Мертвый жених
Часть 1. Сватовство. Предисловие
«Сказка ложь, да в ней намек».
(А. С. Пушкин «Сказка о золотом петушке»)
История, которую я попытаюсь вам сейчас рассказать, для меня самой долго оставалась настоящей небылицей. Все началось в те дни, когда я была еще совсем зеленой студенткой четвертого курса факультета журналистики СПбГУ. Мне не особо нравилась моя профессия, но родители сказали, что нужно получить диплом с чем-то приличным в графе «факультет» и, так как юристом я быть совсем не хотела, то пришлось идти на журналиста. Гораздо больше меня привлекало писательство, а еще больше – «читательство». Можно сказать, что к своим двадцати двум годам я успела стать профессиональным читателем.
Возможно, именно страсть к фантастическим и мистическим рассказам подтолкнула меня к тому, чтобы писать диплом-биографию известного писателя-фантаста, Альберта Эдуардовича Лучевого. Этот эксцентричный во всех отношениях мужчина уж очень любил дурить журналистов, каждый раз рассказывая какую-то небылицу вместо реальных фактов своей биографии, чем сильно веселил своих фанатов, а среди не столь просвещённой общественности разжигал практически болезненный интерес.
Я тоже не верила ни единому его слову, когда часами пересматривала его интервью на государственных каналах и у блогеров на You Tube, когда перечитывала интервью для изданий-монополистов и телеграммные заметки журналистов-одиночек. Я не нашла ни единой крупицы правды. Точнее, стоит сказать, что вся та правда, которую говорил Лучевой, казалась для меня полнейшим бредом человека, который слишком уж погрузился в собственное творчество.
По крайней мере так было ровно до того момента, пока я лично не встретилась с Альбертом Эдуардовичем. Но об этом я расскажу вам чуть позже.
Конечно, когда вы будете читать этот текст, наверняка станете, как и я на первых парах, плеваться и критиковать его. Скажете, что это бред сивой кобылы и я просто решила подыграть обманщику, чтобы пропиарить его новую книгу. Пусть так. Вы можете не верить ни единой строчке, но моя совесть будет чиста. Я видела Дом Часов собственными глазами, ходила по Левому берегу строго в сопровождении Альберта или его жены Марии, чье присутствие должно было оградить меня от опасностей, таящихся за каждым камнем или кустом.
После того, как я вернулась с Левого берега, многие спрашивали меня, смогла ли я разузнать всю правду о Лучевом, или же меня, как и других журналистов, обольстили его сладкие речи и в итоге я вернулась ни с чем. Что ж, я уверена, что моим коллегам-любителям расследований точно не понравится то, что они сейчас прочитают, но, все же, я не могу с чистой совестью сказать, что написанное здесь – очередная сказка немного сумасшедшего писателя-мистика.
Сказка ложь, да в ней намек. Альберт Лучевой сколько угодно может плести сеть небылиц вокруг собственной персоны, но за каждым сверхъестественным явлением, за каждым призраком и заклинанием он прячет частичку собственной истории. Мне пришлось пойти на компромисс с собственной совестью и отказаться от прописного правила из «Пиши, сокращай»: пишите только правду. Я не хочу ставить себя выше своего источника и выше своего читателя, исследуя закоулки разума Лучевого в попытке отделить правду от выдумки. Я расскажу то, что услышала, увидела и прочитала, посвящу вас в трехмесячное исследование самой таинственной писательской фигуры своего поколения и предоставлю полную возможность решать самим, что вы считаете правдой, а что очередной сказкой.
Кредо журналиста и страх перед дипломной комиссией долго останавливали меня от публикации этого исследования. Эти записи не были похожи ни на одно интервью, которое я брала прежде. Каждый раз, переслушивая диктофонную запись, я думала о том, какой же дурой была, что не останавливала Лучевого, когда его мысли бросали биографические факты и плавно перетекали в степь романтического фэнтези с привидениями, зомби, мертвой царевной и чудесным спасением девы, которая обязательно должна в конце выйти замуж за своего спасителя.
Первый черновик текста я написала в рекордно короткие для себя сроки, это было так легко, увлекательно и интересно, что я сама не заметила, как за 2 дня написала 600 страниц. Правда, позже я поняла, какую же ошибку совершила. Редактировать такой огромный текст было ужасно тяжело, но приходилось это делать так часто, что порой, казалось, будто от изначального, самого волшебного, варианта ничего не осталось.
Несмотря на все мои переживания, мне удалось успешно сдать его как дипломную работу. Тогда я хотела лишь убрать кипу бумаг подальше в шкаф и благополучно забыть все, что случилось со мной тем летом. Но он не отпускал меня, заставляя возвращаться к диктофону, архивным записям, и собственной работе. Я пересказывала эту историю множество раз, родным, друзьям, знакомым, однокурсникам и незнакомцам в баре. Большинство из них отмечали мою развитую фантазию даже не пытаясь помыслить, что все это могло быть правдой.
Все возвращения к собственному тексту, напоминали мне о том, что он не похож на нормальную биографию писателя. Он скорее выглядит как одна из тех мрачных сказок, которые так любит создавать сам Лучевой.
По итогу мы созвонились с ним еще раз и решили сделать из моего диплома еще одну сказку. Мы избавились от всего лишнего: от детства, отрочества, юности, университетских лет и всей остальной жизни, оставив лишь одну небольшую историю, которая развернулась за три слишком коротких и жарких дня в июне 2017 года. Мрачная сказка, полная странных, страшных и непонятных символов, мыслей, действий, пустот, переворотов, поворотов и легкого безумия авторов.
Работа над книгой мысленно возвращала меня к Никогдонску и его обитателям, ко всем тем странным и страшным историям, которые заключает в себе каждый житель, каждая улочка этого города. Стоило мне взяться за работу, как я тут же поняла, что обязательно туда вернусь. Может быть, это мое природное любопытство тянет меня к месту встречи с неизведанным, а может быть это Лучевые любезно прокляли меня, подарив резной ключ от собственного дома и пригласив возвращаться к ним, когда не это заблагорассудится.
Глава 1. В Тридевятом царстве в Тридевятом государстве
В некотором царстве,
в некотором государстве,
На ровном месте, как на бороне,
Верст за триста в стороне,
В месте именно в том,
В котором мы живем.
Жил был…
(Набор присказок к русским народным сказкам)
Эта история берет свое начало в небольшом городке N около десяти лет назад. Избалованный русской классикой читатель, сейчас наверняка раздраженно фыркнет и хлопнет рукой по столу из крепкого дуба, отхлебнет крепкого чая и громко хрустнет баранкой: «Вы что, возомнили себя Гоголем? Чеховым? А может быть Достоевским?». Я начну открещиваться и миролюбиво воздевать в защитном жесте руки, ведь, городок-то, действительно, начинался на букву «Н».
Никогдонск, чем-то отдаленно напоминающий резво закрученное на конце щупальце осьминога, раскинулся вдоль самого мелкого и невзрачного притока Волги-матушки. Если смотреть с очень большого отдаления, немного наклонив голову в бок и прищурив глаза, то можно сказать, что он был даже чем-то похож на Волгоград. Вереница домов ладненько выстроилась в ряд, прилипнув к реке, как жвачка прилипает к подошве – заполняя любые пробелы и пустоты, которые оставляет мелеющий приток.
Названием своим этот городок обязан древней присказке о том, что один из московских князей как-то проезжал мимо и решил остановиться у местного старосты. Князь был либо не очень образованный, либо откровенно плевать хотел на все, кроме Москвы, поэтому решил, что поселение стоит на одном из притоков Дона и с барского плеча назвал его Мелкодонск. Не малую роль в этом решении сыграл и тот факт, что речушка и впрямь была ужасно мелкой и тихой, да так, что взрослый мужчина при большом желании переходил ее вброд. Подобное описание совсем не соответствовало буйному и полноводному характеру Волги, но почему-то именно здесь она становилась покладисто-шепчущей и, как самая настоящая русалка, манила к своим топким берегам.
Местного старосту, Кривжу, подобное отношение к его детищу совершенно не впечатлило и тот в довольно грубой форме донес князю информацию, состоящую целиком из русско-монгольского мата, что здесь никогда не было Дона и не будет. То, что московит после этого стал заикаться старосту не смутило и он лично готов был участвовать в поединке один на один, дабы защитить честь своей деревеньки. Благо, что князь оказался не конфликтным, даром что военный человек, поэтому просто пожал плечами и сказал:
- Никогда так никогда, значит будет Никогдонск.
Не то, чтобы это название пришлось старосте по вкусу, но оно явно было лучше, чем прежнее и община, покивав разошлась. Все прекрасно знали, что как бы Кривжа не ратовал за их благополучие, он все еще оставался старым брюзгой, да еще и скрытым язычником. Никогдонск звучало странно, но местные быстро привыкли и стали ласково звать свою деревушку Нико.
Сам приток Волги, который и стал градообразующим фактором, не менее нежно именовался рекой Хреновиной. Каждый раз, когда это весьма эксцентричное название всплывало в областных новостях, появлялась целая группа весельчаков, желающих сделать заветное селфи на фоне Хреновины. Вся проблема заключалась в том, что имя для реки не было плодом чьего-то плоского юмора или какой-либо филологической ошибки – это был результат кропотливых археологических раскопок.
Местные жители, очень гордились археологическим наследием своего города. Не от того, что Никогдонск был таким уж прям древним, а от того, что это самое наследие вообще было. Местные об этом узнали практически случайно. Какой-то мужик пошел, как обычно, с утра на рыбалку и обнаружил, что рекой размыло часть кого-то захоронения. Было это в конце XIX века. Периода уже достаточно позднего, чтобы на такую сенсацию тут же слетелась стайка пышущих пламенем познания и исследования юнцов во главе с пухлым усатым профессором. Несмотря на свою тучность, профессор страдал от чахотки и самостоятельно в раскопках участвовать не мог, что, впрочем, не мешало ему раздавать указания с такой горячностью, что к концу рабочего дня он выглядел ничуть не лучше своих студентов.
Достаточно быстро пылкие юнцы перекопали добрую половину побережья. Смещенные с насиженных мест рыбаки были, конечно, недовольны, но это мало кого волновало. Единственной проблемой было то, что ничего похожего на еще одно древнее захоронение они не находили, а время шло, деньги заканчивались, одежда маралась, а впереди уже замаячили голодные дни. И неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы из Британии не вернулся граф Клокворк.
Граф происходил из очень древнего и еще более знатного рода. Денег у него было не просто в достатке, а столько, что он мог вполне удовлетворять все свои немаленькие аристократические нужды и при этом прослыть меценатом и щедрым другом художников и писателей. Зачем ему было оседать в таком пропащем и захолустном месте как Никогдонск никто не знал, что местные быстро смирились с этим знанием, отметив только про себя, что у богатых свои причуды.
К моменту, когда у доблестных археологов обеды стали совсем скромными, как раз-таки вернулся граф Клокворк с молодой женой. Род Клокворк, несмотря на свою долгую историю жизни в России, почему-то всегда брали себе в невесты только британок. Каждый юноша этого старинного рода при наступлении восемнадцати лет отправлялся в кругосветное путешествие, у которого была только одна цель – по итогу попасть в Британскую империю и взять в жены даму не менее старинного и знатного рода.
Вот и в этот раз так получилось, Аллан Клокворк только вернулся домой, как обнаружил, что в Никогдонске опять происходит что-то невообразимое и щедрым жестом оплатил всю экспедицию с одним только условием, что часть находок не поедет в столичный музей диковинок, а осядет в его родовом имении. Археологи не протестовали, их не только спасли от голодной смерти, им еще и гонорар приличный выплатили. За такое можно было не просто пару безделушек из могильника одолжить, можно вообще все передать в руки этого доброго человека. Никто так и не узнал, что конкретно решил забрать граф, зато сам город получил главное сокровище – название для артерии, качающей кровь к его сердцу.
Усатый профессор в ходе своей смелой экспедиции промочил ноги на Никогдонских болотах. Целых три дня он валялся в горячке, бредил про каких-то чертей, волосатых женщин с отвисшими грудями и мертвых девок. Так в горячке и издох. Пока он мучился от болезни, студенты его страдали в прибрежных песчаных насыпях. Сколько всего разного, странного, страшного и чудесного им удалось обнаружить! Древние серьги, кольца, ожерелья, кости, выточенные из какого-то неизвестного науке камня, странный, вытянутый пакетик из очень тонкой скользкой ткани, разноцветную упаковку мыла фабрики «Брокаръ» и, самое главное, большую глиняную табличку с четкой надписью «Хреновина» и неприличным рисунком сбоку.
Студенты-археологи к моменту нахождения заветной таблички уже так устали копаться в следах личной жизни местных жителей, что древних, что настоящих, что будущих, и так хотели вернуться домой, в теплые комнатушки родительских домов, пыльные библиотеки и шумные кабаки столицы, что не стали разбираться в значении и древности найденного предмета. Порешив между собой, что табличка обязательно должна быть ужасно древней и определенно очень значительной, молодые археологи взяли на себя ответственность сообщить всем, что «Хреновина» - древнее название местной речушки или даже всего поселения.
Как бы местным жителям не льстил статус обладателей столь необычного культурного наследия, все же «хреновцами» они называться не хотели. На том и порешили, что «Хреновиной» будет называться река, которую и так, без всяких там табличек, все местные называли «той еще хреновиной».
Кроме невероятно занимательного наследия у никогдонцев была еще одна примечательная особенность – люди здесь, что в древности, что сейчас, живут сплошь заурядные и невзрачные. Никто не мог объяснить, почему так происходило, но факт оставался фактом – все были серыми. При чем местные жители отличались таким непримечательным оттенком серого, что если бы их встретили за пределами города, то среднестатистический москвич посчитал бы их скорее игрой тени и света, чем реальным человеком из плоти и крови.
Ходят легенды, что подобная серость – результат страшного и долгосрочного проклятия хана Батыя. По приданию старины, когда иго проходило через Никогдонск, они хотели сделать здесь привал, но хан зацепился сапогом за семейство мухоморов и пропахал носом землю. Когда хан поднялся с земли, он изрек такую страшную ругань, что все звери в радиусе километра тут же вымерли, зато мухоморы стали расти с удвоенной силой. На людей это проклятие подействовало почти неощутимо, просто на следующее утро все проснулись и поняли, что им как будто бы чего-то не достает. А чего такого важного их лишили за ночь никто так и не понял.
Магический круг из ярко-красных в выпуклую белую крапинку грибов не боялся ни морозов, не проливных дождей, ни смерчей, ни даже огня. Природа не могла с ним справиться. Ни острые мечи, ни лопаты с криками, ни химикаты и их предводитель, человек, тоже ни разу не победили в этой битве. Так и повелось, что мухоморный круг стал определять границы города. Шли годы, Никогдонск разрастался, но никто больше не пытался нарушить магический круг, а тот, будто бы приспособившись к новым реалиям, быстро разросся и переквалифицировался из проклятия в туристический объект, ежегодно собирающий огромное количество увлеченных мистиков.
Местные же, хоть и больше не пытались избавиться от грибов, все же срезали их и употребляли в пищу. Никого особо побочные эффекты не заботили, наоборот, пошел слух, что в Никогдонске особые мухоморы – не вредят, а наоборот, всякую хворь вылечивают, вплоть до того, что оторванные конечности заново вырастают.
Никогдонская земля всегда полнилась слухами, нередко источниками их становились не местные бабки-повитухи, а вполне себе известные личности. Писатели, например.
Однажды, через город проезжал сам Николай Васильевич Гоголь. Остановился он в самом грязном, дешевом и неприветливом постоялом дворе Никогдонска. Можно было бы, конечно, сказать, что сам виноват в дальнейших событиях, но на беду писателя, в этом городе были только такие постоялые и не только дворы. В первую же ночь хозяйка, удивительно неприятная женщина с плоским, будто расплющенным лопатой лицом, принесла ему цыплёнка и картошку на обед. Птица выглядела так, словно умерла не от отрубания головы, а голодной смертью, однако, Николай Васильевич решил лишний раз шумиху в таком мрачном месте не поднимать и молча принялся за еду. Трапеза эта чуть не стоила ему жизни, ведь одна из тонких косточек злополучного цыпленка застряла у него в горле и никак не хотела проталкиваться дальше, пока на его предсмертные крики не сбежались домашние и постояльцы. Один удар крепкой ладонью хозяйки, заставил кость вылететь из горла писателя и с оглушительным треском врезаться в висевший на стене натюрморт, прямо в пустую глазницу черепа. Народ поохал, но поняв, что шоу продолжаться не будет, все же разошелся. А Николай Васильевич в этот же вечер написал у себя в дневнике, что Никогдонск – самая богатая на маленьких людей провинция, самая грязная и страшная чертова дыра.
Стоит признать, что в то время Никогдонск был такой дырой, что любая нечисть оскорбилась бы такому сравнению. Возможно, и сегодня любая заезжая нечисть старается побыстрее покинуть этот чудаковатый городок, зато свои черти живут вольготно, заводят семьи, детишек и небольшое фермерское хозяйство, чтобы продавать овощи и мясо, выращенные без антибиотиков. Ассимиляция прошла успешно, нечисть приспособилась и адаптировалась, да так хорошо, что порой и не скажешь, кто просто мордой не вышел, а у кого в роду был Вий.
Впрочем, ни монгольское проклятие, ни праведный гнев писателя ничуть не мешают местным жителям очень любить свой город и по-своему им гордиться. Подобная эмоциональность по отношению к своей родине вообще присуща провинции, готовой порвать любого за статус самого читающего или самого вкусного города России. Возможно, поэтому никогдонцы и не подняли Гоголя на вилах, все же им приятно было быть хоть в чем-то «самыми». Другое дело, что эпитет Николай Васильевич подобрал не совсем лестный, поэтому в итоге его и отправили на Левый берег, где тот так перепугался, что начал заикаться, вышивать крестиком и писать о чертях да приведениях.
Как бы там ни было, но гоголевское определение приклеилось. На том и порешили, маленький город для маленьких людей. Звучало как слоган, при чем навевало мысли о чем-то уютном, почти швейцарском. Возможно, в Никогдонске и продолжали бы жить маленькие уютные люди, в маленьких уютных домах, вот только однажды к ним пришла Большая власть, во главе которой стоял Большой человек, что убил на постоялом дворе жирного, насосавшегося его крови клопа. После этого маленьких людей маленького города начали прихлопывать как клопов и Никогдонск пришлось переименовывать в Никогоньск. Большому человеку нравилось, когда название города, улицы и даже дома, несло в себе какое-то значение. То, что у никогдонцев уже имелись свои значения его мало волновало, ему нравилось, что в новом названии есть слово «огонь», как пламя революции.
В остальном при советской власти город жил не хуже и не лучше, чем раньше. Он и при империи так жил. А как было еще раньше, никто не помнит. Карточки с продовольствием до Никогдонска так и не дошли, поэтому, как и за сотни лет до этого, местные справлялись своими силами, не особо обращая внимания на перипетии, буравящие центр. Лишь изредка отголоски внешней жизни докатывались до защитного круга из мухоморов, да и то, застревали в ядовитых грибницах и в сам город вкатывались совершенно безобидными.
Моментом пробуждения для Никогдонска стали лихие девяностые. Город, помятый, как после недельной попойки, встал, потянулся и попытался продрать глаза. Получалось у него из рук вон плохо, но мир вокруг кардинально менялся и нужно было что-то делать. Никогдонск все же разлепил глаза, увидел, что местная элита больше не прикрывается лозунгами партии для учинения грабежа, разврата и сумасбродства, душераздирающе зевнул и лег спать дальше. А люди жили, как и прежде, в сонном городе. Такие же сонные и засыпающие на ходу, как и он сам. Другие же, те, кто умудрился не заснуть, начали жить почти припеваючи. Душа их велела хватать всего да побольше, не важно на сколько это было нужно. Бандитов и рэкетиров, которые могли бы стращать город практически, не наблюдалось, видимо, все еще действие мухоморного круга сказывалось.
Эта самая защищенность от любого внешнего вмешательства, так сказать, появления крупной рыбы, и позволило развиться в Никогдонске такому уровню коррупции, что некоторые ее проявления стали местными причудами, привлекающими туристов. «Чудес» городок, действительно, содержал много, даже через чур. Директор единственной в Никогдонске гимназии построил себе дачу, где забор был ровненько вырезан из ламината, а почти вся территория была покрыта разномастным покрывалом, сшитым из штор, так что никогда не было видно, что происходит ни в доме, ни на огороде. Хозяин мясомолочного комбината построил себе почти в центре города дворец. Изваяние было на редкость отвратительного вида, ярко-желтого тревожного цвета, а всю территорию украшали фонтаны в виде девушек в похабных позах. Однако, самым необыкновенным в этой странной во всех отношениях постройке было стадо коров. Ухоженные буренки с золотистыми колокольчиками, повязанными на широкие ленты, прямо как в рекламе швейцарского шоколада, совершенно свободно расхаживали по гранитным полам и, кажется, были неприкосновенны. Глава же единственного в городе ЗАГСа была дамой драматичной и готичной, поэтому прямо над украшенным ободранными белыми голубями одноэтажным павильончиком довольно быстро вырос острый, как готический храм дом, черный как смоль, так что по ночам птицы его не распознавали и врезались в окна. Сама же дама выходила из дома только после заката и только в черном. Официальной версией такого поведения был траур по четырем мужьям, которые все до одного умирали от какой-то неизвестной науке болезни.
Обычным же жителям, то есть тем, кто предпочел, как и Никогдонск продолжать спать, радоваться было особенно нечему. Погода круглый год показывала людям 50 оттенков серого, но как-то без страсти, без огонька. Снег всегда оборачивался слякотью, дождь был косой, так что ни один зонтик не поможет, а жара душной, но не греющей, солнце большую часть времени скрывалось за тучами. Большую часть времени, вне зависимости от времени года, город покрывал сизый тонкий как шелк туман. Со стороны зрелище это ужасно романтичное и загадочное, однако, местные довольно быстро осознали, что именно повышенная влажность создает идеальные условия для развития какого-то неведомого природе грибка, который было просто, невозможно вывести.
Зарплата у горожан была такая, что никто не голодал, но и в Сочи летом мечтать было не просто вредно, но даже как-то не по-христиански. А сам Никогдонск не особо-то и любил радовать своих жителей и гостей. То ли город, сам по себе, был угрюмым нелюдимым интровертом, то ли это на него так грибки и проклятия так действовали. Даже несмотря на то, что Россия богата на всевозможные праздники и выходные дни, в Никогдонске они проходили незаметно и уныло. Украшения в городе всегда были скудными и какими-то блеклыми, будто бы запыленными. Даже в окружающих город деревнях, и то было веселее.
Незнакомый с городом читатель наверняка предположит, что дело в людях, что никогдонцы сразу рождаются серыми и унылыми. Однако, дело обстоит немного иначе. Часть ученых, приезжавших в этот типичный провинциальный городок в начале XXI века, чтобы исследовать состав воды и почвы, заключили, что сероватый цвет кожи и волос местных жителей можно объяснить этим самым грибком. Отношение между человеческим организмом и этой бактерией, были скорее симбиотическими, чем паразитическими, ведь именно благодаря ей, местные практически никогда не болели и даже могли противостоять большому количеству ядовитых веществ. К слову, о последнем, ученые приехали как раз после того, как по всей стране разлетелись газеты о том, что местный алкоголик выпил канистру бензина и остался жив.
Молодежь, еще недостаточно пропитанная грибком, была ярче, громче и веселее, чем их родители. Но стоило кому-то из подростков слишком громко включить музыку или запустить слишком яркий салют, как его тут же отчитывали старшие, будто бы боясь, что подобное может разбудить древнее чудовище, гигантскую черепаху, на которой стоит сонный, почти мифический Никогдонск.
Большинство событий, что творились в Никогдоске чаще всего попадали в областные новости с пометкой «смотри, что учудили» и быстро забывались. Обычно, после таких заголовков шли короткие анекдотичные заметки, как местная милиция в пьяном виде каталась на огнетушителях по Хреновине; как приведенный на праздник цирковой медведь сорвался с цепи и увел жену школьного сторожа; как археологи из Москвы нашли «древнюю римскую монету» на берегу реки, а это оказалась пропажа из коллекции одного местного чиновника, который лично украл ее из музея в Помпеях; как в местной поликлинике кто-то начал подворовывать кровь, а она даже не донорская, а сданная для анализов!
Кроме того, по всем окрестным деревням и ближайшим городкам ходили слухи, что русская провинция полнится упырями и что ни день, там люди пропадают. В самом Никогдонске люди никогда не пропадали, статистика у города была идеальной, но стоило выйти за городскую черту как пропадал каждый второй. Некоторые после этого все же возвращались, но какими-то не такими как раньше, неощутимо испорченными, будто бы ты дал другу почитать свою любимую книгу, а он вернул ее с полосками от загнутых уголков страниц. Большинство же так и оставалось под записью «пропал без вести», может это было и к лучшему. Вернувшихся остальные неосознанно сторонились, будто бы боялись, что одно прикосновение, один вдох воздуха рядом с этими существами осквернит и их. Однако же, самая большая проблема заключалась не в вернувшихся, а в том, что сами местные жители не особо понимали, где проходит эта «граница», где заканчивается город и начинается лесостепь. Городская черта была не просто плавающей, а пьяно дрейфующей и явной фанаткой капитана Джека Воробья. Время от времени она оказывалась практически на главной площади перед зданием мэрии, так что даже обычно бесстрашные чайки и вороны, пугливо жались к гранитным ступенькам. Никогдонск, в таких условиях, давно бы уже опустел и стал очередным городом призраком, но его жители испокон веков быстро адаптировались к причудам своей родины, поэтому быстро научились ощущать все его волнения и буквально на интуитивном уровне понимали, когда из дома лучше не выходить.
Жители Никогдонска на сплетни внимания не обращали. Мало ли, как их из областного центра кличут, они-то сами прекрасно знают, что не упыри какие. Ну, может быть, брат соседа на луну воет, так это от водки, а Людка с четвертого постоянно нижних топит и чужих мужей уводит, так это она стерва, а никакая не русалка...
- И вообще! Все у нас в городе хорошо! Рождаемость повышается, смертность стабильная. Вопрос закрыт!
Сказал мэр города Эдуард Валерьевич Лучевой и хлопнул тонюсенькой папкой о стол. Звук получился прямо-таки разочаровывающий. Слабенький, хлипкий как старая деревянная дверь, висящая на одной петле. Вместо внушительного и громогласного «бам», который точно бы заставил зажравшихся чинуш вокруг вздрогнуть, получился вялый «пух».
Нехорошо... Нехорошо мэру города ходить на собрания с такой тоненькой, совершенно не внушительной, папочкой. Выглядел этот дохлый пластиковый файлохранитель так, будто у Лучевых вообще должностных дел нет. Мужчина сокрушенно покачал головой – надо было, хотя бы для вида, напихать в папку чеков из ресторанов или сразу меню, чтобы она попухлее была.
Надлежащего вау-эффекта такое внушительное и театральное действие, как удар папкой об стол, не произвело. Наверное, из-за того, что громкого, внушительного и театрального звука все-таки не получилось, а городской совет продолжил, как ни в чем не, бывало, есть шашлыки. Казалось, будто они совершенно не замечали его присутствия. Может быть, они даже забыли где находятся и по каким причинам собрались? Эдуард Валерьевич, грешным делом, подумал, что ему впору уподобиться Хрущеву и постучать ботинком по столу. Ведь где это видано, чтобы городской совет игнорировал собственного мэра!
Даже не в полголоса, а громко и с интонациями местная элита обсуждала последние сплетни и не думала возвращаться к рассмотрению насущных вопросов. По их широким, лоснящимся шашлычным жиром лицам легко можно было прочитать: «Город и так справится». Порой казалось, что так оно и есть, даже более того – от вмешательства местных чиновников ему становилось только хуже. То им совершенно новая плитка не нравится и горожане после этого еще два года ходят по деревянным настилам; то их возмущает, что местная восходящая звезда сняла клип в купальнике на фоне исторического памятника, который они сами же решили поставить на пляже за ненадобностью; то они решили взяться за школьное образование и закупили в каждый класс планшеты, самые дешевые, чтобы и себе чего-нибудь прикупить. С последним вышло не хорошо, ведь техника стала взрываться прямо на уроках и за два месяца пользования новыми планшетами, школу эвакуировали семь раз.
Исходя из всего этого, представители местной власти решили, что меньше всего проблем они доставляют тогда, когда ничего не делают: половина просто не посещала собрания, а вторая приходила только, чтобы вкусно поесть в хорошей компании старых знакомых и друзей. Конечно, в такой ситуации грех было не похвастаться последними обновками и посплетничать о том, кто, кому, что и как сделал. Вопросы городского значения, при этом, всегда откладывались до лучших времен. Да и какие вопросы, могут быть в Никогдонске, здесь люди никогда из зоны комфорта не выходили, потому что никогда в ней и не бывали.
В общем-то можно сказать, что люди в местном руководстве сидели не плохие, просто абсолютно не заинтересованные в политике и самом Никогдонске. Они и попали на своим места только потому, что кто-то где-то им когда-то помог, ну или они помогли.
Эдуард Валерьевич устало помассировал виски. Чья-то милосердная рука подлила ему коньяк в рюмку и пододвинула сочный куриный шашлычок в обрамлении золотистых, печеных в мундире картофелин. Овощи мягко разваливались в клубах ароматного пара, щекоча ноздри и совершенно отвлекая от насущных проблем. Ляпота. С минуту мужчина боролся с одним из смертных грехов, но что-что, а перед чревоугодием он всегда был слаб.
- Ну, хотя бы вкусно поем!
Подумал Эдуард Валерьевич и принялся за шашлык. Мясо было сочным, в меру соленым и перчёным, в смеси ароматных трав. Молодой картофель в мундире был нежным и рыхлым, а овощи свежими, только с грядки. Про коньячок и говорить было нечего, терпкий, старый, обжигающий горло и мгновенно наполняющий желудок теплом. Идеальное сочетание для начала рабочей недели. Однако, даже несмотря на прекрасный обед, мэра не отпускали мрачные думы.
Тяжелой, полной туч нерадостных мыслей, голова Лучевого была не из-за проблем Никогдонска. У того вообще никогда проблем не было, у того были небольшие неприятности, которые город перемалывал так отчаянно и лихо, что уже через какие-то два три дня проблема становилась притчей во языцех. Поговаривали, что в 1943 сюда забрел небольшой отряд немцев, так все померли за три дня от непонятной хвори, которая здешних не брала, а всех остальных брала. Поговаривали, что лекарство от штамма этой болезни не нашли до сих пор, сославшись на то, что, судя по всему, антидоты – это результат многолетнего симбиоза никогдонцев с грибами, а не употребления определенных продуктов. Вот так было и с остальными неприятностями – город их просто пережевывал и выплевывал в таком виде, что только на обложку желтой газетенки лепить. Кстати, в Никогдонске уживалась не одна, а целых две подобных представительниц скандальной прессы: «Никакая правда» и «Вестник Хреновины». Та еще головная боль, но зато местные жители всегда были в курсе сколько стоит нынче молоко и почему лучшее средство защиты от маньяков — это не вечно «бодрая» от бормотухи милиция, а достаточное количество кирпичей и арматуры разбросанная по тротуару. Как говорится, спасение утопающего – это дело самого утопающего. Может поэтому рабочие перестали убирать за собой строительный мусор? Пекутся о здравии местных жителей?
Нет, за город мэр не волновался, он волновался за сына. За своего Альбертика. Имя мальчику придумывала мама. Ей так хотелось, чтобы их семья походила на идеальную аристократическую семейку из романов XIX века, которыми она зачитывалась в юности, что все наименования в доме придумывались ей лично: не Александр-Сашка, Алексей-Лешка, а Альберт; не борщ, а свекольный суп а-ля рус; не диван, а кушетка в стиле ар-нуво. И плевать, что сама она была дочка потомственного владельца магазинчика хозтоваров Татьяна Емельяновна Керосинова, а во дворе ее всегда звали не иначе как Танька-керосинка. Эдуард отчаянно надеялся, что внук не получит чего-то еще более внушительного вроде Аристарха.
Несколько лет назад Альбертик был отправлен в столицу учиться на философа, потому что ни на что иное его мрачная натура была негодна. Но начать стоит не с этого, а с того момента, когда Эдуард Валерьевич впервые увидел своего маленького сына в инкубаторе для выхаживания недоношенных младенцев. Маленький и сморщенный, похожий на мумифицированного древнего ребенка, с тонкими хрупкими косточками под почти прозрачной розовой кожей. Танька-керосинка, с детства тонкая как спичка, будучи уже взрослой состоявшейся женщиной, осталась все такой же худой, почти костлявой. Беременность ей далась тяжело, даже недоразвитый миниатюрный плод выглядел как приклеенный переспелый арбуз на ее тщедушной фигуре. Родился Альбертик раньше срока. Молча. Врачи тщетно пытались заставить малыша закричать, пока не поняли, что он и так дышит. Кроме молчаливости ребенка отличали огромные голубые глаза, смотревшие слишком серьезно для младенца и совершенно не сочетавшиеся с мягкими складками детского личика.
Еще в детстве он раздраженно отталкивал маленькими ручками детские сказки и ничего еще не понимая, но очень воодушевленно листал желтые страницы Спинозы. Как в библиотеке Лучевого появилась фамилия, которая так складно рифмуется со словом «зараза», мужчина вспомнить не мог, но выкинуть коллекционное издание в кожаном переплете с золотым тиснением не мог, особенно когда узнал, сколько оно стоит. Стоило ему пойти в школу, и мальчишка схватил Гегеля! Просто кошмар, да еще в таком-то возрасте! Эдуард Валерьевич потом обвинял себя в невнимательности, он то думал, что заказывает подарочное издание Гоголя. По итогу, вместо «Шинели» Альбертик опять листал страницы, где слова вроде бы были русские, но в осмысленные предложения никак не хотели складываться.
К подростковому возрасту Берти весь переоделся в черное и колючее, как вороний птенец меняет нежный пух на черные острые перья. Слушал страшную музыку, где люди больше кричали (вроде бы по-русски, но Эдуард Валерьевич опять ничего не мог разобрать), ходил ночами на кладбище, куда одевался как на карнавал и лицо размалёвывал. В это время косметики на его прикроватном столике было больше, чем в будуаре матери. Возвращался с кладбища чаще всего чумазый, в порванной одежде и с подбитым глазом – это сторож, дядя Петро, доблестно охранял покой мертвецов. Шумихи по этому поводу Лучевой не поднимал. Во-первых, будет плохо, если какая-то из желтых газетенок узнает, что сын мэра по ночам разоряет могилы честных граждан. Во-вторых, кто-то же должен воспитывать его сына, его у самого рука на мальчишку не поднимается.
Когда Берти закончил школу было принято важное решение – любыми способами отправить юношу в Москву. Подделать результаты ЕГЭ в Никогдонске было сущим пустяком, даже взятку давать не пришлось, ведь сын мэра априори должен быть очень умным мальчиком и этот факт не обязательно проверять какими-то там тестами. На том и порешили, что юноша отправляется в столицу с общей суммой баллов 400 по русскому, истории, обществознанию и английскому. Кроме того, ему еще накинули с десяток баллов по мелочи, за сочинение, за красный аттестат, за олимпиады и активную школьную жизнь. Стоит ли говорить, что ничего из перечисленного не то, что никогда не упоминалось за семейным ужином, но было неизвестно и виновнику суматохи.
Сам же Альберт, будучи весьма неглупым молодым человеком, еще с первого класса совершенно возненавидел школу и всю систему образования вместе взятую. Особенно его раздражала система тестов и контрольных, к которым он относился не иначе как с презрением, считая, что настоящий развитый не может быть проверен таким идиотским способом. Любители составлять и решать тесты же для него представлялись не иначе как обезьянками, которые способны только тыкать в уже выданные ответы. Именно поэтому, вряд ли он, хоть когда-нибудь, смог бы сдать экзамены самостоятельно на сумму выше 200 баллов за четыре предмета.
Отец надеялся, что за годы, проведенные в мигающей огнями как новогодняя елка Москве его сын обретет вкус к жизни и даже начнет шиковать. Средства-то позволяли. Альбертик мог одеваться в дорогие итальянские костюмы, сшитые вручную, пить шампанское на завтрак, но Эдуард Валерьевич уже давно понял, что ребенок его не от мира сего, поэтому большая часть карманных денег уходила на магазины готической атрибутики и поиск старых, разваливающихся в руках пыльных книжек, в таких же пыльных лавчонках.
Что Альберт делал в Москве в течение четырех лет, кроме того, что учился как проклятый, осталось скрытым за пеленой тайны. Он редко звонил, еще реже писал письма, но обязательно на красивой плотной бумаге, чернилами и запечатывал все сургучом. В письмах были какие-то пространные рассуждения о жизни, судьбе, красоте и прочих абстрактных деталях, но ни одной строчки о том, как он питается и появились ли у него друзья.
За своими философствованиями юноша похудел еще больше, чем прежде, щеки его ввалились, под глазами залегли тяжелые, темно-синие и немного бордовые синяки (теперь уже не от ласкового кулака кладбищенского сторожа), от постоянного сидения в архивах да библиотеках кожа его стала не просто бледная, а какая-то синюшная и прозрачная, тонкая как пергамент. Вернулся сыночка из Москвы с синим лицом, красным дипломом и каким-то лепетом о Ницше и Шопенгауре. Еще говорил о страданиях какого-то Вертера, но Эдуард Валерьевич не разобрал, видимо, студент по обмену из Германии.
Лег Альбертик на кровать, сказал, что смысла больше нет и заснул. Не навсегда, конечно, но спал он много и по крайней мере один раз в сутки говорил, что смысла нет. В чем его нет и почему нужно искать смысл именно на кровати, напуганный отец не знал, но точно решил что-то с этим сделать.
Решение Лучевому пришло во время застолья, когда престарелая заведующая городской библиотекой, Валентина Космодионовна Чих, представила свою помощницу. Сделала она это изящно махнув в сторону девушки шпажкой из-под шашлыка, с налипшими на деревяшку кусочками чьего-то мяса. Девушка стояла с пухлой папкой отчетов и явно была недовольна представившейся перед ней картиной. Лучевой даже на секунду задумался о том, какой бы внушительный звук получился, решись девчонка прямо сейчас грохнуть папкой об стол.
Манька Молотова, дочь потомственных ударников города, была из тех пышущих здоровьем дев, про которых говорили «кровь с молоком», предавались стихотворным думам про коней и горящие избы. Не толстая и не худая, с широкими плечами и горделивым взглядом, толстой косой до пояса. Эдуард Валерьевич подивился, что такие девушки в «русских селениях» еще остались. Но предполагать чего-то иного от Молотовых было бы странно. Ее семейство со времен первой пятилетки давало самые высокие показатели в суконной промышленности: мужчины чинили станки, а женщины ткали полотно. С детства большую часть своего времени она проводила на суконном заводе имени Дзержинского, лазила между гигантскими механизмами, заворачивалась в пестрый хлопок, который изображал то бескрайние поля, то храбрых моряков, то дружбу социалистических республик, ела ароматные булочки с посыпкой из заводской столовой и чувствовала себя более чем вольготно.
Маша, с самых ранних лет, слушавшая подвиги своих советских предков вместо сказок, сама бы пошла на фабрику после 9-го класса, если бы бабушка не взбунтовалась и не вознамерилась прервать род фабричных рабочих. Девушку, как и Альберта тоже отправили в столицу, только не ту самую, а культурную. Там она четыре года училась не просто делать ткань, а делать из этой самой ткани что-то осмысленное, сложное и красивое. Вернулась домой с дипломом дизайнера, поставила в рамочку и пошла работать помощником библиотекаря, а в свободное время шить, кроить и продавать через Выбериз «уникальную одежду, фолк, рашн десигн, нэтив, славик». Почему нельзя этого было сделать в Питере родные не знали. Может не подошла крепкая и задорная хохотушка к утонченным рукам атлантов, поддерживающих дома культурной столицы. А может слишком уж любила она покосившиеся желтые сталинки, с трещинами от фундамента до самой крыши, будто бы шрамами от удара молнии, и кувшинки, круглый год цветущие на зеленоватой водной глади Хреновины. Родные, конечно, расстроились, что не захотела Машенька продолжать их род в Петербурге, но быстро смирились. Все же есть свои плюсы в том, что кровинушка своя под боком, а не где-то в петровых болотах.
Гениальная идея Эдуарда Валерьевича была до ужаса проста: свадьба – лучший способ развеять скуку. И город повеселится на свадьбе мэровского сынка, и мальчонке будет не так одиноко, тем более что девчонка не из робких, сразу возьмет его в оборот. А там уж он им и квартирку, и домик загородный, а они ему внучат на старость лет, выходные на даче в кругу семьи и большие семейные вылазки куда-нибудь, где вода чистая и прозрачная, а пески белые как снег.
План был гениальный, без сучка, без задоринки. Точнее, один сучонок в этом плане все же имелся, да и задоринка не то, чтобы сильно стремилась обрести свое «женское счастье», но кто их молодых-то спрашивать будет? Правильно, никто.
Радостный своей гениальностью Лучевой продолжил запивать сочный, вкуснейший куриный шашлычок коньячком. А чья-то заботливая рука, облаченная в массивные перстни, не прекращала подливать ему янтарную жидкость в рюмку с золотистой гравировкой «За работу на благо отечества».
Глава 2. А я не хочу, не хочу по расчету, а я по любви, по любви хочу!
«До чего же мы несчастные - царевны;
Нам законом запрещается любить.
В царских семьях, уж таков порядок древний:
По-расчету надо замуж выходить»
(Т. Шабельникова «Песня Забавы»
из альбома «Летучий корабль»)
Альберт был не в восторге от отцовской идеи. Признаться честно, он не помнит, когда бывал в восторге вообще, даже в детстве клоуны и салюты вызывали у него скорее раздражение, чем реальную радость. О чем он не забывал говорить перед каждым своим днем рождения, однако отец каждый раз устраивал в его честь чуть ли не парад.
Но здесь дело другое! Он был в бешенстве! И это самое бешенство вызывало даже звук имени будущей избранницы. Мария Молотова...Слишком гордо звучит. Манька! Вот как ее называли в школе, так и ни как иначе. Альберт не то, чтобы ненавидел девушку, но их вражда началась еще в первом классе, когда он сообщил ей, что в своей школьной форме девочка похожа на зефирного монстра из «Охотников за привидениями», а та сразу же ударила его пышным букетом по голове и розовые шипы поцарапали ему щеку.
Меньшее, что Альберту сейчас хотелось – это иметь хоть какие-то дела с этой вздорной, неуравновешенной и совершенно неотесанной девицей. Он не видел ее пять лет, но прекрасно помнил, как та выглядела в школьные годы. Крепыш ростом ему по плечо и в два раза шире, с руками и ногами такими мускулистыми, что ей впору было на борьбу записываться, а не в кружок кройки и шиться. Впрочем, она без всяких секций и так постоянно дралась с пацанами, лазила на деревья и бегала по гаражам. Какой скандал был, когда Манька провалилась сквозь крышу одного такого гаража! Повезло еще, что там хозяин постройки хранил всякое старое тряпье и приземление было мягким. Альберт сразу предполагал такой исход, потому что этот «колобок» никогда не отличался изящностью походки и, в отличие от юрких мальчишек, не мог порхать по крышам как заправский ниндзя из «Наруто». Гаражи огородили и решили сносить под предлогом, что это опасно для детей. На самом деле, произошло это как нельзя кстати, потому что буквально на следующий день после того, как Машка почувствовала себя птичкой, на другом конце города обнаружился маньяк, заманивающий детей в гаражи и там расчленяющий и у власти, появился дополнительный повод избавиться от столь опасного элемента городского ландшафта.
Пока Альберт зачитывался книжками в библиотеке, она пропадала на суконном заводе, лазила в механизмы, так что в школу всегда приходила покалеченная, и досаждала рабочим. Они ее, конечно, ругали, но как-то без охоты, будто бы и сами были рады тому, что их работу прерывает неугомонная девчонка. Оно и понятно, среди этих плакатных советских людей она была как рыба в воде. Такая же румяная, здоровая, советская ударница. Ударяла по всему, что ей нравится и не нравится. А кроме того, еще и являла собой образ сытого и довольного жизнью советского человека. Вообще нонсенс!
Их школьные годы прошли в холодной войне, которая то и дело норовила перейти в горячую, с подкладыванием кнопок на стулья, воровством сменки и подбрасыванием тараканов в стаканы с чаем. Альберт старался близко к ней не подходить, но за спиной, в раздевалочных, подпольных, кулуарных обсуждениях называл ее никак иначе, кроме как Мясной Манькой. Ужасно обидное прозвище, а что еще хуже – жутко цепкое. Стоило Альберту его придумать, как на следующий день уже вся школа так называла девочку, даже некоторые учителя сбивались. Каждый, кто передавал ей это наименование в лицо, получал по собственному лицу, да так сильно, что мясом можно было назвать уже физиономию обидчика. Так Берти и сам однажды вернулся домой с наливающимся синим фингалом только потому, что забыл посмотреть по сторонам, прежде чем в очередной раз обсудить, что вычудила Мясная Манька. После этого случая отношения у них переросли из ранга холодной войны в войну горячую. Драться с этим человекоподобным танком Берти не решался, но слухи распускал умело, а на выдумки обидных прозвищ был просто гениален. Кроме того, у него было много друзей не просто способных, но даже с радостью готовых воровать обувь и подкидывать кнопки на стул, а насекомых в еду. Правда, злоумышленники быстро вычислялись и получали по первое число, после чего желание помогать другу в осуществлении его коварных планов отпадало на добрые полгода.
Так продолжалось вплоть до старшей школы, когда подколы стали уж совсем некрасивыми, пересекающими все границы приличия и морали, и вот-вот бы переросли в настоящую травлю, если бы Молотова не продолжала оправдывать свою фамилию раздавая обидчикам по щам с таким рвением, что никто не рисковал оскорблять ее в лицо. К моменту выпуска Машенька уже имела черный пояс по тхэквондо (все же пошла на борьбу), но гораздо более действенным было просто на просто влететь в кабинет директора и в красках рассказать, какой кошмар он допускает в стенах своего детища. Работников суконной промышленности директор уважал, у него была какая-то нежная, почти фетишистская страсть к шторам, занавескам и балдахинам, поэтому с семьей Молотовых он ссориться совсем не хотел. Но и мэру переходить дорогу – себе дороже, вот и получалось, что работало практически против всех обидчиков, кроме главного зачинщика травли. Отец Альберта, умел так похлопать человека по плечу и так многообещающе ему улыбнуться, что все претензии тут же исчезали и все сходились на мнении, что нельзя наказывать мальчика за такие «невинные шалости».
Другое дело, что вне стен школы Альберта мало, кто мог защитить, работников самого большого в Никогдонске завода на улицах было много и все они были на стороне своей Машеньки. Это было ужасно нелепо, но город практически развалился на фракцию «элиты» и «народа» из-за вражды двух детей, благо, что к тому моменту они уже заканчивали учиться и разъехались по разным городам.
Альберт метался по комнате как загнанный в клетку дикий зверь. Она просто не могла стать его женой! Это все равно, что изящному эльфу предложить жениться на неотесанной, похожей на бочку, бородатой гномихе. Просто вздор! Да и в целом его как-то жениться не тянуло, будь то даже утонченная и похожая на ангела во плоти женщина вроде Анджелины Джоли, а тут еще и такую невесту подсобили. Да они же настоящей цирковой парой будут, этот ужасно нелепый дуэт высокого тонкого и малахольного мужа и низкой, толстой, слишком подвижной жены, весь город потешаться станет.
Просторная светлая комната, обставленная по вкусу французского аристократа XIX века, чуть ли не трещала под грузом гнева молодого господина. Сам же Альбертик просто не знал за что схватиться, чем занять руки, которые так и норовили вцепиться в его прекрасно уложенные волосы и расцарапать собственное белое холеное лицо. Вот и получалось, то балдахин с кровати стянет, то пуфик пнет, все-то ему хотелось сломать и покорежить, чтобы в кой-то веке выразить свой протест.
Протест выражался слабо и как-то тихо, видимо из-за ковров с длинным ворсом и тяжелых бархатных покрывал. Вместо желанного стука и скрежета, он слышал только «пум» и мягкий «шмяк». А по стенам Альберт стучать боялся, так же можно свои белые ручки повредить, а он даже не дрался никогда.
Отец же нарадоваться не мог такой перемене. Наконец-то, сын встал с кровати! Разворошила девка его сонное царство! А ведь он ее даже еще ни разу и не видел!
Недолго думая, Эдуард Валерьевич назначил сватовство. Чистую формальность, потому что на кануне он лично переговорил с семейством Молотовых и получил единодушное согласие на все дальнейшие манипуляции. Ну как единодушно, главной виновницы события не было, но это было даже на руку.
Сватовство решили устроить в ресторане «Барррракуда», одном из немногих, кто выдержал «кризис центральной улицы» и продолжил работать. Этот выкидыш буйного и порой слишком яркого стиля девяностых полностью оправдывал свое название: здание было ужасно длинным и все светилось серебряными стеклами, в которых отражались бледные, по сравнению с его великолепием, обычные граждане. Вход в ресторан, подобно пасти этой морской щуки щерился острыми зубами – выбитыми после недавней гулянки стеклами и дверными косяками.
Вообще-то «Барррракуду» ужасно любили местные большие шишки. Здесь их и напоют хорошо, и накормят вкусно, и кальян забьют, а уж об особых услугах местного Содома ходили такие легенды, что благочестивые горожане одновременно крестились и говорили: «Чур меня!», когда проходили мимо. По навету и желанию отца Альберт праздновал там каждый свой День рождения с тех пор, как ему было пять, а вот Маша побывала там лишь однажды – на выпускном. Тогда этот ресторан произвел на нее такое неизгладимое впечатление, что потом она еще год шарахалась от всех прекрасных петербуржских питейных заведений.
Родители девушки были довольны выбором и ресторана, и жениха. Степан Иванович и Надежда Владимировна Молотовы, несмотря на всю свою советскую идеологическую стойкость, все же были людьми современными и прекрасно понимали, какие блага сулит такой брак. Они не были меркантильными, наоборот, они желали своей дочери только самого лучшего, жизнь в которой она могла бы все время посвящать творчеству, себе, и, конечно же семье. А что может в этом помочь лучше, чем богатый жених? По крайней мере во времена их юности, и юности их родителей, и юности их бабушек и дедушек все было именно так. Как было сейчас они особо задумываться не хотели, ведь время, как говорится, идет по кругу и рано или поздно, даже их дочери придется остепениться и принять свое «женское счастье».
Впрочем, дочери они решили, пока что, ничего не говорить. Лучше просто поставить ее перед фактом и перед дверью ресторана одновременно, так что, когда она начнет упираться, они просто втолкнут ее в помещение и перекроют пути к отступлению. Это была уже проверенная годами тактика. Они делали так всегда, когда подозревали, что дочь будет упрямиться. А упрямилась она часто, родственники вообще считали, что девчонку избаловали бесконечными подарочками и сказками, что родные, что рабочие с фабрики. По итогу, вместо хорошей жены, выросла ослица, которая норовила все сделать по-своему, даже если это было ей же невыгодно. Вот родственникам и приходилось хитрить.
Именно с помощью уловки, в 5 лет она попала к стоматологу вместо «Детского мира», ей, конечно, после этого купили большого плюшевого медведя совершенно невообразимого кислотно-зеленого цвета, но весь положительный эффект подарка был сведен на нет болью в десне после выдранного зуба. В 15 лет, ее все тем же обманным маневром, вместо премьеры «Анны Карениной» в местном театре, загнали на выпускной из 9 класса. Идти на это мероприятие ей совершенно не хотелось, не от того, что над ней издевались одноклассники, а от того, что их пьяные рожи были для девушки еще более невыносимыми, чем трезвые – трезвые грубят, но не пристают, а пьяным, кроме оскорблений, все время еще что-то надо. В тот вечер Маше удалось улизнуть как раз в тот момент, когда в зал вносили огромный четырёхъярусный торт для «детишек», конечно же, подарок им на выпускной от семейства Лучевых. Остаток ночи она провела на набережной. Какие-то туристы решили развести костер прямо у кромки воды, жарили картошку и зефир, пели под гитару и были совершенно не против того, чтобы к ним присоединилась девчонка в нелепом платье, похожим на советскую хрустальную люстру.
Наконец, когда Маше стукнуло 18 лет, родители воспользовались этой уловкой целых два раза. В первый раз, это случилось в конце мая, ее разбудили ведром ледяной воды, после чего запихнули в самое нелепое на свете розовое платье с рюшами, накрутили огромные бигуди и отправили на всеобщее посмешище танцевать выпускной вальс. Мало того, что она благополучно пропустила все репетиции и лишь в общих чертах знала, что такое «вальс», так ей еще и достался самый худший партнер, которого только можно было представить – Альберт Лучевой. Случилось это нелепое недоразумение только потому, что его сиятельство до последнего надеялось, что найдется партнерша получше, чем были у него в классе. Партнерша нашлась, да такая, что первой мыслью юноши было перепрыгнуть через живую изгородь и мчаться подальше от школы. Но гордость не дала отступить ни первому, ни второй.
Стоило Маше только подойти к давнему врагу на подкашивающихся от каблуков ногах, как девушка углядела такую ненависть во взгляде, что ей тут же захотелось испариться или подраться – в общем, что угодно, но только не танцевать. Девушка даже понадеялась, что в определенный момент он не выдержит и просто уйдет или попросит танцевать с классной руководительницей. Однако, Альберт, видимо, так не хотел ударить в грязь лицом на своем выпускном, что проглотил все свои возражения и увлек девушку в танец. Достаточно мастерски, так что мало кто мог заметить, что партнерша не особо понимает, что в данный момент делает. Их разговоры во время танца сводились к двум простым фразам:
- Перестань меня крутить!
- Заткнись.
Выпускной танец, как это было ни удивительно, прошел без катастрофы и Берти с Машей очень быстро разошлись, остаток вечера делая вид, что партнера не существует.
Во второй раз родительский обман включал в себя большой чемодан, письмо с приглашением на учебу в Петербурге и такси до вокзала. Совершенно ничего не понимающую Машу просто на просто впихнули в вагон и пожелали удачи. Только уже сидя в своем купе, она с нарастающей радостью осознавала, что отправленные ей наобум, совершенно без надежды на что-либо, документы и мотивационное письмо с портфолио приняли и ждут ее на факультете дизайна. Она сама уже и не ждала ответа, а родители ждали, да так, что билеты купили раньше, чем пришло письмо.
Что касалось культурной столицы, здесь родители не прогадали. Впервые их обман принес не только тот результат, на который они рассчитывали, но и искреннюю радость и благодарность дочери. Санкт-Петербург стал для Маши глотком свежего чистого воздуха большого города. Она наконец-то смогла освободиться от ядовитых, преследующих любопытных взглядов, шепотков, хохотков и сплетен типичной провинции. Никто ее не знал, можно было вести себя как хочется, а не как люди привыкли, можно было делать все, что хочется, не боясь осуждения или публичного унижения. В Питере у нее появились настоящие друзья и почти завязались отношения. Людям нравилась настоящая Маша, упертая в достижении своих целей, но не боящаяся показаться глупой в выражении своих чувств, смешная и творческая. Ей предлагали работу, хорошую, с высокой зарплатой и возможностями карьерного роста, но главное творческую, такую, о которой она всегда мечтала. Нужно было просто на просто забыть свое прошлое и начать новую счастливую жизнь.
Почему она не осталась в городе, который любил ее и который любила она сама, Маша не знала. Питер был идеальным вариантом для того пути, который она избрала для себя. Но, что-то таинственное тянуло ее домой. Когда она была маленькая, то очень любила разные городские легенды и страшилки. Свой город почему-то всегда ей представлялся живым. Не каким-то пожирающим людей монстром, но очень слаженным, порой слишком ленивым организмом с собственными чувствами и настроением. Наверное, поэтому, сразу после выпуска она решила немного пожить в Никогдонске. Когда она покидала Питер, то думала, что это не навсегда, что она просто приедет домой впервые за пять лет, только ради того, чтобы повидаться с родными.
Маша не знала, на сколько может затянуться это неловкое «я немного поживу с родными, всего полгодика, может чуть больше, ничего не случится», брошенное ей друзьям после самого прекрасного выпускного на крыше какого-то старинного дома с атлантами. Друзья у нее оказались на редкость понимающие, поэтому ответили только, что она всегда может вернуться в город Петра и пожить у них, или остаться навсегда их теплом, почти в семейном кругу.
Это воодушевляло и вселяло надежду на то, что она и впрямь решила просто съездить проведать родных, разобраться в себе, чтобы спокойно вернуться в Питер и осесть там на долго.
Родители молодых людей нашли общий язык быстро. Что со стороны невесты, что со стороны жениха, у всех была уверенность, что брак – это именно то, чего их детям сейчас не хватает. Сговорились, что сватовство будет скромным, без лишней огласки, чтобы на случай форс-мажора местные газетенки не разнесли по всей области очередной анекдот. Решили, что на мероприятии должны присутствовать только самые близкие: родственники со стороны жениха и невесты, сваха, по совместительству еще и глава местного Загса и пара-тройка друзей, в сумме не более сорока человек.
Следуя принципу скромности, ресторан тоже выбрали не гламурный свадебный «Люкс Ша», а скорее корпоративную «Барррракуду». Кроме дней рождений и выпускных, чаще всего здесь любили собираться мужчины за сорок в костюмах и решать какие-то свои важные проблемы, обсуждать насущные вопросы и создавать иллюзию продуктивности даже в обеденный перерыв. Появление мэра в таком месте, даже в окружении подозрительно не офисного вида людей, явно вызвало бы меньше вопросов, чем в «Люкс Ша», с учетом того, что свадьба была еще на уровне проекта, не одобренная ни одной из сторон (что в общем-то было лишь формальностью). Нет, Эдуард Валерьевич не сомневался в успехе своей компании, просто привык всегда держать при себе запасной план, так для подстраховки.
На этот во всех отношениях глупый компромисс с рестораном, сваты пошли, прежде всего, из-за детей, которые наверняка закатили бы истерику, стоило хоть кому-то из них увидеть малейший намек на сватовство, хоть в традиционном стиле, хоть в стиле нуворишей. Про похожий на огромный кремовый торт «Люкс Ша» и говорить ничего не стоило. Там справляли свадьбу практически все местные, даже те, у кого на такие места денег не было, брали свадебный кредит и тащили родственников в протертых трениках на праздничное застолье. То ли дело темная и уютная «Барррракуда», чем-то напоминающая каюту старого морского волка. В такой атмосфере молодые точно расслабятся и примут сообщение о собственной свадьбе с гораздо меньшим сопротивлением.
Пока в ресторане подготавливали столы к прибытию гостей, в доме Молотовых подготавливали будущую невесту к важной встрече. Другое дело, что «невеста» даже не подозревала о своем статусе и искренне не понимала, почему мама с бабушкой так отчаянно утрамбовывали ее в ситцевое платье в цветочек и бежевые лодочки на каблуке. Этот комплект преследовал ее с самого детства. Конечно, со временем платья и туфли менялись, ребенок же неминуемо рос и превращался в забавную девчушку, а затем и в своенравную девушку. Однако, она буквально ненавидела эти блеклые нежно-розовые, нежно-персиковые, бежевые и еще более блеклые платья с тех пор, как ей исполнилось пять, и она осознала, что на детском утреннике ей гораздо больше нравился костюм скомороха, а не снежинки.
Маша, которая с малых лет поняла, что ее стиль – это светофор, предпочитала носить все самое яркое, что вообще можно было найти в провинциальных магазинах. Когда она была ребенком это умиляло взрослых и те, не просто позабыли на время о цвете чайной розы, но и активно поощряли ее стремление к подобному самовыражению, но стоило девочке повзрослеть, как ее поставили перед выбором. Синяя таблетка российской моды включала в себя весь спектр бежево-пастельных тонов и считалась ужасно модной. Красная таблетка представляла из себя серо-черную смесь, лучше все отображающую дух песни «Судно» Бориса Рыжего. Маша не хотела ни того, ни другого, поэтому в школе кроме «мясной Маньки» к ней прицепилось не менее обидное «чайная баба», в честь пестрой тряпичной фигурки женщины, которая традиционно надевалась на чайник дабы сохранить тепло. А все потому, что ей удавалось доставать с фабрики цветные обрезы ткани и шить из них такие безумные сочетания, что стоило ей завести Грустнограм, как из-за границы посыпались заказы. Американцам, в отличие от ее одноклассников нравилось и довольно быстро у девчушки начали копиться доллары. Родители не особо интересовавшиеся ее хобби даже и не подозревали, что у их дочери уже приличный вклад в банке, а школьники, опять же по навету Альбертика, продолжали называть ее Чайной бабой.
В школьные годы, каждый раз Маша и Альберт оказывались более или менее рядом, что случалось не так уж редко, раз они учились в одном классе, одноклассники вокруг начинали валиться со смеху. Потому что оба были невыносимы в своей эксцентричности. Один высокий, худой, ершистый, весь в черном как попавший под дождь ворон. Другая яркая, громкая, через чур подвижная для своих габаритов, как откормленный попугай. В таком случае, даже авторитет сына мэра не спасал Альберта от насмешек и тот спешил удалиться куда-нибудь подальше.
Несмотря на насмешки, вкусам своим Маша не изменяла, пройдя старшую школу как модную пытку, зато в университете, где все были творческие и свободные ей было, где разгуляться. Возможно поэтому, когда спустя пять лет учебы в Питере девушка вернулась домой в платье из пышной фиолетовой сетки и огромной футболки с надписью «Панки хой!», мама оглядела ее большими удивленными глазами и тут же лишилась чувств, прямо на перроне.
Бежевый и нежно-розовый в гардеробе Маши появлялись кране редко. Девушка даже подозревала, что их наличие в шкафу – результат благосклонности и желания «помочь» огромного числа старших родственниц. Родственниц было много, соответственно и платьев, как оказалось, тоже. Казалось, будто, пока Маша тусовалась с питерскими андеграундными дизайнерами в ее шкафу неистово плодилась между собой розовая одежда. Первой мыслью было собрать в кучу все содержимое шкафа и вывалить в окно на потеху соседям. Потом пыл чуть поутих, и девушка решила, что оставит все как есть, все равно же заехала ненадолго. Некоторых из розовых монстров она даже начала перешивать и декорировать по своему вкусу.
Возможно, Маша даже согласилась бы надеть персиковое атласное, похожее на ночную сорочку платье, которое она бережно расшивала барочной формы жемчужинами и бархатными лентами, совершенно не щадя свои бедные исколотые иголкой пальцы. Но мать с бабушкой выудили из шкафа ее ночной кошмар еще с выпускного 9 класса – ярко-розовое платье в мелкий цветочек с отрезной талией в стиле 50х и пожелтевшими рюшами на подоле – последний, предсмертный писк провинциальной моды, в который Машу запихивали с таким остервенением, будто бы это спасительный скафандр для космонавта, который решил покончить с собой, выйдя в открытый космос. Кроме того, что платье было просто ужасным визуально, так оно еще и не седело. Маша, сильно похудевшая и вытянувшаяся за последние несколько лет, просто на просто вываливалась из него в бесполезных попытках приладить его к своему новому телу булавками. Справившись хотя бы с поясом и подобрав жутко неудобный кринолин, девушка устало плюхнулась на стул и это была ее величайшая ошибка, ведь начались бьюти-процедуры.
Одежда – это одно дело, а вот опасная советская плойка, которая раскаленным жезлом появлялась то с одной, то с другой стороны лица – совсем другое. Маша с подозрением наблюдала как кусок металла пронесся в миллиметре от ее лба и скрылся в русых волосах, которые тут же зашипели, будто бы разъярённые змеи. От головы пошел дым, а воздух наполнил едкий запах жженого волоса. Слабую попытку вырваться девушки тут же пресекли три женских голоса, одновременно крикнувших: «А ну, цыц!»
Накраситься самостоятельно Маше тоже не позволили, потому что она «насмотрелась на своих питерских потаскух и ходит как блядь», поэтому пригласили эксперта из парикмахерской – тетю Нюру. Женщина она была мощной, матерой и страшной во всех отношениях. Тетя Нюра могла с одинаковой изящностью и сделать сложную форму ногтя «стилет» и согнуть пополам довольно толстую арматуру. Заслуженная работница, можно сказать ветеранша, ноготочечно-локонного труда сделала из нее принцессу 90-х, этакий розовый кремовый торт с огромным количеством спиралевидных розочек, синими тенями, большим розовым ртом и пластиковыми накладными ресницами, которыми в жару вполне можно было заменить веер. От лака с блестками волосы громко хрустели, а одного пшика из какой-то непознаваемой баночки хватило, чтобы к девушке на остаток дня привязался душераздирающий запах кокоса. Этакая тропическая мечта «Геленджик 2005». Хотя, скорее всего, это был паленый турецкий «Ангел» от Мюглер, один из немногих ароматов, от которых Машу прямо-таки тошнило.
Самым неприятным во всем этом бьюти-наборе было утягивающее белье. Лето позволило Маше избежать плачевной участи быть закованной в плотные колготы, однако крепкие как парусное полотно утягивающие трусы на высокой талии хоть и превращали ее фигуру, в обычное время похожую на бутыль добротного грузинского вина, похожей на скромную стекляшку «Боржоми», но так отчаянно давили на все внутренние органы, что те то и дело ныли, гудели и пытались покинуть тело.
Дед Петро, которого пригласили посмотреть на итоговую красоту, многозначительно присвистнул:
- Мда, не вздохнуть, ни пернуть.
Точнее Маша бы не выразилась, хотя, возможно, ввернула бы что-нибудь изящно-матерное. Но не сегодня, сегодня ее достопочтенная матушка строго настрого запретила показывать характер и предупредила, что лучше бы ей подержать язык за зубами.
Что за важный званый ужин ей предстоит, Маше тоже никто не сказал. Пока таксист, активно жестикулируя, рассказывал, что у него есть свой бизнес, а машина – это хобби, Маня долго перебирала в голове юбилеи и годовщины всех их многочисленных родственников, но никого не могла вспомнить. Может быть, кто-то умер или родился за то время, пока она учились в Питере? Это было вполне возможно, но в их семье постоянно кто-то умирал или рождался, эти события не были уж такой редкостью и чаще всего никто к этому особо не готовился. Тем более, что на похороны нужно было надевать темную скромную одежду, коей у Маши осталась только школьная форма, а на рождение нужно было быть еще скромнее, ведь главными на празднике были молодая мать и ее ребенок. Девушку же обрядили так, будто она была рождественской елкой и ей это совсем не нравилось.
Осознание непоправимой ошибки ударило ее обухом по голове, когда в темном зале ресторана она увидела примостившуюся в углу Черную Вдову. Первым желанием Маши было просто развернуться и бежать куда глаза глядят, но было уже поздно – впереди уже приветливо махала рукой Паучинина, а сзади стояли старшие родственницы, непробиваемой пышногрудой стеной.
Черной Вдовой в городе все называли главу ЗАГСа, при чем иногда даже в лицо. Анжела Викторовна Паучинина занимала этот пост уже 30 лет и никуда уходить не планировала. Сменялись поколения, разорялись рестораны, в которых проводились свадебные застолья и свадебные салоны, а ее ЗАГС – тяжелое бетонное здание, с холодной и шершавой поверхностью, какое бы время года ни было за окном – все стоял. Поговаривали, что она заложила в фундамент тело своего первого мужа, по древней традиции сделав здание неуязвимым. За время работы Паучиха переженила и переразводила столько пар, сколько в городе людей не было. Кроме того, эта роковая женщина и сама активно участвовала в брачном таинстве, сменив, не мало не велико, четырех мужей и более ста любовников. Последнее, скорее, конечно считалось слухами, но в провинции слухи – самая плодовитая пища для фантазии. Мужья ее, все как один, были либо сами при деньгах, либо богатыми наследниками. Прожив со своей благоверной не больше года, те, как по сценарию, умирали от неизвестной науке болезни, оставляя на счетах своей вдовушки нехилые суммы наследства, а в ее обширном готичном гардеробе – еще одно изящное траурное платье.
Описать те метания чувств, которые Маша испытала при виде этой мрачной дамы, не смог бы даже самый талантливый писатель из ныне живущих, даже если бы у него был диплом психолога, поэтому, я лишь отмечу, что она была напугана, раздосадована, совсем немного пребывала в гневе и тщетно вспоминала, есть ли в туалете ресторана окно, через которое пролезет ее пышный кринолин.
Машу пугала не только возможность сватовства с человеком, которого она не любит и даже никогда не видела, но и сама мрачная сваха, покрывающая свои щеки толстым слоем советской пудры «Лебяжий пух». Эту похожую на кокаин из голливудских фильмов субстанцию, превращающую любую жизнерадостную особу в ходячий труп, Маша могла узнать, где угодно, сама не первый год спасалась бегством от «наведения красоты» тетей Нюрой. Косметика, судя по всему, приказала долго жить, потому что даже в полутемном помещении ресторана, девушка почти сразу заметила, как та начала осыпаться кусками, падая на черный бархат платья свахи. Она не уставала задаваться вопросом: почему все эти статные дамы так не доверяли современной косметике, предпочитая давно уже просроченные и просто опасные для здоровья субстанции?
Пуская в воздух облачка меловой пыли, Анжела Викторовна лебедушкой перетекла из-за стола к невесте и почти силком оттащила ту за стол. Жениха нигде не наблюдалось, что немного успокоило Машу. Она даже понадеялась, что тот просто не придет.
Второй из главных виновников торжества явился с опозданием на полтора часа. Альберт даже не зашел в ресторан, а ввалился в него пьяной походкой, цепляясь за руки охранников, сдергивая скатерть со столов и запинаясь об стулья. Нескольким дамам он даже попытался отвесить шутливый поклон, но в итоге не справился с собственным вестибулярным аппаратом и чуть не упал, вовремя подхваченный все теми же охранниками. В своих узких рваных джинсах, шелковой жемчужной рубашке на выпуск и большом готическом кресте на длинной цепочке, он выглядел совсем подростком. Уже порядком пьяный, он, казалось, совсем не осознавал, где находится и что от него, собственно, все хотят. А ведь люди чего-то хотели, иначе зачем им было так на него пялиться.
Первой мыслью Марии было: «А что этот тут забыл?». Мысль эта была также глупа, как и невинная в своей простоте. За всеми приготовлениями и усадкой, она не заметила, что кроме ее многочисленных родственников за столом сидел сам мэр города – Эдуард Валерьевич Лучевой, чьим единственным ребенком был Альберт. Сразу после этого последовала мысль о том, что надо было узнать, кто предполагаемый жених сразу, как она увидела Черную Вдову, а не позволять усадить себя на бархатный диванчик и налить себе в бокал вина. От одного взгляда на «Альбертика» у Маши волосы на затылке встали дыбом. Не было сомнений, что с возрастом он похорошел. Ушла подростковая худощавость и костлявость, теперь его можно было скорее назвать подтянутым. Берти перестал пытаться выкрасить свои блондинистые, почти платиновые от природы волосы в черный, что явно больше шло его среднерусскому лицу и голубым как небо над степью глазам. В то же время, Маша сразу вспомнила сколько раз она этого самого «задохлика» когда-то била, пытаясь выместить всю обиду за издевательства. А вдруг он сейчас захочет ей отомстить? Перевес в силе сейчас явно был не на стороне девушки.
Маша еще раз скептически оглядела жениха и потихоньку начала сползать под стол, в надежде на побег. Несмотря на то, что внешне молодой человек явно похорошел, его поведение выдавало то, что эти жалкие пять лет его ни капельку не изменили, наоборот, девушке показалось, что он даже стал немного тупеть. Пока его пьяное тело дотащили до стола, Мария уже продумала, как быстро шмыгнет под стол, ногами вперед, схватит стул как оружие, пробьет стену из двух охранников и окажется на свободе...
Подвел, как всегда, кринолин. От трения один из пружинистых обручей выскочил и прорвал оборону ситцевых цветочков. Над головой Маши старый и крепкий, советской закалки, железный обруч возвысился, словно нимб над святой, зацепил русые волосы волнистыми лучами и горделиво остановился, ожидая восхищенных взглядов и возгласов. Женщины тут же подняли крик. Даже не крик, а какой-то вой сирены, оглушающий все живое в пределах ресторана и заставляющий бокалы тонкого венецианского стекла покрываться трещинами. Несколько сильно утомленных официантов попадали на пол, потеряв сознание от поднявшегося внутричерепного давления.
Стараясь воспользоваться всеобщей суматохой, девушка выскочила из нижней юбки, попутно потеряв пару клоков волос, и стремглав помчалась в сторону двери. Она ловко перепрыгивала через опрокинутые стулья, обходила официантов и заметивших дезертирство теток. Последние были опаснее всего, потому что эти лихие дамочки ужасно быстро скооперировались и достали из своих сложных причесок длинные и острые шляпные булавки. Выставив булавки на манер рапир, они начали оттеснять девушку обратно к столу и той ничего не оставалось, как шмыгнуть обратно под скатерть, чтобы лихо пробраться между чужих ног на карачках. Выскочила из-под стола она уже почти совсем у двери. Победа была уже совсем близка, еще шаг и она снаружи, стоит только дернуть железную скобу...
У самого выхода ее перехватил охранник его Высочества сына мэра. Самым обидным было даже не то, что ее гениальный план провалился, а то, что этот верзила с предельно невозмутимым видом схватил ее за шкирку, словно нашкодившего котенка, и понес обратно к столу. Маша, не по годам прыткая и гибкая, брыкалась и норовила ударить его острым каблучком в бок. Охранник стоически терпел все нападки от женской обуви, но стоило ему заметить ближайший пустой стул, как он просто разжал кулак, и Маня плюхнулась на антикварную деревянную мебель так, что резные ножки жалобно заскрипели.
Тут уж снова поднялся ворох теток, двоюродных сестер и племянниц, чем-то походивших на разноцветные лоскуты ткани. Они окружили ее небольшим ураганом косметичек, пышных юбок, расчесок, заколок и салфеток. За всей этой суетой, Маша даже не заметила, как ее вернули на диван. Несчастная кринолиновая нижняя юбка с обручами была похоронена под столом так быстро и незаметно, будто ее и вовсе никогда не было. Но сама девушка прекрасно ощущала, как ворчат железные пружинистые обручи под ее каблуками. Ей отчаянно хотелось, чтобы ее точно так же запихнули под стол и забыли под белыми скатертями.
Марии казалось, что еще больше унижения она точно не вытерпит, однако вечер только начинался и молодых, ради общего блага, усадили друг на против друга в конце стола. На самом деле это был отдельный столик, приставленный к общему только за тем, чтобы за «милованием» могли уследить старшие родственники. Они пытались одновременно и не упустить ни единой детали, и создать хоть какую-то иллюзию интимности. Маша искренне не понимала, зачем вообще нужна эта игра. Неужели их мнение в этой ситуации действительно могло чего-то стоить?
Девушка еще раз обвела недоверчивым взглядом стол и лишний раз убедилась в своей догадке. Конечно, все уже было решено и до их мнения никому дела не было, однако, нужно было сделать хотя бы вид, что все происходит по обоюдному согласию и от взаимной любви.
Все остальные, кто был вынужден присутствовать на этом сватовстве, активно делали вид, что им совершенно не интересно, о чем там говорят два главных чудика Никогдонска. Хотя им, конечно, ужасно хотелось и подслушать, и подсмотреть, чтобы было о чем рассказать соседке на следующий день. А рассказать ведь было о чем. Напряжение в конце стола постепенно становилось на столько ощутимым, что в определенный момент воздух между будущими женихом и невестой можно было резать ножом.
В сериалах, обычно, такие вещи заканчивались либо дракой, либо сценой страсти и все гадали, чем же закончится это дело в любимом сериале никогдонцев «Сын мэра пытается...». Столь странное название объяснялось тем, что сериал был долгий и каждый сезон сын мэра пытался что-то новое: «Сын мэра пытается завести друзей по интересам», «Сын мэра пытается кадрить девчонок», «Сын мэра пытается быть крутым, но не стоит шутить со сторожем кладбища». Никогдонцы обозначили жанр сериала как комедия с элементами драмы и вот уже 23 года с удовольствием наблюдали с разворачивающимся действом.
Альберт бесстыдно пялился на новоиспеченную невесту, проходился расфокусированным взглядом по пушистым русым волосам, острому напряженному лицу, худым, но крепким плечам, подтянутой груди и даже норовил заглянуть под стол, пока его не останавливал двоюродный брат, уже вообще-то взрослый человек со своим бизнесом в Астрахани, жестами показывая, что такое поведение – это уже за гранью всяких приличий. Но молодому человеку было не до каких-то там манер, его почти до безумия, до сомнения в собственной памяти удивляли изменения во внешнем виде девушки. Он даже подумал, что отец над ним решил подшутить и просто пугал Мясной Манькой, а сам нашел нормальную невесту. Вторая версия нравилась молодому человеку куда меньше, но тоже не исключалась: по старорусской традиции на смотрины вывели более красивую девушку, а на свадьбе под покровом окажется все та же невыносимая одноклассница.
Маша же, наоборот, старалась игнорировать своего соседа-раздражителя, как только могла. И дело было даже не в том, что он издавал какие-то неприятные звуки или делал, что совсем из ряда вон выходящее, по крайней мере, по мнению самой девушки. Альберт был ей невыносим одним своим присутствием. Чтобы лишний раз даже взгляда не бросить на эту расслабленную изящную фигуру, выглядящую как модель даже развалившись на стуле, она натужно веселилась и пыталась поболтать с любым, до кого мог дотянуться ее звонкий голос. Это было весьма затруднительно, если учитывать, что ее намеренно посадили так, чтобы они с Берти могли поговорить наедине.
Сначала у Маши даже наблюдались некоторые успехи в осуществлении ее простого, но вполне действенного плана. Но вечер постепенно входил в кураж и две семьи быстро сливались в одну пьяную веселую деревню. И, чем больше, родня увлекалась алкоголем, тем меньше они обращали внимание на двух хмурых птенцов, которые так и не поняли за два часа, как друг к другу подступиться.
Маша, утомленная наигранным весельем, казалось, совсем отчаялась и нехотя катала по тарелке зеленый горошек от салата. Она никогда не любила горошек, поэтому всегда оставляла его на тарелке, даже если в салате его было невозможно различить из-за обилия майонеза, как это обычно бывало с оливье. Присутствие парня напротив она игнорировала, глаза на него не поднимала и не пыталась завязать разговор. Ее единственным желанием было – побыстрее уйти, выждав только тот минимум времени, который предполагали правила приличия.
Причины почему девушка так не хотела завязывать разговор со столь привлекательной партией крылись в их детстве. Маша прекрасно помнила каждую издевку, каждое обидное слово, брошенное в ее адрес. Мозг, конечно, старался затолкать эти воспоминания куда-нибудь поглубже, чтобы жилось спокойнее, но стоило ей встретиться глазами со своим обидчиком, как все мерзкие воспоминания тут же полезли наружу.
Альберт ей не нравился еще со школы. Она не могла бы выразиться иначе, ведь слово «ненависть» - слишком громкое, для двух подростков из хороших семей, а слово «неприязнь» - слишком слабое, для человека, которому тебе хочется сломать нос. Берти был из тех мальчишек, которые издевались над ней за отсутствие сексуальных изгибов и выпуклостей в подростковые годы. Но какие там изгибы в 14 лет? Подростки, в принципе, по большей части, выглядят несуразно – они растут и их тело меняется, иногда они не успевают за своими изменениями, их движения выглядят нелепо, а одежда сидит некрасиво, пищевые привычки еще не могут соотнестись с настоящими потребностями взрослеющего тела.
Маша была полной, плотной, пышной, но уж точной не «жирной». Еще одна раздражающая особенность подростков – полное отсутствие попытки хотя бы попробовать разобраться в оттенках значений: если ты не похожа на очередную героиню сериала, которой явно в жизни было больше 16, то ты не «обычный» или «неприметный», а сразу урод. Поколение, выросшее на идеалах «героинового шика» просто, не могло взять в толк, что бывают люди, которые прекрасно живут без выпирающих костей. Еще хуже было, если у тебя не было хоть крупицы гламурного лоска, заставляющего окружающих думать, что у тебя будет блестящее будущее.
Окруженная любовью и заботой домашних, Маша прекрасно понимала, что все люди разные, но была твердо убеждена, что такие как Альберт, которые еще с садика начинали притягивать к себе окружающих милым личиком и аурой вседозволенности, никогда не смогут осознать на сколько тяжело обычному человеку найти друзей и уж тем более любовь. Просто потому, что «обычный» – это недостаточно. В этом возрасте максимализма и больших надежд, очень хочется быть исключительным, хотя бы в чем-нибудь.
Она и была исключительной. Исключительной дурой от того, что так долго искренне хотела дружить с людьми, которые над ней откровенно издевались. Кличек было много, от банальной жиробасины, до более креативных вариантов вроде Кикиморы (эта кличка видно относилась к ее длинным, вечно растрепанным волосам), но самая обидная досталась ей от Альберта – Мясная Манька. Почему-то именно это прозвище било даже больнее, чем более грубые, матерные комментарии, брошенные забияками, готовыми тут же убежать. Эти имена относились не только к ней, они часто повторялись и, по сути, были однообразными и бесполезными. Никогда не достигали цели, ни в отношении Маши, ни кого-то другого. Те же прозвища, которые придумывал всеобщий любимец и еще с детства эксцентрик Берти, прицеплялись на долго и перетекали плавным шепотом из раздевалки мальчиков по строю на физкультуре в раздевалку девочек – как вши, как болезнь. Стоило ему что-то придумать, как уже весь класс шептался и тихо-тихо проговаривал у нее за спиной «Мясная Манька! Мясная Манька!». Именно это прозвище звучало не просто неприятно, а по-настоящему оскорбительно, в этом обращении было нечто схожее с тем, как кличут деревенских бабенок или дворовых псов. Что-то низкое и вульгарное.
Сама по себе Маша ничего не имела против деревни. Для нее, городской жительницы в третьем поколении, «деревня» была каким-то отвлеченным понятием, картинкой из учебника русского языка, излюбленным местом русских классиков XIX века, но не более. Другим делом были люди, которые от этой деревни бежали...Бабушка Ефросинья родилась уже в городе, но ее мама была в одном из первых потоков советского переселения из деревень в города. Именно от нее передавалась чуть ли не родовая память о деревне. Нищета, голод, холод, грязь – именно с этими понятиями у нее ассоциировалась русская деревня, совершенно противоположная тому идиллическому воображаемому образу, который учитель литературы, несменный Александр Сергеевич, внушал своим питомцам. А Маша слишком часто оставалась с бабушкой, чтобы не перенять от нее многие взгляды на жизнь и на мир вокруг себя.
С самого детства под пристальным, но чутким, вниманием бабушки из Маши жестко и четко, но аккуратно и чуть ли не с благоговением, будто скульптуру из камня высекали, исключалось все, что хоть как-то отдаленно касалось деревни. Это было сделать не трудно, девушка, рожденная в многопоколенной семье победившего пролетариата, и не походила ни на доярку, ни на повитуху, слова «девка», «бабенка» вообще не имели к ней отношения. Мария вполне могла быть «товарищем» или «стахановкой», если бы родилась пораньше. Однако, и этого Ефросинье было мало, поэтому следующим шагом исключения стало все рабочее и пролетарское. У нее не было стремления превратить свою внучку в новую аристократию, Фрося все еще была советским человеком до мозга костей. Ее воротило от вида кисейных барышень в кружевах и сложных туалетах из сериалов с «России 1». Бабушка мечтала сделать из нее настоящую образованную, способную постоять за свои права и интересы городскую жительницу, а лучше столичную, чтобы «кишащая упырями провинция» не измотала ее в своей грязи и пересудах. Это был ее советский идеал. Именно такими становились героини ее любимых «Москва слезам не верит» и «Служебный роман»: уверенными в себе, образованными, самодостаточными, способными свернуть горы только своими силами, но в то же время, неизменно прекрасными.
И Маша старалась. Правда старалась. Откликалась только на Марию. Училась усердно, окончила школу с золотой медалью и почти без лишних переживаний поступила в Санкт-Петербурге, где также окончила специалитет с отличием. Следила за мировыми модными трендами и трудилась не покладая рук, мечтая однажды покорить Миланские, Парижские, Нью-Йоркские подиумы. Она делала все как говорила бабушка. Хоть на Машу и не давили повышенными тонами и не разу в жизни ни в чем не упрекнули, молчаливый укор, с которым бабушка смотрела на нее каждый раз, когда еще совсем ребенка находили запутавшейся в полотнах ткани на заводе, резал сильнее любого крика.
Годы учебы, саморазвития, огромных успехов в творчестве, в работе, множество верных друзей – все рассыпалось прахом, стоило пересечься со взглядом любопытных и настороженных голубых глаз. В голове девушки тут же всплыл детский гнусавый голосок: «Мясная Манька! Мясная Манька!»
У Маши от воспоминаний закружилась голова. Захотелось побыстрее сбежать из этого ужасного места, из этой омерзительной ситуации. И обиднее всего было даже не от того, что ее пытаются насильно выдать замуж, хотя это тоже нонсенс. Обиднее всего было от того, что вся ее родня прекрасно знала, за кого они отдают свою «любимую младшенькую».
Наблюдавшая исподтишка за мытарствами внучки бабушка Фрося, забрала у нее тарелку с ненавистным горошком и тихонько придвинула блюдечко с медовиком. Щедрый кусок торта осыпался золотистой крошкой и сочился сметанным кремом. Маша с вымученной благодарностью улыбнулась бабушке и потянулась за серебряной ложечкой. Однако, спокойно поесть ей не дали.
Альберт, казалось, совершенно, почти до дрожи недовольный тем, что его весь вечер игнорировали, решил подать голос:
- Ты на сладкое не налегай, а то опять разнесет.
Порядком пьяный мозг Альберта все еще не мог осознать кардинальных изменений, произошедших с его бывшей одноклассницей. Он ожидал встретить небольшого борца сумо или нечто, походящее на компактный грузовик, но точно не крепкую и здоровую девицу, не лишенную изящества, загорелую и спортивную, чем-то похожую на древнегреческую статую. В его голове прошлый и новый образ никак не хотели соединяться в одного человека. Разум вопил о системной ошибке, но не мог найти ее причины.
Он снова окинул девушку взглядом и снова скрипя сердцем признался сам себе: Маша стала очень красивой. Если в первый раз он обратил внимания только на внешние изменения, то сейчас он подметил в девушке еще кое-что. Раньше во всех ее чертах выражалось что-то дикое, желающее защитить себя от всего мира и от этого колючего. Сейчас же перед ним сидела молодая, уверенная в себе особа, которая явно не будет стесняться делать то, что ей хочется, совершенно не обращая внимание на окружающих. Это выражалось в озорном блеске в глазах, чуть изогнутых в ухмылке губ и совсем немного, почти незаметно горделиво вздернутом подбородке. Язык уже не поворачивался назвать ее Мясной Манькой, это была Мария Молотова.
Возможно, именно эта ее новая стабильная и самоуверенная красота так раззадорила Альберта. Его ужасно бесила сама ситуация, в которой они оказались: девушка, которую в школе даже ни разу на танцы никто не позвал, теперь сидела напротив него, совершенно игнорируя сам факт его существования!
Он совершенно не то хотел сказать. Берти уже давно вырос из того возраста, чтобы придумывать прозвища одноклассницам. Он собирался прийти в ресторан одетым с иголочки и с холодной вежливостью побеседовать с девушкой на отстраненные темы, а потом попросить ее, чтобы она сама расторгла помолвку. Почему-то именно перед ней ему хотелось казаться по-настоящему взрослым и спокойным, холодно-отстраненным, чтобы Манька поняла, каким человеком он вырос, чтобы она увидела, что за эти пять лет от школьного задиры не осталось и следа. Почему именно ей хотелось доказать свои «взрослость» он не понимал, но это странное противоречие раздирало и так пухнущую с алкоголя головушку. Может быть, даже в не совсем трезвом состоянии, он смог бы хотя бы прикинуться зрелым и спокойным, но что-то, как это обычно и происходит, пошло не так.
Альберт не то, чтобы часто пил, скорее успокаивал нервы. Как и всякий философ, он предпочитал не какие-то там пилюли, а натуральный продукт, желательно дорогой и хорошей марки. В Москве с этим проблем не возникало, дома, как оказалось, тоже, ведь у отца в шкафу для галстуков оказался потайной бар с целой коллекцией разномастного элитного алкоголя. Берти не понимал, почему так нервничал из-за предстоящей встречи, но чтобы успокоиться решил воспользоваться проверенным методом – всего-то пара глотков коллекционного отцовского виски, потом еще пару, и еще немного пока одевался. Он и не заметил, как осушил всю бутыль, но времени, чтобы терзаться раскаянием и трезветь уже не было, поэтому он благодушно позволил доблестной охране, чем-то напоминающей «Людей в черном», запихнуть себя в машину. Однако, стоило ему увидеть «невесту», как в голове красным замигало: «Надо меньше пить». Сразу куда-то улетучились и все манеры, и холодная вежливость, и даже уверенность, в том, что он хочет расторжения помолвки.
Маша вся светилась, но не как ребенок на новогоднем утреннике, получивший долгожданный подарок, а по-другому, по-взрослому, как человек с великой внутренней силой и тихой уверенностью в том, что нет такой проблемы, которую она не сможет решить. Она светилась приглушенным, но ровным и надежным светом, жаль, что всем своим видом давала понять, что не для него. Возможно, это-то и обидело даже больше, чем игнорирование, чем ее неожиданно проявившаяся красота. И пьяный, совершенно без костей, язык Альберта развязался. Это был самый быстрый и самый ужасный способ привлечь к себе внимание. План сработал на сто процентов, потому что Маша раздраженно повернулась и смерила его убийственным взглядом:
- Ну, это не твое дело, как я выгляжу.
Девушка отбросила в сторону изящную серебряную ложечку. Свет ее будто бы на секунду дрогнул, но тут же вновь заструился спокойно и ровно.
Маша облизала вмиг пересохшие губы и отмела первую мысль схватиться за вилку и воткнуть ее в вальяжно раскинутые по столу руки обидчика. Она почти с сожалением отодвинула от себя тарелку с угощением. Стоило Альберту раскрыть рот, как не только медовик потерял всякую прелесть, так еще и вечер казался совершенно бессмысленным. Она изначально не хотела сюда идти, разговаривать с этим самоуверенным идиотом и, тем более, выходить за него замуж. Но, что-то в нем было странное, Маша все не могла понять, что же ее смущало, но именно это «что-то» не давало наброситься на парня с кулаками, как это обычно происходило в детстве.
Берти напротив нее снова набрал в грудь воздуха. В голове девушки набатом билось: «Замолчи! Замолчи! Не делай этот вечер еще хуже!». Но разве Альберт мог слышать то, что творилось у его собеседницы в голове?
- Мое. Я не хочу себе толстую жену.
И залпом осушил рюмку коньяка. Маша сомнением посмотрела на и так уже косившего молодого человека. Этим вечером он, видимо, решил устроить у себя в желудке минибар.
Остатки здравого смысла вопили Альберту, что нужно остановиться прямо сейчас, извиниться и попросить продолжение разговора в трезвом состоянии. Но кто их будет слушать, когда алкоголь в голове шумит: «Давай! Давай!»
Маша напряглась всем телом и исподлобья глянула на собеседника. Взгляд этот не предвещал ничего хорошего.
- А кто сказал, что я буду твоей женой?
Девушка приподняла бровь, угрожающе покручивая вилку между пальцев. Выдержки ее не хватило, она все же схватилась за холодное оружие. Уж чему-чему, а отстаивать свои неприкосновенность и принципы Питер ее научил.
Словно впервые услышав ответ, затуманенный алкоголем мозг Альберта сбросил оцепенение. Ему не понравилось каким насмешливым и высокомерным был тон девушки, поэтому он решил четко дать ей понять, что женитьба – не его идея и он сам, вообще-то, не в восторге:
— Это от меня уже не зависит, как отец сказал – так и будет.
Даже театрально пожал плечами и еще раз приложился к рюмке. На этот раз с чем-то зеленым. Пахнуло острыми травами, и Маша скривилась – абсент так не пьют. Но Альберт уже не замечал, что ему дают, а кто-то незримый заботливо наполнял граненый стаканчик каждый раз, когда тот оказывался пуст. И совершенно не важно, переживет организм бедного философа-алкоголика очередную стопку с горячительным или нет.
- А ты против папочки пойти не можешь?
Маша даже издевательски хмыкнула и со злым интересом поглядывая на парня сквозь янтарную бутыль. Хорошо, что их разделял целый стол, иначе бы нет-нет, а она бы вцепилась в золотые лохмы этого самовлюбленного принца. В Питере ее правильное, спортивное тхэквондо было никому не нужно, поэтому она резво научилась таскать людей за волосы, разбивать бутылки о чужие головы и выбивать ногами двери. В последнем, кстати, боевое искусство все же пригодилось.
- Не могу, - согласился Альберт – я не работаю, живу в его доме, ем за его столом, трачу, карманные деньги, которые он мне выдает. С какой стати мне идти против него? Только если ты сама устроишь здесь сцену и расторгнешь помолвку. На это я и надеюсь.
Маша удивленно уставилась на своего собеседника. Пьяный Альберт выкладывал все на чистоту, совершенно не стесняясь выставить себя трусливым придурком, сидящим на папочкиной шее. От этого становилось и весело, и ужасно жалко это слабое безвольное существо. Даже раздражение стало постепенно сходить на нет. Она просто не могла злиться на зависимого от родителей человека, ведь сама была такой же, отчасти. Правда, с другой стороны, скорее психологической, чем экономической. Она тяжело покачала головой, ее тоже не похвалят если она сейчас закатит здесь сцену и потребует отмены помолвки. Слишком уж азартный блеск в их глазах она заметила, когда речь зашла о мероприятии в «Барррракуде». Замуж за Альберта Лучевого не хотелось, но и скандалить с дружной оравой ценителей «женской доли» было невыносимо.
Самым простым способом не ругаться с семьей было бы просто сбежать. Ругань по поводу неудавшейся свадьбы была бы прекрасным поводом окончательно и бесповоротно порвать все связи с Никогдонском и уехать в Петербург. Это бы прекрасно сработало с отношением бесконечной дальней и близкой родни, но с родителями ей совсем не хотелось ссориться. Маша не для того покинула Петербург ради какого-то эфемерного «притяжения родины» и поиска вдохновения, чтобы вернуться туда с камнем на сердце в виде вины перед родителями и сожженных мостов.
Пока девушка думала над своей тяжелой ношей в виде какой-то там ответственности перед семьей, Альберт продолжил, почти лениво, певуче на пьяный манер:
- Даже не знаю, о чем отец думал, когда решил нас поженить. Людям нашего положения не престало жениться на черни.
Даже эта простая фраза далась ему с трудом. Берти уже мало, что соображал, совершенно неаристократично развалившись на стуле и вещая что-то порой совершенно неразборчивое. Раздражение Маши, которое почти сошло на нет от сопереживания общей проблеме, снова вспыхнуло, да так, что девушка вся покраснела, вены на ее шее вздулись, а желваки напряженно заходили под тонкой кожей.
В то время, как Берти уже почти засыпал, в голове Марии яркими красками развертывалась ситуация, где она резко подрывается из-за стола и, ни секунды не размышляя, втыкает серебряную вилку в глаз собеседника. Наглый сын мэра падает со стула, кричит и корчится на полу в луже собственной крови и вытекшего глаза.
Маша тяжело прикрыла воспаленные от нервного вечера и прокуренного помещения веки. Она несколько раз сквозь зубы вдохнула и выдохнула, с силой отгоняя от себя все жестокие и опасные мысли. Ей нужно было успокоиться, извиниться перед двумя семьями и не теряя достоинства покинуть ресторан. Иначе, она может наделать делов и стать всеобщей сплетней Никогдонска на ближайшие лет десять, а то и больше.
Борясь с комом подступающей злости и обиды, Маша выдохнула:
- А ты у нас аристократ?
Как бы она не старалась, а фраза больше походило на шипение разгневанной гарпии. Альберт даже дернулся и разлепил сонные глаза от этого устрашающего звука. Инстинкты, которыми он так редко пользовался, вопили о том, что нужно как можно быстрее и как можно дальше бежать.
Понимая к чему все идет, Маша поспешила встать из-за стола. Ей нужно было срочно уходить. Она любой ценой прорвется через охранника, даже если придется применить силу. Во всяком случае лучше подраться с охранником, чем с будущим женихом, хотя и от этого тоже пойдут пересуды. Единственное, о чем могла думать девушка, так это о том, чтобы покинуть ресторан раньше, чем острый язык Альберта брякнет очередную грубость. Но этот вечер явно был вечером поломанных планов, потому что Берти открыл рот даже раньше, чем она успела встать:
- Не просто, я даже выше. Я сверхчеловек. Я не могу мараться о всякое заводское быдло. Эта свадьба состоится только через мой труп!
Поймав волну адреналина Альберт уже, не мог остановиться, каждую секунду надеясь, что вот-вот плотину девушки прорвет. Его окутало злое веселье, такое, какое наступает, когда понимаешь, что противник не хочет или не может с тобой драться. Берти все хотелось довести вздорную девчонку до края, чтобы все за столом увидели какой она была в школе, какой она и осталась – шумная, несдержанная и совершенно ему не подходящая.
И ведь довел. Машу прорвало:
- Знаешь, лучше выйти замуж за первого встречного, чем за чувака, который восхищается сумасшедшим мизогином, пьющим мочу из сапога!
После этих слов вилка все же выполнила свою устрашающую функцию и с оглушительным треском воткнулась в древесину стола, прямо перед лицом Альберта. У того волосы на затылке мгновенно встали дыбом, а изо рта вылилась так и не проглоченная настойка на клюкве. Красные пятна некрасиво расплылись по рубашке, будто бы он взаправду пострадал от холодного оружия в виде миниатюрного трезубца.
Не желая продолжать этот разговор, Маша встала из-за стола и гордо, не спеша вышла на улицу. Ей было ужасно трудно это сделать, потому что внутри все кипело и требовало, чтобы она хоть что-нибудь сделала: кого-то ударила, что-то разбила или побежала на грани своих сил.
В этот раз никто даже не попытался ее остановить. Казалось, что охранники сами были в шоке от произошедшего и боялись даже шаг сделать в сторону девушки, мало ли, вдруг она в следующий раз решит воткнуть вилку не в стол, а в руку или глаз обидчика. В повисшей тишине было отчетливо слышно, как вибрирует воткнутая в стол вилка, знаменуя собой раскол в отношениях молодых людей и их семей.
Глава 3. Первый встречный
Первая встречная, люби меня вечно...
(Перемотка «Встречная»)
Если из ресторана Маша выходила горделивой неспешной походкой, так что ни один охранник не посмел ее остановить, то в теплую июньскую ночь она буквально влетела на всех парах, разрывая туманный воздух остроносыми балетками. Обувь была неудобной и совершенно не предназначенной для бега, платье путалось в ногах, волосы лезли в лицо. Во рту, вопреки всем попыткам запить и заесть, отчетливо ощущался привкус лака для волос и кокосовых духов. Маша уже и позабыла, когда ей было на столько некомфортно.
Еще одна улица промчалась мимо почти плачущей девушки и каблуки не выдержали. Она-то все думала, кто же из них сдастся первым: ее нервы или обувь, которая уже справила не один юбилей. Каблуки сломались с противным хрустом, будто бы это не пластик раскололся, а чей-то позвоночник и сразу их стало как-то жалко.
Жалость, жалостью, а идти в этом было уже нельзя. Маша покривила бы душой, если бы сказала, что она была не рада идти по чистой, прогретой летним солнцем брусчатке босиком. Ступни ощущали каждый изгиб дороги под собой и от концентрации на этом ощущении из головы девушки уходили дурные мысли, становилось спокойнее.
Проходя мимо зеркальных окон очередного ресторана, Маша на секунду замерла и оглядела себя с ног до головы. Платье измялось и без кринолина смотрелось дохло, будто выброшенная на берег медуза. Макияж, выполненный некачественной и наверняка уже просроченной косметикой из 1990-х, поплыл, а кожа под ним, как и под покрытыми толстым слоем лака волосами, начала чесаться.
Волосы были отдельным приговором. В Петербурге друзья ее подразнивали, мол длинная коса – клеймо патриархата, подстриглась бы под каре «боб», как делают все просвещённые девушки. Маша только отмахивалась. Да и не данью традиции была ее прическа. Она с детства не любила подстригаться, но не то, чтобы была фанаткой гламурных ухоженных лоснящихся дорогими сыворотками прядей. Длина волос объяснялась не желанием привлечь кого-то или быть по чьим-то меркам красиво. Нет, в ее нелюбви к парикмахерам таилось что-то более древнее и дикое, будто бы попытка хоть как-то контролировать волосы могла лишить ее силы. При этом они были на столько густые и пышные, что ни одна заколка, ни одна резинка не справлялась со своей прямой задачей. Дошколенком Маша бегала с распущенными волосами, а в школе их стали перехватывать крепкими широкими лентами, заплетая в замысловатые косы: по три-четыре за раз, африканские косички, разнообразные прически из множества косичек и одна прямая и толстая, которой при желании можно было не слабо ударить человека. В целом, косы – были единственным способом как-то удержать ее волосы, однако при их расчесывании все становилось еще хуже, потому что от природы волнистые пряди становились кудрявыми, а рассеянность девушки создавала такую ситуацию, в которой подобная прическа становилась магнитом для скрепок, карандашей, маникюрных ножниц и прочих мелких предметов.
Вот и сейчас, лак для волос «Прелесть» с эффектом цементирования укладки трещал от распирающей его изнутри русой копны. Да так, что Маша отчетливо слышала хруст у себя на голове. С точно таким же звуком ломается первый лед на лужах, если в него резко наступить острым каблуком сапога. Отдельные прядки повылазили из сложной прически и теперь кружились на ветру как змеи Горгоны. Девушка и сама ощущала себя чем-то вроде опасного мифического создания, вот попадется кто по пути и тут же обратится камнем от ее разгневанного взора.
Оно и понятно почему. Вид у нее был тот еще. Если бы Маша сейчас встретила какого-нибудь вечернего гуляку, то, если бы и не заморозила, точно бы напугала его до смерти. Она себя-то напугала. Благо, что в Никогдонске и не такое видали, поэтому и привыкли как-то: напугаются до чертиков, а через пять минут уже идут как ни в чем не бывало.
Девушка сделала глубокий вдох и легкие тут же заполнил сладковатый запах летней ночи и цветущего жасмина. Это было гораздо лучше, чем задымленный кальяном, болтовней зажравшихся придурков, щепетильных родственников и кудахтаньем сватов зал ресторана. Машу уже не волновало, что о ней подумают родители, как свои, так и чужие, что донесут кукушки-кумушки, и о чем завтра будет говорить весь город. Ночной мир представлялся пространством абсолютной свободы от всех правил и даже от собственных мыслей. Громко рассмеявшись, девушка со всей прыти бросилась вперед, навстречу ласковому ветру.
В это время в ресторане разворачивалась чуть менее радостная картина. Если быть точным, то в «Барррракуде» разверзлась бездна...После выходки несостоявшейся невесты в зале повисла гробовая тишина. Попытки менее понятливых продолжить веселье тут же пресекались более разумными. Люди не решались сделать ни движения, ни слова сказать. Ведь тот, кто первый рискнет нарушить момент затишья и станет эпицентром бури.
Над столом пролетела оса. Летела она удивительно долго или же так показалось через чур напряженным гостям. Преодолев большую часть зала, насекомое село на руку одному из охранников и сильно его ужалило. Мужчина и не заметил. Или же сделал вид, что не заметил. Гораздо больше его беспокоило совершенно потерянное лицо Эдуарда Валерьевича. Лучевой как-то по-детски, растеряно потер нос, будто бы хотел чихнуть, но передумал. Этот невинный жест позволил остальным гостям хотя бы опустить взгляд и начать вяло ковырять еду. Никто так и не решился ни поднять глаза от тарелки, ни сказать хоть слово.
Наконец, молчание надоело единственному человеку, которого ситуация не только не напугала, но даже не удивила. Точнее не единственному, но второй просто благополучно заснул, еще до момента встречи жениха. Баба Фрося, долгое время именовавшаяся не иначе как Ефросинья Спиридоновна, раздосадовано покачала головой. Она то прекрасно помнила родителей «Эдички», помнила из чего Лучевые поднимались, чтобы у их дитяток все было. И ее совершенно не устраивало, что его отпрыск так себя ведет с ее драгоценной внучкой:
- Зря вы так, молодой человек, в каком бы положении вы ни были, нужно всегда оставаться человеком. Эдик, а ты что молчишь, сами то откуда вылезли? Театральная завхозиха и слесарь на автозаводе.
Эдуард Валерьевич дернулся как от пощечины. Одна из теток, уже не понятно с чьей стороны, перекрестилась. Один из братьев, тоже непонятно чей, приглушенно ойкнул и опрокинул рюмку. Терпко запахло водкой.
После слов пожилой дамы разразилась такая бездна восклицаний и взаимных упреков, что казалось, если свадьба не состоится, город просто расколется на две части.
В общей суматохе никто и не заметил, как к Альберту подсела Анжела Викторовна и в утешающем жесте положила голову юноши на свою пышную грудь. Тот благодарно засопел, уткнувшись в глубокое декольте острым носом.
- Милфа.
Многозначительно выдал дед Петро и продолжил терзать стейк вставной челюстью.
Хорошо, что от ресторана Маша бежала практически вприпрыжку будто бы здание вместе со всеми ее проблемами вот-вот готово было взорваться. Она не могла знать точно, но предполагала, что в какой-то мере взрыв все-таки будет. И ей очень не хотелось оказаться в его эпицентре, если уж учитывать то, что подожгла фитиль именно она.
Семейные разборки всегда были для Маши чем-то на столько ужасным, что одна мысль о них посылала по телу нервические мурашки. При чем каждый раз это «ужасно» было новым: ужасно скучным, ужасно раздражающим, ужасно оскорбительным, ужасно унизительным и еще много разных ужасно. Учитывая то, что семья у нее была не маленькая, по меньшей мере двое дядь и трое теть, у всех как минимум по ребенку, а то и больше, несколько поколений двоюродных и троюродных родственников разных мастей, включая прабабушку Маню, в честь которой ее назвали (слишком уж подвижную и активную для своих лет сухопарую старушку) семейные своры всегда превращались в самый настоящий балаган, который время от времени приезжала разнимать полиция. Сотрудникам органов тоже доставалось по шапке, но по итогу никого никуда не забирали, потому что были свои связи, а своих полиция не забирает. Обычно, под утро все расходились по домам, отсыпались, умывались, зализывали раны, а к вечеру опять уже сидели во дворе шумной семейной гурьбой и заливисто смеясь похлопывали друг друга по плечам.
Сейчас Маша и так была разбита и чувствовала себя ужасно уязвимой, так что ей совершенно не хотелось еще и попасть под обстрел посудой между тетей Людой и дядей Костей. Те были погодками и с самого детства устраивали настоящие битвы за внимание родителей. Когда же эти двое повзрослели, то стали устраивать ссоры с применением насилия ко всему что дышит и не дышит, чтобы доказать свою точку зрения. Как в этом плане вела себя семья Альберта девушка не знала, но выяснять не особо хотела.
Отойдя от «Барррракуды» на достаточное расстояние, чтобы играющая неоновыми переливами вывеска в виде огромной рыбины исчезла из поля зрения, Маша перешла на прогулочный шаг. Вокруг было ни души. Видимо, весь город, разморенный ранним теплом, разъехался по дачам или сидел по кабакам.
Домой не хотелось, и Маша просто медленно брела между доцветающих лип в сторону набережной. Слабый ветерок трепал волосы, смешивая запах ужасных духов «под заказ из французского журнала» ее парикмахера, ее собственного лимонного парфюма, которым она этот кошмар пыталась перебить, и цветущих деревьев, теплая брусчатка грела босые ступни, ночной воздух остужал пылающее от негодования лицо. На секунду Маша подумала, что с радостью навсегда бы осталась в этом тихом и мирном моменте посреди теплой июньской ночи. На грани сознания всплыли строчки «Фауста»: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!»
Неожиданно, что-то легко коснулось ее плеча. Маша испуганно обернулась, но никого и ничего не обнаружила. Все та же пустая улица, теплая и почти чистая брусчатка и только деревья как-то подозрительно громко шумят.
Девушка медленно перевела дыхание и даже посмеялась над своей мнительностью: «Какой кошмар! Деревья ей громко шумят, может быть и ветру не стоит так сильно дуть, чтобы не испортить ей прическу?» Маше отчаянно хотелось верить, что она просто перенервничала там, на банкете и теперь ее мозг играет с ней злую шутку. Ведь не может же к ней кто-то прикоснуться на пустой улице. Видимо ветка дерева случайно коснулась ее плеча, а она уже вся перепугалась. Однако, когда она обернулась обратно и хотела продолжить прогулку, перед ней уже стоял мужчина...
В тени деревьев невозможно было разобрать, что за человек явился перед ней в столь поздний час. Густая тьма скрывала его костюм и лицо, оставляя только догадку о хорошо сложенной, но довольно изящной фигуре, выступавшей из мрака еще более темной тенью. В голове промелькнула серия «Смешариков» о «черном ловеласе», и Маша нервно хихикнула. Вообще-то, в таких случаях стоило вспоминать уже давно забытые приемы боевых искусств из детства или приемы самообороны для женщин, которые вели в спортзале при институте. Последнее было чистой прихотью, лишь бы поддержать порыв подруги. Но уж точно не серии мультфильмов в голове перебирать.
Маша никогда не была трусихой, но инстинкт самосохранения у нее тоже работал без перебоев. Именно поэтому девушка решила не выяснять почему к ней явился черный человек, если она всегда была в команде Маяковского, а не Есенина. Медленно, без лишней нервозной и напуганной торопливости, она начала отступать к ближайшему фонарю. Главное – не поворачиваться к злоумышленнику спиной до тех пор, пока между вами не будет безопасного расстояния для побега. Ни словом, ни действием не показать, что она напугана и хочет от него как можно быстрее смыться. И не делать резких движений. Вдруг это псих какой неуравновешенный, жертва только дернется, а ему уже все винтики сорвет. Выхватит из-за пояса нож и начнет ее кромсать как мясо для шавермы.
Да может это и не злодей какой, а обычный прохожий, а она его мысленно уже заклеймила. Загадочный незнакомец тоже не спешил отступать, заставляя лишний раз увериться в том, что он не простой прохожий. Также медленно, он шаг в шаг следовал за своей жертвой. В голове девушки судорожно мелькали варианты: маньяк? Насильник? Грабитель? Привидение? Нет, последнее – это совсем чушь какая-то. Но лучше бы было привидение, они же бесплотные, поэтому и навредить никак не смогут. Маша никогда не понимала страха своих питерских друзей перед приведениями в фильмах. Даже когда она была маленькой и очень доверчивой, кладбища никогда не вызывали у нее страха, ведь что могут сделать мертвецы? Забрать ее с собой? Ну для этого им нужно, для начала, ожить и откапать себя из-под толстого слоя земли, а это ой как не просто, тем более для расслабленных гнилых мышц. То ли дело живые! Маньяки, насильники, грабители, живодеры, род людской полнился существами намного страшнее легендарных монстров. И каждый раз, когда кто-то из ее знакомых включал очередной, тру-крайм подкаст, она словно маленький ребенок закрывала руками уши, лишь бы не слышать истории о настоящих чудовищах.
Наконец, впереди замаячил кружочек желтого света. Дав себе слабину, Маша скользнула в него быстрее, чем предполагала и вздернула голову. Это была колоссальная ошибка!
Она должна была рвануть обратно к ресторану, как только свет ослепит незнакомца, а не рассматривать его в лучах фонаря. А ведь было на что посмотреть. На высоком, франтоватом мужчине прекрасно сидел красивый, хоть и немного истрепанный костюм, сверху был накинут светлый легкий плащ, один из тех, что обожают хипстеры, но весь в каких-то багровых засохших корочкой пятнах и наконец лицо... Перед ней был безусловно симпатичный молодой мужчина, но мертвенно-синий оттенок кожи, отсутствие носа, куска левой щеки и левого глаза говорили сами за себя – либо человек очень болен, либо он явился оттуда, где врачи уже не нужны. Маша поборола неосознанное желание перекреститься, ведь не может же быть, что перед ней стоял мертвец!
Странный незнакомец протянул к ней руку так, будто хотел аккуратненько пожать ее ладонь, но вдруг запястье отвалилось от предплечья, обнажая белую кость и темное, гниющее мясо. Не то от неожиданности, не то сам себя испугавшись мужчина дернулся и от резкого движения его голова отлетела в ближайшие кусты.
Маша хранила шокированное молчание.
Глава 4. Вопить, выть, кликать, плакать
«Полисемия слова
обусловливает тот факт,
что кричать оказывается
элементом длинного
ряда неполных синонимов:
рус. вопить, выть,
кликать, плакать и др.,
болг. виком, плача, пищя,
серб. викати, лелекати.»
(И. А. Седакова «Крик в поверьях и обрядах, связанных с
рождением и развитием ребенка»)
- ААААААА.
Истошный вопль когтями вцепился в ночную тишину и разодрал ее на мелкие кусочки. Затряслись, завыли, зазвенели звезды в небе. Ветер спрятался в кронах деревьев.
Наконец до Маши дошел смысл ситуации, в которой она оказалась, и девушка закричала в приступе паники. Да не просто вскрикнула или взвизгнула, а прямо-таки заорала во всю глотку, будто бы ударная волна ее голоса, могла смести наваждение с темной улицы. От собственного крика ее согнуло пополам, а рот округлился в рупор с напомаженной красной каемкой. На долго ее так не хватило. Закончившийся в легких воздух заставил замолчать, схватиться за горло и начать досадливо шмыгать носом, пытаясь ухватить побольше кислорода.
Вообще-то сейчас было самое время сорваться с места и убежать как можно дальше. Однако, человек существо любопытное и при виде такой диковинки как живой мертвец, порой, совершенно забывает и про здравый смысл, и про чувство самосохранения. Возможно поэтому, вместо того чтобы уноситься со всех ног от потенциальной опасности, Маша просто стояла и кричала, замолкала, чтобы перевести дыхание и снова начинала кричать:
- АААААА.
- АААААА.
Вторила ей голова из кустов, видимо не ожидавшая, что тело ее так подведет.
- ААААА?
- ААААА!
- Так, слушайте, юная леди, из нас двоих получился прекрасный оперный дуэт, но сейчас немного не время и не место. Вы не могли бы подать мне руку помощи. Но не мою – ХА! То есть, вам будет не трудно поставить мою голову обратно на плечи, а то я ее совсем потерял от вашей красоты! Ха-ха!
Это был кошмар. Не просто кошмар, а самый настоящий сюр, цирк-шапитой! Голова из кустов говорила и не просто говорила, а пыталась шутить!
Дурацкие каламбуры чуть разрядили обстановку, и Маша даже нервно хихикнула в такт собеседнику. Ситуация была странной, но, отчего-то, не жуткой, а немного даже забавной. Мертвец просил у нее помощи. Да и не просто просил, а очень вежливо вопрошал и даже пытался быть смешным. У этой оторванной головы, стоит признать, был свой шарм и обаяние. Маша-то была уверена, что потусторонние существа говорят исключительно басом, и только в приказном тоне.
Сама себе не веря, девушка полезла в кусты можжевельника и выудила из пахучих веток голову. Пока она лезла цепкие ветки хватали ее за волосы и остатки платья, тянули почти не больно, но все равно казались какими-то монстрами, хуже этого безголового юмориста. Когда голова все же оказалась на свободе, то тут же сложила губы трубочкой в шуточном поцелуе, будто бы хотела отблагодарить за свое спасение.
Маша скептически оглядела находку. В волосах незнакомца остались колючки и шипастые ягоды, которые девушка принялась как можно аккуратнее вытряхивать, каждый раз вздрагивая, стоило пальцам зацепиться за что-то мягкое и липкое.
Когда дело было сделано, и оторванная часть тела стала выглядеть более или менее прилично, Маша приподняла ее повыше, чтобы рассмотреть. Голова ухмыльнулась и игриво подмигнула ей.
Если бы не жуткие признаки тления, Маша бы даже сказала, что лицо у незнакомца не просто красивое, а аристократически тонкое. Держать столь красивую голову за шелковистые золотые волосы в определенном контексте, наверное, было бы приятно, но не тогда, когда эти волосы выполняли функцию ручек от пакета. Тем более, что по пути в кусты они перемазались в чем-то мерзком (по запаху напоминало застоявшуюся кровь) и теперь выскальзывали из рук. Сама себе поражаясь, девушка перехватила голову поудобнее, а именно сунула ее под мышку и бодро зашагала к телу. По пути она прихватила отвалившуюся руку, которая тут же благодарно пощекотала ее ладонь. Тело все так же покорно дожидалось своей командной части.
Стоило Маше подойти к телу как возникла новая проблема – одно дело подобрать голову с земли, а совсем другое – присобачить ее на законное место. Можно было, конечно, присобачить на место руку и оставить зомби разбираться со своими проблемами самостоятельно, но девушке стало даже как-то жаль этого весельчака. Не хотелось оставлять его такого беспомощного и одинокого посреди ночи, на улице, кишащей бандитами, мало ли, что они с ним ослепленным сделают.
Маша с сомнением посмотрела на торчащие из красных мышц шеи жемчужно-белые шейные позвонки. Но не будет она насаживать голову на позвоночник как мясо на шампур? Одна мысль об этом вызывала по телу табун мурашек и липкий пот. Она никогда не любила фильмы ужасов, а от вида разделанных мясных туш ей всегда становилось плохо. Но, вот, настал момент, когда этой самой туше просто нельзя было отказать, ведь это выглядело бы максимально невежливо!
Проблему решил сам незнакомец, мягко забрав свою голову у девушки и одним слитым движением водрузив ее на законное место. Его, казалось, совсем не заботило, что проделывал эти действия с собственным телом и по всем законам природы она так делать совершенно не мог. Выглядел он при этом так, будто ничего страшного не произошло и это совершенно обычное дело – искать свои конечности по кустам, а затем приставлять их к телу как кубики «Лего».
Извернувшись в изящнейшем реверансе, мужчина проговорил бархатистым почти томным голосом:
- Большое спасибо за содействие. Александр Васильевич Чусовой. Для своих Саша. Так уж получилось, что те немногие люди, способные поставить мне голову на место при первой же встрече, автоматически попадают в ранг «своих». Так что не стесняйтесь, зовите меня Сашей.
Вторая попытка протянуть руку была более успешной и в холодной ладони мертвеца даже оказалась натруженная рука швеи. Положить руку в ладонь мертвеца удалось не с первой попытки. Впервые коснувшись протянутой руки, девушка ощутила такой пронизывающий холод, будто на против нее был кусок льда. Однако, мужчина никак не прореагировал на резко отдернутую руку и терпеливо ждал, пока ладонь незнакомки все же окажется в его.
С такой же терпеливой почтительностью он ждал пока она представится. Маша все еще не могла выговорить ни слова, лишь промычала невнятно:
- М-маша.
В голове девушки одна за другой бежали очень странные мысли, и от своей нелепости они то и дело наталкивались друг на друга, падали и сбивались, образуя безумный ком. Она встретила мертвеца. Нет, не так. Она встретила живого, говорящего мертвеца! Помогла ему найти и водрузить на место упавшую голову. И голова говорила! Теперь он ласково держал ее за руку и благодарил как элегантный и очень вежливый дамский угодник. Вечер стал приобретать совершенно сверхъестественный разворот. Все ссоры по поводу несостоявшейся свадьбы вдруг отошли на второй план. Особенно, когда голова, теперь уже не отделенная от тела, снова заговорила:
- Мне хочется вас отблагодарить. Может проводить вас до дома? Такой прекрасной юной мадмуазель опасно гулять одной в столь поздний час.
Маша подумала, что самое опасное сейчас здесь – это он, но вслух ничего говорить не стала. Она в принципе сейчас говорить была не в силах. Скорее пыталась вспомнить ту серию «Сверхъестественного», где говорилось о том, как загнать упыря обратно в гроб, ну или хотя бы как-нибудь от него избавиться. Как назло, в карманах не было ни соли, ни святой воды, а крестик у нее на шее, мертвеца, кажется, совсем не волновал. Наоборот, тот даже ласково поправил сбившуюся цепочку так, чтобы подвеска находилась не у загривка, а аккуратно спускалась к солнечному сплетению, как ей и надлежало.
- Хаха, не думайте, что я читаю ваши мысли, но у вас все на лице написано – от меня так просто не избавиться. Знаете, в народных сказках, чтобы злой дух отпустил героя, нужно применить не дюжую смекалку и хитрость, а вы, моя дорогая, пока ничего не сделали. Ну как, то есть не «совсем ничего», вы заслужили благосклонность духа, и он готов отплатить вам услугой. Так что, домой? Или же вы не хотите домой? Ночь, действительно, чудесная. Могу предложить прогуляться вдоль набережной и пропустить по стаканчику в одном уютном баре с видом на реку. Как вам идейка?
Маша задумалась. С одной стороны, это полный абсурд. Кто вообще в здравом уме пойдет пить с мертвецом. Кто в здравом уме вообще поверит в его существование. С другой стороны, раз это все равно бред, то почему бы не провести время в приятной компании такого галантного мертвяка. Может быть весь этот вечер – один кошмарный сон. Так почему она должна отказывать себе в возможности сделать этот сон не просто кошмаром, а мистическим триллером или даже, романтической комедией? Если уж так рассуждать, то этот зомби не кажется ей опасным, а наоборот, приветлив и вежлив. По крайней мере, повежливее, чем некоторые молодые философы.
- Давайте в бар.
Только и выдавила из себя Маша и ее тут же очень галантно взяли под руку. При чем, Александр сделал это с такой легкостью и изяществом, будто бы проделывал подобное действие каждый день по нескольку раз. Вполне возможно, что у себя, в загробном мире, он был тем еще дамским угодником. И каждый день провожал знатных прекрасных, но немного гниющих дам на балы. Но это при условии, что загробный мир вообще существовал.
Маша все никак не могла взять в толк, почему этот мертвец обладал такими прекрасными манерами и так лихо обращался с женщинами. Может быть, при жизни он был донжуаном? Или эти умения он приобрел, будучи уже в новом статусе? Хотя, вполне возможно, что она просто придумала себе это наваждение от того, что ее взбесил Альберт, поэтому и ночной кошмар такой вежливый. Так сказать, полная противоположность разочаровывающей реальности.
- Прекрасно! Я умираю от нетерпения познакомить вас с хозяйкой бара, она очаровательная женщина и вы с ней обязательно подружитесь. Тем более, что вы тески! Вот это совпадение! И, кстати, ко мне можно на «ты». Зови меня просто Сашей, я уже чувствую родство наших душ!
Маша подумала, что если хозяйка бара будет выглядеть как он, то она скорее всего подружится с ней сразу после того, как помрет от страха.
Глава 5. Каждому свое Луной кажется
«Луна светла, да нет от нее тепла»
(Пословица о луне)
Мужчина быстрым шагом направлялся в сторону реки. Он не тянул свою спутницу за руку, не подгонял и не торопил, а просто шел чуть впереди, будто был уверен, что она точно последует за ним в его темпе, и ни на секунду не отстанет. И Маша следовала. Ветер неистово хлестал по лицу, так что даже самый легкий алкогольный дух, которым она успела пропитаться в «Барррракуде» не выдержал схватку со стихией и улетел в неизвестном направлении.
Почему она шла за мертвецом, хоть ее обуревал страх Маша не знала. Александр громко разглагольствовал, размахивая руками, то и дело оборачивался, чтобы поймать реакцию девушки на очередную историю. Ей-богу, как ребенок. Казалось, будто он уже давно ни с кем не разговаривал и теперь был готов нести любую ахинею, лишь бы его послушали, лишь бы на него обратили внимание:
- Сегодня прекрасная ночь, не правда ли? Представляешь, в одну из таких ночей умирал от несчастной любви какой-нибудь непризнанный гений-поэт. Он лежал под звездами и отпускал все, что его тревожило в этом мире, а листы недописанной поэмы вылетали в открытое окно и тонули в Волге. И никто никогда так и не узнал, какого гения потерял мир из-за холодных глаз гимназисточки. Красиво? Ах, да что это я. Не обращай внимание, просто романтическое настроение. Может, спеть тебе балладу? А то ты какая-то невеселая. Или может быть тебе холодно? Точно, ветерок тут еще тот! Хочешь надеть мое пальто? Оно теплое, не смотри что такое тонкое! А, кровью пахнет...Ну, другого нет, если холод все же поборет омерзение ты мне подмигни!
Маша не успевала отвечать на его реплики, но быстро поняла, что ее новому знакомому это и не сильно требовалось. Кажется, ему просто хотелось, чтобы рядом был кто-то живой и, хотя бы, делал вид, что слушает. Однако, гораздо больше неугомонного болтливого рта Чусового, девушку волновал его нос, точнее его отсутствие. Она буквально, не могла отвести взгляд от провала посреди лица. Полупустая глазница ее тоже тревожила, но это уродство умело прикрывалось челкой, да и находилось не посреди лица. А вот говорить с человеком, у которого вместо привычного выступа провал, как-то тревожно. Даже «тот-кого-нельзя-называть» и то выглядел не так удручающе, потому что имел вместо необходимой выпуклости плоскость, что было странно, но не так страшно, как треугольный туннель в глубины тлеющего черепа.
Поймав ее взгляд, Саша на секунду задумался, после чего неумолимо скосил глаза вниз. Выглядело это до ужаса забавно, так что Маша даже прыснула от смеха, но тут же придала своему лицу наиболее серьезное и почтительное выражение. Во взгляде Саши было столько удивленного осознания, что было не понятно, смеется он или действительно не замечал все это время отсутствия носа. Он даже сопроводил свои действия досадным выдохом:
- А...
Маше вдруг очень захотелось попросить у него прощения. В каком бы состоянии человек ни находился – это было крайне невежливо, вот так пялиться на его травмированное лицо. Но извиниться Александр ей не дал. Даже подумать об этом не дал. Выудил из кармана небольшой бархатный мешочек, из которого достал фарфоровый тонкий белый носик на шелковых тесемках и тут же водрузил его себе на лицо, ловко перевязав веревочки на затылке. Получилось даже прилично и как-то особо пикантно, будто бы он сейчас не нос себе надел, а замысловатую, но немного жуткую, венецианскую маску.
Проделав все эти операции, Александр развернулся к девушке красуясь. Он ничего не говорил, но движение, театрально разведенные руки и ухмылка, так и кричали за него: «Ну как? Хорош?». Маша смущенно кивнула, и они продолжили путь. Выдавить из себя даже слабое тихое «да» она не могла. Но спутник ее и не заставлял, наоборот, он сам продолжил разглагольствовать, будто бы ничего страшного и, тем более, неловкого сейчас не произошло:
- Вы, наверное, хотите узнать, где я лишился носа? Не постыдная ли это болезнь? О, спешу вас разуверить, умер я совершенно здоровым, даже гриппом болел от силы раза два в жизни. Нос мне откусили уже после смерти. Водой размыло грунт, и один любопытный лисенок мне его откусил, как до костей лицо не обглодал сам поражаюсь! Видимо, я оказался невкусным. Печальная история, а то был бы перед тобой сейчас в еще более харизматичном виде: скелет в пальто! Я бы по такому случаю еще бы и шляпку-котелок раздобыл.
Мужчина хохотнул будто бы откушенный нос это такой пустяк, что и переживать из-за него не надо. Все равно, что ноги промочить – неприятно, но жить можно. Маша все больше уходила в пораженное молчание, переваривая всю абсурдность рассказа, да и в целом ситуации. А еще исподтишка наблюдала за своим новым знакомым.
Тогда, при первой встрече, под яростным лучом фонаря он показался ей совсем жутким мертвецом: рваная, полуистлевшая одежда, где-то плоть истончилась до костей, где-то не хватало кожи, глаза или такой примечательной части человеческого лица как нос. Но теперь, при мягком и милосердном свете луны он уже не казался таким ужасным. А изысканные манеры и веселый нрав только прибавляли незнакомцу шарма. Кроме того, хоть одежда и была в ужасном качестве, нельзя было не заметить, что одет Чусовой был со вкусом, можно сказать, даже стильно.
Покачав головой, Маша усмехнулась сама себе. Это же надо! Живые мужчины оказались на столько невыносимыми, что на мертвецов потянуло. Искать у ожившего трупа привлекательные черты? Попахивает некрофилией, а это уже не хорошо, ой как не хорошо.
За своими рассуждениями девушка и не заметила, как они вышли к реке. Луна висела по среди неба ярким лимонным диском и мягко полосила черную водную гладь. Казалось, что это крупная рубенсовская красавица любуется своим отражением. Легкий ветерок трепал кроны деревьев, осыпая на неординарную пару последние, запоздалые цветы. Несколько мелких яблоневых белых лепестков запутались в волосах девушки и ее спутник, легким движением смахнул их в темную гладь реки. Та тут же, как голодный зверь, поглотила их. Машу не оставляла мысль, что если бы ее спутник был бы жив, то вся эта ситуация была бы до невозможности романтичной. Даже рядом с мертвецом она оставалась романтичной, просто думать об этом было скорее страшно, чем приятно.
Хреновина под лунным светом была совсем черной. Будто бы состояла не из мутной речной воды, а из нефти. В такие моменты река казалась опасной, затаившейся угрозой под обманчиво спокойным внешним видом. Венерина мухоловка. Вода была ловушкой – стоит подойти слишком близко и из глубины обязательно должен вынырнуть какой-нибудь монстр. Может быть даже не целиком, а только щупальца, которые обязательно будут сильными и цепкими, так чтобы быстро схватить жертву и утянуть на речное дно.
Стоило Маше подумать о речных чудовищах, как вода перед ее глазами как-то подозрительно зашевелилась. Девушка хотела уже протереть глаза. Ведь не может же в Хреновине правда что-то скрываться. Наверняка, это просто игра света и тени на волнах. Другое дело, откуда на всегда сонной реке такие волны, особенно вот эти странные, вытягивающиеся в жгуты...
Не в первый раз за вечер Александр протянул ей руку. Бледную, покрытую трупными пятнами, но почему-то такую надежную на вид руку. И Маша схватилась за нее даже не задумываясь, куда это ее хотят провести. Мужчина чуть приобнял девушку и ненавязчиво потянул за собой, прямиком к краю набережной, туда, где за разломанными ограждениями в бетон упиралась черная вода. По высоте было примерно с одноэтажное здание. Не так, чтобы очень высоко, но и ночью, в темно подозрительной воде оказаться не хотелось.
Лунные блики на воде гипнотизировали Машу. Звали к себе. Мир сузился до гибких полупрозрачных темных волн. И девушка безропотно сделала шаг вперед. Туфли с поломанными каблуками выскользнули из ее ослабевшей хватки и шлепнулись о бетонное ограждение набережной. Звук получился негромкий, но даже этого хватило, чтобы снять оцепенение и понять, что она оставила своего спутника позади, а сама, как сумасшедшая, шла прямиком к речным монстрам.
Маша на секунду даже струхнула. Но отойти подальше от края ей не дали. Чусовой быстро настиг ее и снова приобнял, направляя их движение в сторону воды. Как же она раньше не поняла, мертвецы, они ведь нечисть, а нечисть не любит живых людей – Саша точно хочет ее утопить, чтобы она стала такой же мертвячкой как он! Еще и добряком прикидывался. В страхе девушка начала выбиваться из объятий, но хватка галантного кавалера оказалась слишком уж крепкой для интеллигента – тот уже и не думал ее выпускать. Совершенно не обращая внимания на панику девушки, он мягко подтолкнул ее к краю набережной, прямиком в черную воду. Та была одновременно и загадочно-манящей, и пугающей, будто бы под прохладной толщей воды могли скрываться жуткие монстры, которыми ее пугали в детстве, да и чего таить, жутко пугали сейчас. Маша зажмурилась и приготовилась погрузиться в холодные воды Хреновины.
Шаг. Другой. Третий. Чудеса...Они шли по лунной дороге, не проваливаясь в воду и, казалось, даже ее не касаясь. Парили в воздухе, невесомые как перышки. Даже легче, чем лепестки яблоневого цвета, те то непременно пожирались голодной тьмой реки, а они шли. Александр одной рукой мягко обхватил похолодевшую ладонь девушки, а другой придерживал ее за талию. Казалось, он вот-вот закружит свою спутницу в затейливом танце под мелодию, известную и слышимую только им двоим.
- Алекс...
- Можно просто, Саша.
Мягко поправил мужчина, все же начав приплясывать. Ветер трепал полы его бежевого плаща так, будто тот был отдельным существом, которое так же, как и хозяин, безумно хотело пуститься в пляс.
- Саша, мы идем по воде?
- Нет, по лунной дороге. Прошу простить меня за то, что не предупредил, но нам нужно было перебраться на тот берег, а более эффектного и эффективного способа для мертвых я не знаю.
Невозмутимо отвечал мужчина, все так же придерживая свою спутницу в деликатных, практически невинных объятиях. Маша хотела возмутиться. Она-то ведь живая! Ей не подходят подобные способы передвижения хотя бы потому, что ее еще пока живое сердце может не выдержать таких кульбитов. Но не стала все это говорить. Девушке вдруг показалось, что все ее возмущения испортят момент, поэтому она просто решила уточнить:
- А что на том берегу?
Маша точно помнила, что на противоположном берегу ничего не было. Да и не могло быть. Десять лет назад государство заинтересовалось бесхозными землями в весьма плодородном крае и начало буквально потоком отправлять туда всякие службы по проверке почвы, земной коры, экологии, даже уфологов присылали. Последних, кстати, по причине того, что все предыдущие бесследно пропадали. Уфологи тоже пропали. Единственные уцелевшие три человека вернулись через два года – все с синей кожей и без языков. Что и кто с ними это сделал так, и не удалось выяснить. Бедняг поместили в больницу, потом в псих диспансер, откуда они сбежали спустя месяц и снова растворились на Левом берегу, теперь уже на совсем.
Местные же на Левый берег не совались. А если и ездили, то только на пляж. Дальше песчаной кромки даже шашлыки никто жарить не уходил, себе дороже, проще прямо на песке мангал ставить и хворост не в лесу собирать, а с собой уголь в мешках привозить. Поговаривали, что даже дымом от розжига местных поленьев можно так отравиться, что до седьмого колена дети будут рождаться с третьим глазом во лбу. В отличие от государственных служб и ученых, никогдонцев никто не заставлял углубляться в леса Левого берега Хреновины, да те и ни за какие деньги бы не пошли, жизнь дороже.
Маша искренне не понимала, зачем им идти в такое страшное место. С другой стороны, у мертвецов, наверное, все иначе и то, что обычному человеку страх, им – отличное местечко. Поток ее мысленных рассуждений прервал Саша, совершенно очаровательно улыбнувшись и подмигнув:
- Там вечеринка. И всю следующую неделю.
- А чего такого на этой неделе, что вы празднуете?
Маша с сомнением посмотрела на приближающуюся кромку берега, пустынную и мрачную, как обычно. Стволы поваленных деревьев чернели на песке как трупы гигантских полулюдей полу-речных созданий. Казалось, стоит только вступить на проклятый берег, как они восстанут из мертвых и попытаются уничтожить нарушителя.
- А как же? Русалья неделя. Мертвецы пробуждаются от вечного сна чтобы повеселиться.
- Все что ли? Прямо-таки из могил вылезают?
- Из могил вылезают, но не все. Только те, кто хочет. Или те, кому надо, кто умер не своей смертью, или что-то недоделал, или просто не упокоился. Да, в целом, причин много. Но встают не все, это правда. Некоторым просто не нужно, им и там хорошо.
- «Там» – это где?
- Когда-нибудь узнаешь.
Александр подмигнул левым, пустым, глазом, от чего создался странный эффект: веко опустилось, прикрыв пустую глазницу, а когда поднялось, на месте глаза уже сиял зеленый мистический огонек. Мужчина аккуратно поставил девушку на песок и оправил ее сбившееся от ветра платье. Все это он проделывал быстро, четко и с такой легкость, будто бы не продолжал все это время поддерживать ее под локоть. Это было правильно. И Маша была жутко благодарна своему спутнику, что он не отпускал ее, иначе она бы точно свалилась на песок, как марионетка с обрезанными ниточками. Ноги у нее подкашивались, а в груди как будто бились тысячи рассерженных маленьких птичек. Не то на нее так подействовал бег через реку, не то рассказ о вечеринке мертвецов. В любом случае, она даже не заметила, как они переправились через Хреновину, на столько ее захватил одновременно и быстрый, и неспешный танец на лунной дороге.
Глава 6. Русалья неделя (Зеленые святки)
Потому в мае девушки собираются
да уходят в лес, к берёзкам,
проводить волшебные обряды Зелёных Святок.
Соблюдают при том осторожу!
Святки, как и зимой, время опасное.
В лес ходят только вместе,
не по одиночке»
(А. Солнечная «Зелёные Святки:
время девичьих обрядов и договора о дружбе»)
Стоило паре сойти на берег, как прохладный ночной песок закружился вокруг их ног замысловатыми узорами, переливающимися в лунном свете всеми цветами радуги, словно они состояли из драгоценных опалов. Маша не могла оторвать глаз от этой красоты, ей жутко хотелось остановиться и получше рассмотреть замысловатые узоры, но ее уже тянули в сторону леса. Сквозь редкие сосны маячили призрачные разноцветные огни. Одни сияли молочным ровным светом, другие были похожи на зеленых светлячков и нежно мерцали в листве, третьи были огненно-красными и свободно парили в воздухе. Невдалеке чуть приглушённо звучала веселая ритмичная музыка. В воздухе витал запах какой-то жареной еды и пряностей. Все говорило о том, что место это совершенно не пустынное, а наоборот, обжитое и облюбованное весьма задорной общиной.
Маша удивленно оглянулась на своего спутника. Неужели там действительно вечеринка мертвецов? В это ужасно тяжело было поверить, но ведь, Саша тоже был не обычным человеком, точнее уже не совсем человеком, так чего же ей сейчас удивляться. Ее спутник только посмеивался над удивленными взглядами девушки и, время от времени, заговорчески улыбался, будто собирался показать ей самую большую в мире тайну.
Что-то мягко коснулось головы девушки, прервав невероятную мысль. Маша тут же схватилась за макушку и посмотрела вверх. На голове у нее красовался венок из сиреневых веток. Он был невероятно искусно сплетен и украшен нитями речного жемчуга. От пышных соцветий на гибких веточках шел дурманящий аромат.
Маша начала еще более удивленно озираться, недоумевая, кто бы мог ей этот венок надеть. Наконец, ее глаза зацепили что-то белое на ближайшем дереве. Присмотревшись, девушка пораженно выдохнула – это была красавица! И не одна. На всех деревьях, плотно примыкающих к песчаной тропинке, то сидели, то раскачивались как на качелях юные и свежие, как утренняя роса девушки. Все как одна были одеты в длинные белые рубахи, цветочные венки и бусы из речного жемчуга, все были молоды и ужасно красивы. Маша могла поклясться, ни в одном глянцевом журнале, ни на одной красной дорожке она не видела на столько прекрасных существ. На бледных, жемчужно-белых лицах расплывались в улыбках кроваво-алые губы, густые волосы, растрепанными волнами спускались до щиколоток, тонкие шеи, изящные запястья, маленькие, хрупкие ручки с тонкими пальчиками. А какие у них были глаза! Эти нечеловеческие, гипнотические глаза сверкали как драгоценные камушки в царской шкатулке из слоновой кости.
Все девушки были ужасно молоденькие и изящные, как одна походили на сладкое ночное видение, но никак не на обыкновенных, уставших от работы и рутины женщин. Да они, скорее всего, и не были. Маша даже начала сомневаться, реальные ли это люди, или, всего лишь обман блуждающих огней.
— Это русалки.
Подсказал Саша, подталкивая свою спутницу вперед, подальше от шатающихся между веток девушек. По его бледно-серому лицу было понятно, что компании древесных красавиц он не рад. А те, наоборот, хихикали перезвонами колокольчиков и зазывали к себе сладкими речами. Им очень нравилась новая гостья и отпускать ее девушкам совершенно не хотелось. Русалки, наоборот, всеми силами пытались удержать незнакомку, закрутить в игривой пляске, заволочь разум прекрасными песнями и утащить к себе, высоко на дерево. Девушки, хватали ее за светлые пряди из распавшейся прически, за тонкие запястья, тихонечко цеплялись за подол платья, но держали так крепко, что тот в итоге рвался. То, что с начала казалось Маше прелестной игрой, постепенно начало откровенно тревожить и даже пугать, от чего она покрепче схватилась за локоть своего сопровождающего.
- Русалки? А как же хвосты, рыбья чешуя, чудесный голос? – удивилась Маша.
В ее голове русалка ассоциировалась, прежде всего, с прекрасным морским созданием. Гибкий рыбий хвост с отливающей перламутром чешуей, полупрозрачные плавники, переходящие в бледную тонкую кожу. Если быть более точной, то в ее сознании сразу всплывали картинки из какой-то части «Пиратов Карибского моря», где русалка спасла молодого священника.
- Кажется, ты перечитала сказок достопочтенного товарища Андерсона. Русалки – это девушки умершие насильственной смертью и ни как иначе. Можешь найти такую в болоте или в пруду, а можешь на дереве. Хвост у нее будет только если ты сама решишь заплести ей прическу, но будь аккуратна, они дамы капризные. Да и не упустят возможность сделать тебя одной из них, они любят новых подруг.
Саша уже давно ненавязчиво перешел на ты, но Маше даже не хотелось возмущаться. Как можно говорить на вы с человеком, который так заботливо тебя обнимает, провожая через лес мертвых девушек? Да еще и сказки рассказывает.
- Получается, что эти?
Фраза Маши оборвалась на полуслове. Ей даже думать не хотелось, что могло случиться с этими очаровательными созданиями, если сейчас они были в таком состоянии.
- Их повесили.
- Какой ужас...
- Да, ужасная тогда была ночка, я про нее писал курсовую, когда учился на историческом. Но давай не будем об этом, мы почти пришли.
Деревья расступились и перед Машей показалась просторная поляна, залитая светом. Тут и там ярко горели костры, на которых жарили мясо и что-то варили в больших котлах. Пахло жирной, жареной, обильно приправленной специями едой. От этого запаха Машу замутило одновременно и от тошноты, и от голода, организм настойчиво напоминал, что она весь день не ела, а в ресторане ей так и не дали насладиться едой.
Разные люди, точнее не люди, а всевозможные мертвецы разной степени свежести танцевали у костров, на пустырях или прямо рядом с костлявыми музыкантами, то и дело норовя отнять у них инструменты. Кто-то кидал в огонь загадочные цветные порошки и те взрывались небольшими салютами в виде тропических цветов. От дыма было тяжело дышать и перед глазами плясали разноцветные круги. Маша закашлялась и попыталась сморгнуть слезы, но в итоге вдохнула еще больше жженого порошка.
- Совсем забыл, что живым нужно дышать. Мои извинения. – Саша махнул изящной ладонью перед лицом девушки и той стало сразу легче дышать, морок рассеялся, а в горле перестало першить.
- Что...Что ты сделал?
- О, моя дорогая, настоящие маги никогда не раскрывают своих секретов, давай-ка лучше продолжим путь.
Посреди поляны расположилось небольшое бунгало. В нем, обрамленная всевозможными цветами и пахучими травами сидела женщина в яркой узорчатой одежде. Темная, похожая на кофе с молоком кожа и черные пружинистые кудри выдавали в ней человека, явно пришедшего не из тех же поволжских степей, что русалки с дороги. Половина ее лица истлела и являла собой расписанный скалящийся череп, а половина была полной, мягкой и улыбалась задорно. Рядом с ней крутились разодетые как на официальный прием мертвецы, некоторые из них были совсем скелетами. Но даже у них была своя иерархия из покупателей и официантов, которые только принимали посуду на жестяные погнутые подносы. Выглядело это и жутко, и забавно, так что Маша даже не удержалась и тихо прыснула в кулак. Никто не обратил внимания на ее веселье, этим вечером приступы безудержного хохота постоянно взрывали поляну.
Этот подлунный мир был странным, перевернутым и ненормальным, но таким забавным, что Маша не могла от него оторваться. На мертвецах была сплошь красивая, яркая (она не видела такой яркой одежды с тех пор, как вернулась в Никогдонск) одежда и много украшений, дорогая обувь, а некоторые из них даже везде таскали за собой какие-то небольшие предметы вроде книги, фотоальбома, высохшего букета или плюшевой игрушки. Будто бы таким образом пытаются сохранить частичку себя прошлого, показать всем, что они личности, а не разложившаяся плоть.
Хозяйка вечера, когда они подошли к ней поздороваться, назвала себя Мари и протянула пухлую ладонь. Она была похожа на латиноамериканку: загорелая, темноволосая и кудрявая, одетая в пестрое лоскутное платье, развязанный гобеленный корсет и множество жемчужных бус, небрежно свисавших с ее шеи и плеч. На коленях у нее были разложены карты таро и ими она интересовалась куда больше, чем «клиентами», требовавшими выпивки. Маша мельком взглянула на колоду: безумно красивые витиеватые рисунки в стиле старинного цирка, века этак XIX, от них было невозможно отвести глаз. Но в то же время эти разноцветные карточки чем-то странным и незримым пугали, заставляли поежиться и, все же, поспешно отвести взгляд. Время от времени хозяйка бала отвлекалась от своего занятия, чтобы выудить совершенно магическую склянку из своего не менее пестрого, чем она сама, шалаша и плеснуть ее необыкновенное, синее, зеленое или оранжевое содержимое в советский граненый стакан или фарфоровую чашку в розах. Мертвецы благодарно кланялись и отсыпали ей горстями золотистые монетки, речной жемчуг, желуди и маленькие разноцветные камушки.
- Мари похожа на кого-то из латиноамериканского культа мертвых – прошептала Маша на ухо своему спутнику.
- Она и есть.
- Но как же так? И русалки и...
- На том свете мало кого заботят национальные различия.
От пляшущих вокруг существ у Маши закружилась голова и она, сама того не понимая, мягко опустилась на одну из расшитых бисером подушечек в ногах хозяйки. Та посмотрела на девушку с какой-то даже материнской заботой и грустной нежностью, после чего вложила в ее ладошку карту рубашкой к верху.
Маша долго не хотела переворачивать картонку. Ее страшила и неизвестность, и возможность того, что на карте окажется что-то неприятное. Карта же помещала в себя небольшой мирок, сконцентрированный на совершенно узнаваемом сюжете. На ней был изображен скелет в разноцветном мексиканском одеянии, череп украшали росписи в виде натуралистических мотивов цветов и завитков папоротника, а в костлявых руках он держал острую косу. Внизу карты была подпись: «Смерть». Маша вздрогнула и выронила карту. Та плавно спланировала на колени к Мари. Девушка подняла большие, на мокром месте, глаза на гадательницу. Но та лишь мягко потеребила ее по щеке:
- Не бойся. Сейчас вокруг тебя «Смерть» и ты сама для нас смерть, слишком уж живая. Да и карты никогда не говорят прямо. «Смерть» — это жизнь. Один цикл заканчивается, а другой начинается. Возможно, тебе сейчас самое время закончить с прошлым и вступить на дорогу к светлому будущему.
Маша не поняла, что ей нужно обновлять и какое-такое будущее ее ждет, если у нее и так вроде все неплохо, но долго обдумывать слова хозяйки ей не дали. Саша на это предсказание только рассмеялся и потянул девушку вверх – танцевать. Она встала на подкашивающихся ногах, как новорожденный олененок, но покорно позволила утянуть себя на танцпол.
Вся эта веселая вакханалия совершенно не обращала внимание на вновь прибывших. Да и какое им было дело до других, когда у каждого на уме было только натанцеваться, навеселиться всласть до следующего раза, когда потусторонний мир сойдется с миром земным. А Саша, покружив девушку в медленном и чувственном танце, предложил ей выпить. Отказываться не было причин, и Маша последовала за ним.
Пара, не переставая время от времени кружиться и пританцовывать, подошла к столу, который ломился от подозрительных яств. Маша старалась не смотреть на то, что шевелилось в тарелках, но взгляд то и дело возвращался к массивному черепу в ворохе крапивных листьев прямо в центре пиршества. Он был таким же весело скалящимся и разукрашенным, как и половина лица Мари, но, кроме того, составлял впечатление существа живого (или ожившего), а не просто украшения стола. Девушка так внимательно и долго его рассматривала, что в какой-то момент череп не выдержал и подмигнул любопытной девчонке. Та резко дернулась от страха и вскрикнула, на что череп заливисто расхохотался. За спиной Маши ему вторил смех Александра, только тот был мягче и звонче, а еще добрее, так что даже злиться на розыгрыш девушке не хотелось.
Саша ловко подхватил два граненых стакана с облезлого и довольно ветхого стола и легонечко треснул бескультурный череп граненым донышком. Внутри советских, пожелтевших от времени стаканов бултыхалось что-то красное. Один отдав девушке, он лихо опрокинул содержимое второго себе в рот. Маша не могла оторвать взгляд от красной жидкости, которая потекла по рваному горлу, через дырявую грудную клетку и скрылась где-то под рубашкой. В том месте, где под одеждой не хватало тела, рубашка тут же намокала и приобретала оттенок свежей крови. Видение это было на столько же мрачным, на сколько завораживающим.
- Если что, это не кровь, а Кровавая Мэри, но если тебе такое не нравится, то я поищу что-нибудь на твой вкус. Отвертка? Грузинское вино? Жигулевское пиво? Куба либре? Есть еще пару новомодных штук, вроде Космополитана и Секса на пляже. Не знаю, что это, но от последнего я бы не отказался.
С последней фразой Саша игриво подмигнул своей спутнице. Маше все было невдомек, почему этим мертвецам так нравится подмигивать, у них ведь, по-хорошему, даже необходимых частей тела для этого нет. Но почему-то именно этот жест в исполнении кого-то с пустой глазницей выглядел, одновременно, и до ужаса харизматично и, на столько же, нелепо. Покачав головой, девушка залпом осушила стакан. Вообще-то так делать не стоило. Чусовой вполне мог ее обмануть и напоить кровью. Ради злого умысла или просто в шутку, в любом случае было бы неприятно. Да даже если, в стакане был настоящий коктейль, а не кровь, так делать все равно было верхом безрассудства.
Именно так оно и было, в стакане был коктейль, неожиданный ночной спутник ее не обманул. Мертвецы пили отличный алкоголь, откуда бы они его не достали. А она, дурочка, только что влила в себя стакан водки с томатным соком. Голову тут же повело, мир потерял четкие очертания, звуки вдруг сделались слишком громкими, а запахи резко ударили в нос.
На вечеринке мертвецов, действительно, было слишком громко, пахло разложением, пряностями и гарью. Пошатнувшись, Маша ухватилась обеими руками за ближайшую твердую поверхность. Этой поверхностью оказались предплечья ее сопровождающего, который ослепительно улыбаясь, перехватил руки девушки и тут же снова потащил ее танцевать. Это было крайне неуважительно к ее ослабевшему вестибулярному аппарату, но демонстрировать свою немощь, когда все придавались бурному веселью, казалось ей верхом кощунства. Машу шатало и штормило, ей казалось будто еще один разворот в диком, или даже медленном и аккуратном танце станет решающим в стремлении ее организма освободиться от той мелочи, что она все же успела съесть в «Барррракуде». Однако, она упорно продолжала делать вид, что с ней все в абсолютном порядке:
- Ты умеешь танцевать твист?!
Восхищенно выдохнула девушка, когда опьянение чуть выветрилось ее дурной головушки, а ноги перестали предательски заплетаться между собой.
- Я еще и буги-вуги умею и еще много чего!
Рассмеялся Саша, закручивая свою партнёршу в лихом танце. Он и правда прекрасно танцевал, передавал ритмы задорного потустороннего оркестра всем телом, позволяя музыке свободно направлять себя по лесному танцполу.
Они кружились в лихих плясках всю ночь на пролет, заливая в себя разноцветные коктейли. Хозяйка Мари, действительно, умела мешать алкоголь так, что будь то человек или мертвец, у любого, кто принимал ее снадобье, сначала отнимались ноги, а потом сами по себе пускались в пляс. Кроваво-красная «Кровавая Мэри», лазурная «Голубая лагуна», белая как облачка «Пина колада», нефритовая «Зеленая фея». Алкоголю не было конца и края, и никто не требовал с Маши за это плату. Время от времени девушка вспоминала, что в незнакомом месте, в незнакомой компании лучше бы держать ухо в остро, а не налегать на алкоголь, но процесс было уже не остановить. Кроме того, еще реже она вспоминала о том, что хорошо бы закусывать, но от вида местной еды подташнивало еще больше, чем от переизбытка алкоголя в крови. Момент о том, что незнакомую компанию людьми можно назвать только с натяжкой, упускался у девушки совершенно.
Маше было так хорошо, что ей в голову ни на секунду не пришла мысль о том, откуда эти мертвецы взяли алкоголь и еду. Тем более она не думала, как вообще такое возможно, чтобы те, кто умер, танцевал и пел, ел и пил, а некоторые еще и умудрялись придаваться разврату.
При чем все танцевали не просто хорошо, а как самые профессиональные в мире танцоры. Те, кто был постарше, то есть умер пораньше, предпочитали рок-н-ролл, буги-вуги, те кто моложе, то есть скончались попозже, выдавали чистейший по технике исполнения и чувству ритма хип-хоп и вог. На их фоне Маша чувствовала себя неповоротливой и неуклюжей, но Саша только посмеивался над этой скромностью и говорил, что она прекрасно танцует.
Самим хозяевам вечеринки тоже было не в досуг, что это за живая девчонка к ним пришла. Если внимательно присмотреться, то можно понять, что она здесь была не единственной живой. Ведьмы, колдуны и шаманы были частыми гостями на русальих гуляниях. Они тоже любили повеселиться, ничуть не меньше, чем сами мертвецы, которым такая возможность выпадала всего несколько раз в год. Кто знает, может она – потомственная колдунья, которая очень умело скрывает свою сущность, чтобы лишний раз не приставали с очень выгодными предложениями о заговоре на понос.
Глава 7. Моё сердце не воротится
«Во глаза глядит,
Во глаза, шельма, глядит,
Цаловать ыелит,
Цаловать-то мне ее, шельму, не хочется,
Ретивое сердечушко к ней,
Сердце не воротится,
И уста-то, братцы, мои
Кровью запекаются»
(Народная песня, Зап. В. А. Мясоедовой Сарат. г. Сердобск. у.)
Солнце уже поднималось над рекой, разбрызгивая золотые лучи по темной воде, хмурому с спросонья лесу, и заляпанному водорослями берегу, когда мертвецы наконец стали расходиться по могилам.
Пьяненькая и веселая Маша все продолжала танцевать, размахивая уже не граненым стаканом, а изящным, хоть и желтым от времени бокалом с отломанной ножкой. Острый край стекла пролетал в опасной близости то к лицу Саши, то к ее собственному. Мужчина ловко уворачивался и вовремя перехватывал руки своей спутницы, чтобы та ненароком не наделала в них обоих лишних дырок.
Время от времени ее так заносило, что она заваливалась то в одну, то в другую сторону, но всегда рядом были заботливые руки Саши, чтобы поймать и поддержать. Один раз она качнулась так сильно, что мужчина успел поймать ее только у самой кромки воды. Сложная прическа девушки окончательно растрепалась и ее длинные волосы исчезли под толщей темной воды, тут же став тяжелым переливчатым шелком.
Александр и его спутница замерли так на несколько мгновений, пристально вглядываясь друг другу в глаза. У мужчины они были ярко-зеленые, сияющие потусторонним светом. Стоило посмотреть в них чуть более пары секунд, как начинало затягивать в гипнотический омут. Маша качнула потяжелевшей головой и крепко ухватилась за сильные предплечья своего сопровождающего. Саша рассмеялся, прерывая зрительный контакт и легко поднял девушку обратно на мокрый песок.
Наконец, мужчине удалось усадить ее на поваленную сосну у самой кромки воды. Обрубок дерева был плотный и тяжелый от напитавшей его воды, но Саше удалось пододвинуть его так, чтобы босые ступни девушки ласкали мелкие барашки волн при этом не угрожая окатить ее речной водой с головы до ног. В лучах рассветного солнца, весело улыбающаяся и растрепанная она казалась ему еще прекраснее, чем когда он встретил ее впервые. Тогда посреди темной улицы Маша была злой и перепуганной, и все равно колдовски красивой и притягательной.
Не в силах оторваться от солнечных крапинок в серых глазах на против, мужчина обхватил лицо Маши холодными ладонями и мягко чмокнул девушку в нос. Действие это оказалось удивительно невинным и, в то же время, ужасно интимным. Будто бы они так закрепили какую-то общую тайну. Она тихо захихикала и взглянула на него из-под ресниц. Очаровательно.
- Знаешь, с тех пор как я тебя встретил, я хотел у тебя кое-что спросить, - мягко улыбнулся Саша, отстранившись.
Действие это, в совокупности со словами, произнесёнными почти шепотом, было настораживающим, но приятным, под ребрами у девушки щекотало как в предвкушении очередного приключения.
- Спраааашивай, конечно... – Маша еще не до конца пришла в чувства, от того, говорила медленно и вяло.
Договорив, она в очередной раз завалилась в бок и уютно устроила голову на чужом плече. То еле заметно напряглось и, даже будучи пьяной в стельку, Маша это почувствовала. Она попыталась заглянуть Саше в лицо, но тот будто намеренно не поворачивался к ней. Это уже совсем не понравилось девушке. Ей ужасно хотелось разрядить обстановку и вернуться к той развязно-веселой атмосфере, которая была между ними еще минуту назад.
- Ты выйдешь за меня?
Прозвучало тихо и впервые за вечер как-то неуверенно, будто бы это был не серьезный вопрос, а так, ничего не значащее бормотание. Александр теребил оторванную веточку и упорно отводил взгляд.
- Пхаха, ну ты и даешь! Мы же знакомы от силы часов 8!
Рассмеялась девушка. Она решила, что это очередная нелепая шутка, коих прозвучало за вечер столько, что стало трудно воспринимать в серьез хоть что-то, что покидало рот этого очаровательного пройдохи. Возможно, поэтому Маша и сама решила подыграть, оставляя за рамками главную проблему, из-за которой они не могут быть вместе.
- Ну и что? Может я влюбился и потерял голову! – резко повернулся Саша вскипев.
Глаза парочки встретились. Оба тут же вспомнили момент их встречи и засмеялись. От любви или нет, но тогда он точно потерял голову. Да и не только голову.
- Если бы ты был жив, то обязательно, - пожала плечами Маша.
Для нее этот вопрос был очень глупым и милым одновременно. Как можно было не знать на него ответа? Конечно, она бы хотела, чтобы ей в женихи предоставили вот такого веселого, доброго и галантного мужчину, а не претенциозного околофилософа, который все не может выйти из пубертата. Но как она может принять это предложение? Саша же мертв! Он на том свете, она на этом. Тем более, что по его же словам, мертвецы не так уж часто покидают свои могилы. Женой капитана «Летучего Голландца» она быть не собиралась. Да и умирать в ближайшие планы не входило. Ей немногим больше двадцати, еще жить да жить.
- А мертвый я тебе в женихи не гожусь?
Улыбка тут же сползла с лица мужчины. Атмосфера резко стала более прохладной и напряженной. Ветер с реки вдруг стал не просто холодным, а каким-то загробно-ледяным. Даже утреннее солнце уже не казалось таким приветливым и ласково греющим. Скорее злобным, палящим.
- Ты ведь это сейчас не серьезно? Так только в сказках да голливудских фильмах бывает, чтобы мертвые на живых женились. А в реальности мы с тобой в разных мирах живем, - голос Маши был спокойным и мягким, будто бы она объясняла ребенку очевидную вещь.
Никто бы и не заметил, что она напряглась, как перед прыжком в холодную воду. Зато опьянение из нее улетучилось как не бывало. Ей совсем не нравилось то направление, к которому резко повернул разговор.
- В чем-то ты права. Но если я уже не могу стать живым, то ты всегда можешь стать мертвой! - развеселился собственной мыслью Александр и склонился над Машей.
Шутка эта была или нет, но фраза эта уж очень напугала девушку. Маша тут же почувствовала нехорошее и начала потихоньку отползать от собеседника. Выглядело это наверняка ужасно глупо, но в ней, видимо, был еще достаточный уровень спирта, чтобы думать, что от зомби-колдуна можно вот так просто уползти. Тот все так же мило улыбался, но взгляд теперь был каким-то холодным и расчетливым. Спустя секунду Саша изменился. Улыбка выглядела приклеенной к чужой физиономии. Резко проступили все омертвелые черты его приятного лица, а в воздухе сконцентрировался запах разложения.
Маша даже пикнуть не успела, когда ее грубо схватили за руку и надели на безымянный палец кольцо. Сложное переплетение золотых веточек украшали мелкие, искусно ограненные рубины, словно спелые плоды граната. Она как завороженная пялилась на эти камни, не в силах оторвать взгляд или хотя бы пошевелиться.
Стоило кольцу коснуться девичьей кожи, как сознание Маши тут же помутилось, а свет померк. Тело ее стало слабым и безвольным, так что Александр легко подхватил его и прислонил к себе, мягко касаясь чужих губ легким поцелуем.
Последнее что Маша услышала был нежный шепот:
- Мы будем вместе на этом или том свете. На этот раз я не допущу, чтобы нам помешали.
Глава 8. Вянули, вянули цветики во поле...
«Вянули, вянули цветики во поле,
Вянули лазоревы во чистом.
Грянули, грянули весельцы вдоль по морю,
Грянули размашисты вдоль по синю»
(Народная песня)
Маша очнулась от резкого и громкого, так что в ушах звенело, крика чаек. Она сонно осмотрелась. Вокруг был пустой пляж. Ну как пустой, только она и множество пернатых хулиганов, которые то и дело задевали ее крыльями, благо что не поцарапали и не обосрали.
На противоположной стороне Хреновины кипела жизнь, туда-сюда шныряли люди, с такого расстояния похожие на суетливых муравьев. Девушка сначала даже удивилась такому бурлению на пустынном берегу.
Вместе с воспоминаниями прошлой ночи пришло жуткое першение в пересохшем горле. И в этот же миг до нее дошло – все правильно, это ведь она сейчас на пустыре. Если, конечно, все что случилось с ней вчера ночью – это правда.
Под солнечными лучами дневного мира, все что случилось прошлой ночью казалось удивительным сном. Может быть, это и правда была иллюзия ее уставшего и разгневанного сознания, но, тогда как объяснить, что она оказалась на Левом берегу? Маша приложила руку к горящему лбу и тут же отдернула свою ладонь – на безымянном пальце красовалось обручальное кольцо сложной ювелирной работы, украшенное множеством ярких рубинов. В солнечных бликах казалось, что золотистые ветки двигаются, а камни, ограненные словно спелые гранаты, перезревают, так что вот-вот лопнут.
Покачиваясь, Маша встала на ноги и протопала к воде. Обуви ее нигде не было, платье запачкалось и в нескольких местах было порвано – последствия дикой пляски с мертвецами. Ей еще повезло, что пострадало только платье, потому что некоторые уходили с танцев без рук и без ног, порой без головы. Если вообще уходили, уползали, улетали или что там еще ходячие мертвецы делают? По поводу некоторых девушка была уверена, что те просто проваливались сквозь землю прямиком в ад, уж больно страшный вид у них был, даже для мертвецов. Самое странное было то, что на рассвете, кто-то все еще продолжал играть в футбол с чьей-то отвалившейся головой. Маша всегда думала, что любым мертвецам страшен солнечный свет и стоит петухам пропеть, как те, тут же должны разбежаться по могилам и склепам.
Кроме того, что некоторых вещей убыло, других прибавилось: на плечах красовался бежевый плащ, видно необходимый, чтобы девушка не замерзла, пока спала, на безымянном пальце же красовалось уже упомянутое обручальное кольцо, усыпанное гранатами. На металле было изящно выгравировано «И смерть не разлучит нас». Звучало бы романтично, если бы не так страшно. Именно сейчас ей безумно хотелось, чтобы смерть все-таки разлучила их, иначе герой-любовник все же найдет способ утащить ее на тот свет.
Кроме этих изменений Маша чувствовала себя в целом хорошо, но что-то все-таки было не так. В теле чувствовалась какая-то несвойственная ему легкость, будто она могла прямо сейчас подпрыгнуть и зависнуть в воздухе как перышко. Что, собственно, и сделала, о чем тут же пожалела. Она действительно зависла в воздухе и совершенно не знала, как спуститься. Полы ее рваного платья мягко трепал ветер. Ноги беспомощно болтались в воздухе, словно она была котенком, поднятым за шкирку. Помахав руками в воздухе на манер жалкой пародии на птицу, девушка поняла, что от этого толку никакого. Маша попробовала размахивать руками как пловец, сдвиг был, но мизерный. Она била руками по воздуху, месила ногами, дергалась всем телом, но все было бесполезно.
Тогда, совершенно отчаявшись, она сделала шаг...И пошла! Маша медленно шагала по воздуху, словно тот был твердой поверхность. Чтобы спуститься нужно было только сделать вид, что перед тобой лестница и ты спускаешься по ней, четко представляя каждую ступеньку. Чем-то движение напоминало пантомиму от молчаливых, забавно накрашенных мимов в полосатых кофтах. Это было удивительно, странно и ужасно волнующе.
В скором времени она поняла, что может передвигаться, вообще не используя свои конечности, одной мысли хватало на то, чтобы тело плавно перенеслось по воздуху. Только теперь она поняла, почему всех этих приведений изображали с безвольно обвисшими руками и ногами – им они просто не требовались, ведь зачем затруднять себя движениями, если от одного только желания ее тело понесется вперед без лишних затрат энергии. А была ли у нее вообще сейчас энергия?
Долго наслаждаться своим открытием Маша не могла. Буквально в следующий миг после восторга от необыкновенных способностей, все ее существо накрыла паника – ведь, если все это не забавный сон, то она скорее всего мертва!
Даже мысль о том, что она умерла была невыносима и девушка поспешила ее от себя отогнать. Прежде всего, ей нужно было разобраться, что с ней произошло и куда подевалось ее тело. Ведь не может же быть привидения, тем более такого свежего, и без материальной основы! Хоть в каком-то виде эта основа должна была сохраниться!
Сомнений в том, что она умерла и сейчас находится в состоянии призрака у Маши не было. Конечно, хорошо было бы, если бы она просто проснулась со сверхъестественными способностями. Но всю прошлую ночь она танцевала именно с мертвецами, и не одного супергероя на вечеринке не было. Кроме того, если ее похмельный мозг сумел подкинуть правдивые воспоминания, уже на рассвете Александр явно намекал ей на то, что он не против помочь ей в приобретении нечеловеческой природы.
Конечно, нормальный человек бы запаниковал, но за последнюю ночь Маша пережила столько потрясений, что даже мысль о собственном призраке не была на столько уж вопиющей, чтобы опустить руки и не попытаться как-то исправить ситуацию. Именно поэтому, девушка решила, для начала, поискать свое тело поблизости, может быть ее мертвый жених оказался на столько самоуверенным, что не стал забирать тело с собой. Первым направлением стало место вчерашних гуляний.
С утра поле оказалось мрачным пустырем с покосившимися могильными крестами. Ночью Маша даже не заметила, что вечеринка происходила на кладбище. Церкви рядом не наблюдалось, да и никакого забора или ограждения это место не имело, наверняка и земля была неосвещенной. Она слышала, что до революции казненных преступников и самоубийц хоронили на Левом берегу, подальше от честных христиан, но их скорбящие родственники все равно приходили и устанавливали на непримечательные холмики кресты с фотографиями, приносили цветы и конфеты. Эта история была частью городского фольклора, которая могла напугать разве что набожных старушек и маленьких детей, взрослые же чаще просто махали рукой на эти «бредни» и говорили идти заняться чем-нибудь полезным. Маша тоже думала, что это всего лишь легенда, но вот, она сама ненароком стала частью городского фольклора и теперь не знает, как вернуть себе свою прошлую нормальную жизнь.
Ни разноцветного бунгало с выпивкой, ни обшарпанных столов нигде не нашлось. Только кучки пепла от костров, да пару забытых покрытых трещинами чашек давали понять, что вчера здесь неплохо развлекались. Хотя с тем же успехом можно было сказать, что люди здесь были и неделю, и месяц назад.
Маша удрученно полетала меж могилок, всматриваясь в портреты на эмалях и пытаясь узнать тех, кто вчера здесь танцевал, но мало кого могла припомнить. Что, впрочем, было вполне предсказуемо, учитывая то, что весь вечер она пила крепкий алкоголь, а ее бедное, похищенное ныне, тело крутили в заводных танцах так, будто она не с человеком танцевала, а купила билет на аттракцион «Безумные чашки». Зато лицо Саши стояло перед глазами так подробно будто его образ вырезали на внутренней стороне век. Тяжело забыть человека, который по сути дела удивил, заинтересовал и очаровал тебя, и, как назло, оказался не добрым обаятельным интеллигентом, а маньяком, похитившим твое тело и укрывшим его непонятно где.
Сдавшись, Маша полетела обратно к берегу. Там у самой кромки воды нашелся и Александр. Увидев его еще издалека, девушка резко остановилась и в нерешительности спряталась за ближайшими деревьями. В ее голове метались отчаянные мысли: что ей делать? Незаметно проследить за ним? А если он не пойдет к ее телу, а отправится по своим делам? Показаться перед ним и выпалить, все что она думает об этом сумасшедшем? А вдруг она его разозлит и он специально сделает все, чтобы ее дух и тело не соединились?
Метания прервал громкий всхлип со стороны бревна, такой отчаянный и полный невысказанной тревоги, что у Маши невольно сжалось сердце. Она терпеть не могла, когда люди плачут, почему-то каждый раз чувствовала себя виноватой, даже если дело ее совсем не касалось. На самом деле, это она должна сейчас плакать, а у похитителя сжиматься сердце от раскаяния и желания исправиться, а не наоборот!
Мария тихо приземлилась на песок прямо перед своим новым знакомым. Она была полна грозной решимости не обращать внимание на чужие слезы и высказать своему обидчику все, что она о нем думает. А что терять? Она уже мертва, убить ее он уже не сможет.
Александр ее не замечал, полностью погрузившись в свои мысли. Он грустно уронил голову на сложенные руки. Выглядел мужчина при этом на столько разбитым, будто ему только что сообщили, что его фамильный склеп затопила вышедшая из берегов Хреновина. Но стоило Маше подойти еще чуть ближе и вежливо кашлянуть, как тот тут же вскинул заплаканное лицо вверх и ринулся ей на встречу. Покрытые трупными пятнами ладони обвились вокруг полупрозрачных плеч. Это было странное ощущение, Маше казалось, будто ее тело соткано из тончайшего шелка и одно неаккуратное движение этих шершавых ладоней может оставить на ней зацепки или вообще порвать. Странно было бы ходить с дырой в плече, а зашить свою руку она сама бы ни за что не решилась. Даже если бы эта рука не чувствовала боли и состояла из шелка, а не мяса.
Стоило ей подумать о том, как ей не хочется прикосновений, как ладони Александра тут же легко прошли сквозь ее плечи, словно через сгусток тумана. Мужчина виновато поморщился, но уныния все равно уже как ни бывало.
- Какая радость! Ты нашлась! Я думал, что потерял тебя навсегда!
- Да куда я денусь без тела...
Чуть нахмурившись, ответила девушка, даже не пытаясь сделать вид, что разделяет его радость и готова кинуться к нему с невесомыми объятиями.
- А, ну да...точно! Но это ведь не плохо. Ты успела рассмотреть местные красоты? – совершенно не замечая настроения девушки, воскликнул Александр.
Маша покачала головой. При дневном свете Саша, точнее его внешний вид, казался еще более ужасным, чем когда они впервые встретились под фонарем. Костюм, который вчера казался потрепанным, но добротным, при солнечном свете оказался почти истлевшим, впрочем, как и его хозяин. Протезировать нужно было не только нос. Неплохо было бы вычистить левую глазницу и вставить туда недостающее глазное яблоко, зашить ухо, пришить кисть к предплечью, а то она болталась присохшая к кости только благодаря тонким хрустящим остаткам мышечной ткани. Страшно было представить, что там происходило под костюмом. С учетом того, что под расшитым жилетом у мертвеца что-то шевелилось в районе желудка, не стоило даже пытаться подумать, что там.
При дневном освещении все ночные приключения сразу как-то померкли и даже заставили нервно поежиться. Маше становилось плохо от одной мысли на сколько негигиенично она вчера употребляла алкоголь. А откуда они вообще достали эти банки-склянки и не добавляли ли мертвецы в коктейли «частичку себя»? Хорошо, что она еще не решила закусить той удивительно вкусно пахнущей едой, от которой ломились столы. Может быть, аппетитный запах тоже был хитроумной уловкой, иллюзией, в которую она попалась.
Но еще более кошмарными представлялись ей многочисленные объятия этого ходячего трупа и его последний поцелуй. Если бы в момент того краткого чмока из его глазницы или еще хуже порванной щеки показался червяк, то Маша бы лишилась чувств раньше, чем тот отделил ее душу от тела.
- Так. Это, конечно, было интересное приключение. Но можно вернуть меня в нормальное состояние? – сразу перешла к делу девушка, которую порядком нервировало ее во всех смыслах подвешенное состояние.
Мало того, Маша почти содрогалась от омерзения, которое охватило все ее существо.
- Зачем? Ты же теперь моя невеста. А мертвый с живым никак не может. Сама же так сказала. Вот я и сделал так, что ты теперь тоже мертвая и мы можем быть вместе. Надо бы устроить свадьбу до конца русалий. Погулять, так сказать, еще на белом свете. А то потом до Самайна придется куковать в гробнице, а ты же еще молоденькая, явно погулять на своей свадьбе хочешь.
Маша удивленно уставилась на собеседника, пытаясь переварить последнюю фразу. Все ее худшие домыслы сбывались. Волосы на ее затылке встали дыбом от мысли, что она мертва. Она, конечно, подозревала это, но узнать, что она была права, было, впервые, удивительно неприятно. Ей хотелось вцепиться в голову собеседника и потрясти ее как погремушку, накричать на человека перед собой, чтобы тот сдался, сказал, что пошутил, что она жива-здорова, а все происходящее просто страшный сон.
Маша же еще столько всего в жизни сделать не успела, она же еще не увидела Байкал и не завела большую пушистую, похожую на облако собаку, и, это уже совсем несбыточные мечты, но все же, не побывала на парижской неделе моды с собственной коллекцией.
- То есть как это так? Невеста? Я может вчера и хорошо выпила, но ничего такого не обещала. Это-то я точно помню – дрожащим голосом ответила Маша, закрывая лицо руками.
Ей нужно было прекратить накручивать себя, еще не хватало плакать перед собственным убийцей. Но слезы совершенно бесконтрольно текли по ее щекам, просачивались сквозь пальцы и растворялись в воздухе, не долетев до земли.
- Как так не обещала? В самом начале... Вечера ты крикнула: «Лучше выйти замуж за первого встречного». Я – первый встречный. Значит, ты – моя невеста - совершенно серьезно ответил Саша.
Он крепче сжал ладонь девушки, хотя прекрасно знал, что не почувствует под своими холодными пальцами мягкой теплой плоти. Призрачные руки его избранницы теперь были тоньше шелковой нитки и невесомей облака.
- П-постой п-пожалуйста, это ведь какие-то детские глупости! Так только в сказках бывает, что царевна говорит: «выйду за первого встречного». И тут же за него выходит. В жизни оно так не работает! – почти сорвалась на крик Маша.
Паника накрыла девушку с головой. Маша даже подумать не могла, что ситуация может обернуться подобной катастрофой. Когда первый поток отчаянных терзаний прошел, разум призрака стал застилать вполне себе рациональный страх провести мертвую вечность в объятиях человека, который так хладнокровно лишил ее жизни.
Ей нужно было во что бы то ни стало, сделать так, чтобы он отстал от нее, хотя бы от ее неспокойного и неупокоенного духа. Пока она не решит, что же делать дальше.
- Ага, современное поколение всегда такое, считают себя взрослыми, а сами только и делают, что бросают слова на ветер. Я много за вами наблюдал. Но ты мне правда понравилась, и я готов простить твою ветреность. Ровно с того момента как ты вышла из ресторана, для меня все стало ясно. Я тогда увидел твое очаровательное разгневанное лицо и понял, что этим первым встречным должен быть я...
Договорить свою пламенную речь Александру не дали. Девушка вклинилась в его монолог как озлобленный и раздраженный работник паспортного стола прерывает неловкое мычание очередного гражданина или гражданки.
- Нет, ну мало ли, что ты там хочешь, ведь есть еще я! Нельзя заключать брак в одну сторону. Я не хочу за тебя замуж, я хочу быть живой! – рявкнула девушка, выдергивая руку из цепких пальцев.
Полупрозрачная ладонь легко прошла через бледные пальцы. Маша, с ужасом посмотрела на человека напротив, как он мог сотворить с ней такое. Как он мог с такой легкостью, с такой веселостью говорить о ее смерти! Еще чуть-чуть и она бы зашипела по-змеиному и начала бы плеваться ядом. Где это видано, чтобы девушку принуждали выходить замуж, да еще и таким варварским способом – лишая ее тело свободы, а дух терзая ложными обвинениями. В целом много, где, но это все были, по ее мнению, нецивилизованные общества.
Если так послушать Сашу, то получается это она во всем виновата, не нужно было говорить фразеологизмами, тогда бы никакой сказочный персонаж не прицепился бы к ней с выгодными и не очень предложениями. Не похитил бы, не убил, не совершил был насильственную помолвку и не сидел бы сейчас перед ней, совершенно не понимая, чего это она так ругается.
- Нас обручила русалья неделя. Это магический брак, он гораздо сильнее, чем штамп в паспорте. Мы повязаны даже без венчания и.… уже поздно то-то менять. Даже если ты меня не любишь, тебе придется это сделать, нельзя нарушать магическую связь – почти протараторил Александр.
Он все не унимался, снова пытался что-то втолковать девушке, хватая своими мертвенно бледными руками ее полупрозрачные ладошки. Казалось, что прошлая ее выходка его совершенно не расстроила. Подумаешь, дама буянит. Женщины вообще перед свадьбой становятся весьма нервными и агрессивными, так что нечего ему сейчас волноваться, если все идет в рамках общепринятого и нормального поведения.
- Все, хватит. Эти шутки зашли слишком далеко. Верни меня в нормальное состояние или, наконец, оставь меня в покое. Я не могу выйти замуж за собственного убийцу!
Девушка вновь выдернула руки из захвата бледных ладоней и нахмурилась. Ее уже порядком раздражала эта игра в перетягивание собственной руки. Это движение оказалось на столько резким, что мужчина, не удержав равновесия, со всей силы ударился лбом о Машино плечо. Точнее, пролетел сквозь него и вместо девичьего плеча его и так изъеденную временем черепушку поприветствовал твердый как камень ствол сосны. Раздался стук, будто раскололся арбуз. Маша боялась даже глаза скосить в сторону дерева, чтобы не увидеть расколотую надвое черепушку. Но опасения ее были напрасными, Александр выглядел более чем нормально, у него, в отличии от живых, даже шишка не вскочила, только потемнел лоб.
- Теперь, это твое нормальное состояние. Можешь даже не стараться, тело я тебе не верну. А через пару дней тебе самой станет без разницы. И я не убийца! Ничего подобного, твое тело в полном порядке, живо и здорово. Это, конечно, ненадолго. Но будь уверена, я не могу причинить тебе вред, кроме того, пока ты не станешь такой как я, я к тебе даже пальцем не прикоснусь, - хмуро процедил Александр, потирая ушибленный лоб.
Затем мужчина вскочил на ноги и быстрым шагом направился прочь от берега. По его ссутуленным плечам, легко можно было понять, что он обижен. Видно, ожидал не такой реакции от своей «невесты».
- Стой! Что случится через несколько дней? – попыталась окликнуть его Маша.
Александр не ответил, более того, стоило девушке отвлечься на очередную нахальную чайку, как мужчины и след простыл, будто бы он просто растворился в утреннем воздухе.
Маша устало присела на валун и посмотрела на спокойную реку. Той никакого дела не было до страстей между живыми и мертвыми, текла себе, как и тысячи лет назад и ни о чем не думала. Девушка тоже хотела бы сейчас ни о чем не волноваться, ловить дзен будучи ленивой грязной рекой, топить лодочки рыбаков и яхты местных директоров, заражать ротовирусной инфекцией детей, и лишать людей жилья с помощью ежегодных цунами. Видно, все же не такая уж и спокойная их Хреновина.
Зато у Маши на сердце было одновременно и тяжело, и радостно. Радостно от того, что тело ее пока еще живо и есть, хоть и слабая, но надежда ожить, вернуть себе прежний облик и прежнюю жизнь. Однако, та неопределенность, которая тяжелым комом повисла в ее голове вместе со странными словами Саши, давила на душу тяжким грузом. Девушка не знала, что проклятый мертвец имел в виду, но размышления ее тоже ни к чему хорошему не привели. Только на душе стало еще гаже. В таком состоянии она даже свою злость не могла нормально выплеснуть, ни большой камень в реку кинуть, ни наглую чайку под хвост пнуть. Хотя...
Маша судорожно вспоминала, сколько человек может пролежать в коме без аппарата поддержки жизнедеятельности, точной цифры она не знала, ну уж точно больше двух дней. Тогда, что же такого произойдет спустя пару дней, что она окончательно перейдет в мир мертвых? Сама-то она никогда по доброй воле не согласится покинуть Явь, чтобы навсегда остаться в Нави. Нет, такой расклад девушку не устраивал. Маше никогда было упорства не занимать, он решила, что точно просто так не сдастся, если не сможет отыскать свое тело и воскреснуть, то устроит Чусовому такую сладкую семейную жизнь, что он захочет во второй раз умереть.
Глава 9. Горе-горькая я да горемычная!
«Горе-горькая я да горемычная!
Отгостила я, да отгуляла я
С подруженьками да со голубушками
По всему-то да роду-племени!»
(Народная песня,
записал К. Д. Логиновский
в 1890-е гг. в Титовской ст-це Читинского окр.
Восточного Забайкалья
(ныне Читинская обл.)
от казака Кириллова)
Холодные волны лизали обнаженные стопы, заставляя поежиться. Пахнущий тиной ветер хлестал по лицу и отчаянно запутывал светлые волосы. Чайки истошно вопили над головой, будто бы обругивали разом весь белый свет. Одна из них отделилась от общей кучи-малы, плавно спикировала ниже и уже через мгновение на измятую рубашку плюхнулось тяжелое и горячее – это пернатая зараза решила опорожниться прямо на сонного, ничего не подозревающего и ни в чем не виновного человека.
Утро для Альберта началось просто ужасно. Ни говоря о том, что отец ему устроил взбучку за то, что оскорбил девчонку, так та еще и умудрилась пропасть. Всю ночь две семьи, полиция, скорая, спасатели и отряд добровольцев прочесывали город, в надежде, что у них не завелось какого-то маньяка. Точнее, что маньяк этот завелся где-то вне досягаемости Маши, потому что в факте наличия маньяков в Никогдонске сомневаться не приходилось. Те особо и не скрывались, совершая свои законные три-четыре нападения раз в пять-шесть лет, разгоняя кровь сонной полиции.
Машу так и не нашли. Ни дома, ни у друзей, ни вообще в городе. Прочесали буквально каждый уголок, но та, как сквозь землю провалилась. Был, конечно, вариант, что она решила уехать из города, но тут же возникал ряд проблем. Поезда и автобусы отъезжают отсюда два раза в день: в 8 утра и в 6 вечера. На оба вида транспорта она, как бы этого не хотела, уже опоздала. Есть вариант, что ее похитил человек с машиной или она сама решила уехать. Но здесь тоже существовал ряд трудностей. Ни Маша, никто-либо из ее друзей не водили машины. В транспорт к чужому человеку она определенно бы не села. Оставался вариант, что ее запихнули в транспорт насильно, но это бы зафиксировали камеры наблюдения, однако на тех ничего не было. К тому же, Альберт был уверен, что девушка еще не позабыла свои школьные успехи и прекрасно могла проломить обидчику череп одним мощным пинком, на худой конец лопатой, подручными средствами Манька тоже никогда не брезговала.
Связи мэра позволяли поднять местных программистов вскрыть городскую сеть камер даже посреди глубокой ночи, но на тех было отчетливо видно, что Маша ушла с каким-то мужчиной пешком, прямо до набережной, а потом будто бы в воздухе растворилась. Может быть, он ее утопил?
Возможно, где-то глубоко в душе, совсем глубоко, если признаться честно, Альберт немного переживал и чувствовал небольшую долю своей вины в этой ситуации. Однако, признать этот факт, даже для самого себя, он никак не хотел. В любом случае, что он сделал не так? На сватовство пришел? Пришел! С будущей невестой поговорил? Поговорил! То, что ей не понравилось то, что он сказал совершенно не входило в сферу его тревог, да и не должно было входить, с учетом того, что он сразу заявил все свои весьма нелестные мысли о предстоящем браке.
Если бы не отец, Альберт бы спокойно пошел домой, лег спать и забыл о крикливой девчонке как о страшном сне, тем более что эта история попахивала той еще чертовщиной, а ввязываться во что-то подобное у него не было ни сил, ни желания. Возраст уже не тот. Он теперь от сторожа кладбища точно не сможет убежать, пусть тот уже и девяностолетний старик, а все еще сможет его отпинать как мальчишку. Но теперь, ответственность за то, что Маша пропала лежала на всех присутствующих тем вечером в ресторане.
Этого можно было бы с легкостью избежать, если бы его отец не вбил себе в голову, что Машка – идеальный для него вариант. Тогда родственникам пришлось бы ждать три дня и только после этого обращаться в полицию, которая, конечно, так никого бы и не нашла. Жалко, конечно. Но это жизнь, она, бывает, поворачивается к нам не самыми приятными сторонами.
Однако, почему-то все складывалось не в пользу Альберта, именно поэтому сейчас он был не в своей мягкой кровати, а на том грязном и мелком песочном островке, который местная власть гордо именовала «городским пляжем». Конечно, после таблички с наименованием шел длинный список побочных эффектов от купания в Хреновине, но жителей Никогдонска мало волновали такие мелочи как ротовирусная инфекция, инфузория туфелька и прочие радости микроскопической жизни. Видимо поэтому, август в городе гордо именовался Рвотным месяцем. Ведь именно в это время для бактерии наступает максимально благоприятная высокая температура, а местные жители в попытке охладиться, ныряют в Хреновину и глотают отравленную воду, дышат кишащим микробами воздухом, едят грязными, обмытыми в такой же грязной воде, руками.
Однажды, будучи еще подростком, Альберт вместе с друзьями гулял по набережной. Прямо перед ними шла женщина с двумя детьми. Старший, мальчик лет семи, шел рядом с мамой, держась за подол ее юбки, а младшая, девочка лет трех-четырех, лежала в коляске. Их мама с кем-то весело болтала по телефону, совершенно не замечая того, что творилось вокруг, а посмотреть бы стоило. Ведь, когда коляска наехала на вывалившуюся из набережной плитку, девочка проснулась и ее, под аккомпанировку громкого плача, начало рвать на мостовую. Мальчик пытался допроситься до матери, но та лишь отмахивалась. Так они проехали рвотным паровозиком примерно метра три-четыре, пока мама с раздраженными видом не отвлеклась от телефона и не крикнула сыну: «Ну что еще!?».
Маленький Берти тогда тоже проблевался. Он с детства был брезгливым и восприимчивым ко всякого рода, по его мнению, мерзким вещам. В отличие от сверстников, он почти физически не выносил вид упавшей на пол еды, не мог есть фрукты и цветы с кустов в городском парке, никогда не прикасался к еде грязными руками. Тогда он думал, что очистить желудок в ближайших кустах его потянуло от самого вида этой сцены. Однако, на следующий день, мальчик слег с температурой 39 и непрекращающейся рвотой. Семейный врач пожал плечами и выписал антибиотик – ротовирусаная инфекция. С тех пор, Лучевой избегал набережной на столько, на сколько это было возможно в городе, который буквально прижимается к реке тонюсенькой линией домов.
Альберт поежился. Все эти инфекции были не для него и не про него. С самого детства, с тех пор как случилась болезнь, каждое лето он ни дня не проводил в родном городе, купаясь в лазурном море на Кипре или гуляя по узким улочкам Европы. Ему до ужаса не хотелось признавать свое вынужденное существование в мире, где нет белого песка или, на худой конец, пятизвездочного отеля с бассейном. Но вот он здесь. Лежал на грязном песке, такой же грязный, похмельный и перемазанный в птичьем говне, как весь окружающий его пляж.
Сонный и помятый Альберт сидел на сером песке, кидая в воду мелкие камешки. Те падали в реку с тихим «буль», но ни один из них даже близко не сделал «блинчик». Его светлые чуть длинноватые, по меркам провинции, волосы вздыбились и торчали во все стороны. Под глазами залегли темные мешки, а кожа приобрела сероватый оттенок, гармонируя с окружающим ландшафтом. Во дни своей юности он бы порадовался такому готическому преображению, но сейчас такой внешний вид был просто на просто испытанием для организма.
Песок был мокрым и холодным. А еще забивался в штаны, но двигаться не хотелось. Последнее место, где видели Машу – набережная, идти куда-то дальше смысла просто нет. На месте отца он бы давно уже позвонил водолазам. Девчонку поди нашел какой-то нетрезвый мужлан, покусился на ее честь, если не взял ее силой, она сопротивлялась, тот убил ее и скинул в реку. История вполне обычная для таких маленьких городков как этот. Когда тело найдут, поднимется такая шумиха, что из столицы попрут журналисты, а какой-нибудь очень «умный» подкастер или блогер запишет об этом новый тру-крайм выпуск. Еще полгода помусолят и навсегда забудут о том, что была такая девушка – Мария Молотова. Кроме, конечно, безутешных родителей, но о них тоже все быстро забудут.
У Альберта уже сил не было продолжать искать, а родители все не успокаивались, бегая по городу одной оголтелой толпой. Он бы с радостью помог, чтобы побыстрее отделаться от Машки и ее семейки, но вот только предчувствие его говорило, что на этом берегу ее искать смысла уже нет. С другой стороны, с чего бы ей посреди ночи уплывать на другой берег. Да и как переплыть Хреновину? На его памяти никто не пытался перебраться с одного берега на другой без транспорта, хотя расстояние было не таким уж и большим. Просто все боялись. Слухи ходили, что Хреновина была последним пристанищем морских чудовищ и те, все еще любили лакомиться человечиной. Так что не зачем Машке было плавать в реке одной, тем более ночью, когда ничего не видно и утонуть можно за считанные секунды, просто перестав понимать, где вода, а где воздух.
Только если это ни маньяк-мистик какой объявился. Но и маньяки на другой берег соваться боятся, все же знают, что там не просто нечисто, а с легкостью можно помереть и даже не понять от чего.
Не успел он до конца осознать эту мысль, как ему плеснуло зацветшей зеленоватой водой в лицо. Альберт тут же вскочил на ноги, раздражённо озираясь. Он рассчитывал увидеть каких-нибудь рыбаков на катере или мелких шутников, которые решили спереть у родителей лодку покататься, но то, что он увидел перед собой повергло его в настоящий шок.
Перед ним прямо на бурлящей поверхности воды стояла Маша. Ошибки быть не могло. То же лицо, те же длинные непослушные волосы. Но всего лишь одна ночь изменила ее практически до неузнаваемости. Мертвенно-бледная кожа была такой тонкой, что сквозь нее просвечивала сеточка вен, а падающие сверху солнечные лучи делали ее совсем стеклянной, так что время от времени через тело девушки виднелась темная вода и Левый берег; ввалившиеся глаза огоньками светились из-под длинных ресниц; поседевшие волосы облаком развивались на слабом ветру так будто бы их хозяйка находилась под толщей воды; старомодное, но когда-то опрятное платье превратилось в рванье, кое-где заляпанное пятнами старой темной крови; и самое главное – она поджала ноги и воспарила над водой. Ее босые ступни зависли всего в нескольких сантиметрах над кувшинками, что заполонили собой берег, где вода текла на столько медленно, что казалась стоячей. Однако, даже подобного представления хватило, чтобы повергнуть юношу в настоящую панику. Что, впрочем, вполне понятно, не каждый же день встретишь призрак своей несостоявшейся невесты.
Альберт, не помня себя от страха начал отползать от воды, даже не находя в себе воли закричать, просто открывая и закрывая рот, беззвучно всхлипывая. Его грудь и горло сдавило железными кольцами, перекрывая доступ кислорода. Его паника была на столько сильной, что даже на какие-то невыносимые несколько секунд в глазах потемнело. И, прежде чем он успел это осознать, его уже тошнило на серый песок. Выходил в основном вчерашний алкоголь, поэтому рвотная масса была водянистой и почти прозрачной. Альберту ужасно хотелось прополоскать рот, но пить воду из Хреновины даже под страхом смерти от обезвоживания он бы не стал.
- Так, ну это уже даже смешно. Хватит комедию ломать, если ты меня видишь, то вставай и помогай – безапелляционно заявила Маша, скрестив руки на груди.
Вообще-то это было какое-то сумасшествие. Иначе Альберт никак не мог подобное объяснить. Нет, он был не из тех людей, которые ни во что не верят и считают, все нематериальное просто суетой сует. Он начал видеть духов после смерти горячо любимой бабушки Альбертины (собственно, в честь нее он был и назван), но еще ни разу, ни один дух не выдвигал ему какие-то требования. Да еще таким тоном, будто он ему чем-то обязан. Нет, конечно, доля вины лежала на нем, но требовать помощи, когда как говориться мертвому уж ничем не помочь...
Духи и раньше пытались вступить с ним в связь, но чаще всего это выглядело как надоедливое присутствие едва ощутимого напряжения, или невесомого прикосновения ледяных пальцев к загривку, вызывающего скорее секундное замешательство, чем реальный страх. Совсем редко духи разговаривали. И то, то, что они выдавали из своих метафорических ртов мало чем походило на нормальную речь, скорее на отчаянные завывания или стоны. Та тут не просто осознанная фраза, даже предъявление права что-то требовать, а еще и прямое и весьма неслабое физическое воздействие. В голове у Альберта головоломка не могла сложиться в единое целое, как он не пытался переставить кусочки: висит над водой и почти прозрачная – значит умерла, разговаривает и дерется – значит живая.
Помотав головой, Альберт кинулся обратно к воде и начал судорожно умывать лицо. Вся надежда была на то, что вонючая ледяная жижа, гордо именуемая притоком Волги, отрезвит его и наваждение развеется. На крайний случай, еще была надежда на то, что от местной мертвой водицы ему станет еще хуже и он просто отрубится до выяснения обстоятельств.
Но стоило Альберту поднять голову, как взгляд тут же уперся в пару бледных аккуратненьких ступней. Одна из них качнулась в миллиметре от его лба, грозясь в следующий раз припечатать молодого человека лицом в речной ил. Конечно, не бэк-кик, которым Машка отправила его в полет к школьной доске, когда они были в девятом классе, но тоже неприятно. Берти даже не особо отрицает, что получил не просто так, а за то, что подложил девушке подушку-пердушку и после этого убедил весь класс, что она является источников непрерывного потока газов. Чуть не довел ее до перехода в другую школу, но к тому моменту у него было уже сломано два ребра, поэтому пришлось оперативно развеивать собственный же слух.
Что было удивительно, но столкновения не произошло. Нога прошла сквозь его плечо будто бы у нее не было препятствия в виде живого человеческого тела. Альберт даже протрезвел и вынырнул из своих детских воспоминаний, как мутного омута. Хозяйка призрачной стопы поморщилась, осознав на сколько глупы ее попытки как-то физически воздействовать на человека перед ней. Даже тот легкий плеск воды, который разбудил Альберта от тяжелых похмельных мыслей, вообще-то требовал очень много энергии. И если бы она дышала, то после такого у нее бы точно началась бы отдышка.
- Дай угадаю, после нашей с тобой ссоры ты не выдержала и покончила жизнь самоубийством, а теперь будешь всю мою оставшуюся жизнь преследовать меня и попрекать в этом?
Отдышавшись Альберт все же поднял на утреннюю гостью глаза. Он не знал, зачем так грубо и самодовольно пошутил, просто ему не хотелось слышать историю о том, как девушку убил с особой жестокостью какой-нибудь маньяк.
- Больно много чести, Берти – насмешливо фыркнула Маша и отвернулась.
Хоть внешний вид у нее был весьма плачевным, сама она не выглядела очень уж опечаленной, скорее злой и полной решимостью сделать все что угодно, чтобы добиться желаемого. Только вот чего она желала? Альберт все никак не мог взять в толк. Для него шоком уже было то, что он совершенно спокойно беседует с приведением, прилетевшим с проклятого Левого берега. Что эта безумная мертвая женщина могла от него потребовать? Кровавых жертв? Новое тело, в которое ее беспокойный дух мог бы вселиться? Или же она хотела, чтобы он сам склеил ласты?
- Ну тогда что? В чем причина меня преследовать?
Альберт устало и сокрушенно покачал головой. Он еще не знал всей истории и был уверен, что Маша мертва окончательно и бесповоротно. А с мертвыми нет смысла куда-то спешить, им-то уж точно спешить больше некуда. Он был не силен во всяких экзорцистских вещах, но как-нибудь упокоиться своей несостоявшейся невесте обязательно бы помог. Только сама Маня выглядела так, будто даже слышать ничего не хотела о покое.
- Да кто сказал, что я тебя преследую. Я сбежала с того берега в надежде, что смогу здесь найти помощь, а ты просто первым попался! Но отпускать я тебя не намеренна, кто знает, может ты единственный в этом проклятом городке, кто может видеть мой дух!
Альберт завис. Ветер играл с его золотыми кудрями. Вокруг бесновались чайки. Никогдонск постепенно просыпался, еще более серый и невыносимый, чем прошлой ночью. А Берти просто продолжал смотреть на солнце, медленно поднимающееся над рекой.
Долго пялиться в точку сквозь полупрозрачное тело ему не дали. Аккуратная прозрачная ступня все же припечатала его лицо к колкой водной поверхности, заставляя очнуться. Маша сама испугалась того, что произошло. Она-то думала, что нога опять пройдет сквозь толщу человеческой плоти и просто напугает ее собеседника, но, видно, злости в ней хватило на то, чтобы сконцентрировать все свои силы в одной части тела.
- Я, конечно, понимаю, что мой пупок теперь как глазок на двери, но давай перейдем к делу, у меня мало времени.
Опомнилась Маша и состряпала невозмутимое выражение лица, будто бы так и задумывалось. Альберт встрепенулся и в упор посмотрел на бескровное лицо. С его собственной симпатичной мордашки стекала мутная вода и крупными вязкими каплями возвращалась в реку. Даже британские ученые вряд ли бы смогли в точности описать, что таилось в составе этой жидкости, но Берти хватало воображения чтобы содрогнуться всем телом от омерзения.
Ему жутко хотелось разозлиться и сказать Маше убираться, иначе он обратится к священнику, экзорцисту, бабке-повитухе, да кому угодно, лишь бы она от него отстала. Однако, в глазах девушки было что-то на столько печальное, что у Берти защемило в сердце и он тяжело опустил собственные веки, собирая по крупицам все свое спокойствие и благоразумие.
- После смерти твой характер стал совсем дурным, но да ладно, давай по порядку, я ничего не понимаю – сдался Альберт, недовольно поджимая губы и стараясь не кривиться от мрачных перспектив.
Маша долго смотрела на него, поджав бескровные губы, зеркаля выражение лица парня так точно, будто бы они были одним и тем же человеком, запертым в разных телах. Уголки ее глаз были опущены к низу и напоминали две большие капли, отчего взгляд напоминал что-то жалостливое, вроде щенка, которого пнул любимый хозяин. При этом девушка не плакала, но у Альберта сложилось впечатление будто она – грустный призрак, из тех, что плачут в окнах и зеркалах, или появляются посреди ночи в коридоре, прикрывая лицо руками.
Видно, собравшись с мыслями, Маша тяжело выдохнула и посмотрела на своего собеседника с легким укором и жалостью, будто бы это не она сейчас в бедственном положении, а он. Ей хотелось съязвить, кольнуть его побольнее, но стоило девушке открыть рот, как на нее снизошло осознание - а в чем, собственно, Берти сейчас виноват? Альберт не убивал ее, не вынуждал идти на вечеринку мертвецов, тем более, он ведь даже не в состоянии понять, каково это – быть мертвым. Прикусив губу, девушка чуть помолчала, а затем начала гораздо мягче, чем планировала.
- Я мертва и, кажется, проклята, конечно, я буду нетерпеливой и противной. Прояви хоть чуточку понимания. Ну и.…Я-то, конечно, тебе все расскажу, но не факт, что ты в это поверишь. Я и сама не особо верю.
- В тот факт, что со мной сейчас говорит приведение тоже мало верится.
Мрачно хохотнул Альберт и зачесал пятерней мокрые волосы назад.
Глава 10. Библиотека
«— Вы не подскажете, как пройти в библиотеку?»
(Трус, «Операция Ы»)
Идти по провинциальному городу с адским похмельем, еще и с приведением за плечом совершенно не входило в жизненные планы Альберта. Тем более, если это приведение постоянно жужжит над ухом о том, что они должны найти ее тело. Должны-то должны, но он совершенно не готов предпринимать активные действия пока не сходит в душ и не выпьет чашечку кофе. Тем более, что его одежда пропиталась потом и речной водой, воняла и была испачкана птичьим пометом.
- Никаких мертвых царевен и мертвой воды пока не приму душ, и не выпью кофе с фисташковым круассаном и малиновым конфитюром – закричал на всю улицу Альберт, совершенно игнорируя первых еще сонных прохожих.
Круассан был делом вторичным, но ничего так не поднимает настроение как свежий, пышный, представитель французской выпечки, щедро снабженный фисташковой пастой и кисло-сладким малиновым вареньем, джемом или конфитюром. С тех пор как ему исполнилось семь, и он решил, что слишком взрослый для любого другого сладкого, будь то конфеты, мороженное или пирожное, только эта выпечка могла вытянуть его с утра из кровати, ну или по крайней мере стереть с его лица выражение вселенской скорби.
У Альберта было такое дерьмовое утро, что круассан ему просто жизненно необходим. При чем, чем быстрее, тем лучше, можно прямо в душ. Размокнуть он не успеет, потому что будет уничтожен быстрее, чем первые капли воды достигнут сбившейся блондинистой шевелюры.
Возможно только мысли о весьма приятных утренних процедурах, позволяли Берти почти спокойно продолжать путь, а не пытаться убежать и спрятаться от Маши в ближайшем переулке. До дома эта странная парочка добралась удивительно быстро и это не учитывая то, что одна половина тандема время от времени исчезала под лучами солнца, а вторая требовала остановки Земли, потому что его укачало.
У мэра было несколько квартир по всему городу, одна из которых была с видом на Хреновину. Самая близкая к реке и самая любимая семейством Лучевых.
Название реки всегда заставляло местных рекламщиков краснеть и хихикать как школьников, потому что лозунги «Отправляйтесь в тур по Хреновине, испытайте незабываемые ощущения», «Купите квартиру в этом жилищном комплексе и каждый день сможете любоваться Хреновиной» и «А ты уже прокатился на волнах Хреновины?» никого не оставляли равнодушными. Однако, река, действительно, была гордостью и чуть ли не единственной отрадой города. А уж какие красивые закаты и рассветы эта смешная речушка дарила местным жителям и гостям города. Иногда Эдуард Валерьевич даже хвастливо признавался, что считает свои закаты гораздо более изящными, чем в «столице закатов» Нижнем Новгороде. Как процесс ухода солнца за горизонт мог быть более или менее «изящным» никто из горожан и даже областной прессы не знал, но решили, что звучит хорошо. Хоть чем-то же Никогдонску нужно гордиться.
Эдуард Валерьевич любил вечерами выкурить сигару на лоджии и почитать, что-нибудь из классики. За свои пятьдесят лет жизни он так и не понял Достоевского, но очень любил его цитировать, поэтому знания надо было регулярно освежать. Да и выглядел он ужасно презентабельно, когда вечерами в квартиру приезжали незваные гости, а он с сигарой и умной книжкой спокойно ждет их как какой-нибудь итальянский «дон».
Да что уж греха таить, сам Берти частенько таскал понравившихся школьных подружек в эту квартиру «смотреть на закаты». Родители-то все равно постоянно на работе пропадали, поэтому квартира с видом на Хреновину становилась то местом готических шабашей, то романтических свиданий, то слишком громких вписок, против которых соседи все равно не могли ничего возразить.
Альберт ввалился в пустую квартиру, на ходу стягивая мокрую и грязную одежду и бросая ее прямо на пол – днем придет горничная и все уберет. В ванную заходил как пьяный, ударялся худыми боками об углы, ронял длинными руками полки. Разноцветные баночки, открывались еще в полете и заливали пол широкой квадратной ванной разноцветными пахучими брызгами.
Горячий душ был подобен раю на земле. С первыми потоками воды к Берти начало возвращаться сознание. Не то, чтобы он очень хотел этого возвращения. События прошлой ночи казались ему такими несущественными по сравнению с тем, что его ожидало с утра, что он был бы не прочь вернуться в ресторан к крикливым родственникам и пышной заботливой груди Черной Вдовы.
Альберт откинул волосы назад и открыл глаза. Лучше бы он этого не делал, потому что от испуга тело его машинально дернулось в сторону, сорвало шторку, выбило душевой шланг, который под напором заметался по всей ванной, создавая в ней еще больший хаос, чем был прежде. В голове его на секунду промелькнул мысль: «Мать меня убьет». Ванная была ее обителью, заполненной многочисленными баночками, стоимость которых в общей сумме была больше, чем самой квартиры, в которой все эти сокровища и секреты женской красоты помещались. Его мать вообще предпочитала все самое дорогое и самое лучшее, иногда не разбираясь, что она, собственно, берет в магазине. Так, когда Берти было четырнадцать, она схватила с полки в одном французском магазине изящный флакон из горного хрусталя. Какое же было ее удивление, когда к ней поспешил консультант и сказал, что это крем для бороды. К тому моменту, ее уже было не остановить, поэтому его отцу неожиданно пришлось отращивать бороду.
Сам дизайн ванной комнаты был оформлен по последнему писку моды с использованием натурального камня. Пол из белого мрамора, ванная и раковина из камня, который все принимали за малахит: «Запомни, сынок, это хризоколла, но гостям надо говорить, что это цельный кусок малахита». Даже шторка состояла из тончайших переплетений водоотталкивающих нитей и горного хрусталя. Альберт даже малодушно подумал оставить дверь открытой и свалить все на воров. Осталось только попытаться встать из-под груды баночек и прочих составляющих будуара царственной особы. Додумать ему не дали, потому что над ухом прогудело глухое:
- Ты чего дергаешься?
Молодой человек вновь рванул в сторону, прикрываясь остатками шторки и затравленно смотря на приведение перед собой. Из-за всех этих хаотичных движений душ зацепился за одну из полок и теперь щедро поливал кипятком не только Альберта, но и дух Маши. То ли она не пыталась этому как-то противостоять, то ли духи и впрямь могут намокать (неизвестно каким образом, они ведь нематериальные), но волосы и платье ее насквозь промокли. Темно-бордовые пятна с них стали стекать устрашающими разводами и алыми струйками, прокладывая свой путь по плечам, рукам, краю юбки и, наконец, полупрозрачным ногам, где дорожки бледнели до розового. У Альберта от этой картины сердце не просто екнуло, но чуть не сказало «моя остановочка». Может быть, она хотела его напугать? Привидения же, вроде, любят пугать?
- Что ты здесь делаешь?! – истерично и пискляво выкрикнул Альберт, балансируя на грани потери сознания.
Колючая полупрозрачная шторка была плохим прикрытием, скорее напоминала цензуру на ТВ, но парень не сдавался, пытаясь замотаться в нее полностью, чем-то походя на гламурную мумию. Он даже не мог сказать, чего теперь испытывал больше: ужаса от вида мокрого, покрытого запёкшейся кровью платья, плотно облепившего хрустальный девичий стан или же смущения от того, что к нему вломились в ванную и теперь совершенно бесстрастно рассматривают.
- Жду пока ты помоешься.
Не понимая, что так смущает человека напротив, призрак девушки по-птичьи склонил голову на бок. Ее собеседник зачем-то сначала долго заматывался в шторку, а затем долго разматывался, отпихивался и отплевывался от колючих камешков горного хрусталя. Несколько острых кусочков поцарапали его и крови в ванной прибавилось. Вода под ногами собеседников стала не просто розовой, а начала приобретать все более насыщенный красный оттенок.
- А ты не можешь делать это в комнате?!
Альберту все же удалось дотянуться до висящего на двери полотенца, кое-как им обмотаться и только после всех этих неловких манипуляций выключить душ. Дух Маши к тому моменту был уже насквозь мокрый. Бледная кожа напоминала намоченную лакмусовую бумагу, волосы плотно облепили лицо и шею, а сквозь платье стало просвечивать кружевное белье.
- Тебя что-то смущает?
Мертвые почти белые глаза безразлично скользили по телу напротив. Альберт, возмущенный ее совершенным игнорированием интимности ситуации, в которой они оказались, подошел к ней вплотную. На столько, что если бы девушка была материальной, они бы точно могли случайно соприкоснуться плечами или бедрами, но Берти чувствовал лишь легкий холод, как если бы решил потрогать туман. Он мрачно склонился над лицом девушки, пытаясь распознать эмоции на бледной маске и найти в них хоть какой-то отголосок смущения или, наоборот, провокации. Но поиски его были тщетными, на совершенно белом мертвом лице не отражалось ни единой эмоции. Ее совершенно не интересовало ни его обнажение, ни собственный весьма откровенный вид.
- Обидно вообще-то. Я как бы весьма привлекательный мужчина в полном расцвете сил. Можно хоть немножечко смутиться и сделать вид, что я тебя обольстил?
Маша долго непонимающе смотрела на раздосадованное лицо напротив, пока не пришло осознание. Оно свалилось тяжелым грузом понимания и совершенной растерянности от собственного поведения. Проблема была ни в голом Альберте, а в том, что она не подумала обо всем этом сразу. Она начинала терять человеческую сущность. Даже поняв, в какой ситуации она находится, она все равно не чувствовала смущения или возбуждения, совсем ничего. Кроме того, даже те эмоции, которые заставили ее пересечь реку и вернуться на Правый берег, стали понемногу отступать, будто бы бледнеть и покрываться пылью.
Маше очень не хотелось признавать это даже самой себе, но она прекрасно чувствовала, что с каждой минутой из нее ускользало что-то важное, то, что делало ее человеком. И, что уж тут кривить душой, неловкость, смущение, попытка отстаивать личные границы – чисто человеческие вещи, которые она бессознательно проигнорировала, будучи привидением.
Ничего не говоря, она вышла из ванной комнаты, даже не удосужившись открыть дверь. Ловить ее и пытаться продолжить разговор не имело смысла. Да и Берти прекрасно понимал, что пока Маша в таких расстроенных чувствах, она не захотела бы обсуждать с ним эту ситуацию даже будучи живой, а уж мертвой – подавно. Если бы он даже попытался ее поймать, скорее всего, его руки не ухватились ни за что плотнее сгустка утреннего тумана.
Альберт попытался продолжить принимать душ, как ему изначально, казалось, в спокойной обстановке, но мысли о Маше не покидали его. К тому моменту, когда он выплыл из дышащей паром комнаты, по пути запахивая на себе шелковый халат, по торцу обшитым искусственным мехом, девушка успела высохнуть и устроиться на подоконнике.
При виде ее, такой грустной и пристыженной, Берти вдруг стало ужасно неловко за свое поведение. Он мог бы предложить ей первой сходить в душ, дать теплую одежду и фен, чтобы просушить волосы, но Маша же была привидением, вряд ли им нужны подобные блага цивилизации.
- Прости, я как-то не подумала.
Голос девушки звучал глухо, будто бы из глубокого колодца. Возможно, оттуда он и звучал, она даже не предполагала, куда мог запихнуть ее собственное тело ее «мертвый жених».
- Да нет, как ты и говорила, я слишком много о себе думаю. Я же тебе никогда не нравился, странно было ожидать чего-то после того, как ты покинула мир живых – мрачно усмехнулся Берти.
Альберт, кажется, смирился со всей этой ситуацией, поэтому меланхолично заправлял капсулу в кофемашину и ставил круассан в микроволновку, совершенно не обращая внимания на терзания девушки у окна. Он попытался предложить ей присоединиться к завтраку, но Маша взяла со стола графин и показательно «попила воды» - жидкость без лишних препятствий проходила сквозь ее тело и формировала на подоконнике внушительных размеров лужу. На испуганный взгляд парня, призрак только пожала плечами, такая уж у нее теперь была физиология.
В ожидании завтрака Альберт устало прислонился к столешнице и повернулся к окну. Он и сам не понял, как так получилось, что он засмотрелся на открывшуюся картину. Он бы никогда не признался Маше, что ему казалось красивым то, что он увидел, но хотя бы от самого себя бегать перестал. Внутренне Берти даже смирился с тем, что ему не просто нравился новый внешний вид живой девушки, она и мертвой была удивительно прекрасна, и даже ее несносный характер, теперь казался ему чем-то милым и забавным.
Маша сидела на подоконнике, обняв себя за бледные колени, белые волосы развивались призрачным ветром и мягко обрамляли жемчужно-белое лицо. Пушистые, похожие на тончайшие нити шелка, ресницы прикрывали светлые глаза. Сквозь ее тело скользили ласковые лучи утреннего солнца.
Молодой человек не сразу осознал, что кофе уже давно готово, а микроволновка истошно пищит о том, что выполнила все поставленные перед ней задачи. Манька Молотова впервые представилась ему не крепышом, который выбил ему глаз в восьмом классе, сломал несколько ребер в девятом, а на выпускном дал пощечину, за то, что он бухенький попытался ее чмокнуть, а мистическим и завораживающим видением. Дамой сердца, о которой он мечтал все подростковые годы и даже немного в университете. Однако, почему-то сейчас, это совсем не приносило радости, наоборот, хотелось всеми силами вернуть ей прежний здоровый и цветущий вид.
Решив, что не стоит метаться по городу в панике, а для начала выяснить, с кем они имеют дело, Альберт и Маша отправились в библиотеку, прямиком к самому открытию. Правда пришли на столько рано, что уборщик погнал их от дверей, угрожая побить метлой. Точнее угрожал он только Берти, потому что его прекрасная компаньонка без зазрения совести растворилась в воздухе, как только запахло жареным.
По итогу, они еще минут двадцать стояли перед старинными тяжелыми дверьми в нервном ожидании, пока дверь откроет сонная баба Клава, ненавидящая, когда ей ставят смены на первую половину дня. Что-то недовольно бурча, старушка почти сразу же удалилась в буфет. Там у нее была старая подруга и несменная буфетчица местной библиотеки, тетя Глаша. Стоит отметить, что большая часть посетителей приходила сюда именно из-за знаменитых Никогдонских ватрушек из свежего творога. Конечно, поговаривали, что после их употребления в темноте зубы светятся, но слухами земля полнится, а местные газетенки всегда рады подобрать какую-нибудь гадость и налепить ее на первую полосу.
Альберту и его невидимой подруге было предоставлено полное право пользоваться библиотекой как им заблагорассудится. Можно было хоть спать завалиться на кожаном диване, что библиотекарь и посоветовала сделать. Однако, Берти было не до сна, работы предстояло много – найти человека с фамилией Чусовой в небольшом провинциальном городке, конечно, не то же самое, что иголку в стоге сена, но тоже не легко.
Через сорок минут вдыхания книжной пыли Альберт уже думал, что он все-таки тот еще идиот, если согласился помогать привидению искать ее тело. Он считал себя не просто идиотом, а самым настоящим тупицей, если поперся за ней в городскую библиотеку. Чем дольше они оставались в пыльных темных залах, тем больше в них набивалось сотрудников и посетителей и тем больше интереса вызывал сын мэра, копающийся в старых газетах, в то время как вся городска элита стояла на ушах из-за его же пропавшей невесты. Можно сказать, что именно из-за него библиотека и начала пользоваться таким успехом. За все то время, пока они с Машей перебирали газетенки и учетные записи, почти полсотни человек зашла и вышла, только ради того, чтобы взглянуть, чем он там занимается.
Ближе к обеду библиотека стала по-настоящему наполняться людьми. Теми, кто пришел не из-за сарафанного радио, а потому что постоянно ходили сюда по делу. В основном это были школьники, которым задали летнее чтение – эти быстро хватали книгу и убегали, даже не успев расписаться в собственном читательском билете. Парочка местных сумасшедших писателей-исследователей, как обычно, набирали материал для очередного шедевра. И, конечно, основной массой были пожилые люди, которые с какой-то остервенелой внимательностью перекапывали старые газеты, прямо как Альберт. Ему очень хотелось спросить, а что они там, собственно, ищут, но у него не было ни времени, ни сил выслушивать ответ на этот вопрос.
Маша незамеченная сотрудниками библиотеки летала от стеллажа к стеллажу, перебирала газеты, можно даже сказать «судорожно искала» хоть какую-то информацию об Александре Чусовом. Если выражение ее лица хоть немного менялось, кроме как от пустого к печальному. Она в таком состоянии могла хоть круглые сутки без сна перебирать архивные газетенки. Никто бы внимания не обратил, что непонятно откуда взявшийся ветер перелистывает страницы и ворошит книжные корешки. Но Альберт то так не мог. Кофе и душ взбодрили его, но бессонная ночь все равно отзывалась в теле ломотой и тянущей в забытье усталостью.
Мертвым, наверное, и не надо спать. У них же нет физического тела, которое может устать и гормоны, которые заставляют глаза слипаться, у них ничто не вырабатывает. А он все еще человек и не может после бессонной ночи спокойно сидеть в уютном и тихом читальном зале, не думая, что лучшее, чем здесь можно было бы заняться – это сладко поспать. Однако, стоило Альберту опустить голову на сложенные руки, как сверху тут же прилетал увесистый подзатыльник.
Как такое вообще было возможно? Еще пару часов назад, она не могла собрать силенки, чтобы просто сдвинуть предмет тяжелее тонкой газетной страницы, стоило ей пнуть его, как все ее прозрачное тело начало таять, а сейчас она прекрасно концентрировалась на вполне увесистые удары. Эта сила, способная причинить вред обладающему плотью существу, удивила и напугала его еще на берегу, но тогда она была более бесконтрольная и опасная для самой Маши. Сейчас же, когда та успокоилась и начала исследовать свои возможности, сила стала пугать еще больше. Альберт мысленно перебирал все те книги по эзотерике, которыми увлекался в подростковые годы. Но никак не мог вспомнить, было ли там хоть что-то о привидениях, которые могли драться.
Неужто у девчонки было так много духовных сил, что она тут же научилась сгущать свое бесплотное тело до состояния, весьма увесистого и способного причинить боль, сгустка эктоплазмы? Или же она еще не очень понимает, как работает ее новое тело и без разбору тратит духовные силы, даже не думая посмотреть сколько у нее еще осталось?
Честно говоря, эти вопросы заботили Альберта гораздо больше, чем местонахождение тела девушки. Он с детства увлекался паранормальным, любимым фильмом были, как не сложно догадаться, «Охотники за привидениями». Поэтому вполне ожидаемо, что ему безумно захотелось изучить все, что случилось с его несостоявшейся невестой, вот только «спасение ее из лап дракона» явно не входило в его планы. Ему вообще не хотелось идти к «дракону».
Прошло еще порядком времени, прежде чем, с нечеловеческим усилием, странной парочке удалось все же найти несколько статей о страшном происшествии, произошедшем в Никогдонске в 1990-е годы. У искателей даже создалось впечатление, что кто-то активно заметал следы, пытаясь стереть все следы существования Чусового, но обстоятельства его смерти были на столько вопиющими, что общественность сохранила крупицы памяти об этом даже спустя долгие годы. Было бы забавно, если бы очередной журналист из «Вестника Хреновины» решил покопаться в библиотеке и закинул в колонку «Невероятное вероятное» историю Чусового, чисто от того, что больше писать не о чем.
В газетных заметках говорилось о том, что тело молодого ученого было найдено в реке с весенним паводком. В целом, на фотографиях тело выглядело хорошо, если не учитывать расколотую как арбуз голову. Судя по состоянию трупа, в ледяной воде оно провело достаточно много времени из-за чего определить реальную причину смерти оказалось практически невозможным и дело закрыли. Как ни странно, на этом все...
Обычно, такие новости еще, как минимум, год, а то и полтора ходят по всем закоулкам городка, постепенно перерастая в разряд легенд. Из этого «несчастного случая» вполне могла выйти история о маньяке, который топит людей в Хреновине или же о мертвеце, который мстит за свою смерть и поэтому каждую зиму, как только встанет лет, он расшибает головы прохожих о застывшую речную поверхность. Дети такое любят, рассказывают на ночевках или у костра в лагере. Странным было то, что никогдонцы с их любовью ко всевозможным сплетням и историям, так и не сотворили из этого легенду.
Другое дело, что в маленьких городках раскрываемость не то, чтобы большая, а в Никогдонске она вообще была практически нулевая. Люди здесь предпочитали делать вид, что у них все хорошо и разбираться своими силами, нежели обращаться за помощью в полицию. Простые горожане не доверяли органам власти, считая, что те постоянно превышают свои полномочия. Это, в общем-то было не далеко от правды, но и полиция не особо доверяла жителям города, считая, что те за их спинами постоянно творят всякие бесчинства. Вот такое взаимное недоверие. Этакое припрятывание колбасы в общажном холодильнике.
Впрочем, для самих органов власти происшествия, время от времени всплывающие в местных газетенках, ровным счетом, не имели никакого значения. По большей части они делали вид, что у них в городе ничего страшного и не может случиться. Все друг друга знали, мало того – все знали секреты друг друга и вполне могли справиться без огласки. Единственный раз, когда всех подняли на уши и даже приезжали «серьезные дяди и тети» из области, случился несколько лет назад, и то, не в Никогдонске, а в селе Чернопупково в пятнадцати километрах от города. Тогда пропала девочка лет тринадцати. Искали не просто всем селом, а всеми ближайшими селами и Никогдонском. В итоге обнаружили ребенка в колодце. Преступника быстро нашли, опять же, из-за того, что все про всех все знали. Но сделать ему ничего не сделали, потому что сам был несовершеннолетний, да еще со справкой о психическом нездоровье. Почему психически нестабильный опасный человек разгуливал по поселку, а не сидел в специальном учреждении областные власти расследовать не стали и удалились с чувством выполненного долга.
Альберт устало потер переносицу и откинулся на спинку стула. Несмотря на свой мрачный образ, который он старательно выстраивал с тех пор, как ему исполнилось девять, и он узнал о группе «My chemical romance», он все еще оставался эмпатом и каждое воспоминание о вот такой «тру крайм» истории, заставляло волосам на затылке встать дыбом, а кожу покрыться крупными мурашками.
Берти еще раз оглядел разбросанные по столу бумажки. Не ради этих пары строчек он торчал в библиотеке полдня. Маша бесшумно приземлилась на краешек его стола. Казалось, что чем дальше они отходили от реки, тем более прозрачной она становилась, глядишь еще немного и совсем растает, прямо как утренний туман. Берти уже мог спокойно разглядеть через нее названия книг на ближайшей полке, а ведь еще недавно он отчетливо видел мокрое платье и тело под ним...В таком состоянии ей было бы лучше поберечь силы, а не растрачивать их на бесполезные подзатыльники.
- Прости. Тебе бы отдохнуть.
На ее мертвенном малоподвижном лице сложно было прочитать хоть какую-то эмоцию, но Берти заметил что-то вроде сожаления.
- Ничего, сейчас выпью кофе и буду как новенький.
Он поморщился от головной боли, обручем схватившей макушку и тяжело выдохнул. Конечно же, Берти врал, когда произносил эти слова с нарочитой небрежностью, но даже он прекрасно понимал, что в такой ситуации его небольшая проблемка с похмельем – пшик по сравнению с тем, что случилось с Машей. Она, ведь, по сути, умерла, но никак не хочет признать это. Лопочет какой-то бред про мертвеца, танцы и предложение руки и сердца. Может это были ее последние мысли перед смертью и теперь они крутятся в голове, заставляя девушку снова и снова возвращаться к тому скандалу в ресторане? Альберт не знал, что из этого правда, но и оставлять ее в таком состоянии не хотел. Он думал, что может, если они найдут ее тело, она посмотрит на себя и наконец все осознает.
При мысли, что ему рано или поздно придется оставить ее, дать беспокойной душе покинуть жестокий мир, почему-то щемила Альберту сердце. Ему ужасно не хотелось расставаться с Машей. Только не сейчас, когда они вроде бы нашли общий язык.
- Хорошо... и спасибо, что помогаешь мне. После вчерашнего, я была уверена, что ты меня пошлешь. Или ты правда думал, что я могла исполнить свои угрозы?
Уголки бледной маски вздрогнули и чуть приподнялись в подобии неуверенной улыбки. Видимо, тем самым девушка хотела приободрить его и себя заодно. Эта неловкая улыбка была такой очаровательной, что Альберт неосознанно засмотрелся на нее, сам улыбаясь как последний дурак.
- Нет, конечно. Просто...я вижу духов уже достаточно давно и может быть, если бы я пореже игнорировал их, может быть смог кому-нибудь помочь. Допустим, за ночь я хорошо подумал над своим поведением и решил, что в некоторых местах вел себя не совсем корректно – и эта помощь, вроде как, мое искупление. Не только за тебя.
Маша пораженно покачала головой. Впервые ее, когда-то раздражающий своим высокомерием и заносчивостью, одноклассник, открылся с такой необычной стороны.
Пока они учились в школе, да и после нее, Маше всегда казалось, что он просто самовлюбленный заносчивый тип, который хочет лишний раз показать какой он необычный и уникальный. Даже эти дурацкие истории про привидения, которые он постоянно рассказывал своим друзьям, а те радостно несли их по всей школе, казались Маше ужасной глупостью. Но вот, она сама стала «дурацким» призраком со своей «дурацкой» историей, который совершенно не знает, что ему теперь делать и единственная помощь – избалованный мальчишка. Возможно, уже и не на столько «избалованный» и даже не совсем «мальчишка», почти мужчина.
Пару минут Маша будто заново рассматривала человека перед собой, но все же взяла себя в руки и продолжила:
- Что же нам теперь де...
Договорить девушка не успела. Тело ее и так сотканное из речного тумана, стало стремительно растворяться в воздухе. Сначала ступни, потом колени, бедра, вот нет уже и половины ее тела. Маша чувствовала себя умирающей. Нет это было не так плохо, как могло бы показаться, но как-то очень странно. Будто бы она умирала, но смерть эта была не мучительной, а легкой и тихой как сон. Она отчетливо чувствовала, как каждая частичка ее тела медленно отделяется от туловища, словно песок пересыпается из расслабленных ладоней на морское дно. Эти частицы, оказавшись в открытом пространстве тут же вспыхивали маленькими золотистыми искорками и исчезали.
Совершенно раствориться Маше не дали. Со стороны это было похоже на объятия с воздухом, но на самом деле Альберт, не зная, что можно сделать экстренно в такой ситуации, уповал на интуицию и попытался заставить дух девушки вселиться в собственное тело. Он когда-то читал историю про парня, который делил тело с не в меру говорливым духом и понадеялся, что в каждой сказке есть доля правды.
Идея была на столько провальной, что и пытаться не стоило, но Альберт уже твердо решил, что не даст Маше исчезнуть. Был еще шанс, что все получится, но она вытеснит его собственный дух, или их души смешаются так, что не разделить и им придется дальше жить монстрообразной двухголовой душой. Все это было жутко страшно и непонятно, но обдумывать свои действия парню было некогда. Впервые в жизни он точно знал, чего хотел в данный момент и отступаться от своих намерений не желал.
Спустя секунду Альберт с удивлением обнаружил, что попытка все же оказалась удачной. В голове отчетливо звенело. Не просто звенело, это был шокированный вопль девушки, которую за последние сутки успели лишить тела и дать чужое, будто бы она была не духом, а собакой на передержке. И так кружащееся в бешенном танце «макабр» похмельное сознание сделало кульбит и у Берти начало темнеть в глазах. Он медленно осел на пол, попытавшись минимизировать опасность своего состояния, но даже это не помогло, когда его голова с грохотом впечаталась в стол.
Альберт не знал сколько времени он так провел. Когда в голове чуть поутихло, он тяжело оторвал свой многострадальный котелок от деревянной поверхности стола и растер зудящую от онемения щеку. По бледной коже отчетливо расползались следы древесного узора. Хорошие были столы, советские.
Сидящая на другом конце стола девушка не успела вовремя спрятаться за книгой и Берти пришлось лицезреть ее выпученные глаза и удивленно отвисшую челюсть. Для полной картины ему не хватало, подобно Чусовому, театрально поклониться и пританцовывая удалиться в неизвестном направлении.
Альберт, пошатываясь встал на ноги и огляделся. Точнее, это был уже не совсем он. Какая-то часть его тела все еще принадлежала ему и отчаянно пыталась двигаться как раньше. Движения этой части были сухими и сдержанными, но плавными как это всегда было у Лучевого младшего. Но другая его половина уже была занята духом не в меру холеричной особы и движения ее были быстрыми и дерганными, в некоторых моментах через чур драматичными и излишними. Со стороны, казалось, будто молодой человек стал марионеткой в не очень опытных руках, так что кукольник все никак не мог решиться какие движения должны быть присущи именно этому персонажу и менял динамику его жестов каждые пять минут.
Стоило ему попытаться поднять руку, как она взметалась загнанной птицей, стоило попытаться пошевелить ногой, как та пускалась в пляс. Альберт не мог даже спокойно повернуть голову, не столкнувшись при этом с желанием второй половины своей души начать покачиваться в такт неизвестной, неразличимой музыке. Наверное, так чувствуют себя люди с неконтролируемым нервным тиком по всему телу.
Из-за стойки библиотекаря отлипла старушка и с раздраженным видом поправила очки:
- Молодой человек, если вам плохо, идите в туалет. Нечего мне здесь посетителей распугивать.
Из-за очков с толстыми стеклами старушка всегда походила на огромную сонную сову, чем на человека, поэтому угрозы ее чаще всего оставались проигнорированными. Альберт-Маша осмотрелись. Было самое время обеда. С первого этажа, где находилась столовая, по всему зданию разносился мерный гул жующих ртов. В читальном зале кроме них был только один пожилой мужчина, который уснул с томиком Ремарка на лице. Даже удивленная девушка, и та сбежала. Но в туалет все же сходить стоило хотя бы для того, чтобы поговорить со своим отражением.
Неловко передвигая собственными ногами в разном темпе и с разной походкой, они добрались до туалетов. Выкрутив на полную кран с холодной водой, Альберт с головой ушел под струю, после чего уставился на себя, жалкого и мокрого, в зеркало. Картинка представлялась весьма оригинальная. Если цвет глаз хоть и отличался, но мог еще сойти за игру света, то напряжение лицевых мышц левой и правой половины лица отличались на столько, что можно было подумать будто, они принадлежали разным людям. Они и принадлежали разным людям, точнее душам. Альберт попытался расслабиться, но от этого стало только хуже, а неудачная попытка привести внешний вид в норму создал еще и совершенно клоунский ассиметричный излом бровей. Руки тоже не слушались, одна судорожно плескала в лицо воду, будто хотела, чтобы тело проснулось, а другая удивленно приложилась к щеке и водила по коже кончиками пальцев, будто не верила, что подобное вообще возможно.
- Это ужасно. Просто ужасно! А ну-ка выходи обратно и не порть мне лицо!
Захныкал Альберт, косясь на свое отражение. Он еще никогда не был таким некрасивым. Даже в подростковом возрасте на его прекрасном белом и гладком как фарфор личике не вскакивали прыщи, а тут такое уродство, будто кто-то сшил вместе застывшие в ужасе половинки чужих лиц. Человек в зеркале скривился еще сильнее и кожа у него на лбу, вокруг глаз и рта пошла некрасивыми упругими складками.
- Еще чего! Пустил, чтобы потом выкинуть на верную смерть. У тебя вообще совесть есть?
Альберт не стал говорить, что совести здесь нет у наглой девчонки, которая пользуется его милосердием и добродушием, а взамен дает только оскорбления и раздраженно бубнит прямо внутри черепной коробки. Беспрерывное жужжание в голове, пожалуй, доставляло хлопот ничуть не меньше, а даже больше, чем исковерканное лицо, ведь совершенно не давало сконцентрироваться.
- Что это вообще со мной случилось?
В голове раздался разгневанный голос девушки. Ощущался он так, будто кто-то ударил в огромный колокол. Альберту ужасно захотелось схватиться за голову и заткнуть уши, вот только он прекрасно понимал, что в его случае это ни капельки не поможет.
- Не знаю. Видимо ты слишком долго была в дали от своего тела и дух начал отходить в мир иной.
Альберт вытер лицо бумажным полотенцем и попытался строго посмотреть на себя в зеркало. Он, конечно, не рассчитывал, что это поможет, но по-другому они все равно сейчас бы не поговорили. Угрюмо отчитывая собственное отражение, он чувствовал себя не то героем фильма, не то сумасшедшим. Этаким Рассказчиком, которому не вовремя пришлось осознать, что он и есть знаменитый Тайлер Дерден.
- Давай так. Ты возвращаешь мне контроль над телом, а я помогаю вернуть тебе твое.
Альберту пришлось собрать всю свою сдержанность и заставить себя успокоиться, чтобы попросить Машу не коверкать его лицо. Человек в зеркале напротив него выглядел жалко. Одна часть его лица смотрела с просьбой, почти с мольбой, другая же нахмурилась, будто принимала важное решение.
- Зачем пускал, если я ничего здесь сделать не могу?
Левая половина лица обиженно насупилась, в то время как правая оставалась хмурой. Кажется, Маша, обделенная своей привычной подвижной мимикой в призрачном теле, решила по полной отыграть на его лице. Выглядело это на столько жалко и убого, что Берти нестерпимо захотелось отвернуться от зеркала, а лучше его разбить. Или разбить то уродливое месиво, что получилось из его когда-то идеально гладкой кожи и правильных черт. У него в голове не сходилось, как его нос мог быть одновременно и прямым, и вздернутым, как зрачки в глазах быть и испуганно расширенными и злобно-узкими, как у кошки, как губы могли и жалобно тянуться вниз, и, в то же время, быть сомкнутыми в твердую гневную линию.
- Не тупи. Я пустил тебя, чтобы ты не померла, но брать контроль над телом тебе никто не разрешал, так что давай по-хорошему. Я все еще хочу тебе помочь, но в таком виде я даже это место покинуть не могу.
Молодой человек развел руки в широком жесте, описывая под «этим местом» довольно жуткого вида туалет с больничным освещением. Туалет Никогдонской библиотеки вообще считался местом таинственным и легендарным. Кроме того, что он постоянно фигурировал в самом разнообразном городском фольклоре, так в него еще и экстрасенсы с одноименной программы заявлялись с завидной частотой.
Помещение туалета сильно контрастировало с уютными основными залами, представляя из себя довольно мрачное, даже при ярком свете ламп, место. Окон в нем не было, кабинки разделяли бетонные толстые стены, отделанные плиткой и глухие, что удивительно, деревянные двери. Это было особенно примечательно, если учитывать, что муниципальная власть предпочитала открытые туалеты с дыркой в полу и хлипенькими перегородками без дверей.
Детишки школьного возраста, которых просто на просто заставляли ходить в библиотеку, старались лишний раз в местный туалет не заходить. Все были прекрасно осведомлены о том разнообразии мрачного фольклора, который каждый год порождало это место.
Бывало и наоборот, определенная каста забияк либо брала народ на слабо, либо заталкивала в туалет менее удачливых товарищей, чтобы проверить работу той или иной городской легенды. То, что в библиотеке, действительно, пропадали дети старательно замалчивалось, потому что в Никогдонске «нулевая преступность». Ни тел, ни еще каких-либо признаков жестокой расправы не находили, просто в один прекрасный день ребенок не возвращался из библиотеки домой и ищи свищи. Иногда находили вещи, будто бы ребенок просто растворился в воздухе.
По каким-то странным магическим правилам библиотечного туалета, его проклятие не распространялось на взрослых, именно поэтому было тяжело понять, что там на самом деле происходило все эти годы и продолжало происходить несмотря на все протесты взволнованных родителей. Проблема была в том, что стоило оперативному работнику притаиться в одной из кабинок, как там переставала происходить хоть что-нибудь и вся операция шла крахом.
Несколько раз библиотеку даже закрывали на время расследования, но это не помогало. Туалет оставался местом, куда вели все улики, но которое не могло дать разгадки. Даже если на месте преступления оставались какие-то следы, одежда, пятно крови или поцарапанная дверца, никто не мог найти убийцу. Возможно, потому что убийца был не из этого мира?
От воспоминаний Альберт поежился. Его взяли на слабо, когда ему было двенадцать. Он тогда делал вид, что ему совершенно все равно на все эти россказни про проклятые кабинки и пропадающих детей. Однако, когда он услышал глубокий мужской голос, спрашивающий какой плащ он хочет, стало совсем не до веселья. Берти прекрасно знал эту страшилку и знал, что, что бы он ни выбрал, все равно умрет. Неизвестно, что тогда произошло бы, если бы в этот самый момент в туалет не затолкали Машку. Та чертыхалась и громко материлась. Когда за ней закрыли дверь, по туалету разнесся такой шум, что казалось будто девчонка притащила с собой кувалду. Маша била ногами запертую дверь, врывалась в кабинки и орала. Она верила в проклятие туалета и ни на минуту не хотела оставаться в этом жутком месте.
Кто знает, может это русский-народный мат спугнул японское приведение, может присутствие более одной потенциальной жертвы его смутило, но оцепенение спало и Альберт смог выбежать из пугающей кабинки. Он тогда ни секунды не размышляя схватил Машку за руку и потащил прочь от туалета. В спину ему летели ругательства о том, что негоже даму руками грязными после туалета трогать, но даже несмотря на это она, не сопротивляясь шла за ним, будто бы сама чувствовала что-то нехорошее только чуть не произошло в этом залитом тусклым зеленоватым светом помещении.
Маша сдалась. Она действительно была не в том положении, чтобы пререкаться, да и не нравилось ей это место, даже с учетом того, что они уже взрослые и она сама в не самом человеческом. Альбер с надеждой вновь посмотрел в зеркало. Лицу вернулась былая привлекательность, вот только второй глаз так и оставался серым. В голове будто дуновение ветра прошелестело: «Позволь мне хотя бы смотреть».
-Хорошо.
Ответил Альберт и ласково улыбнулся собственному отражению.
Глава 11. Ен красив, красив да пригож: Совиные вочи, цаплин нос
«Куды Любочка глядела —
Полюбила Ванюшу-слюнтея.
ен красив, красив да пригож:
Совиные вочи, цаплин нос»
(Народная свадебная дразнилка-корилка)
Берти, конечно, сказал, что поможет Маше, но что, он, собственно, мог сделать? Библиотеку они перебрали всю, буквально перевернули вверх дном, стоило пожилой библиотекарше отлучиться на обед.
Дух девушки расстроенно загудел, как только они поняли, что в библиотеке больше тех двух-трех жалких газетных статей ловить больше нечего. Звук этот исходил будто бы из-под земли и отдавался вибрацией в ребрах. Альберт попытался понять, на что же это похоже, самым близким было жужжание пчел, только если бы они издавали не звук, а само его ощущение, какую-то смутную тревогу.
Альберт вышел из массивного советского здания и присел на лавочку перед библиотекой. Несмотря на разгар лета, погода была какой-то по осеннему прохладной, небо было хмурым, а ветер пронизывал ледяными нитями. Парень зябко поежился и с негодованием посмотрел на прохожих, которые прекрасно чувствовали себя в летних платьицах, шортах и футболках.
- Прости, наверное, это из-за меня.
Прошептали его собственные губы и Альберта чуть снова не накрыла паника. Отдышавшись, он понял, что это Маша пыталась сказать, что морозит его от близости со смертью, а не от того, что погода испортилась. Он все еще держался за сердце, прокручивая в голове, как странно ощущается, когда кто-то шевелит твоими губами вместо тебя и ты даже этого не видишь, а можешь только ощущать.
Берти безумно хотелось закурить, но он уже несколько месяцев не курил. Решил бросить, когда на горизонте замаячило возвращение домой. Он похлопал себя по карманам брюк и тренча, хотя прекрасно понимал, что это совершенно бесполезно.
Зачем он бросил? Не из-за большого желания вести здоровый образ жизни, а просто потому, что ему было лень ходить за ними в магазин. В киосках Никогдонска все было ужасного качества, а специально искать дорогие никотиновые палочки он не хотел. С тех пор как он вернулся домой после выпускного, он успел таким же образом отказаться от многих московских привычек. Он бы еще пофилософствовал на счет своей тяжелой жизни вне столицы, но в голове уже ветром свистело негодование девушки.
Маша хотела проникнуть еще и в библиотечный архив. Что ж, они это сделали, но и шагу сделать не смогли, потому что тут же получили по дурной голове шваброй от местной престарелой уборщицы. С криком «санитарный день» она гналась за парнем, размахивая шваброй как метательным оружием. Пока Альберт смог покинуть здание библиотеки, он получил два раза по хребту, очень больно, и один раз по голове, не так больно, потому что увернулся и удар пошел по касательной. Даму совершенно не волновало, чьего сына она избивала, она казалась старше любого из его родственников и искренне считала, что в Никогдонске ей может указывать только Господь-бог.
- Ну и подавитесь!
Крикнул он уборщице и показал неприличный жест, после чего был сбит шваброй в ближайшие кусты. В голове жалобно гудел дух.
Потеря была не велика, вряд ли даже в архивах, у библиотеки могло найтись что-то стоящее. Здесь нужно было искать что-то более серьезное, более секретное, не зря же про Чусового нашлось всего ничего, жалкие заметки, будто бы до смерти этого человека и не существовало.
Никогдонск ведь городок небольшой, здесь каждый рано или поздно попадал в газету, кто в фонтан золотых рыбок запустит (они, кстати, там прижились и до сих пор вполне вольготно обитают в пространстве главного городского фонтана «Колос»), кто вырастит самый большой огурец за год, а то и за 10 лет, а кто подерется со сбежавшим козлом из соседней деревни. А тут, такая загадочная и неординарная смерть, где-то же должно было быть упоминание более обширное, чем две строчки?
Альберту на ум сразу пришли полицейские архивы дяди Архипа. Просто так к ним, конечно, было не добраться. Мужиком он был основательным, можно сказать местным железным якорем, удерживающий Никогдонск на волне здравого смысла в общем море провинциального безумия. Именно дядя Архип держал все 4 участка Никогдонска в ежовых рукавицах. Но сейчас это не имело значения, потому что все силы были брошены на поиск несостоявшейся невесты мэрова сынка. Ситуация до ужаса неловкая, с учетом того, что даже их попытка помолвки обернулась катастрофой, чего уж говорить о свадьбе. Тем более, что напоминало это какой-то древний обряд, а не нормальное сватовство XXI века. Не говоря уже о том, что Берти считал сам феномен сватовства пережитком прошлого. С другой стороны, именно это невеселое обстоятельство позволило ему совершенно безрассудно накапать на мозги архивной работнице Тамаре Родионовне, чтобы она пустила его покопаться в старых делах.
Уловок было применено много. От срочной необходимости материалов для университетского исследования (молодой человек искренне надеялся, что эта дамочка забыла, что он уже закончил обучение и несколько месяцев подряд лентяйничал, ходил по барам и придавался мрачным думам на просторах родного Никогдонска) до важности определенных документов в поиске Марии (по ходу рассказа Тамара Родионовна смотрела на него как на идиота). В итоге лучше всего сработало старое проверенное средство – напустить на себя жалкий вид и с особым безразличием упомянуть, что начальство решило дать сотрудникам отдохнуть, а всю работу повесить на нас стажёров и волонтеров.
Томочка Родионовна тут же быстро собрала вещи и испарилась в считанные минуты, будто ее никогда на рабочем месте и не было. У нее это вообще всегда феерично выходило. Стоило ей услышать слово отпуск, отдых или отгул, а произносила их, чаще всего, она же, как уже не молодая дама срывалась с места и гнала в сторону подальше от своего родного архива.
Ловко схватив со стола ключи, Альберт быстрым шагом направился в подвал. Несмотря на всю нелепость ситуации и тех ощущений, которые он от нее испытывал, Берти гордился собой. Впервые за долгое время он чувствовал себя таким живым. Кто бы мог подумать, что ему в жизни не хватает адреналина от обмана архивных сотрудников.
В темном пыльном помещении царил такой беспорядок, что в пору было безжалостно увольнять нерадивых работников. В мутных очертаниях ветхих полок и стеллажей еле-еле угадывались мятые коробки с пожелтевшими измятыми страницами личных, уголовных, административных и прочих дел. Альберт шел аккуратно, слепа шаря руками по шершавой стене в поиске выключателя. Однако, несмотря на всю его «кошачью грацию», он успел пару раз споткнуться о коробки и больно удариться коленом о невесть откуда взявшийся металлический стеллаж. Наконец, его рука нащупала небольшой выключатель в форме рычажка. Архивом, видимо, давно не пользовались, или не заходили сюда после заката солнца, поэтому рычажок проржавел и не хотел сдвигаться с места. Тяжело вздохнув, он со всей силы надавил на миниатюрную палочку, выступающую из стены, и та со скрипом, поддалась.
Свет в архив приходил неровно. Будто нехотя, пару раз моргнула одна из трех ламп, тут же выключилась, за ней погасли остальные, но через минуту включились вновь. В итоге только полторы из трех флуоресцентных ламп, мигая и тускнея с каждой минутой, осветили пространство архива. В этот же момент по помещению быстро разнесся запах паленой пластмассы.
Лампы дело не поправили, а наоборот, оказалось, что темнота еще сглаживала впечатление от архивного подвала. Внутри была самая настоящая разруха: смятые коробки валялись на полу или громоздились картонными сероватыми горками по углам помещения, листы с самой секретной информацией жителей Никогдонска лежали рваные и мятые на полу, будто бы были никому не нужными позавчерашними газетами, даже часть стеллажей была опрокинута, а полки с них вырваны вместе с болтами. Создавалось впечатление, что в архиве побывал небольшой ураган. Или же человек, который очень хотел что-то найти, и не получив желаемого, пришел в ярость.
- И как...мда...
Попытался выразить огорчение от предстоящей работы Альберт, но Маша его уже не слушала. Не обращая внимания на протесты, девушка мягко перехватила контроль над телом и двинулась вглубь помещения. Пока ее оттеснили она успела немного освоиться в новом теле и уже не плохо справлялась с контролем конечностей, хотя мимика все равно еще была странной и пугающей. Однако, сейчас это никого не волновало и не могло напугать случайных зевак.
- И что ты, по-твоему, делаешь?
Наконец, Альберт успокоился и выразил свой протест членораздельно. Говорить с самим собой, при этом ощущая, что ты – это не ты, для парня все еще было верхом дискомфорта.
- Облегчаю нам жизнь. Ты растерялся, а я здесь не то, чтобы редко бываю.
Пожала плечами Маша. Со стороны их разговор наверняка выглядел ужасно забавно. Молодой человек стоит посреди развороченного подвала и разговаривает сам с собой, при чем не просто разговаривает, а меняет голоса, интонации, пожимает плечами и размахивает руками. Театр одного актера, не иначе.
- То есть как?
Удивился Берти, складывая руки на груди и скептически приподнимая бровь. Точнее он попытался скептически приподнять бровь, но быстро понял, что никто этого не увидит.
- Ну я же зам директрисы библиотеки, время от времени меня отправляют по городским архивам. Не то, чтобы я искала в них, что-то полезное, но иногда нам нужно делать всякие выставки в библиотеке. Разная жизнь замечательных людей города. И не надо на меня так смотреть, это не моих рук дело, но и убираться здесь я не хочу, мне за это не платят.
- То есть, это место всегда выглядело так?
Маша на секунду задумалась и замолчала. Даже гудение в голове Альберта стихло.
- Нет. Здесь всегда было грязновато, но не на столько. Последний раз я заходила неделю назад – полки еще были на месте.
Оба поежились, осознавая, что недавно в архиве побывал кто-то на столько же заинтересованный в истории Никогдонска, как и они. Возможно, разгром комнаты и не был никак связан со смертью Маши и этим Чусовым, но интуиция подсказывала Альберту, что такие вещи обычно по-отдельности не происходят.
Пока они говорили, Маша, как обычно, активно жестикулировала, совершенно позабыв о том, что руки не ее и амплитуда движения у них куда больше. Как итог, один из хлипких стеллажей был немилосердно сбит изящным, но крепким кулаком. Раздался громкий треск ломающегося дерева, шуршание вылетающих с него коробок. В воздухе закружился листопад личных дел.
Альберт даже сообразить ничего не успел, как ему на голову полетела коробка с самой верхушки стеллажа. Благо, что наполнение ее было относительно легким и мягким – какие-то старые газетные вырезки. Но сам элемент неожиданности заставил Берти пошатнуться и упасть в груду разбросанных листов. Вроде бы было и не больно, но как-то обидно. Обычно вот такие мелкие неурядицы, накапливаясь, больше всего выбивают из колеи и заставляют желать спрятаться где-нибудь в темном безопасном месте и никогда больше оттуда не выходить. От легкого расстройства Альберт решил, что это не так уж повредит их делу, если он немного полежит на полу, наблюдая как мягко кружатся в воздухе газетные вырезки.
За одну из таких вырезок Альберт случайно зацепился взглядом. На желтой от времени и волнистой от плохих условий хранения газетной бумаге пестрел заголовок: «Историк находит проклятый дом своих предков!». На фотографии под заголовком молодой привлекательный мужчина указывал рукой на ветхий, но еще хранящий в себе былое величие дом. Это была даже не усадьба, а какой-то гибрид средневекового европейского замка и русского терема. По бокам от основного трехэтажного здания возвышались башни с остроконечными крышами, чем-то отдаленно напоминающими то ли гномьи колпаки, то ли ведьмовские шляпы, а на верхушках этих башен красовались массивные флюгеры в виде черных котов, ощеряющихся в испуге. Сам мужчина был одет в бежевый плащ и бежевую фетровую шляпу. Улыбался задорно, но смотрел с хитрецой, будто хотел поведать репортёру какую-то страшную, но занимательную тайну.
— Это Саша...
Еле шевеля неподдающимися чужими губами, проговорила Маша и судорожно начала перебирать газетные заметки. Года были разные, разная бумага, видно вырезанная из совершенно разных, порой не связанных между собой документов и степень сохранности этих вырезок тоже была совсем бессистемная: что-то выглядело так, будто его бережно хранили между книжных страниц, что-то было подпалено пламенем или покрылось грибком, что-то буквально разваливалось в руках. Все это разнообразие бумажек объединяло лишь одно – кто-то старательно собирал информацию об Александре Чусовом.
Эта коллекция выглядела даже не личным архивом, а каким-то исследованием или сталкерством, что в целом одно и то же, с тем только отличием, что ученые проявляют нездоровый интерес к обычно уже мертвым людям. В измятой коробке было слишком много вырезок и фотографий, кусочков одежды, медзаключений и грамот, будто бы кто-то был одержим персоной Чусового.
Альберт тяжело вздохнул и начал перебирать газетные вырезки, полицейские заметки и тетради архивистов. От пыли чесалось в носу и хотелось чихать, влажный холодный воздух оседал в легких.
Не выдержав, Берти все же чихнул, да так, что пыль с соседних полок разлетелась во все стороны, а листы из коробки пришлось собирать с пола. В носу у него тут же засвербело, а дыхание перекрыл поток соплей. «Чудно, только этого мне не хватало», - подумал молодой человек, совершенно позабыв о своей брезгливости и вытерев нос рукавом.
Разложив все бумажное богатство на полу, он начал быстро просматривать все записки подряд. Хорошим подспорьем в этом деле стали тетради архивистов, которые по каким-то неведомым причинам заинтересовались фигурой Чусового. Вид у них был, конечно, такой будто их вырывали у хозяев с боем, но думать об этом Берти не стал, и так вся эта ситуация казалась ему до ужаса подозрительной и грозящей принести еще больше проблем, чем у них с Машей было сейчас. Ему вообще казалось, что в архиве они не одни и кто-то пристально за ними наблюдает, поэтому единственное, что ему хотелось – это побыстрее смыться из темного помещения.
Самые ранние записи рассказывали еще о школьнике Сашеньке, который победил в исторической олимпиаде в Москве. На фоне Кремля стоял конопатый лохматый мальчишка, кусающий золотую медаль. Выглядел он как настоящий пионер, этакий советский «ангелочек», готовый отстаивать и приумножать достижения революции.
- Ух-ты! Он здесь просто очаровашка!
Поделилась своим восторгом Маша, вертя в руках фотографию. Альберт почувствовал ее восторг как горячую волну, прошедшую по телу от макушки до пяток. От этих странных ощущений, он вздрогнул и поморщился, ему почему-то совсем не нравилось, что этот восторг был направлен по отношению к другому человеку, а не к нему.
- Не забывай, что этот «очаровашка» фактически тебя убил.
Недовольно проворчал Альберт, через силу беря контроль над собственными руками и откладывая фотографию в сторону. Он даже изобразил пальцами кавычки на слове «очаровашка», хотя собственные пальцы будто бы задеревенели. Тяжело спорить с человеком, когда у вас одно тело на двоих, даже невербально протест не выразить – захочешь скрестить руки на груди и отвернуться, тебя тут же развернут обратно.
Победа сопровождалась приглашением в школу-интернат для одаренных детей, но родители мальчика отказались. Несмотря на гениальность ребенка, они не хотели отпускать его в далекую, многолюдную и наверняка полную опасностей Москву.
Альберт усмехнулся, прочитав строчки об «ужасной Москве». Удивительно как поменялся мир, сегодня его родители с радостью бы оставили его в столице, лишь бы он не загнивал в провинциальных сплетнях и предрассудках.
Дальше следовал поток грамот и медалей, похвальных листов и приглашений в лучшие школы-интернаты для одаренных детей по всему СССР. На все следовал одинаковый отказ. Казалось, будто родители мальчика всеми силами старались сделать так, чтобы он остался в Никогдонске. Запереть его в этом страшном городе.
К записям за 1995 год прибавился аттестат за 10 класс с отличием, золотой медалью и похвальным листом, подписанным всеми учителями школы номер 85.
- Интересно...он, оказывается, ровесник моих родителей.
Задумчиво проговорил Альберт, продолжая перебирать листки. С каждой новой крупицей информации об этом загадочном Александре Чусовом внутри него нарастало какое-то нехорошее чувство, будто-то бы чувство вины, только непонятно за что. Берти пытался отбрасывать эти странные, гложущие мысли, но они возвращались с удвоенной силой и с совершенно непреодолимым чувством липкого страха.
Следующие упоминания касались уже университета. В советское время Никогдонск был побольше и поразвитее. Так, что в городе даже был свой небольшой НГУ. Направлений в нем было мало, в основном технические, а набор студентов еще меньше. В большинстве своем, местная молодежь стремилась уехать учиться в столицах, ну или хотя бы в областной город – Волгоград. Местный вуз же оставался для круглых троечников и тех, кого не брали даже в колледжи. Столярный ПТУ и то был популярней, чем НГУ. Именно поэтому, поступление Чусового не в Москву, а в Никогдонский хиленький университетик стало настоящей сенсацией, которую «Никогдонская правда» и «Вестник Хреновины» мусолили по крайней мере, еще целый год.
На исторической кафедре, которую Александр Чусовой почти закончил с отличием, было всего три человека. Дочь местной прокурорши, сын школьного учителя истории и Саша. Учили их изо всех сил, те самые идейные преподаватели, которые несмотря на талант к своему предмету, решили остаться в Никогдонске, а не попытать счастья в областном центре или даже в одной из столиц. Зачетка Александра, как это ожидалось, сплошь была в больших красных пятерках, чего было не сказать о его однокурсниках, которым даже уровень НГУ был тяжеловат.
Правда на фотографиях местная историческая «звездочка» от месяца к месяцу неуловимо плохел. Ощущение при рассмотрении его изображений было чем-то сродни наблюдению за портретом Дориана Грея – медленное тление. Он очень быстро старел, волосы седели, а на коже с каждым годом все четче проступали темные вены. Но самое страшное заключалось в неуловимом гниении, которое заставляло когда-то красивое лицо темнеть и оплывать.
- Тебе не кажется это странным?
Спросила Маша, отпихивая в сторону прочитанные газетные вырезки. Постепенно рядом с Альбертом собралась небольшая горка просмотренных записей. Время от времени она падала под собственным весом и все листы рассыпались, тогда их приходилось собирать в неопрятную кучу и придвигать ближе к ветхому стеллажу, как единственной точке опоры. Альберт с удовольствием бы собрал их в ровные стопки и даже рассортировал бы, но на это у него не было ни времени, ни сил, учитывая, что всю свою энергию он отдавал только на то, чтобы поддерживать контроль над собственным телом.
- Что именно?
Непонимающе уставился в тетрадь архивиста Берти, в третий раз перечитывая одно и то же предложение. За этот день он успел порядком устать и глаза его, откровенно, слипались. Если бы он сейчас посмотрел в зеркало, то ужаснулся бы от вида собственного лица: один уставший глаз полузакрыт, а второй широко раскрыт и лихорадочно бегает за строчками на листах, кожа посерела, губы высохли и потрескались.
- Да все. Гениальный мальчик, который выигрывает олимпиаду за олимпиадой, отказывается от школы-интерната в Москве. И это при советской власти.
Всплеснула руками девушка. Чужая рука вновь потеряла управление и больно врезалась в соседний стеллаж. Альберт и Маша одновременно зашипели, потирая ушибленную конечность.
- Ну мало ли, это же родители за него отказались. Возможно, они волновались за него и решили держать поближе к себе.
Альберт не особо-то и верил в собственные слова, но играть в мастера интуиции и искать тайные смыслы там, где их нет, он тоже не хотел.
- Хорошо, это еще можно объяснить. Но, тогда почему, когда ему исполнилось 18 он не поехал поступать в областной университет? Да, с его-то знаниями, он бы легко поступил куда хочет, хоть в МГУ, хоть в любой вуз мира, но остался в этой дыре, где учить его могли три калеки.
- Может в нем взыграла любовь по родной земле, - попытался осадить категоричные выводы Маши Альберт.
Парень и сам был не до конца уверен в том, что Чусовой, действительно, просто не хотел покидать Никогдонск. Что-то во всей этой истории было странное и неприятное. Конечно, кроме трупа его несостоявшейся невесты и, судя по всему, ожившего мертвеца.
- Сам-то понимаешь, как звучишь? Твои родители отправили тебя в Москву при первой же возможности. Да и в школе, я помню, чуть каникулы и тебя уже везут куда-то за границу.
Скептически приподняла бровь Маша, ей нравилось, что в этом теле такие театральные жесты выглядели особенно выразительно. Каждый свой жест она с интересом ловила в оконном отражении или в бликах на металлических конструкциях стеллажей. Несмотря на всю свою неприязнь к характеру парня, она не могла не признать, что его внешность ей очень нравилась. И только теперь, когда у нее был доступ к мимике, она наконец могла заставить его сделать «лицо попроще», так что без вечной хмурой складки между бровей, он казался ей еще симпатичнее.
- Ты тоже не в ВолГУ училась, в Питер поехала. И я же не остался в Москве, вернулся.
Даже чуть обиделся Альберт и тут же себя одернул. Когда это он начал обижаться на обвинения от этой драчливой девчонки? Ее слова всегда для него были не более, чем глупым лепетом человека ниже его как в развитии, так и по социальному статусу. Но за последние сутки, что-то в нем незаметно изменилось. Можно даже сказать переломилось. И теперь, когда-то раздражающая Манька Молотова, вдруг превратилась в Марию с грустными мудрыми глазами и Машу, которая готова забыть все прошлые обиды, чтобы просто выжить. Нельзя было очаровываться при столь плачевных обстоятельствах, неправильно было искать красоту в скорбных чертах не упокоенного духа, но, нарушая все эти правила Альберт продолжал любоваться, практически влюбляться даже не в человека, а в его слабую тень.
Берти решил до поры до времени откинуть эти глупые странные мысли и списать все свои перемены на жалость. Да, он жалел эту девушку, которую так бесстыдно обманули, сыграв на ее желании быть любимой. Все остальные чувства – просто мутация этой самой жалости. Нередко же в экстремальных обстоятельствах люди влюблялись в тех, с кем пережили что-то страшное.
- Зачем вернулся-то?
Маша посмотрела на отражение чужого лица в лакированной поверхности деревянного стеллажа. Альберт долго молчал, перебирая хрусткие газетные листы. А что ему было ответить? Он и сам толком не знал, зачем вернулся. Не то ему опостылела шумная столица с ее дерзкими и жадными людьми, не то, что-то таинственное тянуло домой, звало, как мотылька зовет огонь. Бедное насекомое не понимает, что для него это смерть, а вот Берти понимал, что ничего хорошего от Никогдонска ждать не стоит и все равно возвращался. Наконец, будто собравшись с мыслями, он тряхнул головой:
- Не знаю, тянет сюда. А ты?
Маша не ответила, хотя на душе у нее было такое же неспокойное определение о «тяге» к родному месту. Как будто этот ужасный мелкий городок был заколдован и нельзя было вырваться из него, как оказалось, даже после смерти.
- Ладно, давай не будет об этом. Посмотри какой у него послужной список! Даже международные конференции, публикации. Еще даже учиться не закончил, а уже монографию по британским погребальным культам в Имперской России дописывал. Да его бы в любом университете мира с руками оторвали, а он остался в разваливающемся НГУ, это как понимать?
Маша провела чужим пальцем по строчкам в архивных тетрадях. Записи резко обрывались в год выпуска. Будто бы после университета Чусовой исчез. Это девушку не просто озадачило, а насторожило и даже напугало. Что-то ей этот год напоминал, только вот что?
- Посмотри на даты. Он просто не успел податься в другие вузы, - нахмурился Альберт, хотя не был уверен распознает эту эмоцию Маша или нет.
Серый глаз, который до этого совершенно непринужденно изучал что-то в левом углу карты из газетных обрывков, метнулся к клочку в правой руке. Эта была та самая заметка о трагической смерти молодого человека в Хреновине. Газетная статейка на пару абзацев датировалась 2001 годом, как раз годом, когда Александр должен был окончить университет. Маша хлопнула себя по лбу и, тут же осознав свою оплошность, извинилась. В ее голове крутилось тысяча мыслей, одна из которых не самыми лестными словами описывала неимоверную глупость девушки, забывшей о такой важной дате, как дата смерти ее несостоявшегося жениха.
- Как ты думаешь, это было убийство?
Тут же зацепилась за одну из своих немного хаотичных мыслей Маша и попыталась посмотреть на своего собеседника, через зеркальную лакированную поверхность единственного деревянного стеллажа, такого старого, что лак с него сходил неровными полосами.
Альберт, до этого погруженный в свои мысли, вздрогнул от того, как неестественно звучал его голос произнесенный другой личностью. Вроде бы должен был уже привыкнуть, но все еще тяжело осознавать, что в подвале он не один, особенно когда речь идет о загадочных убийствах.
- Может, а может самоубийство, откуда нам знать. Что теперь делать-то? – раздраженно фыркнул Берти.
Чем дальше они углублялись в это дело, тем меньше оно ему нравилось. Даже не так, Берти буквально с первых секунд встречи с приведением своей раздражающей одноклассницы и несостоявшейся невесты, понял, что ничего хорошего от этой ситуации ждать не стоит. Вот только, он даже не подозревал на сколько запутанной и опасной окажется вся эта ситуация. Мертвые историки, загадочные убийства, британские погребальные обряды. Что еще ему принесет эта женитьба?
- Плыть на другой берег, - тихо проговорила девушка, поворачивая голову Берти в сторону самой потертой и заляпанной газетной вырезки: «Историк находит проклятый дом своих предков».
На выцветшей бумаге едва различимые буквы рассказывали о том, что молодой и перспективный историк Александр Чусовой после ряда удачных экспедиций на Левый берег Хреновины, рискнул отправиться в глубь леса и вернулся, к всеобщему удивлению, не только живым, но и записями о старинном особняке, который, судя по всему, принадлежал когда-то его предкам. Род Чусовых был достаточно древним и богатым, поэтому наличие особняка, отнятого советской властью, не было чем-то неожиданным, но вот то, что сама советская власть никак не смогла использовать его уже наводила на мысли о том, что все, находящееся на Левом берегу Хреновины, было не так просто, как казалось.
Среди никогдонских сплетников и бабок ходили слухи, что вещи, достаточно долго находящиеся на Левом берегу, неминуемо становятся проклятыми. Поэтому ни в коем случае нельзя было забирать что-то или возвращаться туда за забытыми вещами, даже, если они были человеку очень дороги.
Так, местный астроном фотолюбитель Космодион Александрович Буран как-то поплыл на Левый берег следить за падением кометы Галатея, и, к своему ужасу, оставил на берегу профессиональную фотокамеру. Камера была не просто дорогой, но еще и важным подарком московского общества любителей космоса за победу в конкурсе «Лучшее фото луны на Nokia». Буран просто не мог оставить столь ценную вещь. Вернулся он за ней только через неделю, потому что начался сезон штормов и выходить на воду было просто небезопасно. Все отказывали фотографу в просьбе переправить его на другой берег, даже самые матерые никогдонские рыбаки качали головами и говорили, что Хреновина в такое время хуже Бермудского треугольника – стоит сунуть нос дальше, чем на два метра от берега, как тут же пропадешь по неизвестным обстоятельствам.
Когда же Космодион Александрович все же высадился на Левом берегу, он обнаружил, что камера была на месте, в целости и сохранности. Никому она в этой глуши была не нужна, но вот только внутри предмет был уже совсем иным, чем прежде. Поначалу никто не замечал странностей, но спустя недели уже весь город обсуждал, как Буран выкинул в Хреновину сначала свою драгоценную камеру, а затем кинулся сам. Поговаривали, что астроном сошел с ума, потому что на фотографиях стали появляться странные существа. Так их не видно, а на карточку посмотришь и ужаснешься – посреди неба огромный глаз, смотрит прямо в душу и не моргает.
Другой пример произошел еще в светские годы. Лет через пять после окончания войны отправилась на Левый берег группа экспедиторов. Должны были проверять уровень заболоченности местных земель и их приспособленность для посева. Днем все было хорошо, прошли два гектара, все тщательно проверили. Вечером жгли костер на берегу, жарили сосиски и пекли картофель в золе, а на следующее утро в золе нашли этих же экспедиторов, хорошо пропеченными. Что с ними произошло? Кто мог такое сотворить? И почему нет ни одного следа, указывающего, что на берегу кто-то был? На все эти вопросы никто так и не смог ответить.
Таких историй по Никогдонску гуляло на столько много, что никто и не сомневался, что на той стороне творится какая-то жуть. Если не магия, то какие-нибудь маньяки-людоеды или сатанисты. Возможно, целая секта.
- Нужно найти лодку, но, если отец узнает об этой идее, он меня дома забаррикадирует.
Эдуард Валерьевич по каким-то необъяснимым причинам жутко боялся Левого берега. Нет, по определенным причинам, абсолютно каждый житель Никогдонска относился к этому месту с подозрением, но все же доля здорового скепсиса позволяла им не обращать внимания на сказки бабок и время от времени наведываться по ту сторону реки.
Однако, мэр города даже ни разу не ездил на шашлыки, которые ежегодно устраивались его сытой свитой на левобережном пляже. Будучи человеком нерелигиозным и сомнительно крещеным, этот день он каждый год проводил в главном храме Никогдонска, молясь за здравие своих подчиненных.
Своего сына Лучевой тоже тщательно оберегал от посещения того, что находилось за рекой, будто бы стоило только вступить на «проклятую» землю, как он бы рассыпался в прах. Когда Альберт был подростком, его очень веселила эта чрезмерная осторожность и он специально сбегал с друзьями покататься на лодке у самой береговой кромки. Правда на сам Левый берег никогда не выходил. Возможно, это было и к лучшему, ведь однажды, после подобной вылазки на лодку вернулось не шестеро мальчишек, а пятеро. Они выглядели все такими же бодрыми и веселыми, как раньше, но никто не помнил шестого участника вылазки кроме Альберта, и никто не хотел ему верить, что они забыли человека. В тот раз, он практически ступил на берег, но что-то предостерегло его: лодка как-то слишком сильно качнулась, и он упал на дно, а друзья тут же начали активно грести подальше, не замечая его возмущений.
- А чего он так боится? Это же просто легенды?
Маша не понимала, чего вообще можно бояться на Левом берегу. Они с родителями, и, нередко, остальной частью их большого семейства постоянно ездили на Левый берег. Как и остальные жители города, дальше пляжа они предпочитали не уходить, но сбегать по нужде в лесок не было испытанием на храбрость. Лес как лес, ничего примечательного. Даже бабкины страшилки о том, что особенно вредных детей во время освобождения желудка может змея цапнуть за филе, так и оставались страшилками. А легенды, они на то и легенды, чтобы лишний раз напугать слишком любопытных детей. По сути дела, Левый берег до сих пор оставался диким, поэтому кроме различных мистических событий, настоящую опасность представляли дикие звери, отвесные скалы, болота, да и не самые приятные личности, которые могли скрываться там от тюрьмы или других бандитов.
За своими рассуждениями пара «детективов» и не заметила, как кто-то тихо подошел к ним сзади и начал с любопытством рассматривать, что же они там такое перебирают в дряхлых, полуистлевших коробках. Однако, стоило завязаться разговору о Левом береге, как из-за спины Альберта донеслось:
- Действительно, чего это он? Раньше Эдичка был похрабрее.
Неожиданно мягкий и игривый голос прорезал тишину архива. Альберт, уже привыкший к тому, что в помещении звучит только его голос, крупно вздрогнул и резко развернулся по направлению к источнику звука.
На пороге стоял Александр Чусовой, собственной персоной.
Часть 2. Свадьба. Глава 12. Лодочка по синему морю плывет, невесту жениху несет
«Время — быстрая река,
никого не обойдёт.
Ждёт невеста жениха.
Ждёт, как часа своего.
В белый цвет облачена,
точно в саване стоит.
На покой обречена,
свадьбы колокол звенит»
(Женя Любич «Ритуальная»)
Альберт и сообразить ничего не успел, когда мужчина оказался слишком близко. Для мертвеца он двигался через чур быстро и до ужаса плавно, прямо как большая кошка. Казалось, будто это не полуистлевшее существо с атрофированной моторикой, а вполне себе живой мастер не то танцев, не то боевых искусств. В отличие от Маши, Берти еще ни разу не встречал Чусового, поэтому внешний вид мужчины его не то, чтобы напугал, а вызвал какой-то нездоровый интерес исследователя и любопытство мистика. Особенно, конечно, привлекал изящный фарфоровый носик, крепящийся на широкие алые ленты. Вроде бы этот элемент искажал лицо напротив, а вроде бы и придавал ему какой-то таинственной пикантности.
Чусовой, не церемонясь, схватил лицо Альберта ледяными ладонями и притянул так близко, что они столкнулись лбами. Берти дернулся как от удара током. Кожа Чусового была ледяной, липкой и отдавала разложением. Находится на таком близком расстоянии от этого мертвеца для него было просто невыносимо. Еще сложнее для изнеженного юноши было сдержать рвотные позывы. Александр же в это время пристально рассматривал его глаза, будто пытался найти в них единственный ответ на все тайны вселенной. От этого взгляда по спине Берти ползли большие колючие мурашки, заставляющие поежиться и попытаться отвести взгляд, еще лучше убраться от мерзкого мертвеца как можно дальше.
- Ага... моя дорогая невеста думала, что сможет спрятаться от меня в живом теле. Но я же чувствую. Не забыла, что наши души связаны?
Фарфоровый нос коснулся щеки напротив и Альберт еле сдержался, чтобы не закричать от страха и омерзения к ожившему трупу перед собой. Маша внутри напряженно притаилась, а с ней и звон в голове. Неизвестно, что произошло бы дальше, но из щеки Чусового неожиданно выполз паук, застыл на секунду, будто бы выбирая направление, а затем также молниеносно скрылся в ухе мужчины.
Берти не выдержал. Его стошнило прямо на Александра, который и не подозревал, что одно маленькое членистоногое может вызвать такую бурную реакцию. С омерзением оттолкнув юнца на архивные документы, мужчина стал придирчиво отряхиваться и осматривать себя. В итоге, с выражением вселенской скорби на мертвом лице, он принял решение избавиться от изгаженного пиджака.
Альберта же выворачивало прямо на архивные документы. Его выворачивало кофе с выпечкой и вчерашним застольем, живот сводило спазмами стоило мозгу подкинуть воспоминание как быстро двигались тонкие ножки паука, как что-то также активно шевелилось под кожей щек мертвеца. Даже несмотря на все эти ужасно неприятные физические последствия, единственной и главной мыслью в голове Берти оставался страх за неожиданно притихшую Машу. Он явственно ощущал как ее душу колотит, а липкий страх ползет по призрачным плечам и позвоночнику.
- Ты как?
Попытался мысленно позвать девушку Альберт после того, как смог более или менее отдышаться. Он не был уверен, что они могут общаться без слов, но говорить вслух прямо при этом зловещем мертвеце ему не хотелось.
- Н...не знаю, мне на секунду показалось, что он сожрет мою душу...
Прошелестело где-то глубоко под кожей.
- Что?!
- Когда он прикоснулся к тебе, это ощущалось так, будто он прикасался напрямую ко мне, без тебя... Я знаю, это звучит странно и глупо, просто ощущалось, что он схватил не тебя за лицо, а меня. Будто бы твое тело было моим. И.…казалось, будто он сейчас вытянет меня из твоего тела. Что-то такое. Не могу объяснить, но это было страшно.
Мысли Маши путались, она сбивалась и начинала лепетать как маленький ребенок. Но, даже несмотря на это, Альберт смог примерно понять, что хотела сказать девушка, он тоже почувствовал это, всего на секунду, ему показалось, что мертвец цапнул своими ледяными пальцами что-то внутри него, что-то от чего все внутренности похолодели, покрылись липким страхом, а волосы на затылке встали дыбом. Это было настоящее ощущение смерти, не покоя, не мистической жизни после смерти, а самой настоящей холодной бездны, которой нет конца и края, одна сплошная чернота и пустота. Ему казалось, что если Чусовой сейчас заберет у него Машу, то он точно умрет, сразу, как только потеряет связь с девушкой.
- Я надеюсь, вы наговорились?
Снова раздался над головой бархатистый голос, и Маша с Альбертом вздрогнули. Осознание того, что даже их мысленные разговоры могут подслушать, оставило неприятный след полной открытости, невозможности уберечь от маньяка даже собственные мысли. Он был не просто сильнее их, а превосходил парочку горе-детективов во всем, кроме самой жизни.
Не дожидаясь ответа, Александр бесшумно приблизился к сидящему на коленях в собственной рвоте Берти и мягко коснулся его лба двумя пальцами, от которых по коже молодого человека тут же распространился зеленоватый свет. Зеленые светящиеся круги расползались по лицу Альберта словно рябь на воде после того, как в нее кинули камень. Он почувствовал замогильный холод и попытался отстраниться, но зеленые всполохи уже блуждали по всему его телу.
Спустя мгновение мир Альберта будто бы потерял краски. Он вроде бы и видел, все что с ним происходило, но сделать сам ничего не мог. Только спустя мучительно долгую минуту наблюдения за собственным безвольным телом, мешком, рухнувшим на пол, он понял, что мертвяк вышиб из него дух в прямом смысле этого слова. Теперь он сам стал полупрозрачной тенью, слабо колыхающейся от дуновения мертвых ветров. Где-то на грани сознания маячила мысль, что он хотел бы стать призраком в красивом костюме, с укладкой и небольшой долей макияжа, способной сделать из его привлекательного лица настоящую голливудскую картинку на зависть потомкам. А в итоге, из него сделали привидение со всклокоченными волосами, синяками под глазами, сушняком от похмелья, но самое неприятное – в облеванных штанах.
Чувствовать себя мертвым было для Альберта ужасно странным. Свое тело он ощущал как легкое перышко, но в то же время в груди оставалась какая-то незримая непереносимая тяжесть. Наверное, это имеют в виду, когда говорят, что человек умер слишком молодым и еще многое не закончил. Может, Чусовой тоже не смог упокоиться с миром? Может, у него осталось незаконченное дельце в этом мире? Как бы там ни было, задавать подобные вопросы Альберт не спешил, мало ли на что он спровоцирует мертвеца, пока у того в руках его беззащитное тело. А бояться было чего, ведь Чусовой, совершенно не обращая внимания на протесты жалкой тени, которой когда-то был Берти, схватил тело молодого человека и закинул себе на плечо. Выглядел сын мэра при этом так, будто бы он был мешком с картошкой или чем похуже, а не примером элегантности, за которым бегали все девчонки Никогдонска.
Маша тоже не подавала признаков жизни. После того, как тычок Чусового вышиб Берти из его собственного тела, духа девушки за ним не последовало. Где же она теперь была? Все еще осталась в теле? Но почему тогда не оказывала сопротивление Чусовому? Или же ее выкинуло куда-то в совсем иное пространство?
Берти пугала мысль о том, что с Машей могло что-то случиться. Он не то, чтобы хорошо разбирался в формах существования приведений и совершенно не знал, что может случиться с девушкой, пока она остается в чужом теле без его законного хозяина. Но пытаться задать вопрос о ее самочувствие сейчас – совершенно безрассудно и даже опасно. Непонятно, как мертвец отреагирует на его слова, да и сама Маша могла вполне намеренно притворяться «мертвой». Зачем ей это делать Альберт сказать не мог, но за последние сутки уже успел убедиться в том, что она не очень любит предупреждать напарника о своих планах и уж тем более не будет делать это перед врагом.
Всю дорогу до Хреновины Александр бурно рассказывал какую-то нелепую и совершенно непонятную историю, чем-то напоминающую аляповатый перифраз «Ромео и Джульетты». Только, звучала она так, будто писал ее алкоголик с шизопараноидальными наклонностями, а актеры, исполняющие роли были хиппи со склонностью к расширению разума с помощью ЛСД. Берти было ужасно тяжело все это выслушивать, особенно в ситуации, когда все его мысли крутились вокруг спасения, а не лошади, которую Ромео увидел на балконе вместо своей возлюбленной.
Альберту хотелось вселиться в него и устроить в голове Чусового такую взбучку, чтобы там звенело и без лишней души. Но он просто молча следовал за своим похитителем.
Ответить Чусовому никто не мог или просто не хотел, но благодарных и внимательных слушателей было целых три: одно тело и две души. Так что рассказчик был более, чем доволен, ведь нет более благодарного слушателя, чем тот, который молчит и не может вставить свои пять копеек, даже если ему очень хочется. Альберт не знал, что делать, но решил, что лучше всего – просто следовать за мертвецом, в надежде, что как только они найдут тело Маши, ситуация сама как-нибудь разрешиться. Наверняка, у девушки был такой же расчет. Хоть Берти и не мог с ней связаться, за то короткое время, которое они провели вместе, у него сложилось впечатление, что Маша Молотова ни за что не оставит его в беде.
Конечно, Альберта удивляло то, как быстро они нашли общий язык. Еще и суток не прошло с тех пор, как они встретились после того злополучного вечера, но Берти казалось, что все эти годы они общались как лучшие друзья, что не было школьной вражды, а бы лишь взаимные подколы, что не было ужасного сватовства и пропажи девушки. Ему хотелось просто дальше строить из себя детектива, перебрасываясь с ней архивными папками, гулять по городу и убегать от разгневанных уборщиц в библиотеках и музеях. А еще ужасно хотелось, чтобы все происходящее оказалось ужасным сном, после которого он бы проснулся и увидел на соседней половине кровати сонную, но живую Машу.
На набережной, в кустах отцветающей сирени, нашлась небольшая расписная лодочка с изящными русалками на корме и дне. В закатных лучах они как будто двигались, плавно поводя плечами и хвостами, загадочно улыбались и подмигивали. Александр немилосердно свалил тело на дно лодки, сам удобно устраиваясь на скамейке и хватая привычным движением весла. Два деревянных, расписных весла плавно разрезали водную гладь и толкнули лодочку от берега. Берти поежился. Только сейчас он четко ощутил, что вся эта ситуация напоминала то, как Харон перевозит души через реку Стикс. Только вместо древнегреческого загадочного отшельника его вез мертвый историк с наклонностями маньяка, а благородный Стикс заменила суровая русская река Хреновина. Альберт успел даже приуныть, думая о том, как же жалко он умер и сейчас переправлялся в мир мертвых. Никаких тебе плакальщиц, подвигов, почестей, последнего поцелуя прекрасной особы. Только мутная от вечернего тумана Хреновина и собственное тело, безвольно повисшее через край лодки.
Лодка успела пересечь половину Хреновины, когда со стороны тела послышалось слабое кряхтение. Берти шокировано уставился на то, как его собственная тушка, без его собственной души, обиженно потирает его же ушибленную спину и выпрямляется в лодке. Выглядело это, поистине, фантасмогорично, не хватало только загадочного света луны и отблесков свечей.
В то же время, неловкие движения девушки выглядели до ужаса комично, с учетом того, на сколько неумело Маша управлялась с доставшимся ей слишком длинным и тонким телом. Она вела себя так, будто ей достался слишком большой скафандр или лыжный костюм - в целом жить можно, но ощущается максимально неудобно.
- Когда ты вышибал дух из этого тела, ты, кажется, не учел, что нас здесь было два. Не боишься, что я тебя во второй раз утоплю? - недобро хмыкнула Маша, разминая спину и поскрипывая суставами вытянутых рук.
Движения этого нового существа были на столько нескладными, что казалось будто оно боится высоты собственного роста даже сидя.
- Все я прекрасно знал, но даже если так, то ты мне ничего не сделаешь, - как ни в чем не бывало пожал плечами Александр.
Его полуистлевший рот растянулся в зловещей улыбке и в порванной щеке показались зубы. Удивительно целые и крепкие для мертвеца. Можно даже сказать, остры и опасные. Насекомых там больше не наблюдалось, но проверять их наличие ни Маша, ни Альберт не спешили.
- С чего это вдруг? – нахмурилась девушка.
Она-то думала, что ее план притихнуть до времени и напасть в неожиданный момент был идеальным. Ну как идеальным...Ну как план...Так, отчаянная попытка перевернуть ситуацию в свою пользу. Довольно глупая, но все же попытка.
- Ты не станешь помогать ему, пока не найдешь собственное тело, а как только вы оба окажетесь в моих владениях, то уже ничего сделать не сможете, - снова спокойно пожал плечами Саша.
Во второй раз жест вышел еще более комичным и цирковым, будто бы покойник танцевал какой-то народный танец. Интонация, манера с которой он мягко, чуть усмехаясь говорил, была совсем такой же как в тот вечер, когда они с Машей познакомились, но, в отличие от прошлой ночи, смысл слов был куда более жутким.
Маша поежилась, обхватив плечи неожиданно длинными руками. Оказалось, что она может скрестить их за спиной. С одной стороны, девушка жалела, что втянула Альберта в это дело и теперь он так же как она может пострадать. С другой стороны, что-то малодушное в ней говорило, что так ему и надо за его гордыню и эгоизм. Эту свою часть Маша не любила больше всего. Какое она имела право судить людей? Тем более, что на самом, Альберт не сделал ничего плохого, кроме того, что сам по себе был не очень приятным человеком, которого зачем-то заставляют жениться на ней. Но ведь ее оценка человеческих качеств собеседника не должна решать кому жить, а кому умирать. Мысль о том, что по ее вине Берти придется именно умирать была невыносимой. За те несколько часов, что они провели вместе, она так прикипела душой к этому самовлюбленному, но ответственному и, оказывается, доброму парню, что начала ловить себя на пугающей мысли: «А не влюбилась ли она?»
Лодка мягко ткнулась расписным носом в берег, заставляя всех троих отвлечься от собственных мыслей. Альберт с Машей настороженно переглянулись, но и словом не успели обмолвиться. Александр бодро вскочил на ноги и перемахнул за борт. Совершенно не боясь промочить ноги и свои прекрасные, хоть и подгнивающие туфли, он прошелся по илистому дну, вытаскивая лодку глубже в песочную кромку земли. Перепуганная Маша в теле Альберта сидела молча, не шелохнувшись, будто боролась с собой. А дух, которому, принадлежало тело, был на столько ошеломлен просвещённостью мертвеца в характере девушки, что не мог совладать с собственными эмоциями и предпочитал тихо наблюдать за развитием событий.
- Ой, да ладно. Пойдем-ка лучше в мой проклятый замок. Я расскажу, так уж и быть, вам двоим свой коварный злодейский план, и вы начнете негодовать, объедините усилия, чтобы спасти свои шкуры или что там делает парочка влюбленных героев?
Ехидничал Чусовой, подхватывая тело с душой своей возлюбленной на руки, совершенно не обращая внимание на вялое сопротивление.
- Мы не герои...
- Мы не влюблены!
- Да-да, я так и понял, идем.
Глава 13. Как шелковая ниточка к стеночке льнет
«Уж мне мил, милехонек,
Уж мне мил мой милый друг»
(Народная свадебная песня,
Зап. П. В. Шейном в Тул. г. Епиф. у.)
В бытие призраком были свои плюсы. Они не хотят спать, есть и пить. У духов не болит голова и не бывает похмелья. Они не содрогаются от запаха собственных потных подмышек и посталкогольного ощущения, будто лизнул кошачий лоток. Привидения вообще ничего не чувствуют. Их не касаются тяготы жалкого телесного существования человека.
Когда-то в детстве Берти читал книгу со всякими страшилками и тогда его поразило совсем коротенькое предложение о том, что духи ощущают только ужасный холод, пронизывающий все их тонкое как вуаль тело. Альберт не чувствовал холода, только призрачный ветер, но и тот был теплым, как июльской ночью. Вообще, несмотря на то что духом он стал не очень красивым, особой горечи он от своего обращения не чувствовал. Может, это его новая форма притупляла ощущения, может тела он лишился не так жестоко, как Маша и дух его прибывал в относительном, но спокойствии.
Берти в очередной раз подумал, что в некоторых моментах его положение не так уж плохо, наблюдая за запыхавшейся, теряющей сознание от усталости Машей, занявшей его хилое, непривыкшее к долгой физической нагрузке тело. Он с детства предпочитал книги подвижным играм, в школе активно отлынивал от физкультуры, а в университете выхлопотал себе автомат за медаль по шахматному турниру. Пешим прогулкам предпочитал такси, а стройному телосложению был обязан только своему быстрому обмену веществ и хорошей генетике. Как итог – он просто физически не мог подняться в гору и при этом не дойти до состояния, когда тело готово отдать богу душу.
Свое тело он очень любил, считал не худощавым и, упаси боже, «дрыщавым», а изящным и аристократичным. Многим московским модельным агентствам вполне пришлись по вкусу его бледные, с просвечивающими венами ручки-веточки и ножки-палочки, поэтому он даже некоторое время забавлялся похождениями на различные тематические фотопроекты в готических особняках и заброшенных психиатрических клиниках. Рекламировал очень красивую, но жутко неудобную одежду, пару раз даже прошелся по подиуму. Вот только Маше сейчас было не до его элегантности и аристократичности. Она стояла перед дилеммой: бросить слабое тело и вновь стать легкой как перышко или даже шанса не допустить, что Альберт вернет себе плоть и сбежит. Когда тело Берти уже чуть ли не падало на песчаную дорожку, наконец впереди показался дом.
Обычным домом, конечно, назвать это строение было нельзя. Это был настоящий особняк, не просто дворянское имение, а целый замок, переживший советскую власть, притаившись на мистическом Левом берегу Хреновины. Здание состояло из трех этажей, облицованных темным камнем с небольшой деревянной пристройкой в виде башни, плотно примыкающей к основному жилищу. Аляповатое и корявое, оно напоминало какую-то нелепую подделку на готический замок, но в то же время, по одному только взгляду можно сказать, что мастер старался на максимуме своих сил и умений.
Здесь были и витражи с какими-то мрачными сценами из русских сказок и древнерусской версии «Ходячих мертвецов», и горгульи, свисающие с постаментов под самой крышей, и львы у порога, подпирающие спинами тяжелые двери из красного дерева, и колонны с атлантами, раскрывающими рты в немом крике, и мрачные ангелы, жаждущие суда над грешниками, и вцепившиеся в чердачное окно бесята с острыми пиками на хвостах.
Неизвестно, когда рядом с домом появилась башня, но выглядела она на столько древней, что в пору было предположить, что это не ее пристраивали к особняку, а особняк построили вокруг нее. Толстые бревна были плотно прилажены друг к друг без единого гвоздя, а остроконечная крыша, напоминающая ведьмовскую шляпу, была на столько красной, что казалось, будто ее регулярно подкрашивала бригада совестливых рабочих, что для Левого берега было даже невероятней, чем пришельцы.
- Красная будто ее регулярно поливают кровью девственниц.
- Я тоже так подумал.
- Больше двух говорят вслух!
Александр схватился за большое золотистое кольцо в пасти льва, грубо вбитого в дверь вместо ручки и с усилием, потянул на себя. Несмотря на то, что мертвецы ничего не чувствовали, Чусовой даже немного запыхался и потемнел лицом, пытаясь освободить проход в свое мрачное логово. Маша злорадно хмыкнула. Ее радовало, что хотя бы физически это монстр не был уж таким сильным. Девушке страшно было даже думать о том, что ее похититель мог оказаться неуязвимым монстром.
Дверь жалобно заскрипела, но поддалась. Из темноты дома хлынул столб пыли, запах сырости и затхлости. Казалось, будто сюда никто не заходил уже лет сто, если не больше. Паутина, живописно свисающая с люстры прямо над порогом, эти домыслы только подкрепляла. От взгляда на крупного паука, вольготно примостившегося в углу Альберт поежился. Даже будучи привидением, он бы не хотел оказаться рядом с этим восьмилапым монстром.
Хозяин дома извернулся в приглашающем, насмешливом своей чопорностью и вежливостью, жесте:
- Простите горе-хозяина, не успел прибраться к приходу важных гостей. Однако, в этом есть доля и вашей вины, вы слишком быстро добрались до разгадки моей тайны, а это неинтересно. Что ж, покорнейше прошу принять мое приглашение и зайти в мое скромное жилище.
Его гостям-пленникам ничего не оставалось, как повиноваться и немедленно зайти внутрь. При этом, стоило им пересечь порог, как створки окон и двери начали одновременно хлопать в издевающихся аплодисментах. Дом был живой. Магия в нем так и искрилась, мелькая в воздухе небольшими синеватыми всполохами. Кроме того, дом был таким же невыносимым любителем театральщины, как и его хозяин.
Маша судорожно выдохнула, осматривая помещение. Изнутри оно было еще более сюрреалистичным, чем снаружи. Пол был покрыт черно-белой плиткой, каждую из которой украшало по красной и белой розе. От пустынного зала первого этажа по всем сторонам света отходило по две винтовые лестницы, которые в конечном счете, все равно сливались в одну. Они походили на оголенные хребты мифических гигантский змей. Под каждой лестницей располагалось по небольшой двери, но что это за дверь и куда она ведет, по-видимому, не знал даже сам хозяин дома.
Лестницы же вели на второй этаж дома, который, видно за свои тяжелые советские годы, лишился пола. Через ощерившуюся зубами-досками дыру в потолке легко просматривались украшенные пухлыми ангелочками стены в оттенке пыльная роза и потолок второго этажа, сплошь покрытый замысловатыми рисунками знаков зодиака. Все, что не свалилось пыльной грудой на пол первого этажа, жалобно цеплялось за края остатков второго: массивные шкафы красного дерева, старинный будуар с разбитым зеркалом, наполовину свесившаяся в дыру широкая двуспальная кровать, зацепившаяся бархатным балдахином за резную ставню окна. Это зрелище напоминало чем-то монструозную версию туннеля из «Алисы в Стране чудес», если бы в него прыгал не кролик, а целый слон.
Что было на третьем этаже трудно было представить, видимо оно было очень тяжелым, иначе объяснить, почему потолок второго этажа был таким выпуклым гости не могли, но даже подумать об этом достаточно долго Александр им просто не дал. Да и не надо было, наверное, даже за преградой из потолочных досок, это «что-то» сеяло в гостях дома какую-то смутную тревогу в лучших традициях Лавкрафта.
Впервые за время их знакомства, Саша крепко схватил Машу за руку и грубо потянул за собой. Где-то на периферии сознания девушки замаячила мысль, что на тонкой руке Альберта наверняка останутся синяки, но она также быстро исчезла, стоило только вспомнить, что пострадает-то не ее тело. Дух за спиной от этой картины скривился и неосознанно потер собственное полупрозрачное запястье. Александр тянул их не наверх по винтовой лестнице, а вниз, в подвал. От этого парочке пленников становилось еще более страшно и тошно, но они покорно плелись за своим похитителем.
В подземное пространство особняка вела, удивительно, не винтовая, а простая каменная лестница. Ступеньки ее стерлись до гладких обмылков от многолетнего хождения из подвала в дом и обратно. Темноту каменного погреба освещали закрепленные по стенам подсвечники с толстыми белыми свечами и огромным количеством наплывающего на камни воска. Они ужасно чадили и пахли жиром, но человеку без носа наверняка это неудобство вряд ли казалось таким уж ужасным.
Маша завороженно протянула руку к одной из свечей и ткнула пальцем в воск. Тот оказался на столько мягким, что палец легко погрузился в него, как будто в топленое масло. Однако, восковая субстанция оказалась ужасно горячей, будто раскаленная чугунная сковородка, что девушка тут же одернула руку и рефлекторно сунула обожженный палец в рот.
- На вкус как сало...
— Это и есть сало, только не спрашивай чье.
Если бы приведений могло тошнить, Альберт давно бы уже очистил содержимое своего полупрозрачного желудка, но ему, к сожалению, оставалось только кривиться и имитировать рвотные позывы. Кроме того, ему отчаянно хотелось дать Маше подзатыльник, чтобы не обращалась так безалаберно с его драгоценным телом.
Каменный лабиринт подвала быстро сменился достаточно просторным коридором с большими витражными окнами. В отличие от тех окон, которые можно было заметить с улицы, эти не отличались разнообразием сцен. В основном на них было изображено либо тело девушки в изящном хрустальном гробу в окружении роз, либо двое возлюбленных, либо просто розы.
— Это сцены из «Спящей красавицы»? – спросила Маша, восхищенно оглядывая тонкую работу мастера, создавшего настоящие шедевры из стекла и металла.
Она так засмотрелась на витражи, что даже страх за собственную жизнь временно отступил. Осталось только безграничное восхищение искусством.
- Поколение «Дисней»... – усмехнулся мужчина и продолжил – Это сцены из «Мертвой царевны», ты же не думаешь, что розы росли только в Европе?
Маша замялась, ну конечно, здесь не могло быть витражей по «Спящей красавице», даже если бы они имели в виду не диснеевский мультфильм, а оригинальную сказку – если окна в основном доме изображали сцены из русских сказок, то почему они должны были поменяться в этом странном коридоре?
Хотя, Маша не могла точно сказать, помнит ли она розы в «Мертвой царевне» или нет. Кажется, там должны были быть богатыри. А сама сказка была чем-то схожа на «Белоснежку», а не «Спящую красавицу». Впрочем, единственным большим отличием этих двух сказок было наличие гномов. Почему именно в такой опасный момент Маша начала рассуждать об отличиях и сходствах сказок, она не знала, может быть, это была защитная реакция психики. Что бы это ни было, но стоило ей подумать о витражных розах, как все мысли девушки тут же устремились к сказкам о спящих или мертвых царевнах. Ей стало невыносимо грустно от того, что окажись она такой царевной, то ее даже спасать было бы некому.
Наконец витражный коридор закончился, и процессия вышла в просторный зал. Помещение было будто бы высечено в скале белого известняка. При этом стены были не грубо обтесанные, а гладкие, словно их долго шпаклевали, пока не придали мягкие обтекаемые формы, начисто устранив все углы.
Несмотря на то, что внешнего источника света не было, внутри было светло как днем и можно было легко рассмотреть каждую деталь богатого убранства усыпальницы. То, что это была усыпальница сомнений не оставалось – в центре зала находился большой двухместный гроб, а по стенам в равном расстоянии друг от друга располагались богато украшенные надгробия. Их было так много, что трудно было представить как все эти тела можно было разместить в стене такого маленького помещения.
Не трудно было догадаться, кто лежал в центральном гробу, но Маша не спешила подтверждать свои предположения. Возможно, ее страшило то, что она могла там увидеть, а может в ней снова проснулся азарт встречи с неизведанным. Она оттягивала момент, когда ей придется отвлечься от стен гробницы и посмотреть в центр зала, так же как ребенок оставляет самые вкусные конфеты из подарочного новогоднего набора на потом.
Единственный открытый гроб располагался на пышной подушке из розовых кустов. Отдельным, но не главным, вопросом было то, как эти хиленькие веточки держали подобную махину в воздухе. Главным же все-таки оставался вопрос: как те умудрялись расти и цвести при отсутствии солнечного света? Ответ на него не смог бы дать даже сам хозяин дома, но, в любом случае, подземная жизнь сказалась только на их цвете – бледно-розовые, почти прозрачные тонкие лепестки резко контрастировали с темно-красной поверхностью гроба. Бледно-зеленые листочки и мягкие шипы походили на сказочное облачко. Наверное, именно на таком и предстояло спать мертвым сном царевне со здешних витражей.
От центра зала по полу расползались лучи выложенного плиткой солнца. На конце каждого луча располагалось по сундуку, до верху набитому драгоценностями, золотом, оружием, а над сундуком в стены были вдавлены надгробия. На каждом был выгравирован изящный портрет семейной пары в дорогом наряде. Страшно было представить, сколько веков все это хранилось в семейном склепе Чусового, убереженное магией и от императорских чиновников, и от гражданской войны, и от советской власти, и от лихих 90-х. Лучи ползли по стенам, будто бы выходили из сундуков, и заканчивались в мозаичном изображении полной луны на потолке. Именно она то и сияла тусклым мистическим светом, заставляя белые стены мерцать подобно жемчугу. От этого зрелища у Маши перехватило дух. Она чувствовала будто взаправду попала в какое-то сказочное место, где правит волшебство, а не законы логики.
- Может хватит головой вертеть, твое собственное тело прямо перед тобой!
Не выдержал Альберт, дергая свое же тело за ухо. Ему-то в форме духа было не до красот, ему хотелось побыстрее вернуть свою плоть. Наконец, Маша отвлеклась от завораживающего вида комнаты и посмотрела внутрь гроба.
Внутри действительно было ее тело. Рваное ситцевое платьишко кто-то любезно сменил на тяжелое и очень красивое бархатное бардовое одеяние с глубоким декольте. На шею повесили барочные жемчуга, выгибающиеся под самыми невероятными углами словно застывшие в вечном страшном сне или агонии маленькие существа, а разметавшиеся по шелковой подушке волосы украшал венок из бледных розовых бутонов и веток с мягкими полупрозрачными шипами. На безымянном пальце все так же красовалось гранатовое кольцо. Несмотря на то, что она уже день была на грани жизни и смерти, лицо ее выглядело хоть и бледным, но свежим и как будто бы даже слегка румяным. Маша удивленно выдохнула, склонившись над собственным лицом. Она никогда не смотрела на себя чужими глазами и это чувство было для нее... странным?
Еще в начальной школе ее одноклассники четко дали понять, что Манька Молотова не идеал девчачьей красоты. Дети жестоки и не разбираются в выражениях. Те грубые слова, которые Маша получила на протяжении всех школьных лет на завтрак обед и ужин, не могли вытравить ни родительская любовь и забота, ни восхищение и обожание университетских друзей и знакомых. Теперь же, девушка ожидала, что если она посмотрит на себя глазами Альберта, то точно увидит что-то неприятное, что ее расстроит или разозлит. Но эти глаза видели ее красивой. Намного красивее, чем она видела себя в зеркале. Может ли это значить, что она не так уж и противна своему бывшему однокласснику или же все дело в том, что она наконец смогла взглянуть на себя со стороны?
Маша толком не успела ничего сообразить, как легкий удар по затылку выбил ее душу из чужого тела. Та мягко приземлилась на девичью грудь полупрозрачной вуалью и тут же в ней растворилась. Она не была в собственном теле чуть больше суток, но как же остро после этого ощущалась жизнь, как же сладко было вдыхать и выдыхать, чувствовать жажду, голод, сонливость и даже потребность сходить по нужде, которая в былые времена доставляла только неудобства. Девушка попыталась выскочить из гроба, но слишком резкий подъем обеспечил ей лишь головокружение и неумолимо подступившую к горлу тошноту. Саша тут же галантно поддержал свою даму за талию и подал ей руку, усаживая так, чтобы кончики пальцев ее босых ног касались розовых бутонов, но не позволяя выбраться из погребальной конструкции. Сейчас в его заботливых руках она чувствовала себя как никогда защищенной и любимой, совершенно не желая возвращаться мыслями к тому моменту, когда Чусовой насильно забрал ее тело и упрятал в гробу.
Усмехнувшись, Александр поднял с пола тело Альберта и особо не церемонясь, бросил его в сторону шокировано застывшего духа. Это было самое неприятное пробуждение Берти за всю его жизнь. Он, конечно, не был качком, но и вес взрослого мужского тела должен быть больше, чем мешка с картошкой, так с какой стати его подбросили так будто он был пятилетним ребенком? Да и пол был холодным и очень жестким, удар об мозаично-плиточную поверхность оказался не просто болезненным, но еще и оцарапал добрую часть лица, так что теперь через всю левую половину головы у Альберта шло несколько длинных, но не очень глубоких следов. Рот парня тут же наполнился привкусом крови из разбитой губы. Он еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным и беззащитным.
Еле отлепив себя от пола, Берти попытался принять сидячее положение, но встать все же не рискнул. В отличие от Маши, он не особо радовался своим возвращенным телесным ощущениям. Тело ломило, голова раскалывалась, к горлу подступала тошнота от того, что последние сутки ему не давали спать, таскали по затхлым помещениям и кидали как тряпичную куклу.
- Что ж. Пока мы ждем главных гостей, я думаю, мне стоит поведать вам свою печальную злодейскую историю, - театрально развел руками Александр.
Глава 14. Баллада о любви и смерти
Александр приосанился, расправил плечи и прочистил горло. На зрителей этот изящный театральный жест не возымел никакого действия. Но Чусовой не расстроился, а лишь решил, что в расслабленной позе он будет лучше смотреться перед своей аудиторией, поэтому вальяжно облокотившись на собственный гроб, начал рассказ.
- Эта история началась за долго до того, как моя короткая жизнь жестоко оборвалась на берегу Хреновины. Вы, как я знаю, осведомлены о моем печальном конце. Может быть, оно и не произошло бы, если бы я не был тем, кто я есть. Заинтриговал? Тогда продолжим.
Чусовой – прекрасная советская фамилия. Как часовой, стоящий на часах. Охранник, защитник тех, кто в это время отдыхает и тех, кто однажды придёт к нему на смену. Или часовщик. Тоже интересная интерпретация. Тот, кто следит за временем, его контролирует, создает и охраняет его исправность. Кстати, место в которым вы находитесь, принято называть ни как иначе, как «Дом часов», хотя вряд ли вы найдете здесь хотя бы один циферблат.
Я всегда думал, что моя семья – выходцы из рабоче-крестьянского сословия, которым просто повезло встать в ряды советской номенклатурной элиты благодаря своему неустанному рвению в распространении социалистической идеи. Это было... Весьма романтичное заблуждение.
Как оказалось, это была красивая легенда, сочиненная первым советским поколением семьи дабы уберечь ее от преследований по идеологическим причинам. Хотя мои предки так хорошо шифровались, что трудно было найти в них хоть что-то аристократическое или хоть как-то связанное с богатством.
В студенчестве я увлекся историей своего рода. Немного эгоистично, а в Союзе еще и опасно, но оторваться от найденного в бабушкином сарае сундука с документами было невозможно.
Это было удивительно. С самого моего рождения, я видел этот сундук только в качестве стола. На нем, огромном и пузатом от разбухших бумаг, бабушка всегда стелила белую скатерть и расставляла фарфоровый сервиз в мелкую розочку. На него столько раз капал жир от шашлыков, проливалось вино во время семейных застолий и суп, из-за того, что неугомонный ребенок не хотел есть жидкую еду. И никто бы в жизни не догадался, что этот «стол» скрывает в себе историю одного из старейших некромантских родов!
Удивлены? Я тоже был шокирован, когда совершенно случайно начал убирать сарай и наткнулся на сундук. Это был мимолетный порыв, бабушки с нами не было уже третий год, и родители попросили разобрать дачу. Я ни на что не надеялся, просто природное любопытство взяло верх, и я решил посмотреть, что же там внутри, за замком. Тем более, что и замок был не из простых. Он, скорее, напоминал какую-то хитроумную головоломку, над которой не один месяц корпел мастер-ювелир.
Я честно пытался разгадать загадку этого, как оказалось, переплетенного из сотен металлических лент, замка. Дело было не из легких: за более чем полвека советской власти железный замок проржавел и совершенно не хотел открываться. Пришлось сбивать его ломом.
Жаль, такая искусная работа кузнеца была, а сейчас и мастеров-то таких не найти, чтобы смогли восстановить. До сих пор помню, как удивился, впервые увидев замок в форме дракона, кусающего себя за хвост. Стоило потянуть за одну из его «ленточек», как железное существо дергало хвостом или мордой, щелкало зубами и норовило ухватить нарушителя спокойствия за палец.
Внутри оказалось действительно много интересного. Родовой перстень-печатка, кубок, ордена от императорского двора, грамоты оттуда же и, самое главное, дневники. Не меньше десяти плотно исписанных гримуаров многих поколений некромантов. Все большие, в кожаных переплетах, закреплённые на толстой серебряной цепи от самого старого к самому молодому начала XX века. Это не просто дневники, это настоящие исследовательские журналы, индивидуальные учебники, каждый из которого несет в себе отпечаток жизни того, кто его написал. И все они были моей родней! Моими предками, моим родом, веками составлявшим летопись бесценных знаний.
Как ученый я был не просто поражен, но действительно безумно счастлив своим открытием. Конечно, я не собирался заниматься магией. Это ненаучно и как-то даже не по-советски, что ли. Первые попытки изучить свое наследие были частью эксперимента, просто из научного любопытства. Эти записи были не просто эго-документами моих предков, но и невероятно важными историческими источниками. Избавиться от них, или просто не обратить внимания было бы с моей стороны просто кощунством.
По итогам своих наблюдений я бы написал статью или сборник статей о развращенности царизма, заставляющего людей гнаться за суевериями. Или же наоборот, о том, как советская власть уничтожил целый пласт культуры. Тогда время было неспокойное, непонятно было кого поддерживать и во что верить. Можно было с легкостью получить на орехи и за антисоветскую, и за антиимперскую статью. Тогда почему бы вообще не отказаться от идеи хоть что-либо писать, спросите вы и я отвечу, что как ученый я не могу не писать, не могу оставить эти знания только себе, не поделившись ими с миром. Но для этого нужно было тщательно все изучить, делать выводы без четкого анализа материала как честный ученый я просто не мог.
Я и не рассчитывал, что что-то действительно получится. Друзья подбили «украсть гвоздь из гроба мертвеца и вбить его в порог недруга». Просто глупое суеверие, никто из нас в то время в магию не верил.
Товарищ Лучевой тогда знатно бесил меня, потому что все время стремился как-то задеть. Шпана шпаной, а как нос задирал. Сын номенклатурной элиты, быстро переметнувшейся на сторону бандюг, когда поняли, что пахнет жареным. А то, что такие как его отец только штаны на собраниях протирали и страну разворовывали, никого не волновало, что тогда, что сейчас. В то время «Эдичка» мне просто проходу не давал. От вполне безобидных подножек и сожженных рефератов до абсолютно бесчеловечных шуток с попыткой утопить меня в университетском туалете. Я страстно желал хоть раз съездить ему по роже, но родители, каждый раз останавливали меня и чуть ли не крестились при упоминании его папаши.
Тогда я решил, что лучше всего будет провести эксперимент на нем. Такая глупость, но почему бы не попробовать, ради шутки ведь. Как он на до мной шутил, так и я мог проявить свое незаурядное чувство юмора. Вбить гвоздь в порог комнаты Лучевого в общаге мне не удалось – поймал охранник общежития. Он не понимал, что я делаю, но будто бы интуитивно чувствовал подвох, поэтому без лишних разговоров схватил меня за шкирку как котенка и оттащил от соседской комнаты. До начальницы общежития решили не доводить, свели все к глупой шутке.
Но, что интересно! Бедный Пал Иваныч тогда оцарапался о гвоздь и здох за три дня. Первой мыслью было то, что гвоздь чем-то заражен. Было бы ужасно нелепо запустить в городе эпидемию чумы или сибирской язвы, например, только из-за глупой студенческой шутки. Тем более страшно было, что я был первый на очереди умирать, ведь именно мне довелось облапать этот несчастный гвоздь со всех сторон и даже поплевать на него в качестве усиления проклятия. Я, как ответственный уже не советский гражданин, сразу понес гвоздь к нашим студентам-криминалистам. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что «страшное оружие некроманта» оказалось на столько чистым, на сколько это вообще возможно в отношении кладбищенских гвоздей. На нем даже ржавчины не было, поэтому и банальный столбняк пролетал в качестве оправдания смерти. Тогда-то я понял, что дело не в гвозде и даже не в том, откуда его взяли, дело в том, кто его берет в руки. Я, сам того не замечая, все это время учился. Впитывал знания моих предков, чтобы вот так, просто и невзначай влить их в самый ничем ни примечательный гвоздь. Это открытие поразило меня, и я взялся за дело уже осознанно.
Когда я листал те пыльные страницы целые столетия знаний и упорной работы моих предков проходили через меня. Удивительное ощущение воссоединения со своими корнями, то, чего нас лишила советская власть на долгие десятилетия. Я обнаружил даже такой вопиющий в своей простоте факт, что никакой я не Чусовой. Наша фамилия была Клокворк, потомственные британские некроманты, приглашенные в Московское княжество в XIII веке. Наследники рода брали в жены только британок, специально отправлялись на родину, когда приходило время жениться. Не давали фамилии обрусевать, заставляя монарших персон ломать языки каркающим звучанием. Звучит неплохо. Даже очень. Единственное, что они утратили – язык. Сначала записи велись на английском, затем на сложной смеси русского и английского и в итоге все перешли в русский-рычащий. А как известно, язык – это основание культуры, вместе с утратой речи, утрачивается и множество того, что принято считать традицией. Заклинания перестали произноситься каркающим вороньим криком, их сменило порыкивание и ворчание медведя. Может оно и к лучшему, ведь с каждым новым поколением, сила становилась все более приземистой, охватывала все больше энергии земли, ближе к материалу. Покойники, они ведь в земле. Да и сами некроманты все чаще обряжались в шкуру хищника вместо того, чтобы вплетать в волосы вороньи перья. Они пожертвовали сложностью и изяществом ради приумножения своей силы и власти. Что ж, я их прекрасно понимаю и даже ни капельки не осуждаю.
Мне сильно помогало юношеское рвение к изучению языков. Русский и английский перемешивались в дневниках, создавая самый настоящий хаос, но я его расшифровал. Мало того, я печатал перевод и собирал его в отдельный, новый гримуар с уже моими собственными пометками и находками.
Что уж говорить, историческая общественность была поражена моими «находками». Я ездил на международные конференции с докладами о развитии русско-британской некромантии. Вы спросите, откуда у меня были средства и возможности покидать разваливающуюся страну? Хм, да, хахаха, был свой человек. Он же, собственно, делал так, чтобы мои поездки не поднимали шума, мне не хотелось привлекать внимания к своей персоне в пределах Никогдонска, особенно, учитывая весьма неординарный род моей деятельности. Своим он стал, к сожалению или к счастью, только после того, как умер, но этого печального обстоятельства никто не замечал до самой моей смерти.
Ах, да. Моя смерть. Сейчас мы подходим к самой тяжелой части рассказа. Прошу простить меня за излишнюю театральность, но без этого никак не обойтись, когда речь заходит о собственном хладном трупе. Как умрете, поймете меня.
Смерть моя оказалась не столь трагичной, какой ее могли предостерегать священники и прочие набожные люди. Страшного греха за собой я не чувствовал. Если Ад и существует, то где-то вне ареала призраков Никогдонска. Все, кто умирает по течению Хреновины, так и остаются здесь, ведомые рекой непонятно куда, непонятно на сколько и зачем.
Конечно, состариться и умереть в окружении внуков мне не дали, но и моей вины в этом мрачном событии нет. Во всем виноват отец нашей дорогой златовласки. Да-да, Берти, не стоит делать такое удивленное лицо. Твой отец в свое время совершил много ужасных поступков и порой, настоящих преступлений, чтобы занять тот пост, на котором он прошаркивает штаны вот уже как двадцать лет.
Честно говоря, когда я проснулся, то был ужасно удивлен, что он вообще занял такой высокий пост, а не стал бандитом, погибшим от шальной пули.
Но я отвлекся. Самым первым убийством для него стало мое. Чувствуете, как звучит? Первое убийство! Прямо как первый поцелуй! Есть в этой фразе что-то трепетное и непостижимое. Первая жертва, первый удар ножом, первая пущенная кровь... Но это было уже позже, в меня никто ножичками не тыкал, не стрелял и даже не скидывал на дно Хреновины с забетонированными ногами. Благо, от этого история моя не окажется более скучной, и вы не начнете зевать в процессе. Ну, я на это надеюсь.
История эта стара как мир. Двое юношей, нет, скорее даже уже молодых людей, влюбились. Да не в кого-нибудь, а в самую красивую девушку в университете. У нее и так поклонников было хоть отбавляй, а тут появляются двое, которое готовых всех этих поклонников заткнуть за пояс только потому, что чувство, которое они оба испытывали было гораздо сильнее, чем просто увлечение университетской красавицей. Они оба прекрасно понимали, что готовы посвятить этой женщине жизнь, выполнить любую ее прихоть, какой бы странной и сумасшедшей она ни была. При этом, хоть методы борьбы и не обсуждались, оба прекрасно понимали, что готовы пойти на самые грязные уловки, лишь бы красавица обратила внимание именно на него, а не его оппонента.
Кто же из них должен был победить? Спортсмен и душа компании или же...Скромный, но загадочный, увлеченный наукой волшебник? Конечно же, победить должен был я! Она и выбрала меня...Но твой отец! Этот ублюдок! Он не смог смириться с тем, что лучшая девушка университета не с ним, а с каким-то ботаником.
«Ботаник», какое же мерзкое слово. Эдичка у нас, конечно, был выдумщик и не такими словечками меня одаривал, но именно благодаря ему в университете ко мне, кроме преподавателей, больше никто не обращался по имени. Сколько раз я слышал: «Эй, ботан!», «Архивная крыса», «Вшивая интеллигенция», «Моль в пальто». Это ведь самое мягкое, то, что я могу без зазрения совести воспроизвести при даме. А сколько словечек на русском-матерном я слушал тогда в свой адрес. Есть суеверие, что мат вызывает демонов, так вот твой папочка на протяжении всего нашего совместного обучения вызывал такие полчища нечистой силы, что в пору было вызывать армию экзорцистов.
Моя возлюбленная была выше этого, она осталась со мной даже после того, как ее статус королевы университета резко понизился. Знаете, ведь как это бывает, твои личные качества могут ничего не значить, если ты водишься не с теми людьми. Даже королеве университета не сохранить свой фанклуб, если рядом с ней будет не красавчик-мачо, а хиленький ботаник.
Большинство студентов и даже некоторые преподаватели считали, что я ее не достоин, что ей нужен кто-то, кого сейчас уважает весь университет, а в будущем будет уважать весь город. Странненький историк мало походил под подобное описание. Но нас это совершенно не волновало, мы были очарованы друг другом и провели несколько месяцев будучи парой. Это были безумно счастливые дни.
Еще более счастливым меня делало то, что она приняла меня таким какой я есть, даже с некромантией. Я думал, что моя ненаглядная сразу же сбежит, как только узнает мой маленький секрет. Возможно поэтому я так глупо скрывал от нее значительную часть своей жизни, а когда та, случайным образом, открылась, жутко боялся ее реакции. Удивительно, но все вышло в точности, наоборот, ее очень заинтересовало мое увлечение, и она быстро, можно сказать, играючи, влилась в изучение текстов. Мы проводили с ней время за чтением моих расшифровок и мир вокруг уже не казался таким невыносимым. Я хотел сделать моей умнице-красавице предложение... И я бы сделал, если бы меня не убили.
Это случилось в новогоднюю ночь выпускного года. Сейчас не все происходит немного не так. Видимо, это твой папочка постарался...Кто же знал, что не все убийцы любят возвращаться на место преступления...
Когда я был жив, все праздники происходили на набережной. Быстро сооружалась сцена, студенты показывали капустники, пенсионерки пели, детишки показывали короткие театральные номера и танцевали. А в конце, всегда был салют. Каким бы серым местом не был Никогдонск, но на салюты здесь никогда не скупились. В Новый год уж подавно – пускали салюты до самого восхода солнца, когда замерзшая Хреновина окрашивалась в нежно-розовый.
Я тогда был такой счастливый, впереди меня ждала блестящая жизнь ученого, мне были открыты тайные знания, а рядом была любимая прекрасная женщина. В кармане лежало «гранатовое» обручальное кольцо. Пока мои прекрасные бабушка с дедушкой не отошли на покой, пара колец, украшенных ярко-красными камушками, принадлежала им. Для меня они были эталоном супружеской жизни, люди, которые прошли через все невзгоды вместе, которые всю жизнь поддерживали и любили друг друга. А кольца, украшенные рубинами в форме спелых плодов, по их рассказам, обещали плодородия будущей семье. Я хотел, чтобы у нас было также. Наверное, это мое счастье меня и погубило, сделало мягким, открытым, беззащитным.
Твой отец и его дружки из хоккейной команды налетели как смерч. Наверняка, они хотели просто подшутить над нами, скинуть в холодную воду, чтобы мы испугались, закричали, нас бы быстро вытащили. Людей тогда на набережной было много, на всякий случай даже стояли машины милиции и скорой помощи. Возможно, Лучевой и его шайка планировали таким образом опустить меня в глазах возлюбленной. Но вот только они не учли, что к концу декабря лед на Хреновине становится такой толстый, что столкновение с ним равносильно встрече с бетоном.
Все произошло так быстро, что спустя десятилетия я до сих пор не могу понять, как я успел среагировать. Уже в воздухе я толкнул свою невесту вперед. Ни на что не рассчитывал, мы же не в супергеройском кино, чтобы игнорировать гравитацию. Но именно это спасло ее. Она упала на самый край набережной и благополучно зацепилась за бортик. Для меня же это незапланированное купание стало последним.
Смерть была мгновенной, мне проломило голову, мозги растеклись по льду. Выступивший над речной гладью острый кусок льда, прошел через мой раскрошенный череп и вышел как рог единорога.
Мою дорогую тут же вытащили. Напуганную, слабую, неспособную даже самостоятельно устоять на ногах, как новорожденный олененок. Она ничего не могла поделать, только беспомощно таращилась на мой труп. Страшно представить, что она тогда пережила, как страдала, окруженная всеми этими бессердечными людьми, которые даже не двинулись, когда увидели мои мозги на снегу.
Господина Эдуарда Валерьевича стошнило прямо под ноги моей возлюбленной. К тому моменту, когда народ стал осознавать, что же они натворили, я уже был далеко. Душа моя путешествовала по вязкой черноте не то космоса, не то речного дна. Я видел странные размытые фигуры, затонувшие корабли и деревни, один раз даже зацепился воротником за крест затонувшей церкви. Воротник у меня порвался и меня понесло дальше, сквозь длинные водоросли, похожие на лес, где из темных пучков травы меня ловили бледные, мягкие как желе руки утопленниц. Иногда оттуда же на меня смотрели их распухшие, похожие на барочные жемчуга лица, с темными, влажными и абсолютно злыми глазами.
Это продолжалось до тех пор, пока мне не удалось «всплыть» и тогда я оказался в странном месте. Оно было точь-в-точь как Никогдонск, только все покрывал слой пыли и густой, хоть ложкой черпай, туман. В нем практически не было людей, только блуждающие тени, а те немногие, кого не удавалось найти, выглядели не лучше меня: у кого-то из ребер торчали монгольские стрелы, у кого-то из живота меч, бледный юноша был закован в железную маску, было много людей с пулевыми ранениями, они выделялись на бледной коже ярко-красными пятнами, словно розы на снегу.
Мое же тело, проломив собой ледяную корку, быстро оказалось под прозрачной толщей и отправилось в собственное путешествие. Не знаю, где оно болталось, ели ли его рыбы, цеплялось ли оно за вмерзшие в реку коряги, пугало ли ничего не подозревающих рыбаков? Ничего из этого я не помню.
Потом была полиция, разбирательства, выяснение обстоятельств. Я наблюдал за этим будто бы из-за серой дымки, словно через экран старенького телевизора с помехами. Все списали на несчастный случай и пьяных студентов. В протоколе написали, что Эдик с друзьями решили надо мной подшутить, а я был на столько пьяный, что воспринял шутку всерьез и прыгнул на лед. Такие случаи бывали сплошь и рядом. Кто-то напьется, начнет бахвалиться и вот он уже пополняет список премии Дарвина.
Семейство Лучевых, уже тогда, те еще бандиты, пригрозило моей возлюбленной и ей пришлось молчать. Все друзья твоего отца подтвердили, что я перебрал и сам упал. Конечно, судебная экспертиза, смогла бы доказать, что я был трезв, духовные практики нередко требуют трезвости рассудка невзирая на государственные праздники, но к тому времени, когда приехали эксперты, меня уже уносило подледным течением вниз по реке. Тогда шок и холодная вода сделали свое дело – мое мертвое тело очень хорошо сохранилось, а сознание, казалось бы, навсегда покинуло мою жалкую плотскую оболочку.
Долго оставаться зрителем мне не хотелось. Мне было скучно в призрачном городе. Местные были слабыми и пугливыми, а тени только раздражали тем, что по ту сторону реки они все живут и радуются жизни. Я метался между желанием навсегда исчезнуть и всеми силами вернуться в этот мир. Но про то, чтобы остаться в этом пыльном городе даже и речи быть не могло. Я перепробовал все, что мог. Пытался плыть по Хреновине в обратную сторону, спрашивал у духов, пытался ловить тени, но ничего не помогало, я почти сдался...
В итоге наступил момент, когда я просто перестал покидать призрачный двойник Дома Часов. Я не мог спать, есть или пить, порезы и ожоги заживали на мне в считанные секунды. В этом мире невозможно было умереть, но я страстно желал только этого. Перепробовав все доступные мне методы умерщвления и поняв, что ничего не помогает, я просто лег на кровать и решил просто ждать.
Стоило мне прикрыть глаза и подумать о том, что пришло время уйти на покой, как мир тут же снова стал вязкой темнотой. В следующий раз я удивительным образом очнулся уже на столе патологоанатома. Кто или что вернуло мой дух в мертвое тело я не знал, но выглядело оно сравнительно не плохо, если учитывать, что умирал я без половины черепушки. Все что осталось от мозгов, собрали и положили обратно, сделали прекрасный затылок из керамики и надели на него парик из настоящего волоса. Подкачали, где надо формалином, вставили стеклянный глаз взамен съеденного рыбами. И ничего, получился настоящий красавец. Жаль только, что всю эту красоту собирались на следующий день положить в гроб, хотя в целом я не особо сопротивлялся, все же живые должны быть с живыми, а мертвые с мертвыми, не так ли?
Я не особо хотел докучать тем, кто уже простился со мной, но и возвращаться на ту сторону реки мне тоже не особо импонировало. Думал, что тихонечко полежу, пока похоронят, а потом сбегу и начну новую...э...допустим, жизнь. Я бы мог путешествовать, прикрывая лицо вуалью, или же осесть в каком-нибудь театре, подобно Призраку Оперы. Передо мной было открыто множество возможностей.
Единственное, чего мне хотелось сделать прежде, чем покинуть Никогдонск навсегда – в последний раз посмотреть на свою возлюбленную. Сбежать из морга было не то, чтобы трудно. Скорее забавно. Его никто не охраняет. Да и зачем кому-то проникать туда, главная ценность там – последний оставшийся в городе паталогоанатом, а выйти и так никто не может. Ну, почти никто. Я мечтал явиться к ней красивым, в костюме, увидеть сожаление в ее глазах и проститься навсегда, оставив в ее душе неизгладимое впечатление. Мол, я отпускаю тебя, моя любовь, ради твоего же блага, живи дальше, но никогда меня не забывай.
И что же я тогда увидел, когда наконец добрался до ее дома! Она собиралась выйти замуж за другого! И полугоду не прошло с моей смерти, как у нее наметился жених! Красавчик с факультета юриспруденции. Я знаю, она могла выбрать любого, даже когда встречалась со мной. Но, хотя бы ради приличия, можно было поскорбеть пару месяцев! При этом, из-за ее любви к готическим образам, я совершенно не был уверен носит ли она по мне траур или просто приоделась для свидания!
Я был вне себя от ярости, но стоило увидеть с какой грустно-нежной улыбкой она на него смотрит, как вся затаенная злоба во мне тут же растворилась. Я ушел ни с чем, гонимый в гроб единственной мыслью – нужно хорошенько все обдумать. Нужно было создать такой план действий, чтобы разом отомстить и моему убийце, и женщине, предавшей меня. Да, гнев мой ушел, но остался холодный расчет и чувство ущемленной гордости.
Каюсь, дело малость затянулось. Да и выходить к живым я мог не так уж часто. Особенно после того, как мое тело стало претерпевать результаты работы господина Время. Я уж было отчаялся и планировал просто на просто убить этих двоих, но тут подвернулся интересненький случай с женитьбой сыночка нашего многоуважаемого мэра, и я подумал: «А почему бы нет?». Это же какой грандиозный план мести получается! Я сразу столько зайцев убью: отомщу изменнице, убью своего убийцу, прерву его род и заодно накажу девку, которая была на столько глупа, чтобы спутаться с этой проклятой кровью. Все было идеально спланированно. Я похищаю молодоженов накануне свадьбы, за ними утягиваю старших. Порядок ваших смертей был таков: сначала я убиваю девчонку, чтобы перед смертью пострадал отпрыск моего врага, потом и самого щенка, после чего уничтожаю разбитого горем отца и наконец, душу свою ненаглядную, словно Отелло Дездемону.
План был хорош. Прост в исполнении. И...невероятно жесток по отношению к тем двоим. Но кое-чего я не учел...Не учел, что она не будет любить тебя. Что ее полный жизни, сияющий взгляд обратится ко мне.
Так странно и так забавно, ты пошел не в своего отца. Даже удивительно, что мы с тобой на столько похожи, оба не обладаем развитой мускулатурой, оба ищем что-то глубже в этом поверхностном мире. Так почему же тебе она сказала, что никогда бы не связала свою жизнь с таким идиотом, а для меня единственной преградой стала смерть?
Кстати, второй раз уже не могу жениться из-за своей смерти. Было бы забавно, если бы не было так обидно. Ну, не суть. К чему я веду... А к тому, что план пришлось немного поменять...
Глава 15. Заиграли гусли во высоком терему, Пролилися слезы по белому лицу
«Дунули ветры по чисту полю,
Заиграли гусли во высоком терему,
Пролилися слезы по белому лицу,
Что по белому по Прасковьину»
(Народная песня,
зап. П. В. Шейном в Тул. г. Епиф. у.)
Маша и Альберт замерли в ожидании рассказа о том, как этот сумасшедший мертвец решил поменять свой план. Оба похолодели от страха и почувствовали себя маленькими детьми, которые были бы не прочь спрятаться за маминой юбкой, пока этот кошмар не закончится. Другое дело, что даже в таком состоянии они понимали, что что-то в рассказе мужчины не вязалось, будто бы он путался в собственных воспоминаниях.
Александр был бы и рад закончить свой рассказ, но в склеп неожиданно ворвались двое. Одним из гостей, как и предполагалось был отец Берти, Эдуард Валерьевич, а вот вторая гостья была сюрпризом. За время своего рассказа Чусовой ни разу не назвал имени своей возлюбленной, и двое пленников все гадали, кто же это может быть. Альберт в какой-то момент даже начал сопоставлять даты, не его ли мама стала яблоком раздора. Но тут же отмел эту мысль, ведь родители всегда говорили, что не общались в университете и посмотрели друг на друга в романтическом плане только после выпуска.
Если Лучевой ввалился в усыпальницу весь в мыле, с гримасой страха и боли на лице, то женщина, следовавшая за ним, медленно и торжественно вплыла в помещение. Она, казалось, совсем не удивлена и даже ни капли не боится хозяина дома. Наоборот, выражение триумфа и тихой гордости на ее заплывшем лице говорили о том, что женщина ждала этого момента.
Как же удивились пленники, когда увидели на пороге усыпальницы Анжелу Викторовну Паучинину. Выглядела она так будто сама на свадьбу собралась. Только стилизованную, готическую. Черное бархатное платье плотно обтягивало мясистое тело, на лице красовался толстый слой белил, ярко-алой помады и черных теней, искусственные ресницы торчали павлиньими хвостами, на голове возвышалась сложная прическа из темных кос. Нагромождение искусственных волос было таким тяжелым, что парик, то и дело, норовил соскользнуть с головы дамы, но та всегда успевала поставить его на место за секунду до катастрофы.
Маша подумала, что так директриса местного загса еще больше стала походить на черную вдову. Девушка поежилась, и сама этого не осознавая, придвинулась чуть ближе, к Александру. Поняв, что она только что сделала, Маша чуть не рассмеялась, ведь эта такая нелепость – бояться обычной живой женщины и от этого искать защиты у мертвеца, который сам планировал ее убить.
Бояться Маша начала еще тогда, когда была совсем малышкой, а Паучиха была еще не такой старой и крупной, и не так уж сильно напоминала паука. Вокруг этой дамы по городу ходили самые нелестные слухи: что она ведьма, которая ловит детей для своих кровавых ритуалов, что в конфетах, которые она раздает вместо карамелек пауки, что она пьет кровь девственниц, чтобы оставаться молодой, а на самом деле ей уже двести лет и многое, многое другое.
Только повзрослев, Маша поняла, что не этих сплетен и городских легенд она боялась, а какой-то ужасно тяжелой, гнетущей ауры, которая воцарялась там, куда заходила Паучиха. Когда она была подростком, она узнала и то, почему взрослые не пользуются тем прозвищем, которое придумали дети, а благоговейным шепотом говорят Черная вдова. В какой-то степени ей было жалко всех этих несостоявшихся мужей, с другой стороны, сама бы Маша в здравом уме ни за, что бы не захотела жениться на такой женщине как Паучиха. От нее за версту веяло смертью, чем-то поломанным, прогнившим и неправильным. Дети чувствовали это, поэтому даже дворовые мальчишки-задиры боязно рассыпались по краям улицы, когда она выходила из дома, а конфетами ее можно было отпугнуть самых отчаянных хулиганов. Никто, конечно, не брал леденцы у Паучихи, просто за ее подарочек можно было выдать любую конфету при должном умении брехать.
- А вот и виновники торжества. Прошу меня простить, не успел накрыть стол. Я бы мог сказать, что полакомлюсь вами после осуществления своего плана, но любовь к человечине мне не пришла даже после смерти. Хахааха. Уж простите, скорее всего, ваши трупы я просто на просто выкину в Хреновину. Единственная, кто была бы достойна лежать рядом со мной в моей усыпальнице, мой Ангел, предала меня, обрекая на одиночество и слишком просторное ложе. А что касается тебя...
С последними словами тон мужчины резко переменился, стал мягче, добрее. Александр повернулся к Маше и провел ледяной рукой по ее румяной щеке. В его взгляде читалось что-то горькое, какая-то почти пушкинская светлая грусть. Печаль человека, который не хочет отпускать что-то на столько дорогое своему сердцу, что отдирает это от себя с кровью, прекрасно понимая, что поступает правильно, хоть и во вред себе.
- Ты ничего не сделала. Вернее, ты сделала все правильно не из-за какого-то хитрого плана, не по расчету, а потому, что следуешь зову своего чистого сердца. Может, ты за собой такого и не замечала, но только благодаря твоей честности, мое собственное, изможденное сердце смогло снова открыться для чего-то светлого, принять слабую искорку твоей любви, пускай и невозможной. Ах, как бы мне хотелось забыть о собственном плане и сделать тебя своей невестой, хотя бы в посмертии, но я не могу.
Долг мести стал моим последним предсмертным желанием и сейчас, даже если бы захотел, не смог бы от него отречься. Я отпускаю тебя. Уходи отсюда пока я не передумал и чем дальше ты будешь от меня, когда дело совершится, тем лучше. Кто знает, может, я уже обречен скитаться по этой земле жаждущим крови мертвецом, и все мои планы мести не дадут мне освобождения, а только раззадорят аппетит.
Уезжай из города, так будет лучше, для тебя в первую очередь. Может, ты спасешься от того зла, что таится во мне, может начнешь новую жизнь в каком-нибудь милом месте, найдешь хорошего человека, заведешь семью и забудешь обо всем, что здесь происходило. Это был бы наилучший из всех сценариев.
Саша мягко подхватил тело девушки и спустил его из гроба. Босые ноги коснулись холодной мозаики, и Маша поежилась. Она и шагу сделать не могла, как прикованная вглядывалась в глаза напротив, пытаясь найти в них ответ: он правда хочет ее отпустить или это очередная хитроумная стратегия, так кошка играет с мышкой перед тем, как окончательно схватить бедняжку и съесть. Будто бы поняв ход ее мыслей, Саша мягко подтолкнул свою пленницу в сторону выхода из усыпальницы. Та сделала неуверенный шаг вперед и снова остановилась.
Маша не могла поверить, что ее так легко отпускают, но решила не испытывать судьбу. Развернувшись, она молча крепко обняла мертвеца на прощание и поспешила к выходу, не оборачиваясь и ни на кого не смотря.
Босые ноги громко шлепали по полу. Альберт проводил ее грустным взглядом. Он не осуждал, нет, сам наверняка точно так же бы поступил, но отчего-то было не по себе. Какой-то мерзкий холодок прошелся по всему телу, оставляя за собой след из крупных мурашек от того, что именно Она покинула его. Маша ушла, даже не бросив печального взгляда на прощание, не обняла как сделала это с мертвецом, который все равно уже не почувствует человеческого тепла, не чмокнула в щеку с всхлипывающим «прости», а просто ушла. Будто они просто разругались, как тогда в «Барррракуде» и ей не хотелось видеть его лица. Было обидно, что в ее глазах он оказался недостоин даже крупицы драматичной романтики.
Александр, все это время наблюдавший за отпрыском своего врага, усмехнулся:
- Что, неприятно, когда любимая бросает тебя перед лицом смерти?
- У нас с ней не такого рода отношения, и ты это прекрасно знаешь. Мы даже не друзья. А в школе так вообще, терпеть друг друга не могли, - скорчил гримасу Альберт и демонстративно отвернулся от собеседника.
Если бы у него было чуть больше сил, он бы попытался сбежать, но все тело было будто свинцом налито, даже руку не поднять. В таком случае, ему оставалось только принять свою смерть с гордо поднятой головой.
Альберт искоса глянул на Чусового. У того из остатков носа медленно вывалилось что-то зеленоватое и поползло по рукаву пиджака. Мужчина приподнял это двумя пальцами, скептически осмотрел и тут же запихнул обратно в дыру носа. Все это было сделано с такой легкостью и непосредственностью, будто в этом не было ничего такого. Подумаешь, черви из тела бегут, с кем не бывает. У Альберта от этого зрелища помутилось в голове и он, в очередной раз за этот ужасно долгий день почувствовал предательский приступ тошноты. Чуть склонив голову на бок, он прикрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Ладно, возможно, он не так гордо примет свою смерть, но уж точно не будет унижаться и вымаливать себе свободу.
- Ну-ну, не стоит сейчас ее выгораживать, я ее уже отпустил. Теперь примемся за вас троих.
Александр вскинул руку и двое не просто взрослых, а уже почти пожилых и достаточно грузных людей как по волшебству взмыли в воздух и зависли под потолком. И если Эдуард Валерьевич казался ужасно напуганным, то Анжела Викторовна, наоборот, сохраняла ужасающее в таких обстоятельствах спокойствие. Ее глаза влюбленно и восхищенно сияли, буквально очерчивали влажным обожанием всю мрачную фигуру мертвеца.
С самим же Чусовым творилось что-то странное. Стоило ему подвесить своих жертв под потолком, как он резко схватился за голову, будто его гниющую черепушку прострелил приступ мигрени. Секунду спустя он судорожно выдохнул и обвел зал затуманенным взглядом, словно хотел что-то вспомнить, но никак не мог понять, что же он мог забыть. Наконец, взяв себя в руки он продолжил:
- Свобода для девчушки не единственное изменение в плане. Я решил, что сначала убью вас двоих, а сыночка сведу с ума, пусть проживет долгую жизнь писаясь в штаны и пуская пену изо рта. Род он вряд ли в таком состоянии продолжит, за то я смогу наблюдать как он, будучи живым станет все равно что мертвым. Последнее слово?
Лучевой хотел что-то сказать, но был так напуган, что мог только хватать ртом воздух и всхлипывая тянуть руки к своему сыну. Неожиданно для всех, заговорила Паучинина:
- Я знала, что этот день однажды наступит, но не ожидала, что ждать этого придется так долго. Прости меня, моя любовь. Наверное, настало время и моей исповеди.
Александр пристально посмотрел на свою когда-то миниатюрную как хрустальный ангел возлюбленную, ныне походящую скорее на огромного паука, и сдержанно кивнул.
Глава 16. Исповедь Черной Вдовы
«Как бессонница в час ночной
Меняет, нелюдимая, облик твой,
Чьих невольница ты идей?
Зачем тебе охотиться на людей?»
(Король и шут «Кукла колдуна»)
Анжела Викторовна подобрала свои юбки и попыталась принять удобное положение, будучи все еще подвешенной в воздухе. Выглядела она при этом не просто странно, а даже забавно, словно была большим мохнатым пауком, притаившимся под потолком.
Альберт удивленно взирал на эту нелепую сцену. Для него было совершенно непонятно, как можно было беспокоиться о своем внешнем виде, когда тебя буквально подвесил под потолком с помощью телекинеза оживший труп. В этой, во всех отношениях странной, сцене буквально каждый элемент можно считать не то научной фантастикой, не то страшным сном. Так почему же эта женщина была такой спокойной, даже немного надменной, будто бы сейчас совершится самый большой в ее жизни триумф.
- Я никогда не предавала нашей с тобой любви, никогда. В ту роковую ночь, когда тебя убили, я совершенно не знала, что делать. Меня заставили молчать, обещали, что, если я проболтаюсь полиции о том, что на самом деле произошло, меня просто закопают в ближайшем лесу. Мне было так страшно.
Сначала были похороны без тела. Спасатели сказали, что твое тело могло отнести очень далеко по течению, отправляли запросы в другие города, но никто ничего не находил. Нам, наверное, повезло, что ты каким-то загадочным образом вмерз в валуны на левом берегу. Это было ужасно, но в то же время так удивительно. Кроме расколотого черепа ты практически не изменился, даже стал еще прекраснее, белее, свежее, будто бы тление не могло тронуть такую красоту и отступило. А в костюме, в который тебя переодели во время похорон, ты выглядел еще лучше, настоящий принц из заколдованного царства. Тогда я была готова лечь вместе с тобой в гроб и быть рядом оставшуюся нам с тобою вечность несмотря на то, что родители настаивали на том, что это пройдет и мне нужно жить дальше. Университетский штатный психолог мало чем мог помочь в такой ситуации. Он лишь усугублял положение фразами о том, что все пройдет и, что я должна принять ситуацию такой, какая она есть. К тому моменту, когда назначили день похорон, я уже была твердо уверена, что сразу после церемонии покончу с собой, но... кое-что случилось.
Еще во время первых похорон мне передали твои записи. Даже не так, мне передали целый сундук с твоими записями. Ты же не забыл, что мы оба с тобой историки?
Я ничего не хотела, мой мир с твоей смертью потерял все краски и постепенно начал разрушаться, также, как и мое тело, мой разум. Я даже не хотела открывать этот злополучный ящик, но любопытство подтолкнуло взглянуть на содержимое одним глазком. Я открыла его не потому, что надеялась на то, что от твоих записей мне станет легче, или что они воскресят наши с тобой уютные моменты, когда мы темными осенними вечерами переводили зловещие дневники твоего прадедушки, а просто из какого-то отчаянного порыва сделать себе еще больнее.
Но твои тексты сделали даже больше, о чем я могла представить в самых несбыточных мечтах, они вернули меня к жизни, я принялась за их изучение, расшифровку. Вновь взяться за эти дневники, уже в одиночку, совершенно отличалось от нашей совместной работы, когда единственное, что меня волновало было лишь сделать хороший перевод, чтобы еще больше понравиться тебе. Тогда я впервые подошла к тексту серьезно, попыталась понять его, расшифровать и даже... использовать?
На первых парах вся эта магия казалась такой глупостью, что я искренне удивлялась, что нечто на столько научно несостоятельное вообще смогло тебя заинтересовать. Но это проблема всех историков – мы увлекаемся. Я сама не заметила, как начала присматриваться к советам и рецептам из дневников, они давали ложную надежду. Только благодаря им, я действительно поверила, что смерть – это еще не конец. До сих пор не могу понять, в отчаянии ли я была? Безумна ли я была или остаюсь до сих пор? Это уже не важно, важно только то, что в какой-то момент я поняла, что хочу вернуть тебя любой ценой.
Ты действительно вернулся. Уж не знаю, что тогда вернуло тебя на этот свет, моя магия или же сила Левого берега. Да и не хотела я тогда разбираться, счастье видеть тебя в сознании было таким всепоглощающим, что я забыла все на свете. Стала настоящей дурочкой, сумасшедшей, пробралась ночью в подвал морга. Пряталась за ширмой и не могла насмотреться на чудо, которое сотворила собственными руками. Жаль, что тогда так и не смогла к тебе подойти, стоило тебе слезть со стола патологоанатома, как я испугалась и убежала. Не знаю, почему тогда так поступила, может быть, была не готова к тому, что несла в себе эта сила.
Действительно, тогда я была такой юной и глупой, боялась той невероятной силы, которую только-только обрела, боялась того, что эта сила могла сделать с тобой. Возможно, ты сам и не заметил, но смерть сильно поменяла тебя, да и меня тоже. Этот мир больше не принимал нас, искажал, морил. Моя красота стала стремительно увядать, а ты стал очень быстро разлагаться. То, что бережно хранила река в течение нескольких месяцев, истлело буквально за пару недель.
Я была в отчаянии, не знала, что делать. Опять зарылась с головой в дневники. Решение, как и раньше, знали предки: нельзя просто брать и ничего не отдавать взамен, магия так не работает. Мои первые, неловкие потуги в воскрешении нарушали баланс вселенной, и та решила забрать то, что ей полагалось по праву. Первое время я совершенно не знала, что делать. Я была одновременно и напугана, и опьянена своей силой, впервые, ко мне пришло осознание, что с такими возможностями, можно смело вторгаться в судьбы людей, главное, чтобы было что предложить взамен.
Ты ведь тоже это тогда почувствовал? Когда твои труды впервые дали плоды и даже не хотелось верить, что магия существует, что ТАКАЯ магия существует. Сначала было тяжело смириться с новой ролью. Ты никогда не задумывался, что наши научные изыскания делают нас убийцами? Косвенно или на прямую, но мы убивали людей ради интереса или эксперимента. А когда я осталась одна, то научный интерес сменился прагматикой. Все было до ужаса просто: чтобы воскресить одного молодого мужчину, нужно принести в жертву другого такого же. Сначала я приносила в жертву много мужчин. Очень много. Мои способности были не то, чтобы сильно развиты и твое новое тело могло истлеть за месяц. Моя красота еще не успела окончательно сойти на нет, и я пользовалась ею на всю катушку, лишь бы привлечь к себе побольше поклонников. Кому-то хватало пару свиданий, чтобы идти за мной на край света, с кем-то доходило до свадьбы. В любом случае, еще ни одна рыбка, которую я заприметила, не срывалась с крючка. Я не могла отпустить ни одного из них, ведь найти в этой дыре кого-то на столько же прекрасного и одаренного развитым умом, как ты было нелегкой задачей. Да и тяжело было не привлекать к себе внимание. Местные стали что-то подозревать, ведь не бывает так, чтобы парни просто так умирали, стоило им спутаться с определенной девушкой. Старухи у нас не глупые, сразу поняли, что это не совпадение.
Ты удивишься, но именно Эдик мне в этом сильно помог, он все эти годы прикрывал меня, отводил внимание милиции, а затем полиции от странных исчезновений мужчин. Для такого маленького городка как Никогдонск подобных историй, где фигурировала моя персона было слишком много.
Все эти годы, теми кто поддерживал в тебе жизнь, были мы с Эдиком. Я находила материал, они должны были быть обязательно живыми в момент перенесения души. Возможно, ты удивишься, хотя, наверняка искал его, но твоих останков нет ни в родовой усыпальнице, ни на кладбище, они уже долгие годы переходят из тела в тело. Затем ты просыпался в новом теле, и мы были вместе на короткий, но все же счастливый промежуток времени. А Эдик в это время делал так, чтобы никого не заинтересовал слишком короткий срок жизни моих любовников.
Сашенька...это не твое тело, это тело моего последнего мужа. Сейчас я гораздо более искусная и сил у меня больше, так что это тело у тебя достаточно долго уже...Но...Прости...мне давно никого не подворачивалось, я уже не так хороша собой, как это было в прежние годы. И это тело, оно начало разлагаться. Мне нужно было поторопиться, пока ты не истлел, но все что я могла делать – это предпринимать тщетные попытки с сайтом знакомств, с отфотошопленными фотографиями и первыми свиданиями, которые заканчивались ничем. А твой разум стал истлевать еще быстрее, чем это случилось с телом. Что-то повредилось в мозгу, и ты забыл меня, тебя откатило к последним воспоминаниям твоего собственного тела, ты сбежал, и я не могла тебя нигде найти.
А потом меня позвали свахой на эту идиотскую женитьбу, и я присмотрелась к сыну Эдика. Да, это было против правил, но я была в отчаянии, мне срочно нужен был хоть кто-нибудь. Я и не заметила, как Альберт вырос, кроме того, повзрослев, мальчик стал удивительно непохожим на своих родителей. Он напоминал мне тебя. И тогда я поняла, что мне нужно любым путем заполучить его. Мне уже не важно, какие последствия будут у этого моего поступка, возможно, это последнее твое воскрешение, но я сделаю все, чтобы продлить твою жизнь еще хотя бы на пару лет. Посмотри на меня, моя любовь. Мы можем поменять тебе тело, а единственного свидетеля убить. Девчонке никто не поверит. Она и так двое суток непонятно, где таскалась, поди обдолбалась чем-то и валялась на берегу, пока все волновались. Наша история от нее будет звучать как бред сумасшедшего. Мы можем уехать из этой дыры в большой город, где никто не будет поднимать панику из-за пропажи пары человек...
Сашенька, скажи что-нибудь...
Глава 17. Ты восстань, восстань, мой милый друг!
«Капля падает с листа -
Досчитаю я до ста.
Вот жених пришел к невесте,
Впереди у них лет двести.
Раз, два, три, четыре, пять –
Я иду тебя искать.
До скольки нужно считать,
Чтоб нам встретиться опять?»
(Sunduk «Считалка»)
Анжела с надеждой посмотрела на Александра. Последнюю часть своего сбивчивого монолога она просто на просто протараторила, захлебываясь слезами умиления и мольбы. Мертвец не отвечал и в целом казался не просто задумчивым, но даже напуганным. Видно, у него в прохудившейся черепушке не укладывались и совершенно не соотносились даты и события, вся его жизнь смешалась в один адский коктейль и теперь рвалась наружу, не способная перевариться головой и не пригодная для желудка.
- Ответь мне, еще раз, почему я ничего такого не помню? – дрожащим голосом спросил Александр.
Два немигающих, горящих мистическими зелеными огнями глаза вперились в женщину. Та снова ухватилась за свои пышные юбки и с надеждой посмотрела на Чусового.
- При перемещении твоих останков, ты всегда помнил только то, что запомнило твое истинное, первоначальное тело. Обычно тебе хватало пару месяцев все от меня узнать и запомнить, но в этот раз мы передержали сосуд, он начал разлагаться и это повредило твой мозг. Твой разум начал отторгать все новое, что мы успели с тобой пережить, оставил себе только те воспоминания, которые хранило первое, твое собственное тело, - печально промямлила женщина и опустила голову.
Александр тяжело навалился на собственный гроб. Ему казалось настоящим безумием поверить, хотя бы на секунду помыслить, что все эти годы его возлюбленная продолжала поддерживать его в таком состоянии. С одной стороны он был польщен, а с другой...
Что, если бы она не ловила этих глупцов в свои сети? Может быть, он давно бы истлел и упокоился бы с миром, а не ходил по ночам, строя планы об отмщении. Его голову раздирали воспоминания и сомнения, он совершенно не понимал, что же ему дальше делать. Махнув рукой, Саша отменил заклинание, и Паучиха с Лучевым тяжело упали на пол.
Чусовой нервно заходил по комнате, страшно вращая глазами. Ему срочно нужно было что-то придумать, он просто не мог отступиться и пустить все на самотек, когда дело дошло до такого критического момента. Однако, после этого рассказа, ситуация выходила странная, ведь он считал предателями как раз тех, кто все эти годы пытался вернуть его к жизни.
Сбоку что-то зашуршало. Это Эдуард Валерьевич воспользовался тем, что концентрация мертвеца ослабла и пытался поднять сына на ноги, чтобы увести его из жуткого места.
- С тобой мы еще ничего не решили! - крикнул Александр.
Несколько длинных гвоздей выскочили из гроба и взмыли в воздух, чтобы тут же одним точным движением прибить мужчину к земле. Раздался оглушительный крик боли чем-то напоминающий нечто среднее между поросячьим визгом и девчачьим тоненьким вскриком – один из гвоздей попал мэру прямо в затылок, но видимо, не повредил жизненно важные участки мозга, так как тот остался в сознании.
Только, возможно, задел этот гвоздь что-то у него внутри, иначе нельзя было объяснить причин блаженной улыбки и отсутствующего взгляда, умостившихся на мясистом лице Эдуарда Валерьевича.
Чусовой тяжело вздохнул и поморщился, эта троица его жутко раздражала. Мелкий горделивый паршивец, его отец, бандит, ставший зажиревшим слабаком, и когда-то прекрасная женщина, теперь превратившаяся в старую каргу, разбогатевшая на наследстве своих покойных мужей. Ему уже ничего не хотелось, просто избавиться от этих недотеп и наконец обрести покой. Ведь совершенно нет смысла в отмщении, если ты не получаешь от этого удовольствия. А какое, может быть, удовольствие мучить слабых и глупых людишек, увязших в собственных грехах.
Почему-то именно история Анжелы о том, как они с Лучевым все эти годы воскрешали его и заботились о нем, свела на нет всю накопившуюся злобу, но в то же время пробудила доселе неизведанные чувства брезгливости, жалости и отвращения к этим состарившимся и никчемным людям, зачем-то долгие годы цеплявшихся за труп озлобленного на них человека. Да и не укладывалось у него в голове то, что после всех этих воскрешений, он ни разу не попытался расквитаться с Лучевым и все так же оставался рядом с этой почти безумной женщиной.
- Ответь мне честно, я правда покорно жил с тобой и даже ни разу не попытался отомстить Лучевому? Или же ты что-то делала со мной, что сейчас не получилось?
Голос у Александра был уставший. Казалось, что он совсем не хотел знать ответа на заданный вопрос, так, интересовался для проформы. Женщина виновато поджала губы. Раньше ей не приходилось сталкиваться с такой проблемой как объяснения, но сейчас ее возлюбленный был настроен более чем критически по отношению к ней и вряд ли бы принял слабую ложь за чистую монету. Тяжело вздохнув, она порылась в складках пышной юбки и выудила небольшой гвоздичек.
- От времени окислился и выпал из твоей черепушечки, - промямлила Анжела Викторовна.
Александр осел к корням розовых кустов, опираясь на собственный гроб как немощный старик. Дальше говорить что-то смысла не было, он прекрасно знал, что значит этот маленький гвоздичек, вбитый в затылок. Он сам с помощью точно такого же гвоздя, когда-то «приручил» одного из советских, а потом уже и российских дипломатов, и тот покорно обеспечивал ему поездки за границу в течение довольно продолжительного времени.
- Любовь моя, ты был буйным. На всех кидался, не понимал, где находишься, бредил. Ты мог сам себе навредить. Я хотела тебя защитить.
Анжела попыталась ласково протянуть руку к своему возлюбленному, но тот резко отшатнулся и посмотрел на нее чуть ли не с ненавистью. Челюсти мужчины болезненно сжались, так что из порванной щеки вылезли зубы, а взгляд единственного глаза помутнел. Александр все больше терял человеческий облик.
- Ты не меня защитить хотела, ты себе покорную игрушку хотела... - прошипел Чусовой, сам пугаясь на сколько ядовитым стал его голос в этот момент.
Следующий порыв Анжелы обнять своего любимого закончился тем, что ее отбросило к стене. Удар получился таким сильным, что раздался хруст ломающихся костей. Ее тучное тело обмякло сползло по белому известняку, оставив ярко-алый след.
Александр медленно подошел к телу Паучихи. Ее толстые крепкие икры разъехались в разные стороны как у поломанной фарфоровой куклы, руки безвольно свисали по бокам от туловища, подбородок уперся в пышную грудь. Череп был пробит. Он умертвил ее точно также, как когда-то лишили жизни его самого. Мертвец почти нежно обнял ее и приложил ухо к груди, там, где под слоями кружевных тканей, брошек и дорогих лифов скрывалось сердце. На секунду он прикрыл глаза будто прислушиваясь, но через мгновение как ни в чем не бывало вскочил на ноги.
- Хорошо, одной проблемой меньше, - с горькой усмешкой сказал Чусовой и направился к оставшимся двум пленникам.
В голове его роились мысли. Обрывки воспоминаний и раздумий, кусочки планов сталкивались друг с другом, смешивались и перетекали одно в другое. Кого он хотел убить? Кого свести с ума? Одного? Обоих? Почему они такие разные? Они же семья? Схватившись за тяжелую, как свинцом налитую голову, Александр легко оторвал ее от тела и потряс в воздухе, словно стараясь вытряхнуть из нее все лишнее. Если Лучевые были сейчас в состоянии адекватно мыслить, то они бы точно лишились чувств от подобной картины. Но старший пребывал в блаженном безумии, а младший на столько устал бояться и переживать, что совершенно равнодушно водил взглядом по помещению, не заостряя внимания на деталях. Он уже успел смириться с тем, что сегодня, вероятнее всего, умрет.
Эдуарда Чусовой все же решил оставить напоследок, все же не мог отказать себе в удовольствии показать врагу, как умирает его единственный сын. И не важно, как он хотел до этого, не в его положении придаваться воспоминаниям. Времени оставалось ужасно мало. Александр чувствовал это всем своим разлагающимся телом – это воскрешение он не переживет. И ему совершенно не хотелось продолжать дело своей прекрасной возлюбленной. Он не хотел больше просыпаться после того, как узнал, что все эти годы был гниющей марионеткой.
Александр легко оторвал ослабевшее, похожее на мешок тело мужчины от каменного пола и привалил к розовому кусту. Обросшая сытостью и леностью тушка, позабывшая спортивную юность, билась в конвульсия от причиненной боли. Выражение блаженства сползло с его мягкого лица. Уже практически ничего не соображающий Эдуард Валерьевич плакал, пока смотрел на то, как его несопротивляющегося сына схватили за горло и подняли над землей. Альберт в крепкой хватке серой, покрытой трупными пятнами руки, выглядел еще более хрупким, словно снова стал призраком.
Берти не знал почему не сопротивлялся. Может быть, он всегда стремился к смерти, а может события последних суток стали для него таким шоком, что все силы тратились только на то, чтобы осознать ситуацию, которая случилась ранее, а не на то, что происходит в данный момент. Он рефлекторно схватился за свою шею, но рука мертвеца с нее уже исчезла, сейчас его душила чистая магия. Конечно, тяжело и грустно было умирать в самом расцвете сил, он прекрасно понимал, что сделать ничего не сможет, да и не нужно это – Чусовой имел право на месть. Нужно было смириться и проигнорировать свое жалкое, инстинктивное желание бороться за жизнь.
В тот момент, когда веки молодого человека начали закрываться, а глаза под ними закатываться, он обнаружил, что дышать стало легче. Спустя невыносимо длинное мгновение он рухнул на землю судорожно хватаясь за горло, не в состоянии насытиться появившимся кислородом. Изо рта Берти вырывались хрипы вперемешку с вязкой слюной и жалобными всхлипами. По щекам текли слезы. Он отчаянно хотел жить, он ужасно боялся умирать.
Когда мутная пелена спала с глаз, Альберт с удивлением обнаружил, что между ним и Чусовым стоит Маша. В ее руке ярко сиял меч, на стальной поверхности которого белым пламенем выделялись древние руны. Девушка тяжело дышала, так будто только что пробежала марафон. Ее глаза в страхе оглядывали комнату так, будто она была совершенно не уверена в своих силах и теперь судорожно искала пути к отступлению.
- Зачем вернулась? - холодно поинтересовался Александр и схватился пальцами за кончик меча, упертого ему в грудь прямо напротив сердца.
Маша не отвечала, лишь затравленно глядела на мертвеца и судорожно, резко вдыхала воздух носом, будто бы боясь, что как только она откроет рот, противник услышит позорный всхлип. Глаза у нее были на мокром месте, но девушка упорно не давала себе расслабиться и зареветь.
- Что же ты робеешь? Решила убивать – убей! Надави посильнее, вот он я, весь перед тобой! – безумно хохотал Александр.
Маша прикусила губу. Руки у нее дрожали. Кем бы ни был Чусовой в данный момент, за эти два дня она успела к нему привязаться. За стокгольмский синдром она поругает себя позже, а сейчас ей нужно было взять себя в руки и хоть что-то сделать.
Чусовой устал ждать и схватившись за лезвие ладонью, выдернул меч из рук девушки. На мозаичный светлый пол тут же закапала темная густая кровь мертвеца. Меч упал с противным лязгом, заставив Машу вздрогнуть всем телом и на мгновение зажмуриться. Но ничего не произошло. Не последовало ни удара, ни резкого слова. Когда девушка открыла глаза Саша все также стоял на против нее, глядя жалостливо и разочарованно.
Не позволяя себе долго смотреть на эту картину, Маша резко развернулась и схватив Альберта за руку, выбежала из усыпальницы.
Глава 18. Прости, мне придется убить тебя
Прости, мне придется убить тебя,
Ведь только так я буду знать точно,
Что, между нами, ничего и никогда
Уже не будет возможно.
(Мы – «Возможно»)
Маша бежала вперед не оборачиваясь, не смотря под ноги, только благодаря чистой удаче, не врезаясь в стены и не спотыкаясь на ровном месте. Единственное, что связывало ее сейчас с реальностью – это потная подрагивающая ладонь Альберта, крепко зажатая в ее руке. Они вырвались из подземелья в главный зал все в мыле, еле дыша, хватаясь за сводящие ребра. Но девушка не могла дать себе и мысли о передышке. Из последних сил она рванула к двери и дернула ее на себя. Ничего. Она дернула еще и еще. Но дверь не поддавалась, а после третьего раза ручка в форме львиной головы начала рычать и клацать зубами. Даже это не могло остановить девушку, пока бронзовый лев наконец не укусил ее в ладонь и довольно облизнувшись не стал превращаться из обычной дверной ручки в бронзового огромного зверя. Маша упала на пол, размазывая по черно-белой плитке кровь и неуклюже отползая. Она в страхе оглядывала комнату и не знала, куда себя деть от съедения металлическим зверем.
Радости не прибавляло и то, что за спиной, из подвала стали слышится отчетливые неспешные шаги. Размеренные и четкие. Шаг человека, который уверен в своей победе. Это Саша шел за ними. Он не торопился – прекрасно знал, что дом этим двоим не покинуть. Пасть льва раскрылась так широко, что он без проблем бы смог откусить Маше голову в один присест, но в этот момент ему в глотку сунули тяжелый резной стул из красного дерева, да так глубоко, что зверь поперхнулся.
Маша удивленно вскинула голову. Когда она забирала Альберта из злополучного зала, тот выглядел совсем опустошенным, будто бы от него осталась только безвольная оболочка, а внутри он уже был мертв. Но сейчас глаза парня горели решительностью выжить, мало того, спасти не только себя, но и ее.
Альберт довольный тем, что наконец-то не стоял в стороне, пока Маша строила из себя героиню, схватил девушку за предплечье и резко дернул на себя:
- Сейчас не время валяться на полу, бежим!
Девушка хотела было возразить, что в основном на полу валялся именно он, но решила приберечь свои колкости для более подходящего момента. Вопрос Маши о направлении побега также остался не озвученным. В действительности было не важно, куда им бежать, лишь бы подальше отсюда. Они как сумасшедшие бегом-ползком взобрались по дряхлой лестнице на второй этаж. Девушка тяжело дышала и путалась в полах собственного платья. Медный зверь неотступно следовал за ними и один раз даже чуть не схватил Машу за пятку, но получил подсвечником по морде. Раздался оглушительный звон, будто бы кто-то ударил в колокол.
Второй этаж ничем не мог помочь беглецам, кроме того, что Алберт с Машей неимоверными усилиями толкнули в сторону льва деревянный комод. Мебель с треском развалилась, стоило металлическому животному сомкнуть огромную пасть. Но даже это выиграло им пару минут, чтобы захлопнуть дверь на лестницу ведущую на третий этаж. Маша прекрасно понимала, что ни для монстра, ни для Александра эта хлипкая старая дверь не были хоть сколько-нибудь стоящими препятствиями, но даже так она дарила беглецам немного надежды.
Третий этаж плавно переходил в чердак. Ни Маша, ни Альберт не знали, что им делать дальше, но в любом случае, останавливаться им было ни как нельзя. Перепуганные молодые люди так и не решив, как они смогут покинуть дом, из последних сил забрались по хиленькой и тоненькой стремянке на чердак. Альберт пропустил девушку вперед, подталкивая ее заплетающиеся ноги вверх и раздраженно обрывая полы слишком длинного платья, мешающие той подниматься. Наконец оба изможденно упали на деревянный чердачный пол, не в силах надышаться и хоть как-то восстановить сердцебиение. Пот с обоих катился градом, во рту пересохло, а липкий страх мурашками полз по рукам и ногам.
- Зачем вернулась?
В тишине чердака этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Маша не отвечала, даже не повернула к собеседнику голову. Она лежала на полу с крепко сомкнутыми веками и тяжело дышала через рот. В тяжелом бархатном платье было невыносимо жарко, пускай Берти и подсобил ей, оборвав подол до колена. Грудь ее тяжело вздымалась, высоко поднимаясь до треска корсета.
- Заладили, зачем вернулась, за чем вернулась! За тобой, - спустя невыносимо долгую минуту проговорила Маша и попыталась оторвать свое тело от пола.
С первой попытки не получилось, но силы постепенно возвращались к девушке, и она уже могла немного приподняться на локтях. Рядом лежал Альберт. Даже запыхавшимся он выглядел до ужаса красивым. Светлые локоны прилипли к бледному лицу с яркими пятнами румянца, глаза лихорадочно блестели в сладком свете луны, пробивавшемся сквозь плохо прилаженные доски крыши.
Неожиданно, Альберт поддался вперед. Его длинные руки обвились вокруг ее плеч, а сухие горячие губы уткнулись в висок.
- Я потная, - неловко промямлила Маша, совершенно не ожидавшая подобных нежностей.
Она попыталась отстраниться, но держали крепко. А сухие потрескавшиеся губы переместились с виска на щеку. Это был даже не задорный «чмок» и уж тем более не поцелуй. Но что-то трепетало в груди девушки от этого странного отчаянного прикосновения.
- Мне без разницы. Спасибо, - горячо прошептал Берти прямо у нее над ухом и прижал к себе девушку еще сильнее.
Их грудные клетки столкнулись, так, что Маша отчетливо почувствовала биение собственного сердца под ребрами. Или же это было другое, чужое? Такое же растревоженное и напуганное, загнанное в угол сердце.
- Нам нужно уходить, - на грани слышимости прошептала Маша в шею Берти и скорее почувствовала, чем увидела, как тот судорожно выдохнул.
Девушка непонимающе посмотрела на лицо напротив, но стоило ей перевести взгляд вперед, вглубь комнаты, она тут же поняла, почему Альберт был в таком отчаянии. Единственное окно, которое могло вывести их на крышу дома, было заколочено снаружи. Им больше некуда было бежать.
- Но это невозможно, когда мы шли сюда, оно точно было открыто. Я помню витраж, здесь была роза...
Ничего не понимая, Маша ринулась к окну и заколотила по прогретому за день дереву. Это было невероятно и непонятно. Вместо изящного витража из окна торчали осколки былой красоты как острые зубы подводного монстра, а снаружи их прикрывали плотные толстые доски, обдающие девушку запахом смолы и пылью, стоило ее кулаку приземлиться на гладкую, отшлифованную поверхность. Она не верила и продолжала колотить по доскам, пока один из осколков витража не врезался ей в руку. Девушка взвыла от боли и отдернула ладонь.
- Возможно, если дом живой и творит, что хочет, - глухо ответил Альберт.
Он встал рядом с Машей и устало посмотрел на то, как сам дом лишил их последней надежды на спасение. Даже понимая, что теперь они точно не сбегут, ему отчаянно хотелось верить, что они выживут и спустя много лет будут со смехом вспоминать какими напуганными детьми они были. Берти аккуратно взял ладонь девушки в свои руки и вытащил осколок, перемотал оторванным рукавом своей успевшей потрепаться рубашки. Он не знал, чем еще может помочь, поэтому просто принялся баюкать потревоженную руку девушки в своих ладонях, пытаясь отвлечь от мрачного будущего не то ее, не то себя.
За спинами беглецов громко хлопнул чердачный люк. Александр в безупречном красном бархатном костюме без единой складочки, легко и непринужденно поднимался к ним. Видно, за время этой пародии на погоню он успел переодеться и теперь предстал перед пленниками во всей красе.
- Очень невежливо, юная леди, игнорировать вопросы старших. Но, как мне, к моему великому стыду, удалось подслушать, вернулась ты явно не из-за того, что передумала и решила стать моей невестой. Это печально. У мальчишки выбора не было, он должен был стать моим жертвенным агнцем, искупить грехи своего отца, так сказать. У тебя же этот выбор был. Ты могла стать моей невестой и умереть тихой, безболезненной смертью или же ты могла сбежать от меня и прожить долгую жизнь, но...ты выбрала его и теперь вы оба обречены.
Александр говорил спокойно, даже немного грустно, будто бы сам сожалел о том, что ситуация так сложилась. Его руки были измазаны в его собственной темно вязкой крови, половина лица обвалилась, обнажая оскалившуюся челюсть.
- Прости. Я не знаю, зачем вернулась. Просто подумала, что если вернусь, а там все мертвые, то не смогу дальше спокойно жить и уж лучше лечь с тобой в гроб. Но и уйти совсем я не могла...
Маша отчаянно пыталась подобрать слова, вжимаясь спиной в прогретые доски, будто хотела пройти сквозь них. Что она могла сказать Саше? Что пока она искала способ вернуть свое тело, ей неожиданно понравился Альберт, и она не хотела, чтобы тот умирал? Это, наверняка, только раззадорит и так озлобленного мертвеца.
Под заинтересованным взглядом мертвеца девушка только и могла, что стыдливо опускать глаза в пол, будто была в чем-то виновата, будто ненароком предала того, кто обещал ей руку и сердце. И отдал бы. При чем в самом прямом смысле этого слова. От этого становилось не по себе. Собравшись с духом, она сняла с безымянного пальца обручальное кольцо и положила перед Чусовым.
Маше было жутко покаянно стоять на коленях перед этим жутким мертвецом, но она не могла отдать украшение ему в руки. От одной мысли, что ей придется прикоснуться к этим ледяным пальцам самой смерти ее трясло, а тщательно сдерживаемые рыдания прорывались короткими всхлипами.
Александр возвышался над ней словно готовился хладнокровно исполнить правосудие. В его взгляде адским пламенем горело отвращение и разочарование, а рот скривился в горькой усмешке, стоило ему увидеть, как заветное колечко исчезает с пальца его новой избранницы и бессердечно стукается об деревянный пол.
- Я думал, что ты умная девушка, но, кажется, ошибался. Какой тебе резон защищать этих ублюдков? Что отец, что сын. Без них Земля точно не оскудеет, а ты жизнью своей рискуешь. Забыла, как он о тебе отзывался на собственном сватовстве?
Маша молчала, не поднимая глаз. Александр терпеливо ждал ее ответа. Каким-то непостижимым для самого себя образом, он успел, действительно, привязаться к этой девчонке, даже полюбить ее за эти пару жалких дней. Наверное, поэтому, несмотря на все свои обстоятельства, именно ее ответа он хотел дождаться.
- Встань. Я хочу видеть глаза собеседника, когда говорю.
Маша вжала голову в плечи, но поднялась. Ее шатало от страха. Альберт попытался кинуться к ней на встречу, но его легко отбросило к забитому окну.
- Ты совершенно прав. У меня нет ни единой причины, из-за которой мне хотелось защитить их, наоборот, я верю в то, что твоя месть обоснована и не могу винить тебя. Но одно дело оскорбиться за злые слова и наказать ублюдков, другое дело хотеть чьей-то смерти. Моя обида на грубые слова не стоит его жизни. Ни чьей жизни, на самом деле. Я не смогу жить с мыслью, что у меня был шанс остановить тебя, а я им не воспользовалась, получается, я тогда тоже буду замешана в смерти людей. Ведь, те кто просто стоят и смотрят, они виноваты ничуть не меньше, чем те, кто творят зло.
На чердаке воцарилось гробовое молчание. На сером, опадающем кусками лице Александра невозможно было прочитать ни единой эмоции. Берти искренне надеялся на то, что пламенная речь Маши образумит этого сумасшедшего мертвеца, но на всякий случай чуть вышел вперед, практически неосознанно задвигая девушку к себе за спину. Он, конечно, понимал, что защитник из него так себе. Он ничего не смог сделать, когда их двоих поймали и заставили идти в этот проклятый дом, молча наблюдал, когда убивали близкую подругу семьи и мучили его отца, даже когда Маша пришла его спасти, он совершенно по-детски бежал впереди нее, думая только о том, как спасти собственную шкуру и вот теперь он здесь. Наконец и ему придется посмотреть в лицо страху и перестать поджимать хвост.
После продолжительного молчания первым звуком, который сотряс тишину старого дома, стал истеричный и абсолютно безумный хохот Чусового. Тот смеялся, прогибаясь в спине под невозможными углами, сгибаясь обратно, хватаясь за живот и касаясь лбом коленей, смеялся так, что со стен чердака попадали картины и немногочисленные фотографии в больших деревянных рамках. Мир вокруг трясся как при землетрясении. Пленники испуганно схватились друг за друга, смотря на хозяина дома как на мифическое чудовище. Если раньше они и думали, что Чусовой все еще человек, то сейчас сомнений не оставалось – перед ними самый настоящий демон.
Отсмеявшись, он вытер выступившие слезы в уголках глаз и с неожиданной серьезностью посмотрел на Машу. Та была напугана, у нее не осталось никакого оружия, да и защитник у нее был так себе, но глаза...В них читалась решимость драться до конца, она не собиралась сдаваться и спокойно умирать. Саше и вправду вся эта сцена казалась ужасно смешной. Ему вдруг стало совершенно безразлична судьба мальчишки, так неловко пытавшегося защитить столь смелую девочку.
- Такая взрослая и такая идеалистка. Хороший меч ты выбрала из моих закромов, волшебный. В переводе с древнегерманского он называется «Изгоняющий зло», его привез один из моих предков в конце Второй мировой, трофей, который не помог немцам, потому что не предназначался им. Действительно, изгоняющий...
Не обращая внимание на тело, вставшее между ними, Александр склонился над девушкой и мягко коснулся своими ледяными мертвыми губами ее губ. Маша не двигалась, не отвечала на поцелуй, но и оттолкнуть своего похитителя не могла. Он целовал ее медленно и тоскливо, будто в последний раз. Силы покидали Чусового, это чувствовала и Маша, которую впервые целовали так отчаянно, будто прощаясь, и Берти, на которого навалилось тяжелое тело мертвеца. По-хорошему оттолкнуть бы этого мерзавца, чтобы не смел прикасаться к девушке, но тот держал небольшой ножичек у самого горла парня, так чтобы никто кроме них двоих этого не видел.
Наконец, отстранившись, мужчина завел руку за спину и с усилием вытащил меч из собственной спины. Маша не понимала, зачем было протыкать мечом собственное тело, но уже успела уяснить, что Чусовой был поклонником всякого рода театральных эффектов. Оружие покидало спину Александра с противным скрежетом, трения металла о кости позвоночника.
Альберту стало плохо от одного только звука, но он стойко держался, успокаивая себя лишь ощущением чужих потных и холодных пальцев, нервно сжавших его предплечье. Маша тоже боялась. Она тоже не сверхчеловек, как и он. Они оба могут бояться, совершать ошибки, влюбляться ни с того ни с сего и в этом состояла вся сладость жизни.
Чусовой взмахнул мечом и резко всадил его в дощатый пол, прямо перед парой беглецов. Ему вдруг снова стало ужасно смешно. Вот они стояли перед ним и тряслись. Малые детки. Котята. Щенята. В голове его на миг прояснилось. Пролетели в бешеном танце кадры из детства, когда бабушка накрывала сундук белой скатертью и раскладывала по нему вазочки с конфетами и печеньем, по «столу» ползали любопытные муравьи и он, четырехлетний пацан с садистским удовольствием давит их по очереди. За ними шмыгнула школа и первая любовь. Он качает на качелях смешную веснушчатую лопоухую девчонку. Сначала им весело, они смеются, но потом качели начинают опасно расшатываться и в момент, когда девчушка практически сделала солнышко, металлическая конструкция падает прямо на хрупкое тельце и проламывает однокласснице голову. Саша тогда впервые увидел, как выглядит человеческая голова изнутри. Ему не понравилось. Наконец, университет врывается в память потоком обожания и уважения преподавателей, ненавистью и презрением студентов, тайными знаниями и любовью. Кровавой, похожей на кусок свежего мяса. Анжела стала его ангелом смерти. Она охотно переводила буйную смесь из английского и русского, участвовала в его экспериментах, бегала голой по кладбищу и втыкала булавки в чужие пальцы. Она делала все это только потому, что он ей очень нравился, совершенно не думая о себе. И, чтобы она не говорила, даже после его смерти, к знаниям она обратилась не ради себя, а ради него...Он почувствовал себя не просто старым, а древним. Будто все те знания, которые он получил от своих предков, резко прибавили ему не одну сотню лет.
Тяжелые мысли и воспоминания заполнили голову Чусового. Он уже чувствовал неминуемое приближение смерти и даже ждал ее, как освобождение. В последний раз взмахнув рукой, он призвал свой многострадальный сундук. Тот окончательно пробил доски чердачного пола и приземлился прямо перед Альбертом и Машей.
- Не посрамите мое наследие, кутята.
С этими словами мертвец стал медленно, вразвалочку спускаться по чердачной стремянке. Он больше ничего не сделал и не сказал, но двое продолжали со страхом пялиться на удаляющуюся фигуру.
Стоило деревянному люку хлопнуть, оповещая Берти и Машу о том, что они остались в комнате одни, как девушка тут же рухнула на пол. Колени ее сразу обожгло болью, но она как будто бы этого не замечала. Ей хотелось не просто плакать, а разреветься, свернуться калачиком и уснуть, но ничего из этого не выходило. Маша уткнулась лбом в сухие, пахнущие смолами доски. Глаза были сухими, но из горла вырывалось истеричное бульканье. Ей казалось, что еще немного и она точно сойдет с ума. В голове набатом стучало: «Закончилось? Закончилось?!».
Когда Маша думала, что уже успокоилась и больше ничего не угрожает ее хрупкому равновесию, теплая ладонь Альберта легла ей на спину в жесте поддержки. Тогда-то из ее глаз и хлынули потоки слез, а из горла пошли громкие совершенно не изящные булькающие всхлипы. Одному пережить что-то страшное сложно, но возможно. Однако, стоит кому-то проявить к тебе сочувствие, как плотину тут же прорывает и все твои слабости показываются в самом что ни на есть беззащитном и неприглядном виде.
Маша сдалась в своих попытках выглядеть сильной, способной победить ожившего мертвеца, гения некромантии. В конце концов, она просто человек, слабый, наивный и порой бесполезный человек. Уткнувшись лицом в шею Берти, она отчетливо ощущала, что быть слабой не так страшно, когда ты не одна.
- Спасибо. Ты спасла мне жизнь, - тихо проговорил Альберт в макушку девушки и мягко прижал ее к себе.
В его голове еще не могло уложиться то странное и страшное, что он пережил за последние сутки, но уже зрело и крепло чувство того, что эта история навсегда изменит их жизнь.
Глава 19. Пробудися, мой ладушка!
Альберт очнулся первым и удивленно оглядел помещение вокруг себя. Дом больше не выглядел ожившим существом из кошмаров. Деревянный чердак был старым, но не ветхим и уж точно не мрачным. Через вновь целое витражное окно в комнату падали разноцветные лучи: ярко-красный, травянисто-зеленый, бирюзовый и насыщенно голубой. Но самое главное – под боком лежала Маша, укрытая его грязной рубашкой. Берти не знал, зачем накинул на девушку эти лохмотья, если ее бархатное платье, во всяком случае, должно быть теплее всего, что при нем есть. Это был скорее какой-то неосознанный порыв укрыть ее от внешнего ужаса, обнять, защитить. Раньше он за собой такого не замечал.
Единственное отличие от вчерашнего дня, которое Альберт смог распознать в этом запутанном и совершенно волшебном доме – холод. Вчера доски были ужасно горячими, будто весь день впитывали солнечный свет, чтобы к вечеру устроить на чердаке адское пекло, но сегодня они были просто ледяными. И, странное дело, покрытые толстым слоем золы. Опустив взгляд, Берти с удивлением обнаружил, что и он сам покрыт черной пылью, но не Маша, темнота не смогла коснуться ее. Девушка лежала в куче пепла свернувшись калачиком и в своем алом бархатном платье напоминала кровавое и обмякшее, вырванное сердце.
Альберт не знал, сколько они проспали, но затекшие конечности и невыносимая сухость во рту явно давали понять, что долго. Ему срочно нужно было совершить утренний моцион до ближайшего туалета и стакана воды, даже если все это будет происходить в проклятом доме. Но прежде всего нужно было уйти с чердака.
Маша долго плакала и теперь наконец-то уснула, будить ее не хотелось от слова совсем. Но и оставлять на чердаке, где их двоих чуть не убили, представлялось Альберту ужасно кощунственным. Вдруг она проснется пока его не будет рядом и напугается? То, что девушка выступала против зомби-мага ничуть не более трусливо, чем сам Берти, он как-то не учел. Также мимо его мыслей прошло и то, что именно Маша пошла с мечом на врага, а не он.
Собравшись с духом, Берти аккуратно поднял тело девушки и попытался взвалить его себе на плечо. Это было тяжело. Его чуть не переломило пополам, да и шел он со своей драгоценной поклажей так, что норовил завалиться то в одну, то в другую сторону копируя движения пьяного матроса. Спускаться с помощью тоненькой стремяночки в таком положении было максимально небезопасно, но Альберт за последние сутки стал ужасно безрассудным.
На третьем этаже нашлась кровать. Широкое, двуспальное чудище, застеленное свежими светлыми простынями – кажется опять дом постарался. Первым порывом Берти было просто скинуть тушку Маши на кровать, но чуть поразмыслив, он попытался положить ее как можно аккуратнее, словно это было не мягкое пылающее жизнью тело, а хрусталь тончайшей обработки.
Кажется, дому понравилось подобное обращение с девушкой, иначе объяснить то, почему он неожиданно подсобил Берти зеркалом не представлялось ему возможным. Он точно помнил, что довольно плачевного вида будуар находился на втором этаже, но детище, судя по всему, итальянских мастеров, не пережило пасти медного льва. Но на третьем этаже и в помине ничего подобного не было. Даже намека на любую отражающую поверхность он не заметил, а тут раз – и зеркало в полный рост. Конечно, можно было списать все на страх и помутнение рассудка во время побега. Ведь вообще мало что можно заметить, когда твоя жизнь висит на волоске. Другое дело, что у Альберта была, отличая память на детали и он мог поклясться чем угодно – зеркала не было.
Увиденное в собственном отражении «нечто» его заворожило, но и немного напугало. Тело стало другим, более жилистым, сильным, хотя внешне отличие было едва заметным. По лицу расползалась сеточка мелких шрамов, в которые забилась зола, расчертив левую половину замысловатыми узорами – последствие того, как Чусовой кидался им в гробнице, словно Альберт был куклой или ребенком. Парень был уверен, что еще вчера эти замысловатые очертания на его лице были обычными прямыми и относительно ровными царапинами, а не почти кельтскими узлами.
Но самое главное изменение заключалось в волосах. С самого детства все так и норовили потрепать его по золотистым локонам, взрослые восторгались чистым солнечным светом, застрявшим в волосах ребенка, и называли его Маленьким Принцем. Дети же с удивлением сравнивали и спрашивали почему у них нет таких же, похожих на золотые ниточки, волос. В подростковом возрасте он не раз пытался перекраситься в другой цвет, особенно часто попытки совершались именно в сторону абсолютно противоположного иссиня-черного, чтобы больше соответствовать своему готическому образу. Мастера в лучших салонах Никогдонска разводили руками. Краска просто не ложилась на его волосы. Тогда подросток психовал и шел в ближайший универсам и скупал всю краску из категории масс-маркет, чтобы только доказать, что он и сам справится, сделает в тысячу раз лучше, чем эти шарлатаны. Но даже ужасная въедливая пахнущая уксусом краска вымывалась за пару дней и волосы снова сияли золотом.
Как же могла простая зола так ровно и ярко окрасить его волосы в черный цвет? На этот вопрос у Берти не было ни единого ответа, ведь волосы выглядели так, будто бы он сразу таким родился.
Лучевой подозрительно провел рукой по своей шевелюре и с удивлением обнаружил, что золы в них меньше не стало, но все пальцы и часть ладони у него были покрыты сажей и черны как ночь. Альберт попытался обтереть руку о штанину, но конечность оставалась все такой же черной, будто бы цвет въелся не только в волосы, но и в кожу.
- Эй, волшебный дом, может у тебя, и ванна с горячей водой имеется?
Шепотом спросил Берти и чуть не вскрикнул, когда у противоположной стены резко открылась дверь. За ней скрывалась ванна в викторианском стиле. Помещение сверкало удивительной чистотой. Фаянсовая ванная была ослепительно белой, медные трубы начищены до блеска, также, как и плитка на полу. На дверце висело белоснежное мягкое махровое полотенце. Как все это оставалось в подобном, просто идеальном, состоянии оставалось вопросом, на который молодой человек решил предусмотрительно не искать ответ, чтобы лишний раз поберечь свою психику.
Наслаждаться душем в подобной ситуации было чистым безумием, но Альберт просто не мог побороть искушение смыть с себя толстый слой золы, крови и еще чего-то, наводящего на мысли об эктоплазме. Вода и вправду была горячей, а лавандовое мыло свежим и душистым. Стоило Берти закончить водные процедуры, как за махровым полотенцем оказался светло-зеленый льняной костюм. Старомодный, зато чистый и вполне приличный. Чуть покрутившись перед зеркалом в ванной, Альберт остался полностью довольным собой. Да, сейчас он выглядел так, что его и мать родная не узнала бы, но эти изменения каким-то магическим образом радовали его.
После душа голова Альберта немного прояснилась, и он решил все же приняться за усыпальницу. Все же, именно на живых обычно сваливается обязанность подчищать за мертвыми. Маша все также спала на большой кровати свернувшись калачиком. Она опять выглядела как большое пульсирующее сердце. Этот образ начал понемногу раздражать Альберта. Ему хотелось содрать кровавое платье с белых плеч девушки и...
Накрыть ее одеялом, а то так можно и простудиться. Поразившись собственным мыслям, Берти решил как можно быстрее удалиться из комнаты. Даже если ему жуть как не хотелось оставлять Машу одну, какая-то внутренняя неуверенность заставляла его спуститься вниз и на время забыть о своей даме-сердце.
Металлический монстр, гнавшийся за ними прошлым вечером, валялся бесполезной медной грудой у подножия лестницы. Кроме этого, несчастного льва, все остальные следы разрухи куда-то испарились. Лестница была в целостности и даже, как будто бы чистой. Альберта одолевало странное чувство – ему хотелось отремонтировать дом, прибраться, обжить его. В общем, сделать это место своим. Маша в этих мыслях маячила как неотъемлемая часть дома и была в нем жизненно необходима для завершения целостной картины. Даже не задумываясь, что он делает, Берти стал собирать с пола опрокинутые стулья, мысленно прикидывать во сколько обойдется ремонт потолка и можно ли будет его сделать, впуская в дом минимальное количество людей. Эти мысли его так захватили, что он и не заметил, как солнце за окном стало постепенно садиться.
Совершенно неожиданный удар по шее заставил Альберта вскрикнуть и дернуться в противоположную от обидчика сторону. В то же время именно это его отрезвило и заставило понять, что глупо и странно прибираться в чужом доме пока твой отец истекает кровью в подвале этого самого дома. Берти поднял затравленный взгляд на Машу. Та успела переодеться в ситцевое полосатое платье и выглядела вполне отдохнувшей, бодрой и даже полной сил. Почти такой же как была до своей временной смерти. Почти.
Альберт поймал белоснежный воздушный локон, и намотал его на палец. Волосы девушки остались такими же пушистыми и невесомыми, как тогда, когда она была призраком. Да и кожа Маши заметно посветлела и истончилась, так что сквозь ее молочную белизну легко угадывались пути ярко-синих вен.
— Это дом. Не поддавайся ему, иначе не сможешь выбраться.
Они были вдвоем в пустой гостиной первого этажа, но Маша говорила шепотом, будто бы дом действительно мог их услышать. Не дожидаясь ответа, девушка схватила Берти за руку и потащила в сторону гробницы. Альберт, поражаясь сам себе, всю дорогу подхихикивал, ситуация ужасно напоминала то, как они точно также убегали из этой же самой гробницы: Маша впереди, целеустремленно тащила его на буксире, а он как идиот, мог только вяло перебирать ногами. Только сейчас он понял, что они оба изменились не только внешне. Вся эта история их знатно поломала, только в разные стороны. Им обоим что-то открылось, что-то неизведанное и странное, от чего ему стало ужасно весело и легко, а на нее будто бы свалилось знание всех тайн и страданий Вселенной, заставляющее молчать, и хмурится.
Выпрямившись, Альберт удобнее перехватил руку девушки и прошел чуть вперед, чтобы поравняться с ней. Идти рядом было гораздо приятнее, чем тащиться попятам унылой тенью. В этот раз спуск в усыпальницу занял больше времени. Свечи по стенам коридора были затушены, то тут, то там будто бы из ниоткуда возникали и исчезали ступеньки. Казалось, что это сам дом не желал, чтобы они возвращались в это страшное место. Витражи в коридоре, соединяющем дом с усыпальницей, тоже изменились. Спящая царевна проснулась и теперь горделивой статуей восседала на троне вместе со своим королем.
Альберт отстраненно подумал, что наверняка, этот дом был задуман так, чтобы взращивать новые поколения Чусовых в достатке и царской обстановке. Но благодаря его усилиям и усилиям его отца, этот самый род так страшно прервался. А сейчас он, как ни в чем не, бывало, пользуется его благами и уже смотрит как на свой собственный. Ужасно. На Берти неожиданно нахлынула такая волна обжигающего стыда за само свое существование, за свою жизнь, что горло перехватило.
- Ты ни в чем не виноват. Ты не злодей, а самый обычный человек, который совершал, порой, плохие поступки, но ничего из ряда вон выходящего, - тихо проговорила Маша, прислонившись к его плечу.
Наконец, они достигли дверей в усыпальницу. Только сейчас паре удалось как следует их рассмотреть. Вся дверь была испещрена светящимися знаками и переплетениями искусной резьбы, складывающейся в воронку вокруг маленькой замочной скважины. Альберт замер от удивления – дверь была заперта, но он не помнит, чтобы у Чусового был ключ. Маша пожала плечами и выудила из нагрудного кармана небольшой изящный ключик. Двух поворотов хватило, чтобы внутри двери что-то щелкнуло, и та чуть приоткрылась.
- Где ты его взяла? - прищелкнул языком Берти не в силах оторвать взгляда от медного ключика.
- Его дал дом, как и одежду, - пожала плечами девушка и толкнула дверь.
Она уже успела свыкнуться с происходящим и без зазрения совести считала это место своим домом. Если можно, конечно, спокойно считать своим местом жительства дом с привидениями, и довольно своенравным характером.
В усыпальнице царила ужасная разруха. Посреди белых стен зияли черные проломы опустевших гробниц. Род Чусовых покинул это место, так же как это сделал последний из них. Все в, когда-то белом, помещении покрывал толстый слой сажи. На дальней от двери стене пестрела длинная и толстая полоса крови Анжелы Викторовны. Выглядело это ужасно нереально, будто бы кто-то нелепо разрисовал исторический памятник краской из баллончика. Прямо под ней, на мозаичном полу лежало тело женщины, чем-то отдаленно напоминая неприятный на вид мешок не то картофеля, не то удобрений. Ее лицо было искажено гримасой первобытного ужаса. Ярко-красный рот застыл в идеальной букве «о», ресницы намазанные толстым слоем туши делали из глаз двух больших пауков.
- Интересно, о чем она думала, перед тем как встретить свой конец? -неожиданно, даже для самого себя, спросил Альберт.
- Наверное, она думала, что все еще любит его, - тихо ответила Маша.
Они вообще, весь день говорили шепотом, а в усыпальнице это правило не хотелось нарушать в особенности. Альберт только посмотрел на нее со смесью непонимания и легкого страха.
- Как можно любить того, кто хочет тебя убить?
- Не знаю. Но, думаю, не стоит этого делать, - совсем на грани слышимости ответила Маша и закусила губу.
Запоздало Берти понял, как опрометчиво начал возмущаться. Чусовой ведь продолжал нравиться Машке даже после того, как украл ее тело, даже после того, как гнался за ними с намерением убить. Ей и самой не нравилось то, что теплилось в ее душе. Он появился в момент ее наибольшей психической уязвимости и показал себя в лучшем свете, так что полностью захватил ее мысли. Если бы тогда, в ресторане, Альберт не вел себя как последний идиот, этого всего бы не случилось.
Если бы...Если бы Берти с самого начала не был так жесток к своей однокласснице, он бы, наверное, смог сразу разглядеть ее привлекательные черты. Не обязательно сразу как девушки, просто как человека: честного, доброго, прямолинейного и справедливого. Но между ними почти сразу залегла такая борьба, что тяжело было видеть хоть что-то кроме собственной уязвленной гордости. А потом случилась эта дурацкая женитьба, из-за которой они оба чуть не умерли.
- Если бы я тогда не ушла, мы бы все были сейчас мертвы, - словно бы прочитав его мысли, ответила Маша и отвела взгляд.
Тяжело вздохнув Альберт прижал девушку к себе и постоял так некоторое время, мягко раскачиваясь из стороны в сторону, будто лелея человека перед собой.
- Прости, в этом доме вообще странно вести такие разговоры.
- Нет, это я что-то...глупости.
Диалог прервал слабый стон из партера. Звук этот напоминал что-то среднее между зевком человека, которого жестко выдернули из сладкого сна и мольбой о водичке после жесткой попойки. Прямо напротив тела Паучининой, в разворошенном и изрядно помятом розовом кусте нашелся отец Альберта.
Эдуард Валерьевич лежал в обломках разбитого гроба, был ужасно бледен, но дышал и выглядел более или менее живым. Пробитые ладони кровоточили стигматами, но в отличие от прошлых гвоздей Александра, эти, видно, были самыми обычными и не убивали человека от одной царапины.
Когда солнце совершенно скрылось за горизонтом, Альберт наконец смог привести отца в порядок, оказать ему первую помощь и вытащить его в гостиную. Несмотря на то, что физически мужчина выглядел более или менее здоровым, что-то в его рассудке явно сместилось, иначе было не объяснить не сходящую с его лица мину наивысшего блаженства.
Недалеко от выхода нашелся стационарный телефон. Тот долго шипел и чихал, пока Берти пытался дозвониться до службы спасения. Но даже и тогда, когда на той стороне кто-то насмешливый взял трубку, помощь не спешила приходить. Прежде всего, это объяснялось тем, что местные не очень-то хотели плыть на Левую сторону Хреновины. Как обычно, проблему разрешило известное имя. Стоило упомянуть, что с горе-спасателями говорил сын мэра, потому что тот находился уже более суток в состоянии обморока. На той стороне телефона кто-то хихикнул и сказал, что все будет хорошо. Спасатели, полиция и скорая, скрипя сердцем переправились на Левый берег. Когда они высаживались на песчаный пляж, выглядели так будто собрались на войну с инопланетными захватчиками. Каково же было их удивление, когда их встретил совершенно здоровый сын мэра, в чистой одежде, но с перекрашенными волосами и каким-то шальным взглядом.
Маша уже спала, когда вся эта спасательная гурьба вкатилась в родовую усыпальницу Чусовых. Ей было совершенно плевать на всякое там спасение, за день она сильно устала и желала только вернуться в кровать. К тому моменту Эдуарда Валерьевича уже замотали в фольгу и отправили на лодке с красным крестом в сторону Правой стороны Хреновины. Остальные службы старательно пытались понять, что произошло в подземной усыпальнице. Альберт, конечно, хотел пойти на встречу следствию, но его рассказ про «мертвого жениха» скорее приводил следователей к мысли, что кучка подростков во главе с главной развратницей города Анжелой Викторовной Паучининой, просто приняла на грудь слишком много или вообще, переборщила с веществами. Впрочем, обвинять молодежь ни в чем не стали. Все, что происходило на Левой стороне так и оставалось на Левой стороне, это не их забота.
Альберт долго отказывался от предложения спасателей переправить его на Правый берег, заверяя их в том, что с ним все в порядке, ничего не болит и даже никакого шока. Им было невдомек, как вроде бы адекватный человек, мог по собственной воле желать остаться в этом страшном доме на ночь.
В итоге, поняв, что Лучевой настроен серьезно, те сдались и уехали восвояси. Принуждать они никого ни к чему не собирались, если человеку хочется сидеть на проклятом берегу, то кто они такие, чтобы ему мешать. На третий этаж Берти вернулся ближе к рассвету. Маша лежала на одной половине кровати, мило положив ладошки под голову и казалась более чем умиротворенной. Другую половину кровати гордо занимал подаренный Чусовым меч. Выкинув железяку с кровати, Альберт без сил рухнул в одеяла, да так и заснул.
Эпилог. Новые хозяева
«Полярная звезда или просто блик
Пенье птиц или твой крик
А змея растет, душит память нам
Оставляя в сердцах только хлам»
(Мы «Полярная звезда»)
На второй день Альберта и Машу все же забрали из дома. На этот раз бунт подняли перепугавшиеся до чертиков матери. С этими прекрасными в своем гневе валькириями даже начальник спасательной службы Семен Палыч Давыдов не смог спорить, поэтому лично отправился на Левую сторону, чтобы забрать буйных подростков домой. То, что «буйным подросткам» было уже почти четверть века каждому, никого не волновало. Сами же потерпевшие спокойно ждали возвращения городских спасателей, сидя на пороге дома и тихо переговариваясь. Даже Семен Палыч, который не так уж часто сталкивался с мэровым сыном заметил странные изменения, произошедшие в нем за последние несколько дней. И дело было даже не во внешнем виде, тот стал тише, задумчивей, но в то же время в нем будто бы прибавилась какая-то внутренняя сила и даже зачатки мудрости.
В целом, можно сказать, что все, кто смог выжить в этой таинственной истории, покидали дом изменившимся до неузнаваемости. Неизвестно, что послужило катализатором к этим изменениям. Может быть то, что им пришлось столкнуться с потусторонним миром, ощутить на себе неизведанное. А может, это сама магия Левого берега решила так их наградить или наказать, кто знает. Не зря же среди местных ходит множество легенд о тайнах, которые скрывает Хреновина, как грань между миром живых и мертвых.
Эдуард Валерьевич Лучевой пострадал в этой истории больше всех. Стоит уточнить – из выживших. Кроме травмы черепа и продырявленных рук, тот столкнулся с таким нечеловеческим ужасом, что разум его навсегда помутился. В первую неделю после происшествия его пытались поставить на ноги и даже делать вид, что мэр на своем рабочем месте и прекрасно справляется. Но, затем, стало очевидным то, что мужчина медленно, но верно превращается в дурочка и семейным советом было принято тяжелое решение отправить его в психиатрическую клинику. Там он содержится по сей день при полном пансионе.
Когда я только решилась написать книгу об Альберте Лучевом, сильно волновалась о том, как же будет проходить наш разговор с его душевно больным отцом. Честно говоря, я ожидала встретить впавшего в детство здоровяка, пускающего слюни в передничек или наоборот, буйно-помешенного, который везде видит дух студента Чусового.
Каково же было мое удивление, когда передо мной возник красиво постаревший мужчина в опрятной пижаме. Он очень вежливо поинтересовался о причине моего посещения и что-то хмыкнув себе под нос, предложил мне для начала небольшую экскурсию по клинике. Отказываться от таких предложений не в моих правилах, поэтому я тут же отправилась за ним в глубину зеленой изгороди.
Эдуард Валерьевич показал мне прекрасный сад, где местные пациенты занимаются терапевтической работой с землей, большую библиотеку, спортивный зал и, святая святых – зал арт-терапии. Лучевой уже спустя месяц после того, как покинул Никогдонск стал совершенно спокойным и выглядел на столько нормальным, что его даже хотели выписывать из больницы, но он сам отказался. Именно в клинике у него открылись способности к сочинению музыки. Я ожидала столкнуться с чем-то абстрактным и неизведанным, чем-то проникнутым мистической силой Левого берега. Возможно, мои ожидания оправдались, потому что музыка действительно была весьма необычной. Другое дело, что это был не перебор клавиш пианино, а вполне современные биты. Чуть позже я узнала, что теперь ни одна модная столичная вечеринка не обходится без трэков сочиненных неким DJ Луч.
Несмотря на вполне нормальный внешний вид, Эдуард Валерьевич, все же не смог оправиться от произошедшего тогда «инцидента с Мертвым женихом», как его обозначили в газетах. О прошлом он старается не вспоминать и говорит мало, только лишь те сухие факты, которыми и так пестрели газеты еще в течение нескольких лет после происшествия. Единственная, кто приходит его навестить – жена. Остальных он просто не принимает, даже по ее просьбе. Не знаю, почему для меня было сделано исключение, но в голове всплывают слова Альберта: «Ты единственная, кто поверит в эту историю».
С сыном он предпочитает общаться на расстоянии. Судя по всему, после всего случившегося между ними было заключено негласное соглашение, главным пунктом которого стало обоюдное нежелание видеться, что в клинике, что за ее пределами. Даже с учетом развития современных технологий, которые позволяют хоть каждый день видеть лицо человека, находящегося за тысячи километров от тебя, Эдуард Валерьевич предпочитает мессенджерам длинные письма пером на бумаге ручного изготовления. Кстати, что чернила, что бумагу он изготавливал сам, в мастерских при пансионате.
Можно предположить, что это очередная причуда знаменитого музыканта, но тот настаивает на том, что иным способ с человеком, проживающим на Левой стороне не связаться. С одной стороны, можно сказать, что из больницы я вернулась ни с чем, с другой – один факт существования DJ Луча уже о чем-то говорил.
Мария, из всех выживших в инциденте с «Мертвым женихом», изменилась больше всего. В ходе своего небольшого расследования мне удалось даже откопать ряд фотографий того, в каком состоянии Маша покидала дом. На страницах газет и журналов она выглядела более, чем здоровой и бодрой, если не учитывать несколько фактов, изменивших ее внешность до неузнаваемости. Волосы ее стали совершенно седыми и чем-то напоминали растрепанное облако, кожа стала белой как мел и очень тонкой, сквозь нее отчетливо были видные разноцветные сеточки вен, а малейшее повреждение заканчивалось ярко-алыми следами, которые долго не заживали. Глаза выцвели до такого бледного оттенка серого, что с первого взгляда можно было подумать, будто бы у девушки совсем отсутствует радужка. Сначала, я приняла это за не очень качественную фотосьемку, но стоило мне встретиться с ней в живую, как все сомнения тут же развеялись. Выглядела хозяйка Дома Часов действительно как существо из иного мира. Благо, женщиной она оказалась понимающей и ничуть не расстроилась, когда заметила мой испуг при первой встрече. Наоборот, сказала, что это совершенно нормальная реакция на ее внешность.
После инцидента «Мертвый жених» ей надлежало в течение месяца оставаться дома и посещать психолога, который должен был помогать ей справляться с травмой. Однако, одно дело посттравматический синдром, а другое – когда в человеке открывается способность видеть изнанку этого мира. Всего за несколько дней она столкнулась с таким количеством необъяснимого, что возможность видеть потусторонних существ не могло ее уже так сильно напугать. Однако, мир вокруг Маши стал слишком уж плотным. В наших с ней разговорах, она не раз упоминала, что тяжелее всего было ни с того ни с сего обнаружить, что по улицам кроме твоих старых знакомых всегда ходили другие твои «старые знакомые», которые воровали тапочки или выли под окнами, когда ты был совсем маленьким. Но это и так было понятно, стоило поговорить с ней хотя бы пятнадцать минут. Незнающий человек сказал бы, что у нее просто развился какой-то вид невралгии или синдром Туррета. Посвященные же прекрасно понимали, что так она реагировала на те полчища существ, которых обычный человек даже не замечает.
Еще сильнее Машу нервировало то, что она никому об этом толком то и рассказать не могла. Разве что Альберту, который тогда проходил через все то же самое и бесился не меньше нее. После инцидента они оба переживали вторую волну подростковых метаний, ощущая мир вокруг как не понимающий и враждебный.
Обоим назначили реабилитацию. Все были уверенны, что странное поведение молодых людей – результат посттравматического синдрома от событий на Левом берегу. Отчасти это было, конечно, правдой, но ни Альберт, ни Маша себя сумасшедшими не считали и, в целом, чувствовали себя как никогда живыми и видящими мир полностью, будто бы кто-то опустил грязное стекло в машине и наконец все предстало перед глазами яркими красками, а не серой пеленой.
Самым знаменательным событием за тот месяц для города стали похороны Анжелы Викторовны Паучининой. Мероприятие было пышным и на столько масштабным, что в Никогдонск приехали зеваки из областного центра – Волгограда. Все рестораны города в честь ее заслуженной службы выставили на улицах столы и каждый желающий мог помянуть главу единственного на весь город ЗАГСа. Весь день во всех храмах города молились и пели за упокой ее души. А в течение самого дня похорон всем горожанам необходимо было носить траур. Доблестные родительницы сговорились не выпускать молодых в этот день из дома, по причине того, что это может вернуть их в печальные воспоминания об обстоятельствах смерти Паучихи и еще больше навредить их и так слабой психике.
Альберт с Машей были не против. Они весь день смотрели реалити-шоу в квартире на набережной, ели вредную еду и болтали ни о чем. Если бы у них все сложилось иначе, они бы могли вот также спокойно сидеть и смотреть вместе телевизор будучи еще подростками. С тех пор как все произошло, Берти не отпускали мрачные мысли о том, что катастрофу можно было предотвратить на стольких этапах, но в итоге они пришли к чему пришли: Черная вдова мертва, отец Альберта сошел с ума, а сами «жених и невеста» оказались вытесненными из реального мира и теперь вряд ли найдут дорогу обратно.
Когда время было уже далеко за полночь Маша засобиралась домой. Сонный и пригревшийся у ее бока Альберт не сразу понял отчего вдруг пропало уютное тепло, но, когда осознал – тут же кинулся в коридор. Там, Маша уже возилась со шнурками слишком ярких для Никогдонска кед – красных, расшитых таинственными узорами. По обыкновению своему, она, ввиду ужасной лености, любила запихнуть шнурки в обувь и пошлепать в расхлебанных кедах, совершенно не обращая внимания на то, что нога все время норовила выскочить на тротуар. Однако, в этот раз девушка задержалась, долго развязывая, а затем завязывая крепкие узлы, будто бы хотела еще потянуть время.
- Куда ты на ночь глядя? Оставайся здесь, комнат много, - смущенно проговорил Альберт, наступая на развязавшийся шнурок, чтобы привлечь к себе внимание девушки.
Та не поднимала глаз от своего занятия ни, когда подошел Берти, ни, когда тот так нагло вторгся в ее личное пространство. Маша молча выдернула шнурок и продолжила возиться с узлами.
Совсем недавно, в другой жизни, Альберт бы оскорбился ее пренебрежением, развернулся бы и ушел. Пусть делает, что хочет, ее судьба его не волнует. Но не теперь. После Дома Часов он не мог отпустить Машу ночью одну на улицу. В принципе не мог отпустить. Он так и стоял, не в силах ни сказать хоть что-нибудь, ни уйти. Тишина между ними была до ужаса смущающей.
- Да не, я лучше пойду, - все же сказала Маша спустя невыносимо долгую минуту молчания.
Почему-то в доме на Левом берегу этой ужасной неловкости не чувствовалось. Там они могли совершенно спокойно лечь в одну постель и заснуть в обнимку так, будто делали это уже тысячу раз до этого.
- Когда в прошлый раз ты ушла в ночь, мы оба чуть не умерли. Давай ты все-таки останешься? – буквально вытолкнул из себя слова Берти.
Он выглядел искренне взволнованным, а Маша просто не могла отказать этим глазам. Все произошедшее за последние дни ужасно сблизило их, но ей не хотелось доверять этим чувствам. Ведь так же часто бывает, когда двое, попав в рискованную ситуацию, начинают испытывать друг к другу нечто похожее на влюбленность из-за инстинкта самосохранения и стресса. Лучевой будто бы поняв ее мысли, медленно покачал головой и потянул за руку обратно в квартиру.
С того вечера они стали все больше времени проводить вместе, чему не могли нарадоваться их матери.
Альберт и Маша, в свою очередь, слегка отойдя от шока, вернулись на Левую сторону и принялись разгребать сундук, оставленный им Чусовым в качестве наследия. Читали, переводили, реставрировали потрепанные временем и частым пользованием дневники. За месяц они освоили практически всю библиотеку некромантии Александра, но применять ничего не хотели, да и не собирались. Уничтожать такой труд было бы кощунством, но и опасность, что кто-то захочет воспользоваться во вред, не позволяла поделиться трудами Чусового даже с научной общественностью. В конце концов они решили, что спрячут сундук в усыпальнице, а сами проследят за тем, чтобы никто не проник туда и не украл тайные знания. По крайней мере так думал Альберт, пока одним ранним утром не обнаружил, что Маши в доме нет.
Маша Молотова исчезла так будто ее никогда и не было в этом мире. Никто не замечал или не хотел замечать, но она готовилась к этому. Только спустя сутки после исчезновения девушки Берти вспомнил, что к этому все и шло, она ведь даже попрощалась с ним. К концу первого после инцидента «Мертвый жених» месяца она успела раздать или продать почти все свои вещи. Только небольшая часть фотографий, где ее существование можно было точно подтвердить оставалась у родителей. Но лишить их этой крупицы памяти она не могла.
Опять начался переполох спецслужбы, полиция, скорая и прочие хранители порядка. Альберт был единственным, кому прямо перед уходом Маша сказала, что идет искать себя. Фраза была ужасно дурацкой, но образумить ее не было ни сил, ни времени. Если уж девчонка втемяшила себе в голову, что ей срочно нужно куда-то отлучиться, то кто он такой, чтобы ее удерживать. Пожалел он об этом, конечно, уже на вторую неделю отсутствия девушки, потому что заскучал. Берти даже не подозревал, что в его груди может жить такое уныние. Что исчезновение когда-то занозы-Маньки в итоге будет ощущаться так, словно из него выдернули кусок сердца. Но, как бы Берти не хотелось пожалеть себя, долго предаваться меланхолии ему было нельзя.
Родственников Маши Альберт успокоил еще в первый день ее исчезновения, сказав, что она обрела духовного наставника и тот посоветовал отправляться в путь без лишних эмоций. Отмазка была глупой донельзя, да еще и подозрительной, но делать было нечего – нужно было устроить все так, чтобы родные девушки не волновались понапрасну. Первое время это оправдание не было воспринято семьей Маши и те сильно переживали по поводу жизни и здоровья своей дочурки, но потом смирились. Тем более, что через неделю отсутствия, стали регулярно приходить открытки из всех городов мира. Даже ему время от времени приходилось разгружать почтовый ящик на Правой стороне Хреновины и долго, сидя у камина в проклятом доме, перелистывать яркие карточки с витиеватым почерком.
Маша писала ему откровенный бред. Ее письма напоминали нечто среднее между бредом сумасшедшего и сном американского писателя из семидесятых – то есть непонятно, она что-то употребляет или сама по себе поехавшая. Альберт сначала хотел сжечь первую открытку. Он ждал объяснений, а не рассказа какого цвета облака в Гималаях. Но что-то внутри совершенно нелогично подсказывало – если избавишься от этого письма, то больше ни одного не получишь. Ему пришлось собирать. Складывать в резную малахитовую шкатулку, и каждый раз бороться с желанием перечитать, а вдруг это он идиот и не смог прочитать вложенный в них тайный смысл...
А что касается самого Альберта Лучевого? Сам он считал, что пострадал во время инцидента с «Проклятым женихом» меньше всех. Он прямо так и говорил во всех интервью, что по крайней мере, его никто не пытался утащить за собой в гроб, не убил и не свел с ума. Конечно, ему угрожала ужасная опасность, но именно она и заставила его сильно пересмотреть свои жизненные ориентиры и принципы, которые теперь сводились к одной фразе: «Жив и на том спасибо».
Впечатлительная мать Альберта, Татьяна Емельяновна, сначала была в предобморочном состоянии. По большей части, конечно, причиной был его отец, но и сам парень выглядел не то, чтобы очень здоровым. Весь в саже, худой, с усталым взглядом умудренного жизнью старика. Сам за собой он этого тогда не заметил. Наоборот, после проклятого дома Лучевой младший чувствовал себя как никогда раньше переполненным энергией и жизненными силами.
Вымыть сажу из волос и рук ему так и не удалось. Сначала Альберт долго убивался по поводу своей загубленной внешности холодного белокурого ангела, но в итоге все же смирился и начал искать в своем новом внешнем виде особую, загадочную привлекательность. Друзья-подруги даже стали убеждать его в том, что брюнетом ему больше идет. Это, конечно, касалось только головы, потому что неравномерно почерневшие, в итоге, до локтей руки, с пятнами будто бы от ожогов, мало кого могли привлечь. Альберт много раз прокручивал в голове сцены из знаменательного дня, но все равно не мог понять, где же он мог заполучить такие шрамы. Они не болели и ощущались скорее как абстрактные татуировки, чем действительная травма. Точно также ощущались рисунки на лице, которые, благо, легко скрывал тональный крем. От любопытных глаз, на всякий случай, он решил на люди выходить только в перчатках. Этот, казалось бы, вынужденный аксессуар по итогу прибавил ему еще немного загадочного шарма и появились люди, которые на полном серьезе стали подходить к нему и спрашивать не стал ли парень пророком после инцидента на Левом берегу. К сожалению, не стал, иначе бы покинул город с легкой душой, как это сделала Маша.
Последним и самым неприятным следом, который напоминал о событиях нескольких июньских дней – широкая красная полоса на шее. Уж ее то он хорошо запомнил, тяжело забыть то, как тебя пытается придушить мертвый маг-некромант. На дыхательные пути она не влияла, Альберт чувствовал себя более чем здоровым, да и врачи подтвердили, что опасности жизни и здоровью повреждение кожного покрова не несет. Его мать это плохо убедило, но та решила поверить словам врачей о том, что рано или поздно след превратится в синяк, а тот со временем рассосется. «Боевое ранение» не исчезло ни через месяц, ни через три, ни через полгода, год, два, три... Для шеи он никаких ухищрений в виде шелковых шейных платков или кожаных ошейников не придумывал, просто красил ее толстым слоем тонального крема. Впрочем, так заморачиваться по поводу своего внешнего вида ему приходилось только в течение первого года после инцидента, пока в доме шел ремонт. Стоило ему окончательно переехать в Дом Часов, как во всех этих ухищрениях просто пропал смысл. На Левом берегу не было сплетников, ходивших за ним хвостиком и чуть ли ни в туалет к нему заглядывающих, а тех немногих, кого не напугали легенды, он не смущался. Мировой литературной общественности нравился его эксцентричный внешний вид.
Первый месяц после произошедшего, Альберт тщетно надеялся, что все можно вернуть на круги своя, но одного взгляда на Машу хватало, чтобы понять – ничего уже не вернуть, они столкнулись с тем, что либо убивает человека, либо в корне меняет его жизнь. В этот же короткий период, он признался девушке. О свадьбе после всего, что они пережили, в ближайшее время речи быть не могло, но оба чувствовали, что теперь связаны и не особо хотели противиться этой связи. Родственники с обеих сторон, конечно, посетовали, но решили, что сейчас и правда не время, столько страшного произошло, пусть пообвыкнут, а раз уж молодые друг друга любят, то там и за свадьбой не долго.
«Недолго» было рассчитано исходя из идеи, что Маша, как и Альберт остаются в Никогдонске, страдают около полугода и сходятся уже чтобы связаться «пока смерть не разлучит их». Однако, это «недолго» совершенно не ожидало того, что девушка исчезнет на пять лет, а парень уедет жить на Левый берег, куда даже спасатели бояться соваться. Можно сказать, что они оба исчезли из Никогдонска. Вроде бы испарились да не совсем. Маша всегда присутствовала в городе в виде многочисленных, исписанных витиеватым мелким почерком открыток, присылаемых всем родственникам и друзьям по отдельности, Альберт стал же призраком, что переходил из уст в уста в виде сплетен и легенд. Что, впрочем, было вполне логичным для него исходом. За пять лет, проведенные в доме на Левом берегу он окончательно утвердился в статусе городского сумасшедшего. Он не просто переехал в дом, где чуть не лишился жизни, но еще и занялся его реконструкцией, а также изучением истории Левого берега.
Впервые после инцидента Альберт зашел в Дом Часов без Маши спустя только месяц. Буквально на следующий день после того, как она исчезла в неизвестном направлении. Ему не было обидно, скорее чуть грустно и он по ней уже немного, совсем чуть-чуть, прямо капельку скучал. Однако, почему-то, где-то глубоко в душе знал, что она обязательно вернется, и прежде всего, ради него.
Дом был в плачевном состоянии, хотя и бодрился. Так старый бегун пытается доказать своим внукам, что у него еще есть порох в пороховницах и ягоды в ягодицах, но по итогу все равно плетется в самом конце. Работы предстояло много.
Берти начал с очистки помещения: выкинул сломанные доски, накопившийся в доме мусор, поломанную и неподлежащую восстановлению мебель, с особенной радостью переплавил льва на набор напольных ламп, те раздраженно мигали, но ничего со своей участью поделать не могли. Затем настал этап починки. Самым сложным стал потолок, он же пол. Присылать в дом рабочих казалось кощунством и Альберту пришлось самому браться за дело. После трех неудачных попыток и пары сломанных ребер от падения со второго этажа, он смирился и все же пригласил мужчину, чья визитка неведомым образом нашлась на прикроватной тумбочке в спальне третьего этажа. На карточке не было ни названия фирмы, ни адреса, только белозубая чеширская улыбка на черном фоне и номер телефона. Гудки длились долго. На столько долго, что парень даже захотел бросить трубку и совершить еще одну самоубийственную попытку починить потолок самостоятельно. Однако, в последний момент, на противоположном конце кто-то взял трубку и зычно прицыкнул языком. Диалог, который произошел у него с хозяином ремонтной фирмы Альберт, мог бы назвать самым странным в своей жизни. Почему-то ему захотелось говорить совсем не о доме, а об инциденте «Мертвый жених», о раздражающих репортерах и ничего не понимающей матери, о сошедшем с ума отце, который теперь время от времени видит в нем Чусового и о Маше, которая не приняла его руку и сердце, хотя он даже не спрашивал. На другом конце трубки молчали, кажеться, кивали и иногда издавали странные угукающие звуки: «ага», «угу», «агам», «угум», «мда» и так далее. На следующий день в обед приехал высокий темнокожий мужчина, лучезарно улыбнулся и выставил Альберта за дверь. На закате он сдал просто безупречную работу. Дом выглядел абсолютно здоровым, крепким и новым, даже слишком новым, ему явно не доставало выкинутой мебели. На предложенную оплату мужчина только махнул рукой и мягко разворошив чернильные лохмы парня, удалился восвояси. С тех пор, стоило в доме чему-то поломаться, как Лучевой звонил по номеру с загадочной визитки и приходил темнокожий мужчина, который за пять лет сказал только свое то ли имя, то ли прозвище – Ле. В дальнейшем он не отказывался от оплаты, но принимал ее странным способом, обедом, безделушкой или интересным рассказом.
Дом же оказался просто сокровищницей для эзотерика. В каждом углу, шкафу и за каждой дверью скрывалось что-то необычайное. То самый обыкновенный обеденный стол окажется испещренным символами для гадания, то в шкафу между тряпок и скатертей обнаружится дюжины выглаженных мешочков с рунами и картами, то в одном из чердачных сундуков откроются заколдованные украшения и небольшие, но изящные клинки. Чуть не поддавшись первому порыву упрятать все для себя, а ведь дом часто играл с ним такую шутку, Альберт вытащил все на свет, перебрал, помыл и организовал в башне около дома небольшой музей. Это довольно сильно увеличило поток туристов, особенно увлеченных эзотерикой и на Левой стороне Хреновины, появилась еще одна безопасная для людей территория.
Другое дело, что башне, точно также, как и во всем доме, двери не обязательно вели ту даже, куда они вели в первый раз, лестница вверх могла привести в подвал, а чердак оказывался под первым пролетом. Кого-то, конечно, пугало, но для остальных это обстоятельство являлось скорее частью одного большого пугающего, но очень интересного аттракциона. Дом Альберту попался с характером, тут уж было ничего не поделать.
Единственное помещение, с которым не ладилось у нового хозяина дома – родовая усыпальница. В целом, понятно почему. Это не его родовое поместье и не его усыпальница, не его семья веками заполняла ниши в белых стенах, чтобы напитывать наследника рода мистическими силами. Да и сам Лучевой не очень хорошо поступил по отношению к бывшим хозяевам дома – просто на просто вымел их прах из усыпальницы и развеял над Хреновиной.
Бледный, буквально обморочный розовый куст, Берти милосердно стал удобрять и тот, нежданно негаданно, оказался ярко-алым, да еще и таким живучим, что за пару недель захватил практически всю усыпальницу, превратив ее в подобие внутреннего сада. Поломанный двухместный гроб, с тех пор как беды миновали буквально мозолил парню глаза, поэтому он полетел в мусор одним из первых.
После того, как стены гробницы были вымыты, а зола из них выметена и рассеяна над Хреновиной, та оказалась до ужаса простой и даже обычной. Альберт, превозмогая отвращение, вытаскивал из стен покрытые известкой почти истлевшие наряды, которые еще хранили в себе частичку магической энергии и удивлялся тому, как же легко и быстро те рассыпались у него в руках. Видимо, трупы одевали в их лучшие одежды и прилаживали к стенам, после покрывали известкой и так могло продолжаться ровно до того момента, когда места в усыпальнице просто бы не осталось. Эта погребальная традиция была удивительной и необыкновенной, завораживающей своей необычностью и, в то же время, что-то в ней было отталкивающее. Неизвестно сколько поколений слой за слоем обеспечивали плотность и белизну этих стен. Однако, стоило роду Чусовых покинуть это место, как оно тут же потеряло свою устрашающую мощь. Это была самая обычная покрытая известкой комната, красивая, украшенная мозаикой и таящая в себе несметные сокровища, но все же просто комната.
Чердак, в отличие от усыпальницы, с каждым днем набирал магической силы. То ли на него так повлияло то, что Александр фактически попрощался там с домом, то ли, что Альберт и Маша обрели свои магические силы именно там. Чердак осматривать было интереснее и приятнее всего. Возможно, потому что он ощущался как единственное, действительно, безопасное место в доме. Альберт мог часами разбирать старинные тяжелые деревянные шкафы, доверху заполненные древними книгами заклинаний, склянками со странными жидкостями и порошками, камнями, рунами, скелетами и прочими колдовскими атрибутами. По атмосфере чердак чем-то напоминал одну из волшебных лавок в «Гарри Поттере».
Порой Альберт засыпал на чердаке, в просиженном кресле или даже на полу, укрывшись лоскутным пледом. И сны в такие моменты были тихие и спокойные, отгоняющие все беды и тревоги. Первое время он даже спал там на постоянной основе, притащив из кладовой пружинную раскладушку. Его пугала одинокая двуспальная кровать на третьем этаже. Весь дом ему казался ершистым и неподатливым, таким, что стоит отвлечься и он устроит какую-нибудь подлость. Со временем это ощущение прошло, но даже спустя пять лет относительно спокойно жизни в Доме Часов Альберт иногда задавался вопросом, а приняло ли это место его по-настоящему или просто смирилось с его существованием?
Весь третий этаж занимала хозяйская комната. Святая святых для семейства Чусовых, где столетиями производились новые поколения. Нонсенсом было то, что дом пустил их с Машей отоспаться на этой кровати после того, как по их же вине ушел последний наследник рода. Возможно, прямо перед своим уходом Александр незримым и неведомым образом смог передать власть над домом в их руки, а может быть сама загадочная постройка решала кому быть ее хозяином. В любом случае, хозяйская спальня пугала и манила. Альберт поколебался с полгода и решился. Застелил кровать новыми простынями и в первую же ночь понял, что в этом ложе было идеально все, кроме...Недостающей Маши. Эта мысль стала для него сначала приятной глупостью, а потом нелепой правдой, от которой он уж никак не мог отделаться.
На Левый берег стабильно стали приходить экскурсионные корабли и лодочки. Для Альберта они были скорее развлечением, чем средством действительного заработка. Он мог всю жизнь не работать, живя на отчисления со счетов, которые им с матерью оставил отец, когда решил отдалиться от мирской жизни. От нечего делать Берти начал писать. Не то, чтобы он очень любил это дело или у него, были особые таланты. Просто на просто, однажды он понял, что никто никогда не поверит ни в инцидент с «Мертвым женихом», ни в то, что каждый день творится на Левой стороне. Сам случай, перевернувший жизнь тогда еще совсем молодого и зеленого парня, до сих пор числится как дело о маньяке-культисте и никого не волнует, что маньяк скончался в прошлом столетии.
В итоге Альберт просто смирился с тем, что ему вряд ли кто-то поверит, зато его «Жуткие и мистические рассказы с Левого берега» разлетались как горячие пирожки по литературным журналам и издательствам. Сначала он без особой надежды рассылал свои заметки и все редакторы только и делали, что поражались тому, как у людей, бывает, работает воображение. Благо неспешные прогулки по полузаброшенной местности левого берега были богатыми на такого рода материал. Так одна из прогулок закончилась рассказом о неизвестно откуда взявшимся в Поволжье культе богини Кали. С другой прогулки он вернулся позеленевшим от тошноты, зато быстро записал историю про совершенно необычайную и в то же время невероятно маленькую рыбацкую деревню, где все жители напоминали экипаж Летучего голландца.
В то, что это было вовсе не воображение, а самая настоящая реальность, не отпускающая Лучевого вот уже почти как год, никто бы не поверил. Но Альберт особо и не рассчитывал. Он изначально планировал издать рассказы маленькой партией для своего сувенирного магазина и совершенно не ожидал, что их захотят где-то еще печатать.
Однажды, Альберту на почту пришло пространное письмо, автор которого долго метался между восхвалением его литературных талантов и страхом перед его загадочной фигурой и по итогу закончил предложением написать роман, а не сборник рассказов. Это было довольно заманчивое предложение, ведь в голове Берти давно зрел план по описанию их с Машей многострадальной женитьбы. И он взялся за перо. Точнее сел за печатную машинку. Та жалобно кряхтела, стоило молодому человеку войти во вкус и начать слишком уж быстро жать на клавиши. Один раз, бедная, в буквальном смысле задымилась и Альберту пришлось судорожно выдергивать листы рукописи из огня. Несмотря на вдохновение, заставляющее его писать много, быстро и чуть ли не ночи напролет, рукопись вышла в свет только спустя четыре года. Слишком многое в этой истории не состыковывалось даже для ее автора, слишком многое было странным и неправильным ни с точки зрения нашего мира, ни иного. Да и в процессе сдачи работы издателю, сердце его не покидало тягостное чувство, будто он раскрывает какую-то страшную, только ему одному доверенную тайну. Однако, стоило ему получить авторский экземпляр, как всю тяжесть как рукой сняло. Жизнь снова потекла своим чередом.
На протяжении пяти лет жизни в доме Альберт сам для себя сильно изменился, решил, что постарел и душой, и телом, но друзья этого не замечали. Несмотря на то, что на Левый берег местные предпочитали не попадать, сам Берти довольно быстро обзавелся небольшой яхтой и часто перебирался через Хреновину, чтобы встретиться с семьей и друзьями.
Для всех «внешних», как он про себя называл свой бывший круг общения, Берти стал безумно интересной личностью, но немного пугающей. Так обычно относятся к харизматичным городским сумасшедшим, с которыми не знаешь, как себя вести, даже если предполагаешь, что ничего дурного они тебе не сделают. Там же, на Правом берегу, его обычно ловили журналисты, которые отчаянно хотели интервью от одного из самых перспективных писателей хорроров современности, но от них Берти только отмахивался. Гораздо больше ему нравились те смельчаки, которые рискнули назначить встречу в его доме на Левом берегу. Таких он радушно принимал в гости, рассказывал о своем быте и вдохновении.
Привирал он или рассказывал правду о Левой стороне, все равно все принимали его за эксцентрика. После таких встреч, накормив репортеров сытным обедом, он настоятельно призывал их возвращаться на Правый берег до темноты. Большинство его слушались, то ли напуганные сказками и слухами о Левом берегу, то ли очарованные фигурой рассказчика. Были, конечно, и те, кого подобная просьба только подначивала остаться на ночь и проследить за сумасшедшим писателем. Такие люди неминуемо пропадали. Возвращались по-разному. Кто-то на следующее утро, кто-то через пару дней, кому-то везло меньше, и он появлялся спустя несколько лет, а кто-то не возвращался совсем.
Те, к кому Левый берег оказывался милосерден, могли вернуться, однако, менялись они резко и бесповоротно. Худые, бледные, поседевшие и постаревшие лет на двадцать, просящие Хозяина дома только о том, чтобы он отпустил их на волю. В такие моменты Берти еле сдерживал смех – все-таки не хорошо, люди такой страх пережили. Однако, ему становилось до жути смешно, когда «внешние» начинали считать его хозяином Левого берега и пытались вымолить у него снисхождение и защиту. Альберт был здесь точно таким же гостем, как и все остальные, только он принимал правила места, в котором жил, а они нет. Когда его просили отпустить, он лишь пожимал плечами. Конечно, он мог их «отпустить», вот уж кто-кто, а он точно никого не держал и держать не собирается.
За эти пять лет, что пронеслись как по щелчку пальцев. Мама Альберта, Татьяна Емельновна, из тонкой, измученной богатством барышни превратилась в довольно мастистого, обладающего жесткой хваткой, но справедливым взглядом мэра. Губы у нее сдулись, а вот мышцы на руках и ногах, которые постоянно ставили печати и ходили туда-сюда по очень важным делам, наоборот, выросли. Она не раз звала его вернуться домой, к людям, продолжить жить, но Берти был непреклонен. С той роковой ночи, когда его чуть не убили, внутри него что-то сделало кульбит на 360 градусов. Вроде бы и все как раньше, но в полете успел глянуть на изнанку и поломался. Что-то странное, пугающее, но безумно притягательное все еще таилось в доме на Левом берегу, да и теперь в нем самом. Лучевой никак не мог покинуть место своего отшельничества и творчества, да и не хотел. Тем более, что он кое-кого ждал...
Начало
Начало черновика эротическо-мистического происшествия, рукопись которого мне любезно передал Альберт Лучевой под неодобрительный взгляд Марии Лучевой
Прошло около пяти лет с тех самых пор, как произошел инцидент «Мертвый жених», потрясший небольшой городок Никогдонск. В этом месте люди на столько привыкли разному роду мистическим происшествиям, что перестали в них верить. Один лишь молодой писатель, добровольно принявший на себя роль отшельника и исследователя таинственной и опасной Левой стороны реки Хреновины, мог еще принять потусторонний мир как загадку, а не раздражающий фактор. Именно его вера позволяла ему писать рассказы и романы о том, что он видел собственными глазами каждый день, но во что мало кто мог поверить. Звали его Альберт Эдуардович Лучевой.
Про Берти в городе ходило много слухов. Что он продал душу, чтобы научиться писать. Что он пьет кровь девственниц, чтобы оставаться молодым (хотя он и так был довольно молод). Что он купил яхту для отведения глаз, а сам каждое утро разводит воды реки и пешком гуляет на Правый берег, чтобы совершить там какую-нибудь пакость. Но больше всего слухов окружало фигуру его невесты. Весь город был прекрасно осведомлен о том, что предваряло инцидент с «Мертвых женихом».
Мало того, история о том, как от Альберта сбежала невеста и попала прямиком в руки к маньяку обросла такими вопиющими слухами и подробностями, что Маркизу де Саду в пору было брать перо и записывать. Главное, что вынесли для себя жители Никогдонска из всей этой истории – то, что девушка умерла, а сумасшедший писатель решил, что посвятит остаток жизни служению ее хладному трупу, который он, ничуть не стыдясь убитых горем родственников девушки, забрал с собой на проклятый берег.
Альберт и впрямь распрощался со своей Марией на столько давно, что порой задумывался, а не приснилась ли она ему? Может быть, Маша Молотова, действительно, умерла тогда от рук обезумевшего мертвого жениха, а Берти не смог принять этот факт?
Эти вопросы ужасно мучали молодого писателя, но ответа на них он никак не мог найти. Открытки от Маши были настоящими и даже, как будто бы, хранили аромат ее духов и тепло рук. Но на открытках-то вся ее реальность и заканчивалась, будто бы девушка могла существовать только внутри текста. В такие моменты, Альберт с ужасом думал о том, что вполне мог себе придумать и историю с «Мертвым женихом» и Машу, послания от которой он вполне мог сам писать и себе же отправлять.
Неизвестно, сколько бы он еще так страдал, если бы однажды ночью, вторая половина его двуспальной кровати не прогнулась под весом чужого тела, а под руку не скользнуло что-то теплое, мягкое, покрытое сеточкой шрамов. Это что-то уложило пушистую седую голову ему на плечо и тихо проговорило:
- Я вернулась.
Невероятно, но от столь простой и короткой фразы у Альберта перехватило горло, и он заполошно вздохнул, не находя в себе силы сказать хоть что-то вразумительное или хотя бы повернуть голову в сторону собеседницы. Им будто овладело такое окоченение, что все органы в миг застыли.
Маша его прекрасно поняла и без слов. Для нее эти пять лет, в отличие от Берти, не были щелчком пальцев. Она многое повидала и пережила, многому научилась и нередко была на волосок от смерти. Она вернулась к Хозяину Левой стороны, даже если он этого не знал, чтобы стать полноправной Хозяйкой. Пускай для этого потребовалось достаточно много времени. Не всем магия открывается в виде сказок и мистических рассказов. Не все осваивают колдовство и призыв духов, пока делают ремонт в старом доме.
Они все также продолжали молча лежать на кровати, рассматривая рисунок звездного неба на потолке. Мир был тихим и спокойным, абсолютно цельным, таким каким должен был быть. Собравшись с духом Альберт приобнял девушку за талию и прижал к себе. Руки коснулись обнаженной кожи спины, легко прошлись по плечам, еле ощутимо огладили путь вдоль позвоночника.
- Ты легла в постель голой... - чуть задушено сказал Альберт вместо приветствия.
- Ты что-то имеешь против? - эхом отозвался голос девушки, опалив его шею горячим дыханием.
У Альберта волосы на затылке встали дыбом. Ситуация шла по слегка неожиданному, явно эротическому сценарию. Сам то он думал, что спустя пять лет разлуки им, прежде всего, захочется поговорить по душам, узнать, чем каждый занимался по отдельности...
- Абсолютно ничего... – сам себе поражаясь выдал Альберт и крепче сжал в своих объятиях девушку.
Их разделял только тонкий слой пижамы Берти, и молодой писатель мог легко ощутить на сколько горячее прижатое к нему тело, почувствовать каждый изгиб девичьего стана. Чуть приподнявшись на локтях, Альберт навис над своей невестой и пристально посмотрел ей в глаза.
- Мы не виделись пять лет...Тебе вообще нормально возобновлять нашу связь с постели?
Маша по-птичьи склонила голову, рассмеялась и резко поддалась вверх. Все это было проделано с такой скоростью, что ее жених даже не успел среагировать, как был пойман в плен горячих губ. Целовалась парочка так долго, и так упоенно, что казалось, будто они – два путника в пустыне, которые нашли оазисы друг в друге.
- Мы и не прекращали нашей связи. Не знаю как для тебя, а ты всегда был рядом со мной. Здесь и здесь.
С последней фразой Маша ткнула себя сначала в грудь, а затем в висок и снова рассмеялась. Альберт совершенно не понимал, что в этой ситуации такого смешного, но ему тоже было весело. Ему казалось, что он уже давно так не смеялся. Все его тело сотрясалось в такт к чистому звонкому смеху, не понятно своему или ее.
Наконец, отсмеявшись, он рухнул на девушку, прижав ее к кровати всем своим весом. Маша тихонько ойкнула, но тут же обвила шею Берти руками. Бесцеремонно принялась покрывать его макушку поцелуями. Впервые за пять лет им обоими было так хорошо и уютно, оба чувствовали себя в полной безопасности.
Альберт со смешком чмокнул Машу в плечо и потерся носом о тонкую шею.
- Ты теперь больше не исчезнешь?
- Будь уверен. Теперь ты от меня уж точно не избавишься...
Послесловие от корреспондента
Вот и подошел к концу мой труд, занявший практически все летние месяцы. Наверное, это даже хорошо, потому что ехать на Левый берег под осенними ливнями, или в зимнюю стужу было бы совершенно невыносимо. Там и летом не особо приветливо, а в остальные времена года даже опасно.
Прошлым маем, я совершенно ни на что, не надеясь, написала Альберту Лучевому с предложением написать его биографию, я совершенно не ожидала от него положительного ответа. Переговоры и попытка добраться до Никогдонска заняли у меня почти год. Как оказалось, добраться туда можно только на машине или автобусе, который ходил между городами только раз в неделю и только в предрассветные часы. Водительских прав не было ни у меня, ни у кого-то из моих знакомых, так что я умудрилась попасть в историю только от того, что не смогла найти расписание автобусов, чуть не пропустила свой и с криками бежала за транспортом, пока напуганный водитель не открыл мне двери.
С инцидента «Мертвый жених» к тому моменту как я добралась до злополучного города прошло уже десять лет и писательский дуэт Марии и Альберта оброс огромной горой слухов и подробностей об их таинственной затворнической жизни в проклятом доме, зажатом между рекой и безлюдными горами. Было немного страшно, но именно их биографию я планировала взять в качестве своего дипломного проекта.
В переписке по электронной почте Альберт Эдуардович оказался человеком вежливым, хоть и говорил загадками и порой за его мыслью было тяжело угнаться. Он любезно согласился дать мне все необходимые материалы и лично рассказать все, что помнил и знал. Он же передал, что к нему и его жене можно обращаться по имени и на «ты», а также, что Мария с удовольствием тоже поучаствует в интервью. Условие у них, как обычно, заключалось только в одном – нужно было приехать на Левый берег Хреновины. Особенно сильно меня удивило и напугало то, что пара предложила мне остановиться в их доме на летний период. Это предложение звучало жутко заманчиво, хотя и походило на начало фильма ужасов.
В июне, освободившись от экзаменов, я сразу же отправилась в Никогдонск. Город этот предстал передо мной точно таким же, каким его описывал Альберт в «Инцидент: «Мертвый жених», будто бы все это время он был мумифицирован в собственном быте и время в нем текло как патока, даже медленнее. Наверняка, сейчас в нем было гораздо лучше, чем в девяностых, однако по сравнению с Москвой и даже областным центром Волгоградом, в котором мне пришлось сделать пересадку с поезда на пригородный автобус, Никогдонск представлял из себя жалкое зрелище. Единственная гостиница «Хреновина», сохранившаяся еще с советских времен, разваливалась на глазах и полностью оправдывала свое название. Даже несмотря на это, свободных комнат в гостинице не оказалось, даже «президентский номер» оказался зарезервирован, поэтому я с облегчением от отсутствия выбора приняла приглашение четы Лучевых.
Альберт любезно согласился переправить меня через реку на своей яхте. Однако, до его прибытия на Правый берег у меня оставалось немного времени, и я решила прогуляться по городу. Серые улицы под стальным небом были не то, чтобы мрачными, а какими-то унылыми. Даже не верилось, что здесь могло произойти нечто на столько сказочное. Конечно, многие считали «Инцидент: «Мертвый жених» просто выдумкой, но мне всегда казалось, что какая-то доля правды там есть. Возможно, этой правды было больше, чем мне хотелось бы знать.
Взяв в небольшой кофейне стакан рафа, который своей водянистостью и горечью скорее напоминал латте на пережаренных зернах, я отправилась в библиотеку. В ней действительно было множество старых, пыльных стеллажей, в которых мог разобраться только призрак помощника библиотекаря. В туалет я зашла, чтобы испытать себя, но даже до кабинки не добралась – выскочила за дверь, как только начал мигать свет.
К полудню яхта Лучевого причалила к Правому берегу. Судно остановилось прямо напротив небольшой скульптурной композиции – медных туфелек, которые по легенде или по слухам Маша оставила на набережной перед тем, как отправиться на вечеринку мертвецов. Я долго не могла поднять глаза от этих туфелек. В голове не укладывалось, было ли все это правдой или же хитро продуманным мифом для привлечения туристов.
— Это правда. Вы же для этого сюда приехали, чтобы узнать правду?
Голос Лучевого вывел меня из раздумий и скомкано, извинившись я полезла в яхту.
Левый берег сильно отличался от основной территории города. Яркий и пестрый, практически весь покрытый зеленью, но таящий в себе какую-то странную, затерянную в лесу опасность. Стоило яхте пришвартоваться у деревянного, выкрашенного в бирюзовый, настила, как налетел ветер такой силы, что я чуть не свалилась в воду. Александр в последний момент схватил меня за лодыжку, так что воды коснулись только кончики растрепавшихся из пучка волос. Я так перепугалась, что чуть не выронила все свои драгоценные письменные принадлежности. В особенности меня волновала судьба ноутбука, который завис у самой кромки воды, вывалившись из сумки. Именно в тот момент я поняла, что Левая сторона Хреновины не будет радушно встречать гостей, даже если их пригласили ее Хозяева.
- Простите, Левый берег не очень любит гостей. Особенно живых. Но вам нечего бояться. Мы с женой здесь полноправные хозяева и вам никто и ничто не сможет причинить вреда... По крайней мере пока вы под нашей опекой. А вот если нас прикончат, то да, вам не сбежать и умирать будет страшно, - ослепительно улыбнулся Альберт, будто бы не он сейчас говорил о моей смерти в муках.
Я так растерялась, что толком даже ничего ответить не смогла. Только лепетала слова благодарности. Я даже не ожидала, что мне вот так, сразу, не сходя на берег, начнут рассказывать о темной стороне этого места.
Дом Часов оказался красивым и очень уютным, хоть и немного безумным в своей архитектуре и убранстве. Видимо со сменой хозяев у него поменялся и характер. Да, он действительно, порой казался живым и думающим. Но ничего особенно страшного в его помещениях не творилось, по крайней мере никто, действительно, не пытался меня убить. Наоборот, в жару в моей комнате всегда было проветрено, а в дожди тепло, на прикроватной тумбочке неизменно возникало теплое молоко с медом и корицей, чай или какао. Возможно, это хозяйка дома постаралась, а может быть и само это место было пропитано волшебством.
Кстати, о хозяйке. Мария оказалась точно такой, какой ее описывали в книге. Совершенно седой, бледной как смерть и покрытой сеточкой старых розовых шрамов на бархатистой коже. Но она была удивительно живой. А еще очень доброй. Она приняла меня в свой дом как родную сестру, скорее всего младшую, ну или как еще одного ребенка, потому что оберегали и заботились обо мне чуть ли не больше, чем об их близнецах-сорванцах.
Сыновья у Лучевых были очаровательные, но такие дикие, что порой, казалось, будто они не человеческие дети, а маленькие чудесные существа, вроде эльфов, родившиеся в чаще леса. Маша, посмеиваясь, называла их Алексашами, гонялась за ними в догонялках, таскала по дому как плюшевых медвежат и просто обожала. Альберт в такие моменты молча зависал, с совершенно влюбленными глазами неотрывно наблюдая за своей семьей и, кажется, совершенно забывая, что в доме есть посторонний.
Так, за бесконечно длинными разговорами, перебиранием архивных бумаг, звонками родственникам и знакомым четы, долгими прогулками по берегу и лесу, опасными подъемами в горы, вкусными обедами и ужинами, плотными завтраками и слишком частыми приемами чая с чем-нибудь сладким, пролетело мое лето на Левом берегу.
Когда я показала паре почти готовую рукопись, оба были более чем довольным. Альберт сказал, что я хорошо постаралась, а Маша подметила, что получилось даже лучше, чем у ее мужа, ведь у меня в руках были листы чистой правды, а не художественного вымысла. Я смутилась и поблагодарила их за все.
В день перед моим отъездом чета Лучевых закатала настоящий пир. Удивительно, но на празднике собрались практически все, кого я опрашивала, многие впервые не побоялись побывать на Левом берегу. Видимо воодушевленные моим почти трехмесячным пребыванием в Доме Часов. Ночь была лунной, яркой и полной огненных искорок звезд.
Всю ночь гости дома наблюдали за звездопадом, а под утро вяло и хмельно погрузились в яхту. Саша и Леша, хныкая не хотели меня отпускать. Видно, им понравилась «тетя с блокнотом», которая вторглась в их довольно замкнутую семейную рутину на целое лето. Маша, хохоча отдирала детей от моих ног и отправляла в жаркие объятия захмелевших бабушек. А сама сунула мне в руку подвеску-ключ и тихо шепнула:
- Еще свидимся, если, конечно, захочешь.
И подмигнула.
Все, что было после той поездки в Никогдонск для меня прошло как в тумане. Мою работу высоко оценили и даже напечатали отдельной книгой. Нередко ее теперь продают подарочным комплектом с «Инцидент: «Мертвый жених» Альберта Лучевого.
Я начала встречаться с парнем курсом младше меня, но и пары месяцев после моего выпуска не прошло, как мы расстались. Это было странно, но я не испытывала по этому поводу ни радости, ни горечи. Просто на просто мир вокруг меня все это время был каким-то неполноценным, закрытым, с какой-то неразгаданной загадкой. Хотелось, чтобы все тайны и чудеса, окружавшие меня на Левом берегу, были такими же открытыми и дома, но кажется такой привилегией обладали только настоящие волшебники.
Эта загадочность мучила меня и во время поездки по Европе, на которую я скрепя сердцем согласилась в качестве попытки заполнить ту невероятную пустоту, которая окружила меня с самой сдачи диплома. Ни эта поездка, ни дальнейшая работа в редакции не помогли. Я уже было отчаялась найти ответ, как однажды, совершенно случайно наткнулась на объявление: «Клуб любителей паранормального Тверского района. Открой загадку этого мира. Вход строго с печеньками». Меня тогда сильно позабавило это объявление, но я все же пришла на встречу в малюсенькую районную библиотеку.
Здание было таким миниатюрным и невзрачным, что даже не удостоилось носить чье-то имя, а только номер «85». В зале, где должно было состояться собрание клуба было совершенно пусто, только весел плакат, нарисованный от руки на ватмане, в точности повторяющий надпись с объявления. Пройдя чуть вглубь зала, я споткнулась о чьи-то ноги и с ужасом осознала, что на полу лежал молодой мужчина в смешном твидовом костюме, повторяющем шотландский тартан. На лицо он надвинул фетровую шляпу с широкими полями, видимо, чтобы свет из решетчатых библиотечных окон не мешал ему спать.
- Эх, не дают добрым людям спать. Ходюют тут ходюют. Или вы решили присоединиться?
Мужчина приподнял шляпу, под которой оказалось молодое и удивительно приятное лицо. На него совершенно не хотелось злиться.
- Я купила курабье, и я хочу разгадывать загадки. Ну как примете в клуб? - невозмутимо ответила я ему, в одной руке держа большую коробку печенья, а другой высоко поднимая подаренный мне когда-то ключ от проклятого дома.
- О! С удовольствием!
Расплылся в лисьей улыбке незнакомец и я вдруг поняла, что на Левый берег я вернусь не одна. Кто знает, может это станет сюжетом для еще одной книги? Но для еще одной истории точно.
Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге