Мертвый Город: Область

Глава 1: Карнавальная биология(Часть2)

Алексей оторвал взгляд от чудовища в клетке и медленно перевёл его на Михаила. В глазах коллеги застыл тот же немой вопрос: «Что мы наделали?»

— Мне нужно составить отчёт, — голос Алексея прозвучал чужим, механическим. — Полный. Без купюр. И отправить наверх.

— Ты уверен? — Михаил всё ещё не мог отвести глаз от Объекта 14, который продолжал методично царапать сварной шов. — Может, стоит сначала...

— Нет, — перебил Алексей. — Пусть знают. Пусть смотрят правде в глаза. Сейчас, пока мы ещё можем контролировать ситуацию. Пока клетка выдерживает.

Он развернулся и почти побежал к своему рабочему столу, пальцы застучали по клавиатуре с лихорадочной скоростью. Михаил остался у стекла, наблюдая за медленной, неумолимой эволюцией их творения. Трещина в сварном шве стала чуть длиннее.

Отчёт ушёл в 4:47 утра. На гриф «Молниеносно. Лично руководителю». Алексей не стал смягчать формулировки. Он описал всё: морфирование, зависимость от потреблённой родственной биомассы, увеличение когнитивных способностей V2 при насыщении, программируемую эволюцию через каннибализм. Он приложил видео, гистологию, нейромониторинг и заключение: «Объект представляет экзистенциальную угрозу при выходе за пределы лабораторного контроля. Рекомендуется немедленная эвтаназия всех V2-носителей и стерилизация всех поверхностей, контактировавших с препаратом «Левиафан-V1/V2». Повторяю: немедленная эвтаназия».

Затем он отключился прямо в кресле, провалившись в тяжёлый сон без сновидений.

Разбудил его не будильник, а странное чувство — чужое присутствие. Алексей открыл глаза и увидел, что в кабинете кто-то есть. Михаил стоял у окна — того самого, что транслировало вид с уличных камер. Но Михаил смотрел не на экран. Он смотрел на дверь.

— Там... — голос у коллеги сел. — Они приехали.

Алексей моргнул, прогоняя остатки сна. Часы на мониторе показывали 9:15 утра. Он проспал почти четыре часа. И за это время что-то изменилось. Воздух в лаборатории стал другим — более плотным, что ли. Как перед грозой.

— Кто приехал?

— Руководитель. Лично. И с ним... охрана. Не наша, лабораторная. Другие. С оружием.

Прежде чем Алексей успел задать следующий вопрос, дверь открылась. Вошли трое. Первым — невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с идеально гладко выбритым черепом и внимательными серыми глазами. Борис Игнатьевич Ветров. Номинально — генеральный директор «Terra Group». Реально — никто не знал, кем он был на самом деле. Говорили, что он имеет выход на людей, чьи имена даже в секретных приказах зашифровываются тремя цифрами. Алексей видел его всего дважды за пять лет работы. Оба раза — по видео-конференции.

Сейчас он стоял здесь, в лаборатории, в идеально сидящем тёмно-сером костюме, и на его губах играла странная улыбка. Не злая. Не насмешливая. Она была... удовлетворённой. Как у игрока, который только что сорвал джекпот в миллиард.

За его спиной замерли двое в чёрном — без опознавательных знаков, с оружием на поясах. Лица — одинаково непроницаемые.

— Алексей Семёнович, — голос Ветрова был мягким, почти ласковым. — Михаил Викторович. Простите за неожиданный визит. Ваш отчёт... он впечатляет.

— Борис Игнатьевич, — Алексей поднялся, чувствуя, как затекли ноги. — Я... мы не ожидали...

— Конечно, не ожидали, — Ветров прошёл в кабинет, жестом приказывая охране остаться у двери. Он остановился у монитора, где всё ещё была открыта трёхмерная модель S-белка коронавируса, и рассеянно повёл пальцем по экрану, вращая структуру. — Это всё ерунда, кстати. Игрушки для мальчиков. А вот «Левиафан»... это серьёзно. Покажите мне его. Живого.

Алексей переглянулся с Михаилом. Отказать было невозможно. И, в глубине души, оба понимали — руководитель должен увидеть всё собственными глазами. Может, тогда он поймёт.

Они прошли к боксу «Саркофаг». Ветров двигался с лёгкостью человека, привыкшего к подземным уровням и герметичным шлюзам. Он не задавал вопросов по дороге — только внимательно смотрел по сторонам, отмечая системы безопасности, маркировку контейнеров, расположение постов. Умные, цепкие глаза.

Когда они встали перед триплексным стеклом, Алексей включил освещение в боксе.

Объект 14 за ночь изменился ещё сильнее. Потреблённая биомасса продолжала работать. Теперь он был размером с крупного кота — килограммов восемь, не меньше. Спинные шипы стали длиннее и острее, вдоль хребта добавился второй ряд, поменьше. Грудная клетка неестественно расширилась, словно внутри рос какой-то дополнительный орган. А хвост-жало теперь заканчивался не просто шипом, а сложной структурой, напоминающей наконечник копья с зазубринами.

И он продолжал работать. Сварной шов в углу клетки был уже процарапан на треть. Методично, слой за слоем, Объект 14 добирался до свободы.

Ветров смотрел на это не отрываясь. Улыбка на его лице стала шире.

— Гениально, — выдохнул он тихо, но в тишине лаборатории это прозвучало как приговор. — Просто гениально.

— Борис Игнатьевич, — Алексей шагнул к нему, голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Вы видели, на что он способен. Это нельзя оставлять. Мы должны уничтожить все образцы V2. И V1 тоже. Заморозить проект на неопределённый срок. Возможно, разработать протоколы полной стерилизации и...

— Уничтожить? — Ветров резко повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на искреннее удивление. — Вы предлагаете мне уничтожить единственное в мире по-настоящему работающее биологическое оружие? Алексей Семёнович, вы отдаёте себе отчёт в том, что мы создали?

— Оружие? — Михаил, до этого молчавший, шагнул вперёд. В его голосе слышалось плохо скрываемое возмущение. — Борис Игнатьевич, это не оружие в традиционном смысле. Это... это катастрофа в пробирке. Неуправляемая, самовоспроизводящаяся, эволюционирующая. Вы видели морфирование? Если это выйдет в город...

— Если это выйдет в город, — перебил Ветров спокойно, — ваши дети умрут первыми. А потом их съедят их же соседи, которые уже не будут людьми, а станут... чем-то, что вы создали. Я это понимаю. Вы это понимаете. Но понимаете ли вы другое?

Он подошёл к стеклу вплотную, почти касаясь его лбом. Объект 14 замер, почуяв движение, и медленно повернул голову. Жёлтые глаза уставились на Ветрова. Они смотрели друг на друга секунд десять — человек и чудовище, разделённые многослойным стеклом и будущим всего человечества.

— У нас нет права уничтожать это, — сказал Ветров, не оборачиваясь. — Потому что у противника такого — нет. Но оно у них может появиться. И тогда всё, что мы построили, всё, что мы защищаем... превратится в пыль. Единственная гарантия мира — это превосходство. Тотальное, неоспоримое, абсолютное. И «Левиафан» даёт нам это превосходство.

Он повернулся к учёным. Улыбка исчезла, сменившись холодной, ледяной решимостью.

— Вот что вы сделаете. Вы не уничтожите ни единого образца. Вы начнёте работу над созданием как можно большего количества штаммов «Левиафана». V1, V2, любые мутации, любые варианты. Мы должны понимать спектр возможностей. Как он ведёт себя в разных условиях? На разных носителях? В разных климатических зонах? Вы получите любые ресурсы — живые, финансовые, человеческие. Любые.

Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Антидот, — продолжил Ветров. — Параллельно вы разрабатываете антидот. Способ остановить «Левиафан» на любой стадии. Отключить его. Убить. Полная вакцина и терапия. Для нас. Для своих. Понимаете? Не для всех. Для своих.

— Борис Игнатьевич... — начал было Михаил, но Ветров поднял руку. Жест был лёгким, почти небрежным, но охрана за его спиной мгновенно напряглась. Один из охранников положил руку на кобуру.

— Вы, кажется, не совсем поняли ситуацию, — голос Ветрова стал тише, но от этого только страшнее. — Я не спрашиваю вашего мнения. Я ставлю задачу. Вы работаете на «Terra Group». «Terra Group» принадлежит людям, которые не привыкли получать отказы. Особенно когда на кону — национальная безопасность.

Он сделал шаг к Алексею. Теперь их разделяло не больше метра.

— Если вы откажетесь продолжать работу, — каждое слово падало, как капля ртути — тяжело и неотвратимо, — вы не выйдете из этой лаборатории. Ни вы, ни ваш коллега. И ваши семьи... они получат уведомление о том, что вы погибли в результате несчастного случая при работе с опасным патогеном. Тела для захоронения предоставлены не будут. В целях... биобезопасности.

Алексей смотрел в серые глаза Ветрова и не видел в них ни капли блефа. Только холодную, расчётливую уверенность человека, который принимал такие решения сотни раз и ни разу не пожалел.

Михаил рядом с ним побелел как мел. Его губы шевелились, пытаясь сформулировать возражение, но звука не было.

— Вы — гении, — голос Ветрова снова стал мягким, почти отеческим. Он положил руку на плечо Алексея. — Вы создали то, что изменит мир. Не бойтесь этого. Управляйте этим. А мы вам поможем. Ресурсы, защита, амнистия от любых внешних проверок и расследований. Вы будете работать в идеальных условиях. Но работать вы будете на нас. И вы будете работать много. Потому что если кто-то узнает о «Левиафане» раньше, чем мы будем готовы...

Он не договорил. Не нужно было.

Объект 14 за стеклом издал низкий, булькающий звук — нечто среднее между шипением и рыком. Он снова ударил по сварному шву, и на этот раз металл подался. Тонкая струйка воздуха со свистом вырвалась из клетки — система отрицательного давления на мгновение потеряла герметичность.

Охрана инстинктивно отшатнулась. Ветров даже бровью не повёл.

— Почините клетку, — бросил он равнодушно. — И начинайте работу. У вас есть... скажем, два месяца на первую партию штаммов. Я хочу видеть спектр. От лёгких, вялотекущих форм до... — он кивнул на Объект 14, — до этого. Только больше. Только быстрее. Только сильнее.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

— И да, Алексей Семёнович. Ваш отчёт о коронавирусе... он тоже понадобится. Китайцы явно что-то скрывают. Возможно, у них есть свои наработки. Я хочу знать всё. И помните...

Улыбка вернулась на его лицо. Скрытая, удовлетворённая, страшная.

— Вы не Пандора. Вы — Прометей. Только огонь, который вы украли у богов, мы не отдадим никому. Никогда.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Охрана осталась снаружи — не для защиты, а для наблюдения.

Алексей медленно опустился на стул, глядя на клетку, где Объект 14 продолжал свою неумолимую работу. Михаил стоял рядом, не в силах вымолвить ни слова.

— Прометей, — прошептал Алексей. — Он назвал меня Прометеем. А знаешь, чем кончил Прометей?

Михаил молчал.

— Орёл каждый день клевал его печень. Вечность боли за то, что поделился с людьми тем, что принадлежало богам. Только вот у нашего «Прометея»... орлов не будет. Будут другие вещи.

За стеклом металл скрежетал о металл. Чудовище готовилось вырваться наружу.

Вертолёт нёсся над ночной Москвой, рассекая холодный февральский воздух. Ветров сидел в мягком кожаном кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на огни города, расползающиеся внизу, как радужная инфекционная карта. Обычно этот вид успокаивал его, навевал мысли о порядке, контроле, управляемости. Сегодня он вызывал совсем иное чувство.

Он не мог перестать улыбаться.

— Борис Игнатьевич, у вас всё в порядке? — осторожно спросил начальник охраны, сидевший напротив.

— В полном, — ответил Ветров, даже не повернув головы. — Впервые за много лет — в полном.

Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова возникло мерзкое, великолепное создание за триплексным стеклом. Объект 14. Зомби-крыса размером с кошку, с хвостом-скорпионом и шипастой спиной. Чудовище, которое учёные хотели уничтожить. Какая близорукость! Какая детская наивность!

«Мы создали оружие, — думал Ветров. — Нет. Не оружие. Оружие — это пушка, бомба, ракета. Это можно перехватить, уничтожить, от него можно укрыться. А это... это новая реальность. Это ключ к двери, за которой старый мир перестаёт существовать».

Вертолёт заходил на посадку. Резиденция Ветрова располагалась в сорока километрах от Москвы, в сторону Новорижского шоссе, за высоким забором с колючей проволокой и датчиками движения. Местные называли это место «дача генерала», хотя никакой генерал там никогда не жил. Дом площадью полторы тысячи квадратных метров, подземный гараж на два десятка машин, вертолётная площадка, бассейн, спортзал, кинозал. И, конечно, защищённая серверная и канал связи, который не могла прослушать ни одна разведка мира.

Ветров вышел из вертолёта, кивнул охране и быстрым шагом направился в дом. Внутри было тепло, пахло дорогим деревом и кожей. Он прошёл в кабинет — огромную комнату с панорамными окнами, выходящими в зимний сад, нажал на скрытую панель в стене. Часть книжного шкафа бесшумно отъехала в сторону, открывая дверь в комнату связи.

Здесь всё было выдержано в серо-стальных тонах. Три монитора на стене, кресло-трансформер, пульт шифрованной связи. Ветров сел, взял со стола бокал с виски — непритронутый ещё с прошлого раза, просто стоял для антуража, — и набрал первый номер.

Гудков не было. Только краткое шипение, затем — голос. Сухой, безликий, лишённый каких-либо эмоций. Тот, кто говорил на том конце, давно научился не выдавать себя интонациями.

— Докладывай.

— «Левиафан» подтверждён, — Ветров почувствовал, как сердце забилось быстрее. Спокойно, Борис. Ты делал это тысячи раз. — V1 и V2 функционируют в соответствии с теоретическими моделями. Морфирование подтверждено. Передача через биомассу подтверждена. Контагиозность — на уровне верхних дыхательных путей. V2 в случае гибели носителя переходит в активную фазу, сохраняя жизнеспособность до... неопределённо долгого срока.

Пауза на том конце была долгой. Ветров слышал только своё дыхание и едва уловимый треск помех.

— Оценка угрозы?

— Тотальная, — сказал Ветров без колебаний. — При неконтролируемом распространении — шанс заболевания V1 превышает 99% в течение шести месяцев все будут заражены. Активация V2 после смерти создаёт вторичные очаги, которые само эволюционируют через каннибализм. Теоретически, это может привести к появлению сверх хищников, неуязвимых для обычных средств поражения.

— А практически?

— Практически — мы не знаем предела, — признал Ветров. — И это лучшая новость. Потому что наши противники тоже не будут знать. Страх неизвестного сильнее любого оружия.

Снова пауза. Затем:

— Сроки готовности к глобальному развёртыванию?

Ветров закрыл глаза, прокручивая в голове логистику. Группы влияния, которые он представлял — не государства, не корпорации, а нечто более древнее и гибкое. Сеть кланов, объединённых общими интересами и общей ненавистью к тем, кто мешал их существованию. К тем, кто десятилетиями душил их инициативы налогами, проверками, расследованиями. К тем, кто прятался за спинами правительств и международных организаций.

Эти «те» были везде. В Вашингтоне и Брюсселе, в Лондоне и Берлине, в Токио и Сеуле. Они сидели в комитетах по биоэтике и в советах по правам человека, в ВОЗ и ООН. Они писали законы, запрещающие генные модификации, ограничивающие исследования опасных патогенов, требующие транспарентности и отчётности. Они мешали. Они всегда мешали.

Но скоро они перестанут. Все они.

— Шесть месяцев до первой партии в промышленном масштабе, — ответил Ветров. — Двенадцать — до глобального распространения. При условии полного финансирования и отсутствия внешнего вмешательства.

На том конце воцарилась тишина. Но не та, что бывает при задумчивости. Это была тяжелая, давящая пауза, которую Ветров научился распознавать за два десятилетия работы на эту сеть. Тишина перед бурей.

— Ты меня разочаровываешь, Борис.

Голос не повысил тона, но Ветрова словно ударили под дых. Он не слышал такого холодного презрения уже много лет.

— Я не совсем понимаю...

— Понимаешь, — перебили его. — Коронавирус, который уже гуляет по планете, достигнет первого пика к началу апреля. Это не предположение, Борис. Это данные нашей аналитической группы. Китай, Италия, Иран, Южная Корея — цепная реакция уже запущена. К апрелю мир будет в панике. Аэропорты начнут закрываться. Границы — перекрываться. Экономика — трястись. Это наше окно. Наше единственное окно.

— Но «Левиафан»...

— «Левиафан» должен быть выпущен не позднее конца марта, — голос собеседника стал ледяным. — Максимум — первая неделя апреля. Пока мир ещё смотрит на коронавирус и не понимает, что происходит. Пока врачи перегружены, больницы заполнены «обычной» пневмонией, а тесты на COVID-19 дают ложные надежды. Мы вбрасываем «Левиафан» в эту неразбериху, и никто не заметит подмены. Первые жертвы спишут на коронавирус. Первые вспышки V2 — на «атипичные осложнения». А когда мир поймёт, что имеет дело с чем-то иным... будет уже поздно.

Ветров почувствовал, как по спине потекла холодная струйка пота. Конец марта? Это меньше двух месяцев. Сейчас — начало февраля. Даже до конца февраля — три недели. А он обещал полгода до первой партии.

— Это невозможно, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Технологический цикл, наработка штаммов, стабильность V2, масштабирование...

— Возможно, — снова перебили его. — Ты получишь дополнительные ресурсы. Сотни лаборантов. Десятки биореакторов. Любой биоматериал — хоть заключённые, хоть мигранты, хоть «добровольцы» из хосписов. Деньги не имеют значения. Имеет значение только срок. Ты понял меня, Борис?

Ветров молчал, стиснув зубы. Он знал, что эта сеть не принимает отказов. И он знал, что значит «получишь дополнительные ресурсы» — на самом деле это означало «мы пришлём своих людей, которые будут дышать тебе в затылок, и если ты не успеешь, они займут твоё место». А за место он цеплялся всю жизнь.

— Пойми, — голос собеседника неожиданно смягчился, но от этого стал только страшнее. — Мы ждали не двадцать лет. Мы ждали столетия. Наши отцы, деды, прадеды мечтали о моменте, когда можно будет смести старый порядок одним ударом. Не войной, не бомбами, не революциями — а тихим, невидимым врагом, который не щадит ни бедных, ни богатых, ни сильных, ни слабых. «Левиафан» — это наше оружие Судного дня. И Судный день наступит в марте. Не в декабре. Не через год. В марте.

Ветров глубоко вдохнул. Мысль работала лихорадочно. Сжатие сроков втрое — это безумие. Но если бросить все силы, если заставить учёных работать круглосуточно, если отбросить все протоколы безопасности, кроме самых базовых... возможно, возможно, они успеют создать хотя бы один стабильный штамм. Не спектр, а один. Этого хватит для первого удара? Наверное. Но цена...

— Цена будет высокой, — сказал он вслух. — Лаборатория на четырнадцатом уровне — не рассчитана на промышленное производство. Нам нужны новые мощности. Быстро. И безопасно.

— У тебя будет здание. Завтра утром получишь координаты. Бывший военный бункер под Саратовом. Там три подземных уровня, автономная вентиляция, система фильтрации советской постройки — грубая, но надёжная. Перегоняй туда оборудование и персонал. Ищебнево, поселок закрытого типа. Местные уже вывезены под предлогом радиационной аварии. Никто не задаст вопросов.

Ветров мысленно прокрутил логистику. Демонтаж оборудования в Москве, перевозка за тысячу километров, монтаж в бункере, запуск — это минимум месяц. Остаётся меньше месяца на наработку вируса. Безумие.

— Учёные, — произнёс он. — Их семьи. Мы не можем рисковать утечкой.

— Семьи перевезут туда же. Отдельный блок. Школа, детский сад — организуем. Создадим комфортные условия. А заодно и заложников, — собеседник почти усмехнулся. — Мотивация учёных должна быть железобетонной.

— Они не дураки. Поймут, что происходит.

— Пусть понимают. Главное, чтобы работали. А ты, Борис, будешь лично отвечать за каждый день просрочки. День просрочки — палец. Твой палец. Или кого-то из твоих близких. Выбирай.

Ветров почувствовал, как виски сдавило тупой болью. Он не сомневался — исполнят. Эта сеть не блефовала. Никогда.

— Принято, — выдавил он. — Конец марта.

— Вот и славно, — голос снова стал почти дружелюбным. — Ты справишься, Борис. Ты всегда справлялся. И помни: после победы старый мир рухнет. А в новом для тебя найдётся место. Место среди тех, кто правит, а не тех, кому правят.

Связь оборвалась.

Ветров долго сидел неподвижно, глядя на погасшие мониторы. Потом медленно поднялся, прошёл к бару и налил себе виски — уже не для антуража, а полный бокал, до краёв. Выпил залпом, не чувствуя вкуса.

Конец марта. Чуть больше месяца на то, чтобы превратить лабораторный курьёз — смертоносный, гениальный, но всё же курьёз — в оружие, способное изменить ход человеческой истории.

Он набрал номер лаборатории. Трубку сняли после первого гудка.

— Алексей Семёнович, — голос Ветрова был ровным, как лезвие скальпеля. — У вас месяц до первой партии «Левиафана» в промышленном масштабе. Месяц до запуска. Все ресурсы — ваши. Любые. Если вам понадобятся сотни добровольцев для тестирования — они будут. Если тысячи — будут тысячи. Но через сорок семь дней вирус должен быть готов к распространению.

На том конце повисла пауза. Затем — сдавленный, почти не верящий голос Калинина:

— Вы... вы с ума сошли. Это невозможно. Технологический процесс...

— Знаю, — перебил Ветров. — Поэтому вы начнёте подготовку к переезду. Завтра утром прибывает спецтранспорт. Демонтируете всё оборудование, которое можно демонтировать. Перевозите в новую лабораторию — под Саратов. Там мощности больше, условия грубее, но нам нужна скорость, а не стерильность. Вы поняли?

— Новая лаборатория? — голос Михаила, вклинившийся где-то рядом, звучал истерично. — Мы не можем просто так взять и перевезти...

— Можете, — отрезал Ветров. — Потому что если не можете, я найду тех, кто сможет. А вы будете смотреть, как они работают. Из-за стекла. Пожизненно.

Он сбросил вызов.

За окнами резиденции медленно светало. Серый, промозглый рассвет февраля. Ветров посмотрел на свои руки — они слегка дрожали. От страха? От ярости? От предвкушения? Он и сам не мог разобрать.

Сорок семь дней.

Он снова набрал номер — теперь уже не шифрованный, а прямой, для своих людей в Москве.

— Готовьте транспорт. Через шесть часов грузим лабораторию. И наймите... наймите дополнительный персонал. Медиков, лаборантов, уборщиц. Я не хочу знать их имена. Я хочу, чтобы через месяц у меня в бункере работало не десять человек, а сто.

— Будет исполнено, Борис Игнатьевич.

Ветров отключился и подошёл к окну. -

«Карнавальная биология, — подумал он. — Что ж, карнавал начинается досрочно».

И впервые за много лет Борис Игнатьевич Ветров почувствовал не триумф, а липкий, холодный страх. Не за себя. За то, что они выпустят на волю. Потому что даже он, человек, который не верил в бога, начинал подозревать, что они играют в его игры. А бог, как известно, не на стороне тех, кто играет с его творением.

Но отступать было поздно.... Таймер запущен...и весь мир содрогнётся в ночь с 29 на 30 марта

Глава 2: Дачная Жизнь(Олег)

1 апреля 2020 года, 10:30

Дачный кооператив «Берёзка», участок №6

Первые полтора часа на новом месте прошли в суете.

Олег загнал Ларгус прямо во двор, поближе к крыльцу. Егор пристроил Ford рядом, под старой яблоней, чтобы не загораживать проезд. Дождь давно кончился, солнце припекало по-апрельски — ярко, но без летнего зноя. С веток всё ещё капало, земля хлюпала под ногами, но это была приятная, весенняя сырость, а не вчерашняя мёртвая промозглость Москвы.

Вика проснулась окончательно, когда машины заглохли. Она сидела на заднем сиденье Ларгуса, тёрла кулачками глаза и смотрела на незнакомый двор с любопытством, а не со страхом.

— Дядя Олег, это твоя дача? — спросила она, когда Олег открыл дверцу.

— Моя, солнышко. Теперь и твоя.

— А там есть качели?

— Качели? — Олег задумался. — Кажется, были. Надо посмотреть. Если нет — сделаем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Олеся вылезла следом, потянулась, оглядываясь. Дом был небольшим, но крепким. Два этажа, обшитые тёмным сайдингом, крыша из металлочерепицы, крыльцо с резными столбиками. На первом этаже — широкое окно кухни, на втором — два поменьше, мансардного типа.

— Хороший дом, — сказала она.

— Дед строил, — ответил Олег. — Ещё в восьмидесятых. Потом мама с папой доделывали. Я здесь каждое лето до института.

— А сейчас?

— А сейчас — наше убежище.

Он открыл дверь ключом — старым, советским, с круглой головкой. Замок щёлкнул, дверь со скрипом отворилась. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то ещё — то ли старыми газетами, то ли засохшей краской.

— Заходите, — сказал он, пропуская Олесю с Викой вперёд.

Кухня была небольшой, но уютной. Белая печь-буржуйка, которую перекрашивали уже раза три, стояла в углу, рядом — газовая плита с двумя конфорками и баллоном под столешницей. Холодильник — старый, «ЗИЛ», ещё советский, не загудел, когда его включили в розетку.

— Газ есть? — спросил Егор, заходя следом с «Ремингтоном» в руке.

— Должен быть. Баллон я в прошлом году заправил. А электричество — от столба. В кооперативе всегда были перебои, но сейчас, наверное, его нет.

Он щёлкнул выключателем. Лампочка на потолке не загорелась.

— Нет, — констатировал он. — Значит, будем жить при свечах и буржуйке.

— Как в девятнадцатом веке, — усмехнулся Егор.

— У девятнадцатом веке не было зомби.

— Спорно.

Гостиная была проходной — через неё шла лестница на второй этаж. Деревянная, скрипучая, с перилами, которые помнили ещё брежнева. Посреди комнаты стоял большой обеденный стол, накрытый клеёнкой. В углу — старый диван-книжка, на котором когда-то спали гости.

— На первом этаже есть ещё одна спальня, — сказал Олег, показывая на дверь направо. — Мамина. Там кровать, тумбочка, комод. Олеся, вы с Викой можете занять её. Там тепло и окна выходят на юг.

— А вы с Егором?

— Мы на втором этаже. Там две спальни. Я в одной, Егор в другой.

— А дядя Егор будет храпеть? — спросила Вика, уже освоившаяся настолько, что задавала неудобные вопросы.

— Я не храплю, — обиделся Егор. — Я посапываю.

— Мишка тоже посапывает, — серьёзно ответила Вика. — Но он маленький.

— А я большой. Значит, буду посапывать громче.

Олеся закатила глаза, но улыбнулась.

Лестница скрипела под ногами. Олег поднялся первым, показал комнаты.

Первая спальня — маленькая, с узкой кроватью, старым шкафом и окном на лес. Вторая — чуть больше, с двуспальной кроватью и видом на участок и соседние дачи.

— Выбирай, — сказал Олег Егору.

— Я возьму ту, что с видом на лес, — ответил тот. — Буду ночью зомби отслеживать.

— Договорились.

Они быстро перенесли вещи. Егор сгрёб в свою комнату «Ремингтон», патроны, рюкзак с инструментами и мешок с трофеями из секс-шопа. Олег оставил в своей спальне МР-153, «Витязь», Ярыгин и несколько коробок с патронами.

Олеся и Вика заняли комнату на первом этаже. Девушка перестелила постель, нашла в шкафу старое одеяло, подушку. Вика тут же забралась на кровать, уложила мишку рядом и потребовала сказку.

— Потом, — сказала Олеся. — Сначала разберём вещи.

Дом без удобств — это вам не городская квартира. Туалет и душ были на улице, в бане. Баня стояла в глубине участка, метрах в десяти от дома, рубленая из бруса, с маленьким окошком и железной дверью. Внутри — предбанник, моечная и парная.

— Всё работает? — спросил Егор, заглядывая.

— Вода — из скважины. Насос электрический, — Олег покачал головой. — Без света — никак. Но есть ручная помпа, в сарае. И дрова для бани.

— Хоть что-то.

Сарай был железным, зелёным, старым — ещё времён царя гороха. Петли заржавели, дверь скрипела. Внутри — всё, что накопилось за десятилетия дачной жизни: старый тяпки, грабли, лопаты, топоры, пилы, бидон для молока, ржавые гвозди в банке, мотки проволоки, куски шифера, велосипеды штуки 4 от свежего Stels, до «Школьника» без седла и «Украина» без колёс.

— Клад, — сказал Егор, оглядывая хозяйство. — Тут можно не то что забор починить, а маленькую армию вооружить.

— Топорами? — усмехнулся Олег.

— Топоры тоже оружие.

Когда вещи были разобраны, а Вика накормлена бутербродом со сгущёнкой (единственное, что привело её в полный восторг), Олег вышел на улицу. Он обошёл участок по периметру, внимательно осматривая забор.

Забор был старым — из- металлических листов, крепкий, хороший, но снизу были щели в которые в теории могла бы пролезть небольшая собаченка.

— Ну и дыры, — пробормотал Олег, приседая. Он засунул руку под металлический лист в одном месте, в другом. Ладонь проходила свободно, а в некоторых местах можно было просунуть даже голову, если сильно постараться.

Подошёл Егор, присел рядом, тоже заглянул под забор.

— Да, проблема. С одной стороны, забор крепкий — металл, не сетка. С другой — эти щели снизу. Любая мелкая тварь пролезет. Не то что зомби, даже обычная собака или бродячая кошка.

— Или крыса, — добавил Олег. — Крысы тоже опасными могут быть. Мало ли, чем они там питаются.

— Предлагаешь герметизировать?

— Предлагаю. Первое, что приходит в голову — засыпать щели землёй. Это быстро и просто.

— А металл от земли гнить не будет? — спросил Егор, проведя пальцем по ржавому краю листа.

— Будет, — признал Олег. — Но нам тут не на десять лет укрепление делать. На первое время сойдёт. Хотя... можно подложить полиэтилен. У нас же есть рулоны, я в сарае видел.

— Добро. Тогда план такой: копаем траншею перед забором, землю кидаем под листы, а между землёй и металлом — полиэтилен. Чтобы не соприкасались.

— Погнали.

Сарай оказался настоящей сокровищницей. Помимо велосипедов и старого хлама, там нашлись две совковые и штыковые лопаты, ржавая, но ещё рабочая тачка на одном колесе, и несколько рулонов чёрной полиэтиленовой плёнки — той самой, которой накрывают парники.

— Тачка — огонь, — сказал Егор, выкатывая её во двор. Колесо жалобно скрипнуло, но выдержало.

— Главное, чтобы не рассыпалась, — ответил Олег, подбирая лопату поменьше.

Они выбрали самый проблемный участок — с южной стороны, где забор граничил дорогой. Здесь земля была мягкой, влажной после дождя, копать оказалось легко.

— Давай, — сказал Олег, втыкая лопату. — Траншею глубиной сантиметров пятнадцать-двадцать. В ширину — под лист.

— А потом землю — под забор?

— А потом землю — под забор.

Они работали молча, но слаженно. Олег копал траншею, отступая на метр от забора. Егор подхватывал вырытую землю лопатой, ссыпал в тачку, отвозил к нужному месту и закидывал под металлические листы. Земля была сырой, тяжёлой, но податливой.

— Неплохо идёт, — сказал Егор, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — За час управимся.

— Если не отвлекаться, — ответил Олег, продолжая копать.

Когда первая партия земли была закинута под забор, Олег принёс из сарая рулон полиэтилена. Они отрезали кусок шириной с лист, подсунули его под металл так, чтобы он выступал на несколько сантиметров с обеих сторон, и только потом засыпали землю.

— Теперь металл с землёй не соприкасается, — прокомментировал Олег. — Ржаветь будет медленнее.

— А ты предусмотрителен, — усмехнулся Егор.

— Дело не в предусмотрительности, а в том, что у нас нет нового забора. Этот — единственный.

Они двигались вдоль забора, метр за метром. Олег копал, Егор таскал землю. Вскоре у них появилась система: сначала Олег делал траншею, потом Егор подгребал землю, потом Олег подкладывал полиэтилен, а Егор уже засыпал щель и утрамбовывал ногой.

— Слушай, — сказал Егор в какой-то момент. — А мы не зря время тратим? Может, эти щели — не такая большая проблема?

— Ты видел ту чихуа-хуа? — спросил Олег, не останавливаясь.

— Видел.

— Они низкие. Мелкие омерзительные и укусить могут. И пролезут где угодно. А наши щели — местами и все двадцать.

— Ладно, убедил.

Работа закипела с новой силой. Солнце поднималось всё выше, апрельское тепло просушивало куртки. Где-то в лесу за забором стучал дятел, а вдалеке, со стороны шоссе, доносились редкие, одинокие выстрелы — слишком далеко, чтобы волноваться.

Они уже закончили с южной стороной и перешли к восточной, когда услышали шаги. Не со стороны леса — с дороги, от калитки.

Олег и Егор одновременно подняли головы. И увидели человека

Лет сорока, невысокий, плотный, в спортивных штанах, растянутом свитере и резиновых сапогах. Лицо обычное, неприметное — такие теряются в толпе за секунду. Русые волосы, лёгкая небритость, прищуренные глаза, которые смотрели на мужчин с лопатами с любопытством и лёгкой тревогой.

Он остановился в двух метрах от забора, заложил руки за спину.

— Здрасьте, — сказал он негромко. — А вы чего тут делаете?

Олег выпрямился, опёрся на лопату.

— Здравствуйте. Укрепляем забор. Щели снизу закапываем.

— Вижу, — мужчина кивнул. — А вы откуда? Я тут всех соседей знаю. На шестом участке, кажется, Олег числился. Но вы вроде не он.

— Я — Олег, — ответил тот. — А это мой друг Егор. Мы из Москвы. Приехали сегодня утром.

— Из Москвы? — мужчина присвистнул. — И как там?

— Как в аду, — честно ответил Егор. — Зомби, бандиты, военные уходят. Город мёртв.

Мужчина помрачнел, покачал головой.

— А у нас тут тихо. Вчера вертолёт пролетал, сегодня утром — слышали стрельбу где-то со стороны шоссе. Но самих... этих... не видели.

— Зомби? — уточнил Олег.

— Называйте как хотите. Бешеные, зомби... Я их не видел. Сосед с пятого участка говорил, что у него брат в Москве пропал. Но у нас — ни одного.

— Везёт вам, — сказал Егор.

— Не знаю, везёт или нет, — мужчина пожал плечами. — Меня, кстати, Сергеем зовут. Сергей Петрович. Я с восьмого участка, через два дома отсюда.

— Очень приятно, — Олег кивнул. — А что, в кооперативе ещё кто-то есть?

— Есть. Пара семей. Мы тут вчера собирались, обсуждали. Кто уехал, кто остался. Я остался. Жена, дочка, тёща. Думали переждать. А теперь не знаю.

— Переждать — это надолго, — заметил Егор.

— А куда нам деваться? В Москву — страшно. В область — некуда. А тут дом, огород, скважина. Картошка в подвале. Может, продержимся.

Он посмотрел на тачку с землёй, на лопаты, на закопанные щели.

— А вы, значит, укрепляетесь. Правильно. Я тоже свой забор проверю. Как бы эти твари не пришли.

— Придут, — сказал Олег. — Рано или поздно. Вопрос времени.

— Тогда надо готовиться, — Сергей помолчал, потом спросил: — У вас оружие есть?

— Есть немного, — уклончиво ответил Егор.

— У нас ничего, дай бог кто поможет.

— Дай бог, — повторил Олег.

Сергей постоял ещё минуту, потом махнул рукой.

— Ладно, пойду. Если что — стучитесь. Я на восьмом, сразу за забором. У меня есть рация. Если связь будет — на каком канале?

— У нас тоже есть рация, — Олег вспомнил ту, что забрал у мёртвого полицейского. — Настроим. Давайте на пятом.

— Добро. Удачи вам.

— И вам.

Сергей развернулся и ушёл, шлёпая резиновыми сапогами по мокрой траве. Олег и Егор проводили его взглядами.

— Нормальный мужик, — сказал Егор.

— Вроде того, — ответил Олег. — Но проверить всё равно стоит.

— Что проверить?

— А то, что он не врёт. И что у него действительно семья, а не банда.

— Ты параноик.

— В этом мире параноики живут дольше.

Он снова взялся за лопату.

— Ладно, заканчиваем с забором. Потом перекусим и будем думать, что делать дальше.

— А дальше — что?

— А дальше — лес. Надо проверить, кто там бродит. И заодно дров наколоть. И баню растопить.

— Баня — это хорошо, — мечтательно сказал Егор. — После Москвы, после всей этой грязи... помыться хочется.

— Помоешься, — пообещал Олег. — Всему своё время.

Они снова принялись за работу. Солнце поднялось уже высоко, тени от забора стали короче. Где-то в доме звякнула посуда — это Олеся грела воду на газовой плите.

А в лесу за забором кто-то хрустнул веткой. Олег поднял голову, прислушался. Тишина. Только дятел стучит.

— Показалось, — сказал он сам себе, но лопату положил рядом с собой, поближе к ружью.

Глава 3:Пшеничная(Алексей)

1 апреля 2020 года, 14:00 Подольск, хрущёвка на улице Кирова, кухня

Алексей Овальнов стоял у плиты и ненавидел весь мир.

Картошка шипела на сковороде, масло стреляло в разные стороны, одна капля попала ему на руку — он выругался сквозь зубы, вытер рукавом. Настроение было хуже некуда. Жена — жирная тварь — третьи сутки не появлялась. С работы не пришла, трубку не берёт. Сначала он звонил — раз пять, потом забил. Не хочет — и хер с ней.

Но теперь он влип с двумя её пиздючками.

Десятилетняя Аня и шестилетняя Ксюша сидели в зале. Он слышал их голоса — капризные, ноющие, такие же, как у матери. Из-за стены доносилось:

— А когда мама придёт? — Скоро, отстань. — Ты говорил вчера «скоро», а она не пришла. — А сегодня придёт.

Алексей стиснул зубы.

«Ни хера она не придёт, — подумал он. — Сдохла где-нибудь или превратилась в одну из этих тварей».

Он видел этих тварей вчера, когда выглядывал в окно. Двое брели по улице, шатаясь, с мутными глазами. Один был без половины лица. Алексей тогда дёрнул штору и отошёл от окна. Ему было не жалко их. Ему было жалко себя.

Он перевернул картошку, добавил лука — последнего, что остался в закромах. Хлеба не было с тридцатого. Консервы ещё оставались, но он их берег для себя. Девчонки пожрут и картошку — не обеднеют.

Из зала снова донеслось:

— Дядя Лёша, а ты нас не бросишь?

— Не брошу, — буркнул он, даже не обернувшись.

Он врал. Он бы бросил их без раздумий, если бы знал, куда идти. Но идти было некуда. Кругом — зомби, как в дешёвых ужастиках. Только ни камер, ни каскадёров — всё по-настоящему. Вчера из соседнего подъезда вынесли труп. Соседка говорила, что мужика укусили в шею, и он за полчаса превратился в такое же чудовище.

«Вирус, — подумал Алексей. — Всё правительство сворачивает, чтобы народ дох. Им же выгодно, чтобы нас стало меньше».

Он снял сковороду с огня, вывалил картошку в две тарелки. Свою он оставил на сковороде — пожрёт позже, когда дети уберутся в свою комнату.

— Жрать! — крикнул он в зал.

Девчонки прибежали, уселись за шаткий кухонный стол. Алексей сел напротив, уставился в одну точку.

— А ты почему не ешь? — спросила Аня.

— Не хочу, — ответил он. — Жрите быстрее.

Он смотрел на них и думал о том, как вообще дошёл до такой жизни.

Сорок четыре года. Из них лучшие — если их можно назвать лучшими — он просрал на зоне. А до этого — в ПТУ с отбросами, которые приучили его бить бомжей в парках за то, что те позорят Русский народ Глупый, молодой, злой — он влился в РНЕ, в движение скинхедов, потому что хотел быть частью чего-то. Потому что дома его никто не ждал — отец ушёл, когда Алексею было семь, мать работала на двух работах и на него забила.

Восемь лет он отмотал за убийство бомжа — «акционировал», как они тогда называли. Били арматурой, пока тот не перестал дышать. Кто-то сдал — то ли свои, то ли соседи. На зоне его быстро определили в «обиженные». Характер — маменькин сынок, слабый, трусливый. Петухом он просидел все восемь лет, выйдя досрочно в 2007-м.

После зоны он пытался начать новую жизнь. Ничего не вышло. Судимость, позорное прошлое — никто не брал на нормальную работу. Грузчиком, подсобником, дворником — везде копейки, везде взгляды. В 2010-м он увлёкся политикой. Ходил на митинги ********, топил за «Россию без Путина», носил футболку с портретом оппозиционера. Ему нравилось чувствовать себя правым. Нравилось думать, что во всех его бедах виновато правительство, а не он сам.

Мания у него была — врачи диагностировали ещё в юности. Иногда он мог часами смотреть в стену и строить планы мести. Всем, кто его обидел. А обидели его многие.

Два года назад он нашёл Надежду. Жирную, некрасивую, с двумя детьми от разных мужиков. Она работала в «Магните», жила в этой самой хрущёвке и была так же отчаянна, как и он. Он женился на ней, потому что больше никто не хотел. Он терпел её храп, её готовку, её вечные нытьё про деньги. Терпел чужих детей, которые называли его «дядей Лёшей».

Он не любил её. Он вообще не был уверен, что способен любить.

— Дядя Лёша, а ты почему такой злой? — спросила Ксюша, отодвигая тарелку.

— Я не злой, — ответил он. — Я устал.

— А мама вернётся?

— Откуда я знаю? — он повысил голос. — Может, вернётся. Может, нет. Ешь давай, не болтай.

Ксюша захлюпала носом. Аня посмотрела на него с укором — как мать смотрела, ко

гда он приходил пьяный.

— Ты злой, — повторила Аня. — Ты всегда злой.

Алексей встал, заходил по кухне.

— А вы бы на моём месте не злились? — зашипел он. — Жена свалила, детей мне на шею повесила. В городе зомби, жрать скоро нечего, а вы носитесь тут со своими «дядя Лёша, дядя Лёша»!

— Мы не виноваты! — закричала Аня.

— А я виноват? — Алексей стукнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — Я что, просил вас рожать? Я что, просил, чтобы этот вирус начался?

Девчонки замолчали. Ксюша заплакала — тихо, всхлипывая.

Алексей выдохнул, отвернулся к окну. На улице никого — только брошенные машины и мусор, который ветер гоняет по асфальту.

— Доедайте, — сказал он уже спокойнее. — И идите в комнату. Мне нужно подумать.

Дети доели молча. Аня увела сестру, бросив на пороге: «Ты плохой».

Алексей остался на кухне один. Он достал из-под мойки початую бутылку дешёвого коньяка — остатки с Нового года — и налил половину гранёного стакана. Выпил залпом, не закусывая.

Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди.

«Вот так, — подумал он. — Два пиздюка на шее, зомби под окнами, жена-тварь где-то шляется. И вирус этот долбаный. Из-за него всё».

Он налил ещё.

Снаружи, с улицы, донеслись выстрелы — два, три, потом тишина. Кто-то закричал — коротко, отрывисто, и замолк.

Алексей допил коньяк, сполоснул стакан и убрал бутылку обратно под мойку.

— Пиздец, — сказал он сам себе.

Из комнаты всё ещё доносился плач Ксюши и успокаивающий голос Ани.

Алексей закрыл глаза и прислонился головой к холодной стене.

«Надежда, ты тварь, — подумал он. — Если выживешь — я тебя убью».

Алексей отставил гранёный стакан и задумался. Коньяк уже не грел — только оставил во рту противный сладковатый привкус и тупую тяжесть в голове. Он вытер губы тыльной стороной ладони и уставился в окно.

За стеклом — серое небо, машины, тишина, изредка разрываемая выстрелами.

«Что делать? — подумал он. — Жратвы на неделю, от силы на две, если экономить. Вода ещё есть, но надолго ли? А эти... — он покосился в сторону комнаты, откуда всё ещё доносился приглушённый плач Ксюши. — Эти два рта, которых я не просил».

Он вспомнил, что утром, когда на секунду включил телевизор, диктор говорил про военных. Про то, что на трассах раздают оружие гражданским. Винтовки, автоматы, даже пистолеты — тем, у кого нет судимости и нет психических заболеваний.

«Судимость у меня есть, — криво усмехнулся Алексей. — Восемь лет за убийство. И диагнозы — куда ж без них».

Значит, ему самому оружия не видать. Даже если он придёт с протянутой рукой, военные пробьют по базе — и всё, приплыли. В лучшем случае — пинком под зад, в худшем — в расход, как неблагонадёжного.

Он потёр лицо ладонями, размышляя. И тут в голову пришла мысль — наглая, простая и до гениального циничная.

«Сосед, — вспомнил он. — Тот, со второго этажа, напротив лестничной клетки. Серёга, кажется. Или Сергей Иваныч. Интеллигент хренов, бывший учитель. Спился после развода».

Алексей его хорошо знал — точнее, знал его распорядок. Каждый вечер мужик выходил на лестничную площадку покурить и выпить дешёвого портвейна. Разговаривал сам с собой, цитировал Блока и жаловался на жизнь. Никогда не шумел, не буянил — только тихо угасал в своей однокомнатной клетушке.

«Не сидел, — прикинул Алексей. — И с головой у него... ну, с головой у него горе, но не клиническое же. Психиатр на него не жаловался. Значит, чист».

Он встал, прошёл в прихожую, натянул поношенную куртку. Проверил карманы — пусто. Заглянул в кухонный шкафчик, где стояла бутылка дешёвой водки («Пшеничная»). Он припас её для себя, на случай если совсем прижмёт. Но сейчас оружие было нужнее.

— Вы тут сидите тихо, — сказал он, открывая дверь в комнату. — Дверь запру. Никому не открывать, даже если я буду кричать. Поняли?

Аня поджала губы, кивнула. Ксюша всхлипывала, уткнувшись в зайца.

Алексей запер дверь на ключ, спустился на второй этаж.

Дверь в квартиру Сергея была приоткрыта — неплотно, ровно настолько, чтобы сквозь щель тянуло сигаретным дымом. Алексей постучал костяшками.

— Сергей Иваныч! Открывай. Сосед сверху.

За дверью зашаркали, кто-то выругался. Через минуту дверь распахнулась — на пороге стоял мужик лет пятидесяти с заплывшим лицом, в застиранной майке-алкоголичке и трениках на вытянутых коленях. Глаза красные, взгляд мутный, но живой.

— Сосед? Ты чего? — спросил он, хмурясь.

— Поговорить надо, — Алексей переступил порог, не дожидаясь приглашения. Внутри воняло перегаром, немытой посудой и старыми тряпками. Сергей жил один — и это было заметно.

— Слышал, военные оружие раздают? — спросил Алексей без предисловий.

Сергей опешил, моргнул.

— Ну... слышал. А тебе зачем?

— Мне? — Алексей усмехнулся. — Мне оно самому надо. Но меня не пустят — судимость есть, по молодости глупость сделал. А тебя — пустят. Ты же у нас интеллигенция, человек без пятнышка.

Сергей насторожился:

— Ты хочешь, чтобы я за тебя пошёл?

— За себя, — поправил Алексей. — Ты пойдёшь, получишь ствол. Потом отдашь мне. А я тебе — три бутылки водки. Считай, бартер.

Он вытащил из-за пазухи стеклянную бутылку «Пшеничной». Сергей уставился на неё, сглотнул.

— Три, говоришь?

— Три. Сейчас дам одну — задаток. Остальные — после того, как принесёшь ствол.

Сергей колебался недолго. Водка перевесила всё — и страх, и остатки совести, и понимание, что он впутывается в нехорошее дело. Он кивнул, протянул дрожащую руку.

— Идёт.

Алексей отдал бутылку, но когда Сергей потянулся открутить крышку, остановил его:

— Погоди. Пить будешь потом. Сначала дело.

— Какое дело? — не понял Сергей.

— Сейчас поедем. Вдвоём. Ты за руль — у тебя права есть? — Сергей кивнул. — Вот и отлично. Я знаю, где трасса Киевское шоссе — там военные раздают. Сейчас сядем в твою «шестёрку» и рванём. Пока светло, пока не стемнело и всякая нечисть не полезла.

Сергей замялся:

— Так сразу? А вдруг... вдруг не дадут?

— Дай, — отрезал Алексей. — Ты — чистый, без судимости. Скажешь, что для защиты, что надо семью защищать. Паспорт с тобой?

— В тумбочке.

— Бери. И ключи от машины. Через пять минут выезжаем.

Сергей допил остатки портвейна из стакана, стоявшего на подоконнике, надел рваную куртку поверх майки, сунул в карман паспорт. Алексей тем временем сходил наверх — проверить, заперта ли дверь, и шепнуть Ане, что вернётся через пару часов.

— Никому не открывать, — повторил он. — Я ключ забрал.

Девочка кивнула, прижимая к себе сестру.

*1 апреля 2020 года, 15:40* Двор, машина Сергея

Старая «шестёрка» завелась с пятого раза, чихнула сизым дымом и покатила к выезду. Алексей сидел на пассажирском сиденье, сжимая в кармане запасную бутылку водки — её он прихватил с собой для убедительности, если Сергей начнёт сомневаться.

Дорога до Симферопольского шоссе заняла минут двадцать. По пути они видели брошенные машины, пару серых фигур, которые брели по обочине, и один дымящийся остов автобуса. Сергей матерился сквозь зубы, но ехал.

— Вот дурак, — бормотал он. — В такое время — за стволом... Водка моя...

— Заткнись и рули, — оборвал его Алексей.

У заправки им пришлось отстоять очередь — человек десять таких же, как Сергей: мужики с паспортами, надеждой в глазах и страхом в душе. Военные в камуфляже с автоматами проверяли документы, задавали вопросы, кого-то отсеивали.

Сергей вышел из машины, шатаясь — не столько от страха, сколько от привычной дрожи алкоголика. Алексей остался сидеть, опустив голову, чтобы не привлекать внимания.

Через полчаса Сергей вернулся. В руках — чехол с карабином «СКС» и коробка с патронами. Лицо было бледным, но довольным.

— Дали, — прошептал он, садясь за руль. — Сказали, что если не умеешь стрелять — учись.

— Молодец, — Алексей забрал чехол, положил на заднее сиденье. — Держи, как обещал.

Он протянул вторую бутылку водки. Сергей схватил её, открутил крышку и сделал большой глоток.

— Поехали домой, — сказал Алексей. — Теперь у нас есть ствол.

«Шестёрка» катила по разбитой дороге. За окнами тянулись серые поля, редкие деревья, иногда — брошенные машины. Сергей молчал, изредка прикладываясь к бутылке.

Алексей сидел, сжав чехол с карабином коленями. В голове стучало: «Ствол есть. Теперь надо избавиться от свидетеля».

Он незаметно потянулся к бардачку, нащупал там старую отвёртку — ржавую, с затупленным концом, но вполне годную для дела. Сергей не замечал ничего — он сосредоточенно вёл машину, иногда икая и вытирая губы рукавом. Машина ехала ужасно и её ввело по дороге.

— Останови, — сказал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— Чего? — Сергей повернул голову.

— Укачало. Тошнит. Останови, бля.

Сергей выругался, но нажал на тормоз. «Шестёрка» замерла на обочине, посреди пустого поля. Ни души вокруг — только ветер шевелил сухую прошлогоднюю траву.

— Выходи, — сказал Алексей, открывая дверь.

Сергей вылез, держась за живот. Он был пьян, неуклюж, его шатало.

— Фух, — выдохнул он, опираясь на капот. — Водка, конечно, такая водка...

Алексей вышел следом. В руке, скрытой полу куртки, он сжимал отвёртку.

— Слушай, Сергей, — сказал он, подходя ближе. — Ты извини.

— За что? — не понял тот.

Алексей ударил первым — в шею, сбоку, туда, где бьётся сонная артерия. Отвёртка вошла мягко, почти без сопротивления, но Сергей всё понял. Он захрипел, схватился руками за рану, отшатнулся.

— Ты... — прохрипел он, глаза округлились.

Второй удар — в грудь, слева. Отвёртка пробила тонкую куртку, вошла между рёбер. Третий — туда же, рядом. Четвёртый — в живот.

Сергей осел на землю, булькая кровью. Глаза закатились, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он ещё пытался что-то сказать — но выходили только кровавые пузыри.

Алексей вытер отвёртку о его куртку, отшвырнул в кювет. Потом схватил Сергея за ворот, поволок от машины подальше — метра на три, чтобы при переезде не забрызгать капот.

— Извини, мужик, — повторил он, глядя на умирающего. — Но ты понял, да. Свидетель. Лишний рот. И вообще — ты не нужен.

Сергей дёрнулся в последний раз и затих. Глаза остались открытыми — мутными, пустыми. Алексей знал, что через несколько минут начнётся обращение. Время было.

Он сел за руль, завёл двигатель. «Шестёрка» взревела, сорвалась с места. Алексей нацелился на тело — и переехал его. Колесо прошлось по груди, хрустнули рёбра. Развернулся — переехал ещё раз. Тело дёрнулось, но уже не от жизни — от механического воздействия.

— Всё, — сказал Алексей.

Он выехал обратно на дорогу и покатил в сторону дома, оставляя за спиной мокрый след на асфальте и труп, который через минуту зашевелился — но уже не как человек.

На лице Алексея застыла счастливая улыбка.

Он ехал и думал: «Теперь жизнь будет куда как лучше. Ствол есть, свидетелей нет, дети под контролем. А Надежда... Надежда пусть сдохнет».

Из магнитолы, которая почему-то включилась сама собой, хрипела старая песня:

«белые розы, белые розы беззащитны шипы...»

Алексей подпевал, барабаня пальцами по рулю.

— Беззащитны шипы? Бля, — усмехнулся он. — Шипы это оружие,мудила.

«Шестёрка» уходила в серую даль, к Подольску, к хрущёвке, к двум чужим детям, которые теперь полностью зависели от убийцы...

Глава 4: Дождливый день(Слава)

Слава проснулся от того, что кто-то решил устроить потоп прямо у него над головой.

Дождь барабанил по шиферу на крыше так, будто кто-то наверху решил пересчитать все болты. Серый свет сочился сквозь щели в старых шторах, и Слава несколько секунд просто лежал, пытаясь понять: это всё ещё кошмар или уже реальность.

Реальность, блин. Вчерашний день был таким длинным, что казалось, будто он прожил неделю. Москва, гаражный кооператив, мусорская «Октавия» с бородатыми ублюдками, Никита с Лерой и Машей, которых они отбили, дед с его механиками, колонна, прорыв через Симферопольку, и наконец — этот дом, это кресло, тот звонок от Виктора.

Слава потянулся, хрустнув шеей, и сел на кровати. Комната была его — старой, обшитой вагонкой на которой он уже успел изучить все сучки за столько лет, видя в них всевозможные узоры. Вот эта к примеру напоминала морду лося. На стене висела карта звёздного неба, которую он прилепил лет в пятнадцать и с тех пор не снимал. На полу — его берцы, разгрузка, Сайга прислонена к тумбочке. Святослав стал вспоминать вчерашние события.

Вчера перед сном Слава зашёл к отцу. Тот сидел на кухне, пил чай и смотрел на планшет — пытался поймать хоть какой-то сигнал, но у планшета всегда здесь были проблемы с сигналом .

— Батя, — сказал Слава, присаживаясь напротив. — Витя звонил. Власов...

Отец поднял глаза. Усталые, но живые.

— Ну и?

— Хочет перебраться к нам. С ним ещё несколько человек.

Отец помолчал, отхлебнул чай. Потом усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую Слава знал с детства. Она означала: «Сынок, ты конечно предлагаешь какую-то дичь, но я тебя поддержу».

— Несколько, говоришь. — Он поставил кружку. — А ты их видел? Хоть знаешь, кто они?

— Виктор — ну ты его прекрасно знаешь, сам ему ружья подбирал. С ним его брат. А остальных... не знаю особо. Но он сказал, что надёжные.

Отец кивнул, потер переносицу.

— Ладно. Пусть приезжают. Но ты за них отвечаешь, Слав. Если эти окажутся мразями — разбираться будешь ты. И помни: места у нас не резиновые, еда на счету.

— Понял.

Отец встал, хлопнул его по плечу, и уже уходя, бросил через плечо:

— И скажи своему Власову, что радушный приём ему обеспечен. Особенно если он притащит с собой патроны.

«Вот сука, — подумал тогда Слава. — Даже в апокалипсис умудряется пошутить».

Слава встал с кровати, подошёл к окну.

Дождь шёл стеной.

Не просто дождь — какой-то библейский потоп. Вода лила с неба сплошным потоком, и в сером утреннем свете казалось, что мир за стеклом превратился в аквариум. Деревья гнулись, лужи на дорожке уже переросли в мелкое озеро, и через шум воды, было слышно, как гремит железо на крыше сарая.

— Пиздец, — выдохнул Слава.

Потом вздохнул, отошёл от окна и начал одеваться.

Берцы натянул первыми — привычка, ещё со времён, когда они с отцом на охоту ездили. Потом штаны — старые, но тёплые, «флора», в которых удобно и ползать, и бегать, и, судя по всему, копать. Разгрузку натянул поверх свитера — в ней уже лежали два запасных магазина для Сайги, нож, фонарик и аптечка. Сайгу брать не стал ограничившись пистолетом, решив, что сегодня она ему вряд ли понадобится.

Слава вышел в коридор. В доме пахло гречкой и тушёнкой — мать уже встала и гремела кастрюлями на кухне. Настя была со своими родителями в выделенном для них домике и Слава от этого немного грустил. Ему её как-то даже не хватало.

На кухне мать обернулась, увидела его, покачала головой.

— Ну что, боец? Лопату уже выбрал?

— Мам, доброе утро.

— Доброе, доброе. Садись, ешь.

Слава сел за стол. Гречка с тушёнкой, кусок хлеба, чай в железной кружке — стандартный набор выживальщика. Мать стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, и выглядела так, будто ничего не случилось. Будто это обычное утро на даче, а за окном — просто весенний ливень.

— Отец уже встал? — спросил он, отправляя в рот ложку каши.

— Давно. Они с мужиками собираются. В восемь выезжают.

Слава кивнул. Вчера отец рассказывал про рейд: Подольск, Климовск, громкоговоритель, эвакуация людей. За каждую вывезенную душу — патроны и топливо от военных. Рискованно, но без этого никак. Патроны кончаются, топливо — тем более. А ещё есть они, есть механики, есть дети. Всё это надо кормить, поить, защищать.

Доел быстро, выпил чай залпом и встал.

— Мам, я пошёл. Народ собирать.

— Иди. И смотри там... под дождём не околеешь.

— Не околею.

Слава вышел на улицу, и дождь тут же врезал его по лицу, как мокрая тряпка. Хорошо, что он еще в прихожей успел нацепить на себя дождевик.

Холодно. Апрель, мать его. Он поправил капюшон и неспеша пошел по лужам к домику, где вчера расселил друзей.

Они уже не спали. Илья стоял на крыльце, курил, глядя на дождь с выражением человека, который только что понял, что бога нет.

— Доброе утро, — сказал Слава, подходя.

— Ага, — буркнул Илья, не оборачиваясь. — Доброе. Особенно если ты червяк.

— Лопату видал? Нам сегодня ров копать.

Илья повернулся. Лицо у него было такое, будто Слава предложил ему пойти голым в лес кормить медведей.

— Под дождём?

— Под дождём.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Илья затянулся, выдохнул дым в серое небо.

— В жопу такой апокалипсис.

Из дома вышли остальные. Жека — в своей синей куртке, капюшон натянут до бровей. Алина — в старом Славином пуховике, волосы мокрые сразу, как только ступила на крыльцо. Захар — в том самом спортивном костюме «Адидас», который ему вчера дед выдал, и выглядел он так, будто только что вернулся с района, где выбивал долги.

— Слав, — сказал Захар, оглядывая небо. — Ты уверен, что нам сегодня не в баню, а в канаву?

— Уверен. Дядя Андрей уже нас ждёт. Пошли.

Они потопали к дому, где обосновался Андрей. Дождь хлестал по лицам, берцы чавкали по грязи, и к тому моменту, как они дошли, Слава промок насквозь. Остальные выглядели не лучше.

Дядя Андрей стоял на крыльце, в своей неизменной камуфляжной куртке, с «Тигром» на плече. Увидел их, усмехнулся.

— Красавцы. Прям водоплавающие.

— Доброе утро, дядь Андрей, — сказал Слава, вытирая лицо рукавом.

— Доброе. Короче, так. Сегодня у нас план — ров. По всему периметру товарищества, где нет пруда. Ширина — два метра, глубина — два. Экскаватора у нас нет, значит — лопаты. Двенадцать человек. Разбиваетесь на пары, каждая пара — свой участок. Начинаете от въезда и идёте по часовой стрелке.

Андрей достал из-за двери охапку лопат и кинул их на землю. Звякнул металл.

— Лопаты — вон те. Перчатки — у кого есть. У кого нет — используем обычные, мозоли не нужны. Понятно?

Все молча кивнули.

— И ещё, — Андрей посмотрел на них — этот дождь — не помеха. Твари от дождя не прячутся. Поэтому один из пары — смотрит по сторонам, второй — копает. Оружие — при себе. Если что — кричите, мы с Вовой на балконе. Прикроем.

Слава взял лопату, взвесил в руке. Древко было скользким от воды, но ладонь привыкла.

— Пошли, — сказал он своим.

Работа

Они разбрелись по периметру. Игорь сразу прибился к Славе, Алина встала с Ильёй, Захар с Евгением, Юрец с одним из мужиков из соседнего участка. Пары разошлись по секторам, и через пять минут воздух наполнился мерным чавканьем — лопаты входили в мокрую землю, выворачивали её наверх, и дождь тут же превращал грязь в жижу.

Слава копал, не поднимая головы. Игорь стоял рядом, смотрел по сторонам, сжимая свою двустволку. Его лицо было мрачным, как это небо.

— Ну что, — сказал Игорь, когда Слава остановился перевести дух, — достойная жизнь для студентов четвёртого курса?

— Ага, — ответил Слава, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Ровно так я и представлял своё будущее.

Игорь хмыкнул, но не улыбнулся.

— Слав, а Власов этот... когда приедет?

— Не знаю. Сказал «скоро».

— Скоро — это понятие растяжимое. Особенно когда за окном зомби и мародёры.

— Доедет, — сказал Слава, хотя сам не был уверен. — Он живучий, как таракан.

Игорь промолчал, только сжал ружьё крепче.

Дождь не прекращался. Он лил, лил и лил, и казалось, что весь мир превратился в один большой мокрый ком грязи. Лопата входила в землю с глухим звуком, и Слава думал о том, как же быстро жизнь научила его копать. Ещё неделю назад он сидел на парах, писал диплом, матерился на препода-деда. А сегодня — он копает ров, чтобы защитить своих от зомби и ублюдков в полицейской форме.

Смешно, блин.

Он поднял голову, посмотрел на небо. Серое, низкое, без единого просвета. Дождь бил по лицу, и он зажмурился на секунду.

«Всё, — сказал он себе. — Всё. Ты живой. Они живые. Ты копаешь. Это уже что-то».

И снова вонзил лопату в землю.

Через час беспрерывного копания спина у Славы заныла так, будто он таскал мешки с цементом всю ночь. Лопата в мокрой земле вязла, грязь летела во все стороны, и дождевик уже давно превратился в тряпку, которая только добавляла веса. Слава выпрямился, разогнул затёкшую поясницу и посмотрел на Игоря.

— Игорь, давай меняйся. Я посмотрю, а ты покопай. А то у меня уже руки отваливаются.

Игорь хмыкнул, бросил взгляд на небо, потом на Славину лопату.

— Слабо, значит? — усмехнулся он, но ружьё повесил на плечо и лопату забрал. — Ладно, смотри, как настоящие мужики работают.

Слава отошёл в сторону, потянулся, хрустнув позвоночником. Встал на «стрём», оглядывая периметр. Дождь уже не хлестал так яростно — с утреннего потопа он превратился в просто затяжной, нудный, меланхоличный. Серая пелена висела над товариществом, но вода уже не забивала глаза, и видимость стала чуть лучше.

Игорь вонзил лопату в землю, вывернул ком грязи, и вдруг, неожиданно для самого себя, затянул:

— Солнце светит, негры пашут. Вот такая, доля наша. Ты хозяин — дай мне волю...

Слава поперхнулся воздухом. Повернулся к Игорю, который с абсолютно серьёзным лицом продолжал ритмично вгонять лопату в мокрую землю, отбивая такт ногой.

— Ты чё, Игорь? — спросил Слава, с трудом сдерживая улыбку.

— Пою, — ответил Игорь, не прекращая копать. — Ритм помогает. Работа спорится.

— Слышала бы тебя наша ОБЖ-шница...

— А чё она сделает? — Игорь выпрямился, вытер лицо рукавом, оставив на щеке грязную полосу. — Зомби её сожрали, наверное. Так что могу петь что хочу.

И он снова затянул, уже громче и веселее:

— Солнце светит, негры пашут! Вот такая, доля наша! Ты хозяин — дай мне волю!

Слава не выдержал, рассмеялся. Гулко, по-настоящему, впервые за несколько дней. Игорь глянул на него, тоже усмехнулся, и они продолжили — теперь уже вдвоём, меняясь: Слава копал, Игорь игорь устраивал стендап, потом наоборот. Земля летела, ров углублялся, и дождь, будто обидевшись, что его никто не замечает, начал стихать.

К полудню небо посветлело. Тучи ещё висели, но уже не низко, а где-то высоко-высоко, и сквозь них начали пробиваться робкие лучи. Вода больше не лила стеной — моросил мелкий, противный дождик, который, впрочем, уже не мешал.

— Смотри, — сказал Слава, кивая на небо. — Солнце пробивается.

— Негры радуются, — серьёзно ответил Игорь, втыкая лопату. — Работать легче.

У них действительно получалось быстрее, чем у остальных. Рядом, метрах в пятидесяти, Алина с Ильёй спорили о том, как правильно выбрасывать землю, и явно топтались на месте. Захар с Евгением вообще остановились — Захар держала автомат, а Жека что-то жевал, присев на корточки. Только пара с Юрцом работала более-менее ровно, но тоже без энтузиазма.

А Слава с Игорем уже вырыли траншею глубиной по колено и шириной больше метра.

— Знаешь, — сказал Игорь, откидывая очередную лопату грязи, — я вчера думал: вот мы из колледжа бежали, потом ты за ними поехал, потом этих уродов с Геликом положили... А сегодня — копаем. И это, блин, самое тяжелое.

— Почему? — спросил Слава, работая без остановки.

— Потому что стрелять — это быстро. А копать — это долго. И нудно. И спина болит. И дождь. И вообще.

Слава усмехнулся, выпрямился.

— Игорь, ты сейчас жалуешься, как старый дед.

— А я и есть старый дед. Мне практически двадцать, а я уже гроб копал. Ну, почти.

— Это не гроб, это ров.

— Какая разница? Туда же людей кидать будем. Только живых пока.

Оба рассмеялись. Смех вышел нервным, но настоящим. Рядом, на балконе домика дяди Андрея, мелькнула фигура Вовы — тот смотрел на них в бинокль, явно недоумевая, чему они радуются под дождём.

— Вова нас видит, — сказал Слава. — Наверное, думает, что мы с ума сошли.

— А мы и сошли, — пожал плечами Игорь. — В этом мире, если ты не сошёл с ума — ты просто невнимательный.

Снова взялись за лопаты. Дождь почти кончился — только редкие капли падали с веток. Над лесом показался клочок голубого неба, и вдруг откуда-то из-за туч вынырнуло солнце — бледное, апрельское, но тёплое.

Игорь хмыкнул, и снова вонзил лопату в землю.

— Ладно, командир. Ты у нас главный по чужим. Я — по траншеям. Давай работать, пока солнце не село.

Они копали до обеда, обгоняя остальных на полкорпуса. Ров получался ровный, глубокий, с отвесными стенками — по учебнику, хотя учебников по рытью окопов в апокалипсис никто не писал.

А дождь окончательно прекратился. И над товариществом повисла тишина — только лопаты чавкали, да где-то в лесу запела птица.

Глава 5: Подъезд Власова

1 апреля 2020 г. Юг Москвы, вечер. Виктор Власов

Kaptur вырулил со двора на Люблинской, и Виктор сразу вдавил педаль в пол. Девчонки на заднем сиденье молчали — та, что постарше, Алена, прижималась к подруге Ленке и тряслась мелкой дрожью. Арина смотрела в окно, сжимая ИЖ-18, её лицо было белым, как мел. Виктор понимал: бабушку она только что потеряла. Не сейчас, не здесь — вчера, когда мародёры ворвались в квартиру. Но осознание пришло только что.

— Держитесь, — бросил он, вылетая на проспект.

Он мысленно прокрутил путь назад ещё до вылазки. Самый быстрый вариант — через Люблинскую, потом на мост, а там рукой подать до дома. И ехать дай бог минут пять. С зомби — кто знает.

Они проскочили перекрёсток у Марьинского парка. Там было пусто — только пара брошенных машин и мешки с мусором, разорванные, будто их вскрывали когтями. Виктор объехал «Газель» с открытой дверцей, в салоне которой кто-то булькал и скрёб пластик. Он не смотрел.

— Вить, — Арина резко повернулась к нему, — а если там... Мутант какой нибудь.

— Не каркай.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно, — отрезал Виктор, сжимая руль. — Будет мутант — будем стрелять. Не будет — хорошо. Всё.

Арина замолчала, но Виктор видел, как её пальцы побелели на цевье ИЖ-18.

Девушки сзади сидели тихо-тихо, будто боялись, что их голос привлечёт тварей. Виктор поймал взгляд Алены в зеркале заднего вида. Глаза огромные, синяки под ними, губы треснутые. Ленка рядом — такая же. Молодые, симпатичные, но сломанные. Чёртовы мародёры. Если бы не время, Виктор бы устроил бы там засаду на остальных. Так как он понимал, что мародёров там было больше, чем той шпаны которой он пострелял. Но время не ждало.

Сумерки сгущались, когда Виктор вылетел на эстакаду. Мост был таким же как час назад, и только «КамАЗ» на противоположной стороне, перегородивший две полосы стал чем-то новым. Слева — река, справа — бетонные парапеты. Дорога прямая, ровная, метров четыреста до конца. Виктор прибавил газу.

И тут оно выскочило.

Слева, с обочины, за брошенной фурой.

Сначала Виктор подумал — человек. Потом — нет. Человек не мог быть таким большим. Метра два ростом, плечи — как шкаф, руки длинные, почти до колен, и всё тело будто перекручено: спина выгнута, ноги с неестественным углом в коленях, голова втянута в плечи. Кожа серая, в струпьях, кое-где голая кость торчала наружу, но оно двигалось. Быстро. Не как обычные зомби — как тот, из актового зала, только больше и страшнее. Морда — если это можно было назвать мордой — была смесью человеческой и звериной: челюсть выпирала вперёд, зубы торчали вразнобой, глаза горели мутным жёлтым светом. Грудь широкая, руки с огромными кистями, пальцы заканчивались когтями длиной сантиметров по десять. На нём висели лохмотья когда-то синей спецовки.

Мутант. Морф.

Оно выбежало из-за фуры и в два прыжка оказалось у них перед носом.

— Твою мать! — рявкнул Виктор, выворачивая руль влево. Kaptur вильнул, шины заскрежетали по асфальту, но тварь успела зацепить переднее крыло — удар пришёлся в правую сторону, машину тряхнуло, Арина ударилась головой о ручку, девчонки сзади завизжали.

Виктор выровнял руль, вдавил газ.

— Держитесь!

Мутант не отставал. Оно бежало на четырёх конечностях, как горилла, но быстрее, чем Виктор ожидал. Ладони хлопали по асфальту, когти выбивали искры. Метров через двадцать оно поравнялось с дверью Арины — Виктор успел заметить, как здоровенная лапища взметнулась вверх и вцепилась в в машину.

Металл заскрипел. Kaptur дёрнулся в сторону.

— Блядь! — Виктор выхватил правую руку с руля, достал Макарова из кобуры и выстрелил в окно. Стекло разлетелось вдребезги, пуля ушла в плечо твари — та даже не дёрнулась. Второй выстрел — в голову. Попал в щёку, пуля прошла навылет, оставив кровавую полосу, но мутант только сильнее вцепился в кузов

— Вить, оно нас перевернёт! — крикнула Арина, пытаясь навести ружьё,но в такой позе было проблематично.

— Бей!

Она кое как смогла выстрелить в тварь в упор, прямо в морду. Дробь магнум 8.5 вошла в глазницу, брызнула чёрная жижа. Тварь заревела — низко, басовито, будто медведь, но руку не отпустила. Наоборот, рванула на себя. Kaptur накренился, правые колёса оторвались от асфальта на пару сантиметров.

Виктор ударил по тормозам. Машина резко остановилась, мутант по инерции пролетел вперёд, выпустив дверь и кузов, и кубарем покатился по асфальту. Не теряя ни секунды, Виктор выскочил из-за руля, бросил Макаров в кобуру и схватил Сайгу-5,45.

— Арина, заводи!

Она перебралась на водительское, завела двигатель. Виктор тем временем подскочил к твари — она уже вставала, тряся башкой, из разбитого глаза текла жижа, но вторым, жёлтым, оно смотрело прямо на него.

Виктор нажимал на спуск — высадил почти полмагазина, пятнадцать патронов калибра 5,45х39 — в грудь, в голову, в шею. Пули рвали серую плоть, брызгала чёрная кровь, тварь шаталась, но не падала. Оно сделало шаг к Виктору, рыча, когтистая лапища взметнулась для удара.

Виктор ушёл в сторону, и её удар пришёлся по капоту Kaptur'а — металл прогнулся, фары разлетелись вдребезги.

— Сейчас, тварь! — заорал он и выстрелил ещё раз — в упор в башку. Пуля вошла в поврежденную глазницу мутант наконец замер. Постоял секунду, шатаясь, и рухнул на колени, а потом и на бок, дёргаясь в агонии.

— Быстро в машину! — крикнул Виктор, прыгая на посажирское сиденье, сзади скулили девчонки. Арина вдавила газ, и Kaptur рванул с места, оставляя тушу мутанта на асфальте.

Виктор оглянулся — оно не двигалось. Мёртво. Надеюсь, навсегда.

—У тебя кровь!— сказала Алена сзади, глядя на его руку.

Виктор посмотрел на предплечье — на рукаве куртке темнело пятно. Не его. Кровь мутанта попала, когда он стрелял в упор.

— Не моя, — буркнул он, вытирая рукавом.

Арина гнала на всех парах. Остаток пути — пять минут — пролетел как в тумане. Виктор сидел, перезаряжая Сайгу и Макаров, девчонки сзади притихли, только Алена тихонько гладила Ленку по плечу.

Когда Kaptur влетел во двор, солнце уже почти село. У подъезда горела пара ламп — свет все еще был и это радовало. Олег с Серёгой дежурили на диване в дверях, с Сайгой-410 наготове. Увидели машину — вскочили.

— Двери! — крикнул Виктор, выскакивая из машины. — Девчонок забирайте!

Арина выбралась следом, бледная, но держалась. Они открыли заднюю дверь, помогли Алене и Ленке выбраться. Обе ноги не держали — пришлось тащить почти на себе. Олег подхватил одну, Серёга вторую, и все влетели в подъезд.

Дверь захлопнулась. Диван придвинули обратно.

— Все живы? — спросил Олег, оглядывая их.

— Почти, — ответил Виктор, тяжело дыша. — Арина, ты как?

Она кивнула, но Виктор видел — держится на адреналине. Девчонок увели наверх, к Любе. Арина пошла с ними, оглянувшись на него на секунду.

Виктор остался в подъезде, прислонившись к стене. Рука всё ещё была в чёрной крови, в голове гудело.

— Тяжёлый день? — спросил Олег, протягивая ему кружку с водой.

— Есть немного, — сказал Виктор, делая глоток. — Но мы живы. А это главное.

Наверху, в двадцать пятой квартире, заплакал ребёнок — то ли Миша, то ли Кирюша. Голос Анны затянул колыбельную — тихо, еле слышно.

Виктор посмотрел на улицу через стекло, что было над подъездной дверью. Во дворе уже собирались твари — штук пять, а может, и больше. Но дверь держала. Диван держал. Они — держались. И это радовало. Он остался в подъезде один, прислонившись к холодной стене. Гул в голове постепенно стихал, сменяясь тяжелой, вязкой усталостью. Олег ушел наверх — проверять, как там девчонки и дети. Виктор смотрел на запертую дверь, на диван, подпертый арматурой, на тусклую лампочку под потолком, которая моргала от того, что ей скоро хана. В подъезде пахло пылью, грязью и едва уловимым запахом гари — откуда-то с улицы тянуло дымом.

Он закрыл глаза и перед внутренним взором поплыли лица. Сначала — те двое в коридоре колледжа, потом — мент-мутант в актовом зале, потом — парень с идиотским чубом, потом — парень на лестнице, потом — пожилой мужик у лифта, потом — чихуахуа и доберман, потом — строители у Ашана,Отца - которого ему пришлось убить, а потом — Миродар в своём бункере, потом — мать Серёги, отец Серёги, сам Серёга, беременная Ленка, потом — мародёры в Марьино, потом — этот... на мосту.

Виктор открыл глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали — от переизбытка адреналина, не от страха. На правом рукаве куртки темнела засохшая чёрная кровь мутанта. «Сколько?» — подумал он. — «Сколько их было за эти три дня?»

Он попытался сосчитать, но сбился после десятка. Может, двадцать. Может, тридцать. Он перестал запоминать их лица после пятого. Только считал выстрелы. Утром в колледже — швабра. Потом — топорик. Потом — ружьё. Потом — Макаров, Сайга, снова Макаров, «Кедр», ИЖ-18, ВПО-209... Оружие менялось, а результат был один: кто-то переставал быть человеком, а кто-то переставал быть живым.

Особенно ярко всплыли двое. Тот мент из актового зала — как он выскочил, как вцепился в безопасника, как хрустнула кость. И сегодняшний — на мосту. Горилла в лохмотьях, с жёлтыми глазами и когтями, которые могли разорвать металл. Если такие твари полезут в подъезд... Виктор не хотел думать, чем это кончится.

Он вдруг понял, что Москва стала душегубкой. Не той, что медленно умирает от голода и болезней, а той, где каждую минуту кто-то обращается, кто-то кусает, кто-то умирает, чтобы встать через пару минут. Панельные стены, которые ещё вчера казались крепостью, сегодня выглядели как ловушка. Если отключат воду — а она отключится, когда перестанут работать насосные станции. Если отключат свет — а генератор сожрёт бензин за неделю. Если еда кончится — а её на тридцать семь человек осталось максимум на две недели при строжайшей экономии.

«Сидеть и ждать — смерть», — подумал Виктор. — «Сначала будут голодные, потом злые, потом мёртвые. Вопрос только в том, кто кого съест первым».

Он поднялся на третий этаж, зашёл в двадцать пятую квартиру. Дети спали — в комнате было тихо, только сопение и редкие всхлипы во сне. Анна сидела на стуле в коридоре, дремала, привалившись к стене. Тётя Валя мыла посуду на кухне — тихо, чтобы не разбудить малышей. Арина сидела на подоконнике в зале, обняв колени, и смотрела в темноту за окном.

Виктор сел напротив неё, достал из кармана пачку сигарет — если честно Виктор никогда не был курильщиком и таскал их лишь для отстрела— и закурил, открыв форточку.

— Арина, — тихо сказал он. — Ты как?

Она повернула голову. Глаза были сухие, но красные.

— Бабушку убили, — ответила она ровно, будто не про себя. — Я знала, что её нет, когда мы ехали. Но когда увидела тех... — она замолчала на секунду, сглотнула. — Вить, мне кажется они понесли слабое наказание.

— Возможно, — сказал Виктор. — Но они мертвы и вряд ли ты сможешь им как-то ещё отомстить.

Он замолчал, затянулся, выпустил дым в форточку. За окном, внизу, кто-то шатался — силуэт в темноте, медленный, неуклюжий. Зомби. Один из многих.

— Слушай, — Виктор посмотрел на Арину. — Мы не можем здесь оставаться.

— Что? — она не поняла сначала.

— В Москве. В этом доме. В подъезде, — он говорил тихо, чтобы никто не услышал. — Город сдох. Через неделю не будет воды, через две — электричества. Еды у нас — на две-три недели, если экономить. А зомби становится больше. И те твари... мутанты... они будут только сильнее. Мы не выдержим осаду. Нас сожрут, или мы сожрём друг друга.

Арина молчала, глядя на него.

— У меня есть знакомый, — продолжил Виктор. — Слава. Мы с ним в колледже учились, вместе из колледжа с ним бежали, когда всё началось. Ну ты его помнишь, мы вместе играли. У них дача за Подольском, в лесу. Отец у него — владелец оружейного у них там оружие, запасы. Если они там закрепились... это наш шанс.

— А если нет? — тихо спросила Арина.

— Если нет — поедем дальше. В область, в лес, в любую деревню, где нет тварей. Но здесь, в панельной коробке, мы долго не протянем. Я это точно знаю.

Она посмотрела на него долго, потом кивнула.

— Что ты предлагаешь?

— Завтра утром соберу всех. Олега, Константина, Любу, кого сможем. Объясню ситуацию. Кто захочет — поедет с нами. Кто нет — останется. Но я уезжаю. С тобой, с Лёхой, с Машей, с детьми, если Анна согласится. Мы не можем их бросить.

— А если Олег и другие не захотят?

— Уговорим, — Виктор усмехнулся, но без веселья. — Ну а иначе их зомби пожрут. Но я лучше умру в лесу, пытаясь выжить, чем здесь, в подъезде, когда эти твари выломают дверь.

Он затушил сигарету о подоконник, выбросил окурок в форточку и встал.

— Иди отдыхай. Завтра трудный день.

Арина кивнула, слезла с подоконника и пошла в комнату, где на матрасах спали Алена и Ленка. Виктор остался один, прислонившись к стене.

Он думал о Славе. О том, как они разбежались у колледжа — он за машиной, Слава — с остальными. Тогда Виктор подумал, что Слава справится. Слава всегда справлялся. Упрямый, сильный, с этой своей дурацкой шваброй, которую он сжимал как меч. Если кто и мог из знакомых выжить, так это он.

«Надеюсь, ты жив, Слава, — подумал Виктор. — Надеюсь, отец твой успел уехать. Надеюсь, вы там, в лесу, держитесь».

Он прошёл в комнату, где на расстеленном на полу спальнике спал Лёха. Брат свернулся калачиком, как в детстве, и что-то бормотал во сне. Виктор присел рядом, поправил одеяло.

— Завтра, брат, — тихо сказал он. — Завтра решим, как жить дальше.

Он лёг на спину, положил Сайгу рядом, Макаров под голову. Закрыл глаза. За стеной тихо плакал ребёнок, Анна напевала колыбельную. Где-то далеко, за несколькими кварталами, слышались редкие выстрелы. Город умирал. Но Виктор уже знал, что они не умрут вместе с ним.

Они уедут. На юг, в сторону области, к лесу, к даче, к Славе. Потому что оставаться — значит сдохнуть. А он не собирался сдыхать.

Не сегодня. Не завтра. Никогда.

Виктор не спал. Час пролежал с открытыми глазами, глядя в потолок, слушая дыхание брата, скрип половиц в коридоре — это Люба ходила проверяла детей. В голове прокручивал план. Утром — собрание. Сказать всё как есть. Не врать, не приукрашивать. Москва — ловушка. Еда кончится. Вода кончится. Твари станут сильнее. Нужно уезжать.

Если согласятся — готовить машины. У него Kaptur, у Олега «Газель» из садика. Ещё, может, у кого из соседей найдётся транспорт. Загрузить вещи, патроны, оружие, еду, детей. Выехать на рассвете — днём опасно, ночью — ещё опаснее. По карте — через Каширское шоссе, потом на Подольск, потом в объезд, если трассы перекрыты. Дорога займёт часа два, если без приключений. С приключениями — неизвестно сколько.

А если не согласятся? Виктор знал, что уговаривать никого не будет. Скажет один раз, второй. Третий — нет. Он заберёт Лёху, Машу, Арину, Анну с детьми, тётю Валю, может, Любу — она медсестра, пригодится. Остальные пусть решают сами. У него нет времени спасать всех.

Виктор вытащил телефон из кармана. Сеть была все ещё живая, пара полосок, но этого хватало. Он нашёл контакт Славы — «СЫЧ» — и нажал вызов. Длинные гудки. Четыре. Пять. Шесть.

— Слушаю, — раздался в трубке уставший, хриплый голос. Слава говорил тихо, и размеренно.

В динамике было тихо. Без выстрелов, без криков — только ровное дыхание. Потом голос Виктора — спокойный, даже слишком, будто он спрашивал, который час.

— Слав, — сказал он. — Можно перебраться к вам?

Пауза. Секунда, другая. Потом Слава выдохнул — не то усмехнулся, не то просто шумно выпустил воздух.

— Власов? Ты серьёзно? — в его голосе прорезалась сталь. — Ты меня в колледже кинул, мать твою. Я тогда кричу: «Витя, ты чего?!», а ты в ментовский Logan прыгаешь и уматываешь. Нас чуть не сожрали, пока мы до моей тачки добирались. А теперь звонишь и говоришь: «Можно перебраться?» Ты охренел, Власов?

Виктор молчал, давая высказаться. Слава продолжил, но уже чуть спокойнее:

— Ладно, рассказывай. Что у тебя? Почему звонишь?

— Слав, я не хотел вас отрывать, — ответил Виктор, стараясь говорить ровно. — У меня дел было много. Я брата из школы вытащил, потом к отцу на работу ездил, потом... короче, я всё разгрёб. Но Москва сдыхает. Твари лезут, мутанты появились. Мы тут в подъезде сидим, но долго не протянем. А у вас на даче, в лесу, шансов больше.

— Мы? — переспросил Слава. — Сколько вас?

— Я, брат, девушка одна, подруга ты её знаешь. Семья, в общем. — Виктор не стал говорить про тридцать семь человек. Не время. Да и не хотелось, чтобы Слава подумал, что он тащит за собой целую колонну беженцев.

Слава помолчал, потом ответил:

— Вить, я не решаю. Ты отца моего знаешь — он главный. И нас самих тут, в товариществе, уже человек пятьдесят, если не больше. Дачи кругом, мужики с оружием, общий котёл. Я поговорю, но ничего не обещаю. Перезвоню завтра. И, Власов... если ты врёшь про своих, я тебя сам пристрелю. Всё, связь дохлая.

Короткие гудки. Слава сбросил.

Виктор убрал телефон, посмотрел на потолок. «Пятьдесят человек... — подумал он. — Значит, не одни. Может, и правда стоит туда ехать. Если возьмут».

Он встал, потянулся. Спать всё равно не хотелось. Надо было собрать собрание. Сейчас, не откладывая.

Он обошёл два подъезда — разбудил Олега, Константина, Любу, Свету, деда из второго подъезда, ещё нескольких мужиков. Сказал — через полчаса в моей квартире, вопрос жизни и смерти. Никто не спорил.

В 22:00 в двадцать пятой квартире снова было полно народу. Двадцать три человека — те, кто мог принимать решения. Остальные ждали внизу, в коридорах.

Виктор встал на то же место, что и утром. Осмотрел лица. Усталые, бледные, с красными глазами. Но слушали внимательно.

— Короче, — начал он. — Я тут подумал. Москва — ловушка. Сегодня я звонил своему знакомому — они на даче за Подольском, в лесу. У них там община, человек пятьдесят. Есть оружие, колодец, запасы. Я предлагаю завтра на рассвете ехать туда.

Он не успел договорить.

— Стой, — поднял руку Константин. — А чего это мы должны к твоему знакомому ломиться? Кто он такой? Где гарантии, что нас там примут, а не перестреляют?

— Гарантий нет, — честно ответил Виктор. — Но шанс лучше, чем здесь.

— Не нравится мне это, — буркнул один из мужиков из второго подъезда. — В лес, в неизвестность... А там мародёры? А если военные блок поставили?

— Там Подольский район, — ответил Виктор. — Не центр. Скорее всего, чисто.

Тут встал армянин. Звали его Размик. Коренастый, с чёрной бородой в которой проступала седина. Он говорил с акцентом, но твёрдо.

— Слушай, — сказал он. — Я тебя уважаю. Ты детей вытащил, это правильно. Но моя семья — жена, дети, брат — мы завтра утром уезжаем. В шесть утра. К своим, в область. У нас там дом, родня. Я не собираюсь в Подольск к твоему другу. И проблемы остальных меня не волнуют. Каждый сам за себя.

Он сел. В комнате повисла тишина. Потом зашумели.

— И правильно! — сказала Света. — Мы тоже можем к своим.

— А у меня сестра в Брянске, — добавил кто-то.

— Стоп! — рявкнул Олег, поднимаясь. — Не надо паники. Решаем спокойно.

Встал дед из второго подъезда — Геннадий Иванович. Он кашлянул, вытер губы.

— Молодые люди, — сказал он тихо, но все услышали. — Я предлагаю другой вариант. У меня дача в Наро-Фоминском районе. Кооператив «Берёзка». Место глухое, со всех сторон лес, поле рядом. Воды — скважина. Дома крепкие, кирпичные. Поле можно засеять, картошка, морковка. Перезимуем. А в Подольск к твоему другу, — он посмотрел на Виктора, — это всё равно лотерея.

Виктор стиснул зубы. Он хотел возразить — про Славу, про дачу в лесу, про оружие и запасы. Но Геннадий Иванович говорил спокойно, уверенно, и люди слушали. Виктор понимал: его план рушится. Не потому что он плохой, а потому что он молодой парень. А Наро-Фоминск — это конкретное место, с конкретным дедом к которому уважения поболее, который предлагает не просто скитаться, а ехать в кооператив, где уже есть порядок.

— Геннадий Иванович, — сказал Виктор, стараясь не показывать раздражения. — А вы уверены, что там живые есть? Что там не будет мародёров и прочего?

— А ты уверен, что твой друг не бандит и пустит? — парировал дед. — Я даю слово офицера. Если мои там — мы свои. А если нет — ну, значит, судьба. Но ехать в лес к незнакомому человеку без гарантий — глупо.

Началось голосование. Олег молчал, глядя в пол. Константин кивнул деду. Света — за. Люба — за. Мужики из второго подъезда — почти все. Серёга и Ваня посмотрели на Виктора, но тоже подняли руки за Наро-Фоминск.

— Я с Витей, — сказала Арина.

— Я с братом, — добавил Лёха.

— И я, — тихо сказала Маша.

Виктор посмотрел на них — трое. Всего трое. А остальные двадцать — за деда. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Обида? Злость? Разочарование? Наверное, всё вместе. Он столько сделал за эти дни — вытащил детей из садика, спас девчонок от мародёров, убил мутанта на мосту, организовал оборону подъезда. А теперь ему говорят: «Твой план не подходит, мы поедем с дедом».

Он хотел огрызнуться, сказать что-то едкое, циничное. Например: «Ну-ну, удачи вам в Наро-Фоминске, там, может, уже всё выжжено». Или: «Дед, ты свое ружье против зомби-мутанта выставишь? Он тебя порвёт вместе с кооперативом». Но он промолчал. Сдержался. Потому что понял: люди выбрали не потому что не доверяют ему. Просто они боятся. А дед — он свой, из их подъезда, знакомый, проверенный. Виктор же — малолетний пацан, у которого знакомый какой-то Слава.

— Ладно, — сказал Виктор, стараясь говорить ровно. — Пусть будет по-вашему. Выезжаем завтра в семь утра. Все машины внизу, у подъезда. Я со своими еду на Kaptur'е.

— Составлю карту, — ответил дед. — И по телефону свяжусь со знакомыми, если получится.

— Тогда расходимся. Собираться. Спать четыре часа.

Люди зашевелились, заговорили. Виктор повернулся и вышел в коридор. Арина догнала его, взяла за руку.

— Вить, не злись. Они просто идиоты.

— Я не злюсь, — соврал он. — Мне плевать. Пусть едут в Наро-Фоминск — значит туда им и дорога. Главное — уехать из Москвы.

Арина посмотрела на него, но ничего не сказала. Только сжала руку и ушла в комнату.

Виктор остался один, прислонившись к стене. Он думал о том, что только что произошло. Он предложил план — его отклонили.

Он пошёл в комнату, где спали девчонки. Лёха уже лежал, смотрел в потолок.

— Слышал? — спросил Виктор.

— Слышал. Вить, а мы правда поедем с ними?

— Правда. Другого выхода нет. Одни не выживем, а эти — хоть и тупые, но их много. Вместе легче.

Лёха кивнул, закрыл глаза.

Виктор лёг на матрас, положил Сайгу рядом, Макаров под подушку. Часы показывали 23:40. За окном — темнота и редкие выстрелы где-то далеко.

Он закрыл глаза и сразу провалился в сон — без сновидений, тяжёлый, как мешок с песком.

Глава 6: Вода мокрая(Виктор)

2 апреля 2020 г. Юг Москвы, 05:00. Размик

Ветер выл за окном, как голодный зверь. Размик стоял у окна своей квартиры на четвёртом этаже второго подъезда и смотрел в темноту. Света в доме хоть и был, но он запретил им пользоваться, только тусклый свет карманного фонарика, который держала его жена Сирануш. Она молча укладывала вещи в большие чёрные пакеты: одежда, документы, немного еды, золото — то, что удалось нажить непосильным трудом.

— Быстрее, — сказал Размик, не оборачиваясь. — Надо успеть до шести.

— Ай, Размик, зачем так рано? — спросила жена, её голос дрожал. — Дети ещё спят.

— Тем лучше, — отрезал он. — Тихо выйдем, никто не заметит.

Он врал себе, что дело в безопасности. На самом деле он хотел уехать раньше, чем остальные, потому что боялся. Не зомби — зомби были просто мясом. Он боялся звонков, которые не прекращались даже после того, как город начал умирать. Звонки с рынка.

Размик владел тремя торговыми точками на юге Москвы — овощные павильоны, которые приносили хорошую прибыль. По документам всё было чисто. А по факту — он уже два года обдирал своих же земляков как липку. Брал товар у фермеров под реализацию, продавал, а деньги отдавал только тем, кто мог надавить. Остальным — сказки про кризис, про долги, про банкротство. Некоторым и вовсе не платил. Те, кто были послабее, смирились. Но были и те, кто не смирился.

В последнюю неделю перед апокалипсисом ему позвонил Арсен — здоровый, с бритой головой, который когда-то сидел за разбой. Арсен был «крышей» у половины рынка. Он сказал ровно: «Размик, ты должен. Много. Я насчитал. Через три дня приеду. Будешь готов».

А потом случился этот зомби-ад, и Арсен пропал. Но звонить не перестали. Его люди — другие, помельче, но такие же злые — названивали каждый день: «Ты не спрячешься. Мы знаем, где ты живёшь. Деньги не пропадут».

И вчера, первого апреля, ему позвонили снова. Голос в трубке сказал: «Размик, завтра утром приедем. Не прячься».

Он и не прятался. Он собирался уехать.

Брат Размика, Артур, был младше на десять лет. Худой, нервный, с вечно дрожащими руками. Он помогал загружать вещи в Mercedes GLE — чёрный, тонированный, 2020 года. Размик купил его месяц назад, отбив деньги с продажи просроченного мяса. Машина стояла во дворе, запертая на сигнализацию.

— Размик, может, не надо? — спросил Артур, оглядываясь по сторонам. — Может, с о всеми поедем? А то у нас оружия нет, а эти все вооружены до зубов.

— Вместе — это когда делить нечего, — огрызнулся Размик. — А у нас есть что делить. И те, кто хочет это отнять. Погрузили? Погнали.

Сирануш вывела детей — троих, от семи до двенадцати, заспанных, испуганных. Посадила их на заднее сиденье, сама рядом. Артур сел вперёд, рядом с Размиком.

Ветер срывал с деревьев последние прошлогодние листья, гонял их по асфальту. Внизу, у подъезда, брели два зомби — медленных, равнодушных. Размик не обратил на них внимания. Он завёл двигатель, и GLE мягко заурчал. Фары осветили двор.

И тут из-за угла вырулил «ПАЗик».

Белый, ржавый, с затанированными стёклами. Он остановился прямо перед GLE, перегородив выезд.

Размик замер. Сердце ухнуло вниз. Он узнал эту машину.

Двери ПАЗика распахнулись, и из него вывалились люди. Двадцать — не меньше. Почти все — неславянской внешности, крепкие, злые. У некоторых в руках были биты, арматура, ножи. У двоих — обрезы, у одного — помповое ружьё. Они окружили Mercedes плотным кольцом.

— Выходи, Размик, — сказал тот, кто шёл первым. Высокий, с бритой головой, в чёрной кожаной куртке. Его лицо Размик знал хорошо. Это был Арсен. Живой. Здоровый. И очень злой.

Размик не успел даже выключить двигатель. Артур дёрнулся было к центральному замку дверей, но его схватили и вытащили наружу. Размика выволокли из-за руля, швырнули на холодный асфальт. Жена закричала, дети заплакали.

— Молчать! — рявкнул Арсен. — Сидеть в машине, не высовываться!

Двое его людей встали у GLE, следя, чтобы Сирануш и дети не вышли.

— Размик, ты думал убежать? — Арсен наклонился над ним, схватил за воротник куртки, поднял с земли. — Ты мне должен. Точки, машина, квартира — всё, что ты наворовал. Я сейчас забираю.

— Арсен, Арсен, — залепетал Размик, чувствуя, как холодный ветер бьёт в спину. — Давай договоримся. У меня есть деньги, есть...

— Деньги? — перебил Арсен. — Где деньги?

— В машине, в бардачке, в пакете...

Арсен кивнул одному из своих. Тот нырнул в GLE, через минуту вышел с небольшим чёрным свертком. Вскрыли — внутри были пачки, несколько золотых цепочек, два кольца с бриллиантами.

— Это всё? — спросил Арсен.

— Всё, — прошептал Размик.

Арсен посмотрел на него, потом на брата Артура, который стоял на коленях в луже, с разбитым лицом.

— Угнать, — сказал Арсен, кивнув в сторону Mercedes. — Сейчас же.

Двое его парней прыгнули в GLE. Сирануш попыталась вылезти, но её затолкали обратно. Детей заставили молчать. Двигатель взревел, и чёрный Mercedes вылетел со двора, исчезая в темноте.

— Что... что с семьёй? — спросил Размик, его голос сорвался.

— Семья? — Арсен усмехнулся. — А ты думал, я их отпущу? Ты должен не только деньги, Размик. Ты должен кровь. Фермер Гагик повесился, когда ты не заплатил. Ты помнишь?

Размик хотел сказать, что не помнит. Но губы не слушались.

Арсен вытащил пистолет — старый ПМ, потемневший от времени. Приставил ко лбу Размика.

— Ты украл моё. Я забираю твоё.

Выстрел. Один. Короткий. Размик упал лицом в асфальт, даже не дёрнувшись.

Артур закричал, попытался встать, побежать. Но его догнали в три шага. Две пули — в спину и в затылок. Он рухнул рядом с братом.

Арсен вытер пистолет о куртку, сунул в карман.

— А эти? — спросил один из его людей, кивнув на GLE, который уже скрылся из виду. — Женщина, дети?

— Отвезите их куда-нибудь, — бросил Арсен. — И выкинте, нахер нам эта обуза нужна

Двое кивнули и достав телефоны ушли за автобус.

Толпа парней Арсена собралась у ПАЗика. Кто-то курил, кто-то переговаривался. Ветер не стихал, гонял по двору мусор и редкие капли дождя.

— Арсен, уходим? — спросил тот, с ружьём.

— Погоди, — ответил Арсен, оглядываясь. — Сейчас.

Со стороны мусорных баков выбрел зомби — мужик в разорванном пуховике, с вырванным горлом. Медленный, не опасный. Арсен даже не повернул головы. Один из его парней, с обрезом, щёлкнул затвором и выстрелил в упор. Голова твари разлетелась.

— Ещё, — сказал Арсен.

Второй зомби показался из-за угла дома— женщина в брюках и белой офисной рубашке, вся в крови. Хлопок — и она упала.

Третий — молодой парень, шатающийся, с откушенной рукой. Ещё выстрел.

Арсен смотрел на тела, на своих людей, на два трупа у его ног — Размика и Артура. Кровь уже застывала на асфальте.

— Запоминайте, — сказал он своим, громко, чтобы слышали все. — Это вам не зомби. Это те, кто не платит. Те, кто думает, что можно обмануть. С ними так. И несколько ребят уже село во внутрь.ПАЗик кашлянул стартером, чихнул и заглох с протяжным металлическим стоном.

2 апреля 2020 г. Юг Москвы, 05:15. Виктор Власов

Дождь начался внезапно — мелкий, холодный, косой. Он барабанил по подоконнику, стекал по стёклам мутными ручьями. Виктор лежал, но не спал — сон не шёл, мысли путались. А потом грянули выстрелы. Уверенные, громкие. Сначала он подумал — Наши. Но нет. Ибо выстрелы с улицы.

Он вскочил, нащупал Макаров, подбежал к окну. Занавеску отодвинул едва-едва — узкая щель, чтобы не засветиться. Двор тонул в серой мгле, фонари не горели, но силуэты он разглядел отчётливо. Два десятка человек. Плотная толпа у подъезда напротив. У некоторых в руках поблёскивали стволы. В лужах, под дождём, лежали два тела. Виктор узнал куртку — Размик. И рядом — его брат.

— Твою мать, — прошептал он. — Армянина замочили.

Лёха заворочался, но Виктор шикнул на него. Осторожно, не отрываясь от окна, он наблюдал. Бандиты не спешили уезжать. Кто-то курил, прикрывая сигарету ладонью от дождя. Кто-то переговаривался, показывая на машины, припаркованные у их подъезда — Kaptur, «Газель». Виктор выругался сквозь зубы. Они видели транспорт. И явно прикидывали, что внутри дома есть чем поживиться.

Но стрельба стихла. Бандиты топтались на месте, не лезли к двери, не стучали. «Может, думают, что мы не проснулись? Или им лень?» — мелькнуло в голове.

Он тихо отошёл от окна, жестом велел Лёхе не вставать. На цыпочках вышел в коридор, прошёл к комнате, где спал Олег. Постучал костяшками по косяку.

— Олег, вставай. Дело.

Тот открыл глаза мгновенно — будто сработал выключатель. Сел, потёр лицо.

— Что там?

— Во дворе — двадцать человек. Размика и его брата завалили. Стоят, курят. Наши машины разглядывают.

Олег молча поднялся, натянул футболку, взял Сайгу-410. Они вдвоём подошли с кухни — оттуда был другой ракурс. Олег присвистнул, но тихо.

— Похоже на разборку, — сказал он. — У армянина явно были тёмные дела. Эти приехали, забрали своё. Может, и уедут.

— А если не уедут? — спросил Виктор.

— Если бы хотели лезть к нам — уже попробовали бы выбить дверь. Стоят, значит, ждут чего-то. Или просто кучкуются.

Виктор помолчал, глядя на серый дождь и чёрные фигуры внизу.

— Ладно, — сказал он. — Рисковать нельзя, но и сидеть сложа руки — глупо. Они ещё не знают, что мы их заметили. Может, действительно погрузятся и уедут. А мы тем временем подготовимся. Приказываю: всем, кто может, спустить вещи на первый этаж, внутрь подъезда, напротив выхода. Всё, что понадобится для выезда — рюкзаки, сумки, оружие. Сложим так, чтобы в любой момент можно было схватить и загрузить в машины. А сами будем наготове.

— А если они всё же полезут?

— Тогда встретим, — жёстко ответил Виктор. — Дверь железная, диван подпёрт. У нас есть время.

Олег кивнул, хлопнул его по плечу и пошёл будить остальных.

Виктор ещё раз выглянул в окно. Дождь усиливался, смывая кровь с асфальта. Бандиты не уезжали. Два тела лежали неподвижно. А он сжимал Макаров и думал, что это утро станет для них либо началом дороги, либо последней битвой.

— Приступаем, — сказал он сам себе и направился в комнату, где уже собирались люди.

В подъезде горел обычный— тусклый, жёлтый, свет от ламп. Женщины и мужчины, хмурые, невыспавшиеся, но собранные, начали стаскивать сумки и рюкзаки к выходу. Дети тихо плакали на руках у Анны и тёти Вали. Запах сырости проникал в открытые форточки.

Виктор стоял у двери, глядя сквозь мутное стекло на серый двор, и ждал.

Час прошел в лихорадочной, но организованной суете. Люди сносили вниз сумки, рюкзаки, узлы с вещами. У выхода выросла гора багажа — палатки, спальники, консервы, коробки с патронами. Оружие держали при себе. Дети, притихшие и испуганные, сидели в дальнем углу под присмотром Анны и тёти Вали. Свет в подъезде горел ровно, но за окном всё так же моросил холодный дождь.

Виктор снова поднялся на третий этаж, осторожно выглянул в окно.

Бандиты не уехали.

Они по-прежнему топтались во дворе, сбившись в рыхлую толпу у ПАЗика. За час подтянулись ещё несколько человек — теперь их было не двадцать, а двадцать пять, не меньше. У некоторых изменилось настроение: они больше не курили лениво, а нервно переговаривались, размахивали руками, показывали на окна дома. Мужик, который у них был за главного, всё так же в чёрной куртке, стоял чуть поодаль, сжимая в руке пистолет.

Со стороны мусорных баков выползли ещё два зомби — медленных, мокрых. Один из бандитов, с обрезом, не глядя выстрелил. Попал в плечо, тварь зашаталась, но не упала. Второй выстрел — в голову. Зомби рухнул. Второго добили прикладом.

— Видишь? — тихо сказал Олег, подходя сзади. — Они звереют. Не уезжают, потому что им что-то нужно. Или они чего-то ждут.

— Или кого-то, — добавил Виктор. — Ждут, что мы выйдем первыми.

Он отошёл от окна, прошёл к лестнице, где уже собрались Константин, Серёга, Ваня, Геннадий Иванович, Света. Люди смотрели на него с тревогой.

— Так, — сказал Виктор негромко, но твёрдо. — Ситуация "Хуй в говне". Бандиты не уезжают. Если они полезут к нам, мы отобьёмся, но потери будут. А если они просто заблокируют выезд и будут ждать, то тоже могут пойти на штурм.

— Что ты предлагаешь? — спросил Константин.

— Выйти и поговорить, — ответил Виктор. — Не со всей толпой, а с их главарём. Посмотреть на реакцию. Может, договориться удастся. А может, они просто отвлекутся, пока мы подготовимся.

Олег покачал головой.

— Рискованно. Они убили Размика не за красивые глаза. Такие разговоры не любят.

— Я знаю, — кивнул Виктор. — Поэтому ты будешь на крыше, с мелкашкой. Прикроешь. А остальные, кто может держать оружие, встанут у окон открытых квартир на втором и третьем этажах. Смотрят во двор. Если что — стреляют без команды. Кроме одного случая.

Он обвёл всех взглядом.

— Я выйду через окно первого этажа с обратной стороны дома. Там дорога и бандитов нет. Обойду здание со стороны, где их тоже нет, и выйду к ним с фланга. Не со спины, не в лоб — сбоку. Чтобы они видели, что я один, но не сразу поняли, откуда я взялся. Заодно попробую перегнать «Газель» поближе к подъезду. Если мы будем готовы к погрузке, шанс уехать появится быстрее.

— А если они начнут стрелять? — спросила Света, побледнев.

— Тогда команда «Вода — мокрая», — сказал Виктор. — Услышите эти слова — открываете огонь на поражение. Или если по мне начнут стрелять — тоже бьёте. Без раздумий.

Олег нахмурился, но кивнул. Геннадий Иванович, старый военный, одобрительно хмыкнул.

— Грамотно, — сказал он. — Но ты уверен, что они не пристрелят тебя на месте?

— Не уверен, — честно ответил Виктор. — Но другого выхода нет. Сидеть и ждать — хуже.

Все замолчали. Потом Олег хлопнул его по плечу.

— Ладно. Я на крышу. Мелкашка с оптикой — сниму любого, кто направит на тебя ствол. Только дай знак, когда выходишь.

Виктор кивнул. Остальные разошлись по квартирам, занимая позиции у окон. Константин и Серёга встали на втором этаже, Ваня и Света — на третьем. Геннадий Иванович остался внизу, у двери, на случай, если бандиты попрут сразу.

Виктор проверил Макаров, засунул его в поясную кобуру под куртку. ВПО оставил Лёхе — пусть прикрывает из окон, если придётся обороняться внутри. Взял только Кедр и пистолет. Надел старую кожаную куртку фирменную красную рубашку, кепку натянул на голову от дождя. А КЕДР спрятал под куртку

— Я пошёл, — сказал он Лёхе и Арине.

— Вить, будь осторожен, — тихо сказала Арина.

— Обязательно, — ответил он и спустился на первый этаж.

В торце коридора, за лестницей, было окно. Маленькое, зарешеченное, но замок давно сгнил— Виктор выбил их ещё в первый день, когда проверял пути отхода. Теперь окно открывалось настежь, выходя на дорогу и автобусную остановку за домом. Дождь хлестал прямо в проём.

Виктор перелез через подоконник, спрыгнул вниз. Ноги увязли в мокрой траве. Он пригнулся, огляделся. Слева — глухая стена дома, справа — заросли кустов и деревья.А за углом, — двор, где топтались бандиты. С другой стороны, где в подвале был цветочный магазин было пусто. Только два зомби маячили вдали, у зеленого хозяйственного склада, но они его не заметили.

«Газель» стояла у подъезда, метрах в тридцати от угла. Виктор знал, что если пройти вдоль стены, можно выйти к ней почти незаметно. Главное — не попасть в поле зрения бандита.

Он перевёл дыхание, сложил приклад кедра и снял его с предохранителя. Потом спрятал его обратно — чтобы не дразнить. Выпрямился и пошёл вдоль стены, стараясь ступать бесшумно. Дождь глушил шаги, ветер шумел в кустах.

«Только бы они не выглянули в мою сторону», — подумал Виктор.

Он почти дошел до угла, когда услышал голоса. Громкие, злые, с акцентом Главный из них. что-то втолковывал своим, тыча пальцем в сторону их подъезда.

Виктор остановился за углом, прижался спиной к холодной стене. Сердце колотилось, но он заставил себя дышать ровно.

«Сейчас, — сказал он себе. — Сейчас я выйду к ним. И посмотрим, кто из нас кого переиграет».

Он шагнул из-за угла.

Прямо во двор, прямо в серый дождь, прямо навстречу двадцати пяти вооружённым бандитам.

Виктор шагнул из-за угла и сразу натянул на лицо привычную маску — ту самую, ехидную, наглую, которой он прикрывался ещё в колледже, когда спорил с преподавателями. Дождь хлестал по кепке, по плечам, по асфальту, но он шёл ровно, не торопясь, держа руки в карманах куртки. Под левой рукой висел «Кедр» — сложенный, на ремне, но готовый к бою.

Он подошёл к «Газели». До бандитов было метров пятнадцать. Они уже заметили его — головы повернулись, кто-то положил руку на оружие. Главный, стоял впереди, сжимая пистолет.

— Свистни-ка, — сказал он, и кто-то из его людей пронзительно свистнул. Все замерли.

Виктор остановился, привалился плечом к борту «Газели», скрестил руки на груди.

— Чего надо? — спросил он. Голос спокойный, даже скучающий.

Арсен сделал шаг вперёд, оглядел его с ног до головы.

— А в доме есть люди с оружием? — спросил он, кивнув в сторону подъезда.

— А откуда я знаю? — усмехнулся Виктор. — И вообще, хули тебя это ебет?

Арсен прищурился. Его люди зашумели.

— Ты, пацан, рамсы не попутал, — сказал он тихо, но зло.

— Не попутал, — ответил Виктор, не меняя выражения лица. — И вообще, не гоже так с людьми общаться. Ты бы для начала представился, что ли. А то наехал, как на базаре.

Арсен шагнул ближе, пистолет теперь висел в опущенной руке, но пальцы сжимали рукоять.

— Будешь так со мной разговаривать — закончишь, как тот армянин, — сказал он, кивнув в сторону тел Размика и Артура.

Виктор даже не повернул головы. Он смотрел прямо на Арсена, и в его глазах не было страха — только холодное, циничное спокойствие.

— Ты мне батон не кроши, — сказал он. — Скажи лучше, чего забыл здесь? Мы люди мирные, уезжать собираемся. А ты со своей кодлой нам только мешаешь.

— А то, что я забыл, тебя ебать не должно, — огрызнулся Арсен.

Виктор заметил краем глаза, что трое бандитов отделились от толпы и начали обходить его справа. Ещё двое — слева. Шли неторопливо, но явно с недобрыми мыслями. Руки сжимали биты и ножи.

— Слушай, — сказал Виктор, не меняя позы, — а вы знаете кое-что?

Арсен усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Что, пацан? Что мы тебя сейчас ебать будем? — он поднял пистолет, направляя его в грудь Виктора.

Виктор не дёрнулся. Только улыбнулся — широко, зло, по-волчьи.

— НЕТ! — крикнул он так, что его голос перекрыл шум дождя. — ВОДА МОКРАЯ!!!

И тут же с третьего и второго этажей дома ударили выстрелы.

Виктор не понимал, кто в кого стреляет. Но видел как Пуля разнесла голову ближайшему бандиту, который подходил справа. Как пуля попала другому в плечо .Еще кто-то неумело попал третьего. И видно, что кто-то из травмата попал в четвёртого — не смертельно, но парень заорал и упал, закрывая лицо.

Над двором повис грохот. Дождь смешался с кровью.

Виктор выхватил «Кедр» из-под куртки, передёрнул затвор и дал короткую очередь по толпе. Три пули вошли в грудь первому бандиту, тот рухнул, не вскрикнув. Разворот — ещё два выстрела в второго. Убил наповал. Пятый бандит, тот, что был с обрезом, попытался выстрелить в Виктора, но пуля ушла в землю — он дёрнулся от попадания сверху.

Олег с крыши работал методично, будто на стрельбище. «Мелкашка» щёлкала почти бесшумно, но каждый выстрел находил цель. Бандит с обрезом получил пулю в темечко и замертво рухнул лицом в лужу. Другой, пытавшийся наставить ствол на окна, упал с пробитым затылком. Третий, бежавший к ПАЗику, споткнулся и покатился по асфальту — пуля вошла в поясницу.

Арсен выстрелил дважды — в сторону Виктора. Первая пуля пробила борт «Газели» в сантиметре от головы, вторая ушла в молоко. Виктор нырнул за колесо, перекатился и выстрелил в ответ. Очередь из «Кедра» прошила воздух, одна пуля попала Арсену в правое плечо. Тот взвыл, выронил пистолет, схватился за рану.

— Отходим! — заорал он, пятясь к ПАЗику. — Отходим, суки!

Бандиты ломанулись к автобусу. Кто-то бежал, пригибаясь, кто-то полз, волоча раненую ногу. Виктор дал ещё одну очередь — срезал двоих, которые грузились в дверь. Остальные ввалились внутрь, захлопнули дверь. ПАЗик взревел двигателем и, виляя, вылетел со двора, сбив по пути мусорный бак.

Во дворе осталось двенадцать тел. Кто-то ещё дышал, хрипел, пытался встать. Кто-то затих навсегда.

Виктор медленно поднялся, опустил «Кедр», пересчитал. Из двадцати пяти бандитов уехало тринадцать — остальные двенадцать остались лежать на мокром асфальте.

— Чисто, —крикнул он своим. — Олег, спускайся. Остальные — не стрелять, свои.

Виктор посмотрел на них, потом на тела Размика и Артура, потом на свой «Кедр», дымящийся на холодном дожде.

Виктор не дал себе времени на раздумья. Он открыл дверь подъезда, приказал убрать диван и заорал так, что перекрыл даже шум дождя:

— ВСЕ НА УЛИЦУ! ГРУЗИМСЯ! ЖИВО!

Люди вылетали из подъезда, хватали сумки, рюкзаки, детей. Кто-то спотыкался, падал, но соседи помогали подняться. Арина тащила ИЖ-18 и два огромных мешка с консервами. Лёха выкатил ящик с патронами. Олег, спустившись с крыши, молча забросил в «Газель» свой рюкзак и Сайгу-410. Геннадий Иванович, несмотря на возраст, работал наравне с молодыми — подтаскивал коробки с аптечками, проверял, все ли на месте.

Виктор заметил, что со стороны улицы, откуда приехал ПАЗик, уже слышны новые выстрелы — далёкие, редкие. «Подкрепление? — мелькнуло в голове. — Или просто бандиты огрызаются по пути». Но времени выяснять не было.

Во дворе начали собираться зомби. Их привлекли трупы бандитов — двенадцать тел, истекающих кровью, притягивали тварей, как магнитом. Первые зомби уже ковыляли от мусорных баков и из-за угла дома. Один, бывший мужчина в рваном пальто, наклонился над телом бандита и вцепился зубами в шею. Другой, женщина в разорванной юбке, ползла к другому трупу.

— Не обращать внимания! — крикнул Виктор. — Они заняты — нам это на руку!

Он сам запрыгнул в «Газель», за руль. Рядом — Лёха с ВПО-209. Арина и Маша с ИЖ-18 и МР-153 — в кузове, среди детей и вещей. Олег сел за руль Kaptur'а, взяв с собой Константина и Свету. Серёга с Ваней — на «Ниве», Геннадий Иванович — на «Приоре». Тётя Валя, Анна и Люба с малышами — в «Газели», в задней части, на матрасах и одеялах.

— Поехали! — скомандовал Виктор, вдавил педаль газа.

Колонна из четырёх машин рванула со двора. «Газель» первой вылетела на дорогу, за ней Kaptur, потом «Нива» и «Приора». Зомби, копошившиеся у трупов, даже не подняли голов. Дождь смывал кровь, затягивал серой пеленой двор, оставляя позади тела и чужую смерть.

Глава 7: Блокнот(Алексей)

*1 апреля 2020 года, 17:30* Подольск, двор у хрущёвки

Алексей припарковал «шестёрку» у своего подъезда, заглушил двигатель. Руки ещё дрожали после того, что он сделал в поле, но не от страха — от возбуждения. Кровь стучала в висках, горячая, пьянящая.

Он вышел, огляделся. Двор был пуст. Ни зомби, ни людей. Только брошенная тележка дворника у подъезда и чей-то ботинок на детской площадке. Вечернее солнце клонилось к закату, окрашивая серые панельные дома в грязно-рыжий цвет.

Чехол с карабином он забрал с собой, прихватил и коробку с патронами. Водку, вторую бутылку, оставил в машине — пригодится. Ключи сунул в карман.

В квартире было тихо. Дети сидели в комнате, прижавшись друг к другу. Аня смотрела в одну точку, Ксюша спала, уткнувшись в плюшевого зайца.

— Я вернулся, — сказал Алексей, проходя на кухню.

Аня даже не обернулась.

Он запер дверь на щеколду, достал из чехла карабин. СКС — старый, но ухоженный, с деревянным прикладом и магазином на десять патронов. Военные выдали, в идеале весь в масле. Алексей провёл пальцами по стволу, по прицельной планке. Холодный металл успокаивал.

— Спать будем с оружием, — сказал он сам себе.

Карабин он прислонил к стене в углу кухни, коробку с патронами спрятал в шкафчик над мойкой. Потом сел за стол, вытащил из кармана потрёпанный блокнот в клеёнчатой обложке.

Он вёл этот блокнот уже много лет. Туда записывал всех, кто хоть как-то ему успел насолить. Имена, фамилии, адреса, даты. Иногда просто клички — тех, кого не знал лично, но знал, где они живут или работают.

«Мои должники, — называл он их про себя. — Мои враги».

Страницы были исписаны неровным почерком, некоторые перечёркнуты — те, с кем Алексей уже разобрался. Одних он подкараулил у подъезда, избил, сломал руки. Других — подставил ментам. Третьи уехали, и он пока не мог до них добраться.

Но список был длинным.

Алексей открыл блокнот, перелистнул несколько страниц. Взгляд упал на имя, обведённое красной ручкой: «Ангелина».

— Ангелина, — прошептал он, и губы растянулись в улыбке.

Он вспомнил её. Худую, длинноногую, с вечно накрашенными губами и холодными глазами. Она работала продавщицей в обувном магазине в Подольске. Алексей познакомился с ней на остановке — подошёл, предложил проводить. Она согласилась. Наверное, от одиночества — как и он.

Они встречались почти полгода. Алексей старался: дарил цветы, водил в кафе, даже сводил в кино. Он думал, что это серьёзно. Он почти поверил, что может быть счастлив.

Но Ангелина оказалась стервой.

Она смеялась над ним. Прямо в лицо. Сначала — над его работой «Охранник? Серьёзно, Лёша? Ты мог бы и получше найти» Потом — над его прошлым «Сидел? А за что? Бомжа забил? Охренеть, какой ты мужик». Потом — над его телом.

Самое больное. То, что он ненавидел в себе больше всего.

— Маленький, — говорила она, когда он раздевался при ней. — Ну и зачем мне такой? Ты же даже не можешь нормально женщину удовлетворить...

Она не заканчивала фразу. Только усмехалась, отворачивалась и закуривала.

Алексей терпел. Он терпел, потому что боялся остаться один. Потому что думал: вдруг она исправится, привыкнет, полюбит. Но Ангелина не исправилась.

В конце концов она ушла к какому-то молдаванину. Шевырёву, кажется, или Кодряну. Алексей запомнил только, что тот торговал фруктами на рынке и был выше его на голову, шире в плечах и, наверное, длиннее в том самом месте.

— Вот это мужчина, — сказала Ангелина, собирая вещи. — А ты — тряпка. Не позорь меня.

Алексей тогда промолчал. Не ударил её, не закричал. Только сжал кулаки и смотрел, как она уходит.

Но в блокнот записал.

— Ангелина Сергеевна Лобанова, — прочитал он сейчас, водя пальцем по строчке. — Улица Победы, дом 14, квартира 73.

Адрес он запомнил. Был там однажды, когда Ангелина пригласила его к себе. Вспомнил её комнату — розовые обои, вязаные салфетки, фотографии в рамках. Она тогда была добрая, приветливая. Кормила его пирогами.

«Змея, — подумал Алексей. — Ты всё равно бросила меня. Ты всё равно смеялась. Теперь — отвечай».

Он захлопнул блокнот, встал.

В комнате заворочалась Ксюша. Аня что-то прошептала ей, успокаивая.

— Я выйду ненадолго, — сказал Алексей, заглядывая в комнату. — Запритесь изнутри.

— Ты куда? — спросила Аня, с подозрением глядя на него.

— По делам. Не задавай вопросов.

Он засунул карабин в чехол, перекинул через плечо. Коробку с патронами сунул в рюкзак.

— Сидеть тихо, — повторил он, закрывая дверь. — Никому не открывать.

Аня ничего не ответила.

Алексей спустился во двор, сел в «шестёрку». Машина завелась с пол-оборота — видимо, Сергей всё-таки следил за двигателем. На заднем сиденье лежал чехол с карабином. Алексей положил рюкзак рядом.

Он знал, где живет Ангелина. Улица Победы — это в центре Подольска, недалеко от парка. Минут десять на машине, если без пробок и зомби.

Он выехал со двора и покатил по пустым улицам.

Город выглядел мёртвым. Витрины магазинов разбиты, двери распахнуты. В супермаркете, мимо которого он проезжал, валялись тележки и раздавленные продукты. У аптеки лежал труп в белом халате — лицо в кровь, шея вывернута. Над ним кружили мухи, хотя погода была ещё холодная.

Алексей не смотрел по сторонам. Он сжимал руль и думал об Ангелине.

— Ты хотела настоящего мужчину? — бормотал он. — Настоящий мужчина — это тот, у кого есть ствол. И кто готов его использовать.

«Шестёрка» свернула на улицу Победы.

Дома здесь были поновее — девяти этажные панельные здания, с домофонами и кодовыми замками. На детской площадке ни души. Качели скрипели на ветру.

Алексей остановил машину напротив дома номер 14. Поднял голову, посмотрел на окна. В одной из квартир горел свет — на седьмом этаже, угловое окно.

— Семьдесят третья, — вспомнил он. — Се седьмой этаж.

Он заглушил двигатель, взял рюкзак и чехол с карабином. Вышел из машины, огляделся. Вокруг никого. Только где-то вдалеке, со стороны парка, слышался шум — то ли драка, то ли зомби выли.

Алексей засунул карабин под куртку — длинно, неудобно, но сойдёт. . Патроны переложил в куртку.

Он подошёл к подъезду, проверил дверь. Домофон молчал — то ли обесточен, то ли сломан. Дверь открывалась с силой — замок был выбит. Видимо, кто-то уже ломился.

Алексей зашёл внутрь, вдохнул запах кошачьей мочи и сырости.

— Ангелина, — прошептал он, начиная подниматься по лестнице. — Я иду.

Алексей поднялся на седьмой этаж. Дышал тяжело — не столько от усталости, сколько от предвкушения. Сердце колотилось где-то в горле, руки чуть подрагивали, но не от страха. Он достал карабин из чехла, передёрнул затвор — патрон вошёл в ствол с мягким металлическим щелчком.

Коридор был тёмным, лампочки не горели. Только из-под двери квартиры 73 пробивалась тонкая полоска света.

Алексей подошёл к двери, прижался ухом. Изнутри доносился плач — детский, надрывный, младенческий. Кто-то укачивал, шикал, но плач не прекращался.

«Ребёнок, — подумал Алексей. — У них ребёнок. А она мне не сказала. Когда успела?»

Он нажал на звонок — тишина, домофон не работал. Постучал. Сильно, кулаком.

— Открывайте! — крикнул он. — Проверка! В городе чрезвычайное положение!

Шаги. Тяжёлые, мужские. Кто-то подошёл к двери, посмотрел в глазок.

— Кто там? — спросил голос с акцентом — тем самым, молдавским.

— Открывай, сказал! — рявкнул Алексей.

Дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы высунулась голова. Мужик лет тридцати, кряжистый, с чёрными усами. Тот самый. Кодрян или Шевырёв, Алексей не помнил. Помнил только, что этот молдаванин отбил у него Ангелину.

Мужик не успел сказать ни слова.

Алексей выстрелил в упор — в таз. Карабин рявкнул, эхо ударило по стенам подъезда. Молдаванин охнул, схватился за пах, повалился на пол. Дверь распахнулась шире.

Алексей перешагнул через порог, навёл ствол на корчащееся тело. Второй выстрел — в живот. Мужик забился, застонал, изо рта пошла кровь.

— Это тебе за Ангелину, — сказал Алексей, целясь в голову.

Третий выстрел разорвал череп. Молдаванин дёрнулся и затих.

Из комнаты донёсся крик — женский, истеричный. Ангелина.

Алексей прошёл по коридору, толкнул дверь. Маленькая спальня — розовые обои, кружевные салфетки, фотографии на стенах. В углу стояла кроватка. В ней надрывался младенец — месяца три, не больше.

Ангелина сидела на кровати, прижав к груди одеяло. Глаза бешеные, волосы растрёпаны.

— Ты?! — закричала она. — Ты, урод?! Что ты наделал?!

— Здравствуй, Ангелина, — сказал Алексей спокойно, опуская карабин. — Соскучилась?

— Убей меня! Убей, сука! — она кинула в него подушку, попала в плечо. — Он ничего тебе не сделал! Он вообще не при чём!

— Он трахал тебя, — Алексей усмехнулся. — Это уже причина.

Ангелина попыталась вскочить, но Алексей был быстрее. Он размахнулся и со всей силы огрел её прикладом по голове. Удар пришёлся в висок — женщина рухнула на кровать без сознания, только ноги дёрнулись

— Так-то, — сказал Алексей, вытирая кровь с приклада.

Ребёнок в кроватке орал не переставая. Алексей посмотрел на него — красное личико, кулачки сжаты, весь в слезах.

«Мешает, — подумал он. — Но убивать младенца... даже для меня слишком».

Он нашёл в шкафу полотенца, разорвал на полосы. Связал Ангелине руки за спиной и ноги. Потом перетащил её на пол — подальше от кроватки.

Ребёнок всё плакал.

— Заткнись, — сказал Алексей. — Тебя это не касается.

Он закрыл дверь в спальню, чтобы приглушить звук. Потом вернулся к Ангелине.

Она уже начала приходить в себя — мычала сквозь кляп, мотала головой. Глаза мутные, кровь текла из рассечённого виска.

Алексей посмотрел на неё. Худую, длинноногую, красивую даже сейчас, с разбитым лицом и перекошенным ртом.

— Помнишь, как ты меня называла? — спросил он, опускаясь на колени рядом с ней. — «Маленький». «Тряпка». «Не мужчина».

Ангелина замычала громче, попыталась пнуть его.

— А теперь — посмотрим, кто из нас мужчина.

То, что было дальше, Алексей не считал нужным запоминать в деталях. Он сделал с ней то, о чём думал все эти два года. То, что она заслужила — за насмешки, за унижения, за то, что променяла его на другого. Он не торопился. Он наслаждался каждым мгновением.

Когда всё кончилось, Ангелина лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми, мокрыми глазами. Кляп пропитался кровью. Она не плакала — плакать у неё уже не было сил.

Алексей выпрямился, и надел штаны. Кровь стучала в висках, но не бешено — ровно, уверенно. Внутри разливалось странное, доселе незнакомое чувство. Власть. Настоящая власть. Не та, что была на зоне, где он был никем. Не та, что в обычной жизни, где он вечно прогибался под начальников, под жену, под соседей.

Сейчас он сам решал, кому жить, а кому нет.

Ребёнок в кроватке зашёлся в новом приступе плача — надрывного, высокого, как сирена.

— Заткнись! — рявкнул Алексей, оборачиваясь.

Младенец не слушал. Он лежал на спинке, сжимая крошечные кулачки, и орал, заливаясь слезами.

Плач резал по нервам. Алексей почувствовал, как спокойствие начинает уходить, как где-то в груди закипает раздражение, переходящее в злобу.

— Заткнись, сказал! — повторил он, шагнув к кроватке.

Ребёнок не понимал слов. Он просто чувствовал, что рядом чужая, страшная тварь, от которой пахнет кровью и порохом, и орал ещё громче.

Алексей выхватил младенца из кроватки. Тельце было маленьким, лёгким — килограмма четыре, не больше. Головка моталась, не держалась на тонкой шейке.

— Я сказал — заткнись! — прорычал он, тряся ребёнка.

Плач только усилился.

Алексей подошёл к окну, распахнул створку. Вечерний воздух ворвался в комнату, холодный, сырой. Внизу, в семи этажах, чернел асфальт, усеянный битым стеклом и мусором.

Он не думал. Он просто сделал.

Разжал руки.

Маленькое тельце мелькнуло в воздухе, перевернулось раз, другой. Крик оборвался через секунду — вместе с ударом об асфальт.

Алексей посмотрел вниз. В сумерках было плохо видно, но он различил тёмное пятно, расползающееся по серому бетону. Младенец не плакал. Младенец вообще не двигался.

— Так-то, — повторил Алексей, захлопывая окно.

Он обернулся к Ангелине. Она лежала на полу, связанная, с кляпом во рту. Глаза её были открыты. В них не было страха. Не было ненависти. Там была такая пустота, что Алексей на секунду отвёл взгляд.

Она всё видела. Слышала, как выпал ребёнок. Слышала удар.

Алексей подошёл, поднял карабин. Щёлкнул предохранителем.

— Ты хотела мужика, — сказал он. — Получи.

Он выстрелил. Пуля попала в левую ногу, чуть выше колена. Ангелина дёрнулась, замычала сквозь кляп, но не закричала — не могла. Глаза расширились, из них брызнули слёзы.

Второй выстрел — в правую голень. Кость хрустнула, раздался глухой, влажный звук. Ангелина выгнулась дугой, забилась в конвульсиях, потом обмякла.

— Теперь ты никуда не уйдёшь, — сказал Алексей. — Будешь лежать здесь и думать о том, как смеялась надо мной.

Он зарядил новый патрон, положил карабин на плечо. Прошёлся по квартире, собрал паспорта, деньги — всё, что нашёл в тумбочке и шкафах. Пять тысяч рублей, немного мелочи, золотое кольцо.

На пороге он остановился, обернулся.

— Передавай привет своему молдаванину, — сказал он. — Если, конечно, вы встретитесь в аду.

Ангелина не ответила. Она смотрела в потолок, и из её глаз медленно текли слёзы.

Алексей вышел в подъезд, насвистывая что-то себе под нос. Старый мотив, который вертелся в голове — то ли из кино, то ли с зоны. Он спускался по лестнице, перешагивая через труп у двери, и чувствовал, как тяжесть уходит из плеч, как расправляется спина.

На улице он вдохнул полной грудью. Вечерний воздух пах гарью и свободой.

— Второй пункт, — сказал он, доставая блокнот. — Осталось ещё... — он пролистал страницы, — много.

Он сел в «шестёрку», завёл двигатель. Из динамиков снова хрипела та же песня — видимо, магнитола заела на одной частоте.

«Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...»

— Беззащитны? — усмехнулся Алексей, выруливая со двора. — Ага, щас.

Машина уходила в темноту, оставляя за спиной дом номер 14, открытое окно на седьмом этаже и тишину, в которой больше не плакал ребёнок.

Глава 8:Прощание и дорога

2 апреля 2020 г. Юг Москвы, Виктор Власов

Renault Kaptur тяжело урчал, пробиваясь сквозь серую пелену дождя. Виктор вцепился в руль так, что костяшки побелели. В зеркало заднего вида он видел, как за ними плетутся остальные: «Газель» Олега, «Нива» Серёги, «Приора» Геннадия Ивановича. Колонна из четырёх машин — тридцать семь человек, девять детей. И каждый из них сейчас смотрел на него, даже не видя его лица.

Лёха сидел рядом, сжимая ВПО-209. Он молчал. Виктор знал, что брат хочет спросить про план, про то, куда они едут, про Славу. Но не спрашивал. Просто смотрел вперёд, на разбитую дорогу.

— Красногвардейская скоро, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Держитесь.

Метро «Красногвардейская» должно было быть слева, за поворотом. Виктор знал этот район как свои пять пальцев — они с пацанами в детстве лазили по стройкам вокруг, играли в войнушку. Теперь здесь была настоящая война.

Поворот. И он увидел это.

Толпа. Сотни. Он не преувеличивал — сотни зомби заливали площадь перед метро, как муравьи, кишащие вокруг разорённого муравейника. Они не шатались — они стояли плотной массой, будто их кто-то собрал. Серые, мокрые фигуры в грязной одежде, с пустыми глазами и ртами, раскрытыми в беззвучных криках. Среди них Виктор заметил несколько мутантов — тех, что уже начинали терять человеческий облик, с неестественно длинными конечностями и выпирающими челюстями. В воздухе висел запах разложения, сырости и чего-то сладковатого — крови и гниющей плоти, смешанных с бензином.

— Твою мать, — выдохнул Лёха.

— Не сбавляй! — крикнул Виктор, хотя сам вдавил педаль в пол.

Kaptur рванул вперёд. Толпа зашевелилась — медленно, но неотвратимо, как огромное существо, проснувшееся от долгого сна. Первые ряды зомби потянулись к ним, их руки, мокрые от дождя, тянулись к машине. Удар — он сбил двоих, они перелетели через капот и исчезли под колёсами с глухим хрустом. Ещё трое — Kaptur тряхнуло, будто они переехали корягу.

— Держись! — крикнул он Лёхе.

В зеркале увидел, как «Газель» Олега лавирует между тварями, чуть не задевая толпу. «Нива» и «Приора» плетутся сзади, их обгоняют отдельные зомби, бьются о стёкла, капоты, но машины не останавливаются. Слышны выстрелы — откуда-то со стороны автовокзала, короткие очереди. Глушители? Нет, звук глухой, тяжёлый.

— Вижу выезд! — крикнул Лёха.

И правда — впереди, сквозь пелену дождя, мелькнул указатель на МКАД. Виктор вырулил на съезд, обгоняя брошенную фуру. Колонна вытянулась, они вылетели на пустое шоссе.

Позади остались сотни тварей, которые медленно, но упорно, как прилив, заполоняли место, где они только что были.

— Есть! — выдохнул Виктор. Сердце колотилось как бешеное.

Заправка у МКАД была пуста. Прямо как пустой стакан — ни живых, ни мёртвых. Ни бензовозов, ни машин, ни даже брошенных вещей. Только ветер гнал бумажки по асфальту, да редкие капли дождя падали на вывеску с ценой за литр.

Виктор заглушил Kaptur у колонки с бензином. Лёха выпрыгнул первым, осмотрелся, ВПО-209 наготове. Олег подогнал «Газель», остановился рядом. Из «Нивы» и «Приоры» вышли остальные.

— Чисто, — сказал Олег, подходя к нему. — Похоже, здесь всё уже забрали. Даже трупов нет.

— Или их просто тут не было, — ответил Виктор, потягиваясь — Заправляемся. До предела. У нас есть время на передышку. Но долго не сидим.

Серёга оглянулся на дорогу, откуда они приехали.

— А если они за нами пойдут? Не бандиты, а зомби? Они же стадами движутся.

— Далеко не уйдут, — сказал Геннадий Иванович, открывая капот «Приоры». — Им нужен источник шума. А тут они нас точно не услышат, да и похоже их добыча сидит на автовокзале.

— Или кто-то другой привлечёт их внимание, — добавил Виктор. — Москва большая. Нас сейчас не видно, не слышно. Пользуемся моментом.

Люди начали разминаться, кто-то выходил из машин, кто-то просто сидел, глядя в пустоту. Дети плакали тихо, Анна и тётя Валя успокаивали их, раздавали печенье и воду. Люба проверяла раны и перевязывала порезы.

Виктор отошёл в сторону, достал телефон. Связь еле-еле, но сообщение пришло. От Славы.

«Вить, я поговорил с отцом. Он согласен вас принять. Но если у тебя там толпа — не суйся. Мы не приют для беженцев. Максимум 5-6 человек, и только если они не подведут. Приезжай завтра утром. Адрес дачи ты знаешь. Выезжай как можно раньше — по МКАД к Каширке, потом на Подольск. Мы тебя встретим у шлагбаума. Если что, я тебя и так узнаю.»

Виктор спрятал телефон, усмехнувшись. Пять-шесть. А их — тридцать семь.

Он встал на подножку Kaptur'а, подозвал всех, кто мог слышать. Олег, Константин, Света, Геннадий Иванович, Люба, Серёга, Ваня — подошли, обступили машину. Остальные сгрудились чуть поодаль, прислушиваясь.

— Так, — сказал Виктор громко, чтобы слышали все. — Мой друг на даче согласился принять нас. Но только небольшую группу. Пять-шесть человек. Не больше.

Он выдержал паузу. В тишине было слышно, как ветер шелестит бумажками по асфальту.

— Я еду к нему. Со мной — брат, Арина, Маша. Это мои. Остальным лучше держаться вместе и ехать с Олегом и Геннадием Ивановичем в Наро-Фоминск. У него там кооператив, свои люди, проверенное место.

Тишина взорвалась.

— Ты серьёзно?! — первым заорал Серёга. — Мы столько вместе прошли, а ты нас бросаешь?!

— Вить, ты что, охренел? — Света шагнула вперёд, глаза горели. — Мы же одна команда! А ты как последняя гнида убегаешь.

— А мы без тебя что? — добавил Ваня, сжимая кулаки. — У нас оружия — кот наплакал, патронов — нет. Ты нас обрекаешь!

Олег нахмурился, но молчал, глядя исподлобья. Геннадий Иванович покачал головой:

— Парень, это безответственно. Бросать своих. Худший позор который может испытать мужчина в своей жизни.

— А дети? — вмешалась Анна, прижимая к себе Кирюшу. — Мы с ними поедем в неизвестность, а ты — в лес к приятелю? У них даже шанса не будет, если что-то пойдёт не так!

Виктор стоял на подножке, скрестив руки на груди. Лицо его было спокойным — почти безразличным. Он дал им выговориться, не перебивая. Когда голоса стихли, он пожал плечами.

— Я вас не бросаю, — сказал он ровно. — Я просто выбираю другой путь. У каждого из нас теперь своя дорога. Вы выбрали Наро-Фоминск — я выбрал Подольск. Я не вожак. Я просто парень, который пытается выжить и спасти своих близких. Вы тоже спасайте своих.

Он перевёл взгляд с одного на другого.

— Вы сами уже все решили еще вчера у вас есть вы. Вы могли согласиться со мной, но отказалась. И потому у меня есть — только обещание друга и несколько стволов. Если я возьму всех, нас просто не пустят, а если пустят — сожрут за неделю. Так что решение принято. Я желаю вам удачи. Встретимся — если судьба.

Олег шагнул к нему, сжал плечо.

— Власов, ты уверен? Мы можем прорваться вместе.

— Уверен, — ответил Виктор, глядя ему в глаза. — Ты сам говорил: «Теперь ты не один». Но я один отвечаю за тех, кто со мной. А вы отвечаете за своих. Всё честно.

Он спрыгнул с подножки, хлопнул Олега по плечу, обернулся к остальным:

— Если кто-то передумает и захочет в Наро-Фоминск — присоединяйтесь к Геннадию Ивановичу. Если кто-то рванёт за мной — не возьму. Простите.

Он сел за руль Kaptur'а, закрыл дверь. Лёха уже был рядом, Арина и Маша на заднем сиденье. Виктор завёл двигатель, опустил стекло.

— Счастливого пути, ребята. Держитесь вместе. И помните: бейте в голову.

Он вдавил газ, и Kaptur покатил по дороге к съезду на шоссе. В зеркале заднего вида он видел, как люди остались на заправке — кто-то стоял с опущенными руками, кто-то что-то обсуждал, кто-то просто смотрел.

— Они злятся, — тихо сказала Арина.

— Пусть, — ответил Виктор, не оборачиваясь. — Злость — это энергия. Она поможет им выжить.

— А ты не чувствуешь вины? — спросила Маша.

— Чувствую, — честно сказал он. — Но лучше вина, чем трупы на моей совести. Мы не можем спасти всех. Это не геройский фильм. Это апокалипсис.

Они выехали на Шоссе, и через минуту свернули на съезд, уходя от основной трассы. Заправка с людьми исчезла за поворотом. Мкад пролетел быстро. Потом Симферопольское шоссе

Виктор сжал руль крепче и прибавил газу. Впереди был Подольск, Слава, дача в лесу и неизвестность. Но хотя бы там не было тридцати семи человек, за которых он должен отвечать. Только четверо. И это уже казалось спасением.

Через пару километров он увидел табличку: «Подольск» и направление для сьезда. Чуть дальше — заправка «Роснефть». У неё толпились военные, а на вывеске крупными буквами было написано:

«1 МАШИНА = 1 БАК ГОРЮЧЕГО. ВЫДАЧА ОРУЖИЯ ДЛЯ САМООБОРОНЫ — ПО ПРЕДЪЯВЛЕНИИ ДОКУМЕНТОВ».

Виктор присмотрелся. Военных там было человек десять, и они действительно Что то там делали — но не было видно, выдавали они там АК-74 или СВД, но очередь из машин растянулась на сотню метров до заправки. Люди выходили, смотрели на военных с надеждой.

— Может, заедем? — спросила Арина, сбавляя скорость.

— Нет, — сказал Виктор твёрдо. — Это не для нас. Они проверяют документы, у нас их нет. Машина заправлена. Поехали дальше.

Они ехали по Симферопольскому шоссе. За окнами мелькали те же серые пейзажи — брошенные машины, деревья, мокрые дома. Дорога была прямая, редкие машины попадались навстречу, но все они ехали быстро, иногда с включёнными фарами, иногда с разбитыми стёклами. Никто не останавливался.

Виктор смотрел на дорогу, когда заметил справа, на обочине, полицейский Logan. Рядом с ним стояли двое в форме гаишников. Они махали руками, останавливая машины. Одна из них уже стояла — серая «Лада Веста», из которой вышел мужчина и разговаривал с полицейским. Всё выглядело как обычный пост ДПС.

Но Виктор знал, что это не так.

— Сбавь скорость, — тихо сказал он сам себе, притормаживая.

Они приближались. Виктор смотрел на гаишников: один из них держал автомат, но не как оружие, а скорее как дубинку — опущенный вниз, без напряжения. Второй стоял рядом, его рука была на кобуре, но он не спешил вынимать оружие. Никакой тревоги, только спокойствие. Какой адекватный полицейский будет людей в апокалипсис тормозить, когда свою задницу спасать надо.

— Вить, что ты задумал? — спросил Лёха, заметив, что Виктор потянулся к своему «Кедр» и сннимающий его с предохранителя.

— Они не гайцы, — ответил Виктор. — Они мародёры.

— Откуда ты знаешь?

— Сложи одно и другое, — сказал он. — Военные раздают оружие и бензин гражданским после предьявления документов. А эти парни просто стоят и тормозят людей, вместо того чтобы эвакуировать себя или их. Настоящие полицейские либо сидят в своих участках либо тоже бегут. А эти — нет. Они грабят, я уверен.

Арина сзади уже поняла, что он хочет сделать.

— Вить, но если они настоящие...

— Если они настоящие, я извинюсь. Но интуиция говорит мне, что нет.

Они уже почти поравнялись с ними — метров двадцать до Logan'а. Гаишник поднял руку, останавливая их. Виктор сбавил скорость до минимума, почти остановился.

Стекло даже не надо было опускать, спасибо вчерашнему монстру, высунул «Кедр» и дал короткую очередь в сторону машин. Три пули вошли в капот Logan'а, две пробили дверь. Один из гаишников вскрикнул и упал, зажимая пробитое плечо. Второй отскочил, попытался достать оружие, но Виктор выстрелил снова — в колено. Тот рухнул на асфальт, выронив автомат.

— По газам! — крикнул Виктор, но уже сам вдавил педаль в пол.

Kaptur рванул с места, оставляя пост позади. Он посмотрел в зеркало заднего вида: гаишник с простреленным плечом пытался встать, но падал обратно. Второй лежал неподвижно.

— Вить, ты его убил? — спросил Лёха.

— Не уверен, — сказал Виктор, опуская «Кедр». — Но теперь мы точно знаем — они не были настоящими полицейскими. Иначе бы они уже начали стрелять нам вслед. А они просто лежат. Или я попал прямо в цель, или они всё ещё разбираются, что произошло.

Маша молчала, сжимая ИЖ-18. Арина сидела сзади, её лицо было бледным, но голос звучал спокойно.

— Ты уверен, что они не были ментами? — спросила она.

— Уверен, — ответил Виктор. — Там было слишком тихо для поста. Настоящие полицейские в такой ситуации либо уже уехали, либо окопались где тихо и на нас им бы было пофиг. Они бы не стояли под открытым небом, пытаясь остановить машины, если бы не хотели их ограбить.

— А что с ними теперь? — спросила Арина.

— Ничего, — пожал он плечами. — Пусть лежат. Мы уезжаем.

Они проехали ещё несколько километров. Виктор смотрел вперёд, в дождь, который начинал ослабевать. В голове крутились картинки — выстрелы, крики, кровь, бандиты во дворе, этот пост... Всё это было частью новой реальности, в которой не было ни правил, ни морали.

— Мы доедем? — спросил Лёха.

— Доедем, — сказал Виктор. — Я обещаю.

И они поехали дальше. Вперёд, к Славе, к даче в лесу, к надежде.

Съезд на бетонное кольцо был пустым. Старая дорога, местами потрескавшаяся, с выбоинами, но ещё пригодная для езды. По обочинам валялся всякий мусор. брошенные машины. Зомби почти не было — только редкие фигуры, шатающиеся вдалеке, их не замечали.

Виктор вёл Kaptur уверенно, объезжая ямы и осколки. Арина молчала, глядя в окно. Маша дремала, привалившись к дверце. Лёха вертел ВПО-209, проверяя затвор.

— Смотри, — вдруг сказал он, указывая вперёд.

Впереди, за поворотом, показался указатель: «Посёлок Радиотехник — 3 км». Дорога стала уже, с обеих сторон поднялись старые сосны и берёзы, перемежающиеся с дачными заборами и ржавыми калитками. Посёлок выглядел мёртвым — ни огней, ни движения. Только серые силуэты домов, прижавшихся друг к другу. Только во дворах были видны твари.

Но один дом горел.

Он стоял чуть в стороне, метрах в пятидесяти от дороги, и полыхал адским пламенем, которое даже дождь не мог погасить. Огонь взметался вверх, вырываясь из выбитых окон, чёрный дым смешивался с тучами. Вокруг никого не было, только ветер гнал искры в сторону леса.

— Какой-то ублюдок поджёг, — сказал Арина — А может кто-то решил свести счеты с жизнью. В это я верю больше.— сказал Виктор добавив газа

— А если там живые? — тихо спросила Маша, проснувшись.

— Тогда они уже либо сгорели, либо убежали, — ответил Виктор по философски. — Помянем чужое капиталистическое имущество..

Он проехал мимо, не сбавляя. В зеркале заднего вида огонь всё ещё плясал, отражаясь в лужах. Лёха обернулся, но ничего не сказал.

Через пару минут они выехали из посёлка. Дорога стала хуже — асфальт сменился разбитым бетоном, ямы глубже, камни торчали там, где их быть не должно. Виктор ругался сквозь зубы, объезжая одну за другой.

— Сюда редко кто ездит? — заметила Арина. — Как так убить дорогу можно!

— Нет, мудаки тут гоняют тяжелые грузовики. А по начам раньше большегрузы отдыхали — буркнул Виктор.

И тут — глухой удар спереди. Машина тряхнуло, руль дёрнулся вправо. Виктор выругался громко, вдавил тормоз.

— Твою мать!

Он вылез под дождь, обошёл капот. Переднее правое колесо сидело на диске — острый камень, торчавший из грязи, пропорол боковину. Шина свистела, выпуская воздух.

— Пробили, — констатировал он, пнув колесо ногой. — Дрянь.

— Меняем? — спросил Лёха, выбираясь из машины.

— Нет времени, — ответил Виктор, глянув на дорогу впереди. — До товарищества, по словам Славы, пара километров.

Он сел обратно, завёл двигатель.

— Поехали медленно. Диск жалко, но живы будем.

Kaptur пополз вперёд, постукивая пробитым колесом. Каждый метр отдавался в салоне глухим стуком. Виктор сжимал руль, стараясь не налететь на следующие камни. Лёха молчал, Арина прикусила губу, Маша прижалась к окну.

Дорога вилась между лесом и полями. Дождь, казалось, решил испытать их на прочность — лил как из ведра, видимость упала до минимума. Виктор включил фары, но толку было мало.

— Долго ещё? — спросила Арина.

— Уже рядом.

И правда, через пару минут впереди показался шлагбаум. Ржавый, наполовину поднятый, с табличкой: «СНТ». Виктор выдохнул с облегчением

Глава 9: Губа (Алексей)

*2 апреля 2020 года, 08:15* Подольск, хрущёвка на улице Кирова, кухня

Алексей спал как убитый — без снов, без мыслей, без единого движения. Тело вырубилось, едва голова коснулась подушки, и провалилось в чёрную яму, из которой его вырвал только настойчивый детский голос.

— Дядя Лёша... Дядя Лёша, вставай...

Он открыл глаза — мутные, красные, с тяжёлыми веками. Над ним стояла Аня, теребя его за плечо. Ксюша пряталась за её спиной, держась за край пижамной рубашки.

— Чего? — прохрипел Алексей, приподнимаясь на локте.

— Мы есть хотим, — сказала Аня. — Вчера ты сказал, что утром приготовишь.

Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Язык прилип к нёбу, во рту стоял привкус коньяка и смерти. В висках стучало, но несильно — организм привык к таким пробуждениям.

— Хорошо, — произнёс он, и голос прозвучал глухо, безжизненно. — Будет вам покушать.

Дети обрадовались — Ксюша даже улыбнулась. Аня настороженно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Алексей поднялся, натянул тренировочные штаны и пошёл на кухню. В углу стоял карабин, прислонённый к стене. Он провёл пальцем по стволу — оружие напоминало о вчерашнем, о том, что он сделал. И это придавало сил.

Он открыл холодильник. Там лежали три яйца, кусок засохшего сыра, полбанки томатной пасты и пакет с прокисшим молоком. В шкафчике — пачка гречки и полбуханки чёрного хлеба, который уже начал плесневеть.

— Жрать, — буркнул он. — Сейчас сварю кашу.

Он поставил воду на газ, засыпал гречку, бросил туда соль. Пока варилось, нарезал хлеб — срезал плесень, остальное кинул на тарелку. Дети сидели за столом, молчали, только Ксюша иногда шмыгала носом.

— На, — Алексей поставил перед ними две миски с кашей, положил по куску хлеба. — Жрите.

Аня взяла ложку, поковыряла кашу.

— А ты?

— Не хочу, — отрезал он. — У меня дела.

Он отошёл к окну, достал из кармана потрёпанный блокнот. Открыл на закладке, где было написано жирным: «Савельев Константин Петрович». Адрес — деревня Красное, недалеко от Подольска. Бывший начальник.

Алексей усмехнулся, проведя пальцем по строчке.

— Помнишь, падла? — прошептал он. — Я помню.

Он отложил блокнот, натянул куртку, проверил, есть ли патроны. Коробка была почти полная — он взял два десятка, сунул в рюкзак. Карабин зарядил, передёрнул затвор.

— Я ухожу, — сказал он, оборачиваясь к детям. — Вернусь через пару часов. Сидите тихо. Дверь заприте.

— Опять? — спросила Аня с укором.

— Опять, — ответил Алексей, и в голосе его прозвучало раздражение. — Не нойте, девки. Еда есть, вода есть. Сидите и не высовывайтесь.

Он вышел, запер дверь снаружи. Спустился во двор, где стояла «шестёрка». На сиденье всё ещё лежал чехол от карабина — он бросил его на заднее сиденье, сам сел за руль.

Завелась машина с полпинка. Он вырулил на улицу и направился к выезду из города.

Дорога до деревни Красное заняла около получаса. Местами пришлось объезжать брошенные автомобили, один раз — сворачивать в поле, потому что на трассе лежал перевёрнутый автобус. По обочинам бродили редкие фигуры — зомби, вчерашние люди. Алексей не обращал на них внимания.

Он знал, что Савельев живёт в частном доме с участком. Тот самый, который выгнал его с рынка за кражу. «Воровать с работы — это не плохо, — думал Алексей, сжимая руль. — Это нормально. Все воруют. Но этот жирный урод решил сделать из меня показательного. Уволил по статье, лишил зарплаты, испортил трудовую книжку. Из-за него я потом никуда не мог устроиться нормально. Только грузчиком, дворником...»

Злоба поднималась из живота, тёплая, липкая. Он вспоминал, как Савельев смотрел на него сверху вниз, как выговаривал при всех: «Ты, Овальнов, не только руки кривые, но и башка. Красть у своих — это последнее дело». А потом — приказ об увольнении, и Алексей остался без копейки, без надежды, с волчьим билетом.

— Сволочь, — выдохнул Алексей. — Сейчас я тебе покажу, кто из нас последний.

Дом Савельева стоял на отшибе деревни — двухэтажный кирпичный особняк с металлической крышей, за высоким забором. Участок был ухоженный, но запущенный — видимо, хозяин не успевал следить за газоном и кустами. У ворот стояла пустая собачья будка, но собаки не было слышно.

Машины у дома не было.

— Ну и ладно, — сказал Алексей. — Может, дома один.

Он заглушил двигатель, вышел. На всякий случай зарядил карабин, повесил на плечо. Забор был из профнастила, но в одном месте — у калитки — перекладина покосилась, можно было перелезть.

Алексей подтянулся, перемахнул через забор, приземлился на газон. Прошёл к входной двери — массивной, дубовой, с кованой ручкой. Дёрнул — дверь поддалась, но была заперта на замок.

— Костя! — крикнул он, в глубину дома. — Открывай, старый друг!

Тишина. Только где-то на втором этаже скрипнула половица. Алексей насторожился, поднял ствол. Прошёл в столовую — пусто, на столе стоит остывший чайник, недопитая кружка. На кухне тоже ни души, но слышно, как наверху кто-то шепчется.

— Выходите, — сказал он громко. — Я не кусаюсь. Пока.

На лестнице показалась женская фигура. Женщина лет сорока, грузная, с широкими бёдрами и тяжёлым подбородком, в цветастом халате. Волосы нечёсаные, глаза испуганные. Рядом с ней, чуть позади, стояла девица — высокая, тощая, с прыщавым лицом и жидкими волосами, собранными в неаккуратный хвост. Лет семнадцать, не больше.

— Чего тебе? — спросила женщина, пытаясь говорить твёрдо, но голос дрожал. — Кости нет дома. Уехал он.

— Наташа, — протянул Алексей, узнавая жену начальника. — А где же Костя? На работу, поди, умотал?

— Уехал ещё тридцатого, — ответила она, пятясь. — Сказал, что на базе заночует, да и не вернулся. Звонила ему — трубку не берёт. А ты кто такой? Зачем пришёл?

Алексей усмехнулся, опустил карабин, но не до конца.

— Я Овальнов. Помнишь? Твой муж меня выгнал, когда я на рынке работал. За кражу, — он смачно сплюнул на паркет. — Решил вот навестить. Поговорить по душам.

Наташа побледнела, попятилась к лестнице.

— Лена, беги в комнату, — шепнула она дочери. — Закройся.

Но Лена не двигалась, вцепившись в руку матери.

— Не надо, — пролепетала она, глядя на Алексея. — Мы ничего плохого не сделали...

— А я сделал? — Алексей шагнул к ним. — Я пришёл поговорить. С Костей. Но если его нет, — он пожал плечами, — придётся разговаривать с вами.

Он медленно поднял карабин, прицелился в центр лба Наташи. Женщина охнула, подняла руки.

— Нет! Не надо! Мы отдадим всё, что хочешь! Деньги, еда, бери!

— Спасибо, Наташенька, — ласково сказал Алексей. — Всё равно возьму. Но сначала — расплата.

Он нажал на спуск. Выстрел прозвучал сухо, эхо ударилось о стены. Наташа дёрнулась, в затылке открылась рваная рана, и она рухнула как подкошенная, с глухим стуком ударившись головой о деревянную ступеньку. Тело несколько раз дёрнулось в агонии и затихло.

Лена застыла на месте. Её лицо стало белым, как бумага, глаза расширились, из горла вырвался только слабый писк — крик не вышел. Она смотрела на мать, которая лежала в луже крови, и не могла пошевелиться.

Алексей перешагнул через труп, подошёл к девушке вплотную.

— Слушай сюда, Лена, — сказал он спокойно, почти ласково. — Ты хочешь жить? Хочешь?

Лена закивала, беззвучно открывая рот. Слёзы хлынули ручьями, но она не могла вымолвить ни слова.

— Тогда ты сделаешь то, что я скажу. Иначе — присоединишься к маме. Поняла?

Девушка снова закивала.

— Отлично, — Алексей отступил на шаг и указал стволом на тело Наташи. — Твоя мать — это теперь мясо. Ты будешь её разделывать. И делать котлеты. У тебя есть час. Если не успеешь или сделаешь плохо — я тебя пристрелю, как собаку. Давай, приступай.

Лена посмотрела на окровавленный труп матери, потом на Алексея, потом снова на труп. Казалось, она сейчас упадёт в обморок, но она взяла себя в руки — скорее от животного страха, чем от силы воли.

— Мне... мне нужны ножи... и разделочная доска, — прошептала она.

— На кухне найдёшь, — кивнул Алексей. — Неси сюда. И давай, время пошло.

Он сел в кресло в гостиной, положил карабин на колени, наблюдая за процессом. Лена принесла кухонный нож, разделочную доску, большую миску. Она опустилась на колени рядом с телом матери, дрожащими руками расстегнула пуговицы халата. Руки тряслись, нож выскальзывал, но она работала, всхлипывая и вытирая слёзы рукавом.

Алексей смотрел на неё без всякого выражения. Где-то внутри шевельнулась мысль о том, что он мог бы её трахнуть перед смертью. Девчонка, конечно, не красавица — кожа бледная, прыщи, волосы редкие, фигура угловатая, как у подростка. Он даже представил на секунду, но сразу отмёл.

— Нет, — сказал он вслух. — Даже ради этого не стоит. Ты страшная, Лена. Прости, но страшная.

Лена не ответила, только заплакала громче, но продолжала резать. Она снимала кожу, отделяла мясо, складывала куски в миску. На руках и фартуке уже была кровь, которая смешивалась со слезами. Она работала словно робот, механически, не глядя в лицо матери, не позволяя себе остановиться.

Прошло минут сорок. Лена перемолола мясо через мясорубку, добавила лука, соли, слепила котлеты и пожарила их на сковороде. Вся кухня пропиталась запахом жареного мяса. Алексей заглянул, одобрительно кивнул.

— Молодец. А теперь — иди сюда.

Лена вытерла руки о тряпку, шагнула к нему, стоя на подгибающихся ногах. Глаза у неё были пустые, красные, измазанные кровью и слезами.

— Ты всё сделала правильно, — сказал Алексей, поднимая карабин. — Я даже горжусь тобой. Но ты — свидетель. А свидетелей не оставляют.

Он выстрелил в упор. Пуля вошла в лоб, и Лена упала навзничь, не успев даже вздохнуть. Её тело мягко осело на кухонный линолеум, рядом с горячей сковородой, на которой шипели котлеты.

Алексей перезарядил карабин, сунул его за спину. Потом обошёл дом, собирая добычу: из шкафа выгрёб деньги — около двухсот тысяч, золотые украшения, паспорта (пригодятся). На кухне сложил в пакеты всё, что мог унести: банки с тушёнкой, крупы, макароны, масло, яйца, две бутылки дорогого коньяка. Котлеты, которые приготовила Лена, он аккуратно завернул в фольгу и положил отдельно.

— Для девчонок, — усмехнулся он. — Будет им праздник.

Он вышел из дома, перелез через забор, загрузил всё в багажник «шестёрки». На душе было легко — ещё один враг наказан, ещё одна семья стёрта с лица земли. И главное — никто не узнает. Кругом зомби, хаос, никто не будет искать пропавших.

Дорога обратно в Подольск заняла меньше времени — он уже знал объезды, почти не тормозил. Въехал во двор хрущёвки, заглушил двигатель. Поднялся к себе, открыл дверь.

— Я вернулся! — крикнул он.

Из комнаты выскочила Ксюша, за ней — Аня. В глазах девочек — надежда и голод.

— Дядя Лёша, ты принёс еду? — спросила Ксюша.

— Принёс, — Алексей кивнул, проходя на кухню. — Сейчас я вам сделаю обед. Самый вкусный.

Он поставил сковороду на плиту, разогрел котлеты, которые привёз. Выложил их на тарелки, добавил к ним оставшуюся гречку. Ксюша тут же набросилась на еду, чавкая от удовольствия. Аня взяла вилку, надкусила котлету, поморщилась.

— Что-то не вкусно, — сказала она.

— Ешь, не капризничай, — резко ответил Алексей. — Нормальная еда, мясо. Я специально для вас привёз.

Он сам открыл банку тушёнки, нарезал хлеб из запасов Савельева и уселся напротив, с аппетитом жуя. Смотрел, как дети поглощают котлеты, и внутри разливалось странное удовлетворение.

— Дядя Лёша, а что это за мясо? — спросила Ксюша, облизывая пальцы.

— Свинина, — ответил Алексей. — Вкусная свинина. Ешь давай, не думай.

Девочки доели, вытерли рты. Аня отодвинула тарелку, посмотрела на Алексея.

— Ты убил кого-то? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.

Алексей замер, потом усмехнулся.

— Глупости не говори. Я тебя кормлю, жильё даю, защищаю. Сиди и молчи.

Он встал, убрал тарелки, вымыл посуду. Потом достал блокнот, открыл на следующей странице. В списке оставалось ещё много имён. Он провёл пальцем по строчкам, выбирая следующую цель.

Алексей захлопнул блокнот, сунул во внутренний карман куртки. На столе осталась пустая тарелка из-под котлет — дети уже убрали за собой и ушли в комнату рисовать. Тишина в квартире стояла зыбкая, только где-то за стеной соседи включили радио — оттуда доносился сбивчивый голос диктора, повторяющего одно и то же: «Оставайтесь в домах, не выходите на улицу, в случае опасности звоните по телефону 112…»

— Доигрались, — усмехнулся Алексей, завязывая шнурки на старых армейских берцах. — Теперь на каждый звонок зомби приползут.

Он проверил карабин: магазин полный. Патроны — двадцать штук в рюкзаке, ещё десяток в кармане куртки. Хватит, чтобы разобраться с одним одноногим наркоманом.

— Кирилл Зарьянов, — прошептал он, вставая. — Губа. Вот ты где, гнида.

Он вспомнил тот день в колонии. Он уже привык к статусу «обиженного», привык, что его имеют в душевой и в камере, когда гасят свет. Но Губа был не просто насильником — он был тем, кто получал от этого удовольствие. Толстый, с заячьей губой, вечно улыбающийся, с масляными глазами. Он выбрал Алексея в первую же неделю, когда тот попал в общую хату. Выбрал, потому что Леха был тихим, слабым, не умел давать сдачи. Губа делал с ним всё, что хотел, — и другие зеки только ржали.

Особенно Алексей запомнил тот случай, когда Губа заставил его встать на колени посреди камеры и петь «Владимирский централ», пока его мучили сзади металлической ложкой. А потом, когда Алексей плакал, Губа сказал: «Ты теперь моя сучка. Навсегда».

И это было хуже, чем изнасилование. Хуже, чем боль. Это было уничтожение личности.

— Теперь я сам решаю, кто сука, — бормотал Алексей, выходя из квартиры и запирая дверь. Дети даже не выглянули — привыкли.

Он спустился вниз, сел в «шестёрку». Машина завелась, хотя аккумулятор уже начал сдавать — пришлось покрутить стартер минуту. На улице было пасмурно, дул холодный ветер, гнал по асфальту обрывки газет и пластиковые пакеты.

«МиС», — вспомнил Алексей. — Микрорайон на юге, это на выезде из Подольска,. Там старые хрущёвки, такие же, как у него. Только там ещё хуже — наркопритоны, алкаши, мигранты. Идеальное место, чтобы прятаться такому, как Губа.

Он выехал за город, прокатил по пустынным улицам. На перекрёстке пришлось объезжать перевёрнутую «Газель» — из кабины торчал труп водителя, руки скрючены, лицо синее. Алексей не смотрел — только крепче сжал руль.

До Северного он добрался за полчаса. Улицы здесь были ещё более запущенные, чем в центре: облезлые панельные пятиэтажки, разбитые детские площадки, горы мусора, не убранные ещё до зомби-апокалипсиса. У домов стояли брошенные машины, некоторые с распахнутыми дверцами.

Алексей припарковался на углу, не доезжая до нужного дома, — чтобы не светить машину. Взял карабин, рюкзак, проверил патроны. Вышел.

И тут он заметил их.

На площадке перед подъездом стояло зомби — человек шесть-семь, может, больше. Они толпились, бесцельно переминаясь с ноги на ногу, их рты были открыты, глаза — мутные, как у дохлой рыбы. Одна тварь была без руки, другая с вывалившимися кишками, которые волочились по асфальту.

Алексей замер, прижался к стене. Сердце ёкнуло, но он взял себя в руки. «Они меня не видят, — вспомнил он. — Они на запах не реагируют? Или просто тупые?»

Он помедлил, сделал шаг. Зомби не шелохнулись. Тогда он прошёл мимо них в трёх метрах — и они даже не повернули голов. Только один, самый ближний, повёл носом, но потом уставился в стену и застыл.

«Видимо, не пахну, — подумал Алексей, облегчённо выдохнув. — Или им на меня по фиг».

Он вошёл в подъезд. Дверь была выбита — висеть на одной петле, стекло разбито. Внутри воняло мочой и прелыми тряпками. На лестнице валялись шприцы, окурки, пустая бутылка.

Четвёртый этаж, квартира 47. Алексей поднялся, толкнул дверь — она оказалась незапертой, просто прикрыта. Он вошёл в прихожую, где пахло кислым, застоявшимся воздухом, смешанным с запахом грязного тела и пота.

В комнате никого. Он обошёл квартиру: грязная кухня, заваленная немытой посудой; спальня с продавленным матрасом; туалет с ободранным унитазом. Ни единой живой души, кроме…

— Ты кто, блядь? — раздался сзади хриплый голос.

Алексей резко обернулся. В дверях стоял Кирилл Зарьянов.

Узнать его было нетрудно. Те же мясистые щёки, та же заячья губа, которая кривила рот в полуулыбку даже сейчас, когда он был испуган. Но годы сделали своё дело: он ссохся, облысел, кожа висела мешками. Одна нога отсутствовала по колено, а в руках он держал костыль. Одноногий, обдолбанный, опустившийся до состояния грязного, дрожащего наркомана.

— Маня? — Губа узнал его мгновенно, и на его лице мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного со страхом. — Ты… ты как нашёл меня?

— Долго искал, Губа, — Алексей улыбнулся, и улыбка вышла хищной. — Но нашёл. А ты, я смотрю, совсем опустился. Где твоя хата? Где твои бугры? Где твои «братки», которые прикрывали тебя на зоне?

Кирилл попятился, но упёрся в стену.

— Послушай, Маня… — залепетал он. — Это всё в прошлом. Я был дурак, я прошу прощения. Хочешь, денег дам? У меня есть, немного, я тебе отдам…

— Денег? — Алексей рассмеялся, и смех вышел сухим, резким. — Мне нужны не твои гроши, Губа. Мне нужна ты, твоя харя и твой пидорский рот, который столько лет вспоминал меня.

Он шагнул вперёд, перехватил костыль Кирилла, вырвал его и с силой ударил наркомана в грудь. Тот упал на пол, заскулил как побитая собака.

— Ты чё, я же извинился! — заверещал Губа, пытаясь уползти.

— А я не принимаю извинения, — ответил Алексей, наступая на его больную культю.

То, что было потом, заняло почти час.

Алексей вспомнил всё. Каждый унизительный момент, каждую ночь, когда Губа тащил его в туалет или в угол камеры. Он избивал его кулаками, ногами, мебелью — чем попало. Он заставил его есть из унитаза. Он втыкал ему в ноги горячие спички. Он делал то, что Губа когда-то делал с ним, — но с двойной жестокостью.

А потом он взял столовую ложку, нашёл на кухне, и стал «работать» ею — так, как Губа работал им в молодости. Крики Кирилла разносились по пустой квартире, никто не пришёл на помощь — соседи уже либо сбежали, либо превратились в зомби.

Когда Алексей устал, он переломал Кириллу руки в локтях, раздробил пальцы, затем привязал его за шею к трубе отопления, намотав на горло старый провод. Губа ещё дышал — хрипло, с бульканьем, но сознание уже начало угасать. Лицо его было в крови, глаза заплыли, язык вывалился наружу.

— Помнишь, как я пел тогда? — спросил Алексей, наклоняясь над ним. — Спой мне сейчас. Спой «Владимирский централ». Не споёшь — я отрежу тебе вторую ногу.

Но Кирилл уже не мог петь. Он только мычал, пуская слюну.

Алексей плюнул ему в лицо, поднял карабин, но не стал стрелять — зачем патрон тратить? Этот мудак сдохнет от потери крови и удушья сам, через час-другой.

— Удачи, Губа, — сказал он и вышел из квартиры, аккуратно прикрыв дверь.

На лестнице он передохнул. В голове было пусто, руки дрожали от напряжения, но внутри разливалось удовольствие — чистое, первобытное. Он сделал дело. Ещё один из списка вычеркнут.

Он спустился на первый этаж, толкнул дверь подъезда — и чуть не налетел на зомби, стоявшего прямо у входа. Тварь, увидев его, зарычала и потянулась клешнями.

— Бля! — Алексей отскочил, вскинул карабин и выстрелил в упор. Пуля разнесла голову, зомби рухнул. Но выстрел привлёк остальных.

Алексей выскочил на улицу и обомлел.

Их было не пять, не семь — их было человек двадцать. Они толпились у подъезда, брели со всех сторон, шатаясь и издавая гулкие низкие стоны. Они почуяли живого — или услышали выстрел.

Сердце Алексея ушло в пятки.

— Сволочи! — заорал он, вскинул карабин и начал палить в толпу. Две, три, четыре пули нашли цели — твари падали, но остальные лезли через них, не обращая внимания на упавших.

Алексей побежал к машине, но дорогу ему перегородила волна зомби. Он попытался стрелять на ходу, но карабин был тяжёлым, руки дрожали. Очередной выстрел — и зомби в двух шагах пошатнулся, но не упал. Алексей попятился, споткнулся о бордюр и выронил оружие. СКС с глухим стуком упал на асфальт и откатился под машину.

— Нет, нет, нет! — закричал он, пытаясь его достать, но зомби были уже совсем близко — протянутые руки, гнилые лица, запах разложения.

Алексей отпрянул, развернулся и со всех ног рванул к мусорному баку — кирпичной постройке, стоящей в углу двора. Он прыгнул, подтянулся, вскарабкался на крышу — шатающуюся, грязную, покрытую птичьим помётом. Снизу доносился скрежет, рычание, глухие удары тел о стену.

Он прижался к холодному кирпичу, глядя вниз. Толпа зомби окружила бак, они тянули к нему руки, сжимали постройку, но не могли забраться — высота была чуть больше двух метров, а они были слишком неповоротливы.

Алексей перевёл дыхание. Руки тряслись, по лицу струился холодный пот. Он смотрел на десятки тварей, которые кружили внизу, и не мог поверить, что ещё жив.

«Блядь, — пронеслось в голове. — Я же чуть не сдох. Чуть не сдох из-за этого ублюдка Губы. И сейчас я тут, без ствола, без машины, на крыше мусорки, а внизу — эта армада. Как я отсюда выберусь?»

Он потрогал карманы — ни патронов, всё выпало при беге. Только блокнот и зажигалка.

«Ну хоть не укусили, — подумал он с неожиданным облегчением. — Хоть это. Ни одна тварь не достала. Значит, я не зомби. Пока. Надо переждать. Они уйдут, когда потеряют интерес. Или на рассвете. Я подожду».

Алексей прислонился всем телом к крыше, сжал в руке блокнот. Где-то вдали, за домами, слышались выстрелы — значит, кто-то ещё жив, кто-то ещё борется. Он прикрыл глаза и, несмотря на дрожь, улыбнулся.

— Я жив, — прошептал он. — И я ещё не всех перебил. Список ждёт.

Внизу продолжали рычать зомби, не собираясь расходиться. Начинало смеркаться, и холод проникал сквозь куртку. Но Алексей не паниковал — он уже привык к смерти, привык к риску. Он ждал.

Глава 10 Серое утро серой зоны(Филлер)

Утро встретило капитана Орлова серым, промозглым небом. Он стоял у края бетонной площадки, докуривая сигарету, и смотрел, как два подготовленных грузовичка — белая «Газель 4X4» и тёмно-зелёный «3303» — выруливают с заправки на трассу. Над стеклами были установлены "кровати" из металлических профилей и сетки рабицы на манер того как обвешивали танки в берлинскую операцию, бамперы усилены, а в кузове сидели вооруженные люди с автоматами и ружьями. За рулём первого сидел крепкий мужик в камуфляже без знаков различия, второго — молодая женщина с короткой стрижкой, тоже в военной форме, но без погон.

Орлов знал, кто они. Гражданские волонтёры, которых лично благословил полковник Ковалёв, его непосредственный командир. Эти двое, должны были курсировать по городу, вытаскивая ловушек квартир многоэтажных домов тех, кто ещё не успел сбежать. «Спасатели» — так их описал Ковалёв. Орлов отнёсся к этой затее философски: дело, безусловно, благородное. Пока военные держат периметр, такие ребята прочёсывают кварталы, вывозят детей, стариков, кому дают возможность выбраться, а кому сориентироваться и попасть в центы эвакуации. Может, в этом и есть смысл — не просто отстреливаться, а спасать по одному.

Однако Орлов не мог избавиться от горькой мысли: сколько их самих сожрут до вечера? Он видел, как быстро распространяется зараза, как падают даже подготовленные группы. Но приказ есть приказ. Полковник позвонил лично, сказал: «Заправь их без очереди, дай по АКМу каждому и по три цинка на машину. Они мои люди». Орлов не спорил. Он просто кивнул и отдал распоряжение. Грузовики залили полные баки, загрузили оружие и патроны, и теперь они исчезали в серой пелене, уходя в сторону Подольска.

Орлов проводил их взглядом, сплюнул окурок под ногу и повернулся к заправке. Холодный, мерзкий апрельский дождь, который пробирал до костей и превращал асфальт в чёрное зеркало с ночи уже успел его достать. Капитан забрался на броню БТР-82А, накинул капюшон плащ-палатки и приготовился к новому дню.

Сегодня поток машин был плотнее, чем вчера. Видимо, паника в Москве достигла пика — люди рвали когти, кто куда мог. Заправка стала последним рубежом перед южным направлением, и его люди работали как конвейер. Досмотр, проверка, заправка, выдача оружия. Солдаты мокли, но не ныли — привыкли.

С утра подъехал автобус с беженцами из центра(в Москве еще оставался довольно большое количество военных, которое держала стратегические объекты, а некоторые как спасатели помогали гражданским) — человек тридцать, все серые, как та самая погода. Среди них выделялась одна бабка в старой шубе, с кошелкой на колёсах, где вместо продуктов — три кота. Она сказала, что котов не бросит, даже если её самого расстреляют. Орлов не стал спорить — махнул рукой, пропуская её в центр временного содержания. Прапорщик только буркнул: «Господь с вами, бабуля».

Потом подкатила «Газель» с десятком мужиков — все в строительных касках и с ломами. Говорили, что прорывались с территории ЗИЛ, где их строительная бригада сидела в бытовке трое суток. Водитель, здоровый мужик с татуировкой штрихкода на шее, рассказывал, что они ночью отбивались от тварей арматурой. Прапорщик выдал им две Мосинки три СКС и один ППШ и запас патронов по норме. — они поехали дальше на юг, искать своих, вроде все они были из Краснодара.

Но главное представление началось ближе чуть позже, когда дождь решил все же потихоньку отступать.

Подъехал серый Lada Largus — грузовая версия фургон, который можно увидеть в доставке всевозможных мелких грузов, грязный, как после ралли. За рулём мужик лет пятидесяти, лысый, в очках, нервный, но улыбчивый. Он остановился у дальней колонки, вылез, огляделся и начал заправляться. Нормально так — пистолет в бак, ручку нажал, бензин пошёл. Военные к этому привыкли: очередь стоит, все заправляются по очереди. Но мужик стоял у колонки не пять минут, не десять, а уже полчаса. Орлов заметил, что шланг всё ещё подсоединён, а счётчик накапал какие-то неадекватные цифры и машина аж просела. Заправить бак Largus’а можно на пятьдесят, а тут — писец не прикрытый.

Орлов спрыгнул с брони, подошёл, к машине и козырнул. Мужик, улыбнулся но немного нервно так:

— Здравия желаю, товарищ капитан! Всё в порядке, сейчас закончу.

— А чего так долго, отец? У тебя бак, поди, уже переполнен?

Мужик замялся, покраснел, но продолжил улыбаться. Тогда Орлов обошёл машину. Капитан не стал церемониться. Он коротко кивнул двум солдатам, стоявшим у ближайшего столба:

— Откройте кузов.

Мужик побледнел, очки запотели окончательно. Он попытался было возразить, замахал руками:

— Товарищ капитан, там ничего такого! Обычный груз, стройматериалы, я же просто...

— Я сказал — откройте, — повторил Орлов, и в голосе его зазвенел металл, не терпящий возражений.

Солдаты подошли, открыли боковую дверь и распахнули заднюю дверь. Внутри, занимая почти весь объём фургона, стояли две огромные пластиковые ёмкости — кубические, промышленные, соединённые между собой толстым шлангом. Судя по размерам, каждая была литров на пятьсот, а то и на восемьсот. Из одной торчала та самая шланга, которую мужик воткнул в бензоколонку. Вторая была пуста — но быстро наполнялась, перетекая из первой.

— Ну, отец, — сказал Орлов медленно, с нарочитой задумчивостью, — ты либо на «Лукойл» работаешь, либо решил свой личный бензохранилище организовать. Две тонны, поди, влезет? А? Я правильно прикинул?

Мужик залепетал, засуетился:

— Товарищ капитан, ну, понимаете, у меня же семья — жена, внуки, им в деревню надо, а там бензина нет, заправки не работают, я же не специально не для себя, честное слово, вот богом клянусь...

— Богом? — переспросил Орлов — Да ты мне хоть паспорт Ленина покажи. Ты сейчас, отец, не для семьи заливаешь. Ты для перепродажи. У тебя бизнес-план, видать, в голове созрел: бесплатно заправиться, продать втридорога умирающим от голода. Так?

Мужик затряс головой, но глаза его бегали, и это всё выдавало. Орлов вздохнул, вытащил сигарету, покрутил её в руках — дождь уже почти закончился, только мелкая морось висела в воздухе.

— Слушай сюда, отец, — сказал он, и убрал обратно сигарету в пачку. — Я тебя не расстреливаю, хотя по законам военного времени имею полное право. Ты пытался украсть государственное имущество в условиях чрезвычайной ситуации. Это, если не в курсе, расстрельная статья. Но я сегодня добрый. Поэтому делаем так.

Он махнул рукой прапорщику, который уже стоял у цистерны и ручным насосом наготове.

— Отсоединяешь свой шланг, перегоняешь всё обратно в нашу цистерну. Всё, до последней капли. Потом получаешь ровно двадцать литров в штатный бак — и валишь отсюда в любую сторону. И запомни, — Орлов наклонился к самому лицу мужика, — я сейчас по рации свяжусь со всеми блокпостами и заправками от МКАД до Тулы. Твоя машина, твой номер и твоя рожа будут в ориентировке. На любой заправке тебя узнают, и никто не нальёт тебе ни капли, даже за золото. Ты понял?

Мужик обмяк, очки сползли на нос, он снял их, вытер лицо дрожащей рукой.

— Понял, товарищ капитан... — прошептал он.

— Тогда начинай сливать, — коротко бросил Орлов и отошёл в сторону, наблюдая, как солдаты и сам водитель подсоединяют насос и перекачивают драгоценное топливо обратно в армейскую бочку.

Процесс занял почти сорок минут. Мужик работал молча, только иногда всхлипывал, когда очередная струя уходила в казённую ёмкость. Когда последние литры вернулись, Орлов лично заправил его машину и сказал:

— Всё, отец. Езжай. И не попадайся мне больше.

Мужик сел в машину, даже не обернувшись, и уехал, оставляя за собой грязные колёсные следы. Орлов развернулся к прапорщику:

— Свяжись со всеми нашими постами. Описание: серая «Ларгус»-фургон, номер такой-то, водитель — лысый, в очках, лет пятидесяти. На заправках не обслуживать, топливо не выдавать. Пусть хоть пешком идёт. И передай на северный пост — если его увидят, пусть просто отгоняют, без стрельбы. Не настолько он нам враг.

Прапорщик кивнул и ушёл к штабу. Орлов ещё раз взглянул в сторону, где скрылся Largus, и покачал головой. Спекулянт — один из самых живучих видов. Даже в конце света он думает не о том, как спастись, а о том, как нажиться. Но сегодня он уехал ни с чем.

Орлов, поднял воротник плаща и пошёл к БТРу. Дождь кончился окончательно, серое небо начало светлеть, и впереди был ещё долгий день, полный машин, людей и судеб, которым суждено пересечься на этой заправке.

Продолжилась обычная суета, и вдруг со стороны Москвы на заправку влетела чёрная «Приора» на низких дисках, с тонировкой в ноль. Она проскочила мимо всей очереди, проехала по лужам, обдав грязью солдата, и остановилась прямо у колонок, рядом с БТР. Дверцы распахнулись, и из машины, как черти из табакерки, выскочили пять парней — все в камуфляже, балаклавах, при автоматах, все с М-16. Один из них, видимо главный, заорал:

— Всем лежать! Оружие сложить! Мы забираем топливо и боекомплект! Выполнять!

Солдаты замерли, но Орлов не двинулся. Он сидел на броне и внимательно разглядывал их стволы. Что-то было не так. Слишком лёгкие, слишком матовые, без характерного блеска стали. И главный кричит, как в дешёвом боевике, а руки у него дрожат, как у зайца.

Орлов медленно встал, поднял руки ладонями вперёд и сделал шаг к ним.

— Спокойно, парни. Не горячитесь. Сейчас разберёмся.

Они начали суетиться, тыкать автоматами в сторону солдат, один даже выстрелил в воздух и это была фатальная ошибка — звук был странным, тихим и до боли знакомым, без отдачи. Орлов вздохнул и коротко бросил своим:

— Это страйкболисты сраные. Работаем.

Трое его бойцов, которые стояли у БТРа с автоматами на изготовку, открыли огонь короткими очередями. Пять парней упали на мокрый асфальт, даже не поняв, что случилось. Два трупа, остальные тяжело ранены. Военные подбежали, перевернули их — балаклавы сняли, увидели испуганные, молодые лица, лет по восемнадцать не обделенные интелектом. И автоматы — китайский страйкбол, пластик, приводы на CO2. и куча мелких .

Орлов выпрямился, сплюнул сквозь зубы. Его сержант подошёл, покачал головой:

— Идиоты. Совсем головой поехали.

— Поехали, — согласился Орлов. — Думали, мы тоже игрушки? Ладно, убираем тела, даем команду: в следующий раз сначала стрелять, потом вопросы. Мёртвые разберутся.

Трупы погрузили в кузов Урала, чтобы отвезти к яме за картодромом. «Приора» осталась стоять — её отогнали в сторону, потом найдут применение или на запчасти или безлошадным беженцам. Такое вот утро.

Глава 11: Право на жалость

Ночь опустилась на поселок, как мокрое, грязное одеяло. Дождь продолжился около десяти — мелкий, противный, ледяной. Он просачивался сквозь куртку, стекал за шиворот, заставлял зубы выбивать дробь. Алексей лежал на крыше мусорки, прижавшись спиной к холодной кровле, и боялся пошевелиться.

Внизу было темно. Но он знал — они там. Он слышал их. Тупое, монотонное присутствие, шарканье подошв по асфальту и земле, глухие удары — кто-то из них, самый настойчивый, бил кулаками по кирпичным стенам. Раз, два, три. Пауза. Снова. Будто выстукивал какой-то бессмысленный ритм.

Алексей не мог заснуть. Он лежал на мокрой крыше, воняющей птичьим помётом и гнилым мусором, и его колотила дрожь — не столько от холода, сколько от унижения.

— Твари, — прошептал он в темноту, и голос его сорвался на всхлип. — Твари долбаные. Вы что, меня достали? Что я вам сделал?

Он попытался перевернуться на бок, чтобы хоть немного согреться, но крыша была скользкой — тонкий слой мха и еще какой-то растительности превратил её в ледяной каток. Алексей едва удержался, вцепившись в край крыши. Сердце бешено заколотилось.

— Блядь! — выругался он, но голос прозвучал жалко, пискляво.

Зомби внизу зашевелились, застонали громче. Один из них, видимо, почувствовал движение, ударил по стене с новой силой — глухо, тяжело, так, что кирпичи дрогнули.

Алексей замер, затаил дыхание. Сердце стучало в ушах, заглушая дождь. Он лежал неподвижно несколько минут, пока твари не успокоились. Потом снова начал шептать — уже не сдерживаясь.

— Это всё из-за вас, — зашипел он, глядя вниз. — Из-за вашей тупой мрази. Я бы сейчас сидел дома, пил коньяк, смотрел телик. А вы — вы мне всю жизнь сломали! Всю! И этот вирус... этот вирус, блядь... вы же его придумали? Правительство придумало! Путин и его свора! Специально, чтобы народ выкосить!

Алексей говорил громче, голос его дрожал, переходил в истерику. Он уже не контролировал себя. Мысли путались, злоба переполняла, и он выплёскивал её в ночь, в дождь, в эти тупые тени внизу.

— Я не должен здесь лежать! — закричал он, почти сорвавшись на визг. — Я не должен мёрзнуть на помойке из-за того, что какое-то мохнатое государство решило, что я лишний! Я — человек! У меня права! У меня есть список! Я должен был всех их найти, всех! А вы... вы...

Он замолчал, задохнувшись. Слёзы хлынули из глаз — горячие, злые, смешиваясь с дождевой водой. Он не плакал с зоны. Он не плакал, когда Надежда ушла. Он не плакал, когда убивал Ангелину, или Савельева, или Губу. Но сейчас, лёжа на мокрой вонючей крыше, окружённый мертвецами, он разрыдался, как ребёнок.

— Я хочу домой, — прошептал он, уткнувшись лицом в колени. — Я хочу к себе... к маме, а не сидеть тут мерзнуть я жить хочу...

Кулаки сжались, ногти впились в ладони.

— Это нечестно, — зарыдал он. — Это нечестно! Почему вы, твари, не сдохнете уже?! Почему я должен страдать?! Я же ни в чём не виноват! Ни в чём! Это всё они! Всё правительство! Все эти жирные уроды, которые сидят в своих кабинетах и знают, что народ дохнет, а им похуй! Плешивый! Я про тебя, плешивый! Ты слышишь меня?! Я тебя достану! Я всех вас достану!

Он замолчал, вытирая лицо грязным рукавом. Внизу кто-то застонал — протяжно, мерзко. Алексей прижался к мху и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь.

Всю ночь он провёл в таком состоянии. Спать не получалось — стоило ему забыться, как доносился новый удар по стене, и он подскакивал, хватая ртом воздух. Он боялся шевельнуться, боялся, что крыша обвалится, боялся, что они найдут способ забраться. Он лежал, сжавшись в комок, и смотрел в серое небо, по которому плыли тяжёлые облака.

Дождь кончился только под утро. Небо начало светлеть, но тучи не рассеялись — висели низко, серые, давящие. Алексей попытался сесть, но ноги затекли. Он пошевелил пальцами, чтобы восстановить кровообращение, и скосил глаза вниз.

Зомби не ушли. Они всё так же стояли внизу — человек двадцать, может, больше. Некоторые прислонились к стенам, другие бродили вокруг постройки, как заведённые механизмы. Один из них, тот, что бил по кирпичам, теперь просто стоял и смотрел вверх — пустыми, мутными глазами, не моргая.

— Уроды, — беззвучно выдохнул Алексей. И снова слёзы подступили к горлу.

Он уже потерял счёт времени. Где-то там, за горизонтом, занимался новый день, 3 апреля, но Алексею было всё равно. Он устал, замёрз, проголодался, и внутри него разрасталась пустота, в которой не осталось места ни злости, ни планам мести. Только тупая, безысходная тоска.

И тогда он услышал звук.

Сначала далёкий, едва различимый — гул мотора. Потом другой, третий. Алексей поднял голову, всматриваясь в серую пелену утра. Гул приближался, становился громче. И вдруг из-за поворота со стороны шоссе показалась колонна — две машины.

Первой шла «Газель» с клеткой вокруг корпуса, грязная, новенькая, с наспех приваренными листами железа на бортах. За ней — УАЗ «головастик», потрепанный жизнью, с антенной на крыше и усиленными бамперами. Над машинами, разрывая утреннюю тишину, гремел голос из динамика:

— Внимание! Внимание! Граждане, оставшиеся в живых! Мы — отряд добровольцев! Мы оказываем помощь выжившим! Помогаем выбраться из жилища осажденного зомби или доставим в пункт временного распределения! Если вы слышите нас — подайте сигнал! Мы не можем останавливаться, но мы заберём вас с собой! Повторяю...

Алексей оцепенел.

Он смотрел на колонну, которая медленно ползла по пустой улице, объезжая брошенные машины. В кабине «Газели» он разглядел силуэты людей — живых людей, с оружием, в камуфляже. У них были рации, свет, они о чем-то оживленно говорили.

Внутри него что-то щёлкнуло.

— ЭЙ! — заорал он, вскакивая на ноги. Крыша под ним закачалась, зомби внизу зашевелились, застонали, потянули руки вверх. Но Алексей не обращал на них внимания. Он размахивал руками, прыгал, кричал что есть мочи. — СЮДА! СЮДА, БЛЯДЬ! Я ЗДЕСЬ! ЖИВОЙ! ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ, ПИДОРЫ!

Голос его сорвался на хрип, но он не останавливался. Он прыгал на крыше, чуть не упав, и орал, пока в горле не запершило.

— Я ТУТ! СЛЫШИТЕ?! Я ЖИВОЙ! ПОМОГИТЕ, СУКИ! Я НЕ ХОЧУ ТУТ СДОХНУТЬ!

Обе машины услышали Алексея. «Газель» притормозила, УАЗ резко развернулся поперёк улицы, встал боком к мусорному баку. Из кузова, как горох, посыпались люди — шестеро, все в камуфляже, с автоматами и наколенниками. Короткие, резкие команды, и они мгновенно выстроились полукругом, прикрывая друг друга. А потом грянул залп.

Автоматные очереди разорвали утро в клочья. Пули свистели, отскакивали от асфальта, впивались в гнилые головы с точностью часового механизма. Зомби падали, как подкошенные — одного за другим, без единого шанса. Тот, что стоял и смотрел вверх, получил три пули в лоб и осел на колени, заваливаясь на бок. Кто-то из тварей попытался броситься на стреляющих, но его скосили очередью в грудь и голову, и он рухнул в лужу, дёргаясь в агонии.

Алексей, оглушённый грохотом, вжался в крышу, закрывая голову руками. Сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Он слышал, как пули проносятся рядом, как визжит металл, как зомби издают свои предсмертные хрипы. Он молился всем богам, которых не знал, чтобы ни одна шальная не зацепила его.

Стрельба длилась не больше минуты. Потом наступила тишина — звонкая, давящая, только где-то вдалеке орала сигнализация брошенной машины.

— Чисто! — крикнул кто-то из кузова. — Всех перебили!

Алексей поднял голову, выглянул за край крыши. Внизу лежали тела — больше двадцати, некоторые ещё дёргались, но уже безжизненно. Кровь смешалась с дождевой водой, растеклась по асфальту ручьями. От толпы зомби не осталось ни одного стоящего.

— Эй, ты! — крикнул молодой парень, который видимо успел запрыгнуть в кузов, одетый в странный камуфляж и автоматом Калашникова висевшем на груди. — Слезай, не бойся! Все мертвы!

Алексей не спешил. Ноги отказывались слушаться, колени тряслись так, что он едва мог стоять. Он перевалился через край, спустился по мусорным бачкам, подставляя ноги, и наконец коснулся земли. Всё тело дрожало мелкой дрожью, зубы стучали, но он заставил себя идти.

Он прошёл мимо распростёртых тел, не глядя на них, и направился к тому месту, где у него выпал карабин. Там, под колёсами «шестёрки», лежал СКС — весь в грязи, с прикладом, поцарапанным об асфальт. Алексей нагнулся, поднял его, отряхнул. Ствол был цел, затвор работал. Он передёрнул его, проверяя, — патрон был в стволе.

— Ну ты и везучий, мужик, — сказал Мужик который видимо был у них главный, запрыгнул на борт уаза. Остальные бойцы уже грузились обратно, переговариваясь между собой. — Как ты там выжил? Целую ночь на помойке просидел?

Алексей обернулся, сжав карабин в руках. Он оглядел мужчину лет 45 — моложавый, спортивный, с короткой стрижкой, чуть прищуренными глазами и уверенной улыбкой.

— Кто вы такие? — спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот.

— Мы добровольцы, — ответил парень, пожимая плечами. — Помогаем военным эвакуировать людей из горячих точек. Военные сейчас основные силы стягивают к трассам, а мы на подхвате — прочёсываем кварталы, добиваем заражённых, вытаскиваем живых. Ты бы тоже с нами поехал, у нас пункт сбора на заправке, там военные, кормят, дают воду, определяют в безопасную зону…

— Военные? — Алексей скривился, и в голосе его прорезалась привычная злоба. — Военные, говоришь? Это они вирус и создали. Специально, чтобы народ проредить. Ты думаешь, я поверю, что это случайно вышло? Они всё контролируют, эти…

— Эй, эй, — перебил его мужчина, и лицо его стало серьёзным. Он прищурился, глядя Алексею прямо в глаза. — Ты это брось. Военные тут ни при чём. Вирус — хрен знает откуда взялся, может, с китайского рынка, может, биолаборатория какая-то просралась. Но наши — такие же жертвы, как и все. Ты видел, сколько их полегло в первые дни? Так что не пизди, чего не знаешь.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но парень поднял руку, останавливая его.

— Слушай, если хочешь — поехали с нами. Там тебя проверят, дадут жратву, обогреют. Потом решишь, что дальше делать. Не хочешь — твоё дело, мы никого не тащим силой.

Алексей замялся, глядя на УАЗ, на «Газель», на людей, которые переговаривались и курили, стоя у машин. В голове мелькнула мысль: «А что, если они на самом деле из военных? Завезут в какой-нибудь лагерь, там проверка, судимость всплывёт… Или ещё хуже — на опыты сдадут, как подопытного кролика». Страх мгновенно перебил желание согреться.

— Нет, — сказал он, качая головой. — Я домой. У меня дети там, маленькие, одни сидят. Я должен к ним.

Он соврал про детей, но в голосе прорезалась такая искренняя забота, что ему даже поверили.

— Дети? Ну, дело твоё, — пожал плечами доброволец. — Только без патронов ты там долго не протянешь. У тебя ствол есть, а патроны?

Алексей опустил глаза, прикусил губу. Потом поднял взгляд — в нём промелькнула та самая, привычная льстивость, которую он умел включать, когда нужно было разжалобить.

— Патронов почти нет, — сказал он тихо, почти жалобно. — Последние вчера расстрелял. Если дадите хоть немного, я буду вам обязан. Честное слово. Я не подведу, я только детей защищать.

Партизаны посмотрели на него, зашептались, старший же посмотрел на карабин, потом обернулся к кузову, где сидел другой боец, помладше в очках, в березке.

— Давай, тридцать штук. Ствол у него старый, СКС, калибр 7.62х39. У нас тут тот же калибр. Отдай.

Парень нырнул в кузов, через минуту вылез с целлофановым пакетом, в котором тускло поблёскивали медные гильзы. Он протянул его Алексею.

— Держи. Тридцать патронов. Больше не могу, самим надо. Но хватит, чтобы отбиться от пары тварей по дороге домой. Только смотри, не пали почём зря, экономь.

Алексей схватил пакет, как величайшую драгоценность. Пальцы дрожали, пока он запихивал его в карман куртки. На глазах выступили слёзы — на этот раз не от злобы, а от облегчения.

— Спасибо, — выдавил он. — Спасибо вам, ребята. Вы не представляете, как вы меня выручили.

— Бывай, мужик, — сказал когда уже запрыгивая обратно в кузов. — Детям привет. И запомни: военные — не враги. Враг — это те твари, которые шастают по улицам.

«Газель» и УАЗ завели двигатели, развернулись и покатили дальше по шоссе, оставляя за собой запах пороха и мокрого асфальта. Алексей стоял на пустынной улице, сжимая в одной руке карабин, в другой — пакет с патронами. Он смотрел вслед уходящей колонне, и внутри него смешивались благодарность, страх и злость.

— Спасители хреновы, — пробормотал он себе под нос, когда машины скрылись за поворотом. — Добровольцы, блин. Они там с военными в одной упряжке, небось. Но патроны дали — и на том спасибо.

Он подошёл к своей «шестёрке», которая стояла на том же месте, где он её оставил. Дверца была открыта, внутри всё было цело — рюкзак с остатками еды, вторая бутылка водки, которую он припас. Он сел за руль, положил карабин на пассажирское сиденье, патроны сунул в бардачок. Завёл двигатель с пятого раза — аккумулятор сдал, но мотор всё же заворчал, чихнул и заработал.

— Домой, — сказал он, выруливая со двора. — К девчонкам. Они, наверное, уже с ума сошли.

Он ехал по пустым улицам, объезжая брошенные машины, и думал о том, что сегодня он сделает. Список он помнил наизусть. Многие имена остались не вычеркнутыми.

Но сейчас он хотел только одного — тепла, сухой одежды.

«Шестёрка» покатила к дому, где его ждали чужие дети и новая порция ненависти к миру. Алексей сжал руль, глядя на мокрую дорогу, и улыбнулся.

— Я ещё всех достану, — прошептал он. — Всех, кто мне насолил. А эти патроны — только начало.

Алексей вкатил во двор хрущёвки уже к обеду. «Шестёрка» чихала, дымила выхлопом, но держалась. Он заглушил двигатель, взял карабин, патроны, рюкзак и, прихрамывая от затекших ног, побрёл к подъезду. На лестнице воняло сыростью и мочой. На втором этаже он на секунду замер у двери Сергея — из-за неё доносился глухой, ритмичный стук. Кто-то или что-то билось изнутри. Алексей усмехнулся, перешагнул через лужу и пошёл выше.

Квартира встретила его затхлым, спёртым воздухом. Внутри было тихо. Слишком тихо. Алексей нахмурился, прошёл в комнату — пусто. Заглянул в спальню — там, сбившись в кучу на кровати, сидели Аня и Ксюша. Обе бледные, с красными глазами. На столе стояла нетронутая гречка — та, что он оставил им вчера.

— Дядя Лёша! — Ксюша первой сорвалась с места, бросилась к нему, обхватила за ноги. — Ты вернулся! Мы думали, ты не придёшь! Мы боялись, там кто-то стучал в дверь ночью...

Аня не двинулась. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на него с той же холодной укоризной, что и вчера.

— Ты долго, — сказала она сухо. — Мы ничего не ели. Гречка холодная, хлеб кончился.

Алексей стряхнул Ксюшу с ноги, отодвинул её плечом, прошёл на кухню. Швырнул рюкзак на пол, карабин прислонил к стене, патроны сунул в шкафчик. Потом обернулся, и в нём что-то щёлкнуло. Вся усталость, весь страх, всё унижение, которое он пережил на крыше, — всё это выплеснулось наружу.

— Вы что, блядь, не могли сами разогреть?! — заорал он, и голос его сорвался на хрип. — Я там ночь на помойке просидел, чуть не сдох, твари меня жрать хотели, а вы тут сидите, ждёте, пока я вам принесу?! Я вам кто? Повар? Нянька?

Ксюша испуганно попятилась, прижалась к сестре. Аня встала, заслонила её собой.

— Мы не знали, — сказала она, но голос дрогнул. — Ты сказал сидеть и не высовываться. Мы сидели. Мы дверь не открывали.

— Молодцы, блядь! Герои! — Алексей схватил со стола тарелку с остывшей гречкой и швырнул её об стену. Тарелка разлетелась на куски, каша размазалась по обоям. Ксюша завизжала, закрыла лицо руками.

— Ты чего?! — закричала Аня, и в голосе её прорезалась злость. — Ты что, злой на нас? Мы ничего не сделали!

— А я что сделал?! — заорал Алексей в ответ, приближаясь к ней. — Я что сделал, чтобы вы тут сидели и жрали мою еду?! Вы мне никто! Чужие дети какой-то жирной твари, которая бросила меня! Я не обязан вас кормить, я не обязан вас защищать, я ничего вам не должен!

Он схватил Ксюшу за плечо, оттащил от сестры, и девочка зарыдала в голос.

— Дядя Лёша, не надо! Мы будем хорошими, мы не будем мешать!

— Вы уже мешаете! — он отпустил её, и она упала на пол, всхлипывая. — Вы мне всю жизнь сломали! Из-за вас я не могу нормально жить, не могу заниматься делами, я должен тут с вами нянчиться! Ненавижу вас! Обеих! Нахуй вы мне сдались!

Аня подошла к сестре, прижала к себе. Губы у неё дрожали, но она держалась.

— Мы уйдём, — сказала она тихо, но твёрдо. — Если мы такие плохие, мы уйдём. Нам не нужен такой дядя.

— Да идите вы нахуй! — взорвался Алексей. — Идите, куда хотите! Мать вашу ищите, если жива! Мне плевать!

Он открыл входную дверь, широко распахнул её, и указал в тёмный коридор.

— Валите! Обе! Быстро! Пока я вас сам не выкинул!

Аня взяла Ксюшу за руку, подхватила с кровати её плюшевого зайца. Она посмотрела на Алексея в последний раз — с такой ненавистью, что он на секунду опешил.

— Ты плохой человек, — сказала она. — Очень плохой. И мама была права, когда говорила, что ты псих.

— Пошла нахуй! — рявкнул он, и Аня, не оборачиваясь, вывела сестру в коридор. Ксюша плакала навзрыд, звала: «Дядя Лёша, не выгоняй нас!» — но Алексей захлопнул дверь и задвинул щеколду.

Детские шаги затихли на лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда. Наступила тишина.

Алексей прислонился спиной к двери, закрыл глаза. Сердце колотилось, дыхание было прерывистым. Он стоял так несколько минут, приходя в себя. Потом медленно сполз на пол, уткнулся лицом в колени.

Он их выгнал. Двух маленьких девчонок. В город, кишащий зомби. Без еды, без оружия, без защиты.

— Ну и похуй, — прошептал он, но голос дрогнул. — Не нужны они мне. Чужие дети. Надежда мне их на шею повесила, а я не просил. Пусть сами выживают.

Он поднялся, зашёл на кухню, достал из-под мойки початую бутылку коньяка. Открутил крышку, сделал несколько жадных глотков — коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди, и внутри стало чуть легче. Он посмотрел на карабин, на патроны в шкафчике. Потом перевёл взгляд на разбитую тарелку, на кашу на обоях.

— Я свободен, — сказал он вслух, и в голосе послышалась странная, неуверенная нотка. — Теперь никто не мешает. Никто не ноет, не просит есть. Только я и мои дела.

Он допил коньяк, поставил пустую бутылку на стол и уставился в окно. За стеклом серое небо, брошенные машины, где-то вдалеке дым и выстрелы. А внизу, на улице, две маленькие фигурки брели к шоссе, держась за руки. Ксюша спотыкалась, Аня тянула её вперёд, не оборачиваясь.

Алексей смотрел на них, пока они не скрылись за поворотом.

— Сами виноваты, — сказал он и отвернулся к стене.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то, похожее на пустоту. Он помотал головой, отгоняя наваждение, и достал из кармана мятую сигарету. Покрутил её в пальцах, но зажигалки не нашёл. Тогда он просто раздавил её, выкинул в раковину и снова посмотрел на карабин.

Завтра он продолжит список. Но сегодня — он будет пить. И никого, блядь, не жалеть

Глава 12: Две маленькие фигуры

Подольск, улица Кирова, двор

Дверь захлопнулась с гулким металлическим лязгом. Щеколда задвинулась с той стороны — резко, окончательно, как приговор.

Аня стояла на лестничной площадке, прижимая к груди всхлипывающую Ксюшу. В руках у младшей всё ещё был заяц — грязный, с оторванным ухом, но родной. Ксюша вцепилась в него мёртвой хваткой и плакала так громко, что эхо разносилось по подъезду.

— Тише, — прошептала Аня, прижимая ладонь к губам сестры. — Тише, Ксюша. Ты слышишь? Надо тихо. Там... там злые дяди. И тёти. Они кусаются.

Ксюша зажмурилась, попыталась сдержать всхлипы, но из груди вырывались истеричные, сдавленные звуки. Аня обняла её покрепче, прижала к себе, чувствуя, как трясётся худенькое тельце.

«Что делать? — пронеслось в голове Ани. — Он нас выгнал. Совсем. Дядя Лёша выгнал. Мама не пришла. Еды нет. Холодно и они теперь бездомные».

Она посмотрела вниз, на тёмный лестничный пролёт. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать глубже. Она же старшая. Она должна думать за двоих.

— Ксюш, — прошептала она, отстранив сестру и заглянув ей в глаза. — Слушай меня. Мы пойдём к бабушке. Помнишь бабушку Галю?

Ксюша шмыгнула носом, вытерла слёзы кулачком.

— Бабушка... которая давала конфеты?

— Да, — Аня кивнула, хотя сама не была уверена, что бабушка жива. — Она живёт на другом конце города. У неё тепло, у неё есть еда. Мы дойдём. Я знаю дорогу. Мы пойдём медленно, осторожно, и никто нас не тронет. Хорошо?

Ксюша снова шмыгнула, но кивнула.

— Хорошо, — прошептала она.

Аня взяла сестру за руку. Ладошка была холодной и липкой от слёз. Она сжала её покрепче и шагнула на лестницу.

— Держись за меня, — сказала она. — И не плачь, ладно? Если ты будешь плакать, они услышат.

Они спускались медленно, почти на цыпочках.

На первом этаже было темно. Лампочка разбита, осколки хрустели под подошвами их старых, разношенных туфель. У выхода на улицу валялась чья-то сумка, разорванная, с вывалившимися вещами.

Аня толкнула дверь подъезда — та поддалась с протяжным скрипом. Холодный ветер ударил в лицо, принёс запах гари, сырости и чего-то сладковато-гнилостного.

Двор выглядел пустым. Припаркованные машины, разбитые окна на первом этаже в соседнем доме, перевёрнутая детская коляска на площадке. Качели скрипели на ветру — мерно, жутко, как будто кто-то невидимый качался на них.

— Идём, — прошептала Аня, и они ступили на мокрый асфальт.

Они шли вдоль домов, прижимаясь к стенам. Аня старалась держаться теней, обходить открытые пространства. Она помнила, как по телевизору выступал дядя в черной маске похожий на военного говорил, что зомби плохо видят если не двигаться быстро, но она не была уверена. Поэтому они двигались медленно, почти крадучись, и Аня то и дело оглядывалась, проверяя, не следует ли кто за ними.

— Аня, — шепнула Ксюша, когда они прошли мимо мусорных баков. — А что, если бабушка... если бабушка тоже стала злая?

Аня сжала её руку сильнее.

— Не станет. Бабушка — добрая. Она нас ждёт.

Она сама не верила в это, но не могла позволить себе думать иначе. Где-то в глубине души она понимала, что бабушка, возможно, уже мертва или превратилась в одну из этих тварей. Но если признаться в этом, Ксюша сломается, упадёт на асфальт и будет плакать, пока их не найдут.

Аня этого не допустит.

Они миновали детскую площадку. Качели скрипнули громче, когда ветер качнул их сильнее. Ксюша вздрогнула, прижалась к сестре.

— Там кто-то есть? — спросила она, косясь на горку.

— Никого, — ответила Аня, хотя ей показалось, что из-под горки кто-то смотрит. — Идём.

Они почти дошли до угла дома, за которым начиналась улица Ленина, когда Ксюша вдруг остановилась и вцепилась в руку сестры с такой силой, что Аня чуть не вскрикнула.

— Аня, — прошептала Ксюша, и голос её сорвался на свист. — Посмотри...

Аня обернулась.

Из-за угла, шатаясь, вышел мужчина. Он был в рваной майке, когда-то белой, а теперь тёмно-бурой от крови. Лицо его было страшным — один глаз вытек и висел на щеке, второй был мутным, белым, как у рыбы. Вся левая половина лица была изгрызена, кожа висела лоскутами, обнажая желтоватую кость. Одна рука была сломана и болталась в сторону, из культи торчали сухожилия.

Но самое страшное — Аня узнала его.

— Дядя Вазген, — выдохнула она.

Это был их сосед из соседнего подъезда. Старый армянин, который всегда возился с машинами во дворе, который угощал детей яблоками из своего сада и который, бывало, ругался на них по-своему, по-армянски, но при этом всегда улыбался и подмигивал.

Теперь он не улыбался. Теперь он шёл на них, шаркая ногами, издавая низкий, гортанный стон, похожий на рычание больной собаки.

— Бежим! — закричала Аня, и они рванули с места.

Ксюша споткнулась на первом же шаге, упала на колени, но Аня подхватила её, не давая остановиться, и потащила за собой. Они бежали вдоль стены дома, обогнули мусорные баки, перескочили через какой-то ящик. Позади слышалось шарканье — Вазген не бежал, но двигался быстрее, чем казалось возможным для такого старого, израненного тела.

— Сюда! — крикнула Аня, и они свернули за угол, прямо к открытому канализационному люку, который зиял чёрной дырой посреди асфальта.

Аня чуть не провалилась, вовремя затормозив. Она успела оттолкнуть Ксюшу в сторону, и сама отпрянула от края. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах, перед глазами плыли тёмные пятна.

Вазген вывернул из-за угла.

Он был прямо перед ними. В двух метрах. Его рука, сломанная и болтающаяся, потянулась к Ане. Изо рта, лишённого половины губ, вырвался булькающий хрип.

Аня зажмурилась, прижала к себе Ксюшу, приготовившись к самому страшному. Но вдруг — глухой треск, скрежет и звук, похожий на шлепок мокрой тряпкой.

Она открыла глаза.

Вазген пошатнулся. Оступился. Край асфальта осыпался под его ногой, и он, не успев схватиться за что-то, рухнул в чёрную глубину открытого коллектора. Тело ударилось о стенки, потом — глухой удар о бетонное дно. Где-то глубоко внизу раздался хруст — неестественный, влажный.

Аня подошла к краю люка, заглянула вниз.

В темноте, метрах в трех, на дне колодца лежало тело соседа. Он всё ещё шевелился — дёргался, пытался подняться на сломанных руках. Глаз, тот, что был мутным, смотрел прямо на неё снизу вверх, и в нём не было ни узнавания, ни жизни — только тупая, животная злоба.

Ксюша подошла следом, выглянула из-за плеча сестры, и тихо ахнула.

Они стояли на краю тёмного "колодца", глядя вниз, на дёргающееся тело человека, который когда-то угощал их яблоками. Сверху, с серого неба, начал снова накрапывать мелкий, противный дождь, смешиваясь с их слезами, которые текли по щекам — беззвучно, потому что плакать вслух было уже нельзя.

Аня первая оторвала взгляд от "колодца". Она вытерла мокрое лицо рукавом, взяла Ксюшу за руку и потянула прочь.

— Идём, — сказала она шёпотом. — Нам нельзя здесь оставаться.

Ксюша ещё раз взглянула вниз, на дядю Вазгена, который продолжал биться о бетонное дно, и покорно пошла за сестрой.

Дождь усилился. Они двигались вдоль домов, стараясь держаться карнизов и козырьков, чтобы хоть немного укрыться от воды. Туфли промокли насквозь, ноги замерзли, но они шли. Аня сжимала ладошку сестры и повторяла про себя: «Мы дойдём. Мы обязательно дойдём».

Они свернули на улицу Ленина. Здесь машин было больше — брошенных, разбитых, некоторые были сгоревшие и теперь дымились под дождём. Аня вела Ксюшу в обход, по узкому тротуару, прижимаясь к стенам.

И тут она заметила их.

Из переулка, метрах в тридцати, выходили фигуры. Много. Они шатались, толкали друг друга, но двигались в одном направлении — прямо на девочек.

Аня замерла. Сердце ухнуло в пятки.

— Ксюша, — прошептала она, дёргая сестру за руку. — Назад. Быстро.

Но назад было поздно — с другой стороны, из-за угла, тоже выползали твари. Их было человек двенадцать, не меньше. Они окружили девочек полукольцом, перекрывая путь к отступлению.

— Аня, я боюсь! — Ксюша вцепилась в сестру, зажмурилась.

— Тише, — Аня судорожно оглядывалась. — Они нас не видят. Мы стоим тихо, и они пройдут.

Она прижалась к стене, притянула Ксюшу к себе, зажала ей рот ладонью. Девочки замерли, слившись с серой штукатуркой.

Зомби прошли мимо — в двух метрах от них. Один из них, без половины лица, остановился на мгновение, повёл носом, но потом его внимание привлёк шум с другой стороны улицы, и он побрёл дальше.

Когда последняя тварь скрылась за поворотом, Аня выдохнула, отпустила Ксюшу и рванула вперёд.

— Бежим!

Они побежали вдоль домов, перескакивая через лужи, не оглядываясь. Ноги скользили по мокрому асфальту, но они не останавливались. Аня чувствовала, как лёгкие горят, как в боку колет, но страха было больше, чем боли.

И тут они упёрлись в тупик — забор, высотой по грудь взрослому человеку. Но за ним — пустырь, а дальше — жилые кварталы.

— Перелезаем! — крикнула Аня.

Она подсадила Ксюшу, та перевалилась через ограду и упала по ту сторону. Аня подтянулась, перекинула ногу — и в этот момент услышала звук когтей по асфальту. Короткое, хриплое дыхание, совсем рядом.

Она обернулась.

Из-за угла выскочили собаки. Четыре. Их шерсть была сваляна, глаза мутные, с пастей капала слюна. Они были быстрые — намного быстрее зомби-людей.

Аня кубарем перекатилась через забор, упала на мокрую землю и вскочила. Собаки врезались в ограду, без лая или скуления, но не смогли перебраться.

— Бежим! — снова закричала Аня, хватая Ксюшу за руку, и они помчались вдоль забора, подальше от рычащей стаи.

Они бежали долго, пока ноги не отказались слушаться. Когда они остановились, чтобы перевести дыхание, они поняли, что не знают, где находятся. Вокруг были незнакомые дворы, незнакомые дома.

— Мы заблудились, — прошептала Ксюша.

Аня огляделась. Солнце уже клонилось к закату, тени удлинялись, становилось холоднее. Скоро ночь. А ночью в городе, полном зомби, делать нечего.

— Надо найти место, где спрятаться, — сказала Аня, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Где-нибудь, где есть стены и дверь.

Они пошли вдоль улицы, заглядывая в подворотни и подъезды. Везде было либо открыто, либо разбито, либо внутри слышались подозрительные звуки. Но через полчаса блуждания они наткнулись на киоск.

Старенький, ржавый, бежевый. Над ним всё ещё висела вывеска: «Союз Печати». Снаружи он был закрыт металлическими панелями — видимо, в день, когда всё началось, продавщица так и не открыла его. Но дверь была приоткрыта, а на пороге и вокруг виднелись тёмные пятна крови.

Ксюша остановилась, вцепившись в сестру.

— Я туда не пойду, — сказала она, и голос её задрожал. — Там кровь. Там страшно.

— Надо, — Аня потянула её к двери. — Мы переночуем там. Это безопасно.

— Нет! — Ксюша упёрлась ногами. — Там пахнет мертвечиной! Я не хочу!

— Ксюша, послушай меня! — Аня повысила голос. — На улице мы умрём! Там холодно, там зомби! А здесь стены, крыша, мы закроемся!

— Но там же кто-то умер! — Ксюша уже плакала, вырываясь. — Я видела кровь!

— Ксюша! Прекрати! — Аня схватила её за плечи. — Мы должны войти! Это наша единственная надежда!

Но младшая продолжала упираться, кричать, и в этот момент из-за угла киоска, бесшумно, как тень, появилась женщина.

Она была в драном синем халате, лицо бледное, глаза мутные, руки тянулись вперёд. Длинные ногти — ярко-красный маникюр — блестели в сумерках.

Аня не успела среагировать. Тварь вцепилась ей в предплечье, сжала с нечеловеческой силой, потянула к себе, разевая рот.

— Аня! — закричала Ксюша.

Аня крутилась как уж, пытаясь высвободиться. Она била зомби свободной рукой, пинала ногой, но та держала мёртвой хваткой. Острые ногти впились в кожу, раздирая её до крови.

— Отпусти! — завизжала Аня.

И тут Ксюша сорвалась с места. Она схватила металлическую палку — обломок арматуры, валявшийся рядом, и изо всех сил ткнула ею прямо в раскрытый рот твари.

Палка вошла глотку зомби . Зомби захрипела, дёрнулась, её челюсти сомкнулись на металле, но руки ослабли. Аня рванулась, выдернула руку, оставляя на когтях полосы собственной кожи, и отскочила к двери.

— Бежим! — крикнула она, и они обе влетели внутрь киоска.

Аня с размаху захлопнула дверь, а Ксюша уже нашарила изнутри ржавую щеколду и с лязгом задвинула её.

Они прижались к стене, тяжело дыша. Рука Ани горела, из ран сочилась кровь, но она не обращала внимания. Снаружи раздался глухой удар — зомби-женщина врезалась в дверь всем телом, и по металлу прошла дрожь.

Стук. Ещё. И ещё.

— Она не войдёт, — прошептала Аня, обнимая сестру. — Мы закрылись. Мы в безопасности.

Ксюша стояла у двери, прижавшись к стене, и смотрела на сестру широко раскрытыми глазами. В руке она всё ещё сжимала металлическую палку — видимо, отвалившуюся часть какого-то стенда. На конце палки блестела кровь. Чужая кровь.

— Аня... — прошептала Ксюша. — У тебя рука...

Аня опустила взгляд. Левое предплечье было расцарапано до крови — четыре глубокие параллельные борозды, оставленные маникюром той женщины, в которую она когда-то была живой. Края ран неровные, из них сочилась тёмная кровь, смешанная с грязью.

— Ничего, — сказала Аня, но голос дрогнул. — Царапина. Бывает.

Она прижала рану к какой-то ткани, пытаясь остановить кровь. Боль отозвалась острой волной, но она не позволила себе заплакать. Сейчас нельзя.

Из-за двери снова раздался удар. Женщина не унималась. Стук был ритмичным, глухим, словно кто-то бил кулаком — раз, два, три, пауза, снова.

— Она не перестанет? — спросила Ксюша, и в голосе её послышалась истеричная нотка.

— Перестанет, — ответила Аня, хотя сама не была уверена. — Она же тупая. Просто стучит. Ей надоест.

Она огляделась.

Киоск «Союз Печати» был маленьким — не больше трёх шагов в длину и двух в ширину. Вдоль стен тянулись полки с газетами, журналами, канцелярскими товарами, шоколадками и пачками сигарет. За прилавком стоял старый холодильник с водой и газировкой. На полу — разорванные коробки, упаковки, пара тетрадей.

Запах здесь был странный — бумажный, пыльный, с примесью сырости. И крови. Снаружи, у входа, виднелись тёмные пятна — видимо, продавщица встретила свою смерть здесь же, но тело куда-то утащили.

— Ксюш, — позвала Аня, отрывая взгляд от пятен. — Помоги мне. Найди что-нибудь, чем перевязать руку.

Ксюша закивала, положила палку на пол и принялась шарить по полкам. Её руки дрожали, пальцы не слушались, но она достала пару чистых тетрадей, какие-то канцелярские резинки.

— Подойдёт?

— Да, — Аня взяла тетрадь, оторвала плотную обложку, разорвала на полосы. Она наложила их на рану, замотала резинками — больно, но терпимо. Кровь быстро пропитала бумагу, но Аня надеялась, что остановится.

— Ты сильная, — сказала Ксюша, глядя на неё с восхищением и страхом.

— Я старшая, — ответила Аня. — Я должна быть сильной.

За дверью продолжался стук — уже реже, но всё ещё настойчивый. Женщина, казалось, не собиралась уходить. Она била в металл тупо, механически, как кузнец по наковальне.

— Что будем делать? — спросила Ксюша, подходя ближе и вцепляясь в рукав сестры здоровой рукой.

— Будем ждать, — ответила Аня. — Ночь уже скоро. Мы останемся здесь. Здесь есть вода, есть еда... — она кивнула на полки. — Мы переждём до утра. А утром, когда она уйдёт или перестанет стучать, пойдём дальше.

— А если она не уйдёт?

Аня помолчала. Стук продолжался — глухой, ровный, как биение сердца больного города.

— Значит, будем ждать дольше. Дверь держится. Она не сможет войти.

Она взяла Ксюшу за руку, отвела её в угол, где было суше и меньше сквозняков. С полки она сняла пару мягких обложек от журналов, постелила на пол. Они сели, прижавшись друг к другу. Аня обняла сестру, чувствуя, как та дрожит, как стучат её зубы от холода и страха.

— Бабушка... — прошептала Ксюша. — Мы дойдём до бабушки?

— Обязательно дойдём, — ответила Аня, и в голосе её прозвучала почти взрослая уверенность. — Мы обязательно дойдём. Мы же уже пережили столько. Переживём и это.

Ночь опустилась на киоск, как тяжёлое, сырое одеяло. Стук за дверью то затихал, то возобновлялся с новой силой, но примерно через час он прекратился совсем. Аня прильнула к щели — женщина ушла. Но тишина была обманчивой.

— Кажется, ушла, — прошептала она.

Ксюша всхлипнула от облегчения, но радоваться было рано. Где-то вдалеке послышался новый звук — шарканье множества ног, глухое, монотонное. Оно приближалось.

Аня прижалась лицом к щели в ставнях и замерла. Из переулка, шатаясь, выходили тени. Одна, вторая, третья... Их было много. Человек двадцать, не меньше. Они брели к киоску, привлечённые, видимо, шумом или запахом крови.

— Ксюша, — прошептала Аня, отступая от двери. — Они идут. Много.

— Что? — Ксюша вскочила, прижимая к груди зайца.

— Тихо. Не шуми.

Зомби начали собираться у киоска. Сначала они просто стояли, покачиваясь, потом один из них ударил в стену. За ним — второй. Третий. Вскоре со всех сторон послышался глухой, ритмичный стук — твари били кулаками, головами, плечами в металлические панели. Киоск дрожал, гудел, словно живое существо.

— Они разломают его! — Ксюша заплакала в голос.

— Нет, — Аня схватила её за плечи, хотя сама тряслась. — Он железный. Он крепкий.

Но стук усиливался. Со стороны двери раздался особенно сильный удар — несколько зомби навалились на неё всем весом. Щеколда заскрипела, но выдержала. Металл прогнулся, но не поддался.

— Держись, — прошептала Аня, сжимая кулаки. — Держись...

Сколько это продолжалось девочки не знали часов и света тут не было, но уже начало светать. И вдруг — вдалеке, за грохотом, послышался другой звук. Гул моторов. Сначала далёкий, потом всё ближе. Фары разрезали темноту, и раздались резкие, гортанные крики:

— Вон они! Огонь!

Автоматные очереди прошили ночь. Короткие, точные — одна, вторая, третья. Звук выстрелов смешался с хрипами и глухими ударами падающих тел. Аня насчитала около десяти выстрелов, и наступила тишина. Только где-то вдалеке завывала сигнализация разбитой машины.

Стук прекратился.

Девочки прижались друг к другу, не смея дышать. Тишина длилась минуту, две. Потом раздались шаги — тяжёлые, уверенные. Кто-то подошёл к двери и со всей силы ударил кулаком по металлу — раз, два.

— Живые есть? — спросил грубый мужской голос.

Аня переглянулась с Ксюшей. Сердце колотилось, но она заставила себя ответить:

— Да! Есть!

— Открывайте.

Дрожащими руками она отодвинула щеколду. Дверь распахнулась наружу, и Аня увидела людей.

Дверь распахнулась наружу, и девочки увидели людей. Их было человек десять. Все в камуфляже, с автоматами, в бронежилетах. За их спинами стояла ГАЗель с оббитыми железом бортами и старый УАЗ-3303 с пулемётом на крыше. Фары освещали двор, усеянный телами зомби.

Среди бойцов выделялся один — молодой парень лет двадцати . Вместо камуфляжа на нём была старая, замызганная красная рубашка на пуговицах, поверх которой висел бронежилет с множеством кармашков. Он стоял чуть поодаль, опершись на автомат, и внимательно оглядывал окрестности.

Но к девочкам шагнул другой — мужчина лет сорока, коренастый, с короткой стрижкой и жёстким, но не злым лицом. На нём был стандартный камуфляж, на плече — нашивка с непонятным знаком. Он подошёл ближе, присел на корточки, заглянул в глаза Ане.

— Живые, значит, — сказал он негромко. — Одни? Взрослые есть?

— Нет, — ответила Аня, стараясь не дрожать. — Мы одни.

Мужчина перевёл взгляд на её руку — самодельная повязка пропиталась кровью, бумага почернела. Он поморщился, обернулся к своим:

— Слава, аптечку сюда! Быстро!

Из-за спин вышел здоровенный парень — косая сажень в плечах, с добрым, но озабоченным лицом. Он нёс зелёный рюкзак с красным крестом и сразу опустился на колено перед Аней.

— Садись, — сказал он мягко. — Показывай.

Аня послушно села на ящик. Слава аккуратно снял повязку, присвистнул:

— Глубокие царапины. Когти?

— Да, — кивнула Аня. — Женщина... зомби.

— Повезло, что не укусила, — пробормотал он, доставая перекись, бинт и мазь. — Потерпи.

Пока он обрабатывал рану, мужчина лет сорока отошёл к краю, махнул кому-то, чтобы проверили периметр, и вернулся. Он сел на корточки напротив девочек, скрестил руки на коленях.

— Меня зовут Алексеем, — сказал он. — Командир отряда. Как вы оказались здесь? Где ваши родители?

Аня сглотнула, но заставила себя говорить:

— Мама ушла и не вернулась. А дядя Лёша... он нас выгнал. Сказал, что мы ему не нужны, что мы чужие.

— Выгнал? — Командир нахмурился.

— Да, — Аня почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Он злой, всегда пил, кричал, а когда мама пропала, вытолкал нас в коридор и захлопнул дверь. Мы хотели к бабушке, но заблудились, а потом напали эти твари. Мы спрятались в киоске.

Ксюша, стоящая рядом, добавила тоненьким голоском:

— Он сказал, что ненавидит нас. И что мама сдохла.

Алексей сжал челюсти. Глаза его потемнели, но голос остался ровным:

— Как зовут этого человека?

— Алексей, — ответила Аня. — Алексей Овальнов. Он живёт на улице Кирова, в хрущёвке.

Мужчина кивнул, поднялся во весь рост и повернулся к своим. Молодой парень в красной рубашке шагнул ближе, вопросительно глядя на командира.

— Слышали? — сказал Командир, обращаясь к парням. — У нас появилось дополнительное дело. Сначала — эвакуируем детей в безопасное место. А потом — навестим этого «дядю Лёшу». Я сам с ним поговорю.

— Есть, командир, — коротко ответил парень в красной рубашке, поправляя автомат.

Алексей снова повернулся к девочкам, и его голос стал мягче:

— Вы теперь с нами. Мы вас не бросим. Садитесь в машину, там тепло, есть вода. А с вашим дядей я разберусь. Обещаю.

Аня посмотрела на дядю, потом на молодого парня в красной рубашке, на остальных бойцов, на мощные машины. Внутри неё, впервые за долгое время, шевельнулась надежда.

— Спасибо, — прошептала она.

Слава подхватил Ксюшу на руки, понёс к ГАЗели.

— Подъём, орлы! — крикнул он своим. — У нас ещё есть работа.

Глава 13: Социальная справедливость (Алексей)

Коньяк кончился быстро. Алексей вытряхнул последние капли в гранёный стакан, опрокинул в себя, и с отвращением посмотрел на пустую бутылку. Хотелось ещё, но в заначке под мойкой было пусто — коньяк Савельевых уже выпит. Осталась только водка в машине, но до неё надо было идти, а ноги не слушались.

Он сидел на кухонном стуле, прислонившись спиной к стене, и тупо смотрел в телевизор. Чёрный ящик всё ещё работал — для Сергея было удивительно, что оно работало, может быть дело в том, что этих дармоедов в студии защищали войска. По экрану бежала бегущая строка: «Оставайтесь в домах! Не поддавайтесь панике! Следуйте инструкциям МЧС!» А в студии сидели какие-то люди в пиджаках и обсуждали, как правильно мыть руки и носить маски.

— ...важно помнить, что вирус передаётся воздушно-капельным путём, — вещал толстый дядька с лысиной, поправляя очки. — Поэтому рекомендуем использовать многоразовые маски и регулярно проветривать помещения...

— Блядь, — выдохнул Алексей, глядя на экран. — Он ещё про маски мне расскажет. Пока он тут в тепле сидит, там люди мрут как мухи. А он — маски.

Он переключил канал. Там другой эксперт — худой, с бородкой, — размахивал руками и доказывал, что зомби-инфекция — это заговор фармацевтических корпораций.

— ...они специально создали этот вирус, чтобы продавать вакцины по заоблачным ценам! — кричал он в камеру. — А правительство покрывает их, потому что получает откаты!

— Ну хоть кто-то правду говорит, — хмыкнул Алексей, но тут же скривился. — Хотя этот — тоже лох. Какие нахуй вакцины, когда твари жрут людей заживо? Они же не от простуды дохнут, они в зомби превращаются!

Он снова переключил. Третий канал транслировал запись совещания каких-то депутатов. Пузатые мужики с красными лицами сидели за столом и обсуждали меры поддержки бизнеса в условиях пандемии.

— ...предлагаем выделить 500 миллиардов рублей на субсидирование малого и среднего предпринимательства, — говорил один из них, поправляя галстук.

Алексей вскочил, пнул табуретку.

— Да вы охренели! — заорал он на экран. — Бизнес им поддерживать! А люди тут сдыхают, города горят, твари по улицам шастают! Вы там, в Думе, вообще с ума посходили? Собрались, блядь, как ни в чём не бывало, бабки делить! А ну как я к вам приеду?! Я вам покажу бизнес!

Он запустил в телевизор пустой стакан. Стекло звякнуло об экран, упало на пол и разбилось. Телевизор даже не дрогнул.

Алексей тяжело дышал, глядя на лица депутатов, которые продолжали вещать о своих схемах. Потом его взгляд упал на блокнот, лежавший на столе. Тот самый, с именами.

Он подошёл, взял его, перелистнул. Взгляд упал на строчку: «Борис Николаевич Громов». Бывший коллега по рынку. Тот самый, кто всегда был на хорошем счету у начальства, кто получал премии, кто умудрился даже в кризис открыть свой магазинчик. А главное — он был счастлив. У него была жена-красавица, двое детей, дача, машина. У него всё было, а у Алексея — ничего.

— Борис Николаевич, — прошептал Алексей, и губы его растянулись в злую усмешку. — Ты думал, я забыл, как ты надо мной смеялся? «Овальнов, ты бы хоть штаны погладил, а то как бомж выглядишь». Да, Боренька, я помню. И сейчас я к тебе приеду.

Он сунул блокнот в карман, натянул куртку, проверил карабин — патроны были, спасибо тем добровольцам. Накинул его на плечо и вышел из квартиры, даже не взглянув на комнату, где ещё лежали игрушки Ксюши.

Машина завелась с трудом, но поехала. Дорога до района Столбовая заняла около часа — пришлось объезжать брошенные фуры и целые завалы из машин. По обочинам бродили зомби, но они лишь поворачивали голову на машину, да и то не все «шестёрку». Алексей крутил баранку и злился на каждую пробку.

Адрес, который он выудил из старых записей, вёл к панельной девятиэтажке на окраине. Он поднялся на третий этаж, постучал. Тишина. Позвонил в звонок— не работает. Выругался, и попытался выбить дверь плечом, но она не поддалась, только плечо сильно заболело

— Сбежал, падла, — прошипел Алексей, растирая свое ушибленное плечо — Ну и куда ты денешься, Боренька? Я тебя всё равно найду.

Он снял карабин с плеча, прицелился в дверь, и дважды выстрелил. Грохот разнёсся по пустому подъезду гулким эхо, пули пробили металл двери, оставив рваные дыры.

— Это тебе, Борис Николаевич! — крикнул он в пустоту. — За твою счастливую жизнь!

Он спустился обратно, сел в машину. Настроение было отвратительное — цель не достигнута, враг ускользнул, а адреналин требовал выхода. Он выехал на трассу и увидел пару зомби, бредущих по обочине. Один — бывший мужик в грязном костюме, второй — тётка в разорванном платье. Они даже не смотрели в его сторону.

Алексей злорадно усмехнулся и нажал на газ. «Шестёрка» вильнула, он направил её прямо на них. Удар — и мужик перелетел через капот, с глухим стуком ударился о землю. Алексей развернулся, переехал тётку — хрустнули кости, брызнула тёмная кровь. Он сделал круг, ещё раз прошёлся по телам, превращая их в месиво.

— Вот так, суки! — заорал он из окна, вытирая пот со лба. — Получайте! Это вам за мою ночь на помойке!

Он остановился, выглянул, посмотрел на кровавое месиво. Стало легче. Но ненадолго.

Он поехал дальше, и в голове закрутились привычные мысли. О несправедливости. О том, что он, такой крутой, такой сильный, такой умный, ездит на говне, а какие-то выскочки — на дорогих тачках. Он сжал руль и оглядывал встречные машины. Ничего особенного — старенькие «Логаны», «Весты», один «Форд Фокус». Но тут за поворотом показался чёрный силуэт — низкий, обтекаемый, с тонированными стёклами.

Toyota Camry.

Алексей присвистнул. Машина была свежая, он помнил видел её в обзоре какого-то жирного грузина, а имя его он вспомнить не мог...Повидлыч вроде и тот её засрал, машина с литыми дисками и хищным прищуром фар. Она спокойно катила по встречной полосе, никого не обгоняя. За рулём сидел молодой парень, лет двадцати двадцати трех, с щеголеватой причёской и в модной куртке. Рядом — девчонка, лет восемнадцати, с рыжими волосами и яркими губами.

— Смотри-ка, — процедил Алексей. — Поди, папины деньги.

Он резко крутанул руль, подрезая Camry. Та затормозила с визгом шин, парень что-то заорал, высунулся в окно:

— Ты, козёл, с ума сошёл?! Дорогу не видишь?!

Девушка тоже высунулась, показывая средний палец.

— Придурок, машину пожалей!

Алексей остановился, вышел из «шестёрки». Карабин был в руке. Он вскинул его и выстрелил в воздух — громко, так, что эхо разнеслось по пустому шоссе. Парень с девушкой замерли.

— Выходите, — сказал Алексей спокойно, но в голосе звенел металл. — Быстро.

Они вылезли, дрожа. Парень пытался казаться смелым, но руки тряслись.

— Эй, мужик, мы ничего плохого не делали. Возьми машину, только не стреляй.

— А ты мне указывать будешь? — Алексей шагнул к ним. — Смотрю я на вас. Молодые, красивые, машина дорогая. А я вот в старом корыте езжу. Справедливо?

— Мужик, мы просто ехали... — начала девушка, но Алексей уже поднял карабин.

— Не твоего ума дело. Социальная справедливость, блядь.

Он выстрелил в упор в парня. Пуля разорвала грудь, тот осел, хватая ртом воздух. Девушка закричала, попыталась бежать, но Алексей спокойно прицелился и нажал на спуск — второй выстрел снёс ей затылок. Она упала лицом вниз, дёргаясь.

Алексей подошёл, как-то без эмоционально прицелился и сделал контрольный в голову лежачему парню. Тот дернулся и замер.

Он открыл багажник Camry — пусто. Отлично. Он начал перетаскивать вещи из «шестёрки»: карабин, патроны, рюкзак, блокнот, водку. Всё, что было ценного. Потом с трудом затащил тела парня и девушки в свою старую машину, уложил их на заднее сиденье, закрыл дверцу.

— Вот так, — сказал он, вытирая руки о куртку. — Один-один. Вы свою катались, теперь я покатаюсь.

Он сел за руль Camry. Интерьер был кожаный, пахло дорогим освежителем. Двигатель завёлся с пол-оборота, мягко заурчал. Алексей включил музыку — басы заиграли, забивая тишину. Он нажал на газ, и машина плавно покатила по шоссе.

— Красота, — выдохнул он, откидываясь на сиденье. — Вот это я понимаю, тачка. Не то что моя развалюха.

Он оглянулся назад, на «шестёрку», оставленную на обочине с двумя трупами. Она уже не была нужна. Он улыбнулся, прибавил газу и направился домой.

Добравшись до хрущёвки, он припарковал Camry у подъезда, прямо рядом с мусорным контейнером. Выключил двигатель, посидел минуту, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке выли зомби, но здесь было тихо.

Он взял вещи, поднялся в квартиру. Запер дверь, положил карабин рядом с кроватью, разделся и рухнул на матрас. Спать хотелось до дрожи. Глаза слипались, но перед сном он машинально достал блокнот, открыл на последней заполненной странице и провёл черту под именем «Борис Николаевич» — не вычеркнул, потому что жив ещё, но пометил: «Адрес пуст».....

Алексей провалился в сон мгновенно — тяжёлый, без снов, как в чёрную яму. Ему казалось, что прошло всего несколько минут, когда резкая, пронизывающая боль ударила в грудь. Тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, из горла вырвался сдавленный хрип. Он открыл глаза — и увидел над собой чьи-то лица. Трое. В камуфляже. С автоматами. Один держал в руке электрошокер и, не меняя выражения лица, снова ткнул им Алексея в плечо.

— А-а-а! — заорал Алексей, дёргаясь на кровати. — Вы чё, блядь?! С ума сошли?!

Ответом ему стал удар ногой в бок — тяжёлый, армейский, от которого перехватило дыхание. Он скатился с кровати на пол, попытался встать, но второй удар пришёлся в спину, распластав его по паркету. Кто-то схватил его за волосы, поднял голову, и он увидел перед собой глаза того самого парня, который давал ему патроны. Только сейчас в глазах его не было ни капли сочувствия.

— Ты, мразь, — сказал парень спокойно, почти буднично. — Мы тебя по жалости патронами снабдили, а ты что сделал?

Алексей не понимал. Он пытался вырваться, но его держали крепко. Страх смешивался с яростью.

— Пусти, пидорасы! Я ничего не делал! Отвалите!

— Ничего не делал? — парень усмехнулся и повернул голову к двери. — Заходите.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли двое — Аня и Ксюша. Ксюша была в слезах, прижималась к сестре, но Аня смотрела на Алексея с ледяной ненавистью. За ними стоял тот самый главный — мужик лет сорока пяти, а рядом парен красной рубашке и разгрузочном жилете. Главный молча кивнул парню.

— Вот они, — сказал парень. — Мы их подобрали в киоске, они там от зомби прятались. Мы кое как их смогли вытащить. Рассказали, как ты их выгнал. Ночью. В город, полный зомби. Без еды. Без оружия.

Алексей попытался встать, но его снова ударили ногой, он рухнул на колени.

— Это мои дела! — заорал он. — Они мне никто! Чужие дети! Мать их бросила, я не обязан!

— Ага, — сказал главный, подходя ближе. — Не обязан. А я, значит, обязан был тебя с помойки снимать? Патронами тебя снабжать? Думал, мы просто так раздаём добро? Нет, мужик. Мы помогаем людям, которые заслуживают помощи. А ты — ты даже детей своих защитить не смог. Мало того — выкинул их, как котят.

— Повторяю! Это не мои дети! — заорал Алексей, брызгая слюной. — Вы не имеете права! Я вас засужу! Я…

Главный подошёл вплотную, и Алексей замолчал — настолько ледяным был взгляд. Главный наклонился к нему, почти касаясь ухом его губ, и тихо сказал:

— Ты сейчас будешь орать? Ну-ну. У тебя есть шанс заткнуться и просто сдохнуть как человек. Или я вставлю тебе кляп и сделаю так, что ты будешь умирать долго. Выбирай.

Алексей сглотнул, но злоба пересилила страх.

— Вы все — ублюдки! — заорал он, поворачиваясь к остальным. — Пидорасы! Подсосы плешивого карлика! Военные прихвостни! Да пошли вы все нахуй! Я вас всех...

Он не договорил. Главный молча выпрямился, посмотрел на парня в красной рубашке и сухо сказал:

— Связываем. И к фаркопу привязываем. Покатаем ублюдка.

Алексей опешил, но секундная растерянность тут же сменилась новой волной истерики. Его начали выволакивать из квартиры. Он упирался, царапал пол, пытался укусить одного из бойцов за руку — получил прикладом по затылку и потерял сознание. Пришёл в себя уже на лестнице, когда его тащили вниз по ступенькам, ударяя спиной о бетонные кромки.

— Твари! — хрипел он. — Я вас всех запомнил! Я вас всех перебью, суки!

Его вышвырнули из подъезда прямо в грязь. Двор был залит серым утренним светом. У подъезда стояли те самые два УАЗа — «головастик» и «Газель» . Бойцы стояли вокруг, смотрели на него без эмоций. Кто-то курил, кто-то переговаривался. Аня и Ксюша стояли в стороне, у «Газели», сжавшись в комок. Ксюша плакала, закрыв лицо руками. Аня смотрела на Алексея и молчала.

— Поднимайте, — скомандовал главный.

Двое бойцов схватили Алексея под руки, поставили на колени перед УАЗом. Кто-то принёс моток верёвки — толстой, пеньковой...похожей на самый настоящий канат. Алексей попытался встать, но его прижали к земле коленом. Верёвка затянулась на запястьях, потом на локтях, потом грубо обмотала талию. Его приволокли к заднему фаркопу УАЗа — железной скобе, торчащей из-под бампера, и начали прикручивать к ней свободные концы. Верёвка врезалась в запястья, пережимая кровоток.

— Вы что, серьёзно?! — Алексей уже не орал, он визжал, срываясь на фальцет. — Вы меня убьёте! Это не гуманно! Я разобьюсь!

— Так и задумано, — сказал парень в красной рубашке, поправляя ремень автомата на груди. — Выедем на трассу, разгонимся. Потом — посмотрим, сколько ты выдержишь. Может, километр, может, два. Если твари не сожрут раньше.

Он отошёл, хлопнул Алексея по плечу, словно старого друга.

— Социальная справедливость, — усмехнулся он, как ты к людям, так и они к тебе. — Человек человеку не волк? Правда?

Алексей извивался, пытаясь разорвать верёвки. Пот в вперемешку с кровью заливал глаза, и он не видел, как бойцы загружаются в машины, как главный садится за руль УАЗа, как парень в красном — в кабину «Газели». Аня и Ксюша уже сидели в кузове с остальными людьми. Двигатели взревели. УАЗ дёрнулся, натягивая верёвку, и Алексей почувствовал, как его тело волочится по мокрой земле.

— НЕТ! — заорал он. — НЕ НАДО! Я ВСЁ ОТДАМ! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! ПОЖАЛУЙСТА!

Но машины выезжали со двора, набирая скорость. Алексей попытался встать, чтобы бежать, но ноги не слушались — верёвка тянула его вперёд, переворачивая, швыряя на асфальт. Первые метры он проехал на боку, сдирая кожу с локтей и коленей. Кровь смешалась с грязью, он кричал, захлёбываясь собственной яростью и болью.

— ПИДОРЫ! УБЛЮДКИ! Я ВАС ВСЕХ...

Слова оборвались, когда УАЗ выехал на главную дорогу и прибавил газ. Алексей влетел в лужу, потом перелетел через бордюр, и его тело запрыгало по кочкам, словно тряпичная кукла. Он ударился головой о камень, потерял сознание на пару секунд, очнулся от резкой боли в пояснице — снова, снова.

Машины уходили вперёд, а он волочился за ними, оставляя на асфальте кровавый след. Вокруг мелькали дома, деревья, гаражи. Зомби, которые попадались на пути, шарахались в стороны, но некоторые с интересом смотрели на быстро приближающееся мясо на верёвке.

Алексей уже не кричал. Он просто хрипел, выплёвывая кровь, и смотрел на удаляющиеся УАЗ. В голове билась одна мысль: «Я выживу. Я обязательно выживу. И тогда я их всех найду. Всех. До одного».

Но пока что он был просто куском мяса, который тащили по мёртвому городу, и у него не было никакой власти — ни над своей жизнью, ни над своей смертью.

Оборвалось всё внезапно. УАЗ дёрнулся на кочке, верёвка, перетёртая об острый край фаркопа, лопнула с сухим, хлестким треском, и Алексей, лишившись последней точки опоры, кубарем покатился по мокрому асфальту. Его тело перемалывало инерцией — плечо, таз, рёбра, позвоночник — всё хрустело, ломалось, сжималось в бесконечной центрифуге боли. Он ударился спиной о бордюр, потом о металлический столбик, и, описав дугу, слетел с обочины в грязную канаву, полную битого стекла и прочего муссора.

Он лежал лицом вниз, в ледяной жиже, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело его больше не слушалось — оно было просто набором осколков, скреплённых кожей и чудом. Сознание, вопреки всему, ещё теплилось, как угасающий окурок. Он слышал, как где-то вдалеке стихает гул УАЗов, как ветер шуршит по мокрой траве, как где-то за спиной, в городе, бредут зомби, но до него им пока не было дела.

Алексей открыл глаза — один глаз залило кровью, второй видел только мутное, серое небо. Дождь снова начинался, мелкий, холодный. Капли падали на разбитое лицо, смешиваясь с кровью и грязью. Он попытался вздохнуть, но в груди что-то хрустнуло, и из горла вырвался только булькающий хрип. Воздух не шёл — лёгкие, видимо, были пробиты обломками рёбер. Каждое микродвижение отзывалось адской болью, но он всё ещё был жив. И в этой агонии его последние мысли были не о мести. Не о списке. Не о ненависти.

Он думал о маме. Той самой, которая работала на двух работах и никогда не замечала его. Он вдруг вспомнил её руки — шершавые, с мозолями, которые гладили его по голове, когда он был маленьким. Вспомнил её запах — хлеб и стиральный порошок. И то, как она плакала, когда его забирали на зону.

— Мама... — прошептали его разбитые губы, но звука не вышло — только кровавый пузырь.

Он не понимал, за что судьба к нему так жестока. Почему он родился в этой стране, в этой семье, с этой головой. Почему все, кто мог бы полюбить его, уходили или предавали. Он не чувствовал вины. Только жгучую, безысходную обиду на всё мироздание.

— За что? — беззвучно спросил он у серого неба. — Я же ничего плохого не хотел... я просто хотел быть человеком...

Но небо молчало. Только дождь шелестел по битому стеклу, и где-то рядом что-то хрустнуло.

Алексей закрыл глаз. Последнее, что он почувствовал, — как внутри, где-то в глубине тела, начинается пульс холодный, чужой импульс. Тот самый вирус, которого он так боялся. Он накатывал волной, заливая сознание мутной пеленой, стирая всё человеческое. Боль уходила. И вместе с ней уходил он сам.

— Ну и похуй... — прошептали его губы в последний раз.

Через час, когда небо окончательно затянуло свинцовыми тучами, грязный, изорванный труп на обочине начал шевелиться. Пальцы, переломанные в суставах, согнулись, как у паука. Тело, которое минуту назад было мертво, рывком поднялось, с хрустом выпрямляя сломанные позвонки. Голова повернулась на сто восемьдесят градусов, с мокрым чавканьем. Глаза Алексея — те самые, что ещё час назад плакали, жаловались и ненавидели, — стали пустыми, как у дохлой рыбы. Рот приоткрылся, и из него вырвался глухой, булькающий звук.

Зомби Алексей пополз, пошатываясь. Его одежда висела клочьями, из рваных ран торчали осколки костей, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только голод — тупой, животный, всепоглощающий. Он повернулся в сторону города, откуда доносились звуки, и сделал шаг.

Но судьба, которая всю жизнь била его, решила добить окончательно.

Из-за поворота, гудя мощным дизелем, вылетел грузовик — старый, потрёпанный «Урал» с крановой установкой. За рулём сидел какой-то бородатый мужик, который, увидев фигуру на дороге, но сразу. Огромные колёса наехали на зомби Алексея с глухим, влажным хрустом, раздавив грудную клетку, как яичную скорлупу. Голова лопнула под тяжёлым протектором, разлетелась серо-красными брызгами по мокрому асфальту. Тело застряло под мостом, крановщик выругался, сдал назад, освобождая колёса, и покатил дальше, оставляя за собой лишь сплюснутое месиво, которое минуту назад было человеком.

Над трассой повисла тишина. Только дождь стучал по разбитому асфальту, смывая кровь, грязь и последние остатки Алексея Овальнова в придорожную канаву. В его кармане, чудом уцелевшем, мок под дождём потрёпанный блокнот. Страницы размокали, чернила расплывались, стирая имена, адреса, даты. Список исчезал, как исчез сам Алексей — без славы, без сожаления, без единого человека, который бы помянул его добрым словом.

А на обочине, в грязи, остался лишь рваный ботинок, выпавший при падении, и блокнот, который через минуту превратится в бумажную кашу. И больше ничего

Глава 14: Допрос с пристрастием

2 апреля 2020 г. СНТ «XXX», 09:15. Виктор Власов

Kaptur захромал к шлагбауму на последнем издыхании — пробитое колесо хлюпало по грязи, диск скрежетал о гравий, и каждый поворот руля отдавался в позвоночнике глухой вибрацией. Виктор выругался сквозь зубы, когда машина окончательно встала, уткнувшись носом в ржавый шлагбаум с табличкой «СНТ «XXX»».

Рядом с будкой стоял мужик лет шестидесяти в камуфляжной куртке, с двустволкой на плече — дядя Коля, как позже узнал Виктор. Он смотрел на подъехавших с подозрением, не опуская ствола.

— Стоять! — рявкнул он. — Кто такие? Назовитесь!

Виктор высунулся в окно, поднял руки, чтобы старик видел: пустые, без оружия.

— Виктор Власов! Меня Слава Сычов пригласил. Мы с ним по телефону договаривались.

Дядя Коля прищурился, оглядел разбитый Kaptur, потом Лёху с ВПО-209 в салоне, Арину и Машу на заднем сиденье.

— Власов, говоришь? — он сплюнул в сторону. — Слышал о тебе. Алексей предупреждал. Говорил, ты, может, приедешь. Но не говорил, что ты машину свою угробишь.

— Дорога тяжёлая, — усмехнулся Виктор. — И камни острые.

Дядя Коля хмыкнул, но шлагбаум поднял, пропуская их внутрь.

— Заезжай. Андрей тебя заждался. Он с тобой поговорить хочет.

— О чём? — насторожился Виктор.

— Узнаешь. Давай, не задерживай.

Они проехали через ворота, и Виктор сразу понял, что попал в другое место. Вместо хаоса Москвы — порядок. Улицы товарищества были расчищены от мусора, у некоторых дворов стояли машины на заборах висели самодельные таблички с номерами участков.

Виктор притормозил у дома который находился не далеко от въезда в товарищество. Он сразу приметил Вовчика, с которым они вместе бежали из колледжа. Тот махнул рукой, показывая, куда парковаться. Виктор заглушил двигатель, и пробитое колесо жалобно скрипнуло в последний раз.

— Выходите, — сказал он Лёхе и девушкам. — Я скоро.

— Вить, — начал Лёха, но Виктор перебил:

— Ждите здесь. Это не обсуждается.

Он вылез из машины, оставив «Кедр» под сиденьем — специально, чтобы показать, что пришёл с миром. Следом за Вовчиком он прошёл через участок, мимо сарая, откуда донося звон упавших в глубине его недр инструментов. После он посмотрел на небольшой двухэтажный домик из пена блоков.

На крыльце стоял мужчина. подтянутый примерно пятидесяти лет, с короткой седой стрижкой и густой, неопрятной бородой , в камуфляжных штанах и простой серой футболке. Он держал в руках верёвку — толстую, пеньковую, свёрнутую в бухту. Виктор успел заметить это за секунду до того, как Андрей усмехнулся и сказал:

— Витя? С зимы не виделись. Вроде хороший парень толковый, но ты зачем своих бросил в колледже?

— Это сложно объяснить, — начал Виктор, но Андрей уже шагнул к нему.

— Объяснишь. Позже.

Движение было быстрым, отточенным. Андрей ловко схватил Виктора за запястье, развернул, прижал к перилам и — Виктор даже не успел дёрнуться — верёвка захлестнулась вокруг его рук, стягивая их за спиной. Узел лёг ровно, профессионально, без лишней возни.

— Твою мать! — вырвалось у Виктора. — Вы что, охренели?!

— Тише, тише, — спокойно сказал Андрей, подталкивая его к двери. — Зайдём внутрь, поговорим. Без нервов.

Он завёл Виктора в пустую комнату первого этажа — голые стены окрашенные какой-то облезшей краской, старый диван, стол. Пахло пылью и легкой сыростью. Андрей усадил Виктора на стул, проверил узлы, потом сел напротив, на кресло, и закурил.

Виктор сидел, чувствуя, как верёвка впивается в запястья. Он не дёргался — только смотрел на Андрея в упор.

— Что за херня? — спросил он ровно, без паники. — Вы меня за кого приняли?

—За потенциального предателя, — ответил Андрей, выпуская дым в потолок. — Меня вот и попросили тебя радушно встретить. А я, знаешь, старый мент. Привык проверять лично. Сейчас я задам тебе вопросы, а ты будешь отвечать. Если соврёшь — я это пойму. И тогда ты поедешь обратно. Или не поедешь.

Виктор усмехнулся — зло, но без истерики.

— Удобно. Привязали гостя, а теперь допрашиваете. Прямо как в старые времена.

— В старые времена у нас были камеры и протоколы, — хмыкнул Андрей. — Сейчас — это пережитки прошлого. Так что давай, Власов. Рассказывай. С самого начала. Что ты делал с 30-го марта, сколько убил, сколько спас, и главное — зачем ты здесь.

Виктор выдержал паузу. Внутри закипала злость, но он загнал её вглубь. Сейчас было не время для эмоций.

— С самого начала, значит. Ладно.

И он начал рассказывать. Спокойно, без прикрас, перечисляя дни: 30 марта, колледж, зомби в актовом зале, побег, мутант-мент. Школа, откуда он вытащил брата. Про строителей у магазина. Встреча с Олегом и организация обороны в подъезде. Вылазка к Миродару (тут он опустил детали, сказал просто «занял оружие у знакомого»). Детский сад, девять детей. Мародёры в Марьино, мутант на мосту. Расстрел банды во дворе. И наконец — дорога сюда.

Андрей слушал, не перебивая, иногда затягиваясь, иногда просто глядя на Виктора колючими глазами. Когда тот закончил, он спросил:

— Сколько ты убил людей? Не зомби — людей.

Виктор задумался на секунду.

— Если считать всех — тех, кто нападал, кто пытался убить меня или моих, — около десяти двенадцати. Может, больше. Я не считал. Но я не убивал ради удовольствия. Я убивал, чтобы выжить.

— А если я скажу, что это слишком много для одного человека? Что ты — просто хладнокровный убийца?

Виктор усмехнулся — криво, одними уголками губ.

— Тогда я скажу, что вы — или дурак, или не были там, где я был. В Москве сейчас каждый второй — мародёр или зомби. Выживают только те, кто готов первым проломить голову. Я готов. И я не жалею. Ни об одном.

Андрей откинулся назад, докурил и затушил окурок о подошву ботинка.

— А если я скажу, что мы здесь не убиваем людей? Что у нас — закон, порядок, община?

— Тогда я скажу, что вы живёте в иллюзии, — ровно ответил Виктор. — Порядок закончился 30 марта. Сейчас есть только выживание. И если вы думаете, что здесь, в лесу, вас не тронут — вы ошибаетесь. Рано или поздно сюда придут. И тогда вы будете стрелять. Или умрёте.

Андрей молчал. Потом вдруг улыбнулся — первый раз за всё время, незло, почти по-отцовски.

— Я знал, что ты острый на язык. И ведь не ошибался в тебе.

Он встал, подошёл к Виктору и ловким движением распустил узел. Верёвка соскользнула, оставляя красные следы на запястьях.

— Всё, — сказал Андрей, отбрасывая верёвку в угол. — Ты прошёл проверку. И если честно — я рад.

Виктор потёр запястья, встал, чувствуя, как кровь возвращается к пальцам.

— То есть это была шутка? Или проверка? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И то и другое, — пожал плечами Андрей. — Леха попросил: « Андрюх, проверь его. Он не лох, но я хочу быть уверен». Я проверил. И я уверен. Ты хоть ещё та затычка в заднице, но здравый парень. Ты просто человек, который хочет выжить. Таких мы здесь принимаем.

Виктор выдохнул. Где-то внутри отпустило напряжение, которое он не замечал до этого момента.

— Спасибо, — сказал он коротко.

— Не благодари. Мы здесь все друг другу должны. Как обустроишься будешь работать. Вкапываться, таскать, чинить. Свободных рук нет. Ты и твои люди — теперь часть общины. Понял?

— Понял.

Андрей кивнул, потом вдруг хлопнул его по плечу — почти дружелюбно.

— Ладно, идём. Покажу тебе дом, где вы будете жить. И скажу, где Слава. А заодно расскажу, что у нас здесь за порядки.

Они вышли из домика. Андрей, что-то шепнул в рацию. И Виктор лишь услышал, как его рено куда-то поехал. Солнце пробивалось сквозь тучи, и воздух после дождя пах хвоей и сыростью. Виктор оглянулся на дом, где его только что держали связанным, и усмехнулся.

— Значит, говорите, вы тут не убиваете людей? — спросил он.

— Я сказал — мы не убиваем без причины, — ответил Андрей. — Ты мне причину не дал. Поэтому ты жив.

— Звучит как угроза, — заметил Виктор.

— Как факт, — улыбнулся Андрей. — Но если ты будешь полезен — станешь своим. И поверь, быть своим здесь гораздо лучше, чем чужим.

Они пошли по мокрой дорожке, и Виктор подумал, что впервые за несколько дней он чувствует что-то похожее на спокойствие. Вокруг были люди, у них были правила и порядок. И это всё, что ему было нужно — хоть какой-то ориентир в этом новом мире, который уже никогда не станет прежним.

Андрей провёл его через товарищество, мимо участков, где уже кипела жизнь: где-то пилили доски, где-то выносили вещи из домов, из одного двора доносился звон посуды и женские голоса. Виктор шёл, впитывая эту картину, сравнивая с хаосом, из которого они только что вырвались.

— Вот, — сказал Андрей, останавливаясь у невысокого двухэтажного домика, обшитого тёмной вагонкой. — Ваше временное жильё. Не дворец, но крыша над головой.

Домик выглядел типично дачным: покосившееся крыльцо, старая краска на ставнях, растрёпанный палисадник с засохшими кустами. Но внутри оказалось вполне сносно. На первом этаже — небольшая прихожая-гардероб, кухонька с газовой плитой и старым холодильником, и комнатка с продавленным диваном и толстым пузатым телевизором на тумбе. Второй этаж — маленькая спальня с одной кроватью и старой раскладушкой в углу. Пахло пылью и сухим деревом, но окна были целы, замки работали.

— Печки нет, — сказал Андрей, оглядывая комнаты. — Но мы выделим вам два обогревателя. Завтра-послезавтра печку из одного из домов перетащим. А пока — терпите.

Лёха уже затащил вещи, Арина и Маша осматривали кухню, тихо переговариваясь. Виктор кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом.

— Спасибо. На первое время сойдёт.

— Располагайтесь, — сказал Андрей и, махнув рукой, ушёл.

Виктор не стал отдыхать. Он сразу организовал «склад» в углу кухни: сложили стволы — ВПО-209, ИЖ-18, МР-153, трофейный ПМ, «Кедр», коробки с патронами. Всё разложили аккуратно, чтобы в любой момент можно было схватить. Арина помогла разобрать вещи, Лёха проверил замки на дверях и окнах, Маша навела порядок на кухне.

К обеду, когда они уже начали привыкать к новому месту, в дверь постучали.

— Открыто, — буркнул Виктор, разбирая рюкзак.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Слава. Он выглядел уставшим, но довольным — в грязной флоре, с Сайгой на плече, волосы растрёпаны. Он посмотрел на Виктора, и в его глазах мелькнуло что-то злое и одновременно родное.

— Власов, — сказал он, шагнув внутрь.

— Сыч, — ответил Виктор, поднимаясь.

И тут Слава размахнулся и с силой врезал ему кулаком в солнечное сплетение. Удар был неожиданным, точным, но не смертельным. Виктор согнулся пополам, выдохнул с шипением, но удержался на ногах.

— Твою мать, Слава! — выдохнул он, хватая ртом воздух.

— Это тебе за то, что в колледже бросил, — сказал Слава, тяжело дыша. — Чтобы помнил, сука. Я тогда чуть не сдох, пока до тачки добирался. Мы все чуть не сдохли. А ты в ментовский Logan прыгнул и укатил.

Виктор выпрямился, потирая живот. В глазах его не было злости — только виноватая усмешка.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я был мудаком. Но у меня были причины. Я не мог вас ждать — тогда бы нас всех сожрали. Я решил, что так у нас будет больше шансов.

— И что, шансы появились? — Слава всё ещё смотрел зло.

— Появились, — Виктор кивнул. — Я выжил. Брата спас. А теперь я здесь. И я больше не брошу тебя, Слава. Обещаю. Хватит с меня геройства в одиночку.

Слава посмотрел на него несколько секунд. Потом вдруг фыркнул, и напряжение схлынуло.

— Ладно, — сказал он. — Принято. Но если ты ещё раз так сделаешь — я не в солнечное сплетение ударю. В зубы... из ружья.

— Договорились, — ухмыльнулся Виктор. — Только имей в виду: бьёшь ты как баба. Я даже не охнул.

— Ага, аж согнулся пополам, — сказал Слава, хлопая Виктора по плечу. — Ладно, хватит трепаться. Пойдём, покажу, что у нас тут за хозяйство. И представлю тебя остальным. Ты теперь часть команды, Власов. Добро пожаловать в наше СНТ.

Они вышли на крыльцо, и Виктор вдохнул свежий воздух, чувствуя, что дом — не просто слово. Это место, где он может быть нужным. Где его не выгонят. Где он сможет защитить тех, кто с ним.

— Пошли, — сказал Слава. — Работы много, а разговоры потом.

И они пошли по мокрым дорожкам товарищества, оставляя позади пыльный домик и начало новой жизни.

Глава 15: Очко товарища

2 апреля 2020 года, 19:40 СНТ «XXX», периметр

Слава воткнул лопату в мокрую землю в последний раз, выпрямился и с хрустом разогнул спину. Позвоночник отозвался глухой болью, мышцы горели огнём, а ладони, даже сквозь перчатки, превратились в сплошную мозоль. Он снял перчатку, посмотрел на покрасневшую кожу и выругался сквозь зубы.

— Ну что, командир, — раздался рядом голос Игоря, такой же уставший, но с привычной насмешкой, — докапались до центра земли? Или только до уровня, где живут черви?

Слава обернулся. Игорь стоял по пояс в траншее, опираясь на лопату, и выглядел так, будто его выжали как тряпку. Камуфляжная куртка промокла от пота, волосы слиплись, на щеке красовалась грязная полоса, которую он даже не пытался стереть.

— До червей ещё не дошли, — ответил Слава, оглядывая проделанную работу. — Но метров триста мы точно осилили.

Он посмотрел вдоль периметра. Траншея тянулась от въездных ворот, огибала товарищество с южной стороны и уходила в темнеющий лес. Глубина была везде разной: где-то по грудь, где-то только по колено — земля попадалась то мягкая, то с камнями, которые приходилось выковыривать ломами. Но неплохой кусок был сделан. Почти треть от запланированного объёма. И это после суток беспрерывной работы.

— Сколько там осталось? — спросил Игорь, вылезая из траншеи и бросая лопату на землю.

— Хрен знает, — Слава махнул рукой в сторону леса. — До пруда ещё метров четыреста. И с северной стороны вообще не начинали. Это работа на неделю, не меньше.

— А я думал, мы сегодня закончим и будем пить чай с печеньками, — усмехнулся Игорь, но в голосе его не было веселья — только усталость и лёгкое отчаяние. — Слушай, Слав, а мы вообще успеем? Ну, до того как эти твари придут?

— Успеем, — ответил Слава, хотя сам не был уверен. — Надо успеть.

— Оптимист, блин.

Из-за поворота показалась Алина. Она шла, прихрамывая на левую ногу — видимо, потянула мышцу, когда выкидывала землю. В руках она несла трёхлитровую банку с водой и пластиковый стаканчик.

— Слава, Игорь, пейте, — сказала она, протягивая им воду. — Вы уже час без передышки пашете. Я за вами наблюдала.

— Спасибо, — Слава взял стаканчик, наполнил водой и залпом выпил. Вода была тёплой, пахла железом, но горло пересохло так, что он не чувствовал вкуса. — Как остальные?

— Нормально, — Алина пожала плечами. — Жека с Захаром почти закончили свой участок. Они там спорят, кто больше выкопал. Жека говорит, что Захар ленится, а Захар говорит, что у Жеки лопата кривая. Юрец с мужиками из пятого участка тоже почти доделали. Но я слышала, что у них там вышла небольшая заминка.

— Какая?

— Наткнулись на гигантский камень. Пришлось обходить. Теперь у них траншея идёт зигзагом, дядя Андрей сказал, что это даже лучше.

Слава усмехнулся, представив, как дядя Андрей объясняет преимущества кривой траншеи. Этот человек умел превращать любую проблему в тактическое преимущество.

— Ладно, — он допил воду, вернул стаканчик Алине. — Спасибо. Ещё один заход, и завязываем на сегодня. Темнеет уже.

— Да уж, темнеет, — Игорь посмотрел на небо. — Слышь, Слав, а чего это стреляют? С самого утра.

Слава прислушался. Действительно, со стороны шоссе доносились редкие выстрелы. Короткие, одиночные, иногда — короткие очереди. Они звучали далеко, приглушённо, но от этого не становилось легче.

— Наверное, военные, — сказал он, хотя сам не был уверен. — Или кто-то из выживших отбивается. Это не здесь.

— А если это к нам идут? — спросил Игорь, и его голос стал серьёзным. — Мы же слышали, как зомби толпами ходят. А вдруг они на шум придут?

Слава покачал головой.

— Слишком далеко. Километров пять-семь, не меньше. Если бы они шли сюда, мы бы уже видели их на дороге.

— Ладно, командир, тебе виднее, — Игорь взял лопату и снова полез в траншею. — Тогда давай, пока есть свет, ещё полчаса покопаем.

Они работали до полной темноты. Когда лес погрузился в сумерки, Слава подал знак заканчивать. Люди вылезали из траншей, ставили лопаты в козлы, отряхивали грязь и, пошатываясь от усталости, шли в сторону центральной улицы, где горел свет в домах.

Слава шёл последним, проверяя, всё ли оружие при них, не осталось ли в траншеях инструментов. За спиной у него висела Сайга, на поясе — старый ПМ. В кармане — рация, которую дал дядя Андрей.

Когда он подошёл к дому отца, уже совсем стемнело. На крыльце горела керосиновая лампа, из открытой форточки доносился запах тушёнки и жареного хлеба. Слава поднялся на крыльцо, снял грязные берцы и зашёл внутрь.

В гостиной было светло и тепло. На столе стояла большая кастрюля с чем-то дымящимся, рядом — тарелки, ложки, начатая буханка хлеба. За столом сидели отец и четверо бойцов из его отряда — те самые, кто утром уехал на рейд в Климовск. Все были живы, все выглядели уставшими, но довольными. У некоторых на камуфляже были следы крови..— чужой. Степан выделялся царапиной на лице, как он сказал, это было последствием того, что ему пришлось отстрелиться из ружья от твари и после выстрела, гильза неудачно отскачив поцарапала ему щеку

— Слава! — отец встал, хлопнул его по плечу. — Молодец, что вернулся. Садись, ешь. Рассказывай, как там ров?

— Половину сделали, — ответил Слава, садясь за стол. — До пруда ещё метров четыреста. Завтра продолжим.

— Хорошо, — отец кивнул, но Слава заметил, как на мгновение его взгляд стал тревожным. — Завтра будет тяжелее. Мы сегодня много чего узнали.

— Рассказывайте, — Слава налил себе из кастрюли горячего супа с тушёнкой и картошкой, отломил кусок хлеба, но есть не спешил — ждал.

Отец сел напротив, отхлебнул из кружки чай и начал рассказывать.

— Выехали мы в восемь утра, как и планировали. Сначала до Подольска добрались нормально — пара завалов на дороге, но мы их объехали. В Климовске — там всё хуже. Город почти мёртвый, Слава. Зомби там — уже небольшими табунами ходят. Я не преувеличиваю. Мы когда на площадь выехали, чуть не влетели в стадо. Там их было человек сто, не меньше. Они стояли, как коровы на выпасе, и просто шатались.

— Сто? — Слава присвистнул. — И вы через них прорвались?

— Проехали мимо, — признался отец. — Пришлось стрелять. Мы там человек тридцать положили, пока пробивались. Патронов потратили — ужас. Но главное не это. Мы нашли группу выживших.

Он замолчал, отпил чай, и продолжил:

— Они сидели в подвале музыкальной школы. Пятнадцать человек. Взрослые, дети. У них кончалась еда, воды почти не было. Мы им предложили эвакуироваться, но они сказали, что не хотят уезжать в неизвестность.Мы им рассказали о центре эвакуации. По итогу согласились. Пришлось ждать пазик для эвакуации. Слава богу он минут через 20 приехал

— И что дальше?

— Дальше мы вышли на завод, — отец понизил голос. — Патронный завод. «Климовский патронный ». Там сейчас военные. Рота плюс минус, или даже больше. Они забрали завод под себя полностью. Охрана по периметру, снайперы на крышах, блокпосты на всех подходах. Мы попытались подъехать к воротам, нас остановили. Показали документы. И развернули. Права на въезд нет.

Слава нахмурился.

— Они что, не пускают никого?

— Конечно нет, только семьи работников завода. Сейчас это предприятие стратегическое до нельзя — ответил отец. — У них там установлен пункт досмотра. И разворачивают. Особо наглых бородатых или бывших бардовых пиджачков расстреливают на месте.

— А что там с магазинами? — спросил Слава. — Я помню там рядом два оружейных магазина?

— Да, «Темп» и «Флешетта», в двухэтажном здании, в двухстах метрах от завода. Но там сейчас пусто, — военные изъяли все оружия. Но что интересно, они не просто забрали всё. Они привлекли местных продавцов и омоновцев к охране. Теперь там у них пункт выдачи оружия для гражданских, которые проходят проверку. Люди, у которых есть чистые документы и нет судимости, могут получить ствол и патроны. А некоторых и для охраны привлекают.

— Хитро, — сказал Слава. — Вроде и помогают, и контролируют. А военным-то что за выгода?

— А военным, Слава, нужны люди для обороны завода, — жёстко ответил отец. — Они не дураки. В случае штурма каждый вооружённый гражданский — это дополнительный ствол. Они используют людей как ресурс. И у них это получается. В Подольске военных больше нет, — сказал отец, отодвигая пустую кружку. — Я говорил с одним прапорщиком на блокпосту у завода. Он сказал, что гарнизон из Подольска вывели ещё первого апреля. Остались только те, кто охраняет стратегические объекты: склады топлива на южной окраине, пару заправок на трассе и сам патронный завод. Всё. Остальной город брошен.

— А как же люди? — спросил Слава. — Те, кто не успел уехать?

— Прапорщик сказал, что они пытались эвакуировать гражданских, но не хватало людей. Техника, топливо, боеприпасы — всё на пределе. Военные работают на износ, сутками без сна. У них просто нет ресурсов прочёсывать каждый квартал. Они держат периметр вокруг стратегических точек, и это всё, на что они способны. Даже там, на заводе, — рота, максимум полторы. Они очень удивились что мы работаем тут на эвакуации гражданских

Отец замолчал, давая словам осесть. За столом повисла тишина. Слава видел, как бойцы переглядываются, как Игорь сжимает кружку так, что костяшки побелели.

— Я не говорю это, чтобы вы боялись, — продолжил отец. — Я говорю это, чтобы вы понимали: помощи нам ждать неоткуда. Военные делают что могут, но их задача — не спасать дачников. Их задача — сохранить патронный завод и топливо, чтобы у страны вообще остался шанс. Мы для них — сами по себе. Если мы встретим их патруль — показываем документ выданный их начальством, не прятаться. Спокойно объяснить, кто мы, и разойтись. У них своих проблем хватает.

Он обвёл взглядом всех собравшихся.

— Поэтому я принял решение. С завтрашнего дня вы, молодёжь, будете выезжать с нами на задания. По три-четыре человека. Простые задачи: по отстрелу простых ходячих. Чтобы вы привыкали, учились работать в группе, слушать команды, стрелять не по мишеням, а по живым тварям. Тренировки в бою — единственный способ выжить.

Слава почувствовал, как внутри всё сжалось. Он понимал отца, но страх был сильнее логики.

— А если мы не справимся? — спросил он тихо.

— Тогда вы умрёте, — жёстко ответил отец. — Но если вы не попробуете — вы умрёте точно. Разница только в том, что тогда вы умрёте, когда на товарищество нападут, и вы не сможете защитить ни себя, ни своих близких. Я не хочу, чтобы мой сын и его друзья сдохли как щенки. Поэтому завтра мы начинаем.

Он достал из кармана потрёпанную карту, развернул её на столе.

— Я сегодня, когда мы возвращались из Климовска, заметил кое-что. «Пятёрочка». Она стоит на съезде со старого Симферопольского шоссе, прямо перед поворотом на наше товарищество. Я специально проехал мимо. Закрыта с первого дня — решотки опущены дверь закрыта, ни одной разбитой витрины, двери целы. Никто её не тронул.

Слава нахмурился.

— Почему? Там же рядом станция для электричек и она между двух поселков?

— Есть такой нюанс, но не забывай, — отец кивнул. — Она стоит на отшибе, рядом нет жилых домов. Зомби туда не суются, потому что там нет людей. А люди сейчас не до магазинов — они или бегут, или уже мертвы. Так что она стоит нетронутая.

— И ты предлагаешь вывезти оттуда всё?

— Именно. Завтра, в пять утра, мы едем туда. Я собрал группу: ты, Игорь, Женя, Захар, Илья, Вову(Его уж очень рекомендовали) Внука нашего механика Настю … и Власов с его братом. Всего десять человек. Возьмёте свободные грузовики. В каждую машину — по два бойца, один за рулём, второй с оружием. Остальные — в кузовах.

— А если там встретим мародёров? — спросил Игорь. — Их же сейчас очень много на наших дорогах.

— Если встретите — Стреляйте на поражения. Мы не мародёры, мы вышивальщики. Это немного разное

Отец поднялся из-за стола.

— Если Нет вопросов. Доедаем и можем быть свободны. *После ужина*

Слава вышел из дома отца, прикрывая за собой дверь, и остановился на крыльце. Ночь была прохладной, но без дождя — небо очистилось, и где-то высоко, сквозь рваные облака, проглядывали первые звёзды. Лес за забором чернел, как стена, только где-то вдалеке, был слышен звук похожий на пролет бомбардировщика, Тех что на 9-е мая всегда пролетали над их домом со страшным гулом. Прям Ту-95мс.

Он потянулся, хрустнув позвоночником. Усталость навалилась тяжёлым грузом, но в голове всё ещё шумели паразитические мысли о чем попало и о всем не хорошем в мире. Когда он работал и что-то делал они исчезали. А тут все никак. Он пошёл вдоль улицы, не глядя по сторонам, просто чтобы размять ноги перед сном.

— Слава!

Голос раздался сбоку, из-за калитки соседнего участка. Он обернулся и увидел Настю. Она стояла у забора, опершись на него локтями, и смотрела на него с лёгкой улыбкой.

— А я тебя ищу, — сказала она, выходя на дорожку. — Слышала, мы завтра в рейд собираетесь. Всё нормально?

— Да, — кивнул Слава, подходя ближе. — Пятерочка на трассе. За продуктами.

— Я знаю. сама напросилась. Сказал, что я тоже еду, — она улыбнулась. — Родители долго отговаривали. Буду помогать с чем справлюсь

Слава улыбнулся, но улыбка вышла усталой.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответила Настя. — Но кто сейчас не боится? Мы же не можем сидеть и ждать, пока зомби нас сожрут. Лучше уж делать что-то.

Они пошли по улице, не спеша, прислушиваясь к ночной тишине. Вдалеке кто-то переговаривался, где-то звякнула посуда — жизнь в товариществе продолжалась, несмотря на всё, что творилось снаружи.

И тут из-за поворота показался Власов. Он шёл, засунув руки в карманы, сосредоточенный, явно о чём-то задумавшись. Увидел Славу и Настю, кивнул, собираясь пройти мимо, но Настя остановила его.

— Стоять, — сказала она, и голос её как у змеи. — ВЛАСОВ!

Власов остановился, обернулся. На его лице на мгновение мелькнуло замешательство, потом понимание.

— А... ты с нами училась? — спросил он, придуриваясь.

— Училась, — Настя скрестила руки на груди. — И я помню, какой же ты козлина. КАК ты тут оказался?

Настя стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Власова так, будто он был главным злодеем в её личном апокалипсисе. Тот, в свою очередь, уже принял позу человека, который знает, что виноват, но не собирается это признавать без боя.

— С божьей помощью красавица, — повторил он, разводя руки в стороны. — А ты, я смотрю, характер не поменяла. Всё такая же колючая.

— А ты, я смотрю, всё такой же козёл, — парировала Настя. — Только теперь ещё и с оружием. Вместо ржавого совка.

— Ну, — Власов ухмыльнулся, сверкнув глазами. — Я предпочитаю слово «тактически гибкий». А ты бы на моём месте что делала? Сидела и ждала, пока твоих родных сожрут?

— Я бы не бросила своих, — отрезала Настя, но в голосе уже проскальзывала усмешка.

— Так ты ж была не «своя», ты просто была временным попутчиком, — Власов прищурился, явно входя во вкус. — Я тогда вообще не понял, что ты там была. Ты ж обычно всегда проподала и сопли жевала.

— Я сопли жевала?! — Настя всплеснула руками. — Да ты вообще ни одной пары не посетил, кроме той, где свалил!

— Ну ясень пень. Я же из выпускной группы и в этот день были пары по выпавшему предмету! — возмутился Власов. — И вообще я хожу только на те, где преподаватель был симпатичный. Люблю гетеросексуальную мужчкую красоту.

— Я всегда знала, что ты из этих? — фыркнула Настя.

— А из каких ещё? — Власов подмигнул. — Сейчас, вот Славу у тебя отобью. Ибо есть золотая фраза:Лучшее Влагалище, это очко товарища.

Слава стоял чуть в стороне, наблюдая за этой перепалкой, и не мог сдержать улыбку. Он редко видел, чтобы кто-то мог так быстро разговорить Власова. Тот явно наслаждался моментом, хотя и старался казаться невозмутимым.

— Витя, я тебе свое очко не дам, а вот твое...Кхм — сказал Слава, подходя ближе. — Настя, ты его не переспоришь, он упрямый как баран. Он тебя сейчас доведет ручки, и ты сдашься сама, без боя.

— Я? Сдамся? — Настя приложил руку к груди, изображая оскорблённое достоинство. — Да я скорее сдохну, чем признаю, что меня переспорил человек который всю жизнь не знал про концепцию мыла и ходил в одной и той же замызганной рубашке.

— Я знаю о мыле и рубашка кравтовая как пиво, — вставил Виктор. — Она белой изначально была. Но это неважно. Важно то, что ты меня не переспоришь.— Я никогда не бываю не прав, — Власов задрал подбородок. — Это ты, Настя, просто ещё не поняла мою гениальную стратегию выживания. А она заключается в том, чтобы иногда сбегать, чтобы потом иметь возможность с кем-то поговорить о том, как ты сбежал.

— Это — гениально, — фыркнула Настя. — Ты просто мастер самооправдания.

— Спасибо, — Власов поклонился, как актёр после спектакля. — Я стараюсь.

Настя закатила глаза, но Слава заметил, что в её взгляде уже нет прежней злости. Она почти улыбалась.

— Ну всё, — сказал Власов, оглядываясь по сторонам и делая шаг назад. — У меня дела. Машину проверить, оружие почистить. У вас, вижу, тоже есть о чём поговорить. Без меня. Спокойной ночи.

Он развернулся и пошёл своей дорогой, даже не обернувшись. Настя проводила его взглядом, потом повернулась к Славе и усмехнулась.

— Ну и тип. Он всегда такой язвительный?

— Всегда, — кивнул Слава. — Но ты с ним справилась. Я даже не думал, что кто-то может его так разговорить.

— Все же он придурок..., — продолжала Настя. — Но если он ещё раз скажет, что я сопли жевала, я прибью его. И не посмотрю, что он нам пригодился.

Они рассмеялись, и смех прозвучал в ночной тишине неожиданно громко и легко.

Они пошли дальше — не спеша, без особой цели. Луна уже вышла из-за облаков, заливая товарищество серебристым светом. Дорожки блестели от росы, в домах кое-где горел тусклый свет керосиновых ламп.

— Ты серьёзно боишься завтрашнего рейда? — спросила Настя, когда они вышли к маленькому пруду, который находился на окраине СНТ.

— Да, — честно ответил Слава. — Но не потому, что я боюсь умереть. Просто... я не знаю, все слишком не предсказуемо. А такое я терпеть не могу

— А ты думаешь, мы все вернёмся?

— Я надеюсь.

Настя остановилась, посмотрела на отражение луны в тёмной воде пруда.

— Знаешь, Слава, — сказала она тихо. — Я тоже боюсь. Но когда я смотрю на то, как вы работаете, как вы готовитесь... я понимаю, что у нас есть шанс. Если не сейчас, то потом.

— А если не будет «потом»? — спросил Слава, подходя ближе.

— Тогда мы сделаем всё, что могли, — ответила Настя, поворачиваясь к нему. — И это уже будет победа.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Славы что-то сжалось внутри.

— Ты очень оптимистичная, — сказал он.

— А ты — очень мрачный, — парировала она. — Мы сбалансируем друг друга.

Они ещё долго бродили по улицам товарищества. Говорили о всякой ерунде: о старом кино, которое они любили смотреть в детстве, о книжках, которые читали до апокалипсиса, о том, что им не хватает — музыки, шума города, привычной суеты. Иногда замолкали, просто слушая тишину и звуки ночи — ветер, далёкие выстрелы, которые то затихали, то появлялись вновь.

Прошёл, наверное, целый час, прежде чем они оказались у калитки дома, где жила Настя. Света в окнах не было — родители уже легли.

— Ну вот, — сказала Настя, поворачиваясь к нему. — Спасибо за прогулку.

— Спасибо, что согласилась, — ответил Слава, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла и одновременно неловкости.

Он стоял напротив неё, в полуметре, и смотрел в её глаза. Они блестели в лунном свете — как омут. У него перехватило дыхание.

— Насть... — начал он, делая шаг вперёд.

Он наклонился, чтобы поцеловать её. Она не отшатнулась, но мягко положила ладонь ему на грудь и тихо сказала:

— Не сейчас.

Слава замер, чувствуя, как тепло её ладони проникает сквозь футболку.

— Я не готова, Слава, — прошептала она, и в голосе её не было страха — только честность. — Я не хочу, чтобы это было наспех. Завтра рейд, неизвестность... Я хочу, чтобы это случилось позже. Когда мы будем уверены, что всё будет хорошо.

Она убрала руку, но улыбнулась — мягко, тёпло, почти виновато.

— Кина не будет сегодня, — сказал он, усмехнувшись, хотя внутри всё перевернулось. — Ну, тогда я пошёл спать.

— Иди, — ответила Настя, открывая калитку. — Завтра рано вставать. И Слава...

— Что?

— Ты справишься. И я буду рядом.

Она скрылась за калиткой, и дверь дома тихо закрылась за ней.

Слава постоял ещё минуту, глядя на тёмное окно, потом развернулся и медленно пошёл к себе.

Он зашёл в дом, лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра будет рейд. Завтра будет новый день. Но сегодня, в эту минуту, он был счастлив.

И это было важно.