, и пересчитывала через два слоя плотной ткани брюк.

— Что же я упустил, по вашему мнению? — Молчание. — Как я навредил вам бездействием за семь лет?

— Вы проповедовали неустанное устремление в будущее, а теперь вы за три года установили памятник Клемпереру и удовлетворились этим!

— Чего же вам недостаёт? Того, что я запретил?

— Признайтесь публично, что не рассчитали собственные силы и слагаете с себя полномочия! Дайте Герману свободу действий!

Лотар не сжал гриву фризца, невинной и бессловесной твари. Его нерождённый выпад перебили:

— Народное мнение имеет значение для вас, как вы заявляли, или нет?

— Хочу — повинуюсь, хочу — не повинуюсь. Вы участники мозгового штурма, и не всем задумкам суждено воплотиться. Какой я тогда правитель, марионетка? Ваши родители на это подписались.

Господин в шляпе странно осклабился и как бы отвлёкся на уведомление.

— Новое поколение — новая власть! — и Лотар взорвался:

— Кто, если не я? Со мной всё началось, со мной и закончится. Никому навсегда не уступлю государство! До полного благоденствия равных ещё далеко, а стагнация — ещё не отступление! — И созрело понимание: он мечет бисер перед свиньями, зря срывает голос. Юлиус наверняка покатывается с его риторики за открытым окном.

Публика, не дожидаясь универсального аргумента вроде «чемодан, вокзал», щёлкнула языками и неспешно разошлась. Лотар, застыв под тёплыми и густыми лучами заходящего солнца, молча провожал их ничего не выражавшим взглядом. Бородатый господин побрёл за основной массой как отсидевший обе ноги, резко обернулся на Лотара, выбросил кулак вперёд. Выстрел. Лотар припал к холке, как детёныш к родной матери, лошадь не вздрогнула и не встала на дыбы. По левую руку затрещал повреждённый песчаник у дверей резиденции.

Карие глаза не моргая таращились в сумерках, искорки перед тускневшей Эльбой, ранние звёзды. Господин доктор канцлер как сжался, увильнув от покушения, таким же рывком выпрямился и перелетел ступени в прыжке. Тираноборец кинулся прочь. Лотар не пожалел, что вышел к саксонцам безоружным, что не погнался за господином до его квартиры; он не конокрад.

Осторожно, не подпадая под собственную статью за сталкеринг из уважения к храброму повстанцу, Лотар отправил запрос в архив ДНК, приложил его внешние характеристики. Отряхнул пыль с тайного политического сыска и указал: «Мне нужно точное место жительства его и его близких людей, без обысков и арестов, только адрес».

— Эти карие глаза ты из тысяч узнаешь? — Юлиус вмешался в активную переписку Лотара с президентом полиции по поводу статуса его забытого подразделения.

— Нет. Ничего в них необыкновенного, — он не оторвался от ноутбука надолго. За окном хлестал дождь, и денщик с господином терпели духоту, пока ветер не переменится.

— А как же тень божественной длани на их дне, или как это называется?

— Этого тоже нет. Есть ощущение, что не он меня прихлопнет, если на то пошло.

— Но он пытался!

— Значит, ему отказали в этом подвиге свыше...

— Говорю же, господня воля! — Навязчивая шутка и не более.

Заполучив адрес, Лотар отчалил в город в разгар ненастья. Простуда ему не грозит, его питало и грело предвкушение сенсационной беседы, затаённого ликования от визита долгожданного циклона из Скандинавии и иммунитет протагониста. Слитная барабанная дробь по брезенту, вывернутый спицами вверх, как тюльпан, усиленный зонт и полёты на нём чуть не до разлива свирепствующей Эльбы — господин доктор канцлер почти каждый год противостоял этому, чаще в одиночку. Сегодняшний шторм несравним был с наводнением в пятидесятые годы, когда вода подступила к подоконнику первого этажа его резиденции; Лотар пользовался тем, что волны и брызги не доставали до его колен, и выдёргивал сапоги из грязи. Сейчас цареубийца ожидает его меньше всего.

Он взлетел по лестнице с чавканьем внутри обуви, и за ним по ступенькам полился водопад; отжал волосы и встряхнул дождевик, пока ожидал хозяина на площадке. Спрессованные буквы «Willkommen» на резиновой плоскости превратились в блестящие озерца.

Лотар встал поодаль от дверного глазка, и молодому человеку пришлось-таки выглянуть. «Ну, кого сюда...?!» Он завидел господина доктора канцлера, резко дёрнул железную дверь на себя и сдавил коленный сустав Лотара, окаменел от недовольного крика. При второй попытке запереться навсегда Лотар протиснулся в щель всей верхней половиной тела, затопил прихожую.

— Я хочу поговорить!

— Это вторжение в частную собственность!

— Я не вторгаюсь! Выйди.

Хозяин шагнул к нему в тапочках, не закрыв дверь за собой; оставил путь для быстрого отступления.

— Или ты лучше мне голову отрежешь?

— Не судьба тебя прикончить, так не судьба, — беззлобно отозвался он. — Не завалил, дай хоть покалечить, совесть успокоить, — он смотрел то на больную ногу Лотара, то на его неприятную гримасу. — Считай тот выстрел предупредительным.

— Ладно.

«Господин Фогель...» — хотел сказать он, однако его перебили:

— Канцлер, который выжил, пришёл умереть, а тут такое, да?

— Не думаю, что ты повторишь.

— Разумеется, и я тоже догадывался, что ты явишься раньше полиции. Но почему сюда? Телефон у брата, на мои координаты ничто не указывало.

— Не брата, а наверное друга.

— Ах, ты в моей генеалогии пошарился. Всё ради так любимого тобой самосуда.

— В каком смысле? Что я диктатор и не считаюсь со своими же законами, его запрещающими?

— И это тоже. Предыдущий Лотар Мейендорф тоже вертел мораль немецкого общежития, — и продолжил забивать гвозди в растерянного Лотара, упиваясь собственной речью: — Перекрасился, а натура та же.

— Я таким... родился.

— А мне сдаётся, ты и не умирал.

— Где ты нашёл обо мне информацию? — воскликнул он, теряя самообладание. — Я тоже хочу о себе почитать.

— Полистал ты бы мою генеалогию подольше, пробрался бы выше к Адаму и Еве, нашёл бы, что я от тебя происхожу. Тебя, демона с чёрными волосами... Помнишь дочь свою?

— Кэт...

— В девичестве сначала Мейендорф, потом Кюнер. Её бездетный брат не вернулся из советского плена во Вторую Мировую, так что если хочешь познакомиться с его обрусевшим потомством, ищи его в Сибири.

— А ты из Фрайберга?

— Предки мои да, но бабушка сюда переехала. Никаких примесей, — осклабился он, блеснул зубами из-под пушистых усов. — Кое-кого занесло в Эссен, кто-то бросился в Америку догонять тебя с Астрид.

— Погоди. Моё свидетельство о смерти в начале сорок пятого года ничего не значит?

— Свидетельство свидетельством, но ты доставал трупы в Дрездене и людей к себе утаскивал. Мертвец, да, но какой! Потом за пруссака себя выдал и через Чехию в Штайр. Какой ты после этого мертвец? Самый живой из немцев под конец войны!

— Я бы не сказал.

— В моём неназванном сообществе мы тем и маялись последние три года, что исследовали жизнь Лотара Мейендорфа первой редакции. И судя по всему, ген твоего патриотизма мало кого вернул в Дрезден и Майсен, по отцовской линии он не передаётся.

— Узнаю риторику Мейендорфов.

— Я ли не пятикратный потомок своего предка-язвы.

— Могу я для удобства называть тебя внуком? Без пяти приставок.

— Для личного дела? На здоровье, но лучше называй по имени.

— Тим Фогель.

— Без Фогеля, пап.

— Тебя выбрали в сообществе, чтобы со мной рассчитаться за что-то из прошлого? За дурную славу Мейендорфов?

— Тот Лотар с этим не соотносится. Ты итальянскую черноту потерял в веках, а детям передал.

— Не мне выбирать, чем поделиться, — сказал Лотар. Автор — его неисповедимая генетика, метеорология, психология и политика. Он молчал о дядюшке, родившем его ни от кого, почкованием, вероятно.

— И этот человек ратовал за чистоту крови!

— В какие это времена?..

— Есть теория заговора, что ты родился и вырос в Германской империи и оттого её романтизируешь, что ты пронёс её светлый образ через полтора столетия, ждал, чтобы сейчас как лидер мнений её возрождал. Я эту теорию поддерживаю, как ты заметил.

— Ты же её и создал?

— Влечение к исторической памяти, не иначе.

— И ты за счёт происхождения глава твоего сообщества?

— Ага, ага, и этот главарь, один из бесценнейших кадров, наследников того Лотара, рискует свободой, здоровьем и жизнью, стреляет в пращура — в человека, который вообще не собирается умирать! У меня чердак протекает!

— Именно то, что я ожидал бы от своих детей.

— Своего-то батюшку, генерал-майора, ты любил за его долголетие?

— Угу. С козырей зашёл.

— Но я сам стрелял не из ревности и не из желания наследовать трон, поверь.

— Верю, ещё как. Я не планировал передавать власть по наследству. Эту-то диктаторскую глупость я не перейму.

— Власть, скажешь, надо заслужить в честном поединке с канцлером.

— Я был безоружным!

— Кто ж знал, ты на полицейской лошади прискакал, почему бы и не экипироваться заодно.

— Не против собственного народа.

— Непуганый наивный заяц, полвека царствует и не ждёт покушения... Всегда безоружный — значит, думает, никто не имеет права в него стрелять!..

Лотар ждал вопросов, взбивал длинные волосы и отбрасывал от шиворота, и Тим хмыкал: «Мой дед в пятой степени — хлёбаный эльф!» Лотар в свою очередь думал о визави: «С кем же во Фрайберге согрешили мои дети, внуки и правнуки, что к пятому поколению гены сложились в этакого урода?»

— А сколько было соблазна пальнуть со спины или в лошадь... Поступи я так, благородный пост был бы мне заказан.

— В любом случае.

— Вечную жизнь бы тоже передал! С ней я бы ещё попробовал лет через семьсот, когда ты забудешь о моём позоре.

— И вечную жизнь, и неумение стареть.

— Точно. В чём твой секрет долголетия? Это наша центральная проблема. Много бы сочинили гипотез по этому поводу: ты и в ванне с кровью девственников отмокаешь, и переливаешь её себе, почётный донор, и тайно приказываешь им шить статьи, чтобы после их казни в И.Г.Т. отведать их натурального мяса, и тэ дэ, и тэ пэ.

— Святый боже, и ещё меня монстром называете. Ничего жёстче не хватит воображения придумать. Я слишком занят для этой кровавой чепухи.

— Ой ли?

— И это важнее, чем поиск способа меня убить?

— Ну-у, раз я промазал, то продолжим пытаться. Не сегодня, потому что сколько б мы ни трепались, тихий час не закончится. Последний твой год — две тысячи сто третий.

«Двухсотлетняя годовщина моего бессмертия. Браво, автор!»

— В декабре сто второго можешь заранее вписать второй год после тире в свою родословную. Я бы многое отдал, чтобы застать твои мышиные бега. Будешь ты охотиться на крохотные детали моей личной жизни и выискивать, за что казнить меня раньше срока, мне по фиг.

— Если доскрипишь, то заслужишь довести покушение до конца. Привстанешь со стариковского кресла на колёсиках и добьёшь.

— Или тот, кто ещё не родился. Тебе это должно быть безразлично.

— Ты прав.

— Если ты перестанешь выходить на улицу и принимать гостей без секьюрити, я посмеюсь.

— Ну-ну.

— С поста ты, говоришь, никогда не уйдёшь, а за рубеж слинять ты слишком честный. Быстро тебя отыщем.

— Инфотуман...

— И в отставке тоже?

— Вечно, — он принюхался, потянулся носом к квартире.

— Всё нужное о тебе рассекретится через свидетелей тебя, владыки. Не лично покажешься подданным в супермаркете, так онлайн. Никуда человеку без социума.

— У тебя что-то горит.

— Разговор окончен. — Прежде чем захлопнуть дверь и спасти ужин, Тим не забыл бросить охромевшему и дрожащему Лотару вдогонку: — На что тратят годы бессмертные люди? Может быть, это проклятье, и мы тебя исцелим?..

Лотару с точки зрения здравого смысла не пристало убиваться по живому государству и следует хотя бы сделать вывод из ещё не сбывшейся трагедии, если не удастся её отменить.

«Какова значимость моих поступков, если всё предрешено?» — спрашивал он себя ночами и на скучных конференциях, но государственные дела постоянно откликались на его хандру, обеспечивали новые и новые заботы. Он хотел растянуть во времени госпроекты, но это умножит расходы и искусит подрядчиков распределить бюджет по карманам, раз уж господин доктор канцлер никуда не торопится, хватается за пятое и десятое.

Автору нипочём его треволнения, она непредсказуема, ей решать, какие инновации избыточны для Новосакса и на каком моменте все заурядные события, все противостоящие силы сольются в крепком равновесии. Лотар поджидал нападения, хотя чем ближе Новосакс к утопии, тем меньше у населения причин взъесться на государя. Хвалёный диалектический закон приближал саксонцев к идиллии, а господина доктора канцлера, творца её, — к могиле. Мониторинги отражали всеобщее довольство, и отчаяние Лотара выходило из берегов с ростом этого благосостояния, ядовитое, как зависть.

Почти сто лет он мечтал организовать это общество по своему усмотрению, ещё неполные сто лет его организовывал — чтобы всё полетело в бездну, когда его спишут в архив исторической фантастики как субъект, исполнивший долг перед автором. «Советский Союз не рухнул сразу после Ленина, так что... — Притянутые за уши сопоставления мало утешали; Лотар жил в фиктивной реальности. — Ничто не вечно».

«Помнить о смерти, готовиться к ней не равно требовать её!» — внушал он Юлиусу. «Хорош ныть!» — Юлиус отклонял его предложение толчком в бок. За стойкое и мудрое жизнелюбие Лотар и обожал денщика, индикатора его безумства. Юлиус не был преторианцем Цезаря, готовым в час триумфа предательски напомнить «Ты смертен» и задушить гордость.

— Я сам не могу объяснить, чего именно я боюсь, — бубнил Лотар, нервически улыбаясь треску и фонтану пузырьков от растворимой шипучки в стакане.

— Не бери в голову, чем этот Тим тебе мозги запудрил.

— Третий год века для меня особая дата.

— А что было в третьем году? Две тысячи третьем, да ведь? Ты уже был жив? Ты родился в этот год? — Он замолк при виде усталого страдания на лице господина, и как замолк, так и продолжил: — Когда тебя утомляет жизнь, ты идёшь спать. Твои слова!

— А теперь попробуй, Лотар, усни до двух ночи. Сейчас не та ситуация.

— Не бери в голову. Она же и так, говоришь, у тебя тяжёлая?

— Чугун. — Он опомнился и выпил воду, в которой давным-давно растворилась таблетка.

— Не представляю себе чугун, но ладно. Слушай: переложи Новосакс опять на Германа года на три.

— Спятил!

— Развеемся с тобой. Оппозиция права. Уж я из тебя эту дурь вытрясу.

— Я тебе надоем раньше, чем ты мне.

— Шутишь?.. — воскликнул Юлиус, но с аргументами не поспешил. — Мне положено хлопотать о твоём здоровье, а ты... Каждый месяц всё хуже и хуже.

— Благодарю. — Его опять заклинило с пустым стаканом в руке. Белок глаза виднелся с трёх сторон, веко дёргалось; примерный национальный лидер шатался от бессонницы. — А если всё-таки?

— О, проснулся. Что «всё-таки»? Надоешь?

— Да...

Пауза.

— Спать уйду, как ты.

3.2.

Его терпение как будто вовсе не расходовалось за годы, проведённые бок о бок. Через его медленный шёпот Лотар воспринимал окружение, когда раскалывалась голова и кривились губы от тошноты, от его алкоголя шарахался как от ядерных отходов. «Вдруг полегчает? Ты даже не пробовал!» — но господин доктор канцлер был непреклонен, подбирал такие лекарства, чтобы их категорически нельзя было смешивать со спиртом. Выученная брезгливость, ответственность перед сотнями тысяч, стыд перед создательницей не позволяли ему превысить и так обширные полномочия, утонуть в тяжёлом люксе, беспутстве, волюнтаризме, из-за пресыщенности окунуться во вредоносные аддикции. Автор ему не простит, истребит его передозом в первый же приём, разочарованная своим творением.

— У тебя нет искусственных органов про запас? В этом дело?

— Не буду противоречить собственной политике.

— «Я диктатор, что хочу, то ворочу».

— Не хочу заживо разлагать здоровое тело! Что и тебе советую. Зачем нагружать трансплантационный центр, когда ещё существуют люди, кто не виноват в своей болезни?

— Ску-у-ука-а! То ли один за всех и все за одного в этой стране, то ли каждый сам за себя!.. Запчасти для того и выращиваются на заказ и хранятся, чтобы люди не боялись нового! Больше могли испытать без риска инвалидности! А ты просто дед старый. Ты как тот унылый хлеб из телевизора! Я тебя научу кутить.

Юлиус согласился, что счастье волонтёрства и филантропии способно затмить эйфорию наркотиков или прыжка с парашютом, и оставил это Лотару. За вопросом, разрешает ли Лотар азартные игры, последовал ответ: «Квартиру можно и в шахматы проиграть. Это проблема человека, а не игры».

Шутки, беспечность и энергичность Юлиуса после крысы Линфреда, умеренного во всех отношениях и стеснённого браком Войцеха, назидающего толстяка Уве — радость канцлеру в его служебной рутине, глоток свежего воздуха на чинной должности. Сорвиголова не обещал сменить образ жизни, выделить в насыщенном графике место государственной службе.

С ним Лотару понадобился второй подручный. Юлиус не имел охоты замещать господина хоть пару часов и увлекал в авантюры; гнался за дофамином и адреналином, хватался за любую путёвку, пригласительные билеты, приуроченные к чему-нибудь акции. Лотар не замечал, как отстаивал с ним очереди на горную тарзанку, AR-экскурсию, показ мод, турнир по скейтбордингу, в компьютерный клуб и на концерт рок-группы, о которой знать не знал до её выступления. Летели часы, когда они допоздна хохотали над стримерами с противоположного бока планеты.

«Нет у тебя такого, что ты скоро всё перепробуешь на свете? — спрашивал Юлиус, тогда как Лотар вынашивал тот же вопрос в его адрес. — Если ещё не перепробовал. Или постепенно забывается, что было?»

«Прогресс привносит в старые развлечения что-нибудь диковинное. Кино, батуты с аттракционами, видеоигры — всё эволюционирует. Я за перенасыщение этих отраслей боюсь больше, чем за себя. Себя-то я всегда развлеку по старинке, трактатами древних в библиотеке, а за коллапс технологий я переживаю. Всему есть предел даже в Саксонии, вне всемирной деградации».

Юлиус пролистывал тяжёлые книги после Лотара, восполнял заброшенное среднее образование вольнодумными расспросами типа «Это твоё «Сударь» идёт, получается, от повального увлечения Германской империей? Тебе сколько лет-то, раз ты всему причиной?», уходил с пресс-конференций проржаться, когда его господин ненароком вклинивал в речь «отселе явствует» вслед за неким мыслителем.

— Весь мир вперёд движется, а ты назад, в Древний Рим, нормально! — Когда господин пересказывал ему учение Платона об эйдосах, он фыркал: — Ой, ну какое представление имели об устройстве мира те бородачи без микроскопов! Тут и не душу придумаешь, а что похуже.

— Например? — он отложил книгу, откуда цитировал.

— Ну, не знаю, Бога, — и отвлёкся на мобильную игру. Ненадолго, потому что Лотар сбивал его и без того хрупкую концентрацию.

— А ты не думал, что у каждого человека свой бог?

— В смысле, каждый верует во что хочет?

— Может совпасть, а может быть так, что божество охраняет воспитанника, который нагло поклоняется чему-нибудь другому.

— Глянул бы я на разборки в профсоюзе богов.

— Они, я думаю, сами не решают, к кому им привязаться. Присваиваются нам независимо от их желания — поэтому не всем в жизни везёт. Кого-то от негодования убивают во младенчестве. Иначе жестокость судьбы не объяснить.

«Это сколько ты кофе глушишь, что в эзотерику подался?» — хмыкнул Юлиус,

— Я некоторое время назад поклонялся Вотану, а в конце выяснилось, что... всё не так.

— Это стало архаикой, вот и всё. Ты его пережил, ископаемое... И что по итогу-то? — Денщик поддался на провокацию, свернул игру. — Определился с богом?

— Эта сверхъестественная сила не всегда даже оформлена в виде человека. У одного моего знакомого персональная религия не замыкалась в одной сущности, это был фаталистический пантеизм, так сказать. Но это я к слову. У меня... Чувствую присутствие рядом чего-то непознаваемого, — с хитринкой бросил он, — а кто это: дедушка с пятью пальцами на руках, просветлённый один из нас или, допустим, мелкая русскоязычная еврейка — сложно понять, но я уверен, что оно знает мою судьбу и само её творит.

— Не хочет с тобой связываться?

— К чему, если она повсюду? Она... В смысле, оно найдёт, как себя проявить, а показываться на глаза для него излишне.

В комнату неожиданно постучали; до того как войти и ещё раз достучаться до канцлера с его заместителем, охранник прянул от взрыва хохота в спальне.

Когда Лотар свёл знакомство с нынешними «доверенными лицами» в конце шестидесятых, это была компания из четырёх беззаботных друзей — старшеклассников и студентов, в том числе и по обмену, как будущий министр сельского хозяйства Анджей Яблоньский. Юлиус происходил из неё, не оборвал с ней контакты после произведения в денщики, вместе с Лотаром пережил их, а потом вклинился в новую компанию.

Как любые мужчины Новосаксонии в кругу себе подобных избавлялись от модной имперской атрибутики до конца вечера, разрушали, основа Второго рейха, моду на его ремейк, так и Лотар не перечил тому, чтобы приятели снимали шляпы с пиджаками в холле его загородного дома и забывали там до зимы. Господин доктор канцлер разрешал превратить своё место силы в хранилище пива, себе смешивал минералку с соками, носился с лимонадами или колой, белая ворона, и не выделялся среди товарищей, смеялся так же громко.

Ему передавали телефон, когда звонил неизвестный абонент, и Лотар устраивал ему экзамен по экономической системе, а затем и по Уголовному кодексу. «Деньги с моего счёта нельзя вывести за границу. Вы знаете имя этого единственного человека в Новосаксонии? — допрашивал на потеху друзьям и с нейтрализатором голоса, функцией лишь для принимающей стороны. — И ещё этот человек не может держать акции иностранных компаний... Это его второй номер, домашний... Ну, вы правы, это ограничение есть ещё у министров, но подсказка на того человека, которого вы угадываете, прозвучала ещё в начале разговора. Я попросил обращаться к себе «Ваше Светлейшество». Ах, вы думаете, что это шутка...»

«Доверенные лица» принимали Лотара как своего, и тот веселился с шуток в адрес своей августейшей персоны и вертолётной площадки за забором у чёрного входа, «издержки профессии». Из сюжетов в «Мафии» рождались цельные и юмористические детективные истории, когда Герман в своих ролях никогда не указывал на Лотара, а Юлиус — всегда норовил его защитить или вылечить, уже вылеченного и убитого. Так, подумал Юлиус и не стал спрашивать, в своё время он и сделался заместителем канцлера.

«Отобрал себе друзей из вычищенного стада...»

«Но с ними приятно иметь дело, когда они вслед за родителями не опускают себя ниже плинтуса и не просятся с моста в Эльбу». Их нигилистический диалог на этом раздражённо прерывали.

— Давайте без ознакомительного тура опять? Все друг друга знаем.

— Нет, давайте познакомимся.

По очереди открыли глаза и вышли на улицу осмотреться мафия, проститутка, комиссар, доктор и мирный житель. Ведущий, Герман, медленно и вкрадчиво заговорил при свете уличного прожектора:

— Все в этом квартале знают друг друга в лицо и по имени, некоторые даже знаются много лет, но все показывают лишь одну сторону личности.

Каждый заглянул напоследок в свою карточку и кивнул.

— Итак, Судная ночь. Город засыпает. Просыпается шлюха.

Лотар отогнул козырёк тёмно-серой трижды вышедшей из моды панамки с жёлтыми уточками, посмеялся в кулак с ведущим.

— Выберет ли эта горячая штучка своего постоянного клиента?

Юлиус насупился. Лотар пробормотал в ладони: «На меня не садитесь, я занят и верен своему партнёру».

— На кого она сядет? — поторопил его ведущий.

Утешив заместителя, господин доктор канцлер указал на него и надвинул панаму на лицо.

— Сделала свой выбор, ушла к самому зажиточному клиенту в квартале. Просыпается мафия. Мафия сделала свой выбор?.. А может, лучше его?

Смех. «Меня не надо», — шепнул Феликс. По траве зашуршали ботинки.

— Жертву никто не спрашивает... До его дома мафии ближе добираться, там легче скрыться... Нет, не хочешь? Отлично, будь по-твоему. Мафия заснула. Комиссар в отпуске.

— Это как? — шепнул кто-то, не опознаваемый по голосу.

— Пока город спал, комиссар уехал. В квартале анархия, беззаконие и разруха.

— Так нельзя играть! — Рихард, ещё ничего не выбравший, собрался отойти вслед за комиссаром, но по другой причине. Кто-то вслепую отхлебнул из своей бутылки.

— Представим, что на нём сидит проститутка, — буркнул Юлиус.

— А на ком она в самом деле сидит? — Ведущий не посмотрел на Лотара на случай, если кто-то взбунтовался и проснулся раньше утра.

— Теперь на комиссаре, — утвердил Лотар с загадочной интонацией. — Тот заказ не удалось выполнить, клиент сегодня не в настроении.

— Хорошо. Просыпается доктор. Кого он спасёт от кровопотери, достанет из петли?..

Рихард быстро указал на Юлиуса и отбежал, и неподалёку зашипели стейки на решётке-гриль, запах усилился.

— Доктор покинул нас, но через ассистента продолжает участвовать в Судной ночи. Перед поездкой на дом к следующему тяжёлому пациенту он успел вылечить пострадавшего от рук мафии. Забрезжил рассвет, и город проснулся.

«Доверенные лица» зашумели. Выяснилось, что проститутка улетела с безответственным комиссаром на юг, развеивая горечь несостоявшейся встречи с состоятельным, но угрюмым бизнесменом; в ту же ночь толстосум, мучимый депрессией от переизбытка роскоши и добитый половым бессилием, совершил попытку самоубийства, но на звонок доктору никто не ответил: участковый врач лежал у открытого окна, из простреленной головы сочилась кровь, сигарета тлела между белевших пальцев, и на ковре мелко стелился огонёк...

Феликс перекричал шум разгоравшихся углей: «Потому и просил меня не трогать! Кто бы вам угли размешивал?.. Лотар, на помощь!»

Лотара призывали как специалиста в области стейковедения: он по вкусу и иногда по виду точно угадывал, когда посолили мясо, на каком огне жарили и на какой счёт перевернули. Поднялся он и сейчас для экстренной консультации — а из гриля вырывался огонь как удобренный бензином, потрясал кончиками на уровне носа Феликса. Тот успел снять решётку и топтался с ней в двух метрах от костра, растирал пепел на футболке, обтягивавшей пивной живот.

«Глянь сюда, его ещё можно спасти?» — он подлетел к Лотару, поднёс первые три куска мяса из шести, слегка обугленные с обеих сторон; о них бессовестно забыли ещё до того, как перевернуть. Но в остекленевших глазах вместо чёрного налёта на стейках отражался огонь. Озвереть перерождение Лотара не могло, как и переработать сгусток мысли в устную членораздельную речь. «Соскреби верхний слой и сойдёт!» — сказал кто-то сбоку и выручил его. Руки ослабли, и провалившийся эксперт уплыл в невесомости домой, спрятался за потемневшими стёклами веранды, пока Юлиус пытался образумить его, не вставая: «Доктор кулинарных наук, ты куда?»

— Сейчас я, правда, очищу их, и приходи есть! Первым оценишь! — Феликс не услышал ничего от Лотара и затих.

— Что-то собаки не видно.

— Если спала на веранде, Лотар её разбудит.

Юлиус не успел вклинить авторитетное мнение его заместителя, зажужжал пейджер. «Ты следующий после меня», — насилу разобрал денщик за опечатками; на фоне длился разговор:

— Начинаем заново, без шлюхи? Пока вторая очередь жарится.

— Только делай выбор, не отходя от стейков, ладно?

— Идёт.

— Юли, что-то серьёзное?

— Отстаньте! Вы понадобитесь — я вам скажу. Что я ответить-то хотел? А.

«Чё».

«Я сейчас откинусь, и ты встань за меня. Будь паинькой».

«Сдурел».

— Ребят, извините, дело личное, но очень нервотрёпное.

— Без проститутки мы бы сыграли, но когда двое отпали...

«Лотар», «Ау», «Ты чё там», — без ответов.

«Пиво будешь допивать или новое принесу?» — его подтолкнули, и Юлиус вгрызся в липкое горлышко, залил в себя пресную тёплую лужицу со дна.

— Скоро стейки приготовятся, не рассредоточивайтесь. Счищается там?

— Ага! Юли, тебе с первой партии или со второй?

— Не трогайте меня, пожалуйста... — прошипел тот и, услышав лай Кирше, рявкнул на Германа: — Ты! сходи к нему! Когда он реально умрёт, я на тебя скину государство.

Голоса затрепетали, Герман послушно и молча побежал к господину доктору канцлеру.

— Ты уже закинул партию?

— Да.

— Кончим за упокой, выходит.

Юлиус повесил немой пейджер на ремень, разозлился.

— Да ничего с ним не сделается. До нас жил и после нас будет, чего вы раскудахтались.

— Неважно он себя чувствует, неужели не видишь? — затрепетал у его носа недавний мафиози.

— Я над этим работаю.

— Он скрывает от нас, но ему больно.

— Томас! Дольше жизнь — больше поводов для беспокойства. Побудьте во главе Саксонии сколько он пробыл и поймёте!

— Ему на юг хочется, — Феликс пробовал пошутить. — Свози его.

— Непременно, — проворчал Юлиус.

Не успело остыть мясо и перемешаться с соком помидоров на походных тарелках, из дома выпустили Кирше. Она примчалась с лаем, и собрание переехало на веранду к Герману, пока их штаны не пострадали.

— А, надо было его спасать, а не стейки?

— Феликс, не до шуток...

Сердобольный Томас присел, тихо переговорил с Германом и перенёс Лотара в дачное кресло, положил его вверх тормашками, согнул так, чтобы голова не висела вертикально и чтобы ноги не соскользнули со спинки и в свободном падении не разбили нос.

— Уймите собаку! — Герман, не дожидаясь прямого требования, вывел её во двор, запер дверь. Под потолком вспыхнула «русская люстра» на проводах.

— Острая нехватка спирта в дружеском пиру. Он дышит? — спросили у него ещё раз.

— Пульс почти незаметен, дыхание есть, но тоже медленное, — Герман сдерживал медицинские термины, боялся выглядеть всезнайкой.

— Засеките, когда он просыпаться будет, я его поцелую, как будто искусственное дыхание делаю.

— Ироничнее некуда, Юли.

— Это постирония!

Широкий — «с горизонтальными затруднениями» — Феликс наклонился над бледным опавшим лицом господина доктора канцлера, потёр его холодные уши.

— Лютер! Тс-с, — шустро обернулся он, затем продолжил наседать с ударами по щекам и ушам. — Лютер, просыпайся! Лютер!

Томас тоже прильнул к телу, не заметил прилива крови или проблеска элементарных эмоций, но встрепенулся, когда одураченный Лотар разлепил губы и выдохнул; набрал больше воздуха в лёгкие и с трудом, перевёрнутый, выплюнул:

— Заразы...

— Сработало!

Его резко усадили как подобает, зацепив его ступнёй тумбочку с ветхими книгами. Лотар не рассердился — не успел сообразить, что ему причинили боль и что его конечностью побросали на пол ароматные жухлые томики разворотами вниз. Он развалился в кресле перед ободрёнными друзьями как король, с руками на подлокотниках, и постепенно освобождался от ватного паралича.

— Так, Лотар, — денщик обращался к нему, а он лениво хлопал глазами и возвращался в мир. — Я не возьму Новосакс, хоть ты тут действительно упади замертво. — Лотар молчал и заново учился хмуриться на суетного заместителя. — Ты был не в себе, написал мне и на меня же всё переложил, потому что у Германа нет пейджера.

— Уговор дороже денег... — Он снял трясущейся вялой рукой невидимый головной убор вместо соскользнувшей панамы и вручил, обнажив зубы. — Бери.

«Это как корона, что ли?» — шепнул Феликс Рихарду и поднял панаму с облезлого ковра, передал Юлиусу, и тот нахлобучил её на хихикавшего Лотара, сдвинул на затылок.

— Нет-нет-нет, нетушки. Ты не умер! И, по-твоему, по-товарищески было скидывать похороны всей Новосаксонии на любезного друга, а?

— Вы это о чём?

— Вас не спросили! — Гавкнул на Феликса.

— Лучше с тобой, чем в полном бесправии, — он устроился поудобнее, сложил руки на коленях, ссутулился. — Граждан я вышколил, но долго ли пробудет их самоуправление...

— У нас самый замечательный канцлер, — улыбнулся Томас, — и мы его чуть не потеряли. Только с того света, а первые мысли о государстве.

— А о дорогом преемнике не вспомнил, кабы он напротив не сидел! — возмутился Юлиус, увернулся от протянутой ладони Лотара и не дал погладить себя по стриженому темени.

Ни один наследник не продолжит вести его программу как следует, Лотар понимал, и яро открещивался от его назначения, но на практике, теряя сознание в годы обострившейся ипохондрии, он поддавался панике.

«Каждый мой обморок не кончался гибелью. А, нет, только в этой жизни, где я не резал пальцы за готовкой... Хотя нет, и в этой тоже. Тепловые удары, магнитные бури, чтоб их». Любая царапина накануне сто третьего года потенциально стоила ему жизни. В чём Лотар и признался «доверенным лицам»:

— Я испугался, что умираю.

— Пригодилось бы твоё искусственное дыхание! — сказал Томас его заместителю. Юлиус уничтожал его взглядом, но он смотрел вниз, будто в сожалении, что сам не исполнил долг. — Мёртвого бы подняли, а живому...

— Молчи!

— Но вы мне непрямой массаж сердца всё-таки сделали? Или это что, невралгия? Грудина болит.

— Я на тебе сидел, — воскликнул Юлиус.

— Зачем? — Лотар не оживился так, как его приятели.

— Пока искусственное дыхание делал. — Пользуясь его заторможенностью, Юлиус ещё сильнее размывал почву под его ногами и кресло под туловищем, ломал и корёжил реальность, в которую Лотару хотелось вернуться.

— Делал или нет?.. — Его слишком сильно утомляла неразбериха, чтобы он грозно призывал к порядку.

— Делал, я говорю! — Юлиус поправлял дело и торжествовал.

— Или собака поцарапала, — произнёс Герман, и за этим последовало едва слышное «убью».

— Она там стейки не доедает? — напомнил Лотар, и его подхватили со словами: «Пойдём, посмотрим» и понесли как мешок, несмотря на его рассеянное сопротивление. Юлиусу не достались его конечности, и он завертелся рядом.

— Ты никуда бы не делся со мной, ни в рай, ни в ад. У нас с тобой идеальная совместимость органов, я смотрел. Если твоё сознание пересадят в моё тело, ты не заметишь разницы.

Лотар прекращал виться в ненадёжных хмельных руках товарищей, затихал, пытаясь расслышать и переварить сказанное, найти нестыковки.

— А ты?.. А если кровь перелить?

— Так я об этом и говорю! Я твой личный набор запчастей, только одушевлённый.

«Этот сучёныш не поэтому мой заместитель!» — крикнул Лотар во всеуслышание, но у друзей не зародилось этой мысли, пока Лотар не бросился её опровергать.

Судьбы его и Юлиуса пересеклись в эпоху, когда поцелуй в губы между мужчинами мог ничего ещё не значить, обороняясь за бетонными стенами иронии-с-приставкой и опрометчивого юмора. Юлиус шептал господину о тайной символике гомосексуального подполья вроде тонкого пояска, расплетаемого на пояснице в знак приглашения и симпатии; кругом и всюду Юлиус имел связи с группами лиц, о которых Лотару случалось замолвить слово. «Ты шутишь про ЛГБТ, я шучу про каннибализм. По рукам?» — Однажды они распределили, кто чем действует на нервы. Юлиус как нарочно напоминал Рольфа, почти что влюблённого в Лотара вопреки идеологии, а статус убеждённого холостяка у обоих подкреплял закономерные слухи.

— Я, — твердил Юлиус, — не гей. Я даже целоваться с мужчинами нормально не умею. Сам оцени, какой я неопытный бездарь, — и тянулся к Лотару, запрыгивал на его кровать. «Отстань!!» — Лотар верил ему на слово.

— В начале пути, — говорил он в другой раз, — ты обещал их стерилизовать, всех поголовно?

— Да, перестарался. Это даже в популистскую повестку не вписывается. Живут они, трудятся, ничем от гетеросексуалов не отличаются — безобидные люди. Какое мне дело, с кем и как они свободное время проводят? Меня не должно это беспокоить, как и их моя личная жизнь.

— А как же размножение?

— Заставлять тоже вредно. Как я по себе сужу, принуждение ничего не даёт, лишь отталкивает и настраивает против властей. Лучше не быть родителем вовсе, чем быть тираном. — Он метал зубочистки двумя пальцами в коробочку у стены, за много лет доведя навык почти до совершенства.

Распорядок дня главы Новосаксонии не перечил скуке бессмертия. Лотар разучивал нейрогимнастики, трендовые походки и пляски, подбрасывал до шести яблок без путаницы и без единого напряжения извилин. Выходил с собакой на пробежки или велопрогулки, вставал на лыжи и сноуборд, ролики и коньки, упражнялся в спринтерском беге, плавал, вручал заместителям ракетку, летом рылся на огороде. Штудировал философов и до потолка загромождал личную библиотеку избранными многомудрыми трудами — «собирал плоды с древа познания как можно скорее, пока урожай не сгнил на ветках».

«Диктатор — учёный! Столько всего изучил, однажды и сам философское эссе родишь!»; Лотар заранее окрестил его, недописанное, «компиляцией всего сказанного за полторы тысячи лет, делом одной ночи».

— Разумно, — Юлиус подпиливал ногти у зеркала. — Я сам бы открыл бар знакомств для этого мирного народца. «Параграф 175», а?

Предложение повисло без согласия или отказа; однополая любовь допустима, но поощрять ни к чему, Юлиус прекрасно это знал.

— Вашбродь, а ты почему жену не заведёшь? Меня-то в Институте подрезали, а ты? И подозрения от нас двоих отпадут, и...

— Начни с себя, вступи в платонический брак, — усмехнулся Лотар.

— Ты дольше меня живёшь, это во-первых. Во-вторых, пример подашь саксонцам.

— Сколько лет я долблю, что женат на Новосаксонии...

— Но в постель-то ты её с собой не положишь.

— Зачем сразу... С моей Надеждой Крупской я двадцать лет держался.

— А?

— Я фигурально! Обожаю умных женщин, а уж если у нас совпадают взгляды...

— В них-то, думаю, недостатка нет в стране. У тебя, как блог полистать, столько фанаток!

— Одно дело фанатки, и совсем другое — жена...

— Ты опять начинаешь?!

— Негоже бессмертному вступать в серьёзные отношения со смертными.

— Что позволено Юпитеру, не позволено тебе? — фыркнул Юлиус без зазнайства, что запомнил и интерпретировал эту строчку. — Не смеши.

— Я серьёзно. Ты бы решился на это, зная, что переживёшь её?

— «Сто третий год, в сто третьем году я умру», — передразнил Юлиус. — Влюбитесь сначала, а потом будет по барабану.

— В тебя, что ли?

— Да как хочешь. По-настоящему бы ты кого-нибудь полюбил, а мы всё хихиньки да хаханьки.

— В отличие от тебя, шкета, несколько раз, и всех любимиц я на тот свет проводил.

— И меня проводишь?

— Разумеется.

— Будешь по мне скучать?

— Скорее уж ты не захочешь со мной расставаться, — Лотар поддел его коронную область юмора.

— Да. Смотри у меня: если не найдёшь жену, я растрезвоню, что мы в отношениях.

Господин доктор канцлер чуть не метнул зубочистку Юлиусу в прищуренный глаз, но настойчивость сошла заместителю с рук.

3.3.

Лотар предусмотрительно не заводил семью и отпрысков. Ребёнку он по-родственному, в маразме или вне его, неизбежно надоест, — или сразу произведёт на свет будущего тираноборца. Невзначай завербованный, тот, наиболее близкая к диктатору душа, вынесет компромат и озвучит его слабые места. При ином раскладе мятежники увезут детей поодиночке в разные части света, захватят благоверную в заложники, используют их как лучшую наживку в ушлых когтях оппозиции, и если Лотар предпочтёт их судьбе личную и государственную безопасность, умалит тем самым ценность брака в глазах граждан.

Он оплошал десятки лет назад, высказавшись в блоге: «Трахайтесь для поддержания тонуса и настроения сколько угодно, но при зачатии, нежелательном с точки зрения закона, мы не станем ждать девять месяцев, а достанем ребёнка, как только о нём узнаем» — Юлиус взял в оборот резюме этих гусарских полуночных строк. На важных мероприятиях, перемежая с неуместными, но убойными анекдотами, или посреди интервью шептал на ухо господину доктору канцлеру: «А после всего по бабам?», и Лотара не устраивало лишь то, как Юлиус называет проституток.

«В бордель мы, дескать, заглядываем для конспирации и без охоты».

«Пусть спросят у работниц, сколько в нас охоты», — задорно отпирался Лотар, вспоминал четыре года Союза Барышень и их непотребных сплетен.

Никогда Лотар и Юлиус не вызывали девушек в резиденцию; тем отправляли координаты номеров в гостиницах и отелях. Никогда они не разглашали имена и должности при звонке; услугу оплачивали через «доверенных лиц», а себя обычно описывали «опытными и энергичными уроженцами столицы». Никогда они не приглашали определённых дам, список их любимиц не был известен ни сутенёру, ни самим дамам; полагались на выбор борделя и на случайность. В первые годы Лотар поспешил с выводами насчёт проституток и смягчил приговор, именем закона помиловал их право на потомство, приказал снять с учёта граждан, уличённых в половой неумеренности.

Располагались к ночи — к часу после полуночи, «ночи» по меркам сумеречной Новосаксонии, — на одном этаже и не встречались, не переписывались больше, пока каждый не насытится женским обществом. Они сами удивлялись гостьям не меньше, чем гостьи ими; становились постоянными клиентами у одних, вводили других в оторопь разоблачением инкогнито.

Лотар не услышал, как денщик принял секс-работницу, будто двери распахнулись синхронно и оба как по команде забыли друг о друге. Невзрачная блондинка с хвостиком, земное обличье Скромности в открытом и всюду укороченном наряде, остолбенела на пороге. Она принадлежала ко второму типу. Лотар мягко подманил её к постели.

— Тут по звонку в любое время суток приносят бутылку вина, она входит в стоимость номера.

— Я не пью на работе, — прошелестела девица и прошмыгнула к нему, упала на край кровати, будто её колени подломились.

— Да, у меня отдых, у вас работа... Твои коллеги часто пренебрегают этим правилом.

— Да... — О раскрепощении не говорила ни одна жилка её лица и тела. — С чего вы хотите начать? Господин доктор Мейендорф.

— Просто «господин». Я требую и отдаю приказы дни напролёт, так что сегодня, пожалуйста, требуйте вы от меня.

— Я не... — Она искала, как лучше выразить отказ. — Я не могу знать ваши предпочтения и табу, господин.

— Они у нас не отличаются. Всё, что запрещено законом и не показывают даже в ночном эфире.

— Меня не готовили к этому... Я обучена только подчиняться.

— Так отпусти же фантазию в полёт, теперь ты правишь бал! Примени всё, что принесло удовольствие лично тебе. Как к тебе подойти, что сделать? Я могу ублажить тебя, если попросишь, и мне будет приятно.

— Я не знаю. Я не могу.

— Ты в порядке? — Он приготовился смахивать слёзы с её чистого персикового лица. Она затряслась в его нежных, терпеливых объятиях, но не заплакала. Её голос дрожал, а губы прерывисто хватали воздух. — Ты меня боишься?

— Да!

— Оставить тебя одну ненадолго?

— Делайте что хотите! Я... Я попрошу, ч... чтобы в-в-вам вернули деньг-ги.

— Не надо. Тогда дай мне просто пообниматься. Целомудренно, никуда не спеша. Этого я тоже хочу. Если это тебя успокоит.

Она не ответила, не оглушила. Отдышалась, перевела дыхание и попыталась сказать:

— Д-делайте ч-што надо. Что все мужчины дел-лают. Я н-н-не м...могу прик-казыв-в-вать.

— Как скажешь, как скажешь... — Он отстранился, встал на колени в раздумье, с чего начать — и возможно ли начало при таком душевном состоянии его подруги на одну ночь.

— В-вы пожалуетесь в борд-дель на меня?

— Нет-нет, ни в коем разе. Всякое бывает. Это первый твой заказ?

— Да.

— Ты девственница?

— Н-нет.

— Ты не по своей воле устроилась?

Она помолчала, ни разу не поднесла к глазам салфетку или край одеяла.

— Ты учишься?

— Н-нет, — ответ дался ей непросто.

— Это единственный твой заработок?

— Да.

Из плавной располагающей беседы он почерпнул мало, особенно о родителях барышни. Чтобы не терять оплаченного времени, они раскопали настольные игры в комодах и в ящиках гардеробов.

Лотар быстро обнаружил в современных головоломках в сути те же правила и стратегии, что и в популярных играх трёх последних веков. Юная Урсула словно знала эти игры с пелёнок, Лотар распалился азартом в попытках уделать её прыткий талант, захватить её очки или засыпать своими карточками. Проститутка немного расслабилась, видя диктатора в хорошем расположении духа, и разделась на случай, если Лотар, первый из бесчисленных, пожелает возбудиться от вида её тонкого, почти пубертатного тела.

Юлиус постучал в разгар битвы умов, Урсула сжалась в комок спиной ко входу. «Мы заняты, я доплачу со своего. Уезжай один», — крикнул ему Лотар.

— Он не хочет присоединиться? — зажурчала она, но заместитель молча зашагал к лифту. Партнёр аккуратно заговорил:

— Гениальность передаётся по материнской линии. Ты думала о том, чтобы стать матерью?

— Нет.

— Иные приоритеты? — и тем временем пощипывал и выбрасывал карточки с цифрами из закрытой стойки.

— Я ещё хочу поступить в университет.

По вопросу, на какое направление, добавила так же смутно: «Филологический». Назвала его как нарочно, чтобы зажечь господина доктора канцлера. От него последовали рассказы о службе в Дрезденском университете, ныне ведущем в государстве.

— И я ещё... психологически не готова быть матерью.

— Бич последних трёх поколений, — без обид пробубнил Лотар. — Однако это расцвет репродуктивных возможностей... Тебе двадцать с чем-то?

— Двадцать... четыре.

— Созреешь за два года, до конца его ясельных лет. Помнится, с поддержкой студенческих семей в Новосаксонии всё на коне.

— Да...

— У тебя есть молодой человек? Я не прошу назвать имя.

— Нет.

— Приладится... Ты бесценный ресурс, таких, как ты, сейчас единицы! — Опыт сожительства с Ванессой, как и уважение к её бездетности и аскезе в пользу науки, не давали ему агитировать Урсулу до посинения.

— Да, спасибо... Почему же вы не имеете детей?

— Потому что не имею жены.

«Хотите ей стать?» — мелькнуло в потоке мыслей Лотара. Урсула сидела обнажённая на кровати напротив него, подобрав ноги. С двумя спадающими на округлые щёки густыми рассыпчатыми прядями, не упитанная подобно Барби или Астрид, телосложением напоминающая, скорее, автора, — но такая привлекательная в умении превзойти Лотара в игре, до конца раунда ввести в фатальное заблуждение.

— Господин, вы помогли бы возрождению белой расы.

— Что-что?

— Я имею в виду, популяции... — Она не успела подобрать иного слова, Лотар подхватил:

— Не думаю. В моей крови течёт долголетие, умноженное на старческий маразм, и я не готов применить генные технологии на себе. — Нашёлся, чтобы не заводить заевшую пропагандистскую шарманку о жене Новосаксонии, пренебрегая истиной о нынешнем происхождении от дядюшки, не испорченном на склоне лет ни одним, ни другим.

— Не позавидуешь, — и замолчала. Она впервые проиграла, когда Лотар к пятому разу достаточно освоился, и, тасуя и раздавая карточки на правах проигравшей стороны, таинственно прибавила: — И я ещё рассматривала философский факультет...

Господин доктор канцлер вернулся в резиденцию под утро, совершенно счастливый, то есть достигший именно того уровня благожелательности к миру, душевной лёгкости и энергии, какого и добивался Юлиус. Заместитель встретил господина в коридоре жилой части, возвращаясь из уборной; сон отнюдь не обволакивал его, Юлиуса, существо и не влёк под одеяло, пока оно не остыло.

— …Она сказала, что хочет поступать на философию, а потом мы несколько часов говорили о Хайдеггере. Кажется, я влюбился.

— Ой, всё. Нашей дружбе конец?

— Мы ж не в отношениях, в конце концов! Почему ты ревнуешь?

Денщик проводил очарованного канцлера в его спальню, устроился рядом на его кровати, жертвуя ночным экранным временем. Кирше приподняла голову с лап и положила обратно; она дремала на подушке в книжном углу, когда там не сидел Лотар в послеобеденный час.

— Вот почему, дружище: сейчас я научу тебя различать живорожденных людей и их пост-версии.

Лотар возмутился.

— Как они здесь оказались! — но Юлиус придержал его кулак, занесённый над матрасом.

— Либо здесь собрали, либо ввезли из-за рубежа с паспортом, как обыкновенную персону. Их несколько видов тайно импортируют.

— Почему ты молчал?

— Потому что ввозить их готовыми и обученными дешевле, чем тут собирать. Не перебивай меня! Я хочу рассказать. — Он заполнял отсутствие человеческой речи, пока Лотар разбирал вещи и собирал новые на завтрашний не столь загруженный день.

— Говори.

— Если ты пообещаешь, что не станешь арестовывать их и поставщиков.

— Что за микроскопический бунт? Обойдёшься.

— Амнистируешь их в обход законодательства, вашбродь, как только узнаешь, чем они полезны и по каким статьям расходов обходятся выгоднее.

— Что-нибудь изменилось с тех пор, как я их изгнал?

— Почти всё!

— А я чуть было не разочаровался в мировом прогрессе.

Лотар уселся нос к носу с Юлиусом, тот не поборолся за личное пространство, не повёл плечом, согнулся над натянутой грубой простынёй вместо жаркого одеяла.

— Ты боишься, что в свете новейших открытий твои кодексы развалятся! Ты недооцениваешь человеческую массу.

— И у меня есть причины для этого. Что из инноваций создано людьми, живорожденными, из плоти и крови и с грешными мозгами? Я не о том говорю, что искусственный интеллект никто никогда не должен задействовать. Если его обуздать, он великолепен в анализе и обработке... — Юлиус кивал ему, как преподаватель, намеренный влепить «удовлетворительно» только из-за неприязни к расе ботаника. — Но чтобы он сверху курировал всю эволюцию мысли сапиенсов...

— Тут ты и застрял. Не все пост-люди сегодня на цифровой прошивке.

— Но некоторые?

Юлиус покривился:

— Остальным безобидным созданиям-то ты дашь второй шанс?

— Чем они заняты в Новосаксонии? — Лотар притворился, что рад открыто выслушать его апологию.

— Есть пост-люди функции, их собирают для конкретных задач, ни шага вправо-влево. Эмоции им прививают... смотря по роду деятельности.

— В своей проститутке ты тоже подозреваешь пост-человека? — Лотар предварил его заочную насмешку над Урсулой.

— Ничего не утверждаю. Если пост-человеку нужно касаться людей, то его уподобляют живому во всём. В шахтах ему кровь и дыхание, понимаешь, как собаке пятая нога.

— «Ни шага вправо-влево...»

— Могут, конечно, подгрузить базы данных, чтобы на болванки не были похожи. Особенно если сам канцлер первобытного Новосакса со дня на день вызовет кого-то наугад!

— Мне, пожалуй, повезло с интеллектуалкой.

— Или её переоборудовали из ведущей или учёной в проститутки, заткнули дефицит кадров. Скорее всего, так.

«М-да, механизм плача специфичен для шлюх, — подумал Лотар. — Встраивать дорого и бессмысленно, нечастотный фетиш».

— Она сильно тебя испугалась? — улыбнулся вдруг Юлиус.

— До истерики.

— И как же вы разговорились?

— Наверное, она экстренно запросила информацию обо мне, чтобы поддержать диалог...

— Что-то личное о тебе брякнула?

— М-м, да, обратилась к тому, что меня уже не увлекает.

— Хе-хе, никому ничего в наш век не утаить.

— И её неподкованность в плотских утехах, которыми она прикрылась, тоже фикция?

— А к чему ты её склонял, м?

— К тому, с чем обычная женщина бы справилась — недевственница, более того.

— Ха-ха, если б ей чисто декоративно приделали этот кусочек плоти, её по завышенному ценнику в первый раз никто б не снял. И тебе бы на растерзание не послали, извращенец.

— До неё дойдёт доля денег, которую я за неё заплатил?

— Ну, здесь пост-люди не участники правоотношений, в теории не могут работать и, собственно, зарплату получать. Либо её бордель всем обеспечивает, который и прячет от полиции, либо не знаю, как ещё выкручиваются.

— Ужасно.

— К чему я и веду: ослабь ты политику. Отправь их на рудники! На АЭС! На любые другие опасные предприятия, куда бы распоследнего задохлика или самого крепкого громилу в Саксонии пожалел отправить!

— Ты ещё больший шовинист, чем я.

— Лучше такое убогое существование, чем его запрет!

— Лучше не жить вообще, чем жить так!

— В моём случае возможна амнистия или помилование!

— А на самом деле им светит только запрет всего этого человеческого суррогата, до последнего мыслящего существа. — Господин доктор канцлер выбивал пыль из матраса. — Не забывай, что я не считаю пост-людей людьми.

— Даже те их подвиды, которые максимально приближены к нам снаружи и внутри?

— Зачем им эмоции при такой судьбе? Бутафория для клиентов, чтобы не шарахались от «зловещей долины», и полно.

— И для таких же пост-людей личностей, которым не чужда эмпатия.

— К какому году жизни они ей научатся? — вспыхнул Лотар. — Их создают сразу взрослыми?

— Мне-то что за дело?.. Да, обычно так. Нецелесообразно кормить их безработные и неприкосновенные десять лет.

— И когда они наверстают эмоциональное развитие, если уж им дана гибкая психика?

— Справляются же как-то... Нет, — сказал он, — лучше с эмоциями справляются подконтрольные пост-люди, а личности... тут я пас.

— А это как? Иностранные шпионы в основном?

— Или безропотные служанки. Или в тех отраслях, где личное отношение к делу, сочувствие и тэ дэ идут лесом и мешают работать. В медицине, я думаю.

— Тогда я напомню, что продвигал полвека назад, обращусь к этической стороне вопроса.

— Типо... Допустимо ли производить разумных существ и не давать им право выбора?

— Именно. Я за профориентацию, за то, чтобы дети находили дело по душе и по врождённым способностям, а тут расход донорских органов на то, что люди могут создать естественным путём и чем потешить родительские инстинкты, — Лотар оглядывался на широкое окно, на шторы, в щёлках между которыми просыпалось зыбкое небо. — Сшивать роботов с самосознанием и обликом человека, держать их с людьми, но лишать их человеческих прав и свобод, — это жестоко. Это атавизм колониального времени. То, за что меня же прокатили на вилах задолго до тебя.

— Поручишь пропаганде внушить, что эти рабы — не люди? Они, гляди, покопаются и лучше тебя высосут из пальца аргументы, почему пост-люди — не мы, а мы — не они.

— И нельзя сталкивать пост-людей с живорожденной расой господ, чтобы у пост-людей не было повода сопоставить их с собой и не отыскать внятных биологических отличий.

— А если умышленно не развивать их самосознание? — Юлиус хватался за соломинки. — Не то что ограничивать их знания за рамками их профессии, хотя и это тоже...

Немой сарказм Лотара креп от того, как долго к Юлиусу не приходило понимание; потребовалась скорая логическая помощь.

— Ты садист, — вынес он приговор. — Этим затравленным... скажем условно, людям от моей амнистии не будет ни горячо ни холодно.

— Но зато не устроят революцию! Займись этим после сто третьего года, чтобы ничего душу не дёргало.

— Тогда мне заодно с рупорами революции надо и все лидерские инициативы во всей Саксонии подавить. Любая идея в ком-то не откликается, и это нормально.

— А пост-людей же принято усиливать и совершенствовать...

— Чем я и заставляю заниматься в И.Г.Т.. Посмотрим на битву киборгов с мутантами, — Лотар откинулся на подушку как был, в брюках и рубашке, и вздохнул. — Ты спать пойдёшь?

— Ночь — лучшее время для уборки, знаешь ли, — посмешил его Юлиус. — Буду очень признателен, если ты после обеда ничего не запланируешь.

— Я тоже отосплюсь, — он не открыл глаза. — Сейчас мне не до здорового двухчасового сна, подумаю об Урсуле.

— Долго ты не протянешь. Получается, у пост-людей нет никаких шансов? — говорил он ленивому и глухому телу господина. — Так и передать всем нелегалам, которых знаю и кого встречу на днях? Знать-то я знаю, где они живут и кто их покрывает, но меня не подкупали, чтобы я продолжал хранить молчание! Так что с меня взятки гладки. Если я виноват уже потому, что знаю, кто из моих знакомых пост-человек, то и ты теперь тоже, потому что я рассказал об Урсуле. Успей отыскать её до депортации, если нужно, я могу помочь... Лотар? Ты спишь? — он приложил пальцы к шее господина доктора канцлера, улыбнулся. — Э-э, вражина! Разбужу через восемьдесят минут, — и ушёл, и несколько раз протопал мимо его спальни с мусорными пакетами. Он разбудил Лотара на пять минут позже обещанного, назвал это местью за ущемленных пост-людей и до сиесты насмехался над диктатором, через силу унимавшим озноб на брифингах.

«Настолько ты их ненавидишь? Они так много денег у Саксонии отнимают? Я боюсь теперь в отпуск уйти или состариться, мало ли... Ну ты и маньяк», — Юлиус листал блог господина при нём же, и Лотар отчего-то стеснялся своих древних заключений насчёт пост-людей, умственно отсталых, вегетативных пациентов, душевнобольных и так далее. «Хватит. Ошибки молодости», — он отшучивался, но не унижался. «Чем дольше молодость, тем больше ошибок. Мда-а-а. Вот и подумаешь, надо оно, бессмертие, или нет», — и отложил наконец-то телефон, но его отношения с Лотаром не помутились от этих откровений. Юлиус спохватывался и уточнял у господина иногда, наболтал ли он на статью, а то и на пять; «Никогда, слышишь меня? — твердил Лотар в ответ. — Никогда я не ограничу свободу слова! Пока не прозвучит клевета и ложь, закон разрешает честить меня любыми метафорами».

Новый заместитель на правах современника своей эпохи возомнил себя серым кардиналом, законодателем в тени Первого Лица. Он старательно убеждал Лотара, что любому человеку, а особенно с заявкой на вечную жизнь, не чуждо менять взгляды на вещи даже ценой поправок в Основной закон. Он бросил господину, как бы невзначай проходя мимо его рабочего кресла: «Самоубиваются только сапиенсы, и то только те, кто в себе много сомневается от большого ума. Больше талантов, больше самокритики, горе от гениального ума. Это знак высокого интеллекта, высоких стандартов и требований к себе, не? Такие люди тебе же и нужны в государстве? А ты их в Институтах губишь!» — и возмутил мировоззрение Лотара на пару месяцев, а с ним и коллегии психиатров.

— Тогда хотя бы учитывай, почему человек так сделал и ради чего, плюс его личное прижизненное отношение к суициду, без флёра благородного подвига или бегства от пыток. А?

— Ага. Альтруистическое и эгоистическое самоубийство, — буркнул Лотар.

— Не меняют мнение к вещам только идиоты, не бойся.

— Если это не ядро программы, с которой мы взошёл на трон, то конечно.

— Из ныне здравствующих уже никто вживую не помнит ни как ты пришёл, ни ради чего.

— «Вживую»! Помнят историки и все, кому надо, Интернет всё хранит.

— В Ветхий Интернет никто не лезет без чрезвычайной нужды, а в Новом... Ты же ещё в Ветхом ранние посты в блоге публиковал?

— Что? — Лотар клюнул на приманку для перемены неудобной темы, дал на это согласие.

Сколько у них оставалось времени, Юлиус объяснял, почему люди покинули Ветхий Интернет и переизобрели его, очищенный от ныне запрещённой чумы — чересчур усложнённые нейросети, боты, фейковые и мёртвые аккаунты без биометрии, мошеннические схемы, перенасыщение рекламой и прочее. «То же и с пост-людьми, а вы не понимаете», — Лотар всюду находил оправдание своим опасениям.

— Когда, напомни, люди перешли в Новый Интернет?

— Сам не помню точно... Вторая половина двадцатых или первая тридцатых.

— Но я после этих лет скролил ленту, профиль старого знакомого, и до пятнадцатого года долистал.

— И тот и этот Интернет на одной платформе лежат. Это условные названия, то есть Интернет до и после рубежа. Люди всемирными усилиями перетащили ценности из Ветхого времени и прикрепили к Новому, так что лента внезапно не обрубается, всё слитно, просто очищено от хлама.

Время от времени, когда Юлиусу сопутствовала удача или доброе настроение Лотара, его инициативы принимались в расчёт. В открытых пространствах Саксонии убавилось негодных сорняков, и господин доктор канцлер сделал кое-какие послабления: «Первичны не врождённые данные, а то, что человек сотворил из себя в течение жизни, государство охотно поможет его дарованию. Продолжительность и качество жизни будет зависеть от его самого. Генная инженерия делает всё, что в её силах. Лечение предоставлено, теперь дело за личной волей и мотивацией — за профилактикой». Министерства в самом деле хлопотали о развитии и воспитании талантов с ранних лет — пожинали плоды того, что набросали в благодатную почву их предшественники.

«История знает случаи, когда на гениях ставили крест. Вспомнить того же Бетховена: как ему повезло!» Лотар возражал столь же категорично: «Чёрт с ним, с Бетховеном, мы стремимся к калокагатии. Общими усилиями всю жизнь корректировать пороки, с первых секунд и до старости, в ущерб росту достойных — именно то, от чего я предостерегаю моралистов. Превосходное телесное, умственное и духовное состояние всех до последнего саксонца — недостижимый идеал, но попытаемся приблизиться к нему».

3.4.

Новосаксония не нуждалась в рукотворных людях, совершенных во всём, экономивших бюджет на пропущенных детских и юношеских годах, ведь модернизировала детей из естественного прироста. Человечность уроженца или мигранта определялась сроком созревания из младенца во взрослую особь. Как острил Юлиус, сама собой напрашивалась мода на хотя бы видимую рассудительность и сдержанность; истерика выдала бы скороспелого пост-человека, но с другой стороны, подтвердила бы, что перед живорожденным саксонцем кричит и рыдает не бессердечный пост-человек функция.

«Ты просто боишься, что они с усиленными и более кустистыми нейронами быстрее живорожденных сообразят тебя свергнуть! Боишься признать своё ничтожество, если их наклепают слишком много и они обоснуются на госслужбе! Ты твердолобый реакционер, ты износился уже к началу века!» Господин доктор канцлер с трудом согласился, что для нынешнего социума он устарел по всем параметрам, ему не так легко органично вклиниться, поймать современную волну и услышать молодёжь, даже подумать о завтрашнем технологическом скачке за грань данной ему реальности. Он обозвал хиппарями тех, кто принёс в своей душе движение вселюбви из западных стран, культ пансексуальной панромантичности, проповедь христианской доброжелательности; «Забота о тех, кого я выбраковываю и запираю в И.Г.Т, недопустима, остальных любить можно... А иначе никак. Я обозначаю, кому здесь идеологически неверно сочувствовать, а дальше сами решайте, сможете ли вы так». В числе немногих он продолжал хранить и передавать опыт традиционного рождения, умеренного по темпам, с лотереей наследственности.

— А «мозги в пробирке» — это не твой гнобимый пост-человек? — озарило Юлиуса однажды, стоило ему покрепче задуматься с косячком на балконе резиденции. — И то и то не от половых клеток, считает себя личностью наравне с нами, может страдать оттого, что не признаётся человеком...

— Наши лабораторные мозги — от живорожденного, но умершего саксонца. Его личность питают в банке, пока из органов не составят новое тело.

— А это ты называешь экономным? и оправданным? — вскричал Юлиус.

— Успели они дожить до этого проекта или нет, не моя зона ответственности. — Лотар поёжился от досады; Ванесса, Войцех, Лила не успели. — Достоин ли человек перерождения, решает не он в завещании.

— Одному он смертельно важен был, а остальные от него вешались. А? Тогда что?

— У нас системоцентризм. Единичное мнение ничего не решает, — и, в зародыше обрывая оживлённую речь Юлиуса, перебил: — А ты смотри, как бы не пал жертвой собственной кампании по борьбе с наркотиками!

Вдвоём они набросали идею контролируемого выхода за пределы человеческого сознания и способностей при помощи наркотиков и до того, как журналисты и внештатные эксперты вторгнутся в их кухню законотворчества, направили её в И.Г.Т. как секретное распоряжение. Чем распределять полномочия между тремя и более советниками, господин доктор канцлер и его первый заместитель утвердили себя взаимодополняющими соавторами и руководителями. Таким образом, магистральная кампания Юлиуса найдёт применение и развитие в Институте: в пациентах, испытавших бэд-трип, «вгрызётся дремлющий или неузнанный порок».

История «мозгов в банках» в Новосаксонии насчитывала минимум пятнадцать лет — с момента, когда господин доктор канцлер, восхищённый своей новаторской жилкой, заливался соловьём перед заместителем, не поднимаясь из-за письменного стола:

«Было бы славно снизить затраты на тяжелейших инвалидов с ясным умом. Что, если постоянно питать их мозг соотносительно с его ёмкостью и продуктивностью, подгружать воодушевляющие раздражители ради продуктов интерпретации реальности именно этим уникальным мозгом с именно этим набором извилин...»

«Это пока невозможно», — имел тогда неосторожность высказаться денщик, которого Лотар смутно запомнил на фоне остальных денщиков. Он — то ли Альбрехт, то ли Бертольд — провёл на посту до добровольной отставки пару месяцев, за которые не проявил никаких отличительных черт, заметных и умилительных изъянов, зато тщательно соблюдал правила и выполнял поручения в абсолютном согласии с трудовым договором, не больше и не меньше.

«Чтобы я больше этого не слышал! — Лотар несильно хватил по столу кулаком скорее для эффекта, чем для выражения эмоций. — Не невозможно, а “так точно, господин доктор канцлер, вложим все свободные средства!”»

«Это ведь цензура».

«То, что я запрещаю тебе отвечать одно и принуждаю к другому? Брось, я несерьёзно».

«Нет, я о мозгах, о которых вы говорите. Сотрудники центра будут подгружать то, что выгодно людям от данного мозга, и ограничат его в несущественной информации?»

«Для мыслящей личности всё существенно, всё сказывается на его картине и преломлении мира...» Он задумался, как организовать поставку информации в мозг по его запросу, какой компьютер и с какими трансляторами обеспечит ему доступ.

«Этот запертый человек соскучится без тактильных ощущений...»

«Всё восполнит стимуляция зон мозга или типа того. Жила же его мясная оболочка раньше безвылазно в больнице».

«Но какова будет воля человека в том, что на него воздействует? Мы ещё нескоро расшифруем импульсы, чтобы правильно на них отзываться...»

Денщик озвучивал всё, что думает, и Лотар уже бросил горевать, что не схватился за блокнот с ручкой или диктофон в начале дискуссии, не прерывал его речь, но и, теряя нить рассуждения, погружался глубже в себя и в море вопросов. Работы на этом поприще действительно непочатый край.

«...И если мозгу понадобится снова связаться с тем, что использовал до изъятия, как ему это сделать?» Денщик часто возвращался к социальной природе мозга, которая не утратится хотя бы из-за светлых воспоминаний и насильственного обновления клеток, а значит, нетленности памяти, заложенных функций и потребностей.

«Тут можно подумать, что проблем больше, чем пользы, и лучше совсем в это не встревать, но говорю тебе, у саксонских специалистов всё впереди». Пустые звуки, более прозрачные и дешёвые, чем у гиганта мысли в бульоне комнатной температуры, обвитого проводами с датчиками, — но какой грандиозной организации они положили начало, какие ободрили фантастические мероприятия! Вера в силу и необъятность разума, индивидуальная киборгизация ещё при жизни, — борьба с приобретённой слепотой, глухотой, параличом и т.д., верховенство интеллектуальной сохранности и могущества над бренной телесностью.

Лотар со времён господина Ингольфа не склонен был доверять человеку выбор, заслуживает ли он увековечиться через регулярное возвращение в питательный раствор на две-три недели. «А вы, кажется, сами назначили себя достойным?» — спрашивали его с микрофоном, и Лотар автоматически выдавал «Не мне это определять» прежде, чем хихикнуть от бойкого «я избранный, я ещё набью оскомину вам и внукам вашим».

Экспериментальной формы жизни, питаемой кислородом и нутриентами неограниченное число лет, удостаивались лучшие граждане, немощные, но бывшие в государстве ценнейшим ресурсом. Более того, до сборки мускулистого экзоскелета на генетическом фундаменте трупа следовало убедиться, что мозг этот не даст организму, рукам и ногам нарочно покалечить и отравить себя, особенно если на горизонте поблескивает шанс пересадки в третье, четвёртое тело.

«Мы не богадельня мира, неразборчивого отстойника!» Достижения нейронаук применялись лишь на людях Новосакса, следовательно, лишь на славяно-немецких монопатридах; мигрантам и приезжим любых сортов Институт не был ничем обязан, не льстился на щедрые подношения — господин доктор канцлер возместит им размер отклонённой взятки как благодарность за спасённую честь.

«В наших Институтах содержится самая страшная и непредсказуемая чума! Утечка истребит все улучшения людей Новосаксонии!»

«Мы не бактерии новые синтезируем и не биооружие создаём. Если это практикуют отдельные индивидуумы на доступном им оборудовании в нерабочее время или без лицензии, это на их совести, и этот мизантропический энтузиазм мы пресекаем».

Утрачивался интеллект невозвратно и до невменяемости из-за старости или душевной болезни, социальным службам никакого дела. Иждивенец, потреблявший без отдачи, без шансов на эффективное будущее, выпадал из жизни государства с разумом ребёнка или раньше.

— Вы пользуетесь тем, что они не могут отстоять права!

— У них разве есть права?

Молчание и господина доктора канцлера, и его оппонентов.

— Вы полагаете, что в данном состоянии у них сохраняются права? Здесь, в Новосаксонии? У тех, кто физически не в силах защитить их даже через третье лицо? Что тогда вообще может человек?..

Тогда как первоклассных гениев доставали из дряхлевших тканей и оберегали от праха, духовно погибших доводили до полноценной, биологической смерти, если они отказывались физическим трудом компенсировать расходы на их бездеятельное сознание. Всеми способами демонстрировали, какому роду людей не уготован рай в иллюзорном, неясно обрисованном будущем, ведь самому Лотару оно каждое утро казалось вступившим в апогей.

Открытой встречи с Лотаром требовали единицы из десятков христианских проповедников, истинно святым чудом не выродившихся на старых и новых землях Новосаксонии. «Разрушенное тело не войдёт в Царствие Небесное!» — и Лотар отвечал строго и невозмутимо, как отвечал их предшественникам: «Подвинется ваша религия. Новый век на дворе!» Противостояние его с пережитками Средневековья завершилось повсеместным и подзуживаемым сверху порицанием всех религий, чей божественный замысел перечил новосаксонской науке и программе. «Значит, ваша редакция господних предсказаний — фальшивка, если она не предусматривает и хотя бы иносказательно не включает наши технологии».

Лотар пересилил предубеждения насчёт плодов управляемой мутации, которые, стоит им покинуть жилые отсеки лаборатории, смешаются с натуральным ходом эволюции и взаимно уничтожатся либо медленно поработят ущербную свободную популяцию, заверил консерваторов как он сам, что генная инженерия — это однозначное благо и под контролем специалистов не выйдет обществу боком.

— Я не представляю, как ты собираешься вводить в открытый мир подопытных из Института, — признавался Юлиус. — С чего они приравняют себя к нам?

— Мы их улучшили.

— И якобы они по гроб жизни нам за это обязаны? — наседал заместитель, опираясь на стол Лотара. — Вдруг они не простят нас за то, что мы делали с ними против воли?

— Ну что им ещё не понравится? — воскликнул Лотар, откатился на офисном кресле.

— Мало ли, они хотели быть обычными, без сверхспособностей...

— Страдать от хронических болезней, не выбираться из тюрем и психбольниц, да-да. — Постучал карандашом по черновому листку с каракулями и зачёркнутыми номерами телефонов. — И кто сказал, что всё закончится на неполноценных жителях, а статисты будут не при делах?.. Меня пугали двухуровневым и кастовым строем со дня, когда я вот-вот заявил о себе, и я сразу поставил условие: либо всем желающим, либо никому. Отщепенцы — первые из всех как лабораторные крысы, потому что добровольно не каждый рискнул бы на тот момент одноразовой жизнью и состоянием, и только.

— То-то они и почувствуют свои привилегии.

— Да почему, если по итогу их преимущества станут и нашими тоже?

— Ну, у них первее...

— Ничего подобного. Их малость подломили в неволе, они не приучены высоко голову поднимать, а уж тем более травить мучителей и их неповинных сородичей. Главное самим перед ними не унижаться, не создавать повода к унижениям. Понял?

— А вот ты сказал не «либо всем, либо никому», а «всем желающим». Потом жди борьбу между желающими и нежелающими?

— Никуда от этого не деться! Традиционалисты возвысят себя оттого, что подписали отказ от новомодных коррекций генома, а по факту кто маргинальный слой, у кого понизится социальный ранг из-за отставания от мутантов?..

— Заранее бы об этом задумался, во власть бы не полез, — Юлиус присел на край стола.

— По-любому бы полез. И, наверное, будь я пожёстче, склонил бы к генной инженерии в конце концов всех жителей — если не борцов, то их детей и родственников.

«М-да, и будут как пост-люди, но не в рабстве...» — буркнул денщик про себя.

— Вашбродь, а можно ещё кое-кого обсудить? Недолго. Я понял, как ты относишься к этому, но всё-таки есть ещё что сказать.

— Ну?

— О пост-людях.

— Новые аргументы придумал, пока мылся, или знакомые пост-люди подсказали? — Он развалился в кресле. — Валяй. Попробуй ещё раз.

— Нет, я твоего Ницше сам полистал и...

Лотар ободрил его резко вспыхнувшим искренним интересом.

— Что, если в них, как твоей генной инженерией, вскрывают частицы сверхчеловека в усреднённых особях? Обнаруживают, вытаскивают наружу и закрепляют? Улучшают, если возможно?

— Пусть этим в Институтах и занимаются.

— Кого проще довести до высшего состояния: мутанта, которого надо ждать лет до двенадцати, пока гениальное слово не выдаст, или довести до совершенства каждый отдельный орган и из них собрать взрослого и всесторонне развитого сверхчеловека?

Лотар молча выслушивал его с тем же взглядом, каким Юлиус удостаивал его речь об искусственном интеллекте.

— Состряпать бы хоть памятник твоего идеального сверхчеловека целиком из заготовок органов или механизмов, чтобы восхищал движениями! Ницшеански верный образец, на которого равняться!

— Это про внутренние черты, а не портретные в прямом смысле.

— Или так.

Лотар насмехался дальше:

— Тогда мы его могучую волю никакими силами в его вольере не удержим. Мы ниже на ступень эволюции. Обезьяна — человек — сверхчеловек.

— Охранять поставим таких же точёных пост-людей, но чуть недоразвитых, середнячков между нами и ним...

— Слишком много вложений ради демонстрации. Брось. Зоопарки давно из моды вышли, в том числе с существами, которых не считают за людей.

— А это будет больше как музей, — он юлил до последнего.

— Через мой труп, если переживёшь меня!

— Да за тобой и Новосакс рассыплется. А если пост-люди помогут исследовать что-нибудь, что человеку пока неподвластно?

— Кто разовьёт им мозги, каким образом? Ещё до заселения в пустую черепушку обучат — по мосту, как «мозги в пробирке»?..

— Ну, да. — Юлиус не поверил, что смог достучаться до консерватора всех консерваторов Саксонии.

— Мозг мертвеца знает, ну, скажем, помнит языки, на которые можно перевести информацию извне. А зародышу мозга как ты объяснишь явление, если он ни глазами, ни слухом никогда ничего не воспринимал?

— Стимуляцией нужных зон...

— Ну, а интерпретирует он как? Как преподать ему язык логики?

— Ну, по тому, где электричество возникает, мы поймём, что он слышит...

— А как поймём, что он понял? И усвоил ли правильно?.. Ещё лет двадцать подождём, пока научимся разбирать язык твоего электричества. А там я, трухлявый пень, уже человека от пост-человека не отличу.

— Ну, даже если...!

— Сударь, моё последнее китайское предупреждение.

— Это — и всё, и я замолкаю!

— Ну? — Выдохнул как нетерпеливый отец.

— Вырастили мы мозг, посадили в голову со всеми органами чувств,

— Ну?

— По ускоренной методике его обучили всему, что надо, и нейронные связи развили.

— Ну?

— Гну, а он поможет космос изучать, технику модернизировать, так что ей можно будет довериться. Ну? Как будут его мозги на пять порядков более продвинутые, чем наши.

— И как созреет до того, чтобы объявить себя единственным богом над человечеством и не захочет с нами, плебеями, общаться.

— А мы не позволим!

— Не сможем ничего ему противопоставить. Если он окажется умнее всего человечества вместе взятого, наши доводы будут для него таким ничтожеством, — возразил Лотар и по домофону разрешил войти испанскому дипломату. Юлиус плюнул и удалился в жилую часть.

Денщик не уставал воевать и за пост-людей, и за доступ к гиперреальности — мироздания внутри мощнейшего сервера, копии вселенной для тех, кому недостаёт материального места или кто желает начать новую игру, забросив старое прохождение с возможностью его возобновить. Лотар отказывался выделить подопытных на эту пилотную разработку: переживал за невредимость их интеллекта и затруднялся определить их юридический статус после ухода в цифровую реальность.

— Взять даже тех, кого воспитали или перевоспитали в Институте, безупречных телесно и исправленных умственно. Я втройне разочаруюсь в проекте, если их сознание сотрётся или разрушится из-за бага в системе, хакерской атаки, сбоя в электроснабжении, какой угодно мелочи! Что, если они навсегда утратят контакт с мясной оболочкой?

— На то они и подопытные, — гнул своё заместитель. — Утилизируем эти контуженные мешки и сделаем выводы.

— А господин доктор Мейендорф опять будет в жёлтой прессе из них колбасу крутить на мясокомбинатах.

— Я думал, тебя через столько лет это перестанет напрягать.

— Каждый раз как первый, — отшутился Лотар.

— Ну, так как? — Юлиус зажимал его в угол кровати, отворачивал от себя морду ворчащей Кирше. — Кто отключится, освободит шикарный домен, а кто останется, будет им кичиться.

— Вот тебе и две страшные касты, — проворчал Лотар тем же тоном. — И скучно, наверное, будет пионерам в цифровом пространстве...

— Если поссорятся, будет не скучно!

— И те, кто разберёт домены из остатков и присоединится, будет втянут в разборки. Его заставят войти в клан, и члены противоположного клана захотят его убить, потому что он в составе своего клана якобы выступает против остальных группировок и тоже готовит теракты, когда на самом деле он трижды нейтрален к конфликту... Ах, всё как в настоящей жизни.

— Должны же администраторы пресекать это!

— Да, лишь так, — кивнул Лотар, выдержав долгую паузу. — И не начинать же первопроходцам с абсолютного нуля. Кто обустроит им мир?

— Программисты.

— И экономическую систему пропишут, и всё, что, допустим, нас встретило на Земле, когда мы родились? Кто им сэкономит тысячи лет развития цивилизации и обеспечит дары прогресса здесь и сейчас?

«Пустим туда мигрантов, и они возведут что надо», — только и сказал Юлиус напоследок. Последний аргумент в пользу следования за общемировыми трендами, подумал он, — это пересечение с тем, что Лотар безусловно поощрил волею счастливого случая.

Юлиус связался с властителями «мозгов в пробирке», подвёл их к идее моста, общего с живцами информационного поля, в котором «куколки» не тяготились бы месяцем заточения в своих «куколках», и перенаправил их к Лотару. Как результат, господин доктор канцлер отдал соответствующий приказ с неформальным пояснением в блоге:

«Передислокации сознания на питаемый внешний носитель подлежат те в первую очередь, чьё ментальное или физическое здоровье не даёт в полной мере раскрыться интеллектуальному или эта гремучая смесь порождает нечто такое уникальное и применимое на всеобщее благо, что отречься от него я посчитал бы преступлением против национальной науки или культуры».

3.5.

Подходящей симуляцией гиперреальности Юлиус считал последнее поколение видеоигр, втягивал Лотара в постижение её новейших механик. Рекомендовали не надевать на сеанс обтягивающую одежду, но в тёплый сезон, с марта по декабрь, это само по себе считалось самоубийством. Через шлем господин доктор канцлер и его заместитель и в шерстяных носках почувствовали бы ручей, ласкающий холодными волнами их босые ноги. Царапины от сучковатых палок и брёвен долго саднили, и ниже их стекали такие натуральные по ощущениям капельки крови, что Лотар выходил из роли лесного туриста, хватался за целую штанину и всерьёз хотел послать за пластырем.

Какой симулятор выживания бы Юлиус ни выбрал на три-пять часов сеанса, в каждом он преуспевал и в каждом Лотар работал в его шалаше за еду и воду, грустно посмеиваясь. Любое дело спорилось в шустрых пальцах друга, от постройки плота до сервировки оленьей туши на ужин. Лотар утешался, что на практике его денщик ничто без контроллеров и кнопок, не свяжет шест с наконечником, не снимет шкуру и не совладает с водной стихией.

Пока Юлиус работал у костра, в обязанности Лотара входило сторожить их жилище от оборотней, упырей, медведей, бешеных ежей и лис, прочих тварей. Ещё в полдень они расставили по периметру силки и остро заточенные деревянные капканы, так что караульному оставалось лишь отгонять мошек от покровителя, не топтаться зря на «сигнальном» хрустящем сене, дышать имитацией свежего, ароматного лесного воздуха, задирать нос к звёздам.

— А ведь тут ни спутников, ни самолётов... Ни одна точка не движется. Кометам, кажется, тут не время летать, надо подольше прожить... Я соскучился по этому небу, а, Юли?.. Помираю от запаха мяса тут на вертеле! До чего дошли игры: ешь не понарошку и насыщаешься, но это пока на тебе шлем... Юли? Огонь трещит, ты меня не слышишь?!

«YuSch. покинул игру». Надпись в углу экрана, снос четвёртой стены. Исчез темнокожий парень в красно-жёлтых шортах и с голым торсом, в кого Юлиус нарядился в начале игры.

Лотар сорвал шлем и очки с головы; шея согнулась, вспомнив о тяжести оборудования; развеялся дух оленины, сумеречной прохлады, дыма и зелени. Юлиус лежал на полу в самой неудобной позе, в какую способен сложиться вдруг обмякший человек.

Семикратно прогремели его имя и дружеские прозвища в пустой тёмной комнате, а сколько раз Лотар позвал медиков, он не заметил. Юлиус не отзывался на его вопли, не морщился, не бормотал осуждающе по поводу его пустячного беспокойства. Пульс не прощупывался — или Лотар забыл, в какой ямке на шее его следует искать. Когда дверь наконец открылась, господин доктор канцлер доставал из его глотки несуществующий предмет.

— Внезапная остановка сердца, такое случается.

— Угу.

Руки не отваливались после толчков в грудину, спасибо спортзалу; они тряслись по другой причине. В карете скорой помощи за него старался аппарат, похожий на насос с респираторной маской, но безуспешно. Он раздавливал грудь бледному телу, которое не сегодня завтра засунут в печь крематория, если его мозг не проснётся. Юлиус этого не понимал и не делал самостоятельных вдохов; не желал трудиться, когда аппарат дышал за него.

— Я могу помочь? — Голос затухал после первых же звуков, и наблюдающий медик прищуривался и наклонялся.

— Обычно мы возвращаем этих пациентов к жизни, не о чем так сильно волноваться. У него были вредные привычки?

— Выпить любил... но не злоупотреблял. — Незаслуженно защитил его честь.

— Повсеместная картина, но мы спасали и более тяжёлых. Чем позже начало реанимации, тем больше шанс необратимых повреждений мозга, но вы...

Дальше Лотар не слушал, заваливался вбок на поворотах машины, не сводил глаз с Юлиуса. Человека, с которым он был близок как ни с кем в последние двадцать лет, который имел право врываться к Лотару хоть в ванную с гулким «Вашбродь!» и резко посетившей его идеей («У меня нет секретов от моего народа, но — прикрой дверь за собой, скотина!») и который сам вздрагивал от громкого «Сударь!» посреди неприятного разговора. Его глупые анекдоты на ухо, пьяный и провокационный ночлег в кровати господина, попытки играть в интеллигента не хуже Лотара, но до первой кружки пива.

Шкодливые домогательства и укушенная в ответ рука, сплюнутый на пол домашний квас Лотара, пышные комплименты новому пиджаку в примерочной... Юлиус научил его проказничать, без спроса расписывать ручку в чужих блокнотах, красть палочку картофеля фри со столов и оставлять взамен бумажку с рукописным благопожеланием, раздавать по полевому цветку из букетика и прочему. С ним Лотар веселился вне резиденции в свободный час, резвился с саксонцами в их среде обитания, с ним услышал много неизведанных оттенков собственного смеха.

В начале сто первого года Тим погиб в автокатастрофе, душевное здоровье Лотара поправилось, но и тогда Юлиус не покинул друга, отвлёк его от секретной вылазки на похороны внука и тем спас от кривотолков.

«Ты не достоин смерти не от смеха». — Лотара покоробило. Ирония умерла вместе с Юлиусом.

Он услышал слово «трансплантация» и вдруг нарушил невольный обет молчания:

— Простите, ещё раз.

— Я говорю, что из-за ишемии или гипоксии могут пострадать другие органы, и тогда понадобится их пересадка. Мы запросим по его имени донорские или выращенные органы в Центре транспл...

— Простите, мой запрос не для посторонних ушей, — Лотар шепнул женщине с короткой бордовой стрижкой: — Берите мои.

— Что? Вы шутите?

— Нет. Он говорил, у нас отличная совместимость, вы увидите это в базе.

— Господин доктор...

— Пусть операцию проводят в строгой секретности, а тело передайте доверенным людям, они им распорядятся по моему прижизненному усмотрению.

— Конечно, конечно, всё, что прикажете, но боюсь, это не входит в мои обязанности.

— А если я вам поручу проследить за этим? За дополнительную оплату.

— К-конечно...

— Я дождусь своих запчастей, и это, правда, не вашего отдела юрисдикция, но туда ни в коем случае заранее ничего не сообщайте. Никто не должен узнать, кроме доверенных лиц... — Он повернулся к Юлиусу, над которым до сих пор старался аппарат. На веснушчатом загорелом лице ни потрясения, ни удивления словам его господина.

Его поддерживали нетленным несмотря на то, что сердце не зажигалось, ждали Лотара, и Лотар обгонял все катализаторы на плантациях органов, бегал из кабинета в кабинет на диагностики, шептался в очередях с приставленным психологом, напрочь позабыв о противопоказанной, но столь желанной еде и воде. От упования в поддержку автора исходило больше уверенности, чем от психолога с размеренным, убаюкивающим голосом — которому Лотар запретил допытываться о последствиях своей жертвы для Новосаксонии.

С регенерацией и иммунитетом он, в сущности, пост-человек, первый на этой земле.

«Доверенным лицам» поручено было довезти его тело, укутанное в простыню, до загородного дома и бросить там в инфотумане — и не задавать вопросов, и не строить прогнозов, и не выбирать между собой нового канцлера. Для их утешения Лотар сочинил неназванных доверенных лиц второго порядка.

Он сидел с бритой грудью как испуганный совёнок или заяц, ждал, когда подействует седативный препарат, и когда операционная была изучена вместе с анестезиологом, хирургом-оператором, громоздким чудищем под потолком с когтями-иглами и до последней шуршащей тряпки, взгляд его замер на Юлиусе. «Автор, чертовка, если ты любишь меня, люби и его».

Юлиусу не велели приезжать в деревянный двухэтажный склеп господина доктора канцлера, но никто не запретил проклинать канцлера Шрёдингера по пейджеру. Статус «Прочитано» — и денщик явился к господину на чай.

Худой и зеленоватый Лотар вынырнул из дома в тапочках и домашней тунике до колен, постоял на крыльце, пока заместитель не припарковался кое-как, наискосок, не приложил карту к сенсорной панели и не бросился к нему.

— Ты, дерьма кусок!..

— Не всё ещё высказал? — устало отразил Лотар. Его заместитель запыхтел. — Не переживай, тебе это вредно.

— А кому не вредно?!.. — и перешёл к сути: — Когда лучший друг даёт себя потрошить! В век искусственных органов, систем органов!

— Тс-с. У тебя еда с собой есть?

— Какая? — опешил он.

— Любая. Не завалялось ничего в машине?

— Мне не сказали...

— Разворачивайся за чем-нибудь, я не могу тут больше на тухлой капусте сидеть! — настал черёд Лотара бранить друга. Он выпалил и остыл. — Или я тебя съем.

— Тогда это будет самоедство?

— Именно, — прищурился Лотар. — Себя-то кормить нечем, а тут ты!

— Нужно мне угощение твоё, я не в столовую летел как ужаленный. Мы когда останавливались у тебя в прошлом году, оставили тебе печенья. Забыли.

— Где?!

— В дальний угол их вроде не заталкивали... — Юлиус вошёл в мартовский полумрак веранды; на улицу обрушились точно такие же сумерки, какие разлучили их с Лотаром в игре.

— Пиво в подвале нашёл рядом с соленьями!

— Мне нельзя! Тебе, наверное, тоже?

Пока они искали на кухне печенья, не нашли и заключили, что их в последний момент забрал кто-то из «доверенных лиц», на дровяной печи закипала вода для ромашкового чая. Горячая кружка успокоила негодование одного и голод другого.

— А тебя в Центре трансплантологии накормили?

— Закормили! На высшем уровне! Поверь моему гастрономическому опыту. С ходу понятно, что финансы не в карманы текут.

— Ясно. Завидую белой завистью.

— Зелёной, — прыснул Юлиус. — А ты-то хорош. Друга воскресили, он приехал повидаться, а ты недоволен, отсылаешь его подальше.

— А ты куда меня посылал, когда очнулся?

— Ладно, давай вместе в магазин?

— Эм, я не могу.

Денщик вспомнил о капусте и хрюкнул.

— И я в инфотумане, не хочу его нарушать.

— А управляет кто?

— Герман, кто же ещё. По врачам носился и одновременно документ о временной отставке подписывал. Я не шучу.

— Это я должен был с нашей совместимостью тебе требуху отдать, а не ты мне...

— Не дождёшься. Бери что подарили.

— Почему ты-то?

— Моё ты лучше побережёшь, я думаю! — и порхающей походкой выскочил из кухни, ненадолго оставил Юлиуса наедине с его глубокой досадой. Трудно было признать, что Лотар разыграл над ним самую гейскую шутку из возможных, отдал своё сердце.

Юлиус никогда не узнает, как Лотар в его отсутствие наяву воплощал сценарии их совместных виртуальных игр. Как выполз из простыни новорожденным цыплёнком и крепко пожалел, что не попросил «доверенных лиц» оставить еды на первое время — забыл второпях довесить в инструкции. Март-месяц, зелень не проклюнулась. Не заказать доставку в глубину сельской местности, не поднять заново «доверенных лиц» по тревоге, не выбраться самому в супермаркет за тридевять земель — инфотуман, его координаты и состояние здоровье суть тайна великая. Денщик не узнает, как он опустился до того, что полночи счищал густой слой плесени из-под баночных крышек и уничтожал закрутки в подвале — и потому являл сегодня себя таким.

— Вашбродь! — так встретил Юлиус друга. — Вот каково тебе знать, чьё сердце в тебе бьётся?

— А вот не знаю, мне не сообщили. Пробирочное, скорее всего. Если моё не нравится, возврат оформишь?

— К чёрту. И пивом-то не залиться! Столько стресса...

— Минералки со мной попьёшь забористой. Мы в одинаковых условиях, —он подмигнул и подлил себе из чайника.

— Ни себе, ни другим. Мне тоже плесни... Врачи, кстати, пиво во всём и винят.

— Ну да, ну да. «А кто не пьёт?»

— Да! А я за всех пьяниц страдай, — Юлиус опрокинул в рот свежую заварку и обжёг губы. — Ловко ты систему пересадок раскрутил, я почти уже сорок лет не первозданный. А у тебя терпение лопнуло на меня смотреть?

— Я испугался.

— И под нож сразу! Что ты говорил о самоубийствах?

— Об этом-то да, — усмехнулся Лотар. — а про жертвы я не говорил плохо.

— Передалась бы мне с сердцем и частичка тебя, реально.

— Я ещё до прихода к власти читал, что это небылицы...

— При братьях Гримм?

— …А там поглядим.

— Нашёл, понимаешь, испытуемого в своём стиле, как заместителя, из знакомых.

— И как оно, господин испытуемый?

— А я разбираюсь? Сердечный сомелье, тоже мне. — Задумчиво отпил чай. — Куда теперь денешься? А тебе за подвиг засчитают... Тебя тут, что ли, оперировали? В Центре ни слуху ни духу.

— Это даже тебе не расскажу и никому не разрешил говорить.

«Ну и пожалуйста», — фыркнул он в чашку.

Лотар уложил его в одной из трёх жилых комнат, смирился с тем, что автор не послала ужин ему и Юлиусу. Впрочем, подумал, оно и полезно после маринованных и квашеных овощей не первой свежести.

Бутылка неожиданно вернула форму, о водосток ударилось иссушенное яблоко с дерева, тявкнула заблудшая лиса — неизвестно, но Лотар проснулся, открыл глаза и никого вокруг себя не увидел.

В полной тьме и тишине спали маньяки, воры и убийцы, а кто бродил по Новосаксонии, укрывший своё помешательство, тот не дойдёт до глубинки, до хижины с вертолётной площадкой, где обнажённый косматый Лотар с осиной талией мёрз под простыней, укрытием от полуночника-денщика. Не привлекала стопка чистой бумаги под настольной лампой, не возникало потребности зашуршать одеждой и отправиться на сонную прогулку до туалета на улице.

Вибрация. И, как подсказывала интуиция, не первая. Лотар нашарил телефон под подушкой, там, куда его никогда не кладёт и куда вообще не привозил; автору так угодно, Лотар давно не удивлялся.

«Погода на завтра... Обновление ПО, потрясающе. А зарядка есть?»

«Доверенные лица», как и министры под каблуком и.о. канцлера, не допытывались, как он поживает. Герман, кареглазый блондин с широкими скулами и солидным разрезом глаз, светился на международных конгрессах, выступал от имени Лотара, ни на йоту не отступаясь от его заветов.

Восток, от Новосакса до России, дорожил этнической однородностью, остальная же Европа помянула Шпенглера и теперь допускала соображения о смене цивилизаций, за которые лет пятьдесят назад канцлеру Саксонской республики угрожали бойкотом и санкциями. Южане в госсекторе, в медиа, в сфере услуг; в международных комитетах и на заседаниях Союзов сложно безошибочно опознать страну происхождения делегата. Лотар зло посмеялся, когда его историческое презрение к лягушатникам и чаехлёбам не унялось от факта их замещения «иностранными специалистами». Заслуги госпожи доктора Климе как никогда неоценимы и востребованы, она не промахнулась со своей ориентацией на зарубежные научные сообщества.

Лотар перебирал горячие новости и треды, сам не встревал в обсуждение и не объявлялся в блоге, листал, листал и листал, тёр глаза — и однажды приподнял взор над экраном. Всё это время на него таращился силуэт, а когда их взгляды столкнулись, осклабился: «Дрочишь?» Лотар завизжал, телефон подлетел и приземлился обратно на кровать.

— М? — донимал его голос Юлиуса. — Давай я помогу.

— Отстань!

— На меня, нет?

— Ага.

— О, наконец-то! — Он попятился, нащупал стул и уселся. — Всего-то стоило подохнуть.

— Помолчи, — и сам помолчал, пока во мраке сельской местности не прояснилась фигура в одном белье и со смехотворным пучком волос на груди. — Ты... реально здесь сидишь?

— Весь как есть, так и сижу. Думаешь, я снюсь тебе? Давай проверим. Посчитай, сколько у тебя пальцев.

Недоверие Лотара усилилось, и к нему присовокупилось искреннее убеждение, что у призрака Юлиуса самого не все дома.

— Считай-считай! Это бесплатно.

Лотар, чтобы только от него отвязались, вслух, громко, отгибая пальцы, сосчитал их и получил десять.

— Значит, не спишь. Во сне и восемь бы набралось, и шесть, и бог знает сколько ещё.

— Ты здесь зачем?

— Да! Что хочу сказать: рванём в Швейцарию? Если уж ты в отставке и, наверное, тебе тоже прописали свежий горный воздух для восстановления сил...

«Давай», — пролепетал Лотар как будто во сне. — А как мы...?

— На машине, моей, я отвезу.

— Транзитом через Вюртемберг и Баварию?

— Да... Мы есть в шенгенской зоне, не помнишь?

— Растолкал и что-то спрашивает, — он потянулся наискосок кровати.

— Ты мои сообщения минут двадцать назад прочитал.

— Мисклик.

— Значит, не едем?!

— Едем, едем, не ори, ох, господи... — Он стащил одежду с пуфика, и Юлиус, проявив небывалую вежливость, освободил его личное пространство, убежал к себе одеваться.

— А что ты силки с ловушками не расставил? Столько часов тренировок насмарку! — ругался Юлиус, когда его друг запирал дом.

— Настоящий силок не двумя кнопками ставится. Теряю хватку, согласен.

— А подстрелить? — Шепнул, не особо разбираясь в местных охотничьих законах, и побежал к машине с водительской картой.

— Был бы у меня ствол.

— Как?! И ствола нет? Подарю на день рожденья.

«Когда работаешь семь через ноль, нет различий между будними днями и выходными!» «Пригоним мать его вертолёт, если что-то от нас понадобится!»

В другую страну на бессрочную рекреацию — не за хлебом сходить, Лотар постепенно осознавал это и не смущался. Сорок минут молниеносной езды по неосвещённой голой трассе, сорок минут обсуждения планов на спонтанный отпуск в Альпах и поддразниваний, иронических комплиментов и признаний в вечном обожании — и заверещал датчик заряда на приборной панели. Осталось пять процентов.

«Глуши мотор!» — крикнул Лотар, и Юлиус скатился на обочину. Оба заткнулись из-за разгоревшейся вдруг труднообъяснимой злобы друг на друга. Оба отвергли концепт эвакуатора и мобильной станции подзарядки: заказ услуги растрезвонит тайну их местоположения.

— Долго до заправки?

— Как до Луны, — сгрубил Юлиус, не снимая руку с руля.

— А до Дрездена?

— Мы сейчас в противоположной стороне. Поздно разворачиваться.

— Генератор?

— А кто разрешил топливо для него в легковушках возить?!

— Не хами. Тебе нельзя нервничать.

Заместитель поводил по сенсорному навигатору, не смог прикинуть, от чего зависит расход электричества: от скорости или от расстояния, и когда Лотар озвучил этот же вопрос, Юлиус взбесил его новым ворчанием.

— В этом уж точно не я виноват, — добавил Лотар.

— Примчался тут, понимаешь, к другу, хотел его обрадовать!.. Сколько осталось, меня вообще не волновало.

— Уже пригоняю мать его вертолёт?

— Нет, экономь на телефоне зарядку. — Юлиус выключил и навигатор. — Всё ещё не так плохо.

— Кому как.

— Тебе выйти надо? Иди сейчас, пока двери даёт разблокировать.

— Нет, я пустой, как антикварная ваза, — и засмеялся от того, что выдал экспромтом. «Дофилософствовался», — буркнул Юлиус на порядок добрее. — Положу тебе голову на плечо?

— Конечно, конечно. После моих приставаний можешь хоть сесть на меня.

— Юли!

Лотар прислонился к нему, посидел без звука и движения. Они в чёрном поле, в котором без света фар не разглядеть ни единой травинки, словно они повисли в бездне вне времени и пространства. Электромобиль не подавал признаков жизни.

— Знакомо ли тебе чувство, когда живот к позвоночнику прилипает?

— С благосостоянием, которое ты обеспечил, забудешь тут.

— Неприятно.

— Ввёл четырёхдневку — жди...

— А-а, сейчас четверг начинается!

— ...пока откроется что-нибудь.

— Минимаркеты на заправках должны быть открыты... Движение тут круглосуточно.

— Должны, но не обязаны, да, вашбродь? Что их удержит при этом чудовищном графике?

— Прибавка к зарплате.

Пауза.

— Точно в бардачке ничего не запылилось? — Лотар залез в шкафчик перед своим сиденьем. Юлиус хотел выругаться для формальности, но одёрнул себя: сколько раз он сам шарил по личным вещам Лотара в его отсутствие.

— Поищи. Если я что-то ел и бросил, потому что несъедобное, но когда это было...

— А говорил, ничего! — Он в восторге вынул из мусора бумажный пакетик с крошевом, понюхал, и восторг рассеялся.

— Ой, той пекарни пять лет как не существует. На свой страх и риск ешь.

— Зажав нос.

— Или побережёшься?

Лотар повиновался, спрятал свёрток обратно, захлопнул крышку. Ещё одна пауза. Равнинный ветер колыхал слитное тёмное море за окнами, но в наглухо запертый электромобиль не проникал шум.

— Каково быть бессмертным так долго? — лениво спросил Юлиус.

— Похоронить всех близких и любимых людей такое себе.

— Тима тоже?

— Эх, и Тима. Кроме него полно дальних потомков. Он сказал, они рассеяны по всей Европе, по Сибири, кто-то в Америку уехал.

— Чингисхан нашёлся, плодовитый.

— Ха-ха, вроде того. А тебе каково не стареть?

— Менять органы мне кажется лучшим, чем бесконечно производить какие-то мысли в банке. Чтобы мне по запросу сообщали эмоции и опыт... Нет, спасибо, я выбираю подвижность, свободный выбор.

— Ты ведь не парализован.

— И упаси боже. — Пауза. Юлиус в раздумьях поскрёб по спутанным волосам Лотара, тот поёрзал, но не оказал сопротивления. — М?

— Мне ни горячо ни холодно.

Юлиус умолчал о двух племянниках, которых ненароком пережил из-за погодного катаклизма в их родном городе — побоялся раздразнить память Лотара о его родственниках, которых он привык ото всех скрывать. Разбредался слушок, что это не первое бытие Лотара, и находятся свидетельства его жизни до дрезденской бойни...

— За пятьдесят километров ни души, — медленно сказал Лотар, — и мы оба в замкнутом пространстве.

— Давай я люк открою.

— Я не к этому. Считай, мы безвылазно тут заперты...

— Так давай я..!

— Беспомощно, — исправился он. — Ни на что не намекаю, но я знаю, как разделывать человека.

— В смысле...?

— Как тушу.

— Ты есть меня собираешься? — Юлиус отшутился. Лотар с вялой улыбкой и бессильно сложенными на коленях руками, как бы ни зыркал на него, не вызывал ужаса или нехорошего предчувствия.

— Нет, мне лень. Ты мне слишком нравишься и ещё пригодишься.

— Благодарю.

— Мой жизненный опыт воистину обширен, — Лотар обнажил зубы в смешке.

— Лучше б не гастрономический, его мне оставь... Зачем тебе вообще эта информация?!

— Отчего-то есть в голове. — Он сам не понимал, зачем автор не стёрла этот рудимент лихого времени.

— Надеюсь, этот баг твоего мозга не чеховское ружьё.

Лотар хмыкнул с вызовом и спросил у Юлиуса, не хочет ли он теперь, чтобы он, Лотар, расположился сзади.

— Как пожелаешь. Для меня честь быть сожранным нашим господином канцлером. Давай я, правда, люк открою, пока заряд мигает.

С бесшумным сдвигом низкого потолка назад в салон ворвался ночной душистый ветер.

— Полюбуйся пока на звёзды, а когда двери заблокирует, мы хоть так вылезем.

С недавних пор с Земли невозможно было разобрать невооружённым глазом, звёзды или спутники витают над головой среди мерцающей крупы, а если последние двигались, то сливались с пылающими метеоритами. Лотар удивлялся, как на их кусочек суши сквозь космический мусор ещё проникает свет.

— Отправлял я гениев и самородков в Америку, и что? Я не верю больше в астрономические программы. Захламили верхние слои, спустя лет тридцать Солнца за ними не увидим — а всё прочее, как было, на том же уровне и болтается. Продвижение не дальше страниц научной фантастики. Круче не будет.

— Если ограничивать разработки внутри Новосакса, то да.

— Пусть основная масса человечества сгинет от своей неумеренности, а я-то, мудрый, разживусь на их остатках науки.

— Импорт обносков? Мародёрство почти.

— Обучение на чужих ошибках, — Лотар говорил в открытый фрагмент неба.

— Смотри, как бы и нас не зацепило их испытаниями и тёрками. Хе-хе, ты так боялся утечек информации о своих засланцах через тамошние нейросети.

— И сейчас боюсь. У них с неолуддитами застопорилась эволюция ИИ после Ветхого Интернета, знаю, но уровень, на котором она застыла, уже был значительный... В нашем-то Институте нейросетям с неисповедимой природой не потягаться, они заранее не просчитают случайное переплетение генов, они не всеведущие оракулы... Вообще, не знаю, чего ещё недостаёт избалованным людям, куда нам дальше поступательно двигаться. Только если переступим фундаментальные законы физики!

— Не нервничай, смотри на звёзды.

— И предметы, их заменяющие.

— Да.

— Нервы выматывают очень.

— Вот и лежи, остывай.

Созерцание не продлилось долго, Лотар снова упал на плечо Юлиуса, задремал так.

— Тебе пряжка не мешает? — шепнул ему Юлиус.

— На кой мне твоя пряжка.

— У тебя под ухом.

— А, нет. — Лотар приподнялся и дал поправить ремень подтяжек.

— Всем такие штаны хороши, но слетают вечно. А крепления только на верхней одежде. Я буду на идиота похожий.

— Пришей.

— Да ладно. Меня иголка не слушается.

— Я тебе пришью, маленький, — и улыбнулся в ответ на толчки плеча. Пауза. Юлиус для экономии заряда выключил и электронные часы, и ход времени остановился на половине четвёртого. Мимо никто не пролетел за весь период наблюдений в левое окно.

— Прости, что так вышло.

Лотар угукнул и для приличия выжал: «Ничего страшного».

— Ничего?! — он надулся, скорее, на самого себя, свою опрометчивость.

— Кто-то умер? Кто-то пострадал? — Он недовольно отстранился, и тогда Юлиус посовестился.

— Ты страдаешь.

— Если мне не напоминать про еду, я долго проживу. Хорош ныть.

Юлиу помолчал; его укололи его же оружием. «Дотолкали бы уже до заправки и там поели», — он вдруг позволил себе неосторожную реплику, и Лотар сверкнул глазами.

— Я не буду никуда толкать. Тут заночуем, а утром, когда люди поедут туда-сюда, разберёмся.

— Ты сдаёшься? Так быстро?

— До утра. Я спать хочу. Разбудили тут, вывезли, и ещё толкай до края Земли.

— Спокойной ночи, Ваше Светлейшество.

Он опустил спинку Лотара до почти прямого угла и воспользовался дверью — вышел сторожить машины и голосовать.

3.6.

Как по заказу, на горизонте блеснули два фонаря, и Юлиус рассудил, что его выставленного пальца на автобане не заметит ни владелец, ни его автопилот, — и Юлиус встал посередине его дороги. Машина пролетела полрасстояния между ними за считанные секунды. «Пожалуйста, пожалуйста, давайте я не умру в этот раз!»

Он вытянул руки к огням, авто застыла, как врезавшись в силовое поле, прокатилась немного вперёд, стирая шины. За лобовым стеклом не мелькнуло тело пассажира, которое явно стряхнуло с его постели от резкой остановки. Передняя дверь открылась.

Киберпанк Новосаксонии — это ехать между городами по лесам и полям, точнее, спать или расходовать дополнительные часы на иные полезные дела, пока автопилот ведёт электромобиль по ровной чистой дороге из точки А в точку Б, а потом проснуться от рывка, когда машина автоматически встаёт перед препятствием. И пока странник не уберёт эту шумную преграду — не нейтрализует, не удовлетворит её просьбу или не пообещает что-то, — машина не тронется, потому что субъект не сдвинется ни на шаг и не освободит маршрут. Это и объясняло раздражение пухлого тёмно-рыжего господина.

— Доброй ночи, не могу не потревожить. Поделитесь зарядом? — Юлиус оперся о раскалённый капот и отлетел с криком. Его должность, по договору между ним и Лотаром, не создаёт ореола жреца и не даёт привилегий перед саксонцами. Учитывая это, он хотел договориться, но потратил время на взмахи обожжёнными руками и стоны, и его опередили:

— Самому нужно. Уйдите.

— Я буду стоять перед вашими датчиками, пока не отсыплете до ближайшей заправки. Долго до неё?

— Дотолкали бы до рассвета, — и добавил на его тихое цоканье. — Каждый сам за себя, так что управляйтесь сами.

— На то и придумали передачу заряда от машины к машине!

— Куда вы держите путь, господин Шенк, там и проповедуйте взаимопомощь! Вы покидаете Саксонию, так?

Юлиусу запрещали разглашать, где находится Лотар, но пока он сам не раскрыл это. «Или вы что-то перевозите?» — спросил водитель, когда в люк по низкой и широкой параболе полетел первый предмет из кармана Юлиуса, зажигалка. Он упал на покатое заднее окно и соскользнул в траву. Второй и последний предмет, не считая пейджера, — водительская карта. С ней Юлиус расстался после серьёзного раздумья, вложил душу в бросок, подышал на кулак с зажатым куском пластики. Она закружилась, впорхнула в салон и там стукнула по окну рядом с Лотаром. Если его сон неглубок— и Юлиус надеялся на это, — то окрик быстрее его разбудит.

— Мне долго ждать?

— Пока вы не подключитесь к нашему аккуму, вы не поедете.

— Это разбой! Сойдите с дороги немедленно! — Он пытался сберечь настроение для сна.

Последние его ничтожные крохи разлетелись от вопля Юлиуса в ладони, как в рупор, к отключенному электромобилю на обочине: «Па-а-адъё-о-о-ом!» — универсальное обращение, не порочащее ничьего достоинства и не обнажающее тайн. Другие прозвища господина доктора канцлера Юлиус счёл оскорбительными при третьем лице. Если не сработает, Юлиус заспамит ему пейджер, раздробит его кость нескончаемой вибрацией.

— Хватит разыгрывать этот цирк! Я вызываю полицию.

Из прямоугольной бреши в потолке показалась светлая всклокоченная голова; в их перепалку вмешался Лотар и сначала обратился к Юлиусу: «От подъёма слышу», затем поздоровался с незнакомцем, приподнял невидимую шляпу. Тот засуетился и назвал подлинную причину бездействия — нет провода. «У меня в салоне сбоку лапка с проводом этим, брось нам! И карточку!» Бесконтактным соединениям нет доверия с нынешними магнитными бурями, всё меньше электромобилей умели передавать заряд двумя способами, и редко у обеих машин совпадала эта функция.

— Ты заказал консервы, а я упустил! Мы из бесхозной машины весь заряд бы выкачали! — Лотар изо всех сил пытался разделить своё ликование с Юлиусом, пока они неслись в обратную сторону от милостивого рыжего господина. Наконец он сдался. — Как ты не заметил оповещения о двадцати, десяти процентах?

— Посчитал, что мы успеем на максимальной скорости. — Он пустым взглядом мерил ночную скудную панораму в лобовом стекле. Всё-таки он приложение к канцлеру, пусть и отставному, без него он сирота и посмешище.

— Чего такое? Радоваться же тебе можно, но без эйфории?

— Столько времени впустую...

— Два часа!

— Могли и дольше простоять.

— Если бы да кабы. Это те огоньки, которые...?

— Заправка, наверное.

— Луна никогда не была к нам так близко! — Он всплеснул руками от нетерпения. Юлиус переключил что-то на уровне ног и не поднял свои выше колен.

— Не цепляйся к словам. Через полминуты будешь уже заказ делать.

— Одна проблемка: я без денег, ни пфеннига.

— Со своего счёта выведу и оплачу, — он снял замедлившееся авто с автопилота и покрутил руль к крайней платформе

— То есть, у тебя с собой нет даже на заправку?!

— Есть на счёте. Набросимся как животные!

Лотар опал с лица, для него это прозвучало упрёком.

— Ну, за неделю изоляции и лишений никто ещё не одичал.

— Сто миллиардов людей жило на Земле, кто-то да одичал!

— Я не из их числа.

—Выходи, обозревай меню.

Когда машина затихла окончательно, Лотар выпрыгнул из неё и, пока шёл, сдерживался от бега вприпрыжку. «То-то они очумеют, когда к ним канцлер пожалует!» Лотар обернулся на пороге: «Тут мясо подают!»

— Иди, заказывай своё мясо, обормот! Я всё оплачу, — и догнал его у кассы с внешне безучастным продавцом. — На какое мясо ставишь: натуральное, синтетическое?

Кассир, темноволосый, но не смуглый, вмешался и ответил, что мясо поставляют с ближайшей фермы под Цвиккау.

«Мы с места не сдвинулись за всю ночь!» — шепнул Лотар, обращаясь непонятно к кому.

— Вы не последняя точка сбыта натурального мяса? — донимал его Юлиус, пока господин не указал на желаемые виды шашлыков. «Запить не желаешь?» — Предстояло тягостное ожидание, и Лотар затаил тайную и грешную мечту.

Они ждали за столиком, пока на кухне запекали говядину с овощами и электромобиль заряжался у столба одним колесом на платформе, и Юлиус без стеснения любовался жилками на тыльных сторонах ладоней его высохшего друга. Потеря воды не обезобразила Лотара, кожа облепила неоформленные, но упругие мышцы; он каждое утро, которое встречал в резиденции, упражнялся для себя, не для конкурса красоты или соревнования по культуризму.

— Синтетическая говядина бы не стухла до скончания века? — спросил Юлиус, лишь чтобы не оставить Лотара в одиночестве с ворохом мыслей.

— Кто его знает, мы не отличим.

— И личинки в нём не водятся? Извини.

— Оно же, по логике, стерильное... — Ничто не омрачало детское предвкушение Лотара. Продавец не поспешил им на помощь.

— Тебе ведь до лампочки, да?

— Да! Я с ума сейчас сойду от запаха, — сдавленно засмеялся он в кулак.

— Его не подделаешь?.. Когда там уже приготовят? — пробормотал Юлиус и завизжал, когда Лотар в шутку приподнял его рукав. — Немного ещё, подожди! Хозяева! Донер долго готовить?

— Шашлык уже на подходе.

— Оке й.

Лотар пожал плечами и больше не посягал на Юлиуса, заплывшего жиром за тридцать лет развлечений и лени без ответственности за старческое состояние.

Он жевал запечённые на шампурах говяжьи ломти вместе с Лотаром, но гораздо медленнее, и оглядывался на полку, на которую до него положил глаз его господин: на ряд пивных бутылок. Тёмное великолепно подошло бы к шашлыку, думал он и незаметно вздыхал. «Проглотар». — Выдал, и его друг ненадолго отвлёкся от еды, заржал с набитым ртом и опять поставил бессмертную жизнь под угрозу.

Пропавший без вести и чуть-чуть обезумевший канцлер объявился не с целью ревизии, и потрясение сотрудников ночной смены улеглось. Они удостоились чести услышать похвалу от государя Новосаксонии и её протекторатов, поднесли ему экстра-порцию томатного соуса. Диктатор у них в гостях абсолютно всем доволен, двузвёздочной забегаловке не о чем переживать, они подвернулись господину доктору Мейендорфу в критический момент, и это искупило любые возможные огрехи.

— Ты и донер бы мне оплатил? — спросил Лотар, как только отдышался.

— Влезет? — Лотар кивнул. — Всё, что хочешь, здесь и сейчас. — Перешёл на шёпот: — С твоим сердцем в груди я теперь вечно в долгу.

— Да брось. Немедленно! — Он кричал в спину Юлиусу, идущему к вывескам с меню.

— Поднимитесь и покажите пальцем, Ваше Высочество.

Помимо разных начинок донера Лотар выбрал и лагер — «универсальное» пиво, по мнению его старого приятеля.

— Тебе не повредит?

— Наоборот, должно кишечник мне отремонтировать. Сколько, по-твоему, я осилю?

— Тебя с одной-то развезёт, — и, увидев его робкое сопротивление, очертя голову взял две бутылки.

— Спасибо. И ты, наверное, забыл, что я могу с людьми делать. Как мясник, имею в виду.

— По фиг. Сейчас состряпают донер с тремя начинками, и на меня сил не останется.

— Да...

— Не запугал!

— И эта сомнительная пора давным-давно позади.

Заместителю пришлось по очереди откупоривать пиво железной коронкой, вдыхать соблазнительный аромат, чувствовать вкус на губах и дёснах и при этом соблюдать рекомендации врача. «Я тебе Щелкунчик, что ли?» — Он возмутился, но обеспечил счастье господина, как он поклялся при вступлении в должность, и насладился от запаха и капли вкуса больше, чем неопытный Лотар. Когда взгляд государя поплыл, Юлиус спросил с плохо скрытой усмешкой:

— С ним в любом месте уютнее становится, согласись? — Лотар, стыдясь, кивнул украдкой. — Пойми меня теперь. И всё-таки к тяжёлому мясу тяжёлое пиво.

«Я к тебе спать пойду». — Он намекнул на привычку Юлиуса укладываться в его, Лотара, спальне. Юлиус провёл его до машины, и там разразился спор, проснётся ли Лотар с похмельем. Вопрос, где он намерен встретить утро, меньше их беспокоил.

Господин доктор канцлер отчаянно и путано лепетал заместителю в самое ухо, дёргал его за воротник, пробовал застегнуть его верхнюю пуговицу и тем разжигал производство гомосексуальных шуток. Не менее отчаянный поцелуй или блуждание рук под одеждой вмиг бы его отрезвило, но Юлиус не расторг сиюминутной ерундой дружеские и деловые отношения.

— Знаешь, что? — сказал Лотар после чересчур погружённого молчания. — Ты поезжай куда хочешь, а я обратно в Дрезден, — и присосался к стеклянному горлышку. Он свыкся с неприятным вкусом или газы выветрились от того, как он встряхивал бутылку в жару перепалки. Юлиус вопил, как не хочет тратиться на химчистку, а Лотар угрожал, что отправится пешком куда глаза глядят, — но оба устали, объевшись, и Лотара хватило на одно это решающее заявление.

— В резиденцию, прямым рейсом? — огорчился Юлиус.

— Я бы до понедельника в инфотумане посидел, но с набитым холодильником. Не впроголодь в марте-месяце, когда земля голая. Понимаешь?

— Да...

— Управлять я пока не того.

— Протрезвеешь, не бойся.

— Я не об этом. Секрет секретом, а эти люди, — он показал назад, на забегаловку её сотрудников, — с тем водителем растреплют, что я еду с тобой до Швейцарии, а на самом деле я у себя останусь.

— До сих пор следы запутываешь? Тим умер, угомонись, никто за тобой не охотится.

— Ты в этом уверен, потому что они прекрасно скрываются! — Он опять прислонился к Юлиусу на расстоянии поцелуя, и тот напряг всё своё самообладание, чтобы навеки физически не отстранить его от себя.

— Ты хочешь вернуться только из-за этих шпионов?

— Нет. Нет! — Он вытянул из бутылки следующий аргумент: — В Новосаксе свои ре-кре-а-ци-он-ные ресурсы. От меня ожидается, что я ими воспользуюсь, а не в соседнюю страну поеду прохлаждаться.

— Там климат другой!

— У нас те же горы. И по всей Европе одно и то же глобальное потепление... А ты уже забронировал отель?

— На какие деньги? Я ничего не снимал, пока машину заряжать не поставил, и при тебе в телефон не втыкал, как ты видел. Ничего не бронировал, но пока лежал у тебя, думал, как всё обыграть.

— Вот и поезжай. — Он опустошил бутылку и уместил в подстаканник. — Ты заслужил отпуск, отдохни от заместительства, если не от меня лично. Не смей думать, что я тебя специально высылаю с глаз долой.

— Подумаю, но не скажу. И как прикажешь бросить тебя здесь одного, беззащитного, в сезон охоты?

— Я не маленький. Понадобится помощь — сообщу.

— Давай связываться будем по пейджеру, а телефон ты сразу мне отдашь. Возьмутся отслеживать, а ты в Швейцарии со мной.

— Тогда тебя там атакуют...

— Нет, — перебил Юлиус. — Меня там отобьют в посольстве.

— Или в данный момент с прослушкой определят, что я намерен делать и где засесть.

— Вот поэтому не спрашиваю, где конкретно ты останешься.

Лотар послушно протянул ему заблокированную, но не выключенную дощечку. Юлиус шепнул одними губами, придавив её бедром к сиденью: «Тогда, может, прикинемся, что жаримся тут на заправке?»

— Что?!

— Чтобы их озадачить.

— И после этого компромата ты оставишь меня в Саксонии!

— Прости, я шучу.

Погибли ростки чисто приятельской нетрезвой игривости, которую Юлиус замучился растравлять годами... так ему показалось. Лотар, захватив пустую тару, громко и неуклюже простонал ему в лицо самым тонким голосом, на какой был способен, и со сдавленным хохотом отбежал в кафе в третий раз. Юлиус без него плодотворно раскинул умом, встретил вопросом:

— Не распутаешь транспортное законодательство на досуге?

— Не я лично, — Он разложил ноги и уставился на денщика вползрения.

— Пьяным можно быть в водительском кресле, если включен автопилот, и на уровень промилле смотрят, если ты снял с автопилота и лавируешь вручную, сам навертел и во что-нибудь врезался. И там, и там, выходит, нужны права, даже если ни разу без автопилота никуда не выдвинулся и за руль браться не собираешься.

— Ты же должен понимать обстановку на дорогах.

— Робот не хуже тебя понимает!

— Технике нет доверия даже сейчас.

— Плесень.

— Салага. Автомеханики хотели полностью отстранить человека от вождения и заменить все твои приборы беспилотником, но если ещё раз Солнце разгорится и в нас плюнет, вся планета сядет в пробках.

— На то и есть генераторы, — подтвердил Юлиус. — И я бы не спешил расставаться с контролем того, куда и как ты едешь. Тебе, пешеходу, не понять, но управление машиной — это... Особенное чувство. Не хочу пересаживаться на беспилотник. Заказы доставлять по воздуху или по морю — на здоровье, от них только птицы пострадают.

Молчание. Лотар как будто согласился во всем сказанным, доверился мнению заместителя. Юлиус напомнил о донере, Лотар нехотя откусил уголок теста и отложил, завёрнутый в бумагу.

— Ты был прав.

— В чём?

— Я наконец-то расслабился!

Он без спроса сложил руки на плече друга, пощекотал его непричёсанными волосами и вязаным свитером с короткими рукавами, выкопанном в шкафу подарке ныне покойного «доверенного лица». Юлиус не воскликнул «А я говорил, надо выпить!», обманул ожидания.

— А я, пожалуй, брошу, — сказал он.

— Как?

— А тебе дорог я пьющий?

— Я не к этому клоню! — Лотар ещё дышал хмелем ему в лицо. — Почему сейчас? Ты увидел пьяного меня со стороны и что-то щёлкнуло?

— Ты не первый поддаван на моём веку и совсем не противный.

— Спасибо.

— Подумал, что реально пора остепениться.

Брови Лотара подскочили; неужели его спонтанный манёвр сработал? хоть он и не вложил в ту жертву особенного смысла. «В чём истинная сила воли: всегда воздерживаться или бросить после многих лет несдержанности?»

— Тут можно переночевать? — Он показал назад, на забегаловку.

— Тут ложись, — Юлиус обвёл салон вокруг них. — А там посмотрим. Батарею ещё заряжать и заряжать.

Он говорил, снова наклонял назад спинку его сиденья и, как бы опираясь левой рукой на приборную панель, закрывал индикатор заряда с девяноста восемью процентами.

Проснулся Лотар к вечеру следующего дня в своей хижине с лёгкой жаждой и с запиской в кулаке, где Юлиус расписал маршрут до минералки, чая и печенья из попутного супермаркета, контейнеров с едой из ассортимента той заправки.

Денщик не напомнит, что доел его надкушенный донер, и навеки утаит, как рассматривал его, спящего, до автоматического поворота к магазину, и как выдохнул «Живой», когда тот сменил позу во сне. Утаит, с каким героическим трудом, бережностью и волнением за новое сердце вносил Лотара в дом, как суетился в раздумьях: чмокнуть его в носик на прощание, нет... Пейджер не хранит и не передаёт третьим лицам содержание переписки, но Юлиус ни за что не сознается, словно стражник-лгун из задачи о двух дверях.

Текст его отповеди был предсказуем: «Если б я имел на тебя серьёзные виды, я бы заявил о них гораздо раньше. Не стал бы выжидать и молчать столько лет, у меня был миллион шансов по пьяни тебе наговорить о своей любви, но нет. Между нами всё откровенно, ведь так? И вообще, ты хорошо меня знаешь. Это стёб и ничего более, это как чёрный юмор».

Юлиус изнывал от того, что некуда было присылать виды с высоты его гостиничного номера и с дворика, кроме как голубиной почтой. Учёные не обещали возмущений магнитного поля в ближайшие месяцы, и физическая почта снова пребывала в забвении. Два-три дня наедине с природой, едой и в покое, отписывал Лотар заместителю, и он вернётся на пост. Он связался с наследником Миллеров, уведомил, что проведёт на их конезаводе последний день крохотного отпуска накануне ещё полсотни будних лет.

«Айда ко мне на мои деньги! В мою комнату! — Пейджер жужжал без конца, мешал Лотару наслаждаться тёплой погодой, возрождением зелени и насекомых. — Или я могу в отель попроще съехать, если ты о моих счетах жалеешь».

«Сиди, отдыхай без меня!»

«Не городи чушь. Я б тебя не звал, если б не желал видеть и слышать. Скучно одному».

«Могу Рихарда к тебе командировать».

«Умоляю, не надо! Душнее его не найти. По сравнению с ним ты самый талантливый клоун и стендапер в Саксонии!»

Лотар поступал бесчестно в отношении государства, каждое утро до мошек и жары катаясь на велосипеде по заброшенным угодьям, — с тех пор заброшенным, как Новосакс наловчился печатать злаки в лабораториях собрата И.Г.Т. Своего рода долгосрочный опыт по пассивному восстановлению экосистем, воскрешение природы её собственными силами и без участия людей-эксплуататоров.

Прошлогодние твёрдые стебли ломались между спицами, опутывали цепь. Лотар спешился и потащил велосипед до парных накатанных полос мимо голых кустарников. Под сухостоем проглядывалась зелёная сыпь, набухали тёмные почки на редких одиноких деревьях в поле и на склонах оврагов. Листья боялись проклюнуться, поджидая метель, шторм или заморозки.

Кое-где стрекотали кузнечики в комьях жёлтой травы на обочине и под ногами, трепетали и чирикали пташки. Мелкая живность разбегалась из-под колёс, и Лотар не успевал уловить её взглядом. Сжалившись над местными обитателями, он остановился изучить небо, не надвигаются ли с горизонта на Эльбу свинцовые горы, и спину под полупрозрачной сорочкой что-то ужалило. «Москит?!» Теперь все опасались кровососов, и Лотар не выходил из дома без шлейфа репеллентов за собой. Он давно привык к запаху — значит, и москиты?

Он дотянулся и снял с кожи шип, похожий на канцелярскую кнопку, с железными же пёрышками для аэродинамики. Больше Лотар рассмотреть не успел, в глазах зарябило. Там, откуда его могли запустить под шорох, треск и щебетание, находился длинный овраг с пересохшим ручьём на дне, который Лотар сегодня объехал на почтительном расстоянии.

С дозировкой напутать не могли, в открытом доступе вся биометрия всех саксонцев. Мир уводило набок вместе с велосипедом, солнце медленно угасало. «Нет-нет-нет…!» Именно в это утро Юлиус не донимал его сообщениями и не читал короткие отчёты Лотара о самочувствии и безопасности, пейджер молчал, а пальцы холодели, клавиатура не услышала бы слабых касаний.

В мягких бликах, в назревающем зное всё труднее было заострить взор, и фигуры в одеждах пыльно-соломенного цвета повесили бинокли на шею, возникли над уровнем травы и зашагали к господину доктору канцлеру, когда у него закончились силы для размышлений, паники, поддержки сознания.

4. Пять с половиной часов

Сознание скоро пробудилось в теле, не успевшем обгореть или привариться к раскалённой раме, и сквозь веки прорезался ослепительный белый свет будто от хирургической лампы. Лотар заставил себя отвернуться и спасти глаза от рези — и вскочил от въедливого клёкота, прилепившегося к чёрному браслету на щиколотке. Между кадыком и ключицами сидел ошейник без стыков, отверстий и выступов, достаточно свободный, чтобы не мешать дышать. Пустая комната без часов и окна сияла белизной и пугала отсутствием мебели, кроме медицинской койки, где сидел Лотар, и двух направленных камер под потолком; Лотар отчего-то не сомневался, что это не муляж.

Дожидаясь кого-нибудь, он обобрал с одежды семена и сгнившие в том году осиновые листья, расстегнул и аккуратно сбросил на пол сандалии, вытянул ногу в другую сторону от входа и помотал. Истязав уши визгом, убедился, что охранный браслет привязан к области койки, ни сантиметра за её периметром. Наблюдатель да увидит через камеры, что Лотар не стремится к побегу, а лишь балуется, привлекает внимание сотрудников или надзирателей, требует объяснений, где он и зачем.

Пластиковая дверь открылась, и Лотар принял самый невинный и скромный вид, весь сложился на липкой койке без покрывала. Человек с неестественно маленькой и круглой головой и скошенным подбородком, с облепившими череп жидкими чёрными волосками пролетел к нему и выпрямился напротив. Из нагрудного кармана его белого халата выглядывала крышка плоской фляги.

— Лютер, — бросил он до резкой остановки. Он не робел и тем более не остерегался господина доктора канцлера, упивался ролью главного над главнейшим. Тот поднял палец и хотел поправить, но сотрудник продолжил бить его словами без акцента и речевых дефектов: — Меня зовут Михаэль Радецки, я воспитанник фрайтальского филиала Института Генных Технологий, прапрапрапраправнук Фридриха Мейендорфа и ведущий эксперимента.

— Я Лотар.

— Пусть забудет.

— Что за эксп...?

— Наша задача — подтвердить гипотезу об успешной функциональной трансформации живорожденного новосаксонца в ведомого пост-человека при определённых условиях содержания.

— Подождите!

— Заявленное несанкционированное бессмертие даёт нам увеличить срок эксперимента до необходимого результата.

«До падения Новосаксонии, то есть». Лотар в беспорядке выбирал из сотни вопросов наиболее актуальные. Он приберёг уточнение о Фрице, о разрешении на имитацию пост-человека даже в Институте и о том, почему Лотара без рода и племени так радушно приняли как новосаксонца.

— И в чём специф...?

— Он выпьет воды? — Михаэль протянул ему флягу. Лотар замотал головой. — Это всего лишь вода. Впереди напряжённый день экскурсий и инструктажей.

— День?

— Трудовой день. Ему следует восполнить недостаток влаги, это важно.

— Потерплю.

— Хорошо, — Михаэль убрал флягу в карман, руки — за спину. — Агенты сообщали о его бунтарстве.

— Агенты?

— Да, именно они. — Конкретики Лотар не добился. — Время приступать к быстрой экскурсии по отсеку.

— Браслет.

— Конечно.

Михаэль склонился над его пыльной босой ногой и брезгливо, кончиками тонких и длинных, как он сам, пальцев поколдовал над литым браслетом, за долю секунды уколол и впрыснул что-то под грязную кожу. Лотар отполз с недовольным «Эй!».

— Он как учредитель Института должен знать, что сотрудники вправе проводить любые манипуляции без согласия пациента и опекуна. — Добавил, глядя в нахмуренное лицо: — Напоминаю, что мы не преследуем цели его убить, если он сам не начнёт испытывать влечение к смерти. Идём.

— Как к тебе обращаться? — крикнул Лотар ему вслед, обуваясь, и Михаэль не ответил; он посчитал выкрики в спину невежливыми и, значит, не стоящими ответа.

«Кто здесь вырос, здесь и остаётся», — услышал однажды Лотар о детях местных яслей, детских садов и интернатов. Такие, как Михаэль, чаще всего не покидали Институт и замещали своих наставников, лаборантов и медиков после их кончины, отравляли статистику и разоблачали пропагандистские речи — не приспосабливались к открытому миру и принуждали испытуемых забыть о нём тоже. Лотара особенно ранило, что его кровь до того выродилась, что носитель её гомеопатической доли вырос в отстойнике.

Они столкнулись вновь в коротком пролёте с тремя дверями помимо двери в палату и сквозными выходами на лестницы на его концах. Им повстречался второй сотрудник, видимо, подчинённый Михаэля, и не дал пройти в соседнюю комнату. «Проверили?» — обратился он к старшему, тот достал маленький пульт из кармана брюк. Лотар не влез под руку с расспросами, о чём речь, — его без вины наказали электрическим разрядом в шею. Лотар заскрипел больше от боли, чем от неожиданности. «Я думал, это маячок!» Ошейник вполне мог совмещать оба этих назначения.

Подручный Михаэля перехватил Лотара и ввёл в кабинет напротив спальни, напоминавший канцелярию, и посадил за стол, указал на стопку двусторонних документов и приказал проставить штамп на каждом — одним из трёх штампов на краю заваленного стола. Беспричинная, стихийная жажда действий уже на пороге сковала руки Лотара, сжала его челюсти; чтобы занять ненасытные мышцы и высвободить недюжинную силу, он ухватился за монотонную работу, которую в разы быстрее повторил бы робот или специальный принтер, забыл спросить об оплате или обеденном перерыве. Проводник так и удалился, не намеренный посвящать его в тонкости ремесла. Лотар к десятому листу довёл рутину до автоматизма и, рефлекторно ляпая эмблему И.Г.Т. на чернильную подушечку, а затем под таблицами и подписями, слева от себя возводил копию бумажной башни. Заглохли на задворках мышления переживания о составе инъекции в ногу и её последствиях, о глубинном смысле его возни, о процедурах, которым его подвергнут по окончании труда.

Что-то ему подсказало без часов, таймера и сигналов из-за двери, что он выполнил работу намного раньше срока, но и тогда его не озаботил интерьер кабинета, отсутствие окна за спиной — на единственном подходящем месте, не заставленном шкафами. Шкафы, два встроенных в потолок плафона, линолеум «под дерево» — нечего изучать. Лотару не запрещали читать документы; он настучался нервно ногтями о ногти и стянул верхний лист с башни — в запертый кабинет тотчас вошли как будто в недоумении от оборвавшегося стука штампа, и кивком головы набок выманили с рабочего места и из помещения.

Закрыли за Лотаром дверь на ключ, поставили ждать в коридоре среди таких же недоступных входов, удалились к лестнице, закрыли дверь и за собой тоже. Концепт часов не был никому здесь знаком. Лотар приходил к мнению, что пролёт суммарно с семью дверями — это и есть его отсек и его границ Лотару не покинуть до конца эксперимента. Он приседал, шагал вприпрыжку туда-сюда, приподнимал блэкаут шторы на двух окнах и не видел ничего за кирпичной кладкой, не мог придумать, как ему исчерпать энергию, бьющую ключом без спроса. Его и тогда не тяготили мысли об условиях его содержания, но халатность в организации его распорядка дня постепенно выводила из себя. Лотар измерил пол шагами различной длины, попытался вычислить в количестве этих шагов его площадь и периметр, расстояние между дверями и двумя случайными плитками, но никто не приходил избавить его от невыносимой скуки или отпотчевать антидотом к стимулятору. Ни эйфории с манией величия, ни сердечных болей, ни тени парадоксальной сонливости, ни агрессии и вообще эмоционального буйства — только жадный и бескорыстный трудоголизм.

Его усталость прочитали через скрытые камеры, не иначе, по склонности пребывать в покое, уткнувшись лицом в колени. Тогда только образовался третий сотрудник, открыл дверь, откуда Лотара выгнали не так давно, и дал поручение: двумя оставшимися штампами отделать заново всю башню документов, слева направо и, как ожидалось, в те же сокращённые сроки. Подпитки Лотару не дали, и в нём зародился гнев — именно то, чего от него добивались хранители отсека.

— Когда обед? — крикнул он в спину, не получил ответа, но сдаваться не поспешил. — Позвольте! Я не знаю вашей фамилии, — он тарахтел в страхе, что человек в белом халате исчезнет и не дослушает, — но перерыв на обед будет, когда я закончу?!

Вспышка раздражения, беспокойства, неудовлетворённости, умноженная на вялость, — то, к чему сотрудники его подводили и в чём собирались его мариновать.

— Через пятнадцать минут, — и вышел. Часами Лотара вновь обделили, и он положился на интуицию, биоритмы. Левая рука едва поднималась к вершине башни, а правая хватала не те штампы; Лотар перепугался, когда во второй раз пометил документ той же эмблемой, и покрутился по сторонам в ожидании сиюминутной кары. Проверенный маячок не ударил его, в кабинет не вторгся сотрудник, следовательно, наказание его настигнет позже... если Михаэль назначил дополнительную меру после запоздавшего стежка по шее. Лотара било током, когда он несколько секунд отдыхал сложа руки, когда невидяще вчитывался в фамилии и ничего не значащую для него врачебную статистику и терминологию, когда ворошил и перекладывал бумаги не так проворно, как в предыдущий раз.

Его не позвали на обед, и Лотар самовольно отлучился от стола, постучал, и ему мигом открыли двое новых сотрудников, уставились на него в полном равнодушии.

— Сколько ещё?

— Он начал восемнадцать минут назад, — один из них задрал белый рукав и взглянул на часы. — Опоздал. Теперь до следующего раза.

Лотар не отыскал подходящих слов — истощённый мозг не взял на себя лишнюю трату истекавших сил — и хлопнул дверью. Именно то, чего от него добивались.

Вещество полностью иссякло в нервах, Лотар отштамповал в бессознательной дрёме все отчёты и не заострил внимание на дате внизу каждого листа — две тысячи семьдесят четвёртый. Моторика едва ему подчинялась, будто он торопился во сне и оттого увязал ещё больше. По местной абсурдной логике, Лотара не выпустят из кабинета, пока он не выспится за этим столом, в то время как его руки перебирают ненавистные бумаги, и не будет снова готов действовать на заявленном уровне.

Его вызволили из кабинета, однако не на обед, укололи в руку тончайшим и мелким шприцом, как тогда в голень, и отправили спать. За кадром они великодушно погасили свет в комнате, которую Лотар наконец догадался обозвать про себя каютой.

Браслет на ноге снова не давал спуститься и забродить от стены до стены в биохимическом угаре, неосторожное движение ступни в попытках улечься поудобнее призывало сотрудников, не говоривших ничего оптимистичного, — всякий раз новых и без именных бейджиков. Лотар мог стонать во весь голос от стеснённости на узкой койке без подушки, простыни и одеяла, напевать что-то, и это возбуждало не персонал, а нетерпеливый электрошок. Бормотание под нос и даже с сомкнутыми губами, любая вертикальная стойка, неестественные для здорового сна позы, резкие повороты, взмахи конечностями — тоже.

Вступивший в кровь препарат не вымывался неимоверно долго, и Лотар изнывал от вакуума пространства и времени. Две минуты лежания он вымучил, или час, или полноценные восемь часов, неведомо.

Незнакомец в халате завершил экскурсию, и гипотеза подтвердилась: весь отсек замыкался в пролёте. Каюта, туалет, два архива, два входа с лестницы — на этом всё. Вместо столовой или её скромного заменителя Лотару предоставили второй рабочий кабинет, идентичный уже знакомому за одним исключением: на полу крючилось существо, которое в Новосаксе по устоявшейся традиции не удостаивали звания человека — первое здесь без медицинского халата, не считая Лотара. Помятая и облезшая, ассиметричная особь в теле восьмилетнего ребёнка с неясной половой принадлежностью, синюшной кожей и недоразвитыми конечностями издавало звуки, не похожие ни на один общепризнанный язык, заваливалось на жирный бок и дышало через широко раскрытый рот, как голодный птенец.

«Morituri te salutant[1]» — всплыло в памяти, и Лотар неуместно улыбнулся. Он застал времена, когда международным языком была латынь, и шутил с заместителями, что при удачном стечении обстоятельств немецкий язык славяно-саксонского наречия вытеснит английский во всей Европе.

— Продукт испытания противосудорожного препарата на беременной женщине. За рубежом не практикуются наши превентивные меры, поэтому экспортные товары и технологии мы тестируем на людях без медицинского вмешательства. Акселерация с момента зачатия приравнивает пациентов к лабораторным крысам по плодовитости и скорости взросления, и у нас отпадает необходимость жестоко обращаться с животными. — Испытуемому ответили, и он мигом привязался к сотруднику, чёрствому, как все его коллеги.

— Вы его не абортировали...

— Проверка его жизнеспособности вне утробы входила в задачи.

Лотару молча предложили на выбор наполненный шприц и полицейскую дубинку вроде той, которую можно за дополнительную плату выбрать в комнате ярости. Лотар выбрал безболезненную смертную казнь — не захотел расходовать силы в безвременье перед обедом и не смутился, что сотрудники посчитают его трусом.

Он не дрогнул, приближаясь к объекту, несущему праздное существование в тюрьме зачаточного внутреннего мира; под сандалией хлюпнула лужа. Лотар не увидел и проблеска самосознания, любопытства, страха, восприятия в закатанных зрачках внутри уплывших влево и вниз глазниц. В лженауке Новосакса, если нет реакций на раздражители, нет сознания, и человека в обмороке юридически отделяли от его трупа лишь непрестанные электрические разряды между нейронами.

Лотару чужда эмпатия к человекоподобным особям, он оценивает их как ветеринар, уполномоченный усыпить и отправить на убой. Ему не в тягость собственноручно вершить по-своему справедливый суд, не делегируя казни Институту, — в прессе не ошиблись на этот счет. «Проверьте меня человеком, умеющим разжалобить, который будет висеть на мне и рыдать, которому из-за меня не стали выправлять инвалидность, — тогда-то я, может, и усомнюсь. Внимательнее, Михаэль».

— Я дольше вас и Новосаксонии живу её законами, я ими пропитан. Не на того напали, не вытравите, — говорил он как со стеной, пока ему отпирали дверь в рабочий кабинет по соседству. — Вы, сердобольные, через силу выполняете приказ, идущий из моего жестокого сердца. — Его заткнули разрядом в ошейник.

Неизвестно на какой день эксперимента испытуемый смирился с тем, что он Лютер. Работа напоминала исправительный срок в тюрьме, принудительную вахту без конца и края. Он жил от укола до укола, не противился касаниям и ждал мгновенной инъекции, к своему изумлению не испытывая никакой эйфории и ломки. Много-много раз он повторил мысленно и вслух вопрос об оплате и смысле его занятий, и однажды к нему спонтанно заглянули со словами: «Он занимается этим бесплатно. Он не заберёт деньги в крематорий». «Перед смертью от досады и желчи поработай на предприятии, которое организовал. Мы покажем, что строит твое вожделенное будущее и какой ценой», — хотели они сказать. От него отсекли имя, фамилию и титул, он мелкий служащий в собственной корпорации, его посвящают в закулисье его научных прорывов.

Когда его ненароком уводили спать в миг полной расположенности ко сну, разряд пронизывал шею через строго отмеренные интервалы, так что Лютер не мог отключиться и поджидал стежка заранее, чтобы смягчить моральный вред сосредоточенностью и вызовом «Ну, давай!». Он пытался согнуть, расколоть браслеты кулаком и каркасом койки под матрасом, но не добился ничего кроме пухнущих гематом и немого глума надзирателей.

Его график не подчинялся закономерностям. За короткий промежуток времени — примерно за двадцать минут, но и в этом Лютер не был уверен, — испытуемого могли шесть раз уложить и поднять за стол, немилосердно отрывая от так называемого «знакомства с документацией», а потом карая в темноте, судя по всему, за сгоревшие дедлайны.

В часы бесноватого увлечения его уводили в тёмную каюту, и чуть Лютер выхватывал внутри себя позыв задремать, загорался свет и его вытаскивали в коридор «греть уши», как Лютер обозвал эти моменты. На лестницах справа либо слева всегда общались двое, и разговор не звучал постановочно. Каждый раз новая тема для обсуждения, и Лютер мог при желании подсчитать свой тюремный срок, как будто заточение в отсеке не считается за его отбывание. Достоверность сплетен о портрете Рейнхарда Гейдриха в старой квартире господина доктора канцлера; содержимое изъятого в Швейцарии телефона господина доктора канцлера; степень близости господина доктора канцлера к лидеру молодёжной неонацистской группировки; и так далее. Лютер слушал их как ночную телепередачу на заднем фоне, и вдруг опомнился, что сотрудники намеренно пичкают его ложной информацией. Отличить поддельные и реальные слухи в изоляции не представлялось возможным, но вероятность того, что в его похищенные устройства на самом деле подселяют вирусы и на резиденцию в самом деле готовится вооружённая атака, в его воображении иногда стремилась к единице.

В один из тех бессмысленных отрезков времени перед Лютером, на пол, впервые поставили тарелку с наспех порубленными в суп разваренными овощами. Лютер удивился детскому размеру порции, её унесли и возвратили через семь перемен пространства, для этого пришлось выжечь ему глаза залпом на потолке каюты. Лютер смягчился и поинтересовался перед последними ложками бульона:

— По пути в ваш бюджет кто-то распиливает мои отчисления по карманам? Мне не докладывали о положении дел здесь, — он не представлял, что значит «здесь». — Я накажу тех, кто умалчивает о проблемах, и выделю средства, поправлю ваши дела, если нужно!

Сотрудник, унося тарелку, без оглядки ответил: «Лютеру в отставке нечего волноваться о финансировании Институтов». Позже Лютеру пришла на ум вторая и настоящая причина смехотворно скудного рациона: обречённым объектам и такой пищи предостаточно.

В обитый матрас не впиться зубами в тоске. В комнату повесили электронные часы, но их бледно-зелёные палочки застыли на 5:14 — или 17:14 в зависимости от формата. Две последние цифры, секунды, перекладывались, рассыпались и слипались в новое число будто за двойную оплату в выходные и за четырёх тунеядцев слева, имитировали активную вовлечённость и трудолюбие коллектива. Из-за них создавалось впечатление, что часы были ещё на ходу и не думали глохнуть окончательно, а Лютер, бредивший от усталости, преждевременно в них разочаровался. Порождался нужный эффект: время в каюте, как и в Новосаксе после заката его очеловеченного светила, стояло и неслось одновременно, очаровывало и вгоняло в трудноизлечимый ступор. Замершие часы дважды в день показывали правильное время, и кто знает, сбылось ли пророчество в отдельно взятый миг. Бег клятых секунд тут же разрушал иллюзии, на поводу зыбкой веры то ли обгонял заветную минуту, забывая её позади, то ли догонял, чтобы отбросить так же варварски.

Сна нет и не будет, Лютера вот-вот поднимут. Он отвёл глаза и прянул от высокой чёрной фигуры. Топор в её руках взлетел к потолку над изголовьем не чтобы смять ошейник остриём и так обезвредить. Организм распаковал и выплеснул резервную силу, Лютер с криком сел и уставился на то, как топор ударился о матрас, не помяв и не надрезав, и рассеялся с палачом. В награду за расторопность, неугасимое влечение к жизни и попытку отпугнуть саботажника ему зарядили ошейник. Лютер приноровился к постоянной частоте ударов после отбоя, и сотрудники принялись играть с их мощностью; ток зацепил горло до першения, заморозил пальцы, отодвигавшие ошейник от кожи, так что испытуемый начал всерьёз опасаться опухоли или воспаления на месте щипков.

Он перебирал листы как варёный, промахивался штампами по столу или ножницами по ногтям, когда по иному приказу разделывал тех же листы на полоски зигзагами, волнами и гребешками. Ошейник раздирал его тонкую кожу, но Лютер мог и дальше за работой сонно таращиться на рабочую поверхность. Интенсивность разряда повышали, били без передышек, пока испытуемый не взревёт и, опрокинувшись на спинку железного стула, не обожжёт руки тем же электричеством. Положил он голову на стопку макулатуры или на стол, забыл о моргании, раззевался, увлёкся растиранием глаз, замурлыкал что-то, изогнулся, спасаясь от поясничных болей и не переставая трудиться, — разряд.

Однажды он обнаружил в себе мечту не проснуться. Он тешился фантазиями, как его будут стегать электричеством, как выкрутят мощность до упора и сожгут кожу к чертям, поджарят всего испытуемого до чёрной корочки, а он не отзовётся, продолжит валяться и остывать. Он ловил себя на мысли, распаленный разрядами в кабинете: «Что предпримет на моём месте другой человек, желающий покончить с этим?» Злодейские планы, поиск уязвимостей в отсеке и сотрудниках, сцены их кровавого уничтожения перед глазами — единственное, что подкрепляло его выдержку, насыщало лучше местной кухни и инъекций.

В день, когда проводник застыл для неотложной беседы с коллегами ни о чём приложенном к рутине испытуемого, Лютер наплевал на ежесекундную слежку по камерам, датчикам и маячкам, на отпечатки и следы ДНК, кинулся к двери на лестницу, прикрытой, но не запертой на ключ. Заноза под ошейником. Лютер, сгорбившись накануне следующего удара, помчался дальше. Он преодолел небывалое расстояние при свидетелях, так что почувствовал ласки ветра свободы на ушах, расправил руки, чтобы сомкнуть их на дверной ручке и скатиться кубарем по ступеням, увидеть нижний этаж до того, как его поймают... Нечто ужалило его в спину в нескольких местах, и боли уже нельзя было противостоять, Лютер упал с воплем. Боль перестала как по щелчку, и Лютер вздрагивал от одних её жутких воспоминаний. Его поволокли за ноги, обутые в прежние сандалии и облепленные прежним сором с полей. «Я встаю! Встаю!» — напрасно он упирался и хотел удержаться на руках, его дотащили до рабочего стола и заставили штамповать бумаги в правом верхнем углу.

[1] Идущие на смерть приветствуют тебя (лат.)

4.1.

Сарказм, пренебрежение, агрессия — всё отклики на действия и само нахождение Лютера в отсеке, и работники давили хладнокровием, упрямым молчанием, ответами невпопад и за пределами слышимости. Они выбрали путь быстрого умножения психики на ноль и будут ободряться его гневом и обидами, будут изобретать и внедрять абсурд за абсурдом, пока Герман не состарится и не заменит себя преемником, что запретит деятельность Институтов.

Лютер размахивал ногой над полом, страдал от верещания браслета, но усердно призывал сотрудников, которые, уникальные, никак не переводились в филиале. «Дайте мне поесть нормально! Я не могу спать! Так вы меня и угробите!» Гости постояли в гнетущей тишине после его заявления и ушли, Лютер верно поступил, что не взрастил в себе надежду.

Испытуемый не вполне соображал, на что его толкало засыпающее сознание, он заблудился в пяти комнатах и в собственной голове. Ему приснились минувшие годы, снится текущий без гарантии пробуждения, а будущий исключался из-за нереальности настоящего. Если всё сущее вокруг Лютера фикция, то какое оно может иметь натуральное развитие, которому Лютер поверил бы как факту присутствия себя где бы то ни было? Вскоре, достаточно глубоко уйдя в размышления и успев подвести итог до живительного удара, он усомнился и в том, что он есть. Его мышление и сомнения ещё ничего не значили в его отсеке, в дне сурка, полном непредсказуемых решений, действий, маршрутов от комнаты до комнаты.

Обед расстраивали переводом в каюту, работу — ожиданием, бесплодное, но заряженное лежание — вторым обедом за полчаса. Курс перестраивался, и Лютера забирал в другую комнату следующий пастух. Они сменялись и не возникали в поле зрения повторно, все до единого хранившие безмолвие; исчез и кукловод Михаэль. Лютера не сводили и не знакомили с соседскими испытуемыми, и скрасить его одиночество среди тихих и суровых надзирателей дозволялось разве что галлюцинациям. Их Лютер приравнивал к сновидениям, и если вначале он разграничивал их и бред наяву, впоследствии обе категории слились с бытием, куда сам Лютер возвращался всё реже. Сотрудники потворствовали им, не били током до условленной минуты, но Лютер не пользовался льготой. Сразу после инъекций он по острой нужде приподнимался на локтях или, сохраняя горизонтальное положение и цепляясь ногами за койку, тянулся через каюту пригрозить кулаком у носа; в неудачное же время для встречи ничто не могло раскрыть его губы и веки, сообщить силу его мускулам. Видения подзывали его, распахивали дверь без ключа и предлагали выйти, Лютер кричал на них, однако не сомневался в их телесности, не списывал их частые визиты на тайную замену стимуляторов на психотропы. Он верещал, гнал взашей — приоткрывал рот и едва напрягал глотку, но в его представлении он вопил достаточно громко, чтобы надзиратели по ту сторону делали выводы.

К нему являлись и гости из дремучего и секретного прошлого, и делегация с новым, незнакомым Лютеру денщиком, и насквозь вымышленные повстанцы из расхищенной резиденции. «Выйдите, вы ненастоящие! — Его ломало на койке, как капризного ребёнка. — Вы мне кажетесь!» Делегации набором звуков на языке нейронов внушали ему, что это не так, и подкорка Лютера толковала их как надо. «Ко мне уже так приходили! и мы вышли, и на улице было море под самыми окнами!» «Пойдём с нами!» Лютер поколебался, и их прогнал урочный разряд. То ли прибой, то ли гром Рагнарёка, то ли собственный надрывный плач слышал он за разными стенами.

«Ни разу! Ни один человек до вас! Не додумался назвать! Меня Лотом! Как вам это в голову пришло!» Дежурный, наблюдавший через камеру за беседой испытуемого с пустым углом, сделал пометку в протоколе.

Корнель не навещал его ни разу, Лютер вымучивал его образ в минуты скуки и бессонницы, но это был очевидно не такой Корнель, к какому привык его брат.

«Я и мои коллеги представляем организацию “Мы ищем Гитлера”, члены которой разыскивают следы пребывания фюрера и его ближайших сподвижников в Аргентине, Бразилии и других странах, лояльных иммиграции нацистов в конце и после Второй мировой войны». Лютер не возражал их появлению, речам и намерениям, но едва их слушал, ради минимального уважения рассматривал через щёлки глаз их безличные тени, планшеты и танцующие руки. «Наше объединение существует с пятьдесят второго года, и мы считаем, что у преступлений того режима нет и не может быть срока давности. Можно сказать, нам как никому другому на свете пригодилась бы машина времени». Лютер скрипнул зубами. «Сейчас члены организации почти не выезжают на полевые расследования в Южную Америку, ведь, как о нас отозвался берлинский онлайн-ресурс, “какой местный дурак устроил бы мемориал фюрера, дом-музей в последнем пристанище его и Евы, если б даже знал и понимал настоящую роль Гитлера в мировой и германской истории”. Наши люди работают с документацией, с архивами стран-победительниц и стран-убежищ для побеждённых, несмотря на скептическое отношение прессы и общественности к нашему делу». У Лютера недостало желания и сил вслед за берлинским онлайн-ресурсом окрестить их миссию чепухой, как и распознать в себе сопереживание — у Лютера, человека, в своё время не дождавшегося отставки или повышения Маляра.

После штатного щипка за шею члены организации растаяли во тьме, Лютер поспешил успокоить разум и изъязвленное тело, окунуться в сюжетный сон — сновидение в полном смысле слова. Он в цехе посмертной реанимации, без Освальда, но с паспортом Ганса Хорна. Ему поступает нумер, измождённый мясистый старик, и под остатками вымываемого наркоза он пробормотал что-то голосом Маляра. Ганс всегда узнает его! В типичной внешности безымянного нумера сложно было категорично опознать объект расследования недавних гостей Лютера, — но голос! Тот, каким Маляр утомлённо общался с секретарями, с караульными, с Барышнями и всюду не за трибунами. Ни капли крови и её временного заменителя не брызнуло и не потекло по синеватому телу, не хрипнула и не свистнула вспоротая грудь фюрера. Волосы Ганса растрепались, он перерубил подручным лезвием в щепки несколько рёбер, проткнул обе глазницы, чуть не отделил нижнюю челюсть от черепа. Патологоанатома не волновало, как он будет оправдываться и доказывать невиновность, — каждый житель Земли без исключений и вне исторических периодов тут имеет право на убежище и анонимность.

Во снах Лютер ездил в Россию, в немецкую диаспору, гордился корявыми изъяснениями по-русски до посадки в пригородный автобус, восхищался пейзажами, метался от невыразимого счастья, когда по косвенным признакам узнавал в аборигене потомка. Он договаривался с внучкой о встрече в его загородном доме, трепетал и делился этим трепетом с «доверенными лицами», умилялся скромной и во всём прелестной девице, а потом не знал, куда деться от её грешных рассуждений об инбридинге при их любовной связи. Он воссоединялся с родственниками и отстаивал их честь на бытовом уровне, присоединял Аляску к Новосаксонии, а случайный прохожий благодарил его за то, что с ним сделал Лотар первой редакции. Во снах Юлиус накануне международного форума угощал господина выпечкой с каннабисом, выдавая зелень за шпинат, увозил на две недели то в Марокко, то в Австрию послушать игру Астрид на скрипке. Юлиус докладывал, что незнакомцы с закрытыми лицами просили у него выведать кое-какую личную информацию Лотара за должность в новой Новосаксонии, и Лотар не забеспокоился: «Ага, я сам передам. Это будет последним, что они узнают перед смертной казнью!»

Сотрудники торопились оборвать его заново проживаемые жизни и разве что не вторгались в мысли с помощью импортных орудий тоталитаризма. Трогательное ликование Лютера разбивалось от вспышки света на потолке, и лишь его дрожащая, подслеповатая вялость на грани двух миров уберегала сотрудников от членовредительства.

Служащие отсека, опережая минимально установленный темп, вычёркивали скрытые задачи эксперимента одну за другой. Они стремились, в самом деле, не уморить испытуемого депривацией сна и недоеданием, а расшевелить ветхого Адама, пробудить чудовище позапрошлого века, нажиться на кричащих заголовках: «Таков канцлер, стоящий над вами столько лет! Он латентный монстр! К чему он может привести Новосаксонию, если он сам не соответствует идеалу?»

Любая собака в Новосаксонии знала: Лютер не терпит принуждений, никто не вправе перечить ему и приказывать, держать его взаперти, истязать и дразнить, кроме Института. «Любого из саксонцев можно довести до состояния прямоходящего овоща, безвольного робота», — утверждали они. Они уничтожали волю господина доктора канцлера к жизни если не в частностях, то к жизни в общем, убеждали на его собственном примере, что суицидальные мысли не обусловлены генетикой, и если вдруг так, то ломали его веру в собственную святость и непогрешимость, чистопородность, если угодно, — убедить вообще в гибельной косности, порочности, опасности и легкомыслия его метода.

Подавление воли, как верно предсказывали в И.Г.Т, шло через влечение к танатосу, в том числе обращённом на себя как на ближайшее и притом неимоверно тупое и самому себе противное создание. Сотрудники будто одновременно с Лютером вспомнили о неотъемлемом праве человека на смерть, и в его каюте появился полностью заряженный пистолет. «Это если я промахнусь?» — фыркнул Лютер в миг ясного сознания, с сухим смехом переложил его под койку и добавил в схему чьего-то самоубийства.

Он развлекался сочинением и подготовкой в уме ужасных пыток для автора и для её посредников, запасал для возможного наследника его отсека способы попрощаться с унижениями. Приятные, но навязчивые мысли о насилии, цинизм и вспыльчивость, покушения с остро наточенным карандашом на мясо под белым синтетическим халатом — то, о чём Михаэль за кадром предупредил сообщников. Сотрудники сами приговорены к убийству канцлером — и сами не станут взывать к его милосердию и состраданию.

Они подбивали Лютера не то что утвердить неминуемый финал, а просто-напросто прекратить абсурд, вырваться из кафкианского кошмара вечной неопределённости, желательно на виду у бесстрастных машин, — но это пустой шаг, ход слабой души. Опыт предыдущего бытия нашёптывал: равнодушие к своей защищённости, разрешение и мольбы всеми невербальными знаками добить себя — это тоже самоубийство.

Лютер не успевал очнуться и вынуть удушающий крючок из горла, как ему всаживали следующий то за ошибки, то для профилактики. Он ободрялся воспоминаниями о том, что все невзгоды посылаются ему автором для укрепления духа, — пока не истощилось терпение. Его строго по плану отбивали и от веры в неведомый призрак, определявший его личность, судьбу и место в Саксонии. Лютеру мерещились происки автора во всём, что его окружало и мучило. Она злорадствовала, глумилась, даже свирепствовала. Она возненавидела протагониста! Испытывает его на прочность через инициатора опыта и его приспешников!

Его переполняли фантазии, в которых он бросал вызов автору и заявлял своё слово, а сандалии били её лежащее тело. Пусть только, думал, автор покажется ему на глаза! Ни один сильнейший электрошок не остановит его месть! Условным утром он обвинял автора во всех несчастьях, чему она была организатором и чему давала сбыться, приблизительно к обеду оттаивал и мнил её суровым наставником, затем забывал её в кабинете, ошалев от укола неназванного ускорителя.

В его каюте перестали гасить свет, и Лютер имел удовольствие видеть пигалицу в гостях во всех подробностях её наивного облика. Чаще она являлась, когда её главный герой ныл спросонья в саркастическом предвкушении щипка, и вещала нечто неразборчивое. Лютер отзывался невпопад, не сопротивлялся её изуверскому замыслу, богохульные фразы глохли, и он засыпал в её невесомом присутствии.

Лютер выл от неосмотрительности прошлого себя, который официальным указом поручил бесконечной цепи и.о. поддерживать его линию, а через секунду восклицал в сердце своём: нет! Он не признает вину; он её не видит и не привык её чувствовать. Он выбился в диктаторы, чтобы самому за себя нести ответственность во всём. Со своей идеологией на знамени он вернулся, и его никогда, никакими пытками не отобьют от его мнения о прекрасном будущем, оазисе в гниющей заживо канализации Европы, бриллианте в грязи. Если автору и угодно уничтожить героя, тот не отступится, погибнет за идеи, поднимет в себе волю сверхчеловека — и задумается, чтобы наследники дела ему не навредили.

Он повышал самообладание обращением к Ницше и усердием освежить в туманной, наполовину отказавшей памяти его суждения, к примеру, о стойкой воле, искажающей мир под свои нужды, но надолго Лютер не задерживался в уюте его будоражащих афоризмов. Он предвосхищал свою внезапную смерть от пустяка и триумфальное восстание — откуда Михаэлю знать, в чём хоронится гибель диктатора! Если только команда Тима не составляет его таинственную агентуру.

Перед испытуемым поставили зеркало, и он шарахнулся от существа в отражении, от гримасы, которое существо ему скорчило. В памяти не отпечаталось ни единой его характерной черты, впечатление окатило Лютера и схлынуло с первым словом сотрудника-ассистента, обращённым не к Лютеру.

Затягивался захват государственной власти со штурмом резиденции, и Лютер верил всему, что слышал, — так проще, ему не по плечу больше критически относиться к сигналам извне. Он ежесекундно находился под прицелом скрытых камер или датчиков, и поэтому его электрошоком на дистанции вынимали из пропасти бессознательного в ту же секунду, как Лютер туда проваливался, — хоть в спальне, хоть за столом, хоть в коридоре, чтобы не прослушал нечто интересное. Куда его сажали и ставили, там он и оставался, не воспринимал больше просьб. Его стегали обоими видами разрядов, Лютер не стонал и не вздрагивал — боль не отступала, да и он пребывал вне себя и реальности, в безопасном и нежном неописуемом пространстве, вне времени и в полном безразличии к тому, мёртв он уже или нет. Он пожмёт плечами, кивнёт и согласится, если ему скажут «Ты не дышал после отбоя, но разряд воскресил тебя». Необязательно было добавлять вторую часть, Лютер смирится и с первой, поленится спрашивать и утруждать тупой ум рассуждениями, как он до сих пор держит тело, ест, жаждет поспать ещё немножко.

Он перемещался на своих двоих, когда его тянули или подпихивали, но, как годовалый ребёнок, не вполне ещё владеющий импульсами тела, он не ощущал конечностей, плавал туда-сюда. Он не умел огибать мебель без синяка от неё на коже лунного цвета, как и трогать хрупкие вещи, не роняя их ненароком.

Повторить побег Лютер не отважился. В Новосаксонии, спасибо Линфреду, жадность до свободы включили в Уголовный кодекс как отягчение срока; Лютер не пронесет в забитой голове план мятежа дольше нескольких секунд — так и, снова рванув на лестницу, застынет, и электрошок не понадобится.

Его снова озарило насчёт цеха посмертной реанимации, но мигом запутались и разорвались все нити, связующие идею с каким-нибудь из аспектов его нынешней жизни, мысль утекла, и Лютер не смог заново собрать её по лохмотьям, чтобы взяться за неё позже.

В коридоре он выучил каждую декоративную чёрточку, каждое пятнышко и дремал на полу, неустанно стегаемый по шее. Он, привыкший к влиянию погоды на его реальность, хотел гадать на неё по своему самочувствию со всей доступной ему чувствительностью к климатическим аномалиям, — но голова трещала всё сильнее и дольше день ото дня.

«Подай красную вазу и синюю квадратную крышку». Мелкие поручения дёргали его из воображаемого кокона, и требовался повтор тем же обыкновенным голосом, каким стали бы обращаться к Лютеру будущие рабовладельцы. Испытуемый опускал рассеянный взор на стол, на предметы, и неспешно сопоставлял их с именами. Попросили в третий раз, Лютер приподнял руку и не опустил хотя бы на один понятный предмет, на узкий блестящий сосуд; испугался, что его ущипнут за шею. Воспитатель поднял обе свои, пообещал так, что никто Лютера не ужалит, они учатся. Лютер сорвался во мглу безопасности и замер. Сотрудник больше не озвучил названия, подождал, если Лютеру нужно время переварить слова и если это разгонит его для новых свершений после трёх огромных кип бумаги в кабинете, но колени Лютера подломились и он не проснулся от удара об пол. Ему дали отлежаться при зажжённом свете до мышечной боли, но Лютер просыпался перед разрядами, которых не было, и снова не выспался и задремал у стола. Ему доверили ключ и сказали вернуть пистолет из спальни, Лютер сделал два шага и забыл, куда и зачем его посылали; его не могут так просто без сопровождения отправить в другую комнату, подумал он, здесь есть подвох. «Лютер!» — Испытуемый его не услышал.

«Право на отдых и лечение предоставляется только трудоспособным гражданам, в том числе потенциально», — говорили ему, и он, прищурив воспалённые глаза, смотрел на сотрудника. Их, череду людей в халатах и без имён, как с конвейера поставляли в отсек и, когда Лютер отворачивался от них, тотчас удаляли от него и утилизировали. Слова человеческого робота ни на что ему не намекнули.

Если б у Лютера сохранились невредимыми его бодрость и осознание себя минимум и максимум как объекта, его бы эксплуатировали как Элоизу и Урсулу в тех областях, куда господин доктор канцлер грозился запрячь пост-людей, — но Лютер оказался ни к чему не пригоден, самосознание развеялось с гнетущим чувством дискомфорта и жаждой борьбы. У него спрашивали имя, он погружался в себя в поисках ответа и проваливался в яму, откуда сотрудники не могли его достать ни разрядами, ни запахом мяса, ни криками, ни обещаниями завершить эксперимент сразу за тем, как Лютер назовётся.

Испытуемый обладал правом на смерть как человек Новосаксонии, но до того момента, пока он полезен, в том числе потенциально. Когда он истощён до слабоумия, а шанс его восстановления до исходных показателей не гарантирован, забить его, как клячу, мог любой желающий, и сотрудники не отказались взять на себя самосуд.

Его вывели на лестницу и вниз как загруженную шаткую вешалку на колёсиках. Лютер зажмурился от солнца, не заметил, как ветер подморозил его сальные волосы, тупо уставился под ноги на мощёную дорожку и на газон, рухнул куда его подтолкнули, не испытал прозрения и эмоций по этому поводу. Автомобильные поездки для него всегда были полны предвкушения счастливой развязки.

Он понял радикальную перемену, когда стук поворотника достучался до него, и огляделся. Постройки и корпуса филиала Института занимали целый квартал, машина скользила мимо светофоров и выбиралась словно из промзоны: заборы где глухие, где сетчатые, пустые тротуары зарастали грязью, сорняками и ветками между ними и проезжей частью, а напротив — невзрачные жилые дома, стоявшие здесь до Дня независимости Новосакса и до господина доктора Мейендорфа. Лютер — статист в этой местности и на всей бывшей федеральной земле, он теперь не имел отношения к благоустройству городских пейзажей и И.Г.Т., перемоловшего его до неузнаваемости, — прежде всего Лютер не узнавал самого себя. Кем он был? какие проблемы его занимали? насильничать над памятью и выуживать ответы напоминало нелегальное вторжение в частную жизнь незнакомца.

Существо, которое являл собой Лютер, он сам едва ли обозначит человеком, заслуживающим чего-нибудь, кроме смертной казни.

Кустарники у дороги, утонувшие в них киоски, узкие односторонние въезды в тихие безлюдные дворы; «сиеста», — с натугой сообразил Лютер. Машина приближалась к туннелю из высоких наклоненных деревьев, нырнула в круглосуточную свежую тень. По обеим сторонам лес углублялся, темнел, между деревцами располагались стоянки без кострищ, но с брёвнами и перевернутыми ящиками для компаний, воспоминаний и историй. Ночью окрестности этого виляющего проезда привлекут фанатов хоррора и городского фэнтези, но когда солнце затерялось над пестреющим густым сводом, машина притормозила на обочине и Лютера выкорчевали из салона. Что-то подсказывало, что не здесь должен был закончиться путь.

Лютер покорно брёл по хрустящим веткам и мягкой курчавой траве за белыми пятнами на периферии опущенного взгляда. Он не угадал отсылку на свою прежнюю симпатию к безымянным быстрым и дешёвым захоронениям вдали от владений живых; именно так, оповестил некогда господин доктор канцлер всю Новосаксонию, он и хочет быть погребён.

Лютер отнёсся бы к его завещанию как к прихоти сильного мира сего, а он, Лютер, что рядовой Макс Мустерманн, везде и нигде, без прошлого и будущего и с неопределённым настоящим.

По дороге он вёл себя прилично, не крутился по сторонам, не донимал расспросами, не брыкался и не паниковал, и ему разрешили подремать, облокотившись на окно, не стегнули за всю поездку. Не стегали, как кнутом, и сейчас, когда поставили на поляне ждать, когда сотрудники с мешком запасной одежды закончат переговоры, и осматриваться, щупать вырезанные на стволах фигуры и слова. Он поднимал глаза к листве, чугунный затылок перевешивал его назад, а голова кружилась от резких наклонов и прохладного лёгкого воздуха.

К нему подошли с магнитным ключом, звякнули им по ошейнику, сняли его, и в точку, куда постоянно ударяло электричество, вонзили иглу. Лютер скосил взор и так полюбопытствовал, что в него влили на сей раз.

— Пентобарбитал. У Лютера есть полторы минуты до смерти мозга, — и ему вручили пейджер. С того дня, как испытуемого усыпили на поле, он не думал о пейджере, потому что не наблюдал его при себе и вообще в поле зрения.

Некогда вспоминать, к кому Лютер адресовал по нему сообщения, он не сразу отыскал кнопку его включения. Вторая случайно нажатая кнопка: голосовой ввод. Ответа с той стороны ждать не пришлось, вспыхнул светодиод во внешнем углу экрана, запись пошла.

— П-приём? Помнишь меня? — Он чуть не завис до конца действия препарата, опустился на колени для экономии сил, выдал первое, что приходило на ум из категории «первым делом называть при вызове экстренных служб». — Фрайталь, лес, как ехать от филиала И.Г.Т.

Он сжимал пейджер в ладонях, и они расслаблялись. Язык еле ворочался. Чем быстрее силы покидали Лютера, тем живее он становился внутри. Его расшевелило слияние сна и яви — его вывезли в лес, это однозначно иллюзия. Всё происходящее есть сон, в котором Лютер действующее лицо. Субъект, наконец.

Сотрудники окружили его, у того, кто выжидал сзади, в редких бликах поблескивал нож; цензура готовилась к атаке. Лютер набрал воздуха в ленивую и тяжелую грудь, выдохнул в пейджер: «Восьмой циркуляр!», что бы это ни значило. Он встрепенулся вдруг, отпустил кнопку ввода и этим, вроде как, отправил сообщение. Нажал во второй раз, зачастил:

«Меня усыпили, ищите там под землёй».

На него навалился вооружённый сотрудник, царапнул по основанию шеи и ключице, не задел главные артерии и вены. Лютер, как подросток, не оторвался от экрана, заорал туда:

«Где ты?! Найдите меня, вы обязательно найдёте! Ю...?!»

Нож воткнули второй раз, прорвали лёгкое вместе с кожей; ощущение, несравнимое с электрошоком. Лютер послал второе сообщение с обрывком вопля, бульканий и кашля. Его перебросили на спину, палач для удобства последнего удара сел на его живот. Руки разбросали, сложить их не получится. Лютер уставал дышать и отхаркивать кровь, ёрзать и стонать от ран. Наступала та самая зловещая чёрная ночь, шабаш нечисти.

Человек замахнулся обрызганным ножом, Лютер в испуге вдавил кнопку голосового ввода в третий, последний раз. «Юлиус! Я люблю тебя!» — прохрипел он рябившему куполу и небесам, сжал до слога в саксонском наречии. Нож пробил его горло, и Лютера охватила ночь.