Метаморфозы

Поле - Вступление.

Жизнь прожить - не поле перейти. Эту фразу очень часто повторял мой дед. А я всегда мечтал перейти поле, в котором не видно края, где колосится злотопёрая пшеница, а, может даже, слева растут кудрявые берёзы, а справа мрачные ели, а солнце бьёт прямо в полдень, а голубая даль так и манит как оазис. Топ-топ - ноги втаптывают чернозём. Кузнечики заливают стрекотанием всё пространство. Ветер пропел свою песнь, ведя хороводы в одиночку по колосьям.

И в этот момент меня обуяла тоска. Такая, знайте, буквально давящая на скулы, глаза, щёки и главное - грудь. Я сел на корточки среди колосьев и обнял руками колени, наклонив голову набок. Сидел и думал: «Боже… Господи! Как же одиноко». Услышал отчётливое карканье ворона над собой, посмотрел - свет чуть не выжег мне глаза, но силуэт я увидел. Птица как бы висела, думалось мне, что на ниточке с неба, подвешенная ловкой рукой театрального руководителя. Хм… Она качалась вправо влево и одновременно как будто зависла на месте.

Не сумев больше глядеть на солнце, опустил глаза вниз. Белые круги ещё несколько минут плыли передо мной, но когда они разошлись, я увидел человеческий скелет, выступающий грудной клеткой, шеей и черепом из земли, руки были сложены на груди, ног не было видно. Пасть черепа открыта дверьми морга , а из неё к небу тянется ромашка. «Солнце к солнцу.» - подумал я.

Испуга не было. Я несколько минут, длящихся вечность, впивался глазами в эту картину. «Да, Господи, спасибо, что услышал меня, вынув мой скелет из шкафа, теперь мне не одиноко, наверное.» - сказал я сам себе, выдавив из себя струю смеха. Я сменил позу, сев полностью на тёплую от солнца землю и вытянул ноги в перевёрнутую букву V, а руки занёс за спину, опираясь ими о какие-то камни.

«Мне всегда так хотелось полной свободы, что от принуждения, что для творчества… А в этом поле нет никого, кто бы мог меня ограничить, ибо нет людей, но мне всё равно кто-то понадобился.» - говорил я скелету. Подул слабый тёплый ветер, заставив плавно качаться лепестки ромашки.

Подняв голову, понизив голос, я проговорил свой очень старый текст:

«Я хочу вынуть свой череп, Чтоб Гамлетом быть для себя самого Я знаю, Бог нам поверит, если сожрём мертвечину его - Он самодовлеющь, но кто нам сказал, что такие и мы - Введением в веру давайте набьём божеством наши рты.»

«Ну каково? А? Вот и череп теперь тут, но мне так не хочется рвать ромашку, а если я тебя подниму, то она непременно сорвётся.»- Сказал я черепу. Его глазницы смотрели сейчас прямо на меня, чернота их манила и засасывала внутрь. «Ну и лежи тут, чёрт с тобой.» - я плюнул и пошёл дальше.

-Пробираясь по пояс в пшенице, я пришёл к кругу иван-чая. И почему тут иван-чай, он же, во-первых, уже отцвести должен, а, во-вторых, тут же пшеница… - говорил я себе. - ну, хотя бы не ячмень, значит - я ещё жив.

Немного постояв и подумав, я лёг в этот круг. Лежал и думал о том, откуда же там был скелет, но вдруг я задремал. Проспал наверное несколько минут, пока не услышал лай маленькой, судя по звуку, собачки. Сел и увидел это.

Не знаю до сих пор - померещилось или нет, но передом мной стояла молодая девушка, вся в белом, только в некоторых частях её одежды шла красная кайма. Глаза - снег на солнце. Волосы - огонь, слепящий ярче солнца. В руках у неё был серп.

Я привстал от неожиданности и… хотел что-то сказать, но посмотрев её в глаза, а потом на волосы, ослеп на какое-то время. Закрыв внешней стороной ладони глаза, простоял так сколько-то минут, но точно больше, чем прошлый раз из-за солнца. Когда круги перед глазами пропали, передо мной уже никого не было.

-Как же так? - сказал я вслух. - Я же хотел… хотел просто.

Тут меня что-то внутри перевернуло. Часы перестали бить, внутри их механизм надломился. Я опустил на колени и заплакал. Сначала тихо, слёзы были холоднее воды из колодца… Затем плавно переходя на рыдания, а тут уже слезы начали обжигать.

Через какое-то время я встал и пошёл дальше. Двигал ногами уже без сил, глядя себе под ноги. В какой-то момент поднял голову и увидел небольшую сосну среди поля, она стояла на небольшом холмике. По её виду можно было сказать, что в неё ударила какая-то шальная летняя молния. Но потянула меня к берёзам.

Странно, но каждый шаг мне давался всё сложнее, точнее даже сказать, что с каждым шагом я всё меньше приближался к берёзам, а сами они как и холм за мной становились всё больше и больше, пока не достигли гигантских размеров. Осмотревшись вокруг, я увидел, как у меня на глазах потихоньку умирала, а потом и гнила пшеница. Но я дошёл и опёрся спиной об уже огромную берёзу. Тихо сполз по её стволу и сел. Очень хотелось спать. Последняя мысль, которая мне пришла, пока я не ощутил господство маленькой смерти - я как начал путь один, так его сейчас и заканчиваю, зачем же такая свобода и для, и от, если я один.

Явление первое.

Из соснового леса выходит маленький мальчик с луной над головой и идёт в сторону берёзы, над ним ясная погода, глаза его широко открыты. Со стороны елового леса выходит старуха с солнцем над головой и идёт в сторону берёзы, глаза её почти полностью закрыты, а на челе зияют плешь, и лысина, тоска. Ворон летел за мальчиком, а собака, волоча поводок, бежала за старухой.

МАЛЬЧИК-дискантом:

Галаз откывт, нО витид всё Я как оёвс Сдеви пшецины.

От увидлеиня вот отвыкт: Сосна, ель, сонце, уна. Кто виидт больше - Я иль ставик.

Я знаю вай - Он токо гвезит, Я знаю смевт - Он ждёт евё. Давайте везать, Везать, везать. Чтоб вметсе быи Сонце и уна, И чтоб смевсти Всё бытиё.

Мальчик то ли запнулся об камень, то кто-то сильно толкнул его в спину, он упал. Ворон сел рядом на череп и, переливая воду из одной чаши в другую, заговорил:

ВОРОН-каркая так как будто знает то, что не знаем мы:

Как же красив голос его, что жжёт моё сердце. Мои воронята лежали в гнезде по восемь недель, потом мы их провожали, а мне всегда было печально, что они улетали навсегда, быть может, кто-то из них уже и в земле. Я понимаю, в чём суть сеппарации деток от родителей своих, но я никогда не мог принять бытия от бытия исхождения - моя жена относилась уж легче. Я всё не могу забыть, что это другие птицы, нежели те, что пробивали путь из яиц. Они вступали на путь одиночества - это прекрасно, вступали даже тогда, когда пробивали свой дом-скорлупу.

Услышав, как ворон прокаркал, а ребёнок упал, заговорила старуха.

СТАРУХА-контральто:

Нависла туча окаянная, Что будет — град или гроза? И вижу я старуху странную, Древнее древности глаза.

И поступь у нее бесцельная, В руке убогая клюка. Больная? Может быть, похмельная? Безумная наверняка.

— Куда ты, бабушка, направилась? Начнется буря — не стерпеть. — Жду панихиды. Я преставилась, Да только некому отпеть.

Дороги все мои исхожены, А счастья не было нигде. В огне горела, проморожена, В крови тонула и в воде.

Платьишко все на мне истертое, И в гроб мне нечего надеть. Уж я давно блуждаю мертвая, Да только некому отпеть.

Она прошла пол пути до берёзы и села в поле пшеницы отдохнуть. Собака всё шла за ней, весело виляя хвостом и таща за собой поводок, который взяла в зубы, выпустила, когда старуха присела, и залаяла.

СОБАКА-глухо и почти немо:

Я стариком себя никогда представить не мог, но вот уж смерть зашла за порог. Я всю жизнь потратил на самок и водку. Кривая и нелёгкая забивали мне глотку. Эх, жизнь, ети твою мать, как быстро ты пролетела. «И висела луна над могилою, над елью». Но солнце опять засветило мне в окна, я бы хотел жить в доме доходном, но всё ищу конуру, да руку, что схватит мой поводок. Всю жизнь я искал, много рук пробежало по ним, а итог - тысячи лиц, но я всё равно нашёл одиночество в смерти.

АВТОР:

[Свобода - топ-топ. Свобода - хлоп-хлоп. Я чувствую, вроде, А, вроде, и нет. Свобода - творение, Госпо́дско веленье, Но там уж тем более Погашенный свет. Трудись без оглядки, Играй с жизнью в прятки, Но в самоубийстве свободный ответ. Когда-то придется, Когда улыбнётся Во все свои зубы яркая смерть. За тридцать горбинок И тридцать тростинок Купил свою волю обычный мужик, Но кто там узнает, А он, видно, знает, Что в выборе гроба свободы уж нет. Но это не важно, Всё это бумажно, Бумажен скелет. Но отвечает! Кричит и рыгает, Что рама его будет в золоте лет. Поэтому, парень, А может и дама, Свободно копи на лежанку себе.

О, милый рамы дня! Родился, чтобы умереть и умер, чтоб воскреснуть! Смерть есть начало, смерть есть конец, смерть - середина и смерть - венец, творец есть смерть, смерть есть вандал, смерть - кандалы, смерть и обман, смерть - в поле ветер, смерть - воздух в погребе, смерть - золушки веретен, смерть - лик уродины, смерть - эстетика мира, смерти не нужны гробы, смерти подобен всякий даже в лесу грибы.]

Явление второе.

Вместо мальчика встаёт подросток лет 12-16 и продолжает путь к берёзе, глаза немного сузились. Старуха заменяется женщиной 30-40 лет, пышет стремленьем к чему-то, глаза утомлённые, но ещё живые. Собака добилась своего - поводок, хоть и не крепко, но держит женщина. Ворон сел на плечо к подростку и нашёптывает ему слова, иногда поя из одного из кувшинов. Погода над каждым сгущалась, пасмурно, собиралась летняя гроза.

ПОДРОСТОК-ломающимся голосом - альт:

Мама, мама, маменька, Ну как же я без маменьки, Ты помнишь, я был маленький На автозаправкЕ. Ты с города приехала На день, на два приехала, Меня узреть приехала, И вот он, я ведь тут. Машина фордик старенький, А отчем прям в заваленку Стоит и ждёт тебя. А я хватаю кофточку, Твою большую кофточку, Ты пахнула лавандою И свежим огурцом. Ты плакала, Я плакал, Не отпускали дружку, Покуда хмурый отчем Нам не сказал:"Ну, всё." Ты выпрямиться пробовала, А я хватал за пуговку, Чуть не сорвал я пуговку, За это ты прости, В машину села маменька, Закрыла двери маменька, А я с бабушкой, и с дедушкой Смотрел машине вслед, Я плакал, ты ведь плакала? За много километров Мы плакали на взрыд.

Почти подойдя к берёзе, подросток смотрит на её верхушку и продолжает:

Мать моя, Я влюбился в первый раз. И скажу Вам без прикрас, На Вас она ведь вовсе не похожа Быть только может одна кожа. В моей груди волнует кровь Такое чувство как любовь. И я хотел бы в вечность Забрать всю бесконечность. Но мной играет кошка, Забрав меня в лукошко. Я маленький совсем. Но мне не лень и я ношу цветы Из шишек сосен выложил сердцы. Я под её окном, Но, мать моя, всё это сущий ведь дурдом. Но тон! Так хочу с ней станцевать Как говорим мы медляков и ровно пять, Чтобы обнять Своею молодой рукой Её же стан и тоже молодой, Но мне отказ. Я пробежал бы километров сто, Чтоб только поглядеть её лицо, Она не понимает, мать. Но я закончу, Сыт, здоров, Пока люблю на всё готов!

ВОРОН-шепчет на ухо подростку, перелетая то на одно, то на второе плечо, по итогу садясь к нему на голову:

Я был таким, искал прикрас, но первый раз она нашла меня сама. Всё танцевала, я сидел, она мне в шею поцелуй, и там уж не было меня. Мы были в одной стае, мы вместе танцевали. Я мать свою не помню - быстро померла, отец ушёл на фронт - да ни нашёл меня потом. Но вот ОНА, мы хоронили её отца, крича все в мурмурации, в когорте все одной. Мы подлетели вместе, чтоб положить по ветке к хладному телу, но ведь не знал тогда я, что зять лежит мой пред невестой. Моей вороницей. Мы были и вдвоём вполне убийцами - гай, галье, чернь.

ЖЕНЩИНА в ответ на голос подростка сначала обращаясь к нему меццо-спорано:

Собран из разномастных деталей. Руки — словно с чужого плеча. Семь нянек тужили, толкали, гадали - На каждый толчок — ответ: «А для ча?»

Негатива краски — наоборот: Темная кожа и светлые волосы. Страна разрывает сетку широт, Что ж душно ему, как в маленькой волости?

Ни один на свете не скажет знахарь, Что на нем завтра, как чирей, вскочит. Он кричит на восход в ожидании знака, — Молодой простуженный кочет.

Маша знает: с таким непросто. Отошла, не выдержав искуса. Слово товарища? Не по росту. Слово наставника? Взглянет искоса.

Он просит только соли крупицу, А ему толкают в горло преснятину. Он еще ищет, за что б зацепиться, А зверь под вздохом чует рогатину.

Пальцем ноги он пробует воду. Броситься вплавь, так уж до берега. Он ждет у реки явленья народу... Мессии будущего! Являйтесь бережно.

А следующие слова она продолжает, но уже нежно:

Далеко в лесу огромном, Возле синих рек, Жил с детьми в избушке темной Бедный дровосек.

Младший сын был ростом с пальчик,- Как тебя унять, Спи, мой тихий, спи, мой мальчик, Я дурная мать.

Долетают редко вести К нашему крыльцу, Подарили белый крестик Твоему отцу.

Было горе, будет горе, Горю нет конца, Да хранит святой Егорий Твоего отца.

Собака в ответ на это дергает поводок, хвост стоит столбом, и лай на всю округу:

Я, ха-ха-ха, столько видел таких на веку, что трудно припомнить даже. Моих детей и жён не сосчитать, а он, ребёнок то есть, потому уже как я. Взбиваясь в стаи оголтелые, рвут-мечат, а метая рвут. Но я любил их, дормоедов. Писал ситих, покуда трезвый был поэтом. Дам-с, конечно, но их столько было, что, правда, мне не сосчитать, да и Бог с ними, мне не надо.

АВТОР:

[Я ненавижу только пьяную мать. Хочется взять и выставить рать Из всесжираюших секунд жития, Где хоть что-то оправдало меня.

Мать - сын, сын - мать, притча - сказа, сказ - притча. Горло режет упрёк и любовь, амбивалентность чувств как вино застилает глаза, конечно же, красное-полусладкое. Мальчик так хотел Вету любить, чтоб она любила его, а хотел, чтоб мать больше не пила вино. Но мне не дано было Богом благословения, дано было только терпения, и я терпел через страх и разлуку, надо сепарировация, переживая муку, так я и сделал и был одинок, но это Ницшеанский урок навечно со мной, теперь я умею переживать боль.]

Мальчик со своей стороны, а женщина со своей скрываются в траве.

Явление третье.

Начинается гроза без дождя. К дереву слева подходит юноша 25 лет, а справа девушка такого же возраста. Молодой человек пытается поймать девушку, а она убегает от него. В итоге они останавливаются так, что молодой человек находится перед деревом, а девушка за. Глаза у молодого человека горят синим холодным огнём. Происходит солнечное затмение. Ворон и собака смотрят на происходящее у низа холма, сидя рядом.

Молодой человек тенором:

Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух, Да, таким я и буду с тобой: Не для ласковых слов я выковывал дух, Не для дружб я боролся с судьбой.

Ты и сам был когда-то мрачней и смелей, По звездам прочитать ты умел, Что грядущие ночи — темней и темней, Что ночам неизвестен предел.

Вот — свершилось. Весь мир одичал, и окрест Ни один не мерцает маяк. И тому, кто не понял вещания звезд, — Нестерпим окружающий мрак.

И у тех, кто не знал, что прошедшее есть, Что грядущего ночь не пуста, — Затуманила сердце усталость и месть, Отвращенье скривило уста…

Было время надежды и веры большой — Был я прост и доверчив, как ты. Шел я к людям с открытой и детской душой, Не пугаясь людской клеветы…

А теперь — тех надежд не отыщешь следа, Всё к далеким звездам унеслось. И к кому шел с открытой душою тогда, От того отвернуться пришлось.

И сама та душа, что, пылая, ждала, Треволненьям отдаться спеша, — И враждой, и любовью она изошла, И сгорела она, та душа.

И остались — улыбкой сведенная бровь, Сжатый рот и печальная власть Бунтовать ненасытную женскую кровь, Зажигая звериную страсть…

Не стучись же напрасно у плотных дверей, Тщетным стоном себя не томи: Ты не встретишь участья у бедных зверей, Называвшихся прежде людьми.

Ты — железною маской лицо закрывай, Поклоняясь священным гробам, Охраняя железом до времени рай, Недоступный безумным рабам.

Девушка ему в ответ из-за берёзы:

Моей любви, как пропасти, страшились, на дне которой — бурная река. Поклонники в ней сгинуть не решились и предпочли любить издалека. Но был безумец... Мною увлеченный, он видел бездну, знал, что погублю, и все ж шагнул светло и обреченно с последним словом: «Я тебя люблю!»

Я топтала рассветные травы, из-под ног снегирями зори взлетали. Ради горькой моей славы люди имя мое узнали. Я — чудовище! Полулошадь! Но мерцают груди, как луны. Моя жизнь — это скорбная ноша, насмешка злая фортуны, роковое кровей смешение, в гулком сердце разряды гроз! Сверхлошадное напряжение — дотянуться до синих звезд! Я устала уже топтаться посреди трясин и болот. Мне б в движении распластаться, ощутить всем телом полет! Но медленно облетают листья с рыжих осин. Я не летаю. Куда мне — в синь? Болота грязны и вязки, и круп, как свинцом, налит. Без крика и без огласки сердце мое болит. Однажды оно перестанет, замрет на последнем толчке, и никто, никто не узнает о звездной моей тоске. Лишь осенний ветер промозглый, этот мрачный лихой танцор, будет сыпать снежные звезды в запрокинутое лицо.

Собака:

Мне не понять такой любви, где господин свою рабу полощет. Я не таков как он, она, они. Мне нужен тот, кто плюнет в душу. Ведь слаще счастье на страданье, ведь только в контрасте есть мясо.

Ворон:

Он убивает, убивает. Хтонический замах руки. Он пожирает, пожирает. Её плоды.

Автор:

[ Мы похороним юношу, мы похороним девицу, мы понесём их к дому, всех встречных угощая ракией. Оденем им венки, внесём в дом ногами вперёд. Колечки им наденем, душегубу же отпилим безымянный палец, чтоб знали даже в Нави, кто пред ними предстаёт].

Догонялки начались опять, только в этот раз девушка догоняла юношу, прекратились они тогда, когда сделав 4 круга вокруг берёзы молодой человек стоял за берёзой, а девушка перед. Началось лунное затмение. Глаза девушки горят красным жарким огнём.

Женщина тем же голосом:

Мой милый щен, Мой ты Рогожин. Мой Митенька пригожий. Мой милый Друг.

Я Лилля Брик. Я Грушенька. Я Гелла. Я Барашкова.

Пади к ногам, Сожги все деньги. Давай стакан С винном отменным.

Ты принеси мне Это Тогда твоя. Мне очень нужно Это Из рая.

Мужчина тем же голосом:

Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще — выгонишь, может быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссеча́сь. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят — он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и су́етных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек… Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.

Собака:

Вот это понимаю. Вот это я люблю. Я яблок ей достану, что растут в раю. Мой поводок так крепко, сожми, я верю - силы есть. Я знаю, что отвертка в твоей диафрагме. Ангел уже улетел. На тебе чулки иль кальсоны, мне неважно, главное, что есть нога.

Ворон:

Мне омерзителен один лишь только голос их обоих. Их не двоих даже, а троих. Потому что всегда бывает третий тут.

Автор:

[Ты вечно роешь в луже грязи, Вокруг тебя все только князи: Жена, отец, подруга мать, А ты ведь раб - ни дать, ни взять. Всё хочешь кости от хозяйки, Чем дольше ждёшь, тем больше лайки Твои фургонами идут, А ты заходишь раза два за пять минут Страницу чекать :"Что да как?!" Твоя душа больна - в ней рак. Подошву хочешь полизать, "Хлю-хлю-хрю-хрю", а мыслей рать: "Ах, как бы мне ей угодить, Куда мне морду положить. Быть может вылизать её - Всё: ноги, вены и бельё, А, может, лучше стать ковром, Не-то сижу в унынии тупом". Так мыслит раб презренный, жалкий. Он лишь объект как те фиалки, Что господам отдал своим, А всё равно везде один.

Зимний ветер ночью на улицах СПб, Напомнит псу картины Мане. Ну что ты, пёс? Давно тебя прогнали на мороз? Ну ладно, не скули, не плачь. Пойми - ты сам себе палачь. И ты напрасно ищешь то окно, Где женщина "твоя" давно В объятьях крепких у другого, Но ты не хочешь снять оковы. Без них ты слишком своеволен, Свободен, стоек и покоен. Нет чтобы одиночество принять. Нет, слышен вой:" Ну дайте мать!".]

Девушка перешла на левую сторону, а молодой человек на правую, оба прислонили спины к берёзе и взялись за руки. Глаза обоих светятся белым цветом.

Девушка и молодой человек вместе:

Серпом пора пшеницу резать, А молотом бить сталь. Нас очень много в этом месте, Мы в будущем отец и мать. И в танце нежном и прекрасном, Что видит солнце и луна, На лицах наших не ужасных Промелькивает белизна. Мы знаем путь, мы знаем цель. Нам вместе плыть туда, где ель.

Ж:

Но я давно уже оттуда, Там всё изведала одна.

М:

А я ждал чуда, я ждал чуда, Покуда мне светит луна.

Вместе:

На этой точке парадигмы Мы встретились, но без дождя. Всё это происки энигмы, Когда ждёт гроб - тебя - меня.

М:

Но я приду, ты только жди. Не пропадай в пространстве Нави.

Ж:

Я жду, а ты быстрей беги В объятья смерти, что на грани.

Собака:

Но как же без её ноги и плётки верной мне ютиться. Ножи, быстрее мне ножи, и на спину пора ложится.

Ворон:

Она застрелена судьбой в метафизических лучах. Я ей один носил ветки, кладя их на её костях.

Я видел пожалуйте розу, Сей скучный земли лепесток. Последние мысли, казалось, Додумывал этот цветок. Он горы соседние гладил Последним дыханьем души. Над ним проплывали княгини И звезды в небесной глуши. Мои сыновья удалились, И лошадь моя как волна Стояла и била копытом, А рядом желтела луна.

Автор:

[Если ты умрёшь, то вместо других я буду целовать твои кости, Стуча коронами дёсен от холода, Ходить - собирать последние тепла горсти Солнца, что потухло с оттенками золота.

Два одиноких древа росли в саду ужасном И все никак к друг другу дотянуться не могли, А сад был мрачным, с потухшим солнцем красным, И ворон чёрный всё летал от утра до зари. Переносила птица листок от древа к дереву, Тем хоть такую связь влюблённым подаря. Вселяло это в них немного шаткие надежду, веру. И к жизни каждый раз подарком приводя. И не заметно для обоих росли их корни под землёй. Тянулось время, тянулись тонкие как спички ветви, И листья падали под заунывный ветра вой. А сучья на себе хранили мерзкие людские петли. В один из дней зажглось потухшее светило, И ярким светом как пожаром сад сей озаря. Сцепились корни, и ворон побелел, его убило. Зато деревья стали счастливы ,себя виня.

Я проснулся от криосна - а её нет, она не выжила. Утрата. Горе. Пустота.]

Началась борьба, где женщина просто держала руки вверху, сжав кисти мужчины, он беспомощно пытался перебороть ей, но ничего не выходило. На момент свет солнца пробился сквозь грозовые тучи и у мужчины надломилась левая нога и бедро. Она отпустила его, и он стал хромать. После этого они срубили берёзу и поставили майское дерево, а потом пошли в разные стороны - молодой человек влево, девушка вправо, скрываясь в траве. Животные за ними как и раньше.

Явление четвёртое.

Пасмурная погода, из-за травы выходят мужчина и девочка подросток, находясь посередине от берёзы. Глаза мужчины полузакрыты, а у девочки немного сужены. Девочка крепко сжимает поводок, а ворон сидит у мужчины на плече.

Девочка-альтом:

Отец ты пил, Ты пил и гнил. Шизофрения. Бред. Прокастинация. Богиня, Что бьёт тебя, Ища лавэ. И ты ушёл Куда-то к морю, Нам не оставив ничего, Но ничего, хотя бы водки В доме больше нет. Ты словно смерть Был в доме нашем, Но приносил свои плоды, Земная твердь Под полом страшным - Притягиваются колдыри. Но ты ушёл, И слава Богу, Я больше видеть не хочу, Мне пьяных мальчиков давайте, Я их замучу, докручу.

После небольшой тишины она продолжила:

А он красив И мил со мной, Но тыща игл Не дают мне подойти, Мои иглы тычут в рожу, Влезая также и под кожу, И я кричу, не слыша крика, О том, как вся любовь дика. Мне на хватает в жизни мига, Чтоб просто на просто стоять. Я побегу в эскорт к мужланам, Я буду содержанкой для, Чтоб все ведь знали, Знали, знали, кто бурю посылал в моря. И это Я! Я! Я! Я! Я! А слёзы едкие текут, Не попадая на глаза. Я ведь не мясо, что берут За пару тыщь у мясника! Но ненависть к себе сильней любви, Котовий чёрный глаз в крови, Он смотрит с осужденьем В мою душу. А в ней веретеном всё скощено, Чтоб пуще проросло.

Собака весело и живо, уверенно в своих словах:

Ну что ты, госпожа, не злись, и не ведись на эти бредни. Любви достойны только дети, а страсть для взросленьких особ.

Мужчина баритоном в ответ на слова девочки:

У меня завелись ангелята, Завелись среди белого дня! Все, над чем я смеялся когда-то, Все теперь восхищает меня! Жил я шумно и весело — каюсь, Но жена все к рукам прибрала. Совершенно со мной не считаясь, Мне двух дочек она родила.

Я был против. Начнутся пеленки… Для чего свою жизнь осложнять? Но залезли мне в сердце девчонки, Как котята в чужую кровать! И теперь, с новым смыслом и целью Я, как птица, гнездо свое вью И порою над их колыбелью Сам себе удивленно пою:

«Доченьки, доченьки, доченьки мои! Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?» Вырастут доченьки, доченьки мои… Будут у них ноченьки, будут соловьи!

Много русского солнца и света Будет в жизни дочурок моих. И, что самое главное, это То, что Родина будет у них! Будет дом. Будет много игрушек, Мы на елку повесим звезду… Я каких-нибудь добрых старушек Специально для них заведу!

Чтобы песни им русские пели, Чтобы сказки ночами плели, Чтобы тихо года шелестели, Чтобы детства забыть не могли! Правда, я постарею немного, Но душой буду юн как они! И просить буду доброго Бога, Чтоб продлил мои грешные дни!

Вырастут доченьки, доченьки мои… Будут у них ноченьки, будут соловьи! А закроют доченьки оченьки мои — Мне споют на кладбище те же соловьи.

А потом спустя пару мгновений в пустоту:

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем. Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом: Убиенных щадят, отпевают и балуют раем… Не скажу про живых, а покойников мы бережём.

В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок — И ударит душа на ворованных клячах в галоп! В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Прискакали. Гляжу — пред очами не райское что-то: Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел. И среди ничего возвышались литые ворота, И огромный этап у ворот на ворота глядел.

Как ржанёт коренной! Я смирил его ласковым словом, Да репьи из мочал еле выдрал, и гриву заплёл. Седовласый старик что-то долго возился с засовом — И кряхтел и ворчал, и не смог отворить — и ушёл.

И огромный этап не издал ни единого стона, Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел. Здесь малина, братва, — оглушило малиновым звоном! Всё вернулось на круг, и распятый над кругом висел.

И апостол-старик — он над стражей кричал-комиссарил — Он позвал кой-кого, и затеяли вновь отворять… Кто-то палкой с винтом, поднатужась, об рельсу ударил — И как ринулись все в распрекрасную ту благодать!

Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых: Это Пётр-старик — он апостол, а я остолоп. Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженых яблок… Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?! Мне — чтоб были друзья, да жена — чтобы пала на гроб, Ну, а я уж для них наворую бессемечных яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб.

В онемевших руках свечи плавились, как в канделябрах, А тем временем я снова поднял лошадок в галоп. Я набрал, я натряс этих самых бессемечных яблок — И за это меня застрелили без промаха в лоб.

И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, Кони — головы вверх, но и я закусил удила. Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок Я тебе привезу — ты меня и из рая ждала!

Ворон хрипло вторит последним словам мужчины:

Одиночество было моим кредо. Но встретив её, я обомлел. Мы рождаемся и умираем одни, в существе нашей заброшенность, но одиночество невыносимо тогда, когда находя, потерял.

Автор:

[Убогий жалует убогих, неся свой крест в пыли домой. Воронка без дна с стеклом из стен, а на них куски мяса. Вечный поиск и бег от себя и к себе. Помогите вы им, помогите! Он рыдает, она рыдает - оба рыдают они. Криз молодого, кризис взрослого!]

Мужчина и девочка скрылись в траве.

Явление пятое.

Из травы почти у соснового леса выходит ребёнок девочка с открытыми полностью глазами, а у елового леса выходит старик. Рядом с ними и животные.

Ребёнок-дисконтом:

Галаз откывт, нО витид всё Я как оёвс Сдеви пшецины.

От увидлеиня вот отвыкт: Сосна, ель, сонце, уна. Кто виидт больше - Я иль ставик.

Я знаю вай - Он токо гвезит, Я знаю смевт - Он ждёт евё. Давайте везать, Везать, везать. Чтоб вметсе быи Сонце и уна, И чтоб смевсти Всё бытиё.

Собака игриво и очень по-молодому:

Таких как ты не пересчесть на моём веку. Я вас видал, хоть был уже в гробу. Мильон мильонов. Тьмы тьмы, а каждый знал уже тогда.

Старик, хромая, глубоким бархатным басом:

А я живу в своем гробу, табачный дым летит в трубу, окурки по полу снуют, соседи счастие куют!

Их наковальня так звонка, победоносна и груба, что грусть струится, как мука, из трещин моего гроба.

Мой гроб оклеен изнутри газетой «Правда» — о, нора! Держу всеобщее пари, что смерть наступит до утра,

до наковальни, до борьбы, до излияния в клозет... Ласкает каменные лбы поветрие дневных газет.

ВОРОН подаёт кувшин мужчине и говорит:

Ты наконец пришёл сюда, давай ты пей его до дна. Она видна из-за угла, твоя жена.

АВТОР:

[Ежеминутная слабость проникает в глаза, Выковыривая остатки благоразумия. Потом объектно-субъектно жалит будто оса, И разум становится как столетняя мумия.

Абсурдность всего, что воспринять бы могли, Так давит на череп словно введенщина Феноменом светят ночные огни, Бутылки разбросаны - кошмар диалектика.

Хоть смертью дан предел всем нам, а земное тянется к земле, но я всё равно верю, что даже с того света я смогу позвонить тебе.]

КОНЕЦ.