Место под небом

Винтик

В этом городе невозможно было дышать. Не из-за смога — из-за людей. Они везде: в метро, в очередях, в твоей голове. Харви нёс свой шестой кофе за день и чувствовал, что тонет в толпе. Глаза закрывались сами. Организм требовал кофеина, и Харви пичкал себя им, лишь бы дотянуть до конца смены.

Будильник заорал в 6:00. Харви нащупал телефон, сбросил, пролежал ещё ровно три минуты — и пошёл на кухню.

Квартира была маленькой. Однушка на восьмом этаже панельной многоэтажки, где лифт работал через раз, а батареи грели так, будто экономили на всём мире. На столе — вчерашние бутерброды. Харви съел их холодными, запил чашкой дешёвого растворимого кофе и не поморщился.

За стеной кто-то заорал.

— Ты когда блядь встанешь?!

— Сейчас, не ори, мам!

Харви вздохнул. Соседи ругались каждое утро. Он уже знал их голоса лучше, чем свой. Где-то за другой стеной плакал ребёнок. Сверху стучали каблуками — женщина в шестой раз за неделю куда-то опаздывала.

Он нажал на экран своего телефона, воткнул наушники. Гитара, тихий вокал, немного покоя. Будучи уже одетым, он сидел на диване и как будто в последний раз наслаждался музыкой, несмотря на шум соседей

Пять минут, — сказал он себе. Пять минут перед выходом. Моё время.

Но время не было его. В 6:45 он уже бежал к лифту, который, конечно, не работал. Восемь этажей вниз, мимо облезлых стен и запаха чужих сигарет.

Метро встретило его стеной звука. Поезда гремели, люди перекрикивались, динамики выплёвывали: "Уважаемые пассажиры, не забывайте…"

Харви забился в угол вагона. Рюкзак прижал к груди, чтобы не мешать проходу. Вокруг — сотни лиц. Каждое смотрело в телефон. Все лишь шестерни огромного механизма.

На станции «Центральная» в вагон влетела женщина с двумя сумками. Одна развязалась — яблоко покатилось по полу. Люди перешагивали через него, не замечая.

Харви наклонился, поймал яблоко, протянул женщине. Женщина взяла его и ничего не сказала. Харви и не ожидал чего-то особенного, но человеческого спасибо он хотел услышать.

Он отвернулся к окну. Забыв что там, в чёрной трубе тоннеля, ничего не было видно. Только смутные тени мелькали за стеклом, рождённые скоростью.

ВУЗ

В университете пахло грустью и старыми бумагами. Лекция по физике тянулась вечно. Преподаватель — сухой старик в очках — рисовал формулы на доске и бубнил про энтропию.

Харви слушал, но глаза отказывались воспринимать любую информацию.

Он откинулся и посмотрел в потолок. Потолок был серым, с трещиной. Но Харви видел другое.

В детстве он интересовался звездами и космосом. Собирал модели ракет, читал про чёрные дыры, знал названия всех созвездий. В десять лет он сказал маме: «Я буду космонавтом». Мама улыбнулась и погладила по голове.

Теперь ему восемнадцать. Он учится на инженера, потому что «это практично». Работает в универсаме по вечерам, потому что мама болеет и нужны деньги.

Космос остался далеко, в дальнем углу детской комнаты. Где-то в ящике с игрушками.

Он вдруг подумал: А есть ли у меня вообще место в этом городе? Не как у студента. Не как у работника. А как у человека, который однажды хотел до неба.

В десять вечера Харви вышел из универсама. Спина болела. Пальцы пахли картонными коробками. В кармане лежали пять тысяч — зарплата за неделю. Маленькая жизнь за маленькие деньги.

Город не спал. Машины сигналили, где-то играла музыка. Толпа текла мимо, как река, в которой нельзя было удержаться на плаву.

Среди этого безжалостного потока, Харви шёл к метро. Ноги несли его на автомате — поворот, светофор, подземный переход. Он уже почти спустился, когда что-то заставило его остановиться. Он не знал, что именно. Харви поднял голову и замер. Город зашумел вокруг. Люди шли мимо, не поднимая глаз

— Ты чё встал, придурок? — кто-то толкнул его плечом и прошёл мимо.

Харви постоял ещё пару секунд. Поднял голову к небу. Ничего. Только серая пелена, подсвеченная снизу дорожными фонарями. Звёзд не было видно. В этом городе даже им нет места.

Он вздохнул и пошёл вниз по ступенькам.

В метро было душно. Пахло сыростью, потом и дешёвой резиной. Харви встал у края платформы, дождался поезда, зашёл в пустой вагон — повезло. Сел у окна.

Поезд тронулся. Тоннель за окном мелькал чёрно-белыми полосами.

Харви смотрел в стекло и видел своё отражение. Уставшее лицо. Мешки под глазами. Обычное лицо обычного парня, который просто хотел бы жить, найти свое место.

Он достал телефон. Сообщение от мамы: «Ты сегодня придёшь? Готовила борщ»

Он набрал: «Прости, задержался. Зайду завтра, доброй ночи»

Отправил. Убрал телефон.

Поезд затормозил. Двери открылись, впустили новых людей. Вагон заполнился. Кто-то сел рядом, воткнул наушники, залип в экран.

Ещё одна шестерня, — подумал Харви.

Дом

Он вышел на своей станции. Прошёл мимо круглосуточного ларька, где бабуля продавала пирожки. Двор, качели, пара пьяных на лавочке. Родные трущобы.

Восьмой этаж, и лифт все еще не работал.

Харви полез по лестнице. На третьем этаже кто-то курил на площадке — пришлось обходить. На пятом играла громкая музыка. На седьмом орал телевизор.

Свою дверь он открыл со второго раза — замок заедал уже месяц. Квартира встретила его темнотой и тишиной. Харви не стал включать свет. Скинул куртку, прошёл на кухню, налил стакан воды и выпил.

Лёг на диван. Телефон показал 23:30. Через шесть с половиной часов будильник заорёт снова.

Харви закрыл глаза. И вдруг подумал: А что, если бы я всё-таки стал космонавтом?Представил себя на орбите. В иллюминаторе — Земля. Голубая, живая, без бетона и пыли. Никто не орёт за стеной. Никто не толкает в спину.

Он почти уснул с этой картинкой.

— Может, в следующей жизни, — прошептал он в темноту. А за стеной снова кто-то заорал. Харви не открыл глаз. Он уже привык.

Красивый почерк

Будильник в телефоне заорал ровно в 6:00, и Харви дёрнулся как от удара. Он нащупал телефон на подлокотнике дивана, сбросил будильник и открыв глаза еще несколько минут приходил в себя. Он не сразу осознал, что лежал в куртке, джинсах и даже в кроссовках. Вчера он не нашёл в себе сил раздеться — просто рухнул на диван и вырубился.

— Твою мать, — прошептал он в потолок.

Тело было ватным, во рту стоял противный привкус, а глаза слипались так, будто их намазали клеем. Но будильник уже сработал, а значит, механизм запустился: надо вставать, надо идти, надо делать. Харви сел, потянулся, хрустнув шеей, и поплёлся в сторону ванной.

В ванной пахло сыростью и старой плиткой, которая кое-где отошла от стен. Харви стянул футболку и джинсы, скинул всё в кучу на стиральную машину и принял теплый душ. Во время которого в голове парня разводился внутренний конфликт, он не мог выяснить что лучше, теплый утренний душ или же оживляющий контрастный.

К сожалению Харви, так и не смог найти решение, поэтому перед тем как вылезти из ванной, он пару раз облил себя холодной водой из душа. Он вылез, наскоро вытерся полотенцем и подошёл к раковине. Зубы он чистил механически — щётка ходила вверх-вниз, паста пенилась, но мысли были где-то далеко. И тут его взгляд случайно упал на зеркало.

На него смотрел чужой человек.

Харви узнал себя, конечно — тот же нос, те же глаза, те же скулы. Но в этом лице не было ничего. Ни радости, ни злости, ни надежды, ни даже обычной утренней злобы. Просто лицо человека, который делает то, что велено, и давно перестал задавать вопросы. Он задержал взгляд на своих глазах. Под ними залегли тёмные круги — глубокие, будто их вырезали ножом, и никакой сон не мог их убрать.

Когда я перестал выглядеть живым? — подумал он, но ответа не нашёл. Или просто не хотел его знать.

Харви сплюнул пасту, сполоснул рот и вытер лицо полотенцем. Когда убрал полотенце, зеркало уже запотело, и вместо лица он увидел только размытый силуэт без черт. Ему показалось, что так даже лучше. На кухне его ждали вчерашние бутерброды. Холодные, с заветрившимся сыром. Харви съел их за две минуты, запил водой из-под крана, потому что кофе закончился ещё позавчера, а купить новый он забыл.

— Зато бодрит, — сказал он пустому стакану и сам не поверил своим словам.

Он обулся, проверил, на месте ли ключи и телефон, закинул рюкзак за спину и вышел. В 6:45 он уже бежал вниз по лестнице — лифт, как всегда, не работал.

Город встретил его серостью. Небо было низким и тяжёлым, будто кто-то накрыл город бетонной плитой и забыл убрать. Харви шёл к метро и смотрел на лица прохожих — уставшие, опухшие, безразличные, каждое как копия предыдущего. Ему вдруг стало не по себе от того, что сам он выглядит точно так же. А в метро было душно и людно. Он забился в угол вагона, как делал всегда, прижал рюкзак к груди, чтобы не мешать проходу. Кто-то наступил ему на ногу и даже не извинился. Кто-то громко говорил по телефону про поставки, отгрузки и дедлайны.

Харви смотрел в окно, но там была только тьма тоннеля.

Харви считает, что чувствует себя нормально, но на самом деле он вообще ничего не чувствовал. Тело двигалось само, ноги несли в университет, руки открывали двери, глаза смотрели на доску. А внутри была пустота, и эта пустота стала такой привычной, что он перестал её замечать.

Может, так и надо? — подумал он. — Может, быть взрослым — это просто делать, что велено, и не ныть?

Он не знал ответа.

Вся его жизнь крутилась вокруг трёх вещей, и он мог перечислить их в любом порядке: учёба, работа, мама. Надо учиться, иначе вылетят из вуза. Надо работать, иначе не будет денег. Надо помогать маме, потому что она одна и больше у неё никого нет. Друзей у Харви не было. Девушки тоже. Мечты остались там, в детстве, в дальнем углу его старой комнаты, в ящике с игрушками, куда он давно не заглядывал.

Харви вышел из метро, вдохнул воздух, который пах бензином и выхлопными газами, и кивнул сам себе. Учёба. Работа. Мама. Он повторил эти слова как мантру и пошёл в сторону университета, а серое небо всё так же висело над головой, тяжёлое и равнодушное.

Университет встретил его запахом старых бумаг, дешёвого кофе из автомата и той особенной духоты, которая бывает только в коридорах, где никогда не открывают окна. Харви прошёл через турникет, поднялся на третий этаж и зашёл в аудиторию 317 — ту самую, где у них всегда была первая пара.

В аудитории было уже человек двадцать. Кто-то листал конспекты, кто-то пялился в телефон, кто-то просто сидел с пустыми глазами и ждал, когда всё начнётся. Харви сел на своё обычное место — у окна, на последнем ряду, откуда профессору тяжелее всего до него дотянуться. Рюкзак он повесил на крючок парты, достал тетрадь и ручку, положил их перед собой и замер.

Он не был плохим студентом. Наоборот, учился он ровно и без троек, потому что понимал простую вещь: если вылетит из вуза, то что делать дальше — непонятно. Родители платят за учёбу, вернее, мама платит, и он не мог позволить себе подвести её. Поэтому ходил на все пары, сдавал все работы и даже иногда поднимал руку, когда преподаватель задавал вопрос. Но внутри у него давно уже не было ни интереса, ни азарта. Он делал это механически, как робот, у которого осталась одна программа: учиться, чтобы не выгнали.

В аудиторию зашёл преподаватель — мужчина лет сорока, лысеющий, в очках и вечно в одном и том же сером пиджаке. Его звали Андрей Сергеевич, и он вёл у них термодинамику. Харви не любил этот предмет, но и не ненавидел — просто проглатывал, как горькую таблетку, потому что надо.

— Доброе утро, — сказал Андрей Сергеевич, открывая журнал. — На прошлой неделе мы остановились на втором начале термодинамики. Кто мне напомнит формулировку?

Кто-то с первой парты что-то ответил. Харви не вслушивался. Он открыл тетрадь на чистой странице, подписал дату и приготовился записывать.

Преподаватель повернулся к доске и начал писать. Харви смотрел на формулы, слушал объяснения и механически переносил всё в тетрадь. Он делал это уже так давно, что рука работала почти без участия мозга — сама выводила интегралы, сама расставляла знаки, сама подчёркивала важное. Иногда он ловил себя на том, что не помнит, что записал минуту назад, но когда он перечитывал написанное, всё было правильно. Всё было на месте.

День тянулся медленно. Пары сменяли друг друга: термодинамика, потом математика, потом английский. Харви сидел, слушал, записывал, иногда отвечал на вопросы, если его вызывали. Он делал всё, что нужно, чтобы оставаться на плаву, но внутри у него была такая пустота, будто его выскребли ложкой и забыли заполнить обратно.

Он почти засыпал на английском. Голова клонилась к парте, веки тяжелели, но он заставлял себя держаться. Когда преподавательница что-то писала на доске, Харви послушно переносил это в тетрадь — не вникая, не запоминая, просто водя ручкой по бумаге, чтобы не отставать от других. Он знал, что вечером придётся всё это перечитывать и разбираться самому, потому что на парах он не вывозил. Но тетрадь была аккуратной. Тетрадь была полной. По тетради никто не сказал бы, что её владелец еле держит глаза открытыми. Так думал Харви.

В какой-то момент он отвлёкся на секунду, посмотрел в окно, а когда повернулся обратно, над ним уже стояла преподавательница английского. Она смотрела в его тетрадь поверх очков с тонкой золотой оправой.

— Красивый почерк, — сказала она. Харви замер. Слова прозвучали как похвала, но что-то в её тоне было не так. Что-то заставило его похолодеть, будто ему за шиворот вылили ведро ледяной воды.

Он медленно опустил взгляд в тетрадь и увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Строчки прыгали. Буквы наезжали друг на друга, наклон менялся от слова к слову, некоторые знаки были написаны так небрежно, что их невозможно было отличить друг от друга. Харви попытался прочитать последнее предложение — и не смог. Он не понимал, что написал. Это были не конспекты. Это были каракули. Бессмысленные, рваные, сползающие вниз по странице. Он даже не заметил, когда рука перестала выводить буквы и начала просто черкать по бумаге.

— Неужели к третьей паре проснуться не успел, а? — спросила преподавательница, и в её голосе не было злости, только усталое разочарование. — Конспекты вам ведь учить, так что сам эти каракули и будешь потом перечитывать.

Она отвернулась и пошла дальше между рядами, оставив его сидеть с тетрадью, полной мусора.

Харви смотрел на эти страницы и не верил своим глазам. Он помнил, что писал. Он был уверен, что всё делает правильно. Но реальность смотрела на него с бумаги — кривая, неразборчивая, пугающая своей нелепостью.

Сбой. — подумал Харви, другого объяснения он найти не мог.

В обеденный перерыв он вышел в коридор, купил в автомате бутылку воды и ещё один кофе. Выпил его залпом, обжёг язык, но хоть немного взбодрился. Потом вернулся в аудиторию, сел на своё место и приготовился к последней паре. Он думал о том, что вечером — работа. Восемь часов в универсаме, коробки, прилавок, покупатели. А завтра — то же самое. И послезавтра.

Учёба. Работа. Мама. Три кита, на которых держалась его жизнь. И если один из них рухнет, то всё остальное полетит следом. Харви посмотрел в окно. За окном всё так же висело серое небо, тяжёлое и равнодушное. Он тяжело вздохнул, перевернул страницу тетради и приготовился записывать дальше.

Когда последняя пара закончилась, Харви собрал вещи и вышел из аудитории вместе со всеми. Впереди был перерыв пару часов до работы, и он не знал, куда себя деть в это время. Можно было поехать домой и полчаса поспать, а можно было остаться в библиотеке и доделать домашку, чтобы вечером не возвращаться к этому. Он выбрал библиотеку, потому что так было проще. Харви сидел в тишине и переписывал конспекты, которые упустил на английском. Он взял чистый лист, открыл учебник и методичку и старательно выводил каждую букву, каждую строчку, чтобы на этот раз всё было разборчиво. Тишина в библиотеке была почти полной — только шелест страниц, редкие шаги и приглушённые голоса из дальнего угла. Иногда тишина нарушалась болтовнёй одногодок, которые заходили в читальный зал и начинали что-то обсуждать в полголоса. Харви старался не обращать внимания, но когда голоса становились громче или кто-то начинал смеяться, он терял нить мысли и не сразу мог вернуться к концентрации. Он поднимал голову, смотрел на говорящих пару секунд, а потом снова опускал глаза в тетрадь и пытался вспомнить, на чём остановился.

Рядом с ним никто не садился. Слева было пустое кресло, справа — ещё одно. Харви привык к этому одиночеству, оно уже не резало, как раньше, а просто было частью его дня, как утренний будильник или холодная вода в душе. Он знал, что если бы кто-то вдруг сел рядом, он бы, наверное, удивился, но не обрадовался. Общаться с кем-то не хотелось, времени на это у него совсем не находилось.

Он закончил с английским где-то через час. Закрыл тетрадь, потянулся и посмотрел на часы. До работы оставалось ещё около часа, и можно было успеть заехать домой, переодеться и поесть.

Харви собрал вещи, закинул рюкзак на плечо и вышел из библиотеки. В коридоре было пусто — все уже разошлись по домам или по делам. Только уборщица возилась со шваброй в дальнем конце этажа, и звук её шагов гулко отражался от стен. Он спустился на первый этаж, прошёл через турникет и вышел на улицу. Серое небо никуда не делось. Оно висело над ним всё такое же тяжёлое и равнодушное, как будто специально ждало, когда он выйдет, чтобы напомнить: ты никуда не денешься.

Харви спустился в метро и поехал домой. Вагон был почти пустым — дневной час пик ещё не начался, и это было ему только на руку. Он сел у окна, снял рюкзак и поставил его на колени. Поезд мерно покачивался, и на какой-то момент Харви закрыл глаза, позволив себе просто ничего не делать. Не думать, не записывать, не слушать. Просто быть. Но долго это не продлилось. Через три остановки вагон начал заполняться, и Харви открыл глаза, чтобы не пропустить свою станцию. Он смотрел на людей, которые заходили в вагон, и думал о том, что у каждого из них, наверное, есть какая-то своя жизнь, свои заботы, свои мечты. И только у него одной мечтой осталось — дожить до конца дня и не упасть лицом в тарелку.

Он вышел на своей станции и привычным маршрутом пошёл к дому. Двор, качели, пара пьяных на лавочке — всё как обычно. На этот раз они спали, и это было даже лучше, чем если бы они орали или пытались с ним заговорить.

Восьмой этаж. Лифт, конечно, не работал. Харви полез по лестнице, перешагивая через ступеньки, и через пару минут уже открывал дверь своей квартиры. Дома было тихо и холодно. Батареи грели так себе, и за день квартира успела выстыть. Харви не стал раздеваться — всё равно через полчаса снова выходить. Он прошёл на кухню, открыл холодильник и достал всё, что там было: пару яиц, кусок хлеба, помидор и какой-то соус, который купил ещё месяц назад и так ни разу не открыл.

Он быстро пожарил яичницу, нарезал хлеб и помидор, вывалил всё это на тарелку и съел за пять минут, почти не жуя. Еда была горячей, и это было главное. Харви даже почувствовал, как тепло разливается по телу, и на секунду ему показалось, что жить всё-таки можно.

Он выкинул остатки в мусорку, помыл тарелку и поставил её на сушилку. Потом посмотрел на телефон и вспомнил: он же обещал маме зайти сегодня. Он набрал её номер. Трубку взяли не сразу. — Алло? — голос мамы звучал устало, но тепло. — Привет, мам, — сказал Харви, прислоняясь спиной к холодильнику. — У меня работа сегодня, я поздно вернусь. Не получится зайти на борщ. — Ох, ну ничего, — вздохнула мама. — Я тебе в холодильнике оставлю, забежишь завтра. Он вкусный получился.

Харви представил, как она стоит на кухне, раскладывает борщ по контейнерам, пишет на крышках маркером дату, чтобы он не забыл, когда это сварено. Сердце кольнуло, но он быстро задвинул это чувство подальше. — Да, завтра точно, — сказал он, хотя не был уверен, что завтра будет время. Но не хотелось её расстраивать. — Ты кушаешь хоть? — спросила мама. — Не голодный? — Всё нормально, я поел, — ответил он. — Ты не волнуйся. Лекарства принимаешь? — Принимаю, принимаю, — сказала мама, но в её голосе Харви почувствовал что-то такое, отчего ему стало не по себе. То ли она не договаривала, то ли просто устала так, что не могла это скрыть. — Ты не переживай за меня. Иди работай. — Ладно. Пока, мам. — Пока, сынок. Завтра приходи, я жду.

Он положил трубку и некоторое время смотрел на экран. Надпись «Мама» горела на дисплее, а потом погасла. Харви убрал телефон в карман. Харви вздохнул, закинул рюкзак на плечо, проверил, на месте ли форма для универсама, и вышел из квартиры. На лестнице он снова поднял голову к небу, но там по-прежнему ничего не было — только серая пелена и редкие птицы.

И уже через сорок минут он стоял за прилавком. С лицом, подобно мертвому.

Осимертиниб

Харви стоял за прилавком и смотрел прямо перед собой — в дальнюю стену универсама.

Покупателей не было. Ни одного. Время тянулось медленно, и единственное, что можно было делать в этой пустоте — смотреть на стену. А точнее, на изгибы потрескавшейся штукатурки, которые шли сверху вниз, пересекались, расходились и снова сходились в странные узоры. Эти изгибы напоминали утёсы скал. Харви представил, как где-то далеко, на берегах тёплых морей, о скалы разбиваются волны, а над ними громко перекрикиваются чайки. Он почти услышал их крики, почти почувствовал солёный ветер. А потом его взгляд скользнул выше — на потолок, но мысли понеслись дальше, выше потолка. Белоснежные облака сменяли друг друга, скрывали от земли красоту неба, скрывали звёзды, созвездия. Харви думал о том, как много он знал когда-то об этих созвездиях. Где Большая Медведица, где Орион, где Кассиопея. А теперь он даже не помнил, когда в последний раз видел их своими глазами.

Он уже начал думать о чёрных дырах и туманностях, о далёких галактиках, до которых никогда не долететь, когда его мысли оборвались.

— Эй, ау, Харви!

Он моргнул и опустил взгляд. Перед ним стоял парень, которого он сразу узнал. Двадцать два года, такой же работяга, как и он сам. Тоже в синей форме, только бейдж потрёпаннее. — Что ты там встал, иди помоги лучше коробки разгрузить у чёрного входа, — парень говорил почти криком, но без злости, скорее с усталой насмешкой. — Всё равно пока посетителей нет. — А, да, иду, — торопливо проговорил Харви и, оставив далёкие звёзды где-то там, в своей голове, пошёл к чёрному выходу.

Парня звали Дэн. Они не были друзьями, но работали вместе уже несколько месяцев и иногда перекидывались парой фраз во время перекуров. Дэн был старше, опытнее и знал все схемы работы универсама от и до. Он никогда не жаловался, никогда не ныл, просто делал своё дело и иногда подкалывал Харви за его вечную задумчивость.

У чёрного входа стояла грузовая машина с открытым кузовом, в котором громоздились картонные коробки. Водитель уже ушёл курить, оставив Дэна одного. — Ты как, живой? — спросил Дэн, протягивая Харви первую коробку. — А то смотрю на тебя — будто ты уже не здесь. — Живой, — ответил Харви и взял коробку. Она была тяжёлой. На боку было написано «Молоко. 12 шт. Не кантовать». — Выглядишь хреново, — заметил Дэн, забирая следующую коробку. — Высплюсь когда-нибудь. — Ага, — усмехнулся Дэн. — Расскажешь.

Они загрузили коробки на тележку и покатили в подсобку. Потом ещё одну. Потом ещё. Харви быстро вошёл в ритм — брал, нёс, ставил, возвращался. Спина болела, но это была привычная боль, почти родная. Он уже не обращал на неё внимания.

Когда все коробки были в подсобке, Дэн открыл первую и начал доставать товар.

— Давай фасовать, — сказал он. — Расставляй по полкам, я буду говорить, куда.

Харви кивнул. Они работали молча. Только шуршали коробки, стучали бутылки, иногда Дэн что-то бурчал себе под нос, читая этикетки. Время шло. Через полчаса подошла женщина, которая должна была встать на кассу вместо Харви — пожилая, молчаливая, с вечно недовольным лицом. Она кивнула Харви, взяла ключ от кассового аппарата и ушла в зал.

Харви остался с Дэном. Они фасовали, расставляли, перекладывали. Руки работали сами, и Харви снова поймал себя на том, что мысли уплывают куда-то далеко. Туда, где нет этих коробок, этого универсама, этого серого неба. Туда, где есть только звёзды и тишина.

— Ты мечтал когда-нибудь? — спросил он вдруг, сам не ожидая от себя этого вопроса.

Дэн поднял голову и посмотрел на него. — В смысле?

— Ну, о чём-то. О чём-то большем. Не как сейчас.

Дэн хмыкнул, поставил бутылку на полку и выпрямился. — Слушай, Харви, — сказал он. — Мечты — это для тех, у кого есть время и деньги. А у нас с тобой — работа. Ты понял? Работа. Мечтать будешь, когда на ноги встанешь. А пока — бери коробку и тащи.

Сам не понимая причины, Харви вспомнил о маме. Он ничего не ответил, взял следующую коробку и понёс её в торговый зал.

Рабочий день тянулся дальше. Харви вернулся за прилавок, когда женщина ушла на перерыв. Покупатели пошли один за другим, и времени смотреть на стену уже не оставалось. Только товары, деньги, чеки, «здравствуйте» и «спасибо».

Но где-то внутри, глубоко, в том месте, где прятались детские мечты, продолжали светиться звёзды. Голову пекло солнце, хотя на улице было пасмурно.

Рабочий день подходил к концу. Харви посмотрел на часы — 21:55. До конца смены оставалось пять минут. Спина болела, глаза слипались, но он держался. Последние покупатели тянулись к кассам, и Харви механически пробивал товары, называл суммы, выдавал чеки. В 22:02 пришла сменщица, молча кивнула ему и заняла его место. Харви переоделся в подсобке, закинул рюкзак на плечо и вышел на улицу.

На улице шёл дождь. Не сильный, не ливень — мелкий, противный, тот самый, который пробирается под одежду и заставляет съёживаться. Харви поднял воротник куртки и сделал несколько шагов вперёд. Грусть выглядывала из самых потаённых и грязных углов города, из подворотен, из щелей между асфальтом и бордюрами, из-под мусорных баков. Она была здесь всегда, просто дождь делал её заметной.

Ценой чистого воздуха было ментальное состояние каждого, кто жил в этом городе. И Харви платил двойную плату.

Он пошёл неторопливо. Лужи пока ещё не были большими, но под ногами противно хлюпало, и вода попадала в кроссовки через какие-то невидимые дыры. Харви вспомнил, что обещал маме зайти сегодня. Он достал телефон, написал короткое сообщение: «Смена кончилась, я иду». Мама ответила почти сразу: «Жду.».

Харви убрал телефон в карман и двинулся в сторону метро.

Он спускался по мокрым ступенькам и вдруг представил, как дождь заливает весь подземный переход, как вода прибывает, затапливает эскалаторы, платформы, тоннели. А люди не могут выбраться и плавают в этом огромном бетонном аквариуме, как рыбы. Тупые, уставшие рыбы, которые тычутся головами в стены. Картинка была дурацкой, но почему-то не отпускала до самого турникета.

На станции было людно. Харви встал у края платформы и приготовился ждать. Поезд должен был прийти через три минуты — табло показывало зелёные цифры. Он оглянулся по сторонам. Все были заняты даже здесь, на станции метро, где, казалось бы, можно просто стоять и смотреть в одну точку. Кто-то печатал что-то в телефоне, быстро водя большими пальцами по экрану. Другой парень с закрытыми глазами прислонился к колонне и слушал музыку через наушники. Третья девушка стояла прямо, как статуя, опустив глаза в пол и не двигаясь. Она напоминала робота, которого выключили до следующей команды.

Харви повернул голову налево и увидел девушку. Приблизительно его лет, в тёмном пальто и с мокрыми волосами — видимо, она тоже попала под дождь. Она смотрела на него.

Пауза продлилась где-то три секунды. В голове не было ни одной мысли — только пустота и лёгкое недоумение. А потом до Харви дошло, что взгляды встретились, что он уже несколько секунд пялится на незнакомую девушку, и что это, наверное, выглядит странно.

Он медленно отвернулся и уставился на рельсы.

Гул в тоннеле усиливался — поезд прибывал. Харви втиснулся в вагон, когда двери открылись, и специально не стал проходить далеко вглубь, потому что ехать до мамы ему было не супер долго. Всего две остановки. Он встал у двери, прижал рюкзак к груди и почувствовал, как вагон дёрнулся и поехал.

Харви вышел из вагона на своей станции и направился к выходу. Пока он поднимался по ступенькам наверх, его не покидало чувство тоски. Оно не было острым или внезапным — оно просто было, как фон, как тот самый дождь, который моросил с самого вечера и, кажется, собирался моросить вечно. Тоска поднималась вместе с ним по лестнице, цеплялась за мокрые перила, застывала в холодном воздухе.

Он миновал турникеты, толкнул тяжёлую дверь на улицу и снова попал под дождь. На улице было темно, фонари горели тускло, и капли воды сверкали в их свете, как маленькие осколки разбитого стекла. Лужи стали больше. Харви обходил их, но вода всё равно попадала в кроссовки — через дыры, через швы, через сам воздух, который казался мокрым и тяжёлым.

Дождь усиливался. Харви шёл быстрее, но не бежал. Бежать не было сил, да и смысла — всё равно уже промок. Капли стекали с капюшона на лицо, холодные, противные. Город в дождь становился ещё более серым, ещё более чужим. Машины проносились по лужам, разбрызгивая воду, люди прятались под козырьками и зонтами, никто ни на кого не смотрел. Харви чувствовал себя частью этой серости, этой мокрой тоски, которая разлита по всему городу, как та самая вода, заливающая подземные переходы в его воображении.

Он дошёл до маминого дома. Старая панельная девятиэтажка, обшарпанная, с облупившейся краской на дверях. Харви достал ключи — свои, от маминой квартиры — и открыл дверь подъезда. Мама редко когда могла встать с постели, врачи сказали ей нельзя вставать, но она всё равно не сидела без дела, даже когда самочувствие было так себе. Поэтому ключи были у Харви — чтобы не заставлять её лишний раз вставать и открывать.

Он зашёл в подъезд. Здесь пахло сыростью и кошками. Лифт работал, и Харви нажал кнопку своего этажа. Кабина медленно поползла вверх, и тусклый желтовато-оранжевый свет заливал стены, исцарапанные, исписанные, с чьими-то номерами телефонов и глупыми надписями. Харви смотрел на этот свет и почему-то вспомнил детство. Как он бегал по этим лестницам, как мама ждала его дома с ужином. Тогда всё было проще.

Лифт остановился. Харви вышел, подошёл к двери маминой квартиры и сначала постучал — на всякий случай, вдруг она не спит и услышит. Никто не ответил. Тогда он вставил ключ в замочную скважину, провернул и открыл дверь.

В квартире было тихо. Темно. Только слабый свет с улицы пробивался сквозь занавески.

— Маам, привет, я пришёл, — сказал Харви с искренней радостью, которую сам от себя не ожидал.

Он снял мокрые кроссовки, оставил их у порога и тихо прошёл на кухню. Но там никого не было. Пусто. Холодно. Тарелки в мойке, кастрюля на плите.

Харви повернулся и так же тихо прошёл в спальню. Сердце забилось быстрее — глупая, иррациональная тревога, которая всегда появлялась чуть ли что. Но с большим облегчением он нашёл её лежащей в постели. Она укрылась пледом, под головой — две подушки, лицо помятое, но живое.

— Привет, сынок, — тихо поздоровалась мама. — Я рада тебя видеть. Наконец смог вырваться из своей тяжёлой рутины.

— Да, мам, — Харви присел на край кровати и обнял её. Она пахла домом, лекарствами и чем-то тёплым, родным, от чего на глаза навернулись слёзы, но он сдержался.

— Не промок? — спросила она.

— Нет.

— Я же вижу, что промок, — мама слабо улыбнулась. — Грейся и кушай. Пока будешь кушать, дождик пройдёт.

Харви не стал спорить. Он прошёл на кухню, разогрел борщ и сел за стол. Мама не выходила к нему — не могла, — но он слышал её голос из спальни, и это было почти как раньше. Борщ был тем самым, из детства. Густой, наваристый, с укропом и сметаной. Харви ел и чувствовал, как тепло разливается по телу, как тоска отступает куда-то в угол, хотя и не уходит совсем.

Он провёл у мамы ещё полчаса. Разговаривали о всякой ерунде — о погоде, о соседях, о том, что телевизор сломали, а новый покупать некогда. Харви слушал и кивал, а сам незаметно оглядывал комнату.

Его внимание привлекли коробочки на тумбочке. «Тагриссо» и «Лоперамид». Лекарства от болезни матери, которые нельзя было пропускать. Харви каждый месяц ездил в аптеки, покупал их, привозил маме, проверял, чтобы она пила вовремя. Один вид этих названий вызывал у него непроизвольную горечь в горле, будто он сам проглотил что-то горькое и не может запить.

— Мам, ты ведь не забываешь пить таблетки? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ой, вчера забыла, представляешь, сынок, — мама говорила так, будто речь шла о пропущенной серии любимого сериала.

— Мам! — Харви почувствовал, как внутри поднимается раздражение, смешанное со страхом. — Это тебе не шутки. Ну сколько раз я говорил? Пожалуйста, пей. Или мне писать тебе? Давай поставим тебе будильник с напоминанием.

— Нет-нет-нет, не надо, — мама замахала рукой, как будто он предлагал ей что-то страшное. — Я всё помню прекрасно.

— Не всё, — тихо сказал Харви. — Ты сама сказала, что вчера забыла.

Мама виновато улыбнулась, но промолчала. Харви ещё немного поспорил с ней — мягко, без крика, потому что кричать на маму он не мог, — но в итоге принял её истину. Он знал, что переубедить её невозможно. Мама была упрямой, как и он сам.

— Пожалуйста, относись к этому серьёзнее, — сказал Харви на прощание, поцеловав её в щёку. — Мне не нужны лишние переживания.

— Приезжай почаще, сынок, — тихо проговорила она, и в конце фразы проступил кашель, глухой, надрывный. Харви сжал челюсть, но ничего не сказал.

— Хорошо, мам.

Он вышел из спальни, прошёл на кухню, быстро помыл за собой тарелку и поставил её на сушилку. Потом обулся, уже в сухие носки, которые достал из рюкзака, и вышел из квартиры.

Дождь за дверью подъезда никуда не делся.

Холод близко

6:00

Харви открыл глаза и с удивлением понял, что чувствует себя немного лучше, чем обычно. Не то чтобы хорошо — нет, хорошо он не чувствовал себя уже давно, — но хотя бы не разваливался на части. Спина болела, но не так сильно. Голова была ясной. Даже глаза слипались меньше обычного.

Он сел на кровати, потянулся и встал. Прошёл в ванную, умылся ледяной водой, почистил зубы. В зеркало не смотрел, будто боялся увидеть усталость, повисшую на лице.

На кухне он открыл холодильник и увидел, что там совсем пусто. Ни яиц, ни колбасы, ни даже куска сыра. Пустые полки, пара забытых пакетов с чем-то несъедобным и старая бутылка с соусом, который он купил ещё месяц назад и ни разу не открыл.

— Надо было вчера зайти в магазин, — сказал он себе.

Но вчера он был у мамы, а после того как вернулся домой, быстро занялся учить конспекты, а там и уснул совсем скоро. Харви решил, что купит что-нибудь по дороге на учёбу. Перекусит в кафешке или в пекарне — неважно. Главное, запастись энергией на день, а в обед он будет топить желудок автоматным кофе.

Он быстро собрался: рюкзак, телефон, ключи, наушники, что-то еще. Форму для универсама он положил в рюкзак — сегодня работа после пар, надо будет переодеться. Вышел из квартиры раньше, чем обычно, и даже удивился этому. Лифт, конечно, не работал, но восемь этажей вниз уже не казались такими страшными. По пути вниз стены подъезда кажется, отдавали зеленоватыми оттенками. И эта изумрудная атмосфера навеивала очередную грусть. К счастью уже скоро Харви оказался на первом этаже и открыл дверь на улицу.

На улице было свежо. После вчерашнего дождя город выглядел иначе. Асфальт блестел, в выбоинах стояла вода, отражая куски серого неба. Стёкла витрин сверкали, деревья вдоль тротуара — мокрые, чёрные, с редкими ещё не опавшими листьями. Всё отражалось во всём: лужи отражали небо, машины отражали лужи, витрины отражали прохожих. Мир казался двойным, размытым, каким-то не совсем настоящим. Всю дорогу Харви преследовало чувство что всё вокруг становится нереальным, с каждым шагом, с каждой мыслью.

Небо было светлым, с редкими белыми облаками, которые медленно плыли с запада на восток. Солнца видно не было — оно пряталось где-то за горизонтом, подсвечивая облака изнутри, но не показываясь само. Воздух был влажным и чистым, и Харви вдруг поймал себя на мысли, что дышать сегодня легче, чем обычно. Не потому, что смога стало меньше, а потому, что дождь прибил пыль и грязь к земле. Город на несколько часов стал почти живым.

Харви зашёл в небольшую кафешку по пути к метро. Такие заведения он обычно игнорировал — там было дороговато для его бюджета, — но сегодня он решил себя побаловать. Взял кофе с собой и два горячих сэндвича. Вышел на улицу, откусил первый кусок и чуть не застонал от удовольствия. Горячее, свежее, вкусное. Он почти забыл, как это — есть что-то, кроме вчерашних бутербродов и дешёвой лапши. Он запил сэндвич кофе, выкинул стаканчики в урну и, более-менее сытый, двинулся в сторону метро.

В метро было как всегда. Людно, душно, шумно. Харви спустился на платформу, встал у края и дождался поезда. Вагон подъехал, двери открылись, и он зашёл внутрь. Свободных мест не было — пришлось стоять у двери, прижав рюкзак к груди, чтобы не мешать проходу.

Поезд тронулся. Люди вокруг него были заняты своими делами: кто-то читал книгу, кто-то смотрел сериал на телефоне, кто-то просто сидел с закрытыми глазами и слушал музыку. Никто ни на кого не смотрел. Харви смотрел в окно, но там была только темнота тоннеля. «Всё как всегда» — подумал парень.

Он думал о маме. О том, как она кашляла вчера. О том, что забыла принять таблетки. Харви знал, что она не должна вставать с постели, но переубедить её было невозможно. И от этого Харви становилось еще больнее.

Поезд остановился на его станции. тело вышло из вагона, поднялось по эскалатору и направилось к выходу. Университет ждал его, как ждал каждый день. Лекции, конспекты, преподаватели, одногруппники, которые проходили мимо, не замечая его.

Он вышел на улицу и вдохнул свежий после дождя воздух. Небо всё ещё было светлым, облака всё ещё плыли куда-то, а солнца всё ещё не было видно.

Харви приблизился к университету. Входная дверь, турникет, знакомый запах старых бумаг и дешёвого кофе из автомата. Он поднялся на третий этаж и зашёл в аудиторию 317.

Одногруппники встретили его серьёзными взглядами, но поздороваться решились только соседи по ряду. Первая пара началась ровно в 8:00. Профессор по термодинамике — всё тот же лысеющий мужчина в сером пиджаке — сразу начал писать формулы на доске. Харви открыл тетрадь, взял ручку и принялся записывать. Механически, ровно, аккуратно. Он следил за почерком — никаких каракулей, только чёткие буквы и цифры.

Он слушал профессора, но информация не задерживалась в голове. Слова проходили сквозь него, как вода сквозь решето. Харви записывал, потому что так надо, потому что если не записывать, то потом не по чему будет готовиться, а готовиться надо — иначе вылетят из вуза. Но смысл написанного ускользал от него.

На второй паре по математике было то же самое. Преподавательница — молодая женщина с громким голосом — что-то доказывала у доски, писала формулы, строила графики. Харви старался не отставать, но где-то в середине пары поймал себя на том, что смотрит в одну точку уже несколько минут и ничего не видит.

Он тряхнул головой, вернулся в реальность и продолжил писать.

Третья пара была по английскому. Та самая преподавательница, которая застала его с каракулями. Сегодня она была спокойнее, даже доброжелательнее. Харви отвечал на вопросы, когда его спрашивали, и всё время следил, чтобы почерк был разборчивым. К концу пары он уже чувствовал, как глаза слипаются, но держался.

А вот на четвёртой паре всё стало в разы хуже.

Это была лекция по физике, которую вёл старый профессор с монотонным голосом. Харви слушал его и чувствовал, как веки тяжелеют с каждой минутой. Он пытался бороться — тряс головой, тёр лицо руками, даже щипал себя за руку, — но сон наваливался медленно и неумолимо.

Голова начала клониться к парте. Харви поднимал её, делал усилие, смотрел на доску, но слова профессора сливались в один сплошной гул. Он всё ещё писал — ручка двигалась по бумаге, выводила какие-то символы, — но он уже не контролировал процесс. Рука работала сама, а Харви проваливался в какое-то пограничное состояние между сном и явью. В мир где он уже не был безвольным студентом, где его жизнь имела намного большую ценность чем сейчас. В этом мире город горел алыми огнями каждую ночь, сиял от алмазного свечения звезд в небе. «Звезды» — раздалось где-то глубоко в сознании. Харви хотел бы быть космонавтом, тем кто полетит далеко и откроет что-то поистине великое. Увидит настоящую и яркую красоту в абсолюте, красоту, которая так изящно обходит его и весь этот проклятый город.

В какой-то момент он понял, что не помнит, что записал в последнюю минуту. Он перечитал написанное — буквы прыгали, строчки сползали вниз, некоторые слова были написаны поверх других. Это были не конспекты. Это были каракули. Как в тот раз на английском.

Харви сжал ручку и заставил себя писать медленнее, аккуратнее. Но глаза закрывались снова и снова.

Он проспал почти всю четвёртую пару — не провалился в глубокий сон, а так, дремал с открытыми глазами, и только привычная рука продолжала выводить что-то на бумаге. Когда профессор сказал «На сегодня всё», Харви с трудом поднял голову и посмотрел в тетрадь.

Две страницы были исписаны небрежными линиями. Он не мог прочитать ни строчки.

— Твою мать, — прошептал он и закрыл тетрадь.

Он вышел из аудитории и не хотел ни с кем разговаривать. В коридоре было пусто. Харви спустился на первый этаж и вышел на улицу.

Солнце так и не появилось. Небо было светлым, облака плыли всё так же медленно, но свет исходил откуда-то из-за горизонта, не пробиваясь сквозь серую пелену. Харви постоял на крыльце, потер лицо руками и пошёл к метро.

До работы оставалось полтора часа

За полтора часа до работы Харви решил зайти в аптеку и купить препараты для мамы. К счастью, рецепты он взял с собой утром, сам того не заметив — просто сунул в карман рюкзака, когда собирался, может быть, подсознательно знал, что сегодня нужно будет зайти. Или просто привык уже, что без рецептов нельзя, а забывать их нельзя, потому что каждый день на счету.

Аптека была маленькой, угловой, с тусклой вывеской и вечно запотевшими окнами. Харви толкнул дверь, и внутри его встретил запах лекарств и стерильной чистоты. За стеклянной стойкой сидела женщина лет пятидесяти — строгая, с собранными в пучок волосами и в белом халате, который сидел на ней как униформа надзирателя.

— Здравствуйте, — сказал Харви и протянул рецепты.

Женщина взяла их, пробежалась глазами по строчкам, а потом подняла взгляд на Харви. В её глазах читалось что-то вроде подозрения.

— Вам зачем? — спросила она сухо. — Матери, — ответил Харви спокойно, даже не удивившись вопросу. — Она болеет.

И тут лицо женщины изменилось. Строгость исчезла, губы сжались, а глаза стали мягче, будто она вдруг увидела перед собой не просто очередного покупателя, а что-то знакомое, личное. Она отвела взгляд и замкнулась — будто захлопнула дверцу в себе, туда, где прятала свои чувства.

— Понятно, — сказала она тихо и начала собирать лекарства с полок.

Харви смотрел на неё и думал. «А какого ещё варианта она ожидала услышать?» Что он принимает их сам? Что продаёт? Что просто так, ради интереса? Люди в аптеках всегда подозревают худшее, потому что худшее они видят каждый день. Но стоило сказать «матери», и лицо расслабилось, будто она узнала свою собственную боль в его словах.

Женщина упаковала лекарства в пакет, пробила чек и назвала сумму. Харви расплатился картой, забрал пакет и вышел на улицу.

Метро встретило его привычным гулом. Эскалатор медленно опускал его под землю, и свет с улицы угасал, уступая место тусклому, больничному освещению подземки. Стены были выложены серым камнем, и этот камень хранил в себе эхо тысяч шагов, тысяч голосов, тысяч уставших жизней.

Харви спустился на платформу. Время было обеденное, и народу было меньше, чем в час пик. Он встал у края, дождался поезда и зашёл в почти пустой вагон. Сел у окна, поставил рюкзак на колени.

Поезд тронулся. Тоннель за окном мелькал чёрно-белыми полосами — свет, темнота, свет, темнота. Харви смотрел на эти мелькания и думал о том, что его жизнь похожа на этот тоннель. Ты едешь вперёд, не видишь конца, вокруг — только стены и редкие вспышки света. И никогда не знаешь, что ждёт за следующей станцией.

Вагон мерно покачивался, и Харви закрыл глаза. Не спал — просто слушал. Гул колёс, объявления станций, приглушённые голоса пассажиров. Всё это сливалось в один сплошной звук, такой привычный, что он почти его не замечал. Поезд прибыл на его станцию. Харви открыл глаза, взял пакет с лекарствами, подхватил рюкзак и вышел.

До работы оставалось чуть больше получаса.

Он мог бы поехать домой, но не было смысла. Дома его ждали пустой холодильник и холодная квартира. Харви решил поехать сразу к универсаму — переодеться в подсобке, посидеть в телефоне, убить время. Всё лучше, чем сидеть одному в пустой квартире и думать о том, как мама забыла принять таблетки.

Он зашёл в универсам через чёрный вход, поздоровался с Дэном, который уже был на месте, переоделся и сел на ящик в подсобке. Через полчаса начнётся работа. Ещё один день.

Харви всю рабочую смену простоял за прилавком. Посетителей сегодня было больше обычного — очередь не рассасывалась ни на минуту, и Харви даже не успевал смотреть на стену с трещинами, на изгибы штукатурки, которые вчера казались ему утёсами скал. Сегодня он видел только товары, руки покупателей, пластиковые карты и мелочь, которую они отсчитывали с недовольными лицами.

Он работал на автомате. Пробивал штрихкоды, называл суммы, принимал оплату, выдавал чеки. «Здравствуйте», «спасибо», «всего доброго» — слова вылетали сами собой, без участия мозга. Где-то после третьего часа смены он поймал себя на том, что не помнит ни одного лица из тех, кто прошёл через его кассу. Они все слились в одну серую массу, как тот самый тоннель за окном поезда. В серую, тягучую массу.

В какой-то момент он поднял глаза и увидел Дэна, который тащил тележку с коробками через зал. Дэн заметил его взгляд, кивнул и показал большой палец — вроде как «держишься, молодец». Харви кивнул в ответ и снова опустил взгляд на кассу.

Очередь не кончалась.

В перерыве он вышел на задний двор, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В голове гудело, в ногах ныло, но это было привычно. Он достал телефон и открыл контакт мамы. Харви написал ей короткое сообщение: «Как ты? Таблетки пила?» Ответ пришёл через пять минут: «Всё хорошо, сынок. Пью. Не волнуйся».

Он убрал телефон в карман и вернулся в зал.

Вторая половина смены тянулась так же медленно, как и первая. Люди шли и шли, будто сговорились. Харви казалось, что сегодня весь город решил закупиться продуктами именно в их универсаме. Кассирши на соседних кассах работали с такой же скоростью, но очередь всё равно не уменьшалась.

Харви перестал смотреть на часы. Он просто делал свою работу, как делал её каждый день, и ждал, когда стрелка доползёт до десяти.

К девяти вечера поток покупателей наконец начал спадать. Харви успел выдохнуть, даже пару раз моргнуть, не боясь пропустить чей-то товар. Он посмотрел в сторону выхода и увидел, как за стеклянной дверью темнеет небо. Дождя не было, но асфальт всё ещё блестел после вчерашнего.

В 21:55 пришла сменщица. Та же молчаливая женщина, которая работала с ним вчера. Она кивнула Харви, приняла кассу и начала пересчитывать мелочь. Харви переоделся в подсобке, закинул рюкзак на плечо и вышел на улицу.

Ночь была прохладной, но не холодной. Небо над головой было чёрным, без единой звезды — облака снова закрыли всё, что можно было увидеть. Харви постоял у входа, глубоко вдохнул воздух, который пах мокрым асфальтом и выхлопными газами, и достал телефон. Время 22:12.

Он двинулся домой к маме чтобы занести ей лекарства, которые он купил ей на следующий месяц. По пути к метро ничего нового Харви не увидел, этот серый город становился еще более хладнокровным с приходом темноты. Из-за углов снова выглядывала игривая грусть, кажется она пыталась ухватиться за мятую рубашку парня, за потрепанные джинсы, проскользнуть в организм несчастного студента.

Добравшись до дома матери и поднявшись на ее этаж, Харви тихо вышел в ее квартиру и сразу услышал тяжелое дыхание доносящиеся из спальни, это был не храп. Это было тяжкое, больное дыхание мамы. Он не стал будить её, он спокойно положил пакет с лекарствами на столик в спальне и максимально тихо постарался покинуть дом.

Парень ушел из квартиры и уже отошел довольно далеко от дома, но мыслями он все еще стоял там и слушал это изнеможённое дыхание. Страх заполнял каждую клеточку тела, голова продолжала думать об этом, хотя сам Харви, кажется, не хотел бы мучить себя этими мыслями. Ноги шли, и Харви решил направить их в магазин у дома чтобы закупиться продуктами. «Наконец-то дома будет что поесть» — подумал он.

Сквозняк

Утро началось так же, как и любое другое.

Будильник заорал в 6:00. Харви открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, не понимая, где находится и почему тело такое тяжёлое. Голова гудела, глаза будто бы плакали — хотя он не помнил, чтобы ему снилось что-то грустное. Просто организм решил напомнить, что отдыхать по ночам — это не про него.

Он сел на кровати, потянулся, хрустнул шеей и поплёлся в ванную.

Вода из крана шла сначала тёплая, потом горячая. Харви замер на секунду, глядя, как пар поднимается над раковиной. В детстве он любил умываться тёплой водой — она расслабляла, согревала, настраивала на день. Но сейчас, спустя два года учёбы в вузе, он знал: тёплая вода — это ловушка. Она заставит его расслабиться, глаза закроются сами, и он уснёт прямо стоя, прислонившись к стене. Поэтому Харви резко повернул кран в другую сторону и подставил лицо под ледяную струю.

Холод обжёг кожу, перехватил дыхание, но зато прогнал остатки сна. Харви умылся, почистил зубы, вытерся жёстким полотенцем и вышел из ванной. В зеркало он смотреть не стал.

На кухне он сделал себе два бутерброда. Хлеб, колбаса — ничего лишнего. Он поставил чайник и сел за стол.

Харви вдруг подумал о том, что в последнее время он пьёт слишком много кофе. Утром, днём, вечером — кофе, кофе, кофе. Говорят, от него сердце садится, и желудку вредно, и нервная система страдает. Харви посмотрел на чайник и решил, что этим утром будет пить чай. Хотя бы один день.

Бутерброды кончились быстро. Харви допил кружку, поставил её в мойку, собрал рюкзак — тетради, ручки, форма для универсама — и начал одеваться. Всё как всегда. Каждый день одно и то же.

На улице было холодно.

Харви вышел из подъезда и сразу почувствовал, как ветер пробирается под куртку. Не сильный, но противный — тот самый, который не сбивает с ног, но заставляет съёживаться и кутаться.

Деревья вдоль тротуара стояли голые. Листьев на них уже не осталось вовсе — только чёрные, мокрые ветки, которые тянулись к серому небу, будто просили о чём-то. Небо было низким и тяжёлым, без просветов, без намёка на солнце. Оно просто висело над головой, давило, напоминало, что осень почти кончилась, а впереди — зима.

Харви шёл не спеша. Он никуда не опаздывал, да и смысла торопиться не было. Университет никуда не денется, лекции начнутся в восемь, а сейчас только половина седьмого. Времени — вагон.

Он зашёл в метро, спустился по эскалатору вниз, и привычный гул подземки обволок его со всех сторон. Пахло бетоном, резиной и чем-то сладким — кажется, где-то неподалёку торговали пирожками. Харви прошёл через турникет, спустился на платформу и встал у края.

Поезд пришёл через две минуты. Вагон был почти пустым, Харви сел у окна, положил рюкзак на колени и уставился в темноту тоннеля. Стены мелькали за стеклом. Парень вдруг подумал, что из этого окна вагона можно было бы нарисовать хорошую картину. Картину с черными стенами тоннеля. На такую картину бы точно смотрели десятки людей и искали в ней смысл, и смысл, пожалуй, правда есть. Но сейчас для Харви это просто вид, который он наблюдает каждое свое утро, и не один раз за лень

В голову словно змеи проскальзывали очередные мысли о матери. Харви сжал челюсть и заставил себя думать о другом. О лекциях. О работе. О чём угодно, только не о маме. Эта тема уже достаточно сильно разъела ему мозг.

Поезд остановился на его станции. Харви вышел, поднялся по эскалатору, прошёл через турникет и оказался на улице.

Университет был уже рядом.

Харви пересёк дорогу, прошёл мимо голых деревьев и зашёл в знакомую дверь. Внутри пахло старыми бумагами, дешёвым кофе из автомата и той особенной духотой, которая бывает только в коридорах, где никогда не открывают окна.

Он поднялся на третий этаж, зашёл в аудиторию и сел на своё место — у окна, на последнем ряду. Он сидел на своём месте и смотрел по сторонам. До начала лекции оставалось десять минут, аудитория постепенно заполнялась одногруппниками. Кто-то громко разговаривал у доски, кто-то листал конспекты, кто-то просто сидел в телефоне, уткнувшись в экран. Харви не вслушивался в их голоса — они сливались в один общий гул, такой же привычный, как шум поезда в метро.

Он перевёл взгляд на окно.

За ним открывался вид на дальние жилые дома. Серые панельные многоэтажки тянулись к небу, и их верхушки почти полностью сливались с ним — такое же серое, такое же безликое. Граница между землёй и небом стёрлась, и казалось, что город уходит в бесконечность, растворяется в этой мутной пелене. Ни просвета, ни краски. Только бетон и асфальт.

Харви смотрел на это и вдруг подумал о том, что вообще-то существуют другие места. Тёплые, красочные, живые. Места, где небо не сливается с землёй, где оно синее или голубое, а облака белые и пушистые, а не серые и рваные. Где дышать полной грудью — приятно, а не просто необходимость. Где люди не выглядят как ржавые гайки в огромном бездушном механизме, а улыбаются, смотрят друг на друга, замечают мелочи.

Он никогда не был в таких местах. Только видел в фильмах и на картинках в интернете. Но почему-то сейчас, глядя на серые дома и серое небо, он почувствовал, что знает, как там пахнет. Морем. Соснами. Свежестью. Или чем-то ещё, чем пахнет там, где люди живут, а не выживают.

Харви подумал о том, насколько же он крошечный. Крошечный винтик в огромном механизме, который работает без остановки уже много лет. И если механизм захочет, он даже не заметит, как перемолотит его в мясорубке. Пережуёт, переварит и выплюнет, даже не поморщившись. Потому что такие, как Харви — расходный материал. Их много. Они дешёвые. Их легко заменить.

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки, чуть дрожащие после бессонной ночи. И подумал: А что, если я не хочу быть гайкой? Что, если я хочу быть чем-то большим? Ответа не было. И не могло быть.

В аудиторию зашёл профессор, и гул голосов стих. Лекция началась..

Первая половина дня прошла как всегда.

Первые три пары Харви просидел в тетрадях, механически записывая формулы, даты, определения. Ручка ходила по бумаге, слова выстраивались в ровные строчки, и он даже почти не отвлекался.

На четвёртой паре всё пошло по кругу. Глаза начали слипаться, голова потяжелела, и Харви снова начал утопать в этом пограничном состоянии между сном и явью. Он боролся, щипал себя за руку, тряс головой, но сон наваливался медленно и неумолимо. Ручка по-прежнему выводила какие-то символы, но он уже не понимал, что пишет. «Ничего нового»

Когда прозвенел последний звонок, Харви вышел из кабинета самым первым. Он даже не стал ждать, пока одногруппники соберутся — просто вскочил, сунул тетрадь в рюкзак и почти выбежал в коридор. В гардеробе он быстро схватил куртку, натянул её на ходу и вылетел на улицу.

Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, но такой чистый по сравнению с душной атмосферой университета. Харви глубоко вдохнул, потом ещё раз, и ещё. В груди что-то сдавило, будто сердцу стало тесно в рёбрах, и он на секунду испугался, что сейчас упадёт. Но нет. Просто усталость. Просто слишком душная аудитория сделала своё дело.

Он постоял на крыльце, приходя в себя, потом достал телефон, посмотрел на время и неспешно двинулся в сторону метро.

Работа тянулась долго.

День был такой же серый, как и всегда. Покупатели шли один за другим, очередь не рассасывалась, и Харви работал на автомате — пробивал, называл сумму, выдавал чек, улыбался, когда его просили улыбнуться, и молчал, когда просили молчать. Время будто застыло. Стрелки часов двигались, но Харви казалось, что прошло уже несколько часов, а на самом деле — только полтора.

Он уже начал забывать, что существует мир за стенами этого магазина, настолько долго тянулось время.

Где-то после обеда к нему подошёл Дэн. Он был в своей обычной синей форме, с бейджем на груди, и выглядел так, будто только что разгрузил вагон картошки.

— Привет, — сказал Дэн, облокачиваясь на стойку кассы. — Сейчас приедет поставка. Пойдём вместе разгружать, как в тот раз? А то а я один не справлюсь.

Харви кивнул. Как раз в этот момент покупатели подсбавились, а даже если и появится, то вторая касса также обслуживала. Стоять на месте и пялиться в одну точку было уже невыносимо.

— Давай, — сказал он. — Только предупрежу сменщицу.

Он перекинулся парой слов с женщиной на соседней кассе, та кивнула, и Харви вышел из-за прилавка. Вместе с Дэном они двинулись к чёрному входу.

Грузовик уже стоял на месте. Водитель курил в стороне, кивнул им и показал на открытый кузов, полный картонных коробок.

— Ну, погнали, — сказал Дэн и полез в кузов.

Харви последовал за ним.

Они работали молча, как и в прошлый раз. Коробки были тяжёлыми, но привычными — молоко, крупы, консервы. Харви брал, нёс, ставил на тележку, возвращался. Спина болела, руки гудели, но это было лучше, чем стоять на кассе и смотреть в одно лицо за другим.

Когда все коробки были в подсобке, Дэн открыл первую и начал доставать товар.

— Давай фасовать, — сказал он.

Харви кивнул. Они снова работали молча, но где-то через полчаса Дэн вдруг спросил:

— Ну как, всё ещё мечтаешь о чём-нибудь?

Харви поднял голову. Дэн стоял напротив, держа в руках банку томатной пасты, и смотрел на него с лёгкой усмешкой. Не злой, скорее — любопытной.

— В смысле? — спросил Харви.

— Ну, ты в прошлый раз спрашивал, мечтал ли я когда-нибудь, — Дэн поставил банку на полку и взял следующую. — А сам ты? Мечтаешь? Или уже забил?

Харви задумался. Он не ожидал такого вопроса. Дэн вообще редко спрашивал о чём-то личном — обычно они обсуждали работу, погоду или просто молчали.

— Не знаю, — ответил Харви. — Раньше мечтал о космосе. Хотел быть космонавтом.

— Серьёзно? — Дэн удивился. — А сейчас?

— А сейчас учусь на инженера. Работаю здесь.

Дэн кивнул, не перебивая.

— Так и не ответил, — сказал он через паузу. — Мечтаешь или нет?

Харви взял следующую коробку, открыл её и начал доставать пакеты с крупой.

— Наверное, нет, — сказал он. — Некогда.

— Ну понятно — Дэн пожал плечами. Харви просто продолжал расставлять товар по полкам, а диалог с Дэном застрял где-то в голове и не хотел выходить.

К концу смены Харви еле держался на ногах. Голова была тяжёлой, как будто кто-то налил в неё свинца. Он дождался сменщицу, передал ей кассу, перекинулся парой дежурных фраз и пошёл в подсобку переодеваться.

Форму он стянул быстро, бросил её на стул, натянул свою футболку, свитер, куртку. На секунду замер, глядя на синюю рабочую одежду, которая валялась на спинке стула. Она была ему великовата, потрёпана. Вся его жизнь сейчас была как эта форма — чужая, не по размеру, и никто не собирался менять её на новую.

Харви подхватил рюкзак и вышел из подсобки. Кивнул Дэну, который возился с коробками в торговом зале, и толкнул дверь на улицу.

Ночь уже опустилась на город. Холодный ветер дул в лицо, и Харви поднял воротник, но это почти не помогало. Он постоял пару секунд, привыкая к темноте и прохладе, потом достал телефон. На экране горело время — 22:15.

Он планировал сегодня заглянуть к маме. Слишком уж он беспокоился о ней. Вчера она дышала тяжело, почти не вставала с постели, а сегодня даже не написала ему ни разу за день. Харви отправил ей сообщение днём — «как ты?» — и она ответила коротко: «нормально, не волнуйся». Но Харви знал, что «нормально» в её устах могло означать что угодно — от «чувствую себя супер» до «лежу, не могу встать, но не хочу тебя пугать».

Он решил, что заедет к ней. Проведает, заодно наведёт порядок в квартире. Мама не должна заниматься бытовой работой — врачи сказали ей лежать, и Харви хотел, чтобы она хотя бы слушалась врачей, если уж его она слушаться не хотела.

Он сунул телефон в карман и двинулся к метро. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд, будто город торопил его. Скорее, мол, иди, проверь свою маму, а потом возвращайся, завтра снова на работу.

Харви ускорил шаг.

Парень довольно быстро добрался до места. Он поднялся на лифте на мамин этаж, прошёл по знакомому коридору мимо чьих-то дверей, велосипеда, прислонённого к стене, и старого коврика перед соседской дверью. В кармане позвякивали ключи.

И ещё до того, как он открыл дверь в квартиру, он услышал кашель.

Тяжёлый, громкий, надрывный. Такой, от которого сжимается всё внутри. Харви замер на секунду, пытаясь понять, что это вообще за звук — он был похож на что-то нечеловеческое, будто внутри мамы работал сломанный механизм, который скрежетал и не мог остановиться.

Харви трясущимися руками вставил ключ в замок, провернул, толкнул дверь.

В прихожей было темно. Свет не горел, только тусклое свечение с улицы пробивалось сквозь занавески. Харви сделал два шага вперёд и увидел маму.

Она сидела на корточках посреди комнаты, лицом в пол, и кашляла. Нет, не кашляла — её выворачивало наизнанку, и каждый звук, который вырывался из её груди, был похож на агонию.

Харви сразу подбежал к ней. Сердце заколотилось где-то в горле, руки похолодели, в голове зашумело. Тревога и паника накрыли его с головой, но он заставил себя не показывать этого. Нельзя, чтобы она видела его страх.

— Мамочка, — сказал он, опускаясь рядом с ней на колени. — Мамочка, спокойно. Я тут. Ты не одна.

Он аккуратно подхватил её под мышки, помог выпрямиться и пересадил на диван. Мама была лёгкой — слишком лёгкой, будто внутри неё не осталось ничего, кроме костей и этой ужасной болезни. Она не сопротивлялась, не говорила, просто кашляла, хватала ртом воздух и не могла вдохнуть.

Харви встал перед ней на колени, чтобы она видела его лицо. Он смотрел ей в глаза и пытался успокоить — говорил что-то тихое, бессмысленное, но такое, что должно было её удержать здесь, на земле.

— Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Я рядом.

Мама продолжала откашливаться. Харви заметил, как её губы начали синеть. Синева шла от уголков рта, расползалась по губам. Он никогда не был в таких ситуациях, он видел их только в фильмах и в интернете. Сейчас это было страшнее, чем любое кино.

Одной рукой он держал маму за руку, а другой достал телефон. Пальцы дрожали, экран не слушался, но он заставил себя сосредоточиться и набрал номер.

— Алло? — голос на том конце был спокойным, равнодушным.

— Скорая, — выдохнул Харви. — Мне нужна скорая. Мать задыхается, губы синеют. Я не знаю, что делать.

Он продиктовал адрес, назвал имя, ответил на несколько вопросов — дышит ли, в сознании ли, есть ли пульс. Говорил быстро, чётко, хотя внутри всё дрожало.

— Ждите, бригада выехала, — сказала диспетчер и положила трубку.

Харви убрал телефон и снова посмотрел на маму. Она уже не кашляла — она просто дышала. Тяжело, с присвистом, будто воздух проходил через соломинку. Глаза её были открыты, но она смотрела куда-то в сторону, не на него.

— Мам, — позвал он. — Тебе стало чуть лучше?

Она медленно перевела взгляд на него и едва заметно кивнула. Её руки дрожали.

Он встал с колен, сел рядом с ней на диван и обнял её. Она была такой хрупкой, такой холодной, и он боялся, что если отпустит, то она просто исчезнет. Растворится в воздухе, как тот самый пар над раковиной, который он так любил в детстве.

Мама дышала. Редко, тяжело, но дышала.

Пока скорая ехала, Харви заставил себя не паниковать. Он знал: если он расклеится, маме станет только хуже. Ей нужен кто-то, кто держится, кто думает, кто действует. Поэтому он взял себя в руки и сделал три вещи.

Первое — подошёл к окну и открыл его. Холодный воздух хлынул в комнату, смешиваясь с запахом лекарств и сырости. Второе — аккуратно подхватил маму под мышки и пересадил её со спинки дивана на жёсткий стул. На стуле легче сидеть, когда задыхаешься. Ей будет проще, если спина прямая. Третье — расстегнул верхнюю пуговицу её халата, чтобы ничего не давило на шею и грудь.

Мама не сопротивлялась. Она даже не смотрела на него — её глаза были закрыты, и она просто дышала. Тяжело, с присвистом, будто воздух с трудом проходил через узкую трубу.

Харви сел рядом с ней на корточки и начал дышать с ней в такт. Медленно. Шумно. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Он специально делал это громко, чтобы мама слышала ритм, чтобы её дыхание подстроилось под его.

— Дыши со мной. Вдох… выдох… — шептал он.

Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом. Харви смотрел на часы, потом на дверь, потом снова на маму. Её губы всё ещё синели, дыхание не становилось легче, и страх снова подкатывал к горлу.

Но он держался.

Скорая приехала спустя больше двадцати минут. Харви услышал звук сирены где-то внизу, потом шаги на лестнице, потом громкий стук в дверь. Он вскочил, распахнул дверь и впустил двоих врачей — мужчину лет сорока и молодую девушку, которая, наверное, была его стажёром или помощницей.

— Где пациентка? — спросил мужчина, быстро снимая куртку.

— Здесь, — Харви провёл их в комнату.

Врачи сразу же принялись за осмотр. Мужчина слушал лёгкие, смотрел пульс, проверял реакцию зрачков. Девушка измеряла давление и что-то записывала в планшет. Харви стоял в стороне, сжав кулаки, и смотрел на их руки. Профессиональные, спокойные, уверенные. Такие, которые знают, что делают.

Через несколько минут мужчина выпрямился и повернулся к Харви.

— Сердечного приступа нет, — сказал он. — Это не тромбоэмболия. Скорее всего, у неё бронхоспазм на фоне основного заболевания. Опухоль раздражает бронхи, плюс, возможно, присоединилась вторичная инфекция или отёк слизистой.

Харви слушал и кивал, хотя половина слов пролетала мимо него. Он запоминал главное: не сердце, не тромб. Опухоль. Бронхоспазм.

— Мы сейчас сделаем укол, чтобы снять приступ, — продолжил врач, пока девушка доставала из сумки ампулы и шприцы. — Но вам нужно понимать: если такие приступы повторятся или начнёт отходить мокрота с кровью — вызывайте снова. Не ждите.

Харви снова кивнул.

Девушка сделала укол — быстро, профессионально, почти незаметно. Мама даже не вздрогнула. Через несколько минут её дыхание начало выравниваться. Присвист стал тише, синева на губах начала отступать, и Харви почувствовал, как с его плеч сваливается тонна бетона.

— Нужно наблюдение, — сказал врач, собирая инструменты.

Они оставили номер телефона, сказали, что наблюдать за состоянием ближайшие сутки, и ушли. Дверь за ними закрылась, и в квартире снова стало тихо. Только мамино дыхание — ровное, спокойное, почти нормальное.

Харви сел на пол рядом со стулом, положил голову ей на колени и закрыл глаза.

Ветер с окна сквозняком скользил по полу, поднимая пылинки и шевеля край ковра. В этой тишине Харви пробыл ещё какое-то время. Он сидел на полу, положив голову маме на колени, и слушал её дыхание. Ровное, спокойное, почти нормальное. Иногда она вздыхала, и тогда Харви замирал, боясь, что приступ вернётся. Но нет, укол подействовал.

Он не знал, сколько прошло времени. Десять минут, двадцать, полчаса. Где-то внизу проехала машина, где-то за стеной залаяла собака, но Харви ничего не замечал. Он просто сидел и смотрел на маму. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на седые волосы, которые она перестала красить ещё год назад. Она выглядела старой. Намного старше своих лет.

Потом он осторожно поднялся, размял затекшие ноги и помог маме пересесть на кровать. Она была сонной, вялой, но уже не задыхалась. Харви уложил её в постель, поправил одеяло, подоткнул края, как делала она сама, когда он был маленьким и болел.

— Спи, мам, — тихо сказал он, закрывая окно. — Всё хорошо.

Она что-то прошептала в ответ, но слов было не разобрать. Харви постоял ещё немного, потом взял ключи и вышел из квартиры.

Он вернулся домой. Дома он собрался быстро. Рюкзак — ноутбук, тетради, зарядка. Второй рюкзак — одежда на пару дней, сменное бельё. Зубная щётка, паста, полотенце. Он не знал, сколько вещей ему понадобится, потому что не знал, как долго он там пробудет. Неделю? Две? Месяц? Столько, сколько нужно. Столько, сколько мама не сможет обойтись без него.

Он закрыл квартиру, спустился по лестнице и вышел на улицу. Ночь была холодной, звёздной — облака наконец разошлись, и на небе зажглись маленькие далёкие огни. Харви поднял голову и посмотрел на них, голова резко закружилась. Однажды он мечтал долететь до этих звёзд. Теперь он мечтал о том, чтобы мама просто прожила ещё один день.

Он двинулся обратно.

Он решил, что на неопределённый срок переезжает к маме. Будет следить за ней, за таблетками, за дыханием, за каждым её шагом. Будет готовить, убирать, делать всё, чтобы ей не пришлось вставать с постели. Врачи сказали — нельзя. Значит, нельзя.

Харви знал, что это будет тяжело. Учёба, работа, теперь ещё и мама круглосуточно. Но выбора не было. Он единственный, кто у неё есть. И если он не поможет, то никто не поможет.

Он поднялся на лифте, открыл дверь ключом и тихо зашёл в квартиру. Мама спала. Дыхание было ровным, спокойным. Харви поставил рюкзаки в прихожей, прошёл на кухню, налил стакан воды и выпил залпом. Потом вернулся в комнату, сел в кресло рядом с маминой кроватью и закрыл глаза.

«Всё, спать» — просвистела последняя мысль в голове.

Клякса

Всю ночь Харви не мог уснуть. Свист откуда-то снаружи окна навевал страшные мысли, и дрожь сама завладела телом. Он понимал, что никто не вечен, все рано или поздно умрут. Однако мало того, что он все ещё не был готов прощаться с этим человеком — и честно говоря, вряд ли когда-то будет готов. Он также не хотел, чтобы мама покидала мир таким тяжёлым способом.

Пальцы на ногах начали замерзать. Что-то из-под кресла высовывало свои страшные лапы и касалось его ног. На секунду Харви почудилось, как по ногам течёт что-то тёплое, будто кровь выступила из-под кожи и красными аккуратными струйками стекала вниз, на холодный пол. Харви не спал, но и двигаться не желал — тело было скованно. Он представлял, как воздух скопился где-то около его шеи особенно плотным образом и душит его.

КААР — неожиданный вороний крик напугал парня. От этого одиночного выкрика птицы веяло угрозой и нарастающим страхом.

Чёрт возьми, я не какой-то ребёнок, чтобы бояться ночи. - Но боялся Харви далеко не ночи. Ночь была лишь поводом для того, чтобы страхи вошли в мир и дотронулись до изнеможённого тела. Они трогали, чесали, рвали кожу на ногах. Но как только Харви опускал взгляд куда-то вниз — боль умолкала. Оставалась лишь тишина и тихий храп матери.

Он сидел так несколько минут, потом несколько часов. Взгляд в пустоту, руки на подлокотниках, ноги замерзли настолько, что он перестал их чувствовать. Только когда он смотрел вниз, боль отступала, но стоило поднять голову и встретиться с темнотой за окном — всё возвращалось. Лапы снова тянулись к нему из-под кресла, скребли по щиколоткам, поднимались выше.

Харви закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Мама дышит рядом. Всё остальное — просто темнота и усталость.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый час казался длиннее предыдущего, а тишина в комнате становилась всё тяжелее. Парень сидел в кресле, смотрел в одну точку на стене и не двигался. Свет луны проникал через окно, и вырисовывал на стене унылые рисунки. Каждую линию можно было рассматривать по несколько минут и видеть в одном и том же пятне разные образы. Иногда мама вздыхала во сне, и тогда всё замирало, снова и снова. Харви возвращался в свою пустоту лишь когда дыхание матери выравнивалось.

За окном медленно светлело. Сначала небо стало серым, потом серым с розовым оттенком, потом просто серым — как всегда. Харви смотрел на стену и вдруг осознал, что нужно вставать. Тело само поняло: ночь кончилась, надо двигаться.

Он с трудом поднялся из кресла. Ноги затекли, спина болела, голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой и почистил зубы.

На кухне он нашёл яйца, молоко. Сделал простой омлет — просто яйца с молоком, как умел. Поделил пополам: одну часть для себя, другую для мамы. Взял тарелку, наложил туда омлет, отнёс в комнату матери и поставил на столик. Сверху накрыл небольшой сковородной крышкой, чтобы еда не так быстро остыла. Мама просыпалась рано. Она всегда просыпалась рано, даже когда болела. Харви был уверен, что еда не успеет остыть.

Он вернулся на кухню, доел свою порцию стоя у окна. Смотрел на улицу, во двор, который окружали деревья без листьев, серое небо — всё такое мерзкое. Сам сначала того не заметив, слезы скатились по щекам парня, он поморщился и вытер их рукавом. Сука. Город просыпался, где-то лаяла собака, и в той же стороне хлопнула дверь подъезда. Птички чирикали свои утренние песни, однако даже их симфонии, будто звучали с грустью

Он перевёл взгляд на стол. Там лежали таблетки — «Тагриссо» и «Лоперамид». Те самые, которые он покупал в аптеке. Те самые, от которых маме становилось то лучше, то хуже. Харви вытащил обе упаковки, взял их в руку и отнёс на столик в комнату маме, рядом с тарелкой.

Потом оделся. Натянул свои серые джинсы, белую рубашку и сверху куртку. Ловким движением руки взял рюкзак с пола и оглядев квартиру, он вышел из неё, закрыл дверь и спустился по лестнице.

На улице было холодно. Харви глубоко вдохнул — впервые за много часов. Кислород ударил в мозг, от чего голова закружилась. Она была тяжёлой, но мыслей в ней не было. Ни одной. Просто пустота и лёгкий ветер в лицо.

Он пошёл в сторону университета. От дома матери до универа можно было дойти пешком. Поэтому не торопясь он отправился в сторону ВУЗа. Шаг за шагом, через ямы в тротуарах и слякоть.

Рядом прошла мамочка с дочкой лет шести. В руках у девочки был синий мячик. Она смеялась чему-то, прыгала через лужи, а мама держала её за руку и улыбалась.

Харви смотрел на них и ничего не чувствовал. Ни зависти, ни грусти, ни радости. Просто смотрел, как на картинку из чужой жизни. Что-то далекой, что-то к чему он, как ему казалось, прикоснуться не способен. Они прошли мимо. Девочка обернулась, посмотрела на Харви, и потом снова побежала вперёд.

Он шёл дальше, не перешагивая лужи. Вода попадала в кроссовки, ноги постепенно замёрзли, и он переставал их чувствовать. В конце концов он пришёл.

В университете было пусто и тихо. Он поднялся на третий этаж, зашёл в пустую аудиторию, сел на своё место у окна и уставился в стекло. За окном было серое небо, голые деревья, дальние дома и унылая рожа в отражении. Он смотрел на это и не видел ничего. Мысли и чувства не приходили. Только пустота и тяжёлая голова, металлолом вместо идей и мыслей.

Дни продолжались так ещё несколько дней. И продолжались бы также и дальше, но одной ночью маме стало хуже.

Был обычный субботний день, в тот вечер он решил навести порядок в квартире. Парень хотел сделать хоть что-то полезное, чтобы не сходить с ума от безделья. В тот вечер он решил навести порядок в квартире. Мама спала, дышала ровно, и Харви хотел сделать хоть что-то полезное, чтобы не сходить с ума от безделья. Он начал с кухни. Взял губку и выдавил на неё жёлтую жидкость для посуды и принялся за тарелки. Они были старыми, с потрескавшейся эмалью, которые мама отказывалась выбрасывать. Харви тёр каждую, смывал остатки каши и супа. Чайник, который он купил маме год назад, был покрыт слоем накипи — он залил внутрь уксус и оставил отмокать.

Потом взялся за стол. Клеёнка на нём была липкой и на вид отвратной, он снял её, выбросил в мусорное ведро и протёр деревянную поверхность влажной тряпкой, потом сухой. Стол засверкал так, как не сверкал уже несколько месяцев.

После этого парень взял веник и стал подметать кухню. Попадались крошки, волосы, мелкий сор, который скапливается в углах, когда никто не убирается. Харви собирал всё в кучку, сметал в совок и высыпал в ведро.

Потом он взялся за комнату, где лежала мама. Он двигался тихо, чтобы не тревожить её. Начал с подоконника. Там стояли три горшка с засохшими цветами — мама перестала их поливать ещё месяц назад. Харви убрал горшки на пол, протёр подоконник влажной тряпкой. Серая пыль оседала на ткани слоями, будто её не вытирали годами.

Потом перешёл к тумбочке. На ней лежали книги в мягких обложках — мамины любовные романы, которые она перечитывала по несколько раз. Харви сложил их в аккуратную стопку и поставил на край тумбочки. Рядом валялись старые чеки из аптеки, пустые коробки от таблеток, несколько шариковых ручек, которые уже не писали. Он собрал всё это в горсть и выбросил в мусорное ведро, которое притащил из кухни. На стеклах были разводы, которые тоже требовали внимания, и он стал довольно долго оттирать их.

На подоконнике у окна, рядом с дверью на балкон, он увидел пепельницу. Она была глиняная, ручной работы — мама привезла её с юга лет десять назад. Харви помнил, как она выбирала её на рынке, торговалась с продавцом и потом всю дорогу в поезде любовалась. Сейчас пепельница была почти полной. Внутри лежали десятки бычков, скрученных по-разному — одни с чьими-то следами губной помады, другие чёрные, выгоревшие до фильтра. Серая зола покрывала всё внутри, поднималась по краям чуть выше бортика Пепел был как в ней, так и под ней. Запах от пепельницы стоял такой, будто кто-то курил здесь только что.

Рядом, прямо на подоконнике, лежала пачка сигарет. «Winston» — синяя полоска на белом фоне. Мама курила одни и те же годами. Пачка была наполовину полная — он приподнял её, и она издала знакомый шелест бумаги и табака.

Какое-то время парень продолжал смотреть на пачку. Он знал, что мама курила. Знал, что она обещала бросить. И он знал, что именно эти сигареты, вот эта пепельница, эти бычки, и эта наполовину пустая пачка вызвали весь этот кошмар. Рак лёгких, кашель, одышка, кровь. Всё началось с этого.

Он взял пепельницу. Она была холодной и тяжёлой. Бычки сыпались из неё, пока он нёс её к мусорному ведру, поэтому пришлось идти медленнее, чтобы ничего не рассыпать по полу. Он перевернул пепельницу над ведром, и всё содержимое вывалилось вниз с глухим стуком. Бычки, зола, окурки — всё перемешалось с мокрыми тряпками и пустыми упаковками из-под лекарств.

Пепельницу он отмыл и поставил её обратно на подоконник. Его посещали мысли о том, чтобы убрать, спрятать её и сигареты подальше. Однако выбор, который сделала мать уже не изменить, и даже если сейчас она поднимется с кровати ради сигаретки, он вряд ли станет ее останавливать. Зависимость слишком серьезная, избавить её от зависимости он не в силах. Пачку сигарет он положил рядом.

Всё это время Харви хорошо ухаживал за ней. Кормил с ложки, давал таблетки, помогал дойти до туалета, мыл её, переодевал. Он делал всё, что мог, и даже больше. А она в свою очередь перестала вставать с кровати почти совсем. Только иногда просила приподнять подушки или открыть окно. Остальное время она лежала с закрытыми глазами и дышала. Тяжело. С присвистом. Каждый вздох давался ей с трудом.

Он протёр пол возле кровати, собирая пыль и мелкий сор, который скапливается под ножками. Тряпка была уже грязной, поэтому он отлучился в ванную чтобы промыть её. Потом принялся за тумбочку. Сначала протёр её сверху, убрал пустые стаканы, сложил книги. Провёл пальцем по дереву — пыли больше нет.

Потом открыл ящик. Он не знал, зачем открыл. Просто рука сама потянулась к ручке. Может быть, хотел сложить туда мелочь, которая валялась сверху: старые ручки, забытые зарядки, салфетки. Ящик открылся с лёгким скрипом. Внутри лежали бумаги. Выписки из больницы, рецепты, какие-то квитанции за коммуналку. Всё вперемешку, без порядка, как будто кто-то просто сгрёб всё рукой и закинул внутрь.

Харви начал перебирать бумаги, разравнивать их, складывать в стопку. И на самом дне, под кучей старых конвертов, он наткнулся на что-то твёрдое.

И тогда он замер.

Револьвер.

Он узнал его сразу, хотя не видел много лет. С того самого детства, когда дед доставал его из ящика письменного стола и разрешал подержать. Тяжёлый, холодный, пахнущий металлом и старым маслом. Тогда Харви казалось, что он держит в руках кусок истории, что-то важное и почти живое. И вон спустя столько лет он снова держал его.

Наградной револьвер деда. Тот самый, который выдавали за заслуги перед государством. За безупречную службу. Харви не помнил подробностей — дед не любил говорить о работе, а мама не любила вспоминать отца. Но сам револьвер он помнил. Каждую царапину на рукоятке, каждый блик на воронёном стволе.

Харви взял его в руки. Металл оказался тяжелее, чем он помнил. Холод пробил сквозь кожу, добрался до костей. Ствол блестел даже в полумраке комнаты, отражая тусклый свет от окна. Барабан был гладким на ощупь, без зазубрин. Харви не знал, заряжен он или нет, не умел проверять, но палец сам потянулся к спусковому крючку — мягкому, податливому, будто ждал, когда его нажмут.

На боку, чуть выше рукоятки, красовалась гравировка. Харви поднёс револьвер ближе к лицу, чтобы разглядеть.

Вензель. Сложный, изогнутый, с завитушками, которые переплетались друг с другом. Под ним — дата, Цифры были выведены аккуратно, с уважением, каждая чёрточка на месте. Тогда он провёл пальцем по гравировке. Металл был гладким, но контуры букв чувствовались — чуть шершавые, будто их выцарапали иглой.

Он смотрел на револьвер и не знал, что думать.

Зачем он здесь? Почему мама хранила его в ящике у кровати, под бумажками, будто прятала? Может быть, она забыла. Может быть, не хотела, чтобы он его видел. Однако одна мысль тревожила особенно сильно, мысль по которой скорее всего револьвер и находился так близко к кровати, буквально на расстоянии вытянутой руки.

Рука дрожала. Харви заставил себя успокоиться — глубоко вдохнул, выдохнул. В комнате пахло пылью. Мама заворочалась во сне, что-то прошептала и снова затихла.

И тогда он решил. Обратно убирать револьвер он не будет. Он медленно закрыл ящик тумбочки, зажав оружие в руке. Встал с колен, оглянулся на маму — она спала. Вышел из комнаты в коридор. Там было темно, только тусклый свет пробивался из-за занавески на кухне.

Он открыл шкаф. Старый, скрипучий, с отколотым куском фанеры на дверце. Внутри лежали вещи, которые никто не носил: дедовы пальто, мамины куртки из девяностых, чьи-то валенки. Пахло нафталином и пылью.

Харви засунул руку на верхнюю полку, нащупал угол, где лежали старые газеты. Сунул револьвер туда, за газеты, чтобы не сразу бросался в глаза. Придавил сверху стопкой махровых полотенец и с выдохом закрыл шкаф.

Он не мог оставить оружие рядом с мамой. Что-то внутри подсказывало, что этому не место рядом с мамой. Он вернулся в комнату. Сел в кресло, посмотрел на тумбочку, потом перевёл взгляд на шкаф в коридоре. Теперь револьвер лежал там.

Прошло около получаса, и он встал с кресла чтобы пойти и приготовить ужин.

Нашёл в холодильнике курицу, картошку, морковь, луковицу. Он купил все это днем ранее. Парень резал овощи не спеша, клал в кастрюлю, заливал водой, параллельно вспоминая как раньше мама сама стояла у плиты и точно также готовила, напевала что-то себе под нос. Нож стучал по доске — ровно, монотонно, будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного, чего-то скрывающегося совсем рядом.

Суп варился долго. Пар поднимался к потолку, оседал на окнах мутными каплями. Харви смотрел на них и думал о том, как быстро запотевают стёкла, когда внутри тепло, а снаружи — холод. Как быстро остывает всё, что когда-то было горячим.

Суп получился наваристым, золотистым, с кружочками моркови и нитями укропа. Харви попробовал — вкусно. Почти как у мамы. — подумал он, но сразу оттолкнул от себя эти мысли, ведь у мамы суп получался в разы лучше. Он налил в тарелку, отнёс в комнату. Мама спала, но проснулась от запаха.

— Открой рот, — тихо сказал Харви и поднёс ложку.

Она ела медленно, с трудом проглатывая каждый глоток. Иногда останавливалась, сжимала его руку и смотрела в глаза. Харви не знал, что она хотела сказать. Может быть, «спасибо», а возможно и «прощай». Либо же просто проверяла, что он ещё здесь.

Тарелку она опустошила почти до дна. Харви убрал посуду, помыл кастрюлю, протёр стол. Плита остывала медленно, тихо потрескивая. Он выключил свет на кухне и вернулся в зал.

Ночь вползала в квартиру медленно, как вода, которая просачивается сквозь щели. За окном фонари горели тускло, деревья качались без ветра. Харви разделся, сел полулежа на мягкое кресло, натянул плед до пояса и закрыл глаза.

Темнота за веками была густой и тягучей. Он почти провалился в неё, почти забыл, где находится. Перед глаза всплыли образы, которые покинули голову парня уже довольно давно — звёздное небо, алые облака приглашали Харви в бескрайние полеты. Он взмывал высоко ввысь и резко опускался на дно океана. Холодная вода цеплялась за кожу глубоко в океане и превращалась в льдинки высоко в стратосфере. Спустя еще несколько таких полетов он наконец оказался в черном пространстве под названием — космос. Первым что зацепило его взгляд, была красивая морозная луна. Хотя бы во сне, он наконец мог прикоснуться к ней, сыграть с фантазией в игру. Как вдруг резкий кашель прервал ночной полет. Прямо из космоса, сквозь тучи наполненные дождем, он рухнул в свое кресло.

Кашель сначала был тихий, будто мама пыталась сдержаться. Потом громче. Ещё громче. Кашель нарастал, захлёбывался, превращался в хрип.

Харви открыл глаза. Сердце ударило где-то в горле. Мама сидела на кровати. Лунный свет проходивший через окно отбрасывал блики на её лицо — бледное, мокрое, с глазами, в которых плескалась паника. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, и кашляла. Кашляла так, будто хотела вытолкнуть из себя не воздух, а саму смерть, которая засела у неё в груди.

Харви подбежал и сел рядом.

— Я здесь, — проговорил он.

Она кашлянула в салфетку, и когда убрала руку, он увидел кровь. Тёмную, густую, почти чёрную в тусклом свете. Пятно расползалось по белой ткани, будто старалось ухватить себе больше территории. Харви сжал челюсть. Сразу взял телефон и начал набирать номер скорой. Пальцы дрожали и не попадали по нужным цифрам.

— Скорая! Мать кашляет кровью. Не останавливается.

—Адрес?

Он как можно быстрее старался продиктовать адрес, параллельно думая о том не напутал ли о что-то

— Бригада выехала.

Харви положил телефон. Снова взял маму за руку. Её пальцы были холодными как лёд. Она сжимала его руку с такой силой, будто держалась за край обрыва.

Кашель стихал не сразу. Он уходил медленно, как отступает вода после шторма — волнами, рывками, с последними тяжёлыми всплесками. Мама выпрямилась, сжала его руку и посмотрела в глаза. В её взгляде не было паники. Не было вопросов. Только что-то тихое, почти детское, как будто она искала в нём разрешение устать.

Харви сидел перед ней на корточках, держал за плечи, помнил: при кашле с кровью нельзя ложиться. Но мамины глаза говорили громче.

Скорая будет ехать слишком долго. Он знал это ещё когда набирал номер. Где-то там, в городе, мигалки разрезали пробки, но время в этой комнате потекло по другим законам. Оно тянулось, как дни тянулись в университете, как дыхание умирающего, как последние минуты перед рассветом, который никто не просил наступать.

Мама кашляла. Один раз. Два. Три. Кровавые сгустки оставляли алые отпечатки на белых салфетках, и каждый отпечаток был похож на жирную чернильную кляксу.

В комнате повисла покойная атмосфера. Даже простая тишина не сравнится с тем, что царило в комнате в тот момент. Это было что-то совсем другое, что-то тяжелое и напоминающее тебе что каждый твой день ведет тебя к этой самой атмосфере. Как воздух перед грозой, когда всё замирает, даже птицы замолкают, потому что знают — сейчас что-то случится.

Мама посмотрела на Харви и сказала:

— Я хочу лечь.

— Нельзя, мам. Тебе нельзя.

Она не ответила, продолжала смотреть на лицо сына. В глазах читалась лишь усталость. Она смотрела на него с тем самым выражением, которое он помнил с самого детства — когда она укрывала его одеялом перед сном, когда гладила по голове, когда говорила «всё будет хорошо», даже если сама в это не верила.

Харви посмотрел в её глаза и понял, что кажется, уже некуда метаться. Кажется, эта поза сидя на кровати, с салфеткой у губ и выпрямленной спиной уже ничего не изменит. Мама просто хочет уснуть навсегда.

Он кивнул.

Осторожно, будто она была сделана из стекла или из утреннего льда, который тает от одного прикосновения, он помог ей лечь на бок. Подложил вторую подушку и поправил одеяло.

И тут его пробило. Слёзы хлынули сами, не спрашивая разрешения. Горячие, солёные, бессильные. Он взял её руку — тонкую, холодную, с синими венами, просвечивающими сквозь кожу, — и прижал к своей щеке.

Мама лежала на боку. Её губы были красными от крови, как осенние листья перед тем, как упасть. Она смотрела на него с добротой. Тем самым взглядом, который он помнил из каждой секунды своей жизни.

Они пробыли так около трёх минут. Харви всхлипывал, утыкаясь лицом в её ладонь, а она гладила его по голове — медленно, тяжело, будто рука её уже была не здесь.

— Я буду очень скучать по тебе, мам, — сказал он. Голос сел, прошелестел, как сухая листва.

Она не ответила. Только продолжала смотреть. Добрым, тяжёлым взглядом, в котором не осталось места для боли — только для него. Для Харви, для её мальчика, который когда-то учился ходить, падал и вставал, снова падал, а она всегда была рядом, чтобы поднять.

Он разрыдался ещё сильнее. Не сдерживаясь. Не зажимая рта. Ему было плевать, кто услышит.

Прошло около пяти минут.

Взгляд мамы перестал быть направленным на него. Он ушёл куда-то за горизонт, за окно, за занавески, за серое небо. Зрачки расширились, потемнели, стали чёрными и глубокими, как два колодца без дна.

Харви сполз с кровати. Оказался на полу, на коленях. Упал лицом в грудь матери и разрыдался. Плечи ходили ходуном, воздух вырывался из груди с присвистом, будто он сам теперь задыхался.

Спустя примерно несколько десятков минут рыданий кромешную тишину нарушил звонок в дверь.

Харви не пошевелился. Он лежал, обнимая мать, чувствуя, как из её тела уходит последнее тепло, как оно медленно исчезает. Последний близкий человек уходит от тебя навсегда.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом ещё.

Скорая приехала за 54 минуты. Простояла под окнами, помигала фарами — красные и синие блики скользили по стенам балкона, как отблески далёкого пожара. Позвонила ещё пару раз. Подождала и в конце концов уехала обратно в город, который никогда не замечает тех, кто умирает в его бетонных объятиях.

В квартире снова стало тихо. Теперь в этих стенах дышал только один человек.

Оазис

Сильный ветер царствовал сегодня над городом, не спрашивая разрешения. Он гнал по асфальту мусор и пыль, залетал в открытые форточки и трепал занавески в чужих квартирах. В квартирах, где кто-то читал книги, кто-то танцевал под алкоголем, а кто-то спал и видел странные сны. Ветер дул с той же силой, что и вчера, и неделю назад.

В спальных районах вспыхивали квадраты окон, в них кто-то ставил чайник, кто-то поправлял воротник рубашки, глядя в зеркало, кто-то уже бежал к остановке, на ходу застёгивая куртку. Дворы наполнялись звуками — хлопали двери, лаяли собаки, где-то за стеной плакал ребёнок, которого укладывали в садик. Всё это сливалось в один монотонный гул, под который город просыпался каждое утро и который никто уже не замечал.

Метро жрало людей на входе и выплёвывало на выходе. В вагонах тесно жались друг к другу одинаковые фигуры в одинаковых куртках, и каждый думал о своём. Столько разных мыслей в одном месте, каждая голова задавалась своими вопросами и искала на них свои ответы. Тем временем, поезд нырял в тоннель, и стены мелькали за окном так быстро, что не успеваешь разглядеть ни одной трещины. Так же быстро пролетали и дни людей, живущих тут, живущих в других местах. Неважно, где ты живешь, время будет на шаг впереди тебя и твоих близких.

Каждую ночь улицы были пустыми, если не считать мусора, который метался из стороны в сторону, не зная, куда приткнуться. Оборванные пакеты взлетали вверх, кружились в воздушных ямах и падали обратно в лужи, чтобы через секунду снова взлететь. Где-то в переулке дребезжала железная вывеска, сорванная с одной заклепки. Где-то хлопала незапертая дверь подъезда, и этот звук разносился по двору, как выстрелы. Над всем этим возвышались дома. Панельные многоэтажки, облезлые, с тёмными окнами, в которых изредка зажигался чей-то поздний свет. Их фасады покрывала сетка трещин, и казалось, что здания держатся на честном слове. Дворы застывали в ожидании утра, качели немного пошатывались от ветра, песочницы пустовали, только редкие кошки бесшумно пересекали асфальт, сверкая глазами.

А наверху, над этим бесконечным движением, висело плотное и тяжёлое небо. Будто бы готовое порваться, и тонны воды тут же сотрут дома и остановки. Оно давило на крыши многоэтажек, смешивалось с дымом заводских труб и выхлопными газами машин, и никто уже не помнил, каким оно было раньше, кажется, синим и чистым, с белыми облаками, которые хотелось трогать руками.

На востоке небо начинало светлеть. Багровый оттенок медленно перетекал в лиловый, потом в серый, и наконец повисла та самая пелена, которая не обещала ни дождя, ни солнца. Облака стояли плотной стеной, непроницаемой и тяжёлой, как бетон. Ветер прорывался сквозь них, но не мог разорвать. Только гнал дальше, над городом, за горизонт, в никуда. Постепенно город наполнялся звуками. Далеко загудела первая электричка. Где-то проехала, единственная на всю улицу, машина с включёнными фарами.

Лужи на асфальте блестели, отражая облака и редкие фонари, которые ещё не погасли. Ветер морщил их поверхность, и отражения дробились на мелкие куски, собираясь обратно, когда ветер затихал. Капли срывались с карнизов и проводов, падали в лужи. В парках деревья стояли голыми, их ветви тянулись к небу, как просящие руки. Ветки скрежетали друг о друга, скрипели, шептали что-то на своём языке, которого никто не понимал. Под ними, в сухой листве, возились птицы, но их не было видно, только шорох и редкие «чик-чирик», которые терялись в шуме ветра.

Жилые дома северного микрорайона напоминали костяшки домино. Безликие, с квадратами окон и балконов, заваленных старыми вещами, такими как лыжи, покрышки, ящики и всякий старый хлам. В некоторых окнах уже горел свет — рабочие собирались на завод, охранники возвращались с ночной смены, пенсионеры садились пить чай.

Из труб частного района тянуло дымом. Чьи-то печки топились углём, а чьи-то — дровами, и запах горелого дерева смешивался с бензином и сыростью, создавая тот самый дух города, который не выветрится никогда.

Только иногда, в переулках и подворотнях, где воздух застаивался, создавались маленькие карманы тишины. Там ветер терял силу, и можно было услышать чей-то приглушённый разговор, стук колёс по рельсам, шаги запоздалого прохожего. Но такие места были редкими, и ветер рано или поздно добирался и туда, срывая затишье, врываясь в щели, напоминая о себе холодом.

— Мама, и ещё вот эту! — девочка тыкала пальцем в витрину, в посыпанную пудрой слойку с клубникой, которая лежала на верхней полке и выглядела так, будто её только что испекли. Она была золотистой, и клубника выглядывала из разреза, как язык, который дразнит.

— Хорошо, солнце, и вот эту слойку с клубникой, пожалуйста, — сказала девушка продавщице. Она улыбнулась, поправила волосы и достала кошелёк. Дочка прыгала рядом, не сводя глаз с витрины.

— Конечно, держите. Картой? — продавщица взяла слойку бумажным пакетиком и протянула через прилавок.

— Да, — сказала девушка и приложила карту к терминалу.

— Спасибо, приходите ещё.

— Обязательно. Ну что, пошли?

Дочка уже откусила кусок слойки, и на её лице застыло выражение чистого счастья. Она жевала, прикрывая глаза, и казалось, что в этом мире нет ничего важнее, чем эта слойка и тёплая рука мамы, которая держит её за другую ладонь.

Мама с дочкой вышли на улицу и тут же пропали в капризной ветреной погоде. Ветер налетел откуда-то из-за угла, сильный и холодный, и стёр их с лица земли. Они шли тут секунды назад, и вот их уже нет. Только пустой тротуар, хлопающая где-то вдалеке дверь и чей-то смех, который тут же уносит в другую сторону. Их шаги смешались с шагами тысяч других людей, и теперь их уже нельзя было отличить.

Дуй, дуй, ветерок. За здания, за трассы, за весь этот город. Неси его дыхание туда, где пустота и холод, где провода гудели над рекой, где одиночество сгущается как туман. За дома, за бетон, за железо и стекло.

И ветер подул далеко, куда-то за город, на мост, где парень собирался спрыгнуть.

Ветер там был сильнее, чем в центре. Он дул с реки, холодный и сырой, трепал волосы, и галстук, который хлестал по лицу, но парень не обращал внимания. Он стоял на краю, держась за металлическое ограждение, и смотрел вниз на темную воду, которая двигалась медленно, бесконечно, как будто у неё не было ни начала, ни конца.

Дыхание его было тяжёлым. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал густым и липким, прилипающим к лёгким изнутри, будто ветер не пускал его внутрь, а выталкивал наружу. Он стоял и смотрел вниз, и в голове у него было пусто. Только тишина и холод, такие же, как вода внизу.

Он был одет в чёрные брюки, белую рубашку и чёрный галстук. Слишком официально для того, кто собирается умереть. На первый взгляд слишком нарядно, но для него эта форма уже стала второй кожей. Утром, когда нужно было снова примерить её и идти в ней в «любимый» офис, он решил, что сегодня наденет её как на последний выход, который должен выглядеть достойно.

И вот, пока он держался за ограждение, пальцы побелели от напряжения, он почти не чувствовал холода. Кроссовки скользили по мокрому бетонному краю моста, парень стоял на цыпочках, балансируя между жизнью и тем, что было за ней. Ещё немного, и гравитация решит всё за него. Он закрыл глаза, в свисте ветра ему послышался голос — мамин или его собственный, из детства, когда он ещё верил, что всё будет хорошо.

Галстук захлестнуло ветром, ударило по лицу. Вода под ним бурлила сильнее, прося юношу спрыгнуть, накормить реку своим жалким и костлявым телом. Кроссовки соскользнули ещё немного. Парень оттолкнулся и наконец-то прыгнул с моста.

Тело его на мгновение зависло в воздухе, руки судорожно загребли пустоту, будто пытались ухватиться за что-то невидимое. Рубашка раздулась, галстук взметнулся вверх, как флаг, кроссовки описали последнюю дугу — и он ушёл вниз, в тёмную воду, которая приняла его без звука. Волны рвали всё, что было в ней, и были очень рады такому десерту.

Да, он будет в новостях. Или завтра. Или послезавтра. Или по весне, когда тело найдёт какой-нибудь случайный прохожий. Кто-то скажет: «Молодой парень, 18 лет, не оставил записки», — покачают головой, и через день забудут. Ну, а пока что его тело будет принимать долгую и трагическую ванну.

16:51

Парк «Юности» — небольшой городской парк, усеянный деревьями, которые, казалось, помнили ещё те времена, когда вокруг не было этих бетонных коробок. Здесь стволы были толще, ветви тянулись выше, даже воздух пах иначе — не бензином и сыростью, а влажной землёй, прелыми листьями и чем-то неуловимо живым, что уже почти исчезло из города. Дорожки были посыпаны мелким гравием, который хрустел под ногами, и этот звук был тише и мягче, чем гул машин на проспекте. Скамейки стояли на небольшом расстоянии друг от друга, и на каждой из них можно было уединиться, не чувствуя себя частью толпы.

Здесь много времени проводили рядом живущие горожане. Бабушки приводили внуков, чтобы те катались на велосипедах по асфальтированным дорожкам, пока они сами сидели на скамейках и спокойно, в тишине, вязали что-то из разноцветных клубков. Иногда они перекидывались парой фраз, но чаще просто сидели, глядя на детей, и на их лицах было то особенное спокойствие, которое не встретишь в центре, среди офисов и суеты. Молодые пары гуляли, держась за руки, и останавливались у маленького пруда, чтобы покормить уток, которые уже привыкли к людям и подплывали почти к самым ногам. Кто-то бегал трусцой вдоль аллеи, кто-то сидел с книгой, кто-то просто смотрел в небо, которое здесь, среди деревьев, казалось чуть выше, чем за пределами парка.

Атмосфера здесь была совершенно иной. Это был некий оазис, маленький островок жизни, который не подчинялся общему ритму. Здесь время текло медленнее, звуки приглушались, а воздух был чище и легче. Даже ветер, который дул над городом, здесь ослабевал, запутывался в кронах и становился почти невесомым. В парке была тишина, живая, спокойная, которая не давила, а обволакивала, заставляла хотеть спать.

Парень в кофте с капюшоном и легкой куртке шёл по центральной аллее, смотрел на стволы, на сухие листья под ногами, на редких прохожих. Это был Харви, раньше он часто бывал здесь. С четырнадцати по семнадцать лет он регулярно приходил в этот парк, однако не в дневное время, а ближе к ночи, глубокими вечерами он приходил в парк и сидел на одной из лавочек, удачно расположенной под деревом. Он слушал музыку и думал о своих, на тот момент казавшихся ему, больших проблемах. А потом, начиная с восемнадцати, постепенно времени становилось меньше, и прогулки по ночам сводились к нулю. Сейчас он не знал, зачем пришёл, наверное, просто развеяться. Ноги принесли его сюда, и он не стал им сопротивляться. Где-то на скамейке сидела женщина с книгой, и её лицо было спокойным и умиротворённым. Харви смотрел на неё и мечтал о том, чтобы такое спокойствие появилось и в нём самом.

Телефон в кармане завибрировал. Сначала один раз, потом ещё. Харви не сразу понял, что это звук идёт от него, он просто продолжал идти, пока третий звонок не заставил его остановиться. Он вытащил телефон, посмотрел на экран.

Дэн.

Он провёл пальцем по экрану, поднёс к уху.

— Да?

— Харви, здорова, ты где? — голос Дэна звучал немного настороженно.

— Я в парке, — сказал Харви, оглядываясь на голые деревья и скамейки вдалеке. — Гуляю.

— Гуляешь? — Дэн хмыкнул. — Я тебе уже третий раз звоню. Ты трубку не берёшь, я уже думал, ты там бухаешь в мясо, а? Что отгул-то взял? Празднуешь чёт?

Харви молчал. Он стоял посреди аллеи, смотрел на чёрную воду пруда, на уток, которые плавали у самого берега. Свет был тусклым, но спокойным.

— Алло, ты тут? — Дэн говорил громче. — Харви, ты там вообще живой?

— Живой, — сказал Харви, и слово прозвучало так пусто, что он сам в него не поверил.

Дэн на секунду замолчал. Потом сказал тише, спокойнее:

— Слушай, я не знаю, что у тебя там происходит. Но если тебе нужна помощь, скажи. Можешь не рассказывать, что случилось, но если надо, я приеду.

Харви смотрел на пруд. Вода была неподвижной, тёмной, как зрачки в разинутых глазах его медленно умиравшей матери. В момент, когда в голову пришёл этот образ, по телу прошлись мурашки. Только после до него дошло, что просто человек, с которым он таскал коробки, сказал что-то о помощи.

— Не надо, — сказал он. — Всё нормально. Я выйду завтра.

— Ладно, — Дэн снова помолчал. — Тогда завтра увидимся.

— Хорошо, — ответил Харви и сбросил звонок.

Он убрал телефон в карман, постоял ещё немного и пошёл дальше. Гравий хрустел под ногами. Харви дошёл до конца аллеи и остановился у старого дуба. Ствол был толстым, кора — покрыта трещинами, и дерево казалось таким старым и мудрым, оно дышало спокойствием, которого не хватало в жизни многих людей. Харви прислонился к нему спиной и закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, мир вокруг казался чуть менее серым. По крайней мере, ему просто хотелось так думать. Уже завтра всё вернётся в норму, он выйдет на работу. Завтра он снова станет винтиком в этой машине, как будто не было никаких капель крови на ламинате, будто перепонки не раздирал громкий изнеможённый кашель. Завтра он будет делать вид, что всё в порядке.

А пока он стоял под старым дубом, дышал воздухом, набирался сил за все эти дни. Потом смотрел на уток, которые плавали по чёрной воде, на женщину, которая вязала на скамейке, и ему казалось, что он сейчас дышит чуть легче, чем десять минут назад.

Пройдя немного дальше, он присел на лавочку, расположенную под двумя голыми, и от того костлявыми деревьями. Просидел на лавочке около двух часов, порассуждал о самых разных мыслях со своим лучшим советником — самим собой, перебирал в голове всё то, что случилось за последние два дня, в особенности похороны своей мамы. Он помнил серое небо, которое давило на плечи. Помнил запах сырой земли и цветов, которые принёс он и не только он. Люди в чёрном — дальние родственники, которых он видел пару раз в жизни. Пожалуй, единственные, кого он там хорошо знал это его дядя — типичный мужик, с красным лицом, в явно старом, зато дорогом, пиджаке, который был ему мал. И тётя — маленькая суетливая женщина, которая всё время хватала его за руки и гладила. Они то и дело подходили к нему, говорили правильные слова, спрашивали, как он, нужна ли помощь. Просили звонить им, если вдруг понадобится помощь. Харви кивал, но ничего не отвечал. Он смотрел на гроб, который опускали в землю, и не мог поверить, что там мама.

На поминках он сидел почти незаметно, пил чай и слушал, как они говорили о ней. Какой она была в детстве, как любила цветы, как улыбалась, когда никто не видел. Он слушал и понимал, что все эти люди знали её другой. Той, которую он уже не помнил. А он знал её больную, уставшую, задыхающуюся. Вспомнилось как тяжело было говорить тёте о смерти мамы по телефону. «Так..» — он сделал глубокий вдох и выдох, постарался отогнать от себя все эти мысли. Харви медленно поднялся и также медленно направился в сторону своего дома.

Одинокая тень в капюшоне двигалась по дороге в сторону выхода из парка, самые ужасные мысли и образы лезли в голову, лезли также как комары вечером, среди этих высоких деревьев. Однако глоток свежего воздуха — и мысли покидали голову, пускай и ненадолго.

И вот, сама того не заметив, тень дошла до пешеходного перехода. Ждать светофор всегда приходилось долго, для пешеходов на переход дороги давалось всего двадцать секунд, в то время как ждать приходилось около ста двадцати. Несмотря на скорый приход ночи, ветер успокоился, и парень не сразу это заметил, но когда понял, то снял капюшон. Глаза были направлены ровно на сменяющие друг друга цифры светофора, мысли же в голове были далеко не о дороге, даже не о звуках, доносящихся с неё.

— Эй, — прошептал кто-то справа сзади, параллельно тыкая пальцем в спину.

Харви напрягся и медленно обернулся. Перед ним стояла старушка невысокого роста. «Фух», — подумал он и на выдохе обратился к ней:

— Да, что такое?

— Тебе жить нравится?

Время остановилось.

«Что...» — тут же подумал он. Казалось, что после подобного вопроса мелкий, но острый ножик устремляется куда-то меж рёбер, или нет, ниже, в почки. Он оглядел, нет ли ещё кого-то рядом. Две девушки стояли неподалёку, ждали светофор. Взгляд снова упал на старушку, она смотрела на него, ожидая ответа.

«Ведь это просто пожилая женщина, почему она задаёт мне такой серьёзный вопрос? Более того, что я должен ответить на это? Доволен ли я своей жизнью? Нет. Я недоволен всем, что происходит, я недоволен всей этой хуйнёй!»

— Д-да, — хрипло ответил Харви, несмотря на всё, что только что подумал.

— Кхм... А я вот даже не знаю, нравится ли мне, — старушка сделала небольшую паузу и продолжила дальше: — Сейчас же знаешь... Налоги подняли... а ещё...

«О господи», — весь страх как рукой сняло, это просто бабуля, которая захотела кому-то высказаться, высказаться о её переживаниях.

«Теперь весь этот мозговой шторм выглядит просто тупо», — подумал он и уже вовсе не слушал всё то, что продолжала говорить женщина, лишь изредка поддакивал, чтобы поддерживать диалог. Как только светофор загорелся зелёным, он попрощался с ней и, пытаясь забыть весь этот бред, направился домой.

Голые деревья сопровождали до самого подъезда. Мрачная атмосфера сгущалась в форме туч на небе, кажется скоро начнётся дождь. Тихими шагами он дошел до своего двора, в котором уже не было ни души. Днём тут проводят время группы подростков, радуются жизни. А сегодня, скорее всего из-за капризной погоды, двор пуст. «Пик-пик», — проиграл мелодию домофон, двери открылись, и Харви вошёл в здание.

Остаток дня он провёл в тишине, приготовил себе вкусный ужин, а после, в той же гробовой атмосфере, он подготовил одежду на завтра, и в университет, и на работу. Как только Харви закрывал глаза, каждый раз в голову приходила одна единственная мысль:

«Завтра будет трудный день».

Изумруд

Пустота, не та, которая бывает, когда просто нет людей, а та, которая бывает, когда усталость накрывает с головой и мир исчезает. Он не спал — он просто ушёл внутрь себя, туда, где не было ни звуков, ни света. Рука всё ещё лежала на сканере, а колени немного подкосило. Время потихоньку шло, и было бы круто, если бы оно прошло так до конца рабочего дня. Сколько еще осталось? Может быть, секунда. Может быть, минута. Внутри было тихо и темно, и это было даже приятно — было приятно не думать ни о чем, не чувствовать ни-че-го.

— Эй, мужчина... ээйй!

Чей-то голос пробился сквозь эту тишину. Тёмный храм трескался и ветер пробирался в гниющие изнутри мозги. Харви моргнул и открыл глаза. Перед ним стояла молодая девушка. Она наклонилась через кассу, смотрела на него с лёгким недоумением и слегка махала рукой перед его лицом.

— Эй, извините, вы живой?

Харви моргнул ещё раз.

— Да, — сказал он, и голос прозвучал хрипло и неловко. — Извините.

Девушка выпрямилась и покачала головой.

— Я уже третий раз говорю: картой можно?

— Да, — повторил он, и его руки наконец-то начали двигаться. Он взял товар, пробил штрих код, назвал сумму. Девушка робко приложила карту после чего забрала пакет и ушла, ещё раз оглянувшись на него через плечо.

Харви провожал её взглядом, потом перевёл дыхание и снова уставился на экран кассы. В голове было пусто, но теперь уже не так глубоко.

Спустя пол минуты, следующим в очереди стоял старик. Седая щетина и пожелтевшие от табака зубы, глаза навыкате, будто он видел всё дерьмо этого мира и теперь хотел поделиться им с каждым, кто попадётся под руку. Он грубо швырнул на ленту продукты, с такой силой, будто они были виноваты в том, что он, к сожалению, проснулся сегодня.

— Ну долго там? — буркнул он, даже не глядя в сторону кассы.

Харви молча пробил товары и назвал сумму.

— Дорого, — сказал старик и полез в карман за мелочью. Потом долго пересчитывал, скидывал копейки на стойку, и каждая монета падала с металлическим звоном, будто намеренно, чтобы раздражать. Звон раздавался в самых дальних областях мозга кассира.

— Сдачи не надо, — буркнул он, когда насчитал нужную сумму, и вышел, не дождавшись чека.

Взглядом парень проводил его вслед, потом посмотрел на монеты, которые остались лежать на стойке.

— аэ… — Он пересчитал сумму и как оказалось сдачи тут давать и не нужно было. Сумма была ровной.

Следующей была старушка. Она улыбнулась, аккуратно поставила на ленту корзину с продуктами. В корзине лежал хлеб, молоко, пачка печенья, горький шоколад и еще разные продукты по мелочи.

— Вот, сынок, — сказала она тихо. — Сколько там?

Студент довольно быстро пробил товары и назвал сумму. Старушка достала кошелёк — старый, потёртый, с застёжкой-кнопкой и вынула из него столько мелочи, сколько нужно было, без лишних движений.

— Спасибо, — сказала она, взяла пакет и посмотрела на Харви с тёплым, почти бабушкиным вниманием. — Ты такой бледный. Тебе не плохо? Харви отрицательно кивнул, не зная, что ответить. Старушка улыбнулась и ушла. «Плохо ли мне?» — Спросил он сам у тебя.

Потом пошли подростки. Их было четверо, они ввалились в очередь как стая, с шумом, смехом, громкими голосами, которые перекрывали гул холодильников. Они были младше Харви на три-четыре года, поэтому разница между ними была довольно велика.

Они переговаривались между собой, толкались, один из них, тот что с круглой как шар головой и накаченными руками, закинул на ленту пачку чипсов и энергетик, жвачку и сигареты. Парень что со стрижкой подлиннее просто стоял и смотрел в телефон, не поднимая головы. Харви пробивал их товары пока не дошел до сигарет.

— Паспорт есть?

— Есть! — С улыбкой сказал круглоголовый и подтолкнул самого высокого к стойке. Тот показал паспорт и в нем все было корректно. Тогда Харви называл сумму, и те спокойно оплатили.

Глаза смотрели на них, а сам он вспоминал, как сам когда-то стоял с друзьями, обсуждал всякую чушь. Правда, он не был самым громким в компании. Он всегда стоял чуть в стороне, однако всё равно было веселою. Жаль, что все из компании разъехались по другим городам, «один я остался в этой дыре» — прозвучало где-то в подсознании. И сейчас, глядя на этих подростков, он не чувствовал ни зависти, ни ностальгии, ни даже раздражения. Он просто смотрел на них, как на картину.

Постепенно рабочий день двигался к концу. Поток покупателей начал редеть, эхо их голосов становилось всё глуше, и тишина постепенно возвращалась в торговый зал, заполняя пустоту между полками. Тело стояло за кассой, и оно немного гудело от усталости — спина ныла, ноги затекли. Но эта усталость была привычной, почти родной, что-то типо старого дивана, на котором уже неудобно сидеть, но ты всё равно не можешь его выбросить, ведь на новый, деньги жалко.

Он провожал взглядом последних покупателей — женщину с ребёнком, который держал её за руку и что-то рассказывал, мужчину с двумя пакетами, который торопился куда-то и даже не заметил, что уронил чек. Все они были частью этого мрачного города, который работал без остановки.

Он посмотрел на часы, висевшие над входом в зал. Стрелка ползла к десяти. Ещё немного, и смена закончится. Он сможет снять эту форму, выйти на улицу, вдохнуть холодный воздух и почувствовать, что у него есть хотя бы несколько часов свободы.

Он вдруг понял, что не хочет возвращаться в свою пустую квартиру. Не хочет сидеть на диване, глядя в одну и ту же точку, слушать грёбанную тишину, которая давит на уши. Он хочет выйти куда-то, где есть люди, где есть свет, где можно просто быть, не делать вид, что всё в порядке, а просто быть. Может быть, сесть в баре с чашкой чая, или просто пройтись по центру, где есть хоть какое-то движение. Куда-то, где он сможет забыть, хотя бы на пару часов, что внутри него месиво из печали и заторможенных извилин.

Он перевёл дыхание и улыбнулся сам себе. Это была странная улыбка — не радостная, а скорее удивлённая. Он не ожидал от себя этого желания. Но оно было по настоящему живым.

Когда сменилась смена, Харви переоделся в подсобке, закинул рюкзак на плечо и вышел на улицу. Ночь встретила его холодом и влажным ветром. Он поднял воротник куртки и остановился на крыльце, глядя вдаль, на огни города, которые мерцали в темноте. Они звали его куда-то, и он решил, что пойдёт за ними.

Шаг за шагом тело двигалось на свет фонарей. Жёлтые круги разбегались по мокрому асфальту, и каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине улиц. Город дышал тяжело и влажно, и воздух был наполнен запахом сырости и выхлопных газов, которые смешивались в один плотный, почти осязаемый коктейль. Голова не думала о том, куда идёт — он просто двигался, подчиняясь какому-то внутреннему чутью, который вёл его вперёд, через дворы, переулки, мимо закрытых магазинов и редких прохожих, которые тоже куда-то торопились и не замечали его.

Он вышел на перекрёсток длинной аллеи, деревья стояли голыми, их ветви тянулись к небу, как просящие руки, и редкие фонари отбрасывали длинные тени на мокрый асфальт. Вокруг почти никого не было, и тишина казалась почти слышимой — она давила на уши, заполняла пространство между домами, и только редкие звуки нарушали её: где-то вдалеке проехала машина, где-то залаяла собака. Харви постоял на перекрёстке, глядя по сторонам, и выбрал направление.

Он двигался к бару, в котором сидел когда-то давно с хорошим знакомым. Он не был уверен, что тот бар всё ещё работает и не был особо уверен, что ему вообще нужно туда идти — но это было хоть какое-то направление. Ноги сами несли его вперёд, и через несколько минут улицы начали меняться.

Сначала появились люди. Несколько фигур в темноте, потом больше, потом поток, который рос с каждым шагом. Дома стали выше, их фасады украшали вывески и неоновые огни. Свет реклам падал на мокрый асфальт, отражался в лужах, делая город похожим на акварельный рисунок. Звуки тоже менялись — вместо тишины пришёл плотный гул, в котором смешивались голоса, смех, музыка из открытых дверей баров, сигналы машин и чей-то разговор на повышенных тонах. Воздух стал теплее, плотнее, и Харви почувствовал, как город обволакивает его со всех сторон.

Он вышел к широкой улице, где было полно народу. Люди шли по тротуару плотным потоком. Витрины магазинов светились розовым и голубым, и в их отражениях мелькали силуэты прохожих. Над всем этим висело тёмное небо, подсвеченное снизу городскими огнями, и в этом свете угадывались редкие облака.

Харви подошёл к пешеходному переходу, который шёл по диагонали через перекрёсток. Толпа стояла у края тротуара в ожидании зелёного света, и он встал рядом с ними, вдохнул воздух, который пах дымом, выпечкой и бензином, и почувствовал, как город втягивает его в свой ритм. На удивление, это была одна из немногих улиц, от которой веяло живой атмосферой — высокие здания с красочными вывесками, светящиеся окна кафе, редкие фигуры в дверях ресторанов. Здесь город не давил, а скорее притягивал, и Харви почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает.

Загорелся зелёный свет, и толпа двинулась. Люди шли в одном ритме, сбиваясь в однородные группы, и парень шёл с ними, чувствуя, как его тело движется в потоке. Ступни касались белых линий, нарисованных на асфальте, и он считал их про себя. Где-то рядом смеялась девушка, кто-то говорил по телефону, чей-то рюкзак задел его плечо, и он даже не обернулся.

И вдруг он поднял голову.

Справа, далеко за городом, над крышами домов, в чёрном небе что-то парило. Он заметил это краем глаза — мягкий, зелёный свет, который не был похож ни на звезду, ни на самолёт, ни на рекламу. Он двигался медленно, почти невесомо, будто его несло ветром, и при этом он не исчезал, не мерцал, а просто висел там, опускаясь всё ниже и ниже.

Харви замер.

Вокруг него продолжалась жизнь, люди обходили его, кто-то толкнул плечом, кто-то что-то сказал, но он не слышал. Он смотрел на этот зелёный свет, и время остановилось. Он видел, как этот шар, если это был шар, медленно, почти плавно опускался за горизонт, оставляя за собой едва заметный след, который растворялся в темноте. Он был слишком мал, чтобы разглядеть детали, чтобы понять, что это. Но он был реальным. Он точно был реальным.

Сердце забилось быстрее. В груди что-то дрогнуло — не страх, а бешеное любопытство. Любопытство, что давно спало внутри него и вдруг проснулось.

В этот момент кто-то сзади врезался ему в спину — несильно, но с небольшим всхрипом. Женский голос пронёсся ветром у уха. Он не обернулся, он всё ещё смотрел в небо, но почувствовал, как чья-то рука коснулась его локтя, пытаясь удержать равновесие.

— Что встал? — раздался мужской голос слева, резкий, недовольный. Кто-то обошёл его, и Харви краем глаза увидел мужчину в тёмной куртке, который даже не посмотрел на него — просто прошёл мимо, вливаясь в общий поток.

Женщина с ребёнком, которая врезалась в него, тихо извинилась и пошла дальше, прижимая к себе маленькую девочку за руку. А сам он медленно двинулся вперед, глядя туда, где только что был зелёный свет, и в голове его билась одна мысль:

«Надо идти туда»

Он чувствовал, что это не случайность. Что-то изменилось. И он должен был узнать, что это.

Парень перешёл дорогу, вышел на другую сторону улицы и остановился на секунду, чтобы понять, куда идти. В голове прояснилось, как будто кто-то убрал туман, который висел там все последние дни. Он посмотрел вдаль, туда, где за крышами домов угадывалась тёмная полоса горизонта. Эта штука падала не так далеко. Где-то за городом, там, где шоссе уходит за пределы бетонных коробок, где дома редеют и начинаются поля. Достаточно близко, чтобы попытаться дойти.

Он двинулся в сторону объекта, забыв о баре, о выпивке, о том, что вообще планировал сегодня вечером. Это желание — пойти куда-то, где есть люди, где есть свет, — исчезло так же внезапно, как и появилось. Его место заняло другое, более сильное, более глубокое. Ему нужно было увидеть это своими глазами.

Ноги сами понесли его вперёд, и он шёл, ускоряя шаг, почти переходя на бег, когда дорога становилась прямой и пустой. Город постепенно оставался позади, сначала исчезли неоновые вывески, потом высокие дома, потом и редкие прохожие. Вместо них появились пустыри, старые гаражи, редкие фонари, которые горели в темноте, как одинокие маяки. Харви почти не замечал этого — он смотрел вперёд, туда, где по его расчётам должен был находиться объект.

Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, пятнадцать минут, может быть, полчаса. Но он чувствовал, что приближается, ведь что-то в воздухе изменилось, стало плотнее, как перед грозой. И он продолжал идти, пока не увидел впереди свет. Тот самый зелёный свет, который он заметил на переходе. Теперь он был ближе, и он был реальным.

Он шёл по обочине шоссе, и дорога была пусто. Глаза были прикованы к зелёному свечению, которое висело впереди, в тёмном поле, освещая пространство вокруг себя мягким, пульсирующим светом. До объекта оставалось где-то в районе ста метров, а сам он находился на высоте метров пятидесяти.

Он перешагнул через металлическое ограждение, отделяющее шоссе от пустыря, и ступил на мокрую землю. Трава под ногами была сырой и скользкой, и каждый шаг оставлял за собой тёмный след на сухой поверхности. Харви не сбавлял темпа, он шёл вперёд, прямо к этому шару, который висел в воздухе, медленно опускаясь всё ниже и ниже.

Свечение озаряло всё вокруг. Изумрудный переливающийся свет, мягкий и холодный одновременно, заливал поле, окрашивая сухие стебли в зеленоватый оттенок, делая их похожими на что-то из другого мира. Деревья на горизонте казались чёрными силуэтами на фоне этого свечения, и они отбрасывали длинные, странные тени, которые двигались вместе с пульсацией света.

Студент медленно шёл к нему, чувствуя, как этот свет касается его лица, его рук, проникает под кожу. Он не знал, что это, не знал, опасно ли это, но он не мог остановиться. Шар был здесь, перед ним, и он уже тянулся к нему.

Свечение полностью заставило позабыть о страхе. Внутри Харви больше не было пустоты — только свет, который заполнял каждую клетку тела, и он чувствовал, как холод внутри него начинает таять. Он подошёл к шару и протянул руки.

Шар медленно опустился в его раскрытые ладони, словно дождавшись, когда тот будет готов принять его. И в тот момент, когда холодный зелёный свет коснулся его кожи, Харви почувствовал невесомость — объект оказался на удивление лёгким, почти невесомым, но при этом мягким, как подушка, обросшая густой, бархатистой травой. Поверхность его была тёплой и пушистой, и пальцы утопали в ней, словно в облаке.

Осторожно он прижал его к лицу. Этот шар пах по-особенному, чем-то свежим, чистым, как влажная земля после дождя, как запах наступающего лета. Он прижимал его к щеке, к носу, и чувствовал, как внутри него разливается тихое, уютное спокойствие. Будто кто-то накрыл его тёплым одеялом после долгой холодной ночи. Он больше не думал о том, что этот шар упал с неба, что в нём может быть что-то опасное. Всё, что имело значение — это ощущение безопасности, которое он дарил.

Харви опустился на траву и прижал шар к груди. Трава под ним была влажной, холод просачивался сквозь джинсы, но он не замечал этого. Шар мягко пульсировал в его руках. Харви сидел в поле, прижимая к себе зелёное свечение, и впервые за долгое время чувствовал, что ему не нужно никуда идти и не нужно ничего делать. Он просто сидел здесь, обнимая этот странный объект.

Вдруг в горло ударил резкий ком. Живот скрутило так сильно, что Харви не успел даже вдохнуть — тело согнулось само, и он опустился лицом в мокрую траву, выпустив из рук шар. Руки ушли в землю по самые запястья, пальцы вцепились в холодную, влажную грязь, и следующая волна боли вывернула его наизнанку. Его вырвало прямо перед собой, в траву, и это было так внезапно и так мерзко, что он не мог остановиться. Он слышал только собственное дыхание, такое хриплое и рваное, почти паническое. В груди что-то сжалось, словно горячий обруч стянул рёбра, и каждый вдох отдавался тупой болью.

Он зажмурился, уткнувшись лбом в холодную землю, и просидел так около минуты, не двигаясь. Воздух был сырым и тяжёлым, и ему казалось, что он не может надышаться. Тишина вокруг была абсолютной — ни шума машин, ни голосов. Только его собственное дыхание и стук сердца в висках, а также лёгкий ветер быстро прошёлся по спине.

Когда он наконец открыл глаза, поле, в котором он сидел, было абсолютно чёрным. Никакого источника света, там больше не было того изумрудного свечения, которое ещё минуту назад озаряло всё вокруг. Трава под руками исчезла, осталась только мокрая, холодная земля, и Харви чувствовал, как она холодит его ладони, проникает под ногти, липнет к одежде. Темнота была густой и плотной, как вода, в которой он не мог всплыть.

И объекта больше не было.

Он обыскал землю вокруг себя руками, провёл ладонями по мокрой траве, которой уже не было видно, но ничего не нашёл. Только грязь, холод и влага. Его пальцы дрожали, и он не понимал, от холода ли, от страха или от той резкой боли, которая всё ещё отдавалась в животе и груди.

Харви остался здесь один. Один в абсолютной темноте, с противным привкусом во рту, горьким, смешанным с травой и землёй. Боль в животе постепенно утихала. А в груди наоборот нарастала, скорее всего от тревоги.

Он сидел на коленях, тяжело дыша, и не знал, что делать дальше. Вокруг не было ничего. Только он, его страх и эта пустота, которая, казалось, тянулась вечно.

Немного погодя, когда боль в животе почти утихла и дыхание выровнялось, Харви поднялся с колен. Ноги немного дрожали, сок травы остался на его штанах — тёмными, почти чёрными пятнами, которые расползались по ткани, оставляя влажные разводы. Он посмотрел на них, но даже не стал отряхиваться.

Дождь, который до этого был почти незаметный, теперь стал сильнее. Капли падали на лицо, стекали по щекам и смешивались с потом. Поднял голову и увидел вдалеке тусклое свечение окон домов, свет вывесок магазинов и высокие здания. Теперь этот свет казался чужим и далёким.

Он перешагнул через металлическое ограждение, и ноги ступили на асфальт. Шоссе было пустым, и только его собственные шаги отдавались глухим эхом в ночи. Ветер дул в спину, подталкивая его вперёд, и он шёл по обочине, не глядя по сторонам. Голова начала болеть в затылке, плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела, и внутри него зияла та же пустота, что и до встречи с шаром, только теперь к ней добавилась боль, и горечь, а также странная тяжесть в груди, которая не проходила.

Вжуух. Машина пролетела навстречу, и на несколько секунд всё вокруг озарилось светом фар. Асфальт под ногами стал ярко-белым, обочина превратилась в чёткую линию, деревья и кусты по сторонам дороги выступили из темноты, а сам студент увидел свою тень — длинную, чёрную, скользящую по мокрому покрытию. Он даже не повернул головы в сторону машины, но успел заметить, как капли дождя засверкали в свете фар.

Шум мотора быстро стих, и темнота снова сомкнулась вокруг ног. Только свет города впереди мерцал, как далёкий маяк. Но ноги продолжали идти, не сбавляя шага, туда, где были люди, где были огни, где он мог забыть то, что только что случилось.