Мёртвые машины

Глава 1. Кровавый цветок

Её учили, что жизнь стоит дорого, а её жизнь — очень дорого. Поэтому, когда она услышала звуки — выбили дверь, топот, крики, удары, металл о металл, — она вытащила из сапога кинжал, который в спешке не отобрали. Другие девушки, женщины, девочки среагировали не так быстро — о дети спокойных времён, о дочери сытых семей, о отпрыски неблагородных родов, не знающие бремени знаний и долга! Кто-то начал ломиться в забитое окно, отдирать доски. Её толкали, несли к стене, они, бедные, хотели сбиться в кучку, в единый плачущий, воющий комок паники, как будто уплотнившись, они стали бы сильнее и больше. Но на деле это была кучка и без того напуганных, обессиленных от недоедания и постоянного страха женщин.

Когда выбили дверь, вой и крики заполнили пространство. Слепота от жёлтого света, огромные силуэты, запах воинственного пота. Комок паники рассыпался, заметался, кто бежал на свет, кто от света, кто упал на пол и рыдал.

Она, пригнувшись, держа кинжал у бедра, бросилась по стене к свету, полоснула, кажется, по плечу того, кто преградил ей путь, увернулась, поднырнула, молнией — в окно света.

— С-сука!

Женщин хватали, тащили, а она сама стремилась туда, где был единственный выход. Другой воин схватил её сзади за плечи, но она резко присела, вывернулась, метнулась вбок… Но её тут же сбили с ног, дёрнули за плечо, и она, стиснув зубы, чтобы только страх не выпустить криком — тогда всё, тогда конец, тогда страх лишит сил — ногтями расцарапала лицо, вскинула руку с кинжалом, попала во что-то отвратительно-живое-мягкое-плотное и под хриплый стон этого живого, с усилием вытеснив сострадание, вжала кинжал.

И тут же боль, нет, сначала давление от удара о стену, а потом уже волной — боль до черноты, руки выворачивают, тащат со всеми вместе на свет.

Потом повели куда-то по коридору, подталкивая, подгоняя. Из-за ставней незабитых окон пробивался тусклый предрассветный свет. Она вытерла кровь, вытекшую из носа на губы и подбородок и, игнорируя головную боль, внимательно смотрела по сторонам, отмечая пути отхода. Глупо — сказал бы её наставник. Всё равно вывели на улицу, в плотный утренний туман, пахнущий рыбой и морем, приказали сесть на колени в мокрую зелёную траву. У входа в деревянную постройку с покосившейся замшелой крышей лежало два тела в алой крови. Девочки, девочки, женщины — не кричали уже. Кто беззвучно давился слезами, кто молча смотрел в белизну, кто обнимал соседку. Светленькую, в драных кружевах, вырвало. Все уже заметили и даже осознали: герб на кожаных кирасах — орреанский. Орёл, сжимающий в одной когтистой лапе солнце, а в другой — молнию.

Она ещё раз провела по губам, по подбородку, проверяя остатки крови, опасливо выпустила волосы из разметавшегося пучка, чтобы прикрыть след от удара о стену на виске и скуле.

— Да почему же все на коленях? — простонал худой сутулый мужчина в сером балахоне, потирая обеими руками залысины.

— Так командир будет… — начал было один из солдат.

— Командир каждую поднимать будет? — взвизгнул мужчина. — Пускай все встанут, живо, живо!

— Да, господин Алети… Встать! Живо!

Она встала и прижала ладони к бёдрам. Чувствовать ткань, описывать словами: грубая, жёсткая, немного влажная от росы, холодная, леденящая, беспощадно колючая. Дышать, дышать. Страх — худший враг, это слова отца. Худший враг и лучший друг. Это шутка наставника. Шутка и правда: если боишься — ты живой. Он сам больше ничего никогда не будет бояться…

Она вдавливала ладони в юбку, дышала, дышала, гнала страх и мысли.

Господин Алети метнулся в постройку, вернулся с толстой книгой и с механическим пером с пристроенной колбочкой.

За ним вышел… У неё подкосились ноги, и она едва удержала себя в вертикальном положении. Колкая ткань под ладонями больше не спасала, виски стиснула боль, комок в горле давил, давил, давил, воздух, о предки, дайте дышать!.. Молодой. Высокий, мускулистый. Волосы — мёд. Она не глядя знала, что глаза — сиреневые, как у коренных орреанцев. На правом плече — повязка с распустившимся кровавым цветком. Поигрывает с кинжалом. С её кинжалом.

Он прошёл вдоль ряда девушек-женщин-девочек. Туда и обратно, особо не вглядываясь в лица. Зато она разглядела царапины от своих ногтей на его лице.

— Четыре катарийки! — бормотал тощий человек в серой мантии, суетливо следуя за командиром. — Но волосы могут быть крашены или обесцвечены — не списываем блондинок и черноволосых со счетов. Корни отрастут за полулунье. Тогда узнаем… тех, что по возрасту не проходит — предлагаю оставить.

— Оставить? — спросил командир и остановился. Голос был тихий, обманчиво- бархатистый, отравленный сироп, ядовитый мёд. — Выбросишь, отдашь котам, как рыбак слишком мелких рыбёшек?

— О, ваше… — задохнулся Алети.

— Все женщины принесут благо королевству, — тихо сказал мужчина. — Мы забираем всех.

— Как скажете, командир, — склонился Алети.

Командир подошёл к первой рыжеволосой катарийке.

— Имя.

— Нимаре, — выдохнула та. — Нимаре Тэйн.

— Я задам один вопрос, и ты ответишь правду. Поняла?

Женщина кивнула. Её трясло крупной дрожью.

— Кто из присутствующих здесь — наследница короля Игевара Шестого, Висельника-Пересмешника?

Повисла тишина. Командир взял женщину за подбородок.

— Я не знаю, господин… — воскликнула она. — Я правда, правда не знаю! Поверьте, умоляю, я не жила в Катари-Ийн! Я с детства здесь, на побережье, я…

— Молчать.

Женщина зажала рот руками и всхлипывала. Командир пошёл дальше.

Надо было опустить глаза, смотреть на капли росы, переливающиеся в лучах восходящего солнца, которое сжирало бледный, промозглый, безнадёжный туман… А она глазами провела по трём кровавым полосам на его щеке, и только потом вперила взгляд в истоптанную сочную траву. Он прошёл мимо, а она знала, что заметил. Ткань юбки, ткань юбки… Давление каблуков в пятки, пяток в каблук. Лента в волосах, защемившая прядь. Вдох-выдох. Наставник бы сказал, что время прислушаться к отцу. Отец бы сказал, что знания Катари-Ийн должны быть уничтожены, если не могут быть сохранены. Она не могла сейчас никак уничтожить себя. Даже бросившись сейчас к воде, даже бросившись на командира… Попробовать выхватить оружие? Безнадёжно!

— Имя, — сказал командир второй рыжеволосой женщине.

Та была старой, знающей порядки. Она бросилась к его ногам, покрыла поцелуями сапоги. Он брезгливо оттолкнул её.

Третья рыжеволосая катарийка.

— Имя. Кто из присутствующих здесь…

Та что-то простонала, и плакала, плакала, плакала, пока командир не отошёл.

Несколько шагов и…

— Имя.

…и она прошептала, разом забыв легенду, которую придумывала в повозке — пока скакали к морю — под дождём — под палящим солнцем — в вонючем кабаке — в хлипкой лодчонке — в узкой каюте… Которую повторяла матери, брату, а потом, когда они разошлись — отцу…

— Ана…

— Ана — дальше?

— Ана Анкер.

Дышать-дышать-дышать.

Командир взял её правую руку, поднёс к лицу. О предки, о милостивые духи, его кровь под её ногтями. Командир улыбался.

— Имя?

Сиреневые орреанские глаза. В её же, изумрудных, выступили непрошенные слёзы.

— Ана Анкер, — прошептала она.

— Алети, — тихо сказал командир, — запиши: Ана Анкер врёт.

— Мы можем прямо здесь её пытать, — предложил тощий мужчина в сером балахоне, записав новую строку в своей книге.

— Всех — во дворец, — отрезал командир. — Пытки — для тех, кому не нравятся разговоры. Тебе нравятся разговоры, Ана Анкер?