Меткий стрелок. Том V

Глава 1

Ноябрь 1898-го года выдался в Питере слякотным. То снег, то мокрый снег с дождем. И вездесущий холодный ветер с Балтики. За окном несло поземку, я разглядывал пейзаж царскосельского парка. Ну какой пейзаж… Все по Пушкину. Унылая пора, очей очарованье…

— Ваше величество! - я наконец, повернулся к нервно курящему Николаю, тяжело вздохнул. Придется объяснять банальные вещи - Не будет никакой войны, ручаюсь вам. Ни Германия, ни уж тем более Швеция к ней не готовы. А вот у нас есть возможность решить финский вопрос быстро и красиво.

Я чувствовал, как воздух в рабочем кабинете царя, сгустился, превращаясь в нечто осязаемое. Стены, украшенные августейшими портретами Романовых, казалось, наблюдали за нашей беседой с немым укором.

— Представьте, что у вас на теле есть нарыв. — продолжил я, стараясь придать своему голосу максимально спокойный и рассудительный тон. — Он гноится. Его можно сразу вскрыть. А можно ждать, пока он отравит все тело.

Бобриков, до этого неподвижный, как статуя, медленно поднял голову.

— Это вы про Великое княжество Финляндское? — спросил он, его голос был глухим, в нем прозвучала неподдельная тревога. Лицо генерал-губернатора выглядело совершенно растерянным, к моим радикальным предложениям он был явно не готов.

— Именно про него. Сейчас есть уникальная возможность быстро и безболезненно вскрыть нарыв с нелояльной… давайте уже говорить откровенно, губернией. Заранее перекинуть флотом несколько дивизий в Гельсингфорс, дождаться волнений, быстро подавить их.

— И мы получим вторую Польшу - тяжело вздохнул Николай

— Уверен, что не получим. Просто нужно предусмотреть и пряник для финнов. — добавил я, смягчая тон. — Я тут изучил вопрос. Надо срочно начать строить железную дорогу до Гельсингфорса, обещать финнам российское зерно по внутренним ценам. Плюс квоты для финнов в армии и в университетах. Что-то по рыболовству. Кнут и пряник, понимаете? А не полукнут с отменой финской марки и таможни.

Бобриков, напротив, теперь смотрел на меня с каким-то странным, почти болезненным интересом. Ему не хватало смелости, не хватало решимости идти до конца. А мне хватило.

— Если необходимо, я попрошу Менелика помочь нам… с советами высшего порядка. Чтобы была полная определенность в этом сложном вопросе.

Генерал-губернатор ничего не понял, обеспокоенно завертел головой. Николай же резко затушил папиросу в пепельнице, произнес:

— Вельяминов мне доложил, что после вчерашнего сеанса, Менелик чувствует себя плохо, ему противопоказано напряжение.

— Ваше Величество, я не понимаю - Бобриков даже привстал с кресла - О чем идет речь? Или о ком…

— Неважно.

Николай, словно пробудившись от оцепенения, резко встал. Он подошел к красному углу кабинета, где в позолоченных окладах, украшенных драгоценными камнями, сияли лики святых. Начал креститься. На его лице отразилось глубокое благочестие, смешанное с отчаянием. Он явно молился о вразумлении, о том, чтобы Господь указал ему верный путь в этой сложной, запутанной ситуации. Я наблюдал за ним, и внутри меня росло понимание: этот человек, правитель огромной империи, был слаб, суеверен и легко поддавался влиянию, особенно когда речь шла о мистике и пророчествах.

Николай, закончив молиться, повернулся к нам:

— Я не могу принять такое решение один. — произнес он, и в его словах прозвучала неподдельная беспомощность. — Надо советоваться с Великими князьями. Хотя бы с Владимиром Александровичем.

Я улыбнулся. Это был удачный поворот - в финском вопросе была нужна "партия войны", мощная, влиятельная сила, способная поддержать мое решение и продавить его через все придворные интриги и бюрократические преграды. Владимир будет только за — учения на местности для гвардии, ее и перебросим к финнам. Он, как командующий, наверняка жаждал реальных боевых действий, возможности продемонстрировать выучку своих гвардейцев, получить новые ордена. Генерал-адмирал тоже будет за — задействован флот. Эти двое — идеальные союзники, жаждущие славы, денег и влияния. Они будут моей опорой, моим ключом к успеху.

— Так давайте собирать совещание, — согласился я, стараясь придать своему голосу максимально деловой и убедительный тон. — А Германии сейчас не до нас, думаю, сильной реакции не будет. Погрозят пальцем, мы проигнорируем. Англия, после «рейда Джеймсона» готовится к аннексии золотодобывающих районов Южной Африки. Думаю, у них на повестке дня - война с бурами.

От этого заявления Николай впал в новый ступор. Но быстро очнулся.

— Вы уверены?!

— Да. Так что сейчас, именно сейчас, самый удобный момент. Другого такого не будет.

Мои слова прозвучали в полной тишине, я чувствовал, как они медленно проникают в сознание Николая и Бобрикова, развеивая их опасения, убеждая в правильности выбранного пути.

— Что ж, Николай Иванович, — произнес царь, обращаясь к Бобрикову, — полагаю, ваш доклад нуждается в важных правках. Жду вас завтра на общем совещании, время вам сообщат.

Бледный Бобриков, вытирая пот со лба, поднялся с кресла, поклонился. Аудиенция закончилась.

— Мне надо помолиться - Николай тоже двинулся к двери - На сегодня все.

***

Я закрыл за собой массивную дверь кабинета Николая, и гулкий звук её хлопка отозвался эхом не только в коридорах Александровского дворца, но и в моей голове. Прошёл мимо двух гвардейцев, стоявших навытяжку. Ноги, словно чужие, несли меня по длинным, украшенным лепниной коридорам. Каждый шаг давался с трудом, каждый выдох казался непосильным. Картины на стенах, изображавшие торжественные сцены из истории Романовых, казались насмешкой, подчёркивая всю абсурдность положения человека, который, обладая знанием будущего, был вынужден играть по правилам далёкого прошлого.

Я добрался до своего кабинета, толкнул дверь, после чего рухнул в кресло без сил. Глаза сами собой закрылись, но перед внутренним взором с отчётливой, болезненной ясностью пронеслись лица Николая и Бобрикова – бледные, растерянные.

Вот оно – истинное бремя власти. Не громкие слова, не пышные приёмы, не сверкающие мундиры и ордена, не интриги, что плелись в салонах великих княгинь, а тяжелая ответственность за судьбы миллионов. Одним своим решением, одной фразой, брошенной в тонкой игре с императором, я можно сказать спровоцировал будущее восстание. Тысячи финнов будут приговорены к смерти, к изгнанию, к нищете. Их кровь ляжет на мои руки, на мою совесть, на моё, как я сам себя убеждал, благое намерение спасти Россию от куда более страшных перспектив. Но благое ли? Или это лишь самооправдание человека, который играет в Бога, пытаясь изменить ход истории, не задумываясь о цене, которую придётся заплатить? Цена оказалась высокой. Жизни, так легко отданные на алтарь «великих» перемен. Эти слова, эти мысли, терзали меня и я не знал как переключиться. Сходить погулять в парк? Поехать в Питер? Как легко, находясь в безопасности будущего, судить о прошлом, о «правильных» и «неправильных» решениях. И как тяжело, оказавшись внутри этого прошлого, нести всю тяжесть последствий, которые, казалось, должны были быть отдалёнными и абстрактными.

Я вдруг с отчётливой ясностью понял Николая. Понял его «расслабленное» управление, его избегание личных приёмов, его стремление оградиться от реальных проблем страны. Он не был злым или глупым человеком, просто слабым, не готовым к такой ноше. После каждого такого разговора, после каждого решения, которое могло обернуться тысячами смертей, хочется просто идти и тупо стрелять ворон во дворе. Понял и его знаменитые дневники, наполненные легковесной, бессмысленной чушью. Итон Уайт, шериф Юкона, король Клондайка, банкир Уолл-стрит – все эти маски слетели, оставив лишь Андрея Исакова, человека, который, казалось, был обречён повторять свои ошибки, лишь в куда более масштабных декорациях.

Но, как и всегда, была и светлая сторона. Реальность, в которую я погружался, была многогранна, и не всё в ней было окрашено в мрачные тона. Жизнь продолжалась, и её пульс ощущался даже здесь, в этой золочёной клетке. Я повернулся к телеграфному аппарату, стоявшему в углу, на небольшом резном столике. Его ленты, словно змеи, выползли из чрева машины, исписанные мелким шрифтом. Я быстро, жадно просмотрел их. И каждая из них, казалось, несла с собой глоток свежего воздуха, луч надежды, подтверждая, что я не одинок, что мои нити тянутся далеко за пределы этого промозглого Петербурга.

Первая телеграмма – от Кузьмы из Нью-Йорка. Мой сын Джон пошёл на поправку. Врач был ещё раз, и его прогноз теперь был оптимистичным. Заболевших в поместье больше не было, ребенок выздоравливает, уже не температурит даже. И семья Калеба тоже чувствовала себя хорошо. Это было главное. Тяжесть на сердце немного отступила, словно огромный камень, давивший на грудь, вдруг уменьшился в размере.

Вторая телеграмма – от мистера Дэвиса. Кодированное сообщение. Его расшифровка заняло прилично времени, я несколько раз ошибался, переделывал. Подготовка к «английским событиям» шла полным ходом, встреча с Рузвельтом прошла удачно, ему открыт полный кредит. Дэвис верил, что политик победит на выборах губернатора, предлагал несколько заманчивых и перспективных начинаний в связи с этим - можно получить земли штата под застройку, еще ряд проектов. Улыбка сама собой тронула мои губы. Дэвис – это был настоящий дар судьбы, надёжный, самостоятельный, ответственный управляющий. И я платил ему высокую зарплату, надеясь, что она станет лучшей гарантией его честности, лучшей мотивацией к дальнейшим успехам.

Третья и четвертые телеграммы – от Волкова и от Артура. Они оба, тоже кодом, сообщали, что приедут в Царское Село завтра утром. Это означало, что пора готовиться к важной встрече. Нужно было обсудить первые шаги в Петербурге, скоординировать действия, распределить роли. Артур, несмотря на свой юношеский пыл, оказался на редкость способным и энергичным - я надеялся, что на должности секретаря Николая он полностью закроет мне вопросы текущего контроля за царем. Я буду в курсе графика встреч, состоявшихся аудиенций, корреспонденции. Для Волкова у меня тоже была важная задачка, но я не знал, согласится он или нет. Требовалось пообщаться.

Пятая телеграмма – от французского изобретателя Клемана Одера. Конструкторские работы по Авион 4 шли по плану. Центроплан уже готов, ждут доставку двигателей. Фундамент цехов заложен, идет внутренняя отделка. Клеман благодарил за своевременное финансирование и выполнение всех обязательств. Обещал отчитываться ежемесячно. Это было отлично. Моя «птица», этот будущий самолёт, медленно, но, верно, начинал обретать форму. А с ним – и будущее мировой авиации, которое я так надеялся принести в Россию.

Финальная телеграмма была от Генри Форда. Строительство завода «Русмобиль» в Детройте тоже шло по графику. Средства в совместное предприятие со стороны банка «Новый Орегон» поступили, но была одна проблема: другие партнёры, те самые, что так легко согласились на долю в будущем процветании, не внесли свои патенты в совместное предприятие. Селден почему-то тянул, а это значило, что на него надо было нажать.

Я нахмурился. Вот оно – вечная история с партнёрами, которые хотят получать прибыль, не вкладывая. Это было не просто неприятно, это было опасно, поскольку могло замедлить весь процесс, вызвать нежелательные задержки, а время, как я чувствовал, было на исходе - гонка за массовый автомобиль уже началась. Бенц, Пежо, Татра… Сколько их еще будет. Я тут же взял карандаш, набросал себе памятку: «Через Дэвиса – нажать на партнёров «Русмобиля». Заставить их выполнять все обязательства. Если потребуется – подавать в суд, не жалея ни сил, ни средств». И тут же, не откладывая, нацарапал короткие телеграммы с напоминаниями каждому из них. Пусть знают, что с Итоном Уайтом шутки плохи, что я не буду терпеть подобного отношения к своим проектам, к своим идеям, к своему времени.

Отложив карандаш, я глубоко вздохнул. Телеграммы принесли не только новости, но и новое ощущение цели. Я был нужен. Мои планы, мои идеи, мои деньги – всё это было частью чего-то большего, чем просто личное благосостояние. Это была игра, в которой на кону стояло будущее огромной страны, её экономика, её место в мире, её способность выжить в грядущих потрясениях. И я, несмотря на всю тяжесть лежащей на мне ответственности, несмотря на моральные дилеммы, был готов двигаться дальше.

Глава 2

На следующее утро, едва бледный ноябрьский свет просочился сквозь занавески спальни, я проснулся с чувством какой-то смутной тревоги. В Царском Селе еще царила предутренняя тишина, лишь за окном изредка доносился скрип полозьев по замерзшей земле и ржание лошадей. Голова слегка гудела после вчерашнего напряженного дня, насыщенного разговорами, интригами, и осознанием масштаба той игры, в которую я ввязался. Я откинул тяжелое одеяло, почувствовал прохладу в воздухе и понял – спать дольше не стоит. Быстро привел себя в порядок, оделся, выбрав простой, но добротный костюм из английского твида - никаких лишних украшений кроме золотых часов на цепочка.

Моя цель на сегодня была совершенно понятной - встретится с Волковым, Картером, забрать с собой Артура. Если бы я задержался в дворцовых покоях, меня бы немедленно припрягли к какому-нибудь званому завтраку или аудиенции, где пришлось бы вести длинные беседы, отвечать на одни и те же вопросы. А мне это было совершенно не нужно. Именно поэтому, я решил побыстрее сбежать в город. Перекусить можно и в трактире.

Выйдя из своих покоев, я тихо прикрыл за собой дверь. В коридоре не было ни души – лишь приглушённый скрип паркета под моими шагами нарушал торжественную тишину. Я бесшумно спустился по широкой мраморной лестнице, миновал Палисандровую гостиную. За ней – еще несколько пустых залов, залитых бледным, утренним светом. Никто мне не препятствовал – ни лакеи, ни гвардейцы, ни вездесущие дворцовые полицейские. Мой новый статус «личного советника» давал мне некую неприкосновенность, позволяя свободно перемещаться по дворцу, не привлекая лишнего внимания. Все уже знали, кто я, и предпочитали не связываться - лишь кланялись, отводя глаза.

Я вышел из дворца, глубоко вдохнул холодный, пронизывающий воздух. Царское Село встретило меня утренним туманом, который медленно полз по аллеям парка, окутывая деревья, статуи и беседки в молочную пелену. Дорожки, покрытые тонкой коркой льда, хрустели под ногами, а листья, до этого прибитые мокрым снегом, теперь блестели, словно покрытые бриллиантовой крошкой. Вдали, сквозь туман, проступали силуэт главного дворца Царского Села – Екатерининского – его колонны и купола казались призрачными, нереальными.

Я миновал КПП на воротаз, пошёл по широким, мощеным улицам, стараясь впитать в себя эту особую атмосферу. Будущий “Пушкин” – это не просто город, это символ, живая иллюстрация к имперской роскоши и власти. По обеим сторонам улиц выстроились элегантные особняки аристократии, их фасады, отделанные лепниной и барельефами, казались неприступными. Высокие кованые ограды, увенчанные острыми пиками, скрывали за собой пышные сады, теперь уже опустевшие, но все еще хранящие следы летнего великолепия.

На улицах уже кипела жизнь. Дворники, в тулупах и валенках, методично убирали снег, их лопаты скребли по мостовой, издавая монотонный, убаюкивающий звук. Из печных труб домов поднимались тонкие струйки дыма, смешиваясь с туманом, и в воздухе витал терпкий запах березовых поленьев. Мимо проезжали сани, запряженные парами рысистых лошадей, их бубенцы звенели, нарушая утреннюю тишину. Навстречу попадались лакеи и горничные, спешившие по своим делам – кто с корзинами, кто с пакетами, их лица были сосредоточенными, они внимательно смотрели под ноги.

Я заметил, как из-за угла вывернула элегантная пролётка, запряженная тройкой вороных. На высоких сиденьях, укутанные в меха, сидели две барышни – их лица, румяные от мороза, были обрамлены пушистыми соболями. Девушки с любопытством посмотрели на меня, я изобразил небольшой полупоклон, приподнял цилиндр. Навстречу проследовал конный патруль – четверо гвардейцев в мундирах и шинелях, их шлемы с орлами сияли в бледном свете, а сабли, прикреплённые к поясам, позвякивали в такт шагам лошадей. Царское Село, как я понял, было просто забито разными военными.

Пока я шел, поднялась небольшая метель. Тут то я и понял, что в пальто, даже в моём добротном твидовом, долго не походишь. Русская зима впереди. Мне нужно было что-то по-настоящему тёплое, что-то, что смогло бы противостоять этому морозу. И не только мне, но и Калебу, который теперь должен был выдерживать испытания русской стужи.

Как по наитию, мой взгляд упал на вывеску: «Готовое платье. Меха и шляпы». Надпись, выведенная золотыми буквами, обещала тепло и роскошь. Я направился к лавке, чувствуя, как внутри меня зарождается приятное предвкушение. В конце концов, покупка – это всегда небольшой праздник, особенно когда она связана с практической необходимостью.

Внутри магазин оказался просторным и уютным. Воздух, тёплый и наполненный запахом дорогого сукна, кожи и меха, окутал меня, словно мягкое одеяло. По стенам, на манекенах, висели шубы – собольи, норковые, лисьи, их мех блестел, переливаясь в свете газовых рожков, создавая ощущение роскоши и изобилия. В одном углу, на невысоких постаментах, были разложены шляпы и шапки– из бобра, куницы, каракуля. Хозяин лавки, невысокий, полный мужчина с аккуратной бородкой и цепким, оценивающим взглядом, тут же выскочил навстречу. Его руки были сложены на животе, а на лице расползлась улыбка.

— Чем могу быть полезен, ваша светлость? — произнес он, его голос был елейным, но в то же время в нём чувствовалась деловая хватка. — У нас лучший товар в Петербурге, прямо из Парижа и Вены!

— Хочу соболью шубу, — ответил я, указывая на одну из самых дорогих моделей. — И бобровую шапку.

Хозяин, кажется, даже подпрыгнул от радости. Он быстро, ловкими движениями снял шубу с манекена. Она была длинной, до самых лодыжек, из тёмно-бурого соболя, с густым, блестящим мехом, а подкладка – из тонкого китайского шёлка, прошитого золотой нитью. Я примерил её. Она оказалась удивительно лёгкой, но в то же время невероятно тёплой. Мех ласкал кожу, создавая ощущение комфорта и роскоши.

— Тысяча восемьсот рублей, ваша светлость! — произнес хозяин, его глаза горели. — Лучше не найдете

Ничего себе цены! Небольшое имение можно купить за такие деньги.

— Чек принимаешь?

— Разумеется. Только протелефонирую сначала в банк.

Затем он подобрал шапку – из тёмно-коричневого бобра, пушистую, мягкую, идеально сидящую на голове.

— Сто пятьдесят рублей, — добавил он. — Защитит от любого мороза!

Ладно, денег будет дальше много, можно и шикануть. Будем считать, это не расходами, а инвестицией, которая подчеркнет мой статус. В России внешний вид, особенно зимой, играет не последнюю роль.

Затем, я подумал о Калебе. Мне нужно было, чтобы он выглядел соответствующе, чтобы его образ был безупречен во всех деталях. И не только для “царского спектакля”, но и для реальной жизни в русской зиме. Он был мне нужен живым и здоровым.

— А теперь, — произнес я, обращаясь к хозяину лавки, — дай такую же шубу и шапку для мужчины примерно моего роста и размеров.

Хозяин, кажется, чуть не упал в обморок. В его голове, я уверен, уже крутились мысли о невообразимой прибыли - за день сделал годовой оборот.

— За все три семьсот! — воскликнул он, его голос был хриплым. — Это с особой скидкой. Исключительно для вашей светлости!

Я достал чековую книжку, заполнил сумму, расписался. Хозяин побежал звонить в банк. И уже через пять минут счастливый явился обратно.

— Доставить это в Александровский дворец, — произнес я, вручая ему визитку. — Графу ди Сан-Ансельмо.

Хозяин лавки посмотрел на карточку, его лицо выражало смесь благоговения и полнейшего изумления. Он явно не ожидал, что его покупатель – не просто богатый иностранец, а человек, живущий в самом сердце императорской резиденции.

— Разумеется, ваша светлость! Будет исполнено в лучшем виде!

***

Я вышел из лавки, чувствуя легкое удовлетворение. Шоппинг - это всегда приятно.

Едва я ступил на улицу, меня охватило странное, неприятное ощущение. Словно легкий укол в спину, словно невидимая нить, привязавшаяся ко мне. Я замедлил шаг, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Ничего. Но чувство оставалось. Я оглянулся. У дверей лавки, застыв в непринужденной позе, стоял мужчина с тростью. Невысокий, с неприметным лицом, одетый в серое, ничем не примечательное пальто. Он, словно невзначай, поправлял шляпу.

Я притворился, что просто прогуливаюсь, медленно, не спеша. Зашел в одну лавку, в другую. Проверился через витрину, не оглядываясь. Тут то я и понял – меня ведут. Профессионально. Увидел еще одного “невзрачного”, что пас меня с другой стороны улицы. Конечно, Гессе. Кто же еще?

Ладно, господин начальник дворцовой полиции, посмотрим, кто кого. Сдавать Волкова мне нельзя. Значит, надо оборвать слежку.

Впереди, на перекрестке, я увидел конку. Резко ускорил шаг. Старый, громоздкий вагон, запряженный парой выносливых лошадей, ехал раскачиваясь по рельсам, издавая глухие, скрежещущие звуки. Это был мой шанс.

Я рванул вперед. Вдалеке, на повороте, я увидел, как мой преследователь тоже ускоряет шаг. Второй тоже. Тут я прыгнул на ступеньки, хватаясь за поручень. Резкий толчок, и я чуть не потерял равновесие. Но удержался. Пронесло!

— Господин хороший! - из глубины вагона на меня надвинулся усатый кондуктор - Что же вы творите? Не по правилам!

Я глянул в окно. Шпики бежали следом, постепенно отставая. Наконец, махнули рукой, пошли шагом.

— Держи - я протянул кондуктору серебряный рубль - Рот на замок, понял?

— А я ничего не видел! - тут же отреагировал усатый принимая деньги.

Конка, с глухим стуком, набирала скорость, унося меня прочь.

***

Я сошел с конки рядом с трактиром «Медвежий Угол». Название, выведенное старославянской вязью, было простым и запоминающимся. Он был приземистым, деревянным, с тяжелыми, дубовыми дверями, украшенными коваными петлями. Из окон, занавешенных плотными шторами, лился теплый, желтоватый свет, а в воздухе витал густой, аппетитный запах жареного мяса, капусты пива. Над входом висела вывеска с изображением бурого медведя, держащего в лапах кружку. Видно было, что трактир — не для зажравшейся аристократии, а для людей простых, но знающих толк в хорошей еде и питье.

Я толкнул дверь, и меня окутал вихрь запахов, звуков и тепла. Внутри было шумно и многолюдно. Высокие, массивные столы из тёмного дерева, отполированные до блеска, были плотно расставлены по периметру, а вокруг них сидели люди – купцы сюртуках, солдаты в расстегнутых мундирах, мужики в поддёвках. Они громко разговаривали, смеялись, пили пиво из больших оловянных кружек, ели горячие пироги. Воздух был плотным от табачного дыма.

В центре зала, за длинной дубовой стойкой, стоял толстый трактирщик, его лицо было красным, а руки – быстрыми и ловкими. Он ловко разливал пенный напиток из бочки, наливал водку из штофов, принимал заказы, его голос был низким и громогласным.

Я оглядел зал. В дальнем углу, за массивным столом, сидели Артур и Картер. Они уже ждали меня, их лица были сосредоточенными. И рядом с ними, за отдельным столиком, сидел Волков. Он был один, его взгляд скользнул по мне. Знал, кивнул. Отлично. Все на месте.

— Чего-с изволите? - ко мне подскочил бойкий половой в фартуке

— Отдельные кабинет есть?

— Как не быть!

— Проводи

Мне выделили отдельный кабинет за шторкой, приняли обильный заказ - жаркое, картошку, пива, капусты… Сначала я позвал к себе Волкова.

— Как доехали, ваше сиятельство? Вся столица гудит! - “пинкертон” выпил пива, вытер пену с губ

— И еще больше загудит. Принес?

Волков выложил на стол портфель. В нем было с десяток папок.

Всю осень агентство собирало для меня информацию по высшим должностным лицами империи. И теперь я собирался ей воспользоваться. Нашел папку про дворцовую полицию, быстро просмотрел документы по Гессе. На него “пинкертонам” накопать ничего не получилось. Служака, понятная карьера, не подкопаешься. А вот его заместитель… Подполковник Храповицкий, Ипполит Викентьевич. Православный, сорок два года. Классический случай постепенной деградации чиновника среднего ранга вследствие непреодолимой страсти к азартным играм. Происходя из обедневшей дворянской семьи Орловской губернии, он сделал относительно удачную карьеру благодаря протекции и полезным связям, установленным в ранние годы службы. Назначение на ответственную должность в Дворцовой полиции в 1894 году стало писком его формальной карьеры, открывая доступ к самым влиятельным кругам столицы.

Однако именно близость к блеску и роскоши императорского двора, контрастировавшая с его скромным жалованием, стала для Храповицкого роковой. Примерно с 1896 года он регулярно посещает закрытые карточные собрания в Английском клубе и на частных квартирах, где игра ведётся на крупные суммы. По имеющимся сведениям, накопил долгов на двадцать две тысячи рублей, раздав кучу векселей во время неудачных партий.

— Вот кто мне нужен. Срочно - потыкал я карандашом в досье - Где обращаются его векселя?

Волков вчитался в бумаги, поморщил лоб:

— У биржевых маклеров.

— Срочно езжай на Троицкую площадь, на биржу. Скупай все, что найдешь - я выписал Волкову чек на всю сумму - Получишь дисконт, можешь забрать разницу себе в качестве премии.

“Пинкертон” расплылся в улыбке. Небось, векселя этого Храповицкого шли по половине номинала. Волков может заработать кучу денег. Ничего, заслужил. Хорошая мотивация для сотрудников - великая вещь. Горы потом свернут.

— Все, что удастся сегодня скупить, курьером срочно мне, в запечатанном пакете во дворец. Справишься?

— Не бином Ньютона - пожал плечами Волков - Какие еще задания будут?

— Сообщи Полякову, что я приехал в столицу - я написал “пинкертону” адрес на бумажке

— Это московскому банкиру?

— Ему. Не хочу пока светить свои связи через телеграф Царского Села.

Волков, забрав портфель с бумагами, ушел. А я позвал Артура и Картера. Они уже заправились пивом, были благодушны, довольны жизнью.

— Все, закончилась ваш вольный выпас - по-английски огорошил я американцев - Собирайтесь, поедем во дворец. Вы мне оба там нужны.

Я рассказал про должность секретаря при царе Артуру, чем поразил его до глубины души.

— Я!? Служить его Его Величеству??

— Тебе даже класный чин дадут - усмехнулся я - Мне нужен верный человек рядом с Николаем. Потом ты умеешь печатать на машинке, стенаграфировать…

— По-английски! Я еле-еле пишу по-русски. У меня ужасный акцент, никто не понимает.

— Научишься - отмахнулся я - Николай отлично говорит по-английски, можно сказать англофил. Очень любит все британское. Сработаетесь.

— А мне что делать? - поинтересовался Картер

— Для тебя будет более трудная задача. Позже расскажу.

Прода уже скоро! Не забудьте поставить 5-й том в библиотеку! Спасибо.

Глава 3

К воротам дворца мы подъехали когда метель уже хорошо так разыгралась. Возле проходной стояли казаки из конвоя ЕИВ, и казалось, бьющий в лицо снег их совсем не беспокоил - папахи надвинут на лоб, взгляды цепкие и настороженные.

Я вышел из саней, велел извозчику ждать. Навстречу двинулся усатый вахмистр. Он поприветствовал меня, заглянул в экипаж:

— Ваши литеры, господа? – произнес он, его голос был низким, почти бас.

— Я граф ди Сан-Ансельмо, личный советник Его Императорского Величества. А это, – я указал на Артура, – мой шурин, которого Государь назначил своим новым личным секретарем. И мой помощник, мистер Картер. Все мы направляемся к Его Величеству.

Казак достал из-за отворота шинели бумаги, пошевелил губами, читая. Было видно, что дается ему это с трудом.

– В списках их нет.

Я почувствовал, как внутри меня медленно поднимается волна раздражения. Вот уж чего я не ожидал, так это такой бюрократической подляны. Уж флигель-адъютант Орлов, который вчера еще рассыпался в любезностях, должен был все предусмотреть.

— Как это нет? – удивился я, стараясь говорить максимально спокойно. – На мое имя есть, а на моих помощников – нет?

Вахмистр остался невозмутим. Его взгляд скользнул по Артуру, затем по Картеру, затем вернулся ко мне. В его глазах читалась неприязнь.

— На вас, ваше сиятельство, литера имеется, – произнес он. – В списках вы есть. А вот на этих господ – нет. И впускать их на территорию дворца без должного разрешения не имею права. Таков приказ генерал-лейтенанта Гессе.

Мое раздражение медленно перерастало в гнев. Гессе! Вот кто стоял за этой мелкой пакостью. Похоже, вчерашняя стычка не прошла даром.

— Так внесите! – уже более резко произнес я - Они должны быть в списках!

Вахмистр лишь покачал головой.

— Без приказа Гессе – никак. Можете еще обратиться к нашему начальнику - полковнику Мейендорфу. Он телефонирует Гессе и тот внесет в списки.

Я посмотрел на Артура и Картера. Их лица были напряженными, они пытались понять быструю речь казака. А еще они оба явно понимали, что ситуация накаляется. Что же… Идем ва-банк.

– Я требую немедленно вызвать сюда генерал-лейтенанта Гессе!

Вахмистр, кажется, ожидал подобного развития событий. Он кивнул одному из казаков, который, не теряя ни секунды, бросился бежать в сторону караулки. Там судя по проводу, явно был телефон. Мы же остались стоять посреди дороги, под холодным ветром, который пронизывал до костей. Время тянулось мучительно медленно.

Наконец, вдалеке показалась высокая, грузная фигура Гессе. Он шел быстрым, решительным шагом, его генеральский мундир развевался на ветру, а лицо было натуральной безжизненной маской. Рядом с ним, словно тень, семенил какой-то офицер. Похоже, Гессе намеревался устроить публичную порку.

— В чем дело, вахмистр? – прорычал Гессе – Что здесь происходит?

— Ваше превосходительство! Вот господин граф, – вахмистр указал на сани – требует пропустить этих господ без литеры.

— Всего лишь внести в списки - поправил я казака

Гессе перевел взгляд на меня, его глаза, до этого холодные, теперь горели откровенной ненавистью.

— О, граф! – произнес он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между издевкой и презрением. – Вы опять устраиваете цирк? Эти новые шарлатаны, – он указал на Артура и Картера, – не пройдут во дворец без особого разрешения Его Величества. И нечего тут…

— Какие шарлатаны?! – перебил я его. – Вы оскорбляете моих людей! И меня!

— Ох, неужели вы намекаете на дуэль?! Я почитал про вас справку из министерства. Ганфайтер с Дикого Запада, да?

— Я не стыжусь своего прошлого. Прошел в жизни такие испытания, которые никаким кабинетным крысам и не снились!

Гессе побледнел. Прямо я его не оскорбил, тому были свидетели. Но вызвать он меня вполне мог. Повод я дал - можно задать вопрос, уточнить, кто имеется в виду. Но тогда бы оружие выбирал тоже я. И видит бог, на саблях я с ним драться бы не стал - только стреляться.

Генерал решил не идти на принцип:

— Разрешение могут дать только в канцелярии двора. И сильно сомневаюсь, что его дадут.

Что же… Гессе решил перевести конфликт в бюрократическую плоскость. Так даже лучше.

— Ждите здесь, – я повернулся к Артуру и Картеру. – Никуда не отлучайтесь, извозчика не отпускайте. Замерзнете.

— Ваше благородие! - заголосил кучер с облучка - Лошадка замерзнет, холод то какой!

— Если такая нужда - поколебавшись, произнес вахмистр - Можем в караулку погреться пустить

— Не положено. Это против правил и устава! - отрезал Гессе

— Попоной накроешь - я кинул мужичку рубль, тот ловко его поймал, довольно улыбнулся в бороду.

Я развернулся и, не оглядываясь, направился к дворцу. Гессе, кажется, не ожидал такого поворота. Его рот приоткрылся, но он не произнес ни слова. Он видел, что я иду ва-банк, и, кажется, не знал, что теперь делать.

***

Я шел по длинным, гулким коридорам, и каждый мой шаг отдавался эхом в этой величественной тишине. Гнев кипел во мне, но я старался сохранять внешнее спокойствие. Мне нужна была холодная голова, чтобы довести свою игру до конца. Я прошел мимо нескольких лакеев, которые, завидев меня, тут же вытягивались во фрунт. Никто не посмел мне преградить путь.

Дверь комнаты Калеба была приоткрыта. Он сидел на кровати, держа в руках толстую книгу, листал ее без интереса.

— О, граф! Наконец то… А я тут уже заскучал. Лакеи таращатся на меня, как на обезьяну в зоосаду, служанки пугаются, одна даже в обморок упала, когда я с ней столкнулся в коридоре.

— Калеб! Сейчас не до этого. Немедленно собирайте вещи. Все. И одевайтесь в свой балахон.

Медиум удивленно поднял на меня глаза.

— Что случилось, Итон?

— Произошло, – коротко ответил я. – Мы уезжаем из Царского Села.

Он не задал больше вопросов. Лишь медленно кивнул, его лицо стало сосредоточенным. Вставав с кровати, Калеб начал быстро собирать свои немногочисленные вещи. Я, в свою очередь, помог ему накинуть балахон, поправил золотой анк на груди. Все должно быть сделано максимально театрально. Сходил к себе в комнату, тоже упаковал чемодан. Что же… Это будет либо наш бенефис, либо финальная сцена.

Как только Калеб был готов, мы вдвоем направились к Палисандровой гостиной. Я чувствовал, как внутри меня нарастает напряжение, но я был готов. Ставки были невероятно высоки.

Лакеи с поклоном открыли двери гостинной, я смело зашел внутрь. Калеб за мной.

Царское семейство пило кофе.

Наши фигуры, внезапно появившиеся на пороге, заставили всех вздрогнуть. Николай, сидевший за столом, с чашкой в руке, отложил газету, спросил:

— Почему вы в верхней одежде, граф?? Что случилось?

Черногорские княгини, Стана и Милица, сидевшие напротив императрицы, тоже замерли, их глаза широко распахнулись.

Я шагнул вперед, Калеб, словно тень, следовал за мной. Мой голос прозвучал громко, заполняя гостиную:

— Мы пришли попрощаться с Вашим Императорским Величеством. Спасибо за гостеприимство, нам пора ехать.

— Куда??

— Туда, где н оскорбляют Менелика Светлого и не подвергают сомнению его дар.

Мои слова были словно удар хлыста для присутствующих. Первым резко поднялась на ноги Аликс, за ней Николай. Встали и черногорки.

— Кто вас посмел оскорбить?! – воскликнул император, его голос был полон гнева. – Кто посмел оскорбить моего гостя?!

— Комендант дворца и начальник дворцовой полиции – Гессе, – произнес я, глядя Николаю прямо в глаза. – Только что, в присутствии свидетелей, он назвал меня и Менелика шарлатанами. Он отказался пропустить моих помощников, одного из которых вы вчера изволили назначить своим секретарем, на территорию дворца, аргументируя это тем, что на них нет литеры. Мы не можем терпеть подобное обращение!

В гостиной воцарилась гробовая тишина. Николай стоял, его лицо было пунцовым от гнева, а руки сжаты в кулаки. Он посмотрел на бледную Аликс, затем на черногорок, затем снова на меня.

— Я сейчас же все решу! – царь резко развернулся и вышел из гостиной, оставив нас стоять в растерянности.

Но долго она не продлилась. Нас окружили женщины, Стана взяла меня за руку, потащила к креслу. Аликс позвонила в звоночек, вызвала лакеев. Те мгновенно появились в гостинной, приняли нашу верхнюю одежду. Тут же сервировали дополнительные чашки, приборы.

Пока нам разливали кофе, сливки, я, не упуская момента, рассказал ей о скандале у ворот. Расписал во всех деталях, как несчастные Артур и Картер сейчас стоят на морозе... Реакция опять была мгновенная.

— Немедленно вызовите дежурного флигель-адъютанта! – приказала она дворецкому. – Пусть он немедленно выдаст литеры всем, кто находился с графом ди Сан-Ансельмо в экипаже, и доставит их сюда! И поторопитесь!

Тот бросился выполнять приказ.

Аликс присела рядом со мной, в ее глазах была мольба:

— Граф, – произнесла она, ее голос дрожал – Это какое-то недоразумение. Я уверена, все разрешится. Не стоит… не стоит покидать нас. Мы так нуждаемся в помощи Менелика!

Императрица положила руку на живот словно советуясь с ребенком внутри. Жалко, Аликс, но надо усилить.

Я медленно покачал головой, ее слова не могли меня переубедить.

— Это не может быть недоразумением, Ваше Величество, – произнес я, стараясь придать своему голосу максимально твердый тон. – Потому что господин Гессе оскорблял Менелика в подобной манере уже не первый раз. Он явно недоволен его присутствием при дворе. Не думаю, что он изменит свое отношение.

Аликс сглотнула, ее взгляд скользнул по Менелику, который сидел в кресле, отрешенно глядя в пространство, словно он уже был далеко от этого мира, от этих интриг. Ее плечи поникли, в глазах появились слезы. Милица поднялась, подала ей платок. Черногорки обе, наперебой начали убеждать меня, что не стоит так волноваться, все решится наилучшим образом.

И действительно, не прошло и получаса, как вернулся Николай. Его лицо было бледным, но в глазах горел холодный, решительный огонь. Рядом с ним шел поникший Гессе. Его обычно надменное лицо было еще более бледным, а руки подрагивали. Он явно был сломлен.

— Граф, – произнес Николай – Генерал вам хочет что-то сказать.

Гессе, глядя в пол, тихо пробормотал извинения. Они были глубочайшими и меня даже попросили не принимать все близко к сердцу, передать сожаления Менелику. Что я тут же сделал, поболтав с Калебом на суахили:

— Быстро же ты сломал этого генерала… Как бы его сейчас удар не хватил.

— Выдюжит. Он крепкий.

Тем временем, Гессе, поклонившись, деревянным шагом вышел прочь. А Николай нам сообщил, что генерал подал прошение об отставке, которое он тут же удовлетворил.

Я, признаться, поразился этой скорости, с которой все произошло. Мой план сработал безупречно. И я даже не успел насладиться этим моментом.

Попивая кофе, мне вдруг стало немного стыдно за такое публичное унижение человека. Но это чувство быстро прошло - к нам привели Артура и Картера. Начались новые поклоны, представления.

Николай, заядлый англофил, был рад поболтать на языке Туманного Альбиона с шурином, дамы насели на Картера, который сразу рассмешил их смешными каламбурами на русском.

***

Уже вечером я решил дожать ситуацию. Мой путь лежал к кабинету заместителя начальника Дворцовой полиции, подполковнику Ипполиту Викентьевичу Храповицкому. Отставка Гессе открывала прореху в системе, которую требовалось немедленно заполнить. И заполнить так, чтобы новая фигура была полностью лояльна мне.

Коридоры на этом этаже, где располагались служебные помещения, были более скромными, чем парадные залы, но все равно несли печать имперского величия. Деревянные панели на стенах, скрипучий, натертый мастикой паркет – все это создавало атмосферу не парадной власти, а будничной, кропотливой работы. Или, в случае Храповицкого, будничной борьбы с собственными слабостями.

В голове я прокручивал информацию, собранную Волковым. Сорок два года. Православный, из обедневшей дворянской семьи. Карьера – результат протекции, а не таланта. И, самое главное, страсть к карточным играм, приведшая к долгам в двадцать две тысячи рублей, обеспеченным векселями. Двадцать две тысячи… Большая сумма. Для подполковника дворцовой полиции, чье жалование не покрывало даже процентов по займам, это был приговор.

Без стука, я открыл дверь и шагнул внутрь. Кабинет был довольно просторным, но выглядел слегка запущенным. Письменный стол из темного дерева был завален бумагами, на одном из стульев громоздилась стопка каких-то папок, на полке за книгами виднелась не до конца припрятанная бутылка, судя по форме, коньяка, и стакан. Воздух был спёртым, с легким запахом табака.

За столом сидел сам Храповицкий. Да… не орел.Толстый, одышливый мужчина, чье лицо было одутловатым, с красными прожилками на носу. Вид такой, словно он только что закончил плотный обед или провел бессонную ночь. А скорее всего принял на грудь. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, метались по сторонам. Он был одет в форму, но воротник был расстегнут, а мундир сидел на нем неряшливо. При виде меня он попытался встать, но его движения были медленными и неуклюжими.

— Ваше сиятельство… — почтительно пробормотал он,— Чем обязан?

Храповицкий явно нервничал, и это играло мне на руку. Слухи о сегодняшних событиях, должно быть, уже докатились и до его ушей. Гессе был его начальником, и его падение не могло не вызвать у Храповицкого тревоги за собственное будущее.

Я сел напротив, положил на стол папку. Развязал завязки.

— Подполковник, у нас с вами будет… конфиденциальный разговор.

Храповицкий осторожно опустился на стул, его взгляд не отрывался от моего лица. Я раскрыл папку, внутри лежали векселя, которые Волков скупал весь день на бирже. Их только что привез курьер.

— Ипполит Викентьевич, — начал я, медленно, с расстановкой. — Сегодня был… насыщенный день для Дворцовой полиции. Генерал Гессе, ваш непосредственный начальник, подал прошение об отставке. По собственному желанию, разумеется. Его Величество его удовлетворил.

Храповицкий сглотнул, его бегающие глаза еще быстрее забегали по комнате, словно ища поддержку в стопках бумаг.

— В сложившейся ситуации, подполковник, у вас есть… два пути. Оба они приведут к значительным изменениям в вашей жизни и карьере.

Храповицкий уставился на папку, затем на меня. И снова на папку. На его лице появилось паническая гримаса.

— Путь первый, — продолжил я, слегка наклонившись вперед. — В отставку. Точно так же, как и ваш начальник. Причем, не просто в отставку, а с позором, в долговую тюрьму.

Я слегка подтолкнул папку к нему по столу. Храповицкий дрожащими пальцами взял стопку векселей, перелистнул долговые бумаги. Его лицо посерело, капли пота выступили на лбу, стекая по вискам.

— Это… это… — он задохнулся, не в силах произнести ни слова.

— Это ваши векселя, подполковник, — спокойно закончил я за него. — Все, что вы успели раздать за время своей… плодотворной игры. Мои люди купили их у биржевых маклеров. Кстати, с большим дисконтом. Не верят в вас ваши кредиторы! Что поделать…

Храповицкий закрыл глаза, словно пытаясь отстраниться от реальности. Его рука, державшая векселя, задрожала. Момент был выбран идеально. Человек сломлен.

— А теперь, — я дал ему минуту, чтобы осознать всю глубину своей беды, а затем вернул его в реальность, — путь второй. Стать начальником дворцовой полиции. Вместо Гессе.

Глаза Храповицкого распахнулись. Он резко посмотрел на меня, не до конца веря своим ушам. Надежда, тонкая, как ниточка, мелькнула в его взгляде. Но затем снова сменилась недоверием.

— Начальником… я? — прошептал он, его голос был хриплым.

— Назначим уже сегодня — я позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

Я достал из другой папки, лежащей на столе, еще один документ. Это был проект указа о назначении Храповицкого на должность начальника Дворцовой полиции. Аккуратно отпечатанный, с местом для подписи Государя. Первый документ, подготовленный Артуром в качестве секретаря. Символ новой эпохи, которая наступала во дворце.

— Но, разумеется, мне нужен верный и надежный начальник. Вы можете стать таковым?

— А что… что требуется делать?

— Докладывать о всех важных событиях во дворце. Закрывать глаза на некоторые вещи. Еще пара мелочей.

Храповицкий посмотрел на проект указа, промокнул лоб платком.

— Разумеется, — продолжил я, уточняя условия, — у этого пути есть свои нюансы. Вы берете в товарищи моего помощника, мистера Картера. Он будет вашим… заместителем по особым поручениям. Часть агентов во дворце должна быть заменена на моих людей. В дальнейшем вы выполняете все мои указания. И, разумеется, мы с вами будем жить долго и дружно.

Я сделал паузу, давая ему возможность переварить информацию. Это была не просто сделка, это был полный контроль. Он должен был понять это. И принять.

— Так какой путь вы выбираете, подполковник? — мой голос вновь стал твердым, не терпящим возражений. Я смотрел ему прямо в глаза.

Храповицкий не колебался ни секунды. Лицо его расплылось в маслянистой улыбке.

— Второй! — выдохнул он, чуть ли не подпрыгнув на стуле. — Я выбираю второй, ваше сиятельство!

— Отлично, — я кивнул. Все шло точно по расчету. — Ваши векселя пока полежат у меня. Как гарантия вашей верности. Договорились?

Я забрал папку со стола, демонстративно помахал ей:

— Готовьте распоряжение о назначении Картера вашим товарищем. А также новое штатное расписание под моих людей. На десять человек.

— Но… они же иностранные подданные? - заерзал Храповиций

— Думаю, вы как-то сможете это уладить - я заглянул в папку, еще раз перелистнул векселя - ведь сможете?

— Разумеется! Я все устрою.

Глава 4

Ноябрьское утро, началось с привычной петербургской серости, слякоти и пронизывающего ветра с Балтики. В Царском началась оттепель - снег частично растаял, пошла капель с сосулек. Ненавижу эти питерские качели - то холодно, то слякотно. Негатива добавил Артур, который уже с утра разыскал меня за завтраком, начал нашептывать:

— Дядя Итон, к заутреней в дворцовую церковь приехали архимандрит Феофан и митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний. Почти сразу принялись выговаривать Его Величеству за увлечение спиритизмом, назвали сеансы Менелика сатанизмом.

Я выругался про себя. Этого следовало ожидать. Невозможно представить, чтобы Церковь оставила ситуацию в Царском без внимания. Иерархи всегда пытались влиять на Николая, подсовывали ему разных юродивых, а потом и Распутина. Тот правда, очень скоро пошел вразнос и забыл своих покровителей… Я быстро закончил завтрак, поспешил в храм.

Церковь Екатерининского дворца, небольшая, но изысканная, с золочёным иконостасом и росписями на сводах, встретила меня тишиной. Служба, судя по всему, уже закончилась. В воздухе витал тонкий аромат ладана, смешанный с запахом старого воска. У самого входа на паперть, на крыльце, я увидел Николая. Он стоял лицом к двум высоким фигурам, облачённым в черные рясы. Все трое выглядели на удивление спокойными, даже умиротворёнными, словно только что разрешили какой-то важный спор или пришли к общему согласию. Никакой конфронтации, никакого гнева. Это удивило меня.

Архимандрит Феофан, с его длинной, тонкой фигурой, напоминал аскета. Его лицо, изборождённое морщинами, было бледным, с тонкими, почти прозрачными губами. Глаза, глубоко посаженные, смотрели проницательно, седая борода, ухоженная и аккуратная, ниспадала до груди, а наперсный крест на его рясе тускло поблескивал в утреннем свете. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний, напротив, был мужчиной более плотного телосложения. Можно сказать толстый. Пузико так точно было. Его я опознал по панагие на груди и посоху. Его лицо, округлое и румяное, выражало благодушие, но в то же время в его взгляде читалась властность, привычка к командованию. Чёрная, густая борода с проседью, была широкой, но аккуратно подстриженной. Следит за собой.

— Ваше Императорское Величество, — я поклонился, стараясь не нарушать их беседы. — Прошу прощения за вторжение.

Николай, заметив меня, слегка улыбнулся. Его лицо, до этого серьёзное, стало чуть светлее. Он кивнул, показывая, что моё появление вполне уместно и даже ожидаемо. Архимандрит Феофан и митрополит Антоний повернулись, их взгляды, до этого устремлённые на императора, теперь были прикованы ко мне. И нельзя сказать, что они были доброжелательными.

— Граф, — произнёс Николай, — вы как раз вовремя. Познакомьтесь. Митрополит Санкт-Петербургский Антоний и архимандрит Феофан. Наши с супругой духовные пастыри. А это, владыки, граф ди Сан-Ансельмо. Мой новый советник. И, как вы знаете, спутник господина Менелика, о котором мы говорили только что.

Феофан лишь слегка кивнул, а вот Антоний, едва услышав имя Менелика, мгновенно преобразился. Его лицо, до этого благодушное, потемнело, глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. Благодушие слетело, уступив место неприкрытому гневу.

— Так вот кто привёз нам эту мерзость! — начал выговаривать мне митрополит, его голос был низким и басистым, словно раскат грома. — Сатанизм богопротивный! Эти ваши спиритические сеансы – это не что иное, как общение с бесами, прямое нарушение Божьих заповедей! Разве не сказано в Писании: «Не обращайтесь к вызывающим мёртвых и к волшебникам, не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш»? Вы, граф, толкаете благочестивейшего государя и его семью в объятия тьмы, в лапы дьявола! Грех это!

Под конец, его голос, до этого низкий, почти звенел от негодования. Феофан, стоявший рядом, лишь тяжело вздохнул, его взгляд был устремлён в сторону, словно он не желал быть свидетелем этой сцены. Николай, до этого державшийся спокойно, заметно обеспокоился. Он попытался умиротворить разгневанного иерарха, сгладить острые углы.

— Владыка, — начал царь, его голос был мягким, но в нём чувствовалась неловкость, — Прошу вас, не горячитесь. Граф ди Сан-Ансельмо – человек верующий, и господин Менелик… его дар, возможно, просто не до конца понят.

— Непонят?! — Антоний резко повернулся к Николаю, его лицо пылало. — Разве не ясно сказано в Писании, что это мерзость в глазах Господа? Разве не ясно, что всякое общение с духами – это путь к погибели, к вечному проклятию? Вы, государь, забываете о своей святой обязанности – хранить чистоту веры, ограждать паству от соблазнов и ересей!

Напряжение нарастало. Митрополит, кажется, совсем забыл о присутствии императора, теперь его гнев был направлен на меня. Мне нужно было действовать, и действовать быстро, срезая его аргументы, используя его же оружие.

— Ваше Высокопреосвященство, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в то же время твёрдо. — Вы цитируете Писание, и это похвально. Но не забываете ли вы, что в той же Библии есть примеры общения с духами, которые не только не осуждались, но и приводили к важным, пророческим откровениям? Разве не сказано в Первой книге Царств, что царь Саул, будучи в отчаянии, обратился к волшебнице из Аэндора, чтобы вызвать дух пророка Самуила?

Антоний, до этого пылавший гневом, внезапно замолк. Его глаза, суженные от негодования, расширились, а губы приоткрылись. Он, кажется, не ожидал такого ответа, такого прямого вызова, основанного на священных текстах.

— И дух Самуила явился, — продолжил я, не давая ему опомниться, — и подтвердил пророчество о передаче Израильского царства Давиду. Неужели вы отрицаете догматы Библии, Ваше Высокопреосвященство? Неужели вы ставите под сомнение подлинность Священного Писания, заявляя, что дух Самуила был лишь бесом, явившимся Саулу? Это же ересь, владыка, это отступление от основ нашей веры!

— Вы, граф, слабо разбираетесь в теологических вопросах. Старый Завет был отменен Новым.

— Не отменен, а дополнен. Иначе отменены и заповеди?

Мы принялись спорить, Феофан, до этого лишь наблюдавший за происходящим, теперь с лёгкой, едва заметной усмешкой посмотрел на Антония, затем на меня. Похоже он наслаждался всем этим представлением. Он тут явно самый хитрый, накрутил Антония, притащил его в Царское…

Наш спор, впрочем, долго не продлился. Антоний, махнул на меня рукой, перекрестил царя и отправился к своему экипажу, что уже ждал возле церкви.

Николай, почувствовав, что ситуация разрешается, облегченно вздохнул:

— Что ж, архимандрит, — произнёс он, обращаясь к Феофану — Полагаю, нам всем есть о чём подумать. Благодарю вас за утреннюю службу. Прошу прощения, граф, но мне пора, жду вас в полдень на совещание по финскому вопросу.

Император красиво слился и тут же отправился к свите, стоявшей внизу крыльца. Мне осталось только кланяться вслед.

Феофан, напротив, выглядел на удивление спокойным, даже с оттенком весёлости в глазах. Он уходить не торопился.

— Ваше… — я замялся, не зная, как обращаться к архимандриту

— Высокопреподобие, — пришел мне на помощь Феофан — Но можно по-простому, батюшка.

— Отлично. Если вы не возражаете, я бы предложил вам прогуляться по парку Царского Села. Воздух свеж, да и небольшой снежок начал идти. Это поможет немного освежиться после столь жаркого спора.

Феофан, кажется, ожидал такого предложения. Что еще больше подняло его рейтинг в моих глазах.

— Что ж, граф. Полагаю, это будет полезно. Наш спаситель тоже гулял по Гефсиманского саду.

Мы с архимандритом спустились по ступеням, вышли на аллею. Небольшой, лёгкий снежок медленно, почти бесшумно падал на землю, укрывая дорожки тонким, искрящимся ковром. Воздух был прохладным, чистым, напоённым запахом мокрого дерева и свежести. Деревья, голые и безлистные, стояли, словно графические рисунки, их ветви, покрытые тонким слоем инея, казались хрупкими и изящными. Вдали виднелись очертания павильонов, беседок, мостов, укрытых снежной дымкой. Быстро же закончилась оттепель…

Мы шли молча, наши шаги мягко шуршали по свежему снегу.

— Вы кажется, из староверов? - первым начал прощупывающий разговор Феофан

— Во крещении. В дальнейшем, полагал разделение церквей ошибкой, доставшейся нам от пращуров. Не думаю, что Иисус, гуляя по Гефсиманского саду, замысливал подобное. Как сказано в Библии, “все верующие одним Духом крестились в одно тело”. Одно!

— Бог попускает наши грехи, раскольники сами впали в ереси, свободной волей - возразил Феофан

— Даже если так, то церковь допускает отпущение грехов и возвращение заблудших в лоно

— Это так.

Архимандрит покивал, с любопытством поглядывая на меня.

— Ваше Высокопреподобие, — теперь уже в атаку пошел я, — полагаю, нам с вами не стоит воевать за влияние на Государя и его семью. Это ни к чему хорошему не приведёт. Мне кажется, будет гораздо плодотворнее, если мы станем друзьями.

Феофан остановился, повернулся ко мне, его взгляд был прямым, пытливым. Он не произнёс ни слова, лишь внимательно слушал.

— Я прекрасно понимаю, что вы, как духовный пастырь, заботитесь о чистоте веры, о спасении душ. И это похвально. Но мир меняется. Меняется очень быстро. И Церковь, чтобы сохранить свой авторитет, своё влияние, должна меняться вместе с ним. Сейчас же государственный статус, её тесная связь с властью, очень сильно вредит её авторитету.

Архимандрит нахмурился. Мои слова, похоже, затронули его за живое.

— Что вы имеете в виду, граф? — произнёс он, в голосе появилась скрытая угроза. — Разве поддержка государства не является благом для Церкви? Разве не Государь, помазанник Божий, является её защитником и покровителем?

— Я имею в виду, владыка, что очень скоро Церковь будут критиковать вся интеллигенция, вся образованная часть общества. И критика будет очень острой, очень болезненной. Вон, Лев Николаевич Толстой сейчас пишет свой новый роман «Воскресение». По слухам, он там пройдётся по Церкви и её традициям освящать все государственные мерзости.

Феофан в удивлении покачал головой. Толстой был фигурой огромного авторитета, и его критика могла нанести Церкви колоссальный урон. Эта информация, похоже, застала его врасплох.

— Когда он выйдет? Как называется?

— Воскресение. Думаю, в следующем году, — ответил я. — И, уверен, будет фурор. Роман всколыхнёт всю Россию, заставит людей задуматься о роли Церкви в обществе, о её истинном предназначении.

— Откуда у вас такие сведения?

— Вы же не верите в то, что духи могут помогать? - вопросом на вопрос ответил я

— Даже так??

— Да! Для церкви грядут тяжелые времена.

— Совсем недавно я слышал нечто подобное от настоятеля Андреевского собора в Кронштадте отца Иоанна…

Ого! А про Иоанна Кронштадтского я и запамятовал. А это очень авторитетный человек в церкви. И полезный для меня. Надо будет с ним познакомиться.

Феофан тяжело вздохнул. Его лицо теперь выражало глубокую озабоченность. Он, кажется, понимал всю серьёзность ситуации.

— Что же делать, граф? — спросил он

— Есть один путь, владыка, — произнёс я, понижая голос. — Путь к обновлению, к возрождению истинной духовной силы Церкви. Что вы думаете насчёт патриаршества? Если я поспособствую отделению Церкви от государства и восстановлению престола патриарха, мы сможем жить в мире? Сможем работать вместе на благо страны?

Феофан вновь остановился. Он внимательно посмотрел на меня, его глаза, до этого полные тревоги, теперь выражали глубокие размышления. Идея восстановления патриаршества, отделения Церкви от государства – это была слишком большая морковка, чтобы её можно было просто так отвергнуть. Она сулила Церкви не просто возвращение утраченного авторитета, но и невиданную ранее свободу, независимость от светской власти, возможность самостоятельно определять свою судьбу. И, кажется, Феофан понимал, что такие расклады бывают раз в сто лет. Ими не разбрасываются.

— Я… я должен подумать об этом, граф, — произнёс он наконец. — Это очень серьёзное предложение. Очень. Надо посоветоваться с его Высокопреосвященством.

О, да! Антоний тоже оценит мое предложение. И вряд ли станет противится - ведь он первый кандидат в патриархи. Эту морковку можно очень долго будет использовать.

***

Прогулка по парку взбодрила меня. Я, казалось, физически ощущал, как шестерёнки истории начинают потрескивая и кряхта вращаться в новом направлении.

Зайдя в свой кабинет, я быстро составил шифрограмму в банк Новый Орегон. Оказалось, что у Великого княжества Финляндского на бирже обращались собственные облигации. Да, да, не только своя валюта, но и долговые бумаги. Я решил подзаработать на ситуации и предлагал Дэвису сыграть в короткую, в расчете, что как только введут войска и отменят автономию - бонды рухнут в цене. Я был уверен, что министерство финансов империи их выкупит или покроет о номиналу, и это была первая тема для моего знакомства с Витте. Ведь заработать можно в оба конца. Сначала продать в короткую, потом на объявлении властей можно будет заработать в длинную. А значит, и поделиться заработанным с Сергеем Юльевичем - деньги он любит. И это будет первый мостик между нами.

Составив телеграмму, я зашел в приемную Николая, отдал ее Артуру. Парень уже ловко управлялся с Ундервудом - печатал документы так быстро, что посмотреть на новый секретариат пришли даже из канцелярии министерства двора. Они все по старинке писали, пером. Ну ничего… Дайте время, я встряхну замшелый государственный аппарат - сделаю пневмопривод для рассылки почты, нормальный архив по рубрицированным папкам и шкафам, обязательно секретную комнату. С хранением государственных тайн в Царском был полный швах.

Как там говорил Остап Бендер? Железный конь идет на смену крестьянской лошадке…

Артур же мне передал целый ворох телеграмм и приглашений от питерской аристократии. На балы, приемы, журфиксы… Я быстро просмотрел самые богато оформленные, выбрал раут у Станы. Тут же, из приемной телефонировал во дворец герцога Лейхтенбергского, подтвердил свой визит. Черногорок надо было отблагодарить за помощь - и у меня была пара идей на этот счет.

Позвал Ждана, велел готовить экипаж - Николай широким жестом отписал мне свой собственный выезд в дворцовой конюшне. Карета, пара лошадей… Можно было поехать поездом, но там сто процентов начнут лезть всякие проходимцы с предложениями. Оно мне надо?

— Ваше сиятельство, — лицо Ждана выражало обеспокоенность, — Метель то усиливается.

— Ничего. Свинья не выдаст, волк не съест. И еще… — я почесал в затылке, вспомнив о насущной необходимости. — Мне нужно купить два дорогих подарка. По дороге заедем на Большую Морскую в магазин Фаберже. Предупреди кучера.

Я быстро оделся, накинул на себя новую соболью шубу, покрасовался возле зеркала. Да, произвожу впечатление. Лицо мужественное, усы по последней моде, слегка подкрученные вниз. Бороду я сбрил, что сильно омолодило меня. Галстук повязал вновь необычным узлом - Элдриджем. Напоминал он колос пшеницы. Должно произвести впечатление на черногорок! Удивил - победил!

Глава 5

Мех ласкал кожу, создавая ощущение тепла и роскоши. Я вышел из дворца, сел в ожидавшую меня карету. Кучер, уже в зимнем тулупе, натянул вожжи, и лошади, фыркая, тронулись с места. Колеса, с глухим стуком, покатились по дороге, унося меня прочь от Царского Села - проезжая через ворота я осознал, как устал от этого места. А ведь прошло всего ничего…

Через час я уже был в Петербурге. Огни города, пробивающиеся сквозь метель, казались размытыми, призрачными. Сначала мы заехали на Большую Морскую, там, в магазине Фаберже я сходу оставил несусветную сумму. И сразу приказал кучеру гнать на Английскую набережную, ко дворцу герцога Лейхтербергского на Каменноостровском.

Особняк возвышался над Невой, словно жемчужина, оправленная в гранит. Его фасад, выкрашенный в нежно-кремовый цвет, был украшен лепниной, барельефами и изящными коваными балконами, с которых открывался вид на покрытую льдом реку и силуэты Васильевского острова. Огромные арочные окна, залитые мягким светом, обещали тепло и роскошь внутри. У парадного входа, освещенного газовыми фонарями, стояли лакеи в ливреях и белых перчатках, а из распахнутых дверей доносились звуки музыки и громкий смех.

Я отпустил кучера, вошел. Вестибюль, залитый светом хрустальных люстр, казался настоящим храмом роскоши. Мраморные полы уводили к широкой лестнице, чьи ступени, казалось, уходили в бесконечность, теряясь в верхних этажах. Стены, обитые шелком, были украшены картинами, изображающими сцены из греческой мифологии. На верхней площадке лестницы, словно богиня, спустившаяся с Олимпа, стояла Стана. Её платье из темно-синего бархата, с открытыми плечами и глубоким декольте, идеально облегало стройную, изящную фигуру. Черные волосы, уложенные в высокую причёску, были украшены жемчужной диадемой, а в ушках блестели бриллианты. На каждый из них можно было кормить год целый уезд. Рядом с ней, чуть позади, стояла Милица, её сестра, в не менее роскошном платье и с неменьшими камешками на груди и в ушах.

— Ваша светлость! - поклонился я дамам, поцеловал ручки

— Граф! — воскликнула Стана, её голос был звонким, прямо сопрано. — Боже, как долго мы вас ждали! Я уже думала, вы нас совсем забыли!

Её улыбка была ослепительной, а взгляд, устремлённый прямо в мои глаза, был полон искренней радости. Я почувствовал, как между нами пробегает невидимая искра.

— Как я мог забыть таких прекрасных дам?

Я открыл бархатную коробочку, что держал в левой руке - там лежало сразу два бриллиантовых колье от Фаберже — Прошу примите! В знак моей благодарности за ваше покровительство - я не забыл, кто первый мне написал в Париж. Обещанию, как только Менелик поправится - сразу привезу к вам провести сеанс.

Черногорки, широко распахнув глаза, взяли колье, начали примерять возле зеркал. Как говорится, бриллианты - лучшие друзья девушек.

— Боже! — воскликнула Стана, прижимая колье к груди. — Это… это невероятно! Вы так щедры, граф!

— Это лишь малая толика моей благодарности, — ответил я, наслаждаясь их реакцией.

Милица, до этого молчавшая, тоже выразила свой восторг.

— Вы должны, просто обязаны станцевать с нами! — произнесла она, её голос был полон предвкушения. — Здесь собрался весь Петербург!

Я кивнул, понимая, что отказываться сейчас было бы просто невежливо. Моя цель была достигнута – черногорки были очарованы, подарки приняты, я усилил свои позиции при дворе. Теперь можно было немного расслабиться.

Музыка, действительно, была великолепна. Струнный оркестр играл медленный, чувственный вальс, и пары, плавно кружащиеся в центре зала, казались единым целым, движущимся в ритме танца. Стана, взяв меня за руку, потянула на паркет. Так, теперь надо срочно вспомнить такт. Или можно присмотреться к танцующим. Два проходящих шага вперед, одна приставка, поворот. Все понятно, рискнем.

— Даже интересно, как вы танцуете, граф, — прошептала Стана на ухо.

— Можно просто Итон — я обхватил талию княгини, взял ее правую руку, и мы закружились в вальсе. Её тело, гибкое и податливое, отвечало на каждое мое движение, словно мы были единым целым. Аромат ее духов кружил голову, заставляя забыть обо всем на свете. Ее рука, лежавшая в моей, была легкой и нежной, а взгляд, устремленный прямо в мои глаза, был полон обещаний и невысказанных желаний. Я чувствовал биение сердца Станы и казалось, что музыка, нежная и страстная, играла только для нас двоих, унося нас в мир, где не было ни времени, ни границ, ни приличий. Ее дыхание, легкое и теплое, касалось моей щеки, а ее губы, алые и влажные, казались такими близкими.

— Ваш супруг, герцог, — решил я прощупать позиции максимально непринужденным тоном, — Почему он сегодня не явился на бал?

Стана, слегка улыбнувшись, чуть склонила голову. Её глаза блестели в свете люстр, а губы растянулись в тонкой, кокетливой улыбке.

— О, дорогой граф, — прошептала она, ее голос был низким и бархатным, — герцег в поездке. Мы его ждем на следующей неделе. Мне, признаться, одной немного… скучно.

Её рука, чуть сильнее, сжала мою ладонь, а взгляд, полный обещаний, скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах. Я почувствовал, как внутри меня загорается пламя. Муж в отъезде, по слухам они давно вместе не живут, жена кокетничает. Что же… Согласиться ли на интрижку? Или нет? Дождусь окончания вечера, там решу.

***

— Ваш танец, граф, был прекрасен. Ваша партнерша – само изящество.

Я только успел выпить бокал шампанского после вальса со Станой, когда немецкий посол Фридрих фон Пурталес, прилизанный, с безупречно уложенными светлыми волосами и светскими манерами, скользнул ко мне сквозь плотную толпу. В руке он держал бокал с искрящимся напитком, легкий звон льдинок вторил тихой музыке, доносившейся из соседнего зала. Мне было душно и хотелось свежего воздуха. Но и переговорить с “колбасником” надо было.

— Благодарю вас, господин посол – отозвался я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно. – Надеюсь, вы тоже получаете удовольствие от вечера.

— О, да. Очень хочу попасть на сеансы Менелика Светлого! Весь Питер о них судачит…

Пурталес, не меняя выражения лица, на отличном русском завел непринужденную беседу ни о чем – о погоде, о прелестях французской кухни в новом ресторане на Невском, о недавнем балетном представлении. Его слова, словно легкие перышки, вились вокруг меня, не задевая сути. Я отвечал в тон, не выдавая ни малейшего намека на раздражение. Подобные светские ритуалы были мне стали привычны, мы тут оба работаем.

Незаметно для окружающих, легким движением руки, посол увлек меня на балкон. Ноябрьский воздух, свежий и колючий, встретил нас приятной прохладой, развеивая душную атмосферу зала. Заснеженные крыши Петербурга, тускло мерцающие в свете фонарей, расстилались передо мной, словно безмолвное, застывшее море. Здесь, среди белых колонн и ажурных перил, разговор принял совсем другие формы.

— Граф, – произнес Пурталес, его голос стал чуть ниже, потеряв свою светскую легковесность. – Я передаю вам привет от нашего общего знакомого, Генриха фон Клауца.

Я кивнул. Фон Клауц. Начальник прусской тайной полиции. Старый лис.

— Мы, – продолжил посол, его взгляд был прямым и серьезным, – весьма впечатлены вашей карьерой при дворе Его Императорского Величества. Ваше стремительное восхождение в высшие круги Российской империи не осталось незамеченным. И мы хотим подтвердить нашу готовность оказать вам любую помощь, которая может потребоваться. Располагайте мною, как пожелаете.

В его словах не было ни тени притворства, ни намека на услужливость. Только холодный, расчетливый интерес. Я понимал, что Германия, наблюдая за взлетом моего влияния на Николая, видела во мне потенциально полезный инструмент. В первую очередь немцы захотят рассорить Россию с Францией и вывести империю из союза. Что же… От обещал, никто не обнищал. А мне грех было не воспользоваться таким предложением.

— Господин посол, – ответил я, наслаждаясь моментом. – Ваша любезность мне весьма приятна. Если вы и Фон Клауц действительно хотите дружбы со мной, – я выдержал небольшую паузу – то у меня есть послание для наших общих друзей в Берлине. Германия должна оставаться нейтральной во время финского кризиса.

Пурталес мгновенно подобрался:

— В Великом княжестве ожидается какой-то кризис? – в его голосе прозвучала искренняя тревога.

Я медленно кивнул, не сводя с него глаз.

— Максимум – кайзер выскажет обеспокоенность, но не более!

Посол внимательно посмотрел на меня, взвешивая каждое слово. Он, без сомнения, понимал, что за этой, казалось бы, простой просьбой скрывается нечто гораздо большее.

— Хорошо, – произнес он наконец, его голос был твердым. – Я все сегодня же передам шифром в столицу. Можете быть уверены в этом, граф. Думаю, Берлин может пойти в этом вопросе навстречу. Но и у нас будут ответные просьбы.

— Я это понимаю. Союз с Францией?

— О, об этом еще пока рано говорить…

Посол вновь надел свою светскую маску, вернулся в зал, оставив меня наедине с холодом ночи и тяжестью собственных мыслей. Мне удалось сделать очень важный ход в этой новой игре.

***

Едва я вернулся в зал, как меня тут же отловил следующий в очереди. Лазарь Моисеевич Поляков, банкир, уже, казалось, бил копытом, ожидая своей очереди. Его глаза, круглые и блестящие, лихорадочно бегали по залу, выискивая меня. На бал Поляков нарядился на все сто - фрак, волосами, напомаженные до блеска... Вся его фигура излучала хищное предвкушение - с ним разговор предстоял еще более жесткий.

— Граф! – воскликнул Поляков, схватив меня под руку как посол полу часом ранее. – Мои искренние поздравления с вашими дворцовыми победами! Я уже наслышан о потоплении линкора под фамилией Гессе. Ха-ха-ха… Туда ему и дорога, очень опасный был человек.

И снова мы на балконе и снова сложный разговор. Банкир без промедления, принялся разворачивать передо мной обширную картину совместных предприятий и проектов. Чего тут только не было: железные дороги, порты, шахты, банки, спекуляции займами – жадность Полякова была невообразима, он, как та черная дыра, готов был всосать в себя всю Россию.

— Лазарь Моисеевич, – произнес я, прихватив банкира за пуговицу фрака, чтобы остановить этот поток. – Мне от вас пока нужно всего две вещи.

Поляков тут же подобрался, его глаза, до этого лихорадочно бегавшие, теперь сосредоточились на моем лице.

— Внимательно слушаю.

— Первое, – начал я, понижая голос. – Передайте вашим знакомым банкирам и промышленникам–старообрядцам – кто станет давать деньги партиям социалистов-революционеров, тот станет моим личным врагом. Я понятно выражаюсь?

Этот и следующий год были пожалуй, последними спокойными годами в империи. Уже начали возникать небольшие социалистические кружки в Харькове, Одессе, других крупных городах империи. Дальше они будут сливаться, объединяться в одну партию эсеров и резко радикализироваться. Я не помнил точную дату создания боевой организации, но это тоже было делом ближайших нескольких лет. Самое печальное – что на все это давали деньги и еврейские банкиры, и промышленники старообрядцы, которые по наивности или из политической близорукости, полагали, что смогут использовать социалистов в своих целях.

Глаза у Полякова забегали, он заюлил, словно уж на сковородке.

— Даже и мысли у московских тузов таких не было. Клянусь! Иначе бы я знал.

— Сегодня не было, – нажал я на банкира, – завтра появятся. Строго предупредите всех. Вы знаете - я слов на ветер не бросаю.

Революционные кружки все-равно будут расти - слишком велик крестьянский навес в провинциях, слишком много неустроенных, выкинутых на обочину жизни. Да и дикий капитализм в промышленности тоже подкидывает уголька в топку - рабочие тоже радикализируются. Но хотя бы этот процесс не будут накачивать сами промышленники и банкиры.

— Какое же второе дело? – попытался поменять тему разговора Поляков, его голос был чуть хриплым.

— Денежное, – кивнул я. – Здесь вы сможете заработать. Через год-полтора мне понадобится десять– пятнадцать тысяч землемеров. Желательно, чтобы они владели основами агрономии, были молодыми, готовыми к переезду в любые уголки империи. Я хочу, чтобы вы открыли во всех крупных городах соответствующие школы. Финансирование данного мероприятия я обеспечу. В ученики можно привлечь как людей из старообрядческой общины, так и ваших одноплеменников. Да, да, я знаю про черту оседлости, – сразу добавил я – Добьюсь у царя особого разрешения на выезд для наиболее активной молодежи, готовых послужить мне на этом поприще.

— Но зачем вам столько землемеров? – выпал в осадок Поляков, пытаясь осмыслить масштаб моего запроса. Его жадность боролась с непониманием.

— Пока не готов раскрывать все детали, – ответил я. – Позже все узнаете. Вы готовы заняться этим проектом?

— Ну раз деньги будут… – протянул банкир – То почему бы и нет. Но какова все-таки цель? Планируется земельная реформа? На этом можно прилично заработать, а что там заработать… озолотиться!

Его глаза, вновь заблестевшие от предвкушения прибыли, окончательно убедили меня – он согласится. В толпе, чуть поодаль, я заметил графа Витте, стоявшего с бокалом шампанского. Улыбка сама собой тронула мои губы. Сегодня был действительно удачный день. Все ключевые фигуры в сборе - улов сам идет в руки. Мне нужно было обязательно переговорить с будущим премьером России.

***

Граф Витте стоял у высокого арочного окна, его высокая фигура казалась высеченной из камня, а лицо, с характерными тонкими чертами и проницательными глазами, излучало неприступную задумчивость. И эта неприступность - работала. Рядом с министром никого не было. В руке он держал бокал шампанского, но не пил, лишь иногда слегка покачивал им, наблюдая за игрой пузырьков. Мне было известно, что Сергей Юльевич Витте, несмотря на свой практический ум, мог часами предаваться подобным размышлениям, и это говорило о его глубине.

Я остановился в паре шагов от него, не произнося ни слова. Мое присутствие он заметил не сразу, лишь спустя несколько секунд, медленно повернул голову. Его глаза, холодные и цепкие, скользнули по мне, задерживаясь на лице, на необычном узле галстука.

— Где-то вас я уже видел? — произнес он, его голос был низким, чуть хриплым. Его брови, густые и темные, слегка нахмурились.

Я выдержал паузу, позволил ему напрячь память, затем произнес:

— Граф ди Сан-Ансельмо.

Лицо Витте слегка дрогнуло. Он еще раз окинул меня взглядом, в его глазах вспыхнуло узнавание, а затем — легкое удивление.

— Точно! Вы сидели на премьере балета рядом со мной в первом ряду. — Витте сделал глоток шампанского, его взгляд стал еще более пристальным. — Так вот это про вас судачит вся столица? Вся эта мистика, спиритизм? Вызываете духов, крутите столик? Предупрежу сразу, граф, я человек взглядов практических, ни в какую мистику не верю…

— …и увлечений царя не одобряю, — закончил я за Витте мысль министра. Да, провокация. Но мне некогда было играть в светскую беседу - надо было сразу запомниться и расставить все точки над «i», понять, насколько он готов к конфронтации, насколько его позиции при дворе слабы.

Моя провокация Витте не понравилась. Его губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели, а желваки на скулах едва заметно заходили. Он явно сдерживал гнев, но вступать в открытую стычку он со мной не стал. Когда он ответил, его голос был нейтральным, отстраненным, словно он говорил о чем-то совершенно постороннем:

— Я далек в мыслях обсуждать увлечения Его Императорского Величества и Его Августейшей супруги. Каждый верит в то, во что ему удобно.

Осторожный – сделал вывод я. Именно такой, каким мне его описывали. Этот человек не будет рубить с плеча, не станет ввязываться в открытые конфликты, предпочитая оставаться в тени, выжидая удобного момента. И это было отлично. Сильный, уверенный в себе Витте не был мне нужен, он был бы слишком опасен. А вот со слабым, осторожным, пребывающим в опале — вполне можно было вступить в союз. Мой взгляд скользнул по его лицу, по его осанке, пытаясь уловить малейшие признаки его внутреннего состояния. Он держался внешне спокойно, но напряжение было видно.

В отчете Волкова я прочитал, что Витте выступил резко против аренды Ляодунского полуострова у Китая. Чем вызвал гнев великих князей, которые продвигали этот проект, видя в нем возможность для расширения влияния и обогащения. И сейчас министр находился в опале – стул под ним качался, его позиция была крайне неустойчивой. Последнее означало, что он нуждался в поддержке, в союзнике, который смог бы помочь ему вернуть утраченные позиции. А я нуждался в его уме, влиянии и в его способности проводить реформы.

Я не стал торопить события. Время работало на меня. Мы обменялись еще несколькими дежурными фразами о погоде и музыке, ни о чем не говорящими, но поддерживающими видимость светской беседы. Затем, слегка поклонившись, я вернулся к Стане, которая, заметив мое возвращение, тут же озарила меня своей ослепительной улыбкой.

Мы станцевали с ней еще один вальс, ее тело, гибкое и податливое, вновь отвечало на каждое мое движение, а аромат ее духов кружил голову, заставляя забыть о недавних разговорах с послами и министрами. Но затем княгиня потащила меня знакомиться с высшим истеблишментом Питера. Один за другим меня представляли графам, князьям, тайным советникам. Я стал звездой вечера. Все хотели узнать, когда состоится следующий сеанс Менелика, что он напророчил царской семье, какие еще тайны прошлого и будущего откроются через его дар. Я ловко уклонялся от острых вопросов, сохраняя загадочное выражение лица, лишь изредка бросая туманные фразы, которые только усиливали их любопытство.

Вечер постепенно закончился, гости начали разъезжаться. Лакеи в ливреях открывали и закрывали двери, кучера покорно ждали своих господ возле экипажей. Образаловалась даже пробка у крыльца дворца. Стана, которая не отходила от меня ни на шаг, взяла меня за руку, ее пальцы, тонкие и сильные, слегка сжали мою ладонь. Ее взгляд, устремленный прямо в мои глаза, был полон невысказанных желаний, ее губы, алые и влажные, казались такими близкими.

— Итон, — прошептала она мне на ухо — Ты же не уедешь так быстро?

Я заметил, что она надела мое колье, еще больше надушилась и подвела глаза.

— Это было бы опрометчиво — улыбнулся я, прихватил княгиню за талию, приблизил к себе — Хочу узнать, чем закончится вечер.

Стана сильно покраснела, потянула меня куда-то вглубь дворца. Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, миновали несколько полутемных залов, после чего оказались в будуаре. Тут было несколько оттоманок с мягкими подушками, трюмо, пара расписных ширм.

Княгиня, не говоря ни слова, припала ко мне, словно она была изголодавшейся пантерой. Она обхватила мою шею, сама первая поцеловала. Я почувствовал, как внутри меня загорается пламя, как кровь закипает в жилах. Черт возьми, неужели все будет так, прямо “с колес”??

Стана с жадностью расстегивала пуговицы пиджака, ее пальцы дрожали, словно в лихорадке. Я ощущал ее страсть, которая казалось, была сильнее любых приличий. Мы упали на оттоманку, платье, темно-синее, из дорогого бархата, задралось, обнажая стройные ноги в чулках. Стана сдавленно застонала, губы, горячие и влажные, целовали мою шею, мои уши, ее пальцы скользили по спине.

Ее тело извивалось под моими руками, словно змея, а ее губы шептали что-то неразборчивое, может быть даже по-черногорски. Она явно изголодалась по мужскому вниманию, по прикосновениям, по теплу, и я был готов дать ей все это. Ее стоны, сначала тихие, потом все сильнее по комнате. А что случилось, когда я добрался до ее груди… Мне кажется, она была готова кончить, когда я начал ласкать соски!

В этот момент, когда я справился с крючками, стянул с нее платье и наши тела уже были готовы соединиться, откуда-то из-за двери спальни раздался оглушительный грохот. Звук был таким резким, таким неожиданным, что мы оба вздрогнули, словно от удара молнии. Стана резко отпрянула, ее глаза, до этого затуманенные страстью, широко распахнулись от ужаса.

— Итон, — прошептала она, ее голос был хриплым, полным ужаса, — это муж, прячься!