Месяц Упырей. Московский Лес

Пролог

2054 год. Приволжский федеральный округ. Точное местоположение не опубликовано.

К ночи метель за окном завертелась не на шутку. Снежная крупа била по окну так, словно когти невидимого существа скребли мерзлое стекло. Компьютер, собранный из разных запчастей, приглушенно жужжал. Волков, откинувшись в кресле, читал с экрана новости.

«Мы, поколение, родившиеся в год Зеленого Прилива».

— Было бы чем гордиться.

«Уверенный прогресс биотехнологий».

— Точно. В лечении все новых болезней и вернувшихся старых.

«Исследовательские работы в районе шанхайской радиоактивной зоны».

— Сначала создали, теперь исследуют.

«Премьера фильма „Побег из Нью-Йорка 5“ на экранах всего мира».

— Сценарист к Нью-Йоркскому Лесу даже близко не подходил...

— Опять бесишься, Денис, — раздался насмешливый голос Танечки, которая возилась на кухне с кофеваркой.

— Это почему же бешусь?

— Ты вслух сам с собой разговаривал.

— Чушь. Все у меня отлично. Бизнес расширяется.

— От твоего брата сообщения приходили?

— Ты же знаешь, в лесу техника не работает. Саня занят серьезной работой. Он не дурак, отправлять бумагу оттуда за сотни километров. Зачем? С днем рождения поздравить?

— Фу, как грубо. Другим нормальные письма приходят, в конвертиках.

— Другие меня не интересуют. Слушай, мои с братом дела тебя не касаются. Поешь печенья, почитай свои журнальчики, только мне не мешай.

Танечка не ответила, наверное, немного обиделась. Волков сдернул в вешалки зимнюю куртку на меху, надел ее и вышел в гулкую пустоту подъезда, сбежал по лестнице вниз, остановился под пеленой снега, втягивая в себя морозный воздух.

«И какого черта мне еще нужно ? — подумал он, рассматривая темнеющее беззвездное небо. — Жизнь почти наладилась. Деньги появились. Есть дело, почти любимое, почти интересное, точно прибыльное. Танечка по-своему хороша, готовит вкусно и не стерва, но, если надоест, можно для разнообразия побыть подлецом и выгнать... Завести какую-нибудь Светочку, Альбиночку, Стасю... какая разница, кого. Говорят, раньше была другая жизнь — космос, кибернетические импланты, долгая жизнь... Ничего не помню, все рухнуло до моего рождения».

Волков попытался представить себе Москву 30-летней давности, без Леса, с потоками машин, широкими улицами, Интернетом и всеми мыслимыми достижениями человечества, и но в памяти всплывали только художественные реконструкции из книг. В целом понимал, что тогда случилось, но о некоторых подробностях мог лишь догадываться. Шанхай, Карачи, Москва, Нью-Йорк, Токио, Сан-Паулу.

Сначала оборвалась связь и перестала работать Сеть, взметнувшаяся к небу зелень гасила сигналы. Исчезло электричество, вышло из строя метро, роскошные автомобили встали мертвым грузом, с баках инертными комками застыло горючее. Оставшиеся под землей люди, скорее всего, умерли там, забытые, в безнадежных мучениях, и вереницы перепуганных беженцев пешком покидали города...

Таким выглядело начало. Продолжение оказалось иным, но не менее драматическим. Шанхай, сгорел в ядерном огне — этим простым и грубым способом попытались остановить зарастание обезлюдевших кварталов. Крах шанхайской биржи привел к краху гонконгской. Нью-Йоркская биржа, символ финансового могущества США, а с нею и федеральный резервный банк Нью-Йорка бесславно исчезли, став руинами и сгинув среди джунглей...

Волков чиркну спичкой и закурил, разглядывая луну, а потом криво усмехнулся — жесткая ирония иногда помогала.

— Это вам не Рио-де-Женейро, — бросил он, обращаясь к темному небу.

Не Рио, так Сан-Паулу — услужливо подсказала память. Так назвался город в Бразилии, в котором Волков не был и никогда уже не будет. Роскошные небоскребы на Авенидо-Паулиста тридцать лет назад обратились в мертвые бетонные остовы. Сейчас, пожалуй, и этот бетон окончательно сдал под натиском погоды и... Леса.

«Там тоже находилась биржа, самая крупная в Латинской Америке, а еще одиннадцать миллионов людей...»

Он слышал о трусости и бегстве части мировой элиты, о замешательстве и экономическом хаосе дней Прилива, но не знал, с чем такое сопоставить. Начатки знаний позволяли представить разорившиеся без финансирования заводы, сорванные контракты, замершие или наоборот, перегруженные, транспортные магистрали, враз оказавшиеся бесполезными изощренные достижения «хай-тэк», растерянность и ужас «золотого милиарда» человечества.

«Мама умерла, потому что ее болезнь вовремя не заметили. Диагностика тогда не работала. Говорят, не хватало микросхем для электронной томографии. Детали постепенно старели, новые китайцы делать перестали — им никто не платил... Зеленый Прилив, кризис, мировой феномен всеобщего упрощения, переформатирование цивилизации... Какое, к черту, переформатирование? Откат назад. Тридцать лет истории у нас всех украли, вот и весь феномен. Жизнь мамы украли. Знать бы еще, кто...».

— Денисик! На обратном пути почту из ящика забери! — раздалось из форточки на восьмом этаже.

— Достала. Нету там ничего... А, ладно, сейчас.

Волков вернулся в подъезд, нашарил в кармане куртки плоский ключ, открыл скрипучую дверцу ящика. Внутри и в самом деле лежал конверт — длинный и плоский, с невнятно нацарапанным и не читаемым обратным адресом.

Он быстро вскрыл его, грубо разорвав по диагонали, вытащил небольшой листок в клетку, развернул, уже понимая – что-то меняется, назад пути не будет, и, наконец, прочитал при тусклом свете лампы.

Уважаемый Денис Константинович!

С прискорбием извещаю, что ваш брат, Александр Константинович Волков, трагически погиб на территории Московского Леса, 26 ноября 2054 года. Прошу как можно быстрее связаться с нами, чтобы решить вопрос о попечительстве над его малолетней дочерью, Екатериной Волковой.

М. Романовский, по поручению старейшины Добрынинского Кордона Вахи Исрапилова.

Глава 1. Свобода

15 дней спустя.

Зима есть везде, но только не в Лесу, где всегда стоит странная полувесна-полуосень. Волков убедился в этом, едва миновал МКАД. Он старался не вспоминать свое путешествие – приступы Лесной Аллергии, или как ее здесь называли, эЛ-А, до сих пор давали о себе знать. Отек носа мешал спать, кожа зудела, ныли виски. «Ну, ты еще легко отделался. Другие, бывает, умирают или уходят», – не без мрачной иронии сообщил ему проводник.

Здесь, на Добрынинском Кордоне, немного полегчало – он понял, что ощущает не только боль и зуд, но и запах Леса. Веяло густой зеленью, мокрой корой, распаханной землей, и немного – виноградом. Над головой синел обширный кусок незакрытого деревьями неба. Бетонные блоки вперемешку с бревнами и образовывали некое подобие форта, к внутренним стенам прилепились бревенчатые строения. К запаху Леса примешивался дымок – местные готовили еду. По краям бывшей Добрынинской площади, за бетонным периметром тянулись огороды и пастбища для небольшой отары. Там, где они обрывались эти пастбища, противоестественно огромные ясени и клены подпирали небо.

Волков с отвращением отвернулся от Леса, бросил брезентовый рюкзак на землю и присел у подножия памятника Навои. Скульптуру покрывали оставленные птицами беловатые потеки. Проводник уже уходил, погоняя косматого ослика. Незнакомый человек – средних лет, худой, сильно загорелый, незаметно подошел сбоку и сзади, словно появился ниоткуда.

– Привет. Я Романовский. Вы – брат Александра?

– Как догадались?

– Похожи лицами. Соболезную утрате, очень жаль, хороший был человек.

– Я приехал, чтобы встретиться со старейшиной.

– С Вахой Исрапиловым? Ничего не получится, он сейчас в рейде. Решает задачи обеспечения, так сказать.

– Продовольствием?

Романовский с некоторым удивлением окинул странного гостя взглядом.

– Еда у нас своя. Огороды видели? Это… другое обеспечение.

– Извините, ерунду брякнул.

– Ничего, со всяким бывает. У Леса свои особенности. Кое-что вы уже видели, хотя бы местных животных. Без оружия – никак.

– Я уже понял.

– То, что вы поняли – это цветочки, ягодки, так сказать, растут в других местах.

– Далеко?

– И далеко, и близко. Жаль, я не так боеспособен, как Исрапилов. – Романовский сухо улыбнулся. – Старая травма ноги воспалилась, не способствует бегу и прыжкам. Сижу вот тут пока что, пишу письма.

– А в большой мир вернуться не хотите?

– Не хочу.

– Почему?

– Скучно там. Мало возможностей.

– А здесь их много?

– Достаточно, для выброса адреналина хватит. Кстати, сильно натерпелись в дороге? Страшно было?

– Неприятно.

– А вы немногословны.

– Времени у меня мало, всего на один день. Забрать племянницу, и проститься с братом. Завтра меня заберет проводник, договоренность уже есть. Как погиб Саня?

Романовский помрачнел.

– Будет длинный разговор, понимаете… там есть сложности. Я сам никак привыкнуть не могу, иногда нервничаю…

– Где его похоронили?

– Нигде. Так получилось. Да не смотрите на меня как на врага, пойдемте же в дом!

– Ладно.

Волков вслед за новым знакомым вошел в избушку, сложенную из вручную обтесанных бревен. Единственная комната служила и кухней, и спальней и чем-то вреде кабинета. Рамы для окон, похоже, выломали из другого строения вместе со стеклами. Романовский пригласил гостя за грубо сколоченный стол, поставил на дровяную плиту чайник, вытащил алюминиевые кружки, чашки и ложки.

– Надеюсь, вы не набрали с собой вещей из пластика, – сказал он с коротким смешком. – Сгниют. Кстати, ваши ботинки тоже… того. Все синтетические части скоро развалятся.

– На успеют, я раньше уеду.

– Может быть, может быть… Вы голодны? Тут есть чайхана, в ней неплохо кормят, но говорить лучше с глазу на глаз. Пока что попейте чай. Вот, пастилу ешьте. Или можно здешней чачи выпить за упокой Саши. Налить?

– По-моему, вы темните.

– Ничего я не темню, – Романовский вздохнул, усаживаясь напротив. – Проблема в том, что обстоятельства смерти вашего брата неясны.

– Так разъясните.

– Попробую. У нас тут хорошее место, дружелюбные люди, довольно много гостей, относительная безопасность. Конечно, не без проблем, но территория не закрытая для посторонних. Все свободно являются, свободно идут прочь. Мы никого не держим.

– И?

– В тот день, когда все случилось, ваш брат уходил в лес. Один. Судя по его словам, на какую-то встречу. Почему встречу не назначили прямо на кордоне, я не знаю, наверное, его «гость» не хотел тут светиться. Зачем встречались, не знаю. Может, торговля, обмен, сбор какой-то информации, но факт остается фактом – ваш брат не вернулся. Хватились Александра не сразу, прошли почти сутки. Искали, нашли рюкзак, кое-какие вещи, часть одежды, нож, следы крови, правда, не много. Тело не обнаружили, но выжить без снаряжения в лесу ваш брат не мог. Дочь он тоже бросить не мог, так что, сами понимаете… Останки могли съесть здешние звери. Или… не совсем звери. В любом случае, хоронить оказалось нечего.

– То есть, он, возможно, еще жив?

– Я так не думаю.

– Понятно…

– Поймите, тут никто не виноват. Просто Лес – такое вот место.

Волков плеснул себе чачи из бутылки. Она была крепкой и странной на вкус.

– Ладно, я никого не виню, – сказал он, помолчав. – Такая жизнь – собственный сашин выбор. Смерть… жаль, но тоже выбор. Он еще в юности говорил, что не хочет состариться и умереть на койке. А так – коротко и ярко, кровь во рту, ствол в руке… в общем, пацанская романтика. Я думал, это у него перегорит – жаль, не перегорело.

Романовский нахмурился и потер виски, словно попытался избавиться от головной боли.

– Вы давно с братом не виделись? – резко спросил он.

– Давно.

– Понимаете… Александр не был таким безрассудным, как вы изображаете. Сложно тут все, не судите сгоряча.

– Я не сужу. Собираюсь забрать племянницу и уехать.

– Забрать племянницу… Что же, понимаю такое желание... Вы о сильванах наверняка слышали?

– Сильваны… вроде, да. Мальчики, которые родились в Лесу. Изменение на генетическом уровне. Не могут жить в нормальном мире. Слава богу, что Катя – девочка. Родилась, насколько я помню, в Нахабино.

– Ну да, ну да… Вы с ее матерью виделись когда-нибудь?

– С женой Саши? Нет.

– Ну, тогда не знаю, кто вам такое наврал. Подруга Александра действительно прописана в Нахабино, но дочь произвела на свет здесь. На кордоне покрутилась пару лет, потом сбежала, младенца бросила. Скорее всего, Зов Леса ее потом довел до сумасшествия, только я в чужие дела не лезу и несчастную женщину не виню – тут у нас из-за разрушения пластиков жизнь довольно простая.

– Насчет Зова, пожалуйста, поподробнее.

– Там все просто и грубо. Это патология. Тяжелые депрессии и головные боли у тех, кто долго жил в Лесу, а потом уехал.

– У Саши была та же самая патология?

– Думаю, да, но никто не проверял. Самое существенное – ваша племянница самый настоящий сильван женского пола, вернее, «сильва», мы так их называем.

– То есть…

– Да-да. Острые уши, зеленые глаза. Думаю, для вас это мелочи, но забрать девочку с кордона нельзя. За МКАД не выживет, поэтому выбирайте. Или отдаете ребенка кому-нибудь, или сами здесь остаетесь. Но-но! Не надо на меня сверкать глазами и кулаки разожмите… я мог бы вам даже не писать, решили бы дело по местным обычаям. Я просто поступил честно.

Волков помолчал. День медленно клонился к вечеру, тени за окном удлинились. Где-то поблизости лаяли псы, время от времени кричал усталый и чем-то больной ослик одного из проводников.

– Я не останусь, – сказал Волков наконец. – За МКАД у меня дело, бизнес, хоть какой-то смысл существования. Еще несколько лет, кризис Зеленого Прилива пройдет, все переменится, откроются большие возможности. Я даже готов с вами сотрудничать, что-то вложить в трансграничную торговлю, но остаться самому… нет.

– Ладно, как хотите, – Романовский очень спокойно кивнул. – Выбирайте, с кем оставить ребенка.

– С надежной семьей, если тут такие найдутся. Я подумаю, появится выбор – выберу. Не надо драмы на пустом месте.

– Посмотреть на девочку не хотите? Она очень своеобразное существо.

– Хочу, но потом.

– Ладно. Еще помощь нужна?

– Да. Проводите меня на место гибели брата.

Романовский едва заметно нахмурился.

– Честно говоря, не вижу смысла… А, ладно! Пошли. Надеюсь, не нарвемся на шипомордников.

Романовский встал и, чуть прихрамывая, вышел под открытое небо, Волков побрел следом. Кучка местных мужиков прервала неторопливый разговор и проводила гостя взглядами. Фермеры, как отметил про себя Волков, не расставались с оруижием – в основном это были гладкоствольные или нарезные карабины с деревянными прикладами, а также помповые ружья и даже арбалеты.

– И все же, если без уверток, часто на вас нападают? – спросил он больше для проформы, уже зная ответ.

– Случается, – Романовский улыбнулся тонкогубым ртом и смахнул с лысеющей головы комара. – На окраину могут забежать шипомордники, ну, это почти обычно. Черный Рой… с этим лучше ну встречаться, но место не его, от Чернолесья далековато. Баюны… этих я часто видел в Малой Чересполосице, в последнее время стали и сюда забредать, они относительно неопасны, если не злить.

– Что за твари?

– Вроде рысей с длинными клыками.

– А люди?

– Что, люди… люди есть везде. Фермеры – ребята адекватные, хотя конфликты случаются. Барахольщики теоретически могут и убить, но у них в основном материальный интерес. Аватарки… эти сильно изменились, душа-потемки и все такое, но здесь бывают очень редко, и Александр мог за себя постоять.

– А родноверами у вас кого называют?

– Сектантов-фанатиков. Неприятные типы, только вот ваш брат с ними почти не пересекался. Если хотите знать мое мнение… любая случайная встреча на природе без свидетелей опасна. Добрынинский кордон – место, скромное на вид, но Лес в целом очень перспективен и богат. На здешних открытиях можно сделать состояние… а потом использовать его в более цивилизованном месте. Соблазн для многих. Конечно, остается вопрос привыкания, Зов и тому подобное… Организованная преступность может засылать сюда своих людей, наименее ценных, как расходный материал. Одни идут на корм шипомордникам, другие – получают от этого гешефт.

– Да вы знаток…

– Приходится.

Волков обернулся, краем глаза уловив смазанное движение. Что-то проворное и сильное, размером с подростка, но с пушистым хвостом, мелькнуло в кроне сосны-великана и совершило гигантский прыжок и переместилось в крону такого же непомерно большого ясеня.. Пластика существа выглядела идеальной. Оно двигалось так быстро, что, казалось, свистит рассекаемый воздух. Оторвавшиеся листья и хвоя посыпались на головы людей, фигура в кроне мелькнула еще раз и исчезла, уходя по верху все дальше.

– Что это?

– Не «что», а «кто». Девушка-мутант, «почтовая белка». Спасибо, что не схватились сгоряча за ружье, мне лично беличьи проблемы не нужны.

– Такие существа агрессивны?

– Только если сами нарветесь. Обычно белка даже не показывается. Зачем сейчас показалась – не знаю, может, над вами хотела подшутить.

Романовский раздвинул кусты и ткнул куда-то под ноги.

– Вот здесь начинается тропа. Пойдем строго по ней. Я – первый, вы – следом. Небо сейчас скроется из виду, впрочем, вы уже в курсе.

– Да.

Волков кивнул и, прихрамывая, углубился в заросли. Их нижний ярус представлял собой кустарник из жимолости в рост человека, выше находились мощные ольхи и рябины, где-то над их кронами, невидимые, на недосягаемой высоте, шумели верхушки сосен.

Стемнело почти мгновенно. Под ногами то чавкала сырость, то хрустела старая хвоя. С более-менее обычных деревьев свешивались плети и жгуты экзотических лиан – невероятно прочные проволочные вьюны и насыщенная влагой пожарная лоза.

– Здесь улица Большая Полянка когда-то была, – на ходу рассказывал Романовский, – интересное название, можно сказать пророческое. Видите, остатки зданий под слоем растений? Они, конечно, подразвалились за тридцать лет, но каркасы еще держатся. Чуть дальше была чайхона с кальян-баром, еще дальше – посольство Узбекистана. Сейчас все пошло прахом, пластик сгнил. В руины, конечно, можно сунуться, но, честно, ни к чему. Ценности давно вывезли, а вот нарваться на ядовитый плющ можно.

– А грибы тут водятся?

– Растут. Только без разбора пробовать не советую. Отведаете мутантов – сами мутантом станете. Ха-ха, простите, шутка.

– Оценил, спасибо. «Не трогай, Иван, что попало, козлом обернешься».

Романовский в ответ рассмеялся, несмотря не небольшую хромоту, пробирался по бывшей «большой Полянке» он быстро и без видимых усилий. Волков размашисто шагал вслед за спутником, стараясь на время отодвинуть неприятную мысль. «Саша недавно погиб, но добрынинские уже успокоились. Романовский балагурит, не напряжен, видимо, кончина в Лесу здесь в порядке вещей и паники особой не вызывает. Вывод первый – мужики молодцы, конечно. Вывод второй – племянницу я им не оставлю».

– А более э-э-э… комфортные места в Лесу есть? – поинтересовался он, замедляя шаг и смахивая с лица паутину. – Ну, чтобы не ферма и поменьше растений.

– Известный вам МГУ, – буркнул Романовский, не оборачиваясь. – Вы же мимо него по реке плыли, сами все видели. Там поспокойнее, почище от враждебной биологии, внешне все законно. Впрочем, университет – научное учреждение, а не детский сад. Если найдете удочерителей – отлично, не найдете… даже не знаю.

– Сомнения в голосе. Не любите тамошнюю публику?

– Скорее, я к ней не отношусь.

– Вы же ученый?

– С чего взяли?

– Лицом похож.

– Какая наблюдательность! Я независимый ученый, работаю ради себя и ради познания. Их правила и ограничения… они порой напрягают. Одному, конечно, сложнее, зато рядом нет лишних глаз и лишних ушей, никто не подгоняет и не мешает.

– А добрынинцы?

– Они не ученые, они просто здесь живут. Нормально так живут, с удовольствием.

– Странный вы человек.

– Не странный. Я про себя потом расскажу, будет еще время. Пока что, мы пришли, пора заняться делом.

… Взгляду Волков открылась небольшая сумеречная поляна – нижний уровень растительности здесь поредел, но верхний остался и не пропускал прямые лучи солнца. Сквозь влажный полусгнивший валежник проросли здоровенные папоротники. Местами свежие, местами кем-то помятые, они раскинули свои вайи, источая невидимые споры. Гроздья осенних поганок и мох покрывали корявые пни и огромные кочки. Жимолость, напротив, переживала весну и во множестве покрылась бледно-пурпурными цветами.

– Вы изучайте территорию, я в стороне постою, – со своеобразной деликатностью предложил Романовский и с безучастным видом присел на пень.

Волков тем временем прошелся по прогалине, раздвигая травы и стараясь не переломать ноги. В одном месте сквозь папоротник просвечивало кострище – огонь тут жгли не слишком давно, крупные головешки еще не распались. Он опустился на корточки, потрогал их, ощутил холод и сырость, поискал рядом следы крови, но они, если даже существовали, ушли в землю вместе с дождем.

Ни клочка ткани, ни стреляной гильзы, ни отчетливый следов – только хаос растительности и запах прелой листвы.

«Прощай, Сашка… или нет, не совсем прощай. Я не верю, что ты умер, в этом и загвоздка. Умом знаю – все. Душа говорит – тут ошибка или ложь».

Волков сгреб горсть пепла и земли, ощутил под пальцами некий плоский металлический предмет, не стал рассматривать находку и сунул ее вместе с символическим прахом в заранее приготовленную банку и встал на ноги

– Все, уходим.

– В поселке остались кое-какие вещи Александра, там немного, можете забрать перед отъездом.

– Спасибо, я так и сделаю.

Он первым пошел в сторону кордона по той самой, малозаметной тропе. Кроваво-красный свет заката все же пробился ненадолго сквозь три яруса зелени. Вскоре это тревожное сияние поглотил туман. Стена добрынинского кордона темнела сквозь его мутную пелену. тяжеловесным темным силуэтом.

– Стой, кто приперся?

– Романовский с гостем!

– Вижу, проходите.

Незнакомый парень в хлопчатобумажной куртке и «Сагой» вынырнул из тумана и тут же посторонился, пропуская.

– Ваха час назад вернулся, – хмуро сказал он. – Говорит, у нас проблемы. Сказал, чтобы ты утром к нему зашел, дело одно есть.

– Может, не стоит откладывать? Прямо сейчас и зайдем?

– Сказал утром, значит, утром. И не ори, я не глухой. Докричишься, баюна приманишь. Я тут видел одного днем – здоровенный котяра и наглый. Теперь понятно, куда подевались Лидкины куры, а говорили, будто...

Волков в эти бытовые препирательства вмешиваться не стал. Он с изумлением рассматривал девушку, которая беззвучно вынырнула из тумана и теперь замерла рядом с охранником. Худая и гибкая, с очень тонкой талией и совершенно зеленым лицом. Рыжие кудри падали на плечи. Узкие и короткие замшевые бриджи едва прикрывали колени. К широкому поясу мутантки крепились кобура и подсумок, на спине она носила футляр, наверное, для оружия нестандартной формы. Пониже спины болтался пушистый рыжий хвост.

– Чего уставился? Белок не видел?

– Видел только один раз.

– Так это я и была, пошутить хотела. Сразу заметно, что ты не здешний. Ну, ничего, привыкнешь. Меня зовут Рита. Если что надо – записку передать, нажми на стебель беличьих колокольцев, кто-нибудь их наших появится. Может, даже я. Только плату приготовь, а то разозлюсь.

– Так все просто?

– Да уж, тпросто.

– Слушай, мой брат, Саша Волков, ничего тебе не передавал? Примерно в последний месяц.

Белка, вроде бы, замялась, но потом отрицательно помотала головой, не удостоив Волкова ответом, и снова беззвучно скользнула в туман.

– Не пытайся, она ничего тебе не выболтает, – прошептал Романовский. – Это мутантские принципы, что-то вроде тайны переписки.

– Зачем она приходила?

– Доставила Вахе ответы на его вопросы. Ценные ответы от хороший людей, касаются всего кордона.

– Я не в курсе.

– Возможно, так даже лучше. Некоторые знания только умножают печали...

Волков не стал возражать, это молчание сошло за демонстрацию согласия. Возвратившись в домик Романовского, он, не раздеваясь, рухнул на брезентовую раскладушку для гостей.

* * *

Через час, убедившись, что хозяин тоже спит, он разворошил содержимое банки «с прахом», вынул найденный в костре предмет и почистил его куском старой газеты.

Находка оказалась монетой с орланом на одной стороне и профилем женщины в короне из шипов на другой. Надпись над угрожающе острым венцом гласила – LIBERTY. Свобода. Американский серебряный доллар 1928 года.

Пробитая в монетке дырка указывала, что ее, вероятно, носили на шнурке на шее как талисман.

Волков, помедлив, спрятал добычу в нагрудный карман. Выпил воды, принял немного средства от эЛ-А.

Потом он отключился и на этот раз спал без сновидений.

Глава 2. Необходимость

Свет ударил в глаза. Волков проснулся, привстал, помотал головой, прищурился и понял, что по глазницам и щекам гуляет солнечный заяц. Причиной оказался кусок зеркала, обклеенный по краям бумагой, которым манипулировала девочка лет трех, маленькая и щуплая, с острыми ушами и прямым носом без переносицы. Худое личико сохраняло нечто от фамильных черт Волковых, но заодно наводило на мысли о заморенном эльфе.

– Катя?!

– Дядя Денис.

– Доброе утро! – раздался из-за перегородки голос Романовского. – Я тут вам Катюшу подкинул поиграть. Мне нужно с Исрапиловым переговорить, так что побудьте пока в роли няньки.

Романовский исчез поспешно, не оборачиваясь, и оставил Волкова в замешательстве. «Интересно, в какой мере это существо еще человек?». Глазищи у девочки были огромными, пронзительно изумрудного цвета, с вертикальными, как у кошки, зрачками.

– Ты меня знаешь?

– Папа про тебя рассказывал. Потом его съели звери, и он уже ничего не расскажет.

«Ох, черт. Она слишком взрослая для трех лет, а я не знаю, как правильно говорить с сильвами».

– Возможно, твоего папу не съели, он еще вернется.

– Не правда. Те, кого съели, уходят навсегда. Мой папа ушел, но я не буду плакать. Ему бы такое не понравилось.

«Мелкая, но уже понимает про смерть, а я, кажется, ощущаю себя идиотом».

– Послушай, Катя, если тебе не нравится Лес, может, ну его совсем? Поедешь со мной в город?

– Не поеду. Мне нравится Лес. Там, где нет Леса, скучно.

– Здесь нет игрушек. Злые звери могут тебя напугать.

– Мне не нужны городские игрушки. А что такое «пугать»?

– Это… потом объясню. Или, ладно, забудь. Посиди тут одна, поиграй зеркалом, я скоро вернусь.

Ошарашенный Волков выбрался под открытое небо.

– Где тут дом Саши Волкова? – спросил он у женщины в резиновых сапогах, в потрепанном комбинезоне и с лопатой.

Она вскинула на чужака настороженные серые глаза.

– Вот то, вторая избушка с краю. Вы покойному Сане кто – брат?

– Да.

– Понятно. У нас с мужем двое сыновей оба сильваны, девочек нет, так что я могу забрать себе Катю.

– Спасибо за предложение. Школа у вас хотя бы есть?

– Я раньше была учительницей. Через три года я начну заниматься с ней сама.

– Если не секрет – что вы преподавали?

– Биологию.

– И как оказались здесь?

– Приехала по делам, приняла кое-что лишнее от «аллергии», подсела на Лес. Теперь у меня Синдром, снаружи жить не могу. А и смогла бы, от троих детей не уеду. Насчет Кати – подумайте.

– Хорошо, подуаю, но вопрос не простой. Если не сложно, присмотрите за девочкой полчаса. Я скоро вернусь.

Женщина кивнула и отправилась к хижине Романовского – высокая, худая, прямая.

«А вот и выход, не лучший, но хоть какой-то. Нормальная тетка, вроде, порядочная, Катя с такой не пропадет. Ничего, все устаканится». Волков отворил сколоченную их толстых досок дверь и пригнулся, чтобы пройти под низкой притолокой.

Обстановка выглядела простой, в стиле «народное ретро». Сколько-то одежды на вешалке – все из хлопка или шерсти. Одни ботинки и одни сапоги кустарной работы. Алюминиевые миски и ложки, эмалированная кастрюля, жестяной чайник, Карабин «Сайга» с деревянным прикладом, коробка патронов в ящике стола. Крупа в большой банке, картошка мешке, кусок вяленого мяса на шнурке под потолком. Чугунная печь-буржуйка, то ли новодел, то ли из советских еще запасов. Пара старых книжек, фото незнакомой девушки, металлический фонарик, богатая коллекция ножей на стене, шкура неестественно огромной рыси, две деревянные кровати – большая и маленькая, корзина с детскими вещами, потрепанный плюшевый медвежонок.

Ни дневника, ни записки – ничего.

Волков потрогал спрятанный в кармане серебряный доллар. «Вот так загадку посмертную загадал ты мне, Саша».

Он вернулся к столу и раскрыл одну из книг – бумага пожелтела, кое-где на них оставались пятна чая и оружейной смазки, загнутые уголки страниц и карандашные штрихи отмечали заинтересовавшие брата части текста:

Химера — организм, состоящий из генетически разнородных клеток. Химеры могут возникать в природе в результате спонтанных мутаций, а также в экспериментальных условиях из-за обработки мутагенами или прививки растений. Химеры более распространены у растений, которые размножают вегетативным способом. При половом размножении возможно наследование химерности. В этом случае наследование признаков не подчиняется менделевским законам и считается нестабильной мутацией. Взаимодействие между компонентами химер и переход различных веществ из одного компонента в другой могут приводить к различным аномалиям развития, иногда к бесплодию химеры. У людей химеризм может возникать в момент оплодотворения, эмбрионального развития или во взрослом возрасте.

– Черт…

«Саша не биолог, – подумал Волков, закрывая потрепанный фолиант, – он механик, что называется, золотые руки. Если попытался сунулся в биологию и читал такие книги, значит, задело за живое. Чего он хотел? Вернуть Катю в нормальное состояние? В это я готов поверить. Сильваны-девочки – разновидность химер? Не знаю. А, может, она не совсем сильван, потому что девочка? С таким вопросом стоит пойти в МГУ, но что потом?».

Волков задумался, перебирая в памяти обрывки прочитанного и услышанного. Лидией Фэрчайлд, Карен Киган – химеры-женщины появлялись на свет и до Зеленого Прилива, внешне вполне обыкновенные, они несли в себе два комплекта геномов, но все же геномов вполне людских. Можно ли соединить в ребенке суть человека и животного? Или природу человека и высшего существа?

Волков резким движением отложил книгу, почти отбросил ее. «Если нечто подобное проделал Лес, я не удивлен. Хорошо, что не люди».

Он сел на рассохшийся табурет и уронил голову в ладони. «Бросив племянницу чужим людям, стану ли я подлецом? Бросив ради нее нормальную жизнь и бизнес, сваляю ли я дурака? Говорят, родная кровь многое значит, но сколько там крови не то, чтобы родной, но хотя бы человеческой….».

Волков вдохнул и выдохнул, заставив себя успокоиться. «Решено, через день-другой уезжаю». Он ощущал жар и холод, в висках ломило, в носу отекло, першило в горле, шея и предплечья под рубашкой зудели. «Лесная Аллергия хренова, надо бы что-то принять, но, говорят, опасно привыканием, интересная дилемма – или Лесом мучаешься, или без Леса».

В этот миг снаружи и поодаль залаяли псы. Они хрипели так, словно увидели опасного зверя. Вскоре после этого громыхнул выстрел, потом еще один, раздались встревоженные голоса – мужская ругань, женские крики, похожие на пронзительные вопли потревоженных птиц. Волков ненадолго оцепенел, потом взял со стены карабин, зарядил его и выглянул на улицу из-за косяка. Противник, если и появился на кордоне, уже отступил, убитые не лежали на земле, но замешательство фермеров только усилилось. Романовский, бледный, с перекошенным лицом, бежал, прихрамывая, по утоптанной тропе, заменявшей добрынинским нормальную улицу.

– Вот ведь сволочи… Ну как же так… – бормотал он на ходу.

– Что случилось?

– Денис Константинович, пожалуйста, положите карабин.

– Чего ради?

– Не спрашивайте, отдайте его мне…

– Не отдам.

– Не глупите, вы в кого стрелять собрались – в своих друзей?

– У меня здесь друзей нет, но стрелять в вас я не собираюсь.

От этих слов Романовский, казалось, скис.

– Ну, мы хотя бы союзники, – невыразительно пробормотал он. – О вас же беспокоюсь, от стресса всякое бывает.

– Я собой владею. Объясните, случилось.

– Ладно. Поймите, никто в этом не виноват, такое не в первый раз, наши люди делают, что могут…

– Да что случилось-то?! – заорал Волков, теряя терпение и ощущая соединенный с Аллергией жар адреналина и предчувствие нехорошего слепого бешенства. – На, забирай ствол, и вываливая, что там у тебя!

Романовский даже чуть оторопел, но оторопь эту быстро поборол, поспешно забрал и разрядил чужой карабин, предусмотрительно сунув патроны в собственный карман.

– Катюша потерялась, – отрывисто бросил он. – Лидия, наверное, пришла с ней посидеть, увидела, что девочки в доме нет, выскочила наружу, а там, дальше…

– Что дальше?

– Лиду мы потеряли. Вам надо это видеть. Сами все поймете.

Налетел ветер, пошел дождь. Его крупные капли колотили по тропе, смывали птичий помет со статуи Навои, стекали по редким волосам Романовского, попадали Волкову за воротник.

Лида лежала ничком, уткнувшись лицом в красную лужу из воды и крови. Ее ударили по затылку так сильно, что раскололи череп. Русые, густые, но с проседью волосы слиплись, Скрюченные пальцы вцепились размокший грунт. Рядом в луже плавала предназначенная Кате игрушка – старый, советских времен резиновый, без пластика мячик.

– Кто это сделал, заметили? Из ваших?

– Нет. Он в Лес ушел, вслед стреляли, но, видимо, промазали. Если зацепили, то не сильно. Этот человек нес Катю на руках. Мы не могли рисковать, никакого ураганного огня.

– Зачем кому-то ребенок?

– Поймите, не первый это случай у нас... Ваха как раз собирался объяснить… Вон он идет…

– Зачем мне это знать?! Пустите мой рукав! Нужна погоня, преследование!

Волков оторвал взгляд от мертвой Лиды, вскинул голову, вытер мокрое лицо и и увидел шагающего по тропе пожилого, но очень крепкого чеченца в камуфляже, вооруженного снайперской виновкой Драгунова и с кинжалом на поясе. Ваху Исрапилова сопровождал громадный пес, под шкурой кавказской овчарки перекатывались мускулы.

– Здравствуйте, уважаемый, – произнес Волков, разом охолонув – суровый и мрачный вид чечена не располагал к многословию.

– Сочувствую, брат. Твое горе – наше горе. Погоню выслали. Тот, кто это сделал – вообще не мужчина.

Последнюю фразу Ваха сначала произнес на чеченском и лишь потом по-русски.

«По кавказским меркам ругательство грубое, видимо, достали уже человека», – подумал Волков. Его собственный гнев остыл, сменившись тоскливым отчаянием, ощущением безысходности и вины.

– Спасибо за сочувствие. Шансы найти Катю есть?

– Своих не бросаем. Искать будем, Лес большой.

– Подозреваете кого-то конкретного?

– Слюшай, брат, ты это место не знаешь. Вернутся мои люди – приходи в чайхану как гость, там поговорим.

– Хорошо, я приду.

Дождь внезапно кончился. Пес Вахи потянул носом влажный воздух и хрипло зарычал.

* * *

Весь остаток дня до самого вечера Волков провел в одиночестве, в опустевшем доме брата, разбирая вещи, пытаясь соотнести жизнь Саши на кордоне с собственными воспоминаниями.

Он ел то, что нашел, пытался поспать, но каждая такая попытка заканчивалась коротким ярким кошмаром. Чаше всего он слышал топот лап шипомордников, видел их отвратительные силуэты. Потом твари исчезли вместе с картинами Леса. Саша, то ли мертвый, то ли живой, сидел, бессильно прислонившись к серой стене и прижимая к себе неподвижную Катю, а следом явилась тьма, во тьме шевелилось нечто голодное и живое, и этот кошмар выматывал сильнее других...

Проснулся Волков на следующий день, ранним утром. ЭЛ-А, вроде бы, отпустила, глаза больше не слезились, насморк прошел, но на руках остались глубокие царапины. «Да я, кажется, чесался как кот шелудивый». Аллергические пятна, впрочем, подозрительно быстро меркли сами по себе, и Волкову не хотелось думать, чем обернется в будущем такое исцеление. Он бросил взгляд на часы – на простые настенные механические «ходики» с гирями, которые сам же завел накануне.

– Ну, ладно, пора уже явиться в чайхану.

Обуваясь, Волков заметил странны дефект ботинка – подошва отошла верха так, словно бы за одну ночь сгнули нитки. Они действительно распались, – привет от пластиковой плесени, зато в вещах брата нашлись подходящие по размеру добротные берцы кустарного пошива. «Если я задержусь ради поисков Кати, а я, конечно, так и сделаю, придется заменить всю одежду, все снаряжение».

Он собрался, снова зарядил возвращенную Романовским «Сайгу», выбрал из коллекции брата нож и прицепил ножны к ремню. Погода снова переменилась, от глубоких луж не осталось и следа, небо над кордоном переливалось оттенками перламутра. Вымытый вчерашним ливнем памятник высился над красноватым постаментом. Великий поэт и мудрец, прижимая свиток к груди, казалось, рассматривал бронзовыми глазами ближнюю кромку Леса…

За темнотой придет сиянье света,

Ты в это верь и будь неколебим.

Есть в этом мире верная примета:

Над пламенем всегда завесой – дым.

А Навои-то был оптимистом, – подумал Волков, направляясь к чайхане. Внутри уже собирались люди. Здесь были Ваха, Романовский, незнакомый рыжий парень, которого все назвали Кеша и еще около десятка людей, в том числе фермеры, которые вернулись после ночной погони. После приветствий и коротких вопросов все расселись по местам – за стол, покрытый толстой пестрой хлопчатобумажной скатертью. Добрынинский кордон, хоть и являлся своебразным тейпом Исрапилова, собрал на своей территории не только выходцев с Кавказа и даже в основном не их. Это обстоятельство сократил традиционную церемонию чаепития, превратил ее в подобие совещания за столом. Присутствующие завтракали бараниной и пили чачу из фарфоровых чашек, совмещая это занятие с разговором о самых важных событиях последних суток.

– Гнались за моральным уродом полночи, потом потеряли след, уткнулись в такие плотные заросли проволочного вьюна, что не пройти, не обойти, не прорубиться, – сказал черноволосый парень с бледным от усталости лицом. – Как он там пролез, куда делся – ума не приложу. По ходу этот тип прикончил пару шипомордников – стрелял по глазам, и это в темноте, погони, видимо, не боится совсем.

– Дэвочка еще жива? – коротко спросил Ваха.

– Наверное, по крайней мере, тело он не бросил.

– Кто-нибудь разглядел похитителя, на кого похож? – поинтересовался Кеша. – Он раньше бывал на кордоне?

– Да хрен чего там разглядишь. Одет в темное, просторное, вроде балахона. То ли человек, то ли нет, лицо прячет. Проворный, сильный, по нам пару раз выстрелил, но особо не целился, просто отгонял. Может быть, наемник, может, работает на себя. Одно скажу – на бандита не похож. Не угрожал, не кричал, не матерился. Молчаливый.

– Спасибо, брат. Кто еще хочет говорить?

– Я, – бросил хмурый, невыспавшийся Романовский. – Решать, конечно, не мне, но пора с этими налетами кончать. Десять детей за два месяца, три атаки, каждый раз один почерк. Сначала приходят вести о кровососах, и не важно, что до Чернолесья далеко. Потом Ваха разбирается в ситуации, бойцы уходят в рейд, без них слабеет защита, следует налет. Детей уводят, матери в плач, я на хромой ноге никуда толком не успеваю.

– Так что, пускай упыри творят, что хотят? – раздраженной спросил кто-то из добрынинских.

– Нет, не пускай. Только вот я не сомневаюсь, что кражи детей и каким-то способом приманенные кровососы – одних рук дело. Заразу надо выжигать с корнем.

– Пожалуй, я добавлю кое-что, – вмешался Кеша. – Белка принесла от вас весточку, я пришел сюда из МГУ, бросил исследования на время, потому что в курсе, откуда дует ветер. Говорят, в Центре Крови сейчас нехорошая тусовка. Вроде там обосновались ученые, но без тормозов, работают, кажется, на частный заказ. Сильваны, в особенности сильвы, очень интересуют их в плане выработки лекарств на основе плазмы крови. Думаю, все краденые дети там. Как говорится, кто ищет, тот найдет.

– Что за ученые? – коротко спросил Волков, ощущая как сами собой сжимаются кулаки.

– Замкадыши, видимо, не наши. Вроде бы, из Южного федерального округа, конечно, в Лесу они нелегалы. Думаю, связаны с бандитами общим интересом. Суровые ребята, хорошо вооружены.

– Слюшай, брат, – вмешался Ваха Исрапилов. – Ты поточнее скажи, сколько у тех шайтанов стволов. Двадцать? Тридцать?

– Говорят, шайтанов внутри… много. Наверное, сотни две.

– Это точно?

– Нет.

– Откуда сведения?

– Из третьих рук. Сплетни и мистику я сразу отмел, оставил только правдоподобную информацию.

Собравшиеся замолчали. «Кто я такой, чтобы желать от этих людей самопожертвования, – с безнадежной грустью подумал Волков. – Некоторые тут обосновались с самого начала Прилива. У них дом, семья, налаженная жизнь. Природу, опять же, любят. Романовский кажется, хочет ответного рейда… Может быть, он не понимает, во что это обойдется. Вон тот черноволосый парень, ему лет двадцать пять на вид, его детей не похищали, наверное, он и не женат. Если сунутся туда, двадцать шесть парню не исполнится. Судя по рассказу Кеши, они все там полягут. Ради чего? Ради долга? Ради милосердия? Потому, что не бросают своих?»

– А просто вытурить этих лже-ученых оттуда нельзя? – неуверенно спроcил он вслух. – Ну, так сказать, дипломатическим путем заставить их вернуть похищенных и убраться… Перекрыть им пути снабжения, пусть посидят без еды. Чтобы ни химикатов, ни нового оборудования, никакой торговли…

– А что, так можно было? – с удивлением спросил кто-то из добрынинских.

– Нельзя, – холодно отрезал Романовский. – Как у нас тут говорят егеря, Леса хватит на всех. Есть мало кому известные тропы, есть дикие территории, неисследованные. У Центра Крови плохая репутация, туда и так не слишком-то ходят. Хорошо, допустим, кто-то там бывает, чем-то там торгует, но мы не знаем, кто. Придется договариваться с разными сообществами, а с некоторые, да хоть родноверы, недоговороспособны. В общем, зря потянем время, и ребятишки погибнут, и ваша племянница, Денис Константинович, тоже.

Волков физически чувствовал обращенные на него взгляды добрыницев, слышал их приглушенные реплики. «Вот что значит – не вписался в общее мнение, – мрачно подумал он. – Исрапилов молчит, дает всем высказаться, он, по слухам, до Прилива был военным профессионалом, наверняка понимает все сложности. Только вот гордость не даст ему отступить».

– Ладно, понял, но остался один вопрос, – произнес он, на этот раз обращаясь в основном к Кеше. – Если в Центре Крови окопались те самые отморозки, откуда они берут электричество?

Все, собравшиеся в чайхане, замолчали.

– Не знаю, но, возможно, биодизель. – хмыкнул Кеша. – Зеленой массы вокруг – завались, мертвая фауна тоже сойдет, этерификация – процесс известный, только есть у нее слабое место – в кустарном варианте низкое качество продукта и содержание ядовитого метанола. На какое-то время и так сойдет, но потом или они процесс улучшат, или дизель сдохнет.

– Спасибо, я понял.

Ваха, дослушав спор, поставил на стол опустевший серебряный кубок. С точки зрения Волкова глава Добрынинского кордона выглядел хмурым, но довольно спокойным, возможно, он не считал ситуацию безнадежной.

– Штурма не будет, – коротко сказал чечен. – Зачистка шайтанов подождет. Первая задача – развэдка на местности, найдем слабое мэсто, наприимер, те дизели, о которых говорил уважаемый. Сделаем там дивэрсию, отвлечем. Одна группа отвлекает, вторая – освобождает заложников. Третья – в резерве, будет погоня – попадет под огонь с фланга, из засады. Всех вэрнем. Спецназ своих не бросает.

После слов Вахи собравшиеся в чайхане, казалось, оживились. Гиблое дело перестало казаться таковым. Какое-то время добрыннцы обсуждали детали, а через час разошлись. Волков тоже покинул чайхану, уже за порогом дождался Романовского и жестом пригласил его отойти сторону.

– У меня наметились соображения, которые лучше высказывать при всех.

– Зря. Наши люди надежны.

– Спорить не стану, обижать никого не хочу, но, все-таки, почему погибла только Лида?

Романовский уставился на Волкова то ли сомнением, то ли с осуждением.

– Ну у вас и вопросы. Думаете, плохо охраняли? Хотите кого-то обвинить?

– Нет-нет, не то… Извините, если неправильно выразился. Меня занимают некоторые детали. Похититель Кати застрелил двоих шипомордников, но людей, которые за ним гнались, не тронул. И все же он убил Лидию…

– Ах, вот вы о чем… – пробормотал Романовский и даже ссутулился. – Увы, Денис Константинович, похоже, вы правы. Лидия узнала этого человека, и он ее убрал как свидетеля. По погоне стрелял не прицельно, с прохладцей, так как личного зла против наших не имел. Добрынинские сейчас все на месте, или дома, или провели утро в чайхане. Значит, похититель – кто-то, знакомый многим, но на кордоне постоянно не живет. Неприятная ситуация… Впрочем, когда Катюшу и остальных вернут, мы узнаем все. Я-то человек относительно гуманный, по крайней мере, по настроению, а вот Ваха Исрапилов очень предателей не любит. Не беспокойтесь, убийцу Лиды и обидчика сильванов вычислят, эта гнида получит по заслугам.

Как именно в Лесу воздают по заслугам, Волков решил не спрашивать. Он прошелся по бывшей Серпуховской площади до самой опушки Леса в одиночестве, в первые за много дней ощущая нечто вроде душевного покоя. «Я сделал все, что мог, а теперь будь, что будет». Налетевший ветер взметнул опавшую с деревьев листву. На ее месте наверняка уже проклюнулись новые ростки. Ровные ряды небольшого виноградника придавали приветливый мирный вид, кое-где завязались пока что незрелые гроздья. Неподалеку паслась все та же отара овец, ее охраняла овчарка – не такая большая, как пес Вахи, но тоже внушительных размеров. На гостя собака не обращала никакого внимания, зато время от времени рычала в сторону опушки. «Посмотреть, что ли?»

Волков прошел дальше. вплоть до гигантских кленов и ненормально высоких рябин, увитых проволочным плющом. Тридцать лет назад здесь располагались двухэтажные здания с магазинчиками и кафе, но пластиковые рамы окон давно распались. Стекла выпали, стали крошевом и смешались с землей, крыши рухнули или просели, фасады оплела пожарная лоза. Бывшие дома напоминали теперь небольшие поросшие лесом скалы, с пещерами-комнатам внутри, лезть туда в одиночку не хотелось, но Волков все же сдвинул плеть вьюна и заглянул под своды «пещеры»…

Там, внутри, на куче растительного мусора, посреди россыпи поганок, уткнувшись лицом в согнутые руки, лежал человек. Он был мертв, коротко стриженную голову уже обсели мухи. Бледную кожу и одежду обильно покрывала жидкость – на вид клейкая, и трогать ее Волков поостерегся. Кто бы ни прикончил незнакомца, человеком он явно не был – помповое ружье, тоже политое клейким, валялось рядом с мертвым владельцем. Пахло в руине чем-то тошнотворно сладким, то ли тленом, то ли ядом, и Волков попятился подальше от тела.

Остановиться его заставило пронзительное мяуканье. Поодаль от мертвеца лежал еще один брошенный предмет – помятая клетка из металлических прутьев с лямкой для ношения через плечо, внутри которой возилось похожее на рысенка животное.

«Детеныш баюна, чудом уцелел. Дорогая киска, повезло». Волков забрал добычу и, поскальзываясь на слизистых поганках, спешно выбрался из гиблого места.

Очутившись снаружи, маленький баюн зашипел и оскалил саблевидные клыки. В ответ раздалось визгливое мяуканье и похожие на лай звуки. Взрослый баюн стоял в пяти метрах от вооруженного человека – грациозный, сильный зверь, неподвижный, но уже готовый к атаке. Светлого окраса самка, с пушистыми бакенбардами и кисточками на ушах.

– Тихо-тихо, я все понял, – сказал Волков и снял клетку с плеча.

Продолжая смотреть в звериные зрачки, он на ощупь отыскал задвижку, открыл ее и вытряхнул «котенка» на траву.

– Забирай. Что твое, то твое.

Глава 3. Легенда о крови

После заката на кордоне разожгли костер, обложив вокруг камнями. Фермеры, числом десятка полтора, расселись вокруг на бревнах. Одни курили и молча смотрели на огонь, другие ели печеную картошку, пили то, что прихватили с собой, а заодно травили местные байки. Потрескивали багровые угли, оранжевые искры улетали в темноту.

– Что-то мы, Денис Константинович, с вами все по имени-отчеству, как-то оно не в здешних традициях, – сказал Волкову Романовский, отмахиваясь от наглых и равнодушных к дыму комаров. – Давайте, используем обращения покороче.

– Меня можно – Денис. Или просто Дэн.

– Хорошо. Я – Миша. Лет двадцать назад сказал бы «Мих», а сейчас немного поздно, старый стал.

Волков коротко улыбнулся этой шутке, хотя на душе скребли кошки.

– Вы, Денис, вроде бы, решили идти с Вахой в рейд, – продолжил Романовский, натягивая на лысеющую макушку капюшон куртки.

– Да. Сначала за оружием, потом в Центр Крови. Там моя племянница, так что мотивы понятны.

– А как же эЛ-а? Она вас доконает.

– Потерплю.

– Как же, как же… По голосу слышу – нос заложило. Глаза сильно чешутся?

–Cчего вы взяли?

– Вы их непроизвольно трете.

– Это от дыма.

– Не надо врать, Денис, то есть, мне еще можно приврать, но не обманывайте самого себя. У вас, конечно, частичная невосприимчивость в эЛ-А, редкий и ценный дар, иначе бы лежали сейчас с отеком Квинке, вместо простой «сенной лихорадки».

– Тогда в чем проблема?

– В том, что бывшая Серпуховская площадь – относительно комфортное место. Там, куда мы все собрались, вашей невосприимчивости не хватит.

– Ну, буду сморкаться почаще.

– Очень смешно, вы у нас прямо герой. Только вот светит вам не «сморкаться почаще», а отек трахеи и удушье.

– И что потом?

– Смерть.

– Да ну, мрачновато слишком. Справлюсь. Можно ведь принимать лекарства.

– Не лекарства, а здешние сомнительные зелья. От эЛ-а они вам, наверное, помогут, но вот последствия…

– Привыкание?

– Хуже. Если слишком переборщите, ждет вас Зов Леса. Про него, полагаю, слышали, и не раз. Состояние больше психическое, чем физическое, но к нормальной в вашем понимании жизни вернуться не получится. А теперь сами подумайте, стоит ли оно того.

– Полегче. Там моя племянница. Или ее жизнь уже ничего не значит?

– Да бросьте, Денис, не кипятитесь. Вы не один, люди должны помогать друг другу. Если Катя жива, люди Вахи ее спасут. Если погибла – еще одна смерть ничего тут не изменит. Думаю, вас гонят на эту авантюру гордость и ложно понятый долг.

– Нет. Тут не гордость, а расчет. Я знаю, что смогу. Дней двадцать-двадцать пять точно продержусь.

– Как это поняли?

– Посчитал, на какой срок хватает одной дозы лекарства. Спросил у людей, когда наступает накопительный эффект. Составил личную схему приема с запасом времени.

– Рационально, да, не спорю… Хорошо, если все пройдет по плану. Только Лес, знаете ли, любит планы ломать.

Романовский задумался и замолчал. Остальные добрынинцы, особенно налегавшие на чачу, перебивая друг друга, спорили о ином.

– А Кеша-то нам врет, – сказал немолодой уже и небритый мужик, которого товарищи звали Тимофеичем.

– Почему? Кеша – парень правильный и проверенный. На него положиться можно.

– Ну, может, не совсем врет, но недоговаривает. Я эту историю с Центром Крови знаю. Ходили слухи еще до Зеленого Прилива.

– Ну-ка, ну-ка, расскажи еще раз про секту богдановцев, может, гостю интересно будет послушать.

– Интересно, – кивнул Волков больше для вежливости, но болтливому Тимофеичу хватило и этого формального одобрения.

– Еще в двадцатые годы, жил на Москве врач-живодер по фамилии Богданов. Резал ради опытов по молодости собак, потом людей, которые сдуру ему давались, а в свободное время в шахматы играл. Тогда, говорят, и проиграл свою душу дьяволу.

– В шахматы – не канонично. Нужно в в покер или хотя бы в очко, – ехидно заметил Волков, но Тимофеич, казалось, не заметил зловредной реплики.

– Та темная сила, с которой связался Богданов, научила его продлевать жизнь. Как в точности – не знаю, но нужна была молодая кровь. Говорят, соединял он вену старика с веной молодого специальной трубкой, сердца бились одновременно, кровь текла из одного в другого, и, пока старый молодел, тот, другой, принимал на себя его годы и болезни.

– Я бы такому козлу с ноги в морду дал, – пробормотал подвыпивший парень лет двадцати двух, кто-то в ответ хмыкнул, а Тимофеич тем временем продолжил:

– Богданова охраняли, тронуть его никто не мог. Полезный был человек. Вроде как, он не только жизнь продлевал, он даже покойников иногда оживить мог. Цена была – смерть другого человека. Если обескровленный подопытный окочурится, так труп сожгут или кинут в реку – врачебная ошибка, с кем не бывает.

– А почему Богданова позже не арестовали?

– Не дожил он. Радовался, наверное, что качает кровь из буржуев на дело революции, но потом сам ослаб и решил полечиться…

– А дальше?

– Дальше что-то пошло не так, и доктор таинственно помер.

– Вот так вот просто облажался?

– А может не помер, а застрелился из наградного нагана, потому что совесть замучила.

– Что-то мутно... Сто лет с лишним прошло, а ты будто бы все сам видел. Врешь ведь, Тимофеич.

– Но-но, полегче, не хами, Ну, да, мутно. Ходили слухи, будто те люди, которым он жизнь вернул, стали и не люди вовсе. Мертвое мясо, которое ходит, пока «горючее» не кончится, и горючка для них – кровь.

– Вампиры с клыкам?

– Нет. С виду как ты, но, если дозу не получат – лопается кожа, течет гнилая слизь, высыхают мертвые глаза и язык наружу торчит – страшный, синий. Говорят, упыри эти до сих пор живы и даже множатся.

– Ну насчет этого точно лапшу на уши вешаешь.

– Не скаль зубы, придурок, не в том смысле множатся, про который ты подумал. В семидесятые, вроде, был такой секретный проект, проводили эксперименты по запискам Богданова. Снова кого-то оживляли. В девяностые паренек один всю подноготную расследовал, книжку написал, а потом сам пропал, ни ответа, ни привета. Как представлю себе – шагает он в строю упырей, смотрит белыми глазами вперед и все, что прикажут, делает. Дрожь пробирает.

– А кто приказывал-то?

– А кто надо, тот и приказывал!

– Ерунда, не так все случилось, – вмешался мужик со шрамом на губе, которого сотоварищи называли Хмурый. – Ну, была какая-то секта богдановцев, только их давно то ли разогнали, то ли посадили. Но перед своим концом развели сектанты настоящую нечисть и, когда выслали группу зачистки, твари эти сбежали под город, в канализацию и в секретную ветку метро. Кто-то аж до Никитских пещер добрался и там затаился. Искать их никто не хотел – своя жизнь дороже. Прошло время, и в метро стали пропадать люди, иногда оставались трупы – полуголые, с пустыми глазницами, с проколотыми венами.

– Ну, ни хрена себе. И откуда ты все знаешь?

– Отец мой работал обходчиком, в восьмидесятых годах. Рассказывал, когда выпивши был.

– А сам-то ты трупы видел?

–Про трупы врать не стану, а вот в каменоломне человек пропал у меня на глазах, и случилось это еще до Прилива. Были мы тогда пацанами, лазали под землю, иногда даже ночевали там. Шли как-то по длинному коридору, друг мой, Толик, вдруг – раз! – и отстал. Вернулись искать – его нет. Фонарик раздавленный валяется, на полу – короткий след волочения, и больше ничего.

– Спасатели его искали?

– Ну, как обычно, только без толку.

– Крики слышали? Кровь была?

– Нет, уволокли по-тихому, кровь мы в полутьме не разглядели – убегали быстро. – ответил Хмурый и потыкал палкой в костер, искры снова брызнули в ночь. – Говорят, после Зеленого Прилива упыри вернулись, – добавил он. – Засели в Центре Крови, который, между прочим, тот самый Богданов и основал. Если кто-то пропал бесследно – искать надо там.

– Вот, видишь, все логично, – подхватил тему Михалыч. – Правду нам все равно не скажут. Между прочим, егеря к Центру идти отказываются. Нехорошее место и никто оттуда еще не возвращается.

Фермеры у костра замолчали. Несмотря на жар огня, по спинам людей вдруг побежал холодок. Комары тем временем бестолково летели на свет, Романовский пожал плечами, закурил и пустил в кровососов тугую струю табачного дыма.

– Ну, вы, Денис, не воспринимайте московские мифы буквально, – шепнул он Волкову.

– А доля правды все же есть?

– Какая-то доля правды найдется в любом городском фольклоре. Богданов – реальное лицо. Был он вовсе не живодер, а выдающийся по меркам двадцатых годов ученый, можно сказать, практический гуманист. Умер благородно, экспериментируя на себе. Тело, вроде, сразу сожгли, содержимое черепа передали в Институт Мозга, который создали и тут же засекретили. Обыватели многого не понимают, но исследования по продлению жизни велись и ведутся, в них нет никакого криминала. Что касается историй Хмурого – люди иногда исчезают, такова жизнь. Не связывайте байки у костра с гибелью Саши – зря потратите нервы.

Романовский говорил сухо, спокойно, взвешенно, но эти слова смущали Волкова сильнее, чем откровенная «клюква» Тимофеича.

– То есть, Кеша приврал про заезжих ученых? В Центре Крови действительно засели наследники богдановских идей?

– Приврал? Нет, он парень честный. А вот получил информацию из третьих рук и по-своему истолковал – это наверняка. С чего, кстати, вы решили, будто самозваные богданофилы не могут оказаться заезжими?

– Ничего я не решил. Мне, вообще-то, все равно.

– Или с Вахой в рейд идти передумали?

– Нет.

– Тогда все решено и закроем тему. Что до паршивой репутации Центра, она, конечно, оправдана – места тяжелые, опасные, много агрессивной фауны. Кто бы там ни продвигал свои интересы, чужакам они не обрадуются. Насчет возможной стычки лучше подумайте, а кровососы пока что реальны вот эти… – Волков еще раз дунул в комаров табачным дымом и добавил. – Если очень не повезет, встретим смертельно опасный Черный Рой. Если совсем не повезет, столкнемся с кровососущими нетопырями, хотя те больше в Чернолесье гуляют. Звери, кстати, серьезные, сожрут вас, например, и не поморщатся, но не люди, далеко не люди… Ну как, хоть на этот раз напугал?

– Нет.

– Хорошо, тогда спокойной ночи и приятных снов.

Романовский словно бы заскучал, и вскоре сам ушел, потирая покусанную комарами плешь, а Волков в мрачном настроении поплелся обратно в дом брата. Здесь было тихо и пусто, ходики тикали на стене, мелкий мусор уже припорошил книги Саши и детские вещи. Это был не домашний, городской серый налет, а специфическая метка Леса – клейкий сок растений, пыльца, песок, летучая гарь от печки и костров. Среди мелкого хлама в ящике стола нашелся подходящий шнурок, Волков продел его в отверстие серебряного доллара, повесил монету на шею и убрал под рубашку. Потом еще раз осмотрел вещи, отдельно сложил то, что могло пригодиться в дороге – флягу, рюкзак, фонарик, разгрузку, рогатину, пару ножей. Полученный в наследство арсенал впечатлял – уже снаряженные патроны – во множестве, магазины, дробь и картечь россыпью в емкостях. Дробь наверняка предназначалась для охоты. Пули обеспечивали отличную дальность, но требовали навыков меткой стрельбы. «Подстрелю случайно кого-то из добрынинских, так Исрапилов мне башку снесет». Волков уже решил было остановиться на компромиссном варианте – картечи, но передумал, забрал по сотне патронов, как с пулями, так и с картечью, а затем разложил их в десять пустых магазинов.

«Я раньше никогда не убивал людей, – думал он, через окно рассматривая огромную луну, зависшую над гигантскими соснами, вершины которых торчали из тьмы будто острые скалы. – Богдановцы, если существуют, наверное, в какой-то мере люди – руки-ноги, голова, пусть и дурная, они едят и пьют, травят свои собственные байки, ругаются, спят, в общем, живут. Лучше бы в самом деле монстры, те, с длинными языками, про которых болтал Тимофеич. Против монстров как-то попроще. Да ладно, какая разница… если убили Сашу и мучают Катю, для меня разницы нет».

Над крышами домов выл ветер, Лес гудел. Обрывки вьюнов, листья и хвоя хлестали прямо в стекло. Волков задул свечу, лег спать и, едва забывшись, снова увидел странный сон – длинный серый коридор, след волочения тела на пыльном полу. Осколки разбитого фонаря, хрустнувшие под сапогом.

* * *

Огнемет на кордон доставили через пять дней. В комплект входила рама с лямками, три баллона на ней, еще девять запасных баллонов и само оружие – с сошками, с грубым металлическим прикладом и с пистолетной рукоятью.

– Бич узнал про наш поход, прислал белку с письмом, – объяснил Волкову Хмурый. – Ваха прочитал, посмотрел план, отправил людей, которые вытащили эту штуку из схрона в вентиляционном колодце, принесли сюда.

– На чем работает?

– У нас заработает на биодизеле. Горючее Кеша сделает, если надо, он на это мастер. Смотри, вот тут два пиропатрона – один создает давление, другой поджигает.

– Запал у огнемета электрический, сядут батареи, и станет эта штука не оружием, а грузом.

– Не страшно, электрический запал переделаем на механический. Зато, если надо, на тридцать метров огнем плюнет. Здорово, правда? Ты сам-то как? C нами идешь? И за стволами до Хамовнических казарм тоже?

–Ну да, иду, пора уж привыкать.

Хмурый покачал головой, будто удивлялся чужому безрассудству.

–Ладно, дело твое, – сказал он и продолжил возиться с огнеметом. – Учти, придется сделать крюк, потому что без захода в казармы – никак. Там большой оружейный склад. Ваха сказал, нужны автоматы, а он в таких делах понимает.

– Да, конечно.

Волков присел в стороне, поближе к памятнику Навои, использовав как табурет чурбачок. На коленях он разложил самодельную, не очень подробную карту Леса, подаренную накануне Кешей. На изготовление этого артефакта пошел большой лист старой, выцветшей туристической схемы, все необходимые поправки рисовали поверх от руки, цветными карандашами. Добрынинский кордон занимал почти всю территорию бывшей Серпуховской площади. Очевидный маршрут до казарм проходил по Садовому Кольцу до парка Горького, потом через Крымский мост до Комсомольского Проспекта, и по нему до самой цели. Формально длина пути не превышала, пожалуй, четырех километров, но особенности Леса делали эту дорогу как минимум сложной и как максимум — очень опасной. Участок по Крымскому валу до Калужской площади неизвестный картограф густо обвел красным. Сделанная аккуратным почерком надпись гласила: «густой подлесок, плюющиеся пауки». Обходную тропу тот же самый картограф нарисовал по Ленинскому проспекту мимо Нескучного сада, потом по третьему транспортному кольцу, через Андреевский мост снова на Комсомольский проспект. Она получалась вдвое длиннее первой, но, видимо, безопаснее.

«Если за тридцать лет арсенал не совсем разграбили, значит, есть там какой-то подвох», – подумал Волков, щурясь на мелкие надписи, и перспективы подвоха вырисовывались в основном не радужные. Территорию Нескучного, обведенную простым карандашом, украшала надпись «Эгладор». Контур парка «Музеон» близ запретного Крымского вала перечеркивала красная надпись «родноверы».

– Все хочу уточнить, кто такие эти родноверы… – обратился Волков к Кеше, который подошел и остановился рядом.

– Языческая секта, поклонники Чернобога. Татуированные бритые головы, мелкий и крупный разбой на тропах, ритуальные пытки и прочие бесполезные занятия, в общем, странные ребята, не рекомендованные наукой к общению. Не мой профиль, хотя, наверное, для социологов и психиатров хороший материал.

– ……………! Ритуальные пытки? Серьезно?

Кеша коротко рассмеялся в ответ на непроизвольное ругательство Волкова.

– Да бросьте, нас тридцать бойцов, по местным меркам довольно большой отряд. Музеоновские не сунутся. Это им не речников пугать.

–А как насчет богдановцев – они тоже существуют?

– Миф. Или какая-то неизвестная нам группа бандитов приняла это название ради устрашения. В этом вопросе я, как ни странно, согласен с Романовским.

– А в других вопросах не согласны?

– Ну, как сказать… Сергей не из наших. Одиночка. Экспериментирует с местными лекарствами от эЛ-а, в основном, кстати, на себе самом. Может, это и благородно, но неправильно. Вам, надеюсь, не предлагал?

–Нет, скорее, отговаривал.

– Ну и хорошо, молодец. У Романовского Зов Леса в острой форме. Сколько ни пытался уехать за МКАД, всегда возвращался.

Кеша вскоре отвлекся на испытание собранного Хмурым огнемета, а Волков ушел в дом, чтобы написать Тане прощальное письмо, и это нехитрое занятие задело его неожиданной печалью.

Дорогая Танюша!

Я должен сильно задержаться в Лесу. Возьми деньги кэшем в книжном шкафу, они внутри тома Шопенгауэра. Коммуналка оплачена на три месяца вперед. Если захочешь вернуться к маме, я не обижусь. Сдай квартиру в аренду, плату бери себе, доверенность я оставил. Не грусти, тебе это не идет.

Всего хорошего, я вернусь, но попозже,

Денис

Фразу «возможно, Саша еще жив», Волков не написал, словно опасаясь вспугнуть шанс. Лист положил в простой белый конверт. Два других таких же конверта потратил на письма, адресованные деловым партнерам. Все три послания надлежало передать проводнику, который обещал опустить их в почтовый ящик МГУ, Речного вокзала иди ВДНХ – как получится, после чего, пройдя строгую проверку, они могли покинуть границу МКАД.

Глава 4. Яд

Спасательный отряд из тридцати человек отправился в рейд рано утром, покинув кордон с северной стороны. Возглавлял добрынинцев Ваха Исрапилов, в своем неизменном оранжевом берете, в старом камуфляже, со снайперской винтовкой, в сопровождении огромного пса по кличке Абрек. «Модернизированный» накануне огнемет тащил Хмурый, запасные баллоны к нему – Кеша. Замыкал вереницу Тимофеич с большим рюкзаком, в котором нес зелья и химикаты сразу на всех.

Сутки накануне выдались ясными, дождь не прошел, трава и деревья успели подсохнуть, но толстый слой мха в низинах оставался влажным и чавкал под сапогами. Едва люди миновали северную опушку, небо тут же исчезло из виду – многоярусный лес превратил солнечное утро в вечные сумерки. Скорость шага резко замедлилась. Толстенные стволы берез здесь обвивал проволочный вьюн, подлесок оказался очень густым, травы поднимались до пояса, упавшие стволы преграждали путь. Люди Вахи из авангарда временами останавливались и брались за мачете, прорубая дорогу. Полумрак сгустился еще сильнее. Ни клочка неба над головой, никакого подобия тропы под ногами.

– Где мы сейчас? Что здесь раньше было? – спросил потерявший ориентир Волков.

– Садовое Кольцо, – переводя дыхание, ответил Романовский. – Справа Житная, слева – Коровий Вал, только их из-за зелени не видно. Близ тоннеля мы, недалеко ушли.

Тридцать лет назад Добрынинский тоннель являлся частью Садового Кольца, теперь вход в него вблизи выглядел как черная дыра, почти скрытая свисающими корнями и пожарной лозой. Волков запрокинул голову и увидел, что та же самая лоза висит между ветвями ясеней. Чуть погодя о берцы ударилось что-то юркое и живое – это оказалась обыкновенный, разве что слишком наглый уж. Пресмыкающееся зашипело и скользнуло под защиту огромного папоротника.

– Не надо тут останавливаться, Денис. Или эЛ-А беспокоит? – пробурчал Романовский.

– Не беспокоит, – выдавил Волков, стараясь дышать неглубоко и пореже.

Непроизвольно выступили слезы, сумрачный пейзаж Леса поплыл, в горле застрял ком, спазм уже пережимал гортань, но через пару секунд все прошло, вернулась даже способность различать запахи. Принятое час назад зелье, определенно, действовало.

Отряд тронулся дальше, очевидно, заросли трещали под ударами мачете. Асфальт и тротуарная плитка Садового Кольца давно исчезли под перегноем, но части стен городской застройки еще сохранились. О кое-каких деталях оставалось лишь догадываться – видимость ограничивалась десятком, а иногда и парой метров.

– Вон там до прилива там работал бизнес-центр, – сообщил Романовский, неопределенно махнув налево, – высокое такое здание было, с подземной парковкой. Полгода назад я наведался в нижний ярус и наткнулся на грибочервя. С виду гадость, гроздь кольчатых червей, но если приготовить как надо, становится вроде креветок. Когда годами только жрешь только овощи и баранов…

– Червяки кажутся вкусными, что ли?

–Ну, почти высокая кухня.

– А не опасно там было?

– Немного. Я осторожный.

– Вы же хромаете, Миша…

– Теоретически – да, но при такой скорости шага, какая разница… Спасибо Лесу, нога не болит. На практике иду примерно с вашей скоростью.

Добрынинцы, и впрямь, едва двигались, то и дело огибая завалы стволов, заросли проволочного вьюна и разнообразный, не переработанный Лесом хлам. Здесь, на Садовом Кольце, навечно оставались застрявшие в пробках автомобили. Невидимые издали, на расстоянии руки эти обломки прежней роскоши напоминали остовы мертвых чудовищ. Краска осыпалась, металл изъела ржавчина, пластик съела порожденная Лесом гниль. Все уцелевшее и полезное давным-давно сняли, а чехлы из натуральной кожи сморщились и фактурой теперь напоминали старый сапог. В одном из разбитых седанов, среди трав, мелькнула человечья кость. Волков замер. Большая стая бабочек-голубянок поднялась с продавленной крыши, на миг окрасила полумрак в цвета полуденного неба и рассеялась.

– Твою мать так-разтак! – заорал в авангарде кто-то, голосом очень похожий на Хмурого.

Щелкнул арбалетный выстрел и отряд полностью остановился. Добрынинцы в арьергарде вскинули оружие, но не сразу поняли, что происходит.

– Слэва пауки! К бою! – снова раздался голос, на этот раз кричал Ваха.

Волков уже приготовился пальнуть картечью наугад, но Романовский помешал ему, зашипев «Нет! Рогатиной! Вниз смотри!».

Высокая трава шевелилась.

Нечто остистое, приземистое, размером с блюдо, метнулось в сторону Волкова, и тот ударил скорее инстинктивно, чем осознанно. Наконечник рогатины с хрустом вошел в хитин. Чавкнула мутная жидкость. Мертвый паук-плевака отлетел в сторону, сорвавшись с острия.

– Вон еще! Бей!

Трава шевелилась, словно бы сама по себе. Два десятка пауков уже карабкались на разбитый седан, на рухнувший стволы, без малейших признаков боязни напирая на людей. Защелкали арбалеты, ударилирогатины. Нить липкой паутины пролетела возле самой щеки Волкова.

– В сторону! – изменившимся голосом заорал Романовский.

Еще один плевок паука пришелся в верхнюю часть плеча. Удары выкашивали членистоногих, но, не обладая развитым сознанием, они не ощущали и страха.

– Сверху! – издали крикнул Кеша, Волков вскинул голову и содрогнулся от омерзения – вереница пауков карабкалась по лианам, их волосатые тела уже создали нечто вроде живого потолка. Пес чечена зарычал,а потом коротко взвыл.

– К Коровьему Валу! – громовым голосом приказал Ваха, и добрынинцы, кто молча, кто с руганью, развернулись налево, пропуская мигрирующую стаю, отбиваясь и отстреливаясь от особей, которые замедляли ход, чтоб атаковать. Приходилось ломиться сквозь папоротники, наступая на жесткие сильные тела насекомых. В воздухе витал сладковато-тошнотворный запах – именно так пахло а руине, где остался лежать мертвый охотник на баюнов. Волков больше не оглядывался и не обращал внимания на «плевки», которые шлепались на спину.

Отряд остановился лишь возле полуразрушенного и заросшего здания бара, деревянная мебель которого, хоть и подгнила за годы, но все же отчасти сохранилась. Пауки отстали – они шуршали где-то с северной стороны, все тише и тише. Волков, вслед за остальными влез в укрытие через зияющий проем панорамного окна, снял снаряжение и куртку, а потом брезгливо разложил вещи на столе.

– Чем это можно почистить?

–Только не руками, – отозвался Романовский, у которого, кажется, напрочь испортилось настроение. – В общем, осторожно, паучьи выделения – сильный нейротоксин. Толстые перчатки есть?

– Да, вроде, брал с собой, из толстого хэ-бэ, лежат где-то в рюкзаке,.

– Наденьте их, возьмите у Тимофеича средство очистки и уберите всю эту дрянь. Перчатки потом придется выкинуть. Секреция плевак смертельно опасна, если, конечно, попадет на голую кожу. Ни единой капли на кисти рук, поняли?

– Да понял я, понял. Откуда взялась такая дрянь?

– Кто же их знает… Есть версия, что так мутировали «ручные» домашние пауки – птицееды. Говорят, некоторые до прилива держали даже венесуэльских сунтигеров. Удовольствие на большого любителя или для беспечного дурака, это решайте сами...

Сказав это, Романовский отошел в сторону и занялся собственными вещами. Внезапно раздавшийся вскрик заставил Волкова обернуться.

Один из фермеров сидел на полу, прижимая к телу левую руку. Она уже распухла так, что едва вмещалась в рукав, и Кеше, который возился с пострадавшим, пришлось, орудуя ножам, резать одежду. Поразившая добрынинца капля яда была, вероятно, совсем небольшой – он пока дышал, но зрачки расширились от боли, а судороги скрючили конечности и не позволяли встать. Мрачный Ваха что-то говорил Хмурому и Кеше, его акцент заметно усилился, но Волков не разобрал слов по другой причине – накатила запоздалая паника. Руки дрожали, в ушах звенело, стоило опустить веки, и воображаемая паучья масса, выставив хелицеры, заполнила весь мир. «Арахнофобия, мать ее. Надо бы мне собраться, иначе засмеют». Волков открыл глаза и незаметно перевел дыхание.

Кеша тем временем уже вынул из подсумка многоразовый стеклянный шприц, наполнил его и вколол содержимой в плечо отравленному.

– Антидот, – коротко объяснил он. – Наша последняя разработка.

– Хорошо помогает? – вполголоса поинтересовался Волков.

– Если честно, позволяет выжить при микродозах. Димка сейчас без сознания, он нас не слышит… В общем, скажу прямо. Это паралич. В лучшем случае – на несколько дней. В худшем – навсегда. Ваха приказал вернуть пострадавшего на кордон и дать четверых сопровождающих. Иначе на руках не донести. Мужики потом нас догонят, место рандеву – возле Андреевского тупика.

– Неудобно спрашивать – этот беспредел с пауками часто?

– Иногда. На Крымском мосту в последнее время – постоянно. Вот потому мы двинем в обход.

– А жечь их не пробовали?

– Горючего не хватит. На будущее запомните – все, что не очень крупное, зато многочисленное, валим стрелами и рогатиной. Карабин и огнемет – для других целей.

– Зря «сирот» не обижай, береги патроны, – в тон товарищу добавил Хмурый.

Волков сухо улыбнулся и кивнул, его короткий страх уже прошел, на смену ему пришло обычное после смерти Сани подавленное настроение. «А вот и черт с ней, с депрессией, все равно пойду до конца». Нос опять заложило, пришлось, уединившись в углу, принять очередную дозу зелья. До ближней полуночи такое дозволялось повторить еще дважды – через каждый шесть часов. Пока что устроили привал, добрынинцы чистили вещи, считали оставшиеся арбалетные стрелы, чечен осмотрел свою овчарку, Абрека, выстриг на спине большой клок шерсти и шебро полил проплешину очищающим средством.

– Вот тут паук ядом плунул. Шерст плотная, до кожи нэ достало.

...Разведчик, высланный Вахой на Садовое Кольцо, вернулся через час. По его словам плеваки ушли, оставив после себя паутину, потеки клейкого нейротоксина и труп некстати забредшей в папоротники лисы.

– Они всего лишь членистоногие, – с видом фаталиста заметил Романовский, – Мигрируют инстинктивно, атакуют по рефлексу. Да бросьте, Денис, не хмурьтесь. Жизнь прекрасна. Если яд очень сильно разбавить, можно сделать успокоительное… или инсектицид. Одно и то же вещество лечит или убивает – вопрос только в технологии применения.

Волков хотел было почистить острие рогатины, но передумал, нашел себе место на почерневшем от плесени табурете и провел еще полчаса, разглядывая бывший бар, за превратившийся тридцать лет в некий сотворенный природой шедевр дизайна – пожарная лоза оплела стены и остатки мебели, мох создал на полу толстый естественный ковер.

После привала четверо добрынинцев отправились назад, в поселок, по уже расчищенной стропе, унося на импровизированных носилках пятого. Оставшиеся в строю пятнадцать двинулись вдоль Коровьего Вала, до перекрестка с Мытной улицей, от которой мало что уцелело, а потом по самому южному краю Калужской площади. Последнюю сотню метров до Ленинского проспекта пришлось непрерывно прорубаться сквозь заросли. Люди работали по-двое, сменяя друг друга через каждые полчаса. Как на грех, снова зарядил сильный дождь, его струи стекали по головам, просачивались за ворот, пропитывали одежду и ткань рюкзаков…

Волков остановился и вытер потное лицо. За полчаса они продвинулись всего на двадцать шагов. Мышцы гудели от усталости. Мертвый проволочный вьюн грудой лежал под ногами. Получившаяся узкая тропа едва позволяла разминуться. Стояли то ли вечер, то ли ночь – многоярусные кроны не пропускали солнце. Волков повернулся боком и протиснулся мимо Тимофеича, а потом передал ему мачете.

«Если Катю уносили примерно этим путем, то как? – задавался он запоздалым вопросом. – Одинокий похититель с ребенком на руках, с легким снаряжением, с одним пистолетом. Или не один? Тогда где следы другого отряда?»

– Тут все патологически быстро зарастает, прямо аномалия какая-то – пробормотал Романовский, словно разгадав мысли. – Потерпите, скоро Ленинский проспект.

От усталости он прихрамывал сильнее обычного, а рогатину использовал вместо трости.

Еще через полчаса и впрямь, посветлело. Сплошная чащоба закончилась, добрынинцы проломили последнюю преграду и очутились на торной тропе. Многократно вырубленный подлесок здесь редел, места были исхоженные и, по мнению людей Вахи, довольно безопасные.

– Ну все, вот и Ленинский, и сейчас восемь вечера, – сообщил Романовский, щурясь на наручные часы.

– Они у вас точно идут?

– Сомневаетесь? Идут уже сорок лет. Это стальной механический Ролекс. И даже не лесной трофей.

– Шучу. Извините, Миша.

Часы Романовского, докризисными деньгами, стоили тысяч четыреста, а после мирового Прилива превратились в антикварный раритет. «Понятие достатка или даже богатства здесь стирается, – подумал Волков, шагая под веренице фермеров под моросящим дождем. – Огромные богатства столицы, похороненные под слоем зелени, уцелевшие или сгнившие… да какая теперь разница». В хижина на кордоне он уже замечал причудливую смесь кустарных поделок и дорогих предметов из брошенных магазинов. Стабильной ценностью Леса были не деньги, а местная «валюта», желуди со старых, переживших Прилив, дубов – ингредиенты лекарств вроде тех, которые принимал и сам Волков… Все прочее становилось зыбким.

Участок Ленинского проспекта до перехода в Андреевский тупик, отряд Вахи прошел за час. Здесь они остановились на привал и встретили полночь.

* * *

В час пополуночи добрынинцев разбудили сначала выстрелы, а потом громкий крик. Кричали, вроде бы, двое, со стороны Ленинского проспекта, с той самой «почти безопасной» тропы, давно расчищенной проводниками. Лагерь мгновенно проснулся. Волков тоже вскочил, но не сразу сообразил, что происходит.

Вечерний костер едва тлел. Вокруг стояла первородная тьма. Шумели кроны, в листве и хвое свистел ветер, где-то совсем вдалеке протяжно и тоскливо завыл зверь.

– Господи, ну только не это… – пробормотал Романовский, хватаясь за ружье.

Зажглись фонари, сразу штук пять или шесть, и темнота немного отступила. Ваха уже отдавал приказы, добрынинцы, оставив вещи в лагере, почти бегом двинулись в сторону Ленинского.

--Карабин приготовь, – буркнул Хмурый, Волков последовал совету, но все равно не видел ни опасности, ни цели.

Фонари выхватывали изо тьмы то плети вьюна, то толстый ствол ясеня, то заросли непонятных трав, то груду кирпича от старых зданий. Еще через пять минут добрынинцы очутились на совсем уж широкой тропе, но, насколько хватало света фонарей, она пустовала.

– Может, баюн какого-нибудь барыгу напугал, – предположил Кеша, но без уверенности в голосе.

Фермеры развернулись спинами друг к другу и направили оружие в темноту. Еще черезполминуты пронзительно закричал невидимый в зарослях ослик. О кричал, не переставая, и был совсем близко – за рыхлой стеной еще молодого и не очень густого проволочного вьюна. Ваха проломил эту стену плечом. Отряд вслед за ним углубился в заросли, но пройти пришлось совсем немного – до первого бурелома.

Мертвые стволы здесь покрывала толстая подушка мха. Возле этой преграды, прижавшись к ней, лежал умирающих ослик с вплетенными в гриву бубенцами. Его серую шкуру покрывали кровь и грязь. Владелец животного, одетый в бурую куртку проводник, сидел рядом, облокотившись о колени и безвольно уронив лицо в ладони.

– Эй, парень, кто вас так?

Человек не ответил.

– Это не Петюня? – с тревогой просил кто-то в арьергарде.

Романовский, хромая сильнее обычного, приблизился, тронул проводника за плечо, приподнял его голову, которая тут же бессильно мотнулась на шее.

– Нет, не Петюня, но парня жаль. Мертв. Порвали сонную артерию.

Одежда убитого и впрямь пропиталась кровью – именно она придавала синей куртке ложный бурый цвет.

– Мать… – бросил Хмурый. – Он, что ли, кричал?

– Едва ли. Тут случай быстрой смерти без борьбы. Кричал кто-то еще.

Добрынинцы снова вскинули оружие.

– Обыскать окрэстности, дэржаться по двое, – приказал Ваха.

– Ну, вы, Денис, если что, меня прикроете, – уверенно сказал Романовский. – Только не палите куда попало. Работайте мачете, рубите вьюны, у меня будут руки заняты.

Он поправил налобный фонарик и взял на изготовку помповый дробовик. Хромота, казалось, прошла, в момент настоящей опасности напарник Волкова двигался свободно и легко, цепко рассматривая заросли. Добрынинцы расходились веером, пробираясь от Ленинского проспекта на восток, при этом все более отдаляясь друг от друга. Подлесок, впрочем, сильно поредел, груды камня и бетона попадались все чаще.

– Тут исследовательский институт был…

– А?

– Институт, говорю, был, нефтехимией, вроде, до Прилива занимались.

– А что теперь?

–Ничего. Еще дальше – Серафимовская церковь, Серпуховский вал, оттуда, если по Люсиновской, можно другим путем вернуться на кордон. Все заросло, конечно, но, в теории, прочти можно… Тихо, смотрите в оба. Нам тут не до разговоров.

...На то, что искали, но опасались найти, Волков и Романовский наткнулись скоро. Четверо добрынинцев – те, что собирались присоединиться к отряду в Андреевском тупике, лежали среди подлеска и руин.

– Вам, Денис, на такое лучше не смотреть, – скривившись, посоветовал Романовский.

– Чего ради? Я разве барышня или инвалид?

– Нет, но тут нужна привычка. Мы наткнулись на кое-что паршивое. Давайте-ка, я сам проверю ребят. Позовите остальных

– Еще чего! Мой брат убит, а племянницу украли. Куда уж хуже. Сами зовите остальных.

Романовский, казалось, беззвучно выругался, но спорить не стал и отошел на двадцать метров в сторону, а Волков тем временем склонился над первым телом.

Убитый был молодой парень лет двадцати двух. Напали на него сзади и, чтобы добраться до сонной артерии, растянули и разорвали воротник. Еще один фермер погиб точно так же, с одной лишь разницей – он успел обернуться и, вероятно, видел перед смертью врага. Шею ему располосовали с обеих сторон. Лица двоих убитых имели определенное сходство – мертвенно бледные, обескровленные, с тусклыми даже для мертвецов глазами.

Волков отвел взгляд и приблизился к третьему погибшему.

Этот человек сопротивлялся и успел нажать на спусковой крючок, но промазал – заряд дроби лишь срезал огромный папоротник. Сразу после этого стрелок получил сильный удар по корпусу, который бросил его на кирпичей. Фермер не выглядел обескровленным, но, судя по неестественному повороту головы, сломал себе шею...

Четвертый человек еще дышал. Он лежал, сцепив зубы, изо всех сил зажимая глубокую рану на ноге. Рядом вались дробовик и нож – этот фермер явно дрался до последнего.

– Сейчас, брат, я тебе помогу, – бормотал Волков. Он торопливо шарил в подсумке, отыскивая там перевязочный пакет.

Раненый тем временем приподнял веки, разлепил потрескавшиеся губы и что-то невнятно пробормотал. Пытаясь понят это бормотание, Волков наклонился пониже.

– Я узнал его… Не говори… остальным… никому… Вахе только можно.

– Кого «его»? Кого ты узнал? Что здесь случилось?

Раненый умолк, закрыл глаза и обмяк. Пальцы разжались, кровь сильнее потекла в сапог. Волков, наконец, нашел пакет и наложил жгут повыше колена.

...В самом скором времени под ударами мачете затрещали заросли. Добрынинцы, в том числе и Ваха Исрапилов, пробирались к развалинам с юго-западной стороны. Романовский тоже вернулся, он первым склонился над потерявшим сознание парнем, нащупал пульс на руке, помедлил, считая, потом молча, с сомнением, покачал головой.

– Придется звать белку, а через нее – спасательную команду. Если за дело возьмутся медики МГУ, то шанс еще есть. Маленький шанс. Я бы на всякий случай и не надеялся – потом будет меньше горечи.

– Медицина Леса творит чудеса.

– Не в случае такой большой кровопотери.

Волкова оттеснили в сторону, раненого подняли и уложили поудобнее. Кто-то нес флягу с водой. Первые проблески утра сделались заметны – тьма чуть рассеялась, а свет фонарей, напротив, померк.

– Парня зовут Артемом, – вздохнул Романовский. – По-моему, дальний родственник Кеши, переселился к нам из МГУ. Остальные трое – коренные добрынинские. Жаль мужиков, слов нет. Артем вам что-нибудь говорил?

– Нет, – солгал Волков и ощутил укол совести.

– Нет? Ну, ладно. Тут и без его слов многое понятно. Наши люди, которые эвакуировали Диму, возвращались к месту рандеву. Как вариант, зачем-то через Серпуховский вал. Может, по Ленинскому, но, опять же, непонятно почему сошли с тропы. Здесь они напоролись на кровососа. Или на нескольких кровососов, что само по себе странно – место не подходящее.

– Почему неподходящее?

– У этих тварей ареал обитания, говорят, Чернолесье, только в последнее время все перемешалось.

– Кровососы – кто они?

– Не «кто», а, скорее, «что». Нетопыри. Глупые животные-мутанты. Сильные, ловкие, злые.

– Летают?

– Лазают по деревья хорошо, прыгают как летяги, но настоящих крыльев нет, – Романовский покачал головой и вернулся к раненому.

… Солнце, наконец, полностью взошло. Оно оставались невидимым, но сквозь многоярусные кроны пробивался зеленоватый свет. Волков присел на пень, вынул металлическую флягу, отпил воды и с трудом проглотил очередную порцию горького как полынь зелья.

Белка, та самая, которую звали Ритой, и в самом деле появилась по зов чечена, взяла записку, приняла плату и исчезла, мелькнув напоследок рыжим хвостом. Добрынинцы обсуждали, как похоронить погибших и стоит ли возвращать тела на Кордон.

– Не по-человечески здесь оставлять. У них там семьи, – настаивал Хмурый.

– Троих «двухсотый» нести – всем нам придется возвращаться, а в Центре тем временем над детьми издеваются, – резко возражал Кеша.

– Слушай, я вот с этим, который теперь «двухсотый», последнюю буханку хлебаделил.

– У тебя детей нет, а на кордоне матери с ума сходят. Лишний день задержимся – будут детские трупы.

В конце концов победила точка зрения Кеши, троих фермеров похоронили вместе с погибшим проводником, соорудив над ними некое подобие саркофага из обломков бетона и написав карандашом имена. Тушу околевшего ослика оставили близ дороги, забросав ветками.

– Звери съедят бедолагу, – пожалел животное Хмурый. – Ну да ладно, в природу вернется, – подумав, добавил он.

В Андреевском тупике отряд задержался до полудня – на короткую дневку до обеда. Насчет раненого договорились с двумя егерям, встреченными здесь же, на тропе. Обязанные чем-то лидеру добрынинского кордона, те обещали остаться с Артемом и дождаться спасательного отряда МГУ. Несмотря на четкую организацию дела, настроение в отряде царило подавленное – сказывалась бессонная ночь и внезапная потеря товарищей.

«Из тридцати людей почти сразу выбыли пятеро, – думал Волков, разглядывая до смерти надоевшие бороды лиан. – Прямо-таки тотальное невезение, что странно, и надо бы поговорить с чеченцем, но только осторожно».

Он перебрался поближе к Вахе, который проводил время у костра, вороша угли палкой. Абрек вскинул косматую голову и зарычал, но тут же умолк, подчиняясь короткому приказу хозяина.

– Дэло есть, брат? – спросил чечен, догадавшись о намерениях Волкова.

– Насчет выжившего.

– Ты его первым нашел?

– Да. Артем был в сознании и кое-что успел сказать. Просил передать вам, что узнал нападавшего.

– Вот как… – Ваха нахмурился, но, казалось, не слишком удивился. – Ты, брат, сам знаешь, ранэный чэлавек выдит всякое. Спасибо, что сказал. Больше нэ говори никому.

– У нетопырей нет лиц, только морды. Узнать их нельзя, значит, наших убили люди.

– Нэт.

– Почему «нет»?

– Даю слово, брат, это были нэ люди.

Чечен явно давал понять, что разговор окончен. Волков не стал настаивать, он почему-то побаивался спорить с Исрапиловым. Кем бы ни были таинственные враги, отряду они больше не досаждали и нападать не пытались.

Сразу после полудня отряд покинул Андреевский тупик, выдвигаясь в сторону третьего транспортного кольца.