Месть Сталина

Ч.1.Пролог и глава 1

Пролог

Москва

15 ноября 1941 года

Тверская застава

Старший лейтенант Михаил Сенцов, командир батареи 76-мм орудий, вытер пот со лба и тяжело опустился на холодную, мерзлую землю. Только что его бойцы закончили окапываться, а впереди, на Ленинградке, уже показались немецкие танки.

Это была 2-я танковая дивизия генерала Файеля, прорвавшая на Волоколамском шоссе оборону 1073-го стрелкового полка. Немцы шли медленно, уверенно, прекрасно понимая, что перед ними остался всего один, последний рубеж обороны. Преодолеют эту площадь, вырвутся на улицу Горького – и все, впереди практически никого. До Красной площади - всего два с небольшим километра, десять минут хода для танка.

Ночью батарею Сенцова подняли по тревоге и срочно перебросили из Измайловского парка, где она защищала восточные подступы к Москве, сюда, на площадь у Тверской заставы. На самое опасное направление... Слева – Белорусский вокзал, справа – Бутырский вал и Лесная улица, а впереди – совершенно пустая Ленинградка. По ней уже никто не ездит, только ветер гоняет снежную пыль по асфальту. Все, кто мог, давно покинули Москву, а кто не смог…

Сенцов вспомнил, что совсем близко, всего в пятнадцати минутах ходьбы, находятся Петровский парк и стадион «Динамо», куда он любил бегать с одноклассниками смотреть футбол. Как, казалось, давно это было, хотя прошло всего несколько лет… А позади - Кремль, сердце Родины.

Ему сказали прямо – на тебя последняя надежда, стой до конца, за твоей спиной никого… А у него – всего-то четыре орудия да рота прикрытия. Не очень-то повоюешь, если немцы попрут всей своей бронированной массой. Сдержать-то, конечно, можно, вот только насколько? На час, два? Обещали сегодня утром прислать подмогу - противотанковый дивизион, да что-то до сих пор нет. И, судя по всему, уже не будет.

Всю ночь его бойцы окапывались, долбили лопатами и кирками мерзлую землю в скверике напротив здания вокзала, обустраивали позиции, рыли окопчики и ходы сообщения. Работа была тяжелой, изматывающей, отнимала последние силы. Земля походила на камень, откалывалась маленькими, ледяными кусочками. Сенцов тоже взялся за окапывание, хоть ему по должности не положено было. Но решил помахать киркой по двум причинам: во-первых, чтобы согреться, а во-вторых, чтобы хоть как-то укрепить свой наблюдательный пункт, который устроил посередине скверика. Отсюда отлично просматривались Тверской путепровод и Ленинградка, лежавшие прямо перед батареей, а если обернуться, то отчетливо были видны звезды на башнях Кремля. Там - советское правительство, там – товарищ Сталин…

Говорят, что он наотрез отказался покинуть Москву – сказал, что останется в ней до последнего. А последний – это он, Сенцов. Конечно, в городе еще оставались кое-какие части, но у них была другая задача – дать гитлеровцам последний бой на самых подступах к Кремлю. Стоять до конца, пока советское правительство во главе с товарищем Сталиным не покинет Москву, пока не будут взорваны все важнейшие объекты – мосты, заводы, электростанции, метро... Сенцов слышал, что заминировали даже Мавзолей – чтобы уж ничто не досталось фашистским гадам.

Значит, он должен продержаться с батарей как можно дольше – пока хватит людей и снарядов. Благо, последних было достаточно – их до сих пор подвезли на «полуторках». А вот людей добавить не помешало бы, особенно командиров. У него остался в подчинении всего один младший лейтенант, Сашка Морозов, второго – Николая Седова – убили вчера вечером во время авианалета.

«Юнкерсы» появились внезапно, когда батарея только снималась с позиций и готовилась к марш-броску. «Лаптежники» вынырнули из-за низких облаков, резко спикировали, сбросили бомбы и скрылись. В результате – трое убитых, в том числе Морозов, двое раненых. Пришлось принять командование первым взводом на себя – где сейчас искать нового лейтенанта?

Сенцов посмотрел на Ленинградку – немецкие танки замерли на подступах к путепроводу. «Чего они ждут? – подумал он. – Почему медлят?» Световой день короток, в четыре часа уже стемнеет, а ночью немцы в наступление не пойдут – побояться артиллерийской засады. Они ведь воют по всем правилам, авантюризма и наскока не любят, предпочитают действовать медленно, но верно.

Вскоре старший лейтенант получил ответ на свой вопрос – в небе снова появились «юнкерсы». «Значит, наша позиция обнаружена, - подумал Сенцов и громко приказал: - Всем в укрытие!» Но бойцы и без него уже все поняли и дружно попадали на дно неглубоких окопчиков.

С протяжным, воющим гулом «Ю-87» заскользили вниз, сбрасывая на батарею тяжелые «чушки». Самолеты низко выходили из пике, били точно, прицельно. Отчетливо были видны черно-белые кресты на крыльях и даже головы пилотов в черных, обтягивающих шлемах. Немцы бомбили методично, ничуть не опасаясь ответного зенитного огня. Да и отвечать, собственно, было нечем – не было у батареи прикрытия….

Красноармейцы вжались на дно мелких траншей. «Было бы время, - подумал Сенцов, - вырыли бы в полный профиль, как положено, а так… Как могилы себе приготовили…»

Вот тяжко ухнули бомбы, заходила ходуном земля, ударили по спинам комья мерзлой земли. Затем еще и еще… Загорелось здание Белорусского вокзала, обрушился фасад соседнего жилого дома. А самолеты ложились на новый круг и методично, по-немецки аккуратно и тщательно, обрабатывали привокзальную площадь - траншеи, ходы сообщений, орудийные позиции… Ядовито запахло толом и горелым металлом.

Наконец, отбомбившись, «лаптежники» улетели. Но в ушах еще долго стоял противный звон, а голова гудела, как будто по ней двинули здоровенным кулаком.

Не успели артиллеристы немного прийти в себя, посчитать живых и мертвых, как танки начали движение. Они шли все так же медленно, уверенно, не пытаясь уклониться от наведенных орудий. Широкие гусеницы давили свежий, выпавший за ночь снег, смешивая его с асфальтом, а почти квадратные башни хищно поводили хоботами орудий.

«Т-II и Т-III, - определил издалека Сенцов, - а эти, с короткими, как будто обрезанными стволами, Т-IV. Пушки у «четверок» мощные, 75-миллимитровые, фугасами всю нашу позицию разворотят…»

Низкий гул танковых моторов заполнил пространство перед батареей, и, казалось, ничего вокруг не существовало, кроме этого басовитого, сводящего с ума гула, к которому добавились еще противный металлический лязг и скрежет.

- К орудиям! – крикнул Сенцов, и первый кинулся на позицию.

Командир первого орудия, старший сержант Глухов, вопросительно посмотрел на него:

- Бронебойными?

- Бронебойными! – громко, чтобы все слышали, скомандовал Сенцов, - прицел двенадцать! Огонь!

Его орудие слегка подпрыгнуло, уши привычно заложило, и бойцы дружно навалились на станины. Гильза, звеня, полетела на мерзлую землю, а в казенник уже заталкивали новый снаряд.

Танки открыли ответный огонь. Вот передняя машина на секунду остановилась и выплюнула фонтанчик пламени. И тут же свистящий вой заставил всех упасть на землю. К счастью, немецкий наводчик промахнулся – взял выше цели, и снаряд ушел куда-то за батарею. Сзади громыхнуло, вздрогнула земля. Сенцов оглянулся – обрушился еще один дом…

Т-IV тяжело приседали на гусеницы и плевались фугасами, снаряды рвали бруствер, разбивая и без того некрепкую защиту батареи. А Т-II добавляли осколочными – их скорострельные пушки уничтожали всех, кто еще выжил после бомбежки.

Прямо за батареей, возле вокзала, горела полуторка с боеприпасами. Время от времени из нее вырывался сноп пламени и вылетал фонтан искр – это взрывался очередной снаряд. Боеголовки фейерверками отлетали от машины и, шипя, падали в снег, еще не истерзанный гусеницами. Возле машины, нелепо раскинув руки, лежал убитый шофер…

Танки, с ходу преодолев путепровод, вырвались на привокзальную площадь и, расходясь полукругом, начали охватывать батарею с двух сторон. Сенцов на секунду прильнул к резиновому наглазнику прицела, потом отошел и громко крикнул: «Прямой наводкой! Огонь!»

Первое орудие снова подпрыгнуло и сдало назад, на него тут же навалились бойцы, вталкивая обратно. «Беглым, огонь!» - скомандовал Сенцов.

Быстро замельтешили руки, подавая снаряды, задергался казенник, выплевывая на почерневший снег дымящиеся гильзы. Вот загорелась первая машина, вот густые, маслянисто-черные клубы дыма повалили из моторных отсеков еще двух, а у ближайшего к позициям танка побежали по броне струйки яркого пламени. Но немцы все шли и шли, казалось, не будет им конца. На смену подбитым танкам спешили новые, а грохот орудий и рев моторов сливались в один, смертельный вой.

Сенцов потерял счет времени, механически отдавая приказы и корректируя огонь. Он только слегка удивился, когда громада вражеской бронированной машины внезапно выросла перед ним. Сенцов четко увидел белые кресты на броне и жерло орудия. «Огонь!» - еще успел он крикнуть, прежде чем пулеметная очередь прошила грудь.

Старший лейтенант неловко опустился на землю, в угасающем сознании мелькнула мысль: «Как же мне боль…» Между тем широкая, квадратная машина накатилась на орудие, смяла его многотонной массой и, неуклюже перевалившись, поползла дальше, в сторону вокзала. Никто из расчета не уцелел. А следом за первым через раздавленные орудия полезли и остальные танки.

***

Передовые батальоны 2-й танковой дивизии генерал-лейтенанта Рудольфа Файеля, пробив последний рубеж обороны, развернувшись, пошли на Кремль.

Они двигались прямо посередине улицы Горького, отталкивая в сторону и безжалостно давя гусеницами брошенные легковушки и грузовики. На площади Маяковского бронированные машины чуть-чуть задержались – снова пришлось преодолевать небольшую преграду в виде баррикады, сложенной из мешков с песком. За ней укрылись несколько ополченцев, вооруженных винтовками и одним пулеметом. Одного точного выстрела оказалось достаточно, чтобы подавить всякое сопротивление.

Танки проскочили красное здание Моссовета с распахнутыми настежь окнами и широкими дверями. По асфальту летели, подхватываемые ветром, обрывки бумаги и какие-то документы. Улицы были пусты, казалось, весь город вымер…

Дальше был Кремль – его суровые, темные башни четкими силуэтами выделялись на фоне серого неба.

Командир танкового батальона майор Ганс Шнейдер приказал механику-водителю двигаться прямо на Красную площадь – ему не терпелось первому прорваться к Кремлю. Его Т-IV слегка заскользил, съезжая под уклон с улицы Горького, затем миновал мрачную громаду гостиницы «Москва» с заклеенными крест-накрест окнами и стал медленно подниматься по проезду у кремлевской стены.

Брусчатка от мороза заледенела, и танк пробирался тяжело, пробуксовывая на скользких камнях. Это и спасло экипаж: когда машина наконец-то вскарабкалась наверх, грянул мощный взрыв. Это взлетел на воздух Мавзолей Ленина. Тяжелые гранитные осколки застучали по броне. Если бы машина оказалась немного ближе – точно накрыло бы взрывной волной, а так только двинуло каменными кусками по металлу и слегка отбросило назад, к Историческому музею.

Когда звук падающих осколков прекратился, Ганс Шнейдер приоткрыл люк и осторожно выглянул наружу. Мавзолей превратился в груду руин, из которых поднимался густой, темный дым. Однако остальные здания на площади, в том числе кремлевские башни и здание Сената, кажется, не пострадали. Была цела и знаменитая церковь на другом конце Красной площади. «Храм святого Василия», - вспомнил Шнейдер ее название.

Слева от майора тянулось длинное, серое трехэтажное здание – видимо, административное, справа была кирпичная кремлевская стена, а впереди - знаменитая Красная площадь, заваленная кусками камней. «Ну, что же, я и в самом сердце большевистской столицы, - подумал Шнейдер и приказал радисту: - Свяжись с командиром полка, надо доложить обстановку…»

Большая стая черных ворон, потревоженная взрывом, с громким карканьем кружилась над рубиновыми звездами, все еще украшавшими островерхие кремлевские башни. С низкого, серого неба начал сыпаться мелкий, колючий снег…

16 ноября 1941 года

Поклонная гора

Автомобиль генерала-фельдмаршала Федора фон Бока с трудом пробирался по разбитому Можайскому шоссе. Приходилось постоянно объезжать остовы сожженных грузовиков, телеги с каким-то брошенным военным имуществом, покореженные орудия... Кое-где возле машин и повозок валялись еще не убранные тела красноармейцев. Фельдмаршал поморщился - у войны некрасивое лицо. Хотя за столько лет, казалось, пора бы и привыкнуть...

Но одно дело - воевать в чистенькой, аккуратной Европе, где даже убитые имеют приличный, цивилизованный вид, и совсем другое - в дикой России, где на каждом шагу - смерть во всей своей ужасающей красе. Слава Богу, что все это скоро должно закончиться! Месяц, от силы два - и можно праздновать окончательную победу над большевиками. Говорят, что сам Гитлер прибудет в поверженную Москву, чтобы лично принять торжественный парад германских войск на Красной площади…

По обочине шоссе сплошным потоком шла бронированная техника – это втягивалась в Москву 3-я танковая группа генерал-полковника Георга Райнхардта. Машины пробирались медленно - разбитое шоссе не позволяло развить скорость, к тому же приходилось быть внимательным: то тут, то там периодически вспыхивали перестрелки. Это оставленные для прикрытия отряды красноармейцев отчаянно пытались задержать наступающие германские войска. Большого урона такие стычки не наносили, но все же несколько тормозили продвижение частей.

Фельдмаршал посмотрел направо и увидел, что машина проезжает мимо какого-то большого, пологого холма.

- Что это? - обратился он к своему адъютанту, майору Фридриху Аушбицу.

Тот быстро сверился с картой.

- Поклонная гора. С нее, по преданиям, в 1812 году Наполеон смотрел на покоренную Москву.

- Да? - заинтересовался фон Бок. – Давайте-ка на минуту остановимся и посмотрим, не хочется проезжать мимо этого исторического места.

Адъютант отдал приказ шоферу, и автомобиль пополз на холм. С первого раза въехать не получилось – машина застряла на занесенной снегом дороге. «Хуже всего у русских - это дороги, - раздраженно подумал фон Бок, - по сравнению с ними даже польские шляхи выглядят как европейские шоссе». Пришлось привлечь солдат из взвода охраны, которые вкатили машину на холм. Но дальше ехать все равно не получилось - дорогу перегородили глубокие траншеи и какие-то полусгоревшие развалины. Фон Бок вылез из автомобиля и поднялся пешком на вершину холма.

Отсюда открывался отличный вид, вся Москва была как на ладони. Всего в нескольких километрах виднелись купола кремлевских соборов, казалось, протяни руку - и дотронешься. Чудесный пейзаж не портил даже черный дым пожаров, поднимавшийся над городом.

- Потрясающая картина, - восторженно произнес Аушбиц. – Москва - самый красивый город из всех, что я видел.

- Даже лучше Парижа? - удивился фон Бок.

- Конечно! Париж при всей своей красоте - типичный европейский город, в меру прилизанный и аккуратный, здесь же - настоящая азиатская дикость! Смотрите, какие яркие краски!

Адъютант показал рукой вправо, где за рекой виднелся какой-то монастырь. Разноцветные купола храмов сияли на ярком солнце, а белые стены отлично гармонировали с ослепительным снегом, сплошной пеленой покрывавшим поля.

- Да вы, я вижу, романтик, - усмехнулся командующий.

- Ничуть, - немного смутился Аушбиц, - просто я увлекаюсь историей наполеоновских войн и всю жизнь мечтал побывать в тех местах, где бывал великий император. И вот я наконец-то в Москве!

- Ну, положим, до самого города еще мы еще не добрались, - по-военному прикинул фон Бок, - пока еще на его окраине. Однако через полчаса надеюсь быть уже в центре. Если ничто, конечно, нас не задержит. Хочу прогуляться по знаменитой Красной площади, постоять на Мавзолее...

- Не получится, - вздохнул Аушбиц, - большевики взорвали его. А тело своего вождя, Ленина, вывезли. Говорят, прячут где-то за Уралом, в тайном хранилище, а может быть, и в самой Сибири. В принципе, можно организовать экспедицию на поиски - после того, конечно, как мы прогоним большевиков еще дальше…

- Бог с ним, - махнул рукой фон Бок, - мумия меня не интересует. У меня сейчас имеются более существенные задачи, чем поиск тела большевистского вождя. В частности, надо позаботиться о том, чтобы русские не сожгли окончательно свой город. Не хочу повторения того, что случилось при Наполеоне...

Федор фон Бок тоже неплохо знал историю, хотя и не особенно любил ее. Он считал, что для военного полезно изучать лишь то, что касается состояния армий и непосредственно боевых действий, а прочие премудрости, вроде правления царей, общей политики и социологии, должны интересовать лишь гражданских лиц, коих фельдмаршал, к слову, искренне презирал.

- Кстати, меня удивляет схожесть русской кампании 1812 года и нашей, нынешней, - продолжил свои исторические рассуждения Аушбиц. - Мы, как и французы, легко разбили противника на дальних подступах к Москве, уничтожили большую часть его армий. Затем, правда, не без труда, овладели и самой столицей...

- Главное, чтобы нам не пришлось, как императору, бежать из Москвы, - назидательно произнес фон Бок. - Я хорошо помню, чем кончился тот русский поход...

Командующий еще несколько минут разглядывал город в бинокль. Да, его мечта, похоже, сбылась: он - покоритель Москвы, первый из командующих, кто вступит в столицу большевиков. Одного этого было достаточно, чтобы его имя навсегда осталось на скрижалях истории. А его слава как полководца теперь, пожалуй, сравнима со славой самого Наполеона. Генерал-фельдмаршал улыбнулся приятным мыслям и произнес:

- Ну, что же, мы увидели достаточно, пора и вступить в Москву.

С этими словами он направился к машине.

Когда фельдмаршал проходил мимо развалин, оттуда выскочил какой-то человек в грязной военной шинели. Вид его был страшен - худой, бледный, с растрепанными волосами и горящими, безумными глазами. Он прокричал что-то по-русски, выхватил из кармана пистолет и открыл стрельбу по командующему. В последний момент Аушбиц закрыл фельдмаршала своим телом. Охрана тут же повалила стрелявшего и скрутила.

Фон Бок не пострадал - все пули достались верному адъютанту. Аушбиц упал на снег, из его бока начала вытекать струйка горячей крови. Через минуту майор скончался.

Фельдмаршал с горечью посмотрел на Аушбица. Тот нравился ему - всегда аккуратный, подтянутый, пунктуальный и исполнительный. Такой, каким и должен быть настоящий германский офицер. И вот теперь он мертв... Аушбиц вместе с ним прошел всю польскую и французскую кампании, не получил ни одной царапины, и вот надо же - такая нелепая и глупая смерть всего в двух шагах от победы!

Фон Бок перевел взгляд на стрелявшего. Тот был молод, намного моложе Аушбица, пожалуй, лет двадцать, не больше... Судя по петлицам на форме - из политсостава. Понятно – один из комиссаров, упертый фанатик. Такие в плен не сдаются и сражаются до конца. Уговаривать их прекратить сопротивление - бессмысленно, а пытаться переубедить - пустая трата времени и сил. Для будущей Германии они бесполезны.

- Расстрелять, - коротко бросил фельдмаршал.

Когда фон Бок садился в машину, то услышал короткие, лающие звуки автоматной очереди. Фельдмаршал нахмурился: нехороший это знак – потерять своего адъютанта при вступлении в захваченный город! Аукнется нам еще эта кампания, подумал он, ох, аукнется… Но тут же отогнал от себя нехорошие мысли - впереди его ждала победа!

…Фон Бок на секунду прикрыл глаза и поплотнее закутался в шинель - что-то сегодня особенно холодно. Шофер молча ждал, место Аушбица в машине занял гауптман Генрих Кон.

- Вперед, в Москву! – наконец бросил фон Бок.

Автомобиль медленно сполз с холма и покатился в сторону центра.

***

От Советского Информбюро

…16 ноября 1941 года после упорных, продолжительных боев части Красной Армии оставили Москву. В течение дня войска Западного фронта, отходящие на новые позиции, вели напряженные арьергардные бои, нанося противнику большой урон. За неделю немцы потеряли более 130 тысяч человек убитыми и ранеными, в том числе 1185 офицеров, уничтожено свыше 120 танков и бронемашин, около 380 артиллерийских орудий и минометов, большое количество стрелкового оружия, пулеметов и боеприпасов.

Наша авиация непрерывно наносила удары по мотомехчастям противника и его аэродромам. В тылу немецких войск развернулись успешные действия партизан...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕСТЬ СТАЛИНА

Глава первая

Куйбышев

15 января 1942 года

Ставка Верховного Главнокомандующего

Сталин стоял у окна кабинета, за стеклом медленно кружились и падали редкие снежинки. «Какая долгая зима, – думал он, - какой бесконечный год…» В своих мыслях он был еще в старом, 1941-м году, так замечательно начинавшимся и так трагически завершившимся.

В дверь тихо постучали, и на пороге возник неприметный человек в военном френче - личный секретарь и помощник Поскребышев.

- Что тебе? - спросил Сталин, неохотно отрываясь от созерцания заоконного пейзажа.

- Товарищ Сталин, к вам полковник госбезопасности Барановский.

- Зови.

Через секунду вошел среднего роста, крепко сбитый мужчина с большими залысинами на крупной, круглой голове. В руках он держал папку.

- Разрешите, товарищ Сталин?

Вождь оторвался от окна, не спеша прошелся по кабинету, мягко ступая сапогами по ковру. Взял в руку трубку, но раскуривать ее не стал. Желтыми, кошачьими глазами посмотрел на полковника. Тот втянул голову в плечи и еще больше подобрался.

- Докладывайте.

- По данным агентурной разведки, - торопливо, чуть сбиваясь, начал Барановский, - парад состоится 23 февраля.

- В День Красной Армии?

- Так точно.

- Сведения верны?

- Получены из нескольких источников, все информаторы указывают на эту дату.

Сталин постоял у стола, ухмыльнулся в усы, оценивая иронию ситуации – устроить фашистский парад в Москве в День Красной Армии!

- Сколько времени осталось, чтобы подготовить наш ответ немцам?

- Две недели на обучение группы, неделя-две на засылку и внедрение.

- Можно сказать, времени у вас совсем не осталось, - сказал Сталин, - подчеркивая «у вас». – Я правильно понимаю, товарищ Барановский? Какие соображения будут по кандидатурам?

- Рассматриваем три тройки, девять человек. Все проверенные, надежные товарищи, прошедшие специальную диверсионную подготовку, не первый год в органах. Вот, разрешите доложить, – Барановский вынул из папки листок бумаги. - Первая группа: руководитель – Яков Кондратьевич Швыдко, майор госбезопасности, 35 лет, из них в органах - пятнадцать. Уроженец села Лазоревское Харьковской области, из семьи батраков, закончил…

- Ты мне биографии не рассказывай, сам, если надо, прочту, - грубо перебил полковника Сталин. – Кого ты лично рекомендуешь?

- Все готовы выполнить высокое задание Родины, и, если надо, отдать свои жизни ради успешного выполнения операции, - ушел от прямого ответа Барановский.

Он хорошо знал привычку вождя: спросит, как бы невзначай, а сам всматривается, вслушивается, анализирует. Нет уж, лучше пусть сам выбирает, решил Барановский. Тем более что решение, скорее всего, уже было принято.

- Хорошо, поступим таким образом, - кивнул Сталин. - Задействуйте все три группы, через неделю доложите об их готовности. Засылайте дней через десять, больше времени у вас нет. Справитесь?

- Москва закрыта немцами со всех сторон, - осторожно начал Барановский, - внутри зверствует гестапо, хватает и обыскивает всех подряд. Гитлеровцы очень боятся наших действий, понимают, что мы их в покое не оставим. Обстановка в городе чрезвычайно сложная, но мы справимся, товарищ Сталин!

- Правильно, что гитлеровцы боятся, - кивнул Сталин, - мы им еще покажем. Запомнят они эту зиму…

Сталин задумчиво посмотрел на большую карту, висящую на стене в кабинете. На ней красные флажки с трех сторон обступали Москву, занятую гитлеровцами. Линия фронта причудливо изгибалась, образуя большой выступ в восточном направлении.

- Ну, ладно, выполняйте, - вождь кивнул полковнику.

- Разрешите идти? – с явным облегчением спросил Барановский.

Сталин махнул рукой, отпуская полковника, потом снова подошел к окну. Сгущались ранние январские сумерки, фиолетовый свет лежал на засыпанных снегом пустынных улицах города. Здания занесло почти до окон первого этажа...

Пять часов, а уже темно, думал Сталин. Какая суровая, снежная зима, как все замело. А как там, в Москве? Без света, воды, тепла? Говорят, что немцы так и не наладили транспорт, все ходят пешком. Метро тоже не запустили – до сих пор не могут заменить взорванные нами подстанции.

Сталин вздохнул и стал медленно набивать трубку. Долго уминал большим пальцем табак, затем поднес к чашечке зажженную спичку, сделал несколько неторопливых затяжек. Трубка исправно задымила.

Может, и не стоило отдавать Москву? Убедили ведь, лизоблюды проклятые, шаркуны паркетные - гениальный план Кутузова, ловушка для Гитлера... Мол, попался же в свое время Наполеон – зима, партизанское движение, брошенный город… А ведь какой был гениальный полководец, какой баловень судьбы! Так заманим и Гитлера, а потом ударим разом и прикончим и его, и все его армии…

Нет, не стоит врать, оборвал себя вождь, я сам дал себя убедить. Хотя, с другой стороны, что еще оставалось делать? После того как немецкие танки вышли на Волоколамское шоссе, сколько бы мы еще продержались? Пять дней, неделю? Сколько еще дивизий положили бы? Ведь даже Генштаб не гарантировал, что удастся остановить прорыв…

Как там, в песне? «Мы не дрогнем в бою за Отчизну свою, нам столица, как мать дорога…» Да, не дрогнули – просто полегли на дальних и ближних подступах к Москве, все до единого. «Нерушимой стеной, в обороне стальной, разгромим, уничтожим врага…» Разгромили, уничтожили – передовые немецкие части, и так изрядно измотанные многомесячными боями. А про возможность второго удара даже не подумали. Поэтому и пришлось потом срочно эвакуироваться. Что не смогли вывезти, взорвали - электростанции, заводы, метро, Мавзолей. Хорошо, что хоть тело Ленина вовремя отправили за Урал…

Сталин еще раз подошел к карте, посмотрел на линию фронта, утыканную красными и синими флажками. Коснулся чубуком трубки того места, где была Москва, и снова задумался.

Сейчас бы на Ближнюю дачу, к камину, чтобы уютно потрескивали дрова, размеренно тикали часы, а вокруг тишина. Господи, какая же там, в Кунцево, замечательная тишина! Слышно, как осторожно ходит за дверью охрана да прислуга быстрыми шажками проскакивает по своим делам. Никто не беспокоит, не мешает… Тихо, уютно, по-домашнему. Слава богу, что дачу тоже успели взорвать, чтобы немцам ничего не досталось. Но ничего, потом восстановим - после нашей победы. И чтобы непременно было все, как раньше. Нет, даже лучше!

Сталин покивал в такт своим невеселым мыслям. Что же, решение принято, приказы отданы, осталось только дождаться результатов. А в том, что они будут, вождь нисколько не сомневался. Он всегда умел добиваться своего, даже если требовалось совершить невозможное. Так будет и на этот раз.

Куйбышевская область

15 января 1942 года

Разведшкола «Сосновка»

- Отставить! Ну кто так бьет! Миронов, ты что, жалеешь его? – инструктор по рукопашному бою капитан Звягинцев от возмущения даже потерял обычное хладнокровие. - Противника надо не жалеть, а вырубать. Понял? Вырубать! Уж он-то тебя точно не пожалеет.

- Виноват, товарищ капитан, - лейтенант Алексей Миронов вновь принял боевую стойку. – Разрешите повторить?

- Давай. И помни: резче наклон, сильнее удар. Ты должен попасть с первого раза, второй попытки уже не будет.

Алексей чуть присел, прижал, как учили, локти к телу, правую руку выставил немного вперед, левую сжал в кулак. Противник – в данном случае товарищ по разведшколе, младший лейтенант Ивченко, – приготовился к контрприему.

…Так, теперь главное – не спешить, думал Алексей, сделать все, как учили. Правую ногу – вперед, чуть повернуться на носке, туловище резко наклонить, ударить согнутой ногой, метя носком в голову. И кулаком – по корпусу, пока не успел уклониться. Раз, два, три… Удар!

Ивченко резко выбросил руки вверх, блокируя ногу Миронова, но от быстрого и точного удара в грудь прикрыться не успел. Отлетел назад, перекатился через голову и вскочил, потирая ушибленное место.

- Вот, уже лучше, - одобрил Звягинцев, - продолжайте, товарищи, отрабатывайте удар.

В дверях класса (разведшкола располагалась в двухэтажной сельской школе, откуда наскоро убрали парты) возник дневальный. Подбежал к капитану, быстро зашептал что-то на ухо. Звягинцев бросил удивленный взгляд на Миронова и кивком подозвал его к себе.

- Алексей, давай наверх, в кабинет к начальству, тебя ждут.

- Разрешите переодеться?

- Некогда, сказали прибыть немедленно.

Миронов быстро натянул сапоги (тренировались босиком, чтобы ненароком не зашибить товарища) выскочил вслед за дневальным из класса, взбежал по короткой лестнице на второй этаж. Раньше это был кабинет директора, теперь в нем располагался начальник разведшколы подполковник Батьков. Между собой курсанты называли его Батей. Подполковник не обижался и даже, казалось, гордился своим прозвищем.

Алексей пригладил пятерней всклокоченные волосы, одернул гимнастерку, застегнул воротник и постучал в дверь.

- Разрешите войти?

- Входи, лейтенант.

Батьков сидел за директорским столом, прямо под большим портретом Сталина. Сбоку, на стуле, пристроился незнакомый майор госбезопасности - средних лет, худощавый, с внимательными, серыми глазами. Его полушубок и шапка висели у двери. Значит, разговор будет долгим, решил Миронов.

Батьков и майор посмотрели на вытянувшегося в струнку лейтенанта. Тот козырнул и доложил: «Товарищ подполковник, лейтенант Миронов по вашему приказанию прибыл!»

- Вот он, наш отличник боевой и политической, - пробасил Батьков, представляя Алексея.

- Майор Шмаков, - сказал незнакомец, приподнимаясь и потягивая руку.

Миронов крепко пожал ладонь и вопросительно уставился на Батю. Тот скосил глаза на майора – мол, сам все расскажет.

- У нас с вами, лейтенант, разговор будет, - начал Шмаков и обернулся к Бате. - Хотелось бы провести беседу с глазу на глаз.

- Конечно, конечно, - непривычно засуетился Батьков, выбираясь из-за стола, - располагайтесь. Распорядиться, чтобы принесли чаю?

- Чай - это хорошо, беседа, возможно, будет долгой, - улыбнулся Шмаков, демонстрируя два ряда белых зубов.

Батьков вышел из кабинета. Майор несколько мгновений рассматривал все еще стоящего у двери Миронова, затем пригласил занять стул напротив. Алексей сел, стараясь сохранять невозмутимость и серьезность.

- Я ознакомился с вашим личным делом, лейтенант, и хотел бы задать несколько утоняющих вопросов. Не возражаете?

- Никак нет, товарищ майор, спрашивайте.

В дверь постучали, на пороге появился все тот же дневальный. В руках он держал небольшой поднос, на котором стояли два стакана в стальных подстаканниках и блюдечко с сушками. Майор поблагодарил, дождался, пока дневальный поставит чай на стол и удалится, после чего взял ложечку, положил в стакан кусочек сахара, размешал, но пить не стал, снова внимательно посмотрел на Миронова. Алексей к своему чаю даже не притронулся.

- В вашем деле сказано, что вы в совершенстве владеете немецким языком. Откуда такая подготовка?

- Учительница в школе была натуральная немка, Эльза Карловна Шульц, - начал Миронов, - еще до революции гувернанткой служила. Нас, балбесов, учила на совесть, заставляла Гете и Гейне наизусть зубрить. Строгая была, чуть что - линейкой по голове, двойки ставила нещадно. Многие ребята на нее обижались, считали чуть ли не врагом народа. А я к языкам способный оказался, хотел даже после учебы поступать на филологический факультет МГУ, но по комсомольской путевке был направлен в школу военных переводчиков. А тут как раз война… Служил при штабе 195-й стрелковой дивизии, а после ее расформирования получил назначение сюда, в разведшколу.

- А как сейчас ваш немецкий?

- Думаю, хорошо - на фронте напрактиковался, переводил на допросах военнопленных…

Майор удовлетворенно кивнул и неожиданно спросил:

- Москву хорошо знаете?

- Конечно, - слегка пожал плечами Алексей, - я же москвич. Большей частью, разумеется, свой район – Пречистенку, Волхонку, Арбат… Но мы с ребятами ездили и по всему городу – и в Сокольники, и в Петровский парк на футбол. Так что не заблужусь.

- В городе у тебя кто остался? – майор решил перейти на «ты».

- Никого. Мама и сестренка в эвакуации, а отец еще в июле не фронт ушел.

- Пишет?

- Получили сначала два письма, а потом ни строчки, вот уже полгода. Может, вы что-нибудь про него знаете? Он в госпитале, да? - в глазах Алексея вспыхнул огонек надежды.

- Нет, о твоем отце нам ничего неизвестно, а вот о твоей учительнице, Эльзе Карловне, есть сведения. Сейчас она служит у немцев - секретарем в штабе генерала Зеермана. Должность хоть и небольшая, но очень для нас важная. Понимаешь, о чем я? Ты с ней ведь в хороших отношениях был, так?

- Ну, вообще-то считался даже любимчиком, - покраснел Алексей.

Из-за хорошего отношения учительницы ему приходилось нередко терпеть насмешки одноклассников, но Алексей благоразумно умолчал об этом.

- Вот и отлично. Собирайся, Миронов, поедешь со мной. Надо нанести визит твоей знакомой, восстановить прежние связи. А нам она поможет в одном очень важном деле.

«Сосновка» - Куйбышев

Черная «эмка» быстро мчалась по снежной дороге. Шмаков и Миронов сидели позади, за рулем был молоденький сержант госбезопасности, приехавший вместе с майором. За окном проносились заснеженные поля и редкие домишки, по самые крыши утонувшие в сугробах. Блеклое зимнее солнце низко висело над горизонтом.

Майор разговор не начинал, задумчиво смотрел в окно, Алексей тоже молчал. В машине было холодно, даже военный полушубок согревал слабо. Наконец Шмаков оторвался от созерцания зимней пасторали и спросил:

- У тебя сколько прыжков с парашютом, лейтенант?

- Три. Два дневных, один ночной.

- Маловато, конечно, ну да ладно, еще будет время потренироваться. Рацией хорошо владеешь?

- Обучался в разведшколе, работать могу, только не очень быстро, - честно признался Миронов.

Майор снова замолчал. Алексей поерзал на сиденье, затем решил задать мучавший его вопрос:

- Товарищ майор, разрешите спросить?

- Зови меня Николаем, - сказал Шмаков. - Нам с тобой, Алексей, еще долго вместе работать, так что давай без лишних формальностей.

- Есть без формальностей. Но все же можно на «вы», а то непривычно как-то…

Майор кивнул.

- Меня ведь собираются забросить в Москву? – продолжил Миронов. - Для этого вы и про учительницу, и про город спрашивали? Я понимаю, что еще рано вдаваться в подробности, но хотя бы в общих чертах…

- Ты прав, рано, но в общих чертах скажу. Ты слышал про парад?

- Тот, что фашисты собираются на Красной площади устроить? Как свой парад победы?

- Да, тот самый. И наша с тобой задача, Алеша, этот парад сорвать или хотя бы основательно испортить. Вот с этой целью нас и забрасывают в столицу.

- Устроить диверсию на Красной площади?

- Не просто диверсию, а, если удастся, убить самого фюрера, причем прямо во время парада. Такая у нас будет главная цель.

Миронов потрясенно замолчал, Шмаков истолковал это по-своему:

- Да ты никак заробел, лейтенант? – спросил он чуть насмешливо и посмотрел сбоку на Алексея.

- Никак нет, - в том ему ответил Миронов, - просто задумался. Что задача будет не из легких, это понятно, но ведь его, Гитлера, будут охранять по самому высшему разряду, так? Как же мы к нему подберемся?

- Тут ты на сто процентов прав, Алексей, придется нам с тобой непросто. Но наметки имеются, даже некий план есть, главное теперь - не сдрейфить и все сделать, как надо. Сможешь оправдать высокое доверие Родины, лейтенант?

- Смогу, - твердо ответил Алексей.

Потом подумал и решил уточнить:

– А почему выбрали именно меня? Я в том смысле, что у нас в разведшколе есть ребята и поопытнее, и даже такие, которые с парашютом больше десяти раз прыгали и рацией отлично владеют...

- Во-первых, - серьезно ответил Шмаков, - ты москвич, значит, в городе не заблудишься, не потеряешься, найдешь, где укрыться, пересидеть, выждать. Я не зря тебя расспрашивал про знание местности, передвигаться по городу придется скрытно, по большей части проходными дворами да переулками, от патрулей уходить и от облав прятаться. Здесь чужой не подойдет, нужен свой, коренной, московский. Говор у тебя опять же правильный, столичный, внешность интеллигентская. Если понадобится, сможешь сойти за студента. Это очень важно. Во-вторых, твое знание немецкого. Я беседовал с инструктором по языку, он хорошо о тебе отзывался. Говорит, у тебя настоящий хохдойче, а нам как раз требуется, чтобы ты чисто вписался в легенду. Какая она будет, узнаешь позже. И, в-третьих, самое главное - твое знакомство с Эльзой Шульц. Она, как ты догадываешься, не случайно оказалась в штабе Зеермана. О том, что это мы ее попросили пойти на службу к немцам, известно немногим, а теперь вот и тебе. Шульц охотно взяли: биография, что надо - чистокровная арийка, из прусской семьи. Прекрасно знает русский, к тому же сама выразила готовность служить рейху. Так что скоро встретишься со своей любимой Эльзой Карловной.

- Но ведь за ней наверняка присматривают, все-таки работает на ответственной должности…

- Следят, конечно же, - согласился Шмаков, - но Эльза Карловна - женщина умная, аккуратная, исполнительная, для немцев – просто клад. А что касается работы в штабе, то тут все просто - мы ей немного помогли. В июле 1941 года мы арестовали Шульц как немецкую шпионку и посадили в Бутырку, а перед самым отступлением из Москвы ей и ее сокамернице устроили «случайный» побег. Сидела же она, к твоему сведению, с настоящим абверовским агентом – некой Ниной Сигизмудовной Петерсен. Та еще дамочка! Была заброшена к нам в тридцать девятом, почти два года служила машинисткой в Наркомтяжпроме, пока мы не арестовали. Теперь – ответственный сотрудник абвера, гауптман, и в штабе у Зеермана - большая шишка. Но свою соседку по тюрьме, Эльзу Шульц, не забыла, пристроила на хорошее место – документы переводить, бумаги для начальства готовить. Работа хоть и рутинная, зато дает доступ к важной информации. От Эльзы Карловны сведения о том, что в штабе делается, прямиком поступают к подпольщикам. И, наконец, самое главное: Шульц может достать настоящие немецкие пропуска, разрешающие передвижение Москве даже в ночное время. Для нас это очень удобно – ездить по городу придется много, надо запастись хорошими документами, чтобы патрули не останавливали. Твоя задача в общих чертах такова: в составе диверсионной группы проникнуть в Москву, добраться до квартиры Эльзы Карловны и установить с ней связь. Подробности операции и свою легенду узнаешь позже, когда прибудем в Куйбышев, на оперативную базу. А пока спи, ехать нам еще часа три. Отдыхай, потом не до этого будет, я тебе гарантирую.

С этими словами майор отвернулся, уткнулся носом в ворот теплого полушубка и задремал. Алексей долго смотрел в окно и думал о словах Шмакова - о предстоящей операции, о Москве, об Эльзе Карловне… Но через полчаса согрелся, устроился поудобнее на мягком кожаном сиденье и даже не заметил, как уснул.

Куйбышев

30 января 1942 года

Центр разведывательно-диверсионной подготовки

Генерального штаба РККА

- Так, давайте повторим еще раз, - полковник Барановский потер пальцами усталые, воспаленные глаза. - Каковы ваши действия после приземления?

- После того, как группа окажется в заданном районе, я должен закопать парашют и комбинезон, - скороговоркой, по-ученически начал отвечать Миронов, - и, подавая сигнал фонариком, найти товарищей. У меня фонарик с синим светом, у командира группы, майора Шмакова, с белым, у радиста, младшего лейтенанта Ларина, с желтым. Затем мы ориентируемся на местности. Выбросят нас в районе Петровской лесной академии, это на севере Москвы, квадрат 15-85. После ориентировки скрытно выдвигаемся на юго-восток, примерно три километра, до железной дороги, идем вдоль нее до платформы «Гражданская». Если нарываемся на немецкий патруль - уходим обратно в лесопарк, чтобы оторваться. Если не удалось, разделяемся и прорываемся поодиночке, сбор в течение трех суток на конспиративной квартире. Когда дойдем до «Гражданской», направляемся к домику обходчика и устанавливаем контакт с Павлом Сергеевичем Поповым. Пароль: «Хозяин, не подскажешь, как на Коптево выйти?» Отзыв: «К Коптево здесь не пройти, лучше по шоссе, но там патрули, как бы вас не забрали». Утром Попов на дрезине доставит нас в Москву, в район платформы «Каланчевская». После чего группа разделяется: майор Шмаков и младший лейтенант Ларин под видом железнодорожных рабочих идут на Каланчевскую улицу, дом номер четыре, к нашему агенту, дворнику Рамилю Мухаметдинову. У него они и остаются на ближайшие дни. Я же иду на другой конспиративный адрес - улица Большая Молчановка, дом 13,квартира 19, хозяйка - Раиса Сергеевна Подушко. Передаю ей привет от сестры Ларисы, которая уехала с детьми Ваней и Сашей в Самару.

- Опишите Раису Подушко.

- Среднего роста, худощавая, волосы темно-рыжие, сильно завитые, глаза зеленые, губы сжатые, ниточкой, на подбородке маленькая ямочка. Говорит с легким южнорусским акцентом. Не замужем, ребенок, мальчик семи лет, Коля. Если Подушко на месте не окажется, жду в подъезде до вечера, потом возвращаюсь на Каланчевку к Шмакову и Ларину. На следующее утро или, по обстоятельствам, через день повторяю попытку.

- Так, продолжайте.

- У Подушко оборудован тайник, где находится немецкая военная форма, оружие и документы на имя лейтенанта Отто фон Берга, который после ранения и госпиталя получил направление в 176-й полк 55-й пехотной дивизии, расквартированной в Люберцах. Именно под видом лейтенанта я и должен появиться на квартире Эльзы Карловны Шульц.

- Адрес помните?

- Конечно, Чистый переулок, дом один, вход со двора, третий этаж, квартира семь. Я школьником был у нее несколько раз, навещал с одноклассниками, когда она болела. Эльза Карловна должна передать мне пропуска по городу для нашей группы и свести с товарищем Петровым из подполья. У него я получу информацию по операции «Возмездие» и передам Шмакову. Дальше действуем по приказу из Центра. Пока ждем распоряжений, я под видом немецкого лейтенанта живу на квартире у Подушко.

- Правильно, - удовлетворенно кивнул Барановский, - главное для вас, Миронов, установить контакт с Эльзой Шульц и товарищем Петровым. Информация, которую вы получите от них, крайне важна для операции, и в зависимости от нее вы разработаете план покушения на Гитлера. А теперь пройдем еще раз легенду, по которой вы проникните в Москву.

- Я - Андрей Петрович Комаровский, 1924 года рождения, русский. Отец – профессор, преподавал в педагогическом институте, мать домохозяйка. В комсомол не вступил - подвело происхождение: отец - из поповской семьи, к тому же беспартийный. В июне 1941 года закончил десятилетку, хотел поступать в университет, но началась война. В армию не взяли - хроническая язва желудка. В августе был мобилизован на оборонительные работы, направлен под Солнечногорск. В середине сентября попал под немецкую бомбежку, испугался, бежал. Думал, если поймают, сразу расстреляют, как дезертира, поэтому решил спрятаться, переждать неделю-другую. Пешком добрался до отцовской дачи в Перхушково, которую мы купили перед самой войной, там и отсиживался до конца октября. Питался ворованной колхозной картошкой и тем, что еще осталось на соседних огородах. Когда немцы заняли Солнечногорск, сам пришел к ним и предложил свои услуги. Служил в местной комендатуре, в основном печатал распоряжения командования и переводил приказы для населения. Получил аусвайс номер 7654. Тогда же от знакомых узнал, что отец и мать уехали в эвакуацию. Когда немцы взяли Москву, решил вернуться в город, чтобы устроиться на хорошее место. Жить-то хочется…

- Ладно, Миронов, вижу, что вы готовы. Что же, вылет, как вы знаете, сегодня вечером, сбор в двадцать два ноль-ноль на аэродроме. Идите на склад, получайте вещи и продукты. За документами и последними инструкциями зайдете ко мне вместе со Шмаковым и Лариным.

Алексей поднялся, козырнул и вышел из кабинета. В предбаннике симпатичная Ниночка что-то лихо стучала на машинке. Миронов посмотрел на ее аккуратную голову и вспомнил свою одноклассницу, Веру Ярину. Та тоже стриглась коротко, под мальчишку…

По Вере вздыхал весь его десятый «а» и половина десятого «б», но она, казалось, никого не замечала. У девушки были четкие, ясные планы на будущее - после школы сразу поступить на летные курсы, благо парашютная подготовка уже имелась, а потом отправиться покорять «пространство и простор». Верочка мечтала стать первой советской женщиной, совершившей прыжок с парашютом на Северный плюс, или, в крайнем случае, поставить мировой рекорд по длительности затяжного прыжка. Ее идеалом была знаменитая летчица Гризодубова, а мальчишки из класса, в том числе Алексей, в ее жизненные планы никак не вписывались.

Миронов вздохнул, взял свой полушубок, висевший у двери, и вышел на крыльцо. Там он посмотрел на чистое, синее небо и набрал полную грудь свежего, морозного воздуха. Хорошо все-таки оказаться на свободе после трех часов сиденья в душной комнате у Барановского и бесконечного повторения легенды! Миронов еще раз глубоко вздохнул и направился на склад – длинное одноэтажное зданию у столовой.

Там его уже ждал Валька Ларин - высокий, белобрысый парень с открытой, обаятельной улыбкой.

- Ну что, Леха, долго тебя полковник мурыжил?

- Да так, - отмахнулся Миронов, - как обычно.

- Ничего, сегодня вся эта тягомотина закончится, нас засылают.

Алексей кивнул - мол, знаю, и подумал: две недели усиленной подготовки наконец-то остались позади, а впереди - Москва и трудное, чрезвычайно опасное задание. Удастся ли выполнить его? Тряхнув головой, Миронов отогнал ненужные мысли. Какие сомнения? Конечно, удастся! Потом кивнул Вальке:

- Кончай курить, пошли вещи получать. Шмаков, наверное, уже заждался нас.

Ларин бросил недокуренную папиросу и взялся за ручку двери.

* * *

Заместителю председателя

Совета народных комиссаров

т. Л.П. Берия

от начальника Особого отдела

полковника П.Г. Барановского

Докладная записка

Для выполнения операции «Возмездие» нами были подготовлены три диверсионные группы.

Первая: командир - майор Я.К. Швыдко, подрывник - лейтенант И.Н. Морозов, радист - лейтенант Л.Д. Васильчиков. Место выброски - Лосиный остров.

Вторая: командир - майор Н.И. Шмаков, подрывник - А.П. Миронов, радист - младший лейтенант В.С. Ларин. Место выброски - Петровский лесопарк (район сельскохозяйственной академии).

Третья: командир – капитан Д.Т. Серегин, подрывник – Н.К. Островский, радист – лейтенант Л.Ю. Захаров. Место выброски – парк Кузьминки.

Все прошли дополнительный курс языковой подготовки, владеют навыками радиодела и подрывной работы. К выполнению задания партии, командования Красной Армии и лично товарища Сталина готовы. Начало операции – 31 января 1942 года.

Ч.1.Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ

Москва

31 января 1942 года

Петровский лесопарк

«Дуглас» натужно ревел моторами. За маленьким иллюминатором ничего не было видно - сплошная темнота. Шмаков, Миронов и Ларин расположились на низенькой скамеечке. Кроме них, в самолете никого не было, не считая летчиков, конечно.

Бортмеханик вышел в салон, посмотрел на Шмакова и показал открытую пятерню - до выброски пять минут. Николай толкнул в бок дремавшего Ларина. Тот быстро очнулся и кивнул - все в порядке. Третий, Алексей Миронов, был готов уже давно. Во время полета ему так и не удалось заснуть - не давали покоя мысли о предстоящей операции. Да и самолет изрядно трясло: сначала, как только вылетели, попали в грозовой фронт, а потом, уже под самой Москвой, нарвались на немецкий зенитный огонь. Еле оторвались, пришлось забираться на максимальную высоту. Зато теперь, прячась за облаками, можно было не опасаться зениток. Немецкие истребители тоже не беспокоили - их отвлекал налет советских бомбардировщиков, утюживших в это время дальние подступы к столице.

«Дуглас» пошел на снижение - вышел к точке выброса. «Прыгать придется почти вслепую, затяжным прыжком, - подумал Шмаков. Бортмеханик встал у люка, чтобы открыть по сигналу. Несколько минут протекли в томительном ожидании, наконец загорелась красная лампочка – вперед!

Пошел, пошел, пошел!

Шмаков первым скрылся в черном проеме люка, Алексей, стоявший вторым, нырнул в темноту следом за ним, последним выпрыгнул Ларин.

Миронова несколько раз перевернуло, кожу на лице резануло холодным воздухом. Неслись стремительные секунды, наконец над Шмаковым, летевшим ниже и правее, раскрылся купол парашюта. Пора! Миронов сразу же рванул за кольцо, почувствовал удар и закачался на натянутых стропах. Посмотрел наверх – все вроде в порядке, парашют полностью раскрылся, стропы не перепутались. Дул сильный боковой ветер, и Алексей следил за парашютом Шмакова внизу, стараясь не слишком отдаляться. Где-то над ним парил Ларин, но его в темноте не было видно.

Земля быстро приближалась. Сначала стали видны редкие огоньки на шоссе, затем показался большой темный массив – лес. На его краю белело открытое белое пространство – пруды. Именно туда, на лед, и надо было приземляться. Алексей стал потихоньку выбирать стропы, планируя к темной кромке леса. Все же садиться на открытый лед было слишком опасно... Шмаков, судя по всему, направлялся туда же, подбираясь поближе к деревьям.

Удар! Алексей привычно согнул ноги, но все равно приземление получилось довольно жестким. Он упал, и его потащило вслед за куполом. С большим трудом удалось встать на ноги и «погасить» парашют. Миронов свернул ткань и быстро побежал к черным деревьям, плотно обступавшим пруд. Лед был толстый, гладкий, покрытый снегом, провалиться Алексей не боялся. Гораздо опаснее было попасться на глаза случайному немецкому патрулю.

Вот наконец и деревья. Взобравшись на крутой, обледенелый берег, Алексей смог осмотреться и отдышаться. Пока все было тихо, но следовало поторопиться – предстояло еще найти остальных членов группы, пройти через весь лес и до рассвета добраться до будки обходчика.

Миронов вынул фонарик и посигналил несколько раз. Сначала никто не отзывался, потом слева еле заметно мигнул желтый огонек. Ларин! Алексей взвалил парашют на плечи и поспешил на сигнал. Идти было тяжело, ноги то и дело проваливались в глубокий снег. Через пару минут желтый огонек мигнул еще раз, значительно ближе. Миронов тут же ответил.

Ларин, как оказалось, висел на дереве, зацепившись за ветки.

- Живой? – Миронов разглядел запутавшуюся в стропах фигуру.

- Да, помоги отцепиться.

Алексей бросил свой парашют, подтянулся и залез на толстую нижнюю ветку, достал нож и через пару минут перерезал стропы. Ларин упал в сугроб, выбрался, отплевываясь от снега. Вдвоем, после изрядных усилий, удалось снять парашют с дерева.

- Где Шмаков? – поинтересовался Ларин.

- Не знаю, не видел, наверное, его отнесло в сторону.

- Он справа от тебя летел?

- Да, но потом я потерял его из виду.

Решили вернуться к пруду, чтобы поискать Шмакова. По дороге в одном из сугробов зарыли парашюты и комбинезоны, закидали снегом – если специально не присматриваться, вроде и не видно.

Шмакова нашли на льду – от сильного удара он потерял сознание. Положили на парашют, чтобы было легче волочить, вдвоем потащили к лесу, под спасительную темноту деревьев. Хорошо, что началась легкая поземка – она прикрывала их от чужих глаз и заметала следы, отчетливо видневшиеся на нетронутом снегу.

Пока дотянули майора до берега, вспотели. Пришлось сделать небольшой перерыв, отдышаться. Ларин растер снегом Шмакову лицо, через несколько секунд тот дернулся, открыл глаза.

- Сколько времени?

- Почти шесть по московскому, - посветив фонариком на часы, ответил Ларин.

- Все целы?

- Вроде бы да.

Майор сел, набрал полную горсть снега, крепко растер виски. Попытался подняться, но это удалось ему только со второй попытки.

- Ладно, давайте двигаться, а то скоро рассветет, - приказал Шмаков.

Сначала пробирались через лес, поминутно проваливаясь в сугробы. Шли гуськом, след в след. Через полчаса вышли на какую-то просеку, здесь стало гораздо легче. Патрулей можно было не опасаться – немцы боялись заходить ночью в лес, да и снегопад усилился, грозя перейти в хорошую метель. «Погода за нас», - удовлетворенно подумал Миронов.

Думать о чем-либо другом было некогда. Приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не зацепиться за занесенный снегом валежник. Впереди довольно уверенно шагал Шмаков, сверяясь по компасу. Замыкал шествие Ларин.

Где-то через полтора часа вышли на опушку леса, впереди, за деревьями, послышался гудок маневрового паровоза, затем прошумел тяжелый грузовой состав.

Шмаков, осторожно раздвинув кусты, оглядел окрестности. Метрах в ста от них темнело полотно железной дороги. Справа послышалось паровозное пыхтенье - очевидно, там был разъезд. Николай вынул компас и еще раз сверился – вроде бы вышли правильно. Затем махнул рукой – нам налево. Прячась за деревьями, отряд двинулся вдоль насыпи. Предстояло еще пройти около двух километров.

Домик обходчика

Наконец показалась будка обходчика. Точнее, небольшой домик, стоящий прямо у железнодорожной насыпи. В его окнах было темно, рядом - никого. Ясно, хозяин отсутствует, возможно, еще не вернулся с ночного обхода.

Шмаков осторожно посветил фонариком на часы – почти восемь, значит, скоро начнет светать. Надо искать укрытие... Приказав шепотом ждать, он отправился на разведку. Осторожно, ползком, пробрался к насыпи, затем, низко пригибаясь, побежал к домику.

Ларин и Миронов лежали на снегу, внимательно всматриваясь и вслушиваясь. Было тихо, лишь на разъезде гудел маневровый паровоз да где-то лаяли собаки. Алексей съежился и попытался согреться. Сначала холод почти не чувствовался, но через некоторое время морозная стылость начала пробирать сквозь пальто.

Шмакову и Ларину тепло, думал лейтенант, у них ватники, а под ними еще и свитера. А мне по легенде положено изображать профессорского сына и выглядеть соответственно – пальто, да еще осеннее. Хорошо, что хоть пиджак хороший, шерстяной. Он, может быть, и старый (а откуда было взяться новому на даче?), но зато греет. Брюки опять же ватные, выданные якобы в немецкой комендатуре, где «служил», варежки, шарф и ушанка оттуда же. А вот ботиночки городские, с тонкой подошвой... Скорее бы уж добраться до конспиративной квартиры, переодеться в немецкую шинель. По крайней мере, будет не так холодно.

Когда стало казаться, что совсем заледенел, послышались осторожные звуки – это возвращался Шмаков. Майор был явно чем-то озабочен.

- В доме никого нет, - сказал он, - но дверь не заперта. Видно, Попов нас ждал всю ночь, но потом куда-то ушел. Если через два часа не появится, пойдем обратно в лес, переждем там.

- А не опасно? - спросил Ларин. - Вдруг немцы засекли наш самолет и решат днем прочесать парк? Может, лучше укрыться у обходчика, все надежней… Да и теплей, опять же.

- Будем пока ждать, а там решим, - оборвал спор Шмаков.

Через час ноги у Алексея окончательно закоченели, не спасало даже постукивание одной ступни о другую. Не хватало еще получить обморожение, подумал Миронов, или схватить воспаление легких. Скорей бы, что ли, вернуться в лес, развести костерок, согреться, поесть. Словно услышав его мысли, Шмаков спросил:

- Что, лейтенант, замерз? Ну, ничего, недолго осталось, скоро в доме у Попова отогреемся или в лесу костер разведем. Тогда и перекусим.

Почти рассвело. Серое январское утро медленно наползало на город. Снег почти перестал, зато ветер заметно усилился. Черные ветви деревьев тяжело качались над головами. На железной дороге стало заметно оживленней: проехала мотодрезина с немецким патрулем (к счастью, стук дизель-мотора услышали издалека и успели укрыться), потом прошло несколько товарных составов. Двигались они медленно, будто на ощупь, с трудом пробираясь по занесенным снегом рельсам.

В девять, когда надежды уже почти не осталось, у дома показалась высокая мужская фигура в черной железнодорожной форме – обходчик. В руке у него был фонарь. Судя по всему, это и был Попов. Мужчина потоптался на крыльце, сбивая снег с валенок, затем скрылся внутри домика.

Шмаков выждал пять минут, приказал Миронову и Ларину укрыться, а сам быстро пополз через кусты. Спустя несколько минут он возник у низкого заборчика, опоясывающего палисадник, перемахнул через него, быстро взбежал на крыльцо и постучал. Почти сразу же дверь открылась - как будто ждали.

На крыльцо вышел Попов – уже без форменной черной шинели, в одной вязаной безрукавке. Он обменялся с майором несколькими фразами, а затем скрылся внутри дома. Шмаков махнул рукой – все в порядке. Миронов и Ларин, пригибаясь, тоже побежали к дому.

Внутри было тепло, потрескивали дрова в железной печке, уже закипал зеленый, помятый чайник. Попов, высокий и костлявый мужик лет пятидесяти пяти, с густыми седыми усами, достал из буфета три чашки.

- Чай морковный, другого нет, - проворчал он, споласкивая кипятком заварочный чайник.

- Ничего, у нас есть немного настоящего, краснодарского, - Шмаков уже разделся и тоже сидел в одном свитере. Из вещмешка он достал небольшой брикетик чая, пачку немецких галет и две банки с тушенкой. Спросил:

- Немцы не пожалуют с визитом?

- Не должны, - ответил обходчик, - они патрулируют только саму железку, близко к лесу не подходят, боятся.

Попов посмотрел в замерзшее окошко, потом плотно задернул шторы.

– Я в ночную смену был, в депо говорят, что вчера вечером на «Сортировочной» опять немецкий эшелон с боеприпасами взорвали. Шуму было - на всю Москву, дорогу перекрыли, составы ни в ту, ни в другую сторону не шли. Фрицы лютуют, но ничего поделать с партизанами не могут. Страсть как их боятся, ездят только по главным улицам, да и то по десять-двадцать человек сразу. А генералы так вовсе всегда с конвоем – по три-четыре машины да еще мотоциклисты.

Попов вздохнул и начал заваривать чай.

- А правда, что товарищ Сталин приказал взорвать Красную площадь, чтобы сорвать немцам парад? – обратился он к Шмакову.

Майор затянулся папиросой, потом переспросил:

- Откуда такие сведения?

- Да так, все говорят, - пожал плечами Попов. – Я же не дурак, догадываюсь, зачем вас прислали…

- Правда, - ответил Шмаков. - Запомнится фюреру этот парад надолго... О чем еще, Павел Сергеевич, в городе говорят?

- О том, что весной начнется наступление Красной Армии и немцев непременно погонят из Москвы, как когда-то Наполеона. Только до весны еще дожить надо, - вздохнул обходчик.

Шмаков согласно кивнул, но ничего не ответил. Миронов и Ларин уже успели снять верхнюю одежду и отогревались у печки. На большую хозяйскую сковородку вывалили тушенку, перемешали со слегка подмороженной картошкой, которую Попов достал из подпола и наскоро почистил, пожарили. Потом дружно ели чуть сладкую картофельно-мясную размазню, запивая чаем с галетами. Обходчик рассказывал, что делается в Москве.

В последние дни только и разговоров было, что о предстоящем параде на Красной площади. Немцы еще неделю назад об этом широко раструбили, развесили листовки на всех столбах, каждый день по радио объявляют. Сейчас ждут, когда в Москву пожалует сам Гитлер и высшие немецкие чины, чтобы принять свой парад победы.

В ожидании столь важного события гестапо устраивает облаву за облавой, хватают всех подряд. Московские тюрьмы – и Таганская, и Бутырская, и все остальные переполнены, людей запихивают по тридцать-сорок человек в камеру, переписывать и допрашивать не успевают. Да и некому: гестаповцы круглые сутки вылавливают подпольщиков, а местные полицаи сбились с ног, организуя массовые зачистки кварталов и целых улиц.

Между тем нападения на немецких солдат, а особенно на офицеров, продолжаются. Дня не проходит без перестрелок и взрывов, машины так и снуют по городу, развозя раненых по госпиталям. Хотя фрицы об этом не говорят, но потери их с каждым днем растут. И даже зачистки не помогают. Вот на Болотной площади расстреливают по несколько десятков человек в день, трупы выкладывают тут же, на снегу, для устрашения, но все равно навести порядок в городе и обеспечить безопасность не могут. Москва захвачена, но не покорена.

Позавчера, говорят, было совершено покушение на самого генерал-губернатора фон Грота. Напротив его резиденции на улице Горького (теперь, кстати, Гитлерштрассе) подпольщики среди бела дня установили мощный заряд. Когда генерал-губернатор подъехал, грянул страшный взрыв. По слухам, устройство привел в действие некий паренек, чуть не школьник. Сам погиб, зато уничтожил с десяток фашистов и еще больше покалечил. Генерал-губернатора, правда, не сильно пострадал – его спас бронированный лимузин, но все же... И такое случается почти каждый день.

Шмаков молча курил, Миронов и Ларин грели руки у огня. За окном рассвело, пора было отправляться в путь. Попов облачился в черную железнодорожную шинель, натянул валенки, шапку и пошел на станцию. Там были ремонтные мастерские, где можно было взять дрезину.

Шмаков сел у окна, осматривая подходы к дому, Алексей и Валентин задремали на стульях, на всякий случай положив перед собой на стол пистолеты и гранаты. Если появятся фашисты, можно будет дать короткий бой и попытаться прорваться в лес.

Через час показалась дрезина, на ней сидели Попов и незнакомый мужчина. Майор быстро растолкал Миронова и Ларина, те оделись и заняли позицию у окна и двери. Дрезина остановилась напротив дома, Павел Сергеевич довольно резво соскочил и подбежал к крыльцу.

- У нас есть полчаса, чтобы проскочить, потом пойдет немецкий литерный, все пути перекроют.

- А кто это на дрезине? - поинтересовался майор.

- Наш человек, Иван Пожелаев, из ремонтных. Он поможет мне дрезину обратно в мастерские отогнать.

- А как он - не выдаст?

- Нет, у него сын в Красной Армии да дочь в эвакуации, в военном госпитале работает. Не выдаст…

Все вышли из дома, сели в дрезину.

- На, надень, - Попов протянул Алексею рабочую спецовку, - издалека не так заметно будет, что чужой.

Миронов натянул черную куртку поверх пальто, примостился рядом с Лариным и взялся за рычаг. Напротив расположились Шмаков и Попов. Работая в четыре пары рук, быстро покатили по рельсам. Впереди, в синей зимней дымке, вставала захваченная немцами Москва.

Большая Молчановка

Дрезина плавно катилась по рельсам. Слева и справа проносились какие-то деревянные строения, по виду склады или заводские бараки. За ними вырисовывались темные силуэты жилых домов. Лишь в некоторых окнах можно было увидеть слабый свет.

Москва, думал Алексей. Всего год, как он покинул ее, а уже соскучился. Интересно, остался ли кто-либо из старых школьных приятелей – Ванька Лапиков, Мишка Семенов, Рафик Измаилов, с кем вместе заканчивали десятилетку и мечтали о будущем? Или все на фронте? Ванька и Рафик, помнится, собирались в военное училище, а Мишка метил на физический факультет университета. У него с точными науками всегда было очень хорошо. А вот Верочка Ярина наверняка стала летчицей, как и мечтала. Скорее всего, уже летает и бьет фашистов…

Руки механически толкали рычаг, а голова была занята мыслями о дворовых товарищах и предстоящей встрече с Эльзой Карловной. Как сложатся их отношения? Она уже не учительница, а он давно не ученик…

Алексей был единственным в классе, кто не боялся строгой немки и всегда с охотой шел на ее уроки. Для многих ребят сложная немецкая грамматика была сущим мучением, а ему язык давался относительно легко. Ванька Лапиков, например, открыто возмущался – зачем нам все эти тонкости, вот победим фашистов, установим в Германии социалистический строй, и тогда благодарный немецкий рабочий класс сам выучит русский язык. Лишь один Мишка Семенов молчаливо поддерживал Алексея. Хотя он и мучился с языком, но зубрил его старательно - лучшие учебники по физике и статьи в научных журналах были написаны на «дойче».

В сером утреннем тумане показались далекие очертания Ленинградского вокзала, колеса дрезины дробно застучали по стрелкам. «Тормози!» - махнул рукой Попов. Подкатили к очередному разъезду, встали. Стало слышно, как где-то совсем рядом пыхтят, раздувая пары, паровозы и сталкиваются друг с другом тяжелые вагоны.

- Все, дальше нельзя, у моста немецкий пост, - сказал Попов, - вылезайте. Вам туда, влево, вдоль насыпи, как раз дойдете да вокзала, а там рядом и Каланчевская улица.

- Ну, прощайте, - Шмаков крепко пожал обходчику руку.

Вслед за ним с дрезины соскочили Ларин и Миронов. Гуськом пошли вдоль железнодорожных путей по узкой, занесенной снегом тропинке. Дрезина застучала и вскоре скрылась из вида.

Было довольно холодно, дул промозглый, зимний ветер, и Алексей в своем осеннем пальтишке опять начал замерзать. Спецовку он оставил на дрезине, когда расстались. Через пятнадцать минут ходьбы вышли на задворки вокзала. Впереди, у моста, чернела будка, возле нее стоял немецкий часовой, поэтому пришлось спуститься с насыпи и обойти стороной. В результате оказались в каком-то темном проулке. Поплутав немного, но вышли к привокзальной площади.

На ней, несмотря на ранний час, было довольно многолюдно. В основном, конечно, это были немецкие солдаты, ожидавших погрузки в эшелоны, однако иногда мелькали гражданские пальто и рабочие ватники. Шмаков огляделся, показал рукой – нам в ту сторону.

На всякий случай решили разделиться: майор и радист пошли впереди, изображая железнодорожных рабочих, а Алексей чуть отстал и держался сзади, как будто сам по себе. На случай проверки у него была приготовлена хорошая легенда – только что с поезда, доставившего в Москву раненых немецких солдат из-под Солнечногорска. Документы него были в полном порядке, аусвайс настоящий, так что встречи с патрулем можно было и не бояться.

Без приключений пересекли площадь, стараясь держаться подальше от солдат и техники, и снова нырнули в привокзальные переулки. Через несколько минут группа оказалась на Каланчевской улице, застроенной трех-четырехэтажными кирпичными зданиями. Здесь разделились окончательно: Шмаков и Ларин направились к дому номер четыре и вскоре скрылись в его подворотне, Миронов же поспешил в сторону Садового кольца.

…Алексей узнавал и не узнавал Москву. Исчезла былая живость, торопливость и суета. Немногочисленные оставшиеся горожане опасливо прижимались к стенам серых, вмиг постаревших зданий. Почти все окна, особенно на первых этажах, были выбиты, а зиявшие чернотой проемы были грубо заколочены фанерой, немногочисленные уцелевшие стекла заклеены крест-накрест газетной бумагой.

Идти приходилось чуть ли не посередине проезжей части – тротуары сплошь занесены снегом, сугробы подступают к самым стенам. Дорогу давно никто не чистил, лишь накатанная колея указывала, что здесь еще ездят машины. Вдоль обочин стояли замершие навечно троллейбусы и автобусы, а также разбитые легковые автомобили. Их никто не пытался отремонтировать – было явно не до того. Кое-где среди сугробов виднелись тела замерзших жителей – их тоже не убирали.

Никакого городского транспорта, разумеется, не оказалось и в помине, одинокие прохожие осторожно передвигались пешком, а в автомобилях разъезжали лишь сами немцы да иногда - полицаи. Большинство магазинов было закрыто, лишь у некоторый толпился народ.

Алексей знал, что в городе трудно с продовольствием - немцы выдавали по карточкам только муку, соль, немного сахара, крупу и растительное масло, за ними москвичи занимали очередь с ночи. Отопления не было, все согревались печками. На дрова разбирали мебель в брошенных квартирах, заборы, школьные парты и дворовые скамейки. Воду подавали с перебоями, поэтому в кастрюлях и баках топили снег. От печек случались частые пожары, которые тушили с большим трудом, а то и вовсе не тушили. Из-за этого многие дома зияли проемами сгоревших квартир.

Идти через центр было опасно, поэтому Миронов, дойдя до Садового кольца, повернул направо и пошел в сторону Сухаревки, стараясь держаться ближе к стенам. Два раза замечал немецкие патрули и скрывался в подворотнях. Не то чтобы очень боялся проверок, но светиться лишний раз не хотелось. Впрочем, придраться было не к чему – у него продукты в вещмешке были немецкие, бумаги в порядке. Вполне заурядного вида молодой человек, спешивший по своим делам.

Через час быстрой ходьбы Алексей добрался до Поварской улицы, немного прошел по ней, свернул направо, в Трубниковский переулок, а затем налево, на Большую Молчановку. Арбатские переулки, и раньше-то не особенно многолюдные, теперь и вовсе казались полностью вымершими.

Дом номер тринадцать оказался крепким четырехэтажным зданием старой постройки. До революции в нем селились отставные офицеры и зажиточные вдовушки, а в двадцатые годы бывшие отдельные квартиры превратили в перенаселенные коммуналки, набив их мелкими совслужащими и рабочими.

Миронов вошел во двор и нашел первый подъезд. Внутри было темно, холодно и противно пахло кошами. Надо же, подумал Алексей, кошки выжили, несмотря на голод. Интересно, чем они питаются? Крысами, наверное? А чем питаются крысы? Ведь пищевых отходов практически нет, все съедается подчистую…

По грязной лестнице Алексей поднялся на третий этаж. На двери девятнадцатой квартиры оказались четыре звонка – по числу семей. Алексей нашел фамилию Подушко и нажал на кнопку. Ничего, разумеется, не произошло - электричества не было. Его подавали только в здания, где располагалась немецкая администрация, да в Кремль, готовящийся принять Гитлера. Фашистам удалось запустить всего одну электростанцию, да и та работала с перебоями.

Миронов громко постучал в дверь. Тишина. Еще раз стукнул, но уже более сильно.

- Иду, ну чего расстучались-то! - раздался за дверью недовольный женский голос.

Загремел замок, и на пороге показалась худощавая рыжеволосая женщина неопределенного возраста. На ней была белая теплая вязаная кофта, перетянутая сверху черным шерстяным платком, ноги - в валенках.

- Вам кого? – уставилась она на Миронова.

- Я ищу Раису Сергеевну Подушко...

- Ну, я Подушко, а чего надо?

- Здравствуйте, Раиса Сергеевна, - широко улыбнулся Миронов, - вам привет от вашей сестры, Ларисы, и племянников ваших, Вани и Саши.

Подушко отступила назад, приглашая войти, потом быстро выглянула на лестничную площадку - нет ли кого. Но никто, к счастью, на лестницу не вышел и неожиданным гостем не заинтересовался.

В прихожей было темно, поэтому хозяйка взяла Алексея за руку и уверенно потащила за собой, пока не добрались до последней комнаты в длинном коммунальном коридоре. Раиса толкнула дверь и пригласила Миронова войти.

В небольшой комнате стояли железная кровать, стол, несколько стульев, у окна примостилась железная печка, труба которой выходила прямо в форточку. «Буржуйка» была еще теплой, видно, недавно топили. Один из углов отгораживал шкаф, из-за него послышался шум.

- Это мой сын, Коля, приболел немного, - торопливо пояснила Раиса и тут же спросила: - Вас никто не заметил, когда ко мне шли?

- Нет, - уверенно ответил Миронов.

- Хорошо, а то у нас внизу, на втором этаже, управдом живет, Мартынов Иван Дмитриевич. Говорят, сотрудничает с гестапо и доносит на всех, - в глазах женщины мелькнул неподдельный страх.

- А где ваши соседи по квартире?

- Никого не осталось, только мы с сыном, - пояснила Подушко. - Прасковья Федоровна, что в угловой комнате жила, умерла перед самой войной, ее жилплощадь заселить не успели. Степана, слесаря, взяли в армию, а все остальные еще в сентябре эвакуировались.

- Вы должны мне кое-что передать, - напомнил Миронов.

- Хорошо, идемте.

Алексей оставил вещмешок в комнате, подождал, пока Раиса наденет пальто и шапку. Вместе вышли на лестничную площадку, спустились вниз. Во дворе по-прежнему было пусто. Подушко подошла к низким сарайчикам, почти незаметным под снегом, и отперла замок у крайнего. Пригнувшись, вошла внутрь.

- Помогите-ка мне, надо дрова переложить.

Миронов с трудом протиснулся внутрь. Раиса начала передавать ему мерзлые поленья, а он складывал их за дверью. Вскоре Подушко достала коричневый чемодан, с которыми обычно ездят немецкие офицеры. Прихватив его и несколько поленьев, они вернулись в квартиру.

Внутри чемодана оказалась серая немецкая шинель, фуражка, кожаные перчатки и сапоги, а также полная форма лейтенанта вермахта, включая нижнее белье, носки и другие необходимые вещи. Там же обнаружилась офицерская книжка на имя Отто фон Берга, рейхсмарки, бумага из полевого госпиталя, подтверждающая факт ранения и контузии, направление в полк и «вальтер» в коричневой кобуре. Алексей проверил оружие, документы, потом быстро переоделся. Свои вещи и мешок он решил оставить у Подушко – она спрячет их в том же сарайчике.

Через десять минут квартиру на Большой Молчановке покинул молодой лейтенант германской армии. В руке у него был коричневый чемоданчик, в котором лежали обычные для любого военного вещи – белье, бритвенные принадлежности, мыло, пара книг на немецком языке, а также письма и фотография невесты, Эммы Миллер, проживающей в Дрездене. Лейтенант держал путь в центр Москвы.

* * *

Генерал-губернатору Москвы Генриху фон Гроту

Строго секретно

Господин генерал-губернатор!

В ночь с 30 на 31 января 1942 года на востоке Москвы большевиками была сброшена группа в составе трех человек. Ее приземление обнаружили армейские патрули, охранявшие район.

Задержать диверсантов сразу не удалось: пользуясь темнотой и знанием местности, они сумели укрыться в парке Кузьминки. Согласно инструкции, о группе было доложено в районную комендатуру, откуда информация поступила ко мне в отдел.

Утром комендантские части при поддержке полиции прочесали район выброски. Вражеские агенты были обнаружены на окраине парка и окружены. На предложение сдаться они ответили отказом. В ходе завязавшейся перестрелки все диверсанты были уничтожены, наши потери составили девять человек (четверо убитых, пятеро раненых).

Считаю, что имеется большая вероятность того, что данная группа не была единственной. На северо-востоке Москвы, в районе Лосиного острова, минувшей ночью также был замечен самолет, предположительно «дуглас». С него могла быть сброшена еще одна диверсионная группа.

Исходя из этого, предлагаю усилить меры по патрулированию московских улиц, особенно на северо-востоке города, а также ужесточить проверку документов у всех офицеров, прибывших в город или направляющихся через Москву в свои воинские части.

Начальник третьего отдела комендатуры,

полковник Карл Остерман.

Резолюция генерал-губернатора Генриха фон Грота:

«Немедленно принять к исполнению!»

Ч.1.Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Москва

31 января 1942 года

Чистый переулок

Миронов свернул с Кропоткинской улицы в Чистый переулок. Вот и дом номер один – большой, пятиэтажный, с широкими балконами и трехстворчатыми окнами. Раньше, до войны, он был выкрашен в ярко-желтый цвет и выгодно отличался от серых, однообразных зданий, окружающих его с трех сторон. Теперь краска поблекла, стерлась, и бывший красавец превратился в неприметный жилой дом, каких вокруг было множество.

Маленький дворик, зажатый глухими стенами, был занесен снегом. Посередине него угадывалась круглая цветочная клумба. Алексей помнил, как вплоть до самой осени на ней цвели оранжевые маргаритки. Этот двор всегда был очень чистеньким, ухоженным, с аккуратными скамеечками вокруг клумбы и железными детскими качелями у песочницы. Как-никак здесь жили ответственные работники Наркомпроса, и за порядком строго следили.

Прежде чем войти в подъезд, Миронов постоял несколько минут. Во-первых, надо было убедиться, что за ним нет «хвоста», а во-вторых, хотелось унять волнение. На Алексея нахлынули далекие воспоминания: тридцать восьмой год, седьмой класс, он с Мишкой Семеновым идет по этому двору. Эльза Карловна заболела, и совет дружины дал ему ответственное поручение - навестить немку. Никто не хотел идти, а Алексей считался ее лучшим учеником, вот ему и поручили. Мишка же увязался просто за компанию – верный друг и вечный участник всех его мальчишеских приключений.

По дороге из школы у них завязался спор: Семенов доказывал, что будущая физическая наука непременно займется изучением атомного ядра, и тогда откроются такие перспективы, какие нынешним ученым и не снились. Наверняка найдется новый способ получения электрической энергии, столь нужной для советской промышленности. Алексей благоразумно считал, что гораздо выгоднее строить большие гидроэлектростанции, вроде Днепровской: электричество получалось дешевое, почти дармовое - за счет вечного движения воды.

- Нет, ты не понимаешь, - горячился Мишка, - ГЭС, конечно же, нужны, но они слишком громоздкие, требуют огромных затрат человеческого труда, миллионов кубометров бетона, десятки тысяч тонн стали. К тому же легко уязвимы – в случае войны их можно поразить с воздуха. А если придумать такую установку, которая берет ток напрямую из атома и при этом помещается в небольшой комнате… Тогда можно будет построить электростанции в каждом поселке, деревне, на каждом заводе и фабрике, и вырабатывать столько энергии, сколько нужно. А если поместить такой прибор на ледокол, то с его помощью можно будет пробиться на Северный полюс и даже дальше – в Канаду, Северную Америку. Или вообще совершить кругосветное плавание, не заходя ни в один порт. Я уверен, что электричество в будущем полностью заменит уголь и мазут.

- И зачем тебе в Америку? – насмешливо спросил Алексей.

- Мне лично, конечно, Америка ни к чему, - уверенно заявил Мишка, - но если тамошний рабочий класс устроит пролетарскую революцию, то мы сможем оказать ему дружескую помощь. Представь себе: не нужно плыть, как сегодня, через Балтийское море и всю Атлантику, а шпаришь напрямую, через Северный Ледовитый океан. Несколько дней вместо нескольких недель!

Где он теперь, Мишка? В армию ему идти было рано – он был самым юным в их классе, закончил школу в шестнадцать лет. Хотя нет, наверное, первым убежал на фронт, он всегда был таким горячим, отчаянным. Несмотря на небольшой рост и довольно хлипкое телосложение, Мишка считался первым задирой в классе, никому не спускал обид и всегда вступался за слабых, особенно за девчонок. Так что наверняка он уже в Красной Армии…

Миронов вздохнул, прогоняя воспоминания, потом еще раз внимательно осмотрел двор и вошел в подъезд. Поднялся по темной лестнице на третий этаж, громко постучал в дверь седьмой квартиры. Сначала никто не открывал, потом послышались шаркающие шаги, загремел замок, и в двери показалась седая стариковская голова. На Алексея уставились маленькие колючие глазки под кустистыми бровями. Алексей узнал соседа Эльзы Карловны. Кажется, он работал в типографии…

- Здравствуйте, - сказал Миронов по-русски, но с сильным немецким акцентом, - Эльза Шульц здесь проживает?

Старик сердито посмотрел на Алексея, пожевал тонкими губами, потом отошел вглубь коридора и пошаркал к высокой двустворчатой двери. Постучал пальцем и громко позвал:

- Эльза Карловна, к вам пришли!

Алексей ждал на лестничной площадке, через минуту показалась учительница. Она была одета точно так, как обычно одевалась в школе: длинная черная юбка, вязаная кофта, белая блузка с крупной брошью. На лице по-прежнему лежало строгое выражение, только седых волос, как заметил Миронов, стало заметно больше. Увидев офицера вермахта, Шульц спросила по-немецки:

- Чем могу быть вам полезна, герр лейтенант? Вы из штаба?

- Разрешите войти, и я вам все объясню, - также по-немецки ответил ей Миронов.

В комнате у Эльзы Карловны все было по-старому: тяжелый книжный шкаф с аккуратными томиками немецких и русских классиков, круглый стол под бархатной скатертью, стулья с гнутыми спинками, низкая люстра с красным шелковым абажуром. У стены – потертый кожаный диван, над ним - полочки с фарфоровыми расписными тарелками и фаянсовыми безделушками, которые бережно собирала Эльза Карловна. Одну из них, краснощекого пионера в галстуке с золотым горном, подарил ей сам Миронов. Как подарок на память после окончания школы и как знак благодарности – учительница помогала ему подготовиться к экзамену. Только в углу появилась черная печка-«буржуйка», сделанная из железной бочки.

Алексей несколько секунд постоял, молча оглядывая комнату и вдыхая давно забытый запах домашнего уюта и тепла. Потом снял фуражку и тихо спросил, но уже по-русски: «Вы меня не узнаете, Эльза Карловна?» Шульц близоруко сощурилась, посмотрела внимательно, еле слышно вскрикнула, но тут же закрыла себе рот рукой.

- Боже мой, Алешенька! Но как ты, откуда? Почему на тебе… на вас… эта форма?

- Успокойтесь, Эльза Карловна, я от полковника Барановского. Помните его? Он сказал, что вы должны помочь нам в одном очень важном деле. Но сначала скажите: вы сегодня собираетесь идти на службу, в штаб?

- Да, конечно. Я как раз уже выходила...

- Вот и отлично, идите. И работайте, как обычно, а когда вечером вернетесь, мы обо всем и поговорим. Я буду ждать вас здесь, в вашей комнате, если позволите, конечно.

- Разумеется, Алешенька, разумеется. Но вот мой сосед, Денис Федорович, что сказать ему? Он ведь тебя видел…

- Скажите, что я сын вашей давней приятельницы, с которой вы вместе, еще до революции, учились в пансионе. В двадцатые годы она уехала в Германию, вышла замуж, родила сына. Но о вас не забыла… И вот, когда ее сына направили с германскими войсками в Москву, решила узнать, как там поживает ее подруга юности, Эльза Шульц? И попросила зайти, передать привет. Вот я и навещаю вас, приятельницу матери. Думаю, вашего соседа это объяснение вполне устроит. И вот еще что: мне очень нужны три пропуска по городу, если сможете, достаньте сегодня же.

- Хорошо, Алеша, я постараюсь, хотя сразу может и не получиться. Боже мой, все произошло так неожиданно… О тебе ничего не было слышно с тех самых пор, как ты закончил школу. Я думала, тебе призвали в армию...

- Так и было.

- Ты воевал?

- Да, пришлось. Но теперь я здесь, и это тоже война, Эльза Карловна.

- Понимаю… А как твои родители, сестра? Они ведь в эвакуации?

- С ними все хорошо, - слегка слукавил Миронов, не желая вдаваться в подробности про отца, - но давайте об этом чуть позже, когда вы вернетесь со службы. Я не хочу, чтобы вы опоздали, ваше начальство наверняка это заметит.

- Сейчас, Алеша, в Москве такое творится, что немцам не до мелких нарушений дисциплины. Но ты, конечно, прав: лучше, чтобы все шло, как обычно. Я постараюсь вернуться пораньше, вот тут, в буфете есть немного галет и сыра, поешь…

- Спасибо, Эльза Карловна, я не голоден.

Шульц надела старые, видавшие виды боты, накинула коричневое пальто, взяла в руки черную дамскую сумочку и вышла из комнаты. Хлопнула входная дверь.

Миронов остался в комнате один. Он снял шинель, сапоги, сел на старенький диван. Некоторое время просто отдыхал, предаваясь довоенным воспоминаниям. Попом подошел к книжному шкафу, отыскал толстенький томик Гете на немецком языке. Эльза Карловна заставляла его учить наизусть по несколько стихотворений в месяц. Алексей улыбнулся, полистал чуть пожелтевшие страницы, нашел знакомые строчки и постепенно углубился в чтение. Через час он отложил книгу, расстегнул китель, лег на диван и уснул.

Чистый переулок, вечер того же дня

Миронов проснулся внезапно, будто кто-то толкнул его в бок. Сразу же схватился за пистолет, лежащий на столе, направил его на дверь. Через секунду успокоился – в коридоре просто громко разговаривали. Алексей различил голос Эльзы Карловны, вернувшейся со службы, и ее соседа по квартире, Дениса Федоровича.

«Что вы, - убежденно говорила бывшая учительница, - без хлеба мы не останемся. В булочной обещали отоварить вчерашние карточки, а в продовольственном, я слышала, завтра будут давать пшенную крупу и постное масло. Если хотите, я вам утром очередь займу, только вы потом меня, пожалуйста, подмените, а то мне на службу надо…»

Сосед пробурчал что-то неразборчивое, и, судя по шагам, направился на кухню. Через секунду в комнату вошла Эльза Карловна. Она плотно закрыла дверь, задернула темно-красные шторы на окнах и устало опустилась на стул. Положила на стол сумочку, сняла с плеч белый вязаный платок. Миронов подумал, что сейчас она совсем не похожа на ту прежнюю, строгую учительницу немецкого языка, которую он знал, которая беспощадно ставившая «двойки» всем неучам, то есть почти половине класса. Она скорее напоминала его маму, которая точно так же, вернувшись после заводской смены, усаживалась за обеденный стол и отдыхала несколько минут, прежде чем заняться неизбежными и нескончаемыми домашними делами.

- Ну что, Алешенька, выспался? – обратилась к нему Эльза Карловна.

- Да, хорошо отдохнул. А что нового в штабе у генерала Зеермана?

- Сегодня все как будто с ума посходили, - махнула рукой немка. - Целый день бегают – то приказы, то доклады, то донесения. Обер-лейтенант Корф, адъютант генерала, по секрету шепнул мне, что в Кузьминках обнаружили крупный отряд партизан. На его окружение бросили чуть ли не всю дивизию, да еще полицейских привлекли. Только я не слишком-то ему верю - Иоганн любит приврать, чтобы придать себе значимости.

- И что, - с тревогой спросил Миронов, - поймали кого-нибудь?

- Если бы поймали, то у нас об этом знали бы. А раз все молчат, значит, опять остались без улова, как на прошлой неделе, когда было совершено покушение на генерал-губернатора Грота. Тогда тоже чуть ли не всю Москвы верх дном перевернули, но никого из подпольщиков не нашли. Похватали на улице случайных прохожих и через день расстреляли – объявили, что это якобы и есть партизаны. Генералу Зеерману тогда сильно досталось от начальства, и сегодня он ходил мрачней тучи. Его срочно вызвали в резиденцию к фон Гроту, а вернулся он только вечером и злой, как черт. Несколько раз звонил кому-то, громко ругался. Видно, получил от генерал-губернатора солидный нагоняй.

У Миронова слегка отлегло от сердца, но беспокойство все же осталось: удалось ли той диверсионной группе прорваться? Надо бы узнать подробнее... Но пока его ждали более срочные дела.

- Эльза Карловна, вы должны как можно быстрей свести меня с Петровым.

- Сегодня вряд ли получится, – ответила учительница, - скоро комендантский час, а идти далеко, не успею. Завтра отпрошусь пораньше со службы - скажу, что нужно отоварить продуктовые карточки, и пойду...

- Вы уверены, что это будет безопасно? Может, мне пойти вместе с вами?

- Нет, Алешенька, лучше я одна. У меня штабной пропуск, везде пройду. Надо только утром пораньше встать, чтобы занять очередь в булочную, а потом меня подменит Денис Федорович. Кстати, пропуска для твоих друзей я только завтра сумею достать, сегодня, к сожалению, не вышло – все заняты были. Ты, Алешенька, наверное, у меня останешься ночевать?

- Если позволите, Эльза Карловна. Не хотелось бы идти поздно по городу, сталкиваться с патрулями.

- Оставайся, конечно. Я тебе раскладушку поставлю у шкафа, и белье чистое постелю.

За окнами быстро стемнело, синие московские сумерки упали на город. В квартире стало совсем тихо, керосиновая лампа мягко освещала комнату, но по углам залегли длинные, черные тени.

Алексей сидел за столом, пил чай с галетами и колбасой, принесенными Эльзой Карловной со службы. Там гражданских сотрудников подкармливали – секретари, особенно переводчики, очень были нужны.

В «буржуйке» тихо потрескивали дрова, отблески огня плясали на стенах. Чтобы согреть чайник, пришлось разломать стул, который Эльза Карловна принесла из брошенной квартиры этажом выше. «Неудобно перед соседями, но что делать? Надо же как-то выживать, - вздохнула учительница. – Многие теперь жгут книги, а я вот не могу. Возьму томик в руки, открою, и вместо того, чтобы порвать на страницы и бросить в огонь, читаю. Хорошо, что у Дениса Федоровича сохранились старые советские газеты, он в свое время их много выписывал. Так что мы с ним меняемся – я ему продукты из своего штабного пайка, а он мне бумагу. Такой натуральный обмен, как в первобытном обществе, зато книги целы!»

Алексей слушал Эльзу Карловну и предавался воспоминаниям, тем счастливым моментам, которые, к сожалению, очень редко бывают в жизни. Дом, школа, друзья, родители, маленькие радости и большие тревоги… Как давно, кажется, это было! А ведь прошло всего несколько лет…

Его учительница между тем рассказывала о московском быте, о службе у немцев, о своих бывших учениках и нынешних начальниках. Впрочем, о школьных товарищах Алексея она знала немного – большинство мальчишек ушли на фронт, а девчонок эвакуировали с заводами, где они работали, или с госпиталями, где ухаживали за ранеными. В Москве из всего класса осталось буквально несколько человек, в том числе, к немалому удивлению Миронова, его закадычный друг Мишка Семенов.

По словам Эльзы Карловны, он теперь служит в полиции. Учительница несколько раз видела его в черной форме и с повязкой на рукаве, когда приходила отмечать свой аусвайс в районный полицай-комиссариат. Бывший ученик при этом старательно делал вид, что не узнает ее.

Алексей задумчиво помешал ложкой чай, хотя мешать, собственно, там было нечего – сахар у Эльзы Карловны давно кончился. Ему не верилось, что близкий друг, верный товарищ и отличный комсомолец Мишка Семенов стал полицаем. Была мысль, что он пошел служить к немцам по заданию органов госбезопасности, как и сама Эльза Шульц. Хотя, с другой стороны, война сильно ломает людей. Алексей хорошо это знал - насмотрелся на фронте немало. Бывало, здоровые, крепкие, уверенные в себе мужики в минуту опасности превращались в трусов и нытиков. Или наоборот – с виду хлюпики, а проявляли недюжинную выдержку и отвагу. Надо проверить насчет Мишки, решил Алексей, запросить из центра данные на него. Вдруг он все-таки наш, подпольщик? Как это было бы здорово!

В десять часов вечера Эльза Карловна приготовила постель, и Миронов лег спать. Но долго еще в темноте вспоминал их с Мишкой мальчишеские проделки, за которые частенько доставалось и от родителей, и от учителей. Они дружили чуть ли не с первого класса, жили на одной улице, вместе ходили в авиакружок при Доме пионеров, мечтали стать летчиками, дрались с соседскими пацанами и даже ухаживали за одной девчонкой – Марусей Глыбиной из параллельного класса.

Неужели после всего этого, после стольких лет дружбы, Мишка стал предателем? Поверить в это было невозможно, но и не доверять словам Эльзы Карловны тоже не было оснований. Ладно, поживем – увидим, решил Миронов и закрыл глаза.

1 февраля 1942 года

Каланчевка

Алексей вышел из подъезда, несколько минут постоял во дворе, вдыхая морозный воздух. Пахло печным дымом, который сочился из окон квартир. Если закрыть глаза, казалось, что никакой войны нет – обычный московский дворик с деревянными лавочками и детскими качелями. Вполне мирные сугробы громоздились вдоль забора, не хватало лишь вечного дворника с лопатой. Вот только слишком тихо было, как никогда не бывает в крупном городе. Не слышалось ни автомобильных гудков, ни звона трамваев, ни гомона толпы… Никто не спешил на работу, лишь вдоль стен осторожно скользили черные тени прохожих.

Миронов переложил чемоданчик в левую руку, чтобы было удобно отдавать честь (он как-никак офицер!), и бодро зашагал по Пречистенке в сторону Садового кольца. Хмурое зимнее утро не хотело превращаться в день, вокруг было серо, сумрачно. На Садовом кольце Алексей увидел немецкий блокпост. Из-за мешков, изрядно запорошенных снегом, торчал ствол станкового пулемета, возле него мерзли четыре солдата вермахта. Алексей подошел, лихо козырнул.

- Чем могу быть полезен, герр лейтенант? – почтительно осведомился немолодой унтер-офицер с серым, морщинистым лицом. Он, очевидно, был сильно простужен - несколько раз осторожно кашлянул в кулак.

- Мне надо на северо-восток Москвы, в сторону привокзальной площади, не поможете поймать попутную машину?

- Разумеется, герр лейтенант.

Унтер отдал приказ, и двое солдат вышли из-за укрытия на проезжую часть.

- Не ходили бы вы один по городу, - посоветовал унтер, - в Москве очень много партизан, они нападают на офицеров. Прошлой ночью, к примеру, наш пост снова обстреляли, одного человека ранили…

- Поймали кого-нибудь? – поинтересовался Алексей.

- Нет, проклятые большевики ушли в глубь квартала, а соваться туда без солидной поддержки я не рискнул. И так несем большие потери…

Миронов сочувственно покивал головой и счел своим долгом пояснить причину пешего путешествия:

- В штабе плохо с бензином, полковник дает машину только в исключительных случаях, а выполнять поручение надо. Вот и приходится надеяться на удачу да на русское «авось».

- Это «авось» самим русским не очень-то помогло, - улыбнулся унтер-офицер, - они, говорят, до самого Урала теперь драпают. Что, кстати, у вас в штабе слышно, скоро войне конец?

- Говорят, что весной начнется наше большое наступление, и тогда мы окончательно разгромим противника, - заверил его Миронов.

Солдаты наконец нашли нужную машину. Грузовик был завален какими-то мешками и, судя по словам шофера, как раз следовал на товарные склады Ярославского вокзала. Миронов поблагодарил унтера и забрался в кабину. Шофер-ефрейтор нажал на газ, и они покатили по зимней Москве.

Алексей глядел в окно и не узнавал знакомые с детства пейзажи. Сожженные и разрушенные дома, черные, дымящиеся пепелища, засыпанные снегом траншеи почти поперек улиц. На перекрестках стояли немецкие бронемашины, а дорогу то и дело перегораживали противотанковые «ежи». Ехать приходилось медленно, буквально по одной колее, машины шли осторожно, одна за одной, гуськом.

Через полчаса езды справа наконец-то показался шпиль Ленинградского вокзала. Миронов попросил остановиться, вылез и направился вниз по улице. Снег весело хрустел под ногами, мороз градусов двадцать, не меньше, подумал Алексей. Немецкая шинель не очень-то и грела - явно не была рассчитана на русские холода. Зато сапоги оказались хорошими, мягкими и удобными. Не то, что гражданские ботиночки… Военных вокруг заметно прибавилось, приходилось то и дело козырять.

Вот и Каланчевка, дом номер четыре. Миронов хотел было повернуть к нему, но вдруг заметил немецких солдат, перекрывавших вход в подворотню. Тогда остановился, сделал вид, что закуривает, а сам не спеша огляделся и отошел метров на двадцать назад. Встал у подъезда соседнего дома, начал наблюдать. Вот из-за угла выехал крытый немецкий грузовик, под завязку набитый военными, за ним - черный «хорьх». Обе машины остановились у дома №4, из кузова грузовика посыпались солдаты в серо-зеленых шинелях. Из легковушки вышел офицер и начал отдавать приказы, унтеры руководили развертыванием цепи. Через минуту дом был плотно оцеплен. Алексей не спеша отошел подальше, чтобы не попасть под разбор.

Вдруг со стороны дома раздались пистолетные выстрелы, а затем послышался треск автоматных очередей. Зазвучали лающие, отрывистые немецкие команды, и солдаты толпой повали в подворотню. Стало ясно, что там идет бой. Яростная перестрелка продолжалась минут десять, потом один за другим ухнули два гранатных взрыва, и все стихло. Миронов подождал еще немного, потом подошел к одному из солдат, стоявших в оцеплении.

- Что здесь происходит?

- Обнаружили большевиков, герр лейтенант, проводим зачистку дома.

- И надолго это? Мне срочно нужно на вокзал, боюсь опоздать на поезд.

- Не могу знать, но думаю, что скоро все кончится. Слышите, уже никто не стреляет?

Действительно, выстрелов больше было. Значит, уже все… Через минуту из подворотни вынесли троих немецких солдат. Двое убитых, один, судя по громким стонам, тяжело раненный. Вслед за этим потащили какие-то вещи. Миронов издали узнал вещмешки, с которыми Шмаков и Ларин прибыли в Москву, а также портативную армейскую радиостанцию. Ясно – конспиративная квартира провалена, Шмаков и Ларин, скорее всего, мертвы.

Миронов отошел от оцепления. Ждать больше не имело смысла, надо было решать, что делать дальше. Где жить, с кем контактировать и, самое главное, как наладить связь с центром? Одна надежда была – на Петрова, с которым Эльза Карловна обещала свести, но это будет только сегодня вечером. Может быть, стоит заглянуть еще раз к Подушко? Вдруг Шмакову или Ларину все же удалось уйти? Тогда они обязательно придут на Молчановку. Алексей постоял еще немного, затем развернулся и направился в сторону Садового кольца.

Тут из-за угла дома вылетел снежок и попал ему точно в шею. Миронов вздрогнул и резко обернулся. В узком проулке между домами стоял живой и невредимый Шмаков, на нем была черная рабочая телогрейка, а на голове - потрепанный треух. Николай быстро кивнул и скрылся внутри ближайшего подъезда. Миронов осмотрелся – не наблюдает ли кто за ним – и тоже вошел в дом. Майор ждал его на площадке второго этажа, откуда хорошо просматривалась вся улица и особенно - дом номер четыре.

- Я тебя с утра жду, - сказал Шмаков вместо приветствия. - Боялся, что пропущу.

- Что случилось, почему здесь немцы?

- Мухаметдинов, гад, выдал. Еще вчера, когда мы только к нему пришли, я заметил, что он сильно нервничает. Сначала думал, что просто боится за свою шкуру - если нас накроют, то расстреляют всех без разбора, в том числе и его, но очень уж он суетился, слишком услужливый был, сволочь… А утром заявил, что ему надо срочно в полицейский комиссариат, якобы отметить аусвайс. Ну, ладно, думаю, иди, дело-то понятное. Мы тем временем с Лариным залезли на чердак, развернули радиостанцию, дали сообщение, что прибыли на место и приступили к заданию. Все нормально… Но что-то меня тревожило, предчувствии нехорошее было, вот и решил понаблюдать за обстановкой, покараулить на всякий случай. Забрался сюда и стал смотреть, а тут немцы – сначала перекрыли двор, а потом и весь дом оцепили. Тогда я все понял…

- А почему Ларина с собой не взяли?

- Он должен был остаться, чтобы в случае опасности поднять шум и предупредить тебя. Твое здание для нас сейчас самое важное… Никто кроме тебя не знаком с Эльзой Шульц и не может установить с ней контакт. Так что, сам понимаешь… В общем, хорошо, что ты вовремя услышал стрельбу и не сунулся в дом.

- Валька погиб?

- Скорее всего. Он всегда говорил, что будет отстреливаться до конца, а последнюю гранату оставит для себя...

Миронов помолчал, вспоминая товарища. Хоть и были они знакомы всего ничего, но все же… Отличный был парень, и погиб, как настоящий герой.

- Что теперь делать будем? – поинтересовался Алексей.

Шмаков внимательно посмотрел в окно. Немцы уже снимали оцепление, залезали в грузовик, «хорьх» уехал.

- Придется и мне навестить гражданку Подушко, - ответил майор. - Сейчас ты вернешься к ней и скажешь, что ближе к вечеру явится твой знакомый из железнодорожного депо, то есть я. Потом отправишься к своей учительнице и будешь ждать встречи с Петровым. А я до вечера побуду здесь, залягу на чердаке, а как стемнеет, пойду на Молчановку.

- Рискованно, немцы могут устроить облаву по всему району…

- А что делать? – пожал плечами Шмаков. - Долго задерживаться здесь тоже опасно. Ничего, лейтенант, прорвемся! Но если к вечеру я не объявлюсь, значит, не смог выбраться, тогда действуй самостоятельно. Объясни план операции Петрову, свяжись через него с центром, в его группе точно есть рация. А дальше думайте вместе, сообща решайте, по обстоятельствам, но задание, кровь из носу, должна быть выполнена. Понял, лейтенант?

- Понял, товарищ майор.

- Ну, тогда топай, немцы, кажется, уже убрались.

Миронов вышел из подъезда и направился в сторону центра.

* * *

Заместителю председателя

Совета народных комиссаров

т. Л.П. Берия

от начальника Особого отдела

полковника П.Г. Барановского

Докладная записка

о ходе выполнения операции «Возмездие»

31 января 1942 года на севере, северо-востоке и востоке Москвы были сброшены три разведывательно-диверсионные группы. В их задачу входило установление контакта с городским подпольем и подготовка заключительной части операции «Возмездие».

Утром 1 февраля нами получено сообщение от группы №2 (командир - капитан Н.И. Шмаков, подрывник - А.П. Миронов, радист - младший лейтенант В.С. Ларин). Приземление прошло успешно, добрались до конспиративной квартиры Мухаметдинова. Лейтенант Миронов отправился на встречу с агентом Эльзой Шульц, которая должна связать его с подпольной группой Петерсена (Петрова).

Диверсионные группы №1 (майор Я.К. Швыдко, подрывник - лейтенант И.Н. Морозов, радист - лейтенант Л.Д. Васильчиков) и №3 (командир - капитан Д.Т. Серегин, подрывник - Н.К. Островский, радист - лейтенант Л.Ю. Захаров) на связь до сих пор не вышли. По данным, полученным от группы Петерсена, утром 31 января немцы провели крупную карательную операцию на востоке Москвы в районе Кузьминок. Речь якобы идет об уничтожении партизанского отряда.

Пока не ясно, имеет ли данная операция отношение к диверсионной группе Серегина, сброшенной в том же районе, или это был другой отряд. Ждем дополнительной информации.

Ч.1.Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Москва

2 февраля 1942 года

Старая площадь

Полковник Карл Остерман очень любил кофе. Даже сейчас, в самый разгар русской кампании, в заснеженной, голодной Москве, он умудрялся доставать настоящие зерна из Бразилии. Это был натуральный кофе, а не та бурда, которую пили большинство немцев. Правда, чтобы удовлетворить свою маленькую прихоть, Остерману приходилось водить дружбу со штурмбанфюрером СС Вильгельмом Краухом. И хотя их ведомства – и третий отдел комендатуры (фактически филиал абвера в Москве), и гестапо – вроде бы делали общее дело, но между ними всегда существовала острая конкуренция, традиционно поддерживаемая сверху. Поэтому дружба между офицерами соперничавших контор строилась исключительно на корыстных интересах – каждый стремился выудить у другого как можно больше полезной информации. Хотя бы в обмен на кофе.

Вот и сейчас, как сообщили Остерману, Краух уже ждал в приемной. Пришел рано утром, когда полковник был на совещании у генерала Траубе, и теперь сидел возле самой двери, развлекаясь разговорами с секретаршей, фройляйн Мартой.

Ох, неспроста это, думал Остерман, спускаясь по лестнице (лифт, как всегда, не работал), видимо, в гестапо что-то пронюхали про русских диверсантов, которые вот уже третий день не дают ему спокойно спать...

Полковник подошел к приемной. Раньше в этом кабинете сидел какой-то высокий партийный чин, теперь это довольно просторное помещение принадлежало ему. Карл почти ничего не стал в нем менять - оставил и дубовые шкафы с книгами Ленина и Маркса (в пику московскому гестапо), и массивный стол под зеленым сукном, и неуклюжие стулья с прямыми спинками. Даже черный телефонный аппарат с советским гербом и большую географическую карту Советского Союза, висевшую на стене, оставил. В этом он видел даже какой-то особый шик... Только вместо портрета Сталина повесил над своим столом изображение любимого фюрера. А как иначе?

Остерман осторожно заглянул в приемную. Так и есть, Краух уже был на месте – караулил у кабинета. В данный момент он, низко наклоняясь к фройляйн Марте, что-то горячо нашептывал ей на ушко, а та жеманно подхихикивала.

- Извините, дорогой друг, что заставил вас ждать, - нацепив самую радостную улыбку, приветствовал Остерман штурмбанфюрера, - но вы знаете нашего старика - пока всю душу не вытрясет, не отпустит. Целый час пытал меня по поводу того случая на продовольственном складе, когда пропали мешки с мукой. Сначала мы валили все на русских подпольщиков, которые тайно пробрались на особо охраняемый объект, затем подозревали в воровстве своих же – интендантских крыс, но все оказалось гораздо проще: какой-то болван из отдела снабжения отправил груз вместо одного склада на другой, где мы благополучно его и обнаружили. Не пришлось даже никого наказывать – этого идиота уже, оказывается, убили русские партизаны. Что поделаешь, неразбериха в городе ужасная, ни порядка, ни дисциплины! Вообще удивительно, что что-то еще работает…

- Ничего, я не скучал, - расплылся в ответной улыбке Краух и подмигнул симпатичной Марте, которая попыталась принять серьезный вид и старательно зашуршала бумагами.

- Фройляйн, приготовьте нам, пожалуйста, две чашечки кофе, - приказал полковник и жестом пригласил штурмбанфюрера к себе в кабинет.

- Ну, что слышно про русских диверсантов? – сразу взял быка за рога Краух, усаживаясь в кресло напротив стола, - говорят, было жарко?

Полковник досадливо поморщился.

- Вилли, вы же в курсе всех наших дел, зачем делать вид, что ничего не знаете? К вашему шефу информация по городу поступает даже раньше, чем ко мне.

- Что вы, какая информация? – замахал руками Краух. - Ничего не знаю, никаких подробностей. Так, одни лишь слухи…

- Полноте, мой друг, позвольте вам не поверить, - улыбка Остермана стала еще шире, - уж вы-то всегда в курсе всех событий...

В дверь постучали. Вошла Марта и прервала затянувшийся обмен любезностями: на маленьком подносе принесла две дымящиеся чашки кофе. Остерман подождал, пока секретарша выйдет, потом продолжил:

- Думаю, нет смысла скрывать, что мы за последнее время добились не слишком многого. Как вы, наверное, уже слышали, вчера нами была проведена операция на Каланчевской улице. Утром ко мне поступила информация от некого Мухаметдинова, дворника, к которому на квартиру явились двое русских диверсантов. Мы сразу же послали своих людей, но взять их, к сожалению, не удалось. Один успел скрыться, а второй погиб. Знаете, типичный русский фанатик – отстреливался до последнего, а потом подорвал себя гранатой... Прихватив с собой двух наших солдат. На чердаке дома обнаружили спрятанную радиостанцию, кое-какие вещи и оружие, но больше ничего – ни шифров, ни текстов сообщений.

- А что Мухаметдинов?

- Он мало что знает. Чекисты завербовали его незадолго до отступления из Москвы, оставили хозяином на явочной квартире. Рассчитывали, видимо, на его пролетарскую сознательность – ведь он простой дворник. Но когда пришли русские диверсанты, Мухаметдинов здорово испугался, выбрал удобный момент и сообщил в полицейский комиссариат, откуда информация и попала ко мне. Вот, собственно, и все.

- А что с теми тремя парашютистами, которых засекли в Кузьминках? – поинтересовался Краух.

- Тут тоже никаких зацепок, все убиты. Но теперь, по крайней мере, мы точно знаем, что диверсионных групп было несколько и что русские готовят какую-то большую гадость.

- Как вы думает, ваш шеф, генерал Траубе, поделится с нами информацией и планами?

- Думаю, да. Старик прекрасно понимает, что помощь вашего ведомства в данной ситуации просто незаменима. Хотя, позволю себе заметить, именно наш отдел был создан для борьбы с русскими диверсантами в Москве и именно нам надлежит вести всю работу по их поимке и обезвреживанию...

- Ну что вы, Карл, никто не отнимает у вас работу! – улыбнулся Краух. - Если вы поймаете русских агентов – честь вам и хвала. Но вы должны понимать, что одному вашему отделу с этим не справиться. К тому же в Москву скоро прибудет сам Гитлер, причем со всей свитой, а с ним, разумеется, будут и все наши любимые вожди – Геббельс, Геринг, Борман и, разумеется, Гиммлер… Рейхсфюреру же, уверен, очень не понравится, что город до сих пор буквально наводнен русскими диверсантами и подпольщиками. Наша задача, Карл, обеспечить безопасность обожаемого фюрера и сопровождающих его лиц, и для этого мы должны действовать сообща, помогая друг другу…

- Согласен, - кивнул Остерман, - особенно учитывая, что готовится парад победы на Красной площади…

-Да, парад, - задумчиво произнес Краух, - это будет действительно грандиозное зрелище. Я уже вижу: колонные доблестных немецких солдат маршируют по кремлевской брусчатке, германские штандарты и боевые знамена развеваются над площадью, а толпы восторженных местных жителей с энтузиазмом приветствуют освободителей от ига большевизма…

- Кстати, по поводу восторженных жителей, - задумчиво произнес Остерман. - По-моему, слишком рискованно допускать их на Красную площадь. Вы не находите, Вилли? Вдруг среди них окажутся фанатики, готовые ценою собственной жизни совершить покушение на фюрера?

- Не волнуйтесь, - успокаивающе поднял руку Краух, - охрана площади поручена нашим лучшим частям, каждого русского, перед тем, как пропустить, буквально вывернут наизнанку.

- Я слышал, что Гиммлер хочет сделать фюреру приятный сюрприз - особенное приветствие…

- О да, это будет ужасно трогательно, - иронически улыбнулся Краух, - милые московские школьницы, дарящие вождю германской нации скромные букетики цветов. Наш шеф несколько раз смотрел советскую кинохронику, где запечатлен Сталин на трибуне Мавзолея, и желает непременно сделать все точно так же, включая маленьких девочек с цветами…

- Но ведь большевики взорвали Мавзолей, как же Гитлер и другие наши вожди смогут принять на нем парад?

- Мы бросили на восстановление Мавзолея все силы и очень надеемся, что успеем к двадцать третьему февраля. Хотя проклятые русские морозы сильно мешают…

- И все же на вашем месте я бы подумал о безопасности Гитлера. Девочки с букетиками, это, конечно, очень трогательно, отлично будет смотреться на кинохронике, но не хотелось бы подвергнуть жизнь фюрера хотя бы малейшей опасности.

- Что вы, Карл, никакой опасности не будет, я вас уверяю, - твердо произнес Краух. – Я лично буду заниматься отбором и подготовкой школьниц. Шеф доверил это ответственное дело мне…

- Что же, Вилли, искренне вам завидую. Все-таки приятней иметь дело с маленькими девочками, чем с фанатиками-диверсантами. А теперь извините – вынужден с вами расстаться. Поболтал бы с вами еще, но, сами понимаете, - дела! Впрочем, надеюсь увидеть вас сегодня вечером на совещании у фельдмаршала фон Бока. Говорят, он занял целый особняк на Арбате…

- Да, бывшую резиденцию американского посла, очень красивый дом. Не слишком скромно, конечно же, но… Покорителю Москвы положено! Ладно, тогда до встречи. Хайль Гитлер!

Краух вышел. Остерман допил остывший кофе и задумчиво посмотрел в окно. Из его кабинета были видны занесенные снегом деревья какого-то сквера и серые жилые дома напротив.

Интересно, зачем на самом деле приходил Краух, подумал полковник. Неужели только для того, чтобы поговорить о русских диверсантах? Или у него были какие-то другие причины для встречи? Надо еще раз прокрутить в уме весь разговор и хорошенько над ним подумать…

Куйбышев

3 февраля 1942 года

Ставка Верховного Главнокомандующего

Сталин не торопясь прохаживался вдоль длинного стола, за которым сидели командующие фронтов, наркомы, руководители управлений, сотрудники Генштаба. Все внимательно слушали.

Вождь говорил медленно и отчетливо, роняя тяжелые, весомые слова. Движением правой, здоровой руки он как бы подчеркивал каждую фразу, придавая ей особую значимость.

- Я считаю крайне важным провести операцию «Возмездие» именно 23 февраля, в День Красной Армии, чтобы показать всему миру, и прежде всего нашим союзникам на Западе, что война еще не закончена, далеко еще не закончена... Я бы сказал, она еще только начинается. Мы успешно повторили маневр, совершенный сто тридцать лет назад великим Кутузовым, заманили Гитлера в Москву, и теперь лишь осталось только захлопнуть крышку. Фашисты обложены с трех сторон, оторваны от тыловых баз, их фронт недопустимо растянут. Еще неделя-другая, и у них начнутся серьезные проблемы с продовольствием и боеприпасами. Не говоря уже о горючем, которого, по нашим данным, и так уже не хватает. Гитлеровцам не удалось прорваться на Кавказе, выйти к нефтяным промыслам Азербайджана, им приходится возить топливо из Румынии, через оккупированные территории, где действуют партизаны… Их танки и самолеты дано сидят на голодном пайке. Кроме того, благодаря успешным действиям партизанских отрядов, мы можем контролировать практически все пути снабжения немецких войск. А через три недели начнется второй, самый важный этап операции «Кутузов» - окружение и уничтожение фашистской группировки в Москве. Но до этого следует нанести точный и решительный, а главное - своевременный удар по немецкой верхушке, обезглавить противника накануне нашего генерального наступления. О том, как проходит подготовка к операции «Возмездие», нам доложит товарищ Берия. Но сначала послушаем командующего Западным фронтом товарища Жукова.

Жуков быстро встал с места и, одернув китель, решительно подошел к большой карте Советского Союза, занимавшей почти всю стену в кабинете.

- План операции «Кутузов», - начал он, помогая себе длинной указкой, - предполагает нанесение двух сокрушительных ударов по противнику - одновременно севернее и южнее Москвы. В наступлении будут участвовать соединения трех фронтов – Волховского, Западного и Резервного, всего – 43 дивизии, в том числе 16 механизированных. В их составе - более трех тысяч танков, две с половиной тысячи самолетов, восемь с половиной тысяч артиллерийских и минометных установок.

Наступление Красной Армии пройдет в два этапа, первый начнется 24 февраля 1942 года. Части Волховского фронта, используя плацдарм под городом Дмитровом, перейдут в наступление севернее Москвы. Основу группировки составят 15 дивизий, в том числе 3 моторизованные. После прорыва фронта они через Солнечногорск и Истру должны выйти в Одинцовский район и соединиться с частями Резервного фронта.

Одновременно с этим части 2-й танковой армии генерала Баграмяна обойдут немецкие укрепления южнее Москвы и начнут наступление в Подольском и Наро-Фоминском районах. Для прорыва предполагается задействовать 15 дивизий. В это же время части Западного фронта при поддержке 8 моторизованных дивизий из резерва Ставки нанесут два удара в районе населенных пунктов Люберцы и Балашиха с целью отвлечения основных сил противника. Главное, не дать немцам перегруппироваться и подтянуть резервы…

Предполагается, что не позднее 10 марта окружение немецкой группировке под Москвой будет закончено, после чего начнется второй этап операции – непосредственное уничтожение противника, который займет от двух до трех недель.

В качестве поддержки наступающих частей Красной Армии планируется использовать партизан в тылу противника и диверсионные группы в самой Москве. Необходимо парализовать движение по железным дорогам в оккупированных областях и лишить немцев возможности пополнить запасы горючего и снарядов, подтянуть свежие силы. Задача мобильных боевых и диверсионных групп внутри Москвы - посеять панику среди противника, навязать ему уличные бои, не дать закрепиться в городе. Для этого на севере и востоке столицы в начале марта будут сброшены несколько парашютных десантов, каждый численностью до трехсот человек. Они разобьются на небольшие группы и устроят немцам горячие проводы…

Сталин слегка улыбнулся, прошелся еще раз по кабинету и неожиданно спросил:

- Как вы думаете, товарищ Жуков, не получится ли у нас так, как в прошлом году? Тогда тоже некоторые горячие головы из Генштаба обещали, что отбросят фашистов далеко от Москвы, а что вышло? Вы, надеюсь, помните, как нам пришлось отступать?

- Товарищ Сталин, подобная ошибка больше не повторится, - уверено произнес Жуков.

- Это была не ошибка, Георгий Константинович, - назидательно сказал Сталин, - а предательство! Которое очень дорого нам обошлось... Правда, все, кто виноват в этом, уже ответили.

Сталин медленно обвел глазами собравшихся. Многие опустили головы и постарались стать незаметными, Жуков густо покраснел, сжал в руках указку, но затем решительно произнес:

- Тогда мы не рассчитали наши силы, товарищ Сталин, не учли мобилизационные и резервные возможности немцев. А сегодня у нас есть абсолютно точные данные, сколько дивизий противник сможет привлечь из резерва, сколько перебросить с других фронтов. По данным разведки - всего 6-8 дивизий, остальные подойти просто не успеют - железные дороги мы перережем, а своим ходом немцы будут добираться не менее трех-четырех недель. Этого достаточно, чтобы мы завершили разгром группировки под Москвой. Время и погода за нас, товарищ Сталин, в конце марта уже начнется оттепель, дороги раскиснут, и дивизии вермахта просто не смогут подойти - завязнут в грязи...

- А что думает по этому поводу начальник Генерального штаба товарищ Тимошенко?

Семен Константинович поднялся со своего места и отрапортовал:

- Генеральный штаб подготовил подробный план операции «Кутузов», товарищ Сталин. Разрешите доложить?

Вождь махнул рукой – потом. Подошел к своему месту, но садиться не стал, а снова обернулся к Жукову.

- Скажите, вы гарантируете успех операции «Кутузов»?

- Так точно, товарищ Сталин, - громко произнес Жуков, - готов отвечать головой.

- Если надо, ответите, не сомневайтесь, - удовлетворенно кивнул Верховный Главнокомандующий. - Ладно, садитесь. А теперь пусть нам доложит товарищ Берия.

- Операция «Возмездие», - начал заместитель председателя Совнаркома, - вошла в заключительную фазу. В Москву уже заброшены три специальные группы, их задача – любым путем проникнуть на Красную площадь и совершить 23 февраля диверсию. Лучше всего – взорвать Мавзолей вместе с находящейся на ней верхушкой германского командования. Гитлер, безусловно, является главной нашей целью, но и остальных немецких вождей упускать не следует… Особенно Гиммлера и Геринга.

- Хорошо, - покивал Сталин, - а что слышно от товарищей из московского подполья?

- Одна из наших групп уже успешно вышла на связь с ними, остальные еще не докладывались. Но время есть, даже с некоторым запасом. Надеюсь, что мы сможем задействовать все группы, чтобы бить уже наверняка, но в крайнем случае, придется обойтись одной. Подпольщики обеспечат всю необходимую помощь, в том числе и доступ на Красную площадь.

- Достаточно ли надежны товарищи, не подведут? – с сомнением произнес вождь. - Вы понимаете, товарищ Берия, что от того, насколько успешно пройдет вся эта операция, зависит и результат нашего зимнего наступления? Более того, всей военной кампании 1942 года. После прошлого поражения мы не можем позволить себе вторую неудачу. Вам всем, товарищи, - обратился вождь к присутствующим, - хорошо известна нынешняя международная обстановка. Она очень сложная: японцы на Дальнем Востоке только и ждут, чтобы перейти границу и ударить нам в тыл, в Закавказье тоже неспокойно – турки вот-вот готовы начать активные боевые действия. И их поддерживают некоторые местные националисты… Теперь судьба войны, судьба нашей Родины зависит от успешного наступления Красной Армии под Москвой. Разгромив немцев, мы не только отгоним их прочь от столицы, но и обезопасим себя на востоке и юге страны. Если гитлеровцы побегут, то другие агрессоры тоже не полезут, побояться. К тому же надо учитывать и настроения на Западе: наши союзники, к сожалению, открывать второй фронт не спешат, а их удары в Северной Африке, прямо скажем, не наносят серьезного урона немецкой военной машине...

- За подбор наших агентов в Москве отвечает полковник Барановский, - решил подстраховаться Берия, - можно уточнить у него…

- Разрешите доложить, - поднялся полковник, – мы закинули лучших наших людей, я лично беседовал с каждым. Все надежные, проверенные товарищи, прошедшие специальную подготовку, легенды и документы в полном порядке, проколов быть не должно. К тому же у всех семьи в тылу, и они прекрасно понимают, чем может обернуться их предательство...

- Хорошо, - подытожил Сталин, - я целиком полагаюсь на вас, товарищ Барановский. А теперь давайте вернемся к обсуждению плана операции «Кутузов»…

Все снова склонились над картами и документами.

Москва

3 февраля 1942 года

Молчановка

Миронов уже двое суток жил у Раисы Подушко. Чтобы не привлекать к себе внимания, переоделся в штатское и занял одну из комнат в коммуналке - крайнюю справа. Ее прежние обитатели, судя по всему, покидали квартиру в большой спешке, поэтому и оставили почти все свои вещи.

Алексей с удобством расположился в комнате, даже спал на настоящей, пружинной кровати. Но отдохнуть как следует не получалось - не давали покоя думы о Шмакове. Николай должен был появиться на квартире у Подушко еще два дня назад, но до сих пор от него не было ни слуху ни духу. Алексей гадал: то ли он попался московским полицейским, то ли угодил в лапы немецкому патрулю, то ли просто отсиживался на чердаке, спасаясь от облав.

В городе шли повальные обыски, на улице хватали всех подряд, особенно мужчин среднего возраста и в рабочих спецовках. Видимо, у немцев было словесное описание Шмакова, полученное от предателя Мухаметдинова.

Ожидание с каждым часом становилось невыносимее. Миронов лежал на кровати и думал. Он уже почти не сомневался в том, что с Николаем произошло несчастье, но все еще продолжал надеяться. Оставаться одному в городе, без поддержки было почти равносильно провалу. Единственное, что утешало и вселяло хоть какую-то надежду, это недавняя встреча с Петровым. Она произошла на квартире у Эльзы Карловны. Миронов еще раз прокрутил в памяти весь разговор с подпольщиком.

- В нашу группу, - вполголоса говорил Петров, седой, среднего роста мужчина с пышными усами, - входит более двадцати бойцов, в том числе два подрывника и радист. Закладку взрывчатки в Мавзолей мы, если надо, проведем, но как попасть на саму Красную площадь? У нас нет документов, и достать их мы их пока не можем. Я предлагаю такой вариант – внедрить к строителям нашего человека. Я знаю - немцы очень спешат, работа идет круглосуточно, и сейчас для них самая главная проблема - материалы. Гранитные блоки Мавзолея все раскололись при взрыве, а новые взять неоткуда. Везти камень из Финляндии - очень долго да и небезопасно, к тому же пока его обработают, пока отполируют… Вот немцы и придумали: вместо блоков положить кирпичную кладку, а сверху закрепить гранитные плиты, взятые со станций метрополитена. Издалека разница будет почти незаметна… Работа сложная, можно сказать, ювелирная, требует опыта, зато дает большой выигрыш во времени, а это для фрицев очень важно. Но тут нужны хорошие специалисты, умеющие работать с отделочным материалом, ведь чуть что - сорвется плита, ударится и расколется, крепи потом новую, а сроки-то поджимают. Потому немцы и ищут опытных рабочих, предлагают хорошие деньги и особый, двойной продовольственный паек.

- Но вы же сказали, что нужен специалист, знакомый с тонкостями отделки, а где мы такого возьмем? Всех опытных рабочих, кого можно было, давно отправили в эвакуацию…

- Есть такой человек, - усмехнулся в усы Петров, - я сам. До войны на строительстве метрополитена работал, занимался как раз облицовкой станций, вот и знаю все тонкости. С квалификацией и знаниями у меня все в порядке...

- А как вы пронесете взрывчатку на Красную площадь? – задумался Миронов. - Ведь фашисты всех рабочих тщательно обыскивают…

- Можно в стройматериалах. Ночью контроль не такой тщательный, как днем, провезем в тачке с песком. Или в мешок с цементом сунем… А потом заложим в стену Мавзолея и подорвем, когда нужно.

- Но надо еще подумать, как это сделать. Провод не протянешь – сразу же обнаружат, бикфордов шнур - тоже. Значит, нужно что-то другое. Есть, правда, один вариант – заложить вместе со взрывчаткой радиоуправляемую мину Ф-10. Не слишком надежная, но все же… Нам в разведшколе говорили, что лучше закладывать под объект сразу три-четыре штуки, чтобы сработало наверняка, но здесь, видно, не получится – каждая весит по 35 кило, да и размер – с ящик. Одну и то с трудом втиснем в стенку и замаскируем… Есть и другая трудность: чтобы мина сработала, надо послать радиосигнал с близкого расстояния. Значит, радиостанция должна быть непосредственно вблизи от Красной площади или на ней самой. А там - охрана, радиста сразу возьмут…

- Сколько времени требуется, чтобы передать сигнал?

- Не меньше минуты, но реально – три-четыре, а то и пять.

- Продержимся, - уверенно сказал Петров, - прикроем радиста. Ради того, чтобы Гитлера и прочих фашистских гадов подорвать, жизни не жалко. Главное - заминировать Мавзолей, а там уж сделаем все, как надо. Радист у нас хороший, ребята отчаянные, немцев не боятся…

- Тогда сообщите в Центр и попросите сбросить с самолета Ф-10 вместе с радиостанцией. Вы сможете принять груз?

- Да, в Измайловском лесу у нас есть две площади, куда обычно сбрасывают боеприпасы и медикаменты, попросим прислать заодно и вашу радиомину. Только это займет несколько дней – пока сообщим, пока вышлют самолет. А надо будет еще доставить ее на базу…

- Время есть, - кивнул Миронов, - но особенно не тяните. Сами понимаете – немецких патрулей с каждым днем становится все больше и больше. А уж когда приедет Гитлер, так вообще всю Москву перекроют, не пройдешь…

Петров обещал сделать как можно скорее. Алексей поговорил с подпольщиком еще немного, потом он ушел. Встреча с подпольщиком, конечно, давала надежду на успех операции, но все же со Шмаковым было бы надежнее…

…Миронов вздохнул еще раз и перевернулся на другой бок. Ничего себе задачка – заминировать самый важный объект, а потом еще и взорвать. По сути – на у всех на виду… Да любого, кто захочет приблизиться во время парада к Красной площади, убьют на месте и даже документов не спросят. Не поможет тут и немецкая форма – центр города наверняка будут охранять отборные части СС. Офицера вермахта, да еще в чине лейтенанта, даже близко не подпустят к столь важному объекту...

Впрочем, как говорил их школьный учитель математики, долгий путь надо совершать маленькими шажками. Следует разбить большую, сложную задачу на несколько маленьких и решать по очереди. Итак, задача номер один: доставить взрывчатку и радиомину на Красную площадь и заложить их в трибуну. Задача номер два: взорвать во время парада.

Нет, это чистое безумие, вздохнул Миронов, переворачиваясь на другой бок. Да еще эта мучительная неизвестность! Что со Шмаковым, где он? Уж он-то наверняка бы сумел что-нибудь дельное предложить…

Во входную дверь громко постучали, Миронов услышал, как высунулась из своей комнаты Раиса Подушко. Кто бы это мог быть? Может, облава или очередная полицейская проверка?

Алексей быстро вскочил с кровати, сунул в карман пистолет, приготовил на всякий случай аусвайс (если это была обычная проверка), и чуть приоткрыл дверь своей комнаты. Потом кивнул Подушко - можно открывать. Она подошла к двери и громко спросила: «Кто там?»

- Раиса Сергеевна здесь живет? – раздался мужской голос. – Я от ее сестры, пришел привет передать.

Подушко открыла, за порогом стоял живой и невредимый Николай Шмаков. Он довольно улыбался.

* * *

Генерал-губернатору Москвы Генриху фон Гроту

Строго секретно

Господин генерал-губернатор!

По имеющимся у меня сведениям, в Москве действует диверсионная группа большевиков, перед которой поставлена особая задача. Речь идет об осуществлении крупной диверсии на Красной площади во время проведения парада победы 23 февраля.

Исходя из этого, прошу усилить охрану территории, прилегающей к Кремлю, а также самой Красной площади и Мавзолея. Предлагаю организовать двойное патрулирование, как армейскими частями, так и подразделениями СС, городских магистралей в радиусе одного километра от центра, а также выселить всех оставшихся жителей из зданий и строений в районе улиц Никольской, Варварки, Ильинки и ряда других (план прилагается).

Начальник третьего отдела комендатуры,

полковник Карл Остерман.

Ч.1.Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ

Москва

3 февраля 1942 года

Молчановка

Шмаков жадно ел вареную картошку и рассказывал:

- Два дня отсиживался на чердаке, где мы с тобой виделись. Сначала немцы весь квартал оцепили, а потом стали проводить облавы. Я решил, что соваться на улицу пока не стоит, надо подождать, пока все успокоится. На второй день, пока спал, меня заметила женщина из двадцать пятой квартиры. Она пришла белье вешать, увидела и все поняла. Разбудила, привела домой, дала старое пальто мужа (он у нее на фронте), шарф, шапку, перчатки. Я переоделся и стал совсем другим человеком. Побрился заодно – у немцев человек с щетиной вызывает подозрение. Ну, а потом, как все немного улеглось, пошел сюда. Слежки за мной не было – я проверял. А теперь давай ты, Алексей, рассказывай, что нового за это время случилось.

Миронов подробно передал свой разговор с Петровым, Шмаков задумчиво повертел в руках ложку:

- Да, ты прав, задачка не из легких, но ничего, как-нибудь справимся. Самое главное – выйти на связь с Центром, доложить обстановку. Петров когда обещал прийти?

- Завтра к вечеру.

- Вот и хорошо, действуем так. Первое: сообщим о провале на Каланчевке. Второе: ждем указаний из Центра. Третье: на улицу стараемся не высовываться. Ты, Алексей, завтра же пойдешь к Шульц, предашь ей шифровку для подпольщиков, пусть срочно отправят в Центр. А потом вернешься сюда, будем пока жить в этой квартире. Здесь, кажется, безопасно… Все понял?

- Так точно, товарищ майор!

- Ладно, можешь отдыхать, лейтенант.

- Да я уже за два так наотдыхался!

- Ну, тогда я отдохну, а ты пока посиди, покарауль. Где тут свободная комната?

Алексей повел его в свою комнату. Шмаков уснул быстро, как только лег на кровать. Миронов же долго сидел у окна и смотрел во двор. На белом снегу дрались за корку хлеба две вороны, им в голодном городе тоже приходилось несладко, как, впрочем, и всем, кто остался. Алексей вспомнил, что не видел на улицах собак, очевидно, все они погибли от голода или были съедены жителями.

«А что, если нам не удастся попасть на Красную площадь и заложить взрывчатку? – думал Миронов. – Тогда, может, кому-то другому повезет? Ведь, скорее всего, задание взорвать фюрера получили не одни мы, наверняка есть и другие группы. Нет, все-таки нельзя рассчитывать на кого-то еще, командование нам поручило ответственное дело, и мы не имеем право его провалить».

Весь следующий день прошел без происшествий. Шмаков большей частью читал, сидя у окна (у соседей нашлось несколько старых журналов и книг), Миронов по большей части просто валялся на кровати. Подушко сходила на рынок, купила у спекулянтов хлеб, картошку, гречневую крупу и немного молока для больного сына. Деньги дал майор из запаса, выданного в Центре: не годится объедать одинокую женщину с ребенком. Советские рубли в оккупированной Москве еще были в ходу, но больше ценились все же рейхсмарки.

Ближе к вечеру Алексей переоделся в немецкую форму и снова превратился в Отто фон Берга. В таком виде он и отправился к своей учительнице. Благо, на сей раз путь был знаком и показался не таким уж и долгим. Миронов уже стал понемногу привыкать к новым московским пейзажам – занесенным снегом улицам, мертвой технике, разрушенным и сожженным домам. Там и тут виднелись огневые точки немцем. Алексей отметил, что их стало гораздо больше. Оккупанты все основательнее обживались в городе, собираясь, очевидно, остаться в нем надолго.

Прибавилось и солдат на площадях, особенно в черной эсэсовской форме, а также полицейских патрулей. Миронова дважды останавливали, проверяли документы, но все обошлось. Все говорило о том, что фашисты готовятся к какому-то важному мероприятию. «Ждут Гитлера, - подумал Алексей, - вот и наводят порядок». Жителей, и так редких на зимних улицах, почти совсем не осталось, все попрятались по домам и боялись высунуть нос на улицу. Только у некоторых продовольственных магазинов и булочных наблюдалось оживление – ждали отоваривания карточек.

Дверь в квартиру Шульц, как в прошлый раз, открыл сосед, Денис Федорович.

- Эльзы Карловны нет дома, - сообщил он через едва открытую дверь.

- Ничего, я подожду, – ответил Миронов, тщательно копируя немецкий акцент.

И, не дожидаясь приглашения, прошел в квартиру. На кухне он открыл чемоданчик, достал полпачки прессованного коричневого чая и спросил:

- Не найдется ли у вас кипятка? Я могу приготовить заварку.

Денис Федорович пожевал тонкими губами, потом пошел к себе в комнату и через минуту вернулся с кипятком. Миронов покрошил брикет в две фарфоровые чашки, принадлежавшие, очевидно, Эльзе Карловне, и залил его горячей водой. Один чай он предложил старику, второй взял себе.

Денис Федорович некоторое время размышлял, можно ли принимать подачку от фашистского оккупанта, потом, очевидно, соблазн отведать настоящего чая взял верх. Он взял чашку и, не поблагодарив, хотел было сразу уйти, но Алексей остановил его:

- Скажите, вы до войны кем служили?

- Наборщиком в типографии «Красный пролетарий», - с достоинством ответил старик.

- А почему сегодня не служите?

Денис Федорович нахмурился и пробурчал что-то неразборчивое.

- Не хотите работать на врага, понятно, - сказал Алексей. – Но ведь ваши товарищи работают - я сам видел свежие газеты, их печатают здесь же, в Москве. Значит, не все такие принципиальные, как вы, многие из ваших соотечественников уже признали новую власть. К тому же вы не сможете вечно отсиживаться дома, так и с голода умереть можно. Как говорится, кто не работает, тот не ест. Продовольственные карточки выдают только тем, кто трудится на благо Третьего рейха, а прочие нам не нужны... Кстати, у нас, немцев, есть своя поговорка, посвященная труду: «Труд делает человека свободным». По-моему, очень правильно…

- Даст бог, с голода не помру, - махнул рукой Денис Федорович, - а там, глядишь, и наши вернутся…

- Вы верите, что Красная Армия освободит Москву? – с деланным удивлением спросил Алексей.

- Конечно, - твердо ответил сосед. - Наполеон тоже до Москвы дошел, уже, считай, праздновал победу, а потом так драпанул, что только пятки засверкали!

- А вы не боитесь вести со мной такие откровенные разговоры? – улыбнулся Миронов. - Все-таки я офицер германской армии и имею право передать вас гестапо. А они легко могут расстрелять…

- Устал я уже бояться, - вздохнул Денис Федорович, - надоело! А что касается расстрела, так все равно придется помирать, чего уж там. Чуть раньше, чуть позже… Если вы меня отдадите гестапо, значит, судьба моя такая, спорить не буду. Скажите лучше, где вы так хорошо по-русски говорить научились?

- Моя мама родилась и выросла в Москве, давно, еще до вашей революции. Она училась вместе с Эльзой Карловной в пансионе для благородных девиц.

- У вас мама русская?

- Нет, немка, как и сама Шульц. Правда, сильно обрусевшая… Ее отец служил инженером на заводе Путилова, а после большевистского переворота вся семья бежала в Германию. Там мама встретила моего отца, фон Берга, вышла замуж, родила меня. В моей семье говорят и по-русски, и по-немецки, хотя большей частью, конечно же, по-немецки. А когда моя мама узнала, что я буду служить в Москве, то попросила найти свою давнюю подругу, Эльзу Карловну, и узнать, что с ней. Поэтому я здесь.

Денис Федорович пил чай медленно, растягивая удовольствие. Он все еще враждебно косился на немецкого лейтенанта, но в споры не вступал. Допив чай, кивнул и молча удалился в свою комнату. Алексей остался один. Он сидел на кухне и от нечего делать вновь и вновь прокручивал в памяти план предстоящей операции, прикидывая возможные варианты. Но ничего путного пока не получалось. При любом раскладе выходило, что шанс осуществить задуманное ничтожно мал – один из тысячи. Даже, может быть, один из миллиона.

Наконец в дверях загремел ключ, и вошла Эльза Карловна. Она была чем-то очень взволнована. Быстро сняла пальто, бросила на вешалку в коридоре, прошла на кухню и тихо сказала по-немецки:

- Пойдемте в мою комнату, у меня есть важное сообщение.

В комнате Эльза Карловна плотно закрыла дверь и зашептала уже по-русски:

- Сегодня адъютант генерала Зеермана сказал, что в Кузьминках была уничтожена русская диверсионная группа. В подробности не вдавался, но я поняла, что парашютистов было трое. Кроме того, к нам пришел приказ из комендатуры с требованием усилить проверку офицеров, недавно переведенных из других частей или вернувшихся из госпиталя. Абверовцы разыскивают каких-то переодетых русских диверсантов, и мы должны им всячески помогать. Алеша, это, наверное, тебя и твоих товарищей ищут? Надо быть очень осторожными, скорее всего, будут большие облавы. В город стягиваются войска СС, немцы планируют зачистить от жителей все кварталы, прилегающие к Кремлю и Красной площади. Я не знаю, что у тебя за задание, понимаю, что это не мое дело, но прошу быть внимательным. Не хочу, чтобы тебя поймали… Да и меня это касается: я страшно боюсь гестапо, ты даже не представляешь, насколько... Если тебя схватят, они выйдут и на меня…

- Эльза Карловна, я буду очень осторожным, - искренне пообещал Миронов. - А теперь вот какое дело: я передам вам шифровку для Петрова, ее надо срочно отправить в Центр. Расскажите ему все, что слышали от вашего адъютанта, пусть тоже это сообщит. Я вернусь через день, чтобы забрать ответ из Центра. Потом мне понадобится еще раз встретиться с Петровым, чтобы кое-что обсудить. После чего мы договоримся, как вас обезопасить. Скорее всего, перенесем встречи с подпольщиками в другое место, и тогда вам больше не придется бояться гестапо.

- Спасибо, Алешенька! Вот, кстати, я достала то, о чем ты просил – пропуска по городу. Можно ходить или ездить даже в ночное время…

Миронов горячо поблагодарил Эльзу Карловну и уже через минуту покинул ее квартиру. Он спешил обратно на Молчановку.

5 февраля 1942 года

Чистый переулок

Алексей снова шел к Шульц, чтобы забрать ответ из Центра. Он по-прежнему был в немецкой офицерской форме, в руке держал все тот же потертый коричневый чемоданчик. Уже смеркалось, на сугробах лежали глубокие синие тени, снежная поземка заметала следы редких прохожих.

Немецкие грузовики с узкими прорезями светофильтров на зажженных фарах тяжело переваливались через сугробы, следом за ними спешили легковые автомобили – пока не занесло колею. Кое-где на площадях стояли грязно-серые танки, облепленные снегом, а также тупорылые броневики с выпирающими пулеметами.

Миронов спешил: до комендантского часа оставалось менее двух часов, а нужно было дойти до Чистого переулка, поговорить с Эльзой Карловной и потом вернуться на Молчановку. В принципе, конечно, можно было и не торопиться – немецкая форма, офицерская книжка и, главное, пропуск, гарантировали проход в любое время, но привлекать к себе внимание ночных патрулей не хотелось. Вдруг что-нибудь заподозрят, начнут расспрашивать, задавать лишние вопросы…

Алексей свернул с Садового кольца на Кропоткинскую улицу и привычным маршрутом дошел до Чистого переулка, вбежал в подъезд и уже собрался подняться на третий этаж, как вдруг кто-то негромко окликнул его в темноте: «Постой-ка, парень, не спеши, в квартире засада». От неожиданности Алексей остановился, потом внимательно вгляделся: под лестницей, возле самой двери, стоял Денис Федорович.

- А, это вы… Что случилось? – спросил Миронов по-русски, не забыв, однако, про немецкий акцент.

- В нашей квартире, говорю, засада. Когда Эльза Карловна вернулась со службы, с ней вместе пришли трое немцев, все в гражданском, заперлись в ее комнате и начали о чем-то совещаться. Я вышел в коридор и стал подслушивать. Нехорошо, конечно, но что делать – бдительность прежде всего! Этому нас еще товарищ Сталин учил… Эльза-то, небось, думает, что я немецкого языка не знаю, а у меня, когда я в юности на наборщика учился, мастером был Иоганн Гансович Бегауз, светлая ему память, от него и нахватался немного. До сих пор помню… Так вот, они говорили о тебе. Лейтенанта, мол, надо дождаться и обязательно взять живым, он важная шишка. Потом двое немцев спрятались в той комнате, где Васильевы раньше жили, сейчас она пустая, а один вверх по лестнице пошел, сейчас на площадке стоит, ждет. Так что подумай, надо ли тебе туда идти…

- Зачем вы мне все это рассказываете? – сделал удивленное лицо Алексей. – Почему я, немецкий офицер, должен бояться своих соотечественников?

- Затем, парень, что я тебя узнал. Ты, еще когда в школе учился, пару раз к нам заходил, навещал Эльзу Карловну. Вместе с приятелем… Я тебя как в дверях увидел, так сразу и подумал, что физиономия мне твоя вроде как знакомая. У меня память на лица отменная, если человека один раз увижу, пусть даже случайно, в трамвае или в магазине, на всю жизнь запоминаю. Вот как тебя... Только сначала долго вспомнить не мог, откуда я тебя знаю, форма немецкая мне мешала, сбивала с толку. А потом, когда мы с тобой сели чай пить, заметил, что ты сначала заварку в чашку наливаешь, а потом уже кипяток. А немцы как раз наоборот делают – сначала кипятка почти до краев нальют, а потом немного заварки добавляют. Эту привычку я еще у моего мастера, Иоганна Гансовича, подсмотрел и на всю жизнь запомнил. Вот тут меня и осенило – а ведь он не немец, а натуральный русский! И лицо сразу вспомнилось – тот самый пацан, что к Эльзе Карловне с другом приходил. Вот я и подумал: а зачем он себя за немца выдает? И сделал сооответсвующий вывод, думаю, что правильный... А сегодня, когда к нам эти трое пожаловали, понял, что не ошибся. И решил – надо бы парнишку предупредить…

Миронов лихорадочно соображал: что это – случайная помощь или расчетливая провокация? Надо же, как глупо попался, на какой-то заварке! Правильно говорят: в разведке мелочей не бывает. Или Эльза Карловна оказалась предательницей?

Раздумывать, впрочем, было некогда. Если слова Дениса Федоровича были верными, то за ним уже наблюдают и знают, что он вошел в подъезд. Значит, наверху ждут. Брать сразу, скорее всего, не станут, сначала установят слежку, чтобы выявить все связи, а потому уже обезвредят. Надо быстро что-то предпринимать... Проще всего – уйти, оборвать эту связь, но через Шульц тянется единственная ниточка к подпольщикам, к Петрову, а у него и люди, и взрывчатка, и рация. Оборвется она – и все, задание не выполнить. Нет, нужно сначала узнать, как связаться с Петровым, а потом самому выйти на него. Придется все-таки рискнуть, подняться в квартиру.

- Вы сказали, что двое немцев спрятались комнате? Какая по счету от входной двери?

- Вторая слева. И наверху еще один, на лестничной площадке ждет…

Алексей кивком поблагодарил старика, проверил пистолет и решительно направился вверх по лестнице.

Эльза Карловна открыла почти сразу, как только он постучал. Она была в темно-синем, строгом «учительском» платье, с шалью на плечах. Миронов приветливо улыбнулся, громко поздоровался, а потом спросил:

- Эльза Карловна, можно мне воспользоваться вашим туалетом?

- Конечно, Алешенька, только будь внимателен, - предупредила Шульц, - там нет света.

Алексей поставил чемодан на пол и направился в глубь квартиры, туалет находился в самом конце длинного коридора. Света, как и предупредила учительница, не было. Да он и не нужен был. Алексей знал, что за ним наблюдают из-за неплотно прикрытой двери комнаты, и постарался притупить бдительность немцев.

Он закрыл дверь туалета на щеколду, постоял с минуту, потом вышел и двинулся обратно по коридору, но держа уже в руке взведенный пистолет. По его расчету, немцы, сидевшие в комнате, должны были немного успокоиться – поверить, что он ни о чем не подозревает.

Вот и нужная комната. Алексей резко рванул дверь на себя и увидел двух мужчин. Они, судя по всему, не ожидали нападения. Не раздумывая, он несколько раз нажал на курок, и немцы упали на пол. За спиной раздался приглушенный вскрик – это из своей комнаты выглянула Эльза Шульц. «Назад!» - крикнул ей Миронов.

На лестнице послышались торопливые шаги – это сбегал с верхней площадки третий немец. Алексей укрылся за вешалкой - висевшие пальто и плащи хорошо его прикрывали. Входная дверь распахнулась, и немец влетел в квартиру с оружием наготове. Алексей выстрелил, и он тяжело повалился на пороге.

Больше никого не было. Миронов оттащил убитого немца вглубь квартиры, прикрыл входную дверь и вошел в комнату Шульц.

- Алешенька, - бывшая учительница была очень бледна и нервно прижимала руки к груди, - что случилось?

- Не надо, Эльза Карловна, - сморщился, как от зубной боли, лейтенант, - я все знаю. Вы выдали нас гестапо… Меня интересует другое – адрес конспиративной квартиры Петрова. И вы мне его сейчас назовете и еще отдадите шифровку, которую от него получили.

- Алеша, ты должен понять, - заплакала Шульц. - Меня запугали, гестапо заставило меня сотрудничать. Я очень боюсь пыток и боли…

- Это не оправдывает ваш поступок, Эльза Карловна, - строго произнес Миронов. – Сотни наших людей оказались в гестапо, но не стали предателями…

- Но я женщина, к тому же старая, больная… Ты ведь не убьешь меня?

Эльза Карловна уловила колебания Миронова и жалостливо произнесла:

- Алешенька, ты же не убьешь свою старенькую учительницу?

- Нет, - согласился Миронов, - если вы сообщите мне адрес Петрова и отдадите шифровку. Я вас свяжу и оставлю здесь до прихода ваших коллег из гестапо...

- Но они мне не поверят, подумают, что я помогла тебе сбежать.

- Это уже ваше дело, Эльза Карловна, но мне кажется, вы сможете убедить своих хозяев. А теперь, пожалуйста, адрес! Я очень спешу: если меня застанут здесь, в вашей квартире, то придется принять бой. И вы тогда вряд ли уцелеете... Кстати, кто из сотрудников гестапо руководит этой операцией?

Шульц молчала. Миронов поднял пистолет и направил ей в лицо. Она побледнела еще больше.

- Эльза Карловна, не заставляйте меня…

- Хорошо, я скажу. Это полковник абвера Карл Остерман, руководитель третьего отдела комендатуры.

- Да?- удивился Миронов. – Разве не гестапо проводит операцию?

Шульц отрицательно покачала головой.

- Чем занимается третий отдел? – спросил Алексей.

- Он создан специально для борьбы с диверсантами и подпольщиками…

- Ладно, с этим мы потом разберемся. А теперь адрес!

- Улица Божедомка, дом три, квартира два, - выдавила из себя Шульц.

- За Петровым тоже следят?

- Нет, его решили пока не трогать. Немцы понимают, что он опытный подпольщик, сразу заметит. Остерман хочет подождать, пока вся ваша группа соберется вместе, а потом всех взять.

- Умно, - оценил Миронов. – Хорошо, где шифровка?

- Вот, - Шульц подошла к книжным полкам, вынула один из томов, достала небольшой лист бумаги и протянула Алексею.

- И последний вопрос, Эльза Карловна: почему вы нас предали? Вы ведь сами дали согласие сотрудничать с органами и, насколько я знаю, прекрасно выполнили свое задание в Бутырке. Неужели только из-за того, что вы немка?

- Нет, из-за того, что я ненавижу вашу власть и вашу страну! – лицо Эльзы Карловны исказилось от злобы. – Сначала большевики убили моего жениха. Он служил в Добровольческой армии, и его расстреляли в девятнадцатом году... Я любила его больше жизни! Поэтому, кстати, и не вышла потом ни за кого... А затем от тифа умерли и мои родители. Чтобы выжить, мне пришлось пойти работать в школу и двадцать лет учить крикливых, шумных балбесов, вбивать в тупые головы немецкую грамматику. Ненавижу вас, ненавижу!

Из-за спины Алексея раздался выстрел. Миронов резко обернулся: Денис Федорович держал в руке пистолет. Видимо, он взял его у одного из убитых немцев.

- Ее нельзя оставлять в живых, - произнес он спокойным, даже будничным голосом, - Эльза Карловна выдала бы нас гестапо.

Миронов молча кивнул и посмотрел на Эльзу Карловну. Бывшая учительница лежала на полу, неестественно вывернув голову набок. Она была мертва.

- Тебя, кажется, Алексеем кличут? – спросил Денис Федорович. – Вот что, парень, давай-ка двигать, пока фрицы не набежали. А то потом не уйдем…

- Вам есть где спрятаться? – спросил Алексей.

- Да, - кивнул Денис Федорович, - у племянницы на Большой Пироговке. Там укроюсь... А ты беги, парень, предупреди своих, что Шульц предательница. Вот стерва старая! А я к ней хорошо относился, даже в пример ставил – какая аккуратная, всегда за собой свет в коридоре выключает, чтобы лишнего не нагорело!

Алексей взял чемоданчик и быстро покинул квартиру, вслед за ним вышел и Денис Федорович.

- Ну, бывай, Алеша, - старик кивнул и скрылся в быстро сгущавшихся московских сумерках.

Миронов повернул в другую сторону - в центр. До комендантского часа оставалось мало времени, надо было еще дойти до Божедомки, предупредить Петрова, а затем вернуться на Молчановку и рассказать все Шмакову. Путь предстоял длинный.

Божедомка

Дом номер три по Божедомке был старым, деревянным строением еще дореволюционной постройки. Когда-то это, очевидно, был купеческий особняк, добротный и вместительный. На первом этаже располагались лавки и лабазы, на втором жили сами хозяева. Но после революции прежних жильцов выгнали, помещения переделали под отдельные комнаты и поселили в них рабочих из железнодорожного депо.

Алексей прикинул, что нужная квартира находится на первом этаже. Он отрыл скрипучую входную дверь и оказался в темном коридоре, в который выходили всего две двери. Постучался сначала в правую, никто не ответил, тогда двинул кулаком в другую, слева.

Дверь чуть-чуть приоткрылась, и на пороге появилась пожилая женщина, закутанная в вязаный шерстяной платок, в руках у нее была свечка. Увидев перед собой немецкого офицера, вздрогнула и испугано отступила назад. Алексей потянул на себя ручку двери и протиснулся в узкую прихожую.

- Тихо, пожалуйста, не шумите, - сказал он по-русски. - Мне нужен Павел Матвеевич Петров.

- Павел? Зачем он вам? - женщина все так же, с испугом смотрела на Миронова.

- Позовите Павла Матвеевича, – настойчиво попросил Алексей, - дело очень важное и срочное. Вам надо отсюда уходить, скоро здесь будут немцы.

Женщина кинулась вглубь квартиры, вскоре в коридор вышел Петров.

- Здравствуйте, Павел Матвеевич, - поздоровался Миронов и снял немецкую фуражку, - узнаете?

Тот кивнул и сделал жест, приглашая пройти в комнату. В ней за большим столом сидела худенькая симпатичная девочка и что-то читала под коптящей керосиновой лампой. Две тоненькие косички лежали поверх пальто, в которое она зябко куталась.

- Настенька, доченька, - попросил Петров, - оставь нас, пожалуйста! Пойди-ка к бабушке на кухню, посиди там.

Девочка послушно закрыла книжку, поднялась, вышла из комнаты. На Алексея, одетого в немецкую форму, она посмотрела с интересом, но без страха.

- Что случилось? – сразу перешел к делу Павел Матвеевич.

- Шульц оказалась предательницей, работала на абвер, - ответил Миронов, - в ее квартире была засада. Мне удалось уйти, убил трех немцев...

- А Эльза Карловна?

- Она тоже… погибла.

- Понятно. Откуда у вас мой адрес?

- От нее. Я пообещал, что оставлю ее в живых, если скажет, где явка.

- Шульц сообщила, а вы не сдержали обещание? – спросил Петров.

- Нет, это не я, - покачал головой Миронов. – Ее убил сосед, Денис Федорович. Он, кстати, предупредил меня о засаде. Но сейчас речь не о нем: вам надо уходить, немцы знают о вас и скоро будут здесь. Собирайтесь, мы должны успеть до комендантского часа. Я могу проводить вас, чтобы не было проблемы с патрулями. У вас есть другая квартира?

Петров задумчиво посмотрел на Алексея, прикидывая что-то в уме.

- Сделаем так. Я отведу своих в другое место, а потом мы с вам встретимся. Кинотеатр «Форум» знаете? В нем теперь немецкий офицерский клуб…

- Разумеется, знаю, я же москвич.

- Вот и отлично, приходите туда завтра, часов в восемь вечера. Позовете официантку Тоню Смирнову, передадите привет от гауптмана Генриха Шмидта. Она сообщит вам о месте и времени нашей встречи. А теперь уходите, мы сами доберемся до явки. Кстати, мою шифровку вы взяли?

- Да, я получил от Эльзы Карловны. Перед тем как…

- Понятно, - кивнул головой Павел Матвеевич.

Миронов вышел от Петрова с чувством удовлетворенности и одновременно досады. Удовлетворенности от того, что успел вовремя предупредить об опасности и сохранить ту тоненькую ниточку, на которой висела вся операция, и досады, что Петров, очевидно, ему не поверил. Или просто решил на всякий случай перестраховаться…

Впрочем, Алексей его прекрасно понимал. Всякая незапланированная встреча, лишний контакт чреват большими опасностями. В разведшколе их учили: разведчика губят не риск, а случайность и предательство. И то, и другое сегодня уже были. Оставалось только надеяться, что Павел Матвеевич все же придет на назначенную встречу.

* * *

Заместителю председателя

Совета народных комиссаров

т. Л.П. Берия

от начальника Особого отдела

полковника П.Г. Барановского

Докладная записка

о ходе выполнения операции «Возмездие»

Группа майора Шмакова, засланная в Москву 31 января 1942 года, продолжает выполнение задание. Шмаков сообщил мне о провале явки на Каланчевской улице, агент Мухаметдинов оказался предателем. В перестрелке с фашистами погиб радист группы, младший лейтенант Ларин. Однако лейтенанту Миронову удалось установить контакт с Эльзой Шульц и подпольщиком Петровым (Петерсеном). Связь с ним теперь осуществляется через группу Петрова.

Лейтенант Миронов запросил данные на Михаила Ивановича Семенова, 1924 года рождения, проживавшего до войны с родителями и младшим братом в Москве на Метростроевской улице. Сейчас Семенов служит в полиции. Миронов учился с ним в одной школе, и они были близкими друзьями. Лейтенант просил уточнить, является ли Семенов нашим агентом и есть ли у него своя связь с подпольем.

В случае положительного ответа Миронов предлагает использовать Семенова для помощи в операции «Возмездие». Через него, возможно, удастся получить данные о режиме охраны на Красной площади в день парада.

Ч.1.Глава 6

ГЛАВА ШЕСТАЯ

7 февраля 1942 года

Кинотеатр «Форум»

Еще несколько месяцев назад это был самый известный в Москве кинотеатр, а теперь в нем располагался немецкий офицерский клуб. В кинозале непрерывно крутили германские фильмы и кинохронику, а в буфете устроили небольшой ресторан. Фойе оставили для танцев – в нем наигрывали популярные мелодии несколько музыкантов из местных. Впрочем, танцевать особенно было не с кем – из женщин в клубе присутствовали только официантки, а настоящие фройляйн (связистки из штаба и секретарши) бывали редко, да и то, как правило, с собственными кавалерами.

Алексей пришел около восьми, заглянул в зал. В нем было душно и сильно накурено. В центре, за несколькими сдвинутыми столами, шумно гуляли офицеры Люфтваффе. Судя по пьяным выкрикам, отмечали день рождения одного из героев.

Миронов оставил шинель и фуражку в гардеробе и прошел в зал. Почти все столики были заняты, с большим трудом Алексею удалось отыскать свободное место в конце зала. У стены одиноко сидел крепкий, краснолицый майор-танкист. Он был здорово пьян, и ему было явно скучно.

- Разрешите? – Миронов указал на свободный стул.

- Садитесь, лейтенант, других мест все равно нет, - махнул рукой танкист.

Алексей представился: «Лейтенант Отто фон Берг, 176 пехотный полк». «Ганс Шнейдер, 2-я танковая дивизия», - ответил майор.

К столику подошла официантка – в аккуратном темно-синем платье с белым фартуком и накрахмаленной наколкой в волосах.

- О, фройляйн Ирина! – расплылся в пьяной улыбке майор. – Принесите-ка господину лейтенанту что-нибудь поесть, он, наверное, очень голоден, и, разумеется, выпить. Причем выпить – в первую очередь. Вы ведь пьете? – обратился майор к Миронову.

Алексей кивнул.

Официантка вымученно улыбнулась и скрылась в табачном дыму. Через несколько минут она возвратилась со столовым прибором, графинчиком и рюмкой. После чего снова исчезла за перегородкой, отделяющей ресторанный зал от кухни. Майор пододвинул к Миронову пачку сигарет.

- Угощайтесь.

- Спасибо, не курю.

- А зря. Настоящие французские… Последняя пачка осталась, потом придется перейти на наше дерьмо. Ну, а выпить? Надеюсь, от рюмки вы не откажитесь?

- С удовольствием, герр майор.

- Прекрасно, тогда давайте выпьем! - с этими словами майор наполнил из своей бутылки рюмку Миронова. - Прозит!

- Прозит! – отозвался Алексей и осторожно пригубил содержимое.

Горло сразу обожгло, дыхание перехватило.

- Это не шнапс! - только и смог выговорить он.

Майор расхохотался:

- Разумеется, нет. Это настоящая русская водка, лейтенант! Выдали нам из недавно обнаруженного винного запаса большевиков. Гораздо лучше любого шнапса! Вот, захватил сюда одну бутылочку, думал друзей угостить, но они что-то не пришли… Впрочем, при том бардаке, что царит в городе, это неудивительно.

- Но ведь русская водка - это не патриотично, - возразил Миронов, пытаясь восстановить дыхание.

- Бросьте, лейтенант, - отмахнулся Шнейдер. - Эта мерзкая зима требует именно русской водки, иначе при таком морозе нипочем не выжить. А тем более в тех железных гробах, которые мы почему-то называем танками. Вы, я вижу, недавно в Москве. Откуда прибыли?

- Из-под Смоленска, из госпиталя. Получил ранение, провалялся на койке больше месяца, недавно выписался. Меня направили в полк под Москвой, в Люберцы, но я решил на денек задержаться в городе, посмотреть, так сказать, достопримечательности. Хочу сфотографироваться на Красной площади, у Мавзолея, а еще лучше – на нем самом. И послать карточку своей невесте в Дрезден. Пусть порадуется за меня…

- К сожалению, сфотографироваться на Красной площади не получится, - пояснил Шнейдер. – На ней идут последние приготовления к параду, все плотно оцеплено, никого даже близко не подпускают. Советую сходить на Москворецкий мост, это напротив Кремля, сразу за знаменитой русской церковью. Как, бишь, ее? А, вспомнил – святого Василия, кажется… С него открывается великолепный вид и на Кремль, и на все его соборы, сфотографируйтесь лучше оттуда. Кстати, я уже послал знакомым в Берлин пару снимков… Там работает местный фотограф, из русских, но делает все быстро, за день. Да и стоит это, кстати, недорого – две рейсхмарки карточка. Можно расплатиться сигаретами или консервами…

- Спасибо, непременно воспользуюсь вашим советом, - поблагодарил Миронов.

- Тяжелое было ранение? – поинтересовался майор.

- Нет, всего лишь руку задело, зато здорово оглушило, контузия была приличная. Голова долго не соображала да и сейчас временами болит…

- И где вас так угораздило?

- Под Дмитровом.

- Ах, под Дмитровом! – кивнул Шнейдер. - Помню, как же. Мы там хорошо потрепали большевиков, но и нам изрядно досталось, в моем батальоне сгорело восемь машин. Представляете, эти русские фанатики бросались под гусеницы со связками гранат и жгли нас «коктейлем Молотова». Знаете, что это такое - «коктейль Молотова», лейтенант? Страшная штука! Горящий бензин растекается по броне, просачивается во все щели, и машина вспыхивает, как спичка. Впрочем, ладно, не будем о грустном! Мы пока живы, и это самое главное. Кстати, как вам наша официантка Ирина? Симпатичная девушка, правда?

Миронов подумал, что майор сильно преувеличивает, причем как с первым определением, так и со вторым: Ирине было далеко за тридцать, и симпатичной ее назвать можно было с большим трудом. Но правила вежливости требовали согласия, и Алексей кивнул.

- Собираюсь воспользоваться ее расположением сегодня же ночью, - майор заговорщицки подмигнул. - Как вы думаете, получится?

- Не знаю, она же русская, - пожал плечами Миронов. – У них своя логика, нам, европейцам, непонятная…

- А других девушек здесь просто нет, - с некоторой обидой проговорил майор, раскуривая очередную сигарету. - Истинные арийки или сидят дома, или служат в штабах при генералах. А сюда пригнали вот этих... Но по русской пословице, когда нет рыбы, надо есть раков. Так, кажется?

- Не знаю, я не изучал русский язык.

- А нам преподавали в училище, только я, признаться, не больно-то на него налегал, о чем теперь искренне сожалею. Правильно мудрецы говорят: чтобы понять народ, нужно знать его язык, или хотя бы пытаться понять его. Но я вот не смог – чертовски трудным оказался! У меня никогда не было склонности к лингвистике...

Вернувшаяся официантка принесла на подносе закуску – колбасу, шпик, ветчину, тушеную капусту с картошкой. Миронов действительно был голоден, поэтому сразу же принялся за еду.

- Давайте выпьем! - снова предложил майор.

- За что будем пить? – поинтересовался Миронов.

- Как за что? За нашу победу, разумеется.

- За нашу победу я с вами с удовольствием выпью, - отозвался Алексей.

Выпили, закусили. Нервное напряжение, державшее Миронова в состоянии сжатой пружины, постепенно начало отступать. Алексей немного захмелел – сказалось отсутствие должного опыта и слишком легкая для водки закуска.

- Как вы думаете, господин майор, война скоро кончится? – решил продолжить разговор Алексей.

- Не думаю, а точно знаю – очень нескоро, - с грустью произнес Шнейдер. - Мы застряли в этой паршивой стране основательно и надолго.

- Но ведь все говорят, что большевики разбиты и весной откатятся еще дальше за Урал.

- И кто так говорит? – хмыкнул майор.

- Например, наш министр пропаганды доктор Геббельс…

- Не верьте всяким идиотам и их дубовой пропаганде, лейтенант, - презрительно скривился Шнейдер. - Я точно знаю, что эта дерьмовая кампания кончится для нас еще нескоро.

- Мне страшно вас слушать, господин майор, - отозвался Миронов. - Вы говорите такие ужасные вещи… И, похоже, совсем не верите в гений нашего фюрера и победу.

- Побежите доносить на меня в гестапо? – иронически скривил губы Шнейдер. - Валяйте! Но учтите: пока они будут разбираться с моим пьяным бредом, нам придется срочно уносить отсюда ноги.

- Вы так считаете? – сделал удивленное лицо Алексей.

- Так считаю не я, а история, - напыщенно произнес Шнейдер. - Мой отец был учителем французского языка в берлинской мужской гимназии и очень интересовался историей Франции. Можно сказать, просто бредил ею. Так вот, он мне часто говорил: «Ганс, Наполеон был гением, но он сделал большую ошибку – начал войну с Россией, и она стала для него роковой. Московский поход стоил Бонапарту императорской короны. Вместо того, чтобы сохранять мир, заключенный с царем Александром, и править всей Европой, он ввязался в бессмысленную и бесперспективную военную кампанию, и все потерял». Заметьте, лейтенант, сейчас мы в точности повторяем его ошибку. Сначала захватили Европу, заключили с Советами мир - Пакт о ненападении, а потом вступили в войну и дошли до Москвы, как и он в 1812 году. И что же? Победы все нет, русские копят силы для ответного удара, а вокруг Москвы и в самой большевистской столице орудуют шайки безумных партизан. Я не могу спокойно спать и есть – в каждом встречном русском мне видится фанатик, готовый взорвать меня вместе с потрохами. Вы, надеюсь, не большевистский шпион?

Алексей улыбнулся.

- Что вы, майор, я всего лишь солдат, не более того. Но я не разделяю вашего пессимизма - вот настанет весна, дороги подсохнут, и мы начнем новое наступление. И тогда точно покончим со Сталиным и его дикими ордами, тем более что Япония обещает нам помочь. Я сам слышал, что япошки хотят ударить на Дальнем Востоке...

- Не думаю, что они полезут, - скептически покачал головой Шнейдер. - Эти косоглазые однажды уже получили от русских в Манчжурии и, заметьте, крепко получили. Я уверен - хорошо усвоили урок и больше не сунутся. По крайней мере, до тех пор, пока не будут на сто процентов уверены, что русские разбиты окончательно. А для этого мои танки должны дойти до Урала… Но этого, к сожалению, не произойдет, потому большевики уже обложили нас со всех сторон, как медведя в берлоге, и весной начнут свое собственное наступление. И тогда нам придется быстренько уносить из Москвы ноги, как в прошлом - любимому папашиному императору.

- Я надеюсь, - твердо произнес Миронов, - что наш фюрер что-нибудь придумает, чтобы остановить русских. У него достаточно генералов, они разработают план нового наступления…

- Бросьте, эти штабные крысы давно отучились думать самостоятельно. Они слушают только одного человека – Гитлера, и выполняют только то, что он им скажет. Если завтра он решит идти через Среднюю Азию в Индию, то они тут же разработают подходящий план. Если даже это будет выглядеть полным безумием...

- Выходит, Гитлер – безумец? – удивился Миронов.

- Не ловите меня на слове, лейтенант, - усмехнулся Шнейдер. - Я лишь сказал, что наш фюрер – безумен, как и всякий гений. Гении все ненормальные, в той или иной степени, разумеется.

- Кто-то из великих очень точно заметил: «Каждая нация достойна своего правителя», - блеснул знаниями Алексей.

- О, да вы, я вижу, получили хорошее образование! – улыбнулся Шнейдер. - Искренне вам завидую. А вот мне так и не довелось посидеть на университетской скамье, хотя отец мечтал увидеть меня студентом. Но позвала, так сказать, военная труба.

- А где ваш отец сейчас? – поинтересовался Миронов. - Он все еще преподает в гимназии?

- Нет, погиб в лагере трудового перевоспитания – не выдержало сердце, - вздохнул Шнейдер. - Его якобинство и любовь к Франции вышли в конце концов боком. На отца донесли коллеги по гимназии, и его арестовали как неблагонадежного. А потом сослала в лагерь… Благо, я в это время уже служил в полку, меня это не коснулось.

- И вы так спокойно мне об этом рассказываете? По сути, первому встречному?

- Я солдат, боевой офицер, - спокойно ответил Шнейдер, - и нахожусь в самом пекле этой дерьмовой войны. Может быть, завтра меня взорвут партизаны или послезавтра я сгорю в своем танке, так какой смысл бояться? Пусть боятся штабные крысы, а мне умереть не страшно. Больше, чем один раз, все равно не получится... Мы, лейтенант, находимся в азиатской стране, среди диких большевистских орд, и опасаться надо их, а не гестапо. Там хотя бы сначала разговаривают, а потом уже бьют, эти же фанатики прикончат тебя молча и даже фамилии не спросят.

Майор выпил еще водки, закусил, а потом пустился в пространное рассуждения о проклятой зиме и коварном характере русских. Он еще больше захмелел. Алексей почти не слушал майора, хотя время от времени согласно кивал.

Выбрав момент, когда Шнейдер отправится освежиться в туалет, Миронов подошел к официантке Ирине и попросил позвать Антонину Смирнову. Та кивнула на невысокую, худощавую блондинку, обслуживающую стол героев Люфтваффе. Алексей занял удобную позицию у кухни и перехватил Тоню в тот момент, когда она несла грязную посуду на мойку. Он наклонился к девушке и негромко сказал по-немецки.

- Вам привет от моего друга, гауптмана Генриха Шмидта…

Тоня быстро взглянула на Алексея и кивнула (руки были заняты подносом), приглашая следовать за собой. В кухне она затолкала его в угол и быстро прошептала: «Будьте завтра в десять утра у памятника Пушкину на Тверском бульваре. Знаете, где это? Очень хорошо, тогда стойте и ждите, к вам подойдут».

Через минуту Алексей вернулся на вое место, майор встретил его лукавой улыбкой:

- А вы, лейтенант, вижу, тоже парень не промах! Я заметил, как вы ловко зажали в угол ту блондиночку с подносом. Но будьте осторожны: как бы наши бравые летчики не заревновали. Похоже, кое-то из них тоже положил глаз на нее…

- Ничего такого, майор, - улыбнулся Миронов, - просто передал привет от своего старого знакомого. Он был здесь неделю тому назад и сидел как раз за ее столиком. И, по-моему, остался весьма доволен обслуживанием… Вот и просил передать привет. Кстати, именно он посоветовал мне посетить этот клуб, сказал, что здесь можно неплохо поесть и выпить.

- Насчет поесть не знаю, - пожал плечами майор, - кормежка обычная, а вот выпить здесь действительно можно. И даже весьма неплохо…

С этими словами Шнейдер налил себе еще водки.

Миронов посидел с майором с полчаса, потом встал, расплатился и, чуть покачиваясь, вышел на улицу. Приятно было вздохнуть свежий, морозный воздух, и еще очень хотелось умыться снегом – стереть усталость после общения со Шнейдером. Алексей подошел к сугробу, выбрал место, где почище, потом зачерпнул полные пригоршни снега и крепко растер лицо. На душе стало легче, да и в голове прояснилось.

Теперь можно было возвращаться на Молчановку - докладывать обо всем Шмакову. Миронов затянул ремень потуже, чтобы не замерзнуть, и бодро зашагал по темным московским улицам.

Берлин

8 февраля 1942 года

Бункер Гитлера

Фюрер был в ярости. Он громко кричал и активно жестикулировал.

- Сейчас, когда мы уже почти одержали победу над большевиками, когда их войска отброшены к Уралу, когда весь мир понял величие национал-социалистических идеи и признал превосходство арийской расы, вы мне говорите, что проводить парад на Красной площади – опасно! – наступал он на рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. – Вы якобы не можете гарантировать полную безопасность! И это в то время, когда до нашей окончательной и безусловной победы осталось всего ничего, всего пара недель! Англия уже фактически сломлена и готова подписать мирный договор, Америка еще не пришла в себя после Перл-Харбола и терпит от японцев одно поражение за другим, а все прочие страны – или наши союзники, или соблюдают нейтралитет.

Генералы и рейхсминистры, собравшиеся в бункере, благоразумно молчали.

- Опасность! - хмыкнул фюрер. - Вы забываете, что я тоже солдат, я был им еще двадцать пять лет назад. Война – неизбежная опасность для всех, в том числе и для полководцев, это аксиома. Поэтому я должен быть на Красной площади и стоять на Мавзолее! Должен! Героические солдаты Третьего рейха, марширующие по брусчатке покоренной русской столицы, должны видеть своего фюрера. Я не приму никаких возражений от вас, Генрих, никаких! Если ваши люди не в состоянии обеспечить безопасность, может, стоит поручить это дело кому-нибудь другому, более компетентному?

Гитлер подошел вплотную к Гиммлеру и посмотрел прямо ему в глаза. Рейхсминистр был бледен – слова главы государства явно задели его.

- Но, мой фюрер, - попытался возразить он, - проблема вовсе не эффективности работы моих людей. Они, я больше чем уверен, сделают все возможное, чтобы вам ничто не угрожало. Я лично буду с вами на трибуне Мавзолея, стоять рядом, но дело не только в этом, поверьте. Я не уверен в авиационном прикрытии города. Большевики, несмотря на все наши усилия, сохранили часть авиации, у них есть бомбардировщики, в том числе и тяжелые. Что, если одному из них все-таки удастся прорваться к Москве и сбросить бомбу на Красную площадь прямо во время парада?

- Я верю в мастерство и отвагу наших летчиков, Генрих, - уверенно произнес Гитлер. - Они с честью выполнят свой долг, ни один русский самолет не долетит до Москвы и не сможет испортить наш триумф. Не так ли, Геринг?

- Разумеется, – поспешил заверить Гитлера шеф Люфтваффе, - мои асы прикроют небо над Москвой со всех сторон. Я пошлю своих лучших летчиков... К тому же, полагаю, можно поднять над Красной площадью и вокруг нее заградительные аэростаты. Нам удалось захватить несколько десятков штук…

- Никаких аэростатов! – взвизгнул Гитлер. - Они закроют вид на кремлевские башни и соборы, а я хочу, чтобы на нашей кинохронике все выглядело красиво. Кадры, снятые во время парада, обойдут весь мир, их увидят десятки, сотни миллионов людей, поэтому никаких аэростатов, Герман! Все должны видеть, что Москва окончательно покорена, русские разбиты, а мы никого и ничего не боимся. Кстати, Геббельс, как идет дело с подготовкой к съемкам фильма о нашей победе?

- Все уже готово, - отозвался министр пропаганды, - парад будут снимать с разных точек, задействуем более десятка кинокамер. Расставим их не только в разных точках площади, но и на Мавзолее, на башнях Кремля, а также на здании Исторического музея. Кроме того, съемка будет вестись с воздуха - с самолетов и двух воздушных шаров, которые мы поднимем над городом. Мы пригласили самых опытных операторов, а руководить всем и монтировать фильм будет Лени Рифеншталь…

- Хорошо, я целиком полагаюсь на вас, - удовлетворенно произнес Гитлер. - А теперь давайте вернемся к плану проведения торжественного марша по Красной площади. В каком порядке пройдут войска?

Генерал фон Кольберг, командующий московским гарнизоном, выступил чуть вперед и приготовился сделать доклад.

Москва

8 февраля 1942 года

Старая площадь.

Полковник Остерман нервничал. Сегодня утром его неожиданно пригласил к себе шеф московского гестапо бригаденфюрер Лямке. Он долго и нудно расспрашивал о результатах поиска подпольной радиостанции, которая уже несколько раз выходила в эфир в районе Марьиной рощи. Ее засекли две недели назад, но накрыть так и не сумели. Это был район старой московской застройки, со множеством складов, частных домиков и дровяных сараев, где легко можно было укрыться.

У Остермана катастрофически не хватало людей, чтобы взять весь район в плотное кольцо и как следует прочесать, поэтому всякий раз таинственный русский радист уходил сквозь неплотную цепочку окружения. И вот теперь Лямке требовал подробно рассказах о поисках. Конечно, он не был прямым начальником Остермана, но ссориться с гестапо все же не хотелось, и уж тем более - наживать в лице Лямке врага.

- Послушайте, Карл, - говорил бригаденфюрер, прохаживаясь по ковру в большом кабинете (комплекс зданий НКВД на Лубянской площади гестапо заняло сразу после оккупации Москвы), - я понимаю, что наши ведомства конкурируют, но, заметьте, лишь конкурируют, а не борются друг с другом. И сейчас не тот случай, чтобы грызться между собой и строить друг другу козни. Мы должны - нет, просто обязаны! - действовать сообща, локоть к локтю. Скоро в Москву прибудет специальный поезд с фюрером, вместе с ним приедут Борман и Геринг. А до этого в город прилетят Гиммлер и Геббельс... Вы понимаете, какая на нас ложится ответственность? И в это самое время мне докладывают, что в Москве свободно действует вражеский передатчик! Что свидетельствует о том, что большевистское подполье не только не сломлено, но активно действует и явно что-то замышляет. Высадка диверсионной группы в Кузьминском парке, перестрелка на Каланчевкой улице – все это, я уверен, звенья одной цепи. А как вы считаете?

«Знает ли Лямке про Эльзу Шульц и бойню, устроенную на ее квартире? - лихорадочно соображал Остерман. - Если знает и молчит, значит, готовится доложить о нашей неудаче лично Гиммлеру, чтобы еще раз пнуть абвер и лично меня. Если еще не знает, то и незачем ему об этом и докладывать».

- Я полностью с вами согласен, господин бригаденфюрер, - поспешно сказал Остерман, - нам, разумеется, следует работать вместе. Об этом я уже, кстати, говорил вашему сотруднику, штурмбанфюреру Крауху. Так что я не против сотрудничества…

- Прекрасно, - перебил его Лямке, - так что насчет радиста из Марьиной рощи?

- К сожалению, - вздохнул полковник, - ничем не могу вас порадовать – взять его снова нам не удалось. Передатчик выходит в эфир в разных местах и действует очень короткое время, и наши передвижные станции просто не успевают его точно засечь. Я предлагаю в следующий раз поднять по тревоге ближайшую часть, оцепить весь район и прочесать каждый дом, каждый двор и сарай…

- И чего вы эти добьетесь? – иронически спросил Лямке. - Даже если вы обнаружите место передачи, то сможете ли вычислить радиста среди оставшихся жителей? Будете хватать и допрашивать всех подряд? И сколько времени у вас на это уйдет? Нет, здесь нужен другой подход...

- Что вы предлагаете? – подался вперед полковник.

- Скоординировать наши усилия. Вы отдадите мне всю информацию, полученную от Эльзы Шульц, а мы задействуем наших агентов внутри московского подполья. У нас есть там свой человек… Взамен вы получите право «первой ночи» - первым допросите схваченных нами агентов. Таким образом мы убьем сразу двух зайцев – разгромим московское подполье и предотвратим диверсию, которую, как я полагаю, большевики планируют устроить во время парада. Что вы на это скажете?

- Очень заманчивое предложение! – согласился Остерман. - Но, прежде чем принять его, я должен поговорить со своим шефом. У нас не одобряют, когда действуют через голову начальства. Как и у вас, впрочем… И только потом я смогу дать вам ответ.

- Хорошо, - кивнул бригаденфюрер, - отложим этот разговор на два дня, но не больше. Терять время в такой ситуации – значит, ставить под угрозу жизнь нашего фюрера. Жду ответ послезавтра, полковник… Хайль Гитлер!

Остерман вышел от шефа московского гестапо в расстроенных чувствах. Во-первых, было обидно, что тщательно разработанная операция с участием Шульц так бездарно провалилась, а во-вторых, беспокоило то, что об этом стало известно гестапо. То-то они у себя потирают руки…

Но, с другой стороны, раз уж дело обернулось так, стоит, наверное, прислушаться к словам бригаденфюрера. Без помощи гестапо, похоже, ему одному такую операцию вытянуть... К тому же, в случае провала, можно будет все свалить на Лямке. Пусть отвечает перед Гиммлером… Это немного радовало.

Пушкинская площадь

Миронов уже пятнадцать минут мерз возле памятника Пушкину. «Надо же, - думал он, - стою, как какой-нибудь студент на свидании, не хватает только букета в руках…»

Зато для тех, кто наблюдал за ним, место было просто идеальное - Алексей торчал у памятника в полном одиночестве, великолепно просматриваясь со всех сторон. В том, что его «пасли», Миронов нисколько не сомневался - временами он чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Тверской бульвар, как и все московские улицы, давно не чистили, дорожки занесло снегом, деревья глубоко утонули в сугробах. Раньше здесь было всегда многолюдно: днем гуляли пенсионеры и молодые мамаши с детьми, а вечером – влюбленные парочки. Теперь никого не было, лишь ползли вдоль бульвара немецкие грузовики, набитые солдатами, да изредка проезжали офицерские легковушки.

«Еще чуть-чуть, и я окончательно задубею», - тоскливо думал Миронов, потирая руки в тонких перчатках. Немецкая форма, к сожалению, совсем не грела.

Алексей еще раз обошел памятник вокруг – никого, и решил еще немного подождать. Вдруг, как из-под земли, рядом с ним выросла девочка лет двенадцати, одетая в серую шубку и валенки, с шерстяным платком на голове. Миронов узнал в ней Настю, дочку Петрова. Девочка тихо произнесла: «Идите за мной, только не подходите слишком близко». Затем повернулась и быстро пошла по бульвару в сторону Никитских ворот.

Миронов выждал несколько секунд и последовал за ней. В конце Тверского бульвара Настя повернула на Малую Никитскую улицу и направилась в сторону Пресни. Алексей старался не отставать, но и близко не подходил. Со стороны казалось, что немецкий лейтенант просто спешит по своим делам.

Через два квартала Настя свернула в подворотню большого кирпичного дома. Миронов вошел следом, и тут же услышал позади себя мужской голос: «Быстро садитесь в машину». Оглядевшись, он увидел во дворе грузовой фургон с надписью «Хлеб», Настя уже залезла в кабину. «В кузов», - скомандовал сопровождающий, открывая дверь. Алексей заглянул внутрь, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте. Ему потянули руку и помогли залезть. Следом поднялся его конвоир и плотно закрыл за собой дверь. Машина тут же тронулась.

Внутри сидело несколько человек.

- Здравствуйте, - сказали один из них, и Миронов узнал голос Петрова, – мы с вами покатаемся немного и поговорим. Хорошо?

- Добрый день, Павел Матвеевич, - поприветствовал его Алексей. - Ладно, давайте покатаемся, если вы так хотите, только не опасно ли это? На улицах патрули, могут остановить для проверки, и как вы тогда объясните присутствие в хлебном фургоне немецкого лейтенанта?

- Ничего, у нас есть пропуска. Давайте сразу перейдем к делу: расскажите, пожалуйста, что точно произошло на квартире у Шульц.

Миронов изложил все, что случилось, стараясь не упускать деталей. Рассказ получился не слишком-то веселым.

- Таким образом, - сделал вывод Петров, - вашу диверсионную группу раскрыли, что очень плохо. Не уверен, что нам можно поддерживать с вами связь... Вдруг за вами тоже следят?

- Нет, я проверялся, когда шел на встречу, - возразил Миронов.

- Я тоже следил, - подал голос другой подпольщик, - все чисто.

- Тогда поехали на явку, там разберемся, - предложил Петров. - Кстати, познакомьтесь - это товарищ Васин.

- Леонид, - протянул руку подпольщик.

- Алексей, - представился Миронов.

Окошек в кузове не было, поэтому Алексей мог только догадываться, куда его везут. Ехали почти полчаса, потом остановились. Леонид открыл дверь, и все вылезли на скрипучий снег. Оказались, что они находятся в каком-то узком переулке, зажатом одно-двухэтажными домишками. Очевидно, это была самая окраина Москвы.

Петров пошел первым, за ним двинулись Настя и Васин, Миронов замыкал шествие. Вошли в подъезд одноэтажного барака – в таких обычно живут рабочие. Павел Матвеевич, не раздеваясь, прошел по коридору и открыл крайнюю дверь.

Внутри было тепло – в железной печке горел огонь. Скромная обстановка комнаты состояла из стола, нескольких стульев, шкафа и кровати. Петров снял пальто и шапку, за ним разделись и остальные. Настя тут же ушла на кухню – разогревать воду для чая.

- Ну, что же, – Павел Матвеевич продолжил разговор, начатый в машине, - давайте исходить из того, что немцы знают про вашу группу. Но располагают ли они информацией о цели вашей операции?

- Нет, - твердо ответил Миронов, - Эльза Карловна ничего не знала об этом, к тому же она никогда не видела ни Шмакова, ни Ларина. Я полагаю, что абверу неизвестно, что именно мы замышляем, они могут только догадываться. Но в любом случае нам необходимо выполнить приказ и довести порученное дело до конца.

- Никто против этого и не возражает, - согласился Петров, - в конце концов, не каждый день удается устроить покушение на самого Гитлера. Если получится, это будет такая удача! Считай, всей войне конец… Но вот как попасть на Красную площадь? Я уже пробовал устроиться отделочником для работы на Мавзолее, ничего не вышло – немцы боятся брать новых людей, предпочитают обходиться теми, кто уже есть. Наверное, догадываются, что мы готовим им сюрприз на параде…

- Ладно, - кивнул Миронов, - тогда есть другой вариант. У меня есть адрес человека, который до войны работал в «Мосводоканале» и знает все городские подземные коммуникации. По ним можно попасть в метро (кое-где имеются специальные выходы), а оттуда - на правительственную ветку, которая проходит под Кремлем. Под зданием Сената, как мне сообщили, имеется туннель, ведущий прямо в Мавзолей. По нему члены правительства проходят на трибуну в начале парада и возвращаются обратно... Мы должны попасть в него. Дальше все просто – заложим взрывчатку и радиомину в кирпичную кладку и в нужный момент взорвем.

- А вдруг немцы проверят ее перед парадом? – с сомнением спросил Васин.

- Вряд ли, - ответил Петров, - они очень спешат. Для них важно успеть именно к 23-му, и возиться лишний раз не станут. К тому же, если все сделать аккуратно, то ничего не будет заметно. Взрывчатку и мину убираем внутрь кирпичной кладки, закрываем сверху гранитной плитой, и все. Не станут же они все заново разбирать!

- Кто заложит радиомину? – спросил Васин. - Тут нужен хороший сапер.

- Могу я, - ответил Миронов, - я знаю как. Но мне надо минут пять, чтобы все подготовить, и желательно, чтобы в это время не мешали.

- На Мавзолее работы ведутся круглосуточно, - сказал Петров, - как мы пройдем мимо строителей и охраны?

- Что, если устроить воздушный налет? – предложил Васин. – Во время бомбежки немцы, как правило, сидят в бомбоубежище под Историческим музеем, и Мавзолей, по сути, не охраняется. Рабочие остаются внутри него, но мешать они не станут...

- Разумно, - согласился Петров, - но для этого нужно точно знать дату и время налета. Чтобы все рассчитать до минуты…

- Я попрошу Центр сообщить нам, - кивнул Миронов.

- Тогда вторая проблема, - продолжил руководитель подпольщиков, – вход в метро. Кто займется его разведкой?

- Давайте разделим обязанности, - предложил Миронов. - Мы со Шмаковым берем на себя метро, а вы подготовите боевую группу для операции, а также взрывчатку. И еще доставите радиомину, которую сбросят… Через два дня давайте встретимся и окончательно согласуем все детали операции.

- Хорошо, - кивнул Павел Матвеевич, - а теперь о связи: встречаемся впредь на Молчановке, на квартире Подушко.

Через минуту Миронов сел в кузов хлебного фургона, автомобиль ехал обратно к памятнику Пушкину.

* * *

Генерал-губернатору Москвы Генриху фон Гроту

Строго секретно

Господин генерал-губернатор!

Данные о действующей в Москве группе диверсантов полностью подтвердились. Агент Регина (Эльза Шульц) сообщила, что на связь с ней вышел ее бывший ученик Алексей Миронов, который после окончания школы был направлен в НКВД и, судя по всему, прошел диверсионную подготовку. В настоящее время он имеет документы на имя лейтенанта вермахта Отто фон Берга. Миронов просил Шульц достать пропуска для двух человек (очевидно, членов его группы). Документы по моему приказу были изготовлены и переданы.

К сожалению, выследить и захватить группу не удалось. Миронов обнаружил оставленную на квартире учительницы засаду и уничтожил ее. Погибла и Эльза Шульц.

Несмотря на это, я считаю, что у нас еще имеется шанс обнаружить и обезвредить эту диверсионную группу. Рано или поздно Миронову придется выйти на связь, следовательно, мы сможем засечь его передатчик. Исходя из чего, предлагаю:

1) Выделить в мое распоряжение две машины с пеленгаторами для обнаружения рации.

2) Дать распоряжение патрулям при проверке документов под любым предлогом задержать лейтенанта Отто фон Берга (Миронова) и немедленно передать сообщение в наше управление. Я должен лично произвести его арест, чтобы работать с ним в дальнейшем.

Начальник третьего отдела комендатуры,

полковник Карл Остерман.