Месть. Новогодняя подача

Глава 1 (1 - Боялся тебе сказать, 2- Фляга)

ГЛАВА 1. Боялся тебе сказать

В окно светит декабрьское солнце. Откуда оно взялось, непонятно. Немного сбилось с пути, мне кажется. Обычно в это время года неба-то нет, не то что солнца.

Сижу на работе перед компом. Частное архитектурное бюро «Стройка», где я зав отделом по планированию, или, как меня называют за глаза, «начальник над хаосом». Не знаю, сколько в этом иронии, но я стараюсь работу работать по совести.

Наматываю прядь волос на палец и смотрю в монитор. Новогодний квест «Лабиринт Минотавра» практически готов. Я вожусь с ним уже две недели. Курирую процесс, потому что в этот раз это моя блестящая идея.

Нас восемь человек, и мы дружим с института. Ну, как дружим… Скорее, это стая выживших в пучине частного бизнеса последних лет, которую теперь держит вместе привычка и взаимные долги. Кроме Ольги. Она восьмая, примкнувшая к нам год назад из-за Петьки, который так в неё влюбился, что начал нас шантажировать уходом из компании, если мы не примем его Лялю. Ляля, к слову, оказалась стервой редкой пробы, но с талантом делать дизайн-проекты, от которых у заказчиков выступают слёзы умиления. Так что терпим.

Почему-то мы пока не переженились, хотя все четыре пары довольно стабильны. Время такое, все ждут, когда не будет материальных проблем. Я лично считаю, что их нет только в загробном мире.

У нас с Ильёй другое. Я вообще не против брака, и меня не смущает моя маленькая квартира в спальном районе, доставшаяся мне от бабушки. Но Илья не спешит.

– Успеется, Светик, – вещает он свою мантру. – Давай ещё немножко поработаем, погуляем и посмотрим на мир.

Как будто мир куда-то денется, если мы поженимся.

Мы скинулись и наняли для праздника старый особняк, построенный в девяностые. Воплощение вкуса нувориша с амнезией: колонны, как в греческом храме, рыжий кирпич, золотые завитушки на фасаде и ангел ещё до кучи над входом. Полное отсутствие логики в планировке. Как по мне, такое не переделывается, а сносится под корень с аплодисментами. Но для игры в новогодний лабиринт – самое оно.

Я связалась с компанией, которая устраивает квесты. Они построили лабиринт, наделали там ловушек, свето-звуковых эффектов. План игры мне нравится. А самое главное – приз. Сертификат на двухнедельное сафари премиум-класса «По следам Великих Озер»: Танзания, Бурунди, Уганда. В общем, всё, чтобы похвастаться в соцсетях. Сертификат купили в складчину – кому повезёт. Прививки – личное дело каждого, естественно.

Звонок. Мама. Они с отцом живут в Перми, и мы видимся всё реже и реже. Зато всегда на связи. У меня мама такая. Постоянно «проверяет лампочки», как папа говорит.

– Светик, у Нади сын из стажировки прилетает тридцать первого, ему негде будет остановиться, а второго у него собеседование на работу.

– Второго января? – переспрашиваю я, чувствуя, как в душе просыпается недоброе.

– Да, именно. Ты же всё равно уезжаешь на Новый год, помоги хорошему человеку.

– В смысле «помоги»? Приютить бродячего хипстера?

– Оставь ему ключи у вахтёра внизу, он очень серьёзный и порядочный. Надя же нам как родственница, я не могу ей отказать. Светик, пожалуйста.

Голос у мамы такой, будто она просит не ключ, а подвиг. Приходится сдаться.

– Хорошо. Только третьего пусть съезжает. И спать будет на диване в большой комнате. Бельё оставлю. Как зовут этого счастливчика?

– Фёдор. Надин сын, неужели не помнишь? Постарше малость, но ты с ним в детстве играла.

– Не, не помню такого. Ладно, не важно. Оставлю вторые ключи у Петровича внизу.

Дальше мы двадцать минут говорим о её новом рецепте фруктового салата. Я их вообще никогда не делаю, эти фруктовые салаты.

Прихожу домой, собираю сумку в дорогу, укладываю маленькие подарочки для друзей – всем одинаковые носки с оленями. Традиция со студенческих времён, ничего не поделаешь. Можно что-нибудь добавить по личному усмотрению, но носки – маст. Так что новыми семью парами носков я точно обзаведусь.

Илья поедет из своей квартиры. Мы не живём вместе. У нас современный, продвинутый формат: встречаемся на выходных и в праздники, чтобы не надоедать.

Ложусь спать, уставшая и готовая к новогодней вечеринке, как танк к параду. Тоже папино выражение.

Беру такси и еду на место встречи – станция Молодёжная. Погода мерзкая, слякоть, настроение, несмотря ни на что, приподнятое. Илья почему-то не отвечает. Не важно, у него такое бывает.

Таксист – мужчина лет пятидесяти, с лицом, выражающим всезнайство и жаждущим опрокинуть мне на голову всю собранную мировую мудрость.

– Куда едем, красавица? К любовнику? – хрипит он, видимо, считая это верхом светского юмора.

– К друзьям, – бурчу, уткнувшись в телефон.

– Ага, понятно. Друзья. А сама-то вся такая нарядная. Муж есть?

– Как это вас касается? – держусь и пока не хамлю, но уже пора.

– Я по жизни интересуюсь. Я, например, три раза был женат. И знаю, бабы нынче все как на подбор – гуляют, пока мужья пашут.

– Печальный опыт. Давайте лучше помолчим.

– Ой, обиделась! – он смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Я же по-доброму. Советую, как отец. Вам надо мужика нормального, семейного. А не этих… друзей.

В этот момент он решает пойти на обгон фуры по встречной полосе. У меня сердце уходит в пятки.

– Вы с ума сошли?! – визжу я.

– Я сорок лет за рулём! – парирует он, как будто это даёт ему право на самоубийство. Дебил. Вот не хотела портить себе настроение, но как?

Выезжаем на правильную полосу.

– Ещё одно слово, не, полслова, и я не поленюсь, напишу жалобу. Понятно? – говорю я тоном зав отдела по планированию.

Заткнулся.

Выхожу из машины, он кричит мне вслед: «С Новым годом! Мужика хорошего найди!» Непроходимый бурелом. Лесника ему!

Подхожу к микроавтобусу. Все уже тут. Петя с Лялей, две другие пары. Сидят, смеются. Ильи нет.

– Где Илья? – спрашиваю, оглядываясь. – Знает кто?

Все переглядываются. Петя берёт меня за локоток и отводит в сторону. Лицо у него такое, будто он только что проглотил живого щелкунчика.

– Свет, – начинает он, ковыряя снег ботинком. – Илья… он просил передать.

– Передать что? Где он? Машина сломалась? Или в аварию попал?

– Нет… Он… не приедет. – Петя смотрит куда-то мне в переносицу, не в силах поднять глаза. – Он уехал.

– Уехал? Куда? В магазин за шампанским? Что за бред?

– В горы. В Сочи, короче, – Петя выдыхает эту фразу одним словом.

У меня в ушах начинает звенеть. Красная поляна. Не наш подмосковный лабиринт, а Сочи.

– С кем? – мой голос звучит странно тихо.

Петя молчит. Но его молчание красноречивее любых слов.

– С Натальей Скворцовой, – выдавливает он наконец. – Они… они уже давно, Свет. Он просил прощения. Сказал, что боялся тебе сказать, что хотел сделать это красиво после праздников.

– Как такое можно сделать красиво? – спрашиваю я Петю.

Пока я две недели пахала над лабиринтом, он выбирал лыжные костюмы для себя и Натальи Скворцовой, нашей общей знакомой из фитнес-клуба, весёлой блондинки, которая хорошо умеет делать две вещи – громко смеяться и кататься на горных лыжах.

Я стою, и мне кажется, что все смотрят на меня с жалостью. Ольга-Ляля уже делает скорбное лицо, но в глазах у неё читается «я же говорила, что он козёл». Остальные отводят взгляд.

– Поехали без меня, – говорю я. Голос не дрожит, и это меня пугает больше всего. – Я… я не в форме.

– Свет, да ладно, поехали с нами, протрезвеешь! – пытается кто-то пошутить, но шутка повисает в морозном воздухе и падает, как подстреленная утка. Опять папины слова.

Я разворачиваюсь и иду. Просто иду. Беру такси, еду домой. Всю дорогу смотрю в окно и думаю о том, что теперь приз – поездка в Африку – мне точно не достаётся. Нашла о чём думать. Я просто прячусь в этих мыслях, потому что в голове – предательство.

Бросаю сумку в прихожей, падаю на диван и начинаю реветь. В голос. Реву о потерянных надеждах, о собственной глупости, о том, что меня ждёт не шампанское и смех в особняке, а вот это вот всё: пустая квартира, распухшее лицо и осознание, что тебя променяли на горнолыжный курорт и другую. Не важно, какую. Тебя променяли, и этого достаточно. Истерика полная.

Ровно в 17:00 слышу, как в замочную скважину входной двери вставляется ключ, и на пороге появляется огромный мужик с дорожной сумкой.

ГЛАВА 2. Фляга

Мужик ставит сумку в прихожей и оглядывается, будто проводит тактическую оценку местности. Даже в полумраке прихожей видно, что он большой, высокий, с огромными плечами, спортивного телосложения.

Я столько времени потратила на эти древние мифы, пока игрой занималась про Минотавра, что, находясь в бреду своей истерики, посмотрев на него, сразу представляю его греческим богом, спустившимся ко мне с Олимпа.

Его взгляд скользит по стенам, падает на меня.

Я стою в дверном проёме, держусь за косяк, потому что при виде спустившегося бога ноги не держат. У меня зарёванная морда, спутанные волосы и такой хмурый вид, что он сразу понимает, что попал не вовремя. Да ещё и сумка открытая валяется в прихожей, из которой я что-то вытащила, а что-то разбросала по полу.

Взгляд прямой, изучающий. На шее – небрежно повязанный клетчатый шарф известного бренда.

– Здравствуйте! – решает он поздороваться. Голос низкий, грудной, слегка хрипловатый, будто от усталости.

– Вы кто? – мой собственный голос звучит сипло от слёз. Мне страшно и не страшно одновременно. Страх смешивается с диким, неуместным любопытством. Кто этот гигант, вломившийся в мой вечер тотального кошмара?

– Светлана? – отвечает божество вопросом на вопрос, не сдвигаясь с места. Стоит, заполняя собой всю прихожую, и ждёт.

– Допустим, – бормочу я. И тут до моей перегруженной переживаниями и всем возможным негативом обманутой женщины головы доходит. – Ой! Это ж мамин Фёдор! – А вас?

– Я Фёдор, – говорит он, как констатирует факт. – Вам должна была ваша мама позвонить. Я же взял ключи внизу, у вахтёра.

Он делает шаг вперёд, а я невольно шаг назад. Он вносит с собой запах морозного воздуха и чего-то ещё – пряного, мужского.

– Вспомнила. Извините, – выдавливаю я. – Я должна была уехать, но поездка… разладилась. Так что…

Мне даже стыдно становится. У меня, наверное, тушь размазана по щекам в стиле трагического клоуна. Да ещё и сумка валяется в прихожей.

– Раздевайтесь и проходите в большую комнату. Туда, – показываю я ему кивком в сторону гостиной, стараясь звучать хоть немного хозяйственно.

Он кивает, одним плавным движением снимает куртку и вешает её на крючок. Движения у него экономичные, уверенные, без суеты. Под курткой – тонкий тёмно-серый кашемировый свитер, который обрисовывает рельеф груди и плеч. Мышцы играют мощно, но естественно. Поди ж ты! Он наклоняется, чтобы снять спортивные ботинки цвета хаки, и я невольно отмечаю, как тянется ткань его идеально сидящих штанов.

Достаю из ящика пару одноразовых тапочек, стыренных из какого-то отеля, и сую ему. Он берёт их, и его пальцы – длинные, с ровными ногтями – на секунду касаются моей ладони. От этого прикосновения по коже пробегает ток. Или я уже просто фантазирую на больную голову.

– Прилетел только что? – спрашиваю я, чтобы заполнить молчание, пока он переобувается.

– Три часа назад. Из Лиона, – отвечает он, выпрямляется во весь рост и закидывает шарф на вешалку. – Годовая стажировка закончилась. Отработал своё в Европе.

– И что, там круто? Я во Франции ещё не была.

Он проходит в гостиную, осматривается. Его взгляд останавливается на пустой бутылке из-под вина и смятых салфетках на журнальном столике.

– Круто? – он усмехается одним уголком рта. Эта усмешка меняет всё его лицо, делает его менее каменным. – По-разному. Десять часов на ногах, сложнейшие операции, ответственность, от которой шея становится каменной. А потом – бокал бургундского и вид на Рону. Так что да, круто.

Он подходит к своей сумке, открывает её и достаёт оттуда, к моему изумлению, не только вещи, но и квадратную коробку бордового цвета. Открывает её и вытаскивает бутылку с золотой пробкой, напоминающей флягу.

– А это – не бургундское, – говорит он, ставит бутылку на журнальный столик с таким видом, будто водружает трофей. – Это коньяк. «Remy Martin Louis XIII», если быть точным. Подарок от клиники. Для особых случаев.

Я смотрю то на него, то на бутылку. В моей голове происходит короткое замыкание. Только что мир состоял из предательства, слёз и беспросветности, а теперь в нём появился мужик-гора с коньяком за не знаю сколько евро.

– У вас тут, я смотрю, тоже особый случай, – его взгляд снова скользит по моему лицу, но уже без насмешки. Скорее, с профессиональной констатацией. – И явно не праздничный. Давайте исправлять.

– Исправлять? – я тупо повторяю.

– Да. Вы ели сегодня? – он уже движется к моему холодильнику и открывает его без тени сомнения, как у себя дома.

– Не… не очень. Завтракала… – отвечаю я честно зачем-то.

Холодильник, как на зло, полупустой. Яйца, сыр, пачка масла, огурцы, яблоки, две луковицы.

– Идеально, – бормочет он, и я не понимаю, сарказм это или нет. – Я купил по дороге кое-что. На всякий случай. – Он снова роется в сумке и достаёт вакуумные упаковки: стейки, какие-то овощи и маленькую баночку с трюфельной пастой. – Это вот французское.

Я стою, воткнутой в землю лопатой, и наблюдаю, как этот незнакомец захватывает мою кухню. Он снимает свитер, оставаясь в простой черной футболке, обтягивающей торс, и моё дыхание на секунду сбивается. Он не просто в хорошей форме. Он… божественный. Каждое движение, когда он достаёт сковороду, включает плиту, режет репчатый лук – всё это демонстрация силы, которая меня гипнотизирует.

– Чем занимаетесь, Фёдор? – спрашиваю я, опираясь о дверной косяк и наблюдая, как он одним точным ударом плоской стороны ножа дробит зубчик чеснока.

– Пластический хирург, – отвечает он, не отрываясь от стейков, которые с шипением ложатся на раскалённую сковороду. – Специализация – реконструктивная хирургия лица. Возвращаю людям не красоту, а достоинство. После аварий, ожогов, онкологии.

От этих слов становится тихо. Мой разбитый вечер меркнет перед тем, с чем он работает каждый день.

– А второго января? – вспоминаю я. – Мама что-то упоминала.

– Собеседование в клинике «Атлант». Говорят, передовая. Посмотрим, – он переворачивает стейки, и в воздухе встаёт умопомрачительный аромат.

Какой ещё Атлант? Кто атлант? Я с ума, что ли, схожу?

– А вы, Светлана? Чем занимаетесь?

Его вопрос, заданный спокойно и в ответ как бы, заставляет меня рассказать. О бюро, о проекте, о лабиринте, о призе в Африку, который теперь уплыл к другим. Говорю скупо, но он слушает, кивая, помешивая соус. В конце говорю об Илье. Глаза опять наполняются слезами.

– Лабиринт – хорошая метафора, – говорит он наконец, снимая стейки со сковороды. – Иногда, чтобы найти выход, нужно перестать бежать и просто остановиться. Посмотреть, кто ещё рядом в этих коридорах.

Он кладёт на стол готовый соус и уже готовое мясо. Его движения точны, выверены. Потом идёт в гостиную, приносит оттуда коньяк, достаёт два бокала из моего буфета, ничего не спрашивая, и наливает в них понемногу того самого коньяка.

– За… – он делает паузу, глядя на меня. – За новые маршруты. Даже если старые оказались тупиковыми.

Я смотрю на этого странного, могучего, невероятно уверенного в себе мужчину, который ворвался в рыдающий дом и за полчаса создал на моей кухне настоящий оазис спокойствия, вкуса и какой-то дикой, притягательной силы.

И понимаю, что истерика куда-то ушла. Её сменило другое чувство – острое, щекочущее нервы любопытство, смутное, тревожное предчувствие, что впереди какой-то новый, очень опасный и очень захватывающий лабиринт. И мой попутчик в нём – вот этот человек напротив.

Глава 2 (3-Допрос, 4 - Иду на риск)

ГЛАВА 3. Допрос

До Нового года ещё несколько часов. Надо бы успеть привести себя в порядок и вообще предстать перед этим великаном в подобающем виде.

Сидим на кухне. За окном беспорядочно мелькают вспышки салютов. Мне кажется, что они вспыхивают не из-за Нового года, а из-за меня или для меня. Я толком даже не могу описать состояние, в котором нахожусь. Чудесное какое-то.

— Архитектор… — протягивает Фёдор. Он чистит мандарин, а я, завороженная, смотрю на его длинные пальцы. — Это про пространство, которое держится на расчёте. На невидимом каркасе. Интересно.

— Я устала от каркасов, — признаюсь я. — Хочется не рассчитывать, а чувствовать форму изнутри. Высекать её. Быть скульптором. Глину в руки взять и просто лепить.

Фёдор смотрит на меня так, будто видит тот образ, что стоит у меня перед глазами.

— Понимаю, — говорит он просто. — В хирургии тоже. Иногда нужно не по учебнику соединить, а буквально вылепить недостающий кусок кости, создать то, чего нет. Это уже не архитектура, а скульптура из живой плоти.

Если честно, то живая плоть — это точно не моё. Я боюсь крови. Когда я вижу даже незначительную ранку, я представляю себе, как нарушается целостность, и что мы, по сути, не ходящие души, а вот эти вот сосуды, мясо, кишки, кости, и у меня сразу наступает отторжение. Я не смогла бы быть врачом. Хирургом, во всяком случае. И вообще, это мужская профессия.

Фёдор рассказывает случаи из своей практики во время стажировки. Не для того, чтобы поразить, а как будто проверяет меня на прочность, доверяя слуху сложную материю. Я держусь, как могу. Рассказывает историю про подростка-рокера, разбившегося на мопеде, чьё раздробленное лицо он собирал по кусочкам, как безумный трехмерный пазл, восемь часов подряд. Или про полицейского, раненного в перестрелке, где пуля прошла навылет, но разнесла ему одну щёку и челюсть.

Слушаю, затаив дыхание, не перебиваю и не лезу. Обычно я та ещё спорщица. В его ровном голосе есть невероятная, притягательная глубина. Он не играет в спасителя. Он говорит о работе, о грани, где мастерство превращается в искусство, а ответственность — в тяжесть, которую надо нести.

— Бывает страшно? — спрашиваю я тихо.

— Страшно — это когда не знаешь, что делать. А когда знаешь — это просто сложная работа. И да, иногда потом трясутся руки. В машине, однажды, час сидел, прежде чем завести.

Когда он шутит, его улыбка, редкая и чуть кривая, заставляет моё сердце биться чаще. Мне так с ним легко и радостно, что я щиплю себя за бок, проверяя, не сплю ли я всё ещё после того, как утром узнала, что меня бросили, как кошку, на улицу.

Только что рухнувший мир кажется наполненным новыми перспективами. И я, совсем расслабившись и потеряв бдительность, делаю роковой ход. Мне хочется узнать его прошлое. Бабское любопытство вынырнуло из пучины и показало физиономию.

– Фёдор, а почему ты развёлся? – спрашивая, подпираю подбородок ладонью. – Если не секрет, конечно. Просто ты такой человек... Мне кажется, с тобой должно быть очень надежно.

Он ставит чашку на блюдце. Мгновенная перемена в его осанке едва уловима, но я её чувствую. Как будто опустился невидимый щит.

– Длинная история. И не очень интересная.

– Для меня – интересная, – настаиваю я, улыбаясь, закапывая себя ещё глубже. Мне с чего-то кажется, что я проявляю близость, а готов он к ней или нет, не имею никакого понятия.

– Алиса, моя бывшая жена, – филолог-испанист, – сказал он сухо, делая вид, что проверяет сообщения на телефоне. – Мечтала о Барселоне. У неё ещё и корни испанские по отцовской линии. Я мечтал о своей клинике в Москве. Никто не хотел уступать. Она уехала. Я остался. Всё.

– И всё? – мне этого явно недостаточно, я хочу докопаться. - Просто разошлись по разным городам? А чувства? Ты же наверняка мог бы работать в Европе, ты там учился. Значит, дело было не только в географии.

Фёдор откладывает телефон. Его взгляд, ещё минуту назад тёплый, становится холодным.

– Света, к чему этот допрос? Жаждешь подтвердить свою теорию, что все мужчины в итоге предают и уходят?

Его слова попадают в открытую рану. Я замолкаю. Очнуться от фантазий точно не помешает.

– Я ничего такого не говорила! Я просто спросила о твоей жизни. Разве это запрещено? Или у тебя там такой скелет в шкафу, что и вспоминать страшно? – меня продолжает нести. Мне мало. Я не чувствую вотер-линии.

– У каждого есть что-то, что он не готов выставлять на всеобщее обозрение после нескольких часов знакомства, – его голос становится низким и каким-то опасным. – Особенно, когда в этом «обозрении» явно просматривается желание найти подтверждение своим свежим травмам.

Я вскакиваю, лицо пылает. Я не думаю о том, что у него они тоже есть, и что этот парень мне ничего не должен, я думаю только о себе.

– О, вот как! Ворваться в чужой дом, накормить, напоить, создать атмосферу «оазиса» — это пожалуйста! А спросить тебя что-то личное — сразу «допрос» и «травмы»! Удобная позиция! Показаться рыцарем, а потом отгородиться стеной!

– Я не рыцарь, – отрезает он, тоже поднимаясь. Его фигура внезапно кажется не защищающей, а подавляющей. – Я человек, который увидел проблему и попытался её решить. Как привык. Ты рыдала на диване. Я остановил истерику. Это не даёт тебе права копаться в моей личной жизни с упорством следователя.

– «Решить проблему»? – голос срывается на высокую ноту. – Так вот кто я для тебя теперь? «Особый случай»? Как твой пациент с разбитым лицом? Починил, накормил, успокоил – и свободен? Спасибо, доктор!

– Ты всё искажаешь! – в его голосе впервые прорывается раздражение. – Я говорю о границах. О том, что нельзя за несколько часов требовать от человека исповеди! Вы, женщины, вечно смешиваете всё в кучу: помощь, симпатию, немедленную исповедь и вечную преданность!

– «Вы, женщины»… – шиплю я. – Ага, вот он, корень! Мы все для вас истеричные дети, которые не понимают ваших сложных мужских миров! Мы должны быть благодарны за кусок стейка и не задавать лишних вопросов! Твоя Алиса, наверное, просто устала от этой хирургической холодности! От того, что ты всё раскладываешь по полочкам, даже чувства!

Он молчит. Скорее всего, неприятно удивлён. Взгляд становится ледяным, остекленевшим. Молча подходит к стулу, где висит его свитер, и надевает его.

– Ты права в одном. Я действительно холоден. И предсказуем. И сейчас я совершаю вполне предсказуемое действие: ухожу из ситуации, где меня обвиняют в том, чего я не совершал, и приписывают мысли, которых у меня не было.

– Фёдор…

Он направляется к прихожей, одевается и уходит. Раз – и всё. Быстро, как отрезал скальпелем.

Дверь за ним закрывается с тихим, но окончательным щелчком. На электронных часах плиты горит зловещее: 20:30.

Следом наваливается тишина, в тысячу раз громче утренней истерики. Я медленно сползаю на стул. Запах кофе, трюфеля и его одеколона теперь кажутся ядовитым. Все мои радужные надежды, острые предчувствия нового лабиринта – рассыпались в прах за какие-то десять минут глупого, ненужного спора.

Я спустила собак на посланного мне по каким-то неведанным дорожкам отличного мужика. Кто я после этого?

Я снова одна. В опустевшей, странно чужой теперь квартире. Рядом стоит его сумка – немой укор и туманное обещание, которое я, кажется, уже развеяла. Опускаю голову на стол и закрываю глаза, но слёзы не льются. Есть только тяжёлая, давящая пустота полного провала.

ГЛАВА 4. Иду на риск

Сижу за кухонным столом.

Тишина гудит в ушах. И сквозь этот гул пробивается только один звук — щелчок захлопнувшейся двери.

Он ушёл. Просто взял и ушёл. Как будто вынес приговор: «Пациентка нежизнеспособна в эмоциональном плане. Безнадёжный случай».

Обвожу взглядом кухню: на часах 20:35. Полупустая чашка Фёдора стоит напротив, а сам Фёдор убежал от истерички.

Дура, вообразила себя особенной. А оказалась просто ещё одной проблемой, которую он попытался решить своим фирменным методом: накормить, напоить, успокоить. Как поступают с буйными пациентами перед операцией? Дал успокоительного в виде коньяка и стейка, а когда пациентка начала задавать неудобные вопросы — вышел из палаты.

Стыд. Он накрывает меня волной, горячей и тошнотворной. Стыд за свою дурацкую, бабскую назойливость. «Почему развёлся?» Какое мне дело? Мы знакомы несколько часов. Как будто меня родители не воспитывали. Но мне так хотелось, чтобы эта сказка — великан, явившийся под Новый год, — имела продолжение. Хотелось сразу всего: и глубины, и доверия, и разгадки. И я, как голодный щенок, тыкалась носом во всё подряд.

Встаю, подхожу к окну. За стеклом вовсю рвутся салюты, люди что-то кричат. Вселенная явно не замечает, что мой маленький мир только что переживает второе за сутки крушение. Сначала медленное, от Ильи, теперь — стремительное, шквальное, от Фёдора. И это второе в тысячу раз больнее. Потому что с Ильёй всё ясно: он — предатель и ничтожество. А Фёдор — загадка. И я эту загадку своим дурацким напором испортила, размазала, превратила в пошлый бытовой скандал.

Одеваюсь на выход. Платье, сапоги до колена, шубку праздничную белую, новую красную шапочку, которую купила в бутике в ГУМе, ещё в начале осени. В Исторический музей ходили с предателем. Ильи точно больше не будет. Не подпущу.

Фёдор прав. Я всё смешала: его профессиональную, выверенную доброту с личным интересом. Его сдержанность — с готовностью к исповеди. Нарисовала в голове романтическую историю, где он — рыцарь, а я — дама в беде.

К сожалению, он всего лишь человек, уставший, возможно, травмированный своим прошлым, о котором я так бестактно спросила, и который просто сделал что мог. И исчерпал свой лимит на чужую истерику. Совсем чужую. Не надо приукрашивать, я для него попутчица в поезде, не более того.

Выхожу в прихожую. Для кого я так нарядилась? Ясно для кого. Ну, что ты будешь делать! Только придёт он или нет? Взгляд падает на его сумку. Смотрю, но не трогаю. Она как признак его присутствия и возвращения. Моя надежда тут же даёт о себе знать, но я её гоню. Намечталась уже.

До Нового года остаётся три часа. А у меня нет ни ёлки, ни шампанского, ни надежды, которую я только что задушила. Дверь в лабиринт захлопнулась. И охранник ушёл.

Выхожу.

Недалеко от дома есть отличная пятизвёздочная гостиница. Как она тут очутилась в нашей глуши — вопрос без ответа. В ней никогда нет свободных номеров, а уж под Новый год и подавно. Она правда прикольная, с видом на реку. Там отличный бар и ресторан азиатской кухни. Ресторан, сто пудов, зарезервирован, а в баре всегда найдётся местечко для красивой девушки в модном платье.

Я не люблю сидеть за стойкой — по понятным причинам, — собираюсь уже выйти, как мне находят единственный свободный столик. Заказываю бокал красного вина, начинаю осматриваться. В центре поставили ёлку, и она загораживает половину зала. Зато воздух пахнет немного хвоей вперемежку с кофе и алкоголем.

Сижу. Одиночество сжимает горло тисками. Продолжаю мечтать, что Фёдор устроился где-нибудь за ёлкой, и я его просто не вижу. Второй вариант — он заходит в бар, идёт к стойке, садится, заказывает, потом оборачивается, чтобы рассмотреть получше посетителей, и его взгляд упирается в мой. Третий вариант — он мне звонит и говорит, что хочет меня видеть, где я, типа? Все три один одного краше, но пока не работают.

Жалко, конечно, что я ошиблась. Я была уверена, что Фёдор пойдёт в гостиницу, просто больше некуда поблизости. Не на качелях же он качается во дворе. Уехал, наверное, в центр или на ВДНХ куда-нибудь, где много народу, и можно почувствовать праздник, если человек один. Но так, на любителя, мне такое не нравится.

К столику подходит мужчина. Мне кажется, немного нетвёрдой походкой и с развязной улыбкой.

— Ты что одна? – начинает он. — Такая красотка в канун Нового года! Ты меня ждёшь, куколка? – отодвигает стул и садится за мой столик. Замечаю у него на запястье дорогие часы.

— Здесь занято! – пытаюсь я его прогнать.

— Я — Анатолий! Тебя к-к-а-а-к зовут? – он прилично выпивши, самоуверенный и наглый.

А что я, собственно, хотела? Сидеть тут в баре, нарядной и одинокой, и никто ко мне не подойдёт? Это не трасса, конечно, но со стороны выглядит точно также. Если бы не Фёдор, которого я отправилась искать, я бы ни за что сюда не пришла в такое время. Надо сматываться, а то сегодня такой день, что ещё что-нибудь случится. Хочу встать, но мужик хватает мою руку за локоть и буквально пришпиливает к столу.

— Сидеть! – рявкает он.

Этого только не хватало. Я уже открываю рот, чтобы на него наорать, как слышу за спиной:

— Извините, это место занято.

Внутри всё холодеет. Мне показалось. Нет, это не он.

Оборачиваюсь. Так и есть. Илья.

Несколько секунд я смотрю на него с таким разочарованием и, наверное, с такой жуткой гримасой досады, что он тоже на меня смотрит в лёгком изумлении и ничего не говорит.

Мужик, который ко мне приставал, хоть и пьяный, но сообразил, что лучше убраться по-добру, по-здорову.