Меткий стрелок. Том VI

Глава 1

Как пелось в одной песне: "Выборы, выборы, кандидаты.... " и дальше концовка "запикивалась" громким пароходным гудком.

Примерно такой гудок, громкий и басовитый, я и услышал на набережной Невы, глядя, как пузатый буксир тяжело тянет за собой длинную баржу с песком. На реке началась навигация, погода на удивление радовала совсем весенним солнышком и неугомонная Стана потащила меня гулять по центру города. Мы прошли мимо Адмиралтейства, где позолоченный шпиль сиял в бледном свете мартовского дня, пересекли Александровский сад, увидели Медного всадника, застывшего в своём вечном движении.

Набережная, усыпанная гравием, была наполнена неторопливо фланирующей столичной публикой. Бонны в строгих платьях гуляли с воспитанниками, их голоса звенели в воздухе, смешиваясь с шумом города. Мужчины, завидев меня, поднимали свои котелки или цилиндры, их лица выражали почтение, а иногда и лёгкое любопытство. Я, как обычно, отвечал лёгким поклоном, проходящих женщин старался не разглядывать - Стана оказалась весьма ревнивой и у нас уже случилась пара неприятных сцен с объяснениями.

Княгиня потащила меня гулять не просто так. Крутя в руках кружевной зонтик, который, впрочем, не защищал ни от солнца, ни от легкого ветра,она выносила мне мозг на предмет совместной поездки в Европу. Её глаза, блестящие от предвкушения, горели особым огнём, когда она говорила о предстоящих демонстрационных полётах «Авиона» в столицах Германии, Франции, Англии и Австро-Венгрии. Стана уже знала о моих планах и её желание прокатиться вместе со мной было почти осязаемым – она хотела покрасоваться при дворах, пройтись по магазинам Елисейских полей и Бонд Стрит, купить себе новые платья, шляпки, перчатки, пополнить коллекцию драгоценностей. Я видел в её глазах эту детскую, почти наивную жажду праздника, лёгкости, беззаботности, которая так отличалась от моего собственного, куда более мрачного настроя.

“Выборы, выборы…”. Как жаль, что я подписался на эту историю с Сенатом. Стать публичным политиком - это совсем другая история, чем быть просто “серым кардиналом” при царе. Другой уровень ответственности. И рисков тоже.

Плюс фактор даты. Выборы должны были состояться первого мая, и времени на подготовку оставалось катастрофически мало. Всего чуть больше месяца. Мое собственное выдвижение от Санкт-Петербургской губернии, казалось бы, должно было стать простой формальностью, но действительность, как всегда, оказалась куда сложнее - придется проводить предвыборную кампанию. Хотя бы в минимальном варианте. А значит, мне предстояло пройти через процедуру регистрации, дебаты, составление собственной программы.

Моё знание будущего, казалось бы, давало мне несомненное преимущество. Я знал о массированной рекламе в газетах, о предвыборных штабах с агитаторами, о красочных агитматериалах. Мой план был прост и эффективен: выкупить все рекламные полосы в ведущих столичных газетах до первого мая включительно. Пусть каждый житель Санкт-Петербурга, открывая утреннюю газету, видел моё имя, моё лицо, мои обещания. Пусть каждая афиша, каждый плакат, каждый листок, расклеенный на улицах города, рассказывал о моих планах, о позитивных переменах, которые ждут Россию. Я был готов потратить на это любые деньги.

Но одной лишь рекламы было мало. Нужна была программа. Популистская, конечно же. За все хорошее и против всего плохого. Обещания, которые, на первый взгляд, казались бы простыми и понятными, но в то же время затрагивали бы самые болезненные точки русского общества. Решение крестьянского вопроса – это было ключевое. Я уже разрабатывал проект переселенческой программы, но народу нужно было дать надежду здесь и сейчас. Политика протекционизма для промышленников – это было то, что хотели от меня Второв и Поляков. Крепкий хозяйственник – вот кто нужен стране. В голове даже пришел предвыборный лозунг: “добыл золото себе, добудет его и для всех”.

Демагогия? Да, конечно. Но на нормальную, глубоко продуманную платформу сейчас просто не было времени. Мои конкуренты не дремали, и каждый день промедления играл против меня.

И вот тут начинались проблемы. Волков в частном порядке, по связям “пинкертонов” и Зуев по официальным каналам выдали мне весь расклад по губернии.

Первым проходным кандидатом был Владимир Дмитриевич Набоков. Юрист, общественный деятель, издатель, либерал-конституционалист. Он основал газету «Право», которая стала главным рупором интеллигенции Петербурга. У него уже была своя площадка для агитации, своя аудитория, свои сторонники. Зуев с любезной улыбкой сообщил, что слабо представляет, на чем его можно завернуть - вполне добропорядочный гражданин, без компромата. Набоков был уважаем в обществе, соответствовал всем критериям, которые предъявлялись в указе царя к кандидатам. Моя прямая атака на него могла обернуться скандалом и лишь укрепить его позиции. А косвенные методы могли быть восприняты как нечестная игра.

Вторым, а может быть, и первым по влиянию в столице, был Владимир Александрович Поссе. Журналист, редактор журнала "Жизнь", легальный марксист. Его популярность среди рабочих и части левой интеллигенции была огромна. Он уже успел призвать своих сторонников выходить на митинги, если его не утвердят кандидатом. Это был опасный человек, способный раскачать лодку, вызвать волнения. Его риторика, его социальные идеи, могли найти отклик у широких масс, особенно среди рабочих Петербурга, где социальное напряжение было огромным.

Зуев не знал, как утопить конкурентов, а вот глава министерства двора Фредерикс знал. Сразу после публикации указана и появлении слухов о моем выдвижении, объявился с предложением сорвать согласования конкурентов. Всего-то сто тысяч рублей. Слов нет! Наглость барона меня поразила. Он, кажется, совсем не понимал, что я не покупаюсь на такие дешёвые трюки. Это было не просто неэтично, это было глупо. Зачем использовать грязные методы, когда можно выиграть честно, по крайней мере, внешне? Придётся бороться всерьёз, используя все мои знания и опыт, а не подкуп и интриги.

Радовало то, что Николай, как я и просил, предусмотрел процедуру без ценза оседлости ещё для пятерых потенциальных кандидатов. Это означало, что помимо Питера, я мог выдвинуть своих соратников по Москве и Польше, создавая тем самым основу для своей будущей фракции в Сенате. Мой план заключался в том, чтобы собрать команду единомышленников, людей, которые разделяли бы мои взгляды на будущее России, которые были бы готовы поддерживать мои инициативы.

Я срочно позвал в столицу Полякова и Второва. Им предстояло баллотироваться от Москвы, используя свои связи и влияние в деловых кругах Первопрестольной. Они, как никто другой, понимали важность представительства крупного капитала в новом Сенате.

Кроме того, у меня были и другие, проверенные союзники. Адвокат Кони, прославленный юрист, философ Владимир Сергеевич Соловьёв, профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Они были верными союзниками ещё со времён митинга за манифест 1 февраля на Дворцовой площади. Их авторитет, их влияние на интеллектуальные круги Петербурга, были неоспоримы.

— Ты меня совсем не слушаешь! — обиженно надула губки Стана, прервав мои размышления. Её голос, до этого звонкий, теперь звучал с капризными нотками. — Неужели так сложно взять меня с собой в Европу?

Я тяжело вздохнул. Её несерьезность, её нежелание вникать в глубину моих проблем, иногда раздражали, но в то же время и привлекали. Она была словно яркая, экзотическая колибри. Легкая на подъем, заводная, но в то же время забывчивая, ревнивая… Другая моя жар-птица, Елизавета Федоровна, увы продолжала сидеть в московской клетке Великого князя Сергея Александровича. Писала мне письма и даже присылала с оказией небольшие, душевные подарки. Княгиня увлекалась вязанием - у меня появился шарф из верблюжьей шерсти, варежки из мериноса… Я тоже тайком отдарился. Дарить Лизе драгоценности смысла не видел - купил ей у букинистов первое издание Евангелия на русском языке. Книга была выпущена Российским библейским обществом пятьдесят с лишним лет назад и уже представляла собой настоящий раритет. Презент очень понравился набожной Елизавете, она даже заказала для Евангелия специальный переплет у московских мастеров.

— Одной дуэли с Джунковским мне было достаточно, — ответил я Стане, стараясь придать своему голосу максимально спокойный, твёрдый тон — Второй не нужно. Кажется, твой муж проживает во Франции?

Болезненная тема, Стана нахмурилась.

— Да, Георгий Максимилианович сейчас в Париже. Но поверь, у нас уже платонические отношения! Мы как брат и сестра.

Я четко понимал, что моё появление во Франции с супругой герцога было бы верхом неприличия, новым скандалом, который я сейчас, в преддверии выборов, позволить себе не мог. Вся эта сложная паутина связей, интриг, недомолвок, которая оплетала высший свет Петербурга, была всё ещё непривычна, но я учился и учился быстро.

— Дорогая, думаю, пока это будет преждевременно. Давай подождем.

Стана обиделась. Её губки вновь надулись, глаза потухли, и она, словно маленькая девочка, отвернулась, не желая продолжать разговор. Её обида была частично наигранной, я это чувствовал, но сейчас мне было не до тонкостей. Мои мысли вновь вернулись к выборам, к кандидатам, к той борьбе, которая предстояла мне в ближайшее время.

***

Перед отъездом в Европу я успел сделать два важных дела. Первое - создать предвыборный штаб с Кузьмой во главе. Под него купил целый 4-х этажный дом, по Фурштатской улице. Кирпичный, с высокими потолками и всеми хозяйственными постройками во дворе. Обошелся он мне в триста с лишним тысяч, но вложения того стоили. После выборов, я планировал создать собственную партию. И у нее уже будет готовая штаб-квартира.

Второе дело - разрыв дипломатических отношений с Китаем и совещание с Куропаткиным. Отзыв посла из Пекина пришлось со скандалом продавливать через МИД, ругаться с министром. Не обошлось без помощи Витте. Тот покряхтев, поддержал мою позицию. Благо уже накопилось много взаимных нот, демаршей и ситуация стала совсем невыносимой. В МИДе мне прямо намекнули, что если мы что-то планирует дальше делать с Поднебесной и вскрывать этот нарыв на наших границах - надо сколачивать коалицию. Благо ведущие колониальные державы тоже страдали от боксеров все больше и больше - из посольского квартала в Пекине белому человеку уже невозможно было выйти в туземный город без значительной охраны. Продолжались нападения и убийства на проповедников, торговцев, дипломатов…

А вот Куропаткин порадовал. Всю ситуацию он видел лучше меня, но пока просто не понимал масштабности задач, что перед ним стоят. Пришлось доносить.

***

Кабинет военного министра на Мойке встретил меня густой тишиной и запахом дорогого табака. Я стоял у высокого окна, глядя на свинцовые воды канала. Спиной я чувствовал его ожидание — Куропаткин замер за своим монументальным столом, ожидая непонятного. А может и неприятного. Внезапное совещание, да еще требование полной секретности…. На столе под лампой с зеленым абажуром лежала карта Маньчжурии, исчерченная его осторожными, несмелыми пометками.

— Я ознакомился с вашими соображениями по Китаю, Алексей Николаевич, — произнес я, не оборачиваясь. — Слишком мало и слишком поздно. Вот так можно охарактеризовать планы военного министерства.

Я услышал, как Куропаткин осторожно кашлянул.

— Ваше Сиятельство, мы должны быть осмотрительны, — его голос звучал оправдывающеся. — Мой план предполагает усиленную охрану железной дороги и точечное присутствие в крупных узлах. Мы не можем позволить себе восстановить против России все великие державы разом. В этом оркестре у нас пара скрипок играет, не больше.

Я резко развернулся, и мои сапоги скрипнули по паркету. Я в упор посмотрел на министра, видя в его глазах ту самую нерешительность, которая губит империи.

— Оставьте «весь мир» дипломатам, Алексей Николаевич. Это их работа — лгать и лавировать. Ваша работа — стальным кулаком проломить оборону китайцев. Мы стоим перед историческим моментом, который выпадает раз в столетие. Маньчжурия должна стать русской. Вся, до последней десятины. Никакой временной «охраны», железнодорожной стражи, никаких полумер. Полная аннексия и создание Новороссии. И я хочу видеть план, который обеспечит нам это на века.

Куропаткин тяжело вздохнул и, словно сдаваясь под моим напором, пододвинул к себе карту. Его палец нерешительно повис над желтым пятном китайских территорий.

— Полный захват? — он поднял на меня взгляд. — Это ввергнет нас в войну с Англией

— Не ввергнет. В ближайший год они будут заняты бурами. Две масштабные войны, на разных континентах им не потянуть.

— Что же… Если вы настаиваете на окончательном решении... Тогда забываем о Мукдене как о пределе наших мечтаний. Чтобы удержать этот край и отсечь его от влияния Пекина, нам придется оседлать Великую Китайскую стену, — продолжал Куропаткин, и его голос обрел профессиональную сухость. — Это единственный способ запечатать Манчжурию от внутреннего Китая. Мы превратим Шаньхайгуаньский проход в непроницаемую пробку. Нам придется возвести там линию современных фортов.

Я подошел ближе, опершись ладонями о край стола и нависая над картой.

— Продолжайте. Где пройдут остальные рубежи?

— На западе мы не остановимся в степях, — Куропаткин чертил линии с возрастающим профессиональным азартом. — Мы закрепимся по руслу реки Ляохэ и выйдем к предгорьям Большого Хингана. Это идеальный естественный барьер. С востока же нашим щитом станут реки Ялу и Туманная. Тут тоже потребуется возвести форты в местах переправ.

— Какие силы вам потребны, чтобы этот рисунок стал реальностью? — я смотрел прямо в его бледное лицо.

Министр зажмурился на секунду, что-то подсчитывая в уме.

— В мирное время — не менее ста двухсот тысяч тысяч штыков и сабель. Нам придется перебросить на Дальний Восток первый и второй Сибирские корпуса в полном составе. Пятьдесят тысяч солдат мы зарываем в землю вдоль Великой стены. Еще тридцать тысяч сабель забайкальских казаков уйдут на патрулирование Хингана. Сорок тысяч — на корейский рубеж вдоль Ялу. Остальное — в резерв и на охрану тыла в Харбине и Мукдене.

— Сроки? — коротко бросил я.

— Если государь даст отмашку в июне, то к августу мы раздавим организованное сопротивление в центре Маньчжурии. В сентябре полки должны войти в Шаньхайгуань. К первым заморозкам мы закончим зачистку от хунхузов и местных. Дальше я так думаю, нужно будет какое-то политическое решение. Возможно ли будет убедить Пекин полностью отказаться от Маньчжурии? Ханьцев то там совсем считай и нет.

Он снова замолчал, глядя на карту, которая теперь выглядела как план грандиозного раздела Азии.

— Это будет стоить два или три миллиона золотых рублей, — глухо добавил он. — Транссиб задохнется. Мы будем возить каждый патрон за тысячи верст.

Я выпрямился, чувствуя, как внутри разгорается торжество. План есть, осталось добиться его выполнения.

— Деньги — это забота Витте и моя. Маньчжурия окупит каждый вложенный рубль своим лесом, углем и золотом. Но главное — она даст нам господство в Желтом море. Ваш прежний план, Алексей Николаевич, я объявляю ничтожным. Принимайте этот. Готовьтесь к большой кампании.

Куропаткин долго молчал, его перо скрипело по чистому бланку с министерским гербом. Он писал быстро, сосредоточенно, словно боялся передумать.

— Я исполню, Ваше Сиятельство. Но я прошу вас... Нет, я требую. Этот план — с его новыми границами, огромными расходами и обязательством аннексии — должен быть лично утвержден Его Величеством. Я не сделаю ни одного приказа о передвижении войск, пока не увижу на этом листе высочайшее «Быть по сему». Ответственность перед историей знаете ли….

Я забрал карту с новыми пометками.

— Государь подпишет, — отрезал я, направляясь к выходу. — Готовьте детальный план и начинайте отдавать директивы в штабы. Не забудьте про действия тихоокеанской эскадры. Отсиживаться в Порт-Артуре я ей не дам.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ДОБАВИТЬ 6-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ! ПРОДА УЖЕ СКОРО.

Глава 2

Перед самым отъездом у меня состоялась встреча, которую я не мог проигнорировать, —в Мало-Михайловский дворец явился адмирал Чихачев. Вид у него был торжественный и одновременно просительный. Николай Матвеевич притащил на подпись свой многострадальный проект с ромбическим броненосцем. Я смотрел на чертежи, на эти причудливые обводы, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с горьким осознанием неизбежности политических компромиссов. По нашей договоренности с Витте, ни один новый проект — будь то военный или гражданский — дороже полумиллиона золотых рублей без моей подписи в работу в правительстве более не запускался. Это был мой финансовый поводок для амбиций ведомств, но сегодня мне пришлось его ослабить. У нас с Чихачевым была сделка - он сдал мне генерал-адмирала, я обещал реализовать его мечту. Самый мощные линкор в мире. Ага, у страны, бюджет которой на душу населения в два раза меньше, чем у Германии и Англии. Но договор дороже денег. Я скрепя сердце завизировал бумаги.

Разглядывая аккуратную подпись на бюджете проекта, я невольно перенесся мыслями в то будущее, которое пытался предотвратить. Даже через пятнадцать лет, к началу Первой мировой, ситуация на море останется для империи аховой, сколько бы золота мы ни вбухали в эти стальные коробки. На Балтике мы сможем выставить от силы четыре дредноута. Если напряжемся - пять. В то время как германский флот, пользуясь Кильским каналом как операционной линией, будет способен перебрасывать из Северного моря вдвое, втрое большее количество вымпелов всего за сутки. Это стратегический тупик.

Я прикинул в уме цифры будущих сводок: чудовищное отставание по легким крейсерам и почти десятикратный разрыв в количестве миноносцев. Флот, на который тратятся миллионы, в итоге превратится в "плавучую крепость", запертую в Финском заливе за минными полями и фортами Кронштадта. Да, береговая артиллерия Ревеля и Свеаборга не пустит немцев к столице, но боевая ценность таких морских сил стремится к нулю. Корабли будут стоять без дела, ржаветь в базах, а матросы от скуки и безделья станут благодатной почвой для революционной заразы. Флот обязан воевать, иначе он разлагается, превращаясь из опоры трона в его могильщика. И этот ромбический уродец, на который я только что дал добро, лишь увеличит расходы, не меняя сути: на Балтике нам суждено лишь огрызаться из-за минных заграждений, пока мы не найдем способ захлопнуть или уничтожить Кильский канал. В принципе заблокировать его брандерами-”утоплениками” можно. Но это будет очень сложная операция. Которая 100% пока недоступна наши зарождающимся спецслужбам.

Адмирал, не замечая моей мрачности, бережно забрал подписанные документы и просиял, словно получил орден.

— Благодарю вас, Ваше Сиятельство, — Чихачев позволил себе легкий поклон. — Не могу не высказать признательности за вашу решительность в деле с великим князем Алексеем Александровичем. Избавление ведомства от его… специфического надзора стало для всех нас глотком свежего воздуха. Теперь в Морском министерстве дела идут значительно быстрее, исчезла эта вечная волокита с согласованием каждого винтика через адъютантов Его Высочества. Ну и по средствам… хм… все стало сильно свободнее.

Я откинулся на спинку кресла, рассматривая адмирала. Он был крепким профессионалом, но старая школа тяготела над ним, как ядро на ноге каторжника.

— Это только начало, Николай Матвеевич, — произнес я, наблюдая, как он довольно попивает кофе напротив. — Порядок в делах требует ведомственных изменений, а не только смены лиц. Сообщаю вам конфиденциально: должность генерал-адмирала в ближайшее время будет полностью упразднена, как анахронизм. Управляющий морским министерством станет единоличным главой всего флота в статусе министра, с прямым подчинением премьер-министру и государю. Раз уж мы с вами нашли общий язык и вы понимаете необходимость жесткой финансовой дисциплины, я могу вас опять же конфедициально сообщить, что в Царском Селе рассматривается именно ваша кандидатура на эту новую должность. Адмирал Тыртов, при всем к нему уважении, слишком тесно связан с людьми Алексея Александровича, а мне нужны исполнители, смотрящие в будущее, а не оглядывающиеся на капризы великих князей.

Чихачев на мгновение замер, переваривая услышанное. Перспектива стать полноправным министром в обход старых дворцовых интриг была для него слишком заманчивой. Как говорится, старый конь борозды не испортит. Правда, и новой не вспашет. Но я со своими знаниями будущего четко понимал - флот нам ни на одном театре военных действий картины не сделает. Тут стоит задача не победить, а банально не обосраться, как с Цусимой и Порт-Артуром.

— Благодарю за доверие, господин граф, — Чихачев расплылся в улыбке. — Я готов служить делу.

— В таком случае, перейдем к делам насущным, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Кадровые вопросы — это важно, но флоту нужна проверка на прочность. Сейчас я сообщу вам секретные сведения, о которых вы, впрочем, можете и так догадываться. Весьма вероятна большая война с Китаем, причем события могут начать развиваться уже этим летом.

— Что же… к этому все идет — согласился адмирал, доставая из портфеля карту. Какой запасливый…

— Можете мне сообщить, какими силами мы располагаем на Дальнем Востоке?

— Ситуация, скажем так, далека от идеала, — тяжело вздохнул Чихачев. — В Порт-Артуре и Владивостоке мы имеем два полноценных броненосца — «Сисой Великий» и «Наварин». Далее семь крейсеров различных рангов, от броненосных до легких, и несколько мореходных канонерских лодок. Есть еще миноносцы, но их число невелико. Если китайцы решатся на активные действия, этого хватит, чтобы преподать им урок. Но против немцев в Циндао или англичан в Вэйхайвэйе. Не говоря уж о Гонкогне или Сингапуре. Но позвольте уточнить, какие именно задачи Его Величество планируете поставить перед флотом? Намечается крупная десантная операция? Силы китайского Бэйянского флота после поражения от японцев в девяносто пятом году крайне малы, они вряд ли рискнут выйти в открытое море.

Я нашел на карте очертания Ляодунского полуострова, взял в руки карандаш.

— Первая и самая важная задача флота - полный захват господства в Желтом море и заливе Печильи. Мы должны закупорить Бохайвань.

Чихачев нацепил очки, начал следить за моим карандашом.

— Разумно будет блокировать порты Дагу и Шаньхайгуань, — продолжил я, указывая на ключевые точки. — Это позволит нам отрезать Пекин от любого снабжения по морю и создаст постоянную, гнетущую угрозу высадки наших войск в непосредственной близости от китайской столицы. Императорский двор должен чувствовать наше присутствие не где-то в Маньчжурии, а у порога своего собственного дома. Для этой задачи ваши броненосцы можно использовать разве что в качестве прикрытия.. Здесь идеально подойдут канонерские лодки типа «Кореец» или «Гиляк». У них малая осадка, они смогут оперировать на мелководье, подавлять форты Дагу и держать под прицелом устья рек.

— Англичане не позволят!

— Думаю, к лету они займут позицию нейтралитета. А может и вообще поучаствуют в войне. Разумеется, с собственными целями. Но они не будут нашими противниками.

— Это облегчает ситуацию

Адмирал задумчиво потер подбородок, его взгляд переместился на юг, к Шанхаю и Вэйхайвэю.

— А как же остатки китайского флота? У них остались современные крейсера, купленные в Германии и Англии уже после войны с Японией. «Хай-Тинь», «Хай-Чи» — это серьезные суда, они быстрее наших старых кораблей. Если они соберут их в кулак...

— Это второе, — перебил я. — Ликвидация любого вымпела, способного нести пушки.

— Боюсь, китайцы не дураки, — Чихачев скептически качнул головой. — После разгрома от японцев они стали осторожнее. Скорее всего, они вообще не вылезут из портов, будут стоять под защитой береговых батарей. Выкурить их оттуда — задача не из легких. Может быть, всё-таки десант? Захватить форты с суши?

— Ни в коем случае, — я отрезал эту мысль сразу. — Любая масштабная десантная операция в районе Чилийского залива немедленно спровоцирует Англию и Японию. Они спят и видят повод обвинить нас в попытке единоличного раздела Китая. Нам нужна морская блокада, а не оккупация побережья. Кроме того, в вашу задачу будет входить обеспечить перевозки всего необходимого из Владивостока в Порт-Артур должна идти как по часам, плюс постоянное крейсирование. Китайские порты должны быть заперты. Любое судно под китайским флагом — цель для досмотра или захвата.

— Амур?

Вот тут адмирал попал в самую болезненную точку. Поскольку железная дорога еще не достроена, Амур - единственная нормальная транспортная артерия. Китайцы это понимают и с началом войны к бабке не ходи, начнут перегораживать русло затопленными судами и обстреливать наши пароходы. Именно здесь будет решаться судьба логистики всей Маньчжурской армии.

— Потребуется ваше самое пристальное внимание — тут же согласился я — Речные канонерки и вооруженные пароходы должны конвоировать баржи с войсками и провиантом. Расстреливать береговые батареи и укрепления китайцев. Думаю, вам сразу после назначения, нужно собираться в командировку в Хабаровск. Требуется заранее провести учения.

Я вгляделся в карту.

— Вполне возможна, кстати, локальная десантная операция по Сунгари.

Чихачев вдруг энергично потер ладони, в его глазах появился блеск, которого я не видел даже во время обсуждения ромбических броненосцев.

— Наконец-то, — выдохнул он. — Наконец-то флот начнет действовать по-настоящему. Вы понимаете, граф, что последние полноценные боевые действия, в которых наш флот играл хоть какую-то решающую роль, велись во время Русско-турецкой войны? Это было больше двадцати лет назад! Целое поколение офицеров выросло на парадах и смотрах, не зная запаха пороха в настоящем деле.

— Именно так, — согласился я, складывая карту. — Армия и флот, которые не воюют, неизбежно разлагаются. Теряются боевые навыки, карьеру делают разные проходимцы.

Мы обменялись понимающими улыбками. Операция против Алексея Александровича прошла как по маслу…

— У вас, адмирал, будет уникальная возможность. Мы обкатаем в деле молодых офицеров, перебросим лучших людей с Балтийского и Черноморского флотов на Дальний Восток. Пусть учатся воевать в современных условиях, пока это еще небольшая война, а не мировая бойня. Пользуйтесь этой возможностью, Николай Матвеевич. Кадры, закаленные в Желтом море, станут костяком обновленного министерства.

— Думаете будет большая война?

— Уверен. Европа перенаселена, этот чайник уже очень сильно кипит и крышка на нем то и дело подпрыгивает. Пять, десять лет и ее сорвет окончательно.

Чихачев на мгновение замолчал, его лицо снова приняло мечтательное выражение, которое так часто встречается у военных моряков, грезящих о мощных эскадрах.

— Эх, нам бы еще чуть больше времени, — негромко произнес он. — Нам бы успеть получить «Петропавловск», «Полтаву» и «Севастополь». Эти броненосцы, строящиеся по американским и французским образцам, дали бы нам абсолютный перевес на Дальнем Востоке. С ними мы могли бы не просто блокировать порты, а диктовать условия всей Азии.

«Ага, и "Варяг" в придачу, который в моей реальности стал символом героизма и технического несовершенства одновременно», — вздохнул я. Воспоминания о том, как эти корабли гибли в Цусиме и на внутреннем рейде Артура, отозвались резкой болью в висках. А ведь там погиб тот самый цвет военно-морской элиты, которую мы планировали обкатывать на русско-китайской войне. И не стоит забывать про Японию. Ее судостроительную программу нам тоже не превзойти ни при каких условиях. Значит, надо действовать тоньше и хитрее. Некоторые мысли на этот счет у меня были.

— Не успеете, — ответил я вслух, обрывая его фантазии. — Война не ждет, пока на верфях докрутят последние гайки. Учитесь довольствоваться тем, что есть под рукой. Для того чтобы усмирить китайцев и показать зубы англичанам, имеющихся сил вполне достаточно, если распорядиться ими с умом, а не по учебникам пятидесятилетней давности. И ваше главная задача — это Амур. Помните это.

Я посмотрел на часы. Пора было выдвигаться на вокзал. Чихачев все понял, встал, на этот раз вытянувшись во фрунт с подлинным военным почтением.

— Я всё понял, Ваше Сиятельство. План развертывания эскадры и инструкции для коменданта Порт-Артура будут готовы в ближайшее время. Передовой отряд в Хабаровск я направлю на днях, не дожидаясь моего назначения.

Это он мне так еще раз тонко напоминает.

— Вот что еще, Николай Матвеевич — вспомнил я про важный вопрос — Очень прошу уделить особенное внимание созданию морской разведывательной службы. Сейчас, как я знают у вас активно работает Военно-морской ученый комитет. Плюс атташе в разных странах и специальные офицеры при эскадрах. Но этого мало. Вы же видите, как быстро развивается прогресс, были же на демонстрационных полетах Авиона. А если запускать такой самолет с корабля катапультой? Сколько сведений он вам может собрать…

— Как же он будет садиться? — удивился адмирал

— На поплавках, потом затащите на борт краном.

— А если волнение?

— Николай Матвеевич, но даже в штиль морские самолеты открывают перед флотом огромные возможности!

Вот так и приходится раскрывать новые горизонты перед адмиралами…

— Да… Открыли вы мне глаза, граф. Прямо дух захватило, какие возмоности открываются — Чихачев уже буквально ел меня глазами! — Обещаю, флот не подведет!

Когда он вышел, я подошел к окну, глядя на проезжающие извозчичьи пролетки. Предстоящая кампания в Китае должна была стать не только инструментом расширения влияния России, но и огромным полигоном. Мне нужно было встряхнуть это застоявшееся болото, заставить адмиралов думать о тактике, а не о балах в Зимнем дворце. Впереди был Дальний Восток — земля, где азиатское коварство должно было встретиться со сталью русских штыков.

Глава 3

Мой отъезд из России в Европу превратился в мероприятие такого масштаба, что для него потребовался не просто вагон, а целый специальный поезд. Я не привык к такой помпезности, но здесь, в вариантов не было. Если ты хочешь, чтобы тебя принимали как вершителя судеб, ты должен выглядеть как человек, за которым движется мощь империи, — не только военная, но и технологическая, финансовая, политическая.

Подготовка состава заняла несколько дней. Я дал команду превратить унылые зеленые вагоны в нечто, заставляющее людей сворачивать шеи. По моему эскизу борта были разрисованы серебристыми силуэтами летящих самолетов — теми самыми двумя «Авионами», что сейчас покоились на открытых платформах, укрытые плотным брезентом. Это был мой летящий цирк, моя выставка достижений, которую я вез показывать кайзеру и миру.

Состав делегации подобрался пестрый и влиятельный. Во-первых, со мной ехал министр иностранных дел граф Муравьев. Его задача была простой и прагматичной: пока я буду очаровывать Берлин, Вену, Париж техническими новинками, он должен сколачивать коалицию против Китая. Нам нужны были гарантии невмешательства Германии, Франции и других европейских держав, а в идеале — их молчаливое одобрение наших действий в Манчжурии.

Во-вторых, в поезд буквально ввинтились Лазарь Поляков и Николай Второв. Эти двое, почуяв запах большой наживы, не могли оставить меня одного в Европе. Когда я вскользь упомянул о своих планах по скупке перспективных промышленных предприятий и патентов в Германии и Франции, их глаза загорелись тем самым недобрым блеском, который бывает у акул при виде раненого кита. Они тут же предложили проводить все операции через консорциум «Новая Россия». Я лишь пожал плечами — почему бы и нет? Мне нужны были те, кто будет вести нудную операционную деятельность, оформлять сделки и следить за юридической чистотой.

Чтобы укрепить финансовый тыл, я отправил молнию мистеру Дэвису в банк «Новый Орегон». Приказал ему немедленно выезжать в Берлин с ключевыми сотрудниками. Мы должны были встретиться там, подписать бумаги, а на обратном пути я планировал завезти их в Петербург и наконец, открыть полноценное отделение банка - благо подписанный Витте устав уже был у меня на руках. Мировая финансовая паутина начала плестись под моим чутким присмотром.

И, наконец, самая шумная часть делегации — «авиаотряд». На платформах ехали два «Авиона», а в вагонах расположились полковник Кованько, Клеман Адер и команда техников. К этому времени соратники уже совершили по три вполне успешных полета каждый, без авиапроисшествий и незапланированных посадок. Более того, они притащили прототип спасательного парашюта — громоздкую конструкцию из шелка, которую еще ни разу не решались испытать, но наличие которой грело душу. Мы несколько раз обсуждали всю технику прыжков — где размещать парашют в самлете, как он будте раскрываться… Пошив и перепошив неудачной версии занял несколько дней, финальный вариант мне показали в сложенном виде уже в вагоне.

На хозяйстве в Гатчине и на Волковом поле я оставил профессора Жуковского. Тот окончательно перебрался из Москвы со своими лучшими учениками, превращая Питер в центр мировой авиационной науки.

Путешествие до Варшавы напоминало триумфальное шествие. На каждом полустанке, в каждом уездном городе толпы народа высыпали на перроны. Люди смотрели на разрисованные вагоны, на диковинные очертания самолетов, которые мы освободили из под брезента, махали платками. Я выходил на площадку вагона, щурясь на весеннее солнце, и понимал, что эта визуальная пропаганда работает лучше любых газетных статей.

Смена паровоза заняла некоторое время, но я использовал этот перерыв, чтобы обсудить с Второвым детали предстоящих закупок - кто за что платит, график инвестиций, подбор промышленных площадок в России. Железнодорожный ритм успокаивал, стук колес настраивал на лад великих свершений. Мы пересекли границу Привислинского края, и пейзаж за окном начал неуловимо меняться — в нем стало больше того упорядоченного европейского лоска, который так контрастировал с бескрайними просторами внутренней России.

Варшава встретила нас настоящим столпотворением. Поезд медленно вползал под своды вокзала через живой коридор. Вспышки магния ослепляли, журналисты лезли под колеса, жандармское оцепление с трудом сдерживало напор толпы.

На перроне, в окружении блестящей свиты, нас ждал генерал-губернатор Александр Константинович Имеретинский. Светлейший князь выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий аристократ старой школы: представительный, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами, в безупречном генеральском мундире. Несмотря на свои высокие чины — генерал-адъютант, генерал от инфантерии — он слыл человеком простым в обращении и удивительно вежливым. Я помнил его досье: во время «революции 1 февраля» Имеретинский повел себя как истинный дипломат. Он не лез на рожон, не делал резких заявлений в поддержку Великих князей, но и не позволял хаосу захлестнуть вверенный ему край. Он выждал, пока чаша весов склонится в мою сторону, и теперь приветствовал меня как старого друга.

— Добро пожаловать в Варшаву, Ваше Сиятельство, — произнес он, крепко пожимая мне руку. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась привычка командовать. — Город наслышан о ваших успехах, и признаться, мы все заинтригованы вашими “летающими машинами”.

После официального приема и краткого отдыха князь лично вызвался показать мне город. Мы ехали в открытом экипаже, и Имеретинский, словно опытный гид, рассказывал о Варшаве с нескрываемой любовью.

— Если начинать наше знакомство с транспортных артерий, — начал он, указывая тростью в сторону вокзальных путей, — то отсюда расходятся нити, связывающие империю с сердцем Европы. Дорога на Петербург, по которой вы прибыли, — это наш становой хребет. Но не менее важны пути на Вену, Берлин, Львов, Бреслау и Торн. Варшава — это огромный перекресток, и мой предшественник, граф Гурко, приложил немало усилий, чтобы сделать этот перекресток достойным империи. При нем город расцвел: мы упорядочили кладбища, а английские инженеры по последнему слову техники возвели водопровод и современную канализацию. Это спасло нас от многих эпидемий. Три года назад мы запустили электростанцию, ввели электрическое освещение некоторых центральных улиц, а со следующего года планируем пустить трамвай. Мы не хотим отставать от Парижа или Лондона.

Я смотрел на проплывающие мимо фасады. Варшава действительно производила впечатление европейской столицы — чистой, шумной и нарядной. Я пригляделся к дамам. Среди славянок польки, пожалуй, выделялись какой-то особой грацией и тем самым европейским шиком, который здесь смотрелся естественно. Я поймал себя на мысли, что этот шик стоит здесь дешевле, чем в Петербурге: сказывалась близость границы и, как шепнул мне накануне Поляков, налаженные каналы контрабанды, с которыми Имеретинский боролся скорее для вида, понимая, что это часть местной экономики.

Мои мысли вились не вокруг предстоящих встреч с германскими промышленниками или тонкостей дипломатических переговоров по созданию коалиции против Китая. Тут все было понятно. Мои мысли возвращались к России, к одному тонкому письму, что лежало сейчас в моём внутреннем кармане.

Когда князь утомился от роли экскурсовода и замолчал, я достал конверт. Почерк, аккуратный и изящный, принадлежал Елизавете Фёдоровне. Я уже перечитал его десятки раз, но всякий раз, разворачивая тонкую бумагу, испытывал странное, почти болезненное притяжение. Строки, написанные ею, несли в себе не только информацию, но и нечто гораздо большее – отголосок её души, её тревог, её безысходности. Письмо было отправлено из Москвы в последний день марта.

Великая княгиня сообщала, что ее супруг - сам не свой. Он постоянно запирается в своём кабинете, не выходит на люди. Его адъютанты, эти прилизанные мальчики, которых он так привечал, теперь едва осмеливаются поднять на него глаза. Он несколько раз намекал Лизе, что готов подать в отставку, бросить всё и уехать за границу, подальше от всего этого. Но пока не решился - дескать, гнетет ответственность за Родину. Сторонники Сергея Александровича еще пока продолжают его подзуживать на разные нехорошие поступки, но их пыл подувял. В первую очередь он потерял поддержку в гвардии. Аристократы из офицеров открыто выражают недовольство тем, что он подставил своего адъютанта, этого несчастного Джунковского, под пули американского “ганфайтера”. Говорят, что в этом не было чести.

– О вашем прошлом, Итон, – писала Лиза, – теперь широко известно в военных кругах. Не только в Москве, но и в Петербурге. Кто-то очень постарался. Раскопали даже старые архивные статьи о вашем прошлом, о Диком Западе, о ваших приключениях. Вас называют «американским ганфайтером», «метким стрелком». Говорят, вы опасный человек, что вы ни перед чем не остановитесь.

Заканчивалось письмо призывом быть очень осторожным в Европе. Ведь там теперь проживает так много моих недоброжелателей из опальных российских аристократов.

Эти слова вызвали во мне странное, двойственное чувство. С одной стороны, я понимал, что репутация опасного человека, работала на меня, укрепляя влияние, заставляя противников дважды подумать, прежде чем нападать. С другой стороны, я видел в этом и упрёк, и скрытую тревогу Елизаветы. Она видела меня не просто как политика, но как человека, который не боится крови, который готов идти до конца. Видимо, это ее пугало. Как и подвисшая ситуация с мужем… Фиктивным браком с которым она все больше и больше тяготилась.

Что я мог ей посоветовать? Бросить мужа, великого князя, и уехать в Питер жить с сестрой императрицей? Да, так существовали многие – далеко за примером ходить не надо. Например, Стана, чей муж герцог Лейхтенбергский уже давно покинул Россию, оставив жену одну. А она сама давно вела светскую, свободную жизнь, не слишком обременяя себя приличиями. Но Елизавета Фёдоровна – она была совершенно другой. Её чистота, её благочестие, её аристократическая гордость не позволили бы ей жить такой жизнью. Её моральные устои были слишком крепки, слишком глубоко укоренены.

Мог ли я предложить ей просто уехать из России, начать новую жизнь где-нибудь в Европе? Но кто бы ее принял к себе? Немцы? Австрияки? Увы, Лиза пустила в российскую землю слишком глубокие корни.

***

Мы проехали мимо Королевского замка, углубились в лабиринты Старого Мяста, пока не вышли на просторную Саксонскую площадь. В центре ее возвышался громадный православный собор Александра Невского. Это было величественное здание, купола которого буквально горели в лучах заходящего солнца. Но чуть в стороне, под сенью деревьев, стоял другой памятник — обелиск в форме тяжеловесной гранитной призмы.

Князь Имеретинский снова оживился, произнес:

— Посмотрите сюда граф. Эта надпись гласит: «Полякам, погибшим в 1830 году за верность своему Монарху».

Я вчитался в буквы на граните. Действительно…

— И какие же это поляки так отличились?

Имеретинский тяжело вздохнул.

— В 30-м году в Польше случилось очередное восстание. Как вы понимаете, призрак «Польши в границах семьдесят второго года» застил многим глаза…

— Да и сейчас застит. Простите, князь, я вас прервал, продолжайте!

— Так вот, у поляков тогда был и свой Сейм, Сенат, конституция с широкими правами. Градоначалие почти целиком состояло из местных. Но нет, восстали. И тут же потребовали от офицеров армии встать на их сторону. А это, как вы понимаете, нарушение присяги. Шесть генералов отказалось.

— Поляков?

— Да. Бесчестие хуже смерти. Их всех убили. Его Величество Николай I приказал возвести в честь них памятник.

Мы подошли ближе к собору - это была жемчужина архитектуры, символ русского присутствия, но в словах губернатора вдруг прорезалась странная нотка.

— А знаете ли вы, что говорят в народе? — он понизил голос. — Рассказывают, будто старец Иоанн Кронштадтский предрек этому храму горькую судьбу. Говорил он, что постройка сего собора принесет несчастье обоим народам. Коли храм будет разрушен, то такая же беда постигнет и Польшу с Россией.

— Разрушен? Эдакая красотища? Да кто же поднимет руку на такой храм?

Впрочем, Варшаву после восстания в еврейском гетто немцы почти полностью сотрут с лица земли.

— Это известно только Господу — князь перекрестился, я тоже.

Во время экскурсии Имеретинский, словно невзначай, заговорил о главном.

— Николай Александрович, город бурлит слухами о ваших аппаратах. Было бы великим жестом, если бы вы согласились провести демонстрационный полет здесь, в Варшаве. Это бы успокоило некоторые умы и показало силу нового правительства. Мы могли бы организовать это на Мокотовском поле, там достаточно места для разбега ваших «птиц».

Я задумался. Мокотовское поле — неплохой вариант. Полет в Варшаве — это политический манифест перед Берлином.

— Я согласен, Александр Константинович, — ответил я. — Скажу Кованько готовить машины. Но признайтесь: каковы настроения в городе на самом деле? Вы упомянули о некоторых умах».

Губернатор пожал плечами, на его лице отразилась тень усталости.

— Ситуация сложная, скрывать не стану. В польском обществе по-прежнему сильны националистические и сепаратистские настроения. История с Финляндией и роспуском их сейма многих, конечно, отрезвила — они увидели, что Петербург более не намерен терпеть автономии, переходящие в открытую враждебность. Однако в новый Сенат, выборы в который вы инициировали, попытаются прорваться такие фигуры, которых там лучше бы не было. Радикалы, мечтатели о границах восемнадцатого века, те, кто спит и видит разрыв с империей.

Я посмотрел на князя, затем на толпу варшавян, гуляющих по площади. Они выглядели мирно, но я знал, как быстро такая толпа превращается в неуправляемую стихию.

— У вас есть все возможности их отсечь еще до начала выборов. Не мне вас учить, Александр Константинович. Используйте все возможные методы!

— Хорошо, граф, — мягко произнес он. — Я приложу максимум усилий!

Я кивнул, глядя на закат над куполами собора. Завтра нам предстояло показать Варшаве небо, а затем — путь лежал дальше, в Берлин, к кайзеру Вильгельму. И вот эта встреча не будет легкой прогулкой.

Глава 4

Варшавский триумф остался позади, оставив в памяти лишь рев толпы на Мокотовском поле и белое пятно собора Александра Невского на горизонте. Однако путь до Берлина оказался куда более тяжким испытанием, чем я предполагал. Виной тому был князь Имеретинский. Вечером после полета он закатил такой банкет, что даже привычные ко всему мои спутники дрогнули. Светлейший князь, будучи человеком старой закалки, считал, что дружба народов скрепляется исключительно хрусталем и бесконечными тостами «за процветание». Пили все. Водку, шампанские, моравские вина…

И утро в спецпоезде было хмурым. Голова гудела, словно внутри поселился тот самый ромбический броненосец Чихачева и методично бил всеми своими калибрами сразу. Муравьев заперся в своем купе, прикладывая к вискам холодный компресс, техники авиаотряда во главе с Кованько тихо поправлялись пивом в вагоне-ресторане. Адер спал беспробудным сном. Лучше всех, как ни странно, держались Поляков и Второв. Глядя на их бодрые, чисто выбритые лица, я в очередной раз убедился: старый русский капитал прошел такую школу выживания на купеческих пирушках, что никакое варшавское гостеприимство его не возьмет. Не зря русским гильдейским купцам даже полагался отпуск для запоя. Назывался он по "болезни души". Разрешалась "малая болезнь" - длительностью две недели. И "большая" - сроком в месяц. Мощь!

Германия встретила нас привычным порядком и пунктуальностью. Явно была дана команда с самого верха: «встречать по высшему разряду». В каждом городке, мимо которого мы проносились, на перронах стояли аккуратные группы бюргеров с флажками. В крупных узловых пунктах гремели оркестры, слышались четкие выкрики «Хох!», а местное начальство в остроконечных пикельхельмах вытягивалось во фрунт при виде нашего состава с нарисованными самолетами.

Берлин же впечатлил масштабом. На вокзале Фридрихштрассе яблоку негде было упасть, но при этом никакой давки. Прусские гвардейцы стояли каменными изваяниями, сдерживая толпу любопытных. Когда я спустился на перрон, оркестр грянул “Боже царя храни”. И все по нотам, без фальши. Потом заиграл какие-то немецкие марши. Из группы встречающих отделился подтянутый офицер в штатском пальто, чья военная выправка выдавала его за версту. Ба… Знакомые все лица.

Это был мой старый знакомый, капитан Генрих фон Клауц, начальник тайной полиции Пруссии. Мы не виделись уже почти год, но общение наше всегда носило характер взаимного профессионального уважения. Уж очень бодро и с задоринкой он меня вербовал… А теперь смотрел снизу вверх.

— Рад видеть тебя, Генрих, — я пожал его сухую, крепкую руку. — Вижу, за порядком ты следишь всё так же ревностно. Все по высшему разряду, разве что красной дорожки не хватает..

— Так и ты, Итон, не царская особа — заулыбался глава тайной полиции. Его английский был совершенен, даже не чувствовалось акцента.

Мы отошли чуть в сторону, пока Муравьев и остальные занимались формальностями с встречающей делегацией.

— Кайзер в восторге от новостей из России, — вполголоса произнес фон Клауц. — Наше совестная работа по царским авуарам произвела на него глубокое впечатление. Посол в своих депешах превозносит ваше влияние на Его Величество. Опять же летающая машина…

— Надеюсь, этот восторг конвертируется в конкретные соглашения, — коротко произнес я.

— О, в этом не сомневайся! Кайзер ждет демонстрационного полета. После него в дворце состоится торжественный прием. Все предварительные пожелания по закупкам уже прошли через соответствующие ведомства и одобрены лично Его Величеством. Германия готова к сделке. Вы привезли чертежи Авиона и моторы?

— Да. Но сначала сделки по заводам

— Я это понимаю.

Мы еще раз пожали руки, разошлись к делегациям.

Я обернулся к Второву и Полякову, которые уже нетерпеливо переминались за моей спиной.

— Господа, запомните вон того господина, — я кивнул в сторону фон Клауца. — Это начальник тайной полиции Пруссии. Местный серый кардинал. Мы с ним обо всем договорились, нам дали зеленый свет.

— Немецкий семафор? — заулыбался Второв

— Именно он. Сделка по Цейсу одобрена, по Сименсу тоже. Торгуйтесь жестко, но подпишите все нужные документы.

Магнаты синхронно кивнули, и в их глазах вспыхнул тот азарт, который предвещал тяжелые времена для немецких промышленников.

Демонстрационный полет был назначен на следующее утро. Местом действия выбрали Темпельхофское поле — огромное плато, которое в будущем станет знаменитым аэропортом, а пока служило плацем для берлинского гарнизона. К десяти утра трибуны были забиты до отказа. В центре, под роскошным балдахином, расположился кайзер Вильгельм II с супругой и многочисленным семейством. Кайзер, облаченный в мундир гусарского полка, то и дело поглядывал в бинокль на наши «Авионы».

Я решил, что в этот раз за штурвал сяду лично. Кованько и Адер пытались протестовать, ссылаясь на свой опыт. Который превосходил мой ровно на один полет. Но я был непреклонен. Чтобы по-настоящему поразить Вильгельма — человека, влюбленного в технику и величие, — нужно было показать, что я не боюсь управлять самолетом.

Но я не был бы собой, если бы не придумал небольшой «спецэффект». Я распорядился изготовить длинный, метров десять, баннер из легкого шелка с изображением российского флага. По моей задумке, полотно должно было развернуться в воздухе после набора высоты и потом его можно легко сбросить с помощью специального отцепного механизма. Было гладко на бумаге, да забыли про овраги…

***

Мотор «Авиона» взревел, выплевывая сизый дым. Двигатель работал ровно, я дал им прогреться. Потом дал газ, и почувствовал, как машина устремилась вперед. Хвост самолета оторвался от земли, и через мгновение Темпельхоф начал проваливаться вниз. Толпа превратилась в пестрое море, а трибуна кайзера — в маленькую игрушечную коробку.

Сделав круг над полем на высоте двухсот футов, я понял — пора. Я дернул за рычаг.

В следующую секунду я едва не вылетел из кресла. Баннер развернулся, но я катастрофически недооценил его парусность. Вместо того чтобы красиво лететь сзади, полотно наполнилось воздухом, как гигантский тормозной парашют, и резко дернуло хвост самолета вниз. Нос «Авиона» клюнул, машина начала заваливаться в левый крен. Рули высоты стали каменными, управление почти перестало слушаться. Внутри у меня все похолодело, но я не впал в панику - добавил газу.

Если я сейчас рухну на глазах у всего Берлина, это будет конец не только моей карьеры, но и всех планов. Это будет конец России. Самолет трясло мелкой дрожью, материя баннера хлопала на ветру со звуком пушечных выстрелов. Отцепить его? Нет, потерплю еще.

«Спокойно, это просто аэродинамика», — скомандовал я себе, вцепившись в штурвал. Я выжал газ на максимум, заставляя мотор реветь на пределе возможностей, и одновременно резко бросил машину в противоположный вираж, используя вес двигателей как противовес. Самолет болезненно крякнул, но выровнялся. Я поймал тот угол атаки, при котором флаг вытянулся в струну, перестав «парусить».

Уверен, снизу всё это выглядело как эффектная фигура высшего пилотажа. Никто на трибунах не догадался, что в эти десять секунд я был в шаге от встречи с предками. Штопор и все - на земле горит большой погребальный костер.

Когда я пролетел над трибуной с кайзером, буксируя за собой огромный российский флаг, Темпельхоф взорвался ревом, который перекрыл шум двигателей. Оценили!

Посадка прошла идеально. Перед ВПП, я дернул рычаг, сбрасывая полотнище, выровнял самолет. Он сразу стал слушаться штурвала, стало можно сделать змейку, гася скорость и высоту. Как только колеса коснулись травы, я заглушил моторы. К самолету уже бежала толпа народа. Повторялось “Волково поле”.

***

Торжественный фуршет во дворце кайзера проходил в атмосфере почти эйфорической. Вильгельм, чьи усы были закручены вверх еще круче обычного, поднял сразу несколько тостов за русских авиаторов, потом еще отдельно наговорил кучу комплиментов.

— Это было великолепно,! Просто колоссально! — восклицал он, жестикулируя здоровой рукой. — Германия должна обладать такими машинами. Мы обязаны идти в ногу со временем. Я предлагаю вам немедленно открыть в Берлине завод по производству ваших «Авионов». Я готов предоставить землю, полностью освободить предприятие от налогов на десять лет и обеспечить государственные заказы. Что вы на это скажете?

Я слушал его, скрепя сердцем. С одной стороны, экспансия в Европу — это хорошо. С другой — я не хотел давать Германии такое мощное оружие слишком быстро. Но в этой игре нужно было чем-то жертвовать.

— Ваше Величество, я ценю ваше предложение, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — За сотрудничество немецкого и русского капитала!

Один тост, за другим, повторялся варшавская пирушка.

Пока мы праздновали наш промышленный союз, в соседних залах дворца шла куда более сложная и вязкая работа. Наш министр иностранных дел Муравьев пытался прощупать почву относительно Китая. Но здесь нас ждало разочарование.

Бернхард фон Бюлов, немецкий коллега Муравьева, был вежлив, но холоден - немцы наотрез отказались вступать в какую-либо коалицию против Пекина.

— Они не видят необходимости в резких движениях, граф, — докладывал мне позже Муравьев, когда мы остались одни. — Бюлов уверен, что «восстание боксеров» — это внутренняя смута, которая никогда не докатится до Пекина. Они считают наши опасения преувеличенными. К тому же, Германия крайне опасается реакции Лондона. Англичане ревностно следят за любым усилением русского влияния в Азии, и Вильгельм не хочет ссориться с Викторией из-за китайских дел. Мы здесь одни, Николай Александрович.

Я подошел к окну, глядя на огни ночного Берлина. Немецкий отказ был неприятен, но ожидаем. Они были только в начале колониальной экспансии, получили Циндао и еще его не “переварили”. Что ж, если они хотят ждать — пусть ждут. Главное, чтобы не мешали. Нас устроит и дружественный нейтралитет.

— Ну что ж, граф, — произнес я, не оборачиваясь. — Если они не хотят идти с нами как союзники, они придут к нам позже как просители. Оставляем тут Второва и Полякова для переговоров, едем дальше.

— Во Францию? Или в Вену?

Тут тоже была свои дипломатические нюансы - кого предпочесть первыми? Пожалуй, пошлем сигнал Вене, они для нас на втором месте. Точнее на третьем, если считать Берлин.

***

Приезд в Париж оказался совершенно иным, чем наш визит в Германию. Если немцы встретили нас порядком, то Франция оказалось горящим костром, в который плеснули бензину.

Как только поезд, с лязгом и скрежетом, замедлил ход на перроне Северного вокзала, я понял — нас ждет беда. Или триумф. Среднего не дано. Толпа, заполнившая станцию, была не просто большой, она была живой, дышащей и пульсирующей массой. Сдерживающие кордоны полиции прогнулись, не выдержали….

— Господи помилуй, — прошептал Кованько, глядя на море шляп и кепок, рванувших к поезду.

Прежде чем мы успели сообразить, что делать, нас просто вынесло из вагонов. Оцепление прорвали в секунду. Рабочие в грязных балахонах, щеголеватые господа в цилиндрах и даже дамы в кружевах — все слилось в едином порыве. Меня подхватили чьи-то сильные руки, и я почувствовал, как отрываюсь от земли.

— Виват! Виват Адер! Виват героям! — ревело над ухом.

Адера, Кованько — всех нас вознесли над толпой. И скандируя Марсельезу, понесли на вокзальную площадь и дальше. Воздух был наэлектризован так, что покалывало кончики пальцев. Мы плыли по Елисейским полям, окруженные безумием обожания. Цветы летели с балконов, дамы бросали перчатки, мужчины вскидывали вверх трости. Казалось, весь Париж высыпал на улицы, чтобы приветствовать безумцев, решивших бросить вызов небесам.

Толпа, ширившаяся с каждым кварталом, пришла к Елисейскому дворцу. Рев был такой, что дрожали стекла в окнах.

Охрана дворца, явно не ожидавшая такого поворота событий, попятилась. Ворота распахнулись, и нас, уже изрядно потрепанных, но все еще возвышающихся над людским морем, внесли на площадь перед входом.

— Речь! Речь! — гремело со всех сторон.

На балкон вышел человек. Высокий, представительный, с седой бородой и усами, которые придавали ему вид важного, но благодушного льва. Это был Эмиль Лубе, президент Франции. На нем был строгий черный сюртук, а в петлице — алая ленточка ордена Почетного легиона. Его глаза, обычно спокойные и уверенные, сейчас бегали по площади, выражая крайнюю степень изумления и легкой растерянности. Он явно не был готов к тому, что его резиденция превратится в эпицентр стихийного народного ликования.

Нас опустили на землю прямо у ступеней. Президент, видя, что ситуация выходит из-под контроля, спустился к нам. Сопровождаемый переводчиком, он подошел почти вплотную.

— Господа, — произнес он, чуть запинаясь, его голос тонул в гуле толпы. — Франция восхищена вашим мужеством. Вы доказали, что человек может покорить воздух.

Переводчик быстро лопотал фразы на русский, но в них уже не было особой нужды — лица говорили сами за себя. Лубе, словно решив одним махом успокоить страсти и присвоить себе часть нашего триумфа, вдруг властно жестом подозвал помощника.

— Я объявляю вас, господа, кавалерами ордена Почетного легиона! — воскликнул он, и, прежде чем мы успели поклониться, помощник уже приколол к нашим сюртукам тяжелые, сияющие на солнце знаки отличия.

Лубе вернулся на балкон, поднял руки, требуя тишины. Ему подали рупор, наступило относительное затишье.

— Граждане! — проревел он, и усиленный голос, долетел до самых дальних рядов. — Я только что наградил этих храбрецов! Они — гордость нашего века!

Народ ответил таким воплем, что у меня заложило уши. Нужно было заканчивать это шоу, пока нас не раздавили в пылких объятиях. Я сделал знак Адеру, рупор уже передали ему. И это было ошибкой. Ибо французский инженер говорил долго, то и дело толпа парижан отвечала ему ревом и криками. Адер рассказал историю Авиона, мой вклад в первый полет, про Кованько и авиаотряд. Упомянул даже Жуковского и его работы, которые приблизили нас к небу.

— Завтра! — крикнул он, обращаясь к толпе. — Завтра на Марсовом поле мы покажем, на что способен наш аппарат!

Толпа взревела, но, наконец, начала осознавать: чудо будет завтра. Не сегодня. Люди стали постепенно расходиться, унося в себе искру этого дня.

Президент Лубе, увидев, что давление толпы схлынуло, облегченно выдохнул. Он достал надушенный платок и тщательно вытер влажный лоб. Взгляд его, все еще немного ошарашенный, снова упал на нас.

— Это было... утомительно, господа, — произнес он, уже тише. — Прошу вас, пройдемте внутрь. Нам нужно обсудить кое-какие детали.

Он жестом пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись к дверям дворца, оставляя позади уходящую толпу, все еще скандирующую наши имена.

Долго нас Лубе не задержал. Еще раз поздравил с орденами, мы обговорили демонстрационный полет и фуршет после него. Адер отправился руководить разгрузкой Авионов, а потом домой к семье. Муравьев умчался в посольство, составлять телеграммы Витте и царю о нашем триумфе. А мы, с Кованько и техниками, усталые, но довольные поехали в особняк на площади Вандом. Тот самый, где начал свои спиритические сеансы Менелик. Его повторно удалось снять для нашей делегации - нам всем надо было прийти в себя после такой встречи, отдохнуть.

А уже ночью особняк подожгли.