Месяц оставленных

В итоге

Всё началось со сточных вод, что иронично, учитывая, что скоро мы все окажемся в придорожной канаве истории.

Главным достижением человечества стала гибель миллионов, миллиардов, нет, триллионов соседствующих с нами существ. Планомерное уничтожение продолжалось долгие годы, десятилетиями мы проигрывали эту войну, пока однажды новый антибиотик не изменил расстановку сил.

В одной из лабораторий группа молодых и перспективных учёных, собранных со всех уголков Земли для работы над проектом «Superior»[1], целью которого было создание универсального и неограниченно мощного антибиотика, активного в отношении всех микроорганизмов: как грамположительных, так и грамотрицательных[2]. В один момент (дату общественности не сообщали) исследования увенчались успехом, а новый продукт человеческого ума получил название хомимицетин[3], в обиходе прозванный «хоми».

Все данные ныне засекречены, если вовсе не вычеркнуты из истории, дабы не напоминать потомкам о позоре их предшественников, некогда героев планетарного масштаба.

Параллельно велась работа и над созданием мощного противовирусного препарата, на что человечество натолкнула недавняя пандемия нового штамма гриппа. Как выяснилось, к вторжению вирусных агентов оказалась не готова ни одна страна мира. Одно лишь стало большей неожиданностью: вирус был в умах.

Запись от неведомого числа ничтожно неважного месяца незначительного года

[1] (лат.) превосходящий

[2] Деление бактерий на две категории с помощью окрашивания по Граму

[3] (лат.) homo - человек

Глава 1. Котори. Понедельники ещё никогда не шли так плохо

— Ты и правда считаешь, что десять тонн дерева — не приведи Триба узнать, где они умудрились столько достать — пойдут на печать книг для детского дома? — спросил Олли, когда она покидала их уютное пристанище, давно пустующую конюшню на десяток голов.

— Моя задача — проводить требуемые сделки, а не думать, способен ли клиент вести бизнес без задней мысли. — Это вполне верно, но о происхождении груза Котори и сама задумалась после недолгих переговоров с подрядчиком, о котором ничего не было известно ни одному дельцу в Мулосе. Неназванные древесные магнаты условились заключить сделку с не менее неизвестной печатной корпорацией, по данным Олли, состоявшей из двух человек, указанных в официальных документах как сооснователи.

К тому же от упоминания троицы святых перед походом в фавелы на границе с Урдой поднялась волна воспоминаний. Цепочка потяжелела и совестливо оттягивала карман.

И вот она на той самой сделке. Слева горизонт стыдливо прятался за частоколом однотипно печальных построек, служащих жильём многим тысячам бедняков и беженцев от непредсказуемых игр Большой тройки. На нейтральной территории уже много лет вспухали язвы простеньких поселений, где удавалось жить вне пугающих слухов о гонке вооружений, о новых программах, куда забирали добровольцев без выбора, об очередных грандиозных последствиях соприкосновения человека с природой. Все эти люди бежали в Мулос, где их не ждало ничего. И впервые именно это и казалось благом. Пыльная пустошь, бедная земля, приютила и укрыла под своим надёжным крылом безысходности и ненужности целые поколения выходцев из трёх стран. Хотя скульданцы не встречались с тех пор, как страна закрыла границы. «Днище нашего общего судна было пробито в тысяче мест на момент закрытия границы. Эти ребята опустили переборки на тонущем корабле в надежде спастись», — говаривала она, когда Адаэль в очередной раз настаивал на важности выстраивания дипломатических отношений со Скульдом.

Мулос разрастался стараниями Дельца, таинственной фигуры, недостижимого и никому не известного лидера, ни разу не явившего себя подчинённым, но неизменно контролирующего все торговые операции. Спустя три года её пребывания в этом забытом месте город перестал напоминать лишь совокупность невпопад набросанных ветхих домиков, из которых тянулся запах тухлой еды и сладковатый аромат смерти, занимавшей здесь особое положение в иерархии. Раньше сюда приезжали умирать, теперь же смерть сбросила с пьедестала торговля. Грязные улицы, очерченные мусорными кучами, сменились заурядными проездами, видимыми в любом минимально развитом городе, а изобретательная компьютерная торговая сеть запустила свои липкие пальцы в каждую страну, хотя серверы по-прежнему оставались в городе sine spe, без надежды, как до сих пор слыл Мулос в обречённых фавелах.

Справа в нескольких километрах высились немногочисленные постройки главного района Мулоса, своеобразной столицы без страны или страны без столицы, но с огромным ежедневным притоком сделок. Не без помощи дельцов, конечно.

Человек напротив был полноват. Отёкшие ноги он прикрыл расклёшенными чёрными брюками из кашкорсе, из-под которых нельзя было разглядеть носков ботинок. Непрактичная одежда для пыльного региона. Вечером этот позёр замучится оттирать низ штанин от пятен едкой грязи, выжигающей цвет. Торс торговец решил не скрывать, и желтоватые волокна лайкры жалобно поскрипывали на вдохе.

— Похоже, я не зря прислушался к Лусо и выбрал Вас в качестве посредника, — в его голосе сквозило снисхождение.

Сложная часть сделки подошла к концу десять минут назад, когда Котори чётко обозначила позицию продавца относительно цены. Остальное время торговец лишь давал понять, что намерения его чётко определены и жизнь нынче неблагосклонна к таким, как он, но сбавлять цену всерьёз он не думал. Сплясав под аккорды лестных речей, он согласился заключить сделку.

— Благодарю за учтивость, господин Гродер, — выдавила Котори, горло мигом пересохло, вызвав настойчивые позывы к кашлю, сдерживаемые только желанием сохранить лицо и не заплыть неудержимыми слезами. Воздух здесь был и в самом деле отборно отвратительный. Пыль проникала внутрь, прогрызала путь под кожу, мешаясь с потом.

От упоминания приятеля стало чуть спокойнее на душе. Человек перед ней не был призраком или галлюцинацией, раз её товарищ — Лусо для дельцов и клиентов, Адаэль для друзей, список которых состоял, похоже, только из одной Котори — лично порекомендовал вести дела с ней. Не в первый раз он подбрасывал ей дело в критический момент, когда близился месячный отчёт по завершённым сделкам, которых в этом месяце насчитывалось две — теперь уже три.

И всё равно что-то в этой сказочной истории смущало. Пожалуй, сам факт того, что этот богатый тип решил выкупить дерево на половину Вердании за неслыханную сумму, которую даже не пытался сбить. Она могла бы уточнить у него детали бизнеса, но открывать рот лишний раз после недавней пылевой бури не хотелось, да и не ответил бы он ей честно.

Торговец протянул обнажённую руку, покрытую старыми рубцами, которые можно было бы не заметить, не присматривайся Котори ко всему, что приходилось трогать без прикрытия верного костюма. Она подавила брезгливость и ответила на рукопожатие, обращая мысли к Адаэлю, которому она безусловно выскажет каждую накопившуюся брань о необходимости вывода из обихода дельцов опции рукопожатия. Её напряжённые пальцы едва успели коснуться поношенной кожи, как торговец перехватил ладонь и полностью накрыл своей огромной лапой, точно зажав жертву в капкане. Котори вежливо улыбнулась и с силой дёрнула руку, стремясь спастись от захвата, но толстые пальцы уже впивались в кости пясти и не собирались выпускать хрупкую девичью конечность. На лице Гродера растекалось блаженство. Он накрыл руку Котори второй своей и принялся мягко поглаживать, отчего по телу проскочил разряд подлинного ужаса, смешавшегося со злобой. В голове созрел дерзкий план — запечатлеть на лице торговца пару ссадин, — но не успела она сделать замах свободной ладонью, как он ослабил хватку и рука безвольно соскользнула назад к владельцу.

Гродер застенчиво убрал обе руки за спину и опустил глаза, притворившись, что любуется редкими обломками породы и песчинками, поднятыми очередным потоком ветра и вырисовывающими причудливые узоры на бесплодной земле. Не сказав ни слова, он развернулся и зашагал к припаркованному в паре метров транспортному средству, отдалённо напоминающему гольф-кар, адаптированный к местным ландшафтам: прозрачные пластиковые щиты по периметру машину призваны были защитить изнеженных жителей Урды от надоедливой пыли.

Объяснений она, само собой, не ждала, но такого рода странность выходила за рамки необходимого зла. Стоило сказать Адаэлю, чтобы в следующий раз смело направлял этого типа к Вакену.

Весь путь в перевалку Котори теребила серебряную цепочку в кармане. Видит Лита, как она устала за сегодняшний день. Подушечки пальцев скользнули по тонкой гравировке кулона: на аверсе — шершавое крыло, на реверсе — лист, нависший над цепью. Цепочка неуловимой нитью связывала её с прошлым, упруго соединяя строптивые части её жизни в цельную массу без конкретного назначения. Возможно, и сегодня за ней присматривала любимая святая, укрывавшаяся в душе с детских лет, с первого прочтения «Пророческих рассказов трёх святых».

Солнце сияло беспощадной красотой. Алые заходящие лучи щекотали пустынные пейзажи и окрашивали почву и редкие неприхотливые растения в порфировый цвет[1] с медно-золотым напылением. Облака почтительно расступались перед ярким гигантом, и срезанный горизонтом диск казался аурой расположенного впереди города. Постройки выделялись неестественной восковой массой на фоне продолжающейся за ними пустоши, но воск этот не таял под действием жара, а неудержимо тянулся пиками зданий к чистому, мягкому, переливающемуся тёплыми оттенками небу. Сегодня вечером, в эту самую минуту, мир замер в ожидании маленького вечернего чуда, спускающегося на тёмно-рдяных[2] перистых крыльях ночи. Котори практически могла разглядеть эту мистическую сущность, одним крылом уже накрывшую безжизненные фавелы сзади. Клюв же завис над ней, грозясь поглотить нерадивую путешественницу, забредшую так далеко от города.

Мулос казался сегодня особенно безмолвным. Единичные зеваки пьяно покачивались в направлении перевалки, либо обмыв удачную сделку, либо оплакав очередную неудачу. Перевалки всегда заполнялись до предела. Там оседали бесконечные потоки жаждущих наживы и редкие добросовестные торговцы, пожелавшие скрыть внеурочную деятельность. Как дельцу Котори стало доступно место в конюшне, будто она была чистокровным поджарым скакуном, купленным для скачек. С первых секунд отвергнув эту идею, она предпочла остаться в перевалке, откуда и начала свой путь в торговом районе Мулоса.

Тишина цепями ложилась на конечности, опутывая слабое тело. Хотелось поскорее вернуться в костюм. Прогулки на свежем воздухе не шли ей на пользу. Никому не шли. Воздух в центре был самую малость чище округи, но даже на периферии, в беднейших районах, содержание потенциально опасных веществ в кубометре воздуха значительно отличалось от соседних Урды и Вердании, причём не в лучшую сторону.

Костюм защищал хрупкую иммунную систему, но в нём не представлялось возможным незаметно нырнуть за угол, раствориться в тени, скрыться за грудой невостребованного товара, что требовал её род деятельности. Несмотря на текучку жителей, всегда находились мерзавцы, подлые торгаши и бандиты, готовые уцепиться за любую возможность получить свежую плоть. Котори проникалась культурой местных дельцов уже три года, но до сих пор оглядывалась каждые несколько метров, будто за ближайшим торговым автоматом притаился призрачный преследователь, неизменно приближающийся на пару шагов, пока она не видит. Она могла поклясться, что вчера он прятался на метр дальше.

Святые, как же она устала.

Дельцы, сделки, торговцы, тени прошлого, отсветы будущего. Она грезила только о доме, далёком, недоступном, потерянном навсегда, разметённом ветром, как куча пыли.

Над головой послышался стук, выведший её из туннеля мыслей. От неожиданности Котори запрокинула голову слишком сильно и едва удержала равновесие, схватившись рукой за прохладный шершавый камень ближайшего дома. В одной из перевалок закрыли ставни. Обычно это происходило перед пылевой бурей, как, например, вчера, но сегодня ночь будет ясной, луна вызывающей яркой дугой висела над зданиями, а смельчаки среди звёзд пробивали себе путь сквозь облака. Раздался новый стук. Хозяин соседнего окна принял негласную эстафету. В считанные минуты всё здание замуровало жильцов ржавыми ставнями, выглядящими как пятна гнили на нездорово-сером лице дома.

Сегодняшний день продолжал утомлять неожиданными откровениями. Неизменными оставались лишь стражи местного сокровища — сотен серверов, через которые текли все сделки мира, кроме тех, что опасно или позорно афишировать. Тогда на сцену и выходили дельцы — тайные посредники широкого спектра законных, полузаконных и вовсе предосудительных сделок. Незримое промежуточное звено, в котором оседал неплохой процент с продаж.

Среди дельцов Котори занимала относительно устойчивое положение, предусматривающее, что в выстроенной системе она ответственна за сделки, имеющие отношение к физическим товарам, за что именовалась дельцом материального.

Её каморка расположилась на втором этаже, чуть менее доступном снаружи, но всё ещё подходящем для побега через окно, если возникнет подобная необходимость. На площади пять квадратных метров умещалась лишь кровать с тумбой, до треска забитой книгами, которые удалось выменять у торговцев за небольшие поблажки при заключении контракта. У двери она подобрала сумку с тёмной жидкостью тяжеловесных портьер и набором мелких деталей, оставленную ей в качестве способа угодить. Как только череда защёлок встала на место, девушка рухнула на кровать, не сделав ни шага. Подняв правую руку, недавно пострадавшую от бесцеремонной выходки торговца, она распахнула окно — полились сдавленные голоса недовольных и пьяные возгласы одобрения. Под потолком притаилось небольшое устройство, изобретение Уилла, активируемое крошечным пультом, спрятанным среди плотно втиснутых в тумбу книг. Одно касание, и устройство выпускало тончайшие нити, упорядочивающиеся в сеть — слабо мерцающий в темноте балдахин из переплетённых фильтрующих волокон, позволяющий надёжно укрыться от загрязнённого воздуха, не прибегая к защите сковывающего движения костюма.

Точно живое, одеяло мгновенно стреножило добычу, оставив одну ногу волнам прохлады, тянущимся из окна.

Наполовину провалившись в романтические мечты и желание оказаться сейчас среди родной зелени, по колено в близкой сердцу воде — реке, что именовалась слезами Литы, пролитыми для каждого несчастного, — Котори всё же расслышала скрип подоконника и удар распахнутого окна о стену.

— Скройся, бесёнок, — процедила девушка, всё ещё цепляясь за иллюзорные образы и не открывая глаз. Гостя она узнала по звуку походки и шуму, с которым он влез к ней.

— Мне правда жаль, что я не смог найти необходимые сведения перед той сделкой, — шмыгая носом, прошептал Олли.

Этот ребёнок отодвигал время отдыха, отчего хотелось стучать зубами, но маленький мучитель не заявился бы среди ночи, не окажись причина существенной, поэтому Котори повернулась к нему лицом и распахнула с некоторых пор серые глаза.

— Не уверен, что всё это, — он обвёл рукой комнатушку, едва не задев стены — для его речи требовались иные декорации, — и они оба знали, что Олли говорит о конюшне, — моё. Что, если у меня не выйдет влиться в компанию?

— Тогда тебя, вероятно, убьют, чтобы ты ненароком не разболтал барыгам, как плохо у нас идут дела, — не стала смягчать Котори.

Последние полгода дельцы товаров и дельцы историй работали в убыток, прикрывая тылы личными запасами членов обоих блоков. Уилл рекомендовал обратиться к Тёмным дельцам за поддержкой, пока их финансовая катастрофа не всплыла, как разбухший труп в озере.

О Тёмных дельцах непосвящённым до сих пор в принципе не полагалось ничего знать. Адаэль предупреждал, что их комплектуют из отборных негодяев, значит, подобные знакомства искать не следовало. Вот только одного из них Котори опознала и так просто отпускать не собиралась, хотя, по крайней мере, сейчас она ничего не готовила, свежа была в памяти незапланированная помощь от Уилла, без которого она бы уже обустраивалась в фавелах.

Олли свесился из окна и наполовину скрылся из виду.

— Доктор Уильям ждёт тебя! — просвистел ветер голосом мальчика, когда тот полностью исчез в ночной мгле.

Котори натянула одеяло на лицо, не желая вновь оставлять кровать в томительном ожидании, но в конце концов вынырнула из глубины пропахшей потом шерстяной ткани и, закрыв окно, шагнула за порог. Ещё каких-то двадцать минут, и она вернётся сюда завершить начатое — проспать добрых восемь часов, перед тем как вновь погрузиться в рутинные задачи.

Доктор обитал в пристройке для персонала по левую руку от входа в конюшню. Время уже перевалило за полночь, но всё здание светилось десятком окон-софитов, бросая лучи на улицу и высвечивая лица прохожих. Тяжёлые двери конюшни были приоткрыты, выпуская запах сена и стойкий навозный душок. Перед дверью пристройки красовался бесхитростный водопроводный кран, сооружённый доктором для вечно перемазанной ребятни. Рядом на крючке висело некогда белое махровое полотенце, превратившееся от тысячи использований в лоскут потрёпанной ткани. Котори оттянула его за край, и гармошка полотна разгладилась, открыв взгляду тёмно-синие короткие полосы-стежки, оставленные девушкой, когда Уилл предложил научить её шить на случай, если ему понадобится помощник для операции. По какой-то причине только ей он мог довериться в этом вопросе. Возможно, потому что она не боялась крови.

Уилл сидел спиной к двери на своей мастерски собранной из обломков табуретке. Казалось, он умел латать не только людей, но и предметы. Дверь предательски скрипнула, когда Котори входила, потому Уилл, не оборачиваясь, жестом подозвал её: никого другого он не ждал.

По рабочему столу будто прошествовал не особо опрятный отряд, разбросав книги по анатомии, заметки на клочках бумаги, пустые склянки и орудия пыток, которые Уилл называл инструментами на крайний случай, но кушетка оставалась решительно чистой, готовой ежесекундно принять неожиданного пациента. Котори взгромоздилась на неё, облокотилась на жёлтую стену позади и свесила ноги, не достававшие в такой позе до пола. Скользнув в карман, она вновь нащупала цепочку, ловко перехватила концы и, выудив под слабый электрический свет больничной комнаты, застегнула на шее, пока Уилл перетаскивал табурет поближе к кушетке.

Коротко подстриженные тёмно-русые волосы в полумраке выглядели неровно срезанной кисточкой из беличьей шерсти. Вероятно, густые и мягкие когда-то, локоны теперь были неоправданной роскошью для одного из немногих толковых врачей в Мулосе. Надбровные дуги образовывали тяжёлые тени под глазами, ничем не лучше её собственных. Он молча пробегал по ней серо-зелёными глазами, временами хмурясь и демонстрируя борозды морщин.

— Тебе хуже, — констатировал Уилл. — Бледность. Петехии[3]. Усталость, — перечислил он с утвердительной интонацией, но так, будто ожидал, что Котори начнёт отрицать очевидные и заметные ему симптомы, но она только слабо кивнула.

Уилл откинулся на воображаемую спинку своего табурета и впал в задумчивость.

— Дорогой Уильям, если ты случайно не нашёл способ меня от этого избавить, то прекрати каждую чёртову неделю таскать меня из постели в эту клетушку, которая, между прочим, в два раза больше моей комнаты. Мне обидно, знаешь ли. — Она подалась вперёд и нависла над его коленями в двадцати сантиметрах от лица.

Уилл съехал с сиденья, не приближаясь к ней ближе, чем она уже была, и принялся расхаживать от рабочего стола до двери, приложив правую руку к нижней челюсти и подёргивая указательным пальцем мочку. Второй рукой он крутил между пальцами карандаш, едва не упавший на пол, несмотря на чёткие движения. Мелькнула мысль, что, будучи весьма умелым доктором и плотником, Уилл не смог бы показательно подбросить монетку. Точнее, подбросил бы, но уж точно не поймал.

— Раз уж я здесь. Не дашь мне пару трубок на замену? — разорвала ткань тишины девушка. Уилл остановился, взгляд его замер на двери.

— Извини, поставок нет уже несколько недель, — мрачно ответил он.

— Это же расходники. Разве Тройка не связана пактом? — недоумевала Котори. Заключённый три года назад пакт Стеновера обязывал три враждующие страны: Урду, Верданию и Скульд — осуществлять поставки запчастей к костюмам в любую точку мира на безвозмездной основе. Если все трое решили нарушить договорённость, это не сулило ничего хорошего.

— Я изучаю накладные на прошлые грузы. — Уилл наконец повернулся к ней и кивнул на стол с нагромождением всего на свете. — Вдруг упустил нюансы следующей поставки.

Он в это не верил. Котори — тоже. Но ничего другого не оставалось. Если поставка задержится ещё на неделю, парню придётся повторно использовать трубки питания, предварительно вымочив их в спирте, как он делал в прошлом году, когда напряжённость между странами достигла апогея из-за слухов о дерзких экспериментах Вердании, основанных на разработках скульданских учёных. Рядовые толки, но из-за них холодные головы едва не обратились в горячие стволы.

Котори могла быть свободна. Ничего посоветовать или прописать доктор ей не способен. Как и всегда. Ей, одной из многих его пациентов, он помочь не мог, что заботило его сильнее, чем ежедневные подвиги, спасающие половину города.

Парень вернулся за стол. Котори на секунду прикрыла глаза — лишь на один момент, — чтобы дать себе насладиться тишиной ночи и безмятежностью комнаты. Со стороны стола слышалось слабое шуршание бумаги.

Котори проваливалась в сон, когда её в очередной раз вынудили откинуть нежные мечты. На сей раз за дверью раздался гомон, приправленный крепкой бранью как мужской, так и женской.

— Что за шум? — кисло выдавила девушка.

Уилл зарылся в бумаги о поставках и эпикризы, не желая выяснять причину очередной потасовки несмышлёных пациентов, которых ему, вероятно, скоро приведут для осмотра рваных ран и ушибов. Повезёт, если не придётся вправлять открытый перелом в отсутствие медикаментов и антисептических средств.

Котори бодро спрыгнула с кушетки, легко прогнав сонную пелену, и осторожно выглянула из-за двери, не ожидая ничего обнадёживающего. И не зря. У главного входа в конюшню толпились две враждующие группы дельцов: такие, как она, неприметные работяги, дельцы товаров, и элитарные дельцы мест, известные как Триумвират барыг, причём в полном составе. Ни один из последних не удосужился натянуть свой едва не обшитый изумрудами костюм, намереваясь, по всей видимости, решить дело быстро. Мирно или не очень, они, наверное, сами ещё не понимали.

Шествие возглавлял крупный светловолосый верданец за шестьдесят в резедово-зелёном камзоле, расшитом лозами плюща — символом Литы, — оканчивающимися вычурными пурпурными цветами, не характерными как для реального растения, так и для святой. Хитрый прищур и беспокойные руки, беспрестанно выныривающие из карманов и вновь скрывающиеся там, вызывали отвращение. Ларт де Мерель звал себя потерянным племянником верданского герцога и вёл себя так, будто рукава ему оттягивали золотые монеты, а за ним оставался след от эфемерной шёлковой мантии, тяжёлой ношей опустившейся на его плечи. Ларт стоял первым, но несколько сбоку от остальных, отчего могло показаться, что в неразбериху он встрял совершенно случайно, невинно проходя мимо, хотя, разумеется, выступал главным зачинщиком вечера.

Котори перевела взгляд с этого образца кощунства на следующего участника процессии — средних лет смуглокожую женщину с выпущенными на свободу чёрными волосами, нисходящими до поясницы и скрывающими её лишь немного полноватую фигуру. На поясе у неё висели пустые дерматиновые ножны — иллюзия беспомощности для врагов, кинжал искусной работы притаился за поясом, где его прикрывала пышная шевелюра. Исе Фиду слыла примером подлинной урданской культуры с воинственным духом и твёрдостью в отношении принятых решений. Готовая дать дельный совет и превозмочь любые трудности, она быстро стала центром притяжения ребятни разных возрастов, превратившись для обездоленных и брошенных в материнскую фигуру.

Замыкал тройку бунтовщиков Адаэль, делец Мулоса, самый молодой из них, выглядящий не старше Котори, с тёмно-древесными волосами, образующими некое подобие боба, разбросанного мощным порывом ветра и застывшего в таком состоянии навечно. Кончики его волос даже в тусклом свете выглядели болезненно высветленными и посечёнными. Как обычно, после недавней стрижки. Можно подумать, Адаэль отрезал отросшие пряди карманным лазером, преподнесённым Котори и занявшим почётное место на поясе парня, но подпалённые кончики были таковым задолго до подарка. Локоны походили на завядшие цветы: пожелтевшие на концах, но ещё сохранившие первоначальный цвет ближе к корням. Шею бессменно прикрывал серо-коричневый платок, отороченный полоской неаккуратно пришитой пёстрой ленты ядовито-красного цвета, выгоревшей на солнце до мутно-кораллового. Парень зачастую играл пальцами со свободными концами, когда утопал в мыслях или нервничал, но сейчас его руки послушно сложились на груди. Рядом с лазером на поясе примостился глиняный черепок в форме чересчур сгорбленного месяца, служивший импровизированным кинжалом. Широкая и относительно прямая часть осколка была обёрнута в изношенную плотную ткань и торчала напротив селезёнки. Фавельская глина при правильной обработке не уступала в прочности корунду, из-за этого глиняную посуду не представлялось возможным разбить, если, конечно, специально не задаваться подобной целью.

Загораживала вход в конюшню пара рослых парней недружелюбного вида, дельцы страха, братья-вышибалы Бивень и Клык. Как их звали в действительности, никто не знал. Они стояли плечом к плечу, создав живую изгородь перед Триумвиратом барыг — дельцами мест. Дубинка Бивня пряталась в тени за ним, своё же копьё Клык прятал на привязи за спиной, дожидаясь подходящего момента. Ларт энергично размахивал руками, не забывая указывать на стоящих сзади Адаэля и Исе в качестве его личной стражи. Женщина недовольно фыркала, когда пухлые пальцы верданца касались её чёрного водопада волос. Адаэль пребывал в отличном расположении духа и незаметно хихикал всякий раз, как Ларт чуть ли не подпрыгивал на месте, силясь вбить в головы братьям свою правоту.

Котори описала дугу по тени и выплыла рядом с приятелем, слабо толкнув того в плечо.

— Та же песня? — прошептала она. — Хочет видеть Дельца? Неугомонный старикашка. Составлю компанию?

Парень ухмыльнулся, подняв правый уголок рта, заметный с места Котори. Исе тоже расслышала слова тени и потянулась к пояснице, но, заметив знакомую девушку, лишь сжала кулак за спиной, призывая к порядку. Она разжала указательный и средний пальцы, выпрямила их и дважды согнула. Жест, означающий согласие.

Ларт не унялся бы и через пару часов, если бы из открытого сверху окна не донёсся успокаивающий баритон:

— Пропустите их.

Братья синхронно задрали головы, переглянулись и, пожав плечами, отступили от входа. Клык потянул на себя правую створку двери, та тяжело распахнулась, и внутреннее освещение на секунду ослепило входящих. Ларт любезно пропустил вперёд решительную воительницу и нырнул следом, оставляя за спиной Адаэля. Несмотря на молодой возраст, парень заключал не меньше сделок, чем псевдогерцог, но последнему этого было явно недостаточно, чтобы принять юнца в круг избранных. Делец Мулоса учтиво пропустил Котори и закрыл за собой дверь, оставив снаружи недоумевающих братьев, переминающихся с ноги на ногу с того момента, как услышали прямой приказ самого Дельца.

Конюшня не более чем на десять голов внутри таковой и оставалась. Разве что была чище. Стены перекрасили в мягко-багряный, любой мог привнести в декор частичку себя, поэтому стены пестрели набросками разной степени мастерства: от нескладных коней с тремя ногами до витиеватых растений, не существующих в этом скромном мире. На крючках и кронштейнах до сих пор висели недоуздки и чомбуры, хотя точно более трёх лет здесь не стояли лошади. В денниках высились тюки сена, на которых спало большинство дельцов. Сейчас там разразилась драма: миниатюрный Олли выигрывал в покер у крупного Вакена, выделявшегося краснотой лица даже на фоне похожих по оттенку стен. Когда Олли поднял глаза на вошедших, Котори украдкой покачала головой, призывая мальца пасануть.

Амуничник, место которого занял склад ценных документов и предметов обмена, запирали на ночь. Ключ от секретов доверяли только Уиллу. В глубине конюшни стояла праздная болтовня, мешавшаяся с робким смехом и диким гоготом. Котори слегка позавидовала способности этих ребят сохранять энергию до самого вечера. У неё самой подкашивались ноги и болела голова, а от долгих часов без костюма и маломальского фильтра чесалось горло.

Справа от входной двери притягательно скрипнула от сквозняка деревянная дверь, ведущая на второй этаж, в рабочее пространство Дельца. Исе и Ларт уже достигли конца лестницы и теперь, скорее всего, по настоянию урданки ждали Адаэля со спутницей.

Котори прошла половину лестницы и замерла на площадке перед дальнейшим подъёмом. Спустя всего десяток ступеней сердце забилось о рёбра, точно гордая птица за прутьями ненавистной решётки. Если у сердца существовали крылья, то их черёд нести её остаток ступеней вверх. В мыслях всплыли прекрасные иссиня-чёрные крылья Литы, связывающей святой. Котори сделала пару шагов, прочувствовала расстояние между ступенями и, закрыв глаза, занесла ногу. И ещё раз. Пока невидимые крылья не позволили ей достигнуть казавшейся бесконечной лестницы.

Коридор на втором этаже окаймлялся вереницей однотипных, но непременно закрытых дверей, последняя из которых распахнулась, стоило гостям завершить подъём. Ларт и Исе остановились напротив и жестом приказали нерасторопной парочке подойти.

Котори видела его впервые. Статный, стильный, сошедший с самых смелых иллюстраций в романах. Бело-чёрный костюм-тройка в широкую вертикальную полоску. Аспидные волосы зачёсаны назад и сдобрены литрами лака. Сладостно звонкий голос расхваливал настойчивость гостей в вопросе встречи с ним. Она едва сдержала смешок. Адаэль толкнул её локтем. Когда девушка оторвалась от чванливого индюка в затасканном костюме — который тот непонятно где раздобыл, — и перевела взгляд на приятеля, то заметила, как он заговорщицки ей подмигнул и скривил рот в едкой улыбке. Мол, смотри и запоминай этого шута, будет, что рассказать ребятам.

— Герцог так и лелеет мечту об отделении? — спросила Котори, когда переговоры подошли к ничему не обязывающему концу. Они с Адаэлем успели облачиться в защитные костюмы и теперь приютились на подоконнике в её комнате. — От такого количества воды в его речах я чуть не захлебнулась.

— Одно дело — нашёптывать дельцам историй о смене работодателя, а другое — натолкнуться на самого Дельца, которого-то видели единицы. — Адаэль накручивал хвост шейного платка на указательный палец. Несмотря на поздний час, он выглядел живее обычного, а глаза километр за километром пожирали фавелы у самой кромки горизонта. — Кого бы ты поддержала в случае борьбы за власть: Дельца или Триумвират?

— Никого. Если я сделаю неверную ставку, кто-то из вас лишит меня работы и дома. — Она замолчала, обдумывая, стоит ли дополнить мысль, и через минуту продолжила: — И так думают многие.

— Я могу устроить тебя своим секретарём. Если мы выиграем. — Это подразумевалось как рядовая шутка, но он так и не улыбнулся, продолжив рассматривать пустынные просторы.

Искривлённый осколок упирался в керамический подоконник и оставлял памятные царапины всякий раз, как Адаэль шевелился, вдыхал или выписывал изгибы послушным уголком платка.

— Утром тебе нужно отправиться в Скульд. Стоит попросить их о небольшом вливании средств для расширения нашего города. Пришло время для роста. У них больше развиты технологии. — Он наконец повернулся к ней лицом. В темноте его непоседливые волосы и печальные карие глаза отливали чернотой. — В их распоряжении широкий спектр знаний, в отличие от Уилла.

Адаэль, может, и хотел обеспечить её выздоровление, но от упоминания доктора в контексте его возможной некомпетентности внутренности затопило злостью. Уилл делал, что мог, иногда даже больше. Если его раскочегаренному медициной уму не давалось лечение, то его не существовало вовсе.

Пока Котори подбирала ответ, чёрная полоска горизонта вспыхнула воинственно-алым, а воздух заклубился неестественно пёстрыми вихрями, тянущими свои отростки к городу. В подступающем страхе она бросила взгляд налево, где в десятках километров находилась граница с Урдой, откуда раздавалось зверино-механическое гудение. Тёмный строй фигур, на секунду озарившийся лучом прожектора, маршировал, приближаясь к Мулосу с другой стороны.

Её мать всегда говорила, что войны начинаются с закрытых ставней. Тогда Котори вечно её поправляла, ведь есть лишь теория разбитых окон. Какое отношение оконная рама, стеклопакет или подоконник имели к войне? Но мать настаивала на своём. Закрытые ставни. Вот, как всё начинается.

[1] оттенок красного, багряный

[2] оттенок красного, алый

[3] кровоизлияния на коже, в данном случае под глазами

Глава 2. Лэс. Переворот без точки опоры

Она выкрала начерченную нетвёрдой рукой карту и сбежала, точнее, отделилась от группы, продвигавшейся в глубь Мулоса, куда ей пока не следовало торопиться, ведь вся жизнь концентрировалась в торговом районе. Стоило начать оттуда, если требовалась информация, услуги и незапротоколированные покупки. За самодурство можно запросто потерять место в университете, лишиться крошечной прибавки к окладу, столь необходимой, чтобы и дальше поддерживать отца, пока он спускает деньги на мистические предприятия без малейшей отдачи. Но её цель важнее. В это нужно верить.

Выросшие из бесплодной почвы высотки напоминали благородные обелиски, искусно высеченные из чернеющего гранита и призванные подчеркнуть величие своего местоположения. Слой въевшейся пыли на каменной кладке слегка сбивал романтический флёр. Причудливое сочетание разрухи и технологий. Судя по налёту грязи и отсутствию густой растительности, Урда пока не успела развернуть оросительную программу, направленную на возвращение обеднённой почве былой силы. Нейтральный статус Мулоса осложнял разработку обширных территорий и приведение их в надлежащий вид.

На обменник указывал хвост очереди, огибающий миниатюрный фонтан с бьющей ржавой водой. Лэс пристроилась в конец, за высоким рыжим пареньком, жонглирующим булыжниками, причём весьма умело. Она чуть высунулась из-за его широкой спины, чтобы добиться лучшего обзора ловких рук. Трубки костюма вдоль боков неприятно натянулись, сместив за собой клапаны в кишечнике. Лэс схватилась за правый бок и едва не завалилась на объект наблюдения.

Парень, точно с вышки, опустил на неё грязно-зелёные глаза с вкраплениями коричневого турмалина. Его густые рыжие локоны спадали на влажное лицо, заключая черты в мудрёную сеть без чётких ячеек. Здоровяк сместился назад на полшага и вытянул вперёд локоть, предлагая Лэс точку опоры. Землю ей, конечно, переворачивать не доведётся, но из раскоряченного положения выйти тоже бы не мешало[1].

— Какой метод научения Вы использовали, чтобы освоить этот трюк? — Выпрямившись, она кивнула на ровную стопку булыжников в правой руке парня. — Викарное[2]?

Незнакомец принялся изучать гладкую поверхность камней, не понимая, о чём именно его спросили. Большим пальцем он потёр нижний булыжник, оставив на нём влажный след. Верхний камень в стопке едва не соскользнул, когда парень согнулся пополам, чтобы разглядеть свой реквизит сбоку.

— Подбросил раз — уронил. Два — поймал головой. Три — ухватил рукой. Никакого метода, — рассудил юный жонглёр, выпрямившись горделивой струной перед девушкой.

— Метод проб и ошибок. Как голодный голубь[3]. — Лэс склонила голову и внесла мысленную заметку в журнал наблюдений, проявляющийся в воздухе всякий раз, когда заходила речь о науке, экспериментах и опытах.

На лбу парня пролёг Таурский тракт, точнее, его самый изрезанный участок от ущелья Дук до озера Лаон, труднопроходимый, предательски узкий и смертоносный. Брови нависли глыбами сланца, прорвавшимися на поверхность из глубины породы. Зелень глаз блеснула звериной яростью волка, загнавшего добычу на тот самый тракт, откуда лишь один путь прост — вниз, до самого дна стремительной реки Карауд.

Вместо тактического отступления Лэс шагнула вперёд, параллельно выуживая из свисающего с плеча рюкзака потёртый синеватый учебник с истлевшими краями обложки.

— Дело в том, что я недавно открыла для себя пару психологических концепций. Научение в том числе. Прошу. — Она протянула раскрасневшемуся парню своё маленькое сокровище, откопанное в отнюдь не профильной библиотеке.

Рыжеволосый великан замешкался, опустив непонимающий взгляд на толстый томик в золотом отливающей перчатке костюма. Глаза его сузились до тонких каллиграфических чёрточек, виртуозно выведенных мастером своего дела. Он коснулся указательным пальцем левой руки шершавой синевы обложки и провёл грязным ногтем под серыми, частично стёршимися завитками букв.

— Т-е-о-р-и-и, — мучительно произнёс он, и по лбу его заструились ручейки пота, столкнувшиеся с кудрявыми бровями. Не в силах более выносить пытку буквами, он отвернулся и снова принялся подбрасывать успокаивающие валуны, приятные пальцам, знакомые сердцу. — Плохо читаю, — через время добавил парень.

До Урды доходили слухи о застарелых обычаях Мулоса, где до сих пор сотни могли бы ежедневно умирать от холеры, если бы она продолжала существовать. Хоть какой-то толк от хомимицетина имелся. Обездоленные дети не умели даже читать. Удивительно, что этот в принципе узнал книгу и не бросил бесценный экземпляр в ядовитый фонтан — пульсирующее больное сердце Мулоса.

— Здесь не принято знакомиться? — ровным тоном уточнила Лэс. Не хотелось бы попасть в неловкую ситуацию в диком городе, полном незнакомцев.

— Вакен, — огрызнулся парень, приподнимаясь на носочках, чтобы разглядеть очередь.

— Очень приятно, Лэс. Мне нужна кое-какая информация. Не подскажите, как её купить?

Кустистые брови парня асинхронно заплясали, когда он снова обратил взгляд к Лэс. Неужели слишком прямо? Мулосский язык прямой, конкретный. Эти люди не терпят долгих ухаживаний и пустой болтовни. Язык торговли. Язык сделок. Нечего тратить жизнь на поиск верных подходов, если ответ и так вертится на кончике языка — только успей схватить. Так почему же великан смущён, удивлён, растерян? Потому что знает, что не может помочь, что подобное вне его компетенции, и теперь он раздумывает, стоит ли подсказать правильного человека для её просьбы.

— Любезный Вакен. Я подарю Вам время. Можете идти, я отстою очередь за Вас и куплю всё, что требуется, за свой счёт, если соблаговолите сообщить, к кому мне следует обратиться.

Он не раздумывал. Точный рычаг для мулосцев — время. Предложи им лишний час, и они продадут кровные два.

Нырнув в карман, он извлёк смятый листок — список покупок, — выведенный неаккуратным женским почерком. Буквы отливали тёмно-жёлтым, как закатное солнце в морозный вечер, все согласные страдали от мрачноватого синего напыления. Вакен не тратил время и слова и удалился быстрее вихря пылевой бури, скользящей по поверхности молчаливого Мулоса, земель, что за пределами торгового района.

Спустя пару часов ей удалось лицезреть знаменитые обменники изнутри. Неприметное снаружи здание внутри было отделано чередующимися стеклом и железом. Невесомый стеклянный потолок уходил на пять метров вверх. Зеркальная поверхность создавала ощущение призрачной реальности, до которой не хватало сил дотянуться. В центре зала — под самой высокой частью потолка, откуда свисала грациозная хрустальная люстра, выгодно переливающаяся в лучах скрытых софитов — расцветали торговые аппараты — Завади, дар, как прозвали их в Урде. На экране резвились мириады разноцветных букв: бордово-ягодная реклама, гнильно-чёрные выгодные предложения, заполонившие большую часть видимого пространства, нежно-небесная поисковая строка, мерцавшая в уголке.

Несмотря на регулярное обслуживание, приборы давали сбои после многочасовых пререканий с неумелыми клиентами. Колдовство портного, добавившего сенсорные вставки на пальцах, усталый прибор во внимание не принял. Лэс отсоединила мягкие силиконовые перчатки с золотистым отсветом и помедлила, прежде чем коснулась гладкой поверхности многократно использованного за сегодня дисплея. В зеркале сверху девушка обнажила ладонь одновременно с ней. Её пальцы рассекали волнистые границы между двумя цветами, пятна коричневого рассыпались по тыльной стороне, напоминая безобразные шрамы оспы. Незнакомка из того, другого мира, повернула ладонь, на которой пестрела своеобразная карта, бессистемная непрерывная смена цветов, перетекание бледно-телесного в насыщенно коричневый, чередование двух культур, обречённое никогда не слиться воедино. Кулак сжался, точно выдавливая лишний цвет. Какой именно они обе не знали. Ничего не вышло. Незнакомка отвернулась: впереди много дел — не стоило ей мешать.

Лэс работала так быстро, как только могла, лишь бы скорее вернуться в обволакивающую силиконовую перчатку, скрывающую рябящее в глазах сочетание цветов. Добавив к запросу список Вакена, она сделала заказ и уступила Завади следующему покупателю.

Получение товара осуществлялось в отделанных разными металлами секторах. Пласты алюминия обрамляли пункт выдачи продуктов питания, спектр которых выходил за пределы рядовой еды. Так мимо Лэс юркнул мужчина с мешком щупалец гигантского кальмара — вида, представителей которого осталось в мире не более пары сотен. Хромированная арка и выстланный плёнкой оксида хрома II пол символизировали промышленные и строительные товары: сплавы, стекло и дерево, всё реже встречающееся на рынке из-за банального израсходования — полноценных лесов не осталось ещё несколько лет назад, а темпы роста модифицированных пород не поспевали за нуждами. Медный блеск выделял пункт выдачи товаров для электроники: провода, схемы, платы. Платиновый холодный ореол окружал проданные украшения, предметы искусства, дизайнерские новинки. Серебряная пыль на стенах выдавала место, где главенствует мода. Стильные наряды, благородные ткани и изощрённые шляпки в форме вымирающих животных, гигантских кальмаров в том числе. Золотом обшили пункт выдачи запасных частей для костюмов, но окно пустовало, поскольку товары этой категории были отмечены в аппаратах как распроданные. Постамент из нержавеющей стали повторил судьбу золотого собрата, и по выделенной под отдел площади гулял печальный ветер запустения. На железный отдел сваливали всё, что не подходило ни под одну категорию, включая лекарства.

Кто бы мог подумать, что три противоборствующие страны сливаются в непрерывном потоке товаров, несмотря на разногласия. Только здесь урданка с верданскими корнями могла приобрести книги на истинно скульданском языке. Томик рассказов, вероятно, прошёл через множество рук и нелегальных течений, прежде чем оказаться в надёжных перчатках, ведь помочь добыть товары из закрытой страны могла только роковая случайность.

Hadithi za kinabii za Unita. Пророческие рассказы Униты. Выходя из обменника, Лэс матерински погладила обложку, перед тем как спрятать драгоценность в рюкзак. Около ржавого фонтана её уже ожидал рыжий великан в компании лишь немного уступающего ему в росте парня с растрёпанными волосами и засаленным платком на шее. Руки он спрятал за спиной.

Лэс протянула Вакену холщовую сумку, забитую материальным эквивалентом его списка покупок. Кому бы он ни намеревался отнести добрый десяток передовых микросхем, тяжёлые непроницаемые шторы и несколько редких книг, загадочная девушка стоила того, чтобы с ней повидаться.

Вакен с товарищем обменялись парой фраз на грязном мулосском, полном просторечий и исковерканных, разорванных и собранных вновь под разными неправильными углами слов. Лэс не вынесла оскорбления и скривилась, не пряча неудовольствие.

— Вы хотите купить информацию, — нехотя оттянув правый угол губ вверх, чётко произнёс незнакомец без малейшего акцента и ухода в язык улиц, воров и бандитов. — Вакену требуется доставить посылку. Дальнейший путь Вы пройдёте со мной, миледи.

Щёки Лэс под костюмом вспыхнули, едва она услышала столь деликатное обращение в нецивилизованном городе. Великая E. coli, оставалось надеяться, что золотистые блики маски скрыли её смущение. В костюм хлынул прохладный ветерок романтизма и средневековой аутентичности. Незнакомец с платком на шее — а ныне самый галантный из возможных кавалер — подал ей предплечье, чтобы сцепить их руки в крепком, но нежном узле. Лэс без раздумий откликнулась на зов, но сразу же отдёрнула руку, когда на лице парня отпечаталось искреннее непонимание, правда, быстро сменившееся игривым выражением.

— Давно не общался с урданцами. Значит, такие сейчас веяния?

Внутренне Лэс выдохнула с силой косатки: её выходка списана на диковинные обычаи страны, откуда родом её знания и навыки. Между тем стало чуть обидно, что незнакомец перевёл всё в шутку. А она ещё мечтала об изысканном воспитании местных.

— Позвольте Ваш рюкзак. — Он протянул на сей раз раскрытую ладонь с грубыми пальцами, видавшими тяжёлый ручной труд, характерный для региона.

По дороге к неведомому пункту назначения парень представился, чем немало удивил использованной формулировкой. «Позвольте представиться. Лусо», — вежливо объявил он, когда они двигались по глухому переулку в жилой части города.

Над головой от здания к зданию тянулись самодельные трубы-доставщики, призванные связать отдельные жилые площади друг с другом. Обычно подобное изобретение требовалось завсегдатаям Мулоса, коих было немного. Кроме неких дельцов, никто подолгу не задерживался на брошенной земле, хотя ряд урданских торговцев и послов, как она слышала, оборудовал на нейтральной территории поместья. Ходили немыслимые слухи о том, что недобросовестные предприниматели переносили бизнес на неподконтрольную ни одному члену Большой тройки территорию, где не существовало регулирующих законов, запрета рабства, сковывающих податей и безмерных налогов на производство и прибыль. Без цепей они, должно быть, превращались в тиранов. Наверняка она не знала, ведь о слухах нельзя размышлять всерьёз, для них не найти фактов и подоплёки. Они безмолвные призраки, потерявшие связь с реальностью, но временами визжащие откровенную ложь. Так сказал ей отец, когда их сосед в очередной раз пожаловался Лэс на звуки ссоры, доносящиеся из их дома. Тогда девушка проводила часы на парах, а отец должен был отрабатывать непомерные аппетиты на Мдайве, специальной службе для должников, игроков и мошенников, призванной вернуть потраченное обществу. Вероятно, до Мдайвы он доходил не всегда.

Переулок рассекла выросшая из ниоткуда кирпичная стена, преграждавшая дальнейший путь. В своих мыслях об отце Лэс перестала отмечать ориентиры для обратной дороги, сосредоточившись на отстранённых вещах. Благо Лусо не скрылся из виду и держался на всём пути в метре перед девушкой, указывая направление.

Перед стеной выступал узкий в диаметре люк, в который, вероятно, сложно втиснуться любому, кроме ребёнка. Парень дёрнул ручку на себя, обнажив гнилую верёвочную лестницу, спускающуюся во тьму. Порывы ветра снизу раскачивали хлипкую конструкцию. Глаза Лэс без спроса устремились в бездну, но тело шагнуло назад, не почувствовав ничего сколько-нибудь живого и тёплого внизу. Нет уж, туда ей спуск заказан. Не сегодня. Никогда. Тем более костюм не позволит. Изящные линии силиконового покрытия при соприкосновении с шершавыми ржавыми стенами мигом покроются слоем местной грязи, а выступающие с боков пищеварительные трубки легко порвутся, открыв путь к кишечнику, не перекрытому клапанами.

Её спутник терпеливо ждал, но то лишь иллюзия. На нейтральных территориях не принято медлить в решениях, а заинтересованной стороной сейчас, увы, выступала Лэс. Этот проныра едва ли потеряет много денег, если упустит нерасторопного клиента, ведь в освободившееся время он найдёт ещё троих.

Если и спускаться в ад, то при параде. Костюм она не снимет. Прорезиненная подошва ступила на подгнившее от постоянной влажности дерево и в тот же миг соскользнула, целиком утягивая за собой Лэс. Судорожно хватаясь за промокшие верёвочные опоры, она съехала в темноту, звонко приземлившись в лужу. Лестница продолжала припадочный пляс, и через секунду рядом оказался Лусо, ловко избежавший водного представления.

Помещение насчитывало не больше двадцати квадратных метров и освещалось растянувшейся вдоль длинной стены лампой нежно-песочного цвета, под которой громоздился дубовый стол прошлого столетия с резными ножками и тщательно затёртой монограммой, от которой остались лишь лозы, окаймляющие некогда слияние букв. Противоположная стена давила с трудом закрывающимся книжным шкафом, рядом с которым покачивались от сквозняка стопки документации, прилежно сложенной в неприметные папки. Металлические выгнутые стены образовывали подобие батискафа, переоборудованного под отдающий странным уютом кабинет. В тёмном углу комнаты мерцали зелёные воды аквариума с флуоресцентной водой, рассекаемой пёстрыми рыбками противоестественного окраса. Сверху угрожающе спускалась вентиляционная труба — шириной не меньше входа, и потому предусмотрительно заваренная крепкой решёткой. Вдоль стен тонкой, едва заметной сеткой натянулся фильтр, поблёскивающий в толиках дневного света, добирающихся до глубин бункера.

Лусо облокотился на угол стола и предложил гостье занять единственное сидячее место — кресло хозяина деревянного шедевра, под самой лампой.

— Могу я взглянуть на несколько личных дел? — указала Лэс на разрывающийся от напряжения книжный шкаф напротив. — За выставленную Вами цену, разумеется.

— За подобного рода информацию положены не менее ценные данные. Слухи о планах и разработках Урды меня вполне устроят, — с наигранной вальяжностью произнёс делец.

— У меня нет таких сведений, но я могу предложить Вам место в моей стране. Если всё обернётся удачно, Кабинет обеспечит Вас кровом и безбедным существованием, пока очередная напасть не выкосит Вас вместе с остальным человечеством.

Лусо довольно фыркнул. Разряжать обстановку в принципе не требовалось: парень казался приятным собеседником с умело подобранным для делового человека образом.

— Чьи именно личные дела интересуют миледи?

— Четверо учёных, работавших над проектом «Superior»: Патриция Хейл, Леонард Коммер, Вейгела Андерс и Зук Шамиссо, — без заминки проговорила она каждое имя, стараясь скрыть волнение.

— Пропавшие без вести?

— Ни одного из них не видели после глобальной утечки хоми. Они пропали, растворились в потоке информации, захлестнувшем мир. — Лэс чувствовала чёткие, частые удары сердца, отбивающие ритм её волнения.

Одним широким шагом Лусо добрался до шкафа, извергающего избыток документов с облегчением. Казалось, заветные папки сами падают в руки парню, будто они уже давно ждали своего часа и теперь выпорхнули на поверхность по собственной воле, чтобы скорее оказаться у Лэс.

Четыре личных дела громыхнули, упав на стол. Девушка коснулась перчаткой обложки верхней папки и впервые за всё пребывание в Мулосе пожалела, что на ней костюм, до того хотелось ощутить шершавость бумаги под пальцами.

Лусо опустил руку на стопку и всмотрелся в глаза гостьи.

— Изучите на поверхности, миледи. У меня много дел впереди.

Он приглашающе кивнул на верёвочную лестницу, тянущую свои пеньковые пальцы к пуховым облакам и, подхватив личные дела, юркнул наверх, мгновенно скрывшись из виду.

Лэс бросила последний взгляд на подземный кабинет. Всё, что могло её интересовать, только что исчезло в узком проёме. Оставалось следовать за солнечным теплом к долгожданной мечте. Она шумно выдохнула и, приладив костюм к ширине трубы, начала энергично перескакивать со ступеньки на ступеньку.

Заняв ухоженную комнату в наиболее свежем общежитии за кругленькую сумму, Лэс принялась досконально исследовать добытые трофеи. Вычитка продолжалась до тех пор, пока слова цветным супом не растеклись по бумаге. Ещё одну страницу, обещала она себе вот уже добрых полчаса, умоляя глаза и разум сохранить остатки концентрации, но те упорно сдавались под натиском сонливости. За окном распростёрлось чёрное покрывало ночи, усеянное газовыми гигантами, всепоглощающими чёрными дырами и яркими плазматическими софитами.

Лэс не заметила, как поддалась велению тела и провалилась в неглубокий сон, прерванный опасливыми возгласами снаружи. На улицах грохотали потерявшие спокойствие люди, голоса которых прорывались сквозь нестройные трели простеньких двигателей. От пола исходила загадочная ритмичная вибрация, точно тысяча горожан маршировала ровными колоннами по пыльным улицам.

Она облокотилась на подоконник и на треть высунулась из окна, предварительно пристегнув себя за карабин на поясе к неработающей батарее. По улицам пролетали обезумевшие торговцы, хватающие в суете все свои вещи и старающиеся покинуть город как можно быстрее. Редкие прохожие ныряли в переулки и исчезали в тенях. Вероятно, весь город стоял на обширной сети бункеров и убежищ, разошедшихся по рукам.

Линию горизонта перешагнули строи солдат под красно-зелёным флагом, змеёй развевающимся в потоках готовящейся бури. До Лэс долетали возгласы молодых бойцов, сливающиеся в милые сердцу слова. Totis viribus. Изо всех сил. Девиз каждого урданца по праву рождения, по праву выбора, по праву случая.

Небольшая группа — человек десять приличных габаритов — с импровизированным оружием в виде самодельных копий наперевес выстроилась перед кирпичным зданием напротив, сплошь усыпанным кондиционерами и выводными трубами вентиляции. Отряд возглавлял миниатюрный на фоне остальных Лусо, нервно теребящий свисающий с пояса клинок из незнакомого тёмного материала. Парень, точно почувствовав любопытного зрителя, поднял глаза к окну Лэс и, слабо кивнув, двинулся к общежитию. Должно быть, вид у неё сделался потерянным из-за нынешних беспорядков, раз делец бросился ей на помощь. Только вот в чём заключалась эта самая помощь?

В дверях уже стоял Лусо. Он не ждал вопросов и не предоставил бы ответы, если бы таковые имелись. Махнув рукой в сторону выхода, парень растворился в толпе паникующих жильцов, реками стекающих по лестнице. Лэс сгребла личные дела и свои заметки со стола и, прижимая сокровище к груди, устремилась за дельцом.

Лусо вёл её короткими перебежками через малолюдные улицы. От бега и волнения становилось трудно дышать. К тому же она забыла сменить фильтрующий блок, и тот, забитый пылью, болезненно трещал при каждом вдохе.

В ушах не прекращался рокот машин, наступающих с севера. Верданцы. Мулос окружали враждующие силы. Если прежде угроза имела призрачный характер, ведь среди урданцев она своя, то теперь неизбежное столкновение обернётся кровавой бойней, где никто не будет разбираться, откуда родом временные жители торгового города. По неведомой причине ни одна из сторон не задействовала более эффективную авиацию, но этого недостаточно, чтобы развеять тревоги относительно будущего большинства несчастных, снующих по улицам так же, как она.

Лусо вывел её к небольшому деревянному ангару на границе города, откуда во все стороны разбегались протоптанные дороги, занесённые свежим слоем пыли и мусора. На крыше непоседливо вращался флюгер в виде коня на свечке.

Покрытые облупившейся изумрудной краской створки распахнулись, и оттуда выглянула девушка в мутно-коричном костюме, который не в силах был скрыть её пугающую бледность, будто рисовавший её художник чётким движением ластика убрал непонравившийся ему цвет, оставив свою работу такой: незаконченной, пустой, безжизненной.

Над незнакомкой нависла тёмно-гнедая голова с белоснежным полумесяцем на лбу. Лусо мелодично свистнул, и конь радостно заржал. Душа Лэс упала: ржание пронеслось по улицам подобно цунами. Теперь каждый в городе знал, где искать непутёвых наездников. Она повернулась лицом к городу, всё ещё прижимая папки к себе с такой силой, что сводило мышцы. Никто не отнимет её сокровище снова. Прошла минута, и никто не появился. Из города всё так же раздавались крики, периодически заглушаемые гулом надвигающейся войны. Никому не было дела до казавшегося иллюзорным ржания.

Когда Лэс развернулась к ангару, перед ним в шеренгу уже выстроились три коня, двум из которых уже не терпелось увезти всадников подальше от творящегося сумасшествия. Бледная незнакомка восседала на том же лунном красавце. Лусо со своего медно-рыжего напарника указал Лэс на третьего коня, среднего роста вороного поджарого скакуна с проступающими поверх мышц сосудами, вздувающимися от яростного желания поскорее броситься в галоп. Оценив испуганный взгляд девушки, Лусо наклонился к поводьям, предназначавшимся Лэс, и придержал горячечную вороную, пока девушка прилаживала себя к стремени, чтобы забраться в седло. Драгоценные папки упали в седельную сумку.

Когда тройка седоков устроилась, Лусо мягко коснулся боков коня и рванул на восток, рассекая пыль и сливаясь с окружающим пейзажем. Незнакомка бросила озадаченный взгляд на Лэс и, не поворачиваясь в сторону дороги, голосом дала команду жеребцу пуститься вслед за удаляющимся дельцом.

Опомнившись спустя пару мгновений, Лэс пришпорила кобылу и сразу же прочувствовала, каково оказаться в седле без соответствующей подготовки. Она вцепилась в переднюю луку и с ужасом наблюдала, как размывается мир вокруг.

[1] Лэс перефразировала слова Архимеда: «Каждый знает, что он может перевернуть весь Мир, если только найдётся надёжная точка опоры».

[2] Научение через наблюдение и имитацию поведения.

[3] Этот способ научения заключается в том, что живое существо при возникновении потребности производит множество разных действий, большинство из которых оказывается бесполезным, но некоторые приводят к достижению цели. У голубя в клетке имеется кружок, удар по которому приводит к появлению кормушки с зерном. Голодный голубь активно ходит по клетке, клюет разные объекты и при случайном попадании клювом в кружок получает пищу. Через некоторое количество повторов голубь для получения пищи будет уже направленно бить кружок клювом.

Глава 3. Адаэль. Осевший пепел благоприятствует прорастанию семян

В электрическом свете фонаря её волосы цвета миндального масла лились голубоватым сиянием и образовывали сверкающую заводь на прижатых к груди коленях. Котори освободилась от душного костюма, как только огни Мулоса скрылись в пыльной дымке, а протоптанная дорога распалась на веер рукавов, походящий на соцветие зонтичных.

Её не смущал запах, словно выносимый вентилятором со дна ямы. Возможно, её приводили в чувство невидимые пальцы химикатов, бодрили и возвращали жизни очертания.

Струйки вони фреона, хлора и аммиака настойчиво забивались в фильтр и гуляли по всем уголкам костюма. Он вдыхал едкие пары в надежде почувствовать сладковатый запах тухлого мяса, но тот решительно отказывался выделяться в многообразии ароматов. Знакомый запах исчез вот уже несколько лет как — развеялся на ветру прогресса.

— Почему так пахнет? — фыркнула их спутница и прикрутила к фильтрационному отверстию дополнительный слой.

— Могильник, — зашуршал голос Котори. — Чтобы сбить ваших надёжнейших золотистых волков со следа, — вяло огрызнулась она, даже не подняв головы. Ей стало дурно от долгой дороги. Нынешняя бледность никак не позволяла понять, мучит ли её некий зверь, разрывает ли изнутри, или приступ давно отступил, а хищник убрал заточенные клыки от горла.

Адаэль протянул ей последний сменный фильтр в раскрытой ладони. Светло-серые глаза блеснули синевой. Своей холодной рукой она сомкнула его пальцы на фильтре и оттолкнула подачку. Они обсуждали этот вопрос накануне. «Тебе нужнее», — отрезала Котори. Сейчас она даже не стала утруждать себя словами.

Любопытный взгляд урданки бегал по их спинам, рукам и лицам, точно фиксируя каждое движение, каждый мышечный спазм.

— Почему она здесь? — разнёсся ветром тихий вопрос. — Эта кисея не похожа на твоего клиента.

— Зато она дочь кое-кого важного для скульданцев. Мы можем обменять её на помощь тебе.

Котори поморщилась. Ежедневное возрождение болезненной темы её раздражало, но так лучше для неё. На этом этапе. Спорить она не стала, лишь крепче свернувшись и подобрав под себя тонкий плед.

— У вас бесцветный язык, — обиженно бросила Лэс.

Небо затянуло грузными облаками, нависающими словно усеянные сталактитами своды пещеры. Их невзгоды пылевыми частицами разлетались по воздуху и оседали на всём, к чему могли проскользнуть. В паре метров раздалось недовольное ржание Мку, тёмно-гнедого рысака, признавшего Котори в качестве временной наездницы.

Ответив на зов, Адаэль оставил девушек, чтобы позаботиться о трёх крепких скакунах, взращенных им самим в тайной конюшенке на периферии Мулоса. Привязанные к скрюченному дереву все трое недовольно били передними копытами и дёргали хлипкую коновязь. Их можно понять. Никогда прежде хозяин столь сильно не ограничивал их свободу. Пустая конюшня, широкие денники и несравненной площади левады заложили в них непоколебимое чувство широты мира, не стеснённого тугими привязями.

Месяц на лбу Мку блистал в отсветах не хуже своего двойника на небе в ясные дни — теперь же он подменял ленивого брата, скрывшегося за облаками.

— Не знала, что ты разводишь лошадей, — послышался за спиной мягкий голос.

Кони дёрнулись назад, едва не завалив деревце. Адаэль обернулся и понял, что их так испугало: Котори с развевающимся пледом походила на полупрозрачного духа в мантии, на призрачного жнеца. Спереди она зажала в некрепкой руке полы своего одеяния.

— В качестве напоминания о сёстрах.

— Как их звали? — Прежде он не рассказывал ей о семье. Не думал и теперь, но его пронзил вопрос девушки. На пыльных барханах возникли смеющиеся образы двух девочек, завалившихся на землю в попытке отобрать друг у друга потёртую куклу из высушенной уры[1]. Его маленькая мечта о том, как они вновь играют в безжизненной пустыне, рассеивая столбы пыли своими чистыми голосами.

— Как величать спасших нас красавцев? — не дождалась ответа Котори, успевшая обойти парня и теперь проводящая рукой по шее вынесшего её из бури жеребца.

— Угольная — Мджезо, латунный — Ното и твой — Мку.

Он заметил, как дрогнула щека девушки, подчиняясь осветившей её улыбке.

— Игра. Мечта, хотя, скорее, Сон. И Принц[2].

Она тенью передвигалась между конями, успокаивающе поглаживая каждого. Как белоснежный лебедь с обрезанными крыльями, она утешала потерявших свободу собратьев.

Из их на скорую руку собранного лагеря донеслось громыхание и приглушённая чисто урданская брань. Котори тоже обернулась на звук и заковыляла назад к фонарю.

Лэс опустошила все ёмкости и сумки, до которых смогла дотянуться. Посуда блестела на границе лагеря, одежда полотном укрыла почву, личные дела калейдоскопом развалились на её квадратном метре. Адаэль успел пожалеть, что не закопал ценные вещи, чтобы уберечь от ночных набегов разбойников, грознее которых оказалась только урданка, обременённая целью что-то найти.

— У вас нет чистых кишечных трубок? Мои забились от тряски верхом. — Она едва не схватила за грудки Котори в страстном желании отыскать несчастные трубки.

— Нет, и ты их нигде не достанешь. Поставок нет уже давно, — безразлично ответила Котори.

— Большая тройка обязана поставлять запчасти по пакту! — Девушка побледнела, и лишь золотистые блики окрашивали лицо странными разрозненными пятнами.

— Видимо, решили не тратиться, раз уж собрались стереть Мулос с лица земли.

Лэс выглядела глубоко поражённой. В её понимании договора, похоже, подписывают, чтобы их соблюдать, а обещания выполняют, несмотря ни на что. В груди что-то неприятно расцвело. То ли совесть пробивалась сквозь пласты непростых решений и тяжких лишений, то ли начинающийся остеохондроз снова напомнил о себе.

Пока Котори вновь устраивалась на перине из собранной со всей округи одежды, а Лэс обрабатывала новые данные, Адаэль извлёк из-под завалов начерченную от руки грубую карту Мулоса и пальцами пробежал по намеченному маршруту. Если бы от такой степени загрязнения отрастали крылья, а не лишние ноги у младенцев, он с удовольствием бы воспользовался возможностью пролететь все эти сотни километров над территориями, заполненными враждующими войсками, но в их распоряжении по две ноги и руки у каждого, что, конечно, полезно, но недостаточно для того, чтобы успеть доставить Котори в Скульд в ближайшие дни.

Девушки уже с минуту держали на нём взгляд, соотнося линии на карте с движением его пальца.

— Мы сделаем крюк через церковь на Мааке и направимся в Скульд через бухту. — Найти бы ещё судно, но до этого вопроса пока далеко. Повезло ещё, что скрытая в личных делах информация побудила Лэс отправиться в те же края. Удачное совпадение.

— Почему через церковь? Так безопаснее? — недоумевала урданка, собирающая папки в сумку.

— Нет.

— Я отправил письмо другу в Скульд, спросив, сможет ли он принять нас. Церковь — единственный ориентир среди пыли на многие километры. На западе — захваченный Мулос, на востоке — Чернозём и Шестерня, куда нам нет хода. — Может, и есть, но только ему. — Церковь на главном тракте, ведущем в Кирказон.

Котори выразительно поджала нижнюю губу и сморщила носогубный треугольник в скептической гримасе. Да, богатейший город на нейтральной территории накрыт верданским колпаком. Да, скульданцев и, возможно, других бедолаг там отлавливают и сгребают на корабль, держащий путь в лаборатории закрытой страны. Да, другого пути всё равно нет. Котори понимала это не хуже, поэтому промолчала.

Лэс приобняла себя за плечи и ужалась до тонкого ствола ивы, прорвавшейся на поверхность в скуднейшей почве.

Возражений не поступило, несмотря на недостаток энтузиазма среди его напарниц по путешествию. Одна ночь среди грязно-коричневого моря, пара часов непрерывной тряски в седле, и они доберутся до церкви, куда механическая птица доставит ответ давней знакомой.

Ночью ветер отступил, оставив духоту властвовать над пустошью. Сквозь фырканье коней слышалось тихое дыхание земли, треск почвы от образовавшегося невдалеке обвала. Временами звуки ночи извергали жалобные стоны, будто долетающие из Мулоса, от всех тех, кто остался там, кто защищал бесценные серверы от бескомпромиссных урданцев и передовых верданцев, кого он сам обрёк на незавидную участь. Адаэль закрыл глаза и прислушался к ровному ритму сердца, расходящемуся по земле на жалкие сантиметры и затихающему в глубине непреклонной породы.

На утро даже Мджезо покорно уступила Лэс право выбирать направление — за ночь кобыла растратила всю горящую внутри пылкость, что сейчас лишь слабо тлела в чуждых холодных углях. Котори без особого желания повела свой куцый караван к Мааку — скромной речушке, над которой высилась церковь Униты или Трибы. Смотря, у кого спросить. В несциях, его родном квартале, среди трёх святых превозносили Хару, создающего различия. Храмы харутов не отличались богатством, а чаще и вовсе представляли собой лишённые вычурности алтари из первых попавшихся предметов, хотя деревянный и животный элементы обязательно присутствовали.

Котори держалась на пару метров впереди, лишь изредка оглядываясь на подопечных, устало плетущихся и неумолимо отстающих с каждым шагом. Сопроводив натяжение поводьев разочарованным вздохом, она поравнялась с Адаэлем. Слепящее солнце и пыльный костюм умело скрывали её болезненные черты, хотя двигалась она действительно бодрее, чем накануне. Адаэль потянулся к платку на шее, но вовремя отдёрнул руку, вспомнив, что шелковистая ткань скрыта под костюмом.

— Заглянем в Форцизию по пути? Мать Уилла заслуживает узнать, где был её сын во время нападения. Ты же не послал единственного в городе врача прикрывать собой серверы? — Голос её резал твёрдостью кварца.

Уилл с Тёмными дельцами и правда не бросился на пики, а скрылся в собственном бункере Адаэля, откуда открывался проход в обширную сеть подземных туннелей, выходящую на поверхность в родных пауперах парня.

Деревня Уилла, Форцизия, требовала небольшого отступления от маршрута после выезда из церкви, но им, вероятно, и так пришлось бы заглянуть в пауперы, что чуть южнее деревни, поэтому отклонение не казалось серьёзным. Куда труднее будет не попасться на глаза никому в родных краях и не привести его компанию к Тёмным дельцам, раз уж Котори и прежде была замечена с воинственным настроем в отношении одного конкретного дельца.

Котори небрежно дёрнула за поводья при виде возвышающегося над горизонтом колокола, венчавшего единственную башню скромной церкви. Язык висел неподвижно, что возможно было разглядеть даже с такого расстояния, но в ушах раздавался мерный колокольный звон, подобно галлюцинации или миражу — игра звуков на открытой территории.

Адаэль впервые лицезрел сероватое здание, обросшее мхом и лозами плюща. У дальнего угла розовела сакура, столь редкая не только для Мулоса, но и для всех известных ему территорий. Оттуда же доносилось успокаивающее журчание. Церковь походила на уютную дачу с протекающей в ливни крышей, бродящими по комнатам сквозняками и мирной тишиной внутри. Стёкла в рассыпающихся деревянных рамах где-то выпали полностью, где-то торчали зубчатыми осколками. В метре от каждой стены тянулась зелёная зона, где бушевало многообразие растительности: от сорных колокольчиков до благородных орхидей, гордо подставивших свои замысловатые цветы солнцу. Каменная кладка на высоте до полутора метров пестрела выцветшими рисунками: под окном бурлили грозные волны, раскачивающие бедный парусник с одиноким рыбаком; от самого фундамента поднимался красно-зелёный воздушный змей; рядом примостился скалящийся свирепый тигр с веткой яблони в зубах; дверь обрамляли нарисованные лозы, прикрытые настоящим плющом.

Растения приветственно шуршали листвой. Невероятно, но ни один из коней не предпринял попытку ущипнуть цветущие заросли, хотя аромат стоял манящий даже для человека. Лошади ни разу за свою недолгую жизнь не встречали по-настоящему зелёную, сочную растительность и не нарушили её покой.

Трухлявые двери бесшумно распахнулись, и навстречу гостям вышел парень в обвисшей одежде, пронизанной мелкими отверстиями: выгоревшая серая туника асимметрично висела на плечах, огромные рукава-воронки скрывали кисти в складках льняной ткани, бежевые бриджи болтались на поясе и обвивались вокруг голеней отдельными лоскутами. Оторвавшись от разглядывания одежды, Адаэль поднял взгляд к лицу встречающего. Глаза цвета ржавых листьев, казалось, прикасались к отдельным мыслям, бродящим в голове нестройными группами. Смуглая кожа незнакомца сливалась с пейзажами пустоши, но только не этого зелёного края.

Единственный обитатель церкви спустился со ступеней и одарил каждого медовой волной успокаивающего взгляда. От Котори, однако, тот быстро отвёл взор, наткнувшись на полузакрытые в подозрении глаза.

В голове мелькнула чудная мысль, которая, похоже, отдавала правдой: встречающий был священником. Никого больше они бы не встретили так далеко от ближайшего поселения. Закончив обход гостей, он чуть отступил, чтобы охватить взглядом каждого.

— Пограничье с Урдой. — Священник указал на Адаэля взмахом линялого рукава. — Урданка родом из nchi ya teknolojia[3]. — Он сделал реверанс перед смутившейся донельзя Лэс. — Северная Вердания, верно? — закончил он на Котори и свёл руки перед собой. Говорил парень с преувеличенной уверенностью, будто тон мог скрыть любую оплошность.

— Южная, — сдержанно поправила девушка, привыкшая к подобной ошибке. Может, раньше она и выглядела как типичная жительница приграничных с Мулосом территорий, но теперь делец, известная как Медная фосса, влилась в разнородную компанию посредников и изрядно изменилась внешне.

Адаэль выхватил из реки памяти момент, когда они познакомились. Тот старик, Магри, выставил Котори в качестве посредника в сделке с дельцами. Хрупкая, дрожащая от страха, с робким подобием маски, скрывавшей половину лица, кроме начавших выцветать зорких глаз, Котори яростно защищала спасшего её торговца, до смешного неловко выбивая лучшую цену за сотню килограммов высококачественной меди неизвестного поставщика. Её голос скрипел, как от продолжительной болезни, но слова выходили на удивление крепкими и убедительными. Адаэль знал все уловки, льстивые обороты, зыбкие аргументы и противоречивые мнения, выдаваемые за факты, но бессознательно купился на до небес задранную цену сродни покупке целого медного прииска.

В тот день он понял, что человек, убедивший саму смерть повременить с работой, уговорит на что угодно. Правда, более этим навыком Котори не пользовалась. Причину она так ему и не раскрыла, довольно перебиваясь низкопробными сделками и тем, что Адаэль ей подкидывал время от времени.

Но этим сотрудничество с Магри не ограничилось, хотя Котори старика больше не видела, что было и в интересах самого Адаэля, и торговца. Для неё караван Магри ушёл в Верданию и осел в процветающей стране.

Незнакомец продолжал недоуменно рассматривать Котори, отказываясь признавать ошибку.

— Но твоя кожа? Такая бледность встречается только на крайнем севере. И волосы цвета выгоревшего каната, — всплеснул руками священник, обнажив извивающиеся по коже рубцы.

— Судя по полному разрушению эумеланина[4], можно сделать вывод, что первые стадии овиса пришлись на последнюю пару лет, — подала голос Лэс, принявшаяся изучать каждую часть Котори с особой внимательностью. Хмурость сменялась восхищением, когда она делала никому не известное открытие.

Котори вскинула брови характерным образом, продемонстрировав зубцы вил из надбровных дуг. Обсуждать здоровье с текущей компанией она бы не стала. Ей совершенно ни с кем не хотелось поднимать тему в принципе. Возможно, ей бы не помешало немного сострадания, но точно не от человека, которого они встретили впервые, и жертвы, которую они вели на убой в Скульд.

— Откуда тебе, собственно, столько известно? И как ты оказалась в Мулосе? — Голос её дрожал, желваки выплясывали смертельный танец.

— Я лингвист, — выпалила Лэс, но вовремя сообразила, что её слова не произвели должного эффекта. — Мы приехали группой для составления мулосско-урданского словаря. Но моя мама была физиологом, поэтому я разбираюсь в биологических нюансах, — поспешно добавила она, увидев расползающуюся по лицу Котори ухмылку.

— А-а, генетическая память предков. Как же я сразу не догадалась.

— Тебе следует озаботиться собственными белыми пятнами, — прервал перепалку Адаэль. — Если эта дрянь заразная, даже не думай снимать свой навороченный костюм.

Лэс опустила взгляд и прошептала дребезжащим голосом:

— Не заразна.

Споры на пороге церкви не устроили юного священника. Он передёрнул плечами и оглянулся в поисках подсказки от величественного сада.

— По традиции принято встречать гостей определённым образом. — Он сложил руки на груди и, отняв их, указал за спину путникам.

В сени двух яблонь, скромнее соседствующей с церковью сакуры, раскинулся аккуратный рукотворный уголок покоя — сад с низким столом и табуретами. Подведя гостей ближе, священник отвёл каждому место. Сидения располагались необычным образом: вдоль расширенной части стола подобием отростков тянулись четыре табурета таким образом, что соседи упирались плечом к плечу, последнее же место отстояло сантиметров на семьдесят, будучи противопоставленным остальным четырём.

Слева незнакомец усадил Адаэля, упирающегося плечом в хозяина церкви, замыкала Лэс с оставленным пустым табуретом. Котори направили на уединённое место, где её взгляд нагонял священника, сидевшего напротив.

Лёгким нажатием незнакомец открыл ящик под ободом стола и извлёк изысканную фарфоровую посуду с растительным орнаментом. По краю блюдец тянулись письмена на смешанном языке, в котором угадывались мулосские буквы и урданские символы, разбавленные бесконечностью чёрточек и кружков, видимо, бывших верданским и скульданским.

Адаэль узнал чайную церемонию, именуемую на границах акару. Не мог не узнать, ведь сам помогал матери в её организации. Когда-то. В те годы, когда у них был чай.

Священник выставил на стол потемневшую бадью с коричневым содержимым, обдавшим присутствующих кисловатым запахом. Котори напротив ожидаемо скривилась и отвернулась, глотая аромат соседних яблонь. Незнакомец не отрывал от неё взгляда, ожидая важного шага. Вряд ли девушка успела ознакомиться с обычаями, но красноречивые взгляды уловила.

— Что это? — Сидящий на противопоставленном месте олицетворяет Литу и обязан завязать беседу, прервав молчание всех собравшихся.

— Чайный гриб. Я сам выращиваю. Стоит также представиться. Гви Итер, служитель, видимой вами ныне церкви Униты на красном Мааке.

— Красном? — оживилась Лэс, и без того внимательно осматривающая сосуд с чарующим «грибом». Нет, в его детстве либо использовали чай, либо не пытали соседей вонючим подобием.

— Воды Маака уже несколько лет как окрасились алым. После того как…

— Здание сожгли, и почти всех перебили или увели в рабских оковах, полагаю, — вмешалась Котори. Она повернулась к церкви, которая всё ещё высилась зелёной массой над пыльной степью, но Адаэль знал: она видит выжженную землю, залитую бензином вперемешку с кровью, и немногих спасшихся беженцев из Тройки.

Гви слабо кивнул и взглядом утонул в своём творении.

— Я возьму пару проб воды, если это не противоречит духу святых. — Казалось, Лэс нащупала очередное исследовательское направление. Гви охотно согласился содействовать. — Раньше чайный гриб состоял из дрожжей и уксуснокислых бактерий. Либо перед нами новый симбиоз, либо, великая E. coli, возрождение бактериального мира в ключе, бьющем из-под церкви. — Лэс страшно гордилась гипотезой, но, не встретив ободряющих возгласов, притихла.

— Ещё и микробиолог, — обречённо шепнула Котори. Она сжала губы, и на подбородке выделились две впадины с расходящимися складками и морщинками.

Гви разлил по искусным чашам холодный сгусток коричневого нечто. Обделённым оказался лишь невидимый пятый гость.

Этикет не допускал присутствия менее пяти человек, но в их компании пустой табурет выглядел даже уместно. Каждый усадил на пустующее за столом место своего призрака. На стороне Адаэля выступало даже два. Старшая из двух сестёр укоризненно и настойчиво смотрела на него сквозь сидящих по левую руку соседей, а младшая пыталась схватить своими бестелесными ладошками чашу Лэс. Он вскользь прошёлся по Котори, рассматривающей жухлые листья яблони на поверхности бурой жидкости. За своим призраком она не следила. Видимо, они вдоволь насмотрелись друг на друга за годы в Мулосе. Лэс же нервно подёргивала ручку рюкзака, где скрывались личные дела учёных. Неужели один из мертвецов решил навестить любопытствующую особу?

Неожиданностью оказалось, что Котори без тени сомнения вылила из термоса остатки воды и заполнила его под завязку подозрительным чайным грибом. Выглядела она и правда чуть бодрее: сквозь пятна и потёртости костюма просматривался приятный румянец. Раньше он занимал место бледности, когда девушка смеялась до невозможности вдохнуть, что случалось на памяти Адаэля раза два: когда какой-то торговец в качестве благодарности за сделку подарил ей каштановую краску для волос, чтобы скрыть белеющие корни, и когда над Мулосом пролетала стая пёстрых попугаев, возникшая из ниоткуда и улетевшая в никуда, окрасив город в оттенки бурного карнавала.

Лэс не забыла своего обещания и с сосредоточенным видом набрала красную воду Маака в добрый десяток пробирок, невероятным образом нашедших приют у неё в рюкзаке.

Компания разбредалась по зелёной территории. Солнце лениво, но целенаправленно ползло вниз, вынуждая ночевать в компактной церквушке, но Гви — единственный ныне житель — и сам предложил гостям задержаться. Священник сосредоточился на уборке церемониальной посуды. По легенде, правильно проведённый акару сближает любых пятерых человек, создавая крепкую душевную связь, разрушаемую лишь предательством освещённого Литой, коей в их случае стала Котори. Меньше всего их интересовала мистическая связь и роковое предательство, хотя всё же маловероятно, что его совершит она. Не верится, что её секреты горше тайной связи Адаэля со скульданской шпионкой.

Котори юркнула за скрипучие двери, когда взгляды остальных рассеялись по саду. Если девушка и желала остаться в одиночестве среди знакомых осыпающихся стен, то ей это не удалось — Адаэль втиснулся в не до конца закрытую дверь.

Вдоль стен тянулся ряд трухлявых скамеек с нагромождением одежды, книг, свечей и редких листов, в полумраке кажущихся покрытыми бесформенными разноцветными пятнами, на некоторых угадывались силуэты, пейзажи и робкие попытки изобразить тройку святых.

Об электричестве не шло и речи: километры проводов остались в торговом городе вместе с достижениями физики прошлого века. Единственная комната освещалась свечами, случайным образом выставленными на уступе в двух метрах от пола. Помпезность, несвойственная храмам Униты, здесь возводилась в абсолют. Не будь на противоположной от входа стене свисающих проржавевших цепей, и несуразное строение сошло бы за один из домов в пауперах. Возможно, чуть лучше того, где он вырос сам.

Котори встала в центре — самом тёмном месте комнаты — и замерла, слушая шорохи в углах и тихое поскрипывание цепи, медленно сползающей с гвоздя.

— Под тем окном они бросили Нарию. — Она едва заметно обратилась к закрытым ставням слева. — Ей было семь, слишком мало для всего, что они могли предложить.

Адаэль молчал. Если где-то Смерть и надумала осесть, то, скорее всего, в этом месте — с мёртвыми детьми и святыми.

Луч меж ставней прорезал темноту и упал на пол у ног Адаэля, осветив две группы глубоких борозд, тянущихся к двери. Кто бы их ни оставил, битву он проиграл: царапины обрывались в десятке сантиметров от выхода из церкви. Копоть от пожара не тронула их — или кто-то намеренно вычистил напоминание о былых годах.

— Исхудавших и обессиленных привязывали этими самыми цепями к машинам. Услышавшие хруст смирнели. — Глаза Адаэля приковали посторонние пятна на некоторых звеньях. До каких оттенков коричневого доходит ржавчина, он предпочёл не думать.

— И снова то же. — Котори отпустила слова на волю: они разлетелись по всему помещению, осели на каждой поверхности и больше не вернулись в клетку. — Ты знал, что это случится, и перевёл проценты со сделок на внешний сервер.

Она не спрашивала — утверждала. Конечно, он догадывался о нападении. Не сегодня, так завтра, через месяц, год. Скульданские сведения всегда отдавали паникой и напряжённостью, но проблемы с поставками запчастей убедили его в неизбежности худшего развития событий в скором времени.

— Мог предупредить. Дельцов. Меня. У кого-то в Мулос переехала семья. — Она отравленными стрелами запускала в него слова. У кого-то там семья. У него — нет. Кого намеревался, он спас. Спорить Адаэль не был настроен, да и реплики Котори походили на отповедь.

— И где мои единственные деньги? Горсти фосс, что я заработала в этом гнилом городишке.

— Не в Мулосе, в безопасности. Когда доберёмся до Скульда, верну тебе всё до костяного сена. Потратишь на безопасную жизнь в любой стране. После лечения.

—Там добрая половина твоей выручки. Можешь забрать всё, если доберёмся до Шиндского водопада в течение пары месяцев.

— Это сильно западнее Дироля, не по пути. — Несмотря на слухи о практически сверхъестественной красоте тех заповедных мест, частью маршрута крюк не задумывался.

— Я и не собиралась в столицу.

Он потащит её в мешке, если потребуется, отправит грузом в уютном контейнере и заглянет на чёртов водопад, если она изменит своё мнение. А пока переубедить девушку невозможно. Закоренелая, непробиваемая упрямица.

Воздух затрепетал, пламя кружило в энергичном джайве, роняя капли воска под нетипичными углами. Адаэль вытолкнул ставни на зелёный океан трав и уставился на нарастающую с каждой секундой волну земли, уже взмывшую на километр к недостижимым звёздам. Невдалеке необдуманное движение бура заставило землю с разрушительной силой нестись на церковь, поднимая уже заскучавшую после бури пыль.

Внутрь влетела Лэс, с трудом удерживающая в руках все три седельные сумки и собственные вещи. За ней хлопнули и распахнулись крылья скрипучей двери. Гви вёл под уздцы коней, суетящихся в ожидании неминуемо ужасного.

Пока мысли остальных метались, священник закрепил дверь мощной скамейкой, вернул на место ставни, продев в крепления сброшенные со стен цепи, и зафиксировал их на крюках по периметру окон.

— Нас похоронит под слоем грунта! — вопила урданка, снующая от двери к окнам и дёргающая за ручки и цепи, страстно желая оказаться на воздухе.

— Церковь нас защитит. — Гви опустился на скамью у двери и положил ладонь на грудь, точно отмеряя дыхательные акты.

Их могла спасти только эта молчаливая молитва. Прошлая земляная волна — год назад — унесла один из заводов Шестерни вместе с тысячей рабочих. Кирпичные стены костяшками домино сложились под грудой вековых камней вперемешку со слоями глины и сланца. Либо Гви обладал неким знанием относительно крепкости окружавших их стен, либо он надеялся, что сами святые придержат для них небосвод. По крайней мере, километры задуманного пути оборвутся мгновенно, если каменная кладка «заземлится» удачно.

Пол раздувался синхронно с вибрацией надвигающейся волны. Решающая минута приближалась. Ему захотелось в последний раз увидеть знакомую бледность, скрытую под пылевой завесой на костюме. Благо девушка вняла его мысленной просьбе и, опустившись на пол, стянула маску. Она сжала ладонь на уровне сердца — с пальцев спускалась серебряная цепочка. Котори, готовая к неизбежному, потерявшая надежду, сейчас стиснула крошечный маяк для святых, моля их о помощи. За себя ли она просила или за остальных?

Частота вибрации нарастала. Адаэль не удержал равновесие и вместо запланированного мягкого приземления практически растянулся около девушки. Она одарила его нежно-испуганным взглядом, каким смотрит мать на отпрыска, и протянула ему вторую руку. Коснуться её Адаэль не успел — в стену ударила волна. На вспучившемся поле, в момент невесомости, он сориентировал своё тело так, чтобы по приземлении накрыть Котори собой.

На мир опустилась сплошная вуаль с привкусом песка. Свист ветра оборвало хлопанье механических крыльев. На подоконник приземлился голубь с неестественно резкими движениями головы, крылья опустились в отсеки на боках металлической тушки.

[1] название крапивы в Мулосе

[2] Котори перевела имена коней с урданского.

[3] (урд.) страна технологий, Вердания

[4] Эумеланин — пигмент, определяющий тёмный цвет волос, радужки и кожи.

Глава 4. Гвин. Когда не осталось всего, что мы знаем

Волнорез принимает удары судьбы стойко. Какой бы высоты ни была волна, ей придётся отступить перед настойчивостью насыпи. За одной волной неизменно следует другая, накатывает разрушительное цунами, но город цел, спасены жители. Бесчувственная гора песка и камня с огромным метафорическим сердцем, полным мощи выступить против зова природы. И на сей раз волнорез устоял, сохранив четыре некогда никчёмные жизни, приобретшие значение, выстояв по воле святых ли, природы ли, если это не одно и то же. Возможно, сами души решили: сегодня они не сольются с мириадами звёзд, и эта их уверенность стала подпорками старинных, усталых стен, сдержавших множество волн.

Огонь слился с зависшими в воздухе песчинками, многогранными кристаллами, пробирающимися по дыхательным путям к вместилищу идей, чувств, пульсации жизни.

Осколок скамьи завис над Гви, метя в раскинувшиеся на половину туловища лёгкие. Толчки прекратились, и двигательная способность покинула рассечённое дерево, бросив то бесцельно нависать над спасшимся. В горле властвовали песок и следы былого пламени. По венам будто пересыпались килограммы частиц, противостоящих притяжению. Сухость шла снаружи: нечто свершившееся заставляло воздух обдавать подопечных жаром, лишённым влаги. Случиться могло лишь одно, и оно непоправимо.

Гви прополз полметра вправо, задев угрожающий деревянный осколок копной чёрных волос, оставив церкви подношение в виде упругой пряди. Алтарное пространство пустовало. Живое устремилось прочь из духоты. С потолка свисала балка. Её змеями обвивали священные цепи Литы — её путы, балласт отношений.

Снаружи текли звуки склоки, чертыхание и крепкие, словно титан, слова. Урданка предпринимала робкие попытки броситься на выходца из фавел, державшегося отстранённо с прибытия. Не Гви его судить за неразрывную связь с прошлым, протягивающим шелковистые нити к его ложному имени. Ножны его самодельного оружия надорвались, и черепок завис точно под ладонью, сладостно ожидая призыва. Парень высвободил руку из перчатки скафандра, но сжатый кулак устремился ко лбу, чтобы стереть пылевую завесу с лица.

— Нечего тут спорить. Коней нет. Идём пешком в Форцизию. Купим там транспорт и припасы. — Благословлённая Литой запнулась, подбирая слова. — Лусо припрятал средства, верно? — Она почти зло толкнула его в живот, схватив с земли остатки вещей.

Когда пожитки перекинулись через плечи, все трое обернулись к нему, будто разом у них родилась одна и та же мысль. Они бросили его в надёжных стенах церкви, и он их не винил.

— Мы не можем оставить его. Сад погибнет без источника, а еду унесло волной. — Урданка придвинулась к нему и передала сумку со скромными запасами пищи, из-за спины выглядывал рюкзак, сквозь дыры в котором виднелись картонные обложки.

Лэс избегала его глаз, как нашкодивший ребёнок. Ей и не нужно было ничего говорить. Одного взгляда на сад оказалось достаточно, чтобы подтвердить темнейшие опасения: Маак иссяк — не пережил земляного потопа. За ним умирали растения.

Казалось, это скорбное обстоятельство должно расстраивать, но Гви чувствовал, что алый источник пересох вовремя. Под его крылом трое потерянных, отчаянно рвущихся в неведомый край путников. Он не подслушивал их разговоры — шуршание ветра подсказало ему правду. И всё равно он боялся ошибиться: вдруг пазл мыслей сложился неверно, вдруг слух подвёл его, вдруг им неинтересно его предложение.

— Я помогу с кораблём до ближайшего порта. — Лусо переменился в лице. Увидел выгоду, решил Гви. Вот так балласт превращается в воздушный шар.

Случилось и нечто другое, что позволило Мааку наконец уйти на покой, но это другое он пока не знал, лишь чувствовал, что оно свершилось.

Они пропустили всю ночь, и раскрасневшееся солнце теперь карабкалось по облакам, как ловкий скалолаз. К счастью, оно никогда не оступится, не упадёт. Лэс настояла на переливающемся золотом скафандре. В церкви не было нужды в защите, но в этих брошенных землях воздух разносил яд, а песок завершал дело.

Впереди держалась пара из Мулоса. Светловолосая, как отсвет луны, Котори не стала более скрывать тесной связи с Литой, и цепочка, родная оставленной позади церкви, гордо заключала её шею в путы святой. Ложноимённый сохранял дистанцию: по метру от отстающих и Котори по правую руку. Несколько раз он едва не коснулся её руки, но, судорожно сжав ладонь, отводил непослушную конечность к сумке на плече. Котори посуровела, изменилась в лице, но в глазах горела та же печаль, скрывающаяся за дымом злости. Гви остановил взгляд на ней чересчур надолго, чем заинтересовал свою спутницу.

— Вы знакомы?

— Мы все знакомы. Так говорит Лита. — Он и правда узнал её не сразу. Морок первой встречи прошёл, и теперь Гви видел в лице девушки забытые черты.

Урданку ответ не устроил, хотя она с любопытством пробежалась глазами по воздуху. Высчитывала угол порывов?

Они миновали пересохший колодец, прежде чем Лэс продолжила разговор.

— Твоё имя. «Г» в нём тёмно-синяя, как созревшая голубика, как крылья лазоревки в сумерках. И конечно, как глубокие воды, которые ты обещал нам помочь пересечь. — Её глаза цвета грозовой тучи, отступающей под натиском тёплых лучей, умоляюще ждали подтверждения. Гви кивнул.

Сам он не замечал цвета имени, ни оттенка, ни блёклого намёка. Мысль скакала по цветовому спектру в поисках некоего слова, термина.

— Ты синестет! — наконец выпалил он. — Благословение Униты!

— Скорее шалость природы. — Девушка улыбнулась сквозь чуждую маску. — Но чем бы это ни было: сочетанием генов или даром святых — это прекрасное стечение обстоятельств, к которому человек не имеет никакого отношения.

Сквозь фильтр голос собеседницы звучал резко, неестественно, будто прорывался через плотную завесу, но слова улыбались, выливаясь в звуки, это он слышал точно. Для Лэс они имели цвет, а для него несравнимое ни с чем мелодичное звучание, как завывание одинокого ветра, проносящегося над пшеничным полем и цепляющего сухие колосья. С ней единственной не составляло труда заговорить. Котори и её товарищ излучали физически ощутимое негодование и распространяли свою болезнь на собеседников. Казалось, даже жизнерадостная Лэс подхватила эту хворь, излечимую лишь искренним смехом и принятием того факта, что не всё на свете возможно исправить одномоментно. Мато, святой, питающий людей чувствами, поскупился на радостные их проявления, когда осыпал этих двоих лепестками сакуры. Или же крепкий ураган снёс нежный флёр.

Едва заметная в пыли дорога оборвалась. Куда хватало глаз дотянуться, простирался покорёженный лес из холодных серых деревьев, облачённых в каменно-металлический кожух. По земле танцевали тени ветвей, сливаясь в густую чёрную массу в глубине зарослей. Меж стволов сновали быстрые пятна, напоминающие скрытных зверьков.

— Ещё пару лет назад этого не было. — Бледная девушка озадаченно ощупывала ближайший ствол. Стук уходил внутрь с низким, точно гортанным, звуком.

— Ещё пару дней назад этого не было, — дополнила Лэс, яро разглядывающая металлические корни.

— Обход займёт несколько дней. При условии, что лес где-то кончается. — Лусо скользнул лучом фонаря по стволам в глубине чащи, и на секунду на Гви уставились чьи-то глаза. Делец не подал виду, хотя суетливо поправил платок на шее, выбившийся из-под маски.

Котори облокотилась на ствол и опустилась на землю. Из сумки она извлекла термос с чайным грибом и, поморщившись, поболтала остатками жидкости на дне. Девушка не жаловалась. Никогда. Шла впереди и держалась.

В церковь захаживали оставленные всеми странники, без дома, без средств, без скафандра. Все с овисом на последних стадиях. Их тела усеивали язвы, из глаз сочились мутные слёзы боли, ноги распухали — и некоторые ползли к церкви на руках. Они молчали внутри, у алтаря Литы, даже не молились, а снаружи их разрывала боль — мучительный вой смешивался с шуршанием листвы и напоминал уродливый хор. Алые воды Маака помогали лишь некоторым, но неминуемо каждого ждали святые. Они принимали мучеников в своём саду, угощали диковинными ягодами и потчевали изысканным питьём.

Котори пробежала по Гви глазами, затем ещё раз, будто подтверждала ранее выдвинутую гипотезу. Хлопнув по коленям, она прыжком встала и нырнула за ближайшее дерево. Её шаги гулким звуком расходились по чаще, поэтому выйти на след не составило бы труда, если бы остальные отстали. Но и обитатели леса слышали каждый её шаг.

Лусо последний раз сверился с картами и, уступив решению подруги, обнажил смертоносный черепок. В отражённом от стволов свете он поблёскивал синевой. С обречённым вздохом Лэс ступила за первый ряд деревьев, а Гви замкнул шествие.

Если солнце и держалось ещё над горизонтом, то им это было неизвестно. Через тридцать метров пути высокие кроны сомкнулись над головой точно собранной головоломкой, и вереница путешественников шла за тусклым светом фонарика дельца. Ноги путались в звонких корнях, а ветки царапали лицо.

— В «Пророческих рассказах», которые мне читала мама, говорилось, что мёртвые леса вырастают на местах огромного горя. — Лэс шептала, боясь, что услышат духи, преследующие их с самого входа. Тени и блики играли на стволах всю дорогу, но молчаливая договорённость не обращать на них внимания достойно соблюдалась.

— Металл — это застывшие души. Так говорится в «Рассказах трёх святых». — Котори привлекла внимание преследователей — тени сгустились перед ней.

— Трёх рыцарей, а не святых. И у нас был сборник, — подхватил парень, борющийся с именем.

— Трёх учёных! — воскликнула Лэс.

— Ещё бы, — вяло заметила Котори. — Три итерации одной книги в разных частях мира.

— Не просто души. Каменная серость говорит о детях, — пояснил Гви, и остальные обернулись на него с нечитаемым выражением на лицах.

Сомнительно, что все трое глубоко изучали древние тексты и сказания, выведенные в пещерах примитивными красками, но раздавшийся со всех сторон треск подействовал не менее ободряюще. Что-то среди скрюченных стволов отозвалось на их предположения. И этому чему-то совершенно не понравилось сказанное среди его владений.

— Конец, — раздался голос Котори из начала колонны. — Слишком плотные заросли, мы не пролезем, особенно в костюмах.

Вынырнуть из удушающе-липких скафандров они всё равно не успели бы: хруст и треск за спиной Гви едва ли отстоял больше чем на метр.

— Что на этом месте было раньше? — предпринял последнюю попытку он. Если Лэс, проходившая этим путём недавно, не помнила смертоносной металлической чащи, то, вероятно, прежде здесь располагалось нечто неприметное и безопасное.

Задумались сразу двое, Котори развернулась спиной к непроходимым зарослям и следила за тенями.

— Здесь могло быть что угодно. Таверна, свалка, пустошь, база урданцев.

— Временный госпиталь! — осенило Лэс.

— Детский? — подключилась Котори.

— Не помню ни одного ребёнка. — Лэс окинула взглядом безжизненную крону в поисках ответа. — Кроме стройного визга из палаток.

Котори смерила взглядом дельца-напарника. Тот не ответил, потупив взгляд.

— С полгода назад я провела сделку между верданской фармацевтической компанией и местными распространителями лекарств. В Мулосе нет централизованных больниц и аптек, поэтому многие средства находят путь через дельцов. — Голос её подрагивал на отдельных словах, будто зародившиеся тревожные мысли падали на язык с огромной высоты и выводили его из равновесия. — Меня заверили, что предлагаемое седативное средство прошло необходимые проверки, а поставщик надёжен и работал с дельцами раньше. — Лусо не ответил и на её новый взгляд, ещё более яростный. — Первые поставки пошли в палаточные городки и госпитали, в том числе в один лагерь для беременных, которые не могли позволить себе нанять врача для приёма родов.

Лэс ухватила суть мгновенно. Она бросилась на Котори, хорошенько приложив её в падении о металлический корень.

— Никакая армия не нужна, если мимо прошли дельцы!

Парень с ложным именем опомнился и, поспешив на помощь, оттащил урданку. Гви решил, что осведомлённость Лэс в части научных изысканий ныне сыграла не на руку. Сам он понимал, случилось нечто трагичное, но едва ли захотел бы узнать детали.

— Она не знала! — пресёк попытки пререканий делец. Черепок он убрал в ножны, закреплённые в пределах досягаемости — если потребуется.

— А ты, значит, знал. — Котори отряхнулась и, придерживая рукой затылок, поднялась на ноги. — Знал, что препарат тератогенный[1], но всё равно подсунул мне сделку. Насколько разбогател?

— Десять процентов с каждой поставки. Я понятия не имел, что препарат доберётся до беременных.

— И что среди пустыни вырастет металлический лес, полагаю, тоже не догадывался.

Треск сменился тихим плачем. Гви коснулся холодного ствола, поверхность которого покрылась каплями жидкости. Или вспотели его собственные ладони? Из-за плотной стены деревьев, куда они не могли пробраться потянуло запахом дыма, смешанного с премерзкими химическими нотками. Плач изменил расположение и теперь доносился откуда-то снизу — от корней.

Гви опустился на колени и заглянул в переплетение металлических корней, образующих узкий проход в запретную часть леса.

— Пролезем, — приободрил он спутников. — Но скафандры придётся снять.

Мысль встретили с разным рвением. Дельцы стянули маски, силиконовые перчатки и освободились от костюмов за секунды. Лэс помедлила, рассчитывая, что найдётся другой способ, но тени энергичнее заплясали среди ближайших стволов, а затем издали такой визг, что в просьбе поторопиться не приходилось сомневаться.

— Они хотят, чтобы мы надышались этим химикатом. — Лэс набрала воздух через маску в последний раз и выскользнула из золотистого облачения. В сумраке её пятна походили на игру света и тени, запутавшихся в чудном танце.

Девушка несмело кивнула ему, и Гви пополз через корневой коридор, где стояла полная темнота, о чём он не стал объявлять остальным. Сзади раздавалось нервное дыхание, сменившееся настолько глубоким вдохом, что впоследствии выдохнутый воздух мог бы растянуть стенки коридора, будь они резиновыми. Запах концентрировался и заставлял вдыхать через рукав, глаза слезились. Земля под ногами и руками забивалась под одежду и заползала под ногти, оставляя трудно вымываемый чёрный полумесяц. Корни над головой временами дрожали, будто по ним пробегали друг за другом некие лёгкие создания, в тот же момент по туннелю лился детский смех, чистый и тёплый. Тогда вздохи за спиной сменялись асинхронными всхлипами. Было неважно, кто ползёт сзади, кто издаёт звуки, общая ли это реакция, сливающаяся в стройную эмоцию. Гви разделял со спутниками те же чувства, и для этого не требовалось их видеть.

На той стороне коридора кряжистые металлические деревья скрывали пыльные просторы: Гви чувствовал жар лучей, ютившихся за частоколом стволов.

И здесь не было ничего. Лес обрывался так же резко, как вырастал. Корни уходили в землю, а деревья выстраивались ровной линией. Запах развеялся, не оставив и намёка. Треск, визг, шёпот — всё затихло разом, когда они подставили лица солнцу.

Дети их отпустили, наказав разнести весть, чтобы среди пустошей больше не родился ни один каменно-металлический лес. Какими бы виноватыми себя ни чувствовали дельцы, они заслужили пощаду. Возможно, и не только они[2].

Гви выловил среди редких стволов беловолосую девушку и всмотрелся в лицо, отыскивая некогда присущие ей черты. Удивительно, как она изменилась за несколько лет, будто покрылась слоем пепла от пожара, что он собственноручно помог разжечь.

Он шагнул к ней, наконец собравшись с мыслями и решившись напомнить о себе. Девушка уже облачилась в скафандр и теперь готовилась надеть маску. Гви стоял перед ней, топчась в облаке пыли и теребя длинные рукава туники. Котори не сказала ни слова, но взгляд её резал, колол, вонзался в уязвимые места и застревал там, раскрывая остриё, которое невозможно было извлечь, не разбередив рану. Кулаки в силиконовых перчатках сжались до скрипа. Удовлетворившись его растерянностью, она расслабилась и, ступив в сторону продолжающейся тропинки, бросила:

— Я действую изящнее. Какая-то ночь для тебя станет последней.

И зашагала гордой поступью впереди процессии, оставив среди корней термос с пёстрой красной крышкой.

Их смелое передвижение по нейтральной территории остановил патруль. К грандиозному разочарованию, над шеренгой солдат, растянувшихся на приличные двести метров в длину, не высился ни красно-зелёный, ни тёмно-синий штандарт. С той же вероятностью четвёрка могла наткнуться на самих скульданцев, не оставшихся в стороне. О нападении на Мулос Гви узнал преимущественно из бесед спутников, но и символы Хару преследовали его даже сейчас: у деревянного указателя болезненно гнулась яблоня, а его товарищи напоминали калейдоскоп ненавидящих друг друга и таких разных жителей одной планеты.

Мысль о принадлежности солдат к Скульду укреплялась с каждым шагом шеренги. Укрытия на ближайшие километры не наблюдалось. Гви ощутил укол тревоги и представил живописные трудовые лагеря, в которые свозили многочисленных беглецов, пойманных как на нейтральной территории, так и в других странах. Существовал некий договор, позволяющий утаскивать скульданцев в их родное болото, если подтверждалась их национальность. Лагеря славились переполненностью ещё десяток лет назад, сейчас же, вероятно, сеть раскинулась на половину территорий, превратив жилую часть страны в островок, окружённый буями лагерей в море сурового климата.

Они не успели добраться даже до бухты, а уже погрязли в неприятностях, связанных с беспощадными нравами его родины. В подтверждение его мыслей один из солдат энергично замахал руками, призывая путников оставаться на месте и ждать приближения неминуемых проблем.

Строй окружил их, прижав к тому самому деревянному указателю, на котором царапины складывались в «Форцизию», деревню, о которой делец предупредил их с лицом, познавшим неудовольствие, и «Каритас», благотворительный город, совместный дар Урды и Вердании бедным жителям нейтральных территорий, куда Гви неоднократно направлял беженцев, набредших на церковь.

Солдаты носили скромные, но надёжные латы, закрывающие предплечья, туловище и бёдра, через плечо перекидывалась необычная конструкция — однозначно верданского производства. О таких рассказывал старик, пересёкший границу и потерявший в бойне семью. Он назвал орудие signe avant-coureur de la mort, предвестник смерти. В то же время форма отдавала сухо-зелёным цветом, как погибшие на жестоком солнце листья. В Мулосе подобная маскировка была бесполезна, но в Урде спасала многих бойцов. Странное смешение противоборствующих культур вызвало невольное облегчение — солдаты едва ли защищали Скульд.

Девушки не растерялись и держались спокойно. В глазах Котори и вовсе читался вызов. Уж Гви-то знал, как он там поселился. Лусо заметно напрягся и обратил внимание на то же сочетание разнородного обмундирования, перебегая глазами от оружия к одежде и всматриваясь в загорелые лица, слишком светлые для урданцев.

Один из солдат, вероятно, командир — раз остальные выгнули спины до неприятного хруста — вышел вперёд и протянул руку дельцу, на секунду опешившему. В районе ключицы красовалась монограмма из переплетённых лоз, складывающаяся в практически слившиеся «Л» и «М». Лусо покосился на символ и отступил назад, не ответив на рукопожатие. Командир нахмурился и повернул голову, чтобы обратиться к солдатам, засуетившимся вокруг бродячей компании.

Круговое расположение не особо подходило для совместной стрельбы всего отряда, поэтому лишь одна дуга, прикрывавшая восток, потянулась к оружию за спиной. Солдаты на западе разорвали строй и мелким шагами отходили назад.

Командир начал было возвращаться к подчинённым, как вмешалась Котори, ухватившая его за почти опущенную руку.

— Что бы мы делали, если бы герцог де Мерель не прикрыл наш отход из Мулоса, — нарочито испуганно сказала она, снимая маску и протирая глаза тыльной стороной ладони.

Командир просиял и жестом приказал солдатам остановить приготовления к расстрелу.

— Я уж решил, что обознался. Герцог дал крайне расплывчатое описание дельца Мулоса, а остальных, — он удостоил вниманием каждого, — в списке и вовсе не было.

— По велению Литы, Лусо спас нас. — Парень поморщился от звука собственного имени. — Не осведомлены ли вы о судьбе других дельцов и, разумеется, самого герцога?

В глазах девушки горел гнев, прикрытый сладостными речами, но командир слышал лишь второе.

— Круг верных соратников герцога избежал бойни и ушёл по туннелям. Нам передали приказ проследовать к фавелам, где расположен выход из подземелий. Остальные пошли на сделку с новым правительством.

— Новым правительством? — скакнул на октаву вверх голос дельца.

— Нейтральные территории в ближайшие дни получат официальный статус, а возглавит узаконенный Мулос коллегия из представителей Большой тройки.

— Откуда столько точной информации? — с сомнением спросила Лэс, чем разрушила легенду о бедных беженцах и заслужила яростный взгляд Котори.

Командир повременил с ответом и снова изучил урданку, остановившись на рюкзаке, из которого торчали папки, и, скорее всего, обратил внимание на её дорогой скафандр.

Прежде чем с его губ сорвался неизбежный вопрос, Гви аккуратно шагнул вперёд, едва не разорвав скафандр тяжёлым вдохом.

— Отрадно видеть, что крылья Литы не обошли стороной добрых людей.

Губы собеседника на секунду дёрнулись в удовлетворённой улыбке, ладони легли на грудь, а тело склонилось в поклоне, что повторили и окружавшие их солдаты.

— Пусть Мато расчистит ваш путь своим хвостом, а Хару накормит на следующем привале, — в словах его звучал трепет человека, потратившего годы, чтобы доказать бессмысленность пустого поклонения, но пришедшего к чему-то большему.

Отряд двинулся на запад, срезая путь к фавелам, что для четвёрки казалось роскошью. Впереди ждал дополнительный день в пути, вызванный посещением Форцизии, крошечной деревни чуть южнее нужной им тропы.

— Де Мерель, вероятно, собирается от нас избавиться, — нахмурилась Котори. — Ему с одной-то Исе не справиться, если она жива, а лишний делец мест ему ни к чему. Не понимаю, как молниеносный захват власти ускользнул от Дельца. Опять же, если и он жив.

Лусо проводил взглядом солдат, скрывшихся в пылевом мареве у кромки видимых земель. Тени обрисовывали каньоны на его сжатых челюстях.

— Если нас хотели устранить, почему отпустили? — Лэс перекладывала вещи в рюкзаке, унимая непослушные руки.

— Вера для некоторых важнее приказов. — Голос Гви ударом гонга разнёсся на пару метров вокруг, оборвавшись потоком ветра, снёсшим слова.

— Тогда, наверное, спасибо, — пожала сияющими на солнце плечами урданка, и последняя папка едва не выскользнула из рук, когда её серые в янтарную крапинку глаза задержались на нём. С такой мольбой на него смотрели дети, лишившиеся дома и нуждающиеся не в крове, а в поддержке, которую может дать лишь человек.

Гви потянулся к груди, чтобы удержать рёбра от частого подъёма, но провалился, когда Лэс предложила ему фильтр для маски. Он не успел отказаться — девушка вложила ему в руки маленький дар и упорхнула, сверкая золотом в лучах игривого солнца. У него на ладони лежал последний сменный фильтр. Последний для всех.

— Я его разжалую, — прорычал делец и, сжав кулаки, прошествовал за девушками, едва не зацепив Гви плечом.

Путь последствий подразумевал одиночество, и во всей пустыне они вчетвером действительно одиноки. Каждый по-своему и все вместе. Даже если ему не суждено увидеть Котори через год, узнать настоящее имя дельца и оказать поддержку Лэс, он приведёт их в Скульд чего бы это ни стоило.

Опомнившись, Гви нагнал тройку на обрыве, с которого открывался вид на деревушку, залитую солнечным светом, точно русло звёздной реки.

[1] нарушающий эмбриональное развитие

[2] Гви, к сожалению, не владел мифологией настолько (хотя и хвалился), чтобы распознать встретившиеся им образы. Адаэль, Лэс и Котори не располагали требуемыми знаниями на должном уровне, хотя определённо могли поведать ряд других историй. Жители Африки верят, что в мире живых остаются только души тех, кто погиб насильственной смертью. Народности банту называют духов предков «вариму» и считают их тенями умерших. Вратами в потусторонний мир в различных сказаниях часто являются пещеры и норы. Таким образом, путешествие героев через лес отражает классический миф о случайном попадании охотников в мир мёртвых, что характерно для легенд банту.

Дело №1703

Я была Патрицией Хейл, до того как стать делом №1703.

Собираясь тем утром на работу, я казалась себе излишне спокойной, учитывая характер моей деятельности. Расчётливость, холодность, собранность — вечный девиз учёного в моей голове. Никакой спешки, никаких необдуманных шагов.

Волноваться в общем-то действительно было не о чем: основные испытания прошли неделю назад, осталось заполнить очередную стопку макулатуры, которую, вероятно, никто не прочтёт. Им интересен результат, но никак не удивительная реакция, позволяющая этого результата добиться. В любом случае худшая часть работы позади: эксперименты на животных завершились смертью всех подопытных.

Признаться, мне всё сложнее смотреть в глаза дочери, когда она спрашивает, через сколько я разработаю лекарство от рака. Угораздило же Хэнка рассказать ей о моём призвании, точнее, о наиболее светлой его стороне.

Перед уходом я заглянула в комнату дочери. Мерное посапывание вызвало прилив сил, несмотря на недосып и ранний подъём (солнце ещё видит сны глубоко за горизонтом). Тёмные пряди небрежно разбросаны по подушке, будто поток ветра от мощного вентилятора специально создал эту причудливую картину. Пол усеян иллюстрированными сказками, раскрытыми где-то на середине, и неубранным конструктором, особенно сконцентрированным около тумбы, на которой стояла клетка Верны, пегого хомяка, подаренного малышке на шестой день рождения. Если бы только Хэнк послушал меня и согласился на пса… Видеть не могу грызунов. Будто работы мне мало.

Верна заметно дёрнулась, точно ей снился кошмар, хотя, скорее она ощутила моё присутствие. Иногда мне кажется, что животные инстинктивно стараются держаться от меня подальше, как-то узнавая о том, чем я занимаюсь. Наша преподавательница по физиологии растений (право, сто лет уже прошло) однажды упомянула, что погибающее в руках человека растение оставляет на нём специфический запах, который способны улавливать другие члены зелёного сообщества. Тем самым они знают, что именно это человеческое существо лишило жизни их товарища. Едва ли я верю в растительную душу и чудесное перерождение деревьев в кусты, но, похоже, Верна каким-то образом учуяла кровь на моих руках.

Хомяк встрепенулся и начал неистово носиться по клетке, видимо, рассчитывая разрушить прутья своей темницы, когда на скорости врезался по очереди в каждую стену.

— Тише, девочка, — прошептала я, — наша малышка проснётся и страшно расстроится, увидев, что ты поранилась.

На что я надеялась? Что хомяк поймёт шёпот из темноты? К моему удивлению, Верна практически мгновенно замерла и чёрными бусинками глаз, поблёскивающими от света далёкого фонаря на улице, внимательно уставилась на меня, ожидая следующей реплики.

— Эм, спасибо? — неловко уточнила я у хомяка.

Верна издала невнятный звук (то ли скрип, то ли храп) и, отвернувшись, зашагала к лежанке.

Я вынырнула из комнаты, бросив ещё один короткий взгляд на дочь, потом ещё один и ещё. Крошка неровно засопела, когда в комнату ворвался поток ветра и груда деталей около тумбы рассыпалась по полу. Она не проснулась, что, несомненно, было хорошей новостью, но я знала источник сквозняка — дверь нашей спальни открылась. Значит, предстоял ночной разговор с Хэнком.

Я бесшумно закрыла дверь спальни и обернулась к моему нередко страдающему бессонницей (часто из-за меня, что ж скрывать) мужу. В сумерках можно было различить лишь силуэт человека, стоявшего в нескольких метрах, но даже этого достаточно, чтобы прочитать напряжение в позе и том, как он себя держит.

— В последний раз так рано? — донёсся приглушённый голос, полный усталости. Мои ночные исчезновения и отсутствие дома на протяжении трёх месяцев тяжело давались им обоим, но Хэнк ни разу не упрекнул меня, даже наоборот, брал всё больше домашних забот на себя, отчего на душе становилось ещё тоскливее.

— Ещё несколько бумажек, и всё кончится, — с заметным облегчением ответила я. Фигура слегка наклонила голову вправо, обдумывая мои слова, затем медленно проплыла по тёмному коридору и приобняла меня.

— Обещаю, на этом всё, — едва слышно добавила я, уткнувшись лицом в его плечо.

Мы простояли так непростительно долго. Водитель за окном начал сигналить, сначала с большими интервалами, потом всё чаще. Мы рисковали разбудить половину района своими объятиями, но всё равно продолжали стоять.

Наконец Хэнк легонько оттолкнул меня:

— Иди и возвращайся к ужину. Сегодня вечером читка стихов перед завтрашним выступлением, не хочу быть единственным судьёй нашей дочери. Должен же кто-то поругать её дикцию и интонацию.

В этот час дом подарил мне максимум энергии, который мог. Короткие встречи (хомячок считается) восполнили потерянные за долгие ночи силы и позволили надеяться на скорое завершение этого дня.

В мыслях я была уже в следующих сутках — на выступлении дочери в школе. Вот она выходит на сцену, мы с Хэнком приветственно хлопаем, зал подхватывает, наша красавица неуверенно переминается с ноги на ногу, но, собравшись с мыслями, начинает строфу.

Машина засигналила настолько часто, что уши больше не могли этого вынести — я выскочила на улицу и скрылась в ночи.

* * *

Я вошла в знакомое помещение, в мой второй дом, хотя иерархия не была столь строга.

На диванах, расположенных вдоль стен, лежали кучи сумок, кто-то позволил себе оставить здесь даже пальто, нарушив тем самым санитарные нормы. Мгновенный выговор — если не потеря должности — ждёт разгильдяя. Если я, конечно, найду кого-то. В комнате отдыха оказалось на удивление пусто, а оставленных вещей чересчур много для типичного ночного составления отчёта, ведь половина персонала после серии экспериментов могла больше не возвращаться в комплекс. В части комнаты, служившей нам конференц-залом, стоял заваленный бумагами стол, на маркерной доске кто-то вывел новую схему опытов, отличавшуюся от наших обычных.

Со стороны чистой зоны[1] послышались торопливые шаги: дверь распахнулась, и в комнату отдыха вошёл облачённый в наш полный «доспех» — халат, перчатки, маска, шапочка для волос, сменная обувь — Ленни.

— Объяснишь? — без лишних предисловий сказала я.

Бедный Ленни настолько запыхался и взмок от быстрой ходьбы, что едва держался на ногах.

— В последнюю минуту прислали новый протокол. В виварии[2] две сотни молодняка[3].

— Снова опыты? Мы же всё сделали, доказали эффективность. Какая смертность им нужна? 120%?

Новая серия экспериментов не сулила ничего хорошего, кроме забоя двухсот крыс непонятно ради чего. Мы и так позволили себе увлечься использованием животных, точнее, нас заставили увлечься, но сейчас это казалось бессмысленным — ненужная жертва ради доказывания аксиомы.

— Где остальные? Зови сюда всех. Опыты остановить. Я звоню наверх. Ни одно животное больше не умрёт от этой дряни, — подчёркнуто дерзко сказала я, хотя в этом и не было необходимости — мой авторитет здесь никто не оспаривал.

Ленни приспустил маску: раскрасневшееся лицо покрывали капли пота.

— Боюсь, это невозможно. Инструкции прислали пару часов назад, эксперименты уже провели, осталась только утилизация.

* * *

— Хотите сказать, теперь опыты проводятся и без куратора проекта, и без научного руководителя? — Все трое вытянулись по струнке около входа в чистую зону. Кто знает, сколько часов они провели за работой, пока я посапывала в кровати, но вид у каждого был измождённый.

— Поручение спустилось напрямую от куратора. Мы не знали, что Вас не вызвали. После часа ожидания я взялась руководить. Всё-таки у Вас маленькая дочь, что-то могло случиться, — вступилась за остальных Вейгела, мой заместитель. Толковая девушка, только недавно окончившая аспирантуру, влилась в коллектив последней, но мгновенно заслужила и уважение, и должность.

— И случится, если вы нарушили протокол.

Вышло резковато, Ленни поднял глаза на меня и сразу же отшатнулся, упёршись спиной в металлические створки.

— Что по результатам? — чуть остыв, спросила я, расхаживая по комнате и судорожно перебирая в голове причины, почему меня не вызвали на эксперименты, но прислали машину позднее.

— Не успели обработать, — отчитался Зук, неутомимый голубоглазый мужчина с припухшими синяками под глазами. Видимо, его тройка сорванцов всерьёз решилась добить старика. Интересно, рассказывает ли он, чем занимается? Едва ли жена-веганка оценила бы его выходки и не сослала бы ночевать на местный диван.

— Включайте компьютеры. Обрабатываем по старинке сами.

Раз уж меня отстранили от руководства экспериментами, на результат стоило взглянуть. Вряд ли мне суждено увидеть полноценный отчёт, когда данные перетекут в следующие руки.

В плане здания не нашлось места для окон. Прикинув время, мы включили верхний свет на максимум, чтобы сымитировать дневные лучи. Работа и так не шла, не хватало ещё сбить режим и остатки разума с толку. Под слабое гудение блока питания Зук захрапел перед клавиатурой, и Вейгела заботливо положила ему на плечи плед с дивана. Ленни улизнул полчаса назад, оправдавшись поиском еды, поскольку всю ночь холодильник нещадно терзали.

Картина вырисовывалась удручающая. Вещество, попадая в организм, цепляло сразу несколько систем и переворачивало каскады с ног на голову. Пушистые подопытные гибли в муках — в зависимости от дозы — в течение 5–24 часов. На метаболизм соединения не влиял ни пол, ни возраст. Универсальный яд. Крайне токсичный. Неограниченно опасный. Что просили, то и получили.

Вейгела за соседним компьютером резко дёрнула мышь в сторону, и та чуть не сорвалась со стола.

— Я провела один анализ. — Она лихорадочно переключалась между вкладками, сравнивая результаты из разных программ. — Дополнительный. Вырисовывается любопытный побочный эффект…

Её прервал Ленни, с силой толкнувший дверь так, что шкаф с личными вещами около входа заметно качнулся: из моей сумки вылетел листок, спланировавший на пол и привлёкший внимание всех, кроме Зука, — тот так и сотрясал воздух своим храпом. Лаборант нежно подобрал свёрнутый листок и протянул мне, не разворачивая. Все здесь знали, что в моей сумке образовалась бездна, полная рисунков дочери: карандашных, немного невнятных, но неизменно пёстрых и оригинальных. Я опознавала свёрнутые листы по сгибам, знала, насколько шершавая бумага у каждого рисунка, у какого листа мятые углы, а у какого слегка закрашенный край. На столе примостилось изображение розово-синей панды с кроличьими ушами: одна из лап опиралась на камень (так уж я трактую сероватую массу), а вторая поднимала к небу — с фиолетовыми облаками — факел. В уголке разноцветными карандашами стояла подпись автора. На минуту прижав рисунок к груди, я спрятала его во внутренний карман пиджака.

— Где же долгожданная еда? — бросила я, ничуть, однако, не расстроившись, что Ленни вернулся с пустыми руками. В конце концов, не хотелось задерживаться в лаборатории дольше, чем требовалось.

Зук засопел энергичнее, подрагивая челюстью, будто пережёвывая невидимую еду.

— Столовые закрыты. Для автоматов у меня нет денег. — Ленни театрально похлопал по карманам халата. — В здании ни души, кстати. Все кабинеты и лаборатории закрыты.

— Сейчас часов за десять уже, — нахмурился мой заместитель, оторвавшись от монитора. Сбоку казалось, что данные на экране пульсируют.

Парень пожал плечами и двинулся к дивану, изящно избегая компьютеров.

— Рабочий день не закончился. — Я угрожающе приподняла бровь, смягчив суровое выражение призрачной улыбкой.

— Я здесь на полставки. И отработал её ещё часа в три ночи. — Он плюхнулся на диван и, уютно устроившись, закрыл глаза.

Неисправимый лентяй — со светлой головой и располагающим характером. Отвернувшись к компьютеру, я обратила внимание на Вейгелу, водящую пальцем по экрану, не веря выданным машиной результатам.

— Что-то не сходится? Тот самый побочный эффект?

Девушка повернулась. В глазах стояла паника перед чем-то необъяснимым, будто эксперимент оказался напрасным, природа создала нечто, не поддающееся расшифровке, часы работы превратились в пустоту, но с этим чувством мешался страх, такой человеческий, понятный каждому страх, не имеющий никакого отношения к работе.

— Это не побочный эффект. Это катастрофа.

А потом потух свет.

[1] стерильная зона в виварии, где содержатся животные и проводятся эксперименты

[2] помещение, где содержатся лабораторные животные

[3] молодые лабораторные животные (для крыс — возраст меньше месяца)

Глава 5. Котори. Они легки как лепестки

Внутри клокотала тревога, плещась о рёбра. Она знала это чувство. Боялась его возвращения и ждала, потому что вновь чувствовала тело единым целым. Клетки не умирали по отдельности, мышцы не ныли изолированными волокнами, а органы не отказывали как истинные индивидуальности. Нет, всё внутри захлестнула одна волна, одна конкретная эмоция. И от этого понимания стало спокойнее. Для неё это не тёплое чувство в груди, не ватная нежность в жилах, не мечты и воздушные замки, а спокойствие быть живым, бежать, метаться, ошибаться[1]. Спокойствие знать, что есть время, есть завтра, есть следующий год. У неё не было.

Грязно-ватная пелена скрывала редкие постройки. Тучи свалявшимся снегом нависали над ними. Здесь, в Мулосе, зима проходила без лишнего шума, а снег походил на пепел, плотный, грязный, не растворяющийся. Дома он оставался всё таким же загрязнённым, но изредка проскакивала белизна, тяжёлые тучи отступали, а солнце касалось блестящих кристаллов. Сияние снега казалось чем-то волшебным, родом из сказок, из самых чудесных снов. Хотела бы она, чтобы те сны вернулись, но вот они в проклятом Мулосе, она чёртов делец и спасается от скверной болезни и безбожных политиков, пытающихся распилить нейтральные территории. Да пропади оно всё пропадом!

Котори отделилась от остальных и энергичнее зашагала к деревне, пробиваясь через дымку. Первое, что поражало ещё до того, как ты всматривался в архитектуру, — обилие пышной растительности. Фигурные, ровно подстриженные кусты обрамляли садовые участки вокруг домов. Вдоль главного проспекта шла череда вырезанных из самшита зверьков: приподнявшийся на задних лапах медведь нависал над пушистой овцой, склонившей голову над неким грызуном — вероятно, сусликом.

По лицам всех присутствующих пробежало непонимание. Лэс задумчиво потёрла в руках лист и принюхалась.

— Искусственные, но очень качественные. Даже запах есть.

Лицезрение очередного витка растительного многообразия приносило лишь тянущее ощущение в груди, будто в лёгких распускался колючий бутон. Церковь. Каменно-металлический лес. С некоторого времени растения не сулили ничего, кроме вязких волн отчаяния и боли. В глазах Котори обилие зелени и древесных орнаментов превратились в ловушку, очередную уловку, ломающую последние спицы в колесе разума. Без одной опоры можно справиться. Без двух — сносно. Без трёх — сложнее. Но теперь она подходила к пределу, критическому значению сломанного, после которого рушиться уже нечему.

Ей всё хотелось, чтобы Адаэль наконец признал, что использовал её незнание, что злодейски задумал навредить тем девушкам и их детям. Роковая случайность, приведшая к тому, что груз ответственности лёг на её плечи, не давала покоя. Это был план. Ею манипулировали. Она не виновата. Но Адаэль и пары слов не сказал с момента, как они покинули церковь.

Проспект делился на два рукава. Котори подхватила под руку Лэс — наименее раздражающего в данный момент человека — и потянула растерянную девушку направо, к высившейся вдали мельнице, что-то пробурчав насчёт того, что пора бы им разделиться, и, не сбавляя темп, добежала до проулка, где скрылась за весьма реалистичной ивой, тянущей свои тонкие локоны к водной глади.

— Ива вавилонская. Также известная как ива плакучая. Очень точная реплика, хотя листья должны быть чуть более вытянутыми. — Лэс нахмурилась, когда Котори не сдержала смех, беззлобный, искренний. Кажется, она выбрала верного компаньона. Немного бессмысленных фактов — прекрасный способ отвлечься, особенно если они надолго не осядут в голове.

— Тебя это успокаивает, верно? Перебирая все эти данные в голове, ты чувствуешь, что в твоей власти повлиять на ситуацию.

— Я увеличиваю объём памяти и развиваю мышление. — Лэс отвечала не так бодро, как обычно. Котори отпустила тему, пока та не увлекла урданку в свою собственную пучину сожалений.

Улицы простирались пустынными, безмолвными коридорами с туманными стенами. От влажного холода низины потела маска и дрожали колени. Как можно быстрее следовало найти мать Уилла и вернуться на тропу. Если для Котори поездка в Скульд — роскошь, последнее баловство, то для Адаэля — это серьёзное испытание. Если он провалится с Лэс, то останется без дельцов, без средств существования и без дома. Он оказал ей услугу несколько лет назад и ещё множество позже, в последней шалости она ему не откажет, даже если делец Мулоса подвёл её. Несколько раз.

Но вот Гви она выносила с трудом. Его румянец и сладкие речи разжигали в ней пламя несправедливости. Нет ничего неприятнее несправедливости, хотя нет и ничего чаще, чем она. Возможно, парень действительно мог помочь. Пока что она потерпит. В любом случае пузырёк с ядом всегда при ней.

— Где живёт мать твоего друга?

— Без понятия. Если найдём здесь хоть кого-нибудь, спросим.

— Если. Обнадёживает. — Лэс вернулась к своему лёгкому тону.

Фахверковые двухэтажные домики вырастали каждые десять метров и выглядели умиротворяюще в окружении искусственной растительности. Лозы обвивали перила балконов, а с крыш ниспадал девичий виноград.

Продолжив путь по рукаву проспекта, они наткнулись на детскую площадку — самую тихую, что ей доводилось видеть, но не безлюдную. На качелях, скрипящих разными тональностями, сидела одинокая фигура с шляпой на голове. По мере приближения в рассеянном тумане прорисовались черты незнакомца: никакой шляпы, голова напоминала по форме перевёрнутую каплю, острый нос походил на птичий клюв, и ни намёка на волосы.

Ребёнок вяло помахал им. Котори приподняла руку и выдавила улыбку, которую поглотила маска, но лицо малыша было видно отлично: сеть сосудов пробивалась из-под тонкой, точно прозрачной, кожи, носогубный треугольник и межбровное пространство выдавало взрослый возраст, хотя, очевидно, перед ними находился ребёнок.

Лэс опустила руку ей на предплечье, но не успела выдать очередную справку.

— Прогерия, — выпалила Котори, чем напугала и Лэс, и ребёнка.

Девушка отшатнулась от неё и уставилась перепуганными глазами, будто впервые видела патологическую бледность. Ребёнок впился пальцами в металл качелей, но не проронил ни слова.

Прогерия, преждевременное старение, — редкая генетическая аномалия. Она слышала об этом, но надеялась никогда не увидеть. Даже Лэс, знаток столь многого, выглядела подавленной и теперь по бледности не отставала от Котори.

Она усадила урданку на край песочницы и робкими шагами подошла к качелям, опустившись на колени перед ребёнком.

— Мы ищем одну старушку, миссис Ладагор. Не подскажешь, как нам её найти? — Ребёнок слушал с непонятным выражением лица, словно слова Котори отдавали бредом. Потом запустил руку в карман и извлёк свёрнутую листовку, приглашающую на праздник клюквы с указанием адреса в пределах деревушки. — Спасибо. — Котори коснулась пальцами маски в районе губ, а затем протянула ладонь к щеке ребёнка. Малыш залился краской и улыбнулся самой нежной улыбкой, что она видела. Внутри снова всё дрожало, но чувства смешивались красками на холсте, обнажая то тревогу, то злость, то сострадание.

Когда Котори отступила, Лэс уже бодро стояла на ногах и цепляла носком ботинка песок, пытаясь отвлечься.

— На праздник клюквы?

Бровь урданки выглянула из-под маски изящной дугой.

— В Мулосе тоже бывают культурные мероприятия. Не карнавалы, конечно, но со своим колоритом.

Туман рассеялся настолько, что на дороге вновь распустились указатели. Они зашагали к проспекту. Котори бросила последний взгляд на качели, но они лишь мерно болтались по инерции. Никого.

Праздник местные устроили с размахом. Вероятно, перед ними сейчас находилось самое крупное здание во всей деревне — нечто похожее на культурный центр или спортивный зал. Вся жизнь сконцентрировалась здесь. Люди носились по периметру с клюквенными пирогами наперевес. Кто-то суетился с графинами морса, не сильно огорчаясь, если половина содержимого по какой-то причине проливалась на одежду. К столбам тянулись вывески со слоганами, посвящёнными ягоде: «Рыцарская клятва как клюква: кисла, но полезна», «Ешь клюкву как медведь и станешь сильным», «Клюква в желудке — здоровье в рассудке». Один страннее другого. Может, она забыла, каково это жить и иметь возможность праздновать дни клюквы, улыбки, папоротника?

Их с Лэс неизменно встречали ободряющими возгласами и называли внучками, ведь все присутствующие были по меньшей мере на пятьдесят лет старше. За одним столом разместился средних лет парень, не удостоивший их ни секундой внимания. Он что-то лениво записывал в блокнот и сверялся с часами.

Котори почувствовала на себе недружелюбный взгляд. Старуха с хищным прищуром приближалась с пугающей скоростью, ловко орудуя тростью.

— Я вас не знаю, — прорычала она, продемонстрировав пробелы в верхней челюсти.

— Мы друзья Уилла, ищем его мать, чтобы сообщить, что…

— Здесь нет никакого Уилла. И матерей тоже. За кого вы меня принимаете? В моём возрасте ещё не до детей.

Лэс чуть оттащила её от старухи.

— Ещё? Может, уже? Сколько, она думает, ей лет? — прошептала Котори, поймав такой же недоуменный взгляд урданки. — Прошу прощения. Мы не хотели Вас обидеть. Нам бы только сообщить, что Уилл в порядке, — добавила она громче, обращаясь к старухе.

— Кто он, ваш Уилл? — прокряхтела она.

— Один из немногих врачей здесь.

— Неправда! Нет здесь никаких врачей! Ни одного! Иначе они спасли бы моего мальчика. — В голосе её слышалось отчаяние и такая боль, будто она потеряла ребёнка только вчера.

Лэс приобняла старуху и усадила на ближайший стул.

Теперь неприветливый парень явно заинтересовался: встал и направился к ним. Его разъярённое лицо пугало стариков, и они благоговейно перед ним расступались.

— Фамилия Ладагор Вам о чём-то говорит? — предприняла последнюю попытку Лэс, заметив, как к ним несётся буря.

Руки старухи дрожали, но от звуков имени замерли.

— Она моя соседка. Носит чудесного малыша под сердцем. Он ещё ни разу не толкнулся. Говорят, это знак того, что Хару не наложил на него свои мерзкие лапы.

Котори отступила, пропуская парня к старухе. Ей нужна была пауза, чтобы обдумать услышанное.

— Что здесь происходит? — взревел он. — Вы точно не похожи на сына миссис Курони!

Лэс бодро протянула руку и представила их, объявив, что они абсолютно точно не дети миссис Курони и уж тем более не родственники никому здесь. Парень нахмурился пуще прежнего. Котори знала: она горько пожалеет, что позволила Лэс сказать правду. Что-то шло не так, а утверждение, что они никому не приходятся родственниками, лишь усугубило положение.

— Сын миссис Ладагор был в Мулосе в момент нападения. — Слова Котори вышли на несколько тонов громче и прозвенели по всей деревне, привлекая внимание стариков вокруг. В их глазах стояло непонимание. Казалось, их смутил не смысл, а громкость, с которой это произнесли. По лицу парня же точно прошла расщелина, исказившая его черты осознанием.

— Он…

— Жив, — не стала томить Котори. — Мы должны сообщить его матери, чтобы она не переживала.

— Едва ли она переживает, — горько заметил он, опуская глаза на блокнот в руке. — Сейчас у неё партия в бинго. Уилл так и работает на дельцов?

— Кто такие дельцы? — оживилась миссис Курони.

Парень подхватил старуху под руку, когда она решила подняться, взбудораженная обсуждением. Её взгляд перебегал с Котори на Лэс. Она осматривала их костюмы, не расправляя хмурые морщины.

— Юные леди, что на вас за наряды? Вы похожи на химиков.

Лэс молча оглядела себя и пожала плечами. В голове Котори шестерёнки застряли по вине одной мысли, липкой, страшной. Она решила придержать её до того момента, как старушку не уведут к остальным.

— Миссис Курони, позволите отвести Вас к фонтану из клюквенного пунша? — мягко сказал парень.

— Никакого алкоголя, молодой человек, — отчитала старуха.

— Само собой.

Он отвёл её в гущу клюквенных событий и вернулся к девушкам. Котори воспользовалась возможностью.

—Травма, опухоль…

— Синдром Корсакова. Миссис Курони крепко взялась за бутылку после смерти сына двадцать лет назад.

— Что это за место? — дрожащим голосом спросила Лэс. Она снова начинала бледнеть. Котори её понимала — на ней самой хоть не видно бледности.

Парень предложил Лэс стул и едва успел подхватить её — ноги совершенно отказали в поддержке.

— Форцизия не деревня в обычном понимании. Это хоспис. — Котори оглядела суетящиеся массы. — По большей части для людей…

— С деменцией, — закончила она за него.

Парень утвердительно кивнул.

— И прогерией, — добавила Лэс.

— У нас небольшой штат сотрудников. Мы за ними присматриваем. Это их место. Здесь царит спокойствие. Каждый день мы придумываем новый праздник, достаём им редкие продукты, чтобы порадовать. Каждый день на их лицах такое счастье, что хочется продолжать делать всё это снова и снова, — он осмотрел владения, пристально изучив некоторых пациентов, и повернулся обратно к девушкам.

У Котори дрожали внутренности, сосуды предательски спазмировались, а лёгкие забыли, как вдыхать. По маске текли слёзы, ограничивая обзор. Это место убивало своим отчаянием, но дарило какое-то чувство лёгкости, когда она задумывалась, как каждый день приносит этим людям покой и свет. Она боялась. Всегда боялась дойти до этого. Неважно, насколько молодой она была, страх потерять разум занял островок её мозга и пускал отравленные корни всюду, куда мог дотянуться. Ядро личности, то, что являлось ею настоящей, представлялось сокровищем, даром, который ни за что нельзя выпустить из рук, иначе он растворится в забвении. Она держалась за память, опасаясь, что эта эфемерная сущность ускользнёт — иногда ей это удавалось и Котори накрывал страх. Если исчезнет то немногое, что формировало её, небольшие клочки ткани в черепной коробке, то распадётся и она сама. Столько силы, власти в руках крошечных клеток, образующих её личность, её волю, её сущность.

Её трясло. Она переживала свои страхи секунду за секундой, тонула в них.

Перед рассеянным взором возникла мутная фигура, взявшая её руки в свои. Она что-то шептала, но слова лишились смысла, потеряли индивидуальное звучание. Её щёки ощутили мягкое прикосновение ветра, а слёзы стали высыхать — кто-то снял с неё маску. Чёткость зрения не вернулась, и она закрыла опухшие от слёз глаза. Чувство равновесия её подвело, и в следующий момент её щека касалась чего-то тёплого, а тело поддерживалось кем-то со стороны. Волосы — не её собственные — щекотали ноздри и мягко ложились на шею.

Она простояла так некоторое время, счёт которому не вела. Мутная фигура, похоже, была не против, и Котори воспользовалась гостеприимностью её объятий.

Она успокоилась, но не хотела открывать глаза, снова видеть вокруг всё тот же безжизненный пейзаж, ту же пустошь, ту же безнадёгу. Сбоку раздался голос Лэс:

— Может, дать ей успокоительное? В деревне, скорее всего, найдётся, да, Айлан? — Видимо, парень представился, пока она находилась в полубессознательном состоянии, потому что следом послышался его голос.

— Есть, конечно. Сейчас принесу.

— Не нужно, я в порядке, — собралась с силами Котори. Голос вышел хриплым, но на этом поле она была не властна.

Нехотя растащив веки, она сразу же встретилась с обеспокоенным взглядом Лэс. Она тоже осталась без маски и выглядела слегка потрёпано: под глазами расцвели красноватые пятна, волосы у лица прилипли к коже, а граница между цветами, казалось, стала ярче и агрессивнее. Айлан стоял рядом с ней, придерживая за руку.

Гви она не заметила — оставалось надеяться, что это не он подставил ей крепкое плечо, но рано или поздно придётся расстаться с теплотой под щекой и взглянуть в глаза её временной опоре — по совместительству вешалке. Спасителя выдали волосы, касавшиеся её лица, — тусклые, с посечёнными концами.

Она медленно отклонилась, пытаясь почувствовать землю и поймать равновесие. Перед ней, опустив глаза, стоял Адаэль. Когда Котори отпрянула, он выглядел не более устойчиво, чем она сама. Пальцы гуляли по поясу с ножнами, волосы растрепались больше обычного, и на плече лежали мокрые пряди.

Она не сразу заметила, но на друге не хватало платка, а вот в её пальцах он был явно лишним. Мокрый от слёз. Должно быть, Адаэль протянул ей тряпицу, пока она пользовалась его плечом в качестве подушки. Загадкам пришёл конец: под платком делец прятал пренеприятный шрам от верёвки. В другое время она бы и не обратила на него внимания, но сейчас зрение обострилось и ловило каждую болезненно-бледную складку, оставленную пенькой. Она аккуратно вложила платок в его руку и отступила назад, стараясь оторваться от шрама, отпечатавшегося в памяти на долгое время. Его вздёрнули, но он выжил. Это рождало целый рой вопросов, которые Котори, вероятно, никогда не задаст.

— Я отведу вас к матери Уилла. — Айлан заполнил образовавшуюся паузу.

— Мне на сегодня хватит, идите без меня. — Хрипотцы в голосе чуть поубавилось. — Подожду вас на западной окраине.

— Я должен сходить. — Адаэль всё ещё выглядел растерянным, в интонации скользили оправдания.

Котори не задерживалась более на площади. Проходя мимо внушительного чана клюквенного пунша, она поправила сумку и проверила замок, прощупав снаружи содержимое. Всё цело, всё на месте. Она отогнала дурные мысли и бодрым шагом направилась к границе деревни, не концентрируясь на ноющем чувстве в костях.

Её маленькая шайка показалась через пятнадцать минут. Айлан оставил их за несколько домов до границы и издалека махнул Котори. Неужели он проживёт всю жизнь так? Убьёт молодость в забытой деревне среди тех, кто его даже не узнаёт. Ей и без того хватало тем для размышлений — черви надоедливых мыслей лишали сна с завидной регулярностью.

Лэс приблизилась первой. Привычный румянец играл на двухцветных щеках.

— Как ты?

— Не терпится оказаться в Скульде, чтобы больше не напарываться на такие места. Как там миссис Ладагор?

— Убеждена, что сын скоро вернётся из школы. — Урданка помрачнела, и Котори мгновенно пожалела о вопросе. Будто она ожидала другого ответа.

— А что в тех личных делах такого особенного? — Она предприняла попытку сменить тему, но сделала только хуже. Лэс ссутулилась, точно папки в её рюкзаке резко потяжелели.

— Это. Личное.

— Извини. Не стоило. — Котори отвернулась от неё, не в силах вбирать более это ужасное чувство вины.

— Мне нужно узнать, что произошло в тот день, когда хоми вырвался на свободу.

Зубы тихонько скрипнули от трения, но она всё же нашлась с ответом.

— Помню тот день. Суета, потерянность. Впервые в жизни это казалось благом. До поры до времени.

Лэс прикрыла глаза, брови дёрнулись, вероятно, синхронно с уголками губ, которых не было видно под маской.

— Нам надо раздобыть вам сменные фильтры и трубки. — До Скульда много дней пути, в течение которых вся компания надышится хоми вдоволь. Похуже, чем она сама. Даже для Гви это чересчур жестокая участь, хоть и соответствующая.

— Некогда искать. Тем более без новых поставок шанс найти запчасти невелик. — Адаэль подкрался, пока они разговаривали. Он до сих пор избегал её взгляда.

— И что же ограничивает нас по времени?

— Твоё здоровье. — Вряд ли делец этого добивался, но прозвучало обвинительно. Да и проблема заключалась не в этом. Уж Адаэль-то лицезрел овис во всей красе на протяжении нескольких лет и рискнул бы своим здоровьем только по веской причине.

Она его сейчас не переспорит, но пара бессонных ночей, наполненных сухим кашлем, переубедит дельца. Какая бы причина ни стояла за его упрямством.

Лэс и Адаэль зашагали к горизонту, где солнце устало отправлялось на покой. Котори остановила Гви, уперев руку в его широкую грудь. Он, не смутившись, покорно остановился, ожидая, скорее всего, худшего. Она потянула на себя его безвольную руку и вложила в ладонь склянку из тёмного стекла.

— Ты этого не заслужил, — прошипела Котори. Он не заслужил такой лёгкой смерти, сегодня она это поняла.

Ступив за пределы этого странного (ужасного, милосердного, неестественного) места, Котори вздохнула чуть свободнее, будто возложенные на грудь свинцовые плиты пошатнулись и съехали, позволив грудным мышцам оправиться.

В десяти минутах ходьбы от деревни дорогу перекрыл караван. Нагруженные лошади, верблюды и ослы недовольно обменивались мнениями о своих наездниках, размахивающих хлыстами и бичами. Причудливые наряды покрывали костюмы торговцев. Шёлковая ткань сминалась под седлом, вышитые золотыми нитями узоры горели в лучах солнца, обжигая глаза своей многочисленностью. В конце каравана, к которому её чудаковатая компания и подошла сперва, бесились отпрыски с бесконечной энергией, перескакивающие через ослов, будто перед ними находилось не животное, а спортивный снаряд. Ни шанса, что здесь кто-то ещё её помнит, но ближе к середине Котори выхватывала взглядом отдельные протянутые к ней руки, точно узнавшие её просили милостыню — стандартное приветствие для необъятной семьи Магри.

Урданка нервно тянулась к рюкзаку каждые секунд десять, проверяя сохранность вещей, что не могло не вызвать невольную улыбку. Один из черноволосых мальчишек, укутавшийся в тёмно-фиолетовые одежды — редкий цвет для отшельников — с персиковыми вихрями, разбегающимися по ткани, схватил Лэс за рукав, выпрашивая еду. Золото костюма девушки привлекало жадное внимание не только детей. Повезло, что знакомые Котори унимали всеобщее предвкушение наживы, пока не случилось чего похуже, чем доводилось видеть ей самой.

Адаэль выглядел не менее напряжённым, постоянно запуская руку в платок на шее, который он теперь надел поверх костюма, чтобы всегда иметь занятие для пальцев. Парень скрывался за спинами Лэс и Гви, не приветствуя караван, хотя несколько рук отчётливо тянулись именно к нему по неизвестной Котори причине. Их дела с Магри закончились несколько лет назад, и исходом последней сделки стала она. Так казалось.

Гви завоевал внимание ребятни, как только с его губ сорвались лживые речи о святых, древние истории о чести, храбрости, справедливости — всё, как любят дети. Взрослые бросали на него тревожные взгляды, ничуть не уступая Лэс. Торговых людей не так просто пронять историями о честности и добре.

Магри возглавлял шествие, взобравшись на крышу небольшого карта. Его голову венчала синяя шляпа с подгибающимися на ветру полями, удлинёнными сзади. На брезентовой крыше он чувствовал себя как птенец в родительском гнезде: ноги подогнуты в удобной позе, руки расслабленно болтаются, словно ничто не могло сбросить его с трона. Пока он не заметил Котори.

Карт резко затормозил, из хвоста каравана донеслись ругательства, заглушённые ржанием. Магри скакал глазами по Котори и её окружению, суетливо ища способ спуститься.

Насколько она помнила, расстались они с торговцем на хорошей ноте, поэтому видеть его столь напуганным казалось подозрительным. Котори двинулась вперёд, чтобы подстраховать старика, но тот, уже начавший спуск, подтянулся обратно на перекладине крыши и предпочёл противоположную сторону карта.

Конечно, она не была с ним мила никогда, но чтобы настолько… Много воды утекло. Она побледнела, ожесточилась под пылевыми бурями, но всё же не считалась угрозой ни в чьих глазах. Чего не скажешь о её спутниках. Обеспеченная урданка приняла суровый вид, осознав уязвимость своего положения, и теперь с приподнятым к небу подбородком следила за опасливыми попытками детей приблизиться под её испепеляющим взглядом. Парни и в светлые дни выглядели хмурыми статуями, а теперь и вовсе растеряли обаяние, заметив неприветливый вид Магри.

— Gaudeo videre res bene[2]. — Котори сдёрнула силиконовую перчатку и протянула неохотно приковылявшему торговцу руку.

— Et tu quoque[3], — дежурно ответил Магри и вяло пожал предложенную руку. — Медная фосса снова в пути?

— Беды нагоняют.

— От них не убежать надолго, — сокрушённо ответил старик. Вокруг его ног плясали струйки пыли — вестники скорой бури. До фавел следовало добраться до того, как разразится шторм. По одному бедствию на сезон, а их уже накрыла земляная волна чуть более суток назад.

— Не одолжишь пару скакунов? Мне нечем платить, но…

— Нет! — слегка скатился в крик Магри. Зычный голос выдал небывало высокую ноту. Он тут же обернулся к каравану, высматривая нечто среди членов семьи.

Взгляд упал на прутья решётки, мелькнувшие меж усталых торговцев. В сердце каравана билось нечто живое, слышался звон металла. Шелка сомкнулись плотным рядом, загородив обзор.

— Дикие звери, — приметил её замешательство старик. Его шляпа съехала, и пласт ткани прикрыл один карий глаз.

— Надо полагать, вы не в фавелы держите путь. Каритас?

Магри слабо кивнул, выпутываясь из полей головного убора. Взгляд его всё время метался где-то за правым плечом девушки, а вот она от него не отрывала глаз, выискивая в морщинах некую правду. И вариант остался один.

— Лусо, а старик ведь не изменился вовсе. Подойдёшь? Глаза у него как были, так и остались слабоваты. Он хочет и на тебя посмотреть.

Магри пробрала дрожь, и по рядам каравана пробежала синхронная волна паники.

За спиной скрипел песок, и с каждым шагом сзади нарастали перешёптывания.

— И я рад его видеть. — Дружелюбные интонации, казалось, напугали Магри только пуще.

Двое одарили друг друга таким взглядом, будто перебросили раскалённое чугунное ядро. Какие бы дела они ни вели, Котори в них посвящать не полагалось.

Она отвлеклась от лицезрения повисшей между Адаэлем и стариком неловкости, когда обнажённых пальцев коснулось нечто тёплое и мягкое, обвив их точно нежная ткань. К ней беззаботно подплыла девочка лет пяти, чьи тёмные волосы шёлковым полотном ложились на плечи. Голубые глаза — чересчур бледные на смуглой коже — поймали не менее светлые радужки, напомнив пристальный взгляд Нарии, умевшей с такой же ловкостью подкрадываться, когда Котори тонула в мыслях.

Девочка крепче сжала ладошку, словно пытаясь прощупать пульс сквозь огрубевшие пальцы. Второй рукой она дёрнула за кишечную трубку, и внутри колыхнулась боль. Котори, не отрывая взгляд, не дрожа, не дыша, приспустила маску. Малышка испытующе оглядела её черты, скользнула по волосам, выпавшим из слабого хвоста.

— Пусть они останутся на привал с нами, — властным голосом объявила она.

Из каравана к гостям уже летела пухлая женщина в простом наряде из разноцветных лоскутов.

— Прошу прощения, vir meus[4], — выдавила она, запыхавшись. — Я сейчас же уведу Ратею.

Магри оторвался от дельца.

— Если дочь просит, я не могу отказать.

Дрожь его голоса растаяла, превратившись в уверенность, не напускную, а абсолютную, мешавшуюся с хитростью торговца в ожидании наживы. Его загнали в угол, как дикого зверя, но теперь он знал, как выбраться и заставить хищника пожалеть о своём выборе.

[1] Перефразированная цитата из романа «Война и мир» Л. Н. Толстого: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, ошибаться, начинать и бросать… и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость».

[2] (мулосск.) Я рада видеть, что дела идут хорошо.

[3] (мулосск.) И у тебя.

[4] (мулосск.) мой муж

Глава 6. Лэс. Город призраков, протягивающих руки к свободе

Никогда в жизни Лэс не приходило в голову, что кухама, кочевники, окружат её кольцами питона и придвинут поближе к фосфорному освещению. Складная лампа, напоминающая комплекс сталагмитов с наиболее высоким элементом по центру, заливала мягким белым светом первые пару рядов, а во тьме скрывалась остальная — куда более значительная — часть каравана.

Им любезно предоставили дорогие ткани в качестве ковров, хотя лица нескольких торговцев скривились в ухмылке и с губ сорвались крепкие ругательства. Они наивно полагали, что путники не владеют южным диалектом мулосского, распространённого на Ажарской возвышенности. Огромное упущение. Хотя по большей части к их команде это и было применимо, к Лэс сия неосведомлённость никак не относилась. Пусть используют верданский, скульданский, даже мударе[1]. Она знает их все в совершенстве.

С дельцами обходились чуть вежливее. Дети, в том числе Ратея, дочь главы каравана, окружили Котори и по очереди перебирали крошечными ловкими пальцами её хрупкие бесцветные волосы. Девушку, похоже, это ни в малейшей степени не смущало. Едва заметно улыбаясь, она пересказывала им некие байки со времён бытности дельцом. Теперь статус её зыбок. Без Мулоса нет и дельцов, и от обоих отвернулась всякая удача.

Лусо оставил подругу ещё несколько минут назад и на чересчур повышенных тонах рассуждал о делах с Магри. Слышали их перепалку решительно все. Несколько раз торговец упомянул лесопилку и небывалую партию древесины, зависшую в Мулосе по причине нехватки рабочих рук. Временами старик посматривал на дочь и трижды подбирал слова, прежде чем ответить дельцу. Их точно связывали некие торговые договорённости. Сперва Лэс беззастенчиво подслушивала, но ей быстро наскучило следить за их рваным диалогом. К тому же обделённым на яркие слова. Пару раз проскакивали жёлто-лимонные и красновато-древесные буквы, но не более того. Речь их была груба и примитивна.

Их верующий спутник собрал вокруг себя небольшую группу последователей и предлагал задать вопросы о святых. План сработал бы лучше, если бы он владел парочкой других языков, кроме мулосского. Лэс с удовольствием и слегка преувеличенной гордостью взялась за перевод.

— Ты видел святых? — страждуще спросила средних лет женщина с беспокойным младенцем на руках.

— Конечно. В хлопанье крыльев бабочки. В плеске воды, бьющей из глубины. В пылевых завитках ветра. — Гви говорил слишком неуверенно для священника. В Урде его коллеги выступали перед толпами, прославляли Хару и владели волей и вниманием людей. Мулосский паренёк с трудом не запинался на словах длиннее трёх слогов и глотал окончания, отчего речь его превращалась в слабо понятную кашу, которую тем не менее уплетали текущие слушатели. Лэс чувствовала, с чем связано немыслимое притяжение. Слова Гви пёстрыми пятнами капали в умы, буквы удивительным образом подходили соседним по цвету, будто их подбирали по схеме сочетания, а в голове они ещё и расходились нежными переливами оттенков.

Спор между дельцом и Магри завершился на высокой ноте. Отнюдь не любезной. Лусо метнулся в шатёр из одуванчиково-жёлтого шёлка и скрылся за связанными между собой створками. Котори проводила его взглядом и, не задерживаясь более у лампы, направилась к своему лавандовому пристанищу в сопровождении ребятни.

Не стоило оставаться в окружении каравана без прикрытия дельцов. Лэс учтиво поклонилась парочке человек и поблагодарила за гостеприимство на южном диалекте, отчего у вздорных торговцев от гнева свело мимические мышцы. Она улыбнулась Гви, когда он поднял глаза в ответ на толкотню и перешёптывания. Парень зарделся и тотчас вернулся к истории — что-то про быка в пустыне.

Юркнув в безвкусный серый шатёр, она извлекла из рюкзака личные дела. Читать удавалось редко, да и некоторые документы выглядели ничуть не лучше шифровок отменного качества. Информацию на этих страницах разве что не успели сжечь или закопать, но выуживать факт за фактом было не легче.

Шаг за шагом она восстанавливала картину двадцатилетней давности, оживляя день, когда хомимицетин утёк из лаборатории, случайно то вышло или нет. Им внушили историю о том, что роковой эксперимент вышел из-под контроля три года назад. То оказалась неправдой. Лэс помнила день, когда всё изменилось. Мир ещё не понял, что произошло, но для неё рухнула Вселенная. Отец велел держать океан внутри, и она держала. Теперь ей хватало сил узнать правду и открыть её остальным.

Хронология рушилась и возрождалась под её пальцами, пробегающими по строчкам в документах. Если есть шанс, что законсервированные в лаборатории люди пережили мучительные двадцать лет вопреки всем попыткам их похоронить, Лэс откопает истину. Если придётся влезть в лабораторию, она это сделает.

Очевидцев оказалось всего четверо, все урданцы, что подтверждали и личные дела, хотя уж это Лэс знала и без дополнительного источника информации. Несмотря на национальность учёных, паутинные нити, невидимые, но крепкие, вели в Скульд. Она страстно желала, чтобы такого рода исследования были по плечу урданской науке, но это невозможно и двадцать лет назад, и сейчас. Скульд опустил — точнее, начал приготовления к этому — занавес примерно в то же время, как произошла настоящая утечка. Они знали и защищали свои территории от медленно расползающегося по миру яда. Понадобилось семнадцать лет, но работа хоми завершилась сокрушительной победой.

Чтобы ещё раз перебрать в голове факты, Лэс начертила на чистом листе прямую, отметив критические точки истории. Она знала, когда случилась утечка, где это произошло (в одной из лабораторий Урды, хотя в этом она несколько сомневалась), но не подозревала, как вышло, что смертоносное соединение дотянулось до каждого жителя планеты. Для этого ей придётся вытерпеть неприглядных попутчиков. Под Диролем, столицей Скульда, её ждёт офис компании-спонсора исследований, чью лабораторию отрезали от мира. Лага Тек превратилась в её личную путеводную звезду на ближайшие недели.

Лэс сгребла документы в рюкзак и положила его под голову, примостившись в спальном мешке. Ветер дёрнул створки шалаша, и в глаза ударил фосфорный свет. Караван шумно отходил ко сну. Когда серые тканевые стены её убежища утонули в темноте ночи, Лэс поняла, что на сегодня торговцы оставили дела и предались отдыху. Значит, и ей стоило.

Утро выдалось отвратительным. Она привыкла просыпаться легко, но в этот раз тело ныло всю ночь и разум не думал слушаться и отдаваться сну. Её терзали кошмары, окрашенные в ядовито-яркие цвета. Неоново-зелёные бактерии заползали в спальный мешок и своим хищными ртами, коих у них быть не должно, разрывали её на кусочки. Застарелый фильтр пропускал яд в лёгкие, и призрак грядущего отравления уже высился над ней. Точнее, это была Котори. Заснув ближе к утру глубоким сном, Лэс оказалась разбужена дельцом. Девушка нависла над ней, стоя на коленях, и трясла спальный мешок так, что кошмарные бактерии представлялись не таким уж плохим сном.

— Недосып отрицательно сказывается на работе глимфатической системы[2], — бормотала Лэс сквозь сон.

Котори дёрнула мешок яростнее. Растащив веки, Лэс заметила, как в глазах девушки отпечаталась тревога: серая радужка будто выцвела на полтона, борозды морщин на лбу превращали её в старуху, челюсть она сжала до противного скрипа в зубах.

— Они ушли! — внушительно сказала она. Лэс недоумевала, чем подобное обстоятельство может расстраивать. Признаться, она и сама была уверена, что караван оставит их — знакомство не задалось совершенно.

Лэс приподнялась на локтях. За плечом Котори, в дверях, стоял Гви с сумкой в руках. С молнии свисал металлический цилиндр со стеклянным наконечником — лазер неплохой, но ручной работы. И всё это едва ли вещи скромного священника. Да и оливковый цвет сумки Лэс помнила хорошо — уж цвета она не забывала. Гви держал вещи Лусо.

Пешком, на голодный желудок и с тяжёлым сердцем до Каритаса, благотворительного города, добираться пришлось пять часов, ставших самыми мучительными в её жизни. После часов в Форцизии. Деревню она вспоминала с разрывающей голову болью. До Каритаса они шли в тишине. Котори срывалась на бег, задыхалась, едва успевала отдышаться и снова бросалась в бой. Будь Лэс покрупнее, предложила бы взять дельца на руки, лишь бы не видеть, как трудно ей даются перебежки и ходьба в скоростном темпе без передышек.

— Он мог уйти с ними, например, за запчастями, — робко предположила Лэс, когда они подходили к городским воротам.

Средних размеров — по меркам типичных городов вне Мулоса — поселение обнесли металлическими листами, вероятно, защищавшими от пылевых бурь. На ребристой поверхности расцветали узоры: от махровых тюльпанов до пухлых баобабов. Первые она не видела вживую, зато вторые до сих пор встречались повсеместно на территории Урды. Жёсткие стволы омертвели и замерли во времени, чем не преминули воспользоваться маркетологи, превратив заросли баобабов в детское развлечение. Величественные деревья, некогда бывшие символом жизни, пали и переродились верёвочным парком.

— Без вещей? — Котори тяжело дышала, настолько, что из её голоса пропали саркастические нотки.

Лэс знала их от силы несколько дней, но и ей хватило внимательности заметить, что двое дельцов глубоко уважают и ценят друг друга, что, похоже, не всегда устраивало обоих. Они оба вызывали в ней мертвецкий холодок, особенно после каменного леса, где между ними выгорела земля. Тем не менее трудно было не проникнуться крошечной частицей тепла, когда Лусо утешал подругу в церкви, полагая, что никто не смотрит, и в деревне, после панической атаки Котори.

Объятия. Лэс боролась с этим чувством, она уповала на костюм, скрывавший её кожу, но досада от ввода в обиход надёжной защиты росла. В Урде не принято снимать костюм без крайней необходимости, поэтому она не могла взять шершавую руку отца в свою изрезанную цветами ладонь. В Мулосе законы отличались зыбкостью, и она то и дело порывалась взять за руку любого, кто согласится.

— Хочешь сказать, караван забрал Лусо? — Лэс хотела было добавить в голос обеспокоенности, но вышел и так весьма нервный вопрос.

— Адаэля, — поправила Котори. Лэс не стала уточнять. Почему-то тот факт, что делец мог представиться ненастоящим именем, её совершенно не удивил. В конце концов, это исключительно его дело.

— Где начнём искать? — Гви дрогнул под взглядом Котори. Он редко включался в диалог, но всегда получал исключительную дозу ненависти, плескавшейся в глазах девушки. Отзвуки понимания окрашивали его лицо в серо-усталые оттенки отчаяния. Руки потянулись к нему в попытке утешить, но Лэс быстро отдёрнула непослушные конечности. Не то время, не то место, не те люди.

Ворота не охранялись, да и местные жители выглядели миролюбиво. Этническое разнообразие пёстрым ковром расходилось по улочкам. Впервые за всё пребывание в Мулосе повсюду слышались смех и оживлённая речь. Лэс вдоволь прониклась атмосферой безысходности: она впиталась в кости, распространилась по крови хуже сепсиса, в отличие от которого тоска и печаль не вымерли.

Осматривая окрестности, Лэс едва не споткнулась, зацепившись ботинком за нечто твёрдое: поверх липкой пыли было уложено резиновое покрытие в изумрудную крапинку, что снижало загрязнённость воздуха и препятствовало коррозии материалов под слоями пыли. Вдоль углов зданий тянулись чёрные, как бездна, губки для очистки воздуха — разработка Вердании, осевшая в стране и недоступная никому в мире, любезно разместилась в благотворительном городе. Над крышами виднелся купол с навершием в виде причудливого символа — переплетение ветви и цепей. Настоящая ратуша! В центре нейтральных территорий!

Лэс прикрыла бы руками рот, если бы не массивная маска, толку от которой, правда, сейчас немного.

— Если Адаэля увели против воли, можем обратиться к жандармам. — Она указала на пару праздно шатающихся по улице мужчин в бездонно-чёрной форме под прозрачными костюмами.

У Котори вырвался едкий смешок. Ничего нового, но всё так же обидно.

— Можно рассказать им, что мы как раз сбежали из города, который захватили правительства стран, именующих себя здесь королями.

— Как здесь проводятся сделки? — Голос Гви прогремел над головами девушек. Котори не заинтересовалась, но Лэс подступила ближе.

— Чем это поможет?

— Каравану на такое количество человек понадобится провизия. Почему бы не взять её в благотворительном городе. — Священник всё время смотрел поверх Лэс, точно выискивая кого-то в толпе.

— Отличная идея! — обрадовалась Лэс.

— Безобразная идея, — заключила Котори. — В Каритасе всё бесплатно, такова политика Урды и Вердании.

— Всё-всё? Еда, жильё, товары? — Лэс недоумевающе перебирала вещи, за которые привыкла платить. — Звучит слишком…

— Сказочно, — подхватила Котори. — Даже для тебя, молекулярный филолог?

Лэс насупилась. На хамство она бы смогла ответить, но Котори ухватила суть проблемы, которую не развеять крепким словцом.

— Даже для меня, Бледный жнец. — Вышло как-то пафосно, а не обидно. Девушка повела углом рта, и призрак улыбки озарил поджатые тонкие губы.

Маленькая выходка Лэс разрядила обстановку, плечи дельца расслабленно упали.

— Стоит проверить детские магазины. Магри не упустит шанс порадовать дочь. Это наш лучший вариант.

Лэс присмотрелась к дружелюбным лицам вокруг. Приторно весёлым, до тошноты добродушным, сладостно гостеприимным.

— В Каритасе есть магазин сладостей? — осенило её. — Начнём оттуда.

Квартал за кварталом они исследовали аккуратные улицы города. За короткий срок Лэс посетила три настолько разных населённых пункта, что пазл, составляющий культуру нейтральных территорий, отказывался складываться. Пыльный Мулос с его сделками и дельцами. Форцизия, погрузившаяся в пучину эфемерного счастья и вполне конкретной безнадёги. И мирный Каритас с калейдоскопом картин спокойной жизни и круговертью счастливых лиц. Каждое место было неправильным. По-своему, но неправильным. Даже Каритас, живущий вопреки бедственному положению во всём регионе. Что-то в песнях торговцев, бесплатно раздающих с прилавков еду, отдавало фальшью. И то была не игра на гитаре.

Они проходили мимо телеги мясника. Одной вымершей E. coli известно, где он взял столько свежего продукта, переливающегося всеми оттенками красного, даже чересчур насыщенного. Торговец умело жонглировал тесаками, рассекающими воздух с такой же лёгкостью, с какой они, вероятно, разрезают мясо. Опытность жонглёра напомнила о рыжем великане, Вакене, ловко обращающимся с булыжниками. Обращавшимся. Она не знала, какова его судьба, как захват Мулоса отразился на нём.

Котори тяжело уронила ладонь на прилавок. Вокруг запястья она повязала платок друга цвета кротового меха, чьих краёв будто коснулся зимний закат. Между пальцами блеснули монеты, покатившиеся по деревянной поверхности к торговцу. Тот отвлёкся, и безжалостное лезвие настигло цель. На мёртвое мясо закапала разгорячённая кровь.

Запустив руку в сумку, Лэс нащупала папки, скользнула в обход и, отодвинув пробирки с образцами воды из Маака, извлекла небольшую аптечку. Прошедшие практику пальцы сомкнулись на игле и отточенными движениями зафиксировали края раны кетгутом. Торговец не успел ни испугаться, ни вскрикнуть от боли, ни осознать, что только что произошло.

— Теперь можешь спрашивать. — Лэс отступила, пропуская Котори.

— Здесь сегодня проходил караван или занятный такой старик в шляпе и с маленькой дочкой?

Торговец нервно закивал, едва не срывая атлант с эпистрофея[3]. Подняв руку с перевязанным пальцем, он указал на торговый ряд на противоположной стороне.

— Тебе стоило взять за это деньги. Врачей в Мулосе штуки три всего. — От изогнутых бровей Котори исходило напускное недовольство, когда девушки отошли от мясной телеги.

— Не использую знания для заработка.

— Именно так люди и делают. Удобно, когда вырос в условиях, в которых можно проявлять благородство.

— Я не буду требовать плату за то, что прочитанные мною учебники спасли жизнь, — отрезала Лэс. Её поверхностные знания многих областей приносили слабые, редкие плоды, что само по себе являлось наградой всякий раз, когда стройные факты преобразовывались в материальную руку помощи.

— Симпатичный шов, — бросила Котори и зашагала к магазину сладостей по другую сторону улицы. Лэс зарделась и, потерев маску в тех местах, где под слоем чужеродных материалов скрывались щёки, направилась следом.

Не то чтобы в её стране не принято было потворствовать невинному баловству, но трёхэтажных лавок, переполненных конфетами всех сортов, ей видеть не доводилось. Сладости разве что не вываливались из окон прохожим на головы. Внутри кружились запахи шоколада, жжёного сахара и доброго десятка ароматизаторов, ничем, впрочем, не уступающих растительным аналогам, как Лэс могла помнить. По всему зданию шли каналы, бурные воды которых представляли собой шуршащие потоки карамельных фигурок, кочующих от покупателя к покупателю. Вдоль стен росли каскады затейливых приспособлений, построенных, чтобы продемонстрировать, как мощь физики сдаётся под натиском сладкой лавины. Рычаги, клапаны и шестерни трещали под давлением сахара, принявшего столь удивительно разные формы. Под потолком сияла люстра из расположенных под разными углами леденцов, украшенных белой спиралью. Мягкий свет не расплавлял сладости, а выгодно подсвечивал края, создавая эффект сотни закатных солнц.

В принципе ничего хорошего в том, что сквозь фильтр пробивались ароматы, но желудку это понравилось ещё меньше. Он жалобно заскулил, вращаясь внутри Лэс, как непослушный зверёк.

— Ещё раз пискнешь — куплю порошковую еду. Без соли, — процедила она.

Котори обернулась к ней, вздёрнув брови до середины лба.

— Это я желудку, — торопливо поправилась Лэс.

Брови дельца взлетели ещё выше, губы сложились в бледную линию, она закивала так, будто голова громоздилась на пружине.

— Всё ясно. — Котори поспешно отвернулась, высматривая продавца.

Гви занял альков, его чёрная коса спускалась к автомату, изрыгающему пралине — нежно-коричневая масса с верхушкой из грецкого ореха, похожего на миниатюрную корону. Лэс с трудом оторвала взгляд от шоколадного омута, напоминая себе, что в её распоряжении ровно ноль чистых кишечных трубок.

Котори общалась с продавцом, активно жестикулируя, чтобы изобразить шляпу на голове Магри и рост его дочери. Собеседник многозначительно кивал на каждое слово, а в конце речи протянул девушке свёрток, так ничего и не сказав, но примерив широчайшую улыбку.

Делец вернулась к ним и вручила Лэс кулёк цвета хромовой зелени[4]. Внутри пересыпались и ударялись друг о друга конфеты, она знала это и без вскрытия. Кулёк скрылся в кармане рюкзака. До лучших времён.

Когда они вышли из лавки, Гви обеспокоенно крутил головой, следуя взглядом за отдельными прохожими.

— Что не так? — Лэс поднялась на носочки: в глазах парня правила тревога.

— Эти люди. Одни и те же лица, куда бы мы ни пошли.

— Как много? — Котори отодвинула их общее гложущее прошлое. Ясные серые глаза взирали на Гви.

— Все.

Прелестный город. Таким она и представляла культурный центр среди пустынных нейтральных территорий. Ужасающе мирный и подозрительно гостеприимный. По наблюдениям Лэс, они находились в центре обнесённого металлическим забором города.

Впервые она видела Гви настолько напряжённым. От нескончаемого движения его глаз начинало укачивать; рукава в районе ладоней смялись, поскольку он сжимал их пальцами до того сильно, что ногти, должно быть, несмотря на тканевую прослойку, впивались в ладонь. Он согнулся и протянул ладонь к животу, будто нечто терзало его изнутри, но, поймав взволнованный взгляд Лэс, мгновенно выпрямился и расположил руки по швам.

— Я хочу помочь, — прошептала Лэс, — но здесь нельзя оставаться. Иначе искать придётся уже нас.

Образ сказочного города полностью рухнул, когда пешеходы синхронно остановились и развернулись ко входу в магазин сладостей. На их компанию будто указывали невидимые софиты.

Котори молчала и не шевелилась, придумывая некий план. Может, она и не вносила заметки в мысленный журнал, как Лэс, но это выражение лица урданка помнила отлично — так её саму описывал отец после минут задумчивости. Зафиксированный на одной точке взгляд, чуть напряжённые желваки, угрожающе нависающие надбровные дуги с едва прорисованной складкой между, ноздри шевелятся при каждом вдохе более явно, чем обычно. Sura ya uso yenye nia kali[5], как говорил ей отец, сопровождая это шуткой, что окружающие пугаются такой решимости во взгляде. Она могла оставаться в своих мыслях часами, если бы её вечно не выдёргивали из процесса зарождения гениальной идеи. Лэс ненавидела это чувство разрыва сознания, остановки потока схем и планов, но и позволить промедление сейчас не могла.

— Он вёл меня на убой, верно? — Её лицо оставалось спокойным, будто с этой мыслью она жила давно, от озвучивания ничего не изменилось.

Тем не менее вопроса оказалось достаточно, чтобы вывести дельца из задумчивого состояния. Маска Котори заунывно скрипела, пока девушка втягивала воздух. Она потупила взгляд и всмотрелась в толпу, избегая стоящей перед ней Лэс.

— Можешь не отвечать. Я и не надеялась.

Любезность дельцов с момента побега не оставила сомнений, что Лэс с ними в связке лишь в качестве груза, удачно попавшего в руки по пути в Скульд. Чем бы ни объяснялась её ценность, это могло подождать до более подходящей обстановки.

— Уходим с улиц. Справа переулок, — напутствовала Котори, шагая в указанном направлении не выдающей тревоги походкой.

— Там тупик, — стыдливо заметил Гви, видимо, ожидая укоризненного взгляда от девушки. Удивительно, что он успел запомнить сеть улочек, пробыв здесь так же недолго, как и все они. Будто продумывал план отхода заранее.

Котори перед ними остановилась. Выглянув из-за её плеча, Лэс узнала причину: в паре улочек впереди энергично махал шляпой Магри, зазывая их.

Сзади хлопнула дверь магазинчика и раздался шорох быстрых шагов, преследующих одну цель. Одна, две, три пары ног сотрясали землю. Не оборачиваясь и инстинктивно схватив за руки спутников, Лэс рванула к торговцу. Дважды им повторять не пришлось, и через мгновение они мчались стройным рядом к переулку, на который указывал Магри.

Завернув за угол, Лэс бросила взгляд на преследователей, но вид заслонила выросшая за секунду стена, отделившая переулок от соседних улиц с обеих сторон. Они очутились в каменном ковчеге с человеком, от которого меньше всего ожидали подобной услуги. На плечи Магри накинул потрёпанное кожаное пальто, чтобы скрыть приметные цвета своего костюма. Из-за полы выглядывали проницательные голубые глаза.

Котори молниеносным движением извлекла из сумки на поясе кинжал Адаэля. Грязно-коричневая дуга зависла над горлом торговца. Впервые она выглядела пугающе не из-за бледности, а из-за серого пламени, бушующего в глазах, обжигающего, беспощадного, разъярённого по-звериному.

— Не при дочери, пожалуйста. — Старик дрожал в припадке, царапая подушечки пальцев о кирпичную стену, к которой его прижали.

— Где он? — с холодной уверенностью произнесла Котори, всё же чуть ослабив хватку.

На девочку сзади она не смотрела. Лэс слегка прикрыла малютке обзор и отвлекла её своей двухцветной ладонью, стянув золотистую перчатку. Девочка водила пухлым пальцем по извилистой границе двух культур, Лэс с трудом сдерживала неуместный смех, до того щекотно бегали по руке ловкие пальцы.

— Где он? — повторила Котори с утробным рычанием в голосе.

— Продал! — завопил Магри, неудачно дёрнув шеей и напоровшись на клинок. — На лесопилку в Шестерне. У них дефицит рабочих рук после недавней крупной поставки.

— Зачем?

— Что зачем? Я же объяснил! — Глаза торговца перескакивали с Лэс на Гви, но ни разу не остановились на Котори. Он умолял о помощи.

— Зачем ты его продал? — Ровный голос девушки бумерангом бился о стены переулка и точно попадал в цель: колени старика подгибались, лезвие теперь упиралось в подъязычную кость. — Вы вели дела, верно? Даже после меди. Чем вы торговали?

Магри впился взглядом в Лэс, надеясь увидеть дочь. Благо та всё ещё забавлялась с ладонью девушки, рассматривая её как маленькое чудо. Она единственная так смотрела на Лэс — с восхищением.

Котори сделала полшага ближе и задрала кинжал так, что торговцу стало трудно глотать.

— Чем?

— Девушками! — выпалил он. — Через Тёмных дельцов! — Внутри Лэс рассыпались в прах кости, кровь загустела и закупорила сосуды, мозг разом лишился кислорода и глюкозы и, должно быть, снабжал её галлюцинациями, умирая.

— Девушками? — прошептала она, задавая вопрос себе, потому что знала: Магри подтвердит сказанное. Он бы ни за что не соврал так гадко перед дочерью, да и с кинжалом на шее. Его загнали, и он сдался, выдав страшную тайну.

Караван вместе с дельцами торговал девушками. Она читала в древних текстах о мудрых, временами безжалостных кочевниках, но такого представить не могла. В голове всплыли все безумные слухи о регионах Мулоса, где среди урданцев и верданцев властвует беззаконие. Теперь мерзкие сплетни звучали правдоподобно. Что бы там ни происходило, градус жестокости и безумия ничем не ограничивался.

В её маленьком мире не торговали людьми, не отлавливали женщин на продажу. Её мира не существовало. Прутья, из которых состояла её воля, её мировоззрение, ломались один за другим. На губах застыл вопрос. Выходит, и её могут продать? Как мешок, как груз, как материал, подходящий только для одного. И как дышать, зная, что в глазах людей ты всего лишь товар?

— Ты знал, что Батас со мной сделал, и всё равно не упустил возможность поторговать душами? — Гортанный звук окрасил воздух в алый.

Магри не ответил, будучи на грани обморока.

Гви оторвал малышку от Лэс и, подбросив, усадил на широкие плечи.

— Я отведу девочку к матери. Делайте, что нужно. — Он не сомневался, интонации шептали Лэс, что священник только что отпустил цепных псов с привязи, сознавая, что последует.

— Зачем ты продал Адаэля? — Лэс выступила вперёд, занимая место над левым плечом Котори. В пылу ярости она схватила дельца на предплечье и надавила, чувствуя, как напряглась двубрюшная мышца[6] Магри.

— Он был шпионом! Работал на Скульд!

Котори отшатнулась, едва не выронив клинок. Теперь она выглядела так, будто у её горла держали лезвие. Магри осел на землю и затрясся всем телом — Лэс испугалась возможного эпилептического припадка.

Само собой, она узнала много нового и неприглядного об Адаэле за короткий срок, но работа на Скульд… Тот самый Скульд, что скрылся за закрытыми границами. Тот самый Скульд, что ответственен за утечку злосчастного яда, в этот момент пронизывающего её тело. Тот самый Скульд, куда они направлялись.

В подтверждение слов старика раздалось подозрительно знакомое хлопание, точно удары пластов металла о воздух. Она помнила этот звук. В церкви, когда их накрыла земляная волна. К их ногам спустился блестящий алюминиевый голубь, спина которого раздвинулась, образовав отсек с запиской.

[1] редкий диалект, распространённый на юге Мулоса (см. словарь)

[2] Глимфатическая система — путь вывода продуктов обмена нервных клеток, пик работы которого приходится на время сна.

[3] первый и второй шейные позвонки соответственно

[4] оксид хрома (III)

[5] (урд.) волевое выражение лица

[6] Небольшая мышца, расположенная под нижней челюстью

Глава 7. Адаэль. И листья жухлые теряет воды лишившийся бутон

Он здесь умрёт. Неизвестный, с кандалами на ногах и цепями на шее. Он никогда не молился Лите, но сейчас чувствовал себя как никогда ближе к святой.

Он стоял в очереди. В конце бича, хлеставшего собственный остов. Их не связывали вместе. Зачем нужны сцепленные кандалы, когда некуда бежать? Без «свежего» фильтра — поношенного, испещрённого рукотворными отверстиями — не убежишь дальше километра. С таким уровнем загрязнения беглец умрёт раньше, чем успеет насладиться свободой. Каждый час им будут выдавать новый испорченный фильтр, сил которого хватит на полчаса, а остальное время обеспечит выносливость организма. Прошло минут десять с прошлой смены, но Адаэль уже чувствовал мелкую угольную крошку на зубах — раздражающий гость в отсутствие нормальной еды в течение двенадцати часов.

У него снова не было ничего своего. Подопечные Магри потрудились раздеть его, прежде чем засунуть в клетку к трём девушкам, заунывно напевающим нечто опасно похожее на погребальную песню. Он уже её слышал, но старательно прятал в колодце памяти, который всё сопротивлялся углублению.

Сначала он запаниковал. Бился о ледяные прутья. Умолял повесить его. «Пусть верёвка будет короче в этот раз, чтобы гортань сломалась сразу», — просил он в бреду, когда караван нёс его через Каритас. Безэмоциональные взгляды проводили его, стали свидетелями купли-продажи и отпустили в конечное плаванье до Шестерни.

— Проклятый город, — шепнула девушка, оборвав песню. Она металась по клетке, когда мелодия подходила к концу. Остальные подхватывали, и несчастная вливалась в унылый поток снова. Её успокаивала песня, повторяющиеся слова, знакомые ноты.

Его мать не пела — связки выдавали слабое дрожание сквозь полузакрытые губы. Одни и те же. Недели после смерти дочерей. Пока одним утром она не растворилась, оставив наспех нацарапанную записку: «Уехала в Сенею». Через год после отца.

— Ты слышал, как она воет? — пробормотала вторая девушка, рваньё свисало с её костлявых плеч. — Воет и воет, она плачет по нам. Одиноким, брошенным, обречённым.

— Меня не бросили! Меня забрали! — Адаэль обнаружил себя прижавшим девушку к решётке, одно плечо высунулось за прутья под тошнотворным углом. Девушка оскалилась и истерически рассмеялась.

— Одинокий. Обречённый. Как мы. Как все они, — не унималась она оставшуюся дорогу. Их везли достаточно долго, чтобы рассудок оставил измученные тела.

Стоя на пороге лесопилки, он надеялся, что сойдёт с ума достаточно быстро, чтобы перестать воспринимать реальность такой. Одинокой.

Чёрные от дыма облака скрывали здание выше второго этажа. Жидкие волосы стоящего впереди старика занавешивали вид на вход, где новоприбывшему персоналу выдавали скудный запас инструментов. С засаленным рубанком в руке их и отправят в отпуск. Постоянный, бесповоротный. Мимо уже несколько раз проносили истощённых рабочих, по виду которых сложно было угадать возраст. Они сжимали в ладонях стружку и бились в руках охраны, умоляя вернуть их на смену. Их несли дальше, туда, где Адаэль не хотел оказаться.

— Не дрожи. Охрана заметит. — Старик не обернулся, серые пряди затрепетали на спине от глубокого вдоха. Голос пропитался нежностью, скрыв хрипы.

Адаэль потянулся к шейному платку, чтобы вновь ощутить успокаивающую ткань меж пальцев. Пустота, само собой. Внутри и снаружи расползалась пустота. Она представлялась хладной бесцветной массой, разжижающей чувства, убивающей разум. Разве не этого он хотел? Прикрыв глаза, он утонул в волнах накатывающего безумия. Там, в темноте, слышались голоса сестёр. Хохот сменялся сладостными речами о том, как они скучают, как ждут его в этом мраке. Сомни было пять, когда время потеряло над ней власть. Теперь она выглядела старше, мудрее. Держа младшую сестру, Луду, за руку, она протянула Адаэлю блюдо — жареные сцинки[1], обёрнутые в листья лопухов, мамин фирменный рецепт, которым она баловала их лишь в дни рождения. Старшая из сестёр одарила его невинной улыбкой, по которой он так скучал и которую видел только у одного человека после смерти сестёр. И больше не увидит. Сестра сделала ему самый болезненный подарок. Он приготовился вкусить последнее лакомство, когда рука ощутила грубую волокнистую ткань. Открыв глаза, Адаэль обнаружил лоскут мешковины.

— Для твоей шеи. — Старик повернулся к нему лицом и стянул маску. Его улыбка не шла ни в какое сравнение с игрой воображения. Губы разбежались, исказив пропорции, складки под глазами натянулись, готовые разорваться. Глаза же — влажные от пыли — смотрели ясно, будто ничто на свете не заставит их сомкнуться, поддаться соблазну и сдаться. Взгляд пронзал грудь и заставлял сердце энергичнее выполнять свою работу.

Из начала колонны раздался свист охраны. Нарушив построение, старик рисковал остаться без фильтра, который он и так уже снял и теперь вкладывал во вторую руку Адаэля.

— Для твоих лёгких. — Губы дрогнули, растянув кровоточащие трещины, но то была настоящая улыбка, чистая, сердечная, на которую никто не должен быть способен, но вот она, перед ним. И её Адаэль пронесёт до самой смерти, когда бы она ни наступила.

Охранник одарил их едким взглядом, заметив старика без маски. Незнакомец прищурился, кратеры на его коже вытянулись вдоль мышц. Местами они походили на старые ожоги, одиночные капли повреждённой кожи, сухие гортензии в пышущем жизнью саду.

Колонна толкнула их в пасть завода, подальше от поста охраны. Едва ли их ждал выговор за нарушение режима работы, но синхронное движение сзади спасло от дальнейших разбирательств.

Кандалы с ног сняли на входе, что позволило погрузиться в океан звуков — каждый ближе предыдущего к болевому порогу. Дерево пилили, кололи, строгали; шестерни скрипели, цепи пил распевали; кашель звучал знаками препинания в потоке шумов. Дети кашляли звонко, практически торжественно, ставя восклицательные знаки. За работу! Хриплый кашель больных походил на многоточие. Где-то должна быть свобода… Однообразные хрипы средневозрастных мужчин лились точками и запятыми. Последние образовывались, когда кашель растягивался и превращался в длинный выдох.

Стоя здесь, он чётко представил страницы книги, которую нараспев читал сёстрам. Их увлекали слова, буквы, знаки, несущие непонятный для детей смысл, символы, которыми изъясняются взрослые. Неужели они верили, что сухие факты, скупые строчки словаря научат их жить, понимать решения людей и мириться с тем, что многое за них уже решили? Учебник достался им от повзрослевшей ребятни из соседней каеры. Пухлая книжонка с коричневыми страницами. Поля исписаны, изрисованы. Отдельные страницы растащили. Помнится, спряжению их учила мать. Она никогда не рассказывала, где обучилась грамоте. Столь многое напоминало о ней в последние дни. Слишком многое.

Он увёртывался от этих мыслей годами, замуровал их на чердаке памяти, но теперешняя слабость позволила двери сорваться с петель. Воспоминания змеями расползались по сознанию, отравляя разум. «Я не хочу это помнить, пожалуйста, уйдите обратно», — молча умолял он. Можно было надеяться на милосердие собственных мыслей, если бы он предоставил вниманию некий более яркий объект, но, стоя посреди лесопильного завода, Адаэль принял судьбу.

Прошлое хотя бы уже совершилось. Оно не могло навредить, не могло выбраться за пределы сознания и мучить его физически. Но то, что происходило вокруг… Это его уничтожит. Кооперация памяти и тяжёлой работы разорвёт его, сломает. В один день его вынесут через парадный вход с опилками в волосах, вопящего несусветную чушь. Так закончится его история. Так будет выглядеть последняя страница книги. Он мысленно захлопнул учебник — поучительную хронологию его жизни.

Магри, переправляя грузы через Мулос, намекал, что завод не в лучшем состоянии из-за отсутствия поставок, но сегодня такая проблема не стояла. Вокруг вилась древесная пыль, бруски разной формой создавали полосу препятствий, рабочие переносили доски ежесекундно, едва не снося головы свежеприбывших. В стенах завода пульсировала работа и билось промышленное сердце лесозаготовок. Качество древесины оставляло желать лучшего: на проносящихся мимо досках Адаэль заметил следы гнили. Вероятно, на месте разгрузки от части товара откажутся, но пересечёт границу вся партия — никто не станет проверят качество в этих стенах.

Среди машин и механизмов, выступающих из стен, подъёмников, свисающих с потолка, взгляд упал на дальний угол помещения, походящего на амбар. В закутке примостился стол с горой инструментов, названия которых никак не хотели всплывать в голове. Скорее всего, потому что их там никогда и не было. Скатертью служили завитки опилок, из-под которых поднимались деревянные фигурки. Искусная роза, ничем не уступающая — разве что цветом — настоящей, свисала с края стола. Семейство деревянных рыбок на подставке направлялось куда-то за пределы завода. Адаэль мог бы поклясться, что их хвосты дрожат в пробивающихся через пыльное стекло лучах. У ножки громоздилась стопка узорчатых дамских шкатулок, в которых скоро найдут приют украшения. Властвовал за столом юнец со спрятанными под платок волосами. Ловкие руки распоряжались инструментами, будто те соединялись со скелетом и слушали веления мышц и сухожилий. Парень работал с кольцеобразной заготовкой, похожей на обруч, испещрённый тонкими узорами, которые невозможно было заметить с такого расстояния. Маленький творец поднял глаза на вошедшую толпу и помахал долотом, указывая на пустующую пилу в углу.

Зубья крутились в центре стола и ждали деревянное подношение. Крылья платформы предусматривали работу минимум шести человек одновременно. Сил нескольких крепких мужчин должно было быть достаточно, чтобы вывести ровную линию из непокорного ствола. Адаэль не собирался узнавать, какая адская машина ждёт в следующем зале, поэтому, провожая глазами смертоносные металлические крюки, прошествовал к дальнему краю стола. За ним никто не последовал.

Колонна выплюнула его из себя и закрыла брешь. Происходящее далее глубоко поразило дельца своей складной стремительностью. Глаза стоящего некогда за Адаэлем рослого мужчины устремились на старика. Незнакомец снял фильтр. Подавив кашель, он взмахом руки развеял облако пыли, отделявшее его от старика, и протянул ему местное сокровище. Когда морщинистые руки открестились от дара, вся колонна поддалась единому порыву: каждый следующий снимал драгоценную маску и передавал стоящему впереди.

Дрейфование рук походило на работу парораспределительного механизма, приводящего в движение поезда. Тяги, валы и подвески разгоняли поток фильтров в колонне. Все молчали, не изъяснялись знаками. Некая сила, внутренний пар, заставлял их держаться плана, завершением которого стал фильтр на лице незнакомца, инициировавшего действие. Старик принял дар, лишившись выбора. Адаэль не знал, где кончается колонна, но замыкал её человек, добровольно отдавший маску, понимавший, что за ним нет никого, кто мог бы разделить с ним то немногое, что осталось у каждого здесь. Охрана не потрудится помочь ему, когда яд растечётся по крови и вызовет припадок. Адаэль вздрогнул и вцепился в крыло стола, едва не задев оскал пилы. Безумие! Они все безумны!

Он опомнился, когда на плечи легли чьи-то тяжёлые ладони. Грубая кожа коснулась не скрытой под мешковиной части шеи.

— Слышали, ребята, с новой партией привели скульданского шпиона? — Голос походил на ржавые шестерни заевшего механизма.

Говоривший был минимум на голову выше Адаэля, если судить по характеру распространения звука, а он судил, чтобы знать заранее, с кем предстоит иметь дело. Мир мог меняться вокруг, но жизнь сводилась к иерархии. Он устал доказывать силу, испытывать ум, дерзко давать отпор. Ему частенько доставалось от старших ребят, но и это не пугало так сильно, как необходимость удерживать в руках власть, которую ты однажды завоевал. Авторитет придётся раз за разом доказывать, вырывать недостойные мысли из умов. В безучастной позиции свои преимущества. Он держался этого мнения даже после того, как жестокость детей заставила его всё ещё наивный мир содрогнуться. Они протащили его по улицам, по всем кварталам, с петлёй на шее и подвесили на столбе. И даже тогда он знал, что выбрал правильный путь. Будь у него влияние, власть, хоть намёк, хоть претензия, он не выжил бы, его бы забили камнями, а не оставили раскачиваться на длинной верёвке. Своей пассивностью он выиграл драгоценные сантиметры.

Глаза всего завода устремились к нему после слов здоровяка сзади. Секунды утекали. Надо было решить, чего он ждёт от будущего. Потерять рассудок он уже не успеет: через пару мгновений его жестоко изобьют и продолжат избивать каждый день, пока однажды ресурсы организма не иссякнут. Возможно, это случится сегодня, сейчас. От этой мысли замерло сердце. Он больше не чувствовал его биение, его неудержимый запал. Пальцы похолодели. Нет! Сердце не могло остановиться, раз в нём всё ещё энергично рождались мысли. Оно ждало, готовилось к удару, к решению, которое определит его жизнь. «Затаись и жди», — шептало оно. Ох, как бы Адаэль хотел и в этот раз избежать столкновения, но не выйдет. «Соберись и держи оборону».

— Привели. — Он выдержал паузу, чтобы присутствующие прочувствовали, прониклись смыслом его слов. Зря они считали этот факт его биографии недостатком. — Шпион остаётся шпионом даже в заключении.

Он развернулся, и грудь его замерла на вдохе. Перед ним стоял не случайный рабочий, не местный авторитет, а богатейший верданский предприниматель, Маркус Риш[2], которому он в прошлом месяце продал рекордный участок близ Кирказона, номинально и так бывший территорией под контролем Вердании, но ныне официально зарегистрированный за беспринципным торговцем всем-на-свете-были-бы-деньги. Над его фамилией не смеялись. Никогда. Он мог величать себя как угодно, потому что его боялись, его уважали и предпочитали не вести дела, особенно лично. Никто, кроме Адаэля, на это не решался. Да и он по глупости ввязался в авантюру. Когда к нему обратились представители Риша, он посетовал, что является всего лишь дельцом Мулоса. Одно дело — выгодные сделки, а другое — рэкет и запугивание, коими славился верданец. Он мог бы отказаться, сослаться на договорённость с другим клиентом, но после стольких лет стабильности его положения, уверенности в собственных силах Адаэль рискнул. «Такая работа», — убеждал он себя, хотя и понимал, как низко врать самому себе. Переговоры прошли ужасно по меркам дельцов, катастрофически по меркам Адаэля. Он согласился на невыносимо низкую цену, после того как агент Риша вскользь упомянул место захоронения его сестёр и две пустые могилы, которые так и ждали, чтобы их заполнили. На самом деле на этом этапе переговоров он ещё держался, юлил, но потом вторая сторона попросила присутствия на переговорах ещё одного дельца, некой разыскиваемой верданки с приметной внешностью. Так его самоуверенность скатилась в провал. И вот перед ним теперь сам marchand d'âmes[3], скупающий рабов по всему Мулосу, сейчас это стало так же очевидно, так же явственно, как узор из тёмно-синих нитей на белом твидовом пиджаке Риша.

— Вам стоит передать друзьям по ту сторону границы клич о помощи. — Лацканы его пиджака отогнулись, когда он, не ослабляя осанку, усилием поясницы навис над Адаэлем. Брошь на груди торговца чуть не касалась кончика его носа. Белая эмаль складывалась в замысловатую фигуру: слева выделялся носик, по-видимому, чайника или кофейника, направо уходил осколок кости, укороченный наполовину, а кверху стремилась обыкновенная лампа накаливания со спиралью, подозрительно напоминающей вольфрамовую, хотя таковой не являлась. «Платина, на меньшее он не пойдёт», — заключил Адаэль.

— Не сомневайтесь, они знают, — старался приободриться делец. В лучшем случае, если его исчезновение истолкуют верно, на поиски отправится тройка под предводительством Котори. Без нужных связей дальше, чем на несколько километров в глубь Мулоса они не продвинутся. И обошли бы они Каритас стороной ради всех трёх святых… Вилен заметит отсутствие писем через неделю-другую. Да и не станет она его искать. Друзья по переписке нужны до тех пор, пока отвечают, а в его случае ещё и приносят ценные сведения, которых он лишился, потеряв всякую власть в Мулосе. Вот пожалуйста. Власть теряется быстро, а собирается по крупицам годами. Отступил от собственного правила и теперь обречён пилить доски до конца жизни, недолгой жизни.

Риш брезгливо покосился на тряпьё Адаэля, будто верданец не знал, в каких условиях содержатся рабочие, будто впервые видел скопище бедолаг, гробящих здоровье на его заводе. Не по своей воле. Без преференций.

— Сидит не очень, да?

Торговец отпрянул и заторопился к северному концу здания, где вдоль стены ползла простенькая металлическая лестница. Напоследок шепнув что-то охране, он скрылся за их спинами.

Один из охранников, тяжеловес с редкой бородкой, совершенно не идущей его широкому лицу, выступил вперёд и одним шагом оказался рядом с Адаэлем.

— Следуйте за нами, делец, — нарочито громко проговаривая статус, обратился он.

Малец в платке отсалютовал Адаэлю кольцом, сжав творение безымянным пальцем и мизинцем. Средний и указательный палец дважды согнулись так робко, чтобы никто, кроме всматривавшегося в парня дельца, не обратил внимания. Он наблюдал этот жест прежде — так любила выражаться Исе. Его познания урданской культуры сводились к пониманию, что подобным образом демонстрируют согласие и удовлетворённость, что никак не подходило под текущую ситуацию. И что юнец хотел сказать? Вероятно, то были некие слова поддержки. Хотя кто знает. Вполне могла быть и угроза, и предупреждение, и оскорбление. Коннотацию следует узнать у носителя языка, гадать бесполезно. И всё же Адаэль повторил жест, чем вызвал немалое удивление парня: кольцо едва не выскользнуло у того из руки.

Эмблема компании помещалась на все объекты в кабинете, что удивительно, ведь символика не использовалась нигде больше в пределах завода. Владеть таким местом и старательно отрицать эту мысль — такова природа Риша. Он скупал товары, людей, но терпеть не мог, что его детище, дражайшая Лага Тек, мешается с этим отребьем.

Шторы, отороченные серебристой бахромой, скрывали от верданца творящийся внизу хаос. Элегантные линии помещения, деревянные резные орнаменты, сплетающиеся в полотна растительных узоров. На полу небрежно распласталась рыжеватая в яблоках оленья шкура. «Ненастоящая», — подумал Адаэль. Отчего-то не хотелось верить, что здесь, перед ним, лежит некогда живое существо.

Дышалось легко, в воздухе завис померанцевый аромат, лишь немного отличавшийся от настоящего запаха апельсинов. Он приспустил маску, кожу закололо от нежного воздуха, не стремящегося разорвать ему лёгкие.

Риш примостился на кресле с флагом в изголовье. Полотно касалось его лысеющей макушки меж вычурно тёмных волос. Он лениво перебирал бумаги и не удостоил гостя вниманием. Лёгким движением заполнив несколько бланков, он протянул стопку охраннику и жестом рекомендовал посторонним покинуть помещение. Дверь сзади хлопнула, и Адаэль принялся искать глазами посадочное место. Ничто в кабинете не выдавало намерения хозяина любезно принимать посетителей: ни одного стула, кресла, даже скамейки или табуретки.

— Итак, уважаемый Адаэль, с чего бы Вы пожелали начать разговор? С Вашей матери? Отца? С того факта, что Вы слили информацию о нашей сделке другой стране? Прошу, выбирайте.

Он протянул руку к чайному столику, скрытому за широкой спинкой кресла. Быстрым движением верданец приготовил маленькую безвкусную чайную церемонию. Наполненные до краёв чашки с посеребрённой окантовкой в мощном освещении комнаты напоминали грязную луну.

— В местной культуре чайная церемония имеет большую ценность, верно? — Риш сдвинул чашку к краю стола, где стоял Адаэль.

— Если разделена с близкими, да.

— Мы с Вами, дорогой делец, сейчас ближе некуда. — Он отпил идеально коричневую жидкость, по цвету больше походившую на виски. — Во-первых, невероятная удача, что я попался на Вашем пути раньше любой из армий. По слухам. Исключительно по слухам. — Торговец жеманно развёл руками, поставив чашку, капли тёмной жидкости стекли по серебру на стол, что, впрочем, нисколько не огорчило Риша. — Дельцов отлавливают по всем нейтральным территориям. Поговаривают, многим удалось скрыться в туннелях. Тем временем коллегия ищет Дельца или любого, кто знает, как получить доступ к колоссальным суммам, накопленным за годы работы этих барыг. Вам, случаем, ничего не известно?

— Ничего.

— Тогда вернёмся к нашему списку близости. Во-вторых, я потрудился найти Ваших беспризорных родителей. Признаюсь, это заняло некоторое время, которое я с готовностью обменяю на помощь в деле со счетами. Пара строчек на бумаге, и Вы воссоединитесь с родными. — Он наклонился над столом, локти встали в опасной близости от чайника, керамическая крышка которого содрогнулась.

— Они сами решили уехать. Не мне решать вопрос о нашем воссоединении. — Адаэль не пытался впечатлить предпринимателя своей холодностью, однако лицо Риша болезненно скривилось на мгновение и вновь расправилось с практически удовлетворённым выражением. Он откинулся на спинку, флаг развернул синеву.

— Допустим. В-третьих, я слышал, Вы с группой друзей направляетесь в Скульд. Погода нынче переменчивая: ветра, штормы, пограничные войска.

— Под крышей завода вполне себе уютно.

Риш провёл ладонью по лбу и прикрыл глаза. Морщины расползлись по его лицу, как трещины на каменистом склоне.

— Наш диалог утомляет, не находите?

— Полностью согласен.

— Вы прекрасно знаете, что в запасе у меня последний аргумент. Грязный, заношенный, coup de poing dans le ventre[4]. Стоит ли нам обращаться к нему? — Он не открывал глаз, напротив, крепче зажмурился, веки его сложились припухшими складками.

Адаэля повеселили попытки Риша воззвать к торговой интуиции дельца, его совести и тёплым чувствам к семье, а теперь и к подруге, но разговор их больше отдавал игрой, где побеждённого противника продолжают изнурять и после поражения. Адаэль уже потерял Мулос, застрял на лесопилке, будучи проданным в рабство — до него никто не доберётся, его никто не найдёт. Он ровным счётом ничего не мог предложить ни родителям, ни Котори. Никакая сделка с Ришем этого не исправит. Отчаянье — страшное чувство. И теперь оно его накрыло волной, не уступающей в мощи земляной.

— Соболезную насчёт сестёр, — неожиданно заговорил торговец. — Сомни и Луда, правильно?

Слова торговца загустели в воздухе, и осели на грудь неподъёмными валунами. Адаэля захлестнул гнев, прорвавшийся через стены отчаянья. Он не хотел о них слышать. Не хотел. Ещё и от этого негодяя. Только он имел право о них помнить, видеть их невинные души во снах, держать их имена в уме. Образы сестёр тут же возникли перед ним. Луда, задорно болтая ногами, заняла стол. Она наклонилась к чашке Адаэля и, принюхавшись, поморщилась. Сомни растянула флаг за спиной Риша, обнаружив серебристую эмблему Лага Тек. Задумчиво она провела пальцами по изысканной нитке. В момент обе остановили взгляд на брате, оторвавшись от других дел. Кожа приобрела мраморный цвет с вкраплениями потемневших сосудов. Волосы свисали нечёсаными редкими прядями, перепачканными в глине. Местами оголился череп с буграми и впадинами. Синхронно склонив головы, сёстры открыли рты, нижняя челюсть скосилась под неестественным углом, задрожала в суставе и с грохотом рухнула на лакированный пол.

Делец вцепился в стол, чтобы удержать равновесие на слабых ногах. Внутри разгонялся вихрь чувств: от подлинного ужаса — что не случалось с ним давно — до зачатков ожидаемого безумия. Его мучили кошмары, слепки прошлого, но подобной картины ему посчастливилось избегать долгие годы.

Звон посуды заставил Риша приоткрыть один глаз. Мерзкое довольное выражение отразилось на его лице. Как же он был счастлив, что наконец выбил из собеседника стержень.

— Давайте зайдём с другой стороны. — Он встал и, отряхнув пиджак, подошёл к гостю. Опёршись на стол рядом с Адаэлем, он отодвинул чашку на безопасное расстояние. — Овис убивает медленнее, но так же гарантировано, как нокса. Если есть возможность продлить жизнь Вашей подруге, поработаем над этим вместе. Согласны?

— Я не могу дать доступ к деньгам. У меня его нет.

— Предположим. — Риш говорил спокойно, по-отечески нежно. — Но ведь для чего-то Вы были нужны Вилен. Какие данные делец собирал для Скульда?

По рукам Адаэля прошла дрожь. На мгновение он решил, что верданец каким-то образом препарирует его мысли, вытаскивая требуемую информацию, даже постарался выбросить из головы идеи, что вертелись в видимом диапазоне. Кем бы ни были источники Риша, работу они выполнили потрясающую. Да и торговец не гнушался добывать данные разными способами. Адаэль даже не удивился бы, если бы в кабинет сейчас же ввели скульданку — его многолетнюю знакомую. Оставалось радоваться, что к телепортации и близко не подобрался никто из Тройки. Насчёт телепатии он уже не был так уверен.

Он хотел ответить, мечтал вывалить всю правду за раз и взять в руки долгожданную пилу, лишь бы больше не потрошить память, извлекая на свет болезненные оттиски прошлого. Его намерения разбил ворвавшийся в кабинет охранник с трещащей рацией в руке.

— Прошу прощения, сэр. Тревожные новости из Каритаса.

Риш дёрнул челюстью влево, затем вправо, отчего раздался противный скрежет зубов. Холодная ярость его глаз пронзила охранника, тот отшатнулся к двери, но сорваться с места и удалиться не решился.

— Отведите дельца к его установке и проследите, чтобы к концу дня у него остался хотя бы необходимый минимум пальцев.

Верданец выхватил рацию из рук охранника и заперся в кабинете, вытолкнув посторонних.

Они с отцом когда-то работали вместе. Их покосившийся забор узнавали издалека. Большинство звеньев выпилил неумелыми руками Адаэль, но ограда держалась, даже крепла, как казалось ему. День ото дня их дом всё надёжнее укрывался за крепостной стеной, его творением. Как он был горд, как спокоен за сохранность семьи. Не сразу он понял, что отец по ночам подменял звенья, одно за другим, пока от изначального кривоватого детского творчества не осталось ничего, хотя забор и выглядел куда солиднее. Когда Адаэль узнал, то никак не мог разобраться, какое чувство его одолевает. Он должен был быть стократно рад, что родные в безопасности, но отчего-то его пожирала печаль. Как и сейчас, когда в его ладонях лежали инструменты, названия которых он не знал, применения которых не представлял. Как же так? Совершенно точно он работал по дереву. Не раз. Теперь же невидящими глазами Адаэль рассматривал то ли лопатку, то ли загубленный нож. Он проморгался, что заранее было обречено на провал, ведь его проблемы таились не в глазах: что-то внутри ослепло, задохнулось и погрузилось на дно. Беспомощно он повернул инструмент, по пальцам пробежал едва заметный тремор.

— За ручку держать удобнее. — Справа стоял юнец, мастер по тонкой работе. Вероятно, он какое-то время наблюдал за Адаэлем, выражение его лица выдавало искреннюю весёлость. — Дефт, приятно. — Парень извлёк из расслабленной ладони дельца инструмент и вернул его на место, вложив деревянной ручкой вперёд.

— Красивые фигурки, — вырвалось у Адаэля.

Дефт понимающе взглянул на свой стол, забитый строями деревянных животных.

— Работаешь над обручем? — Делец едва не взвыл от неожиданного порыва расспросить незнакомца.

— Короной. — Он выудил изделие из воздуха, будто где-то среди витающей вокруг пыли скрывался потайной карман. Парень спустил маску, и его слова перестали напоминать скрип тонкого ствола в бурю. — По периметру лозы, сплетающиеся на вершине в…

— Сложенные крылья. — Над дугой высилось гнездо для драгоценного камня, выполненное в форме убранных крыльев или сведённых ладоней. Невесомые лозы игриво оплетали бы голову владельца, демонстрируя не власть, а единение, согласие.

Дефт лениво взмахнул рукой, и корона снова скрылась то ли в воздухе, то ли среди складок его рукава.

— Если понадобится помощь, вот тот столик открыт не только для резных фигурок. — Он хотел было вернуться к работе, заметив более осознанный взгляд дельца, но тот его задержал, подняв руку на уровень глаз.

— Что значит этот жест? — Адаэль дважды согнул указательный и средний пальцы в знакомой манере.

— А-а, ты не знаешь. — Дефт свёл осыпанные деревянной пылью брови. — Он показывает, что человек разделяет твои страдания.

— Я думал, это знак согласия.

— Это не одно и то же? — Он повторил жест за Адаэлем. Его пальцы двигались с такой ловкостью, что моргания казалось достаточно, чтобы упустить всякое изменение их положения. — Только тот, кто понимает твою боль и борется с теми же демонами, способен на подлинное согласие с тобой.

Адаэля обвивала урданская культура. Прежде он не придавал значения шалостям Исе, её верности родным нравам, хотя она и оставила дом многие годы назад. В своей невнимательности он упустил откровения, доступные представителям другого наследия. Язык, обычаи, жесты — всё несло отпечаток мировоззрения урданцев. Возможно, их путь не лучше, но он, по крайней мере, иной. В нём росла странная тяга к ответам, которые могли бы дать другие языки, другие народы. Он родился на границе с Урдой, но так ничего и не впитал, будучи окружённым столь разными людьми. Вера в непогрешимость собственных знаний оставила его на дне каньона невежества. Он ошибался во многом, но никогда не признавал некомпетентность. Оно того не стоило.

— Как ты здесь оказался? — Слова твердели в глотке, но он заставил их показаться. Что-то знало ответ на вопрос, что-то боялось его, что-то бежало от чувства вины. И всё равно он хотел услышать.

— Один кочевник продал меня в Каритасе. — Ни тени сожаления в голосе парня. — Он не видел во мне ребёнка, лишь товар. Это было…

— Обидно? — не сдержался Адаэль. — Страшно?

— Привычно. Мы все чей-то товар, он единственный, кто получил из этого материальную выгоду. Отчасти я даже был за него рад. Наконец кто-то признал, что ему нужно от меня.

— Тот кочевник, Магри, проводил сделки через одного дельца. — Он пытался подвести к этому мягче.

— Знаю.

— Этим дельцом был я.

— Знаю.

Адаэль подавился вдохом. Он всмотрелся в глаз собеседника, ждал всполохи ненависти, неприязни, страстного желания отплатить той же монетой, но в карих глазах разглядел лишь спокойствие, нежное прощение и тихое сочувствие. Складки в уголках глаз углубились. Он ждал оскал, но то оказалась улыбка. Ради всех святых, почему все сегодня ему улыбались? Ничто не убивало его так сильно, как эта чистая улыбка. Сначала старик, теперь Дефт. На их фоне даже Риш выглядел безобидно.

Он бы задал вопрос, но парень его опередил.

— Видел накладные. Продавец не постеснялся указать детали твоей биографии.

Адаэль не нашёлся с ответом — юнец, казалось, и не ждал его вовсе. Помолчав, насладившись тишиной — среди гула пил и ударов молотка по долоту, — он продолжил:

— Не думаю, что он плохой человек, этот Магри.

— Однажды он спас дорогого мне человека, — выпалил Адаэль, не успев сообразить, что именно сказал. Он почувствовал окрасивший щёки жар. — Точнее, мы тогда не были знакомы, но потом познакомились, — он сам не понял, почему начал оправдываться.

Адаэль опустил взгляд, боясь вновь натолкнуться на улыбку — она там, он это чувствовал, ощущал, как она режет его сознание на дольки и разрывает его убеждения.

— Отсюда можно сбежать? — Почему бы и не узнать, раз он уже начал медленно терять разум. Дефт его не выдаст. Откуда такая уверенность? Лита её знает.

— Нет. — Дефт опустил руку на маску, и печальная ухмылка страшным проклятьем застыла на его лице. В ту же секунду Адаэль стал терзаться мыслью о силе улыбки, которой боялся, но которая всё же действовала успокаивающе, в отличие от этого отчаянного смирения, поселившегося в прежде сиявших глазах.

— Если иметь в запасе три–четыре фильтра, можно добраться до ближайшей деревни, — принялся вслух рассуждать Адаэль. План, и так сопряжённый с огромным риском, разбивался о невозможность добыть фильтры. Если только…

— Если кто-то согласится отдать тебе фильтр добровольно. И умереть здесь.

Делец отвернулся, у его столешницы усердно работал мужчина, что передал старику свою маску. Капли пота с шипением приземлялись на раскалённое лезвие пилы. На противоположной стороне стола голубоглазый старик прилаживал стамеску к скошенному углу доски. Его слабо гнущиеся пальцы то и дело промахивались. Седые пряди грязными связками свисали за ушами, облепляя вспотевшие раковины. Он бесшумно покашливал — его грудь судорожно вздымалась, терзаемая изнуряющими приступами. Старик прятал хрипы за маской — даже не разжимал челюсти. Ни единого звука не доносилось от измотанного бедняги.

— Ты бы отдал мне свой фильтр? — Адаэль развернулся к Дефту.

Парень убирал выбившуюся медную прядь под платок. Делец ждал, что рука его дрогнет, незакреплённый узел на затылке распадётся и металл волос разольётся по плечам. Он представлял этот цвет раньше: ему чудилось, что именно таков он был у неё — как ягоды барбариса в пасмурную погоду, когда лишь тонкий луч солнца прорезает облака на закате и окрашивает растение в уютно-тёплые цвета. Вероятно, его фантазия выходила за рамки реальности, но ведь этой цели она и служит — чтобы приукрасить сероватые оттенки жизни. Он представил, и этого достаточно, с этим придётся смириться. Настоящий цвет ему не дано лицезреть никогда.

— Да, — без сомнений ответил мастер по деревянным фигуркам. — Полагаю, осталось ещё два фильтра для необходимого минимума. Попросишь или отберёшь?

Адаэль не смог удержать губы от небольшого изгиба, до того он насытился местной культурой.

Вскоре у него в сложенных лодочкой ладонях помещалось три пыльных фильтра. Он мечтал бы достать больше, но охрана обходила столы с возросшим прилежанием. Из-за одного непутёвого дельца, надо полагать. Дефт отвёл их к запасному выходу, откуда выносили искалеченных, чтобы не сбивать рабочий настрой — рабский настрой. Ржавая скрипучая дверь не виделась значительной проблемой на гремящем всеми звуками заводе. Навалившись, высокий мужчина, назвавшийся Теуром, распахнул выход на свободу. На той стороне проёма обитала жизнь, облака расступались перед королевой неба, перед воспетой в балладах звездой, Солнцем. Пыльная дорога сияла в лучах, убегая за горизонт. Песчинки взлетали и уносили яркость звезды подальше от треклятой лесопилки, будто путь рассыпался, теряя связь с началом, ведь значение имела только конечная точка. Если ступить на тропу, прошлое исчезнет, развалится на частицы и унесётся с ветром, подталкивающим тебя в спину.

Придерживая старика за руку, Дефт подвёл его к распахнутой двери.

— Держите солнце слева. Да будет путь Ваш мягким, как прикосновение Литы.

Парень стащил платок с головы, обнажив проплешины среди медных пучков. Голая кожа, измученная язвами и нарывами, отваливающиеся струпья сухого эпителия заставили Адаэля перевести взгляд на старика. Слёзы затекали под его маску, рисовали дорожки на подбородке. Пальцы сгибались и разгибались, навязчиво хватая воздух. Он пытался что-то сказать, но несколько раз голос срывался на кашель. Адаэль опустился на колени и закрепил сменные фильтры на его поясе. Когда замок последней маски защёлкнулся, он почувствовал шершавую руку на щеке. Более тёплого прикосновения он не помнил. Точнее, забыл, старался забыть. Сейчас перед ним стояла Луда с букетом ромашек в руке, её ладошка поглаживала его изодранную после работы в саду щёку. Ручейки крови сбегали по нижней челюсти, в ранах торчали осколки шипов. Он сжал веки, чтобы спрятать боль, сдержать непрошеные слёзы, подавил всхлипы, а она опустила пухлую ручку на его царапины и прошептала: «Больше болеть не будет, я обещаю». Щёку разрывала боль, он это знал, но на мгновение показалось, что в руках сестры он в безопасности. Каким-то образом это маленькое создание смогло его уберечь. Щека болела, но он не чувствовал. Если сестра обещала, значит, так и должно быть. Старик провёл пальцем, чтобы стряхнуть слезу, и отнял руку. Адаэль не разжимал век, вслушиваясь, как скрипит песок у него под ногами, как тяжело возвращается на место ржавая дверь.

— Он успеет добраться? — разбил призрачные воспоминания Теур.

— Нет, но мы дали ему возможность попытаться. — Адаэль встал и поковылял назад к столу, взвешивая в голове события бесконечного дня.

Вечер ознаменовался вылетевшим из кабинета в ярости Ришем, едва не навернувшимся на лестнице, зацепившись носком ботинка за широкую штанину.

— Мерзкая девчонка! — вопил он, заглушая шум на лесопилке. — Да почему она до сих пор не откинулась?!

Он схватил ближайшего охранника за мундир, пропустив объёмные пуговицы меж пальцев, раздался хруст нитей, слышимый лишь потому, что все рабочие резко замолчали и бросили труд, завидев организатора их мучений. Распахнутые усталые глаза и раскрасневшиеся щёки, обсыпанные каплями пота, стали декорациями для выступления Риша.

Адаэль вернулся к размещению очередной доски у подножия выключенной пилы.

— Ты! Твоя работа! — раздался сзади зычный голос, срывающийся в медвежий рёв. Теур толкнул его плечом, но делец и не думал поворачиваться лицом к угрозе. Напротив, он ухмыльнулся, физически ощущая плескавшуюся в торговце злость, едкие капли которой прожигали даже металлические стены. — О, ты смеёшься, я знаю. — Горькая надменность сквозила в речи Риша. — Твоя мелкая дрянь убила Магри. В этом был твой план?

Признаться, такого развития событий он не ожидал. Он даже не представлял, как заразен гнев и какой эффект будет иметь оскорбление дорогого человека, несмотря на его слабо вменяемое состояние. Может, и благодаря ему. В секунду он оказался перед Ришем, уперев долото в его печень и приблизившись настолько, чтобы верданец не смог разглядеть нелепость его оружия. Видимо, буйства в его глазах хватило для задания тона, ведь Риш, побледнев, нервно попятился, но Адаэль удерживал плотный контакт, чтобы не раскрыть свой блеф.

— Не смей её так называть. — Отдельные слова он и сам с трудом различал. Скорее походило на удары камней, смешавшиеся с протяжным стоном ветра, забредшего в далёкие пещеры.

Риш всё менее устойчиво держался на ногах — Адаэлю пришлось придержать его за шёлковые лацканы. Под пальцами холодела эмблема Лага Тек, добровольно упавшая в ладонь, не пожелав более оставаться на ткани дорогого пиджака.

Адаэль не мог вечно прижиматься к торговцу. Охрана придёт в себя, и обман раскроется. До этого дошло довольно быстро, но в благоприятном ключе. Со всех сторон доносились вздохи и вскрики, проистекающие из пересушенных глоток. Гремели доски, шуршала одежда, от входа неслась группа охранников. Делец отвлёкся и отпустил Риша на достаточное расстояние, чтобы тот заметил отсутствие реальной угрозы его жизни. Он шагнул к Адаэлю, сжимая кулаки и готовясь нанести удар крепкой бюрократической рукой, но был грубо прерван рапортом охраны.

— У южного крыла горит амбар.

Действительно, по воздуху плыл лёгкий запах горелого дерева, смешанный с бензиновыми нотками. Поджог.

— Так потушите! — взревел пуще прежнего Риш, и охранники не решились приближаться к нему. Тот первый несчастный до сих пор собирал пуговицы по всему заводу.

Ехидное выражение само всплыло на лице, что не укрылось от глаз Риша.

— Это его мелкая дрянь, — подчёркнуто дерзко проговорил он. — Поймать и пристрелить на месте.

Адаэль инстинктивно вдвинул долото в складки одежды Риша. Заметив, как боль изрезала его лицо, делец перехватил инструмент и быстро ударил в то же место. Воспользовавшись смятением верданца и его охраны, он рванул к северу лесопилки, где ожидалась встреча с его командой спасения. На это он надеялся. Адаэль и сам устроил бы место встречи в противоположном от отвлекающего манёвра направлении, но не все думали таким же образом, как он.

Если он ошибётся сейчас, то лишится последней возможности обрести свободу, увидеть её. Помнит ли Котори, как он учил её прятаться, если впереди группа беспризорников, как рассказывал о путях отступления через туннели, как объяснял добытые его тяжким детством истины? Она помнит. Адаэль оставил сомнения за дверьми лесопилки, отпустил тревоги и из последних сил устремился к северной оконечности, не разбирая дороги, не отвлекаясь на окрики и пелену грязного дыма. Он не оглядывался на чувства, одолевавшие его в стенах завода, на людей, которых он там бросает.

И ничего. Впереди ждала безжалостная пустошь, а сзади разгорался его погребальный костёр. Он опёрся на стену оказавшегося неподалёку сарая и уже собирался осесть, как приметил у кромки соседнего амбара странно переливающуюся в лунном свете насыпь, будто состоящую из чешуй, поглощающих любые лучи, но именно при болезненной луне щели между чешуйками просматривались ярко. Существо из тени оценило посетителя и выпрямило кольца тела. Чешуйчатое создание напоминало змею размером с хороший автомобиль — даже чуть крупнее, — но изящество конструкции позволяло зверю сливаться с ночной пустыней. В районе последних рёбер открылся небольшой люк, откуда выпали знакомые миндальные пряди, сияющие в свете Луны практически волшебным образом, будто сам спутник раскололся и отдал частичку расплавленного ослепительного камня человеку.

Молчание заполнило пространство, пока устройство бесшумно скользило по песку. Они вернулись за ним. Котори вернулась за ним. Слова благодарности застряли в складках голодного желудка, и тщетно он взывал к разуму, заглушая гордость. И в то же время он не хотел повторения этой ситуации. Не пленения как такового, а спасения. Ею.

Он не мог вынести, что в металлических внутренностях машины они дышат одним воздухом, делят вдохи и выдохи. Бесценные секунды утекали, растворялись, как топливо в гудящем под ними двигателе. Он грезил спросить, как она живёт в вечном страхе перед будущим, как терпит хрупкость жизни. В первый раз, когда ему угрожала смертельная опасность, его трахея выдержала, но сломалось нечто более важное, надломилось, раскололось. После Шестерни он не был уверен, что внутри него осталось что-то целое. Он потерял всё нежное, что дала ему мать, всё доброе, что преподнесли ему сёстры, всё мудрое, что рассказал ему отец. А теперь и само время забирало назад свой бесценный дар. Он чувствовал, как дряхлеет кожа, как высыхают мышцы, как лёгкие грубеют от тёплого воздуха. Того самого, что вдыхает и она.

— Кот, до бухты ещё два часа пути с такой скоростью, — крикнула урданка из головы змеиной машины.

Никто так не называл Котори. Ещё и по-доброму. По крайней мере, он не слышал. Когда его похитил караван, девушки решительно недолюбливали друг друга. Что у них произошло, пока он пилил, рубил и строгал?

С каждым шелестом песка они приближались к пауперам. Значит, из множества тем, из потока невысказанных слов, требовалось выудить ту единственную проблему, с которой они столкнутся по прибытии.

— Ты травила моего дельца и думала, что я не узнаю?

Котори не одарила его ни толикой внимания и продолжила наблюдать за пустынными пейзажами.

— Надеялась, что узнаешь и предпримешь хоть что-нибудь. Верила: тебе не всё равно, что этот мерзавец лишил меня жизни. Мне осталось полгода, и к этому сроку все счета должны быть оплачены. Даже если придётся пойти против Его Величества Дельца.

В ней разгоралось неудержимое пламя, разрушительную силу которого он ещё не познал, но в пауперах, вероятно, всё изменится к худшему. И для Батаса. И для него.

[1] представители семейства Scincidae, Сцинковые, ящерицы

[2] (верд.) riche — богатый

[3] (верд.) торговец душ

[4] (верд.) здесь: удар под дых

Глава 8. Гвин. Одинаково бедны и несчастны

В фавелах стоял тоскливый туман, солоноватый на вкус. Они молчали добрых пару часов на пути сюда, и воздух внутри змеевидной машины накалился, будто двигатель располагался прямо в салоне. Добравшись, они захватили воздух с собой, только теперь он смешался с вязким унынием местных ароматов.

Их встретила ржавая рама, похожая на остатки ворот — без створок и без забора вокруг. Одинокий каркас на фоне грязно-коричневой массы хилых домов. Проходя под сводом, Гви заметил линялые лоскуты, висящие в центре перекладины. Хомут или верёвка. Кроме него, только Адаэль остановил взгляд на застарелых волокнах, некогда образовывавших узел, но ныне расползшихся и едва удерживавшихся на неустойчивой раме.

Адаэль и прежде не жаловал спутников пространными объяснениями их маршрута, но теперь и вовсе замолк, не рассказав, ни как он оказался на лесопилке, ни как скоротал там время (вероятно, не очень приятно), ни как стал работать на Вилен Шу, неожиданную благодетельницу, обеспечившую их транспортом. Никто и не настаивал на подробном признании — даже Котори, похоже, устала нянчить чужие секреты. Вручив опешившему дельцу потерянные пожитки на выходе из машины, она устремилась к ряду домов, оставляя попутчиков позади и не желая ждать, когда напарник сподобится раскрыть правду.

Ни для кого поездка в Скульд не отдавала такой опасностью, как для Гви. Если делец поделился со своим куратором информацией о сопровождающем их священнике, способном раздобыть корабль и провести их по дикой территории и ледяным просторам… Он не мог знать, кто их ведёт, а Вилен не способна по столь куцему описанию вычислить земляка. Его страхи беспочвенны. Наверное.

Лэс устремилась за Котори, скрываясь за поворотом одной из улиц. Разделение они снова не обговорили, и Гви не слишком обрадовался перспективе провести время с нелюдимым дельцом, осунувшимся и побледневшим после рабочего дня на заводе, который существовал именно потому, что Адаэль исправно спонсировал Шестерню рабами, беглецами и отшельниками. Его путь последствий только начинался. Осознать, что причинил кому-то боль. Прожить ту же боль. Не Гви судить, достоин ли делец его завершить, но, как бы он ни пытался освободить мысли от предубеждения, никак не мог простить Адаэлю открывшихся недавно обстоятельств: палаточный городок, Каритас, лесопилка. Его собственные прегрешения казались мелочью, хотя не должны были, ведь времени не сгладить то, на что он обрёк двух девушек, таких разных, таких несчастных, разделённых километрами, но пострадавших по вине одного лишь Гви. Он мог бы избавиться от ноши, прекратить страдания, знал, как пройти путь, но не хотел. Пусть страдания преследуют его, как они не отстают от его жертв. Адаэлю он не желал такой судьбы.

Делец повязал на шею привычный платок и закрепил на поясе черепок, осторожно проведя пальцем по заострённой части. Оглядев Гви, он быстро смирился с компанией и направился в противоположную часть фавел, где, видимо, открывался выход из туннеля. Тогда куда пошли девушки? Адаэля, похоже, этот вопрос не сильно заботил — его ничего не заботило в принципе, особенно сейчас. Гви мог бы нагнать их, но отстранённо-безразличное состояние дельца требовало присмотра и наставления. Он обеспечит первое, а со вторым справится только Лита.

Вблизи в зданиях по обе стороны от улицы нашлись различия. Слева преобладали пластмассы: белые ребристые листы на стенах потрескались, местами в них красовались выбоины как от удара камнем или кулаком; окна завешивались жалюзи, ламели которых выскочили из узлов и свисали безвольной слизью; плоские крыши, собранные из подходящего по габаритам мусора (чаще — погнутых пластов металла) хлопали в ответ на завывание ветра. Справа главенствовала солома, вымоченная в чём-то клейком и дубильном, чтобы вертикально вытянутые тюки поддерживали сплавленный глиной хворост, образовывающий покатые крыши.

Перед каждым несуразным зданием оставалась небольшая лужайка, точнее, пыльное пространство с тянущимися к нему сухими стеблями — скрюченными спинами бывших растений. Ветки вытягивались удлинёнными шипами и старались дотянуться до прохожих — отравить их пыльным ядом, впитавшимся в кору.

Около соломенных хижин встречались голые стволы деревьев с засохшими плодами — скукожившиеся, бурые, они напоминали кожаные мешочки, в которых носят кости родных, чтобы уберечься от гнева Униты, — единственная традиция, в которую Гви не верил. Если уж навлёк на себя кару троицы святых, никакие останки, кроме собственных, не помогут.

Яблони некогда росли здесь отнюдь не случайно. Фавелы не смогли бы выжить в запустении, без поддержки. Так уж вышло, что единственное, что бедняки предложили миру, оказалось смертоносным ядом. Субстанция, извлечённая из косточек сорта red mortem, красная смерть, обладала токсичностью, которой позавидовал бы бумсланг[1], а морская оса[2] и вовсе пожаловалась бы создателям на несправедливость мира. Нокса — универсальный яд. И производили его лишь здесь, на забытой земле. Те, кого бросили, кто бежал, спасался, перебивался отбросами и умирал под сочувственным взглядом святых.

Мимо пронеслась толпа смуглых ребятишек. Колонна детей придерживалась правой стороны дороги и нырнула в переулок за ближайшей хижиной.

Из пластикового контейнера выглянула болезненного вида женщина — вид у неё был всё же чуть лучше, чем у Адаэля в настоящий момент — и махнула кому-то за спиной Гви. Светловолосый мальчуган обогнал их праздно шатающуюся парочку и нырнул во двор к матери. И действительно, уже несколько минут они оба лениво брели по улице — протоптанной пыльной дороге, окаймлённой колышками, служащими границей участков — и рассматривали постройки. Гви — с интересом. Адаэль — с тревогой и скорбью.

— Ты ведь вырос здесь? — попытался завязать разговор Гви.

— Не здесь, с той стороны. — Делец неопределённо указал на пространство за хижинами, где в переулках просматривалась параллельная дорога, по которой, должно быть, двигались девушки. — В несциях.

Гви молча ждал, пока делец объяснит местные обычаи. Он бы сделал это, если бы мог. Раз Адаэль медлил, значит, ему нужно было собраться с мыслями. Торопиться им некуда, а вот дельцу требовалось сохранить остатки самообладания. Гви и так тревожно косился на его пальцы, заигрывавшие с лезвием. Прежде Адаэль довольствовался безобидным платком. Перемена к худшему заставляла страх мелкой рысью выбираться из закутков сознания.

— Пауперы делятся на кварталы, — наконец начал Адаэль, и Гви ощутил вихрь долгожданной прохлады, осадившей разгорячённые мысли.

Он знал многое, видел сотни людей, пробовал на вкус воздух нескольких стран, но, признаться, никогда не задавался вопросом, есть ли на территории Мулоса некая система, невидимый порядок, зависший над выжженной землёй. И правда его не удовлетворила.

Фавелы, или, как звал их Адаэль — его право по рождению, — пауперы, двумя лучами дорог делились на каеры с преобладанием верданских беженцев и их немногочисленного потомства, последовавшего за ними в поисках клочка нейтральной земли; тены с выходцами из Урды, гордыми обладателями упругих чёрных кудрей, более адаптированными к климату Мулоса, в этой части территории мало чем отличающемуся от беспощадных взглядов солнечного диска на их родине; и несции, неопределённый квартал, неизменно занимающий две трети постоянно расширяющихся фавел. Люди сбегали, оседали в пауперах и пытались наладить привычную жизнь: находили мало-мальски прибыльное занятие по душе — чаще, конечно, производство ноксы, хотя урданцы преуспели в обжиге особого состава глины, нашедшего применение в сувенирной продукции Мулоса, что звучало одновременно удручающе и комично, — обзаводились семьями, если вынуждены были покинуть дом в одиночку или потеряли близких в пути, растили будущее поколение. И это повторялось неустанно. С бесконечным циклом росли и несции, полнясь детьми от смешанных браков.

Адаэль задумчиво опустил голову, когда Гви неверяще вперил в него взгляд. Для дельца это представлялось обычным, но Гви неуютно передёрнул плечами, когда услышал, что дети после шестнадцати выселялись из родного квартала в несции. Значило это лишь одно, гнетущее одно, — фавелы существовали более шестнадцати лет, а он наивно верил, что под палящим солнцем, в полной бедности, на брошенной земле люди поселились только после трагедии с утечкой антибиотика. Как же он ошибался! И не он один!

— А родители? Ведь они из разных кварталов? Неужели семья никогда не жила вместе?

— Обычно все живут в родном квартале отца.

— Вас отлучали от родителей, делили на касты…

— Ты удивишься, но это место я помню самым спокойный из всех, где мне довелось побывать. Все здесь, — он проводил взглядом иссохшее перекати-поле, проскользнувшее по улице, — одинаково бедны и несчастны. В этом наш строй, наша заповедь и закон.

Гви задержал взгляд на дельце. Не мог же он говорить всерьёз?

— Это детские воспоминания, ты когда-то был здесь счастлив.

— Возможно, — неопределённо ответил Адаэль и остановился у одной из хижин.

Ветер движением воздушных пальцев снял неловко набросанный слой песка, обнажив чёрный металл крышки люка в двух шагах от входа в хижину. Взяв у двери потрёпанный, местами обломанный веник, лишившийся части растительной шевелюры, Адаэль намёл немного сухой грязи, чтобы скрыть вход в туннель от любопытных глаз, хотя улица в целом пустовала. Так казалось Гви, пока сзади не раздалось хихиканье тонкого голоска. Он обернулся, но виновник растворился среди домов. Может, это и вовсе шутки ветра-проказника.

Дверь — не по размеру раме — распахнулась, и на пороге возник один из многих людей, которых Гви надеялся увидеть через как можно больший промежуток времени. Рассчитывать, что ошибки прошлого не нагонят его, он перестал давно. От некоторых вещей не убежать, не спрятаться, можно только смириться.

Заострённые лацканы расстёгнутой жилетки походили на ножны, изящно скрытые в складках серой ткани. Пыль впиталась в нежную шерсть и оставила разводы, в нескольких местах пятна расплылись, будто их пытались застирать, но от загрязнённой воды фавел — водопровода здесь, к слову, не наблюдалось — ткань мятежно свалялась, разошлась волокнами и вобрала лишь больше местных нечистот. Собранные в небрежный хвост каштановые волосы пестрели каплями чёрной маслянистой жидкости, размазавшейся по всей длине и нашедшей весь возможный мелкий мусор: опилки, соломенную крошку, частицы земли.

— А что здесь делает этот мелкий предатель?

Адаэль повернулся к нему нарочито медленно, растягивая каждое движение. Взгляд его сочился искренним удивлением.

— Так вы, — он выбросил руку с вытянутым указательным пальцем в сторону Батаса, затем в сторону Гви, — знакомы? Прекрасно! — Новоявленный священник-путешественник ждал чего угодно, только не разразившегося смехом дельца.

Он не унимался несколько минут, в течение которых у него не должно было остаться воздуха, но Адаэля эта неприятность, казалось, не беспокоила. Тональность смеха сместилась в спектр истерически-панических аккордов.

— Будто мало мне всего остального, — выдохнул делец, выровняв дыхание. Он провёл ладонями по щекам, чтобы привести себя в чувство, и выдавил последний смешок, горький, усталый.

Батас мало изменился за эти несколько лет, разве что стал богаче одеваться. Раз уж он работал с Адаэлем, значит, примкнул к дельцам. Хорошие деньги. Хотя вид Котори яростно опровергал этот факт: её простенький скафандр даже для не привыкшего к роскоши технологий Гви казался слабой защитой, сродни доспехам из шёлка.

— В дом пустишь? — буркнул Адаэль, отталкивая Батаса от двери. — Что вы тут устроили?

Тускло освещённая комната напоминала пещеру. С потолка свисали лоскуты пакли, походящие на старушечьи волосы, спутанные и безжизненные. От угла до угла кто-то натянул верёвку и бросил на неё пиджак, вероятно, чтобы просушить. Гви едва не оказался у ног дельца, напоровшись на минное поле из разбросанной утвари. Он почувствовал под подошвой что-то твёрдое, но не успел остановить движение ноги. Будучи уверенным, что предмет расколется, сомнётся, Гви добавил в шаг веса, но с удивлением обнаружил, что земля стремится настигнуть его лицо. Адаэль подхватил его в двадцати сантиметрах над полом. Обернувшись, он заметил глиняную чашку, гордо лежащую на прежнем месте.

В центре единственной комнаты развели огонь. Мягкие рыжие всполохи бросали застенчивые взгляды на темноволосую женщину с безупречной осанкой и звериным блеском глаз. Ближе к пламени подобрался парень с небрежно стриженными волосами и тяжёлой нижней челюстью, притягивающей всё внимание теней. Он запустил руку в сумку и позвякивал содержимым, не поворачиваясь к вошедшим.

— Не говорите, что это всё, что осталось, — повелительно начал Адаэль. — Где чёртов де Мерель? Вакен? О проходе знал десяток людей.

Струи тёмных волос нависли над Адаэлем, когда женщина поднялась с импровизированной скамьи из сваленных коробок.

— Всего десяток? — прорычала она. — А где был ты? И почему Делец лично не рассказал о туннелях остальным? — Тени под её глазами опасно дрожали, будто один взгляд в ониксовые зрачки способен поглотить душу.

— Остальные нужны были на серверах. Тебе известна их ценность. Любому дураку она известна, — небрежно бросил Адаэль.

Собеседница не оценила увиливания дельца и потянулась к пояснице, где ткань подозрительно смялась, а в свете костра под слоем одежды поблёскивал металл.

— Исе, — предостерёг Адаэль, заметивший её намерения. Он опустил ладонь на рукоятку черепка.

— Последний вопрос. Если не ответишь, этот кусок глины тебе больше не пригодится. — В её руке материализовался клинок с дуговым лезвием. Блики на коже и упругие тёмные волосы выдавали в ней урданку. Национальный нож Гви видел впервые.

— Хопеш, — шепнул он, едва шевеля губами, но внимание женщины, Исе, тут же переключилось на него. Опуская нож, она сказала:

— Давно я не слышала родное название. Разбираешься в оружии, парень?

— Не особо, но встречал пару беженцев из вашей страны. Хопеш служит лишь искусным бойцам, верно?

— И жадным до трофеев богачам. — Голос Исе смягчился, но приобрёл горестные нотки. — Не помню тебя среди дельцов.

— Зато я его отлично помню, — рявкнул Батас, подобравшийся поближе к огню. — Мерзавец сбежал, когда мы конвоировали очередную партию груза.

Сердце больно било по рёбрам, выбивая воздух из лёгких. Литры крови внутри пылали, спину обожгло, будто к пояснице прижали раскалённое клеймо. По животу пробежала спастическая волна.

— Девушек и детей, — произнёс Гви упавшим голосом. — И не конвоировали, а похищали.

В комнате никто не смутился, все молча приняли правду, словно и без того её знали.

— Что же ты нас не остановил? — просто спросил Батас, перебирая палкой угли.

Почему он их не остановил, когда за детьми закрылась дверь клетки, когда ноги девушек оплели цепи, а нескольких выдернули из строя и повели к церкви? Он ведь слышал плач, вопли, безнадёжные крики. Гви отвернулся, вынужденный снова наблюдать за разворачивающейся трагедией. Пламя жалобно затрещало, когда Батас перевернул очередную головешку.

В мрак этой комнаты не заглядывала Лита. Он знал точно. Одного её взгляда хватило бы, чтобы крыша прижала обломками каждого виновного, но, увы, та всё так же крепко держалась над их головами. Не ему указывать святой, но ей стоит быть внимательнее к ходящим под солнцем и скрытым в темноте.

— Где Делец, Адаэль? — устало осведомилась Исе, убравшая клинок в ножны, а не за пояс.

Пальцы его спутника непроизвольно дёрнулись, напоминая отточенное движение.

— Вряд ли он нам поможет. Где Ларт?

Урданка не удовлетворилась ответом на свой вопрос и проигнорировала дельца.

— Уехал со своей гвардией в Кирказон, — громыхнул новый голос. Парень по другую сторону огня хмуро всматривался в Адаэля. — Она жива?

Делец уверенно кивнул.

— Отведёшь меня к ней? Конечно, если вы не собираетесь обсудить план действий по спасению наших рабочих мест. — Он подбросил в глотку пламени пару брёвен, языки одобрительно потянулись к потолку.

— Плана нет, — признался Адаэль. — В доме можете остаться. Я вернусь через пару недель, тогда всё и обсудим.

— А есть нам что? Здесь же ни черта нет, — прошипел Батас, обернув вокруг себя истлевший плед, украшенный вышитыми звёздами и серебристым месяцем. Адаэль бросил хищный взгляд на вещицу, но комментировать не стал.

— Что найдёте. Как и все.

Адаэль и парень, позвякивающий сумкой, пересекли порог, когда Батас ухмыльнулся им вслед:

— Прогуляйтесь, а я пока расскажу красавице про наше заботливое начальство.

Гви поклялся бы, что слышал скрип зубов и щелчок челюсти, кричащие громче любых слов. В темноте комнаты звуки затвердели тяжёлыми каплями и придавили костёр — пламя робко колыхалось у самого пола, не рискуя поднять голову. Даже Батас отпрянул от огня, прячась в тенях.

Гви переглянулся с урданкой, но не нашёл понимания в её тёмных глазах.

— Нам бы пригодился священник, — послышалось со двора, и Гви нырнул в дверной проём.

Время обдумать, за кем он решил следовать, наступило ровно в тот момент, когда на их пути выросла стена из крепких парней, сжимавших в руках гнутые листы металла, искорёженные бамперы и старомодные косы, хотя климат на добрые километры вокруг не располагал к сбору урожая. Не такого рода, на который надеялся Гви.

Пора бы признать, что и без того хлипкая мотивация рассыпалась в тот момент, когда он узнал, на кого на самом деле работает делец. Нет, он должен верить людям, вести за собой и приоткрывать им глаза на крохотные истины. Всё же Адаэль ни разу не проявил жестокость ни к кому вокруг. За эти дни. Но почему тогда хотелось оказаться за тысячи километров отсюда, бросить всякую надежду, оставить хрупкие принципы, только начавшие твердеть, и не смотреть в звериные глаза десятка головорезов, преградивших им путь? Он мог убеждать себя в непоколебимости веры, сидя за стенами церкви, перебирая пальцами мягкие травы, помешивая своё маленькое чудо — чайный гриб. Сколько бы он ни винил себя в судьбе других, сколько бы ни верил, что это укрепит его дух, он жестоко ошибался. К испытаниям он оказался не готов.

— Тены. Разве им можно сюда? — Парень с котомкой, представившийся Уиллом, наклонился к дельцу.

— Мы прошли границу с десяток метров назад. Это нам нельзя находиться здесь.

— Так почему она направилась сюда?

— Меня спрашиваешь?

Может, белоснежной Котори здесь и не нашлось бы убежища, но Лэс держалась той же культуры, что и шеренга впереди, и прикрыла бы напарницу. А вот среди них троих только Адаэль мог похвастаться отпечатком Урды, хоть и отдалённым.

От группы отделился самый высокий парень, на голову превосходящий Гви, и угрожающе закинул косу на плечо. Шеренга вытянулась клином и медленно двинулась к незваным гостям.

— Если побежим, догонят, — предупредил Адаэль.

Если не бежать, то конец они встретят быстрее. Плохо ли это? Пожить хотелось бы хоть на пару минут дольше. Гви сделал неуверенный шаг назад.

Раньше, чем он успел развернуться и сорваться на бег, из-за ближайшей к компании хижины вышла призрачная фигура. Длинные пепельные волосы скрывали землистое в сумеречном свете лицо. На плечах висели обрывки белой ткани, под которой проглядывались изгибы скафандра. Если бы не последнее обстоятельство, Гви бы уже нагонял банду.

Рядом с ними возник второй призрак, чьё тело отливало золотом даже в скромном свете безлунной ночи.

— Чьих же ещё это рук дело. — Делец закатил глаза, хотя его дыхание оставалось поверхностным — таким же, как у Гви.

Уилл учтиво кивнул.

— Не объясните нам подоплёку происходящего?

Глаза Лэс полыхнули внутренним огнём.

— Это старая легенда о выцветшей девушке, binti wa angrekum, дочь ангрекума.

— Как цветок, — прошептал Адаэль, задумчиво оглядывая спину Котори, по которой стекал водопад бледных волос. Девушка преследовала перепуганных вусмерть здоровяков.

— Именно. Прекрасный белоснежный цветок в жестокой пустыне. Лепестки в форме кинжалов. Сладостный аромат цветка подзывает путников в ночи, но редкие из них продолжают путь утром. — Лэс драматично спустилась на октаву. — Мифы не сходятся в том, как погибают путники. Кто-то считает, что цветок пожирает их, вытягивает влагу, оборачивает корнями тела и утягивает под землю. Другие придерживаются версии, что заворожённые уходят настолько глубоко в пески, что не могут найти обратную дорогу. Некоторые даже верят, что лепестки способны рассечь плоть, а остальное довершают хищники.

— Какая история стоит за дочерью цветка? — не сдержался Гви, зачарованный голосом Лэс, как несчастный путник, утянутый ароматом цветка в пустыню.

— Она под ним умерла. — Лэс остановилась, пробежала глазами по слушателям, чтобы оценить реакцию каждого. Удовлетворившись эффектом и хитро подняв левый уголок губы, она продолжила: — До нас дошло её имя. Забуни[3]. Добродушная Забуни последовала в пустыню за мужчиной, что обещал ей вечную любовь. Сказала бы, что конец этой истории не повторил судьбу тысяч похожих легенд, но это не так. Милая, бедная Забуни лежала на потемневшем песке, её белое платье окрасилось алым у ступней. Спутник перерезал ей ахилловы сухожилия. Она лежала, прося помощи у далёких звёзд, гадая, что убьёт её раньше: потеря крови, безжалостное солнце, которое неизбежно встанет над горизонтом через несколько часов, или утраченная честь. Забуни не молилась святым, не желала их милости, ведь в её горестях была виновата лишь она одна. И лживый мужчина, сладостным речам которого она дала проникнуть в самое сердце, невинное и чистое. Только природа могла понять её, внять её просьбе. Холодная ночная пустыня, беспокойный ветер и тёмное небо. И они ответили: у её ног, напитавшись кровью, пробился белоснежный цветок с лезвиями вместо листьев. Он склонил чистый бутон в обещании мести, и Забуни замолчала навеки, позволив цветку нести возмездие. Немногие, кто набредал в ночи на ангрекум, рассказывают, что рядом с цветком сидит пленительная девушка в белом платье. Её волосы светятся подобно Луне, кожа бесцветнее самого ветра, а напевает она балладу о милосердных звёздах и справедливом небе.

Послышалось три тяжёлых выдоха, один из которых принадлежал Гви.

Лэс победно оглядела аудиторию. От её цепкого взгляда не укрылось, какой эффект произвела история. Слишком сильный даже для пугающей легенды. Адаэль побелел не хуже мистического цветка. Уилл хмуро перебирал принадлежности в сумке. Глаза Гви сбегали от Лэс так далеко, насколько могли, будто урданка прочла бы в янтарных радужках не менее трагичную историю.

— Не ожидала такой реакции…

— Просто у тебя талант рассказывать жуткие предания. — Над плечом Лэс высилась Котори. Девушка собирала бесцветные волосы в пучок на затылке и натягивала маску. Даже духам не помешает немного свежего воздуха — тем более мстительным, чтобы поддерживать тлеющий огонёк жажды.

— Обычная история. — Урданка выразительно пожала плечами. От этого жеста лицо Адаэля исказила боль. Уилл упорно не сводил глаз с Котори, изучая её невыразительные черты.

Похоже, не знала только Лэс.

— Удивлена, что те громилы так быстро унеслись. Десяток крупных парней против одного привидения.

— Бегут только те, кому есть чего стыдиться. — В глазах Котори отражались набиравшие силу звёзды.

Уилл первым ободрился после небольшого представления и шагнул вперёд, сгибаясь в поклоне.

— Любезная Котори.

Фосфорно-бледные волосы дрогнули, и девушка присела в гиперболически низком книксене. Маска хмурости на лице парня растаяла, обнажив по-семейному уютную улыбку. Он обхватил её за предплечье и придвинул к себе.

— Позволите Вас осмотреть?

— Справа несколько пустых домов. — Она кивнула на ближайшую хижину и игриво повела кавалера к дрожащей на ветру двери.

Гви перевёл взгляд на дельца. Адаэль растворился, осыпался прахом. Можно ли так говорить? Стоило уточнить у Лэс. Она ведь предлагала ему пару уроков. Мулосский шёл вяло, несмотря на годы, проведённые на этой земле. Хотя он запомнил большинство простейших конструкций и мог связать мысли в канат убедительной речи на основном местном наречии, ему не давалась вереница диалектов, встречающихся каждые несколько километров. К тому же он не мог читать. Достать книгу на скульданском сродни невозможному безумию, а тексты на других языках, пусть и очень его интересующие, оставались недоступными.

— Только мы, — обратила на себя внимание Лэс.

Стоило промолчать, когда урданка спросила, чем они могут заняться в отсутствие остальных. Переливающееся рыжим пламя было предвестником его позора. Уже час Лэс силилась обучить его рядовым фразам.

— Повторяй: na-we-ze[4].

— На-ва-за. — Он точно ошибся. Скорее всего, несколько раз. Ни намёка улыбку на лице Лэс не возникло. Она набрала воздух в лёгкие и произнесла медленнее, звонко отбивая каждую букву.

— Мне не даётся этот проклятый язык.

— Он и не должен идти легко. Это твой как минимум второй язык. Ты видел многих верданцев, урданцев или даже скульданцев, которые отказались бы от родного языка ради болота незнакомого алфавита, синтаксиса, грамматики? Это твой второй язык, и ты не обязан заговорить на нём через минуту после того, как узнал о его существовании, — лицо её оставалось серьёзным, будто приходилось удерживать внимание целой аудитории, а не одного непутёвого беглеца.

Он хотел бы оправдаться, что у его родного языка совершенно иной скелет, но сдержался. Пусть думает, что мулосский его первый язык, он всё так же далёк от урданского.

— Мне нравятся твои гласные. Чувственные, на грани краха, но безумно яркие. — Её голос искрился восторгом. Никогда Гви не усмотрел бы в её словах скрытый смысл, не относящийся к языковым нюансам, но это обстоятельство не помешало его щекам предательски покраснеть, он чувствовал языки невидимого пламени на коже.

Лэс забеспокоилась, подозревая, что сказала что-то не то, и вернулась к уроку:

— А вот твой лабиовелярный аппроксимант оставляет желать лучшего.

В этот момент его нагнала паника. Всю жизнь он разговаривал хоть на каком-то языке, но такие слова слышал впервые.

— Мой кто?

— Полугласный, соответствующий огубленному гласному заднего ряда верхнего подъёма, — без тени смущения пояснила Лэс и выжидающе уставилась на ученика.

— Впервые в жизни я не понял ни слова на языке, который знаю, — виновато признался Гви. — Хотя наши уроки имели обратную цель.

— Ой, прости, не подумала, — растерянно сокрушалась Лэс.

В её мелодичном голосе не слышались ехидные нотки, она не собиралась унижать собеседника, но всё время оказывалась именно в этой ситуации, за несколько проведённых вместе дней Гви приметил её неосознанную способность раздражать этим Котори, хотя девушка уже стоически переносила их разговоры.

— Звук [w] получается, когда язык приближается к мягкому нёбу, а губу округляются.

— Naweza kukusumbua?[5] — раздался знакомый голос где-то сбоку. Произношение, однако, никак не уступало Лэс, хотя в нём смешались и посторонние звуки, очевидные даже для Гви. Он подозревал, что урданка скривится от искажения родного языка, но она, напротив, приободрилась.

— Bila shaka, nini kilitokea?[6] — с самозабвенной любовью к языку спросила она.

— Не настолько я хороша в урданском, — улыбнулась ей в ответ Котори, опустив маску.

Дверь яростно скрипнула, впустив ледяной поток ветра, с шуршащим звуком осевший на пол грядой песчинок. В отличие от Котори, вплывшей в комнату бесшумной тенью, новый гость либо рассчитывал быть замеченным, либо не отличался скрытностью.

Линию проёма прорезала голова, обрамлённая тёмными космами, свалявшимися в конусовидные фигуры. Хищные глаза не задержались на болтающих девушках и многозначительно остановились на Гви, призывая нырнуть во мглу, пока тьма не протянула кривые пальцы в мирное помещение.

Спасибо Хару, что позволял проклинать. Теперь Гви преисполнился уверенности, шагая за порог к мерзавцу, что разбил его жизнь на мелкие отрезки, состоящие из разного калибра бесчинств, унижений и жестокости.

Почему, бродя по улицам Кирказона, питаясь переполненной свинцом рыбой, он набрёл именно на этого человека? Почему решился последовать за ним, сражённый речами о процветании и безбедном будущем, где нет места колючей проволоке, закрытым сообществам, где скорость решала, сможешь ли ты выжить, будто суровые законы прерий набирали силу вновь? Потому что не видел другого выхода тогда. Потому что бросил всё: жизнь, Ахилею, принципы. Потому что хотел убежать от себя. Но так уж вышло, что воспоминания на крепкой цепи тянутся за тобой. Скорее даже на пружине, бьющей по спине, стоит тебе только остановиться перевести дух. Не всё простит даже Лита, да он и сам бы ни за что не забыл, как Батас грабил, пытал и сжёг дотла церковь, сковав бедных девушек, точно те были скотом. Гви знал судьбу лишь двоих из них. Девочку лет семи настиг холодный удар Батаса, а вторая сливалась с туманной дымкой, словно от неё не осталось ничего после того дня.

— А я-то думал, ты ли тот малец, что отстроил церковь, — громыхало в темноте сосредоточение мрака, как представал во снах Батас. Горбатая фигура с бесчисленными руками, жадно хватавшими всё вокруг, безглазое чудовище с волочащимся по земле языком, служившим и костылём, и щупальцем, если добыча отстояла более чем на метр.

Образ приобрёл слишком реальные черты. Как бы Гви ни тряс головой, он отказывался развеиваться.

— Видел твоё геройское отступление перед бандой из местной ребятни, — рычал мрак, изгибая криво вырезанный рот в ухмылке.

Снова он чуть не сбежал от опасности накануне, оставив других разбираться с неприятностями. Ведь он и правда верил, что за три года изменился.

Правый бок предательски скрутился в змеиное кольцо и потяжелел на добрых пару килограммов, отчего пришлось изогнуться, чтобы удержать равновесие.

Клыкастая пасть дрожала от нетерпения, закусывая чёрные ленты губ. Послышался гортанный хохот.

— Это же надо, что ты нынче путешествуешь с той самой девчонкой. О, как хорошо я её запомнил! Мы ведь ещё и вместе работали. Жаль, что не так же тесно. — Шея мрака дрожала от смеха, разносившегося по пустынным улицам беднейшего района Мулоса. Звериный рык смешался с потусторонним хохотом.

Чудовище наслаждалось, упивалось воспоминаниями, неотступно державшимися в шаге. Сила, которую придавал мрак памяти, выстраивала вокруг материальные образы того дня. Огонь. Кровь. Копоть. Обнажённые клинки. Мерзкие ухмылки. И его собственная слабость, невозможность защитить. Перед ним вновь оказались глубоко карие глаза, исчерченные ещё более тёмными узорами, прекрасные, чистые, умоляющие помочь. Рывок головы. Батас схватил медные пряди, вырвав клок волос. И тот же хохот. Победный, означающий, что ему дозволено всё. Звёзды были тому свидетелями, но на сей раз они промолчали.

[1] Бумсланг — змея семейства ужеобразных, одна из самых агрессивных и ядовитых.

[2] Морская оса — медуза из класса кубомедуз, самое ядовитое и опасное животное в мире.

[3] (урд.) нежный

[4] (урд.) я могу

[5] (урд.) Могу я побеспокоить?

[6] (урд.) Конечно, что случилось?

Дело №3128

Я был Леонардом Коммером, до того как стать делом №3128

Дело табак.

И проблема даже не в отключении электричества как таковом. В морозильниках сотни бесценных антител, влетевших лаборатории в копеечку.

Может, нас и уволят. Или хоть дадут выходной. Право, шестьдесят часов в неделю — это верхняя граница, по которой можно пройти, не скатившись в безумие. Мы работали семьдесят.

— Что конкретно ты нашла? — Патриция, держа в руках фонарик, придвинулась к своей заместительнице с видом изголодавшегося коршуна.

Ведь мы так и не ели. Я закусил край пледа. Волокна шерсти на вкус паршивые. Как лапша быстрого приготовления, но у той хоть специи в составе. Видимо, я издал жалобный вой, потому что в следующую секунду Патриция сдёрнула плед, и ярость её глаз глодала уже меня.

— Хватит бездельничать. Проверь пробки.

В редких лучах фонаря морщины на её лице выглядели угрожающе, а тень от губ скрадывала углы зубов, превращая их в клыки. Тогда я понял, что беспокоит её отнюдь не отсутствие электричества. Что такого показали данные?

— Мой ноутбук под столом. Кажется, там осталось процентов тридцать. Если результаты выгрузились на сервер, можете открыть их там. — Я и не заметил, как голос приобрёл до тошноты серьёзный тон. Интуиция подсказывала, что время безудержного веселья в компании крыс закончилось, теперь придётся пожинать горькие плоды. — Мне разбудить его? — кивнул я на Зука — мне бы так крепко спать, никакая дрель в семь утра не будет страшна.

— Не стоит. — Патриция уже копалась в моей сумке, извлекая оттуда блокноты с конспектами и печатные протоколы экспериментов, которые не позволяли выносить из этой комнаты. Благо она была слишком увлечена, чтобы отчитывать меня за это.

Вооружившись фонариком, я выглянул в коридор — признаюсь, не смело, а едва высунув голову за пределы дверной рамы. Может, я и параноик, но прогулки по зданию с заколоченными окнами (ладно-ладно, их просто не делали) не способствуют психическому здоровью.

Клянусь, шорох, и я влечу обратно в комнату и заставлю дверь комодом. Реалистичную теорию проверить не удалось: ни одного подозрительного скрипа, шелеста или звона не представилось. Даже у призраков сегодня выходной.

Конечно, я не электрик, но кандидатская по медицине тоже неплохое достижение. Считал я так ровно до того момента, как оказался перед щитком с десятком разных рычагов, чередой кнопок — и ни одной светящейся лампочки. Наобум проверив пару гипотетических комбинаций, я понял, кто-то сдох: предохранители ли, лампочки ли, трансформаторы ли. Но кто-то точно.

Хлопок крышки щитка мигом разлетелся по всем коридорам. Если случайный путник забрёл в здание института, теперь он наверняка знал, где меня искать. Может, оно и к лучшему: поможет нам выбраться из запертого здания или добыть еды. А если он ещё и в электричестве разбирается… Ищу прохожего с инженерным образованием, ломом и парой бутербродов. По коридору пробежала новая волна звуков, а именно моего задорного смеха.

По пути обратно встретился окончательно вышедший из строя аппарат с едой. Живот по-звериному скорбно заурчал. Будь рядом недавно окотившаяся кошка, принесла бы мне дохлую мышь. Просто из жалости.

Одно окно — в другом конце холла — всё-таки существовало, и его действительно заварили. Весной через него проходили зеленоватые лучи, окрашенные листвой соседнего дерева. На грязно-кремовой плитке распускались пучки воображаемой травы, а воздух наполнялся ароматами первоцветов. В обеденный перерыв на подоконнике всегда можно было найти Вей, правую руку Патриции. Она прижималась ухом к краю рамы и вслушивалась в шуршание листвы за окном. Прикрыв глаза, она представляла, как лозы проникают в щели между стеной и рамой и бодро оплетают её ноги, а нежно-фиолетовые цветы прячутся в её бронзовых волосах. Откуда я знаю? Спросил. В первый раз она с недоверием отнеслась к моей просьбе присесть рядом с ней на облупившийся подоконник, но, после того как я дотянулся до обломанного рычага фрамуги и впустил в душную научную атмосферу немного настоящего воздуха, предложила делить с ней перерывы. Не каждый день, конечно, но пару раз в неделю. И в обмен на историю открытия какого-нибудь растения.

Вчера, например, я поведал ей страшную правду о тысячелистнике. «Мудрый кентавр Хирон, сын титана Кроноса, применял сие чудесное растение для заживления ран», — с важным видом — и низким голосом — просветил я Вей. Она хихикнула, небрежно прикрывшись кулаком. «Когда у Хирона появился бессмертный ученик в лице сына самой беспокойной матери на свете — гиперопека как она есть, — он назвал чудесную траву в его честь, Ахиллея, Ахиллово растение», — закончил я и протянул ей пучок белоснежных цветов с листьями, напоминающими скелеты, о чём я, разумеется, не сказал. Вей запустила веточку меж блестящих на солнце прядей. Не знаю, какой красоты была Елена, раз её вздумал похитить Парис, но свою коллегу я бы тотчас же унёс на руках, если бы выход из здания не охранялся, а двери не открывались по пропускам только в определённое время.

Через двадцать минут мы брели назад, к виварию. Вей нехотя перебирала пальцами волосы, отыскивая спрятавшуюся веточку. В чистую зону даже самой богине красоты, Афродите, с цветами в волосах путь заказан. Я вопрошающе пробежал взглядом по её струящейся бронзе, она кивнула. Мелкие белые цветы прятались на затылке, но я нарочно перебрал все пряди, запоминая их запах — точно нагретая солнцем молодая трава — и текстуру — шёлковые ленты с редкими лоскутами бархата, где волосы удивительным образом вились среди прямого каскада.

Вей тоскливо опустила взгляд на пучок трав в моей руке. В её глазах мелькнула дьявольская мысль, ресницы упруго ударились в верхнее веко. Она выхватила цветы и спрятала их на старый шкаф в коридоре. Стоя на носочках, она казалась такой хрупкой и маленькой, но, развернувшись, продемонстрировала мне победную улыбку и поманила в лабораторию.

Цветы пожухли, но так и остались на шкафу. Перебирая в руках вялые листья, я вошёл в комнату отдыха, всё размышляя об окне, которое вчера ещё не было заварено.

— Новости? — повернулась ко мне Патриция, лицо которой заливал синеватый свет экрана. Не забыть включить потом фильтр синего. Может, стану лучше спать свои заслуженные четыре с половиной часа.

— Всё так же темно, — обвёл я рукой комнату. Патриция прищурилась, а Вей рядом с ней шаловливо улыбнулась. Для счастья мне больше ничего и не требовалось.

— Что вы так пристально рассматриваете? Раз уж тратите зарядку моего ноутбука, дайте хоть взглянуть.

— Твоя смена же закончилась в три часа ночи, помнишь?

Забудешь тут. Столько часов трачу здесь впустую, хотя мог бы отдыхать дома. Тем не менее Патриция повернула ко мне ноутбук, стоило мне нависнуть над её плечом. Сырые данные и то выглядели угрожающе, а полноценные графики в сопровождении статистических тестов и вовсе пугали до чёртиков. Но так и должно быть. Что же ещё они обнаружили?

Вей остановила курсор на неожиданной пробе, которую нас не просили делать, но, само собой, она проверила всё, что могло представлять опасность. Результаты посева пришли несколько часов назад, когда коллеги из соседней лаборатории наконец получили данные. Не выжило ничего. Ни стафилококки, ни бедная кишечная палочка, ни лактобациллы, ни даже чумная палочка — удивительно, что она у наших соседей в шаговой доступности. Полное вымирание.

— Эта дрянь не должна попасть в окружающую среду, — озвучил очевидное я.

— Не попадёт, — без заминки сказала Патриция.

— Откуда такая уверенность?

— Я сделаю всё, чтобы этого не произошло. Ваши телефоны работают? Мой потерял сеть, хочу позвонить куратору.

— Нет связи, — бесцветно заметила Вей.

— Глухо. Бужу Зука?

— Не надо. Скорее всего, у него та же картина. В кабинете директора есть спутниковый телефон.

— Вы влезете в кабинет директора?! — Испуг Вей был неотразим. Брови оторвались от земли быстрее истребителя, глаза распахнулись так широко, будто лицо окатили ледяной водой. Даже волосы словно распушились, наэлектризовавшись.

Каменное лицо Патриции грозилось валуном снести любые препятствия. Одно движение правой брови вверх, и Вей чуть не навернулась на кресле.

— Не буду я никуда вламываться. Ключи на столе секретаря. И нет, директору не обязательно знать, что я ночью посещала его кабинет.

Сзади раздался яростный храп, сменившийся чавканьем.

— Неужели за столом так удобно спать?

— Можешь перенести его на диван, пока я вламываюсь в кабинет. Не надо так недовольно смотреть, мы с мисс Андерс его даже вдвоём не поднимем.

Начальница в одно и то же время могла быть до крайности серьёзна и по-доброму насмехаться над ними — за это её любили; уважали её, конечно, больше за первое.

— Вейгела, найди, пожалуйста, биохимические данные. Я хочу знать, что за соединение нам подсунули. На первом этаже, в лаборатории, должны быть копии результатов.

— Ключи под ковриком? — не сдержался я.

— За правой частью дверной рамы, — холодно ответила Патриция.

— Я пойду с ней.

— Перетащишь на диван коллегу, героического отца троих детей, и вперёд.

Каблуки Патриции застучали по плитке и долгим эхом тянулись из коридора, пока она, должно быть, не ограбила стол секретаря и не ворвалась в кабинет директора, свирепо раскурочивая мебель в поисках телефона.

Вей обложила Зука подушками и подпёрла его кресло соседними стульями, чтобы он ненароком не соскользнул со стола. Когда она подняла голову, встретилась с моим взглядом.

— Что? Ты правда собрался его переносить, что ли?

Я глупо улыбнулся, она толкнула меня в плечо, проходя мимо.

— Пойдём. И кстати, подарки назад не забирают. — Она кивнула на мои руки, в которых я нещадно сжимал несчастный тысячелистник.

— Это тебе. Снова. — Я протянул ей потрёпанный букет, быстро скрывшийся в распущенных прядях.

Весь путь до лаборатории мы проделали в тишине. Вей, похоже, одолевали те же чувства, что и меня во время первой прогулки по мрачным коридорам. Разделяя её опасения, беседу я завязывать не стал. На цокольном этаже даже дыхание билось о стены со звуком мяча, заполненного металлической крошкой и приземлявшегося точно в ряд колокольчиков. Шаги и вовсе будто ударяли в била[1]. Кувалда и та меньше звуков извлекает.

Ключ оказался там, куда указала Патриция. Мы не сомневались, но тяга нашей начальницы к проникновению без взлома начинала пугать. Окон ожидаемо не наблюдалось, хотя в помещении стояла чуть более высокая освещённость за счёт обилия белых поверхностей, которые тут же приманивали луч нашего фонаря. Вдоль правой стены тянулись вытяжки и ламинары[2]. В центре комната делилась на зоны деревянными столешницами с заставленными приборами полками. Слева высились шкафы с реагентами, одна дверца непослушно приоткрылась, и фонарик пробежался по череде склянок, подписанных разноцветными маркерами. Житейский стол расположился в дальнем углу, около пары спектрофотометров[3].

Только я шагнул, как по комнате разошёлся противный хлюпающий звук. Понятно, холодильники потекли. В лучшем случае завтра заведующий лабораторией, покупающий реактивы за свой счёт, упадёт в обморок, в худшем случае прилетит нам, в частности Патриции, ведь мы последние на месте преступления, а мои грязные следы теперь простирались по всей фигурной плитке.

— Ты не мог бы думать потише, гул стоит не хуже, чем от центрифуги с охлаждением. — Вей уже перебирала документы на столе. Повезло, что творческий беспорядок обитал здесь ещё до нас — можно не трудиться запомнить точное расположение папок.

— Если не найдём нужные результаты, ты могла бы сама провести анализ? — Вей перевелась к нам из биохимической лаборатории. Высаливание белков, вестерн-блоттинг, рестрикционный анализ, жидкостная хроматография, та же гель-фильтрация[4] — всё это по её части. Я со времён первых курсов о многом из этого не слышал. У нас свои методы, хотя иногда мы залезаем на биохимическую территорию.

— Это займёт сутки, если не больше, ведь придётся проводить всё в одни руки. Но да, я смогу.

— Готов предложить лишнюю пару рук, — сморозил глупость, кажется.

Вей направила мне в лицо тусклый луч.

— Если продолжишь меня отвлекать, и правда проще будет провести все тесты с нуля. И в одиночестве. — Она вернулась к бумагам, медленно листала и вчитывалась в каждое слово. — И перестань так краснеть, даже периферическим зрением вижу.

На этот раз я вспыхнул ярче звезды, что готовится переродиться в чёрную дыру, и лампочки, что вот-вот перегорит. Губы Вей дрогнули и растянулись в улыбке, она всё так же изучала бумаги.

Чтобы не отвлекать её от настоящей работы, я принялся обходить комнату. От местной аккуратности становилось стыдно: у нас приборы не стояли в алфавитном порядке и по одной линии. А что уж там в шкафу с реагентами… В ламинарах картина полного порядка сохранилась: ровно стоящие на подставке пипетки, заправленные носики, чистый слив. Так всё и должно выглядеть. Ни похвалить, ни поругать.

Расползшуюся по полу лужу я на этот раз успешно обошёл стороной. Около двери, под несуразной тумбой, притаились ведро и тряпки. Бросив несколько в лужу, я удовлетворился работой — теперь нас не обвинят в полной бессердечности и неучастии.

Дверца шкафа будто открылась ещё сильнее. Однотипные банки смотрели с полок скучными рядами. Солянка[5], серная, азотная, фосфорная. Ряд пониже. Карбонат кальция, едкий натр[6], сульфат калия. Ничего интересного. Вторая створка шкафа закрывалась на замок, спрятанный внизу с внутренней стороны. Раздался щелчок, и склянки вздрогнули от вибрации, пробежавшей по полкам.

— Не кради слишком много реагентов — заметят.

Может, стоило возмутиться, но все силы ушли на подавление смешка.

Слева полки стали заметно притягательнее: нагромождение виал из тёмного стекла сложно игнорировать. Я вытащил одну из подставки и попытался разглядеть содержимое, поскольку ни одну подпись не потрудились нанести. Знакомое зрелище, но следовало проверить.

Я вернулся к Вей, точнее, к спектрофотометрам за её спиной. Наскоро замешав раствор для анализа, я влил его в кювету[7] и захлопнул крышку.

— Электричества всё ещё нет, — скептически оглядела меня Вей. — Слева на шкафу, кажется, аккумулятор. — Она указала папкой на блок.

— Ты помнишь оптическую плотность нашего злосчастного яда? — спросил я, прилаживая провода к спектрофотометру. И — о, чудо! — он ожил.

— Думаешь, это он?

— В шкафу литров пять этой гадости.

Вей нахмурилась. Оно и понятно, наша работа по контракту числилась эксклюзивной. Патрицию заверили, что здесь провели лишь пару тестов, чтобы убедиться в безопасности для персонала. Пять литров для этого точно многовато.

Спектрофотометр издал противный писк, застывший в ушах. Когда всё стихло, тишина, повисшая в лаборатории, приобрела вес и стала более гнетущей.

Вей наклонилась над дисплеем и коротко кивнула. Образцы нам доставляли так же: упаковка виал из тёмного стекла на общей подставке. Я с большей осторожностью, чем пару минут назад, закрыл склянку и отодвинул на другой конец столешницы.

Вей легонько толкнула меня локтем, пока я сматывал провода.

— Послушай, это из отчёта. — Она провела пальцем по листу и начала. — Представленное вещество обладает токсическим эффектом… Да, это мы знаем. Так. Имеет растительное происхождение. Запрошенным требованиям удовлетворяет. Поставленную задачу выполняет. Какие требования? Какая задача?

— И что за растение, из которого течёт столько яда?

Мы не успели обсудить находку, как раздалась сирена.

[1] Било — деревянный или металлический брус или пластина, по которой ударяют молотком или колотушкой, сигнальный инструмент, родственные инструменты — колокол и гонг.

[2] Ламинарный бокс (на лабораторном жаргоне — ламинар) — шкаф, оборудованный осветителями, ультрафиолетовыми лампами и системой подачи воздуха для работы с биологическими объектами в стерильных условиях.

[3] Спектрофотометр — прибор, предназначенный для измерения отношений двух потоков оптического излучения, один из которых — поток, падающий на исследуемый образец, другой — поток, испытавший то или иное взаимодействие с образцом. В результате измерений получается спектр отношений потоков.

[4] Высаливание — осаждение белка с помощью концентрированных растворов солей (например, сульфата натрия или сульфата аммония).

Вестерн-блоттинг — иммунохимический метод, используемый для определения в образце специфичных белков.

Рестрикционный анализ — исследование структуры ДНК путём разрезания с помощью эндонуклиаз рестрикции и дальнейшего анализа образующихся фрагментов.

Жидкостная хроматография — метод разделения и анализа смесей веществ, в котором подвижной фазой является жидкость, проходящая через хроматографическую колонку, заполненную неподвижной фазой (сорбентом).

Гель-фильтрация — разновидность жидкостной хроматографии, в ходе которой молекулы веществ разделяются по размеру за счёт их разной способности проникать в поры неподвижной фазы.

[5] Ленни имеет в виду соляную кислоту.

[6] гидроксид натрия

[7] сосуд для оптического исследования жидкости

Глава 9. Котори. Одна нить в полотне

— Я услышала достаточно. — Её голос громом прошёлся по округе, хоть и вышел хриплым от затаившихся в груди слёз.

Она слышала каждое слово, внимала каждой интонации, потому что должна была вновь пережить это, чтобы найти силы для последнего удара. Яды — это, конечно, прекрасно, если есть время и терпение. У неё нет ни того, ни другого. Как и другого оружия.

Сжав кулаки, Котори одним шагом перемахнула двор и встала между Батасом и едва державшимся на ногах Гви. Парня тошнотворно сильно трясло, отчего её начинало укачивать. Возможно, её подводили собственные ноги.

Батас не унимался, лишь сильнее зашёлся хохотом, завидев эфемерную бледную фигурку, бессмысленный скелет, оставшийся от его жертвы. Первый удар пришёлся ему в глотку. Хотя смех сменился приступом кашля, в ушах звенел мерзкий хохот, смешавшийся с образами прошлого и превратившийся в чёрную слизь, заполнившую уши.

Пока она тонула в своих криках трёхлетней давности, Батас выпрямился и нацелил кулак ей в челюсть. За секунду до удара, обязательно раздробившего бы скуловую кость, её плечи обвили подрагивавшие руки, но хватка всё равно вышла крепкой, и вместе с Гви она шагнула назад, увидев траекторию движения кулака и яростные блики в глазах Батаса.

От второго удара её не спасла бы и остановка времени — с такой скоростью его нанесли. Из живота высекли искры. Импульс прошёлся по каждому органу, сминая, разрывая и наконец выталкивая воздух из лёгких. Не удержавшись на ногах, она повалилась на Гви, выбив у того почву из-под ног. Они оба находились в ужасной стратегической позиции, у самых ног Батаса, которыми он не преминет воспользоваться. Носок тяжёлого ботинка просвистел в сантиметрах от лица, когда Гви дёрнул её назад, приняв удар собственной челюстью. Если бы её попросили опознать звук, с которым раскалываются кости, она бы указала на этот.

Глаза Батаса светились от наслаждения, от желанной расплаты. Дражайшая Лита, почему ты не позволила его отравить, когда была возможность? Может, святая и воспрепятствовала его смерти через Уилла, но теперь Батас занёс ногу для удара слишком высоко. Мимолётная ошибка — решающее преимущество. Убрав руки от разгорающегося в животе пламени, Котори перехватила ступню и рывком задрала ещё выше, лишив Батаса равновесия. А вот звук, с которым он приземлился, она бы отнесла к своим любимым.

Батас, быть может, и смог бы подняться, но бурый полумесяц завис у него под подбородком, обвивая шею точно ошейник, как цепи, которые он некогда вешал на девушек.

Гви под ней застонал, прикоснувшись к пострадавшей щеке. Однозначно зря.

— У Уилла есть обезболивающее, — шепнула она, привалившись на колени. За врачом можно было и не идти: он завис в дверном проёме, испуганно взирая на неё и совершенно игнорируя вой парня. Котори подняла левую ладонь, давая понять, что всё в порядке. От лицезрения Батаса в смертельном положении живот покорно остудился, боль утихла до уровня рядовой, хотя разогнуться не вышло, поэтому к Тёмному дельцу пришлось двигаться на коленях.

За подрагивающим от частого дыхания хвостом мерзавца бегали встревоженные глаза Адаэля. Вопрошающий блеск затопил древесные радужки. Широко распахнутые веки. Мелкая дрожь на кончиках ресниц. Она не могла разглядеть его в темноте, но знала, как выглядит обеспокоенный друг. Друг, который её обманул.

Ситуация выходила напряжённая. Черепок под горлом не способствовал разговорам, да и прошло то время, когда ей требовались объяснения, почему именно она, почему её бросили посреди безжизненных земель, когда по воздуху тянулся хоми, почему, чёрт возьми, он оказался дельцом. Хотя последний вопрос, скорее, к тому, кто черепок держал. Адаэль будто услышал немой укор и, поймав её взгляд, опустил голову, уткнувшись в плечо Батаса.

— Выпусти меня или я расскажу ей, на кого ты работаешь, — прорычал он, собирая всю злость в голосовых связках над уровнем лезвия.

— Мимо, уже знаю.

Этот взгляд однозначно станет её любимым в дополнение к звуку. Такой спектр эмоций промелькнул в бесстыжих глазах: вот он озадачен, теперь разъярён, потом разочарован и смертельно напуган.

— Он торгует людьми вместе с Магри, — отчаянно выпалил Тёмный делец.

— Торговал. Да, знаю. — Глаза Адаэля наконец оторвались от земли, и взгляд, которым он её одарил, рисковал вылететь за рамки рейтинга любимых. Всплески надежды, всполохи вины и осколки сожалений дробили кости не хуже меткого удара.

— Я знаю, где находится Делец, — на выдохе сообщил Батас.

Претензия на полезную информацию. Достойная попытка от недостойного человека. Её минутное замешательство вспыхнуло надеждой на его лице. Но надежда такая хрупкая. Ему ли не знать об этом.

Котори наклонилась вперёд и, уперев руки в землю по бокам, нависла над Батасом.

— Мне всё равно. Так ведь ты сказал мне, когда я молила о пощаде, — пропела она ему в ухо так тихо, чтобы слова достигли лишь одной цели.

По телу Батаса прошла волна страха, и ошеломлённый Адаэль отодвинул черепок на дюйм, чтобы ненароком не вспороть кожу, когда дрожь достигла горла.

— Что ты ему сказала?

Ужас застыл в глазах обоих. Впервые она вызывала страх. Её имя шептали и прежде, называя безжизненной, полумёртвой, но теперь она дух мщения, бестелесное возмездие. От чувства, что кто-то напуган так же, как она каждый день последние три года, становилось пугающе тепло. Эти двое заслужили тот ужас, что поселился внутри. Большего Котори не желала. Никакой лишней жестокости и крутого нрава в отношении невиновных.

Ей хватило сил оттолкнуться от земли и встать на ноги, откуда открывался вид на ещё одни переполненное волнением лицо. Гви осторожно касался челюсти, но не отрывал от неё глаз — залитых трепетом тёмных океанов подлинной печали. За один день она обратила в бегство целую банду и содрогнула уверенность в себе у троих человек, что заставили её страдать. Впервые новый день Котори встретит не со страхом смерти, а с желанием жить.

Наутро ей было всё равно, что Адаэль сделал с Батасом. Отпустил ли, закопал ли. Какая разница, если она добилась того же страха в его глазах, что некогда испытала сама?

За линией лачуг разгорался бесчувственный пылающий гигант, что уныло сопровождал каждый её день. Бессовестно рыжее солнце молча наблюдало за миллиардами подданных, разрывающих планету, заливающих в её глотку химикаты и выжигающих землю под ногами. Котори верила. Верила в мягкую Литу, безжалостного Хару и озорного Мато, но, стоя на пороге наспех собранной из соломы и гнилых досок хижины, сомневалась, что кому-то не всё равно, как сложится жизнь следующего поколения. Если даже солнце равнодушно свисало на запятнанном едкими облаками небе, то надежда на иллюзорных святых сгинула в болоте, что растеклось в паре километров отсюда.

— Они ведь умрут ещё раньше, чем я, — разнёс ветер тихие слова. Пальцы, свободные от перчаток костюма, легли на шёлковые пряди, которые больше не терпели тугих пучков, до того прекрасными казались в свете последних событий. Её корона из жидкого серебра превращалась в поток сияющего масла в первых робких лучах нового дня.

— Пожалуй, всё-таки внутреннего кровотечения нет. — Хрипловатый бас достиг её ушей. — Иначе ты бы уже была мертва.

— Обнадёживает. — Голос Уилла мог оттеняться беспечностью, но он ни за что не отошёл бы от неё ночью, если бы в самом деле верил в риски. Окрашенные в серо-синий цвет впадины под глазами красноречиво намекали, что так он ночь и провёл: примостился рядом у стены и слушал, как застенчиво бьётся её сердце, противостоя грузу на плечах.

Насыщенный вечер не оставил возможности обмолвиться о посещении Форцизии. Котори предпочла бы изолировать тот участок своей памяти, где пульсировало мучительное воспоминание. Жаль, что мозг не работал так, как ей страстно хотелось. У некоторых он в принципе не работал, подумалось ей. И мимолётная улыбка порывом утреннего ветра пронеслась по губам.

— О чём задумалась? — Уилл проследил за её взглядом до крыш каер, в которых плескались рассветные краски.

— Ты бы смог заставить человека забыть что-то, если бы он сам попросил? При условии, конечно, что ты знаешь соответствующую технику.

Единственный известный ей безоговорочно благородный человек позволил бровям дрогнуть чуть больше допустимого для невозмутимого лица.

— Я бы не смог никого заставить. Ни забыть, ни вспомнить, ни сделать, — прошуршал ответ в такт раскачивающимся голым яблоням.

— А вызвать конкретную эмоцию? — Не верилось, что до него не долетали обрывки слухов, разнёсшиеся по нейтральным территориям благодаря последним беженцам из Скульда. Сказки сродни преданиям Лэс, беспочвенные, поучительные и мрачные. Только в этом случае легенды преподносились как извращённое воображение, прорвавшееся в реальность.

— Логауг, серьёзно? — Плутовские тени промелькнули в вечно обеспокоенных серых глазах.

Непослушные шепотки несли леденящие слухи о секретных разработках за опущенными переборками Скульда. Люди-тайны прятались на другом континенте. Щель к чужой цивилизации приоткрылась с письмом загадочной Вилен Шу, обещающей всестороннюю поддержку при доставке балластной урданки в мёрзлые земли. Котори грезила о непокорных водах местного водопада, но тайны… Ей хватало сполна. Удивительное дело, как мистерии слипались вместе, превращаясь в омерзительную желеобразную лавину, грозившую похоронить тебя под тоннами загадок окружающих, особенно близких.

— Почему нет? В мире столько страшного, что хуже сделать сложно. Охотно верю, что умельцы добрались и до подбора оптимального партнёра. — Она пожала плечами, разбросав призрачно-золотистые локоны по спине.

— На основе чего они могли создать такую технологию? — Уилл включился в их маленькую игру в гипотезы. Уступал он редко, а в те короткие моменты, когда их беседу не омрачали разговоры о здоровье, борозды на его коже разглаживались соответственно возрасту.

— Главный комплекс гистосовместимости[1]? — подыграла она, перебросив мяч на сторону доктора. На том же принципе основывалось предпочтение запаха партнёра. Чем отличнее комплекс по составу, тем приятнее запах человека, что обеспечивает максимальное генетического разнообразие потомства. В голове точно окопалась Лэс. Котори закатила глаза в ответ на собственные мысли.

— Не пренебрегла учебниками, что я подарил? — просиял Уилл.

— Знала ещё раньше, чем ты получил своё скудное образование. — Скользкие пальцы коснулись органов, утягивая лёгкость в бездну. Пришло время вспомнить, что вертелось в голове и что удалось спрятать в надёжный ларец на время. — Уилл, мы проезжали Форцизию…

— Не продолжай, — упал его голос, перерезав фразу. Плечи потянулись к земле, а юное лицо изрезали безобразные следы бесконечных печалей.

Непрошеным движением ладонь легла на плечо Уилла, обтянутое наспех собранным из отдельных частей костюмом. В по-настоящему важные моменты слова имели дурную привычку застревать то ли в сознании, то ли в глотке. Запаса смелости хватило лишь на сочувственный вздох, в каждой частице которого пронеслись воспоминания о худшем за три года дне. Она полагала, что её личная порция надежды перегнила в тот день, когда запустилось разрушительное отравление хоми, но на самом деле оставшиеся крупицы развеялись ветром обречённой деревушки.

Парень согнул локоть и осторожным касанием зацепил её пальцы на плече, после чего резко дёрнул суставом и скинул её руку, будто теплота ладони прожигала кожу. Испуганный взгляд застиг врасплох. Котори сжала пострадавшую кисть другой рукой и отвела подальше от него, боясь навредить. Чем бы ему это ни навредило…

Из-за угла вырвался недовольный сгусток тайн, чья тень растянулась до самых ног Котори. Застав их обоих в защитных позах, Адаэль последовательно обжёг взглядом Уилла и её. Приняв бесстрастный вид познавшего все страдания мира врача, Уилл развернулся ко входу и скрылся внутри, многозначительно выдавив из двери предсмертный хрип. Ему опостылело вечно унимать бушевавшие между дельцами споры, у Котори с Адаэлем хотя бы не доходило до драк, но всполохи гнева опаляли окружающих ядовитыми словами, а затем горькими сожалениями. Они умели ссориться эффектно, но чаще стратегически молча расходились в разные концы Мулоса, пока от бывшего тления не оставался безобидный пепел.

С плеча Адаэля свисала набитая запчастями сумка — спасибо Вилен. На заднем дворе трелью разносился занудно-обворожительный голос Лэс, безусловно сопровождаемый скупыми кивками Гви.

— Ты не против сообщить, откуда у нас роскошное средство передвижения? — прервал молчаливый зрительный контакт Адаэль. Видимо, в качестве завязки разговора он ожидал логичный вопрос о судьбе Батаса. Что ж, и его упованиям придётся разбиться о суровую правду: люди редко делают то, что мы от них ожидаем.

— Ты не против сообщить, как стал скульданским шпионом?

Он собирался было что-то ответить, но осёкся.

— Вот и поговорили.

Воркование Лэс прервалось, как только компания в полном сборе очутилась на тесных двух квадратных метрах двора.

В фавелах стояла жутковатая тишина, хотя солнце возвестило новый рабочий день. В окнах Котори ловила суеверный взгляды, брошенные камнями в её сторону. Вести и слухи ползут быстро и жалят смертоноснее песчаных эф[2]. Сегодня крохотное достижение на поприще страха окатывало жгучими волнами разочарования. В перепуганных глазах поселился первобытный страх без намёка на уважение. Огня опасались, но на него же рассчитывали в холодные ночи. Статус Котори превращал её в заурядного монстра из детских сказок. Разочарование внутри сменилось опустошающей горечью и перешло в стадию привычной усталости и безразличия.

Она бы попрощалась с Уиллом, но он сладко задремал, опёршись на стену. Улыбка зародилась и тут же угасла. Со скромными пожитками в руках Котори бросила последний взгляд на друга, пожелав ему чуть меньше безнадёжных пациентов, и нырнула в знакомое путешествие в один конец.

План. Грозное, могущественное слово для их неожиданного путешествия сквозь все нейтральные территории. План предусматривает подготовку, выбор средств, построение маршрута. Абсолютный ноль по всем пунктам. С места их сорвала разгоревшаяся война, по дороге они лишились коней — одной Лите известно, куда занесло скакунов, — Адаэль впитал культуру древесной промышленности. Планы для тех, кто не едет в один конец. Ей план не требовался. Но, пожалуй, следовало бы знать, каким образом юный священник обеспечит их кораблём.

На сей раз в их змеевидной обновке Котори заняла место штурмана, высматривая, как ловко Гви обращается с приборной панелью, несмотря на припухлость, наползающую на глаз, — всё-таки не перелом, но сильный ушиб. Следовало поблагодарить Вилен за изящно-смертоносное приобретение, подоспевшее точно к переулку, где они прятались от преследователей. Безумный город. С пассажирских мест не доносилось ни звука. Адаэль вёз урданку для бартера, о чём она теперь знала — по милости Котори, конечно. Диалог у них вышел бы столь же неловким, как между оленем и прицелившимся в него охотником.

Машина дёрнулась вниз, попав передними гусеницами в мягкий грунт. Гви дёрнул рычаг, и змея едва не опрокинулась на задние валы, подбросив присутствующих опасно близко к потолку. Через щели в обшивке проникал удушливый кислый запах с вяжущим компонентом, оседающим на языке. Двигатель беспомощно зарычал, не в силах сдвинуть их транспорт с места. По салону растекался жар от экстремально недовольного механизма. Либо их расплавит стремительно набирающая обороты температура, либо прикончит разорвавшийся двигатель.

Котори распахнула дверцу-люк и окунулась в обитель того самого запаха, забивающего фильтры и вымывающего из крови хоми. Достойный конкурент в ядовитости найден. Вокруг раскинулось болото чернильно-чёрного цвета, переполненное бочками разной степени погружения: у одних виднелась лишь зеленоватая крышка с маркировкой токсичных отходов и причудливой эмблемой, издалека похожей на трилистник, где-то торчал обод, как смертоносный венец хозяина болот и химикатов. «Нечему удивляться, я ничему не удивляюсь», — убеждала себя Котори. Только вот прежде грунт в этих местах был постабильнее: сейчас до самого горизонта в обе стороны тянулись чёрные полосы топи. Смертельная лента гиблых земель заканчивалась метров через двести, взяв выраставшие вдалеке здания Кирказона в ядовитое кольцо.

— Пешком?

— Да, дальше не проехать, — кивнул Гви. Не пешком, скорее, вплавь. С такой-то крепостью почвы.

Котори бросила взгляд назад, заметив пару одиноких домов на пригорке, что они недавно проскочили. На отшибе простиралась ферма, обнесённая робким подобием ограды. Отсюда сложно было разглядеть передвижение скота, хотя место и выглядело заброшенным. Если местные устроили хозяйство рядом с крупным городом, у них могла иметься лодка или что-то иное для оперативного преодоления мрачноватого болота.

Земля перед фермой приобрела угольный оттенок, пропитавшись ядом, принесённым из болот. Куски грязи фанатично приставали к обуви, не желая выпускать добычу. Даже взгляд позволял оценить почву как непригодную и смертельно опасную не только для земледелия, но и для выпаса, поэтому в загоне они ожидаемо никого не застали. По крайней мере, так казалось сначала, пока глубоко продавленная в форме копыт земля не притянула внимание и на другом конце огороженной площадки не раздалось чавканье влажной почвы.

На них двигалось две фигуры: корова с телёнком у самого брюха матери. Коричневые шкуры переливались металлом в лучах дневного солнца. Воображение непрошено дорисовало запахи разложения, которых больше не существовало. Ещё до того как животные приблизились достаточно, чтобы их возможно было рассмотреть, в памяти пробудилась трупная вонь, смрад смерти. Бессознательная часть уловила истину чуть раньше, чем разум подхватил идею. Помоги нам, Лита…

Показавшееся на первый взгляд шкурой оказалось голой кожей, слившейся проплешиной с грязно-землистым оттенком. Нарывы и язвы размером с яблоки испещряли каждые несколько сантиметров. У рёбер глубокие прожжённые раны истекали смешанным с кровью гноем. Залитые кровью глаза с остекленевшим зрачком упирались в посетителей. Суставы на ногах распухли и превратились в грозди, спускавшиеся практически до самых копыт. Не следовало переводить взгляд на телёнка, но удержать это движение Котори не успела. У детёныша отсутствовало одно ухо, глаза располагались до ужаса низко, а морда походила на перекошенный ромб. Жалобное мычание обнажило ряд гнилых зубов, где они вообще присутствовали. Вид кровоточащих дёсен вызвал скребущие ощущения во рту, челюсть заёрзала и недовольно заныла.

По ладоням и коленям пробежала тёплая волна. Карикатурным движением Котори опустила голову вниз и обнаружила чёрную землю в пугающей близости. В какой-то момент, похоже, она припала на колени, и теперь руки в перчатках утопали в липкой грязи с оттенком бензиновой плёнки. Она бы и сняла маску, чтобы выпустить подступившее к горлу негодование, но не рискнула вдыхать окружающий воздух. Пусть фильтры и старые, но на что-то они ещё способны. Пусть она и так отравлена, но ускорять процесс Котори не собиралась. А вот Лэс свободно выражала своё отношение к происходящему, сняв с лицами усеянную золотой крошкой маску.

В обращённом к загону окне мелькнула тень, дёрнувшись в сторону двери. Котори и не заметила бы, если бы Адаэль не отодвинул упавшие на лицо волосы и не скрутил их в слабый жгут, по-прежнему оставив его в своей ладони и держа усмирённый вихрь бледного льна до боли нежно, будто в волосах пролегали нервные окончания.

Приняв предложенное предплечье, Котори поднялась на ноги, погрузившись по щиколотку в вязкую почву, и, с трудом освобождая ступни из грязевой хватки, направилась ко входу в простенькую избу, примыкавшую к загону настолько близко, что хозяин, должно быть, лицезрел скот из кровати. От этой мысли волна в горле поднялась с новой силой.

От основного здания отходила небольшая пристройка — сени с глухо забитыми окнами. Изба выцвела, местами сохранив отпечаток аккуратности и даже достатка: окна с усиленными рамами защищали от проникновения испарений, что работало с хоми, но от местного яда могло и не спасать; тянущиеся вдоль фундамента трубы говорили о системе усиленной фильтрации; в торце здания примостилась полупрозрачная теплица с пробивающимися отблесками зелени — совсем не многие могли позволить себе содержание растений, — по пластмассовым стенам, увы, уже тянулись чёрные вены, берущие силу из отравленной земли.

За укреплённой дверью раздались шаги и мгновенно замерли, словно хозяин почувствовал, как к каждому его движению прислушиваются незнакомцы. Котори инстинктивно остолбенела, даже не решаясь вдохнуть. С минуту человек за дверью выжидал, затем наконец крикнул:

— Убирайтесь, похотливые паршивцы!

Котори оступилась: в ноги так и не вернулась прежняя уверенность. Тёплая ладонь коснулась спины, вызвав прилив решимости и склонив чашу весов доверия в казавшуюся неверной сторону. Почему-то призрачное проявление поддержки и заботы готово было стереть из памяти всякие грехи стоящего за ней человека. Она знала его несколько лет, делилась с ним погибшими мечтами и горькими ожиданиями. Разве могла одна тайна, не имевшая к ней прямого отношения, разрушить песчаный замок, что они возводили вместе? Оказывается, да. Или Котори была чересчур критична? Неважно, сейчас неважно. Она благодарна за сиюминутную помощь, а остальное подождёт.

— Мы дельцы. — Почему бы и не сказать правду, раз уж они всемирно известные посредники сделок на сером рынке. — Направляемся в Кирказон. Нет ли у Вас какого-нибудь транспортного средства, чтобы перебраться через болото? Мы заплатим. — Котори картинно повернулась к Адаэлю, хотя хозяин дома, разумеется, этого не увидел.

— Убирайтесь!

Она пробежала глазами по спутникам в поисках идей.

— Спроси про еду, — выдавила Лэс, всё ещё тяжело дыша и придерживая вздымающуюся грудь, будто это помогало сохранить все части себя внутри.

— Мы можем предложить Вам еду. Похоже, местная химия не пощадила ваше хозяйство.

— У меня есть еда, — произнёс голос после небольшой паузы.

— Что же вы едите?

— Коров.

«Постойте. Вот этих вот коров?! Без единого живого места?!».

Тусклого света, пробивающегося сквозь ядовитые клубы облаков, оказалось достаточно, чтобы заметить скупые штрихи на дверной раме. Первая чёрточка — не больше пары сантиметров в длину — возвышалась на метр над землёй. Следом через двадцать сантиметров шла следующая, на пару пальцев длиннее. Ещё и ещё. Вверх. До уровня глаз Котори, где сильно удлинившаяся линия превратилась в завиток, улиточную раковину, внутри которой притаился глинисто-коричневый глазок.

Котори заставила себя отвести взгляд и вновь обратиться лицом к простору фермы, впитать детали, складывающиеся в историю. Теперь ограда казалась не такой однородной. Ближайший угол изобиловал наспех вбитыми гвоздями, шляпки которых лежали под любым углом, кроме требуемого. Узкие доски выглядели разнородными: одни темнее, другие короче, третьи с гнилыми ранами на всём протяжении. Их собирали по всей округе, пробираясь по зыбкой почве, утопая в нечистотах. Брошенные сапоги, покрытые такой коркой грязи, что издалека походили на кочку, если бы не разверзнутые пасти голенищ, были приставлены к теплице.

— Она взяла на себя хозяйство, когда Вы слегли? — едва выговаривая слова, спросила Котори. Вполне мог быть и он, но чутьё подсказывало, что окружение хранило прикосновение женских рук, тёплых, старательных, многого не умеющих, но не оставляющих попыток научиться. Котори уже это видела, знала эту историю. Одна нить в полотне, одно течение в океане таких же судеб.

На недоумевающие взгляды она не обращала внимания. Её мир был прикован к скрипу половиц за дверью. Скрип. Больше ничего.

— Её забрали те самые похотливые паршивцы? Утащили за собой в болото? А Вы всё ещё здесь, как это ни удивительно. — Адаэль тронул её за предплечье. «Хватит его злить. Мы ведь пришли за помощью», — твердили его барабанящие по костюму пальцы. Но он не знал, не мог понять. — Она ведь не оставляла Вас до конца? Даже когда язвы больше не получалось скрывать под одеждой. Они гноились и смердели, но она всё так же вставала по утрам, тихо ступая по полу, чтобы не разбудить Вас. Каждая скрипучая половица была ей верной подругой. Петли покорно склонялись перед дрожью в её руках. — Адаэль сжал её локоть. «Ты её знала?» — умолял он открыть правду. — Мои соратники, — она обернулась, чтобы взглянуть на тех, кого не побоялась так назвать, — мучатся вопросом, что здесь случилось, как так вышло, что земля исходит чёрной желчью, но я и так знаю. Видела это всюду. Осталось не так много мест, где можно получить помощь и укрыться от ядов в воздухе.

Котори замолчала, ожидая реакции. Тишина. За дверью ни звука. Ни шороха, ни скрипа.

Адаэль оставил робкие попытки добиться ответов и резким движением развернул её к себе, перехватывая каждый взгляд, точно стараясь прочитать правду в её глазах. Едва ли он это умел, хотя ему бы не помешало.

Руки дельца замерли на запястьях Котори, там, где швы костюма прилегали неплотно и то и дело расходились при сгибе кистей. Только сейчас она заметила, что Адаэль снял перчатки. Он хмуро посматривал вниз, оценивая собственный жест, но в следующую секунду отдёрнул руки, будто под пальцами горело пламя. Он отшатнулся от неё, точно вся мерзость мира сконцентрировалась в одном человеке. Зрачки затмевали привычную тёплую радужку. Испуг, осознание и ненависть царапали внутренности тысячей ножей. Возможно, это к лучшему. Теперь неприязнь взаимна. Наверное.

На вопросы не осталось времени, когда дверь бесшумно распахнулась, явив пустой порог. Лэс сзади вздохнула.

— Не говорите…

— Не говорим, — пресекла бессмысленные спекуляции Котори. Не хватало ещё обсуждать призраков. С Лэс? Точно нет. Она приведёт миллион опровержений существования паранормального, припомнит их приключения в каменном лесу и поставит однозначный диагноз. Ни времени, ни желания слушать её аргументы.

Внутри стояла вязкая тишина. Ничего общего с умиротворяющим и успокаивающим отсутствием шума. Тяжёлая, гнетущая, физически ощутимая тишина. Небольшая прихожая мало чем отличалась от обычного загородного дома: по левой стене шли крючки для верхней одежды, справа тянулся комод, зловеще приоткрывший одну дверцу — изнутри смотрела тьма и выглядывал носок ботинка, — электричества не было, но дневного света вполне хватало, чтобы приметить ошмётки резины в левом углу. Болотного — настоящего, природного болота — цвета пласты резины громоздились под крепкими на вид пластмассовыми полосами, издалека походящими на ступени.

Гви поддел загадочные находки ногой.

— Надувная лодка. Соберём на берегу, там станет видно, насколько она цела.

По молчаливой договорённости никто не предложил углубиться и исследовать дом. Да и вторая дверь, ведущая в остальные помещения была заперта — Котори не преминула дёрнуть ручку. Она бы и спросила остальных, только ли ей послышались ответы с той стороны двери, но ошалелые глаза Лэс отчётливо подтверждали худшую догадку: либо у них общая слуховая галлюцинация, либо уже второй раз за несколько дней их преследуют персональные гости с той стороны. В прошлый раз, в лесу, духи явились по души дельцов. С Адаэлем они так и не поговорили об этом. Всё равно что черпать песок в пустыне чайной ложкой в надежде докопаться до ядра земли. Так и их темы для обсуждения никогда не закончатся, и никто никогда не достигнет дна, где притаилась правда. Может, не стоило и пытаться?

Новое явление, должно быть, связано с кем-то из них. Почему? Непонятно. Каким образом? Непонятно. Но было в этой теории нечто, заставляющее Котори чувствовать под ногами не песок, не хлюпающую чёрную грязь, а гранитные плиты. «Если долго всматриваться в эти плиты, то увидишь целые сюжеты в многообразии линий и пятен», — сказала ей Нария, когда их вели по шахматной плитке к автобусу. Котори встряхнула головой, прогоняя воспоминание. В памяти можно увязнуть не хуже чем в болоте. Она вспомнит о Нарии потом, когда опустит ноги в холодные объятия водопада.

Лэс слегка припала к её плечу, пока Адаэль и Гви разворачивали лодку. На дилетантский взгляд Котори, та выглядела пригодной для переправы.

— Кирказон не более дружелюбный, чем Каритас. Может, магазинов сладостей поменьше, но в целом то же самое. Есть чем защитить себя? — По плечу Котори пробежала дрожь — не её, Лэс.

— Только книги. Учебник по физиологии подойдёт? — Даже смеяться уже не хотелось. Серьёзно? Учебники в смертельный поход по пустыне? Ведь урданка прошла часть пути без своей группы зануд. Настоящее чудо, что ей не попался кто-то наподобие Батаса и его шайки.

— Чьего авторства?

— Ты знаешь разных авторов? — Неужели Котори и правда производила впечатление неуча? — Шерони.

— Нудновато, но по весу пойдёт. — Испуг в глазах Лэс сменился смятением и изумлением. Немного восхищения Котори там тоже усмотрела, на что довольно ухмыльнулась.

Подковообразная лодка смотрелась прочно, хотя Котори внутренне поругала Гви за немилосердные удары по надутому каркасу — им ещё переплывать свалку токсичных отходов.

— Немного странный вопрос. Ты не знаешь никого, кто мог бы здесь жить?

Лэс повернулась к ней лицом, уперев подбородок в плечо, но Котори продолжила наблюдать за кромкой берега, где плескалась чернота. Боковым зрением она отметила, насколько бледнее выглядит лицо урданки, даже несмотря на золотистый костюм.

— С чего бы?

— Да так.

Отвернувшись, Лэс с деланной внимательностью следила за работой парней. Гви уже прилаживал сиденья, которые Котори прежде приняла за ступени. Вёсла расположились в уключинах и ушли на половину лопасти в вязкий грунт. Не думать, хватит ли площади поверхности лопасти для гребли в грязи болота. Не думать.

— Я как-то не придавала этому значения. Моя одногруппница Хелена не вернулась после академического отпуска. Полгода назад она оставила учёбу, чтобы помочь отцу на ферме. Она ни словом не обмолвилась, где расположена ферма. Когда она не вернулась, мы решили, что дела куда хуже, чем Хелена рассчитывала. Здоровье отца могло ухудшиться. Ты и сама знаешь, как… — Лэс осеклась, её взгляд скользнул по выцветшим волосам и уткнулся в землю, будто в ней можно было утопить вину, которую Котори уловила в последних словах. Незаметно из объекта научного интереса она превратилась в объект жалости. Изменение не в лучшую сторону. — Так вот, от Хелены давно не было вестей. Думаешь?..

— Возможно, — не стала смягчать Котори, жалость Лэс зацепила жёсткую струну, эхо которой будет преследовать её какое-то время.

— История, которую ты рассказала. Откуда ты знала?

— Слышала не раз по пути в Мулос.

— До Батаса или после? — Котори забыла, как позволить грудным мышцам сделать вдох. Не потому что испытывала страх перед Батасом и не хотела вспоминать те дни. Напротив, сейчас они всплывали чёткими картинами без налёта прежнего ужаса. Её удивила смелость заданного. Лэс отличалась бестактными вопросами, которые задавала не со зла, а по незнанию, но этот… Она точно понимала, о чём спрашивает и кого.

Котори повернулась к урданке. Теперь та держала взглядом горизонт, будто он мог накрениться, если она отпустит. Желваки на левой скуле заставили линию между светлым и тёмным цветом пойти буграми — горы и холмы на золотистой карте континента. От разделения цветов, вероятно, страдало всё тело. Местами переходы казались плавными — даже красивыми, — превращались в оттенки песка, сияющего в закатном солнце. Где-то чёткие линии создавали иллюзию мозаики или витража, заставляя выискивать сюжеты, как на гранитных плитах. Иные места Лэс тщательно прикрывала одеждой, но пару раз Котори замечала рубцы и дефекты кожи, выскальзывающие из-под ткани.

— Отвечу, если скажешь, что случилось с тобой, — неожиданно для себя предложила Котори.

Щёки Лэс покрылись красно-коричневыми пятнами — в зависимости от цвета участка кожи.

— Не сегодня. — Поняв, что затронула недопустимую тему, Котори протянула руку и приобняла Лэс за плечо.

Дрожь наконец оставила урданку, окропленную солнечным светом, в покое. Она опустила голову на плечо Медной фоссы, дельца материального, puella sine colore, девушки без цвета, как прозвал её в своё время Олли, и просто самого невезучего человека в пределах Мулоса.

Они стояли: девушка, переполненная цветами, захлестнувшими её жизнь, украсившими и отравившими одновременно, и девушка, утратившая всякий намёк на здоровый цвет. Слабые лучи осторожно касались обеих, точно поглаживали, утешали, но уверенно освещали темнеющую полосу болота, на другом берегу которого их ждал богатейший город с таким же чёрным, как грязь под ногами, рынком, который поглотит их в случае ошибки так же, как местные пейзажи. А солнце всё проводило своими нежными пальцами по щекам, где давно засохли слёзы, её личные водопады. Не сегодня. Сегодня она не станет горевать по прошлому и будущему. Настоящее занимало её куда больше.

Когда Адаэль повернулся, чтобы позвать их в надёжное плавательное средство, его брови разбежались на неведомое прежде расстояние, отчего Котори не сдержала робкую улыбку.

[1] Главный комплекс гистосовместимости (ГКС, англ. MHC) — семейство генов, играющее важную роль в иммунной системе. Функция продуктов генов состоит в способности специфически узнавать и отличать макромолекулы друг от друга при клеточном взаимодействии. Именно из-за белков, кодируемых данными генами, возникает отторжение тканей при трансплантации. Ряд исследований показал, что ГКС влияет на выбор партнёра в пользу большего генетического разнообразия.

[2] ядовитая змея из семейства гадюковых

Глава 10. Лэс. Закон сохранения прибыли

Котори который день чинила костюмы, чей максимальный срок службы вышел ещё позавчера. Она неустанно подкручивала, промывала, перетасовывала пластины фильтров, перебрасывала выходы труб к разным клапанам. Если на первый эксперимент Лэс согласилась с трудом — иначе пришлось бы и вовсе остаться без костюма, — то спустя дни она поняла: это не первый подобный опыт для Котори, никакой не эксперимент, даже не близко. Она ловко обводила вокруг пальца чудо инженерной мысли, потому что знала, как это делается, не из чистой самоуверенности, которой безусловно обладала. Лэс всё подумывала задать единственный волнующий её сейчас вопрос, пока перед лицом мелькали льняные нити знакомых волос, но стоящий вокруг смрад отбивал всякое желание открывать рот и прибегать хоть к малейшему усилению вдоха для речи.

Лодку дёрнуло влево, когда они налетели на очередную кочку, скрытую под плёнкой чёрной слизи. Окружение... В таких условиях ей не доводилось бывать. Конечно, она не успела за свои немногие годы стать образцом путешественника и искателя приключений, но это... Ей не терпелось вернуться домой, к привычной жизни, где тело не облепляли слои песка, силиконовые стыки не натирали каждый дюйм кожи, где от воды — если таковой эта субстанция ещё оставалась — не разило, точно от оврага в отдалённом уголке ада, предназначенного если не для отпетых негодяев, то для редкостных мерзавцев.

Повинуясь внезапному порыву, Лэс свесилась за борт. Котори тихо выругалась, когда кишечная трубка змеёй выскользнула из её пальцев. Лэс ждала, что следующее крепкое словцо настигнет и её — не станет же девушка ограничиваться выговором в пустоту и бичеванием бездушных трубок. Но делец лишь сдвинулась на сидении, чтобы уравновесить манёвр Лэс, и продолжила перебирать детали, до которых могла дотянуться.

Лэс перехватила взгляд Гви, скачущий между ней и Котори. «Тихая она сегодня», — мелькнуло в глазах цвета летнего закатного солнца. В ответ Лэс склонила голову набок. «Не знаю, почему так вышло», — беззастенчиво соврала она. Разговор о Хелене произвёл эффект на них обеих, Лэс лишь не стала задерживаться в непроглядной тьме чувств, когда вокруг разрасталась тьма настоящая, склизкая и смердящая. Потом обдумает, потом решит.

В десятке сантиметров от лица Лэс лопнула кожистая язва химикатов, чудом ли, благословением ли не достигнув маски.

— Всего этого не было, когда я жил здесь, — пробормотал сзади Гви. По кишечной трубке прошла лёгкая дрожь.

— Жил здесь? В Кирказоне? — не поднимая головы, спросила Лэс. На сей раз она, не стесняясь, перенесла вес на борт, ожидая… Сама не зная чего. Выговора от Котори? Чуть более эмоциональной реакции, чем обычно, от Гви? Она проводила опыт, проверяла гипотезу. Этим она и занималась, так решил её внутренний неуёмный учёный.

— Пару лет назад.

— До того как ты бросил её Батасу или после?

Котори выпустила из рук трубку и, качнув лодку, пересела ближе к носу. Вопрос казался закрытым, но Лэс не удержалась от комментария. Какая ирония. Этот человек оставил беззащитную девушку на растерзание шайке мерзавцев и с чистой совестью стал священником едва ли не им же сожжённой церкви. Котори могла отличаться милосердным нравом — демонстрировала бы она его почаще, — но память Лэс с некоторого времени натренирована на сохранение крупиц зла, что разносятся как пыль в пустошах Мулоса.

— Не принимал участия? — Лэс картинно протянула руку к самой поверхности болота, чуть не касаясь пальцами чёрной глади. На ощупь она оказалась бы липкой, тягучей, с крохотными частицами. Коллоид, решила Лэс.

— До, — с трудом шевеля губами ответил Гви. — Когда сбежал из Скульда.

Лодка заметно накренилась, когда Котори широким движением оказалась у самого бока Лэс и, сжав колено Гви, повернулась к нему с выражением агрессивного интереса. Иначе Лэс не могла истолковать выражение на её лице: любопытство смешалось с подавленной яростью, прорывающейся в движении бровей чуть вверх и к центру. Лица Котори она, конечно же, не видела, поскольку своевольно созревающие неестественно тёмные пузыри захватили всё внимание, но картина живо предстала перед ней, когда голос дельца опустился до скрипа застарелой двери:

— Ты что сделал?

— Около четырёх лет провёл здесь. В этом болоте. — Горький смешок сорвался с вечно безмолвного языка. Гви говорил так редко, что Лэс успевала забыть его голос, как только он замолкал. Будто проклятье родом из мифов и сказаний. Эфемерная сущность, что доступна восприятию лишь в моменте, но стоит ей исчезнуть, как память растворяется вместе с ней.

— То есть целых четыре года назад ты добровольно покинул, вероятно, самую защищённую от хоми страну, чтобы скитаться по пустыне? — Тон Котори мог показаться насмешливым, если бы не налёт искреннего удивления и капли уважения. К Скульду она любви не питала. Особенно после неутешительных новостей о друге, нынче в одиночестве занимающем нос.

— Зачем? — включилась в беседу Лэс.

— Вернее было бы «почему», — поправил её парень, похоже, подзабывший, кто давал ему уроки мулосского. — Подруга предложила уехать сюда. Дома нас ничего не держало.

— Там не лучше, чем здесь, да? — Горечь разлилась в словах Котори.

— Нигде не лучше, — подхватил Гви.

— В Урде неплохо. Прекрасное место, чудесные люди, приятный климат, — просветила неучей Лэс.

— Поэтому юный лингвист сбежала от своей группы в пылевую бурю в поисках таинственных личных дел давно почивших учёных? — Первую цель своего исследования Лэс выполнила — из голоса Котори начисто пропала учтивость. И намёка не осталось.

Юный лингвист проигнорировала вызов в вопросе и продолжила изучать мерцающую гладь, начавшую казаться завораживающей. В бездонной черноте что-то жило, дышало смердящим воздухом, смотрело смоляными глазами и взывало к ней. В тонком слое осязаемых испарений дрожал незаданный вопрос, на который Лэс никак не могла знать ответ. Какой бы эксперимент она ни провела, болото не подскажет, найдётся ли нечто ценное в пропахших её тайными страхами листах.

— Скульданцев отправляют на родину по соглашению между всей Тройкой и Мулосом, — раздался голос с носа.

— Информация из первых рук, надо полагать, — прорычала Котори. — Не трать силы на ответ, греби энергичнее.

Лодка качнулась, упёршись в твёрдый грунт. Лэс поклялась бы, что особенно распухший пузырь, лопнув, подмигнул ей, а в вязкой воде промелькнула бестелесная рука, помахавшая ей на прощание. Существо оставило ей в подарок загадку, чтобы занять ум. Ей предстояло приоткрыть короб с загадками судьбы и выяснить истоки черноты, расползшейся по глубинам болота. Несколько секретов, которые она держала в голове, когда шагала по платиновому мосту, ведущему в город.

Верданцы не поскупились. Изящный мост, переброшенный через вырытую яму шириной не более пяти метров, олицетворял метафорический переход из бедности мулосских пустынь в кипящий жизнью верданский рай. На дне ямы — тела тех, кто покусился на выплавленный в кузнях учёной страны шедевр. Насколько верданцы умны и изобретательны, настолько же безжалостны и злопамятны.

Караул на другой стороне моста поприветствовал их скупым кивком. Лэс они удостоили чуть более внимательным взглядом, признав дороговизну костюма. В Кирказоне у неё преимущество, в то время как в её спутниках в лучшем случае узнают беженцев. В худшем — попрошаек или головорезов. Дно ямы способно поглотить ещё пару тел. Таков будет исход, если они сыграют не по правилам города.

— Сразу в порт или…

— Или, — отчеканила Лэс, чем вызвала лёгкую оторопь у Котори. — Если Скульд возвращает нерадивых граждан-беглецов, в порту самые яростные проверки.

— На вход, а не на выход, — поправил Адаэль. — Из Скульда бегут, а не добровольно туда возвращаются.

— Да, но если его поймают, — она кивнула на отмалчивающегося Гви, — то в трудовом лагере окажемся мы все. Попробуй докажи, что мы пытаемся попасть в Скульд, а не вывезти из него очередного несчастного.

Нахмуренные шелковисто-чёрные брови Гви подтвердили догадку и в то же время сказали о другом: информацией о лагерях не принято делиться. Лэс и сама прознала по чистой случайности, когда в стопке бумаг для доклада об активно забываемых языках — на скульданском за пределами страны практически не говорили, большинство текстов перевели и уничтожили оригиналы — нашёлся дневник, подобранный её предшественником в антикварной лавке. Замысловатый почерк с обилием петель поведал свою историю побега из жуткого места. Различить и перевести удалось лишь отдельные слова, но смысл сохранился с кристальной ясностью и непомерным ужасом. Чаще других мелькали слова «лагерь» («deta» на отдельных страницах растягивалось от угла до угла, перекрывая прочий текст плотной штриховкой, прорвавшей дыры в тончайшей желтоватой странице) и «логауг». Последнее Лэс не смогла соотнести ни с одним известным термином, хотя уверенность в написании была крепкой. Сотню раз повторённое слово всегда писалось одинаково. Буквы стояли крепостной стеной, скрывая содержание. За той стороной бурных вод Пролива переворотов её ждали решения и ответы, а загадкам уже не было конца.

План. В первую очередь план. Хоть беглая схема, но ей нужен остов. Лэс извлекла из рюкзака свёрток вощёной бумаги, в котором от лишней влаги скрывался ежедневник. На странице с сегодняшней датой, под наброском плана на день, она провела черту и протянула кожаную сокровищницу Гви.

— Максимально точная схема города. Ратуша, порт, казначейство, главная улица, среднего сегмента продовольственный магазин, патрульная башня, постоялый двор и обменник.

— И бар. — Все повернулись по направлению к Адаэлю. — Что? Последние дни выдались паршивыми, а плыть ещё неделю.

Котори одобрительно поджала нижнюю губу и кивнула.

— Зачем нам место для ночлега? Разве не все настроены отбыть отсюда как можно быстрее? — задумавшись, уточнила она.

— На случай, если мы вызовем подозрения. Пусть решат, что в городе наша компания задержится на некоторое время.

— Обменник? — лаконично выразил недоумение Гви. Завади остались в Мулосе. Ничего удивительного, что по лицам проскользнуло непонимание.

— На ближайшие недели работа дельцов встала. Никто в здравом уме не отправится в полыхающую войной пустыню. Да, открытых столкновений может не быть, но слоняющиеся по Мулосу отряды всей Тройки не мотивируют людей проверять удачу в сделках. На месте верданцев — подлых негодяев, напоминаю — я бы установила несколько черновых вариантов обменников в Кирказоне, чтобы медленно перетянуть аудиторию, пока остальные распиливают ваше достояние. — Она кивнула на Котори и Адаэля, тотчас же разошедшихся ещё на шаг в стороны. — И группу новых дельцов неплохо бы собрать. Скажем, назовём их распорядителями имущества.

— Длинновато, — поморщилась Котори. — Артель?

Лэс дерзко улыбнулась, когда делец одарила её задорной ухмылкой и подмигнула.

— Бар, — повторил Адаэль, отойдя к каменной скамье у ближайшего здания с покатой крышей, выложенной лесисто-зеленоватой черепицей.

Когда вопросы иссякли, Лэс выудила перо цвета солнечных лучей, нырнувших в редкие заросли Надры, области на юго-востоке Урды, где безжалостный сияющий гигант иссушил почву, где ветры унесли скудные остатки питательных веществ, где так упорно выживает брахистегия с листьями, напоминающими рыбий скелет. Несколько веток, привезённых мамой из командировки, до сих пор хранились в её гербарии. Удивительно, что скудные заросли так и стоят нетронутыми. До чего-то не дотянуться, не получив в придачу неприятности. Напоминает мнимое проклятье гробниц фараонов, но здесь в игру вступили другие силы, крепче и упорнее.

Стоя перед зданием с фундаментом в виде равностороннего треугольника, чей аналог на разлинованных листах предстал в образе пережившей трудные времена морской звезды с культями вместо двух лучей, Лэс остро осознала, что рисовать схему города можно и со слов, не прибегая к посредничеству бывшего обитателя. Даже двустворчатые двери амарантового цвета приняли форму идеального треугольника с тем лишь нюансом, что левая половина просела из-за ржавой верхней петли — морской бриз едва ли вёл дружбу с железом. За исключением волнообразных линий на месте строгих прямых Кирказона, карта оказалась точной вплоть до ширины улиц с учётом масштаба схемы.

Зубцы надписей на правой створке призывали ознакомиться с нынешним составом местной власти: Колеус Дунн, Сал Гродер и перечёркнутое имя, заменённое на пляшущие буквы в виде Ларта де Мереля. Стоящая сзади Котори выразительно фыркнула, вероятно, обращая на себя внимание доброй половины улицы.

— Даже не знаю, что восхищает меня больше: находчивость нашего герцога или случайное знакомство.

— Я был не в курсе. — Адаэль отступил и поднял руки в жесте, подразумевающем полную капитуляцию.

— Само собой. Сейчас не лучшее время, но я собиралась тебе сказать, что не стану иметь дел с Гродером после... — Она опустила взгляд к перекошенному углу двери и обхватила одну кисть другой. — Неважно, внутрь я не пойду.

— Я справлюсь сама, — поспешила успокоить Лэс. — Мне нужен только Гви. Сходишь за припасами? Адаэль, внеси нас в очередь на заселение в ближайшей коечной.

— Наш личный служитель обещал помочь с кораблём.

— И поможет. — Лэс сопроводила ответ кивком и проследила взглядом за раскачивающимся на ветру моряком, держащим путь к продовольственному району, где к тому же расположились столь интересующие Адаэля питейные заведения. Котори подняла опущенную маску и, развернувшись, прогулочным шагом направилась следом. Молодец, не выдавать спешки — первый пункт в списке Лэс.

— Де Мерель мог видеть тебя в Мулосе в моей компании.

— Мог. Бесполезно гадать, другого шанса у нас нет. В конце концов, он ищет вас двоих, скорее, даже тебя. — Наиболее рациональный вариант для такого случая сводится к указанию де Мерелю на весьма близкое местоположение его желанной цели, и дело с концом. Лэс так бы и поступила, если бы дамокловым мечом над ними не висела некая Вилен из далёкого Скульда. Оставалось верить, что загадочная незнакомка принадлежала к разряду полезных связей, а не к обширной группе недоброжелателей, что копились не хуже песчинок в щелях костюма.

Удовлетворившись ответом и последующим молчанием, Адаэль удалился в направлении, подозрительно напоминающем маршрут его подруги. Лэс толкнула ровную створку, мысленно пообещав себе добровольно пройти дома через мдайву, ибо сейчас она готовилась врать больше, чем за все прожитые годы.

* * *

Вымощенная аккуратными, практически одинаковыми булыжниками набережная пришла из прошлой жизни, где ей не приходилось прятаться в пылевых бурях, держа на руках Нарию, где в городе никто не шептался о дельцах, где каждый вечер она оказывалась дома, каким бы отвратительным ни выходил день. На кованых скамейках наслаждались ласковыми вечерними лучами пары и редкие одиночки, спрятавшие лицо за книгой; некоторые умело соревновались с невидимым соперником в галуно. Резные ониксовые фигурки поблёскивали, точно ожившие капли жидкости. Простейшим манёврам Котори обучалась со слов друзей, для сложных комбинация избирала пособия. Её фигурки глубокого красно-коричневого цвета остались под кроватью, за насыпью мелочей, что она откладывала на потом. Потом научусь, потом попробую, потом прочитаю. Словом её жизни стало злосчастное «потом». Настоящее отодвинуть в сторону больше не выйдет, никаких потом нет.

Порыв ветра подтолкнул её к сухопарому незнакомцу. Одна партия либо погасит воспоминания и сожаления, либо разожжёт их с новой силой. Вероятность не в её пользу, но это не повод отказаться от минутного желания снова взять игру в свои руки.

Едва она опустила маску, чтобы окрикнуть будущего соперника, в нос ударил солоноватый запах моря. Настолько чистый воздух она не вдыхала несколько лет, и, каждый раз снимая маску, заново привыкала к пощипыванию в носу, а струи несли всё новые ароматы. В прошлый раз от здания тянулся ручеёк шоколада, у ратуши главенствовали настойчивые нотки бумаги и некачественных чернил. Сейчас единственный запах, который занимал её чувства, приносил воспоминания о доме. Запах лилий, разложенных на одеяле, где она собирала букеты для нового дня. Последними вяли белые, это Котори помнила хорошо. Первыми, с десяток лет назад, погибли причудливые виды с пятнистыми лепестками. На ней могли быть давно не мытые перчатки, но подушечки пальцев чувствовали шелковистые бутоны, на секунду вернувшиеся из прошлого.

Оказалось, она прикрыла глаза, провалившись в некогда существовавший мир, а из этого уже исчез любитель галуно, забыв на скамейке пятнышко черноты, застывшего вихря с сердцевиной в виде распустившегося цветка. Покрутив находку в руках и заметив знакомые удлинённые лепестки, Котори убрала подарок прошлого в карман: найти владельца в оживлённом городе не представлялось возможным — да и хотела ли она.

Шаги сзади притянули знакомое раздражение.

— Ты убила Магри?

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас? — Помоги ей Лита, неужели события в Каритасе он решил обсудить именно здесь, именно сейчас.

— Я в принципе хочу поговорить. И о Вилен, и о Магри, и о Рише. И о тебе, если позволишь.

— При чём здесь богатейший предприниматель и твой милейший клиент? — бросила Котори, ускоряя шаг. Дойти до рынка, а там ей представится благодатная тема для размышлений: пара мешков картофеля, бочка квашеной капусты, любой вид мяса и сорок галлонов воды.

Пёстрые навесы впереди заслоняли небо, будто бескрайние павильоны заполонившего город карнавала. Из-за угла мог вынырнуть цирк, и Котори ничуть бы не удивилась, но вдоль прибрежных построек шли лишь ряды скучающих обывателей, пара грузчиков толкали телегу, скрипящую под тяжестью трёх ящиков, в каждый из которых легко бы поместился худощавый человек. Может, так оно и было. Отличная альтернатива. Надо бы предложить Лэс, если её авантюра пойдёт прахом.

— Задай мне любой вопрос, только скажи, что произошло с Магри.

— Уже задала. Ты тактично промолчал. Снова. Но твою просьбу я любезно исполню. — Она остановилась и дождалась, когда Адаэль поравняется с ней.

Краем глаза Котори заметила, что и он насыщается морским воздухом, спустив маску и обнажив резко постаревшую нижнюю половину лица: складки носогубного треугольника выдали бы возраст самого искусного актёра, поскольку не поддавались маскировке, но Адаэлю было немногим больше, чем ей. Значит, и пелена печали в его глазах не являлась зрительной иллюзией. Что-то было не так, уже давно. Впервые за годы их знакомства в ней промелькнула и мгновенно потухла искра жалости.

— Нет, мы нарядили труп в его роскошный плащ и шляпу. Насчёт последнего успели даже поспорить.

Адаэль опустил руку на черепок.

— Значит, кого-то ты всё-таки убила.

— Мне ответить отрицательно, чтобы ты успокоился? — Из неё реками изливалось терпение, чернея и превращаясь на выходе в концентрат негодования. Святые, у них есть чёткие задания. — Займу минуту твоего времени, чтобы более ты не отрывал меня от наших общих поручений. Мы сейчас многим старше, чем в то время, когда меня отчитывали за разного рода шалости. Меня ведь никогда не наказывали. В традиционном смысле слова. — Она перевела дыхание и приподняла плечи, приготовившись к неминуемому грузу воспоминаний. — Мама сажала меня на стул. Помню, ноги никак не дотягивались до пола. Говорила она всегда одно и то же, сколь бы тяжёлым ни было обвинение: «Одного неправильного решения недостаточно, чтобы разрушить мир, но, приняв одно, ты уже не в силах остановиться. Дом не падает от одного удара, он рассыпается от некачественных кирпичей». За доступные для провинностей годы я слышала это столько раз, что каждое слово врезалось в память. И теперь я готова повторять это же ежедневно тебе, пока не упадёт моя последняя песчинка.

Вымощенная мостовая перестала казаться чем-то особенным. Всего лишь камни, привезённые сюда из далёкой каменоломни, отполированные обломки древней скалы или обнажённой плиты. Никакого секрета, никакой тайной нити, связывающей вспышки прошлого. Когда переливающееся тёплыми цветами небо сменилось всплесками диких красок, ветер прошептал ей одно слово: «Прости». Она достигла центра рыночной площади и только тогда позволила себе задуматься, действительно ли это пел ветер.

* * *

Курсы актёрского мастерства можно было и не брать — хотя она окончила их с отличием, — не пригодилось и отрешённое и откровенно скучающее выражение лица. На неё и вовсе не смотрели: все члены Совета с нечеловеческим вниманием изучали накладные и сопровождающие их письма, среди которых встречались запечатанные синим воском. Достаточно было одного цвета, чтобы узнать отправителя. Государственным цветом Вердании в сочетании с древней традицией запечатывания писем воском пользовалась лишь королевская семья. Документация из Сенеи — столицы — подчёркивала как статус города, так и положение Совета. Маленький спектакль для незваных гостей.

Лэс втянула пропитанный чернилами и потом воздух через давно вышедший из строя фильтр и начала своё представление:

— Всех сил мира не хватит понять ваши тайны[1], — продекламировала она общепринятое приветствие между урданцами и верданцами.

Члены Совета слабым эхом повторили за ней, не отрываясь от документации. По пальцам пробежала дрожь, ощущение неуверенного вранья. Лэс не убедила даже себя в собственной лжи, трое уважаемых — хоть и несколько обрюзгших — управляющих Кирказоном не попадутся на её уловку. Какова вероятность, что, выскользни она сейчас в коридор, все трое забудут о её существовании? Достаточно велика, и всё же стоит попробовать. Сбегала она за последнюю неделю не раз, не помешает сменить тактику. Стоящий сзади Гви едва заметно коснулся её локтя — единственный жест поддержки, который он мог себе позволить. Войдя в кабинет, он лишился всякого намёка на любой цвет, кроме мертвенно-белого и тошнотворно-зелёного, перетекающих друг в друга.

— Какова же была сумма компенсации Лага Тек за незаконный сброс отходов в верданскую акваторию? В Пакте Объединения чётко прописано, что гражданин Вердании, загрязнивший собственную землю, обречён на потерю родины. Наказание, вдохновлённое анафемой, верно? И тем не менее несколько дней назад Маркус Риш активно скупал свободных граждан Мулоса и использовал их труд на незарегистрированной лесопилке в глубине нейтральных территорий.

Отчего же так слабели ноги, если она говорила чистую правду? Из членов Совета лишь нескладный коренастый мужчина лет сорока приподнял голову.

— Мисс, Вы представились посланцем Урды. Прошу Вас не отклоняться от заявленной темы, — проговорил он, проверяя рукава скромной белой рубашки на наличие пятен. Его рабочий день подходил к концу, как и их путешествие в Скульд, если Лэс не удастся привлечь внимание всех троих.

— Колеус, это адресовано тебе. От некой особы из Скульда, ждущей дочь и её друзей в гости. — Грузный сосед протянул коренастому письмо в простом белом конверте.

— Среди невольных рабочих были жители Урды, — продолжила Лэс.

— Юная леди, — начал левый мужчина в травянисто-зелёном бархатном костюме-тройке, — нет никаких свидетельств того, что глава уважаемой компании организовал нелегальный бизнес на просторах Мулоса. Если бы и попытался, то непременно столкнулся бы с Дельцом. Ему несвойственно бездействие в подобных вопросах. — Опознать де Мереля оказалось куда проще, чем ей первоначально думалось. — Предъявите доказательства или, что желательнее, позвольте нам закончить работу. — Его пухлые пальцы стучали по бумагам, будто он мог извлечь из них мелодию.

Лэс отступила назад, чтобы приковать взгляды — если бы хоть кто-то смотрел на них — к Гви. Он распустил и взлохматил волосы, скинул её золотистый костюм. На руках стали вновь заметны застарелые шрамы, а одежда соответствовала статусу тряпья.

— У меня есть свидетель. — Гви на негнущихся ногах шагнул к столу. — Родом из Скульда. Как я понимаю, вы обязаны возвращать таких беженцев на родину, но он вместо этого проработал полгода на лесопилке Риша. Мне не нужна поддержка моей страны, если достаточно шепнуть Скульду о состоятельности сделок с верданцами. — Она заканчивала под гневными взглядами членов Совета Троссá.

В ту секунду ей показалось, что победа никогда так широко не расправляла над ней крылья. Увы, это чувство слишком легко спутать с волной ледяной воды, которой потчует невезение. Достаточно одного миллиметра, на который поднялся уголок рта де Мереля, чтобы понять, как она просчиталась.

— Приятно знать, что дорогой делец Мулоса не одинок. Правда, я ожидал встретить в его компании другую барышню. Белые волосы, вечно недовольный вид. Не попадалась на пути?

Сколько бы ни весило сердце, падало оно быстро, за первую фазу вдоха. Подлинное изумление Лэс испытала по другой причине: по-прежнему несколько скрывающий её от Совета Гви отвёл руку назад и дважды согнул пальцы в жесте поддержки. Выходя из-за его спины, она мельком коснулась его ладони, давая понять: молчаливое послание доставлено.

— Вы правы, — только и сказала она, заметив периферическим зрением замершего Гви. — Адаэль, также известный как Лусо, находится здесь. И я готова раскрыть наиболее точное местоположение взамен на приемлемого качества корабль, способный пересечь Пролив и добраться до Дунау.

Колеус Дунн одарил её снисходительной улыбкой и сплёл перед собой пальцы, ожидая подробностей. Пухлый мужчина, очевидно, являющийся Салом Гродером, сжал пересохшие губы до того сильно, что Лэс испугалась, как бы они не треснули. Приготовившейся превратиться в чёрную дыру звездой сиял Ларт де Мерель. Возмездие пылало в ненасытных глазах, не знающих жалости и сочувствия. Он откинулся в кресле и, качнувшись назад, трижды постучал в стену. Череда шагов в коридоре превратилась в четвёрку крепких бойцов, облачённых в ту же форму, что и группа, встретившаяся им в пустошах. Возможно, это были те же люди, лица стёрлись из памяти Лэс, как и жуткие образы каменного леса.

— Мы слушаем, мисс... — пригласил её де Мерель.

— Коли[2].

Гви бросал на неё недоуменные взгляды, когда они покидали кабинет Совета. На выходе из причудливого приглушённо-малинового — таким его сделали наступившие сумерки — здания служитель Трибы сделался излишне беспокойным, то и дело обгоняя её и молча пытаясь остановить для разговора. У пристани, где ветер рвал леера причаленных судов, одно из которых нынче была закреплено за ними, Лэс позволила себе задержаться.

— Что? — прорычала она, и маска превратила её вопрос в гнев дикой кошки, схлестнувшейся с соперницей у трупа жертвы — заслуженной добычи.

Гви будто не ждал её слов и взволновался лишь сильнее. Он силился подобрать выражения, и каждый раз Лэс съёживалась от непреодолимой муки на его лице.

— Ты его продала, — наконец выдавил он.

— Он собирался продать меня. Просто я успела раньше, — пожала плечами Лэс.

Ей несвойственно было мстить за себя, но стоящая перед ней задача при провале обрекала на страдания многих. Хару попросил её сделать выбор сейчас, и она послушалась своенравного сердца, переполненного тоской и надеждой, болью и щемящим ожиданием.

Дома её ждёт безутешный отец, которому, скорее всего, уже сообщили о пропаже в пустынях Мулоса единственной дочери. Ведь он умолял её отказаться от поездки, вспоминал ветреный характер матери, которой никогда не сиделось на месте. Лэс осталась для него последним маяком в океане тьмы, наряду с блёклым сиянием друга, о котором отец любил рассказывать, но которого Лэс ни разу не встречала. Адаэля не ждал никто. При всей трагичности ситуации таковы факты. Он не заговаривал о семье, а скудных данных, предоставленных Котори, хватило, чтобы заключить: все его родные либо погибли, либо оставили его; кроме миссии дельца, которой он лишился, не существовало никакой связи с реальностью. С другой стороны, Котори... Ставить короткую жизнь девушки выше списка благородных целей — непозволительная роскошь, которая привела многих к судьбе Хелены, поскольку кто-то счёл собственную выгоду важнее утилизации отходов допустимым образом, поскольку кто-то вывел зависимость доходов от уровня невольных рабочих, поскольку кто-то организовал банду дельцов для проведения незаконных сделок ради оседания процентов в кармане. Недопустимо. Непростительно.

— Четыре комнаты в среднего сегмента гостинице с видом на порт, — отчитался Адаэль, подойдя сзади.

Гви гарцевал на месте, готовясь раскрыть её маленькое предательство, когда от треугольного здания отделились двое охранников де Мереля, привлечённые её поднятой золотистой рукой. Вечер обострил подобный смешанным никелю и меди контраст между сплавленными вместе пластами её кожи. Адаэль не выказал ни малейшего удивления, услышав топот сапог по набережной, лишь покорно прикрыл глаза, ожидая неизбежного. Смирение или принятие поражения, Лэс не смогла определить.

Когда на запястьях бывшего дельца защёлкнулись кандалы, Лэс отвела взгляд, больше убеждая себя, что поступила правильно, чем действительно ощущая это. Держа руки за спиной, к ним вальсировал де Мерель, оставив членов Совета переминаться у входа в здание. Его охранники — его правила. На полпути он замер, приглядываясь к правому витку улиц. Проследив за его взглядом, Лэс выхватила из сереющего пространства вспышку белого — колышущиеся от ходьбы волосы. Шагами Котори можно было разрывать землю. Лэс поклялась бы, что с каждым метром пристань содрогалась всё сильнее.

Пришедший в движение де Мерель замкнул круг ночных бродяг, заняв место по левую руку от Котори.

— Вот так встреча! — пролепетал он, наигранно прикладывая руки к груди. — Сразу к делу. Предлагаю работу с повышением. — Уважаемый член Совета кивнул на белокурую девушку. — Раз уж Делец отошёл от дел.

Котори нахмурилась. Лэс немногое знала об основателе дельцов, но фигурой он являлся заметной даже в Урде. Делец считался де-факто лидером Мулоса, в то время как де-юре нейтральными территориями правили пылевые бури.

— Ах, запамятовал, прошу прощения, — продолжил де Мерель. — Представляю вам короля без короны, также известного как Адаэль, он же Лусо, он же Делец.

Волны плескались мучительно громко; по лицу Котори расползались складки и осязаемая боль. Тяжести ей добавили и синхронно повёрнутые в её сторону головы, хотя предметом разговора являлась отнюдь не она.

Котори рваным движением подняла маску и, сделав глубокий вдох, от которого у Лэс заныли рёбра, пророкотала:

— На пару слов. — Поманив герцога в сторону, она разорвала их круг.

Спускающаяся ночь остужала воздух, лезвиями полосующий по щекам. Морская соль набивалась под веки и царапала глаза. Столкновения кранцев о пристань отсчитывали удары сердца, что требовались Котори и её собеседнику, укрывшимся от пробирающей до костей темноты в лучах фонаря. Луна застенчиво скрыла лик за ближайшим зданием, дополнительно укутавшись в облачное одеяло. На минуту смолкли волны, утонув в звуках её дыхания, похожих на треск гальки под ногами. Лэс провела пальцем по линиям личной карты на внутренней стороне предплечья, силясь найти неверный поворот, отыскать тупик, в котором сейчас застряла, и не смогла.

Де Мерель ухмылялся во весь рот. Редкая удача могла так обрадовать, но на лице лживого герцога играл восторг, приправленный восхищением и усмешкой. Над кем именно он чувствовал превосходство, не выдавал ни его взгляд, ни преисполненный неги язык тела. Поправив пуговицы роскошной зелени, сидящей на нём второй кожей, он махнул двум конвоирам и, сохранив то же выражение, направился к яркому пятну здания Совета.

Котори пронеслась мимо Лэс серебристым вихрем.

— Корабль ждёт, — только и прохрипела она, когда Адаэль попытался её перехватить освободившимися от цепей руками.

Лэс знала её немногим больше пары недель, но уверенность в том, что Котори ни за что не поведает тему разговора с де Мерелем, могла потягаться с неизбежностью падения под действием гравитации. По сходне поднимались в напряжённой тишине, отшвартовывались в тягостном молчании, скрывались за горизонтом с чётким представлением о том, какой пыткой станет грядущее плаванье.

В их молниеносном отплытии Лэс упустила, как на борт погрузили приобретённые Котори припасы, как в рубку проскользнул капитан, не нарушив желеобразной, лишающей воздуха тишины.

Нос лодки стремился разрезать горизонт, но тот всё никак не желал приближаться для решающего сражения. Небо над бурлящей тьмой океана отличалось небывалой пестротой. Будто неопытный художник провёл грязной кистью по голубому полотну, и среди естественного цвета протянулась полоска светящегося кораллового мазка, в котором смешалась рыжинка, нежно-розовый оттенок юных лепестков и проблески фиолетового сегмента радуги.

Лэс привела бы десяток доказательств, почему рядом с ней сейчас не могла находиться Котори, но в метре от неё делец с льняными волосами опиралась о борт и изучала проблески звёзд. И снова она вызывала эти ассоциации: художник, краски. Лэс предложила бы Котори взяться за кисти, но нет ни времени, ни красок, ни холста, а в мыслях у неё, скорее всего, только серое месиво из печали, вины и скорби.

— Полагаю, я всё-таки не прозрачная, — прозвенел её голос, полный не ненависти, а спокойствия, подбросившего дров в топку интереса. О чём же Котори поведала де Мерелю, что Совет отпустил их до того просто? И почему она не злится? — Он сам виноват, — раздался ответ на мысленный вопрос. — Если тебя снедает это. В произошедшем нет твоей вины. Более того, ты поступила стратегически верно. Не выдай ты Адаэля, мы бы слонялись по городу ещё несколько дней, пока патруль не схватил бы Гви. И вот это ярмо вины ты бы точно повесила на себя. — Плечи Котори упали для наглядности.

— Ты ведь простила Гви за бездействие? — неожиданно для себя задала вопрос Лэс. Котори кивнула. — И на меня не злишься? — Новый кивок. — Но исходишь желчью, стоит только Адаэлю попытаться объяснить случившееся.

Котори молчала, обратившись в серебристую статую в слабом отсвете луны.

— Многие забывают, какую силу имеют слова. Они рушат души, разлагают умы, и они же дарят надежду. Ты же не даёшь ему сказать ни единого слова.

Говорят, в ложь нужно верить, чтобы обмануть. Правда не требует веры, потому что она и есть вера, мировоззрение, внутренний компас. Стоя здесь, Лэс надеялась, что её слова прозвучали именно так.

— Когда я поднималась на палубу, меня перехватил Гви. Беспокоился о тебе. — Контрудар был неожиданным, и Лэс густо покраснела, что успешно скрыл вечер и золотистое свечение костюма — луч прожектора на рубке едва добивал до бортов.

— Я спать не собираюсь. Адаэль, кажется, решил пересчитать звёзды. — Она указала на парня на противоположном борту. Он опасно свесился за перила, поставив локти на край и положив голову в ладони. — На нижней палубе свободная каюта. Можешь проверить все свои гипотезы, — добавила Котори. Теперь краска залила Лэс до кончиков пальцев.

— Мы... У нас так не принято, — выдавила она, поправляя маску, чтобы скрыть пылающие щёки.

На сей раз Котори развернулась к ней, упёршись предплечьем в борт.

— Хару, покровитель различий, ведь наиболее почитаем в Урде? И на его учениях основан закон, запрещающий вам делить жизнь с гражданами других стран. Удивительно, что Хару также является святым выбора. Если ты думаешь, что твой выбор, — источник свободы, ты ошибаешься. Этот самый выбор тебя ограничивает, обрезает возможности. Если ты сделаешь выбор в пользу исключения из рациона моркови, это приведёт лишь к тому, что ты утратишь возможность есть девяносто процентов блюд. Это выбор? Безусловно. Но свобода ли это? Так и с отношениями. Своим решением ты только сжигаешь тысячи мостов, ведущих в прекрасные места. — Она выдержала паузу и продолжила: — К тому же я слышала, что закон вовсе не обязателен. Даже традиции устаревают.

Лэс спускалась по лестнице, хватаясь за мысли о Хару, выборе и моркови, когда цепь бесконечных размышлений оборвал стук в иллюминатор на другом конце коридора.

[1] Приветствие объединяет девизы обеих стран. «Мы понимаем тайны» — Вердания. «Изо всех сил» — Урда.

[2] Лэс представляется видовым названием E. coli.

Глава 11. Адаэль. Океан и чайка

Перекаты траулера из стороны в сторону напоминали движение колыбели. Изредка Урда отправляла в пауперы детские кроватки на ровных основаниях в качестве акта доброй воли и помощи несчастным нейтральным территориям, которые он называл домом. Отец заменил грубо вырезанный брус, призванный удерживать колыбель в строго вертикальном положении, на умело выстроганную дугу, служившую прежде частью упряжи. Сомни Адаэль укачивал ещё на руках, но вот Луда познала прелесть мерного колебания люльки. И тем не менее обе спали миниатюрными копиями святых — если бы для них нашлось место в скромном пантеоне.

— Значит, актёр в неказистом костюме? — Льняные волосы светились маяком в морском просторе.

Он дважды непонимающе моргнул, раздумывая, к чему именно относится вопрос, но несомненно наслаждаясь его существованием.

— Тогда, для Триумвирата, — напомнила Котори об одном из последних вечеров в Мулосе, в его городе.

Адаэль невнятно кивнул, ожидая поток вопросов — придётся либо отмахиваться, как он делал всегда, либо наконец отвечать. Для себя он пока не избрал верный путь.

В тонком лунном луче блеснуло серебро, сияющее более холодным цветом, нежели волосы Котори. Адаэль мельком видел цепочку несколько раз. Последний — в церкви. Сейчас девушка свободно выставила драгоценность, обвив вокруг ладони. На серебряных жилах дрожал миниатюрный второй кулон в форме капли, исчерченной письменами, скрадывающими крупицы лунного света. Он не помнил, чтобы видел искусное дополнение к цепи прежде.

— Магри отдал, — развеяла его сомнения Котори. — Я вручила ему в тот день, как наши пути разошлись. Всё-таки он спас мне жизнь, частица серебра покрывала хоть малую часть долга. Старый проныра даже не продал его. — Она криво усмехнулась. — Кто бы знал, что он настолько сентиментален.

В её глазах стояли океаны. Волны печали сменялись валами гнева, покрытыми яростной пеной отчаяния, а на дне неподъёмным валуном покоилось сожаление. В этом их океаны не уступали друг другу. Возможно, её воды чуть отливали бирюзой, а пена пылала перламутром в солнечных касаниях.

Котори сжала кулак с цепочкой и опустила в карман. На секунду ему показалось, что за ухом мелькнула тёмная прядь истинного цвета, так же быстро растворившаяся в следующем лунном блике.

— Когда я оказался там, единственным моим желанием было сойти с ума поскорее, — выпалил он. — Но потом появились вы на металлической махине, вытащили меня, и вот мы в пути как ни в чём не бывало.

— Что заставляет тебя думать, что ты не сошёл с ума? Вокруг игра воображения, призраки твоих мыслей, отзвуки желаний. Я бы не была так уверена. — Она могла бы сказать это игриво, но в голосе звенела вся сталь мира, непрошеная печаль и вырвавшаяся из груди обида — отвратительный ком, годами прятавшийся внутри.

Адаэль глубоко вдохнул отрезвляющий ночной воздух. Холодные иглы впивались в лёгкие и приятно напоминали о реальности.

— Как их звали? — повторила Котори свой вопрос, заданный несколько недель назад.

Вместо ответа он вытащил из ножен черепок и вложил в её ладонь, которая вынырнула из кармана уже без цепочки.

— Мне было девять. Родители год за годом просили убежище у Тройки, но раз за разом получали отказ. — Перед его взором вырос дом, небольшой сад его матери во дворе — тогда Мулос ещё не стал беспросветной пустыней. — Особенно холодной зимой Урда прекратила поставки еды, открестившись от нас в связи с недостатком питания для собственного народа. Последняя семейная трапеза пришлась на то время. — Он замер, перестал дышать и лишь вслушивался в биение волн о борта; его внутренний океан вскипал, бушевал и пел песню буре, поселившейся в сердце. — Я не знал, когда отдавал им свою порцию. Не знал, что мать неспроста собрала яблоки накануне.

Океан рвался из него, размалывая кости и вспарывая ткани. В водах блеснуло нечто белое: грациозная чайка, противясь воле стихии, села на гребень волны, взмывшей к небесам. Гордая птица отказывалась признавать шторм, будто её угловатые крылья и хрупкие лапы могли выдержать столкновение с бездной. Котори положила свободную руку ему на предплечье. Пальцами второй руки она нежно водила по глиняному лезвию.

— Нокса, — прошептала она.

— Я забрал осколок как напоминание, но сильно позже узнал, что яд невозможно смыть с поверхности.

По лицу Котори пробежало осознание.

— Твои волосы! — воскликнула она, разрывая взгляд между черепком и его повреждёнными прядями.

Адаэль уверенно кивнул. Он подрезал отросшие концы только глиняным кинжалом, что неизменно сказывалось на состоянии волос. Нокса обжигала так же, как и годы назад.

— Сомни и Луда, — выпустил он имена сестёр после недолгого молчания. Среди ночных вод их имена прозвучали криком заблудшей птицы.

Адаэль навестил их в пауперах. Когда все отвлеклись, он улизнул. Насыпи поросли белыми стеблями терескена. Кустарник походил на маленькое белоснежное пламя, мягкое и безопасное. Не эти ли невзрачные кусты мать сажала последними, до того как… Пушистые соцветия приобрели зловещий вид: широкие зубья, острые иглы, мёртвые пальцы задержавшихся на этом свете. Они тянули к нему крючковатые фаланги с длинными когтями. Адаэль отступил, едва не споткнувшись о притаившиеся сзади цепкие руки соседних кустов. Вспоминать сестёр и стоять на пропитанной горем земле — несравнимо разные вещи. В памяти они всплывали яркими дружелюбными цветами, а не мёртвыми, прогнившими стеблями давно брошенных растений.

— Луда. Сомни, — повторила Котори, вторя мягкости ветра. — Лусо. В честь них. — Она не спрашивала, ответ казался прозрачнее спокойных волн у берега.

С тех пор как он обосновался в Мулосе, принял личину Дельца и затем успешно скрывал её от всего торгового мира, только Котори знала его настоящее имя и называла исключительно им, поскольку из её уст слышать его было приятно, что он и не утаивал от подруги. После… После всего он выдерживал каждое обращение как пытку. «Мой маленький принц[1]», — звала его мать. И по вине этой же женщины у него не осталось сестёр. Она заботилась о нём и разорвала в клочья его представления о тепле и доверии. Если бы этим всё ограничилось. Если бы пепел прошлого не отравлял лежащие дальше земли. Он бежал от заботы, искал взаимоотношений, где не расцветает опека, где нет места родственному теплу. Теперь, когда нежные чувства всходили на бесплодной почве робкими ростками, он видел в самом близком человеке свою мать. Он не верил в её заботу, доброту и чуткость. Под всем мягким скрывалось ядовитое ядро, как сочное яблоко таит внутри безжалостный яд, пропитавший косточки. В его заключениях жила ложь и давняя обида, неподатливыми корнями оплетя всё его существо так, что не представлялось возможным отделить личность от насыпи горького пепла, разъедавшего душу. Причём не только его.

Адаэль оттолкнулся от борта и направился в каюту.

— Не говори со мной больше, — выдавил он. — Пожалуйста.

Он шёл вперёд, не желая гадать, какие эмоции бушуют в океане Котори. Хотел бы он стать для неё верной чайкой, но не мог. Доски под ногами скрипели как похоронная песнь.

* * *

Он, никак, ополоумел.

Пусть так, но в своём ли уме она сама. Хоми пронзил каждую её клетку насквозь годы назад. Так чего удивляться тому, какие игры способно затевать замутнённое сознание. И всё же это было реальностью, ещё более безжалостной, чем обычно.

Всё это время она тщетно посылала призывы о милосердии Лите, святой, связывающей людей. Удивительно точным виделось её привычное изображение сейчас. Оплетённые плющом руки, ибо лоза цепко держит вместе, но ядовитый сок обжигает. За спиной иссиня-чёрные крылья, на ногах кандалы, ведь общение одновременно даёт возможность взлететь и оставляет на земле, связывает цепью.

Она вытащила из кармана вечную серебряную спутницу, повращала в руках новообретённый кулон со строками молитв Лите. Раньше цепочка казалась тяжёлой из-за собственных неправильных поступков, теперь же она стала легче пыли Мулоса, ведь все слова, все обещания ничего не стоили. Котори разжала кулак. Лишь обнадёживающий всплеск заставил её отойти от борта. Что ещё ей придётся отпустить, прежде чем ничего не останется?

* * *

Сколько секунд требуется, чтобы изменить мнение? Сколько миллисекунд необходимо, чтобы пожалеть о сказанном? Наверное, вот она, величайшая шутка времени: можно готовиться к чему-то годами и сжечь мосты быстрее вдоха. Удивительное дело, можно бежать и при этом оставаться на месте. Потому что под ногами скользит почва, потому что ноги привязаны к одной точке. Эффективно в качестве тренировки — хотя вряд ли это касалось и ментального развития, — но бесполезно во всех других вопросах. Он поднаторел в беге на месте. И тем не менее не понимал, как можно настолько врасти в пол. Их балластная урданка смотрела в иллюминатор и ритмично постукивала по стеклу, будто переговаривалась с ветром и брызгами снаружи.

— Не помешаю? — Лэс дрогнула всем телом, сбившись с ритма. Скользнувший вниз по стеклу палец издал режущий звук, вспоровший тишину коридора. Даже скрип дерева умолк, уступив сцену конкуренту.

— Символ смерти, — шуршал её голос. — Саламандра.

Адаэль отступил влево, чтобы взглянуть на злосчастный иллюминатор, но на помутневшем от брызг стекле виднелись лишь древние царапины и корка грязи. Корабль качнуло на волне, и он едва не зацепил виском тусклую лампу на стене.

— У вас всё хорошо? — Из каюты выглянула сонная голова и лениво осмотрела присутствующих.

Лэс развернулась к ним. На её лице мешался ужас и неверие.

— Надо предупредить капитана об опасности.

— Какой ещё опасности? — Чёрные брови Гви изогнулись немыслимой дугой, точно тело при эрготизме[2].

На ржавом металле двери мелькнули пальцы, когда траулер подпрыгнул на водной кочке.

— Ребята? — донёсся с палубы голос Котори, приглушённый ветром.

Адаэль вырос на тех же историях, что и Лэс, знал каждое суеверие не хуже алфавита, но её роскошью веры не обладал. Паника в открытом океане — верный путь к праотцам и героям легенд, если те существуют. Дни выдались сложными — да что там, паршивым можно считать чуть ли не целый месяц, — и всё же худшего времени для выплеска накопившейся усталости невозможно придумать. Истерия накроет корабль равноценно цунами, а стихия закончит начатое.

На коридор упал полумрак, когда тьма из-за иллюминатора проникла внутрь. Гви вынырнул из каюты, дверь которой, пронзительно взвыв, захлопнулась за ним. Лэс потянулась к перилам, когда очередной удар волны бросил её на стену. Она поморщилась и, опустив руку, энергично потёрла ушибленное плечо.

— Ребята! — уже настойчивее раздалось сверху.

Угол наклона Адаэль почувствовал не сразу. Первые подозрения зашевелились, когда из приоткрытой двери девичьей каюты выкатились пёстрые шарики величиной с ядра макадамии. Ядовито красные, жёлтые и зелёные сферы глухо стучали, поочерёдно ударяясь о каждую стену.

В тишину коридора вклинился резкий перезвон далёкого колокола. Должно быть, капитан в рубке заподозрил неладное. Когда крен превысил допустимый для устойчивого положения угол, Адаэль обнаружил, что на их судёнышке имеется множество прикрученных предметов, за которые можно уцепиться. Так, потрёпанные пеньковые петли вдоль стены служили отнюдь не декоративным элементом, а стёртые от частого прикосновения бруски на полу создавали минимальный упор, чтобы нерадивый мореплаватель не выдернул верёвочный хомут из стены.

— Ребята!! — сорвала связки Котори, следом сбежав по лестнице. Частично сбежав, частично пролетев, частично съехав.

Отдышавшись, она сказала уже тише:

— Неожиданный шторм. Капитан предупредил, что с такой скоростью мы окажемся в глазу бури минут через пятнадцать. Если корабль дотянет, — добавила она чуть погодя, чем обратила лица присутствующих в зеленоватый цвет.

Относительно осмысленное выражение лица обнаружилось у Гви, хотя и его тронули тошнотворно-пастельные цвета.

— У капитана ведь на правом ухе серьга в виде оплетающей раковину змеи? — неожиданно спросил он.

— Чего? — вырвалось у Котори, которая тотчас убрала выбившиеся пряди за уши. Даже если ей станет лучше слышно — что маловероятно, — абсурдности вопроса это не изменит.

— Серьга означает, что капитан преодолел Пролив девять и более раз по числу кругов Миктлана, загробного царства. Таким образом, душа моряка больше не принадлежит миру мёртвых. Значит, океан не может забрать его.

— Было бы поэтично, если бы не то обстоятельство, что все остальные здесь проделывают этот путь впервые. Кроме тебя, конечно, — огрызнулась Котори.

Гви стушевался под яростным взглядом, но быстро поправился:

— Я имею в виду, капитан справится. Не в первый раз.

Его ободряющий голос подействовал бы эффективнее, если бы вестибулярный аппарат не подсказал Адаэлю, что крен застыл на сорока пяти градусах. Остойчивость судна граничила с чудом, но, возможно, им не являлась. Скромные слухи, которые он получал от Вилен, намекали на разработку моторных судов с килем, что отличало их от классических плоскодонок, легко переворачивающихся, но уже не возвращающихся в оригинальное положение, что невыгодно смотрелось на фоне изящных парусных конкурентов. Лучшее от обоих. По-настоящему характеризующий слоган для разработок скульданцев. Жаль, всё, что изобреталось в Скульде, оседало в Скульде. Лодка, похоже, стала единственным исключением, будучи, судя по возрасту, одним из прототипов. Мощь лодки и навыки капитана — залог благоприятного исхода. Адаэль удлинил выдох, выпустив тревогу вместе с воздухом, когда прочитал то же мнение на лице Котори.

* * *

Они перевернулись примерно через семь минут после начала шторма. Откуда он знал? Он считал каждую секунду с тех пор, как по полу потянулись волны дрожи, и до момента, как мокрая одежда потащила его на дно. Зря в скафандр не встраивали надувные жилеты, хотя золотистый блеск мог бы помочь отыскать его в глубинах. При условии, что есть хоть капля света. Её не было.

Осязаемые валы туч перекрыли сияние луны и заволокли ярчайшие звёзды, которые удавалось разглядеть лишь в Проливе переворотов. Свой первый переход он помнил именно таким: море путалось с небом, до того точно отражалось каждое светило в тихих водах. Мир перевернулся тогда и буквально, и метафорически.

Когда пальцы соскользнули с обшивки дна, он мысленно вернулся к тем временам, когда руки не испещряли рубцы, связки крепко держали фаланги, не треснувшие в нескольких местах. Удержался бы он за гребень киля, если бы его пальцы лучше гнулись? Философский вопрос, учитывая обстоятельства. Весьма вероятно, что последний, которым он задастся, пока лёгкие не сожмёт давлением, а сердце вдруг не решит прервать свой продолжительный цикл.

На самом деле в этот момент его серьёзно занимал парадокс цикла. Циклы преследовали его не первый год. Едва сбежал из Скульда и снова держал туда путь. Позволил сжечь храм Униты и сам же его восстановил. Бросил девушку умирать, и жизнь свела их вновь. Про Батаса и говорить нечего. Конечно, в его жизни опять возник Кирказон. Закономерный исход, очередной сектор пути последствий. Прошлое всегда возвращалось, но не всегда в том виде, который мы ожидали. В его случае оно выражалось весьма ясно, прямо указывая на его прегрешения. «Ты промахнулся здесь. Время прицелиться лучше», — говорило прошлое.

На миг его взбудоражила мысль: кого-то по жизни вела Лита, кого-то — Хару, а ему показывала путь вереница ошибок, точно оставленные хлебные крошки. Что будет, если он все их исправит? Нет, уже нет. Обдумывание столь немыслимой ситуации только усугубит его погружение. Внизу ждёт чудовище, что уничтожило его путь, разрушило цепочку следов. Шолотль[3]. Если вспомнить истории из детства, которыми они обменивались с Ахилеей.

«Чудовища прошлого не могут нас достать, если у них нет входа в наше сознание. Без тела. Без смысла. Без глаз. Они обитают в темноте, куда утягивают нас, потому что иначе не охотятся. Червоточины могут быть в пространстве и в душе. Не пускай их в свой космос». Да, так бы сказала Ахилея. Светлая, никогда не опускающая руки и не закрывающая сердце. Но она умерла, потому что они оба пустили темноту в сердце.

* * *

Плавание ей никогда не пригодится. Этой позиции она придерживалась всю жизнь: когда лишь мотнула головой на уговоры отца, когда отвергала предложение школьного учителя, когда прогуливала пары, чтобы лишний час позаниматься редкими диалектами и пиджинами в тишине библиотеки. Конечно, сейчас, судорожно глотая воду при каждой попытке вынырнуть, она так уже не считала. Зато мурд — пиджин[4], образовавшийся от смешения мулосского и урданского, — она знала прекрасно. Жаль, на нём не говорили морские обитатели.

Отцу она оставила письмо, которое должно было дойти уже после её отделения от группы, и номер счёта, на котором лежали накопления. Наличие письма разительно отличало её от матери. От неё они не получили ни записки, ни туманных объяснений. Просто исчезла, растворилась в мире, где каждого можно разыскать, применив воображение.

Мать бы разозлилась из-за её неподготовленности. Ведь собиралась же пройти Пролив, пересечь океан, могла бы озаботиться необходимыми навыками. Вот только она боялась воды, потому что знала, если утонет, потеряется в истории, как и мать. В кошмарах неслыханная тварь утаскивала её на дно, смешивая кости с древним илом. Теперь на глубину её тянул тот самый страх, что она питала годами.

* * *

Неужели никто из них не умеет плавать?!

Взбираясь на обращённый к небу киль, она подрагивала, предчувствуя скорое переохлаждение. Блёклые тени её команды мелькали в воде. По крайней мере, она надеялась, что это они, а не следствие делирия после нелёгких… Лет. Всё-таки лет.

Костюмы не защищали от колебаний температуры. Хотя модное облачение урданки порождало некоторые иллюзии на этот счёт. К сожалению, чтобы не умереть от переохлаждения, требовалось сначала не утонуть, что у неё выходило плохо.

Адаэля она потеряла после переворота, и именно его тень никак не давала о себе знать. Он вырос в пустоши без единого полноценного водоёма. Если уж остальные ощущали себя в воде, будто в потоках раскалённого свинца, то вера в его плавательные способности умирала в зародыше.

Ближайшая недружелюбная волна подняла на противоположную сторону киля нечто тёмное, видимое даже в тусклом свете ночи за счёт серебристых линий. Спасательный жилет, расшитый тонкой лентой водонепроницаемых светодиодов. Предусмотрительно. Адаэль перелез через гребень и скользнул по ней взглядом, задержавшись на дрожащих руках. Догадался ли он встроить в костюм теплоизоляцию? Заметив синеву губ в серебристом отсвете, она сокрушённо выдохнула. Значит, не утонут, а замёрзнут, пытаясь поднять остальных на киль.

* * *

Адаэль запоздало сокрушался: у моторных лодок нет того обилия канатов и тросов, присущих парусным собратьям, — нечего обрезать, не за что ухватиться. Единственный моток верёвки он заметил в рубке, нынче скрывшейся в толще ледяной воды вместе с капитаном. В их распоряжении не нашлось ничего отдалённо подходящего для создания корды[5]. По крайней мере, он считал именно так до того момента, как Котори протянула раскрытую ладонь. Просить без слов она могла лишь одну вещь.

Он неподвижно наблюдал, как дрожащие пальцы рывками разрезают ткань костюма на лоскуты, обходя части, где пролегали поддерживающие каркас тяжи. Полученные ленты Котори ловко превратила в единую вязь, оплетя вокруг опор костюма. Завершением стало соединение тяжей в цепь, насчитывающую метра три — коротко, но приемлемо. Вот только в сумерках её не отличить от очередной накатывающей волны.

Она вернула ему черепок, но полученный канат не предложила. Освещение. Им требовалось освещение. Адаэль разрезал сочленения между костюмом и жилетом, выхватил конец верёвки и закрепил импровизированный спасательный круг. Котори отпустила остаток каната, и он бросил конец в том направлении, где в последний раз слышал всхлипы Лэс.

Серебристый остров пугающе спокойно раскачивался на волнах, мерно, лениво. Прошли десятки секунд, прежде чем на край легла золотистая ладонь, сразу же соскользнувшая обратно в темноту. Адаэль перехватил конец каната, чтобы дать Лэс как можно больше возможности ухватиться. Следующая попытка оказалась успешнее, и через минуту урданка уже рассекала волны, приближаясь к килю.

Едва её рука коснулась металла, Адаэль без лишних церемоний вырвал у неё жилет и забросил в направлении Гви. Всплески перестали доноситься несколько секунд назад. Держа самый кончик каната, он надеялся, что рука сейчас вынырнет и схватит долгожданное спасение, но этого не произошло и через полминуты.

Его предплечья мягко коснулась чья-то рука, ненавязчиво забирая канат. Он поднял взгляд к побледневшему ещё на тон лицу. Она не скрывала судорожно шевелящиеся губы. Нужно плыть, его сменят, пока ещё могут. Он плавал на уровне теории, Котори прыгнула бы в воду вместо него, если бы чувствовала силы. Иначе придётся вытаскивать уже двоих. Она проводила его скорбным взглядом и перехватила верёвку, обмотав конец вокруг запястья.

Холод оказался на удивление обжигающим. Пылали лёгкие, кипела кровь, горело горло. Мышцы он перестал чувствовать практически сразу. Неизвестно, кого стоило благодарить за то, что их до сих пор не свело. Когда с очередным гребком он не ощущал холода, в голове раздавался тревожный бой колокола — близилось переохлаждение.

Достигнув жилета, он всмотрелся в темноту под собой. Единый ком черноты вокруг, сверху и снизу. На поверхности никого не было. Обхватив руками жилет, он опустил его глубже в надежде осветить морские глубины хоть на толику. Серебро высветило крупицу золота на глубине в пару метров. Адаэль набросал в уме план и запомнил расположение тела. Вдохнув поглубже, он нырнул.

С лица будто слезала кожа, до того нестерпимыми стали ледяные прикосновения моря. Он вытянул вперёд руки, пытаясь нащупать внизу твёрдые линии тела. Ничего. Воздух вырвался из разгорячённых лёгких быстрее, чем он смог погрузиться глубже.

По поверхности прогуливался холодный ветер, охлаждая то, что ещё чувствовало его касание. Ему требовалось зрение. Глаза пронзила боль от одной мысли об этом. Не закрывать. Всего лишь не закрывать их достаточно долго. При новом погружении роговицу царапали ледяные когти, впиваясь всё глубже, намереваясь заморозить его изнутри. С трудом привыкшие к холоду и соли глаза зацепились за золотистый блеск, и он устремился туда, по мере сил разгребая слои воды. В погружающемся на дно теле не осталось и капли сопротивления. Адаэль хотел бы впоследствии сказать, что испытал страх в тот самый момент, когда понял все причины этой неподвижности, но холодная вода вымыла из него остатки всех чувств.

Онемевшие пальцы нащупали ригидное тело, продрогшее до костей. Пугающе спокойный взгляд, чуть приоткрытый рот и замершая под давлением воды грудная клетка отразились скользким чувством внутри, будто боль притаилась где-то на глубине, не тревожа массы его океана. Но она жила, билась под слоями воды и готовилась извергнуться подобно вулкану, запрятанному на самое дно.

Вода толкала его вверх и одновременно замораживала — затейливая игра природы. Без парадоксов жизнь бы поблёкла, но именно сейчас он бы смирился с однозначностью намерений водного потока: либо пытается утопить, либо помогает.

Хватая ртом жгучий воздух, он поднял лицо священника на поверхность. Бледные губы не ответили на грубые поцелуи штормового ветра. Адаэль огляделся в поисках жилета и рваными гребками направился к пылающему серебром маяку. Будто чайка из его мыслей, он держался на волнах гордо и уверенно.

Тягучими движениями канат боролся со стихией, приближая их к перевёрнутой лодке, где две тёмные фигуры держали другой конец.

Водрузив тело на край киля, он передал его заботам урданки, чьи распахнутые на невообразимую ширину глаза липко обследовали их на предмет видимых повреждений. Котори балансировала на гребне киля, запустив руки в волосы и склонив голову к коленям. Она молчала, ведь Адаэль накануне об этом просил, но и без слов они разделяли одну мысль. Они здесь умрут. Вероятно, тихо заснут под завывание ветра, убаюканные его морозными ласками.

В моменты великой опасности прошлое должно нас отпускать. Он так решил, присаживаясь рядом и прижимая её дрожащее тело к себе. Она мягко опустила голову на его плечо, и Адаэль почувствовал, как по её челюсти пробегают волны холода. Обвив её плечо рукой, он старался отдать ей остатки тепла из внутреннего вулкана, неумолимо угасающего с каждой секундой. И когда он заснёт, на другом конце его уже будут ждать, освещая путь непоколебимым серебристым сиянием маяка.

* * *

Соль никак не покидала его глаза. Крупинки океана вспарывали веки при каждом моргании, пока он пытался сфокусировать взгляд на приближающемся сероватом пятне. Вой ветра стих, столкнувшись с рёвом корабельного сигнала, и Котори в его руках слабо дёрнулась, будто от приснившегося кошмара. Едва приподнявшись, она обратилась к тому же движению у горизонта и выпустила застрявший в лёгких вздох. Губа предательски дрогнула, и она её закусила.

Снизу раздался кашель, следом — выдох облегчения. Какую бы магию ни сотворила Лэс, она возымела эффект.

Не оставалось сомнений, серые очертания корабля направлялись к ним, привлечённые аварийным сигналом их судна. Счастье, что помощь оказалась рядом.

Бедро окрасилось острой болью, и он опустил взгляд. Пальцы Котори вжались в ткань, подобно пятёрке заточенных лезвий. Страх смерти, витающий в воздухе, сменился чем-то не менее зловещим, и перемена была связана с развевающимся на ветру флагом. Белое полотно. В тон снегу. Флаг Скульда.

Ошалелый взгляд Гви метался между горизонтом и присутствующими. Уж он-то знал точно, что ожидает их после спасения, и то, что прочёл на его лице Адаэль, вселяло далеко не надежду.

Его рука невольно опустилась на талию Котори, и он нежно обхватил её рёбра, прижав ближе к себе. Отрывистое дыхание под ладонью на секунду замерло и продолжилось длинным выдохом.

Лэс освободилась от перчаток, с силой бросив их в волны. Золотой дар океану совершился, и воды приняли его, мгновенно окутав подношение накатившим валом. К сожалению, долетавший с корабля свист не могли унять никакие сокровища. Лавина неслась на них, упрямо разрезая волны.

Когда борт поравнялся с их металлическим островком, сверху соскользнула верёвка. Концевой узел загрохотал по килю, скатываясь к воде. И в этом бое пеньки о железо он слышал эхо своих тревожных мыслей.

Удар. Что же нас ждёт?

Удар. Никто не спасёт.

Удар. Как бы не так.

Удар. Кто друг, а кто враг?

* * *

— Руку. — Раскатистый голос матроса встретил их на палубе.

В палец вонзилась ледяная игла— он услышал выдвижной механизм, чувствительность давно покинула его конечности. Раскалённая жидкость обволокла безымянный палец вязким слоем.

— Этого в третью. Следующий!

Его толкнули в спину, отчего дремлющие мышцы неуютно сжались. Сзади раздалось довольное фырканье:

— Вниз его. Добро пожаловать домой. — Они опознали Гви. — Тащи следующего.

Шипение и звериное клацанье зубов заставили его обернуться. Лэс дёргалась в руках матроса, норовя расцарапать лицо или дотянуться до уха зубами.

— Это животное в пятую, — выплюнул проверяющий. — Хоть эта тихая.

Котори повисла в руках второго матроса. Звон иглы и последующие слова отпечатались в голове Адаэля и не оставляли долгие часы тошнотворного плавания:

— О, дорогая, рады видеть вас дома.

[1]Древнегерманский похожий корень «adel» переводится как «благородный», поэтому возникает игра слов, хотя на самом деле имя Адаэля восходит к валлийскому слову «gadael», обозначающему «оставлять, бросать, сдаваться».

[2] Адаэль помнил, что спорынья часто поражала рожь, когда мать пробовала выращивать злаки. Ещё одна безуспешная попытка дистанцироваться от Тройки в продовольственном плане. Изогнутые дугой брови напомнили Адаэлю сильнейшие судороги, возникающие при отравлении спорыньёй.

[3] Бог смерти и грозы в ацтекской мифологии, переводится как гонец и чудовище.

[4] Упрощённый язык, возникший в ходе регулярного общения между двумя и более этническими группами, говорящими на неродственных языках.

[5] Крепкая верёвка, на которой гоняют лошадей. Адаэль вспоминает былые навыки наездника.

Глава 12. Гвин. Гадание на стеблях

Провал. Полный. Бесповоротный.

Он уважал жизнь — едва её не потерял — со всеми ухабами и серпантинами, но нынешняя ситуация испепеляла надежду. Зажатый между десятком тел, в душной комнате без окон с опаляющими кожу стенами, дышащий под аккомпанемент протяжных вздохов, он впервые пожалел, что морские глубины выпустили его из объятий. Тонул Гви мирно, но жарился сейчас в агонии.

Толпа перемещалась раз в час — по расчётам кого-то одного он уже прошёл. Настал черёд Гви занять место у безжалостной стены. Скафандр с него сняли. Жар впитывался в кожу, минуя одежду.

Котори привалилась к неподвижному соседу. Гви хотел было задержать взгляд на его грудной клетке, но, не выдержав, отвернулся.

Фанфары по возвращении его не ждали, но трудовой лагерь с удовольствием распахнёт тяжёлые двери с колючей проволокой в качестве навершия. Пострадавшие после Кирказона пальцы не сгодятся для тонкой работы, но ведь и в шахтах нужны люди. Возможно, их определят в лагерь, специализирующийся на выводе скота, или в аграрный пункт. Минутку. Их! Почему не его одного? Он медленно нашёл обесцвеченную девушку среди блестящих от пота тел. Почему она здесь?

На прикосновение к плечу она не ответила. Сосед зашёлся глубоким кашлем, стряхивая с плеча помеху. Её голова соскользнула на колени Гви. Если делец и оставалась в сознании, умело это скрывала.

По стене прошла дрожь, когда в каморку ввалился один из матросов, осматривавших их накануне. Все скафандры и ценные вещи оставили у входа. Судя по отсутствию холма из пожитков за спиной посетителя, имущество пленников пошло на нужды команды.

— Мои бесценные беглецы, — прочистив горло и сплюнув на пол, начал матрос, — через полчаса мы прибываем в Дунау. Просьба не покидать места, если вы ещё на это способны. Все оставленные на борту вещи возвращены не будут. Спасибо, что воспользовались услугами компании «Наконец-мы-затащили-этих-мерзавцев-домой». До новых встреч и приятного отдыха.

Ответом на пылкую речь стала тишина. Скрипы дыхания утонули в хохоте матроса. Тошнотворные хлюпающие звуки закладывали уши и скребли кости черепа. Справа раздалось ленивое похлопывание.

— Можешь собой гордиться, — проскрежетал голос.

Хлопки сменились мерными ударами в стену, которые мгновенно подхватили сидящие по периметру комнаты. Гви из солидарности несколько раз поддержал строй, но удары вышли невпопад.

— Жаль, недолго плыли. Не всю прыть вы растеряли, — бросил матрос. — Это хорошо, сможете принять участие в последней забаве.

Он скрылся за дверью. Шорохи в коридоре прерывались ругательствами и редкими членораздельными репликами:

— Мужики, ставлю на… А сколько их там? Пятьдесят? Останется двадцать.

— Ха, не больше десяти.

— Нельзя ли… Не делать этого, — выдавил звонкий голос среди треска и хруста речей.

— Отправь его уже в третью, мешает нормально веселиться.

— Мелкий, проверь-ка подобранных недоутопленников, — приказал знакомый хриплый голос.

Тяжёлые шаги замерли на пороге.

— Итак, друзья. — Сомнительное определение дружбы.

Языковой феномен оценила бы Лэс — Гви же вжался в стену, когда матрос протянул мешок, удерживая его на расстоянии метра от себя. Что бы там ни было, теснота не пришлась существу по душе — стенки дёргались, пуская волны по волокну. Да простят его все святые: и прошлые, и нынешние.

— Вот же чёрт, — вырвалось у него.

Оказалось, Котори уже пришла в себя: она перекатилась на его коленях и приподняла бледную бровь отчасти осуждающе, отчасти непонимающе. Только через мгновение она выловила взглядом мешок, скрытый в полумраке комнаты, и обозначила свою позицию так ясно, что у Гви заалели щёки.

— Верругоза обладают прекрасной интуицией на гнилых людей[1]. — С этими словами матрос бросил мешок в центр комнаты, на ноги нескольким беднягам, и стремительно удалился.

* * *

Он не знал, в каких условиях содержали остальных. Комната на шестерых, в которой Адаэль очутился, едва ли предвещала пыточную. Вот только на шестерых она рассчитана в теории — к стене подвесили лишь одну койку. В помещение можно было затолкать ещё пару человек, и оно преобразилось бы в восьмиместные апартаменты. Серые комки, предполагавшиеся поваром съедобными, таковыми и оказались. Скупое ржавое ведро в углу напомнило ему о первых шагах Мулоса. Благо спустя пару успешных сделок ему хватило на канализацию и водопровод.

Лавируя между телами на полу, он занял угол под крохотным иллюминатором. Черепок у него не отобрали, как и костюм, который Адаэль снял сразу после размещения в комнате — промокший, изрядно потрёпанный, он был вдвойне бесполезен в Скульде, ведь местный воздух превосходил другой континент чистотой. Не желая испытывать судьбу, Адаэль извлёк кинжал из ножен и спрятал за поясом. Пальцы сами потянулись к платку. Мокрая ткань холодила шею, действуя отрезвляюще и не позволяя уснуть.

На секунду он допустил, что остальные в таких же условиях. На секунду допустил, что у неё есть койка или хотя бы матрас. Потом из-за стены раздалось многоголосие воплей.

* * *

В момент смертельной опасности он бы предпочёл удалиться, но — вот беда — вокруг четыре стены, десятки людей и одна дверь — и та закрыта. Сограждане замерли, но потрясение длилось не больше секунды. Визг, с которым отчаянная толпа бросилась на захлопнувшуюся дверь, оцарапал барабанные перепонки. Яростный стук по металлу заставил пятнистую змею судорожно передвигаться в поисках тихого места. Единичные вскрики и шипение сопровождали каждую встречу человека с рептилией.

Гви удержался от порыва скинуть Котори с коленей и подпрыгнуть до самой притолоки, где виднелся крюк, за который можно было уцепиться. Да и не успел бы он. Змея извивалась по направлению к ним. Точнее, она пыталась найти лазейку, двигаясь по всему периметру комнаты, — так или иначе чешуйчатая добралась бы и до них.

Котори приподнялась на локтях и заняла место у стены рядом с ним. Взгляд бесцветных глаз не отрывался от дугообразных движений хвоста.

— Рано или поздно яд закончится, — прошептала она, скребя ногтями ржавый пол.

Гви слышал биение сердца в глотке. В животе копошились черви, выедая внутренности. Он чувствовал каждую маленькую пасть, сомкнувшуюся на жилах, так явственно, что мог с точностью до миллиметра указать расположение склизкого гостя.

Священник родом из Скульда немногое в состоянии поведать о пресмыкающихся, но одно он знал точно: при встрече со змеёй лучше либо уметь быстро бегать, либо найти силы замереть. Поскольку первое было исключено, Гви полагался на второе ровно до того момента, как нервная дрожь устроила ленивый променад по телу. Его затрясло так, что он услышал клацанье собственных зубов.

Котори подняла на него испуганный взгляд, когда змея приблизилась на метр. Она оторвала руку от пола, медленно протянула ладонь вверх вдоль грудной клетки и, развернув кисть, столь же неторопливо опустила, остановившись на уровне живота, — имитировала спокойный вдох и плавный выдох. Когда она повторила цикл, Гви заставил дыхание повиноваться размеренным движениям ладони. Вдох. Выдох.

Змея скрутилась у их ног. Приподняв голову, она раскачивалась со скоростью утяжелённого маятника, отвечая на движение ладони и их синхронное дыхание. Завороженная рептилия обвила хвостом лодыжку Котори и образовала живую лозу вокруг ступни. Грузные изгибы туловища касались ноги Гви при каждом вдохе змеи.

Когда он почувствовал более яростные укусы в животе, обратил взгляд к дельцу. В широко распахнутых глазах стояла мольба. Она тягуче качнула головой: «Не шевелись, прошу тебя». Задержавшись на бледном лице, он прочёл в каждой морщине, в каждом выцветшем шраме изнурительные годы, приправленные лишениями и обманом. Во многом он был виновен сам, поэтому не позволил бы ей мучиться больше, чем она уже вынесла. Закрыв глаза, Гви вслушался в калейдоскоп звуков: всхлипы в ближайшем углу, шуршание тяжёлой ткани в дальнем, слабый скрип металла, когда корабль подбрасывало на волнах — его волнах, рядом с которыми он вырос. В носу щекотал солоноватый запах, смешанный с морозными нотками. Перед взором закрытых глаз возникло заснеженное поле, хлопья пурги обволакивали деревья белой шубой, звериный вой сливался с песней зимнего ветра, колючего, немилосердного.

Гви не заметил, как черви ослабили хватку, как отступила вечная спутница — дрожь. Разжав веки и сфокусировав взгляд, на секунду оставшийся на иллюзорном поле, он увидел тень мягкой улыбки и благодарную серость обычно настороженных и печальных глаз. Змея так и сжимала ногу девушки, но они дышали в такт и держали взгляд друг друга крепкой цепью. Мгновения текли вязко, скорее перекатываясь по оси времени. Судно нарочито медленно остановилось.

Дверь распахнулась с хлопком о стену, придавив прятавшегося там беднягу. Котори вскрикнула и подскочила, толкнув Гви в сторону. Знакомая ухмылка тенью упала на заключённых.

— На выход, ребятки. Так и быть, красотку оставьте нам.

Обхватив Котори за талию, когда она начала терять равновесие, Гви оттащил её к выходу.

— Всё в порядке? — Голос его дрогнул.

Делец вяло кивнула.

Милый, прекрасный Дунау. Не видел бы он его ещё с десяток лет. Увы, мечты практически никогда не имеют намерений сбываться — такой уж скверный у них характер.

Волоча ноги по заледенелым булыжникам переулков и поддерживая Котори половиной оставшейся силы, Гви уже не воображал чудесные картины полей, лесов и ватных облаков с проблесками холодного солнца. Конец их путешествия рисовался другими красками — в основном оттенками чёрного: безжизненно-чёрный, каменисто-чёрный, отчаянно-чёрный, смертельно-чёрный и скребущий-душу-чёрный. Полотно вышло идеальным экспонатном в музее его достижений.

Покидая судно под конвоем из подвыпивших матросов, он заметил Лэс и Адаэля, сопровождаемых на соседний траулер с жизнерадостным названием «Diwedd[2]», выведенным серебристой вьющейся линией. Если они успешно вернуться на континент, останется ещё каких-то семь раз пересечь океан для получения закрученной вокруг раковины змеи. Более завидная участь, чем та, что ждёт его с бледным дельцом, едва перебирающей ноги по фирменному льдистому покрытию скульданских городов.

— Можешь думать либо меньше, либо чуточку быстрее? Мы сдвинулись на пять метров за последнюю минуту. Удар в рёбра получишь ты, не я. Дружеское предупреждение. — Голос её скрипел тёплой язвительностью, и Гви, хоть и натужно ступал с каждым шагом, едва удержал смешок — и внимание матросов не привлёк, поскольку ускорился.

Портовый город, окрашенный серой серостью в безликом сиянии сквозь облака, не провожал их взглядами и вздохами. Клубки жизни мирно похрапывали за слоями кирпичных стен. Только сиротливые красные глаза камер внимали их передвижению. Детекторы шума светились оранжевым от хруста ледяной корки под ногами. Зимой лишь вьюга смела продолжать свою вечную балладу: на многие месяцы в городах устанавливался режим тишины для снижения шумового загрязнения. Колёса покрывали маслянистой смесью, снижающей рокот вращения; к двигателям добавляли небольшие установки для улавливания рёва и превращения его в нейтральный белый шум. Каждого, кто нарушал тишину скрипом, разговорным порывом или басистой музыкой, ждало… Гви и не знал, что происходило с такими людьми, — попросту не встречал. Обычно все безоговорочно подчинялись вековым правилам. Все, кроме Котори, неожиданно раскрывшейся в качестве уроженки Скульда.

Гви поймал себя на мысли, что боится выпустить на волю слова, до того въелись в него порядки тишины. Прочистив горло, он всё же хрипло спросил, не узнавая собственный голос:

— Ты… э-э… ну… в Скульде… это…

— Хару тебя подери, хватит бубнить чушь! Никогда я не была на твоей родине!

— Нашей. На нашей родине.

Котори одарила его взглядом, способным плавить вольфрам.

— Но они, — слабо кивнул он на матросов, — проверили. Тест точен.

— Значит, ошиблись, — прорычала она. — Я родилась в Вердании, жила в Вердании, умирала в Мулосе и отойду в мир иной в Скульде. И ни в каком другом сочетании.

Гви не стал продолжать: они добрели до транспортировочного шаттла, бесшумно зависшего в паре сантиметров над настом. Приветственно отъехавшая в сторону дверь впустила их в скудно отделанный салон с рядами обтянутых синтетикой сидений. Заняв ближайшие к автопилоту, нацеленному на лагерь, места, они всмотрелись в бесцветный пейзаж за стеклом. В той же мере бесцветный, что и девушка, не признающая своё наследие.

* * *

Интересная штука — вероятность. Когда ты падаешь, это воля случая, ничтожная погрешность, невозможный расклад. Когда получаешь то, что не заслуживаешь, нечто бесценное, это единственный правильный исход, точка сочленения всех пластов реальности. Какова вероятность, что его поволокли бы по промёрзшей земле под сочувствующие взгляды сограждан? Какова вероятность, что на нём в клочья разорвали бы одежду в поисках оружия? Какова вероятность, что в соседний бокс дезинфекции забросили бы девушку, лишившуюся цвета по его вине? Какова вероятность, что сквозь прозрачный пластик бокса он увидел бы копну тусклых рыжих волос, чья обладательница обеспокоенно наблюдала, как его временное пристанище накрывают плотной чёрной тканью, пропускающей сквозняки, но не свет? Какова вероятность? Не имело значения, покуда он жил именно в такой реальности.

Приверженность приветственному протоколу не впечатляла так, как должна была бы, если бы он не остался на ночь в продуваемом всеми ветрами боксе в полной темноте. Прозрачные стенки темнели по команде рычага, но бокс всё равно накрывали тканью в качестве дани традиционным обрядам. Для него это cychwyn. Начало, первая ночь новой жизни, которая продлится ровно столько, сколько решит лагерь и его обитатели. Раз в год проводили лотерею, после которой человек признавался успешно начавшим заново. Счастливчики возвращались в дома, которые за время их отсутствия заняли не менее вероятностно уникальные люди, возвращались туда, откуда бежали, точнее, пытались. Никто не видел в этом предательства: страстные до путешествий стремились изучить мир, но натыкались на невидимую стену — пусть невидимую, но ощутимо ударявшую по инерции в ответ.

Ядовитой ртутной каплей в чане его тревог стало лицезрение в толпе Ахилеи, пережившей страдания Ахилеи, чьи пропитанные цветом волосы угасли, точно мёртвая звезда, превратившаяся в чёрную дыру. Минуло три года, а она всё ещё находилась здесь, проиграв минимум три лотереи. Это ли не вероятность?

Гви упёрся затылком в стену и принялся невнятно отстукивать по пластику первую пришедшую в голову мелодию. Дрожь стен пропитывала бокс, превращаясь в скрывающееся в углах эхо песни. Просачивающийся в щели ветер поскуливал в такт мелодичному трактату о горестях, потерях и отчаянии. Тяжёлая ткань била по стенам, создавая глухой звук, тихий лейтмотив. За спиной Гви раздался инородный стук, ритмичный, настойчивый. Его разум превратил вереницу ударов в слова механически, без желания хозяина.

«Привет».

Стук сделал ощутимо-застенчивую паузу.

«Рада тебя видеть. То есть плохо, что ты здесь, но хорошо, что ты цел».

Биение ткани потеряло стройность — что-то мешало полотну двигаться по строгому велению ветра.

«Не молчи, пожалуйста. Ты в порядке?»

Ответ на этот вопрос безмолвную собеседницу точно бы не устроил, поэтому он простучал единственное, что смог, учитывая ноющие от старых ран и холода пальцы.

«Да».

«Мне жаль, что так вышло», — торопливо задрожали стены.

«И мне». И мне.

«Утром вас переведут в мой блок. Кто эта девушка?»

«Друг».

«Сообщить ей?»

«Она не знает языка».

Стук замялся и сменился неловким царапаньем.

«Ладно, утром расскажешь. Сядь в угол напротив, там меньше сквозит».

Когда ритмичное биение ткани, подстёгнутой ветром, вернулось, он переполз в указанный угол и, подобрав под себя ноги, уснул, вращая в мыслях одно единственное слово: «Вероятность».

* * *

Сколько раз можно проклясть одно и то же место до того, как оно провалится в тартарары? Пока у неё вышло тысяча двести три раза. Тысяча двести четыре. Стоило заметить, что эффективность не коррелировала с количеством. Досадно. Зато она поднаторела в красивых выражениях.

В первые секунды она решила, что ослепла раньше, чем умерла. Позже пришла разумная мысль: она умерла, а за завесой нет ни капли солнечного тепла и света. Третьим вариантом стало прозаичное затемнение стен бокса.

Простучав стены и не найдя ни одной лазейки, она потянулась к пучку тонких волос. Охрана так внимательно осматривала одежду и всё, что пряталось под ней, но так и не удосужилась заглянуть в ловко собранные волосы, в которых притаился позаимствованный у Адаэля лазер. Устройство не помогло ей сбежать, но крохотная красная точка на противоположной стене доказывала реальность мира, его осязаемость, зримость.

Котори водила одиноким пятном, вырисовывая запутанные фигуры, когда раздался тихий стук.

«Выключи».

Она проморгалась. Этот алфавит перестукиваний она использовали с родителями с тех пор, как выучила буквы.

«Снаружи видно».

Звонко раздались чьи-то удары.

«Гви был прав, да? Ты не понимаешь?»

Первое удивление расцепило хватку, и Котори судорожно перебрала воспоминания в поисках нужного навыка.

«Понимаю», — ответила она сбивчиво, расчёсывая зудящую щиколотку другой рукой.

Невидимый собеседник медлил. Видимо, вопрос о том, почему за стеной сидит некто, владеющий тем же языком, что и она, придётся похоронить под грудой других неподъёмных тайн.

«Как тебя зовут?» — не стала ждать ответа Котори.

«Ахилея», — отозвалась незнакомка.

Котори задумалась над темой их немой беседы и, едва прикоснувшись к пластику, остановилась, почувствовав дрожь.

«Выключи. Сиди тихо. Завтра увидимся».

— Легко сказать, — выдохнула Котори, не обличая слова в стук, потому что знала: Ахилея уже ушла.

В боксе снова осело одиночество, вечный спутник темноты.

* * *

Увлекательной экскурсию по блоку оптических квантовых генераторов[3] не назвала бы даже Лэс. Хотя кто знает… Заваленные мелкими деталями столешницы представляли собой бессистемную кучу мусора, но тесно разместившиеся работники, каждый раз запуская руки в нагромождение, неизменно выуживали нужный объект: микросхему, резонатор, провод.

Гви не смыслил в технике ровным счётом ничего, а вот Котори выглядела крайне возбуждённой зрелищем. Она нависала над плечом каждого второго и просила объяснить, чем именно они занимаются. Удивительно, но все покорно отвечали на её вопросы, снабжая рассказ детализацией, недоступной для понимания простым смертным.

— Чтобы извлечь диод, требуется сначала снять теплоотвод. Лучше использовать антистатический браслет при удалении диода. В качестве фокусирующей линзы можно использовать увеличительное стекло.

Котори с серьёзным лицом кивала. Обычно она спокойно воспринимала объяснения, будто знала секреты мастеров не хуже их самих. Изредка она хмурилась и переспрашивала. В такие моменты Гви отводил Ахилею подальше и задавал вопросы, параллельно вставляя необходимые факты о своей жизни за эти три года.

— Я не смогу здесь работать, — наконец признался он.

Блёкло-рыжая прядь соскользнула Ахилее на лицо, когда она резко повернулась к нему.

— Я тоже не умела. Не переживай.

— Дело не в этом. — Он сложил ладони лодочкой, демонстрируя шрамы.

Девушка с секунду молча рассматривала, не решаясь притронуться, но всё-таки мягко коснулась каждого рубца дрожащей рукой — едва осязаемо, со всей нежностью, которую Гви помнил.

— Что произошло? — выдавила она.

— Назовём это тяжёлым ручным трудом в портовом городе. Я не смогу справиться с тонкой работой.

— Здесь другой нет. В каждом амбаре работают с электроникой: в первом паяют провода, во втором занимаются радиотехникой, в третьем собирают диоды. Если ты не будешь вырабатывать дневную норму…

На её лицо упала зловещая тень, под глазами выступили провалы, а щёки напомнили Гви о застарелом плоде, оставшемся зимовать на ветке.

— В четвёртом амбаре нужны добровольцы для тестирования логауга, — мрачно проговорила она.

В то время как многие лишь шептались об этой разработке, они оба жили с ней годами. Преподнесённый как великое благо логауг стал венцом бесчеловечности, эксплуатируя то единственное, что было самостоятельным выбором каждого, — заставлял любить. Гви не вдавался в детали, услышав об устройстве впервые, не вчитывался в мелкий шрифт, решив испробовать на себе. За участие в испытаниях отлично платили, а им требовались средства, чтобы сбежать.

В единственном экземпляре логауг никак не влиял на отношения, не правил невидимыми нитями судьбы, но если два неподходящих партнёра с устройством сходились вместе… Роковой ошибкой стали недомолвки: Ахилее пришла та же идея заработка. Прибор мог подчиняться тысяче биологических законов сохранения разнообразия и обеспечения здорового потомство, но, каким бы ни был механизм, он провёл границу между ними. Мысли больше не были их собственными, наблюдатель в тени шептал верные ходы, манипулируя партией, где они оба в конце концов проиграли бы. Чёртов цугцванг.

Разрыв не произошёл лишь по одной причине: на выходе из гавани Ахилею задержали. Они разделились, чтобы не привлекать внимания и плыть на разных траулерах. Провожая его скорбным взгляд с пристани, девушка опиралась на берегового охранника, снимая вес со сломанной ноги. За побег могли сломать обе. Возможно, так и случилось позже, спрашивать он боялся.

Гви надолго закопал посторонний голос в голове, но шуршание нарастало с каждым часом, что они стояли рядом, говорили, думали друг о друге. Противный скрежет в черепе отдавался в глазах и зубах. В ушах перекатывались гири, задевая тонкий слуховой аппарат. Недомогание походило на последствия сотрясения. По мозгу беспрестанно били молоточками, отзывающимися мерзким звоном.

— Гви?

Ему придётся стать подопытным, очередным беднягой с логаугом, с помощью которого доработают существующую технологию. Однажды ему уже вскрыли череп, внедряя прибор, теперь анатомируют душу. Сердце забилось алфавитным рядом. «Не делай этого», — прочёл Гви его послание. «Хватит». «Остановись». Он уже остановился перед лавиной, которая его сметёт. Один удар запустил волну падений — костяшка за костяшкой. Поток неудержим. Он давно перестал держать вожжи собственной жизни. Выбор за выбором был не его. Батас, логауг, трусость, червоточина в душе — они принимали решения, определяли ходы.

— Гви!

В его распоряжении всего несколько фигур, чтобы поставить мат, но не сопернику, а кукловоду, сыграв партию так, как хочет он. Пусть результатом станет поражение, но такое, при котором больше ни одна фигура не упадёт побеждённой в коробку.

— Порядок? — Кто-то ненавязчиво сжал его плечо, и гул в голове отступил.

Котори с тревогой вглядывалась в него; Ахилея удалилась ко входу, обратившись к охране.

— Тебе сегодня устроят выходной. — Делец проследила за его взглядом. — Побледнее меня будешь.

— Почему тебя называют Медной фоссой?

Бесцветные брови Котори описали идеальную окружность, последовательно прогнувшись и нахмурившись.

— За первую сделку. А что?

— Завтра традиция обязывает дать нам возможность испробовать удачу. Если победим, ни на день больше здесь не останемся. Насколько хорошо ты разбираешься в металлах?

* * *

— Ты, должно быть, шутишь? — Голос Вилен трещал, прорываясь сквозь щели морской портативной рации. — Неужели нельзя держать свой зверинец в узде? — удручённо проскрипела она.

Когда он во всеуслышание заявил матросам, что прибыл по распоряжению Вилен Шу, реакция оказалась предсказуемой — за ним захлопнули дверь каюты. Смена стратегии прошла благоприятнее: попросив две минуты с компьютером, он обеспечил безбедную старость капитану, подключившись к одному из самых незащищённых серверов. Отступая из каюты с широчайшей ухмылкой, капитан небрежно указал на рацию в углу.

— Слушай, мы давно знакомы, ты был очень полезен, но сейчас нет ничего, за что я могла бы ухватиться, упрашивая начальника лагеря о невероятной милости. Я и так нарушила пару протоколов, помогая тебе и балласту. — Адаэль отбивал ритм по столу, ожидая момента вернуться в беседу. — А тут ещё и целых двое беглецов, одна из которых, напоминаю, разыскивается ещё и в Вердании. Мрачноват твой ближайший круг.

— А если я скажу, что знаю, кем приходится наша урданка пропавшим учёным?

— Хочешь, чтобы я помогла тебе в качестве аванса? Если бы ты знал, давно сказал бы. — Желчь её голоса едва не вытекала из рации. — Альтернативное предложение. Все средства со счетов в обмен на помощь. Любую.

— Нет.

— После такого путешествия твоя подруга протянет не больше месяца.

— Я сказал — нет.

— Эти деньги ценнее жизни дорогого тебе человека? — Вилен спрашивала со слабым оттенком жалости.

Резиновые кольца рации впивались в запястье, сальный пластик горестно поскрипывал в его кулаке. С обеих сторон связи стояла тишина.

— Вилен, прошу…

Его трансляцию прервал треск противоположного сигнала.

— Раздобуду для вас разрешение на перемещение внутри страны и транспорт. Барышню свою спасай как хочешь, но я попытаюсь поговорить с главой лагеря. На успех не рассчитывай. Будешь должен.

Когда шипение высвободило его внимание, Адаэль понял, что задерживал дыхание.

* * *

Их выстроили в шеренгу с колеблющимся ростовым показателем: пик, провал, пик, провал. Никто не указывал, какой порядок требуется соблюдать. Иллюзия свободы, выросшая перед проведением лотереи.

— Уважаемые новички, в первый день иной, обновлённой жизни мы даруем вам шанс вернуться к старой, оставленной позади тропе. — Комендант вытянулся перед ними, спрятав угловатые черты тела в мраморно-белом камзоле. Бахрома эполет стекала по его плечам холодной пастелью.

Ахилея наблюдала за ними с помоста, где ожидал глава каждого блока.

— Итак, блок оптических квантовых генераторов, перед вами две собранные в недавнюю смену модели. — Он шагнул к началу ряда, держа на трее два лазера, идентичных внешне. — Ваша задача — определить разницу в массе между двумя образцами: самым тяжёлым и самым лёгким. Касаться приборов запрещается, но можете их внимательно рассмотреть. — Он передал реквизит ассистенту и выудил из кармана кисет. — Внутри монеты разного номинала и происхождения. Подберите точный эквивалент по массе и возвращайтесь к своей скорбной жизни.

Лотереи бывали и почестнее, хотя это не вязалось с самой концепцией.

Один за другим каждый из их шеренги суетился над монетами, в панике отыскивая лучший вариант. Кто-то бросал отчаявшиеся взгляды на два одинаковых лазера и без лишних надежд вытаскивал первую попавшуюся монету. Когда пришёл черёд Гви, первой мыслью стал ехидный хохот тревоги. «У вас не выйдет», — насмехалось сомнение внутри него. Тогда он едва заметно простучал по бедру: «Не в этот раз». — И запустил руку в мешочек, точно зная, какие монеты искать, ведь оба лазера собрала Котори.

* * *

Пар повалил из ноздрей коменданта, стоило ему остановиться напротив неё, последней из новоприбывших.

— С моей стороны было бы нечестно предоставлять столь очевидный выбор создателю сих шедевров. — Он лукаво поманил другого ассистента, жестом провожая того, что держал лазеры.

Остро встал вопрос, что она сделала лично Лите. Или, может быть, Хару. Такой уровень невезения недостижим. И всё же…

— Ваша уникальная задача — вычислить разницу между этими двумя образцами. — Перед ней на подносе лежали два одинаковой длины провода, чернеющих изолятором. Невозможно! Равно как и с лазерами, конечно. — Упрощу задачу в качестве выражения восхищения вашей работой. Один провод из алюминия, другой — из меди. Прошу, — с противно растянутыми буквами произнёс комендант.

Трещащий по швам кисет, набитый мелочью, встретил её вторжение недовольным перезвоном. По ладони скользили болезненно одинаковые монеты, которые не удавалось толком взвесить в руке, окружённой теснотой мешочка. Она достигла середины. Пальцы ощутили не холод металла, а заскорузлое прикосновение другого материала: неестественно гладкие края, образовавшиеся в результате отделки, и шершавая середина, приятно царапающая подушечки. Она запустила руку глубже в кисет, удерживая находку между мизинцем и безымянным пальцем, — ничего отдалённо похожего не отыскалось. Единственная костяная монета среди звона разнообразных металлов — костяной сен.

«Когда доберёмся до Скульда, верну тебе всё до костяного сена», — прозвучал в голове голос Адаэля. Их разговор в церкви перед взмывшей к небесам земляной волной.

Котори сдержала ухмылку: вот они и добрались, в руках у неё действительно костяной сен. Она извлекла кремовую монету и вложила в ладонь коменданта.

— Такова разница между представленными проводами.

Его змеистые губы изгибались довольным узором. Костяной сен — самая мелкая, самая лёгкая монета из всех. Вероятность того, что разница в массе столь мала, близилась к значению костяшки в торговых операциях.

— Время объявлять победителей. Прошу, Ахилея, зачитайте настоящие значения.

Взглядом он приковал Котори к одной точке, провожая струящиеся по плечам пряди, выпавшие из узла на затылке. Мышцы отплясывали довольный танец на его лице.

— Дельта массы между лазерами составляет четыре целые двадцать семь сотых грамма, что соответствует ровно трём медным фоссам. — Непрошеная улыбка окрасила губы рыжей скульданки. Котори точно рассчитала разницу, Гви победа гарантировалась. — Дельта массы между проводами — один грамм ровно, то есть один костяной сен. — Выдохнув на последнем слове, Ахилея красноречиво сообщила окружающим, насколько невероятным виделось происходящее.

Котори не спешила радоваться: лицо коменданта не изменилось ни на йоту, всё то же самодовольство.

— Выйдите вперёд те, кто выбрал нужное количество монет.

Две пары ног шагнули вперёд, замерев перед носом коменданта.

— Знаете, что удивительно? Перед выходом меня настиг неожиданный звонок. Полковник Шу — при всём уважении к ней — внесла весьма оскорбительное предложение отпустить вас двоих, учитывая вашу ценность в качестве информаторов. До чего же подозрительно, не находите? — Взгляд стальных глаз не выражал улыбки, отразившейся на лице.

Впервые она позволила себе столь крепкое слово в отношении Адаэля, что по внутреннему уху разнёсся рокот. Они заполучили единственный законный шанс покинуть лагерь и уже направлялись бы куда угодно, если бы не его опрометчивый шаг. Он не помог, когда она просила, не помог, когда узнал о Батасе, но на забытом святыми континенте у него наконец проснулась совесть. От досады хотелось рычать, от обиды — плакать, от тени долгожданной благодарности — улыбнуться. Она подняла глаза и, обнажив зубы, проговорила:

— Погостим у вас ещё сезон.

— О, вы не пожалеете, — пропел комендант.

— Зато пожалеете вы. — С этими словами она выпустила из рукава холодную связку алюминиевых жил, особенно ни на что не рассчитывая.

* * *

Отчаяние на её лице мешалось с принятием поражения, несмотря на дерзкую выходку, поэтому, когда комендант одним отточенным движением обезоружил её, Котори едва не усмехнулась. От горла до таза пролетела свинцовая плита. На Ахилею он смотреть не решался.

Руки дельца связали за спиной, а удар под колено повалил её на землю.

— Подобное проявление ретивости заслуживает должного ответа, — пронёсся над толпой зычный голос коменданта. Если можно было улыбаться словами, то так эта улыбка и выглядела бы. — Разденьте её и отправьте в бокс на ещё одну ночь, — повернулся он к ассистентам.

Ткань жалобно рвалась, швы расходились, освобождая бледные изгибы. Взгляд Гви упал на утопающую в грязном снегу лодыжку, где яркими пятнами светились две припухшие точки, места, куда вонзились ядовитые клыки змеи. Прошли часы, а девушка ничуть не страдала от эффектов яда.

Он отвернулся, прислушиваясь к звукам трения голых ступней о промёрзшую почву. С гулким хлопком двери его сердце упало.

[1] одно из названий бушмейстеров, ядовитых змей, редко кусающих человека в дикой природе. Латинское название происходит от имени одной из Мойр, Лахесис, определяющей судьбу и жребий. Последний факт матрос, разумеется, не знал, поэтому отталкивался в своих рассуждениях от первого.

[2] (скульд.) конец

[3] в быту прозванных лазерами

Дело №0702

Я была Вейгелой Андерс, до того как стать делом №0702.

Можно сказать, что мы оказались в такой ситуации случайно, что окружающий мир — непреклонное стечение обстоятельств, ледяное озеро, образовавшееся от слияния горных рек, которые, увы, подчиняются законам физики, но нет, упорно, шаг за шагом, соглашаясь с выдвинутыми условиями, мы приближались к тому моменту, когда винить больше некого. Впустив в наши жизни лишь отчасти этичный эксперимент, мы оказались ровно в той точке, куда нас несла лавина.

Вспыхнувшие в темноте алые лампы окрасили лабораторию в пугающие кровавые тени. Лужа на полу приобрела очертания места убийства в окружении неловких следов — отпечатков ног невнимательного преступника. Сирена стихла быстро — экстренный генератор не справлялся со снабжением.

— Вей, два шага назад. — Тревога в голосе Ленни обжигала.

Прежде чем задавать вопросы, я последовала приказу, и лишь затем взгляд упал на край столешницы, где растекалась мутная жидкость, выбравшаяся из заключения тёмного стекла.

— На тебя не попало? — Пальцы пробежали по рукавам и ладоням в поисках разводов. Если бы ткань пропиталась ядом, Ленни несомненно пострадал бы от одного прикосновения, но тем не менее он не стал оттягивать осмотр, чтобы раздобыть перчатки.

Облегчённо выдохнув, он прижал меня к себе и провёл рукой по волосам, чего раньше мы себе не позволяли. Оказывается, зря.

— Не обижайся, я готова простоять так ещё сутки или больше, но давай не будет дышать тем, что было в виале. Не факт, конечно, что оно летучее, но всё же.

— Я так понимаю, наше маленькое исследование откладывается. — Серьёзности в его тоне было на несколько процентов больше, чем обычно.

В комнате отдыха мы застали только Зука, судорожно оглядывающегося сидя на полу. — Подушки не помогли. В скудном красном освещении его глаза казались грозовыми тучами, а не мерцающим на солнце родником.

— Доброе утро, старина. — Ленни протянул ему руку. — Понимаю, у тебя много вопросов. — Зук неуверенно скользнул взглядом по комнате.

— На самом деле только один. Мы в тех же сутках? — Бедняга совершенно потерялся в долгожданном сне.

— А мы-то всё гадали, что может тебя разбудить. — Жуликоватое выражение на лице Ленни скрылось в тенях. — Прошло двадцать лет, нас никак не могли вывести из гибернации. Ты уж прости. Твои дети выросли, вышли замуж и растят внуков, а ты всё пропустил.

— Слава богу.

Я прыснула, уперевшись в плечо Ленни.

— Попугай мне ещё коллег, Коммер. — Недовольство в голосе Патриции отнюдь не отдавало фальшью. — Других поводов мало?

В руках она держала спутниковый телефон, вскрытый до последней микросхемы, с обрубленной антенной, от которой осталась только культя с ровным срезом. Резким движением она бросила пропуск на стол.

— Бесполезные безделушки, хотя меня убеждали, что генератор поддерживает кодовые замки. — Две впадины пролегли под её глазами, слабые лучи оттеняли скулы так, будто под ними расположились провалы.

— Конечно, я не в курсе всего происходящего, но предлагаю не паниковать. Скоро же придут остальные сотрудники. — Слова Зука пронизывал неоправданный оптимизм.

— Именно поэтому сломан телефон, заблокирована связь и заколочены окна. Мы, что, в разных местах сейчас находимся?

Я разделяла опасения Ленни и всё же пыталась перенять толику уверенности старшего коллеги. Патриция отрешённо рассматривала пол, стуча остатками телефона по ладони.

— Это вы включили сирену? — наконец вернулась в реальность она.

— Мы бы тогда не тряслись здесь с вами, — огрызнулся Ленни. Если наступить на хвост дружелюбному домашнему льву, можно недосчитаться многих частей. Вот так и Ленни категорически не следовало злить. Я уверена, поскольку прежде никогда не видела его в подобном состоянии, а от льва сейчас его отделяло лишь отсутствие шерсти. И хвоста.

— Риш собирался наведаться сегодня с проверкой, — вырвалось у меня. По повисшему молчанию стало очевидно, что остальные не знали. — Вместе с новым протоколом пришло письмо, в котором Риш благодарил нас за отличную работу и спрашивал, может ли он заглянуть после опытов. Я его пригласила. Всё-таки спонсор.

Патриция кивнула на ряд чёрных экранов.

— Который час? — Компьютеров нет, телефонов тоже, часы не вешали, чтобы мы не отвлекались от работы, о солнечном тепле и говорит нечего.

Зук развёл руками: он последний, кто мог предоставить подобную информацию. Всегда казалось, что я слишком молодая для одной половины вещей и слишком старая для другой. По коленям ещё невозможно предугадать время и погоду, но и сорок восемь часов без сна уже без следа не проходят.

— В районе обеда, — проворчал Ленни, прижимая руку к желудку, подтвердившему его наблюдение звериным урчанием.

Мир спокойно жил дальше, пока мы рвались в каменной клетке, обдумывая вселяющий ужас побочный эффект. Возможно ли существование без бактерий? На этот вопросы нам очень скоро придётся дать ответ, если связь не восстановится.

Заныл старый шрам на предплечье. Пока мы проводили опыты, сами в то же время являлись небольшим экспериментом, затеянным Лага Тек. Введение крошечного устройства под фасцию плечелучевой мышцы — необходимый шаг в конфиденциальности, гарантия, что мы будем молчать. Неожиданный скачок пульса и давления приводил к активации и последующему звонку с целью уточнения нашего состояния. Не пытают ли нас? Не врём ли мы? Не рассказываем ли с облегчением правду? Не очень практично для тревожных людей. Судить, конечно, не мне. Сегодня звонков не поступало. Представитель компании упоминал, что они работают над чем-то крупным, что изменит само восприятие выбора. «Не болит, и ладно», — говорил Ленни. Мне же было ненавистно от мысли о чём-то постороннем внутри, функцию чего я даже не понимала.

Я любила всё это: молчаливые часы работы; эксперименты до ночи; атмосферу значимости; возможность узнать, открыть, помочь. И это чувство не растает в одночасье, даже если нас заперли в душном здании без еды и света. Я не уговаривала себя. По крайней мере, надеялась на это.

— Адаптируем один старый принцип, — заговорила Патриция. — Отринем то, что мы не контролируем, и займёмся тем, на что способны повлиять. Пусть это станет нашей истиной[1]. Зук, сходи в хранилище за всеми непатогенными и условно-патогенными микроорганизмами, которые сможешь найти и унести. — Когда он кивнул, Патриция повернулась к нам. — Риш не приедет, мисс Андерс. — Материнское сочувствие в её голосе заставило меня вздрогнуть. — Сходите с Ленни в его кабинет. Я бы сама это сделала, но…

— Кто дал Вам право?! — взревел Ленни, опасно близко подступив к сгорбившейся Патриции. Эта высокая гордая женщина никогда не опускала голову, что теперь безвольно повисла меж упавших плеч. Тогда я поняла.

— У неё дочь, муж, дом. — Я переплела наши пальцы. — Я не могу лишить малышку матери. — Не после того как росла без неё. — Пойдём, сделаем это.

Путь до кабинета Риша сопровождался тяжёлым дыханием Ленни — изредка слышались хрипы. Он знал, на что я собираюсь пойти. В кабинете нашего спонсора стоял обычный считыватель ключ-карт с той лишь разницей, что он действительно работал даже при отключении основного питания — протокол безопасности — и фиксировал личность вошедшего, дублируя данные на внешний сервер, к которому у Риша имелся доступ из любой точки мира. Открой мы дверь — он узнает.

— Вей…

— Нет.

— Прошу.

— Хватит.

— Ты не должна.

— Но сделаю. — Не в силах терпеть невидимый груз, заполнивший коридор, я развернулась к, вероятно, одному из самых важных людей в моей жизни. — Леонард Коммер, если Вы не прекратите, я пойду дальше в одиночестве.

Он потупил взгляд — от меня не укрылись гневно-отчаянные искры — и пошёл дальше молча, раздражающе шаркая ногами. Как дитя малое.

Чёрная дверь, украшенная серебристой монограммой, не соответствовала духу науки, но противиться никто не посмел. Спасибо, нигде не красовалась эмблема Лага Тек. Когда Риш предложил лаборатории партнёрство, первым же требованием хотел заставить нас носить форму с его бестолковой эмблемой с носиком чайника — шедевр маркетинга, — на что Патриция ответила в своей обычной манере. Риш вывалился из здания, меняясь цветом лица от розового до бордового и шепча проклятья.

Я замерла с пропуском в руках — в сантиметрах от панели. Ленни протиснулся между мной и дверью, медленно поднимая голову. Он коснулся моей щеки и аккуратно завёл непослушную прядь за ухо, как любил делать. Пристальный взгляд остановился на каждой морщинке, на каждой блёклой веснушке. Тоскливая улыбка тенью упала на его лицо. С таким выражением объявляют плохие новости, но не хотят огорчать собеседника.

— Вей, тебе два шага до кандидата… — Он скользнул по моему запястью и приложил пропуск.

Экран приветливо пикнул, высветив имя учёного, которому предстояло взять ответственность за вторжение, за обнародование секретных материалов и, возможно, измену. Всего лишь несколько ярких букв на дисплее, а для кого-то они значили целую жизнь. Я подняла глаза и прочитала на его лице то, о чём догадалась сама: «Извини, не в этот раз. Без светлого будущего. Дождёмся следующей жизни». Ламинированный пластик захрустел в ладони и осыпался на пол цветной мозаикой. Когда я умру, мстительный дух покарает всех мерзавцев, лишивших нас совместно проведённой старости.

— Не злись. Так было нужно.

Не злись, так было нужно?! Да кто его просил?! Я хотела — даже должна была — взять это на себя. Кто дал ему право?!

— Не помогло.

— Очевидно.

Кабинет обставили для самого императора или царя, не меньше. Позолота на всех металлических поверхностях, хрустальные капли люстры, барельефный триптих на стене, изображающий сцены из мифов — избранные подвиги Геракла. Риш не разменивался на мелочи. Монитор жизнерадостно моргнул, когда я включила питание — как же чудесно иметь отдельную сеть. Интернета, скорее всего, нет, но доступ к файлам обеспечен.

— Вей, не молчи.

— Ты уверен, что хочешь, чтобы я высказала всё, что думаю?

— Нет?

Я посмотрела поверх монитора и встретилась с виноватыми глазами любимого человека, подписавшего себе смертный приговор. Что тут скажешь?

— Дурак.

— Предпочитаю — герой.

— Идиот.

— И я тебя люблю. — По такой улыбке я скучала каждую минуту.

Мелодичное приветствие ознаменовало окончательное пробуждение компьютера ото сна. Я опустила глаза к клавиатуре, пока Ленни не заметил плескавшихся там слёз. Пальцы соскальзывали с нужных клавиш, порождая неловкие щелчки. Многие решили бы, что с компьютером сражается ребёнок без развитой мелкой моторики или женщина, не разбирающая половину букв из-за пелены слёз, но Ленни с задумчивым видом продолжал изучать книжный стеллаж, не выказывая ни малейшего раздражения или удивления.

Риш не пытался шифровать, прятать файлы. Вбиваешь «Superior» — получаешь папку со множеством подпапок, в каждой из которых десятки, сотни, тысячи документов. Единственное, что наш спонсор не афишировал, — это местоположение лаборатории, в которой проводились все исследования. На всякий случай. На бумаге Скульд не сотрудничал с Верданией, а реальность никого не беспокоила.

— А что это за папка? — Ленни возник над плечом, точно из воздуха.

Видимо, увлеклась чтением — было чем. Столько сил и времени с одной целью. Ком в горле отказывался проваливаться в желудок — совесть не переварить соляной кислотой. Я нажала на загадочную папку с поэтичным названием «Amplexus», объятия. Десятки тысяч файлов пяти-семилетней давности: личные дела, фотографии, результаты тестов.

— Они готовились к сегодняшнему дню, — прошептала я, опуская голову в ладони, чтобы с фотографий на меня больше не смотрели сияющие радостью глаза младенцев, не ведающих, частью какой игры они стали.

[1] Патриция крайне вольно перефразировала известное высказывание Шерлока Холмса: «Мой старый принцип расследования состоит в том, чтобы исключить все явно невозможные предположения. Тогда то, что остаётся, является истиной, какой бы неправдоподобной она ни казалась».

Глава 13. Котори. Темнота приоткрыла один глаз

Мы все знаем правду, смотрим на неё, но это не значит, что наш угол зрения достаточно широк, чтобы её понять. Она держала в ладонях обрывок темноты, а та укутывала её шелковистой пеленой. Мысли её носились как разгорячённые молекулы с избытком энергии. Жар накатывал приливными волнами, превращая разум в размокшую вату. Знать правду и действовать в соответствии с ней — не одно и то же. Она чувствовала лихорадку ледяными кончиками пальцев, пылающими внутренностями, но пребывала в иллюзии, где мысли плавились до состояния жидкого вольфрама. Мечты, грёзы, слабые намётки реальности — всё смешивалось в одном чугунном котле, прозванном черепной коробкой, а ложкой орудовала призрачная сущность с четырьмя угрожающими буквами — хоми.

Шепча чьи-то имена — возможно, ненастоящие, — она умоляла очаг повременить, остудить пыл. Её блюдо пока не готово, её час не пришёл. Стоя босиком на лезвии раскалённого ножа, она пересчитывала бессмысленно потраченные секунды, склоняясь к мысли о том, что моргание оттянуло на себя заметную долю жизни.

По крайне мере, умрёт она на родине. Так твердили все вокруг. Так рассудило сердце, стоило ногам коснуться обледеневшей земли. Она неоднократно представляла Скульд как крепко сложенную женщину, удерживающую чашу, так и норовящую излить содержимое в прореху, щель меж пластом пустыни и цветущим раем. Редкие данные повествовали о пышных летних садах, танце природы и витающих в воздухе легендах. В журчании чистых ручьёв, в трелях давно вымерших в других местах птиц слышался голос чего-то неземного, далёкого. Биение ласкового сердца. Дыхание мощного зверя. Слово неповторимого шедевра.

В противовес неслыханной необъятности и бесконечности вся её жизнь умещалась в пару предложений. Она жила и умерла, потому что другого выхода не было. Борозда на стволе многовекового дерева, песчинка, зарывшаяся в ил.

Дрожащее от озноба тело рисовало картины невозможного будущего. Так жестоко. Так безжалостно. Бриз смешивался с копной прозрачных волос, образуя неделимое целое. Ступни утопали в песке цвета солнечных прикосновений. Капли солёной воды задумывали узор на лице. Сердце трепетно билось в такт чему-то рядом, такому же ритму, скрывавшемуся за спиной. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать, на чьи удары отзывается её собственное сердце. Невольный шаг вперёд, и нога погрузилась в мягкий песок, волны омывали кожу по щиколотку. Солнце покусывало её за разгорячённые щёки и жгло глаза — она опустила уставшие веки. Рука утонула в объятиях мягкой ладошки. Нария. Нежное потягивание в сторону воды — колени наслаждались прохладным течением.

— Ты действительно этого хочешь? — Мелодичный голос Нарии оттенил шумящих вдалеке чаек. — У тебя есть океан. Зачем довольствоваться озером, ожидающим тебя в любом случае? Твой океан ждёт. — С этими словами девочка отпустила её руку и обвила, докуда хватало роста. — Я скучаю.

— И я.

— Я познакомилась с теми детьми. И с Хеленой. Они просили передать, что не злятся, но требуют дать слово.

— Что угодно.

— Сделай так, чтобы это не повторилось. Ни с кем.

Лихорадка накатила с новой силой, вырвав из сна. Горло пылало раскалёнными углями. Глаза под опухшими веками трещали от сухости.

— Обещаю. — Хрип вырвался из её рта, горький, обжигающий.

Она знала всё о своём здоровье, но чёрта с два она позволит ему определять сознание и мысли. Она здесь хозяйка, и даже сердце будет ей подчиняться, если потребуется.

Первый пункт плана — сбить жар. Пункт ноль целых пять десятых — дождаться утра, когда её освободят, чтобы позволить снегу исполнить благородную роль. Сколько осталось? Часов шесть? Её сил не хватит на такой подвиг.

Не пытаясь открыть глаза, она двинулась к двери, нащупала щели и извлекла из пучка лазер — снова её не обыскали как следует. Она собирала это лазер и знала, как регулировать мощность. Только бы хватило энергии разрезать задвижку. Приподняв отёкшие веки, она нацелила беспощадный красный луч на щель.

— Обещаю. — Слова растворились в мерном рёве прибора.

* * *

Чума начиналась с крыс и блох. Грипп — с чьего-то недосмотра. Вот мир уже пылает. Вот жизнь больше не подчиняется негласным законам — меняет русло. Всегда существовал третий фактор, неизвестная сила, чья невидимая рука смещала баланс. Кто в этот раз занял место крыс? Кто беззаботно разносил яд?

Все доказательства, свидетельства обмана погрузились на дно. Тяжесть ли сведений утопила их, или то было проведение, уберегающее её от правды. Не имело значения, что осталось на дне. Четыре папки с тщательно стёртыми жизнями не смогли бы доказать умысел, распахнуть двери к прошлому. Правда ничего не стоит, если в неё никто не верит.

Утечка произошла совсем не три года назад, она укрепилась в этом знании. Но что с того? Какой смысл? Все вокруг убеждены именно в этом, значит, это и есть правда. Подумай о чём-то, и никто не узнает. Раструби на весь мир, и это будет считаться правдой. Двадцать лет никто не задавал вопросы. Двадцать лет они тонули во лжи. Двадцать лет она росла без матери.

Обиду и разочарование удобнее всего прятать за гневом. Камни под её ногами жалобно хрустели, ветви по-звериному выли, безжалостно сжатые челюсти сводило от боли. Она силилась видеть цвета жизни вокруг, но наталкивалась на стену влажной белизны: влажной из-за слёз, белизны из-за удручающе одинакового пейзажа на километры вокруг. Стоя на пороге цели, перед долгожданной правдой, Лэс наконец поняла, как хочет домой, к отцу. Ради чего было всё? Скульд выбил из-под неё землю, когтями разодрал надежду. Видимо, он действовал так на многих, раз люди бежали отсюда.

— Далеко ещё? — Она невольно произнесла это на скульданском.

— Пара километров, — не стушевался Адаэль. Нечего удивляться, что он владеет языком, раз работал с некой Вилен Шу, кем бы она ни была.

— Как конкретно ты хочешь их вытащить? — Само собой, его интересовала только Котори, но он мог бы потрудиться и над освобождением Гви, если всё равно затевал авантюру.

— У меня есть план.

— Какой именно? Бежать так, чтобы горели лёгкие? План Котори выглядел точно так же, когда тебя похитил Магри. И к чему это привело?

— Вы же вытащили меня.

— Нас окружили! Возможно, убили бы или продали, как тебя! Если бы послание Вилен задержалось хоть на минуту. — В ней кипела злоба, редкое для неё топливо, но весьма действенное, учитывая холодный нрав местного климата. — Отсутствие плана — это не план.

Он резко остановился, подняв всплеск снега под ногами.

— У тебя, значит, план есть? — проскрипел Адаэль.

В этом отношении Лэс недалеко от него ушла. Её размышления запнулись на мысли, как не умереть от голода в окружении сугробов и богатого на укусы мороза.

— Есть одна легенда…

— О, нет-нет-нет! Никаких легенд, сказаний и прочей чуши! Не сейчас! — Пар выбивался из его рта плотными клубами, напоминая копчение головешки. За исключением цвета, но он волновал Лэс меньше всего.

— Замолчи и послушай. Сразу к морали. Нельзя снести то, что простояло годами, благодаря чистой ненависти. То есть, конечно, можно, в истории много примеров. Но не в нашем случае. Просто… Я понимаю. Правда. Если бы у меня была возможность так вернуть маму, я бы испепелила половину континента.

Адаэль сжал губы так сильно, что мимические мышцы должны были запротестовать, но они подчинились. Складка за складкой волна боли прошла по его лбу. Чистое мучение осело на изгибах смуглого лица. Осознав, что сказала нечто непростительное, Лэс виновато опустила взгляд, но продолжила:

— Мы справимся. Хороший план, и всё получится. Только дай нам время его придумать. Прошу.

* * *

Вихри позёмки уносились точно змеи, скользящие по песку. Излучины в её голове отражались в виражах снежных рептилий, неосязаемых, как её мысли. Если существовала сила, способная сломить ветер, приручить дикие завывания, то она рождалась здесь, в Скульде. По двору яростные удары стихии не разносились столь беспощадно — где-то скрывался уловитель ветра, усовершенствованная технология получения энергии.

Котори разместила бы установку на крышах амбаров, но глаза нашли лишь пустоту в сереющем небе. Морозные пальцы сжимали хватку всё ожесточённее, оставляя красные разводы на коже. Цветовую иронию она оценила бы, не промёрзни каждая клеточка тела.

Она не успела насладиться местным распорядком, поэтому изрядно удивилась отсутствию патрулей. В меркнущем свете дня единственными свидетелями её побега стали скалы, напоминающие акульи зубы, нависающие над лагерем. Открытая пасть отрога будто замерла, готовая поглотить ближайшие строения.

Холодные капли кололи щёки и резали крылья носа. Ноги слабели, каждый порыв напоминал, как они устали держать ношу, не удостоившую их отдыхом. Уловители. Ветер. Энергия. Где-то их должны размещать. Где-то на открытом пространстве. Забор! Вокруг лагеря высился непомерно толстый забор, в котором возможно спрятать лопасти. Если бы ей удалось разглядеть отверстия для поступления ветра, теория подтвердилась бы.

Котори сделала неуверенный шаг, и плечи обожгло болью, острой, въедающейся в ткань до самых костей. На секунду руки утратили чувствительность и безвольно повисли по бокам. По телу, до пяток, пробежала спастическая волна. Ток. Скорее сдвигая ступни, нежели поднимая их, она развернулась к источнику боли.

— Решили так рано нас покинуть? — оскалился комендант. — Два варианта. Либо вы сейчас же возвращаетесь в бокс. Либо лишитесь нашего общества, но не тем путём, на который рассчитывали. — В его руках красовалось диковинное оружие, испускающее электрические разряды, — электрошокер и плеть на дальние дистанции.

Котори попыталась выдавить звук из застывшего горла, но зашлась кашлем, иссушая слизистые пуще прежнего. Залитые слезами глаза размазывали реальность, но даже в таком состоянии уловили границу, разрывающую небо на две части: уныло-серый вечер и белое полотно, отвоёвывающее всё больше пространства. В нос ударили редкие вихри снега, отделившиеся от несущейся на неё лавины.

* * *

Есть нечто большее, чем отлично составленный план, — это уверенность, что, исполняя его, вы станете на шаг ближе к стратегическому мышлению.

Запись из воображаемого дневника Лэс

Наблюдая, как над лагерем поднимается отполированный металл непреодолимого купола, Лэс ухмылялась. Каркас защитного сооружения прятался в ограждении, ныне полном лакун, через которые они готовились пробраться внутрь. Когда на тебя несутся тонны снега, в последнюю очередь станешь беспокоиться о вторжении. Так же рассуждали и инженеры, проектируя стены. Блестящая ошибка.

Чересчур длинные рукава куртки, любезно предоставленной капитаном, цеплялись за механизмы подъёмника. Лэс всерьёз опасалась застрять внутри стены, если шестерёнки решат полакомиться непослушной тканью. Размер люков, предназначавшихся для обслуживания сложного каскада механизмов, рассчитывался, исходя из некрупного телосложения, поэтому Лэс запутанные манёвры, напоминающие древний танец-молитву, давались просто, чего нельзя было сказать об Адаэле. Сложившись пополам и сведя плечи, он походил на застенчивого великана, заглянувшего в деревню лилипутов.

Протиснувшись в окно люка, Лэс упёрлась ладонями в колючий снег, подчёркивающий два её цвета. Поморщившись, она спрятала руки в длинные рукава. Адаэль бесцеремонно вытолкнул её наружу, из-за чего оба едва не покатились вниз по склону, ведущему к цепи ангаров, отличавшихся от типичных представителей рода отсутствием окон.

Внутри стояло слабое серое свечение, источником которого оказался поднятый купол, заменяющий ночное небо. Свет диодных рядов сходился под центральной частью, образуя искусственную луну. Металлический блеск и снежный покров создавали иллюзию поверхности далёкой планеты или даже самой Луны. Первое поселение на спутнике, аскетичное, но самостоятельное.

Адаэль выдернул её из космических мечтаний, подтолкнув в спину и указав на открытое пространство под вершиной купола. Взгляд Лэс выловил то, что предпочёл бы больше не встречать: упав на колени, утопая в снегу и сливаясь с ним цветом, сидела Котори, окружённая ударами жестокого мороза; судороги, сводящие её хрупкое тело, порождались не столько ледяной хваткой, сколько импульсами тока, вырывавшимися из некоего искрящегося устройства в руках человека перед ней, завернувшегося в белое пальто.

В секунды Адаэль исчез — его окрашенная блёклыми отблесками диодов фигура неслась вниз по склону, путаясь в сугробах. Лэс не могла позволить себе опрометчивый шаг. Один на один против человека с оружием — невыигрышный расклад. Молниеносно оглядев здания, она приметила приоткрытую дверь одного из ангаров. Тёплое внутреннее освещение выделяло огненно-рыжую девушку на фоне бесцветного окружения. Обегая особо высокие насыпи снега, Лэс устремилась к незнакомке, не отрывающей взгляд от происходящего на площади.

* * *

Когда гибель под завалами ей больше не угрожала, а все выходы отрезал поднявшийся защитный механизм, Котори позволила себе рык, вырвавшийся из горла невнятным скрипом из-за дрожащей от холода челюсти.

— Вы умелый техник. Жаль будет терять ценный актив. Встаньте наконец. Свои десять ударов вы уже получили.

Она бы и рада оторваться от земли, но снег так уютно обвил её ноги, что никак не хотел больше отпускать. Да и мышцы свело несколько минут назад.

Лицо коменданта потемнело, когда он бросил взгляд ей за плечо и снова поднял дистанционный электрошокер. В дуле заплясали разряды грядущего удара. Котори не представляла, на кого нацелено ружьё — главное, что не на неё. И всё же блаженный отдых длился недолго — она не могла позволить кому-то ещё получить жгучий разряд, превращающий мышцы в груду бесполезного мяса, — она крикнула из последних сил сорванного горла:

— Ложись! Перезарядка десять… — На большее у неё не хватило сил. Оставалось надеяться, что незнакомец окажется смышлёным и поймёт, что оружие выдаёт один разряд в десять секунд.

У правого уха, кусая раковину, затрещало выпущенное на волю электричество. Сзади раздался глухой звук, но ни крика, ни последующего удара о землю — успел пригнуться.

Тёмная фигура врезалась в коменданта, суетящегося над оружием, и оба покатились по земле, погружаясь и выныривая из снега. Дуло застряло в ближайшем сугробе, уйдя больше чем на половину в обледенелую кочку.

Один рывок. Только один. Оттолкнуться руками и заставить ноги ожить. Она щипала икры до отдалённого намёка на боль, скрытую за завесой обморожения. Всполохи естественного тепла обожгли промёрзшие мышцы, и Котори едва не закричала от нестерпимой боли. Прикусив губу до крови, она напрягла руки, упёршись ладонями в корку льда, и подняла ноги над землёй. Напоминая конечностям о привычных движениях, тщательно контролируя каждое перемещение, она поднялась на ноги. Разгорячённая кровь из губы заливала подбородок и оставляла шипящие следы на снегу.

Короткими шагами Котори достигла ружья, стёрла обжигающую кровь плечом и выдернула оружие из сугроба. Тёмная и светлая фигуры слились в единую сереющую массу, одаривая друг друга крепкими ударами. Вспоминая свист разряда в ушах, она прицелилась рядом с тем, что казалось нависшими друг над другом головами, и выпустила непокорный импульс. Фигуры тотчас отпрянули в противоположные стороны, хватаясь за повреждённые уши, — она не учла дрожь в руках, из-за чего разряд зацепил обоих, пройдя ближе, чем предполагалось, — зато оба участника драки отчётливо различались.

— Повернулись лицом. Руки вверх. Оба, — скомандовала она хриплым голосом, захлёбываясь морозом и кровью.

Тёмная фигура мельком взглянула на неё и схватила коменданта за отороченные мехом лацканы пальто. Котори не поняла, чего добивался незнакомец, но лицо она рассмотреть не успела, а по языку тела не умела определять врагов и друзей.

— Я. Сказала. Поднять. Руки, — отчеканила она, обращаясь в большей степени к нагловатому гостю.

Ей не хотелось причинять кому-то ту боль, что приносило это ружьё, но, стоя на центральной площади трудового лагеря в стране, где её грозились запытать до смерти, она боялась, что рука её дрогнет. По пальцам расползался страх, по подбородку — кровь.

— Не заставляй меня стрелять. — Мольба окончательно сломила надорванный голос.

Незнакомец дёрнулся как от удара и бросил коменданта в снег, медленно поворачиваясь лицом. Они стояли в пяти метрах, но её глаза застилали замёрзшие слёзы, и, к своему последующему ужасу, она не узнала, кто перед ней. Всхлипывая и надеясь, что скрип снега под босыми ногами заглушает этот звук, она обратилась к обоим:

— Развернулись. Пятнадцать метров в ту сторону. Живо.

Тёмная фигура больше не сопротивлялась её приказам, хотя и будто стала меньше — вероятно, ссутулила плечи. Комендант сплюнул кровь на снег, но тоже повиновался и неохотно зашагал к боксам, зная, куда его непременно отправит Котори.

Наблюдая за размытым тёмным силуэтом, его движениями, она пыталась вспомнить нечто, обернувшееся льдом внутри неё, и каждый раз срывалась с обрыва, проходя по тонкому верёвочному мосту памяти. Сердце волнительно одаривало рёбра частыми ударами, точно знало что-то, чем не желало делиться.

Комендант отважился на шаг в сторону и горько пожалел об опрометчивом поступке, заработав второе обожжённое ухо. Скрипя зубами, он распахнул дверь бокса и без слов нырнул внутрь, захлопнув створку с такой силой, что сработал запорный механизм.

Незнакомец остановился перед дверью бокса, откуда она выбралась накануне. Дверь, лишённая целостности замка, безвольно болталась. Фигура медлила, замерев на пороге. Не опуская поднятых рук, она проговорила:

— Мне очень жаль. Прости, если это ещё возможно. Нужно было сказать тебе про Вилен, Дельца, поставку в полевой лагерь, Магри, Батаса и сестёр. — Голос съехал по невидимому склону. — И про сестёр, и про чайку.

Ружьё выскользнуло у неё из рук. Удар разбил корку льда под ногами. Колени бессильно подогнулись, приближая её к земле, когда чьи-то знакомые тёплые руки остановили падение. Глаза цвета древесной коры окутывали странным теплом. Лицо, подёрнутое тревогой, изучало каждую её черту.

— Привет, — прошептала она, заставляя губы улыбнуться, хотя подозревала, что, скорее всего, вышла гримаса.

— Привет, — выдохнул Адаэль, улыбнувшийся в ответ куда естественнее.

Последним, что она увидела, было лицо, затопленное ужасом, когда она проваливалась во тьму.

* * *

«Приятно видеть тебя здесь. Или нет? Рада, что ты не уплыл. Спасибо за спасение от…». А от чего он её спас? Смутные образы сменялись набросками каких-то событий. Она знала, что скажет нечто тёплое, когда очнётся. Когда вспомнит, что всё-таки произошло. Она же очнётся?

* * *

— Что произошло? — вскрикнула она, когда Адаэль ворвался в ангар, единственный открытый, держа на руках Котори, испачканную в крови и без сознания.

Ахилея, огненная девушка, с которой успела познакомиться Лэс, сбросила со стола запчасти и механизмы и приглашающе махнула Адаэлю. Лэс в первую очередь проследила кровавые дорожки в поисках раны и облегчённо выдохнула, обнаружив лишь повреждённую губу. Скользнув по шее, она нащупала пульс, мучительно неторопливый, слабые толчки под окоченевшей кожей.

— Нужно её согреть, — заключила Лэс, продолжая осмотр.

Ахилея откопала в углу пыльные чехлы и, встряхнув ткань несколько раз, накрыла тело. Не тело. Не просто тело. Ещё Котори.

В ангаре поселился холод, который они старательно пытались изгнать из девушки. Отдав Адаэлю, вцепившемуся в руку подруги, приказ закрыть дверь, Лэс обратилась к Ахилее:

— Где охрана?

— До утра не появится. Люди закрыты в жилом блоке. Здесь только мы.

— Надо развести костёр.

Ахилея быстро кивнула и накинулась на ряды табуретов, безжалостно ломая их на отдельные щепки.

Лэс ещё раз проверила Котори на наличие ранений, остановившись на растрепавшихся волосах — с одной из прядей свисал знакомый лазер. Она постаралась распутать непослушные льняные локоны, но в конце концов схватилась за лежащие неподалёку ножницы.

Ахилея собрала кострище из обломков, огородив периметр серебристыми металлическими блоками. Поймав взгляд Лэс, она пояснила:

— Вольфрам. Температура плавления…

— Больше трёх тысяч градусов, — подхватила Лэс.

Ахилея подмигнула и вернулась к розжигу.

Осмотр прервался, стоило Лэс приглядеться к лодыжке пациентки. Припухлость двух колотых ран, похожих на укус, уже практически спала, хотя оставалось красное кольцо вокруг каждого следа от зубов. И где зимой она нашла змею?

Треск досок и запах пылающего лака заставили Лэс развернуться. Пламя окрасило комнату в рыжие всполохи, уступающие в яркости Ахилее. По ту сторону костра Адаэль привалился к двери, вперившись взглядом в пол.

— Помоги опустить её к огню, — попросила Лэс как-то неуверенно, разрываясь между желанием помочь Котори и дать возможность Адаэлю перевести дух.

На лице дельца темнели пятна, и Лэс не стала спрашивать о судьбе человека с ружьём. Не сказала она ничего, и когда Адаэль сел у кромки костра, положив голову подруги себе на ноги. Только выпуталась из куртки и накрыла Котори сверху.

Привалившись спиной к ножке стола, она позволила себе заснуть, потому что безмерно устала.

* * *

— Зачем ты таскаешь с собой эти личные дела? — Знакомый голос распустился в темноте.

Лэс прижала одну из папок к груди, впившись пальцами в картонные края. На обложке выступили мокрые разводы. Она прикрывалась личным делом точно щитом, кольчугой ей служили обширные знания во многих областях, как бы поэтично это ни звучало. Фаланги её пальцев едва заметно подрагивали от напряжения, глаза Лэс опустила, рассматривая острые углы страниц, режущие её внутренности каждый раз, когда она брала в руки папки. Особенно одну, с самыми мятыми краями, со стёртой от постоянных касаний обложкой. Её лицо искажалось скорбью, стоило руке коснуться бумаги. И тем не менее она продолжала это делать. Не из желания переживать эту боль раз за разом. Конечно, нет. Бездушные листы колыхали что-то внутри, оживляли тлеющие чувства; по щекам растекался румянец. Там, под маской, она улыбалась, когда отступала скорбь, но неизменно груз наваливался вновь.

— Нам врали, — шёпотом произнесла она, отнимая от груди дело.

Дело, которого не было, которое поглотила пучина. Она опустила глаза на руки, где оставалась лишь пустота, давящая на грудь.

— Когда нам не врали? — игриво спросил голос.

— Я никогда не вру и не врала.

— Да что ты! Отцу тоже не врала насчёт поездки? — Едкость голоса могла сравниться с концентрированной кислотой, пролитой на кожу.

Некая сила сжимала её грудную клетку, впивалась в рёбра. Не сразу Лэс поняла, что это её собственные пальцы не находят места.

— Почему ты не соврала и не сказала Адаэлю, что всё будет хорошо? — смягчился голос.

Лэс подняла взгляд и встретилась с нежными серыми огнями. Котори заняла табурет, возникший в темноте из ниоткуда, сгустившись чёрной массой.

— Не хочешь, не знаю, вернуться туда? — Лэс указала в направлении, где, по её мнению, находилась реальность.

— Совру ли я, сказав, что не хочу? Совру ли я, сказав, что хочу? — Девушка сделала оборот на табурете, который принял форму вращающегося кресла.

— Меня устроит любой из вариантов. Только однозначный, — соврала Лэс, не трудясь прикрыть пылающие щёки в темноте их нынешнего… помещения.

— Ахилея, Ахиллея, тысячелистник, — пробовала звучание на вкус Котори. — Никого тебе не напоминает?

Лэс задумалась, не решаясь принять всерьёз слова, сказанные во сне, но и не желая полностью отвергать услышанное.

— Редкий цвет волос, — нейтрально подступила она, пожав плечами.

— Похоже на металл. На медь? Нет. На латунь? Едва ли.

— На бронзу, — догадалась Лэс. — На что конкретно ты намекаешь?

Темнота расширилась, поглотив серебристую фигуру. Стоя в окружении черноты, Лэс гадала, как понять слова подсознания и как быстрее выйти из сна. Припоминая собственный жест, она шагнула в сторону, которую окрестила путём в реальность.

* * *

Она же очнётся? Вопрос вертелся, формировал стены, пол, потолок, заставляя память держаться единым целым. Она хотела очнуться ради кого-то. Ради себя? Отчасти верно. Ради кого-то ещё, кто остался за стремительно сжимающимися стенами. Она хотела? Хотела, но что? И почему? Что-то нужно было сделать, думала она, смотря на приближающиеся стены. Она? Кто она? И почему она здесь?

* * *

Реальность всё никак не начиналась. Однообразный чёрный пейзаж действовал на нервы. Земля — тоже чёрная — временами исходилась слизью — снова чёрной. Лэс со злости пнула невнятную жидкость.

— В этой статье твоё имя. — Палец медленно двинулся по мутно-коричневому листу, возникшему на другой стороне темноты — если у неё были стороны. — Ей же больше двадцати лет.

Лэс натужно вздохнула, так, будто уже не раз объясняла невидимой аудитории, как обстоит дело.

— Мама работала, будучи беременной. Она всегда говорила, что я толкалась точками и тире, поэтому ей удалось подобрать точное время инкубации. — Лэс едва заметно закатила глаза, не позволяя разобрать, отзвук ли это гордости или сарказма.

— Дальновидно. Индекс Хирша[1] сам себя не поднимет. — Из горла вырвался смешок, дружеский, лёгкий.

— Так и будешь появляться здесь время от времени?

— Чтобы ты не заскучала. Сны, знаешь ли, у тебя бледноваты. Точнее, черноваты, — хихикнула Котори.

Лэс закатила глаза — теперь с однозначным посылом.

— Как насчёт подсказки насчёт Ахилеи?

— Как насчёт подсказки насчёт меня? — передразнила Котори, заставив Лэс нахмуриться.

— А она нужна? — Собеседница запрыгнула на стол с папками и положила голову в ладони, уперев локти в бёдра.

— Кто знает.

— Как минимум ты.

Котори зашлась смехом и рябью растворилась в темноте вместе со столом.

Лэс выругалась, зачерпнула носком ботинка слизь и отправила комок в полёт на метры — если здесь существовало расстояние — вперёд.

* * *

Лэс встретилась с темнотой вновь, проснувшись, обозревая черноту закрытых век. По ту сторону полыхали рыжие пятна, ложившиеся на кожу тёплыми прикосновениями. Неохотно заглянув за сонную завесу, она обнаружила, что бодрствует одна: Ахилея свернулась у стены, чтобы освободить больше места для Адаэля и Котори. Оба тихо сопели. Оба. Хороший знак.

Она проверила температуру и пульс дельца, и, удовлетворившись, принялась осматривать помещение. Под дверью всё ещё темнела полоска ночи, просочившейся внутрь.

Лэс шла вдоль пересекающей ангар столешницы, скользя пальцами по поверхности. Треск костра оставался маяком, терявшим силу по мере продвижения. Она остановилась перед маркерной доской, исчерченной цифрами. Столбик за столбиком. Строчка за строчкой. Это походило на песню из чисел, стихотворный размер арифметики, ширма, за которой протекала чья-то жизнь.

Бронзовые пряди вспыхнули рядом.

— Сегодняшние данные.

— Сколько здесь людей?

— Не знаю.

— А Гви? Он тоже где-то здесь? Парень, который приехал вместе с ней. — Лэс кивнула на противоположную часть ангара.

— Спит. Надеюсь.

Лэс взвесила мысли, перевела их в слова, снова произвела подсчёт и всё же решилась оставить намёк на вопрос.

— Редкий цвет для Скульда.

— Мамино наследие. — Ахилея улыбнулась с долей печали и убрала непослушные пряди за уши.

Мерный треск в отдалении сменился звоном металла. Яростные удары сыпались на дверь с усердием человека, знающего, что помещение заперто, но продолжающего туда ломиться, чтобы… Лэс даже не могла ответить на этот вопрос.

— Снаружи есть камеры?

Бронза уже растворилась в полумраке. Откуда-то справа донеслось шипение включаемого компьютера — вспыхнули пять голубых глаз. Стук клавиш замолк, когда на экраны вывелось изображение входа, где незнакомец продолжал неистово сражаться с дверью.

— Я открою, — сказала Лэс, увидев каскад чёрных волос, присыпанных свежим снегом. Во-первых, купол опустили, раз вернулась метель. Во-вторых, Гви не рисковал бы разбудить весь лагерь, если бы не нечто срочное.

* * *

Стены вокруг имели запах — тонкий аромат травы и смеси цветов, неотличимых в своём многообразии. Полупрозрачный потолок открывал вид на безоблачное небо с белым силуэтом восходящей Луны. Пол дрожал в странной манере — с определённой частотой, не более восьмидесяти ударов за условную минуту — или то, что она определила как минуту.

Она стояла перед дверью, ручка приятно грела ладонь. Из щелей пробивался более насыщенный запах зелени, но и в комнате её удерживало что-то незримое — какое-то ощущение спокойствия и определённости.

— Я хочу выйти, — прошептала она, не отрывая взгляд от двери. Тепло опаляло щёки.

Пустота сзади ответила молчанием.

— Я. Хочу. Выйти, — проговорила она, сжав ручку до боли.

Пол вздымался всё чаще, позволяя разглядеть распространяющуюся от центра волну.

— Я хочу выйти! — прокричала она и с силой дёрнула ручку, надеясь, что та поддастся.

На мучительную секунду она поняла, что дверь не вняла её команде. Сзади раздался перезвон металла, похожий на подъём якоря, и глухой удар. По конечностям расползлось уютное тепло, и дверь, удовлетворившись выравниванием температур, отворилась, явив знакомое помещение, которое она предпочла бы не вспоминать. Над ней нависло не менее знакомое лицо, которое она предпочла бы лицезреть почаще и в более приятной обстановке.

— Привет, — одними губами сказал Адаэль.

— Привет. — Лицо невольно расплылось в улыбке, а щёки так и продолжали пылать со времён воображаемой комнаты.

[1]показатель цитируемости статей конкретного учёного

Глава 14. Лэс. Инженю и субретка

«Нестрашно, если не получится. Хуже, если не попробуешь», — как-то сказала мама, когда застала Лэс перед пустым листом бумаги. Застенчивая, робкая, она боялась замарать чистое полотно. «Он не обидится из-за кляксы», — шептала одна её часть. «Но сохранит следы твоей неудачи», — сетовала другая, коварная, трусливая, заставляющая перепроверять каждое действие по несколько раз, перебирать в голове сотни вариантов ничего не значащего диалога.

Она стояла среди нитей распутывающихся клубков, бывших возможными вариантами будущего. Индиго очерчивал путь, где они благополучно выбираются из лагеря. Оттенок хвои олицетворял проблемы, которые зародятся в ближайшие минуты. Медовый цвет, несмотря на всю сладость, не предвещал ничего хорошего с начала и до конца пути. Белый, сумма радужного спектра, её любимый цвет, тонкой линией дрожал на периферии, воплощая покинутую дорогу, на которую больше нельзя вернуться. По крайней мере, ноги путались в других нитях, стоило ей шагнуть в сторону пульсирующей белизны. Великая E. coli, она хотела бы обрезать все лишние нити.

Из размышлений Лэс вывел скрип, с которым дверь едва не снесла её. Гви ввалился внутрь с широко распахнутыми глазами, по очереди осматривая присутствующих. Он облокотился на дверь так, будто снаружи стояла армия, готовая в любой момент ворваться внутрь.

— Где? Как? Она, — выдавил священник, переводя дыхание.

— Не лучший климат для курортного сезона. — Лэс никак не ожидала услышать из-за спины хриплый голос с нотками сарказма.

Обойдя Адаэля, она присела перед дельцами.

— Как ты?

— Уставшая, злая, замёрзшая, но живая. По вашей милости, полагаю. — Котори оглядела всех с тем мягким взглядом, который Лэс у неё никогда не видела. Пугающе мягким. На грани непрошеной нежности.

От Лэс не укрылось, как крепко Адаэль продолжал прижимать Котори к себе, несмотря на то что она, очевидно, отогрелась.

— Так и чем мы обязаны ночному визиту? — Его голос звучал угрожающе ласково. Настолько, что Лэс решила, что это искренняя интонация.

— Комендант ищет вас по всей округе. Разъярённый. Приказал доставить в любом виде. Целиком или по частям — не так важно, — протараторил Гви. — Все прочёсывают лес.

— Но не догадались проверить ангары, — усмехнулась Лэс.

— Ключ от ангара есть только у главы блока, — пояснила Ахилея. — Я единственная проскользнула сюда ночью. Моё отсутствие не заметили.

— Лэс, мы сможем выбраться так же, как и вошли?

— Купол опущен — через ограду не пройти.

— Вилен? — с надеждой произнёс Гви.

— Тебе не хватило прошлого раза? — Котори приподнялась на локтях и, осмотрев себя, добавила: — Мне бы не помешала одежда. Хотя бы необходимый минимум. Можно и больше, на ваше усмотрение.

— Точно, сейчас. — Гви расстегнул куртку, извлёк из полы тонкий матерчатый свёрток и предусмотрительно бросил Адаэлю — Котори едва ли поймала бы с учётом текущей вялой координации.

— В лагере никого? — спросила она, натягивая утеплённые штаны. Мрачный огонь пылал в серых глазах. Необузданное озорство поселилось в бесцветной радужке, заменив врождённый пигмент.

— Пара человек от силы. Пока что.

— Как вы устроили лавину в прошлый раз?

— Не надо, — пробормотала Лэс сама себе.

— Опасная затея. Найдём другой путь, — поддержал Адаэль её невысказанную точку зрения.

— Вас ещё не утомили обходные манёвры? — огрызнулась Котори. — Если нас поймают, никто не примет во внимание наше милосердие. Тем более мы выведем всех из лагеря, засыплет только здания.

Остальные поглядывали друг на друга опасливо. Велики риски. Велики последствия.

— Я не могу. Простите.

Лэс позволяла себе многое: обман, предательство, серую мораль. Даже одной возможности навредить для неё хватало, чтобы отказаться от затеи. Если больше нет границ — она пересекла многие, — то есть ступени, уровень, ниже которого она не опустится. Обеими ногами она упиралась в пол подвала — дальше погружаться некуда. Впереди могли лежать лишь катакомбы с полными сожалений костями, с покрытыми пылью веков и паутиной древности плитами, с общими захоронениями, где нет начала истории, где нет её конца.

— Наше дальнейшее решение определит, в каком направлении двинется легенда. Будет ли это печальный эпос, насыщенный моралью, или история о том, как можно найти выход, где его нет, как в «Пророческих рассказах».

— В этих историях добро всегда у руля, зло уплатило долг, а герои, держась за руки, ныряют в пучину веселья. В моей жизни зло откупалось, добро тонуло в отчаянии, а герои оставались погребены под завалами истории. Не нужно меня учить трактовать сказки!

Бледность Котори приобрела ледяные черты, непреклонные, яростные, впивающиеся в разум обжигающими иглами. По общему молчанию Лэс поняла, что подобное впечатление разделяли все. Она разбиралась в звуках, и услышанные ею сейчас сплетались в историю, повествовали о далёких днях, потерянной надежде, беспомощности и въевшейся в душу боли. Чёрный. Впервые — не считая сна и болот — перед глазами стоял лишь чёрный цвет, без полутонов, переливов. Всепоглощающий чёрный. Цвет отчаяния.

— Согласен с Котори, — неожиданно выступил Гви, чем заслужил удивлённые взгляды всех. И один разочарованный.

В каждой картине есть точечные мазки, крохотные штрихи чуждого на первый взгляд цвета. Например, полоса фиолетового на изумрудно-зелёном полотне разнотравья. В общей канве они не оригинальны, их вклад незначителен — преступно мал, позволили бы сказать некоторые. Тонкие мазки в четверть сантиметра шириной среди бескрайнего буйства цвета. Вы не заметите их, если отойдёте от картины на метр. Не заметите, если вас разделит лишь длина носа. Но если их убрать, шедевр лишится души, увянет под тяжестью гротескно набросанных цветов. Непримечательные линии, дети лёгкого касания кисти, выражение бессознательного веления чего-то внутри творца, превращают переплетение льняных волокон и смеси реагентов в чудо, ласкающее своими лучами нечто дремлющее внутри нас. Не недооценивайте мелочи! Мелочи создают нас. Одна кажущаяся незначительной деталь распускается в самый прелестный бутон.

Она бы не поверила и самому убедительному оратору, если бы не почувствовала, как одна за другой точки на отрезке её жизнь определяют то, какая Лэс сейчас следует за разгорячёнными мыслями. Языки? То был шёпот подруги, зовущий ознакомиться с книгой на языке оригинала. Университет? То было мимолётное упоминание из уст её любимого героя. И даже рассечённая на два цвета кожа — всего лишь объявление на пробковой доске, не сорванное вовремя. Она случайность. Она вероятность. И ей выбирать, куда приведёт поворот, равно как и из какого материала будет выложена тропа, кто пойдёт рядом и какой пейзаж сопроводит её путь.

Сегодня никто не спустит со склона лавину. Никто не останется под завалами. Правильные поступки — это баланс того, что мы готовы потерять ради того, что хотим сохранить. Свои весы Лэс откалибровала точно.

Когда они вышли из ангара, разбредаясь по назначенным точкам, её перехватил Адаэль.

— Есть другой путь? — Усталость в его глазах мешалась с волнением.

— Выведи всех за пределы ограды.

В ней набирало силу небывалое окрыление: в её подёрнутых двумя культурами руках находилась история, она задавала вектор и определяла средства достижения цели. Её план включал непредвиденные расклады, при которых в лагере оставались люди, поисковая группа возвращалась раньше их отбытия, среди местных разработок оказывались незаменимые и передовые модели. Уничтожение — не выход из ситуации, несмотря на протесты двух скульданцев, которых она знала. Ахилея же воздержалась от высказывания позиции. Отвлечь внимание, сбить со следа, только и всего.

Только и всего, если всё пройдёт, как задумано, как решила она, если никто не вмешается, если ничего не случится, если её послушают. Если. Если. Если. Лэс вдруг поняла, что все эти «если» ложатся на плечи пропитанным влагой мехом, дугой упряжи. Она поймала себя на мысли, что руки вмиг отяжелили, пальцы распухли и не сгибались. Всегда будет часть, которая сомневается. Всегда есть и вторая, та, что по какой-то безумной причине продолжает, идёт дальше, несмотря ни на что. И сегодня Лэс вольёт в неё столько сил, сколько у неё осталось.

Обходя здания одно за другим, она всё яснее понимала, что время утекает куда яростнее, чем ей бы того хотелось. Последний ангар в цепи по правую руку выглядел наиболее перспективно: меньший размер, тщательно обшитые стены, завиток дыма из трубы. Дом коменданта.

— В этом твой план? — На сером пейзаже ей удалось упустить из виду рыжий пожар, следовавший по пятам. — Тебе, вероятно, понадобится человек, чуть лучше разбирающийся в технике, чем ты, если я верно уловила задумку.

Ничего постыдного Лэс в этом не находила — даже привычная краска не залила щёки. Она не разбиралась в устройстве костюма, не представляла, как паять провода, зато умело орудовала молотком. По мере необходимости. Тем не менее в дальние — в её понимании — путешествия она всегда брала с собой миниатюрный набор инструментов — складные отвёртки и нож, кусачки, напильник, — надеясь, что ничего из перечисленного ей не пригодится. Всё же в величайшее — как она его окрестила — путешествие Лэс не решилась нагружать себя лишними предметами, зацепив за пояс один лишь карабин.

— Разве ты не поддержала задумку своих соотечественников? — с опаской уточнила Лэс.

— Ту самую, которая приведёт к ужесточению режима в остальных лагерях? Нет, не сказала бы, что она мне симпатична.

Они остановились перед дверью в аскетичное пристанище начальника лагеря. Внутри перекатывались звуки: контральто скрипов, торопливые шаги и фоновые шорохи.

— Ты же понимаешь, что его семья дома? — Ахилея слегка наклонила голову, всмотревшись в Лэс. Изучала детали плана по мимолётным искрам в глазах. Лэс поморщилась от неуютного чувства, будто черепную коробку просверливают сразу в нескольких местах. Неужели и она так впивалась взглядом в окружающих?

— Вероятно, они нам помогут. — Она беспомощно пожала плечами, ведь перестала верить в столь безнадёжно подходящие времени чудеса.

Огненные пряди оттеняли светлые глаза, утонувшие в жалости и печали, — Ахилея не рассчитывала на успех. Обогнув Лэс, она приблизилась к двери, и череда коротких ударов сотрясла поверхность. Мгновение спустя на улицу вылетела хрупкая девушка с завёрнутым в шерсть младенцем на руках. Недовольные возгласы последнего говорили о прерванном обеде.

— Где он? — с трудом переводя дыхание, спросила девушка.

— В километре на юг. Он просил взять шаттл. Сложно сказать, насколько всё серьёзно. — Лэс встречала многих лжецов, и ни одного из них так не выдавали бегающие глаза и нервно подёргивающиеся губы.

Девушка тотчас ринулась сквозь лагерь к воротам, и Лэс тихо умоляла кого угодно, чтобы её путь не пересёкся с компанией беглецов.

Ахилея шагнула внутрь и, следуя невидимой карте, скользнула по лестнице вниз.

— Ты была здесь прежде?

— Да. Внизу вторая точка управления инфраструктурой лагеря. И ещё несколько помещений.

Едва поспевая за рыжим отблеском в слабоосвещённом коридоре, Лэс старалась не отвлекаться на вереницу однотипных дверей: стальные, с небольшими задвижками на уровне глаз, вместо ручек кодовые замки, из-под каждой тянулась тонкая струя едкого запаха — хлорная известь. Ни о каком обогреве подвального помещения не могло идти речи: по плинтусам танцевал иней, от стен веяло уличным холодом.

— Километр — не так и далеко.

— С ребёнком на руках — очень даже. — Не сбавляя темп, Ахилея неслась вперёд.

— Если жена встретит коменданта, он сразу же выступит в обратный путь. У нас не так много времени.

— Это твоя идея. Я здесь только в качестве ассистента. — Она опустилась на корточки перед замком и поддела крышку отвёрткой, которую прятала в кармане. — Дай мне свой карабин. — Ахилея завела руку за спину и остановила ровно перед поясом Лэс. — Я уже замыкала похожую модель. У тебя минуты две, а потом система распознает неладное.

Лэс следила, как ловкие пальцы колдуют над бездушной техникой, и порывалась попросить пару уроков. Когда они выберутся. Когда будет поспокойнее.

Дверь открылась с умиротворяющим щелчком. Ахилея принялась за работу с внутренним замком, кивнув Лэс на панораму экранов.

— Я потяну время, насколько это возможно. — Пучок проводов вывалился наружу, болты разлетелись по полу.

На ботинок Лэс приземлился кожаный мешочек размером не больше черепа летучей мыши. Она протянула вещицу хозяйке, незаметно прощупав содержимое — твёрдое, неправильной цилиндрической формы с вздутиями на концах. Не удержавшись, Лэс спросила:

— Что внутри? Камни?

— Фаланги моей прабабушки. — Ахилея спрятала мешочек в карман и, обратив внимание на замешательство спутницы, пояснила: — На удачу. Принято носить кости кого-то из родственников за два поколения до тебя. Я — прабабушка. Моя мама — прапрабабушка. Моя гипотетическая дочь будет носить кости моей бабушки.

Лэс невнятно кивнула и, испытывая смешанные эмоции от возможности носить с собой чьи-то кости, перешла к осмотру помещения. На дугообразном столе расположилось несколько клавиатур, тачпадов и незнакомых средств ввода, запустивших свои провода под стол, к экранам и многочисленным установкам на стене. Обилие огней и ламп сбивало с толку, и Лэс благодарно выдохнула, пожелав всего хорошего инженерам, которые не придумали, как изменить дизайн микрофона, скромно занявшего край стола. Подвинув устройство и зажав простую кнопку включения, Лэс осторожно постучала по решётке, вызвав оглушительный треск.

Спину обжёг недовольный взгляд. Она скривилась и выдавила извинения. Набрав в трепетавшую тревогой грудь побольше воздуха, Лэс начала заготовленную речь:

— Люди редко задумываются о последствиях своих действий. Так было всегда. Так будет вновь. Но это не значит, что не стоит попытаться переломить ситуацию. У вас есть шанс уйти с нами. Или можете задержать беглецов и дождаться возвращения коменданта. Вы слышите эти слова, потому что я думаю о последствиях. Возможно ли сказать то же о вас? — С громким щелчком она выключила микрофон.

* * *

— Скажи мне, у вас не было какого-нибудь разговора по дороге? О морали, о вере в людей? Не возьму в толк, почему она всё никак не сдастся.

Адаэль в ответ опустил взгляд к следам на снегу.

— Кто кого надоумил ещё. Всё ясно.

Они замерли у ворот, когда сзади послышался скрип шагов. Никто не решался обернуться, а преследователи медлили, нервно переминаясь на свежевыпавшем снежном покрове.

— В одном из ангаров есть запасной шаттл. Мы отправимся с вами. — Котори узнала голос парня, что пререкался с матросом, прежде чем в их комнату забросили змею. Плохие ассоциации. Отвратительное предчувствие.

— Правда и доброта обезоруживают лучше всего, — улыбнулся Гви, заметив её неуверенность.

— При условии, что ты веришь и в то, и в другое.

* * *

Уверенно держа голову — в то время как изнутри её грызли сомнения, — она шествовала по ледяному коридору, пока не обнаружила отсутствие Ахилеи. Девушка энергично стучала по клавиатуре, отчего от стен отражалось судорожное эхо. Будто почувствовав взгляд Лэс, она пояснила:

— Я остаюсь. Как только вы уйдёте — она кивнула на один из экранов, где спутники Лэс занимали места в шаттле, — закрою купол. Это задержит охрану на какое-то время. Передай Гви, что мне жаль. Я купилась на богатства, забыв о том, чему учила всех вокруг. Не отступай от убеждений, даже если кажется, что другого пути нет. — Ахилея на мгновение повернулась к ней, одарив лёгкой улыбкой. Дверь вросла в раму, будто никогда и не открывалась.

Лэс впилась пальцами в холодную сталь, перебрала дрожащими руками провода, но ничего не добилась. Вобрав чрезмерное количество удушающего аромата дезинфицирующих средств, она сдалась. Не зная, как работает алфавит звуков, она несмело отбила случайный ритм, в который вложила поддержку, горесть и благодарность. Лишь услышав в ответ тот же порядок ударов, Лэс отступила от двери и направилась к выходу из подвала.

В узкий шаттл набилось с пару десятков человек — сидя, лёжа, стоя, под немыслимыми углами. Все они расступились, освободив ей последний клочок пространства. Рядом со входом расположились её люди, задержавшие на ней разные взгляды.

Лэс поморщилась:

— Я со стороны такая же зануда?

— Да.

— Нет.

— Зависит.

Она могла бы увидеть эти слова, обезличенно напечатанными на бумаге, и всё равно бы знала, кто из них что ответил.

С трудом сдвинув стеклянную дверь, она кивнула одному из скульданцев у пульта управления. Когда двигатель еле слышно зарокотал, Гви, вцепившись в её плечо, спросил:

— Где Ахилея?

— Осталась, чтобы прикрыть нас. — И Лэс пересказала ему их последний разговор.

К её удивлению, Гви не остановил отбытие: он вовсе не ответил и растворился в толпе, переместившись ближе к хвосту. Тогда она и вспомнила, где видела столь редкий цвет волос, — на фотографии в одном из личных дел. Папки могли почить в океане, но их содержимое навсегда отпечаталось в памяти. Дома Лэс не встречала пушистые листья и мелкие белые или розовые цветы, да и в Скульде Achillea, тысячелистник, не был частым гостем, зато каждое лето окрашивал дикие поля Вердании в белоснежно-зелёную мозаику. В мысленном дневнике она набросала эскиз скромного растения и, следуя взглядом за зубчатой линией скал, тихо отбила ритм по двери.

* * *

Они проносились сквозь белые вихри со скоростью нагоняющего добычу кречета. Стеклянное туловище, невидимые крылья, образованные турбулентными потоками снега. Смеркалось. Каждые несколько километров они высаживали очередного пассажира и наблюдали, как тот пробирается сквозь метровые сугробы к одинокой хижине у кромки леса, на крутом берегу горной реки, у вод замёрзшего озера — менялась локация, смысл оставался тем же. Котори отключила запись местоположения шаттла. Беглецы прятались в заброшенных постройках, где надеялись провести тихие годы. Возможно, кто-то снова попытается улизнуть с континента. Редкие смельчаки высаживались в пригороде молчаливых городов — зимняя традиция, как объяснил Гви. Тишина в их шаттле обладала странной способностью скрадывать рядовые звуки: даже скрипы казались смазанными по своему звучанию.

К падению на снежные поля ночи их четвёрка оказалась в одиночестве. Рассевшись на максимальном отдалении и настойчиво всматриваясь в окна, они молчали. Временами Лэс вздрагивала от удручающего чувства, когда не могла расслышать шуршание вдохов.

С ближайшего холма тянулся ковёр из светящихся нитей домов: оранжевые, нежно-жёлтые и белоснежные огни сплетались в калейдоскоп звёздного неба, упавшего на землю тонкой шалью, укутав одинокие тёмные здания. Яркий, но безмолвный пейзаж. Она не могла представить себе общение без слов, окрашенных во всевозможные цвета. Как лишить птицу воздушных потоков, рыбу — воды, а змею — почвы. Речь — как молекула ДНК. Десять процентов смысла и мусор, защищающий его. И всё же требовалось хотя бы десять процентов. Молчание начинало душить.

— Есть одна легенда…

— Нет! — Три голоса из разных углов на удивление стройно отозвались.

Стратегическое мышление пригождается в самые неожиданные моменты. Лучше всего людей сближают шутки. Она, может, и не отличалась превосходным чувством юмора, но не раз слышала, как подобным занимаются профессионалы.

— Как-то к нам в школу приходил психолог — оценка способностей детей по программе губернатора или нечто подобное. — Она остановилась, оценивая реакцию. Три пары глаз неотрывно следили за проплывающими окрестностями, хотя из-за темноты различить что-либо уже не представлялось возможным. — Когда я призналась, что набрала девяносто шесть баллов из ста, мама поинтересовалась, почему же не удалось получить высший балл, учитывая внимательность и ответственное отношение к учёбе. — Лэс, замолчав, лениво провела пальцем по ленте диодов. — Это был тест Бека.

Котори прыснула, но быстро поправилась:

— Несмешно. Извини. Но весьма поучительно.

Адаэль недоуменно приподнял взъерошенную бровь и бросил на Гви красноречивый взгляд — послание одного лишнего участника беседы другому.

— Тест Бека определяет уровень депрессии, — пояснила Котори, и вместо недоумения повисла неловкость.

Гви по-рыбьи несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем наконец выдавить:

— Э, поздравляю? У тебя не максимальный уровень депрессии. — Он перешёл на скульданский. Вероятно, невольно.

Лэс вспомнила об Ахилее и склонила голову в той же манере, принимаясь за изучение всех троих. На секунду ей показалось, что их силуэты замерцали, будто цвета неправильно разместились в невидимом трафарете. Её долгое время глодало ощущение, что на периферии существует некая истина, недоступная лишь ей одной. В её арсенале находился ещё один приём для наведения мостов.

— Если я верно понимаю, мы движемся к Шиндскому водопаду. — Она кивнула на автопилот, недавно настроенный Адаэлем. — Впереди три часа незабываемого путешествия. Как насчёт небольшой игры?

Когда её вопрос столкнулся со стеной тишины, она продолжила:

— Рада вашему энтузиазму. Итак, правила. Называем по одному не известному никому здесь факту о себе и задаём один вопросу любому из участников. Я начну. Утечка хомимицетина произошла двадцать лет назад, а не три, как принято считать.

Эффектности ей было не занимать. Все трое буравили её взглядом так дотошно, что она вспомнила, насколько заметны сейчас узоры на её коже, и спрятала шею в воротник.

— Как бы мне ни стало интересно узнать подоплёку, это не факт о тебе, — фыркнула Котори.

— Как же? — не смутилась Лэс. — Моя мама была в той законсервированной лаборатории.

Молчание упало тяжёлым занавесом.

— Ты собиралась в Скульд, чтобы узнать, что с ней случилось? — шёпотом спросил Гви.

— Чтобы задать мне этот вопрос, придётся рассказать что-то о себе. Но сначала мой заслуженный бонус. Я милосердна, поэтому сами решайте, кто ответит на вопрос. Лишь бы правдиво. Что произошло три года назад у церкви на Мааке, где присутствовали вы оба, — она кивнула на Котори и Гви, — и о чём, скорее всего, знаешь ты? — Лэс остановила взгляд на Адаэле. — Вперёд.

Делец на тон побелел — не тот делец, от которого можно этого ожидать. Она ведь сказала, что не лишена милосердия. Сев рядом с Адаэлем, Лэс похлопала его по плечу.

— Один вариант отпадает. Кто из вас?

Это могло быть не её дело. В общем-то так и есть. Но им стоило основательно обсудить вопрос везения, ведь кто-то в компании его явно отталкивал. Её учили, что только две вещи столь яростно противоречат удаче: ложь и недосказанность. Двоих одним ударом. Она закинула ногу на ногу и стала ждать ответа, назидательно переводя взгляд с Котори на Гви и обратно. И к несчастью, на её вопрос ответили.

До неё доходили обрывки фраз, осколки истории, но нити сплелись в подобие тусклого гобелена лишь сейчас, после слов Котори. Она произносила их бесцветным ровным голосом, будто рассказывала изо дня в день каждому встречному. Лэс никак не могла смириться с этим спокойным отношением к прошлому. Принятие или отчаяние? В конце концов, никому ещё не удавалось изменить совершённое. Лэс до крови закусила тёмную нижнюю губу, когда вспомнила путешествие через фавелы и легенду, которую поведала если не с восхищением, то с благоговейным трепетом. Есть история, а есть чья-то жизнь. Батас бросил девушку в пустыне умирать, вдыхать ядовитые пары — без костюма, без защиты, без цели. Гви улизнул, как только представилась такая возможность. Ещё бы! Он бы и сейчас не рискнул выступить против того, кто казался сильнее. Тем не менее её сердце разрывала та часть истории, где возник старик-кочевник, Магри, который едва не привёл их к незавидной судьбе. Спасти, чтобы погубить. Иногда языковые перипетии ужасали её. Редко, но болезненно.

— Полагаю, теперь моя очередь делиться фактом и задавать вопрос. — С нехарактерной вопросительной интонацией сказала Котори, вырвав всех из гнетущих размышлений. — Можем мы наконец оставить эту тему? Кого следовало наказать, наказали. Кому возможно было отпустить грехи, отпустили. Так, факт. Подруга называла меня Совиным духом. — Она загадочно улыбнулась, вероятно, погружаясь в приятные воспоминания. — Так переводится моё имя со скульданского, как она объясняла.

— Тогда понятно, почему у него есть перевод, раз ты…

Вспышки молний в серых глазах заставили Лэс замолчать.

— Мой вопрос адресован тебе. Повторяя слова Гви. Ты хотела выяснить, что случилось с матерью, поэтому без сопротивления отправилась с нами?

— Да, законсервированная лаборатория находится здесь. Я решила, — она замялась, — что, попав туда, смогу что-то о ней узнать.

Котори пересела на ряд ближе и осторожно опустила руку Лэс на плечо. «Мы постараемся тебе помочь», — говорили её глаза. Нет. Бледный жнец, как Лэс сама когда-то её прозвала, перевела взгляд на Адаэля. «Он тебе поможет, если мне не удастся».

— У меня короткий и простой вопрос, — прогрохотал справа голос Гви. — Тебя ведь успела укусить та змея?

— Какая змея? — выдохнул Адаэль и пристально оглядел подругу.

Змея. Лэс находила след от укуса на лодыжке девушки, но не придала этому факту значения — тогда куда важнее казалось дрожащее от холода тело.

— Верругоза. Так сказал матрос.

Лэс нырнула вниз, бесцеремонно задрала штанину дельца и нащупала два бугорка полсантиметра в диаметре — слишком маленькие для гемолитического[1] яда.

— И ты молчала?! Яд бушмейстера убивает жертву самое долгое за девяносто минут!

— Поэтому и молчала. Я ведь жива. — Котори мягко высвободила штанину и заправила в ботинок. — К тому же наш священник нарушил правила. Сначала факт, потом вопрос. — Укоризне, которой наполнились её глаза, мог позавидовать любой наставник, учитель или даже священник.

— Тогда, три года назад, в партии — простите, я не знаю, как иначе это назвать — Батаса я встретил одну девушку, напомнившую мне и об Ахилее, и о Лите. Во многом она повлияла на моё решение наконец бросить предприятие Батаса. — Он так и не решился повернуться к ним. Гви твердил как заворожённый, точно его принуждали говорить. — На месте церкви громоздились обломки, скромные пожитки несчастных. Тела, что не сгорели, я похоронил. Никто не собирался чинить всё это. Ни люди. Ни святые. Никто. Ушло полгода, чтобы вернуть зданию прежний вид. Мимо проходили путники. Кто-то воровал, кто-то избивал меня, кто-то брал инструменты и помогал укладывать крышу. Одного я помню хорошо: старик, небесно-голубые глаза — редкость для урданцев. Он принёс сосуд и опустил его в воды Маака. На следующее утро тот окрасился в алый.

— Достаточно было одного предложения. — Лэс пересела к нему и шёпотом добавила: — Отличная вышла история. — Она и вправду так думала. Несмотря на все превратности судьбы, на все ошибки и промахи, она не могла заставить себя считать Гви бесповоротно плохим человеком. Он старался. Как и все они. Как она сама.

Адаэль сглотнул настолько громко, что сконцентрировал на себе всё расползшееся внимание. Он пропускал меж пальцев платок. За последние дни ткань впитала в себя чересчур много нечистот. Лэс с опаской подглядывала на грязно-серое полотно, не будучи уверенной, что его возможно отстирать. Даже пёстрая полоса по краю выцвела и приобрела пастельный оттенок вместо ядовитого.

— Платок от одной сестры, лента от другой, — выдавил он. — Как ты себя чувствуешь? Честно.

Белые лучи диодов высветили нежно-розовые пятна на щеках бледнейшего человека, которого Лэс видела. Она не смогла сдержать лукаво сдвинувшиеся вверх уголки губ.

— Я… А-а. Я нормально, — пробормотала Котори, опуская лицо в воротник отнюдь не от холода.

Лэс почувствовала долгожданное удовлетворение от того, что кто-то наконец добавил краску на болезненно-бесцветное лицо. Первый штрих упал на холст, и за ним всегда следуют другие.

— Пусть будет дополнительный вопрос в качестве награды зачинщику сего мероприятия, — вернулась к слабому подобию хладнокровия Котори — из-под ворота выглядывали только глаза и край скул.

— Зачем я нужна Вилен? — ухватилась за возможность Лэс. — И я проходила актёрские курсы. Так что с вашей загадочной шпионкой?

— Его шпионкой. — Котори качнула головой в сторону Адаэля.

— Вилен предупредила, что в Мулос явится урданка известного происхождения. В каком ключе будет эта известность, она не уточняла. По… — он растерянно махнул в сторону Лэс, — было легко тебя опознать. — По цвету, яснее некуда. Две глыбы столкнувшегося оттенка — яркая отличительная черта. В равной степени и редкая.

— Это, — Лэс развела руками, — называется витилиго. И можем мы наконец оставить эту тему? — беззлобно передразнила она Котори. У всех свои нежелательные темы для разговоров.

Протяжные писк ознаменовал их прибытие. Луна бросала робкие взгляды из-за редких облаков, подсвечивая клокочущие воды прекраснейшего из водопадов на обоих континентах.

Величайшая трагедия для Лэс заключалась в невозможности контролировать не только свою жизнь, но и судьбу тех, кто ей дорог. С щемящим чувством в груди — она надеялась, что это не синдром Бругада[2] — она старалась примириться с мыслью, что результатом длительных поисков станет не приобретение, а очередная потеря — на этот раз подруги.

[1] разрушающий клетки крови

[2] Синдром Бругада — наследственная патология сердца, проявляющаяся в том числе болью в груди.

Глава 15. Адаэль. Одна счастливая звезда в бездушной Вселенной

Это как чудо. Оно совершается, пока не видишь, но стоит его заметить, как чудо превращается в обыденность, растворяется в рутине. Он видел её каждый день все три года, обсуждал с ней неурядицы, шутил и слушал редкий звонкий смех, который скоро угаснет навсегда. На расстоянии вытянутой руки обитало чудо, а он его упустил. Теперь он боялся отвести взгляд от призрачной фигуры на противоположной стороне костра. Каждый раз прикрывая глаза, он только и мог думать о том, что марево его чуда развеется навеки.

Огонь зачарованно слушал историю Гви, перестав разрывать поленья. Сказание о тигре и быке. Адаэль знал его от матери, а священник, вероятно, — от путников. Древняя легенда об эпохе плодородия. Насколько он помнил, в Мулосе никогда не водилось вдоволь живности и растительности. Адаэль вслушался в историю, смешивая её с детскими воспоминаниями.

* * *

Голодный тигр брёл по зарослям тростника, пока занесённая лапа не пересекла заветную границу, проведённую тысячу лет назад, границу между царством могучей кошки и быка, чья территория страдала от засухи и коварной болезни, заставляющей корни растений тянутся к солнцу.

Разъярённый рогатый гигант вылетел из скудного перелеска, подняв клубы едкой пыли.

— Ты нарушил закон, прорвал завесу между царствами и обрёк нас на гибель.

— Мы уже обречены, — промурлыкал тигр. — В моих джунглях нет дичи, в твоих прериях нет живой растительности.

Тигру под силу выдвинуть предложение об обмене территориями. На стороне быка вдоволь пищи для хищника, а во владениях кошки — для травоядного.

— Сразимся напоследок, перед неминуемой гибелью, — сказал тигр.

— Проведём поединок на ручье, что делит наши царства.

Сей бой, кровавый, бесполезный и губительный, прошёл, и окропилась почва и вода их ядом, их разъедающим концентратом ненависти и глупости, тёкшим когда-то по венам. Растительность тигриного царства поникла, утратив связь с духом хозяина. Звери бычьего царства пали от хвори. Ядовитые струи крови окрасили ручей в алый, навсегда отравив. На месте битвы разверзлась расщелина, окаймлённая единственным выжившим растением — кипарисом.

* * *

Пламя затрепетало от очередного порыва. Адаэль вынырнул из воспоминаний и перехватил взгляд светло-серых глаз, изучающих его с нежным сочувствием. Котори всмотрелась в водопад за его спиной и слабо кивнула.

Оставив Лэс и Гви обсуждать мораль сказания, Адаэль направился по следам Котори к низине перед водопадом, отставая на пару метров.

— Однажды, — начала она без предисловий, остановившись у покачивающихся вод небольшого озера и не поворачиваясь к Адаэлю, — к царю обратились две женщины, называющие себя матерью ребёнка. — Горло сжалось, напоминая о шраме. Он слишком хорошо знал, ради чего рассказывается эта история. — Споры. Споры. И ни одна из женщин не могла доказать свою правоту. Мудрый царь предложил единственное решение — разрубить ребёнка пополам. Одна из женщин тотчас крикнула, чтобы малыша отдали сопернице. Так царь понял, кто является настоящей матерью, поскольку лишь мать готова на всё ради спасения ребёнка[1]. — Наконец Котори взглянула на него. Глаза её наполнились скорбью. — Я не сестра, не мать, но отпускаю тебя. Если это единственный путь, который ты хочешь знать. Я не позволю тебе распасться и не буду разделять твою жизнь на две части, в одной из которых полыхают чувства к матери, а в другой робко крепнет связь со мной. — Когда добавить было больше нечего, она всё равно продолжила. — Есть и другая причина. Мы оба её понимаем. Не знаю, чем руководствуюсь в большей степени. Водопад я увидела. — Котори горько усмехнулась. — Можно прощаться.

Она смотрела на него, на иссиня-чёрное полотно, усеянное крошечными окнами, едва заметными щелями, ведущими в другие миры, другую жизнь. Тёмно-синие мазки мешались с туманностями и кромкой бледно-изумрудного сияния. Чернота, лишённая ярких светил, притягивала, впитывала внимание, поглощала сознание. Там, за тёмной завесой, скрывалось что-то робкое, нежное, тайное, какая-то истина, недоступная и в то же время простая. Протяни пальцы, и она в твоей ладони как комочек неба, как осколок Вселенной.

В уголках её глаз блестели не менее прекрасные звёзды — одиночные капли, казалось, отбрасывали свет ярче любого газового гиганта. Нет, они не отражали луну, не делили свет небесных собратьев, а осторожно сияли, подпитываемые её внутренней Вселенной, такой же огромной, необъятной, такой же по-домашнему уютной, мягкой и тёплой.

Её силуэт походил на заблудший пар чьего-то дыхания: тонкие призрачные линии лица, вьющиеся клубы волос. В движениях тела — плавность воздуха и сила урагана. В глубине опаловых глаз — благословение природы. В веере смоляных ресниц — невесомость семян одуванчика.

Он боялся дышать, будто слабое дуновение могло рассеять дымку, которой она стала, оборвать её эфемерную жизнь. Она не капли влаги, зависшие в воздухе, не частицы белоснежного минерала, разлетевшиеся по миру и неожиданно собравшиеся в хрупкую фигуру. Об этом приходилось напоминать себе.

Протяни пальцы, и коснёшься миндальных завитков, спускающихся по спине бурным потоком горной реки. И он протянул. Запустил пальцы в почти прозрачные нити. Она не дрогнула, не отвернулась. Его руки коснулось что-то холодное, как обломки льда, обвивающие пальцы, — рукопожатие зимы. Она сцепила их руки. Между ладонями расцветало тепло, их маленькое солнце в соприкосновении двух миров.

По бледно-серебряной щеке спустилась капля, миниатюрная комета, оставившая влажный хвост. Он перехватил её на подбородке, едва касаясь миража, которым стала Котори под шатром вездесущего неба. Её губы затрепетали, как ночные облака, подхваченные внезапным порывом.

— Ты будешь обо мне помнить? Когда я умру.

Он хотел сказать, что не забудет её никогда, что заставит мир помнить о ней, пронесёт её имя через леса и пустыни, вложит его во все сердца, которые встретит на пути, что не даст воспоминаниям рассыпаться в прах, что присоединится к ней через недели, годы или десятилетия, где бы она ни оказалась, кем бы ни была: духом, ростком в чьём-то саду, пылинкой под ногами или ледяным потоком ветра. Но он молчал, а она лишь крепче сжала его ладонь. И впервые Адаэль не хотел больше позволять прошлому разрывать этот контакт.

Истории, которые шептало ему урданское наследие, повествовали о появлении ночного неба. В них никто не верил, и всё же мифы впитывались сознанием как часть незыблемого мироздания. Девушка родом из древнего племени бросила в небо пепел, ставший тёмным полотнищем, а потом — съедобные коренья, превратившиеся в пылающие звёзды. Пепел он всегда нёс с собой, но его звёзды зажглись сегодня ночью, потому что нашлась та, кто смогла забросить их выше непокорного ветра и густых облаков[2].

Копна серебра легла ему на грудь. Тёплое дыхание, проникающее сквозь одежду, распаляло его внутренний трепет. Адаэль опустил руку на тонкую талию и прижал девушку покрепче. Он не даст миражу ускользнуть, не отпустит надежду. Вцепится когтями, если потребуется. Коснувшись губами тонких прядей, он вдохнул её запах — смесь миндаля с чем-то сладким, практически неосязаемым. Никогда прежде Адаэль не задумывался, с каким ароматом она ассоциируется. Он бы выбрал лилии, но и миндаль подходил ей ничуть не меньше.

— Что ты пообещала де Мерелю, чтобы спасти меня и добыть корабль? — пробормотал он так тихо, что едва услышал собственный голос.

— Ничего, что имело бы значение. — И этот шёпот заменил ему голос Вселенной. Нежность, с которой были сказаны слова, не соответствовала глубине, с которой они погрузились меж его рёбер, раскалённые, искренние и однозначные.

Адаэль оставил лёгкий поцелуй на серебристых волнах и прислушался к гулкому биению сердца. Лишь слегка оттенённый журчанием водопада пробивался частый ровный ритм, накладывающийся на робкие приглушённые удары соседнего сердца.

— Останься со мной. — Мольбе в его голосе вторил заунывный ветер.

— Я постараюсь.

— Прошу тебя, пойдём в больницу под Диролем. Вилен обещала помочь.

— Если я откажусь, ты меня туда приволочёшь. — Не вопрос, утверждение, приправленное полусмешком-полувсхлипом.

— Отнесу.

— На руках? Тогда я согласна. Когда выдвигаемся?

И они простояли так, пока жар их маленького солнца не иссяк.

* * *

Все мы бродим по пещере, двигаясь на ощупь, прислушиваясь к каплям воды, пробивающим себе дорогу сквозь камень, застревая в расщелинах, утопая в грязи, царапая ладони о бессердечную породу, вдыхая пыль, оседающую в лёгких, безотрывно ища выход. В конце концов мы либо оказываемся на поверхности, судорожно вбирая пахнущий зеленью воздух, либо чахнем под грудой несбывшихся надежд и не оправдавших себя ожиданий. Лэс перелистывала в памяти «Пророческие рассказы», останавливаясь на любимых с детства историях, тех, где, несмотря ни на что, всегда оставалось место для простого «возможно». Возможно, всё будет хорошо. Возможно, всё обойдётся. Возможно, есть другой вариант. Брошенная дома книга ещё помнила её касания и хранила тепло пальцев, нещадно теребивших уголки страниц.

Они выдвинулись с первыми лучами, упавшими на верхушки деревьев золотистыми шапками. Адаэль то и дело поправлял автопилот, сбавлявший скорость с целью обеспечения безопасности пассажиров. Все понимали, ради чего он рискует, и молча ассистировали, когда лишённая души железяка отказывалась внимать просьбам. Они играли со временем, а оно не имело привычки проигрывать. Иди в ногу со временем, и рано или поздно всё равно отстанешь. Оно не уставало, они — да.

Адаэль остановился только один раз. За короткий срок Лэс посетила множество — по большей части неприятных — уникальных городов, поэтому вид обычных многоэтажек — пусть и отделанных стеклянными панелями — привёл её в замешательство. Просто город. Ничего удивительного. Лишь когда они высадились в середине безмолвной улицы, по спине пробежали опасения — конечно, мурашки, но страхи имели странную способность перетекать в физиологические параметры: от страха провала дрожали руки, от страха смерти — поджилки, от страха неизвестности по спине прокатывались волны холода.

Раздавался тихий треск и шелест неизвестного происхождения. Лэс оглянулась, но нашла только окна без следа человеческого присутствия. В каком-то смысле это казалось благом: стены не могут вредить — только люди. Если вы, конечно, не в «Замке убийств», да и там орудовал человек[3].

— Здесь никто не живёт? — Она тихо ступала по насту, словно из-за угла мог вынырнуть недовольный шумом житель. Уловителей звука она, к слову, не видела.

— Нет нужды. — Адаэль держал на руках задремавшую подругу, но шёл до того бесшумно, что могло показаться, будто он вовсе не касался земли. — Это центр обработки данных. Всё автоматизировано.

Действительно, улицы выглядели скорее как необходимость разделить здания, чем средство связи между точками города. Узкие, идеально ровные, без знаков и перепадов высоты. Где-то здесь билось сердце Мулоса. Серверы на нейтральных территориях служили лишь перевалочным пунктом. Лэс улыбнулась мысли: перевалка в перевалке.

— Зачем мы здесь остановились? — подал голос Гви.

Проигнорировав вопрос, Адаэль толкнул одну из дверей и скрылся в сумрачном коридоре.

— На меня не смотри, я знаю не больше твоего. — Она перехватила закрывающуюся дверь и окунулась в источник навязчивого гула.

* * *

Адаэль долго размышлял, являлось ли это шагом на пути к цели или самой целью. Старательно копить деньги ради чего-то не порицалось, но сидеть на грудах золота ради созерцания богатств — другое дело. Он ведь знал ответ, но всё равно временами становилось совестно. Копить — значит не позволять случаться маленькому добру, ожидая гипотетического большого блага. Дождался.

Он опустил Котори на стул и присел перед ней на корточки.

— Мне нужна твоя помощь.

Она уже давно не спала — заметил по дыханию.

— Была я как-то в больнице, на неё не похоже. — Она лукаво приоткрыла один глаз.

— Спасибо.

Котори резко выпрямилась на стуле и принялась озираться, пока, нахмурившись, не остановила взгляд на нём.

— Голосовая аутентификация для доступа к данным.

— Ты использовал мой голос в качестве пароля? — Адаэль никак не мог понять, удивлена ли она, польщена или раздражена.

— Оба наших голоса. Требовалась двухфакторная проверка.

— А если бы я…

— Вилен настояла на запасном голосе, а именно на её собственном. — Он ответил механически, не углубляясь в смысл сказанного.

После небольшого оживления Котори вновь поникла и отвела взгляд, всмотревшись в шершавые подлокотники.

— Твоя помощь пригодилась бы мне ещё раз. — После пары движений на экране высветился контрольный вопрос. На самом деле он уже прошёл через лабиринт хитрых вопросов, которые сам и составил. Остался последний. Адаэль уже и не помнил, когда добавил его.

Котори прищурилась, вчитываясь в текст.

— Я ведь не говорила тебе. — Она задумчиво провела пальцем по клавиатуре, не нажимая клавиши. — Или говорила?

— Или я догадался.

— Если я ошибусь…

— Все данные рассеются до ничего не значащих нулей и единиц, а деньги улетят на счёт Вилен. Она будет только рада.

— Несмешно, — ухмыльнулась Котори, подтягивая клавиатуру ближе к себе.

«Любимый цвет подруги». Последний вопрос повеселил бы любого, кто захотел бы прорваться через защиту. Пожалуй, на такой эффект Адаэль и рассчитывал, а ещё на озорную улыбку печатающей ответ девушки.

Клавиатура проехала по столу с противным скрипом.

— Так много? — Котори всматривалась в цифры, поскольку не могла поверить. Он же точно знал, сколько нулей помещается в строчке. — За сколько лет?

— Девять. За всё время существования дельцов.

— Ты ничего не тратил? — Она листала документ, останавливаясь на отдельных ячейках. — О, это моя первая — медь.

— Тратил по мелочи. И на водопровод.

Если у тебя есть цель, ты вынесешь что угодно на пути к ней. Тебя бьют — ты встаёшь и делаешь вид, будто так и надо. Тебя рвут — ты собираешься и делаешь вид, что тебе небольно. Тебя предают — ты доверяешься вновь и делаешь вид, будто ничего не случилось. Когда Котори повернулась, на лице застыл вопрос. Ради чего почти десяток лет экономии? Ради чего сотрудничество со Скульдом, который, впрочем, не казался хуже других вариантов? Ради чего этот секрет? И на эти вопросы он не боялся отвечать никогда.

— Чтобы ни один ребёнок в пауперах больше не голодал. Чтобы никто не хоронил детей и сестёр, потому что Тройка решила отказаться от затрат на гуманитарную помощь. Чтобы никто не дрался за дом с земляным полов, в котором продувается каждый угол. Так не должен жить никто. Потому что так прошло моё детство. — По какой-то причине Адаэль жаждал, чтобы она поняла, чтобы тоже поверила, что всё оказалось не зря.

Когда Котори заговорила, в чертах её лица играло не только сострадание.

— Адаэль. — Он вздрогнул, услышав имя. Нет, он не ребёнок, его мать далеко. Котори дала ему отдышаться, прежде чем продолжила. — Вы с Тёмными дельцами и Магри торговали людьми, разделяли семьи. Ты хоть можешь себе представить, скольких девушек Батас бросил в пустошах? Бросил так же, как меня. Сколько детей погубил? Как Нарию. Сколько судеб искалечил? Как Гви. Мне всё равно, что ты сливал информацию о сделках Вилен. Никто из тех людей, кто обращается к дельцам, не чист полностью. Но дети, которые погибли из-за опрометчивой поставки… Цель крайне редко оправдывает средства, если дело не в душе[4], а ты пока что не спас ни одной.

Она встала и, проходя мимо, положила руку ему на плечо. Ощущения напоминали прикосновение раскалённого на солнце металла, плавящего ткани до кости.

Струна натягивается до предела — в зависимости от материала это занимает разное время, — а потом разрывается с громким треском, и соединить половины уже нельзя. Никакой паяльник не вернёт металлу первоначальные характеристики.

Котори вышла, забрав с собой весь воздух.

* * *

— Так зачем мы сюда приехали? — Лэс перехватила дельца в коридоре.

— Думаю, Адаэль отправит Вилен данные, чтобы она прислала кого-то нас забрать или дала координаты. Простая сделка.

К собственному удивлению, она схватила Котори за предплечье, когда та попыталась протиснуться к выходу. Мышцы под пальцами напряглись; светлые глаза окатили её ледяным потоком.

— Что бы у вас ни случилось…

— Это не твоё дело, — отрезала Котори, силясь вырваться из хватки. Когда пальцы Лэс начали неметь от усилий, делец неожиданно расслабилась. — Есть ли кто-то, кем ты восхищаешься? Кроме матери. — Ехидная улыбка предвещала казнь.

Лэс размяла ноющую руку и с опаской ответила:

— Вряд ли ты знаешь имя, но кое-кто изобрёл компонент топлива, позволяющий работать большинству машин, шаттлов и установок. Настоящий научный прорыв с помощью одной формулы.

— Он же разработал один из самых эффективных хладагентов. — Лэс коротко кивнула. Познания дельца поражали её далеко не в первый раз. — Знала ли ты, что твой кумир отравился парами топлива, которое модернизировал, а созданный им хладагент — одно из самых разрушительных для озонового слоя соединений? Единственный человек повлиял на мир больше, чем миллионы живших и живущих[5]. Это называется разочарование. Когда кто-то, кого ты боготворил, в кого верил, на кого полагался, оказывается разрушителем сотен вещей вокруг, даже если изначально цель была благой. А теперь отойди, если не хочешь узнать, почему после Батаса ко мне больше никто не решался прикоснуться.

* * *

Гви переминался с ноги на ногу, пока Лэс протаптывала пятиметровую линию на снегу. Временами она останавливалась, смеряла его взглядом и снова принималась за марш. Ожидала от него начала разговора?

— Твои буквы изменили цвет, — наконец призналась урданка. — Теперь она переливаются ржавчиной.

На такое никому не приходилось отвечать, поэтому Гви мысленно вернулся к их первому разговору и ответил:

— Невероятная способность — видеть цвета букв. Ты родилась под счастливой звездой!

— Если это так, то в день рождения Котори к Земле нёсся смертоносный астероид.

Открывшаяся дверь едва не сбила Гви с ног. Адаэль влетел в шаттл и несколькими нажатиями настроил автопилот. Взгляд его проходил сквозь объекты и людей; руки и ноги, казалось, работали только потому, что не знали, как может быть по-другому. В тот момент Гви впервые ощутил, что в дельце больше нет чего-то важного. Если бы вынули сердце, но нечто другое продолжило качать кровь, какая-то невидимая сила — та же, что заставляла конечности поддерживать тонус.

Скорость они не сбавили ни на километр. Когда впереди показалось многоэтажное сооружение с вертолётом на крыше, Гви выдохнул. Не разбились. Остальные не слишком радовались этому факту. Хуже всех выглядела Котори, чьё лицо приобрело зеленоватый оттенок, смотревшийся в разы страшнее привычной бледности. Их фора подошла к концу.

Из окон всех пяти этажей лился холодный белый свет. Тени бегали по ту сторону стеклянной завесы. Створки хлопнули от сквозняка, когда к ним вышла закутанная в шаль фигура, чьё белое одеяние безжалостно рвал морозный ветер. Халат. Мелькнули относительно свежие воспоминания о логауге и похороненные где-то в глубине детские. Халаты в его жизни никогда не ассоциировались с прекрасным.

Лэс рядом с ним схватилась за дверь шаттла, скользя ногами по свежему снегу. На фоне метели её двухцветное лицо отливало единым землистым оттенком — пугающе схожим с обычным состоянием Котори. Урданка не двигалась, проявляя выдержку хищника перед нападением. Только потом Гви понял, что то было оцепенение жертвы перед неминуемой гибелью.

Тёмные пряди, соблазнённые белыми вихрями, разметались по лицу встречающей. Строгие черты резали смотрящего серьёзностью. Гви остановил взгляд на прищуренных от снега глазах: что-то заставило и его внутреннего зверя замереть в ожидании. Что-то болезненно знакомое.

Когда женщина поравнялась с компанией, Лэс нашла силы сказать:

— Представляю вам Патрицию Хейл, одну из учёных времён слива хоми, также известную как моя мать.

[1] Котори вольно пересказывает притчу о царе Соломоне.

[2] С пеплом связана ещё одна история, которую подзабыл Адаэль. Существует легенда, что Смерть когда-то была великаном с длинными волосами, которого звали «Овуо», то есть смерть. К нему некогда нанялся работать юноша, чтобы спастись от голода. Овуо кормил его мясом, впоследствии оказавшимся плотью родственников юноши. Юноша бежал обратно в селение и рассказал жителям, что с ним случилось. Люди провели собрание и решили поджечь длинные волосы великана, когда тот заснёт. Великан сгорел полностью, а с помощью пепла, который оказался волшебным, юноша вернул к жизни своих родственников. По собственной глупости и безрассудству, он посыпал этим пеплом глаз мёртвого великана. Из того глаза якобы и появилась Смерть; каждый раз, что глаз моргает, — на земле кто-то умирает.

[3] Лэс вспоминает серийного убийцу Генри Холмса и его оборудованный для пыток отель.

[4] Котори напоминает полную версию известной фразы: «Если цель — спасение души, то цель оправдывает средства».

[5] Рассказанная Котори история действительно имела место. Учёного звали Томас Миджли. Его заслугой стало изобретение тетраэтилсвинца и фреона.

Дело №3819

Я был Зуком Шамиссо, до того как стать делом №3819. Но кому какое дело, да?

Иногда бывают моменты, когда мечта перестаёт казаться привлекательной, когда цели больше не согревают от холодности окружающих, когда иллюзии вдруг теряют силу и прогибаются под весом реальности. Тогда становится очевидно, что внутренний огонь мало чем отличается от обыкновенной доменной печи. Бросай уголь вовремя, и пламя будет радостно лизать стены, плавя сомнения, развеивая страхи пеплом. Огонь мог гаснуть, чахнуть без топлива и кислорода, но рядом всегда пылал соседний очаг, запала которого хватало на двоих, троих или на целую толпу. Как свечи зажигают одну от другой, так и я оживлял внутреннюю печь родственным огнём. Так проходили годы, так зародились новые истории — жизни наших детей. Когда мою пылающую жизнью супругу спрашивали, насколько она счастлива, её сердце пело тысячей костров: «Настолько, что хватило бы энергии вскипятить океан, но нет нужды». У пламени есть одно неизменное свойство вне зависимости от устройства кострища, от топлива и температуры — огонь рано или поздно затухает. Всегда. Неизбежно, как само течение времени.

Я облачался в защитный костюм перед спуском в хранилище и вспоминал, дарил ли кому-нибудь искру. Никогда. Берёг для себя. Увы, есть вещи, которыми невозможно запастись впрок. Не накопить достаточно счастья, не припрятать время, не отсыпать надежду. Зато сожаления имели свойство преумножаться. Если бы их можно было положить на счёт даже под ужасно низкие проценты, каждый на планете разбогател бы. Конечно, ещё обанкротились бы все банки, рухнула бы экономика, начался бы кризис, но это уже совершенно другая история. В моей утопии сожаления обеспечили бы достойную жизнь правнукам.

Я смотрел годами, как пламя выдерживало жесточайшие порывы, которые могли бы выдернуть вековые дубы из почвы. В здании не было света, значит, мне предстояло освещать путь для троих коллег. Хотя бы попытаться.

Только сейчас я понял, насколько прекрасно то, что прежде воспринималось обыденным: скользящие по коже лучи вместо холодных галогенных ламп, уютное синее небо вместо потолочного каркаса, кудряво-игривые облака вместо пятен от потёкших труб, подвижный воздух вместо тягучего концентрата запахов. В хранилище дела обстояли ещё лучше: чистые стены, от которых болели глаза, скользкий пол, так и норовящий познакомиться поближе, тесный костюм, в котором чувствовалась вся прелесть пота.

Патриция не выразилась достаточно точно, поэтому я оставил бесценные образцы в хранилище, пересадив требуемые микроорганизмы на чашки и косяки[1]. Давненько я не орудовал петлёй[2] и надеялся больше её не видеть, но такая работа — и жизнь — непредсказуемая и загадочная. Разместив в сумке-переноске несколько полных штативов, я оставил хранилище, предварительно выключив всё лишнее освещение, чтобы снизить нагрузку на генератор. Некоторые штаммы существовали только в этих стенах. Если откажут холодильники, мы потеряем накопленное за всю историю наследие.

Перед последним поворотом к комнате отдыха я услышал гул пререканий и довольно фыркнул: эти двое ещё не знали, каково им придётся выбирать ковёр в гостиную, школу для одного ребёнка, кружок для второго и цвет пелёнок для третьего — с каждым разом проблемы начинались всё раньше, поэтому я отказался от идеи с четвёртым карапузом, чтобы не возникла необходимость определяться с датой рождения. Я тактично кашлянул, сворачивая за угол, что никак не повлияло на разрывающий термометр градус ссоры.

— Если она знала, но всё равно согласилась… — Голос Вейгелы срывался на рык.

— Пять лет назад её здесь даже не было. — Ленни придерживал подругу за локоть, не давая ворваться в комнату.

Патриция распахнула дверь в тот момент, как её заместительница едва не впилась ногтями в обшивку.

— Вы знали, что они занимались экспериментами на детях? Знали, что готовил Скульд? — Уши заложило и от громкости, и от самих вопросов.

— Каких детях? — вырвалось у меня. В голове сразу возникли три образа. Сумка выскользнула из руки, и содержимое разбилось бы, если бы до пола не оставалось только десять сантиметров.

— Наш научный руководитель сам расскажет или предоставит это заместителю?

Патриция отшатнулась внутрь комнаты и упала на первый же стул.

— Что вы узнали? — Она мяла в руке край халата. Судя по состоянию ткани, всё время их отсутствия она отдала под эту деятельность.

— Семь лет назад Скульд запустил проект «Amplexus», цель которого оставалась для меня непонятной некоторое время, — начала Вейгела, когда все заняли места за столом. — На первом этапе эксперименты заключались лишь в отборе детей с уникальными заболеваниями или нейтральными мутациями. Это направление быстро угасло, хотя опыты помогли многим семьям. Второй подход затрагивал генетические модификации здоровых детей.

— Такие эксперименты запрещены, — неуверенно заявила Патриция.

— А работать с ядом, который способен уничтожить весь бактериальный мир, значит, не запрещено? — Ленни перенял запал заместительницы.

Вейгела холодно оглядела присутствующих и продолжила:

— Целью данного этапа было создание поколения, потенциально невосприимчивого ни к одному существующему или гипотетическому яду. Третий этап можете угадать.

— Изобретение яда, — прохрипел я. Сколько непоправимого случилось здесь за эти месяцы? Да простят меня дети и жена.

— Мы тестировали оружие. — Патриция переглянулась со мной. У нас обоих дети, которым придётся жить со славой родителей.

— Как вы понимаете, плохие новости на этом не заканчиваются. — Вейгела нависла над столом. — Вы вдвоём из Урды, — она кивнула на меня и Патрицию, — мы из Вердании. Значит, в новом мире места для нас нет. Скульд применит разработку, когда взрастит своих идеальных малышей — если уже этого не сделал, — и топтать землю останутся только они. Мы также нашли карту резервуаров с веществом: в каждой стране несколько крупных запасов, кроме, разумеется, Скульда.

— И всё же у нас ещё есть время, — вмешался Ленни. — Резервуары неполны. Учитывая выявленную нами токсичность и обширность территорий, пока все в относительной безопасности.

— Но побочный эффект… Даже малого количества хватит, чтобы уничтожить тысячи штаммов, если не все. — Вейгела прошлась вдоль компьютеров, умоляюще поглядывая на мёртвые экраны.

— Сколько времени потребуется на заполнение резервуаров? — Голос Патриции лишь немного дрожал, но в остальном вернул хладнокровие и расчётливость.

Такого не бывает. Ничего подобного. Яды, эксперименты, дети. Не мог я жить в таком мире. Не мог привести сюда жизнь.

— Месяц. Может, два.

— Если не узнает общественность, — добавила Патриция, встретив непонимающие взгляды. — Ты сказала: нынешняя доза не столь опасна.

— Это гипотеза! Её никак не проверить!

— Если ничего не предпримем, никто не узнает, некому уже будет рассказать. Прошу вас принять решение, взвесив последствия, примерив на близких возможное будущее, проведя переговоры с совестью. Мы никогда не стояли перед выбором, где на чаше весов лежат сопоставимые человеческие жизни. Дело лишь в количестве. Мы можем позволить запустить проект «Superior». Вероятно, нас осудят. Быть может, наградят, хотя, скорее мы тут и останемся. Но стоя здесь, вы должны знать, что есть другой вариант — выпустить вещество из всех резервуаров. Это приведёт к глобальной экологической катастрофе, учитывая побочные эффекты. Каждое облако, каждый клочок земли, каждый ручей будут заражены и разнесут яд дальше, пока токсичная пелена не накроет всё живое. И этот невозможный выбор делать нам. — Она ненадолго замолчала. Частое дыхание окрасило комнату в цвет тревоги. — Моя дочь либо умрёт через два месяца, либо всю оставшуюся жизнь промучится от побочных эффектов, но жизнь у неё хотя бы будет. Если выбирать сегодня нам, то я предпочту призрачную надежду предрешённой катастрофе.

— Многие в зоне выброса погибнут. — Вейгела говорила так, будто всерьёз обдумывала предложение.

— Иначе погибнут все.

— Не нам принимать такое решение, — сокрушённо заметил Ленни с другого конца стола.

— Кому, как не тем, кто успешно протестировал яд? — Горький смешок вырвался у Патриции.

Я молчал и ждал, когда развеется кошмар, когда эти люди наконец разбудят меня. Они предельно сосредоточенно обсуждали возможность экологического апокалипсиса так, точно это событие не считалось из ряда вон выходящим. Обычный день. Обычное решение. На кону жизнь планеты, а они сели философствовать.

Должно быть, Патриция обратила внимание на моё замешательство: она коснулась моей руки и вяло похлопала.

— Наши дети будут жить. Успеют в нас разочароваться, найдут верных и не очень друзей, влюбятся, разобьют сердце… И ещё множество вещей, которые пережили мы.

— Мы не хотим обсудить, что случится с экосистемами в отсутствие бактерий? — подал голос Ленни.

— Это мы попробуем исправить. — Вейгела опустила на стол сумку с образцами. — Разнесём их по миру, когда пепел осядет.

— Если. Если осядет, — прошептал я, но слова поглотил звон стекла.

[1] Косяками называют пробирки со средой, застывшей под углом, что обеспечивает большую площадь поверхности.

[2] Петля используется для переноса микроорганизмов на питательные среды.

Дело №Х538 из личного архива полковника Вилен Шу

Гнетущее молчание останавливало её от вопросов. Гости прибыли со своими сомнениями и теперь ждали объяснений, в которых не нашлось места её собственным дилеммам. Дочь Патриция узнала не сразу, точнее, не узнала вовсе, пока парень с чёрной косой не окликнул её, когда остальные скрылись в тепле, а она так и держалась за дверь шаттла мёртвой хваткой.

Человек Вилен проследил, чтобы им выделили место и обеспечили всем необходимым: едой, комнатами — никто не представлял, на сколько они задержатся, — одинаковой серой одеждой, принесённой из чистой зоны, — другой попросту не нашлось.

Её пугало, с какой силой незнакомая девушка, так похожая на её дочь, прижималась к подруге. Тихие всхлипы разрывали сердце Патриции. Ни одна мать не желала бы, чтобы дитя встречало её слезами. Слезами горя, а не радости.

Для сомнений не осталось места, когда рыдания сменились относительно ровным дыханием. Бледная подруга слабо кивнула Патриции, призывая подойти.

Одновременно близкая и далёкая незнакомка долго отказывалась снимать тёплую одежду, и теперь Патриция видела причину: безобразные пятна цвета расползались не только по лицу, но и по всему телу, из-под ворота тянула рубцовые пальцы особенно пигментированная клякса, родной цвет пробивался лишь вокруг глаз и на ладонях. Патриция всеми силами отгоняла мысли от возможных ужасов под одеждой, но гримасу отвращения скрыть не смогла. Бледная девушка одарила её взглядом, обещающим расправу, если она скажет хоть слово. Когда Патриция стала настолько чужой собственной дочери, что той потребовалась защита незнакомого человека?

— Что они сделали с тобой, милая? — Патриция протянула руку к изрезанному цветами лицу дочери.

— Ничего, мама, — пробормотала её малышка, её сокровище, отпрянув от тёплой ладони, будто та несла боль тысячи раскалённых игл, впивающихся в плоть.

— Леннисен…

— Меня так больше не называют. — Дочь подняла на неё красные глаза и практически сразу снова нырнула в складки кофты подруги.

— Дайте ей время, — выдохнул парень с косой.

Её малышка любила слушать фальшивое сопрано, которым Патриция напевала истории, придуманные и реальные, развлекательные и поучительные, о героях и простых смертных. Голос давно сел, истории загрубели и стёрлись, как старая кожа.

— Ты всё ещё говоришь «Великая E. coli», когда удивляешься или огорчаешься? — С улыбкой произнесла Патриция и провела рукой, едва касаясь волос дочери. — Конечно, говоришь. Некоторые вещи не меняются, но с некоторыми приходится мириться. — Она не рисковала переходить на пение, поэтому проскрипела тем голосом, которым располагала: — Однажды четвёрка учёных прибыла в лабораторию. Назад они не вернулись, потому что не захотели мириться.

* * *

Они, родители, создали столько историй, полных морали и скрытых смыслов о жизни, справедливости, человечности и прочих вечных вещах. И они же сделали это с миром. Те же люди, писавшие книги об ответственном отношении к природе, снимавшие фильмы о техническом прогрессе и высмеивавшие корпорации. Вот оно, их наследие.

История строится на мифах. История начиналась с мифов. Только вот у слова «миф» есть два равноправных значения, две истины, выбирать между которыми говорящему. Сказание, легенда о богах и героях и небылица, выдумка. Пока эта женщина, смутно похожая на её мать, рассказывала свою историю, Лэс перекатывала в голове два мысленных шара: «легенда» и «выдумка».

На плане Скульда с ядом она замялась и принялась мерить шагами комнату, смотря сквозь ткань реальности, как делала Лэс, оставляя запись в мысленном дневнике.

— Способы, которыми люди могут калечить друг друга и природу, ограничиваются лишь воображением.

Котори опустила руку ей на поясницу и по-матерински мягко прижала к себе. Лэс внутренне усмехнулась парадоксу.

— Они взяли за основу ноксу и пустили слух, что из лаборатории утёк антибиотик, а не опаснейшее вещество, — продолжила… её мать, проигнорировав комментарий Котори. — Не располагаю всеми деталями синтеза, но по эффекту и структуре молекулы можно достоверно сказать, что умельцы работали именно с ноксой.

— Кто-то ведь поставлял её в достаточных объёмах. Да и red mortem растёт не везде, — вслух рассуждал Гви, задумчиво перебирая пальцами косу.

— Значит, Скульд и Вердания против Урды и без того слабого Мулоса? Не очень-то честно, — добавил Адаэль над её правым ухом.

— Не Вердания, только Риш. Да и, напомню, что эта чудесная яблоня растёт только в ваших краях. — Взгляд матери скользнул мимо Лэс, сразу к дельцу.

— Запутанная история. Возможно ли, что яд создали для других целей или случайно? Например, как лекарство. Или, не знаю, на всякий случай? — наивно предположил Гви.

На всякий случай? Случайно? Лэс едва не фыркнула не то от досады, не то от горького смеха.

— Если вы создаёте оружие, значит, собираетесь его использовать.

Бесполезно игнорировать факты. Рано или поздно они снесут тебя, даже если упорно не замечать их существование. Её мать тестировала яд, потом возвращалась домой как ни в чём не бывало, укладывала дочь в кровать, пела колыбельную и снова шла ставить опыты, которые могли стоить жизни половине — в лучшем случае — мира. Такие факты не выйдет пропустить мимо ушей — они самое меньшее оцарапают когтями, проходя по касательной. Как недавно говорила Котори? Разочарование? Теперь она понимала в полной мере. Идеализация обернулась страшным наказанием, ведь никого идеального на самом деле не существовало. Идеализировать — это смотреть на отражения в комнате кривых зеркал. Если наклониться, сесть на пол, повернуть голову, силуэт выровняется, но только до того момента, пока тебе не надоест стоять в скрюченном положении. Ей не надоело, её подбросило землетрясением так, что все отражения разом превратились в чудовищ.

Холодящая кровь исповедь продолжалась.

— Мы нашли результаты исследований, которые указывали на генетические модификации у нескольких поколений детей.

Лэс приподняла голову, когда грудная клетка под ней задержалась на вдохе.

— Вы хотите сказать, что раньше людей пугало публичное вскрытие жирафа[1], а потом нормой стали евгенические эксперименты?

— Я хочу сказать, что Скульд не пострадал от утечки хомимицетина, как они его прозвали, поскольку на их территории не находился ни один резервуар с ядом и, вероятно, часть населения попросту невосприимчива к его воздействию. Часть детей нам с Вилен удалось проследить до взрослого возраста. Это касалось тех, кто попал в первую волну из-за тяжёлых патологий.

— Вилен? — удивился Адаэль.

— Не уверена, что ей пришлась по душе затея отравить мир и спасти избранных. — Эта женщина с ястребиными глазами и острыми чертами села на край стола, рядом с дельцом, в метре от Лэс. — Вилен использовала твои сведения, чтобы отследить всех участников плана.

— Многих нашли?

— На самом деле нет. Несколько раз в крайне подозрительном контексте всплывало имя некоего Магри, который отправлял груз через крохотный город в пустынях Мулоса — никакого экспорта, только поставки Магри. С появлением дельцов поток уменьшился, но не исчез. Сделки между Ришем и Магри проводил твой человек, Вакен. Следовало лучше следить за своими подопечными, Делец. — Последнее слово она произнесла с пренебрежением. — Мало всего этого, так ещё и кто-то передавал информацию о сделках Вердании. Источники Вилен нашли копии ваших отчётов чуть ли не у всей верхушки верданцев. У тебя под носом работал умелый шпион. Если бы не Вилен, ты бы так и остался мальчишкой из фавел или закончил бы рядом с сёстрами. Мог бы в благодарность контролировать свою серую зону.

Лэс опрокинула бы стеклянный стол, если бы рука на пояснице предостерегающе не напряглась. Пока то же самое со столом не сделал Адаэль, в разговор вмешался священник:

— Как назывался город, через который Магри оформлял грузы?

— Форцизия.

Перекрывая возможные вопросы остальных, Гви задал свой:

— Детей с какими патологиями брали в исследование?

— С синдромом Хатчинсона-Гилфорда, то есть с детской прогерией, с муковисцидозом, с синдромом Марфана, с синдромом Элерса-Данлоса, с болезнью Гоше[2]…

Рука на пояснице пошла мелкой дрожью, отдававшейся по всему позвоночнику. Лэс подняла взгляд на лицо подруги. Под таким углом синева под глазами смешивалась со зловещими тенями, образуя мазки разбавленных чернил. Нижняя губа едва заметно опускалась при каждом выдохе.

— Всё нормально? — шепнула Лэс так тихо, что окончания растворились в гулах параллельного разговора.

Беспокойная губа замерла, и последовал неуверенный кивок.

— С болезнью Шарко-Мари-Тута[3]? — ледяным тоном спросил Гви.

— Кажется, да, один или два пациента. К чему этот допрос?

— Сделайте генетические тесты. Одного такого ребёнка вы нашли.

Лэс не сразу почувствовала, как из-под головы выскользнула опора. Понимание настигло её, когда вокруг засуетились люди, пытавшиеся привести в сознание Котори.

Полезнее всего копаться в себе, когда вокруг происходит безумие. Снующие туда-сюда люди. Рокот приказов её матери. Скрип колёс и дребезжание металла. Кто-то звал её по имени, кто-то беззастенчиво толкал. Каким-то образом она оказалась у обжигающей холодом стены. Едкая ирония плавила изнутри. Лэс привыкла к бескрайнему полю знаний, доступному немногим. Её не раз упрекали в высокомерии, в гордыне. Иные — в цинизме. На какую-то долю она знала, в чём виновата, где неправа, но не могла перестать. Не могла перестать кичиться терминами. Не могла перестать хвастаться информированностью и грамотностью. Её считали заносчивой, а она была напуганной. Потому что не могла отделаться от мысли, что бродит по миру бесцельно, что окружающим нет от неё никакой пользы, что она никому не нужна. Оказалось, знания дарили ощущение ценности. Не так следовало добиваться расположения, но иначе она не умела. Как могла, так и держалась. Сейчас толк рассыпался в прах. Какой смысл, если она никому в действительности не помогла? Какой смысл, если с таким багажом знаний она вынуждена безучастно смотреть, как рушится мир, как разваливается чужая жизнь?

Лэс дважды спросили, как два цвета сошлись в неистовом танце на её коже. Котори и её мать. Первой она сейчас не могла ответить, второй не хотела, поэтому, перевернув страницу мысленного дневника, где колыхались цветы тысячелистника, она начала новую заметку.

* * *

«Широко распространено мнение, что дети крайне жестоки. Никогда не разделяла это впечатление. Дети не знают подлинной жестокости мира, оттого таковыми быть не могут. Чёрствость и жестокость — удел взрослых. Дети же не осознают, какую боль способны причинить одним словом. Кулаки — другое дело.

Когда группа старших ребят после занятий позвала меня на задний двор, внутри расцвело чувство единения. Солнце покусывало светлую кожу, которую здесь видели лишь у приезжих. Наконец меня приняли. Наконец я перестала быть единственным ландышем на пепелище. Плохое сравнение.

Их группа заметно увеличилась. Полукругом растянулось по меньшей мере пятнадцать человек. Все на три головы выше меня. Вперёд выступил староста нашего класса. Злорадная ухмылка уродовала его юное лицо.

— Считаешь, что ты лучше других?

— Только некоторых. — Тогда я впервые заметила, какие оттенки отплясывают на кромке букв. Каждое слово пылало красным с налётом кислотно-оранжевого. Меня предупреждали, но слишком поздно.

Кулаки врезались в рёбра блекло, а стоны и вскрики выходили противного сизо-зелёного цвета, вызывая дополнительную тошноту. Почему-то слёзы оставались бесцветными. Всё вокруг окрашивалось в какой-то оттенок, и только соляные дорожки на щеках скатывались прозрачным ручьём.

Отец решил ночевать у друга, оставив наспех нацарапанную записку, прочитать которую мог бы любой, у кого не заплыли оба глаза. Сначала думала смять ненавистный листок. Но что он сделал? Бумага бумагой. Бывшее дерево, чья жизнь оборвалась одним солнечным днём, когда какому-то незнакомцу захотелось получить стопку белоснежной макулатуры. Этот листок настрадался.

Идти в больницу, чтобы ловить на себе взгляды, где не пряталось ни капли жалости? Я вынырнула из кладовки с коробкой для шитья, надеясь, что она не потребуется. По белой блузке расползалось по-зимнему закатно-алое пятно. Если рана рваная, шов не спасёт.

Лёд из морозилки. Аптечка из брошенной на улице машины. Бинты, уже распавшиеся до отдельных волокон, — пришлось рвать простыню. Я хотела оказаться в романе, почувствовать себя героем любимой книги, но полевая медицина никогда не входила в список желаний. Мы никогда не выбираем, в какой книге оказаться. Хорошо, что не постапокалиптика или антиутопия.

Прокипятив кухонные щипцы, я вытащила из глубоких ран остатки ткани. Должно было тошнить, но оказалось нечем. Курс кройки и шитья в моей жизни не предполагался, поэтому стяжки вышли кривыми, хотя и крепкими. Боли уже не осталось. Казалось, нервные окончания отбиты точечными ударами.

Капли крови на кафеле, грязная одежда, использованные медикаменты почили, будто их никогда не было. Воспоминания так легко не стирались. Наутро отец не вернулся, поэтому не пришлось оправдываться за окрашенное всеми оттенками фиолетового лицо.

Ты учишься держать голову ровно либо благодаря тому, что говорят люди, либо уже вопреки. Маршируя по коридору, я игнорировала косые взгляды, нервные вздохи при виде моего лица и смешки тех, что превратил меня в чучело потехи ради. Влиться в коллектив — единственный наказ отца перед поступлением. Любым способом. Любой ценой.

На пробковой доске объявлений у актового зала сиротливо дрожал под вентиляцией листок, прошедший все этапы обработки, все круги ада. Новейшая разработка, которой требовались добровольцы любого — но лучше молодого — возраста. Отличная оплата. Вспомнив расползшиеся от старости бинты и просроченные лекарства, я сорвала объявление и спрятала в карман. Любой ценой.

Через пару дней вернулся отец. Заваленный бумагами обеденный стол предупреждал, что его маниакальная фаза в самом расцвете. Лестница предательски скрипнула, стоило перенести на неё вес.

— Милая, завтрак на кухне. Прости, что…

Из его рук выпали листы, лениво спланировав на пол. Едва ли его можно винить за ужас на лице, за покачивающуюся походку, за крепкие слова и всплеск горячительной жидкости, донёсшийся с кухни. Никто не предупредил его, что дочь, которую он покинул всего несколько дней назад, перестанет существовать.

Технология по изменению пигментации оказалась сырой, но об этом либо не знали, либо не говорили. Из программы меня выгнали, как только стало очевидно, что опыт не удался. Один из врачей чертыхнулся при виде моих разбросанных по телу пятен и отчитал ассистентов за то, что взяли в работу раненого пациента. Меня он спровадил, предупредив о неразглашении, подписанном без принуждения.

Шрамы ныли не сильнее недавних ушибов. Одно я знала точно: если раньше каждый день приходилось прилагать усилия, чтобы держать голову высоко, то теперь придётся как-то закрепить шею в одном положении. Если раньше нужно было сражаться, то теперь придётся вгрызаться.

Проходя мимо стола, где оставались разбросанные бумаги, я подложила под одну из стопок немного наличных, что собрали для меня медсёстры и ассистенты. Не совсем зря».

* * *

Разум, переживший всю эту вакханалию, называемую его детством, подсказывал, что вожжи у него выдернули едва ли не вместе с руками. Жизнь всегда отличалась непредсказуемостью, но границы приличия присутствовали и у высоких материй. Он перестал нервничать. Просто устал. Удивляло, как ему удалось дожить до своих лет, беспокоясь о стольких вещах. У тревог, может, и не существовало ограничений, зато у возможности их воспринимать — вполне. Мысли расползались как тень по клавишам пианино, обращая белые в чёрные и оставляя чёрным их истинный цвет. Тёмные мысли редко переходили в светлые, наоборот — всегда пожалуйста. Он потерял дом — дважды на самом деле, — лишился своей серой империи — не то чтобы он безмерно ей дорожил, но выстроенный с нуля город; возможности, которые давало его положение; связи с нужными людьми оставили пустоту в душе после своего подлого ухода, — неотвратимо упускал последний осколок семьи. Если Вилен обозлится на него за недосмотр в ситуации с Магри, Ришем и Вакеном, жизни он тоже недосчитается. Запертый в конференц-зале, Адаэль подумывал сбежать через окно — падать всего пару этажей, а внизу пушистый снег, — обосноваться на побережье Скульда, где ещё встречались иностранцы, и открыть небольшое заведение — бар бы отлично подошёл.

— Послушать, так тебе всё равно, что с ней будет. Не смотри так, ты очень громко думаешь. — Сомни примирительно подняла руки. На вид ей было около шестнадцати. Адаэль никогда прежде не представлял её настолько взрослой. — Притягиваешь всякого рода духов своими размышлениями. Повезло ещё, что галлюцинации не явились — скверные ребята.

— Ты, значит, не галлюцинация, не плод воображения? — подхватил задорную манеру сестры Адаэль.

— Я? Не-е-ет. — Сомни в один миг посерьёзнела. — Ты бы сходил проведать её.

— Вряд ли она захочет меня видеть. При условии, что её привели в сознание.

— Ты этого не знаешь. Чисто технически это ты как-то просил с тобой не разговаривать, а она крепкий орешек. Я бы тебя тогда за борт скинула. — Сомни игриво сложила ладони и опустила на них подбородок. — Терпение как у святой.

Адаэль прикрыл рот рукой, пытаясь спрятать от сестры призрак улыбки. Она лишь усмехнулась, будто говорила: «Скрываешь призрак от призрака? Ни в коем случае не от галлюцинации».

— Допустим, — откашлялся он, создавая чопорное выражение лица, точно скульптор, — штрих за штрихом, — ты права. Дверь, знаешь ли, представляет собой некоторую помеху для живых.

— Не вижу проблем. — Губы Сомни растянулись в хитрой улыбке.

Замок щёлкнул. Адаэль оторопел и едва перевёл взгляд за спину сестры. Такого он не ожидал. Его и раньше посещали галлюцинации — или призраки, — но с физическим миром они не взаимодействовали. Когда из-за двери показался белый халат, Адаэль облегчённо выдохнул.

— Поверил, да? — Она довольно фыркнула. — Ты был отличным старшим братом. Провести тебя удавалось даже крошке Луде. Иди же. — Она кивнула на дверь за собой. — Передам.

— Что?

— Ты хотел попросить передать Луде привет. Говорю же, ты очень громко думаешь. — Сестра подмигнула ему и в следующую секунду исчезла без следа, не оставив и пылинок в воздухе.

Он не успел встать, как его перехватила Лэс. Адаэль совсем забыл, что их обоих оставили в конференц-зале.

— Я тоже с ней разговаривала. С мамой. — Понимание на её лице сменилось невнятной эмоцией. — А она была здесь.

— Миссис Хейл сейчас занята вашим другом. Я отведу вас в спальный блок, — раздался голос, обладательница которого скрывалась за силуэтом Лэс. Адаэль заметил, как урданка одними губами произносила услышанное обращение: «Миссис Хейл».

— А где наша подруга? — Лэс перехватила инициативу, прежде чем он успел что-то сказать.

— Её перевели в спальный блок. — Не нужно было видеть лицо говорящего, чтобы уловить нотки раздражения. Едва ли в здании присутствовал незанятый персонал — девушку оторвали от работы и заставили приглядывать за гостями. — Состояние стабильное. Пока что она всего лишь истощена, но одного взгляда достаточно, чтобы диагностировать овис. Анализы будут завтра — там и решим, что предпринять. В ближайшие несколько часов вашей подруге не угрожает ничего, кроме назойливых расспросов. Пока вы не спросили. Да, её комната рядом с вашими.

* * *

— Сомневаюсь, что есть смысл спрашивать меня о чём-то. — Гви поправил рукав, прикрыв шрамы. За последний час миссис Хейл взяла все известные ему — неизвестные тоже — виды анализов. Разве что кроме спинномозговой жидкости. Он вздрогнул от одной мысли об этом и прислонился поясницей к столешнице.

— Если бы мне показалось, что у тебя есть ответы, ты бы уже просил Вилен о милосердии. — Патриция расхаживала рядом с прибором, похожим на центрифугу. Низкий гул разносился по комнате и неприятно оседал в ушах. — Анализы займут время, но есть более короткий путь. Если ты согласишься.

Таким голосом не произносят предложение — так звучат приказы и распоряжения, не приемлющие пререканий. Холод прошил каждую петлю кишечника, будто внутрь заползла коварная вечная мерзлота.

— Скажу прямо, я не генетик, не врач и не провидица. Не знаю, что с тобой сделали много лет назад, но у меня есть гипотеза. Чтобы её проверить, тебе придётся рискнуть. — Она остановилась напротив лабораторного холодильника. — Я пока не осматривала твою подругу, но и так понятно, что овис вцепился в неё и уже не отпустит. Возможно, ты смог бы подарить ей шанс.

Первый порыв и ощущение лёгкости сменились подозрением. Гви ни секунды не думал, стоит ли помочь Котори, но миссис Хейл сама призналась, что не располагает необходимыми знаниями. Если дать обезьяне печатную машинку, рано или поздно она наберёт роман-эпопею[4]. Стратегия «пальцем в небо» его не привлекала.

— Миссис Хейл…

— Патриция.

— Патриция, Вы просите меня поставить на кон жизнь, имея в руках призрачную гипотезу?

Гви представил их беседу. Патриция скажет, что имеет нечто большее, чем просто гипотезу — надежду, — на что он ответит: «Надежду и веру не стоит путать с глупостью». Довольный мысленным диалогом, он вернулся в реальность, где Патриция немало его удивила.

— Можешь не одобрять мой вариант, но либо ты согласишься, либо Вилен — с моей абсолютной поддержкой — привяжет тебя к кровати и проведёт все мыслимые и немыслимые тесты, потому что — не знаю, в курсе ли ты — на другом континенте гибнут люди, умирает природа и плачет земля. И я не буду прислушиваться к мнению одного человека, если он единственный, кто может помочь решить первый вопрос. — Патриция уступала ему в росте, но сейчас ей как-то удавалось нависать над ним. — Мы будем лечить овис, если это возможно.

— А если нет?

— Умрём, зная, что сделали всё возможное.

Она не стала ждать его реакции: вернулась к холодильнику, извлекла несколько пробирок с бесцветными жидкостями — признаться, Гви сначала решил, что это вода — и, отмерив пипеткой требуемый объём, перенесла один из образцов в стакан, смешав его — теперь точно — с водой.

— Пей. — Вытянутая рука застыла перед носом. Резкий запах впился в слизистую. Гви поморщился, но с места не сдвинулся.

— Что там? — Гви поглядывал на жидкость, она смотрела в ответ.

— Я могу ответить на этот вопрос сейчас. Тогда в случае необходимости противоядие ты не получишь. Или потом, тогда я успею тебе помочь при неблагоприятном исходе. Частично на твой вопрос я ответила. Пей. — Жидкость всколыхнулась и едва не лизнула нос.

— За лучшее будущее. — Гви попытался отшутиться и успокоиться, хотя никакие слова не смягчили бы шипы тревоги внутри.

Терпкая жидкость разлилась по рту и пищеводу, ненадолго украв чувствительность. Мгновенного эффекта не возникло, поэтому тревога слегка втянула когти.

— Conium maculatum, болиголов пятнистый, яд которого раньше использовали для казней[5]. — Патриция произнесла это так, будто не озвучила только что смертный приговор. — Спокойно! Если что, я окажу помощь, но уверена, что права насчёт тебя.

— Вы же сами сказали, что не врач. Значит, и клятву Гиппократа не давали. — Тревога билась в грудной клетке загнанным зверем, настойчиво требуя выхода.

— И тем не менее помогу, если потребуется. Не волнуйся так, иначе мы не заметим реакцию на яд и не успеем начать лечение.

— Вы сказали, что есть противоядие. — Гви почувствовал дурноту, но не был уверен, какова причина: его паника или действие яда.

— Его нет. Для кониина нет противоядия. Лечение симптоматическое, но оно и не потребуется. Эса, принеси, пожалуйста, нашатырь для нашего впечатлительного гостя, — попросила Патриция у заглянувшей в комнату девушки. — Как я скучаю по крысам. — Последнее Гви услышал за секунду до соприкосновения с полом.

* * *

Её раздражала эта формулировка — «коротать время». Коротать время. Не наслаждаться каждой минутой. Не радоваться каждому вздоху и удару сердца. Коротать! У вас перед глазами мир, а вас утомляет время на его исследование. У вас все шансы, все возможности — ладно, пусть не все, но хоть какие-то, — а вы тратите время на сожаления. И ей жаль. Жаль, что она не начала думать так раньше, когда песок времени не ускользал меж пальцев преступно быстро.

Котори обхватила колени, опустив голову. От некоторых вещей не спрятаться, но попробовать стоило. От некоторых вещей не сбежать. Ахиллес никогда не догонит черепаху[6]. Такое возможно в математике, а в реальном мире её, черепаху, вечно настигали, сбивали с ног и освистывали, припорашивая пылью из-под пяток.

Котори на секунду прикрыла глаза, приспустив на мир тёмный занавес. Когда мимолётный мрачный спектакль выпустил её из объятий, рядом слышалось чьё-то дыхание — должно быть, она всё же провалилась в сон. Там мог сидеть кто угодно, но она ожидала увидеть лишь одного человека. Не открывая глаз, действуя на ощупь, она опустила голову на плечо соседа. Даже если это не Адаэль, неловкость она не почувствует. Всё смущение осталось позади: для него нет места, когда время ограничено вполне конкретными рамками. Неловкость — удел тех, кто не думает о времени, о последствиях промедления — для неё это немыслимая роскошь.

— А если бы это оказался не я? — Озорные нотки скрасили вопрос.

— Твоё костлявое плечо я узнаю из тысячи.

Адаэль опустил руку ей на плечо. Когда Котори своей неподвижностью дала понять, что жест приемлем, он приобнял подругу.

Злиться — ещё более напрасная трата времени. Ненависть и раздражительность никому не облегчили жизнь. Она хотела бы распорядиться оставшимся временем так, чтобы в последние секунды не жалеть, чтобы не сетовать на собственную глупость и злопамятность.

— Я устала.

— Я знаю. — Адаэль положил свою голову на её, не перенеся при этом ни капли веса. Кончики его волос назойливо щекотали нос и щёки. Котори фыркнула, сдувая пряди, всё равно приземлившиеся на её лицо. Адаэль беззлобно усмехнулся.

— А я ведь тебе соврала. — Когда плечо под ухом напряглось, она передумала выдерживать театральную паузу. — Я бы поддержала Триумвират в случае борьбы за власть. Несмотря на де Мереля. Хотя крайне удачно, что при любых раскладах я бы оказалась в выигрыше.

— Иначе бы я не предлагал выбирать. — Адаэль всё же убрал волосы за ухо. — Выигрышная при всех исходах ситуация случается редко. Хотелось, чтобы у тебя в жизни наконец так вышло.

— Мог бы и рассказать про Дельца.

— Чтобы ты усердствовала со сделками ещё меньше?

— Чтобы я совсем с ними не усердствовала. Работа мечты.

— Кумовство, значит. — Котори так и не открыла глаза, но слышала, как Адаэль улыбается.

— Кумовства в моей жизни было столько же, сколько и выигрышных раскладов. Иногда приятно побыть баловнем судьбы, не находишь? — Она осторожно нащупала его ладонь. С того вечера под звёздным шатром Адаэль перестал странно реагировать на её прикосновения, отчего на душе становилось одновременно тепло и больно. — Сделаешь меня своим заместителем? Вице-делец. Звучит ведь.

Котори поняла, что плачет только тогда, когда на их сплетённые пальцы упало несколько капель, но даже после этого Адаэль не разнял ладони, а лишь крепче сцепил. Идиллию прервала Лэс, ворвавшись пёстрым ураганом. Тяжело дыша после бега, она прокашляла:

— Мама дала Гви пятёрку самых сильных ядов. — Она набрала воздух в разгорячённые лёгкие. — С ним всё хорошо. Кот, она может тебе помочь.

[1] Заявление Котори отсылает читателя к случаю с убийством жирафа Мариуса.

[2] Муковисцидоз — наследственное заболевание, обусловленное мутацией гена трансмембранного регулятора муковисцидоза и характеризующееся поражением желёз внешней секреции и нарушением функций органов дыхания.

Синдром Марфана — наследственное заболевание из группы патологий соединительной ткани, вызванных мутацией гена, кодирующего фибриллин-1.

Синдром Элерса-Данлоса — группа наследственных дисфункций соединительной ткани, вызванных дефектом в синтезе коллагена.

Болезнь Гоше — лизосомная болезнь накопления, приводящая к отложению глюкоцереброзида в тканях, включая мозг, лёгкие и печень.

[3] Болезнь Шарко-Мари-Тута — наследственная сенсорно-моторная невропатия, характеризующаяся поражением миелиновой оболочки периферических нервов и приводящая к слабости и атрофии мышц, потери чувствительности в конечностях. В том числе может сопровождаться поражениями кишечника.

[4] Гви вспоминает теорему о бесконечных обезьянах, которая легла в основу рассказа «Вавилонская библиотека» Хорхе Луиса Борхеса.

[5] По преданию, именно кониином, ядом, полученным из болиголова, отравили Сократа.

[6] Одна из апорий Зенона Элейского, согласно которой Ахиллес, начиная движение после черепахи, никогда её не догонит. Допустим, Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и находится позади неё на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползёт сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползёт ещё десять шагов, и так далее. Процесс будет продолжаться до бесконечности, Ахиллес так никогда и не догонит черепаху.

Наперегонки

Она выросла в условиях, в которых можно проявлять благородство.

Подставляя лицо утреннему ветру, она неслась по набережной, позволяя копне медных волос развеваться будто диким лианам в тропическом урагане. В корзине небрежно уложенные учебники прыгали на каждом выдающемся булыжнике. А педали… Как скрипели педали, отражая свист в её ушах. Утро пело вместе с ней, и хотелось вторить крику чаек. Единожды она не удержалась и взвыла, скорее как пустынный койот, чем напугала без устали несущихся к горизонту бегунов. «Чокнутая!» — поведал ей поток ветра. «Будто сама такой не была», — хихикнул в ответ другой.

Чуть быстрее. Нужно всегда чуточку быстрее, чтобы обогнать сам ветер, само время. Колёса шипели, руль возмущённо дрожал, но как удержаться, когда небо протягивает заботливые руки? И она отпустила руль, чтобы ответить на объятие.

Нет, она не разбилась, не создала аварийную ситуацию. И сделала так не впервые. Утро звало её каждый день. Ровно в восемь начиналась их извечная гонка со временем. Ничто не могло нарушить славную традицию. Если бы велосипед испустил дух после таких поездок, она бы, конечно, не вышла на тропу на следующий день. Но он никогда не подводил. Натужно скрипел, но ни разу не сдался. Духу железяки можно было позавидовать.

Когда кажется, что всё есть, всё равно чего-то не хватает. Так она любила говорить всем вокруг. Возможно, подцепила в книге. Возможно, придумала сама. Но всегда говорила искренне, хотя сейчас, когда свист заглушал мысли, показалось, что она несправедливо судила о счастье. У неё есть всё, и ей всего хватает. Хотя парочка дополнительных километров в час не помешала бы.

Она завидовала чайкам. Белые углы крыльев насмешливо низко пролетали рядом, едва не касаясь кончиками щёк, будто звали в полёт, на который человек не мог решиться. Если бы они знали, как их нескладная подруга мечтает оторваться от земли! Она дерзко подмигнула ближайшей птице и поклялась бы, что та ответила ухмылкой, достойной искуснейшего актёра.

Рутиной это не стало, хотя повторялось месяцы. Кроме того утра. После него жизнь разделилась на то, что больно помнить из-за исчезнувшего счастья, и то, что помнить приходилось, чтобы выжить. Но тот миг. Она бы в нём осталась. И глазом не моргнув. Из-за чего ещё страннее тот факт, что мыслями она никогда не обращалась к нему, события до трёх часов дня растворились в прошлой жизни, а вести приходилось новую.

Девять часов.

— В ряде стран наблюдается неуклонное снижение лесозаготовок. По расчётам учёных, Вердания ежедневно теряет до тысячи деревьев через отходы производства, что является недопустимым показателем. Для сравнения: Урде удалось снизить данные потери до пятисот деревьев.

— Вы видели их баобабы? Да они же размеров с три наших дерева! — крикнул с последних рядов некто, посчитавший себя эрудированным и в равной степени остроумным.

Стройное шуршание бумаги сменилось шёпотом недоумения. Зря этот гений открыл рот: профессор Хейл терпеть не мог, когда его прерывали. Иностранные учёные редко читали лекции, но делали это с таким достоинством и гордостью, будто в аудитории собрались представители редкого вида фауны, которые по какой-то причине не умнели с годами и отставали в развитии лет так на сто. Впрочем, ошалелые взгляды в конце выступления лишь подтверждали эту догадку.

На глаза упал занавес — это развязался собранный на скорую руку пучок. Она отложила ручку, скрутила волосы в жгут и закрепила на затылке, пронзив карандашом.

— Каковы потери по аналогичному показателю в Скульде? — спросила она, когда молчание затянулось. Не поднимая руку, не ожидая приглашения. Спросила, потому что знала: в этой аудитории взгляд профессора прикован только к ней, единственной, задающей правильные вопросы. Самоуверенно, но почему бы здраво не оценить свои возможности в компании зевающих и вяло держащих ручку студентов.

— Неизвестно. Никакой статистики из Скульда не поступало в течение последних пятнадцати лет, — профессор посерьёзнел. Обычно дружелюбный взгляд и морщинки в уголках глаз сменилось острыми чертами коршуна, заметившего соперника. Или добычу. Она опустила голову, приготовившись молча записывать дальше.

— А нейтральные территории предоставляют данные? — подхватила её соседка, Гайла, в меру любознательная, в меру уверенная, в меру скромная. Всё в меру. Слишком в меру. Какая она на самом деле, не знал никто. Кроме двух исключений. Подруги и сестры.

— Мисс Дунн, Вам прекрасно известно, что на нейтральных территориях не ведутся промышленные действия. К тому же они не обладают достаточным растительным потенциалом.

— Но поставляют ноксу. — На сей раз остроумным гением оказалась она сама. Она не верила в совпадения, в мистику и слухи. И тем не менее нокса пришла из легенд, подтверждалась слухами и загадочными поставками в страны Большой Тройки, о ней шептались на улице, ею объясняли необъяснимое, ею клеймили преступников, когда дела заходили в тупик. Россказни доходили даже до её дома. Можно в них не верить, но единственный способ доказать их ложность — задать прямой вопрос. Вот только кому?

Десять часов.

Озадаченность. Страх. Насмешка. Безразличие. Таков оказался спектр эмоций после её вопроса. Только Гайла в знак немой поддержки опустила руку ей на колено — единственной подруге, которая знала, каково сбежавшей из Скульда девочке среди тех, кто считал её родину другим миром, непознаваемым, а потому опасным.

На курсе не шептались за спиной — Гайле говорили в лицо, что место её семьи за океаном, а здесь они тратят ресурсы, которые им не принадлежат. «Морозный воздух и ледники остались дома. Что ж вы не вернётесь в родные просторы», — только и успевали сказать обидчики за секунду до того, как на них проливалась вода, на стопу, точно в самое чувствительное место, наступал неловкий, проходящий мимо студент, в спину врезалась особа со стопкой книг. Они и не замечали, что каждый раз встречали одно и то же лицо.

— Посидишь сегодня с Нарией? — Гайла водила по тарелке спагетти в попытке сгрести остатки соуса. — Собрание профсоюза. Ты же знаешь…

— …как они ценят представителей других стран. Да, знаю, поэтому задержали социальную стипендию на полгода. От большой любви.

Гайла усмехнулась.

— Так посидишь? Или Совиный дух сегодня не в настроении?

— Совиный дух, может, и не в настроении, но только потому, что ты не зовёшь его по имени.

— Оно и есть. В переводе. Говорят, крик совы живёт даже после смерти птицы.

Она закатила глаза, но улыбку скрыть не смогла.

— Посижу я, посижу. У меня есть для неё история.

Одиннадцать часов.

Если экономика просто не её профиль, то история выбивала почву из-под ног, убеждая в том, что знать и понимать — не одно и то же. Она рассказывала не о прошлом, не о давних сражениях и былых героях. Она прокладывала путь к грядущему: к возможным направлениям развития, неизбежным злодеяниям и чистой добродетели. История огораживала тропу в будущее, отсекая дороги, противоречащие прошлому. У неё не существовало материального воплощения, и тем не менее она являлась рукой, ведущей человека, подобно маленькому ребёнку, вперёд. История обладала силой.

К сожалению, она была бессильна перед историей, поэтому следовала пути, который любезно прочертило для неё прошлое.

— В контексте гипотетического обретения нейтральными территориями суверенитета важен факт возникновения социального слоя, поддерживающего торговлю с соседними странами. — Профессор расхаживал вдоль первых рядов, жестикулируя исключительно в их сторону и полностью игнорируя галёрку. — Дельцы из скопища безымянных отшельников превратились в силу, диктующую правила торговли. Знаю, многие из ваших преподавателей не признают существование дельцов, полагаясь исключительно на белый рынок, но мы с вами продираемся сквозь года, копим знания предков и отчётливо понимаем, что серая и чёрная зоны присутствуют всегда. Это единая система, как свет и тень, как верх и низ, как колесо и спица. Одно порождает саму концепцию другого, а другое отделяет первое от пустоты, небытия.

Двенадцать часов.

Практика в Лага Тек представляла собой нудное занятие. Экскурсия по цехам студентам не полагалась, вместо этого им выделяли подсобку, где каждый день предстояло разбирать завалы древней документации: чертежи, восходящие к изобретению колеса, накладные на офисную мебель, опись филиалов.

Отсеивая пожелтевшие листы пятидесятилетней давности, она размышляла, какое неверное решение привело её сюда. Голова болела, спина ныла, руки немели от пересчёта страниц. Откладывая очередной лист с рядовым списком в стопку макулатуры, она обратила внимание на светлый кончик, выбивающийся из-под кипы бумаг — кто-то вложил в папку более свежие документы. В смете значились расходы на перспективный проект — прикреплённое восторженное письмо красноречиво заявляло, что исследование идёт успешно, — получающий мощное финансирование с чередой нулей после значимой цифры. Следующей шла карта с нанесёнными метками: четыре в Урде, три в Вердании и одна на нейтральных территориях, в Мулосе, единственном крупном городе, где и обосновались дельцы.

Штат сотрудников ограничивался четырьмя именами. Четыре безликих незнакомца. Если бы не одна фамилия — Хейл. Бесспорно, распространённость фамилии не подлежала сомнению, но проскочившая со скоростью электрона мысль привела в движение опасные механизмы размышления, переваривания идеи. По чётким указаниям уставшего от жизни секретаря, надлежало утилизировать все документы старше десяти лет. Так она и поступила, спрятав список персонала в карман рюкзака.

Остальные листы представляли собой анализ эффективности, состоящий из бесконечного полотна чисел, ничего не объясняющих непосвящённому человеку. Страницы с деталями самого исследования не нашлись ни в этой стопке, ни в других. Вероятно, крупица информации оказалась в списанных документах по чистой случайности.

Час.

Когда в одном конце города звонит телефон, это не сулит ничего хорошего. Она бы решила именно так, если бы знала, что стала причиной суеты вокруг этого конкретного звонка.

Сидя в кресле, вокруг которого вращался остальной мир, обладатель пухлой руки снял трубку. Его день начался с того, что собака принесла под дверь подгнившую крысу, источающую нехарактерный для смерти аромат. Он бы оставил это обстоятельство без внимания, если бы после инцидента его любимый терьер не забился в конвульсиях, а анализы не обнаружили высокое содержание в организме токсина, чей состав не соответствовал ни одному перечню известных ядов. Кроме одного. Далёкого и непредсказуемого.

— Мне нужны оба. Завтра. Эта маленькая шалость Риша отодвинула работу на годы. Теперь выиграет тот, кто найдёт не яд, а противоядие. В сложившейся ситуации. — Басистый голос недовольно сипел.

— У вас было двадцать лет на это. Куда ушли деньги совета? — Не менее раздражённый собеседник встретил день ничуть не лучше, поскольку разбирал отчёты и сметы, поступившие от любителя терьеров.

— Вы сами знаете: многие сбежали, другие отказывались. Сроки поджимают — нужны лучшие.

— Вы столько лет не могли их уговорить. Каков план?

— Схватим девчонку.

Два часа.

Нария терпеливо ждала на ковре, привалившись спиной к дивану. С некоторых пор это превратилось в традицию и истории девочка слушала только в таком положении, вооружившись чашкой какао. Только последнего и не доставало в общей картине. Лавируя между мебелью, удерживая поднос с двумя дымящимися чашками и прижимая потрёпанную книгу локтем, она улыбалась. Улыбалась Нарии. Улыбалась их укромному уголку за диваном. Улыбалась сегодняшнему дню, который походил на череду таких же, но всё равно казался особенным.

Протянув горячую чашку ручкой вперёд, она раскрыла книгу на месте, отмеченном закладкой. Девочка фыркнула.

— Тебе ещё не надоело читать про Трибу? Все их рассказы такие… Хм, приторные! Как какао с пятью ложками сахара. Вкусно, но долго терпеть это невозможно.

Нария хихикнула, покрутив в руках чашку и едва не окунув медальон в коричневую смесь.

— Скучно, значит, — ухмыльнулась она.

— Почему мы читаем только «Пророческие рассказы»? Как же другие истории? Их нет? — не унималась девочка.

Она заправила выбившиеся тёмные пряди Нарии за ухо и поправила медальон, пока ни то, ни другое не оказалось пропитанным какао.

— Конечно, есть. Все рассказывают истории. Каждый день. Разница лишь в том, кто выступает вечным напарником героя, главным злодеем и какой является мораль.

Нария с серьёзным видом обвела комнату взглядом, представляя все декорации своей истории.

— Вы с Гай — мои напарники. А кто же тогда мой главный злодей? — спросила она тоном королевы, объясняющей подданному причины своего величия.

— Его нет. Чтобы заслужить врага, нужно сделать что-то плохое. — Она ущипнула Нарию за нос. — Как я сейчас.

— Нечестно! Ты не можешь быть и напарником, и злодеем.

Она отставила всё ещё горячую чашку и спросила:

— Чему нас учат сказки?

— Что мы сами создаём себе трудности, — с довольным видом произнесла Нария.

— Проницательно. Чему ещё?

— Что всегда найдётся друг, который поможет справиться с испытанием, — чуть задумавшись, добавила девочка.

— Тоже верно, но я хотела сказать, что иногда тот, кого мы считаем другом, может им и не являться. Злодей бывает не всегда однозначен. Знаешь, какой злодей страшнее всего?

Нария энергично покачала головой.

— Который хочет сделать что-то правильное. Именно его злодеяния раскрываются, когда уже слишком поздно.

Она наклонилась и поцеловала девочку в лоб.

— Пей какао. Уже остыло.

Три часа.

Нария ожидаемо засопела, как только достигла дна чашки. Растянувшись у неё на коленях, девочка бормотала что-то сквозь сон, сжимая одной рукой серебряную цепочку. Гайла рассказывала: та досталась от матери, когда сёстры бежали из Скульда. Она всегда представляла медальон осколком нетающего льда, который обжигал руки при каждом прикосновении. Нечто враждебное. Нечто чужое. Нечто из другого мира. Нарии же он помогал уснуть, связывая её призрачной нитью с матерью. Не зря медальон прославлял Литу, связывающую святую. «Куда бы ты ни отправился, тебя всегда найдут», — перевела ей как-то Нария одну из строчек, выгравированных на поверхности каплевидного кулона, висящего на одной цепочке с медальоном.

— Где бы ты ни оказалась, мы с Литой всегда тебя отыщем, — прошептала она на ухо девочке, когда та нахмурилась во сне.

Конечно, у неё имелись родные, но никто ведь не ограничивал привязанность только одной семьёй. Так Гай и Нария стали её вторым домом, островком в сердце, которое они часто называли необъятным.

Она потянулась и размяла затёкшие кисти. Из кухни струился слабый яблочный запах, откуда-то ей знакомый. В голове возникло, а затем мгновенно растаяло детское воспоминание. Через минуту она, по-кошачьи вытянувшись рядом с Нарией, погрузилась в сновидения[1].

В тот же день. Возможно, нет.

Сон прервался так же легко, как и укутал. Разница состояла лишь в том, что под боком не оказалось Нарии, а рёбра упирались в пружины матраса. Ослепляюще белая комната давила со всех сторон. Начищенный шахматный кафель блестел, как стёртые до гладкости памятники, приносящие удачу.

Она перевернулась на спину, отчего по мышцам пробежал спазм. Видимо, от долгого нахождения в неудобной позе. Кровать скрипнула так, что уже не было нужды притворяться спящей, когда в комнату заглянула любопытная голова.

— Мисс…— Голова опустилась к планшету в руках её обладателя. Пролистав несколько страниц и сокрушённо выдохнув, женский голос продолжил: — Проснулись. Хорошо. Скоро ужин.

Ясно. Значит, всё тот же день. Или же она проспала добрых двадцать четыре часа. Или сорок восемь. Или семьдесят два. Или… Хватит. Бесполезное занятие.

— Где Нария? — спросила она сорванным голосом, будто кричала все эти часы без сознания.

Голова похлопала глазами.

— Мисс Дунн-младшая отдыхает в своей комнате.

В её голове созревал вихрь вопросов. Настоящий смерч. Но задала она лишь один, поскольку разум смутно находил черты реальности, хотя всё вокруг однозначно являлось реальным.

— Зачем мы здесь?

Постучав по планшету, голова удалилась вместе с телом. А могла без? Эту мысль она додумывать не стала.

Отвернувшись к стене, она принялась выводить узоры на штукатурке. Скоро ноготь сломался, палец засаднило. Тогда она взялась за разрушение кровати, начав с пружин.

То же место. Другое время.

Пальцы стёрлись в кровь за время, что она старательно разгибала неподатливые пружины. Возможно, существовал простой способ, но его она не знала. Никто не готовил её к тому, что однажды, рассказав сестре Гай сказку, она будет отбиваться от незнакомцев в окружении белоснежных стен. Нет, такой курс не входил в её программу. Зря.

Разорвав простыню и закрепив на особенно кровоточащих ранах импровизированную повязку, она вновь повернулась к стене, зажав покорёженную пружину в дрожащей ладони. Ткань быстро пропиталась алыми пятнами, но мгновение спустя и вся комната погрузилась в красное марево. Белый электрический свет сменился аварийными огнями, следом заверещала сирена. Суетливый топот за дверью подсказывал, что по ту сторону отнюдь не учебная тревога.

В проёме появилась новая голова.

— Пойдёмте с нами.

Она спрятала пружину в запах пиджака и опустила перевязанные руки в карманы. Стоило прежде узнать, в каком направлении двинется её конвой.

Из комнаты напротив вывели Нарию, сразу же бросившуюся в её объятия. Их сопровождение не возражало. Похоже, нечто другое заботило их куда больше.

За спиной хлопали двери, раздавались те же вопросы, что беспокоили и её. Что происходит? Куда их ведут? Где их родные? Она крепче прижала Нарию к себе и заставила ноги идти синхронно с их окружением.

Лабиринт коридоров закончился открытой дверью автобуса, перед которой выстроилась очередь из таких же напуганных людей.

— Вас временно разместят в лагере близ границы. — Говорящий не добавил, что это место предназначалось для бездомных, отщепенцев и мелких преступников. Хотя кормили там, по слухам, неплохо. Одна — крайне сомнительная — радость. — Когда ситуация стабилизируется, вас вернут сюда. Пока же нам нужны койки.

Она недоумевала. Если они с Нарией стали жертвами похищения, то почему же теперь их отсылают на границу, откуда, вероятно, им уже не вернуться. Чей-то продуманный план отдавал либо фальшью, либо некомпетентностью.

Заняв место, она положила сжавшуюся от страха Нарию на колени и тихо запела колыбельную, пока автобус мерно качался в такт её мелодии.

Лагерь близ границы. Несколько часов спустя.

Лагерь как лагерь. Не детский рай, конечно, но и не каторга. Ряды одинаковых мобильных домов пыльного цвета перетекали в несколько рукавов палаточного городка. Стоящий шум разоблачал численность населения — на небольшой площади ютились тысячи человек. Причины, по которым каждый здесь оказался, не волновали администрацию — пёстрая толпа единой массой передвигалась в стенах лагеря.

Из автобуса она вышла со спящей Нарией на руках, держась за неё как за последний осколок привычного, нормального. Будто обе они застряли в кошмаре, который вот-вот рассеется. Как долго выходят из снов? Кажется, вечность и ещё немного.

Им выделили двухместную палатку у походного душа, обустроенного под хрупкими ветвями яблони. Нежно-белые цветы смотрелись нелепо и чужеродно — подлинная красота в окружении отчаянной толпы.

Оставив девочку внутри, она вышла, остановившись у входа в палатку, точно недремлющий страж. Воздух имел сладковатый привкус, оседающий на нёбе и языке. Проведя рукой по лбу, она осознала, что нездорово потеет. Свалявшаяся от влаги пыль окрасила руку в серовато-коричневую пасту. Тревога внутри дремала, тихо скребла заточенными когтями во сне, нетерпеливо ожидая пробуждения. Скоро. Очень скоро.

Мимо проплыл мужчина, нагруженный не в меру растолстевшей торбой, выданной комендантом, — за такой же предстояло сходить и ей.

— Простите! Да, вы. Не знаете, что происходит? — Её голос упал в диапазон жалких нот.

Незнакомец опасливо огляделся, оценивая каждый метр открытой площади будто загнанный зверь.

— Вы тоже здесь по чистой случайности? — заговорщицки прошептал он. — Вут. — Протянутая рука ритмично раскачивалась от невидимого потока ветра — или тревоги. Ледяные пальцы впились в пястные кости, но быстро разжались. — У вас горячая ладонь. Нет температуры?

Она провела по щекам, легко коснулась лба и не стала усугублять знакомство.

— Отлично себя чувствую. В сложившейся ситуации. — С учётом той же щекотливой ситуации своим именем она не хотела представляться. Первым, что пришло в голову, было: — Забуни. Приятно.

— Как в сказке? Занятно. — Вут недоверчиво склонил голову и окинул её внимательным взглядом. — Вы одна?

— С сестрой.

Видимо, ложь вышла убедительной, потому что он чуть расслабил плечи и едва не выронил скарб.

— Я с сыном. Так вы не знаете об утечке?

— Утечке чего?

— Пока непонятно. Из какой-то лаборатории вырвалось нечто опасное.

— В Вердании?

— Не говорят. Кто-то считает, что Скульд. Кто-то твердит про Урду. Кто-то настаивает на нас.

— Поэтому тревога? Много пострадавших?

Вут медленно провёл по волосам, собирая пальцами осевшие листья.

— Судя по развёрнутым мероприятиям, много.

Неужели события развивались худшим образом, раз их вывезли на границу? Изолированный лагерь, упирающийся одной стеной в пустынные земли, ничейные просторы. Слабое солнце осветило пыльный горизонт, где притаилась жизнь. Вопреки законам. Вопреки условиям. За кромкой рыжеватых скал спал отдельный мир со своими правилами. По другую сторону пели шестерёнки и ждали похитители. Сверху нависала угроза утечки неизвестного вещества. Куда бы она ни двинулась, ошибётся. Какое бы решение ни приняла, проиграет. Лучший расклад — это тот, где невозможно сделать заведомо плохой выбор, ведь все варианты одинаково удручающие. Стоя перед неизвестностью, которую нельзя контролировать, и раскачиваясь маятником между знакомым и незнакомым злом, она заставила историю пойти тем путём, о котором сама не подозревала.

— Попробуем выбраться из лагеря на закате.

Солнце поглаживало крыши.

Настроение в лагере сменилось с откровенного непонимания на ядовитый ропот. Жители, отравленные шёпотом новоприбывших, обращались к охранникам, требовали объяснений от коменданта, но раз за разом сталкивались лишь с громогласным: «Закройте рты. Дайте подумать». Ветры неуверенности окружали каждого: комендант часами расхаживал в кабинете, охранники переглядывались и туманно отвечали на вопросы о происходящем за рабицей, люди сбивались в стаи и дрейфовали по лагерю в поисках союзников. Зрело опасное неведение — в озере бензина плавали отъявленные курильщики.

Нария выкарабкалась из сна с тяжёлым выдохом, напоминающим вой.

— Где мы? — Основную влагу с лица впитала подушка, лишь ресницы слиплись от безостановочных слёз.

— На границе с нейтральными территориями.

— Когда мы поедем домой? Гайла, должно быть, уже вернулась и страшно волнуется.

Как она могла сказать девочке, что скоро им предстоит пересечь враждебную пустыню? Что придётся искать средства, чтобы послать сестре весточку? Что домой вернуться нельзя?

— Мы уйдём из лагеря меньше чем через час. Один доброжелательный мужчина поможет нам сделать крюк по нейтральным территориям и вернуться домой. — Ложь ощущалась горечью на языке, зубы упрямо ныли.

Нария держала её в цепях своего взгляда. Небесная синева глаз проникала внутрь, заключала тело в оковы детской надежды. Впоследствии она поняла, что этот самый взгляд стал худшим за всю её недолгую жизнь. Доверие, с которым девочка изучала её лицо, сталкивалось с необходимостью обмана. Ключевая вода вливалась в баррели нефти — они не смешивались, но вода оказывалась бесповоротно испорчена.

Губы Нарии робко растянулись в улыбке, а она почувствовала себя нематериальной, неживой, высеченной из породы и снабжённой рычагами для движения конечностей. Спрыгнув с кровати и промокнув глаза тонким походным одеялом, девочка распустила растрепавшуюся косу и принялась заново собирать волосы, ловко перебирая пальцами.

— Когда выдвигаемся?

Её взгляд упал на бронзовую полосу света, прорвавшуюся сквозь створки.

— Через полчаса, — скрипнул её голос механически.

Когда закончилось неведение.

На поверку оказалось, что верданцы не так уж и хладнокровны, как сами хвалились. Горячие головы встречались везде, всегда и не зависели от пола и возраста. Спички из осины, тополя и липы пылали одинаково хорошо. Конечно, секвойя и эвкалипт не горели с тем же рвением, но ведь и четвёрка будущих беглецов устремилась к забору на востоке, а не окружала вместе с остальными административное здание.

До безумия простой план решили претворить в жизнь, когда охрана соберётся у коттеджа коменданта. Существовал риск, что искры не зайдутся пламенем, но на помощь пришла мудрость давно оставившей мир богини Афины, чьей спутницей была проницательная сова.

Предварительно изучив собравшиеся группы, она выбрала оптимальную стратегию для привлечения внимания каждой. В крепкий союз нескольких семей с детьми она ворвалась с наслаивающимися дорожками слёз на щеках и спутанными волосами, перекрывая вздохи женщин зычными всхлипами о некоем охраннике, посягнувшем на её честь, чем подсказала семейным мужчинам провести разъяснительную беседу с местным органом власти. Насколько смогла, вызывающе покачивая бёдрами, она влилась в компанию воришек, сетуя на то, что новоприбывшие пользуются большими привилегиями, хотя точно так же заслужили здесь оказаться. Пробивавшаяся через ряды потерянных новеньких — таких же, как она сама — девушка с аккуратно убранными волосами, в чистом — насколько удалось это реализовать — пиджаке и со свежими повязками на руках напоминала её утреннюю версию, уверенную, целеустремлённую, какой она больше себя не ощущала, нервно сжимая до боли кулаки.

— Есть новости о том, когда нас наконец выпустят из… этого? — Она скривилась, обозревая болезненно бесцветные домики.

— Возмутительно! Я пришла на обследование, а они поволокли меня в автобус и бросили в этом гадюшнике, — рявкнула женщина, едва удерживавшая равновесие, впившись алыми шпильками в слои древней грязи.

Мужчина постарше примирительно похлопал её по руке.

— Они делают всё, что могут. Вы же сами слышали об утечке.

— Да они придумали эту чушь, чтобы удержать нас! — взвыла соседка в больничном халате. — У меня ни вещей, ни денег. Дети с ума сходят, наверное.

Какой бы крепкой она ни была, с каждым часом её одолевал жар, мышцы дрожали от лихорадки, гнусно расползающейся по телу.

— Милая, посмотрите на себя! Вы же совсем бледная, — сокрушалась обладательница шпилек. — Присядьте на… Э-э. — Пауза затянулась, когда женщина не смогла найти ничего лучше, чем усадить больную на клочке редкой травы.

— Видите? Людям становится плохо! Утечка реальна, — напирал мужчина.

— Или нас травят здесь! — вскрикнул «больничный халат». — С меня хватит! Где чёртов комендант? Можете стоять тут, пока не зайдётесь кровавой рвотой, а я собираюсь домой.

Удалявшаяся группа не заметила, как на бледном лице дрогнули обескровленные губы, образовав ухмылку.

Поскольку лагерь не задумывался как место заключения, рабицу не снабдили ни колючей проволокой, ни пущенным по жилам током. Когда возгласы жителей преодолели намеченную ими планку, четвёрка принялась продвигаться вдоль забора, отыскивая скрытое от глаз место.

За шпалерой из грузной ивы она поддерживала Нарию, неловкими пальцами цепляющуюся за ячейки забора. Рядом Вут подсадил сына, едва не перебросив того через ограду, но вовремя придержал его за ногу.

Сплетая их пальцы сквозь решётку, Нария осторожно спускалась на нейтральные территории. Когда её ступни коснулись земли, подняв пылевое облако, слабо гнущаяся нога по другую сторону встала в ячейку.

— Стоять! — раздался сзади голос с аккомпанементом в виде щелчка затвора.

Брань вышла тихой и невнятной.

— Повернитесь!

Она и Вут встали ровно так, чтобы загородить своим телом детей. Если охранник не заметит беглецов по ту сторону, им хватит времени, чтобы укрыться. Что они будут делать одни — не тот вопрос, который задаёшь себе, сражаясь с температурой и пытаясь удержаться на ногах.

— Что вы здесь вытворяете? — Вообще-то довольно очевидно. Даже для лихорадочного больного. — Вернуться в палатки!

— Молодой человек, говорите потише, моей жене нездоровится. — Неожиданно Вут вышел вперёд, прикрывая её.

Дрожащее ружьё угрожающе незнакомого вида — что-то из недавних смертоносных разработок — упёрлось ему в грудь. Охранник наклонился вправо, оценивая лицо больной «жены». Нахмурившись, он отступил на шаг, картинно пряча лицо в воротнике и не следя за тем, куда направлено дуло.

Вут занёс руку за спину и медленно начал сгибать палец за пальцем, отсчитывая время до побега. Она вдохнула поглубже, старясь почувствовать оставшиеся силы и направить их в слабые ноги. Немного удачи, и она перемахнёт через забор в три стройных движения.

— Идите со мной, отведу вас к доктору.

В этот момент песок в часах закончился, мизинец захлопнул коробку вероятностей, оставив только один вариант развития событий.

Вут бросился на охранника. Ветер качнул сетку. Раздался крик детей. Последовал выстрел. Но три движения она совершила. Схватив в охапку обоих, она устремилась в пустыню, когда ветер принёс всхлип и булькающий звук, смешавшиеся с коротким «Спаси его».

Когда-то на прямой времени.

Здесь ей не место. Мир может расколоться, но она не станет здесь своей. Что-то внутри разорвалось и осталось там, далеко, за границей пустыни, за бездушным горизонтом; там, где тонуло солнце, где жили мечты; там, где были живы они. Её путеводные звёзды горели там. Шуршание песка звало её голосами родных, их образы виделись ей вместо миражей. Перебирая пальцами цепочку, она отвечала воспоминаниям в голове: «Это последний раз, и я смогу вернуться домой».

Одно серебро осело в кармане, второе она уронила на плечи[2]. Впереди ждал долгий день, и начнётся он с изучения материалов по деревообработке.

[1] Запах показался ей знакомым, поскольку в детские газовые наркозные смеси часто добавляют приятные ароматизаторы.

[2] Стоит наконец уточнить, каков настоящий цвет волос Котори. Конечно, они не были белыми и тем более серебристым. Ближе всех к истинному оттенку оказался Адаэль, назвав пряди льняными и миндальными. Таким образом, цвет её волос — пепельный блонд.

Глава 16. Адаэль. Sine spe

«Настоящее чудо не только блестит в лучах солнца, но и сияет в самую тёмную ночь», — прочёл он однажды в «Рассказах». И не поверил. Даже в семь лет он не надеялся на чудо, тем более такое, которое не требовало труда, сноровки, выдержки или знаний. Такое чудо обитало в сказках, но никогда не навещало реальность. Парадокс чуда занимал его всё больше с каждым вдохом морозного воздуха, навевающего воспоминания о приключенческих книгах.

Вновь оказавшись в конференц-зале, Адаэль неустанно высматривал сестру и тень её присутствия. Когда сбоку мелькнул чей-то образ, он ожидал услышать шутливые нотации Сомни, но раздалось лишь строгое требование Лэс: «Хватит так подозрительно озираться, иначе возьмутся ещё и за твоё лечение». «Зануда», — хотел ответить Адаэль, но, поймав взгляд Котори, понял, что она именно это и сказала бы.

Патриция устроила им небольшую лекцию с последующим перемещением в лабораторию для демонстрации. Расставив перед бодрым священником — такой румянец воодушевления Адаэль видел у него впервые — сосуды с на первый взгляд одинаковой бесцветной жидкостью, Патриция сопроводила каждый глоток информацией о содержимом. О некоторых ядах Адаэль слышал, о некоторых не подозревал. Рука своевольно сползла к черепку.

— Вы уверены, что смешивать яды — хорошая идея? — Он не претендовал на звание знатока ядов, но затея виделась несколько безрассудной.

— Всё в порядке, — заверил Гви. — Это мой пятый подход.

— Мама! — вспылила Лэс. От Адаэля не укрылось, что урданка впервые обратилась к миссис Хейл в фамильярной манере.

— Я сам согласился, — попытался успокоить её Гви. Испепеляющий взгляд, брошенный Лэс на мать, говорил о его провале.

—Это, конечно, всё здорово. — Котори безотрывно следила, как Гви опускает на столешницу пустые сосуды. — Но чем это поможет мне? И миллионам человек с овисом.

Патриция едва ли нуждалась в защитнике, но её попытку объяснить пресекла Лэс.

— Если поймём, как скульданцам удалось реализовать задумку, сможем попробовать на других.

— Вопрос не в этом. Если всё так просто, вы не думаете, что Скульд применил бы технологию на всех, раз устойчивость к ядам так легко привить? Я видела умирающих от овиса скульданцев. Уверена, они попадались и остальным. — Котори смерила взглядом Гви, опускающего последний сосуд, где, по заверениям миссис Хейл, находился аконит. — Ценю ваш оптимизм, но ложная надежда хуже безжалостного наказания. Лэс, тебе так же, как и мне, известно, сколько займут испытания, если вам удастся найти решение. Не хочу быть грубой, но к этому моменту я успею разложиться.

По лаборатории проскользнул непрошеный холодок. Адаэль мог отрицать реальность, но от этого она не становилась менее очевидной. Его раздирало противоречивое чувство: всё казалось потерянным, но надежда упорно продолжала искрить нежно-вересковыми огоньками. Он вспомнил, как шуршали розово-фиолетовые острова кустарника на первом зимнем ветру, как мерно раскачивались ветвистые стебли, как сёстры, заливаясь смехом и зазывая подруг, плели лиловые короны. Про заросли всех оттенков фиолетового слагали легенды, а старшие поколения временами баловали все кварталы вересковым мёдом[1].

Пока Адаэль погружался в лавандово-вишнёвое марево воспоминаний, миссис Хейл покинула комнату, оставив их в тишине вакуума. Лэс внимательно следила за Гви, периодически посматривая на часы. Котори с любопытством заглядывала во внутренности разнообразных приборов: Скульд умел удивлять на этом поприще.

Озадаченное лицо Патриции привлекло всеобщее внимание. В вытянутых руках, подальше от туловища, она несла деревянную коробку, исчерченную неглубоким рисунком завитков и лоз. Знакомый орнамент накрыл Адаэля волной воспоминаний, но прежде чем он успел погрузиться в пучину памяти, хранящую его связь со смутно знакомым предметом, вперёд выступила Лэс.

— Что это?

— Обратного адреса нет. — Патриция наклонилась, чтобы осмотреть стенки с относительно безопасного расстояния. — Охрана проверила: внутри ничего металлического. Быстрые тесты на патогены тоже чисты.

Переведя взгляд с нахмурившихся льняных бровей на бешеные ржавые глаза, Адаэль осознал, что оба скульданца — он ненавидел применять это слово к ней — держат в уме именно его, Адаэля. Что они поняли, о чём не догадался он?

— Патриция, не открывайте, — проблеял Гви.

— Вряд ли будет хуже. Поднимите уже проклятую крышку! — огрызнулся Адаэль, чувствуя, что он один до конца не постиг значение посылки.

Напряжение учёной сменилось искренним замешательством, когда из коробки показался коричневый обод, поддетый ручкой. Не обод. Корона. Тот самый изящный венец с переплетением плюща и крыльями в навершии, который он видел на лесопилке в руках Дефта. Венчал шедевр молочно-белый, переливающийся робкими цветами опал. Другой ручкой Патриция отвела в сторону свисающую с короны записку, силясь разобрать кривые буквы, но взгляд Адаэля был прикован к единственному человеку, сияющему в ласковых лучах подобно этому минералу.

— «Для твоей подруги», — прочла старшая Хейл, чей свинцовый вздох заставил его шагнуть через комнату к Котори. — С деревом что-то не так.

Указав Лэс на рулон восковой плёнки, Патриция опустила корону на стол, как только дочь закончила подготовку поверхности.

— Это ещё что? — вскрикнула урданка, отшатываясь.

Котори наклонилась вперёд, изучая находку. Адаэль потянулся за ней, чуть загораживая её плечом, когда они нависли над столешницей. По светло-жёлтому обрезу лениво двигались крошечные белые запятые, расползаясь от венца лучами во все стороны.

— Короед-типограф, — выдохнула Патриция, подцепляя дерево пинцетом. — Опасный древесный паразит.

Сосредоточенный взгляд Адаэля упал на корону, чьи черты смазались, а узор повредился, будучи испещрённым тонкими полутуннелями, по которым, вероятно, продвигались личинки.

— Их полная коробка, — раздался сбоку голос священника.

— Чем это грозит? — еле слышно спросила Лэс, не приближаясь к столу.

— Если заражение ограничивается этой комнатой, то ничем, — сказала Патриция, всматриваясь в повреждения короны.

— А если нет? — хрипло отозвалась Котори. — Если паразит попадёт на лесопилку, а оттуда в разные страны?

Адаэлю хватило секунды, чтобы мысль пронеслась через минувшие дни: его кратковременное рабство, недавняя сделка Котори по дереву и нехватка — пока только в Мулосе — фильтров, наполнение которых делалось из целлюлозного волокна. Её посетила та же мысль, когда светло-серые глаза всмотрелись в его бушующий океан.

— И как быстро он распространится?

* * *

Лэс казалось, что экологические катастрофы имеют тенденцию заканчиваться или хотя бы не случаться настолько часто, но перед ней, вяло шевеля неповоротливым телом, копошился ворох личинок, сулящих гибель всему древесному миру, а за ним и производству, и выживанию. Конечно, если она с матерью не придумает экстренный способ нейтрализовать вред хоми. Не исключено, что древесная промышленность не оправится никогда, но люди получат драгоценное время на подготовку и решение уже новой проблемы. А вот старые пока продолжали копиться кучей макулатуры.

Больше всего Лэс беспокоила продуманность, с которой некий Дефт подошёл к работе. Посылку, несомненно, адресовали Котори, хотя с парнем на лесопилке они не встречались. Дефт точно знал, что дельцы не просто знакомы, но и близки. И напоследок он откуда-то вырвал информацию об их пребывании в Скульде.

Лэс опустила голову на крепко сжатые кулаки и вздохнула. Вопросы даже не помещались на один лист её мысленного дневника. Склизкое чувство, что кто-то знает все ответы, но умалчивает о них, отравляло изнутри. Единственный вывод, который она в меру своей компетентности могла сделать, касался сообщников — Дефт работал не один. Котори изложила историю поставки крупной партии дерева, в которой возникло имя Сала Гродера, одного из их знакомых времён Кирказона, члена Совета Троссá. Лэс перебирала лица. Одни отвечали за ситуацию с хоми — Магри, Риш, Вакен, её мать. Другие портили им жизнь по иным причинам — Батас, де Мерель. Кто-то руководствовался неизвестной мотивацией — Дефт, Гродер. Последних, похоже, вела конкретная цель — месть. И Лэс не была уверена, что касалась эта месть исключительно Котори или Адаэля. Решиться на шаг с короедом мог лишь тот, кто перепробовал все другие варианты. В мире хватало язв, эта месть не просто обратится новой раной, она разорвёт организм. Отложенная жестокость, медленная гибель. Хоми приобрёл серьёзного конкурента, и, если его история планомерно распутывалась, оставляя редкие узлы, ситуация с деревом распалялась неукротимым огнём.

У любого хаоса есть намеченная траектория — странный аттрактор, многообразие неустойчивых путей для хаотической системы. Можно видеть в движении лишь бессвязность, но и хаос подчиняется законам, следует определённой логике, сложной, но вполне реальной. Её только нужно найти.

Лэс отыскала удалённую комнату с видом на четыре серые стены. Где ни сядь, пейзаж одинаковый. Так ей всегда легче думалось. Когда окружение давит своей скудностью, воздушные замки и планы строятся в разы эффективнее. В темноте иногда можно ещё и вздремнуть — полезно для особенно изматывающих размышлений.

Когда сбоку скрипнула дверь, она смирилась с тем, что найти её мог только один человек. Тот самый, который знал её привычки ничуть не хуже её самой.

— Он ведь собирал вырезки газет, проверил каждый сайт, переговорил с друзьями друзей — дёрнул за все возможные нити, чтобы найти тебя. А сколько усилий требовалось, чтобы ты послала одно короткое письмо?

Неожиданная посетительница её укромного уголка опустилась рядом, выдержав дистанцию, за что Лэс мысленно её поблагодарила. Ещё одним неописуемо прекрасным преимуществом темноты являлась невозможность рассмотреть собеседника, и это нравилось Лэс куда больше, чем возможность переспать с идеей.

— Первые пару лет я писала. — Лэс не помнила голос матери и теперь заново знакомилась с интонациями, которые должны восприниматься интуитивно. — До Хэнка, скорее всего, доходили те письма. Правда, в несколько изменённом виде. Вилен перехватывала всю корреспонденцию и раз за разом просила не рисковать нашей работой и жизнями. Никто не слушал, разумеется. Нельзя заставить бросить всё, поставив перед фактом, что так нужно. — Что-то в словах матери беспокоило Лэс. Не их содержание, нечто иное. — Тогда она начала рассылать письма, предварительно замочив их на наших глазах в отбеливателе до такой степени, что не оставалось ни следа букв. А письма она подписывала: «От ваших почивших родственников». Иногда Вилен прибегала и к худшим формулировкам, поэтому мы прекратили мучить наши семьи. — Только сейчас Лэс осознала, что не видела цвета её слов. Буквы не переливались, не блестели, не прижимались пёстрыми боками друг к другу. Испуг. Больше всего это походило на испуг. Обыкновенные чёрные буквы, вязь закорючек на белом полотне.

Злость на себя впилась в сердце когтями. Она думала о себе и только всё время, что плелась по пустыне, маршировала по городам и пересекала океан. Всего лишь о себе. Врала, что стремилась узнать об утечке, грезила спасти человечество, но шла с одной целью — узнать что-то о матери. И если та окажется жива, излить накопленную за годы ярость. Лэс хотела злиться, желала найти причину, объект. Злиться всегда проще, чем прощать, мириться, пытаться понять. Её мать все эти годы думала о дочери и муже. Лэс мучил вопрос, не хватало ли ей возраста, опыта или ума. Что из перечисленного помогало почувствовать другого человека? Она могла видеть цвета, но сейчас мечтала научиться читать мысли, касаться эмоций, познавать намерения. Лэс рассуждала по-детски, обижалась как подросток, но тщательно изображала взрослость. Возможно, мать не так уж сильно опоздала с её воспитанием.

— Знаешь, я ведь до сих пор чувствую себя ребёнком, — словно, прочитав мысли Лэс, прошептала темнота справа. — Каждый день тону в детском бессилии. Держусь только потому, что со мной в одной связке другие люди. Я не хочу погрузиться на дно, да и они не стремятся умереть, поэтому вместе боремся за жизнь. Если ты не захочешь плескаться в этом бескрайнем океане всевозможных проблем и испытаний, я это приму. У тебя свои балласты и свои спасательные жилеты. Ты уже держишься на плаву, и я горжусь тобой.

Когда Лэс опустила голову на колени матери, их общие слёзы рассеяли темноту комнаты и наполнили пустое помещение смыслом. И впервые со дня избиения на заднем дворе школы слёзы приобрели цвет. И впервые Лэс не знала, как его назвать.

* * *

Святым и божествам всё равно, веришь ты в них или нет. Либо они существуют, либо мы одни в бескрайнем космосе — помощи ждать не от кого. Он считал такую позицию циничной, но всё равно её придерживался. Гви старался верить, несмотря на то что жизнь раз за разом подбрасывала ему поводы передумать. Его вера казалась упорным нежеланием признавать скребущее душу одиночество во Вселенной, отсутствие смысла — космическую игру без цели.

Жизнь привела его в точку, откуда дальнейший путь прокладывался сияющей золотистой тропой. Он мог кого-то спасти! Гви и раньше пытался, но никогда полностью не верил в духовное спасение. Для священника ему не хватало веры. Для статуса хорошего человека — достойных поступков. Для смелых решений — стержня.

Гви отвлёкся от изучения голографической карты. Модель идеально демонстрировала движение ветров и течений, рассказывая, как именно хоми отвоёвывал мир два десятилетия. Яд накапливался в растениях, поглощался животными, проникал в питьевую воду, смешивался с бурями и ждал момента, когда его стало невозможно игнорировать. Тревогу забили поздно. Кто-то скрывал ради собственной выгоды, кто-то — из страха, кто-то — из глупости. Мир потерял время. Если с новой угрозой — древесным паразитом — ситуация повторится, их ждёт вымирание. Вселенная не терпит череды оплошностей и отсутствия способности к обучению.

* * *

— Мы, безусловно, живём свою лучшую жизнь — она же и единственная. — Котори отсчитывала привычные десять шагов до противоположной стены. За час она подобрала ширину шага так, чтобы количество выходило всегда одинаковым — строго десять. Стабильность и расчёт. Жаль, что другие вещи нельзя было рассчитать с такой же точностью.

Когда все разошлись спать, она пересчитала все трещины на потолке, выявила закономерность ветвления от стороны света и с воем спряталась под одеяло, проклиная неуёмные мысли, прежде чем выбралась из кровати и взялась за измерение расстояний.

Следующие десять шагов — чуть более широких, чем она задумывала — привели её на порог соседней комнаты. Подняв руку и закономерно вновь опустив, она отошла от двери, так и не решившись постучать.

— А мне ещё советовала быть посмелее с Гви. Морковь я запомнила на всю жизнь, — хихикнула сзади Лэс, бесстыдно не отреагировавшая на её яростный взгляд. Хоть скалься, чтобы выглядеть более пугающей.

— Я… — Слова предательски упали куда-то в район желудка, где растворились в кислоте и забылись. — Это сложная ситуация.

— Ты хотела сказать, что можешь не пережить следующие месяцы, поэтому решаешь, стоит ли поговорить с Адаэлем о статусе ваших отношений, ведь, если ты умрёшь, его замучит совесть, потому что он не успел сказать тебе главное. В этом предложении нет знака вопроса. Ни в одной его части.

Когда урданка произносила её дилемму таким тоном, Котори теряла нить проблемы. Звучало до безумия очевидно.

— Если мы… — Бессвязность начинала злить. — А я… Вдруг он.

— Филологом тебе не стать, без обид, — слишком уж довольно фыркнула Лэс. В ответ на рычание она примирительно подняла руки. — Он будет куда больше мучиться в случае твоей смерти, если вы не успеете поговорить. Невысказанные слова имеют свойство душить.

Котори хотела огрызнуться, силилась придумать колкость, но этой ночью она упорно произносила не то, что хотела, хотя последующие слова считала подсказкой подсознания:

— Спасибо. За всё.

— В качестве благодарности организуешь празднование моего пятидесятилетия. И карапузов приведёшь. — Озорно подмигнув, Лэс скрылась в своей комнате, оставив Котори пылать не хуже красного гиганта.

* * *

Адаэль выскользнул из комнаты, стоило свету в коридоре провалиться в бледно-жёлтый спектр. Несколько часов его терзал один вопрос — грыз под стать короеду. Миссис Хейл рассказала им о роковой ночи, о четвёрке учёных, запертых в каменных стенах, но так и не раскрыла, что произошло с остальными. Мать Лэс работала с Вилен, но судьба остальных висела в воздухе сгорбившимся знаком вопроса.

— У нас нет комендантского часа, но, раз уж ты сбегаешь, можно топать не так громко. — Перед ним, потирая сонные глаза, оказалась та самая девушка, что проводила их с Лэс в спальный блок. Не лучшая ночная встреча, хотя, вероятно, и не худшая тоже.

— Я ищу миссис Хейл, — вышло до противного оправдательно.

— В два часа ночи? Патриция, конечно, работяга, но не настолько. — Она зевнула, прикрывшись рукавом сорочки, один в один похожей на её обычный белый халат. Девушка безразлично оглядела его и скривилась. — Ты ведь всё равно не успокоишься, да? Пойдём.

Она на мгновение нырнула в комнату и, вернувшись с шалью на плечах, направилась дальше по коридору, не взглянув, следует ли за ней Адаэль. По сравнению с ней, он действительно передвигался как неуклюжий великан с больными коленями. Прислушавшись к эху, он побоялся, как бы не проснулись остальные обитатели.

— Пока ты не назвал меня мисс и не спросил, сколько нам ещё идти, я — Фрэнсис. Можно Эса, если ты выдержишь оставшийся путь без вопросов. — Адаэль решил, что она плывёт по знакомым коридорам с закрытыми глазами, даже голос отдавал ленью и крупицами былого сна.

Эса — он всё же не нарушил ночную тишину вопросами — остановилась перед стеклянной дверью с тонким металлическим орнаментом и, толкнув створки, шагнула в помещение. По расчётам Адаэля, они находились в сердце здания, снаружи выглядящего обычной многоэтажкой, но, прислушиваясь к эху, рождающемуся благодаря куполообразному потолку, он чувствовал себя в ротонде древнего храма. В полу, напоминая перевёрнутое звёздное небо, сияли миниатюрные светильники. По стенам плясали проекции: силуэты двигались, пейзажи сменялись, чуть выше плыл текст. Часть сцен Адаэль узнал: четвёрка учёных в будние дни, роковой вечер, перетёкший день, осколки событий трёхлетней давности. Срезы прошлого упрямо прокручивались по безликим стенам. Начало всегда упиралось в конец как зацикленный фильм. На полусфере купола замерли детские рисунки: небо, природа, панда.

— Патриция попросила добавить. — Эса кивнула на рисунки. — Скучала по дочери.

— Что это за место?

— Комната историй. Мы не хотели забывать прошлое, поэтому позволили ему преследовать нас в настоящем. — Девушка не казалась довольной выбором, который, вероятно, сделали ещё до её присоединения к команде. — Так что ты хотел спросить у Патриции? Уверена, здесь есть ответ.

Адаэль провёл пальцами по холодной стене. На коже заиграли истории, вытекающие из проектора.

— Что произошло с остальными тремя учёными?

Он ждал ответа от спутницы, но комната откликнулась раньше. Фильм сменился так резко, будто невидимый оператор выбрал новую плёнку. Два силуэта брели по стене, когда на середине пути их сменил новый образ: низкий человечек вприпрыжку двигался дальше один. Ребёнок, решил Адаэль. Изображение обновилось. Серый силуэт отличали два ярко-синих пятна — горящие голубым пламенем глаза. Человек бродил по городам, встречал жителей, менял маршрут, возвращался, но неизменно держал в руках небольшую флягу или термос. Наконец силуэт сгорбился, а затем растворился, рассыпавшись пылью.

— Всё равно ведь уточнишь, — вздохнула за спиной Эса. — Леонард и Вейгела поженились и воспитали дочь. Зук взял на себя ответственность за расселение бактерий. Он годами пытался направить жизнь в прежнее русло, но хоми не желал выветриваться или расщепляться. Насколько мне известно, его действия увенчались успехом только в одном месте. Флора прижилась в некой реке Маак. Кажется, вы её проходили.

Адаэль вспомнил странную красную воду, облегчавшую состояние Котори, и нахмурился, поняв, что последние образцы и ответ на загадку теперь покоились на дне океана, а река навсегда пересохла после земляной волны. Всё оказалось зря. Зук не преуспел даже с Мааком.

— Зук исходил весь Мулос, но пропал пару месяцев назад, — продолжила Эса. — Нарвался на бандитов, скорее всего. Может, на кого-то похуже. Риш ведь всё ещё распоряжается половиной Мулоса. Хотя кому я рассказываю, ты и сам посетил его лесопилку.

Адаэль скрипнул зубами, а купол усилил звук стократ. Он не питал надежду, что его заключение осталось в тайне, но и публичности не хотел. Да и не казалась Эса лучшим собеседником для этого вопроса. Своевольные образы прошлого, дополненные безграничной силой воображения, нарисовали лесопилку, людей, оставшихся там, Дефта, с хитрым прищуром крутящего в руке корону, Риша с пылающим гневом лицом и старика. Старика с голубыми глазами. Старика, которого он отправил в путь.

— Я знаю, где Зук.

— Если так, — она медленно зевнула, выдавив протяжные звуки, — скажешь утром Патриции. Несколько часов промедления уже роли не играют.

— Он может быть в опасности, — надавил Адаэль и неожиданно для себя сжал кулаки, готовясь биться с невидимым врагом. Но как ударить время? Обстоятельства? Реальность?

— Он уже, скорее всего, мёртв. — Эса опустила взгляд на его руки. — Беспокойся о живых, на чьи судьбу ещё способен повлиять. Её анализы будут утром, — туманно произнесла она. — Лучше подготовься к тому, о чём узнаешь, и реши, как скажешь об этом подруге. — Стеклянные двери скрипнули на прощание, когда девушка скрылась в темноте коридора, оставив Адаэля наблюдать за образами на стенах: силуэт с серебристыми волосами мягко улыбнулся ему и распался на частицы, как и Зук.

* * *

Лэс разбудил лихорадочный шум за дверью, отзывающийся острой болью в черепе. Она приподняла голову и сразу же уронила на подушку — боль прошила виски раскалённой стрелой. Утомление накапливалось и в конечном счёте вырывалось на свободу в любом неприятном виде. Мигрень мучила её только в детстве, оставив в покое на долгие годы юности.

С трудом повернув голову в сторону окна, Лэс заметила на тумбочке пузырёк суматриптана, единственного эффективного в отношении мигрени препарата, который, к сожалению, вызывал ещё и нарушение концентрации внимания и памяти, поскольку действовал через сужение сонных артерий, то есть уменьшение мозгового кровообращения. От всплывшей информации голова лишь сильнее запульсировала. Волевым усилием Лэс поднялась с постели, отодвинула ненавистный препарат — ни толики внимания она не могла позволить себе потерять — и, сдержав стон, начала готовиться к новому дню.

Гви встретил её на пороге. Новый раунд испытаний Лэс распознала сразу: лицо священника пошло пятнами, дышал он поверхностно и рвано. На обеспокоенный взгляд он ответил вялым кивком.

— Сегодня взяли яды покрепче. — Хрипотцу в его голосе Лэс раньше не замечала. Гви вряд ли отказался бы от экспериментов — это Лэс поняла, когда он один за другим выпивал яды вчера. Рубеж преодолён. Её мать пойдёт до конца.

Гви нахмурился, вероятно, поймав её скептический взгляд.

— Страшно умирать, зная, что не сделал всё, что мог.

— Уже собрался на тот свет? Мне казалось, ты не болен. — От воспоминания о Котори неприятное чувство в груди выпустило когти подобно дикой кошке.

— Рано или поздно это всё равно случится. Лежать на смертном одре и тонуть в сожалениях — путь хоть и к короткому, но отчаянию. — Его голос сползал до шёпота. — Я устал упускать возможности из-за страха… Из-за страха неудач, из-за опасения, что случится непредсказуемое, что обо мне подумают. — Лэс уже не столько слышала слова, сколько видела тусклые цвета букв, вспыхивавших в сознании.

— Всё успеть и везде преуспеть невозможно. — Она обращалась не к Гви, а к грызущим её сомнениям.

— Это не мешает попытаться.

— Что за утренняя суета? — Лэс растёрла виски.

— Котори экстренно забрали в лабораторию. С конвоем. — Боль замерла и резко обхватила голову, расширяясь и выселяя мысли.

— Она?..

— Не знаю. — Гви мазнул взглядом по двери Адаэля. — Разбудить его?

Возможно, она зря переживала. Возможно, напрасно позволяла тревоге наполнять каждую клетку, не занятую мигренью. Её бесполезные размышления прервал Гви, судорожно закашлявшийся и окрасивший пол в оттенки зеленовато-красного. Кроваво-красного.

День, начавшийся с мигрени, никак не мог пойти по благоприятному пути.

* * *

— Вам лучше уехать сегодня же. Отвези это домой. — Лэс в руки упала закупоренная пробирка с копошащимися в опилках личинками. В лабораторный блок их не пустили: её мать лично перегородила им дорогу.

— Ты его отравила!

— Я не знала, что он восприимчив исключительно к данному яду. — От двери их уже отделяло трое. Адаэль выглядел настолько воинственно, что Лэс испугалась за благополучие всех медленно стекавшихся к двери ассистентов. Девушка, которая проводила их вчера в спальный блок, предусмотрительно осталась в стороне и делала вид, что проверяет чистоту халата. — Гви присоединится к вам через пару часов. Ему промыли желудок и ввели антидот. Эса поможет собрать всё необходимое в дорогу, и вы с ним встретитесь у выхода, — Стена белых халатов шагнула от двери, едва не сбив Лэс с ног.

— А Котори? — прошипела Лэс, знаками показав Адаэлю не вмешиваться. Она и не надеялась, что он послушает, поэтому, когда сзади раздался тихий скрип кожаных ножен, лишь на секунду закатила глаза.

— Я не могу отпустить её с вами. — Голос матери не дрожал от гнева, не светился угрозой — холодная констатация факта. — Без терапии она не проживёт и недели.

— За неделю мы что-нибудь придумаем. Одну я её здесь не оставлю. — А этот голос звенел яростью. — Либо уходим вместе, либо остаёмся.

* * *

Патриция устало махнула шеренге ассистентов, попросив отступить и разойтись, и вышла вперёд. Эса протянула ей планшет и ухмыльнулась Адаэлю. Лэс перехватила его кисть с черепком и сжала, с точностью задев нерв: пальцы онемели, холодное чувство тревоги сковало лёгкие, когда чувствительность потеряла вся рука до локтя. Прожигать урданку взглядом не имело смысла — она занималась этим же с Патрицией.

— Послушайте. — Миссис Хейл опустила взгляд и вздохнула так, будто грудной клеткой поднимала гранитную плиту. — Я могу отпустить девушку с вами, но она гарантированно умрёт и подвергнет вас опасности. Во-первых, Вилен увидит — если уже не увидела — её анализы и захочет познакомиться поближе. Во-вторых, нам достоверно не известно, что именно с ней сделали. Общение с ней может быть опаснее гнева Вилен.

— Кто и что с ней должен был сделать? — Лэс опомнилась раньше него.

— Она была во второй волне. После Гви. Я не знаю, что коллеги модифицировали и каким образом, но ваша подруга умерла бы от овиса годы назад, если бы не способность её организма расщеплять яды. С таким количеством хомимицетина не справился бы никто, но шанс у неё есть только при условии, что вы послушаете меня.

[1] У Роберта Льюиса Стивенсона есть одноимённая баллада о встрече последних представителей «маленького народа» с шотландским королём. Король требует от двух путников — отца и сына — поведать рецепт верескового мёда. Отец признаётся, что ему стыдно варить напиток перед сыном, и просит утопить того в море. Когда его условия выполнены, отец говорит королю, что смерть его не страшит, он лишь боялся, что сыну не хватит стойкости.

Глава 17. Котори. Не оставлять без присмотра

Не застав Адаэля в комнате, она положила на его кровать записку, неровными буквами обещая утром поговорить. Это требовалось сделать сегодня. Она чувствовала, что другой возможности не представится, но несколько часов ведь ничего не решали. Правда? Всмотревшись в сумрак коридора и примирившись с тем, что у Адаэля по-прежнему оставались секреты, которым лучше жилось в темноте, Котори скрылась в комнате. Внутри её лениво покусывало чувство тревоги — не страх, не предчувствие, а обычная тревога, даже менее активная, чем обычно. Рядом с ней крепло чувство завершённости: наконец Котори осмелилась жить дальше, несмотря ни на что, а не доживать последние дни. Напрасно она тратила время на пустые сожаления. Распахнув окно для новых возможностей, она легла и долго ворочалась, пока не провалилась в сон от усталости.

* * *

То, что мы считаем лучшим для человека, и то, что ему на пользу на самом деле, — не одно и то же. Уж она точно это знала. Патриция объясняла, какой должна стать её будущая жизнь, сглаживая углы и обходя щекотливые темы. Вместо «Вам лучше ни с кем не общаться» — «Вы будете комфортнее чувствовать себя в одиночестве». Вместо «Я отослала Ваших друзей восвояси» — «Я рекомендовала Вашим друзьям обдумать отъезд». После пятнадцати минут сладостно-убаюкивающих речей Котори с улыбкой на лице вспоминала время, проведённое с Батасом — тот хотя бы не скрывал истинные намерения. Прямота стала неожиданной роскошью.

Котори едва свыклась с мыслью, что родилась в Скульде. Теперь же мать Лэс пространно описывала, чему её подвергли в младенчестве. Она узнавала термины, молча принимала рассуждения Патриции, но никак не могла понять, к чему весь этот разговор, ведь добровольным подопытным девушка становиться не собиралась. Или сжатые кулаки и сведённые брови говорили учёной о чём-то другом?

— Миссис Хейл, — даже её терпению когда-то приходил конец, — именно сейчас, когда у меня появился шанс вернуться домой, задышать полной грудью — ваши ассистенты в красках расписали мне, как можно ускорить метаболизм хоми, — она ненамеренно скрипнула зубами, — решиться на отношения впервые за годы, залитые желчью и кровью, Вы говорите, что мне нельзя общаться с людьми, трогать их, обнимать, что я должна жить в изоляции, потому что Вы и ваши головастые коллеги не представляете, что со мной сотворили другие ваши коллеги. И это не шутка? Не запланированное истязание? Не очередная игра Вилен Шу?

Котори поднялась из-за стола, хлопнув по поверхности так, что пальцы заныли. Патриция сидела на кушетке, поскольку, когда она вошла, стол уже заняли. Котори невольно вспомнила, как месяц назад проходила осмотр в каморке Уилла, той самой, которая больше её комнаты в перевалке. Её жизнь давно утратила предсказуемую траекторию, но такое кардинальное изменение всего за месяц предугадать было невозможно. Лэс назвала бы это потрясающим примером флуктуации, а Котори приходилось с такой ситуацией жить и мириться.

— Я здесь не останусь. — Сталь внутри себя она не чувствовала, но каким-то образом смогла вложить её в голос.

— Вы можете делать всё что угодно, но держите в голове последствия Ваших действий. — Патриция наконец сбросила маску участливости и позволила себе разочарованно вздохнуть, будто увидела, что собеседник недостоин её обходительных формулировок.

— Я хочу поговорить с другом. — Адаэль поддержит её подозрения относительно происходящего. Стоит им только обсудить всё, как он согласится, что в опасениях Патриции нет и зерна истины.

— Он ушёл с остальными. Думала, вы договорились, что лучше остаться на лечение, когда отправляли Вилен данные о местоположении.

Он ушёл. Полагалось чувствовать тоску, разочарование, но к горлу поднимался праведный гнев, добротно приправленный чистейшей яростью. Никто ничего не решал! Не обсуждал! Но они её бросили. «Ей так лучше», — нашёптывают они друг другу, сидя у костра. «Ей там помогут», — убеждают они свою совесть перед сном. Предатели! Подлецы! Мерзавцы! Только ей решать, как распоряжаться отмеренным временем, с кем его проводить, делить часы завтраков, прогулок и ночей.

Котори молнией оказалась перед Патрицией. Ногти впились в кушетку снизу, гибко прогнувшись на грани разлома.

— Я пойду за ними.

— Не догоните. Они выдвинулись пару часов назад, пока Вы были на обследовании. Да и в нынешнем состоянии не пройдёте дальше ближайшей чащи. — Она выразительно кивнула на окно, за которым раскинулся одинаково белый лес.

— Он что-то сказал? Передал для меня? — Слабые крылья надежды едва трепетали внутри, заставляя сердце прижиматься к лёгким в нежных объятиях.

— Простите. Мне действительно жаль. — Впервые Котори услышала искренность в словах Патриции. Жаль? Да, ей тоже жаль, но, в отличие от учёной, извиняться она не станет.

Котори дёрнула ключ-карту на поясе Патриции и побежала. Так, как не бегала давно. Босые ноги стучали по полу. Тело едва справлялось с резкими поворотами. Но она бежала так, что позавидовал бы даже вольный ветер. На ходу собрав волосы в хвост, она спрятал их под безликую серую кофту, чтобы улучшить обзор. Отталкивая всех, кто попадался на пути, временами распластываясь на холодном полу, когда проигрывала заносу, она мчалась, забыв про разбитые колени, про сводимые судорогой икры, про расцарапанные ступни.

Она остановилась лишь раз. Внутри шаттла, на котором они прибыли, на приборной панели, прозябающей без энергии, лежала та самая записка, оставленная ею в комнате Адаэля. Плавные буквы на обратной стороне складывались в «Прости. Я вернусь». Рядом, упираясь в рычаг автопилота, примостился лазер, служивший ей единственной отрадой в лагере.

Хватило секунды, чтобы принять решение. Спрятав записку и устройство в карман, Котори побежала дальше, не обращая внимания на впивающийся в подошвы лёд, на обжигающий щёки ветер, на застилающую глаза пелену снега. Каким-то неизвестным чувством она знала, куда бежать, видела то ли цепочку следов, то ли шлейф мыслей её друзей.

Патриция ошиблась: Котори пробежала три километра в яростную метель, прежде чем упала без сил. Как её нашли и вернули обратно, она не помнила.

Замок на двери щёлкнул трижды, хотя особого смысла она не видела: её связали по рукам и ногам до того крепко, что конечности начали неметь. Вот так завершилась проклятая флуктуация её жизни. Брошенная и связанная, точно ненормальная.

Котори прикрыла глаза, пытаясь сбежать из реальности. Ей могли сковать ноги, но прибежища в голове её не лишить. Она оказалась под куполом, крепким, свинцовым, скрывающим от мыслей, бьющихся с энергией бешеных частиц, взявших за цель пронзить её. Здесь было тихо, пусто. Одиноко, она бы сказала, но именно этого и хотелось. Никаких переживаний. Ни о чём. Ни о ком. Купол не треснет, выдержит, как справлялся годами. Она спряталась здесь в прошлый раз, когда мельтешение лиц Батаса и многих других вызвало тошноту, а движения тела отозвались болью. Она скрыла здесь нечто более ценное, чем то, что потеряла в тот день. И сейчас под куполом раскинулась яблоня, уперев богатую, переливающуюся сочными оттенками зелёного крону. Ветки должны были сломаться, столкнувшись со свинцом, но купол лишь поддался, раздвинулся в уважении[1]. Котори подняла глаза к густой кроне, заботливо укрывавшей её.

— Ты будешь здесь всегда, — шепнула она, положив тонкие пальцы на кору, настолько тёплую, что казалось, под ней пульсируют сосуды.

— Всегда, — ответили листья, дрогнувшие от её прикосновения. Ответили голосом матери.

И она начала считать дни своей новой жизни взаперти, в одиночестве, без надежды. Первый день она закончила привязанной, проводив взглядом свободно укатившееся за горизонт солнце.

День второй

И она рассмеялась. Хохотала во все лёгкие, пока не заныли рёбра. Должна была плакать, но смеялась. И в этих хрипах вся её жизнь проносилась звонкими аккордами. Она-то считала: эти люди что-то должны ей, раз они вместе прошли половину Мулоса, переплыли океан и проковыляли через мёрзлые земли. Будто несколько недель вместе изменят тот факт, что они чужие люди, что собрались волею случая. А Адаэль? Он всегда был таким. Отстранённый, загадочный, чем-то вечно расстроенный. Заложник обстоятельств? Конечно-конечно. Столько притворства, столько лжи за три худших года её жизни. Пошла бы она с ним, если бы компания её не бросила? Безусловно. Следовало ли радоваться, что этого не произошло? Абсолютно. Но почему тогда смех её так горек. Хотя теперь, кажется, она больше не смеялась, расплавленное негодование стекало по щекам, прочерчивало безобразные дорожки на нижней челюсти и шее, заливало ключицы и впитывалось в складки одежды.

Зато её отвязали. Толку в этом оказалось мало: она разнесла комнату в щепки и не притронулась к еде.

День пятый

Её одолевало странное, тягучее ощущение кошмара. Она проснулась, но часть её будто так и осталась за границами реальности. Внутренний якорь утягивал её назад, в кошмар. Она чувствовали шершавость стены, прохладу воздуха, тиканье настольных часов, шорох простыни, но всё это покрывалось пеленой наваждения. Тонкая завеса миров опустилась на плечи.

Перестав терзать себя полусном, Котори резко поднялась с постели, уперев босые ступни в ледяной кафель — она не надевала обувь со времён неудачного побега. Жизнь зациклилась, события повторялись. В то время как история шла вперёд, Котори бегала по кругу, хватаясь за призрачные руки проходящих мимо людей, способных одним рывком изменить её траекторию, но так этого и не сделавших.

Взгляд упал на стопку листов на столе. Если она напишет письмо, дадут ли его отправить? Стоило попробовать.

Предательство. Разочарование. Ненависть. Чувства рвались в грудной клетке. Злые слова шуршали в ушах.

Прощение. Доверие. Любовь. Их с горьким хохотом накрыла волна отчаяния, похоронив на дне среди тайн, к которым Котори боялась прикасаться.

Одно письмо, получателем которого значилась Гай, возвещало о смерти Нарии и дальнейших трёх годах. Котори оттягивала момент мучительно долго. Если Гай не оплакала сестру тогда, то сделает это сейчас. Совестно лишать её такой возможности, но руки предательски дрожали каждый раз, когда Котори пыталась отправить весточку. «Я хочу домой, Гай. Совиный дух потерял дорогу». Пусть Патриция закончит лечение, а после останется только один путь. Бегство прекращают, когда больше негде скрыться. От мыслей спрятаться невозможно.

Второе письмо она тоже подписала Совиным духом, но по иной причине. Попросив у медсестры синий воск, она торжественно скрепила послание в Верданию. К её удивлению, оба письма согласились отправить.

День одиннадцатый

Край книги упирался в грудь и, вероятно, уже продавил полосу на коже. Страницы быстро переливались из правой половины в левую, насыщая её знаниями о сравнении культур. Она мало интересовалась историей религий и далёкой мифологией, но отсутствие другой литературы в её новой каморке мотивировало ознакомиться именно с этой областью. Котори владела теми же сказаниями, что и многие, читала те же книги, смотрела те же просветительские передачи, поэтому, увидев пыльное издание «Пророческих рассказов всех божеств и святых», несколько раз перечитала заглавие. Название «Рассказов» варьировалось в разных странах, иногда даже регионах одной страны, но такое она встречала впервые. С первой же страницы на неё укоризненно смотрело незнакомое имя: Натанариан, покровитель творчества, олицетворение природы — первый художник. Триба, или Унита, оказалась больше, чем она привыкла считать. Время стирало имена не только людей, но и святых. Оно одинаково сжигало биографии и древние тексты.

Особенно Котори увлекало сравнение старых божеств с теми, на которых выросла она. Культуры сливались, сплавлялись и образовывали непредсказуемые сочетания. Обложившись ещё несколькими истлевшими томами, она принялась изучать образ Литы: в ней Котори усмотрела черты Геры, Гестии и Алетейи из греческой мифологии, Бастет, Исиды и Маат из египетской, Ицпапалотль, Иштлильтона и Ситлаликуэ — дальше она устала читать — из ацтекской.

Котори листала энциклопедии, находила первоисточники и аллюзии и всё равно не понимала, как из столь разных идей возникло нечто новое, непохожее на каждую часть в отдельности. Она побывала везде, кроме Урды, и ненароком впитала что-то от каждой культуры. Возможно, она прошла весь этот путь, чтобы доказать жизнеспособность наслоения историй родом из каждого уголка планеты.

Котори знала одного человека, который бы гордился её маленьким исследованием. Знала и не хотела вспоминать. Её бросили. Бросили за ненадобностью. Оставили в прошлом, как виток истории.

День пятнадцатый

Утром она подошла к зеркалу. «Сегодня будет ужасный день, но ты справишься, потому что справлялась всегда», — умоляла она то ли себя, то ли незнакомку из зеркального мира. Отражение злорадно ухмыльнулось. Котори вздёрнула плечи и вытянула шею, уронив дерзкий взгляд на свою копию. Как ни странно, вздорная особа по ту сторону зеркала ничуть не смутилась и ответила тем же без задержки. И чего Котори пыталась добиться? Переспорить зеркальную себя? Фыркнув собственному малодушию, она отвернулась, всё же прикрыв зеркало непроницаемой тканью — пледом.

Патриция ждала её только через пару часов, поэтому Котори позволила себе скрасить образовавшийся в жизни пробел чтением и анализом. Закончив с «Рассказами», она принялась за изучение «Сказания о тигре и быке», того самого, что поведал Гви, перед тем как… Она взмахнула рукой, прогоняя непрошеные воспоминания, точно назойливых мух.

Изучив с десяток различных работ по теме, Котори заключила, что наиболее разумной является трактовка некоего Драига Фэроу[2]: история представляла собой вариант разрешения внутреннего конфликта, а именно разрыв личности по швам из-за двойственности характера. Она назвала бы это амбивалентностью, чтобы потешить самолюбие Лэс, но ведь урданки здесь не было. Сглотнув горькую мысль, Котори продолжила делать заметки на исписанных листах. Системность — или её иллюзия — странным образом успокаивала.

Бык и тигр уничтожили друг друга и мир вокруг. Разрушение. Распад. Вокруг всё время что-то ломалось: жизни, мечты, планы, сами люди, экосистемы. Котори начала со священника: Гви должно мучить — она бы не хотела, чтобы так было, но подозревала, что её прощение не властно над его внутренней жизнью — и снедать то, что он сторонник религиозности. У Лэс она обнаружила классический конфликт идеализации родителя и столкновения с реальностью: урданка старалась во всём походить на мать, но та позволила случиться крупнейшей катастрофе, поставившей мир на грань вымирания. Себе она диагностировала конфликт между принятием неизбежной — уже не такой неизбежной, по словам Патриции — смерти и желанием жить. Она хотела оторваться от первого, но длинные пальцы Жнеца не желали ослаблять хватку. Если однажды проходишь рядом со смертью, задевая её плечом, никогда не забываешь этот первобытный страх исчезновения.

Котори намеревалась закончить анализ на этом выводе, но исследования не терпели недосказанности. Адаэль. Его конфликт существовал одновременно в двух плоскостях: очевидные проблемы с доверием, в частности женщинам, учитывая несравнимо жестокое детство, и сама Котори на другой чаше весов. Она допускала, что близость пугает его пуще смерти, но до конца понять не могла. Пыталась, но не могла. Пыталась простить, но не могла. Удовлетворившись короткими заключениями, она собрала бумаги в стопку. Описанием того, как кто решил приведённые конфликты, она займётся на досуге, которого у неё теперь предостаточно.

След от змеиного укуса временами фантомно зудел. Она провела пальцами по оставшимся рубцам — двум бугорками, возвышающимся над кожей. От Котори не ускользнула ирония ситуации. Яды оказались её стихией во всех смыслах: она в них разбиралась, использовала по назначению, могла перерабатывать, но от экстремального отравления чуть не умерла.

— Мисс Мензи[3], пойдёмте с нами. — Знакомая по бесконечно однообразным дням ассистентка — кажется, Эса — вошла без приглашения в её скромную обитель.

— Разве обследование не через час? — Конечно, раньше начнёшь — раньше закончишь, но спешка неприятно напоминала об ограничении во времени. Таких тревожных звонков Котори хватало и без чужого вмешательства.

— Доктор Хейл в последний момент предписала Вам сделать пару томограмм. Займёт не больше получаса. Потом сможете спуститься в наш тренировочный комплекс, Вы достаточно окрепли для этого. Ума не приложу, как в таком плачевном состоянии Вы добрались сюда. Живой. — Такту тяжело научить, если нет задатков.

«Мне помогли», — мелькнула у Котори мысль, но она утопила её в нарастающем восторге от грядущей возможности испробовать пару тренажёров — роскошь, оставшаяся дома.

Она лавировала по коридорам, как яхта в родной гавани. Когда разбиваешь колени о половину порогов в здании, маршрут лучше запоминается. Едва прошедшие синяки вновь заныли от воспоминаний: потребовалось откачивать кровь из суставов. Резво носиться по коридорам, как семилетний школьник, Котори не сможет ещё пару недель. По этой причине хотелось сорваться хотя бы на лёгкую трусцу — назло запретам и обстоятельствам.

Эса оставила её одну на пути к лаборатории, юркнув в соседний коридор, по дороге накричав на скрючившуюся от страха лаборантку. Вдоволь насладившись гнетущей тишиной здания, Котори тихо свистнула. Звук понёсся вперёд путеводной нитью, резко оборвавшись у возникшей из-за поворота двери беспроглядно-чёрного цвета.

Поверхность не только поглощала свет и звук, но и грозилась утянуть во мрак приблизившегося зеваку. Поддавшись неведомому порыву, Котори поднесла руку с манящей тьме и могла поклясться, что чернота слабо запульсировала и потянулась к её пальцам, отвечая на зов. Судорожно отдёрнув ладонь, она наконец обратила внимание на ручку, точнее, её отсутствие, как и петель. Дверь оказалась подвижным сгустком, залившим проём.

Отшатнувшись на пару метров, она тотчас вернулась к двери, словно притянутая магнитным полем этой живой черноты. По краям косяка субстанция наползала на каменные стены, напоминая слизь. Поверхность приобрела более внятную пульсацию, и Котори уверилась в том, что прошлая подвижность не была плодом воображения.

Насмотревшись на притягательный — в извращённом плане — мрак, она освободилась от невидимой хватки и двинулась дальше по коридору, когда на плечо легло что-то липкое и холодное. Кожу обожгло, а кости прошило разъедающей болью, стоило призрачной руке дёрнуть Котори на себя. Она кричала во всю мощь лёгких, цепляясь за проём и чувствуя, как мгла пожирает нижнюю половину тела своим беззубым, полным чёрной слизи ртом.

* * *

Её каморка расположилась на втором этаже, чуть менее доступном снаружи, но всё ещё подходящем для побега через окно, если возникнет подобная необходимость. На площади пять квадратных метров умещалась лишь кровать с тумбой, до треска забитой книгами, которые удалось выменять у торговцев за небольшие поблажки при заключении контракта. Как только череда защёлок встала на место, девушка рухнула на кровать, не сделав ни шага. И одновременно она осталась стоять у двери, судорожно оглядывая знакомую комнату: та же сеть под потолком, те же книги, окно, в которое скоро влезет Олли.

Котори — не та, что уютно расположилась под одеялом — провела пальцами по стене, на которой остались чёрные разводы. Поднеся руку к лицу, она не заметила ничего необычного, разве что кожа казалась менее бледной, чем обычно. Отдых второй Котори бесцеремонно прервал юный делец слухов. Девушка привстала с кровати, и её взгляд упал ровно на четыре тёмные полосы на стене. Воспоминание молнией промелькнуло в голове Котори, бывшей гостьей в этом моменте прошлого. Она отчётливо помнила разводы на стене, хотя ещё секунду назад знала, что ни на что подобное не обратила внимания, когда Олли ввалился в комнату. Уверенность в ином прошлом таяла с каждой секундой, пока не обратилась чётким осознанием, что так было всегда. Это походило на забываемый сон: секунду назад образы ясно пылают во тьме сознания, а потом немыслимо быстро растворяются, не оставляя ни намёка. Откуда взялись пятна, она не помнила, но они точно портили стену долгое время. Встряхнув головой, Котори прогнала морок, странное ощущение ошибочности. Мгла дождалась её растерянности и потянулась по ногам, возникнув из червоточины в полу. Каждую клетку обдало знакомым холодом, на сей раз Котори лишь протяжно выдохнула, предчувствуя поглощение тьмой.

* * *

— Не знала, что ты разводишь лошадей. — Её двойник прятался в ночном сумраке.

Смотря со стороны, Котори поняла, отчего так испугались лошади в прошлый раз. Ей не нравилось лицезреть собственную болезненность: синеватые круги под глазами, впалые щёки, волосы, блестящие как-то неправильно. Многие говорили, что она выглядит как мертвец, но услышать это от постороннего и поймать собственную мысль за хвост — несравнимо разные вещи.

— В качестве напоминания о сёстрах, — отозвался Адаэль со страниц её истории.

— Луда и Сомни, — прошептала Котори, вспоминая их разговор на палубе, и двойник повторил имена.

Жидкий ужас разлился по венам. Нет! Всё было не так! Она тщетно хваталась за ускользающее воспоминание о разговоре под звёздами, повторяя их диалог полушёпотом, так, чтобы не услышал двойник. Прошлое уносилось прохладным потоком осеннего ветра. Сколько бы она ни держалась за него, во время очередного повторения Котори поняла, что какой-то кусочек воспоминания исчез, но она больше не могла найти его, потом и вовсе перестала чувствовать ложность по-новому сложившегося разговора. Кажется, так всё и было. Только неунимающаяся тревога продолжала давить на грудь. Неопределённая, непонятная, возникшая будто на пустом месте.

Чернота и не думала скрываться, прыгнув на Котори с холки Мку и сформировав удушливый кокон.

* * *

— Останься со мной. — Адаэль обращался к двойнику в его объятиях, но голос прозвучал до того громко в голове Котори, что она едва удержала равновесие, схватившись за подвернувшийся под руку ствол.

— Я постараюсь.

— Прошу тебя, пойдём в больницу под Диролем. Вилен обещала помочь.

Коварная мысль заклубилась в голове. Что, если отговорить двойника? Не будет никакой больницы, где её бросят. Вероятно, она умрёт, но ведь никто не скажет точно: её организм мог бы справиться с хоми, если бы ему дали такую возможность.

Она едва выдавила первый звук, как чья-то рука вновь легла на плечо и потащила спиной по снегу, больно бросая Котори на стволы и кочки, пока девушка не распласталась на холодном полу. Потолочные лампы слепили, царапая лицо яркими лучами. Лёгкие неуверенно занимались привычным делом, пока мозг смазывал заржавевшие шестерёнки, которые проще было заменить, чем починить.

— Ты с ума сошла?! — Нависшее над ней лицо исказилось гневом. — А если бы я тебя не вытащила вовремя?! — Перед глазами проплыл нечёткий силуэт руки. — Ты здесь? Помнишь, кто я, кто ты и где мы? — За яростью вопросов проглядывалось беспокойство. — Что ты вообще помнишь? — Еле слышно и с заметным испугом спросила Эса.

— Я всё помню. Подвинься. — Котори приподнялась, опёршись спиной на стену.

— Это маловероятно, но вычислять, где в воспоминаниях ты напортачила, сейчас некогда. — Облегчение в голосе ассистентки скрыло появившееся раздражение. — Тебя заждались. Придётся привести тебя в лабораторию за руку, пока ты ещё что-нибудь не учудила.

— Оно меня схватило, — подавилась негодованием Котори.

— Ага, все так говорят. Повезло, что тело вспомнило, как дышать, иначе… — Эса протянула выдох и, подхватив Котори под локоть, повела её мимо чёрного проёма, из которого вылезло щупальце, энергично помахавшее недавней посетительнице на прощание.

* * *

Механизм с тихим скрипом въехал в магнитный цилиндр. Внутри было до жути тесно. Приподними голову, и достанешь лбом до потолка временной темницы. Только двигаться нельзя. Котори поборола желание коснуться пальцами стенок, до того близко они нависали. Она не в первый раз лежала в томографе, но ощущения такие же ужасные, как в первый. Грудь сжималась, съёживалась под давлением дуговых стен. Гул аппарата сбивал ритм дыхания и заставлял сердце неистово дёргаться в груди. Ноги практически всегда чуть высовывались за пределы адской трубы, и в голове держалось изображение внешнего мира, будто пятки обретали небывалую чувствительность и видели окружающее пространство, перенимая функции всех органов чувств. Душа уходила в пятки с тихим свистом злорадства. Котори с трудом сдержала наполовину истерический, наполовину отчаянный смех. Не двигаться!

«Закроем глаза. Гул не исчез, конечно, но больше нет тяжести близких стен. Сознательно вдохнём поглубже. Вот и сердце бьётся всё реже. Время капает до мучительного медленно, но это ничего. Главное, что длительность этого кошмара неуклонно уменьшается с каждой мыслью. Паники нет. Опасности нет. Вдох. Удар. Удар. Удар. Удар. Вдох. Удар. Удар. Удар. Вдох. Удар».

Остановившаяся платформа вновь пришла в движение. И не в ту сторону. Голова стремительно уходила в желудок прибора. Гул стал невыносимо громким даже в наушниках. Котори не выдержала и зажала онемевшими пальцами кнопку помощи — единственный способ избавления от мучительной процедуры. Минута. Две. Гул нарастал, паническая атака не отставала. Котори пренебрегла техникой безопасности и приподнялась посмотреть на мир по ту сторону, но сердце ухнуло на диафрагму. Лист металла закрывал выход из аппарата. Если для людей с клаустрофобией существовал отдельный ад, то она только что его посетила.

Шум прибора заглушили помехи динамика.

— Мисс Мензи, — обратился незнакомый голос, — стоило держать любопытство в узде.

Котори погрузилась в глубокую задумчивость. Ей бы сейчас стучать по каркасу, изрыгать ругательства и поносить всех, кого знает, но она замерла, не в силах справиться с тревогой, оцепенев от дикого страха.

— Риш? — выдавила она, поразмыслив. Ехидный смех стал ей ответом. — Выпустите меня! — Голос предательски сорвался на визг.

— Прости, милая. Не после того, что ты с друзьями и уже без них успела увидеть. — Фальшивое сожаление резануло по ушам.

— Ничего я не видела. — Последней попыткой соврала Котори, но довольное фырканье убедило её в несостоятельности лжи. — Вы такой же человек, как и я, — воззвала она к совести Риша, вспомнив речь Лэс в лагере. — Все ужасные вещи, что уже совершились, остались в прошлом, их уже не исправить, но…

— Я тебя умоляю, девочка, — прервал её довольный голос. — У компании нет ответственного лица. Я, что ли, слил всю эту дрянь в воду, закопал отходы и скрыл результаты экспериментов? Нет, конечно. Эта машина работает сама.

— Прошу, будьте человеком. — Слёзы затекали в горло каплями свинца.

Воздух приобрёл цвет, окрасившись белёсой дымкой.

— Что это? — сдавленным голосом произнесла Котори.

— Надёжная разработка. Люизит, который, как выяснилось, страшен даже таким особенным пациентам, как ты. Подействует через пару минут.

Жила и умерла. Что-то никогда не менялось.

Вдох. Удар. Удар. Удар. Удар. Удар...

[1] Котори отсылает нас к рассказу «Attalea princeps» В. М. Гаршина.

[2] (англ.) thorough — тщательный

[3] Фамилия Котори образована от лат. mensis — месяц.

Глава 18. Адаэль. Проблемы доверия

Так было правильно. Он не успокаивал себя, а знал, что поступил именно так, как того требовали обстоятельства. Адаэль всегда умело ловил ситуацию за хвост и направлял этого хитрого зверя в нужную сторону. Тем не менее нечто внутри противно водило единственным когтем по сердцу. Колотящийся мешок с кровью натужно работал и грозился лопнуть от напряжения. Адаэля одолевала нехарактерная нерешительность. Он ведь поступил правильно, тогда почему на него коршуном смотрела урданка, его взгляда избегал священник, а собственная совесть капитулировала, не в силах более терпеть его внутренние пререкания? Кричи, пиши, умоляй, что так нужно было, — никто не слушает. Межрёберными мышцами правило новое чувство — вина.

Замшелые скалы скрывались под слоем снега, выравниваясь по цвету с окружающим пейзажем. Лишайники и мхи силились выжить в холодных объятиях климата. Под ледяными иглами наста упрямо росли живые посланцы природы. Существовал другой слой, иной мир: побеги под снегом, экосистема под землёй, вселенная под водной гладью. Адаэлю казалось, что внутри него треснула тесная клетушка, за прутьями которой долгие годы пряталось что-то тёплое, беспокойное, но бесконечно прекрасное. Невидимый враг набросил на клетку плотное покрывало, и жизнь, насторожившись, притихла и начала чахнуть.

Эса лишь пожала плечами, когда он заявил, что намерен отыскать Зука на просторах Мулоса. Патриция оживилась, но быстро поникла, вероятно, осознав, какова вероятность вернуть коллегу живым. Домой Адаэль возвращаться не стремился, да и не было у него больше пристанища, куда можно вернуться. Резкий голос Вилен в динамике сообщил, что Зук и Ахилея — его последняя миссия. Иные услуги он больше оказать и не мог: без дельцов он ничем не отличался от бродяги или бандита. Слабо потрескивающий огонь надежды на то, что ему удастся отстроить фавелы, миниатюрным двигателем гнал его вперёд. Наконец Адаэль мог использовать накопления во благо. Потерянный смысл неуверенно сплетался в новую нить — предназначение.

Перед уходом Патриция вручила им припасы, которых хватит до порта, и предоставила один из шаттлов, наказав бросить его в десяти километрах от Дунау. Гви заметно поник, узнав, что вертолётом им воспользоваться не позволят. Летающее средство так и осталось сиротливо стоять на крыше.

Адаэль отвлекался от чувств, внимательно следя за маршрутом и выверяя не только тропы, но и каждую кочку. На очередном сугробе он заметил сестёр. Плечи обеих припорошило снегом, и они встрепенулись в птичьей манере, когда Адаэль подошёл ближе. В их глазах плескалось разочарование, осуждение и призрачный намёк на жалость.

«Я поступил правильно, — начал он мысленный диалог с повзрослевшей Сомни, прежде являвшейся к нему в конференц-зале. Луда молча не отрывала от него взгляда, где рождалось новое для малышки чувство — злость».

«Ты поступил так, как было просто. — Сомни задрала подбородок так, что горка снега съехала с её волос. — Сбежал. Любил и всё равно сбежал, потому что не знал, что делать дальше».

Спорить с подсознанием или призраком — бесполезное занятие.

«Я… Наша мать… После всего, что случилось с вами. — Он испытывал настойчивое желание оправдаться».

«Не надо прикрываться матерью! — Сомни резко встала на ноги, едва не опрокинув сестру в снег. — Это было двадцать лет назад, Адаэль. Двадцать!»

«Но всё ещё больно. — Он опустил голову. Взгляд сестры прожигал в нём дыру».

«И это исключительно твой выбор. Да, обстоятельства изменить нельзя, но отношение к ним можно. Если ты позволил яду отравлять тебя все эти годы, это только твой выбор. Ты мог жить дальше, жить настоящим, но не стал. И не смей винить в этой мать. — Рычание вырывалось из горла Сомни на каждом слове. — Ты ничем не лучше матери, которая бросила тебя одного. Ты оставил единственного дорогого человека прозябать в глуши, в окружении незнакомцев. Чтобы что?»

«Патриция обещала ей помочь». — Скудное облако пара взмыло в воздух.

«Я устала с тобой пререкаться. — Сомни тяжело выдохнула и спрятала лицо в ладони. — Ты достойный брат. Больше всего я хочу, чтобы ты стал таким же человеком, но, братец, ты упрямо делаешь шаг вперёд и двадцать пять назад. Твои спутники уже далеко ушли. Иди и занимайся тем, что умеешь лучше всего — ищи оправдания для неправильных решений. — Она отвернулась и взяла на руки сестру».

— Мы ещё увидимся? — шёпотом спросил Адаэль.

«Нет. Пляска по граблям — плохой пример для младшей сестры».

Налетевший снежный вихрь развеял видение, оставив лишь пустую кочку.

Среди припасов обнаружилось письмо. Вилен прибегала к такому способу связи, когда не могла гарантировать надёжность иного вида коммуникации. В последнем письме Вилен — ответе на его собственное письмо, отправленное ещё из больницы — было лишь два слова: «Совиный дух». Так звали неизвестного игрока, что передавал сведения о каждой сделке едва ли не прямой весточкой королю Вердании. Адаэль смял листок, мысленно обращаясь к единственному человеку, который носил это имя. Ему не нужен был компьютер, чтобы понять, что счета пусты, серверы разграблены. Он прикрыл веки, но перед глазами так и стояли критические просчёты в доверии. И теперь у него ни друга, ни средств, ни связей. Адаэль разжал пальцы, и бумага бесшумно приземлилась на снег.

* * *

Увы, общество медленно приобретало мудрость[1], поэтому мать попросила её донести до Кабинета Властителей простую истину — потребуется решение проблемы, а не план мести Вердании и Скульду. С последним деревом падёт надежда человечества.

Адаэля непоколебимая миссис Хейл отправила найти единственного человека, способного привести их к Вейгеле Андерс и Леонарду Коммеру, у которых могли сохраниться образцы основных непатогенных и условно-патогенных микроорганизмов. Старую лабораторию, законсервированную во времена утечки, сожгли дотла. Эти двое оставили у себя сокровище ценою в будущее, а Лэс с компанией бросила их дочь в трудовом лагере. Конечно, так решила сама Ахилея, но, если эта нить аквамаринового цвета оборвётся… Помоги им Лита, Хару, Мато. Любой, кто в состоянии.

Лэс не представляла, как осуществить всё, что наказала им мать.

Адаэль уныло брёл к пришвартованному кораблю. Провести переговоры он едва ли сможет, но Лэс решила дать ему шанс. В любом настроении он оставался тем самым Дельцом. Когда-нибудь она похвастается таким знакомством.

Гви временами интенсивно моргал, возвращая чёткость зрения. Отравление люизитом далось ему тяжело. Да и когда подобное проходило без последствий.

А Котори… Котори с ними больше не было, и Лэс сомневалась, что они встретятся вновь. Интуиция ли ей подсказывала или нашёптывала Вселенная, но Лэс уверилась в том, что та встреча перед дверью Адаэля стала для их короткой дружбы последней. Бледный жнец ушёл на покой, и она пока не понимала, как к этому относиться. Горевать ей в ближайшие дни не придётся — хватало бы времени хоть на сон.

Лэс невольно вспомнила их совместную чайную церемонию, после которой минул практически месяц. По легенде, развалить их дружную компанию могло только предательство освещённого Литой, то есть Котори. А ведь это они бросили её одну в незнакомой — хотя и на самом деле родной — стране. Вина крохотным клубком серых нитей прокатилась внутри, но лишь увеличилась, а не распустилась.

Она не всесильная. Она соткана из недостатков и слабостей. Причудливое переплетение нитей, образующее уникальный узор. И день ото дня нити рвались, лопались под давлением, гнили и разлагались, оставляя прорехи там, где когда-то существовала идиллическая картина.

Лэс гордо приподняла подбородок и направилась по следам Адаэля, придерживая Гви за руку. «Ты можешь чего-то не знать, чего-то не уметь, но никогда не показывай, что сомневаешься», — сказал мелодичный голос мысленной Котори на прощание. Лэс даже показалось, что впереди мелькнула копна серебристых волос, а бледная рука помахала ей, провожая в путь. И она заплакала: на мысленный дневник падали солёные брызги, размывая последние записи; снаружи же она натянула приторную улыбку, заметив, как Адаэль торгуется с капитаном.

[1] Лэс напоминает цитату Айзека Азимова: «Самый печальный аспект сегодняшней жизни заключается в том, что наука получает знания гораздо быстрее, чем общество приобретает мудрость».

Глава 19. Уилл. Условия будущего

Он постукивал по столешнице, отбивая навязчивый ритм. Дерево царапало пальцы, линии трещин отпечатывались на подушечках. Вокруг — в его кабинете, в конюшне, в городе — стояла вязкая тишина, обволакивающая, липкая, тяжёлая.

Войска спешно покинули Мулос, утекая за горизонт нестройным потоком, оставляя пыльные улицы в разрухе. Как бы Уилл ни пытался найти хотя бы блёклые следы задержавшихся в городе дельцов, ни одна живая душа себя не явила. В потусторонние силы он не верил и всё же надеялся на их слабый знак. По улицам будто прошла… война — так оно и случилось, если задуматься. Она могла оказаться практически бескровной, но её клыки впились в плоть города и испили его соки.

Обменники разграбили, перевалки разобрали до последнего болта. Уилл заглянул в единственную интересующую его комнату и не смог узнать собственное изобретение: сетку-фильтр в комнате Котори разорвали в клочья, пытаясь утащить с собой. Вырванные страницы осыпали комнату запоздалыми осенними листьями. Отпечаток ботинка лёг точно на симметричные строки какой-то поэмы.

У личной конюшни Адаэля он нашёл тройку лошадей, распотрошивших запас корма у задней стены. Уилл не раз удивлялся, насколько важны для дельца кони, если он не жалел средств на адаптированный — к отсутствию кишечной микрофлоры — корм.

Жадный рассвет скупился на лучи, лениво выползая из-за горизонта. Сегодня всё замерло, не дышало и не двигалось, подчиняясь лености природы. Одновременно на западе разгоралась рыжая точка, медленно вытягиваясь до прямой, — фавелы пылали. Прожорливые языки поглощали обитель Луны. Бледный диск нехотя опускался к пальцам пламени.

Исе вернулась в Урду, но обещала найти время, если ему понадобится помощь. Судьба Батаса его волновала мало. Де Мерель не явился собирать урожай — он остался последним высокопоставленным дельцом.

«Верните её домой». Уилл смотрел на единственные три слова, выведенные дрожащей рукой. Чернила смазались в тех местах, где бумаги касались раз за разом. Пот окрасил лист в желтоватые пятна. Открыв верхний шкаф, он извлёк ещё один листок. Чёрные буквы плясали на тот же манер, складываясь в совершенно другое по тональности послание. «Патриция Хейл. Запомни её имя, Риш. Леннисен Хейл. Не забывай её имя, Делец. Вут Рего. Знай его имя, Медная фосса». Бумагу тронули коричневые полосы, края точно обуглились. Уилл сложил всю пришедшую за время его отсутствия корреспонденцию в стопку, перевязал бечёвкой и подсунул под верёвку записку, обозначавшую имя отправителя — Хэнк Хейл.

Дверь протяжно скрипнула, и ветер принёс характерный запах горелого пластика. Уилл снял сумку с крючка и направился к конюшне Адаэля — в фавелах ждали пострадавшие. Если они есть среди многочисленных жертв безжалостного пламени.

Работа. Его работа вечна. И Уилл надеялся, что сегодня она будет иметь значение и он спасёт хотя бы одну жизнь.

Вдобавок (словарь)

Ажарская возвышенность — родина редкого южного диалекта мулосского, мударе.

Акару — чайная церемония для пяти человек. Четверо сидят на одной стороне, пятый противопоставлен остальным. Он же обязан начать разговор. В чай бросают порезанные листья яблони.

Верант — столица Урды.

Вердания — северная технологически развитая страна.

Делец — таинственная фигура во главе дельцов.

Дельцы — посредники в полузаконных и незаконных сделках на территории Мулоса, обеспечивающие отсутствие цифровых следов. Официальные торговые операции требуется тщательно фиксировать.

Блоки дельцов:

1) Дельцы историй

1.1 дельцы страха

1.2 дельцы слухов

1.3 делец предложений

2) Дельцы товаров

2.1 дельцы материального

2.2 дельцы духовного

2.3 дельцы организменного

2.4 делец расчётов

3) Дельцы мест (Триумвират барыг)

3.1 делец Мулоса

3.2 делец Урды

3.3 делец Вердании

4) Тёмные дельцы

Дироль — столица Скульда.

Дочь ангрекума — легенда о трагически погибшей девушке, мстящей ночным путникам. Историю рассказывает Лэс в восьмой главе.

Дук — ущелье в Урде рядом с Таурским трактом.

Дунау — портовый город в Скульде

Галуно — игра, похожая на нарды с дополнительным начислением очков за расположение фишек. Найденная Котори в десятой главе фишка — аналог дамки. С одной стороны, ходы дамкой позволяют получить больше очков за счёт занятия новых позиций на доске. С другой стороны, никакое сочетание других фишек с дамкой не приводит к добавлению очков, как, например, расположенные на позициях 5, 10 и 15 фишки утраивают текущее количество очков.

Жест согласия — урданский способ разделить чувства, дважды согнутые указательный и средний пальцы.

Завади — см. Обменник.

Золотистые волки — поисковые волки урданцев.

Кабинет Властителей — система власти в Урде, состоящая из Властителя суши, Властителя неба, Властителя моря, Властителя душ.

Каеры — квартал паупер с европеоидным населением.

Карауд — река в Урда, протекающая вдоль Таурского тракта.

Каритас — благотворительный город в Мулосе, где обеспеченные урданцы и верданцы устроили жильё для бедных жителей нейтральных территорий.

Кирказон — богатый город на границе с Верданией, расположенный в бухте Сатус.

Костюм — сложное устройство, похожее на скафандр (за что получил одноимённое название от Гви), позволяющее владельцу нормально питаться и защищающее от токсических веществ в окружающей среде.

Костяной сен — древняя монеты из кости, обычно из бедренной кости зайца или кролика, что делает валюту общедоступной и снижает ценность. Масса составляет один грамм.

Кухама — кочевники Мулоса, караван Магри.

Лаон — озеро в Урде.

Лита — связывающая людей святая, изображается в виде девушки с оплетёнными плющом руками, на ногах кандалы, за спиной крылья.

Логауг — система подбора партнёра по генетическому материалу, скульданская разработка.

Маак — единственная чистая река в Мулосе, бьющая из-под церкви Униты, давая ей одноимённое название.

Мато — святое животное, питающее людей чувствами, изображается как панда с хвостом лисы, пожирающая ветку сакуры в цветах.

Мдайва — общественные работы для мошенников, игроков и должников.

Мударе — редкий диалект, распространений на Ажарской возвышенности.

Мулос — наименование нейтральных территорий со столицей в одноимённом торговом городе.

Мурд — пиджин мулосского и урданского.

Надра — заповедные леса на юго-востоке Урды, где произрастает брахистегия.

Несции — квартал паупер со смешанным населением.

Нокса — яд из косточек красной яблони сорта red mortem, красная смерть.

Обменник (урд. Завади) — торговые точки для совершения практически любых сделок, кроме тех, где требуются услуги дельцов.

Овис — синдром-последствие получения слишком большой дозы хомимицетина, особенно через воздух.

Пакт Объединения — свод законов Вердании.

Пакт Стеновера — международный договор, обязывающий все страны поставлять друг другу запасные части костюмов, а также снабжать всем необходимым Мулос, где нет своего производства.

Пауперы — жилые районы Мулоса на границе с Урдой, делятся на кварталы: каеры, тены и несции.

Перевалки — временное жильё для гостей Мулоса, комнаты или небольшие квартиры, где торговцы остаются на время заключения сделки. В принципе, снять комнату может любой. Например, какое-то время в перевалках жили Котори и Лэс.

Пролив переворотов — неспокойные воды между Верданией и Урдой.

«Пророческие рассказы трёх святых» («Пророческие рассказы трёх рыцарей», «Пророческие рассказы трёх учёных») — сборник историй о святых.

Путь последствий — схема самосовершенствования, состоящая из следующих этапов: 1) осознать, что причинил кому-то боль; 2) прожить ту же боль; 3) дать боли выход; 4) убедиться, что та же боль больше никого не настигнет; 5) превратить сожаление в силу; 6) отпустить того, кому причинил боль.

Сатус — бухта на границе с Верданией, ворота в Пролив переворотов.

Сенея — столица Вердании.

«Сказание о тигре и быке» — мулосская сказка про цветущие земли в далёком прошлом.

Скафандр — см. Костюм

Скульд — закрытая страна, отделённая от остального мира океаном.

Совет Троссá — орган власти в Кирказоне. Нынешний состав: Сал Гродер, Колеус Дунн, Ларт де Мерель.

Таурский тракт — одна из крупных дорог в Урде, идущая вдоль реки Карауд.

Тены — квартал паупер со смуглым населением.

Триба — культ трёх святых в Вердании.

Унита — оригинальный культ трёх святых, представленный в чистом виде только в Скульде. Триба формально аналогична Уните, но с разницей в деталях и сказаниях.

Ура (мулосск.)— крапива.

Урда — страна на юге, управляемая Кабинетом Властителей.

Фавелы — см. Пауперы

Форцизия — деревня в Мулосе юго-восточнее торгового города.

Фосса — монета среднего номинала. В ходу бронзовые, латунные и медные варианты исполнения.

Хару — создающий различия святой, изображается в виде старика с переменчивой внешностью, держит в одной руке яблоко, в другой — кусок мяса (на этой же руке ожог).

Харута — культ Хару, преимущественно распространённый в Урде.

Хомимицетин (сокращ. хоми) — вырвавшийся из лаборатории антибиотик полного спектра действия, вызвавший экологическую катастрофу.

Чернозём — единственный плодородный район Мулоса, оккупированный урданцами и верданцами.

Шестерня — производственный район Мулоса с полузаконным или незаконным бизнесом.

Шиндский водопад — живописное место на западе Скульда.