Метанойя. Т-1. Второй шанс

Глава 1: Бур

МЕТАНОЙЯ. Том-1: Второй шанс

«Ты сам себе злейший враг».

Кто это ляпнул первым? Какой-нибудь бородатый зануда в простыне, у которого не было ни электричества, ни чувства юмора. Плевать. Он попал в яблочко.

Я строил штуки, которые разбирали мир на запчасти. И спал после этого как младенец. Кто их купит, в кого направит, сколько потом будут отскребать от стен — не моя смена, не мой цех.

А потом мир прислал счёт. С процентами.

Меня зовут Блэйк Уокер. Это моя история.

Глава 1. Бур

Радио орало.

Гитара драла воздух в клочья, барабаны молотили по ушам, и голос диджея едва продирался сквозь этот грохот:

— ...шесть сорок две утра, Нью-Ворлд, и если вы ещё спите — вы неудачники! На дворе четыре тысячи тридцать девятый год, а рок-н-ролл до сих пор не сдох, и мы...

Чёрный кабриолет вылетел из-за поворота, клюнул носом на выбоине и, не сбавляя хода, вгрызся колёсами в гравий. Встал наискосок, оттяпав сразу два парковочных места. Мотор рыкнул напоследок и заглох. Радио — нет.

Солнце лезло в глаза настырно, как коллектор. Оно только-только выкатилось из-за горизонта и теперь лупило золотом по хрому, по лобовому стеклу, по бетонному забору с колючкой поверху. Из-за забора тянуло холодом. Ветер щупал за шею.

Из машины выбрался высокий мужчина.

Седые патлы торчали во все стороны — их явно сушили не феном, а взрывной волной. Тёмные очки. Крошечная капля наушника в левом ухе. Чёрная кожаная куртка с задранным воротником, под ней белая рубашка, мятая честно, принципиально, с позавчерашнего дня. Джинсы. Туфли ценой в чью-то почку, припорошенные бетонной пылью.

Он потянулся, хрустнув всеми суставами разом, вырубил наконец радио ударом ладони и зашагал к воротам.

Над воротами висел щит. Буквально щит: стальной, начищенный до рези в глазах, с гравировкой по ободу. «ЭГИДА ДАЙНАМИКС. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН № 3». Под щитом топтались охранники в серой броне, с короткими автоматами поперёк груди.

Увидев высокого, они не потянулись к оружию. Они подтянули животы.

— Доброе утро, мистер Уокер. — Старший смены щёлкнул каблуками, и броня на нём лязгнула. — Мистер Райт ждёт вас на смотровой.

— Уже? — Уокер сдёрнул очки на кончик носа. — Он что, запустил её без меня? Вот же нетерпеливая сволочь.

Пропуск у него никто не спросил.

Полигон гудел. За ангарами ухал пневмомолот, на дальнем стенде визжала турбина, по бетону ползали погрузчики — сонные жёлтые жуки. Техник в замызганном комбинезоне, завидев Уокера, уронил ключ, поднял, уронил снова и в итоге просто спрятался за контейнер.

Открытая клеть лифта поволокла Уокера вверх по стальной ферме. Ветер здесь окреп и полез под куртку уже без всякого стеснения.

Наверху полигон распахнулся целиком. Серые квадраты бетона в шрамах от гусениц. Мачты датчиков. Крыши ангаров. А за забором до самого края неба лежала рыжая равнина, выскобленная дочиста. Только кое-где из песка торчали ржавые рёбра чего-то огромного и давно мёртвого — то ли зданий, то ли машин, то ли того и другого, сросшегося в одно.

И посреди бетона, на фоне этой рыжей мертвечины, стояла она.

Уокер улыбнулся и бросил в рот подушечку жвачки.

У перил площадки номер семь висел рыжий человек в тёмно-синем костюме. Именно висел: навалился на поручень локтями и обмяк, растратив все силы на то, чтобы доехать сюда к рассвету. Волосы он зачесал назад так гладко, что ни одна прядь не посмела взбунтоваться даже на этом ветру. Чёрный галстук, узел — безупречный. А под глазами набрякли синеватые мешки. Человек недоспал часа три и точно знал, кому этим обязан.

Уокер подошёл и от души хлопнул его по спине.

— Ну? Скажи, что она прекрасна. Можешь соврать, я разрешаю.

Рыжий зевнул. Широко, по-звериному, на секунду обнажив все зубы, — и тут же захлопнул рот, будто задвинул ящик с ножами.

— Шумно.

Земля икнула.

Внизу, по бетону, шла машина.

Шла. Ногами. Четыре опоры, каждая толщиной с вагон метро, поднимались и опускались с ленивой, скучающей тяжестью. Восемь сервоприводов на каждой выли, шипели и стонали, перекладывая вес. Двенадцать метров стали от земли до макушки. Опора опускалась — земля икала. Опора поднималась — в бетоне оставалась трещина, куда мог бы улечься взрослый мужчина. И не один.

На макушке вращался шар. Тёмный, гладкий, без единого шва — глаз без век.

Из шара выползла тонкая белая нить. Лизнула гранитную глыбу на краю площадки. И глыба сдалась. Без грохота, без крошки, без единой искры она распалась надвое, обнажив срез, ровный и блестящий, хоть брейся в него. Над срезом закурился дымок.

Камень выдохнул.

Уокер смотрел и улыбался — открыто, по-мальчишески, во весь рот. Самая красивая вещь из всех, что он когда-либо собирал. Он думал так про каждую новую. Но сейчас — знал.

— Видал, как она ногу ставит? — Он ткнул подбородком вниз. — Мягко. На носочек. Если под неё кто-нибудь попадёт, он даже не успеет сообразить, что уже стал ковриком. Гуманно, между прочим.

— Гуманность хорошо продаётся, — отозвался рыжий, не открывая глаз. — Запомни формулировку. Вставим в буклет.

В ухе мягко щёлкнуло.

— Частота лазера стабильна, — сообщил голос. Ровный, бархатный, с вежливостью дворецкого, которому известно про хозяина решительно всё. — Температура ядра в норме. Пульс девяносто шесть. Блэйк, ты улыбаешься.

— Заткнись, Нэмни. У нас интимный момент.

— Вношу в журнал: «Создатель доволен творением». Пометка: впервые за месяц.

— Иди ты.

Рыжий наконец оторвался от перил и выпрямился. Усталость слетела с него за одну секунду. Перед Уокером стоял уже другой человек: собранный, гладкий, с глазами, в которых работал счётчик.

— Хорошая вещь, Блэк.

Он говорил негромко и мягко. Так гладят собаку, прежде чем надеть на неё намордник.

— Очень хорошая. С такой малышкой реликвии прошлого из-под песка сами полезут. Археологи нам ноги целовать будут.

— Какие, к чёрту, археологи, Мартин? Я её под стройку делал. Она за ночь котлован под квартал выгрызет и даже не вспотеет.

— У хорошей вещи всегда больше одного применения.

— Не тяни кота. — Уокер снял очки и сунул их в нагрудный карман. Посмотрел прямо, в упор. — У тебя сейчас лицо человека, который уже всё продал и пришёл сообщить мне цену.

Мартин улыбнулся. Ему нравилось, когда его раскалывали. Это экономило время.

— Коалиция. Эксклюзивный заказ. Они видели твоих красавиц и хотят таких же. Только злых. Для войны в пустошах.

Уокер перестал жевать.

— Злых? На кой им злые буры? Фанатики там что, на шагоходах теперь рассекают?

— Понятия не имею. И заметь — не спрашиваю. — Мартин стряхнул с рукава пылинку, которой там не было. — Люди, которые платят миллиарды, не любят вопросов. А я не люблю терять людей, которые платят миллиарды.

— Ядро не потянет. — Уокер ткнул пальцем вниз, туда, где машина как раз заносила переднюю ногу. — Это не броня, Мартин, это сердце. Нежное, капризное, гениальное сердце. Сунешь в него боевую нагрузку — лопнет. И половина Нью-Ворлда станет очень плоской и очень тёплой.

— Значит, сделай так, чтобы не лопнуло. — Мартин развёл руками, сама невинность. — Ты же обожаешь слово «невозможно». Ты от него заводишься. Сделаем две линейки: мирную — для прессы и детских энциклопедий, военную — для денег. И будем в шоколаде, Блэк. По самые уши.

Говоря это, он смотрел не в лицо Уокеру.

Лицо Уокера умело врать: кривиться, скучать, закатывать глаза, посылать к чёрту. Мартин смотрел на руки. Руки не врали никогда. Пальцы правой уже выбивали по перилам рваный, быстрый ритм — Уокер начал считать.

Мартин отвёл глаза к горизонту и позволил себе улыбку шириной в полмиллиметра.

Крючок сел.

— Ладно, — буркнул Уокер. — Придумаю что-нибудь. Но не к пятнице. Её надо раздеть до последнего болта, пересчитать, перечертить. Нельзя просто погладить ядро по головке и попросить: не взрывайся, пожалуйста, папочка расстроится.

— Три недели.

Это прозвучало не вопросом.

— Потом сборка прототипов и показ для генерала Ефремова. Кстати, о генерале. Завтра маленький фуршет. Отмечаем подписание.

Уокер медленно повернул голову.

— Подписание? Ты уже подписал? Без меня?

— Блэк. — Мартин произнёс это имя с бездонным, отеческим терпением. — Ты строишь. Я продаю. Помнишь?

— Мог бы хоть сообщение кинуть. «Продал твою малышку армии. Целую. Мартин».

— Мог бы. Но тогда ты всю ночь придумывал бы, почему это плохая идея. А так ты всю ночь собирал мне шедевр. — Мартин уже шагал к лифту. — Придёшь?

Уокер поплёлся следом, договаривая ему в спину. Мартин всю жизнь уходил на полуслове, а Уокер всю жизнь догонял.

— Приду. Но без костюма. В костюме я похож на покойника, которого забыли закопать.

— Я перестал на это надеяться лет десять назад. — Мартин вдруг остановился и потянул носом. — Погоди. Это что, жвачка? Ах ты жук. Делись.

— Купи свою, миллиардер.

Но подушечку выдавил. Мартин закинул её в рот и прикрыл глаза.

— Наконец-то. Хоть что-то свежее в этой жизни.

Он шагнул в клеть. Уокер задержался на краю площадки и оглянулся.

Внизу, в стеклянной будке, операторы защёлкали тумблерами. Шар на макушке мигнул, и белая нить втянулась обратно — юрко, по-ящеричьи. Машина застыла посреди шага, с занесённой над бетоном ногой. Прислушалась к чему-то под землёй.

Стало тихо.

Не по-настоящему, конечно: за ангарами всё так же бухал молот, на дальнем стенде скулила чужая турбина. Но Уокер их больше не слышал. Для него полигон оглох.

Он смотрел на свою машину и пытался понять, что чувствует.

Пять минут назад всё было просто: он был счастлив. Теперь в счастье что-то плавало. Мелкое, мутное, вроде волоса в супе. Уокер поковырял это чувство, не нашёл ему названия и решил, что просто не выспался. Люди всегда решают, что не выспались, когда не хотят знать правду.

Он молчал и смотрел на свой бур. На свой идеальный бур.

— Ладно, — сказал он ей. Не Мартину. Ей. — Что-нибудь придумаю.

Хрустнул шеей и шагнул в клеть. Мартин зевал там, привалившись к решётке.

— Я уж думал, ты там прирос.

— Отвали.

* * *

Над городом торчала игла.

Стеклянная, сизая, она протыкала утренний смог и уходила куда-то под самые облака. Всё остальное — жилые соты, эстакады, крыши, рекламные экраны — жалось к ней снизу. Магистрали сбегались к её подножию со всех концов. Ветки метро ныряли под неё и выныривали с другой стороны. Автобусы делали вокруг неё круг почёта и только потом расползались по районам. Город лип к этой игле, как железные опилки к магниту.

А на самой макушке, выше смога, горели неоновые буквы. Синие, огромные, видные из любого окна на двадцать километров вокруг. Над буквами сиял щит.

«ЭГИДА ДАЙНАМИКС».

Тот же щит, что висел над воротами полигона.

Лифт глотал этажи пачками. Мимо проносились лаборатории, сборочные цеха, белые халаты, роботы-манипуляторы, гудящие боксы за бронестеклом. Встал на предпоследнем.

— Господи, Уокер. — Мартин тёр глаза. — Как ты это делаешь? Не спишь неделями и выглядишь... ну, примерно так же паршиво, как всегда. А я одну ночь недосплю — и уже труп.

— Не завидуй. Попробуй как-нибудь не поспать месяц. Узнаешь, о чём по ночам шепчет холодильник.

Мартин хлопнул по выключателю.

Свет вспыхнул, и лаборатория явилась во всей красе. Казалось, здесь взорвалась свалка, а потом кто-то вручил ей премию.

Детали валялись на столах, под столами, на стульях, давно разучившихся быть стульями. Инструменты — половину Мартин видел впервые, вторую предпочёл бы не видеть вовсе. Чертежи громоздились кипами, и по ним расползлись жёлтые материки засохшей колы. На верхнем листе, прямо поверх расчёта нагрузок, темнело кольцо от кружки, и цифры обтекали его стороной. Уокер считал в объезд.

Мартин перешагнул через какой-то блок и даже не поморщился.

Он давно всё взвесил. На одну чашу — бардак, кола, хамство, вечные опоздания, звонки в пять утра. На другую — то, что этот человек умел собирать из мусора. Вторая чаша всякий раз швыряла первую об потолок. Мартин умел считать и потому помалкивал.

Он бросил пиджак на кресло, прямо поверх каких-то плат, и упёрся ладонями в стол.

— Итак. Половина этой башни стоит на твоих чертежах, Блэк. Вторая — на моих звонках. Давай сделаем так, чтобы она подросла ещё этажа на три. Что ещё мы подарим генералу?

Уокер плюхнулся в своё кресло. Кресло взвизгнуло.

— А они что-то ещё заказывали?

— Нет. Поэтому и подарим. Заказанное — это сделка. Незаказанное — это дружба. А дружба с армией — это бессрочный контракт на снабжение. — Мартин чуть наклонил голову. — Им нужны буры? Прекрасно. Мы привезём буры и бантик. Пусть генерал запомнит, кто подарил бантик. Тогда к этой кормушке не подползёт ни один конкурент.

— Зачем бантики? Я делаю лучшее оружие на планете. Они и так приползут. На коленках.

— Приползли только сейчас. — Мартин постучал ногтем по столу. Раз. Другой. — Напряги своё серое вещество. Что подарим?

— Без задачи? Без задачи я тебе разве что тостер с ракетным двигателем соберу. Чего им надо?

— Им надо что-то, что размажет фанатиков парой выстрелов. Эти крысы поумнели. Роют рвы, ставят ловушки, засаживаются там, куда танк не пролезет. Прячутся в руинах старых городов — а руины эти они знают, как собственный карман. Наши солдаты — нет. Наши солдаты там ноги ломают и без всяких фанатиков.

— О-о-о.

Уокер оттолкнулся от пола, и кресло завертелось волчком.

— Тогда спутник. Высокоточное орбитальное наведение. Навёлся, жмёшь кнопочку — и ба-бах! — Он раскинул руки, изображая взрыв, и едва не смахнул со стола паяльник. — Кровь, кишки, салют, генералу медаль, все счастливы! Минусы: спутники придётся перепаять под систему. И нужна разведка. Спутник не экстрасенс, ему надо показать, куда бахать.

Он говорил это сияя. Кровь и кишки звучали у него как слова из анекдота.

Он их ни разу не видел.

— Разведку дадим? — спросил Мартин.

— Дадим. — Уокер затормозил каблуком. — Был у меня год, когда я не спал. Вообще. От скуки собрал дронов — маленьких, с ладонь. И воткнул в них лучшее, что я вообще придумал. Модуль невидимости. Свет его обтекает, понимаешь? Смотришь в упор — видишь стену за ним. Ни контура, ни тени, ни хрена.

Он помолчал, любуясь чем-то, что видел он один.

— Одна беда. Жрут батарею, как беременные. И это не лечится. Либо изобретай вечный двигатель, либо смирись.

— Ты гений, Блэк.

Мартин уже натягивал пиджак.

— Готовь всё. Я в офис, фуршет сам себя не организует. Завтра в восемь. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

— В идеальной вселенной, — бросил Мартин с порога и исчез.

Уокер зевнул и встал. Нужен был кофе. Без кофе мозг у него заводился старым дизелем на морозе: чихал, кашлял и глох.

В ухе щёлкнуло.

— Ты правда вот так их отдашь? — спросил Нэмни.

— Кого?

— Дронов. Буры. Всё.

— А что? — Уокер пожал плечами. — Пусть работают. Железо должно пахать, а не пылиться у меня под столом. Технологии служат человечеству — вот пусть и служат.

— Раньше ты за каждый винт глотку грыз.

— Раньше я был молодой и жадный. Теперь я просто гениальный. Мне некогда.

Пауза. Для машины, которая перебирает миллион вариантов за миг, — бесконечная.

— Но разве служить они должны именно так?

— Нэмни. Заткнись. Не грузи с утра.

Он выковырял наушник из уха, щёлкнул выключателем и сунул в карман. Слишком резко для человека, которому плевать.

Вопрос царапнул. И царапнул потому, что прозвучал вторым. Первым его задал погасший бур — молча, там, на полигоне, когда застыл с поднятой ногой.

* * *

В кафетерии пахло жжёным сахаром и мокрыми салфетками.

Уокер шёл к стойке и гонял в голове ядро. Контур охлаждения, нагрузка на оболочку, распределение тепла — уравнения строились в шеренги и шагали в ногу. Ещё чуть-чуть — и в строю откроется брешь, через которую можно будет пролезть к решению.

За стойкой громоздился Джошуа — гора мяса в фартуке. Татуировка на его предплечье расплылась от времени до состояния синяка с претензией. Он кивал под какой-то бит, уткнувшись в планшет. Увидел Уокера, выдернул наушник и расплылся в улыбке. Улыбка не сулила ничего хорошего.

— Хей, йоу, Блэк! А твой любимый опять разобрали. Я ж говорил — приходи раньше.

Строй уравнений в голове у Уокера рассыпался. Весь. Разом. Солдаты разбежались по кустам, и собирать их обратно было бесполезно. Одного не того слова хватало, чтобы сорок формул улетели в мусорку. Проверено тысячу раз.

— Джош. Скажи, что ты шутишь. Скажи, или я разберу эту кофемашину и соберу из неё тебе новую печень.

— Не шучу, брат. Тип из логистики унёс последние три пачки. Я ему говорю: Блэйк тебя найдёт и пересчитает тебе позвонки! А он даже не моргнул.

— Я не считаю позвонки. Скука смертная, их всего тридцать три.

Уокер навис над автоматом, барабаня пальцами по крышке. Этикетки за стеклом пестрели названиями одно гаже другого. Он ткнул в то, что звучало хотя бы не как диагноз. Автомат подумал, заурчал утробой и выплюнул стаканчик.

Глоток.

Уокера перекосило. На вкус — батарейка, лизнутая с похмелья.

— Это не кофе. Это кофе, которому рассказали про кофе. Через третьи руки. Шёпотом.

— Знаю, — философски вздохнул Джошуа. — Но ты ж всё равно выпьешь. Других вариантов нет.

— Я это вылью нахер.

Стаканчик описал дугу и шлёпнулся в урну у выхода. Уокер вышел следом, не оглядываясь. Джошуа помахал ему в спину и снова закивал под свой бит.

* * *

Мартин шёл по коридору верхнего этажа и пил кофе.

Кофе был превосходный. Его минуту назад принёс паренёк из логистики — сам, без всякой просьбы. Покраснел до ушей и сунул стаканчик Мартину в руку с лицом человека, отдающего последнее. Мартин кивнул ему, не запомнив лица. Названия кофе он тоже не спросил.

Рядом семенил Коул. Тощий — запятая в дорогом костюме. Очки, инфопланшет, прижатый к груди. Говорил Коул очередями, без пауз и знаков препинания, и Мартину приходилось мысленно переводить его на человеческую скорость.

— Фуршет-завтра-генерал-Ефремов-подтвердил-двенадцать-от-коалиции-шесть-инвесторов-четыре-журналиста.

— Журналистов убрать.

— Оставлю двоих. Ручных.

— Всех. — Мартин отхлебнул. — Ручные тоже кусаются, Коул. Просто позже и больнее. Завтра нас официально нигде нет. Это даже не деловая встреча. Это ужин старых друзей, которые совершенно случайно делят миллиарды.

Коул несколькими тычками вычистил прессу из списка.

— Мистер Уокер будет?

— Будет. Опоздает минут на сорок, явится в своей кожанке и ещё обидится, что все пришли раньше него.

Коул хмыкнул. Он видел это сотни раз. Уокер в коже, Райт в костюме — встанут рядом с бокалами и будут смотреться героями двух разных фильмов, которые пьяный монтажёр склеил в один кадр. И почему-то этот кадр будет работать.

— Поставь рядом с ним человека с бутылкой, — сказал Мартин.

Коул впервые за весь разговор поднял глаза от планшета.

— Зачем?

— Затем, что сам он не наливает. Блэк не пьёт, пока ему не нальют. А когда нальют — уже не останавливается. Пусть наливает тот, кто умеет считать до трёх.

Мартин остановился у двери своего кабинета.

— Он нужен мне завтра с головой, Коул. Голова у него — единственное, чего я не смогу купить второй раз.

Коул кивнул, ткнул в планшет. Дверь кабинета закрылась за ними беззвучно и плотно — сейфовая.

* * *

Уокер возвращался через научное крыло и злился. На кофе. На Нэмни. На утро, которое так хорошо начиналось.

Стены здесь были стеклянные. За ними шуршали белые халаты, мерцали мониторы, что-то булькало и пищало. Обычно Уокер пролетал этот коридор, не поворачивая головы.

У инженерной он затормозил.

За стеклом стояли двое. Халаты на них были белые, как у всех. Только эмблема на груди — чужая. Чёрный круг, рассечённый красной трещиной. И под ним мелкие буквы: «КРОНОС ИНДАСТРИЗ».

— Снова здорово, — процедил Уокер.

Мимо как раз проскакивала лаборантка с папкой. Он поймал её за локоть.

— Эй. Ты. Это что за ряженые? Цирк приехал, а меня не позвали?

Лаборантка дёрнулась и прижала папку к груди. Про главного инженера в этом здании рассказывали шёпотом, в курилках, и знакомиться с ним лично она явно не собиралась.

— Это... учёные по обмену. Вы разве не знали, мистер Уокер?

— Не знал чего?

— Мистер Райт договорился с «Кроносом». Об обмене специалистами.

Она уставилась себе под ноги.

Уокер молчал секунду.

Второй раз. Второй раз за одно утро. Контракт с армией — подписан без него. Чужие халаты в его крыле — пущены без него. «Ты строишь, я продаю». И Уокер вдруг понял — сразу, целиком, холодком по загривку, — что в этой формуле продать можно не только то, что он строит.

— А, — сказал он. Ровно. Слишком ровно. — Вот оно что. Ну ладно. Свободна.

Лаборантку сдуло.

Уокер повернулся к стеклу.

Женщина. Короткие тёмные волосы, острые скулы, руки скрещены на груди. Она смотрела прямо на него и не моргала. Не улыбалась, не отводила глаз, даже не делала вида, что занята чем-то ещё. Смотрела насквозь — цепко, деловито, с лёгким прищуром. Ломбардный взгляд: сколько дать и не подделка ли.

Мужчина рядом, на полшага позади, был выше её на голову и вдвое шире. Он смотрел в пол. Лицо у него было пустое, гладкое — экран, из которого выдернули шнур.

Уокер мысленно сплюнул и пошёл дальше.

Взгляд пошёл за ним.

Уокер чувствовал его спиной: холодная точка между лопаток, словно туда приложили монету из морозилки. Пять шагов. Десять. На двенадцатом он не выдержал и развернулся — рывком, зло, уже набирая в грудь воздух, чтобы наорать.

Женщина всё ещё смотрела.

Она не шевельнулась. Только теперь, когда он обернулся, уголок её рта дрогнул и тут же встал на место. Щёлк. Замок закрылся.

И Блэйк Уокер, который в жизни ни перед кем не опускал глаз, даже перед советом директоров, вдруг почувствовал себя посреди коридора собственной компании вещью, на которую уже налепили ценник.

— Какого хрена? — сказал он вслух.

Глава 2. Оружие прошлого

Коридор промолчал.

За стеклом пискнул прибор. Лаборант с тележкой принял вопрос на свой счёт, вжал голову в плечи и нырнул в первую попавшуюся дверь.

Женщина не ответила тоже. Она подержала Уокера на взгляде ещё секунду — ровно столько, сколько сочла нужным, — и спокойно отвернулась к монитору.

Отпустила.

Первой. Сама. Когда захотела.

Уокера обожгло. Не взгляд — взгляд он бы ей простил. Обожгло то, что поводок отстегнули без спроса и тут же потеряли к нему всякий интерес.

Он развернулся и пошёл. Нарочно медленно, вразвалку, руки в карманах: пусть любуется спиной человека, которому плевать. До поворота было сорок два шага. Он их сосчитал. И ни разу не обернулся.

Ни одно уравнение в жизни не давалось ему так тяжело.

***

Дверь лаборатории отъехала, и в нос ударила канифоль.

Под потолком висел сизый дым паяльника, лениво закручивался кольцами и пах горячо, едко, сладковато. Пах берлогой. Единственным местом в этой стеклянной игле, где Уокер разрешал себе снять куртку, а если никто не видит — и туфли.

За верстаком, сгорбившись над лупой, сидела женщина лет сорока. Тёмные волосы стянуты в тугой узел, и через них, от виска к затылку, бежала одна-единственная седая прядь — молния, застрявшая в грозовой туче. Жало паяльника клюнуло плату, плата сердито зашипела. Женщина и бровью не повела.

— Уокер. Ты опять развёл тут бардак. Я тебе не уборщица.

— Где бардак? Было чисто. По моим меркам — операционная.

— По твоим меркам помойка — это экосистема.

Он фыркнул, прошёл в дальний угол, рухнул в кресло у своего стола — и застыл.

Стол сиял.

Голая, вытертая досуха столешница бесстыже отражала лампы. Ни отвёртки. Ни пинцета. Ни мультиметра, который годами жил слева, у кружки. Да что мультиметр — пропала сама кружка.

— Ты ел? — спросила женщина, не отрываясь от лупы.

— Ел. — Уокер дёрнул один ящик, второй. Пусто. Пусто. — Рина. Где. Мои. Инструменты.

— Когда ел?

— Не помню! При чём тут вообще это?!

Он хлопнул ладонью по столешнице, и пустой стол гулко ухнул.

— Твою мать, Рина, ну кто тебя просил?! Всё лежало на своих местах! Я паяльник находил с закрытыми глазами! Я пинцет по запаху чуял! А теперь сижу в чужой квартире, где меня никто не ждал!

— Значит, не ел.

Весь этот фейерверк Рина пропустила мимо ушей, даже не сбившись с ритма. Плата под её рукой снова зашипела.

— Сядь. Слева на верстаке.

На углу верстака стоял контейнер. Пластиковый, мутный, с испариной на крышке. Уокер его в упор не замечал: он вообще плохо видел вещи, которые нельзя разобрать на детали.

Он подцепил крышку ногтем. Оттуда дохнуло тушёным мясом, перцем, чем-то тёплым и домашним, и желудок, молчавший с позавчерашнего дня, вдруг заскулил голодным псом под дверью.

Злость сдулась. Вся, разом, с тихим присвистом.

Уокер хмыкнул, выудил вилку и принялся есть — жадно, по-волчьи, почти не жуя.

Рина паяла. Не поднимая головы, она вытянула ногу и носком ботинка толкнула нижний ящик соседнего стола. Ящик выехал. Внутри по росту, рядком, лежали его инструменты. Отмытые, рассортированные, разложенные с оскорбительной аккуратностью.

Уокер кивнул ей с набитым ртом. Она не видела. Ей и не требовалось.

Он ел и смотрел на неё исподлобья.

Мартин спрашивал его: «Готово?» Совет директоров спрашивал: «Когда?» Генералы скоро начнут спрашивать: «Сколько?» И только эта женщина с молнией в волосах изо дня в день задавала самый бессмысленный и самый важный вопрос на свете. Уокер не сказал ей спасибо. Говорить спасибо он не умел, и учиться было поздно. Он просто подобрал вилкой всё до последней крошки.

Для Рины это значило больше любых слов. Оба это знали и оба об этом молчали.

Молчание было их общей привычкой. Рина не лезла к нему, когда он думал, а думал он почти всегда. Он не лез к ней, когда она паяла, а паяла она тоже почти всегда. На этом и держался союз.

Только думать сегодня не получалось.

На изнанке век стояла та женщина. Острые скулы. Скрещённые руки. Прищур, назначающий цену. И верзила у неё за плечом — с лицом, из которого давно съехали жильцы.

Чепуха. Два чужих халата в коридоре. Мартин вечно кого-то куда-то пускает: Мартин торгует всем, что не прибито, и половиной того, что прибито. Чего тут дёргаться?

Но под рёбрами завелось что-то мелкое, холодное и деловито скреблось.

Бывает такое: небо ещё синее, солнце ещё жарит, а ласточки уже чиркают брюхом по асфальту. Уокер ничего не смыслил в ласточках. Он просто перестал жевать.

Левый висок прострелило тонкой иглой — ровно туда, где весь день сидел наушник.

Уокер поморщился, отодвинул контейнер и вытолкал из головы и женщину, и верзилу, и ласточек, о которых не имел понятия.

Мысли ушли.

Боль осталась. И, судя по всему, заночевала.

***

— Господи-и... Башка-а...

Лестница ввинчивалась вверх белой спиралью. Стекло, бетон, ни одного прямого угла — дом тёк, изгибался и ловил свет всеми плоскостями разом. Архитектор называл это «дыханием пространства» и взял за эти два слова отдельный гонорар. Сейчас пространство дышало закатным солнцем прямо в зрачки. Каждое окно било наотмашь.

Хозяин дома полз наверх, одной рукой вцепившись в перила, другой — в собственный череп. Придерживал, чтобы не раскололся. Волосы торчали дыбом. Под глазами налились две сизые сливы.

— Недосып или пересып? — участливо осведомился потолок.

Голос был всё тот же — бархатный, с ехидцей, — только теперь он сочился отовсюду: из динамиков над лестницей, над кухней, в каждой комнате. Днём Нэмни сидел у Уокера в ухе. Вечером Нэмни становился домом.

А дом был огромен. Двенадцать комнат, панорамные окна, бассейн, в котором никто не плавал, гостевые спальни, в которых никто не гостил. Двенадцать комнат на одного человека и один голос. Уокер давно перестал это замечать. Дом — замечал.

— Оба... Всё сразу... Боже правый...

Уокер добрёл до кухни, сунул стакан под кран и опрокинул в себя воду в три глотка. Упёрся ладонями в столешницу и уронил голову.

— Нэмни. Ставлю всё состояние Мартина: я сейчас вылитая старуха с косой.

— Позволь уточнить, — отозвался Нэмни со сладострастием зануды, дождавшегося своего часа. — Около двух тысяч лет назад канон сменился. Смерть с тех пор изображают мужчиной в чёрном капюшоне. С луком и стрелами.

Поправки Нэмни бесили всегда. Сегодня каждая вкручивалась в висок шурупом.

— Да какая разница, в какое тряпьё рядят смерть всякие кретины?!

Уокер выпрямился, и голова отозвалась колокольным гулом.

— Её нет! Нет никакого мужика с луком! Нет бабки с косой! Есть остановка сердечной мышцы, кислородное голодание мозга и распад белков! Химия! Биология! Физика, мать её! На дворе четыре тысячи тридцать девятый год, мы гоняем по полигону двенадцать метров шагающей стали — а люди до сих пор малюют себе страшилки на ночь! Позор! Плевок в лицо науке!

Он раскраснелся, хрустнул поясницей и уже вполне бодро зашагал в ванную. Хороший приступ презрения лечил Уокера надёжнее любой аптеки.

— Вообще-то...

— Заткни-и-ись. — Он протянул это на целую октаву. — Умоляю. Ещё одно уточнение — и я перепрошью тебя в соцсеть для подростков. Будешь лепить сердечки под селфи до конца времён.

— Тогда тебе придётся переписать весь мой код, злыдень.

Уокер рыкнул и хлопнул дверью ванной.

Часы над раковиной показывали 18:04.

Фуршет начинался в восемь. Уокер не просто опаздывал — он ещё и не начинал собираться. Мартин стерпит, Мартину не впервой. А вот генералы, если верить слухам, к таким шуткам равнодушны.

Он выдавил пасту на щётку и сунул её в рот. Торопиться было бессмысленно. Опоздание свершилось и висело над ним погодой, законом природы, с которым глупо спорить.

Щётка жужжала, а в голове медленно проворачивалось ядро бура. Слой за слоем. Контур за контуром. И в каждом находилось слабое место, где боевая нагрузка рвала оболочку мокрой бумагой. Зеркало запотело. Не вынимая щётки, Уокер вывел пальцем на стекле три строчки формулы. Посмотрел. Зачеркнул среднюю. Написал рядом новую. Стёр всё ладонью.

Не то.

А в голову без спроса пролезла женщина за стеклом. Он её выпихнул. Она вернулась. Он сплюнул пасту, прополоскал рот и решил думать после кофе.

Побрился. Постоял под душем. Побрился снова — в первый раз пропустил полщеки. Час улетел.

Когда он спустился на кухню, домашние роботы уже позвякивали посудой: яичница, тосты, апельсиновый сок. Завтрак. В семь вечера. Роботы давно перестали удивляться.

— Набрать Мартина? — спросил Нэмни. — Предупредить, что ты опять...

Уокер задумался, держа вилку над тарелкой.

— Нет. Отмазку я ещё не придумал.

— Дело хозяйское.

***

Внизу, у вращающихся дверей бизнес-центра, швейцары в белых перчатках встречали лимузины. Выше, на сорок каком-то этаже, сотня людей надрывалась ради одного вечера: официанты строились шеренгами, техники гоняли свет, кто-то в третий раз переставлял вазу с орхидеями на полметра влево. И обратно.

А хозяин вечера стоял в мужском туалете и репетировал перед зеркалом.

— ...и вот что я хочу вам сказать, господа!

Мартин запнулся.

На том же месте. В шестой раз. Фраза торчала посреди речи порогом, и он раз за разом цеплялся за неё носком.

Он посмотрел на своё отражение — долго, без всякой жалости. Потом скомкал листок и швырнул в унитаз.

— Семнадцать лет, — сообщил он зеркалу. — Семнадцать лет я продаю людям то, чего они в глаза не видели. И споткнусь об абзац? Что там Блэк говорит? К чёрту планы, импровизация рулит.

Он нажал на смыв. Речь закружилась и ушла в канализацию.

Потом Мартин улыбнулся зеркалу. Перебрал улыбки одну за другой, проверяя каждую на свет. «Рад вас видеть». «Какая честь». «Мы непременно обсудим это позже». Третью он задержал подольше. Сегодня она пригодится.

У двери его караулил Коул. Мартин ещё не успел вытереть руки, а тот уже открыл рот.

— Официанты?

— На позициях.

— Алкоголь, закуски, десерт?

— Виски из СРКР, лучший, какой нашёлся. Шампанское из погребов восточного побережья ССА. Вино с виноградников СРКР, урожай отменный. Закуски из трёх люксовых ресторанов, доставлены, разложены. Десерт через двадцать минут.

Коул выпалил это на одном выдохе и вдохнул, лишь поставив точку.

— Сигары?

— Сигары, пепельницы, гильотины. Всё лучшее.

— Гости?

— Генерал Ефремов задерживается: в седьмом секторе у них пропал конвой. Прессы нет, как вы велели. Учёные, инвесторы — почти все на месте.

Коул споткнулся. С ним такого не случалось никогда.

— И ещё. Я взял на себя смелость пригласить двоих учёных по обмену. Из «Кроноса».

Мартин остановился посреди коридора.

— Кира и Том Глейды?

— Да.

— Зачем?

— Атмосфера. И укрепление вашего союза с господином Леандросом.

Мартин медленно повернул голову. Улыбнулся. Третьей улыбкой из зеркала.

— Коул. В следующий раз, когда возьмёшь на себя смелость, сначала принеси её мне. Я хочу знать, какого она размера.

Коул сглотнул и кивнул.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Надеюсь, хоть его самого сегодня не принесёт.

Мартин потёр переносицу.

— Опаздывающий?

— Не звонил.

— Значит, не придумал отмазку. — Мартин тут же повеселел. — У него так с пятого класса. Объявится — шепни. Я опять забыл купить жвачку, а у Блэка в карманах, по-моему, филиал фабрики.

— Простите, мистер Райт. — Коул поправил очки. — Вы правда знакомы так давно?

— С первого класса. В третьем заговорили. В четвёртом стали не разлей вода. Не секрет. А что?

— Меня иногда поражает, сколько вы ему прощаете.

Мартин рассмеялся — легко, искренне — и хлопнул Коула по плечу так, что тот качнулся.

— Прощаю? Я ему ничего не прощаю, Коул. Я его капитализирую.

Он поднял палец.

— Кому интересен очередной гений в белом халате? Таких в каждом институте по сотне. Они пахнут формалином и разговаривают шёпотом. А у нас — наглый рокер в коже, которому плевать на этикет. Его хамство — бренд. Его опоздания — шоу. За шоу платят. А то, что он собирает в своей конуре, окупает любой спектакль с горкой. Расслабься. Это наш стиль.

Он подмигнул и скрылся в зале. Вошёл улыбкой вперёд.

— Стиль, — повторил Коул пустому коридору.

Снял очки. Протёр краем галстука. Надел. И пошёл дальше.

***

Мартин пересёк зал, рассыпая кивки направо и налево, и причалил к столику у окна.

Там его ждала женщина в изумрудном платье и две девочки-подростка по бокам.

— Готова, дорогая?

Он обнял жену за талию. Она обернулась и с улыбкой коснулась губами его щеки.

— Ещё бы! Мы сто лет никуда не выбирались.

— Повода не было, Эбигейл. Сегодня есть. Спасибо гениальной голове Блэка.

— Па-ап.

Младшая перекатилась с пятки на носок и обратно. Огненно-рыжая — отцовская масть, — вся в веснушках, вся в блёстках. Денег на ней было надето столько, что платье, казалось, звенело при ходьбе.

— Это надолго? У меня вечеринка с друзьями!

— Подождёт твоя вечеринка. — Мартин щёлкнул её по носу. — Нашей семье надо светиться на людях, Кирин. Не дерзи никому. Держись мамы.

— А мистер Уокер тоже придёт?

Это спросила старшая.

Тихая, сутулая, с очень длинными белыми волосами — она носила их занавеской, чтобы при случае было за чем спрятаться. Светлые глаза. Ни одной рыжей искры.

Не родная.

Мартин не изменился в лице. Он лишь взял её за руку повыше запястья и мягко отвёл в сторону, пока Эбигейл поправляла Кирин бретельку. Мягко — для зала. Пальцы же сомкнулись хваткой, которой берутся за ручку чемодана.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, не переставая улыбаться залу. — Стой тихо и не вздумай меня позорить. Я от тебя натерпелся на десять лет вперёд. И к Уокеру не подходи. Даже близко. Он мой друг, Рейчел, и я не позволю твоей тупости испортить то, что я строил двадцать лет.

Рейчел знала этот голос.

Тихий, ровный, бархатный — для чужих ушей. Он никогда не кричал. Ему не требовалось. От этого голоса у неё с детства холодели пальцы и пересыхало во рту, и с годами ничего не изменилось, кроме того, что она научилась не плакать при людях.

— Как тебе будет угодно, отец.

Она опустила голову, и белая занавеска упала.

Кирин говорила «пап». Рейчел говорила «отец». Разницу за этим столом давно никто не слышал.

***

В восемь зал наполнился до краёв и загудел.

Хрусталь звякал. Смокинги шуршали. Кто-то смеялся на полтона громче, чем было смешно. Официанты скользили между спинами, держа подносы на растопыренных пальцах, и ни один бокал на подносах не дрогнул. Гости держали свои бокалы пропусками — повыше, на виду, — и все до единого смотрели мимо собеседника: туда, где мог объявиться кто-нибудь поважнее.

Ефремов вошёл, и зал подвинулся.

Высокий, наголо бритый, в длинном чёрном плаще. Под плащом — грубый свитер, армейские штаны, тяжёлые берцы. По щеке расползся старый побелевший ожог, и генерал не собирался его прятать.

Паркет он пересекал по-пехотному: отмечал выходы, окна, спины. Люди с бокалами расступались, сами не понимая зачем. От него пахло холодом и машинным маслом — утренним ангаром. Рядом с этим запахом весь фуршет с его виски, орхидеями и скрипками вдруг съёжился в декорацию, которую через час разберут.

Час назад этот человек слушал доклад о пропавшем конвое. Теперь ему совали тарталетку.

— Генерал Ефремов!

Мартин двинулся навстречу, протянул руку и включил самую дорогую из своих улыбок.

— Рад вас видеть! Искренне!

— А я вас представляла иначе, — растерянно призналась Эбигейл. — В форме, с орденами...

Ефремов молча пожал Мартину руку. Коротко и сухо: подписал приказ.

— Давайте без реверансов. Я не за канапе приехал. Где Уокер?

— Будет с минуты на минуту, генерал. И мы начнём. Не переживайте.

— Я разучился переживать, Райт. А вот раздражаться — нет.

— Ну что вы! Выпьете?

— Было бы за что.

Через несколько минут у локтя Мартина бесшумно вырос Коул.

— Его всё ещё нет.

— Я в курсе.

Мартин поднёс к губам бокал. Бокал был пуст уже минут десять. Он поставил его на поднос пробегающего официанта, взял полный и не притронулся.

Тридцать ходов на этот вечер он расписал заранее. Кто с кем пожмёт руку, кто кому что шепнёт, когда Блэк ляпнет что-нибудь хамское и как обернуть это хамство в комплимент. Тридцать ходов — и в каждом стоял Блэк. Без Блэка партия рассыпалась, и генерал, который разучился переживать, уже дважды посмотрел на часы.

Опаздывал Блэк всегда. Но так — никогда.

А потом зал услышал небо.

Сначала далёкий стрекот, который легко было списать на вентиляцию. Потом стрекот налился, загустел, превратился в рокот, рокот — в гром, и в бокалах на столах мелко задрожало шампанское. Скрипачи сбились. Кто-то шагнул к панорамным окнам, кто-то — прочь от них.

Из-за соседней башни вынырнул вертолёт.

Низко. Нагло. Мигая огнями, он шёл прямо на здание. Секунду казалось, что он сейчас войдёт в стекло вместе с винтами. Кто-то из дам взвизгнул. Он завис над широким балконом, качнулся и сел, наплевав разом на все правила безопасности, какие только придумало человечество.

Ветер от винтов ударил в окна. Салфетки с ближайших столов взвились белой стаей. С плеч какой-то дамы сорвало палантин и прилепило к стеклу. Никто не успел ни возмутиться, ни позвать охрану.

Дверь кабины распахнулась.

На балкон спрыгнул человек в кожаной куртке. Стащил шлем, тряхнул седыми патлами. Следом из кабины выбрался пилот.

— Вот оно, Коул!

Мартин на радостях стукнул помощника кулаком в грудь, и очки у Коула съехали набок.

— Что я тебе говорил?! Наш личный человек-перформанс! Зря я выгнал прессу — завтра мы были бы на всех экранах!

— Мистер Уокер! Стойте! — Пилот догнал его на ходу, сдирая перчатку. — Можно фото? Я быстро!

— Валяй. Пока все в шоке.

Уокер закинул руку пилоту на шею и выставил два пальца. Пилот вскинул телефон, щёлкнул, глянул на экран и засиял так, что балкон можно было больше не освещать.

— Спасибо! Огромное! Не меняйтесь никогда, вы классный!

Он нырнул обратно в кабину. Винты взвыли. Машина оторвалась от балкона, накренилась и ушла вверх, в сиреневое вечернее небо, оставив после себя сквозняк и запах горячего железа.

— И не собирался, — сказал Уокер ей вслед.

Он вошёл в зал, раскинув руки, с ухмылкой от уха до уха, пока сотня ртов всё ещё стояла открытыми.

— Скучали?! Ну чего уставились? Пробки, господа! Вы вообще видели, что творится внизу в час пик? Ад! Я лично проверял — ад на колёсах!

Зал выдохнул и загудел. Кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал. К выходкам Уокера здесь привыкли: они шли в программе вечера между скрипками и канапе. Но вертолёт — это было что-то новенькое. Гости возвращались к бокалам, уже смакуя, в каких красках перескажут это завтра. Эбигейл засмеялась со всеми, чуть позже всех. Кирин снимала зал на телефон, торопясь выложить раньше подружек.

Рейчел не смеялась.

Она стояла там, где её поставили, у края стола, и смотрела на Уокера сквозь белые пряди. Внимательно. Не мигая. Он шёл через зал — громкий, растрёпанный, с жвачкой за щекой, — и всё в нём здесь было против правил: куртка, походка, голос. И всё ему было можно.

У Рейчел было своё окно. За ним всегда шёл дождь, и выходить под него ей не разрешали. Сейчас за этим окном, под самым ливнем, шагал Уокер и плевать хотел на дождь.

Ефремов шумно выдохнул через нос. Перформанс он явно не оценил.

— Блэк!

Мартин протолкался к другу и сгрёб его за плечи.

— Ну ты даёшь! Где вертолёт взял?

— А у меня, по-твоему, нет знакомых пилотов? Звякнул одному хорошему парню. Он мне когда-то в казино продул. Вот, отдал должок.

— Ты играешь в казино? — Мартин поднял бровь.

— Когда пьяный — ещё как!

Уокер снял очки и сунул в нагрудный карман.

— Ничего себе у пилотов жалованье, раз они по казино шатаются.

— А то!

Он выудил пачку жвачки и кинул подушечку в рот.

— О! Делись!

Ладонь Мартина выстрелила вперёд раньше, чем он договорил. Уокер со смешком выдавил ему дольку.

Подошёл Ефремов.

— Наслышан о вас, мистер Уокер. И о ваших закидонах. Сегодняшний, полагаю, войдёт в легенды.

Он протянул руку. Уокер посмотрел на руку. Потом на генерала.

— Вам тоже жвачку?

— Блэк! — прошипел Мартин.

— А, ой!

Уокер схватил протянутую ладонь и затряс её.

— Блэйк Уокер, к вашим услугам! Для друзей — Блэк. Для врагов, впрочем, тоже. Я не жадный.

Ладонь у генерала была сухая и твёрдая — деревянная рукоять. Держала ровно столько, сколько требовалось, и ни мгновением дольше. Уокер читал людей по рукопожатию, металл — по звону, и ошибался одинаково редко. Этот не врёт, отметил он. Не от честности. Ему просто лень.

— Виктор Ефремов. Генерал армии коалиции.

— Так это вы увозите моих девочек? Учтите, генерал, они капризные. Кормить по расписанию, на ночь не выгуливать, за уши не таскать.

— Я приехал не совсем за бурами.

Ефремов говорил ровно, без интонаций, и мерил Уокера взглядом — то ли для мундира, то ли для гроба. И пока не решил, для чего.

— Буры — каприз господ президентов. Уильямс и Павлов полагают, что наши войска плохо справляются. А у меня своя инициатива. Личная. И её я хотел бы обсудить с вами, мистер Уокер. Наедине.

— Наедине? — Уокер вскинул брови. — Генерал, мы знакомы сорок секунд. Обычно я требую хотя бы ужин.

— Блэк, — одними губами сказал Мартин.

— Ладно-ладно. Почему я?

— Потому что вы из немногих, кто годится в участники моего личного проекта. Назовём это так.

Мартин шагнул вперёд. Улыбка — на месте. Голос — бархат.

— Генерал, при всём уважении. Всё, что касается Блэка, касается «Эгиды». А всё, что касается «Эгиды», касается меня. Вы ведь не собираетесь переманивать у меня главного инженера прямо на моём фуршете? Это было бы... невежливо.

Улыбка держалась. Голос держался. А под ними, в той глубине, где у Мартина хранился калькулятор, вдруг полыхнуло холодом.

Перед ним стоял не конкурент — конкурента можно перекупить. Не инвестор — инвестора можно уговорить. Перед ним стоял человек, которому ничего не было нужно. Ни один из тридцати ходов не годился против человека, которому ничего не нужно.

Впервые за семнадцать лет Мартин Райт почувствовал, что у него из рук выкручивают самое дорогое, что в них есть, — а он стоит и улыбается.

Ефремов не успел ответить. Рядом возник офицер — высокий, поджарый, коротко стриженный, с усталым лицом и крохотным шрамом на переносице.

— Генерал, вы забыли папку.

— Великокняжев! Не встревайте! — рявкнул Ефремов, но папку взял. — Свободен, сержант.

Сержант козырнул и развернулся уходить. Мазнул взглядом по Уокеру — и запнулся на полушаге. Глаза на миг расширились: он только сейчас понял, с кем беседует генерал.

Уокер подмигнул ему. Просто так, из вредности.

Великокняжев развернулся строго по уставу, через левое плечо, и растворился в толпе. Мелочь, подмигивание. Сержант запомнит его надолго.

— Вернёмся к делу.

Ефремов раскрыл папку и бегло перебрал бумаги. На Мартина он не смотрел. Мартина для него здесь не существовало.

— Личное подождёт. Сначала государство. Ознакомьтесь, мистер Уокер.

Он протянул папку. Уокер взял её и открыл.

Чертежи.

Сначала — просто чертежи, и сердце у Уокера сделало то, что делало всегда при виде хорошей инженерии: подпрыгнуло. Решётчатый каркас из балок, тридцать метров ввысь, ободранный до костей скелет башни. В его чреве — генератор чудовищной мощности. Вокруг генератора ярусами — сотни гнёзд. В каждом гнезде водородный заряд. Возле каждого заряда пометка мелким почерком: «усиление артефактом». Цифры на полях, схемы разводки, допуски, расчёты. Аккуратно. Грамотно. Красиво до ломоты в скулах.

Красивая сволочь, успел подумать Уокер.

Потом он увидел название, и сердце перестало прыгать.

«СУДНЫЙ ДЕНЬ».

Он вспомнил класс. Пятый, кажется, или шестой. Пыльный луч из окна, скрип стульев, Мартин за соседней партой рисует на полях танк. На стене карта мира. Учительница щёлкает пультом, и материки, зелёные, синие, жёлтые, начинают ржаветь. Пятно за пятном, страна за страной. Ржавчина расползается, жрёт берега, переползает океаны. Когда она останавливается, цветными остаются два клочка. Один — там, где позже вырастет ССА. Другой — где вырастет СРКР. Два клочка, которым ещё предстоит срастись в коалицию.

Семьдесят процентов мира. Четвёртая мировая. Полторы тысячи лет назад.

Одна установка.

Учительница тогда сказала: «Запомните, дети». И класс молчал. Даже Мартин перестал рисовать танк.

Те рыжие равнины, которыми Уокер ещё вчера утром любовался с площадки номер семь, — вот откуда они взялись. Вот чья это работа. Мир, в котором он жил, ел, спал и строил свои игрушки, стоял на костях, оставленных вот этой красивой сволочью на бумаге.

Пальцы, державшие папку, вдруг стали чужими. Холодными. Уокер поднял глаза.

— К чему это, генерал?

— Вы знаете, что это?

— Глупый вопрос. Историю я не прогуливал.

— Что ж. Значит, обойдёмся без экскурса.

Ефремов выдержал паузу. Не театральную — театра генерал не выносил. Такую паузу берут на выдохе, перед тем как плавно выбрать спуск.

— Мистер Уокер, президенты коалиции хотят, чтобы вы починили эту установку. Для войны в пустошах.

Глава 3. Ограничитель

Глава 3. Ограничитель

— Это безумие, — тихо сказал Уокер.

Мартин, стоявший рядом, разом перестал улыбаться. Двадцать с лишним лет он знал этого человека и твёрдо усвоил одно: если Блэк орёт, бояться нечего, проорётся и остынет. А вот когда Блэк говорит тихо, пора присматривать запасной выход.

— Эта дура может смахнуть остатки цивилизации одним чихом. — Уокер постучал ногтем по чертежу, туда, где сходились жилы генератора. — Начисто, генерал. До последней бактерии. Она нестабильна, и в прошлый раз она это доказала. Наглядно. На семидесяти процентах планеты.

— Наши учёные смоделировали тот период, — ровно отозвался Ефремов; таким голосом зачитывают сводки потерь. — Тот, кто её строил, был гением своей эпохи, спору нет. Но он просчитался. Внутри конструкции что-то было серьёзно повреждено, отсюда и вышло то, что вышло.

— И вы, значит, хотите, чтобы я залез этой гадине в брюхо с отвёрткой и подкрутил, где болит?

— Я хочу, чтобы это сделал самый одарённый человек нашего времени.

Ефремов не повысил голоса и не подпустил в него ни капли лести: он просто называл вещи своими именами.

— Величайший учёный эпохи. Установке полторы тысячи лет, мистер Уокер. Кто, если не вы, найдёт причину той катастрофы? Кто убавит ей мощность? Президенты щедро заплатят «Эгиде». Вас и вашего компаньона представят к наградам. Если, разумеется, всё пройдёт гладко.

Мартин увидел это будущее разом, целиком, от края до края. Трибуны в флагах, вспышки камер, бронзовую доску у входа в башню, свою фамилию в школьном учебнике — рядом с картой, которая больше никогда не порыжеет. Он даже привстал на носки и вытянул шею, высматривая это будущее поверх голов.

Уокер на носки не вставал. Он смотрел на генерала исподлобья, кисло, с видом человека, которому в ресторане подсунули чужой счёт и вдобавок намекают на чаевые.

— Плевать мне на ваши медали, генерал. Знаете, кто эту штуку собрал? Геннадий Антонов. Первый в списке величайших душегубов всех времён. Преступник номер один. На нём крови больше, чем на всех маньяках, диктаторах и моровых поветриях, вместе взятых.

Он захлопнул папку.

— И стоять в учебниках вторым после него, мелким шрифтом, я не нанимался.

— Мне эта затея, мистер Уокер, тоже поперёк горла, — сказал Ефремов, и ожог на его щеке побелел. — Но есть одно «но». Вы родились через полторы тысячи лет после тех событий. Знаний, средств и опыта у вас больше, чем было у Антонова за всю его жизнь. Вы можете войти в историю не убийцей, а героем. Человеком, который исправил чужую ошибку.

Он помолчал.

— И, наконец, это ваш долг. Мой, его, — короткий кивок на Мартина, — каждого из нас. Беречь коалицию и то, что осталось от нашего рода, — задача первая и главная. Это оружие может в ней помочь, нравится вам это или нет. Это долг перед государством, мистер Уокер, и исполнить его вы обязаны.

Слова оседали медленно и тяжело, пылью после взрыва.

— Я подойду к вам позже. Обдумайте.

Генерал повернулся и ушёл не прощаясь. Толпа опять раздалась перед ним, и опять никто не понял, с чего бы.

Уокер так и остался стоять с папкой в руках, глядя на пустое место, где только что был генерал.

А Мартин говорил. Вцепился ему в локоть и говорил — жарко, торопливо, взахлёб: про контракты, про шанс, который выпадает раз в жизни, про президентов, про акции. «Ты пойми, Блэк, это же героизм, самый настоящий...» «...вся пресса наша будет, вся до последней газетёнки...» «...да мы с тобой в учебники попадём, в учебники, слышишь?!» Слова обтекали Уокера ручьём вокруг валуна и утекали куда-то в зал, к скрипкам.

Возле локтя неслышно вырос официант с бутылкой — тот самый, которого Мартин велел приставить к Блэку. Наполнил бокал, вложил его Уокеру в свободную руку и растаял. Уокер выпил залпом и вкуса не почувствовал. Официант вырос снова, налил и снова растаял.

Уокер опустил глаза и ещё раз прочёл название.

«Судный День».

Буквы были строгие, без завитушек. Человек, который их набирал, наверняка жевал бутерброд и прикидывал, куда махнуть в отпуск.

Потом Уокер поднял голову — и через весь зал, сквозь смокинги, хрусталь и сигарный дым, наткнулся на знакомый прищур.

Она стояла у колонны: короткая тёмная стрижка, острые скулы, чёрное платье вместо белого халата. Верзила торчал на полшага позади, со стаканом, который даже не пытался поднести ко рту. Смотрела она не на Уокера, а на папку у него в руках. Поймав же его взгляд, чуть приподняла бокал — без улыбки, по-фехтовальному. Салют перед схваткой.

Уокер отвернулся первым. Второй раз за два дня.

И опрокинул бокал до дна. Потом третий. Официант с бутылкой своё дело знал, а считать до трёх его, видно, никто не выучил. Как Уокер добрался в тот вечер домой, наутро он не помнил. Запомнилось только, что всю дорогу держал на коленях папку, не раскрывая, обеими руками, бережно и брезгливо. Дохлую птицу и ту, бывает, жалко выбросить.

* * *

Третьи сутки лаборатория жила на одном кофе.

Время здесь давно потеряло форму и растеклось лужей. День от ночи отличался лишь тем, что днём за стеклом мелькали белые халаты, а ночью — нет. Спал Уокер урывками, минут по двадцать, прямо на полу, сунув под голову скатанную куртку, и всякий раз просыпался с готовой формулой на языке и с твёрдым чувством, что формула опять не та. Однажды он проснулся под пледом. Пледа в лаборатории сроду не водилось. Он ничего не спросил, а Рина ничего не сказала.

Кружки давно не помещались на столе и расползлись по всей лаборатории грибницей: стояли на полу, на верстаках, на полках, на крышке осциллографа. В одну, на подоконнике, кто-то в отчаянии стряхивал пепел, хотя курить здесь было некому.

Рина не ворчала. Не тот был случай: слишком многое стояло на кону, и пилить сейчас Уокера из-за посуды значило подписать себе приговор. Она молча опустила на пол поднос и собирала кружки — по одной, без стука. Гильзы после стрельбы.

Папка с надписью «Судный День» лежала на самой верхней полке, под потолком. Уокер зашвырнул её туда в первую же ночь и с тех пор не раскрывал ни разу. Но где она лежит, знал каждую минуту — затылком, лопатками, кожей. Скорпиона, заползшего под шкаф, тоже не видишь, а знаешь.

Сам он стоял у развёртки ядра.

Голограмма медленно поворачивалась в воздухе, разъятая слой за слоем, — вскрытая грудная клетка на столе у прозектора. Наружная оболочка. Тонкие, ветвистые, голубые жилы охлаждения. Камера реакции, где при боевой нагрузке рождался огонь, способный испарить квартал. Уокер развёл двумя пальцами — ядро набухло, заполнило собою полкомнаты и повисло над головой, налитое холодной синевой.

В ухе опять сидел наушник. На вторые сутки Уокер всё-таки воткнул его обратно: без Нэмни с этой грудой железа было не совладать — переменных прорва, сна ноль. Гордость пришлось запихнуть поглубже.

С ядром он разговаривал. Вслух. Нэмни деликатно делал вид, что не слышит.

— Ну давай же, давай, красавица, — бормотал Уокер, ковыряя пальцем светящийся контур. — Где у тебя болит, а? Покажи. Не обижу. Только гляну.

Ядро вращалось и не показывало.

— Четыре тысячи двенадцать симуляций, — сказал наконец Нэмни. — Готово.

— Читай.

— Три тысячи девятьсот семьдесят три: ядро уходит в разнос под военной нагрузкой. Мощность взрыва — городская. Тридцать девять: стабильно.

Рука Уокера замерла в воздухе.

Тридцать девять. Это число он почуял всем телом — горячей волной от затылка до кончиков пальцев. Трое суток он копал вслепую, и вот лопата наконец звякнула о железо.

— Тридцать девять. Давай их сюда.

— У всех тридцати девяти одно общее. Снят ограничитель.

Нэмни помедлил.

— Ограничитель, Блэйк, не предохранитель. Он не даёт ядру кормиться самим собой. Убери его — и бур перестанет взрываться. Зато начнёт жрать. Всё, что ему дашь. И ещё добавки попросит.

Горячая волна отхлынула, а на её месте осталась мокрая холодная галька.

Уокер опустил руку.

В самой глубине голограммы тонким кольцом светился ограничитель — деталька махонькая, неприметная, обручальное колечко на пальце великана. Он сам его придумал. Сам туда поставил. Потому что так было правильно, а почему правильно, тогда и не задумался: руки знали раньше головы.

— Тогда это уже не бур, — сказал он. — Тогда это оружие массового поражения. Без тормозов.

— Тогда это ровно то, что они заказывали, — ответил Нэмни без тени насмешки, и от этого было только хуже. — Ты же сам говорил, что тебе плевать. Технологии должны служить людям. Помнишь?

— Помню, мать твою.

Уокер растёр лицо ладонями. Трое бессонных суток навалились на него разом, мешком цемента на загривок: держишься, держишься, а потом одно слово — и всё. Заныли ноги, глаза налились горячим песком, во рту горчило от кофе, который давно уже не бодрил, а только жёг нутро.

— Удали эту симуляцию к едрене фене.

— Нет.

Уокера дёрнуло током.

Потом он криво, нервно усмехнулся. Нэмни никогда не говорил «нет» на приказ удалить. Да и ни на какой приказ. Ни разу за все годы.

— Этот лог останется, — сказал Нэмни. — «Единственный безопасный путь — неправильный».

И сквозь синеву голограммы, сквозь трое суток без сна, на миг проступила кухня. Тесная, жёлтая от абажура. Запах убежавшего молока. Тонкие руки вытирают передником мальчишескую ладонь, ободранную о забор, и спокойный, чуть насмешливый голос говорит: «Единственный безопасный путь, Блэйки, — неправильный». Мальчишка не запомнил. Мальчишка вырос и выстроил себе башню, куда не долетает ни один голос из той кухни.

Внутри что-то сжалось — маленькое, детское, давно заваленное формулами — и тут же разжалось, оставив после себя пустоту величиной с кулак.

— Ты становишься слишком умным, Нэмни. Бесит.

— Ты меня таким сделал. Теперь терпи.

— Да пошёл ты к чёрту.

Уокер выдрал наушник из уха и со всего маху швырнул в стену. Наушник брызнул осколками; один, позвякивая, прокатился через всю лабораторию и замер у Рининого ботинка.

Рина поглядела на осколок, потом на Уокера. Она видела, что у него дрожат руки; видела и то, чего он ни ей, ни себе не скажет даже под пыткой, — и не сказала ни слова. Отставила поднос, отошла к своему верстаку и через минуту возникла у него за плечом с контейнером еды. Поставила на край стола, под самую голограмму, и синий свет ядра лёг на крышку.

— Та, из «Кроноса», опять приходила, — сказала Рина, уже отворачиваясь. — Час у стекла простояла.

— Чего ей надо?

— Смотрела. На тебя. Вернее, на твою работу.

— А каланча её? Брат, что ли. Или хахаль.

— Не заходил. В коридоре стоял, вешалкой.

Уокер помолчал, глядя в голограмму, где тонким кольцом светился ограничитель.

— Не нравится мне это. Не просто так они тут околачиваются.

И, помолчав ещё:

— А самое паршивое знаешь что? Мне сейчас на это абсолютно наплевать.

Он сгрёб со стола планшет со списком деталей и пошёл в испытательный зал. Контейнер остался нетронутым.

Рина долго смотрела ему вслед.

* * *

Нагнал он их у снековых автоматов, в переходе между инженерным крылом и испытательным залом.

Женщина стояла у стекла, скрестив руки. Каланча — на полшага позади.

На полке автомата возле него стоял поднос: бутерброд, яблоко, стакан сока. Всё нетронуто, ничего даже не надкушено. По стенкам стакана давно высохли дорожки от испарины — мутные русла пересохших речек. Стоял он здесь долго, несколько часов кряду, не меньше: не ел, не пил, с ноги на ногу не переминался.

Уокер прошёл мимо, не сбавляя шага.

— Двенадцать и восемь терагерца, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Изящная частота. Жаль, потратят её на грунт да на кучку психов.

Уокер встал.

Это была частота его лазера. Цифра, которую во всём здании знали человек пять, причём трое из этих пятерых — он сам, Рина и Нэмни.

Он развернулся медленно, всем корпусом. Танковая башня, нащупавшая цель.

— Слушай, пришибленная. Тебе чего от меня надо? Автограф? Карточку на память? Курс физики для чайников? Становись в общую очередь — она за дверью, налево и до самой пустоши.

— Кира Глейд.

Она наконец повернула голову.

— «Кронос Индастриз», отдел кибернетики. Мы знакомы через стекло. И через бокал. Вы, видно, не запомнили.

— Мутных психов не запоминаю, — оскалился Уокер. — Память у меня дорогая, на хлам не трачу. Отвали. Не то вылетишь отсюда с таким треском, что в твоём «Кроносе» стёкла задребезжат.

— Грубо. Очень грубо. С железками вы, мистер Уокер, обходитесь куда нежнее, чем с людьми.

Она повернулась к нему вся и чуть улыбнулась — тонко, холодно, на палец вытянув лезвие из ножен: пусть видно, что оно там есть.

— Ваш компаньон уже продал ядро коалиции, а вы всё топчетесь на стадии подписания бумаг. Совет, Уокер: выбирайте быстрее. Кто выбирает медленно, за того выбирают другие.

— Ты мне не грози, чокнутая.

Уокер шагнул ближе, так что между ними остался какой-то метр. Теперь он разглядел крохотную родинку над её губой и тонкий, едва заметный рубец от ожога на запястье.

— Видал я таких, как ты, вагон и маленькую тележку. У всех у вас одна беда: каждая мнит себя пупом земли, а доходит до дела — первыми в лужу садитесь.

И осёкся. Прищурился. Рубец на запястье...

Лицо его стало медленно меняться: сквозь досаду проступило узнавание, а сквозь узнавание — злое, щекотное удовольствие мальчишки, выудившего из чужого портфеля дневник с двойками.

— Погоди-ка... Глейд. То-то я думаю, где слыхал. — Он расплылся в широкой сытой ухмылке. — Кира Глейд! Та самая! У которой первый же проект в «Кроносе» рванул прямо под носом у комиссии! Я запись видел, между прочим. Красиво бахнуло, честное слово. Единственное красивое, что ты за всю жизнь сделала. Так что советы свои засунь туда, где у тебя стенд стоял, неудачница.

Кира ударила кулаком в стену. Глухо, крепко — так, что побелели костяшки и на пластике осталась вмятина.

И на одну секунду с её лица слетело всё: и холод, и выдержка, и тонкая улыбка. Осталось лицо совсем молодой женщины, которой очень больно, — некрасивое лицо, с перекошенным ртом и побелевшими ноздрями, с глазами, где стояла уже даже не злость, а старая обида, загнанная внутрь так давно, что успела там обжиться и пустить корни.

Одну секунду. Потом она одёрнула себя, сползший рукав, и маска села на место — плотно, до щелчка.

Каланча у неё за спиной не шелохнулся. Но в коридоре вдруг явственно похолодало, и Уокер, сам не понимая отчего, ощутил на себе две пары глаз, хотя верзила по-прежнему смотрел в пол.

Кира шагнула к нему вплотную. Пахнуло её духами — горьковатыми, с металлом: озон после грозы.

— Твоя беспечность и самоуверенность тебя погубят, Блэйк Уокер.

Уокер усмехнулся. Попал — и чувствовал это, и приятно ему было, что попал. А где-то совсем глубоко, на самом донышке, куда он годами не заглядывал, шевельнулось неуютное: стыдно, что приятно. Но донышко было далеко, а ухмылка — близко.

— Знаешь, чем ты меня восхищаешь, Глейд? — Он наклонился к самому её уху. — Ты даже грозишься словами из чужого некролога. Своих не нашлось?

Выпрямился и перевёл взгляд на верзилу.

— Эй, каланча. Доешь свой обед. Мне тараканы на этаже ни к чему.

И пошёл дальше, руки в карманах куртки, посвистывая. Он всегда посвистывал, когда выигрывал.

Том не шелохнулся и не моргнул. Стоял себе где стоял: шкаф, столб, выключенный прибор.

Кира взяла его под локоть и повела прочь по коридору. Поднос так и остался на полке автомата, и сок в стакане стоял ровно на той же отметке, что и несколько часов назад. А на стене, куда пришёлся её кулак, белела вмятина. Пластик медленно, с тихим потрескиванием, расправлялся — да так до конца и не расправился.

* * *

Кабинет Мартина занимал верхний этаж и пах кофе с корицей — тонко, сладко, дорогой кондитерской. Запах этот Мартин когда-то лично выбрал по каталогу: вычитал где-то, что корица располагает к доверию и унимает тревогу.

Сегодня корица проигрывала вчистую.

Стол у Мартина был огромный и пустой — чёрное стекло, на котором не держалось ни одной бумажки, потому что бумажек Мартин не терпел. За его спиной во всё панорамное окно лежал город, от смога до горизонта: хозяйская витрина. Обычно Мартин сидел к ней спиной и с удовольствием следил, как посетители разглядывают её через его плечо. Сегодня он развернул кресло к окну и даже не услышал, как вошёл Уокер.

— Двенадцать дней до показа, — выдохнул он, не оборачиваясь. — И шесть недель до решения президентов по «Судному Дню». Оба срока — твои.

— На сборку атомной бомбы в квадрате я не подписывался.

Уокер встал посреди кабинета, скрестив руки на груди.

— А тебя никто и не спрашивает.

Мартин наконец развернулся и отмахнулся, не глядя. Ругаться из-за установки ему сейчас хотелось меньше всего: на планшете висело сорок непрочитанных писем, и каждое было срочнее предыдущего.

— Давай про буры. С ядром ты так ничего и не сделал.

— Сказал же — придумаю, вот и думаю! Это тебе не презентация, Мартин, тут слайды не переставишь! Это физика, понимаешь? Фи-зи-ка! Тут расчёт нужен, точный, до последней цифры! А иначе так рванёт, что твои распрекрасные окна пройдут сквозь твою тушу сотней осколков, и никакая корица тебя не спасёт!

Мартин поднял глаза.

Лицо у него было усталое, опять недоспанное. Только будили его теперь не звонки Уокера в половине пятого, а что-то другое — то, что приходит в три часа ночи и молча садится на край кровати.

— Я продал твоё грёбаное «смогу», Блэйк, — сказал он тихо, отчётливо, по слогам. — Коалиции. Президентам. Совету. Прессе. Всем. Я продал то, что умеет мой главный изобретатель. Мой лучший изобретатель. И если ты не сможешь, я окажусь не дельцом мирового масштаба, а подзаборным балаболом. И это ещё в лучшем случае. А то ведь можно и прокатиться в места не столь отдалённые. Чуешь разницу? И что-то я сильно сомневаюсь, что нас посадят в одну камеру.

— Разница в ядре. Оно не выдержит боевой нагрузки. Я тебе это в первый же день сказал.

— Значит, сделай так, чтобы выдержало, гений.

— Да это же физика, Мартин! Есть один-единственный вариант — снять ограничитель, но тогда...

— Так сними его, блять!

Мартин грохнул обеими ладонями по столу. Чашка подпрыгнула, кофе плеснул на планшет, на чёрное стекло, на белую манжету.

Голоса Мартин не повышал много лет. Уокер и вспомнить не мог, когда слышал такое в последний раз, — кажется, ещё в институте. И то, что это случилось здесь, сейчас, в кабинете, пропахшем корицей, говорило о положении дел больше любых графиков.

— На показе будет Ефремов со своими людьми! По «Судному Дню» прилетят люди президентов! А в первом ряду техническими наблюдателями будет сидеть «Кронос» — по моему личному приглашению! Потому что если я не пущу Леандроса сам, он купит себе наблюдателей у кого-нибудь, кто сидит повыше моей головы! Ты понимаешь, что я продаю уже не буры? Даже, блять, не оружие! Я продаю нашу репутацию, чёрт возьми! Наше имя!

Он ткнул пальцем в окно, где лежал город.

— Видишь эту башню? Мы её построили, Блэк. Мы с тобой. Из ничего, из гаража, из твоего паяльника и моего вранья банкирам. И если она рухнет, то не от твоего ядра. Она рухнет оттого, что все узнают: Уокер сказал «не могу». Так что ради всего святого, Блэк, сними этот сраный ограничитель!

Уокер молчал.

Он смотрел на друга и видел то, чего раньше не замечал или не желал замечать. Седину на висках, которой год назад не было. Жилку, колотившуюся на шее. Пальцы на мокром стекле — они мелко, еле уловимо дрожали. Обкусанный заусенец на большом пальце. Мартин Райт, который раз в неделю делал маникюр и за двадцать лет ни разу не показался на людях с неухоженными руками, грыз ногти.

Мартину было страшно. Мартину, который за всю жизнь ничего не боялся, кроме скуки.

Уокер открыл было рот, чтобы объяснить. Про тридцать девять симуляций. Про ядро, которое без ограничителя не взорвётся, а начнёт жрать — и будет жрать, пока не сожрёт всё, что ему подсунут, включая людей, на которых его останется только навести. Слова уже стояли в горле. Он посмотрел на обкусанный заусенец — и закрыл рот. Мартину сейчас нужна была не физика.

И тут Уокер растерялся. По-настоящему, до звона в голове. Спорить с Мартином он умел, дразнить умел, бесить, обыгрывать. Жалеть — не умел. Этому их в школе не учили, а после было некогда.

Поэтому он сделал единственное, что умел. Полез в карман, достал пачку жвачки и протянул её через стол.

— Да расслабься ты, старик. Не время грызться.

Двадцать с лишним лет это работало. В школе, когда Мартина таскали к директору. В институте, после первой заваленной сессии. На первом совете директоров, когда им не хватало денег даже на аренду. Посреди переговоров с генералами. Протянутая пачка означала: я рядом, нас двое, остальное — ерунда. И Мартин всегда брал.

Мартин посмотрел на пачку. Закатил глаза.

И не взял.

— Не сейчас, Блэйк.

Он снова уткнулся в залитый кофе планшет.

— Пожалуйста. Просто иди работай.

Глава 4. Ключи

Лучше бы он заорал.

Уокер постоял ещё секунду с протянутой рукой. Пачка в пальцах вдруг сделалась дурацкой, детской, лишней — фантик, выуженный из кармана при чужих людях. Он медленно сунул её обратно, поджал губы, покачал головой и вышел, не сказав ни слова.

Мартин головы не поднял. Он вытирал планшет рукавом пиджака — пиджака, который стоил дороже кофейного автомата в кафетерии, — и ему было всё равно.

Только когда за Уокером закрылась дверь, рукав остановился. Мартин долго смотрел на дверь, потом на собственные руки, на обкусанный заусенец. И спрятал руку под стол, хотя прятать её было уже не от кого.

* * *

Лифту предстояло опуститься всего на один этаж, а шёл он целую вечность, и в зеркальной стене кабины Уокер видел человека, которого видеть не хотел.

Седые космы торчком, красные глаза, трёхдневная щетина, куртка, в которой он спал на полу. И лицо — растерянное, обиженное, мальчишеское лицо того, кого не взяли в игру.

— Отвернись, — велел он отражению.

Отражение не послушалось.

Можно было вернуться. Распахнуть дверь, плюхнуться напротив, наорать, высыпать всю пачку Мартину на стол и не уходить, пока тот не возьмёт хоть одну. Раньше он так бы и сделал, и раньше это бы сработало. Лифт открылся на предпоследнем этаже. Уокер вышел.

Работал он до утра — зло, остервенело, без продыху: когда голове нечем дышать, работают руками. Ломал контуры, пересобирал, ломал снова. К рассвету на полу лаборатории валялось сорок скомканных распечаток и одна треснувшая кружка. Решения не было. Было только понятное, чистое, почти сладкое изнеможение, в котором уже не оставалось места для обкусанного заусенца.

Почти не оставалось.

* * *

Ночью в Нью-Ворлде не гаснет ничего.

Город полыхает неоном, вывесками, фарами, окнами, и над всем этим пожаром, выше смога, горит синий щит на игле «Эгиды».

Почти ничего.

В нескольких кварталах от иглы стояла другая башня. Этажи её были притушены, утоплены в густых тёмно-красных тонах; она не отражала ночь, она её пила. На самой маковке чернел круг, рассечённый красной трещиной, и не светился вовсе: хозяин этой башни не нуждался в том, чтобы его видели издалека. Прохожие, задирая голову, сами не зная почему, прибавляли шагу.

Кабинет на верхнем этаже был сложен из чёрного стекла. Под стеклом тянулись тонкие красные жилки подсветки — вены под кожей, и стоило кому-нибудь шевельнуться, они чуть заметно пульсировали.

В кресле, закинув ногу на ногу, сидел молодой человек и читал донесение на развёртке.

Было ему двадцать пять, и о своих двадцати пяти он знал что-то такое, чего не знали другие. Главная тайна мироздания хранилась у него в записной книжке, на последней странице, мелким почерком, и он перечитывал её по вечерам и посмеивался. Белый пиджак, короткая светлая стрижка, лицо гладкое, фарфоровое, кукольное: ни сомнение, ни морщина на таком лице не держатся — соскальзывают.

На чёрной столешнице проступала гравировка: тот же круг с трещиной и под ним, без званий и должностей, два слова — «Л. КРОНОС». Другой фамилии компании и не требовалось.

«Объект: Уокер. Положение: ограничитель — единственное узкое место. Примечание: модуль невидимости существует. Опережает все наши оценки. Собран в бессонницу».

Он прочёл дважды. На последней строке улыбнулся, почесал подбородок, смахнул донесение куда-то в сторону, хлопнул себя по коленям и вскочил.

На стене напротив, во весь её чёрный глянец, беззвучно крутилась съёмка с фуршета — чья-то, дрожащая, с рук. Вертолёт валится на балкон, салфетки взлетают белой стаей, седой человек в кожанке выпрыгивает из кабины и раскидывает руки. Снова. И снова. Весь вечер Леандрос это пересматривал.

— Нет, ты только посмотри на него, — сказал он нежно, почти влюблённо. — Пробки! Он прилетел на вертолёте, потому что, видите ли, пробки! Свора, я обожаю этого человека. Хочу его себе целиком — с вертолётом, с жвачкой, с его дурацкой кожанкой.

Он остановил кадр. Уокер застыл на стене с раскинутыми руками — распятый на чужом балконе.

— Президенты подключили его к «Судному Дню», — сообщил потолок. — Сроки сжимаются, Леандрос.

Голос был не один.

Хор. Десятки голосов, сплетённых в один: тихие и громкие, вкрадчивые и визгливые, мужские, женские, детские. Они наслаивались друг на друга, перебивали, договаривали друг за дружку — запись того, что творится в голове у сумасшедшего, пущенная на полную громкость. У всякого нормального человека от такого голоса волосы встали бы дыбом.

У Леандроса этот голос служил помощником. Искусственным разумом. Или разумами? Он и сам толком не знал, сколько их там, под потолком, и больше всего ему нравилось именно это.

— Вижу, Свора! Всё вижу, радость моя!

Он пригладил светлый ёжик, поправил лацкан, любуясь собою в чёрном стекле. Он играл. Играл всегда, даже теперь, в пустом кабинете, — для потолка, для стекла, для себя самого. Иначе он не умел и не видел ни малейшего смысла учиться.

До окна он дошёл приплясывая, под музыку, которую слышал он один.

— Мартин привезёт его на показ через двенадцать дней. До показа наш гений по уши в работе и предсказуем до зевоты: вокзальные часы. Устрой нам встречу. Быстро! Но вежливо.

Он вскинул палец.

— Живым он мне нужен, слышишь? Руки — мой главный капитал. Но вот ведь беда: рук вечно не хватает! Прочее — обсуждаемо.

Леандрос подплыл к стойке, взял бокал красного, покачал, глядя, как тёмное вино лениво облизывает стенки, и пригубил.

— А пара Глейд? — спросила Свора.

— Кира там, где ей и положено. Внутри. В самом сердце их игрушечной крепости.

Он усмехнулся.

— Мартин думает, что туда я не дотянусь. Да только этому старому дураку давно пора на покой, Свора. Правил он не сечёт. Работает по методичке десятилетней давности и думает, что рынок с тех пор не сдвинулся ни на волос. Это мой лучший козырь!

Он повернулся к окну.

Внизу, за чёрным стеклом, лежал ночной город — ворох дешёвых бус из опрокинутой шкатулки. А посреди вороха, выше всех, горел синий щит.

— Нынче рынком правит тот, у кого в руках новые игрушки Блэйка Уокера!

Он раскинул руки, обнимая весь город разом, и улыбнулся шире.

— Уокер — личное достояние Райта, — прошелестела Свора. — Мы бы даже сказали, главное.

— Скоро он его лишится! И пойдёт наш старина Мартин пирожками в подворотне торговать!

Леандрос хохотнул и, не глядя, швырнул недопитый бокал в открытое окно. Где-то далеко внизу, через очень долгое время, наверное, звякнуло стекло. Он не прислушивался.

— Да! И скажи ребятам, пусть опять пощиплют седьмой сектор. Ефремов повезёт там парочку опытных образцов. Хочу их себе.

— Как пожелаете.

Свет над столом начал гаснуть — сектор за сектором, плавно, медленно смыкающимися веками. В темноте остались одни красные вены на стенах.

Да шёпот Своры, которая считала в темноте что-то своё.

* * *

Миновало семь дней.

Уокер грыз ядро днём и ночью — если в его жизни ещё оставалась хоть какая-то разница между днём и ночью. Снимать ограничитель он не собирался. Покуда. Без ограничителя ядро начнёт тянуть в себя энергию, пухнуть, жрать без удержу — и рано или поздно всё кончится тем самым, от чего он бежал. Взрывом. Только позже. И страшнее.

Он искал другую дорогу — ту, которую не нашли четыре тысячи двенадцать симуляций. Перебирал контур за контуром, гонял расчёты, драл распечатки в мелкую лапшу, засыпал сидя и просыпался с формулой на губах.

С Мартином за эти семь дней они не сказали друг другу ни слова. Мартин слал сообщения — короткие, деловые, без подписи. Уокер не отвечал. Та пачка, протянутая и не взятая, так и лежала у него в левом кармане. Жевал он теперь из другой, а эту таскал с собой. Сам не знал зачем.

Однажды они столкнулись в коридоре. Мартин шёл навстречу с телефоном у уха, толковал кому-то про акции и смеялся в трубку. Увидел Уокера, кивнул — коротко, вежливо, по-деловому. Уокер кивнул в ответ. И разошлись два человека в коридоре большой компании, которые когда-то дрались за одну жвачку на школьном дворе, а теперь здоровались кивком.

Только у лифта Уокер заметил, что стиснул пачку в кармане так, что промялась фольга.

Домой он за ту неделю выбрался лишь однажды — принять душ и переодеться. Двенадцать комнат встретили его гулкой чистотой; роботы натёрли полы до зеркального блеска, и шаги отдавались по всему дому, будя пустоту. Нэмни заговорил из-под потолка, едва хлопнула дверь:

— Мартин звонил на домашний. Дважды. Сообщений не оставил.

— И не надо.

— Блэйк, вы же с ним двадцать лет...

— Нэмни. — Уокер стоял посреди кухни, не снимая куртки, и смотрел на стол, над которым когда-то впервые исчез дрон. — Ещё одно слово про Мартина — и я перепрошью тебя уже не в подростковую соцсеть, а в рассылку рецептов для пенсионеров.

Нэмни замолчал. Это было хуже любых поправок. Уокер постоял, послушал тишину двенадцати комнат, развернулся и уехал обратно в лабораторию, так и не приняв душа.

А на пятый день он снова увидел за стеклом инженерной ту женщину. Кира Глейд стояла у терминала, что-то листала и, почуяв его взгляд, обернулась. И улыбнулась — впервые. Ясно, открыто, почти ласково, старому знакомому.

От этой улыбки Уокеру сделалось хуже, чем от всех её прищуров, вместе взятых. Прищур значил, что она целится. Улыбка — что уже попала.

Но в ту ночь лаборатория впервые за неделю собралась его отпустить.

Он уже стоял в дверях: куртка на плече, ключи в кулаке. О собственной кровати он мечтал так страстно, что впору было стыдиться.

В ухе ожил Нэмни.

Новый наушник — Уокер всё-таки склеил его из осколков на третью ночь, молча, не глядя Рине в глаза.

— Блэйк. Твой архив дронов кто-то читал.

Уокер застыл.

Дверь так и осталась приоткрытой. Он простоял, может быть, с минуту, и смысл сказанного пробивался к нему сквозь усталость медленно, с трудом, светом сквозь мутную воду.

— Что значит «читал»? Толком говори.

— Целиком. Чертежи, модуль невидимости, расчёты батарей. Дважды. Гостевой терминал, инженерное крыло, третий этаж.

— Гостевые терминалы показывают открытые патенты. Для того их и ставили.

— Смотрели не патенты.

Уокер стиснул челюсти. Потом стиснул дверную ручку — до белых костяшек.

— Чья учётка? Живо.

— К. Глейд. Обменщица из «Кроноса». — Нэмни помолчал. — И вот что хуже, Блэйк. Доступ был в пределах разрешений. По договору.

— По какому, к лешему, договору?!

— По тому, которого ты не читал. Потому что подписывал его не ты.

Куртка соскользнула с плеча на пол. Уокер этого не заметил.

— Отрубай их от сети! — заорал он так, что эхо шарахнулось по стенам пустой лаборатории. — Живо!

— Не могу.

— Как это «не могу»?! Ты сломался, что ли?!

— Я исправен. Это не взлом, Блэйк. Взлом я перерезал бы за полсекунды. Это договор. У них ключ, выданный по всем правилам: подпись, печать, число. Отозвать его может только тот, кто выдал.

Уокер стоял в дверях и смотрел в тёмный коридор.

Ярость поднялась в нём горячей волной, ударила в голову — и не нашла выхода. Орать было не на кого: Нэмни прав, а правоту не перекричишь. Ломать было нечего: всё, что подвернулось бы под руку, принадлежало ему самому. Ярость покрутилась в груди, ткнулась в рёбра, в горло, в кулаки и медленно осела на дно тяжёлым мутным илом. Так даже хуже: злость хоть греет.

Где-то там, этажом выше, в кабинете с корицей, сидел тот, кто выдал. Или уже не сидел. Спал, наверное. Сладко.

Уокер медленно прикрыл дверь. Поднял с пола куртку, бросил на стул, сел и включил все мониторы разом.

Кровать подождёт.

— Покажи, — сказал он. — Всё. Каждый файл.

Нэмни показал.

По экрану поползли строчки: время, адрес, имя файла. Время, адрес, имя файла. Ровно, буднично, без малейшей спешки — покупатели в лавке, которым доподлинно известно, что за всё уже заплачено. Чертёж дрона. Схема отражающей матрицы. Расчёт батарей — тот самый, зимний, сделанный в недели, когда он не спал вовсе, сидел на полу в пледе, с остывшей лапшой в картонке, и был, кажется, счастлив.

Всё это было только его. Его ночи. Его голова. Его руки.

Он помнил ту ночь, когда первый дрон исчез.

Четыре утра. Пустой дом, двенадцать комнат и одна включённая лампа. Маленький аппарат висел над кухонным столом, гудел, мигал огоньком, и Уокер, небритый, в одном носке, дрожащим пальцем ткнул в планшет. Дрон пропал. Не улетел — пропал: гудение осталось, а дрона не было, и над столом висела пустота, сквозь которую виднелась немытая сковородка.

Уокер тогда расхохотался. Один, в четыре утра, в пустом доме. Хохотал до слёз, до икоты, лупил ладонью по столу и орал: «Нэмни! Ты видишь?! Ты НЕ видишь! В том-то и дело!» И Нэмни, кажется, впервые за всё время не нашёлся, что поправить.

Это была лучшая ночь в его жизни. Он никому о ней не рассказывал. Некому было.

Теперь её листали.

«К. Глейд». «К. Глейд». «К. Глейд». Короткая подпись повторялась в каждой строчке, и за ней Уокеру виделись пальцы — тонкие, с коротко стриженными ногтями, с рубцом от ожога на запястье. Эти пальцы перелистывали его зиму. Не торопясь. Со вкусом.

Остановить их он не мог. Мог только смотреть.

И смотрел до самого утра — не моргая, не отрываясь, расчёсывая взглядом собственную рану.

* * *

Наутро, не сомкнув глаз ни на минуту, серый, злой, с красными прожилками в белках, Уокер изловил Коула в коридоре и впихнул в пустую переговорную. Дверь захлопнул ногой.

Коул не стал ни отпираться, ни возмущаться. Даже не удивился. Поправил очки, развернул планшет и выложил его на стол перед Уокером с лицом официанта, подающего меню.

— «Технический союз "Эгиды Дайнамикс" и "Кронос Индастриз"». Приложение C. Гостевой доступ к архивам второго уровня. Подпись — мистер Райт. Дата — через два дня после фуршета.

— Через два дня после фуршета, — повторил Уокер без всякого вопроса.

Палец его отстукивал по столу мерно, ровно, отсчитывая что-то недоброе.

Через два дня после фуршета. Он в тот день спал на полу лаборатории под пледом, которого там сроду не водилось. А Мартин этажом выше ставил подпись.

— Господин Леандрос лично звонил. Поблагодарить за обмен учёными.

Коул снова поправил очки, хотя те и так сидели безупречно.

— Мистер Райт таким звонкам не отказывает. Такие звонки — это контракты будущего года.

— Коул, — сказал Уокер очень спокойно. — Они утащили чертежи буров. И первые версии модуля невидимости. Это ни хрена не контракты будущего года. Это мои разработки!

Спокойствие лопнуло, ладонь грохнула по столу.

— Мои, понял?! Мои! Я их выносил! Ночами! Вот этой самой головой!

— Значит, они лежали на сервере второго уровня.

— А какого лешего они там лежали?! Я согласия не давал!

— Мистер Райт перенёс их туда. Для показа генералу Ефремову.

Коул забрал планшет и прижал его к груди — щитом. Помолчал. И вдруг, совсем тихо, не своим скорострельным, а обыкновенным человеческим голосом сказал:

— Я думал, вы знали, мистер Уокер. Честное слово, думал.

Потом очки снова блеснули, и голос вернулся прежний, деловой:

— Послушайте, у меня очень много работы. Поговорите об этом с мистером Райтом.

— О-о-о, поговорю. Ещё как поговорю.

Уокер вскочил, отшвырнув стул, и вылетел вон. Дверь грохнула о стену и долго ещё дребезжала на петлях, жалуясь всему коридору.

* * *

Кабинет Мартина пах кофе и вчерашним вечером.

Корица сдалась без боя. Вчерашний вечер выдался долгим, вязким, с бутылкой на столе и без собеседника: так Мартин в последнее время глушил нервы, которых у него развелось неприлично много. От него самого тянуло бессонницей и тем, что не выветривается к утру никаким одеколоном.

Но он держался. Сидел прямо, в свежей рубашке, узел галстука — чистая геометрия. Выдавали его только глаза: красные, сухие, с набрякшими веками.

— Какого чёрта ты раздаёшь доступ к моим разработкам всяким уродам?!

— Блэк... Пожалуйста. Не ори.

Мартин придерживал голову одной рукой — крышку на кипящей кастрюле, — а в другой держал стакан кофе.

— Я просто открыл им второй уровень. Что тут такого?

— Второй уровень всегда был внутренним, алкаш ты несчастный! Всегда! Пока твоё приложение C не распахнуло его настежь с какого-то перепугу! Там лежали все опытные образцы! Все наши секреты! А теперь они чёрт знает у кого в кармане!

— Отозвать приложение — значит плюнуть Леандросу в лицо. Прилюдно. За неделю до показа.

Мартин говорил медленно, каждое слово сперва ощупывал ногой и только потом переносил на него вес. Тонкий лёд.

— Война между корпорациями посреди такого контракта нам не по карману. К тому же у меня тоже есть доступ к их серверам. Это обмен, Блэк. Выгодный обмен. Чего ты ещё от меня хочешь? Всё, что там лежало, пылится не первый год. Не жалко.

— Это моё, Мартин! Моё!

Уокер ударил себя кулаком в грудь — туда, где сердце.

— Это кусок меня, понимаешь? Не железо — я! Мои бессонницы, мои мозги, мои лучшие ночи! Ты и так забрал у меня всё ради своих армейских контрактов! Я хоть раз пикнул? Хоть раз был против?! Ни разу! Я вторую неделю сплю по двадцать минут в сутки ради твоего распроклятого ядра — а ты мне такой подарочек подкладываешь! Спасибо, друг! До слёз тронут!

Мартин молчал секунду.

И за эту секунду в лице его что-то дрогнуло. Стыд? Жалость? Похмелье? Уокеру почудилось, что сейчас Мартин скажет что-то настоящее, чего не говорил давно — может, со школы. «Прости, Блэк, я напортачил». Четыре слова. Уокер простил бы ему за эти четыре слова всё: и приложение, и плед, и жвачку.

Мартин опустил глаза в планшет.

— Коул посчитает убытки. А у тебя ядро. Двенадцать дней, Блэйк. Вернее, уже пять. Работай, не отвлекайся. Я разберусь.

— Ну да, ну да. Если опять пузырь не раздавишь.

— Блэйк.

Мартин поднял глаза. Верхняя губа приподнялась, и под ней блеснул клык. Пёс, которого тронули за больное.

— Слушаюсь и повинуюсь, ваше сиятельство!

Уокер нацепил глумливую улыбку и поклонился — низко, в пояс, с размашистым росчерком руки у самого пола. Мушкетёрский поклон из старого кино, которое они смотрели вдвоём лет в двенадцать, сбежав с уроков, а потом целую неделю раскланивались друг перед дружкой на переменах, покуда учительница не пригрозила вызвать родителей. Тогда это было смешно. Теперь Мартин, кажется, даже его не узнал.

Уокер выпрямился и вышел, оставив дверь нараспашку.

Мартин тяжело выдохнул и откинулся в кресле. Посидел, глядя в потолок.

Узнал он. Конечно, узнал.

Он и фильм тот помнил лучше Блэка. Помнил, как они сидели потом на подоконнике в пустом классе, делили на двоих одну пачку жвачки, и Блэк, двенадцатилетний, тощий, уже тогда невыносимый, сказал: «Вырастем — заведём свою компанию. Я буду всё строить, а ты продавать. И мы никогда не поссоримся, потому что я ненавижу продавать, а ты ни черта не умеешь строить». Мартин тогда засмеялся. И они пожали друг другу руки по-взрослому, поплевав на ладони.

Тридцать ходов. Мартин всю жизнь видел на тридцать ходов вперёд. Этого хода он не видел.

Он выдвинул нижний ящик стола. Поглядел внутрь. Задвинул.

Что там лежало, знал один Мартин. Судя по звуку — стекло.

Он допил кофе.

* * *

Утром Рина не поздоровалась.

Она стояла у верстака и смотрела на инструменты, и в глазах у неё стоял взломанный сейф.

Уокер замер на пороге. За все годы Рина не пропустила ни одного утра. «Ты ел?» — каждый день, в любую погоду, при любом настроении, хоть потоп. Тишина вместо этого вопроса ударила сильнее любого крика.

Ночью здесь кто-то побывал.

Вопрос «кто» висел в воздухе, но ответ был до неприличия очевиден. И от этой очевидности Уокеру хотелось что-нибудь сломать. Лучше всего — чью-нибудь челюсть.

Рина медленно обвела взглядом лабораторию. Свою лабораторию. Здесь каждая отвёртка знала её руку, каждый ящик выдвигался ровно настолько, насколько она привыкла его выдвигать. Сколько лет она наводила тут свой порядок поверх его хаоса — и оба порядка ужились, притёрлись, срослись. А теперь здесь побывал кто-то третий. Чужой. И трогал.

Рина взяла гаечный ключ, повертела его в пальцах. Пальцы у неё дрожали. Уокер видел это впервые.

Он шагнул внутрь и потянул носом. Канифоль, остывший паяльник, вчерашний кофе — всё своё, родное, въевшееся в стены. А под всем этим, тонкой нитью, еле различимо, тянулось чужое. Горьковатое. С металлом.

Озон после грозы.

Уокер знал этот запах. Он стоял к нему вплотную у снековых автоматов, когда ему обещали, что беспечность его погубит.

— Он лежал на верстаке. А я нашла его на полу.

Голос ровный. Слишком ровный.

— Катушка припоя провёрнута на четверть оборота. Отвёртки в ящике лежат не по росту: вторая с третьей поменялись местами.

Она помолчала.

— И стул задвинут.

— При чём тут стул?

Уокер посмотрел на свой стул.

Стул стоял ровно, аккуратно придвинутый к столу. Спинка параллельна краю столешницы, колёсики — по одной линии. Чисто, опрятно, прилично. Вежливо.

У Уокера по спине прошёл холод. Ни разу в жизни этот стул так не стоял.

Рина подняла на него глаза.

— Ты никогда не задвигаешь стул, Уокер.