Мертвецы умеют ждать

Глава 1. Пепел на языке

Глава 1. Пепел на языке

Дождь над Речными землями шел уже третий день, превращая дороги в непролазную серую гать. Робб Старк ехал во главе колонны, ссутулившись в седле. Мокрый мех плаща отяжелел, но король, казалось, не замечал холода. Его взгляд был прикован к двум башням, вырастающим из тумана впереди. Близнецы. Символ его первой победы и его величайшего позора.

Бринден Талли поравнялся с племянником. Черная Рыба выглядел как всегда сурово, но в его глазах, когда он смотрел на Робба, читалась тревога.

— Мы почти на месте, — негромко произнес Бринден, перекрывая шум ливня и чавканье копыт в грязи. — Ты готов к тому, что старик Уолдер выльет на тебя ушат желчи, прежде чем подаст хлеб и соль?

Робб медленно повернул голову к дяде. На его лице не было маски полководца — только усталость человека, который слишком долго нес груз, оказавшийся ему не по плечу.

— Дядя... я хотел поговорить об этом, — начал Робб, и его голос на мгновение дрогнул. — Все в лагере шептались, когда я приказал тебе оставить Риверран и ехать со мной. Лорды-речники ворчали, что я забираю их лучшего военачальника, когда замок под угрозой.

Он горько усмехнулся, глядя на свои руки в мокрых перчатках.

— Они думают, мне нужны твои разведчики. Но правда в том, что мне нужен ты. Все эти месяцы я пытался быть тем королем, которого во мне хотели видеть лорды Севера. Я казнил Рикарда Карстарка, потерял братьев, потерял дом. И теперь я веду своих людей в замок человека, которого я оскорбил.

Робб замолчал, подбирая слова.

— Мне не по себе, Бринден. Не из-за Уолдера — я верю, что смогу убедить его. Мы предлагаем ему союз с Талли, мы предлагаем искупление. Но я... я больше не доверяю собственным решениям так, как раньше. Моя совесть и мой долг тянут меня в разные стороны. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Не просто как командир. Будь моим советником. Моей правой рукой. Моим Десницей во всем, кроме титула. Мне нужен кто-то, кто скажет мне правду, когда я снова начну ошибаться. Кто-то, кто помнит меня не только королем, но и мальчишкой из Винтерфелла.

Бринден долго молчал, всматриваясь в серую пелену дождя. Его взгляд зацепился за зубчатые стены Близнецов.

— Я буду рядом, Робб. Всегда, — тихо ответил он. — Но мой первый совет тебе будет горьким: не расслабляйся. Ты веришь в раскаяние и прощение, но я вырос в этих краях и знаю Фреев. Посмотри на стены. Видишь арбалетчиков? Их слишком много для простого караула. Они стоят на галереях моста, насквозь промокшие, но не уходят в казармы.

Робб проследил за его взглядом и едва заметно нахмурился, но тут же покачал головой.

— Лорд Уолдер всегда был мнителен, дядя. Он боится, что я пришел не с миром, а с мечом. Он думает, что мы хотим наказать его за оставление лагеря и хочет показать силу. Как только мы преломим хлеб, это напряжение уйдет. Я должен верить в это. Если я не буду верить в честное слово лордов, то за что мы вообще сражаемся?

— Надеюсь, ты прав, — пробормотал Черная Рыба, поудобнее перехватывая поводья. — Но я всё же буду держать руку поближе к мечу. Просто на всякий случай.

Они въехали во внешний двор под аккомпанемент труб, чей звук казался надтреснутым и фальшивым из-за ливня.

В главном чертоге Близнецов воздух был тяжелым от запаха промокших плащей и сырого дыма из каминов. Лорд Уолдер Фрей сидел на своем троне, похожий на сморщенного стервятника, и его голос сочился ядом.

— Король Севера! — Уолдер обвел залом слезящимися глазами. — Ты пришел просить прощения, но привел с собой Черную Рыбу, который смотрит на моих людей так, будто хочет выпустить им кишки. Ты привел с собой эту девку, свой символ нарушения клятвы. Мои дочери не стали моложе с тех пор, как ты забыл о своей клятве, парень. Или ты думал, что кусок пирога заставит меня забыть, как ты вытер ноги о мою честь?

Робб стоял неподвижно, сцепив пальцы на поясе. Рядом с ним Жиенна, бледная и хрупкая в своем дорожном платье, прижалась к его плечу. Робб чувствовал, как дрожит её рука, и накрыл её своей ладонью, пытаясь передать спокойствие, которого у него самого почти не осталось.

— Мы пришли как просители, лорд Уолдер, — тихо произнес Робб. — И как союзники.

Бринден Талли стоял на полшага позади племянника. Пока Робб говорил правильные, тяжелые слова об искуплении и союзе, Черная Рыба изучал зал. Его взгляд цеплялся за мелочи, которые не замечал никто другой. Он видел, как Лотар Хромой — мозг этой семьи — едва заметно постукивает пальцами по рукояти ножа в такт речи Робба. Видел, как Риман Фрей, уже пьяный, смотрит на северян не с обидой, а с какой-то жадной, предвкушающей жестокостью.

«Они слишком напуганы для тех, кто принимает извинения короля, — думал Бринден. — Они сжимаются каждый раз, когда гвардеец Старка переступает с ноги на ногу. Чего вы боитесь, крысы? Что-то здесь не так».

Наконец, Уолдер Фрей махнул рукой. Вынесли массивный поднос.

— Хлеб и соль, — прошамкал старик. — Ешьте. Мы в Близнецах свято чтим законы гостеприимства.

Робб шагнул вперед. Он взял кусок тяжелого черного хлеба, густо обмакнул его в серую соль и съел. Затем повторил и подал кусок Жиенне. Когда он запил кусок вином, Бринден увидел, как плечи племянника расправились. Робб посмотрел на жену и слабо улыбнулся ей. Тень, лежавшая на нем весь путь, исчезла. Для него ритуал был совершен. Древний закон, незыблемый как горы, теперь защищал его и его женщину. Он верил, что боги приняли его покаяния.

Ночь в Близнецах была наполнена шумом реки. В отведенных покоях Бринден стоял у окна, глядя на внутренний двор. Его тревога не утихла, а лишь сменила форму. Фреи сновали внизу, перетаскивая бочки и связки оружия, прикрытые мешковиной.

— Они боятся нас, Робб, — негромко сказал Бринден. — Весь замок на взводе. Кажется, они ждут, что мы выхватим мечи в любой момент, стоит кому-то громко чихнуть. Эта их нервозность... она выглядит так, будто они боятся, что мы раскроем какую-то их тайну.

Робб, сидевший у камина и придерживающий за руку Жиенну, устало покачал головой.

— Они боятся, что я всё еще таю обиду за их уход из лагеря, дядя. Уолдер Фрей всегда видит врагов там, где их нет. Завтрашний пир всё успокоит.

В этот момент тяжелая портьера в углу комнаты шевельнулась. Бринден мгновенно выхватил меч, сталь сухо звякнула в тишине. Из тени, спотыкаясь, вышел юноша. Его плащ был насквозь мокрым, а лицо — бледным.

— Оливар? — Робб удивленно поднялся. — Ты что здесь делаешь? Тебя не было в свите лорда Уолдера.

Юноша упал на одно колено. Его голос дрожал, но взгляд был твердым.

— Мой отец отослал меня в Хайгейт, ваше величество. Сказал, что мне не место на этой свадьбе. Но я не мог остаться там. Мое место здесь, рядом с вами. Я... я хочу снова служить вам. Позвольте мне поехать с вами на Север. Когда мы пойдем отбивать Ров Кайлин, я хочу нести ваше знамя. Как раньше.

Робб улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему тепло — и положил руку на плечо оруженосца.

— Я буду рад тебе, Оливар. Ты всегда был верным другом. Встань.

Час спустя, когда Жиенна отошла к окну, а Оливар начал разбирать дорожные вещи короля, его руки двигались машинально, но взгляд то и дело возвращался к парадному дублету Робба, приготовленному для завтрашнего пира. Внезапно юноша замер. Его движения стали резкими, лихорадочными.

Он достал из своей сумки небольшой, туго свернутый сверток. Когда ткань развернулась, на стол легла мирийская кольчуга — тонкая, как шелк, и тускло блестящая в свете свечей.

— Начнем прямо сейчас, ваше величество, — прошептал Оливар. — Наденьте это. Завтра под праздничный шелк... наденьте сталь.

Робб нахмурился, глядя на заморский металл.

— Оливар, я уже сказал твоему деду, что пришел с миром. Если он узнает, что я в броне...

— В замке слишком много вооруженных людей для простой свадьбы, — перебил его Оливар, и в его глазах плеснулся настоящий страх. — Все шепчутся, все чего-то ждут. Я не знаю, что задумал мой дед, но мне будет легче, если я буду знать, что вы защищены. Прошу вас. Пусть это будет моим первым делом на новой службе — обеспечить вашу безопасность.

Бринден Талли, всё это время молча наблюдавший за сценой от окна, шагнул в круг света.

— Надень сталь, Робб, — его голос прозвучал как приговор. — Парень прав. В воздухе пахнет грозой. Если мы ошибаемся и Фреи просто нервничают от собственной глупости — я сам извинюсь перед стариком Уолдером. Но если нет — ты скажешь нам спасибо.

Робб посмотрел на дядю, затем на преданное, почти умоляющее лицо Оливара. Он тяжело вздохнул и начал расстегивать пуговицы.

— Ладно. Ради вашего спокойствия. Но если об этом узнают — виноваты будете вы оба.

Оливар поспешно, словно боясь, что король передумает, помог Роббу облачиться. Тонкая мирийская сталь легла поверх льняной рубахи, почти не добавляя веса, но обжигая кожу своим холодом.

Когда Робб, уставший от тяжелых мыслей и примерки кольчуги, наконец прилег, а Жиенна уснула, Бринден жестом подозвал Оливара к окну. Старый рыцарь положил тяжелую ладонь на плечо юноши. В свете догорающих свечей лицо Бриндена казалось высеченным из камня, а его шепот был острее меча.

— Ты молодец, парень. Эта сталь может подарить ему несколько лишних секунд, если всё пойдет прахом. Но секунд мало, нам нужен путь наружу.

Оливар сглотнул, глядя в суровые глаза Черной Рыбы.

— Сир Бринден... вы действительно думаете, что мой дед решится на такое?

— Оставь надежду на милость своего деда тем, кто верит в сказки, — отрезал Бринден. — Послушай меня внимательно. Если завтра в зале начнется заваруха, забудь про главные ворота. Их перекроют первыми. Есть другой путь? Ты ведь вырос здесь, ты должен знать каждую щель в этих стенах.

Оливар на мгновение задумался, его взгляд метнулся к стене, за которой шумела река.

— Есть сток, сир. Под кухнями. О нем почти не помнят — ход узкий, грязный, он выходит прямо к сточным канавам у основания башни.

— Сток, — Бринден удовлетворенно кивнул, а затем его пальцы сильнее сжали плечо оруженосца. — Слушай меня сейчас очень внимательно, Оливар. Если начнется бойня, не смей смотреть на меня. Не ищи моего взгляда и не жди команды. В тот миг, когда в зале прольется первая кровь, ты должен надеяться только на самого себя. Ни на меня, ни на богов, ни на чудо.

Он наклонился к самому уху юноши.

— Твоя единственная задача — стащить Робба с помоста и тащить к этому выходу. Даже если я буду лежать в крови, даже если замок будет рушиться — не оборачивайся. Просто уводи его в темноту. Я постараюсь привлечь всё внимание на себя, а ты действуй, несмотря ни на что. Понял меня? Уведя его через сток и оказавшись в реке, не пытайся плыть к нашему лагерю — его вырежут первым. Уходите на северный берег. Я постараюсь оставить где-то недалеко лодку, и, возможно… Бинты, чтобы перевязать Робба. Надеюсь этого не понадобится.

Он немного промолчал, а дальше ткнул пальцем в сторону, где за окном чернели леса.

— Фреи перекроют Королевский тракт, это к гадалке не ходи. Ваша единственная надежда — Перешеек. Держитесь подальше от дорог, идите через чащобы к северу от Близнецов. Если сможете пересечь границу болот, ищите «лягушатников». Скажи им, кого ты привел. В Сероводье даже Тайвин Ланнистер его не достанет.

Бринден сделал паузу, вслушиваясь в шум дождя.

— Но сначала — место встречи. В пяти милях к северу по берегу есть старая рыбацкая пристань, заброшенная и заросшая ивняком. Если я выберусь, я найду вас там на рассвете. Если меня не будет к полудню... не жди. Хватай коней, которых мы спрячем там заранее, и гони на Перешеек.

Юноша преданно кивнул, хотя его зубы выбивали дробь. Бринден возможно в последний раз взглянул на спящего племянника.

— Мы вытащим его, Оливар. Даже если нам придется протащить его через всё дерьмо этого замка. Но помни: в тот момент ты будешь его единственным шансом. Не подведи его.

Пир был в самом разгаре. Гости с Севера выпили слишком много, и многим из них было тяжело даже просто стоять на ногах. Только Бринден и Оливар были начеку, но не подавали виду. Бринден решил, что самое время позвать, на всякий случай, подмогу в виду гвардейцев Старков и успел выйти из зала в самый последний момент.

Уолдер Фрей попросил Робба выйти и проводить виновников торжества Эдмара Талли и его жену на свою первую брачную ночь.

Робб, следуя канонам вежливости, вышел в центр зала. Он окинул взглядом собравшихся — лордов, рыцарей, Фреев, северян — и заговорил. Он говорил о том, что союз, скрепленный этим браком, станет началом исцеления старых ран, о том, что Север и Трезубец должны стоять вместе перед лицом общих врагов, и о том, что он благодарен лорду Уолдеру за гостеприимство. Под конец он посмотрел прямо на старого лорда Фрея и добавил, что сожалеет о нанесенной обиде и надеется, что сегодняшний день положит начало новой главе. Под общие крики и смех молодых унесли на брачное ложе.

А потом музыка изменилась.

Первые аккорды «Рейнов из Кастамере» ударили по ушам как погребальный колокол. Кейтилин Старк вскрикнула, заметив кольчугу под рукавом Русе Болтона, но её голос утонул в сухом щелчке десятков арбалетов.

Первый болт ударил в грудь. Кольца мирийской стали сплющились, не выдержав, — и обломок наконечника вошел в плоть на глубину пальца, застряв в ребре. Второй болт пробил плечо навылет — кость хрустнула, рука повисла плетью. Удары швырнули Робба на доски помоста. Он попытался вдохнуть — и не смог. Грудь словно залили цементом. В глазах вспыхнул белый шум, звуки стали далекими, подводными.

— ПРЕДАТЕЛЬСТВО! — взревел ворвавшийся в зал Бринден Талли. За его спиной стояла дюжина гвардейцев Старка, которая резко двинулась вперед. Второй залп арбалетчиков пришелся по ним — часть гвардейцев рухнула, став живым заслоном для Бриндена, который яростным вихрем врубился в ряды Фреев, отвлекая внимание стрелков на себя.

Русе Болтон шагнул к лежащему Роббу. В его руке блеснул короткий кинжал — узкий, как рыбья кость.

— Ланнистеры передают вам привет.

Он нагнулся и нанес резкий удар прямо в сердце. Кинжал проскрежетал по кольцам и ушел в сторону. Русе нахмурился, мгновенно осознав, что под дублетом сталь. Времени на второй удар не было — Оливар уже бежал к помосту. Болтон действовал без колебаний. Левой рукой он схватил Робба за волосы, запрокинул голову назад, обнажая незащищенную шею над воротником кольчуги, и провел клинком — резко, коротко, почти хирургически.

Но Оливар, помня наказ Бриндена «надеяться только на себя», врезался в Болтона всем телом за мгновение до того, как лезвие вошло на полную глубину. Кисть Русе дернулась. Вместо того чтобы рассечь сонную артерию, кинжал вспорол трахею и мышцы по диагонали — глубоко, страшно, но мимо смертоносной точки.

Робб почувствовал это не как боль, а как ожог — словно в горло плеснули кипящего масла. Звук собственного дыхания изменился: вместо вдоха — булькающий свист. Холод начал расходиться от шеи к плечам.

— Добейте остальных! — крикнул Болтон.

Русе отшвырнул Оливара в сторону и отвернулся — для него Робб Старк был кончен. Никто не живет с перерезанным горлом дольше минуты. Лорд Уолдер Фрей с кривой усмешкой наблюдал за этим со своего трона. Его слезящиеся глаза заметили, как Оливар ныряет под стол и тянет тело короля за плечи.

— Гляньте-ка на этого щенка, — прошамкал Уолдер. — Вечно он подбирает всякую падаль. Ну ничего... С этим мальцом нам нужно будет разобраться позже.

Под столом Оливар действовал как безумец. Он сорвал с себя плащ и со всей силы вдавил свернутую ткань в разорванное горло короля. Кровь тут же пропитала шерсть насквозь, горячая и липкая. Робб выгнулся дугой — его рот раскрылся в немом крике, но наружу вырвался лишь тихий хрип. Глаза короля нашли лицо Оливара. В этом взгляде не было боли — только цепкая, судорожная воля держаться.

Оливар навалился коленом на грудь Робба, нащупал древко болта в плече и коротким рывком обломил его у самой кольчуги, чтобы тело не зацепилось при спуске. Король дернулся, но смотрел требовательно, не мигая.

— Живи, — прошипел Оливар. — Живи.

Леди Кейтилин, стоявшая неподалеку, увидела, как Оливар тянет её сына к люку. В её глазах на мгновение вспыхнул рассудок — она поняла, что у сына есть шанс. Издав пронзительный, безумный крик, она с удвоенной силой вцепилась в горло заложника-шута, заставляя всех Фреев в зале обернуться на её вопль. Она стала живой завесой, последним щитом между убийцами и черным провалом люка.

Крышка люка подалась с мерзким чавканьем. Оливар спихнул короля в черный провал и прыгнул следом. Они рухнули в ледяную воду стока за секунду до того, как тяжелая дверь захлопнулась над ними, навсегда оставляя Робба Старка в прошлом.

Глава 2. Пламя под кожей

Глава 2. Пламя под кожей

Вода Зеленого Зубца ударила в лицо, выбивая последние крохи тепла. После резни в главном чертоге, после криков и звона стали, здесь, в реке, воцарилась удивительная тишина. Слышны были только глухие брызги наверху да тяжелый, неровный стук сердца в ушах.

Робб не понимал, что с ним происходит. В голове стоял густой кровавый туман. Мир превратился в два простых ощущения: шею жгло невыносимым, яростным пламенем, а всё остальное тело медленно каменело от ледяной воды. Этот контраст был единственным, что еще связывало его с реальностью.

Он был полностью беспомощен. Он не мог пошевелить даже пальцем, но чувствовал, как чьи-то руки крепко держат его за ворот кольчуги и плечо, толчками увлекая к берегу.

Оливар Фрей действовал молча и яростно. Он захлебывался речной водой, отплевывался, но не выпускал Робба ни на мгновение. Его пальцы, вцепившиеся в шею короля через мокрую ткань, чувствовали каждое содрогание его тела. Оруженосец тащил своего господина с той молчаливой преданностью, которая не требовала слов.

Когда под сапогами Оливара наконец почувствовалась скользкая прибрежная грязь, он рывком вытащил Робба на мелководье.

Холодный воздух на мгновение прояснил сознание. Вместе с воздухом пришла настоящая боль — резкая, рвущая плоть. Робб широко открыл рот, пытаясь вдохнуть, но поврежденное горло ответило лишь свистящим, булькающим звуком. Он начал едва слышно, по-животному взвывать, не в силах сдержать этот стон.

— Тсс... — Оливар мгновенно накрыл рот Робба мокрой ладонью и приник к его уху. Его голос дрожал от напряжения, но в нем слышалась уверенность. — Я понимаю, что вам очень больно, но… Молчите... Молчите, прошу вас. Только не шумите... Нас могут услышать.

Оливар замер, придавливая его своим телом к холодному илу, стараясь слиться с тенями ив. Над ними, во тьме, чернели громады Близнецов. Из окон замка всё еще лился свет, напоминая о том, что предатели совсем близко.

Оливар попытался встать, но его сапоги по колено увязли в прибрежной тине. Он тяжело дышал, всхлипывая при каждом выдохе. Поняв, что так он не сделает и десяти шагов, оруженосец принялся лихорадочно расстегивать пряжки. Его пальцы дрожали, он путался в ремнях, но действовал быстро. Сначала он сорвал с себя тяжелый, напитавшийся водой плащ, затем принялся за верхнюю одежду Робба.

Оливар стащил с него промокший до нитки меховой плащ и тяжелый дублет, оставив короля в одной рубахе и кольчуге. Вещи он не бросил — скомкал в тяжелый тюк и оставил недалеко от берега, чтобы позже вернуться за ними и укрыть в лодке господина. Теперь Робб казался тоньше, почти хрупким, но сталь всё еще тянула его к земле.

Оливар перехватил Робба под мышки и потащил спиной вперед. Рывок был резким. Голова короля беспомощно мотнулась, и «пламя» в горле вспыхнуло с такой силой, что перед глазами всё поплыло.

— Еще немного... — шептал Оливар. Грязь чавкала под его ногами, сопротивляясь каждому движению. — Потерпите, Робб. Только не умирайте.

Они преодолевали метр за метром, скрываясь в густой тени береговых ив. В какой-то момент Оливар споткнулся о корягу и повалился на спину, увлекая Робба за собой в холодную жижу. На мгновение оба замерли, слившись с грязью.

Робб лежал лицом к реке. Сквозь пелену дождя и кровавый туман в глазах он увидел на противоположном берегу то, что заставило его сердце сжаться больнее, чем раны от болтов и лезвия. Там, где стоял его лагерь, небо окрасилось в оранжевый цвет. Огромные костры — горели не дрова, горели шатры его людей. Дождь не мог заглушить доносившиеся оттуда звуки: отдаленные крики и ржание обезумевших лошадей. Его армия, его верные северяне — их вырезали без жалости, словно они не люди, а скот.

В этот миг Робб понял: умирали не просто солдаты, умирал его Север, и эта пустота внутри была страшнее, чем сталь в его горле. Он попытался дернуться, вырваться, вскочить, но тело лишь отозвалось новой вспышкой боли в шее. Оливар, заметив, куда смотрит король, резко повернул его голову в другую сторону, к темноте леса.

— Не смотрите туда, — в голосе оруженосца слышались слезы. — Нам нужно идти, осталось еще немного.

Впереди, метрах в пятидесяти, среди свисающих к воде ветвей старой ивы, наконец показался темный нос плоскодонки. Она казалась крошечной и ненадежной, но в глазах Оливара это был единственный ковчег в этом тонущем мире.

Оливар из последних сил дотащил Робба до лодки и аккуратно положил рядом. Тяжело дыша и сильно прищурившись, Оливар пытался прийти в себя.

Немного отдышавшись, он сорвался с места и исчез в серой пелене дождя. Его шаги быстро затихли, поглощенные шумом ливня и далеким гулом бойни.

— Я вернусь, обещаю, — с небольшой дрожью сказал Оливар.

Робб остался один.

Он лежал на сырой земле, уткнувшись лицом в прелую листву. Сначала он слышал только собственное дыхание — этот постыдный, булькающий свист в горле, который теперь заменил ему голос. Но чем дольше он лежал в темноте, тем явственнее среди теней и ветвей ив ему начал мерещиться силуэт.

Отец.

Нед Старк, который обнимал его в Винтерфелле перед отъездом в Королевскую Гавань. Спокойный, суровый, настоящий король Севера. Отец молчал, и в этом молчании Робб слышал приговор всему своему роду.

«Я подвел тебя», — закричал внутренний голос Робба, но губы даже не шелохнулись. — «Я подвел тебя, отец. Подвел маму. Подвел братьев и сестер. Весь Север».

Кровавый туман в голове начал рассеиваться, уступая место ледяной ясности. С каждой минутой Робб всё острее осознавал тяжесть того, что произошло. Он не просто проиграл битву — он погубил свой дом. Он променял верность своих лордов на мимолетное чувство, он ввел своих людей в ловушку, из которой нет выхода. И теперь его армия догорает на том берегу, а он лежит здесь, в грязи, неспособный даже отогнать муху от собственного лица.

«Мертвый король», — билось в висках. — «Опозорил имя. Потерял честь. Потерял всё».

Паника, смешанная с глубокой, черной грустью, накрыла его с головой. Роббу казалось, что земля под ним разверзается, увлекая его в ту же тьму, где уже были его родичи.

А потом паника схлынула, оставив после себя только холод. Хуже паники. Хуже боли. «Но я это заслужил», — подумал он почти спокойно. Одиночество стало невыносимым. Он начал думать, что Оливар не вернется. И в этом был бы смысл — зачем спасать того, кто уже разрушил всё, к чему прикасался? Пускай спасается, пока может.

Робб попытался дернуться, издать хоть какой-то звук, позвать Оливара или попросить призрака отца исчезнуть, сделать хоть что-нибудь. Но из разорванного горла вылетал лишь жалкий, прерывистый хрип.

А потом из темноты донеслось тяжелое, надрывное дыхание и топот. Кто-то бежал обратно. Спотыкался, но бежал.

Он всё-таки вернулся.

Оливар вырвался из темноты к самой воде, спотыкаясь и задыхаясь от немого ужаса, прижимая к груди охапку промокших плащей. Его лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели.

— Боги... боги, я такой дурак, — зашептал он, падая на колени рядом с Роббом. Он бросил вещи на землю и полез в лодку, шаря руками по дну. — В лодке же были бинты... Сир Бринден оставил их, а я... я просто забыл. Простите меня, Робб. Простите!

Оливар вытащил небольшой кожаный сверток, его руки дрожали так сильно, что он едва смог развязать шнурки. Он полностью освободил шею Робба и начал суетливо обматывать его, пытаясь одной рукой придерживать голову короля, а другой — затягивать полотно и при этом не придушить его. Вид шеи Робба был ужасный, Оливар старался не смотреть туда.

— Сейчас, сейчас... я всё исправлю, — бормотал он, задыхаясь от собственной спешки. — Мы вас перевяжем, укроем... Вы не замерзнете. Я вытащу нас, обещаю.

Робб смотрел на него снизу вверх, до возвращения Оливара он и забыл, почему не мог двинуться. Боль, тупая, пронзающая, жгучая боль, снова вернулась. Каждое прикосновение Оливара к разорванному горлу было подобно удару ножа, но он терпел, чувствуя, как холодная ткань бинтов начинает впитывать горячую кровь.

Закончив с повязкой, Оливар вытер лоб окровавленной рукой, размазывая грязь по лицу. Медлить было нельзя. Понимая, что он не сможет поднять Робба, оруженосец ухватился за нос плоскодонки и, надрываясь, потащил её по вязкому илу прямо к королю. Дерево с трудом поддавалось, неохотно скользя по грязи.

Когда борт оказался вплотную к Роббу, Оливар принялся переваливать его внутрь. Его движения были неуклюжими от усталости и паники. Он тянул рывками, и Робб несколько раз больно ударился — сначала бедром о жесткий край, а затем затылком о скамью. В голове снова вспыхнул кровавый туман, а из горла вырвался приглушенный хрип.

Наконец, когда Робб оказался на дне лодки, Оливар вернулся за брошенными тюками. Перед тем как накрыть ими короля, он начал яростно выжимать намокшую шерсть. Мышцы его рук дрожали, он скручивал плащи с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а на землю полились темные струи воды. Это не сделало одежду сухой, но она стала легче и теперь могла хоть немного удержать тепло.

Он уперся ногами в корму и начал толкать судно обратно в воду. Сапоги скользили, он падал на колени, вставал и снова толкал, пока река наконец не подхватила плоскодонку.

Оливар буквально ввалился внутрь. Под его весом борт опасно накренился, черпнув ледяной воды — на мгновение обоим показалось, что это конец и судно вот-вот перевернется, но всё обошлось. Схватив выжатые плащи, оруженосец навалил их на Робба, придавливая его ко дну этой тяжелой, влажной массой. Под этим грузом королю стало трудно дышать; намокшая шерсть, хоть и хранила крохи тепла, давила на грудь так сильно, словно на него опускалась сама земля Севера, превращая лодку в тесный, качающийся на волнах гроб. Робб был замурован в нем, не в силах шевельнуться, чувствуя, как с каждым ударом сердца жизнь по капле уходит в холодную воду, плещущуюся под спиной.

Оливар замер на скамье, сжавшись в комок и не смея опустить весло в воду. Течение само несло их мимо отвесных стен замка. Дождь продолжал бить по реке, скрывая их от глаз предателей на стенах, а звуки резни на берегу начали тонуть в монотонном рокоте воды, становясь далекими и нереальными, как страшный сон.

Внезапно сверху, с одной из галерей моста, донеслись голоса. Звуки над ночной рекой разносились пугающе четко.

— Вон там! Видишь? Что-то качается у камышей! — грубый хохот перекрыл шум дождя.

— Это же дохляк в короне! — отозвался другой голос, ленивый и хриплый. — Болтон говорил, Старк с Оливаром свалились в воду где-то здесь. Лорд Уолдер обещал золотой за голову мертвого волка.

— Что? — первый голос прозвучал озадаченно. — Малец Оливар пытался спасти Старка? Что ты мелешь вообще?

— Он всегда питал слабость к мерзким северянам, — сплюнул второй. — Я вообще не удивлен. Маленький выродок выбрал не ту сторону.

— Ну, дела... Принесем головы обоих — получим два золотых.

Робб почувствовал, как Оливар рядом с ним перестал дышать. Оруженосец врос в гнилые доски дна, боясь даже дрогнуть, пока над головой, на галереях моста, звенела сталь предателей.

— Да это же бревно, дурень. Или лошадь дохлая, — спустя небольшую паузу первый голос стал громче, послышался скрип взводимого арбалета. — Гляди, сейчас проверю.

Раздался резкий щелчок, а через мгновение — сухой свист. Арбалетный болт с коротким, злым всплеском вошел в воду всего в паре ярдов от борта плоскодонки. Лодку слегка качнуло от разошедшейся волны. Робб зажмурился, ожидая следующего звука, но сверху раздалось лишь разочарованное ворчание.

— Видишь? Не шевелится. Плыви, «король», корми рыб!

Солдаты на стене заржали, и вскоре их шаги затихли, сменившись удаляющимся звоном кольчуг. Оливар еще долго не шевелился. Только когда огни Близнецов превратились в едва различимые точки в тумане, он судорожно выдохнул, и этот звук был похож на всхлип облегчения.

Они плыли в тишине. Оливар лежал на скамье, не в силах пошевелиться после всего, что сделал. Робб то проваливался в забытье, то выныривал обратно. В те редкие мгновения, когда сознание возвращалось, он видел только серое небо, слышал только монотонный стук дождя по воде и чувствовал, как лодку медленно, но верно сносит течением всё дальше от огней Близнецов. Время потеряло смысл. Были только холод, боль и редкие толчки о невидимые коряги. Где-то на грани сна и яви ему снова мерещился отец, но теперь Нед Старк молчал — просто стоял на берегу и смотрел, как сын уплывает прочь.

Течение медленно прибило лодку к пологому берегу, где среди густых зарослей ивняка едва угадывались прогнившие сваи старой рыбацкой пристани. Именно здесь, в пяти милях к северу от Близнецов, они должны были встретиться.

Оливар, пошатываясь от усталости, выбрался из лодки. Вода в сапогах хлюпала, а каждый вдох давался с трудом. Он жадно всматривался в серую пелену дождя, надеясь увидеть высокую фигуру Черной Рыбы, услышать его резкий, уверенный голос. Но пристань встретила его лишь скрипом старого дерева и шелестом камыша.

— Сир Бринден? — негромко позвал он. Тишина. — Мы здесь... мы добрались!

Оруженосец бросился к раскидистому дубу, что стоял чуть поодаль от воды. В его тени, привязанные короткими узлами, стояли две лошади. Выносливые, крепкие звери испуганно всхрапнули, почуяв запах крови и речной тины, исходящий от мальчика. Оливар коснулся теплой шеи коня, и на его лице на мгновение появилась слабая, почти безумная улыбка.

— Кони здесь... — зашептал он, и в его глазах блеснули слезы. — Слышите, Робб? Кони на месте. Мы почти выбрались.

Перетащить Робба из лодки на берег, а затем в седло было задачей за гранью человеческих сил. Оливар действовал как в бреду: он тянул, надрывался, падал в грязь и снова вставал. Используя обломки пристани как опору, он сумел перевалить бесчувственное тело короля через седло гнедого коня. Он привязал его поясными ремнями к луке, чтобы Робб не соскользнул в первом же овраге.

Оливар взял лошадей под уздцы и повел их шагом, идя рядом с Роббом, чтобы придерживать его за бедро и контролировать положение головы. Он всё еще оглядывался, ожидая, что Бринден вот-вот выйдет из теней леса. Но берег был пуст. Вспомнив наказ — «Если меня не будет к полудню... не жди», — Оливар почувствовал, как внутри всё обрывается. До полудня было еще далеко, но тишина вокруг пугала больше, чем крики в лагере.

— Нужно отойти в сторону леса, нас могут заметить, — тихо сказал Оливар, скорее чтобы заглушить собственный страх, чем для Робба.

Лошади шли мягко, но Оливар вздрагивал от каждого хруста ветки под копытами. Он чуть крепче сжал холодную руку короля.

— Я даже и думать не мог, что всё закончится так, Робб... — прошептал он, и голос его сорвался на грани всхлипа. — Никто не думал. Отец говорил о союзе, о мире... А в итоге — только кровь и эта проклятая река. Я ведь... я ведь просто хотел быть вашим оруженосцем. Верно служить, а не тащить вас по грязи, как покойника.

Оливар на мгновение остановился, заглядывая в бледное лицо короля, и в его глазах блеснуло отчаянное упрямство.

— Вы только не умирайте. Пожалуйста. Я зря, что ли, столько верст вас по илу волок? Вы — король. Короли не гибнут в прибрежных канавах. Вы поправитесь, мы найдем сира Бриндена, и вы... вы еще покажете им всем. Всем этим предателям...

Они прошли всего пару сотен ярдов в сторону лесной чащи, удаляясь от воды, когда лошади внезапно заволновались. Гнедой под Роббом вскинул голову и громко фыркнул. Из густой тени деревьев впереди послышался хруст веток и приглушенный лязг стали.

Оливар замер, вцепившись в поводья. Его сердце забилось в самом горле. Из тумана и дождя вышли несколько теней. В свете далекой молнии блеснули наконечники копий и темные плащи. Одна из фигур шагнула вперед, прищурившись, и внезапно её голос, резкий и полный изумления, разрезал тишину:

— Смотрите-ка... Кажется, река возвращает долги лорду Уолдеру.

Глава 3. Ил в жилах

Оливар замер, чувствуя, как сердце подкатило к самому горлу. Этот голос... Он узнал его сразу. Это был Уотт — один из мечников гарнизона Близнецов, с которым Оливар еще полгода назад сидел за одним столом в Нижнем чертоге и спорил о кубиках. Уотт был ленивым, прожженным воякой, но дело свое знал.

— Оливар? — Уотт сделал еще шаг, вглядываясь в бледное лицо мальчика. На его грубом лице удивление медленно сменилось хищной ухмылкой. — Боги, малец, так слухи не врут? Ты действительно пошел против своей крови ради этого северного выродка? Лошади, плащи... Кого это ты привязал к седлу?

Оливар не ответил. Всё его тело дрожало от невыносимой усталости и липкого, леденящего ужаса. Мышцы горели после километров, пройденных по колено в прибрежном иле, пальцы окоченели так, что он едва чувствовал кожаные поводья. В голове билась одна единственная мысль: «Это конец. Нам конец. Меня казнит собственный отец».

Он было дёрнулся бежать, даже развернул коня с Роббом в другую сторону, но понял, что двигаться вперёд нельзя, он не удержит Робба, отступать тоже некуда. Нужно было принять бой. Возможно, последний бой в его жизни.

Движения Оливара были суетливыми, неуклюжими от паники и бессилия, но в них было отчаяние загнанного зверя. Сделав вид, что спотыкается о корягу, он картинно взмахнул руками и с глухим всхлипом повалился на колени прямо в жидкую грязь.

— Уотт, пожалуйста! — закричал он, срываясь на фальцет. — Не надо!

Уотт ухмыльнулся, уверенный в своей полной безнаказанности, и сделал широкий шаг вперед, протягивая руку, чтобы схватить мальчишку за шиворот. Это была его ошибка.

Вместо того чтобы закрыть лицо руками, Оливар резко выбросил ладони вперед, швырнув пригоршню тяжелой, жидкой глины прямо в лицо Уотта. Грязь с чавканьем облепила его глаза и нос. Тот грязно сматерился, ослепший, завертелся на месте, инстинктивно пытаясь стереть жижу с лица свободной рукой.

В ту же секунду Оливар, действуя на одних рефлексах, навалился всем своим весом на поводья гнедого коня Робба и с диким, надрывным криком дернул их вниз и на себя, заставляя тяжелое животное осаживать назад и тут же резко подбежал к Роббу, удерживая его от падения.

Напуганный криком и резким рывком, конь, несший на себе вес короля, в панике попятился. Его тяжелый круп с размаху врезался в ослепленного Уотта. Мечник потерял равновесие и с тяжелым всплеском повалился спиной в грязь. Конь, спасая равновесие на скользком склоне, вскинул передние ноги, а задней подкованной подковой с жутким, глухим хрустом наступил прямо на грудную клетку упавшего. Уотт издал короткий, захлебывающийся хрип, изо рта его брызнула темная кровь, и он затих, обмякнув в грязи.

Оставшиеся двое патрульных на секунду замерли, как вкопанные. Шок от того, как нелепо и мгновенно погиб их командир от рук «малька Оливара», парализовал их. Но оцепенение длилось лишь мгновение. На смену ему пришла бешеная, лютая ярость.

— Ах ты, маленький ублюдок! Тварь! — взревел один из них, выхватывая длинный меч.

Второй, стоявший чуть позади, судорожно задергал ремни своего арбалета, пытаясь зацепить тетиву за козий конный ворот.

— Стреляй в него, дурень! Стреляй! — заорал мечник, бросаясь вперед сквозь дождь. — Да не взводится он, проклятая вода всё размочила! — в панике огрызнулся арбалетчик. — Какого хера ты не проверил его еще на мосту?!

Оливар их почти не слышал. Он уже полз по грязи к телу Уотта. Пальцы скользили по мокрой портупее покойника, путались в пряжках. Наконец, сдирая ногти в кровь, он вытянул из ножен Уотта его меч. Клинок показался Оливару невероятно тяжелым, неподъемным. Оружие скользило в грязных ладонях, но Оливар перехватил рукоять обеими руками и, шатаясь, поднялся на ноги, загораживая собой лошадь с раненым Роббом.

Мечник Фреев был уже рядом. Грязь разлеталась из-под его сапог.

Первый удар обрушился сверху. Оливар успел выставить блок, но сталь звякнула о сталь с такой силой, что отдачу выбило прямо в плечи мальчика. Ноги Оливара разъехались в скользкой жиже, и он едва удерживал равновесие. Фрей нападал яростно, тяжело дыша, нанося удар за ударом.

Оливар действовал отважно, забыв про страх, — он вспомнил всё, чему его учили на тренировочных площадках в Близнецах его же собственные враги. Он крутился, отбивал выпады, один раз даже сумел полоснуть врага по плечу. Но силы были далеко не равны, да еще и усталость брала свое. Оружие Уотта с каждым взмахом становилось всё тяжелее, руки Оливара наливались свинцом, дыхание со свистом вырывалось из груди.

Солдат Фреев превосходил его в весе и опыте. Сделав обманный замах, он резко ударил Оливара окованным железом щитом в грудь.

Оливар отлетел назад, больно ударившись спиной о ствол ивы, и выронил меч. Перед глазами вспыхнули звёзды, воздух вышибло из лёгких, он на несколько секунд потерял ориентацию. Оружие со звоном упало в грязь в паре шагов от него. Оливар попытался потянуться за ним, но мечник уже навис над ним, поднимая свой клинок для финального удара, а позади него арбалетчик с сухим щелчком наконец-то зафиксировал тетиву и вскинул оружие, целясь прямо в Робба.

И тут внезапно из пелены ливня, разрывая ночную темноту, беззвучно прилетела оперенная смерть.

Тяжелая боевая стрела с коротким, яростным свистом вонзилась арбалетчику прямо в основание горла. Мужчина захлебнулся собственным криком, выронил оружие и, ловя ртом воздух, повалился назад, в прибрежный камыш.

Из тени деревьев, пошатываясь, вышел Бринден Талли. В одной руке он всё ещё сжимал лук, другую прижимал к сломанным рёбрам. Его лицо было серым от боли, на лбу выступил холодный пот.

Солдат, занесший меч над Оливаром, на долю секунды дрогнул. От неожиданности он испуганно обернулся на хрип товарища, ослабив хватку на рукояти и полностью открывая шею.

Этого мгновения Оливару хватило. Весь ужас, вся удушающая обида и ярость за сотворенный его семьей кошмар, которые он прятал внутри, взорвались в одно мгновение. С диким, сорванным воплем оруженосец рванулся снизу вверх, точно выпущенная из лука пружина. В его правой руке тускло блеснул маленький рабочий кинжал.

Оливар навалился на солдата Фрея всем телом, мертвой хваткой вцепился левой рукой в край его шлема, рванул голову противника назад и с остервенением полоснул лезвием по горлу. Сталь легко рассекла плоть. На лицо Оливара хлынула горячая, густая кровь, смешиваясь с ледяными каплями дождя и солеными слезами.

Солдат захрипел, его глаза округлились от ужаса, и он тяжело рухнул на колени, а затем повалился на бок в грязь. Он был уже мертв, но Оливар этого не видел. Мир вокруг него исчез, сменившись кровавой пеленой Красной Свадьбы.

В этот самый момент в голове Оливара возникло осознание того, что натворила его семья. Слепой, безумный гнев захлестнул мальчика. Он оседлал дергающееся тело и начал исступленно, раз за разом всаживать кинжал в окровавленную шею и грудь мертвеца. Нож с чавканьем входил в плоть, пальцы скользили по липкой рукояти.

— Твари! Ублюдки! — визжал Оливар, захлебываясь рыданиями, срывая голос до хрипа. — Что вы наделали?! Что вы, суки, наделали в чертогах?! Вы нарушили законы богов! Вы убили гостей! Вы опозорили наш дом! Ненавижу! Ненавижу вас всех! Выкусите, твари! Получайте! Получайте!

Каждый удар клинка был выплеском его личного позора, его боли за преданного друга. Он бил и бил, превращая одежду и плоть Фрея в кровавое месиво, не в силах остановиться.

Вдруг чья-то широкая, окованная в железо ладонь железной хваткой перехватила его запястье прямо в воздухе, прерывая очередной замах. Оливар, не помня себя от ярости, рванулся, попытался укусить державшую его руку, дико вращая застланными слезами глазами.

— Пусти! Пусти меня, я убью их! Убью! — бился он в истерике.

Бринден Талли не стал разглагольствовать. Старый рыцарь с силой рванул мальчишку на себя, отдирая от трупа, а затем мощным, грубым толчком в грудь швырнул его обратно на землю, прямо в жидкую грязь под копыта лошади.

Оливар упал, тяжело дыша, распластавшись в жиже. Окровавленный кинжал вывалился из его ослабевших пальцев.

— А ну заткнись и приди в себя, парень! — рявкнул Черная Рыба, нависая над ним мрачной, грозной тенью. Глаза старого воина сурово поблескивали из-под намокших волос. — Живо утри сопли и дыши!

Бринден сделал шаг вперед, схватил Оливара за грудки портупеи и слегка встряхнул, заставляя смотреть себе в лицо.

— Это еще не конец, слышишь меня? — жестко, отрывисто произнес Талли, перекрикивая шум бури. — В лесах полно их патрулей, и если ты сейчас не закроешь рот, нас найдут и вздернут на первой же иве. Но сейчас — сейчас мы победили. Мы живы, а они сдохли в грязи. Так что вставай, оруженосец. Твой король всё еще истекает кровью.

Слова Бриндена подействовали как ушат ледяной воды. Оливар замер, его дикий взгляд постепенно начал обретать осмысленность. Он перевел глаза на гнедого коня, где в беспамятстве висел Робб, затем на свои окровавленные руки. Истерика начала медленно отступать, оставляя после себя лишь звенящую, свинцовую усталость.

Бринден отпустил портупею Оливара, позволяя мальчику тяжело осесть обратно на мокрую траву, а сам стремительно повернулся к коню с Роббом. Старый рыцарь действовал уверенно и быстро, как человек, который повидал сотни раненых на своем веку.

— Помоги мне, — бросил он через плечо, уже рассекая своим кинжалом импровизированные веревки Оливара, которыми Робб был примотан к седлу. — Держи его с того бока. Живо, парень, у меня всего две руки.

Оливар, всё еще покачиваясь и размазывая по лицу грязь и чужую кровь, заставил себя подняться. Ноги были ватными, но приказ Бриндена подействовал как команда на поле боя. Оруженосец подскочил к лошади с другой стороны, подставляя плечо под тяжелое, обмякшее тело Короля Севера. Вдвоем они аккуратно опустили Робба на расстеленный в траве плащ под раскидистой старой ивой, которая хоть немного защищала от хлещущего ливня.

Черная Рыба тут же опустился на колени и сорвал промокшую, насквозь пропитанную грязной водой повязку с груди племянника. Секунды тянулись как вечность. Оливар затаил дыхание. Наконец Бринден выпрямился, и его суровое лицо в тусклом свете далекой молнии показалось Оливару мертвенно-бледным.

— Дышит. Но слабо, — отрывисто выплюнул Талли, осторожно раздвигая края раны пальцами. — Плохо, Оливар. Рана воспалилась от речной воды. Вокруг порезов кожа уже потемнела, начинается гниль. Лихорадка сжирает его изнутри. Если не вымыть эту грязь прямо сейчас, он не доживет до рассвета.

— Нужен огонь? Прижечь? — судорожно зашептал Оливар, оглядываясь по сторонам. — Я могу попробовать набрать веток под деревом...

— Какой, к черту, огонь?! — резко оборвал его Бринден, но тут же осекся, шумно, с каким-то натужным свистом втянув воздух сквозь зубы. Старый рыцарь инстинктивно прижал ладонь к своему левому боку, и Оливар только сейчас заметил, как сильно его защитник ранен.

Окованный железом полудоспех Бриндена был глубоко помят, словно от удара тяжелой булавы, а из-под порванных колец кольчуги на бедре сочилась густая, темная кровь, пачкая штанину. Старый воин заметно припадал на одну ногу, а его лицо было покрыто каплями холодного пота.

— Сир Бринден... Вы ранены? — Оливар в ужасе уставился на него. Весь его мир, в котором Черная Рыба казался несокрушимой скалой, покачнулся.

— Царапина, — хмуро бросил Талли, хотя по его бледному лицу было видно, что это ложь. — Пара ребер треснула, да у реки Фреи зацепили, когда я пробивался к лодкам. Ерунда. Не о том думаешь. На костер под этим ливнем у нас уйдет три часа, и нас убьют в первые же пять минут по дыму. Огонь отменяется.

Бринден кивнул в сторону тела Уотта и двух убитых.

— Живо обыщи их. Ищи фляги. Обычные солдаты всегда таскают с собой кислятину, чтобы греться в дозорах. Нам нужно любое кислое вино или уксус. Шевелись!

Оливар на четвереньках метнулся к телу Уотта, стараясь не смотреть на то, во что превратил его тело собственным кинжалом. Окоченевшие пальцы путались в ремнях, но вскоре он нащупал тяжелую кожаную флягу на поясе покойника. Отвязав её, он поспешил обратно к иве.

— Вот... Кажется, вино. Пахнет кислым, — выдохнул Оливар, протягивая флягу рыцарю.

— Пойдет, — Бринден зубами выдернул пробку, плеснул немного на свои ладони, а затем повернулся к Роббу. — Держи его, парень. Держи крепко за плечи. Из него сейчас выйдет остаток сил, но мы должны вымыть эту дрянь из груди.

Оливар навалился на грудь и плечи своего короля, крепко прижимая его к земле. Бринден перевернул флягу, направляя струю холодного, резкого, пахнущего уксусом вина прямо в открытую рану.

Робб, до этого лежавший неподвижно, внезапно выгнулся дугой. Из его груди вырвался страшный, задушенный, хриплый крик боли. Глаза Короля Севера на мгновение распахнулись — дикие, невидящие, полные безумного страдания. Его тело забилось в судороге, пальцы судорожно впились в мокрую траву, пытаясь вырваться из хватки Оливара.

— Держи! Держи его, не давай порвать жилы! — рявкнул Бринден, безжалостно продолжая лить ледяное вино, вымывая темные сгустки крови и речной ил.

Наконец, когда фляга опустела, Робб с глухим стоном обмяк на плаще. Его дыхание стало совсем частым, поверхностным, а губы посинели от холода и шока. Из промытой раны вместе с остатками вина стекала чистая— по крайней мере, речной ил Бринден вымыл.

— Всё, — тяжело выдохнул Черная Рыба, отбрасывая пустую флягу в сторону. Он тяжело опёрся ладонями о колени, и Оливар услышал, как внутри его грудной клетки что-то нехорошо хрустнуло. Рыцарь глухо застонал, но тут же пересилил себя. — Перевязывай. Сними с кого-нибудь плащ, отрежь от сухой изнанки полосы. Живо.

Оруженосец на неслушающихся ногах бросился выполнять приказ. Нож скользил в липких от крови пальцах, но он сумел искромсать плотную шерстяную ткань на широкие бинты. Вместе с Бринденом они максимально туго перевязали грудь Молодого Волка, останавливая кровотечение.

Старый рыцарь поднялся, держась за сломанные ребра. Его шатало, но старая закалка не давала ему упасть. Он перевел взгляд на двух лошадей, которых Оливар увел от Близнецов.

— Садись на кобылу, — скомандовал Талли. — Я помогу затащить Робба. Будешь держать его перед собой в седле. Следи за его дыханием и повязкой. Если начнет заваливаться — держи крепче, падать ему сейчас нельзя.

Оливар запрыгнул в седло, чувствуя, как дрожат колени. Бринден, превозмогая боль в ребрах и раненом бедре, поднапрягся и помог Оливару поудобнее усадить бесчувственного Робба впереди себя. Оруженосец крепко обхватил короля левой рукой, прижимая его спиной к своей груди, а правой перехватил поводья. Робб был горячим, как печь, его лихорадило.

Сам Бринден кое-как взобрался на вторую лошадь.

Пока они устраивались, Оливар не выдержал. Вопрос, который мучил его с момента появления рыцаря, всё-таки сорвался с губ:

— Сир Бринден... а как же леди Кейтилин? Ваша племянница... Она спаслась? А что с женой Робба?

Руки Бриндена, державшие поводья, на секунду замерли. В полумраке Оливар не мог разглядеть его глаз, но увидел, как желваки заходили на обтянутых кожей скулах старого воина. Плечи Черной Рыбы словно стали еще тяжелее.

— Когда в чертоге началось побоище, Кэт была рядом с Лордом Уолдером, — глухо, мертвым голосом произнес Талли. — Она кричала... Пыталась остановить это. Меня отрезали от нее, я бы не смог к ней подойти. Последнее, что я видел перед тем, как сбежать— это как к ней со спины подходил какой-то мерзкий Фрей с кинжалом. А вот жена…

Бринден резко дернул поводья, разворачивая лошадь к лесу.

— В живых никого не оставили, парень. Фреи не оставляют свидетелей своего позора.

Нам мстить некому, пока мы не спасем его, — он кивнул на Робба. — Двигаемся. Не знаю, будут ли за нами идти, но будем осторожны. Сначала пройдем по каменистому руслу ручья, чтобы сбить со следа собак, а потом уходим на север. Нас ждет Перешеек.

— Сир Бринден... — Оливар поудобнее перехватил обмякшее тело короля, чувствуя, как того снова начинает мелко трясти. — Но Перешеек огромен. Как мы найдем Сероводье? Говорят, замок Ридов движется, и чужакам его не отыскать. Нам нужен мейстер, и как можно скорее.

Черная Рыба мрачно усмехнулся, и эта усмешка в ночной темноте выглядела зловеще.

— Искать замок мы не станем — это бесполезно, — отрывисто бросил рыцарь, направляя лошадь в заросли. — Наша задача — добраться до первых топей. Болотные дьяволы Хоуленда Рида следят за каждой тропой. Они увидят нас за милю до того, как мы их заметим. Если мы назовем имя Робба, они сами отведут нас к своим целителям. Главное — успеть до того, как лихорадка добьет его. У нас есть время до завтрашнего вечера, Оливар. Если до захода солнца мы не найдем болотных жителей, лихорадка сожжет его.

Старый воин не стал ждать ответа. Он пустил коня шагом прямо в ледяную воду бурлящего ручья. Оливар бросил последний взгляд на окровавленные тела у ивы, покрепче прижал к себе Робба и двинулся следом, растворяясь в стене проливного дождя.

Глава 4. Тина в горле

Дождь над Перешейком не лил — он висел в воздухе серой, липкой взвесью, пропитывая шерсть, коней и повязки. Лошади теперь шли не по каменистому руслу, а уже почти по колено в зловонной жиже, тяжело хрипя на каждом шагу. Вокруг расстилался удушливый, бесконечный туман, из которого, словно корявые пальцы мертвецов, торчали стволы болотных кипарисов.

Оливар ехал чуть позади, мертвой хваткой прижимая к своей груди безжизненное, горящее в лихорадке тело короля. Пальцы мальчика свело судорогой. Позади были сутки безумной, изнурительной скачки, и солнце уже клонилось к закату, отсчитывая последние часы, которые сир Бринден дал на спасение Робба. Загнанные кони едва переставляли ноги, и Оливару казалось, что если он ослабит хватку хоть на мгновение, Робб растает в этой серой сырости. Под копытами животных каменистая гряда, по которой они двигались раньше, окончательно исчезла, уступив место зыбкому, чавкающему месиву.

Мальчик испуганно огляделся по сторонам, всматриваясь в удушливую серую глушь, и не выдержал:

— Сир Бринден... — его голос сорвался на хриплый шепот. — Мы точно идем верно? Может... может, есть другая дорога? Неужели нам обязательно идти именно здесь? Кони едва держатся, мы же просто утонем в этой грязи!

Сир Бринден, шедший впереди, сидел в седле неестественно прямо, но его левая рука была намертво прижата к сломанным ребрам. Он не повернул головы, но Оливар услышал, как тяжело и горько вздохнул старый рыцарь.

— Я и сам это понимаю, но другой дороги у нас нет, малец, — глухо отозвался Черная Рыба, и в его голосе проступила суровая, свинцовая тяжесть. — Выбирать не приходится. Назад, в Речные Земли, пути нет — там каждый брод и перекресток сейчас кишит разъездами предателей. Сунемся на Королевский тракт, к Рву Кейлин — и самолично вручим Робба Болтонам. Я не знаю, ищут нас или нет, но могу сказать точно, что это болото — единственное место во всем Вестеросе, куда южане не сунутся из страха оставить здесь свои холеные задницы. Только Перешеек даст нам выиграть время. Мы должны найти Сероводье. Хоуленд Рид был самым верным другом Неда Старка, он не предаст. Если кто и сможет выходить парня и спрятать нас от ищеек, то это болотные черти.

После этих слов Оливар немного успокоился и пришел в себя. Речь Черной Рыбы звучала убедительно. Оливар лишь промолчал, приняв свою участь, в его взгляде проявились намерения и дальше продолжать борьбу за жизнь Робба.

Конь Бриндена тяжело переставил ноги, шумно выдохнув струю пара. Из уголка рта старого рыцаря вырвалась ниточка темной крови — разговор давался ему с трудом, ребра при каждом движении вонзались в легкие. Внезапно Талли глухо, хрипло рассмеялся, и этот звук, больше похожий на кашель, странно прозвучал посреди безмолвных топей.

— Знаешь, малый... — не оборачиваясь, заговорил Черная Рыба, и его голос прозвучал удивительно мягко посреди этого болотного кладбища. — А ведь я помню, как этот волчонок появился на свет. В Риверране тогда тоже лил дождь. Кейтилин тяжело ходила, извелась вся из-за Неда, который воевал где-то на юге... Я вошел в покои, а он лежит — крошечный, рыжий, как истинный Талли, и орет так, что светильники на цепях ходуном ходят. Нед Старк тогда еще не видел сына. Старый мейстер помог мне взять этого щенка на руки... Боги, он был не больше буханки хлеба. Хрупкий. Я тогда подумал: «Ну и какой из этого сморчка выйдет лорд? Пропадет парень». А он вон как обернулся. Король. Молодой Волк. Заставил Тайвина Ланнистера срать жидким золотом от страха...

На секунду среди этого бескрайнего, удушливого болотного кладбища воцарилась странная, почти невозможная тишина. Оливар, поймав мимолетную, теплую улыбку старого рыцаря, сам приоткрыл губы в слабом подобии улыбки. Но, взглянув на пропитанные гнилой водой и кровью бинты на шее Робба, мальчик резко изменился в лице. Реальность ударила под дых, но вместо того, чтобы замкнуться в себе, он крепче прижал к себе короля и негромко заговорил:

— А я ведь помню, сир Бринден, как увидел его в самый первый раз. Когда меня только привезли из Близнецов, чтобы я начал ему служить... Я ведь ждал, что выйдет суровый лорд, который станет смотреть на меня как на грязь под ногтями. А Робб... Король вышел к знамёнам в сияющем доспехе, в этом огромном меховом плаще. От него пахло морозным ветром, чистой сталью и костром. Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал, что рад каждому верному клинку. Знаете, у меня тогда аж дух перехватило. Мне казалось, что передо мной стоит бог из древних легенд, и сама победа идет за ним по пятам. Я шел за его конем и готов был умереть за эту улыбку прямо там, на месте.

Бринден медленно обернулся в седле. На его изможденном, сером лице снова появилась мягкая, понимающая улыбка. Старый рыцарь тихо хмыкнул, и в его глазах блеснула былая искра:

— Да уж, малый... Очаровывать людей этот волчонок умел с самого сопливого детства. Весь в отца, хоть лицом и вылитый Талли.

Они оба невольно улыбались, глядя друг на друга сквозь серую дымку тумана. Это короткое, общее воспоминание о Роббе словно на миг вернуло им обоим давно потерянное тепло.

Но затишье кончилось мгновенно. Не успел Бринден отвернуться обратно, как его конь резко, глубоко ушел передними ногами в скрытую под зеленой ряской яму.

Конь Бриндена ушел под воду последним, подняв фонтан грязных брызг. Тяжелое, закованное в железную сбрую животное было обречено — в этой трясине у него не было ни единого шанса. Поверхность зыбуна тут же сомкнулась, голодно причмокнув, и начала стремительно разглаживаться.

Оливар во все глаза смотрел на то место, где только что был старый рыцарь. Там не осталось ничего. Лишь редкие, огромные пузыри воздуха с тихим, зловещим свистом пробивали зеленую ряску и лопались, выпуская тухлый болотный газ.

Один пузырь. Второй. Третий. И тишина.

Мертвая, удушливая тишина Перешейка, в которой бесследно растворился человек, еще минуту назад бывший его единственной опорой. Человек, который только что улыбался ему.

Внутри Оливара словно что-то с треском оборвалось, оставив лишь звенящую, ледяную пустоту. Ужас не просто сковал его — он лишил его способности соображать. Навалилась такая абсолютная, глухая безысходность, от которой хотелось завыть, но в груди не осталось воздуха. Проклятое болото вокруг казалось бесконечным склепом. Ему почудилось, что туман забирается к нему под куртку, вползает в легкие, выстужая последние капли тепла. На секунду мальчику захотелось просто закрыть глаза и позволить трясине забрать их всех прямо сейчас — потому что бороться дальше было не за что и не с кем. Против этой вонючей, безразличной глуши они были ничем. Детская сказка о великом Молодом Волке и его непобедимом дяде закончилась здесь, в гнилой луже.

— Сир Бринден?! — его голос сорвался на безумный, тонкий ультразвук, больше похожий на писк раненого зверька. — Сир Бринден, нет! Пожалуйста! Вылезайте!

Горячие, злые слезы хлынули из глаз, размывая серый пейзаж вокруг. Оливар задохнулся ими, закашлялся, чувствуя, как по подбородку текут грязные капли дождя.

Он судорожно, до боли в затекших пальцах рванул поводья своего коня назад. Жеребец испуганно хрипел, под его копытами колыхался жидкий мох, готовый в любую секунду разверзнуться. Оливар дергал поводья, не зная, куда деться, куда бежать — во все стороны тянулась лишь одинаковая, мертвая топь. Родной дом в Близнецах предал его. Речные земли недоступны. Сир Бринден мертв. А Робб... Робб у него на руках от этих резких толчков лишь глухо, мучительно застонал. Мальчик прижал короля к себе так сильно, что захрустела ткань куртки, утыкаясь лицом в его мокрое плечо. Беспомощность давила на плечи центнером сырой земли. Он был всего лишь испуганным мальчишкой-оруженосцем, потерявшим всё, один на один со смертью.

— Кто-нибудь! — закричал он в пустую, безразличную мглу, окончательно теряя рассудок от отчаяния. — Спасите его! Здесь Король Севера! На помощь!!!

Но в ответ на его исступлённые вопли пришла лишь глухая, монолитная тишина. Болото словно всосало звук, не вернув даже самого слабого эха. Эта мёртвая, равнодушная пустота испугала Оливара сильнее, чем если бы из тумана выскочили враги. Его начало крупно, неудержимо трясти от дикого, парализующего ужаса. Зубы застучали, а пальцы, сжимавшие мокрую ткань куртки Робба, окоченели, превратившись в безжизненные крючья. Мир сузился до этого хлипкого клочка земли, который вот-вот уйдёт под воду.

Именно в эту секунду, когда мальчика колотило от хлынувшего в кровь страха, туман по бокам и за спиной бесшумно раздвинулся. Без единого плеска воды, без шороха шагов, они словно соткались из самой серой сырости.

Оливар даже не успел вскрикнуть от неожиданности, когда две низкорослые, худые тени, облепленные живым мхом и речной тиной, промелькнули мимо его коня. Они даже не взглянули на бьющегося в лихорадке страха мальчика. Словно две юркие выдры, болотные жители рыбками ныряли прямо в зыбун — туда, где на поверхности еще лопались редкие пузыри воздуха, отмечая место, где исчез Бринден Талли.

Секунды тянулись невыносимо, удушливо долго. Оливар, замерев в седле, неотрывно смотрел на темную, маслянистую гладь зыбуна, куда мгновение назад ушли незнакомцы. Болото оставалось неподвижным. Сердце мальчика сделало несколько тяжелых, болезненных ударов, и в голову снова поползли страшные мысли: они тоже утонули, Перешеек забрал их всех, это конец.

Внезапно прямо перед мордой его жеребца из серой пелены тумана соткался третий силуэт. Конь испуганно всхрапнул, намереваясь снова взвиться на дыбы, но болотный житель действовал молниеносно. Он оказался совсем низким, едва доставая Оливару до плеча, но в его движениях чувствовалась скрытая, звериная сила. Облепленная засохшим илом рука уверенно перехватила поводья, а из горла незнакомца вырвался низкий, вибрирующий звук, похожий на своего рода ворчание. Жеребец Оливара, до этого дрожавший от страха, под этим звуком волшебным образом обмяк и покорно опустил голову.

Оливар застыл, не смея даже вздохнуть. Из-за размазанной по лицу грязи и налипшего мха у незнакомца видны были только глаза — непривычно бледные, внимательные и острые, как наконечники стрел.

Вдруг позади них раздался тяжелый, грязный плеск.

Вода в зыбуне вспенилась. Двое болотных жителей вынырнули на поверхность, шумно хватая ртом воздух, и поволокли за собой к ближайшему сплетению толстых кипарисовых корней тяжелое, обмякшее тело старого рыцаря. Один из них на ходу прятал в ножны длинный костяной нож — им он под водой перерезал кожаное путлище, освобождая зажатую ногу Талли.

Они грубо вытолкнули Бриндена на узкий деревянный настил из корней. Черная Рыба тут же перевернулся на живот, находясь в глухом, раздирающем грудь кашле. Из его рта вместе со сгустками темной крови хлынула гнилая болотная вода и зеленая ряска. Он судорожно, со свистом втягивал в легкие воздух, цепляясь сквозь боль в ребрах за скользкое дерево. Живой.

При виде этой картины у Оливара подкосились ноги, и если бы он не сидел в седле, то непременно упал бы. Огромная, удушающая тяжесть, которая только что давила на плечи центнером сырой земли, разом спала. Его все еще крупно трясло, но это был уже не тот парализующий, смертельный ужас, а безумная, захлебывающаяся волна облегчения. Горячие слезы снова обожгли щеки, но на этот раз сквозь них проступила слабая, судорожная улыбка. Они были живы. На краю гибели, посреди проклятых топей, но сир Бринден дышал, а значит, у них все еще оставалась надежда.

Незнакомец, удерживающий коня, медленно перевел взгляд с плачущего Оливара на бесчувственного короля. Его бледные глаза сузились, скользнув по промокшему меховому плащу и запекшейся крови на шее Робба, а затем остановились на серебряной застежке в виде лютоволка. Озерный житель не стал тратить время на поклоны или лишние расспросы.

— Убери руку от его горла, малец, — хрипло, едва слышно прошептал он, и Оливар вздрогнул от того, насколько буднично и уверенно прозвучал этот голос. — Ты сам его задушишь, пока мы доберемся. Живой твой Старк. Но болото уже почуяло свежую кровь. Нужно уходить, пока зыбун не проснулся окончательно.

Человек отпустил узду и, запрокинув голову, издал короткий, резкий свист, точь-в-точь повторивший трель болотной птицы.

Туман тут же ответил движением. Из серой пелены, словно выходцы с того света, беззвучно соткались еще трое или четверо низкорослых охотников. В их руках были легкие, но прочные волокуши, сплетенные из лозы и кожаных ремней. Действуя слаженно и быстро, они подхватили изможденного, кашляющего Бриндена под мышки и переложили на ложе. Старый рыцарь уже не сопротивлялся — он лишь хрипел, уткнувшись лицом в мокрый мох волокуш.

Один из болотных жителей уверенно взял жеребца Оливара под уздцы и повел его вперед — прямо туда, где, как казалось мальчику, расстилалась сплошная, смертоносная топь. Но конь шел уверенно, копыта больше не проваливались, нащупывая скрытую под водой, невидимую для чужаков каменистую тропу.

Оливар крепче прижал к себе Робба. Облегчение, сменившее дикий ужас, подействовало на измученное тело мальчика как яд. Силы мгновенно покинули его. Веки стали невыносимо тяжелыми, а сознание начало медленно проваливаться в густое, серое полузабытье. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно отключиться под мирный шаг коня — это то, как удушливый туман Перешейка беззвучно смыкается за их спинами, отрезая их от всего остального мира.

Глава 5. Снова живой

Сырость. Первое, что почувствовал Оливар, когда сознание рывком вернулось в тело, была пронизывающая до костей, болотная сырость. Он резко сел на жесткой постели, тяжело дыша. Чужой потолок из потемневшего от влаги дерева, незнакомые стены, пахнущие тиной и сушеными травами. Последнее, что он помнил — мирный шаг коня и как туман смыкается за спиной. А потом — пустота. Чёрная, без снов, без ощущения времени. Он не знал, сколько пролежал без сознания — час, день или целую вечность.

В углу комнаты, на низком табурете, обнаружился силуэт. Оливар испуганно вздрогнул. Это была молодая озерная жительница в одежде цвета сухой травы. Она молча плела рыболовную сеть, и её бледные глаза в полумраке хижины казались призрачными. Она даже не подняла головы, когда он зашевелился, словно его и не было вовсе. Это пугающее, вязкое безразличие здешних мест давило на психику.

Вместе с липким ночным кошмаром в голову ударила паническая мысль. Робб. Оливар мгновенно обвел комнату безумным взглядом. Волка рядом не было. Горло сдавило спазмом. Быстро обувшись, спотыкаясь о собственные ноги, он рванул к двери, проигнорировав тихий вздох девушки за спиной.

Ловушка Сероводья, скрытый в туманах замок Хоуленда Рида, встретил его путаницей узких, качающихся переходов. Оливар бежал, едва не сбивая с ног редких местных жителей — низкорослых, жилистых озерных жителей в одеждах цвета пожухлой травы.

— Где он?! — хрипел Оливар, хватая за плечи какого-то старика с рыболовной сетью. — Король Севера! Где Король?!

Ему не ответили, лишь молча указали пальцем вглубь коридора, к дальней хижине, уходящей корнями прямо в трясину. Оливар бросился туда, едва сдерживая судорожные всхлипы.

Когда он ворвался внутрь, сердце наконец перестало забиваться в бешеном ритме. Робб лежал на низком настиле. Лихорадочный румянец сошел с его лица, сменившись мертвенной, но уже мирной бледностью. Он дышал — тяжело, со свистом, но ровно. На шее белела свежая повязка, сквозь которую проступал темный сок болотных мхов и склизких целебных трав Перешейка.

Рядом на корточках сидел старый знахарь, перетирая в ступке дурно пахнущие коренья.

— Он... он будет жить? — Оливар обессиленно опустился на колени у постели, боясь поверить своим глазам.

— Вытащили. Буквально с того света содрали, — не поднимая глаз, проскрипел старик. — Дыхание Сероводья затянуло рану, но дух его еще блуждает во тьме. Он будет жить, но ему нужен покой. Король слаб, как новорожденный щенок. Послушай моего совета, парень: когда он откроет глаза, не лезь к нему с расспросами. Не вздумай рассказывать, что случилось у Близнецов. Хватит с него потрясений, иначе сердце не выдержит. Дай ему время.

Оливар осторожно, словно боясь сломать, взял Робба за руку. Пальцы короля были пугающе холодными. Оливар подтянул тяжелое шерстяное одеяло до самого подбородка Робба, стараясь согреть его жалкие остатки жизни.

— Сколько мы здесь? — тихо спросил он, глядя на неподвижное лицо своего сюзерена.

— Где-то полтора дня, — отозвался знахарь. Он оценивающе оглядел исхудавшего, измученного Оливара и настойчиво ткнул в его сторону костлявым пальцем. — Живым тоже нужна еда, малый. Ступай на кухню, пока сам в трясину не рухнул.

— А Робб? Он ел?

— Залил в него пару глотков медовой воды. Больше он сейчас не примет. Иди, не мозоль глаза.

В груди Оливара впервые за долгие дни отпустило ледяной зажим. Убедившись, что самое страшное позади, он вдруг почувствовал, как в животе скрутился голодный узел. Он поднялся, собираясь спросить дорогу, но тут в памяти всплыло еще одно имя.

— Черная Рыба... Сир Бринден. Что с ним?

— Очнулся несколько часов назад, — хмыкнул старик. — Старый лис оказался крепче, чем думали Фреи. Стрелы вытащили, раны прижгли. Приходит в себя.

Оливар не смог сдержать слабой, вымученной улыбки. Они выжили. Все трое.

Он вышел из хижины и направился по хлипкому настилу в сторону, где пахло дымом очага. Сероводье казалось призрачным местом, застрявшим между небом и водой, но сейчас оно казалось самым безопасным замком в Вестеросе.

На одном из поворотов Оливар едва не врезался в человека, который резко выделялся на фоне остальных озерных жителей. Он не был высоким, на нем не было богатых шелков или тяжелых лат — лишь потертая кожа и зеленоватый плащ, но в его осанке, во взгляде серых, глубоких глаз сквозила скрытая, опасная сила. Весь его вид говорил: здесь командует он.

Это был лорд Хоуленд Рид. Хозяин болот шел лично взглянуть на оруженосца, и его взгляд был пронзительным, взвешивающим. Оливар мгновенно стушевался, чувствуя себя глупым мальчишкой перед легендарным соратником Эддарда Старка, и неловко поклонился.

— Вы... лорд Хоуленд Рид? Милорд... Благодарю вас. Спасибо, что спасли нас.

— Ты должно быть ищешь сира Бриндена? Он на кухне, — голос Хоуленда оказался тихим, но отчетливым. Он окинул Оливара долгим взглядом и добавил: — Старый лис уже пришел в себя и рассказал мне, что ты сделал в Близнецах. Как вытащил Робба

Оливар растерянно моргнул, не зная, что ответить, а лорд Перешейка развернулся, указывая рукой вдоль качающегося перехода. В его серых глазах на секунду плеснула первобытная, леденящая ярость, но голос остался ровным:

— Пойдем вместе, Оливар. Нам нужно на кухню — подкрепишься, и мы поговорим о случившемся.

Оливар молча пошел следом за лордом Сероводья, глядя в его прямую спину. Шаги Рида были абсолютно бесшумными — он словно скользил по влажным доскам. Атмосфера давила, но теперь, когда Оливар знал, что Хоуленд на их стороне, идти стало капельку легче.

Они дошли до кухни. У очага, над дымящейся миской, сидел Бринден Талли. На нем не было привычных доспехов — только простая ночная рубаха, сквозь которую на плече и груди проступали толстые слои окровавленных льняных бинтов. Без своего черного чешуйчатого панциря грозный рыцарь казался старше на десять лет, худее и трагично беззащитнее. Седые волосы спутались, а от могучего воина исходил тяжелый запах прогорклого жира и болотных притирок. Он смотрел в огонь, и в этом взгляде читалось крушение всего его мира.

Но как только дверь скрипнула, и Бринден увидел Хоуленда и Оливара, его лицо мгновенно преобразилось. Будто по щелчку пальцев, Черная Рыба расправил раненые плечи, хмурые складки у губ разгладились, а в глазах появился привычный, обманчиво жесткий блеск. Всем своим видом он пытался показать, что всё под контролем.

— А, малец! Очнулся-таки? — Бринден натянуто, хрипло усмехнулся, указывая ложкой на соседнюю табуретку. — Садись, поешь болотной бурды. Силы тебе понадобятся. Кости целы, раны затянутся, а значит — война не окончена. Нам надо подлечиться, послать весточку сиру Десмонду в Риверран, чтобы он тайно выслал к Перешейку надежный отряд нам навстречу, и разузнать, кого из наших раскидало по берегам. Мы еще устроим старому Уолдеру веселую жизнь за его паршивую свадьбу. Садись, чего застыл?

Оливар застыл у порога. Он слишком хорошо помнил, какими мертвыми были слова Бриндена там, у раскидистой ивы под ливнем: «В живых никого не оставили, парень». И этот напускной, деловой тон старого рыцаря сейчас казался Оливару страшнее любых слез. Черная Рыба просто выжигал внутри себя траур, заменяя его привычными мыслями о битвах и полках. Оруженосец неловко прошел и сел на край скамьи.

Хоуленд Рид остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Его серые глаза смотрели на Бриндена с глубокой, понимающей и суровой сочувственностью.

— Твои люди не придут к тебе на выручку, Бринден, — тихо, но веско произнес лорд Перешейка. — Мои разведчики подтвердили: Болтоны и Фреи полностью заблокировали Трезубец. Русе Болтон объявил себя Хранителем Севера. Но это не всё. Пока вы ехали в Близнецы, Тайвин Ланнистер времени не терял. С юга к Риверрану уже стягиваются войска Запада под знаменами Утеса, а с востока к ним на соединение пойдут выродки Уолдера Фрея. Замок обойдут железным кольцом осады со дня на день. Твой племянник Эдмар остался в цепях там же, где вы его и оставили — в Близнецах, прямо в брачной постели. А сир Десмонд Грилл, которого вы оставили кастеляном, долго против такой армады не удержит замок в одиночку. Риверран будет отрезан от всего мира. Нам некуда слать воронов, Бринден. И помощи ждать некого. Хватит чертить карты на пепле.

Бринден замер, так и не донеся ложку до рта. Жесткий блеск в его глазах подернулся ледяной коркой. Он медленно опустил руку на стол.

— Риверран... в кольце? — глухо, без прежней напускной бодрости ответил Талли, не поворачивая головы. Его голос внезапно стал старым и надтреснутым. — Я видел, как они заносили ножи над Кэт, и когда я пробивался к лодкам сквозь толчею, я думал, что Фреи вырезали вообще всех, а вас с Роббом просто завалило в том чертовом стоке под кухнями... Но я верил, что у нас остался дом. Что Десмонд удержит стены и сохранит гарнизон, пока мы не придумаем, как вытащить Эдмара из плена и собрать силы... Боги. Мой племянник в цепях, Кэт скорее всего мертва... Если я не буду думать о битвах, Хоуленд... если я признаю, что у меня больше нет дома... я просто сдохну на этой твоей кухне от бессилия.

— О доме будешь думать потом, — Хоуленд Рид сделал шаг вперед, и его негромкий голос прозвучал сурово и отрезвляюще. — Осаду Риверрана нам сейчас не сорвать, у меня нет для этого армии. Бросишься туда один — Фреи вздернут тебя на первом же суку у дорожного столба. Мы не можем разорваться, Бринден. Бросать замок твоих предков нельзя, я понимаю, но прямо сейчас на кону стоят живые люди.

Лорд Перешейка повернулся к Оливару и положил сухую ладонь на его плечо.

— Парень пришел в себя последним. И он уходил с помоста позже тебя. Ты хотел знать правду, Бринден. Послушай его.

Бринден медленно перевел взгляд на оруженосца. В этих глазах старого воина, повидавшего сотни смертей, сейчас плескалась такая обнаженная, мучительная мольба, что Оливар сжал кулаки под столом до хруста в пальцах.

— Малец... — голос Бриндена едва заметно дрогнул. — Скажи... ты ведь тащил Робба до самого конца? Ты был ближе к столам, чем я. Я видел только, как этот ублюдок Валдер подходил к Кэт со спины, а потом меня отрезали. Леди Кейтилин... Ты видел, как это случилось?

Оливар сглотнул ком, вставший в горле. Ладони мгновенно взмокли. Воспоминания навалились душным, кровавым кошмаром Красной Свадьбы.

— К леди Кэтилин действительно подходил со спины Черный Валдер с ножом, сир Бринден, — тихо, но уверенно заговорил Оливар, глядя старому рыцарю прямо в душу. — Но перед самым концом... она увидела меня. Она увидела, что я тащу бесчувственного, раненого Робба к люку. И она не сдалась. Она специально закричала на весь зал, вцепилась в того шута Фреев, привлекая к себе внимание всех стрелков и лордов. Она сделала это ради сына. Она подарила нам те самые чертовы секунды, чтобы я успел столкнуть короля в провал стока. Она спасла его, сир Бринден. Спасла своей жизнью.

Бринден слушал, не мигая. Его пальцы, лежавшие на столе, судорожно впились в деревянную столешницу. Последняя страшная неизвестность, которая мучила его, наконец обрела четкие контуры. Он прерывисто выдохнул, принимая эту горькую гордость за Кэт.

— Всё так же, как и слышал собственными ушами… А Жиенна? — голос старого рыцаря прозвучал глухо, с новой, внезапно обострившейся тревогой. Он до боли сжал челюсти. — Королева Жиенна. Ты видел её в зале перед тем, как прыгнуть в люк, малец? Среди мертвых у стола... её не было?

Оливар виновато опустил голову, разглядывая свои исцарапанные ладони:

— Нет, сир Бринден. Я... я не знаю. Когда заиграли «Рейнов из Кастамере» и Болтон полоснул короля по горлу, я смотрел только на Робба. Вокруг началась такая свалка, крики, дым от перевернутых светильников, арбалетные болты летели отовсюду... Я помню только, что Жиенна сидела рядом с королем в самом начале, но когда я тащил его к люку под столами, я её больше не видел. Среди тел, что лежали прямо у помоста, её точно не было, я бы заметил королеву. Но куда она делась в этой каше — видит Семеро, я не знаю.

Бринден на секунду задумался, его губы сжались в узкую линию. Он медленно перевел взгляд на Хоуленда:

— Старый Уолдер подл, но её мать — Сибелла из дома Спайсеров, это богатый и почтенный западный род, верный Утесу Кастерли. По логике войны, Фреи должны были поберечь Жиенну и запереть её в покоях. Тайвину Ланнистеру она нужна живой как ценная заложница благородной крови.

Хоуленд Рид мрачно усмехнулся, и эта усмешка лорда болот не сулила ничего хорошего:

— Ты ищешь логику и прагматизм там, где пролилась кровь под хлеб и соль, Бринден. Мои люди стерегли реку ниже Близнецов — Фреи швыряли в воду тела без разбора, не глядя на гербы, женщин и сословия. Думаешь, пьяные от крови наемники Уолдера Фрея стали бы разбираться, кто перед ними, когда в зале началась бойня? Если девчонка в панике бросилась к Роббу, её могли прирезать прямо там, в темноте и дыму. А старый Фрей теперь просто припрячет тело и соврет Тайвину Ланнистеру, что знать ничего не знает.

— Они не имели права! — вырвалось у Бриндена, и старый рыцарь аж подался вперед, глухо зарычав от резкой боли в сломанных ребрах. Он судорожно прижал ладонь к повязкам. — Не имели права... Боги, Хоуленд, ты не понимаешь. Она, скорее всего, носит дитя Робба…

Оливар удивленно вскинул голову, а лорд Рид замер.

— Робб молчал, видимо не хотел спугнуть удачу и боялся за её безопасность в дороге, — тише, но с яростным нажимом продолжил Черная Рыба. — Но Кэт... Кэт перед самой свадьбой шепнула мне, что девчонку тошнит каждое утро в лагере, и у неё уже второй месяц пошел без лунной крови. Думаю, они ждали, пока мы вернемся в Риверран, чтобы объявить во всеуслышание... Если Жиенна жива и Вестерлинги успели укрыть её — у Севера всё еще есть надежда. Законный наследник Молодого Волка! А если эти твари убили её прямо там, на пиру...

Бринден не договорил, его кулак с глухим стуком опустился на деревянную столешницу. На кухне снова воцарилась удушливая тишина. Хоуленд Рид долго молчал, переваривая услышанное. Его серые глаза хищно сузились, отражая пламя очага.

— Значит, мы обязаны узнать правду, — наконец тихо, но твердо произнес лорд Перешейка. — Если королева мертва — Фреи ответят за это перед всем миром. Если жива и в плену в Близнецах — мы вытащим её, даже если придется перевернуть вверх дном все Речные земли. Но сначала нам нужны воины, Бринден. Каждая верная рука на счету. Мои разведчики обнаружили, что на юге Перешейка еще остались живы мелкие отряды из армии Робба. Кому-то удалось вырваться из бойни у стен замка и уйти в болота. Но Фреи и Болтоны открыли на них охоту. Я лично займусь этим. Мои люди вытащат северян из топей, пока каратели их не перебили.

Напряжение, державшее Оливара в тисках с самого момента пробуждения, наконец начало медленно отпускать. Дрожь в пальцах унялась. Здесь, на этой затерянной в туманах кухне, среди двух суровых, но надежных мужчин, пришло странное, глухое спокойствие. Смерть больше не гналась за ними по пятам. Оруженосец опустил взгляд на дымящуюся миску, которую ему пододвинули. Желудок отозвался болезненным, требовательным спазмом. Обжигая пальцы и едва чувствуя странный, непривычный вкус болотных кореньев и сушеной рыбы, Оливар принялся жадно, торопливо есть, раз за разом опуская деревянную ложку в густую жижу. С каждым глотком к нему возвращалось ощущение, что он всё еще жив.

При слове «спасти» в некогда потухших глаза Бриндена заплясала яростная, живая искра. Огромная вина за то, что он не уберег Кэтилин в чертоге, теперь подпитывалась бешеной надеждой защитить нерожденного ребенка своего короля.

— Я помогу! — резко, с неожиданной силой вырвалось из его груди. Он схватился за край стола, пытаясь встать на трясущиеся ноги. — Сейчас только найду свои вещи, возьму меч и…

— Посмотри на себя, Бринден, — Хоуленд Рид мягко, но железно положил тяжелую ладонь на его раненое плечо, осаживая старого друга назад на скамью.

Талли дернулся было, пытаясь сбросить руку лорда болот, но собственное тело предало его. Из груди старого рыцаря вырвался глухой, надрывный стон. Он судорожно схватился за ребра, лицо мгновенно покрылось крупными каплями холодного пота, а губы посинели от резкой вспышки боли. Силы, раздутые яростью, испарились в секунду. Бессильно откинувшись назад, он тяжело, со свистом задышал, глядя в потолок и сквозь зубы проклиная свою немощь.

— Тебе самому сейчас нужна помощь, — уже мягче добавил Хоуленд. — Из тебя только позавчера стрелы вытащили, ты на ногах не стоишь. Отдыхай и набирайся сил. Ложись в постель и думай. Думай, старый лис, что нам делать с твоим Риверраном, когда карательные отряды Ланнистеров обойдут его кольцом. Считай бревна, припасы, прикидывай время. Твоя голова сейчас нужнее, чем твоя сломанная рука. На Перешейке хозяева — мои люди, мы сделаем всё чисто и спасем выживших без шума. А ты нужен здесь. Живым, злым и думающим — когда Король Севера наконец откроет глаза. И Оливар пускай тоже думает вместе с тобой, он тоже нужен здесь, рядом с Королем Севера.

Глава 6. Утонувший голос

Две недели. Оливар мысленно цеплялся за это число, как тонущий за болотную корягу, потому что в Сероводье время, казалось, загнивало и останавливалось, превращаясь в такую же вязкую жижу, как и всё вокруг.

Здесь не было привычного солнца. Сквозь узкое, затянутое бычьим пузырем оконце хижины пробивался лишь вечный, удушливый серо-зеленый полумрак Перешейка. Замок лорда Рида не имел каменных стен, башен или прочных мостовых — он плыл. Оливар до сих пор не мог привыкнуть к легкому, едва заметному покачиванию пола под ногами и к непрекращающемуся, сырому шелесту огромных кипарисов за стенами, чьи корни уходили в бездонные топи.

Юноша сидел на низком трехногом табурете у постели короля, выверив каждое свое движение. Спина затекла так, что казалась чужой, глаза пекло от усталости и едкого дыма очага, в котором круглосуточно варились какие-то пахучие болотные травы. Оливар похудел — куртка висела на нем мешком, лицо осунулось, а под глазами залегли темные, почти черные тени.

Всё его существование сейчас сузилось до размеров этого деревянного настила и тяжелого, неровного дыхания человека, лежавшего на нем.

Робб Старк. Молодой Волк. Король Севера.

Сейчас, в этом полумраке, от его королевского величия не осталось ничего, кроме упрямого, породистого очертания скул. Лицо короля было бледным, как речной песок, губы потрескались, а на шее, поверх чистых, свежих бинтов, проступала зловещая желтизна знахарских мазей. Каждые несколько часов Оливару приходилось помогать старому болотному знахарю: удерживать мечущегося в лихорадке Робба, пока тот менял повязки, молясь старым и новым богам, чтобы швы на разорванном горле не разошлись.

В коридоре послышался тяжелый, шаркающий шаг и стук деревянной клюки. Дверь хижины тихо скрипнула, впуская внутрь еще один сквозняк, пахнущий тиной и сырой рыбой.

На пороге стоял сир Бринден Талли. Без своего черного доспеха, в простой серой полотняной рубахе и с туго перебинтованным боком, Черная Рыба казался постаревшим на десяток лет. Его седые волосы свалялись, а в глазах застыла глухая, свинцовая злость воина, который выжил там, где должен был погибнуть.

— Всё так же? — глухо, почти шепотом спросил Бринден.

— Лихорадка отступила к утру, сир, — так же тихо ответил Оливар, не сводя глаз с груди Робба, которая медленно поднималась и опускалась. — Дышит ровнее. Но еще не приходил в себя.

Бринден присел рядом и посмотрел на племянника. Взгляд старого рыцаря был читаемым — смесь боли, вины и сурового военного расчета.

— Хоуленд Рид выслал лодки к южным границам, ближе к суше, — произнес Черная Рыба. — Озерные жители прочесывают перелески у тракта. Вытаскивают тех немногих наших, кто сумел прорваться сквозь засады у Близнецов и теперь прячется в лесах. Фреи рыщут вдоль дорог, но вглубь, к воде, сунуться боятся.

Оливар поднял на него утомленный взгляд. Его голос прозвучал совсем тихо:

— А сколько... сколько всего людей удалось собрать, сир?

— Около сотни, Оливар. Около сотни оборванных, израненных парней со всего Севера и Трезубца. Партизаны без мечей и доспехов. Болтоны и Фреи зачищают тылы, так что рассчитывать нам не на кого.

Черная Рыба помолчал, разглядывая мыски своих старых сапог, а затем его взгляд переместился на узкое оконце, за которым угадывались очертания болотных рек.

— И всё-таки наша безумная задумка не выходит у меня из головы, парень, — тихо произнес Бринден, и в его глазах блеснул знакомый Оливару огонек. — Осада Ланнистеров крепка, но то, о чем мы говорили в прошлые ночи... Согласен с тобой. Южные львы и Фреи мыслят как сухопутные крысы. Они обложили замок с суши и считают, что заперли их в ловушке.

Оливар сдержанно кивнул, его утомленное лицо на миг оживилось:

— Они смотрят на стены и башни, сир, но забывают, что Риверран стоит на воде. Если Хоуленд Рид даст нам людей, знающих скрытые протоки Перешейка, мы сможем связать их с реками Трезубца. Враг ждет от гарнизона либо глухой обороны, либо лобовой атаки.

— Но они не ждут, что река станет нашим союзником, — на губах Бриндена впервые за две недели появилась бледное, хищное подобие усмешки. — Израненная сотня северян не снимет осаду, но она поможет провернуть маневр, которого от нас никто не ждет. Мне нужно обсудить детали с лордом Ридом. Наш план обретает форму, Оливар.

Оливар сглотнул вставший в горле ком. Общая тайна на миг прогнала душившую его безнадежность. Но реальность быстро вернула его на землю.

— О... о леди Кейтилин ничего не слышно, сир? И о королеве Жиенне?

Усмешка мгновенно исчезла с лица Бриндена. Он тихо ответил.

— Ничего нового не слышно… Но когда Робб очнется, не смей поминать при нем про них! Это не твоя ноша, парень. Я сам с ним поговорю... Только не вот знаю… Как сказать мальчишке, что его матери скорее всего больше нет, жена либо мертва либо в плену, а от его королевства остались только эти болота? Лгать ему я не хочу. Он король, и он должен знать правду. И пускай знахарь болотников твердит, что от дурных вестей швы разорвутся, — к черту его мази. Чем быстрее Робб узнает всё, тем быстрее очнется от этого морока и придет в норму. Я знаю, что он выдержит правду, он сильный малый. А теперь я пойду… Если что случится, сразу зови меня!

Черная Рыба повернулся и так же тяжело вышел, прикрыв за собой дверь. Оливар остался один в звенящей тишине, нарушаемой лишь бульканьем отвара в котелке. Он снова повернулся к Роббу, протянул руку и аккуратно поправил сползшее шерстяное одеяло на груди короля.

Вдруг пальцы Робба сильно дернулись, с хрустом сминая ткань в кулак. Оливар отреагировал мгновенно — подобрался на табурете, готовый к любому исходу. Послышался тяжелый, натужный вздох: воздух с сиплым, клокочущим хрипом протиснулся сквозь поврежденную гортань.

Веки Робба дрогнули и приоткрылись.

В первую секунду взгляд короля был мутным, расфокусированным, отражающим лишь тусклый полумрак потолочных балок. Но уже в следующее мгновение зрачки резко сузились. В них вспыхнуло возвращающееся сознание — а вместе с ним и весь тот кошмар, на котором оборвалась память. Оливар понял это по тому, как бешено расширились глаза Робба. Близнецы, арбалетные болты, крик матери и Русе Болтон с кинжалом, бьющим в грудь.

Робб судорожно выгнулся, пытаясь резко вскочить, и тут же содрогнулся от страшной, ослепляющей боли. Лицо короля мгновенно побелело, челюсти сжались, а из груди вырвался глухой, удушливый стон. Разорванное горло и затягивающаяся рана на груди отозвались такой вспышкой, что его тело само собой обмякло, наливаясь тяжестью. Правая рука, дернувшаяся к бедру в поисках меча, бессильно упала на настил.

Оливар действовал без суеты. Он жестко, но аккуратно перехватил плечи Робба, фиксируя его на постели и не давая шевельнуться. Под его ладонями проступала липкая от пота кожа короля. По свежим бинтам на шее Робба тут же поползло темное пятно — швы натянулись.

— Ваша милость, лежите, — твердо, без тени паники, но быстро заговорил Оливар, удерживая его. — Не дергайтесь. Мы в Сероводье, у Хоуленда Рида. Вас вытащили. Фреев здесь нет.

Робб замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. Каждая попытка втянуть воздух давалась ему с видимым трудом. Напряжение в мышцах не спало, но физическая боль и хватка оруженосца заставили его прекратить сопротивление. Король уставился прямо в лицо Оливара — в его глазах паника мешалась с яростным требованием ответов.

Губы Робба разомкнулись. Кадык под бинтами судорожно дернулся вверх-вниз. Он сделал над собой страшное усилие, толкая воздух через силу и жгучую боль в растерзанном горле.

— Где... — вырвалось из его груди.

Оливар невольно вздрогнул. Это не был голос Молодого Волка. Звук получился чужим, мертвым, хриплым и надтреснутым, словно железом скребли по сухому дереву. В нем не осталось прежней юношеской мягкости — только пугающий, рокочущий слом. Каждое слово давалось Роббу с видимым мучением, ломаясь на выдохе.

— Где... ма-а... — Робб зажмурился от резкой вспышки боли в шее, зубы заскрежетали, а из-под бинтов сильнее проступила кровь. Но он упрямо, сквозь силу, попытался закончить: — Моя... мать... Где ар-рмия...

— Хватит. Молчите, милорд, — Оливар чуть сильнее надавил на его плечи, заставляя подчиниться. Голос оруженосца оставался ровным, хотя от этого жуткого, неузнаваемого шепота внутри всё сжималось. — У вас было разорвано горло, швы едва затянулись. Если вы продолжите говорить, они лопнут, и вы просто зальете кровью всю хижину. Не шевелитесь и поберегите силы.

Робб открыл глаза и медленно расслабил мышцы, бессильно опустив голову на настил. Тяжелая, страшная тишина повисла в хижине. Король дышал часто, с присвистом, а в его взгляде, прикованном к Оливару, застыло осознание — и ужас от того звука, который только что издало его собственное тело. Его голос был безвозвратно сломан, изувечен, превращен в глухой рык.

Король по-прежнему требовал ответов, буря оруженосца взглядом, но Оливар молчал, крепко держа его за плечи. Он не имел права выдать страшную правду раньше времени.

— Вы получите все ответы, но не сейчас. Сейчас отдыхайте. Вы буквально вернулись с того света.

Не разжимая пальцев на плечах Робба и не сводя с него бдительного взгляда, Оливар обернулся на звук шагов за дверью и громко, торопливо позвал:

— Кто там? Пожалуйста, найдите сира Бриндена. Скорее, он только что ушел, позовите его назад! Король очнулся! И позовите знахаря!

За тонкой деревянной перегородкой хижины тут же послышался плеск воды и торопливые, шлепающие шаги болотника, пустившегося бегом по настилам. Оливар снова перевел взгляд на Робба, слегка ослабив хватку, но всё еще прочно удерживая его на месте и ожидая возвращения Черной Рыбы.

Прошло буквально пару минут. Дверь хижины распахнулась быстрее, чем в прошлый раз. Сир Бринден Талли влетел внутрь, тяжело дыша; его широкая ладонь рефлекторно лежала на рукояти меча, а в глазах металась тревога. Но едва Черная Рыба увидел открытые, яростные глаза племянника, он замер на месте.

Робб сразу перевел взгляд с Оливара на дядю. В его глазах вспыхнул легкий огонек, а кадык под окровавленными бинтами снова судорожно дернулся вверх-вниз. Король сделал глубокий, свистящий вдох, собираясь с силами, чтобы снова вытолкнуть из растерзанного горла свой хриплый, ломающийся вопрос.

Бринден сделал три быстрых шага и опустился на одно колено прямо у настила, перехватив здоровой рукой кулак Робба, сжимающий одеяло. Его изрезанное морщинами лицо было суровым и бледным, как у покойника.

— Молчи, Робб, — тихо, но с железной, непреклонной силой перебил его Черная Рыба. — Если ты порвешь швы — ты мертвец, а мы и так отдали Семь Королевств за твою жизнь. Не трать воздух. Я отвечу сам. Всё, что спросишь. Только лежи.

Робб замер, смотря суровым взглядом на дядю, в котором застыло требование. Он не шевелился, но каждая мышца его тела была натянута как струна.

Бринден тяжело сглотнул, и на мгновение его стальной взгляд дрогнул. Он не стал юлить. Старый рыцарь знал, что королей не обманывают из жалости.

— Нас разбили, Робб, — глухо, рублено произнес Черная Рыба, глядя племяннику прямо в глаза. — Фреи и Болтоны... это была ловушка. Больше половины нашей армии погибло в лагерях у реки. Те, кто выжил, рассеяны по Трезубцу или взяты в плен. Эдмар в плену, Жиенна там же. Риверран в осаде, но замок пока держится. Хоуленд Рид прячет нас в Сероводье. С нами едва наберется сотня израненных наших парней. Он спас их. Это всё, что у нас осталось.

Робб судорожно дернулся под руками Оливара, из его груди вырвался страшный, свистящий всхлип, а по повязке на шее снова поползло багровое пятно. Но он не закрыл глаза. Его взгляд всё еще требовал главного. Того, ради чего он только что едва не разорвал себе горло.

«Где мама?»

Бринден замолчал на долгую, мучительную секунду. Его губы задрожали, он отвел взгляд в сторону узкого окна, за которым шумел вечный болотный дождь, и Оливар впервые увидел, как по щеке старого воина покатилась слеза.

— Кэт... твоя мать не вышла из Близнецов, Робб, — голос Бриндена сорвался на шепот. — Ее больше нет.

«Он лжет сам себе», — вдруг с отчетливой, пугающей ясностью понял Оливар, глядя на то, как судорожно сжались челюсти старого рыцаря. Оруженосец уже слишком хорошо знал Черную Рыбу, чтобы не заметить эту мимолетную заминку. Бринден и сам еще не до конца верил в смерть племянницы, его разум отказывался принимать этот кошмар, но сейчас он намеренно отсекал любые сомнения. Он говорил это твердо и беспощадно лишь потому, что Молодому Волку нельзя было оставлять ложную надежду. Ему нужна была правда, пускай и убивающая, чтобы он не извел себя призрачными ожиданиями.

Робб словно окаменел. Он больше не пытался вырваться, не хрипел. Он просто смотрел перед собой остекленевшим, пустым взглядом, в котором в одночасье умерло всё живое. В хижине повисла мертвая, удушливая тишина, нарушаемая только каплями дождя по крыше.

Бринден тяжело поднялся. Он выглядел так, словно эта правда состарила его еще на двадцать лет. Он не мог выносить этого взгляда племянника — взгляда человека, у которого отобрали весь его мир.

— Присмотри за ним, Оливар, — не оборачиваясь, глухо бросил Черная Рыба оруженосцу. — Я... мне нужно поговорить с лордом Ридом о лодках.

Старый рыцарь быстрыми, тяжелыми шагами вышел из хижины, плотно прикрыв за собой дверь, словно сбегая от той невыносимой скорби, которую он сам только что принес.

Они остались вдвоем.

Оливар медленно убрал ладони с плеч Робба. Король лежал неподвижно, уставившись в потолок. Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась, а дыхание вырывалось из разорванного горла с жутким, свистящим присвистом.

В этот момент дверь хижины снова скрипнула, и внутрь бесшумно, точно болотный дух, скользнул старый знахарь. На ходу вытирая руки о фартук, он бросил быстрый взгляд на окровавленные бинты короля и покачал головой. Болотник не задавал вопросов — он слишком много видел покойников и раненых, чтобы не понять, какая буря только что пронеслась по этой комнате. Сноровисто, стараясь не причинять лишней боли, старик принялся срезать натянувшиеся, пропитавшиеся багровым бинты. Запахло свежей кровью, горькой полынью и резким, удушливым дегтем.

Оливар молча помогал: придерживал голову Робба, пока знахарь накладывал на разорванную шею свежую припарку из толченых корней. Под их пальцами Молодой Волк даже не вздрогнул. Его тело казалось чужим, деревянным, словно боль от травяного сока, обжигающего открытое мясо, больше не могла до него докричаться.

Закончив и туго затянув чистый холст, знахарь так же безмолвно собрал грязные тряпки и вышел, оставив после себя лишь горький травяной запах.

Снова тишина.

Оруженосец смотрел на короля и ему казалось, что Робб сейчас закричит или впадет в ярость, но тот молчал. А затем Оливар заметил, как из уголка широко открытого глаза Робба покатилась одинокая слеза. Она медленно прочертила дорожку по его бледному, исхудавшему лицу, пачкаясь в разводах пота, и исчезла в грязных волосах у виска. За ней покатилась вторая.

Робб не закрывал глаз, не кривился и не издавал ни единого звука — его изувеченный голос подвел бы его и здесь. Он просто лежал, абсолютно беззащитный в своей наготе и ранах, и тихо, беззвучно плакал, глядя в серые потолочные балки болотной хижины.

Оливар не отвернулся и не ушел. Он лишь молча подвинул свой табурет ближе к настилу и снова сел рядом, охраняя этот страшный, одинокий траур своего короля. Оруженосец понимал, что сейчас никакие слова не вернут Роббу мать, жену или королевство. Фреи забрали у него всё. Всё, кроме одного — Оливар мысленно поклялся себе, что не оставит его. Он будет сидеть здесь, у этой постели, столько, сколько потребуется, разделяя с ним эту невыносимую тишину, пока Молодой Волк снова не обретет силы, чтобы подняться.

Глава 7. Тлеющие топи

Тяжёлый, удушливый запах сушёной болотной мяты и прогорклого жира въелся, казалось, даже в деревянные стены хижины. Сквозь затянутое бычьим пузырем узкое оконце пробивался тусклый, зеленоватый свет Перешейка, едва разгонявший полумрак у постели. Робб лежал неподвижно, устремив пустой, стеклянный взгляд в потолок. Оливар, сидевший на своём привычном табурете в ногах постели, знал: под плотной шерстью Молодой Волк по-прежнему оставался хрупким, точно высохшая ветка. Он дышал ровно, но каждый вдох давался ему всё ещё с небольшим усилием.

У грубо сколоченного стола в центре комнаты было тесно. Сир Бринден Талли сидел на лавке, неестественно выпрямив спину; его левая рука была примотана плотными холстами к сломанным рёбрам, а из-под ворота простой полотняной рубахи виднелись потемневшие края прижжённых ран. Лицо Чёрной Рыбы казалось высеченным из серого речного камня, а в глазах горела та самая злая, лихорадочная искра, которая не давала ему окончательно сойти с ума от горя и бессилия.

Напротив него стоял Хоуленд Рид. Лорд Перешейка, облачённый в свой неизменный зеленоватый плащ, казался призраком посреди собственной обители. Его ладони покоились на столе, а серые, глубокие глаза были устремлены на разложенную карту Речных земель.

— Мы не можем больше ждать, Хоуленд, — глухо произнёс Чёрная Рыба. — Разведчики привели ещё семерых северян. Теперь у нас около ста двадцати мечей, из них пять десятков способны драться. Этого мало для лобовой атаки. Мы с Оливаром перебрали все варианты. Остался один: тихая эвакуация Риверрана. Ланнистеры не ждут, что кто-то решится тащить лодки волоком две недели через чащобу ради спасения гарнизона. Твои люди знают каждую скрытую протоку, каждый камыш. Если кто и способен проскользнуть мимо постов Фреев — так это озёрные жители.

Хоуленд Рид медленно покачал головой.

— Это безумие, Бринден. Пять десятков против целой армии. Почти две недели волоком под дождями, а потом ещё столько же обратно — уже с гарнизоном на руках. Вода не прощает ошибок, а суша сейчас принадлежит врагу. Твои люди истощены, ты сам едва держишься на ногах. Они просто перемрут на этом марше, так и не дойдя до цели.

— Это единственный путь, — отрезал Бринден. — Пойти напролом — сдохнуть за один вечер. Отсиживаться здесь — дождаться, пока нас выследят и перебьют поодиночке. А Риверран падёт от голода, и Десмонда Грилла вздёрнут на стене. Ланнистеры мыслят как рыцари — штурм, подкуп, подкоп. Они не ждут, что гарнизон просто растворится в предрассветном тумане. Именно поэтому у нас есть шанс.

Он подался вперёд, превозмогая боль в сломанных рёбрах.

— Ты сам знаешь: скрытно провернуть такое под силу только тебе и твоим людям. Их кони увязнут в первой же трясине, а твои лодки бесшумны. Я не прошу тебя идти с нами. Я прошу дать проводников и лодки.

Хоуленд Рид опустил взгляд на карту. В хижине повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Робба на постели. Оливар переводил взгляд с одного военачальника на другого, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Наконец лорд Перешейка тяжело вздохнул.

— Мне не нравится эта затея. Но других вариантов у нас действительно нет. Я дам лодки. Мои лучшие проводники пойдут с вами.

Бринден бросил быстрый взгляд на Оливара, затем снова повернулся к лорду Перешейка.

— Может и ты пойдёшь со мной, Хоуленд? Твоё присутствие на реке сберегло бы нам немало сил.

Хоуленд снова покачал головой.

— Нет, Бринден. Моё место здесь. Моих детей, Миры и Жойена, давно нет в Сероводье, и я не знаю, живы ли они. Если я уйду и сгину в Речных землях, род Ридов прервётся, а мой народ останется без вождя. К тому же здесь остаётся Робб. Пусть Оливар и будет с ним — королю нужна охрана побольше.

Чёрная Рыба тяжело вздохнул. Переведя дыхание, он повернулся к постели.

—Робб... — негромко позвал он. — Ты слышишь меня?

Король Севера не пошевелился. Казалось, он полностью ушёл в себя.

— Робб, — настойчивее повторил Чёрная Рыба, чуть морщась от боли в боку. — Мы идём забирать твоих людей. Твой Десница принимает это решение, но мне нужно твое слово.

Секунды текли томительно долго. Слышно было лишь, как капли дождя монотонно бьют по листьям болотных кувшинок за стеной.

Наконец, Робб медленно, с видимым усилием открыл глаза и повернул голову в сторону стола. В его глазах плескалась лишь бездонная усталость. Он посмотрел на дядю, затем его взгляд скользнул по лицу Хоуленда Рида. Губы Молодого Волка оставались плотно сжатыми, а шрам на горле натянулся, став мертвенно-белым.

Робб не произнёс ни звука. Он лишь едва заметно кивнул один-единственный раз и снова отвернулся, закрывая глаза.

Бринден тяжело опёрся о край стола, поднимаясь на ноги.

— Решение принято. Оливар, приглядывай за королём. Хоуленд, готовь лодки и проводников. Выступаем на исходе ночи.

Дождь к часу выступления не утих, а превратился в мелкую, холодную изморось, соткавшую над болотами плотную пелену тумана. Оливар стоял по щиколотку в вязкой грязи у кромки скрытой протоки. Рядом покачивались длинные, узкие лодки-плоскодонки.

Пять десятков бойцов молча рассаживались по местам. Позади каждой лодки застыли безмолвные фигуры болотных проводников с длинными шестами.

Сир Бринден Талли стоял у самой воды. Поверх повязок он вновь надел свой доспех из толстой, покрытой тусклой чешуёй кожи. Под капюшоном его лицо казалось лихорадочно горячим, но взгляд был сух и твёрд.

— Сир Бринден, — негромко позвал Оливар. — Ваши рёбра... может, стоит взять больше маковых слёз у лорда Хоуленда?

Старый рыцарь медленно повернул к нему голову.

— От макового молока голова тяжелеет, парень, а мне на Зелёном Зубце нужны ясные мозги. Боль напоминает, что я ещё жив. А броня... солдаты должны видеть Чёрную Рыбу, а не дряхлого старика, который скулит от каждого вздоха.

Он замолчал, всматриваясь в серую мглу.

— На тебе не менее тяжёлая ноша, Оливар. Куда тяжелее, чем тащить эти плоскодонки на горбу через чащобу.

Оливар опустил голову.

— Я сделаю всё, что смогу, сир. Но... вы видели его глаза. Он словно не здесь. Словно часть его осталась там, в Близнецах. Как мне вернуть его, если он сам не хочет возвращаться?

Бринден тяжело вздохнул.

— Потерять королевство — полбеды. Потерять братьев, мать, веру в людей и собственную честь в один вечер — вот что ломает по-настоящему. Робб сейчас на самом дне. Просто будь рядом. Напоминай ему, что он жив и что есть люди, которым он важен. Нужные слова придут в нужный момент. Я в тебя верю.

Он положил правую руку Оливару на плечо и чуть сжал пальцы.

— Если я не вернусь... передай Роббу, что его дядя до последнего вздоха гордился тем, что служил Роббу. И что девиз Талли — «Семья, Долг, Честь» — это не просто слова на гербе. Мы их кровью вписали в эту землю.

— Вы вернётесь, сир, — сглотнув ком в горле, ответил Оливар. — Вы обязаны вернуться.

— Боги решат, — угрюмо усмехнулся Бринден, отпуская его плечо. — Наше дело — заставить врагов заплатить за это как можно дороже.

С воды донёсся тихий свист — условный знак болотных жителей. Лодки были готовы.

Чёрная Рыба решительно повернулся к протоке, перешагнул через борт первой плоскодонки и накинул капюшон. Проводник на корме бесшумно упёрся шестом в вязкое дно. Лодки тронулись одновременно, без единого всплеска. Прошёл едва ли десяток ударов сердца, а отряд Чёрной Рыбы уже полностью растворился в густой дымке Перешейка.

Оливар все еще стоял в грязи и смотрел в серую мглу, где только что растворились последние силуэты лодок. Тишина навалилась на него — густая, вязкая, какая бывает только на болотах, когда смолкают даже лягушки. Отряд ушёл. Бринден ушёл. Единственный человек, который мог бы разделить с ним это бремя, сейчас пробирался сквозь топи к далёкому Риверрану, оставив его одного.

Оливар обхватил себя руками за плечи — не столько от холода, сколько от внезапного, пронзительного чувства одиночества. Он думал о том, что предал свою семью. Что убил Уотта, человека, с которым сидел за одним столом. Что его имя теперь проклято в Близнецах и, наверное, во всём Вестеросе. Ради чего? Ради короля, который лежит на настиле и даже не смотрит на него.

Бесшумные шаги за спиной заставили его обернуться. Хоуленд Рид подошёл почти вплотную — лорд Перешейка двигался так тихо, что даже хруст ветки под его сапогами казался частью болотного шёпота.

— Сир Бринден ушёл, — произнёс Рид своим тихим, бесцветным голосом. — А ты остался. Это правильное решение. Я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь и тебе, и Роббу. Мои знахари продолжат лечить его раны, мои люди будут охранять Сероводье.

Он сделал паузу, и его серые глаза встретились с глазами Оливара.

— Но вернуть Робба к жизни... по-настоящему вернуть... этого не сможет ни один знахарь. Этого не смогу сделать даже я. Я мало знал Робба до войны — видел его лишь раз, много лет назад, когда он был ещё ребёнком. Я не знаю, что ему нужно услышать, чтобы снова захотеть жить. А ты знаешь. Ты знал его до Близнецов. Ты был с ним в Близнецах. Ты тащил его через реку. Ты знаешь его не только как короля, но и как человека. Только ты сейчас можешь достучаться до него.

Оливар молчал. Слова Хоуленда легли на плечи тяжёлым грузом — но вместе с тем в них было что-то, похожее на доверие.

— Я не знаю, получится ли у меня, милорд, — честно ответил он.

Хоуленд чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Никто не знает. Но ты уже сделал невозможное однажды. Попробуй сделать это снова.

Хоуленд развернулся и так же бесшумно исчез в тумане, оставив Оливара одного.

Оливар снова посмотрел на воду, где уже не осталось даже кругов от лодок. Он не знал, получится ли у него. Он не знал, вернется ли Робб завтра или через неделю. Но он знал одно: он не уйдёт, он будет рядом. Потому что когда-то Молодой Волк дал ему шанс быть чем-то большим, чем просто сыном Фрея. И Оливар не предаст эту память.

Оливар медленно, но решительно побрёл обратно к хижине.

Когда он толкнул тяжёлую дверь, в лицо снова ударил запах сушёной мяты. Робб лежал в той же позе, уставившись в потолок.

Оруженосец сел на свой табурет в ногах постели. Он посмотрел на сложенные на столике чистые холсты для перевязок, на кувшин с отваром и почувствовал, как внутри зарождается холодный, липкий страх. Сир Бринден ушёл воевать с Ланнистерами. Но Оливару предстояла совсем другая война. Ему нужно было день за днём, шаг за шагом вытаскивать Молодого Волка из той бездны, в которую тот добровольно закрылся.

Юноша опустил взгляд на свои подрагивающие от холода руки, а затем снова посмотрел на бледный профиль Робба. Он понятия не имел, с чего начать. Но этот бой он принял. И сдаваться, как и ушедший в туман Чёрная Рыба, Оливар был не намерен.

За окном монотонно шумел непрекращающийся дождь Перешейка. Впереди были недели глухой, изнуряющей тишины.

Глава 8. Глубже слов

Оливар предпочёл бы, чтобы Робб спал, бредил в лихорадке или хотя бы беззвучно шевелил губами, проклиная Близнецы. Но Молодой Волк бодрствовал. Он часами сидел на низком настиле, привалившись спиной к бревенчатой стене, и смотрел прямо перед собой. Взгляд его глаз был чистым, ясным — и абсолютно пустым, точно выжженное поле после пожара. В нём не осталось ни гнева, ни скорби, ни даже желания умереть. Одно лишь ледяное равнодушие выжившего.

Оливар двигался по комнате бесшумно, но каждое его движение казалось ему самому святотатством. Он чувствовал себя надсмотрщиком при живом призраке. Раз в несколько часов он подходил, чтобы сменить холст на шее короля, пропитанный густой, пахнущей болотной мятой мазью.

Знахарь из озерных жителей, осматривавший Робба, предупредил: если мазать редко, молодая кожа на месте глубокого разрыва срастется уродливым, жестким панцирем. Шрам стянет намертво, перекосит шею к плечу и окончательно раздавит гортань — тогда Молодой Волк до конца дней не сможет даже повернуть головы, а из покалеченного горла не вырвется ни звука.

Когда пальцы Оливара касались изуродованной кожи на горле, Робб даже не вздрагивал. Он послушно приподнимал подбородок, позволяя завязать узел у себя за ухом, но смотрел сквозь оруженосца. Как сквозь пустое место. Как смотрят на стену или на пролетающую мимо болотную мошку.

Именно это равнодушие медленно сводило Оливара с ума. Он каждую секунду помнил, что оставил позади. Перед глазами до сих пор стонал Уотт – первый кого убил Оливар. Оруженосец проклял своё имя, вырезал кусок собственного сердца и бросил его в грязь ради того, чтобы этот человек дышал. А человек просто сидел и угасал, не желая сделать даже вздоха ради себя самого.

Натяжение внутри Оливара истончилось до предела. Ещё немного, и оно должно было лопнуть.

_____________________________________________________________

Весло зарылось в черную жижу, издавая глухой, чавкающий звук. Сир Бринден Талли сжал зубы — каждое движение отзывалось в сломанных ребрах острой, режущей болью. Две недели они тащили плоскодонки волоком, по колено в болотной гнилости. Пятьдесят уцелевших гвардейцев превратились в исхудавших, покрытых струпьями теней. Впереди, за стеной камыша, угадывалось русло реки — граница Ведьминой Топи.

Бринден поднял руку, приказывая отряду остановиться. Лодки замерли в тени ивняка. Старый рыцарь обернулся к людям, обводя их тяжелым, не терпящим возражений взглядом.

— Мы прошли Ведьмины Топи, половина пути уже пройдена, дальше будем плыть на лодках, будет проще, — негромко, но отчетливо произнес Чёрная Рыба. — Напоминаю в последний раз. Для всех встречных мы — разбитые остатки гарнизона Риверрана, которые пытаются пробиться к своим. Если кто-то из вас — в бреду, со страху или по глупости — сболтнет хоть слово о том, кто остался позади в хижинах озерников... Я лично выпущу безумцу кишки и скормлю болотным гадам еще до того, как нас найдут Фреи. Ясно?

Гвардейцы угрюмо и согласно закивали. Они знали цену этой тайне.

— Сир, — одними губами выдохнул шедший впереди дозорный. — Дым. На переправе. И... шевеление в камышах.

Бринден не успел отдать приказ встать в оборонительный порядок. Из прибрежных зарослей беззвучно, словно порождение самих болот, выросли фигуры в грязных обносках поверх ржавых кольчуг. Нападавших было немного, но у двоих в руках были взведенные арбалеты, нацеленные Чёрной Рыбе точно в перебитые доспехи.

— Назад, твари, — прохрипел сержант Бриндена, с лязгом выхватывая меч. Сталь звякнула, лодки качнулись. Измученные люди Талли, готовые подороже продать свои жизни, оскалили зубы. Еще секунда — и камыши окрасятся кровью.

— Стоять! — рявкнул Бринден, наступая на руку своего сержанта и силой опуская его клинок. Старый рыцарь вгляделся в лицо человека, державшего его на прицеле. Это был крепкий, обросший густой бородой мужчина в поношенном кожаном колете. — Клянусь старыми богами... Харвин, сын Халла?

Бородач с арбалетом замер. Его палец на спусковом крючке дрогнул. Он сделал шаг вперед, жадно всматриваясь в осунувшееся, покрытое шрамами и болотной грязью лицо старого полководца. Арбалет медленно опустился стволом в землю.

— Сир Бринден?.. — у Харвина перехватило дыхание, в его глазах дикое недоверие смешалось с шоком. — В Близнецах говорили, что вас пустили на корм рыбам... Живой. Вы живой, сир!

— Опустите оружие, — скомандовал он обернувшись к зарослям. — Живо. Это Чёрная Рыба.

Разбойники нехотя опустили арбалеты, но из камышей по обе стороны протоки послышался шорох — там угадывались силуэты других стрелков Братства. Пятеро на переправе были лишь вершиной айсберга, и Бринден это прекрасно понимал. Его пятьдесят измотанных бойцов могли перебить этот авангард, но из луков со стрел набежало бы столько, что до Трезубца не доплыл бы никто.

— Живой… — повторил Харвин, делая шаг к плоскодонке и жадно всматриваясь в лицо старого рыцаря. На суровом лице партизана, заросшем грязной бородой, проступила горькая, болезненная гримаса. — Мы слышали... мы думали, в Близнецах полегли все. Король... лорд Эддард... теперь и Молодой Волк. Все мертвы, сир Бринден. Зачем вы здесь? Кого вы ведете из этих проклятых болот?

Бринден Талли перевёл дыхание, крепче сжимая борт лодки, чтобы унять резкую боль в рёбрах. Взгляд его оставался жёстким, непроницаемым. Секретность сейчас стоила дороже жизни.

— Я веду тех, кто выжил в бойне и не желает гнить заживо, Харвин, — глухо отозвался Чёрная Рыба, чеканя каждое слово. — В Риверране заперты наши люди под началом Десмонда Грилла. Фреи сжимают кольцо вокруг замка. Если мы не прорвёмся и не вывезем гарнизон по воде, их всех вздёрнут на стенах.

Харвин ошеломлённо сморгнул, переводя взгляд с Чёрной Рыбы на низкие, широкие плоскодонки, гружённые припасами и укрытые камышом. На его суровом лице проступило сомнение, смешанное с удивлением.

— Протащить плоскодонки волоком через этот чертов ад?.. — выдохнул северянин. — Клянусь богами, сир Бринден, может, вы и доберётесь до русла. Фреи и Ланнистеры ждут вас на дорогах и уверены, что вы разбиты. Но как вы собираетесь попасть в замок? Река под стенами Риверрана просматривается со всех сторон, вас расстреляют с берега как уток ещё на подходе.

Бринден медленно повернул к нему голову, и на его истощенном лице, покрытом серой болотной грязью, вдруг проступила старая, хищная улыбка Талли.

— Не расстреляют, сын Халла. Со мной идут люди лорда Рида. У озерников есть свои сушеные травы Перешейка — они будут жечь их в жаровнях на лодках на протяжении всего пути. Над водой поднимется такой густой туман, что Фреи на берегу не разглядят собственный нос. Мы и туда, и обратно проскользнем мимо них как призраки.

Харвин удивленно приподнял брови, оценив масштаб задумки.

— Этот план… безумный. Но, клянусь старыми богами, он действительно может сработать, — на лице партизана проступило искреннее восхищение от похвалы опытного бойца.

— Он сработает, если мы не будем терять времени, — отрезал Бринден. — А что Братство вообще забыло так близко к болотам?

Харвин тяжело вздохнул, убирая руку с рукояти меча.

— Мы больше не воюем за лордов, сир. Лорд Берик учит нас защищать мелкий люд, у которого Фреи и Ланнистеры отбирают последнее зерно. Мы выслеживали здесь караван снабжения Близнецов — хотели разжиться солью и мукой для беженцев в лесах. — Харвин быстро окинул взглядом людей Бриндена. — Я вижу, ваши люди уже на ногах не стоят, Чёрная Рыба. В полумиле отсюда, в овраге у ручья, у нас разбита стоянка. Там безопасно. Мои люди могут развести скрытые костры и дать вашим парням горячей похлебки и солонины. Оставайтесь на ночь, сир. Людям нужно перевести дух, иначе они просто попадают замертво за веслами.

Сержант Бриндена вопросительно посмотрел на командира, в глазах измученных гвардейцев блеснула робкая надежда на тепло и горячую еду. Бринден коротко кивнул.

— Принимается. До рассвета, Харвин. Спасибо тебе.

Эту ночь гвардейцы Талли впервые за две недели провели в относительном тепле. Жадно обжигая пальцы, они хлебали пресный, но горячий бульон из котелков Братства, а затем провалились в тяжелый, глухой сон без сновидений.

Сам Бринден к еде почти не прикоснулся — он сидел на поваленном бревне, прижав ладонь к сломанным ребрах, и смотрел на угасающие угли. Харвин со своим неизменным кубком подошел ближе и присел рядом.

— И что потом, сир? — тихо спросил он, так, чтобы не слышали спящие бойцы. — Даже если вы выведете людей из Риверрана… Война проиграна. Севером правят Болтоны. Речными землями — Фреи. Наших лордов либо убили, либо взяли в плен. За что бороться?

Бринден медленно повернул к нему голову. Лицо Чёрной Рыбы ожесточилось, а в глазах блеснула прежняя, неукротимая волчья хватка.

— Мы еще не проиграли, сын Халла. Война заканчивается только тогда, когда умирает последний солдат. Будем бороться до последнего.

Старый рыцарь прищурился, оглядывая лагерь разбойников, и в его голове мгновенно сложилась новая, еще более надежная комбинация. Случайная встреча с Братством могла сделать этот безумный прорыв безупречным.

— Но раз уж мы встретились... Нам потребуется дней десять, чтобы дойти по воде до Риверрана и начать погрузку. Придется выжать из парней все соки на веслах против течения Трезубца, но дольше замок не продержится, уверен, солдаты почти пали духом, еще немного и они будут готовы сдаться. Если через десять дней вы устроите шумную, злую заваруху на дорогах у Пеннитри — покажете Фреям свои плащи, — они стянут все прибрежные патрули к тракту. Если вы поможете отвлечь их внимание в нужный момент, Харвин, я буду очень благодарен. И Север этого не забудет.

Харвин долго молчал. В его груди боролись осторожность разбойника и старая винтерфелльская верность, которая, как оказалось, не сгорела в огне Близнецов. Наконец он решительно поднялся.

— Через десять дней мои люди устроят им такую потеху у Пеннитри, что старый Уолдер Фрей обоссыт свои шелка от страха. Мы заставим их разъезды гоняться за нами двое суток, пока вы будете забирать парней Грилла. Фреи начнут стягивать людей к тракту как раз вовремя. Проходите, Чёрная Рыба. Спасите людей.

_____________________________________________________________

Шорох болотного камыша за стенами хижины казался бесконечным. Оливар аккуратно срезал старую повязку с плеча Робба, стараясь не задевать края затягивающейся раны. Физически Король Севера шел на поправку, но его тело словно существовало отдельно от разума.

— На улице сегодня на редкость сухо, — тихо произнес Оливар, смачивая чистую ткань отваром из сушеных трав. — Туман немного рассеялся.

Робб даже не повернул головы. Он сидел на краю топчана, уставившись в одну точку на земляном полу. Из его груди вырвалось лишь глухое, едва слышное:

— Угу.

Оливар вздохнул, принимаясь осторожно бинтовать плечо. Он не сдался. Он продолжал говорить — ровно, спокойно, стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности, которой сам давно не чувствовал.

— Сир Бринден уже должен был миновать Ведьмины Топи. На лодках они пойдут быстро. Я уверен, Чёрная Рыба вернется не один. Десмонд Грилл держит замок, там сотни верных людей. Бринден приведет сюда целую армию, Робб. Мы сможем…

— Угу, — так же безжизненно оборвал его Робб, даже не дослушав.

Оливар закрепил узел на бинте, его пальцы слегка подрагивали. Это длилось уже две недели. Никакие новости, никакие тактические расчеты, никакая забота не пробивали эту глухую, ледяную стену хандры. Молодой Волк остался в Близнецах, а здесь, в болотной глуши, заперся исхудавший, сломленный призрак.

Каждый вечер, когда Робб проваливался в свой тяжелый, прерывистый сон, Оливар выходил наружу. Оливар часами бродил по этим шатким мосткам, кутаясь в плащ от сырости. Кормил себя надеждами, перебирал в голове сотни вариантов, репетировал речи. Он пытался понять: какие слова способны вернуть к жизни человека, который потерял абсолютно всё? Какие фразы могут заставить его снова захотеть дышать?

Но с каждым днем вариантов становилось все меньше, а внутри самого Оливара росла черная, липкая пустота. Он был на грани того, чтобы опустить руки. Если сам Робб выбрал смерть, то что может сделать один опозоренный Фрей?

В одну из таких ночей Оливар замер у края настила, глядя на черную болотную воду.

— Не спится? — раздался тихий, шелестящий голос за спиной.

Оливар вздрогнул. Из темноты, бесшумно, как и все озерники, соткался лорд Хоуленд Рид. В его глубоких, мудрых глазах не было осуждения — только бесконечная, вековая усталость.

— Я не знаю, что делать, лорд Рид, — честно, без утайки признался Оливар, и его голос едва заметно дрогнул. — Я перепробовал всё. Говорил о долге, о Севере, о Чёрной Рыбе, о мести… Он не слышит меня. Ему плевать. Я просто… я больше не знаю, какие слова ему нужны.

Хоуленд подошел ближе, вглядываясь в ночную сырость. Он молчал так долго, что Оливару показалось, будто ответа не будет. Но затем лорд Сероводья повернулся к нему.

— А что бы ты сам хотел, чтобы тебе сказали в такой ситуации, Оливар? — тихо спросил Рид. — Не королю. Не полководцу. А человеку, чья жизнь разлетелась на осколки?

С этими словами Хоуленд так же бесшумно растворился в ночи, оставив Оливара наедине с этим вопросом.

Прошло еще три дня. Три дня мучительного, давящего молчания в хижине. Оливар крутил слова Рида в голове каждую секунду, засыпая и просыпаясь с ними.

Это случилось во время очередной утренней перевязки. Робб сидел все так же — ссутулившись, с пустым, мертвым взглядом, безвольно опустив здоровые руки. Оливар менял повязку на его груди. В хижине стояла эта удушливая, ядовитая тишина, в которой отчетливо слышалось лишь тяжелое дыхание Робба.

Оливар потянулся за чистым бинтом, но вдруг замер. Его взгляд упал на бледное, осунувшееся лицо Робба, на эти потухшие глаза человека, который сознательно хоронил себя заживо. И в этот момент внутри Оливара что-то с треском сломалось. Две недели сдерживаемого страха, отчаяния, ночных размышлений и звенящей жалости хлынули наружу безудержной волной. Эмоции накрыли его так резко, что перехватило дыхание.

Оливар выронил бинт. Ткань упала на топчан. Он посмотрел прямо в эти пустые глаза Робба и просто начал говорить — громче, чем обычно, срываясь на жгучую, искреннюю ярость и боль:

— Робб, я понимаю, что тебе больно, но я не могу смотреть, как ты сгниваешь заживо у меня на глазах! Я понимаю, что ты потерял всё за один проклятый день. Мать, жену, армию, корону... и чуть не лишился собственной жизни. Я вижу, что ты не находишь смысла дышать дальше. Не понимаешь, ради чего тебя спасли. А спас тебя человек с фамилией тех, кто тебя предал.

Но я хочу, чтобы ты знал, кем ты всегда был для меня, Робб.

Помнишь, когда меня только привезли из Близнецов служить тебе? Я был напуган, я думал, что увижу сурового, хмурого лорда, который станет презирать меня за моё происхождение. Но ты вышел ко мне в стальном доспехе и меховом плаще, ты улыбнулся и сказал, что рад каждому верному клинку. Ты не смотрел на меня как на паршивого Фрея. Для меня это значило всё.

Ты думаешь, что опозорил род Старков? Думаешь, что никто больше не пойдет за тобой, а трон Севера потерян навсегда? Это не так! Я верю в тебя. Люди вокруг верят в тебя. Все в этих проклятых болотах готовы стоять за тебя до конца, и я буду первым среди них. Я тащил тебя из Близнецов, рисковал жизнью, впервые убил человека только ради тебя! Сир Бринден прямо сейчас выжимает из людей все соки на веслах, прорываясь к Риверрану тоже только ради тебя. Война не окончена, мы не сдались!

Да, ты ошибся. Но невозможно жить и не совершать ошибок. Мы всё еще можем бороться. Мы будем следовать за тобой и биться, пока бьются наши сердца. Мы знаем, что только истинный Волчий Король может вернуть Винтерфелл и покарать Ланнистеров и Фреев. Ты не один, Робб. Позволь нам помочь тебе.

Оливар умолк. Тяжелое, прерывистое дыхание оруженосца эхом разнеслось по притихшей хижине. Он стоял перед своим королем, сжав кулаки, внутренне готовый ко всему: к ярости, к приказу уйти, к новому, еще более ледяному отчуждению.

Но Робб не отвернулся.

Оливар отчетливо увидел, как изменилось его лицо. Мертвая, застывшая маска безразличия вдруг дрогнула. Зрачки Робба резко расширились, вглядываясь в стоящего перед ним Фрея так, словно он видел его впервые. Потухшие глаза Волчьего Короля стремительно налились влагой, заблестев в полумраке хижины от невыплаканных, запертых глубоко внутри слез. В этот миг по нему было видно: внутри что-то перевернулось. Это уже не был тот безжизненный призрак, что сидел здесь пару минут назад.

Робб ничего не ответил. Он молчал.

Эта тишина длилась бесконечно долго. Снаружи все так же меланхолично шелестел болотный камыш, а в жаровне тихо потрескивали угли, но удушливое, ядовитое напряжение, царившее здесь две недели, наконец-то начало таять. Оливар терпеливо ждал, не смея пошевелиться.

И вот, когда тишина стала почти осязаемой, Робб медленно поднял голову. На его бледном, осунувшемся лице впервые за все это страшное время проступила слабая, едва заметная, но настоящая, живая улыбка Старков.

Он посмотрел Оливару прямо в душу и хрипло произнес всего одно слово:

— Спасибо.

Глава 9. Последний отлив

Окружающий мир за стенами хижины Сероводья за эти долгие недели успел стать Роббу до тошноты знакомым: тот же липкий, осязаемый туман за окном и те же самые озерные травы в комнате. Но сегодня привычная, вязкая тишина этого места была нарушена. Впервые за два месяца Король Севера стоял на ногах сам, своими силами.

Его покачивало от пронизывающей тело слабости. Мышцы за время беспамятства истончились и высохли, холщовая рубаха висела на нём, как на деревянном шесте, обнажая резко выпирающие ключицы. Некогда могучие плечи Молодого Волка заострились, а сквозь бледную кожу отчетливо проступал рельеф рёбер. Пальцы левой руки всё ещё мертвой хваткой вцепились в грубый подоконник, костяшки побелели от напряжения, но он упрямо удерживал собственный вес и больше не опирался на чужое плечо. Взгляд его глаз, устремлённый в блёклое стекло, был сфокусирован, чист и страшен в своём безмолвном ожесточении.

Дверь хижины тихо скрипнула. Вошёл Оливар Фрей, неся в руках чистые полосы льняной ткани и чашу с отваром. Увидев стоящего короля, он на секунду замер от неожиданности, но быстро справился с волнением и негромко произнёс:

— Ваше величество... Пора перевязываться. Позвольте, я помогу вам сесть.

Робб даже не шелохнулся, продолжая буравить взглядом окно. Следом за оруженосцем в хижину вошёл старый знахарь, похожий на сморщенный болотный корень в своей одежде из дублёной кожи. Старик бесцеремонно отодвинул Оливара, подошёл к королю и жестом приказал ему закинуть голову.

Старик принялся ловко разматывать старые бинты. Когда ткань соскользнула, обнажился уродливый, багрово-сизый шрам, глубоко перечеркнувший шею Робба. Обмывая края раны горьким настоем, знахарь недовольно покачал головой:

— Ну и упрямый же ты, парень. Стоишь... Кожа снаружи затянулась, шею не косит. Но внутри всё слишком покалечено. Хрящ раздроблен, жилы гортани перебиты сталью. Старый твой голос потерян навсегда.

Робб медленно перевёл на него взгляд. Горло отозвалось тупой, тянущей болью. Он открыл рот, пытаясь извлечь хоть какой-то звук, но из груди вырвался лишь свистящий, пустой сип.

Знахарь строго ткнул костлявым пальцем в сторону короля:

— Не смей сейчас напрягать горло. Ты можешь пока только шептать. Горло поднимешь, попытаешься крикнуть — шрам изнутри разойдётся, лопнет внутренняя кожа, и захлебнёшься собственной кровью. Тогда тебя уже никто на этом свете не спасёт.

Робб тяжело сглотнул, превозмогая боль, он всё же заставил воздух повиноваться и вытолкнул хриплый, полностью лишённый прежнего королевского тембра звук:

— Я... буду... го... ворить...

— Ты будешь шелестеть, как сухой камыш, — отрезал старик, туго завязывая узел на свежем бинте и собирая свои глиняные горшки в холщовую сумку. — Голос будет тихим и сиплым, но пока береги его.

Знахарь молча закинул сумку за плечо и вышел, тихо притворив за собой плетёную дверь. В хижине остались только сильно исхудавший Робб и замерший рядом Оливар.

В хижине повисла тишина, нарушаемая лишь свистящим, неровным дыханием короля. Оливар стоял чуть поодаль, не решаясь шевельнуться, бережно сжимая в руках пустую чашу из-под отвара. Он видел, как Робб тяжело опустил голову, как судорожно сжались его пальцы на подоконнике — Молодой Волк принимал свою новую, безмолвную реальность.

Робб снова открыл рот. Оливар тут же подался вперёд, ловя малейшее движение его губ, страшась упустить хоть один звук. Разговор давался королю с невероятным, изнурительным трудом. Толстая вена на правой стороне шеи мгновенно вздулась, диафрагма под тонкой холщовой рубахой судорожно вздыбилась, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Сколь... ко... — вытолкнул Робб.

Слова давались с настоящим бойцовским боем. Каждое движение гортани отзывалось сиплым, придыхательным, полностью беззвучным звуком.

— Сколько прошло времени? — шёпотом перевёл Оливар, стараясь говорить быстро и чётко, чтобы избавить сюзерена от лишних усилий. — Около двух месяцев, ваше величество. Мы на Перешейке. Лорд Хоуленд Рид укрыл нас там, где врагам нас никогда не найти.

Робб тяжело сглотнул, борясь с накатывающей дурнотой, и перешёл на короткие, рубленые фразы, выжимая из себя по два-три слова за раз.

— Где... Бринден? — прохрипел он, шумно втягивая воздух ноздрями.

Оливар подошёл ближе, его голос звучал тихо, но уверенно:

— Сир Бринден ушёл около двадцати дней назад. Он взял пятьдесят гвардейцев на плоскодонках и с ним ушли лучшие люди Хоуленда. Озерники взяли особые травы для жаровен, их дым укрывает лодки лучше ночи. Дядя пошёл к Водным Воротам Риверрана, чтобы тайно вывезти остатки гарнизона сира Десмонда Грилла по реке, под самым носом у Ланнистеров и Фреев.

Робб нахмурился, в его синих глазах плеснула холодная, расчётливая ярость.

— Риск... — сипло выдохнул он, и вена на его шее напряглась сильнее. — Осада...

— Согласен, но мы все рассчитали, мой король — поспешно заверил его оруженосец, панически боясь, что Робб навредит себе. — К тому же, перед уходом сир Бринден обсуждал это с вами, вы согласились.

— Не… помню... — Робб напрягся, но потом замолчал, мысленно отсчитывая дни и мили. Бринден Талли, его Десница и последняя опора, шёл на безумный, смертельный шаг ради спасения их людей.

— Где-то через две-три недели сир Бринден вернется обратно в Сероводье. Он обрадуется, когда увидит вас не в кровати. Вам нужно много есть и давайте сегодня с вами выйдет прогуляемся по окрестностям.

Король медленно повернулся к Оливару. Робб поднял тяжёлую, исхудавшую руку и крепко, до боли, сжал плечо оруженосца. Взгляд его глаз прожёг Оливара насквозь.

— Хорошо… спа... сибо... — сиплый, шёпотовый выдох заставил Робба содрогнуться, но он упрямо договорил: — Оли... вар.

Для Оливара Фрея мир вокруг на секунду замер. Король впервые за долгое время назвал его по имени. Оруженосец судорожно выдохнул, его губы задрожали, но он удержал лицо. Король вернулся. Волк очнулся и готов был ждать.

_____________________________________________________________

Чернильная, сырая темнота укутала Красный Зубец, превращая речные изгибы в бездонные провалы. Ночь была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. На воде, едва различимые даже друг для друга, цепочкой скользили плоскодонки. Закалённые бойцы Бриндена и скрытные, безмолвные озерники Рида шли вверх по течению реки, пробиваясь к сердцу Речных Земель.

На носу ведущей лодки, вглядываясь в темноту, застыл сир Бринден Талли. Каждое движение реки, каждый лёгкий толчок лодки о скрытую корягу отдавались в его теле острой, изнуряющей болью. Сломанные рёбра были туго стянуты кожей, а покалеченное бедро ныло от сырости так, будто в кость забили ржавый гвоздь. Но Чёрная Рыба даже не морщился. Годы войны научили его превращать боль в чистую, холодную концентрацию. Его старый, поношенный плащ промок насквозь, но рука по-прежнему уверенно лежала на рукояти меча.

На носах лодок едва заметно тлели чугунные жаровни. Озерники Рида подбрасывали туда привезённые с Перешейка сушёные болотные травы. Этот дым — плотный, тяжёлый, неестественно белый — не поднимался вверх, а липким слоем стелился по самой поверхности воды. Смешиваясь с естественным ночным туманом Красного Зубца, он создавал непроглядную завесу. Лодки шли внутри этого рукотворного облака, словно призрачные ладьи, полностью скрытые от береговых постов Ланнистеров и предателей Фреев. Если бы кто-то посмотрел с утёса вниз, он увидел бы лишь густую молочную полосу, ползущую по реке.

По обоим берегам, параллельно движению флотилии, бесшумно скользили пешие следопыты объединенного отряда. Они следовали за лодками по звукам и их задачей было расчищать путь. Внезапно со стороны южного берега донёсся короткий, дважды повторившийся свист болотной выпи — условный знак засады.

Бринден вскинул руку. Гребцы мгновенно перестали махать вёслами. Лодки бесшумно, без единого всплеска, зарылись носами в прибрежные заросли камыша и замерли. Бойцы затаили дыхание.

Через минуту сквозь камыш послышался хлюпающий топот копыт и приглушённая, хриплая ругань. Конный патруль Переправы спустился к самой воде, чтобы напоить уставших лошадей. Бринден сквозь пелену тумана различал тусклые силуэты пяти всадников.

— ...черти бы побрали это Братство, — злобно сплюнул в воду один из дозорных, судя по голосу, изрядно взвинченный. — Палят обозы у Пеннитри, как сухую солому! Слышал, полсотни наших коней там полегло. Всё зерно из Близнецов к хренам сгорело. Теперь лорд Уолдер с нас шкуру спустит за то, что мы тут грязь месим, пока там южане резвятся.

Отвлекающий маневр Харвина сработал безупречно. Конница Фреев была отвлечена на тракт, спасая припасы, а оставшиеся дозоры были злы и невнимательны.

Фреи не успели даже вытащить мечи. Действие началось и закончилось в гробовом молчании. Из тумана, со стороны береговых кустов, бесшумно вылетели короткие, обмазанные болотным ядом стрелы озерников. Двое всадников мгновенно повалились из сёдел прямо в прибрежную грязь, хватаясь за шеи. Оставшиеся трое не успели вскрикнуть — следопыты выросли за их спинами, как тени. Короткая, яростная поножовщина завершилась глухими ударами тел о землю. Лошади испуганно заржали, но озерники перехватили уздечки, успокаивая животных.

Через мгновение камыш раздвинулся, и к лодке Бриндена приблизился старший разведчик. На его сапогах блестела свежая кровь. В руках он держал сорванный с убитого командира патруля свернутый шёлковый синий стяг Фреев с изображением Близнецов. Разведчик молча перебросил стяг в лодку сиру Бриндену.

Чтобы подстраховать отряд на случай, если их заметят с дальних постов, разведчик набросил на свои плечи снятый с убитого синий колет с фрейскими нашивками и вскочил в седло одной из лошадей. Теперь издалека он казался обычным береговым дозорным Фреев.

Бринден коротко кивнул. Жаровни снова задымили сильнее, скрывая берег, и флотилия призраков продолжила свой путь к Водным Воротам Риверрана.

Чернильная предрассветная темнота всё ещё плотно удерживала Риверран в своих объятиях, когда из густого речного тумана выросли исполинские, угрюмые очертания замковых стен. Твердыня Талли, зажатая в устье Камнегонки и Красного Зубца, казалась вымершей. Осаждающие её войска Ланнистеров и Фреев спали в своих лагерях, баюкаемые ложной уверенностью, что из замка никуда не деться.

Лодки бесшумно подошли к Водным Воротам — тяжёлой кованой решётке, опущенной прямо в бурлящую воду. В этот момент на берегу, у самой кромки тумана, показался силуэт всадника. На его плечах отчетливо угадывался синий колет с нашивками Близнецов — тот самый разведчик-подстраховка.

На замковой стене над воротами тут же произошло резкое, паническое движение. Защитники Риверрана, истощённые осадой и взвинченные до предела, среагировали мгновенно. Сверху послышался сухой треск взводимых арбалетов и приглушённый, полный ужаса шёпот:

— Фреи!.. Фреи на берегу! Нас обходят с реки! Снимай его!

— Не стрелять! Это свои! Чёрная Рыба дома! — Бринден Талли среагировал на долю секунды раньше, чем арбалетные болты прошили его человека. Чёрная Рыба резко поднялся на носу лодки, и его зычный, раскатистый голос, который речные гвардейцы узнали бы из тысячи, мгновенно осадил лучников.

На стене замерли. Всадник на берегу примирительно поднял руки, демонстрируя, что он один. Пару мучительных мгновений над рекой слышалось лишь журчание воды. Наконец, над решёткой показалась знакомая тень. Раздался еле слышный, смазанный жиром скрежет цепей: Водные Ворота приподнялись ровно настолько, чтобы плоскодонки могли одна за другой проскользнуть внутрь, едва не задевая килем железные зубья.

Внутри замковой гавани, в глубоком полумраке, где горел лишь один укрытый плащом факел, их уже ждал сир Десмонд Грилл. Старый рыцарь тяжело дышал, его доспехи покрылись пятнами ржавчины от речной сырости, а руки, сжимавшие меч, мелко дрожали от пережитого напряжения.

— Черная Рыба... — Десмонд едва сдержал возглас, шагнув к причалу и утирая холодный пот со лба. — Боги, мои люди чуть в штаны не наложили. Мы решили, что Фреи нашли брод под стенами. Ты жив... Мы думали, на Переправе полегли все в войске Старков.

— Не все, Десмонд, — Бринден тяжело перешагнул через борт плоскодонки, опёрся на руку подошедшего гвардейца, но тут же упрямо выпрямился, несмотря на вспышку боли в покалеченном бедре. — А парень на берегу — наш следопыт. Он уведёт патруль Переправы и прикроет нам спину, если их хватятся. Времени у нас в обрез. Ланнистеры и Фреи заняты пожарами у Пеннитри, но к рассвету их разъезды будут возвращаться обратно.

— Что? Откуда ты знаешь? Сколько у тебя еще человек? — удивлённо и недоумевая спросил Грилл.

— Я встретил старого знакомого в Братстве без Знамен… Это долгая история, позже расскажу. Где остатки гарнизона? Нужно торопиться! — твёрдо ответил Бринден.

— Хорошо… расскажешь позже… Гарнизон весь готов, — Грилл глухо махнул рукой в сторону каменных арок складов.

— По лодкам, быстро и без шума, — скомандовал Бринден, принимая из рук Десмонда Грилла тяжёлый железный ключ от потайных донных шлюзов. — Мы уходим на Перешеек, там наши союзники. Оставляем врагам пустые камни. Пусть штурмуют воздух.

Из темноты начали бесшумно, как тени, выходить люди. Это были израненные, исхудавшие защитники Риверрана — остатки верных гвардейцев Талли, кастеляны, несколько раненых лучников с перевязанными руками. Они несли с собой лишь оружие, остатки сухарей и бережно свернутые, снятые со стен родовые стяги с прыгающей форелью.

Поскольку лодок на всех не хватало, эвакуацию гарнизона разделили на две партии. Пока первая группа бойцов занимала свои места в плоскодонках и бесшумно растворялась в предрассветном тумане, сир Бринден отдал свой последний и самый жестокий приказ по Риверрану: уничтожить и испортить всё, что нельзя унести с собой. Позорной сдачи не будет. Ланнистеры и Фреи не должны получить ни единой целой вещи.

В замке закипела яростная, разрушительная работа. Солдаты Грилла действовали быстро и со злобой. Тяжёлыми кувалдами они разбивали вдребезги механизмы подъёмных мостов, ломая шестерни и сгибая железные швы так, чтобы их невозможно было починить без полной замены. Намертво заколачивались изнутри массивные дубовые двери жилых покоев, разбивались навесные замки оружейных и амбаров. С натужным скрежетом ушли вниз рычаги потайных шлюзов, и речные потоки Камнегонки с рёвом устремились в подземные галереи, затапливая нижние подвалы водой из рвов. Враг получит не гордую, неприступную цитадель, а испорченную, заклинившую со всех сторон каменную коробку.

В разгар этого разгрома один из старых гвардейцев, вытирая пот со лба, подошёл к Чёрной Рыбе:

— Сир Бринден... На конюшнях и на скотном дворе осталось полно навоза. Обидно оставлять добро. Может, соорудим для Фреев и Ланнистеров приятный подарок на память? Чтобы жизнь мёдом не казалась, когда ворвутся.

Бринден от удивления на секунду лишился дара речи, но затем на его суровом, измождённом лице появилась холодная, хищная улыбка. Он коротко хохотнул и одобрительно хлопнул солдата по плечу:

— А это мысль! Нам терять нечего. Часть людей — за мной, тащите телеги!

Через несколько минут в Великом чертоге замка, где веками гордо правили лорды Талли, развернулась невиданная картина. Солдаты Грилла с грохотом вкатили телеги и без капли почтения вывалили горы смердящего навоза прямо на лордский трон Хостера Талли и на главный парадный стол, за которым когда-то пировали великие дома Речных Земель. Также немного «подарков» раскидали в жилых покоях. Запах в залах мгновенно стал невыносимым, но бойцы лишь злорадно ухмылялись.

Финальный штрих Чёрная Рыба нанёс лично. Из шёлкового свертка, добытого у ночного берегового патруля, он развернул синее знамя Фреев с изображением Близнецов. Скомкав его, Бринден с силой водрузил трофейный стяг прямо на вершину кучи навоза, венчающей лордский трон. После этого он подошёл к жаровне, достал крупный кусок обгоревшего угля и прямо на чистой белой стене чертога размашисто, огромными буквами написал:

«Еды не осталось, но можете съесть дерьмо. Фреям от Чёрной Рыбы».

Лодки первого подхода вернулись обратно в замковую гавань — пустые, готовые принять остальных. Но время безжалостно уходило. Болотный туман заметно поредел, растаял под первыми порывами предрассветного ветра, а с восточного края неба уже начала проступать блёклая, серая полоса.

Началась финальная погрузка. Оставшиеся триста пятьдесят человек — остатки израненного гарнизона, слуги, уцелевшие гражданские — торопливо, толкаясь в полумраке, забирались в плоскодонки. Бринден лично стоял на причале, яростно подгоняя людей взмахами руки:

— Быстрее! Скоро рассвет, шевелитесь!

Напряжение в гавани достигло пика. Из-за каменных стен замка, со стороны вражеского осадного лагеря, уже начали доноситься отчётливые звуки пробуждения: тревожное ржание коней, далёкие окрики просыпающихся командиров и звон кузнечных горнов. Ланнистеры и Фреи поднимались.

Последние лодки наконец отчалили от каменных ступеней Водных Ворот. Сир Бринден прыгнул на борт плоскодонки самым последним, когда на причале не осталось ни души. Тяжёлая кованая решётка ворот с громким всплеском рухнула позади них в воду, намертво запечатывая опустевший Риверран.

Флотилия на пределе сил уходила в редеющую предрассветную дымку Красного Зубца. Уже на воде, отплыв на пару сотен ярдов и оглянувшись назад, Бринден увидел, как на стенах и часовых вышках осадного лагеря один за другим вспыхивают утренние факелы. Ещё полчаса — и река полностью очистилась бы от тумана, выдав их с головой. Но они успели.

Озерники бросили в жаровни последние горсти болотных трав, и лодки призрачного отряда окончательно растворились в речной шири, держа курс на север, к Перешейку.

Флотилия плоскодонок стремительно уходила вниз по течению, подхватываемая сильным речным потоком. Риверран оставался позади — тёмный, пустой, запертый изнутри и забросанный навозом на прощание. Сир Бринден Талли сидел на самом носу ведущей лодки, плотно сжимая ладонью сломанные рёбра, которые нещадно выли от каждого толчка о воду.

Чёрная Рыба упрямо смотрел вперёд, в белую, непроглядную пустоту редеющего тумана. В его мыслях сейчас не было сожаления о замке, который он только что оставил врагам. Риверран — это просто камни. Все его мысли занимал Робб, к которому он теперь возвращался. Главное было сделано. Спасательная операция, казавшаяся безумием, была завершена, и он вез королю его людей.

_____________________________________________________________

В это же самое время, за сотни миль к северу, в затерянном среди болот Сероводье, Робб Старк стоял у блёклого окна своей хижины. Липкий, осязаемый туман за стеклом был точно таким же белым и густым, как тот, что прямо сейчас скрывал на реке лодки его дяди.

Пальцы левой руки короля всё ещё крепко держались за грубый деревянный подоконник, но тело больше не дрожало от слабости. Он вглядывался в эту молочную мглу и точно знал: где-то там, пробиваясь сквозь посты предателей и дозоры Ланнистеров, Бринден прямо сейчас ведёт его гвардейцев домой. Впервые за долгие, мучительные два месяца Король Севера не чувствовал себя беспомощным. У него снова появлялась армия, пусть и совсем крошечная. Ожесточённый взгляд его синих глаз был чист и сфокусирован. Волк очнулся. Он ждал.

Глава 10. Теплый прием

Рассвет над Красным Зубцом увяз в тяжёлом речном тумане. Осадный лагерь просыпался неохотно, под глухой кашель часовых и сырой дым костров. Солдаты кутались в промокшие шерстяные плащи, привычно проклиная затянувшуюся осаду.

Напротив, отделённый сонной гладью воды, высился Риверран. Замок казался точно таким же, как и накануне. На каменных башнях лениво обвисли синие полотнища с прыгающей форелью Талли, массивные ворота оставались запертыми, а из-за стен не доносилось ни звука. Всё то же монотонное безмолвие.

У костров Фреев обсуждали последние новости. После стычки у Пеннитри гвардейцы из Близнецов вернулись злыми и потрёпанными.

— Полсотни коней потеряли, — цедил сквозь зубы один из латников, протягивая ладони к бледному пламени. — И всё зерно, что везли из фуражных амбаров, сгорело. Эти лесные оборванцы вырезали патруль подчистую.

Ланнистеры, стоявшие чуть поодаль, отвечали на эти жалобы холодным молчанием. Для ветеранов Запада неудачи союзников были лишь очередным доказательством их немощности. Командиры, впрочем, перестраховались и приказали усилить разъезды на Речном тракте. На саму реку внимания никто не обратил.

Когда порыв ветра на мгновение разогнал туман у подножия стен, часовой на вышке заметил шевеление в прибрежных камышах. Что-то тёмное промелькнуло в воде — возможно, обломок весла или сорванная ветка. Воин прищурился, сплюнул в воду и списал всё на утреннюю игру света и наплывшую тину.

К полудню следующего дня туман окончательно рассеялся. Старый ветеран из Западных земель, дежуривший на наблюдательной вышке с рассвета, поскрёб заросший подбородок. Он слишком долго воевал, чтобы игнорировать странности. На стенах замка не было никакого движения.

За последние двенадцать часов он не заметил ни одной смены караула. Более того — прошлой ночью на зубцах не зажгли ни одного факела, хотя до этого Талли освещали каждый ярд стен, опасаясь ночного подкопа или штурма с лодок.

Ветеран спустился и доложил о своих наблюдениях старшему офицеру. Тот лишь отмахнулся, ковыряя в зубах ножом:

— Гарнизон выдохся, старик. Еды у них нет, дров тоже. Чёрная Рыба просто бережёт людей и масло для светильников. Куда они денутся из каменного мешка?

Однако, заметив хмурый взгляд подчинённого, офицер нехотя добавил:

— Ладно. Приглядывайте за угловыми бастионами. Если это уловка, я не хочу, чтобы они пошли на вылазку через ров.

На третьи сутки осадный лагерь начал проявлять беспокойство. Риверран упорно молчал, игнорируя утренние сигналы рожков и требования выйти на переговоры. Разведчики Ланнистеров, прикрываясь тяжелыми щитами, осторожно подошли к самому рву. Они ожидали града стрел или камней, но сверху не прилетело ни единой щепки.

— Эй, Талли! — крикнул один из гвардейцев. — Живые есть? Или вы там уже погнили от голода?

В ответ донёсся лишь шорох ветра в бойницах. Замок молчал, точно склеп.

Разведчики вернулись в ставку:

— Милорд, нас не обстреляли. На стенах никого. Замок кажется вымершим.

Старший офицер Ланнистеров приказал готовить штурмовую группу, но для удара требовалось согласование. И тут осадный совет погряз в склоках. Сир Хостин Фрей, едва услышав новости, зашагал по шатру, сжимая кулаки:

— Чего мы ждём? Замок пуст! Мы должны немедленно пойти на приступ, выбить ворота и поднять знамёна Близнецов над этой форелевой норой! Мой отец ждёт этой победы.

— Это может быть ловушкой, Хостин, — осадил его сир Давен Ланнистер. — Грилл такой же, как и Бринден — старый лис. Он мог намеренно увести людей со стен, чтобы заманить нас в узкие коридоры под обстрел из внутренних бойниц. Идти туда без разведки — глупость.

Спор между ними затянулся до вечера. Пока Фреи обвиняли Ланнистеров в излишней осторожности, а те их — в недальновидности, солнце зашло за горизонт. Штурм в темноте посчитали слишком опасным и отложили до утра. Это был четвертый день форы, который Бринден Талли получил в подарок от своих врагов.

Лишь на четвертый рассвет штурмовая группа двинулась на приступ. Солдаты шли, сжав зубы и ожидая, что вот-вот на их головы польётся кипящая смола. Лестницы с глухим стуком ударились о камень. Передовые бойцы взобрались наверх, готовые к рукопашной... но обнаружили лишь пустые галереи.

Разведчики быстро спустились во внутренний двор. Всюду царил порядок. Ни брошенного оружия, ни тел. Небольшой отряд осторожно двинулся к дверям Главного зала. Солдаты выставили мечи, один из них толкнул тяжёлую дубовую створку. Она поддалась без скрипа.

Они заглянули внутрь — и замерли на пороге.

Прямо по центру зала, на резном высоком троне Талли, высилась огромная куча навоза. Поверх неё было брошено скомканное, испачканное синее знамя дома Фреев. А на стене позади трона, прямо поверх старинных гобеленов, кто-то уверенной рукой размашисто написал углем:

«Еды не осталось, но можете съесть дерьмо. Фреям от Чёрной Рыбы».

Разведчики переглянулись. Вонь в зале стояла невыносимая.

— Надо... надо доложить сиру Хостину, — прошептал один из солдат, сглатывая ком.

— Ты уверен, что он захочет это видеть? — мрачно отозвался второй, не отрывая взгляда от надписи. — Он же нас первыми со свету сживёт за такие новости.

Они вернулись к главным воротам, которые оставались запертыми изнутри на массивные деревянные брусья. Через узкую щель между створками разведчики окликнули стоящую снаружи армию, сообщив, что в замке никого нет.

Хостин Фрей, подъехавший на коне к самому рву, приказал:

— Открывайте ворота! Живо!

Разведчики внутри замялись, пытаясь подобрать слова:

— Милорд... тут такое дело... ворота заколочены намертво, а внутри... милорд... тут грязно.

— Открывайте! — оборвал их Хостин. — Мне плевать на вашу грязь! Живо!

Поскольку открыть замки быстро не получалось, Фреи подогнали лёгкий таран. Каждым ударом бревна по дубовым створам Хостин раздражался всё сильнее, его лицо багровело. Наконец, крепления треснули, и ворота рухнули внутрь двора. Хостин первым въехал на брусчатку Риверрана. За ним последовала свита и хмурый Давен Ланнистер.

Хостин спешился и направился прямо в Главный зал, на ходу выхватывая меч, словно ожидал застать там прячущихся солдат. Двери распахнулись. Спёртый, едкий запах навоза тут же ударил людям в нос.

Перед ними предстала вся картина: трон, куча, осквернённое знамя и надпись углём.

Хостин Фрей застыл. Меч в его руке медленно опустился. Лицо рыцаря потемнело, вены на шее вздулись. В зале повисла тяжёлая, душная тишина. Командиры и солдаты боялись шелохнуться.

И в этой тишине кто-то из латников в задних рядах издал короткий, сдавленный смешок.

Хостин резко обернулся:

— Кто?! Кто это сделал?! Кто заржал?

Но воины стояли с каменными лицами, глядя в пол. Понять, кто именно не выдержал, было невозможно. Хостин повернулся обратно к трону и закричал так, что со стен посыпалась крошка:

— Убрать это! Стереть надпись! Вымыть зал дочиста! Обыскать каждый подвал, каждую сточную канаву! Они где-то здесь!

Но все вокруг — и Ланнистеры, и его собственные люди — прекрасно понимали: искать некого. Бринден Талли ушёл, забрав с собой каждого человека и все припасы. Позор дома Фреев был очевидным, и смыть его водой из реки было уже невозможно.

Давен Ланнистер стоял чуть в стороне, придерживая руку на рукояти своего клинка. Он не кричал и не злился. Он просто внимательно изучал надпись на стене, оценивая масштаб стратегического провала. Когда Хостин, продолжая изрыгать проклятия, выбежал во двор, Давен спокойно подозвал своего офицера:

— Осада окончена. Отправьте ворона в Королевскую Гавань. Лорду Тайвину Ланнистеру. Напишите всё как есть: Чёрная Рыба жив. Гарнизон ушёл. И он посмеялся над нами на прощание.

Вскоре весть о падении Риверрана долетела и до Близнецов. Реакция лорда Уолдера Фрея была предсказуемой — старик бушевал, колотил клюкой по столу и требовал выслать погоню, чтобы привезти ему голову Бриндена Талли. Но его сыновья лишь виновато опускали головы. Высылать погоню было уже поздно, да и непонятно где искать: у Чёрной Рыбы и его людей было четыре дня чистой форы, и их след давно растаял в бесконечных лесах и топях Речных земель.

_____________________________________________________________

Воздух на Перешейке был как всегда плотным, солоноватым и пах гнилой ольхой. В Сероводье не бывало настоящего солнца — лишь ровный, белёсый свет, пробивавшийся сквозь вечную пелену тумана. Сам замок, выстроенный на гигантских плавучих бревнах-островах, едва заметно покачивался под ногами, из-за чего у непривычного человека кружилась голова.

Робб Старк сделал шаг за порог деревянной хижины и тут же схватился рукой за обструганный столб навеса. Пальцы судорожно сжались, побелев в суставах. Грудь под простой шерстяной рубахой вздымалась тяжело, с хрипом — раны, затянувшиеся тонкими багровыми рубцами, всё ещё отзывались острой, тянущей болью при каждом глубоком вдохе.

Оливар Фрей, стоявший на полшага позади, протянул руку, готовый подставить плечо, но не стал навязывать помощь. Он знал, как сильно Молодого Волка раздражает собственная слабость.

— Скользко здесь, милорд, — негромко сказал Оливар, глядя на влажный мох, покрывавший настил. — Озёрные люди ходят тут так, словно у них кошачьи лапы, а мне до сих пор кажется, что я провалюсь в трясину.

Робб медленно выпрямился, отпуская столб. Его лицо, похудевшее и бледное, осунулось, а в рыжеватой бороде проглядывали нити преждевременной седины.

— Земля не должна уходить из-под ног, Оливар, — глухо отозвался Робб, глядя туда, где туман скрадывал очертания соседнего жилого плато. — На Севере камни твердые. Под Винтерфеллом — твердые. А здесь… всё как будто ненастоящее.

— Главное, что это место скрыто от чужих глаз, — Оливар поправил простой кожаный жилет. На нём больше не было знаков его дома. Ни синих орлов, ни серых перевязей. Он выглядел как обычный оруженосец, потерявший своего рыцаря, но выбравший остаться рядом. — Ланнистеры могут слать сколько угодно всадников на север от рва Кайлин, но они найдут здесь только лихорадку и стрелы в спину.

Они медленно пошли по краю настила. Жители Перешейка — маленькие, жилистые люди в одеждах из шкур и болотной травы — провожали их быстрыми, настороженными взглядами, но близко не подходили. Для них этот высокий, израненный юноша оставался королем, даже если у него не было короны, армии и королевства.

Каждый шаг давался Роббу с трудом. Он припадал на левую ногу, и Оливар незаметно подстраивался под его рваный темп, следя, чтобы под ногами короля не оказалось гнилой доски.

— Ты думаешь о них? — спросил Робб после долгого молчания. Он не назвал имен, но обоим было ясно, о ком речь. О Близнецах. О тех, кто нарушил закон гостеприимства.

Оливар замер на мгновение, его взгляд скользнул по мутной воде, затянутой ряской.

— Я думаю о том, что у меня больше нет дома, милорд. Мой отец… лорд Уолдер всегда говорил, что семья — это единственное, что имеет значение. Но он спутал семью с выгодой. Когда всё произошло, я понял, что моя кровь осталась там, на полу в Близнецах. А здесь я просто Оливар. Если позволите — ваш человек.

Робб остановился у самого края платформы, где из воды торчали узловатые корни древнего дерева, привязанного к настилу тяжелыми цепями. Лик, вырезанный на белой коре, из-за сырости казался плачущим.

— Мой отец говорил, что сложнее всего простить не врага, а того, кто стоял рядом и ничего не сделал, — Робб повернулся к юноше, и его старковские глаза на мгновение блеснули прежней стальной жесткостью. — Но ты был со мной. Ты не знал, что они замышляют, Оливар. Если бы я сомневался в тебе, ты бы не шел сейчас по этому болоту.

Оливар облегченно выдохнул, хотя тяжесть из его взгляда никуда не ушла. Позор семьи давил на него не меньше, чем раны на Робба.

Робб поймал собственное отражение в тёмной речной воде. Изломанный силуэт, бледное лицо, пряди седины в волосах. Настоящий волк, попавший в капкан и чудом вырвавшийся из него, оставив там половину шкуры.

Уголки его губ дёрнулись в слабой, непривычной улыбке. Он повернулся к оруженосцу и негромко добавил:

— Думаю, с прежним прозвищем покончено. Какой из меня Молодой Волк? Теперь я скорее Потрёпанный Волк.

Оливару не нашлось что ответить, лишь коротко и понимающе кивнул. Робб ещё раз взглянул на туманную даль Перешейка, развернулся и, опираясь на плечо Фрея, медленно двинулся обратно к хижине. Каждый шаг давался с трудом, но это были первые шаги к дому.

_____________________________________________________________

Тяжёлые деревянные лодки, которые помогли бесшумно выскользнуть из Риверрана под самым носом у ланнистерских постов, сделали свое дело. Всех людей усадить в эти лодки не получится, поэтому Бринден думал о том, чтобы их оставить и продолжать путь на ногах.

Талли поднял руку, приказывая остановиться. Отряд замер в прибрежных камышах, тяжело дыша.

— Хватит, — Чёрная Рыба сошёл на берег, его сапоги глубоко увязли в сыром мху. Лицо старого рыцаря осунулось от бессонных ночей, глаза запали, но голос оставался сухим и твёрдым. — Дальше лодки нас только погубят. Оставляем их здесь. Затопить, накидать сверху веток и тины. Из замка мы вынесли всё, что могли, но собственную шкуру на сучьях не оставим.

Командиры окружили его. Люди были измотаны, их руки покрывали мозоли от вёсел, а старая полугнилая кожа доспехов источала стойкий запах речной сырости.

— Армию делим на группы по сто-полтораста человек, — Бринден обвёл их взглядом. — Пойдём через чащу. Большую колонну ланнистерские разъезды перехватят за пару лиг, а мелкие отряды растворятся в этих лесах быстрее, чем Фреи успеют протрезветь после нашего ухода. Двигаемся налегке. Встречаемся в условленном месте, у Пеннитри.

Отряд Десмонда Грилла уходил одним из последних. Около сотни человек — потрёпанные, худые, с серыми от недосыпа лицами, но упрямо сжимающие в руках верные копья и щиты. Старый кастелян шёл во главе колонны, тяжело опираясь на массивный пехотный моргенштерн. Каждый шаг отзывался в его старых коленях тупой болью, но Грилл не позволял себе хромать на виду у людей, которых четыре месяца подбадривал на стенах Риверрана.

Лес вокруг казался вымершим, окутанным ленивым полуденным туманом, но кастелян не питал иллюзий. После того как Братство разгромило фуражиров у Пеннитри, разозлённые Фреи прочёсывали каждый овраг.

Они столкнулись в низине, где вековые вязы сплетались кронами, почти не пропуская дневной свет. Конный патруль из Близнецов — человек тридцать, злые, промокшие под вечным дождём, с алыми перевязями поверх кольчуг — выскочил из-за густого малинника. Кони заржали, почуяв чужаков. Командир Фреев вскинул руку, указывая на пеших гвардейцев:

— Стой! Живо коней в галоп! Это крысы Чёрной Рыбы!

Завязался короткий, тесный и беспощадный бой. В лесной глуши коням Фреев негде было развернуться, они путались в раскисших корнях и спотыкались о бурелом, но латы и длинные мечи давали всадникам преимущество перед истощёнными, пешими защитниками Риверрана. Железо со скрежетом ударило о железо. Закричал молодой парень, которому конское копыто раздробило ключицу.

Грилл мгновенно оценил обстановку. В хвосте его отряда шли раненые, которые едва поспевали за остальными. Если всадники Фреев прорубят передовую линию, они просто растопчут беззащитных людей в спину. К тому же, кастелян понимал: если хоть один конник вырвется из низины и доложит в лагерь, за ними пошлют всю кавалерию врага. Патруль нужно было истребить подчистую.

— Уводи их, Генри! — рявкнул Десмонд своему сержанту, перехватывая моргенштерн обеими руками. — Забирай раненых и уводи к ручью, через топи они за вами не сунутся! Живо! А вы — окружай их! Колите коней! Не выпускать ни одной твари!

Старый кастелян не искал славы и не думал о песнях, которые споют в его честь. Это была грязная схватка в раскисшей лесной глине. Грилл и шестеро ветеранов, державшихся вместе ещё со времён Войны Девятигрошовых королей, встали живым щитом в узком просвете между двумя исполинскими дубами.

Первый всадник налетел на них, занеся меч, но Грилл ловко уклонился, и тяжёлый моргенштерн с глухим хрустом опустился на колено его коня. Лошадь завалилась набок, придавив седока. Второй Фрей попытался достать старика выверенным ударом сверху, но Десмонд принял клинок на стальное наболдашие своего оружия и встречным движением впечатал шипастый шар прямо в забрало вражеского шлема. Ошмётки крови и кости брызнули сквозь прорези.

Но годы брали своё. Дыхание Грилла сбилось, грудь жгло огнём, а врагов прибывало. Один из латников, спешившись, обошёл его сбоку. Длинный кинжал-мизерикордия нашёл брешь в старой куртке кастеляна, пониже рёбер, там, где пластины доспеха разошлись при замахе.

Десмонд глухо охнул, изо рта толчком выплеснулась тёмная кровь. Он упал на одно колено, но упрямо пытался приподнять моргенштерн, пока тяжёлый кованый сапог не сбил его лицом в мокрую грязь. Свою задачу он выполнил: сержант Генри успел увести раненых, а оставшиеся бойцы Риверрана с яростью обречённых зажали Фреев в кольцо. Они стаскивали всадников с сёдел баграми и добивали кинжалами в щели шлемов. Один из раненых Фреев попытался развернуть коня и сбежать назад через кусты, но ветераны настигли его и перерезали коню жилы. В живых из тридцати латников Близнецов не осталось никого — путь был чист, а погони можно было не бояться: пропавший патруль хватятся лишь через пару дней.

Хоть бой и был выигран, но потерь не удалось избежать. Как только топот чужих коней стих, выжившие гвардейцы вернулись к поверженному командиру. Они отказались оставить тело своего кастеляна воронам и бережно понесли его дальше на руках.

_____________________________________________________________

К исходу седьмого дня пути остатки гарнизона Риверрана начали стягиваться к окрестностям деревни Пеннитри.

Бринден Талли стоял у края вытоптанного тракта, заложив руки за спину. Его плащ потемнел от влаги, а на сапогах запеклась болотная жижа.

Из лесной чащи бесшумно, словно тени, появились люди в серых поношенных плащах Братства без Знамён. Впереди шёл Харвин. Бывший гвардеец Винтерфелла выглядел усталым, но его взгляд оставался цепким. Он остановился в трёх шагах от Бриндена и коротко, по-военному кивнул.

— Вы заставили нас понервничать, сир Бринден, — негромко произнёс Харвин, убирая брусок, которым только что правил нож. — Мои ребята уже думали, что Ланнистеры прижали вас к руслу.

— Фреи оказались неповоротливее, чем я рассчитывал, — сухо ответил Чёрная Рыба. В его голосе не было торжества, только усталость. — Спасибо за засаду на тракте. Если бы вы не связали их патрули у Пеннитри, моим людям скорее всего пришлось бы пробиваться с боем с самого первого дня.

— Сочтёмся, Чёрная Рыба, — Харвин качнул головой, а затем огляделся по сторонам, проверяя, не греют ли уши его собственные бойцы.

Он сделал шаг ближе к старому рыцарю и заметно понизил голос. В его глазах промелькнула холодная, острая проницательность человека, который слишком долго выживал на этой войне.

— Но давайте говорить прямо, сир. Весь этот риск, люди, которых мы подняли, чтобы прикрыть ваш отход... Мы ведь оба понимаем, что всё это затеяно не ради горстки изголодавшихся гвардейцев дома Талли.

Харвин посмотрел прямо в суровые, серые глаза Бриндена.

— Я не знаю, какую именно тайну вы тащите на Перешеек и что именно скрывают Риды в своих плавучих топях. Но я рад, что мы оказались на одной стороне, когда всё это началось.

Лицо Бриндена осталось неподвижной каменной маской. Ни один мускул не дрогнул на его осунувшихся щеках. Он не подтвердил догадку Харвина, но и не стал её отрицать.

— Некоторые тайны должны оставаться в камышах, парень, — так же тихо, но с угрожающей весомостью отозвался Талли. — Земля на Перешейке зыбкая, она легко хоронит чужие секреты. И поверь, для твоей же безопасности будет лучше, если эта тайна никогда не покинет этих болот.

Харвин внимательно вглядывался в лицо старого волка, словно пытаясь найти подтверждение своим мыслям, а затем медленно, понимающе кивнул. Они обменялись крепким, коротким рукопожатием. Прощание вышло быстрым — у Братства были свои дороги в опустошённых Речных землях.

Едва люди Харвина скрылись в зарослях, со стороны леса показались бойцы последней группы. Они шли медленно, опустив головы, а впереди четверо ветеранов несли самодельные носилки из вязовых ветвей.

Сержант Генри подошёл к Бриндену. Его лицо было покрыто слоем грязи и копоти, а губы подрагивали от с трудом сдерживаемой горечи.

— Сир Бринден... Засада в низине. Наткнулись на патруль Фреев. Мы вырезали их всех до единого, погони не будет... Но сир Десмонд остался там. Он принял удар на себя, чтобы мы успели окружить их и увести раненых.

На мгновение Бринден Талли застыл. Его глаза сузились, а внутри вспыхнула тяжёлая злость — на врагов, на эту проклятую войну, на судьбу. В голове мелькнула мимолётная, ядовитая мысль: «Может, не надо было разделяться? Будь мы одной колонной, жалкий патруль Близнецов даже не рискнул бы напасть». Но Чёрная Рыба жёстко оборвал себя. На войне нет места «если». Выбор был сделан, цена заплачена, и уже слишком поздно что-то менять.

Он подошёл к носилкам и откинул край промокшего плаща. Лицо старого кастеляна было бледным, покрытым серой тенью смерти, но на губах застыла суровая, спокойная мина человека, исполнившего свой долг.

— Он держал Риверран четыре месяца, когда вокруг стояла вся армия Запада, — глухо, разбивая тишину, произнёс Бринден. Позади него замерли уцелевшие гвардейцы. — Он заслужил вернуться домой, к реке. Но река сейчас занята врагами.

Талли обвёл взглядом хмурое небо и подступающие к деревне топи. Времени на долгие прощания и пышные обряды септонов не было, ланнистерские разъезды могли прочёсывать соседние мили.

— Похороним его здесь, — приказал Бринден. — На краю болот. Земля тут примет его.

Гвардейцы быстро выкопали неглубокую могилу среди переплетённых корней старой плакучей ивы. Бринден сам сошёл в сырую яму, принимая тяжёлое тело Десмонда из рук солдат. Он аккуратно расправил складки плаща на груди друга, положил его ладони на рукоять оружия.

Никаких священных масел, никаких заунывных гимнов. Только шёпот ветра в камышах. Бринден наклонился, взял горсть тёмной, пахнущей торфом земли и медленно высыпал её на грудь кастеляна.

— Ты выполнил свой долг, Десмонд. Спи спокойно. Мы закончим то, что начали.

Это было быстрое прощание, лишённое лишних слов, но полное тяжёлого, солдатского уважения. Когда могилу забросали и укрыли дёрном, Бринден поднялся, затягивая кожаный ремень на перчатке. Лицо его снова стало непроницаемым, но в мысленном списке тех, за кого дом Ланнистеров ответит кровью, появилось ещё одно имя. И этот долг старый рыцарь собирался вернуть до последнего гроша.

_____________________________________________________________

С тех пор как авангард Ланнистеров триумфально вошёл в пустой замок, миновало несколько дней. За это время Риверран уже успели очистить от навоза, вымыть полы со щелоком и сжечь осквернённые знамёна Близнецов, но растёртую по камню угольную надпись стереть так и не удалось. Чёрные разводы намертво въелись в старинный песчаник стены Главного зала, проступив сквозь наспех повешенные гобелены Запада.

Сир Джейме Ланнистер вошёл в зал медленным, неровным шагом. Золотая рука, тускло поблёскивая в свете факелов, неподвижно покоилась на перевязи меча. Он остановился в самом центре просторного помещения, где когда-то пировал Хостер Талли, и поднял глаза на стену позади пустого трона.

Буквы, выведенные уверенной рукой Бриндена, казалось, насмехались над каждым, кто входил сюда.

«Еды не осталось, но можете съесть дерьмо. Фреям от Чёрной Рыбы».

Позади Джейме, то и дело сглатывая слюну от страха, переминался с ноги на ногу сир Давен Ланнистер. Чуть поодаль у дверей замер адъютант с ворохом донесений.

— Мы обыскали всё, Джейме, — негромко сказал Давен, качнув головой. — Подвалы, тайные ходы под стенами, водостоки. Ничего. Они выгребли даже сухари и старую солонину. Увели всех до единого человека. Фреи исходят желчью, Хостин приказал вздёрнуть троих часовых, которые дежурили у реки в ту ночь, но толку-то… Они ушли по воде, под прикрытием тумана. Патрули просто проглядели лодки.

Джейме не обернулся. Он не кричал, не топал ногами и не брызгал слюной, как это делали Фреи. Он просто молча, не мигая, смотрел на неровные угольные штрихи. И в этом затянувшемся, холодном молчании ярости было в стократ больше, чем во всех истериках Хостина.

Цареубийца понимал то, чего не могли взять в толк его недалёкие союзники: это был не просто дерзкий, тактический побег. Это был сокрушительный, выверенный удар по репутации их дома. Чёрная Рыба не просто увёл людей — он выставил всю армию Железного Трона дураками. Он сделал это в тот самый момент, когда дом Ланнистеров, казалось, переживает величайший кризис. Это было личное. Плевок в лицо лично ему, Джейме, который гарантировал мирную сдачу.

В тяжёлые дубовые двери зала ворвался вестник. Его плащ был покрыт коркой засохшей грязи, а лицо побелело от усталости и ужаса. В руке он сжимал крошечный свиток, скрученный в тугую трубку, со следами сургуча Цитадели Десницы.

— Сир Джейме… — задыхаясь, выговорил парень, падая на одно колено. — Экстренная весть из Королевской Гавани. Срочно. От сира Кивана.

Джейме медленно повернулся. Левой, живой рукой он вырвал свиток из пальцев гонца, зубами сорвал печать и развернул бумагу. Давен зорко следил за лицом кузена, и то, как изменился взгляд Джейме, заставило его самого схватиться за рукоять меча.

Строки были короткими, написанными летящим, неровным почерком дяди Кивана. Каждое слово било наотмашь. Покушение в замке. Тирион сбежал из подземных камер. Лорд Тайвин Ланнистер… в тяжелом состоянии… почти мёртв. Стрела из арбалета. Замок в осаде слухов. Возвращайся немедленно.

Джейме застыл, не в силах отвести взгляд от букв, которые размывались перед глазами. Воздух в залах Риверрана вдруг показался ему ледяным, спёртым, удушливым.

Всё, ради чего он ломал себя последние месяцы, ради чего душил собственную гордость, шёл на сделку с отцом, надевал белые доспехи Книги Братьев и усмирял строптивых лордов Речных земель — всё это превратилось в прах, в горстку пепла за один удар сердца. Лорд Тайвин при смерти. Железный столб, на котором держалось всё величие Запада, рухнул, похоронив под собой их будущее. Тирион — убийца и беглец. Отец умрёт от руки собственного сына.

Джейме стоял совершенно один посреди огромного, чужого зала, который они так долго и упорно пытались отобрать у врагов. В левой руке он сжимал клочок пергамента, принёсший весть о смертельном ранении его отца и скором крахе его семьи. Он потерял отца, брата и остатки собственной чести в один и тот же миг. А прямо перед ним, на стене, по-прежнему чернела издевательская надпись Чёрной Рыбы. Враг, которого он считал побеждённым, переиграл его, оставил ни с чем и теперь был уже далеко — недосягаемый, живой и свободный.

Глава 11. После бури

Лодки ткнулись в деревянный настил. Болотные жители подхватили мокрые канаты, глядя на прибывших с явным, хотя и молчаливым удивлением. Сероводье веками скрывалось в туманах Перешейка, и здесь слишком давно не видели гостей — тем более целого отряда измотанных, грязных и израненных воинов. Тем не менее, хозяева тут же засуетились, помогая раненым сойти на берег и принимаясь разводить костры.

Бринден тяжело шагнул с лодки. Черная Рыба был истощен, его доспехи покрылись грязью, но спину он держал прямо. Он поднял взгляд и замер.

Робб стоял у входа в хижину.

Не лежал на носилках и не опирался на чужие плечи. Он стоял на ногах, ухватившись рукой за дверной косяк. Под тяжелым плащом угадывалась пугающая худоба, но взгляд был ясным.

Бринден остановился. За плечами остались Близнецы, бегство и сдача Риверрана, но именно сейчас у старого воина перехватило горло.

Король сделал полшага вперед. Его голос был хриплым, сорванным болезнью:

— Дядя.

Бринден не стал говорить. Он шагнул вперед, быстро преодолевая разделявшее их расстояние, и рванулся к племяннику. Старый рыцарь крепко, по-медвежьи обнял Робба, зарывшись лицом в его плащ и прижимая к своей забрызганной грязью кольчуге. Плечи Бриндена судорожно вздрогнули. Мужчина, который не проронил ни слезы, глядя на резню в Близнецах, сейчас судорожно, со всхлипом вдохнул воздух, не пытаясь скрыть нахлынувшую слабость. Главная, самая неподъемная миссия его жизни была выполнена. Мальчик, которого он мысленно похоронил уже десяток раз, дышал.

Разомкнув объятия, Черная Рыба тяжело выдохнул, утирая лицо тыльной стороной грязной ладони, и повернулся к Оливару. Парень стоял чуть позади, чувствуя, как уходит долгое, изматывающее напряжение. Король выжил, он снова на ногах.

Но следом за облегчением внутри Оливара росла странная пустота: его миссия, которая двигала им все эти месяцы, была выполнена, и теперь он не знал своего места здесь.

Бринден сделал шаг к Фрею. На лице старого волка была непривычная, открытая улыбка, смешанная с горькой усталостью. Он схватил Оливара за плечи, всматриваясь в его исхудавшее лицо, словно все еще не верил, что этот мальчишка справился. Бринден ведь неделями жил в абсолютном неведении, сгорая от мыслей о том, выжил ли король, не перехватили ли их на болотах.

— Ты сделал это, парень, — глухо, с дрожью в голосе произнес Бринден, после чего притянул Оливара к себе и так же крепко, без лишних церемоний, обнял, сильно хлопнув тяжелой ладонью по спине. — Ты вытащил его. Храни тебя Семеро, ты сделал это.

В этом объятии была вся та лавина облегчения, которую Черная Рыба сдерживал внутри себя на протяжении всей осады Риверрана. Оливар замер на мгновение, удивленный такой открытой вспышкой чувств со стороны сурового полководца, а затем робко ответил на объятие. Когда Бринден наконец отстранился, его лицо снова начало принимать привычные строгие черты, но глаза все еще блестели.

Оливар перевел взгляд на Робба, чувствуя, что эта эмоциональная буря позади, и теперь пора возвращаться к делам.

Закончив с приветствиями на мокром настиле, они всей группой направились к самой крупной хижине Сероводья, где должно было пройти совещание. Бринден шел рядом с Роббом, готовый в любой момент подставить плечо, но король упрямо держался сам.

У входа в хижину их ждал Хоуленд Рид. Лорд Перешейка, невысокий и неприметный, выступил из тени. Бринден замер на секунду, а затем шагнул навстречу старому соратнику. Они обменялись крепким, скупым рукопожатием.

— Рад видеть тебя живым, Черная Рыба, — негромко произнес Хоуленд.

— А я рад наконец добраться до места, где Ланнистеры ломают шеи, — хмуро отозвался Бринден, но в его глазах мелькнуло облегчение.

Внутри хижины стало тесно, когда все расселись вокруг грубого стола. Робб занял место во главе, по правую руку сел Хоуленд, по левую — Бринден. Оливар скромно примостился на краю, чувствуя себя неловко в этом кругу, но Робб лично кивнул ему на свободный табурет, показывая, что Фрей имеет полное право здесь находиться.

Бринден оперся тяжелыми ладонями о край стола и сразу перешел к делу:

— Гарнизон выведен, племянник. Риверран оставлен Ланнистерам, но они получили лишь пустые стены. Главное — люди. Риверран на замке.

Черная Рыба сделал паузу, и на его суровом, исхудавшем лице впервые проступила жесткая, гордая усмешка.

— И мы оставили им прощальный подарок. Один из парней Грилла на местах подал отличную идею, а я её сразу одобрил и лично скомандовал исполнять. Перед самым уходом мы знатно подгадили Фреям и Ланнистерам. Забили навозом весь тронный зал и вывалили огромную кучу прямо на трон. Когда Ланнистеры со своими союзничками триумфально распахнули двери — их встретил приятный ароматец, а Хостин, думаю, долго изливался желчью и орал на всех и вся.

Услышав это, Хоуленд Рид тихо, одобрительно хмыкнул. На бледных губах Робба впервые за долгое время скользнула слабая, но искренняя улыбка. Он покачал головой и негромко произнес:

— Ну ты даешь, дядя. Не зря ты мой Десница.

Оливар тоже не сдержался и усмехнулся — глумливая выходка речных воинов вернула всем присутствующим забытое чувство маленького, но законного триумфа.

Робб снова посерьезнел, хотя взгляд его оставался чуть теплее. Он сидел прямо, удерживая спину из последних сил. Руки короля лежали на столе, пальцы периодически подрагивали от слабости, но в глазах горела прежняя твердость.

— Потери? — хрипло спросил Робб. Его сорванный голос прозвучал как шелест камыша.

Бринден на мгновение отвел глаза, и улыбка сошла с его лица.

— Несколько десятков человек при прорыве через болота. И... Десмонд Грилл. Старик умер героем.

Робб медленно закрыл глаза. Король слишком хорошо помнил старого кастеляна Риверрана. Желваки заходили на бледном лице Робба, но спустя долгую паузу он открыл глаза и коротко, веско кивнул:

— Он заслужил, чтобы его помнили. Когда вернем себе всё — его род получит земли.

Хоуленд Рид подался вперед, прерывая затянувшееся молчание:

— Ваша армия спасена, Ваша Милость. Но теперь у нас на Перешейке слишком много людей. Их нужно где-то разместить и чем-то кормить. Болота не прокормят такую ораву долго.

Робб ответил не задумываясь, словно этот план он вынашивал все те недели, что лежал в лихорадке:

— Мы не будем сидеть здесь лагерем. Рассредоточим армию. Бринден, выдели триста самых крепких человек. Они разделятся на малые группы и уйдут на Север. Тайно. Пусть прощупают, что творят Болтоны и железнорожденные, подготовят почву, найдут верных людей. Остальные останутся здесь, на Перешейке, под началом Хоуленда и Бриндена. Как резерв. Мы ударим тогда, когда нас перестанут ждать.

Бринден удивленно приподнял бровь, но спорить не стал. Робб говорил быстро, четко, без тени былых сомнений. Видно, что план уже давно продуман. Болезнь и предательство словно выжгли в нем всё лишнее.

Оливар, глядя на него, поймал себя на мысли: молодой парень, который еще недавно умирал на носилках, прямо сейчас снова становился командующим. Снова становился королем.

Робб тяжело оперся о стол, переводя дыхание после долгой речи. Напряжение в его плечах чуть спало, и он повернулся к хозяину скрытого замка:

— Хоуленд. Я знаю, что с припасами туго. Но людям нужен отдых. Хотя бы один день. Одно дело — уйти от погони, и совсем другое — вернуть веру в то, что мы еще можем победить. Найдутся ли у тебя ресурсы, чтобы устроить сегодня большой пир для всех на территории замка? Пусть это будет скромная болотная дичь и простая похлебка, но люди должны сесть за общие костры не как беглецы, а как соратники.

Хоуленд Рид посмотрел на изможденное лицо короля, затем перевел взгляд на Бриндена. На лице лорда Перешейка отразилось глубокое понимание.

— Ради такого дела, Ваша Милость, мы выпотрошим все наши погреба, — негромко, но твердо ответил Хоуленд. — Болотная дичь, свежая рыба и старый эль найдутся для каждого, кто проливал кровь за Север и Речные земли. К вечеру костры будут гореть по всему Сероводью.

Робб благодарно кивнул:

— Спасибо. Бринден, проследи, чтобы раненых накормили первыми. На сегодня — никаких приказов. Пусть отдыхают.

Приказ Робба исполнили беспрекословно. К вечеру Сероводье преобразилось: на торфяных островках и деревянных настилах запылали десятки больших костров. Из погребов болотников потащили бочки со старым элем, котлы ломились от жирной речной рыбы и болотной дичи. За общими столами и прямо на бревнах перемешались измотанные речники из гарнизона Риверрана и хмурые северяне. Люди устали до дрожи в костях, но хмель и горячая еда быстро делали свое дело — натянутые нервы наконец отпускали.

Один из уцелевших солдат Грилла, жадно прихлебывая из деревянной миски, заговорщицки огляделся и громко, на весь костер, произнес:

— А ведь знатно Черная Рыба скомандовал! Слыхали, как мы ушли? Перед самым выходом весь тронный зал дерьмом забили. Бринден лично приказал таскать, сколько влезет!

Сидевшие рядом воины замерли, переваривая услышанное.

— Да ладно? — ухмыльнулся молодой копейщик-северянин. — Прямо на трон вывалили?

— Истинные Боги, я сам лопатой махал! — хохотнул рассказчик. — Пусть теперь ублюдок Хостин Фрей своей лордской задницей этот пирог пробует. Десница короля шутить не любит!

Смех — сначала робкий, одиночный — мгновенно покатился по кругу. Кто-то прыснул в кулак, кто-то звучно хлопнул себя по колену. Шутка, упавшая на благодатную почву после месяцев поражений, стремительно набирала силу.

— Ну, дерьмовые лорды у Риверрана теперь, — подал голос старый лучник.

— Да какие они дерьмовые? — выкрикнул кто-то из темноты у соседнего костра. — Навозные! Навозные лорды Переправы!

Взрыв хохота заглушил даже треск сырых поленьев. Прозвище вышло настолько хлестким, что его тут же подхватили. «Навозные лорды!», «Лорды Навозной кучи!» — фраза полетела от одного костровища к другому. Едкое слово прилипало к Фреям намертво, начисто смывая с них остатки грозного величия.

Оливар сидел на краю настила чуть поодаль, лениво помешивая ложкой похлебку в своей миске. Долетевшее до него прозвище заставило парня на секунду замереть. Острая шпилька ударила в цель — это всё ещё было его имя. Это была его кровь, его семья, устроившая бойню. Внутри шевельнулся старый страх.

Но Оливар поднял глаза на смеющихся солдат. Они радовались не злобно, а с облегчением людей, выбравшихся из петли. Парень медленно выдохнул. Напряжение окончательно отпустило. Он усмехнулся — сначала едва заметно, а затем вполне искренне.

Ему больше не нужно было нести груз чужого позора. Он не был одним из тех, кто забивал тронный зал навозом, но он был тем, кто вытащил их короля. Оливар Фрей имел полное право смеяться вместе со всеми.

Шум у костров начал стихать, когда из темноты коридора хижин показался силуэт. Робб шел медленно, но шел сам. Его плащ с лютоволком слегка волочился по доскам настила, а за спиной безмолвными тенями держались Бринден Талли и Хоуленд Рид.

Солдаты у ближайших костров начали подниматься. Разговоры обрывались один за другим, пока над притихшим Сероводьем не повисла глубокая, выжидательная тишина. Многие из сидящих здесь видели своего короля только на носилках — бледным, бредящим, едва живым. Теперь он стоял перед ними. Худой, с заострившимися чертами лица, но на ногах.

Робб остановился в полосе света от самого большого костра. Он обвел взглядом лица своих воинов — грязные, со следами копоти, шрамов и пережитого ужаса. Когда король заговорил, его голос прозвучал непривычно хрипло, с трудом пробиваясь через сорванные связки, но в этой тишине его слышал каждый:

— Вы проделали долгий путь. Вы оставили позади дома, родные стены и тех, кого любили. Мы все потеряли слишком многое.

Он сделал паузу, тяжело сглотнув. Оливар, стоявший чуть в стороне, видел, как пальцы Робба крепко сжались на рукояти меча, помогая удерживать равновесие.

— Я не стану обещать вам легких побед, — продолжил Робб, и его хриплый голос окреп, обретая прежнюю стальную уверенность. — И не стану говорить о мести — месть мертва, она не вернет тех, кто остался в Близнецах или у стен Риверрана. Но я скажу вам одно. Мы живы. Мы стоим здесь, на этой земле, и наше оружие все еще при нас. Они думали, что сломали нас, но мы здесь. И пока бьется хотя бы одно сердце из тех, что вышли из Риверрана, и тех, что ждут нас на Севере — наша война не окончена. Мы будем бороться. Мы вернемся домой. Мы - вместе.

Король замолчал, переводя дыхание. Его короткая, рубленная речь без лишнего пафоса, произнесенная на исходе сил, ударила прямо в цель. Солдаты смотрели на него, и в их глазах загоралось то, чего они были лишены долгие месяцы — слепая, яростная вера в своего лидера.

Первым тишину разорвал старый сержант из людей Грилла. Он вскинул вверх кружку с элем и проревел во всю глотку:

— За Короля Севера!

Этот крик мгновенно подхватили десятки, а затем и сотни голосов.

— За Короля Севера! — грохотало над болотами, отражаясь от стен хижин. Воины вскидывали вверх мечи, топоры и чаши. Оливар кричал вместе со всеми, чувствуя, как по коже пробегает мороз. Робб Старк вернулся, и его люди были готовы идти за ним до самого конца.

Поздней ночью костры почти догорели, превратившись в груды тлеющих углей. Сероводье погрузилось в сон, нарушаемый лишь плеском воды и редким шелестом камыша. Большинство солдат разошлись по хижинам, и на настилах воцарилась глухая, мирная тишина.

Робб сидел на самом краю деревянного помоста, опустив ноги к воде. Рядом с ним тихо опустился Оливар. Некоторое время они молчали, глядя на темную болотную гладь.

— Как ты, Оливар? — негромко спросил Робб. Его голос после вечерней речи звучал совсем тихо, но хрипоты в нем стало меньше.

Оливар покрутил в руках пустую деревянную чашу. Скрывать правду перед этим человеком теперь казалось бессмысленным.

— Ваша Милость, — честно ответил он, глядя перед собой. — Если на чистоту... я просто не знаю, что мне делать дальше. Всё это время у меня была одна цель — вытащить вас, сберечь, дождаться, пока вы снова встанете на ноги. Теперь вы стоите. Вы снова командуете людьми, за вами идет армия. А я... я остался без цели. Мой дом, моя семья — предатели. У меня нет места в вашем новом лагере.

Робб повернул голову и внимательно посмотрел на парня. Его лицо в слабом сиянии луны казалось бледным, но взгляд был твердым и теплым. Король медленно положил руку Оливару на плечо.

— Твое место там, где ты сам решишь, — спокойно произнес Робб. — Но если ты спрашиваешь меня, то ты нужен мне, Оливар. И не как оруженосец, который подает меч или чистит доспехи. Ты нужен мне как друг. Как брат. Ты единственный, кто был со мной в самые темные дни, когда все остальные считали меня покойником.

Оливар замер, переваривая его слова. Горло перехватило, и все заготовленные фразы о собственной ненужности вдруг испарились. Он лишь молча кивнул, крепче сжав пальцами края чаши. Ночная пустота внутри него начала заполняться чем-то новым и прочным. У него снова была цель.

Утро выдалось серым и сырым. В хижине Хоуленда Рида у карты Вестероса остались только Робб и Бринден Талли. Молодой король выглядел немного отдохнувшим, хотя бледность еще не сошла с его лица.

Бринден оперся тяжелыми ладонями о край стола, внимательно изучая очертания Перешейка и земель Севера, а затем поднял взгляд на племянника:

— Через пару недель, когда ты окончательно окрепнешь, нужно выдвигаться на Север, Робб. Расскажи подробнее, как именно ты планируешь действовать? Каков твой замысел?

— Для Семи Королевств Робб Старк мертв. Пусть так и остается, — твердо произнес Робб. — Я пойду на Север тайно, малой группой, как тень. Пока Болтоны празднуют победу и считают, что полностью контролируют регион, мы начнем собирать верных людей изнутри. Поодиночке. Прощупаем лордов, о которых доложат наши шпионы, и найдем тех, кто не забыл клятвы моему отцу.

Бринден нахмурился, в его глазах отразилась глубокая тревога:

— Замысел верный, Болтоны будут искать угрозу на дорогах, а не у себя под носом. Но зачем тебе самому идти в разведку, Робб? Это же смертельно опасно. Лорд не должен бегать по лесам как лазутчик. Пошли меня, пошли людей Хоуленда.

Робб горько усмехнулся и коснулся своего осунувшегося, побледневшего лица:

— Меня после болезни и Близнецов сейчас родная мать едва ли узнала бы, дядя. Без короны, без доспехов, в простой одежде — я просто один из сотен беженцев. К тому же, если я буду лично воплощать этот план и говорить с лордами с глазу на глаз, шансов на успех куда больше. Люди Севера пойдут за своим королем, когда увидят, что он жив и борется. А вот тебя, Бринден, слишком легко узнать. Твой профиль и имя известны каждому южанину и северянину. Тебе рисковать нельзя.

— Ладно, — неохотно согласился Черная Рыба, признавая правоту племянника. — Болтоны действительно будут искать полководцев, а не бродяг. Но что тогда делать мне? Я не привык отсиживаться на болотах, пока мой король рискует головой.

Робб перевел взгляд на карту и постучал пальцем по Перешейку:

— Ты нужен мне здесь, на Перешейке. Ты возглавишь оставшуюся армию резерва под началом Хоуленда. Но главная твоя задача — координация всей нашей разведки. Триста человек на Севере будут слать донесения. Если вся эта лавина слухов и донесений потечет напрямую ко мне в лагерь, это станет огромной проблемой. Мы увязнем в бумагах и выдадим себя. Сюда, на болота, стекаться информации проще и безопаснее. Ты будешь отсеивать шелуху, а мне передавать только самое важное. И делать это нужно лично — либо через твоих проверенных людей, либо через Оливара.

Бринден удовлетворенно хмыкнул, оценивая масштаб и логику задачи:

— Разумно. Я стану твоими глазами и ушами, пока ты нащупываешь почву. А параллельно мы превратим эти болота в капкан. Если Болтоны или Ланнистеры попытаются сунуться сюда — они увязнут в грязи. Когда ты поднимешь знамя в тылу у Болтонов, я ударю с Перешейка. Тени на Севере, сталь здесь. Мне нравится этот план.

Чуть позже Робб вышел на край деревянного настила Сероводья. Он стоял у самой воды, глядя туда, где далеко за туманами Перешейка лежал его дом. Оливар Фрей бесшумно встал по правую руку от него. Впереди их ждал долгий, смертельно опасный путь по захваченному Северу, но впервые за долгое время этот путь не казался безнадежным.

_____________________________________________________________

Конь Джейме Ланнистера тяжело переставлял ноги по раскисшей колее. Вокруг расстилались выжженные, разоренные войной земли Речных правителей — обугленные остовы деревень и пустые поля.

Джейме ехал молча, натянув капюшон плаща, чтобы защититься от мелкой измороси. В кармане его колета лежало спешное, тревожное письмо из Королевской Гавани. Тайвин Ланнистер был при смерти. Отец, который всегда казался нерушимой скалой, держащей на своих плечах весь их род, находился в критическом состоянии. Джейме пришлось бросить Риверран, оставив Давена разгребать хаос с навозным «подарком» речников, и спешно скакать на юг, не зная, застанет ли он отца живым.

Внутри него не было ни слез, ни скорби — только глухая злость и грызущая тревога. Конь споткнулся, и Джейме дернул поводья уцелевшей левой рукой. Перед глазами навязчиво крутилась надпись, которую они нашли на стене Риверрана.

Всё рушилось. Война, которая казалась выигранной после Близнецов, утекала сквозь пальцы, оставляя после себя лишь пепел, а ранение отца лишало дом Ланнистеров его главной опоры. Сидя в седле, Джейме смотрел на серую дорогу и понимал, что впереди его ждет только новая, еще более грязная буря.

Глава 12. Тени в тумане

Деревянный клинок с глухим стуком врезался в плечо Робба.

Король пошатнулся, неловко переставил ногу, пытаясь удержать равновесие на скользких досках настила, и опустил меч, тяжело опираясь на него, как на трость. Сердце бешено колотилось в груди, а легкие обжигало от глубоких, частых вдохов. Прошло несколько недель после возвращения Бриндена, лихорадка окончательно отступила, но тело подчинялось приказам неохотно. Мышцы забивались мгновенно, а былая легкость движений испарилась.

Оливар не стал разрывать дистанцию, удерживая острие своего деревянного меча в паре дюймов от куртки Робба. Парень тоже тяжело дышал, со лба крупными каплями катился пот, но его стойка оставалась твердой. Фрей сознательно не поддавался. Он с самой первой тренировки решил, что не станет делать скидку на болезнь. Королю Севера сейчас меньше всего нужна была жалость — она лишь подчеркивала бы его беспомощность. Ему нужна была жесткая, изматывающая работа, которая вернет силу перед походом.

— Ты стал лучше фехтовать, пока я лежал, — прохрипел Робб. Голос все еще оставался низким, сорванным шепотом, но в глазах зажглась тень прежней усмешки.

Оливар опустил оружие и вытер лицо рукавом.

— Это вы стали хуже, ваша милость, — ответил парень, а затем, коротко взглянув на шрам на шее короля, добавил с мягкой усмешкой: — Но для Потрепанного Волка — очень даже хорошо.

Робб открыто хохотнул — хрипло, ломая голос, но искренне. Глядя на него, Оливар тоже улыбнулся. За этим коротким обменом колкостями скрывалось то, что они оба понимали без слов: это была не просто проверка мышц. Это было возвращение Молодого Волка к жизни.

Месяцы у постели умирающего, бегство из Близнецов и общая тайна окончательно стерли между ними сословную дистанцию. Оливар больше не чувствовал себя робким слугой, а Робб не смотрел на него как на врага. Перешеек переплавил их отношения, сделав парней почти братьями.

_____________________________________________________________

В Королевской Гавани царила душная, гнетущая тишина. Город замер в ожидании неминуемой катастрофы. Лорд Петир Бейлиш одним из первых за пределами столицы узнал о случившемся и спешно прибыл в Красный Замок морем, предусмотрительно оставив Сансу Старк под надежной защитой в Долине Аррен. В самом Красном Замке воздух, казалось, вибрировал от напряжения: Тайвин Ланнистер после покушения находился в критическом состоянии, Серсея заперлась в своих покоях, сокрушаясь от ярости и бессилия, а Киван отчаянно пытался удержать власть, которая утекала сквозь пальцы.

В зале Малого Совета воздух был невероятно тяжелым. За столом сидели немногие. Пицель, чей дрожащий голос раздражал сильнее обычного, то и дело макал перо в чернильницу, но его руки тряслись так сильно, что на важные государственные бумаги летели жирные черные кляксы. Мейс Тирелл нервно крутил на толстом пальце массивный перстень с золотой розой, то и дело бросая короткие, испуганные взгляды на пустующее кресло Десницы. Варис бесследно исчез, Тирион был в бегах, а Джейме только скакал с речными ветеранами на юг. Возник вакуум власти — идеальная среда для Мизинца.

Петир явился на Совет не как интриган, а как самый преданный и скорбящий слуга короны. Его камзол из темного бархата был безупречен, а лицо выражало глубокую скорбь.

— Узнав о чудовищном покушении на лорда Тайвина, я не мог оставаться в стороне, — тихим, полным сочувствия вкрадчивым голосом произнес Бейлиш, прижимая ладонь к груди и глядя прямо на Кивана Ланнистера. — Корона в опасности. Королевские земли разорены. Я немедленно выехал из Долины, чтобы предложить вам ресурсы, золото и мечи Арренов. В этот темный час мы должны быть едины.

Киван Ланнистер — исполняющий обязанности Десницы, хмурый, с глубокими тенями под глазами от бессонных ночей — встретил этот монолог сухим, подозрительным взглядом. Он опёрся тяжелыми ладонями о край стола.

— Мечи Арренов? Ваша миледи Лиза Аррен держала эти мечи в ножнах, пока мой брат проливал кровь на Черноводной и в Речных землях. Лорд Бейлиш, вы привезли нам верность Долины или просто приехали посмотреть, устоит ли железный стул?

Мизинец даже не моргнул. Его губы тронула едва заметная, мягкая улыбка — маска абсолютного смирения.

— Обида ожесточает сердце, сир Киван, и я прекрасно понимаю вашу боль. Но леди Лиза мертва, а я здесь как лорд-протектор. Долина верна королю Томмену. Мои люди уже везут обозы с зерном для голодающих кварталов. Могу ли я сделать больше, чем протянуть руку помощи, когда дом Ланнистеров истекает кровью?

Мейс Тирелл шумно выдохнул, явно обрадованный перспективе мирного решения, и Кивану пришлось неохотно кивнуть, признавая поражение в этом словесном поединке. Презумпция полезности дала Бейлишу легитимное право занять свое место на заседаниях.

Уже через пару дней Мизинец восстановил контроль над своими старыми связями в казначействе. Его люди на ключевых должностях, мелкие чиновники и сборщики пошлин, незаметно перенаправляли финансовые потоки, возвращая Бейлишу прежнее влияние. Петир действовал осторожно: колеблющимся лордам он мягко обещал стабильность и золото, с Мейсом Тиреллом держался подчеркнуто уважительно, помня, что Тиреллы усилились после брака Маргери и Томмена, и злить их сейчас было глупо.

Главной проблемой оставался Тайвин. Ситуация вокруг раненого лорда Утеса была покрыта плотным туманом неизвестности. Информаторы Бейлиша доносили противоречивые вести: Старый Лев то приходил в себя на пару минут, то снова проваливался в глубокое беспамятство. Мейстеры лишь разводили руками — ранение в живот было слишком тяжелым, и никто не мог дать гарантий, выкарабкается ли Тайвин или его сердце остановится завтра к утру. В лучшем случае его ждало мучительно долгое, растянутое на месяцы восстановление, которое навсегда оставит его немощным калекой.

Эта полная неопределенность связывала Малый Совет по рукам и ногам, создавая идеальный вакуум власти. Но Петир понимал: оставлять Тайвина на волю судьбы нельзя. Живой лорд Утеса Кастерли, даже прикованный к постели, оставался угрозой. Если его разум окончательно прояснится хотя бы на час, он одним словом разрушит все планы Бейлиша. Оборвать эту зыбкую нить жизни сейчас, пока замок пребывает в растерянности и неведении, было единственным верным решением для увеличения своих шансов на власть.

Но подобраться к раненому оказалось задачей почти невыполнимой. Киван Ланнистер превратил башню Десницы в неприступную крепость. На этажах стояли только проверенные западные гвардейцы, сменявшиеся каждые два часа. Бейлиш был слишком умен, чтобы соваться туда самому или глупо подкупать стражу у дверей, но даже его тайная сеть слуг наткнулась на глухую стену. Кухонную прислугу, носившую бульоны, обыскивали до трусов, а личную камеристку, менявшую повязки, конвоировали от самых дверей до постели лорда. Пицель и другие мейстеры находились под круглосуточным надзором.

Бейлиш лихорадочно искал лазейку — через старые долги мелких служащих, через угрозы или редкие яды, которые можно подбросить в мейстерские запасы. Но цепочка безопасности Кивана была безупречной.

Время уходило. Джейме Ланнистер стремительно приближался к столице. Как только Цареубийца въедет в Красный Замок, места для маневра станет еще меньше, и тогда подобраться к Тайвину станет окончательно невозможно. Петир понимал: если он не найдет способ оборвать нить жизни Старого Льва в ближайшие дни, пока все скованы этой неопределенностью, его игра в Королевской Гавани будет проиграна.

_____________________________________________________________

За столом с картой Севера сидят Робб, Бринден, Хоуленд и Оливар. Они собрались вместе, чтобы подробно обсудить все детали предстоящего тайного внедрения в Винтерфелл.

Робб сразу берёт управление разговором в свои руки. Каждое слово даётся ему с большим трудом, гортань под повязками сильно напрягается, а из груди вырывается лишь хриплый, сиплый шёпот. Однако говорит он твёрдо и сам рассказывает соратникам разработанную им легенду.

— Нам нужна надёжная легенда для патрулей Болтонов, — хрипло вытолкнул Робб. — Я буду Бобом Эдсоном, простым крестьянином с побережья. Его деревню сожгли Грейджои во время налёта на Север, как раз в то время, когда Робб ушёл в поход. Самого его тогда тяжело ранили — перерезали горло и оставили умирать в грязи, но он чудом остался жив. Это полностью объяснит мой шрам на шее, хриплый голос и затруднённую речь. Боб потерял всё: и семью, и свой дом. Теперь он идёт в Винтерфелл, чтобы попытаться найти хоть какую-то работу у Болтонов. Таких беженцев сейчас сотни, никто не станет детально проверять каждого встречного оборванца.

Когда разговор заходит о вымышленном имени для его спутника, Оливар сам обращается к королю:

— Назовите меня Уоттом. Уоттом Овиллом.

Робб пристально смотрит на юношу и сразу всё понимает: Оливар рассказывал ему историю Уотта. Фрей осознанно берёт себе имя человека, которого он лично убил — того самого мечника из гарнизона Близнецов, с которым они когда-то сидели за одним столом. Король коротко кивает в знак согласия. Для Оливара это имя становится не просто легендой, а тяжёлой внутренней ношей, которую он будет нести. Каждый раз, когда на тракте кто-то позовёт его «Уотт», он будет слышать эхо той страшной ночи в лесу.

Приняв выбор оруженосца, Робб дополняет общую историю важной деталью:

— Хорошо. Мы пустим слух, что Боб Эдсон и Уотт Овилл жили в соседних деревнях. Во время нападения железнорожденных они оба потеряли всё, что имели, но успели близко сдружиться, вместе преодолевая эту страшную трагедию. Теперь они делят один путь на двоих. Это логично обоснует патрулям, почему калека и его здоровый товарищ не расстаются.

Бринден Талли недовольно хмурится, глядя на племянника:

— Ты берёшь легенду человека, пострадавшего от тех, кого ты не смог остановить, Робб.

Робб отвечает дяде коротко, жёстко и без колебаний:

— Именно поэтому я её и беру. Я не забуду, за что сражаюсь.

Хоуленд Рид раскладывает перед ними карту и детально показывает безопасный маршрут. Он отмечает тайные тропы через болота, проверенные места для ночлега и дома верных людей, которые обязательно помогут беглецам с едой и кровом. Болтоны в эти места не суются.

Затем Бринден и Робб договариваются о порядке связи. Король предлагает оставлять свои сообщения в условленных местах в виде зарубок или записок в тайниках.

— А мои люди будут незаметно забирать их и доставлять прямиком на Перешеек, — подводит итог Хоуленд Рид. — Так сир Бринден всегда будет знать о каждом вашем шаге на пути к Винтерфеллу.

_____________________________________________________________

Одежду для Оливара нашли у местных — озёрные жители поделились поношенным кожаным жилетом, потемневшим от сырости колетом без каких-либо знаков и стоптанными дорожными поршнями. В этих краях все одевались просто, так что вещи выглядели точь-в-точь как обноски деревенского мальчишки. Оливар молча натягивал чужую одежду, а затем взял в руки единственную настоящую вещь, оставшуюся от убитого им мечника, — тяжелый пехотный меч Уотта, который оруженосец забрал с его тела той страшной ночью в лесу. Оливар застегнул портупею, чувствуя, как рукоять привычно ложится под пальцы. Маска Уотта Овилла была готова.

Робб в это время облачался в лохмотья беженца. Тонкие кольца спасительной мирийской стали кольчуги надежно спрятали под просторной рубахой из грубой, колючей неокрашенной шерсти. Сверху он накинул поношенный темно-зеленый плащ, перевязав его на поясе обычной пеньковой веревкой. Кожаные ремни старых сапог король затянул максимально туго, чтобы зафиксировать покалеченную ногу и скрыть хромоту под видом старой травмы. Нарощенная борода частично скрывала рваные шрамы на челюсти и шее. Прежний Молодой Волк исчез, теперь перед столом стоял изможденный, озлобленный на свою долю бродяга Боб Эдсон. Робб осторожно проверил свою совсем недавно затянувшуюся рану на шее и глухо выдохнул через нос.

Дверь хижины тихо скрипнула, и внутрь вошел сир Бринден Талли. Старый рыцарь неестественно выпрямил спину, хотя его левая рука по-прежнему была прижата к сломанным, но уже почти не беспокоившим его ребрам. Черная Рыба долго, молча всматривался в племянника.

— Помни, кто ты теперь, — тихо, но отчетливо произнес Бринден. — И помни, кем ты обязан казаться. Патрули Болтонов могут искать лордов, знамена и королевскую гордость. Они не ищут калек в обносках. Боб Эдсон не умеет держать королевскую осанку. Смотри под ноги, сутулься, злись на весь мир.

— Я справлюсь, дядя. Береги людей в Сероводье. Координируй шпионов. Мы вернем наш дом.

Голос Робба прозвучал как шелест сухого камыша под ветром, но в нем по-прежнему чувствовалась жесткая, непреклонная сталь. Бринден тяжело кивнул, принимая эти слова, а затем повернулся к оруженосцу. Тяжелая ладонь старого воина легла Оливару на плечо:

— Теперь вся ноша на тебе, Уотт. Израненный калека долго не пробежит, если на тракте начнется заваруха. Следи за его дыханием и повязкой. Прикрывай ему спину так же, как прикрывал у реки.

— Я не подведу, сир Бринден, — тихо, но уверенно ответил Оливар, поправляя на поясе меч Уотта.

На пороге хижины их уже ждал Хоуленд Рид. Рядом с лордом болот замер низкорослый, жилистый озерный житель, с ног до головы облепленный живым мхом и сухой травой Перешейка. Лошадей пришлось оставить в замке — на зыбких болотных топях они были бесполезны и только погубили бы беглецов. За спинами у Робба и Оливара висели лишь легкие холщовые мешки с сухарями, солониной и флягами с пресной водой.

Хоуленд Рид молча указал рукой в серую, липкую мглу Перешейка:

— Проводник доведет вас до самой границы болот, минуя любые патрули. Идите след в след. Ступите на ярд в сторону — трясина заберет вас навсегда. Храни вас старые боги.

Робб первым переступил порог и сделал шаг по качающемуся деревянному настилу. Он шел медленно, легко хромая, но не оборачиваясь назад. Оливар перехватил поудобнее лямку заплечного мешка и двинулся следом за своим королем, растворяясь в сыром тумане. Они ступили на узкую, каменистую гряду, скрытую под зеленой ряской болотной воды. Через несколько мгновений плотная серая пелена Перешейка беззвучно смыкалась за их спинами, отрезая двух призраков с чужими именами от плавучей твердыни Сероводья.

_____________________________________________________________

В покоях Русе Болтона в Винтерфелле стоял полумрак. Русе сидел за тяжелым столом, его лицо было мрачным. Рамси стоял напротив отца, уверенный и спокойный.

— Тело Робба Старка так и не нашли, — негромко произнёс Русе, не сводя глаз со стола. — Бринден Талли исчез. Гарнизон Риверрана ушёл из-под носа большой армии. Слишком много совпадений.

Рамси лишь пренебрежительно отмахнулся:

— Ты сам перерезал ему горло. Никто не выживает после такого. Его тело наверняка давно гниёт на дне реки.

Русе внешне согласился и едва заметно кивнул. Однако на его лице отчётливо читалось жёсткое напряжение. В глубине души он не был уверен в гибели Молодого Волка, и эта подтачивающая неуверенность останется с ним до самой смерти.

Помолчав, Русе перешёл к насущным делам:

— Нам нужно больше людей для гарнизона. После затяжной войны и налётов Грейджоев у нас катастрофически не хватает рук. Займись набором.

Рамси коротко кивнул и ответил:

— Пошлю ворона в Черную Заводь, там объявим новый набор.

_____________________________________________________________

Вокруг простиралась бесконечная, унылая сырость болот Перешейка. Робб шёл сам, упрямо отказываясь опираться на плечо Оливара. Его тело ещё не полностью восстановилось после тяжёлых ран, и каждый шаг давался с трудом, но продвигаться вперёд всё же было легче, чем вчера. Окружающая глухая тишина располагала к негромкому разговору о будущем.

— Когда всё закончится, я хочу увидеть Джона, — тихо произнёс Робб, глядя на едва заметную тропу впереди.

Оливар чуть замедлил ход и спросил:

— А какой он — Джон Сноу?

Робб ответил коротко, и в его хриплом шёпоте послышалась глубокая уверенность:

— Лучший из нас. Думаю, если бы он был Королем вместо меня, этого всего бы не случилось. Он никогда не искал славы или корон, Оливар. Ему не нужны были пышные триумфы и признание лордов. Но его северная честь и истинное отцовское упрямство просто не позволили бы ему совершить те ошибки, которые совершил я и которые в итоге погубили мою армию.

Оливар молча переваривал эти слова, слушая тяжелое дыхание своего короля.

Маленький отряд наконец достиг каменистой границы Перешейка и земель, которые теперь контролировали Болтоны. Впереди открывались холодные просторы. Робб остановился и посмотрел на север. На нём больше не было королевских знаков — только простая, поношенная одежда беженца. Теперь он окончательно стал Бобом Эдсоном.

— Дальше — только вперёд, — негромко сказал он.

Робб сделал первый шаг на землю Севера. Сырой туман болот остался позади, а впереди их ждала полная неизвестность.

Глава 13. На пороге

Низкие серые облака висели над Черной Заводью третьи сутки. Мелкий дождь превратил дорогу перед замком в сплошное месиво из грязи, навоза и мокрой соломы. Пахло сыростью, дымом от мокрых дров и давно не мытыми людьми.

После тишины Перешейка Черная Заводь оглушала. По тракту к частоколу тянулась унылая вереница беженцев, бродяг и бывших крестьян. Свежие виселицы вдоль дороги и флаги с содранным человеком наглядно объясняли правила: здесь ты либо надеваешь стеганый колет и берешь копье, либо подыхаешь с голоду в канаве.

Оливар ненавязчиво закрывал Робба сбоку, рассекая толпу плечом. Сам бывший король идеально держал роль Боба Эдсона: сутулился, слегка волочил правую ногу, натягивал поношенный капюшон на самые глаза и смотрел строго в грязь под ногами.

Очередь к дощатому столу вербовочного сержанта продвигалась медленно. В строю молчали — слышался только кашель да ругань охранников, отгонявших от обозов совсем ослабевших стариков и детей.

За столом сидел бывалый вояка — пожилой, с иссеченным оспой лицом. Его кожаный колет потемнел от влаги, а на поясе висел тяжелый топор. Сержант макал перо в деревянную чернильницу и без интереса заносил имена в разбухшую от сырости бумагу.

— Следующий! — гаркнул он, не поднимая головы.

Робб сделал шаг вперед, тяжело переступил с ноги на ногу и замер, слегка покачиваясь.

Сержант подставил кулак под подбородок и вскинул взгляд. Глаза скользнули по оборванному плащу, зацепились за густую бороду и замерли на широком шраме, выходившем из-под мокрой ткани прямо на шею.

— Имя? — буркнул вояка.

— Боб… — вытолкнул из себя Робб. Голос прозвучал до того хрипло и тихо, что сержанту пришлось податься вперед. — Боб Эдсон.

— Откуда приперся? Что умеешь?

— С побережья… — Робб тяжело сглотнул, имитируя боль в горле. — Деревню сожгли железные люди. Кашеварить могу. Лошадей чистить. Забором править…

— Голос где потерял?

За Робба вступился Оливар, шагнув вперед:

— Ему горло перерезали, начальник. Железнорожденные. В грязи бросили умирать, а я выходил.

Сержант окинул Оливара быстрым взглядом, задерживаясь на крепкой фигуре и пехотном мече.

— А ты кто такой?

— Уотт Овилл. Сосед его. Мою деревню тоже спалили. Мы с Бобом с самого побережья вместе тянем. Я с мечом обращаться умею.

Сержант промолчал пару секунд. В его взгляде не было подозрения — только утомленность человека, который каждый день видит сотни таких же сломанных войной людей. Мечник ему был нужен, а хриплый калека сгодится таскать мешки и чистить конюшни.

— Ладно, — скрипнуло перо. — Боб Эдсон. Уотт Овилл. Во вьючную команду и младший строй. Вон туда, к кострам. Получите сухари и похлебку. Завтра смотр.

— Спасибо, начальник… — сипло прошелестел Робб и низко наклонил голову.

Они обогнули стол и шагнули вглубь лагеря. Легенда сработала. Они официально стали частью армии Болтонов.

_____________________________________________________________

На следующее утро дождь сменился ледяным пронизывающим ветром. Новобранцев выгнали на грязевой плац во внутреннем дворе Черной Заводи ещё до рассвета. Около сотни человек выстроили в неровные, косые шеренги.

Робб стоял во втором ряду, чуть за спиной Оливара. Он еще сильнее пригнул плечи, слегка заваливаясь на правую ногу, и натянул капюшон так, чтобы свет падал только на нижнюю часть лица — прямо на рваный шрам и густую щетину.

Рамси Болтон появился ближе к полудню. Он вышел из надвратной башни в сопровождении шестерых гвардейцев в черных кожаных колетах и троих псарей, едва удерживавших на поводках поджарых, злобных сворных псов. Собаки глухо рычали, снуя носами по мокрой грязи.

Рамси не спешил. На нем был тяжелый плащ с меховой опушкой, а на губах гуляла привычная, полуленивая усмешка. Он медленно пошел вдоль строя, изредка останавливаясь, чтобы ткнуть рукоятью плети кого-то в грудь или отвесить язвительное замечание. Пополнение его явно веселило.

Дойдя до середины второго ряда, Рамси резко замер. Его взгляд зацепился за сутулую, молчаливую фигуру с закрытым лицом.

— А это у нас кто? — громко, с наигранным любопытством спросил Рамси, сделав шаг к Роббу.

Псы у ног псарей мгновенно натянули поводки и зарычали, почувствовав напряжение. Оливар едва заметно сжал кулаки, но остался стоять неподвижно.

Рамси кончиком плети зацепил край капюшона Робба и грубо откинул его назад. Свет открыл увечную шею, перерезанное горло и темные, глубоко посаженные глаза.

— Тебя как зовут, калека? — ухмыльнулся Рамси.

Робб слегка затрясся — не от страха, а подавляя закипавшую в груди ярость. Он опустил взгляд в землю и вытолкнул из себя сухой, дребезжащий шепот:

— Боб… Боб Эдсон, милорд.

— Кто тебя так красиво разукрасил? — Рамси наклонился ближе, разглядывая багровый рубец на гортани. — Рука не дрогнула, а ведь чуть-чуть не дорезали.

— Грейджои, милорд… — прохрипел Робб, сделав вид, что каждое слово дается ему с физической болью. — На побережье… Перерезали горло и бросили в канаве.

Рамси тихо расхохотался. Звук его смеха был сухим и неприятным.

— Железнорожденные собаки даже резать толком не умеют. Значит, ты уже умирал однажды, Боб? Это полезный опыт. Такие обычно держатся за жизнь зубами.

Его светлые глаза скользнули в сторону и остановились на Оливаре, который стоял слишком близко и не сводил с Бастарда глаз.

— А это кто? Твой сиделка?

— Друг, милорд, — хрипло отозвался Робб. — Уотт Овилл. Из соседней деревни. Он меня вытащил.

Рамси ещё пару секунд разглядывал Оливара, будто взвешивая, стоит ли устроить им какую-то проверку, но затем скучающе потерял интерес. Он развернулся и пошел дальше по строю, бросив через плечо десятнику:

— Хриплого оставь при лошадях и мешках. А его дружка — в пехоту.

Шеренга облегченно вздохнула, когда Бастард отошел. Но Оливар едва заметно переглянулся с Роббом: Рамси запомнил Боба. Личность «выжившего калеки» зацепила его внимание.

_____________________________________________________________

В Пентосе дождя не было. Здесь стоял душный, тяжелый зной, пропитанный ароматами жареных пряностей, сушеной фиги и морской соли.

В богатых покоях поместья Иллирио Мопатиса тишину нарушал лишь плеск вина, наливаемого в массивный кубок. Тирион Ланнистер сидел в глубоком кресле, утопая в шелковых подушках. На нем больше не было цепей, но выглядел он паршиво: спутавшиеся волосы, заросшее лицо и тяжелый, мертвый взгляд человека, который потерял абсолютно всё и с трудом понимал, зачем просыпается по утрам.

Напротив, едва умещаясь на резном диване, восседал сам магистр Иллирио — огромный, пахнущий розовой водой и жирной свининой, с развилкой раздвоенной желтой бороды.

— Ты слишком много пьешь, мой маленький друг, — пропыхтел Иллирио, отправляя в рот засахаренный миндаль. — Вино тупит разум, а он тебе еще пригодится.

— Разум — это единственное, что у меня осталось, магистр, — цинично усмехнулся Тирион, сделав внушительный глоток. — И поверь, в трезвом виде воспоминания о том, как я прикончил собственного отца, сидящего на горшке правосудия, доставляют куда меньше удовольствия. Куда ты меня везешь? В очередную клетку?

— Я везу тебя к величию, — мягко возразил Иллирио. — К человеку, который вернет Вестеросу порядок. Юный Гриф. Настоящий законный наследник Драконьего Трона. Он собирает наемников и готовится к походу на Запад.

Тирион издал сухой, лающий смешок и прищурил единственный здоровый глаз:

— Еще один истинный король? У вас в Эссосе их, я смотрю, надувают на базарах как свиные пузыри. У меня только что закончился один законный племянник, а ты предлагаешь мне прыгнуть в объятия следующего мальчишки с претензиями?

— Этот мальчишка воспитан мечом, книгой и нуждой, а не шелковыми пеленками Королевской Гавани, — Иллирио подался вперед, отчего под ним затрещало дерево. — Ему нужен дельный советник. Тот, кто знает Семи Королевствам цену и помнит каждую щель в утесе Кастерли.

Тирион долго смотрел на рубиновую влагу на дне кубка. Верить в очередного спасителя континента ему не хотелось. Но сидеть в пентосском затворничестве и ждать, пока люди Тайвина или Серсеи найдут его и отрежут голову, было еще глупее.

— Ладно, — Тирион допил вино и с тупым стуком поставил кубок на стол. — Посмотрим на вашего короля. В конце концов, мне ужасно любопытно, как он собирается делиться властью с моей семейкой.

_____________________________________________________________

Казарма новобранцев располагалась в бывшем конном амбаре — длинном, приземистом строении с прохудившейся крышей. Пахло отсыревшим сеном, прелым сукном, потом и немытыми телами. На двухъярусных грубых нарах уплотнились больше пятидесяти человек. Места не хватало: люди спали впритирку, укрываясь дырявыми плащами и старой соломой.

За пару дней Робб освоился в этой грязи. Ему отрядили чистить конюшни и таскать мешки с овсом — работа тяжелая для «калеки», но идеальная для того, чтобы держаться в тени и смотреть по сторонам.

Он молчал, сутулился и тяжело дышал, проходя мимо стражников. Но его глаза фиксировали всё.

Робб быстро разглядел, из кого сбилась эта масса. Часть составляли законченные мерзавцы и бродяги, пришедшие к Болтонам ради грабежа и легкой наживы. Но больше половины были запуганными крестьянами с Речных земель и юга Севера, у которых война отняла всё. В их разговорах у костров не было верности Содранному Человеку — только страх перед Рамси и желание пережить наступающую зиму. Робб запоминал их лица, имена и привычки. Он искал тех, чья ненависть к новым хозяевам Севера была сильнее страха.

Оливару зачисление в пехоту давалось тяжелее. Он привык к дисциплине и чести, а в казарме натыкался лишь на пьяную ругань и грубость болтоновских десятников. Каждый оклик сержанта заставлял его сжимать кулаки.

Глубокой ночью, когда казарма оглашалась разнокалиберным храпом и кашлем, а за стенами выл ледяной ветер, Оливар пододвинулся ближе к Роббу. Они лежали на верхней покосившейся полке у самой стены.

— Боб… — едва слышно прошептал Оливар, уткнувшись лицом в рукав. — А если кто-то из вербовщиков служил в Риверране? Или в Близнецах? Если нас узнают?

Робб не сразу повернул голову. Он лежал, уставившись в темные доски потолка. Его рука с грубой, въевшейся в кожу конской грязью медленно сжалась в кулак.

— Не узнают, — прошелестел его сухой, обрывистый шепот. Голос давался с трудом, но звуки были твердыми. — Король Севера… мертв. В Близнецах. Здесь только… Боб и Уотт.

— Мне кажется, Рамси на тебя сегодня смотрел как-то не так, — Оливар сглотнул. — У него глаза… как у бешеного пса.

— Пусть смотрит, — хрипло отозвался Робб. — Если запомнил меня, то так даже будет проще для нас. А теперь, спи.

Оливар замолчал, услышав в этом сиплом шепоте прежнюю, непреклонную волю своего короля.

_____________________________________________________________

В покоях Мизинца в башне Малого Совета догорала одинокая свеча. На столе лежали две карты: Королевских земель и Долины Аррен.

Сведения, пришедшие от шпионов из портовых кабаков, были однозначны: Джейме Ланнистер уже переправился через Черноводную. До его въезда в город оставалось максимум два дня. Время на исходе.

Петир Бейлиш медленно потирал пальцы, слушая доклад своего человека из числа смотрителей замка.

— Ничего не выйдет, милорд, — тихо шептал тот, воровато оглядываясь на закрытую дверь. — Там даже подступиться нельзя. Я пробовал аккуратно расспросить поваренка, который таскает отвары в покои лорда Тайвина. Хотел узнать, можно ли через него передать особое успокоительное от честного лекаря. Так парень чуть в штаны не наложил! Говорит, сир Киван велел слугам работать строго попарно. Охрана обыскивает каждого до нитки при каждом входе и выходе. Если у слуги найдут хоть лишнюю склянку — сразу отправят к палачу.

— А ночные сиделки? — с ровной, мягкой интонацией спросил Мизинец. — Стража у дверей?

— График смен знает только сам сир Киван, милорд, он меняет его каждый день. А у дверей башни стоят исключительно уроженцы Запада, чьи семьи служат Ланнистерам поколениями. Они даже разговаривать с чужаками отказываются. Никто в замке не станет рисковать головой ради золота, когда Киван шныряет по коридорам день и ночь.

Мизинец молчал несколько секунд. В его взгляде не было ни досады, ни гнева — только сухая, прозрачная ясность.

Он понял всё мгновенно. Киван Ланнистер превратил башню Десницы в глухой бункер. Завербовать кого-то на прямое преступление в таких условиях было невозможно: мелкие слуги слишком дорожили собственной шкурой. А с прибытием Джейме любой подозрительный шаг и вовсе станет смертельным.

Лазейки нет. Игра в столице сыграна.

— Что же, очень жаль, что я не могу дать Деснице лекарство от честного лекаря, спасибо. А теперь — свободен, — тихо сказал Мизинец и бросил человеку кошелек.

Когда за слугой закрылась дверь, Петир Бейлиш подошел к окну, выходившему на залив. Внизу, в гавани, качались мачты кораблей.

Он не паниковал и не злился. Настоящий игрок никогда не настаивает на проигранной партии — он просто сворачивает доску и переходит на другую. Если Тайвин останется жив, а Ланнистеры сохранят столицу, значит, пожар нужно раздувать в другом месте.

Мизинец задул свечу и начал спокойно собирать вещи.

_____________________________________________________________

Ночь в лагере у Черной Заводи дышала холодом, сыростью и собачьим лаем. В казарме стоял плотный, тяжелый гул от храпа и кашля заснувших новобранцев.

Робб бесшумно сполз с нар. Оливар только повел плечом во сне, но не проснулся — сказывалась дневная усталость от тяжелой работы.

Выскользнуть из конюшенного амбара не составило труда. Стражники Болтонов, нанятые из местных бродяг и крестьян, отсиживались у костров под навесом, прячась от ледяного ветра и потягивая дешевое пиво. До нищих «новобранцев» им не было дела, пока те не устраивали драку.

Робб двигался в тени деревянного частокола, слегка прихрамывая для верности, хотя во тьме его никто не видел. Натянув капюшон до самого носа, он вышел к задворкам лагеря — туда, где сваливали конский навоз и гнилую солому, у самой стены старого чардрева, росшего за пределами замка.

Здесь, у корней, почва была особенно влажной и темной.

Робб достал из кармана поношенного плаща небольшой обломок железа, припрятанный у конюха. Не торопясь, с привычной точностью он вырезал на коленчатом корне дерева незаметный, угловатый символ — знаки, которым его учил Хоуленд Рид перед отправкой с Перешейка. Пара насечек, складывающихся в форму бегущей по воде речной цапли.

Для любого часового или случайного прохожего это были всего лишь ссадины на старой коре, оставленные колесом телеги или топором заготавливавшего дрова крестьянина. Но для болотных чертей Рида, которые незаметно вели Робба от самого Перешейка, наблюдая из камышей и болотной тени, этот знак означал одно: Волк внутри. План в силе.

Смахнув стружку в грязь, Робб на секунду прижал ладонь к холодной коре дерева.

Он был в логове врага. Он был бесправным калекой без голоса и имени. Но он больше не был один.

Спустя десять минут он так же бесшумно вернулся на свои нары в казарме, растворившись в темноте среди десятков спящих людей. О его вылазке знал только он сам.

_____________________________________________________________

За большим столом зала Малого Совета сидели все те же, что и в момент прибытия Мизинца: сир Киван Ланнистер, занимавший место во главе, лорд Мейс Тирелл и великий мейстер Пицель, сонный и непрерывно вздыхавший.

Петир Бейлиш стоял чуть в стороне, держась прямо и безупречно. На нем был скромный, но элегантный дублет, а в руках — аккуратно перевязанная бечевой пачка свитков.

— Мои лорды, — голос Мизинца прозвучал мягко, с той самой долей учтивого смирения, которую он всегда надевал для Ланнистеров. — Похоже, моя скромная служба в столице подошла к концу. Сир Киван держит город в железном кулаке, сир Джейме въезжает в город, а лорд Тайвин… поправляется под надежным присмотром. Корона более не нуждается в казначее, когда вокруг столько мечей.

Мейс Тирелл разгладил пышные усы и с трудом скрыл довольную улыбку: присутствие Мизинца давно раздражало Простор. Пицель кивнул с глубокомысленным видом, а Киван лишь тяжело поглядел на Бейлиша из-под седых бровей.

— Вы хорошо послужили Короне, лорд Бейлиш, — сухо произнес Киван. — Ваши расчеты по Долине приняты. Можете возвращаться в Орлиное Гнездо и привести тамошних лордов к полной покорности.

— Мое единственное желание — служить благу государства, — Мизинец низко поклонился, положил свитки на стол и сделал шаг назад.

Уже на закате Петир Бейлиш стоял на юте купца «Черный дрозд». Корабль медленно отходил от пристани, выбирая канаты. Ветер с залива нес запах водорослей и городского дыма.

Красный Замок на высокой скале казался отсюда огромным, нерушимым монолитом. Мизинец смотрел на него без тени сожаления. Он слегка погладил пальцами подбородок.

Киван думает, что запечатал замок. Ланнистеры думают, что удержали власть. Но они забыли, что война идет не за стены Красного Замка, а за весь Вестерос. Пусть стерегут своего парализованного льва. А я пока займусь делом в другом месте.

— Поднять паруса, — тихо приказал он капитану, даже не обернувшись.

Корабль вышел в открытое море, увозя человека, который только что сменил поле боя.

_____________________________________________________________

Дорога от Черной Заводи до Винтерфелла заняла почти две недели. Осенняя грязь сменилась первой промозглой наледью, а ветер с севера теперь нес мелкую, колючую снежную крупу.

Отряд новобранцев — три десятка оборванных, замерзших крестьян и бродяг под конвоем полдюжины угрюмых болтоновских всадников — вынырнул из редкого леска прямо к подножию замка.

Робб остановился. Оливар тут же замер подле него, едва ощутимо прижавшись плечом к его плечу.

Перед ними высился Винтерфелл.

Огромные, древние серые стены из дикого камня выглядели привычно величественными, но теперь они казались оскверненными. Над надвратной башней вместо гордого серого лютоволка развевалось грязно-розовое полотнище с содранным человеком. На зубчатых стенах суетились чужие стражники, перекрикиваясь на грубом северном наречии, а над двором несся запах гари и нечистот.

Внутри у Робба всё сжалось в ледяной, раскаленный комок. Этот замок строили его предки. Здесь он родился, учился держать меч, смеялся с братьями и сестрами. Теперь он стоял у его ворот как нищий, безгласный калека, которому милостиво позволили чистить конюшни за горсть сухарей.

— Пошли, калека! Не задерживай строй, а то плетью вытяну! — десятник Болтонов огрел воздух рядом с Роббом кожаной плетью.

Робб мгновенно согнулся, ссутулил плечи и глухо зашипел, имитируя испуг и боль в волочащейся ноге. Он снова стал Бобом Эдсоном — никому не интересной тенью.

Оливар тихо, едва разжимая губы, шепнул ему прямо в капюшон:

— Ты дома...

Робб медленно поднял взгляд на тяжелую дубовую решетку ворот, поднимавшуюся вверх со скрипом и скрежетом. Его лицо оставалось абсолютной, застывшей маской, но глубоко в глазах промелькнул яростный, смертоносный огонь.

— Пока нет, — прохрипел он едва слышным шёпотом, который потонул в гуле шагов и бряцании оружия. — Но скоро.

Подкованные сапоги и рваные башмаки новобранцев прошлепали по подъемному мосту. Волк ступил в собственное логово.

_____________________________________________________________

P.S. Уважаемые читатели, это моя первая история и с каждой главой я стараюсь улучшать свой текст. Мне бы хотелось получить обратную связь и узнать, что можно добавить либо поменять. Также вы можете задавать интересующие вас вопросы, если в ответе на вопрос нет спойлеров, я с радостью отвечу. Спасибо за внимание!

Глава 14. Чужие стены

Подъемная решетка с глухим ударом опустилась за их спинами, отрезав внешний мир. Отряд новобранцев выстроили на Первом дворе — прямо напротив старой оружейной.

Здесь все было знакомо до боли и одновременно чуждо. Каменные стены, заложенные еще при предках и рядом с которыми Робб провел свое детство, выглядели какими-то другими. В воздухе висел въедливый запах гари, лошадиного пота и нечистот. На стенах и надвратных башнях суетились болтоновские стражники, перекрикиваясь на грубом северном наречии и сгоняя крестьян на расчистку снега.

Робб стоял во втором ряду, глубоко вжав голову в плечи. Ссутуленный, хромающий калека Боб Эдсон не привлекал внимания десятников, выкликавших имена по реестру. Но под поношенным серым плащом его тело было натянуто, как струна.

Глаза Робба, спрятанные под капюшоном, жадно фиксировали каждую деталь.

Вот слева — замшелая каменная кладка Первой замковой башни. На этих выступах они с Браном играли в прятки, прыгая по карнизам вопреки запретам матери. Теперь у подножия башни свалены гнилые бревна и разбитые телеги.

Чуть дальше — вход во внутренний двор и кузница. Там отец впервые вложил в его руку тренировочный меч из ясеня, показывая, как правильно держать баланс. В том же дворе Джон — с его вечной, чуть циничной полуулыбкой — подшучивал над его первой неуклюжей стойкой...

А прямо над ними, на самой главной башне, где столетиями развевался серый лютоволк Дома Старков, теперь мокло под колючей крупой новое грязное полотнище. Содранный человек.

Робб не произнес ни звука. Едва заметно, лишенным движения лицом он продолжал смотреть в грязь перед собой. Но Оливар, стоявший плечом к плечу, ощутил, как тело бывшего короля превратилось в камень. Пальцы Робба, сжимавшие лямку заплечного мешка, побелели до костей.

Оливар слегка качнулся в его сторону, закрывая Робба от взгляда проходившего мимо болтоновского десятника. Он молчал. В этом молчании не было жалости — только тихое, непреклонное понимание: кричать и плакать поздно. Пришло время слушать и запоминать.

— Эй, зеленоротые! Хватит клювами щелкать! — гаркнул десятник, бряцая поношенным панцирем. — Вьючная команда — в подвалы под оружейной! Пехота — в восточный амбар! Двигай, двигай!

Отряд потащился по каменистому переходу. Робб шаг за шагом входил вглубь родного замка — теперь уже как призрак. Вонючая казарма, чужие флаги и вражеские сапоги на плитах. Это был больше не Винтерфелл. Но он стоял здесь.

_____________________________________________________________

Красный Замок встретил Джейме звоном мечей и палящей жарой. Он едва держался в седле после непрерывного многодневного перехода. Правое плечо немилосердно выламывало от тяжести: литая золотая кисть, пристегнутая к обрубку, казалась неподъемным грузом.

Внутренний двор кишел людьми, но Джейме не замечал ни спешивших слуг, ни суетившихся стражников. Не отдав ни единого приказа и спешившись с хрипящего коня, он двинулся прямо к Башне Десницы.

Возле дверей Твердыни Мейгора стояли молчаливые гвардейцы Запада в алых плащах. Завидев сира Джейме, они безгласно расступились.

В покоях Десницы висел тяжелый, спертый запах уксуса, мазей и жженых сухих трав. Джейме поднялся по лестнице и толкнул дубовую дверь.

Тайвин Ланнистер лежал на широком ложе. Человек, чье имя приводило в трепет весь Вестерос, сейчас выглядел усохшим и серым. Кожа на его скулах обтянула череп, глубокие морщины залегли у рта, а неподвижные ноги под тяжелым одеялом казались сухими ветками. Но когда он повернул голову на звук шагов, Джейме встретил всё тот же взгляд — холодный, цепкий, выжигающий насквозь.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

Джейме замер у подножия кровати. Его золотая рука бессильно висела вдоль тела. Он смотрел на отца и впервые в жизни чувствовал не страх и не восхищение, а глухую, давящую тоску.

Тайвин заговорил первым. Голос прозвучал глухо, с хрипом, но в нем пробивалась прежняя сталь:

— Доложи обстановку.

Даже прикованный к постели, он оставался командующим.

— Риверран отдан, — отрывисто ответил Джейме, с трудом подбирая слова. — Замок наш. Черная Рыба тайком пробрался туда и выскочил с гарнизоном у нас из-под носа.

Тайвин молчал долго. В комнате слышалось только его тяжелое, сиплое дыхание. В его глазах не было паники — лишь ярость загнанного, но не сломленного зверя. Парализованное тело предало его, но разум продолжал вычислять ходы.

— Ты останешься здесь, — произнес Тайвин. Каждое слово давалось ему с явным усилием, но тон не допускал возражений. — В столице. Киван держит замки, но армии нужен Ланнистер во главе. Ты нужен мне. Ты нужен Короне.

Джейме посмотрел на свой протез. Потом на отца. Разногласия, старые обиды, мечта об автономности — всё это вдруг показалось мелким перед лицом катастрофы, надвигающейся на их дом.

— Я останусь, — тихо сказал Джейме и опустился на резной стул у кровати Десницы.

_____________________________________________________________

Винтерфелльские казармы новобранцев устроили в бывших складах Фуражного двора. Здесь было значительно холоднее, чем в Черной Заводи: сквозь щели в каменных плитах тянуло ледяным сквозняком из подвалов, а вместо относительно сухой соломы людям бросили под ноги лишь сопревшие маты.

Робб выгребал конский навоз из стойл у Восточных ворот. Каждое движение лопатой давалось с болью в не до конца восстановившихся после ранения мышцах, но работа калеки давала ему главное — свободу перемещения. Дозоры Болтонов не обращали внимания на сутулого оборванца с телегой.

Глаза Робба под капюшоном фиксировали изменения. Замок жил по чужим, жестоким законам. У Большого замкового колодца он заметил троих ополченцев из местной деревни — их заставили таскать воду под конвоем болтоновского десятника. По тому, как северяне сплевывали стражникам под ноги и молча сжимали зубы при каждом выкрике, Робб понял: искры недовольства здесь повсюду. Нужен только повод, чтобы вспыхнул пожар.

Оливара же вместе с десятком других «пехотинцев» погнали на чистку зубчатых стен от наледи. К вечеру его пальцы в дырявых рукавицах были сбиты в кровь.

Ночью в складе стоял собачий холод. Новобранцы прижимались друг к другу, пытаясь согреться дыханием. Оливар сполз по деревянной перегородке ближе к Роббу. Оба не спали.

— Ты видел, кто стоит на воротах? — едва слышно прошептал Оливар, уткнувшись носом в плащ. — Люди Амберов. Ни с кем не разговаривают, смотрят волки волками. А в дозоре на стенах — Болтоны. Они друг друга ненавидят больше, чем нас.

— Я видел, — прохрипел Робб. Голос прозвучал совсем тихо, давясь сухим кашлем. — Замок набит врагами, которые ждут, когда один из них оступится...

Оливар на секунду замялся, вслушиваясь в гул ночного ветра за стеной.

— А ты сам... каково тебе ходить по замку, Боб?

Робб медленно повернул голову. На мгновение из-под капюшона проснулся взгляд не искалеченного конюха, а человека, выросшего в этих стенах.

— Это не мой дом, Уотт, — прошелестел его хриплый шепот. — Пока. Но камень помнит, кто его закладывал. Спи.

_____________________________________________________________

В небольшой, прокуренной и наглухо запертой спальне Внутреннего замка стоял тяжелый, тошнотворный запах горячей крови, испражнений, прелого сукна и жженого уксуса.

Жиенна металась по окровавленным, сбитым в ком простыням. Ее лицо было белым как мел, губы искусаны в кровь, а взмыленные темные волосы прилипли к лбу. Каждая схватка вырывала из ее груди надрывный, нечеловеческий вопль. Роды начались значительно раньше срока — непрерывный страх, холод, голод и безысходность пленения сокрушили ее тело.

Рамси Болтон восседал прямо в комнате — на высоком резном стуле у самого изголовья ложа, закинув ногу на ногу. На нем был дублет из темной кожи, а на губах гуляла привычная, сытая и полуленивая усмешка. Он смаковал каждую секунду этой пытки.

Лорд Русе отдал приказ ещё накануне, оценив состояние пленницы: ребёнка спасти любой ценой, мать не нужна. Сам он не пришёл — его не интересовало зрелище, его интересовал только результат. А Рамси с радостью взял исполнение на себя.

Чуть позади его стула, на коленях в грязи у самой двери, корчился Теон. Рамси заставил Вонючку смотреть во все глаза, удерживая его рядом.

Две повитухи — перепуганные, взмыленные женщины с запятнанными по локоть руками — суетливо метались у ног роженицы. Повитуха-старшая, видя, как ложе буквально заливает темной, дымящейся кровью, отчаянно обернулась к Бастарду:

— Милорд! Ребенок идет неправильно, ножка идет первой! А у леди Жиенны сильное кровотечение, пуповина захлестнулась! Если мы не разрежем... если не дадим макового молока и снадобья, чтобы остановить кровь, она умрет через несколько минут!

Рамси даже не пошевелился. Он лишь слегка наклонил голову, разглядывая мучения Жиенны с сухим, научно-животным любопытством.

— Лорд Русе приказал спасти только ребенка, — отрезал он. Голос прозвучал ровно, почти с будничной скукой. — Доставайте мальчишку. А мать нам не нужна.

— Милорд, она же...

— Доставай, я сказал, — в голосе Рамси прорезалась опасная, звенящая сталь.

Старуха побледнела до губ, рабски поклонилась и бросилась обратно к ложу. Жиенна снова дико закричала — повитухе пришлось идти на крайности, вручную разворачивая плод внутри истощенного, рвущегося тела. Кровь хлынула с новой силой, стекая с края кровати прямо на дубовые доски пола.

Рамси подался вперед, схватил Теона за спутанные седые волосы и силой заставил его поднять голову:

— Смотри, Вонючка. Смотри и слушай внимательно. Это издыхает женушка твоего «короля». Твоего любимого брата, которого ты сам и предал. Видишь, как из нее вытекает жизнь? И никто ей не поможет.

Теон затрепетал всем телом. Внутри него бился дикий, оглушительный крик, но из гортани вырывался лишь сухой, жалкий писк. Ужас, беспомощность и жгучий стыд сковали его. Он закрывал глаза, но Рамси больно сжимал пальцы на его скальпе, не позволяя отвернуться.

Из комнаты вырвался последний, хриплый и захлебывающийся стон Жиенны. Ее тело судорожно вытянулось и обмякло. Повитуха, вытащив скользкий, окровавленный сверток, быстро перетянула пуповину. Через секунду спальню огласил слабый, тонкий писк новорожденного.

— Мальчик, милорд... — прошептала повитуха, дрожащими руками заворачивая младенца в грязную ветошь.

— Унеси, — Рамси едва удостоил ребенка взглядом и мотнул головой стражникам. — И заприте в бане. Пусть кормилица накормит.

Он поднялся со стула и подошел к ложу. Жиенна лежала неподвижно. Ее дыхание становилось все реже, губы посинели, а остекленевшие глаза с расширенными зрачками были неподвижно устремлены в темный потолок. Кровь продолжала толчками стекать на пол, образовав под кроватью огромную густую лужу. Повитухи суетливо собирали свои инструменты, боясь даже прикоснуться к умирающей.

Жиенна вздохнула в последний раз — коротко, со свистом — и замерла навсегда.

Рамси обернулся к Теону. Наклонившись, он небрежно вытер испачканные в чужом поте пальцы о седые волосы Вонючки и с силой хлопнул его по щеке.

— Хороший Вонючка, — мягко промурлыкал Рамси. — Ты всё видел. Ты всё запомнил. Ты знаешь свое место. Теперь можешь идти спать в свое любимое логово.

_____________________________________________________________

За бортом речной баржи «Застенчивая дева» медленно проплывали туманные, поросшие камышом берега Ройна. Вечерний воздух был плотным и влажным, с запахом речной тины, дыма и чужих пряностей.

Тирион Ланнистер сидел на корме, свесив короткие ноги к воде. На нем была грубая, не по размеру свободная полотняная рубаха, а в руках — деревянный кубок с дешевым кислым вином. После пентосского затворничества у Иллирио и бесконечных дней в дороге карлик выглядел осунувшимся: отросшая клочковатая борода, синяки под глазами и тяжелая, ядовитая угрюмость во взгляде.

На противоположном конце палубы сидел Юный Гриф. Юноша расставлял на резной доске фигуры для игры в кайвассу. Его синие, крашеные под цвет вод Ройна волосы контрастировали с яркими, невероятно синими глазами и упрямым подбородком. Он выглядел сгустком юношеской энергии — подтянутый, с иголочки одетый, уверенный в своей высокой судьбе.

— Вы опять пьете, карлик, — не поворачивая головы, ровно произнес юноша. — Вместо того чтобы изучать карты Вестероса, которые дал вам лорд Коннингтон.

— Карты не меняются от того, смотрят на них или нет, юный принц, — Тирион сделал глоток и криво ухмыльнулся, переваливаясь к столику. — А вот вино помогает забыть, насколько паршиво устроена эта жизнь.

Он без приглашения опустился на скамью напротив парня и небрежно двинул деревянного дракона на доске.

— Кайвасса — игра для терпеливых, — с легким превосходством заметил Гриф, сделав ответный ход слоном. — Мой септон учил меня, что тот, кто спешит, теряет фигуры.

— Твой септон — старый дурак, — фыркнул Тирион. — Как и все, кто пытается учить тебя войне по книгам и слоновой кости. Ты сидишь на этой барже и ждешь, пока Дейнерис Таргариен в Миэрине вырастит своих драконов, покорит Восток и, быть может, милостиво возьмет тебя в мужья? Серьезно?

Султанчик на груди Юного Грифа дернулся — парень заметно напрягся, а его глаза блеснули яростью:

— Она моя семья. Она примет меня и наше войско Золотых Мечей!

— Она — реальная сила, — Тирион подался вперед, заглядывая юноше прямо в глаза. В его голосе не было ни теплоты, ни участия — лишь злой, усталый цинизм человека, который слишком часто видел, как лопаются красиво выдуманные пузыри. — Придешь к ней просителем — и она сделает тебя своей тенью. Или сломает, если заподозрит фальшь. Драконы не любят тёмных лошадок.

Тирион видел трещины в этой красиво скроенной легенде Иллирио и Вариса. Он уже слишком хорошо знал этих гроссмейстеров, чтобы не понимать: парня растят как красивую фигурку на доске. Но становиться пешкой в их очередном спектакле Тирион не собирался. Он только что вырвался из одной клетки и не намеревался прыгать в другую ради сомнительного «принца».

Тирион прищурился, разглядывая юношу поверх кубка. Красивое лицо, уверенные движения, идеально поставленная речь — всё в нём было настоящим, кроме, возможно, самого имени. Настоящий ли ты Таргариен? Или просто самая дорогая кукла в коллекции Вариса? Тирион не знал ответа. И не собирался ставить свою голову на кон, чтобы это выяснить.

— Так что ты предлагаешь? — процедил Гриф, выпрямившись.

— Зачем тебе ползти через полмира с протянутой рукой? — Тирион пожал плечами с легким, почти бесстрастным равнодушием. — В Вестеросе хаос. Мой дорогой батюшка убит, Королевская Гавань тонет в долгах, Север расколот. Если у тебя есть мечи — иди и завоюй свой трон сам. И тогда уже она приплывет к тебе — не как хозяйка, а как равная.

Юный Гриф замер. Зерно гордыни и тщеславия, брошенное Тирионом, пало на готовую почву. Парень впился взглядом в карту Семи Королевств, забыв про партию.

Тирион откинулся на спину и криво усмехнулся про себя. Ему было глубоко всё равно, сгорит ли этот мальчишка со своими наемниками или правда перевернет Вестерос. Это был просто бросок костей от человека, которому нечего терять.

Сам Тирион с ними не останется. У них своя игра, у него — свой путь. Настоящая сила — там, на Востоке, где летают твари из пламени и тени. И если кому-то и суждено переписать историю этого гнилого мира, то явно не мальчику с крашеными волосами.

— Капитан! — внезапно выкрикнул Гриф, поднимаясь из-за стола. — Передай лорду Коннингтону… нам нужно переменить курс!

Тирион молча допил вино, наблюдая за начавшимся крушением чужого идеального плана.

_____________________________________________________________

Утро встретило Винтерфелл сухим, колючим морозцем. Во дворе Фуражного двора сотню новобранцев снова выстроили в косые шеренги.

Рамси Болтон медленно шел вдоль строя. На нем была тяжелая меховая душегрейка, а в руках — суковатый хлыст, которым он небрежно похлопывал себя по голенищу сапога. Его светлые, водянистые глаза лениво скользили по замерзшим лицам.

Остановившись напротив второго ряда, Рамси зацепил кончиком хлыста подбородок Робба и заставил его приподнять голову.

— Эдсон, — ухмыльнулся Бастард. — Хватит мять бока во дворе. Пошли со мной в конюшню. Подготовишь мне коня.

Робб мгновенно изобразил испуганную покорность: ссутулился еще сильнее, хромая, сделал шаг из строя и низко наклонил голову. Оливар провожал его напряженным, тяжелым взглядом, но остался стоять в шеренге — вмешиваться было нельзя.

В полутёмной конюшне пахло прелым сеном, навозом и конским потом. Лошади тихо храпели в стойлах. В дальнем углу, на куче сгнившей соломы, сжавшись в судорожный комок, лежало живое отрепье. При звуке шагов оно затрепетало.

— Познакомься, Эдсон, — Рамси остановился у стойла и с наслаждением сделал вдох. — Это Вонючка. Раньше он возомнил себя лордом и предал Старков. А вчера… вчера он стоял рядом и смотрел, как задыхается в собственной крови женушка короля-предателя. Просто стоял и смотрел, правда, Вонючка?

Теон на соломе задрожал всем телом, вжимая седую, грязную голову в плечи.

Робб замер. На мгновение мир вокруг него потерял звуки.

Жена. Жиенна. Она была здесь. Она была жива еще вчера. И она умерла в муках в нескольких десятках шагов от него, пока он спал на жестких нарах казармы.

Внутри у Робба оборвалось всё. Раскаленная, дикая боль ударила в грудь, но за месяцы на Перешейке и в грязи дорог он научился зажимать себя в железные тиски. Его лицо под капюшоном осталось белой, застывшей маской. Ни один мускул не дрогнул. Лишь в глубине темных глаз вспыхнул такой яростный, смертоносный огонь, что воздух вокруг, казалось, обуглился.

Рамси, абсолютно не подозревая, кого он только что ударил этими словами, наслаждался собственным всемогуществом. Для него это была просто очередная демонстрация власти перед нищим конюхом.

— Ну чего встал, калека? — поморщился Рамси. — Пни его. Пусть помогает тебе седлать.

Робб сделал шаг к Теону. Наклонился. Едва превозмогая тошнотворный импульс, он сжал пальцами худое, костлявое плечо Вонючки — не грубо, но с неколебимой, каменной силой.

— Вставай… — прохрипел Робб, голосом Боба Эдсона.

Теон медленно, с животным страхом поднял голову. Их взгляды встретились в полутьме конюшни.

И Теон замер.

Он узнал его. Не по увечной шее, не по густой бороде и рваному плащу. Он узнал его по глазам. По той самой стальной, непреклонной породе Старков, которую невозможно стереть никакими пытками. Перед ним стоял его король. Брат, которого он предал. Человек, которого все считают мертвым.

Рот Теона беспомощно открылся. В его остекленевших глазах перемешались дикий ужас, неверие и сжирающий изнутри стыд. Из гортани вырвался только сухой, бессмысленный сип. Он смотрел на Робба и видел всё: Близнецы, сожженный Винтерфелл и вчерашнюю окровавленную постель Жиенны.

Робб смотрел на него в ответ. В его взгляде не было ненависти — только ледяная, бескрайняя пропасть и боль, которую он не имел права выплеснуть.

Рамси стоял за спиной и довольствовался видом двух, как ему казалось, абсолютно сломленных червей.

— Вот так, Эдсон. Приучай его, — хохотнул Рамси. — Вонючка должен знать свое место. Закончишь — выведешь жеребца во двор.

Развернувшись, Бастард вальяжной походкой вышел из конюшни.

Робб рывком поднял Теона на ноги. На секунду их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Теон дрожал мелкой дрожью и едва слышно, одними бескровными губами, выдохнул:

— П-прости…

Робб ничего не ответил. Он отпустил его ветошь и шагнул к коню. Его руки двигались машинально — накидывать попону, затягивать подпругу, застегивать пряжки. Но внутри него сгорало всё, что связывало его с прошлым. Жиенны больше нет. Его дома больше нет. Осталась только цель.

Закончив с конем, Робб вывел жеребца наружу, ни разу больше не оглянувшись на скулящего в углу Теона.

_____________________________________________________________

Ночной Винтерфелл дышал лютым, въедливым холодом. В казарме бывшей конюшни стояла гулкая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь редким бредом засыпающих людей да свистом ледяного ветра в щелях дощатых стен.

Робб и Оливар сидели в самом глухом углу на верхнем ярусе нар. В темноте их фигуры казались единым темным монолитом.

Оливар давно наблюдал за Роббом. После возвращения из конюшни тот не произнес ни слова. Он чистил овес, таскал мешки, молча сносил подзатыльники десятников, но его лицо превратилось в абсолютно застывшую, мертвую маску. Лишь сейчас, в темноте, Оливар увидел, как нечеловечески сильно сжаты кулаки бывшего короля — костяшки пальцев побелели, а ногти въелись в ладони до крови.

Оливар пододвинулся ближе, закрывая их плечом от случайного взгляда, и едва слышно шепнул:

— Что произошло в конюшне? Что сказал Рамси?

Робб долго молчал. Он смотрел перед собой, в непроглядную тьму потолочных балок. Когда он заговорил, его голос прозвучал как шелест сухой соломы — безжизненный, хриплый, натянутый до предела:

— Жиенна мертва.

Оливар замер. Воздух в его груди застрял раскаленным колом.

— Она была здесь, — продолжение давалось Роббу с физической мукой, каждое слово вырезалось из гортани. — Она умерла вчера... во время родов. Рамси не дал ей помощи. А Теон... Теон стоял рядом и смотрел. И ничего не сделал.

Оливар опустил голову. Своих близких он потерял давно, его родной дом для него был разрушен, а честь растоптана. Но прямо сейчас он видел перед собой человека, у которого только что вырвали последнюю надежду, за которую тот держался в этом аду.

— Мне жаль... — тихий шепот Оливара дрогнул, но он мгновенно собрался. Ему нельзя было слабеть. — Я не знаю, каково это. Но я здесь. Я с тобой. Мы прошли через ножи Близнецов, через реку, через чертовы болота... Мы пройдем и через это.

Робб медленно повернул голову. В полутьме его темные глаза вспыхнули ледяным, запредельным огнем — огнем человека, которому больше нечего терять и незачем отступать.

— Это больше не мой замок, — прохрипел Робб, и в этом тихом шепоте прорезалась сталь прежнего Короля Севера. — Но я верну его. Я выжгу отсюда каждую болтоновскую тварь. И заставлю их ответить за всё.

Оливар без лишних слов уверенно и твёрдо положил руку на плечо Робба — жест верности, который был понятнее любых присяг.

— Я с тобой, — отрезал Оливар. — До самого конца.

Они замолчали, уставившись в темноту. Двое среди чужих стен, окруженные врагами. Но теперь у Робба Старка не осталось сомнений. Игра началась.

Глава 15. Тени сгущаются

В покоях Лорда Винтерфелла стоял пронизывающий, колючий холод, который не могли разогнать даже два горящих камина. Русе Болтон сидел за массивным дубовым столом, покрытым изрезанной, потемневшей от времени картой Севера.

На нем был скромный, подбитый мехом дублет, а на бледном, бескровном лице не отражалось ни единой эмоции. Только прозрачные, почти бесцветные глаза медленно перемещались по карте — от Сероводья и Тюленьего залива к каменистым холмам у Последнего очага.

— Станнис не отступит, — тихо произнес Русе. Его голос прозвучал как шелест сухой листвы, но в этой тишине комнаты каждое слово имело больший вес. — Ошибки юности и гордыня не позволяют ему повернуть назад. Он поведет свою ораву прямо через метель.

Чуть в стороне, прислонившись к дубовой панели стены, стоял Рамси. Он нетерпеливо покручивал на пальце перстень с гранатом и откровенно скучал.

— Пусть ведет, отец, — ухмыльнулся Бастард, сплевывая на дубовые доски пола. — Его южане замерзают насмерть сотнями. К тому моменту, как они доковыляют до наших стен, они едва смогут держать мечи. Мои псы и то будут сытее этой оборванной швали.

— Никогда не недооценивай человека, которому нечего терять, Рамси, — ровно возразил Русе, даже не подняв взгляда. — Станнис — опытный полководец. Его армия застряла в снегах у Северных гор, но он будет биться насмерть. Замок у нас надежный, но стены хранят тепло только тогда, когда на них достаточно мечей. А верность северных лордов, стоящих в наших дворах — вещь весьма тонкая. Мандерли выжидают, Амберы зубами скрипят при каждом приказе...

Русе замолчал, медленно потирая бледный подбородок. В его глазах промелькнула едва уловимая, сухая тень напряжения. Он знал, как удерживать страхом, но замок был слишком велик, а зима — слишком близко. Призрак выжившего Старка, о котором шептались после падения Риверрана, висел над Севером невидимой тучей.

Рамси скрестил руки на груди, подавшись вперед:

— Тогда давай позовем Близнецы. Отправим ворона Фреям. У них в запасе полно голодных ртов с пиками. Пусть старый Уолдер пришлет тысячу-другую своих парней. Местные лорды их ненавидят, зато Фреи будут держаться за нас зубами — ведь если падем мы, их вырежут первыми. К тому же, у него неоплаченный должок перед нами.

Русе несколько секунд смотрел на карту, затем сухо кивнул:

— В твоих словах есть зерно, Рамси. Нам нужны люди, которые спаяны с нами общей кровью Близнецов. Отправь ворона. Пусть Фреи выступают немедленно.

— Сделаю, отец, — Рамси хищно улыбнулся и, развернувшись на каблуках, вышел из покоев, направляясь в сторону замковой голубятни.

_____________________________________________________________

В конюшне стоял привычный полумрак, густо разбавленный паром от дыхания лошадей и резким запахом прелого сена.

Робб затягивал подпругу на массивном боевом жеребце Рамси. Руки двигались машинально, а голова была опущена — Боб Эдсон, как всегда, старательно играл роль безобидного, глуховатого калеки. Каждое движение сопровождалось тихим, сухим хрипом из-под капюшона.

Тяжелая дубовая дверь конюшни со скрипом отворилась, впустив клуб ледяного пара. Внутрь вальяжной походкой вошел Рамси, а за ним, поспешая и почтительно согнувшись, трепетал болтоновский гвардеец.

— ...и не забудь сказать мейстеру, пусть выберет самую сильную птицу, — на ходу бросил Рамси гвардейцу. — Отправь ворона в Близнецы. Пусть старый Уолдер не скупится и отправляет всех своих людей, каких сможет собрать. Станнис близко, нам нужно больше мечей на стенах.

— Будет исполнено, милорд, — гвардеец коротко поклонился и торопливо выскочил наружу.

Робб даже не вздрогнул. Пальцы, натягивавшие кожаный ремень подпруги, на долю секунды замерли, а затем так же ровно и методично застегнули пряжку. Лицо под глубоким капюшоном оставалось абсолютно непроницаемым, но под рваной тканью плаща всё тело бывшего короля натянулось, как тетива перед спусканием струны.

Фреи. Если люди Уолдера Фрея прибудут в Винтерфелл, маскировке конец. Оливар служил в Риверране, его лицо знали многие из тех, кто пировал и резал в Близнецах. Стоит хотя бы одному фрейскому сержанту вглядеться в пехотинца Уотта Овилла — и веревка затянется на их шеях задолго до того, как Станнис дойдет до замка.

Рамси подскочил к коню, хлопая жеребца по крупу, и смерил Робба презрительным взглядом:

— Чего застыл, хриплый? Удило заложи. Движение — это жизнь, Бобби.

— Сей… сейчас, милорд… — сипло прошелестел Робб из-под капюшона, низко наклоняя голову и сгибая сутулую спину.

_____________________________________________________________

Глубокой ночью казарма на Фуражном дворе погрузилась в гулкое дыхание замерзающих людей. В щелях дощатых стен завывал ледяной ветер, а на верхних нарах у самой каменной кладки двое мужчин сидели плечом к плечу, скрытые непроглядной тенью.

Робб пододвинулся вплотную к Оливару. Его сухой, хриплый шепот прозвучал у самого уха спутника, едва различимый за храпом и кашлем новобранцев:

— Рамси отправил ворона в Близнецы. Скоро здесь будут Фреи.

Оливар замер. В темноте было видно, как напряглась его челюсть.

— Они пришлют как минимум несколько сотен людей, — продолжал Робб, и в его тихом голосе чеканилась суровая ясность. — В Близнецах твоё лицо видели десятки фрейских офицеров. Тебя узнают в первый же день. Ты должен уйти, Оливар. Прямо сейчас.

— Нет, — отрезал Оливар чуть громче, чем следовало, но тут же понизил голос до шепота. — Я не оставлю тебя одного в этом гадюшнике. Мы давали клятву. Я твой меч и твой щит.

— Ты нужен мне в другом месте, — Робб сжал его предплечье пальцами из железа. — Ты пойдешь на Стену. К Джону. Расскажешь ему всё: что я жив, что замок захвачен, что здесь происходит. Если Джон узнает, что Старк жив, а Винтерфелл исходит кровью, он найдет способ помочь. Если ты останешься здесь — тебя повесят, а меня разоблачат. Твой уход — это единственный шанс для нас обоих.

Оливар тяжело сглотнул, опустив взгляд на свои сбитые в кровь пальцы. Рассудок говорил, что король прав, но предать верность было тошно.

— Как я выйду? — наконец сдавленно спросил он. — Стража у ворот режет каждого, кто дергается без пропуска.

— В детстве мы с Браном и Джоном излазили весь замок, — шепнул Робб. — Под старой винной галереей в подвалах есть заваленный сток для талой воды. Там выпало несколько камней. Извиваясь, взрослый человек может пролезть прямо за внешнюю стену, к оврагу у Зимнего городка. Завтра ночью ты уйдешь этим ходом.

— А если твоего «Уотта» ринутся искать по всему замку? — нахмурился Оливар. — Тебя затаскают на допросы как его земляка.

Робб выдержал паузу, продумывая детали до мелочей.

— Мы обставим всё так, будто ты просто струсил. Завтра вечером устроишь погром на кухне — перевернешь котел с похлебкой, разобьешь пару горшков, нарвешься на ругань десятника. Сделай так, чтобы все видели: ты в панике и ждешь суровой расправы. Позже пойдешь к воротам и будешь умолять стражу выпустить тебя, закатишь истерику. Они посмеются и прогонят тебя кованым сапогом.

Робб слегка наклонился ближе:

— А ночью ты уйдешь через подвал. Утром все решат, что глупый и перепуганный Уотт Овилл испугался плетей, сбежал через стену или подкупил какого-то часового. На меня покричат, а я только пожму плечами: «Кто ж его знает, начальник... Всегда струсить норовил».

Оливар долго всматривался в темные глаза Робба. В них не было сомнений — лишь отточенный, холодный расчет полководца, расчетливого и непреклонного.

— Хорошо, — тихий шепот Оливара прозвучал как присяга. — Я сделаю всё, как ты сказал. И я дойду до Ночного Дозора.

_____________________________________________________________

К вечеру в замковой кухне стоял неприятный запах от подгоревшего жира и мерзлого кабаньего мяса. Взмыленные слуги и пару новобранцев, отправленных на подсобные работы, суетились под крики грузного болтоновского повара.

Оливар действовал точно по уговору. Выждав момент, когда повар отвернулся к разделочному столу, он «случайно» зацепил тяжелым деревянным ведерным коромыслом завязку котла. Большой медный котел с жирной, кипящей похлебкой из сорго и репы с грохотом вывернулся прямо на каменный пол. Горячее варево с шипением и паром залило сухую солому, а на полке рухнули и разлетелись вдребезги три глиняных горшка с солью и сушеными травами.

— Ах ты, криворукая тварь! — истошно заверещал повар, выхватывая массивный половник. — Ты что удумал, смерд?!

Оливар изобразил на лице дикий, неуклюжий испуг. Он отскочил назад, поскользнулся в горячей грязи и с грохотом врезался в стойку с посудой.

— Я случайно, начальник! Нога зацепилась! — завопил Оливар голосом «Уотта Овилла», пуча глаза и трясясь всем телом.

На шум в кухню ввалился десятник в кожаном колете. Оглядев залитый похлебкой пол и разбитые горшки, он сурово оскалился:

— Вьючный пехотинец? Ну всё, парень, ты приплыл. За порчу имущества лорда Винтерфелла завтра на утреннем смотру выбью из тебя тридцать плетей. А то и кожу с содранного места спущу. Пошел вон отсюда, пока я тебя прямо здесь не пришиб!

Оливар, пригибаясь и прикрывая голову руками, под хохот и ругань кухарей выскочил из кухни.

Спустя полчаса, когда над замком окончательно сгустились сумерки, он уже стоял у тяжелых дубовых ворот Внутреннего двора. Двое болтоновских стражников в ржавых панцирях грелись у жаровни, потягивая из глиняной кружки кислый эль.

Оливар подошел к ним сбивчивым, нервным шагом. Лицо его выражало отчаяние человека, загнанного в угол.

— Командир... — заговорил он сдавленным, прерывающимся голосом, останавливаясь в паре шагов и не смея поднять глаз. — Выпусти за ворота. У меня в Зимнем городке... земляк. Напитки отнести надо. Я вернусь до рассвета, честное слово!

Стражник брезгливо сплюнул прямо под ноги Оливару и смерил его тяжелым взглядом:

— Чего? Ты совсем с ума сбрендил, оборванец? Ворота заперты до утра по приказу лорда Болтона.

— Умоляю, начальник, — Оливар сделал шаг вперед, снизив голос до испуганного шепота. — Меня десятник на кухне до полусмерти забьет за разбитые горшки, если я здесь останусь... Дай пройти, я серебряного оленя отдам, когда вернусь!

Второй стражник коротко расхохотался, перехватывая древо алебарды, и без предупреждения со всей силы толкал Оливара железным набалдашником в грудь. Оливар с тяжелым охом отлетел назад, больно грохнувшись в снежную кашу.

— Пошел вон к своим нарам, трусливая шкура! — с угрозой рыкнул первый. — Еще шаг к решетке — и я сам тебя на зубцы вздену раньше твоего десятника!

Оливар, поджимая губы и держась за ушибленную грудь, потащился в сторону Фуражного двора.

Картина была выстроена идеально: десятник, кухари и часовые у ворот твердо запомнили, что новобранец Уотт Овилл совершил проступок, запаниковал и отчаянно искал способ сбежать из замка до наступления утра.

_____________________________________________________________

В подвалах под старой винной галереей висела мертвая, склепистая тишина. Взвесь сырой пыли и вековой копоти забивала ноздри. Никакие сквозняки не могли разогнать удушливый запах застоявшейся воды, отсыревшего дуба и сгнивших бочек, брошенных здесь еще со времен лорда Рикарда.

Оливар двигался на ощупь, скользя пальцами по холодной, шершавой каменной кладке. Каждое движение выверялось до сантиметра: кованые сапоги он оставил в казарме, обмотав ступни плотными полосами старого сукна, чтобы не производить ни единого звука на каменных плитах. За плечами у него висел небольшой мешок — он успел собрать его перед уходом: смена сухой одежды, остатки сухарей и фляга с водой. Тёплый плащ кастеляна, добытый ещё в первые дни в Винтерфелле, плотно обхватывал плечи.

Пройдя мимо рухнувших дубовых стеллажей, он опустился на колени у самого основания стены. Здесь, в левом углу, почва просела. Под большим тесаным блоком зияла узкая, темная дыра — старый сток для талой воды, о котором Робб рассказывал в казарме.

Оливар глубоко выдохнул, плотнее расправил плащ и залез в лаз головой вперед.

Сток оказался нечеловечески тесным. Древняя кладка сжимала тисками: острые края гранита драли плечи и локти, мокрая, ледяная грязь забивалась в рот и под ногти. На полминуты Оливару показалось, что он застрял — в груди вспыхнул дикий, животный страх погребенного заживо. Но, стиснув зубы и вспомнив взгляд Старка, он извился всем телом, выталкивая себя вперед сантиметр за сантиметром.

Воздух внезапно изменился. В лицо ударил колючий, чистый северный ветер.

Сток выходил на крутой, замшелый откос оврага за внешней замковой стеной — прямо под густыми ветвями заснеженного можжевельника. Оливар вывалился из каменного зева в глубокий сугроб и замер, выжидая.

Наверху, на зубцах внешнего кольца стен, едва различимо мелькали факелы болтоновских дозоров. Доносился глухой лай сворных псов. Но здесь, внизу, в тени огромного замка, стояла полная тьма.

Оливар поднялся на ноги, отряхивая мокрую грязь и снег с одежды. Он не стал оглядываться назад на темные, неприступные стены Винтерфелла. Поправив завязки на плаще, быстро переодевшись в сухую теплую одежду, он нырнул в серую предрассветную мглу — на север, туда, где за снегопадом и ледяными равнинами стояла Стена.

_____________________________________________________________

К полудню метель над Зимним городком немного утихла, уступив место низкой, сырой серости. Оседавший снег смешивался с черной грязью и запахом дешевого пива из нелегальных кабаков, ютившихся у самых стен Винтерфелла.

Робб, выполняя личное поручение Рамси Болтона, ссутулившись и волоча правую ногу, вел под уздцы низкорослого вьючного коня, нагруженного пустыми мешками. На нем был тот же рваный капюшон, из-под которого виден был лишь багровый рубец на шее да густая щетина Боба Эдсона.

Остановившись у дощатого дома местного болтоновского десятника, Робб передал бумагу с распоряжением из замка. Пока сержант, ругаясь на холоде, приказал нагружать мешки, Робб стоял у забора, тяжело покачиваясь и кашляя.

Его взгляд скользнул по базарной площади. Среди оборванных беженцев и угрюмых торговцев дровами Робб заметил высокого, подтянутого мужчину в поношенной куртке из валеной шерсти. Тот сбывал мелкую дичь.

Взгляды встретились буквально на доли секунды.

Робб мгновенно отвлекся. Человек у лотка с дичью — один из тех латников Риверрана, кого сир Бринден Черная Рыба вывел по воде в разгар ночной эвакуации. Уцелевшие люди Речных земель просочились на Север маленькими группами, растворившись в толпе беженцев.

Робб медленно пошагал вдоль дощатого забора к задворкам кабака. Изобразив приступ тяжелого, дребезжащего кашля, он опёрся рукой о трухлявую доску. Пальцы со сноровкой выскользнули из рукава и затолкнули узкую полоску бумаги, перевязанную нитью, в глубокую щель между двумя бревнами.

Не останавливаясь, Боб Эдсон побрел дальше, уводя лошадь.

Спустя полминуты мимо забора неторопливо прошел человек с дичью. На ходу он качнулся плечом к бревнам, выбивая грязь из сапога — и полоска бумаги бесшумно исчезла в его ладони. Сеть, созданная Чёрной Рыбой и Ридами, работала без сбоев прямо под носом у Болтонов.

Позже, на обратном пути у разрушенной ветряной мельницы на краю городка, Робб подошел к условленному месту — пустому дуплу в обгорелом пне. Опустив руку внутрь, будто проверяя, не выпал ли узел на упряжи, его пальцы нащупали плотный крошечный свиток, обернутый вощеным холстом.

Робб поднялся на телегу, забившись под рогожу от ледяного ветра, и аккуратно развернул записку. Глаза быстро пробежали по нескольким скупым строчкам. Лицо оставалось все той же застывшей маской Боба Эдсона, но губы под щетиной на мгновение жестко сжались.

Сжав записку в кулаке, он поднес ее к угольку в глиняной жаровне на телеге. Сухая бумага вспыхнула мгновенно, превратившись в серый пепел.

Ответ был получен. Первые нити паутины были сплетены.

_____________________________________________________________

Шумящий, душный лагерь наемников у берега Ройна кишел людьми. Золотые Мечи завершали погрузку: кованые сундуки, тюки с провиантом и сотни боевых коней поднимали на палубы флагманских коггов. В воздухе висел тяжелый запах тины, конского пота, жареного барашка и морской соли — Волантис и открытое море были уже совсем близко.

Юный Гриф стоял на сходнях главного корабля. На нем были легкие, но дорогие доспехи из вороненой стали, а взгляд синих глаз горел предвкушением настоящей войны.

Тирион подошел к нему медленным, переваливающимся шагом. На плечах карлика висел пропыленный дорожный плащ, а за спиной болтался небольшой кожаный мешок с его скудным пожиточным добром.

— Вы задерживаетесь, лорд Тирион, — Гриф обернулся к нему с лёгким упреком, поправляя перевязь меча. — Корабли подбирают канаты. Лорд Коннингтон требует, чтобы мы поднялись на борт прямо сейчас.

Тирион остановился у самого края пристани, глядя на паренька снизу вверх, и криво, устало ухмыльнулся:

— Прости, мой юный принц, но твой капитан обойдется без одного карлика на борту. Я не поплыву с вами.

Гриф нахмурился, в его взгляде проскользнуло искреннее изумление:

— Что? Но мы же обсудили твой план! Ты сам убедил меня идти на Вестерос! Нам нужен человек, который знает Утес Кастерли и Королевскую Гавань изнутри!

— Я дал тебе дельный совет, мальчик, потому что не люблю, когда красивые фигуры бездарно подставляют под удар на первой же горизонтали, — Тирион достал из-за пазухи флягу с дешёвым бренди и сделал небольшой глоток. — Но с меня хватит войн за железные стулья. Я свое отвоевал на Черноводной и в подвалах собственного отца. Ищи себе других советников.

— Ты боишься? — пылко выдохнул юноша, сделав шаг вниз по сходням.

— Я слишком умен, чтобы умирать за чужую мечту, — Тирион саркастически поклонился, касаясь пропыленной шляпой досок пристани. — У тебя есть мечи Золотых Мечей, имя Таргариена и дерзость молодости. Тебе этого вполне хватит, чтобы устроить в Вестеросе отличный пожар. А мне нужно подлечиться и найти место, где вино подают без примеси грязи.

Гриф поджал губы. В его глазах вспыхнула обида гордого мальчишки, но удерживать карлика силой он не стал.

— Что ж... Воля ваша, милорд, — сухо произнес принц, выпрямляясь и возвращая себе царственную осанку. — Удачи в ваших скитаниях.

— Удача понадобится тебе, парень, — тихо пробормотал Тирион уже себе под нос, поворачиваясь к лагерю спиной.

Он шагал прочь по пыльной дороге, слыша, как за спиной капитаны кричат приказы отдать концы. Гриф думал, что карлик просто струсил и уходит от войны. Он не понимал, что Тирион уходит не в небытие — он уходит к той, у кого есть не просто надежды, а настоящие драконы.

Тирион не успел пройти и сотни шагов по пыльной дороге, вьющейся вдоль речных складов, как из тени ветхого навеса для сушки рыбы бесшумно вынырнула грузная фигура.

Варис был облачен в скромный, но добротный плащ из темного шелка. От него больше не пахло лавандой и розовой водой, как в залах Красного Замка, но мягкая, въедливая полуулыбка осталась абсолютно неизменной.

— Вы покидаете нас так скоро, лорд Тирион? — пропел Паук, сложив ручки в широких рукавах. — А я-то надеялся, что наш юный принц обретет в вашем лице дельного наставника.

Тирион остановился, оперевшись на суковатую палку, и смерил евнуха единым, прищуренным взглядом:

— Ты всегда был мастером теней, Варис. Но даже твои тени иногда выдают себя. Я достаточно долго наблюдал за вашим «принцем» на барже.

Евнух лишь слегка наклонил голову, не меняя выражения лица:

— И к какому же выводу вы пришли, мой умный друг?

— Парень отлично обучен, этого у него не отнять, — Тирион сделал шаг вперед, снизив голос до ироничного шепота. — Он знает историю, умеет дергать за ниточки кайвасса и держать меч. Иллирио не скупился на учителей. Но настоящий ли он Таргариен? Или просто самая дорогая и красивая кукла в твоей коллекции?

На мгновение — буквально на долю секунды — в глубоких, темных глазах Вариса проскользнула острая, ледяная тревога. Вечная улыбка застыла на его губах. Паук понял: карлик раскусил игру гораздо глубже, чем они с Иллирио рассчитывали.

Однако уже через секунду евнух вернул себе привычную, кроткую маску.

— Каждый из нас служит тому, кого считает достойным, милорд, — мягко ответил Варис. — Имеет ли значение цвет дракона, если он принесет государству долгожданный мир и заставит львов платить по счетам?

— Для меня — никакого, — хмыкнул Тирион. — Но вот для настоящей драконьей королевы в Миэрине это может иметь колоссальное значение.

Варис выдержал паузу. В воздухе между ними повисло тяжелое, натянутое молчание. Паук прекрасно понял, куда держит путь карлик и какую угрозу его острый язык представляет для всего плана.

— Я надеялся, лорд Тирион, что в будущем наши пути не разойдутся слишком далеко, — произнес Варис, и в его тихом голосе впервые прорезалась предупреждающая, опасная нота. — Мир слишком опасен и хрупок, чтобы старые друзья становились врагами на разных досках.

— Я никому не враг, Варис, — Тирион саркастически приподнял шляпу. — Я просто зритель, который решил пересесть на другой ряд, где представления куда зрелищнее. Удачи с твоим королем.

Карлик перевалился с ноги на ногу и пошагал дальше по дороге, не оглядываясь. Варис смотрит ему вслед, и в его глазах — холодный расчёт. Он знает, что Тирион теперь опасен.

Когда спина карлика скрылась за поворотом пыльной дороги, Варис медленно перевёл взгляд на тени ближайших складов. Его пальцы едва заметно шевельнулись — почти незаметный жест, который понял бы только тот, кто знал, куда смотреть. Из темноты бесшумно выскользнула фигура в сером — одна из его «пташек».

— Проследи за карликом до Волантиса, — тихо произнёс Паук, не поворачивая головы. — Я хочу знать, на какой корабль он сядет и куда направится. Если он действительно плывёт к Дейенерис, я должен узнать об этом раньше, чем он ступит на её берег.

Мальчик молча кивнул и растворился в тенях. Варис ещё долго стоял на пустынной дороге, глядя туда, где исчез Тирион. Он не хотел убивать старого друга. Но он не мог позволить ему разрушить план, который строился десятилетиями.

_____________________________________________________________

Окна в покоях Десницы были наглухо закрыты, глуша шум кипящей за стенами Твердыни Мейгора столицы.

Тайвин Ланнистер сидел в глубоком кресле с высокой подушкой, поддерживавшей его спину. Его ноги, бесполезные и сухие под тяжелым бархатным покрывалом, оставались неподвижны, но верхняя часть тела вернула себе железную выправку. Бледное, иссушенное болезнью лицо казалось высеченным из серого гранита, а светло-зеленые глаза с золотыми искринками жгли насквозь каждого, кто переступал порог.

Джейме стоял по правую руку от отца, положив золотую кисть на перевязь меча. Он молчал, служа молчаливым напоминанием о военной силе Дома Ланнистеров.

Перед столом Десницы, вытянувшись в струнку и бледнея с каждой секундой, стояли трое офицеров, отвечавших за снабжение и оцепление под Риверраном.

— Чёрная Рыба ушёл у вас из-под носа, — произнес Тайвин. Голос его звучал тихо, почти шёпотом из-за повреждённого горла, но в этой сиплой тишине чеканилась смертоносная сталь. — Вы позволили старику не просто сбежать. Вы позволили ему выставить Дом Ланнистеров дураками перед всеми Семи Королевствами.

Один из командиров дернул кадыком и попытался оправдаться:

— Милорд... реки наполнились туманом, а гарнизон ушел ночью... Мы не могли...

— «Еды не осталось, но можете съесть дерьмо», — перебил его Тайвин, даже не повысив тона. — Эта надпись, выведенная на стенах Риверрана, теперь известна от Дорна до Стены. Каждая шлюха в портовых кабаках поет об этом песни.

Тайвин медленно положил костлявую, сухую ладонь на подлокотник кресла.

— Если кто-то из вас допустит ещё одну оплошность — он будет есть дерьмо. В самом буквальном смысле. Вы меня поняли?

Командиры побледнели до синевы, одновременно низко поклонились и, спотыкаясь, торопливо выскочили из покоев.

Джейме провожал их взглядом. Отец был сломлен физически, прикован к креслу и беспомощен без посторонней помощи, но его разум резал точно так же беспощадно, как и прежде. Лев Вестероса вернулся к правлению.

— Станнис, идущий на Винтерфелл, — это проблема Болтонов, — ровно произнес Тайвин, не поворачивая головы к сыну. — А вот мальчишка с наемниками... Им мы займемся лично. Надо готовиться, Джейме.

_____________________________________________________________

Винтерфелл гудел, как разворошенный улей. В казарме на Фуражном дворе вовсю обсуждали исчезновение пехотинца Уотта Овилла. Кто-то гоготал, в деталях расписывая, как «деревенский дурачок» струсил тридцати плетей за разбитый котел с похлебкой, а десятник ходил злой как черт, ругая на чем свет стоит беглого смерда.

Когда Робб вернулся во двор с вьючным конем, его тут же перехватил болтоновский сержант.

— Эй, хриплый! — гаркнул тот, тыча пальцем Роббу в грудь. — Куда делся твой дружок Уотт? Вы же из одной деревни плелись!

Робб медленно поднял голову, из-под рваного капюшона показался лишь багровый рубец на шее да застывшие глаза. Он сутуло пожал плечами и прохрипел своим сиплым, дребезжащим голосом:

— Кто ж его знает, начальник... Он всегда трусом был. Как про плети услыхал — весь издрожался. Может, через стену свалил, а может, в овраге замерз.

Сержант лишь сплюнул в снег, ругнулся и махнул рукой. Никому и в голову не пришло искать глубокий след в подвалах. План сработал идеально: Оливар был уже далеко, на пути к Стене, а сеть сообщений в Зимнем городке отдала первые команды.

Робб завел конька в полутёмную конюшню. Пахло прелым сеном, навозом и конями. В самом дальнем углу, у кучи сгнившей соломы, стоял Теон.

Заслышав шаги, Вонючка вздрогнул. Когда он увидел ссутуленный силуэт Бобби Эдсона, его рот беспомощно открылся. В остекленевших, забитых ужасом глазах Теона вспыхнула дикая, отчаянная мольба. Он сделал полушаг вперед, протягивая дрожащую, костлявую руку, одними бескровными губами пытаясь вытолкнуть хоть слово — мольбу о прощении, объяснение, хоть какой-то знак.

Робб замер на секунду. Его взгляд, холодный и непреклонный как северный гранит, скользнул по сломленному предателю. Ни ненависти, ни жалости — только ледяная, бескрайняя пропасть.

Не произнеся ни звука, Робб отвернулся и шагнул к стойлу, продолжив заниматься конем и разгружать принесенный груз. Теон остался стоять в полутьме, сжавшись в судорожный комок и бессильно опустив голову на грудь.

Закончив работу, Робб вышел на Внутренний двор. Над древними башнями Винтерфелла набухали тяжелые, темные тучи. Поднимался ледяной северный ветер, крутя колючую снежную крупу.

Фреи были в пути. Станнис шел через метель. Сеть плелась. Время сжималось, и над замком сгущалась настоящая буря.

Глава 16. Сталь под снегом

С самого рассвета с белоснежного неба посыпалась мелкая, колючая снежная крупа. С каждым часом северный ветер набирал силу. Метель постепенно нарастала, стирая очертания башен и наполняя дворы Винтерфелла глухим, монотонным гулом.

На Фуражном дворе Робб привычно выгребал мерзлый навоз из дальнего стойла. Работа была тяжелой, грязной и отупляющей, но именно она служила лучшим щитом. Руки в драных войлочных рукавицах задубели от холода и почти потеряли чувствительность, поясница ныла от непрерывной возни с лопатой. Боб Эдсон не поднимал головы, мерно вгрызаясь заступом в примерзшую к булыжникам солому.

Снаружи, у открытых ворот конюшни, остановились двое болтоновских латников. Прячась от поднимающейся вьюги под навесом, они громко переговаривались, совершенно не обращая внимания на согнувшегося в полутьме калеку:

— ...говорят, Навозные уже в море вышли, — сплюнул один, поправляя на плече вылинявший плащ с ободранным человеком. — По тракту через Перешеек им ходу нет — болотные черти из камышей всех ядом перекололи бы. Если шторма их когги не перетопят, через месяц будут под нашими стенами.

— И слава Семерым, — буркнул второй, потирая заиндевелый нос. — Лорд Русе только их и ждет. Без Навозных нам эти стены не удержать — людей не хватает даже посты по внешнему кольцу закрыть.

— А Баратеон?

— Ползет, зараза. Застрял в сугробах, мерзнет, коней жрет, но ползет прямо на нас. Дойдет, куда денется. К осаде будем готовиться.

Латники выругались на крепчающий мороз и зашагали прочь, хрустя свежим снегом.

Робб замер, опершись на черенок лопаты. Он слышал каждое слово. Медленно выпрямив затекшую спину, он выглянул в щель приоткрытых ворот.

Белая пелена метели уже плотно накрыла замок. Людей во дворе почти не было — дозорные побросали продуваемые зубчатые стены и сбились кучами к жаровням в караулках. Замок был слишком огромен, запутан и пуст для болтоновского гарнизона. А через месяц сюда прибудут сотни, а может и тысячи людей из Близнецов — и тогда каждый неверный шаг будет стоить жизни.

Если наносить удар, то только сейчас.

Вечером, когда за окнами казармы буря взвыла в полную силу, сотрясая деревянные перекрытия, Робб сидел на краю своего топчана в дальнем углу. Казарма тонула в полумраке и тяжелом храпе уставших людей.

Он неторопливо запустил огрубевшую ладонь глубоко под слежавшуюся солому. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти ножа. Тяжелый, сбалансированный клинок с темным лезвием. Робб осторожно провел подушечкой большого пальца по кромке — сталь отозвалась тонким, едва слышным звоном.

Снег с сухим шелестом сек бревенчатые стены, а ветер выл в трубах, заглушая все звуки замка.

Робб засунул нож за кожаный пояс, прикрыв рукоять полами засаленного дублета, и лег на нары прямо в сапогах и плаще. Уставившись в темный бревенчатый потолок, он слушал, как за стенами ревет белая смерть.

Сейчас или никогда.

_____________________________________________________________

В покоях лорда Винтерфелла каминное пламя металось от сквозняка, врывающегося в узкие щели тяжелых дубовых ставень. За окном выла метель, бросая в стекло колючую ледяную крупу.

Русе Болтон сидел за массивным столом, опершись сухим подбородком на сложенные пальцы. Перед ним лежала потемневшая от времени карта Севера, прижатая по углам свинцовыми грузилами. Бесцветные глаза Хранителя Севера медленно скользили от Запасных озер к контурам Винтерфелла.

— Станнис ползет через сугробы, — негромко произнес Русе. Его голос звучал тихо, как шуршание сухого пергамента, но перекрывал вой бури за стенами. — Медленно, замерзая насмерть и бросая обозы, но он идет сюда. Ему некуда отступать.

У дверей, прислонившись спиной к резной панели, стоял Рамси. Он лениво крутил на пальце перстень с темным гранатом, с досадой глядя на отца:

— Пусть ползет. К тому времени, как его южане увидят наши башни, половина из них передохнет от бескормицы и мороза. А наши вассалы и пальцем ради него не пошевелят. Вон, Амберы притащили мальчишку Рикона Старка в залог верности, бросили в подвал, но сами скрипят зубами и больше не пришлют ни единого меча.

— Пока они боятся — они держат нейтралитет, — ровно ответил Русе, даже не повернув головы. — Надо попросить еще раз. Вежливо, но настойчиво. А когда закончится зима, мы навестим всех, кто ответил отказом.

Русе медленно перевел взгляд на восточное побережье:

— Нам нужно продержаться до прихода Фреев. Они вышли в море и плывут через Залив Пасти, через месяц они должны подойти к стенам замка. С ними людей хватит закрыть все стены. Отправь воронов Дастинам, Мандерли и Карстарковым людям. Пусть присылают гарнизоны.

Рамси коротко осклабился и уже взялся за кованое кольцо тяжелой двери:

— Сделаю, отец.

— И еще одно, Рамси, — тихий голос Русе заставил бастарда замереть на пороге. — По всему Северу ползет слух, что Робб Старк жив.

Рамси обернулся, скривив мясистые губы в презрительной усмешке:

— Опять ты про эти бабьи сказки? Ты же сам перерезал ему глотку на Красной Свадьбе. Его падаль давно сгнила на дне Зеленого Зубца, а рыбы обглодали кости.

— Такие слухи не рождаются на пустом месте, — холодно отрезал Русе, вглядываясь в сына немигающим взглядом. — Нам нужно быть начеку. Если в замке или городке начнется шепот — режь зачинщиков без суда. Угроза может ждать не только за стенами.

Рамси лишь фыркнул, показывая, что считает страхи отца пустой паранойей, дернул дверь и вышел в холодный коридор.

Русе остался один. В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине и бешеным воем нарастающей за окнами метели.

_____________________________________________________________

Теон волочил ноги по узкому, выстуженному коридору нижнего яруса. Сквозняк задувал под рваный овчинный тулуп, а в изувеченных, скрюченных пальцах он судорожно сжимал стопку грубого стираного полотна.

В комнате, отведенной под детскую, стоял тяжелый дух: пахло теплым кипяченым молоком, сырой известью и горьким торфяным дымом из печи. В углу, укрытая полинявшим шерстяным одеялом, покачивалась деревянная люлька.

Теон неслышно приблизился. Внутри лежал младенец — крошечный, сморщенный, с пушком темных волос на макушке. Ребенок мирно сопел, сжимая крохотные кулачки. Сын Робба.

Внутри у Вонючки все оборвалось и скрутилось в ледяной узел. Перед глазами на миг вспыхнули воспоминания: смеющийся Робб на крепостной стене, пиры в Большом чертоге, охота в Волчьем лесу... Теон потянулся было вперед, но тут же отдернул изуродованную руку, будто колыбель была раскалена. Он не смел коснуться мальчика. Он не имел права даже дышать рядом с ним.

— Чего застыл, недобиток? — послышался от очага грубый окрик кормилицы. Дюжая баба окинула его брезгливым взглядом. — Швыряй ветошь на лавку и убирайся к своим коням. Развонялся тут.

Теон торопливо опустил тряпки на лавку и, мелко кланяясь, выскочил за дверь.

Возвращаясь через полутемную галерею старой башни, он поравнялся с тяжелой дубовой дверью, запертой на железный брус. Узкое решетчатое окошко было открыто.

Внутри, на охапке прелой соломы у холодной каменной стены, сидел Рикон. Младший волчонок походил на дикого зверька: взлохмаченные волосы слиплись от грязи, одежда изорвана, а в расширенных серых глазах горела бешеная, волчья злоба.

Услышав шарканье сапог, мальчишка вскинул голову и метнулся к решетке.

— Ты... — хрипло, с ненавистью выплюнул Рикон, вцепляясь грязными пальцами в железные прутья. — Теон Грейджой.

Теон замер как вкопанный. Его трясло.

— Бран правду говорил, — зло прошипел мальчик, сжимая зубы так, что побелели скулы. — Ты хуже паршивой собаки. Собака хотя бы не кусает тех, кто кормил ее с руки. Предатель!

Слова Рикона ударили больнее любого болтоновского хлыста. Теон открыл рот, сухие бескровные губы дрогнули, но он не смог выдавить ни единого звука. Горло сдавил удушливый ком.

Опустив глаза в пол и сгорбившись еще сильнее, Теон попятился назад, развернулся и почти бегом бросился по ледяному камню прочь, в спасительную тьму конюшен.

_____________________________________________________________

К вечеру вьюга загнала Оливара под крышу приземистого постоялого двора, наполовину вросшего в сугроб у обочины Королевского тракта. Двойные бревенчатые стены едва держали тепло: внутри стоял удушливый чад от сырых торфяных брикетов в очаге, пахло прокисшим элем, горелым салом и мокрой, немытой шерстью.

Оливар выбрал самый темный угол в глубине зала, сев спиной к грубой бревенчатой стене так, чтобы видеть и входную дверь, и стойку корчмаря. Перед ним стояла деревянная миска с жидким серым варевом из репы. Он ел медленно, не снимая капюшона, держа левую руку на столе, а правую — под столешницей, на шершавой рукояти спрятанного ножа.

Сквозняк отворил тяжелую дверь, впустив клуб ледяного пара, а следом — мужчину в поношенной стеганой куртке и меховой шапке. Стряхнув снег с плеч, путник окинул полупустой зал цепким взглядом и, не задерживаясь у корчмаря, направился прямо к углу Оливара.

Мужчина опустился на лавку напротив, поставив на стол глиняную кружку с пивом. Лицо его было обветренным от холода, с глубокими складками у рта и легкой сединой на висках.

— Ты Уотт Овилл? — негромко спросил он, не повышая тона над общим гулом таверны.

Пальцы Оливара под столом крепче стиснули рукоять. Взгляд остался тяжелым и настороженным:

— Кто спрашивает?

— Генри, — так же тихо ответил пришелец, пригубив кислое пиво. — Из риверранского гарнизона. Держал ворота, пока сир Бринден выводил людей по воде.

Оливар не шелохнулся, ожидая продолжения. Мужчина подался чуть вперед:

— От Боба Эдсона пришла записка через человека на мельнице. Он передал, куда ты держишь путь и зачем. Я шел следом от самого Винтерфелла.

Оливар медленно разжал пальцы под столом и едва заметно перевел дух, хотя напряжение в плечах никуда не ушло.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы ты дошел, парень, — сухо хмыкнул ветеран, глядя на его худые руки. — Эти леса сейчас кишат дезертирами и одичалыми шайками. Одного тебя прирежут на второй же стоянке ради теплых сапог и не спросят, как звали. Вдвоем шансов будет побольше.

Оливар внимательно вгляделся в спокойные глаза латника. Ни суеты, ни лишних слов — человек Черной Рыбы, привыкший делать дело молча.

— Хорошо, — кивнул Оливар. — Заночуем здесь. Выйдем за два часа до рассвета, пока тракт пустой.

Генри молча кивнул и принялся за свою кружку.

Они не стали привлекать внимания долгими разговорами. Поднявшись наверх, в общую спальню под самой крышей, Оливар лег на нары не раздеваясь, положив обнаженный нож под изголовье. Генри устроился поперек пола у самой двери, положив под голову дорожную суму.

На рассвете двое путников без лишнего шума покинули таверну. Под ногами скрипел свежий снег, а впереди, сквозь серую утреннюю муть, на сотни лиг протянулась пустая дорога на Север — к Стене.

_____________________________________________________________

В порту Волантиса воздух был густо пропитан запахом нагретой на солнце смолы, тухлой рыбы, конского навоза и гниющих у причалов водорослей. В портовой толпе — среди матросов с Летних островов, смуглых погонщиков мулов и клейменых рабов — Тирион казался просто приземистым дорожным тюком, укрытым пыльным плащом.

Он петлял между высокими штабелями дубовых бочек и тюков с шерстью, стараясь не привлекать лишнего внимания, но чутье, отточенное годами при дворе, уже било тревогу.

За ним шли.

Мужчина в выцветшем сером плаще мелькнул в толпе уже в третий раз за последний час. Чуть дальше, прислонившись к штабелю брусьев, стоял босой мальчишка-попрошайка — он не клянчил медяки, а неотрывно следил за каждым шагом карлика цепким, недетским взглядом. Паук не любил оставлять за спиной людей, способных разглядеть фальшивую позолоту на его куклах.

Тирион резко свернул в узкий, темный проулок, надеясь срезать путь к пристани через рыбный рынок.

Шаги за спиной мгновенно ускорились. Карлик прибавил ходу, ковыляя так быстро, как только позволяли его кривые ноги, но в конце переулка дорогу преградили двое. Высокие, жилистые наемники с обветренными лицами молча шагнули из тени, обнажая узкие кинжалы.

Тирион затормозил, пятясь назад. Из-за угла позади уже вынырнул третий. Ловушка захлопнулась.

Рука карлика судорожно дернулась к поясу, нащупывая рукоять спрятанного ножа, но рассудок трезво подсказывал: против троих опытных убийц в глухом тупике у него нет ни единого шанса.

— Ничего личного, карлик, — глухо бросил тот, что шел впереди, перехватывая клинок.

Договорить он не успел.

Из пролома в полуразрушенной стене метнулась темная тень. Раздался короткий, влажный хруст — и шедший впереди наемник сдавленно булькнул и рухнул на колени, судорожно вцепившись в нож, вошедший ему точно в основание шеи. Второй убийца ошарашенно дернулся назад, но тяжелое лезвие нападающего уже вспороло ему горло от уха до уха.

Третий, стоявший позади Тириона, не стал испытывать судьбу и мгновенно растворился в темноте проулка.

Прежде чем Тирион успел осознать происходящее, жесткая рука в кожаной перчатке сгребла его за шиворот и рывком втащила в глубокую тень арочного прохода. Спаситель — широкоплечий мужчина в темном безликом плаще без каких-либо гербов — действовал молча и с пугающей быстротой.

Он потащил карлика через заваленные мусором проходные дворы, мимо складов, прямо к дальнему пирсу, где матросы уже вытягивали швартовы тяжелого торгового дромона, готового к отплытию на Восток.

Незнакомец подтолкнул Тириона к деревянным сходням, ведущим на борт.

Тирион тяжело дышал, пытаясь унять бешеный стук сердца в висках:

— Кто ты, черт тебя дери? — прохрипел он, прижимая руку к груди. — И что это было?

Человек в плаще остался стоять у основания сходней, его лицо тонуло в глубокой тени капюшона.

— Меня прислал тот, кто хочет убедиться, что ты благополучно сядешь на этот корабль и доплывешь до королевы, — глухо ответил он.

— Кто? — прищурился Тирион, пытаясь разглядеть хоть какую-то зацепку. — Кто тебя прислал?

— Тот, кому выгодна твоя жизнь и с кем ты виделся, когда приплыл из Вестероса. Капитан взял плату за твое место. Поднимайся, пока сходни не убрали.

Незнакомец не стал дожидаться ответа, развернулся и быстро растворился в портовых сумерках Волантиса.

Тирион, переваливаясь и кряхтя от боли в коленях, торопливо поднялся по сходням на палубу. Матросы уже с грохотом втягивали канаты, а судно медленно отваливало от причала, выходя на черную гладь залива.

Глядя на удаляющиеся огни Волантиса, карлик достал из-за пазухи флягу, сделал жадный глоток и криво усмехнулся в темноту, так и не решив, стоит ли ему радоваться спасению или готовиться к новой западне.

_____________________________________________________________

Тайвин Ланнистер сидел во главе длинного стола из красного дерева. Его ноги под толстым шерстяным пледом оставались абсолютно неподвижными, но сухая спина держалась прямо, а золотистые искры в светло-зеленых глазах горели все той же беспощадной проницательностью.

По правую руку от отца стоял Джейме, опершись золотой кистью о перевязь меча. Напротив расположились сир Киван и лорд Мейс Тирелл.

— Торговые суда из Эссоса подтверждают одно и то же, — негромко докладывал Киван, раскладывая на столе пергаменты с донесениями. — Флот наемников подплывает к Ступеням. Не меньше сотни коггов и галер. Золотые Мечи везут коней, осадные машины и слонов. С ними мальчишка-самозванец, называющий себя законным наследником Рейгара. Их курс — Штормовые земли.

Мейс Тирелл напыжился, поправляя расшитый золотом бархатный колет:

— Штормовые земли разорены и лишены гарнизонов после походов Станниса! Если наемники возьмут Штормовой Предел или Грифонье Гнездо, они получат плацдарм прямо у нашего порога. Нужно немедленно направить флот Редвинов, а если понадобится — привлечь пиратов Грейджоев! Железнорожденные за пару сундуков золота сожгут их корабли еще на рейде!

Тайвин медленно перевел тяжелый, ледяной взгляд на верховного лорда Простора. Мейс осекся на полуслове.

— Мы не настолько в бедственном положении, чтобы просить помощи у железнорожденных, лорд Мейс, — тихо, но уверенно произнес Тайвин. — Настоящая опасность не в наемниках и не в безродном мальчишке. Настоящая опасность — Дорн.

Киван нахмурился, а Джейме лишь слегка прищурился.

— Если дорнийцы поверят, что этот мальчишка — сын Элии, они поднимут свои копья, — продолжил Тайвин, не сводя глаз с карты Юга. — Пятьдесят тысяч свежих дорнийских воинов соединятся с Золотыми Мечами и зажмут столицу в тиски с юга, пока северная граница горит в войне. Этого нельзя допустить. Усильте городскую стражу и удвойте дозоры на Королевском тракте.

Тайвин обратился к брату.

— Ты отправишься в Солнечное Копье, Киван, — без предисловий приказал Тайвин, положив костлявую руку на край стола. — Лично. Под королевским штандартом и с сотней лучших гвардейцев.

— Доран Мартелл годами копит ненависть к нашему дому, — покачал головой Киван. — После гибели Оберина на суде поединком Дорн жаждет войны. С чем я предстану перед ним?

Тайвин чуть заметно наклонил голову:

— С тем, чего они требуют больше всего на свете. Справедливости.

Тайвин сделал знак рукой в сторону запертого сундука в углу покоев:

— Очистите кости сира Григора Клигана от плоти до белизны. Положите его череп в массивный серебряный ларец. Ты лично вручишь его Дорану Мартеллу как возмездие за смерть Элии и ее детей. Скажи, что король Томмен глубоко скорбит о несправедливостях прошлого.

— Доран не глупец, Тайвин, — осторожно заметил Киван. — Одного черепа может не хватить, чтобы удержать их от союза с Таргариеном.

— Доран Мартелл осторожен и не любит слепой риск, — жестко отрезал Десница. — Череп Горы остудит горячие головы в Водных Садах. Нам нужен нейтралитет Дорна любой ценой — пока мы не раздавим самозванца в Штормовых землях. Поезжай, Киван. И не возвращайся без клятвы Дорана.

_____________________________________________________________

За стенами Винтерфелла ревела настоящая белая смерть. Ветер выл в каменных переходах, срывая скрежет с кованых флюгеров и швыряя в узкие бойницы тонны колючего, сухого снега. На продуваемых зубцах стен не осталось ни души, а у покоев Хранителя Севера оставалось лишь двое часовых.

Темный силуэт в глубоком капюшоне бесшумно поднялся по винтовой лестнице в верхний ярус башни Лорда. Сапоги, обмотанные плотным сукном, не издавали ни единого звука на промерзших плитах.

На лестничной площадке перед массивной дверью дежурили двое болтоновских латников. Завернувшись в тяжелые овчинные полушубки поверх кольчуг, они грели руки над чадящей железной жаровней, прислонив алебарды к стене. Сквозняк трепал пламя настенного факела, бросая длинные, изломанные тени.

Робб выждал момент, когда за окнами с новой силой завыла метель, сотрясая деревянные ставни.

Он метнулся вперед единым, смазанным движением — без шума, словно тень, сорвавшаяся со стены.

Левая рука в кожаной рукавице намертво зажала рот первому стражнику, запрокидывая его голову, а узкое лезвие ножа в правой руке вошло точно под основание черепа. Латник даже не успел дернуться — тело мгновенно обмякло. Робб подхватил оседающего мертвеца, не давая доспехам грохнуть о камень.

Второй часовой только начал поворачивать голову на странный шорох, его рука потянулась к рукояти меча, но Робб уже выдернул клинок и вторым молниеносным выпадом вогнал сталь ему прямо в горло. Раздался лишь глухой, влажный хрип, мгновенно потонувший в грохоте бури.

Робб опустил оба тела на пол и затащил их в темную нишу за винтовой лестницей.

Вытерев окровавленные пальцы о край шерстяного плаща убитого, он подошел к двери покоев.

В памяти с пугающей четкостью вспыхнул Большой чертог Близнецов: вой волынок, игравших «Рейнов из Кастамере», звон опрокинутых кубков, отчаянный крик матери... и бледное, невозмутимое лицо Русе Болтона, вонзающего кинжал ему в сердце.

Робб мягко нажал на кольцо. Дверь подалась без скрипа.

В покоях было тепло. В очаге догорали тяжелые березовые поленья, бросая на дубовые панели стен багровые, пляшущие отблески.

Русе Болтон сидел в высоком кресле спиной к входу, в одном тонком темном дублете. Перед ним на столе лежала карта Севера и наполовину пустой кубок с подогретым вином. Он не спал — сухощавые плечи были напряжены, пальцы медленно перебирали край пергамента.

Шаг.

Одна из старых половых досок под сукном сапога сухо хрустнула.

— Рамси? — не оборачиваясь, тихо произнес Русе. Его голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Вороны отправлены?

Ответа не последовало. В комнату вместе с незваным гостем ворвался ледяной сквозняк.

Русе медленно повернул голову.

У него за спиной стоял сутулый калека Боб Эдсон. Но в его позе больше не было ни капли рабской покорности. Спина незнакомца была прямой как клинок, а руки двигались с хищной, отточенной плавностью воина.

Робб медленно скинул назад рваный капюшон.

В мерцающем свете камина открылось лицо — густая щетина, багровый, страшный рубец на перерезанном горле и серые глаза, холодные и безжалостные, как лед Стены.

Бесцветные, водянистые глаза Русе Болтона расширились. Впервые в жизни на этом бескровном, неживом лице отразился неподдельный, первобытный ужас. Губы Хранителя Севера дрогнули, он попытался опереться руками о подлокотники, чтобы вскочить, и выдохнул сдавленным, сиплым шепотом:

— Ты?.. Как ты выжил?..

Робб не дал ему договорить и не дал подняться.

Одним мощным, молниеносным рывком он оказался у кресла. Левая рука Робба, твердая как железные тиски, намертво вцепилась в редкие волосы Болтона и с силой рванула назад, запрокидывая бледную шею предателя.

Из рукава скользнула холодная сталь.

Наклонившись к самому уху Русе, Робб произнес тихо, без крика, вкладывая в каждое слово весь холод погребов Винтерфелла:

— Старки передают привет.

Лезвие вошло в горло у самой челюсти и с коротким, влажным хрустом вспороло плоть от уха до уха.

Русе захлебнулся собственным криком. Из чудовищной раны хлынула темная, горячая кровь, заливая ворот дублета, дубовый стол и карту Севера, мгновенно утопив нарисованный Винтерфелл в багровой жиже.

Тело Болтона забилось в судорогах, пальцы судорожно заскребли по полированному дереву, сбивая на пол кубок, а затем обмякли. Хранитель Севера осел в кресле, глядя в потолок остекленевшими, пустыми глазами.

Робб стоял над трупом, тяжело и глубоко дыша. Кровь врага дымилась на морозе, стекая по темному лезвию ножа на ковер.

Ни торжества, ни радости — лишь тяжелая пустота выполненного долга.

Робб перехватил свисавший со стены край болтоновского знамени с освежеванным человеком и одним движением вытер клинок досуха. Спрятав нож за пояс, он накинул капюшон обратно на лицо, скрывая багровый шрам.

В комнате остался только мертвец в залитом кровью кресле да догорающие угли в очаге.

Робб вышел за дверь, шагнув мимо темной ниши с телами стражников, и растворился в ночных коридорах башни, пока за окнами продолжала выть и кружиться беспощадная северная метель.

Глава 17. Капкан

Робб бесшумно скользил вдоль замшелых стен. Сапоги в суконной обмотке ступали по скользким плитам без единого звука. Он двигался быстро, прижимаясь к теням и огибая низкие своды старых коридоров — тем же путем, которым накануне ушел Оливар. До спасительного пролома в фундаменте внешней стены оставалось всего два поворота.

Но еще до того, как впереди забрезжил свет, сквозняк донес до него приглушенные голоса, стук костей по деревянной доске и запах кислого вина.

Робб замер, вжавшись спиной в холодную выемку в кладке.

За углом, прямо у выхода из тоннеля, устроились четверо болтоновских латников. Сбежав от лютой вьюги и начальства в глухой тупик подвалов, они сдвинули два дубовых бочонка, накрыли их широкой доской и развели тусклый, чадящий огонь в переносной жестяной жаровне. У одного из часовых на коленях лежал заряженный арбалет с тусклым наконечником болта, у двоих других тяжелые мечи стояли прислоненными к стене на расстоянии вытянутой руки.

— ...кости крапленые, клянусь пеклом, — глухо проворчал один из стражников, швыряя на доску пару медяков. — Старик опять всю ночь у себя торчит. Чего ему не спится в такую темень?

— Болтон без дела не сидит, — хмыкнул второй, не отрываясь от кружки. — Опять пергаменты марает или кого-то режет втихаря.

— Да плевать, — лениво отозвался арбалетчик, привалившись к своду. — Лишь бы сержант на стену под буран не выгнал. Здесь хоть ветра нет. Кидай давай.

Робб не шевелился.

Пальцы в рукавице легли на рукоять ножа под плащом, но не сжали сталь. Расчет был предельно прост и безжалостен: узкий проход, четверо вооруженных людей на дистанции десяти шагов, готовый арбалет. Даже если он сумеет молниеносно уложить двоих — оставшиеся поднимут крик, который эхом раскатится по всем подвалам замка. Шум в подземелье отрежет последний путь к спасению.

Дыхание Робба оставалось ровным и холодным. Ни ярости, ни досады — лишь трезвая оценка неизбежного.

Путь был закрыт.

Медленно перенеся вес тела на правую ногу, Робб шаг за шагом отступил назад, в спасительную тьму коридора, и бесшумно растворился в каменных лабиринтах подвала.

_____________________________________________________________

Дверь в казарму поддалась с едва слышным скрипом, впустив в душное тепло помещения полосу ледяного сквозняка.

Помещение тонуло в глубоком полумраке, разрываемом лишь слабым багровым тлением углей в круглой железной жаровне. Со всех сторон неслось мерное посапывание, стоны и хриплый, натужный храп спящих людей.

Робб бесшумно проскользнул вдоль ряда двухъярусных нар. Суконные обмотки на подошвах глушили шаги.

Он опустился на край своего топчана в дальнем, самом темном углу. Не стал скидывать ни подбитый овчиной плащ, ни сапоги. Только задвинул глубже за широкий кожаный пояс рукоять ножа, прикрыв ее засаленной полой дублета, и лег на спину, заложив руки за голову.

Взгляд уперся в темные, закопченные балки потолка.

План изменился, но мысли оставались ясными и холодными, словно родниковая вода. Уйти под покровом ночи не удалось — засевшие внизу караульные спутали карты. Прорываться силой через четверых вооруженных латников в узком каменном мешке значило поднять гарнизон на ноги и запереть самого себя в тупике. Терпение всегда было оружием охотника не в меньшей степени, чем верный клинок.

До рассвета оставалось не больше двух часов.

Утром слуги войдут в покои лорда с жаровнями и горячей водой. Раздастся крик. Завоют колокола, замковые ворота наглухо запрут, а сотники начнут метаться по дворам, сбивая людей в кучи. В первые часы неизбежной паники и неразберихи, когда страх парализует командиров, а приказы начнут противоречить друг другу, появится шанс. Нужно лишь выждать нужный миг и смешаться с суматохой.

Кто-то на соседних нарах глухо застонал во сне и повернулся на другой бок, заскрипев прелой соломой.

За толстыми бревенчатыми стенами не утихала метель. Ветер яростно бил в ставни, швыряя в щели ледяную пыль.

Робб медленно поднял руку в грубой рукавице и коснулся шеи. Пальцы нащупали сквозь ворот плотный, бугристый шрам — след чужого предательства, за которое только что было заплачено сполна. Пульс под кожей бился ровно и спокойно.

Он закрыл глаза, вслушиваясь в вой бури и ожидая, пока замок проснется.

_____________________________________________________________

Торговый дромон тяжело переваливался на темных, маслянистых волнах, уходя все дальше на восток. Огни Волантиса превратились в тонкую, едва различимую полоску на горизонте, пока и вовсе не растворились в ночной морской мгле.

Тирион стоял на корме, вцепившись пальцами в мокрый деревянный поручень. Ледяные брызги секли лицо, залипая на короткой бороде, а соленый ветер выбивал слезы из глаз.

Голова раскалывалась. Он достал из-под плаща глиняную флягу, сделал щедрый глоток кислого волантийского вина и поморщился.

В каютах внизу было не вздохнуть от духоты, запаха соленой свинины и пота гребцов, но оставаться на открытой палубе тоже было неуютно. Карлик кожей чувствовал чужой взгляд. В тени у грот-мачты замер один из матросов — смуглый, молчаливый верзила, который не сводил с него глаз с самой минуты отплытия. Возможно, очередной безмолвный соглядатай магистра.

Тирион криво усмехнулся в темноту. Магистр Иллирио Мопатис не тратил ни единого медяка из простого человеколюбия, а уж тем более не стал бы нанимать головорезов для спасения беглого карлика рискуя дружбой с Варисом.

В этой партии у всего была своя цена.

Во-первых, Тирион знал отца вдоль и поперек — знал, как мыслит Тайвин Ланнистер, где проходят тайные ходы в Утесе Кастерли и на чем держится хрупкий союз со столицей. Во-вторых, законный наследник Утеса, пылающий ненавистью к собственной родне — слишком ценная фигура, чтобы позволить портовой шпане пустить ее на корм рыбам в сточной канаве Волантиса. Если королева с драконами переплывет Узкое море, ей понадобится кто-то, кто отдаст Западные земли без долгой осады.

Магистр Иллирио ставит на двух лошадей сразу, очень умно с его стороны.

Взгляд карлика устремился вперед, в бездонный мрак Залива Работорговцев.

Там, в Миэрине, юная Дейнерис Таргариен заперлась за кирпичными стенами, увязнув в войне с рабовладельцами, пока ее драконы росли. А тем временем Вестерос стоял на грани нового пожара. Если королева замешкается и останется в Эссосе, Семь Королевств сгорят дотла под копытами наемников и в пламени междоусобиц.

А вместе с королевствами, — подумал Тирион, пряча флягу за пазуху, — сгорит и моя собственная голова, если я не успею убедить Дейнерис, что мой изощренный ум опаснее целого полка наемников. Паук так просто меня не оставит. Так пусть же я умру в бою в Вестеросе, чем в ожидании где-либо в Эссосе.

Ветер с шумом надул паруса, и тяжелое судно, скрипя дубовыми шпангоутами, ускорило ход, унося его навстречу королеве и ее драконам.

_____________________________________________________________

В просторной каюте флагманской галеры на тяжелом дубовом столе, придавленная бронзовым кинжалом, лежала подробная карта Штормовых земель и Дорнийских Марок. Сквозь открытые кормовые иллюминаторы доносился мерный шум рассекаемых волн и глухой рокот барабанов, задававших ритм гребцам.

Юный Гриф стоял над столом, опершись кулаками о край столешницы. В полумраке каюты его выкрашенные в синий цвет волосы казались почти черными, но в темно-фиолетовых глазах горела непоколебимая уверенность.

— Дорн, — негромко произнес юноша, очертив пальцем границы Красных гор. — Если принц Доран признает во мне сына Элии, Ланнистеры получат врага на юге в один день. Пятьдесят тысяч дорнийских копий ударят в спину столице, пока Тайвин пытается удержать Север и Речные земли.

Джон Коннингтон, стоявший у иллюминатора в выцветшем плаще с грифами, медленно покачал головой. Его суровое, тронутое сединой лицо оставалось непроницаемым.

— Доран Мартелл слишком осторожен, мой принц. Он не станет рисковать своим народом ради слов и обещаний. Он ждал возмездия семнадцать лет и потребует доказательств — побед, а не знамен. А если Дорн останется в стороне?

Гриф выпрямился. На его молодом лице не было и тени сомнения — лишь холодная решимость истинного дракона.

— Тогда мы не станем выпрашивать их милость, лорд Джон. Мы возьмем Грифонье Гнездо одним ударом, а следом осадим Штормовой Предел. Когда неприступная цитадель падет перед Золотыми Мечами, у Мартеллов и колеблющихся лордов просто не останется выбора. Они поймут, на чьей стороне сила.

Коннингтон едва заметно усмехнулся одними уголками губ, глядя на воспитанника. В этом взгляде читалась гордость, смешанная с затаенной тревогой.

— Золотые Мечи не подводили нанимателей, — глухо отозвался он. — Но обратного пути у нас не будет. Ступив на берег Вестероса, мы либо вернем трон, либо сложим головы.

— Мы вернем то, что принадлежит мне по праву крови, — твердо ответил Гриф и вонзил острие кинжала в пергамент, прямо в очертания Штормовых земель.

_____________________________________________________________

Свирепый буран, шедший с запада, превратил Королевский тракт в сплошное белое месиво. Снег валил стеной, забивая глаза и нос, а колючий ветер сбивал с ног. Оливар шел, низко пригнув голову и кутая лицо в шерстяной шарф, едва различая в серой мути спину шагавшего впереди Генри. Каждый шаг по пояс в сугробах отнимал последние силы.

Внезапно из снежной пелены, словно призраки, вынырнули всадники.

Обветренные, истощенные лошади тяжело хрипели, выпуская клубы пара. Пятеро всадников в обледенелых кольчугах и плащах с выцветшим огненным сердцем Владыки Света мгновенно взяли путников в кольцо, вскинув копья.

— Стоять! Оружие на снег! — прохрипел передний воин с почерневшим от мороза лицом.

Генри инстинктивно дернулся, положив ладонь на рукоять кинжала, открыл рот, но не успел ничего сказать. Всадник сбоку с размаху ударил его тупым концом копья в висок. Ветеран рухнул лицом в глубокий сугроб. Двое спешившихся латников сноровисто заломили Оливару руки, скрутив запястья мерзлой пеньковой веревкой.

Обыск был коротким и деловитым. Никто не задавал вопросов: у обоих вывернули сумы, вытряхнув нехитрые припасы прямо в сугроб в поисках запечатанных писем или золота, срезали поясные ножи и содрали с оглушенного Генри добротный шерстяной шарф и меховые рукавицы. Чужое тепло в этой стуже ценилось дороже монет.

Их поволокли на восток, сквозь заснеженный лес, к лагерю.

То, что открылось глазам Оливара, меньше всего походило на королевское войско. Тысячи людей Станниса Баратеона заживо вмерзали в лед между двумя озерами. Лагерь тонул в сугробах, шатры покосились под тяжестью наста, а редкие костры из сырого лапника давали лишь едкий, слепящий дым. Одичавшие от голода воины с пустыми, остекленевшими глазами голыми руками рвали мясо с туши павшего коня, а у обледенелых жаровен рыцари-южане глухо переругивались с горцами.

Пленных втолкнули под полуразрушенный дощатый навес у загона для скота и швырнули прямо на промерзшую землю.

Двое часовых с обледенелыми алебардами даже не посмотрели в их сторону — им было плевать, дотянут ли чужаки до рассвета. Лишних вопросов здесь не задавали, а докладывать о бродягах на ночь глядя замерзшие сотники не спешили: если шпионы окоченеют к утру, армия сэкономит веревку для виселицы.

Генри сидел, привалившись к обледенелому бревну, и тихо стонал, сплевывая кровь в снег. Оливар сжал связанные, потерявшие чувствительность пальцы. Сквозь щели навеса виднелся тусклый огонь в стороне королевского шатра.

Счет шел на часы. Если холод не убьет их за ночь, утром начнется допрос у десятников — и без весомых доказательств того, что они не болтоновские лазутчики, разговор с ними закончится на ближайшей сухой сосне или в костре у фанатиков Огненного бога.

_____________________________________________________________

Рассвет над Винтерфеллом занялся тусклым, мертвенно-серым светом, едва пробивавшимся сквозь залепленные мокрым снегом узкие бойницы.

Мальчишка-слуга в засаленном шерстяном камзоле поднялся по винтовой лестнице башни, прижимая к груди тяжелый медный кувшин с дымящейся водой для утреннего умывания лорда. На лестничной площадке перед покоями хранителя Севера стояла неестественная, давящая тишина. Постов у дверей не было — площадка пустовала, словно стража просто оставила караул.

Не решаясь окликнуть часовых, слуга толкнул тяжелую дубовую дверь бедром. Та оказалась не заперта и подалась внутрь с тихим протяжным стоном петель.

В комнате царил ледяной холод. Огонь в широком камине давно прогорел, оставив лишь кучу серой золы, а сквозняк из приоткрытой рамы гонял по полу мелкую поземку.

Слуга сделал несмелый шаг внутрь — и замер.

За столом в глубине покоев, в высоком кресле с резной спинкой, сидел Русе Болтон.

Голова лорда была неестественно запрокинута назад, а лицо казалось застывшей серой маской. На перерезанном горле темнела широкая рваная рана, запекшаяся тяжелой коркой. Кровь залила воротник камзола, стекала по дубовой столешнице, намертво склеив разложенные пергаменты и карту Севера, и застыла на полу темным глянцевым пятном.

Медный кувшин выскользнул из онемевших пальцев мальчишки.

Грохот упавшего металла и всплеск горячей воды эхом разорвали тишину башни. Отшатнувшись назад, слуга споткнулся о порог, упал на каменные плиты и зашелся истошным криком, поднимая замок на ноги.

_____________________________________________________________

Вой сигнального колокола расколол морозный утренний воздух над Винтерфеллом. Следом за ним с надвратных башен отозвались боевые рога, поднимая гарнизон по тревоге. Сонный замок мгновенно превратился в потревоженный осиный улей: во дворах послышались крики сотников, топот подкованных железом сапог по мерзлой брусчатке и лязг обнажаемого оружия.

Рамси Болтон взлетел по ступеням башни, перепрыгивая через две ступени. На нем не было кольчуги — лишь расстегнутый камзол из черного бархата и тяжелый боевой пояс. Следом за ним, тяжело дыша, по лестнице поднимались его ближние головорезы.

На пороге покоев Рамси замер.

Его бледные, водянистые глаза расширились, вперившись в неподвижную фигуру в кресле. На мгновение на широком, мясистом лице бастарда промелькнуло нечто, похожее на оцепенение, но в следующую секунду оно сменилось диким, яростным оскалом.

— Отец... — хрипло выдохнул он, медленно подходя к столу.

Рамси тронул пальцем остывшую корку крови на пергаменте, затем перевел взгляд на перерезанное горло Русе. Рука бастарда мелко задрожала — не от скорби, а от бешеной, удушающей злобы и внезапно накатившего страха. Власть, которую он так жаждал, свалилась на него прямо сейчас, но вместе с ней в замок проник невидимый палач.

Он резко развернулся к застывшим в дверях людям, и его голос сорвался на визгливый рык:

— Запереть ворота! Опустить решетки! Наглухо! Ни одна живая душа не покинет замок — ни человек, ни собака, ни крыса!

Один из латников неуверенно переступил с ноги на ногу:

— Милорд... а как же отряды на внешнем валу?

— Я сказал — закрыть все выходы! — Рамси шагнул к воину, брызжа слюной. — Поднять сержантов! Перевернуть казармы, конюшни, псарни, погреба! Обыскать каждого ублюдка от конюха до лорда Мандерли! Если кто-то посмеет вякнуть или спрятать нож — вешать на стене без суда!

Он выхватил из ножен фальшион и с силой рубанул по дубовой спинке кресла рядом с мертвым отцом. Дерево с треском раскололось.

— Псарей сюда! Спустить собак, пусть берут след от этой двери! Я сдеру кожу с каждого, кто был на карауле этой ночью, а того, кто держал этот нож, буду резать на куски до конца зимы! Живо!

Воины бросились вниз по лестнице, разнося приказы.

Через минуту с нижнего двора донесся тяжелый, глухой грохот — опустилась главная кованая решетка, окончательно превращая Винтерфелл в гигантскую запертую ловушку.

_____________________________________________________________

Гул набатного колокола и вой боевых рогов ворвались в казарму, вырывая людей из сна. За стенами нарастал яростный, захлебывающийся собачий лай — псарни Винтерфелла были подняты, свора Рамси рвалась с цепей.

Помещение взорвалось паникой. Новобранцы и ополченцы в страхе вскакивали с нар, роняли лавки, путались в штанах и переглядывались с побелевшими лицами. Снаружи лязгало железо, по дворам разносились крики сержантов и тяжелый топот сотен кованых сапог. Капкан захлопнулся — замок был наглухо заперт и отрезан от внешнего мира.

Робб сидел на краю своего топчана в полумраке угла, не шевелясь. Лай гончих приближался к казармам, заставляя воздух вибрировать от нарастающей угрозы.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась от мощного удара ногой, с грохотом ударившись о стену.

Внутрь ворвался клуб морозного пара, а следом — трое болтоновских латников с обнаженными клинками. За их спинами стоял десятник со списком в руках, его лицо перекосила свирепая злоба.

— Заткнулись все! — рявкнул он, заглушая панический гвалт. — Всем сидеть на нарах! Руки на виду!

В казарме мгновенно воцарилась гробовая тишина. Люди замерли, вжавшись в солому и не смея дышать. Сквозь открытый дверной проем отчетливо донесся близкий визг псов, идущих по следу во дворе.

Десятник окинул нары тяжелым взглядом и выкрикнул:

— Боб Эдсон! Хромой с конюшен!

В ту же секунду десятки испуганных взглядов устремились в дальний угол. Все, кто был в помещении, разом обернулись к Роббу, безмолвно отстраняясь и вжимаясь в доски, словно от прокаженного.

Робб медленно поднял голову под прицелом чужих глаз.

— Живо на выход, калека, — осклабился передний латник, шагнув вперед и поводя острием меча. — Лорд Рамси хочет лично побеседовать с тобой.

Робб медленно поднялся на ноги. Рука под засаленным плащом намертво сжала холодную рукоять ножа за поясом.

Прихрамывая и сгорбив плечи, он шагнул навстречу обнаженной стали.

Глава 18. В чужих руках

В подвальном зале нижнего яруса сводчатый потолок тонул в клубах чадящего факельного дыма. Вдоль стен молчаливо застыли латники в темных плащах, а у колонны двое дюжих псарей с трудом удерживали на коротких железных сворках оскалившихся охотничьих собак. Псы хрипели, скребли когтями обледенелый камень и косились на угол, где на полу темнела свежая лужа — кого-то здесь уже успели допросить до смерти.

Рамси сидел на тяжелой дубовой скамье у жаровни, закинув ногу на ногу и небрежно крутя в пальцах короткий сдирочный нож. На его широком лице не было и следа усталости — только лихорадочный, хищный блеск в водянистых глазах.

Робба грубо втолкнули в круг факельного света. Он споткнулся, сгорбился еще сильнее и замер, опустив голову и уставившись в выщербленные плиты пола. Руки в грязных рукавицах мелко подрагивали — то ли от ледяного сквозняка, то ли от показного страха.

Рамси медленно опустил нож и окинул его взглядом с ног до головы:

— Боб Эдсон.

Робб промолчал, лишь сильнее втянул голову в плечи.

— С побережья, — протянул бастард, и в его голосе послышалась ленивая, тягучая угроза. — Деревню сожгли железнорожденные. Горло полоснули. Выжил, прибился к конюшням, чистил навоз.

Рамси сделал паузу, разглядывая рваный шрам на шее конюха, видневшийся из-под засаленного воротника.

— А теперь мой отец мертв. И знаешь, что мне говорят сотники?

— Не знаю, милорд... — сипло, сдавленным голосом выдавил Робб, не поднимая глаз.

— Говорят, ты по ночам не спишь. Ходишь по дворам. Вынюхиваешь. Смотришь.

— Ноги болят, милорд, — Робб неловко переступил изувеченной ногой, судорожно сжав пальцы. — Ломит от стужи так, что лежать невмоготу. Бывает... выхожу на воздух.

Рамси подался вперед, уперев локти в колени. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели.

— В эту ночь тоже выходил?

— Выходил, милорд.

— И что ты видел?

— Темноту, милорд. Метель выла... дальше пяти шагов ничего не видать было.

Повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь глухим рычанием псов на сворке. Рамси не сводил с него взгляда. Долго, въедливо, словно пытаясь содрать взглядом кожу с чужого лица.

Рассудок говорил бастарду: жалкий хромой калека с перебитым горлом не смог бы бесшумно перерезать двоих опытных часовых и хладнокровно убить лорда Русе прямо за рабочим столом. Но звериное чутье Рамси, привыкшее чуять чужой страх, натыкалось на что-то странное — этот конюх дрожал, но в глубине его опущенных глаз не было той слепой, животной паники, какую источали остальные.

Рамси криво усмехнулся и откинулся назад:

— Я не думаю, что это ты.

Он легонько постучал плоской стороной ножа по своему бедру.

— Но ты мне пригодишься, калека. Будешь моими глазами и ушами в казарме. Кто шепчется по углам, кто прячет глаза, кто ночью не спит и чего-то ждет. Обо всем — сразу ко мне. Понял?

— Я... я постараюсь, милорд, — хрипло отозвался Робб.

— Постарайся, — осклабился Рамси, и в улыбке мелькнули белые зубы. — И помни: если хоть раз соврешь или утаишь что-то — я тебя не просто вздерну. Я тебя разберу. Медленно. По кускам. Проваливай.

Робб неуклюже поклонился, волоча ногу, развернулся и под конвоем латников вышел из подвала. Рука под плащом крепче сжалась в кулак. Смертельная петля затянулась еще на один оборот.

_____________________________________________________________

Винтерфелл напоминал растревоженное осиное гнездо: стражники группами ходили по галереям, на стенах удвоили дозоры, а из открытых дверей оружейной доносился непрерывный, скрежещущий визг точильных камней — люди Рамси готовились к резне или осаде.

Робб вернулся к работе на конюшне. Сгорбившись, волоча ногу сильнее обычного, он сгребал мерзлый навоз и колол лед в поилках для тяжелых рыцарских коней. Каждое движение выглядело неуклюжим, медлительным, жалким — идеальная маска для сломленного калеки.

Но чувства его были натянуты, словно тетива перед выстрелом.

Слежка началась почти сразу.

У входа в стойла то и дело маячил один и тот же человек — жилистый стрелок в протертом кожаном дублете с содранным человеком на груди. Он делал вид, что проверяет подпруги и точит охотничий нож, но не спускал глаз с Боба Эдсона. Чуть позже зашел конюший старшина и с напускной строгостью стал выспрашивать, из какой именно рыбацкой деревни на Каменистом Берегу тот сбежал и кто был его старостой.

Робб отвечал односложно, сипло кашляя и пряча лицо в обтрепанный шерстяной шарф. Ложь ложилась гладко, но он прекрасно понимал цену этим расспросам.

Выйдя во двор с деревянной лопатой, Робб на миг поднял взгляд к крытой галерее главного чертога.

Там, оперевшись на перила, стоял Рамси. Закутанный в тяжелый меховой плащ, новый лорд Винтерфелла неподвижно смотрел вниз, прямо на конюшни. Внизу, у коновязи, двое псарей выгуливали свору — поджарые, злые псы рыскали по снегу, жадно принюхиваясь к следам.

Капкан смыкался.

Рамси оставил его в живых не из жалости или доверия. Бастард просто играл с ним, как кот с полузадушенной мышью, и проверял реакцию. Еще день — и его происхождение начнут копать глубже, сопоставят шрамы, поднимут старые списки, а затем потащат на дыбу просто ради забавы.

Времени не оставалось вовсе. Уходить нужно было этой же ночью — любой ценой.

_____________________________________________________________

К сумеркам метель начала усиливаться, затягивая замок сизой морозной дымкой.

Робб тащил деревянную кадушку с овсом к дальним стойлам, когда в узком проходе между конюшней и псарней показалась сгорбленная, оборванная фигура. Тяжелый запах псины, сырости и застарелой грязи шел от нее за несколько шагов.

Теон брел, волоча ноги и прижимая к груди охапку прелой соломы для подстилок. Его лицо, иссушенное и бледное, походило на маску глубокого старика: запавшие глаза испуганно стреляли по сторонам, а изувеченные, скрюченные пальцы судорожно вцеплялись в стебли.

Они поравнялись в полумраке навеса.

Робб не поднял головы, методично хромая вперед и глядя исключительно под ноги. Но когда Теон оказался в шаге от него, он внезапно замедлил ход. На долю секунды его взгляд зацепился за фигуру Робба. В этих мутных, полных застарелого ужаса глазах на миг промелькнуло не безумие сломленного раба, а отчаянная, пугающая ясность.

Теон не остановился. Он даже не повернул головы, чтобы не привлечь внимания часовых на галерее, но, проходя мимо самого плеча Робба, едва заметно шевельнул разбитыми губами. Сквозь вой ветра донесся сухой, почти беззвучный шепот:

— Сегодня... Ночью. Иди.

И следом — едва уловимое движение подбородка в сторону темных входов в старые подвалы.

Робб не ответил, не вздрогнул и не сбился с хромого шага. Он молча прошел мимо, продолжая тащить кадушку в темный угол стойл.

Но внутри все окончательно встало на свои места.

Теон знал. Знал про лаз и понимал, что петля вокруг шеи конюха затягивается с каждым часом. В этом шепоте не было геройства или надежды на собственное спасение — только первый, робкий и пугливый шаг сломленного человека к искуплению.

Медлить дольше было нельзя. Этой ночью решится всё. Нужно снова попытаться уйти.

_____________________________________________________________

Ночь в лагере короля Станниса была похожа на ледяное безмолвие перед концом света. Стужа стояла такая, что древесные стволы в окрестном лесу лопались от мороза с сухим, пушечным треском.

Под полуразрушенным навесом у загона для скота было не укрыться от сквозняка. Оливар сидел на мерзлой земле, прижавшись плечом к Генри, пытаясь сохранить хотя бы крохи тепла. Связанные руки давно потеряли чувствительность, превратившись в два чужих, деревянных бруска.

Генри умирал.

Дыхание старого ветерана становилось всё более поверхностным, хриплым и редким. Кровь на рассеченном виске запеклась черной коркой, смешавшись с налипшей ледяной крошкой. Несколько часов он тихо бредил, вспоминая переправы через Трезубец и зовя кого-то из Риверрана, но к полуночи затих. Только слабая, едва заметная дрожь пробегала по телу, пока холод методично забирал жизнь, капля за каплей.

Перед самым рассветом Генри тяжело, со свистом выдохнул в последний раз и замер.

Оливар не шевелился. Он чувствовал, как тело старика рядом с ним медленно остывает, становясь таким же твердым и безжизненным, как промерзшая земля под ними. Слез не было. Внутри осталась только гулкая, выжженная ледяная пустота.

Утро началось без солнца — серая мгла лишь слегка посветлела над сугробами.

У коновязи неподалеку остановились двое латников в плащах с выцветшим пылающим сердцем. Они грели руки над чадящим факелом, переминаясь с ноги на ногу и негромко переговаривались:

— ...наши дозорные перехватили вороньего брата на тракте еще до рассвета, — глухо бросил один, сплевывая на снег. — В такую лютую вьюгу ни одна птица не долетит, замерзнет на лету. Вот заговорщики и снарядили верхового с запечатанной грамотой для Винтерфелла.

— И как этот дурак умудрился напороться прямо на наших? — хмыкнул второй, зябко кутаясь в овчину.

— А куда ему деваться? В снегах по брюхо только по тракту и проедешь. В этой белой мути он сбился с пути и выскочил прямо на наш передовой разъезд у озера. Конь загнан насмерть, сам парень синий.

— И что в грамоте?

— Лорд-командующий мертв. Джон Сноу.

Оливар медленно поднял голову. Взгляд остекленел, вперившись в спины стражников.

— Заговорщики со Стены зарезали бастарда прямо во дворе замка, — продолжил первый латник, понизив голос. — А всадника отправили к Болтонам — клясться в верности и нейтралитете. Мол, изменника покарали, а Дозор в войны лордов не лезет. Только теперь грамота на столе у короля Станниса.

Стражники зашагали дальше по насту, их голоса растворились в завывании ветра.

Оливар остался сидеть неподвижно, глядя в серую снежную муть перед собой. Руки онемели от тугих веревок. Один сын Неда Старка мертв, Робб в смертельной опасности, Рикон в плену, Бран, Арья и Санса неизвестно где, возможно, тоже мертвы. Надежда всё больше увядала.

_____________________________________________________________

После бесконечных недель качки в Узком море Солнечное Копье встретило Кивана Ланнистера слепящим, яростным зноем.

Воздух в гавани был густым, сухим и пах раскаленным камнем, смолой, солью и горьковатой цедрой красных апельсинов. Солнце безжалостно палило, превращая багровый бархатный дублет Кивана в раскаленную броню.

Спустившись по шаткому трапу на каменную пристань, Киван тяжело оперся на трость и промокнул льняным платком покрытый потом лоб. Его сопровождали лишь шестеро гвардейцев Утеса Кастерли — в начищенных латах и львиных плащах они выглядели здесь чужаками, изнывающими под дорнийским пеклом.

Никакой торжественной встречи не было.

Вместо лордов или членов правящего дома у причала их ждал лишь немногословный сотник в чешуйчатом панцире из меди и песчаном шелковом тюрбане, скрывавшем нижнюю часть лица. Позади него застыли копейщики с круглыми щитами, на которых пламенело пронзенное копьем солнце Мартеллов. Во взглядах стражи читалась неприкрытая, застарелая ненависть: для них любой Ланнистер пах кровью Элии и ее детей.

Киван расправил плечи, стараясь держаться с тем невозмутимым достоинством, которому всю жизнь учился у брата:

— Я прибыл от имени регента и десницы короля. Мне нужна немедленная аудиенция с принцем Дораном Мартеллом по делам государственной важности.

Сотник даже не склонил головы. Он медленно окинул взглядом знатного гостя, задержавшись на золотом льве на груди Кивана, и ответил глухим, тягучим голосом:

— Его светлость принц Доран нездоров. Подагра терзает его ноги, и он не принимает послов.

— Это не терпит отлагательств, — с нажимом произнес Киван, и в его голосе прорезалась сталь. — Речь идет о безопасности Семи Королевств и союзе корон.

— Принц извещен о вашем прибытии, милорд, — без тени почтения отозвался дорниец, указав копьем в сторону закрытых носилок у выхода из порта. — Вам отведены покои в гостевом крыле Старого замка. Ждите. Когда принц сочтет возможным вас выслушать — за вами пришлют.

Дорнийские копейщики сомкнули строй, отрезая Кивану путь к набережной.

Киван стиснул пальцы на набалдашнике трости так, что побелели костяшки. Это было расчетливое, намеренное унижение — заставить брата Тайвина Ланнистера мариноваться в душных покоях под присмотром враждебной стражи, словно жалкого просителя.

Но выбора не было. Королевская Гавань висела на волоске, и Кивану оставалось лишь проглотить гордость и терпеть.

_____________________________________________________________

Скалистый берег Мыса Гнева встретил войско изгнанников глухим ревом штормового прибоя и сырым, пронизывающим до костей соленым ветром.

Побережье у подножия утесов гудело, как растревоженный муравейник. Десятки тяжелых плоскодонных баркасов и шлюпок один за другим со скрежетом врезались в мелкую мокрую гальку. Наемники Золотых Мечей, по пояс в ледяной пене, сноровисто вытаскивали на сушу канаты, выгружали обитые железом сундуки, связки копий и бочонки с солониной. С барж с диким ржанием и плеском спускали на берег боевых коней — животные пугливо храпели, оступаясь на скользких камнях.

На ветру хлопали золотые знамена отряда, а вокруг спешно разбиваемого лагеря уже поднимались штандарты с позолоченными черепами павших капитан-генералов, тускло поблескивавшими под серым низким небом Вестероса.

Джон Коннингтон стоял на высоком каменистом выступе, глядя вверх.

Там, на головокружительной высоте красноватых скал, над серой морской пеной высились башни Грифоньего Гнезда — его родового замка, отнятого Робертом Баратеоном почти два десятка лет назад. Стены древней твердыни казались продолжением самого утеса, неприступные и грозные. В груди лорда Джона жгло глухой, застарелой болью: изгнание закончилось, он вернулся домой, но цена этой земли теперь измерялась исключительно сталью и кровью.

Рядом с ним на скалу легко взбежал Юный Гриф.

Ветер трепал его синие волосы, открывая высокий чистый лоб и темно-фиолетовые глаза, в которых не было ни капли страха. Юноша смотрел на твердыню с жадным, хищным блеском истинного полководца.

— Стены старые, сложены на века, — глухо произнес Коннингтон, кутаясь в плащ с вышитыми грифонами. — Гарнизон в замке немногочислен, но они успели поднять мост и закрыть ворота. Если пойдем на приступ по узкому хребту — умоемся кровью. Придется рубить лес, вязать лестницы и брать их измором. Возьмем за неделю.

Гриф медленно покачал головой, не отрывая взгляда от башен:

— У нас нет недели, лорд Джон. Каждый день промедления дает Грифоньему Гнезду и Штормовому Пределу время собрать мечи и поднять замки по всей марке.

Он резко повернулся к Коннингтону, и в его голосе зазвенела жесткая командная уверенность:

— Не за неделю. Мы возьмем его быстрее. К завтрашнему рассвету Грифонье Гнездо должно быть нашим. Прикажите сержантам готовить штурмовые крючья и отбирать лучших стрелков. Вестерос должен узнать, что дракон вернулся не для того, чтобы стоять лагерем под стенами.

Коннингтон посмотрел на воспитанника. На лице старого рыцаря промелькнула суровая тень гордости.

— Да будет так, мой принц, — тихо ответил он и махнул рукой командирам внизу, отдавая приказ готовиться к молниеносной атаке.

_____________________________________________________________

Тирион высадился на берегу недалеко от Миэрина, порт уже несколько недель как перестал принимать корабли. Город встретил Тириона запахом нагретой терракоты, пряностей и застарелой гари. Над огромными стенами высились исполинские ступенчатые пирамиды из разноцветного кирпича, а над главной из них — Великой пирамидой — трепетало на ветру трехглавое драконье знамя Дейнерис Таргариен.

У массивных городских ворот толпилась пестрая толпа: смуглые торговцы в тогах, рабы в лохмотьях, наемники и крикливые погонщики мулов.

Когда подошла очередь Тириона, медноголовый стражник в чешуйчатом доспехе преградил им путь копьем и смерил карлика тяжелым взглядом:

— Кто ты? Откуда?

Тирион уже открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь язвительную шутку, но молчаливый верзила Иллирио сделал шаг вперед, заслонив его своей широкой спиной, и сунул под нос стражнику медную бляху с печатью пентошийского магистра:

— Он со мной. Помощник писца. Идет по торговым делам магистра Мопатиса.

Стражник прищурился, оглядел печать, затем сплюнул под ноги и небрежно махнул копьем:

— Проходите.

Они миновали тенистый свод ворот и вышли на залитую солнцем торговую площадь. Смуглый телохранитель наклонился к самому уху Тириона и глухо прорычал:

— Ты не знаешь Миэрин, полумуж. Держи язык за зубами. Сейчас здесь чужаков ненавидят больше, чем чуму. Сболтнешь правду — тебя вышвырнут за ворота собакам. Или чего похуже сделают.

— Значит, ты теперь моя нянька? — фыркнул карлик, семеня рядом и утирая пот со лба.

— Скорее, твоя тень, — сухо отрезал верзила.

Они лавировали среди пестрых рядов рынка. Город казался пороховым погребом, готовым вспыхнуть от малейшей искры. Наемник Иллирио не переставал вглядываться в лица толпы, негромко комментируя увиденное:

— Королева заперла город, объявила войну господам. Рабовладельцев согнали с пирамид, но их люди никуда не делись. Каждый день — трупы в переулках, доносы, стража на каждом перекрестке. Город кипит.

— Похоже на Королевскую Гавань, — хмыкнул Тирион, глядя на патрули в медных шлемах. — Только здесь куда жарче.

— Здесь даже жара убивает, если не успеешь спрятаться, — буркнул телохранитель.

Они свернули в более узкую улицу между высокими кирпичными стенами складов. Тирион бросил на спутника пытливый взгляд:

— А теперь скажи начистоту, громила. Зачем Иллирио так печется о моей шкуре? Просто потому, что я показался ему забавным собутыльником?

Человек магистра открыл рот, чтобы ответить, — и в этот же миг воздух прорезал тонкий, едва слышный свист.

Короткий метательный клинок с глухим влажным стуком вонзился наемнику прямо в горло.

Глаза верзилы полезли на лоб. Он захрипел, выронил сумку и с размаху рухнул на колени, судорожно зажимая фонтанирующую рану руками.

Толпа на улице взорвалась истошными криками.

Тириона сшибли с ног — чье-то тяжелое плечо толкнуло его в пыль. Он кубарем покатился по камням, и прямо в то место, где он только что стоял, со звоном вонзился второй нож, выбив каменную крошку. Из тени лавок метнулись две юркие, бесшумные тени в надвинутых капюшонах — слишком быстрые и не по-детски безжалостные. Ловкие «пташки» Вариса не оставляли хвостов и не прощали беглецов.

Один из убийц уже занес тонкий стилет над сбитым с толку карликом, когда улицу сотряс синхронный, тяжелый топот железа.

— Лок! — раздался резкий гортанный окрик.

Стену переулка мгновенно перекрыла шеренга Безупречных. Круглые бронзовые щиты сомкнулись с металлическим лязгом, а длинные копья синхронно ударили вперед. Один из нападавших напоролся прямо на острие, второй метнулся по глиняной стене вверх и растворился на плоских крышах.

Двое евнухов заломили Тириону руки за спину, вздернув его на ноги так резко, что затрещали суставы, и без единого слова поволокли прочь от застывшего в луже крови наемника.

_____________________________________________________________

Тириона грубо толкнули на деревянную лавку. Перед ним стоял десятник Безупречных — неподвижный, с лицом, высеченным из камня, и холодными, лишенными эмоций глазами.

— Кто ты? — голос евнуха звучал абсолютно ровно. — Почему чужаки пытались убить тебя на улицах королевы?

Тирион поморщился, потирая ноющие плечи:

— Я прибыл из Вестероса. И мои враги — это исключительно мое личное дело.

— В Миэрине всё — дело королевы, — отчеканил воин, даже не моргнув.

— Тогда отведи меня к ней, — огрызнулся карлик. — Мне нужно говорить с Дейнерис Таргариен. Немедленно.

— Королева не принимает уличных бродяг. Отвечай, кто ты, или пойдешь в яму.

Тирион тяжело вздохнул, выпрямился, насколько позволял его рост, и вскинул подбородок:

— Я — Тирион из дома Ланнистеров. Если это имя хоть что-то говорит твоим отрезанным ушам.

Безупречный на секунду замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но он медленно повернулся к стоявшему у дверей часовому:

— Позовите сира Барристана. Он из Закатных земель. Пусть взглянет на этого человека.

Дверь караульной отворилась через несколько минут.

На пороге стоял пожилой рыцарь. Волосы его были белы как снег, но осанка оставалась безупречно прямой, а в ясных глазах читалась старая закалка Семи Королевств. На нем был легкий пластинчатый доспех с белым плащом.

Барристан Селми сделал шаг вперед, опустил взгляд на сидевшего перед ним карлика — и его брови медленно поползли вверх.

— Тирион Ланнистер... — негромко, с неподдельным изумлением произнес старый рыцарь.

— Сир Барристан, — Тирион криво, устало усмехнулся. — Рад видеть знакомое благородное лицо в этом осином гнезде.

Барристан нахмурился, в его взгляде мелькнуло подозрение и настороженность:

— Что вы делаете в Миэрине, милорд? После всего, что произошло в столице?

Тирион оперся ладонями о колени и подался вперед:

— Я приехал говорить с вашей королевой, сир Барристан.

— О чем же?

— О том, как вернуть ей Железный трон.

_____________________________________________________________

Утро принесло в лагерь не рассвет, а леденящий душу ужас.

Оливар, закоченевший до полусмерти рядом с безжизненным телом Генри, очнулся от гула сотен голосов, нарастающего в центре лагеря. Это не был обычный шум солдатского построения. В воздухе звенела истеричная, надрывная нота, перемежаемая монотонным, ритмичным пением людей королевы и жрецов Владыки Света.

А затем сквозь завывание ветра донесся пронзительный, тонкий детский крик, от которого кровь застыла в жилах. Следом раздался истошный женский вой — королева Селиса кричала так, словно из нее заживо выдирали душу.

В серой снежной пелене над королевским шатром взметнулось багровое, яростное зарево. По округе быстро разнесся тошнотворный дух горящего дерева и паленого мяса.

Лагерь словно взорвался изнутри. До слуха Оливара долетали дикие вопли, ругань и звон обнажаемой стали: наемники-южане кричали на рыцарей, горцы плевали в огонь и проклинали чужого бога. Начался раскол. Сотни людей, обезумев от увиденного, побросали знамена, похватали уцелевших коней и мешки с остатками провизии и ринулись прочь в лес, проклиная короля, сжегшего собственную кровь.

И в этот же момент произошло то, от чего мороз пошел по коже: буран, терзавший лагерь неделями, начал стихать.

Ветер внезапно опал, оставив после себя вязкую, мертвую тишину. Воздух вокруг стал быстро, неестественно теплеть. С обледенелых балок навеса сперва закапала, а затем хлынула ручьями талая вода. Плотный полутораметровый наст на глазах превращался в тяжелую, чавкающую кашу. Стены зимы дрогнули, но за эту оттепель была заплачена страшная цена.

Станнис, глядя на тающий снег и расколотое, тающее войско, понял, что штурмовать Винтерфелл с горсткой обезумевших людей — бессмысленная гибель. Прозвучал сухой приказ: повернуть остатки колонн на юго-восток, к Белой Гавани. Там, в глубоководном порту лорда Мандерли, король рассчитывал реквизировать торговые когги и морем увести уцелевшие мечи на Драконий Камень для новой войны. Виман Мандерли держал номинальную присягу Болтонам лишь на словах — Станнис рассчитывал, что мешать уходу королевских остатков старый лорд бы не стал.

К концу дня лагерь окончательно обезлюдел.

Вокруг царило мертвое запустение. Покосившиеся шатры хлопали на легком ветру, брошенные повозки вязли в раскисшей грязи, кое-где шипели в лужах залитые водой кострища. На всем обозримом пространстве не осталось ни единой живой души — лишь трупы павших лошадей и брошенное в спешке тряпье.

Про пленных у загона никто так и не вспомнил.

Оливар задыхался. Ледяное оцепенение сменилось жгучей болью в оттаивающих пальцах. Понимая, что в этой мертвой тишине его ждет лишь голодная смерть рядом с окоченевшим Генри, Оливар прижался спиной к столбу и начал искать то, что заметил почти сразу, как его пленили. За запястьями, в старом, растрескавшемся дереве, темнела глубокая расщелина с острыми, расщеплёнными краями. Он нащупал её онемевшими пальцами, зацепил верёвку за выпирающий край и принялся остервенело водить руками вверх-вниз.

Пенька цеплялась за щепу, лопалась по волокнам, резала кожу до живого мяса. Тёплая кровь текла по ладоням, смешиваясь с грязью и талой водой, но боль только подстёгивала. Оливар рвал и рвал, борясь за каждый дюйм свободы.

_____________________________________________________________

Ночь опустилась на Винтерфелл густой, липкой тьмой.

Замок затих, но это было тревожное, обманчивое затишье. Робб дождался часа совы, когда казармы погрузились в тяжелый сон, и бесшумной тенью выскользнул за порог. Сапоги в суконной обмотке не издавали ни звука. Он миновал темный угол кузницы и нырнул в низкую арку, ведущую в подземные лабиринты.

В подвалах стояла глухая тишина, нарушаемая лишь мерным падением капель с замшелых сводов.

Прижимаясь плечом к ледяной кладке, Робб быстро продвигался вперед, считая повороты и вслушиваясь в каждый шорох. У дальнего тупика, где накануне засели караульные латники, никого не оказалось — лишь брошенные бочонки и чадящая зола в жаровне. Дорога к заветному пролому в фундаменте внешней стены была открыта.

Робб опустился на колени в сырую земляную жижу и нащупал узкую, уходящую под уклон расщелину в вековом камне. В лицо пахнуло свежим ночным воздухом.

Спрятав полы плаща, он протиснулся внутрь. Острые камни драли плечи и локти, мерзлая глина липла к одежде, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но он упрямо полз вперед.

Оставалось всего несколько футов. Впереди уже забрезжил серый сумрак ночи и показался край сугроба за внешней стеной замка.

Робб вытянул руку, пальцы коснулись сырого снега снаружи — и в этот же миг прямо перед самым лазом с глухим хрустом опустился тяжелый кованый сапог.

Сверху упала темная тень.

— Ты что здесь делаешь? — раздался резкий, ледяной голос прямо над ним.

Робб замер.