Мертвый театр

Глава 1 Гримерка

Пудра. Глаза распахнулись от запаха. Старого, сладкого, чуть прогорклого аромата театральной пудры. Ноздри раздулись и послышался вдох. Пыль? Не совсем. Пыльный бархат, увядшие розы и что-то неуловимо лекарственное, как в кабинете у врача. Еще отдаленный звук одеколона, которым, как казалось, мог пользоваться кто-то старый и далеко не бедный. Потолок был расписан ангелами. Изобразительными, карикатурными, с золотыми крыльями и пухлыми щеками, они гроздьями висели над головой, взирая с равнодушием существ, которым всё равно, кто и зачем тут лежит. Нина села рывком и комната поплыла. Маленькое, тесное, заваленное вещами помещение, которое она никогда не видела, грело духотой. На обитой красным плюшем кушетке лежали маски. Рядом с ними, в дырявой коробке, проглядывались очертания хлеба, яблок, грязной зелени и других явно бутафорских продуктов. Вешалка у двери — и на ней нечто невообразимое: слегка пожранное молью платье из тяжёлой парчи, с турнюром, кружевными воланами и корсетом, который явно требовал помощи второго лица и немалых усилий. Гримёрный столик, измазанные паутиной лампочки вокруг мутного зеркала и отражение. Отражение?

Она встала. Ноги затекли и слушались плохо. Сделав шаг, Нина ухватилась за спинку стула и прищурилась. Из зеркала на неё смотрела чужая женщина! Вроде те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, собранные волосы и платье. Платье, которое ей совершенно не шло и выглядело нелепо, она видела впервые. И почему на запястье не было часов — никаких часов, хотя она чувствовала кожаный ремешок еще секунду назад. Что-то точно было не так. Нина поднесла руку к лицу, чтобы убрать выбившуюся прядь, и замерла. Рука была прозрачной. Совсем чуть-чуть, на просвет, виднелись контуры гримёрного столика. Вены, кости, кожа — всё при ней, но будто подёрнуто дымкой, как на старой фотографии. Зажмурилась. Досчитала до трёх. Открыла глаза. Рука стала обычной, как и всегда.

— А как было всегда? — она задала вопрос тишине, надеясь услышать собственный голос.

Голос прозвучал, однако эхо не вернулось. Слова попросту утонули в ватном воздухе, не встретив стен. Она обернулась. Гримёрная была маленькой, но дверь находилась шагах в пяти. Звук должен был отразиться. Нина сделала шаг к выходу. Потом ещё один. Тишина давила на уши так, что начала звенеть — тонко, высоко, почти за пределами слышимости. Она уже протянула руку к дверной ручке, как из коридора донёсся звук. Шаги.

Кто-то шёл медленно, тяжело, с остановками. Шаркал, останавливался, вздыхал и снова шёл. Нина замерла, как и рука, в сантиметре от латунной ручки. Шаги становились ближе. Теперь к ним прибавилось дыхание — хриплое, надсадное, с присвистом, как если бы воздух проходил через треснувшую маску. Она старалась не создавать образ, но он сам настойчиво пробирался в сознание.

Дверь была приоткрыта. Всего на палец, но этого было достаточно, чтобы увидеть часть коридора. Нина смотрела в эту щель и считала про себя. Раз. Два. Остановка. Три. Четыре. На счёт «пять» там появился глаз. Он был белый. Без зрачка, без радужки. Просто белый шар, влажно блестящий в полумраке коридора. Глаз не моргал и не двигался. Просто смотрел — так, как смотрит стена, как смотрит пустота. Нина не закричала. Она перестала дышать. Внутри него, в самой глубине молочной мути, шевельнулось что-то тёмное.

— Добро пожаловать, — произнёс голос.

Голос не шёл из коридора. Он звучал прямо в голове, скрёбся где-то за висками. От него хотелось убежать и добела вычистить черепную коробку. В нём не было злобы или угрозы. Только голодное ожидание.

— Хозяин ждёт вас на репетицию.

Глаз исчез. Шаги зашаркали дальше, хрип стих и вновь наступила тишина. Нина стояла, прижимая ладонь ко рту. Ей казалось, что если она сейчас пошевелится, то услышит трение собственных костей и кто-то обязательно ее поймает. Правая рука стала мокрой. От чего? От слёз? Пота? Она поднесла пальцы к глазам. Это была кровь. Метнувшись к зеркалу, Нина вцепилась в край столика и вновь вгляделась в отражение. Лицо было чистым. Ни царапины. Ни капли крови. Но зеркало... Она смотрела в него и не могла понять, что её тревожит. Все правильно. Или нет? Она, комната за спиной, маски на кушетке. Нет, что-то не так. Прошло несколько секунд, прежде чем ей стало ясно. В зеркале Нина стояла спиной к двери. В реальности же дверь была слева. Отражение не совпадало. Нина медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову налево — туда, где действительно была дверь. В зеркале её голова осталась смотреть прямо. Отражение растянула улыбка. Улыбка была её собственной, но глаза ­- чужими.

— Не советую кричать, — сказало оно её собственным ртом. — Здесь никто не услышит. К тому же, Грум не любит громких звуков. У него от них аппетит просыпается.

Отражение шагнуло вперёд — отделилось от стекла и вышло в комнату.

Теперь перед Ниной стояли двое. Она сама — растерянная, в нелепом платье и трясущимися от страха руками. И та, другая — в точно таком же одеянии, но с глазами живыми, чуть насмешливыми и уж больно внимательными.

— Кто ты? — выдохнула Нина.

— Я? — переспросило отражение. — Я - это ты, только через неделю, месяц или даже день, если, конечно, не научишься играть по правилам.

Оно наклонило голову, разглядывая девушку с любопытством.

— Ты смотришь, но не орёшь. Редкость в нашем захолустье.

— Где я?

— В Закулисье, милая. В мире между. В театре, где никогда не гаснет свет, потому что его некому выключить. И хозяин ждёт тебя на сцену. Скажу сразу, опоздания здесь не приветствуются.

— Я не пойду ни на какую сцену! — возмутилась Нина.

Отражение рассмеялось — тихо-тихо, практически ласково.

— Милая, здесь все так говорят, а потом надевают костюм, выходят к рампе и играют, — спокойный голос сменился криком. — Играют, пока не забудут, что они не актёры! Пока не забудут, что они вообще были!

Оно шагнуло ближе. Протянуло руку — прозрачную, какую Нина видела у себя пару минут назад. Сквозь пальцы виднелись почти потухшие лампочки.

— Хочешь совет?

Она молчала.

— Не надевай костюм, который тебе принесут. Ни за что. Даже если будут уговаривать. Даже если будет холодно. Даже если покажется, что это просто тряпка. Костюм — это роль. А роль — это клетка.

— Зачем ты мне это говоришь?

Всхлип.

— Потому что через неделю меня уже не будет, — по щеке скатилась слеза, — Кто-то должен помнить, что мы были не только статистами…

Отражение начало таять. Краски бледнели. Тело становилось дымкой, которую за собой уносил сквозняк.

— Подожди! — Нина рванулась вперёд, схватила отражение за плечо.

Её рука прошла сквозь воздух. Сквозь тело. Сквозь всё.

— Запомни имя, — прошелестело отражение, исчезая. — Камилла. Мы танцевали «Щелкунчика» в сорок первом. Мама не дожила до премьеры.

Оно пропало так же внезапно, как и появилось.

Нина осталась стоять в центре гримёрной, сжимая в кулаке пустоту. На ладони отпечаталось липкое чувство — как после прикосновения к ледяному железу зимой.

В дверь постучали. Три раза. Ровно, сухо, официально.

Голос из-за двери — некрасивый и высокий — произнёс:

— Нина? Гений ждёт вас. Прошу вас, не заставляйте труппу ждать.

Девушка кинула взгляд на дверь, затем в пустое зеркало, где теперь все соответствовало действительности. Она всё ещё сжимала кулак. Отрывая впившиеся в кожу ногти, разжала. На ладони лежала маленькая, выцветшая театральная программка. «Щелкунчик. 1941. Фея Драже — Камилла В.» Спрятав ее в карман платья, Нина расправила плечи и зашагала к двери. Открывать.

Глава 2 Хозяин

Дверь открылась без звука. За ней был коридор. Бесконечный, уходящий в обе стороны, теряющийся в странноватой тьме. Повсюду горели небольшие люстры и лампы, но свет от них все же не шел. Стены, обитые малиновым бархатом, вдавливались и расправлялись. Пол устилала ковровая дорожка с узором, от которого начинала кружиться голова. Где-то проседало дерево, мягко, как если бы оно было из пластилина. Все какое-то живое. Дышащее. Похожее на большую кишку. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. И пахло — чем? Старыми декорациями? Порохом? Чем-то еще. Чем то, что когда-то было живым.

Никого.

Нина вышла, придерживая рукой дверной косяк. Платье путалось в ногах, шуршало, цеплялось за несуществующие препятствия. Она сделала несколько шагов вправо, потом влево. Коридор был одинаков в обе стороны.

— Вы задумалась о выборе пути?

Голос раздался прямо над ухом. Тёплый, обволакивающий, с лёгкой насмешкой. Но в этой насмешке не было издевки — в ней было любопытство коллекционера, который разыскал редкий экземпляр.

Нина резко обернулась. Ни души. Осмотрелась по сторонам. Тоже пусто.

— Это здесь так принято, — продолжал голос, теперь уже слева, — говорить с пустотой. Вы привыкнете! В театре вообще много пустоты. Сцена пуста, пока на неё не выйдут. Зрительный зал пуст, пока его не наполнят. Гримёрки пусты, пока в них не поселятся упорство и цели. А здесь, в коридорах, пустота постоянна. Это её дом, а вы — гостья.

— Покажись, — сказала Нина. Голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала.

— Как прикажете.

Из стены, прямо из малиновой обивки, вышел человек. Бархат колыхнулся, как вода, пропуская его, и сомкнулся за спиной.

Нина отшатнулась и столкнулась спиной о противоположную стену. Человек улыбнулся — мягко, почти извиняюще.

— Простите меня. Иногда я забываю, что живые не проходят сквозь предметы. Это не больно, уверяю вас. Просто вопрос привычки.

Он был высок, строен и одет в строгое. Белая рубашка ослепительной чистоты, расстегнута на пару пуговиц к шее, трость с серебряным набалдашником, которую он носил скорее для постановки, нежели для опоры. Лицо — симпатичное, но странное. Без возраста. Могло быть двадцать, а могло быть шестьдесят. Глаза выдавали второй вариант: в них было что-то древнее, уставшее и одновременно радостное. Точно взгляд человека, который долго смотрел на пустой дом и наконец дождался открытия двери.

— Гений, — уверенно сказала девушка.

Не вопрос — утверждение. Он поклонился — легко, изящно, как кланялись артисты.

— Узнали, я польщён. Хотя, признаться, надеялся, что наше знакомство начнётся при более страстных обстоятельствах. Коридоры, знаете ли, функциональны, но лишены магии. Позвольте?

Он протянул руку. Нина не взяла. Гений поднял бровь — ровно настолько, чтобы обозначить удивление, но не обиду.

— Осторожность. Похвально, — он пощекотал воздух длинными пальцами— и все же, если бы я хотел причинить вам вред, поверьте на слово, я бы не стал дожидаться, пока вы мышкой выйдете в коридор. Я бы пришёл к вам в гримерную или в кошмар. Или, что ещё интереснее, в самую счастливую минуту вашей жизни и испортил бы её одним словом. Словом, которого вы ждали, но так и не услышали. Словом, которое вы сказали, но не должны были.

Он развернулся и пошёл по коридору, не оборачиваясь, явно ожидая, что она последует. Его шаги не издавали звука, как будто он не шёл по полу, а плыл над ним. Нина колебалась несколько секунд, потом еще десять. И все же пошла.

— Вы знаете, кто я? — спросила она, догоняя его.

— Конечно, — он не замедлил шага. — Я знаю всё о тех, кто сюда попадает. Это моя работа. Моё хобби. Моё проклятие, если угодно. Вы — Нина. Двадцать шесть лет. Занимаетесь чем-то, связанным со старыми вещами. Я прав?

— Реставратор? — прозвучало неуверенно.

— Реставратор, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Вы чините сломанное. Возвращаете жизнь тому, что умерло. Это интересно. Очень интересно. Знаете, чем вы отличаетесь от всех, кто здесь был?

— Чем?

— Вы не помните.

Нина споткнулась. Он поймал её за локоть — мгновенно, точно ждал этого момента.

— Не помните, кто вы, — продолжал он, не отпуская её руки. — Не помните, как сюда попали. Не помните своё имя. Помните, конечно, но не помните, почему оно ваше. Не помните, что было до того, как вы открыли глаза в гримёрке. Ничего. Чистый лист. Это редкость.

— Я помню, что я реставратор.

— Помните или знаете? — Он отпустил её локоть, посмотрел в глаза. — Чувствуете разницу? Знание — это факт. Память — это боль. У вас нет боли, Нина. Вы здесь единственная, кто не болит.

Они вышли в огромный холл. Нина замерла. Это был не просто холл — это была парадная лестница, достойная императорского дворца. Мрамор, позолота, хрустальные люстры размером с небольшую машину и тишина. Мёртвая, абсолютная тишина, в которой каждый шаг звучал как выстрел, как удар сердца, которого у неё, возможно, уже не было.

— Красиво, — Гений остановился, любуясь вместе с ней. — Я строил это полтора века. Каждая деталь — чья-то мечта. Каждая люстра — чья-то надежда. Пол из итальянского мрамора — гнев. Знаете, из чего делается настоящая позолота?

Нина покачала головой.

— Из слёз. Смесь тоски, сургуча и нескольких капель настоящего отчаяния. Держится вечно. Не выцветает и не тускнеет, потому что настоящая боль не проходит. Она ждёт своего часа.

Он подошёл к огромному зеркалу в золочёной раме, поправил воротник.

— Подойдите, — позвал он. — Взгляните.

Нина приблизилась. В зеркале отражались они двое: она — растерянная, в старомодном одеянии, и он — безупречный, спокойный, как статуя. И ещё кое-что. За их спинами, в глубине отражения, двигались люди. Десятки, сотни людей. Они ходили по холлу, поднимались по лестнице, разговаривали, смеялись — беззвучно, как рыбы в аквариуме. Их лица были размыты, но жесты — отточены, как в балете. Нина оглянулась. Холл был пуст.

— Ваша первая магия, — сказал Гений с хрипотцой. — Зеркала здесь показывают не то, что есть, а то, что было. Или то, что будет. Я сам иногда путаюсь. Вон та дама в голубом, видите? — его глаза метнулись. Уголки губ поднялись. — Она умерла в 1913-м, но до сих пор ждёт своего выхода. А тот господин с бакенбардами — он не понимает, что спектакль уже окончен. Уже сто лет репетирует одну и ту же сценку. Знаете, бывают актёры, которые не могут уйти со сцены даже после смерти. И даже после того, как зрители разошлись и театр сгорел.

— Зачем вы мне это показываете? — спросила Нина.

— Затем, что вы теперь часть этого, — просто ответил он. — Вы здесь. Вопрос только в том, кем вы станете. Примой? Статисткой? Декорацией? Или может быть…

Он замолчал, внимательно рассматривая. В его взгляде не было угрозы. В нём было желание, расположение и что-то ещё — что-то, что Нина не могла назвать, но от этого ей захотелось сделать шаг назад.

— ...может быть, вы станете той, кто наконец-то поймёт, почему я до сих пор здесь.

— Хотите сказать, что вы мертвы?

Гений рассмеялся — искренне, даже удивленно.

— Милая Нина, какой хороший и прямой вопрос, достойный реставратора! Вы привыкли иметь дело с мёртвыми предметами. С мёртвыми тканями, мёртвой бумагой. Вы их чините, возвращаете к жизни, но они всё равно мёртвые, правда? Только выглядят хорошо.

Он шагнул к ней ближе. Слишком близко. Она чувствовала холод, исходящий от него — не физический холод, а тот, который пробирает грудину.

— Здесь всё наоборот. Всё выглядит мёртвым, но на самом деле пульсирует, дышит и жрёт.

Последнее слово он произнёс с такой нежностью, что у Нины пошли мурашки.

— Я не мертв, Нина. Я просто не живу. Это разные вещи и это важно понимать. Смерть — это точка, а я — многоточие, длящееся полтора века многоточие. И знаете, что самое страшное в многоточии? Оно никогда не заканчивается. Оно просто ждёт. Терпеливо. Бесконечно.

Он отступил, снова став безупречным хозяином.

— Пройдёмте. Я покажу вам ваше место. У нас сегодня репетиция, а вы, как ни крутитесь, главная героиня.

— Но я не актриса.

— Все так говорят, — улыбнулся Гений. — Пройдёмте.

Они поднялись по лестнице, прошли через ещё один коридор, затем ещё один. Театр был бесконечным. Залы сменялись фойе, фойе — галереями, галереи — новыми коридорами. И в каждом коридоре — запах. Пудра, пыль и гнилое, присыпанное цветами.

— Как отсюда выбраться? — тихо интересовалась Нина. — Вы знаете?

Гений остановился. Повернулся к ней. В его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то настоящее. Не игра и не роль.

— Выбраться? — повторил он, опершись на трость. — Дорогая моя, зачем? Здесь есть всё: красота, искусство, вечность в конце концов! Что там, снаружи? Дождь? Пробки? Неоплаченные счета и одиночество? Люди, которые смотрят сквозь вас. Дни, похожие один на другой. Вы там что-то забыли?

Нина молчала. Она чувствовала — он ждёт ответа. Проверяет.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я не помню.

Гений долго сверлил ее взглядом. Ни злоба, ни восхищение. Что-то третье. Нина отвела глаза, поежилась.

— Вы первая за полтора века, кто ответил мне правду, — сказал он тише. — Не то, что я хочу услышать и не то, что вы придумали, чтобы меня обмануть, а правду. Спасибо Вам.

Стукнув тростью, Гений пошёл дальше.

— Выход есть всегда, Нина. Вопрос в цене. Но об этом потом. Сначала — репетиция.

Они остановились перед высокой двустворчатой дверью. Гений взялся за ручку, обернулся.

— Одно предупреждение. То, что вы увидите за этой дверью, может вам не понравиться. Это нормально. Никому не нравится первое время, но потом привыкаешь и начинает нравиться. А это самое страшное, что может случиться с душой — ей начинает здесь нравиться. Когда она перестаёт хотеть наружу и начинает аплодировать вместе с пустотой.

Он открыл дверь. За ней был зрительный зал. Огромный, ярусный, с красными креслами и золотой лепниной. Вид был заброшенный, будто давным-давно остановилась стройка, оставив слой штукатурки и поломанных стремянок. С хрустальной люстры свисала ветошь. Она не горела — она светилась сама, тусклым, мёртвым светом. Зал был полон. Люди сидели в креслах, стояли в проходах, висели на ярусах. Сотни, тысячи людей. Они смотрели на сцену. Пустую сцену.

— Это наша постоянная публика, — сказал Гений, входя в зал. — Уже полтора века ждут настоящего спектакля. Вы думаете, они зрители? Нет, Нина. Они — зеркало. Показывают вам то, что вы хотите увидеть. Себя, свою славу, свою смерть.

Нина сделала шаг внутрь. Публика не обернулась. Никто не посмотрел на неё. Они смотрели вперёд, на сцену. На мертвый свет, на грязь.

— Они не живые! — девушка накрыла руками лицо.

— Они не мёртвые, — поправил Гений. — Они ждущие. Это третье состояние, как и ваше, кстати. Вы тоже пока ждущая. Вопрос только — чего? Ответа? Спасения? Или просто конца?

Он взял её за кончики пальцев — легонько, почти не касаясь — и повёл к сцене.

— Поднимитесь, — Гений указал на ступеньки. — Встаньте в центр. Посмотрите на них, ну же!

Нина поднялась и вышла на сцену. Свет ударил в лицо — тёплый, ласковый, почти ослепляющий. Она внимательно оглядела зал. Тысячи лиц смотрели на неё. Тысячи пар глаз — пустых, жаждущих чего-то зрелищного. И в каждой паре — отражение. Её отражение. Оно было разным: испуганным и смелым, мертвым и живым, грустным и веселым.

— Видите? — голос Гения звучал откуда-то из темноты, из-за кулис. — Они уже любят вас. Вы им нужны, Нина. Вы можете дать им то, чего у них никогда не будет, — его речь стала значительно громче, артистичнее. — Жизнь! Чувство! Эмоцию! Одну-единственную настоящую эмоцию! Тогда они перестанут быть пустыми. На час, на минуту, на секунду. Но эта секунда будет стоит вечности, уверяю!

— Я не буду для них играть. Не буду!

— Уже поздно, Нина, вы на сцене. Свет горит, а публика в предвкушении. Всё, что вы сейчас сделаете — это спектакль. Даже если вы просто стоите и молчите — это роль. Роль молчаливой. Роль той, кто отказалась. Это всё равно игра. Здесь всё — игра.

Нина хотела уйти, однако ноги не слушались. Она стояла в центре, под лучами прожектора, и со всех сторон были глаза, даже за спиной. Девушка чувствовала это кожей, затылком.

— Что вам нужно от меня?! — крикнула она в темноту.

— Правда, — ответил голос. — Всего лишь правда. Кто вы? Чего вы хотите? Чего боитесь? Расскажите им, Нина, они хотят узнать. Хотят почувствовать хоть что-то.

— А вы?

— Я?

В голосе возник исследовательский дух. Тишина.

— Я хочу посмотреть, как вы с этим справитесь. Вы мне интересны, честно. Очень интересны. Вы не помните себя, но вы — это вы. Это исключение. Прошу, не провалите мой интерес.

Свет погас. Тьма была полной, абсолютной, давящей. Нина не видела даже собственных рук. Она слышала своё дыхание и присутствие тысяч, которые ждали.

— Репетиция окончена, — донёсся голос издалека. — Завтра продолжим, а пока — осваивайтесь. Театр большой, постарайтесь не заблудиться. И, Нина?

Она молчала.

— Берегитесь Грума. Его аппетит разыгрался, а вы пахнете живо для этого места. Даже слишком.

Голос затих. Нина стояла в темноте одна. Ей было страшно и подумать, что вокруг куча существ, но она их не слышит и, что еще хуже, больше не видит. Вдруг кто-то уже за спиной? Или прямо перед ней? Однозначно, эта мысль не давала ей покоя.

— Гений? — шепнула девушка.

Тишина ничего не ответила. Только звук, что пробудил внутри ужас. В коридоре предательски зашаркали. Медленно и с остановками, но явно в ее сторону. Спотыкаясь, Нина на ощупь побежала прочь, предполагая, что некто в коридоре не был человеком. Из темноты издевательски захохотали, точно подтверждая жуткую гипотезу.

Глава 3 Тот, кто ищет

Не разбирая дороги, Нина неслась по коридору. Позади догонял шаг — болезненный, тяжёлый и уверенный. Тот, кто шёл, не спешил. Ему не нужно было спешить. Он знал эти места наизусть. Нина свернула за угол, потом ещё за один, а за ним и в какую-то узкую галерею, где стены практически смыкались над головой. Платье рвалось, цеплялось за выступы, кололо рёбра тугим корсетом. Она задыхалась, но не могла остановиться. Страх нес ее вперед.

Шарканье затихло. Нина замерла, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось в горле, пульсировал живот. Тишина была плотной, но стук в ушах лишал ориентации. В этой тишине послышался свист. Он был рядом. За стеной? За углом? Или прямо перед ней, в сгустившемся воздухе? Девушка с опаской повернула голову влево. В конце коридора стояла фигура. Слишком высокая, омерзительно тощая. В ливрее, которая висела на ней как на вешалке. Лица не было — только маска комедии, на которой была трещина, а в ней — тот самый глаз, какой она наблюдала в гримерке.

Грум.

Он не двигался, лишь стоял и смотрел. Нина чувствовала этот взгляд — сквозь маску, сквозь брешь, сквозь её собственную прозрачную кожу. Он не был злым. Он был голодным.

— Ты пахнешь жизнью, — заскрежетал голос в голове. — Я забыл этот запах.

Нина рванула вправо, в какую-то боковую дверь. За спиной раздался треск — маска? Смех? Она не хотела знать. Она бежала по лестнице вниз, потом вверх, потом снова вниз. Театр менялся, перестраивался, подкидывал новые коридоры, новые двери и тупики. Следующее похожее на прошлое, а прошлое на следующее. Наконец она запрыгнула в какой-то зал, заваленный старыми декорациями, и рухнула на пол, не в силах больше сделать и шага. Тут было темно и заметно холоднее. И пахло не пудрой, а чем-то живым — деревом, плесенью и пылью, но не театральной, а той, что оседает на обычных вещах, таких как ткань или комод. В голове мелькнуло воспоминание о домашней мебели, но сразу же забылось.

— Тише, — попытался успокоить голос. — Здесь он не ходит.

Нина боязливо подняла голову. Из-за груд бутафории выглядывал парень. Лет тридцати, с усталыми глазами и трёхдневной щетиной, которая здесь, видимо, никогда не исчезала. Он держал в руке старый театральный фонарь — единственный источник света в этом зале.

— Ты новенькая, — сказал он, выходя из укрытия, — я сразу понял. Ты странно дышишь. Местные так не дышат.

— Кто ты?

— Алексей Котов. Можно Лёша. А ты?

— Нина.

— Просто Нина?

— А я не помню больше, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.

Алексей посмотрел на неё не с жалостью — с пониманием.

— Бывает, — он поджал губы. — Здесь многие забывают. Ты хотя бы имя помнишь. Это уже на вес золота.

Он протянул руку, помог подняться.

— Здесь нельзя оставаться. Грум, может, и не всегда заходит, но Гений чувствует всё. Если он захочет тебя найти — найдёт. Есть тут одно место, где мы прячемся.

Он повёл её через лабиринт декораций — мимо старых ширм, ржавых станков, кукол с отбитыми лицами, что смотрели вслед пустыми глазницами. Сначала они свернули в узкий проход, потом вниз по лестнице, дальше через дверь, которую Алексей открыл, постучав три раза — пауза — два раза. За дверью оказалась маленькая комнатка. Когда-то это, быть может, была костюмерная. Сейчас же здесь стояла пара старых кресел, висела карта театра и горела одна-единственная лампа, прикрытая тканью. Комната была пуста.

— Присаживайся, — Алексей указал на кресло. — Ты вся дрожишь.

— Я не хочу дрожать, — ответила Нина, садясь. — Я хочу понять, как отсюда выбраться.

— Это все хотят. — парень опустился напротив. — Я здесь уже... не знаю сколько. Время течёт иначе, наверное. Может, год, а может и два. До сих пор не выбрался, представляешь?

— Почему?

— Потому что выхода нет. Или есть, но я его не нашёл. Похоже, он вообще там, куда никто не может войти.

Он кивнул на карту. Нина проследила за его взглядом.

На карте был изображён театр — огромный, многоярусный, с кучей коридоров, залов и лестниц. В центре пульсировало что-то тёмное.

— Что там такое? — спросила она.

— Оркестровая яма, а над ней — сцена. Настоящая сцена. Та, где всё началось.

— Началось что? Ты что-то знаешь об этом?

Алексей пожал плечами.

— Не знаю. Никто не знает. Все те, кто пытались туда пробраться, либо возвращались пустыми, либо не возвращались вообще. Грум ждёт там.

— Чего он ждет?

— Тех, кто слишком близко подобрался к правде, — Алексей почесал макушку. — По крайней мере, мне так рассказали те, кто не вернулся.

Нина молчала, разглядывая карту.

— А ты? — спросила она. — Почему ты здесь?

Алексей опустил глаза.

— Я… Я ищу Катю.

Нина непонимающе нахмурилась.

— Она моя жена, — сказал он гордо. — Мы вместе попали сюда, но она... она оказалась здесь раньше. Или позже? Я не знаю! Я просто ищу её. Говорят, Катя теперь статист и не помнит меня.

Его голос дрогнул, но он взял себя в руки.

— Иногда я её вижу. Прохожу мимо, а она смотрит сквозь меня, будто меня нет. Я зову её, а она не отвечает. Я касаюсь её, а она не чувствует.

— Но ты продолжаешь искать.

— А что ещё делать? — он поднял глаза. Нине захотелось отвернуться. — Если я перестану искать, я перестану быть собой. Без нее я пуст, как статист. Не хочу так, даже если выберусь.

Девушка смотрела на Алексея. За грудью надрывались печальные нити, а вслед за ними зарождалась волна отчаяния. В его лице было что-то, что заставляло верить. Не слепая надежда, а упрямство. Живое, человеческое упрямство.

— Я хочу помочь тебе найти её, — заверила она. — Хотя бы попытаться.

Алексей улыбнулся — впервые за этот разговор.

— Спасибо. Вместе нам точно будет проще, но сначала надо понять, кто ты. Ты не помнишь себя и это опасно.

— Насколько?

Нина заметно напряглась и скрестила руки на груди.

— Если ты не помнишь себя, Гений может предложить тебе любую роль, и ты согласишься, так как у тебя нет своей. Он может написать для тебя новую жизнь, новое имя и даже новую душу. А ты даже и не заметишь.

Ей было страшно услышать положительный ответ, но она все-таки спросила.

— Ты его боишься?

Алексей помолчал.

— Не боюсь. Скорее, уважаю, — парень очевидно подбирал слова. — Он не злодей, он просто другой. Гений тут слишком долго и он хочет того же, что и мы.

— Выбраться… — закончила мысль Нина.

И все же, ее мучал интерес. Как можно выбраться из места, которое сам же и создал? Задать вопрос она не успела, за дверью донесся звук шагов.

Алексей подскочил к лампе, накрыл её плотнее. Схватил Нину за рукав и увлёк за угол, за груду старых костюмов.

— Не дыши! — шепнул он. — И не бойся! Он чувствует страх.

— Легко сказать "не бойся"! — шипела девушка в ответ. — Особенно после твоих слов!

— Тс-с-с! Умолкни!

Теперь Нина слышала не только шарканье, но и дыхание — тугое, как у загнанной лошади. Дверь была закрыта. Но Груму не нужно было открывать двери и в глубине души она это понимала. Тонкая, бесконечно длинная щель появилась в замочной скважине. В неё вполз белый, мутный глаз. Он медленно обводил комнату. Задержался на пустых креслах, скользнул по карте на стене, остановился на груде костюмов, за которой затаились двое. Нину оглушал стук двух живых сердец. Она зажмурилась, стараясь думать о чём угодно, только не о страхе. Он смотрел ещё секунду и исчез.

— Ушёл, — выдохнул Алексей. — На этот раз ушел.

Нина открыла глаза. Конечности стали ледяными.

— Что ему от нас нужно?

— Он ждёт нашей ошибки, Нина. Когда-нибудь мы ошибёмся, испугаемся слишком сильно. И вот тогда он придёт.

— И что тогда? Нас не станет?

— Почти, — Алексей разжал ее ладонь и накрыл своей. — Ты станешь статистом. Грум не просто пугает, он питается страхом. Чем больше ты боишься, тем сильнее он становится. А когда ты перестаёшь бояться окончательно — пустеешь. Выходишь в зал, садишься в кресло и ждёшь. Вечно ждёшь.

Нина осмотрела свои ладони. Они снова стали прозрачными.

— Я боюсь того, чего не знаю и убежать хочу туда, где ничего не помню! — делилась она. — Я хочу выбраться отсюда! Это странно?

Алексей положил руку ей на плечо.

— Просто держись рядом с нами. Нас, конечно, совсем немножко, но мы держимся. Я, ещё один человек и Камилла.

— Камилла?

— Балерина. Она была здесь ещё до Гения. Танцевала в Ленинграде и умерла от голода в сорок первом. Здесь она... — он задумался. — почти статист. Но иногда просыпается, помогает и показывает проходы. Только вот говорить не может. Слишком уж долго молчала.

Нина вспомнила зеркало. Женщину в белом, которая назвала имя.

— Она, или та, кто ее знает, приходила ко мне, — тихо сказала Нина. — В зеркале.

Алексей посмотрел на неё с удивлением.

— Камилла не приходит просто так. Если она помогла тебя, значит, в тебе есть что-то важное. Что-то, что Гений ещё не забрал.

Она хотела спросить, что именно, но Алексей подошёл к карте.

— Смотри, — сказал он, водя пальцем по лабиринту коридоров. — Мы здесь. Гений — в центре. Грум — в оркестровой яме. Выход, если он есть, — под сценой.

— Ты был там? Под сценой.

— Нет, — Алексей покачал головой. — Туда нельзя просто так войти. Нужно знать, как. Нужно быть готовым!

— Готовым к чему?

— К правде. Она может оказаться хуже, чем этот театр.

Нина задумалась, закусила палец. Она смотрела на карту, на пульсирующий центр. Чувствовала, как внутри неё что-то просыпается. Это был не страх и не надежда, а желание. Самое что ни на есть желание жить. Оно было сильнее и того, и другого. Сильнее всего, что только могло быть тут.

— Я пойду туда, — обернулась Нина. — Когда вы будете готовы — я пойду. Мне страшно, признаю. Однако, остаться тут и стать зрителем страшнее.

По Алексею было видно, что он рад. В отличие от спутницы, страха в нем не наблюдалось.

— Тогда, Нина, тебе нужно вспоминать.

Девушка кивнула. Она не знала, как вспомнить то, чего не помнила. Но теперь она точно знала, что должна.

Где-то далеко в театре раздался гул — тихий, тягучий, похожий на вздох или аплодисменты.

— Завтра у тебя репетиция, да? — Алексей направился к выходу. — Ты должна идти. Не показывай, что ты что-то знаешь. Не показывай, что с кем-то говорила. И главное — не дай страху вылезти наружу. Гений, Грум... они это почувствуют.

— А если он спросит, где я была? Что тогда?

— Скажи правду, — парень подмигнул. — Ты ведь заблудилась, не так ли? Здесь все теряются и это не будет считаться ложью.

Нина остановилась, взглянула в рядом находящееся зеркало.

— А ты? Ты не боишься, что я расскажу ему?

Алексей отрицательно покачал головой.

— Нет, я хочу тебе верить.

— Доверишься незнакомке, которая ничего не помнит? — она наконец-то улыбнулась. — Очень смело.

— Ты видела Грума и ни разу не закричала. Это о многом говорит! — Он открыл дверь, выглянул в коридор. — Чисто, иди. Я найду тебя, когда понадобится.

Нина вышла в коридор. Глянула через плечо.

— Леша?

— Да?

— Мы найдём твою Катю и выберемся, — она сжала кулаки. — Полагаю, мы куда сильнее, чем может показаться.

Он не ответил. Только опустил голову, пряча печальную улыбку. Дверь закрылась. Нина пошла по проходу, чувствуя подступающую со всех сторон пустоту театра. Теперь она знала, что не одна.

Глава 4 Тени

Нина вновь очнулась в гримёрке. Просто открыла глаза — и снова этот потолок, эти запахи и тяжёлое платье, которое начинало казаться своим. Это пугало. Она села, растирая затекшую шею. В зеркале напротив отражалась комната — пустая и тихая. Никаких призраков и никакой Камиллы. Только она, пару масок и разбросанные по полу вешалки. Та же Нина, но что-то изменилось. Может быть, взгляд стал острее, а может быть, она просто начала привыкать.

— Ты здесь, — сказала девушка своему отражению. — Ты есть. Ты не помнишь, кто ты, но ты есть. Этого достаточно.

Отражение не ответило и Нина вышла в коридор. Сегодня она решила не бежать, не прятаться. Любопытство просило наблюдать. Театр был огромен. Она поняла это ещё вчера, но сейчас, более холодной головой, осознала масштаб. Переходы уходили в бесконечность, а лестницы в никуда. Каждая дверь вела в новое пространство — зал, фойе, ещё один коридор, склад, гримёрку, тупик. Нина пыталась запоминать:

— Поворот налево — красная дверь. Направо — лестница вверх. Третья дверь справа — зал с колоннами.

Но театр менялся, вибрировал и двигался. Она могла поклясться, что красная дверь была слева, но теперь она справа. Лестница, которая вела вверх, теперь вела вниз. Зал с колоннами исчез — на его месте оказался ещё один проход, точь-в-точь похожий на предыдущий.

— Да ты издеваешься! — возмутилась Нина.

Театр не ответил, но ей померещилось, что стены чуть сдвинулись.

К полудню — если здесь вообще было понятие времени — она нашла что-то вроде библиотеки. Маленькая комнатка, захламленная старыми афишами, программками и письмами. Всё было покрыто толстым слоем пыли и подобием копоти, из-за чего в носу неприятно щекотало. Нина опустилась на колени перед грудой бумаг. В голове что-то щелкнуло, по лбу покатилась испарина. Она не знала, что такое «реставратор», но пальцы сами потянулись к хрупким листам. Она брала их осторожно, как живых существ, и разглядывала.

Афиша. «Лебединое озеро». 1892 год. Краска облупилась, края слетели.

Программка. «Пиковая дама». 1906. Чей-то карандашный росчерк на полях.

Письмо. «Дорогая, я не могу больше ждать. Выходи за меня. Твой Н.»

Нина перебирала бумаги, складывая их в стопки, пытаясь понять систему. Театр жил здесь, в этих обрывках. Каждая афиша была чьей-то жизнью. Чьим-то выходом и чьей-то смертью.

Она нашла программку «Щелкунчик». 1941 год. Фея Драже — Камилла В.

Нина провела пальцем по выцветшей фамилии. В. Волкова? Воронцова? Буквы стёрлись, не прочитать. Но имя она помнила.

— Ты здесь была, — тихо произнесла Нина. — Ты танцевала. Ты жила.

Бумага под пальцами была тёплой. Или ей показалось? Она быстро сунула программку в карман — туда же, где лежала та, первая, которую дала ей девушка из зеркала. Уже пора было уходить, однако шум остановил ее. Это был цокот. Не тот, тяжёлый и уверенный, который мог бы издавать Грум. Другой. Более быстрый и множественный. Нина замерла. Шум приближался. Теперь она слышала не один источник — их несколько. Они бежали по коридору, перекликаясь, лая и обгоняя друг друга. Скрипнув дверью, девушка выглянула наружу. Пусто, но цокот был здесь. Прямо перед ней. Она чуяла его — в стенах, в полу, и даже в воздухе. Нина сделала шаг назад и в этот момент они появились. Из ниоткуда. Из теней и стен. Три белых силуэта, полупрозрачных, как дым. Три русские псовые борзые. Их тела были длинными, рёбра просвечивали сквозь тонкую кожу, глаза горели фосфором. Они не бежали — они текли, как влага. Нина попятилась, споткнулась о груду бумаг и упала. Борзые замерли, не нападали. Только смотрели и тихо скалились.

Глаза — зелёные и до ломоты несчастные — уставились на неё. Нина чувствовала, как они сканируют её, проходят сквозь кости, сквозь туманную память, которой у неё почти не было.

Одна из них — та, что справа, самая худая — сделала шаг вперёд. Нина не могла пошевелиться. Она смотрела в её глаза и видела там холод. Запахло мокрой псиной и мертвечиной. К горлу подступила тошнота.

— Не двигайся, — прошептал чужой голос в голове. — Не дыши и не думай.

Борзая, вытянув длинную шею, наклонила голову и принюхалась. Её нос — холодный, влажный — оказался в сантиметре от лица. Она чувствовала запах старых костей и металла. Раскрытая пасть дрожала, роняя вспенившуюся слюну. Секунда. Другая. Борзая отступила. Они смотрели ещё мгновение, потом развернулись и внезапно пропали в стенах, из которых появились. Нина сидела на полу, прижавшись спиной к стене и поджимала под себя разлетевшиеся листы. Ее знобило.

— Ты жива, — голос вывел девушку из ступора.

В дверях стоял Алексей.

— Леша! Ты тут! — обрадовалась Нина. — Как ты меня нашёл?

— Услышал цокот и нашел. Борзые редко бегают без причины. Если бегут — значит нашли что-то интересное.

— Они нашли меня.

— Они всех когда-то находят, в этом нет ничего удивительного. — Он подошёл, помог подняться. — Вопрос в том, что они видят. Сегодня они видели страх.

— Я не могла не бояться.

— Могла! — Леша посмотрел на неё серьёзно. — Борзые не убийцы, они ищейки. Они чувствуют страх, как собаки чувствуют взрывчатку. Чем больше ты боишься, тем дольше они будут за тобой ходить. Если научишься не бояться — они перестанут тебя замечать.

— Как научиться не бояться? Хотя, тебе то откуда знать… — девушка подумала, что прозвучала больно грубо. — Мы с тобой в одной лодке.

— Надо вспомнить, кто ты.

Нина опустила глаза и глубоко вдохнула.

— Я не помню. Я ни черта не помню, Леша! И понятия не имею, что нужно вспоминать! У меня даже нет того, от чего можно было бы оттолкнуться!

— Тогда придумай. — Алексей взял её за плечи, заставил посмотреть на себя. — Здесь всё держится на вере. Гений верит, что он хозяин — и он хозяин. Грум верит, что он слуга — и он слуга. Статисты верят, что они никто — и они никто. Ты должна во что-то верить. Хотя бы в то, что ты сильнее, чем они думают.

Девушка молчала. Потом неохотно кивнула:

— Я попробую.

— Это всё, что нужно.

Он помог собрать бумаги, сложить их на полки. Нина заметила, как его пальцы задержались на одной из программок.

— Что там? — спросила она.

Алексей молча протянул ей листок.

Программка. «Спящая красавица». 2022 год. Екатерина М.

Нина подняла глаза. Алексей стоял, глядя в стену.

— Она танцевала здесь? — осторожно поинтересовалась Нина, понимая, каким душераздирающим мог быть вопрос.

— Не знаю, — прыснул парень. — Может быть, это и не она. Много Кать.

— Но ты веришь, что это она. Я вижу.

Он не ответил.

Нина спрятала программку в карман — рядом с остальными.

— Мы найдём её, Леша. — сказала она. — Обязательно найдем.

Алексей посмотрел на неё. В его глазах была усталость. Она не хотела отворачиваться до тех пор, пока не увидит там тепло, но чуда не произошло.

— Идём, — наконец сказал он. — Покажу тебе одно интересное место. То, где Гений никогда не бывает.

— Почему?

— Потому что там он был человеком.

После этих слов внутри у Нины стало тяжело, вот только она не понимала почему. То ли из-за страха прикоснуться к чему-то потаенному, то ли из-за жалости к тому, у кого не осталось живого.

Они вышли в коридор. Театр молчал. Стены стали чуть внимательнее и дышали глубже обычного. Новые знакомые шли долго. Алексей вёл её через лабиринт, который, казалось, знал наизусть. Поворот налево, потом направо, потом вниз по лестнице, потом через дверь, которую он открыл, нажав на неприметный выступ в стене.

— Смотри, — подозвал парень.

Они стояли на бельэтаже. Внизу, после партера, виднелась сцена. С нее, огромной и тихой, веял ледяной сквозняк. Он пробирал от макушки до самых пят и завывал свою тоскливую мелодию, проникая прямиком в череп. Но Нина видела не только это. Она видела свет — тусклый, голубой, который падал на сцену откуда-то сверху, как если бы там было небо. И в этом свете ей показалось, что она видит фигуру. Человек на сцене.

Он падал. Бесконечно, медленно и беззвучно падал. Его тело было вывернуто и неестественно поломано — как у куклы, у которой выдернули нити. Он падал, но не мог упасть. Завис в воздухе. Секунда превратилась в вечность.

— Гений, — шепотом проговорил Алексей. — Каждый день он падает здесь.

— Он был акробатом, — Нина не могла оторвать глаз от фигуры.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. — Ее голос становился тише с каждым новым словом. — Он упал на сцене. Зрители думали, что это часть номера. Они аплодировали ему.

— Откуда ты это знаешь? — уже насторожившись, повторил Алексей.

Нина не отвечала. Она смотрела на падающего человека и переживала что-то, чего не должна была переживать.

— Я не знаю, — девушка не могла подобрать объяснение. — Я просто не знаю с чем это сравнить. Дежавю?

Фигура внизу исчезла. Сцена осталась пустой.

— Нам нужно идти, — внезапно поторопил ее Алексей. — Тут нельзя надолго оставаться. Гений не приходит сюда, однако Грум тут частый гость. Ему нравится смотреть.

— На что? — Нина поморщилась, вспоминая существо.

— На то, как падает его хозяин.

Под впечатлением, они покинули зал. Нина шла, стараясь запоминать маршрут, но театр снова трансформировался. К тому же, ей было не отойти от увиденного. Девушка хотела основательно поразмыслить над этим одной, в тишине.

— Как ты здесь ориентируешься? — она разрушила молчание. — Тут вечно не так, как было до и наоборот. Ничего не запомнить.

— Я уже два года здесь, — с неуместной гордостью ответил Алексей. — Театр меняется, но у него есть свой порядок. Нужно всего-навсего понять логику.

— Неужели тут существует какая-то логика?

— Страх – это вся логика, Нина. Гений боится забыть, кто он. Грум боится остаться без хозяина. Статисты боятся пустоты. А театр… — он оглядел пространство. — театр боится тишины, поэтому на слух ориентироваться проще.

Алексей говорил о нем, как о человеке. Девушка прикоснулась к бархатной обивке и, действительно, чувствовала исходящее от нее дыхание. Размеренное, бесстрастное и удивительно спокойное для подобного места.

— Поэтому здесь всегда звуки?

— Поэтому здесь всегда спектакль, — поправил он.

Они остановились у знакомой двери. Убежище.

— Скоро репетиция, — напомнил Алексей. — Не забудь о себе.

— Я помню.

Парень уже закрывал за собой, как внезапно окликнул Нину.

— Совсем забыл сказать! Там будет Вася, она ставит спектакли для Гения. Не показывай и ей, что ты знаешь. Она... она верит ему.

— Верит?

— Он дал ей сцену.

— А ты? Ты разве не пойдёшь?

— Не знаю. Возможно, я буду искать Катю. — Он изобразил подобие улыбки. — Увидимся, Нина. И помни: не бойся. Они чувствуют твое волнение.

Он исчез в коридоре, оставив её одну. Нина постояла у двери, прислушиваясь. Тишина. Ни цокота, ни шагов. Разыскивая свою гримерку, девушка всеми силами старалась не думать о жутких борзых и пугающем глазе, дабы не навлечь беду. В ее памяти отпечатался образ одинокого артиста, что никак не мог упасть. Глаза сами рисовали его в дальних уголках, под лестницей. Он был далеко, но казался необыкновенно близким, завораживающим. Было там что-то человеческое, из плоти, как она. Его в самом деле хотелось разглядывать. И что самое чудовищное — ему хотелось аплодировать. Нина вздрогнула от собственных раздумий, но меньше их от этого не стало. Только больше. Ярче.

Глава 5 Правила игры

Стояла тишина. Не та, ватная и всепоглощающая, как в первый день. Другая. Напряжённая и ожидающая, как перед поднятием занавеса. Ангелы смотрели на неё — ей показалось, что сегодня взгляды тяжелее. На столике у зеркала лежала записка. Бумага плотная, с золотым обрезом. Почерк старинный, с завитушками:

«Репетиция в Большом зале. 10 утра. Не опаздывайте. Г.»

Нина взяла записку, повертела в руках. Бумага пахла — но чем? Хвоей? Или тем самым запахом, который она начала интерпретировать как «гениев»? Она подошла к зеркалу, ожидая увидеть что-то новое. Отражение смотрело спокойно. Волосы — в том же небрежном пучке. Ничего не изменилось и это было плачевнее всего.

— Ты всё ещё здесь.

Отражение не ответило.

Театр встретил шёпотом. Тихим, далёким, едва уловимым. Он шёл отовсюду — из бархата, из-под старого дуба, из темноты в конце прохода. Нина не могла разобрать слов, но чувствовала: это человеческие голоса. Много голосов. Они говорили на разных языках, в разных тонах — кто-то плакал, кто-то смеялся, а кто-то попросту повторял одно и то же, как заезженная пластинка.

— Статисты, — пробормотала она, вспомнив слова Алексея. — Они всегда говорят. Просто никто не слышит.

Нина ускорила шаг. Двигалась вперед, стараясь не вслушиваться. Шёпот следовал за ней, обтекал, касался ушей, как холодные пальцы. Она не знала, сколько времени занял путь. Театр преображался на глазах — коридоры и двери открывались в незнакомые залы. Но сегодня Нина не паниковала. Она просто шла, искала и запоминала.

— Поворот налево — зал с колоннами. Направо — лестница вниз. Третья дверь справа — библиотека.

Библиотека!

Нина остановилась. Она обещала себе вернуться сюда. Разобрать бумаги и найти что-то, что поможет вспомнить.

Девушка толкнула дверь. Комната была на месте и, на удивление, никак не изменилась. Вчерашние стопки бумаг всё ещё лежали там, где она их оставила. И пыль — та же, густая, пахнущая временем и гарью. Нина опустилась на пол, начала перебирать: афиши, программки, письма, счета, списки актёров, рецензии. Она работала медленно и осторожно, допуская, что руки помнят, как следует делать. Разобрать по годам, по театрам и по именам. Найти то, что выбивается. Прошел час. Два. Она потеряла счёт времени. И наконец нашла. В самом низу стопки, под грудой программок 1950-х, лежал конверт. Старый, пожелтевший, надорванный по краю. На нем было написано одно слово: «Гений».

— Вот вы где, Гений…

Нина раскрыла конверт дрожащими пальцами. Внутри — листок, исписанный мелким, нервным почерком.

«Сегодня он снова падал. Я смотрел из-за кулис. Он падает уже тридцать лет, но каждый раз — как в первый. Крика нет. Он молчит. Если бы он кричал, можно было бы думать, что ему больно. Но он молчит. Значит, ему уже всё равно и он привык. Кажется, он уже не человек».

Нина, в ожидании, перевернула листок. На обороте — другая запись, иным почерком, более твёрдым:

«Трость держит его. Без неё он рассыплется. Я видел, как он уронил её однажды. Один раз, всего на секунду. Его тело сложилось, как карточный домик. Он успел схватить её. Но я видел. Я всё видел».

Нина перечитала записку в третий раз.

— Трость держит его…— повторяла она, осознавая. — Без неё он рассыплется.

Нина вспомнила, как Гений опирался на трость во время репетиции. Как белели его пальцы, сжимающие набалдашник. Как он вставал — медленно, осторожно, словно каждое движение могло стать последним.

— Ты не просто акробат, — прошептала Нина. — Ты сломанный акробат. И трость — это твои кости.

Она сунула письмо в карман к предыдущим находкам и подумала над тем, куда же их можно понадежнее спрятать. Думалось, в гримерке их найдут, а вот убежище — хороший вариант. В дверь постучали. Нина дернулась, подскочила с места. В дверях стоял Алексей.

— Ты опять здесь, —сухо констатировал он. — Я искал тебя.

— Я знаю.

Он вошёл, оглядел разобранные бумаги, потоптался на месте и уселся рядом.

— Ты ищешь что-то?

— Себя, — ответила Нина. — И его.

— Нашла?

Она показала письмо. Алексей прочитал, нахмурился.

— Ты знал? — спросила девушка. — Ну, про трость?

— Знал, — Он вернул письмо. — но это бесполезно. Он не выпускает её из рук. Вдобавок, даже если бы ты смогла её вырвать, что дальше? Он рассыплется. А вместе с ним — театр. А вместе с театром — мы все.

— Может, это и есть выход.

— Или смерть. — Алексей грозно глянул на нее. — Тут никто не знает, что будет, если Гений исчезнет. Может, мы освободимся, а может, навсегда застрянем в пустоте. Ты готова рискнуть?

Нина прикусила язык. Действительно. Как она об этом не подумала? Будь все так просто, ее бы здесь не было.

— Все, пошли! — сказал парень, хлопнув по ногам. — Репетиция ждёт. И намотай себе на ус: Гений чувствует ложь. Будешь врать — он заставит тебя играть эту ложь, пока она не станет правдой.

Они вышли из библиотеки. Дверь за спиной заскрипела. Шёпот статистов умолк — или они просто привыкли к нему?

— Леша? — позвала Нина.

— М?

— Ты знаешь, что будет на репетиции?

— Нет. Гений никогда не повторяется, — усмехнулся Алексей, — он импровизирует. Мне кажется, это его главная сила.

— И слабость?

Парень многозначительно хмыкнул и ненадолго остановился. Глянул на Нину как-то странно, особенно тревожно, и сказал:

— Не думаю, что стоит проверять.

— Я буду осторожна, — она чувствовала его напряжение. — Не волнуйся за меня.

Пара встала перед дверью из тёмного дерева. Над ней горела табличка: «Большой репетиционный зал. Посторонним вход воспрещён».

— Идём, — Алексей кивнул в ее сторону. — Я с тобой.

— Ты тоже будешь репетировать? — в ее голосе взошла надежда.

— Нет, я буду только смотреть.

Он распахнул дверь и вошел первым. Нина взяла его за край рубашки, как бы опасаясь потеряться, и проскочила вслед за ним. Зал в самом деле представился большим. По всей стене шли зеркала, станки прикручены к противоположной. Блестящий, начищенный паркет. Свет шел сбоку — ровный, без теней. В центре стоял Гений. Сегодня он был во фраке. Как и тогда, невозмутимый, безупречный. Рядом с ним — дама в синем, которую Нина ранее не встречала. Она держала блокнот и даже не взглянула на новоприбывших. Женщина не была красивой, но ее внешность приковывала взгляд. Быть может, нестандартной маскулинностью, а может все дело было в короткой стрижке и остром, даже квадратном лице.

— Нина, — Гений обернулся, подобрел. — И Алексей. Вы решили составить компанию? Прекрасно, зрители всегда нужны. Без зрителя нет спектакля, да?

Алексей безмолвно мотнул головой и отошёл к стене, прислонившись к станку.

— Сегодня, — Гений обратился к Нине, — мы будем говорить о вас. О театре и его правилах. Вы же знаете правила, Нина?

— Нет, — она прилагала усилия, чтобы оставаться хладнокровной.

— Это плохо. В театре без правил — хаос, а хаос я не люблю.

Он подошёл ближе. Трость мерно постукивала по паркету.

— Правило первое: на сцене нет случайностей. Всё, что происходит здесь, — часть спектакля. Ваш страх, ваша надежда, и даже ваша ложь — всё это реквизит и я использую его так, как считаю нужным.

Он ходил вокруг нее. Нина наблюдала, держала спину прямо и следила за его взглядом.

— Правило второе: я чувствую фальшь. — Он остановился напротив неё. — Вы можете попытаться мне солгать. Это ваше право. Но если я пойму, что вы врёте... — Мучительная пауза заставила девушку задержать дыхание. — Я попрошу вас сыграть эту ложь снова. И снова. И снова! Пока она не станет правдой.

Он улыбнулся. На лице взошла ласковая маска, но добра она не предполагала.

— Знаете, что происходит, когда ложь становится правдой? Вы перестаёте помнить, кем были на самом деле. Вы становитесь своей ролью. А роль — закрытая комната, несомненно уютная и теплая, но навечно закрытая от всего.

Нина молчала. Она уже слышала подобное от Леши, но тогда ей не было страшно. Сейчас же, девушка ставила этот вопрос под сомнение.

— Правило третье, — Гений поднял трость, поставил её перед собой, опираясь обеими руками. — Я не причиняю боли. Это было бы грубо, негуманно. Я просто забираю то, что вы сами готовы отдать.

Он вновь сделал паузу, глядя на неё. В его светлых глазах мелькнуло что-то, похожее на заинтересованность.

— Вы готовы мне что-то отдать, Нина?

— Я не знаю, — Нина растянула фразу по слогам.

— Коротко и честно. Честность я уважаю, но это тоже роль. Роль того, кто не врёт. Вы играете её сейчас?

— Нет.

— Уверены? — В один миг голос стал стальным, улыбка спала.

У Нины в груди свернулся клубок, который сразу ухнул вниз, в пятки. Она пропускала его тяжесть, его сверление через себя. От этого, как назло, затряслись колени.

— Сегодня утром вы были в библиотеке, — утвердил он.

Нина сжала челюсть, сдерживая нарастающую панику.

— Вы нашли письмо. Оно обо мне, — его взгляд наконец переместился, — О моей... слабости.

Он постучал пальцем по набалдашнику трости. Серебро блеснуло.

— Вы думаете, это секрет? — Гений усмехнулся. — Вы думаете, я не знаю, что Алексей и другие считают это моим уязвимым местом? Вырвать трость — и Гений рассыплется. Театр рухнет. Все свободны!

Он наклонился ближе. Теперь Нина видела каждую морщинку у его глаз, каждую трещинку на его бледной коже и движение усов под ледяным дыханием.

— Это правда, без трости я сломаюсь. И все-таки, знаете что, Нина?

Он выпрямился, снова опираясь на нее.

— Если вы попытаетесь её вырвать, у вас получится сделать это ровно один раз, ибо после того, как я упаду, вы останетесь здесь. В пустоте, без театра, без правил и без меня. Вы думаете, это свобода? Это смерть. Та, от которой вы бежали.

В его словах была уверенность. Нина слушала и становилась, как она считала, все более уязвимой.

— Вы же не пытались её выпустить из рук, — сказала она.

— Оно мне не нужно. Я не боюсь тех, кто считает меня слабым.

Он отошёл к зеркалу, закрутил усы.

— Василиса, — приказал Гений, не оборачиваясь. — Начнём.

Василиса подняла голову, захлопнула блокнот.

— Сцена первая, — низкий голос прозвучал сухо. — Монолог. Нина, в центр.

Нина вышла на середину зала. Свет стал резче. Она чувствовала себя выставленной на ярмарке безделушкой.

— Текст, — Василиса протянула ей лист бумаги. — Прочти.

Девушка взяла его. На нём было всего несколько строк:

«Я не помню, кто я. Я не помню, откуда пришла. Я не помню, куда иду. Но я знаю, что должна выбраться, потому что там, снаружи, меня ждут. Кто-то ждёт. Я чувствую это».

— Это не текст, — удивилась Нина. — Это мои мысли!

— Хорошая роль та, которую не нужно играть, — сказал Гений из темноты. — Ты просто выходишь на сцену и говоришь правду. Самую страшную. Ту, от которой прячешься.

— Читай, — обязала Василиса.

Нина начала.

— Я не помню, кто я...

Голос звучал ровно, но она чувствовала, как сужается горло. Каждое следующее слово — камень на грудь.

— Я не помню, откуда пришла...

Она тщательно всматривалась в текст, но видела пустоту. Ту самую, что была внутри.

— Я не помню, куда иду...

В зале воцарилась тишина. Клокот статистов утих.

— Но я знаю, что должна выбраться...

Нина подняла глаза. В зеркалах отражалась она одна. Одна в пустом помещении.

— Потому что там, снаружи, меня ждут...

Девушка замолчала. Последняя строчка не шла.

— Продолжай, — сказал Гений.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что это неправда! Меня никто не ждёт. Я не помню никого. Там, снаружи — пустота. Такая же, как здесь.

Гений вышел из темноты. Подошёл к ней. Остановился в шаге.

— Вы сказали правду, сами того не зная. Это и есть талант.

— Это не талант. Это боль.

— Боль — лучший учитель. — Он забрал у неё лист, разорвал пополам. — Репетиция окончена. Вы свободны, Нина.

Девушка не двинулась с места.

— Я хочу спросить, — сказала она.

— Спрашивайте.

— Вы падали. Когда упали, вы кричали?

Гений замер. Его лицо, пусть и ненадолго, потеряло былую уверенность. На секунду, всего на секунду Нина увидела там другое. Не холод и не силу, а то, что было спрятано так глубоко, что Гений сам забыл об этом.

— Нет, — ответил он, — я не кричал. Я думал, это часть номера. Думал, что зрители аплодируют не моей смерти, а моему искусству.

Он отвернулся и пошёл к выходу, опираясь на трость.

— Они аплодировали так громко, — Нина больше не видела его лица, но знала — он засиял, — что я слышу их до сих пор. Даже сейчас.

Дверь закрылась. Василиса подошла к Нине.

— Что это было?

— О чем ты? — Не понимала девушка

— Ты смотрела на него как на человека, — сказала Василиса. — Это тебе ни к чему.

— Почему же?

— Потому что он не человек и, чем раньше ты это поймёшь, тем меньше будет боли, — добавила она и ушла, попутно выключая свет.

— Ты держалась хорошо, — подбежал Алексей, — не растерялась.

— Я просто сказала правду. Меня никто не ждёт.

— Но ты ведь не знаешь этого. Ты просто не помнишь!

— А какая разница?

— Большая! — продолжал парень. — Память можно вернуть, а пустоту — нет.

— Точно.

Девушка пошарила руками по карманам, достала из одного программку с именем Кати. Развернула.

— Помнишь, ты говорил, что она смотрит сквозь тебя?

Алексей покачал головой в знак согласия.

— Что, если она так же не помнит, как и я? Может быть, ее память тоже можно вернуть.

— Ты думаешь? — В его взгляде явилось тепло, которое так ждала Нина.

— Я надеюсь.

Она протянула ему программку. Алексей завис, губы дрогнули.

— Ты... Ты отдаёшь мне это? Правда?

— Она твоя и ты обязан найти её. Бери!

Парень сжал программку, убрал за пазуху. Было видно, он хотел что-то ответить, но ему мешала пропасть. Глубокая и темная, стоящая между ним и той надеждой, что вечно ускользала и возвращалась на короткий срок, даря иллюзию шанса. Нина понимала это, ничего не ждала. Они покинули пустующий зал, оставив статистов одних. Девушка чувствовала усталость. Не физическую, а глубоко моральную. Ее мозг не помнил, память была пуста, но душа переживала нечто знакомое, переживала каждый свинцовый рассказ, как собственное воспоминание.

— Я бы сейчас многое отдал за сигарету.

— Сигарету? — Усмехнулась девушка.

— Ага, — Парень выглядел задумчиво. — Такая простая вещь, но такая недосягаемая, аж до раздражения!

— Здорово, что желание осталось, — Нина остановилась перед дверью, — пусть и такое вредное. Стало быть, ты помнишь себя прежним.

— Вот выберемся и я скурю вот такую, здоровую! — Он поднял руки над головой, показав размер. — А потом, конечно, брошу.

— Прямо-таки бросишь? — Хихикала девушка.

— Брошу! — Уверенно кинул Алексей. — Чтобы детки здоровыми были!

— Ах детки, значит! — Продолжала смеяться Нина. — Тогда я тебе верю!

Они, болтая, долго топтались возле гримерки. Разведя руками, Алексей предложил обняться. Нина прильнула, ощутила живое, горячее тело. Услышала бьющееся сердце и прикрыла глаза. Ей в коем то веке стало спокойно, почти хорошо. Простившись, девушка зашла к себе и села на кушетку. В кармане лежали письмо о трости, программки Камиллы. Рука застряла. Было что-то еще! Она вытащила маленький обрывок бумаги, выпавший из разорванного Гением листа. На нем было написано: «Жди». Она не знала, чего ждать, но что-то точно начиналось.

Глава 6 Обитатели

Холод. Не тот, потусторонний, что взывает имманентный трепет, а простой, привычно леденящий. Нина грелась, растирая плечи. Платье за ночь не согрело — оно вообще не сохраняло тепло и, думается, делало только хуже, из-за свойственной ему природы. На столике у зеркала лежала новая записка. Другой почерк — на этот раз не гениев. Торопливый, нервный:

«Встречаемся в бутафорской в полдень. Приходи одна. Л.»

Бумага была грубой, но какой-то новой, без привычной старины. Она сунула её в карман, к остальным находкам и вышла из гримерки. Тут же, со всех сторон, накинулся шепот. Он звучал отдаленно, складывался в еле разборчивые фразы и отзывался сзади.

— ...не помню...

— ...холодно...

— ...где мой дом...

— ...мама...

Нина свернула в галерею, где вчера стояли декорации. Сегодня здесь, разумеется, было пусто, хоть шаром покати. Голые стены, пол без отпечатков и кое-что еще. Присутствие, свист. Те самые толчки спертого воздуха, еле проходящие сквозь трещину в лубяной маске. Девушка встала как вкопанная, заметив таящегося в углу Грума. Существо не двигалось, только наблюдало. На этот раз она не побежала и, что еще лучше, двинулась навстречу. Вспомнив слова Алексея: «Они чувствуют страх», переняла его веру и надежность. Грум дернулся, сделал шаг вперед. Нина продолжала идти. Сейчас он походил на хищника, готовящегося к смертоносному укусу. Ближе, быстрее. Они остановились в метре друг от друга.

Нина ровно дышала, сжимая кулаки. На нее смотрела маска, обшарпанная и старая гримаса комедии, чья улыбка больше смахивала на грозный оскал. Ее посетила мысль о том, что под маской ничего нет. Что Грум — всего-навсего форма. Форма ее же страха.

Он наклонил голову вперед. Маска скрипнула.

— Ты не боишься, — заскрежетал голос в голове. — Почему?

— Потому что ты больше не кажешься мне страшным, — Нина не сомневалась. — Ты омерзителен, но уж точно не страшен.

Грум более не сдвинулся с места. Молчал. Девушка обошла его, обуздывая торжественную улыбку. Ее щеки подрагивали и искрились глаза. Она знала, что победила его. Победила не стоящего позади Грума, а страх. Тот самый, на котором держится львиная часть этого места.

***

Бутафорская оказалась в подвале. Нина спускалась по винтовой лестнице, держась за ржавые перила. Ступени скрипели, прогибались, но держали. Внизу пахло сеном и краской. Озираясь, девушка толкнула металлическую дверь. Здесь хранилось всё — поломанные декорации, ростовые куклы, мебель без ножек, костюмы без ткани. И среди этого хлама — движение.

Лошади!

Две чалые, худющие кобылы. Путаная грива сильно отросла, собирая с пола пыль. На крупе выпирали косточки, обтянутые почти прозрачной кожей. Сбитые временем холки казались острым, потертыми. Они остановились, напряглись и громко фыркнули, выпуская пар. Нина пошатнулась.

— Не бойся, — раздался голос где-то сбоку. — Они не обидят.

Из-за ширм вышел мужчина лет сорока пяти. Бледное лицо оттеняли темные круги под разбитыми глазами. Одет он был в потрёпанный сюртук, на ногах сценические лапти.

— Леонид, — представился тот. — А ты — Нина, да? Алексей говорил про тебя.

— Это ты прислал мне записку?

— Я хотел познакомиться. Здесь, внизу, куда безопаснее, знаешь-ли. Нет этих глаз и, — Леонид поморщился, — представлений под ухом.

Он подошёл к кобылам и погладил одну из них по шее. Лошадь вздохнула — глубоко, прискорбно.

— Не думала, что тут обитает столько живности. Мне казалось, этот ад скорее для людей, нежели для них.

— Они цирковые, — пояснил он. — Ну, были ими когда-то. Умерли в этих стенах и тоже застряли, как мы. Теперь вот, помогают, если попросить. Но редко кто просит. Боятся, глупые.

— А ты, как я посмотрю, не боишься.

— Я свое отбоялся. — усмешка была грустной. — Давно уж ищу выход.

— Ты помнишь, что у тебя было до этого места или просто ищешь?

— Помню, конечно. У меня дочка, Софа. Двенадцать лет ей было, когда я… — Леонид потер переносицу, — Не важно. Она ждет меня там и это, как не крутись, не забыть.

Он держался за обещание, за надежду. Нину восхищало это, но вводило в тоску. Чужая боль становилась своей, как и чужая вера.

— Леша рассказывал, что выход есть, — девушка осмотрелась, — но он…

— Под сценой, — Леонид кинул взгляд на потолок. — Там, где падает Гений, есть оркестровая яма.

— Ага, он говорил мне тоже самое, — отвечала Нина, — что оттуда не возвращаются.

— Не совсем, — в нем загорелся огонек. — Оттуда не возвращаются лишь те, кто не знает, что там делать и не понимает, почему там так.

— И ты знаешь, почему там так?

— Частично. Я был монтировщиком при жизни. Здесь — изучил коридоры, но оркестровая яма не всегда доступна. Ее охраняет Грум.

— Я видела его сегодня в галерее, — девушку снова захлестнула гордость, — в этот раз он не смог напугать меня.

— Ты молодец, — мужчина растянул сухие губы. — Нам всем это поможет, когда мы будем готовы.

Животные зашевелились. Эхо относило стук копыт обратно и лошадь, чью морду покрывала седина, подошла вплотную к Нине. Прижалась тяжелым лбом к плечу, остановилась. Кожа была прохладной, но не мёртвой.

— Ты понравилась ей, — сказал Леонид. — Они любят живых.

— Я не знаю, живая ли я.

— Ты здесь, Нина. Дышишь, говоришь, боишься, — его тон был теплым, отцовским. — Получается, что жива. И я жив! Мы все тут живы.

Она ответила расположением, кивнула.

— Единственное, что… — Лицо Леонида исказилось от жалости. — Алексей говорил, ты не помнишь. Ни себя там, ни своей жизни. Это все еще так?

— Увы.

— Ох, это плохо. Очень плохо! — его искренность пугала. — Дай Бог ты с этим справишься, а иначе…

— Я знаю! — прыснула Нина.

Ее начинала раздражать всеобщая заинтересованность данным феноменом. Нет, даже не так. Куда сильнее ее бесила собственная беспомощность, уязвимость и уникальность перед теми, кто помнит. И перед тем, кому это на руку. Пред глазами сразу же возникала ехидная ухмылка Гения. Но почему она притягивала?

— Кстати, ты знаешь Василису? — спросила Нина, вспоминая женщину.

— Кто ж её не знает, красавицу, — как-то надулся Леонид. — Режиссёр. Любимица Гения! Женщина-пожар!

— Давно она тут?

— С 1938-го. Её, если не ошибаюсь, расстреляли за творчество. Или за то, что не вписалась. Теперь и тут спектакли ставит. Наивная! Думает, что служит искусству.

— А на самом деле?

— На самом деле она кормит его. Каждый спектакль для Гения — это эмоции, а каждая эмоция — это кусочек Гения. Она не знает об этом, не хочет признавать.

— Почему?

— Да потому что им обоим это выгодно, Нина, — мужчина прокашлялся, продолжил. — Ему нужен конвейер, а ей — признание. И никто из них не хочет принимать, что будет слаб без помощи другого.

— Я встречалась с ней всего раз, вчера. Она не показалось мне плохой, — Нина глянула на лошадей. — Она, скорее, как мы с тобой. Все еще живая. Мне надо поговорить с ней на досуге. Вдруг, она сможет помочь?

— Я бы не стал.

— Все настолько плохо?

— С женщинами часто бывает тяжело вести диалог, особенно с идейными, как Вася.

Размяв затекшие ноги, девушка зашагала к двери. Лошадь последовала за ней. Бархатный нос щекотал затылок.

— Ты говорил, они помогают. Как?

— Так же, как и в мире живых, — Леонид сидел на месте. — Подставляют спины и ведут туда, куда скажешь. В наших реалиях — это очень удобно. Театр большой, устаешь.

Нина почесала кобылу за ушами и та, от удовольствия, вытянула губы. Увидев на шкуре прижизненные шрамы, ахнула:

— Их били кнутом? Живого места нет!

— Так было быстрее обучать, наверное, — опечаленно вздохнул мужчина. — Их судьба куда хуже, чем у здешних актеров. Людей хоть немного уважали, а этих то… — Он махнул рукой.

Нина перенесла руку ей на спину, где виднелись седельные раны. Попыталась погладить, но лошадь взвизгнула и отошла.

— Прости меня, девочка! Больше не буду так делать, — утешила она.

Хрипя, кобыла раздувала ноздри.

— Им больно вспоминать, Нина, как и всем нам, — Леонид не отрывал взгляд. — Ты похожа на нее.

— На кого?

— На дочку. Она у меня тоже любит всякую живность.

Он отвернулся и Нина поняла, что разговор окончен.

***

Девушка поднялась наверх, оставив Леонида в бутафорской. В коридорах визуально было пусто, но отныне она знала — это далеко не так. Тут вечно кто-то был. Всегда. За стенами — лошади с борзыми. Под полом — мерзкий Грум. Где-то в глубине — хозяин Гений. Свет мигал, огоньки свечей потухли. Рядом кто-то пел. Высокий и некрасивый глас, какой звал ее на репетицию, шел из-за двери: «Гримёрная № 13»

Желая увидеть новых живых, она вошла. Там, на стуле перед зеркалом, сидел человек. Мужчина в пёстром костюме шута. На колпаке позвякивали бубенцы и ботинки, с острыми концами, подтанцовывали в такт. Он красил лицо — белил, румянил, подводил глаза.

— О, гостья! — прервался он, не оборачиваясь. — Давно у нас не было гостей. Садись, смотри.

Нина не двинулась. Ей резко стало не по себе.

Человек продолжал красить слой за слоем. Белое, красное, чёрное.

— Ты знаешь, что такое грим? — спросил он. — Это маска, но маска не для зрителей! Это маска для себя. Наденешь — и можно быть кем угодно: героем, злодеем, никем!

Он отложил кисть, повернулся к Нине. Лицо было раскрашено в трагическую образину — брови домиком, рот изогнут скорбью.

— Красиво?

— Очень красиво! — Врала девушка, жалея о том, что вошла.

Он повернулся к зеркалу, заплакал. Провёл пальцем по щеке, снимая слой макияжа.

— А знаешь, что бывает, если грим снять?

Шут потянул за край маски и кожа пошла следом. Звук влажного мяса ударил по ушам. Он сдирал грим вместе с лицом — методично, без боли, будто делал это сотни раз. Под одним слоем был другой. Под другим — третий. А под третьим — ничего. Пустота. Белая, гладкая, без черт.

— Под маской маска! — сказал голос отовсюду. — А под ней — ничего! Абсолютно ничего! Вот что значит быть никем.

Он глянул на нее, рыдая — безликий, белый, страшный!

— Ты тоже станешь такой, Нина.

— Нет! Молчи!

Девушка попятилась к двери.

— Не бойся меня, — приближался тот. — Я не кусаюсь. Я показываю! Показываю, что ждёт тебя и твоих храбрых знакомых!

— Пошел вон! — Нина схватила торшер и дернулся за ручку. — Иди на свое место!

— Да ты боишься будущего, девочка! Но будущее ждет и неумолимо приближается! Ждет всех нас! И тебя в том числе!

— Уйди! Сгинь! — злилась она. — И не смей мне больше такое говорить!

Шут послушался, заплаканный вернулся к зеркалу и девушка, выбросив из рук предмет, поспешила прочь. Она шла быстрым шагам, оглядывалась, придерживая пышную юбку. Увиденное вновь заставило ее дрожать, как в первый день. Кошмар! Нина завернула за угол, ударилась о чью-то грудь и плюхнулась на пол.

— Куда несешься? — Был обеспокоен Алексей. — Что стряслось?

— Там, в тринадцатой гримёрке...

— Шут, — подтвердил парень. — И судя по всему, ты уже видела, что он, гад такой, вытворяет.

— Это ужасно! — Нина поднялась, оттряхнула платье. — Я была готова увидеть кого и что угодно, но не это! Это...

— Страшно, аж жуть.

— Да!

— Вася говорит, он был известным актёром. Ролей сыграл столько, что не счесть! Не выдержал последней, изуродовал себя и умер. Жалко, — Невозмутимо добавил Алексей.

— Почему Гений не забирает его?

— А зачем? Он сам себя забрал. Это и есть наказание за фальшь.

Нина смотрела на рядом закрытую дверь.

— Ты хотела видеть Васю? — поинтересовался Алексей.

— Да. Ты знаешь, где она?

— В малом зале репетирует. Идём!

Василиса стояла в центре, прикрыв глаза. Она не двигалась, но Нина знала: девушка работает. Выстраивает мизансцены, считает шаги и слышит музыку, которую никто не играет.

— Вася, — позвал Алексей.

Она открыла глаза, без интереса зыркнула на Нину.

— Зачем пришла?

— Хочу понять одну вещь, — начала она. — Ты ставишь спектакли.

— И что с того?

— Спектакли, которые кормят Гения. Ведь так?

— Представь себе, — было видно, она скучала.

— Неужели тебя, талантливую и красивую девушку, все устраивает?

Алексей хотел ее остановить, но Нина продолжала.

— Это ведь неправильно, по-скотски! Живые люди, как ты, так не поступают!

Василиса рассмеялась.

— А что я, по-твоему, должна еще делать? Ха-ха!

— Варианты есть всегда, даже в этом непонятном закулисье.

— Здесь, внизу, я не живая. Очередная мёртвая душа. А на это сцене, — Василиса цокнула каблуком, доказав материальность, — я режиссёр. Я создаю реальные миры. Управляя светом, звуком и движением, я живу! Живу, как когда-то хотела!

— Ты кормишь чудовище.

— Может быть. — она подошла ближе. — Ты никогда не думала о том, что чудовище так же имеет право на тепло, Нина?

— Ценой других?

— Ценой тех, кто согласился сам. — Василиса скрестила руки на груди. — Он никого не заставляет. Они сами выбирают роль, как выберешь и ты.

— Мне не надо выбирать. Я у себя есть. Этого вполне достаточно.

— Знаешь, что самое смешное? Я ведь тоже так говорила, а теперь не знаю, где заканчивается моя воля и где начинается его. Я не могу без него и это моя слабость, признаю.

Она отвернулась к зеркалу. Образ железной леди ненадолго спал. Его сменила девичья, даже ранимая натура.

— Иди, Нина, ты ещё не готова. Приходи сюда, когда поймёшь, что выбор — это не свобода.

— Она не выберется, — негромко сказал Алексей. — Слишком сильно верит в него.

— Не говори мне ничего об этом, — Нина зашагала к выходу, упала духом, — не хочу слышать такую правду. Сейчас — не хочу.

Девушка испытывала нечто неоднозначное. С одной стороны, ей было обидно. Обидно за то, что Василиса не желала слушать истину. С другой, она понимала ее, как такой же человек, и не хотела спорить. Воодушевляло то, что она себя не потеряла, но сильнее ранило бездействие, неумение понять. Покинув зал, Нина ушла. Встала напротив своей гримерки, приметила деталь. Воздух был пропитан ароматом хвои, табака. Да, она определенно знала, кому пренадлежал сей дух. Сердце пропустило удар. Не от страха, от томленого волнения.

— Хорошая прогулка? — спросил Гений, сидя за столом.

— Долго меня ждали? Или знали, когда я вернусь?

В нем что-то поменялось.

— Знал, когда вернетесь, — он бережно поднялся. — У вас выдался тяжелый день, Нина. Вам стоит отдохнуть.

— К чему эта забота? Вы ведь сейчас тоже их отнимаете, не правда ли?

Нина сделала шаг навстречу. Гений внезапно отступил.

— Вы боитесь меня, Гений?

— С чего вы взяли?

Девушка кинула взгляд на место, с которого он сошел, затем снова на него. Он держал зрительный контакт, но взгляд внезапно дрогнул и он сдался. Гений качнул головой, очевидно отгоняя мысль, и прошел мимо нее, слегка припадая на правую ногу. Нина непонимающе смотрела вслед. Они оба ставили под сомнения собственные чувства в эту минуту. Противоречие, легкий ужас и что-то третье. То самое, что заставило окончить диалог.